/
Автор: Умбрашко К.Б. Киреева Р.А.
Теги: всеобщая история история российского государства история науки история россии историография философия истории
ISBN: 978-5-8055-0288-1
Год: 2015
Текст
Взгляд на историю
Взгляд на историю какнанау^ Малоизвестные источники по русской историографии (первая половина XIX в.)
В настоящей книге впервые публикуются собранными вместе, рассеянные по различным труднодоступным изданиям и давно ставшие библиографической редкостью историографические труды историков России первой половины XIX в.
В книгу включены работы А.-Л. Шлёцера, А.З. Зиновьева, И.Н. Среднего-Камашева, В. Шеншина, Н.Г. Устрялова, Н.И. Надеждина, А.Ф. Федотова и Н.А. Иванова.
Публикация памятников историографической мысли дает богатый материал для уяснения и более глубокого осмысления развития в России знаний по истории исторической науки
минской истории гиссииикотгакадемии наук
Взгляд на историю как на науку
Малоизвестные источники по русской историографии (первая половина XIX в.)
Составители
Р. А. Киреева, К. Б. Умбрашко
Центр гуманитарных инициатив
Москва — Санкт-Петербург 2015
УДК 94(47)
ББК 63.3(2)
В40
Серия «Historia Russica» основана в 2015 г.
Редакционная коллегия серии:
Ю. А. Петров (председатель), С. В. Журавлев, В. Н. Захаров, В. А. Кучкин, Д. Б. Павлов, Н. М. Рогожин, В. В. Трепаилов, В. В. Шелохаев,
В. А. Шестаков, А. В. Юрасов
Серийное оформление: Ю. В. Балабанов
Утверждено к печати Ученым советом Института российской истории Российской академии наук
Рецензенты:
доктор исторических наук Н. М. Рогожин, доктор исторических наук М. П. Мохначева
Предисловие и сведения об авторах написаны Р. А. Киреевой
В40 Взгляд на историю как на науку: Малоизвестные источники по русской историографии (первая половина XIX в.) / Сост. Р. А. Киреева, К. Б. Умбрашко; Институт российской истории Российской академии наук. - М.; СПб.: Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив, 2015. — 560 с. — (Historia Russica).
ISBN 978-5-8055-0288-1
В настоящей книге впервые публикуются собранными вместе рассеянные но различным труднодоступным изданиям и давно ставшие библиографической редкостью историографические труды историков России первой половины XIX в. В книгу включены работы А.-Л. Шлёцера, А.З. Зиновьева, И. Н. Среднего-Камашева, В. Шеншина, Н. Г. Устрялова. Н. И. Надеждина, А. Ф. Федотова и Н. А. Иванова. Публикация памятников историографической мысли дает богатый материал для уяснения и более глубокого осмысления развития в России знаний по истории исторической науки.
Издание адресовано профессиональным ученым, преподавателям, аспирантам, студентам исторических факультетов и всем интересующимся историей науки, культуры, методологией и философией истории.
ISBN 978-5-8055-0288-1
© Киреева Р. А., 2015
© Умбрашко К. Б., 2015
© Институт российской истории РАН, 2015
® Центр гуманитарных инициатив, 2015
СОДЕРЖАНИЕ
От составителей Памятники историографической мысли............................... 6
А.-Л. Шлёцер
Нестор. Русские летописи на древиеславянском языке, сличенные, переведенные и объясненные. Введение................. И
А. 3. Зиновьев
О начале, ходе и успехах критической российской истории........ 38
Взгляд на русскую историю ..................................... 83
И. Н. Средний-Камашев Взгляд на историю, как на науку................................. 91
В. Шеншин
О пользе изучения отечественной истории в связи со всеобщею....129
Н. Г. Устрялов О системе прагматической русской истории .......................154
Русская история: Введение......................................207
Н. И. Надеждин Об исторических трудах в России.................................221
Об исторической истине и достоверности.........................254
А. Ф. Федотов
О главнейших трудах по части критической русской истории.......284
Н. А. Иванов Общее понятие о хронографах ....................................346
Примечания........................................................522
Русская историография первой половины XIX века. Практикум.........529
ПАМЯТНИКИ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ мысли
Для названия настоящей публикации «Взгляд на историю как на науку» не случайно выбрано заглавие работы И. Н. Среднего-Камашева 1827 г. Тогда была в печати впервые высказана мысль об «истории как науке». Из всех авторов историографических трудов XIX в. внимание на эту работу обратил П. Н. Милюков, назвавший ее «любопытным моментом русской историографии». Милюков выразил готовность начинать с этой работы «новый период в развитии русской исторической мысли», период, когда совершался переход от «практического» к «научному» пониманию задач исторической науки, когда историю начали понимать как науку и когда история стала достоянием профессиональных ученых. Честь первого связного ответа на новые требования научности принадлежит, по мнению Милюкова, Среднему-Камашеву. Милюков утверждал, что «о сознательном и систематическом философствовании над теоретическими вопросами истории речь может идти, только начиная с двадцатых годов XIX в.», а точнее, с 1826—1827 г.’
Название работы Среднего-Камашева «Взгляд на историю как на науку» само по себе свидетельствует уже об определенном уровне развития исторической мысли. Оно же послужило и своеобразным камертоном при отборе материала для данной публикации. Поэтому не всякая историографическая работа первой половины XIX в. включена в состав книги. Данный сборник — первый и единственный в своем роде свод ни разу не переиздававшихся, за исключением труда Н. Г. Устрялова, оригинальных историографических текстов первой половины XIX в., содержащих элементы теоретико-методологических размышлений об «историописании» и «критике источников». Составители сборника отобрали для публикации наиболее ценные в методологическом и историко-научном отношении сочинения, свидетельствующие о развитии теоретического мышления, об осознании самими историками необходимости такого осмысления, о постепенном превращении исторических знаний в науку, о становлении отечественной истории как науки.
Составители ставили перед собой задачу выявить, собрать и ввести в активный научной оборот историографические работы, рассеянные по различным труднодоступным изданиям и давным-давно став-
i 'Милюков П> Н. Главные течения русской исторической мысли. 3-е изд. СПб., 1913.
С. 4—6, 279—280.
Памятники историографической мысли
5
шие библиографической редкостью. Лишь в немногих библиотеках можно найти годичные подборки российских журналов первой половины XIX в., да и состояние сохранившихся изданий плачевное. Приведу тому только одно свидетельство. 30 марта 1920 г. студентка Казанского университета записала в своем «деловом дневнике»: «Занималась в Центральной библиотеке, читала статью Камашева в “Вестнике Европы”, стареньком, на трухлявой бумаге»2 *. (Эта студентка стала впоследствии академиком. Речь идет о Милице Васильевне Нечкиной.)
Все отобранные для настоящего издания сочинения, кроме «Русской истории» Н. Г. Устрялова, не переиздавались со времени их первой публикации. Собранные вместе они печатаются впервые. Материалы, вошедшие в книгу, охватывают период от шлёцеровского «Нестора» до появления историографических статей С. М. Соловьева, с именем которого связан следующий этап в истории отечественной исторической науки. В то время появилось новое поколение историков, которые были не просто историками по роду занятий, как их предшественники. Они уже получили систематическое высшее образование и стали «людьми университетскими». Авторы, чьи сочинения включены в книгу, сами преподавали и имели ученые степени. В их числе два академика: А.-Л. Шлёцер и Н. Г. Устрялов. Среди публикуемых работ есть «Рассуждения», написанные для получения ученых степеней: магистра, доктора русской истории, доктора философии. Вполне можно подтвердить наблюдение опытного историографа В. С. Иконникова о том, что историческая наука в России долгое время существовала учеными диссертациями’. Тираж «рассуждений» (диссертаций) начала XIX в. не превышал 50—70 экземпляров, и уже в 1840-х годах диссертации 1820—1830-х годов считались раритетными «учеными трудами», тогда же было предписано хранить их в составе «музейных собраний» библиотек. Важность переиздания в составе данного сборника «рассуждений» (диссертаций) А. 3. Зиновьева, В. Шеншина, Н. Г. Устрялова, А. Ф. Федотова трудно переоценить.
Материалы в книге расположены в хронологическим порядке — по датам выхода их в свет. В печати эти работы появлялись с большим друг от друга временным интервалом. От «Нестора» А.-Л. Шлёцера до «Рассуждений» А. 3. Зиновьева и И. Н. Среднего-Камашева прошли долгие 18 лет; через 7 лет по рекомендации М. Т. Каченовского была опубликована работа В. Шеншина; сочинения Н. Г. Устрялова и Н. И. Надеждина появились уже через 2—3 года; еще позже — ра
2«И мучилась, н работала невероятно». Дневники М. В. Нечкиной. М., 2013. С. 161.
Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1891. Т. 1. Кн. 1. С. 86.
6
Памятники историографической мысли
боты А. Ф. Федотова и статьи Н. А. Иванова. Такое формальное хронологическое сопоставление наглядно свидетельствует, что историки все чаще выступали со специальными работами, содержащими элементы. теории исторической науки. Историк и методолог А. С. Лаппо-Данилевский отметил научные особенности этих работ, когда писал о первом периоде в истории отечественной историографии, который он датировал 20—30 гг. XIX в. и назвал «Изучения научной обработки русской истории с точки зрения критической школы». Лаппо-Данилевский разделил литературу этого времени на следующие части:
— с точки зрения низшей критики: А.-Л. Шлёцер;
— с точки зрения высшей критики: А. Зиновьев, Н. Надеждин, А. Федотов;
— с критической точки зрения в связи с феноменологической: Н. Иванов4.
Предлагаемая книга дает возможность увидеть и проследить, как в отечественной историографической литературе первой половины XIX в. начинали ставиться вопросы теоретико-методологического характера (начало дееписания в России, предмет истории, задачи историка, критическое изучение источников, их достоверность и классификация, . проблемы периодизации истории России, историческая истина и др.) и как создавались предпосылки для постепенного складывания историографии, источниковедения, методологии истории в специальные научные дисциплины.
Бесспорно, публикация памятников историографической мысли первой половины XIX в. будет способствовать более глубокому осмыслению развития в России истории исторической науки и методологии истории. Она внесет и существенные коррективы в представления о начале изучения методологии истории в России. В современной литературе, к сожалению, все еще можно встретить утверждение, что в России у истоков методологии и философии истории стояли А. С. Лаппо-Данилевский, Н. И. Кареев, Л. П. Карсавин, труды которых по проблемам методологии истории выходили в свет в XX в. (1910, 1913, 1920). Содержание публикации «Взгляд на историю как науку» со всей очевидностью доказывает, что о теории истории и методах ее изучения целенаправленно говорили в России с начала XIX в.; отдельные мысли и наблюдения высказывались и раньше. Все это также свидетельствует, что не только корифеи делают науку. Свою лепту в нее вносят и более скромные труженики. В книге есть материал
4 Подробнее см.: Киреева Р. А. Изучение отечественной историографии в дореволюционной России с середины XIX в. до 1917 г. М., 1983. С. 7.
Памятники историографической мысли
7
и о деятельности Академии наук, о высшем историческом образовании в России, об исторических журналах и обществах, о книгопечатании, а также об оценке авторов публикуемых текстов работ друг друга.
Каждый текст предваряют краткие биографические справки об авторах и их основных трудах, написанные Р. А. Киреевой. Составители сознательно избегали давать «строгие» оценочные характеристики взглядов историков, предоставляя тем самым будущим исследователям возможность собственного свободного прочтения, понимания и толкования текстов. В основном тексте в круглых скобках даны авторские ссылки и пояснения; в квадратных скобках — пояснения составителей. Переводы с иностранных языков приведены в разделе «Примечания». Там же указаны полные выходные данные публикуемых текстов. Составители сборника — Р. А. Киреева и К. Б. Умбрашко. Книга включает практикум «Русская историография первой половины XIX века». Практикум содержит контрольные вопросы и задания, а также список рекомендуемой литературы, который поможет студентам лучше познакомиться с ситуацией в исторической науке первой половины XIX в. Автор практикума — М. П. Мохначева.
Издание адресовано преподавателям, аспирантам, студентам исторических факультетов, а также всем, кого интересует история науки, методология и философия истории.
Р. А. Киреева
А.-Л. ШЛЕЦЕР
ШЛЁЦЕР Август-Людвиг (15.07.1735, деревня Ягштадт в княжестве Гогенлоэ-Кирхенберг — 09.09.1809, Геттинген) — немецкий историк, публицист и статистик; работал в России в 1761—1767 гг., член Петербургской академии наук с 1765 г.; почетный член Общества истории и древностей российских с 1804 г. Сын пастора, в пятилетием возрасте потерял отца, воспитывался дедом со стороны матери, который дал ему начальное образование. Шлёцер с 10 лет стал давать частные уроки, чтобы самому продолжать учиться. В 16 лет он поступил в Виттенберг-ский университет на богословский факультет, в 1754—1755 гг. слушал лекции в Геттингенском университете. Под влиянием профессора И. Д. Михаэлиса поставил себе цель поехать на Ближний Восток для изучения исторических и лингвистических древностей. Чтобы накопить необходимые для этого средства, он три года работал в Швеции домашним учителем, конторским служащим, газетным корреспондентом. В эти годы он издал на шведском языке «Опыт всеобщей истории торговли и мореплавания в древнейшие времена» и на немецком «Новейшую историю учености в Швеции». Шлёцер продолжал готовиться к поездке на Восток и по возвращении в Геттинген, но получил предложение Михаэлиса поехать в Россию в качестве помощника академика Г.-Ф. Миллера, по инициативе которого в Петербурге издавался с 1732 г. первый русский исторический журнал на немецком языке «Sammlung russischer Geschichte» («Собрание российских историй»). Михаэлис убедил Шлёцера в том, что из России ему легче будет попасть на Восток. Осенью 1761 г. Шлёцер выехал в Россию. Помимо помощи в ученых исторических и географических занятиях Миллера, Шлёцер стал домашним учителем его детей. Он принялся за изучение церковно-славянского языка (от богатства которого пришел в восхищение) и начал изучать древнерусские летописи. В 1762 г. Шлёцер стал адъюнктом Академии наук по русской истории. Одновременно он преподавал в пансионе графа К. Г. Разумовского (президента Академии наук) латинский язык, географию, статистику России, всеобщую историю. Отныне занятие русской историей стало для Шлёцера делом жизни.
В 1767 г. Шлёцер покинул Россию. По возвращении в Германию он, отказавшись от звания русского академика, стал профессором Геттингенского университета, где преподавал всеобщую и русскую историю, статистику, политику, государственное право. Шлёцер продолжал активно работать в области русской истории. Вместе с переводчиком и издателем С. Башиловым он опубликовал в 1767—1768 гг. Русскую Правду, «Судебник царя и великого князя Иоанна Васильевича...», две первые части Никоновской летописи. В 1769 г. Шлёцер издал на французском языке очерк «Картина русской истории» и на немецком «Русскую историю до основания города Москвы (1147)». Оба руководства были переведены на русский язык и служили школьным учебным пособием. Глав
А.-Л. Шлёцер
9
ный труд Шлёцера — «Нестор. Русские летописи иа древиеславянском языке, сличенные, переведенные и объясненные» (Bd 1—5. Gottingen, 1802—1809; русское издание: Ч. 1—3. СПб., 1809—1819).
Шлёцер успел написать часть автобиографии, повествующую о первых годах его жизни в России: «Общественная и частная жизнь Августа Шлёцера, им самим описанная. Пребывание и служба в России от 1761 до 1765 г.». Продолжил биографию ученого его сын Христиан Шлёцер (Bd 1—2. Leipzig, 1828).
НЕСТОР. Русские летописи иа древнеславянском языке, сличенные, переведенные н объясненные
ВВЕДЕНИЕ
СТРАННАЯ УЧАСТЬ РУССКОЙ ИСТОРИИ
Китай и Московское царство (ибо имя Руси исчезло и не вошло еще опять в употребление) открыты почти в одно время, а именно в первой четверти XVI столетия. И немедленно или вскоре после открытия оных возвестили нам, иностранцам, из обоих царств, о летописях, которые до тех пор были неизвестны миру. Но спустя 300 лет после вышесказанного не знаем мы еще ничего точного о сих летописях обоих народов, кроме того, что теперь китайскими презираем основательно, а русскими в чаянии уважаем. Но как попали в сравнение столь удивительно различные между собою народы? Русские не китайцы.
Китайские летописи
I. Китай, куда уже древние римские императоры посылали послов, сокрылся от европейцев. Венецианин Марко Поло отыскал его опять, объездил и описал пред 1295 г.; но ему никто не поверил и известия его приняты вообще за сказки. Настоящее же вторичное открытие сего странного царства и народа начинается только с португальского посольства, отправленного в 1520 г. в Кантон, а оттуда в Пекин. Вскоре за сим отправились ученые миссионеры; вскоре заговорили они о китайских летописях, и заговорили таким голосом, который возбудил все наше внимание. Они говорили, что будто эти летописи весьма поучительны, полны, а что всего важнее, простираются так далеко, что превосходят наше летосчисление не 1000, а 2000 и более годов. Никто еще ничего, кроме выписок, не видел из сих чудесных летописей. Бурге*
“ «До сих пор иезуиты совсем не употребляли критики для распознания истины от лжи в сих летописях, которые, может быть, уважаются более, нежели того стоят», — говорит Бурге в письме своем к Куперу, помещенном в Miscell. Lips, novis. \Ы. 9. Р. 159.
10
А.-Л. Шлёцер
очень давно (1713) предостерегал от слепой веры в эти невероятности, но миссионеры продолжали дарить Европу, а особливо Францию, китайскими летописями, которых никто не понимал.
Между тем как продолжалось это сношение между Китаем и Южною Европою, началось другое, на севере чрез Сибирь. В 1619 г. отправлено было первое русское посольство в Пекин. Сношение между Россиею и Китаем поддерживалось и делалось живее; около 1730 г. пришел в Петербург первый караван с китайскими летописями и другими книгами, которые в новейшие времена до того умножились, что в 1777 г. в академической библиотеке было оных 2800 тетрадей в 202 портфелях. Байер с жаром принялся за китайскую словесность, вздумал учиться по-китайски (между тем как, будучи русским профессором, не учился по-русски) и начал страшный «Китайский словарь» в 26 томах, который и по сию пору лежит без всякого употребления в академической библиотеке (см.: Бак-м[ейстер И.-В. Essai sur la bibliotheque et le cabinet de curiosites et d’hisoire naturelie de lAcademie des sciences de St.-P., 1766]. P. 85, . 128)1.
I Однако же ни Байер в России, ни Фурмой и Дегиньи во Франции не дошли в этом языке до такого совершенства, чтобы могли критически рассмотреть китайские летописи: одни только китайцы могли совершить это дело, но как можно сего ожидать от китайцев? Несмотря однако же на это, почти все наши европейские историки ослепились сочинениями Дюгальда (1736) и Дегиньи (1756); и даже множество пустых имен, очень трудных для выговора, взятых ими из иезуитских выписок, и множество чисел, сочтенных отчасти самими ими, внесли в свои учебные книги всемирной истории с такою теплою верою и добродушием, как дитя рассказывает сказки своей мамушке, если только они не забавнее китайских имен и чисел.
Теперь мы образумились и проснулись. Видим, хотя все еще как будто сквозь туман и сумрак, что все, написанное в этих летописях до Сематсиена (около 97 лет до Р. X.), есть настоящий бред, грубая ложь, глупое пустословие; знаем, что повествуемое ими о последующих столетиях, частию очень неимоверно, частию глупо, и так не важно, что нимало не достигает высокой цели истории народов; даже, наконец, мы уверились, что эти, так долго славимые, летописи, столь же неудобны для ученого обработания, как и недостойны оного.
Напротив того, русские летописи имеют и то и другое достоинство; до сих пор недоставало им только ученого обработания; иностранцы не
Нестор. Русские летописи иа древиеславяиском языке...
И
принимались за оное для того, что не могли; да и сами русские не старались об этом, — а русские не китайцы!
Россия опять найдена
II. Русь. С 1000 года усилившаяся, стремящаяся к просвещению более всякого другого северного государства, страшная для всех своих соседей, и тогда еще очень известная иностранцам, Русь опять пала от раздоров своих князей и до того обессилела, что сделалась добычею хищных половцев. Еще более упала она в XIII столетии: монголы совершенно ее поработили, и это порабощение имело неслыханные следствия для государства. Между тем как с востока мучители ее с беспрерывною жестокостию ее опустошали, с запада ворвались в нее шведы, лифландцы, поляки и литва, отторгли от нее целые области и, наконец, со стороны Балтийского моря, а на юге татары со стороны Черного моря заградили ей всякое сношение с Европою. Далеко от Днепра, по берегу Волги и за нею далее к северу, сия раздробленная нация едва дышала и лишилась даже своего имени в чужих землях. С сих пор Русью назывались только западные части оныя, сделавшись добычею Польши и Литвы. Москва и Великая Русь, — как после назывался остаток, — долгое время как будто исчезли из вселенной; их полагали в Азии, и никто более не знал, что делалось на правой и левой стороне Верхней Волги.
Хотя еще в XIII столетии многие миссионеры были в этой потерянной земле, но только проездом к монголам. В XV столетии (1437) явился на Флорентийском соборе глава московского духовенства, а с 1469 г. началось сношение между Италиею и Москвою, по случаю сватовства в[еликого] к[нязя] Иоанна Васильевича за византийскую царевну Софию; причем также вызвал он в свою землю итальянских художников (Врем[енник]2, ч. 1, с. 73). С 1489 г. начались посольства между императорским немецким и царским московским дворами. Те москвитяне, которые в 1524 г. посланы были в Испанию к императору Карлу V, возвращаясь назад чрез Швабию, по повелению Фердинанда I были допрошиваны д[октором] Фабрием, особенно об их религии. Слова его ясно показывают, что в то время Москву полагали еще между неизвестными землями у Ледовитого моря1*, следственно, надобно было ее огп-
“ Доктор Иоганн Фабри (в свое время славный богослов, которого Фердинанд употреб-лял и по государственным делам, жестокий враг Лютера и всей реформации, f 1541 г. епископом в Вене) пишет в донесении своем, напечатанном на 17 необремененных листах, из Тюбингена в 1525, сентября] 18 под следующею надписью: «I {ресветлейшему князю Фердинанду эрцгерцогу Австрийскому... о религии москвитян, живущих у Ледовитого моря»... на с. 1, что эрцгерцог препоручил ему и другим ученым «ис-
12
А.-Л. Шлёцер
крыть, или лучше, отыскать снова: и честь эта предоставлена была немецкому посланнику, барону Герберштейну. Он первый издал в свет исторические, географические и статистические известия об открытой им снова земле, и долгое время публика не имела других. Он два раза был в Москве: в 1517 и 1526; но книгу свою напечатал только в 1549 г.
Русские летописи
Герберштейн, отыскавший снова Россию, подобно Санселлору, который снова отыскал Белое море, первый также доставил чужестранцам сведение о русских летописях (а о неблагодарном поляке см. ниже). Быв родом из Австрии, где, как известно, миллионы людей говорят славенским наречием, он знал по-славенски, почему и мог читать русские временники. На 12 страницах доставляет он довольно верные выписки из оных; но, кажется, попался ему такой список, который не имеет в заглавии Несторова имени (ибо он нигде о нем не упоминает) и который кончится Владимиром Мономахом (f 1125), потому что с сих мест до царствовавшего тогда великого князя говорит он очень мало или совсем ничего.
Но и эта малость, выбранная им из русских летописей, долженствовала бы привлечь внимание иностранных [читателей]; однако же ни один миссионер не кричал о них так, как о китайских; все остались равнодушными. Иностранцы не могли ничего делать, а русские ничего не делали. В 1564 г. завелась у последних типография, но в ней ничего не печатали, кроме церковных книг, а временники продолжали переписывать. Почти чрез 200 лет (кто бы мог это подумать!), в 1732 г., Миллер начал печатать только перевод Нестора в периодическом своем издании «Sa?7im/[wng] rw.ss[isc/zer] Gesc/i[ic/iZe]»3, (Bd 1, S. 1 и след.). Перевод был неверен; ибо список, с которого он делался, был очень дурен: несмотря, однако же, на это, возбудил он в Грубере (см. ниже) и в других желание узнать более, но они остались при одном желании. Общее любопытство возбудилось еще более, когда тот же Миллер в 1760 г. уверительно объявил немецкой публике (см.: Samm/[wng]
следовать о происхождении, обычаях, нравах, вере и тому подобном москвитян, доселе неизвестных Германии», что и исполнил он с иомощию толмача, разумевшего, кроме своего природного русского языка, также по-иемецки и немного по-латыни. А на с. 29: «11о повелению твоему делал я изыскания о сих народах и нашел, что будучи со всех сторон окружены турками и татарами, живут они далеко от нас у Ледовитого моря; почему несколько уже столетий не имеют почти сообщения с нашей империей, а сле-довательно, и с христианами». Наконец, обещает в скором времени расспросить таким же образом и посланника персидского София, с которым перед тем эрцг[ерцог| говорил на сейме в Нюрнберге; следственно, в это время и Персия, и Москва равно были в Германии неизвестны.
Нестор. Русские летописи на древнеславяиском языке...
13
russ[ischer] Gescb[ich?e], [Bd] 5 S. 6), что «Нестор и продолжатели его Временника составляют связь русской истории, которая так полна, что ни одна нация не может похвалиться, чтобы имела такое сокровище, которое продолжалось бы беспрерывно чрез такое множество лет».
Слова эти сильны, но их говорил человек, знавший и русскую, и иностранную историю. Где же хранилось тогда это сокровище? Там же, где и теперь лежит, спустя с лишком 40 лет после сего: в магазине невероятно богатом, но который походит на такую архиву, в которую никогда не заглядывал архивариус; рассеяно без порядка на пространстве, занимающем, может быть, 50 000 квадрат[ных] миль. Тут сотнями валяются временники (совсем другого разбора от китайских), которым даже нет и описи; тут тысячами пылятся древние сочинения, грамоты, монеты, древности, которых никто еще не считал, а и того менее описывал и изъяснял... Какое множество припасов для русской палеографии, для русской церковной истории, для собрания дипломатики, нумизматики, для множества томов писателей русской истории; припасы славные, но грубые, еще не совсем выделанные, а частию еще и неизвестные.
А русские не китайцы! Можно ли поверить, чтобы одна из величайших наций просвещенного света, единственная владетельница столь важного не токмо для нее, но и для всей занимающейся историею публики сокровища, которым она может и должна гордиться, — чтобы эта нация не поспешила объявить и обработать оное (к чему усердно призывали ее и величайшие из ее государей), как скоро завелись только у ней училища, гимназии, университеты и академия наук, даже государственный историограф и профессор отечественной истории? (Теперь уже нет более двух последних. )а
Правда, что лет со 120, а особливо лет с 40, начали и в России печатать краткие и пространные сочинения об отечественной истории, начиная с Синопсиса до Краткой истории, но нет ни одного из них, изданного настоящим ученым историком, от которого по меньшей мере требуется, чтобы он разумел латинский, немецкий и французский языки и известен бы был об иностранных книгах. Тат[ищев], Ломоносов], Эмин и Щерб[атов] не могли издать ничего полезного и по тому уже, что сами не имели еще очищенного источника, из которого должны были черпать [сведения]; а при русских летописях, более, нежели при
“ Надобно вспомнить, что г. Шлёцер писал это в 1802 г. Теперь имеем мы не токмо историографа; по и целое общество, занимающееся древнею историею4. Сверх того, и многие частные люди с величайшим усердием посвящают время свое на изучение отечественной истории и на отыскание древностей и памятников, служащих к объяснению оныя. (Прим, переводчика.)
14
Л.-Л. Шлёцер
каких других, нужно критическое очищение оного. Но ежели бы все, до сих пор в России напечатанное, и не было по большей части ощутительно дурно, недостаточно и неверно, ежели бы и не было в оном таких доказательств невежества, которые отвращают от себя всякого ученого историка; несмотря, однако же, на все это, ученая публика желает видеть все своими глазами. Она не поверит тому, что скажет ей читатель летописи, но захочет сама посмотреть и удостовериться. Для сего надобно подать ей средства: это делали до сих пор все просвещенные нации без исключения: для чего же не делают этого одни русские, те самые, которые со времен Петра I, а еще более в царствование Великой Жены\ оказали столь бессмертные услуги естественной истории, статистической географии и другим частям истории? Мы, иностранцы, о славных их летописях знаем еще и до сих пор менее, нежели о книгах Ган-му и Тун-Сиан и Ши-дзи, составляющих таинство их музея (Бакм[ейстер И.-В.], с. 132). Для чего, по крайней мере лет за 70 еще, не выполнили они в рассуждении сего своей должности, как патриоты, и наших желаний, как космополиты?
Я попытаюсь изъяснить это для чего, и написать историю русской истории, с начала оныя до наших времен, в 60 №, где преимущественно замечу бывшие до сих пор препятствия или пропущенные удобные случаи. Пусть будущий русский литератор дополнит мои степени.
ИСТОРИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ
А. От 1100 г. до 1500 г.
1. Нестор начал писать около 1100 г., а преемники его продолжали беспрерывно чрез 500 лет. Но полезные произведения сих трудолюбивых людей не доходили до чужих земель, даже до Константинополя, ибо, начиная с Инаха до византийских историков, не было грека, который хотел бы обучаться языкам варварским, как называли они все не греческое. Они не доходили и до прочих европейцев, для которых также язык и письмо были слишком чужды. Долгое время неизвестны они были даже и соседственным словенским народам, полякам, богемцам, венгерским славенам и прочим, которые все были тогда еще погружены в грубое невежество; и если язык не слишком препятствовал им разуметь русские рукописи, то отвращались чуждым для них письмом, ибо кому приятно учиться новой азбуке?
2. С XIV столетия Белая, Малая и Чермная Руссия, где более всего писались русские временники, были в руках литвы и поляков; при этом случае сии временники в первый раз перешли прежние русские границы. Один поляк нашел их у русских, поверстанных тогда в рабы, узнал в них свой язык и ему стоило только выучиться их читать. Как же
Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке...
15
обрадовался скудный в собственных древних известиях поляк, отыскав их в чужестранных рукописях! Этот поляк назывался Ян Длугоги (род. 1415, f 1480 г., следственно проживший большую часть XV столетия), каноник Краковский, гофмейстер королевичев, а напоследок назначенный архиепископ Лембергский (Львовский в Чермноруссии). Он написал на латинском языке 13 книг польской истории6: тогдашнее польское варварство скрыло их до XVII столетия; также никто не знал и про список, зашедший в Рима. Однако же сочинение его распространилось повсюду и сделалось оракулом всех последующих польских летописателей, честь, которой он нимало не заслуживает, по крайней мере в древнейших периодах. Страницах на двухстах говорит он про старые дела, не сказывая, откуда их взял; а ежели и есть тут какая истина, то, очевидно, обязан ею одним русским летописям. Но и это небольшое число истины не стыдится он загружать собственными выдумками и часто ребячьими сказками, и, быв неблагодарным, не говорит об источнике, о Несторе и вообще о русских летописях (Временник, [ч.] 2. Рурик, гл. 2). — Спустя 135 лет после его смерти (1615) осмелился Гербурт припечатать к Добромилу 6 первых книг его сочинения, но не более. Не прежде как в 1711 г. эти 6 книг снова напечатаны в Лейпциге с приложением и 7 последних, описывающих новейшие времена, и следственно сюда к ним не принадлежащих: они изданы бароном фон Гуссейном (для чего же этот русский тайный советник не старался об издании русских временников, которые несравненно лучше?). Таким образом публика ничего не выиграла от Длугошева сочинения, столь долго гонимого, а можно сказать, потеряла бы более, если бы оно прославилось; ибо находящиеся в нем выписки из Нестора очень неверны (Временник, [ч.] 2. Рурик, гл. 2).
3. Митрополит Исидор (1437) занимался во Флоренции совсем другими делами, не имея времени проповедовать об отечественных своих временниках... Послов, которые с 1469 г. часто ездили из Москвы в Италию и из Италии в Москву, Сабинус расспрашивал не о летописях, а о землях, лежащих при Ледовитом море (Временник, [ч.] 1, с. 73). — И таким образом, эти временники, да и самая земля, оставались еще неизвестными.
Б. От 1500 г. до 1600 г.
4. Герберштейн делает эпоху... Сей императорский посланник был воин, министр и ученый человек; он знал по-славенски, сделал довольно верные выписки из одной, хотя дурной и недалеко простирающейся
а Браун de Scriptt. Poloniae et Russiae7. P. 19.
16
А.-Л. Шлёцер
русской рукописной летописи; но не говорит ни слова о Несторе. Открытия, сделанные им в 1517 и 1526 гг., напечатаны не прежде 1549 г. Но с сих пор, однако же, книга его сделалась классическою: ее перевели на итальянский и немецкий языки и еще в XVIII столетии ссылались на нее многие писатели.
5. Прини, фон Букхау, другий императорский посланник, бывший в Москве в 1578 г., говорит о происхождении ц[аря] Иоанна аг императора Августа, взятое им из русских летописей, под чем разумеет он Степенную книгу, которая, по его уверению, хранилась русскими в тайне. Также и ему неизвестно еще имя Нестора. Известия его напечатаны спустя сто лет, в 1679 г., в Лаузице (Временник, [ч.] 1, с. 283).
6. Но в исходе столетия явился еще поляк, Матв[ей] Стрыйков-ский, каноник литовский, который в 1582 г. напечатал в Кенигсберге на польском языке Летопись литовскую, польскую, русскую, московскую и прочее и прочее. Эта книга очень редка и, выключая Польши, нигде не была слишком известна по причине языка, на котором писана, к тому же и не важна в древнейших периодах. Он говорит, что к сему сочинению употреблено им 12 литовских летописей (литовских? а литва недавно еще выучилась грамоте!), 5 польских, 5 прусских, 4 киевских, 4 лифландских, множество русских, потом еще московских, булгарских, славенских. Да что он называет летописями? Каковы были им употребляемы? Куда они девались? Если вперед кому вздумается рассмотреть его критически, то, верно, найдется, что вся истинная древняя история, взята им, как и Длугошем, у русских.
7. А что тогда делали сами русские? Порох, пушки, часы, колокола давно уже были в Москве; но типографии еще не было, между тем как с 1491 по 1562 г. печатали уже по-славянски в Кракове, Вильно, Праге (что пред Варшавою), Венеции и Несвиже! Каким чудесным образом ц[арю] Иоанну вздумалось около 1553 г. завести в Москве типографию, от чего после она совершенно рушилась, как наконец в 1711 г. твердо основалась она в Санкт-Петербурге; словом, довольно полную и по большей части не всем известную историю русского книгопечатания написали:
Коль в «Introdfactien] in historiam etc. [litterature] Slauorum»s, c. 17 и след.;
Бакмейстер «Essai...», с. 91—106.
Но отечественная история ничего от этого не выиграла; грозный и набожный царь велел печатать одни только церковные книги, которыми хотел он одарить множество вновь построенных им церквей. Даже не напечатано Библии, а и того менее.
V гС
Нестор. Русские летописи на древне славянском языке... 17
8. Макарьевской Степенной книги, сего ужасного чудовища... которая точно в это время явилась в свет и занесла столько глупостей в древние почтенные временники...
В. От 1600 г. до 1700 г.
9. Швед Петрей*, бывший в Москве в Смутное время Лжедмитрия (1606), говорит о русских летописях, но очень кратко и не упоминает еще имени Нестора.
10. Олеарий был в Москве в 1634 г. На 141 с. своего претолстого описания путешествия в Москву и Персию упоминает он об одном русском временнике; но более ни о чем.
И. Славный ученый Ник. Геинзиус, в 1671 г. прибыл в Москву голландским посланником и прожил в ней 10 месяцев; но был по большей части болен, не смел делать никакого знакомства и привез в Голландию одно только неудовольствие и огорчение, а ни малейшего понятия о русских временниках (Коль, с. 29—37).
12. Несторово имя никогда не исчезало в России и было в общем уважении, но иностранцы впервые узнали его от М. Гербиниуса Кенигсбергского в 1675 г., который назвал его в книге своей «Crypt. Kiov» ...три раза (на с. 4, 13, 83), ruthenorum historicus, chronologus, chronographus10; а во вторый раз от лифландца Бергиуса [в] 1704, de statu eccles. Moscovit^, где на с. 48, 50, 52 Нестор назван Petzurski (Печерский) и Ruthenorum chronographus. И Лейбниц знал также это почтенное имя (см. [его]: Epp. ad Divers^. Лейац, 1734, с. 410).
13. Между тем (1668) один список с Несторова Временника зашел каким-то образом в Кенигсберг. Прусский губернатор сего города Бо-гуслав Радзивилл подарил его с другими книгами тамошней университетской библиотеке <...> Но кто разумел его?
14. Во все течение сего столетия напечатано в возобновленной Московской типографии множество церковных книг, и даже Библия; но ни одной летописи. Вместо сего в Киеве, который опять сделался русским, около 1679 г. архимандрит Гизель напечатал уродливый Синопсис, которому Стрыйковский (№ 6) и другие поляки служили основанием. С лишком 80 лет был он единственною учебною книгою отечественной истории!
Г. От 1700 г. до 1725 г.
15. Восстал Петр Великий\ Основатель Петербурга открыл опять европейцам свое государство, которое они до сего времени считали ази-
а Petri Petreji de Erlesunda. Historien und Bericht von dem Gropiirstenthums. Muschkow, Leipzig, 1620’. S. 139.
18
А. -Л. Шлёцер
атским. Слава, озарившая победителя при Полтаве, отбросила луч свой также на все, называвшееся русским (уже более не московским), следственно и на историю сего вновь возникающего государства. Сам Петр обратил на нее свое внимание. В 1716 г., проезжая чрез Кенигсберг, осматривал он тамошнюю библиотеку, и когда показали ему Радзи-вилловского Нестора (№ 13), то он приказал списать его вернейшим образом со всеми смешными фигурами. (Он не знал, что дома у него были списки гораздо лучше этого.) А в 1722 г., февраля 16, высочайше указал он всем епархиям и монастырям своего государства, чтобы они все имеющиеся у них летописцы и хронографы, писанные на пергамене или на бумаге, прислали в Москву в Синод, не утаивая ни одного, и обещая, списав оные, возвратить в свои места. В то же время Св. синод получил высочайшее повеление послать нарочных людей для осмотра и собрания таковых книг. Исполнен ли сей указ и каким образом, см. [Шлёцер А.-Л.] Probe rw.ss[i.scZjer] Anal[en]^. [Bremen und Gottingen, 1768]. S. 160.
16. Еще один Нестор, а с ним и Степенная книга убежали за границу в Финляндию! Шведский асессор Аиндгейм вывез их с собою из плена в город Або и перевел из них кое-что для ниже показанного диспута'*. Не знаю, в которое время зашли русские рукописи в Вольфенбю-тель: при первом или втором союзе между Русским и Брауншвейгским домами?
17. Связи царского двора со многими иностранными дворами и неслыханное счастие Петра I возбудили до нетерпения любопытство иностранных [ученых] узнать русскую историю. Не было еще никакой возможности удовлетворить оное, но на что не пустится дерзкий германец, думающий все преодолеть трудолюбием? Трейер, бывший тогда профессором в Гельмштеде, написал в 1720 г. «Введение в Московскую историю» на 446 с. Он говорит, что будто нет беспрерывного продолжения русских временников с XI столетия до в[еликого] к[нязя] Иоанна; почему и начинает свою историю только с сего Иоанна, выбрав ее, как разумеется, из одних только древних иностранных путешественников. Слепца водили слепцы.
18. Между тем Бреннер засвидетельствовал истину о существовании, полноте и достоинстве русских временников. Свидетельство его важно по двоякому отношению, происходя от шведа и ученого человека,
Скарин. Diss[ertatio historical de originibus [prissae] genlis VaroegorumA Або|не|, 1734. P. 56. Да.ши в «Шведской истории» (кн. 1, с. 410), следуя этому диспуту, смешным образом укоротил название Несторовой летописи, назвав ее «Повесть вре-
, менных».
Нестор. Русские летописи на д(квнеславяпском языке...
19
бывшего долгое время в России. Вот собственные слова его: Бреннер в письме своем к д[октору] Бензелиусу, помещенном в его «Epitome commentar. Moysis Armeni» (Стокгольм], 1724 [m.] 4), с. 106: «Все, касающееся до славы или древности России, особливо во время князей различных княжеств после в[еликого] к[нязя] и ц[аря] Володи-мера, в историях Русского государства описано подробнее и с большею точностию, нежели в историях чужестранных». И именно противное этому утверждали Герберштейн и Трейер.
Очень извинительно, что иностранцы не писали ничего порядочного о древней русской истории, ибо для них это было невозможно- откуда могли они взять нужные для сего свидетельства? А если бы и достали их, то как могли научиться трудному языку, не имевшему еще ни грамматики, ни словаря? Но непростительно то, что они писали: им надлежало бы ждать, покуда сами русские откроют свои источники, которых существование и достоинство были уже известны. Можно было надеяться скорого исполнения, ибо в 1725 г. Петр I основал Академию наук, а в оной особенный исторический класс.
Д. От 1725 г. до 1760 г.
Что сделали русские для своей истории в эти 35 лет?
19. Коль призван был в новую академию профессором церковной истории и словесности. Выучась немного по-русски, занимался он славен-скою Библиею и церковными книгами, а временники остались для него чужды: как странно говорит он на 125 с. о Степ[енной] книге! Скоро, немного чудесным образом, возвратился он из Петербурга в Гамбург и в 1729 г. написал <</niroc/[uctien] in /lisforfiam] etc. litterature Slauo-гит»: эта книга теперь забыта, но содержит в себе очень много хорошего.
20. Призвали Байера, одного из величайших литераторов и историков своего века. Сочинения его, касающиеся по большей части до древней русской истории, напечатанные хотя и по смерти его и со многими ошибками, будут, однако ж, вечно украшать академические комментарии. Он первый объяснил точно варягов и отыскивал русскую историю в византийских писателях. Но непонятно, как этот великий исследователь языков, столь много потевший над китайским [языком], не учился по-русски; почему и зависел всегда от неискусных переводчиков и наделал важные ошибки. Отчего и теперь еще важнейшие его открытия, даже и в таких предметах, в которых отечественные писатели временников не имеют голоса, отвергаются читателями летописей, беспрестанно твердя
20
А.-Л. Шлёцер
щих, что Байер не знал по-русски! По причине разных неудовольствий хотел он возвратиться в Кенигсберг, но умер в 1738 г., 45 лет.
21. Вызвали Миллера. В 1732 г. начал он издавать <<5amm/[nng] russ[isc/ier] Gesc/i[ic/ite]» и в самом начале поместил выписки из Радзивилловского Нестора, занявшие всю первую книгу и кончающиеся 1175 г. Доброе намерение, но жаль только того, что употребленный Миллером переводчик не знал русских склонений, и в самом начале прилагательное Феодосиева переменил на существительное Феодосия (Врем., [ч.] 1, с. 6). Эта небольшая ошибка произвела удивительные следствия для бессмертного русского летописателя, ибо, хотя этим и пожалован он из простого монаха в игумены, однако ж лишился своего имени и ровно 30 лет иностранцы называли его игуменом Феодосием, а не монахом Нестором. Хотя же сам Миллер спустя 20 лет публично объявил дурным весь перевод вышесказанных выписок и именно говорил, что сочинителя Временника зовут монахом Нестором, а не игуменом Феодосием; однако ж долго ничто не помогало (см.: Probe russ[isc/ier] /4ппа/[еп]. S. 17). В 1733 г. Миллер отправился в 10-летнее свое ученое путешествие по Сибири: издание его «Sam-m/[nng] russ[isc/ier] Gesc/i[ic/ife]» прекратилось с 1737 г., и не прежде опять началось, как в 1758 г.
22. Де-Лиль, хотя и астроном, но, будучи на земле, вздумал заняться русскими временниками и попал на Степенную книгу, которую и привез с собою во Францию. Дегиньи, достав из нее пространную выписку, [в] 1756 г. употребил ее при написании генеалогического и хронологического введения в свое сочинение на с. 365—378. Это есть первая обстоятельная роспись русским государям с XI по XV столетие, с показанием годов их царствования.
23—25. В 1743 г. Миллер возвратился из Сибири в Петербург к русской истории и к своей академии. Последняя была преобразована в 1747 г., и исторический класс совсем уничтожен!.. Однако же Миллеру оставлено было название профессора истории, к которому присоединено и другое: государственного историографа. В этом звании должен он был в 1749 г., в день тезоименитства императрицы Елизаветы, говорить речь, для которой взял он предмет: о начале народа и имени русского, утверждая в оной Байерово положение, что варяги были норманны, ежели не шведы. Но один человек (Ломоносов]) донес двору, что это мнение оскорбляет честь государства. Миллеру запретили говорить речь, и напечатанный уже латинский перевод с оной был отобран... Миллер, образумившись от сего
Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке...
21
страха, начал в 1755 г. издавать на русском языке ежемесячное сочинение под названием «Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие», в которых уже в апреле месяце на с. 275 неоспоримо показал, что для удовлетворения желания русских и иностранцев надобно наконец приняться за печатание временников. Но он говорил еще глухим.
26. Незадолго перед сим (1750) умер тайный советник и астраханский губернатор Татищев. С 1720 г., быв еще писарем, начал он уже помышлять об отечественной своей истории, занимался ею 20 лет с невероятным трудолюбием и мало-помалу составил 4 книги, состоящие из выписок из множества списков до 1462 г. Нельзя сказать, чтобы его труд был бесполезен (выключая первые части о скифах и сарматах и прочие), хотя он и совершенно был неучен, не знал ни слова по-латыни и даже не разумел ни одного из новейших языков, выключая немецкого. Окончив многотрудное свое сочинение, спешил оное напечатать, но нигде не мог исполнить своего желания, ибо по вольному своему образу мыслей навлек на себя подозрение не только в духовном, но, что еще хуже, в политическом вольнодумстве. О странном его намерении отослать наконец сочинение свое в Лондонское ученое общество говорит английский купец Га нее1'. Как бы то ни было, а может быть и от запрещения, сборник его очень прославился: он ходил по рукам в рукописи и долгое время, а частию еще и теперь, был оракулом всех читателей летописей.
Вот сколько или, лучше, сколь мало сделали между тем русские и самая Академия [наук], а чужестранцы?
27. В 1730 г. явился Страленберг с своею «Северною и восточною частию Европы и Азии»: он был не что иное, как полуученый мечтатель. Ни один иностранец не наделал столько ошибок и глупостей в русской истории, географии и статистике, как этот швед — хвастун и невежда. Скоро приведу я сему несколько доказательств.
28. Шёгтен написал 7 диссертаций о русском происхождении (Дрезден, с 1729 г.), в которых с великою начитанностию говорит о Мосохе и Тубале, и роксанах, и роксоланах, и исседонах; Селлиус написал о сочинителях, русскую историю писавших (Ревель, 1736); Нольтен — о настоящих источниках русской истории (Лейпц[иг], 1739); а Шетелиг [о] нескольких сочинителях, писавших о происшествиях в России (Гамб[ург], 1768)... Не отвращают ли от себя даже
" Account of the British trade over the Caspian sea15. P. 1. Chep. 18.
22
Л.-Л. Шлсцср
заглавия сих книг? Настоящие источники! А эти источники были не известнее, чем некогда источники Дуная и Нила’!
29. Из всех немцев, которые слишком рано принялись за русскую историю, один только Грубер, франконец, бывший тогда надворным советником и библиотекарем в Ганновере, судил здраво в сочинении своем «Origg. Ыиоп» (1740, Франкфурт]). Даже неверный выписки из летописи игумена Феодосия, как называет он Нестора, помещенные в «Samml[ung] russ[isc/ier] Gesch[ichten]>>, подали ему высокое мнение о всем сочинении. Он чувствовал, сколь дурно было против сего все, до тех пор напечатанное в так называемых «Писателях о русских происшествиях»; однако ж ошибался в том, что будто русские временники писаны по-латыни, от чего убедительнее еще просит об издании оных. Вот перевод собственных слов его (Предисловие], с. VII):
«Можно надеяться, что С[анкт-]П[етер]б[ургская] академия наук, которая между прочими важными занятиями посвящает себя и географии государства своего, обратит внимание на русскую историю Среднего века и что изданием летописей окажет свету услугу, открыв, что было ему неизвестно».
Но академия прошением его не уважила.
‘За 33 года пред сим собрал я в моем «Probe russ[isc/ier] Лппа/[еп]» множество смешных глупостей, которыми запятнали себя иностранцы, писавшие о России. В то время это было нужно, ибо публика не довольно имела недоверчивости к сим писателям, которые частию имели общее уважение: а теперь иадобно еще привести несколько примеров, в чаянии будущего забвения: а) в Экеровом «Ученом лексиконе» (1751) Нестор назван ученым россиянином XVII в.; 6) Моллер в описании своем (на шведском языке) Эстландии и Лифлаидии (1756) ие верит даже, чтобы когда-нибудь существовал Нестор (см.: Probe russ[isc/ier] ЛппаЦеп]. [S.] 21); в) Страленберг называет сочинителя глупого и в новейшие времена писаного Синопсиса патриархом Константином, чему следуя, Далин пожаловал его даже в древние историки; да и Вольтер ссылается на него, как на летописателя (см.: Probe russ[isc/ier] Лппа/[еп], [S.] 18, 20); г) Петрей, Трейер, Иоахим говорят, что будто русские выучились писать не прежде как в 1262 г., между тем, как в это время шесть русских летописателей перестали уже писать! Оии перемешали двух византийских императоров, Михаила III, при котором принесена была грамота в Русь, с Михаилом Палеологом (см.: Probe russfisc/ier] ЛппаЦеп], [S.] 22); д) Трейер, Лакомб, Шеффер (de gentis Lapponicae origine) и другие прямо утверждают, что только с XI и следующих столетий можно знать имена князей (см.: Probe russ[isc/ier] Лппа/[еп], [S.] 33—35); е) сочинитель 29-й части «Всеобщей истории», изданной на немецком языке, на с. 154 говорит, что русские скрывают свою древнюю историю, не хотя показать бывшего варварства, что самое говорит и Страленберг; ж) о Далиновом романе, о Голмгордском царстве (1746) (см.: Временник, [ч.] 1, с. 363).
Нестор. Русские летописи на древиеславянском языке...
23
Е. От 1760 г. до 1770 г.
30. Академия не имела более исторического класса (№ 23), а нужда в отечественной истории была ощутительна. Тут сжалился профессор химии Ломоносов] и написал «Краткий российский летописец», 1760, 75 с. Он принялся было и за большее сего сочинение [«Древняя Российская история»], но довел его только до 1054 г.; по смерти его академия напечатала этот отрывок в 1766 г., 140 с., с моим (хотя переделанным) предисловием. И то и другое переведено на немецкий язык: «Краткий летописец» Штелином-младшим [в] 1767, второе изд. 1771 (исправленное мною, как сказано в предисловии к оному), а «Древняя Российская] история» Бакмейстером, которая переведена также и на французский] язык.
31. Таким образом, вышло довольно сносное руководство к русской истории; но, несмотря на это, несносный Синопсис напечатан (1762) в пятый раз при академии!
32. Статский сов[етник] Тауберт, один из действительных начальников академии, вняв Миллерову воззванию о печатании временников (№ 25), с жаром принялся за это дело. В 1761 г., когда Пруссия покорена была русскому оружию, велел он перевесть из Кенигсберга в Петербург Радзивилловский список, с которого был снят противень по повелению Петра I (№ 15). Он отдал его печатать, как будто древний и хороший список, неученому Баркову и позволил или, лучше, приказал ему выпускать, прибавлять и также поновлять древний язык. Можно отгадать, что от этого все дело испортилось, и Миллер отказался от всякого участия в таком издании.
33. В том же 1761 г. Миллер вызвал меня, имевшего тогда 26 лет от роду, из Геттингена в Петербург: я лишь только вышел из Гесснерова классико-филологического и Михаэлисова библикоэкзегетического училища. В следующем 1762 г. сделали меня адъюнктом Академии наук, а в начале 1765 — ординарным членом оныя и ординарным профессором истории и именно русской, по моему условию. Тут принял я намерение памятники русской древности обработать так, как до сих пор делалось у всех народов, упражняющихся в науках: я начал собирать списки с временников, находившихся в академическом архиве и у частных людей, усмотрел чрезвычайную их разность... и с величайшим терпением начал их сличать. Такое дело не было еще известно в России: намерение свое описал я (Временник, [ч.] 1, с. 392) [в] 1764 г. в поданной академии записке, [в] 1767 в предисловии своем, внятным для всех образом, к неудавшемуся Таубертову Нестору, а в 1768 отнесся в рассуждении сего ко всему ученому свету в моем «Probe russ[isc/ier] Ап-па/[еп]». Между тем и покуда можно было мне издать сличенного Не
24
А.-Л. Шлёцер
стора, на что требовалось еще несколько лет, старался я приобресть себе благосклонность русской публики или, лучше, приготовить ее к новому способу обращаться с отечественною ее историею. Для сего а) напечатал я в 1767 г. при академии Правду Русскую, одну из важнейших редкостей русской древности, находившуюся в одном только списке, слово в слово, для противоположности переправленному Таубертову Нестору, без объяснения и, следственно, непонятную. Я имел в виду то, чтобы приучить русских издавать древние писания для будущих толкователей. Я достиг своего намерения, хотя и не исполнилось мое прошение о собрании большого числа списков, что изъяснил я в приписании моем тогдашнему моему начальнику графу Владимиру Григорьевичу Орлову. В 1786 г. неизвестный продолжатель «Древней Российской] Вивл[иофики]» в 1-й книге напечатал еще эту Правду [Русскую] с Тат[ищевскими] примечаниями, известив при том, что от моего издания не оставалось уже в то время ни одного экземпляра. В 1792 г. неизвестные люди, отыскавшие многие и полнейшие с оной списки, сделали третье и гораздо лучшее издание. Таким же образом б) ученик мой Башилов издал в 1768 г. под моим смотрением до тех пор ненапечатанный Судебник ц[аря] Ивана Васильевича, который с вышесказанною Правдою был перепечатан в 1786 г. и также с 1 ат[ищевскими] объяснениями. (Московское издание оного в 4, 1768, о котором говорит Щ,ерб[атов] [в] т. 5, [на] с. 249, мне неизвестно.) Для достижения же величайшего своего желания, а именно, отучить русскую публику от страха издавать летописи, хотя бы сначала они были худо выбраны и дурно, но лишь исправно изданы, надобно было прежде всего доставить ей такую летопись, которая была бы исправна и напечатана с критическою точностию; а чтобы эту книгу могли читать все, то надобно было выбрать такую летопись, которая бы, с одной стороны, была не слишком древна и страшна по необыкновенному своему правописанию, а с другой, полнее прочих и беспрерывно продолжалась с самого начала до новейших времен. Для сего избрал я с согласия академии в) Никоновский временник, или, лучше, сборник из множества временников. За 1-ю частию, продолжающеюся до 1094 г., на 216 с. ... смотрел я сам в 1767 г. вместе с Башиловым, а 2-ю, продолжающуюся до 1237 г., на 379 с., издал он в 1768 г. без меня, но точно по моему начертанию. Со введения книгопечатания в России, т. е. чрез 203 года, это был первый пример ученого издания русского временника! г) Надобно было что-нибудь приготовить и для будущего ученого русского историка. Между прочим, надобно было ему коротко познакомиться с византийцами, но можно ли предполагать, чтобы он, роясь в русских рукописях, перерыл еще 36 фолиантов византийских писателей? По особенному случаю удалось мне довести академию до того, что она препоручила
Нестор. Русские летописи иа Д(>ев11еславяиском языке...
25
Стриттперу заняться составлением «Memorise populorum [olim] ad Danubrium [Pontum Euxinum, Paludem Meotudem, Caucasum, mare Caspium et inde magis ad septentrionis incolentium a scriptoribus historia] byzantinae...^», которых в 1771—1779 гг. вышли из академической типографии 4 претолстых квартанта. Важная жертва, принесенная учености богатою академиею, ибо едва ли выручила она продажею и то, во что ей обошлось напечатание! Но разве всемирная история мало от этого выиграла? По крайней мере немецкие историки, а особливо австрийские, очень много воспользовались этим сочинением. Наконец, д) не упустил я из виду и прекрасный пол. Не сказал бы я здесь ни слова о своей «Tableau de I’histoire de Russie»^, изданной в 1769 г. Ди-терихом на 15 листочках с прекрасными виньетами, если бы она в том же еще году не переведена была на датский, а потом два раза на русский языки, а в 1772 г. и на итальянский (в Венецианском «Nuovo al-manacco»18, с. 179—190), и не доказала тем желания публики иметь получше русскую историю. За этою «Картиною», показывающею одни только периоды, издал я в том же 1769 г. ив таком же карманном формате, «Русскую историю», 1-ю часть на 119 страниц, простирающуюся до основания Москвы [в] 1147 г.; происшествия, описываемые в оной, взял я на первый случай из [«Истории Российской с самых древнейших времен»] Тат[ищева], положась на его совесть: теперь в этой книжке ничто мне не нравится, кроме предисловия с предвещаниями, хотя еще и не исполнившимися.
Но все это было только введение, приуготовление, заманка. Я еще ни слова не говорил публике о своем критическом труде, существеннейшей и труднейшей части, выключая того, о чем знатоки могли догадываться из моего «Probe nzss[ischer] Лппа[/еп]». Только в 1769 г. напечатал я в Геттингене на свой счет для опыта: е) один лист... под названием: «Annales russici», slavonice et latine, cum varietate lectionis ex Codd. X. Im-perio Catharinae II Russiae omnis Augustae Magnae Piae Fel. Auspiciis Academiae Scient. Imperial. Prolit. Exscripsit, transtulit, digessit, edidit, A.-L. Schlozer. Lib. 1... usque ad Abt]. 879a.
Это издание текста могло бы немедленно начаться, но для объяснения оного надобно было еще года с два поучиться и прочесть тысячи с две книг, которых не было во всем Русском царстве... А с нового образования академии в 1766 г. начальство не внимало уже более моим предложениям. Итак, по окончании первого моего договора в 1769 г.
а Русские летописи на славенском и латинском языке, с разнословиями из 10 списков. В царствование Екатерины Великой, славной, под покровительством С[анкт]-П[етер]б[ургской] академии наук, извлек, перевел и издал А.-А. Шлёцер... кн. 1, по 879 г. (дат.).
26
А.-Л. Шлёцер
с прискорбием оставил я такое дело, которое в течение 8 лет, лучших в моей жизни, было главным и любимым моим упражнением; расстался с таким делом, которым занимался с безрассудным напряжением, ибо это напряжение стоило бы мне здоровья и жизни, если бы не сохранил я их тремя морскими путешествиями.
После этого чуть было совершенно не отстал я от сего дела. Но, получив увольнение от русской академии, г. Мюнхгаузен (которому рекомендован я был еще в 1760 г. Михаэлисом) назначил меня действительным профессором в Геттингене (достоинство это получил я еще в 1764 г.) с тем, чтобы не прекращал я прежних моих упражнений. Сей великий муж, который, может быть, часто с восхищением помышлял, что основанною им академиею распространил в Германии и на севере английскую словесность, которая прежде не слишком была известна, казалось, думал то же сделать и с русскою, от которой вообще ожидал он очень много важного. И, во-первых, должен был я в Геттингене издавать летописи по вышесказанному листу, и если не можно было обойтиться без русских букв, обещал он под некоторыми условиями завести русскую типографию. Во-вторых, должен я был доставлять в здешнее ученое общество, которого я был корреспондентом с 1761 г., а иностранным членом с 1766 г., рассуждения по своей новой части. В-третьих, должен я был в здешних «Ученых известиях» рассматривать русские книги (что делал я уже с 1765). О всем этом известил я С[анкт-]П[етер]б[ургскую] академию, в которой в это время сделано было предложение поддерживать непрерывную теснейшую связь со мною; Эйлер-стар[ший] особенно подкреплял это предложение, и самый директор будто дал уже свое согласие. При сем также рассужда-емо было и о том, чтобы несколько русских беспрестанно учились в Геттингене на счет академии и под особенным моим надзором руководствовались в исторической науке, дабы возможно было когда-нибудь восстановить при академии (№ 23) исторический класс.
Если бы сей обдуманный и Геттингенским университетом, и Петербургскою академиею заодно обрабатываемый труд продолжился беспрерывно, между тем как немецкое трудолюбие пришло бы в движение, одушевляясь ожиданием публики и пользуясь геттингенскою библиотекою, то теперь, по истечении слишком 30 лет, довольно бы уже очистили всю древнюю русскую историю. Русская же словесность вообще, взяв в рассуждение познание и соучастие чужестранных [писателей], в этом длинном и славнейшем для нее периоде не только что много, но и очень бы много выиграла; и именно, давно бы исправлены были множество исторических неверностей (не говоря об орфографических), которыми и теперь еще набиты лучшие наши учебные книги. Я уверен, что никто не скажет, что я брежу и слишком много беру на
Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке...
27
себя. Но время упущено; все это предположение, которое Геттингенскому университету не стоило ничего, а Петербургской академии безделицы, уничтожилось: и от чего?..
Мюнхгаузен умер в 1770 г. ... Некоторые члены геттингенского ученого общества разными гнусными происками начали затруднять мне вход в оное. Но это общество находилось тогда в таком состоянии, что человеку, любящему свой покой, а еще более честь, было опасно иметь тесную связь с оным. Итак, не думая поддерживать своих прав, а и того менее утруждать жалобами новое свое начальство, отказался я от сего общества, по примеру многих других... Сношения же мои с С[анкт-]П[етер]б[ургской] академиею прерваны были одним из новых моих товарищей (теперь уже умершим), который коварным образом чрез письмо, наполненное грубою ложью и вздорными, но мерзкими клеветами, обманул Эйлера-младшего, секретаря академии.
В 1774 г. принужден я был отказаться и от рассмотрения русских книг в «Ученых известиях». Точно в это время, в царствование Екатерины II, в русской словесности начался и продолжался до 1794 г. такой период, какого еще никогда не бывало в свете. В эти 20 лет напечатано на русском языке гораздо более подлинников (между которыми есть очень важные), нежели во все прежние царствования. И точно с сего времени все иностранные ведомости замолкли о произведениях русской словесности. Что по сей час известно об ней всем иностранцам?* Несмотря на то, что барон Аш ежегодно присылал сотнями русские книги в здешнюю библиотеку, Бакмейстерова «Russ[ische] Biblfiothek»19. 1772—1787. Bd И] была род журнала, и по положению издателя не могла вознаградить сего недостатка.
Таким образом, в 1770 г. прекратилось в другой раз мое упражнение в русской истории. Я ничего более не писал об ней, кроме того, что входило в состав моей «Общей Северной истории», а «Аскольда и Дира»20 написал я в 1773 г. по особенному случаю. Со мною заснула русская история и при русской академии: даже прервалось издание и Никоновской летописи, ибо терзаемый и не награжденный Башилов также отошел [от дел]. Один только Стриттер кончил свои «Memorias»; а академия обесславила себя, напечатав
34. Эмина «Русскую историю», 1767!! (Временник, [ч.] 1, с. 373) и подарив сочинителю все издание.
35. Еще одно слово об иностранцах в течение сего десятилетия. Ни один уже немец не принимался за русскую историю, а ожидал, что выйдет из России. Но Лакомб, парижский адвокат, написал в 1763 г.
" «Jusqu’apresent (1801) on n’avait en France aucune idee de la litterature russe». Spectateur du nord.211801. Octb. P. 75.
28
А.-Л. Шлёцер
«Abreg^ chronologique de I’histoire du nord»22 в двух книжках, из которых в 1-й кн. на с. 393—617 помещена русская история. Его датская история начинается с Гомера, Иафетова внука, и до 24 с. [он] говорит об одних только датских происшествиях до Р. X. Русская его история сноснее, потому что Дегинъи был его руководителем (№ 22). «Histoire des rdvolutions de I’empire de Russie»23 (Париж, 1760) сего же самого писателя, переведенная и продолженная Иоахимом в Галле, не попадалась мне ни в подлиннике, ни в переводе.
36. К страннейшим случаям русской истории принадлежит то, что в начале сего десятилетия один иностранец, Вольтер, получил от самого русского правительства препоручение написать жизнь или, лучше, похвальное слово Петру Великому. Но это происшествие довольно всем известно, и тем еще менее должно здесь оное повторять, что бесчисленное множество неверно описанных бессмертным поэтом происшествий принадлежат более к новейшей, нежели к древней истории. Примолвлю только то, что приведенное Левеком в его «Русской истории» (кн. 1, с. XXIX) в оправдание Вольтера, совершенно несправедливо и наполнено клеветою. Несправедливо потому, что будто один немей, (Миллер) от зависти прислал к нему неверные и перепорченные выписки; ибо, по собственному Вольтерову признанию, известно, что ему не хотелось рыться в кипах полученных им бумаг; почему, не рассматривая, отдал их в публичную библиотеку (Женевскую?).
Ж. От 1770 г. до 1790 г.
37. Новое приятное явление!.. Однако же не Щерб[атова] огромное сочинение, вышедшее из академической типографии между 1770 и 1790 гг... и продолжающееся до 1610 г. Как обе первые книги переведены в 1779 г. на немецкий язык, то пусть сами немцы судят об оных, и представят себе русского историка, который, кроме своего природного, разумеет только французский язык, а ни слова по-немецки, ни слова по-латыни и пр.; который отстал в иностранной исторической словесности по крайней мере 50-ю годами; которого главнейшие источники составляют: «Английская всемирная история» и Мартиньер, Пуф-фендорфова шведская, Баррева немецкая, Солинъякова польская [истории] и т. д. О строгом критическом суде, произведенном над ним даже его единоземцем, смотри ниже. Трудолюбие Щерб[атова] и Татищева] будет всегда заслуживать благодарность и уважение, но на слова их никто не может положиться до тех пор, пока критика не утвердит веры к ним.
Итак, не от сего сочинения вскричал я: новое приятное явление!, а от того, что вдруг исчезла закоренелая злая болезнь, а именно отвра
Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке...
29
щение издавать в свет рукописи, и начали наперерыв печатать и древние, и новые. Престарелая Москва, возбужденная деятельное-тию переведенного туда Миллера, который сперва был очень труслив, а после сделался смелым, отменно отличилась; а юный Петербург от нее не отставал. Представьте, сколько постепенно издано:
38—49. Одних только летописей, из которых большая часть относится к вышесказанным двум десятилетиям. Вот они:
Библиотека Российская историческая, содержащая в себе древние временники и другие достопамятные писания: первая часть (которою и кончилось издание) с моим предисловием. В ней помещен неудавшийся Радзивилловский Нестор, описанный выше № 32, СПб., при академии, на 301 странице. Начата еще в 1761 г., а выдана не прежде 1767 г., вскоре после моей Ник[оновской летописи];
Повседневных дворцовых записок и прочее, с 1632 [по] 1655 г., Москва, при университете], 1769 г., на 276 и 286 страницах. Ничего не значит; без предисловия и без всякого известия о рукописи;
Царственная книга, с 1534 [по] 1553 г., из патриаршей библиотеки. Напечатана] в 1769 г., на 347 страницах;
Царственный летописец, с 1114 [по] 1472 г. из Голицынской библиотеки. Напечатан] в 1772 г. на 439 страницах;
Древний летописец, с 1254 [по] 1424 г.; не показано, откуда взят. Напечатан] в 1774 г. и 1775 г. в 2-х книгах на 340 и 454 страницах. —-Все три печ[атаны] в Санкт-Петербурге при академии, по высочайшему повелению и изданы кн. Щерб[атовым], но с пустыми подробностями. — Все эти три рукописи наполнены чрезвычайно грубыми, по большей части раскрашенными фигурами, и, судя по наружности, кажется, составляют одно сочинение.
Около 1780 г. Екатерина II высочайше повелела Св. синоду, «чтобы для пользы публики и для успехов русской истории, под присмотром надежных людей снять списки с находящихся в Московской синодальной и типографской библиотеках таких древних русских рукописей, которые по древности своей трудны к разобранию, а потом приступить к напечатанию оных так, чтобы важнейшие напечатаны были прежде, а потом и остальные. А фигуры, находящиеся в некоторых, снять вернейшим образом. Также справиться в Троицком и других славных монастырях, нет ли в их библиотеках важных каких русских летописей, и ежели есть, то и сии напечатать». Не подал ли повод к изданию сего указа пожар, случившийся в 1777 г. в Киеве, пожравший тамошнюю академическую библиотеку, а может быть, и древнейшие списки с Несторовой летописи? <... >
30
Л.-Л. Шлёцер
Вследствие сего высочайшего повеления, Св. синод напечатал один за другим в Московской типографии:
Летописец Новгородский, с 1017 [по] 1352 г.; 1781 г., на 184 страницах;
Летописец Архангелогородский, с 852 [по] 1598 г.; 1781 г., на 194 страницах;
Летописец (безымянный) с 1206 [по] 1534 г., 1784 г., на 388 страницах.
Но неизвестный издатель оных, избранный Св. синодом, был совершенно не тот человек, какой требовался высочайшим указом, а совсем неспособный к этому делу (Временник, [ч.] 1, с. 409). Последний из вышесказанных летописцев содержанием своим походил на Радзивил-ловского Нестора; почему он и выпустил из него все то, что, по его мнению, находилось в последнем, нимало не помышляя о том, что по крайней мере надобно было перечесть разнословия, которых здесь полагать должно во множестве. Что же далее учинено Св. синодом для исполнения вышесказанного высочайшего повеления, мне неизвестно.
Все это сделано по большей части в Москве.
В Петербурге же академия после 18-летнего молчания и нового своего внутреннего преобразования принялась опять за недоконченную Никоновскую летопись (№ 33). 3—8 части напечатаны между 1786—1792 гг.; но никто не объявил себя издателем оных и никто не поручился за верность напечатанного, как то сделал я с Башиловым при издании обеих первых частей.
Новгородский летописец (я назову его Новгородским] I для различия от вышесказанного), с 946 [по] 1446 г. неизвестный продолжатель «Древней Российской] Вивл[иофики]» напечатал очень верно сей важный список в книге 2-й... с. 257—712, [в] С[анкт-] П[е-тер]б[урге]., при академии, [в] 1786 г.
Российская летопись по списку Софийскому Великого Нова-града напечатана по повелению академии, как продолжение № 38, в Санкт-Петербурге [в] 1795 г., первая часть, без начала, продолжающаяся до 1424 г. на 372 страницах. Очень новый и самый дурной список, какой только есть в академическом архиве. Вторая часть еще и по сию пору не издана. Кажется, что судьба определила академии оставаться всегда назади в делах, касающихся до отечественной ее истории, или худо исполнять свои предприятия. Как отлична от нее Москва!
50. Здесь, т. е. в Москве, основалось в 1771 г. Вольное Российское собрание, составленное по большей части из профессоров тамошнего университета, которое с 1774 г. издало несколько книг под названием «Опыт трудов Вольного Российского собрания», в которых
Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке...
31
помещены также избраннейшие сочинения относительно к древней русской истории, как то: Двинский летописец (Временник, [ч.] 1, с. 70) с новыми известиями о первом приходе англичан в Белое море; Стрит-терова история о первейшем славенском переводе Библии <...> сделанном врачом Скориною и напечатанном] в 1517 г. в Праге, что пред Варшавою, и т.д. Также и Миллер доставлял очень много важных вещей в это периодическое издание.
51. Татищев (№ 26) наконец освободился от своих уз и уже в 1768 г. начал печататься при Московском университете старанием Миллера. 1-я часть на 600 страницах, 2-я, по причине чумы и бунта в Москве, вышла в 1773 г., на 536 страницах, 3-я напечатана] в 1774 г. на 530 страницах, но из нее много выпущено, по причине некоторых слишком вольных суждений сочинителя, в чем признается сам Миллер в предисловии. 4-й части совсем недоставало; но наконец и она напечатана в 1784 г. в С[анкт-] /7[етер]б[урге] у Вейтбрехта, с 1238 [по] 1462 г., на 595 страницах. Нигде не сказано, как она зашла в эту типографию.
52. Также и Хилково «Ядро Российской истории»24, о котором в рукописи гораздо более думали, нежели чего оно стоит (Временник, [ч.] 1, с. 375), напечатал Миллер в Москве при университетской] типографии [в] 1770 г. Но он гораздо лучше сделал, издав верным образом.
53. Степенную Макарьевскую книгу. Москва, при университетской типографии], 1765 г. ...
54. Даже осмелились напечатать и грамоты в 1775 и 1787 г. <...> Шпиттлер (Gesch[ichte] der europaischen Staaten25, с. 368) не мог еще знать сего богатства русских грамот.
Здесь показал я только по большей части главные сочинения, относящиеся к древней русской истории; но очень понятно, что охота к изданию распространилась также и на те, которые относились к новейшей; и на них еще более, нежели на первые. Напр[имер], «Летопись о многих мятежах, бывших по смерти ц[аря] Иоанна до 1655 г.» (СПб., 1771 г.) на 386 страницах. «Сказание об осаде Троицкого монастыря поляками и литвою в продолжение сих же мятежей» (М., 1784 г.) на 281 страницах, изданы таким же образом, как и сказанные [выше] летописи [Царственная книга, Царственный летописец], а особливо напечатано очень много, относящегося к делам Петра I. Теперь какую бы нельзя было написать историю сего бессмертного мужа, совсем отличную от вольтеровской! Я не упоминаю о бесчисленном множестве географических и статистических сочинений и отрывков, в которых помещены также избраннейшие древние исторические известия.
Какой новый свет открылся теперь в России для словесности! Кто бы до царствования Екатерины И осмелился печатать такие вещи?
32
А.-Л. Шлёцер
Приятно было смотреть, как большая часть людей веселились и не могли найтиться в этом новом свете. Немецкому читателю казалось, как будто он перенесся в XVI век своей словесности. Издатели в своих предисловиях беспрестанно повторяли давно известное мнение, что история, а особливо отечественная, есть нечто очень полезное. Немногие объявили себя — так были совестны. Многие ползали со своими изданиями у престола и всеподданнейше благодарили императрицу за все-милостивейшее позволение печатать. Но Великая Жена не только что позволяла, она того желала, повелевала. Мысли свои в рассуждение сего торжественно объявила она в 1764 г. своим мнением об одном деле, в котором и я также участвовал.
(Основанная в 1783 г. Российская академия, издав свой словарь, оказала языку величайшую услугу. Мне неизвестно, занимается ли она также историею.)
55. Теперь обратимся к иностранцам. Немцы не шевелились во все это время, а ждали, как и в предшествовавшем десятилетии. Один только Шмит, прозванный Фисельдеком в Брауншвейге, осмелился в 1773 г. написать «Versuch einer neuen Einleitung in der russfischen] Gesch[ichte] nach bewarten Schriftstellern»26 (Рига) на 299 страницах. А в 1774 г. появился в Лейпциге жалкий немецкий перевод с жалкого русского издания жалкого Радзивилловского Нестора на 206 страницах, но эта троякая жалость принята многими за классическое сочинение, и они, с гордостию ссылаясь на оное, твердили: «Вот что говорит Нестор!»
Совсем другого разбора, но отчасти столь же странные явления показались в Париже.
56. Один французский гравер, по имени Левек, выехал в 1770 г. в Петербург, достал себе место учителя нижнего класса (верно, французского языка) в одном кадетском корпусе, прожил 12 лет в России, стараясь между тем с удивительною прилежностию и успехом изучить-ся русскому языку и истории. Набрав в Петербурге тьму подписчиков как между придворными, так дворянами и учеными людьми, напечатал он в 1782 г. в Париже 5 книжек под следующим названием: «Histoire de Russie, tiree des chroniques originales, des pieces authentiques et des meil-leurs historiens de la nation»^. Все правда! Нельзя оспорить, чтобы какой иностранец, выключая этого Левека, написал когда-нибудь и что-нибудь так порядочно и притом так полно о русской истории. Только неизвестно ему было то, что до тех пор очищено иностранною критикою, может быть оттого, что он не разумел ни по-латыни, ни по-немецки; но он очень верно следует древним, еще неочищенным временникам, так же как и новейшим Тат[ищева], Ломоносова] н Щерб[атова].
Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке...
33
57. Один французский полковой лекарь, по имени Леклерк, вызван был в 1759 г. лекарем для малорусского гетмана, которому после сопутствовал в путешествии его по Европе. В 1769 г. приехал он в другой раз в Россию и занимал многие публичные медицинские должности, но в 1775 г. возвратился опять в Париж, набрав с собою всякой всячины: летописей, записок, выписок, медалей, анекдотов и прочее. В 1783 г. хотел было он всю эту всячину обратить в деньги, но Левек (№ 56) предупредил его. Тут между лекарем и гравером поднялась страшная война о делах, до русской истории касающихся. Леклерково сочинение вышло в 1783 г. великолепнейшим образом в Париже в 3-х книгах и более, нежели с 70 прекрасно вырезанными рисунками, под названием «Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie ancienne»28. Ho давно уже так грубо не обманывали публику, как сим великолепно изданным сочинением. Этот лекарь отменно хвастает, говорит как ёсиуег et chevalier de I’ordre du Roi29 о Людовике XVI, о герцоге Орлеанском, о министре-гражданине, о привычке жить с вельможами и не боится, что при этом можно подумать о собственном его слове: reptile d’antichambres^. Книга его есть творение, посвященное истине, а он сам — наблюдатель по состоянию и везде выдает себя за истор-ика-философа-живописца. Только русский историк не разумел русского языка, а и того менее мог читать летописи: это ему доказал Левек, у которого выкрал он все исторические происшествия, завалил их обыкновенными мыслями, какими-то политическими рассуждениями и сравнениями. Напр[имер], полустрочку Игорь женился на Ольге растянул он на 65 строк (с. 114—116). Нет примера такому смешению разнородных предметов, собранных им в одно место для наполнения целых страниц, и переходам от одного к другому, напр[имер] от Владимирова крещения перескакивает он к бонзам Фо, а рассказывая об уграх, описывает теперешних седмиградских секлеров (с. 85, которых главный город называет Szekes). Но приводимое мною здесь внизу3 превосходит все то, что в словесности сего столетия критика когда-либо выставляла, говоря про невежество, или, лучше, про недостаток человеческого смысла. Генерал-майор Болтин написал на него в 1788 г. опровержение в 2-х книгах, более нежели на 1200 страницах, и вместе наказал (Временник, [ч.] 1, с. 380). Очень жаль, что лучшие наши
* Из числа 70 прекрасно вырезанных рисунков сего сочинения большая часть изображает всех русских государей, начиная от Рюрика до Петра I. Леклерк (кн. 1, с. XII) называет это портретами государей, срисованными с подлинных. Но что такое эти подлинники? Сочинителю (кн. 2, с. XVI) попалась одна русская рукопись, в которой были изображения всех русских государей от Рюрика до Феодора. Неизвестно, кто их писал; может быть, они выдуманы каким-нибудь монахом, ибо многие русские времен-
34
А.-Л. Шлёцер
немецкие классические книги и по сию пору еще ссылаются на это смешное сочинение.
3. От 1790 г. до 1800 г.
58. Это последнее десятилетие началось очень хорошо. Наконец пробудилась и отечественная критика: Болтин писал против Леклерка еще в 1788, а против Щербакова] в 1792 г. (Временник, [ч.] 1, с. 380). Третие издание [Русской] Правды сделано неизвестными в 1792 г. в Синодальной типографии, на 100 с. Ни одна еще древняя рукопись не издавалась и не объяснялась с такою критикою и ученым познанием отечественных древностей, несмотря на то, что и здесь упущена совершенно иностранная словесность, с помощию который объяснение очень бы много выиграло сравнением, напр[имер] с древними скандинавскими законами*5. В предисловии к сей Правде на 1-й странице нахожу я: «Для доведения Российской истории до возможнейшего совершенства, высочайше подтверждено Св. синоду собрать из монастырских архив и библиотек все древние летописи и другие, касающиеся до истории, сочинения». Но это повелено уже было Петром, Великим Мужем (№ 15) и один раз Великою Женою (№ 54): неужели ни один из обоих указов не выполнялся надлежащим образом и нужен сделался еще третий?.. И что же произвел последний?.. «Множество таковых рукописей прислано в Св. синод; мы пересматривали их в праздное(?) время, и нашли очень много древних и важных для на-
ики набиты подобными фигурами. Сверх того, на Петербургском монетном дворе выбито полное собрание, состоящее из 96 бронзовых больших медалей, из которых на каждой изображен государь с краткою надписию, показывающею его имя, дела и время: может быть, сделал это какой-нибудь детский учитель, хотевший заставить детей игрушками выучиться отечественной истории. Один нюрнбергский художник по имени Дорги вырезал эти портреты на зеленой сибирской яшме. Оба эти собрания можно видеть в музее Петербургской академии (см.: Кабинет Петра Великого, [ч.] 3, с. И). Леклерк по несчастию счел эти портреты за древние и подлинные (да и Академия наук приложила к календарю 1768 г. Рюриков портрет); и таким образом, после временников, принял он эти игрушки за второй главный источник русской истории. Во многих местах говорит он, что у русских есть такая полная нумизматическая история, какой нет у других народов; удивляется, сколь много надписи оных согласны с временниками и доказательства свои утверждает оными: la midaille d’Oleg prouvc, la mddaiUe d’lgor prouve}i и пр. Едва можно верить своим глазам, читая то, что он в кн. 2, с. XVI говорит в защищение свое против Левека, который (Histoire des differents peuples de Russie^, T. 1. Предисл.) осмеял его пред всеми умными людьми, хотя и с французскою тонкостию, но с такою силою, что г. ёсиуег мог только браниться, а не отвечать.
'’Одно из новейших и полезнейших для сего предмета сочинений было бы «Domarens Prdsning ester, Sweriges Lag», писанное Лагманом Линдом (Стокгольм, 1799 г.) на 200 с.
Нестор. Русские летописи на древнеславяиском языке...
35
шей отечественной истории вещей!». Что же сделано с таким множеством важных рукописей? Не знаю, издана ли хотя одна, выключая [Русской] Правды. Странная участь исторической словесности в России! Единственная в своем роде во всем ученом свете! Сами государи ободряют, приглашают, приказывают — и ничего не делается; а если что и делается, то все не так. Правда и то, что к этому нельзя принудить указами.
А следствия всего этого?
59. Вдруг и совсем нечаянно русская история, очевидно, начала терять ту истину, до которой довели было ее Байер и его последователи, и до 1800 г. падение это делалось час от часу приметнее. Падение) Роковой ход) Как это неестественно, неслыханно! Но вот доказательства: а) величайший русский знаток отечественной истории Болтин сам возмутил первые источники оныя тем, что, несмотря на летописи, а следуя [Истории] Тат[ищева], выдал руссов за финнов, а Вяряжское море за Ладожское озеро; но еще более тем: б) что ложный Иоакимов-ский отрывок (Временник, [ч.] 1, с. 19, 384)33, от которого уже отказались Мил[лер], Ломоносов] и Щерб[атов], объявил за истинный; в) сии два главных заблуждения, выданные столь важным человеком, ворвались во все книги, в «Летосчислителъное изображение» и в «Краткую историю»-, г) Фелкнеровы русские... (Временник, [ч.] 1, с. 384), пугали всех читателей; д) хотя многие и говорили, что не слича Нестора (Временник, [ч.] 1, с. 410), ни за что нельзя приняться; однако же никто не принимался за такое трудное дело — эти господа продолжали, как и прежде, в свободное время заглядывать в две, три рукописи, сравнивать их слегка (Временник, [ч.] 1, с. 400) и выбирать из разнос-ловий то, которое понравится, не разбирая, принадлежит ли это слово Нестору или вписано глупым переписчиком; е) глупая сказка от остинд-ской торговле, производимой чрез Россию еще до Рюрика, от реки Танг до Белого моря и до истечения Одера и Балтийское море, принята была всеми русскими за доказанную истину, и в 1800 г. Шторх украсил ее даже всякою ученостию; ж) говорили о монете Ярослава I, а [Беляев О. П.] сочинитель Кабинета Петра Великого ([ч.] 3, с. 140) показывает в академическом мюнцкабинете пермскую монету, которая будто старее Р. X., наконец, з) новый русский издатель Георгиева «Описания народов в России обитающих» ([ч.] 4, с. 74, 1799 г.), даже вытащил опять из гробов, почивших было с Шетгеном лет 70 тому назад, Мосоха Иафетовича и Скифа, правнука Иафе-това...
Тут экс-профессор русской истории потерял все терпение, с которым он лет 10 смотрел издали на этот плачевный упадок и
60. написал эту книгу34.
36
А.-Л. Шлёцер
A. 3. ЗИНОВЬЕВ
ЗИНОВЬЕВ Алексей Зиновьевич (04.02.1801, Москва — 14.02.1884, там же; похоронен в Алексеевском женском монастыре) — литератор, переводчик, профессор русской словесности, автор трудов по теории словесности, античной истории. Происходил из мещан. Первоначальное образование получил в частном пансионе Терликова. Зиновьев в 1817 г. стал вольнослушателем, с 1818 — студентом словесного отделения Московского университета, который окончил в 1822 г. со степенью кандидата словесных наук. С 1823—1829 гт. Зиновьев преподавал историю, русский и латинский языки в Московском университетском благородном пансионе — одном из лучших учебных заведений того времени.
В 1827 г. он был приглашен в качестве домашнего учителя к М. Ю. Лермонтову для подготовки его к поступлению в 4-й класс Благородного пансиона. В годы обучения будущего поэта в пансионе (1828—1830) Зиновьев стал его первым литературным наставником. Юноша дорожил мнением учителя и отдавал ему на суд свои поэтические опыты. По мнению литературоведов, Зиновьев оказал большое влияние на формирование нравственных и эстетических взглядов Лермонтова и иа развитие его интереса к истории. Впоследствии Зиновьев оставил ценные воспоминания о великом русском поэте.
Сочинение Зиновьева «О начале, ходе и успехах критической российской истории», написанное для получения степени магистра, было опубликовано в 1827 г. Одновременно он преподавал историю и географию в Московском воспитательном доме. В 1825 г. Зиновьев стал сотрудником и с 1832 г. — действительным членом Общества любителей российской словесности (ОЛРС); член Общества истории и древностей российских (ОИДР) с 1827 г. Он был в числе основателей «Общества переводчиков» при Московском университете (1825). Среди переводов Зиновьева: трактат Цицерона «Беседа о старости», «Римские древности, или ивображение нравов, обычаев и постановлений римских, служащих для легчайшего уразумения латинских писателей» А. Адама, «О трудах дюка Ришелье по части управления в полуденной России», «О скандинавских путешествиях в Константинополь и Другие страны с IX века. Из северной истории А.-Л. Шлёцера». Зиновьев участвовал в переводе с немецкого «Краткой всемирной истории», а также литературных произведений «Потерянный Рай» и «Возвращение Рая» Дж. Мильтона, французских детских повестей и др.
В 1830—1846 гг. Зиновьев был профессором кафедры словесности, древних языков и российского красноречия Демидовского училища высших наук в Ярославле. В 1846 г. (или 1847) он вернулся в Москву, где с января 1848 г. стал товарищем инспектора Лазаревского института восточных языков, старшим преподавателем русского и латинского языков, позднее — профессором русской словес-
А. 3. Зиновьев
37
пости. С 1851 г. он бесплатно давал уроки русского языка в Московском воспитательном доме и латинского языка в Мариинско-Ермолинском училище. Почти совсем потеряв ajjenne к концу 1850-х гг., Зиновьев не прекращал педагогическую деятельность. В 1858 г. он в чине статского советника вышел в отставку. Зиновьев был одним из первых биографов участника Отечественной войны 1812 г. декабриста В. И. Штейнгеля, который обратил внимание па способного юношу, еще когда тот числился в пансионе. Находясь на поселении и по возвращении из Сибири, Владимир Иванович интересовался судьбой Зиновьева и выражал желание встретиться с ним. (См.: Зиновьев А. 3. К биографии В. И. Штейнгеля // Московские ведомости. 1862. 7 окт. №218; Штейн-гель В. И. Сочинения и письма. Иркутск, 1985. Т. 1.)
О НАЧАЛЕ, ХОДЕ И УСПЕХАХ КРИТИЧЕСКОЙ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ
Ежели история ума человеческого столь же важна для пользы человечества, как политическая история, то и представление постепенного хода одной отрасли знаний имеет цель небесполезную. Какое обширное поприще предлежит тому, кто захочет в точности раскрыть начало, показать направление и успехи сего благородного стремления духа человеческого к собственному усовершенствованию?..
Конечно, критическая российская история еще не столетиями считает бытие свое, и с первого взгляда кажется весьма легким начертать историю ее самой, но опытным знатокам отечественного дееписания известно, сколько затруднений предстоит желающему пройти сие, по-видимому, малое поприще; желающему показать, как из нестройных опытов в описании России произошла наконец «История государства Российского»^ в настоящем ее виде.
Таковой опыт может быть чрезвычайно полезен для будущих историков, дабы без всякого нарушения единства представить священную истину, служащую содержанием нашей истории, что Россия, страдавшая от разделения самодержавной власти, в монархическом правлении обрела свое настоящее благоденствие и величие.
Я не успел преодолеть всех трудностей сего сочинения (конченного мною еще в начале 1826 г.) и с робостию представляю труды свои просвещенным соотечественникам. Ежели дальнейшее упражнение в исторических науках и благоприятнейшие обстоятельства дадут мне средства впоследствии распространить сие рассуждение, то плоды трудов моих я посвящу им с большею уверенностью.
38
Л. 3. Зиновыч
* * *
Историческая критика* рассуждает о действительности событий и заключается преимущественно в исследовании достоверности источников; особливо письменных свидетельств, на коих основывается повествователь. Она также многоразлична, как и исторические науки. Собственно историческая критика исследует действительность и качество показаний дееписателя по правилам, извлеченным из цели истории и приспособленным к различным ее материалам. Легко можно вообразить, что бы представила нам сия важная и необходимая наука без критических исследований. Дееписание о народе должно начинаться с его младенчества. Предания и памятники первобытные хотя достигают иногда эпохи образования и просвещения нации, но различный образ мыслей искажает первые, различные перевороты разрушают последние, и обязанностию критика-историка делается возвращение и тем и другим их достоверности. Сколько проницательности, глубоких соображений и размышлений потребно для того, чтобы открыть истину, которую в продолжение многих веков старались помрачить невежество, предрассудки или ложный патриотизм!.. Не оставляя без строжайших изысканий самых по-видимому маловажных предметов, историческая критика кажется для иных многотрудным, мелочным и неблагодарным занятием. Напротив, истинные любители просвещения, полагая лестною для себя славою представить какому-либо народу верное изображение его происхождения, младенческого состояния и постепенного хода гражданского общества, доказали нам, что решение великих вопросов, от которых зависят связь, порядок и полнота в истории, было следствием таких мнимо маловажных изысканий. Тем более критики должны обращать внимание на государства, игравшие значительную роль на театре истории.
а Греческим словом критика (от Kpivto — сужу) означают исследование и рассуждение о предмете, потом способность или искусство суждения о предметах и, наконец, науку суждения об оных, или основательное представление из сущности предмета выводимых правил, по коим можно судить о его истине или назначении. Итак, всякая критика ’ предполагает данный предмет, и как она есть основательное суждение, то предполагает также теорию, чрез которую развивается понятие о предмете, ибо точное суждение есть следствие полного и ясного познания сущности предмета. 1 аким образом, критика искусств изящных предполагает эстетику, н без сей теории суждение наше может быть только частное, неверное мнение, а не критика. Но преимущественно критика имеет влияние на свободное и произвольное в природе, менее — на необходимое. Сколь раз-’ личны образы свободной деятельности, столь различна и критика по своему предмету: всего более касается она главнейших предметов человеческой деятельности: науки и искусства в .пространнейшем смысле. Относительно наук бывает она философическая или историческая.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
39
Важность истории какого-либо народа3 (по замечанию Баумгартена) основывается на четырех главных случаях: 1) на множестве и качестве событий, ею предлагаемых; 2) на полноте известий о сих событиях; 3) на недостатке, который имели в оных прежде; 4) на отношениях истории к дееписанию других народов.
Оставляя первые три обстоятельства, о коих можно заключить из последствий, сделаем применение к российской истории особенно четвертого случая. Во всем Севере нет летописей древнее российских. Польские историки начинаются в ХШ столетии, шведские — собственно в XIV. Финляндия совершенно не имеет временников; в Лиф-ляндии и Пруссии они несравненно позднее наших. К истории Германии российская [история] равно имеет близкое отношение. Прехожу молчанием то, что св. Ольга и изгнанный Изяслав вступали в переговоры с немецкими императорами Оттоном В[еликим] и Генрихом IV; ограничиваюсь еще древнейшими временами. История славян, существенная часть российского дееписания, такова же и для германского. В XIV столетии мы находим уже славян в Германии, и впоследствии так утвердились они в оной, что Золотая булла, между прочим, ставила в обязанность каждому немецкому курпринцу изучение языка славянского. Хотя сей последний вышел из употребления во многих областях, но в них остались права славянские; знание их необходимо для юриспрудента. Филологи находили некоторое соотношение между языками обоих народов. Наконец, если бы древнейшая русская история и не имела важного влияния на дееписание других народов — естествоиспытатель заботится не о тех только растениях, кои производит его поле и кои доставляют ему прибыль, — есть общая ботаника, с равною тщательностию собирающая отечественные, мексиканские и камчатские травы. Если для немца, француза, англичанина не представляет российская история необходимых сведений, то есть всемирная, обнимающая весь земной шар, без патриотизма и народной гордости повествующая о всех странах, где живут человеческие общества, и дальновидным оком обозревающая весь театр деятельности народов, обращающая любопытство свое на брега Анадыря и Ганга, равно как на Тибр и Эльбу, и для которой Густав Адольф, Людовик XIV и все Каролинги не важнее Аттилы, Чингисхана и инков. В сей всемирной истории древнейшая российская имеет место и важна для философа-историка.
Древняя Россия гремела славой и могуществом в иностранных державах. Воинские успехи сделали ее страшною не только соседственным народам, но и самой гордой Византии. Не только Польша, Швеция и 4
4 В предисловии к «Испанской истории» Ферреры.
40
Л. 3. Зиновьев
Венгрия, но и отдаленная Франция видели на своем троне цариц русских. Несмотря на то, древняя история России оставалась весьма мало известною. Представим некоторые тому причины: 1) от времен Моисея и Гомера мы не имеем никакой северной истории или, другими словами, не знаем ничего о первобытном народонаселении Севера. Если то же самое не известно о Западе, без сомнения гораздо ранее открытом, то чего можем ожидать от глубокого Севера? Можем лишь теряться в пустых догадках, едва достигающих возможности вероятия и совершенно бесполезных по следствиям, ежели не подкреплять их еще новыми догадками; 2) мы не имеем северной истории от древних греков и римлян. Известный им полночный мир простирался только до Дуная и Рейна или до Эльбы и Майна; за сими пределами лежала для них страна неизвестная, о существовании которой (а не о величине) знали они по слухам: страна, о которой они составляли столь же ложные понятия, какие имели и мы, европейцы, в XIV в. о монголах и китайцах; 3) не было северной истории со времени Р. X. до IX в. Северные народы не имели северных летописей, ибо не знали еще письменного искусства. Не было иностранных ее писателей, ибо северные обитатели не входили ни в какие связи с южными государствами, и путешествия из последних к первым начинаются гораздо позднее, нежели думали.
Несмотря на то, находились жаркие защитники происхождения государства Российского, современного народам Древнего мира; причисляли его обитателей к веку Кира, к разрушителям или покровителям Трои, к строителям столба Вавилонского, наконец, к Магогу и Иафету, и, начиная от Славена, внука Иафетова, основателя города Славенска, выводили по прямой линии ряд древних наших государей, с важными о них подробностями. Но не возбуждает ли в вас недоверчивость слишком ощутительно подделанная история? Вам по другой системе представят иное, и найдутся проповедники той мнимой истины, что славяне суть скифы и сарматы, следовательно, древнейший народ, существовавший за 1000 лет до Р. X. Скифы и сарматы суть любимые слова греческого и римского невежества (касательно Севера). В устах Геродота они имели свое значение, но после того ими назывались неизвестные народы по ту сторону Дуная и Окса, со всеми междулежащими областями до Ледовитого моря и Северного полюса, или одним словом: Terra incognita arctica2, о существовании которой носились одни лишь слухи. Но где она находилась? При Доне ли, Висле, Волге, Оби или Амуре? За 300 миль по ту или по сю сторону хребта Уральскрго? На это никто не дал бы вам ответа. Никто даже не считал нужным определить ее положения, ибо думали, что за Доном
О начале, ходе и успехах критической российской истории
41
начинается Ледовитое мореа. Но узнаю ли я славян, ежели мне назовут их скифами? Это неизвестные народы, жившие некогда в пространном Севере, вне тесного круга, занимаемого греками и римлянами! Начиная с VI в. по Р. X., византийские историки описывают с подробностями те только происшествия, кои касались их Отечества, и хотя первые упоминают о славянских народах и потом о руссах, но неопределенно. Арав-ляне посещали страны Юго-Восточной России, но известия их почти до нашего времени лежали в забвении. Вертинские летописи кратко повествуют о руссах, еще известных за 23 года до основания нашего государства. Лиутпранд1’ кратко и случайно описывает несчастный поход на греков в[еликого] к[нязя] Игоря. В различных немецких летописях встречается [упоминание] о посольстве, отправленном в[еликой] княгиней] Ольгой к императору Оттону В[еликому] для испрошения христианского учителя своему народу. Дитмар Мерзебургский пристрастно повествует о Владимире В[еликом]. Равно у летописцев Адама Бременского и Ламберта Амафенбургского находили краткие сказания о руссах.
Столь неизвестна была русская история, когда св. инок Печерского монастыря предпринял [попытку] описать историю своего Отечества от основания государства, т. е. с 862 г., чрез 250 лет, в беспрерывном хронологическом порядке. Отселе идет начало нашего отечественного дееписания.
Нестор, отец российской] истории, жил в последней половине XI столетия и в начале XII. Он вообще занимался историею славянских народов, и в особенности руссов. Славяне, разделенные тогда на многие племена, не имели туземных хронографов, исключая богемского монаха Христиан^, брата герцога Болеслава Кроткого (около 993 г.). Спустя несколько времени после Нестора в Праге явился Козма (Dechant), в Бозове Гелъмолъд и, наконец, чрез 100 лет после, в Польше епископ Виниенгпий Кадлубек, покровительствуемый королем Казимиром ученым, составивший первую отечественную летопись. Нестор, предложив космографию, начинает Временник свой основанием Российского государства, случившимся до него за два века, не далее. Он касается до переселения славянских народов из их первобытных жилищ, но не из Сеннаарской равнины; означает вообще их походы в Северной Европе, ибо не знал частностей, а писал только то, что знал. Сколь похвальна
* lul. Capitolin. de Maximin. Pacata Germania Syrmium venit. Sarmalis bellum inferre parans atque animo habens, concupiens usque ad Oceanum Septentrionales partes ad Romanam ditionem redigere: quod fecissel, si vixisseth
b De rebus Imperat. et reg. lib. Vol. Cap. 64.
c См.: Шлёцер |Л.-Л.] Probe russ|ischerl Annalen5. S. 4.
42
A. 3. Зиновьев
такая осторожность в летописателе средних времен, возвышающемся над вкусом своих современников! Должно ли верить богемскому или польскому летописцу, рассказывающему происшествия, неизвестные Нестору, жившему прежде их несколькими веками? Еще важно и то, что Нестор писал посреди своего народа, мог слышать почти от самовидцев самые древнейшие происшествия. Со всем тем критик должен осторожно пользоваться сею летописью. Никто не видал и нигде нет подлинной рукописи; великое множество старых и новых списков находится при Академии наук, в библиотеках публичных и частных, в монастырях и т. д. Все сии списки, сделанные во время татарского господства и последовавшего за ним невежества, не сходны между собою. Переписчики, при всей достохвальной любви своей к отечественной истории, не были ученые люди: одни неосмотрительно пропускали целые слова и строки; другие с намерением поправляли, ставя известные им слова вместо неизвестных, старинных или иностранных; переменяли слог, выкидывали, поправляли, сокращали, вводили свое, толковали, заставляли говорить Нестора то, что ему и на мысль не приходило. В таком виде дошли до нас все списки сочиненного Нестором Временника, сего славного источника первых веков российской истории. Начиная с Нестора, имеем мы непрерывный ряд летописцев, в достоверности коих нельзя сомневаться.
Сверх того, по мнению Шлёцера и Карамзина, для российской истории примечательны следующие памятники: степенные книги, хронографы, жития святых, особенные дееписания, разряды, родословные книги, каталоги митрополитов и епископов, послания святителей, древние монеты, медали и надписи, грамоты, статейные списки, иностранные современные летописи, государственные бумаги иностранных архивов.
Подробное и точное описание всех сих источников находится у Шлсцераа. Все они более или менее были подвержены участи Несторовой летописи и должны быть сравнены и соглашены между собою для извлечения из них положительных по возможности результатов. Кроме сего, по близким связям, которые Россия имела с хазарами, норманнами, греками, поляками, монголами и прочими, при сем сравнении надлежит обращать внимание на летописи вышеупомянутых народов. Наконец, должно сказать несколько слов о первых иностранных путешественниках, посещавших Россию, и преимущественно южные края оной, по видам торговли и политики. Древнейшие из них были аравля-не, а наконец, некоторые европейцы. Подобно как русские летописи укрывались долгое время от иностранцев, так и повествования сих послед-
аВ его «Несторе» и «Probe russ|ischer| Annalen».
О начале, ходе и успехах критической российской истории
43
них о нашем Отечестве распространились в оном уже в позднейшее время; почему и надлежит их отнести к позднейшей эпохе критической российской] истории. Далее замечательны посланники от разных европейских дворов к московскому, коих описания России очень важны для отечественных историков. Таковы Герберштейн3, бывший в Москве в царствование Василия Ивановича (в начале XVI в.), Букхау* 1’, Майер-бергс, Поссевин и др. В них находим, между прочим, известия о нравах и обыкновениях того времени. Герберштейн сделал даже довольно верные выписки из одного неисправного и недалеко простиравшегося списка Несторова Временника, напечатанные в 1549 г. и повторенные потом другими. Не должно прейти молчанием и тех иностранцев, кои начали служить у российских государей, преимущественно со времени Иоанна Васильевича [IV]. Из них примечательны по своим наблюдательным описаниям: Маржерет, Таубе, Крузе, Бер и мн[огие] др[угие].
Изложив кратко известие о материалах для нашей истории, составляющих предмет исторической критики, стану теперь рассматривать писателей, кои ими пользовались, и таким образом представлю по их сочинениям начало, ход и успехи критической российской истории.
Хотя не было недостатка в книгах, носивших название российской истории, и еще [в] 1736 г. Селлий составил многочисленный реестр подобных изданий^, но заслуживают ли названия истории разные известия, без критики и выбора отвсюду извлеченные, слегка только касающиеся до главного предмета и наполняющие частые пропуски смелыми догадками; превращающие смысл истинных происшествий или по незнанию объема истории, или из пристрастия? Читатель, сколько-нибудь знакомый с источниками российской] истории, затрудняется в сих описаниях различить действительные события от выдуманных; но без исключения можно сказать, что таковы именно все исторические известия о России до времен Байера.
Если кому заключение сие покажется слишком смелым, тот пусть обратит внимание на источники, из которых все, особливо иностранцы, почерпали сведения о России. Первые и главнейшие представляют Петрей и Герберштейн. Хотя оба они пользовались славянскими летописями, но недостаточно и без критики. Несмотря на то, долгое время
л Slgismundi L. В. in «Herbersiein rerum MoscOi’itarum commentarii»6.
l'Moscoviae ortus et progressus. De ducibus Moscoviae7.
c ker in Moscoviam ab ipso descriptum**.
ЛВ. A. Sellii. Schendiasma litterarium de scriploribus, qui historiam polkico-ecclesiasticam Rossiae sriptis illustrarunt9. 1736.
44
A. 3. Зиновьев
считали их классическими авторами. [В] 1734 г. Кульчинский напечатал в Риме свое сочинение «Series chronologica magnarum Russiae s. Moscoviae, etc.»*0, довольно верное; но кто знал о сей книге, и оставляя чрезмерную ее краткость, ряд русских владетелей начинается в ней с Тамиры, победительницы Кира. Спустя 10 лет издал И. И. Дри-мель «Опыт исторического доказательства о происхождении россиян от араратцов, как от первого народа после всемирного потопа (по преложению с немецкого, изданному в 1715 г.)», и Дегинь в 1756 г. в генеалогическом и хронологическом введении к своему сочинению («Histoire generale des Huns, des Tures, des Mogols et des au-tres Tatares occidentaux etc.»)** представил первую обстоятельную роспись русским государям с XI до XV столетия, с показанием годов их царствования. Француз Лакомб в своем «Abrege [chronologique] de ГHistoire du Nord»*2 сообщил нечто новое своим единоземцам; он воспользовался известиями Миллера, напечатанным в 1-й части <<Samm/[ung] russ [isc/гег] Cesch[ichte]»*3. О XIII и XIV столетиях], столь богатых великими событиями, написал он несколько страничек. Вообще неточные списки российских] князей находились у многих, но замечательнейшие перевороты в нашем Отечестве совершенно были опущены. Я бы мог наполнить сие рассуждение еще весьма многими подобными произведениями, но считаю лучшим ограничиться главнейшими, кои служили к усовершенствованию нашей истории, и прейти молчанием незначительные сочинения, представлявшие нетвердые системы. Для сего предполагаю я два главных отделения.
Во-первых, обрабатывание материалов для критической российской истории:
а) объяснение отечественных памятников или вообще древней российской истории;
б) систематическое извлечение из иностранных исторических сочинений всего, что касается до российской] истории.
Во-вторых, собственно систематическое дееписание.
Приступаю к первому отделению, заключающему
,1. Обрабатывание материалов для критической российской истории
а. Объяснение отечественных памятников или вообще древней российской истории
Ничто, имеющее посредственное или непосредственное влияние на благо России, ничто не укрылось от всеобъемлющего гения Петра Великого. Вот почему, говоря об улучшении какой-либо отрасли государственного управления, народного просвещения, хозяйства и т. д.,
О начале, ходе и успехах критической российской истории
45
мы должны восходить ко временам бессмертного преобразователя России. Здесь, рассуждая о начале критической истории нашего Отечества, ему же приносим жертву благодарности. Кроме того, что, возвеличив Россию завоеваниями, он обратил внимание иностранных писателей на историю вновь возникающего государства, своими связями с европейскими державами, возбудил в них нетерпеливое желание узнать Россию и тем подал повод некоторым ученым писать о нашем Отечестве, кроме того, что в основанную им Санкт-Петербургскую академию призваны им отличные ученые из всей Европы, — он сам непосредственно оказал покровительство критической российской истории.
В 1716 г., проезжая чрез Кенигсберг, осматривал он тамошнюю библиотеку и между прочим увидел список Нестора, неизвестно каким образом попавшийся за границу и подаренный в помянутую библиотеку кенигсбергским губернатором Радзивиллом. Он приказал списать его вернейшим образом, может быть и для того, что имел намерение сравнить его с домашними, ибо в 1722 г. февраля 16 издал указ:
«Из всех епархий и монастырей, где очень по описаниям куриозные, т. е. древних лет рукописные на хартиях и на бумаге церковные и гражданские летописцы, степенные, хронографы и прочие сим подобные, что где таковых обретается, взять в Москву в Синод и для известия оных списать, и те списки оставить в библиотеке, а подлинные разослать в те же места, откуда взяты будут по-прежнему; а тех епархий и монастырей властям притом объявить, дабы оне те куриозные книги объявили без всякой утайки, понеже те книги токмо списаны, а подлинные возвращены будут к ним по-прежнему и для осмотру и собрания таковых книг послать из Синода ученых»!
Важных последствий в то время не было, впрочем, различные рукописи, собранные вместе, сохранились для счастливейшего времени, когда их стали издавать в свет и воспользовались ими надлежащим образом.
* * *
Краеугольный камень для критики российской истории положил, как мы уже сказали, Феофил Зигфрид Байер, призванный в Санкт-Петербургскую академию профессором истории и древностей, один из великих литераторов и историков своего времени, имевший отличные сведения в древней и новой словесности, какие необходимы были первому критику в нашей истории. Он первый указал, что для успехов в сей последней необходимо должно обратиться к летописям и историям государств, имевших сношения с Россией, и сам деятельно отыскивал
46
Л. 3. Зиновьев
сии источники. Комментарии его приносят честь сочинителю и месту, для коего он трудился. Следовавшие за ним наши отечественные писатели могли бы ими лучше воспользоваться, нежели как произошло в самом деле. По крайней мере с тех пор некоторые из иностранных ученых основательнее стали заниматься нашею историею и иные достигли той цели, к которой Байер только ревностно стремился. Сочинения сих последних заменяют его изыскания, но желающие видеть начало исследований в российской истории и наблюдать постепенность открытий с удовольствием и благодарностию прочитают Байера. К сожалению, сей великий исследователь языков, столь много посвятивший времени китайскому (намерение похвальное, но не исполнившееся)3, не учился по-русски; почему и зависел он от неискусных переводчиков, и наделал грубые ошибки; отчего в то время и долго после важнейшие его открытия, даже и в таких предметах, в которых отечественные писатели временников не имели голоса, отвергались читателями летописей, беспрестанно твердившими, что Байер не знает по-русски. Исследуя чужеземные повествования, коими (повторю) он первый воспользовался для русской истории, он оказывает в себе великого ученого; строг и силен, разбирая с критического трибунала греческих и римских писателей; но мало заботился о славянских, собирал и упоминал без разбора летописи или Степенную книгу, древнее или новое сочинение, каноническое или апокрифическое. Сии без надлежащего рассмотрения и исследования собранные места читал и переводил вовсе неправильно; а такого рода небрежность тем более была опасна для исторического изыскателя, который собирал всегда с размышлением, всегда рассуждал и знал искусство выводить важнейшие заключения из первой посылки, хотя бы оная была основана на одном слове летописца. Исследуя какое-либо происшествие, он ничего встречающегося не хотел оставить без разыскания. Здесь я привожу важнейшие его сочинения. Все они писаны прекрасным латинском слогом и помещены в Комментариях академии.
1. Рассуждение о скифах\ Байер заслужил название преобразователя северной истории и тем уже, что в различных своих рассуждениях не только раскрыл истинное значение слова «Скифия» у древних, но и
а Китайский язык был главнейшим занятием Байера. Он надеялся сделать для него важные открытия для учености и для христианства. См. его «Museum Sinicum». 143 с. Многие его обвиняли, ио Фреи в предисловии к своему переводу из Иби-Фосцлана полагает китайские памятники в высшей степени важными для монгольского периода российской истории-
'’Baycri Opuscula ed. a Klotzio^ (р. 133).
О начале, ходе и успехах критической российской истории
47
доказал неоспоримое влияние, какое имел сеи пустой звук, сия смесь заблуждений и невежества, сей покров грубого незнания в древней географии как древних, так и новых повествователей о Севере*. «Да будет известно мое мнение о скифах, — говорит сам Байер, — от них не произвожу я сарматских, русских и славянских племен, или греков и венгров, или наконец татар... Отрицая происхождение руссов от скифов, приношу пользу и тем уже, что прекращаю смешение между народами и отделяю сие знаменитейшее племя. Равно не бесполезны исторические изыскания о стране, искони известной под именем Скифии и теперь составляющей часть огромной Русской империи. В них предлагаю я то, что истинно, или что близко подходит к истине. Умалчиваю, сколь важны сии исследования для тех, кои в изыскании происхождения венгров, поляков и других народов — в скифах встречали камень преткновения»* 1’. Вот первый голос истинного исторического критика!
2. О варягах?. Здесь Байер первый объяснял варягов. Сие его сочинение есть образец благоразумной этимологии и сравнения имен. Он приводит их множество с древних камней, из древних песен, сказок, из датской истории Эрика царя, из Снорро Стурлезона, достовернейшего писателя скандинавского, Саксона-Грамматика, из «Series regum Daniae»16, Олая Вормия, Торфея и др. Шлёцер в своем Несторе предлагает его в извлечении, оставив все, не принадлежащее к русской истории, или в чем Байер ошибался11.
3. О первой константинопольской экспедиции руссов?. Чувствуя важность происшествия, Байер исследует оное, основываясь на памятниках как греческих, так и русских, тем с большею критикою, что, по его же словам, историческое сие событие запутано многими трудностями: не согласны были во времени, когда оное случилось; но автор остроумно объясняет год происшествия, бывший предметом недоумения и неосновательных догадок. Он принял сначала сих руссов за арабов и морских разбойников из Роса (что в Киликии), но после, поправив слова византийцев, остался при мнении, что рсо^ означает нынешних руссов1.
а Шлёцсра «Северная история»^. С. 260.
ЬВ начале первого рассуждения «О скифах».
' См.: Commeiitarii Academiae Petropolilanae. Т. 4.
,JB русском переводе: Ч. 3. С. 100.
‘‘Comm|entarii|. Acacl|emiae], Pelrop|olitanae|. 'Г. 6.
1 Шлёцер опровергает мнение Байера касательно сих россов. Карамзин принимает мне-
ние Байера (см.: ИГР. Г. 1. 11рим. 108).
48
Л. 3. Зиновьев
4. Происхождение руссов". «Их выводили из творений Геродота, Ксенофонта, Страбона, Лукана, даже из Книги Бытия и т. д. Сие мнение заимствовано сочинителем Синопсиса из польских писателей. Также искали руссов в пророке Иезекиле. Гораздо правдоподобнее догадка неизвестного сочинителя жизни Романа Лакапена производить руссов от финнов». Байер отечеством руссов определяет Скандинавию. Он, веря Кию, Щеку и Хориву, отыскивал первого в готском царе Книве, который в Паннонии дрался с императором Децием, но народ руссов выводил из Скандинавии. В заключение говорит об образе правления руссов и предлагает филолого-критические исследования о словах царь, князь и др. Шлёцер признает себя много обязанным сему сочинению. Важное известие Вертинских летописей относительно посольства императора Феофила к Людовику Благочестивому указал нам Байер, хотя удачнее оным воспользовались его последователи.
5. Географические сочинения.
А. «Русская и соседственных стран география, около 948 г. из Константина Багрянородного»1'.
Немного спустя после взятия Киева Олегом, Константин Багрянородный в книге об управлении государством описывает страны, лежащие при Дунае, Днепре, Понте, Кавказе, Волге, до Урала. Изъяснение сего сочинения Байер считал весьма важным для исследования о происхождении руссов. Впрочем, он пользовался не одним описанием Константина Багрянородного, но и другими того времени памятниками.
В. «Русская и соседственных стран география, около 948 г. из северных писателей»0.
Говорится о жительстве чуди, эстонцев, ливонцев, мери'1, ями, унграх, корелах, финнах. И как из северных памятников того времени известно о Гардарихии и Гольмгардии, то и на них брошен взор критический.
Оба сии географические рассуждения весьма важны для северной истории. Но, по словам Шлёцера'', оба суть opera postuma18, и по крайней мере первое недостойно своего великого сочинителя и не было никогда им предназначено к изданию в свет. Байер умер, когда на
а Origines Russicae. Comm|entarii|. Acad|emiae|. Petrop[olitanae |. 1.8. Вот собственные *' слова Байера: «Neque enim nosjuvat, quaecunique de Sclavis extant ea raptim transferre ad Russos, ut isti quidem sunt ausi. nomen Russicum desidero»17. (P. 389).
4bid. T. 9.
‘ Ibid. T. 10.
11 Шлёцер исправил ошибку Байера, у которого напечатано Larmenses. [ Шлёцер | север-
1 пая история, С. 492.
’ • 'Там же. С. 491.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
49
печатались сии сочинения, почему и вкрались в них многие ошибки. У Шлёцера, в его «Северной истории», находятся они в немецком переводе с критическими примечаниями3.
Разнообразные занятия увлекали Байера от русской истории, а преждевременная смерть от полезных трудов для всей Европыь.
* * *
Наипространнейшее поприще в критической российской истории прошел Герард Фридрих Миллер, профессор и историограф в Санкт-Петербургской академии и вместе бессменный ее секретарь, знаменитый ученый не только в России, но и во всей Европе. В продолжение 30 почти лет сделал он чрезвычайно много для нашего Отечества, которого большая часть оставалась землею малоизвестною, или, еще хуже, о которой иностранцы имели весьма неверные сведения.
1732 год. Начал он издавать «Sammlung russischer Geschichte» и открыл свое поприще тем, что всего более было необходимо; взялся за летописи и в немецком переводе представил выписки из Нестора, по Радзивилловскому списку. Не зная сам по-русски, Миллер слушался незнающего переводчика, который надпись Временника «Летопись черноризца Феодосиева монастыря Печерского» перевел так: «летопись игумена Феодосия»^. Чрез что Нестор около 30 лет назывался у иностранцев игуменом Феодосием, хотя спустя 20 л[ет] Миллер исправил свою ошибку.
Между тем правительство желало иметь точные и верные сведения о своем государстве. Сибирь до сего времени была страною малоизвестною, и потому снаряжена была экспедиция для ее описания. [В] 1733 г. Миллер отправился вместе с астрономом Дегинем^ и естествоиспытателем Гмелиным для составления географии и истории обитателей Сибири. Нельзя было выбрать человека, способнейшего для сего поручения. Там наблюдал он черемисов, вотяков, телеутов, тунгусов, якутов и др.,
“ Сих географических сочинений нет также и в Клотциевом издании сочинений Байера. Желающие иметь известие о всех трудах его найдут оное в «lochers allgemeines Gelehrten Lexicon» и в «Manuel du libraire par. I.C. Brunnet»19. 1820.
ь Байер родился [в] 1694 г., ум[ер] [в] 1738. См. «lochers» и пр.
с Sammlung Russischer Geschichte. S. 1. Nachricht von einem alten Mst. der Russischen Geschichte des Abtes Theodosii in Kiow20.
d Выше было сказано, что Дегинь писал о русской истории; но главным трудом его была «История китайцев». Приведем о нем суждение Г. Миллера из его «Всеобщей истории» (ч. 1, с. 502): «Der gelchrteste Geschichtforscher fiber die Nationen ist Desguignes, in seiner Erzahlung oftzu-weitlaufig, und uber wichtige Puncte kurz; er scheint sogar sich wiedersprechen, und ist um so glaubwtiidiger: wenn er weniger genau iibersetzt hatte, so konnte er deise Fehler auswoichen; es ist ein Gliick fur die Geschichte, dass er weniger Einbildungskraft als Gelehrsamkeit hatte»21.
50
A. 3. Зиновьев
вел подробный журнал своему путешествию, составлял исторические и географические описания городов, чрез которые проезжал, разбирал архивы оных и тщательно выписывал все, что находил в них для русской истории, срисовывал древности, какие ему попадались; привез множество замечаний о нравах, языке и вере народов, которые посещал. В 1743 г. возвратился он к своей академии, в которой исторический класс был уничтожен, хотя Миллер был оставлен в звании профессора и ему присоединено было другое — историографа. В этом звании ему надлежало говорить речь в день тезоименитства императрицы «О начале народа и имени русского», уже напечатанную им на латинском и русском языках. При дворе узнали, что Миллер, подкрепляя мнение Байера, выводит руссов из Скандинавии, а по тогдашнему неприязненному расположению со Швециею, оное мнение казалось оскорбительным для чести государства. И что же? Ныне, говорит Н. М. Карамзин2, трудно поверить гонению, притерпенному автором за сию диссертацию. В 1749 г. академики по указу судили ее: Струве (см. ниже), Фишерь на всякую страницу делали возражения. Кончилось тем, что Миллер от беспокойства занемог, а диссертацию запретили. Наконец Миллер, справедливо доказавший ошибку тех, которые единственно по сходству имени варягов-русь признавали за древних роксолан (первые жили на севере, а другие — в окрестностях Азовского моря), согласился, что варяги-русь могли быть роксолане, но в смысле Географа Равенского, который говорит (с. 140): «Item juxta Осеа-пшп est patria, quae dicitur Roxolanarum...»22 etc.
1755 год. Миллер начал издавать русский журнал «Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие», и в апреле месяце на с. 275 возгласил:
«Для русской истории весьма полезное дело было бы, как от природных россиян, так и от иностранных давно желаемое, ежели бы поведено было к побуждению тех, кои российскую историю основательно знать желают или оную своими разысканиями больше изъяснить намерены, Несторову летопись, купно с продолжениями оной, напечатавши, в народ издать. Сколько же времени и иждивения тем будет сбережено, кои ныне на переписку оных летописей от охотников употребляются? И какое средство может надежнее быть того, которое подает нам печатание книг, чтобы миновать погрешности, кои при переписке не чувствительно и почти неминуемо случаются!».
’ИГР. Т. 1. Прим. 111.
ь Фишер написал «Quaestiones Petropolilanae»23, сочинение, имеющее отношение к российской истории и объясняющее происхождение венгров, татар и др. Оно издано Шлёцером и весьма им похваляется.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
51
Как просто и ясно Миллер увещевал приступить к печатанию летописей, но его никто не слушал. Некоторые обвиняли в недеятельности относительно отечественной истории академию, но в продолжение полвека она была иностранною в России. Она походила на растение, искусственно воспитываемое под чуждым для него небом, так, например], математические науки обрабатывались в ней с самым блистательным успехом, но геометры были не русские. Натуральная история поручена была также иностранцам. Антикварии и филологи здесь появлялись, но обращали любопытство свое более на отдаленные предметы, нежели на их окружавшие, разбирая памятники Египта, Греции, Рима и даже Китая. Все сии ученые, коих не соединяло одно общее Отечество, имели теснейшие сношения с своими единоземцами, нежели с сочленами академии. В драгоценном собрании изданных академиею сочинений написано русскими авторами очень немного и не самое замечательное (разумею первые времена академии)41.
Наконец [в] 1761 г. Тауберт получил позволение мало-помалу издавать собрание летописей. Хвала человеку, хотевшему исполнить то, что давно долженствовало быть сделано. Но нередко прекраснейшие предначертания бывают тщетны или дурно совершаются.
Миллер сделал предложение и с прискорбием видел, что не ему, профессору истории, доверили привести его в действо.
Тауберт не был ученый, а сверх того, занятый важнейшими делами, не имел времени. Таким образом, печатание, корректуру и все труды поручил он служившему при академии Баркову. Список избран был Радзивилловский. Несчастный выбор! Тауберт позволил или даже принудил сего издателя: 1) древнее правописание переменять или поновлять; 2) целые исторические места выбрасывать; 3) непонятные места по произволу пояснять и старые слова заменять новыми; 4) пропуски пояснять из других списков. Чего же можно ожидать от издания летописи с такими правилами? Оскорбленный Миллер не принял в оном ни малейшего участия. Однако ж с не меньшею деятельностию продолжал заниматься обрабатыванием материалов для российской истории, быв переведенным в Москву.
Миллер сверх того издал Степенную книгу (1755), «Историю» Татищева (см. выше), Судебник царя Иоанна Васильевича, «Ядро Российской истории» кн[язя] Хилкова^’, «Географический лексикон Российского государства», сочиненный Ф. Полуниным и многое другое.
“ Revue cncyclopedique 77r live. P. 3412T
52
A. 3. Зиновьев
* * -л-
В одно время с Миллером замечательны труды академика Струве. Он, желая поправить мнимую ошибку относительно происхождения руссов, коей виновником был Байер, написал еще в 1753 г. рассуждение о древних руссах. На оное отвечает историограф: «Струве силится доказывать, что Несторовы варяги-русь были готы-роксолане, будто жившие между Балтийским и Ледовитым морями, в земле, которая в исландских сказках называется Ризаландиею (Risaland), или страною великанов. Струве говорит, что роксолане, по «Географии» Стра-боновой, обитали в самой глубине Севера! Можно ли академику объяснять таким образом Страбона, не имевшего идеи о Северной Европе? Ризаландия, земля великанов, или Иотунгейм, принадлежит к баснословию исландскому: там обитали не варяги-русь, а злые духи, оборотни, чудовища, или, как воображает Далин, древние готы, которые, будучи велики ростом, назывались великанами»1*. Впрочем, Струве имел надлежащее понятие о роде руссов и сравнением Русской Правды с древними скандинавскими законами открыл новые виды для критиков. Сверх того, старался объяснить имена днепровских порогов, упоминаемых Константином Багрянородным, с скандинавских языков, независимо от Тунманна.
Между тем само правительство поощряло трудившихся для объяснения российской истории. Екатерина II, всего более старавшаяся в России водворить просвещение, в особенности ей покровительствовала. В царствование сей императрицы исчезли предрассудки считать летописи государственною тайною, и многие из них изданы, как то: «Библиотека Российская Историческая», 1-я часть с предисловием Шлё-цера. В ней помещен Радзивилловский Нестор; Царственная книга (1534—1553) из Патриаршей библиотеки 1769 г.; Царственный летописец (1114—1472) из Голицынской библиотеки 1779 г.; Древний летописец (1254—1424), не показано, откуда взят, 1774 г. и 1775 г.
1780 год. Монархиня возобновила указ Петра В[еликого] Св. синоду, чтобы для пользы публики и для успехов российской истории под присмотром надежных людей снять списки с находящихся в Московской синодальной и типографской библиотеках таких древних русских рукописей, которые по древности своей трудны к разобранию; а потом приступить к напечатанию оных так, чтобы важнейшие напечатаны были прежде, потом и остальные, а фигуры, находящиеся в некоторых, снять вернейшим образом. Также справиться в Троицком и других
' ИГР. Т. 1.11рим. ИЗ.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
53
славных монастырях, нет ли в их библиотеках важных каких русских летописей, и ежели есть, то и сии напечатать.
В исполнение высочайшей воли от Св. синода изданы: Летописец Новогородский (1017—1352) [в] 1781 г., Летописец Архангелого-родский (832—1598) [в] 1781 г., Летописец (безымянный) (1206— 1534) [в] 1784 г. и м[ногое] д[ругое]. В Петербурге напечатаны: Новгородский. летописец, помещенный также в «Древней Российской Вифл[иофике]»а, очень верно, Российская летопись по списку Софийскому Великого Новаграда.
Вольное российское собрание (составившееся еще в 1771 г.) одним из главных упражнений имело российскую историю. В трудах его (ч. 1, с. ИЗ—194) преимущественно должны мы заметить напечатание Двинского летописца, под заглавием «О двинских жителях, называемых заволоцкою чудью и про[чее]». Стриттерова «История о первейшем переводе Библии с Вульгаты, сделанным врачом Скориною». Одним из деятельнейших членов Вольного собрания был Ник[олай] Ив[анович] Новиков, издатель «Древней Российской Вивлиофики», содержащей собрание древностей российских до истории, географии и генеалогии российской касающихся. Все просвещенные соотечественники ценят труды Новикова и его ревностное стремление к распространению российский] словесности, особливо сведений исторических. Также и Миллер доставлял в оное много важных статей. Но мы должны припомнить еще об одной заслуге сего последнего, которая по следствиям оказалась важнейшею для критической российской истории. Еще в 1761 г. по его предложению вызвали из Геттингена в Петербург Августа Людвига Шлёцера.
* * *
Приступаю к обозрению подвигов Шлёцераь, которого ум обширный и глубокий оказал незабвенные услуги нашей истории. Свое пребывание в Петербурге ознаменовал он многими полезными трудами, многими предначертаниями, которыми занимался, оставив Россию, и кои в наше время большею частию исполняются. Не говорю о том, что его особенный способ рассматривать всеобщую историю имел благотворное действие и на российскую, составляющую великое звено в неизмеримой цепи дееписания; ни о посторонних и вспомогательных сред-
а Шлёцер [А.-Л.]. Нестор Ч. 1. С. р^д.
ь Август Людвиг Шлёцер родился [в] 1737 г.36, прибыл в Россию [в] 1761 г.; [в] 1767 г. возвратился в Геттинген и умер [в]1809г.
54
А. 3. Зиновьев
ствах, кои он старался обработать для усовершенствования любимой науки“. Подробное описание всех занятий его может быть предметом обширной и поучительной книги — обращу внимание на то особенно, что непосредственную имеет связь с критическою историею России. Читатели не упустят из вида, что сочинения, о которых упомяну впоследствии, написаны иностранцем, прибывшим в Россию и начавшим знакомиться с нашим языком 26 лет от роду; что в то время менее было средств успеть в таком многотрудном предприятии и что, наконец, сему иностранцу надлежало не с одним только новым книжным языком познакомиться, но и с древним его наречием.
Вот как действовал Шлецер, побеждая предрассудки современников, неприметно направляя их к благопоспешности своих начинаний — к истинной исторической критике.
По прибытии своем в Россию, он [в] 1762 г. принят был в звание адъюнкта Академии наук, [в] 1765 [г.] произведен в ординарные про-фессоры истории, именно русской, и потом наименован ординарным членом академии. Тут вознамерился обработать памятники русские; начал собирать списки временников и сличать их с величайшим терпением. Еще в 1764 г. подал он академии подробное начертание, каким образом можно составить древнюю русскую историю; упомянул в оном, как немцы, французы, англичане, подвизаясь на поприще исторической критики, наконец достигли желаемой цели, и заключил, что таким же образом должны поступать и русские. То же самое повторил он и в предисловии к Несторовой летописи (в 1-й части «Библиотеки Российской Исторической]», которое сочинено им по требованию Гауберта, как известно уже по имени только, издателя Нестора. Шлёцер желал тогда и не переставал желать до самой смерти, чтобы летописи рассмотрены были критическим образом, сличены между собою, очищены от погрешностей, чтобы восстановлены были подлинные слова и подлинный смысл ле-тописателя — без чего, утверждал Шлёцер, никогда не можно иметь критическую историю. Надобно изъяснить: что Нестор написал действительно? Как он разумел написанное? Справедлива ли мысль его?
Чтобы познакомиться с русскою публикою, на первый раз издал он в 1767 г. Правду Русскую, одну из важнейших редкостей русской древности, напечатал же слово в слово для противоположности Таубер-тову Нестору.
а Шлецер обращал внимание на статистику России. О разных достопримечательностях нашего Отечества составил он книги, но коим преподавали в Академической гимназии в С|анкт-]11[етер]б|урге]. Он также обрабатывал генеалогические таблицы (см. «Schldzers offeiitliches und privat Leben von ihm selbst geschriebcn»22).
О начале, ходе и успехах критической российской истории
55
Советы и примеры Шлёцера не остались тщетными. Некоторые из русских хорошо его понимали и умели отлично исполнять его предначертания. Башилов, принадлежащий к числу тех, коих слава не гремела в свете, но памяти которых истинные любители просвещения отдают полную справедливость и уважение, Башилов был ревностный сотрудник Шлёцера. Здесь разумею изданные им две части русской летописи по Никонову списку (последние части 3—8, напечатанные между 1786 и 1792 гг., менее исправны) и Судебник царя Иоанна Васильевича. О других ученых упражнениях и некоторых обстоятельствах жизни Башилова желающие найдут известие в словарях исторических. Я скажу только, что он имел надлежащее понятие о важности и пользе критического издания в свет летописей, что первый из русских начал сим трудом заниматься и что покойный Шлёцер отзывался о нем почтительно в своих сочинениях. Первую часть Никоновой летописи издали вместе Шлёцер и Башилов; вторая напечатана под смотрением Башилова (ему помогал Поленов), по руководству Шлёцера, который тогда находился уже в Геттингене и с которым издатель наш вел постоянную переписку*. Печатая Судебник, Башилов равномерно пользовался его наставлениями. Книги сии отличаются точным сходством с рукописными подлинниками не только в словах, но даже в буквах. Предисловия, помещенные при двух частях Никоновой летописи, показывают, сколько Башилов дорожил критическим изданием памятников.
Шлёцер, высоко ценивший достоинство Нестора, чувствовал, однако ж, что один сей летописатель недостаточен для древней русской истории, и потому содействовал к изданию известий византийских историков, служащих к объяснению отечественных наших бытописаний (см. ниже).
Не вхожу в рассмотрение причин, побудивших Шлёцера оставить Россию, — их можно найти в его биографии1'. Мое дело упомянуть о важных сочинениях, кои всегда будут иметь неотъемлемое достоинство.
Они суть двоякого рода: одни служат к объяснению истории первобытных народов Российского Севера вообще, другие собственно касаются российской истории0.
К числу первых относится его «Всеобщая северная история», ко вторым: 1) «Образчик российских] летописей»; 2) «Краткая Российская история»; 3) его «Annales Russici»; 4) «Нестор» и 5) «Аскольд и Дир».
а Вестник Европы. 1812. № 4. С 312.
ьИм самим написанная биография28.
г Краткое замечание о них получил я от достойного сына Шлёцера, бывшего профессора здешнего университета.
56
Л. 3. Зиновьев
«Всеобщая Северная история»1' позже явилась в свет, нежели «Образчик летописей», однако прежде должна быть упомянутою. Последующие произведения составляют часть сего целого.
В своей «Северной истории» Шлёцер излагает правила, как вообще должно различать народы по языкам их и разделять на классы. Бессмертный Лейбниц первый сделал подобное замечание. Шлёцер почерпнул мысли свои более из него, но также из сочинений славного шведского исследователя языков Ире (в Упсале) и другого исследователя — Бюттлера (в Геттингене), равно из личного обращения с сими мужами, и правила свои по сему предмету, в систематическом порядке начертанные, он распространил между учеными в Европе. Им следовал и Аделунг (особенно в своей «Древней истории германцев»). «Северная история» Шлёцера есть также первое сочинение, где первобытные народы Российского Севера — самоеды, финны и т. д. рассматриваются критическим оком, различаются по языкам их и, таким образом, сообщаются достоверные сведения историкам, для которых сей предмет прежде совсем был неизвестен. Шлёцер показал, что народные имена скифов, сарматов, андрофагов, меланхленов и т. д. совсем не важны для истории новых народов и что вообще история северная, и в особенности российская, от исследований оных имен Геродотовых не получит никакого приращения; ими только доказывается неведение древних бытописателей и географов. Там читатель, в особенном извлечении из Шепинга, найдет полную их библиотеку относительно Европейского Севера; найдет известия Гомера, Геродота, Полибия, Цицерона, Страбона, Мелы, Плиния, Тацита, Птолемея и прочих. Напротив, для изыскания древней российской истории в собственности важны: «История славян» (495—1222), составленная по византийским писателям еще из рукописей Стриттера; «Обозрение Российского Севера» и, наконец, «Путешествие скандинавов в Константинополь и другие земли» (из Ире).
В «Образчике русских летописей»10 Шлёцер описывает преимущественно первобытных обитателей России в начале государства, также источники российской истории; говорит об их богатстве, важности и о лучшем способе их употребления. Сим сочинением, которое в Германии, а после даже и в Англии произвело впечатление сильное, Шлёцер познакомил иностранцев с упомянутыми предметами, известными дотоле единственно из немецких путешественников со времен Олеария, и, следовательно, весьма недостаточно.
8 Она имеет заглавие «Vorstellung der allgemcinen Welthistorie (lurch cine Gesellschaft von Gelehrten in Deutschland und England ausgefertingt» Bd 31. Halle, 1771~8 9.
'’Probe russischer Annalen. Bremen und Gottingen, 1768.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
57
«Краткая Российская] история»®, напечатанная в 1769 г. и вскоре переведенная на многие иностранные языки, представила занимательную оной картину и достигла своей цели, обратив внимание многих на наше отечественное дееписание, которое Шлёцер умел изобразить со стороны весьма любопытной.
Но главнейшее сочинение Шлёцера по части древней истории российской есть его «Нестор». Здесь кратко повторяет он важнейшие места из «Образчика русских летописей», ибо только первая часть его сочинения вышла в свет; вторая же, в коей долженствовал находиться самый образчик, не явилась, и ее отнюдь не заменяют упомянутые выше «Annales Russici»1’. Как особенное сочинение первая часть долженствовала бы иметь заглавием своим: описание и критика русских летописей, также некоторые известия о первобытных народах России, о начале государства Российского и т. д.с.
Достоинство Шлёцерова «Нестора» всем известно, и нам не нужно распространяться об оном. Кроме повторения важнейших замечаний из «Образчика русских летописей», в нем находится верное сравнение различных списков до 980 г. и, при исправном тексте оригинала, перевод с критическими и пояснительными примечаниями. Последние в особенности богаты многоразличными историческими фактами, особенными видами, почерпнутыми как в российской истории, так и чужестранных, — богаты мыслями, какие только мог собрать наблюдательный ум Шлёцера в сорок лет трудов неусыпных: здесь должны мы заметить, что знаменитый наш критик имел обыкновение записывать для себя все, что ни встречалось ему любопытного в книгах и в беседе с учеными мужами. Его «Нестор» представляет собою истинный образец исторической критики. Мы должны упомянуть, что, кроме множества отдельных замечаний, в «Несторе» собраны все доказательства о том, что древние руссы были норманны северного происхождения. * 11
3 lableau de I’Histoire de Russie. 176930.
11 Annales Russici slavonice et latine etc. 176931.
‘ Вот достопримечательные слова из предисловия к «Рг|оёе| russ|isc/>er] Лпп[а/еп]» (с. 43): «Да простят мне, что я в сей теории российских летописей очень подробен. Это не простая, бесплодная теория: нет, все благоразумные и успешные труды в российской истории зависят от ее правильности; все меры, какие может предпринять Императорская академия наук, дабы изданием достоверной, прагматической и полной истории Российского государства, исполнить волю Екатерины II, успокоить желание нации и удовлетворить наконец справедливым требованиям иностранцев, должны быть определены существом и внутренним свойством летописей».
58
Л. 3. Зиновьев
Замечаю, наконец, что Шлёцеров «Нестор» во многих из оте-чественников наших и [в] иностранцах возбудил охоту заняться критикою и дал повод с пользою употребить свои дарования: он составляет эпоху, в которой началось у нас исправление истории государства Российского.
Еще одно сочинение Шлёцера «Аскольд и Дир» есть более поучительного содержания, нежели исторического, и оно написано против Бюшинга. Впрочем, из него явствует, что Аскольд и Дир были в самом деле два лица, а не одно, как думали некоторые.
Вообще Шлёцер, посвятив российской истории лучшую часть своей жизни, занимался ею не только с неутомимым прилежанием, но страстно любил предмет свой, одушевлялся непритворным восхищением, рассматривая проницательным оком наши летописи. Он первый, созерцая® величие нашего Отечества, произнес:
«Какое ужасное понятие представляет русская древняя история! Я почти теряюсь в величии оного! История такой земли, которая составляет девятую часть мира и в два раза более Европы; такой земли, которая в два раза обширнее Древнего Рима, хотя и называвшегося обладателем вселенной; история такого народа, который 900 уже лет играет важное лицо на театре народов и теперь обладает от Ледовитого моря на юг до Балтийского, Китайского и Байкала, а на восток от Кюмени, Днепра до Анадыря, Авачи и ложа Авроры; история державы, соединяющей под своим скипетром славян, немцев, финнов, самоедов, калмыков, тунгусов, курильцев и пр. Раскройте летописи всех времен и земель и покажите мне историю, которая превосходила бы или только равнялась с русскою!..
Русская история: 1) бесконечно пространна, по множеству или совсем не описанных, или недостаточно описанных народов, составляющих части сего великого целого, члены сего исполинского политического тела; 2) бесконечно важна по непосредственному своему влиянию на всю прочую, как европейскую, так и азиатскую, историю; 3) очень верна по богатству своему в достоверных временниках и прочих и исторических источниках...».
Достоинство и характер писателя всего лучше явствует из его сочинений, но я не буду более приводить суждений Шлёцера из его «Нестора»: прекрасный русский перевод оного, сделанный г. Языковым, послужил к распространению их повсюду. Других сочинений Шлёцера еще нет на русском языке и уже на немецком они очень редки. В них
* Следовательно, это было сказано еще [в] 1768 г.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
59
всего более старался он отвратить любителей северного баснословия от вредного пристрастия к древним [писателям].
«Изобретайте, — говорит он, — вымышляйте, пишите романы, но и называйте их романами: имя Истории священно, не оскверняйте его. Всякая наука и, следовательно, всякая история имеет свои заблуждения, свои мнения и свои истины. Без жалости изгоняйте первые, ежели они точно таковы; принимайте вторые с уважением, если это не преходящие гипотезы, но старательно отличайте их от третьих, пока убедительные доказательства не возведут их на степень известности»8.
«Да простят мне, что я более разрушаю, нежели созидаю, более навожу сомнений, нежели разрешаю, более искореняю басен, нежели предлагаю истин. Prima lex historiae, пе quid falsi dicaP2. В области наук не столько ли же важно открытие заблуждения, как и обретение истины?..
Как бы желал я начать русскую историю словами: когда Ной вышел из ковчега; как бы желал написать квартант de Russorum origine ad annum Christi 55933! Ho я хочу лучше быть в неведении, нежели остаться обманутым, и краткая 600 лет история для меня предпочтительнее 3000-летней, наполненной обманами»ь.
Что может быть сего убедительнее? Но историки наши не обращали на то внимания, может быть, потому, что доказательства критики писаны были не по-русски. По крайней мере они действовали на иностранцев, а сии последние с большим успехом начали трудиться для нашей истории.
Около того же времени сделался очень известен швед Иоанн Эрик Тунманн, которого критико-исторические рассуждения большею час-тию принадлежат древней русской истории. Они заключаются в двух книгах.
1) «Разыскания о древней истории некоторых северных! народов^. Сочинение сие свидетельствует о редком знании источников древней истории различных европейских народов, о проницательности и беспристрастии автора и об удивительных успехах его в изучении языков. Книга состоит из трех рассуждений.
“ [Шлёцер А.-Л.] Северная история. Предисловие]. С. 5.
bPr[obe] russ[ischer] Annalen. S. 67.
с Untersuchung uber die alte Geschichte einiger nordischen Volker5'*. Berlin, 1772. [S.] 80.
60
A. 3. Зиновьев
В 1-м рассматривается «Происхождение древних пруссов и других народов латышского племени». Вот некоторые главные положения, выведенные отсюда относительно критической истории: юго-западная часть России, Ливонии, большая часть Пруссии и Польши были первоначальным жилищем славян или венедов. Летты, обитающие теперь в некоторой части сих земель, не суть народ особенный, а те же славяне, смешанные с финнами и готами. Они произошли в стране, где Висла впадает в море Балтийское; оттуда распространились в позднейшие времена к востоку и северу. Известно было Геродоту о первых обитателях берегов балтийских, о славянах или венедах. Немного спустя после него, готы и финны заняли юго-восточные берега Балтийского моря, а древних обитателей или истребили, или принудили удалиться. Венеды и финны были соседи готов, от коих они заимствовали многие слова. Различные венедские племена занимали большую часть Полыни и другие к востоку лежащие земли. К полуночи граничили они с финнами, коренным северным народом. Финны же обитали на всем пространстве между Двиною и Неманом. Тунманн представляет доказательство сему новому открытию. Финны не называют себя финнами и даже не могут выговорить сего имени, которое есть точный перевод их собственного Suom или Sami, т. е. жители болотных стран и т. д. Сие объяснение самой темной части человеческого рода, которое сделало бы честь мужу, поседевшему в исторических изысканиях, было произведением юного ученого 26 лет, открывшего тем свое поприще®.
2) «Замечания на Всеобщую северную историю Шлёцера». Отдав полную справедливость знаменитому критику, Тунманн делает замечания на его исследования; не касаясь до извлечений из Ире, Шенинга, Стриттера, Байера, коих сочинения переведены с превосходною критикою, он обращает внимание на историю коренных народов Европейского Севера. Сам Шлецер из всех рецензентов своих преимущественно его называет ученейшим1’. Но как трудно избежать ошибок в таком споре, то Тунманн незадолго до своей смерти хотел признаться в некоторых, а справедливые возражения подтвердить новыми доказательствами. «Я хочу, — писал он, — действительные ошибки в моих изысканиях исправить — сие считаю обязанностию честного человека, ибо заблуждения слишком плодовиты»с.
“ Eberhard’s Lobschrilt auf Н. Thunmann3’. 1779.
ь Подлинный «Нестор» Шлёцера. Anhang | Дополнение]. S. 12.
‘ Eberhard’s Lobschrilt.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
61
3) «О богослужебных древностях ободритов». Сия статья важна для русской истории потому только, что представляет материалы для мифологии славянской.
2. «Разыскания об истории восточных народов Европы»1*.
Посмотрим, как Тунманн рассуждал о сем предмете и в каком состоянии была литература оного.
«История народов, — говорит он, — которые до завоеваний монгольских жили при морях Черном и Азовском, доныне еще составляет самую темную часть европейской истории. Едва умеем назвать оные народы; отличить же их надлежащим образом один от другого, назначить им эпохи, разобрать их произведения и описать критически — сего еще никто не сделал. Мелочный патриотизм, презирающий все чужое, малодушие, не дерзающее проложить стезю новую; ленивое желание легко приобретаемой славы; холодность к такой истории, которая занимательна единственно в качестве истории человеческого рода, наконец, беспечность и невежество оставляли сию историю в древнем хаосе. Правда, критики заходили иногда в сию недоступную область; они срывали в ней по нескольку цветочков, но никто не предпринимал обозреть ее всю, исследовать ее, измерить. Никогда еще не ступил на сие поле ни один историк — я разумею изыскателя, любителя истины, не ослепляющегося наружным блеском, мужа, для которого ничего не значит авторитет без доказательств и который прежде испытывает самих свидетелей, а потом уже принимает их свидетельства. Об историках-самозванцах говорить нечего: они здесь появлялись, как и повсюду.
Но статься может, сия история не заслуживала быть обработанною? Может статься, она к тому и неспособна? Кто знает историю, имеет чувство, научен собственным опытом, что может произвести прилежание, соединенное с талантом, тот даст ответ за меня на сии выражения. Ежели верность истории сей возможна, то и важность ее несомнительна. Она и в теперешнем своем состоянии наполняет огромную пустоту в истории всемирной, соединяет Азию с Европою, знакомит с народами, которые потрясли не одну часть света, и представляет события, занимательные не для ученого только историка, но и для каждого читателя. Но в том состоянии, в каком ей быть должно, никакая другая история не превзошла бы ее в важности. Ибо в ее области, в странах при Азовском море, лежит путь, по коему предки европейцев шли большею частию к своим новым жилищам: там разрушители Рима собирали свои силы, со делавшие их обладателями большей половины Европы»ь.
а Untersuhungen iiber die Geschichte iisdichen europaischeu Volker36. Leipz, 1774.
4bid. S. 1.
62
A, 3. Зиновьев
Так рассуждал Тунманн и так умел ценить историю близких к нам народов. В верности изысканий его можем мы, между прочим, сослаться на знаменитого историографа нашего, который, повествуя о народах, издревле обитавших в России, часто им руководствовался. Взглянем на пространство критики Тунманна или на источники, из коих он почерпал свои сведения.
«Долгое время, — продолжает он, — я имел руководителями только греческих и римских писателей, известных своею беспечностию в отношении к так называемым варварам. Армяне, по соседству и сношению с сими народами, могли бы распространить некоторый свет на их историю; но они начинают писать поздно; собственной их древней истории должно учиться у иностранцев; итак, армяне принесли мне мало пользы. Далее мне представляются аравляне, персы и турки, но на известия их о происхождении и древнейшей истории некоторых из народов упомянутых я не мог положиться. Их народные родословия состоят из вымыслов. К концу VII столетия начались сношения аравитян с народами, жившими по ту сторону Окса и за Каспийскими вратами. До сего времени не знали ни их, ни их истории. Персиянин Миркгонд и турок Абулгази жили несколькими веками еще позже; источниками их деепи-саний были частию предания, всегда почти ложные, частию писания аравитян. Китайские известия, сообщенные нам Дегинем, если бы они были и достаточнее, не простираются столь далеко, а собственные его мнения тем менее мог я принимать, чем более их исследовал. Все сие представляет многочисленные, но неверные события»*1.
Тунманн, занимаясь разысканиями столь трудными, столь богатыми в своих последствиях, мог бы наполнить ими целые тома, но имел целью не изумлять невежд, а заслужить внимание просвещенных читателей. В небольшой статье, на 168 страницах, он представил в связи и порядке историю многих народов, обитавших издревле и в новейшие времена, заключающихся в пределах нынешней России.
В сей же книге помещены: чрезвычайно любопытное разыскание «Об истории и языке албанцев и влахов»; столь же любопытная статья «О некоторых предметах русской истории», где происхождение Руси и крещение св. Ольги заслужили особенное внимание современников.
Сии изыскания составляли только первую часть предположенного Тунманном сочинения; во второй намеревался он поместить историю черкесов. Смерть преждевременная прервала полезные его труды'1.
а Untersuhungeri uber die Geschichte ostlichen europaischen Volker. Leipz, 1774. S. 6.
b Eberhard’s Lobschrift [auf H. Thunmannj.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
63
АЛА
Одушевляемый тою же благородною любовию к распространению исторических сведений и равно среди полезнейших занятий похищенный раннею кончиною, Лерберг оставил нам некоторые из своих сочинений, изданные на немецком языке почтенным другом его Ф. И. Кругом и переведенные на русский по определению Санкт-Петербургской академии Д. И. Языковым (1814). Труды издателя и не менее переводчика сохранили, может быть, от совершенного забвения образец здравой и основательной критики. Просвещенные читатели дадут место автору между испытателями истории, соединявшими с глубокою основательностию ясное и приятное изложение, с даром к открытиям дар все связывать без натяжки. Для примера взглянем на результат хотя одного из рассуждений Лерберга; чрез сие надеемся мы показать, каких важных заслуг можно было ожидать от него ученому свету. В сочинении «О географическом положении Югорской земли» автор самым ясным и точным образом исследует место, где находилась Угрия или Югрия. До него Татищев, Миллер, Фишер, Шлёцер, Георги делали одни догадки о сем, как некоторые думали, древнем отечестве венгров, о стране, название коей важно для нас потому уже, что находится в титуле российских императоров. Древняя Югрия, говорит он, простиралась между 56 и 67° с. ш. от самого северного конца Урала, на в[осток] чрез нижнюю Обь до реки Надым, впадающей в Обскую губу, и до Авгана, который выше Сургута впадает в Обь. К ней принадлежали еще места, лежащие по нижнему Иртышу, Тавде, Туре и Чусовой. С южной стороны граничила она с татарскими владениями, почему и занимала немалую часть Северо-Западной Азии, и состояла больше из мест, принадлежащих ныне к Тобольской и Пермской губерниям.
Лерберг, посвятив себя преимущественно одной российской истории, для большего успеха ограничился некоторыми только частями главного предмета своих занятий, именно древнею географиею и ге-неалогиею.
* * *
Равно нумизматика и хронология обратили на себя внимание известного ученому свету г. Круга. Его «Критическое изыскание о древних монетах русских» (1807) заменило недостаток систематического в сем роде сочинения. Щербатов, Болтин в разных местах своих сочинений сделали несколько достойных уважения замечаний о сем предмете, но оные очень кратки и без достаточных доказательств. Касательно новейших и известнейших монет Шлецер (в сочинении «Miinz-Geld und Bergwerks-Geschichte des Russischen Kaiserthums», vom j. 1700 bis 1769. Gott., 179137) обработал предмет сей лучшим образом, но для древней
64
Л. 3. Зиновьев
российской нумизматики, повторяю, изыскания Крута весьма любопытны и важны. После того в некоторых периодических изданиях появились критико-археологические исследования о монетах, находимых в России, заслужившие всеобщее одобрение. Имена гг. Бларемберга и Рауля Ро-шета в сем отношении также примечательны.
«Опыт приведения в порядок византийской хронологии» г. Круга, по тесной связи между российской и византийской историями, есть также наиполезнейший труд почтенного автора. В нем определены многие годы замечательных событий, бывшие предметом сомнения.
Все вышеупомянутые критики, начиная от Байера, стремились к доказательству происхождения варяго-руссов с севера. В новейшее время г. Эверс открыл новую точку зрения, с которой можно смотреть на народ, сообщивший название руси славянам. Его «Критические исследования о начале Российского] государства» (1801) и «Критические исследования касательно Российской] истории» (1814), направленные противу Шлёцерова «Нестора», содержат главное мнение о происхождении руссов от хазар. В трудах г. Эверса находится весьма много дельных замечаний, много важных открытий, но господствующим и более неподверженным сомнению остается мнение прежних критиков, хотя и его собственное останется замечательным в летописях нашей исторической критики.
В сочинении «Ueber die Wohnsitz der altesten Russen»38 (Dorpat, 1825) с некоторыми изменениями подкрепляется мнение Эверса. Автор старается доказать, что народы, сообщившие российскому царству сие название, жили на в[остоке] или на ю[го]-в[остоке] России, около Черного моря. Но вместе с сим вышедшее рассуждение г. Погодина заключает сильные доказательства, что варяги-русь, призванные новгородскими славянами, составляли племя норманнское, обитавшее в нынешней Швеции.
л- л- л-
Великий объем российской истории и многоразличные предметы, входящие в состав оной, заставляли самых неутомимых критиков считать невозможным, чтобы полное критическое дееписание о нашем Отечестве могло быть делом одного человека. В такой мысли более других был убежден Шлёцер и старался всеми мерами соединить совокупные силы многих ученых для издания российских летописей. Он успел патриотические желания свои сделать известными блаженной памяти государю императору Александру Павловичу, и оные увенчались успехом. При Московском университете утверждено было начальством уже имевшее свои собрания Общество истории и древностей российских
О начале, ходе и успехах критической российской истории
65
под председательством П. П. Бекетова. С того времени главнейшие упражнения его состоят в критическом разборе древних русских летописей, в сличении их списков, какие только Обществу достать будет можно, в исправлении погрешностей, вкравшихся в них по нерадению, невежеству или затейливости переписчиков, а за сим в старании о скорейшем и вернейшем их издании. Общество равно предположило: собирать древние рукописи, медали, монеты и другие памятники, служащие к объяснению разных происшествий в русской истории, также издавать на русском языке лучшие иностранные сочинения, касающиеся до российской] истории.
Уже в 1811 г. готово было издание трудов его, но последовавшее несчастие воспрепятствовало появлению их в свет до 1815 г. Представляя мужам опытнейшим оценить заслуги почтеннейших сочленов, не могу умолчать о тех лестных надеждах, какие обещает Общество при нынешнем своем председателе и попечителе Московского университетского округа. Упомяну только о предприятии покойного профессора Тим-ковского издать летопись Нестора с показанием разности чтения в разных списках. Немногие только листы сего издания вышли из печати, но и по ним можно судить, каких успехов можно было ожидать от сего известного антиквария, ученика великого Гейне. Замечательны некоторые образцы свода русских летописей относительно Средних времен нашей истории, представленные г. Арцыбашевым’'.
История российская, предающая бессмертию имена царей и героев, с признательностию должна хранить имя знаменитого своего покровителя графа Николая Петровича Румянцева. Не могу не упомянуть о главнейших его пособиях и пожертвованиях для критической российской истории. По его представлению и ходатайству Высочайше утверждена была Комиссия печатания юсу дарственных грамот и договоров, от которой мы имеем множество книг, полезнейших для отечественного дееписания. В числе изданий, делающих эпоху в литературе истории, должно считать:
Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной Коллегии иностранных дел (1813—1822). Главное смотрение за изданием имел е[го] п[ревосходительство] Алексей Федорович Малиновский. Извлекаю некоторые нужные сведения.
Императрица Екатерина II, зная существенную пользу, которую издание государственных грамот и договоров могло принести образова-
*См,: В| естник] Е|вропы|. 1824—1826.
66
Л. 3. Зиновьев
нию в России дипломатов, и необходимость сих памятников для истории России, начертала в XI статье указа, данного государственной Коллегии иностранных дел [в] 1779 г., следующее:
«Для российской истории стараться учинить собрание всех наших древних и новых публичных трактатов, конвенций и прочих тому подобных актов по примеру Дюмонова дипломатического корпуса, которое и поручить находящемуся в Москве над Коллежским архивом статскому советнику Миллеру».
Минуло четыре года, но ожидание императрицы не исполнилось. Именным указом от 14 января 1783 [г.] она повторила свою волю, приказав для сего и типографию завести при архиве, но со смертию историографа Миллера сие предприятие совсем рушилось.
Шлёцер возглашал: кому то представлена завидная честь быть творцом собрания русской дипломатики? В наше время сбылось желание сие людей великих. Граф Н. П. Румянцев употребил все средства, чтобы сделать сие Собрание полезным и распространить его между желающими заниматься русскою историею.
Первая часть его вмещает в себя списанные с подлинников грамоты и постановления с 1265 по 1613 г. Вторая часть служит дополнением первой и весьма важна потому, что государственные сии акты относятся к Смутным временам и, быв по тогдашней политике истреблены внутри России, сохранились в отдаленных ее областях. Третья часть начинается избранием царя Михаила Федоровича на престол всероссийский и оканчивается воцарением Петра В[еликого], вмещая государственные грамоты с 1613 по 1682 г.
Сюда же можно отнести «Белорусский архив древних грамот» (1824). Правда, не все сии грамоты принадлежат прямо к русской истории и потому не все равно важны, не все равно могут быть и любопытны, но они служат источником для истории Белоруссии церковной и гражданской и в сем отношении содержат в себе много важного и любопытного.
Сверх того, к объяснению русской истории относятся следующие издания от комиссии, учрежденной для печатания грамот.
Софийский временник с 852 по 1534 г. (1820). Изданием занимался г. Строев. Сия летопись, напечатанная по спискам, доселе неизвестным, открытым в разных библиотеках, есть первый оконченный опыт издания. Сверх многих важных обстоятельств, помещенных в других хрониках, здесь внесены отдельные сочинения современников, например путешествие тверитянина Афанасия в Индию около 1480 г., и др[угие] бумаги важные и любопытные, сохраненные сборщиками летописей.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
67
«Древние русские стихотворения» (1818) и «Памятники российской словесности ХИ века» (1821) с объяснением изданы г. Калайдовичем. Его же «Иоанн экзарх болгарский» — исследование, объясняющее историю славянского языка и литературы IX и X столетий.
«История Льва Диакона Калойского и другие сочинения византийских писателей» (1820), изданные в первый раз с рукописной Королевской парижской библиотеки с объяснительными примечаниями К. Б. Газе, переведены с греческого Поповым. Здесь заключается любопытное сказание очевидца о войне российского] князя Святослава и о других исторических происшествиях нашего Отечества.
«Законы в[едпкого] к[нязя] Иоанна Васильевича» и «Судебник царя и великого князя Иоанна Васильевича» изданы (1819) гг. Калайдовичем и Строевым.
Граф Ф. А. Толстой также изъявил желание содействовать успехам занимающихся российскою историею, открыв свою богатую библиотеку рукописей для любителей отечественных древностей, описание коей издали Калайдович и Строев, ревностно и с пользою трудящиеся для успехов нашей критической истории.
* * *
По недостатку средств я не мог подробно исчислить все издания, сделанные в последнее время многими любителями отечественной истории и ее знатоками. Прежде, нежели сделаю общее заключение, кратко изложу о тех пособиях, какие российское бытописание получило от распространения в России иностранной словесности и потому следует представить.
б. Систематическое извлечение из иностранных исторических сочинений всего, что касается до российской [истории]
Известно, что для древнейшей российской истории одни отечественные источники очень скудны. Русская летопись даже до кончины Владимира Великого весьма неполна, имеет много пропусков и темных мест; она недостаточна к тому, чтобы достоверно знать связь происшествий, состояние земли и народов тогдашнего времени.
Известнейший народ, с которым предки наши вступали в различные сношения, были греки. С основания Российского государства сношения сии сделались почти непрерывными, и со времени Владимира Великого особенно важными для дворов Киевского и Константинопольского. Естественно, что для объяснения сих времен российской истории надлежало обратиться к греческим летописателям. Но где искать было русским полного их многочисленного собрания? А неполное принесло бы очень мало пользы. В Париже еще [в] 1695—1702 гг. было издание греческих
68
Л. 3. Зиновьев
писателей, сочинявших или всеобщую историю, или только о частных делах византийских от Константина В[еликого] до взятия Константинополя турками; были потом и другие, но в России они оставались неизвестны, хотя заключали важные повествования касательно руссов и славян; много любопытного о переселении народов, кои от юга и востока, из стран между Евксинским Понтом, Каспийским морем и других далее к северу лежащих, в IV в. по Р. X. вторгнулись в Европу. Из сих народов главнейшие: готы, вандалы, аланы, гепиды, герулы, гунны, авары, турки, хозары, печенеги и др. Многие ученые мужи занимались с похвалою историею каждого из сих народов, но не могли ни об одном представить удовлетворительной [истории], ибо от них скрывались некоторые византийские писатели. Вследствие чего, по предначертанию Шлёцера, Санкт-Петербургская академия поручила Стритптеру заняться извлечением из византийских писателей известий о народах, имевших отношение к российской истории, остававшихся некоторое время в пределах России или только чрез оную проходивших. Все сии известия надлежало собрать и привесть в порядок отдельно о каждом народе.
Стриттер с неутомимым прилежанием принялся за сию многотрудную работу, и между 1771 и 1779 гг. вышли в печать четыре тома его «Memoriae populorum etc». Он извлекал из византийских писателей не одно достоверное, но все, что только относилось к его предмету. Очень полезное правило! Ибо часто об одном происшествии многие писатели повествовали различным образом, но неизвестно, кто из них более заслуживал вероятия. Могло легко статься, что, уважая повествования одного более, нежели другого, он предпочел бы неверное истинному или по крайней мере впал в подобное подозрение, а чрез то привел бы к новым великим трудам будущих исследователей. Теперь, напротив, по слову Стриттера, мы не имеем ни малой нужды в византийских писателях: полнота и точность — суть главные достоинства трудов егоа. Академия, напечатав их, сделала важную жертву учености (говорит Шлёцер), ибо едва ли выручила она продажею и то, во что обошлось ей напечатание! Но разве всемирная история мало от того выиграла? По крайней мере немецкие историки, а особливо австрийские11, очень много воспользовались сим сочинением. Что касается до самых византийских историков, то во всех видна наклонность к чудесному, нередко наполняют они свои писания невероятными событиями.
Сверх того, 1) от 813 до 959 г., по замечанию Байера, византийская история весьма неполна; 2) не все византийские летописцы дошли до нас; 3) чего нет в известных нам, могло быть в опущенных, ибо
* [Шлёцер А.-Л,] Сев[ерная] истор[ия]. С. 345.
ь [Шлёцер А.-Л.] Нестор. Ч. 1. С. pita.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
69
мы видим, что многие из них говорят о случаях, о коих молчат другие, описывая то же время®. Со всем тем Стриттер оказал величайшую заслугу критической российской истории.
% Я*
Когда воспользовались византийскими и другими писателями, тогда объяснились многие темные места, решены вопросы о разных спорных и сомнительных случаях, нашли ключ к трудным загадкам, утвердились некоторые колеблющиеся показания, ниспала завеса, скрывавшая от глаз наших древность, просиял свет там, где прежде господствовал мрак киммерийский, и существенность заняла место пустых мечтаний. Но сего недовольно. Ревностный изыскатель стремится далее, увлекается благородным желанием — открыть новые источники; с радостною благодарностию принимает каждое достоверное свидетельство, каждую драгоценную находку в иностранных архивах.
Известно, сколь могущественно было Аравийское царство при начале России; известно, что тогда мусульманство бросило корень свой в страны, соседственные с народами, впоследствии оную составившими. Известно, сколь в то время аравляне славились просвещением и что именно религия их, ободрявшая учение философии и медицины, поощряла сведения исторические и возбуждала страсть к путешествиям. А сие самое натурально долженствовало обратить внимание наше на их исторические сочинения того времени13.
Но, следуя г. Френу, в России до наших времен почти вовсе не было годных рукописей арабских, не было также и ученых знатоков сего языка. Вот почему и арабская литература оставалась необработанною. Весьма немногие известия относительно древней истории России, познания земель и народов из арабских писателей, напечатанные в чужих краях, лежали в забвении или были разбросаны.
В России и также в других местах не было ориенталистов0, которые старательно их собирали бы (как Стриттер византийцев), объясняли бы
а Указание Карамзина.
ь Замечания относительно важности восточной словесности заимствованы из предисловия Френа к переводу его из Ибн-Фосцлана и т. д.
‘ I аким не был и Байер, сколь ни велики и многоразличны заслуги, оказанные им для древней русской истории. Байер, например, не в состоянии был воспользоваться Ед-ризием, который лежал пред ним печатный, что доказывают его комментарии на путешествие Саллама в известном рассуждении: de Muro Caucaseo (Сотт. Acad.)™. Сюда принадлежит и его неудачное произведение слов Sarkel, Tmutarakan, Dir и rip. Сам Шлёцер не мог многого сделать, хотя прежние занятия еврейским, сирийским и арабским языками служили ему к полезным соображениям и давали возможность переведенное с сих языков сравнивать с восточным подлинником.
70
Л. 3. Зиновьев
здравою критикою и готовили бы к полезному употреблению для исследователя российской истории. Восточная словесность находилась вне области ученых**.
Как были обрадованы исследователи российской истории, когда в 1800 г. Узелей издал перевод древнего географического сочинения от начала XI в. по нашему летосчислению, в котором, между прочим, сообщил новые и занимательные известия о российских народах тогдашнего времени и многие важные сведения о хазарах! Вскоре после того в 1814 г. появились еще два руководства для объяснения истории древних руссов, хазар и других соседственных народов, почерпнутые из рукописных арабских авторов и переведенные двумя иностранными ориенталистами: во-первых, профессор Расмуссен издал в Копенгагене свое «Рассуждение», в котором содержится между прочим Ибн-Фосиланово описание нравов и обычаев древних руссов; во-вторых, доктор Габихт напечатал в Бреславле перевод свой одной главы из Массюди — «Описание Кавказа и стран от него и от Каспийского моря к северу лежащих». Здесь находятся драгоценные известия о появлении руссов на Каспийском море, о хазарах, булгарах и пр. Жаль, что Узелей сообщил нам только лишь перевод английский, жаль также, что при других двух немецких переводах не приложено подлинника, тем более что оные оказались неудовлетворительными.
Господин Френ, прославившийся в ученом свете знанием восточных языков, возымел благородное желание употребить их в пользу нашего Отечества. Президент Академии наук С. С. Уваров [в] 1819 г. приобрел единственное сокровище рукописей арабских, персидских, турецких. Их поручено было разобрать Френу.
Рассматривая сии драгоценные памятники восточной учености, нашел он между ними многих писателей, с которыми давно желал повстречаться, но внимание его остановилось на весьма важном географическом сочинении Якута.
При таких пособиях наш почтенный ориенталист решился собрать, обработать и приспособить к употреблению находящиеся в руках его материалы, необходимые для исследования древней русской истории.
Прекрасный плод трудов г. Френа имеем мы в изданной им книге, заключающей в себе «Известия восточных писателей о руссах». Ученый-ориенталист знакомит нас с географическим словарем Якута и любопытными известиями Ибн-Фосцлана.
а Таким образом жаловался Шлёцер, что пе можно было пользоваться Едризием по его темноте, и надеялся, что со временем объяснены будут встречающиеся в нем известия о российской географии.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
71
Сей последний автор, важный для русской истории, до сих пор оставался неизвестным в Европе, и даже на Востоке. Якут, имев его сочинение перед собою, делал из него выписки, рассеянные в большом географическом лексиконе. Ибн-Фосцлан был посланником халифа Мук-тедира при болгарском царе на Волге (907—932), которого в описании своем часто называет царем славянским. На возвратном пути он нашел на Волге руссов, приплывших для торговли, и описал их подробно. Автор говорит о строении их тела, одежде, вооружении, украшениях жен, изображает их нравы и обычаи, знакомит нас с их торговыми статьями, с богослужебными обрядами. Тем замечательнее сие и важнее, относительно происхождения руссов, что в описании, которое представляет нам аравлянин о руссах при Волге, бывших около времени Игоря, сына Рюрикова, мы находим норманнов, как их описывали в то же время франкские и английские историки.
При переводе г. Френа находятся три приложения: 1) Догадки об именах русских племен, упоминаемых Ибн-Гаукалом и некоторыми другими арабскими писателями; показание, что имя Киева было весьма известно и на Востоке во времена древние и прочие; 2) О варенгах, о Варенгском море у арабских писателей; 3) Исследование о земле Вису, упоминаемой арабскими писателями, находившейся в Северной России.
Продолжением сих полезнейших трудов служат изданные [в] 1822 г. de Chasaris excerpta ex scriptoribus Arabicis40. Вышла первая тетрадь, заключающая «Veteres Memoriae Chasarorum ex Ibn-Foszl-ano, Ibn~Haucale etc. (Arabice et latine)»4*. Заметим, что в летописях истории знаменито имя хазар. Россам, прежде бывшим их данникам, а наконец их победителям, они особенно важны. Несмотря на то, мы имели очень мало известий о знаменитых хазарах, относительно их происхождения, рода, образа жизни и постановлений государственных. Следовательно, народ, некогда славный силою и военными подвигами, как бы совершенно исчез. Но не должно ли отыскивать о них сведений у тех народов, с коими они имели дружественные связи или военные действия? А эти народы аравитяне.
* * *
Сколько сии последние были сильны при начале Российского] государства, столько в Средние времена нашей истории прославились монголы. Следы их ознаменовались опустошением многих царств в Европе и Авии: Сирия, Малая Азия, почти вся Россия, Польша, Шлезия, Венгрия, половцы, хазары, страна Ниучей, Халифат Багдадский поглощены были в их империи. Сие самое произвело важные следствия для
72
А. 3. Зиновьев
истории и географии. Европейские государи и папа стали думать о всеобщем вооружении для отражения варваров. Некоторые из миссиона-риев и легатов последнего оставили записки о своих путешествиях, дошедшие до наших времен. Хотя большая часть их потеряна, иные тлеют в библиотеках и архивах, но тем не менее заслуживает признательности просвещенный изыскатель, который бы собрал оставшееся и, приведши в порядок, приспособил для употребления критиков. Такою благодар-ностию обязан ученый свет трудам Д. И. Языкова, начавшего издание подлинников помянутых путешествий с русским переводом под заглавием «Собрание путешествий к татарам и другим восточным народам в XIII. XIV и XV столетиях». В части, вышедшей в свет [в] 1825 г., заключаются путешествия Плана Карпини и Асцелина. В следующих имеют быть помещены: Рубруквис, Марко Поло, Гантон Армянский, Иоанн Мандевилль, Одерик Портенавский, Шильдбергер, Клавиго, Иосиф Барбаро, Амброзий Контарини.
По замечанию издателя, путешествия Среднего века, предпринимаемые или для проповеди Евангелия, или по другим делам, не все имеют одинаковое достоинство и обширность. Описываемые в них земли состояли большею частию из пустынь, обитаемых кочующими народами и до тех пор совершенно неизвестных; следственно, не заключавших в себе достопамятностей, городов и мест, кои в просвещенных землях обращают на себя внимание путешественников... Миссионеры не знали об известиях своих предшественников или о сведениях, собранных другими людьми, кои часто в одно время с ними странствовали, но тем не менее в XIII столетии описали монголов и многие ими покоренные, теперь истребившиеся или с победителями смешавшиеся народы сделались известными. Труды Д. И. Языкова не менее важны для российской истории, как [труды] Стриттера и Френа.
Исчислив главные сочинения и издания, служившие к объяснению нашего отечественного дееписания, надлежит заметить, что не многое осталось неподверженным критическим исследованиям. По крайней мере приведены в известность почти все существующие источники исторических сведений. Взглянем теперь, какое произвело сие действие на наших историков, как они пользовались трудами критиков, и с постепенными успехами исторических исследований совершенствовалась ли самая история? Удовлетворение сих вопросов требует исчисления произведений писателей, оставивших
II. Систематическое дееписание о России
Начальные опыты российской истории написаны прежде, нежели сочинители имели понятие о критике. Сие подтверждают книги, издан
О начале, ходе и успехах критической российской истории
73
ные до «Истории» Стриттера, таковы: Степенная книга3 и Синопсис (или «Краткое описание о начале славянского народа и о первых киевских князьях до царя Федора Алексеевича») архимандрита Иннокентия Гизеля, напечатанный в первый раз в Киево-Печерской лавре [в] 1674 г. С 1718 по 1810 г. вышло его десять изданий. Сочинитель большею частию основывался на польских летописателях. Шлёцер подвергает его вместе с ними строгому осуждению. В самом деле, благомыслящему иностранцу несносно было видеть распространение заблуждений и явных ошибок, коими наполнена сия книга. Архимандрит Гизель пользовался неочищенными критикою польскими источниками, коих участь была одинакова с участию нашего Нестора.
Несравненно важнее для российской истории труды Татищева, позже явившиеся в свет, но ранее известные в публике.
Татищев был рожден для своей истории и, к сожалению, не был для нее воспитан, истинно исторический гений, даже с критическими основаниями для слов и предметов, но без ученого образования1’. Как поздно и нечаянно” сделался он первым нашим историком! Знаменитый Брюс, не только великий человек, но и истинно великий ученый, в присутствии Сената нашел, что не могли решить одного важного дела по недостатку географии и географической карты. Тотчас дал он приказание определить землемеров и из всех городов прислать местные географические сведения, кои сам начал обрабатывать для географии России. Но как вскоре важнейшие государственные обязанности прервали его ученые упражнения, то и поручил он сии последние своему секретарю Татищеву, который единственно из уважения к начальнику не смел от них отказаться. Однако он усмотрел, что при сем нельзя обойтись без отечественной истории. Просвещенный начальник утвердил его в том мнении и дал ему из кабинета императора список Нестора, который Татищев списал. В следующем году он отправился в Сибирь. Здесь, несмотря на обязанности службы, история всегда оставалась любезнейшим его занятием, и потому он успел собрать из разных мест до десяти списков Нестора. Из них составил одиннадцатый, с осторожною критикою удержав все, что было темного в тексте, и объяснения, какие мог сделать, поместил в примечаниях. Таким образом, дело шло очень хорошо, но сочинителю показалось, может быть, оскорбительным, что российская история столь нова и начинается в IX в. с Рюриком, и потому он заставил перевесть для себя целые статьи из Плиния, Мелы, Геродота, Страбона и др. Отсюда появились скифы, сарматы, андрофаги
d См.: ИГР. Предисловие].
ь Автобиография Шлёцера.
с 11редисловие автора.
74
А. 3. Зиновьев
и т. д. Сверх того, Татищеву доставил архимандрит Мельхиседек мнимую Иоакимовскую летопись. Это произвело самое вредное влияние на последующих историков, кои не имели смелости отвергнуть такой явный обман. Приехав в Петербург, Татищев хотел приступить к напечатанию труда своего, но встретил многие затруднения. Однако, сильно желая исполнить свое намерение, он думал было чрез других перевести ее на немецкий язык; потом с немецкого сделать английский перевод и посвятить оный английскому ученому обществу. Татищев умер, не совершив своего предприятия.
Между тем многие хорошие и худые списки его «Истории» переходили из рук в руки, укрываясь от других любителей сей науки, а чрез то самое множество исторических сведений в продолжение нескольких лет были потеряны для нации, ибо «История» Татищева, исключая неверные понятия о первобытном состоянии России, содержала довольно точные извлечения из хроник до 1462 г. По восшествии на престол императрицы Екатерины II историографу Миллеру поручено было напечатать сию «Историю» со списка, очень неверного, подаренного сыном автора Московскому университету.
До издания «Истории» Татищева не было ни одной учебной книги российской истории (исключая Синопсиса). Профессор химии Ломоносов издал [в] 1760 г. «Краткий Российский летописец»3. Припишем сие той пламенной любви Ломоносова к просвещению, одушевляемый которою он прославил свое Отечество, и не обратим внимания на оскорбительные для него отзывы иностранцев11. Но что можно сказать о российской истории на 78 страницах, где исчислены просто одни имена князей? Впрочем, и эта самая роспись переведена на многие иностранные языки. Далее Ломоносов написал «Древнюю Российскую историю, от начала российского народа до кончины вед[икого] князя Ярослава». Шлёцер называет ее только сносным руководством. Ломоносов был одним из первых противников мнения, что варяги-русь — норманны; он выводит Рюрика из Пруссии; россов производит от роксолан (россы-алане); Пруссия, по его мнению, названа так после выхода руссов (по-русь) и т. д.
Сочинитель «Ядра российской истории» старался более всех запастись древностию и потому начинает повествование почти от сотворения мира. Можно судить о ходе критической российской истории, когда книга сия, написанная без всякой критики, с величайшим пристрастием и грубыми ошибками, употреблялась долгое время в училищах россий-
“ 11олное собрание сочинений Ломоносова. Г. 5.
ЬВ «Северной истории» (с. 491) Шлёцер не различает его от Эмина и говорит еще более.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
75
ских. (Мы упоминали, что она издана Миллером [в] 1770 г.) Однако ею не кончились подобного рода истории. Эмин написал три книги «Российской истории» до 1213 г. (1767), которые не заслуживают никакой критики, но кои не раз были изданы; [в] 1794 г. вышло в свет «Зерцало Российских государей», изображающее от Р. X. с 862 по 1794 г. высокое их родословие, союзы, потомство, время жизни, царствования и кончины, место погребения и вкратце деяния с достопамятными происшествиями. Наконец, [в] 1803 г. в Москве напечатан «Опыт повествования о России» Елагина, следуя которому россияне жили в Троянском царстве еще до основания оного и т. д.
Не раз говорили мы о покровительстве, которое оказывала российской истории императрица Екатерина II и что ее поощрением изданы в свет многие материалы для объяснения оной. Здесь должно упомянуть о «Записках касательно Российской истории», ею самою сочиненных и напечатанных [в] 1802 г. Она, сверх того, ободряла труды многих, подвизавшихся на поприще отечественного дееписания. Между прочим, по ее повелению князю Щербатову открыт был вход во все государственные библиотеки и архивы (уже хорошо понимали, что из сих источников надлежит почерпать материалы истории). Но труды Щербатова не удовлетворили желания государыни и ожидания нации. Его «История», вышедшая в 15-ти томах между 1770 и 1792 гг. и содержащая повествования о России до царя Михаила Федоровича, не основана на правилах критики, как доказал строгий его цензор Болтин. Любопытны прибавления к 15-й части сей «Истории», содержащие исторические памятники, относящиеся ко времени самозванцев. Может быть, сколько-нибудь служило сие указанием последующим дееписателям.
Между тем участь российской истории во Франции была весьма несчастлива. Представим для доказательства некоторые примеры.
Левек, проживший 12 лет в России, начиная с 1770 г., в 1782 г. издал в Париже: «Histoire de Russie, tiree des chroniques originales, des pieces authentiques et des meilleurs historiens de la nation»42. Правда, он собрал много материалов, и если не имел счастливого успеха в расположении, если впадал в заблуждение по недостатку внимательности, то по крайней мере исторических событий не заменял баснями, не имел умысла клеветать и злословить. Шлёцер, строгий в своих приговорах, сказал о нем следующее: «Нельзя оспорить, чтобы какой другой иностранец написал когда-нибудь и что-нибудь так порядочно и притом так полно о российской истории. Только неизвестно ему было, что до тех пор очищено иностранною критикою, но он очень верно следовал древ
76
Л. 3. Зиновьев
ним, еще неочищенным временникам, так как и новым историкам: Татищеву, Ломоносову и Щербатову».
Упоминаю об «Истории» Леклерка единственно потому, что она подала повод к прекрасным сочинениям Болтина, ибо давно уже осуждена она на забвение, не только между русскими, но и между иностранцами®. С неслыханною дерзостию Леклерк говорит о себе, что, бывши наблюдателем по состоянию, желая видеть и познавать людей, никогда не упускал нужных к тому познаний; живши десять лет в России, учинил все потребные изыскания, с тем чтобы некогда написать ее историю, что он на все имеет неопровержимые доказательства... Что же нашел наш благоразумный критик, издававший на нее (1788) свои замечания? Ложь и клевету на Россию, наглую решительность говорить о вещах совершенно неизвестных, ничтожные доводы, бесчисленные и грубые во всех родах ошибки. Леклерк, выписывая все, касающееся до исторических событий, из Левека и не желая явиться похитителем чужого, старался, сколько мог, переменять слог и порядок, в иных местах противоречить, но везде неудачно. Именно там, где Левек говорит правду, [Леклерк ему] противоречит и соглашается с сим последним в заблуждениях.
Упомянутые замечания Болтина, написанные с великим патриотизмом, довольно наказали бесстыдного иностранца. Для нас они имеют особенное достоинство, это был первый ученый образец исторической критики от русского, лишивший доверенности такую книгу, которая, во-шедши в употребление, принесла бы великий вред по многим отношениям. Нападая на Леклерка, Болтин сделал замечания на историю Щербатова, почему сей и вздумал защищаться в «Письме к одному приятелю и прочее» (М., 1789). Болтин издал предварительный ответ на сие письмо. Щербатов еще раз защищался в примечаниях на ответ сей, изданный уже по смерти автора [в] 1792 г. Между тем Болтин написал в двух квартантах возражения под заглавием: «Критические замечания на 1 и 2 тома Российской истории к[нязя] Щербатова».
По мнению многих иностранцев, ни один еще русский не писал о своей отечественной истории с такими познаниями, не отвергал с такою смелостию старинные нелепости, бывшие неприкосновенными для его предшественников. Болтин восставал на Щербатова за то, что он не только не отвергал неосновательных мнений Стрыйковского, сочинителя Синопсиса, Петрея, Страленберга и др., но им с доверенностию следовал. Уже понимал он, сколь важно для критики исторической издание
“См.: Storch's Materialien zur Kenutniss des Russ. Reichsie43. S. 381.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
77
летописей, но впал сам в великую погрешность, поверив ложной Иоа-кимовской летописи.
Представлю еще один образец российской истории, написанной французом: «Histoire de Russie, representee par figures, accompagnee d un precis historique par Blin de Sainmore»44 (Париж, 1797, в 3-х частях). Автор имел намерение быть только изъяснителем картин, которые гравировал один художник, однако он наблюдает непрерывную связь в происшествиях от основания государства до нашего почти времени. И художник и историк погрешили против истины исторической: первый, представив неверные костюмы; последний, делая ложные описания происшествий, характеров, древних обрядов и т. д.
Из представленных сочинений о российской истории видно, что ни один из ее писателей не пользовался вышеприведенными изысканиями благонамеренных критиков; что советы их, увещания, наставления — все оставалось тщетным. Исследования Байера, Миллера, Шлёцера, Тун-манна, Стриттера достаточны были для очищения древней русской истории от многих нелепых басен; несмотря на то, историки наши следовали Стрыйковскому, Страленбергу, брали за образец Синопсис и верили ложной Иоакимовой летописи, оставляя в прежнем неисправном виде сказания о нашем Отечестве. Недоставало даже полной по сей части учебной книги для юношества.
Первым хорошим для него руководством была «Краткая Российская история», напечатанная в пользу народных училищ (СПб.], 1799). Лучшим одобрением для нее служит то, что сам Шлёцер перевел ее на немецкий язык (Геттинг[ен], 1802) и особенно похваляет сие сочинение, приписывая оное Стриттеру. Впрочем, с тех пор мало заботились об издании удовлетворительной во всех отношениях учебной классической книги отечественной истории. Уже в последнее время учащиеся получили такой полезный подарок в «Российской] истории» гг. Строева и Константинова. Сокращенные истории* весьма полезны: оные пролагают путь к приобретению подробнейших познаний, возобновляют в памяти познания приобретенные и удовлетворяют любопытству писателей, не посвящающих всей жизни упражнению в истории.
Наконец Стриттер озарил русскую историю светом критики и первый воспользовался изысканиями иностранных писателей. Издан
а I ак рассуждает Голдсмит в «Краткой истории Англии».
78
А. 3. Зиновьев
ные им в 1803 г. три части оной оставались до нашего времени лучшим руководством к познанию отечественного дееписания. Жаль, что недостает в ней прагматического изложения, без которого и с критикою написанная история есть только правильный свод летописей.
О дальнейших успехах критики свидетельствует «История» г. Эверса (1816), который кратко и полно представил нам изображение нашего Отечества, по крайней мере первых трех его периодов. Не ограничиваясь историею князей и государственными переворотами, он замечает и постепенные успехи умственного образования. Его разделения естественны; описания верны и сильны. Словом, читатель получает из сей книги очень удовлетворительное сведение о России.
Но «История» г. Эверса напечатана на немецком и уже [в] 1816 г. (на русский язык не переведена сия полезная книга). Между временем ее появления в свет и изданием «Истории» Стриттера печатались многие по сей части книги, не представляющие ничего замечательного относительно успехов критики, тогда как более и более становилась чувствительною потребность в отечественной истории, при успехах в образовании всей нации. Сии же самые успехи не позволяли довольствоваться средствами, доселе исчисленными. Многие, при весьма распространившемся вкусе ко всему французскому учились русской истории по Левеку. Однако известно было, что над сочинением ее трудился муж, отличный по сведениям и дарованиям. И русские и иностранцы ждали с нетерпением следствия сих занятий'*.
Наконец [в] 1816 г. вышел в свет блистательный труд нашего историографа Николая Михайловича Карамзина, и мы, отставшие от других народов на поприще истории, многих опередили и почти со всеми сравнялись. Изыскания критиков, старавшихся объяснить наши древности, не укрылись от почтеннейшего историографа и представлены нам в самом полном и определенном результате. При высоких дарованиях красноречивого писателя, в выборе суждений своих предшественников и в рассматривании событий, на кои они не обращали внимания, Карамзин показал в себе истинного критика. Все просвещенные соотечественники равно умеют чувствовать важность трудов его. Все искренно оплакали смерть сего достопочтенного мужа. «История государства Российского», переведенная на многие иностранные языки, послужит к совершенному исправлению понятия, какое имели о ней иностранцы, не знакомые с нашими критиками.
“Предисловие к «Истории» г. Эверса и подлинный «Нестор» Шлёцера (Bd. 5. Anhang).
О начале, ходе и успехах критической российской истории
79
Цель и характер своей «Истории» изображает сам историограф, говоря:
«Не дозволяя себе никакого изобретения, я искал выражений в уме своем, а мыслей единственно в памятниках; искал духа и жизни в тлеющих хартиях; желал преданное нам веками соединить в систему, ясную стройным сближением частей; изображал не только бедствия и славу войны, но и все, что входит в состав гражданского бытия людей: успехи разума, искусства, обычаи, законы, промышленность; не бояся с важ-ностию говорить о том, что уважалось предками, хотел, не изменяя своему веку, без гордости и насмешек описывать века душевного младенчества, легковерия, баснословия, хотел представить и характер времени, и характер летописцов, ибо одно казалось мне нужным для другого. Чем менее находил я известий, тем более дорожил и пользовался находимыми, тем менее выбирал, ибо не бедные, а богатые выбирают. Надлежало или не сказать ничего, или все о таком-то князе, дабы он жил в нашей памяти не одним сухим именем, но с некоторою нравственною физиогномиею. Прилежно истощая материалы древнейшей российской истории, я ободрял себя мыслию, что в повествовании о временах отдаленных есть какая-то неизъяснимая прелесть для нашего воображения: там источники поэзии! Взор наш в созерцании великого пространства не стремится ли обыкновенно — мимо всего близкого, ясного — к концу горизонта, где густеют, меркнут тени и начинается непроницаемость? ».
Вместе с «Историею» Карамзина вышла в свет и «История» С. Н. Глинки.
Вообще со времени Петра В[еликого] ряд великих государей и событий, возведший Россию на настоящую степень могущества, привлекали внимание света на наше Отечество, но я не вхожу в рассмотрение сих сочинений. Они повествуют о происшествиях почти современных; некоторые только частию имеют в виду историческое повествование, а другие, по способу рассказа, не могут быть здесь упомянуты.
* * *
Все доселе сказанное относилось к литературе политической истории государства Российского, но для нас недостаточно знать наше Отечество в одном только политическом отношении.
Христианство, при самом начале своем в России ознаменовенное важными событиями и несколько веков служившее к величию и славе нашего Отечества, может составить отдельную историю церкви. В этом роде имеем мы сочинение митрополита Платона, напечат[анное в] 1805 г. Заметны в сочинителе: беспристрастие, проницательный критический взор на все происшествия и прагматический способ изложения. Источниками
80
А. 3. Зиновьев
служили ему до его времени изданные летописи и «Истории», хотя преклонные лета, по словам автора, не позволяли ему указывать именно на места, кои он приводит в свидетельство. «История Российской иерархии», собранная Амвросием (1807-—-1814), служит большим пособием не только для русской церковной, но и для политической [истории].
История наук и художеств ожидает умного и просвещенного писателя: у Н. М. Карамзина изложена она только по связи с политической. Нам известно, что весьма много материалов собрано для нее г. Кеппеном. В обширной российской истории многие края и области, в разные времена присоединенные, составляют важные эпизоды для самой политической истории. В этом роде заслуживают похвалу труды г. Бантыш-Каменского, описавшего историю Малороссии. Бытописание Польши, столько для нас важное и столь хорошо обработанное у поляков, не приведено в России во всеобщую известность. Наконец, вспомогательные науки также необходимы для совершенства истории. География в последние времена сделала некоторые успехи; над собиранием статистических сведений успешно трудились Буссе, Шторх, Германн, но какое славное и блистательное поприще открыто для этнографов? “ Поприще, на котором, со времени Миллера, подвизались весьма немногие. Древности русские не приведены еще в систему науки, хотя и много отдельных описаний и исследований; то же можно сказать о генеалогии, геральдике, нумизматике; об эпиграфике, сфрагистике и пр.
Несмотря на то, неоспоримо из всего сказанного следует, что критика российской истории сделала великие успехи и что теперь для нее настала счастливая эпоха. Там, где прежде ученые историки насилу могли дождаться издания одной летописи, где все их увещания приняться за сей труд оставались тщетными, где не только не думали в иностранной словесности искать объяснения временников отечественных, но на славянский язык не обращали внимания и труды современных петербургских академиков не читали, — там ныне во множестве издаются объясненные древние памятники; всякая находимая древность и всякое историческое исследование принимаются с уважением; печатаются древние государственные акты; открыты летописи восточных народов, вкус к отечественной истории вообще распространяется, и ей воздвигнут памятник, достойный ее величия.
“Приведем слова Шлёцера: «Ежели, — говорил ои, — история руссов написана будет совершеннейшим образом, то еще нс будет истории государства Российского. Сей народ составляет значительнейшую и многочисленнейшую часть; но только часть его обитателей. Сколько других, подвластных господствующей нации и едва известных прочему свету ио,имени» (см.: Pr. Russ. Ann. S. 96). Стыдно в наши времена думать с Вольтером, что народы, сами не писавшие, не заслуживают описания.
О начале, ходе и успехах критической российской истории
81
ПОЛОЖЕНИЯ
1. Российская история существенно важна для истории других европейских государств: древняя объясняет происхождение многих народов и их историю; новая — по влиянию на политическую систему Европы.
2. Древние писатели, греческие и римские, не оставили верных известий о Русском Севере.
3. Российская история со времени основания государства имеет более исторических памятников и, следовательно, достовернее, нежели другие соседственные с нею северные государства.
4. Миллер первый дал понятие о пользе издания в свет летописей для русской истории.
5. Со времени Шлёцерова «Нестора» русские получили понятие о надлежащем способе издания летописей и об исторической критике.
6. До издания «Истории» Стриттера успехи критической российской истории заключались в самом предмете и не производили исправления в отечественных бытописателях.
7. Источники российской] истории, хотя еще не все истощены, но все приведены в известность для критиков.
8. При всех совокупно взятых исследованиях касательно древней российской истории она остается не совсем ясною до смерти Владимира Великого.
9. Всего более ощутителен теперь в российской истории недостаток этнографических сведений и других вспомогательных.
10. «История государства Российского» Карамзина, богатая многими новыми исследованиями, представляет также удовлетворительный результат бывших до него критических изысканий.
ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ ИСТОРИЮ
I {освящается его превосходительству Л. Ф. М.1
Сознание есть начало бытия в неделимом и государстве. Жизнь есть развитие сознания своего свойства, свойства своих потребностей. Что представляет нам обновляющееся царство великого преобразователя? Древнее борется с новым, упорствует и уступает мощной воле гения: против себя принимает новую форму; и прекрасный мрамор Пароса, удивлявший зрителя в массе, вдыхает благоговение в созданиях ваятеля. Верный своему посланию, гений, вопреки народным обычаям, запечатленными веками, преобразует сходственно своему идеалу и внешнее, и внутреннее: искореняет предрассудки целого народа, ожидая достой-
82
А. 3. Зиновьев
нои оценки от отдаленного потомства; деспот для не понимающих его современников, он делается благодетелем для следующих поколений: таков наш Петр, по всем правам обратившийся в миф истории как гений-преобразователь, в делах которого содержится начало и зародыш всех великих явлений нашего времени!
Век длилось принужденное развитие, век мы принимали бессознательно западное влияние: чужестранное имело непобедимое убеждение. 1812 год, эпоха столкновения Запада и Востока, родил сознание народа русского; 1812 год есть начало самобытной, национальной жизни России. В самом деле, какой великий переворот произвел в умах этот год наводнения галлов и двадесяти языков! Какой переворот произошел в полете русского гения, когда на полях Отчизны он встретил чужеземца с оружием, готового похитить святое достояние! Дотоле подражатель, русский спознал себя, ибо воля претыкается только о чуждую волю, ибо человек, ибо народ только между другими народами делается отдельною нациею. Это преткновение есть начало народного сознания, начало самобытной жизни: тогда впервые был слышим свой внутренний голос; тогда-то Карамзин читал пред [Александром] Благословенным деяния [Дмитрия] Донского и Державин на закате жизни пел возвращение Миротворца Европы. Полнота жизни проявилась не в скудном и неблагодарном подражании, не в безусловной переимчивости и прино-ровке, но в собственном полете гения Жуковского и хотя слабых, но отечественных звуках Батюшкова. От времен романтизма Северной Семирамиды до нашего времени продолжался период преображения: сознание развилось, личное значение прояснилось; и с кончиною незабвенного Александра, за которым последовал и его бытописец, начинается исследование сего сознания, исследование оных и уразумение национального значения в исторической драме.
Такие мысли произвело во мне чтение двух статей господ профессоров [К. Л.] Блума в «Дерптских летописях»2 и [М. П.] Погодина в «Ученых записках [Московского университета]»^.
Никогда стремление к национальному не было так сильно, как в наше время; и если этому способствовал спор о романтизме, то расположение к сему спору, победа оригинальности были приготовлены ранее. И как могло быть иначе? Когда правительство наше действовало в видах, соответственных условиям нашей жизни, когда Россия на Западе сделалась символом могущества, когда наука, дотоле ограничивавшаяся кафедрами и кабинетами, стала предъявлять права свои и на общество; мысль о своеземном образовании необходимо должна была войти в голову всякому мыслящему, идея национальности раскрылась: ждали только начал, ждали созданий.
Взгляд па русскую историю
83
Тогда-то Карамзин, первый публицист наш и историк, заговорил об индивидуальных принадлежностях России, о ее значении и незначе-нии; тогда-то стали являться в наших журналах воззрения русские, оригинальные, не в духе принуждения, но откровенные. К сему же роду статей принадлежат и две упомянутые нами.
Если бы можно было, взойдя на высшую точку Каменного пояса, окинуть взором необозримую Россию от Эзеля до Кодьяка, от Колы до Эривани — кто бы мог не удивиться сплавке столь разнородных между собою климатов, почв, обитателей, произведений — в единое, стройное целое? Два полюса: Кавказ, освященный историею от Кира, Помпея и Козру до наших трофеев, и Лапландия, возможная для грека только в поэтических творениях; два полюса: Южный и Северный, соответствуют двум же — на Западе, сопредел с древним миром, и на Востоке — мир Колумба: вот рама нашей жизни! Умолкнем о великих наших выгодах в отношении природы: мы имеем большие. Природа есть средство к совершению цели; будем говорить о нашей цели, с которою связуются блистательнейшие и великие надежды, какие только возможны для народа и человека.
Но будущее, содержась в условиях настоящего, предполагает прошедшее; попытаемся же разобрать элементы нашей жизни, их значение и исторические моменты; обозрим фонд нашей истории, для которой Карамзин не оставил преемника и которая при всеобщем движении испытывает преимущественные преобразования.
Где найдем мы центр и горнило русской жизни? Вот вопрос, который невозможен ни для одной державы, кроме России. Только там, где униат и фетишист, дикарь и философ, дворец и юрта, только в таком государстве, где взор разбегается от разнообразия стихий, можно спросить: где начало народной жизни?
Всякая жизнь предполагает основу, на которой созидается великое творение, самый совершенный организм -— государство. Она неизгладима и несокрушима: вина бытия всей державы, к которой примыкают все важнейшие эпохи развития. Таковую основу имеют и Франция, и Австрия, и Россия, но наша инакова. Там и провансальские трубадуры, и северные труверы, и раннее развитие поэтического духа на юге, и промышленность верхних департаментов предъявляют права свои на преимущества у нас -— иначе.
Должно ли искать стихий нашей жизни, как угодно г. Погодину, в бренных и жалких остатках Византии, которой вся жизнь представляет с VI столетия низость, робость, бессмыслие, слабость, которая не могла завещать нам ни одного факта, ни одной идеи, влача постыдную жизнь
84
Л. 3. Зиновьев
христианских калифов, издыхающих под бременем беззаботных волнений, которые тысячу лет откупались деньгами и хитростию, вероломством и отчаянием? Искать ли нам стихий в этом серале, где раб убивает господина, мать отравляет сына и по окровавленным ступеням восходит на престол, чтобы, в свою очередь, обагрить оный; где интриги двора и безумные диспуты софистов, фанатизм и народное унижение составляют всю безвестную ткань истории?.. Булгары и словене с севера; аравитяне и турки с юга — нет политической безопасности; религиозные секты внутри, разврат двора и самовластие — нет свободы совести; где схоласти-цизм во всей наготе своей: где нет ни историка, ни поэта; и наконец для судьбы которой взошла Луна, помрачившая свет византийского Солнца?
Но мы получили веру из Константинополя? Так. Но христианство получили оттуда же и готы: можно получить, да не наследовать. Как скоро Восточная империя стала упадать, император отвез наследство на Запад. Неудавшийся собор прообразовал реформу Лютера. Нам не осталось ничего; мы не смели думать о наследстве, ибо отделялись Крымскою ордою. София, как женщина, не имеет никакой важности и досталась нам чрез посредство Рима; дряхлость свою император передал папе: французский король не принял оной.
Нет, мы не должны быть, мы не наследники Восточной империи: напротив, при всем религиозном влиянии, греки, и в летописях, и в мнении наших предков, были только хитрецами и пронырами.
Господин Блум, напротив, указывает на ближайшую связь нашу с Западом, в ученом отношении. Конечно, нельзя отвергать общности наук для всего человечества, как воздуха, воды, одинаковых, по-видимому, везде, но различных по свойству. Да, образование есть воздух души: оно всеобще по своему действию, развитию умственных сил, но различно по месту и времени, еще более по народам, вере и порядку вещей. Не должно ли при сем случае упомянуть о национальном образовании, опущенном в статье г. Блума? К сожалению, дерптский профессор поскупился в показаниях своего взгляда на нашу историю и, изобразив физически богатство России, доказывает, что она во многих отношениях любопытна и достойна глубокого мышления. Господин Погодин, хотя не прагматически, хотя уже и не в первый раз, изложил положительно взгляд свой на события. Вот я как думаю о сем предмете.
Русская история доселе представляет две противоположные стороны, по крайней мере относительно первых времен, ибо до Новой истории наша критика еще не доходит. Первая, начинающаяся Байером, есть несторианская: ей принадлежит господство, я бы сказал и истина, если б большинство голосов было чуждо духа партий. Вторая, как секта Ария, вводится не журналами или книгами, но домашним обра
Взгляд па русскую историю
85
зом, разговорами, посвящением. Таких инициатов не много, но они упорнее закоренелых старообрядцев и готовят будущее господство на твердом и положительном основании. Это несториане и ариане, Карамзин и Каченовский, Роллен и Нибур. Господин Погодин является новым представителем Шлсцеровой школы; до сих пор мнения г. Каче-новского не вполне развиты, и я должен признаться, что не нахожу, кого бы мне поставить в параллель ему из новой школы. Сам я, занимаясь con amore, не имею еще никакого голоса и не сдаюсь ни к той, ни к Другой стороне. Отвергаю Рюрика и Олега и принимаю кожаные деньги; соглашаюсь на германскую колонизацию и признаю «Песнь о полку Игореве» достоверною; отвергаю Русскую Правду и благодетельное влияние монголов, не увлекаюсь энтузиазмом школы Карамзина и умеряю скептицизм новейший. Вот что заставило меня, прочтя прекрасные статьи двух наших ученых, предложить вкратце мою систему русской истории: время, может быть, позволит мне развить оную полнее и подробнее.
Три положения г. Погодина должны быть рассмотрены, прежде нежели мы приступим к нашему изложению: переселение Олега, замене-ние феодализма монголами и неестественность наших событий.
а) Самое поверхностное воззрение не припишет таковой важности переселению Олега, который, оставя Новгород, перешел в Киев и, от-чуждя нас от Запада, примкнул к судьбе Востока! Дикая шайка определяет судьбу всего развития целой нации! Странно выводить из подобных фактов условия жизни, фактов, еще не доказанных и едва ли сбыточных. Как мог Олег с горстью воинов, скрытых под рогожами, пуститься в далекий путь, взять город и все это — норманнскою сме-лостию и хитростию? Потом, переселясь в Киев, разве он уничтожил жизнь на Севере? Какие связи начались тогда с Востоком? Нет! Олег не мог превратить направления жизни. Оставшись на Севере, он не изменил бы нашего хода. Принятие религии из Царьграда так мало сблизило нас с Востоком, что мы почти и не знали о Латинской империи... Жизнь новогородская заместила жизнь Олега; однако мы все-таки не приняли участия во всеобщих событиях. Неужели желание сделать руссов наследниками греков заставило придать темному Олегу столь великую значительность? Без всяких предположений мы можем быть восточными, в противоположность с прочею Европою.
Ь) «Покорение монголов было благодетельно, усилило Москву, заменило в нашей истории феодализм Европы». Неудивительно бы было найти первое положение в системе г. Каченовского; но как говорить о благодетельности монгольского ига тому, кто признает вполне
86
А. 3. Зиновьев
домонгольское образование России? («Оно заменило феодализм Европы, усилило Москву».) Неужели феодализм усилил кого-нибудь во Франции, в Италии? Доселе я думал, что феодализм, разрушая целость, обессиливал государства, служил препятствием для возвышения одного какого-либо вассала или владетеля. Притом — что всего важнее — какое сходство между монголами, поработившими руссов, и феодализмом, который уничтожил servitutem, изменив оное в обязательство (obligatio)? «Монголы усилили Москву, на свою же голову»? Почему не Владимир, не Рязань? И как вывести это усиление из самих событий? Желая видеть чудесное в нашей истории, г. Погодин приписывает это благодетельности монгольской. Нет! Здесь выражается исполнение высшего закона, здесь слияние двух начал, необходимо долженствовавших слиться. Монголы ни в каком отношении не были полезны для России. Напротив — вредны по всякой системе. Они подавили в ней благородные чувства.
Наконец:
с) чудесное в нашей истории. Кроме замеченных летописцами, я не знаю ни одного чуда в истории русской: все естественно, все необходимо. Чудесного в мире действительном и быть не может... «Но наши приобретения»? Казань ли, залитая русскою кровию, или Крым, только при Екатерине возвращенный России? Малороссия ли или Белоруссия достались нам без усилий? Или Новгород с своими владениями, или Литва, или Польша? Мы мало приобрели, мы только возвратили — и то ценою собственных усилий. Можно сказать это в некотором случае о Сибири; но давно ли мы знаем, что такое Сибирь? Можно ли ставить в параллель приобретение Сибири с Америкою? Если Казанская и Ливонская кампании [Ивана] Грозного не значущи в глазах историка, если Крымские походы Миниха, финляндские Каменского мало значат для России, то что скажем мы о Новгородском покорении, отнятии Смоленска и нашествии поляков в бедственную эпоху междуцарствия? А ряд самозванцев, а Картуши, а Разины, а голод, а мор, язва — где тут чудесное? Нет; Олег не переменил развития жизни России; монголы были вредны и совершенно различны с феодализмом; чудесного в нашей истории быть не может.
Прежде нежели мы будем сообщать наши события, необходимо их анализировать; понятия образуются из представлений. Где найти изложение наших отношений к Восточной империи, к монголам? Мы говорим, что господство сих последних было терпимо, сносно; мы ограничиваем влияние,оного словами: кнут, амбар, кафтан и пр. Но чем объяснить эту медленность, как бы застой жизни, с XIII по XV столетие?
Взгляд на русскую историю
87
Где видано, чтобы страна, столь обширная, как Россия, могла быть управляема заочно и сделаться отчиною монгольского хана? Отчего унизительное значение женщин, боготворимых нашими соседями германцами?
Что в нас греческого, монгольского и западного? Что такое наш язык? Что такое мы сами? Только развитие элементов жизни может представить условие дальнейшего ее преуспеяния. Двойственны ли мы, как Дор и Ион, или тройственны, как римлянин, сабинец и тосканец? Или Россия была складкою всех народов, оставлявших свои части при переселении и тем предвестивших всеобщее значение оной? Или мы самостоятельны, разъединены, оригинальны — ab origine?
Я полагаю, что словене не аборигены, но пришельцы, вытеснившие из занятых ими мест те народы, которые дали название урочищам, доныне не изъясненным: Москва, Киев, Рязань, Ока. В V столетии они должны занимать средину России, ибо юг был наводняем азиатцами. Моисей Хоренский мог знать о словенах не менее Иорнанда. Должно различать словен южных и словен северных как в России, так и в Германии. Новгородские словене суть переселенцы из Германии, руссы не норманны; правдоподобнее — пришли с востока или жили внутри самой России: по крайней мере свод параллельных мест [источников] доказывает мало. Призвание невозможно; британские саксы не могут идти в сравнение. Нашествия не было, заключаю a posteriori, от несуществования феодализма. Христианская вера приносит свет и в историю. X век.
Но что делали словене до X в.? В каком состоянии являются нам словене в X в.? Здесь я отступлю и сделаю замечание о Новгороде. Что его основатели были не днепровские словене — факт спорный; что они пришельцы из Северной Германии — тоже. И в том и другом случае встречаются несообразности: если мы даже согласимся на путешествие словен с юга, нас затруднит название Новгород, напоминающее какой-нибудь Neugard, ибо на юге словенских городов не нашли ни Эверс, ни Шлецер, хотя и нашли свидетельство в [Константине] Багрянородном. Если же мы примем основание германское, то этого не могло быть ранее конца XII и даже XIII столетия, что явно противоречит древности Новгорода. Вот одна гипотеза: Новгород есть норманнское поселение Holmgard, где не было ни одного славянина. Норманны были знакомы с северными словенами. Сии последние, теснимые [Генрихом] Львом и [Альбрехтом] Медведем, решились переехать, может быть, в одно время с купцами, в Висби. Эта гипотеза согласует древность Новгорода с германскою колонизацией). XII век.
Теперь мы перед монголами: где жизнь России?
88
Л. 3. Зиновьев
На Юге — в Киеве и на Севере — в Новгороде. Вникнем в сии полярности; они важны. Новгородское и киевское начала я почитаю стихиями русской жизни, слияние которых произвело национальность и ядро, из которого произошел кедр, разостлавший свои ветви над Белыми и Черными водами.
В XII столетии стихии русской жизни означились резко: выражением оных были церковный устав и Русская Правда, которые не могут быть позднее конца XII столетия. Я не думаю защищать подлинность сих памятников в официальном значении, но, кому бы они ни принадлежали, их дух будет всегда представителем жизни: в них ясно видим жизнь религиозную и жизнь гражданскую.
Южная жизнь развилась в Киеве, с которым связаны все наши религиозные предания: первый город, где просияло христианство, где началась духовная наша иерархия, Киев, занимавший первое место в титуле митрополита, даже владимирского, наконец, Киев, где сочинен церковный устав! В XIII столетии перевес политической важности перешел во Владимир, который есть сын Новгорода. Нельзя верить бытию городов на Юге, ибо все они являются позднее; города были на Севере: на Севере являются гражданское устройство, определенные отношения областей и князей, торговля, дипломатия, военная дисциплина, язык. Север и Юг России для меня столько же различны, как Спарта и Афины. Там вы видите стиль искусства, схоластицизм, устройство — византийские; здесь живую, буйную, свободную жизнь ганзейца. Там нет корня словенского племени, и скоро Юг исчез вместе с Киевом или отделился к Западу; здесь большее народонаселение, большее число городов. Где явились первые деньги? Где явились первые книги? Где богатство? Где нищета? Не в Киеве... Где бунтуют против духовенства? Где дают десятину? Где вече? Где дума? Где концы? Где приходы? В Новгороде.
Наконец, в сердце самого словенского мира, в размеренном расстоянии от всех главных княжеств России, явилась Москва — слившая в себе и Юг, и Север; и митрополита, и наместника новогородского. Дотоле разъединенные элементы соединились в одно, и при Иоанне III образовалось Великое княжество Московское. Цепи монгольские рушились, зависимость [от] Византии прекратилась; киевская религиозность, гонимая на север, нашла убежище; оставалось сокрушить или сплавить западный элемент — новгородское вече... И вот в XV столетии, когда, кажется, начались наши сношения с иными странами, когда, по-видимому, жизнь подчинилась влиянию чуждому... с Иоанна III началась самостоятельная русская жизнь первобытная, способная к оригинальному развитию... Но теперь, к нашему бедствию, Польша (в конце XVI в.)
Взгляд на русскую историю
89
производила сильное влияние, продолжавшееся до самого Петра, проглядывающее и в Судебнике, и в Уложении, и в монете, и в Четьих Минеях. Эпоха междуцарствия еще более укоренила действия Польши... Один цикл русской жизни кончился. Петр начал другой: влияние Запада безусловное и условное. Наше время есть начало третьего, начало сознания. XI, XV и XIX вв. совпадают в своем значении. Первый — религия; второй — политическое устройство; третий — жизнь во всем значении сего слова, развитие туземной образованности и сознание индивидуальности величайшего в истории государства. Здесь видим закон развития души: чувство, разум и деятельность в последовательном своем преобладании.
Теперь взгляните на поприще, предоставленное русскому народу! Взор теряется, недостает числ, бесконечность рвется за пределы идеи. Всякое государство, можно сказать, действовало на политическом поприще, всякое уже имеет в своих летописях всемирное событие, в котором принимало живое участие. Мы вступаем Петром, мы вступаем 1812 г. Каково же должно быть дальнейшее шествие, если так славно, так громко было начало! Вникните в настоящую жизнь Запада: революция следует за революцией, реформа сделалась журнальным, обыкновенным делом; история отказывается принимать в достоинство событий столь частые перевороты, путаясь в начале и причине оных; история отказывается от Запада: жизнь, как при упадке литературы, раздробилась на мелочи, эпиграммы; вкус устарел и идет против природы, искажая до отчаяния человеческое сердце... Тогда как в России, под сению благодатного самодержавия, руководимая опытным правительством, жизнь в полном цвете, видоизменяется во все формы европейской и пребывает в существе своем отдельною, самобытною...
Как же ни грустно, при столь дивном настоящем и будущем, не знать нашего прошедшего; какой европеец не вправе назвать России status novus, как Вестфалию, составленную из отрывков; какой европеец не упрекнет нас в равнодушии, видя историю нашу без связи, без полноты!.. А внутри самого государства: кому предназначено толковать и запечатлевать незабвенную заповедь: будьте истинно русскими?
Вот поле деятельности для русских ученых. Не превозносите богатства наши! Филипп II обеднел, Мидас умер с голоду, заваленный золотом. Не говорите о нашем физическом положении — никому оно не безызвестно; Гумбольдт знает его лучше всякого... Скажите о нас самих, скажите, что мы были и чем будем!
И. Н. СРЕДНИЙ-КАМАШЕВ
СРЕДНИИ-КАМАШЕВ Иван Николаевич (1805? — 1860-е гг.) — журналист, литератор, критик. О его жизненном пути можно судить лишь по косвенным источникам. Известно, что Иван Николаевич окончил Московский университет со степенью кандидата наук в 1826 г.
В 1827 г. на страницах «Вестника Европы» появилась его работа «Взгляд на историю как на науку», которая в дальнейшем привлекла к себе внимание П. Н. Милюкова, признавшего в ней возможный рубеж в истории русской исторической науки. Другая работа Среднего-Камашего «О различных мнениях об изящном» (1829) была написана как «рассуждение на степень магистра». И. Н. Среднему-Камашеву принадлежит ряд рецензий: «Несколько замечаний на рассуждение г. Надеждина “О происхождении, свойствах и судьбе поэзии так называемой романтической”» (Московский вестник. 1830. Ч. 3. № 9), на книгу Карла Зедергольма «О возможности и условиях философии религии» (Московский телеграф. 1829. № 24), на пьесу А. С. Пушкина «Борис Годунов» (Сын Отечества. 1834) и, возможно, другие. В альманахе «Денница» была напечатана его пьеса «Два ангела смерти».
ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ КАК НА НАУКУ
...Es ist eine unsagliche Weisheit darin, nicht, das alles so vielfach, sondem dap auf der runden Erde alles noch so ziemlich unison geschaffen und gestimmt ist.
Cerder. Ideen, etc.1
При нынешней степени образованности, кажется, наукам нужны не столько сведения о событиях, сколько систематическое расположение оных; почему, руководствуясь трудами некоторых ученых, с особенным успехом занимавшихся в этом отношении по части истории2, [мы] решаемся предложить здесь некоторые мысли, как следствие их долговременных наблюдений, и почтем себя в полной мере вознагражденными за труд, если доказательства наши заслужат одобрение просвещенных мужей нашего Отечества.
t
Камашев
И. Н. Средний-Камашев
91
Вопрос — может ли история быть наукою — с некоторого времени особенно обращает на себя внимание ученых; я говорю — с некоторого времени, ибо в каждом веке есть любимые проблемы, которые силится разрешить разум. Теперь, когда наука универсальная сделалась единственною целию всех исследований, когда умы стремятся достигнуть той общей точки, к которой примыкают все отрасли познаний человеческих, весьма естественно, что желание систем для многих сделалось необходимостию: и нередко самозванцы-философы распоряжают[ся] по своему произволу бесценными материалами веков протекших, но беспорядок в их творении только обнаруживает ничтожность самих зиждителей. Не считаю нужным распространяться здесь о возможности или невозможности цели, ими предполагаемой, но да позволено мне будет по крайней мере заметить, что подобные предприятия достигаются трудами многолетними, опытностию неимоверною, а не легкою игрою воспламененного воображения; в древности только мужи мудрости высочайшей дерзали прикасаться к священному покрывалу Изидыа. Но, благодаря судьбе, и в нашем столетии не одни имена ученых тунеядцев наполняют авторские списки.
Науки точные, по словам некоторых, только одни могут иметь систему, т. е. быть собственно науками, все прочее есть только знание; здесь основываются на том, что только в сих науках открыты законы непреложные, законы, удобные к определению. И в самом деле, в математике мы видим связь совершеннейшую: каждое положение необходимо следует из другого1’ и все строение науки основывается на четырех или, лучше сказать, на двух первоначальных правилах*2. Но, с другой стороны, нам доказывают, что каждый порядок вещей видимых, каждое действие сокровенных сил природы или ума человеческого имеет свое начало, без которого бы существовать не могло, и отсюда выводят понятие о науке каждого рода явлений, в объеме которой необходимо должны заключаться все законы, к предмету ее относящиеся, в совершенной сис-
“ Едва ли не здесь должно искать причины многих, весьма странных явлений в мире ученом. Напр|имер|, обыкновенные астрономы говорят, что Земля двигается по эллипсу; отчего же есть люди, которые заставляют ее катиться по диагонали? Оттого, что они смотрят на историю рода человеческого с Ивана Великого и с подмостков (№ 3 «Московского] вестника»),
ЬЯ говорю вообще, ибо и в математике есть так называемые скачки; они, однако же. не служат опровержением возможности ее систематического изложения. I Усмотрите, наприм|ер|, как выводится понятие о дифференциалах, об интегралах — совсем не из сущности предмета, но это доказывает еще только необработанность сей части математики. Сколько превосходных истин раскрывает теория пределов! Здесь можно бы еще заметить было и о конических сечениях.
с Сложении и вычитании; это известно каждому.
92
И. Н. Средний-Камашев
теме, ибо в творении Премудрости высочайшей не может быть недостатков. Говорят, что в математике законы сии только очевиднее, ибо в науке сей, ограничивающейся одними количествами, они не могут быть так сложны, как в других. Рассматривая с этой точки все предметы наук, кажется, нельзя не одобрить и разделения оных на три главные отрасли: на богословие как науку, которая должна служить основанием всех прочих познаний человеческих; на изучение природы, т. е. вещественных сил ее, и на антропологию — учение о человеке. И здесь-то, в сей последней отрасли наук, где предначертания воли всемогущей являются в образе совершенной свободы, здесь-то всего труднее отыскать непрерывную цепь законов, связующих человека с прочим творением. Сюда относится и самая история.
Но прежде, нежели приступим непосредственно к разрешению вопроса, выше нами предложенного, спросим самих себя: что такое история ? Может быть, самое понятие о ней послужит для нас основанием дальнейших выводов. Мы уже заметили, что история, в противоположность учению о природе, изображает нам человека. Но есть много наук, которые рассматривают человека*, — таковы психология, логика, ифика^ и др. И можно ли на историю смотреть, как на произведение духа человеческого; скажу яснее: какая могла бы быть связь между историею человека и науками, рассматривающими силы души, ее действия, ее отношения к предметам окружающим? Связь точно такая же, какая существует между оптикою, механикою, астрономиею и общим их началом — математикою’, в последней рассматриваются силы, в первых — исполнение оных в лучах света, в движении земных тел и небесных. Психология, логика, ифика говорят нам о законах души; история — о ее действиях, которые также суть не что иное, как те же самые законы, только имеющие вещественную оболочку. Будучи уверен, что ни одному из читателей это не покажется ни странным, ни сомнительным, я решаюсь идти далее.
История людей, которая, как мы уже заметили, есть произведение души человеческой — да позволено нам будет так выразиться! — осуществляя в себе ее высокие законы, неужели сама не есть что-либо целое? Возражение, которое на это можно сделать, будет состоять в том, что человек одарен свободою в своих действиях. Но я прежде обращусь к вышеприведенному мною сравнению наук. Посмотрите: все законы, которые математик, действуя едиными условными знаками, раскрывает в скромном углу своего кабинета, все сии законы совершаются не толь--------------,---
а К(ХТ’ E^O/TIV.
Взгляд на историю как на науку
93
ся всякая связь между Творц
ко в одном измерении огромных масс, наполняющих бесконечное пространство Вселенной, но и в самом их движении. С какою точностию уравновешены силы притяжения и отталкивания — условия, необходимые в обращении систем небесных! И почему же бы всякая деятельность сил не имела своих ограничений, точно так же, как и самая материя? Скажу словами Гердера, который едва ли не первый с этой точки зрения начал смотреть на историю человеческого рода: «Нельзя ли подозревать также порядка во времени, какой раскрывается в пространствах?»3. Где нет порядка, там хаос! Почему же, не допуская такого хаоса в пространстве, мы будем допускать его во времени? Почему, созерцая бесчисленное разнообразие законов, объемлющих весь ряд творений от малейшей пылинки до ужасающих своею величиною тел, от первоначальной инфузории до совершеннейшего произведения человека, удивляясь неизмеримой премудрости Гворца пространств, не хотим замечать его высокой гармонии, одушевляющей бесчисленные периоды времен? Тогда только природа будет для нас целым совершеннейшим, достойным своего Зиждителя. Но свобода воли человеческой? Она нимало не отрицается! Человек, при всей свободе в своих действиях, все остается орудием неисповедимых судеб Промысла; а свободы безусловной в мире вещественном и существовать не может — только чистейший дух не имеет законов! Да и каким же образом не допускать никаких ограничений души, когда существует самая психология, в которой говорится о законах воли? Мысль, унижающая самое Божество, — в ней я вижу Титанов, воюющих противу Неба! Ею разрывает -ом и человеком, Его творением, который
является здесь как начало независимое. И что же, — если бы действительно каждая душа была безусловным началом всех действий, — что же было бы с нашим подлунным миром? Величайший беспорядок есть следствие такого предположения. Где же изящество, где целостность Вселенной? Впрочем, не знаю, нужны ли здесь дальнейшие исследования, когда мы у всех народов видим одним из главнейших догматов — мысль о неумолимых судьбах Небаь или о премудром Промышлении0. Заключу доказательства мои словами гения, вложившего небесный
“См.: Gerder’s «klecn zur Philosophic tier Gcschichte der Menschheit»'*. (Leipzig, 1821.
Bd. 1. Предисл. S. XIII).
Говорю в особенности о мифологии греков и римлян; впрочем, что мысль сия служит одним из главнейших оснований в вероучениях всех языческих народов, в том ссылаюсь па Крейцера (см. его «Symbolik und Mythologie»1).
' В нашей божественной религии.
94
И. Н. Средний-Камашев
огонь гармонии в дотоле безжизненный состав истории рода человеческого:
«Grauenvoll ist der Unblick, in den Revolutionen der Erde nur Triimmer auf Trtimmern zu sehen, ewige Unscenge ohne Ende, Umwalzungen des Schiksals ohne dauernde Ubsicht! Die Rette der Bildung allein macht aus diesen Trummern ein Ganzes, in welchem zwar Menschengestalten ver-schwinden, aber der Menschengeist unsterblich und sortwirkend lebet»6.
Итак, не простое изложение событий, не затверживание годов и имен, ничего не значащих по самим себе, может возвысить историю до степени науки. Нам говорят о прагматическом ее преподавании? Полезно наблюдать каждое событие, отыскивать цепь причин, стечение которых послужило началом какого-либо переворота в существовании государств; но таковые наблюдения подобны трудам ботаника, который, замечая многообразное влияние грунта земли, воздуха, тени или света на различные породы своих растений, пользуется иногда с искусством правилами, извлеченными из опыта, не постигая однако совершеннейшей системы царства прозябаемого. Итак, только с одной точки, о которой было уже упомянуто, можно смотреть на историю как на науку, как на чистейшее зерцало, в котором отражаются судьбы, управляющие человеком. Постараемся рассмотреть, в каком виде представляется она с этой точки. Может быть, скажут: не слишком ли дерзкою должна казаться мысль — ничтожною искрою ума человеческого осветить неизмеримые пространства времен? Но для души нет ни малого, ни великого; в ряду творений последнее животное, пресмыкающееся в недрах земли, совершенством своим равняется с огромнейшими системами светил, в музыкальных аккордах совершающих свое течение'1; отверзая уму обширное поприще наблюдений в мире вещественном, мы не имеем никакого права делать исключения! — Итак, остается еще один вопрос: каким же образом разгадать безошибочно смысл огромной задачи, какова история веков? Размышление и неимоверное богатство в сведениях были достойными на этом поприще руководителями мужей отличных, начиная от Монтескьё1' до Геерена, Гердера, Лудена, Алта, Штуцмана и др.
Давно уже слышим мы о многоразличных переворотах, которым подвержена была планета наша и которые, вероятно, не могли быть следствием случайности; новейшие естествоиспытатели стараются даже
а Платон говорил, что светила небесные при обращении своем издают гармонические звуки музыки — мысль, достойная счастливого века поэзии, достойная мужа, который сам дышал чистейшею гармонист неба.
Невозможно Монтескье нс возвысить на степень первых умствователей не столько по его правильности и порядку в рассуждении, сколько по удивительному остроумию в соображениях; сила его духа особенно видна в его «Esprit des lots»7.
Взгляд на историю как на науку
95
показать нам ход сих переворотов, как необходимых степеней к настоящему образованию земного шараа; далее нам говорят даже об изменении самого обращения планеты нашей в Солнечной системе — об уклонении эклиптики от экватора1’; и если, наконец, принять всеобъемлющую мысль Гершеля об обращении самих солнечных систем около взаимного пункта тяготения, то каким же образом не допустить и влияния всех сих изменений как на элементы нашего мира, так и на самого человека, —- человека, которого не только тело, но и дух находится в теснейшей связи с предметами, его окружающими? Не знаю, нужно ли говорить здесь о так называемых лунатиках, о действии света на душу и пр[очем], о чем есть целые главы в медицинских книгах. Стоит только развернуть Монтескье, чтобы видеть, в каком тесном отношении находятся ум, вкус, нравы людей, наконец, самое устройство обществ к климату, местным положениям и пр. Итак, человек, подобно планете, им обитаемой, также претерпевал различные изменения; изменения сии, происходя в различных периодах времени, необходимо должны быть и отличительною чертою оных.
Мысль сравнивать историю рода человеческого с историею жизни человека в особенности с некоторого времени нравится многим по пиитическому своему достоинству; но не есть ли она следствие только игры воображения? Может быть, здесь нравится одна смелость в уподоблении! Так говорит опытность, руководимая правилами осторожности — и до тех пор, пока справедливость сего сравнения не будет доказана с математическою точностию, до тех пор каждый в полном праве делать подобные возражения: пиитические восклицания и слепой авторитет — дурные доказательства в исследовании ученых истин. — Итак, мысль, что летописи планеты, нами обитаемой, как изложение всех изменений ее в течение различных периодов времени, точно в таком же находятся отношении к повествованию жизни человека в особенности, какое допускается между природою вообще и ее микрокосмом — будет положением, развитие и доказательство которого необходимо нужно для раскрытия всего плана истории. В самом деле, обратите внимание ваше на какое вам угодно творение в нашем вещественном мире и замечайте все изменения, которым оно подвергается как непосредственный орган сил природы: здесь ес-
а 1 ак Кювье составляет целую систему переворо тов на нашей планете из наблюдений над царством ископаемых, над породами слоев земли и пр. (см.: Discours sue les revolutions de la surfase du globe, etc.8).
bB этом случае Штуцман ссылается па «Uekestcn data von der Geschichte» (см. его «Philfosophe| der Geschichte der Menscheit. Riimb», в главе «Von dem Wesen der Menschengeschichte uberhaupt»9).
96
И. H. Средний-Камашев
тествоиспытатель указывает вам на различные роды эфемерных существ, которые в несколько дней совершают весь путь своей жизни, проходя неприметно все ее периоды; там вы видите оживающим все царство Флоры с приближением весны и в продолжение времен года претерпевающим различные перемены, пока умерщвляющий холод зимы не прекратит всей деятельности сил; далее, в царстве животных вы встречаете снова различные изменения в периодах жизни каждого существа, изменения, следующие, однако, совершенно одним законам. Перейдем ли мы, наконец, к человеку, так сказать, сосредоточивающему в себе все жизненные силы, разлитые по жилам природы, и мы увидим в высочайшей степени многообразие сих изменений, покорствующее тем же самым законам, как необходимым условиям всякого бытия в мире вещественном. Итак, если каждое частное явление претерпевает в продолжение временного своего существования известную систему перемен, и притом потому, что, будучи непосредственным органом природы, образует собою некоторое подчиненное целое, то вправе ли мы отвергать ту же самую систему и в целом высшего рода, какова сама природа?3 С другой стороны, если сия огромная масса, заключающая в себе круг всякого бытия, подвергается каким-либо переменам, то по доказательствам, приведенным выше, невозможно отринуть и того, что сии общие перемены должны иметь подобное же влияние и на каждый порядок существ1’. Так можно выводить понятие о периодах истории человечества.
Но такие умствования сами по себе ничтожны, когда они не подтверждаются опытом; последний всегда служит наилучшею поверкою. Итак, мысль, что в истории вообще должен раскрываться тот же самый ход, который замечается в жизни каждого человека в особенности, тогда только может быть признана в полной мере истиною, когда ее совершенно оправдают самые исторические события. Здесь должно смотреть на человека с трех точек, объемлющих весь круг его действий: или со стороны его умственного образования, или со стороны нравственности и политического бытия, или, наконец, со стороны чувственных его наклонностей.
Углубляться слишком далеко во времена, по недостатку сведений (data) покрытые мраком неизвестности, значило бы дать только повод воображению для составления многоразличных гипотез; почему, реши-
а Ссылаюсь на каждый курс философии.
ь Ссылаюсь даже иа «Логику» Баумейстера. I [сложение quaecunque sunt in genere. sunt in specie10 необходимо следует из определения понятий о роде и виде. Baum|eister|. Log| ik]. Pars 1. Cap. 1.
Взгляд на историю как на науку
97
тельно оставляя разыскания обо всем, что совершилось в так называемые времена неисторические, мы будем говорить о событиях, уже внесенных в огромную книгу летописей мира.
Рассматривая историю веков протекших, нельзя невольно не останавливаться на некоторых событиях, которые по важности своей дают совершенно новое направление ходу происшествий и потому служат как бы знаками разграничения в повествовании. Я говорю об эпохах. Эпох сих слишком много, но нет сомнения, что те, которыми отделяются народы, особенно примечательные по их знаменитости, заслуживают преимущественно и внимание наблюдателя. Следовательно, сюда необходимо должны относиться: эпоха могущества греков и падение Западной Римской империи, как такие события, от которых начинается как бы совсем другая жизнь человеческого рода.
Основывая на сем особое разделение, в истории от начала мира до времен новейших представляются нам три огромных периода, в которых по всем отношениям человек являет деятельность совершенно нового вида. В первом из сих периодов заключается история народов восточных до упадка Кировой монархии, вместо которой на театре мира начинают действовать племена, чуждые восточным по физическому и нравственному бытию; таковы были греки и римляне, которые во втором периоде являются как некоторое целое, особенное по чувственному, нравственному и политическому образованию; наконец, в третьем периоде из развалин Западной Римской империи при светильнике христианской религии возникает еще новое поколение человеческого рода, отличное ото всех предшествовавших по своему духу, как главному началу, определяющему все формы деятельности, а следовательно, и собственное бытие свое.
Ограничиваясь единственною целью вывести понятие об истории как о науке и, следовательно, доказать, что она не заключается в одних отдельных, частных наблюдениях, что события, ею повествуемые, не есть цепь случайностей, но некоторое органическое целое, полный круг явлений, ограничиваясь, говорю, сею единственною целью, мы необходимо должны прежде всего показать настоящий характер каждого из трех периодов, на которые мы разделили историю, и потом рассмотреть взаимную связь их, ибо разум может составлять системы только о таких предметах, которые имеют свой внутренний порядок. Но прежде, нежели приступим к дальнейшим исследованиям, постараемся отвратить некоторые недоразумения, которые с первого взгляда, кажется, могут возникнуть.
98
И. Н. Срсдний-Камапкч
Верность приведенного нами разделения истории могут опровергать тем, что и народы восточные, и племена греков и римлян, и племена готические поныне одинаково владычествуют на земном шаре, между тем как они включаются в различные периоды. Но таковое возражение уничтожается с первого взгляда на ход исторических событий. Штуцман разделяет все народы на три порядка: одни, говорит он, соответствуют самостоятельным солнцам звездного неба; другие, подобно планетам, не имея в себе целостного бытия, вращаются около первых; и, наконец, третьи, прообразуй собою схему комет, не принадлежат ни к какой системе и свободно носятся в пучине неизмеримых пространств — таковы, по его мнению, государства торговые: в древности Финикия, Карфаген, в Средние века Венеция, ныне Англия. Без всякого сомнения, одни народы, относящиеся к первому разряду, и только дотоле пока они еще остаются в оном, должны обращать на себя особенное внимание наблюдающих летописи мира. Посему-то сначала ассирияне, мидяне и продолжение сих последних — персы, потом греки, римляне и, наконец, обширная монархия Карла Великого, образовавшая собою Германию и Францию, должны составлять главное содержание всей истории до наших времен; по сему-то здесь, в политическом бытии собственно сих государств, а не где-либо инде, должно отыскивать ход событий, следовательно, назначать и самые эпохи, изменявшие оный.
Далее представляется еще вопрос, служащий нам возражением: почему именно выше предложенные эпохи избираются для главнейшего разделения истории; почему испытующий взор философа не останавливается на основании монархии персов, на времени построения Рима и прочих событиях, столь же, или еще, по-видимому, и более знаменитых, нежели здесь принимаемые?
Надеясь впоследствии оправдать себя в этом отношении изложением самого хода происшествий, предложим здесь лишь несколько замечаний. Цель наша — в ряду происшествий, повествуемых историею, определить те, с которых начинается как бы новое существование народов в их политическом и нравственном бытии; а как мы уже заметили выше, что главная нить событий, составляющих предмет всей истории, ограничивается только несколькими народами, то где же иначе, как не в изменении различных отношений сих народов между собою, должно отыскивать и самые эпохи?
Рассматривая отношения сии, без сомнения, главнейшими событиями, изменяющими оные, представляются те, которые давали перевес тому или другому народу в общей системе чувственного, нравственного и политического образования; следовательно, и главнейшими эпохами в истории сих народов, а потому и в истории целого света, должны
Взгляд на историю как на науку
99
быть те происшествия, которые были причиною возвышения или упадка одного из оных: тогда народ, означавший духом своим особенный период своего могущества, соделываясь в свою чреду подчиненным, уступал место первенства другому, который по степени возвышения распространял во всем кругу своей деятельности и характер собственного бытия. Народов, совершенно отличных между собою по духу, так сказать, просвечивающему во всех формах их внутреннего и внешнего существования, до сих пор в истории мира представляется только три отделения, как мы уже имели случай заметить: народы восточные; народы, служащие как бы переходом от восточных к совершенно новому поколению, которое со временем должно было восстать от сумрачных стран Запада — это греки и римляне, и, наконец, народы европейские.
Итак, очевидно, что не другие эпохи полагать должно в истории мира главнейшими, как только: а) эпоху, отделяющую историю народов восточных от истории греков и римлян, — это век Милтиада и Фемис-токла, век могущества греков и Ь) эпоху, отделяющую историю греков и римлян от истории европейских народов, — это падение Западной Римской империи.
Скажем несколько слов касательно Реформации, которую Аст в общем разделении истории полагает пределом третьего периода и началом четвертого8. При всем уважении к достоинствам автора, нельзя однако же оставить без замечания столь несправедливой мысли, от которой впоследствии едва ли он и сам не был готов отказаться, ибо дальнейшее изложение третьего периода совершенно несообразно с оною11. Неоспоримо, что эпоха Реформации весьма много содействовала изменению господствовавшего духа в Европе, что она поколебала в основании своем всю систему тогдашнего образования, и потому должна полагаема быть в число событий, имевших великое влияние на ход истории человечества: но и всякое событие более или менее имеет подобное влияние; дело идет о том, может ли эпоха сия быть причислена к первым двум, не есть ли она, так сказать, эпоха подчиненная, эпоха второго порядка, разделяющая периоды, определенные уже первыми. Прибегая в этом случае к самому автору, в подтверждение сего мнения припомним только собственное его разделение последнего периода, где он все пространство времени от самой Реформации до новейших времен определяет одною чертою — совершенным развитием духа европейского образования (die Herrschaft des Europaismus11). И в самом деле, если со времени Реформации в высшей степени выражается в истории человечества этот пере-
а См.: Entwur der Univcrsalgeschichtc'2, von D. F. Ust. Landshut, 1810. S. 21.
'’Cm.: Ibid. S. 268, 477.
100
И. H. Средний-Камашев
вес европейского образования и политики, то каким же образом предполагать здесь начало особого периода, когда черта сия, в противоположность образованию восточному и образованию греков и римлян (как народов, соединяющих между собою поколения, вышедшие на театре мира в совершенно противоположных концах вселенной), должна составлять всю сущность третьего периода. Итак, очевидно, что и последние три века новейшей истории не могут быть началом нового периода, а необходимо должны относиться к предшествовавшему.
Еще одно замечание. Фихте назначает пять периодов образования человеческого и, следовательно, самой истории'*; мы не имеем нужды доказывать, что разделение его нисколько не противоречит здесь предлагаемому, ибо история для нас — рубеж, за который мы ни в каком случае переступать не должны.
Итак, обратимся теперь к самому разделению истории. Считая в полной мере достаточными приведенные здесь доказательства в подтверждение сего разделения, нам остается рассмотреть теперь сущность каждого из трех периодов и потом взаимную связь их, на которой основывается вся система истории.
Вследствие умозрения мы имеем уже положение, что летописи планеты, нами обитаемой, как изложение всех изменений ее в течение различных периодов времени, точно в таком же находятся отношении к повествованию жизни человеческой в особенности, какое допускается между природою вообще и ее микрокосмом^, а вследствие наблюдения событий мы получили три периода, в которых заключается вся история до наших времен. Итак, очевидно, что нам должно приступить к сравнению каждого из сих периодов с периодами особенной (индивидуальной) жизни человека. Сравнение сие ведет нас к заключению, что первый период истории, оканчивающийся по нашему разделению упадком могущества Персидской монархии, по характеру своему, как целостному выражению духа, разлитого в многоразличных формах деятельности тогдашнего человечества, соответствует и первому периоду человеческой жизни, в особенности периоду младенчества; второй период — до падения Западной Римской империи — юношескому возрасту человека, как второму периоду его жизни; наконец третий период, объемлющий все пространство времени от падения Западной Римской империи до последнего столетия — возрасту мужества как
“ В «Grundziigeti des jetzigen Zeitakers»E об этом есть нечто у Штуцмана.
ьСм.: Вест[ник| Евр[опы]. 1827. № 4. С. 253.
Взгляд на историю как на науку
101
третьему периоду жизни человека. Посему, чтоб вывести систему истории3 и тем доказать, что и сия отрасль познания образует собою также, подобно прочим, отдельную науку и потому, как часть философии, должна быть предметом деятельности высшей способности души — ума (der Bernunst), а не относиться к сфере простого смысла, чтоб доказать это, мы должны оправдать наблюдением самих событий предлагаемую здесь параллель истории целого мира с частною жизнию человека.
Итак, приступим сперва к первому периоду и постараемся рассмотреть его с трех выше нами предложенных сторон1*: со стороны умственного образования человека, со стороны нравственности и политического бытия его и, наконец, со стороны чувственных его наклонностей0.
Но что такое младенчество? Если в общем смысле это есть начало развития животного организма, то в сем периоде человек, вызванный из лона вечной тишины, необходимо должен носить на себе и первоначальный признак своего происхождения — высочайшую степень соединения своего духовного и вещественного начала. Он, конечно, уже здесь все, чем быть должен, не будучи еще ничем в действительности; нельзя видеть в нем никакого стремления, ибо он не имеет еще собственной самостоятельности, но нельзя и отрицать оного, ибо иначе он не существовал. Как дитя природы, он живет в ее объятиях, не отличая руки, его питающей, от себя самого: все предметы вкруг его столь же близки к нему, как и он сам, ибо, не обнаруживая своего частного духовного бытия, он живет непосредственно еще в природе.
Из сего очевидным образом следует, почему возраст младенчества есть возраст невинности. Пороки суть следствия страстей, силою своею потемняющих разум; здесь с отрицанием самостоятельности отрицаются и страсти, отрицается и разум. Как член только общего организма природы, не составляя собою целого особенного, младенец управляется одними предписаниями первой — инстинктом. По мере того как человек удаляется от начальной, высшей точки своего младенчества — от точки вступления во временную, земную жизнь свою, по мере того он более и более изменяется, но созерцание всегда составляет как бы существенную деятельность души его, ибо наружность предметов, поражая чувства, заменяет ему познание. Далекий от всякого синтеза
J Да простят нам это выражение, к которому, може т быть, мы будем иметь нужду и еще прибегнуть.
ьВест[ник] Европы. 1827. № 4. С. 256.
€ Die sirmliche VernunsP4. Кажется, выражение сие лучше, нежели какое-либо другое, изъясняет то начало деятельности человеческой души, которое, будучи духовным, не основывается, однако ж, на умозрении и заимствует нечто от чувств: я разумею изящное.
102
И. Н. Средний-Камашев
признаков, он вндит и самые предметы в отдельности, так как они на него действуют. Посему-то, не имея в самом себе еще внутреннего единства, водворяемого развитием начал духовных, он во всем ограничивается сферою одного только разнообразия; нравится ему то, что сильнее поражает чувства. Таковым является человек со стороны духовного бытия в начале жизни своей; посмотрим, чем представляется нам самый род человеческий в первом периоде своего существования.
Излишне было бы отыскивать колыбель первого человека, довольно, что застает его история в странах Востока. Здесь, на плодоносных долинах Персии и по равнинам Индии, люди находили отверстыми для себя все блага матери своей природы: теплый и здоровый климат избавлял их от всякого попечения насчет одежды. Был ли человек в первые дни свои, подобно зверолову Каину, жителем лесов, — бесчисленное множество различного рода животных, которыми и ныне особенно отличаются южные страны, удовлетворяли всем физическим его нуждам; был ли он, как благословенный Авель, кротким пастырем, — обшир-' ные равнины, изобилующие самыми здоровыми травами, ручались ему за тучность стад его. Но если, с одной стороны, природа стремилась обеспечить существование еще юного человека, то, с другой, и он сам ограничивался только одними необходимыми потребностями. И поныне Индия удивляет нас невинностию и простотою нравов; страшась, как ужаснейшего преступления, пролить кровь животного, миролюбивый индиец употребляет в пищу одни плоды и молоко.
Перейдем к бытию нравственному. Если действительно в начале человек был со стороны жизни физической под непосредственным влиянием природы, то не должен ли он таковым же представляться нам и со стороны жизни духовной? Без сомнения, отрицание не может иметь здесь места. Итак, рождается другой вопрос: каким образом обнаруживается сие непосредственное влияние природы в действующем духе человека? Душа, едва только начинающая получать свою внутреннюю основу, так сказать, разливается в бесконечном разнообразии предметов и, не находя еще общего единства, постигает их как только частные явления, хотя с другой стороны, по своему высокому происхождению, и не может не чувствовать оного; словом, она ограничивается тогда еще только сферою простого смысла. Таковое представление предметов в высшей степени их многоразличия, конечно, должно было простираться и на весь круг деятельности человека, ибо когда он не понимал сего единства внешних предметов, то, без сомнения, не мог иметь и стремления обнаруживать оное в своих действиях. И сие-то многораз-личие мы будем отыскивать в бытии человека во всех трех выше нами предложенных .отношениях как главную форму его младенчествующей жизни.
Взгляд на историю как на науку
103
Итак, первый период истории человечества есть век разумного созерцания (der Bernunstkontemplation); в отношении к вещественному и духовному бытию человека — век совершенной невинности; в отношении к знанию — век разумного инстинкта (des Bemunstinstinktes)a. Здесь является ум действующим, не так как произвольное, самопоз-нающее, в самом себе основывающееся начало, но просто как только зависимая сила природы: отсюда нетерпимость всякой перемены, которою и поныне отличаются народы восточного происхождения.
Не простираясь в умозрении далее того, чем представляются им предметы в особенности, они хотят быть тем, что они есть действительно; и из сего-то начала может объясниться только упорное отвержение китайцев всякой новости и странная мысль индийца, который предпочитает сон бдению и смерть называет высочайшим благом; желать себе покоя и не нарушать его между другими есть правило, предписываемое древними книгами браминов. Преступник тот, кто возжигает войну, и еще более преступник — кто, сделавшись победителем, угнетает побежденного: первая добродетель есть угождение всем1'. Поступайте так, чтобы вы были приятны огню, приятны воде, приятны земле, приятны зверям, приятны древам, приятны чистому мужу, приятны чистой жене — так говорит Зороастр в своих законоположениях (Vendidad Sade, Jarg. 5, pag. 361). Чистота нравов, им предписываемая, простирается до такой степени, что он назначает наказание даже для самых животных, равно как и за причинение им зла.
С другой стороны, второй памятник сего первоначального образования, империя Китайская, обязанная единственно своему характеру, единственно своему стремлению оставаться тем, чем она была прежде, сия, смею сказать, колоссальная мумия слишком уже далеких от нас веков и поныне удивляет совершенным уважением всех предписаний нравственности; знаменитая книга закона «Шу-кинг» исполнена оными. Помышлять о просвещении духа и чистоте нравов, любить себе подобных, научать их любить добродетель и стремиться единственно к высочайшему благу — таковы правила Конфуция, предлагаемые им в начале «Та-гио», первого из его сочинений; между тем другое [сочинение], не менее уважаемое китайцами0, советует не искать редкостей и вещей драгоценных, доставляемых чужеземцами, и не допускать никого, кроме мудрых. Mites quidem, говорит Плиний (кн. 6, § 20), sed et ipsis feris persimiles, cum commercia spectant^.
a «Philosophic der Gcrschichtc der Menschhcil», von T. Г. Sluzmann'6 S. 52.
ьСм.: Zoroaslrc, Confucius el Mahomet par. Meir. Pastoral.
c «Шу-кинг», которую уже мы заметили.
104
И. Н. Средпий-Камашсв
Далее мы должны обратить внимание на неограниченное уважение земледелия у народов восточных и на совершенную подчиненность между членами семейств, сопровождаемую безусловною покорностию и почтением к старшим, как два главных предмета в частной их жизни. И в самом деле, находясь более всего близкими к состоянию естественному, что могут они иметь в виду, как только не обеспечение себя в рассуждении необходимых нужд, и притом средствами, предлагаемыми самою природою? В климате благорастворенном человек имел только нужду защищать себя от лютости диких зверей — и сделался отважным ловцом их; умел усмирить животных — и сделался пастырем. Но, открыв средства самому возделывать землю, и щедро награждаемый за труды свои рукою природы, мог ли он гения земледелия не возвести на степень божества? И посему-то цари не считали, и ныне в странах Востока не считают за стыд, торжественно следуя за плугом, предшествовать сонму миролюбивых земледельцев; посему-то в Египте все распо-’ ряжения правителей имели главною целию возделывание полей; посему-то, наконец, в самом даже Риме, хотя уже столько удаленном от . первобытного образования, в первые времена еще более внутреннего । его существования, было столько прений в сенате о разделе полей. Миф о Геракле, перешедший вместе с другими из стран Востока, но только украшенный цветущим воображением греков, в полной мере изображает сию начальную жизнь человека, следующего в действиях своих порядку годичных перемен — и сей идеал начальной жизни был первым героем древности.
Что же касается до священного порядка в отношении младших к старшим в семействе, до сего уважения семейственной жизни, то где же более, как не между сими народами, должно искать их? И не есть ли это также новый признак еще невинного бытия, где преимущества, даруемые природою, остаются неприкосновенными для дерзких помыслов внутреннего эгоизма человека, где в высочайшей степени уважаются узы, налагаемые ею, а не корыстолюбивыми расчетами ума, для взаимного соединения людей? Уважение власти родительской составляет один из главнейших предметов законов Конфуция, который полагает в оном начало всех добродетелей и требует, чтобы цари были отцами своих подданных, а отцы — самовластными царями своих семейств. Заметим, между прочим, что в его законопостановлениях не означено даже наказания за некоторые преступления, которые по чистоте нравственности почитаются совершенно невозможными. Умеренность и спокойствие, нежное чувство и глубокая тишина души, говорит Штуцман, характеризуют занятия и удовольствия, нравоучение и мифологию жителей берегов Инда и Ганга.
Взгляд на историю как на науку
105
Кажется, здесь не должно оставить без особенного внимания и того, что единственно из сего только характера народов восточных можно объяснить и самое презрение их к жизни безбрачной, и странную мысль, что дети служат родителям ступенями, ведущими их на небо, и что добрые дела последних суть такие заслуги, которые делают для родителей возможным переход чрез Уиневада (мост, который души непременно должны перейти, чтобы достигнуть царствия небесного). По словам Геродота (кн. 1, § 136), цари персидские каждый год награждали тех из подданных, которые имели большее число детей.
Но человек не мог оставаться в этом естественном состоянии, которое — заметим между прочим — весьма ложно понимаемо было многими из ученых11 за некоторый хаос, не подлежащий никаким законам; состояние сие было — златой век, о котором предание осталось между всеми народами, но от которого человек с первым днем своей жизни начинал уже удаляться. Итак, образовались новые отношения между людьми, где деятельность духа должна была также отражаться. Чем же определились сии новые формы уже политического бытия? Первое, что представляется нам в сем случае, — это переход от сего, смею сказать, теократического правления к всеобщему деспотизм — переход, достойный замечания, ибо также имеет свое начало.
Когда человек начал осматривать себя и окружающие его предметы; когда, отделяясь от природы, начал уже постигать, что он сверх всех общих к ней отношений имеет еще особенную силу внутри себя, то, без сомнения, он не мог не стремиться и к тому, чтобы образовать собою отдельную сферу бытия и не постижимые для него внушения, которым он, однако же, невольно повиновался, как гласу божества, в сем случае начали доходить к нему чрез уста мудрейших правителей. Здесь-то должно искать причины, почему все первоначальные законы сих народов носят на себе неизгладимую черту религии; почему каждый из них думал о себе, что вышел из состояния варварства под непосредственным влиянием богов или богов-человеков; и почему, наконец, правитель был всегда почти служителем божества и соединял в себе все власти над подданным. Да и как же иначе могло сохраниться сие единство такого множества волей, уже отступивших от первоначального своего бытия, как не внешнею, останавливающею их преградою? Итак, только неограниченный деспотизм мог быть единственною формою, сообразною духу тогдашнего времени. Посему-то весьма немногие из государств
а 1 ак говорит Лнкстиль.
'’Каковы Вольтер, Дидро. Монтескьё, итальянец Бекариа, последователи Вольфовой школы и множество других.
106
И. Н. Средний-Камашев
представляются в истории сих времен не соответствующими оной, и если какое-нибудь из сих последних заслуживает преимущественно внимание, то, без сомнения, это Финикия; но Финикия была государством торговым, государством выше своего времени, и вместе с Малою Азиею была колыбелию второго периода; она была исключение, необходимое для порядка вещей.
При таковом направлении общего духа очевидно, что и все устройство государственное было только первым опытом привести к организму общественную жизнь человека, и что самые отношения государств между собою должны были основываться единственно на мгновенной воле правителей, как наместников божества: отсюда разрушительные войны, отсюда огромные полчища, быстрое возвышение и падение государств, которыми отличается начальная история человечества. Системы политические были тогда невозможны, и честолюбие Сезотриса или Семирамиды, вооружая одним мановением целые миллионы, как всепожирающее пламя, вдруг разливалось во все концы тогдашнего мира. Словом, все государства тех времен были только огромные пирамиды Египта, не соединенные между собою никакими отношениями, и каждое из них или, оставаясь неприкосновенным, передавалось гением времен из века в век как остановленное бытие, или — игра судьбы — делалось жертвою беспокойной воли соседнего деспота. Таковым и в сем отношении представляется нам Китай, чрез многие тысячи лет продолжающий однообразное свое существование. При всей своей огромности, состоя из провинций разноплеменных, он управляется одним деспотом и не знает никаких изменений. То же самое должно заметить и о Японии. Вообще, сколь много действовало в истории первых народов сие стремление к совершенной разрозненности в бытии, весьма ясно выражается даже в самых основных постановлениях тех государств: замечу только о законе египтян касательно родовых ремесел и о различии каст, столь уважаемом между ними.
Остановимся еще на достопримечательном запрещении ораторам убеждать в судилищах, запрещении, которое в такой силе было в древности у египтян и которое по сие время сохраняется еще в странах Востока; между тем как греки и римляне не могли не считать его совершенным варварством. И в самом деле, где же должно бы искать начала столь, по-видимому, странного явления, как не в духе времени? Что отвергал человек в первом периоде своей жизни, то могло быть необходимостию для него во втором. Народы восточные, столько близкие к природе по формам бытия своего, конечно, не могли быть приступны для убеждений изящного, означающего собою уже дальнейшую степень образования. Но человек должен был — с сознанием или без сознания — сообразо
Взгляд па историю как па пауку
107
ваться с общими законами организма, чтобы соответствовать своему назначению, а единый закон, в силу которого существует все видимое, высокая воля Сотворившего, разлагаясь в бесчисленное множество явлений, представляется в земном бытии под тремя видами, столь пленительными для души: под видом благого, прекрасного, истинного; итак, если развитие двух последних не могло быть достоянием еще мла-денчествующего человека, то по крайней мере в первом должно искать сего идеала. Вот начало той особенной нравственности, которою дышат древние законодатели Востока! С другой стороны, сия же самая причина объясняет нам, почему нравы и обычаи были единственными законами, ибо совершенство сих последних, равно как и всех систем политических, есть достояние только наших времен, а в первом периоде, как мы имели уже случай заметить, люди действовали не столько вследствие умозрения, сколько по непостижимым для них самих внушениям доброго; и начала сего выводятся из первых отношений души к окружающей ее природе.
Обратимся теперь к другой сфере деятельного духа. Одаренный внутренним, самостоятельным началом души человек не мог оставаться, подобно прочим творениям, в кругу только чувственного созерцания; первый шаг его из колыбели физического бытия был уже шаг к познанию, а потому история ума, так называемая история просвещения, иду-чи рука в руку с историею политических событий, не менее достойна философского воззрения. Итак, чем же определяется характер ее первого периода?
Что период сей был действительно периодом еще только начинающего пробуждаться ума — это доказывается самою историею. Несмотря на всю мудрость халдейскую и таинственные иероглифы египтян, древние в деле познания не могут стать наряду с народами веков последовавших; инстинктная душа их — да позволят мне это выражение — живо отражалась и здесь в кратких и сильных правилах и отрывистых мыслях, которые составляли их философию и нравоучение. И можно ли было от них требовать системы, души всякого знания, когда первое их стремление, обнаруживавшееся во всех формах их внутреннего и внешнего существования, было стремление к высочайшей разрозненности, когда отрицание всякой системы было их характером? Разум, хотя уже начинавший обнаруживать свои действия, умел еще только предчувствовать. Народы восточные не определены были Промыслом для холодных выкладок умозрения, и потому сфера истинного, заключающая в себе всю область наук, не могла быть их достоянием: здесь начало их презрения к учености, которой посвящал себя только один класс жрецов. Заметим, между прочим, что и самая ученость сия состояла не
108
И. Н. Средний-Камашев
столько в исследованиях умозрения, сколько в разысканиях касательно материальной стороны природы; не столько относилась к идеям, сколько к видимому их выражению: отсюда успехи вавилонян в астрономии, еще около 2000 лет до Александра Македонского им уже известной; отсюда геометрия египтян и арифметика финикиян, вместе со многими другими открытиями сих последних, как соединение только правил, указанных одним опытом. Сочинения Санхониатона о начале мира и о происхождении богов, Мосха — об атомах и труды весьма немногих других, явно показывают, что вся философия их состояла только в одном учении о природе материальной, теряющейся в многоразличии и, следовательно, ближайшей к ним стороне всесовершеннейшего целого — Вселенной. Обратим ли, наконец, внимание на самый язык, сие отражение всей области ума с постепенными его изменениями — и здесь встречаем ту же самую черту, характеризующую народы восточного образования! Что значит, с одной стороны, сия односложность слов, делающая речь столь быстрою, но неокругленною, с другой — сия цветистость слога, получающего чрез нее живость особенного рода? В обоих случаях очевидным образом выражается одна и та же наклонность изображать предметы так, как они в первый раз представились слуху и зрению вопрошавшего их человека, без всякого участия ума. Словом, со стороны разумной деятельности души человек представляется в сем периоде только созерцающим, удаленным [от] мира идей и всю сущность предмета отыскивающим в вещественном его бытии. Сей-то способ воззрения был единственным основанием иероглифов, переносивших идеи в область материального.
Со стороны искусств человек является в сем периоде также совершенно соответствующим общему направлению духа: сфера изящного, подобно сфере истинного, не могла быть его достоянием. Храм муз должен был воздвигнуться на границах Азии с Европою совершенно новыми племенами народов. Обширные стены Ниневии, вооруженные многими сотнями башен, стены вавилонские, семь рядов стен, ограждавших Екватану, бесконечный лабиринт, пирамиды, обелиски и ужасающая величиною голова Мемнона — вот изящные произведения народов Востока! Пусть любитель древности отыщет общую характеристическую черту их. Он согласится, что гигантская огромность членов, без связи и порядка, точно так же как живость цветов без их слияния, дышит во всех их формах, и докажет тем, что дух отдельного бытия и как бы насильственного соединения, без связи внутренней, проник и в саму область изящного. Таков и поныне стиль народов восточных, в противоположность западному, от которого он отделяется рубежом классической древности.
Взгляд на историю как на науку
109
Осмотрев таким образом все три стороны деятельности человеческого духа, мы считаем необходимостию обратить особенное внимание на религиозные понятия сих народов, ибо повествования мифологии, как плод воображения, руководимого гением времени, подобно прочим произведениям души, необходимо должны подлежать и нашим наблюдениям.
Человек с первою минутою умственного бытия не мог не вопросить себя: что он? и что вокруг него? Нося в душе врожденное чувство высшего начала и находя самого себя зависимым, он внутренне сказал, что он не божество, и обратился ко внешности. Здесь, наблюдая живую деятельность природы, испытывая множество сил посторонних и ограничиваясь единственно созерцанием, он сделал себе бога из каждого предмета, влияние коего мог на себе испытывать. Таково было начало фетишизма народов! Душа умствующая, отделяя сущность от форм, постигает различие причин и явлений; душа созерцающая — в явлениях полагала и самую причину. Но сия высшая степень созерцательного воззрения не могла долго быть сферою ума, — и человек обоготворил ближайшие идеи! Очевидно, что понятия о добре и зле, свете и мраке, главнейших предметах нравственного и физического бытия его, непосредственно вели к двойственности начал; и с одной стороны, благодетельный Оромузд, с другой — злобный Ариман, Осирис и Тифон овладели Вселенною, — все сделалось чистым или нечистым. Брама, Вишну и Гивен суть божества дальнейшего уже образования. Но при такой двойственности начал созерцающая душа человека долженствовала постановить еще много божеств посторонних. По словам Плутарха (de Isid. et Osir.), от первых двух произведены еще двенадцать: с одной стороны, шесть благих — доброжелательство, истина, порядок, мудрость, обилие и веселие добродетели; с другой — еще шесть, противоположных первым. Если же человек, поступая более и более к дальнейшему образованию, во всех религиозных понятиях все держался созерцательного воззрения, то, обогащенный уже идеями, стремился он облекать и их в самые частные формы. Таким образом получили бытие Апис египтян, со множеством подчиненных божеств, корова в религии индийцев (первый — как мужеское начало силы, вторая — как женское начало питания*1 и изобилия) и золотое яйцо, в котором заключался Брама, образовавший из него Вселенную: фетишизм обратился в символику. С другой стороны, отсюда очевидным образом выводится начало демоноучения, столь общего пространному Востоку: как двенадцать подчиненных богов нрав-
а «Ideen zu einer Allgemeiner Mithologie der Allen Welt»17, von 1. 1. Wagner. 1808. Вишну обратил землю в благодетельную корову обилия.
110
И. Н. Средний-Камашев
ственного мира, в мифологии индийской образовались гении (девы, деветы) всех идей и всех предметов; и в мидо-персидской — мириады небесных сил (семь Асимаспадов, двадцать восемь Изедова и бесчисленное множество огней).
Обратимся к одному из главнейших догматов восточной мифологии — к переселению душ. Вот начало оного, находящееся в одном из индийских преданий Chartah-Bhadeb. Выписываем. После повествования духов о творении и их падении следует потом рассказ такого содержания: «Потом повелел Вечный, чтоб Вишну ниспустился к сотворенному миру, освободил из глубины мрака падших духов и поместил их в низшей из пятнадцати стран. Вишну предстал пред троном и рек: Вечный! я совершил твои повеления, и все верные сонмы небесных сил изумились и созерцали чудеса и славу сотворенного мира. Вечный рек потом к Вишну: “Хочу дать тело каждому из падших духов, да будут они темницею им и жилищем, и да подвергнутся в них страданиям по великости грехов! Иди и возвести — пусть ожидают и пребудут покорны”. Вишну предстал пред троном Вечного, молил и произнес: “Вечный! повеления твои исполнены, и верные сонмы небесных духов снова подвиглись в изумлении от чудес, ими слышанных, и воспели хвалу беспредельному милосердию”.
Когда же все умолкло, Вечный рек к Вишну: “Тела, которые хочу дать в жилище духам непокорным, должны по своему составу быть подвержены изменению, падению, смерти и возобновлению. И в смертных телах сих падшие духи должны совершить восемьдесят семь переселений и переносить следы душевных и телесных зол по степени великости их преступления и по тому, сколько соответствуют дела их силам, которыми одарю их изменяющиеся тела. Да будет им сие в наказание и в очищение! Совершат ли духи непокорные восемьдесят семь изменений — по моему беспредельному милосердию да наследуют новое тело, — и ты, Вишну, наречешь его коровою. Когда же смертное тело коровы по бренности естества разрешится от жизни, падшие духи, по беспредельному милосердию моему, еще большему, должны предстать в образе человека. И в сем-то образе хочу открыть им силу познания, чтоб были так, как прежде я сотворил их свободных. Да будет сие верх испытания и очищения их!”»
Итак, если, с одной стороны, все силы вещественной и нравственной природы были гении, которым воздавалось поклонение, то, с другой
* См.: Creuzers Simbolit und Mithologie18. Dritt. Cap. § 6.
b Wagners «Ideen» etc.19. S. 93.
Взгляд на историю как на науку
111
стороны, и все животные и сам человек были созданиями небесными: таковое воззрение необходимо вело к божественному представлению природы1* (откуда, заметим между прочим, и мать Изида у египтян получила начало), а потому оно же должно было обнаруживаться и во всем бытии человека под видом религиозного чувства, которым дышали все мысли его и действия: очевидно, что запрещение лишать жизни животных отсюда сделалось для него священным и что вообще, где только нужно было обуздать непокорный эгоизм, уклоняющийся от общего порядка, ближайшим непосредственным способом долженствовала быть религия.
Посему-то сия последняя столь много проникала все существование народов первого периода. Нужно ли было оградить пределы владений, — и пограничные камни преданы были в покровительство богов; нужно ли было обеспечить власть начальств, — и им даровано божественное происхождение; нужно ли было, наконец, водворить спокойствие в семействах, -— и бренные останки предков освятились рели-гиею. Не было действия, не было предмета, которые не одушевлялись бы верою. Восторженные сыны Востока везде созерцали пламенные следы божества. Отсюда объясняется, почему служители неба столь могущественны были на земле: истолкователи судеб с ясным челом являлись пред сильными мира — и страсти умолкали мгновенно. Так жрецы египетские ежедневно наставляли правителей государства в их отношениях к подданным — и предписания их всегда почитались священными. Здесь должно искать причину, почему все завоеватели хотели или обессилить, даже уничтожить сей класс — как поступил Камбиз в Египте, или старались сами быть включены в оный — как, напр[имер], халдеи в Вавилоне1’.
Сие стремление к божественному было видимым основанием и нравственного направления человека, ибо основание внутреннее высшее заключалось, как мы уже имели случай заметить, в созерцательном состоянии младенчествующего бытия. С другой стороны, сей же самый дух раскрывается как действующее начало и в наклонности к повествованиям космогоническим, системам мира и теогонии, ибо, уступая силе разума, начинавшей уже обнаруживать свое синтетическое направление, и потому, обращаясь ко всеобщему, душа не могла искать его нигде более, как только или в самом божестве (теогония), или во внешней
“ И к так называемой Феофании чудесам мира отдаленной древности, равно и к самой магии, небесной и земной, относительно сего весьма много превосходных замечаний есть у Вагнера в его «Ideen zu einer Allg. Mithol. Dor alten Well».
b Замечание Штуцмана.
112
И. H. Средний-Камашев
природе (космогония, системы мира). Здесь же скрывается причина и самого чувства о ничтожности всего мирского, чувства, которое столь сильно может обладать духом, что в Индии и поныне вдова умирает сладкою смертию на костре, зажигаемом в честь покойного супруга.
Поклонения огню и смешанные идеи о первоначальном хаосе служат также доказательством, что все понятия восточных народов относительно религии имеют одно общее начало, которое столь очевидно выражается в их мыслях и действиях.
Заключая наблюдения наши об оном древнем бытии человека в различных его отношениях, обратимся теперь к новым племенам народов, совершенно отличающихся от первых по духу внутреннего и внешнего образования; приступим к исследованию сих знаменитых форм классической древности, столько священной и для наших веков, и постараемся определить их общий характер как следствие высоких законов премудрости, движущихся во времени и бесконечное единство Вечного изображающих в столь пленительных картинах жизни. Мы доказывали вследствие умозрения и опыта, что так называемый ориентализм есть явление начальной, младенчествующей жизни, деятельности невинного отрока, который еще тесными узами соединен со своею матерью — природой. Период классицизма есть уже период другого, не скажу высшего, но дальнейшего образования, ибо в кругу природы ни одному явлению, раскрывающемуся в пространстве или во времени, мы не вправе назначать степеней совершенства — каждый есть выражение собственной в нем выражаемой идеи. Умозрение говорит, что сей второй период всеобщей жизни соответствует юношескому возрасау человека. Итак, рассмотрим подтверждает ли сие опыт — и при сем случае поступим тем же порядком в исследовании относительно означенной нами выше тройственности бытия.
Монархия древних персов, представляющих собою в цепи поколений то звено, которым должны были соединяться два, по-видимому, совершенно противоположных направления деятельности человечества, в силу постоянных законов бытия, уступила наконец право первенства новому, юному народу, между Азиею и Европою водрузившему знамение своей изящной жизни. Колонии от гор Кавказских, из Египта, Финикии, из всех стран восточного мира мало-помалу населяли длинную полосу земли между Адриатическим морем и Эгейским, с множеством прилежащих островов и, кажется, как бы стремились в сем умеренном климате — отовсюду окруженные морем, которое должно было открыть новую сферу их деятельности, — как бы стремились изобразить собою человека, начинавшего уже вступать в новую связь с предметами, его окружающими.
Взгляд на историю как на науку
ИЗ
Подобно как полный жизнию юноша, чувствуя в себе крепость и мощь бытия, во всех действиях обнаруживает борение двух противоположных сил — с одной стороны, наклонности подчинить всю природу безусловным требованиям своей воли, с другой — необходимой покорности высоким ее велениям, подобно юноше, классический мир древних в высшей степени выражает тот энтузиазм, который занимает средину между благоговейным созерцанием природы и расчетливым умствованием человека.
Греки и римляне постигли, что они, как существа мыслящие, обладают внутри себя пружиною деятельности; они оковали силою внутреннего духа природу вещественную, соделали самих себя участниками того божества, которое созерцали уже не в бытии одностороннем, внешнем, как народы восточного образования, но в гармоническом слиянии оного с духом; скажем другими словами — они начали боготворить не природу вещественную и не природу внутреннюю, которая отражалась в них самих, но третью посредствующую идею, вследствие которой в природе они видели себя и в себе — природу. Посему-то мир древних есть мир изящного, которое, как замечено наблюдателями истории, составляет отличительный признак бытия классических народов.
Итак, сделаем заключение: если, с одной стороны, в человеке первоначального, восточного образования обнаруживается отроческое стремление к созерцанию, разрозненности; то в человеке, вступившем на поприще второго, классического бытия, раскрывается наклонность сию бесконечную разрозненность, в коей дух необходимо должен был теряться, привести к некоторому единству, которое уже образовалось в нем с пробудившимися силами умаа. Рассмотрим сие в подробности.
Прекрасно замечает один из ученых мужей нашего века, что невозможно не удивляться бесконечной премудрости Творца, наблюдая ту точность, которая связует две, по-видимому, противоположные ареры бытия — огромную массу пространства и деятельный ряд веков. Если воле высочайшей угодно было назначить страну Востока местом рождения первого человека, то созерцание неисповедимо совершенных законов, вследствие которых он, так сказать, возрастая постепенно, изменял и поприще своей деятельности, представляет любопытное зрелище для умствующего духа. Народы первого и второго периода, близкие между собою в отношении историческом, необходимо долженствовали быть и соседственными; связанные тесными узами бытия — долженствовали
а 11редлагаемые здесь определения первого и второго периода, в сущности, нимало не противоречат мнению Штуцмана, который не совершенно точно выражается, называя в некоторых местах мир восточного образования — единством (Einheit) и мир классический — выражением стремления к вещественному (Reale Richlung),
114
И, Н. Срсдний-Камашев
обнаружить сие и самым происхождением: посему-то Азия, как мать нового, классического образования, перелилась во множестве малых колоний в новый мир и, сбросив с себя ветхие ризы первоначальной жизни, предстала здесь цветущая, в блестящей одежде деятельного, пылкого юноши.
Малая Азия преимущественно была колыбелию Греции: пелазги, критяне, лудяне, фракийцы, фригийцы, милетцы, карияне и многие другие наводнили полуостров с прилежащим архипелагом, и различные по духу, самостоятельные по отдельному существованию, они имели, однако же, нужду друг в друге; почему мысль о союзах долженствовала быть первою оживотворившею их идею, которая не могла иметь места в первоначальном образовании человеческого рода, рассеянного по обширным, плодоносным равнинам Востока. Здесь человек не был уже невинным младенцем, покоящимся на лоне природы; здесь он стремился к деятельности, которая не скажу происходила, но весьма много зависела от самого климата и положения обитаемой страны. Союзы сии, очевидно, не имели общею целию ничего другого, как только стремление к добыче, соделавшейся уже необходимою: сие подтверждает вооруженный поход аргонавтов и восстание греческих народов противу Троянского царства. Основание Рима заключается также в сем духе времени. Когда Греция, представив собою целое выражение изящного мира и в самом стремлении своем, по высоким законам природы, питая начало своего разрушения, склонялась наконец к падению, на соседственном полуострове Италии десницею премудрого Промысла устроилось новое государство, долженствовавшее со временем вступить на поприще исторической деятельности второго периода для дальнейшего развития духа, оживлявшего сынов Эллады, и началом оного был также союз немногих отважных людей, под предводительством одного, предпринявших обеспечить бытие свое на счет сопредельных народов.
Любопытно и поучительно было бы видеть сие течение непрестанно изменяющихся форм бытия с изменением духа времени и наблюдать здесь первоначальные причины, по-видимому, совершенно случайных событий; но, ограничиваясь по необходимости только главным обзором истории, мы должны отказаться ото всех подробностей в сем отношении. Итак, приступим к наблюдению классического мира как одного в себе сомкнутого целого и постараемся рассмотреть его по крайней мере с трех главных сторон, долженствующих выражать все бытие оного.
Прежде всего обратимся к нравственности. Здесь в полной мере греки и римляне обнаруживают стремление своей юношеской жизни. Не вещественное чувство доброго руководствует их во всех действиях; они ищут одного только изящного в своих поступках. Мы удивляемся
Взгляд на историю как на науку
115
героизму греков и римлян, их странному (по нашему образу мыслей) понятию о добродетели; но и то и другое имеет источник свой в духе времени, Упоенные земным началом бытия, с которым сливались душою, и, с одной стороны, не ограничиваясь вещественным, с другой — одним духовным, но, стремясь во всем преобразовать соединение того и другого, могли ль они в действиях своих избрать какие-либо иные формы, кроме земных? Отсюда в добродетели они боготворили не внешний мир с предметами внешними (как было у народов первого периода) и не согласование с высокими законами духа, пред которым все мирское долженствовало явиться бренным (как у народов дальнейшего, третьего образования), но стремление к гармонии сего духа с земною жизнию.
Мысль, что все есть божество, побуждала смиренного азиатца благоговеть пред каждым явлением в природе и соделала его постоянным, недеятельным обитателем равнин прародительских; мысль, что божество там, где гармония, одушевляя греков и римлян, поддерживала беспрестанное напряжение их духа к достижению сей гармонии; и никакие узы не в состоянии были связать парящего гения классической древности. Таково начало героизма, которое оживляло воинов на полях Марафонских, пробудило энтузиазм трехсот спартанцев и из ничтожного поселения латинского образовало огромнейшее государство, в продолжение многих столетий бесчисленными победами наводившее ужас на всю вселенную. И какие же награды получали герои сии за их блестящие подвиги? Мильтиад на картине, изображавшей битву Марафонскую, выставлен был первым, Леонид заслужил надгробный камень, а сцево-лы, камиллы, цинциннаты — уважение соотчичей. Обратимся ли мы к понятию греков и римлян о добродетели как началу всей нравственности — и здесь увидим тот же отблеск духа времени! Быть добродетельным — значило быть мужественным, значило обладать тою силою духа, которая могла преодолевать все препятствия к достижению бытия изящного.
С другой стороны, что означает сия любовь к славе, сии знаменитые игры сынов Эллады, сии общественные столы, непрестанные торжества, гимназии, театры и галереи, одеоны и пританеи, в которых с утра до вечера толпился народ всякого возраста, всякого звания? Сии торжища, которые кипели деятельностию? Если начало каждого явления должно полагать в духе, то, наоборот, решительно сказать можно, что сей дух земного бытия, которое удовлетворялось самим собою, в самых резких чертах выразился в общественной жизни народов классических. Одобрительное восклицание присутствующих, один венок, возложенный на главу любимца муз и счастья, потрясали тысячу сердец, и Олимпийские, Пифийские, Немейские, Истмические игры представляли обшир
116
И. Н. Средний-Камашев
ное поприще для деятельности готовящихся к состязанию. Да и могла ли не поддерживаться в высочайшей степени любовь к славе, когда победитель на сих играх не только сам соделывался знаменитым, но прославлял собою отечественный город и низводил с небес благословение на весь род свой? Могло ли почему-либо уменьшиться то уважение, которым сын Греции считал себя обязанным творцу Юпитера Олимпийского или Афинской Минервы, когда каждый луч вдохновения, как источник изящного, был отблеском божества?
Орфей, Лин, Музей, взятые из веков отдаленной древности, подобно Гераклу и звездоносным Близнецам, соделались предметами благоговейного удивления. Но если вся нравственность основывалась на сем стремлении к изящному, то очевидно, что в обществе организованном она и долженствовала быть более общественною, нежели частною, ибо здесь человек, как деятельный член целого, уже в полной мере чувствовал отношения свои к Отечеству — и, восторженный, он произвел патриотизм. На сем основывается только классическому миру древних свойственное явление, что гражданин не столь тесными узами соединен был со своим семейством, сколько с тем обществом, которого считался сыном; отсюда проистекает пренебрежение домашней жизни, стремление участвовать в делах государства, великолепие публичных зданий, на украшение которых жертвовал каждый последним имуществом, ибо, одушевленный одною идеею Отечества, он почитал своею единственною собственностию только публичные заведения и торжища; посему, наконец, женщины были крайне ограничены в правах своих и, по замечанию Штуцмана, как бы во свидетельство того, сколь удалены были от дел общественных, во всех празднествах и даже при жертвоприношениях являлись с покрытою головою — заметим, что у афинян брак был только домашним праздником.
Далее, что значат сии гимнастические упражнения, столь много прославляемые в воспитании греков и римлян? Сии гимнастические игры, которыми обыкновенно сопровождались все торжества и которые совершались даже при погребениях? Не очевидно ли здесь выражается наклонность народов с образованием духовным соединить и образование сил физических, которые, по образу их воззрения, долженствовали быть необходимым выражением первых? Древние не умели просто умствовать — они умствовали в своих действиях: посему сила, твердость и красота тела составляли у них одно из важнейших условий, так что, по законам Ликурга, дети слабого или неправильного телосложения, как не обещающие в себе государству надежных сынов, обыкновенно вскоре после рождения лишаемы были жизни.
Взгляд на историю как на науку
117
В бытии политическом народы классической древности обнаруживают те же силы и наклонности юноши, которые делают столь достопримечательными все формы их внутреннего и внешнего существования. Сыны Востока, благоговея пред каждою постороннею действующею на них силою, постоянно вращались в своих первобытных формах деспотического правления, и воля повелителя была для них гласом божества; юные греки и римляне, стремясь к одушевлявшему их чувству гармонии, как члены общества, хотели внесть ее в жизнь политическую — и каждый сделался повелевающим и повинующимся, каждый увлекся силою, побуждавшею его споспешествовать внутреннему ритму респуб-лика, которые вследствие сей силы, подобно юношам, были крепки и могущественны. Кабинетная политика была им неизвестна; воля народа была волею государства, и каждый, подавая голос, предлагал и руку на защиту прав Отечества, в которых видел свои собственные права. Таково было направление человека в сем периоде!
В Азии люди, во всех случаях руководимые внешнею силою, ею же должны были поддерживаться и в бытии политическом; в Греции и Риме, отвергая все непосредственно внешнее и стремясь везде обнаружить силу своего внутреннего бытия, они отыскали такую форму, в которой стремление сие могло удовлетворяться совершенно, ибо она приводила оба начала, на соединении которых зиждется всякое общество, к совершенному тождеству; и все сие основывается на том, что в Азии, как мы уже имели случай заметить, дух, как внутренний источник деятельности, подчинялся внешнему — природе, а здесь дух и природа, внутреннее и внешнее, вступали в равносильную связь, между тем как в периоде третьем (периоде европейского образования) первый долженствовал получить преимущество пред последнею и таким образом дать всему характер идеального.
Заметим, что Греция и Рим представляются не в республиканских формах правления единственно в начале и в конце своего исторического существования — в первом случае при переходе от образования восточного к собственно классическому, в последнем при переходе от сего по-
8 Сей обольстительный ритм республик был началом весьма многих ошибочных мнений между умствователями прошедшего столетия, которые, наблюдая, сколь занимательным представляется политическое бытие в мире древних, источником сего совершенства полагали республиканский образ правления, между тем как они должны были искать его в самом духе времени, действовавшем на сих последних. Республика была прилична оным народам, потому что ее формы могли оживляться особенным гением классического мира точно так же, как монархия есть приличнейшая в период нашею идеального образования, потому что также служит необходимым выражением характера народов европейских. Об этом со временем предложим в подробности.
118 И. Н. Средний-Камашев
следнего к образованию европейскому; собственный период древних представляет совершенную демократию, которую довершила ежегодная смена архонтов. В сем периоде Афины и Спарта означают как бы две противоположные силы, которые долженствовали действовать в мире классической древности: в законопостановлении первых видна чистая жизнь юноши, у последних — сила и свежесть сил его. Первые, обво-рожаемые природою, их окружавшею, были роскошествующие азиатцы второго периода, последние предвещали римлян, хотя как у тех, так и у других стремление духа, находившего успокоение только во внешности, оставалось общей характеристическою чертою, которую живо выразили Солон и Ликург в своих постановлениях: посему-то все по видимому столь великое различие в духе первых с последними исчезает в целом обзоре нравственного, умственного и чувственного образования греков, которое в свою чреду, при всем отличии от образования римлян, вслед за ними занявших почетное место в истории народов, образует, однако же, опять одну сферу бытия, которую условились называть классическою.
Но если республика, как форма, соответствующая духу времени, в мире греков и римлян была идеалом политического бытия, если ее одну имели в виду законодатели обоих народов, то очевидно, что в ней же должно полагать начало и тех отношений, которые необходимо образовались не только между гражданами в особенности, но даже между целыми государствами. Насчет соблюдения отношений между гражданами должно заметить общественное воспитание спартанцев, общественные столы, у греков — право надзирания ареопага над поведением, у римлян — ценз (census) и, наконец, страшилище аристократии — афинский остракизм; насчет отношений государственных нельзя оставить без особенного внимания того, что греки и римляне, одушевленные одною идеею Отечества, не могли иметь понятия о правах политических; почему не утонченные выкладки кабинетных расчетов, но торжественные убеждения ораторов, воспламенявшие дух народный, были главною деятельною пружиною.
В периоде первого восточного образования человек, во всех действиях оживляемый религиею, всякое сношение с чужестранцем почитал богопротивным: греки и римляне, представители бытия изящного, каждого иностранца называли варваром и потому находили себя вправе непосредственно стремиться к завоеванию, не включая покоряемых в число своих собратий; следовательно, здесь такие же были отношения, какие существуют между господином и рабом: на сем основывается то разительное отличие собственно так называемого права квиритов (Jus Quiri-tium) от права провинций (Jus provinciarum), существовавшее в законодательстве римлян, равно как и строгие постановления касательно бра
Взгляд на историю как на науку
119
ков между гражданами3. (Здесь весьма кстати можно припомнить о том, сколь важно было титло гражданина в Греции и Риме.) Таким образом, Рим после падения Карфагена, стремясь овладеть вселенною, был только органом духа времени; и между тем — какая премудрость видна в связи событий! — между тем чрез сие стремление, разлившись во все края мира, оживотворил собою новые формы бытия, был невольным источником нового периода, точно так же, как греки, касаясь образования первоначального и назначенные судьбою положить препону народам восточным, которые не должны были перелиться непосредственно на запад, в духе своем имели источник силы противостоять целым сотням тысяч персидского войска.
Заметим, однако же, что самая Греция состояла из многих отдельных республик, — и потому по крайней мере здесь должны были обнаруживаться некоторого рода политические отношения. Чтобы означить характер сих отношений и доказать, сколь чужд был дух греков собственно так называемой политике, достояния наших веков, достаточно, если мы скажем, что торжественные игры Олимпийские, Пифийские, Немейские и Истмические назначаемы были местом трактатов, а оракулы заменяли все соображения.
Перейдем к другой сфере деятельности человеческого духа — к изящному. Мир греков, образовавшийся сим стремлением души выражаться в вещественном и как бы основывая на оном все бытие свое, очевидно, должен в высшей степени отражаться в искусствах, которые сами суть не что иное, как следствие сего стремления: посему-то классический мир древних в отношении произведений деятельной души для всех веков и народов остается предметом благоговейного удивления; посему греки, прежде нежели получили какое-либо образование со стороны умственной или нравственной, знали уже Орфея, Олена, Лина, Пам-фа, Музея, Евмолпа и с восторгом внимали рапсодиям слепца — все равно, был ли он одно лицо или многие. Благоговейное созерцание перелилось в поэзию, странные изображения египетских божеств ожи-вотворились в новых, прекрасных формах человеческого тела, празднества в честь богов обратились в торжественные игры1', и Греция в полном блеске явилась представительницею духа своего периода.
Точно так же как у народов восточных искусства были только средствами, служившими торжественною одеждою для мифологии перво-
“ Гражданин мог взять за себя в супружество только гражданку. 11осле Солона пять тысяч граждан, не могших доказать прав па гражданство, были проданы 11ериклом как рабы.
ь Гак, между прочим, игры Олимпийские имели началом торжественное приношение жертвы Олимпийскому Юпитеру в Элиде.
120
И. Н. Средний-Камашев
бытного человека, точно так же здесь они тесно соединились с последнею, и понятия религиозные уступили требованиям изящного: на сем основывается та свобода, с которою лирики и драматики изменяли баснословие, не считая себя виновными противу религии. Гомер дал идею Фидиева Юпитера; каждый художник изображал божество, следуя указанию своего поэтического гения, и все сии образы, как отблески вдохновения, единого божественного начала в мире классическом, одинаково соответствовали оному. Кажется, мы не имеем нужды доказывать здесь, что греки и римляне, говоря вообще, в искусствах и словесности остались неподражаемыми образцами для нового человечества; это слишком заметно при первом, даже поверхностном обзоре истории веков и принято всеми за истину неопровергаемую, но нам предстоит другой вопрос, требующий рассмотрения подробнейшего и к которому должны мы теперь обратиться с нашими замечаниями.
В самом деле, хотя искусство или вообще изящное и есть преимущественно достояние периода классического, но, существуя для наблюдающего взора и в других периодах, оно в каждом необходимо имеет свой собственный характер, который долженствовал обнаруживаться как нечто самостоятельное и в мире греков и римлян. Мы говорили об искусстве в изображении первого периода человечества — там оно было младенчествующим и произвело формы, дышащие ориентализмом; здесь оно более всего представляется приближающимся к своему идеалу, ибо оживлялось собственно ему соответствующим духом; но тем не менее разум требует показать и здесь отличительный его характер.
Искусство у древних противополагается искусству народов новейших точно так же, как собственно прекрасное —- высокому; и сие основывается на том, что в первом случае, как мы уже заметили, изящное обнаруживало стремление духа, находившего успокоение в вещественных формах бытия, а в последнем — когда слияние сие двух начал, духовного (обнаруживающегося в действиях души) и вещественного (в предметах, подверженных чувствам), должно было нарушиться — оно, возносясь более в сферу идеального, ограничилось только означением* сего идеального как некоторого постороннего начала посредством вещественного; здесь-то источник двух характеров в истории литературы — классицизма и так называемого романтизма новейших времен.
d 11росим обратить внимание на два употребляемых здесь слова — успокоение и означение, в которых собственно заключается все различие двух сфер прекрасного и высокого, искусства в мире классическом и искусства у народов новейших. 1 [о большей части все скоры, нередко бесконечные, основываются на сбивчивом понятии выражений, ибо в сущности ум всегда был один. 11риятно было бы для самолюбия автора, когда бы при всей краткости статьи ему удалось, избрав новую точку воззрения на историю, избежать всякой неясности.
Взгляд на историю как на науку
121
Итак, постараемся рассмотреть выражение классического духа как принадлежности второго периода в произведениях изящного.
Превосходно замечено некоторыми из ученых, что пластика составляет собственно искусство древних греков. Точно так же как человек-юноша стремился в бытии нравственном и политическом дать пылкому еще духу деятельность в вещественном существовании земных предметов, точно так же и в мире искусств он везде обнаруживал сию наклонность говорить душе преимущественно посредством чувственно-умственной сферы — энтузиазма; посему образцы изящного получили характер того пластического спокойствия, которое долженствовало быть следствием духа, совершенно выразившегося в изображении.
Обращаясь к поэзии, мы должны указать на эпопею, столь много прославившую изящный мир второго периода и столь много ему принадлежащую, что она составляет как бы основной тон всех пиитических произведений. Не знаю, почему Бахман эпопею полагает самою общею формою поэзииа: ни собственно эпопея, ни собственно лира, как две уже раздельные формы, не должны быть общими; во времена глубочайшей древности нам известны Орфей, Музей, Олен Ликийский, Памф Афинский по своим гимнам, которые — как начало всей поэзии — имели предметом божество, а потому должны и почитаемы быть за первообразную, общую форму, между тем как эпопея есть уже собственная принадлежность второго периода. Итак, что сия эпическая черта означается во всех родах поэзии греков, это доказывают: в поэзии лирической — наклонность весь энтузиазм выражать сколько возможно в образах, — таков преимущественно Пиндар, цвет классицизма; собственно в эпопее — привязанность более к ходу событий как к сущности, а не к характерам; наконец, в драме — постоянное соблюдение трех единств.
Но если, с одной стороны, эпическое спокойствие в образовательных искусствах греков, а с другой — сия же эпическая черта во всех произведениях поэзии служат доказательством пластического гения древних, то тем более сей гений обнаруживается в тех успехах, которыми вознаграждены были труды Фидиев и Праксителей: живопись, как искусство более идеальное, никогда не могла бы достигнуть у греков своей высшей степени. Стремясь выражать земное совершенство предметов как нечто божественное, они и должны были обратиться более к формам, которыми они одушевляли твердые массы мрамора, точ- * S.
Das Epos ist die allgemeinste 1'orm der Poesie, welche in ihrer gropen Ausbreilung die Reirne alter andern Dichtungen enlhall20. Cm.: Runslwiffcnscliaft, von L. S. Bachrnnan. lena, 1811.
S. 139.
122
И. H. Средний-Камашев
но так же как Мадонна Рафаэля требовала цветов и кисти. В сем же преимуществе пластики у древних заключается и причина тому, что все произведения скульптуры представляются у них обнаженными (das Nakte); только для придания большего величия Олимпийскому Юпитеру нужны были сии складки одежд, покрывающих нижнюю часть тела, — отца богов, предержащего, должно было изобразить не столь близким взору, дабы он явился более божественным.
Обращаясь к архитектуре, мы могли бы также заметить, в каком совершенстве выражается и здесь дух классического мира. Все здания греков и римлян были жилищем земных богов; совершенная пропорциональность частей и взаимная их симметрия образуют тот ритм, в котором невольно мы созерцаем тесную связь души и тела, совершенно друг в друге исчезающих, между тем как архитектура [времен] новейших, так называемая готическая, только указывает на то, что первая (классическая) выражает совершенно.
Красноречие в сем периоде достигло своей высочайшей степени, ибо, будучи, с одной стороны, выражением изящного, с другой — имея в виду возвышение и улучшение общественной жизни человека8, оно соединяло в себе два элемента, долженствовавшие по духу времени обнаружиться в мире классической древности. Перикл в Афинах, прообразовавший собою характер сего периода, был и первым совершенным оратором; он назывался Олимпийским по своей мудрости и искусству в языкеь. Далее следует в Греции целый ряд знаменитых ораторов, каковы Горгий, Лизиас, Исократ, Исей, Ликург, Демосфен, Эсхин, Ги-перид и Дейнарх; в Риме — Катон, Гракхи, Сулпиций Галба, Лепид, Красс, Гортензий и Цицерон, гремевшие в собраниях. Представив столько знаменитых имен, прославивших себя на вечах народных, нужно ли что-либо еще в доказательство, что второй период собственно назначен был сферою, в которой долженствовали развиться великие гении красноречия? Вместо кабинетной политики здесь было открытое изъяснение обстоятельств и намерений государства; судиями были публичные собрания; что же долженствовало служить пружиною, могшею подвигнуть сии огромные массы народа, что могло сосредоточить сие бесчисленное множество воль, как не убеждение, эта магическая сила для юных, изящных сынов Греции и Рима? Самый язык с материальной стороны своей — со стороны звуков — доведен был до совершенства: как разнообразный качественный (quantitativus) метр в поэзиис, точно
а Слова Лета (см. его «Grundriss der Philologie». 1808. S. 157).
. **11латон in «Phaedro>A..
c В противоположность новейшему — количественному.
Взгляд на историю как на науку
123
так же рифм периодический (Rhythmus periodicus) здесь в произведениях красноречия, возвели устройство слов до степени музыкальных аккордов. Важность, краткость и сила языка со стороны внутренней указывают следы того же гения древности, одушевившего собою все формы бытия человеческого.
Рассмотрев таким образом сферы нравственной и изящной жизни греков и римлян, вследствие избранного нами уже плана мы считаем нужным обратиться теперь к философии, которая также долженствовала иметь здесь собственный, юношескому периоду человека свойственный характер.
Обширное поле для размышления представляет предмет сей; но не имея возможности вдаваться в подробное рассмотрение оного в статье, назначаемой для журнала, мы находим себя принужденными указать по крайней мере общий характер всех школ древнего мира, начиная от первого мудреца, из безразличия космогонических и теогонических учений орфиков возвысившегося до собственно философского воззрения, — от Фалеса до самого Аристотеля. Рим в сем случае не представляет нам совершенно ничего любопытного; обнаруживавший в себе только одно стремление ко внешности, он был слишком удален от всего идеального -— почему умствования здесь простирались только на одну общественную жизнь, которою дышали граждане". На сем основывается то преимущество, которое римляне давали учению академическому и отделившемуся от оного стоическому, как двум школам, в особенности имевшим в виду нравственность. Впрочем, сколь ни высоко была ценима сим практическим народом вообще вся философия — видно, несмотря на восклицания Цицерона, даже из того, что нередко мудрецы Греции находились здесь в числе первых рабов.
Итак, наблюдая умствующего человека в Греции, мы должны обратить особенное внимание на то, что в сем периоде задачею ума преимущественно была вещественная сторона природы, к которой ум стремился как к многоразличию и которая, одушевленная Пифагоровым идеализмом, произвела аттическую философию, где столь живо отразилась, с одной стороны, в софистике Горгия и Протагора, с другой — в сектах циников, киренаиков, диалектиков и скептиков; наконец, в школе Платона, пока Аристотель не положил начала формализму, обратившись от многоразличия к единству; и без всякого сомнения сей ход от начал к явлениям долженствовал быть ходом юношествующего ума, для
“«...Mores el instituta vitae resque domeslicas ac familiares nos profecto et melius tuemur et lavlius (quam Craed) rem vero publicarn nostri majores certe melioribus temperaverunt et institutis et legibus»22 (Cicer. Turcul. Quaest. Lib. I. Cap. 1).
124
И. H. Средний-Камашев
которого внешность была существенным, вселенною по преимуществу. Черта сия видна в самом идеализме у Пифагора как начало чисел, у атомистика Левкиппа как начало атомов.
С другой стороны, мы должны заметить, что здесь же должно полагать причину, почему во всех философических системах греков божественное начало смешиваемо было с понятием о душе мира. Впрочем, дабы объяснить философию сего периода, достаточно указать только на систему Платона как целостное, гармоническое выражение всех элементов умствования греческого идеализма и реализма. Платон отверг начала элеатиков, имевших в виду одно единство, равно как не принял и много-различия основной идеи в школе ионийской; он обратился к соединению того и другого и вывел, что знание не есть ни просто одно чувствование внешних предметов, ни просто рассуждение, которое может быть истинно и ложно, но связь того и другого, заключающаяся в идеях — и сим-то в противоположность знанию как началу новейших систем выразил то влияние, которое имел на него характер классического ума; здесь объясняется его бытие не идеальное и не просто материальное, но первообразное и нераздельное, существование его ‘iv как начала; между тем как соответствующие ему учения новейших [ученых] (напр[имер], Фихте) приняли за высочайшую общую форму акт самопознания.
Что сие начало бытия идей действительно было началом учения Платона, это доказывается его космическими и нравственными понятиями: так он говорил, что мир, как третье, состоит из тела и души, двух начал, несамостоятельного и самостоятельного, и есть только подобие высшего, первоначального образа; что огонь как тончайший элемент и земля как твердейший должны иметь связью нечто третье, и сие третье есть вода и воздух; далее в нравственности, что человек одарен тремя силами: разумом как самостоятельным единством человека, чувствительностию, животным началом человеческой души и, наконец, духом (то OULllKOV, ОшоС) как посредствующим между первою и второю; ибо вся сия тройственность могла быть следствием только такого воззрения, в котором двойственное противоположное существование предметов сливается в целостное третье, соответствующее миру идей.
Обращаясь к успехам древних в других науках, мы почитаем необходимым заметить, что чувство изящного живо выразилось и здесь в восторженном воззрении на предметы: посему они не могли иметь той холодной системы, которая была достоянием веков последовавших; но, с другой стороны, были уже чужды и того благоговейного воззрения на все окружающее, которым одушевлялись сыны Азии — так астрономия посредством фалеса, Пифагора, Филолая, Аристарха, преимущественно же Гиппарха, из науки божественной обратилась в земную!
Взгляд на историю как на науку
125
Права достигли в сем периоде своего совершенства, преимущественно же у римлян, и если mores majorum и Jus civile Papirianum23 указывают еще на дух первобытного младенчествующего состояния человека, то республиканские Senatus consulta. plebiscite! и leges24, не в Кодексах Юстиниановых и не в приноровлении к формам нового человечества, но сами в себе, как совершеннейшее выражение понятий о государстве, заслуживают особенное уважение наблюдающих. Наконец, нужны ли еще доказательства, что гений юношеского бытия проник и в сферу ума классической древности — и мы укажем на философов, встречающих юных учеников своих в академиях, лицеях, киносаргах после тяжелых гимнастических упражнений, наставляющих правилам мудрости, или в аллеях садов под зеленым сводом дерев открывающих пылкому, любознательному взору новопосвященных таинственные махины Вселенной; укажем на Пифагора, поучавшего за занавесом; на Сократа и вместе с ним на целый ряд философов, доказавших, что в мире древних умствовать и действовать значило одно и то же.
Наконец, для целостного обзора всей жизни человека в сем периоде мы должны обратиться к мифологии. Как полное выражение духа, не чувствующего и не умствующего в отдельности, но в благоговейном энтузиазме соединяющего то и другое, она, очевидно, должна была в высшей степени обнаружить и временное направление оного. Мы уже имели случай заметить, что народы восточные, терявшиеся в многоразли-чии внешних предметов, в сем же многоразличии осуществили и внутреннюю идею божества, врожденную душе человеческой; греки и римляне, сосредоточив всю внешность природы посредством своего духа, воздвигли новое святилище не в духе и не в природе, но во взаимном их слиянии, которое, с одной стороны, как выражение духа, с другой — как выражение природы, не могло быть ничто другое, кроме изящного; вдохновение поэзии сделалось чувством божества, ее образы — самим божеством.
На сем основывается отличительная черта мифологии классических народов — антропоморфизм богов, ибо в каких же формах могли приличнее понятиям тогдашним они изобразиться, как не в формах человеческого тела? Но, получив таким образом отдельную самобытность, они необходимо должны были вступить в связь с внешним миром, как существа, имеющие непосредственное влияние на судьбу всего земного; связь сия долженствовала быть человеческая, и боги начали являться своим любимцам, начали покровительствовать одним, преследовать других, словом, отразили в себе всю жизнь человека, с неба ниспустились на землю, избрав жилищем своим священные высоты Олимпа.
С другой стороны, в сем же духе, примерявшем земное с небесным, заключается начало привязанности ко всему вещественному; жизнь за
126
И. Н. Средний-Камашев
пределами гроба, как нечто совершенно духовное, не могла прельщать юного человека — и мрачная идея Оркуса заключила в себе понятия рая и ада у древних по той же самой причине, по которой народы восточные, следуя духу своего времени, допустили переселение [душ]. Но почему же смерть изображалась благообразным юношею, с опущенным только вниз факелом жизни, а не в видах, ужасающих воображение? Предлагаемый здесь вопрос не только не служит возражением на сказанное нами выше, но напротив, еще подтверждает оное: смерть в понятии новейших народов получила сей ужасный характер единственно потому, что человек, стремясь здесь подчинить себе всю природу и удовлетворяя таким образом единственно своему частному эгоизму, не мог не считать величайшею потерею земное разрушение собственного частного бытия; между тем как греки и римляне, руководимые энтузиазмом, чувствовали, что они живут не в одних частных своих видах, но в общем духе природы (как соединяющем все идеальное и вещественное); почему всякое разрушение было для них только одним феноменом, призраком, чрез который существенное не страдало нисколько; на сем, как мы уже и заметили, основывался сам героизм, — для умирающего Леонида награждением был собственный его поступок, исполнение пробудившегося в нем гласа природы.
В мифологии греков и римлян особенное внимание заслуживает понятие о судьбе, которой непременные уставы были столь могущественны, что сами боги не могли изменять оных: сие основывается также на общем представлении природы. Человек в сем периоде склонен был полагать начала всех явлений не иначе, как во внутреннем соединении идеального с вещественным; и вследствие сего-то соединения дух, как бы окованный материею, долженствовал являться в виде непреклонной божественной необходимости. Но если главные законы судьбы были священными для самих богов, то по крайней мере сии последние являются как бы посредниками на земле, более предостерегающими и поддерживающими бедствующего человека противу гонений первой. Сия идея о покровительстве произвела все роды гаданий по полету птиц, по внутренностям животных, по видениям во сне и пр.; соединившись же с понятием об энтузиазме, была началом самых оракулов — и, как Штуцман замечает, служители сих оракулов, проникнутые гением времени, убеждены были в присутствии божества, во имя которого они прорекали будущее11. Далее в доказательство юношеского воззрения на природу в мифологии греков и римлян мы можем присовокупить еще, между прочим, и ту точность, с которою божества разделялись на раз-
а См. его «Philos. Der Gesch. der Menschheit»2'. 1808. S. 280.
Взгляд на историю как на науку
127
личные порядки и с которою установлены были даже все степени уважения, им воздаваемого.
Для избегания всякой сбивчивости заметим еще, что мифология второго периода образования человеческого, исторически соединяясь с ми-фологиею первого, имеет также свои периоды: сие обнаруживается в переходе от религиозных понятий орфиков, еще дышащих ориентализмом, к собственной мифологии греков. Так, преимущественно Орфей в гимнах своих воспевал космогонию и мистерии, между тем как в собственно греческом периоде понятия космогонические не могли уже составлять существенного предмета; Зевс, сын Кроноса, с подчиненными ему силами, есть собственно идеал божества в юношеско-поэтической жизни второго периода, и он разделяет уже землю, как наследственное владение, с братьями Посейдоном и Аидом. Теогония Гесиода есть нечто посредствующее между космогониею орфиков и собственными мифами грецизма, которые в своих пластических формах начали развиваться уже у Гомера.
Скажем еще относительно самых мистерий, что они, заключая в себе идеи об отношении божества к миру, о вечном единстве божественного начала, о сущности высокой добродетели, о бессмертии души и состоянии ее по смерти'1, при всей своей таинственности, столь живо выражали их в самой жизни, что идея посвященного всегда однозначительна была с идеею добродетельнейшего и справедливейшего.
Таковыми представляются нам греки и римляне с трех сторон своего целостного бытия! Мы имели в виду при изложении сего краткого обозрения нравственной, умственной и чувственной жизни человека классического доказать, что он во всех своих действиях является в образе юноши, точно так же как человек восточный в виде младенца, как в двух таких формах, которые предписываются истории началами разума. Решить — достигнута ли цель сия — есть право просвещенных и беспристрастных читателей. Обозрение третьего периода, в котором отражается дух европейского образования, соответствующего возрасту мужества и столько нам родственного, требует большей подробности — почему и будет предметом особого рассуждения27.
Stuizm. S. 28626.
В. ШЕНШИН
ШЕНШИН Василий (?) в 1833 г. окончил Московский университет с золотой медалью со степенью кандидата. Его выпускное сочинение «О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею» по рекомендации М. Т. Каченов-ского было опубликовано в журнале «Телескоп» в 1834 г. Издатель дал к работе примечание: «Рассуждение из класса российской истории, преподаваемой профессором Качеповским, удостоенное награды золотою медалью от Императорского Московского университета...». В том же году в журнале «Молва» (1834. № 12) появилась рецензия Ю. И. Вепелина «Письмо к издателю. По поводу диссертации “О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею”». Венелин поддержал главную мысль автора о преимуществе сравнительно-исторического метода изучения отечественной истории.
О ПОЛЬЗЕ ИЗУЧЕНИЯ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ В СВЯЗИ СО ВСЕОБЩЕЮ
Бредни и сумасбродства исландских сказок должны когда-нибудь прекратиться...
Шлёцер. Нестор.
Историк не летописец: последний смотрит единственно на время, а первый — на свойство и связь деяний: может ошибиться в распределении мест, по должен всему указать свое место.
Карамзин | ИГР]
Вот слова двух великих мужей, незабвенных в русской истории] Они положены мною в основание предлагаемого сочинения, о достоинстве коего да судит благосклонность моих наставников. Я писал более от усердия, нежели от знания. Источники мои видны; остается сказать несколько слов о расположении.
Я начинаю общими законами развития народной жизни, представив пример оных в европейской истории, и излагаю отношение отечественной жизни к западной и восточной греческой.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
129
По кратком обозрении хода исторической нашей литературы я вывожу необходимость сравнительного изучения; за сим показываю, в чем оно должно состоять и, начертив как бы теорию сравнительного воззрения, излагаю приложение оной к нашим событиям: относительно религии, гражданственности в обширном смысле и — знательного1 просвещения; после сего представляю главнейшие тезисы, следующие вследствие такого изучения.
Итак, моя диссертация будет состоять из приступа, или предложения; изложения, или первой посылки; приложения, или второй посылки; наконец, заключения, или выводов. Силлогизм я предпочел другим формам, менее соответствующим догматическим сочинениям.
Я почту за особенное счастие, если сии строки будут удостоены благосклонной снисходительности.
* * Л
Есть всеобщий закон развития жизни: он неизменен ни для времени, ни для места. Везде и во всех веках он принимает жизнь народную.
Вико. Новая паука
Преемственная перемена, беспрестанное видоизменение есть жизнь. Мертвенности и застоя, в собственном смысле, нет и быть не может в природе как органической, так и духовной. Жизнь народа, высочайший организм, какой только можно себе представить, есть живое развитие умственных и физических сил нации, условленных в своем преуспеянии и замедлении обстоятельствами. Но как бы ни сильно было споспешествование или противодействие, жизнь всегда должна совершить обыкновенные периоды, всегда рано или поздно должна преемственно получить тот или другой характер: кочующий, звероловный, земледельческий, торговый, гражданственный и государственный политический; наконец, умственный — всемирный; или фетишический, политеический и монотеический. Сей закон, составляющий предмет новейшей науки философии истории, отражается во всех известных народах. В самом деле, как ни велико различие в ходе событий иудейских и греческих, как ни велико, говорю, различие между сими народами, но наблюдательный взор историка находит и здесь сходство в развитии, и здесь открывает одинаковость: как же разительно открывается это в истории других народов! Так, римляне, единственный народ, совершивший вполне свое историческое бытие, от пастушеских набегов перешли к жизни оседлой, потом к общественной — городской и, наконец, к политической. Точно то же видно и во всех прочих нациях; и если Средняя Азия или Африка
130
В. Шеншин
составляют исключение, то история откажется, не удостоит их своего святилища, едва уделяя им место и в этнографии: здесь человек еще не достиг своей ступени, он еще в рабской зависимости от природы, он еще не познал своего достоинства, своей силы и носит презренное название кочующих орд, о которых и история, и статистика безмолвствуют, для которых не наступило еще время их действования и собственно человеческой жизни. В глубоком благоговении признаем в сей последовательности перст Божий, дающий начало и законы развитию народной жизни, воззывающий на очередь им самим избранных, указующий пути и цели, к коим должны стремиться народы, дабы проявить в себе какую-либо идею, какую-либо сторону божественной истины! Будем верить непосредственному влиянию святой воли Предвечного в делах человеческих: история, не менее самой природы, поведает существо Божие, в ней может быть преимущественно открывается величие Создателя, и по справедливости можно назвать ее Судьбы Божия, коих явление положено в небесном совете Всемогущего Творца.
Но неужели усилия гения, усилия Петров и Карлов Великих бездейственны против последовательности степеней жизни, против законов развития? Неужели века Людовиков и Августов несправедливо носят названия своих любимцев? Неужели нельзя силою воли и разума передвинуть народ, переступить хотя одну ступень? Карл Великий из варварского королевства франков образовал стройную империю; Петр Великий передвинул Россию из Азии в Европу. Сама история свидетельствует подлинность сих событий; сама история дарует им титла Великих, мудрых государей! Странно было бы оспаривать историческую истину, что гений может ускорить ход образованности народа; но сие споспешествование не есть переступление, и притом нередко усиленный ход бывает без замедления впоследствии. Неестественность никогда не терпима в истории; сии же самые Карл и Петр могут служить убедительнейшим доказательством.
Оставим франкского императора, коего преемник слишком доказал, что организация его империи была несвоевременна, что периоду монархии должна еще предшествовать феодальная система: возьмем наше Отечество, нашего Петра, коим гордимся с достодолжною справедли-востию.
Приняв от Алексея Михайловича возрожденную Россию, столь же несходствующую с государством какого-либо шаха или бея, как и с просвещенною Франциею, Петр только что отгадал потребности царства своего. Несправедливо почитают его преобразования переведением России в Европу: материалы были изготовлены; надобно было искусной руке гениального зодчего даровать им изящную форму. Притом
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
131
Петр не передвигал России: он присовокупил к ней только европейские страны (Балтику); и тогда, естественно, условия приморского государства, под правлением любителя морской силы, ревнителя славы своей нации, должны были измениться. Законы гражданские и церковные достаточно созрели и при Алексее; военная сила, а следовательно и политическое значение, вполне принадлежит Петру, но это не составляет того, что заключается в смысле слов: передвинул Россию. Он мог как гений подвинуть, ускорить национальное совершенствование; но и здесь, по закону упругости, естественность предъявляла свои права; до Екатерины II Россия развивалась медленнее естественного, не с тою энергиею и быстротою, каковые сообщил ей гений Петра.
Кроме сих примеров, я бы мог привести Альфреда Великого, Суллу, Папу Бонифация III, если бы не было лучшего, очевиднейшего и более общего.
Я разумею здесь всю европейскую историю вообще.
Трудно представить себе хаос пятого и последующих столетий, в каком находились все европейские народы. Север и средина Европы заняты были германцами, восток — словенами, на западе племена латинские. Какая история допустит таковое разделение? Кто знает наши финские народы, скифов, франков?8 Где искать достоверных свидетельств? Еще менее знаем о первобытном жительстве сих народов, еще менее об их происхождении. Но, может быть, время покажет важность сих изысканий; теперь же история не искажается и сим недостатком.
Великое переселение народов, обновившее человечество, основало не на обломках Рима, но на свежей почве, едва ведомой римлянам, новые государства. Все царства и империи, происшедшие на развалинах древней Римской монархии, были зыбки или непродолжительны. Юг Европы отыграл свою роль; настало время Европы средне-западной; и жизнь новая, германская, развилась и раскинулась совершенно противоположно с жизнию латинскою.
Удивительно образование Европы в Средние века. Единство Рима было замещено многообразием: вместо одного явилось несколько; в древности разнообразие было в правлениях; в Средние века правле-
а Самое странное явление в современных сочинениях есть разрушение принятых мне-ний, между тем как решить их невозможно. Скифы, сарматы — словсне, франки — не германцы, вандалы, венеты — словенс, булгары — словсне... Кажется, это переименование относится особенно к нашим праотцам. Согласен, что лучше и представлять то неизвестным, чего не знают. О! Как сократились бы тогда многотомные истории] Кто бы позволил после того называть и |уннов — словенами, и средних греков — словенами! Однако сии же систематики делают сии нововведения.
132
В. Шеншин
ния сходны; там единство господства, здесь оно распалось на многие отдельные члены. Но как ни разъединены были части Европы, в сие время жизнь их (европейская) одинакова, совершенно современна в главнейших пунктах. Возьмем Европу в IX столетии, когда народные волнения несколько умолкли": христианство еще нигде не пустило глубоко корней своих; начало феодализма. Еще столетие — развитие феодализма и влияние иерархии, упадок светской власти — монархов. В конце XI столетия — крестовые походы, рыцарство, романтизм и города, явление третьего состояния. Сии события обнимают все народы: Германию во всей дробности, Францию, Испанию и Англию. По какому-то инстинкту все соглашаются: сперва унизить светских владетелей, брать крест, страшиться булл, отпускать рабов; потом снова от духовного обратиться к светскому. С конца ХШ и начала XIV стол[етия] гражданство начинает играть главную роль в государстве. Везде народ, как бы после выздоровления, начинает приходить в значительность, защищает свою национальность, отыскивает права, выбирает, хотя из высшего класса, своих любимцев предводителями; образует так называемые Генеральные штаты, во Франции при Филиппе Красивом, в Англии при Эдуарде 1. Швейцарцы освобождаются от Алберта; в Германии Ганза и вообще города делаются чрезвычайно сильными; в Аррагонии и Кастилии новые постановления; в Италии цвет торговых республик — и все это почти в одно время, все это в начале XIV столетия1’. Потом постоянные войны и утверждение единства в государствах: Людовик XI, Фердинанд, Генрих VII, Максимилиан и пр.с. Вскоре за сим тоже везде, даже в Италии и Испании, является дух Реформации'1; но здесь мы и окончим сравнение сходства, ибо после Реформации с установлением политической системы' сообщение народов сделалось непрерывно и часто. Но до XVI столетия вся европейская история может быть разделена на следующие периоды:
I — смешанный — до X столетия;
II — религиозный — до XIV [столетия];
а Говорю несколько: ибо новые историки (например, Тьерри) принимают и 11ининов поход за вторжение франков, за продолжение переселений.
ьСмотри «Историю состояний» Геммеля, «Историю Нидерландов» Ван-Кампена.
„с Разумеется, трудно, чтоб это было даже в одно десятилетие. Были обстоятельства, — особенно гражданские войны, религиозные ереси — иногда естественные, которые замедляли или ускоряли ход событий.
''Замечательно, что иерархия, относительно религиозных сект, наименее должна была бояться Германии; они были чрезвычайно многочисленны в Южной Франции (катары, албиги) и Англии, равно как и в Северной Италии.
* Говорю — политической системы, а не политического равновесия, которое чуждо нашему предмету.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
133
Ill — гражданский — до XVI [столетия];
IV — монархический.
Сие сходство не есть следствие сообщения; но естественный ход развития народной жизни: таким образом Европа, с самого начала своего, идет ровным, последовательным ходом; таким образом все истории европейских народов связаны между собою3 теснейшими узами: и французский историк не заговорит о Генеральных штатах в XII в.; и немецкий писатель не заговорит о единстве законов и государственного правления прежде Фридриха II (1248)1’; и англичанин не отнесет начала городов к X столетию.
Одинаково ли шла с прочею Европою Россия? Или принимать ее за азиатскую державу, или ход ее был особенный во всем: и в общем, и в частном?с Какая межа отделяла Россию от прочей Европы? Когда переступлена сия межа? Почему не ранее? Как развилась жизнь ее? Вот вопросы, для разрешения коих едва ли найдем достаточные показания в наших Ливиях и Несторах! Да позволено мне будет здесь обозреть вкратце ход обрабатывания отечественной истории до нашего времени включительно.
Безусловная вера в летописи и неведение чужестранных писателей продолжалось частию до Байера и Шлёцера. Синопсисы, Степенные книги, сборники Герберштейна и Гизеля казались удовлетворительными до XVIII столетия: не до начала, как многие думают, но до средины, ибо Эмины (выключая Татищева), Хилковы2, и прочие не дальновиднее Гизеля. Несколько, и то неудачно, и то одно баснословие, заимствовали от поляков малороссийские ученые. Критики не существовало; иностранцы не знали и не могли знать наших источников'1. История в истинном смысле, впервые освещенная светом ученого критика, начинается Байером. Но он а) не знал по-русски и не исправил, не нашел ни одной ошибки летописца; Ь) первый обратил внимание только на византийцев и с) занимался русскою историею как побочным для се-
‘В вычисленных мною пунктах: демократии или аристократии, иерархии, значении Средних веков. Это и неудивительно; события, каковы переселение народов, крестовые походы, сблизили и связали их историю.
ь И то не для Германии, а для немецкой Италии. Впрочем, об этом я буду говорить ниже. NB. Говорю здесь преимущественно о политических событиях, как важнейших: история образования, даже домашняя жизнь, имеет не меньшее сходство.
‘ Удивительное противоречие! Россия введена в Европу, говорят, Петром и между тем градоположение относят к X столетию, началу образованности при Владимире Великом. Монголы замедлили ход нашей гражданственности; и монголы, усиля Московское княжество, были полезны.
(1 Говорят, Лейбниц знал о пашем Несторе (я скажу, что польские летописцы знали о нем и ранее); да его-то не знали.
134
В. Шеншин
бя делом; d) важнейшая его услуга не в сочинениях, но в данном направлении; е) Байер для критики собственно летописей ничего не сделал; f) первый начал продолжающийся доныне спор о происхождении руси и g) Байер в русской истории занимает первейшее пред всеми место, ибо все прочие (даже Шлёцер) его продолжатели3.
От Байера до Шлёцера1* не было ни одного замечательного ученого по критическому воззрению на наши источники, кроме Миллера: а) он переводил наши летописи, хотя неверно; Ь) первый подал голос к их издании/; с) ввел нашу историю в иностранные сочинения и d) едва ли не предпочитал наши летописи чужеземным; е) его «Sammlung Russischer Geschichte» важно, но более в отношении этнографическом.
Шлёцер, о котором нельзя не упомянуть ни в каком историческом сочинении, а) первый покаялся в своей излишней доверенности'^ к летописям; Ь) первый возымел идею и частию исполнил свод летописей; с) критиковал летописцев; d) сравнивал факты нашей истории с фактами иностранной6; е) ввел в критику излишний скептицизм; f) взволновал исторические умы Тунманна, Эверса, может быть, Карамзина и другие; g) открыл многие туземные и чужеземные источники и h) Шлёцер был полное выражение и прекрасное собрание всех до него бывших писателей и исследований здравого, хотя нередко одностороннего, критического ума(
Эверс, воздержный антагонист Байеровой системы, а) первый обратил внимание на восточных писателей8; Ь) написал возможно-краткую «Историю России»; с) разложил на самые дробные части все, что ни относится к происхождению руси.
Карамзин почти не принадлежит к сему исчислению, ибо он относится к истории исторического искусства. Он есть богатейший сборник
d Для краткости сообщаю в виде тезисов; осмеливаюсь почитать их не парадоксами.
ь Почти 50 лет. В это время многие появлялись; но историки, бытописцы!.. Я говорю об исследователях, известных по своим воззрениям. Не умолчу о I атищеве. Болтин, истинный гений, великий проницательный критик, достойный более славного противника, нежели кн. Щербатов, Но Болтин, но недостатку сведений, был стеснен в своих действиях.
с Кажется, первый он был в неблагоприятное время, первый (после Олеария?) исгорио-граф.
dB «Опыте русских летописей» и потом в своем «Несторе».
е Говоря точнее, должно отдать эту честь Струве: ои первый сравнил Русскую Правду ’ со скандинавскими законами. Но он, Круг и другие удивительно верят летописям, даже об Олеге.
| Шлецер — Байер в большом объеме. Он преследовал трону первого. Творцом ' Шлёцер является в Средней истории. Ныне люди и со сведениями говорят, что ' d Шлёцер ничего не сделал, но очень много собрал.
1 ^Об этом мы будем гадать (весьма долго уже и дожидались) дальнейших исследований от г. Френа.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
135
всех до него сделанных исследовании, предположении, открытии, расположенный рукою отличного зодчего, есть блестящее явление в искусстве историческом. Но это зиждитель, а не производитель, ибо в двенадцати томах его нет ни одного оригинального взгляда на общие события. Карамзин был более поэт-историк11, но не Фукидид. Он был слава отечественной истории.
Таким образом, русская история шла теми путями, которые начаты Байером. Шлёцер и Карамзин заключают сей период критического исследования. Всеобщий недостаток всех сих явлений есть тот, что они мало сделали, ибо ограничивались началом истории. Карамзин и Эверс прошли все поле отечественных событий, но Карамзин во втором и следующих томах (до VII) утомителен, смешан, запутан. Причина сего заключается в том, что сия часть нашей истории менее развита, и если мы исключим сторонние замечания Шлёцера и Эверса о нашей удельной системе, то положительно можно сказать, что она нам совершенно неизвестна. Почти столько же мы знаем о нашей монетной и иерархической системе, несмотря на труды, достойные всякого уважения, Круга, Евгения3 и др.
С явлением «Истории государства Российского» Карамзина многие думали, что наша история обрела своего конечного сочинителя. Уверенность продолжалась, и справедливо, долгое время, пока новая точка зрения не показала недостатка не только творения историографа, но и всех до него бывших критиков и историков. Эта точка зрения есть сравнительное изучение нашей истории с европейскою.
Сей взгляд принадлежит нашему времени, принимая за выражение оного публичные лекции* 1’. Из современников Шлёцера и Карамзина
‘ Удивительное сходство ио слогу, и даже ио чувствам! Мне кажется, что Карамзин (выключив тома три из нашей средней истории) ближе всех европейских историков (Миллера, Юма, Гвачиардини) к Ливию, а не к Геродоту.
ЬДа извинят моей поспешности: здесь есть небольшой анахронизм. Вот объяснение. Новейшая историческая школа во Франции, начавшаяся триумвира!ством (Кузен,
I изо и Вильмен), разумножаясь в настоящее время до бесчисленности, имела неблаго-
приятное влияние на нашу историческую литературу. 11о примеру их и у нас, прежде нежели разобрали и объяснили источники событий (что сделали во Франции Мабли, Вольтер, Монтескьё, Лебо, Тьери и др.), начали отыскивать общие законы, подводить частные явления и путать философию, тогда как не кончился еще период критики. Это стремление оказывается теперь всеобщим застоем. Спрашивается, что объяснено, довершено, изменено после Шлёцера и Карамзина? Результат сего явления есть «История русского народа» [ Н. А. I (олевого |. Другое направление лучше вышесказанного: отвержение старого не без основания и созидание нового на одном основании; это есть поле гипотез, предположений, догадок. Сие направление выразил г. Венслин, передав с собственными прибавлениями догадки Клапрота.
136
В. Шеншин
профессор Эверс, с именем которого соединяется система вывода руси от Черного моря“, принялся за Русскую Правду и положил сей памятник в основной камень для своей системы; г. Нейманн подкрепил новыми доводами его мнение; г. Погодин снова приложил опровержения. Как вдруг, может быть с совета Сарториуса и Бекка, принялись за исследование всего нашего градоположения совершенно с противуполож-ной точки, обозрели сравнительно ход наших событий с ходом Запада и основали новую систему, по которой: а) совершенно не должно, или уже с чрезвычайною осторожностию, верить нашим летописям; Ь) они писаны гораздо позже, нежели обыкновенно принимают; с) Запад имел большее влияние на нашу историю, нежели Восток; а потому (1) должно прибегнуть к колонизации германских словен на Волхове; е) отвергнуть подлинность Русской Правды и f) период нашей истории до монголов (до начала ХШ стол[етия]) назвать темным, искаженным примесью баснословия.
Да не осудят меня за эпитет новый, который я прилагаю к сей системе. Правда, и Шлёцер, и Эверс, и Карамзин делали свод сходственных событий, но они приноровляли; последняя же система сравнивает и выводит: такое-то явление у нас было прежде так — почему? Допускает ли историческая критика здравый смысл и обстоятельства?^
Не принимая на себя вполне развивать систему моего почтенного профессора4, которая, может быть, со временем будет известнее, я должен приступить к краткому приложению изложенных начал последнего воззрения17 к главнейшим событиям нашей истории.
Но к которой стороне склоняется преимущественно наша история: к Востоку или Западу, к Азии или Европе? Какого семейства словене: семиты или яфетиды, пришельцы ли в Европу авангардом гуннов или исстари родичи скифов, которые древнее даже египтян?'1 Куда направляется последующий ход наших событий? Приковали ли их цепи монгольские к ориентализму или свободная жизнь новгородцев всегда принадлежала Европе? Вот вопросы, которые сократятся в один: где * 11
а Пункт самый опасный и наиболее обращавший на себя внимание исследователей. Байер, Миллер, Щербатов, Шлёцер, Тунманн, Шлёцер сын, Эверс, Карамзин, Нейманн, все почти трактовали о сем предмете и многие не подавались ни вперед, ни назад, как будто с объяснением сего факта все должно объясниться!
11К счастию сей системы, не приходится сделать вопроса: почему позже? Ибо, как мы увидим, в наших летописях, во всем опереживаются западные пароды.
с Я называю это воззрение последним; ибо, кроме гг. Арцыбашева, I [огодина и Строева, никто доселе не является вновь па сем поприще; но 1’. Арцыбашев исполняет проект Шлёцера. ,
^См.: Вико. Новая наука. Гл. 1.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
137
Россия? В Киеве или Новгороде, на Юге или на Севере’? Объяснение сих вопросов покажет нам, что те же законы необходимости, те же степени жизни должны быть и в нашей истории и что жизнь русская, как младшая по времени, должна непременно иметь все явления позднее, нежели Запад, опередивший оную несколькими веками.
Жизнь явилась сперва в Киеве, а потом в Новгороде; по крайней мере история не отвергнет раннейшего явления оной на Юге. Но здесь находилась она под влиянием Византии и, следовательно, Востока; здесь жизнь была не самостоятельна, и в XIII столетии Киев теряет свою значительность. С польским господством он перешел к системе Запада и сделался нерусским. Напротив, на Севере, в Новгороде, более и более возвышалась жизнь юная, развившаяся в гражданскую, наконец политическую, и тут-то должна была (в XV ст[олетии]) уступить место самостоятельности и господства Москве. Так Юг и Север совокупились в княжества и при Иоанне III представляются в Московском уделе стройною государственною жизнию, которая в истинном смысле должна называться русскою. Но который элемент преобладает в московской жизни, киевский или новгородский? Которая система имела преимущественное влияние на оную, северная или южная? Киев есть религиозный памятник нашей истории: там впервые просиял луч христианства, ознаменовалось могущество Божие дивными чудесами; к нему привязаны священные сказания об апостоле Андрее, о всем дворе Владимира с поэтическими богатырями, языческою тризною и первыми мучениками. Итак, в Киеве элемент религиозный, и влияние сильное, преимущественное оказывает Восток, и именно Византияь.
С явлением монголов и непрочные связи с Западом, и старые с Константинополем прекратились: Киев и жизнь южная иссякли. В конце XVII ст[олетия] она опять получила права свои.
На Севере же, напротив: здесь преобладает элемент гражданский; здесь являются законы гражданские и устройство, совершенно отличные от византийских; здесь влияние Запада.
а В сердце сего колосса, в благословенной Москве, здесь начало, в прямом смысле, государства, хотя история России начинается и ранее. Может быть, позднейшие историки напишут тьму комментариев о слове Россия в XVI, XVII, XVI11 и XIX столетиях, как о слове Рим при царях Сулле и Цезарях. Удивительно, как житель прибрежных земель Ледовитого моря и знойного Закавказского края, поляк и алеут, носят одно гражданское название россиянина! Мы будем говорить о Руси, которая в собственном смысле есть Великая и Малая Россия, т. е. средняя часть Европейской России.
ь Впрочем, есть следы древнейшего сообщения с Западом. Кроме Ольги, Изяслава, я нахожу, что в XII ст[олетии] (в 1165 г.) в Вестфальском городе Магдебахе была основана складчина для торговли с Россиею, и именно с Киевом (см. Гюльман. История финансов. [С.] 191).
138
В. Шеншин
Итак, не должно смотреть на древнюю нашу историю как на китайскую, совершенно отдельную от всеобщей; необходимо должно смотреть на оную как на часть, хотя второстепенную, как на член[а] всеобщей жизни, хотя некоторые обстоятельства (язык, вера, физические положения, народный характер)”' замедлили ход оной, а некоторым образом даже, по-видимому, и совершенно отделили ее от европейской.
Византия представит нам устроение нашей иерархии; Запад объяснит нам явления гражданской жизни. С сей точки зрения смотрю я на нашу историю и осмеливаюсь предложить следующие тезисы:
1) разъединенная до XV ст[олетия], южная и северная жизнь России находилась в религиозном отношении под влиянием Греческой империи; в гражданской — Запада;
2) представителем жизни южной, духовной, можно почитать Киев; северной, гражданской — Новгород; соединением той и другой — Москву. Посему:
3) без всеобщей истории наша непонятна, как ветвь, отрезанная от дерева1’;
4) жизнь духовная, или религиозная, составляет особый предмет истории; отдельно от оной рассматривается гражданская, итак:
5) преимущественно история Запада объясняет ход наших событий; следовательно:
6) польза изучения отечественной истории в связи со всеобщею неоспорима и неопровержима".
После сего я должен сделать краткое обозрение главнейших происшествий с изложенной мною точки зрения.
Само собою разумеется, что основание Новгорода должно обратить на себя преимущественное внимание, ибо здесь развился гражданский элемент, здесь был пункт соприкосновения нашей жизни с западною. Вот что говорит летопись Лаврентьевская: «Словени же седоша около езера Илмеря, прозвашася своим именем и сделаша град и нарекоша и Новгород». Эти словене прибыли с Дуная к Волхову, потому что «Вол-
а О сем предмете было говорено М. 11. Погодиным кратко («О назначении университетов») и г. [М. С.] Гастевым («О причинах, замедлявших ход гражданственности в России до Петра Великого»). 11оследний не упоминает о языке, о латыни (к которой или по конструкции, или по сродству, или но алфавиту все языки западные близки), о вере. Он приводит неучастие во всеобщих событиях Европы; а почему гражданственность азиатская не утвердилась? 11ритом неучастие есть уже следствие причин.
^Не верю, что Россия должна войти в синхронизм европейской истории (как угодно г[осподам| защитникам словенского происхождения скифов и гуннов); нет, она должна , быть подчинена тем же законам, коим следовала прочая европейская история: она должна идти о бок с сею последнею. 11рошу обратить внимание на изложенные мною мысли в начале.
с Сия система оправдывает, может быть, более, нежели все слова мои, новейшую систему.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
139
хом бо нашедшим на словене на дунайский, седшем в них и насилящим им». Я не стану разбирать, кто такие сии волохи. Шлёцер, отец и сын, Эверс и другие, что можно было сделать сделали. Положение, что словене на Волхове были словене дунайские, было признано. Наш наставник первый сделал предположение колонизации германских словен. Может быть, со временем он сам раскроет сие предположение, но теперь, когда, может быть, открыта Америка, всем кажется странно, что мнение о переселении словен на Волхов было принято и никем не осмотрено критически. Теперь странно почти слышать вопрос: как могли они перейти?а Признаки этнографические, исторические, религиозные заставляют признавать померанских словен одного происхождения с новгородцами. Что говорит наша история о составлении словен Северной Германии?
Мы знаем, что в половине XI ст[олетия] Готшалк основал слове -но-вендское государство, вводил христианство, учреждал епископства11. Но происшедший бунт (вероятно за введение) лишил его жизни. На христианство воздвигнулось гонение: епископов приносили в жертву Радегасту в Ретре. В продолжение 84 лет Ольденбургское епископство не имело пастыря. При всех усилиях и рвении епископов Вицелина и Оттона Бамбергского (Поморского Апостола) христианство встретило самые трудные препоны12.
Мы знаем, что в 1147 г. предпринят был по воззванию папы Крестовый поход11 северогерманским князем против словен в Голш
а Я нс буду говорить о варягах, о норманнах. Кто такие варяги? Из Варгиона (острова Волхов — Олов Валерий)* *; из Саксонии (Вагерланда — 11етрей): это были сверини (русскому трудно произносить две согласные, а потому из Свераги вышло: варяги — Ире); они были финны (Болтин); их название значит: северные (Ломоносов); мореплаватели (Миллер); союзники (Шлецер); они пруссы (Коцебу); они Argonauta.s quasi Vargonautas s. navigantes in Varegiam (Рудбек)**.
* Точно так же и Миллер. Едва ли не главной причиной сего странного предположения loannus Magnus; по он, вероятно с умыслу, в издании 11линия, вместо Nergion, поставил Vergion. Вот догадки, толкования и своды начались и пр. (см. Байер Opusc |S.J 355; Эверс. Нач[ало] государства)).
** Этимологи были весьма счастливы, кроме Рудбеков отца и сына; иные доказывали, что Навуходоносор есть Небугодлый Царь; Slavus есть синоним Vcrborus (Aon. Sylvius); Gliabar есть наш Глеб; словене — халдеи. И кто же? Да не подумают, что один I редьяковский, пет! Михаэлис. Форстер... Кто отвергнет труды и заслуги Шлецера?
ьЗдесь уже были епископства: вероятно, со времен Карла Великого — Ольденбургское; Готшалк учредил еще два — Ратцебургское и Магдебургское.
с Нам мало известно о начале христианства в России. Впрочем, нельзя предполагать большого сопротивления, ибо истина свойственна сердцу человеческому, но па Западе сию истину делали средством для порабощения. В сем отношении нс избегнет упрека Карл Великий. Что было в XI и XII столетиях, даже в Х1П, я говорю ниже.
г1 Гак назывались все походы против нехристиан; таков нами упомянутый, против турок и пр.
140
В. Шеншин
тинии, которые со времен Лотаря, несмотря на внутренние раздоры, противостояли всем нападениям*. Король словенский Никлот просил о помощи графа голштинского Адольфа. Получив отказ, он напал на него, осадил Любек и разграбил Вагрию1’. Тогда Крестовый поход разделился на два отдела; в первом были: епископы Магдебургский, Гальбершадский, Министерский, Мерзебургский, Бранденбургский, Гольберский; маркграфы: Конрад Мессейнский и Альбрехт Бранденбургский; пфальц-графы: Фридрих Саксонский и Герман Рейнский; многие графы и 60 тысяч крестоносцев; во втором отделе: епископы Бременский и Верденский, герцог Генрих Саксонский и Конрад Церлингский, претенденты датского трона Канут и Свено и брат польского короля. Никлот отступил. Крестоносцы завоевали Малхов, место славного храма словен. Болота и упорное сопротивление крепостей Деммина и Дубина, наконец, виды Альбрехта и Генриха не позволили сим походам достичь предположенной цели. Подобные ополчения, под предводительством особенно саксонских епископов и владетелей, против Штетина, не имели решительного успеха, хотя были чрезвычайно опустошительный
Но истинные бичи северогерманских словен были Генрих Лев (1139—1180) и Альбрехт Медведь (1123—1170), после герцог Бранденбургский. Они из своекорыстных видов уничтожили Крестовый поход и, как показывают их названия, пролили реки человеческой крови в странах словенских^.
Мы знаем, что в словенских землях были чрезвычайные притеснения рабов (в XII и XIII столетиях]), почему многие из них перешли к пруссам и руссаме. Вообще, словенские племена жили в вечной вражде с немцами1; сверх того, и внутренние ссоры, из[-за] наследства
“Helmoldi Chron. Slavorum. (Р-1 155—161; Lerbekke-Episcop. Mindinsium Chronicon ГР-1 499; Sax. Grammaticus. Historia Danica’, Клотциево издание (Лейпциг, 1761).
8 Гельмольда «Chron. Slavorum». 1 ам же.
с Vincenti Pragensis Chronicon** (она продолжается до 1167 г., заключая события с 1140). Dobneri Monumenta. 11од годом 1147, следовательно, в самое начало Крестового похода.
8О Генрихе Льве см. «Историю Гогеннтауфенов» Роумера; и Бегтигерово сочинение «Heinrich der Lowe», из которого заимствованы приводимые мною слова. Сверх того, HelmMi. [Р.] 78—82, 84—85; Лербекк |Р.| 504, и Saxo Gram fP.| 211. Сюда же относится и следующее известие; «Quidam ex feutonicis accepta pocunia vendiderunt Dacos (Danos — о даках ли говорит летописец?) coeptoque proelio se sustrahenlcs muha millia Dacorum Slavorum (дакийский Словении нли датский, голштинский?) occiderunt gladiis» (Albericus. Chronicon Leibnitz, accessor, historic7, при 1150 г., с. 319).
' Раумер. Geschichte von Hohenftauf8. Bd. 5. S. 17.
..J О сем саксонские летописи под годом 1110; Гельмольд [С. | 133; Лербекк [С.]; Saxo Grammatic | Р. ] 359.
т----------------------'--------------------------------------------------
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
141
престола и зависти3, обуревали сии страны и заставляли родичей оставлять свое отечество15.
Как бы то ни было, но переселение словен германских возможнее и правдоподобнее, ибо последующие события (основание Новгорода, путь из Ганзы на Волхов, городовое или муниципальное правление) совершенно сему не противоречат, даже подтверждают.
Эверс удивляется, что словене тотчас по переселении с Дуная начали строить города, тогда как в первых жилищах не имели никаких, хотя Константин и упоминает о словенских городах на юге. Не думал ли народ обезопасить себя в новом Отечестве теснейшим соединением?0
Вот как одна несообразность ведет к другой: переселение словен с Дуная на Ильмень — к градоположению!
Могли ли быть города на севере России в IX, даже в X столетии? Что скажет всеобщая история? Когда являются города в прочей Европе?
Во-первых, мы должны исключить явление городов в Южной Европе (особенно в Италии), ибо здесь еще не исчезла римская образованность, ибо здесь мощная рука Карла Великого, основывая новые епископства, полагала начало образования.
Посмотрим на Германию. Здесь города произошли: 1) из castra stati-va римлян по главным рекам и границам; 2) многие епископы и сановники (Gaugraff, герцоги и пр[очие]) основывались в избранных местах, заводили школы, и со временем здесь является городская жизнь — это относится даже к IX столетию; 3) основание епископств в странах не христианских, где со временем образовались города, таковы: Трир, Кобленц, Вормс, Спейер, Страсбург, Регенсбург и другие; [4)] общины, зависевшие непосредственно от короля, соединялись между собою и принадлежали к ленным, таковы: Ахен, Нимвеген, Колмар, Цюрих, Бонн, Франкфурт и др.; 5) торговые складки и крепости (Burg); таковые произошли в вендских странах: Летра, разрушенная в 965 г., Штетин, Белград, Старгард в Вагрии и знаменитая Винета, разоренная Магнусом Датским в 1043d. Как крепости, устроенные от набегов венгров, норманнов и поляков, можно считать основанные Генрихом I города — Кведлинбург, Нордгаузен, Дудерштадт, Гослар и города прусские на границах Польши; 6) в XII и XIII стол[етиях] начина-
а См. о сем в Гебгарди, «История Дании», [Т.] I, [С.] 467, «Истории вендских словен» и упомянутое уже сочинение Беттигера «Генрих Лев»), [с.] 71.
ь Сверх сих свидетельств, я представляю и некоторые выписки из Гельмольда, остановившие преимущественное на себе внимание при самом скучном чтении хронографа Средних веков (кн. 1, гл. 2 [с.] 9, И, 16).
'Эверс «Ursprung» ([с.] 71).
^Сей город сделался почти баснословным. Почитаю излишним припомнить здесь Миллера.
142
В. Шеншин
ется новая эпоха для немецких городов, с началом крестовых походов. Эта эпоха особенно важна для северославянских земель".
Очевидно, что Новгород не может принадлежать ни к одному из вычисленных случаев, ибо основан в V столетии, когда о городах никто еще не думал.
7 еперь следует вопрос: отчего построенный город назван был Новым?
В противоположность, отвечает Миллер, Словенску, ныне Старому Городищу1’. Просто, говорит Эверс, ибо у древних восемь городов назывались Neapolis без всякой подобной причины0.
Опровергать предположение Миллера нет надобности: он заимствовал известие из летописи Татищева-Иоакима'1.
Но я спрошу защитников Эверсова решения: у древних Neapolis назывались потому, что были другие города; неужели то же должно предположить и у словен? Если бы сие название дано было во время развившейся образованности, изыскатель сослался бы на волю наименовавшего; но почему словенам вздумалось назвать его Новым, тогда как сам Эверс говорит, что словене (примем предположительно), живя на Дунае, не имели никаких городов?0
Правда, встречаются и в Германии Нейштадт, Нейгард, даже Ней-старгард1, но должно думать (ибо я не мог исследовать), что сии названия давались не без причины.
а Не одни только вычисленные мною случаи; я говорю лишь о главных, но множество было частных: или при перевозе, или по красоте местоположения, но естественным и политическим переворотам, как в Голландии, как самый Любек. О городах во Франции смотри «Ordonnances des Rois»9, превосходный сборник, единственный в своем роде источник для французской истории (т. 2. 11редисловис). Сверх того, и Голлан (L’Europe au Moyen Age10, т. 1. P. 355) говорит о них; по к нам они не относятся. Я говорю о XIII столетии, ибо тогда произошли: Росток и Гадебуш в 1218 г., Шверин в 1220 г., Гистров (1222), Стральзунд (1232), Малхов (1235), 1 1ренцлов (1235), Висмар (1266), Грсйсвальд и Столпе (1285), Рюгенвальд (1312). Около сего же времени Зальцведен, Берлин, Франк-фурт-па-Одере и др. Потом: Торн (1231), Кульм (1232), Мариенвердер (1235), Эль-бинг (1237), Кенигсберг (1255). Все имели образцами Кельн, Магдебург и Любек (см. Раушника «Гражданство и градоноложение немцев в Средние века». Дрезден, 1829; К. Г. Гемейнера «О происхождении города Регенсбурга и всех древних вольных городов». Регенсбург, 1817; также в сочинении Раумера «Светские древности», т. 5).
hSamrnIung russischer Geschichte. О Новгороде и вообще о происхождении Руси. .5 тетр. 1761. С. 282—383.
с Эверс «Ursprung» и пр., 61 прим.
GЛюбопытно бы показать причины подлога Иоакимовой летописи: неужели по одинаковым с Эверсовыми известиями из восточных писателей, которые «Ибн-Фосцлан» Френа вывел на чистую воду?
с Эверс. Там же. Не понимаю, как можно говори ть о городах в V и VI столетиях!
f НеправильпЪ пишут немецкие писатели Neugard нс gard, a grad — слово чисто словенское.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
143
Оставляю на произвол решить: а) откуда перешли словене? С берегов ли Дуная, теснимые волохамиа, пройдя непроходимыми и неизвестными путями, с юга на север на Ильмень; или новгородские словене должны быть приняты за германских переселенцев, против чего не спорит и удобность морского пути? в) к какой эпохе относится основание сего города: к VI, VII и до IX столетия, когда не было городов в Германии, или позднее, когда мы можем допустить возможность германской колонизации? с) почему Новгород назван сим именем: в противоположность ли какому-либо Словенску, или по произволу основателей, или, наконец, в противоположность какому-либо Старгарду или Нейгарду в Голштинии, Вагрии, Лузации, где их было немало?
Решение сих вопросов, столь важных в отечественной истории, еще не определит начала государства, ибо Новгород составлял только один элемент русской жизни. Каким же образом проводят нам дееписатели непрерывную нить происшествий от челнока Рюрикова до Адрианопольского трактата? Куда причислять Игорей и Ярополков? Как соблюсти целость и единство? Шлёцер, при всей своей проницательности, не мог не отнести начала государства к 862 г.; Эверс к крещению святого Владимира; Карамзин следовал Шлёцеру. Но имели ли право сии историки называть тогдашнее состояние государством? Условяся в значении сего слова, рассмотрим первобытные факты нашей истории. Что такое государство?
Благоустроенное общество людей, занимающих определенное пространство земли; общество с положительными правилами отношений власти и подвластных, одного сословия к другим; общество, коего соединенные силы направлены к одной общей цели — народному благосостоянию; общество образованное, гражданственное, просвещенное.
Образованность народная вводится не годами: разительнейшим примером сему служит наша Россия. Доколе чужеземные идеи с безусловным подражанием будут вводимы в какую-либо страну, она еще не будет иметь своего образования национального. Туземная общественная жизнь, произведя различные отношения к другим внутри и извне, породит неведомые дотоле понятия о народном праве, о необходимости власти и спасительности повиновения. Итак, образованность народа есть развитие идей, соответственно времени, месту, а следовательно, всем условиям обстоятельств; образованность есть аналогическое преуспеяние души и слова, умственное и гражданственное совершенство народа; образованность есть вступление на чреду всемирно-исторического значения и предъявление прав на памятствование истории. Но образованность возможна только в двух началах: политическом, как
а О притеснении волохов было писано очень много. Шлёцер-сын (до Эверса) был удостоен и награды за рассуждение по сему предмету. Но мы все-таки видим вопросы. Кто такие эти волохи? Римляне, венгры, вологи или просто бродяги, влачившие кочевую жизнь?
144
В, Шеншин
естественное следствие общества, и нравственно-умственном, или религиозно-ученом, как естественное требование благоустроенного государства. Одна ветвь от другой может быть отделена, как мы видели в македонянах, в евреях, представителях политического и духовного значения; но одно необходимо предполагает другое: политическое не может быть без умственного, как и сие без первого, хотя то или другое нередко преобладает. Итак, образованность представляется нам с двух сторон: политической и умственной. Посмотрим же в сих двух отношениях на Россию до XII столетия.
Я начинаю с политического и потом уже говорю об умственном. Сии два отношения содержатся между собою, как опыт и идея, как анализ и синтез.
Гражданская образованность есть следствие долговременной общественной жизни и внешнего сношения; первое явление оной есть:
соединение людей в общества — в города. Я довольно пространно говорил о сем предмете, когда была речь о Новгороде. Что же касается до происхождения других городов, я сделаю одно замечание: большая часть из них, кроме червенскиха, является: а) по рекам^, Ь) на севере, с) в XIII и последующих столетиях. Это подтверждает сказанное мною, что гражданский элемент русской жизни в XII—XIII в. и далее находился под влиянием западной системы, ибо действие югас или Восточной Греческой империи не простиралось на столь отдаленное пространство. Второе явление гражданской образованности есть:
установление властей. Не говорю уже о Новгороде и Пскове, кои как будто основаны по какому-нибудь магдебургскому или кёльнскому праву, все города (Чернигов, Суздаль, Рязань) являются в виде муниципалов, чего нельзя выводить из влияния Греческой империи;
отношение властей (князей) к подвластным. Здесь предстоят два вопроса: были ли князья избираемы, как говорят новейшие французские историки о первых королях Меровингах'1, или имели право наследства и какое?6;
а Которые, впрочем, по относятся к системе России.
* ЬВ сем случае не у места ли будет аксиома Вико: «Люди сперва селятся на возвышенности, потом на равнинах, наконец, при реках —- когда уже они обживутся и образованность начнет развиваться» ((Новая наука]. Кн. 1. Гл. 2).
с Восточная империя никогда не имела муниципалов. С самого царствования Константина Великого (Святого) начинается уже род азиатского правления; притом вся Восточная империя состояла из провинций, а кому не известно, что jus proinnciarum не одно с jus municipium?
d Тьери, Шатобриан, Негю, Доль и др. У нас об этом готовятся говорить, но до сих пор князей наших признавали за наследственных, хотя поступки новгородцев — и только новгородцев — заставляют думать, что существовало избрание. Странно будет, если исследователь начнет выбор князей с сыновей Владимира.
1 Об этом писал Эверс; некоторые его результаты не бесспорны. Вообще в отношении преемства, другой порядок вещей начинается с эпохи (Владимира] Мопомаха. Стройность, как и во всем, начинается с Иоанна III.
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
145
разделение властей, т. е. на исполнительную [и] законодательную, гражданскую и уголовную, светскую и духовную и проч[ее]; и, наконец, узаконение или письменные законы: здесь должна обратить на себя особенное внимание наша Русская Правда.
Вместе с сим делается возможною и монета или условленные знаки, представители ценности: 1) металлические, 2) ассигнационные, бумажные, или правильнее не-монета, ибо в Карфагене, например, был род ассигнаций тоже из металла.
Теперь взглянем на прочую Европу: сходно ли гражданское ее шествие с нашим, почему мы или Запад опередили; согласны ли с сим правила исторической критики и самый рассудок?
Западная Европа имела великое преимущество пред Восточною; во-первых, Римская империя, в первые века волновавшая германские народы, жила в воспоминаниях и еще тлела в остатках. Римский язык простирался до Дуная и Рейна, в Англии и даже в Венгрии (Паннонии и Дакии). Здесь были учреждены постоянные кордоны, основаны колонии; сверх того, Германия и Франция управлялись римскими проконсулами, и вторгнувшимся франкам осталось только, как нередко видно в истории, принять образованность от побежденных.
Раннее явление христианства (хотя [и] Арианской секты) и частое столкновение народов необходимо должны были ранее возрастить и образованность; наконец в IV столетии влияние церкви сделалось чувствительно, следствия сего явления неисчислимо важны. Феодализм, который ввел своими запутанностями требование положительных условий, папская власть, начиная с IX столетия, и, наконец, Крестовые походы — все сии преимущества можно назвать внешними; внутренние были: вера, язык и письменность3. При всех сих преимуществах, что представляет нам история Западной Европы? Изложим в соответствии с прежними нашими выводами:
общества являются без организации до V столетия. Толпы племен соединяются при общественной опасности, побеждают или побеждают-
“ Единство веры было не таково, как на Востоке. Влияние религиозных сект, гнездившихся особенно во Франции и в Италии; церковный язык, на котором богатейшие памятники; латинский язык много воспрепятствовал сообщению Востока с Западом. Языки: их можно подвести к двум категориям: германскому и латинскому искаженному. Ариовист весьма хороню говорил по-гальски. Письменность и племена все почти одинаковые; Польша представляет во всем какую-то средину, особенно в звательном (scientifique) отношении.
146
В. Шеншин
ся в свою очередь. Читайте Цезаря и особенно Тацита, коего «Германия» есть идеальное изображение негражданского народа;
власть почти везде в руках аристократии, и хотя историки именуют царей — Ариовиста, Германа, Меровея, — но они никак не более военных начальников;
отношение властей к подвластным. Точного и незыблемого нельзя искать ранее X столетияа;
разделение властей. До XV столетия мы не знаем, кому приписать законодательную власть: императору, папе или каждому ленному вла-детелю1’. Узаконений или письменных законов до XII стол[етия] не было0. Монетная система до XV стол[етия] находилась в грубом состоянии'1. Каким образом объяснить наши гражданские события, не прибегая к сравнению оных с западноевропейскими? Что значит наша
а В конце. Здесь эпоха полного развития феодальной системы. Карл Великий составляет исключение, гем более что преемники его изгладили и самые следы его начинаний.
ьДаже Людовик Святой в своих установлениях говорит: «Le roi ne peut faire de proclamation, c’est — a dire promulguer aucune loi dans le territoire d’un baron sans son consentiment: le baron ne le peut pas non plus a legard des scs vassaux»11.
г Между гем, какое различие представляют наши летописи в состоянии России того времени! Кроме начал гражданственности, у нас является и определенное отношение городов к князьям, и различение классов государства, и, что всею важнее, письменные законы XI столетия!.. Я говорю о Русской 11равде, которая с некоторого времени получила интерес загадки трудной и странной. Русская, или Ярославова, 11равда состоит из письменных привилегий, данных Новгороду, за его услуги в|еликим| к[нязем] Ярославом I. Следовательно, что такое Русская 11равда? Есть ли она freibries, столь обыкновенное в Германии? Мы знаем, что таковые вольности давались в XII и XIII (более) столетии. Мы знаем, что около 1088 г. в итальянских южных городах является (в Италии!) нечто вроде stratigotes., или города, заведующие административною частию; мы знаем, что Рожер впервые, как кажется, дал в 1129 г. права городу Мессине; что 1рани в Южной Италии только при Фридрихе П, в 1215 г., получила право судиться своими законами; знаем это об Италии, которая ни с одною страною Европы не может идти в сравнение. Но в Германии почти все главные города Ганзейского союза: Любек, I амбург, Магдебург, Бремен и др[угие]. относятся но эпохе своего процветания к половине XII столетия (1150), т. е. ко временам Генриха Льва; так, Любек, но разрушении Бардевика, получил различные права; 1 амбург почти тоже; Магдебург, обязанный своим украшением сходству с Лондоном, процветал в XII столетии и up. 11оложить ли, что Ярославова 11равда есть противень какого-нибудь Rechl, или Кёльнского, или Любского? Каким же образом отнесем ее к XI столетию?
d Не входя в подробнейшие исследования о монете, особенно о кожаных деньгах, я приведу здесь два исторических факта. В 1241 г., при осаде Фасниы, император Фридрих II имел большой недостаток в деньгах, почему и приказал ввести кожаные деныи, сходные но наружности с августолами (в 108 трапов, 90 чистого золота — па нынешние деньги прусских 4 галера), с тем чтобы впоследствии выкупить оные. Деньги были приняты. I очно тоже сделал дож Доминико Михеле для уплаты жалованья матросам в Сирии. Любопытно об этом известие Марко 11оло о китайских бумажных деньгах (см. Раумера, ч. 3, |с.] 542).
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
147
феодальная система, о которой доселе никто еще не сказал ни слова определенного?"
Образованность умственная представляет не менее затруднений. Одно явление Нестора во второй половине XI столетия, одно явление нашей эпической поэмы — «Песни о полку Игореве» ввели в нашу историю столько противоречий и несообразностей!
Летопись Нестора есть важнейший памятник не только для исследований нашей древности, но и для литературы вообще, если только ее достоверность не подлежит никакому сомнению. Но состояние, к которому принадлежал сочинитель; но систематическая и подробная классификация этнографических исследований; но признание позднейших вставок и видимых повторений, при всем оправдании, которое выводят от невежества переписчиков, сильно восстают против ее, по крайней мере, точности''. Она достоверна:
а) поколику согласуется в своих известиях с чужестранными польскими и византийскими источниками;
Ь) поколику соответствует порядку вещей, необходимо должному в тогдашнем состоянии России, и
с) только в тех известиях, которые возможны были для сведения сочинителя; ограничим их одними современными и своеземными.
«Песнь о полку Игореве» есть достояние всей Европы, если только она не позднейшего происхождения, ибо западноевропейская литература не представляет ни одного памятника в сию эпохус.
Такими путями шествовала литература нашей отечественной истории с Байера, положившего основание критики в России, до нашего
“ Будем ожидать открытий почтенного археографа 11. М. Строева. Может быть, темный наш период уделов, не расцвеченный даже пером Карамзина, проясни тся, особенно касательно внутренней законоположной и административной части. Доселе, зная весьма мало из писем путешествующей [Археографической] экспедиции, мы не можем достаточно объяснить отдельности одного княжества от другого. Удельная система есть противень феодальной; и та и другая — дело необходимости: первая — следствие завоеваний, вторая — напротив, может быть, действительно следствие призвания. Удельная система есть аллодиальная в обширнейшем смысле.
ь Может быть, даже слишком далеко простираются сомнения новейшего воззрения. Шлёцер был благосклоннее, хотя не пропустил без отметки и безусловного верования некоторых исследователей. При издании | сочинений Индрея | Курбского несколько страниц посвящено характеристике наших летописей; но они нисаны издателем, а не исследователем.
< Буттервек (Эстетика. Ч. 2) признает ее за балладу; у нас называют сие странное произведение эпопеею. Всех оригинальнее взгляд на сей памятник принадлежит г. Вельтману. Я не осмеливаюсь упоминать об Экзархе Болгарском. NB. Может быть (и кажется), один только г. профессор Погодин упомянул о возражении против мнения г. Калайдовича, напечатанном в Вестнике Европы.
148
В. Шеншин
времени; она то слишком доверяла туземным известиям, то бродила в хаосе польских летописцев, то, наконец, восставала против первых, отвергая совершенно их достоверность.
Историческая критика, основанная на языкоизучении, еще не может делать своих приложений к нашим событиям: остается довольствоваться систематическим способом и проследить всю нашу жизнь с пламенником истории Запада. В наше время, когда труды Нибура и Мишле, преемствуя знаменитому Вико, показали средства для рассмотрения истории, когда сочинения Робертсонов, Юмов и Гиббонов послужили к лучшим, положительным выводам, уже невозможно допускать безусловно ливианского [Тита Ливия] одушевления, еще менее простосердечного доверия Миллера и гипотезе хотя гениальных, Эверса и Гун-манна. Посреди всех исследователей нашей истории один Шлёцер остался верен своему плану: в его творениях нет ни одной мысли, ни одной строки, сказанной для оригинальности или основанной на простом смысле сказания. Он собрал все, что мог, и если заслуживает упрек, то за одно, что не подался в нашу Среднюю историю, где царствует совершенная темнота.
Карамзин, с именем которого я соединяю все прекрасное, проложил новую стезю для будущего историка. Карамзин, которого несправедливо называют последним летописцем, заключает собою аналитический период разработки наших событий: теперь он становится недостаточен, ибо по осмотре, по оценке всех известных источников остается много неудобопринимаемого, пустого или ложного.
Я полагаю, что теперь необходимо прибегнуть к проблематическому способу, или индукционному, дабы восполнить пустоту наших известий. Этот индукционный способ назван мною в предлагаемом сочинении сравнительным. Здесь поле предположений и догадок, нередко странных, но всегда полезных. Раскрыв, что в жизни русской элемент западный играет не меньшую роль восточного, кто отвергнет важность сравнительного изучения? Приписав же нашей жизни непонятую самобытность, невиданную самостоятельность, мы впадем в величайшее заблуждение; мы не дадим отчета, почему позднейшие явления наши моложе западных, тогда как, по летописям, в первых столетиях мы далеко опередили всех народов в образованности?
Ни одной истории из всех европейских не было определено столь благоприятного способа обрабатывания, как нашей. Историческая критика, возведенная в достоинство науки, представляет всю требуемую от нее помощь и пособие; сама история [Европы] обработана до возможного совершенства и может служить образцом и поверкою для нашей. Что бы сказали западные историки, если б знали, как рано
О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею
149
является образованность на Севере, в стране, которую их летописцы едва подозревали? Что сказали бы они, читая красноречивые страницы Карамзина, о самых малозначащих делах Рюриков и Святославов, тогда как у них даже об Оттонах знают мало? Что сказали бы они, не найдя в нашей истории никакого баснословия, ни баснословного периода, тогда как у них, без исключения, первые века признаются баснословными? Что, наконец, скажут и те из русских исследователей, которые признают выгоды Запада для образованности гражданской и умственной и вместе допускают литерально смысл наших известий?
Как бы то ни было, при всей важности туземных источников, сравнительное изучение истории русской с европейскою, вообще, важно в следующих отношениях:
1) оно покажет характер восточного элемента всеобщей жизни материка, ибо Россия должна выразить сей характер, как представительница оного. Без России нет истории Европы; без Европы история России представляет неясное, странное развитие жизни;
2) оно докажет, что история Севера, заселенного гораздо позднее юга, начинается не с тех ранних времен, о которых узнал летописец из чуждых источников, но позднее, именно с проникновения христианства, для утверждения и распространения которого потребно век и более;
3) оно покажет, что жизнь российская, состоя из двух начал, южного, или киевского, и северного, или новгородского, вполне проявилась в средиземном или московском, находясь под влиянием в отношении гражданском (северном) Запада, а в отношении религиозном (южном) Востока;
4) оно покажет, что явление гражданственности в Новгороде по происхождению своему принадлежит германским словенам, которым было удобнее переселиться морем на Волхов, нежели словенам дунайским, чрез неведомые места и в страну неизвестную;
5) оно представит все невыгоды обстоятельств нашей страны и по неучастию во всемирных событиях, и по языку, и по предрассудкам, непреложным следствиям причин предшествовавших;
6) докажет, что ранние явления нашей гражданской образованности, городов, законоположений и монеты — странны и сомнительны;
7) что только с монголов, когда изумленная Европа обратила на Скифию свое внимание, Россия делается явственнее; до того же времени историк европейский продлит «период темный и баснословный»;
8) оно скажет, что Россия при нашествии монголов была в варварском состоянии, ибо нет примера в истории, чтобы дикий народ не при
150
В. Шеншин
нял образованности от побежденных (в Персии, во Франции, в Китае), и, следовательно, монголы не нашли для себя удобств жизни в России, когда управляли ею заочно: самое сие управление показывает разъединение жизни и недостаток во взаимном знакомстве, коим начинается гражданственность;
9) оно покажет, что умственное и знательное образование, как результат гражданского, не могло быть не позднее XIII столетия, и если бы не нашествие монголов, во всяком случае бесполезное, то гражданская жизнь сделала бы большие и надежнейшие успехи;
10) оно покажет, что до XV столетия, за исключением весьма редких и частных сношений с германскими народами, Россия была отделена совершенно и не участвовала ни в одном всеобщем событии. Наконец,
И) что феодальная и удельная системы как две части одного целого разнствуют между собою тем, что первая есть органически образованное правление, следствие нужды и завоевания, вторая — естественное правление, следствие не завоевания, но, может быть, призвания и пр.
Вот что имел и мог я сказать о пользе изучения российской истории в связи со всеобщею!
Н. Г. УСТРЯЛОВ
УСТРЯЛОВ Николай Герасимович (04.05.1805, село Богородское Малоархап-гельского уезда Орловской губернии — 08.06.1870, Петербург; похоронен на Смоленском кладбище) — историк, доктор философии, с 1837 г. академик Санкт-Петербургской академии наук, автор первых школьных учебников по русской истории. Устрялов родился в многодетной семье крепостного. В силу того что его отец был управляющим имением отставного подполковника князя И. Б. Куракина, семейство Устряловых ни в чем не испытывало нужду, «всего было вдоволь». В 6 лет мальчик научился читать. Его любимыми авторами были Г. Р. Державин, М. В. Ломоносов, Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, а также французские романисты. В 1815 г. он поступил в Орловскую гимназию, где па протяжении всего периода обучения был одним из лучших учеников. По окончании гимназии в 1820 г. отец определил его в пансион профессора русской словесности Я. И. Толмачева в Петербурге. Когда был открыт Петербургский университет, Устрялов поступил на историко-филологический факультет, который окончил со степенью кандидата.
Службу Устрялов начал в канцелярии Министерства финансов; в 1827 г. по конкурсу получил место старшего учителя истории в 3-й петербургской гимназии; с весны 1830 г., не оставляя службу в канцелярии и гимназии, поступил в университет лектором русской истории без жалования; в 1831 г. ему поручили читать лекции по русской и всеобщей истории. С 1834 г. Устрялов становится экстраординарным, а затем и штатным профессором русской истории, избирается членом Археографической комиссии. Параллельно с основной работой Устрялов стал заниматься публикаторской деятельностью. Он перевел па русский язык и опубликовал в 1830 г. записки капитана Ж. Маржерета («Состояние Российской державы и Великого княжества Московского...»). Вскоре им были изданы «Сказания современников о Димитрии Самозванце» (Т. 1—5. СПб., 1831—1834), за что он получил Демидовскую премию, и «Сказания князя Курбского» (Т. 1—2. СПб., 1833).
В 1836 г. появилась работа Устрялова «О системе прагматической русской истории. Рассуждение, написанное па степень доктора философии...». В 1837 г. вышла его «Русская история» (Ч. 1—5), дополненная в 1842 г. «Историческим обозрением царствования государя императора Николая I». «Русская история» Устрялова была утверждена в качестве официального учебника и в течение более двух десятилетий являлась основным пособием для обучения русской истории в школе. Пользуясь архивом Строгановых, Устрялов написал книгу «Именитые люди Строгановы» (СПб., 1842). С 1842 г. он приступил к работе над главным своим трудом «История царствования Петра Великого». Автор задумывал создать 10-томный труд, но воплотить удалось лишь половину: Т. 1 — 3 (СПб., 1858); Т. 4 (СПб., 1863) И Т. 6 (СПб., 1859).
152
Н. Г. Устрялов
Н. Г. Устрялов написал мемуары «Воспоминания о моей жизни», опубликованные в журнале «Древняя и новая Россия» (1880, № 8. С. 603—686) с предисловием сына историка — Ф. Н. Устрялова — журналиста и драматурга (1836—1885), перу которого также принадлежат «Воспоминания о Санкт-Петербургском университете в 1852—1856 годах» (Исторический вестник. 1884. Июнь).
О СИСТЕМЕ ПРАГМАТИЧЕСКОЙ РУССКОЙ ИСТОРИИ
При всеобщем стремлении ученого мира к раскрытию истинных начал каждой науки, к расширению сферы знаний, к приисканию лучшей системы изложения, при господстве всеобщей мысли о необходимости сочетать теорию с практикою русские ученые, еще юные атлеты на поприще образованности, неоднократно и с успехом пробовали свои силы в развитии наук точных. Признавая, однако ж, главною потреб-ностию объяснение всего национального, они чаще устремляли испытующий взор на такие предметы, которые недоступны ученой Европе, понятны только русскому уму, русской душе, В числе этих предметов первое место занимает отечественная история: над нею мы более всего трудились и достигли наконец того, что за несколько лет пред сим издано было сочинение, которое заслужило живейший восторг и общим голосом признано было достойным стоять на ряду с лучшими произведениями Европы в том же роде. Хотя в наше время безотчетная похвала уступила место критическому исследованию, не всегда выгодному для автора, при всем том труд его служит до сих пор почти исключительным, по крайней мере главным источником наших сведений и понятий о древнейшей судьбе нашего Отечества в отношении и к фактам, и к общему ходу событий: я говорю о сочинении [Н. М.] Карамзина «История государства Российского»; но как науки не могут оставаться в одном положении, обогащаясь новыми истинами, новыми открытиями, усваивая направление, сообразное с потребностями века, то весьма естественно, весьма справедливо было желание, обнаружившееся еще при жизни Карамзина, дополнить как его сказания, так и исследования предшествовавших ему бытописателей новыми взглядами. С этою целью в последние 10 лет изданы многие, дотоле неизвестные материалы; даже было намерение представить в ином, лучшем виде все, что писано и Карамзиным, и его предшественниками. Плодом этих усилий были две истины, в особенности утвердившиеся в последнее время.
О системе прагматической русской истории
153
Прежде всего образовалось всеобщее убеждение в том, что едва ли есть народ, который мог бы с такими утешительными мыслями оглянуться на прошедшее и получить от него столько пользы в настоящем, как мы, русские. С одной стороны, мы со справедливою гордостию можем сказать, что предки наши, застигаемые неоднократно беспримерными бедствиями, каких не вынес бы ни один народ, спасали себя не случаем, не чужеземною помощию, а собственными силами; что они умели выпутываться с честию и славою из самых трудных обстоятельств; что страницы нашей истории ознаменованы более делами доблести, нежели порока, и что, наконец, только она описывает деяния Петра Великого. С другой стороны, после решительного влияния на нас европейского образования, когда пробудилась мысль о народности, обещающая столь вожделенные плоды в будущем, кто удовлетворительнее истории скажет нам, в чем заключаются элементы русской народности, или те основные начала, из коих развилась наша жизнь общественная, гражданская и семейная? Наконец, русская история должна решить самым положительным образом великий современный вопрос о Польше и о подвластной ей некогда Западной России.
Между тем с постепенным развитием идеи о высоком значении отечественной истории, столь понятном для всех людей просвещенных, образовалось убеждение и в том, что большей части наших бытописателей не достает правильного критического воззрения; что они оставили без ответа многие важные вопросы и что целые периоды нашего государственного существования покрыты непостижимою темнотою, которая лишает почти всех средств извлечь из минувшего пользу для настоящего. Лучшее, полнейшее из сочинений, объясняющих древнюю судьбу нашу, «История государства Российского», многим даже не взыскательным читателям стало казаться неудовлетворительным: говорят, что при всей красоте повествования, оно наполняет ум какими-то несвязными картинами, часто образами без лиц, еще более неправильными очерками; что в нем напрасно будет искать развития жизни общественной, успехов законодательства, промышленности. Одним словом, все постигают высокое значение исторического знания и все говорят в один голос, что Россия еще не имеет своей истории.
Виною столь ощутительного в наше время недостатка могут быть два главных обстоятельства: 1) недостаток материалов; 2) неудачный выбор плана или неуспешное исполнение его. В самом деле, нередко случается слышать, что источники русской истории слишком скудны и что нет никакого средства объяснить непостижимые загадки, беспрестанно встречающиеся в каждом периоде жизни русского народа. Эта мысль столь распространилась, что многие из наших писателей впадают
154
Н. Г. Устрялов
в забавные ошибки; например, автор книги под заглавием «Царствование Алексея Михайловича» говорит, что по странному случаю все акты, относящиеся ко времени сего государя, истреблены, забыв, что в Полном собрании законов напечатано 618 одних узаконений царя Алексея Михайловича и что в архивах хранятся целые кипы дворцовых записок его времени. Для доказательства, как неосновательны жалобы на недостаток исторических материалов, довольно заметить, что Карамзин нашел сведения для 12 томов, не коснувшись времен даже Михаила Феодоровича и подтвердив каждый факт ссылкою; что о Петре Великом мы имеем 30 томов «Деяний», из коих по крайней мере третья часть достоверных, кроме 15 томов «Петровых узаконений». Возразят, что не всякому удастся быть в тех обстоятельствах, в коих находились Карамзин и Голиков; отвечаю: во-первых, при заботливости нашего правительства об успехах отечественного бытописания, у нас архивы доступны так же, как и в других странах; во-вторых, от бытописателя требуется не только искусство изложения, но и труд приискания и обработки материалов. Скажу более, даже печатные материалы наши так обильны, что Гиббон, наверное, не имел в руках такого сокровища, описывая упадок и разрушение Римской империи.
Причины неудовлетворительности наших исторических сочинений скрываются в самом плане, от коего много зависит успех исполнения. Конечно, ни одна из наук, в применении к нашему Отечеству, не требует относительно выбора системы таких глубоких соображений, как русская история. При начертании русской географии, русской статистики мы с успехом можем руководствоваться счастливыми опытами европейских ученых, заимствовать у них основные начала в выборе предметов, в разделении их, в постепенном порядке, в методе исследования; систему же русской истории должны мы создать сами, не придерживаясь ни Юма, ни Миллера, ибо у нас развитие государственной и гражданской жизни совершалось по иным началам, под влиянием иных обстоятельств, но трудность удачного выбора системы может служить только оправданием наших историков, особенно при начале поприща, где ошибки неизбежны; положение же, что мы не имеем прагматической истории, основанной на истинных началах науки и соответствующей потребностям времени, остается во всей своей силе. В доказательство этого положения я считаю нужным: 1) изложить главные условия отечественной истории в смысле науки; 2) представить основные идеи тех бытописателей, кои, почерпая свои сведения из первых материалов, сдми служили источниками для сочинений, имевших предметом отдельные части отечественной истории.
О системе прагматической русской истории
155
История Российского государства в смысле науки, как основательное знание минувшей судьбы нашего Отечества, должна объяснить постепенное развитие гражданской жизни нашей, от первого начала ее до позднейшего времени, с тем чтобы, разлив свет на главные условия быта общественного и раскрыв, почему они существуют так, а не иначе, указать, какое место занимает Россия в системе прочих государств, какие правила политики внутренней и внешней наиболее были сообразны с ее выгодами; какие причины, как плоды времени и обстоятельств, ускоряли и замедляли успехи промышленности и образованности. Целью науки определяется предмет ее. Русская история достигает своей цели верным изображением перемен, случавшихся в состоянии Русской державы, с указанием причин тому и следствий. Таким образом, предмет ее — постепенный переход России из одного положения в другое. Как перемены государственные всегда зависят от стечения многих обстоятельств, от причин ближайших и отдаленных, от прямого и косвенного действия их, то история должна обнимать все, что имело влияние на судьбу государства, что оставило по себе следы заметные. Вследствие того она изображает: достопамятные действия людей, управлявших внутреннею и внешнею политикою России; успехи законодательства, промышленности, наук и художеств; влияние религии, нравов и обычаев.
В таком смысле отечественная история займет высокое место в кругу наук общественного образования. Как верная повесть всего родного, как завет предков к потомству, объясняя рядом картин гений народа, плоды семян добрых и злых, озаряя в неразрывной цепи веков все отечественное, она разовьет идею России во всем объеме ее, покажет истинные свойства народа и потребности государства, подтвердит умозрительные исследования всего, что относится до России, и послужит лучшим пособием к применению всякого рода уставов, ибо все улучшается опытом; история же есть самый обильный запас разнообразных опытов.
Два условия необходимы для достижения высокой цели истории: прежде всего самое подробное, верное и отчетливое знание фактов. Оно приобретается постоянным изучением современных памятников минувшего и знакомством с позднейшими изыскателями: первые сообщают живое понятие о старине, вторые поясняют недосказанное ими более или менее удачными соображениями. Но этого еще мало: это не что иное, как приготовление, сбор материалов; чтобы воздвигнуть величественное здание, нужен ум искусного зодчего. Самое подробное знание фактов не принесет существенной пользы, если они не будут приведены в стройную систему, где каждое явление было бы на своем месте, как следствие предыдущего и причина последующего; каждое событие
156
Н. Г. Устрялов
имело бы свое знаменование, сообразное с его важностию, и вело бы к предполагаемой историею цели. Для соединения же фактов в одно стройное целое, в одну живую картину минувшего, правильно очерченную и ярко освещенную, необходимо: а) вникнуть в общий смысл истории и найти нить, связывающую все явления непрерывною цепью (эта нить образуется самым ходом событий, влиянием века, гением народа и, по мере изменения тех и других пружин, изменяет свое направление); Ь) определить точки, где общий ход событий получает иной характер вследствие стремительного переворота дел или быстрого развития гражданственности, и сообразно этому изменению разделить все факты на несколько разрядов для лучшего обзора и уразумения их; с) приноровляясь к общему историческому ходу, разместить все явления по мере важности так, чтобы в изображении их соблюдена была точность и соразмерность, с правильною связью причин и следствий. Перспектива, в особенности правильное освещение, необходимо как в живописи, так и в истории. Вот главные условия прагматического изложения. Теперь взглянем, в какой степени выполняли их наши бытописатели.
Первоначальной формой нашей истории была летопись — хронологическая повесть событий, без всякой прагматической связи: люди скромные, любознательные, большею частию безыменные, по всей вероятности духовные, вносили в свои сборники заметки о том, что они видели или слышали и что по духу времени, по их отношениям казалось им достопамятным: записывали междоусобные войны князей, походы на внешних врагов, вторжение иноземных народов, случаи церковные, знамения небесные, естественные бедствия, мор, засуху и пр. Все это идет одно за другим, большею частию в строгом хронологическом порядке. Здесь некстати судить о начале и достоверности наших летописей; тем неуместнее подводить их под те условия, которые мы выше изложили, рассуждая о цели, предмете и значении отечественной истории. Довольно заметить, что предки им верили безусловно, что в них они искали отрады в своих страданиях, смотрели на них так же, как мы ныне смотрим на акты государственные, и патриарх Гермоген, призывая русских к спасению веры и Отечества, ободрял защитников России тем, что подвиги их он впишет в летописи.
Летописи наши прекратились около того времени, когда быстро исчезли почти все формы древнего русского мира, при Петре Великом. Между тем уже давно пробудилась мысль о своде старинных хроник в одно целое: в этом духе составлены были Степенные книги, летопись Никона; с тою же целию в первой половине XVIII в. трудился и Татищев. Предшествовавшие ему собиратели отличаются от летописцев
О системе прагматической русской истории
157
только тем, что иногда вставляли от себя немногие рассуждения, чаще выписки из византийских хроник, разумеется, без всяких признаков критического исследования. Татищев хотел составить свод ученый: имея под рукою весьма многие, по словам его, древние списки, кои большею частию ныне утрачены, он выбирал из них все достопамятное, чисто историческое, и размещал факты по годам, в последовательном порядке, не изменяя ни тона рассказа, ни самого языка; сверх того, писал примечания, основываясь отчасти на иноземных авторах, о народах, издревле обитавших в России, о географическом положении мест, о хронологии и пр. Невзирая на то, что в тексте он ограничивался одними русскими летописями, труд его был бы чрезвычайно важен для последующих бытописателей, как собрание материалов, если бы автор выполнил свое предприятие отчетливо и добросовестно. Вместо бесполезных и частию забавных толкований о скифах и сарматах, в особенности о сарматском языке, следовало объяснить, какие были в руках его списки, к какому времени они относились и что именно заимствовано из того или другого. Татищев не только все это упустил из виду, но и навлек на себя, едва ли неосновательное, подозрение в подлоге: он предпочитал простым, достоверным сказаниям Нестора нелепые бредни так называемой Иоакимовой летописи, по всем признакам составленной в новейшие времена из баснословных преданий скандинавов, с примесью сведений, сохранившихся в наших хрониках. При таких недостатках труд Татищева, коим так дорожили Миллер. Болтин и другие, в наше время, при строгих требованиях исторической критики, не имеет почти никакой цены, невзирая на то, что в нем есть показания весьма важные, не встречающиеся в других источниках. Опасение подлога, вроде Иоакимовой летописи, устрашает самых доверчивых изыскателей.
Татищев был последним представителем второй системы нашей историографии, т. е. свода летописей. Незадолго до него князь Хилков, или справедливее секретарь Хилкова, вздумал изобразить минувшую судьбу России в прагматическом рассказе, т. е. с объяснением влияния одного события на другое, с указанием причин и следствий, уже не тоном и не слогом летописей, а в духе современном, лучшим, по его мнению, языком. С тою же целию, с теми же притязаниями, в первой и особенно во второй половине XVIII столетия писали Ломоносов, Щербатов, Эмин, Стриттер, Левек и некоторые другие. Входить в подробное рассмотрение плана каждого сочинения было бы утомительно и бесполезно. Какую услугу могли принести отечественной истории писатели, из коих один занимался ею в шведской темнице без необходимых пособий; другой не мог отличить Владимир-на-Клязьме от Владимира-Волынского; третий с трудом понимал русский язык; четвертый
158
Н. Г. Устрялов
считал предания об Ольгиных воробьях так значительным, что хотел собственным опытом удостовериться в истине сказания, и с приличною важностию описывал свои эксперименты; пятый, наконец, выдумывал не только рукописи, но и печатные сочинения, коих никогда никто не издавал и на которые он ссылался. Невзирая на все хлопоты, до времен Карамзина не было и тени прагматической русской истории. Попытки предшествовавших ему писателей ныне любопытны только как младенческие лепетанья; у них вы не встретите ни одной яркой мысли, ни одного светлого взгляда. О точности плана и говорить нечего. Иначе, впрочем, и быть не могло: они занимались историею мимоходом, частию от скуки, частию по приказанию.
После таких писателей Карамзин явился истинным гигантом. Литератор просвещенный, художник по призванию, по влечению души, отказавшийся от всех расчетов честолюбия для одной науки, постоянно верный до конца жизни своему зову, он решился написать историю своего Отечества с истинным рвением художника, с огромным запасом материалов, со всею отчетливостию, какую только требовала важность предмета, и совершил подвиг великий с честию и славою. Ему надлежало бороться с неимоверными затруднениями: не имея ни одного надежного путеводителя, исключая Шлёцера (и то только до Владимира), он должен был собирать материалы, о существовании коих никто даже не предполагал; соглашать беспрестанные противоречия в числах, в именах лиц, в названии городов, народов; бороться с укоренившимися предрассудками; одним словом, разрабатывать руду неоцененную, но почти не тронутую; он, говорю, исполнил свой долг с честию и славою: самые строгие судьи его могут говорить, рассуждать и спорить только о том, что описал Карамзин; далее предела, где пресеклась его «История», они не восходят.
Главною целию Карамзина было: собрать сведения о минувшей судьбе Отечества из всех возможных источников, разместить их в строгом хронологическом порядке и одеть в изящную форму рассказа. Заботливость его о сохранении всех преданий минувшего простиралась до такой степени, что самые ничтожные случаи, даже сказки, нашли место в его сочинении, если не в тексте, то в примечаниях. Кроме того, ни одно сколько-нибудь важное показание не осталось без подтверждения ссылками на первые источники. Этого мало: автор не довольствовался одним набором фактов; держась строго хронологии, он старался дать значение каждому событию, угадывал характер действовавших лиц, вникал в дух времени, собирал черты жизни гражданской и семейной, следил за промышленностью, законодательством, словесностью, художествами, ремеслами; одним словом, хотел нарисовать самую полную картину России.
О системе прагматической русской истории
159
Главным средством к достижению этой цели он признавал искусство рассказа, говоря, что «знание всех прав на свете, ученость немецкая, остроумие Вольтерово, ни самое глубокомыслие Макиавелля в историке не заменяют таланта изображать действия». Многие упрекали Карамзина за предпочтение рассказа всем другим достоинствам бытописателя, ибо в таком случае история будет повестью, сказкою, а не наукою, имеющею предметом развитие идеи о человечестве. Упрек не справедливый: Карамзин смотрел на искусство повествования как на умение автора выражать ясно, верно, изящным слогом не безотчетные идеи, а результаты предварительных критических соображений. Он не хотел затемнять текст исследованием противоречий других историков, помещая свои разыскания в примечаниях и стараясь представить только то, что после многих исследований считал результатом.
Не оспаривая начал, принятых Карамзиным, и признавая их совершенно сообразными с целию истории, имеющей предметом развитие государственной жизни, рассмотрим, в какой степени он выполнил свое предприятие. Само собою разумеется, что здесь первый вопрос о том, как смотрел он на общий ход событий. Основная мысль его о характере русской истории выражена следующим образом: «Муж ученый и славный Шлёцер сказал, что наша история имеет пять главных периодов; что Россия от 862 г. до Святополка должна быть названа рождающеюся; от Ярослава до монголов — разделенною; от Батыя до Иоанна 111, угнетенною — от Иоанна до Петра Великого — победоносною; от Петра до Екатерины 11 — процветающею. Сия мысль, — замечает Карамзин, — кажется мне более остроумною, нежели основательною: 1) век святого Владимира был уже веком могущества и славы, а не рождения; 2) государство делилось и прежде 1015 г.; 3) если по внутреннему состоянию и внешним действиям России надобно означать периоды, то можно ли смешать в одно время великого князя Димитрия Александровича и [Димитрия] Донского, безмолвное рабство с победою и славою? 4) век самозванцев ознаменован более злосчастием, нежели победою. Гораздо лучше, истиннее, скромнее, — заключает историограф, — история наша делится на Древнейшую от Рюрика до Иоанна 111, на Среднюю от Иоанна до Петра, и Новую от Петра до Александра. Система уделов была характером первой эпохи, единовластие второй, изменение гражданских обычаев третьей».
С первого взгляда доводы Карамзина кажутся основательными, и читатель изумляется, как мог такой ученый и отчетливый систематик, как Шлёцер, впасть в столь грубую ошибку. Но, вникая в основные начала того и другого писателя, мы находим, что разделение Шлёцера, имеющее свои неудобства, правильнее разделения Карамзина. Доказательства наши следующие:
160
Н. Г. Устрялов
1) Шлёцер, назвав Русь до Святополка (или, справедливее, до Ярослава 1) рождающеюся, очевидно, хотел сказать, что не прежде, как в первой половине XI в., установились главные условия ее бытия, определились границы Русской земли, исчезло различие между славянами и поселившимися среди них норманнами; означились отношения великого князя к удельным; главное же, утвердилась христианская вера греческого закона. Последнее условие решило навсегда судьбу Руси, отдалив ее от Рима и положив начало самобытному государству;
2) удельная система, согласно с мнением Шлёцера, была господствующею, главною пружиною только от Ярослава до монголов. Она обнаруживалась и прежде Ярослава, но тогда уступала внешнему расширению норманнов или стремлению их к завоеванию земли славянской; обнаруживалась и после нашествия монголов, но тогда ее подавляло господство Золотой Орды, дававшее направление всем событиям;
3) столь же правильно определил Шлёцер общий характер времени от нашествия монголов до Иоанна 111, назвав Россию угнетенною. Подвиг Димитрия Донского возвысил Москву и князей ее внутри России, показал возможность свергнуть иго рабства, но не спас Отечества от монголов; сам Димитрий после победы Куликовской платил дань; сын его ездил в Орду бить челом; внук судился там с родственниками, и только воля хана утвердила его на престоле великого князя;
4) наконец, опровергая мнение Шлёцера о четвертом периоде, когда Россия, по словам ученого критика, была победоносною, Карамзин видит в эпохе самозванцев одно злосчастие. Но если предки наши восторжествовали, отбились от врагов, теснивших Отечество со всех сторон, кончили борьбу со славою — разве это не победа? Без сомнения, тем славнейшая, чем затруднительнее было положение России. Притом же падение Золотой Орды, расширение пределов на западе, завоевание Царства Казанского, почти всей Сибири, приобретение Малороссии, все это совершилось в то время, которое Шлёцер назвал победоносным. Конечно, случались неудачи; но вообще перевес был на нашей стороне. Ниже объяснится односторонность и неполнота разделения Шлёцерова. Правильнее ли смотрел Карамзин на ход наших событий?
Сказав: «Русская история лучше, истиннее, скромнее делится на Древнюю, Среднюю и Новую», он, очевидно, принимал эти слова в том значении, в каком понимают их европейские ученые при рассматривании всемирной истории, т. е. Древняя история представляет мир исчезнувший; Средняя служит переходом от древнего к новому; Новая объясняет начало и развитие тех элементов, из коих образовалась современная жизнь. Если допустить эти основания, идея о древнем русском Мире поведет к ложным умозаключениям. В таком случае надобно
О системе прагматической русской истории
161
будет предположить, что со времен Иоанна III, после крутого переворота, начался новый порядок вещей, изменились отношения внутренние и внешние и весь состав государства был потрясен в своих основаниях. Но события говорят противное: Иоанн III и преемники его развивали ту же мысль, которая родилась почти за полтораста лет до него в голове Иоанна Калиты; именно: главною целию всех государей московских было: сосредоточить Русскую землю в одно целое, утвердить ее за одним родом, избавить от чуждого влияния монголов и поляков. Все они действовали в одном духе, более или менее удачно, приноровляя политику к обстоятельствам времени, то лаская врагов, то сокрушая их оружием. Вследствие того, все, что не противоречило их намерениям, оставалось неизменным: внутреннее устройство, в отношении к суду и расправе, к финансовой системе, к управлению церкви, было развитием и пояснением прежнего порядка вещей. Все старое оставалось по-старому, если только согласовалось с политикою государей Московских.
Что значат судебники, уставные грамоты, тарханные, таможенные? Это не что иное, как выражение давно существовавших законов или обычаев, имевших силу закона, с дополнением новых правил, но в прежнем духе. Конечно, удельная система исчезла, но не вдруг, не при Иоанне III: она стала исчезать при Иоанне Калите и рушилась окончательно при Иоанне IV. Иго монгольское равным образом ослабевало исподволь, с постепенным развитием могущества государства Московского, от Иоанна Калиты до конца княжения Иоанна 111, если не до Иоанна IV. Иоанн Ill, без сомнения, начинает новую эпоху в русской истории, но в таком же почти смысле, как служили эпохами правление Ярослава 1, нашествие монголов, правление Иоанна Калиты, самозванцы, вступление на престол Михаила Феодоровича, и разделять временем Иоанна 111 все пространство от начала Руси до Петра Великого на две отличные половины мне кажется ошибкою, тем более важною, что от этого зависит неправильное воззрение как на общий ход событий, так и на частные подробности, ибо автор должен был придерживаться главной идеи, принятой им за основание.
«Отличительным характером Древней истории, — говорит Карамзин, — была система уделов». Я согласен, что право удельное определяло порядок престолонаследия и взаимные отношения членов господствующей фамилии, но 1) справедливо ли принимать одно право престолонаследия основанием исторического деления? Не следует ли обращать внимание на другие обстоятельства, особенно когда видим, что удельная система была господствующим явлением, источником событий только от Ярослава до монголов, до Ярослава же главным явлением было быстрое расширение норманнского господства над славяна
162
Н. Г. Устрялов
ми и основание Руси, а с покорением Отечества монголами начался раздел Руси на Восточную и Западную и образовались два Moi-уществен-ных государства, Московское и Литовское? 2) право удельное господствовало у нас до самого прекращения Рюриковой династии в лице царевича Димитрия Углицкого, последнего удельного князя. Следовательно, в таком случае удельная система будет служить отличительным характером нашей истории не до половины XV в., а полтораста лет долее, до конца XVI в. Вы скажете, что после Иоанна III ее заменили иные пружины; я отвечаю: то же самое было до Ярослава, то же самое при монголах, особенно если не упустим из вида Западной России, где удельная система рушилась за 100 лет до Иоанна III.
Касательно идеи Карамзина о Средней истории, или о пространстве времени от Иоанна III до Петра Великого, мы уже выше заметили, что этого названия нельзя допустить в смысле перехода от древнего порядка вещей к новому, тем более что здесь не было аналогических явлений с папизмом и феодализмом. Переход от Древнего мира к Новому у нас был действительно, но он совершился в одно царствование Петра Великого, в начале XVIII в.: здесь предел древнего русского мира и начало тех элементов, из коих образовалась нынешняя сфера наша. Не правильно будет название Средней истории и в том смысле, какой дает ей Карамзин, сказав, что отличительной чертою ее было стремление к самодержавию. Это стремление родилось в уме Иоанна Калиты, живо обнаружилось при Димитрии Донском и достигло своей цели при Иоанне III. С тех пор самодержавие было принято за непременное условие бытия Русской державы, так точно, как христианская вера греческого исповедания. Напрасно будем приводить в пример Иоанна IV: Иоанн допустил на несколько лет управлять собою Сильвестру и Адашеву, не думавшим, впрочем, о праве удельном; но как скоро он изъявил намерение править сам, никто с ним не спорил. Если же Иоанн губил вельмож, истреблял княжеские поколения, то он же губил слабых женщин, служителей своих, иноков, родных, наконец, умертвил и собственного сына. Следовательно, в действиях его обнаруживается не потребность века, а причудливость нрава. Сам автор видел невозможность держаться принятой им идеи, ибо чем наполнил он рассказ от начала XVI, даже от половины XV в., до начала XVII столетия? Войнами с монголами, с Польшею, Ливонским орденом, с Швециею, отчасти действиями внутреннего управления.
Он изменил своей идее, однако ж, только в Средней истории; в Древней хотел быть верен принятым началам и впал в другую, не менее важную ошибку. Все пространство времени от пришествия Рюрика до половины XV в, представляет непрерывную цепь княжеских междоусобий, описанных со всеми мелочными подробностями: ни одно дви
О системе прагматической русской истории
163
жение самого ничтожного князя не оставлено без внимания, если только оно сохранилось в летописях, между тем как другие важнейшие предметы, имевшие решительное влияние на судьбу нашего Отечества, замечены слегка, как будто вскользь, и то в связи с удельными бранями. В доказательство моих слов укажу на главные явления, упущенные им из вида:
1) автор принимает за истину, что норманны положили в земле славянской начало Руси; следовательно, как виновники бытия Русской державы, они заслуживали самого тщательного внимания бытописателя. Мы вправе требовать, чтобы он дал ясную идею о норманнах, о характере их действий в других странах Европы, о правилах, коим они следовали, утверждая свое господство, об отношениях победителей к побежденным, о том, что они могли ввести в покоренные страны и что сами могли заимствовать, и пр. В таком случае читатель был бы в состоянии смотреть с правильной точки зрения на первые два века своего Отечества, когда брошены были семена последующих явлений. Вместо того, в «Истории государства Российского» хитрости Ольгины описаны со всеми подробностями сказки, даже с догадками и предположениями; о норманнах мы находим несколько слов. Возражение, что автор не мог дополнять летописей, рассказывающих о начале Руси весьма кратко, будет не основательно: Эверс, рассматривая тот же предмет, только в одном отношении к развитию права, нашел средства дать ясную идею о господстве норманнов;
2) столь же мало развито понятие о следствиях введения христианской веры греческого исповедания и о влиянии Византии. Можно ли умолчать об этом предмете, когда размыслим, что со введением греческого исповедания судьба нашего Отечества приняла совершенно отличное направление от судьбы западных народов, что вера христианская греческого закона при самом начале посредством перевода Библии на славянский язык слилась с русскою жизнию и составила первое, главнейшее условие нашей народности и что, наконец, из Византии заимствовано все устройство нашей иерархии, столь сильно действовавшей во всех христианских государствах на гражданскую участь народов? Автор слегка намекает на означенные нами предметы, но этого мало. По самому свойству подобные явления должны стоять на первом плане, а не в тени;
3) к той же категории относится владычество монголов над Русскою землею; недостатки изложения те же. Здесь упущены два обстоятельства: первое, как властвовали монголы, почему оставили русских князей на престолах, отчего сами не поселились в нашем Отечестве, в каких отношениях были к князьям, до какой степени вмешивались во внутреннее управление; второе, какие были следствия монгольского ига, как долго они сохранялись, когда исчезли или заметны и доныне. Автор го
164
Н. Г. Устрялов
ворит о последнем обстоятельстве; но, упустив из вида первое, он не мог вполне обнять второго. В его сочинении нет даже связной истории Золотой Орды, между тем как она властвовала над нами и была главною пружиною важнейших явлений. Нельзя оправдываться недостатками материалов: из записок одних латинских миссионеров можно сделать многие выводы, не говоря об источниках восточных.
Здесь, однако ж, кстати повторить прежнее наше замечание: мы не думаем обвинять Карамзина. Он совершил такой подвиг, что поистине нельзя не удивляться ему и упрекать его, почему он не сделал того, другого, было бы несправедливо. Чтобы написать одну историю Золотой Орды, потребуется, может быть, по крайней мере половина труда и времени, употребленного Карамзиным на сочинение 12 томов; он сделал все, что мог, и, без сомнения, более чем ожидали современники, при необработанности наших материалов. Мы рассуждаем только о том, в каком положении находится наша прагматическая история, какие видим в ней недостатки и на что надобно обратить особенное внимание новых тружеников.
Но если мы не вправе требовать от Карамзина огромных ученых разысканий, едва ли даже возможных при тогдашнем положении материалов, то, с другой стороны, вправе желать более отчетливости, более системы в изложении самых фактов. Не забудем, что искусство изображать события считал сам историограф главным достоинством бытописателя, выше всякой учености. В какой же степени красоты изложения выкупают недостатки общего плана?
Искусство рассказа, по моему понятию, состоит в счастливом таланте повествователя: говорить плавно, ясно, сообразно с предметом; сцеплять все случаи или факты непрерывною цепью; давать каждому из них свой вес; удачно определять тот момент, когда положение дел изменяется; наконец, в повествовании таких случаев, где на сцене являются в одно время многие действователи, каждому из них указывать свое место и притом следить не столько лица, сколько общий ход событий. Прилагая эти начала к рассказу Карамзина, я нахожу следующее: слог его в полном смысле заслуживает название образцового по чистоте, ясности, точности языка и по сообразности с предметом. Если автор поймет свой предмет, он расскажет так, что сам Тит Ливий не превзойдет его. Звучные, стройные периоды Карамзина, где каждое слово на своем месте, где нет ничего лишнего, ничего неуместного, тем более неправильного, доселе служат образцом русского слога и превосходнейшею школою для молодых писателей. Можно ручаться, что «История государства Российского» всегда будет стражем нашего языка против всех усилий истерзать его нововведениями.
О системе прагматической русской истории
165
Но, рассматривая порядок изложения, я встречаю весьма важные недостатки. Автор ведет не нить событий, постепенно обнаруживавшихся в нашем Отечестве, а ряд великих князей и царей. Сообразно принятому им плану, каждая глава его «Истории» заключает не общее какое-нибудь явление, что-нибудь целое, образовавшееся из многих частных событий и господствовавшее в известных границах, а биографию великого князя или государя. Он рассказывает, например, о Владимире Мономахе: говорит, как Владимир вступил на престол, как он княжил в своих уделах, что в то же время происходило в других княжествах, хотя Владимир там и не господствовал; какие издал законы, как умер и что, наконец, еще заметили летописцы об его времени — были ли перемены в церкви, случались ли знамения небесные, засухи и т. п. Потом начинает главу о сыне его, Мстиславе Великом, и рассказывает о нем в том же порядке, подводя события разных удельных княжеств под один известный год. Такой план изложения утомителен и для автора, и для читателя. Автор встречает величайшее затруднение соединить разнообразные случаи в одну раму, особенно, если хочет показать еще взаимную связь их. Ему остается держаться тона летописного; иначе он впадет в погрешности, если захочет связать факты не хронологиею, а прагматизмом. Тем тягостнее читателю, который, не имея никакой нити к соображению, не в силах постигнуть, отчего все это было и к чему все это ведет, что рассказывает автор. Кроме того, неизбежна беспрестанная перемена сцены действия: например, один князь Черниговский жил в правление трех великих князей суздальских: автор принужден обращаться к нему 6, 10 раз, оставлять его и снова выводить на сцену, единственно оттого, чтобы показать случаи одного года, хотя не имеющие никакой связи между собою. Неудобства этого плана в особенности ощутительны при описании событий XI, XII и ХШ столетий: никакая память не в силах обнять того, что рассказывает историограф об удельных бранях. Князья являются, спорят, толпятся, исчезают, уступают место другим князьям; чем ближе к монголам, тем труднее сообразить ход событий. Между тем не надобно думать, чтобы удельный период был так запутан и непонятен: должно только следить общее направление событий и не привязывать их к одному лицу князей суздальских. Ниже я постараюсь доказать это положение.
Разделение истории на главы по царствованиям государей можно допустить со времен Иоанна Калиты, когда все становится делом отдельного лица, но и здесь, описывая правление какого-нибудь государя, необходимо вести более прагматическую нить, нежели хронологическую. Первый вопрос — какое значение известного государя, например Иоанна III, в нашей истории? Второй — какими средствами действовал
166
Н. Г. Устрялов
Иоанн и как действовал? Автор видит в нем государя великого, уничтожившего удельную систему, покорившего Новгород, свергнувшего иго монголов, познакомившего Россию с Европою, наконец, мудрого строителя державы. Идея справедливая, при всей неполноте ее; но прочтите историю Иоанна, вникните во все дела его: в уме вашем останется совсем не тот порядок явлений, коего держался историограф. В вашей памяти резко запечатлеются следующие явления: прежде всего остается мысль о разделении Отечества на многие уделы; далее вы видите постепенное уничтожение этих уделов; потом решительный удар, нанесенный Новгороду; после того постепенное свержение ига; борьбу с родом Гедимина за Русь Западную; начало тесной связи с европейскими государями и т. д. Раскрытие этих явлений надлежало, по моему мнению, представить как нечто целое, в отдельных картинах, именно потому, что они большею частию не сцеплялись одно с другим и развивались в своей сфере. Все они проистекали из одной мысли Иоанна — о необходимости сосредоточить Русскую землю в одно самостоятельное, независимое государство; но каждое шло своею полосою. Следовательно, беспрестанно разрывать их, единственно для того, что в таком-то году случилось то-то и то-то, значит писать не прагматическую историю, а летопись, чего не желал, однако, автор. Если бы он вел нить событий однородных, то не впал бы во многие погрешности. Например, в самом начале истории Иоанна, представляя всеобщее уныние народа после предшествовавших бедствий при Василии Темном, увеличившееся мыслию о близком конце мира, автор говорит, что великий князь хотел ободрить народ и предпринял поход на Казань. Но, во-первых, едва ли война может служить ободрением народу; во-вторых, все последующие действия Иоанна служат доказательством, что покорение Казани он считал одним из главных средств к свержению ига, напрягал все усилия для ее обуздания и достиг своей цели. Следовательно, Казанские войны его имеют высокое значение и тесно связаны не с мыслию о преставлении света, а с решительным намерением освободить Россию от монголов.
Приведу другой пример: вслед за описанием неудачного похода Ахматова1 на Россию автор говорит: «Вскоре после того великий князь и все москвитяне были огорчены преждевременною кончиною Юрия Васильевича». Если бы целью его сочинения было показать, когда радовался и печалился Иоанн, известие о смерти Юрия было бы на своем месте; но автор желал изобразить, что было и как было в нашем Отечестве: смерть Юрия была важным событием для удельной системы; великий князь присоединил его города к своей отчине. Конечно, последовательный, хронологический порядок событий есть необходимое условие исторического сочинения, но он изменяется по цели автора: большое
О системе прагматической русской истории
167
различие, пишет ли он летопись или прагматическую историю. В первом случае он обязан следить день за день и обращать внимание на порядок времени, не думая о разнородности событий; во втором — он размещает факты на известные разряды и показывает взаимное влияние одного на другой. Приведу еще один пример: в числе событий времени Василия Темного описан Флорентийский собор весьма подробно. Этот случай чрезвычайно важен в нашей истории, но в отношении не к Василию Темному, а к судьбе Западной России, как зародыш Унии, которая также рассказана не у места в истории Феодора Иоанновича, между тем как она имела решительное, прямое влияние на судьбу не Московского государства, а Литовского княжества.
В подтверждение моих мыслей о недостатках прагматического изложения «Истории государства Российского» я обратил внимание на те части, которые лучше других отделаны. Если бы рассматривать слабейшие места, например удельный период, мы увидели бы еще более несообразностей. Довольно заметить, что автор, описывая XII и ХШ столетия, выставляет на первом плане обыкновенно князей суздальских, как будто они властвовали над всею Русскою землею; между тем ход событий удостоверяет, что в Русской земле в начале ХШ столетия было по крайней мере 10 систем или государств, разделенных на многие уделы и имевших своего великого князя. Многие из них, например галицкие великие князья, играли роль важнее суздальских.
Сообразив все вышесказанное, я вывожу следующее положение: Карамзин заставил нас забыть почти всех предшествовавших ему бытописателей и оказал величайшую услугу отечественной истории тем, что он привел в известность почти все ее источники, выбрал из них факты с редкою отчетливостию и добросовестностью, не упустив ни одной черты, ни одного замечательного слова; представил события в строгом хронологическом порядке и приготовил материалы для прагматического бытописателя. Труд его всегда будет украшать нашу словесность, как богатейший запас исторических сведений, изложенных самым изящным слогом. Но прагматический бытописатель должен искать в нем одних фактов и каждую догадку или предположение его подвергать строгой исторической критике, ибо вследствие принятого историографом плана, при недостатке критического воззрения, выводы его не всегда могли быть верны.
* * *
Оправдывая незабвенного историографа самою огромностию предпринятого им труда и признавая в нем явный перевес достоинств над недостатками, мы тем более вправе судить строго современного нам
168
Н. Г. Ус грялов
писателя, автора «Истории русского народа», который, решившись написать прагматическую историю после Карамзина, имел гораздо более готовых материалов, открытых как предшественником его, так и другими учеными изыскателями. Мы не станем входить в подробное исследование его сочинения, считая достаточным определить, лучше ли Карамзина понимал он отечественную историю, чего искал в ней, что нашел и как представил найденное им?
[Н. А.] Полевой писал не историю государства Российского, как того хотел Карамзин, а «Историю русского народа». По мнению его, в словах Русское государство заключалась главная ошибка прежних писателей: «Государство Русское, — говорит он, — начало только существовать со времени свержения ига монгольского. Рюрик, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир и Рогволод основали не одно, но отдельные, разные государства. Три первые были соединены Рюриком; с переселением Олега в Киев последовало отделение Северной Руси и образование оной в виде республики. Киевское государство, усиленное Игорем, Ольгой, Святославом, Владимиром и Ярославом, делилось потом особо от Севера и представляло особую систему феодальных русских государств. При таком взгляде, — заключает автор, — изменяется совершенно вся древняя история России, и может быть только история русского народа, а не история Русского государства». Вот все доводы, на коих он утвердил основную идею об отечественной истории. Если даже признать их удовлетворительными, то автору следовало кончить свой труд половиной XV в.; от сего же времени говорить не о народе, а о государстве; между тем он намерен довести свое сочинение до наших времен под прежним заглавием, хотя сам же признается, что со времени Иоанна III идет история государства, а не народа. Мне кажется, здесь явная несообразность.
Кроме того, нельзя принять изложенных им доводов основанием и той мысли, что до половины XV в. мы видим народ, а не государство. Что такое государство? Соединение поколений одного известного племени или нескольких племен в одно гражданское общество, имеющее свои законы, свою веру и управляемое верховною властию. Допустим, что в первые шесть или семь веков бытия Руси было в ней несколько таких обществ, возникших в славянском племени и основанных норманнами, значит, что Русь была разделена на несколько государств, в чем согласен и сам автор; следовательно, надлежало только говорить не об одном, а о многих государствах или, справедливее, надобно было писать историю Руси, не страны и не народа, а государства, подвластного одной господствующей фамилии, разделенного сначала по удельному праву между многими владетелями одного дома, впоследствии между дву
О системе прагматической русской истории
169
мя отраслями, между поколением Иоанна Калиты и домом Г едимина. Все будет речь о государстве или, если угодно, о государствах, а не о народе. По смыслу русского языка, история народа может быть в таком только случае, когда главным действующим лицом будет народ, так точно, как, например, история Петра Великого, Фридриха II, Французской революции. У Полевого народ также редко является на сцене, как и у Карамзина — и весьма естественно: все зависело от князей; народ, исключая одного Новгорода и частию Пскова, был в стороне.
Но этого мало: в самих доводах автора нет исторической истины; он говорит, во-первых, что в самом начале основано не одно, а шесть отдельных русских государств. Мнение несправедливое: государства Рюриково, Синеусово, Труворово составляли одну державу, сперва разделенную между тремя братьями по праву удельному, потом чрез два года соединившуюся в одно целое, по смерти двух братьев. О Рогволоде Полоцком сказание летописи слишком неясно и неопределительно, чтобы из него вывести какой-нибудь положительный факт. Во многих летописях именно сказано, что Полоцк принадлежал Рюрику. Аскольд и Дир действительно при Рюрике правили в Киеве отдельно от новгородского князя, только не розно, а вместе; но эта отдельность их государства от Рюрикова, или Киевского от Новгородского, не подтверждает мнения автора о множестве русских государств в самом начале; она противоречила понятиям норманнов о праве господства в Русской земле. За что Олег умертвил Аскольда и Дира? Он сказал им: вы не князи, не бояре, т. е. не были ни членами господствующей фамилии, коей исключительно принадлежала верховная власть, ни наместниками ее. Значит, присвоение Аскольдом и Диром власти над Киевом не имело по тогдашнему понятию законного основания, казалось мятежом, и Олег вступил в Киев без сопротивления. Согласимся даже, что при Рюрике основано 6, 10, 12 норманнских государств, но долго ли они существовали независимо? Не все ли они при первом преемнике Рюрика, при Олеге, слились в одно целое (исключая, может быть, только Полоцка)? Так было действительно: была одна Русь, подвластная одному дому. Вся разность заключалась в современном понятии о порядке престолонаследия: до Иоанна III или, справедливее, до Димитрия Донского право на верховную власть принадлежало всем членам княжеского дома; после Димитрия, в особенности после Иоанна, установилось право одного лица, переходившее от отца к сыну. Следовательно, до половины XIV в. было Русское государство, разделенное по удельному праву между многими владетелями одного дома Владимира Святого.
Во-вторых, столь же неосновательно мнение автора об отделении Северной Руси от Южной и образование оной в виде республики, пос
170
Н. Г. Устрялов
ле того как Олег утвердился в Киеве. Вникните в историю Новгорода: великие князья киевские до половины XII в. отдают его в удел отчасти своим детям, отчасти князьям других поколений, так точно, как они раздавали города в других областях. Новгород, по стечению разных обстоятельств, пользуясь междоусобиями дома Владимира Святого, старается ограничить своего князя, успевает в том не прежде, однако ж, как чрез 250 лет после начала Руси, но никогда не может обойтись без князя из рода Владимира Святого и в особенности из такого поколения, которое было первенствующим: выбирают только таких, которые обещают не нарушать грамот, дарованных Ярославом. Вся разность Новгорода от Киева, Суздаля, Галича в том, что новгородский князь имел власть ограниченную, [а] киевский, галицкий, суздальский правил самодержавно: значит ли это отделение Северной Руси от Южной?
Мы коснулись только главной идеи автора о русской истории. Исследуем, как он смотрел на ход событий или на те общие явления, кои, составляясь из частных, определяют характер истории. Вот его основные мысли: «Я не принял, — говорит он, — для периодов “Истории русского народа" ни деления Шлёцерова, ни деления Карамзина, и вследствие основной мысли (т. е. что может быть только история народа, а не государства) главы “Истории” делил не княжениями, но событиями. Полагая, что с Ярославом кончилась норманнская феодальная система, нам должно оканчивать первый период смертью Ярослава. Отселе особый характер русской истории, кончающийся нашествием монголов: период второй; период третий составляет порабощение под иго монголов и освобождение от оного. Сей период продолжается до Иоанна III. С ним начинается период четвертый: является одно Русское государство, ибо княжением Василия Темного оканчивается последняя борьба междоусобий удельных. Сей период заключается Петром Великим. Петр начал пятый, европейский, период русской истории». Следовательно, главные явления нашей истории, по словам Полевого, суть: до Ярослава — норманнская феодальная система; от Ярослава до монголов -— какой-то особый характер, не определенный автором; от первого нашествия монголов до Иоанна III — порабощение и свержение ига; от Иоанна до Петра Великого — явление одного государства; от Петра до нашего времени — европейский период.
Такое разделение основано на Шлёцеровом, с тем различием, что Шлёцер смотрел на Россию как на общество, которое сперва возникает, потом делится, далее признает власть чужого народа, после того одолевает своих врагов, наконец, процветает. Шлёцер был верен по крайней мере основной мысли, и деление его логически правильно, согласуясь в характеристике каждого периода до известной степени с хо
О системе прагматической русской истории
171
дом событий. Деление Полевого не так отчетливо. Излишним считаю говорить, что первое условие логического деления есть определительность известного начала, которое мы применяем к делимому предмету и, смотря по разности, рассматриваемой с одной точки зрения, раздробляем его на части. Этого правила держался Шлёцер; тому же правилу следовал и Карамзин.
Трудно определить, с какой точки смотрел на Россию Полевой: судя по названию первого периода, можно было бы предполагать, что он примет за начало своей классификации образ правления; но, дав второму периоду какой-то особый, неизвестный характер, он не объяснил, с какой точки смотрел на время от Ярослава; в третьем он видит порабощение и свержение ига: следовательно, смотрит на монгольское время в отношении не к праву господства, а к общему состоянию государства, ибо иго касалось не одного права, а всех условий гражданских. Обозначив характер четвертого периода словами — является одно государство, — он выводит опять новое начало, не основанное ни на праве, ни на понятии о судьбе Русской земли: это одно государство было Московское; оно заключало в себе только восточную половину Руси Ярославовой, какая же была участь западной, автор не говорит. Притом же одно государство было и в пятом периоде, который бытописатель называет европейским, рассматривая судьбу России опять с иной стороны. Надеюсь, что замечания мои нельзя назвать привязками к словам: едва ли есть наука, которая требовала бы более, чем история, точности и логической правильности в словах. Не то ли самое будет, если мы, рассуждая об истории какого-нибудь города, скажем: в судьбе его замечаем пять главных периодов: в первом периоде он был управляем многими градоначальниками; во втором имел особый характер; в третьем был порабощен диким народом и освободился от ига; в четвертом является один, не сказав, однако, что целая половина его досталась в чужие руки; в пятом получает европейское устройство. Не выкупает ли по крайней мере историческая верность недостатки логики? Рассмотрим.
До Ярослава, по мнению Полевого, господствующим явлением была норманнская феодальная система. Это значит, что феодализм был главною пружиною; следовательно, мы остаемся в надежде увидеть особенного рода лены, феоды, вассалов, споры князей с боярами и т. п. Только при таких условиях можем сказать: была феодальная система. Но ход первых наших событий не обнаруживает и тени феодализма; в русском языке не сохранилось ни одного слова, равносильного с ленами и феодами. Правда, в летописи сказано, что Рюрик и Олег раздали своим мужам известные города, да и только: это не что иное, как посадники;
172
Н. Г. Устрялов
они не действуют; везде является одно лицо — князь. Если даже допустить, что норманны принесли феодальные понятия, и в таком случае не феодализм, а совершенно другие явления господствуют в первом периоде, именно: быстрое расширение власти одного дома в земле славянской, слияние восточных славян в один народ русский, получивший свою веру, свои уставы. Все эти явления образуют одно — основание Руси, т. е. такой державы, в коей верховная власть принадлежала исключительно одному дому Рюрика, и притом всем членам его фамилии в мужском колене; державы, в коей господствует греческий закон, уста-иовляется язык письменный, народный, есть уставы. Сам автор в изложении первого периода говорит то же самое и несколько раз повторяет, что уже при Святославе не было признаков феодальной варяжской аристократии, следовательно, эта мнимая феодальная система прекратилась задолго до Ярослава.
Особый характер, по его выражению, второго периода, как видно из самого рассказа, состоит в удельной системе. Черта правильная, но взгляд на удельную систему едва ли сообразен с ходом событий. Автор разделяет ее на две половины 1157 годом или перенесением великого княжества из Киева во Владимир-на-Клязьме. В самом деле, 1157 год, год смерти Юрия Долгорукого, весьма достопамятен, только не потому, что перенесен великокняжеский престол из Киева во Владимир, а потому, что с сего времени мысль о первенстве великого князя исчезла и политика русских князей сосредоточилась не в одном Владимире, а во многих пунктах: в Галиче, во Владимире-Волынском, в Чернигове, в Новгороде-Северском, в Полоцке, в Смоленске и в других городах; Русь разделилась на несколько систем, отдельных миров, из коих каждый имел свою сферу, свое средоточие, принадлежал известному роду, в потомстве Владимира Святого имел своих князей великих и удельных. В этих мирах повторялась прежняя история Ярославичей и Мономахо-вичей; сверх того, они еще сталкивались друг с другом за право владения Новгородом и Киевом. Следовательно, надлежало обозревать каждую систему отдельно, как нечто целое, а не сводить все события в одну раму, где на первом плане стоит князь владимирский, ограничивший свою власть пред нашествием монголов одною Суздальскою областию.
Принятый автором план изложения удельных событий противоречит собственному его понятию (впрочем, неправильному) об удельном периоде: он видит в нем решительное расторжение единства Руси. Если так, опять спрашиваю, для чего же привязывать всех князей к одному князю владимирскому, бывшему слабее и галицкого, и черниговского, в отношении к влияцию на прочие княжества? Кроме того, как я уже заметил, самое понятие о расторжении единства Руси неосновательно:
О системе прагматической русской истории
173
это единство не исчезло, поддерживаясь только не господством князей суздальских, а другими крепчайшими узами. Невзирая на раздробление Русской земли по праву удельному, на беспрерывные распри князей, даже на родовую вражду поколений, присвоивших власть наследственную, все части Русской земли соединялись в одно целое, в один мир самобытный; во всех обитателях Руси выражался один тип: они говорили одним языком, исповедовали одну веру, имели одно устройство внутреннее, один взгляд на вещи, одни добродетели и пороки, находились под властию одного дома. Последнее обстоятельство требует пояснения: я говорю, верховная власть над Русскою землею принадлежала одному дому Владимира Святого. Хотя род его разделился на многие отрасли самостоятельные, даже одна другой неприязненные, но при всем раздроблении князья, как потомки Владимира, тщательно берегли право своего дома на обладание Русскою землею: если угасало одно поколение, другое спешило занять его место. Народ так был убежден в законности, в неизбежной необходимости княжеской власти, и притом одного поколения, что сами новгородцы не могли жить без князя. Тем менее удавалось иноплеменникам оторвать хотя часть земли из того пространства, которое очертил норманнский меч во время Владимира Святого и Ярослава Мудрого. Венгры и поляки, пользуясь раздорами князей, неоднократно присваивали юго-западные области Руси, но ненадолго. Если один князь был не в силах бороться с иноплеменниками, другие спешили ему на помощь, нередко забывая личную вражду, и прогоняли коварных соседей. Так они действовали в отношении к половцам, к венграм и полякам, отнимали княжества друг у друга, но иноземцев не пускали в Русскую землю, держась правила: не тронь нашего. Кроме убеждения в законном праве одного дома на верховное господство в Русской земле, не исчезала мысль о необходимости единодержавия. Эта мысль обнаруживалась неоднократно, не только в действиях Владимира Мономаха или сына его, Мстислава I, но и в политике Андрея Боголюбского, Всеволода Великого, Мстислава Удалого. При таком положении дел Русь постоянно представляла одно целое, и доказывать расторжение единства ее будет историческою ошибкою.
Столь же неправильно и односторонне воззрение Полевого на ход событий монгольского периода. Не говорю уже о том, что автор ведет историю порабощения Руси монголами от первого столкновения с ними наших предков при Калке (1224), между тем как иго началось с 1243 г., или почти чрез 20 лет после принятого им предела. Обращу внимание на главный недостаток: автор упустил из вида большую часть Русской земли и русского народа, страну, где образовалось Литовское княжество. Кто только внимательно следил за ходом событий нашего
174
Н. Г. Устрялов
Отечества, видит, что Русь при самом рождении простиралась на запа-। де до истоков Вислы и до Нарева, что русская жизнь до монголов сосредоточивалась преимущественно в Киеве, Чернигове, Полоцке, Минске, на Волыни, в Галиции. Там возникла Русь, там кипела русская жизнь. То же было и при монголах. Полевой, со времени покорения Отечества монголами, вперяет взор преимущественно на Суздальскую страну, описывает с величайшею подробностию все бывшие там перемены, слегка говорит о Юго-Западной Руси и мало-помалу упускает ее из вида, как будто забыв, что там, за Днепром, образуется самостоятельное Русское государство, которое спорит с Москвой за право владычества в Русской земле, грозит завоевать и Польшу, и владения Ливонского ордена, не страшится борьбы с монголами, соединяется с Польшей, далее опять отделяется, спорит с нею, и хотя в половине XVI в. окончательно сливается с нею, но удерживает надолго все условия русской народности.
Обо всем этом автор «Истории русского народа» говорит мимоходом, как будто о событиях чужой страны, единственно по связи их с удельными бранями князей Восточной Руси; даже видит в обитателях Литовского княжества каких-то врагов Руси, хотя сами они были чисто русские. Но история Литовского княжества, возникшего в русских землях, сохранившего главные условия русской народности, служившего поводом всех почти распрей московских государей с королями польскими, наконец возвратившегося в лоно древнего Отечества и составляющего ныне неразрывную часть Российской империи, история этого княжества заслуживала такого же права на внимание бытописателя, как и судьба Московского государства, особенно если сообразить: 1) что Литовское княжество до окончательного соединения с Польшею в половине XVI в. и до начала Унии было в полном смысле русское; 2) что долго не могли решить спора, кому властвовать в Русской земле, дому ли Иоанна Калиты, роду ли Гедимина; 3) что соединение Литовского княжества с Польшею было делом случая; 4) что в обитателях его, вопреки всем усилиям польского правительства, никогда не исчезала мысль о родстве с Россиею, или с государством Московским, живо обнаружившаяся при Иоанне III, Иоанне IV, Феодоре Иоанновиче, Алексее Михайловиче; 5) что государи московские тем менее могли отказаться от своих прав на Западную Русь; 6) что, наконец, стремление, с одной стороны, к господству во всей Русской земле, старание, с другой — не допустить ее до соединения было единственным источником всех войн России с Польшею.
Карамзин также упустил из вида Литовское княжество. Оправданием ему, впрочем слабым, служит то, что историограф основал «Историю государства Российского» на биографии великих князей и царей,
О системе прагматической русской истории
175
следовавших один за другим в непрерывном порядке. Держась этой нити, он вел царей Московских за великими князьями суздальскими, князей суздальских за киевскими. Следовательно, черниговские или Галицкие князья имели место в его плане только по отношению к государям московским, в том же смысле, как он рассматривал королей шведских или ханов крымских и видел в так называемых литовцах не русских, а врагов Москвы, столь же опасных, как и татары. Говорю, что такой план не соответствует ходу событий: по крайней мере, историограф не изменил в главном своей идее. Но автор, имевший целию написать «Историю русского народа», не вправе был оставлять без внимания Литовское княжество; невзирая на случайное соединение его с Польшею, оно долго сохраняло все элементы русской народности, и только после долговременных усилий польское правительство успело изменить его физиономию, не изгладив ее, однако ж, до последней черты. Показать судьбу русского народа за Днепром, все бедствия, которые испытал он под игом поляков, всю политику Римского двора и Варшавских сеймов — есть одна из важнейших задач истории. Решение этой задачи чрезвычайно важно в чисто историческом смысле, ибо только в таком случае мы поймем истинные основания внешней политики государей московских в делах с Польшею, которая от конца XIV до конца XVII в. играла главную роль в нашей истории.
Из вышесказанного очевидна несообразность определения характера и четвертого периода: автор говорит, что в этом периоде является одно государство. Не забудьте, что он пишет «Историю русского народа» и должен говорить о судьбе всей Руси; государство же, которое, по его словам, является в четвертом периоде, есть Московское, но едва ли оно включало в себе и половину Руси Ярославовой. Следовательно, если даже допустить, что главным явлением судьбы Восточной Руси с половины XV до конца XVII в. было постепенное соединение всех областей ее в одно целое, и в таком случае указанный им характер будет неправилен; мы спрашиваем: какая же была судьба другой половины Руси, западной, не вошедшей в состав Московского государства? Сверх того, определяют ли слова его характер времени от Иоанна III до Петра Великого? Я не думаю, ибо вижу в течение этого времени, с одной стороны, постоянную борьбу государей московских с монголами за право самостоятельного господства в Восточной Европе; с другой стороны, постоянную распрю их с Польшею за право на области Западной Руси; в то же время обнаруживается деятельность в устройстве внутреннем; далее выходят на сцену, вслед за Униею, самозванцы; наконец, возобновляется опять постоянная распря с западными соседями за русские земли, утраченные и прежде, и после самозванцев; кроме того, об
176
Н. Г. Устрялов
наруживается ясная мысль, живее чем прежде, об органическом устройстве государства в духе старины. Между тем в Западной Руси дела идут своею чередою: она соединяется окончательно с Польшею и терпит злосчастную долю — ее терзают поляки, иезуиты, униаты, жиды, татары.
Признавая общий план «Истории русского народа» неудовлетворительным, я считаю излишним рассматривать в подробности изложение самих событий: мое дело показать только основные начала системы. Впрочем, нельзя не заметить, к чести автора, что он более всех прежних бытописателей старался развить многие предметы, тесно связанные с нашею историею и обыкновенно выпускаемые из вида: так, он весьма подробно рассказывает о норманнах, о монголах, намекает на многое, что необходимо исследовать, и проч. Может быть, не всем понравятся размышления его о ходе дел в европейской истории, общие философские взгляды на судьбу человека, на участие Провидения в делах народов. В самом деле, как ни правильны могут быть подобные воззрения, но едва ли они уместны: конечно, ходом всемирной истории мы можем и должны объяснять ход своей истории, но аналогия должна быть в голове автора; притом же историею Франции можно объяснять и дополнять историю Германии или Англии, где видим тот же папизм, тот же феодализм, то же рыцарство, то же слияние германского с римским, разумеется, в известной степени. В нашей истории, конечно, действуют те же люди, но с самого начала Руси дела нашего Отечества приняли иной ход, совершенно отличный от европейского. Далее, философские взгляды на судьбу человека и на Провидение, в коем автор, между прочим, видит главную причину нашествия монголов на Россию, могут дополнить новыми истинами философию, могут оживлять слог повествователя, но не ведут прямо к цели: нам нужна русская история, т. е. мы хотим знать, что было и как было в нашем Отечестве, до чего довели Русь норманны, византийцы, монголы, поляки, как изнемогала Русь, как спасала себя и как, наконец, явилась исполином в мире.
После строгих суждений о лучших наших бытописателях, я в оправдание свое должен изложить план прагматической русской истории, который по крайней мере в общих чертах, по моему мнению, заключал бы полное и сообразное с сущностию предмета обозрение минувшей судьбы нашего Отечества. Основные начала своего плана я вывожу из той мысли, что история должна показывать постепенный переход государства из одного состояния в другое: беру в расчет совокупность всех явлений и стараюсь составить понятие о значении того или другого века; следовательно, не ограничиваюсь ни правом, ни другими односторонними соображениями, а вникаю в общий дух истории. Для сего, восходя
О системе прагматической русской истории
177
постепенно от нынешнего времени до первого века русской жизни, до колыбели ее, рассматриваю, какие были главные общие явления, как одно явление уступало место другому, как переходила Русь постепенно из известного положения в другое отличное, ставлю грани и в каждом периоде располагаю все события по мере относительной важности, приноровляя подробности к общему ходу. Общий отличительный ход событий нашего Отечества был следующий.
•к * *
Гражданское общество, служившее основою Русской державы, возникло в племени славян под верховной властью одной господствующей фамилии, главой коей был норманнский витязь Рюрик. Оно получило название Руси и средоточием сначала имело Новгород. В первый век бытия Русь раздвинула свои пределы от берегов Ильменя за пороги Днепровские, до источников Вислы, Западного Буга, до устья Оки и берегов Волги; все восточные поколения славянского и частию финского племени, обитавшие между сими рубежами, без всякого почти понятия о жизни гражданской, в патриархальной простоте нравов признали неограниченное господство Рюриковых потомков и вошли в состав Руси, средоточием коей стал уже Киев. По введении христианской веры греческого исповедания народы, покоренные оружием норманнов, слились в одно государство, получившее окончательное устройство при Ярославе Мудром, который наложил печать закона на главные условия жизни гражданской, определив частию письменными уставами, частию своими действиями суд и расправу, порядок престолонаследия, зависимость князей удельных от великого, права и обязанности духовенства, пределы своей державы и отношения ее к соседям.
Около половины XI в. кончилось основание Руси; с тех пор внешнее расширение ее прекращается; настает внутреннее борение между потомками Владимира Святого. Это борение, неминуемое следствие современного понятия о праве на удел каждого члена господствующей фамилии, не только не уничтожило единства Руси, но еще более скрепило узы общественные, распространив всюду один язык, одну веру, одни уставы гражданские, утвердив право одного рода Владимира Святого на власть верховную. Мысль о необходимости единодержавия никогда не исчезала.
Прежде, однако ж, чем кончилась семейная борьба Рюриковых потомков и таившаяся мысль о единодержавии успела сосредоточить народные силы, неотразимые завоеватели, пришедшие из глубины Азии, монголы, покорили всю Русскую землю, обложили ее данью и присвоили себе право возводить князей, не изменив, впрочем, внутреннего устройства, оставив неприкосновенными главные элементы государствен
на
Н. Г. Устрялов
ные, веру, язык, гражданские уставы и право Рюрикова дома на исключительное господство. Тяжкое иго угнетало Русь около двух веков с половиною. В первый век рабства она была беззащитною жертвою ослепления князей, лютости монголов, хищности и фанатизма западных соседей; в начале второго века совершился великий переворот, имевший решительное влияние на судьбу нашего Отечества. Русские княжества к востоку от Днепра постепенно стали исчезать и входить в состав государства Московского, признавая над собою власть одного дома, в роде Иоанна Калиты, потомка Владимира Святого из поколения князей суздальских. Русские княжества к западу от Днепра, исключая Галиции, слились также в одно целое и образовали вместе с литовским народом самостоятельное государство, под именем Великого княжества Литовского, главою коего был дом Гедимина. Отселе Русская земля разделилась на две половины, на Восточную, или Московскую, и Западную, или Литовскую. Как в той, так и в другой возникает новый порядок вещей, отличный от прежнего.
Русь Восточная, с начала XIV в. оживленная умом князей Московских, мало-помалу сосредоточила раздробленные силы, вступила в борьбу с монголами, свергла с себя ненавистное иго, избавилась от неуст-ройств удельной системы и образовала державу сильную, самостоятельную — Русское царство. Главою ее был государь самодержавный, с наследственною властью, переходившей) по праву первородства от отца к сыну, в роде Иоанна Калиты, а с 1613 г., после жестокого потрясения самозванцами, в доме Романовых. Постоянною целью русских царей по свержении ига [и] до конца XVII в. было: в делах внутренних — органическое устройство государства в духе древних уставов и самодержавия, получившее окончательное образование при царе Алексее Михайловиче и сыне его Феодоре; в делах внешней политики на юге и востоке — обуздание татарских орд покорением их русскому скипетру; на западе — постепенное сближение с Европою торговыми связями и возвращение земель за Днепром и при Балтийском море, искони составлявших часть Русской земли. Вследствие сего главным явлением истории Русского царства было постоянное развитие мысли о необходимости восстановить Русскую землю в тех пределах, кои имела она при Ярославе и около трех веков после него; из этого источника проистекали все наши споры с Польшею, Ливонским орденом и Швецией), овладевшими лучшею частию нашего Отечества во время бедственного рабства.
Русь Западная осталась под властию князей литовских из рода Гедимина (до 1572 г.); но так же, как и Восточная, спасла свою веру, свой язык, свои уставы гражданские. Следовательно, самые крепкие узы связывали ее с Восточною Русью, и народ, свято сохраняя закон праро-
О системе прагматической русской истории
179
дительскии, неоднократно обнаруживал живейшее желание возвратиться в подданство царя православного, целыми областями присоединяясь к его державе. Ни в той, ни в другой части Руси мысль о соединении их в одно целое никогда не исчезала: еще в половине XIV в., когда блеснул первый луч надежды на освобождение от ига монголов, владетели Москвы приняли титул великих князей всея Руси. Она живо пробудилась со времен Иоанна III, коему добровольно поддались многие области, составлявшие часть Литовского княжества. Случайное обстоятельство полагало преграду к слиянию и прочих областей в одно целое: Польша, страшась могущества потомков Гедимина, примкнула к их державе, избрав на свой престол внука его Ягайло, и всеми мерами старалась отклонить опасное для нее соединение Западной Руси с Восточною. Но как, с одной стороны, русские цари имели неотъемлемое право на Западную Русь, где предки их водворили жизнь гражданскую и святую веру, где в полном блеске развилась русская жизнь, и при единодушном желании той и другой части быть под властию одного государя, соединение рано или поздно было неизбежно; с другой же стороны, [поскольку] судьба Польского*королевства была уже неразлучна с судьбою Великого княжества Литовского, то, по естественному порядку вещей, сама Польша должна была неминуемо войти в состав одной державы Русской. Эта истина была очевидна в конце XVI и во все продолжение XVII в., когда по пресечении династии Ягеллоновой благомыслящие поляки, тем более литовские чины, неоднократно поручали свою судьбу русским царям: одни интриги польских магнатов и иезуитов препятствовали соединению двух народов одноплеменных, единоверных, разлученных случайными обстоятельствами и поставленных судьбою в такое положение, что только под державною десницею одного венценосца они могли найти мир и благоденствие. Оставаясь под властию Польши до времен Екатерины II, исключая областей, возвращенных царем Алексеем Михайловичем, Западная Русь испытала все бедствия анархии, свирепствовавшей в Польском королевстве, и величайшее зло народное — гонение за веру.
В начале XVIII в. все, о чем заботились, к чему стремились русские цари, было решено Петром Великим. Совершив исполинский, беспримерный в истории подвиг, преобразовав и себя, и свой народ, создав войско, флот, промышленность, торговлю, науки, художества, новую лучшую жизнь, даровав Отечеству то, что Западная Европа получила после вековых усилий, ознаменованных Крестовыми походами, городскими общинами, огнестрельным оружием, Реформациею, одним словом, воплотив в себе все, что приготовило первенство Европы над прочими частями света, Петр поставил свое государство на такую степень, что оно явилось внезапно исполином в кругу своих соседей и уже при
180
Н. Г. Устрялов
первых преемниках Петра стало усваивать плоды европейской гражданственности. Отселе началась история Российской империи, началась та сфера, в коей мы живем. Древний русский мир исчез с большею частию его уставов, законов, форм, нравов, обычаев. Только два главных элемента, религия и самодержавие, слившиеся с русскою жизнию, остались неприкосновенными.
Екатерина II довершила мысль и древних царей, и великие планы Петра: соединила под свою державу почти всю Русскую землю вместе со значительной частью Польского королевства, которое с отделением Западной Руси не могло существовать самобытно в формах анархии, даровала своему государству решительный перевес над соседними народами магометанскими и диктаторский голос в делах европейских, ознаменовав внутреннее управление многими учреждениями для народной промышленности и образованности.
Усвоив все плоды европейской гражданственности без вредных, однако ж, плевел, одушевляемая отличительным свойством народного характера, беспредельною преданностию вере и престолу, Россия была непоколебима среди всеобщего потрясения западных государств Французскою революцией) и под знаменем Александра I избавила Европу от величайшего из завоевателей.
Наконец, с восшествием на престол императора Николая I начался современный нам период русской истории: живее, чем когда-либо, пробудилась мысль о необходимости органического устройства державы, основанного на истинных началах народности и образования.
Сообразно с общим отличительным ходом событий нашего Отечества я разделяю русскую историю на две главные части: на Древнюю и Новую; каждая из них подразделяется на свои периоды.
I. Древняя история, от начала Руси до Петра Великого (862—1689), изображая постепенное развитие трех главных элементов, из коих возникла русская жизнь, славянского, норманнского и византийского, под влиянием в одной части, с половины XIII в., монголов, в другой, с конца XIV, поляков, представляет следующие явления:
1) основание Руси, соединение славян в общество гражданское господством норманнов, христианскою верою и законодательством Ярослава;
2) разделение Руси по праву удельному на несколько союзных княжеств в Рюриковом потомстве; семейные споры князей за власть верховную (1054—1243);
3) покорение Руси монголами и борьба ее с иноплеменными народами на западе до разделения Русской земли на Восточную и Западную (1243—1328);
О системе прагматической русской истории
181
4) постепенное соединение удельных княжеств Восточной Руси в государство Московское-, образование в Западной Руси Великого княжества Литовского и начало тесного союза его с Польшею (1328—1462);
5) борьба государей московских с монголами за право независимого господства в Восточной Европе, с Польшею за Литовское княжество. Самостоятельность Восточной Руси под именем Русского царства’, соединение Западной с Польшей (1462—1598);
6) потрясение Русского царства самозванцами, Великого княжества Литовского — Униею;
7) возобновление борьбы русских царей с Польшей за Литовское княжество, при явном стремлении Восточной Руси к благоустройству, при новых усилиях польского правительства уничтожить народность в Западной Руси (1613—1689).
II. Новая история, от Петра Великого до смерти Александра I (1689—1825), имея отличительным характером изменение древнего образа жизни, деятельное участие России в делах европейских и быстрое развитие умственных и промышленных сил, представляет следующие главные явления:
1) преобразование Русского царства в Российскую империю Петром Великим, при сильном влиянии европейской жизни в царствование первых его преемников. Изнеможение Западной Руси под игом поляков (1689—1762);
2) начало органического устройства Российской империи и соединение всех почти русских земель в одно целое Екатериной II (1762—1796);
3) решительное участие России в судьбе европейских государств, при новых мерах к внутреннему благоустройству, при очевидном смягчении нравов и быстром развитии умственных и промышленных сил (1796—1825);
4) наконец, отличительный характер современного нам периода есть органическое развитие сил государства из собственных начал его и в свойственных ему формах образования (1825—1836).
Указав на общий ход событий и сообразно с ним разделив отечественную историю на две главные части, с подразделением каждой из них на периоды, я должен показать начала системы, коей, по моему мнению, надобно следовать при рассмотрении подробностей каждого периода. Но как эти начала выводятся не из умозрительных гипотез, а из сущности самых событий, подробное же изложение всех явлений было бы здесь неуместно, то я ограничусь указанием общих правил и постараюсь применить их к древней русской истории, или к пространству времени от начала Руси до Петра Великого.
182
Н. Г. Устрялов
Выше замечено мною, что история государства есть не собрание биографий, а картина постепенного развития жизни общественной или, правильнее, изображение переходов гражданского общества из одного состояния в другое. Это развитие и эти переходы бывают следствием преимущественно, впрочем не всегда, действия людей, коим судьба вверяет кормило правления. Главные действователи, с яркими, выразительными чертами, должны стоять на первом плане картины минувшего; окрест их обрисовывается в приличной перспективе все, что выражает век, что окружает исполнителей велений судьбы и, так сказать, составляет их сферу, от коей они не могут отделиться и сообразно с коею действуют. Бытописатель обязан вникнуть во все свойства главных героев, узнать их характер, страсти, душу, ум, подробности семейной жизни, отношения, связи; но на все сие он смотрит как на пружину событий, как на источник явлений; он должен дать ясное отчетистое понятие о своих героях, но только потому, что видит в них орудие или виновников перемен государственных; предметом же его сочинения, содержанием его повести, должен быть ряд событий или то, что делалось в государстве, что его усиливало, ослабляло, возвышало, унижало, и в особенности то, что оставляло по себе глубокие следы. Для сего мы в некотором смысле олицетворяем государство и описываем не жизнь государей, а его собственную жизнь — его ум, представителем коего везде правительство, его религиозные и нравственные понятия, его знания, искусство, наконец, самый образ жизни, рассматривая каждый предмет или как выражение государственной жизни в известный момент, или [как] зародыш, приготовление последующих перемен, или как пружину событий. Не упускаем из вида влияния и внешних обстоятельств, дававших направление судьбе государства. При изложении каждого периода, или известного пространства времени, ознаменованного своим отпечатком, прежде всего я указываю смысл его или в общих чертах объясняю, какая настала перемена в судьбе государства, отчего и почему; далее рассматриваю постепенно ряд господствовавших событий, обрисовывая их от самого начала до окончания и подводя под главные общие явления все частности; наконец, ловлю моменты пред началом новой перемены или новой решительной эпохи и означаю, в каком состоянии находилась Россия, какую имела она сферу пред наступлением нового переворота дел, вследствие предшествовавших событий, относительно к главным условиям жизни общественной, к образу правления, к вере, промышленности, образованности, ко всем категориям, в коих выражается жцзнь государства. В пояснение моих мыслей предлагаю общий взгляд на Древнюю историю нашего Отечества.
О системе прагматической русской истории
183
Прежде всего я считаю нужным поставить читателя в такое положение, чтобы он мог смотреть с правильной точки на ряд событий, который пред ним постепенно открывается. Для сего рассуждаю о цели изучения отечественной истории, вывожу из того предмет ее и показываю, какое место занимает она в системе наук общественного образования. Далее показываю средства к основательному изучению отечественной истории, разделяя их на два разряда, на источники и на критические исследования, и объясняю, что представляет наша историческая литература в том и другом отношении, т. е. какие имеем мы материалы, в каком они состоянии, что из них узнаем, какие предметы исследованы учеными критиками, что нужно еще исследовать. После того указываю на отличительный характер нашей истории или на те главные явления, которые в ней замечаем, и, основываясь на этом характере, разделяю все события на известные разряды. Обо всем этом говорено мною выше. Правильное объяснение цели, предмета, значения отечественной истории я считаю необходимым условием прагматического сочинения, в каком бы виде ни было оно обработано, в виде ли учебной книги или в форме художественной, потому что у нас вообще понятия об истории еще слишком неопределенны, что во многих лучших книгах находим или общие похвалы родной старине, или высшие взгляды на идею человечества, между тем как о сущности самого предмета встречаем большею частию поверхностные намеки. Из этого происходит обыкновенно странная несообразность: читатель в предисловии автора видит одно, а в изложении встречает другое. Подробное же исследование материалов в виде особенной статьи я считаю тем более важным и полезным, что, во-первых, одно указание, разумеется систематическое, по возможности полное, принесет большую услугу; во-вторых, при ссылках на тот или другой памятник необходимо надобно определить его достоверность; иначе, как это часто случалось, один и тот же источник мы будем принимать и за истинный, и за ложный, в подтверждение известной гипотезы. Излишним считаю приводить примеры, но не могу не указать на один из самых странных случаев: некоторые из наших писателей отвергают решительно древность и достоверность наших летописей; но те же самые писатели ссылаются на те же самые летописи как на истинные материалы в доказательство своих предположений. Одним словом, автор обязан согласиться со своими читателями в том, чего он будет искать в минувшем, с какою целию и из каких материалов станет заимствовать свои сведения. Само собой разумеется, что он обязан верно следовать своему плану. Для той же цели необходим, по моему мнению, и обзор главных явлений нашей истории, обзор тщательный, отчетис-тый, основанный на сущности дела; он должен ввести читателя в науку.
184
Н. Г. Устрялов
Размышления о ходе истории вообще или о судьбе человечества и о других подобных предметах, не относящихся прямо к русской истории, я считаю решительно неуместными: во-первых, потому, что подобные размышления могут быть весьма любопытною темою для других сочинений; во-вторых, русская история так огромна, так обильна, что и без философских умозрений, разумеется не относящихся прямо к предмету, автору и читателю довольно будет дела; в-третьих, главное же, до сих пор мы заботимся только о том, чтобы узнать, что такое Русь, как она возникла, что было с нею, отчего и почему. Для высших философских взглядов настанет свое время впоследствии, когда узнаем свою историю.
После общих идей об отечественной истории, изложенных в виде Вступления, я рассматриваю самый ход событий. Здесь первый главный вопрос, как возникла Русь, или как начался и в каком виде тот порядок вещей, который служил зародышем, ядром и русского народа, и русской жизни. Дело идет об основании Руси. Все удостоверяет, что она возникла в племени славян, под влиянием норманнов, что господство норманнов в земле славянской завязало первый узел общественный, что христианская вера скрепила его, а правление Ярослава Мудрого, наложив печать закона на главные условия юного общества, определило и утвердило, так сказать, характер Руси. При Ярославе она окончательно основалась. Из сего видно, на какие предметы надобно обратить внимание, чтобы понять основание Руси. Исследование о народах, издревле обитавших в нынешней России до появления славян, я считаю неуместным: во-первых, потому, что о так называемых скифах, сарматах мы не можем ничего сказать определительного; во-вторых, потому, что не знаем, имели ли они какое-нибудь влияние на состав и развитие народа славянского. Иначе, если говорить о скифах, то, по примеру наших летописцев, нам надобно начать свою историю еще справедливее от Ноя. Существенные предметы, заслуживающие самого подробного развития для уразумений начала Руси и русского народа, суть: 1) славяне; 2) норманны; 3) господство норманнов в земле славянской; 4) утверждение в Руси христианской веры и 5) правление Ярослава Мудрого.
Рассуждая о славянах и норманнах как о двух народах, положивших основание Руси, я рассматриваю состояние их от первого появления их в истории до половины IX столетия и стараюсь дать о них идею сколь возможно полную. Для сего показываю, как появились они в историческом мире, к какому племени народов могли принадлежать, как разделялись, как действовали они в других странах, какой имели образ правления, какущ веру, какие понятия и пр. Многие из этих исследований должны основываться на одних догадках, предположениях, анало
О системе прагматической русской истории
185
гии, но вообще, мне кажется, необходимо устранять те гипотезы, которые ни к чему не ведут. Например, подробно говорить об индийском происхождении славян, как некоторые того требуют, едва ли уместно: эта догадка может только подтвердить древность славянского племени, но для сей цели достаточно вникнуть в язык, т. е. в организм его, даже без сравнения с другими языками, что будет, мне кажется, и полезнее, и вернее.
С пришествием Рюрика на берега Ильменя начинается господство норманнов в земле славянской и быстрое расширение, их владычества, или пределов Руси. Главные пункты, которые необходимо, по моему мнению, развить подробно, суть: каким образом пришли норманны в землю славянскую, почему летописи называют их варягами, как покоряли они одно славянское поколение за другим, какую систему господства установили и в каком положении находилась Русь пред введением христианства касательно пределов ее, отношений победителей к побежденным, образа правления и степени гражданской жизни.
Введение христианства требует тщательного исследования в отношении: 1) к причинам быстрого и с тем вместе мирного распространения христианской веры, о чем мы можем судить с достоверностию; 2) к следствиям крещения Руси по греческому закону. Здесь в особенности должно обратить внимание на славянский перевод Библии, в коем, мне кажется, должно искать начало религиозного направления, отличавшего постоянно наших предков. Посредством этого перевода святая вера греческого закона слилась с русскою жизнию и составила главный существенный элемент ее.
Наконец, в Ярославе I я вижу государя истинно великого, который довершил безотчетное дело своих предков. Обнаруживая во всех действиях своих дух законодательства, устройства, он не столько изданием письменного закона, сколько образом своих деяний установил в Руси тот порядок вещей, из коего впоследствии развивались главные явления нашей истории; он определил: 1) отношения Новгорода к великому князю; 2) суд и расправу; 3) образ распространения христианской веры; 4) иерархию; 5) отношения Руси к Византийской империи; 6) отношения Руси к Скандинавии; 7) пределы Русской земли; 8) главные основания удельного права. Каждая из этих статей требует подробного развития.
По смерти Ярослава настает удельный период, время самое запутанное в нашей истории, служившее камнем преткновения для всех бытописателей. Я рассматриваю это время следующим образом.
В статье 1-й определяю смысл удельного периода в нашей истории; вижу в нем совсем не то направление дел, которое обнаруживалось до Ярослава: именно до Ярослава было быстрое расширение норманнской
186
Н. Г. Устрялов
стихии, слияние племен в один русский народ; основание Руси как общества гражданского содействием веры и законов. По смерти Ярослава внешнее расширение прекращается; его заменяет продолжительное борение внутреннее. Тут показываю, какой имело оно характер; как смотрели на него наши летописцы, как понимали позднейшие писатели, и нахожу, что, вопреки мнению многих критиков, оно было неминуемое, неизбежное зло, что внутреннее борение есть необходимое условие каждого возникающего государства, доколе не установится брожение разнородных элементов его. Так было в Греции, в Риме, во всей Европе.
В статье 2-й объясняется, почему именно внутреннее борение обнаружилось у нас бранями удельными. Причину тому нахожу в понятиях, принесенных в землю славянскую норманнами, об исключительном господстве одной фамилии и об участии всех членов ее в праве на власть верховную.
В статье 3-й объясняется различие удельной системы от феодальной, с коею многие из наших писателей смешивают ее, в основаниях и в последствиях. Главные черты удельной системы яснее всего обнаруживаются из сравнения ее с феодальною.
В статье 4-й определяются границы удельного периода, или того времени, когда господствующей пружиной была удельная система. Я нахожу, что такое название прилично именно только тому времени, которое протекло от Ярослава I до покорения Руси монголами; что до Ярослава и после монголов заменяли ее иные пружины.
В статье 5-й объясняю, что отличительною чертою удельного периода в собственном смысле было неоднократное образование и уничтожение семейного господства в одном роде; сначала оно возникло в доме Ярослава и рушилось при внуках его; потом возобновилось в одной из отраслей Ярославовых, в доме Владимира Мономаха, и рушилось при детях его; наконец, возникло во многих поколениях и исчезло под ударами монголов. Образование и уничтожение семейного господства было постоянно сопровождаемо спорами старших поколений с младшими; цель сих споров изменялась по мере развития удельных понятий: при детях и внуках Ярослава был спор за уделы; при детях и внуках Мономаха за Киевский престол, или за первенство; наконец, после Юрия Долгорукого обнаружилась распря между многими княжествами как независимыми государствами, в коих повторялась история Яросла-вичей и Мономаховичей. Вследствие сего удельный период представляет четыре главных явления: 1) уничтожение союзной системы, установленной Ярославом; 2) возобновление Ярославовой системы Мономахом; 3) уничтожение. Мономаховой системы; 4) разделение Руси на несколько союзных систем.
О системе прагматической русской истории
187
Чтобы дать ясное понятие о первом явлении, которое повторялось неоднократно в удельном периоде, я показываю: 1) основания Ярославовой системы и нахожу, что она имела три главных начала: а) право на удел только старших представителей княжеского дома и безудель-ность младших; Ь) право удельных князей на пожизненную собственность; с) право великого князя или старшего в роде быть главою Руси; 2) непрочность Ярославовой системы и неизбежность распрей, источниками коих были: а) неопределительность отношений великого князя к удельным; Ь) устранение младших поколений от уделов; с) слабость первых преемников Ярославовых.
После сего излагаю самые события от смерти Ярослава до восшествия на престол Киевский [Владимира] Мономаха; они суть: 1) вражда старших поколений с младшими, или Ярославичей с Ростиславом Новгородским и Всеславом Полоцким; 2) междоусобие старших поколений, или Изяслава Киевского со Святославом Черниговским и Всеволодом Переяславским; 3) возобновление вражды старших поколений с младшими при Изяславе и Всеволоде; 4) междоусобие внуков Ярославовых за новый дележ Русской земли, прекращенный съездом в Любече; 5) возобновление междоусобий внуков Ярославовых после Любечского договора, прекращенное внешними опасностями со стороны половцев.
С восшествием Мономаха на великокняжеский престол настает второй период удельной системы, возобновление времени Ярослава, которое продолжается и при сыне его Мстиславе I. Здесь следует объяснить подробно: 1) каким образом Мономах присвоил престол мимо старшего поколения; 2) какая была политика его; 3) как утверждал он свое влияние на уделы; 4) как довершил план его Мстислав Великий и 5) как установилось господство дома Мономахова во всей Русской земле.
Смертью Мстислава, Мономахова система начинает разрушаться; падение ее есть предмет 3-го периода удельной системы; она рушилась от двух главных причин: 1) от междоусобий детей и внуков Мономаха, или от повторения прежней вражды дядей с племянниками; 2) от стремления к первенству князей черниговских, увлекших за собою и другие поколения. Сперва обнаружились междоусобия в самом роде Мономаховом, по случаю спора Юрия Долгорукого с племянником Всеволодом Мстиславичем; этими междоусобиями воспользовались Ольговичи, чтобы утвердить свою власть в Новгороде и в самом Киеве. Неминуемым следствием была вражда дома Мономахова с Олеговым. Все это ослабляло союз удельных князей с великим князем; наконец он рушился окончательно после присвоения Киевского престола Изясла-вом Мстиславичем, хотевшим быть главою Руси не только мимо старшего рода Ольговичей, но и мимо своих дядей. С восшествием его на
188
Н. Г. Устрялов
Киевский престол настало всеобщее волнение Руси: Изяслав должен был воевать с Ольговичами, хотевшими возвратить утраченное первенство и отмстить за одного из своих родственников, с Юрием Долгоруким и другими дядями, считавшими за стыд повиноваться племяннику; с Владимиром Галицким, союзником Ольговичей, и со всеми другими князьями. Изяслав устоял на своем, одолел врагов геройским мужеством, искусною политикою и умер великим князем, но под громом удельных браней, низринувших престол великого князя и разорвавших Русь на части.
Смертью преемника его, Юрия Долгорукого, рушилась установленная Мономахом система соединения русских княжеств в одно целое властию великого князя киевского. Понятие о праве поколений на власть наследственную, на самостоятельность неограниченную, достигло полного развития, уничтожило понятие о первенстве киевского владетеля, разорвало союз частей и раздробило Русь в роде Владимира Святого на множество княжеств независимых, из коих каждое представляло мир отдельный, принадлежало исключительно одной фамилии и дробилось в отраслях ее на новые княжества. Здесь везде повторялась история прежней Руси, только в меньшем объеме, ограничиваясь отраслями одного рода: те же междоусобия дядей с племянниками, то же стремление к первенству одних фамилий, то же противодействие других. При внутреннем волнении княжества еще сталкивались друг с другом за право владения Киевом и Новгородом, которые, переходя из рода в род, напоминали о первенстве их владетеля. При таком взгляде на последний, или четвертый, период удельной системы, очевидно, что единственное средство дать о нем ясное понятие есть изображение событий каждого из господствовавших поколений отдельно; надобно в историческом рассказе вести их одно за другим и не разрывать истории, например суздальских поколений, вставками из современной истории волынских, черниговских, галицких и прочих, именно потому, что, как выше заметил я, нет никакого повода связывать с действиями князей суздальских действия галицких и прочих. От этого недосмотра происходила преимущественно запутанность удельного периода в сочинениях всех наших историков от Татищева до Карамзина и Полевого. Четыре главные отрасли, из коих одна скоро пресеклась, разделившиеся в конце XII и в начале ХШ в. на многие ветви, господствовали в Русской земле от смерти Юрия Долгорукого до нашествия монголов: первая в роде Всеслава Полоцкого; вторая — Володаря Перемышльского; третья — Святослава Черниговского и четвертая — Владимира Мономаха. В поколениях :-)тих домов образовались самостоятельные системы как отдельные миры, имевшие свои средоточия, своих великих князей:
О системе прагматической русской истории
189
Полоцкая, Галицкая, Черниговская, Северская, Рязанская, Муромская, Волынская, Смоленская, Суздальская, сверх того Новгородская.
Невзирая, однако ж, на раздробление Руси, единство ее, как выше мною замечено, не исчезло; ее связывали в одно целое крепкие узы: язык, вера, господство одного дома Владимира Святого, убеждение в необходимости единодержавия, внутреннее устройство. Рассмотрение сих условий русской народности и следствий удельной системы на развитие умственных и промышленных сил составляет предмет особенной главы, коей оканчивается период уделов; приходят неожиданно монголы, и дела принимают иной оборот.
Период Монгольский, или пространство времени от покорения Руси монголами до Иоанна III, представляет две противоположные картины: в первой видим разъединение русских сил и беспримерное в истории злосчастие нашего Отечества, терзаемого внутри собственными князьями, извне монголами, шведами, ливонцами, поляками. Тяжкие, беспрерывные удары довели Русь до крайнего изнеможения, до последнего предела бедствия народного, за коим ожидала ее или смерть, или новая жизнь. В половине XIV в. совершился перелом, и взорам нашим открывается иная картина. Большая, лучшая часть древней Руси Ярославовой, исключая области Псковской, Новгородской, земли Суздальской и Рязанской, была исторгнута из власти монголов князьями не Рюрикова племени и подпала господству потомков литовского государя Гедимина; сохранила веру, язык, нравы, обыкновения, отчасти гражданское устройство; но, утратив господство природных князей, по вступлении внука Гедиминова Ягайло на польский престол должна была разделять судьбу Польши, участвовать во всех войнах ее, в самых неустройствах внутренних и терпеть гонение за веру. Еще горшая участь грозила остальной Руси Восточной, подвластной монголам: народ привыкал к рабству, безмолвно коснел в невежестве и в суеверном страхе смотрел на свою неволю как на удел, назначенный Провидением. Князья гордились милостию хана, кланялись в Орде и только заботились, чтобы он не отдал их престолов совместникам или своим баскакам. Распри их казались непримиримы. Более чем когда-либо они разрознили русскую силу и, не помышляя о свержении ига, тем менее готовились к отпору литовских завоевателей, которые в упоении своих успехов уже переносили победоносное оружие за самый Днепр, чтобы исхитить из рук монголов и присвоить себе развалины нашего Отечества. Последняя искра русской жизни должна была угаснуть в неминуемой кровавой борьбе наших повелителей. Но прежде чем началась эта борьба, святая вера успела одушевить Восточную Русь религиозным энтузиазмом, приготовить ее к перенесению всех бедствий, возбудить
190
Н. Г. Устрялов
непримиримую ненависть к чужеземному владычеству, сберечь неприкосновенным народное достояние, язык, нравы, законы, и под сению Москвы Русь воскресла к новой жизни. С половины XIV в. возникает в Восточной Руси могущественное государство Московское, между тем как на западе образуется не менее сильное, столь же обширное Великое княжество Литовское.
Этот ход событий определяет, какие предметы должны быть рассматриваемы в Монгольском периоде. Прежде всего необходимо дать ясную идею о монголах и о покорении ими Русской земли. Тут рассматриваются следующие статьи: 1) состояние монголов до Чингисхана, с объяснением племен, населявших Среднюю Азию в конце XII столетия; 2) завоевания Чингисхана в Азии; 3) первое случайное столкновение монголов с русскими на берегах Калки; 4) завоевания преемников Чинги-совых; 5) нашествие монголов на Русь Северо-Восточную; 6) нашествие монголов на Русь Юго-Западную; 7) начало и устройство Золотой Орды и утверждение власти ее над Русью; 8) главные черты монгольского владычества в первый век рабства. Подробное развитие означенных мною статей должно показать в особенности, в чем состояло наше иго, о коем в лучших сочинениях наших встречаем по большей части только поверхностные намеки, между тем как исследование характера монгольского ига должно пояснить не только все события целых двух веков, но и внутреннее устройство после монголов.
Рассуждая о событиях первого века монгольского, мы должны рассматривать отдельно судьбу Восточной Руси от судьбы Западной. В Восточной Руси яснее других выказываются следующие явления: 1) благоразумная политика Ярослава Всеволодовича и Александра Невского в отношении к монголам, спасшая Русь от конечной погибели; 2) безрассудные распри сыновей Александра Невского; 3) вражда внуков Александра Невского с родом Ярослава Т верского. Эти междоусобия, унизив достоинство великого князя, давали монголам повод неоднократно напоминать Руси времена Батыевы. В то же время теснят ее западные соседи, подстрекаемые Папою, шведы и ливонские рыцари. Тогда же выходят на сцену и литовцы. Как набеги западных соседей не имеют почти никакой связи с внутренними междоусобиями и возобновлялись беспрестанно при каждом великом князе, не касаясь даже его отчины, то я полагаю вести их отдельною статьею. Здесь всего приличнее говорить об основании Ливонского ордена и о народах литовских.
Рассматривая судьбу Западной Руси в первый век монгольского периода, надобно обратить особенное внимание на сосредоточение русских княжеств за Днепром в одно могущественное государство Галиц-кое, главою коего был дом Романа Волынского, на отношения его
О системе прагматической русской истории
191
к монголам, Литве, полякам и венграм. Наконец, общий взгляд на состояние Руси пред началом государств Московского и Литовского должен дополнить картину первого века монгольского периода и раскрыть сцену, где будут действовать Иоанн Калита и Гедимин. В этом обозрении должно показать, что первенствующими княжествами в Восточной Руси в начале XIV в. были Московское, Суздальское, Тверское; что к системе их относились Рязанское, Северское, Смоленское, Черниговское, Новгородское и Псковское; что в Юго-Западной Руси образовалось отдельное Галицкое; что в Кривской области утвердились князья уже не Рюрикова дома; что в начале XIV в. отношения князей были самые запутанные, что рабство угнетало Русь всею тяжестью и что Золотая Орда была неодолима по-прежнему.
Во втором периоде монгольского владычества, как мы выше заметили, образовались в Русской земле вместо многих удельных княжеств два государства: Московское и Литовское. Каждое из них возникло отдельно. Рассматривать их следует также отдельно, но в равной степени, ибо долго нельзя было решить вопроса, кому властвовать в Русской земле, дому ли Иоанна Калиты, роду ли Гедимина. Прочное начало соединению княжеств Восточной Руси в одно целое, в одно государство Московское, положил Иоанн Калита. Могущество же государства Московского утвердил Димитрий Донской. Постоянным правилом Калиты и сыновей его было: 1) дать власти великого князя ту силу, которую имела она при Ярославе Мудром и Владимире Мономахе; 2) утвердить право великого князя исключительно за своим родом; 3) увеличить наследственную отчину, Московское княжество, приобретением новых областей и городов более прикупкою, чем силою. Димитрий довершил великую мысль Калиты; возвысив свой дом выше всех домов удельных, на чреду царскую, главою Руси монгольской, он оставил своим преемникам довершить то, что сам начал: сосредоточить русские силы в одну державу Московскую, спасти ее от Литвы, вырвать из рук монголов и утвердить новое право престолонаследия, которое одно могло подавить удельную систему, по нисходящей линии. Два поколения созревала мысль Калиты; еще более требовалось времени, ума, благоприятных обстоятельств, чтобы исполнить планы Донского. Хотя они были неминуемым следствием того, что уже совершилось, и развивались, так сказать, сами собой, вопреки всем препятствиям, тем не менее они могли исчезнуть так точно, как исчезла система Мономахова, если бы благоразумный преемник Димитрия продолжительным правлением не дал времени окрепнуть делу отцовскому. Внук Донского, невзирая на всю слабость, мог передать достоинство великого князя, мимо двоюродных братьев, сыну своему Иоанну, который начал новую эпоху в истории русского народа.
192
Н. Г. Устрялов
। Образование Литовского княжества, возникшего во второй век нашего рабства, вместе с государством Московским, многим историкам кажется непонятною загадкою: обыкновенно спрашивают, каким образом народ слабый, малочисленный, упорный в идолопоклонстве, плативший некогда русским князьям дань скудную лыками, вениками, теснимый со всех сторон сильными соседями, орденом Тевтонским, рыцарями ливонскими, русскими князьями, польскими государями, одним словом, народ литовский, мог в короткое время, без явных побудительных причин, присвоить силу исполинскую, завоевать все пространство от Западной Двины до Дуная, от Угры до Сана, соединить покоренные народы в государство благоустроенное и своим оружием привести в трепет самих монголов? Предложив такой вопрос, бытописатели оставляют его без ответа. Но стоит только вникнуть в отношения Литвы к Руси, чтобы понять, что такое было княжество Литовское и как оно достигло в конце XIV в. до степени первенствующего государства в Восточной Европе. Главное недоразумение проистекает оттого, что польские писатели успели уверить нас, будто бы народ литовский завоевал половину Русской земли оружием, а Польша, в свою очередь, присоединила к себе Литовское княжество по какому-то непонятному праву. Мы, не вникнув в сущность дела, поверили полякам, и от Татищева до Карамзина говорили то же самое. Рассматривая два эти важных вопроса, я нахожу: Литва в собственном смысле, ограничиваясь нынешнею Виленского губернией, и прежде и после Гедимина всегда была народом малочисленным, подвластным чуждому влиянию во всех условиях жизни общественной: она могла грабить соседственные княжества русские и польские только от раздоров и слабости их владетелей, так точно, как грабили нас печенеги, половцы, болгары; первый храбрый князь без труда ее обуздывал. Вспомним победы Романа Волынского, Даниила Галицкого, Александра Невского. Никогда не имела она и гражданственности самобытной, заимствовав внутреннее устройство или от русских, или от поляков, удержав один язык, и то в низших сословиях. Князья литовские успели утвердить свою власть в Западной Руси не победами своего народа, а иными средствами. Прежде всего надобно заметить, что они с давних времен, задолго до Гедимина, тем более после него, были в тесных родственных связях с потомками Владимира Святого. Сыновья их обыкновенно женились на русских княжнах; дочери выходили за русских князей. Это родство так было постоянно, так часто возобновлялось, что со времен Миндовга редкий из литовских князей не принадлежал по женскому колену к роду Владимира Святого. ,Так, племянница Миндовга была за Даниилом Романовичем Галицким; дочь его — за Шварном Данииловичем; Оль-
О системе прагматической русской истории
193
герд, сын Гедиминов, женат был на княжне тверской; другой сын, Любарт, на княжне волынской; сын Ольгердов, Корибут, на княжне рязанской; другой сын, Свидригайло, на княжне тверской; дочь его была за Борисом Константиновичем Суздальским; другая — за князем черниговским; дочь Кейстута за Владимиром Андреевичем Храбрым; дочь Витольда, София, за Василием Димитриевичем, сыном Донского.
Неминуемым следствием родства князей литовских с русскими было другое важное обстоятельство, тесно соединявшее одно поколение с другим; крещение большей части литовских князьков по греческому закону.
Не только Воишелг и Довмонт, причисленный нашею церковию к лику святых, но и все дети Ольгерда исповедовали русскую веру, даже сам Ягайло, крещенный папою как язычник. Народ литовский большею частию оставался в язычестве, ибо русское духовенство никогда не употребляло насилия к обращению идолопоклонников; но князья литовские, рожденные от русских княжон, женатые на русских княжнах, крещенные в русскую веру, видели в потомках Владимира Святого кровных братьев. Русские князья смотрели со своей стороны так же точно и на литовских князей: вели с ними споры и войны в том же смысле, как воевали друг с другом, уступали уделы, менялись ими, отнимали их, ссорились, мирились, роднились. Так, Воишелг уступил все свое государство сыну Даниилову, Шварну; так, внук Даниилов отдал детям Ге-диминовым Владимир-Волынский; один сын Ольгердов помогал Мамаю против Димитрия Донского; другие дети поддерживали Димитрия, много содействовали к победе Куликовской и получили от сына Донского уделы даже в княжестве Московском. Одним словом, уже со времен Миндовга, а может быть и ранее, литовские князья так тесно были соединены с русскими, что можно было бы согласиться с современными сказаниями о происхождении их от князей полоцких, из рода старшего сына Владимира Святого, если бы наши летописи не удостоверяли, что не все они были христиане и что некоторые оставались в язычестве, чего, без сомнения, не могло бы случиться с потомками Владимира Святого.
Вникнув в отношения литовских князей к русским, мы легко поймем, как возникло Литовское княжество, т. е. почему русский народ за Днепром признал над собою власть иноплеменного дома. Дело в том: Гедимин сначала утвердил свою власть в Полоцком и Кривских княжествах; отсюда приготовил господство в большей части Юго-Западной Руси свойством с потомками Даниила Романовича и довершил приобретение оной силою оружия, действуя русскими против русских, так точно, как действовали и прежде и после него потомки Владимира Свя
194
Н. Г. Устрялов
того друг против друга. Благоразумное правление скрепило его державу: он не теснил вероисповедания, не отменял древних уставов, признавал верховный суд московского митрополита в делах церковных. Русские без прекословия повиновались ему, уже привыкнув к частым переходам уделов из рук в руки, из одних поколений в другие, если только они были отраслями господствующего племени; литовские же князья, по темному преданию, коему, впрочем, верили современники, еще более по родству их с русскими князьями, считались потомками Владимира Святого и уже давно принадлежали к владетельному дому. К этому присоединилось важное обстоятельство, более всего утвердившее власть Гедимина: в Чернигове, Киеве, на Волыни видели в нем избавителя от тягостного рабства и грозного соперника монголам, которые не раз, но всегда тщетно старались овладеть Литвою; удаленный от гнезда монголов, от Золотой Орды, литовский князь не вступал в явную ссору с Узбеком, даже дозволял приходить его баскакам за дарами, но не думал ехать в Орду с поклоном и смело ополчался на злодеев, державших сторону потомков Данииловых. 11реемники же его отказались от всяких дружелюбных сношений с Ордою, и тем заслужив признательность своих новых подданных, еще более утвердили свою власть любовию народною. Сообразив все вышесказанное, я нахожу, что основанная Гедимином держава, под именем Великого княжества Литовского, была чисто русская, что не только религия, язык, гражданское устройство выражали русский отпечаток, но и самые князья в глазах современников принадлежали к владетельному дому Владимира Святого.
Сын Гедиминов Ольгерд, действуя как явный враг монголов, не мог быть другом князей московских, подвластных ханам Золотой Орды. Он был в тех же отношениях к Восточной Руси, или к Московскому государству, в каких находился отец его Гедимин к Юго-Западной, или к Галицкому королевству. Как там, так и здесь князья удельные видели в литовских князьях не столько завоевателей, сколько избавителей от ига монгольского: города, более других ненавидевшие рабство, Новгород и Псков, охотно признавали детей и внуков Гедиминовых своими князьями, и если не могли с ними ужиться, то по тем же самым причинам, по коим не ладили с потомками Мономаха. Народ не чуждался их, видя в них ревностных христиан. Оставалось только решить вопрос, кто кого одолеет: сын ли Гедимина, внук ли Калиты? Этот вопрос был решен Димитрием Донским. Он не только не хотел уступить Ольгерду того, чего Литва не успела присвоить в Восточной Руси, но думал присоединить к своей державе и те области, коими она уже владела за Днепром, следуя правилу великого деда своего, что все русские земли должны войти в состав одного государства, подвластного одному
О системе прагматической русской истории
195
семейству. Отселе началась родовая вражда между потомками Гедимина и Калиты. Не надобно, однако ж, представлять себе эту вражду, по примеру наших бытописателей, народною: спор Донского с Ольгердом и Ягайло был спор семейный, в том смысле, как прежде ссорились наши князья Ольговичи и Мономаховичи за уделы, только в обширнейшем смысле. И тот и другой дом стремился к первенству, к господству над всеми русскими землями. Князья западные из рода Гедимина старались утвердить свою власть в Смоленске, Твери, Пскове, Новгороде, чтобы присвоить и саму Москву; князья московские из рода Калиты отстаивали эти города и в свою очередь помышляли о распространении своих владений за самый Днепр, покровительствуя даже князьям волынским. Иногда брал перевес владетель Западной Руси, иногда владетель Восточной; даже трудно сказать, от кого более зависели княжества Смоленское, Тверское, Псковское, Новгородское. Одним словом, соединение всех русских земель в одно целое было приготовлено уже при Димитрии Донском. Но судьбе угодно было отсрочить это вожделенное событие, чтобы тяжкими уроками еще боле убедить потомство в необходимости единодержавия в земле Русской: в 1386 г. дом Гедимина вступил на польский престол и, связав судьбу своего государства с судьбою Польши, поставил Западную Русь в такое положение, что она могла соединиться с Восточною только после долговременной, трудной борьбы, ибо с тех пор сама Польша должна была неминуемо войти в состав одной державы Русской.
Соединение Литовского княжества с Польшею есть другой факт, на который большею частию неправильно смотрят и русские, и польские, за ними и французские, и немецкие писатели. Русские говорят об этом важном, в некотором смысле всемирном, более всего для нас достопамятном событии мимоходом, как будто о постороннем деле, например о соединении Швеции с Норвегиею. Поляки нас уверяют, что они овладели Литвою, добыли ее по праву, что она искала их покровительства, их законов и проч. Соединение Литовского княжества с Польшею, по моему мнению, было неизбежно, но только не в том смысле, как обыкновенно уверяют нас. Предлагаю соображения, основанные на фактах.
Прежде всего надобно сказать, что такое была Польша в то время, когда пресекся королевский дом Пястов. Это относится ко второй половине XIV в. Состояние Польши тогда было несравненно злополучнее нашего: невзирая на монгольское иго, на распри князей, у нас все условия жизни общественной были ознаменованы каким-то единством: все стремилось к дружному согласию, и притом все выражало один национальный тип. Власть духовная поддерживала светскую и никогда с нею не спорила; бояре и высшие сословия, не имея даже понятия
196
Н. Г. Устрялов
о правах феодальных, были истинною опорою престола; средние и низшие сословия горели пламенною любовию к своей вере, к своему государю, в коем видели своего судью и защитника. В этом согласии основных элементов государственных заключалась неодолимая сила русского народа. В Польше, напротив того, во всем заметно было чудное разногласие. Король спорил с папою, с императором за королевский титул; с родственниками за краковский престол; удельные князья спорили друг с другом за уделы, с королем за независимость, с вельможами за право суда, со средним сословием за пошлины и оброки, с духовенством за десятину. Народ состоял из природных поляков, из многочисленного класса всельников немецких, из евреев. Те и другие имели свой суд и расправу; сверх того, были еще многочисленные классы привилегированные, имевшие исключительное право монополий. Наконец, в самом языке было разногласие с понятиями: в божественной службе, в делах судебных, в словесности господствовал язык латинский, непонятный для большей части народа; так было и во всей Европе (исключая одной России, где во всех случаях употреблялся один язык русский); но для государств, возникших на развалинах Римской империи, латинский язык был в некотором смысле родным, по крайней мере благороднейшим, в славянской же земле он решительно был чуждым наречием. При таком разногласии прав, понятий, уставов, при всеобщем противоречии основных элементов государственных Польша едва ли могла существовать в виде самостоятельного государства: ей недоставало внутренней силы, чувства народного, которое возникает только под влиянием родных уставов, родного языка, родных обыкновений, при неразрывном согласии всех условий общественных. Ей необходима была опора, которая поддерживала бы это нестройное тело, носившее от самого рождения недуг разрушительный. Она прислонилась было сперва к Венгрии, но, быв оставлена избранным королем Людовиком, примкнула к Великому княжеству Литовскому. На литовском престоле в то время был сын Ольгердов Ягайло: магнаты польские видели в нем страшного врага, боялись, что он завоюет королевство и с радостию услышали, что он хочет жениться на королеве Ядвиге, требуя престола и обещая соединить обе короны. Ягайло наводил такой ужас на поляков, что его считали косматым чудовищем, и юная Ядвига только для спасения своего Отечества от неминуемого завоевания отдала ему свою руку, обещанную прежде герцогу Австрийскому. Этот факт лучше всего объясняет отношения Литвы к Польше: в самом деле, со времен Миндовга литовские князья частыми впадениями в Мазовию обнаружили явное намерение овладеть раздробленною державою Пястов, и, по всей вероятности, ей ие миновать бы этой участи, если бы польские чины не по
О системе прагматической русской истории
197
спешили добровольным соединением с Западной Русью предупредить беду. Доказательством, что этого соединения искали и, так сказать, добивались не литовцы, а поляки, служит ряд событий до второй половины XVI в., из коих видно, что Литовское княжество неоднократно разрывало союз, но что поляки постоянно держались правила возводить на свой престол потомков Гедиминовых.
Я счел нужным несколько подробнее изложить свое мнение о Литовском княжестве, во-первых, потому, что вижу в нем чисто Русское государство, а не чуждую страну; во-вторых, что с судьбою Западной Руси тесно соединяется судьба Восточной Руси; в-третьих, что союз Литовского княжества с Польшею породил важнейшие события в XV, XVI и XVII столетиях; в-четвертых, наконец, что все, мною изложенное, представляется обыкновенно в превратном виде поляками, которые, поработив впоследствии лучшую часть Русской земли, старались изуродовать и историю ее.
В дополнение к обозрению монгольского периода необходимо объяснить следствия ига. Монголы оставили глубокие следы в нашем Отечестве. Влияние их на судьбу Руси наиболее заметно в ходе самих событий, в раздроблении Русской земли на две части, на Московскую и Литовскую, в перевесе дома Иоанна Калиты над прочими удельными отраслями. Это, однако ж, не главное и притом едва ли прямое следствие нашего ига. Правда, поддерживая дом Иоанна Калиты, ханы сильно потрясли удельную систему и приготовили единодержавие; но, соображая свою историю до монголов, мы вправе сказать, что и без них удельная система при новых, лучших понятиях о верховной власти рушилась бы так точно, как пала феодальная в Западной Европе, где зло вкоренилось еще глубже. Притом же ханы не всегда покровительствовали князьям московским: со времен Димитрия Донского они неоднократно покушались исторгнуть у них первенство, отдавая великокняжеский престол князьям тверским, нижегородским, рязанским. Монгольская печать глубоко врезалась в многообразных формах жизни общественной, или внутреннем устройстве, и в характере народном. С первого взгляда влияние монголов на гражданственность русского народа не могло быть значительно: они вели жизнь кочевую, далеко уступали нам в развитии ума, не могли передать нам никаких идей гражданских; управляли нашими предками издали, не смешиваясь с ними; наконец, мы видели в них злодеев, нехристей и все татарское считали поганым. При всем том они властвовали над Русью долго, более двух веков: влияние было неминуемо. Для лучшего уразумения следствий нашего ига я сравниваю в главных условиях жизни гражданской
198
Н. Г. Устрялов
Русь XIII в. с Русью XV в., чтобы видеть, какие перемены произошли в государственном организме. Главные предметы, на кои должно обратить внимание, суть: 1) верховная власть; 2) сословия народные; 3) государственное управление в отношении к сбору податей, суду и расправе; 4) дело ратное; 5) язык; 6) вера.
С половины XV в. в судьбе Руси Восточной и Западной настает важная перемена. В Восточной мы видим блестящее зрелище: разно-властие быстро исчезает; удельная система падает; Орда Сарайская гибнет; потомки Чингисовы не смеют даже думать о господстве над Русскою землею, владения их одно за другим входят в состав могущественного Русского царства. Европа приветствует Москву как новую державу, еще не включает ее в свою систему, но уже охотно ведет с нею деятельные сношения торговые. Русские цари столь же усердно ищут дружбы европейских государей, заимствуют от просвещенных народов плоды искусств и художеств, не изменяя, однако ж, прародительским нравам и обыкновениям; между тем заботятся о лучшем порядке суда и расправы, о военном устройстве, о народной промышленности; в то же время не упускают из вида единоплеменной Руси, отторгнутой Польшею, и с первых лет государственной независимости обнаруживают явное намерение соединить всю Русскую землю под свою державу. Одушевляемое святою верою, скрепляемое самодержавием, Русское царство к концу XVI в. развивает мощные силы. В начале XVII столетия обнаруживается жестокий внутренний перелом, неминуемое следствие пресечения древней династии; после сильного волнения дела приходят, однако ж, в прежний порядок, и государи из дома Романовых, неуклонно следуя политике древних царей из дома Иоанна Калиты, приготовляют Русское царство к занятию почетного места в системе европейских держав.
Иная была участь Западной Руси, неподвластной государям из рода Иоанна Калиты. Случайным обстоятельством связав судьбу свою с судьбою Польши, она около двух веков силилась разорвать тягостный для нее союз и нередко изъявляла живейшее желание присоединиться к Русскому царству; но Римский двор и польский сенат так хитро расставили свои сети, что Литовское княжество не могло выпутаться из них и добровольно отказалось от самостоятельности в то самое время, когда Русское царство, вконец разорив монгольские улусы, утвердило свое бытие могущественное. Первым следствием окончательного соединения Западной Руси с Польшею было своеволие магнатов, угнетение низших сословий, расстройство гражданского порядка; вторым — внутренние междоусобия и опустошительные войны внешние, коих не
О системе прагматической русской истории
199
в силах было устранить слабое польское правительство; третьим, и самым несчастным следствием, было жестокое гонение Православной церкви, равно бедственное и для Западной Руси, и для Польши.
Сообразно такому взгляду на события от половины XV в. до конца XVII столетия я рассматриваю в хронологическом порядке деяния русских царей следующим образом: Иоанн III ознаменовал свое правление: 1) уничтожением удельной системы; 2) покорением Новгорода; 3) свержением ига; 4) началом присоединения русских земель от Литовского княжества к Московскому государству; 5) сближением с Европою и 6) внутренним устройством. Василий поддержал его политику, не без успеха боролся с Литвою, с Крымом, с Казанью и довершил уничтожение удельной системы.
В царствование Иоанна IV заметны три отличных периода: 1) суровое правление Елены и десятилетние смуты вельмож; 2) блестящие дела Сильвестра и Адашева и 3) грозное правление самого Иоанна.
При Феодоре Борис Годунов возобновил умную, дальновидную и с тем вместе осторожную политику Иоанна III. Важнейшим действием его было учреждение Патриаршего престола и начало укрепления крестьян за помещиками. В учреждении Патриаршего достоинства некоторые писатели видят какой-то расчет мелкого честолюбия, предполагая, что Годунов, уже помышляя о короне, думал найти себе твердую опору в особе патриарха, который своим саном мог его поддерживать. Мнение едва ли справедливое: в таком случае митрополит мог оказать ему ту же самую услугу, надобно было только избрать в первосвятители преданного человека. Кроме того, благочестивый Феодор едва ли согласился бы без важных побудительных причин на такое нововведение в церкви; да и сами греческие патриархи не решились бы дать России первосвятителя, который лишал их всех выгод, получаемых ими от нашего Отечества. Я полагаю, что умный Годунов хотел противопоставить папе равносильного соперника, чтобы поддержать православие в Западной Руси и тем крепче связать ее участь с судьбою Восточной Руси.
Рассматривая современное положение Западной Руси с половины XV в. до конца XVII, я обращаю внимание: 1) на отношения Литовского княжества к Польше до 1569 г.; 2) на окончательное соединение Литвы с Польским королевством; 3) на постоянное стремление Западной Руси расторгнуть союз и признать главою царя православного; 4) на меры польского сената и Римского двора скрепить этот союз; и 5) в подробности объясняю важнейшую из этих мер — Унию. 1569 годом прекращается отдельная история Литовского княжества. Но бытописатель не должен упускать его из вида и обязан показать, какими средствами поляки старались подавить в нем русскую народ
200
Н. Г. Устрялов
ность. Полагаю, что объяснение результатов польской политики удобнее всего отнести к концу XVII в., когда необходимо бросить общий взгляд на древний русский мир, о чем сказано будет ниже.
Отличительный характер времени самозванцев, мне кажется, был следующий: это был перелом, потрясший Русское царство при переходе державной власти от древней династии к новой. В главной идее он сходствует с подобными переворотами западных народов; и там, и здесь возникал спор за корону между многими искателями. Тем не менее события, ознаменовавшие его, беспримерны в истории. Он представляет странную борьбу двух венценосцев, равно умных, хитрых, избранных государственными чинами, с неизвестными бродягами, увлекавшими за собою все сословия одним именем младенца, давно лежавшего в могиле. Русский народ, одушевляемый свойственною ему привязанностию к роду законных царей своих, вопреки всем свидетельствам, не хотел верить, чтобы дом Иоаннов мог угаснуть, думал спасти последнюю отрасль его и до того простер свое заблуждение, что даже после Расстриги стоило только Жиду назвать себя Димитрием, чтобы видеть полцарства Русского у ног своих. Ослепление продолжалось целых 6 лет. Впоследствии, когда неоднократные уроки образумили наших предков, страсти уже не знали границ, и внутренние неустройства наши приняли характер обыкновенного в подобных случаях безначалия: возникли партии, вмешались соседи, начались междоусобные войны, явились защитники народной славы, национальное чувство пробудилось и, поддерживаемое религией, спасло Русь, вручив судьбу ее дому Романовых.
При таком ходе событий внутренний перелом Русского царства, неминуемое следствие прекращения древней династии, отличается от подобных случаев, встречающихся в истории прочих держав, особенным характером, в коем отразилась вся душа русского народа. Это не был кровавый спор за веру, потрясаемую сектами, столь несвойственный русским; ни политический раскол, порожденный неясностью или столкновением прав нескольких фамилий; ни порыв народного своеволия: это было красноречивое выражение двух главных страстей русского народа — беспредельной любви к царскому дому и ненависти к иноземному владычеству. Первая страсть отразилась в удачной борьбе самозванцев с Борисом Годуновым и Василием Шуйским; вторая — в борьбе русского народа с поляками и шведами. Покидая Бориса и Василия, все сословия стекались под знамена Расстриги и Тушинского вора с одною мыслию — спасти царскую отрасль. Когда же обман обнаружился несомненно, все восстало в грозном величии под знаменами Ляпунова и Пожарского за Русскую землю, терзаемую иноземцами. От того время самозванцев, начавшись всеобщим взрывом, чрез не
О системе прагматической русской истории
201
сколько лет кончилось всеобщею тишиною, не оставив никаких следов в государственном организме, не изменив прежних уставов, понятий и отношений, между тем как подобные явления в других странах влекли за собой долголетнее брожение умов и нередко изменяли коренные уставы государственные.
Вследствие сего время самозванцев достопамятно не по влиянию на государственное устройство, а по разнообразию чудесных, почти невероятных событий, по красноречивому выражению народного характера, по действиям лиц, являвшихся на сцене. Оно представляет четыре главных картины: 1) борьбу Годунова с первым самозванцем, кончившуюся падением того и другого; 2) борьбу Василия Шуйского с Тушинским вором, имевшую такой же конец; 3) борьбу русского народа с поляками и шведами за государственную независимость; 4) воцарение дома Романовых. Восшествие на престол Михаила Феодоровича было пределом государственного перелома, неминуемого зла при переходе верховной власти от древней династии к новой. Россия, избавясь от него, как от тяжкого недуга, вскоре уврачевала свои раны и явилась в том же виде, в каком оставила ее древняя династия, не изменив в главных основаниях своего гражданского устройства. Новой династии предоставлена была власть неограниченная, самодержавная; все формы внутреннего организма остались прежние. Тем не менее следствия внутренней и внешней борьбы были ощутительны. Главнейшим плодом ее была взаимная вражда России и Польши: мы не могли простить полякам вероломного вмешательства в наши неустройства, грабежей и кровопролития; они злобились на нас за неудачу своих замыслов, за гибель своих единоземцев.
Характер правления первых трех государей из дома Романовых был, по мнению моему, следующий: Михаилу принадлежит слава благоразумного правителя, соединявшего в себе все необходимые качества для успокоения государства. Величайшее искусство, коего не имели ни Годунов, ни Шуйский, состояло в том, чтобы не охладить к себе любви подданных; умы же в то время так были раздражительны, так легко принимали всякого рода впечатления, что, с одной стороны, каждый неверный шаг вел в бездну, с другой — каждая мудрая мера скрепляла союз государя с подданными. Чистый в совести, непричастный ни одной партии, Михаил покрыл забвением все прежние грехи царедворцев; не хотел знать, кто был приверженцем Годунова, Отрепьева, Шуйского, вора Тушинского или Владислава; не возвышал никого, самых сродников своих, на степень царских любимцев; каждому давал дело по способностям; щадил права людей родословных; разбирал их споры в случае их местничества, оправдывал правых, строго наказывал виновных. Пред судом его были все равны: сам Пожарский, чрез год по изгнании
202
Н. Г. Устрялов
поляков из Москвы, был выдан головою за неправое местничество. Суд нелицеприятный, кротость без слабости, твердость без жестокости приобрели Михаилу всеобщую любовь высших сословий; низшим угодить было не трудно: народ благословлял небо, даровавшее Отечеству царя православного, царской крови, спасителя веры, прав, нравов и обычаев. Более ничего не требовали. В шестой год Михайлова правления Россия наслаждалась уже миром, и только потеря Смоленска с утратою городов прибалтийских напоминала ей минувшие бедствия. Поход Шеина свидетельствует, что Михаил не думал отказаться от своих прав на западные области, но время еще не приспело.
С именем царя Алексея Михайловича потомство привыкло соединять идею государя мудрого, деятельного в устройстве внутреннем, счастливого в делах внешних. Так судят о нем, не зная и сотой доли его деяний; чем более открывается современных свидетельств, тем справедливее становится приговор потомства. Наследовав от отца своего державу, еще не исцелившуюся от ран, нанесенных ей самозванцами и вероломными соседями, бессильную внутри, слабую извне, носившую в недрах своих семена неустройств, взаимного борения сословий, без всякого веса в политической системе западных государств, даже без надежного оплота против неприязненных соседей, ожидавших только случая вновь ограбить и унизить ее, Алексей оставил своим преемникам государство сильное, благоустроенное, с явным перевесом над опаснейшею соперницею, Польшей, со всеми средствами к господству над Европейским Севером, уважаемое на западе, грозное на востоке и юге. Две главные мысли руководствовали Алексеем в делах внутренних: 1) он желал искоренить многообразные злоупотребления, вкравшиеся со времен самозванцев; 2) старался ввести во всем порядок, согласие, все основать на законе, утвердить добрую нравственность, усилить влияние веры. Он не вводил, подобно великому сыну своему, почти ничего нового; не изменял форм управления; не заботился о народном образовании науками и искусствами; вообще усердно держался прародительских обычаев и уставов; но каждой отрасли тогдашней гражданской деятельности указывал место, давал направление, назначал круг действия. Постоянно следуя системе стройного единства и порядка, он не довольствовался, подобно предшественникам, отдельными узаконениями, но все явления государственной жизни озирая во всем объеме, издавал Целые уставы, где главные случаи были предусмотрены и определены законом. Высокая мысль руководила Алексеем в делах внешней политики: подобно Димитрию Донскому, Иоанну III, Иоанну Грозному, Борису Годунову, он понимал необходимость и возможность восстановить Русскую землю в древних ее пределах, сосредоточить ее в одно целое и кончить вековой спор России с Польшею за Литовское княжест
О системе прагматической русской истории
203
во для блага обеих держав. Он действовал в этом смысле так постоянно и верно, что ровно за 100 лет до Екатерины II Польша добровольно отказалась от своей самостоятельности, поручив судьбу свою российскому государю, и если Алексей не успел скрепить союз обоих народов, виной тому были многие случайные обстоятельства; по крайней мере он доказал, что рано или поздно Польша должна войти в состав России.
Царствование Феодора Алексеевича было в полном смысле продолжением государствования Алексея Михайловича, без всякой перемены в политике внешней и внутренней. Юный летами, обремененный телесными недугами, но крепкий духом, Феодор весьма ясно понимал мысль мудрого отца о необходимости даровать государству положительные законы для обеспечения личной безопасности и права собственности и утвердить господство в Малороссии, которое долженствовало вести к расширению нашего владычества в Юго-Западной Руси.
Оканчивая Древнюю историю замечательным правлением царевны Софии, я считаю необходимым бросить взгляд на древний русский мир относительно к тем формам, в коих проявлялась жизнь русского народа, чтобы вполне уразуметь, в каком состоянии находилось наше Отечество пред началом великого преобразования. И как жизнь народа обнаруживается в трех видах, в государственном, общественном и частном, или домашнем, то следует рассмотреть: 1) жизнь государственную, т. е. те формы, в коих Россия являлась в кругу прочих держав как общество гражданское, составленное из разных сословий и управляемое своими уставами; 2) жизнь общественную, или те формы, в коих народ обнаруживал свои нравственные, умственные и промышленные силы; 3) жизнь частную — формы домашнего быта каждого сословия.
Предметы первого отделения суть: 1) государь и подданные; 2) основные законы; 3) образ управления внутреннего и внешнего; 4) устройство церкви; 5) суд и расправа; 6) войско.
Предметы второго отделения: 1) образ промышленности земледельческой, мануфактурной, торговой; 2) монета, мера, вес; 3) науки и художества; 4) язык.
Предметы третьего отделения: 1) нравы и обычаи; 2) одежда, пища, домостроительство и пр.
Для вернейшего понятия о сих предметах должно обратить внимание на то время, когда древняя жизнь наша достигла полного развития и созрела пред серпом Петровым; следовательно, преимущественно надобно рассмотреть XVII столетие, тем более что о предшествовавших веках мы имеем самые скудные сведения. Но как образ нашей жизни XVII в. перелился из прежних форм, то для объяснения его необходимо обозреть каждый предмет в постепенном развитии. В таком смысле в план нашей истории должно войти историческое обозрение церкви, за
204
Н. Г. Устрялов
конодательства, словесности, языка и проч. В том же порядке надобно рассматривать состояние и Западной России: только таким средством можно узнать, что была Западная Россия до соединения с Польшею и чем она стала под игом поляков.
ПОЛОЖЕНИЯ
1. Ощутительный недостаток прагматической русской истории, сообразной с потребностями века, зависит не от скудости материалов, а от неудачного выбора системы как в начертании общего плана, так и в изложении подробностей.
2. При начертании общего плана прагматической русской истории необходимо вникнуть в главный ход событий и вывести начала из господствовавших явлений, в коих отражалась судьба всего государства, не увлекаясь односторонними соображениями хода дел Западной Европы, ибо у нас развитие государственности и народной жизни до Петра Великого совершалось под влиянием иных обстоятельств.
3. Этот план, по самой сущности дела, должен обнимать всю Русь, а не одну только восточную часть ее. В русскую историю необходимо ввести Литовское княжество, возникшее из соединения западных русских княжеств в одно целое, под властью дома Гедимина, так точно, как Московское государство было соединение восточных княжеств в одно целое под властию дома Иоанна Калиты.
4. Литовское княжество, обыкновенно выпускаемое из вида русскими бытописателями, тем более заслуживало их внимания, что в XIV и XV столетиях сомнителен был вопрос, кому властвовать в Русской земле, дому ли Иоанна Калиты, роду ли Гедимина; притом же в обитателях его никогда не исчезала мысль о родстве с государством Московским, живо обнаружившаяся при Иоанне III, Иоанне IV, Феодоре Иоанновиче, Алексее Михайловиче.
5. Один из главнейших недостатков русских бытописателей есть неправильное понятие о методе изложения подробностей: они смотрели на историю государства как на собрание биографий; между тем как она должна быть картиной постепенного развития жизни общественной и народной, или, правильнее, изображением переходов гражданского общества из одного состояния в другое.
6. Изображая судьбу государства, бытописатель в некотором смысле олицетворяет его и описывает не жизнь государей, а его собственную жизнь, — его ум, представителем коего везде — правительство, его религиозные и нравственные понятия, его знания, искусство, наконец, самый образ жизни:, для сего он следит не столько лица, сколько ход самых событий.
О системе прагматической русской истории
205
РУССКАЯ ИСТОРИЯ
ВВЕДЕНИЕ
I. Отечественная история в смысле науки
1. Цель ее. Русская история в смысле науки, как основательное знание минувшей судьбы русского народа, должна объяснять постепенное развитие гражданской жизни его, от первого начала ее до настоящего времени, с тем чтобы, разлив свет на главные условия быта общественного и раскрыв, почему они существуют так, а не иначе, указать: какое место занимает Россия в системе прочих государств; какие правила политики внутренней и внешней наиболее были сообразны с ее выгодами; какие причины, как плоды времени и обстоятельств, ускоряли или замедляли успехи промышленности и образованности.
2. Предмет. Целью науки определяется предмет ее. Русская история достигает своей цели верным изображением последовательных перемен в состоянии Русской державы, с указанием причин тому и следствий. Таким образом, предмет ее — постепенный переход России из одного положения в другое. Как перемены государственные всегда зависят от стечения многих обстоятельств, от причин ближайших и отдаленных, от прямого и косвенного действия их, то история должна обнимать все, что имело влияние на судьбу государства, что оставило по себе следы заметные. Вследствие того она изображает: достопамятные действия людей, управлявших внутреннею и внешнею политикою России; успехи законодательства, промышленности, наук и художеств; влияние религии, нравов и обычаев.
3. Значение русской истории. В системе знаний отечественная история имеет высокое значение и тесную связь со всеми науками общественного образования. С одной стороны, мы со справедливою гордостью можем сказать, что предки наши, застигаемые неоднократно беспримерными бедствиями, каких не вынес бы ни один народ, спасали себя не случаем, не чужеземною помощию, а собственными силами, верою в Провидение, усердием к престолу, любовью к Отечеству, что они умели выпутываться с честью и славою из самых трудных обстоятельств, что страницы нашей истории ознаменованы более делами доблести, нежели порока, и что, наконец, только она описывает деяния Петра Великого. С другой стороны, объясняя постепенное развитие государственного устройства, озаряя в неразрывной цепи веков все отечественное, она разливает яркий свет на гражданскую жизнь нашу, на свойства народа, на положение государства среди соседей, вообще на современное состояние России, о коем правильно можно судить только по сравнению
206
Н. Г. Устрялов
настоящего с прошедшим. Кроме того, после решительного влияния на нас европейского образования, когда пробудилась мысль о народности, обещающая столь вожделенные плоды в будущем, история вернее всех умозрительных исследований может сказать, в чем заключаются элементы русской народности, или те основные начала, из которых развилась наша жизнь государственная, общественная и семейная.
4. Средства к изучению истории. Основательное знание отечественной истории приобретается постоянным изучением всех вообще памятников отечественной старины, или исторических источников, и знакомством с позднейшими изысканиями ученых: первые сообщают живое понятие о старине; вторые поясняют недосказанное ими более или менее удачными соображениями. Исторические источники бывают или письменные, или неписьменные. К первым относятся: 1) сказания современников; 2) акты государственные; 3) произведения наук и изящной словесности. Ко вторым принадлежат: 1) изустные предания; 2) остатки искусств и ремесел.
Сказания современников суть известия тех людей, которые частию сами видели описываемые события, частию узнавали их от других лиц самовидцев и передали потомству сведения о виденном и слышанном в летописях, дневниках, записках, письмах и проч. Как подробное, связное объяснение минувшего этот источник служит основою исторического знания. Пользуясь им, должно смотреть, мог ли современник знать достоверно описанные им события и так ли передал их потомству, как знал. Чем более имел он средств узнать события и чем добросовестнее описывал виденное или слышанное им, тем сказания его любопытнее для потомства: с одной стороны, ни высоким саном, ни обширными сведениями, ни деятельным участием в делах повествуемых он не внушит потомству доверия без любви к истине; с другой стороны, самая детская откровенность будет бесплодною в свидетеле малосведущем или неискусном.
Акты государственные бывают внутренние и внешние, постоянные и временные. К ним относятся: уставы гражданские, военные, церковные, торговые и проч[ие] грамоты и указы по частным случаям; дела следственные; договоры дипломатические. Как памятники действий правительства, они указывают степень образованности, состояние промышленности, правила политики, весь механизм гражданского устройства. Чем обильнее ими история, тем она выразительнее и достовернее: каждое событие, запечатленное актом, в главном основании несомненно, и если новая история далеко превосходит древнюю точностию и полнотою, то сею выгодою она обязана наиболее актам государственным.
Русская история
207
Памятники наук и изящной словесности, нередко выражая характер времени живее самых подробных известий исторических, определяя степень образованности и вкус народа, принадлежат также к историческим материалам. Во всех письменных памятниках должно обращать внимание на язык: как орудие выражения мыслей, еще более как хранилище идей, он дает средства судить о родстве народных поколений, о степени влияния одного племени на другое, о направлении и успехах гражданственности.
Изустные предания суть рассказы о минувшем времени, сохранившиеся отчасти доныне только в памяти народной, отчасти внесенные в исторические сочинения, со всеми признаками сведений о старине отдаленной, дошедших до бытописателя чрез несколько поколений. Предшествуя обыкновенно памятникам письменным и служа основою первоначальной истории каждого народа, они тем любопытнее, чем сообразнее с общим ходом событий, с духом времени и чем менее заключают в себе явно баснословного.
Остатки искусств, художеств и ремесел: здания, монументы, картины, монеты, одежда, оружие, домашняя утварь, также исстари сохранившиеся обыкновения при помощи письменных источников могут живо выражать характер века и часто вести к важным заключениям. Они тем драгоценнее для потомства, чем древнее; в особенности любопытны те памятники, которые, относясь к миру уже исчезнувшему, напоминают гражданский быт, отличный от нашего.
5. Связь событий. Самое подробное знание фактов не принесет существенной пользы, если они не будут приведены в стройную систему, где каждое явление было бы на своем месте как следствие предыдущего и причина последующего; каждое событие имело бы свое знаменованное, сообразное с его важностью, и вело бы к предполагаемой историею цели. Для соединения фактов в одно стройное целое, в одну живую картину минувшего, правильно очерченную и ярко освещенную, необходимо: 1) вникнуть в общий ход событий и найти нить, которая связывает все явления непрерывной цепью; она образуется самим ходом происшествий, влиянием века, гением народа и, по мере изменения тех и других пружин, изменяет свое направление; 2) определить точки, где нить событий изменяется, вследствие стремительного переворота дел или быстрого развития гражданственности, и сообразно этому изменению разделить все факты на несколько разрядов для лучшего обзора и уразумения их; 3) приноровляясь к общему историческому ходу, разместить все явления по мере важности так, чтобы в изображении их соблюдена была точность и соразмерность, с правильною связью причин и следствий.
208
Н. Г. Устрялов
Перспектива, в особенности правильное освещение, необходимы как в живописи, так и в истории.
Из сего следует, что, изучая отечественную историю, должно предварительно составить ясную идею об отличительном характере ее и о тех эпохах, которые производили решительные перемены в судьбе русского народа.
II. Очерк русской истории
1. Эпохи русской истории. Гражданское общество, служившие основою Русской державе, возникло в племени славян, под верховною властию одной господствующей фамилии, главою которой был норманнский витязь Рюрик. Оно получило название Руси и средоточием сначала имело Новгород. В первый век бытия Русь раздвинула свои пределы от берегов Ильменя до порогов Днепровских, до истоков Вислы, Западного Буга, до устья Оки и верховьев Хопра; как все восточные поколения славянского и части финского племени, обитавшие между сими рубежами без всяких почти понятий о жизни гражданской, в патриархальной простоте нравов, признавали неограниченное господство Рюриковых потомков и вошли в состав Руси, средоточием которой стал уже Киев. По введении христианской веры греческого исповедания, при Владимире Святом, они слились в один народ русский и образовали одно государство, получившее окончательное устройство при Ярославе I, который наложил печать закона на главные условия жизни гражданской, определив частию письменными уставами, частию своими действиями суд и расправу, порядок престолонаследия, зависимость князей удельных от великого, права и обязанности духовенства, пределы своей державы и отношения ее к соседям.
Около половины XI в. кончилось основание Руси; с тех пор внешнее расширение ее прекращается; настает борение между потомками Владимира Святого. Это борение, неминуемое следствие современного понятия о праве на удел каждого члена господствующей фамилии, не только не уничтожило единства Руси, но еще более скрепило узы общественные, распространив всюду один язык, одну веру, одни уставы гражданские, утвердив право одного рода Владимира Святого па власть верховную. Мысль о необходимости единодержавия никогда не исчезала.
Прежде, однако ж, чем кончилась семейная борьба Рюриковых потомков и таившая мысль о единодержавии успела сосредоточить народные силы, неотразимые завоеватели, пришедшие из глубины Азии, монголы, покорили всю Русскую землю, обложив ее данью и присвоили себе право возводить и низвергать князей, не изменив, впрочем, внутреннего устройства, оставив неприкосновенными главные элементы государственные: веру, язык, гражданские уставы и право Рюрикова до
Русская история
209
ма на исключительное господство. Тяжкое иго угнетало Русь около двух веков с половиною. В первый век рабства она была беззащитною жертвою ослепления князей, лютости монголов, хищности и фанатизма западных соседей; в начале второго века совершился великий переворот, имевший решительное влияние на судьбу нашего Отечества. Русские княжества к востоку от Днепра постепенно стали исчезать и входить в состав государства Московского, признавая над собою власть одного дома, в роде Иоанна Калиты, потомка Владимира Святого из поколения князей суздальских. Русские княжества к западу от Днепра, кроме Галиции, присоединившейся к Польше, слились также в одно целое и образовали вместе с литовским народом самостоятельное государство, под именем Великого княжества Литовского, главою коего был дом Гедимина. Отселе Русская земля разделилась на две половины, на Восточную, или Московскую и Западную, или Литовскую. Как в той, так и в другой возникает новый порядок вещей, отличный от прежнего.
Русь Восточная, с начала XIV в. оживленная умом князей московских, мало-помалу сосредоточила раздробленные силы, вступая в борьбу с монголами, свергла с себя ненавистное иго, избавилась от неустройства удельной системы и образовала державу сильную, самостоятельную — Русское царство. Главою ее был государь самодержавный, с наследственною властью, переходившею по праву первородства от отца к сыну в роде Иоанна Калиты, а с 1613 г., после жестокого потрясения самозванцами, в доме Романовых. Постоянною целью русских царей по свержении ига до конца XVII в., было: в делах внутренних — органическое устройство государства в духе древних уставов и самодержавия, получившее окончательное образование при царе Алексее Михайловиче и сыне его Феодоре; в делах внешней политики на юге и востоке — обуздание татарских орд, покорением их русскому скипетру, на западе — постепенное сближение с Европою торговыми связями и возвращение земель за Днепром и при Балтийском море, искони составлявших часть Русской земли. Вследствие сего главным явлением истории Русского царства было постоянное развитие мысли о необходимости восстановить Русскую землю в тех пределах, которые имела она при Ярославе и около трех веков после него; из этого источника проистекали все наши споры с Польшею, Ливонским орденом и Швециею, овладевшими многими областями нашего Отечества во время бедственного рабства.
Русь Западная до конца XVI в. оставалась под властью князей литовских, в роде Гедимина, но так же, как и Восточная, спасла свою веру, свой язык, свои уставы гражданские. Следовательно, самые крепкие узы связывали ее с Восточною Русью, и народ, свято сохраняя закон прародительский, неоднократно обнаруживал живейшее желание воз
210
Н. Г. Устрялов
вратиться в подданство царя православного, целыми областями присоединяясь к его державе. Ни в той, ни в другой части Руси мысль о соединении их в одно целое никогда не исчезала: еще в начале XIV в., когда блеснул первый луч надежды на освобождение от ига монголов, владетели Москвы приняли титул великих князей «сея Руси. Она живо пробудилась со времен Иоанна III, которому добровольно поддались многие области, составлявшие часть Литовского княжества. Случайное обстоятельство полагало преграду к слиянию и прочих областей в единое целое: Польша, страшась могущества потомков Гедимина, примкнула к их державе, избрав на свой престол внука его Ягайло, и всеми мерами старалась отклонить опасное для нее соединение Западной Руси с Восточною. Но как, с одной стороны, русские цари имели неотъемлемое право на Западную Русь, где предки их водворили жизнь гражданскую и святую веру, где в полном блеске развилась русская жизнь, и при единодушном желании той и другой части быть под властью одного государя, соединение рано или поздно было неизбежно; с другой же стороны, судьба Польского королевства была уже неразлучна с судьбою Великого княжества Литовского, то, по естественному порядку вещей, сама Польша должна была неминуемо войти в состав одной державы Русской. Эта истина была очевидна в XVI и в XVII вв., когда по пресечении династии Ягеллоновой благомыслящие поляки, тем более литовские чины, неоднократно поручали судьбу свою русским царям. Одни интриги польских магнатов и иезуитов препятствовали соединению двух народов одноплеменных, единоверных, разлученных случайными обстоятельствами и поставленных судьбою в такое положение, что только под державною десницею одного венценосца они могли найти мир и благоденствие. Оставаясь под властью Польши до времен Екатерины II, исключая областей, возвращенных царем Алексеем Михайловичем, Западная Русь испытала все бедствия анархии, свирепствовавшей в Польском королевстве, и величайшее зло народное — гонение за веру. Иго польское было тягостнее татарского.
В начале XVIII в. все, о чем заботились, к чему стремились русские цари, было решено Петром Великим. Совершив исполинский, беспримерный в истории подвиг, преобразив и себя, и свой народ, водворив в своем государстве войско, флот, промышленность, торговлю, науки, художества, новую, лучшую жизнь, даровав Отечеству то, что Западная Европа получила после вековых усилий, ознаменованных Крестовыми походами, городскими общинами, огнестрельным оружием, Реформацией), одним словом, воплотив в себе все, что приготовило первенство Европы над прочими частями света, Петр поставил свое государство на такую степень, что оно явилось внезапно исполином в кругу своих соседей и уже при первых преемниках Петра стало усваивать
Русская история
211
плоды еврпейской гражданственности. Отселе началась история Российской империи, настала та сфера, в которой мы живем; древний русский мир исчез с большею частию его уставов, законов, форм, нравов, обычаев. Только два главных элемента, религия и самодержавие, слившиеся с русскою жизнью, остались неприкосновенными.
Екатерина II довершила мысль и древних царей, и многие планы Петра: соединила под свою державу почти всю Русскую землю вместе со значительною частью Польского королевства, которое с отделением Западной Руси не могло существовать самобытно в формах анархии, даровала своему государству решительный перевес над всеми соседями и ознаменовала внутреннее управление многими учреждениями для народной промышленности и образованности.
Усвоив лучшие плоды европейской гражданственности без вредных плевел, одушевляемая отличительным свойством народного характера, беспредельной преданностию вере и престолу, Россия была непоколебима среди всеобщего потрясения западных государств Французскою революцией) и под знаменем Александра I избавила Европу от величайшего из завоевателей — Наполеона.
Наконец, с восшествием на престол императора Николая I начался новый, современный нам период русской истории: живее, чем когда-либо, пробудилась мысль о необходимости органического устройства державы, основанного на истинных началах народности и образования.
2. Периоды русской истории. Сообразно с общим отличительным ходом событий нашего Отечества можно разделить русскую историю на две главные части, на древнюю и новую.
I. Древняя история, от начала Руси до Петра Великого (862—1689), изображая постепенное развитие трех главных начал, из коих возникла Русская земля: славянского, норманнского и византийского, под влиянием в одной части, с половины XIII в., монголов, а с другой — с конца XIV в., поляков, представляет следующие явления:
1) основание Руси, соединение славян в общество гражданское господством норманнов, христианскою верою и законодательством Ярослава (862—1054);
2) раздробление Руси по праву удельному на несколько союзных княжеств в Рюриковом потомстве (1054—1238);
3) разделение Руси на Восточную и Западную под игом монголов (1238—1328);
4) образование в Восточной Руси государства Московского (1328—1462); в Западной Руси — Великого княжества Литовского и соединение его с Польшею (1328—1569);
212
Н. Г. Устрялов
5) борьба государей московских с монголами за право независимого господства в Восточной Европе, с Польшею за Литовское княжество (1462—1604);
6) потрясение Русского царства самозванцами (1604—1613), Великого княжества Литовского — Униею (1596);
7) возобновление борьбы русских царей с Польшею за Литовское княжество, при явном стремлении Восточной Руси к благоустройству, при новых усилиях польского правительства уничтожить народность в Западной Руси (1613—1689).
II. Новая история, от Петра Великого до смерти императора Александра I (1689—1825), имея отличительным характером изменение древнего образа жизни, деятельное участие России в делах европейских и быстрое развитие умственных и промышленных сил, представляет следующие главные явления:
1) преобразование Русского царства в Российскую империю Петром Великим (1689—1725);
2) утверждение установленного им порядка при первых его преемниках (1725—1762);
3) начало органического устройства Российской империи и соединение всех почти русских земель в одно целое Екатериною II (1762—1796);
4) решительное участие России в судьбе европейских государств, при новых мерах к внутреннему благоустройству, при очевидном смягчении нравов и быстром развитии умственных и промышленных сил (1796—1825).
'< Наконец, отличительный характер современного нам периода, с 1825 Г., есть органическое развитие сил государства из собственных Иачал его и в свойственных ему формах образования.
,г III. Источники древней русской истории
I. Сказания современников, объясняющие древнюю русскую историю, могут быть разделены на отечественные и иноземные. К первому разряду относятся: летописи безымянные и записи особ известных; ко второму — предания иноземцев, писавших о нашем Отечестве по слуху, и записки очевидцев.
1. Летописи безымянные* представляют почти непрерывный ряд записок монастырских, с конца XI в. до половины XVII столетия, де-еписателей неизвестных, наблюдавших события большею частию издали, впрочем добросовестных и беспристрастных. Достоверность
а Лучшие списки: Лаврентьевский до 1305 г., Кенигсбергский до 1206 г., Волынский до
1289 г., Новгородские до половины XV в., 1 кковский до 1650 г. и многие др. О начале и достоверности русских летописей см. сочинение 11огодина «Нестор» (М., 1839).
Русская история
213
русских летописей, подтверждаемая, в сущности дела или в главных обстоятельствах, согласием иноземных писателей и многими актами, обнаруживается еще более, если вникнем в самый ход событий. Начало летописей положено иноком Киево-Печерского монастыря преподобным Нестором, родившимся около 1050 г. и умершим в конце XI в. Он писал частию по преданию старожилов, дополняя и поверяя их греческими хрониками, частию по собственным наблюдениям и служил образцом для позднейших летописцев: следуя примеру его, люди духовные, столь же скромные и добросовестные, описывали события, распри князей, дела церковные, войны внешние, знамения небесные, необыкновенные явления природы, хотя кратко, часто поверхностно, даже ошибочно, но всегда с любовию к истине. До начала XIII в. летописи сходствуют одна с другою содержанием, описывая дела всей Руси; со времени нашествия монголов рассказывают преимущественно события областные.
2. Записки людей известных начинаются с половины XVI в., они слишком малочисленны в сравнении с подобными историческими материалами Западной Европы. Особенного внимания заслуживают: Курбского история Иоанна Грозного3, Авраамия Палицына сказание об осаде Троицкого монастыря поляками* 1’, Шушерина Житие патриарха Никона”, Ко[то]шпхпна о России в царствование Алексея Михайловича^.
3. Предания иноземцев, писавших о древнейшем состоянии нашего Отечества мимоходом, по слуху, могут служить весьма важным дополнением наших летописей, повествующих кратко о первых веках Руси. Особенно замечательны: а) византийские писатели — сенатор Про-копийе и император Маврикий^ о состоянии славян дунайских в VI в.; император Константин Багрянородный^ о св. Ольге и внутреннем устройстве Руси в X в.; Лев Диакон]’ о войне Святослава с Цимисхием, Кедрин о Владимире Святом; б) восточные, наиболее аравийские, купцы, путешественники и ученые, знавшие руссов на берегах Волги: Фосцлан'. Масуди, Гаукал, Абулфеда и другие; в) скандинавские саги, или исторические предания, о норманнах X и XI bbJ;
’ Сказания князя Курбского. 1833. В 2 т.
'’Издано несколько раз; первое изд[апие] 1784 |г|.
1 Напечатано в CI 1б., 1817.
Издано Археографической комиссиею. CI 1б., 1840.
‘‘ Procopii Caesareensis Historiarum sui temp. lib1. Parisiis, 1622.
1 Mauricii «Artis militaris». Libri 132. Ups., 1664.
B De administrado Imperio; de Ceremoniis Aulae Bysantinae et caeP.
h История Льва Диакона Калойского. Cl 1б., 1820.
1 Ibn Foszlans und anderer Araber Bcrichte4. 1823.
1 Эймундова сага (1833) и многие другие.
214
Н. Г. Устрялов
г) немецкие летописи X, XI и XII столетий: Лдитпранд'1'. епископ Кремонский? об Игоре; Дитмар", епископ Мерзебургский о Владимире Св[ятом] и Ярославе; Ламберт^ Ашафенбургский об Изяславе; Гельмольд'^ о мифологии славян прибалтийских; д) польские летописцы, компиляторы, не всегда верные, древних хроник русских, еще более пристрастные в описании современных событий, но весьма замечательные для объяснения дела России с Польшею: Кадлубко' , епископ Краковский, довел свою летопись до начала XIII в.; Длугош^ до конца XV в.; Комер* до половины XVI в.; Стрыйковский^' до конца XVI [в.] и в особенности Коялович', достовернее других описавший дела Литовского княжества до 1569 г.
4. Записки иноземцев очевидцев, писавших о нашем Отечестве с половины XIII в. преимущественно по собственным наблюдениям, весьма разнообразным, выразительным и чрезвычайно важным для объяснения событий, нравов, обыкновений. Иноземные наблюдатели наиболее оставили сведений от начала XVI в. до конца XVII, когда в Москву один за другим послами, агентами, путешественниками или вступая в русскую службу, они с живейшим любопытством смотрели на Россию, где все было для них ново, чудно, отлично от европейского, и записывали все виденное и слышанное ими с единственною це-лию доставить своим соотечественникам ясное понятие о полунощной Московии. Из них замечательны: а) о периоде монгольском, преимущественно о самих монголах: Плано-Карпини, Асцелин и Рубруквис1, западные миссионеры, бывшие у Батыя, Гаюка и других ханов в XIII в.; Марко Поло\ венецианский дворянин, более 20 лет служивший монгольским ханам в XIII в; Шилъдбергер\ баварец, пленник Ба-язета и Тамерлана, участвовавший в их походах более 30 лет; б) о со
а Luitprandi opera5. Antver, 1640.
6Chronici Ditmari. Libri [T.| 86. Hannov, 1707.
c De rebus gestis Germanorum7. Ratisb, 1726.
^Chronica Slavorum8. Lubecae. 1659.
' Historia Polonica9. Wratisl, 1823.
1 Historiae Polonicae. Libri10 *. [T.J 13. Lipsia, 1711.
8 De origine et rebus gestis Polonorum". Basil, 1555.
11 Chronica Polska, Litewska et caet12 *. 1582.
1 Historiae Litvaniae lib15. [T. | 2. [S.| 1650, 1669.
1 Записки их изданы Бержероном: «Voyages faits pnncipalemant an Asie»14 (La Haye,
1735) и еще лучше, к сожалению, только двух первых, Д. И. Языковым в «Собрании
путешествий к татарам». 1825.
k Delle mirabigle dehmondo15. 1496.
1 Eine wunderbare History16 — одна из древнейших печатных книг.
Русская история
215
стоянии России от Иоанна III до самозванцев: Контарини*, посланник венецианский, бывший в Москве при Иоанне III; Павел Ионии1', римский кардинал, узнавший много любопытного о Москве от русского гонца; барон Герберштейн' посол императора Максимилиана к Василию Иоанновичу, лучший, основательнейший из писателей иноземных; Франциск де-Калло‘\ посол цесарский к Василию; Ченселер, английский капитан Дженкинсон. Баус, Рандолф, Горсей1, посланники Елизаветы английской при Иоанне IV; Таубе и Крузер свидетели жестокости Иоанновой; Антоний Поссевин-, папский легат, описавший свои прения о вере с Иоанном IV; Флетчер\ посол Елизаветы к Феодору Иоанновичу, весьма умный наблюдатель внутреннего состояния России; в) о самозванцах: Маржерет1, капитан гвардии Лжедмитрие-вой; Мартин Бер, московский пастор, лучший историк самозванцев; Жолкевскии'\ польский военачальник, подробно и верно описавший избрание Владислава на русский престол; Самуил Маскевич\ офицер польской службы; Петрей’", шведский посланник к Василию Шуйскому и самозванцам; г) о царствовании дома Романовых: Бопланп. французский инженер польской службы, оставил весьма подробные сведения о Малороссии; Олеарий", голштинский ученый, путешествовавший по России при Михаиле Феодоровиче; барон Мейербергр, посол Леопольда I к царю Алексею Михайловичу, живший в Москве около года; Гюи-Мьеж, секретарь графа Карлейля'1, посла английского к * 1 * * 4
а Viaggio del magn. Ambr. Contarini17. Venet, 1559.
8 De Legatione Basilii Magtii Principis Moscovia18. 1551.
c Rerurn Moscoviti carurn commeritarii19. Первое издание в Вене, 1549; лучшее в Базеле, 1556.
8 Frattamento di расе tra il s. Sigismondo e Gran Basilio70, в 11адуе, 1603.
f Известия англичан об Иоанне Грозном напечатаны Гаклюйтом в нервом томе « The principal navigations»71 и пр. London, 1599 и 1809.
f Zar I wan der Grausame22. Dorp, 1818.
* Moscovia23. Vilnae, 1586.
8 Of the Russe Common-Wealth24. London, 1591.
1 Estat de 1'Empire de Russia25. Первое издание 1607 г. Русский перевод в 3 томе «Сказаний современников о Димитрии Самозванце». 1832.
J Летопись Московская, в 1-й части «Сказаний современников о Димитрии Самозванце». 1831.
8 Начало и успех войны Московской. Москва, 1835.
1 Дневник, в 5-й части «Сказаний современников о Димитрии Самозванце». '"Historien und Bcricht von dem Grossfiirstenturnb Muschkov26. Lipsiae, 1620.
"Description d’Ukrainie. A. Rouen, 1660. Русский перевод в 1832 — «Описание Украй-ны».
° Neue orientalische Reisebesch reibung. Schleswig27, 1647.
p Ifer in Moschoviam.28.
4 La relation de trois Ambas. de Carlisle29. 1672.
216
H. Г. Устрялов
нему же; Коллинл, английский врач царя Алексея; Рейтенфельс", посланник тосканский; Стрейсс, голландский корабельный мастер, свидетель мятежа Стеньки Разина; Таннер^, богемец, спутник литовских послов к Феодору Алексеевичу; Кемпферс, ученый путешественник немецкий, бывший в России в правление царевны Софии, и весьма многие другие.
II. Акты государственные до половины XIII в., или до утверждения господства монголов в Русской земле, слишком малочисленны, отчасти потому, что их истребило время, при содействии невежества и монголов, отчасти потому, что, по тогдашнему устройству государственному, письменность не могла быть разнообразною и необходимою, как впоследствии. Они дошли до потомства не в подлинниках, а в списках, сохранившихся в летописях и в разных сборниках^ и хотя наиболее по этому обстоятельству некоторые критики считали их подложными, но как основательнейшие исследования подтверждают их достоверность, то они должны быть причислены к источникам историческим. Таковы суть: мирные договоры Олега, Игоря и Святослава с греками; церковные уставы Владимира Святого и Ярослава I о правах российского духовенства; Русская Правда о суде и расправе8.
С половины XIII века, в особенности со времени основания государства Московского, тем более после Иоанна III, акты государственные становятся несравненно обильнее и служат важным пособием русской истории, поясняя как внутреннее устройство государства, так и внешнюю политику. Из них мы узнаем: отношения удельных князей к великому князю московскому* 1 11'; постепенное расширение пределов государства Московского вместе с городами и областями, ему принадлежавшими1; подробности суда и расправы'; порядок сбора го
“1 he present state of Russia50. London, 1671.
11 De rebus Moschoviticis51. Patavii, 1680.
c Les voyages de lean Struys52. 1681.
,!Legatio Polono-Lithuanica55. Norirnb, 1689.
i (e Отрывки из его дневника в книге Лделупга «Барон Мейерберг». 1827.
Древнейший подлинный акт есть грамота Мстислава 1 (1125—1132) Новгородскому Юрьевскому монастырю на землю и судные пошлины.
•О договорах Олега, Игоря и Святослава см. рассуждение 11огодина в его «Несторе». Церковные уставы защищал митрополит Евгений; Русскую 11равду превосходно изъяснил Эверс в сочинении: «Das afteste Recht der Russen». 1826.
11 Договорные грамоты новгородцев и удельных князей с великим с 1265 по 1480 г.
‘ Духовные завещания государей московских с 1328 г.
, Д Уставные грамоты разных князей; судебники, уложения и весьма многие указы царей русских.
Русская история
217
сударственных доходов3; образование войска^; устройство церкви0; внешние отношения к соседям, приобретения, уступки и прочее'1 11. Многие поясняют, сверх того, подробности событий0. Лучшие сборники суть: Государственные грамоты и договоры, изданные графом Румянцевым в 4 томах1; Акты, собранные Археографической экспедицией Академии наук и изданные Археографическою комиссиею8, первые два тома Полного собрания законов Российской империи.
III. Памятники словесности до конца XVII в. состоят преимущественно из сочинений писателей духовных, из летописей (если рассматривать их в литературном смысле), из посланий святителей, из переводов с греческого и частию латинского языков1'. Из писателей светских особенно замечательны: Владимир Мономах, сочинитель «Слова о полку Игореве», князь Курбский и немногие другие. К сему же разряду относятся и народные песни, из коих некоторые носят на себе печать глубокой древности.
IV. Предания изустные заметны преимущественно в древних летописях; некоторые украшены вымыслом'.
V. Памятники искусств и ремесел рассеяны по всей Российской империи. Из них особенно важны монеты, оружие, утварь, здания и пр.
IV. Исследования ученых
С начала XVIII столетия люди ученые стали приводить в порядок и обрабатывать исторические источники наши: лучше всех воспользовался ими Карамзин, автор «Истории государства Российского». С чистою любовию к истине, к науке и родной старине, с редким искусством владеть русским словом, при пособии огромного запаса материалов, из которых многие только ему были доступны, он начертал
а Таможенные и торговые уставы.
ь Разряды и грамоты но случаю разных походов.
с Жалованные грамоты духовенству, монастырям; устав 11атриар1пий и пр.
d Дела посольские в I осу дарственном архиве.
е Следственные дела о Максиме Греке, царевиче Димитрии и проч[ие|, также окружные грамоты или манифесты.
1 СПб., 1813—1826.
g 11ервые четыре тома изданы в 1836 г., впоследствии напечатано еще 5 томов актов исторических (1841—1842), один том актов юридических (1838) и два тома актов па иностранных языках, собранных Тургеневым (1842).
11 Древнейший памятник письменности — Евангелие, писанное для посадника Остроми-ра в 1096 |г.]. Изд[ано] Востоковым в 1843).
' О походе Олега на Византию, о месте и хитростях Ольги, о войне Святослава с Цимисхем.
218
Н. Г. Устрялов
величественную картину минувшей судьбы нашего Отечества до воцарения дома Романовых. Правда, критика нашла в его сочинении значительные недостатки: не вполне правильное воззрение на общий ход событий, слабое развитие внутренней жизни русского народа, не всегда верные выводы; при всем том как удачный свод всех почти известных материалов древней отечественной истории в духе старинных летописей, как добросовестный труд писателя умного, образованного, со всем жаром художника любившего предмет свой, сочинение Карамзина доселе превосходит все, что было писано прежде его и после его. Дополнением и поправками ему служат исследования Эверса, Лерберга, Круга, Френа и некоторых других, впрочем весьма немногих, истинно ученых изыскателей старины отечественной.
Н. И. НАДЕЖДИН
НАДЕЖДИН Николай Иванович (05.10.1804, село Нижний Белоомут Зарайского уезда Рязанской губернии — 11.01.1856, Петербург; похоронен на Смоленском кладбище) — критик, этнограф, профессор Московского университета, издатель журнала «Телескоп». Родился в семье священнослужителя. Первыми наставниками мальчика были отец, передавший ему «страсть к чтению», и С. Д. Нечаев (впоследствии обер-прокурор Священного синода). В 1815 г. он был зачислен в высший класс Рязанского уездного духовного училища, через год переведен в семинарию, где его способности были оценены как выдающиеся. По преданию, фамилию Надеждин юноше дал рязанский архиепископ Феофилакт, возлагавший на пего большие надежды (фамилия предков будущего историка происходила от названия места, где они жили, — Белоомутские или Беловодские). Еще до окончания учебы в семинарии Надеждин был рекомендован в Московскую духовную академию, которую окончил в 1824 г. в звании магистра богословских наук. Он был направлен профессором русской и латинской словесности в Рязанскую семинарию, где также преподавал риторику, логику, латинский и немецкий языки и заведовал библиотекой. В октябре 1826 г. из-за конфликта с начальством Надеждин уволился из духовного звания. Он переехал в Москву, получил место домашнего учителя в семье Самариных, в доме которых было прекрасное собрание книг на русском, французском, немецком и классических языках. Надеждин с увлечением изучал труды новейших европейских историков и поэтов, перевел гимны Орфея, оды Горация, «Размышления» А. Ламартина.
Литературная деятельность Надеждина началась в 1828 г. в журнале «Вестник Европы» М. Т. Каченовского. Некоторые статьи он подписывал псевдонимом Никодим Недоумка. В 1830 г. Надеждин защитил диссертацию, написанную по латыни, на тему «О начале, сущности и судьбах поэзии, романтической называемой». Он получил в 1831 г. звание профессора и осуществлял руководство кафедрой теории изящных искусств и археологии в Московском университете, где преподавал до 1835 г. По словам студента, впоследствии известного русского писателя И. А. Гончарова, Н. И. Надеждин принадлежал к тем профессорам, которые производили «огромное впечатление на студентов», (см.: Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1954. Т. 7. С. 195). Во второй половине 1832 г. Надеждин совершил путешествие по Европе (Германия, Франция, Швейцария, Италия, Австрия), о котором написал в «Выдержках из дорожных воспоминаний» и «Очерках Швейцарии».
С 1831 по 1836 г. Надеждин издавал журнал «Телескоп» и приложение к нему — газету «Молва». За публикацию «Философического письма» П. Я. Чаадаева журнал был закрыт.
220
Н. И. Надеждин
Надеждина сослали в Усть-Сысольск, затем в Вологду (1836—1838), где начались его историко-географические и историко-этнографические исследования.
Веспой 1838 г. Надеждин вернулся в Петербург. Оставив журналистское поприще, он стал заниматься научной деятельностью в различных областях: богословии, этнографии, лингвистике, географии, фольклористике, истории. Надеждин активно работал в Отделении этнографии в Русском географическом обществе с момента его основания (1846); с 1847 г. был редактором журнала «Географические известия». Его перу принадлежат работы «Об этнографическом изучении народности русской», «Опыт исторической географии русского мира», «Европеизм и народность в отношении к русской словесности» и др. Надеждин принимал участие в работе над «Энциклопедическим лексиконом» А. Плюшара, для которого написал около ста статей; был редактором «Журнала Министерства внутренних дел» и печатал там свои статьи; содействовал работе Одесского общества любителей истории и древностей и публиковался в «Записках...» общества. «Автобиография» Надеждина напечатана в «Русском вестнике» (1856. Т. 2. № 3).
ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ТРУДАХ В РОССИИ
Летописи наши представляют наблюдателю чрезвычайно любопытное явление: народ, которого ландкарта застилает девятую часть земного шара, связывает своим именем пятьдесят разных на[юдов в одно великолепное Отечество; по цветущим здоровым силам, по девственному румянцу молодой образованности, по простоте неиспорченных нравов — это народ-юноша, но он считает уже десять веков непрерывного существования! Какова ж должна быть судьба его, какая огромная часть вечности дана на его долю, когда он мог столько прожить и не состариться? Какую будущность возвещает это долгое приготовление к ней в прошедшем? Какая возмужалость должна следовать за этой тысячелетнею юностью? Одна только русская история может приблизительно решить этот вопрос, который каждый из нас, родившись сыном прошедшего, вправе ей сделать, прежде чем отойдет в другое, вечное, Отечество.
К сожалению, русская история в нынешнем положении наших исторических трудов еще не в состоянии отвечать на этот вопрос с полною удовлетворительностью. И это лежит на непосредственной ответственности нас, русских. Нельзя винить нас в равнодушии к прошедшему. Мы, напротив, любим свою историю, с жаром, со страстью. Лучшие произведения нашей словесности состоят в отечественных воспоминаниях. Их разработкою занимается предпочтительно наша ученость. Самая поэзия находит в них лучшие свои вдохновения. Но между тем много еще надо трудиться, чтобы представить наше прошедшее в пол
Об исторических трудах в России
221
ной исторической картине, достойной его величия. Эпоха героическая, исполненная такой блестящей поэзии, еще недостаточно раскрыта и оценена. Монгольское время, один из великолепнейших предметов для обширного исторического труда, не было даже рассматриваемо с той стороны, с которой оно всего более любопытно, важно, живописно. Чудеснейшая минута нашего прошедшего, 1612 год, остается преданием, еще не записанным на скрижалях истории. Перед этой точкою -— спорное поле, куда критики сходятся испытывать свое остроумие, пользуясь темнотою воспоминаний; за ней поле чистое, до которого не касалась еще рука исследователей; а на этом-то поле началось первое возделывание прошедшего для будущности, положены первые основания настоящего величия России. Одним словом, история наша должна быть доведена систематически по крайней мере до Петра, чтоб сделаться достойным введением в наше великолепное настоящее, поучительным прорицалищем нашей, быть может, беспредельной будущности.
Конечно, ничего не бывает вдруг, все делается мало-помалу. В народе, как в каждом отдельном человеке, самопознание развивается медленно и постепенно. Сначала оно ограничивается простым ощущением самого себя, высказывается детским несвязным лепетом. Тут еще нет и не может быть истории. Это период сказаний, обыкновенно искренних, часто подробных, иногда живописных по вдохновению, но редко вполне вразумительных, еще реже достоверных. В устах живого предания они носят характер поэтический и являются мифами, сагами, легендами. Заключаясь в письмена, перекладываясь на язык книжного повествования, они дают происхождение летописям. И народ довольствуется ими, повторяет их с детским наслаждением и безусловною верою, пока не наступит для него высший возраст, возраст умственной жизни, период исследования и рассуждения. Тогда безотчетная доверенность сменяется испытующим сомнением; древние сказания подвергаются оценке и суду; первобытное самоощущение переводится на ясные и логически определенные понятия. Это период исторической критики. Но критика все еще не история, хотя служит ей необходимым преддверием. История есть полное, светлое, живое самосозерцание для каждого народа. Она должна представлять прошедшее в стройной целости; должна не только собрать все его отголоски, различить в смешанном гуле преданий основные звуки истины, проникнуть в их настоящий смысл, но и открыть внутреннюю, непрерывную связь событий. История на высшей и окончательной ступени своего развития должна, если возможно, быть системою, разумея под этим словом не сухой скелет вываренных и очищенных фактов, но живую картину, расположенную в правильной художественной перспективе, под одним общим светом, с тою истиною,
222
Н. И. Надеждин
до которой достигает живопись и поэзия. 1 акой историей и другие народы не могут похвалиться. Это идеал, к которому стремятся общие усилия просвещеннейших историков.
До половины прошлого столетия мы жили в счастливом довольстве сказаниями наших предков. Эти сказания составляют непрерывный ряд собственно так называемых летописей, которые дошли до нас во многих, более или менее несогласных, списках. Древнейшая часть их, содержащая повесть о начале Русской земли, часть общая всем полным спискам, приписывается преподобному Нестору, черноризцу Киево-Печерского монастыря, который жил и трудился в последней половине XI столетия. Неизвестно, где первый летописец кончил труд свой. Видно только, что его простодушная повесть еще в последних годах XI в. если не продолжалась, то пополнена другим лицом, каким-то Василием, который сам играл важную роль в тогдашних происшествиях. Под 1110 г. встречается имя Сильвестра, игумена Выдубицкого монастыря близ Киева, которое одни приписывают продолжателю, другие переписчику летописи. С тех пор нет более имен, кроме имен, явно принадлежащих переписчикам. До XIII в. единство основного текста во всех списках доказывает непрерывное продолжение одной летописи лицами, постепенно следовавшими друг за другом. Но потом списки начинают разниться в содержании, языке, взгляде на события. Видно, что их писали уже не только разные люди, но и в разных местах, под влиянием разных обстоятельств. Так продолжаются они до XVII столетия включительно.
Важнейшее достоинство наших летописей состоит в их непрерывности. Эти смиренные труженики, не оставившие нам даже своих имен, получая в наследство сказания предков, завещали их потомству дополненные современными событиями. В течение семисот лет каждое поколение имело своего представителя, который продолжал «Повесть временных дей» без всякого внешнего побуждения, любве ради Господа Бога и своего Отечества Русския земли. Таким образом, нашему прошедшему обеспечена по крайней мере непрерывная хронология. Содержание летописей не отличается ни обстоятельностью, ни связностью, ни полнотою рассказа, еще менее проницательностью взгляда или глубиною суждения. Но нельзя назвать их и сухою, безжизненною пе-реченью событий. Наши летописцы чувствовали, что писали. Харатея была для них не заказною работою, не урочным долгом, а добровольно избранным занятием. Оттого в их сказаниях нет той деревянной бесстрастности, которая принадлежит большей части западных летописей, составленных в Средние времена, когда дело письменное, сохраняясь только в монастырях, возлагалось на грамотных братьев как послуша
Об исторических грудах в России
223
ние, как епитимия, как духовное наказание pro peccatis, наравне с бичеванием и другими способами умерщвления плоти. Летописцами нашими также были монахи или по крайней мере духовные [лица]: но у нас по духу нашей церкви ряса не подавляла благородных биений сердца, не влекла его от Отечества «за горы», откуда первосвященник давал тайное или явное наставление, как смотреть на дела и лица; служители алтаря принадлежали у нас всегда Отечеству, любили Русь и не таили любви своей. С другой стороны, к чести их должно заметить, что любовь эта не ослепляла их до умышленной хвастливости, так свойственной детству народов. Ничего не может быть искреннее наших летописей, которые сетуют, но не молчат о бедствиях, постигавших беспрестанно Русскую землю, видят в них гнев Божий, но в то же время добродушно признаются, что это гнев заслуженный. О славных подвигах доблести, патриотизма, святости они выражаются с удивительною скромностью, как будто это были обыкновенные, ежедневные события русской жизни. Это отличает их от современных византийских хронографов, жалких хвастунов, которые всячески силились затмить риторикой печальное изнеможение своего Отечества, хотя эти хронографы служили непосредственными образцами нашим летописям. Уже в позднейшие времена, около XV в., начало прокрадываться в них витийство и вместе с ним ложное тщеславие. Одним словом, между современными летописями Европейского Востока и Запада наши занимают счастливую середину. Преимущество важное для истории, которая должна брать из них свои первые материалы; черта замечательная в характере народа, который с того мгновения, как начал себя чувствовать, постигал всегда свое независимое, отдельное назначение, свою недоступность для чуждых влияний. Это впоследствии сгладилось стечением обстоятельств и уступило место подражанию, которого печать глубоко оттиснулась на новейшем ходе нашей истории. Но дитя предвозвещает мужа. И наши летописи, эти первые, безыскусственные отголоски народного самоощущения, будут служить нам живым укором, если мы станем создавать русскую историю по чужим образцам, если будем смотреть сами на себя сквозь стекло, окрашенное иноземным толком.
С ХШ по XV в., от раздробления самой Руси, дробилось и содержание летописей, ограничиваясь преимущественно событиями той области, того княжества, где они продолжались или переписывались. Но когда единодержавие, утвержденное в Москве, начало снова сосредоточивать русские земли в одно царство, родилась мысль соединить и все сказания о ней в одну повесть. Так составилась Степенная книга, собранная в царствование Иоанна Грозного под руководством митрополита Макария. Такова летопись Никоновская, безобразный, но
224
Н. И. Надеждин
обширный сборник извлечений из многих летописей. Разумеется, здесь не было ни малейшего предчувствия критики. Сборники эти не выдвинули историю ни на шаг из летописного периода. Но они имели то важное действие, что сказаниям безвестных тружеников дали характер официальной важности, положив на них имена верховных сановников церкви. Степенная книга, по словам принца фон Букхау, который посещал Москву в 1578 г., была род народной святыни и хранилась как государственная тайна. Она была началом нашей публичной историографии. Летописи, собранные таким образом, получили высшее общественное значение. Иоанн Грозный подкреплял ими свои политические притязания. Патриарх Гермоген сулил в них место храбрым подвижникам, которых звал умереть за Отечество, как блистательнейшую земную награду. С другой стороны, эти сборники имели вредное влияние на развитие исторических идей в народе. Составители их, работая уже не по внутреннему призванию, а по заказу, в угождение известным понятиям и видам, не имели ни добродушной простоты, ни искренней правдивости древних летописцев. Их напыщенное витийство, поддельные распространения и вставки смутили чистый источник предания, затруднили будущую работу критики, испортили материал для первых и важных глав истории. Счастье еще наше, что списки древних летописей пережили эту катастрофу! Что сталось бы с восемью веками нашего прошедшего, если б единственным за них ручательством осталась Никоновская летопись, эта риторическая Фарсалия, которой вымыслы не выкупаются даже поэзией мысли и выражения?
В XVII в. летописи вдруг прекратились. Даже Степенная книга перестала продолжаться. Сказательный период истории кончился сам собою. Как будто чувствуя близкий рассвет новой эры, древнее предание смолкло. В последний раз оно собрало все свои отголоски для державного отрока, которому Провидение назначило заключить наше прошедшее. Петр учился отечественной истории по летописям, изображенным в лицах. Это было едва ли не первое их употребление для собственно ученой цели, для преподавания в виде науки. Оно же было и последним, приготовив великого преобразователя, начавшего новую жизнь для Руси.
Быстро закипела эта новая жизнь в возрожденном народе. Но ее первые проявления состояли не в тихой умственной работе. Надо было действовать. До тех пор самый быт Русской земли был таков, что его могло доставать только для легенд, для сказаний, для летописей. Надо было выдвинуть его на сцену обширнейшей, блистательнейшей деятельности, приобщить .к жизни человечества, записать в свитке всемирной истории. Петр сделал это. Он создал нам историческое бытие громом
Об исторических трудах в России
225
своих побед, написал нам первые главы истории на волнах Балтийского моря, на полях Ливонии и Украйны. Для таких великолепных страниц, как Полтавская битва, Ништадтский мир, основание Петербурга, уже недостаточно было харатейных преданий. Петр видел и это. Он первый почувствовал необходимость истории для народа, ставшего историческим. Его повеление снять противень с Радзивилловского списка летописи, хранившегося в Кенигсбергской библиотеке, указало первый материал приготовительной работе. Указ о собрании всех древних летописцев и хронографов, данный в 1722 г. на имя Святейшего синода, был первым призванием народа к исследованию самого себя. Приказание переводить и печатать известия иностранцев о России, даже ложные и клеветливые, посеяло первые семена умственного беспристрастия, без которого исследование невозможно. Наконец, мысль об Академии наук, с особым классом для истории, приготовила рассадник ученой критики. Так в пространстве жизни одного человека, пространстве, к несчастию еще сокращенном преждевременною смертью, совершился переворот, который окончил девятисотлетнее детство народа; и эта быстрота преобразования сообщилась всем последующим движениям, сделалась отличительным характером нашего нового быта. Во сто лет после Петра мы прожили века; только не успели еще осветить пути своего через них историческим факелом истории прошедшего и связать их с нашим детством.
[Петр] Великий не дождался плодов своих зиждительных мыслей в рассуждении народной историографии. После смерти его указ о собрании материалов приводился в исполнение медленно, без ревности, без плодов. Но план Академии осуществился. Первый профессор ее по классу истории Коль подверг ученому исследованию памятники нашей древней грамотности. Он занимался ими преимущественно в церковном отношении, но все [же] занимался. Между тем распространялись школы, в состав которых входило уже преподавание отечественной истории. Только это преподавание имело единственным руководством Синопсис архимандрита Гизеля, ученого ректора и профессора Киевской академии, которая давно уже была горнилом русской учености, но учености, образовавшейся под польским влиянием. Это влияние отпечатлелось и на Синопсисе, который воспользовался баснями Стрыйковского и других поляков без всякой разборчивости. Книга эта предана теперь совершенному забвению; но она замечательна и как первая печатная книга на русском языке о русской истории, и как первый школьный учебник, еще не замененный достойным образом. В ней даже было предчувствие системы, но не прагматической, не основанной на внутренней связи событий, а последовательной, расположенной по велико
226
Н. И. Надеждин
княжеской династии. Синопсис царствовал еще с неограниченной доверенностью на могиле летописного периода, как явился Байер, преемник Коля при Академии наук, который открыл своими исследованиями новый, критический, период нашей истории.
Байер был человек обширной учености, неутомимого трудолюбия и высоких критических способностей. Только, по неизъяснимой странности, живя в России, будучи русским профессором, занимаясь русской историей, он не только не знал ни слова, но даже не хотел учиться по-русски. У него достало охоты заниматься китайским языком, достало терпения самому составлять словарь этого языка, и между тем он ни за что считал получать из других рук материалы, над которыми производил свои работы. Само собою разумеется, что это незнание вовлекло его во множество грубейших ошибок. Исследования его ограничивались только самою древнейшею частью нашего прошедшего. Сверх того, они писаны были не на русском языке; следовательно, не могли получить у нас общенародной гласности. Несмотря на то, влияние их было очень важно. Байер первый обнаружил недоверчивость к нашим летописным преданиям, которые до тех пор были предметом безусловного верования; предпочел им чужеземные источники, о которых никто не слыхивал; коснулся самого щекотливого вопроса нашей древности, происхождения Руси, и решил его новым и неожиданным образом. Это возбудило сопротивление. Грубость ошибок его ободрила самых робких. Начались споры, опровержения, новые толкования н догадки. История невольно увлеклась критическим направлением.
Сначала это сопротивление имело вид совсем неученый. 1 лавным и самым ярким плодом критических работ Байера было скандинавское происхождение руссов от шведских норманнов. Это не только оскорбило в некоторых народную гордость, но и возбудило политические опасения, по причине свежих в то время неприязненных отношений к Швеции. Когда в 1749 г. Миллер, преемник Байера, написал для тезоименитства императрицы Елизаветы речь, где подтверждал Байерово мнение о происхождении руссов, эта речь не была читана. Грустно подумать, что причиной тому был извет Ломоносова, мужа великого, бессмертного между русскими. Раз возбужденная недоверчивость изгладилась не скоро. Огромный сборник Татищева, плод сорокалетних трудов, был также долгое время в опале, хотя в нем утверждалось другое начало руссов. Отчаявшись напечатать его, сочинитель, говорят, хотел прибегнуть к странной мере: послать рукопись свою в Англию. Царствование Екатерины 11 развязало руки исследователям. Впрочем, из ее собственноручной инструкции для составления русской истории видно, что и великая монархиня требовала осторожности от критики.
Об исторических трудах в России
227
Это был знак внимательности к народу юному, который еще не столько освоился со своим настоящим величием, чтобы глядеть беспристрастно в прошедшее.
Как бы то ни было, после Байера начался у нас ряд бытописателей, которые по крайней мере перестали довольствоваться безотчетным повторением летописных сказаний. То была уже дань критике, хотя весьма слабая. Сам Татищев, занимаясь историею по охоте и без нужного ученого приготовления, уже сводил и сличал летописи, делал из них выбор, пускался в филологические толкования и выводы, заимствуя доказательства из какого-то языка сарматского. Эмин, которого «Историю» академия напечатала на свой счет в пользу сочинителя, самой выдумкой небывалых источников, на которые беспрестанно ссылается, доказывает, что он чувствовал требования и права критики. Князь Щербатов, тоже дилетант без всяких ученых средств, толкует с арабского и персидского древние имена, встречающиеся в летописях. Тредиаковский, которого имя сделалось символом бездарного трудолюбия, пустился в другую крайность: он объяснял собственные имена всех народов и всех времен языком славянским, на котором, по его мнению, Адам беседовал в раю с Евою. Осторожнее и рассудительнее был Ломоносов. Натуралист по обязанности, литератор по призванию, он вышел на поле для него чуждое, но необыкновенная организация головы предохранила его и здесь от совершенного падения. Оба его исторических опыта, из которых один, пространнейший, только начат, отличаются по крайней мере воздержанностью и здравомыслием суждения. Резкий, даже желчный, полемический тон дан исторической критике Болтиным, который направил удары ее прежде на француза Леклерка, сделавшего спекуляцию из самой наглой пародии русской истории, потом на князя Щербатова. Наконец, Елагин представил уродливое смешение высших критических притязаний с самыми детскими мелочами, покрытое, сверх того, туманом мистической философии: в его странном сочинении заключается история Древней Руси включительно до времен Владимира. Все эти писатели хотя явно, часто даже с ожесточением, противоречили Байеру в выводах, по направлению и приемам критики принадлежат к его школе. Байер дал их исследованиям неизменное наклонение на север, к финнам или к пруссам, только на север. Байер ввел в атмосферу нашей истории скандинавскую стихию, которая для одних служила соблазном, для других — пищей. Байер, наконец, был для них образцом и того филологического остроумия, которое составляло всю их критику, наряжало в шуты Тредиаковского, внушило справедливую недоверчивость к Татищеву, спутало Болтина, сбило с ног Щербатова. В исследованиях своих он
228
Н. И. Надеждин
сам слишком много доверял словопроизводству, только владел им искуснее. Даже Байерову влиянию должно приписать и то, что все они смело пускались в исследования, толкования, догадки и принимались за критику, тогда как главнейшие материалы критики, летописи, не только не были сличены, но даже не были напечатаны. Если Байер заслуживает неоспоримую признательность за то, что первый пробудил у нас критическое направление, в то же время заслуживает он и справедливый упрек, что не умел внушить должного уважения к критике, не показал всех условий, всех трудностей, всех тяжких обязанностей, сопряженных с ее высокою целию.
Решительный переворот в истории нашей истории, введение строгой, методической, ученой критики, принадлежит знаменитому Августу Людвигу Шлёцеру. Этот переворот так важен, имел такие существенные последствия, которые и до сих пор продолжаются, что мы считаем нужным войти в некоторые подробности.
Что критика должна сперва приготовить все материалы и потом уж начать работать, это прежде всех почувствовал Миллер, наследник кафедры Байера при академии. Он громко и настоятельно твердил о печатании летописей, по крайней мере тех списков, которые были уже собраны, но его голос долго раздавался в пустыне. Надо было случиться чрезвычайному происшествию, чтобы решить на это академию. В 1761 г. русские войска взяли Кёнигсберг. Один из тогдашних начальников академии, Тауберт, вспомнил о манускрипте, который некогда обратил на себя внимание Петра Великого, уговорил привезти его из Кенигсберга в Петербург и велел напечатать. Таким образом, первое основание, первый материал для нашей критики суждено было русскому штыку возвратить от иностранцев. Надо было, чтоб русская летопись, составленная русской головой, переписанная русскою рукою, покинула свое Отечество, перешла в чужую землю, полежала в библиотеке заграничного города, чтобы получить на своей Родине важность открытия и право первенства перед сотней своих сестер, из которых многие превосходили ее и верностью, и полнотой, и даже древностью. В том же году явился на сцену и Шлёцер. Он вызван был Миллером из Геттингена в академию для класса истории. Рожденный энтузиастом к науке и получивший отличное приготовление в школе Гесснеров и Михаэлисов, молодой профессор со всем жаром юности бросился на новое поле, которое представлялось его деятельности, поле тем более приманчивое, что оно было вовсе не разработано. Чтобы не иметь нужды в переводчиках, как Байер и Миллер, он выучился по-русски, прочитал сам летописи или, как называет он их, временники, и пришел от них в такой восторг, до которого достигают только ученые германцы,
Об исторических трудах в России
229
единственные люди, которые могут быть поэтами самой сухой, самой неблагодарной эрудиции. Ему открылся в них новый мир, мир верхнего севера Европы: он предчувствовал для себя, если осветит его, славу Америго Веспуччи. И вот, не довольствуясь воззваниями и приглашениями, он принялся сам за дело и убедил академию приступить к печатанию обширной Никоновской летописи. Надзор за этой тяжелой приготовительной работой он взял на себя, ручаясь, что издание будет верно, точно и полно. Между тем в горячей голове энтузиаста вертелись обширнейшие планы. Известивши ученый мир о своем открытии в небольшой, но пылкой брошюрке, он начал думать об издании Сводной летописи по всем формам ученой критики, с переводом и объяснениями на латинском языке. Первый пробный лист уж был напечатан в Геттингене в 1769 г., как обстоятельства заставили его не только прекратить эти труды, но и оставить академию, даже Россию. Он возвратился в Геттинген, под покровительство знаменитого Мюнхгаузена. Любимая, задушевная мысль перешла с ним туда; он ласкал себя надеждою выполнить ее при совокупном содействии Геттингенского университета и Санкт-Петербургской академии, которая обещала продолжать с ним сношения. Но сношения скоро прервались от мелких страстей, так часто проникающих в мирную область ученых, а смерть Мюнхгаузена лишила его в Геттингене опоры. Таким образом, человек, с рыцарской любовью посвятивший себя «даме своих мыслей», русской истории, перестал существовать для России. Между тем движение, которое произвел он в нашем Отечестве, не осталось без действия. Хотя издание Никоновской летописи, продолжаемое Башиловым, вскоре после его отъезда прекратилось, однако ж в Петербурге, и особенно в Москве, куда переведен был Миллер, друг за другом начали являться разные издания других древних памятников. В 1780 г. императрица Екатерина II повторила Святейшему синоду указ Петра об отыскании и печатании летописей, который на этот раз имел свои следствия. Государыня оказывала особенное покровительство историческим исследованиям, сама принимала в них непосредственное участие. И Шлёцер был чужд этому движению! Он работал, только уж не для русской истории непосредственно. Так прошло тридцать лет. Но эти тридцать лет не изгладили в нем заветной мечты юности. Трудясь для истории вообще, он везде обнаруживал предпочтительную любовь к русской. Занимаясь немцами Седмиградской области, он с особенным наслаждением вспоминал о своих любимых «временниках» и свидетельствовался старым другом своим Нестором. Оживление исторических работ в России, за которыми он следил постоянно, радовало его душу; но в то же время он рвался, кипел негодованием, что все делалось не так, не по его, с небрежением, без методы. Наконец, за
230
Н, И. Надеждин
метивши в последних годах прошлого столетия попятный ход в русской исторической литературе, возвращение к Яфету, Мосоху и Скифу, «экс-профессор русской истории» потерял все терпение, с каким дотоле смотрел на этот плачевный упадок: он оживил свои воспоминания, собрал силы и начал под именем «Нестора» издавать русские летописи с древним их текстом, сличенные, переведенные и объясненные по-немецки.
Любопытно описание мелочных подробностей труда, которого это издание, кроме сорокалетних приготовительных занятий, стоило Шлёцеру: как он текст пятнадцати своих списков переписывал собственною рукою по нескольку раз, на разных листках, разными чернилами со всеми грубейшими ошибками правописания, со всеми бессмыслицами; как потом высматривал, сличал, выбирал каждое слово, каждую букву для помещения в общий восстановленный текст; как, за неимением русского шрифта, придумал особые знаки для немецких букв, чтобы передать ими с возможною точностию подлинник летописей, и пр. Только одно железное терпение германского ученого могло вынести такое добровольное мученичество. Зато вышло и издание. Кроме Библии и некоторых важнейших классиков, ни один писатель, древний или новый, не удостаивался такой тщательности, такой ученой почести, как смиренный печерский черноризец, которого самое имя за несколько десятков лет известно было только в русских святцах. Обширная и глубокая эрудиция принесла ему в дань свидетельства всех времен, всех народов, всех языков, чтобы объяснить одно его слово, восстановить одну букву в слове. Такой великолепный труд, совершенный ученейшим и опытнейшим критиком своего века, должен был произвести впечатление во всем историческом мире. В России имел он решительное действие.
Не то чтобы исследователи, подвигнутые таким блистательным примером, вздумали ему подражать, как того желал и требовал Шлёцер до конца своей жизни: на это не достало ни у кого решимости, энтузиазма, самоотвержения. Издание «Нестора», доведенное Шлёцером только до Владимира Великого, тут и остановилось. Никто не решился сделать шагу далее по этой уже проложенной дороге, но которая казалась тем ужаснее, чем шире была проложена. Даже русский перевод «Нестора», — перевод Нестора! — тянулся десять лет и до сих пор не имеет нужды во втором издании. Нет, не то действие произвел Шлёцер своим «Нестором», но другое, тоже весьма важное. Его благоговение к русскому летописцу сообщилось всем. Только и толковали, что о восстановлении подлинного текста Нестора, об очищении его от бессмыслиц и басен,, которые все вообще были относимы к невежеству или к умыслу одних переписчиков. От Нестора или от той части ле
Об исторических трудах в России
231
тописей, которая действительно может принадлежать Нестору, такое же благоговение распространилось на все летописи. Шлёцер в предисловии к своему изданию громко взывал о славянской дипломатике и палеографии, приглашал русских учиться у Гаттерера и Шенемана, собрать в хронологическом порядке славянские почерки, выгравировать азбучные таблицы для каждого столетия: работа необходимая для определения древности списков, которой определяется степень их достоверности. За это никто и не думал приниматься. Спискам всех веков признавалось право на достоверность, давался исторический голос. Подделки и искажения определялись не положительными критическими приемами, а «крайним разумением» исследователей. К этому частию сам Шлёцер подал соблазнительный пример: настаивая так сильно и так справедливо на необходимости дипломатики и палеографии, он между тем давал равную веру всем спискам, бывшим у него в руках, и нередко, по собственному признанию, вносил в восстановленный текст «Нестора» слова, даже целые фразы, находившиеся только в одном списке, и притом в самом древнем или более прочих испорченном. Это придало нашей критике тон исключительно экзегетический, который водится за ней и доныне. За поручительством Шлёцера, утвердившись на летописях как на незыблемом основании, она начала производить свои работы с такою же доверенностью, как будто дело шло о канонических книгах или об определениях вселенских соборов.
Это не значит, однако, чтоб и сам Шлёцер в своих изъяснениях и выводах считался непогрешительным. Напротив, многие исследователи, разрабатывая глубже внешние источники нашей истории, открыли в нем разные ошибки, пропуски, недоразумения и поспешили их исправить. Так, ученый Круг предложил новое объяснение византийской хронологии относительно древней русской истории. Лерберг и Шегрен сделали новые открытия о народах финского происхождения, издревле обитавших в пределах нынешней России и прикосновенных к судьбе ее. Френ нашел новые свидетельства сношений древних руссов с Востоком. Эрдман и Шармуа более или менее удачно подражали примеру Френа. Некоторые из наших молодых ориенталистов, как, например, г. Григорьев\ с жаром посвятили себя той же отрасли критики и издали несколько материалов или опытов. Все это представило многие предметы в другом виде, нежели как они виделись Шлёцеру. Трудолюбивый Эверс, профессор русской истории при Дерптском университете, простерся еще далее. Он отважился восстать против норманнского происхождения Руси, которое после Шлёцера получило каноническую несомненность. Но все эти ученые и достойные писатели, обличая, исправляя, разрушая выводы Шлёцера, сохраняли то же глубокое уважение к его основанию, к летописям. Даже Эверс свое производство
232
Н. И. Надеждин
руссов от турок, ересь неслыханного сумасбродства, доказывал текстами Нестора. Следовательно, точка отправления, метод и дух критики, остались те же, шлёцеровские.
Экзегетическая школа еще не успела прибавить двух страниц к основному труду Шлёцера, как уже мысль о полной систематической истории пробудилась снова и осуществилась блистательным образом. Мы, русские, нетерпеливы, ждать не любим, привыкли брать все приступом. Прежде нежели совершилась сотая доля приготовительных работ, тре-бованных Шлёцером, явилась «История государства Российского». Этот великолепный храм, воздвигнутый так внезапно прошедшему Руси, изумил настоящее и со славою перейдет в будущность. Призванный, обласканный высоким вниманием царя, художник работал изо всех сил, употребил все свои способности и средства, положил лучшее время своей жизни, даже жизнь свою, при сооружении этого памятника, которого не дано было ему окончить. Его призвание было не историческое, еще менее критическое, в ученом смысле слова. Карамзин родился литератором, резчиком на языке. Он уже и трудился на этом поприще, которое указывала ему природа, уже действовал с блестящим успехом, создавая новый период в нашей литературе, который по справедливости носит его имя, как вдруг судьба открыла ему новое поле и перевела его на другую череду. Не приготовленный к этому новому служению, он, однако, понимал всю его важность, знал все его требования и обязанности. Многие на его месте отделались бы легче, удовольствовались бы риторическою переделкою и изящным парафразом летописей. Карамзин был добросовестен и благороден. Он признавал права критики и решился принести ей «жертву», которую сам называет тягостной, но необходимой, — решился посвятить себя «труду мелочному, в котором скучает ум, вянет воображение». Жертва великая для художника: самому ломать и обсекать материалы своего создания! Так Карамзин сделался критиком. Но если его бессмертное произведение составляет эпоху в нашей исторической литературе, оно не могло подвинуть вперед исторической нашей критики. Сочинитель «Истории государства Российского» в своей критике был чистым шлёцеристом, хотя иногда не соглашался со своим учителем в подробностях. Пока Шлёцер мог служить ему и материальным руководителем, он шел твердою ногою. Но скоро он увидел себя одного, в глухой и непроходимой чаще «удельного периода». Ни гептархия английская, ни меровингский период французской истории, ни сумятица феодальной Германии не представляли такого мрака, как эти главы нашего прошедшего. Имена Изяславов, Всес-лавов, Вячеславов мелькают китайскими тенями, рябят в глазах, так что нет возможности ни схватить их умом, ни удержать в памяти. Историк сам чувствовал это и утешал себя мыслию, что «история не роман,
Об исторических трудах в России
233
и мир не сад, где все должно быть приятно». Так; но неужели эти четыре века нашего существования были настоящим лесом? Ге же самые имена, расположенные группами, по внутренней связи событий, а не по хронологии, могли б составить картину верную и стройную. Когда историк вышел на чистое поле Московского царства, шаги его сделались опять тверже, взгляд сильнее, картина ярче и великолепнее. Совершенство великого творения в последних томах возрастает постепенно; но опять не относительно критики. В истории Иоанна Грозного два тома кажутся жизнеописаниями двух разных лиц, оттого что материалы для первого взяты из домашних источников, а для второго — преимущественно из иноземных. Не столько противоречия, зато больше неопределенности представляет колоссальный облик Годунова и фантастическая эпоха самозванцев. Все это происходило от безусловной доверенности ко всякого рода свидетельствам, несмотря на степень их достоверности, от следования духу одной экзегетической критики, сличающей и толкующей букву текстов. Тень великого мужа простит нам эти замечания, не ослабляющие нисколько глубокого уважения, которым обязан каждый русский его имени. Подле этих несовершенств в творении его мы находим столько достоинств, сколько и не вправе были ожидать. Без предшественников, без помощников, один, силою труда, одушевленного святою любовию к Отечеству, Карамзин заставил нас впервые прочесть свою историю на звучном языке, который сам для нее создал и, сверх того, приготовил огромный запас сведений в своих драгоценных «Примечаниях», которые можно назвать библиотекою нашей древности. Это последнее с лихвой выкупает все недостатки.
Колоссальность труда, наружное изящество отделки, прелесть языка и увлекательность изложения там, где автор чувствовал себя свободнее, очаровали всех. Несколько лет общее изумление выражалось безмолвием. Все казалось конченым: история русская имела свой пантеон, заложенный на вечные века; потомству оставалось только обогащать его добычами воспоминаний, укрывшихся от художника, и продолжать строение с того венца, на котором оно остановилось за раннею смертию зодчего: заносить руку критики на основания, уже положенные, считалось почти святотатством. Все критические вылазки против бессмертного творения объявлены были злостными набегами зависти. И то сказать: эти вылазки не стоили серьезного внимания; они в самом деле состояли из мародерских наездов на слова, на фразы, на самые мелкие и ничтожные ошибки.
Однако скоро начали поговаривать снова о недостатке материалов, о собрании и очистке летописей. Задушевная мысль Шлёцера пошла опять в оборот. Московское общество истории и древностей, которого учреждению так радовался Шлёцер, первое подало официальный голос.
234
Н. И. Надеждин
Академия наук снарядила под Высочайшим покровительством Археографическую экспедицию для отыскания списков летописей и других памятников древней письменности. Надежда открыть древнейший и вернейший список Нестора была полярной звездой этого перипла по монастырям.
Но едва только начались эти поиски, которым назначено было возвратить историю к ее основанию, к Шлёцеровской точке отправления, на горизонте нашей литературы явился новый яркий метеор, который по произведенному впечатлению заслуживает неоспоримого внимания. Мы говорим об «Истории русского народа», как ее назвал автор, увлеченный иностранною модою. Она явилась с предзнаменованиями грозными и вместе блистательными, возвещая конец старой и начало новой эпохи в нашей истории. Объясним происхождение этого любопытного явления. Между тем как мы, полагаясь на слово Шлёцера, ожидали всех исторических благ от восстановительных трудов Карамзина и других исследователей, занимавшихся разработкой истории по той же экзегетической методе, в Западной Европе произошел совершенный переворот в понятиях об истории и критике. С одной стороны, философия истории, предначертанная еще за сто лет неаполитанцем Вико, ио развитая впоследствии с большим блеском Гердером, подпертая авторитетом философской школы Шеллинга, нанесла удар риторической школе истории, открыв поле так называемым высшим взглядам на жизнь и судьбы человечества; с другой стороны, критика, возмужалая и более отважная, обогащенная средствами, развязавшись в ручных, механических приемах, меньше начала стесняться буквою преданий и больше обратилась к самым фактам. Произошли великие перемены. Филология, подкрепленная знанием восточных языков, озарила новым светом географию и этнографию, два первых основания истории. Памятники, в которых начали допрашивать не одну только наружность, но и внутренний дух, оживились, издали другой голос, другие, более поэтические, прорицания, которые можно толковать на разные манеры, и чем смелее, тем лучше. Пока это совершалось в ученой тиши Германии, до нас доходили только темные слухи об этом перевороте, тем более что он не имел никакого непосредственного приложения к нашей отечественной истории. Мы узнали о нем через Францию, которой язык похитил себе право быть проводником мысли из Западной Европы в Россию. Вдруг зашумели во Франции лекции Г изо и исследования Тьерри, первые как образец «высших взглядов», вторые как образец «фактической критики», хотя те и другие были сняты с образцов, отлитых в Германии. Др нас дошли они по первой почте. Вот заговорили и у нас о высших взглядах, о фактах. Сочинитель «Истории русского
Об исторических трудах в России
235
народа» первый возымел намерение приложить эти образцы к нам и обработать по ним наше прошедшее. Он обещал дать нам русскую историю совершенно в новом виде, историю, основанную на чистых фактах и просветленную высшими взглядами. Обещание произвело сильный эффект; все ожидали нового явления с разными, но равно живыми чувствами. Наконец, явилась «История русскою народа» со зловещим именем Нибура, разрушившего целых пять веков классической истории Рима; но это имя напрасно только перетревожило. Критика новой истории оказалась так[ой] же кроткой, безопасной и консервативной, какой мы видели ее на страницах «Истории государства Российского». По системе Нибура, она объявила Рюрика мифом; но между тем рассказывает обстоятельно и доверчиво, как этот миф приплыл на варяжском челноке из той же самой Швеции, где отыскал его Байер, утвердил Шлёцер, узаконил Карамзин. Летописи имеют для нее тот же неприкосновенный авторитет. И к счастию, «высшие взгляды» состоят только в параллелях, не всегда верных, хотя иногда весьма замысловатых, русской народной жизни с западноевропейской. Касательно систематики событий, эта «История» отличается от «Истории государства Российского» тем, что принимает другое число периодов, которое, впрочем, было принято Шлёцером, делит главы по биографиям великих князей и приготовляет к дробному рассказу частностей общими предварительными картинами. Впрочем, это преимущества идеальные: события редко выигрывают от них в связи и ясности. Героический период нашей истории от [высших] взглядов, быть может, сделался еще запутаннее. В удельном [периоде] господствует то же неустройство. Конечно, это два главных камня преткновения для наших историков. Критика еще не взорвала их, не угладила, а до того нельзя и думать о прагматической системе истории. Недостатки «Истории русского народа», надо быть справедливым, суть вообще недостатки нынешней, весьма слабой обработки исторических материалов в России, и они были неизбежны. Достоинства ее принадлежат автору. Он, конечно, без всякой пользы и нужды последовал моде в некоторых чертах формы и частностях содержания своего творения; кажется, впоследствии и сам он охладел к теории, которая вначале так сильно его воспламенила, и изменил значительно свои виды. Но в целом у него рассыпано много живых картин, много новых и удачных замечаний, много занимательных страниц. От одних — необузданные похвалы, от других — безусловная брань были наградою за труд, еще не оконченный и который может еще значительно усовершенствоваться. В том и другом случае преувеличение не видело ни настоящих достоинств сочинения, ни его настоящих недостатков. Но похвала в таких делах всегда более пра
236
Н. И. Надежди)
ва. Каковы бы ни были погрешности, неизбежные, впрочем, во всяком творении руки человеческой, прежде всего — уважение к труду огромному, тяжкому и всегда полезному!
Между тем под шумом волнения, произведенного «Историей русского народа», возникало новое направление критики, которое недавно обнаружилось и имеет еще вид темного, непризнанного раскола. Оно сомневается в достоверности наших летописей, единственных памятников самой древней и самой важной части нашего прошедшего; его последователи не только разрушают все прежние критические работы, но даже грозят отнять у нас целых четыре века истории. Можно было презирать его, когда оно ограничивалось мелочными придирками и только ворчало в журналах. Но когда в нескольких отдельных рассуждениях, написанных с убеждением и жаром, достоверность древних летописей сделалась предметом дружного и систематического нападения, такого нашествия не должно оставлять без внимания. Явно, что этот скептицизм уже не есть внезапная, опрометчивая выходка, но серьезное и организованное учение. Оно основывается на всеми признанных началах критики: требует списков, ближайших к подлинникам, и не находит; разбирает их содержание, сличает с достоверными памятниками других народов и замечает признаки будто позднейшего происхождения. Самая оппозиция, которую оно вызвало и которая обнаружилась уже в горячей полемике, доказывает, что оно возбудило нешуточные опасения. В самом деле, чего доброго! Если римская история, освященная двумя тысячами лет всемирного уважения, потеряла целых пять веков под молотом Нибура, если монументальное имя Ливия не могло спасти ее, то как не бояться за наше прошедшее, обеспеченное ручательствами темными, безвестными, требующими всего снисхождения критики? Пожалуй, если мы не станем смотреть в оба, когда-нибудь ночью отрежут у нас всю историю по 31 декабря прошедшего года! Конечно, теперешние прозелиты неверия не страшны: у них нет ни опытности, ни силы, ни даже имени. Но семя брошено; раскол держится и пускает корни. Волею или неволею, мы должны доказывать, что нашей критике есть над чем трудиться, что у нас возможна история; должны, если не для себя, то для слабых в вере, для охранения неопытных душ от ереси.
Так вот куда опять зашли мы! К самой первой точке, с которой должны начинаться исследования, к вопросу — можем ли мы знать себя? Что ж значат все бывшие труды, поиски, опыты? Неужели мы вертели колесо, не двигаясь с места? Или не совершили ль уже полного круга, не достигли ли последнего предела мудрости, который, по уверению Сократа, состоит в знании, что мы ничего не знаем?
Об исторических трудах в России
237
Ни того ни другого. Ход исторических наших работ, конечно, до сих пор был очень странен, но не вовсе бесплоден. Труды предшественников наших не были напрасны; они не потеряны, хоть и не достигли существенных успехов. Вся беда происходит от чрезмерной поспешности, которая составляет отличительный характер нашей образованности. Мы ни в чем не имеем терпения продолжать работу постепенно: едва заложим основание, как тотчас думаем сомкнуть свод и вывести вершину. История нашей истории представляет образец этой торопливости. Едва вступили мы в период критического исследования, как явились строители с планами и фасадами систем, не спрашивая, есть ли достаточные приготовленные материалы. За Байером, который предложил несколько удачных словопроизводств, следовали немедленно Ломоносов, Щербатов, Эмин. На нескольких страницах древнего Временника, очищенных Шлёцером, воздвигну лось великолепное здание «Истории государства Российского». И теперь многие хлопочут о прагматической русской истории, многие уверены, что недостаток ее зависит не от скудости материалов, а от неудачного выбора плана. Между тем эти материалы еще не приведены в известность, не только не подвергнуты строгому разбору и справедливой оценке. Смета средств должна предшествовать плану. Надо не факты прибирать для системы, но систему выводить из фактов. Иначе история наша будет бесконечным шитьем Пенелопы, которое, вечно разделываясь, никогда не доделается.
Обеспечим это верное и успешное направление будущим нашим трудам; определим наличное богатство наших материалов, их годность и употребление. Что может найти в них критика? Чего должна ожидать от них история?
Нет сомнения, что достоверность должна быть самым первым условием исторической годности материалов. Убеждение в достоверности невозможно без чувства, руководствующегося иногда безотчетным инстинктом; но оно упрочивается вполне, до несомненности, только внешними положительными приметами. Неоспоримое основание достоверности есть очевидная подлинность памятников. А это свойство принадлежит исключительно дипломатическим памятникам минувшего, грамотам, актам и другим бумагам, скрепленным и зарученным по всем формам современной официальности. Благодаря просвещенному содействию правительства, которое живо чувствует необходимость прояснить и утвердить народное самопознание, история наша беспрестанно обогащается дипломатическими сокровищами. Драгоценное Собрание государственных грамот и договоров останется великолепным следом царствования Александра. Плоды Археографической экспедиции, ожидаемые с таким нетерпением, продолжат славу настоящей эпохи, уже
238
Н. И. Надеждин
обессмертившей себя колоссальным изданием Полного собрания законов, столько же важного для объяснения прошедшего, как и для утверждения настоящего. Сверх того, частное усердие любителей, начиная с «Древней Российской Вивлиофики» незабвенного Новикова, время от времени снабжает новыми приобретениями нашу дипломатику. Но, по несчастию, эти единственные памятники, запечатленные несомненною достоверностию, простираются не дальше ХШ в., и то все редея больше и больше по мере удаления от настоящего. А наша история начинается с IX в.! Памятниками целых четырех столетий остаются одни летописи, не имеющие дипломатических ручательств достоверности. Можно было бы принести их в жертву критике, если б дело шло только о притязании народного самолюбия на древность. Благодаря Провидению, мы так велики настоящим, так богаты будущностью, что могли б и не дорожить слишком десятым или одиннадцатым веком. Но эти четыре века сами по себе очень важны: потерять их — значит обезглавить нашу историю. Судьбы Руси удивительно оригинальны во всех отношениях. Все народы начинали свое существование в тесной колыбели, которую распространяли мало-помалу. Русский народ еще младенцем занял безмерное пространство: колыбель его простиралась от берегов Невы до устьев Кубани и Дона, от Сана и Нарева до Уральского пояса. В продолжение веков враждебные обстоятельства оттеснили было его от Запада и Юга, от своей родовой отчины и дедины. Лучшая половина Руси оторвалась от семейного владения. Узы кровного родства были разрушены. Ныне только земля Русская вошла в древние свои пределы, за исключением небольшой частицы, которая под именем Галиции и Володимирии принадлежит еще соседу, народ русский почти весь соединился по-прежнему в одну семью. И ничто не может укрепить сильнее этого воссоединения, как ясная память первых веков нашей древности, когда Святослав властвовал от Ладоги до Дуная, когда внуки Владимира княжили в Галиче и Хельме, брали дань с касогов и с заволочской чуди. Да, эти века для нас бесценны. И потому рассмотрим внимательнее и беспристрастнее их памятники, не презирая сомнений критиков, но и не потворствуя их чрезмерным притязаниям.
Скептицизм в отношении к нашим, равно как и ко всем вообще, летописям не совсем безоснователен. Чтобы иметь полную доверенность к сказанию, необходимо убеждение в его подлинности. 11одлин-ность доказывается если не существованием самого оригинала, по крайней мере списка, ближайшего к нему древностью. Но наши списки двумястами лет позже предполагаемого подлинника. Они изуродованы до безобразия, которое, приводило Шлёцера в отчаяние. Как же им верить? Как называть их древними временниками? Это заключение нату
Об исторических трудах в России
239
рально. Удивительно, как Шлёцер, столь осторожный, упустил это из вида или, лучше, не обратил на это должного внимания. Сам он предчувствовал недоверие критиков к его работе над «Нестором»; сам сознавался, что списки его очень новы; даже говорил, что надо отказаться от надежды иметь даже настоящие подлинники, не только списки древнее 1200 г. И между тем он успокаивал себя и других тем, что правило «чем старее, тем лучше» не есть общее в классической критике, а и того менее в русской; что «для русской критики требуется совсем особенная критика, для которой надобно еще отыскать многие новые правила»; главное же, и чуть ли не существенное, что «на первый случай нельзя еще найти никакой системы, никакой правильности в вещах, называемых летописями». Но что сделано было в крайности, что допущено только на первый случай, то еще не должно иметь силы закона. В этом отношении Шлёцер так был небрежен или даже несведущ в палеографии, что ни при одном из употребленных списков, кроме самых поздних, не означил века, к которому он принадлежит. Подобная рассеянность замечается в нем и при других случаях относительно памятников русской письменности. Так, например, восхищаясь здравомыслием наших «Четьих Миней» в сравнении с латинскими легендами, он забыл заметить, что наши «Четьи Минеи» в том виде, как он читал их, принадлежат почти его современнику, Святому Димитрию Ростовскому, одному из просвещеннейших русских, скончавшемуся в начале XVIII столетия.
Но, с другой стороны, этот скептицизм не должен простираться слишком далеко. Из того, что нет теперь подлинника древней летописи, ни даже близких к нему списков, нельзя еще заключать, чтоб его вовсе не существовало. Paw, который рассуждал таким образом и на этом основании доказывал, что Илиада, Одиссея и Энеида сочинены монахами Средних веков, наделал из себя смеху во всей Европе, хотя Paw был человек весьма ученый. Самое слово «список» показывает, что он с чего-нибудь списан. На многих существующих ныне рукописях выставлены имена, которые явно принадлежат переписчикам. Был же, значит, древнейший оригинал, с которого они переписывали.
Что подлинная древняя «Повесть временных лет», с которой списаны ныне существующие списки, принадлежала точно преподобному Нестору, угоднику Печерскому, это, конечно, может оставаться под сомнением, по крайней мере не может быть доказано с неоспоримой достоверностью. Древнее предание называет преподобного Нестора «летописцем»; но он мог писать не ту именно летопись, которая дошла до нас, а другую, которая, может быть, потерялась. Так по крайней мере может сказать неверующая критика, и отвечать ей на это нечего. Притом во многих списках нет имени Нестора, а просто сказано «чернориз
240
Н. И. Надеждин
ца Феодосиева монастыря» или и вовсе ничего не сказано. Обстоятельство, к которому также можно привязаться. Итак, лучше оставить в покое имя святого праведника, ублажаемое церковью, и, по русскому благоразумному изречению, не тревожить костей, которые Бог прославил нетлением.
Важно не то, кто именно писал древнюю летопись, но когда она написана. И в этом отношении есть признаки, заключающиеся в ней самой, что подлинник ее точно принадлежал к XI в. и был написан черноризцем Печерским. Повествуя о жизни Святого Феодосия, преставившегося в 1074 г., сочинитель говорит о себе в первом лице, что он пришел к праведному мужу в монастырь, имея семнадцать лет от роду. При обретении мощей святого Феодосия в 1091 г. тот же повествователь говорит о себе опять в первом лице, как он с двумя братьями рыл землю до полуночи с пением и молитвою и нашел, наконец, святые останки угодника. Положим, все это сказание, как отдельное, могло быть внесено во Временник слово в слово из другого сочинения, может быть из древнего Патерика, который также предание приписывает Нестору и которого подлинник потерялся. Но под 1096 г. кто-то, описывая нашествие половцев на Киев под предводительством Боняка, опять ставит себя в первом лице, говоря, что неприятели напали на монастырь (Печерский), нам сущим по кельям почивающим. Встречаются подобные обороты и при описании случаев, не касающихся Печерского монастыря, из которых виден по крайней мере житель Киева, очевидец происшествий XI в. В трагической сцене ослепления Василька, князя Теребовльского, случившейся в 1098 г., играл важную роль сам описатель, который в летописи говорит о себе также в первом лице. Сверх того, подпись игумена Сильвестра, находящаяся под 1110 годом, представляет в себе важное доказательство, что подлинник наших летописей не моложе по крайней мере начала XII в. Был ли этот Сильвестр сочинитель, продолжатель или переписчик летописи, это все равно: дело в том, что его подпись показывает, что до смерти его, случившейся в 1123 г. на кафедре Переяславской епископии, следовательно, в первой четверти XII столетия, существовала уже книга, под именем «Хронографа» или «Временника», с текстом которой, без сомнения, и эта подпись вошла в нынешние списки. Кажется, после этого никакое сомнение невозможно, что основанием всех этих списков был подлинник, написанный одним или, может быть, и несколькими лицами, в Южной России, в Киеве, по крайней мере большею частию в Печерском монастыре, и уже ,никак не позже окончания XI или много начала XII столетия.
Об исторических трудах в России
241
Могут говорить о подлоге. Так! Это участь, которая постигала многие древние рукописи до введения книгопечатания, даже такие, которые имели слишком много общественной важности и известности, так что легко было уличить подделку. Но такая дерзость всегда имела более или менее сильные причины, которых не могло существовать относительно наших летописей. Рассмотрим этот пункт внимательнее. Подлог в истории, разумея под этим словом не просто вымысел, а умысел, бывает или для мистификации, или из видов более существенных, обыкновенно политических. То или другое могло ль иметь место при наших летописях?
Исторические мистификации принадлежат к известной эпохе образованности. Они предполагают достаточную публику читателей с достаточной степенью любопытства: иначе кого мистифицировать и над кем потом смеяться? Мало того: они предполагают в самих выдумщиках известную степень умственного разврата, злоупотребление учености: для того чтобы подделать сочинение, и подделать так искусно, чтобы оно носило характер древности, надо иметь понятие об этой древности, надо знать ее дух и формы, не говоря уже об опытности и ловкости, необходимых при всяком искусном обмане. Древние летописцы выдумывали нередко имена и события, чтобы наполнить пустоту прошедшего: это было следствием страсти древних народов перещеголять друг друга своей древностью. Классические мистификации начались при конце Древней Греции, в Александрийской школе: здесь явились подложные оракулы Зороастра, гимны Орфея, династии Манефо-на; отсюда эта язва сообщилась и первым векам христианства, богатым апокрифами. Во всем этом были виды политические или религиозные во время борьбы язычества с христианством. Мистификации чистые, бескорыстные, единственно для ученой потехи начались гораздо позже. В XVI В., при общем возбуждении любопытства, Анний Витербский смастерил Бероза, халдейского историка. Может быть, и ныне, между тем как газеты мистифицировали публику мнимыми открытиями Гершеля на Луне, кто-то сыграл шутку над учеными известным отрывком Санхониатона, найденном будто бы в одном португальском монастыре. Все это явления очень естественные и объяснимые. Но в Русской земле в XIV в. кому могла прийти в голову мысль и охота, у кого могло достать искусства и ловкости, чтобы пуститься на труд бесполезный, неблагодарный? Какой-нибудь поп Иван или пономарь Тимофей, подписавшие имена свои под списками, чего могли ожидать от своего подлога и зачем стали бы вести его с такою тонкостью, когда им и так поверили бы на слово, если б они решились выдумывать? Плод XVI в., более просвещенного и, следовательно, больше хитрого, Степенная книга на
242
Н. И. Надеждин
полнена баснями; но ни одна из них не подделана с умыслом под старину, не выдана под древним именем. Нравственно невозможно предполагать, чтобы начало наших летописей было исторической мистификацией XIV.в.
Не произошло ли это под влиянием могущественных политических видов? Но каких же? Знаем, что в Средние времена духовенство римское запятнало себя множеством самых наглых подлогов, каковы, например, история о пожаловании Церковной области Константином Великим папе Сильвестру, Лжеисидор и т. п. Подделывали ряды веков и выдумывали династии и генеалогии для доказательства прав на владение известными землями. Но в таких случаях цель подлога изобличается явно в подделках; они проникнуты ею, потому что для нее сделаны. Что подобное можно сказать о древней нашей летописи? В чью пользу могла она быть выдумана в XIV в.? Тогда было две или даже и три Руси, отделенные друг от друга политическими интересами: Московская, Литовская и Новогородская. Москва не могла выиграть от нее ничего, потому что Киев признается в ней торжественно «матерью городов русских». Литва также, потому что все ее владения представляются родовым наследием, отчиной и дединой Московской династии, происходящей непосредственно от Святого Владимира. Новгород еще менее, потому что этот «великий господин», в то время уже метивший на независимую самобытность, изображается в летописи всегдашним данником князей киевских, прародителей князей московских. Для кого ж мог быть предпринят и совершен такой труд? В XVI в. Стефан Бато-рий упрекал Иоанна Грозного, что он производит род свой от Пруса, брата Октавия Цезаря, будто для того, чтобы присвоить себе право на Польское королевство и Великое герцогство Литовское: но никто не оспаривал более законных, более естественных прав царя Московского на Запад Руси, прав, основанных на происхождении от династии Рюрика, царствовавшей на берегах Днестра и Сана, Буга и Нарева; никто не объявлял выдумкою летописей, где рассказывается, как князья суздальские держали под рукой Туров и Пинск, Луцк и Овруч. В разных странах сочиняли подложные летописи из геральдических расчетов, чтобы удостоверить публику и правительство в древности известных фамилий, не имевших доказательств на дворянство. У нас геральдики не было. Признаков подлога из общего патриотического хвастовства в нашей летописи вовсе не видно. Конечно, она производит славян от Иафета, но вместе с чудью, летголой и земголой, вместе со всеми другими «погаными» народами Севера. Что касается собственно до Руси, то древний Временник отличается удивительным отсутствием всякого народного тщеславия. По его свидетельству, Новгород и Киев были
Об исторических трудах в России
243
данниками варягов и хазар; царствующая династия имеет самое скромное происхождение; половцы и печенеги беспрестанно разоряют Русь и держат в унизительном страхе. Не так поступают выдумщики-патриоты; у них что год, то победа, что строка, то похвальное слово. Гем менее можно приписать подделку летописи частным видам духовенства, единственного грамотного сословия в то время: во-первых, потому что русское духовенство отличалось всегда духом кротости самой непритязательной, во-вторых, потому что во Временнике нет ничего особенно благоприятствующего мирским видам церкви. Татищев, либерал своего времени относительно духовенства, первый бросил дурную тень на наших духовных сановников, утверждая, что они для своих видов не выдумали всей летописи, но исказили многие места ее. Шлёцер, напуганный подобными проделками папистов в Западной Европе, повторяет за ним то же, впрочем также относительно частных искажений, и замечает притом, что искаженные места, приписываемые Татищевым патриарху Никону, встречаются ранее, в древнейших рукописях. Но эти мнимые подделки из расчета так мелки, так ничтожны, что не стоили труда быть подделанными; если они точно подделки, то показывают, как осторожны, как робки были выдумщики, когда все их действия ограничивались подменом слова, украшением фразы. Нет, нравственно невозможно, чтобы древняя наша летопись была умышленной выдумкой из житейских видов!
Таким образом, несмотря на крайнюю новость существующих списков, благоразумная критика не имеет причин, не должна сомневаться, чтоб подлинник их не был гораздо их старше, чтоб он не относился по крайней мере к началу XII в. Но этот подлинник чрезвычайно обезображен! Так. В чем, однако, могут состоять эти обезображения? То, что мы говорили о невозможности общего подлога летописи из умышленных расчетов, можно применить и к ее частностям. Обезображения состоят или в описках безграмотности, или в подправках умничанья. Но все они так ли испортили древний подлинник, что нет даже возможности отыскать его в списках?
Описок действительно невероятное множество. Списки кипят ими. Пропуски, повторения, недописки, перепутанные буквы, перековерканные, слитые или разорванные слова встречаются почти на каждой строке. Это может пугать, но не должно запугать критику. Не такова ли в большей или меньшей степени была участь всех манускриптов до введения книгопечатания? Сколько работы и до сих пор критике, особенно над географической и этнографической номенклатурой древних, над Птолемеем и Страбоном, Мелою и Аррианом? Шлёцер показал блистательный образец, как можно восстановить и нашу летопись в ясном и вразумительном виде.
244
Н, И. Надеждин
Подправки умничанья изобличают сами себя языком, содержанием, нарушением связи текста. Наши старинные умники дозволяли себе обогащать древнюю летопись или витийственными фразами, или дополнительными известиями. В первом случае вставки и прикрасы очевидны: они ярко отсвечивают на простом грунте древнего повествования. Во втором они также различимы, потому что пришиты к тексту белыми заметными нитками. Сверх того, эти новые прибавления не выдумывались самими подправщиками. Они брались или из единственного источника тогдашней книжной мудрости, византийских писателей, или из благочестивых легенд, которым старые люди верили от всей души, больше всякой истории, или, наконец, из живого народного предания. Следовательно, они имеют один источник с текстом, одинаковое право и на историческое употребление. Пять первых веков нашего прошедшего, от введения христианства до учреждения Московского царства, так сходны между собою в отношении к умственному образованию, что весь ряд наших летописей должно считать одною книгою, писанной народом через грамотеев, своих единственных секретарей, книгою, представляющею один непрерывный текст, которого части взаимно объясняют друг друга.
Стало быть, можно восстановить ряд наших летописей в возможно приближенной к подлиннику целости. И это должно сделать непременно. Надо, наконец, выполнить требования Миллеров и Шлёцеров; надо издать полный свод существующих списков и очистить его внимательной критикой. После того как Археографическая экспедиция, кончив свои поиски, объявила, что собранные ею материалы не восходят далее ХШ в., кажется, нечего ожидать древнейших списков. Пора положить необходимое основание всем критическим исследованиям отечественной истории.
Но дело этим еще не решается. Пусть соберут, очистят, восстановят полный ряд наших летописей, начиная с «Повести временных лет» черноризца, жившего и писавшего в XI в. Останется еще важный вопрос: какое историческое употребление может быть из него сделано, сообразно условиям критики?
Отвечаем: совсем не такое, какого образец показал Шлёцер, которое освящено примером Карамзина, которое защищается и ныне поборниками исторического православия.
Шлёцер был слепой энтузиаст русских летописей, обожатель Нестора. Везде повторяет он имя древнего летописца с благоговением и восторгом. По его словам, «этот русс, в сравнении с позднейшими исландцами и поляками, так превосходен, как рассудок в сравнении с глупостью»; даже «гораздо благоразумнее всех толико превозносимых греков»; даже, наконец, «один только настоящий, в своем роде полный и
Об исторических трудах в России
245
справедливый (выключая чудес) летописатель». Самые очевидные басни он весьма неохотно приписывает сочинителю Временника, извиняя его примером Геродота и всегда делая предположение, что, может быть, это позднейшие вставки. Прочие неверности и противоречия решительно сваливает все на переписчиков. Этот энтузиазм управлял всеми его критическими действиями. Описав подробно свои работы над сличением списков, он восклицает со справедливою гордостью: «Вернее ли сличали библейские рукописи Кенникотовы работники»? Это прекрасно: за такое внимание он заслуживает полной признательности русской истории. Но при высших критических работах, при изъяснении и толковании восстановленного текста энтузиазм увлекал его уж слишком далеко. Воспитанный, как сам говорит, в Геснеровом филологическом и Михаэлисовом экзегетическом училище, он перенес на русский Временник все строгие формы, все тонкие и искусные приемы, всю ученую роскошь издательской критики, которой научился у великих мастеров. В глазах его каждое слово летописи имело намеренный и точный смысл; каждая частица, предлог, союз служили ему основаниями огромных выводов. Довольно, что, по его торжественному признанию, единственно истинное мнение о происхождении русских зависит от того, как сказано в подлинной летописи, «к Руси» или «из Руси». Такая метода понятна при библейской экзегетике, где изъясняется текст, которого каждая черта боговдохновенна. Но в приложении к человеческому произведению, тем более к русскому Временнику XI в., это, очевидно, излишество. Будем беспристрастнее и определим степень доверия, которое можно иметь к нашим древним летописцам; это означит и пределы исторического употребления летописей.
В добросовестности наших составителей временников, начиная с черноризца XI в., даже до велеречивого собирателя Никоновской летописи, можно быть уверенными. Это даже не в русском характере. Русский человек вообще не изобретателен. Это доказывается крайнею скудостью, даже почти совершенным отсутствием мифологии во время нашего язычества; доказывается малочисленностью народных сказок, которые, кроме основанных на исторических преданиях, все привозные, чужие. Но зато он очень склонен к распространениям и преувеличениям. Самая явная небывальщина может показаться ему истиной, и он будет верить ей от всей души; слух, переходя из уст в уста, невольно разрастается и превращается в нелепейшую басню, которая делается общим верованием. Может быть, в этой-то черте народного характера надо искать объяснения странных успехов самозванцев, которые не раз повторялись в нашей истории. Не будем оскорблять наших стариков подозрением насчет их честности: что писали они, то писали по сердеч
246
Н. И. Надеждин
ному, твердому убеждению. Но с тем вместе поостережемся и верить им во всем безусловно, тем более, вопреки от них же завещанной пословице, каждое «слово их ставить в строку».
Кто были наши древние летописцы? Кажется, с достоверностью можно сказать — духовные, единственные грамотеи в первых веках народной образованности. Но духовенство наше и нынче отличается скромным удалением от дел мира, от событий житейских, тем более государственных. Действуя только в кругу своих обязанностей, кругу отрешенном и уединенном, оно и мыслью больше живет в далеком, чем в близком, охотнее читает историю Кедрина, чем Карамзина, лучше знает историю Трои, чем происшествия 1812 г. Могут сказать, что в старые времена духовенство имело обширнейший круг деятельности, ближе соприкасалось с народом, принимало более участия в делах общественных. Это что-то сомнительно. Конечно, в старину князья часто ездили в монастыри беседовать с праведными старцами, дорожили их молитвами и благословением, но эта короткость отношений была чисто духовная, христианская, без всякого мирского значения. Епископы нередко являлись миротворцами князей в их междоусобных ссорах; но они мирили их не как дипломаты, а как духовные отцы, именем веры, а не политики, которой всегда были чужды. Митрополиты считались главами церкви; к ним приходили за советами, но многие ль из них умели хорошо говорить по-русски, быв греками? И это все относилось к высшим сановникам духовенства или к славным святостию отшельникам: что ж могли быть простые иноки и священнослужители, которые преимущественно занимались книжным делом? Хотя в то время духовенство не составляло отдельной касты, однако не видно, чтобы люди знатные, именитые, сильные, люди, имевшие право брать участие в делах общественных, тем более пользовавшиеся этим правом, посвящали себя алтарю, принимали рукоположение. Князья заставляли себя постригать при смерти или постригали невольно друг друга, как в других случаях лишали зрения; один из них, добровольно посвятивший себя подвигам иночества, был прозван Святошею. Коротко сказать, духовенство наше с самого начала обречено было на безмолвное отчуждение и скромную неизвестность. Это не то, что в западном духовенстве, где епископы и аббаты, дети и братья венценосцев, сами были владетельными князьями, воевали и мирились, заседали в судилище пэров и в собрании имперских чинов, были канцлерами, министрами и дипломатами государств. Там духовные [лица], сами играя важную роль в истории, могли писать или диктовать верную историю. Но наши смиренные черноризцы, попы, дьячки и,пономари, что могли вносить в свои записки? Одну народную молву, одни уличные слухи. Скажут: наши летописцы, как
Об исторических трудах в России
247
видно из собственных их слов, бывали в близких сношениях с князьями: один из них певал на клиросе с великим князем Игорем 11, другой вел переговоры от имени князя Давида с несчастным Васильком. Но матрос, у которого Петр Великий крестил ребенка, сидел за столом и беседовал ласково с родильницей, разве тем приобрел бы право на безусловную доверенность, если б вздумал написать современную историю? Посредник между Давидом и Васильком на этот раз имел точно важное историческое поручение, но куда ж он потом девался, отчего так внезапно исчез со сцены? Просто летописцы наши, по своему общественному положению, кроме редких разве случаев, должны были довольствоваться тем, что ходило в народе, чем полнилась земля. Так действительно и рассказывает древнейший из них об источнике, из которого получил сведения о югре, зауральском народе: он слышал от новгородца Юрята Тароговича, который сам слышал от своего отрока. Не так же ли дошли до него и прочие этнографические известия, которыми столько восхищался Шлёцер? Не из таких же ли источников заимствованы и сказания о двух веках, ему предшествовавших? Да и в отношении к современным событиям летописцы наши редко сами бывали на театре действия: их мир заключался в стенах монастыря, в пределах церковной ограды; оттого-то они так подробны, когда повествуют о чудесах, о явлениях, о создании и освящении храмов, о переменах иерархических. Собственный взгляд их на собранные слухи и предания слишком очевиден: он обнаруживается в критической оценке двух сказаний о построении Киева, в объяснении, которое дал летописец Юряту Та-роговичу на основании Мефодия Патарийского. Как же теперь этих простых, добродушных собирателей народной молвы, безусловно доверявших не только всякому слуху, но и всякому оптическому обману глаз, смотревших на вещи с такой младенческой простотой сердца и ума, как же подвергать их такому торжественному допросу, такой высокой критике? Приличны ли для них те величественные приемы, которые изобретены для боговдохновенных книг и для библейской экзегетики? Нет, здесь, более чем где-либо, могут быть повторены собственные слова Шлёцера: «Для русской критики требуется совсем особенная критика, для которой надобно отыскать новые правила».
Конечно, это скептицизм, но он есть необходимое следствие беспристрастного и строгого приложения Шлёцеровской догматической критики. «Тогда только я в чем-нибудь кому поверю, — говорит сам Шлёцер, — когда пойму, что он мог знать то, что рассказывает». Очень хорошо! Но наши древние летописцы именно не могли знать того, что рассказывают, знать в том смысле, какой дается этому слову на ученом языке. О прошедшем у них не было никаких письмен
248
Н. И. Надсжди!
ных, дипломатически удостоверительных памятников, кроме византийцев, с которыми они чаще противоречат, чем соглашаются. Для настоящего глаз их был слишком близорук, ум слишком легковерен. Так, если держаться главного начала Шлсцеровской критики, то не только весь героический период нашей древности, но и большая часть последующих сказаний отойдут в область мифов. Если обстоятельства смерти Олега и Святослава, сказания о хитростях Ольги с древлянами, о сватовстве за нее императора во время крещения, о приеме, сделанном ею греческим послам в Киеве, и другие многие вещи, встречающиеся во всех списках древнего Временника, Шлёцер сам называет «вздором, нелепостью, глупейшими сказками»; если последующие критики точно так же поступают со многими происшествиями жизни Владимира и относят их к той же категории; если Карамзин, впрочем весьма осторожный и снисходительный, не осмелился внести в свой текст чудных сказаний о построении Киевской лавры, то почему ж признаны неоспоримыми фактами другие повествования о событиях гораздо древнейших, следовательно, менее доступных знанию летописцев, — о начале Руси, о призвании варягов, о расселении славянского племени и т. п.? Почему составитель Патерика, епископ Симон, живший в конце XII в., меньше мог знать о происшествиях Печерского монастыря, случившихся за сто лет до него, чем составитель «Повести временных лет» о событиях Новгорода, отделенных от него двумя столетиями? Почему молчание византийцев о присылке царских утварей Владимиру Мономаху уничтожает достоверность этого предания, а поход Олега на Царьград, при таком же молчании, признается историческим фактом, тогда как оба эти рассказа в своих подробностях наполнены одинаковыми несообразностями, и притом молчание византийцев в последнем, так близко до них касавшемся случае гораздо менее естественно, более подозрительно, чем в первом? Нет, Шлёцер и его школа не были последовательны и строго верны своим собственным началам. Если три брата новгородские быль, отчего ж три брата киевские небыль? Если предание о Вадиме Храбром миф, почему ж не миф щит Олега, прибитый к воротам Константинополя? Внешние критические ручательства одни и те же. Истина и там и здесь представляется в одинаковом баснословном полусвете.
Но здесь-то, отрекаясь от решительного догматизма Шлсцеровской школы, мы тем громче отрекаемся и от мрачного скептицизма нового раскола. Этот полусвет ужели не имеет никакой исторической истины и вовсе не доступен для критического прояснения? Тут должно припомнить, что есть два рода критики: формальная, или буквенная, и существенная. Для критики формальной все, что не обеспечено дипломатиче
Об исторических трудах в России
249
ски, есть басня, недостойная истории. Критика существенная, основывающаяся на исторической вероятности самих фактов, снисходительнее к этому полусвету, которым обыкновенно бывают подернуты древнейшие сказания народов. В нем она различает истину, которая лежит в основании всех мифических переливов предания.
Пусть древние наши летописи состоят из мифов. От этого история наша не пострадает ни в форме, ни в содержании.
Шлёцер с горестью говорил, что басни, встречающиеся в нашем Временнике, внушают недоверчивость к нашей древности, подвергают подозрению и даже презрению смысл и добросовестность наших летописцев. Потому, желая спасти честь своего обожаемого Нестора, он всячески заботился свалить все эти басни на переписчиков. Странное ослепление в великом критике! Как будто черноризцы XI в. в стране, которая только что вышла из состояния, уподобляемого, впрочем весьма несправедливо, самим Шлёцером Калифорнии и Мадагаскару, которой только что дали первые начатки образования, только что принесли грамоту — как будто эти простые, добродушные первенцы новорожденного народа должны непременно так же чувствовать, верить, мыслить, рассуждать, как рассуждают и мыслят, верят и чувствуют нынче, по прошествии семисот лет! Как будто сказания их были бы искреннее, правдивее, достовернее, если б они так же были переплавлены в горниле сомнения, очищены критикой, как нынешние исторические учебники! Нет, мы бы тогда скорее усомнились в подлинности древнего Временника, сочли бы его подлогом не XIV, не XVI, а XVIII или XIX в., когда б не находили в нем этой детской простодушной баснословности, этого мифического оттенка, который есть несомненная печать древности. Шлёцер не знал уже меры: у него нет середины между «важными, честными, любящими истину писателями» и «сказочниками, вралями». А тут середина есть; и эта середина очень важна для истории. То, что называется мифом, не есть важное историческое повествование, но не есть также и вранье, сказка. В мифе, даже восточном, образовавшемся под раскаленным небом, в горячей и необузданной фантазии, всегда бывает основанием истина; тем более в баснословных сказаниях наших летописцев, где не приметно особенного разгорячения воображения, где истина могла быть только распространена и преувеличена молвою. Сам же Шлёцер, поразив отвержением те сказания, которые называет «глупейшими сказками», заключает, что, «однако ж, в этих сказках есть что-то похожее на правду». Таким образом, чем бросать их с презрением, лучше поискать и доискаться этой правды. Мы сказали, что от этой снисходительности к мифическим преданиям история ничего не потеряет в форме, в характере, в достоинстве: она получила бы предосудитель
250
Н. И. Надеждин
ный баснословный цвет, если б приняла их в свой состав целиком, без оценки, без исследования и объяснения. Да и как иначе составляется теперь современная история, единственная история, от которой можно и должно требовать полной, очевидной достоверности? Из одних ли дипломатических документов? Не принимает ли она в состав свой и живых слухов, нигде не записанных или по крайней мере не имеющих дипломатической скрепы? А эти слухи даже и нынче не носят ли иногда мифического цвета? Например, в незабвенном 1812 г., который у всех нас в свежей памяти, орел, показавшийся над головою Кутузова перед Бородинским сражением, образ чудотворца Николая, уцелевший на обрушенной взрывом башне Кремля, спасение Троицкой лавры от французов, бывших в Дмитрове и Богородске, происшествия истинные, факты достоверные, хотя и не засвидетельствованы дипломатическими актами; между тем самая снисходительная критика, основывающаяся исключительно на буквальных условиях достоверности, сочла бы их легендами, мифами, если б встретила в сказаниях древних летописцев. Даже газетные известия, что иное как не слухи, часто не только мифические, но даже просто сказочные? И однако современная история, не краснея, вписывает их на своих величественных скрижалях!
Что касается до содержания, то история наша при таком взгляде не только ничего не потеряет, но даже значительно может обогатиться. Здесь припомним о живых преданиях, которые хранятся в устах народа; как они при свете существенной критики могут быть полезны и важны для истории! В самом деле, если сказания, занесенные в наши летописи, которые также взяты с голоса живого предания, могут иметь историческое употребление, несмотря на свою баснословность; почему ж отказать в этом праве тем отголоскам минувшего, которые сохранены не хартиею и чернилами, а устами народа? В этом отношении другие европейские народы уже изменили прежний исключительный образ мыслей, рожденный школьною критикой. Они тщательно собирают все свои неписаные предания, очищают их и восстанавливают. Те исландские бредни, которые Шлёцер гнал с таким ожесточением, в которых он видел крайний предел позора и уничижения истории, нынче составляют предмет особенного внимания для ученого Общества северных антиквариев, и это внимание находит везде участие и одобрение. Пора и нам взяться за это важное, еще не тронутое поле. Сам Шлёцер, рассуждая об источниках русской истории, кроме своих любимых временников и других дипломатических памятников, упоминает также о церковных и надгррбных надписях, образах, старинных картинах, с которых верно сняты нынешние лубочные, даже о песнях, прибавляя
Об исторических трудах в России
251
только, что он не знает, есть ли из них такие, которые на что-нибудь годятся. Для надписей, образов и других художественных памятников, рассеянных по безмерному пространству нашего Отечества, конечно, нужна была бы новая археографическая экспедиция, и плоды ее были бы драгоценны для истории. Индия и Египет, Греция и Рим, Галлия и Германия, даже внутренности Африки и Америки, развалины Мероэ и Паленке так подробно исследованы, так глубоко изучены, в таких верных и изящных очерках увековечены, а наша древняя «Святая Русь» до сих пор скрывается во мраке неизвестности, Русь, так любимая своими детьми! У нас не чувствуют даже потребности в истории русского искусства по памятникам, которая полагает твердое основание истории не только образованности, но и гражданских перемен народа. Ученые, итальянец Каппони и аравитянин Ассемани, еще в прошлом веке написали книги о русских иконописных святцах, известных под именем «Каппониевых досок», а у нас многие ли о том слыхали? Знаем мы давно, что наши украинские степи наполнены болванами, которые слывут в народе под именем «баб»; кто описал их? Кто сравнил и изучил два священнейших памятника зодчества Древней Руси, две Софии: Киевскую и Новгородскую? Кто исследовал характеристические различия Корсунского, фряжского и суздальского иконного письма? Кто знает даже, что в нашей церкви сохраняются доныне разные напевы богослужебных стихов под именами, обозначающими их разное происхождение: греческий, болгарский, киевский, русский? А сколько важных исторических результатов могло бы доставить исследование этих живых и осязательных фактов? Но мы говорим здесь и о тех, которые столько же или еще более живы, хотя менее уловимы и осязаемы, говорим о народных пословицах, народных сказках, народных песнях. Пословицы служили источниками и для первых наших летописцев: они подтверждали ими истину древних преданий. В пословицах народ безнамеренно проговаривается о важнейших приключениях своей жизни, произведших на него сильное впечатление. О сказках мы уже имели случай упомянуть, что мы ими не очень богаты и что они большей частью чужие; все, однако, они важны, не только как образчики вкуса наших предков, но и как свидетельства их более или менее тесных сношений с другими народами. Главнейшее ж богатство наше в песнях, в этом сокровище, которым славянские племена имеют полное право гордиться перед всеми другими народами света. В этих песнях увековечены важнейшие эпохи нашего прошедшего, даже до героического периода Владимира Красного Солнышка, с его сильными богатырями, роскошными и прохладными пирами. Часто, где летописи, пораженные страхом, безмолв
252
Н. И. Надеждин
ствуют, народная песнь раздается еще эхом грозы, под шумом которой возникла: портрета Иоанна ни одна летопись не представляет в таких ярких, живых чертах, как песни, ему современные, где воспевается, как:
Зачиналась каменна Москва, Зачинался в Москве Г розный царь; Он Казань город на славу взял, Мимоходом город Астрахань.
Вот богатства, от которых, не боясь упрека в легковерии, можно ожидать пополнения нашей древней истории, оживления сухих летописных преданий. Лишь бы только они нашли своих Гердеров и Шлегелей, Фоссов и Гриммов!
Само собою разумеется, что к этим домашним памятникам должно быть присоединено глубокое изучение всех иностранных источников, особенно в отношении к нашей древности. Конечно, мы не можем хвалиться соседями, которые бы нас изучали внимательно и добросовестно, еще менее с участием и любовью. С востока и севера нас окружают издревле такие племена, которые до сих пор не знают даже сами себя и которых история ожидает от нас прояснения и обработки. Юг был нашею открытою стороною, заливным берегом, где прибивались к нам волны бесчисленных народов, иногда образованных и наблюдательных: только соприкосновение наше с ними было временное, набежное, большей частью неприязненное, мешавшее постоянному наблюдению, беспристрастному изучению. На западе имели мы и постоянных соседей, которые были с нами в тесных и беспрерывных сношениях; но они были или слишком поэтически, как древние скандинавы, или слишком недобросовестны в отношении к нам, как поляки, венгерцы и позднейшие шведы, или, наконец, больше заботились истощать нашу землю и сосать настоящее, чем исследовать историю и вопрошать минувшие предания, как Ганза и Орден. Несмотря на то, их свидетельства, особенно те, на которых лежит печать современности, очень важны для нашей истории. Это новое и обширное поле для критики, и оно обязывает нас к работе более тяжкой, требует средств обширнейших и разнообразнейших, чем история всякого другого народа. Мы должны рыться в хронографах византийских и в историках арабских, вопрошать летописи Хухунора и саги Исландии, советоваться со счетными книгами Ганзы и с буллами Рима, не презирать фолиантов Длугоша и Стрыйковского, басен Саксо и Снорро, даже вслушиваться в предания нынешних потомков югры и чуди, летголы и земголы, у которых, может быть, сохраняются еще отголоски минувшего, драгоценные для нас. Все эти источники до сих пор не приведены в известность, кроме византийских,
Об исторических трудах в России
253
которых собрание составляет незабвенную заслугу Стриттера. Какой важный подвиг совершили бы наши ориенталисты, если б сделали нам такие же «Memoriae Populorum» из писателей арабских, персидских, монгольских, турецких! Обещанное Копенгагенским обществом собрание саг, относящихся к нашей древности, без сомнения, найдет между нами переводчиков и издателей: это будет новая важная пожива. С западными анналистами должно сделать то же, несмотря на их безобразность: песчинки золота попадаются в самой грубой руде. Отдаленнейший Запад, заслоненный неприязненными соседями, долго вовсе не знал нас. Но с ХШ в. известия пугешественников, начавших проезжать и потом останавливаться в пределах нашего Отечества, составляют особый ряд богатых источников, ряд также еще не только не разработанный, даже не вполне изданный. Меньше или даже вовсе ни на что не годны позднейшие систематические опыты иностранцев, которыми они думали оказать непрошенную услугу нашей истории. Факты они брали у нас же и только перепортили их своими школьными предрассудками, пустою фразеологиею или высшими взглядами.
Мы требуем полной художественной истории нашего Отечества, хлопочем о системе. А между тем еще нет вполне собранных, очищенных и приготовленных материалов, из которых должно создавать систему. Критика еще бьется при начале только дела. Будем же благоразумны и последовательны в наших действиях. Прежде всего надо воздержать порывы и укротить нетерпеливость, которая до сих пор мешала нашим успехам. Не уклоняясь ни в самонадеянность Шлёцеровского догматизма, ни в мрачное отчаяние мистиков, собрать все предания, все остатки, все отголоски минувшего, без предубеждения и лицеприятия, вооружиться критикою строгою, но благодушною, прозорливою, но не презорливою, ученою, но не педантскою, и с просвещенною верою отыскивать истину везде, где бы, в каком бы виде она ни представлялась: вот что предстоит нашей истории! О нашем прошедшем должно сказать то же, что некогда новгородские послы говорили князьям варяжским: «Земля велика и обильна».
ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ИСТИНЕ И ДОСТОВЕРНОСТИ
Все наши исследования и рассуждения имеют одну цель — истину. Истина есть полное согласие понятий с кажущейся действительностью. Когда это согласие ясно сознается и беспрекословно принимается умом, тогда рождается достоверность, предел знания.
254
Н. И. Надсжди!
Истина приобретается легко, когда предмет знания находится в непосредственном соприкосновении с познавательными силами. Это бывает при так называемом чувственном, или опытном, познании. Тогда действительность определяет понятия, отражаясь в уме, как в зеркале, непосредственными впечатлениями на чувства. В таком случае знание достигает очевидности, которая есть самое простое и вместе самое высшее условие достоверности.
Но не так легко это при познании умозрительном, где понятия развиваются сами из себя, не определяясь действительностью, а напротив, ее определяя своими выводами и заключениями. Здесь, так как понятия служат сами для себя предметом, истина состоит в их совершенном согласии между собою, что невозможно без согласия каждого из них с общими, логическими законами мысли. Конечно, законы мысли не могут противоречить законам кажущейся действительности: иначе никакое познание не было бы возможно, и потому умозрительные заключения, если только они выведены совершенно согласно с логическими правилами, должны быть согласны с действительностью. Таковы именно все математические выводы, которые, несмотря на свое чисто умозрительное происхождение, достоверны до осязаемой очевидности. Но не везде так безусловно, так строго и неуклонно мысль повинуется своим законам, как в математике. Математические выводы имеют то особенное, им только принадлежащее свойство, что производятся через построение понятий в чувственных, точных и определенных формах, предохраняющих мысль от всякого произвольного уклонения, от всех невольных сбивчивостей. Определяемая ими действительность так проста, одинакова, независима от прихотей случая, от игры жизни, что умозрение не имеет нужды совращаться с пути прямого и строгого силлогизма, чтобы преследовать ее в самых мельчайших подробностях. Сверх того, они так отвлеченны и сухи, так разобщены со всеми другими движениями души, сколько по предмету, столько и по самой форме, что ум, производя их, остается совершенно свободным и независимым от всех сторонних влияний, могущих возмутить его деятельность. Эти важные условия не существуют при других умозрительных работах, где выводы делаются из чистых понятий, не заключенных в точные, осязаемые формы; где определяемая действительность живет, волнуется, выкипает из тесных рамок логического умозаключения; где, наконец, игра воображения, увлечение сердца, пыл страсти, возбуждаемый сочувствием к предмету и к самой форме исследования, насильно врываются в мастерскую ума, слепят его и сбивают с прямой дороги. Вот отчего такое бесчисленное множество странных,, часто уродливых до явной нелепости теорий, которые превращают историю умозрения в жалкую фантасмагорию.
Об исторической ис тине и достоверности
255
В свое время эти теории не только были построены с полною верою, но и принимались множеством последователей как сущая, непреложная истина. Таким образом ложь получала характер достоверности. Разумеется, это не значит, чтобы умозрение не имело своих твердых ручательств истины; только эти ручательства гораздо сложнее и приобретаются гораздо труднее, чем при знании опытном, где для полной достоверности нужна только простая наглазная очевидность. Даже надо признаться, что из всех этих ручательств важнейшее есть удовлетворительная поверка опытом: умозрительный вывод все еще остается зыбкой гипотезой, догадкой более или менее остроумной, более или менее основательной, пока опыт не оправдает его своим свидетельством и не доведет до чувственной очевидности.
Впрочем, это нисколько не унижает умозрительного способа познания перед опытным. Если чисто умозрительные выводы для приобретения полной достоверности имеют нужду в оправдательном свидетельстве опыта, то и опыт, в свою очередь, не может безусловно опираться на свою наглазную очевидность без одобрительного приговора ума. Я уже не говорю о болезненном состоянии чувственного организма или о влиянии расстроенного воображения на чувственные органы, когда видятся нам самые чудовищные нелепости. Иногда при совершенно нормальном состоянии органов, в чистом, не расстроенном положении души представляются нам совершенно не существующие призраки, как, например, миражи, обманывающие путешественника своею наглазною очевидностью. А что еще бывает от недостатка должного внимания, от разносторонности взглядов, от разновременности наблюдения? Горы в разные часы одного дня с одной и той же точки зрения, то кажутся сизыми, как свинец, то отливают ярким пурпурным блеском, то одеваются в прозрачную лазурную дымку; прошу свести к вечеру этого дня людей, которые видели их с одного места, и послушать их толки о цвете этих гор! Каждый будет основываться также на очевидности. Таким образом, опыт один, сам по себе, равно недостаточен для полной и непреложной достоверности. Его свидетельства должны пройти сквозь горнило умственного исследования, получить клеймо мысли, которая одна только чувственному наблюдению дает характер истинного знания. И вот почему, не боясь упрека в эклектизме, я уверен, что полное достижение истины, совершенная достоверность знания возможны только при совокупном действии ума и опыта, при согласии чувственной очевидности с логическою законностью, при взаимном подкреплении идеи воззрением и воззрения идеею.
Говорю, что такое совокупное действие ума и опыта необходимо для достижения истины во всех отраслях знания, но нигде эта необходи
256
Н. И. Надеждин
мость не обнаруживается так настоятельно, так открыто, как в знании историческом, разумея это слово в его собственном смысле. В школах доныне, разделяя знание на опытное и умозрительное, опытное продолжают называть историческим, как будто эти два слова были однозначащими. Между тем истинная, настоящая история совсем не довольствуется, не должна и не может довольствоваться одними опытными средствами знания. Я не разумею здесь так называемой философии истории, которая все явления исторической действительности выводит из одной общей идеи через логическое построение: это особая отрасль знания, крайность, где преобладает умозрительный процесс; это не есть собственно историческое знание. Но также особую отрасль знания и вместе крайность составляет и также не есть собственно историческое то знание, которое собирает только предания и остатки минувшей действительности, как бы эти предания ни были многочисленны и подробны, эти остатки любопытны и поучительны. Это только приготовление материалов для истории. Собственно история занимает середину между высшим философским созерцанием идеи и чернорабочим записыванием фактов. Настоящее историческое знание должно составлять особый самостоятельный род знания, посредствующий между опытным и умозрительным, но не принадлежащий ни к тому, ни к другому. Говорят, что современное направление умственной деятельности есть преимущественно историческое: нельзя было бы сказать лучшей похвалы нашему веку. Историческое направление, занимая середину между двумя крайностями, уравновешивает и мирит их: оно доставляет умозрительному выводу опытные свидетельства, и наоборот, каждое отдельное явление, представляемое опытом, вводит в общую связь идей, развиваемых через умозрение. Убеждение, достигаемое путем исторического исследования, есть самое прочное, самое надежное, потому что совмещает очевидность чувственную с удостоверительностью логическою, но зато оно и достается гораздо труднее, чем обе последние.
Как познание того, что было и было действительно, история неоспоримо должна заимствовать свое содержание из преданий и остатков минувшего, словом, из свидетельств внешних. И в этом отношении она, по-видимому, приближается к знанию опытному, или эмпирическому, которое также заимствуется из внешних свидетельств. Но в самом зтом сходстве скрывается существенное различие. При исследованиях чисто эмпирических достоверность свидетельств каждую минуту может быть испытана наглазно до очевидности: их можно, при малейшем недоумении, свести лицом к лицу с действительностью. Физик имеет возможность переспрашивать природу сколько ему угодно и получать от нее ясные ответы. Для натуралиста существуют музеи, гербарии, минерало
Об исторической истине и достоверности
257
гические кабинеты, где он может изведывать сам, всеми своими чувствами, изучаемые предметы. Географ, особенно при нынешней быстроте сообщений, может взять место в дилижансе, на пароходе и собственными глазами обозреть места, которые хочет описывать. Во всех подобных случаях достоверность приобретается легко, и достоверность самая удовлетворительная, потому что на все предлагаемые ей вопросы природа отвечает искренно, правдиво и точно. Не такова участь историка. Ему надо иметь дело со свидетельствами чужими, давнишними, часто невразумительными и ни в каком случае не воспроизводимыми. Многие из них истерты и обломаны временем до потери смысла: как ими пользоваться? Большая и важнейшая часть принадлежит людям, которые часто по незнанию не умеют, чаще с намерением не хотят, сказать истины: как им верить? Все, наконец, относятся к действительности, уже прошедшей, уже исчезнувшей невозвратимо: с чем сличить их? Эти обстоятельства заставляют необходимо историка прибегать на каждом шагу к помощи ума; и ум находит здесь себе обширное поприще работы. Но эта работа должна состоять не в произвольных догадках и предположениях, как бы они ни были логически правильны, связны, последовательны. Напротив, надо в этот смутный и безобразный хаос внести свет, в этих обломках и лоскутках, разбитых вдребезги, развеянных по лицу Земли, найти смысл; в этой путанице умышленной или простодушной лжи, недосказанной или пересказанной правды отыскать крупинки чистой истины, чтобы слепить из них потом стройную, живую картину. Работа тяжкая и требующая железного терпения, глубокой внимательности и обширного соображения. Она-то называется исторической критикой, из которой новейшие ученые сделали особую маленькую науку: ее помещают обыкновенно в числе вспомогательных наук истории.
Свидетельства, из которых заимствуется познание былого, разделяются на два главных рода: на естественные, или физические (физико-географические), и искусственные, или собственно исторические. К первым относятся следы великих физических переворотов земного шара, имевших более или менее близкую связь с судьбою рода человеческого, которая есть главный предмет исторического исследования и знания. Таковы геологические признаки шестидневного образования Вселенной и потопа, существование Мертвого моря на месте проклятого Пятиградия в Древней Палестине, толстый, оплодотворенный веками слой первородной лавы Везувия, под которым погребены были окрестности Неаполя в царствование Тита, и пр. Тут критике немного еще дела: она должна только сверить с ними предания, пополнить или исправить последние, если нужно, и разве в некоторых особенных случаях признать первые причинами других современных событий
258
Н. И. Надеждин
древности, иначе необъяснимых. Ее заведованию собственно подлежат свидетельства искусственные, в которых люди сами завещали память свою потомству. Эти свидетельства разделяют обыкновенно на безгласные и гласные. К первым относят всякий остаток древности, носящий признаки человеческой работы, только без надписей, без всякого словесного знака. Таковы, например, развалины городов, зданий, остатки укреплений, границ, кочевых привалов, оседлых хозяйственных работ, произведения изящных искусств, оружие, даже простая домашняя утварь, все, что только ознаменовано печатью гражданского происхождения и употребления. Это собственно должно называть памятниками. Ко вторым принадлежат все словесные отголоски минувшего, представляющие множество различных оттенков, от летучего и неверного предания, живущего в устах народа, до непреложного документа, изваянного в публичной надписи или начертанного на официальной хартии с соблюдением всех форм дипломатической законности. Но это разделение не имеет существенной важности для критики. В ее глазах важно происхождение этих свидетельств: намеренное оно или безнамеренное, т. е. назначались ли они именно для потомства или просто, без ведома и участия людей, производителей, остались вестниками их существования, изобличителями идей, нравов и вкуса. Критике тем более работы, чем более участвовали в них мысль и воля. В свидетельствах безнаме-ренных нет причин предполагать умышленного обмана со стороны тех, кому они обязаны происхождением: тут нужно только открыть значение памятника, разобрать смысл текста. Напротив, в намеренных беспрестанно должно бояться влияния страсти, предубеждения, духа партии, секты, системы, одним словом, множества причин утаить или исказить истину. Тут уж критике есть над чем потрудиться, показать свою проницательность, развернуть силу соображения. Искусство восстанавливать и разбирать смысл свидетельств называется в школах особым именем герменевтики; искусство открывать в них истину я назову диагностикой. Это две существенные части исторической критики.
Нельзя отвергать пользы и так называемой низшей критики, хотя круг ее весьма тесен и ограничивается определением только наружных, материальных примет свидетельств. Степень доверия к каждому свидетельству зависит, естественно, от его большей или меньшей современности событию; поэтому очень важно знать время, к какому оно собственно принадлежит. В продолжение веков многие свидетельства по небрежению, незнанию, часто и с умыслом отнесены гораздо ранее их настоящего происхождения, приписаны лицам и эпохам слишком древним: их-то называют апокрифами, или свидетельствами подложными, в противоположность свидетельствам подлинным, относящимся точно
Об исторической истине и достоверности
259
к тому времени и лицу, которым они приписываются. Во-вторых, многие из них, тоже по нерадению или невежеству, а часто и по умыслу, переданы нам с разными прибавками, выпусками или другими переменами и искажениями: такие свидетельства называются испорченными, в противоположность цельным, которые сохранились неповрежденно в своем настоящем виде. Подлинность, autenthicitas, и целость, integritas, суть, конечно, внешние, но тем не менее важные условия достоверности свидетельств. Критика, называемая низшею, доказывает их или изобличает подлог и порчу рассмотрением материальной их формы — вещества, очертания и разных других внешних принадлежностей; сличением с другими экземплярами памятника или текста, если они есть; сравнением с другими свидетельствами, неоспоримо принадлежащими тому же лицу или той же эпохе. Все это приведено отчасти в определенные правила, из которых составлены даже особые науки, под именами археологии, палеографии, дипломатики, эпиграфики, нумизматики, сфрагистики, геральдики и т. д. Но все это касается только скорлупы истины, которую эта тяжкая и утомительная работа нередко покрывает только новым мраком.
Гораздо важнее и плодотворнее критика, называемая высшею, которая оценивает достоверность свидетельств по приметам нравственным. Здесь входят в рассмотрение те же два внешних условия: лицо и время, которым принадлежит свидетельство, но оба они исследуются относительно их внутренних прав на доверие потомства. В рассуждение лица берут во внимание степень его образования, общественное положение, сгиб ума, точку зрения, личные отношения к описываемым событиям, одним словом, все обстоятельства, которые могли иметь влияние на свидетельствующего, по которым можно заключить, знал ли он истину и, если знал, мог ли и хотел ли высказать всю ее искренно. В рассуждение времени обращается внимание на дух и обстоятельства эпохи: благоприятствовали ли они гласности событий, дозволяют ли предполагать знание и правдивость в свидетелях, искренность и беспристрастие в памятниках. Все это неоспоримо важно, очень важно, но достаточно ли внушения полной доверенности к свидетельству для сообщения ему характера несомненной достоверности, непреодолимой убедительности?
Возьмем сперва тот род свидетельств, которые назвал я безнамерен-ными. Как будет критика прилагать к ним свои правила? Известно, что люди в своих действиях часто управляются минутными впечатлениями, капризами, припадками своенравия; люди как в отдельности, так и в массах называемых народами. Само собою разумеется, что тогда действия должны быть не согласны с общим характером эпохи и с частным характером лиц, которым между тем действительно принадлежат;
260
Н. И. Надеждин
оставшись для потомства, они представляют странную аномалию, камень преткновения для критики. Жизнь человеческая не кристаллизуется, как жизнь природы, всегда в тех же правильных, неизменных формах: произвол —- ее стихия. В Фернее до сих пор находится церковь, воздвигнутая безбожником Вольтером: критика последующих веков должна ль счесть этот памятник апокрифным оттого, что он находится в таком явном и решительном противоречии со всеми сочинениями, со всею жизнию знаменитого кощуна? Часто самый пустой, самый ничтожный человек обмолвливается резкой и глубокой мыслью; напротив, умный и просвещенный человек дозволяет себе глупость, дурачество. Массы также прихотливы и своенравны, также часто противоречат сами себе в своих действиях. Религиозные памятники Греции и Рима, отличающиеся своим изяществом и великолепием, принадлежат именно тем эпохам, когда не было религии ни в Греции, ни в Риме. Не должно ли это поставить в тупик критику, если она захочет сохранить всю важность науки строгой, последовательной, верной своим началам?
Не менее затруднений встретим мы и при свидетельствах намеренных, хотя, надо сказать, критика здесь дома, на своем поле. Как мало время связывает произвол людей, это мы уже видели. Особенно перо писателей часто противоречит общему духу и направлению их века: оно служит им нередко для излияния тайных мыслей, заветных чувствований, которые они передают потомству, надеясь найти в нем больше сочувствия, чем в современниках. Так, в самую жалкую, в самую презренную эпоху Рима, когда все пресмыкалось во прахе, все трепетало перед тиранством цесарей и буйством черни, Тацит с благородным мужеством раскалил свой острый стиль в горниле истины и огненными чертами запечатлел на своих бессмертных страницах современный позор Отечества и уничижение тоги. Больше влияния на беспристрастие свидетельств имеет характер свидетельствующих, но и здесь сколько неопределенности, запутанности, мрака! Вообще, критика отдает предпочтение публичным, официальным документам перед частными свидетельствами; и в этом случае она часто ошибается самым жалким образом. Конечно, в отношении к времени свидетельствуемого события официальный документ имеет несомненную достоверность; но относительно смысла и духа часто нет ничего наглее, как эти пышные надписи на арках, храмах и статуях, эти хвастливые легенды медалей, эти грамоты и дипломы, которыми наполнены древние архивы. При рассматривании частных свидетельств личные отношения свидетельствующих, конечно, много значат. Но, во-первых, часто истина невольно проговаривается при всех-; предубеждении, при всем пристрастии, тогда как, с другой стороны, самый непредубежденный, самый беспристрастный
Об исторической истине и достоверности
261
свидетель вовлекается в невольное заблуждение или недостаточностью сведений, или минутным увлечением. Во-вторых, часто случается встречать двух совершенно противоположных свидетелей об одних и тех же событиях, которые, очевидно, увлекались противоположными страстями: оба, следовательно, не имеют прав на доверие. 7 ак, о многих цезарях мы имеем два совершенно противоречащих ряда современных свидетельств: один — ряд панегириков, другой — ряд пасквилей. В таком случае критика советует держаться середины между двумя крайностями, но как найти эту середину, как провести черту, где с обеих сторон оканчивается страсть и начинается истина? И что такое эта середина? Лицо или событие, которые могли возбудить такое участие в современниках, что разделили их на две ожесточенные партии, не способны быть чем-то средним; они должны быть либо то, либо другое. Наконец, самое беспристрастие свидетелей есть такой тонкий, щекотливый пункт, что он редко уловим для потомства. Как определить ежемгновенные изменения нравственной температуры разумного существа, особенно когда нет уже не только его, но и той атмосферы, в которой оно жило и двигалось? Кто поручится, что писатель, беспристрастнейший на первых страницах своей книги, к концу не сделался фанатиком? Говорят же, что Villemain, при каждом новом потрясении Франции, переделывает свою историю Григория VII, смотря по движению политического флюгера! Люди всегда люди, только в старину они были менее осторожны, более простодушны, не знали и не боялись улик критики. Сверх того, нередко излишество беспристрастия вводит в самое жалкое, в самое смешное пристрастие. Мы видим тому разительное доказательство в двух знаменитых новых историках: Ните и Sismondi. По правилам критики, в Ните, как англичанине, скорее должно полагать пристрастие к Англии, тогда как Sismondi, француз, если не по происхождению, то по языку и духу, должен быть предпочтительно расположен в пользу Франции. Вышло совершенно напротив. Оба историка хотели показать себя строжайше беспристрастными, и потому, рассуждая о предлоге кровавой полуторавековой войны между Францией) и Англиею, начавшейся при вступлении на французский престол династии Валуа, англичанин Ните считает эту войну со стороны Англии совершенно беззаконною; Sismondi, напротив, признает справедливость притязаний Эдуарда. Что тут делать критике со своими правилами?
Вообще, должно еще сказать, что при всех своих выводах так называемая высшая критика впадает в известный логический порок, называемый кругом в умозаключении, circulus in demonstrando. Она определяет достоинство свидетельств по характеру эпохи и лиц, тогда как эта
262
Н И. Надеждин
эпоха и эти лица сами узнаются и оцениваются не иначе, как из тех же свидетельств. Следовательно, в изысканиях своих она принимает за основание то, что должно быть их заключением.
Таким образом, критика низшая и высшая в тех пределах, в каких заключают ее ныне, совсем недостаточна для произведения полного убеждения, для достижения несомненной исторической достоверности. Худо, однако, и без нее. Пока еще не существовало никакой критики, а это продолжалось от древнейших времен до окончания так называемых Средних веков, не было и истории в собственном смысле: были только летописи, биографии, портреты, записки, более или менее подробные. Лучшие дееписатели древности, начиная с Геродота, отца истории, даже включительно до Тацита, первого философа истории, заботились преимущественно о литературном достоинстве своих творений, об их изящной художественной обработке. В веке высшего развития искусств они созидали литературные храмы, которые наполняли такими же величественными статуями богов и героев, такими же богатыми картинами славных деяний и чудных подвигов, какими украшались их мраморные святилища, с тою только разницею, что в их созданиях эти статуи двигались, эти картины говорили. О достоверности источников они не заботились, да и не думали, чтобы кто-нибудь стал заботиться. Это был период исторического легковерия, если не суеверия. Все греческие и римские историки рассказывали, что видели, что слышали; и с какой верой принимали сами все слухи, все предания, все впечатления, такой же ожидали и от других к своему рассказу. У самых первых писателей даже не было обыкновения ссылаться на авторитет других и выписывать чужие свидетельства, конечно, оттого, что не на кого было именно сослаться и нечего было выписать. Говорят, слышно, есть предание — вот всегдашние формулы их ссылок и указаний! Обычай свидетельствоваться другими, опираться на имена и выписки, вошел довольно поздно, около времен христианской эры, от Александрийской школы, которая искала жизни в воспоминаниях, опоры в преданиях. Направление это сбивалось на историческое в настоящем смысле слова, только решительно без всякой критики. Странное дело! Эта школа, которая изобрела имя критики, даже угадала и прояснила большую часть нынешних ее правил, никогда и не думала приложить этих правил к истории. Она ограничила их одним философическим употреблением и стеснила критику в пределы литературной герменевтики. Ее ученые, зная наизусть все варианты древних манускриптов, умея отличить между ними истинное, настоящее чтение, не чувствовали даже потребности спросить, достоверен ли в историческом смысле текст, над которым они столько трудились. Эти важные академики древности, осудившие Зоила на крест
Об исторической истине и достоверности
263
за то, что он, бросивши их указку, дерзнул усомниться в изяществе некоторых стихов Гомера, с несомненною верою принимали за оракулы Зороастра, за гимны Орфея уродливые подделки своих же собратий. Так было в них тупо чувство критического такта в отношении к диагностике текстов! По утверждении христианства историческое направление развилось еще сильнее. В самом деле, мы имеем длинный ряд византийских хронографов и латино-варварских анналов, где вся история до Рождества Христова заимствована исключительно из Священного Писания, с прибавлением от каждого нового писателя ближайших происшествий, дошедших до его слуха. Это были зародыши, incupabula, нынешней всемирной истории. Но летописцы частные, пытавшиеся составить историю одного какого-нибудь народа, обыкновенно привязывали этот народ к библейским сказаниям, производили от одного из внуков Ноевых и потом наполняли первые времена его существования туземными сказками и легендами. И как языческие предания древности не совсем изгладились из памяти и ходили еще глухими, темными отголосками, то детская гордость иных народов часто искала своих предков под стенами Трои, среди героев Гомеровых, а доверчивое перо летописцев записывало, без всякой мнительности, и эту классическую генеалогию. Все это далеко не способствовало к торжеству критики и даже отдаляло его. Наконец, ободренные всеобщим легковерием, многие решились пуститься сами на выдумки, ссылаясь на небывалые свидетельства и портя источники поддельными вставками. В этом последнем отношении Средние века далеко оставили за собою древность, которая, особенно в классическом своем возрасте, повторяла только доверчиво прежние сказки, но не прибавляла к ним новые. Таким образом, история наполнилась безобразным хаосом чудовищных нелепостей, порожденных и невежеством, и пристрастием, и умыслом, которые действовали безбоязненно и свободно, благодаря совершенному отсутствию критики.
Но вот явилась и критика; явилась, как Минерва, в полном всеоружии. Пятнадцатый век, называемый эпохою Возрождения, приготовил ее владычество, доставив богатую пищу герменевтическому остроумию на воскрешенных памятниках классической древности. Но явление и вместе царство собственно диагностической критики начинается с Реформацией. Под знаменами религиозного преобразования эта юная, но свежая и могучая ратница ополчилась против римско-католических преданий, накопленных легковерием Средних веков, и подвергла их жестокому, даже во многих отношениях пристрастному, истязанию. Однако это не был еще период неверия: это была только эпоха строгого испытания, недоверчивой осторожности. Германия, горнило Реформации, удовольствовавшись разрушением поддельных опор католицизма, устреми
264
Н. И. Надеждин
ла потом свое критическое усердие на памятники языческой древности, которые доставили новое поле трудолюбию критиков, все, однако, с догматическим направлением, с сомнениями только филологическими, без отношения к истории. Но семя было уже брошено и разнесено по всей Европе. В конце XVII в. в Англии, вероятно вследствие естественного ожесточения против бешеного изуверства пуритан, вольномыслие развернуло в первый раз знамена исторического неверия со святотатственным характером. Под эти знамена в следующем веке собрались французские энциклопедисты, впрочем, без всяких критических средств, сильные одною только дерзостью. Важная и ученая Германия долго молчала, но, наконец, и она разродилась тяжелым бременем. Виновницы движения, Англия и Франция, скоро бросили историю и устремились одна — в свою промышленность, другая — в свою политику. Но Германия пошла далее. Она вторглась в область классических памятников: неверие положило и на них тяжкую, разрушительную руку. Недавно Вольф разбивал вдребезги Илиаду, это поэтическое введение в историю Греции. Еще недавнее ученый Нибур отрезал несколько веков от истории Рима. С тех пор критика, особенно в Германии, не знает никаких пределов. Она есть род Диогенова фонаря, с которым ученые важно расхаживают среди белого дня и отмечают попавшиеся на глаза предания, говоря: «Нынче ты в сломку; завтра дойдет очередь до соседа»!
Спрашивается: естественно ли, справедливо ли, сообразно ли с целью знания такое направление критики? Многие думают, что жизнь человечества образуется из постоянного кругообращения двух периодов, разрушительного и зиждительного; что, как в летописях воли, так и в истории ума, есть века критические и века органические: первые стремятся разрушить все старое, вторые из произведенных ими развалин созидают новое. По их мнению, мы живем теперь в веке критическом и потому должны быть свидетелями повсеместного разрушения. Это мнение, как и разделение, на котором оно основывается, совершенно ложно. Конечно, и опыт, и ум согласно свидетельствуют, что жизнь в каждом своем явлении выражается разрушением и созданием, но оба эти противоположные действия совершаются не последовательно, а современно, в одно и то же мгновение все разрушенное воссоздается: иначе жизнь не была бы непрерывною. Знание, явление умственной жизни, должно подлежать тому же закону, как и дыхание, явление жизни телесной. При дыхании, как скоро естественная связь частиц вдыхаемого воздуха разрушится, тончайшие из них немедленно претворяются и организуются согласно с условиями телесной экономии; точно так и в знании: за критическим разрешением познаваемой действительности, которое есть не что иное, как разрушение, должно следовать не
Об исторической истине и достоверности
265
медленно идеальное воссоздание ее в очищенных, просветленных понятиях, составляющих жизнь и пищу умственного организма. Смерть телу, если оно будет извергать все вдыхаемое; смерть и уму, если он будет отвергать все исследуемое. Неверие есть издыхание мысли. Цель знания состоит в истине, а истина постигается только сочувствием, доверием. Знание не разрушает доверия: оно только его очищает, просветляет, крепит и из слепого животного инстинкта превращает в ясное и сознательное убеждение. Самая лучшая, самая вернейшая формула истинного знания выражена так боговдохновенным мудрецом: «Вем, ему же веровах» — «Знаю, во что верил!»
Значит, критика не достигает своей цели и изменяет назначению, если рождает только сомнения и оканчивается неверием. Впрочем, как и ожидать, как и требовать другого от тех средств, которыми она до сих пор ограничивалась? Мы уже видели, как мало все эти средства содействуют к произведению полного убеждения, к достижению несомненной достоверности. Самые ученые выводы, подкрепленные всеми осязательными доводами низшей и тонкими наведениями высшей критики, не выйдут из зыбкой сферы предположений, если ограничатся одними этими доводами и наведениями: они будут доказательны, но не убедительны, вероятны, но не достоверны. Зато это двойное оружие удивительно как годно для разрушения: с помощию стенобитных таранов низшей и пороховых подкопов высшей критики можно сокрушить в прах, взорвать на воздух, самую непоколебимую твердыню, упроченную рядами веков. Одна буква, получившая особую кудреватость от прихоти писца, одно подчищенное слово, одна поправка, так естественная в манускрипте, дают низшей критике полное и неотразимое право кричать о подлоге, порче, искажении. Высшая еще привязчивее, еще назойливее: она может подвести такие шиканства, накидать таких вопросов, что самая очевидная правда спутается невольно. Истина, особенно историческая, очень нежна; ее оподозрить так же нетрудно, как нетрудно омрачить чистое зеркало малейшим дуновением. Положим, вы свидетельствуете в суде, что вы сами собственными глазами видели известное лицо, известное происшествие: ябеда найдет тьму доказательств, что вы не могли видеть, следовательно, и не видали, а если видели, то не могли рассмотреть, следовательно, не рассмотрели, а если и рассмотрели, то не хотите сказать правды, следовательно, ваше показание не заслуживает веры. Что вы можете сказать против этих доказательств? Вы случайно увидели то лицо или то происшествие, следовательно, не можете в свою очередь доказать, что вы не могли его не видеть; вы уверены, что смотрели внимательно, знаете, что говорите сущую правду, но как уверите других в том, что скрыто в глубине вашей души? Все, что ни скажете вы, может только больше или меньше возвысить вероятность
266
Н. И. Надсждш
вашего показания, но не даст ему полной достоверности. Сошлетесь на других свидетелей — их свидетельства подлежат тем же сомнениям, как и ваше. Сошлетесь на известную всегдашнюю честность вашего характера — каждая минута в сердце есть тайна совести, которую нельзя с точностью определить ни по предыдущим, ни по последующим обстоятельствам. И это вы, человек живой, говорящий перед судом людей, которые вас знают, вы не можете защитить очевидно дознанной вами истины от наветов ябеды, которая есть не что иное, как житейское злоупотребление критики. Что ж те свидетельства, которые дошли к нам от древности или вовсе безымянные, или если и с именами, то давно мертвыми, немыми, беззащитными? Критика может тиранствовать над ними, как ей угодно. Тут даже нет и того ручательства, которое законы житейского правосудия дают свидетельству истины против козней ябеды, нет разделения судьи от истца: в ученой исторической критике одно и то же лицо производит и решает тяжбу; критик есть вместе истец и судья; он один только говорит, умствует, доказывает и заключает; ответчики безответны. Оттого-то, конечно, нынешняя критика так и по-ползновенна к разрушению, что это ей гораздо легче, тогда как произведение положительного убеждения, при настоящих ее средствах, почти невозможно.
Однако это последнее должно быть целью и венцом критики. Значит, ей недостает чего-то, чтобы выполнить свое назначение. По моему мнению, этот недостаток состоит именно в том, что критика до сих пор ограничивалась только разбором свидетельств, а не содержащихся в них фактов, или яснее, что она основывала всю достоверность фактов на достоверности свидетельств. Я думаю, это большая ошибка и главнейшая причина того, что ученейшие выводы нынешних критиков только доказательны, а не убедительны. Бесспорно, достоверность свидетельства есть вещь важная: она дает факту внешнее условие исторической бытности, которого отсутствие или присутствие иногда равняется очевидности. Так, жестокости Иоанна Грозного не подлежат никакому сомнению, потому что его собственные письма содержат откровенное в них сознание. Но это условие не имеет ни отрицательной, ни положительной необходимости, рождающей непременное убеждение во всех случаях. Всякий факт сам в себе имеет внутренние условия достоверности, которые гораздо важнее и выше, которые часто не зависят нисколько от достоверности свидетельств, напротив, дают им достоверность. Эти внутренние условия составляют историческую возможность факта, возможность не отрицательную только, заключающуюся в отсутствии противоречия, но положительную, состоящую в полном согласии его с законами исторического развития жизни. Никакой древний манускрипт, никакой известный авторитет, выдержавший всю пытку
Об исторической истине и достоверности
267
обыкновенной критики, не убедит меня в подлинности факта, если он представляет решительное противоречие с этими законами; напротив, полное согласие с ними внушает доверенность к факту, хотя б он опирался на предания, не удовлетворяющие требованиям нынешней критики. И эти условия до сих пор упускаются из виду, по крайней мере не обращают на себя должного внимания при критических исследованиях; а они-то и должны бы составлять область критики, в собственном смысле высшей. Так как это последнее слово уже имеет на ученом языке свое собственное значение, объясненное прежде, то недостающую нынешней критике часть, критику собственно фактов, я назову критикою реальною, тогда как существующей ныне критике, критике собственно свидетельств, и высшей и низшей, по всем правам должно принадлежать имя критики формальной, которое пусть за ней и останется. Попытаюсь здесь изложить вкратце главные начала и основания этой реальной критики.
Первое и главное условие исторической возможности есть согласие с общими законами человеческой природы. Я не разумею здесь так называемой идеи человечества, составляющей предмет философии истории, этого таинственного, темного призрака, которого до сих пор не могли еще уловить и прояснить все усилия мыслителей. Я говорю просто о природе человеческой в ее живой и осязаемой действительности, которой биения чувствует каждый в самом себе. Эта природа одна во всех бесчисленных существах, называемых людьми, развивается и действует по одним законам, как бы существа ни были отдалены друг от друга пространством и временем. Отлитые по одному вечному типу, по образу и подобию Творца, напечатленному первоначально в их общем единственном праотце, они все имеют между собой фамильное сходство, и это сходство есть существенное отличие их от всех прочих существ, наполняющих мироздание, в которых первоначальный тип раздроблен по бесчисленному множеству родов, видов, семейств. У всех людей, несмотря на некоторые различия внешнего образования, то же внутреннее строение организма, те же орудия и средства, та же кровь, те же нервы, то же сердце; телесная жизнь их поддерживается одними процессами, по одним физиологическим законам. И духовное начало, во всех одинаковое, выражается теми же психическими явлениями: на всех ступенях цивилизации, под всеми широтами земного шара, в великолепном палаццо Италии и в убогой юрте Чукотского Носа, под знойным небом экватора и у полюсов, запертых вечными льдами, все создания с человеческим образом думают, рассуждают, выводят заключения, строят догадки, пускаются в вымыслы, все при счастии веселятся, в несчастии страдают, любят и ненавидят, боятся и надеются, враждуют и дружат -
268
Н. И. Надеждин
ся, приходят в гнев, в ярость, в бешенство и бывают кротки, великодушны, нежны. В отношении к сходству и единству человеческой природы на всем пространстве планеты наблюдение путешественников доставляет ежедневные подтверждения; здравый смысл и общее чувство исключают всякое сомнение. Но в истории до сих пор существует безотчетное предубеждение, принимающее как несомненную, безусловную аксиому пошлую пословицу: «Другие времена — другие люди»! Оно так в отношении к подробностям и мелочам внешнего проявления жизни, которые, конечно, изменяются, преобразуются, вовсе разрушаются и замещаются новыми в течение времени; но в рассуждении внутреннего единства общих законов природы человеческой оно — совершенное заблуждение. Предубеждение это происходит главным образом от ложного понятия изящных искусственных форм, в которых дошла до нас большая часть памятников классической древности. Привыкнув видеть людей Греции и Рима в величественной неподвижности статуй или с мерною, не менее величавою поступью героев эпоса, драмы, оды, в положениях всегда напряженных, с осанкою вечно торжественною, с речью, украшенною всеми цветами ораторского искусства, звучащею всем сладкогласием поэтической мелодии, мы полагаем, что эти люди были совершенно отличны от нас, что сравнивать их с нами, судить по нынешнему испорченному, выродившемуся веку, — значит унижать их монументальное достоинство, оскорблять историческую истину. То же самое и в отношении к людям первобытного азиатско-африканского мира, которых недавно еще не умели иначе представлять, как в классических формах ориентализма, заимствованных из романов Ксенофонта и Квинта Курция, и которых портреты ныне исправляют по более верным, но все также искусственным изображениям, сохранившимся в барельефах Филоэ, Фив, Персеполя. Конечно, искусство воспроизводит действительность, но оно всегда идеализирует ее, подчиняет условиям художественного эффекта. В искусственных произведениях действительность если не совершенно подделана, то всегда уже прихолена, вычищена, отделана. Даже в нынешних картинах с натуры, в tableaux de genre, в живописи и в поэзии, где верность представления есть главная цель, к которой стремятся художники, изображается натура цветнее, ярче, эффектнее; тем более в произведениях древнего искусства, которое жертвовало верностью идеальности, которое чем было грубее, тем безбоязненнее нарушало все внешние пропорции действительности в своих колоссально чудовищных произведениях, чем становилось совершеннее, тем более утончало действительность сообразно с идеало^. Я никак не верю, чтобы грек или римлянин времен классических во всех действиях своей жизни глядел статуей Прак
Об исторической истине и достоверности
269
сителя или портретом Плутарха, ходил на трагических ходулях Еврипида и Сенеки, говорил изящною речью Фукидида и Тита Ливия. Также не поверю, чтобы фараон Египта или великий царь Древней Персии отлит был в те сухие, холодные, бесцветные и безжизненные формы, в каких представляются они на памятниках Карнака и Чегельминара. Человек был всегда человеком; снимите с него эту парадную, монументальную, больше поэтическую чем историческую одежду: вы найдете то же тело и ту же душу, те же слабости и достоинства, тот же ум и те же заблуждения, то же сердце и те же страсти, найдете так же под золотошвейными ризами Востока, как и под хламидою Греции, и под тогою Лациума, так же под железною кольчугою или горностаевой мантией Средних поэтических времен, как и под черным фраком нынешнего прозаического века. Посреди сфинксовых аллей, под портиками Афин, на форуме Рима, на ипподроме Византии, на турнирах рыцарской Европы, на площадях Каира и Тегерана та же самая жизнь волновалась и кипела с тем же шумом, которая теперь волнуется и кипит на широких тротуарах Лондона, в тесных улицах Парижа. Кроме внешней, публичной, общественной жизни, которая одна только схвачена и увековечена в искусственных памятниках, имеющих монументальную важность, древность также имела свою частную, домашнюю, распашную (если можно так выразиться) жизнь, где слагались узы надворного этикета и прекращался шум уличного движения. И тут-то, в тишине семейного святилища, в уединенном присутствии ларов и пенатов, древний человек становился еще более человеком, братом нынешнего, когда он также уединится в свой кабинет, наденет халат, колпак и туфли. Загляните пристальнее в эту сокровенную жизнь, сколько позволяет ваше историческое зрение, не притупленное школьною ученостью, антикварными предубеждениями: вы увидите, что в гаремах и в гинекеях древности разыгрывались сцены того же романа, который продолжается в ману-арах и теремах Средних веков, который продолжается в нынешних салонах и будуарах. Некоторые из новейших писателей уже постигли это вечное и постоянное сходство человеческой природы: они открыли в величественной, монументальной жизни древних тьму мелочей, продолжающихся и ныне, только под новыми именами, в новых формах; нашли в Алкивиадах и Цезарях тип нынешних денди, в Аспазиях и Юлиях классические первообразы кокетства; сняли исторические шлемы с героев, академические плащи с философов, лавровые и миртовые венки с поэтов, и оказалась под их лысыми или кудрявыми черепами та же мысль, в их волосатых или голых грудях то же чувство, как и в нынешних головах, украшенных разнообразными прическами, как и в нынешних сердцах, укрытых под разноцветными жилетами. Да! Надо
270
Н. И. Надеждин
согласиться, наконец, что природа человеческая везде и всегда одна; другие времена, другие формы, это правда; но люди все одни и те же. Так пусть критическому исследованию исторических фактов предшествует глубокое и подробное изучение единой и неизменной человеческой природы; пусть критика первым основанием себе положит психологию или, лучше, антропологию во всем значении этого слова; пусть узнает, по каким законам, в каких действиях проявляется жизнь человеческая при известных условиях, под известными влияниями. Конечно, это знание трудно и во всей полноте невозможно при утонченности и неуловимости собственно психических явлений человеческой природы, отчего и сама психология вообще подвигается весьма медленно и еще очень ограничена в своем содержании. Но история просвещения доказывает, что мы постепенно углубляемся в сокровенное святилище души и уменьшаем со дня на день наше невежество. И каждое новое открытие в области человекознания есть драгоценное приобретение для исторической критики. Так, например, еще недавно древние Пифии и Сивиллы, при всей внешней достоверности свидетельствующих о них памятников, составляли нерешенную проблему истории, если вовсе не выбрасывались из ее области; но теперь явления животного магнетизма и наблюдения над шаманами, кружащимися дервишами и даже некоторыми сумасшедшими, близкими к состоянию сомнамбулизма, объяснили смысл и утвердили вполне историческую достоверность этих славных прорицательниц, игравших такую важную роль в древности. И кто знает, сколько чудесных преданий, составляющих теперь соблазн, преткновение, отчаяние для обыкновенной критики, окажутся самыми простыми, самыми естественными фактами при дальнейшем прояснении тайн дивной и многохудожной организации человеческой природы? Пока мы должны довольствоваться тем, что уже открыто, что дознано, что подтверждено психологическими наблюдениями и физиологическими опытами; этого уже достаточно для утверждения некоторых общих законов, которые могут иметь полное, несомненное приложение ко всем временам и народам. И эти-то общие законы должны быть первым и главным маяком для реальной критики, углубляющейся во мглу прошедшего. Что согласно с ними, то выполняет одно из важнейших условий исторической возможности, то делает большой шаг к исторической достоверности.
Но при общем единстве природы человеческой очевидно и различие ее в разных народах, издавна отделившихся друг от друга. Это различие также важно при оценке исторической возможности фактов. Оно не таково, чтобы нельзя было привести его в ясные, определенные понятия, а эти понятия должны составлять другой светильник для реальной
Об исторической ис тине и достоверности
271
критики. Различие народов состоит во множестве частных оттенков одной и той же природы человеческой, которых совокупность составляет так называемую народную физиономию, или, в более тесном значении, относительно только внутренних, духовных свойств, народный характер. Основанием этнографического разделения людей на народы полагают обыкновенно язык, который действительно есть самое резкое и самое прочное клеймо народной самобытности: это тем справедливее, что священное, несомненное предание поставляет и исторической причиной происхождения народов смешение или, лучше, разделение языков. Но не язык один составляет отличительную черту народной физиономии. Народы различаются между собой и особым образованием тела, преимущественно лица, и особыми отливами животного темперамента, и, наконец, особым сложением духовного организма, производящим более или менее резкие особенности в приемах ума, в движениях воли. Не говоря о цвете кожи, пропорциях роста и других наружных физиологических различиях, каждый народ имеет в самом выражении лица, во взгляде, в обрисовке черт и игре мускулов что-то особенное, ему только свойственное: кто не узнает, с одного взгляда, благородного греческого профиля, который древние художники освятили в идеал физической красоты? По темпераменту одни народы живее, вспыльчивее, огненнее, другие холоднее, воздержаннее, медлительнее. В отношении к умственным способностям одни смышленее, другие тупее, одни расположены к глубокомыслию, другие к мечтательности, одни — страстные охотники до теорий, другие предпочтительно склонны к наблюдательности и опытам, одни любят изящные искусства, и даже в особенности известные их роды, другие мало чувствуют потребности в эстетических наслаждениях, или если и чувствуют, то не имеют сил удовлетворить ее собственными созданиями. Наконец, относительно воли или собственно характера иные суровы, жестокосердны, строптивы, буйны; другие, напротив, мягки, добродушны, кротки и покорны. Все это происходит от двух главных причин: во-первых, от географических особенностей местопребывания, во-вторых, от генеалогических особенностей происхождения каждого народа. Условия местопребывания и по времени и по важности своей суть главные причины, придающие особую физиономию народу. Хотя человек называет себя царем природы, он, однако ж, раб ее, и раб самый покорный. Входя как существенное и необходимое условие в состав его телесного организма через дыхание, через пищу, через общее действие планетного процесса на все отдельные существа, определяя нужды, средства и способы его жизни, внушая ему первые впечатления, первые чувства, первые желания, она естественно кладет на него свою печать, дает особое устройство его зданию, особенное развитие темпе
272
Н, И. Надеждин
раменту, особенный сгиб уму и характеру. Тропическое солнце, опалив кожу араба, вместе с тем раскалило кровь в его жилах, воспламенило огненную фантазию, вскипятило восторженные страсти. Напротив, полярный холод, выморозив до белизны льна волосы лапландца, застудил в нем и кровь, оледенил ум и сердце. Горцы, гнездящиеся на высотах, всегда гордее и неукротимее мирных жителей долин. Народ морской предприимчивее и отважнее народа средиземного. Чем роскошнее природа, тем племя ленивее, сладострастнее, чувствительнее; напротив, там, где должно отстаивать, оспаривать, завоевывать средства существования, он бодр, трудолюбив, изобретателен. Все эти качества с бесчисленным множеством оттенков, происходящим от бесчисленного разнообразия местностей, при долговременном пребывании народа в одной стране, под влиянием одних условий упрочиваются до такой степени, что переходят в его неизгладимую родовую собственность, которая передается потомственно от отцов детям. В продолжение веков, от стечения разных обстоятельств, народы должны бывают иногда всею массой передвигаться в другие, дальние стороны, иногда пускают от себя ветви, которые в свою очередь становятся отдельными народами. И при всех этих случаях, как бы ни было сильно влияние новых местных и других обстоятельств, народная физиономия, однажды выработанная, принимая некоторые новые оттенки сообразно с новыми условиями, в основании остается неизменною. Так, русский, поселяясь на мерзлых тундрах Сибири, в продолжение веков сохраняет свою народность, не смешиваясь ни с остяком, ни с тунгусом, образовавшимися под другим небом, на другой земле, при других условиях. Напротив, калмык, кочуя на берегах Волги и Дона, между племенами ему несродными, на степях для него чуждых, в течение столетий сберегает ту же физиономию, те же поверья и нравы, которые принес из пустынь Средней Азии, с берегов Хухонора. Это уже вследствие генеалогического происхождения, вследствие наследственного продолжения народности. Само собою разумеется, что эта особенность физиономии, так твердо и неизгладимо впечатлевающаяся в каждом народе, должна иметь влияние и на его жизнь и выражаться во всех явлениях его истории. И вот почему при определении исторической возможности факта необходимо сближение его с отличительным характером того семейства рода человеческого, к группе которого он принадлежит. 1 олько при этом сближении он становится и вполне вразумительным, и достоверным. В истории Рима, составившегося из притона смелых и закаленных обстоятельствами удальцов, я понимаю и принимаю с полною верою суровые доблести древних Брутов, Муццев, Регулов, простиравшиеся до бесчеловечного самоотвержения, понимаю секиры и розги ликторов, освященные рели
Об исторической ис тине и достоверности
273
гией власти как основание порядка, верю в свирепства Мария и Суллы, приводящие душу в содрогание; но эти явления были бы несовместны, необъяснимы, невероятны в истории Греции, начавшейся у подошвы Парнаса превращением камней в людей, где города воздвигались под оливой Паллады или при звуках лиры Амфиона, где, следовательно, чувство людскости было врожденной чертой народного характера. Только в истории легкомысленного французского народа могут встречаться кровавые и вместе буффонские сцены Лиги или Фронды, где семя бунта развертывается в харчевнях и шинках, где стоны умирающих мешаются с каламбурами и остротами, важнейшие государственные выгоды двигаются пружинами самых мелких страстей, самых презренных интриг. Только история народа русского могла открыться повествованием о добровольном предании великой и богатой земли под спасительную власть единодержавия, да водворится в ней «наряд». Итак, народный характер в обширном смысле слова должен быть вторым началом для реальной критики при определении исторической возможности фактов.
Третьим, не менее важным, основанием суждений реальной критики должно быть влияние времени, или последовательного развития жизни в каждом народе. Время, как совокупность обстоятельств, беспрестанно сменяющих друг друга, имеет важную власть над всяким живым существом, следовательно, и над человеком. В жизни каждого из нас, несмотря на постоянное и ничем ненарушимое единство нашей личности, детство отличается от юности, юность от мужества, мужество от старости. Народы то же, что люди: они родятся, растут, мужают и дряхлеют по тем же законам постепенного развития. В возрасте детства они, так же как и мы в младенческом состоянии, имеют черты более общие, неразвитые, неопределенные: тогда народная их физиономия и народный характер только что нарезываются и вырабатываются. Отто-го-то первые исторические предания всех народов, кроме необходимых оттенков, полагаемых различием самых главных физических условий их существования, имеют сходство между собою. Все они живут тогда патриархальными семействами, под сению общего шатра или юрты, в благоговейной покорности старейшим в роде, простые в верованиях и нравах, сильные только чувством. Многие племена, многие народы до сих пор остаются в этом первобытном детстве. Таков бедуин, потомок Исмаила, сохраняющий в продолжение тысячелетий библейскую простоту Мамврийского прародительского дуба. Таковы шотландские гай-ландцы, которые недавно еще в настоящем продолжали то оссианов-ское прошедшее, которое было колыбелью сынов Британии. Зато у тех и других, несмотря на расстояние, которое их разделяет, при всей раз
274
Н. И. Надеждин
ности генеалогического происхождения, нравы, понятия, жизнь, вся история представляют разительное сходство, с теми только неизбежными особенностями, что первая раскалена зноем Аравийских пустынь, а вторая обвита.седыми туманами Каледонии. За возрастом простого патриархального детства наступает живая, героическая юность. Трудно определить черту, где эти периоды разделяются. Часто юношеские порывы обнаруживаются еще в патриархальном состоянии детства, нередко вспыхивают и в зрелом возрасте мужества, при стечении обстоятельств. Но вообще в жизни каждого исторически развивающегося народа между детством и зрелостью бывает особенная, более или менее продолжительная эпоха, которую можно назвать собственно и исключительно юношеской. Это эпоха волнения мыслей и чувств, развития сильных страстей, обнаружения всех потребностей, всех направлений, всех склонностей уже выработавшейся и укрепившейся народности, но еще в неустроенном, хаотическом виде, еще без платья правильной цивилизации. В это время все делается по какому-то внезапному вдохновению, поэтическому наитию, и делается с энтузиазмом, со страстью, с самозабвением. Лучшие воспоминания, блистательнейшие подвиги, благороднейшие черты народа принадлежат к этой эпохе. Таков в истории Греции был период героической Персидской войны, в истории Рима борьба с Ганнибалом, в истории Средних времен на Востоке период первых халифов, на Западе век Крестовых походов. И в этом возрасте народы имеют между собою сходство, но уже резче оттеняемое их развернутой физиономией, укрепленное характерами. Затем следует возраст мужества, эпохи цивилизации. Цивилизация кладет последнюю и решительную печать на образование народности. Она подготовляется юностью, как народность подготовляется детством. Все черты народной физиономии, все начала народного характера, обнаружившиеся в героических подвигах юношества, под ее влиянием приводятся в стройную и согласную целость, заключаются в правильные и благообразные формы: мысли соединяются в определенные системы, действия подчиняются благоустроенному порядку, воображение покоряется законам вкуса, нравы и обычаи подводятся под уровень приличия. В это время народ становится вполне народом и доканчивает свое образование. Но зато жизнь его уже не имеет той простоты, того искреннего беспритворства, как во времена предшествовавшие: она делается искусственною, нарядною, больше или меньше поддельною. Само собою разумеется, что я говорю здесь о цивилизации самородной, произведенной народом из самого себя, а не заносной. Но и в той чистой, оригинальной, самобытной цивилизации, которую народ вырабатывает сам из себя, всегда есть что-то принужденное, умышленное, нарядное, этикетное. Обыкновен
Об исторической истине и достоверности
275
ная историческая критика наиболее доверяет фактам этого возраста народной жизни, потому что свидетельства о них тверже выдерживают ее механическую пробу и облечены всеми приметами официальной достоверности; по-моему, напротив, с ними надо быть особенно осторожным, чтобы открыть истинный смысл их и дать им полную историческую веру. Так называемые золотые века всего обманчивее от самой своей позолоты. Наконец, для народов, совершивших роль свою, наступает последний период исторической жизни, эпоха дряхлости. Дряхлость народов обыкновенно бывает следствием злоупотребления цивилизации, если не опередило его посредством чрезмерного расточения сил во время юношества, как в нынешней Турции, которая одряхлела прежде, нежели вкусила плодов цивилизации. Эпоха дряхлости в народах сопровождается совершенно теми же слабостями, недугами, томительными муками, как и старость отдельного человеческого существа. В это время народная физиономия безобразится такими же болезненными морщинами, которые уничтожают ее прежнее выражение, разрушают живую и естественную игру ее: мысль томится софизмами, воля причудами, искусство манерами. Все разлагается, все приходит в противоречие с самим собою, все гниет и тлеет. Если иногда обнаруживаются сильные потрясения в таком недужном теле, это потрясения судорожные, ускоряющие только его разрушение. Такова была дряхлость римлян в последние времена Рима; такова более продолжительная и более ужасная дряхлость их, длившаяся целое тысячелетие в трупе Византии.
Теперь при рассмотрении исторической возможности факта критика естественно должна обращать внимание, к какой эпохе, к какому возрасту народной жизни принадлежит он. То, что несовместно с характером цивилизованного народа, возможно в эпохи, предшествовавшие или последовавшие его цивилизации. Кровавое пиршество, данное Ат-реем Фиесту, не имеет ничего странного в том возрасте Греции, когда она была в полном смысле ровесницей нынешних узбекских дикарей, когда цари ее ничем не отличались от ханов Ташкента и Кундуза. Позднейшие подвиги Мильтиадов и Леонидов, Фокионов и Эпаминондов также не проигрывают ничего от сравнения с портретами Грекулов (Гречишков, Graeculi), тешивших впоследствии праздность римских богачей своими низкими буффонствами и опозоривших навсегда свое имя хитростью и вероломством, которые с тех пор сделались прилагательными прежнего грека, потому что те подвиги относились к периоду свежей и могучей юности народа, а это бесславное состояние было уже следствием народного одряхления. Время есть вещь также важная для реальной исторической критики.
276
Н. И. Надеждин
Наконец, и этнографическая основа, и хронологическое развитие жизни в каждом народе подлежат еще могущественному влиянию внешнего сообщения с другими народами, которое производит в истории его множество исключительных, вводных явлений, кажущихся несовместными с естественным ходом его существования, и которое потому должно обращать на себя строгое внимание критики. Мир есть, с одной стороны, поле борьбы, с другой — школа взаимного обучения народов. Понятия и нравы передаются ими друг другу вследствие географического соседства, политической соприкосновенности, торговых связей, иногда частного нравственного влияния одного лица, например проповедника, миссионера; нередко вовсе случайно, путями совершенно неизъяснимыми, как семена растений, так часто разносимые по отдаленнейшим странам земли крылом птицы, дыханием ветра. Во всех этих случаях заимствование может привиться к народу и таким образом внести в жизнь его чуждый элемент, который естественно должен сообщить особый цвет ее явлениям. Так, во времена древние торговля греческая и завоевания римские разнесли семена классической цивилизации во все страны известного тогда мира; и эти семена дали побеги в глубинах Скифии и Эфиопии, может быть, даже на отдаленнейших берегах Тапробаны и 1 уле. Христианская религия, дочь Востока, но облеченная во всеоружие греко-римской образованности, проникла еще далее; ее вещания скоро разошлись во все концы вселенной: и сколько новых стихий внесла она вдруг и в юные племена Северной Европы, и в одряхлевшие народы Западной Азии и Восточной Африки! Какое расстояние отделило внезапно диких варваров Одоакра от образованной дружины Феодорика, развращенную александрийскую чернь от святого воинства фиванских отшельников, софизмы антиохийского философа Ливания от живого и сладкого красноречия соотечественника его Иоанна? В свою очередь варвары, нахлынув на разбитый колосс Римской империи, принесли из лесов новую стихию жизни, и ветхие развалины зашевелились, в каждом обломке появилось отдельное, своеобразное движение, как в частях разорванного полипа. Явился ислам, проник с берегов Африки в оконечности Европы, и опять новые характеристические движения обнаружились во всем неустроенном организме христианского Запада. Новый прилив с Севера, в лице храбрых, удалых норманнов, произвел еще новые оттенки в физиономиях европейских народов. Эти разнообразные влияния сообщили истории Средних веков такой пестрый и калейдоскопический характер, что глаза критики мутятся, встречая об руку с римскою образованностию варварство готов, с католическими суровыми догматами волшебные арабские сказки. Чтобы освоиться с эт.ой пестротой, надо только разобрать все цвета, отнести каждый к своему происхождению, отдать христианское христиан
Об исторической истине и достоверности
277
ству, римское Риму, восточное Востоку, северное Северу — тогда эта пестрота будет понятна и достоверна. Иногда прилив цивилизации бывает так внезапен и решителен, что ускоряет естественное развитие народа и заставляет его пробежать в несколько лет ступени, которые другие народы проходили веками. Так, русский великий колосс тысячелетнего детства, встряхнутый могучей рукою Петра, вдруг присвоил себе цивилизацию Западной Европы и в один век с юношеской свежестью сил соединил плоды зрелого и мужественного образования. Эти сторонние влияния, эта внешняя накипь, всасываемая и усваиваемая народами, составляет четвертое, и последнее, начало для судопроизводства реальной исторической критики. Оно имеет свое существенное употребление при тех фактах, которые составляют исключение и необъяснимы естественными законами развития общей человеческой и частной народной жизни.
Все эти начала, разумеется, должны быть употребляемы совокупно, как данные, как неподвижные точки при измерениях неизвестного пространства. Издавна придуман верный и картинный способ представлять историческое развитие жизни всего рода человеческого под видом реки времен. Я беру эту реку как географическую ландкарту; этнографическое разделение народов буду называть ее долготою, хронологическую последовательность времени — широтою. Как географическое положение места определяется с несомненной точностью широтою и долготою его на ландкарте, так и историческая бытность факта определится для меня с такой же несомненной точностью широтою и долготою его на реке времен. Разумеется, прежде нежели приступлю к этой, так сказать, проекции факта, я должен иметь о нем внешнее удостоверительное известие из преданий, точно так же как географ, прежде нежели сделает проекцию места на ландкарте, должен предварительно узнать о нем из верных показаний. И как часто к точнейшему определению положения места весьма много содействует означение его отношения к соседним окрестным странам, так точно и к вернейшему постижению истинной бытности факта содействует сознание его происхождения от влияния других, современных народов. Первое и главное условие, как в географии оно состоит в том, чтобы положение места соответствовало общим условиям поверхности земного шара, чтобы остров не приходился на материк и озеро среди океана, так именно в истории требует, чтобы факт находился в совершенном согласии с общими законами природы человеческой.
Вооружившись этими началами реальной критики, смело можно пускаться в глубину прошедшего, не боясь ни Сциллы неверия, ни Харибды легковерия. Следствием, которое должно произойти отсюда, будет, во-первых, то, что область преданий, имеющих право на историче
278
Н. И. Надеждин
скую достоверность, значительно распространится; во-вторых, что употребление преданий, выдерживающих пробу обыкновенной критики, но не рождающих убеждения, естественно, стеснится. Так, критика реальная, с одной стороны, будет действовать расширительно, с другой — стеснительно, но в обоих случаях для утверждения веры, для разрушения неверия.
Во-первых, опираясь на начала исторической возможности, можно принимать в уважение не одни мертвые портики, немые камни и другие осязаемые остатки прошедшего, подлежащие механической ощупи обыкновенной критики, но еще и то неписанное, красноречивое и не изваянное из мрамора или металла бессмертное предание, которое наследственно, из рода в род, переходит в песнях, легендах, сказках, пословицах, прозвищах, приговорках, одним словом, во всех характеристических выражениях, какими жизнь народа постоянно высказывается сама для себя. Этот роскошный рудник живых воспоминаний, эти звучные отголоски минувшего упоминаются только нынешними критиками в числе исторических источников, и всегда с неизбежною отметкою — «источники весьма ненадежные». Кто ж и говорит, чтоб они были совершенно надежны, несомненно достоверны? Дело только в том, что эти источники, при всей своей малонадежности, не вовсе ж и безнадежны и, следовательно, заслуживают больше простого упоминания в предисловиях к историям. В самом деле, отчего ж слово менее имеет достоверности, если оно не заморено в букве, не врыто в камне, не заковано в железе? Оттого, скажут, что, носясь в устах народа, оно подвергается искажениям в течение времени. Согласен, но не думаю, чтоб эти искажения были многочисленнее и уродливее тех, которым подвергались древние манускрипты под пером переписчиков. Слово живое в этом отношении имеет еще ту выгоду, что его труднее исказить с умыслом, потому что найдутся тысячи живых голосов, которые изобличат исказите-ля, тогда как переписчик, трудясь в тиши уединения над экземпляром часто единственным, только ему известным, мог смело давать волю догадкам своего умничания или видам пристрастия. Гораздо основательнейшее возражение против живых преданий состоит в том, что содержание их всегда оцвечено воображением и носит явную печать вымысла. И это опять правда, хоть в то же время должно сознаться, что и письменные предания, чем древнее, тем более имеют то же самое свойство; и это неудивительно: они списаны с живого голоса. Но всегда ли то, что рассказывается с прикрасами воображения, есть чистый вымысел? Известна наша русская пословица: «Сказка складка, а песня быль». В старинные времена, когда еще письмо не существовало или было секретом исключительной привилегированной касты, песни заме
Об исторической истине и достоверности
279
няли книги и составляли живую историю, как пословицы и приговорки — ходячую философию. И нынче на берегах Делавара женщины при погребении умершего воспевают жалобно его подвиги; и эти надгробные импровизированные песни едва ли не достовернее наших газетных заказных некрологов. Вообще, рассматривая все подлинные, чисто народные песни, нельзя не видеть сквозь фантастический покров подробностей основы совершенно исторической, взятой с натуры. Песни чисто вымышленного содержания суть очевидно позднейшие, поддельные. То же должно сказать о легендах и сказках чисто народных, хотя русская пословица и называет сказку вообще складкою, т. е. вымыслом. Это нарекательное прозвище должно относить к сказкам и легендам позднейшего, искусственного происхождения, а не к древнейшим созданиям народной фантазии, которая во дни детства, как ни бывает жива и деятельна, все не имеет ни столько сил, ни столько дерзости, чтоб выдумать вполне содержание своих игрушек, и довольствуется только раскраской данных, действительных событий. И в самом деле, древние легенды и сказки чисто повествовательного содержания все относятся к лицам историческим: на Востоке к Джемшиду, Сулейману, Искандеру, Нуширвану, Гарун аль-Рашиду; на Западе к Карлу Великому, Фридриху Барбароссе, баронам и рыцарям, которых имена пригвождены доныне, к развалинам их замков. Конечно, фантастический цвет их слишком ярко мечется в глаза, слишком обезнадеживает насчет истины. Я принимаю все эти живые предания за исторические миражи. И как оптические призраки, обманывающие взоры путешественников, не вовсе бессущны, потому что образуются из преломления лучей в известном состоянии атмосферы, при известных условиях местностей, иногда отражаясь от действительных, только отдаленных предметов, так и живые предания родятся из игры фантазии, преломляющей лучи свои на известной эпохе действительности, при известной степени ее исторического развития, а иногда отражают и подлинные, только оцвеченные в подробностях события. Значит, пренебрегать ими не должно, по крайней мере для того, чтобы посредством их сообразиться и обознаться в прошедшем, разгадать свойства страны, в которую вы зашли, эпохи, в которую перенеслись ваши взоры; точно как человек, завезенный скрытно и брошенный в неизвестном ему месте, видя вдруг образующееся на горизонте знаменитое фата-моргана, узнает тотчас, что он находится на берегах Калабрии, близ Отранто. 11усть же формальная критика не погнушается надеть свои очки и высмотрит эти живые отголоски прошедшего вдоль и поперек, очистит их от всякой сторонней примеси, составит точный гороскоп их происхождения. Пусть потом реальная критика прикинет к ним свой масштаб и определит степень
280
Н. И. Надеждин
исторической возможности содержащихся в них событий. Тогда история если не обогатит своего содержания новыми достоверными фактами, по крайней мере получит новые соображения для пополнения, прояснения и возведения на степень полной достоверности фактов, дознанных из других свидетельств. Во всяком случае, от этого расширения области исторических источников знание не потеряет ничего, а вера выиграет очень много.
С другой стороны, руководствуясь теми же началами исторической возможности, нельзя принимать безусловно и те показания, которые выдерживают всю пробу формальной критики и облечены всеми приметами наружной достоверности. В этом отношении бывают нередко весьма странные явления: люди самые недоверчивые, критики самые безжалостные имеют слепое пристрастие к известному разряду свидетельств, к известной категории документов, к известным эпохам и лицам. Особенно слишком общее предубеждение в пользу так называемых классических греческих и римских писателей. Привыкнув еще в школе повторять имена их с благоговением, ученый сохраняет к ним во все продолжение жизни пифагорейскую доверенность и считает каждое слово их золотым гвоздем истины. Это особенно было в предыдущем веке, который соединял самое дерзкое неверие с самым постыдным суеверием. Чудное дело! Вольнодумцы и скептики, стыдившиеся упоминания чудес, наполняющих христианские предания, без всякого зазрения совести повторяли классические сказания об оракулах и гаданиях, снах и волшебствах древнего язычества. Глумясь над происхождением народов из-под Вавилонского столпа, насмехаясь над родословными, выводимыми непосредственно из семейства Ноя, они с фантастическим изуверством бросались на каждое этнографическое выражение Геродота, Птоломея, Плиния и посредством самой тиранской пытки, самого своевольного растяжения и сокращения слогов, самой насильственной перестановки букв заставляли эти выражения звучать истинной и несомненно достоверной генеалогией народов. С этой стороны, классические памятники, при всем благодетельном влиянии в других отношениях, имели весьма вредные следствия для истории: они так перепутали понятия, породили такое множество догадок, основанных на игре звуков, предположений, отличающихся только шарадным остроумием, что преддверие истории каждого народа превратилось в хаос смутный и безобразный; и этот хаос считался тем просвещеннее, тем ученее, тем обработаннее, чем более пестрело в нем друг другу противоречащих имен, друг друга уничтожающих ссылок. Известен французский стих против греко-римской уумы, заразившей трагедию прошлого столетия: этот стих с таким же правом можно приложить к истории. И здесь, ви
Об исторической истине и достоверности
281
дя эту пестроту имен, неизбежно начинающих всякое критическое исследование, нельзя не воскликнуть: «Qui nous delivrera des Grecs et des Romains?»1
В самом деле, отчего такое неумеренное пристрастие к этим людям, исключительным любимцам школьной учености? Людям, конечно, почтенным по своей древности, нередко замечательным талантами и образованием, иногда неподражаемым в изяществе языка и изложения, но все ж людям, которые также могли ошибаться, переиначивать названия, записывать недослышанные и непонятые известия? Говорят, они сами большею частью путешествовали, сами видели. Но разве составители скандинавских саг и романских баллад, разве географы и историки арабские также не были сами пилигримами, странниками, очевидцами описываемых земель и событий? Отчего ж к ним менее уважения, менее веры? Оттого, что их языки не классические, оттого, что их свидетельствам недостает той риторической отделки, того филологического изящества, которые составляют неоспоримое достоинство греко-римских писателей? Но пусть это достоинство остается за ними: мы будем уметь ценить его; мы станем читать их произведения с наслаждением, с удивлением, замечая все их красоты, изучая все тайны их искусства, принимая их за правила, за образцы совершенства. Это не должно, однако, рождать полной и безусловной веры к их историческому авторитету. Будем беспристрастны. Если в настоящее время, при нынешних средствах сообщения, наблюдения и изучения, во Франции, которая считает себя просвещеннейшею страною Европы, имеют такие искаженные, такие нелепые и жалкие понятия о нашем Отечестве, нашей географии, истории и статистике, если в 1826 г. чиновник посольства, проживший шесть месяцев в Петербурге и в Москве, где мог все видеть и наблюдать собственными глазами, мог попросить на все объяснения от людей знающих и просвещенных, даже не затрудняясь относительно языка, потому что эти люди говорят по-французски так же свободно, как он; если, говорю, этот чиновник не только с дипломатическим характером, но и с литературной репутацией напорол такую дичь о нас; если он своими глазами видел в Валдаях Швейцарию, в зимогорьевских баранщицах Сирен, — что ж должно думать о Страбонах и Мелах, Аррианах и Юстинах, описывателей народов отдаленных, безвестных, которые редко кто посещал в их Отчизне, которых языка никто не разумел, о которых слухи приносились ветром? Что подумать даже о достопочтенном отце истории Геродоте, который, хотя исходил своими ногами большую часть описанных им стран, наблюдал все внимательно и передавал добросовестно, однако ж наблюдал глазом грека, сквозь призму народной ветрености, и передавал названия на языке греческом,
282
Н. И. Надеждин
не имеющем ни букв, ни звуков для большей части иностранных названий? Уважение уважением, а осторожность осторожностью. Пусть свидетельства всех этих писателей, несмотря на дознанную древность и подлинность манускриптов, подвергнутся наравне с прочими беспристрастной пробе реальной критики. Пусть сличатся и сверятся с преданиями менее авторитетными, которые презирает формальная критика, между тем как они живут в воспоминаниях человека. Это если стеснит область фактов, которые заимствуются из них в историю, зато внушит более доверенности к тем, которые пройдут через горнило. Вера от того немного проиграет, но знание останется в непременном выигрыше.
Заключение: неверие есть болезнь ума, язва знания. Все исследования должны стремиться к истине. Признак истины есть достоверность. В истории достоверность получается через соединение критики формальной с критикой реальной или через совокупное, строгое и основательное исследование исторической возможности фактов, сохраненных преданием.
Впрочем, при настоящих ограниченных условиях деятельности должно сознаться, что всякое с нашей стороны усовершенствование знания есть только приближение к истине и что, следовательно, всякая достоверность, получаемая нами, есть только относительная.
А. Ф. ФЕДОТОВ
ФЕДОТОВ Алексей Федотович (1806 — ?) — профессор всеобщей и русской истории, русской статистики Ярославского Демидовского лицея. Родился в семье купца. Окончил в 1828 г. Московский университет со званием действительного студента по словесному отделению. По окончании университета «признан был соревнователем» Общества истории и древностей российских. В 1833 г. за отличные успехи и поведение получил от Совета университета степень кандидата и был направлен в Костромскую гимназию старшим учителем истории и статистики. В 1838 г. Федотов был назначен исполняющим должность профессора в Демидовский лицей в Ярославле. После получения в 1839 г. степени магистра философии за рассуждение «О главнейших трудах ио части критической русской истории» он был утвержден в звании профессора. Кроме того, известны его работы «О развитии историографии у древних и новых пародов» (1842) и «О желании двора римского подчинить себе русскую церковь» (1843). В 1846 г. Федотов оставил службу по болезни.
О ГЛАВНЕЙШИХ ТРУДАХ ПО ЧАСТИ КРИТИЧЕСКОЙ РУССКОЙ ИСТОРИИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Не о ходе критической русской истории вообще хотел писать я, а желал разобрать только важнейшие труды по части критической русской истории, дабы показать: на какой точке в этом отношении теперь стоим мы, какие вопросы решены окончательно, какие решить стараемся и какие могут еще возникнуть как задачи для будущих исследователей, т. е. мне хотелось показать и прошедшее, и настоящее, и (некоторым образом) будущее направление русской исторической критики. Это главная, единственная цель моего рассуждения. Знаю, что оно далеко не достигает предположенной мною цели и что условия времени и места не оправдают меня в недостатках3, которых может быть много найдут у меня; по крайней мере смею сказать, что я воспользовался всем, чем мог, и сделал все, что мог сделать. Дополнения и поправки предоставляю будущему времени и непременно сдержу слово, если только местные материалы приумножатся: без того, разумеется, нечего
“Хотя в подобных работах условия времени и места чрезвычайно важны, как известно занимающимся.
284
Л. Ф. Федотов
и обманывать себя надеждою. Еще несколько слов. Говоря о систематических трудах по части русской истории, я имел достаточную причину особенное внимание обратить на «Историю государства Российского» Карамзина:, она, как творение поистине гениальное, навсегда останется достопамятной книгою для русских, как бы далеко ни ушли они вперед от Карамзина в своих понятиях о дееписании. О систематических историях других действующих писателей не мне говорить приличествует... Наконец:
Господа отци и братья!
Чтите, неправдивая. Бога деля.
А. Ф.
* * *
Die Bahn ist gebrochcn. Man kennet die Hiilfs-miltel und Beschwerlichkeilen aus der Erfah-rung: so ist an einern erwiinschten Ausgang der Sadie nicht zu zweifeln.
G.-K Muller'
С падением Западной Римской империи открывается ряд веков, которые не без основания называются веками варварства и мрака. В последние времена Римской империи признаки общего тления жизни раскрылись во всем государственном составе: в царстве умственном — бесчисленные расколы философов; в быту гражданском —- беспрестанные раздоры, подрывавшие основания общественного порядка. К разрушительным бедствиям внутренним прибавились внешние: орды северных дикарей из дремучих лесов своих, подобно хищным птицам, жадно разлетелись по империи, неистово ругаясь останками просвещения, которые всюду им представлялись. Смертная битва началась между варварством и образованностию, — и ничто, конечно, не уцелело бы от разрушительных ударов невежества, если бы вера христианская не явила и здесь благодатного своего действия. Эта вера, заключающая в себе неистощимое начало жизни, уже давно была распространена по всему безмерному пространству Римской империи. Северные народы, или так называемые варвары, при всей необузданности страстей, решительно противоположных христианству, скоро, однако ж, поражены были божественными истинами Благовестия. Борьба постепенно затихала, и деятельность новых жителей Европы от грабежей и кровопролития мало-помалу обращалась к учению книжному. Несмотря на враждующие обстоятельства, внутренние и внешние, в коих находились новые государства, ум европейского человека, и по внутреннему стремлению к деятельности, и вследствие новых потребностей жизни, естест
О главнейших трудах i к> части критической русской истории
285
венно останавливался на остатках древнего просвещения, которое, как бы воплощенное, на каждом шагу ему представлялось. Таким образом, в Западной Европе, которую разделили между собою варвары, вместе с языком латинским постепенно утверждалось знакомство с писателями классическими; вместе с религиею всюду проникала письменность; ум укреплялся, и познания, по крайней мере для духовенства, сделались потребностию. По самому ходу вещей ум обращен был преимущественно к изучению Святого Писания; другими науками не занимались; историю составляли одни летописи.
Настала новая эпоха. Промышленность, успехи образования гражданского, рыцарство, Крестовые походы пробудили деятельность умов; сняли грубую кору с новых обладателей Европы, в душах которых возникли благороднейшие помыслы и желания. В Париже, Болонье. Салерно, во Флоренции и других городах Юго-Западной Европы основаны были университеты; ум возносился до высших задач человеческого ведения; философия, богословие, римское и каноническое право сделались предметами деятельного изучения. Но истории как науки еще не было; никто и не подозревал даже, что она, как дух животворящий, должна проникать во все отрасли ведения и дерзновенному уму открывать непрочность произвольных его теорий. Как прежде, были только летописатели, большею частию монахи, которые в тишине своих обителей, не желая хвалы, не боясь порицания и, может быть, не думая о потомстве, записывали славные и бесславные дела своих современников. Сии добрые труженики имели свой взгляд на вещи; по-своему объясняли перевороты политические, тщательно замечали явление комет, солнечные и лунные затмения; на беды государственные смотрели как на плоды злого наваждения; все благое приписывали воле Божией, а не слабым силам человеческим; короче, личный характер этих летописате-лей, столь ясно выражающийся в их хрониках, выражает в то же время и общий характер века, к которому они принадлежали. В этой простоте мысли, в этой безыскусственности, с какой они говорят и о событиях, и о собственных думах и впечатлениях, состоит главное их достоинство; второе, не менее важное достоинство — полнота в известиях: почти все они пишут или как современники, или как очевидцы и участники в происшествиях. Не говоря о Византии и Азиатском Востоке, одна Западная Европа в период Крестовых походов представляет уже множество летописателей, которые вполне умели воспользоваться историческими материалами своего времени и сохранили для потомства память о важнейших явлениях Среднего века3.
* См. I серена «Essai snr I'influence des Croiscedes»2, P. 437 и след.
286
Л. Ф. Федотов
С XV, тем более с XVI в. при новых способах образования, быстро распространяется и область ведения; ученые — «эта мыслящая по преимуществу часть рода человеческого, это государство без земли», долго составлявшие особый мир чародеев (по понятиям современников), сближаются с жизнию общественною как мудрецы и наставники, которые в творениях Божиих день и ночь поучаются. Тогда, в эту торжественную для науки эпоху, и история заняла почетное место, достойно и праведно ей принадлежащее. Вместе с тем мало-помалу возникла историческая критика и устанавливались ее правила.
Обрабатывание истории, более или менее соответствующее требованиям науки, естественно, должно было начаться в Италии. Так действительно и было. Макиавелли, Гвичардини, Бембо, Павел Иовий и другие итальянские историки XVI в. являются уже не простыми подражателями, но достойными совместниками древних: не формы, рабски вылитые по образцам классическим, но дух века и народа, выраженный в действиях, и борьба страстей, обрисованная живым языком, поучают читателя. Государства Пиренейского полуострова не отставали от других на поприще дееписания. В Португалии в конце XVI в. по приговору государственных чинов на Бернгарда де Брито была возложена должность историографа, и частные исторические труды слились в одну общую историю. Продолжатели его «Монархии португальской» также в качестве историографов трудились ревностно, так что в течение века (от 1596 [до] 1683 [г.]) явилось семь огромных томов истории этого государства. Наконец Лиссабонская академия португальской истории, учрежденная в 1720 г. Иоанном V, деятельно возобновила разработку материалов, подвергла их необходимой очистке критической и на отечественное бытописание разлила новый свет.
С тою же ревностию обрабатывали ученые испанскую историю. В конце XVI и в первой половине XVII в. появились отдельные истории Галиции, Валенсии, Андалусии, Севильи и других провинций. Летописи, особенно с царствования Карла I (V), большею частию приведены в известность; архивы, в которых доселе хранились исторические сокровища, никем еще не тронутые, разобраны; материалов для построения целого накопилось столько, что Мариана смело мог приступить к сочинению общей испанской истории. Труд сего ученого возбудил благородное соревнование во многих. Из них по большинству голосов первое место занимает Феррерас, библиотекарь Филиппа V. Дальнейшим своим усовершенствованием испанская история, без сомнения, много обязана Королевской академии, осцованной в 1738 г., вместе с которой на том же поприще трудится и другая академия, основанная в Валладолиде в 1753 г.
О главнейших трудах по части критической русской истории
287
Нетрудно понять теперь, как много сделано в пользу исторической науки во Франции, в Англии, Германии — в этих трех державах, которые в ученом мире по праву называются первоклассными. Здесь-то история, обработанная по строгим правилам критики, возведенная до высшей степени прагматизма, проникнутая духом философии, превратилась в ясный ответ на важнейшие вопросы о жизни народов. Почитая излишним распространяться о предмете, всякому известном (более или менее), мы переходим к России. Посмотрим, как у нас шла историческая наука. Что сделано и что еще сделать остается?
Жизнь России, этого исполина между государствами, развилась отлично от прочих государств европейских. Действительно, ни одно из обстоятельств, которыми сопровождалась жизнь новых государств в Европе, не простиралось на Россию, и когда наука более и более проникала даже в средний класс общества, в то время наше умственное образование ограничивалось самыми тесными пределами: оно слагалось из скудных сведений иноков, которые в простоте сердца, ради спасения души, записывали страдания несчастной земли Русской. Справедливо, что на пути образования вообще мы, русские, отставали от прочих: живши на отдаленном Севере, отличаясь от народов Юго-Западной Европы и происхождением, и языком, мы не были и не могли быть наследниками тех сокровищ, кои римляне завещали остальной Европе в гражданских учреждениях, законах, памятниках искусства. На нас действовала, по крайней мере до XV в., и действовала почти исключительно одна Византия, сообщившая нам истины Благовестия и первые начала гражданственности. Не ранее X в., только вместе с христианством, у нас могли явиться письменность и люди грамотные; но ум русский, искони самостоятельный, постоянно себе верный, скоро понял необходимость образования, и монархи наши первые приготовили для ума эту духовную трапезу. Уже Владимир — как выражались наши праотцы — «нача поиматпи у нарочитых люди дети и даяти на учение книжное»; сын его, мудрый Ярослав, «собра писцы многи, переводя от греческих книг на славенское писание»; сын Ярослава, Святослав, по словам современника, «клети исполнь книгами»; наконец, в том же столетии в темных пещерах киевских явился замечательный для нас ученик Византии — преподобный Нестор. В простой, безыскусственной повести, на языке отечественном, следовательно, для всех понятном, он рассказывает нам, «откуда пошла Русъкая земля и кто в ней перво поча княжити»; передает нам имена первых насадителей веры и образования в нашем Отечестве, — имена строителей царства и нашего благоденствия. И какой из европейских народов одиннадцатого столетия может похвалиться своим Нестором?
288
Л. Ф. Федотов
Утверждаю, вслед за Шлёцером, что никто, кроме нашего бытописателя, не оставил столь драгоценных известий о Русском Севере вообще и о некоторых землях сопредельных; ни Дитмар, ни Адам Бременский (современник преподобного [Нестора]), ни Генрих Латыш не оказали столько услуг потомству в отношении истории верхнего Севера Европы, сколько оказал благочестивый отшельник Киево-Печерский. Нестор, по суду Шлёцера, есть первый, древнейший, единственный, по крайней мере 1лавный источник для всей славянской, леттской и скандинавской истории. Какое важное лицо Нестор!1'
Имена продолжателей преподобного [Нестора] большею частию не известны, но благочестивые размышления, особенное внимание к делам церковным, господствующий образ мыслей, самый язык, близкий К библейскому, доказывают, что наши безымянные летописатели все были особы духовные — обстоятельство, едва ли благоприятное для цели бытописания. Отказавшись от света, наши историки-монахи не углублялись в тайные причины событий и в междоусобиях родов княжеских, в буйстве народа, в бедах внутренних и внешних видели только явные следы гнева Божия — не более. Рассказывая о внезапных набегах половецких, о пепелище сел и городов, разрушенных и сожженных погаными, летописатель непременно заключит свой рассказ так или подобным образом: «Се бо паче инех казними есмы за грехи многи, якоже и аз грешный много и часто Бога прогневаю» (Кенигсб[ергский] сп[исок]. [С.] 138). Говоря, что тогда-то налетела саранча (прузи) на Русскую землю и «поела всяку траву и многа жита», благочестивый инок как бы невольно прибавит: «и не бе сего слышано в дни первыя в земли Русьской, яже видеста очи наши за грехи наша» (Соф[ийский] Вр[еменник]. [Т.] 1. [С.] 176). Вот почему разновременные наши летописи составляют как бы одну только непрерывную хронику, которая в течение нескольких столетий не потерпела значительных изменений ни в слоге, ни в суждениях сочинителей; вот почему, читая и перечитывая записки благочестивых наших отшельников о непрестанных войнах внутренних и внешних, о случаях церковных, о небесных знамениях и пр., мы редко понимаем тайную связь событий; не замечаем разнообразной игры страстей лиц действующих; с трудом, по самым темным приметам, угадываем дух времени, степень народной образованности. Но, с другой стороны, нельзя не заметить, что наши бытописатели, не знакомые с красноречием Фукидида, не углубляв-
' И тот оказал бы важную услугу нашей истории, кто отделил бы в летописи Несторовой известия домашние отшноземных, с указанием настоящих источников. Начало положено; будет, надеемся, и конец.
О главнейших трудах но части критической русской истории
289
шиеся в исследование причин политических, занимавшиеся трудом без всякого внешнего побуждения, «любве ради Господа Бога и своего Отечества Русских земли», — что наши бытописатели были в высшей степени добросовестны: они не имели никакого повода ни увеличивать, ни уменьшать предметы; подобно всем своим собратьям могли ошибаться, вносить в свои дневники небылицы, но без умысла, от чистого сердца, платя только дань веку.
Шлёцер, так пламенно полюбивший нашу Русь и наши летописи, торжественно объявил всему ученому миру, что немногие из европейских народов имеют подобное богатство, каким обладает Россия в своих хрониках, т. е. трудно найти историка, который был бы откровеннее, прямодушнее русского летописателя. Как бы то ни было, но мы по убеждению сказать можем, что на поприще бытописания предки наши столь же ревностно трудились, как и народы Юго-Западной Европы. Не имеем мы драгоценных записок, подобных запискам Фруассара, Сюлли, Реца и многих других новейших [авторов]; сознаемся даже, что исторические труды [Андрея] Курбского. Авраамия Палицына, патр[иарха] Филарета, драгоценные для нас, русских, не выдержат с ними сравнения; но никто разумеющий не обличит нас, что история наша не имеет связи и полноты; никакой народ не может похвалиться, что владеет таким летописным сокровищем, какое завещал нам Нестор и его продолжатели, в течение семисот лет преемственно дополнявшие его «Повесть временных дей». Шлёцер, которому здесь должно верить, так выражается по этому случаю: «Пусть сравнят беспристрастно русское богатство с бедностию всей остальной верхнесеверной истории; Несторову древность с молодостию скандинавов, прочих славян и венгров; полноту и связь русской истории с отрывками других; ее правдивость и важность с легкомысленными выдумками первых скандинавских, славянских и венгерских временников и всеми их продолжениями до XVI столетия11».
[Мы] видели, что в XV, тем более в XVI столетии история делается предметом внимания и забот для самых правительств Юго-Западной Европы. Частные летописи в это время постепенно сливаются там в одну общую систематическую историю государств; у нас — кроме незначительного опыта составителя Степенных книг — ничего подобного не было и не могло быть: русские XVI в., руководимые не примерами, а единственно умом естественным и только что привыкавшие
а См. Введение к Шлёцерову «Нестору». Ср.: Миллер Г.-Ф. Sammlung russischer Geschichtc3. Bd. 5. S. 6.
290
Л. Ф. Федотов
к чтению печатных книг славянских, не могли вознестись до понятия о прагматизме в истории; крепко стояли за жизнь царя и царства, но государственной своей жизни не подводили под законы общей жизни человечества; еще не настало время думать о науке: надлежало скрепить части, из коих сложилась Московская держава при Иоанне III; надлежало бороться с Казанью, Литвою, Польшею и быть осторожным со стороны Крыма. Следовательно, в это время мы не занимались историею как наукою; о потребности исторической критики никому и на ум не приходило...
Итак, первоначальною формою нашей истории была летопись. Этот период летописей (куда относим и так называемые сборники) прекращается около того времени, когда быстро исчезли формы древнего русского мира и быстро закипела новая жизнь в народе, который Великим Петром был вызван на новое поле делания. Слава, озарившая победителя при Полтаве, отбросила луч свой и на все, называвшееся русским, следовательно, и на историю всего вновь возникающего государства (Шлёцер. [Нестор. Ч.] 1. [С.] раз.). Сам [Петр] Великий первый почувствовал необходимость истории для народа, им же пересозданного, и указ 1722 г. о собрании всех древних летописцев и хронографов был первым глаголом царя к народу о важности самопознания. Таким образом, материалы для нашей истории постепенно приводились в известность и для критической обработки поступили в Академию наук, при которой был особый класс и для истории.
Здесь нельзя не упомянуть о разноречии касательно достоверности наших летописей. Вот общий результат исследований г. Погодина: «Древняя русская история достоверна; начало русских летописей достоверно; русские летописи начинаются с XI столетия; Нестора должно почитать первым летописателем; летопись его дошла до нас в том виде, какой дан ей был сначала, кроме слов; прежде Нестора непременно были какие-нибудь краткие записки».
Нет сомнения, что Нестор пользовался источниками болгарскими и греческими. Шлёцер очень основательно видел в нашей летописи византийский источник, заметив, что весь Временник Несторов сделан на покрой византийский; барон Розенкампф подтвердил этоа; даже отыс-т------------------
j ,а «Каждая страница начала так называемой Несторовой летописи доказывает, что почти J все происшествия выписаны из византийцев, исключая токмо некоторые, собственно русские предания и сведения о внутреннем положении России, кои однако ж также мог-& ли быть заимствованы из болгарского и греческого подлинника». (Труды Общества истории и древностей российских. Ч. 4. Кн. 1. С. 142.)
О главнейших трудах но части критической русской истории
291
кан и сам источник в древнем славянском переводеа. Кроме семи мест во Временнике Георгия [Амартола], буквально сходных с такими же в нашей летописи, в Несторе, по мнению г. Строева, встречаются еще у рывки, схваченные им в разных местах Георгия [Амартола] и приноровленные к предмету повествования по-своему. «Даже можно разложить весь рассказ философа-анонима, повествующего св. князю Владимиру библейскую историю. Это соткание отрывков удостоверит, что не Священное Писание, во времена Нестора едва ли вполне переведенное, но тот же Георгий [Амартол] руководствовал нашего летописателя в сем случае». Господин Строев уверен даже, что описания походов на Царьград (907 и 945 гг.) и самые договоры [Руси с Византией] заимствованы Нестором из византийской хроники, которая до нас не дошла или хранится в неизвестном углу какого-либо книгохранилища; он убежден, что начало Временника Нестора неоспоримо — пересаж-дение византийское.
Смотря с этой точки на повесть преподобного [Нестора], мы думаем, что многие обстоятельства, о которых упоминает летописатель, только применены, а собственно не относятся к нашим историческим лицам1’. Следовательно, в отношении к источникам, летопись Нестора составляет еще предмет критики.
Итак, только при Петре Великом начинается ученое, критическое возделывание русской истории. Какие же приемы употреблены были
“См. статью г. Строева «О Византийском источнике Нестора» в Трудах Общества истории и древностей российских (ч. 4. Кн. 1). Летопись имеет такое заглавие: «Временник в Просте от различных хронографов и сказатель, собран же и сложен Георгием грешным монахом». I [осле того открыты и другие списки летописи Амартола. В Трудах Общества истории и древностей российских (ч. 5. Кн. 1). С. 255—264. Из любопытного «замечания» видим, что Георгий Амартол процветал около 842 г. по Р. X., что сочиненный им Хронограф идет от сотворения мира до Михаила III (867) и что Лев Лллаций в неизданных извлечениях Константина Багрянородного торг npeaPewv читал нечто из этой «Истории» Амартола о посольствах к языческим государям. Из отечественных писателен первый даст сведение о Георгии Амартоле Иннокентий в своем «Начертании церковной истории», замечая, что достоинство его сочинения «усугубляется тем наипаче, что оно служит ключом ко многим темным и трудным местам древних писателей» (отд. 2. С. 21. 2-е изд.).
ь Например, Олег прибил щит к вратам Константинополя, «знаменуя победу». То же хотел сделать и Крум Болгарский, требуя, однако ж, позволения от императора. Олег умер от ужаления змеи, по предречению волхвов. С Оддуром Норвежским случилось то же самое. Печенежский князь Куря отрубил нашему Святославу голову и из черепа его сделал чашу. Крум, по свидетельству Феофана, так же поступил с черепом императора Никифора. Да и вообще делание из черепов чаш, обделанных иногда в золото, иногда в серебро, не редкость ни в древней, ни в средней истории (см.: Шлецер А.-Л. Нестор. Ч. 3. С. 606—608).
292
Л. Ф. Федотов
к этому и что у нас сделано в этом отношении до настоящего времени? При решении сего вопроса, который далеко превосходит мои силы, я ограничусь разбором трудов только тех ученых, мнения которых, породив множество других новых [мнений], доныне имеют как бы обязательную силу для занимающихся [историей] и необходимо встречаются в самом начале курса отечественной истории.
В ряду критических исследователей нашей истории первое место, без сомнения, должен занять Байер. Призванный в Санкт-Петербургскую академию профессором истории и древностей, он вступил как бы в новый для себя мир: обширное, но еще нетронутое поле открылось для его деятельности! В школах, которые со времен Петра постепенно распространялись в России, преподавание отечественной истории сделалось уже необходимым условием образования; но руководств решительно не было никаких, и Синопсис архимандрита Гизеля, наполненный баснями Стрыйковского и ему подобных, теперь забытый, тогда уважаемый, был единственным учебником по части истории. Вот что была наша история, когда Байер вступил в академию. Естественно, исследования свои Байер должен был начать с древнейшего периода русской истории, периода темного, запутанного и, следовательно, представлявшего более работы уму исследователя. Отсюда, действительно, он и начал, и сделал все, чего только можно ожидать от его трудолюбия и живой преданности предмету. Одно исчисление ученых трактатов сего академика показывает уже всю важность его заслуг. «Байер, — по словам Шлёцера. — был один из величайших литераторов и историков своего века. Сочинения его, касающиеся по большей части до древней русской истории, напечатанные по смерти его, хотя и со многими ошибками, будут, однако ж, вечно украшать Академические комментарии». Главное достоинство, которым наш Байер возвышался едва ли не над всеми европейскими учеными своего века, — правильный критический взгляд на историю, следствие глубоких сведений, счастливой проницательности, искусства соображений. По крайней мере справедливо то, что он первый положил краеугольный камень, на котором доныне зиждется критическая наша история; уничтожил верование во многие басни, освященные временем; указал на новые источники византийские и западные, о которых до него и не слыхали; умел ими воспользоваться сам и собственным примером доказал, сколь тщательно, с какими обширными сведениями должно приступать к исследованию отдельных явлений старины русской. Правда, некоторые рассуждения «великого»11 Байера остались только свидетелями его испытующего ума и гениаль-
‘Шлёцер А.-Л. Нестор. Ч. 3. С. 100.
О главнейших трудах по части критической русской истории
293
кого воззрения на предметы, не получив определенного места в области науки; зато другие положительно отвечают на вопросы касательно древнейшей нашей истории. Никто, например, убедительно не уничтожил его положений, что варяги наших летописей суть норманны писателей западных, что руссы, в первый раз нападавшие на Константинополь, точно были киевские руссы. Сам Шлецер, со всей ученостию старавшийся опровергнуть последнее положение, не многих убеждает. Всякое рассуждение Байера более или менее, посредственно или непосредственно очищает нашу историю, наводит читателя на новые идеи, ведет к новым соображениям. Таким образом, пускаясь в исследования о скифах и сарматах, стоившие ему неимоверных усилий, справок, соображений, он оправдывает Геродота, обличает невежество летописателей позднейших, преимущественно византийцев, и, наконец, убеждает, что сии народы не имеют и не должны иметь никакого общения с историей России. Естественно, не все соглашались с Байером, тем более что он, не зная языка русского, постоянно находился в зависимости от бестолковых переводчиков летописей и впадал в грубые ошибки3. Вследствие того начались споры, появились мнения противоречащие — и история невольно увлеклась критическим направлением. И эта услуга, следовательно, также принадлежит Байеру, приемы которого сделались как бы законом даже для самых явных его противников: от Эмина до Елагина, все они, противореча Байеру в выводах, особенно в мнении о происхождении руссов, по направлению и приемам критики принадлежат к его школеь.
Непосредственным преемником Байера по академии и по занятиям российскою историею был Миллер. Одностороннее направление, или, лучше, безусловное верование в летописи, почти всюду отражается в ученых трудах сего академика. Несмотря на это, с лишком полувековые неусыпные труды невольно внушают к нему уважение всех любителей отечественной истории. Подобно предшественнику, занимаясь отдельными явлениями нашей истории, Миллер хотел, кажется, только оправдывать, подкреплять показания наших летописей; как бы не смел уклониться от них и потому, нарушая правила здравой критики, доходил иногда до странных заключений. Кроме отдельных трактатов, Миллер оставил и такие сочинения, в которых хотел быть историком прагмати-
' 11отому 1 атищев Байера, «преславного писателя, который хотя в древностях иностранных весьма был сведом, ио в русских много погрешил» (История Российская. Т. 1. С. 2), поправлял «яко недовольно знающего русский язык и историю» ( Гам же Т. 1. С. 218).
ь Сочинения Байера собрал и издал Klolzius: Opuscula ad Ilisloriam anliquam, Chronolo-giam. Ceographiam el rem nummariam spcclantia4. Hall., 1770.
294
Л. Ф. Федотов
ческим. Из них особенно замечательны: 1. «Сибирская история»*; 2. «Краткое известие о начале Новгорода, о князьях его и важнейших происшествиях его истории»^'; 3. «О происхождении казаков вообще и в особенности о казаках запорожскихс»; 4. «Опыт новой истории России»'* 1.
«Сибирская история». В 1732 г., в царствование Анны Иоанновны, снаряжена была Вторая Камчатская экспедиция, под начальством Беринга. К этой второй экспедиции, кроме других академиков, присоединен был и Миллер, с тою целью, чтобы он занялся историей Сибири, древностями, нравами и обычаями ее жителей'*. Академия не могла сделать лучшего выбора, и никто, без сомнения, из современников Миллера не мог бросить того светлого луча на историю Сибири, какой брошен на нее первым нашим историографом. Таким образом, это сочинение, плод десятилетнего ученого путешествия1 Миллера по Сибири, достойно уважения, как обстоятельное, доселе почти единственное повествование о постепенном углублении русских до берегов Восточного океана; но для критики оно не представляет ничего особенно замечательного ни по своему изложению, ни по мнениям: это есть только удовлетворительное извлечение из грамот, какие ученому путешественнику удалось отыскать в городовых сибирских архивах8. Миллер указывает и на другие пособия, которые он, за недостатком иных важнейших, принимал в соображение11; но это такие пособия, которые — по собственному сознанию автора — совершенно обманули его надежды. Миллер, следовательно, сам чувствовал недостатки труда своего и сознавался, что его «История Сибири» заключает в себе и не важные
а Sibirische Geschichte.* См.: Sammlung russischer Geschichte. Th. 6 и 8.
Kurzgefasste Nachricht iron dem Ursprunge der Sladt Nowgorod und der Russen iiberhaupt, nebst einer Reihe der Nowgorodischen Fiirsten. und der Sladt vornehmslen Begehenheiten. Cm.: Sammlung russischer Geschichte. Th. 5. S. 381—584.
' a) Von dem Ursprunge der Cnsacken: b) Nachrichten von den Saporogischen Cosacke.n Sammlung russischer Geschichte. Th. 4. S. 365—410; 411—472.
:'L Ver such einer Neueren Geschichte von Russland. Cm.: Sammlung russischer Geschichte. Th. 5. S. 1—380.
' См. в 3 кн. «Sammlung russischer Geschichte» любопытную статью «Nachrichten von Seereisen, und zur See gemachten Entdeckungen»b. S. 1—304; и |в кн.] 6. S. 564 и след.
1 Оно продолжалось от 8 августа 1733 по 14 февраля 1744 г.
8Sammlung russischer Geschichte. Th. 6. S. 565.
j < 11 Cm.: Sammlung russischer Geschichte. Th. 6. S. 164—165; Th. 8. S. 197—199. '1 ак назы-, ваемые Сибирские летописи, по словам Миллера, суть не что иное, как предания, нере-’( несенные на письмо ввкоре по завоеванию Сибири. Миллер особенно хвалит летопись
Ремезова (Rcmesowische Geschichtbuch), тобольского дворянина, или сына боярского.
О главнейших ’(рудах по части критической русской истории
295
подробности'1; но при всем том «История Сибири», полная разнообразных сведений, до которых прежде Миллера никто не касался, есть прекрасный опыт, доселе не замененный другим лучшим.
В трех последних своих сочинениях, важных уже по самому содержанию, Миллер является со всеми достоинствами и недостатками, определяющими и личное его значение как историка, и направление тогдашней критики, под влиянием которой писал он.
Подобно почти всем современным исследователям, по крайней мере русским, Миллер не восходит, кажется, до всеобщих законов, по которым непреложно всюду совершается развитие гражданственности: потому доходит до странностей, которые теперь кажутся непонятными. Определяя, например, начало Новгорода, верит, что он основан в V в. славянами дунайскими, в одно время с Киевом, на месте Словенска. Допускает, что ни Нестор, ни составитель Новгородской летописи, отделенные многими столетиями от события, о котором повествуют, не могли иметь письменных сказаний под рукою и, несмотря на то, верит им безусловно, утверждая, что память о подробных событиях легко сохраняется в устных преданиях народа1’. Этого мало: он для подкрепления своего мнения выписывает одно место из Иорнанда и не сомневается, что civitas nova7 сего писателя — наш Новгород^
Исчисляя без упущения князей, которых призывали к себе новгородцы и которым указывали путь от себя, Миллер успел заметить, что правление Новгорода разительно сходно с правлением вольных городов немецких'1, — и более ни слова: о связи тесной и продолжительной на
‘‘Однако ж Миллер уклоняет от себя укоризну, говоря: «bur den Russen, und unsonden heit emen Sibirer, wird nicht Icicht etnas zu viel scyn. Pur deise ist das Wepk eigentlich geschrieben6. Cm.: Sammlung russisher Geschiche. Bd. 6. S. 565—566.
ьСм.: Sammlung russischer Geschichle. Bd. 5. S. 382.
c Ibid. Вот слова Иорнандовы: «Sciavini a civilae nova el Sclavino Rumunense el lacu, qui appellalur Musianus usque ad Danaslrum el in Boream Viscla lenus commoran-lur»8. (Шлёиер /1.-Л. Нестор. Ч. 1. С. 441). Эверс (11редварительные критические исследования для российской истории. М., 1825. С. 9 и след.), приведя это место и различные его толкования, благоразумно прибавил: «Каждое из сих объяснений легче опровергнуть, нежели утвердить. Мы не знаем, о каком времени говорится в этом месте, которое можно толковать различно; притом дикие чада природы мало заботились об определенных границах своего Отечества». И Шлёцер (Нестор. Ч. 1. С. 127) чувствовал, что точное определение границ, какое представляет здесь Иорнанд, как и многое другое, сделалось от переписчиков невразумительным и что объяснения толковников натянуты.
d Damahis war die Regierung der Sladle Nowgorod und Piescow ganzlich. wie in den Deulschen freyen Reichs — Slcidlen oder auch Hanse — Stadlen, die ihnen wermu-ihlich zur Richlsschnur ihrer Verfassung gedienel, eingerichlel // Sammlung russischer Geschichle9. Bd. 5. S. 461.
296
Д. ф. Федотов
шей республики с Ганзой упомянул как бы о предмете второстепенном, как бы мимоходом, а главнейшие вопросы, относящиеся к истории Новгорода, оставил решить будущему времени. Знаю мнения Карамзина, который написал (И[стория] Государства] Российского]. [Т.] 6. [С.] 124), что не в правлении вольных городов немецких, но в первобытном составе всех держав народных надлежит искать образцов новгородской политической системы. Все это быть может; но между тем, знакомясь более и более с Ганзою — этим достопамятным союзом городов германских, который могущественным своим влиянием обхватил весь север Европы, мы более и более убеждаемся, что внутренняя организация нашего «Господина Новгорода» есть верный снимок с управления именно немецких городов, а не других каких-либо держав народных. И в Новгороде, как там, суд вечевой был народным судом, и «Новгород вольный судился своим судом» точно так же, как города Ганзейские8. Такое разительное сходство, даже в подробностях, не могло быть делом случая, и потому, вникая пристальнее в связь событий, скорее можно допустить, что политический быт Новгорода устроен был по образцу вольных городов немецких. И Шлёцер чувствовал ([Нестор. Ч.] 2. [С.] 254), что нам нужна «общая история русской торговли, и в особенности Ганзейского союза с Новгородом»; и он был убежден, что буйная Новгородская демократия составлена во всем по образцу Ганзейских городов. Эверс того же мнения (Предвар[и-тельные] критические] исследования для российской истории. [Ч.] 1, [С.] 82). Заключим: во всяком случае, история Новгорода ждет бытописателя. Миллер, по собственному сознанию, занимался ею наскоро, по особенному частному поводу*5. Потому критика, произнося приговор, должна пользоваться своими правами только вполовинус.
Переходим к «Истории казаков».
Можно смело сказать, что до времен Миллера русская историческая литература решительно не представляла ничего полного, систематического о казаках. Миллер первый показал этот ощутительный у нас недостаток и своим трудом положил прочное основание всем последующим сочинениям о казачестве. Разберем главнейшие его положения.
а Сделаем здесь, кстати, еще замечание. Ганзейские города разделялись на трети: Любскую и Вендскую, Вестфальскую и Прусскую и Готландскую (см. предисловие]. Лапненберга к Истории [Ганзейскою союза] Сартория, с. XXV). Наш Новгород делился на пять концов, а Новгородские владения на пятины. Нет ли и тут подражания? В немецких городах составились впоследствии так называвшиеся «роды» (geschlechler)-, у нас есть житие люди и пр.
11 См.: Sainmlung russischer Geschichtc. Bel. 6. S. 562—563.
c Важные пособия для истории Новгорода будущий исследователь найдет, между прочим, в «Опыте о посадниках Новгородских» (М., 1821).
О главнейших трудах по части критической русской истории
297
Кого должно разуметь под именем казаков? Миллер отвечает: когда идет речь о казаках, то под этим именем должно разуметь те народы, которые обитают в южных областях России; которые языком и религией сходствуют с русскими, но имеют другое, почти совершенно воинское устройство и которые, подобно Риму, войне могут приписывать свое происхождение (Samml[ung russischer Geschichte. Th. 4. [S.] 365 — 366). Далее показано разделение казаков на две главные ветви: малороссийских и донских — и замечено, что первые, без сомнения, древнее последних. Когда образовалось это общество малороссийских казаков? Миллер, основываясь на вероятностях, старается определить эпоху. Киев со времен Андрея Боголюбского лишился своего политического первенства. Батый разрушил этот город и всю страну окрестную превратил в пустыню. Гедимин положил конец татарскому владычеству над Киевом и утвердил там свое собственное. К этому времени, по мнению Миллера, должно относить начало малороссийских казаков, которые, более и более размножаясь числом, распространились до Буга и Днестра; начали строить селения, крепости и таким образом естественно составили воинскую республику, объявившую себя защитницей православия и своей свободы. Внимание Миллера преимущественно было обращено на запорожских казаков, которым он посвятил отдельную статью, любопытную, необходимую для справок и в наше время.
Донские казаки, другая главная отрасль, возникают, по мнению Миллера, на месте казаков татарских, о которых так часто упоминают наши летописи в княжение Иоанна III. Они, судя по языку и религии, русского происхождения (Sammlung russischer Geschichte. Th. 4. [S.] 390, 391). Прибавим, что имя сих казаков встречается в первый раз в государствование Иоанна IV, около 1552 г., и нет сомнения, пишет Карамзин, что они же назывались прежде азовскими, которые в течение XV в. ужасали всех путешественников в пустынях харьковских, воронежских и в окрестностях Дона (ИГР. [Т.] 8. [С.] 137 и след.). О происхождении и значении самого слова казак Миллер не сказал ничего определительного. Отвергая смешные словопроизводства от косы, козы и прочее и прочее, Миллер замечает, что казаки назывались также черкесами; что император Константин Багрянородный упоминает о стране Казахии (Каба'/ia) между Черным и Каспийским морями и что на татарском языке слово казак означает легко вооруженного воина, способного более к набегам, нежели к войне открытой и правильной. Во все продолжение татарского владычества в южных пределах России нет слуху ни о каких русских казаках. Они получили начало тогда, когда прекратилось здесь господство монголов'1.
“Sammlung russischer Geschichte. Bd. 4. S. 380—384. Ср.: Th. 2. S. 76, 77.
298
А. Ф. Федотов
Вот главное из трактата Миллерова о казаках. Последующие исследования, говоря откровенно, не много прибавили к положениям Миллера. Один Карамзин сделал шаг вперед. Он допускает вероятность, что имя казаков в России древнее нашествия монголов и принадлежало тор-кам и берендеям*, с X в. обитавшим на берегах Днепра, ниже Киева, где находим и первое жилище малороссийских казаков. Мнение свое историограф подтверждает следующими летописными показаниями. Известно, что торки и берендеи назывались черкесами^1; казаки также. Известно и то, что касоги, по показанию наших летописей, обитали между Каспийским и Черным морями; что там же находилась страна Казахия и, наконец, что осетины и ныне еще именуют черкесов косаха-ми. Отсюда заключает историограф, что торки и берендеи, называясь черкесами, назывались и казаками (ИГР. [ Г.] 5. [С.] 381—382).
Не могу умолчать еще об одном известии, которое нахожу у г. Кеп-пена'л В «Древней Российской гидрографии» ([с.] 105) запорожские казаки называются запорожскими черкасами. Точно так же, как и кавказские черкесы называются пятигорскими черкасами. В конце прошедшего столетия малороссийские и украинские крестьяне во всех публичных актах назывались черкасами или черкасскими крестьянами, в противоположность великороссийским крестьянам. В Воскресенской летописи ([Т.] 1. [С.] 20) вместо черкасы написано черн асы (черные асы). И Шлёцер (Нестор. [1.] 3. [С.] 489) коротко да ясно выразился: известно, что первые казаки были черкесы. Заключим: казачество, действительно представляя в стихиях жизни своей много азиатского, наезднического, черкесского, в то же время представляет обширное поле для деятельности будущих исследователей.
«Опыт новой истории» России есть не что иное, как исторический отрывок, обнимающий царствование Бориса Феодоровича Годунова и те внутренние волнения Русского царства, которые колебали его до вступления на престол Михаила Феодоровича. Приступая к описанию одного из замечательнейших периодов нашей истории, Миллер по-
“Торками (турками), но мнению г. Сенковского, наши летописцы преимущественно называют тех команов, которые жили на восточном берегу Дона и Азовского моря, т. е. черных команов. А берендеи суть, по-видимому, белендеры или беленджеры, поколение также турецкого корня и остаток прежнего огромного народа хазаров. См.: Энциклопедический лексикон. 1. 5, под словом берендеи.
Карамзин Н. М. История государства Российского (ИГР). Т. 2. Прим. 218 и 347. Торки и берендеи назывались иногда вообще черными клобуками. Так, в последнем примечании сказано: «Изяслав же (внук Мономаха), скопя свою дружину пойде, пойма с собою все черные клобуки, еже зовутся черкасы».
' См.: Древности северного берега Понта / Пер. |И. Н.| Среднего-Камашева. М., 1828.
О главнейших трудах ио части критической русской истории
299
называет побудительные причины, по которым он принялся именно за этот, а не за другой период; вычисляет источники (преимущественно отечественные), дабы предварительно дать отчет, на каком основании он повествует так, а не иначе; определяет степень доверенности этих источников и, таким образом, как бы очищает свою совесть пред читателями, которые могут поправить, но не винить Миллера: ему благодарность одна довлеет за труд добросовестный. Видим, что, кроме летописей, хронографов, степенных, родословных, разрядных книг и других домашних источников, Миллер имел богатый запас официальных грамот, собранных им в архивах сибирских городов, особенно в Чердын-ском; но он не мог, как видно, воспользоваться сокровищем Московского архива, который породил в нем мысль о подобной работе’; ему недоступны были те пособия, которые мы теперь имеем, благодаря примерному трудолюбию гг. Устрялова и Муханова, — т. е. Миллер не имел того, чем всего более можно пояснить темные, загадочные лица и действия избранного им периода.
Указав на важнейшие сочинения Миллера, постараемся определить общее направление исторических трудов его и показать, что именно сделал он для отечественной нашей истории.
При всем уважении к памяти сего ученого осмеливаемся сказать, что в нем заметен недостаток способности критика: он безразлично верит свидетельствам разновременным, отечественным и иноземным, лишь бы они подкрепляли его мнение; часто довольствуется одним указанием на какого-нибудь Саксона Грамматика и собственные свои предположения, однажды сказанные, выдает за аксиомы, не заботясь о доказательствах. Миллер не был и прагматиком: он умеет прекрасно рассказать происшествие отдельное; но, возвышаясь до истории целого государства, не умеет распорядиться событиями; важное смешивает с мелочным, так что трудно угадать господствующую мысль исторической картины, им написанной. Но, несмотря на недостатки, извиняемые веком, в котором жил, средствами, какие имел в распоряжении, Миллер занимает почетное место в ряду наших исследователей: он привел в известность все почти главнейшие домашние источники русской истории; разобрал множество драгоценных материалов, сохранением которых мы, может быть, исключительно его ученой заботливости обязаны; одним словом, Миллер есть достойный представитель исторической науки своего времени. Несмотря на все враждующие обстоятельства, Миллер постоянно заботился о распространении исторических сведений; постоянно издавал труды свои и чужие; уже поседелый,
а Sammlung russischer Geschichtc. Bd. 5. S. 18.
300
Л. Ф. Федотов
неутомимо работал в Московском архиве и до конца жизни не изменил своему призванию свыше...
[Далее] следует говорить о Шлейере — об этом великом ученике Гесснера и. Михаэлиса, который так решительно действовал на свой века, который так торжественно преобразил первые главы нашей истории и который был первый в ученом свете благовеститель нашего Отечества. Важность критических заслуг Шлёцера так велика, переворот, совершенный им в нашей истории, имел такие обширные последствия, что невольно увлекаешься в подробности, говоря об этом славном муже, наставнике всех последующих наших изыскателей.
Вызванный Миллером из Геттингена в Санкт-Петербург, Шлёцер, беседуя с нашим историографом, узнал о богатстве исторических наших материалов; забыл Восток, куда рвалась душа его, выучился языку русскому и со всем жаром юности схватился за наши летописи, в которых открылся ему новый мир, мир верхнего Севера Европы (Шлёи[ер]. Нест[ор. Ч.] 1. Отд. 2). Сделавшись профессором русской истории в академии, Шлёцер прежде всего занялся сличением летописей, какие мог достать в архиве академии и у людей частных; старался показать русским, как разрабатывали исторические материалы в образованных государствах Западной Европы и как должно приступить к этому у нас; еще не думая об издании сличенного Нестора, напечатал Русскую Правду и Никоновскую летопись (1-ю часть), желая, как сам говорит, заслужить благосклонность русской публики и в то же время отучить ее от страха издавать летописи. Вот как начал он новое свое поприще в нашей академии. Между тем в уме Шлёцера теснились великие идеи, обширнейшие планы. В «Опыте русских летописей» он дал знать всему ученому миру о летописных сокровищах, какими владеет Россия, и приготовлялся к обширнейшей работе, обнимая всю древнюю нашу историю до Романовых. Пораженный ужасною, но еще совершенно грубою массою наших исторических материалов, он делал обширные начертания, соразмерные величию Русской державы и богатству ее истории, — начертания, долженствовавшие обнять все, и для выполнения которых нужно было всемогущество Екатерины II, — этой Великой Жены, при которой заблистал новый свет и в русской словесности. Но патриотические и космополитические замыслы его подавлялись густым туманом, окружавшим тогда академию (Нест[ор. Ч.] 1. С. XXXIV— XXXVI). Шлёцер возвратился в Геттинген. И там, среди новых занятий, он все по-прежнему любил русскую историю, любил Нестора, как
“ Геерен так начинает биографию Шлёцера: «Unter der dcutschen Hislorikern ist keiner, der auf sein Zeilaller so stark eingeoirkl hdtte als Schldzer. Das Einwirken anderer beschrankte sic/i auf die Literatur: das seinige griff tiff ins thatige lehen ein»10. B<1. 6. S. 498.
О главнейших трудах но части критической русской истории
301
старого друга; и если — (его собственные слова) — «если при постороннем чтении попадалось мне что-нибудь служащее к его объяснению; если, например, в Гельвециевом сочинении «Об уме» находил я византийский источник Несторовых известий о нравах древних народов, или в Немецком музее встречался с юграми и заволочанами, или в Абульфе-де открывал варягов, то никак не мог удержаться, чтобы нечаянно найденного не вносить в старую тетрадь свою» (Нест[ор. Ч.] 1, в начале),
Шлёцер, живя и в Геттингене, постоянно следил за успехами исторической нашей литературы; радовался, что исчезла закоренелая злая болезнь, т, е. отвращение издавать в свет рукописи, и начали наперерыв печатать древние и новые, особенно в престарелой Москве; радовался, что в той же Москве учреждено Вольное Российское собрание (1771), питавшее прекрасные его надежды на усовершенствование русской истории; приятно было ему смотреть, как большая часть русских веселилась и не могла найтись в новом свете, разлитом Великою Женою; как бредни сочинителя «Ядра Российской истории» и невежество Леклерка выкупают, некоторым образом, истинно учеными трудами Миллера и Болтина; но вдруг, в последних годах прошлого столетия, русская история начинает терять ту истину, до которой довел ее Байер со своими последователями: заговорили о финнах как о праотцах руссов, стали верить, как доказанной истине, что еще до Рюрика производилась чрез Россию Ост-Индская торговля от Ганга до морей Балтийского и Белого; даже вызвали из гробов давно почивших Мосоха Иафетовича и Скифа... (Нес[тор. Ч.] 1. Отд. 5).
Тут экспрофессор русской истории, лет десять издали смотревший на этот плачевный упадок, потерял терпение и написал книгу «Нестор», для которой ровно сорок лет собирал он материалы. В этой книге Шлёцер старался осуществить прежние свои начертания и теории. Руководствуясь правилами строгой ученой критики, он хотел вполне восстановить текст Несторовой летописи и потому, приступая к труду, предварительно задал себе три вопроса. 1. Что Нестор писал действительно? Это первая операция, малая критика, или критика слов. 2. Что он под сим разумел? Как понимать такое-то его выражение? Вторая операция — толкование грамматическое и историческое. 3. Правильна ли его мысль! Историческое ли происшествие он повествует или сказку? Третья операция — высшая критика, или критика дел ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 395—397).
В какой же степени Шлёцер успел разрешить предложенные себе вопросы и что сделал он вообще для нашей истории как критик? Нельзя думать, что восстановленный его Нестор есть точно Нестор XI столетия; нельзя думать, будто Шлёцер всегда угадывал, что написано самим Нестором и что вставлено невеждами переписчиками, что он напи
302
Л. Ф. Федотов
санное понимал именно так, а не иначе; нельзя думать, наконец, что и в критике дел Шлёцер непогрешителен: главное в том, что Шлёцер, не веря ничьему слову, все испытывая и поверяя, бросил яркий луч света в хаос первого периода России; первый, кажется, предугадал византийский источник Нестора; мнению Байера о скандинавском происхождении варяго-руссов придал силу едва ли не положительного убеждения; окончательно доказал историю крещения Ольги, уничтожив все сомнения; первый ученым образом начал объяснять договоры князей киевских с греками — и первый изъявил сомнение в их достоверности; вразумил русских, что пора отстать от скифов и сарматов; что смерть Олега, хитрости Ольги, кисель Белогородский суть басни, недостойные повторения. Обо всем этом говорил подробно, не шутя, зная, что в небылицах многие, не шутя, видели факты.
Кроме того, сколько разбросано в его «Несторе» новых сведений, которые, поясняя темные сказания русских летописей, важны и для истории целой Европы! До Шлецера, что знали русские историки, например, о венграх или уграх, о моравах, о славянских первоучителях, Кирилле и Мефодии, о переводе Библии и прочее и прочее? Шлёцер сам чувствовал, что все это отделано им с «отменным старанием» и что знатоки отдадут ему справедливость*1. Не все объясняя, Шлёцер довольствовался иногда одними только указаниями; иногда только наводил читателя на исследование — и таким образом задал много задач подрастающему русскому поколению, молодым русским учащимся, с полным упованием, что они с такою же ревностию, как он сам, примутся за его дело, что они будут продолжать его любимую работу, наполнять пустоту, им оставленную, и исправлять ошибки, им сделанные (Нест[ор. Ч.] 2. [С.] 126). Прибавим, что все исследования, по-видимому, утомительные, иногда мелочные, он умел облечь в форму неизъяснимо увлекательную, и мы поймем, что «Нестор» его, произведя впечатление во всем историческом мире, в России должен был иметь решительное действие.
Недостатки Шлёцера как критика поучительны так же, как важны и исторические истины, им высказанные. Шлёцер до излишества обожал Нестора и русские летописи вообще и увлекся до того, что, при всей осторожности, своим мнением скрепил и древность, и подлинность наших летописей, полагая в то же время, что мы должны отказаться от надежды иметь настоящие подлинники, по крайней мере за 1200 г.; что у нас есть только списки, изуродованные до безобразия, которые приводили его в отчаяние; главное же, что на первый случай нельзя еще найти никакой системы, никакой правильности в вещах, называемых летопися- *
‘ Шлёцер А.-А. Нестор. Ч. 2. С. 579.
О главнейших трудах ио части критической русской истории
303
ми, и что для русской критики требуется совсем особенная критика, особенные правила (Нест[ор. Ч.] 1. [С.] XIII, XIV, XVI). Это благоговение к Нестору доходило до того, что самые очевидные басни он неохотно ему приписывает, предполагая, что это, может быть, позднейшие вставки и невежественное умничанье переписчиков3. В то же время приговор Шлёцера о преподобном [Несторе], не имея твердого, самому себе верного начала, не вполне обнимает достоинство Нестора как бытописателя и возбуждает понятие об изменяемости мнений самого критика. Вот как судит он о Несторе.
1. Этот русс в сравнении с позднейшими исландцами и поляками так превосходен, как рассудок, иногда затмевающийся, с беспрестанной глупостью; и что бы без сего монашествующего брата знали мы о всем верхнем Севере до XI столетия? ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 136. Отд. 1).
2. Нестор на всем этом обширном поприще (от 800 [до] 1500 г.) есть один только настоящий, в своем роде полный и справедливый... летописатель. Он, будучи честным летописателем, никогда с умыслом не переиначивает несчастных случаев, бывших с его народом ([Нестор. Ч.] 1. [С.] м~з; [Ч.] 2. [С.] 383).
3. Нестор есть монах XI столетия, подобный всем европейским монахам своего времени: не учен, как и тогдашние его византийские учителя, которых он взял себе за образец, и прочее; живший на Днепре, в таком уголке Земли, который мало имел сношений с прочим земным шаром; не знал ничего, относящегося до познания людей и света. Честный монах Нестор не занимается исторической живописью нравов: это сухой писатель Временника ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 294—297; [Ч.] 3. [С.] 222).
4. Нестор... вносит в свой Временник народные сказки ([Нестор. Ч.] 2. [С.] 191). Потом еще решительнее: русский Временник, несправедливо называемый Несторовым, в сем отделении (где говорится о войне Святослава с греками) подвергается опасности потерять к себе всякое доверие и лишиться всякой чести... Выписанное (от 535 до 600 с.) слово в слово из русского Временника нестерпимо: очевидное противоречие самому себе (а не только византийцам)! Когда руссы теряют сражение за сражением, город за городом: тут именно побитые руссы получают от победителей большие дары, кои они называют данью, и проч. ([Нестор. Ч.] 3. [С.] 609—610).
После таких отзывов Шлёцера о летописи невольно приходят на память слова Эверса, именно по этому случаю сказанные: «Достовер-
аСм.: Шлецер А.-Л. Нестор. Ч. 1. Введение. Отд. 1. С. кв.; Ч. 3. С. 260 и во многих
других местах.
304
Л. Ф. Федотов
ность писателя, на котором должна основываться история великого народа, заслуживает рачительнейшего определения, не такого, какое сделано Шлёцером. Противоречия заставляют подозревать, что критик произносит общий приговор по частным видам, не имея всего предмета перед собок) и не обдумывая его основательно» ([Предварительные] крит[ические] исследования для российской истории]. Ч. 2. Отд. 5).
Шлёцер иногда слишком, кажется, увлекается духом противоречия и нередко доходит до странных заключений или, лучше, из продолжительных своих исследований иногда не выводит никаких положительных заключений, кои могли бы занять место в науке. С каким жаром, например, старается он доказать, что руссы, в первый раз нападавшие на Константинополь, не суть руссы киевские, хотя согласие Нестора с византийцами, одноименность народа у него и у греков, современность происшествий убеждают каждого в тождестве народа, которому приписывают они бурный прилив к стенам цареградским. Мало того, что Шлёцер, для доказательства своего мнения приводит свидетельства Льва Грамматика, Кедрина, патриарха Фотия и других византийцев, современных и не современных событию, он верит даже Никоновской летописи и Степенной книге, сим двум плохим сборникам (Шлё-ц[ер А.-Л.] Нест[ор. Ч.] 1. [С.] ча — че; [Ч.] 2. [С.] 105), и допускает бытие руссов черноморских, народа, по его мнению, совершенно отличного от Руси Киевской. Какой же результат исследований Шлёцера? Таким образом, заключает он, сии россы, наверное, не были настоящие руссы... это особенный народ, неизвестная орда варваров; вероятно, народ прибрежный, показавшийся на Западе, исчезнувший, подобно скифам Радагаисовым; шедший с Востока, но неизвестно, откуда точно. Названный в Константинополе рсо^ неизвестно почему? Прогнанный опять в свои пустыни не европейским просвещением или храбростью, но случаем, только неизвестно куда. Не появлявшийся никогда после в истории по крайней мере под названием россов ([Шлёцер А.-Л. Нестор. Ч.] 2. [С.] 109 и ПО).
Поэтому исследователь и читатели остаются в неизвестности, а народ обращается в загадку для потомства. Все будет ясно, когда мы, не увлекаясь опасным желанием строить системы в этом событии, согласно описанном и византийцами, и Нестором, увидим наших героев Аскольда и Дира.
Что положительно сказал Шлёцер о волохах? Смешно, говорит он ([Нестор. Ч.] 2. [С.] 50), как древние географы-невежды возятся с горою Тавром, а сам мучит бедных волохов, заставляя их быть то итальянцами, то собственно волохами, как того требует связь повествования и намерение.при толковании оного ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 99, 104, 141; [Ч.] 2. [С.] 396 и след.).
О главнейших трудах ио части критической русской истории
305
По уверению Шлёцера, название Руси, и в период монгольский, летописи наши исключительно относят к одной области Новгородской ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 344), хотя можно доказать совсем противное; все показание годов в русских летописях, может быть до Игоря, есть не более, как ученое вранье ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 315); исландские саги — безумные сказки ([Нестор.] Введ[ение]. Отд. 2). Правда, критика саг (по замечанию Эверса) принадлежит еще к малообра-ботанным труднейшим статьям в истории11; но при критическом умении ими пользоваться все же можно найти в них важные пояснения для истории руссов1’. Вообще, труды Королевского датского общества, облегчившие употребление саг, внимание, обращенное на них учеными, и неоспоримое их отношение к русской истории убеждают нас, что Шлёцер столь же много ошибался в оценке истинного достоинства саг, сколь велико было его пренебрежение к ним.
«Шлёцер, ослепясь каким-нибудь положением, которое почитает доказанным, бывает слишком смел в искании и легковерен в обретении сокровенных следов своей истины»1. Совершенно справедливо. Так говорит он ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 343): «Сильная привязанность новгородцев к свободе, которая во все продолжение Среднего века часто оказывается сверх меры, заставляет также заключать, что они варяжского происхождения». Далее, по его мнению, варяги долгое время составляли большую часть жителей новгородских; почему и язык их (древнешведский) остался тут в преимущественном употреблении (Ibid). Но там же сказано, что «руссов было очень немного по соразмерности; ибо из смешения обоих, очень различных между собой языков, не произошло никакого нового наречия». А на с. 357 у него опять сказано: «Три брата привели с собою столько людей, что могли все преодолеть». Шлёцеру понравилось известие о возмущении новгородцев под начальством Вадима Храброго, — и Шлёцер пускается в рассуждение: «Удивительно, что сии столь важные происшествия сохранились в одном только Ник[оновском своде]... Очень легко станется, что это выпущено с умыслом трусливыми переписчиками. Часто случается, что политика сильных или робких вторгается в область критики, вырывает целые листы из летописей и приказывает вставлять другие слова!» ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 351—-358). Надобно заметить притом, что *
а Эверс . Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. CI 1б., 1835.
С. 64.
1>См. статью «О сагах» г. Сенковского в «Библиотеке для чтения» 1834 г. 11834 Т. 1. Отд. 3J.
г Эверс И.-Ф.-l. Предварительные критические исследования для российской истории. С. 82.
306
Л. Ф. Федотов
Патриарший список, в котором сказано об этом, грубым образом подделан или, лучше, вновь составлен. Сам же Шлёцер говорит это ([Нестор. Ч. 1.] Предуведомление]. [С.] 3).
Вот и другой подобный пример. Приводя из Жиральдовой «Topographia Hiherniae» сказку о нашествии оттоманов под предводительством трех братьев и находя в ней «чрезвычайное сходство» с повествованием наших летописей о Рюрике с братьями, Шлёцер прибавляет: «...но в рассуждении Рюрикова существования не может быть никакого подобного сомнения; и все, что говорится в древних, чистых летописях о его приключениях3 до самой смерти, отличается простотою и историческою истиною(!). Следовательно (?), ирландец, кажется, заимствовал свою сказку у россиянина, а не наоборот» (Нест[ор. Ч.] 1. [С.] 352—353). Вот какие заключения выходили иногда у великого в критиках! Все это и многое подобное напоминает нам слова самого же Шлёцера-. в царстве истины ни на чье уверение полагаться не должно... Не надобно совершенно ни на ком утверждаться, а испытывать и доказывать... Пусть критика исполняет и надо мною почтенную свою должность: я облегчил ее в этом ([Нестор. Ч.] 1. [С.] 427; [Ч.] 2. [С.] 137).
Приводя к одной главной цели труды наших первоучителей в исторической критике, замечаем, что все они клонятся к уяснению первого периода нашей истории, преимущественно же к решению вопроса: кто были варяги вообще и варяго-руссы в особенности? — вопроса, который так долго занимает наших исследователей и который между тем остается едва ли не в том же виде, в каком был предложен при самом его начале; по крайней мере, несомненно, что происхождение Руси есть еще тяжебное дело в нашей истории, требующее нового пересмотра и новых источников для окончательного решения. Здесь, кстати, следовательно, указать на те системы, какие люди ученые, отечественные и иноземные, построили о происхождении Руси. В подробности вдаваться не будем и представим только существенное.
Байер и его последователи решительно полагали, что варяги суть скандинавы, а русъ, давшая собою имя Русскому государству, — шведы или по крайней мере одно из племен норманнских, обитавшее в нынешней Швеции. Не повторяю доказательств, уже несколько раз повторенных15; замечу только, что мнение о норманнском происхожде-
В древних летописях, в продолжение семнадцати лет, о Рюрике упоминается только три раза: при варяго-русском пришествии 862 г., да спустя два года, когда он начал княжить один, после смерти б|>атьев своих, потом в продолжение пятнадцати лет — ни слова о Рюрике-, и. наконец, под 879 г. замечено, что «умре Рюрик князь, княжив лет 17».
ьСм. рассуждение г. Погодина «О происхождении Руси» (М., 1825).
ИИ '
О главнейших трудах по части критической русской истории 307
нии основателей Российского государства, скрепленное славными именами Байера, Миллера, Тунманнаа, Карамзина, Круга, Френа1’, обратилось как бы в закон для всех последующих изыскателей нашей истории; все заговорили о руссах-шведах, и мнения, например, 1 атищева, Ломоносова приводили только в насмешку, как пример неученой фантазии (Шлёц[ер А.-Л.] Нест[ор. Ч.] 1. [С.] 429). Шлёцер, имя которого было так сильно в области наук исторических, сказал утвердительно, что никто, могущий понять ученое историческое доказательство, не будет сомневаться в истине Байерова положения13, которое, повторим, надолго превратилось в догмат и для исследователей, и для читателей русской истории.
Прошло несколько времени. Наши ученые более и более знакомились с источниками отечественной истории, старыми и новыми; глубже и глубже всматривались в положения Байера, Тунманна, Шлёцера и, наконец, проложили новые пути к решению вопроса о происхождении варягов-руси.
Своим путем, не байеровским, первый пошел Эверс. Этот осмотрительный ученый, критик сам сознавался, что доказательства в пользу скандинавского происхождения руссов, именно из Швеции, Шлёцер умел выставить с такой блистательной стороны, что почти страшно было подвергнуть их испытанию. Потому он старался оправдать свое сомнение в их прочности прежде, нежели осмелился представить свое мнение, которое всеобщим историческим догматам еретически противо-речит'1. Отсюда исследования Эверса естественно делятся на две части (см. ниже). Не знаем, справедливо ли сказано, что парадокс Эверса1' сбил с пути многие дарования, которые при лучшем направлении своего трудолюбия могли бы подвинуть к свету разные темные статьи нашей первоначальной истории, вместо того чтоб останавливать ход исторической критики неуместными спорами о предмете, ясном до очевидности; соглашаемся, что гипотеза о происхождении руссов от хазар не на прочных основаниях держится; но смело утверждаем, что многие из возражений, какие Эверс сделал Байеру, Тунманну, Шлёцеру, изложены
а В известном сочинении (Х.-Э. | I унманна «Исследования касательно истории восточных европейских народов» помещена статья «Ueber e'mige Gegenslande der Russi-schen Geschichte»^, где автор раскрывает мнение свое о происхождении Руси.
ьСм.: Библиотека для чтения. 1838. Август.
' Шлёцер Л.-Л. Нестор. Ч. I. С. 325.
"См.: |Эверс И.-Ф.-Г] Предварительные критические исследования Густава Эверса для российской истории. Ч. 1. С. 63—64. Перевод г. Погодина. М., 1825.
е 1 о есть учение его о хазарском происхождении Руси.
308
Л. Ф. Федотов
на основании правил критики самой строгой, так что некоторые положения поборников скандинавской родины нашей руси решительно теряют доказательную свою силу11. По крайней мере должно согласиться, что мнение свое Эверс изложил с отличнейшим искусством и цицероновской хитростью, что в этом отношении оно навсегда останется об-1) о
разцовым , и исследования его, положим, ложные в основной идее, заключают много отдельных объяснений, догадок, предположений, посредственно или непосредственно просветляющих первый век нашей исторической жизни.
[В. Н.] Татищев был основателем новой исторической школы. Несмотря на все существенные недостатки, подмеченные особенно покойным нашим историографом, труд Татищева составляет, по нашему мнению, примечательное явление, особенно когда сообразим и время, в которое писал он, и средства, какими мог он пользоваться0. Татищев уже понимал, что без знания иностранных историй своя не будет ясна и достаточна; что и науку критики знать не безнуж-но'', «дабы, — говоря его же словами, — басен за истину и неудобных за бытия не принять» (см.: [Татищев В. Н. История Российская.] Кн. 1. Предизвещ[ение. С.] V, IX). Таким образом, наш историк уже не простой прелагатель летописей: он оценивает их достоверность ([Там же. С.] XI и XII), сравнивает известия и из сравнений выводит следствия. Самые разноречащие толки современников Татищева о труде его, — самые эти «тяжкие порицания», которые падали на его сочинение, доказывают уже, что «История» достопамятною1' Тати-
а Например, кто примет теперь в число доказательств сходство Правды Ярослава с законами скандинавскими и Рослаген? См.: Предварительные критические исследования. Гл. IX и X; об этом можно читать еще статью барона Розенкампфа: «Объяснение некоторых мест в Несторовой летописи в рассуждении вопроса о происхождении древних руссов» ([см.:] 1 руды общества истории и древностей российских. Ч. 4. Кн. 1). Значения Рослагсна объясняет и г. Булгарин в своей «России». См.: История. Ч. 3 [Иванов Н. Л. Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях. Ручная книга для русских всех сословий Фаддея Булгарина. «История». СПб., 1837J.
ьСм.: Рассуждение «О происхождении Руси» [М. 11. Погодина]. С. 174.
г Самый повод к труду уважителен: главнейшее желание 1 атищева «в продолжении так многому снисканию и произведению» было «воздать должное благодарение Петру Великому».
Зачем же после сказал он: «Л о сладкоречии и критике нс прилежал»? (Предизвеще-ние. С. XIV).
‘‘Так называют его издатели Русской Правды. М., 1792. Сам Миллер нетерпеливо ожидал издания «Истории» Татищева. См..' Sammlung russischer Geschichte. Bd. 5. S. 2. Судьба ему же судила быть и издателем.
О главнейших трудах но части критической русской истории
309
щева (тогда еще рукописная) казалась необыкновенным явлением и что Татищев, по некоторым своим понятиям и историческим верованиям, стоял выше своего века, опередил его.
Не входя в подробный разбор «Истории» Татищева, мы укажем здесь только на те положения, которые особенно занимают современную нашу историческую критику.
Понятие его о летописателях и летописях существенно состоит вот в чем: Нестор есть древнейший летописатель «между русскими историки» (кроме Иоакима, быть может), и летопись его, доведенная до 1093 г., дошла до нас не в том уже виде, какой был дан ей самим Нестором: нерассудные дерзнули прибавлять и сокращать известия ([Татищев В. Н. История Российская ] Кн. 1. Гл. 5).
А как решает он вопрос о варяго-руссах? Упомянув о пришествии Рюрика из Пруссии и о родстве его с Августом, как о двух мнениях, или, лучше, баснях, которые «доводке отвергаются», — Татищев излагает свое мнение об этом предмете и говорит, что «подлинное пришествие руссов является из Финляндии». Доказательство: а) что между финнами более нежели где инде рыжих волосов имеют и Ь) что близ Абова есть гора, называемая Русскою, и где, сказывают, издавна жили руссы» ([Там же.] Кн. 1. [С.] 390). Это положение неоднократно повторяет он и после; настаивает, что «Нестор, когда прилежно его рассмотреть, то не иначе, как финнов под именем варяго-руссов разумеет» ([Там же.] Кн. 2. [С.] 362 и в других местах). Море, за которое отправлено было посольство к варяго-руссам, по мнению его, есть Ладожское озеро, которое финны зовут Венеем мери, т. е. море Русское^.
Мнение Татищева, происхождением почти современное Байерову, сделалось в свою очередь господствующим между русскими, особенно после того, как Болтин явился сильным его провозвестником, написав свои «Примечания на Историю Леклерка »\ или, как выражается сам Болтин, на «историю нелепостей и лжей» ([Болтин И. Н. Приме-
а 1 атисцев В. II. История Российская. Кн. 2. С. 353. В кн. 1, с. 269: «Ругенское море если не залив в Померании при Ругене острове, то Ладожское озеро, которое финны зовут Венеем мери, т. е. Русское море».
Ъ Болтин И. И. Примечания на «Историю древния и нынешния России» г. Леклерка, сочиненные генерал-майором Иваном Болтиным. СПб., 1788. 1. 1—2. Леклерк, родом француз, был два раза в России; возвращаясь в 11ариж (в 1775 г.), он набрал с собою всякой всячины и всю эту всячину вздумал обратить в деньги. Так составилась его «Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie ancienne»^, изданная в 1783 г. См.: Шлёцер А.-Л. Нестор. Ч. 1. Введение. Отд. 5. Болтин, «подвигнутый усердием к истине и Отечеству», написал на нее примечания, «чтоб уличить и устыдить наглого и лживого ее сочинителя». См. примечания на «Историю древния и нынешния России» г. Леклерка. I. 1. Уведо.мл|ение] читателю.
310
Л. CD. СРедотов
чания на Историю древния и нынешния России г. Леклерка. СПб., 1788.] Кн. 1. [С.] 437). Авторитет Болтина был важен тем более, что — по суду Шлёцера ([Шлёцер А.-Л. Нестор. Ч.] 1. [С.] 380) — «ни один еще русский не писал своей отечественной истории с такими познаниями, остротою и вкусом». По мнению Болтина, как и по Татищеву, варяги — финны, а варяго-руссы финны же, только «с руссами помешанные» (Примечания] на [Историю древния и нынешния России г.] Лекл[ерка. Кн.] 1. [С.] 43. [Кн.] 2. [С.] 110).
От какого именно народа происходят русские? «Я не осмелюсь решительно сказать... хотя, по некоторым обстоятельствам, и мню цимбров быти их прародителями» ([Там же. Кн.] 1. [С.] 29; ср.: [с.] 17—18).
Самое слово русъ он объясняет так же как и Татищев: оно сарматское и значит — чермный, или красный (["Там же. Кн.] 2. [С.] 47). Нестор, древнейший летописатель русский, но потому единственно, что «его летописи полный список, с надписанием имени его, прежде Иоакимовой'1, открыт свету. «...Нестор, конечно, не с слов писал свою летопись, а с разных летописей, хотя на них и не ссылается» ([Там же. Кн.]1. [С.] 58—59).
Ломоносов был основателем нового учения о руссах — учения, которое, видимо, возобновляется в наше время, с некоторыми только уклонениями вследствие знакомства с новыми источниками и вследствие более глубокого пересмотра старых, известных и Ломоносову. То, о чем Байер, Тунманн и Шлёцер не хотели слышать, что Татищев и Болтин почитали «басненным», т. е. славянизм наших руссов, проповеданный Ломоносовым, обратился опять в задачу, над решением которой трудятся наши современники. Тем необходимее, следовательно, повторить здесь главные положения Ломоносова, который, заметим мимоходом, не вдруг, а после довольно продолжительных ученых приготовлений к о
выступил на историческое поприще и который, по выражению Шлёцера, был оракулом для русских и в истории. Голос Ломоносова везде важен, и его должно выслушать со вниманием.
Не будем повторять доказательств Ломоносова «о дальней древности славянского народа»: тут видишь — употребим слова самого же Ломоносова: «слабые спорных мыслей основания», несмотря на всю начитанность автора и на свидетельства древних, которые будто бы знали славян в Азии под другими только названиями, еще «за многие веки 11
11 Которая, по мнению Болтина, — старее Нес торовой близь ста лет.
ьСм. об этом «Московский Телеграф». 1827. № 18, где помещен под именем послужного списка отчет Ломоносова в его ученых занятиях с 1751 по 1757 г.
О главнейших трудах по части критической русской истории
311
до разорения Трои»а. Обратимся к изложению его мнения об основателях нашего государства. «Неправедно рассуждает, кто варяжское имя приписывает одному народу. Многие сильные доказательства уверяют, что они от разных племен и языков, и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем»1’. От этого положения, которое для него составляет аксиому, исследователь прямо переходит к варяго-рус-сам. По доказательствам, которыми убеждался Ломоносов, выходит, что варяго-руссы одноплеменны с пруссами, и что те и другие славянскою племени. Углубляясь в древность, Ломоносов находит, что россы суть то же, что роксоланы, которые в разные, вероятно, времена с берегов Волги переселились на поморье Балтийское, потому-то имя русъ «широко по восточным берегам Варяжского моря простиралось от лет давних» ([Полное собрание сочинений Ломоносова. Т.] 5. [С.] 130). Итак, Рюрик — славянин и пришел к нам из Пруссии: это для Ломоносова истина, в пользу которой, кроме других доказательств, представляет он и молчание северных писателей, «у которых оный век, когда Рюрик призван, с довольными обстоятельствами описан» ([Там же. С.] 141).
Ревностным последователем Ломоносова недавно объявил себя г. профессор Максимович^. «В Ломоносовском мнении, — пишет он, — прежние понятия о руси [племени] сосредоточились и преобразились в систему историческую, которая способна воспринять в себя действительные открытия новых, друг другу противоположных систем, преобразить оные в новый вид и сама от них развиться в систему — более других полную и совершенную»^.
Вот в чем состоит сущность его сочинения. Заметив, что Нестор входил уже в соображения о начале прозвания Русской земли и что русская летопись в этом отношении представляет не простое сказание о событиях, но мнения исторические, автор говорит далее, что Нестор начинает собственно русское дееписание с 866 г., а не за 10 лет до Рюрика, как полагали многие, — и что название Русской земли он производит от руси, ходившей в 866 г. на Царьгород, с Аскольдом и Диром, которые поэтому суть первые князья русские в Киеве. Но откуда и когда пришли в Киев эти руссы и какого они были племени? Вопрос решен таким образом. Из одного места летописи1’ видно, что Нестор причис
" См/ Полное собрание сочинений Ломоносова. Ч. 5. Гл. 3.
ь Гам же. С. 124. По Ломоносову, и самое Варяжское морс «от воровства на чудском языке сие имя получило» (Там же. С. 104).
' См. его сочинение «Откуда идет Русская земля». Киев, 1837.
иТам же. С, 126, 136.
*“ Лаврентьевский список. С. 12. «Идоша за море»... до «тако и си».
312
Л. Ф. Федотов
ляет русь к варягам, чем, однако ж, не доказывается скандинавское происхождение ([Максимович М. А. Откуда идет Русская земля.] С. 18).
Далее: принимая посольство к варяго-руссам и призыв на княжение как событие историческое, автор думает, что варяжская русь у Нестора (который не сказал, от каких именно варягов избрался Рюрик), скорее всего, могли быть ружане или руссы острова Рюгена, и что руссы пришли в Новгородскую землю в числе Рюриковой дружины, которой знатнейшую часть составляли однородные ему варяги — даныа.
Приведя другое место из Лавр[ентьевского] списка11, г. Максимович говорит в объяснение, что западные варяги у Нестора считаются по порядку к западу; по ту сторону моря — свей, урмане, по сю сторону — русь, англяне. Следовательно, продолжает он, западные славяне на Южном Поморье, по Нестору, начинаются там, где кончаются поморяне, и простираются до земли волошской (Франции). А на этом пространстве от Одера до Эльбы всплошь от поморян жили также славянские народы, которые у Нестора, очевидно, и относятся к варягам. «За Одером жили руссы, под разными видоизменениями своего имени; но из всех их, а может быть, и для всех их, у Нестора одно только имя — русь». Гак определены и местопребывание и славянизм руси.
А как является русь в Киеве? Она перешла туда с Аскольдом и Ди-ром, так что с уходом этих витязей от Рюрика в новгородском княжении словно не стало руси, говорит автор; там представляется нам, по летописям, только варяжский род, только находники варяги, а русъ действует в то же время на юге, и от нее в Полянской земле начинается Русская земля. Указав на некоторые места в летописях, где упоминается имя варяга и русина, сочинитель пришел к заключению, что руссы и варяги в наших летописях принимаются как два различных, разноплеменных народа.
Варягами собственно называются у Нестора всякий народ скандинавского племени; но западная, поморская русь, племени и языка ела-
а Максимович М. А. Откуда идет Русская земля. С. 22, 23; ср.: с. 18, 25. Должно заметить, во-первых, что г. Максимович, следуя Крузе (ЖМНП. 1836. № 1). допускает, что наш Рюрик есть одно лицо с Рориком или Рериком, сыном ютландс-KOix> короля Гальфдана; во-вторых, что посольство отправилось точно к варяго-руссам и им проговорило речь пригласительную, «но на оную, видно, из той руси вызвались не князья, а просто только охотники идти в Новгородскую землю, — и по их указанию и в их сопровождении послы обратились с своею речью к Рюрику, князю других варягов, ближайших к той руси» (с. 20).
Максимович М. Л» Откуда идет Русская земля. С. 2. «Ляхове же, и пруси, чудь, и пр.».
О главнейших трудах по части критической русской истории
313
вянского, у Нестора причисляется к варягам только по общему с ними местопребыванию, образу жизни и, в отличие от руси восточной, христианской, или правоверной. «Итак, Киев есть мать городов русских: отсюда пошла земля Русская»*. Вот результат исторических поисков, плодом которых было рассматриваемое нами сочинение. Не представляя ничего нового11, это сочинение г. Максимовича, по нашему мнению, есть удовлетворительное развитие одной стороны исторического учения профессора] Каченовского о руси — именно о распространении ее от юга на север, а не наоборот.
Учение г. Каченовского слушавшим его исторические уроки известно давно, но письменно показывается оно в последних годах «Вестника Европы» и, наконец, изложено самим профессором в отрывке его исследования «О Русской Правде»с. Название руси, вследствие его соображений и доводов, происходит не от севера, куда прошли варяги, а, напротив, — от юга на севера.
“ 11о крайней мере нет сомнения, что Русью и Русскою землею долгое время называется в летописи исключительно область Киевская, с некоторыми сопредельными ей княжествами.
ь Кроме некоторых мнений автора, требующих доказательства, сюда принадлежит, например, мнение его об избрании Рюрика и толкование слов: «От тех прозвася Руская земля, Новугородци» (Лаврентьевский список. С. 12). Вот толкование г. Максимовича: «Русская земля так прозвалась от руссов; новгородцами назвались на своем но-восельи водворившиеся в Новгороде князья с родом своим варяжским; а от тех уже находпиков-варягов прозвались новгородцами и старожилы славяне» (см.: Максимович М. Л. Откуда идет Русская земля. С. 28, 29).
с См.: Ученые записки Московского университета. 1835. Там же помещен и другой трактат его «О кожаных деньгах». Некоторые статьи написаны слушателями г. профессора в его духе: «О баснословном времени в Российской истории»; «О пользе изучения Российской истории в связи со всеобщею»; «О времени и причинах вероятного переселения славян на берега Волхова» и др. Они помещены в «Ученых записках Московского университета».
* Господин Качеповский, вслед за историком Ганзы |Сарторием], полагает, что руссы новгородские официально делаются известными не ранее второй половины XII в. В этом отношении замечательна привилегия императора Фридриха I Любеку, 1188 г. Гам сказано «Ad hec, ut cum mercibus suis libere eant et rerleant per totum ducatum Saxonie... Ruteni... et ceteri gentes orientales...15 Urkundl». Gcscli., изд. Ланпенб[ерга]. 1. 2. С. 9 \ Сарторий I. Urkundliche Geschichte des Ursprunges der deutschen Hanse. Herausgegeben v. J. M. Lappeubergw. Bd 2. Hamburg, 1830]. Rutia, упоминаемая в грамоте 1165 г. от Рейнольда, архиепископа Кельнского, не есть наша Россия, как доказал Лаппенберг. «Ich vermuthe es soil Dacia et Rutia heissen, das Letztere ist Rugen»15, — говорит он (Bd 2. S. 7, 8). В противном случае этот документ немецкого города (Маде-баха), но замечанию ученого издателя «Истории Ганзы», был бы первым, в котором говорится о непосредственной торговле с Россией.
314
Л, Ф. Федотов
Господин Морошкин, убеждаясь в том, смело пошел далее и славянизм наших руссов подтвердил новыми доказательствамиа. Не входя в подробный разбор, представляем результат исследований г. Морошкина. «После всех вышеприведенных свидетельств едва ли можно сомневаться в славянском происхождении балтийских руссов, особо упомянутых самим Нестором, а следственно, и наших руссов, основателей Российского государства. Отечеством их должно полагать реки Эльбу, Одер и Вислу...» ([Морошкин Ф.Л. Опыт истории российских государственных ),.И гражданских законов. М., 1836. С.] 361). Несмотря на возражения1', документальные доказательства г. Морошкина, несомненно, должны войти в сумму других доказательств славянизма руссов.
Варяги — другая задача, над решением которой доселе трудятся на-|пи изыскатели. Самое название варягов составляет еще предмет спо-,рас. Профессор] Каченовский и здесь делает решительное отступление От мнения общепринятого: он находит точку соприкосновения между ильменским Новгородом и варяжским (вагирским) Старгардом, т. е. он считает варягами вагиров, народ славянского племени, обитавший в Вагрии, щли нынешней Голштинии. И г. Морошкин, исследуя варягов и допуская, уто это был сброд всякого рода людей, думает, что «первые варяги были Преимущественно славяне, а именно старгардские вагры и парны, или руги (Varni — Rugi), как древнейшие моряки и разбойники»'1.
Остается упомянуть о мнении г. Булгарина [Ф. В.], которое в существе своем есть только возобновленное им мнение [И.-С.] Фатерае. Вот в чем главное. «Мы полагаем, наверное, — говорит автор «России», — что так называемые роксоланы назывались россами или рос-соландами и что из этого имени, по недоразумению, произошло название роксоланов, от неправильного употребления буквы. Россы или рос-ландцы, по нашему мнению, есть племя готское, т. е. германское, и в Древнейшие времена обитало вместе с готами близ Азовского моря и (|Дона». Народ готский состоял из множества племен, и между готами,
а См. изданный нм на русском языке «Опыт нсторнн Российских государственных и гражданских законов». М., 1836. — «О происхождении руссов». С. 335—364.
ьСм.: Библиотека для чтения. 1838. Сентябрь. — «О новооткрытых славянских руссах». См. об втом в рассуждении г. Погодина «О происхождении Руси». С. 83 и след.
dПримечания к «Опыту» [Л.] Рейца [Опыт истории российских государственных и гражданских законов. М., 18361. С. 372. Господин Венелин за варягов принимает померанцев, полагая, что Нестор варягами называл только померанских славян. См. его статью «Скандинавомания» в «Московском Наблюдателе». 1836.
е См. его «Истории». Ч. 3. [ Имеется в виду сочинение: «Россия в историческом, статистическом, геофафнчсском и литературном отношениях. История» (СПб., 1837), опубликованное под именем Ф>. В. Булгарина, финансировавшего издание. Настоящий автор — Н. Л. Иванов — был упомянут лишь как сотрудник «по статистической части».]
О главнейших трудах по части критической русской истории
315
без сомнения, была фамилия, или клан, росс. «Этот клан, отделившись от главного племени, во время войн Митридатовых, и составив сильное племя союзами с другими кланами, удержал название росс и называл свои земли россланд, а себя россоландами»’1. Другая часть россоландов потянулась к северу, дошла до Немана и при устье этой реки основала постоянное поселение. «Вот настоящее, по нашему мнению, местопребывание россов или руссов, древних россоландов, в котором они сделались известными славянам». Эти наднеманские руссы, при общем стремлении всех прибрежных жителей к морским набегам, названы были норманнами и, поступая в дружины наемников или охотников, получили прозвание варягов или варингов. «Предположение наше о руссах, — заключает автор, — основанное на исторических выводах и здравом смысле, если покажется неправильно некоторым изыскателям истории, то во всяком случае они не могут опровергнуть его историческими фактами, ибо все мнения о происхождении руссов, поныне изложенные, основаны на одних догадках». Для избегания подробностей, заметим здесь вообще, что ломоносовское мнение о происхождении наших руссов от роксолан повторили в нынешнем десятилетии новые изыскатели русской истории — [Ю. И.] Венелин, [П. Г.] Бутков и [О. М.] Бодянский; только роксолан они принимают различно: один видит в них славян, другой — финнов, третий — народ турецкого племени.
Итак, руссов, основателей государства Российского, выводят: из Швеции, Финляндии, Пруссии, с берегов Черного моря, из Хазарии, из Ютландии (Крузе), с островов Феррерских (Вельтман) и пр. Одни говорят, что руссы — славяне; другие уверяют, что это настоящая нелепость; одни ведут нас за Рюриком в Ютландию, другие — в приботни-ческий Рюсса-ланд. Все указывают на Нестора как на главного путеводителя, и между тем все расходятся в разные стороны. Верим, что новый довод в пользу скандинавского происхождения руссов, представленный учеными нашими академиками, [Х.-М.-И.] Френом и [Ф. И.] Кругом, силен и очень важен1’; но как отвергнуть другие, которыми доказывается сродство руси с финнами, готами, прибалтийскими славянами? По крайней мере, рассматривая все учения о руси беспристрастно, не имея ни одной любимой гипотезы, всякий вправе сказать с Ломоносовым: вероятности отрещись не могу; достоверности не вижу. Вот общая мысль, которая просвечивает сквозь чащу разнообраз-
' Это руссы черноморские, которые «были одноплеменники руссов балтийских, гоже готское племя, из клана или поколения россов россоландов, неправильно названных роксоланами, и которые были коренные жители княжества Тмутараканского». См. его «Истории». Ч. 3. С. 322—335.
'*См.: Библиотека для чтения. 1838. Август.
316
А. Ф. Федотов
ных доказательств и мнении о происхождении руси, когда проходишь это полесье или эту Русскую Палестину...а Когда же прекратятся «усобицы» и где мы «поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву»?- Подождем и в ожидании «на прежнее возвратимся».
* * *
Таким образом, Байер, Миллер. Шлёцер суть основатели нашей исторической критики, родоначальники всех исторических мнений. Но эти мнения более или менее изменились в наше время и вследствие новых способов, и вследствие нового взгляда на историю. Потому благодарность запрещает умолчать и о других писателях, которые, исправив ошибки и дополнив недостатки наших первоучителей, оказали также существенную пользу русской истории. Время не позволяет нам представить посильный отчет во всем, что сделано в пользу отечественного бытописания в текущем столетии, прежде и после явления «Истории государства Российского»: мы должны ограничиться главнейшим, тем, что прямо относится к трудам собственно критическим. В этом отношении, кроме Струбе, Миллерова современника, который поддерживал Байерово мнение о руссах, особенное внимание заслуживают:
Лерберг^’, принадлежащий к числу тех людей, которые живут для света, наук, друзей, знакомых, в неутомимой деятельности, но без славы и пышности0. Почтенный издатель Лерберговых сочинений исполнил возложенное на него поручение академии с совершенным уверением, что «ученый свет получит более пользы от Лерберговых, нежели от собственных его сочинений». В этих словах заключается лучшая похвала, какою только можно похвалить [Л.-Х.] Лерберга. Из ученых трудов его напечатано шесть исследований, объясняющих древнюю историю России и написанных с глубоким знанием дела, с необыкновенным даром открывать и связывать все без натяжки.
1. «О географическом положении и истории Югорской земли». Татищев, Миллер, Болтин, Шлёцер и другие определяли ее каждый по-своему, но так, говорит Лерберг, что ни один из них не привел доказательств в подкрепление своего мнения. Сам автор, внимательно рассмотрев все относящиеся сюда известия, пришел к следующему заключению: «Древняя Югрия простиралась между 56 и 67 с. ш., от самого
а 11овторяю слова г. Максимовича, сказанные им ио другому случаю.
''Исследования, служащие к объяснению древней русской истории Л.-Х. Лерберга.
11еревсл Д. Языков. СПб., 1819.
' См. библиографические известия о Лерберге при его сочинениях.
О главнейших трудах по части критической русской истории
317
северного конца Урала на восток чрез нижнюю Обь до реки Надым, впадающей в Обскую губу, и до Агана, который выше Сургута впадает в Обь». Следовательно, Югрия занимала значительную часть Северо-Западной Азии и состояла преимущественно из мест, принадлежащих ныне к Тобольской и Пермской губерниям. Вот тема, предварительно выраженная автором и развиваемая с математической последовательностию. Обозревая историю земли Югорской, Лерберг критически пользуется всеми источниками, отечественными и иноземными, сообщает любопытные и важные известия о торговле смелых новгородцев в этой стране, о постепенном утверждении там владычест-ва русского и об окончательном покорении земли Югорской, имя которой доныне удержалось в титуле наших государей.
2. «О жилищах еми, или ями». Предшествовавшие Лербергу изыскатели русской истории только гадательно определяли местопребывание этого народа, который так часто в продолжение нескольких веков встречается в наших летописях, и встречается иногда, по выражению Лерберга, в приманчивых обстоятельствах. Байер принимал емь за ярменсов3. Татищев утверждал, что емь жила на северной стороне Ладожского озера, от Карелии до Двины, Болтин объявил ее за карелов; Миллер, основываясь только на простом сходстве имени, искал ее около Ямбурга; Шлёцер принял мнение Миллера, а Стриттер пристал к Щербатову, который поселил емь в Ливонии и Эстонии. И ни один из них, бродя по распутьям на обширном пространстве, от Немана и Рижского залива до Двины и Белого моря, не нашел прямой дороги к жилищам еми. Лерберг доказал, что емь был народ финского происхождения и обитал в юго-западной части нынешнего Великого княжества Финляндского. Это мнение имеет теперь силу положительной истины и, сколько нам известно, всеми принято* 11. Этот народ, долго враждовавший с русскими, сделался в свое время добычей новгородцев и яблоком раздора между шведами и вольным нашим Новгородом. Потому у Лерберга читатели найдут полную историю этой борьбы, изложенную со всеми любопытными и важными обстоятельствами, до которых едва-едва касались предшествовавшие Лербергу русские историки.
3. «Об одной древней Новгород-Готландской грамоте и о Борхраме, который в ней называется». Дрейер в сочинении своем «Specimen juris puhlici Lubecensis»^ напечатал список с одной гра-
11 Народ, о котором так говорит Гервасий (писавший около 1211 г.): «Inter Polonium el Livoniam sunt pagani, qui Jarmenses dicuntur; ex versus septemtrionem est Livonia»16. См. Лерберга.
11 Дополнительных известий об этом народе г. академика Шегрена я не имел случая прочесть.
318
Л. Ф. Федотов
моты, важной по содержанию, и думал, что она заключала в себе данную любчанам привилегию, и именно от новгородского князя Борх-рама. Испытательный взор Шлёцера устремился и на Дрейерово открытие и нашел, что почтенная ржавчина, покрывающая эту древность, очень заметна-, но Шлёцер вместе с Сарторием полагал, что это только проект немецких и готландских купцов, не получивший утверждения; а Борхрам, по его мнению, Борис Андреевич, внук [Александра] Невского11. Лерберг, напротив, принимал эту грамоту за акт, «приносящий настоящую честь древним новгородцам и их правлению» и написанный, как заключал он по весьма вероятным причинам, в 1202 гЛ. Борхрам не Борис и вообще не имя собственное, но немного испорченное слово Borchrauius (Burggraf), которым на латыни Среднего века очень прилично можно было выражать, и действительно выражалось, русское название посадника. Догадка Лерберга о мнимом короле Борхраме совершенно основательна, как открылось вскоре после его смерти (Лерб[ерг А.-Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. СПб., 1819. С.] XI). Эта же статья пригодится и для будущего историка торговли Новгорода с немецкими городами: в ней много материалов критически рассмотрено.
4. «Князья Владимир Андреевич и Владимир Мстиславич». Критическое пособие к исправлению наших летописей.
5. «Описание Днепровских низовий и порогов, служащее к объяснению древнейших известий об оных». Здесь удовлетворительнее, нежели Струбе и Тунманн, автор объяснил русские названия семи днепровских порогов, сохраненные им[ператором] Константином, и тем придал новую доказательную силу мнению о скандинавском происхождении основателей Русской державы. Разумеется, что другие толковали эти русские имена по-своему: кн[язь] Щербатов, например, почитал их хазарскими, Болтин венгерскими и проч.с
6. «О географическом положении хазарской крепости Саркела и называемой в русских летописях Белавежа». Делиль первый определил место, где находилась сия крепость хазарская: в вершинах Донца, в странах нынешнего Белгорода. Мнение это, подтвержденное Байером, единогласно повторили Татищев, Стриттер, Гаттерер и многие другие. Император Константин Багрянородный, которому мы & * * * * *
& Шлецер А.~Л. Нестор. 1. 2. С. 301.
ь11о крайней мере нет сомнения, что она принадлежит к Х111 в. I оснодин Круг полагает,
что ее можно отнести к 1231 г. См.: Лерберг Л.-Х. Исследования. С. XII. Замечания об
этой грамоте, см. в «Истории Ганзы» [Сартория], изд|анной | Лаппепбергом. 1. 2. С. 29
и след.
с Об этом подробно 1М0ЖН0 читать в рассуждении М. П. Погодина «О происхождении Руси». С. 55—72.
О главнейших трудах по части критической русской истории
319
обязаны первыми известиями о Саркеле, пишет, что эта крепость построена греком Петроною по просьбе хазарского хана в царствование императора Феофила и что Саркел, на языке хазарском, значит «Белая Гостиница» (Aonpov ocnnriov). Лерберг, внимательно пересмотрев акты, на которых утверждалось принятое мнение, сличив греческие известия между собой и с объяснениями новейших толкователей, нашел, что Белая Вежа, разрушенная великаном нашего сумрака Святославом, находилась при устье Дона, там же почти, где нынешний Азов, не выдавая впрочем своего мнения за несомненное. Довольствуясь истреблением закоренелого предрассудка, который мог делать так много запутанности в истории, Лерберг не смел, однако ж, определить с точностию местоположения Саркела и надеялся, что случай или дальнейшие поиски откроют, может быть, в той стране развалины места, которое столь отлично в науке о древностях и которое останется навсегда замечательным для знатока отечественной нашей истории'1. Тут же Лерберг по связи объясняет одно место в Игоревом договоре с греками: «и да не имеет русь власти зимовати в устье Днепра, (в) Белобережи, ни у св. Елевфе-рия; и проч.Д.
а) В устье Днепра, т. е., говорит Лерберг, во всем нынешнем Лимане, называемом от императора Константина, во время которого договор был заключен, устьем (exopiov) Днепра.
Ь) В Белобережи. Так, по мнению критика, должно читать, вместо Беловежи, как сказано в некоторых летописях0. Это только разносло-вие, которого принять нельзя, и должно читать: Белобереж — место, где нынешний Севастополь, по-татарски Ахтияр, что совершенно соответствует славянскому Белобережье.
с) У св. Елевферия. Это, по мнению Лерберга, церковь в Константинополе, которая очень легко может обозначать Феодосиевскую гавань; ей некоторые писатели действительно придают название Елев-ферской.
Эверс. Два сочинения его особенно замечательны: а) «Предварительные критические исследования касательно Российской истории» и Ь) «Древнейшее русское право в историческом его раскры-
ЛСм.: Лерберг А.-Х. Исследования. С. 370, 371. Любопытных изысканий о том же гг. Френа и Клапрота я не мог прочесть. Мнение г. Булыгина «О названии и местоположении Саркела или Белой Вежи» — знаю (см.: ЖМНИ. 1836. Ч. 9); см. также И1 Р. 1. 1. Прим. 90. (Там же...| I. 5. Прим. 133. Во время хождения Пимена к Царыраду Саркел был уже «точно городище».
ьКенигсбергский список. С. 42.
v Например, в Суздальской. 5 частей. С116., 1792.
320
А. Ф. Федотов
тии». В первом из этих сочинений Эверс, как уже замечено, является родоначальником нового учения об основателях нашего государства — мнения, решительно противоположного Байерову. Рассмотрев все положения Байера, Шлёцера и их последователей о происхождении руссов и представив, по его мнению, убедительные доказательства непрочности их доводов, Эверс переходит ко второй главной части своего исследования, где, большею частию на основании восточных писателей, старается доказать, что варяго-руссы суть племя хазарское и пришли к нам от берегов Черного моря, а не из-за Балтийского. Это сочинение, как известно, есть только более обстоятельное развитие мнения, которое Эверс высказал еще в 1808 г., в книге своей «Von Uringe des Russischen Staats»^. Известно и то, что в другой книге «О жилищах древнейших руссов», изданной господином N, Эверс уже явно отказывается от хазарского происхождения руси“. Беспристрастные [читатели] согласятся, что adhuc sub judice Us es№ и что сочинение Эверса, если не в отношении к главному мнению, то по крайней мере в отношении к некоторым отдельным изысканиям, имеет догматическую важность для желающих изучить историческую нашу критику.
И второе сочинение Эверса делится также на две части. В первой он излагает развитие права в продолжение языческого периода русской истории; во второй — развитие права по введении христианства до княжения Изяслава.
«Это сочинение, — говорит рецензент Эверса, — есть внутренняя и вместе внешняя история русского права, государственного и гражданского, в первый период нашей истории, т. е. до вторичного вступления Ярослава Великого на престол Киевский — период весьма важный в том отношении, что он заключает в себе зародыш всего будущего устройства удельных княжеств русских... Стараясь везде в голых, бессвязных фактах открывать мысль, которая в них выражается, или связь прагматическую, Эверс часто должен прибегать к остроумным догадкам, более или менее правдоподобным, для дополнения недостатка известий о тогдашнем устройстве государственном»1’. Смотря со своей точки зрения, автор старается найти основания всем нравственным и гражданским деяниям и всему придать вид явления естественного, которое непременно долженствовало произойти по началу, тогда действовавшему (см. предисловие переводчика [в книге «Древнейшее русское право в историческом его раскрытии»]). Таким образом, Олег уже
41 Книга эта переведена на русский (язык) М. П. Погодиным, примечаниями которого все главные положения г. N — опровергаются.
ьСм.: ЖМНИ. 1836. Ч. 5. С. 637.
О главнейших трудах но части критической русской истории
321
не похититель престола; светлые князья, находившиеся под рукою Олега, не вассалы, какие были в других европейских государствах; Святослав ([Древнейшее русское право...] Отд. 4. Гл. 6. С. 93—106) оправдан от укоризны Шлёцера ([Шлёцер Д.-Л.] Нест[ор. Ч.] 3. [С.] 526) и Карамзина ([ИГР. Т.] 1. [С.] 179), которые готовы были произ-несть над ним проклятие, как над виновником «пагубного примера разделов»; не убийца (в нашем смысле слова) и Владимир, умертвивший своего брата: Ярополк пал как жертва частного мщения, которое для родственников было тогда священною обязанностью, и если надлежит сожалеть, что Владимир, язычник, не мог при сем случае возвыситься над понятиями своего времени, то по крайней мере мы должны судить о нем сообразно сим понятиям ([Древнейшее русское право...] С. 117, 118). Эверс старается даже оправдать окаянного Святополка, который исполнився беззакония, Каинов смысл приим; его — этого злого плода от греховного корене — если держаться со всей строгостию исторической истины, даже и нельзя назвать братоубийцею8.
В 7-м отделении первой книги [Древнейшее русское право...] Эверс рассматривает письменные законы: договоры Олега и Игоря с греками, и это отделение, без сомнения, составляет лучшую часть всего сочинения. Рассматривая переговоры, предшествовавшие заключению того и другого трактата, автор находит в обоих случаях замечательное единообразие; но несмотря на сходство обрядов, договоры весьма между собою различны и по форме, и по содержанию. Из различия формы Эверс заключает, что Олегов договор есть главный, составленный в виде действительного договора между двумя самостоятельными народами; договор Игорев есть только дополнение к Олегову. И содержание обоих трактатов вовсе различно. «В первом, — говорит Эверс, — общие статьи направлены ко взаимной пользе обоих народов, и следовательно, здесь представляется такое согласие, какое народы обыкновенно делают тогда, когда в первый только раз вступают в дружественные связи между собою; напротив, в последнем договоре содержатся только постановления, исключительно относящиеся к пользе греков, которые потому и вводятся здесь одни говорящими и требующими»..
Говоря о Русской Правде — «об этом корне, из которого исходит величественное родословие нашего законодательства», — Эверс старается доказать, что она есть не что иное, как обычаи, которые уже существовали и которым Ярослав дал только твердую, неизменную фор-
2 Эверс И.-Ф.-Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. Кн. 2.
С. 265—278. Барон Розенкампф [Г. A.J сделал на это место замечание (см. его «Обозрение кормчей книги в историческом виде». [М., 1829. 2-е изд. СПб., 1839| С. 225 в прим.).
322
А. Ф. Федотов
му; что она, следовательно, совершенно сообразна с политическим состоянием России при Ярославе и что она в полном смысле есть Русская Правда, сложенная из своих собственных стихий, самостоятельная, ниоткуда не заимствованная. Эверс доказывает также, что Правда Ярослава соответствовала своему названию, т. е. была Правдой для целой Россииа. Вообще, в рассматриваемом сочинении Эверса много новых соображений и новых выводов; объяснено более или менее удовлетворительно то, что служило камнем преткновения и критикам, и историкам; «многие деяния в том виде, как они представлены летописцем, быв подвергнуты пробному действию принятого автором начала, не выдержали испытания и вследствие того получили другой, более сообразный смысл»\ И если — говорим опять словами господина переводчика — если такие преоблачения былей и покажутся кому неправильными, насильственными, то, по крайней мере, все согласнее с разумом видеть многозвенную цепь деяний прикрепленною к какой-нибудь точке, нежели висящею ни на чем.
Круг — один из ученейших современных писателей, душою привязанных к русской истории и ей исключительно посвящающих всю умную свою деятельность. Он издал два сочинения: а) «Критические изыскания о древних русских монетах» и Ь) «Объяснение византийской хронологии относительно древней русской истории»^. Если первое из этих сочинений не представляет полной, удовлетворительной системы монетного дела в нашем Отечестве и важно только как опыт, как материал для будущих наших нумизматов, то второе удовлетворяет всем притязаниям критики самой привязчивой: каждое хронологическое показание есть аксиома, которой нельзя опровергнуть, по крайней мере при настоящих летописных пособиях. Чувствуя важность этого труда, мы невольно увлекаемся в подробности, которые, надеемся, лучше всего оправдают наше мнение. Читая предисловие, где автор изложил правила, какими руководствовался при исследованиях, видишь, что труда, соображения, терпения нужно было множество; для определения хронологии отдельного события иногда необходимо было
* Дальнейшим пояснением Русской 11равды занимались особенно гг. Каченонский и Морошкин. Барон Розенкампф. рассматривая кормчие книги, упомянул только о главных обстоятельствах, относящихся к нашей 11равде.
ь К числу самых смелых поправок принадлежит возмущение Ярослава, которое Эверс решительно называет мнимым и видит в нем не бунт сына против отца, а план политический, составленный отцом и сыном, прикровенную меру для обуздания Новгорода, который становился могущественною державою (см.: Эверс И.-Ф.-1. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. С. 290—295).
с Kritischer Versuch zur Aufklaerung der Byzantischen Chronologie, mil besonderer Riicksicht auf die friihere Gescliichte Russlands^0. v. Ph. Krug. CI 16., 1810.
О главнейших трудах но части критической русской истории
323
пройти со светочем критики целый темный ряд царствований, а не одно, к которому относится событие! Как человек, который все перечитал, все сообразил, все поверил критикою, — словом, как богач историческими сведениями, — г. Круг смело вступает в состязание с Дюканжем, Байером, Риттером, Гиббоном, преимущественно с Пагием и Шлёцером. Да и сам Шлёцер желал, чтобы г. Круг посвятил его «Нестору» все заботливое внимание. В «Геттингенских ученых ведомостях» (И октября 1806) он пишет: «Пусть будет Круг моим контролером, пока я писать в силах: тем лучше для меня и для него, — но это не важно -— тем лучше для истины и для достоинства русской истории »а.
Выше было замечено, что Шлёцер первый ученым образом рассмотрел договоры киевских князей с греками и первый изъявил сомнение в их достоверности. До настоящего времени никто с таким торжественным успехом не вступал с ним в состязание, как г. Круг в «Византийской хронологии». Почитаем обязанностию представить сомнения Шлёцера и поправки его контролера вполне: предмет важен и заслуживает полное внимание любителей отечественной истории. Заметим предварительно, что поправки относятся собственно к хронологии.
А. Шлёцер говорит: «Договор подписан в 912 году, в сентябре: царствовавшими тогда императорами называются Лев, Александр и Константин. Все это неверно»!* 1’ Господин Круг отвечает: «Договор, без сомнения, подписан в сентябре, и именно во 2-е воскресенье сентября, в 8-й день месяца, 15 индикта, 6420 года, — что, полагаю, удовлетворительно доказал я в поверке русских летописей. Но 6420 год русских летописей, показанный единогласно, продолжается, как хорошо известно Шлёцеру, от 1 сентября 911 по 31 августа 912; следовательно, здесь идет речь о сентябре 911, а не 912 года».
В. Шлёцер продолжает: «Лев царствовал с 1 марта 886 по И мая». По доказательствам г. Круга, Лев скончался И мая 912 годас. «Александр никогда не царствовал вместе с братом своим Львом, но был только его преемником и умер 7 июня 912>/. Но г. Круг приводит несомненные доказательства о соправительстве Александра со Львом ([Объяснение византийской хронологии... С.] 109, 110), и потому несправедливо порицает Шлёцере двойственное число, употребляемое русскими летописями для означения, что оба они царствовали вместе.
“ Все это сокращенно заимствовано из предисловия к «Византийской хронологии» I Круга].
'’Шлёцер Л.-Л. Nestor. ВЛ. 3. S. 339; в русском переводе: Ч. 2. С. 753.
1 Круг Ф. И. Византийская хронология. С. 9, 81, 86 и в др. местах.
d Александр умер в 913 г., июня 6. (Там же. С. 91, 92, 126 и 143).
с Шлёцер /1.-Л. Nestor. Bel 3. S. 94; в русском переводе: Ч. 2. С. 309.
324
А. Ф. Федотов
С. Шлёцер: «Каким же образом оба они подписали договор в сентябре 912 года»? Не 912, отвечает г. Круг, а 911 года. И тогда Лев мог не только подписать договор, но еще и после того, как пишет Нестор, мог показать языческим руссам дворцы, церкви и мощи святых угодников, как все это за год пред сим показано было сарацинам3.
D. Шлёцер: «Константин, родившийся [в] 905 г., был тогда еще ребенком: по смерти отца своего, Льва, он был по 7 году, а после дяди своего в 912 году вступил на престол под опекою». И тут ошибка. Если Константин родился в 905 г., после явления кометы, а Лев умер И мая 911 года, как хочет Шлёцер: то Константин был тогда не по 7, а по 6 году! Хотя он был еще ребенком, но уже коронованным, и потому имя его в государственных грамотах должно быть упоминаемо.
Е. Шлёцер заключает: «Здесь противоречия во времясчислении слишком грубы; и все усилия... не могут согласить византийцев с руссами». «Я полагаю, — говорит г. Круг, — что это соглашение сделано с небольшим искусством, если только представленные мною факты выдержат строгую пытку»1'.
Итак, все хронологические ошибки, какие видел Шлёцер, торжественно уничтожены, так что неверующий в подлинность Олегова договора уже не может повторять Шлёцеровых сомнений касательно времясчисления. Но Шлёцер на этом не остановился и пошел далее. Последуем за ним.
«Есть множество древних актов, — говорит он, — подлинность коих неопровержимым образом можно доказать из одного внутреннего содержания, и, к сожалению, это самое, кажется, надобно сказать и о нашем договоре 912 года. Я мог бы насчитать в нем целый десяток таких мест, которых никак не могли написать приведенные в нем лица»с. Критик надеялся, что «2-й договор Игорев разрешит многие темные и сомнительные места в 1-м Олеговом». Но и здесь он увидел себя совершенно обманутым в своей надежде. Рассмотрев критически договор * В
аЧто, прибавим мы, может служить внутренним признаком подлинности самого договора. Господин Эверс замечает по этому случаю: «Чем страннее видеть в сии времена такую учтивость, тем известие кажется вернее. Олегов договор я почитаю подлинным актом-» (11редварительные критические исследования для Российской истории. В русском переводе. С. 211).
ьСм.: Круг Ф. И. Византийская хронология. С. 108 —112; Шлёцер И.-Л. Нестор.
В русском переводе. Ч. 2. С. 753—754.
€ Шлёцер А.-Л. Nestor. Russ. Annalen. Bd 3. S. 341; в русском переводе: Ч. 2. С. 758. Жаль, что толковник Нестора отделался здесь общим выражением. Внутреннее содержание Олегова договора, по нашему мнению, ни мало не противоречит ни взаимным отношением договаривающихся, ни той степени гражданственности, на которой могла стоять Русь в первом веке своего бытия государственного: дело идет только о взаимных выгодах торговых^ о безопасности лиц торгующих и о необходимых вспоможениях, требуемых в известных случаях той и другой стороной.
О главнейших трудах по части критической русской истории
325
Игорев, Шлёцер пришел к следующему заключению: «Таким образом, все главные мои сомнения о подлинности Олегова договора относятся в равной, или еще в высшей, степени и к Игореву»’1. Даже доказательство, заимствуемое от молчания (argumentum a silentio) и имеющее большие исключения, в настоящем случае казалось ему неопровержимым.
«Но да не решает теперь еще никто важного вопроса о подлинности или не подлинности Олегова или Игорева договора с Царьградом; но пусть ожидает прежде всего лучших и древнейших списков»ь ... Убеждаюсь заключительным словом Шлёцера и верю, что не настало еще время окончательно решить задачу, в которой знаменитый испытатель истории видел одну из величайших достопамятностей Среднего века, что-то единственное во всем историческом мире. Не могу, однако ж, не указать на два места, которые нахожу у Льва Диакона и которые, по моему мнению, служат прямым указанием на предшествовавшие договоры, без сомнения, Олега и Игоря. Император Иоанн Цимисхий чрез послов своих говорит Святославу: «Веруя в провидение, управляющее Вселенною, и исполняя христианские законы, мы не должны сами разрывать мира, непоколебимо до нас дошедшего от предков наших, в котором сам Бог был посредником. Итак, советуем вам, как друзьям... выступить из земли... не послушав сего совета, вы разорвете союз наш, а не мы». Вот и другое место. Святослав, доведенный до крайности поражением своего войска, отправляет к императору просить мира с условиями: «...тавро-скифы должны отдать римлянам Дористол, отослать пленных, а римляне — позволить привозить к себе хлеб, и посланных для торговли в Византию считать, по прежнему обычаю, друзьями»^.
Частые недоумения Шлёцера решены все и, кажется, удовлетворительно. Он, например, спрашивает: а) что такое фофудьи ([Нестор. Ч.] 2. [С.] 750)? Это греческое, только исковерканное слово (рогкруЗотоу, равно как и паволоки — есть греческое PaPuXovTiKov ([См.:] Эверса [«Предварительные] критические] исследования для Российской истории».] Кн. 2. Отд. 5; ИГР. Т. 1. Пр. 330); Ь) что такое Иваново письмо ([Нестор. Ч.] 2. [С.] 747)? Это ошибка писца, который из выражения, часто встречающегося у византийцев, 5ю Ktva|3ape(o£ урощцода (киноварным написанием), сделал Ивановым ([См.:] Круга «Виз[антийская] хрон[ология», с.] 79 в прим.).
•'Шлёцер А.-Л. Нестор. Russ. Annalen. Bd. 4. S. 108; в русском переводе; Ч. 3. С. 208.
ьШлёцер А.-Л. Нестор. Russ. Annalen. Bd. 4. S. 109: в русском переводе: Ч. 3. С. 210. ‘ История Льва Диакона Калойского и другие сочинения византийских писателей.
Пср[еведено| с греческого Д. Поповым. СПб., 1820. Приведенные места см. на с. 65, 96—97.
326
Л. Ф. Федотов
F. Шлёцер не понимал значения слова нетий, два раза употребленного в договоре Игоревом ([Нестор. Ч.] 3. [С.] 99). Круг в своей «Византийской] хронологии» ([с.] 210-—215), доказал, что это слово заимствовано из языка германского, и вполне соответствует нашему сест -рич, т. е. сестрин сын, племянник. Объяснение этого слова находится даже в самых наших летописях (Ник[оновская летопись. Ч.] 5. [С.] 88).
G. Наконец, многочисленность послов Игоревых приводила Шл'ё-иера в удивление ([Нестор. Ч.] 3. [С.] 98). И на это обращено было внимание нашими исследователями. После прекрасных догадок г. Погодина число посланников уменьшается вдвое, и удивлению Шлёцера, кажется, нет более места8. Еще одно слово. Тяжелый и темный слог договоров и греческие слова, встречающиеся в историческом рассказе* 11, убеждают нас, что договоры -— перевод с греческого и, может быть, современный: письменность уже была распространена между некоторыми славянскими племенами христианского вероисповедания, и чиновники греческие, употребляемые при составлении договорных статей, легко могли быть знакомы с языком славянским, который тем не менее часто должен был терпеть под пером иноплеменников1. Наконец, последнее слово. В русском Временнике, напечатанном в Москве (1790) и, кажется, неизвестном Шлёцеру, не помещено договора Олегова; между тем жизнеописание этого князя заключается словами: «...сие пишет о нем в греческом летописце» ([Ч.] 1. [С.] 12).
Важны еще две статьи г. Круга, также непосредственно относящиеся к русской истории: а) «О суде русских летописей» и Ь) «О времени крещения Ольги».
I. Еще в своем «Опыте русских летописей» ([с.] 166) Шлёцер утверждал, что слово суд нельзя объяснить языком славянским; что о германских зунде здесь нельзя думать, ибо зунда сжечь невозможно; потому он разумел в Киеве, что в договорах упоминается русь христианская и что при Игоре много бе варяг крестияных. Смотри также в ИГР. [Т.] 1. [С.] 120) византийское слово suda, означающее ров, обнесенный полисадом. При этом объяснении Шлёцер остался и виос-
“См.: Московский Телеграф. 1825. № 20.
11 Например, паволоки фофудьи, опитимия и проч|ее|, даже некоторые славянские слова, очевидно, составлены по форме языка греческого: (/лыжник — греческое о TrXqcnov. Нельзя не заметить также, что изготовление договорных статей в двух экземплярах, на двою харатию и киноварное писание, прямо указывает на обыкновение греческого двора.
г Не должно забывать при этом случае, что при Аскольде и Дире христианство торжественно было проповедано.
О главнейших грудах по части кри тической русской истории
327
ледствии, и суд Несторов постоянно переводит чрез suda и старается оправдать свое мнение обвинением переписчиков.
Шлёцер пишет ([Нестор. Т.] 3, [С.] 258; в русск[ом переводе: Ч.] 2, [С.] 611): «Нестор, сколько мне известно, говорит о суде только три раза»'1.
1. Россы (не наши руссы), в 866 г. прорываются чрез суду: внутрь суду вшедшеь.
2. «Греки (при императоре Льве) заперли суду (suda)». У Нестора: «Греци замкоша суд». Византийцы не упоминают об этом событии. Шлёцер сознается, что здесь, как и при № 1, можно еще подумать о проливе. Наконец,
3. «Игоревы руссы в 941 г. суды все пожегши огнем. (Igors Russen... verbrennen alle Suden.) He может быть, чтобы здесь шла речь о проливе»?
Повторим еще, что византийцы, говоря о тех же событиях, для означения места не употребляют слова sudac. Нестор пишет (Кенигсбергская летопись. С.] 35): «Суд вес пожгоша», что Шлёцер'1 переводит: die ganze Suda verbranten sie (сожгли всю суду) и прибавляет: здесь возникает основательное подозрение, что ничего не знающие писцы (unbeschreiblich unwissenden Schreiber) не поняли слова stenon, почему и переменили его на другое, из многих иных мест им знакомое — suda, а это превратили в суды, сосуды и более его не понимали»0.
Но, возражает г. Круг, Кенигсб[ергская летопись] употребляет всегда число единственное; в других списках встречается то же. Русские переписчики временников понимали значение слова суд, и Ар-х[ангелогородский] сп[псок] даже объясняет его таким образом: «Греки замкоша ссуд, еж слимень»(, т. е. «греки заперли суд, т. е. гавань». Так разумел суд Несторов и Стриттер ([Т.] 1. [С.] 28), но Шлёцер противоречит ему, говоря, что слово суда (suda) в значении гавани
А Есть и четвертое. См.: Кенигсбергский список. С. 54. Великая княгиня Ольга долго стояла в суде.
Византийцы, упоминая о том же событии, употребляют слово ‘fepov или Etevov.
4 Продолжатель Георгия Мниха и Лев Грамматик, говоря о руссах Игоревых, так выражаются: «то Etevov Xsyopsvov omav evetcickzv» — «сожгли весь так называемый Стеной».
(1 Шлецер Л.-Л. Нестор. Russ. Annalen. Bd. 4. S. 27; в русском переводе: Ч. 3. С. 49.
е Ibid. Bd. 4. S. 28—29; в русском переводе: Ч. 3. С. 53; 55—56.
* Архапгелогородский список. — Шлёцер (Нестор. Ч. 3. С. 253) переводит это «die griechen verschlossen die Suda ausser vor dem Ha fen-» — «греки заперли суду извне перед гаванью».
328
Л. Ф. Федотов
не встречается ни в греческом языке, ни в русском. Вот важнейшие места, в которых Шлёцер высказал мнение свое о суде. Теперь обращаюсь к его почтенному контролеру.
О значении греческого слова рассуждают только Шлёцер и Стриттер, но не Нестор и не византийцы. Нестор говорит о суде, византийцы — о ‘Etevov, а некоторые из них о ‘lepov. Следовательно, здесь должна быть речь об этих только выражениях, — и поняв смысл греческого слова, мы отыщем значение и русского.
Из известий как древних, так и позднейших византийцев выводится весьма ясно, что под Stenon разумеется канал Перский и берег оного (Kanal von Pera und die Ufer desselben). Этот Stenum, по известию византийцев, был сжигаем; еще более — то же выражение употребляют они и о самом Понте Евксинскома, и Шлёцеру, следовательно, не должно бы казаться камнем преткновения, что суд Несторов объясняют проливом, каналом или гаванью, которые, сообразно повествованию, придаются пламени. Что так можно сказать о Stenum, после он и сам увидел1’, но касательно значения слова sud остался при своем мнении и все разумеет под ним ZoDda и мнимый полисад. От этого понятия происходили у Шлёцера все сомнения, какие находил он в русских летописях о нападении Олега на Константинополь.
И будь суд Несторов гавань, тогда сухопутное плавание вещего0 Олега было бы очень естественно. Это говорит сам Шлёцер0*.
Что здесь (привожу слова г. Круга) под словом суд, так как под словом Stenon у византийцев действительно разуметь должно канал Перский (запертый цепью), — чем весьма естественно уничтожается сомнение Шлецера о предприятии Олега: это, думаю, удовлетворительно покажут следующие места. Сравнив известия западных писателей о завоевании Константинополя в 1204 г. с русскими известиями о том же событии, ученый критик выводит из сравнения следующее положение: «Наши русские летописи ясно различают здесь море (Мраморное, на юг от Константинополя) от суда (от канала, на север от города), так точно, как Вилль-Гардуин различает тег и port; и как суд
а Например, Продолжатель Георгия Мниха говорит о руссах: «tov Зе tcovtov avTOv, ov JlIT]v Kai tov Eo^eivov. катецтпцпра». Круг Ф. И. Византийская хронология. С. 191.
ьОи говорит (Нестор. Russ. Annalen. Bel 4. S. 28; в русском переводе: Ч. 3. С. 52—53): «Stenum, во-первых, значит пролив... между Понтом и Визаитиею; а, во-вторых, европейский берег сего пролива. 1 уг было много строения... следовательно, тут было что жечь».
с Круг Ф. И. Византийская хронология. С. 205 в прим.
'-См.: Шлёцер Л.-Л. Нестор. Russ. Annalen. В<1 3. S. 262; в русском переводе: Ч. 2.
С. 620.
О главнейших грудах по части критической русской истории
329
у Нестора, в описании 941 г. выражает Stenon византийцев: так точно слово это соответствует здесь port Вилль-Гардуина и portus гр. Гуго. Следовательно, Арханг[елогородский список] весьма правильно объясняет это слово чрез лимень»*; и мы видим, кроме того, что под выражением замкоша суд должно разуметь заграждение гавани посредством цепи; и что, по смыслу летописей, здесь никак нельзя думать о цепи через Босфор, как хотели того Шлёцер ([Нестор. Т.] 3. [С.] 261; в русском переводе с.] 616) и другие, чтобы цепь эту огласить уродливою.
Если все доселе сказанное убеждает, что суд Нестора, равно как Stenon византийцев, означает канал Перский и что слово это однозначительно с Аимень, port и portus, то весьма легко узнать в этом суде германский зунд... Представив выписку из Снорро о побеге Гаральда из Константинополя в Россию, к Ярославу I, г. Круг еще раз приходит к тому же заключению: «Ясно, что Sund у Снорро здесь то же, что суд у Нестора. Если это так, то мы, доверяя этимологии, основанной на созвучии, на тожестве понятия и на доказательствах исторических, можем объяснять суд языком германским, можем переводить его зундом как у Нестора, так и у всех русских летописателей и не останавливаться более на LouSa, которая означает fossam sudibus munitum».
Применяя все это к сухопутному плаванию Олега на колесах и парусах, над чем смеялся Шлёцер, называя это баснею, пустою, ребяческою шуткою (lappische Possen), г. Круг приходит к естественному объяснению этого события. И в самом деле (спросим вместе с г. Кругом), что в 1204 г. Генрих Дандоло почитал возможным, — что через триста лет действительно совершил Магомет, — почему того же самого не мог совершить наш вещий Олег с легкими своими судами?1'
II. Важную услугу русской истории г. Круг оказал и тем, что определил год крещения в[еликой] кн[ягини] Ольги: ubi temporum vatio non cohaeret, ibi ne Historia quidem vera esse potest21. Заметим прежде, что некоторые (немецкие) ученые прошедшего столетия сомневались не в годе, но даже в истине крещения Ольги. Тунманн, например, в одном из своих сочинений написал: «Что Ольга крещена в Константинополе, это основывается только на сказании Кедрина и некоторых позднейших греческих летописателей, из которых выписывал Нестор... Константин, к которому она приезжала и который описывает даже малейшие обстоятельства пребывания ее в Константинополе, ни слова не говорит о ее крещении. Его молчание здесь важнее уверений Кедрина и
° Впоследствии капал 11ерский в наших летописях уже прямо называется Аимень галатский. Никоновский список. Ч. 5. С. 238.
ь Возражение Шлёцера (Нестор. Ч. 2. С. 613) теперь уже не будет иметь силы.
330
Л. Ф. Федотов
Нестора. Впрочем, Ольга была в Константинополе только в 946, а не в 955 г.»а. После ученых исследований о времени крещения Ольги Евгения Булгариса, напечатанных в 1792 г., всякое сомнение о действительности этого события уничтожается; но хронология не определена; потому одни (Тунманн^) принимают 946 г., другие (Евгений Булга-рис) — 956, третьи (Карамзин, Шлёцер), следуя нашим летописям, показывают 955 г. Господин Круг, с тою же математическою ясностию, какой отличается все его сочинение, доказал, что Ольга приняла крещение в 957 г. и что, следовательно, крестил ее не Феофилакт, а Поли-евкт.
Господин Круг дал обещание — изложить мнение свое о крещении Ольги подробнее0; тогда он, может быть, скажет нам да или нет и о посольстве великой княгини к немецкому императору Оттону. Теперь же у нас говорят и пишут об этом различно. Шлёцер, рассматривая это дело со всею подробностию и доказывая, что не только Елена, царица Ругийская, была наша княгиня Ольга, но и Адалберт был первым у нас епископом, говорит в заключение: «В самом происшествии нет никакого сомнения; свидетелей, повествующих об этом, слишком много... а простой читатель летописей, который вздумал бы отрицать это потому только, что в его так называемом Несторе^ ничего об этом нет, показал бы себя не только не ученым, но даже простаком''... Что rugi значат руссы, это также верно; ибо глупость писателей временников Среднего века известна... Ассеманиевы бредни, который под ругийцами считает жителей острова Рюгена, не стоят опровержения»f. Татищев ([История Российская.] Кн. 1. [С.] 265) разумел здесь Пруссию; но в другом месте (Там же. Кн. 2. [С.] 404) он поправил себя и полагал, что под руссами, к которым назначен был Адалберт, должно разуметь ругийцев. Историограф Карамзин8 допускает, что по-
аСм.: Thunmanns. Untersuchungen liber die alte Geschichte einiger Nordischen Volker'--. Berlin, 1772. S. 213—214.
11В другом сочинении своем (Untersuchungen uber die Geschichte der ostcuropdischcn Volker2-^) Тунмани сказал: «Dass sie (Ольга) in Konstantinopcl gevesen, ist unleughar; dass sie daselbsl getauft worden, ist glauhlich W Допуская вероятность крещения Ольги, он относит его к 946 г. Доказательства см. в упомянутой книге (с. 394—401).
с Круг Ф.И. Византийская хронология. С. 269.
Какое же понятие имел Шлёцер о Нес торе?
е 1 1очему Нестор не знал и ничего знать не мог о переговорах Ольги и с императором — это Шлёцер очень хорошо понимает. См.: Шлёцер Л.-Л. Нестор. Ч. 3. С. 446.
f Шлёцер А.-Л. Нескор. Ч. 3. С. 353—354.
‘ИГР. Т. 1. С. 177. 11рим. 395.
О главнейших трудах по части критической русской истории
331
сольство действительно было, только не для испрошения священников, а с какою-нибудь другою целью. Эверса верит, напротив, что Ольга отправляла посольство к Оттону именно для испрошения священников, и предполагает, что новообращенная или не знала о различии между греческою и латинскою церковию, или, в раздоре с двором византийским, скрывала политическое намерение под завесой церковной потребности. Профессор Морошкин^ утверждает, что посольство к Оттону принадлежит к истории не наших руссов, а германских, и готов допустить, что эта Ольга была игуменья Гандерсгеймского монастыря, по имени Rhoswilda, иначе Helena von Rossow, процветавшая ученостию и мудростию и в Царьграде научившаяся греческому языку. — Верьте, кому угодно! А между тем какое важное лицо в нашей истории св. Ольга! Она — как прекрасно выражаются летописи — «бысть предтеку-щия крестьяньстей земли аки денница перед солнцем и аки зоря пред светом»; она —- «Русское познанье к Богу»^.
* * *
О трудах Френа, Шармуа, Эрдмана, Шегрена, знакомящих нас с бытописанием азиатского Востока и раскрывающих судьбу многочисленного племени финского, — равно как и о трудах других писателей, которые также добросовестно принесли дары свои отечественной истории, издавая и объясняя материалы, —- обо всем этом мы постараемся сказать в ином месте, после надлежащего приготовления к делу... Теперь же, показав, хотя в общих чертах, ход и успехи русской исторической критики, мы переходим к писателям систематической русской истории, преимущественно к «Истории государства Российского».
Рано, судя по молодости умственного нашего образования, обнаружились у нас покушения писать русскую историю. Уже составитель Степенных книг видимо уклоняется от летописного порядка в изложении и представляет, или по крайней мере хотел представить, события в системе. Со времен Петра Великого многие литераторы последовательно пытали силы свои на прекрасном, но вместе и трудном историческом поприще. Явились: Татищев, Хилков, Ломоносов, Эмин, Щербатов, Нехачин, Стриттер, Елагин. Нет сомнения, что каждый из этих писателей имеет свое относительное достоинство, соответ-
8 Эверс И.-Ф.-Г. Предварительные критические исследования для российской истории. С. 94—95.
ьСм. 11римечания к «Опыту» Рейца. С. 357.
с Лаврентьевский список. С. 38.
332
Л. Ф. Федотов
ственно средствам и современным ему понятиям о дееписанииа, но прагматизма мы напрасно искать у них будем: там нет и тени его. Напротив, все они ведут только хронологию государей, списывают только летописи, без критики и соображений; желая блеснуть умом, иногда важно задумываются над сказкою об Ольгиных воробьях; определяют год и месяц Всемирного потопа; ссылаются не только на рукописи, но и на печатные книги, которых читать не могли, ибо их никогда и на свете не бывало.
После таких писателей, занимавшихся историею, большею частию без предварительного приготовления, мимоходом, иногда от скуки, [Н. М.] Карамзин явился истинным гигантом. Призванный высоким вниманием Благословенного [Александра I] к новому служению, отказавшись от всех приманок честолюбия для одной науки, постоянно верный своему зову, он не мог не иметь ревности — и решился написать историю такой державы, с которой никогда Рим в своем величии не мог равняться. Мысль цепенеет, когда подумаешь, какой труд и в какое время принял на себя Карамзин! Исследования Байера, Миллера, преимущественно Шлёцера, без сомнения, важны, но они исключительно относятся или к одному какому-нибудь историческому вопросу, или к одному периоду — не более; Татищев, Щербатов, Хилков и Другие не помогали, а только увеличивали затруднения, которых и без того много предстояло Карамзину. Летописей напечатано было довольно, но лучшие таились еще в библиотеках, казенных и частных; до актов государственных, грамот и договоров, которые так драгоценны для деепи-сателя, после Миллера никто не касался; вспомогательными историческими науками не занимались. Что же оставалось делать историографу, который, кроме разве Шлёцера, не имел ни одного надежного путеводителя? Ему самому надлежало внимательно осмотреть архивы и библиотеки, по крайней мере важнейшие; стряхнуть вековую пыль с хартий, прочесть их темные буквы и переложить в живое слово; самому надлежало соглашать беспрестанные противоречия летописей в показаниях хронологических, в именах лиц, в названиях городов, народов; самому надлежало составлять нашу древнюю географию, нумизматику, генеалогию и всему собранному, соображенному, очищенному критикой определить меру и вес, все осветить правильным светом; во все влить душу и
а Любопытно свидетельство Татищева о том, как смотрели его современники на письменные памятники пашей древности. Вот что говорит он: «Но не безызвестно и сие, что не ведущие пользы из того, опыя древности не только складом и наречием порицают, но их печатать более за вред и поношение, нежели за пользу и честь почитают, говоря: когда их в суде употреблять не можем, то они останутся втуне, и что их странное сложение и обстоятельства попоены» (см. его предисловие к Русской Правде и Судебнику в 1-й части продолжения «Древней Российской Вивлиофики»).
О главнейших трудах по части критической русской истории
333
жизнь. Верю чистосердечным словам историографа, что одно славолюбие не могло дать ему твердости постоянной, долговременной, необходимой в таком деле, если бы он не находил истинного удовольствия в самом труде и не имел надежды быть полезным, т. е. сделать российскую историю известнее для многих, даже и для строгих своих судей.
Таким образом, смело сказать можем, что Карамзин в «Истории государства Российского» представил верный результат всех предыдущих исследований, дополнив оные новыми, ему собственно принадлежащими; смело повторяя, что он, окружась неподкупными свидетелями наших деяний, темных и гласных, доблестных и постыдных, прошел с ними разные периоды нашего существования и воскресил для нас истинный, до него искаженный образ Руси.
Не говорим, что Карамзин все решил; утверждаем, напротив, что «История государства Российского» имеет существенные недостатки, из коих некоторые бросаются в глаза и простому читателю.
Цель, предмет и значение русской истории Карамзин удовлетворительно определил в предисловии, которое поэтому можно назвать теорией истории, или, относительно к самому писателю, полным выражением понятия, какое он составил об истории, находясь под непосредственным влиянием современного ему направления наук исторических. Не говоря о недостатке в Карамзине философского воззрения на дееписание; не говоря о том, правильно или не правильно разделение его «Истории» на древнюю, среднюю и новую; что все сведения о путешествии аргонавтов, о таврах и киммерианах, гипербореях и меланхленах, изложенные в первой главе, совершенно лишние, не имея и посредственного отношения к русской жизни, — мы постараемся указать на такие только недостатки, избежать которых Карамзину, кажется, не трудно было.
1. Что положительного сказал историограф о первоначальном отечестве Рюрика и его братьев? Стараясь усилить мнение об этом Байера и Шлёцера, Карамзин, повторяя их доводы, в то же время приводит и другое свидетельство с его доказательствами* и заключает: «Вероятность остается вероятностью, по крайней мере знаем, что какой-то народ шведский в 839 г., следственно еще до пришествия князей варяжских в землю новгородскую и чудскую, именовался в Константинополе и в Германии россами» ([ИГР. Т.] 1. [С.] 50—51). Ужели для этого только повторяет он исследования предшественников и сам исследует? Происхождение варяго-руссов, которым занимался историограф, осталось в первобытном мраке.
2. Допуская, что норманны были основателями Русской державы, историограф неудовлетворительно определил характеристику этих на-
“ Оно заимствовано из Степенной книги XVI в. и некоторых других новейших летописей.
334
Л. Ф. Федотов
ходников; не сказал ничего об их домашних уставах, не показал, какие новые стихии прибавили они к стихиям жизни славянской и что сами могли от нас заимствовать; как из этого соединения двух стихий, славянской и норманнской, образовалось новое общество гражданское — Русская земля, получившая свою отличительную физиономию; не показал, как постепенно установлялись взаимные отношения славян и норманнов и откуда проистекли все главные внутренние и внешние явления, составляющие содержание истории двух первых веков нашей русской жизни. Карамзин, как сам он пишет, прилежно истощая материалы древнейшей российской истории, ободрял себя мыслию, что в повествовании о временах отдаленных есть какая-то неизъяснимая прелесть для нашего воображения. Там источники поэзии! Вследствие такого взгляда, он неминуемо должен был видеть каких-то великанов нашего сумрака и, увлекаясь воображением все далее и далее, признавать вещего Олега истинным основателем величия России; предлагать, например, в виде рассуждения следующие вопросы: история признает ли его (Олега) незаконным властелином с того времени, как возмужал наследник Рюриков? Великие дела и польза государственная не извиняют ли властолюбия Олегова? и проч. ([ИГР. Т] 1. [С.] 143). Но историк, припомним слова Карамзина, рассуждает только в объяснение дел, там, где мысли его как бы дополняют описание. Избрав настоящую точку зрения на первый период, мы увидим все в настоящем свете; убедимся, что в продолжение оного брошены были семена последующего борения внутреннего и что это борение составляет явление неизбежное, необходимость которого условливается местным законом развития элементов в нашем возникающем государстве.
3. К той же категории неясностей относится, думаем мы, и период уделов: и на него неверно смотрел историограф. Знаю, говорит он, что битвы нашего удельного междоусобия, гремящие без умолку в пространстве пяти веков, маловажны для разума: что сей предмет не богат ни мыслями для прагматика, ни красотами для живописца ([ИГР. Т] 1. [С.] XIV—XV); поэтому, говорит он в другом месте, историк чужеземный не мог бы с удовольствием писать о сих временах, скудных делами славы и богатых ничтожными распрями многочисленных властителей, коих тени, обагренные кровию бедных подданных, мелькают пред его глазами в сумраке веков отдаленных. Древняя Россия погребла с Ярославом свое могущество и благоденствие, а государство, шагнув, так сказать, в один век от колыбели до величия, слабело и разрушалось более трехсот лет. Впрочем, история предков всегда любопытна для того, кто достоин иметь Отечество ([ИГР. Т.] 2. [С.] 65—66). Такие ли общие места должны приготовить читателя к уразумению периода уделов? Он знать желает: дух, характер, значение, главные явле
О главнейших трудах по части критической русской истории
335
ния нашей удельной системы-, ищет решения, почему она была неизбежным злом для России? Имела ли она внутреннее соотношение и сродство с феодальной системой западноевропейского мира, или, кроме видимого сходства в общих чертах, кроме внешних, случайных принадлежностей, существенно отличалась от нее? По каким началам развивалась наша удельная система; как она при постепенном влиянии внешних обстоятельств постепенно теряла силу и действенность; как бытием своим обуславливала она и неприкосновенность нашей народности, и бытие Московской державы, где зачалась новая, главная жизнь православного нашего Отечества? Вот что решить должен историк, рассматривая период уделов, и вот чего тщетно будем мы искать у Карамзина!*
4. Разлагая далее великое творение Карамзина, легко встретим много и других подобных недостатков, может быть неизбежных при тогдашнем положении материалов. Не будем вдаваться в подробности, которые завели бы нас слишком далеко, и укажем еще на один важный недостаток: это порядок самого изложения, какой принял историограф. Читатель заметит, сказал он в предисловии, что описываю деяния не врознь, по годам и дням, но совокупляю их для удобнейшего впечатления в памяти. Так и быть должно; но всматриваясь пристально в порядок изложения, убедимся, что Карамзин написал не историю, где события связаны прагматизмом, а скорее летопись, где все излагается в строгом хронологическом порядке, так что у читателя, при всем напряжении внимания и памяти, никак не достанет сил обнять то, что рассказывает историограф об удельных бранях, в темной картине междоусобия, неустройств, бедствий; он действительно не может сообразить хода событий: вместо живых, целых образов видит только тени, в отрывках.
Итак, если предмет русской истории состоит в развитии причин всего того, что происходило в Руси; если в прагматическом изложении событий она должна выражать, что Россия невредимо прошла сквозь ряд вековых бед и искушений под щитом православия, самодержавия и народности; что на этих именно началах зиждется настоящая и грядущая судьба нашего Отечества, то мы не имеем еще истории, которая удовлетворяла бы всем требованиям науки: сложение такой истории будущему времени предоставлено... «Причины неудовлетворительности наших исторических сочинений, — справедливо говорит профессор [Н. Г.] Устрялов, — скрывается в самом плане, от коего много зависит успех
аСм. в «Трудах общества истории и древностей российских» (ч. 5, кн. 1) [ статью | г. Надеждина \Н. И.] «Предначертание историко-критического исследования древнерусской системы уделов». Системы феодальной у нас по было ни при Рюрике, ни при его преемниках и потомках (см. «Историю» г. Булгарина, ч. 3, с. 40 и др.).
336
Л. Ф. Федотов
исполнения. Конечно, ни одна из наук в применении к нашему Отечеству не требует относительно выбора системы таких глубоких соображений, как русская история... Систему русской истории должны создать сами, не придерживаясь ни Юма, ни Миллера, ибо у нас развитие государственной и гражданской жизни совершалось по иным началам, под влиянием иных обстоятельств»".
* * *
Итак, многое еще должно нам собрать, сообразить, обработать по частям, прежде нежели можно будет приступить к сочинению прагматической русской истории. Деятельной, критической обработки осо- бенно ожидают:
>: 1) история народов, которые в свое время непосредственно или
действовали на судьбу русского народа или находились под нашим Влиянием и которые теперь, большею частию, обрусели, слились с рус-, ским народом: булгары, хазары, печенеги, половцы, монголы — все это народы важные, история которых проясняет более или менее нашу, русскую. Одно критическое прозрение в судьбу финских племен — этих Первенцев европейского северо-востока — могло бы открыть много светлых точек в том мраке (теперь непроницаемом), в котором, как видения, без образа и жизни, являются нам андрофаги, меланхлены, ги-Пербореи и другие порождения Геродотовой фантазии. Не знаем теперь ,однозначительны или нет слова скиф и чудь и безопасно ли употреблять можем одно именование вместо другого, как учит Ломоносов ([Полное собрание сочинений Ломоносова. Т.] 5. [С.] 119—120)... На этом скифском мире крепко еще лежат киммерийские мраки. Правда, в равнодушном бездействии укорить нас нельзя: мы трудимся, и история некоторых из упомянутых народов обработана в наше время по Новым достовернейшим источникам, следовательно, с более правильным взглядом на предмет. Так, например, г. Григорьев [В. В.] кратко, но удовлетворительно изложил «Историю хазар» от первого появления их в историческом мире до того времени, когда они совершенно в нем исчезают1'; так, им же, на основании большею частию восточных писателей, критически обработана «История булгар» — волжских и дунайских, происхождение, сродство и образование которых, как говорит сам автор, суть любопытные исторические задачи, доселе иере-
“См. его «Рассуждение о системе прагматической русской истории».
ь Обзор политической истории хазар // Сын Отечества и Северный Архив. 1835. № 17. Еще прежде он же поместил в ЖМНП статью «Об образе правления хазар» (1834. № 8).
О главнейших трудах по части критической русской истории
337
шенные удовлетворительно*; так, г. Сенковский [О. И.] бросил яркий луч света на «Историю венгров»1’ и пр. Но что положительного знаем мы о племенах латышских даже после трудов Стрыйковского, Кояло-вича, Шлёцера, Карамзина? В семидесятых годах (1772) прошедшего века Тунманн издал любопытную и важную для русской истории книгу «Исследования касательно древней истории некоторых северных народов», где он, пользуясь всеми пособиями, какие история и языкознание совокупно могли ему доставить, хотел, между прочим, уяснить темное происхождение пруссов и латышей и где он так выражает тему, которую доказать намеревается: «Латыши не составляют самобытного племени. Они суть славяне, смешанные с финнами и готами... Латыши не древний народ: VI век был еще веком их младенчества. Они появились в странах, где Висла впадает в Балтийское море, а отсюда в позднейшие времена распространились на юг, восток и север»с. Это положение Тунманна принято теперь, кажется, всеми как истина историческая.
Не меньшая настоит потребность и в истории монгольского мира вообще, тем более — в истории образовавшихся из оиого царств Кипчакского, Казанского и Крымского. Летописные известия, повторяемые обыкновенно в наших историях, без сомнения, очень важны; официальные документы, сохраненные временем, еще важнее; но без ближайшего знакомства с памятниками Востока история этих орд прагматической быть не может. Эту истину прежде других сознала наша Академия наук и в свое время предложила задачу, на которую, однако ж, сколько известно, удовлетворительного решения не последовало;
2) частная история княжеств до слияния их в одну Московскую державу. Без того древняя наша история будет темна и запутана; без того нам не найти, например, княжества 1 мутараканского'1 и пр. Одна неясность генеалогическая служит уже величайшим препятствием к надлежащему уразумению периода уделов, когда князья неутомимо ведут между собою спор о праве владеть тем или другим участком. Как
а См.: Энциклопедический лексикон. 'Г. 7. Замечательна также в этом отношении книга г. Венелина [Ю. И.| «Древние и нынешние болгары».
ьЭнциклопедический лексикон. 1.9.
с Thunmann. Nordischen Volker. S. 8. См. также: Материалы для истории просвещения в России. М., 1827.
dCM. в «Трудах общества истории и древностей российских», (ч. 4, кн. 1) «О Тмутаракани» с. Арцыбашева. Ср. там же: «Нечто о Тмутараканском камне», г. Кеп-пена и его же «Список русским памятникам». «Историческое исследование о местоположении древнего российского Тмутараканского княжества» А. И. Мусина-Пушкина и «11исьмо о камне '1 мутараканском» А. И. Оленина известны всякому.
338
Л. Ф. Федотов
после этого не пожелаешь, вместе с Шлёцером (Нсст[ор. Ч.] 1. Введ. Отд. 1. [С.] 5), чтобы явился у нас свой Брюнет или свой Пюттер, который описал бы все многочисленные удельные княжества, с основания их до соединения с Московскою державою! На недостаток материалов жаловаться не можем: одна «История государства Российского» Карамзина дает их столько, что самому неусыпному трудолюбию не на один год достанет работы. «Ключ к Истории Карамзина» и приложенные к оному генеалогические таблицы, полнейшие всех подобных (за что мы обязаны благодарностью просвещенной заботливости П. М. Строева), послужит при этом производстве исторических работ важным пособием. Можно идти еще далее и заметить, что политический характер некоторых лиц нашей истории — лиц важных, перводействующих в своем веке — не определен с точности»), Разительным примером могут служить Борис Годунов и Иоанн IV Грозный, а таких примеров много можно представить. Даже период самозванцев, несмотря на драгоценные «сказания», с которыми познакомили нас гг. Устрялов и Муха-нов, не вполне уяснен — до того времени, когда Пожарский и другой человек — художеством говядарь — спасли Москву и когда бесгос-подарная Россия, долго служившая каким-то царикам, увидела на престоле своем благоцветущую отрасль благородного корени — Богом изобранного Михаила;
3) история российского законодательства. Предмет важный даже и по отношению к истории народа; «ибо закон и деяние, — говорит один из наших писателей, — состоят в тесном, неразрывном между собой отношении... Законодательством, можно сказать, условливается история народа, а историею осуществляется и оправдывается законодательство»". И между тем у нас еще в этом отношении очень мало сделано: ученые исследования о Кормчей книге барона Розенкампфа, об Уложении Алексия Михайловича г. [В. М.] Строева^ и о Русской Правде гг. Каченовского, Эверса. Рейца и Морошкина составляют почти весь итог историко-юридической нашей литературы. Без сомнения, и эти труды, хотя не в одном духе написанные, составляют во всяком случае приобретение для отечественной истории, но пытливому уму много еще предстоит работы, и юридические наши памятники ожидают новых и новых делателей. Они к счастию науки являются. При этом случае справедливость запрещает умолчать о речи г. профессора [И. И.] Крылова, где он, объясняя историческое значение римского права, показал, что и Россия получила долю из юридического наследст-
аСм.: Предисловие [Эверса] к «Древнейшему русскому праву».
ь Историческое критическое исследование Уложения, изданного царем Алексием Михайловичем в 1649 г. (см.: Соч[ипсния| Владимира Строева. С116., 1833).
О главнейших трудах по части критической русской истории
339
ва, доставшегося Европе от Рима. Выпишем одно место, которое послужит важным дополнением к сказанному выше о договорах. «Сношения южных руссов с греками, — говорит ученый профессор, — начались с древних времен и долго продолжались. Естественно, надобно предполагать взаимное влечение одного народа на другой, по общему уставу человечества. Имея в виду указания исторических следов римского права в древнем российском законодательстве, мы останавливаемся на первом юридическом памятнике. Это договор Олега с греческими императорами. Всеобщий, очищенный от всех особенных наростов, элемент римского права мог прививаться ко всем почвам нравственной природы; и вот уже он заметно влияет на языческую Русь. В договоре Олега мы видим уже тонкие понятия об уголовном праве, оттененные даже в определенном языке; замечаем верные начала теории судебных доказательств. И неудивительно: акт составлен был под влиянием греков. Но усвоить себе эти понятия, которые тогда были еще новы, неизвестны для народа русского, — это другое дело, и показывает в нем значительную гражданственность. Если сравним юридические явления, замечаемые в договоре, с состоянием права всеобщего в тогдашнее время России, то поражает нас резкая противоположность, понятная только при допущении влияния римско-греческого элемента на первые юридические верования славян. Система частной мести, переродившаяся в новую сравнительную лучшую систему вир, была тогда общею —-земскою; у нас мы застаем ее в Русской Правде в полном развитии, и даже отчасти в Судебнике... Тонкое различие о месте подсудности русса и грека, о порядке доказательств и другие подобные явления, встречаемые в договоре, уже ясно свидетельствуют, что римско-греческая гражданственность начинает видимо отражаться на руссах»а.
Нельзя умолчать также об ученом труде доктора прав г. [В. А.] Ма-цеевского: его «История славянских законодательств» составляет неотъемлемое достояние нашей истории. Читая «Введение в историю славянских законодательств первого периода»^', мы видим, что историк, желая проникнуть в тайну первоначальных оснований права славянского и показать постепенность в ходе его раскрытия, должен был призвать на помощь не только целую жизнь славянского народа, общественную и частную, но и все, что поддерживает его естественные и нравственные силы. Такой труд, поистине великий, допуская в нем да-
“ См.: Об историческом значении римского нрава в области наук юридических. М., 1838. ’'См.: 1елескон. 1835. № 3—4. 1 оснодии Мацеевский принимает только два периода в «Истории славянских законодательств»: первый оканчивается в XIII и XIV вв., а второй в продолжение XVII и XVIII столетий.
340
Л. Ф. Федотов
же важные недостатки, принесет плод, и ему почетное место в нашей историко-юридической литературе. На другие подобные труды, за неявкою их, указать не можем, и вполне соглашаемся, что «история нашего законодательства существует еще во множестве в частях, в разбросанных отрывках, словом — в возможности; еще дух философии не повеял на эти безжизненные кости исполина, усердно собираемые на могилах наших праотцов»’. А без этого, что положительного сказать можем, например, об Уставе Владимира о церковных судах и о таком же Уставе Ярослава? В первом, например, говорится о «десятой векше от всего княжа суда, о десятой неделе из торгу1’, о пискупиях по Русской земле, о чернецах, черницах, паломниках и прочее; во втором пени определяются не только гривнами золота и серебра, но и рублями»0. Верить ли всему этому? Историограф Карамзин огласил эти уставы решительно подложными'1, но критика должна произвести новое следствие: без того окончательного приговора сделать невозможно... Заметим здесь, кстати, что и наша Кормчая книга, под формой Номоканона долго действовавшая на ум и сердце русских, ждет ученого исследователя, который бы достойно мог заменить покойного барона Розенкампфа и достойно продолжать прекрасный труд его0, предпринятый по желанию незабвенного русского мецената — графа [Н. II.] Румянцева;
4) древности. И эта важная вспомогательная для истории наука, выясняющая все стороны жизни народа, прошедшей и настоящей, не во всех своих частях удовлетворительно обработана. Важность в отношении к истории познания и ученого рассмотрения наших простонародных обрядов и праздников понимали Шлёцер, Карамзин, митрополит Евгений; гг. Глаголев, Макаров, Сахаров представили даже некоторые критические опыты в этом роде; наконец, ученый издатель * 11
' См.: 1 [редисловие г. Издателя к «Опыту» Рейца.
11 Гак сказано в летописи и об Андрее Боголюбе ком: «И придаде много имения Владимирскому Храму Успения, свободы и купленный с даиьми села лепшии, и десятину , ’ в стадах своих, и торг десятый» (Кенигсбергский список. С. 234).
‘ См.: [Полевой Н. Л. \ История Русского народа. 1. 1. 11рил. 10 и И.
ЛИГР. Т. 1. С. 238; Т. 2. С. 64 и прим. 108. 1 [атриарх Фотий не мог дать Владимиру первого митрополита. Фотий умер за 90 лет до сего великого князя (Карамзин). Однако ж см. «Обозрение Кормчей книги» бар. Розенкампфа (с. 212); см. также речь г. Крылова, о котором мы упоминали выше. К доказательствам историографа нельзя ли прибавить еще одно: откуда взялись в наших уставах десятины, о которых в «Истории греческой иерархии», кажется, нет и помину? Самые слова ггискугг, пискуггия едва ли зашли к нам из Византии и едва ли при Владимире.
е Обозрение Кормчей книги в историческом виде. Сочинение барона Розенкампфа. Издано Обществом истории и древностей российских. М., 1829.
О главнейших трудах по части критической русской истории
341
любопытного и важного сочинения «Русские в своих пословицах» И. М. Снегирев, посвятивший много лет на собирание материалов о русских суеверных праздниках и обрядах, в 1837 г. приступил к изданию полной «Русской геотрологии» (праздникасловия). Любители и знатоки отечественных древностей уже отдали должную хвалу труду почтенного автора.
Господин Кеппен давно порадовал нас обещанием — выдать сочинение о названиях рек, которое может служить к пояснению истории переселения народов'*. Сочинение еще не вышло; но мысль свою г. Кеппен не втуне высказал: наши ученые принялись за нее деятельно, — и г. Надеждин представил уже прекрасный «Опыт исторической географии русского мира»11. Кроме географических следов бытия народов, на неизмеримом пространстве Русского царства есть другие, также ясные, также глубоко протоптанные следы племен, может быть уже давно исчезнувших. Это курганы или вообще насыпи, известные под разными именами. Важность их для истории очевидна; потому не только частные люди, но само правительство обратило на них внимание, и ученый Ходаковский, как известно, был выборным от него человеком для антикварного путешествия по России в 1820 и 1821 гг. Эти памятники — сопки, курганы, скифские могилыс — принадлежат разным временам и разным народам, в бесчисленном множестве рассеяны как по Европейской России, так и по Азиатской. 7 аким образом, и земля Русская и воды русские представляют нам обильные материалы для работ археологических. Кроме Ходаковского, этим предметом занимались у нас многие. Гер. Фридр. Миллер, Штраленберг, Паллас, Гилденштедт, Георги, Зуев, Бакмейстер, Бларамберг, Ледебур, Шерер и другие ученые дают столько важных материалов, что можно, кажется, приступить к совокуплению их в целое, в систему, чего ожидаем от г. Кеппена, который посвятил себя изучению отечественных древностей исключительно. Много также любопытных статей по этому предмету находятся в периодических изданиях: в «Сыне Отечества», в «Историческом, статистическом и географическом журнале», в «Журнале Министерства внутренних дел» и пр. Кроме того, много сочинений по час- *
Список русским памятникам 11. Кеппена. М., 1822.
*’ Библиотека для чтения. 1837. Июнь.
с См. в Bulletin Scienfi пашей Академии наук (т. 1, № 18) статью г. Кеппена «Ueber lumuli in Russhnd». Audi ist es warscheinlicli, — замечает почтенный автор, — dass das Wort mogila, oder Inoliilca arabischen Ursprungs ist... Ihren Namen liaben die Kurgaue vom latarischen gur, kiir oder kyr (Anhohe, Huge!, Grab) und Chane (Hans), was also zusammeu so vielxils Grabshans bedeutet”^4.
342
Л. Ф. Федотов
ти древностей находятся еще в рукописях, хранящихся в библиотеках публичных и частных8.
Что сказать о других вспомогательных исторических науках? Нумизматика есть еще такая наука, которая ожидает творца. У Щербатова, Шлёцера, в «Опыте повествования о древностях», в «Истории государства Российского» находим только материалы, более или менее пригодные для дальнейших нумизматических исследований; но труды профессора Каченовского, барона Шодуара, г. Черткова проливают новый яркий свет на монетное дело в нашем Отечестве. Ожидая важных пособий от Археографической комиссии, можем надеяться, что нумизматические наши сведения, теперь бедные, отрывочные, скоро сольются в стройную систему — в науку1’. Дипломатика, палеография и другие вспомогательные знания — необходимые пособия для отличения подложных документов от достоверных — у нас находятся еще в младенчестве. Скоро ли явятся у нас свои, русские Мон-фоконы?..
Вот как шла историческая наука в России! Значительная часть важнейших вопросов подвергнута строгому испытанию и решена окончательно; еще большая занимает современную деятельность умов русских, которые, сталкиваясь и жарко споря между собою, доказывают убедительно, что благоприятное время настало для нашей истории. И действительно благоприятное! Правительство наше, всегда первое на пути науки и образования, теперь особенное обратило внимание на древние письменные памятники отечественного дееписания. По воле монарха на всех концах неизмеримой Его державы разбирают государственные и частные архивы и библиотеки; Императорское общество истории и древностей при Московском университете, видимо, приближается к своей цели; ревностно издавая летописи, драгоценные по содержанию, Комиссия печатания государственных грамот и договоров, свято исполняя завет незабвенного графа Румянцева, вскоре может быть обрадует нас изданием новых приготовленных работ своих; Министерство народного просвещения напечатало четыре тома Актов, собранных Археографическою экспедициею; Археографическая комиссия составила план обширный, ревностно приступила к работам... Кто
‘‘См.: Кспнсна «Ueber Tumuli in Russland». В отношении к нашим древностям очень важен также систематический «Очерк русской старины» г. Устрялова (см. его «Историю», ч. 2).
Ъ Примечание. В грамоте Святослава Ольговича 1137 г. упоминается «пол гривны вол-жскаиа». См.: «Обозрение Кормчей книги» барона Розенкамнфа (с. 218). Замечено ли это нашими нумизматами? Еще заметка. Св. Алексий пишет: «Черкизово сельцо куплено па мое серебрецо» (И1 Р. 1-е изд. 1.5. 11рим. 397).
О главнейших трудах по части критической русской истории
343
же умными очами просмотрит книги ветшаны, в которых хранится и «велико стыденье» предков наших, и мудрость православных царей, которые «трудом своим великим» хранили Русскую землю? Кто «начнет повесть сию» и кто «числа положит»?..
ПОЛОЖЕНИЯ
I
Русские после других европейцев начинают критически обрабатывать свою историю; но летописи наши, писанные на родном языке и непрерывно продолжающиеся от XI до XVII в., составляют такое сокровище, каким немногие из европейцев могут похвалиться.
II
Достоверность Несторовой летописи, служащей почти единственным домашним источником русской истории до начала XII в., не подлежит сомнению.
III
Историческая критика начинается у нас с Байера, который собственным примером указал, где искать источники и как ими пользоваться.
IV
Миллер не имел способности критика (был доверчив); но, обратив внимание на важнейшие статьи нашей истории, по возможности, обработал их и, указав на новые источники, открыл своим преемникам обширное поприще для работ исторических.
V
Шлёцер ознакомил нас с правилами исторической критики, но только низшей; приучал и научал издавать и объяснять летописи (и вообще письменные исторические наши памятники); но он же надолго дал уму русских одностороннее направление, т. е. задержал нас в ходе исторических исследований.
VI
Вопрос о происхождении руси, различно решаемый, но еще не решенный, требует новых изысканий: без того спорам прекратиться невозможно. Положение Байера поддерживают в наше время преимущественно Круг и Френ. Ломоносовское мнение о славянизме варягов и руссов приметно усиливается: большинство голосов на его стороне.
344
Л. Ф. Федотов
VII
Договоры Олега и Игоря можно почитать действительными. Сомнения Шлёцера касательно их хронологии уничтожил Круг. Другие сомнения Шлёцера также естественно уничтожаются, особенно после новейших исследований Эверса.
VIII
Русскую Правду удовлетворительно объяснил Эверс.
IX
«История государства Российского» Карамзина есть неоцененная сокровищница исторических материалов, до него или недоступных, или (большею частию) неизвестных; но в критическом отношении она имеет ощутительные недостатки.
X
Вспомогательными историческими науками у нас стали заниматься очень недавно; несмотря на то, некоторые из них обработаны удовлетворительно, но только по частям, в отрывках.
XI
Наше время, по преимуществу, есть историческое время. Доказательство — в деятельности умов, направленной к исследованию русской жизни во всех многоразличных ее проявлениях.
Н. А. ИВАНОВ
ИВАНОВ Николай Алексеевич (1813, Нижний Новгород — 30.03.1869, Дерпт) — историк, доктор философии, профессор Казанского и Деритского университетов. Родился в семье канцелярского служителя. Учился в Нижегородской гимназии, затем с 1830 но 1833 г. в Казанском университете на словесном отделении философского (позднее историко-филологического) факультета. Окончил университет со степенью кандидата. Для подготовки к профессорскому званию Иванов в 1833 г. поехал в Дерпт, где прошел «строгую философскую и историко-критическую школу». Его статьи на немецком языке, посвященные русским древностям и статистики, были напечатаны в «Dorpat. Jahrbitcher» и заслужили одобрение ученой немецкой критики. За диссертацию «De Cultus popularis in Rus-siria origines et progressus...» Иванов получил степень доктора философии.
В Дерите Иванов познакомился с Ф. В. Булгариным и публиковался в его газете «Северная пчела». При участии Иванова Булгарин начал под своим именем издавать многотомный труд «Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях» (СПб., 1835—1837; вышли 4 книги по истории и 2 книги но статистике, текст которых, было доказано впоследствии, принадлежит Иванову). Специалисты называли этот труд «в высшей степени замечательным», построенном на чрезвычайно верной мысли: русская история должна быть изучаема в связи со славянской и вообще европейской историей.
В апреле 1839 г. Иванов был назначен в Казанский университет экстраординарным, а с 1843 по 1855 г. — ординарным профессором но кафедре русской истории. В те годы в университете не хватало профессоров, Иванову пришлось одновременно читать лекции по русской истории, всеобщей (Античность, Средние века и Новую историю) и по истории философии. Кроме общих курсов, он читал и специальные, в том числе курс по русской историографии. Характеризуя этот рукописный курс, В. С. Иконников признавал, что «нельзя не отдать должного уважения автору, сумевшему впервые обстоятельно и подробно изложить общий ход развития науки русской истории, указать литературу рассматриваемых вопросов и критически отнестись к мнениям писателей» (И конников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1891. Т. 1. Кн. 1. С. 263*—264*).
В 1842 и 1843 гг. Иванов был командирован в Петербург и Москву для работы в библиотеках и архивах попечителем Казанского учебного округа М. Н. Мусиным-Пушкиным. Это, но словам Иванова, открыло ему «средства к изучению драгоценных памятников русского дееписания». Иванов задумал написать для своих слушателей серию статей о важнейших исторических источниках. Однако опубликовать удалось лишь две: «Краткий обзор русских временников, находящихся в библиотеках петербургских и московских» и «Общее понятие
346
Н. Л. Иванов
о хронографах и описание некоторых списков их...». Профессор намеревался так же подробно рассмотреть степенные книги, сборники, кормчие, Русскую Правду, патерики, портфели Кера и Миллера.
В Казанском университете Иванов занимал ряд ученых и учебных должностей. В 1844 г. его назначили руководителем по истории, географии и статистике при университетском педагогическом институте; в 1853 г. он являлся членом комиссии по составлению истории Казанского университета в связи с приближавшимся 50-летием его деятельности (1854); с 1856 по 1859 г. был деканом юридического, с 1854 по 1855 г. — историко-филологического факультетов. Неоднократно Иванов читал публичные лекции о Петре Великом, его преемниках до Екатерины II, курс русской истории.
С 1856 по 1859 г. Иванов был профессором русской истории в Дерптском университете. Однако с 1850-х гг. начался заметный спад в его преподавательской деятельности. Несколько лет он пробыл в отставке, потом был учителем русской истории и русского языка в Митавской гимназии. В начале 1869 г. его вновь пригласили в Дерптский университет иа должность доцента русской истории. Но Иванов не успел прочитать ни одной лекции: 30 марта 1869 г. он скончался... Последней его работой стала «Программа преподавания русской истории в гимназиях Дерптского учебного округа» (Дерпт, 1869). Автор очерка о Н. А. Иванове в «Биографическом словаре профессоров и преподавателей императорского Казанского университета» (Казань, 1904) Д. А. Корсаков сделал уточняющую сноску о том, что в печатном варианте программа доведена до времени Ивана Грозного, но в рукописи освещен весь ход русской истории, и что профессор А. А. Котляревский, читавший всю программу, «удостоверяет, что она представляет полное руководство к изучению русской истории, равно полезное и для педагогических целей и для серьезных специальных занятий предметом» (ч. 1, с. 90).
ОБЩЕЕ ПОНЯТИЕ О ХРОНОГРАФАХ
Кто хотя несколько знаком с источниками русского дееписания, тот, конечно, согласится со мной, если я скажу, что хронографы принадлежат у нас к числу замечательных памятников древней исторической письменности. Основательнейший знаток отечественной старины П. М. Строев, продолжительно и ревностно изучавший литературные ее произведения, весьма справедливо дал хронографам название «Курса всемирной истории наших предков». <...>
Выше коснулся я вопроса: в каком отношении находятся хронографы к летописям? С ним, как уже замечено мною, весьма тесно соединено правильное понятие о начале русского бытописания. Предложу сперва мнения другие, потом представлю свое собственное суждение об этом важном предмете.
Общее понятие о хронографах
347
С той поры, когда и у пас почувствовали необходимость критического обрабатывания отечественной истории, само собою разумеется, что источники ее не могли остаться без исследования. Несмотря на то что первый профессор исторических наук в Санкт-Петербургской академии и первый критик нашей старины Байер, при сведениях в восточных языках, вовсе не знал языка русского, основательное знакомство с византийскими писателями открыло проницательному его уму, каких богатых пособий для уяснения древней истории России надлежит ожидать нам от тщательного изучения их. Несправедливо было бы думать, будто до него на Руси и не слыхали о византийцах, как утверждает г. Федотов (в сочинении «О главнейших трудах по части критической русской истории». [М., 1839.] С. 15). Такой отзыв достаточно опровергается памятниками нашего старинного дееписания. Заимствуя очень многое исключительно у византийцев и постоянно имея их своими образцами, отечественные бытописатели, без сомнения, понимали, кем они руководствуются. Да и возможно ли предположить, чтобы в тот период, когда народное просвещение вполне подчинялось сильному, во всех отношениях преобладавшему влиянию Византии, ее историческая литература не была известна нашим предкам, любившим словеса книжная и прилежавшим почитанию их?
Ниже рассмотрю это обстоятельнее; а здесь только скажу, что сам Байер, усердно воспользовавшись греками, римлянами, хронистами Средних веков и сагами, но не изучив русских летописей, и не подозревал, в какой близкой связи состоят они с византийскими временниками. Кстати, напомню, что поныне мы еще не дали себе удовлетворительного отчета в действительной цене заслуг сего ученого. То правда, что он совершил первый uiat на поприще критических разысканий относительно нашей древности. Однако ж надобно решить: верный ли, прямой ли путь к цели избрал Байер? Не слишком ли далеко уклонился знаменитый академик, бесспорно, einer der grossten Humanisten und Historiker seines 1ahrhundcrts' (Schlozer’s Nestor. Bd 1. S. 90), занявшись второстепенными задачами? He увлек ли надолго и нас своим громким авторитетом? Не с его ли легкого приема мы поднесь, устраняя существенные вопросы, ограничиваемся побочными? Затрудняюсь, как иначе назвать наши давние и пространные толки о руссах. Произойдет ли когда-нибудь прочный, положительный результат из нескончаемых прений об их происхождении? Я не умаляю истинных достоинств Байера; не отрицаю ни глубоких его познаний, ни поразительного остроумия, ни светлого взгляда, ни счастливого соображения, ни искусства выводить заключения из самых дробных исследований; не отвергаю, что в его изысканиях о варягах, о первой константинопольской экспедиции руссов, о начальной их родине, о географии Древней России и соседст
348
Н. Л. Иванов
венных с нею стран содержится обильный запас открытий, весьма удачных замечаний и правдоподобных домыслов; признаю справедливым мнение Шлёцера, что мы обязаны ему многими новыми и значительными известиями; согласен, что он впервые обратил наше внимание на летописи и другие исторические сочинения народов, находившихся в сношениях с Россиею, и представил примеры, как должно пользоваться ими; верю г. Френу, что китайский язык не без основания был предпочтительным предметом трудолюбивой его деятельности, ибо китайские источники в высокой степени важны для монгольского периода нашей отечественной истории; не противоречу и приговору, что ученые его рассуждения писаны прекрасным латинским слогом и служат вечным украшением академических комментариев (Schlozer. Ibid.); прошу лишь доказать:
1) что Байер постиг мудрое намерение, обнаруженное Петром Великим в указе 16 февраля 1722 г., угадал насущные потребности русского дееписания и приступил именно к тому, с чего начинается сознательное возделывание истории каждого народа;
2) что он, пренебрегши наши летописи, не поплатился за это тяжкими промахами и что Татищев без причины упрекал его в грубых погрешностях, зависевших преимущественно от недостатка сведений в русском языке, от одностороннего, ошибочного понятия о русской старине;
3) что предположения, высказанные славным критиком касательно скифов, оправдывают лестный, но притязательный титул преобразователя наших знаний о Европейском Севере, поднесенный ему Шлёцером, и не заставляют пожалеть, что разыскания о Скифии, вопреки его надеждам, не уничтожив прежних, укоренившихся заблуждений относительно древней географии северных и восточных земель Европы, не прекратив хаотического смешения обитавших там племен, не раскрыв подлинного значения сего пресловутого названия, издавна смущавшего исследователей, умножили только господствовавшие недоумения, единственно по непростительному равнодушию к минувшим судьбам славян и к их раннему, плодотворному участию в событиях всемирно-историче-скиха.
‘ Сам Байер, при непоколебимой вере в непогрешность решений своего критического трибунала, чувствовал необходимость признаться, что вопрос о загадочных скифах есть камень преткновения для этнографических изысканий. В сем случае не позволительно спорить с ним, тем более что собственные его исследования обилуют замечательными доказательствами справедливости этого мнения. Воздадим же должную благодарность Шафарику, который не устрашился частых падений своих предшественников, ревностно взялся за спорный предмет, неотразимо опроверг ложные толкования пристрастных критиков и предложил такие выводы, о коих прежде по закостенелым предупреждениям и не помышляли. Впрочем, не скажу, чтобы после первенствующего ныне славянского ученого уже нечего было делать на сем поприще; превосходный опыт г. Надеждина возбудил во мне столько ожиданий, что я не могу утверждать это.
Общее понятие о хронографах
349
Наконец, 4) что направление, предназначенное им критическим занятиям русской историей, не отклонило нас от главной цели, не повлекло к отчуждению от национальных интересов, еще более от духовного общения с соплеменниками, не поселило в наших умах робкого недоверия к собственным силам и убеждения в неизбежности постороннего руководительства, а чрез это не замедлило развития в нас самостоятельных идей о нашем прошедшем, об элементах народной жизни, о нашей доле в ряду прочих деятелей, — идей, которых нельзя приобрести заимствованиями и которые даются лишь несомненным упованием на свое сердце, на свою мысль, на свое нравственное призвание.
Покуда Байер истощал необыкновенно богатые средства, коими обладала его ученость, в неутомимых исследованиях о скифах и сарматах, варягах и чуди, покуда он усердно наводил справки в Геродоте и исландских сагах, во франкских хронистах и византийских историках, покуда сей дальновидящий критик изощрял свое остроумие даже над такими задачами, которые нимало не имеют связи с русскою древностью, Татищев посвятил свои тридцатилетние и неусыпные труды тому, что, будучи важнейшею, существенною необходимостью, долгое время укрывалось от внимания как соотечественников его, так и иностранцев. Без высших взглядов, без взыскательного прагматизма, без помыслов о всеобщих законах, по коим долженствует развиваться гражданственность, без хлопотливых попеченей о сладкоречии, он, проникнутый любовью к русскому дееписанию, воодушевленный глубоким уважением к Петру Великому, пламенея желанием пред целою Россиею выразить ему благодарение и радея о умножении чести народной, не в ученых ссылках на греков и римлян, но в русском чувстве, в русском уме нашел живоносный источник тех благородных побуждений, которые неослабно поддерживали его среди деятельности продолжительной и, не подлежит сомнению, чрезвычайно полезной. Прискорбно подумать, каким укоризнам от современников и потомков несправедливо подвергался этот достопочтенный муж. Шлёцер, слишком торопливый в своих критических отзывах на счет наших писателей, назвал Татищева истым русским Длугошем, т. е., по собственному его толкованию, бесстыдным вралем, обманщиком, сказочником.
После сочинителя «Известия о древнейших историках польских, и в особенности о Кадлубке, в опровержение Шлёцера», излишне было бы повторять здесь, что знаменитый издатель Нестора, при весьма обширной начитанности, изумительной проницательности и беспримерном терпении, тяжко хизнул закоренелым недугом пристрастия, не всегда помнил о своей задушевной kleine Kritik, довольно часто порицал на-
350
Н. Л. Иванов
угад, порою — умышленно приводил ложные цитаты. Это давно уже доказано, и только безотчетное предубеждение доселе упорно отвергает явные улики. Но я не могу умолчать о его приговоре Татищеву, заслуживающем строгое осуждение. Нелегко вообразить себе, с какою опрометчивостью геттингенский профессор упрекает просвещенного патриота, в течение тридцати лет трудившегося для отечественной истории бескорыстно и с ревностью, не охлаждавшею даже от неодолимых преград в собирании материалов, от гнусной клеветы относительно его благонамеренности и от мелочных гонений, внушенных завистью.
Рассмотрим пристальнее мнение о нем Шлёцера; что слово, то вопиющая неправда. «Schon sett 1720 war er [Татищев], damals Schreiber, auf seine Landesgeschichte verfallen, studirte sie 20 lahre lang mit unglaublichem Fleiss, und brachte so nach und nach. vier Folianten von Ausziigen aus einer Menge von Codd, bis zum J. 1462, zusam-men»2 (Nestor. Bd 1. S. 92). He c 1720, а годом ранее Татищев начал заниматься русским бытописанием (Бутков [П. Г.] Оборона летописи русской, Несторовой, от навета скептиков. [СПб., 1840]. С. 222); не писарем состоял он в 1720 г., но капитан-поручиком артиллерии и получил в заведование сибирские горные заводы, принадлежащие казне (Ibid); не 20, а 30 лет продолжал свои добросовестные изыскания, с 1719 по 1750, т. е. по самый год смерти; mit unqlauhlichem Fleiss^ — да, усердие Татищева действительно покажется нам невероятным, если не забудем, сколько препятствий на каждом шагу встречал тогда тот, кто пытался приобрести старинные рукописи, хранившиеся в крепкой тайне, как значительнейший государственный секрет, следовательно, неумыт-ному ценителю чужих подвигов не мешало бы, поудержавшись от хулы, почтить признательным одобрением труженика, который, невзирая на ограниченные способы, не страшась никаких препон, не смущаясь ничьими подозрениям, и успел постоянством и силой воли совершить несравненно более, чем все его предшественники, многие из преемников, не говорю о сверстниках; aus einer Menge von Codd4. Надлежало бы присовокупить, что между сими списками были такие, кои после, к сожалению, невозвратно утрачены и коих потеря поныне ощутительна для вашего дееписания"’; bis zum J. 14625 — неточно, потому что сводная
’Татищев имел в руках списки: Раскольничий (до 1197 г.), Голицыпский (оканчивается 1198 г.) и Иосифовский (ярославского архимандрита Иосифа). 11ервый остался в Сибири у своего хозяина; второй пропал в 1737 г., когда Бирон и его клевреты похитили лучшие манускрипты из библиотеки князя Дмитрия Михайловича I олииына при отобрании в казну имения этого вельможи, подпавшего в то время в опалу (f 1758 г. в Шлиссельбурге, граф Толстой'купил после него около 200 рукописей); подлинник третьего самим Татищевым подарен Лондонскому ученому обществу, а копия представлена в
Общее понятие о хронографах
351
летопись Татищева объяснена собственными его примечаниями только до 1238 года, остальное — сырой еще материал, но идет далее 1462 г., как видно из экземпляра, находящегося в библиотеке М. П. Погодина, который извещал об этом в Москвитянине. «Immer eine brauch-bare Arbeit (jedoch den 4-sfen Theil von Skyfhen und Sarmaten etc. au.s-geschlossen), — говорит потом Шлецер, — wenn gleich der Mann gar keine Studien hatte, kein Wort Lafein, und nicht einmal eine neuere Sprache, ausser der deutschen. verstand» (Nestor. B<1 1. S. 93)6.
Почти тридцать лет, в большом числе списков, по рукам читателей из разных классов народа ходил примечательный труд Татищева, и тем неоспоримо доказал свою годность. Болтин, по приговору даже притязательного критика, великий знаток русской истории, исполненный остроумия, глубоких и многосторонних сведений, отдавал ему нелицеприятную справедливость, последовал его указаниям, непрестанно ссылался на него, стало быть — eine brauchbare ArbeitP Миллер, коего слишком полувековая, усердная деятельность на поприще отечественного дееписания невольно возбуждает удивление, по конец своей жизни питал чувства искреннего уважения к Татищеву, чтил его заслуги, предрекал им бессмертие, называл их общеполезными и с нетерпением ожидал, чтобы «История Российская», странствовавшая по свету в жалких копиях, отягченных вставками, прибавлениями, даже умышленными подлогами, появилась в печати, итак — immer eine brauchbare Arbeit^
А если сообразить, что имелось до Татищева, как обстояло все современное ему [состояние истории]!.. В школах, постепенно распространявшихся в XVII, преимущественно же в начале XVIII столетия, преподавание русской истории с каждым годом делалось необходимым
Санкт-Петербургскую академию наук, где давно потеряна (Ист[ория] Росс| инская]. 1. 1. С. 60—62, 64; И редъизвеш,ение к Правде Русской напечатано в «11родолжении Древней Русской Вивлиофики». Г. 2. С. 4; Бутков [11. Г. Оборона...] С. 214—215). Скептики отрицают существование сих списков, но без доказательств. I атищев знал и другие, о которых теперь нет даже слуха, например список, доведенный до 1384 года и бывший собственностью Артемия Волынского; у Еропкина — 11олоцкий список; у Хрущева — Смоленский; в Новгороде, у диакона Архиерейского дома, — Новгородский (древний) (ср.: История Российская. 1'. 1. С. 42, 58—60, 64; Бутков (II. Г. ] С. 227). Несколько летописей, не известных никому, кроме владельца, истреблены пожаром в I рибапове, селе Татищева (Стриттер, в предисловии к «Истории Российской»). Спрашивается: отвергнуть ли сведения, почерпнутые им из этих временников, как произвольные его выдумкой, или признать их истинными? Миллер и Болтин, два очень важных авторитета, не сомневались в правдолюбии сего заслуженного сановника, коему поручались доверенные должности (например, управление Астраханским краем); Лерберг отзывался о нем с похвалою; г. Бутков защищал его весьма убедительно. Разве недовольно этого, чтобы напрасными поклепами не пятнать память мужа, неутомимо подвизавшегося па пользу русской истории?..
952
Н. Л. Иванов
условием образования; но где руководства? Любовь к сказаниям о былинах привлекательной старины никогда не угасала в сердцах высших, просвещеннейших сословий, знание Священного Писания и преданий отеческих издревле признавалось у нас главным основанием воспитания; но летописные сборники, содержавшие в себе разнохарактерные отрывки, составлявшиеся из известий, отовсюду заимствованных наудачу и весьма часто без малейшей связи, не могли уже ни воодушевить сей благотворной любви, ни удовлетворить этого плодоносного знания; других пособий не существовало, и Синопсис архимандрита Гизеля, чреватый баснями, взятыми у Стрыйковского с братиею, недаром оглашенный чудовищным (Schlozer Nestor. Bd 1. S. 88), в течение слишком 80 лет полновластно распоряжался здравым смыслом, был и единственною учебною книгою, и исключительным домашним чтением. Упоминать ли об иноземных писателях нашей истории, предшествовавших Татищеву? Сам Шлёцер, негодуя на них за то, что пускались повествовать о русских происшествиях без предварительного изучения языка и без надлежащего знакомства с источниками, утверждает: «нп-verzeihlich war’s, class sie schrieben»9 (Ibid. Bd 1. S. 90). Непростительно, потому что московская и российская истории, сочиненные за границей в XVII и XVIII столетиях, не сообщая ничего дельного, изумляют лишь пестрою смесью невежества, легкомыслия и грубой лжи.
Спустя год после того, как Татищев предался отечественному бытописанию, гельмштадтский профессор Трейер напечатал «Einleitung zur Moskovitischen Historic»^®. Немудрено угадать, каково это введение, когда смелый геттингенский критик удивлялся его отважности. Не имея понятия о наших летописях, Трейер со слепою доверенностью пользовался скудными замечаниями путешественников, посещавших Россию, или, как выражается Шлёцер, ein Blinder Hess sich von Blinden leiten (Ibid. Bd. 1. S. 89)11. Любопытно посмотреть, чем тогда ознаменовала себя Санкт-Петербургская академия наук, в которой находилось особое историческое отделение. Коль, разумев кое-что по-русски, издал, подобно Трейеру, «Introductio in historiam et rem litterariam Slavorum»; но и сие введение, будучи не лучше прежнего, нимало не вело ни к познанию нашей истории и литературы, ни к рассеянию густого мрака, скрывавшего от иностранцев минувшие судьбы нашего Отечества. Что значит, к чему приведут эти клочки, налетом, схваченные там-сям и на живую нитку сшитые зловещим Introductio, или Einleitung?^ Не ими обогащается область ведения; не они споспешествуют возниканию национальных воззрений на прошедшее; не им и уничтожить вековые предрассудки! Принятие Байером звания академика не переменило положения дела. Знаменитый лингвист, с беспримерною ревностью трудившийся над китайской грамотой, не обратил внимания на русский
Общее понятие о хронографах
353
язык, не позаботился о русских временниках, ни о прочих материалах русского дееписания, удовольствовался только темными слухами о них, порою перепадавшими к нему от бестолковых переводчиков, пытливо разобрал эллинов, римлян, византийцев, скандинавские саги и франкские хроники, зорко отыскал отчизну руссов, обстоятельно наведался о тождестве Кия с готским владетелем Книвом, противником Деция, искусно разместил финнов по удобным жительствам, разглядел всю подноготную в туманной Скифии и упустил лишь из виду невечернее светило русской истории — Нестора]
Не спрашивайте ученого профессора древности, из каких стихий сложился наш быт общественный и домашний; как восприял христианство в свою почву, удобренную покорностью власти князей, почтением к мужам, убеленным сединами, повиновением старейшему в роде, семейным согласием, нерушимым по крепости супружеского союза и по взаимному уважению, на котором он прочно утверждался, кроткими нравами, привязанностью к мирным занятиям, так полно, так искренно выразившеюся в задушевных песнях, поныне неразлучных спутницах нашего трудолюбивого простолюдья, и какие произрастил плоды, согретый жизненосною теплотою православной веры; чем соблюлось чудное внутреннее единство Руси в ту пору, когда, под влиянием удельных усобиц, совершалось ее внешнее раздробление, какое значение в истории нашего Отечества имеет сей Смутный период и в каком отношении является не только важным, но даже необходимым для его преуспеяния на поприще гражданственности, для повсеместного развития частной самостоятельности племен, чтобы после перейти к самостоятельности народной, к стройной целости государственной; как отпечатлелось на характере предков наших роковое татарское иго, что сохранило коренные их свойства неприкосновенными и тогда, когда легло на них тяжкое насилие завоевателей; где зачалось возрождение гибнущей России, откуда ей, косневшей во мгле рабства, воссиял отрадный луч освобождения; каким образом Москва собрала разъединенную Русь, прекратила слабое существование разрозненных княжеств, окрылила подавленную национальность, вызволила Восточную Россию и от постыдного ярма ордынского, и от грозных посягательств воинственной Литвы, завладевшей Северо-Западом русским, сделалась средоточием единодержавного, независимого, могущественного царства; чьею необоримою помощью спаслось оно в печальную годину искушения, когда, по прошествии блестящих времен Иоаннов, среди обстоятельств, в высшей степени благоприятствовавших законодательным преобразованиям, распространению просвещения, увеличению политического веса нашего в Европе и Азии, внезапно разразилось над нами новое бедствие, готовое опять поработить нас чуждому владычеству, предать наше Отечест
354
Н. Л. Иванов
во, с его нетленною святынею, с неистощимыми вещественными и нравственными его средствами, с его славою, стяженною подвигами мудрых правителей, в жалкую добычу иезуитам, ляхам и крамольной сволочи, безнаказанно злодействовавшей при гибельном нестроении государства, при немощных мерах правосудия, при необузданном самоуправстве честолюбцев; как, по окончании этого испытательного перехода от старого владетельного дома к новому, Богом избранный юный царь врачевал глубокие раны Русской земли, изъязвленной смятениями безгосу-дарного времени, утверждал единодушие, водворял мир, укреплял силу закона, ослабленную своеволием, оживлял едва не иссохшие прививки европейской образованности, отстраивал опустошенные города, возобновлял разоренные храмы, способствовал успехам торговли и промышленности; какими деяниями достопамятнейший из царей Древней Руси, Алексей Михайлович, дальновидный в политике, благоразумный по управлению, решительный на войне, возвратил отторгнутые области, присоединил к Москве Белоруссию и Малороссию, внушил соседним державам уважение к русскому имени, какие прилагал старания о законодательстве, об организации войска, о просвещении подданных, об обширнейшем развитии торговых оборотов, об усовершенствовании художеств и ремесел, что приготовил для прочности предстоявших внешних и внутренних реформ; какие труды подъял гениальный Петр, чтобы пересоздать Россию, почать свежий фаз ее исторического бытия, насадить в ней семена образования новоевропейского, возвысить ее на чреду первенствующих государств, доставить ей весьма значительное участие в ходе дел нашей части света и покинуть потомству надежные ручательства в великой, светлой будущности, в том, что Отечество наше, какие бы ни случились с ним перевороты, не сойдет с завидной ступени, на которую он возвел его своими неимоверными попечениями; о всем этом, столь близком вашему сердцу, так благотворном для уяснения народного самосознания, столь поразительном и для стороннего мыслящего наблюдателя, не спрашивайте ученого Байера: у него нет ответа на ваши докучные вопросы; созерцательный его дух абсолютно погрузился в таинственную Скифию!
Подивитесь же, когда станут заявлять вам: «естественно (?), исследования свои Байер должен был начать с древнейшего периода русской истории, периода темного, запутанного и, следовательно (!), представлявшего более работы уму исследователя (!!)». Очень естественно! Подивитесь и упрекам, падающим на отечественных наших писателей за то, что не умели воспользоваться примером Байера. Превосходный он языкцведец; но не пытайтесь встретить в его сочинениях правильный взгляд на состав родного вашего слова, на развитие грам
Общее понятие о хронографах
355
матических его форм, на его отношения к другим языкам: отличный филолог, забыв рассудительное замечание Лукреция — luvat integros accedere fontes Atque haurire13, не стыдился подчиниться зависимости от невежественных толмачей.
Величайший он литератор своего века; но не покушайтесь найти в его творениях, обреченных вечно украшать академические комментарии, даже и обмолвки о старинной письменности русской. Поверят ли, что первостатейный историк, якобы положивший краеугольный камень нашему новейшему дееписанию, увлекший всех своим критическим направлением, сделавший свои приемы обязательным постановлением для каждого, занимающегося русскою историею, и устремивший общее внимание на основательное обрабатывание ее, обладал таким запасом начитанности в нашей исторической литературе, что затруднялся различить Временник от Степенной книги, не говорю уже, чго он нисколько не был в состоянии определить ни древности, ни подлинности источников...
Вот предтечи и сподвижники Татищева; вот что имелось до той поры, когда появился в свет его поистине годный свод летописей! Изрядный груз нелепых известий о нашем Отечестве; совершенное незнание прошедших его судеб; длинные, широкие, иногда и высокие толки о побочных предметах нашей истории; земля же Русская бе невидима. Поэтому немудрено, что добросовестное произведение почтенного ревнителя народной славы, будучи плодом тридцатилетних, неусыпных его забот, immer eine brauchbare Arbeit14. Впрочем, к сему отзыву Шлёцер присовокупляет: jedoch den 1-sten Theil von Skythen und Sarmaten etc. ausgeschlossen1^. Охотно отказываемся от этой посильной дани, уплаченной Татищевым требованию своего времени; уступаем, кому угодно, и мнение, высказанное им, что «Нестор, когда прилежно его рассмотрел, то не иначе, как финнов под именем варяго-руссов разумеет» (История Российская. Т. 2. С. 362). Wenn gleich der Mann gar keine Stu-dien hatte1(>; неправда, потому что Петр Великий в 1704 г. посылал Татищева за границу, в числе молодых людей, подававших о себе прекрасные надежды, и он, как позволительно ожидать, небесполезно прожил там; в 1724 г. снова отправили его в Швецию и Данию, чтобы обозреть горные заводы; доктор Лерх, познакомившийся с ним в 1744 г. в Астрахани, свидетельствует об основательных его познаниях в немецком языке; на коем он свободно объяснялся, также в философии, математике и особенно в истории; сверх сего, Татищев был сведущ в языке польском; притом, надобно согласиться с г. Бутковым, что беспристрастный читатель, вникнув в его труды по истории, географии и законоведению России, не усомнится признать в нем благоразумие и просвещение ([Бутков П. Г. Оборона...] С. 222— 223).
356
Н. Л. Иванов
Kein Wort Latein verstand^: но что выиграло русское бытописание от латыни Трейера и Коля? Далеко ли подвинул его вперед изящный латинский слог Байера? Не могу одобрить и того, что Шлёцер слитком поспешил назвать сочинение Татищева компиляциею. Нет, он не простым перелагателем летописей представляется нам; напротив, у него резко обнаруживается заботливость оценить их достоверность, сравнить разноречивые показания, и из этих сравнений вывести окончательный результат. Ему известно уже, что критика небезнужна, дабы басен за истину не принять. По приговору Лерберга, 1 атищев до такой степени простирал свою осмотрительность, что сведения, сообщаемые чужеземными историками, вносил только в примечания, хотя он сам и почитал их справедливыми (Критические исследования. С. 229). Его любовь к правде столь велика, что он откровенно сознавался в недостатках своей истории, а желание совершенства так горячо, так искренно, что ему и на мысль не приходило утаивать их. Чуждый самонадеянности, Татищев убедительно просил соотечественников присылать в Академию наук все то, что в состоянии содействовать или исправлению, или дополнению сводной его летописи (История Российская. Т. 1. С. XVI, XXII, 64).
Пламенный патриотизм, которым он постоянно воодушевлялся среди неутомимых разысканий, не препятствовал ему здраво судить об обязанностях дееписателя, долженствующего изучать события других народов, ибо без знания иностранных историй своя не будет ясна и достаточна. Нерасположение к Татищеву, пробивающееся наружу в каждой строке критического решения геттингенского профессора, в такой мере запальчиво, что он не воздержался намекнуть, будто две случайные причины способствовали укоренению высокого понятия об «Истории Российской»: во-первых, слухи о свободомыслии ее сочинителя, во-вторых, запрет, которому она подверглась. Но неужели и Миллера, и Болтина привлек к себе воображаемый либерализм I ати-щева? Неужели автор «Примечаний на Леклерка», всегда движимый усердием к истине и Отечеству, неумолимо уличивший наглого французского враля, единственно по сему побуждению явился громким провозвестником татищевских толков о родстве варяго-руссов с финнами? Не отрицаю, что некоторые из современников Татищева хулили, даже старались заподозрить благонамеренный, патриотический его труд; сам он писал, что одному это, другому иное не нравилось в его рукописи; но если «История Российская», как уверяет Шлёцер (Nestor. Bd 1. S. 93), handschriftlich ging aus einer Hand in die andere, lange war das Orakel alter Lietopissen-Leser, und ist es гит Theil пос/i18, то сему виною не свободомыслие, не запрет, а уменье постигнуть насущную потребность народа и удовлетворить ей по возможности. Lietopissen —
Общее понятие о хронографах
357
Leser; не издеваться над этим, но радоваться надобно, что тогда находились охотники до подобного занятия, потому что оно несравненно плодотворнее, чем чтение ученых рассуждений о Скифии, щеголяющих изяществом латинского слога.
Упомяну еще об обстоятельстве, о коем геттингенский критик умолчал скорее с умыслом, нежели по неведению. Творя неумытную расправу и произнося строгие укоризны, почему он лишил обвиняемого всех средств к оправданию, допускаемых законом? Почему отказался разобрать внимательно:
1) что «История» Татищева начата печатанием чрез 18 лет по смерти сочинителя, притом не с подлинника, который потерян, но с весьма худой копии;
2) что при издании ее многое исключено и выпущено, как либеральное, немалое также искажено и переиначено, как ошибочное, а посему и нельзя утвердительно сказать, что собственно принадлежит автору, что приобщили переписчики, что или выкинула, или вставила редакция и от кого произошли нередко усматриваемые противоречия между текстом и примечаниями; наконец,
3) что у Татищева были недоброжелатели, за коих невозможно поручиться, чтоб они не утучняли разных списков его манускрипта подлогами, вымыслами, несообразностями, явными, вопиющими нелепостями, — все равно, лишь бы уронить доброе мнение о нем, поколебать доверие к нему и запятнать его честное имя?
Почему же, повторяю, Шлёцер, ученый муж, глубокий знаток латыни, не коснулся этого объяснения, дающего иной оборот процессу Татищева?.. Без сомнения, по той достаточной причине, по которой сей законодатель нашей истории не задумался вздорные, бессмысленные бредни Кадлубкова комментатора вменить в преступление самому Кадлубку, утаив заглавными буквами напечатанное слово Commentarius и умышленно приведши ложную цитату, чтобы подкрепить свое ложное осуждение. (Ср.: Известие о древнейших историках польских, и в особенности о Кадлубке, в опровержение Шлёцера.)
Не без основательного побуждения столь продолжительно останавливался я на Байере и Татищеве. Мне хотелось: во-первых, определить настоящую цену заслуг славного академика, коему доселе приписывают начало критической разработки отечественной нашей истории; во-вторых, показать, как скороспелы, как смелы приговоры знаменитого издателя Нестора, как живо они напоминают нам увещание, сделанное им самим, чтоб мы не полагались ни на чье уверение, но осмотрительно испытывали каждую мысль, кто бы ни высказал ее, ибо в разумном цар
358
Н. Л. Иванов
стве ведения нет ничего вреднее авторитетов*; наконец, в-третьих, воздать должную справедливость почтенному соотечественнику, который, невзирая на многие и сильные преграды, неуклонно стремился к своей цели, принес несомненную пользу русскому бытописанию.
Я очень далек от того, чтобы почитать Татищева истинно историческим гением (Зиновьев [А. 3.] О начале, ходе и успехах критической российской истории. [М., 1827]. С. 54); еще менее могу согласиться с отзывом, будто он превзошел и опередил современников (Федотов [А. Ф.] С. 43); но, не увлекаясь безотчетными похвалами, легко приводящими к преувеличениям, я твердо убежден, что направление, коему следовал Татищев, существеннее и важнее, нежели разрывчатые, побочные изыскания Байера. Не будучи ни великим ученым, ни всеобъемлющим критиком, руководясь только здравым русским смыслом, прислушиваясь лишь к внушениям патриотического чувства и признавая отечественную историю любезнейшим занятием, первый правильно угадал настойчивые потребности народа и удовлетворил им по средствам, находившимся в его распоряжении; обширная ученость второго, расточительно издержанная, большею частию, на предметы посторонние для нашего дееписания, поселяет в нас одно недоумение, чего ради гибель сия быстъ.
После такого длинного эпизода, обращаясь к задаче, мною избранной, нахожу, что уже Татищев допытывался, как началось русское бытописание. По его исследованиям оказалось: 1) что Нестор есть древнейший между русскими историками, но единственно потому, что полный список летописи преподобного, с означением его имени, открыт свету прежде Иоакимовой, и 2) что киевский летописец конечно не со
К сожалению, и незабвенный историограф не принял на себя защиты I атищева. 11од-давшись недоказанным нареканиям, которыми Шлёцер щедро осыпал сего правдолюбивого труженика, Карамзин не оценил полезной его деятельности, часто даже сомневался в истине сообщенных им известий. Что же вышло? 11риведем самый разительный пример: историограф не поверил рассказу 1 атищева об узаконениях 1597, 1601 и 1606 гг. касательно крестьян, а ныне знаем не только современные списки этих законов, но и подлинник одного из них. Выставив сей пример, г. Бутков присовокупил, что критика заподозрила бы конечно и показание Iатищева относительно узаконений Иоанна III, если б экземпляр их, поныне единственный нс был отыскан в 1817 г. ((Бутков 11.Г. Оборона...] С. 224). Замечательны также слова г. Буткова: «Стриттер и Карамзин нередко ссылаются на харатейный 1 роицкий летописный список, найденный в библиотеке Троицкой лавры, оканчивающийся Елисеевым нашествием на Москву, в 1408 г. Этот список сгорел в Москве, в нашествие французов, почему скептики могут теперь и ему не верить» ( Гам же. 11рим. 496). Господин Бутков заявил еще, что он в состоянии устранить все напраслины, взведенные на [атищева. Покорнейше просим его об этом, особенно же о критическом рассмотрении нерешенной тяжбы ио поводу Иоакимовой летописи. Мы говорим — нерешенной, потому что общие места не признаются решениями. Л между тем доныне слышатся порою толки о сем предмете, — и какие толки! (Ср.: Библиотека для чтения. 1834. 1. 1.)
Общее понятие о хронографах
359
слов повествовал о происшествиях, а с разных временников, хотя на них и не ссылается ([История Российская]. Т. 1. С. 58—59). Жаль, что Татищев (понимавший даже, что летопись Несторова дошла до нас не в том виде, какой был дан ей самим летописателем, но с прибавлениями и сокращениями) не вникнул в это дело подробнее, да и не объяснил достаточно, как разумел он отношение Иоакима к Нестору, не рассмотрел источников, из коих новгородский повествователь почерпнул свои сведения3.
Преемник Байера в Санкт-Петербургской академии, ученый, приобретший своими трудами значительную известность за границею, неутомимый труженик, сделавший многочисленные и чрезвычайно полезные приношения отечественному нашему дееписанию, Миллер не подчинился направлению своего знаменитого предшественника, но вместе с Татищевым разрабатывал наши летописи. То, правда, первые его приемы не совсем удачны: он ошибся в самом заглавии Несторова Временника; однако ж, почти тридцать лет продолжая свои разыскания, Миллер успел достигнуть главнейшей цели, которую предназначил себе, и привел в гласность важнейшие домашние материалы русской истории. Не буду говорить здесь о несправедливостях и гонениях, испытанных им: мне придется упомянуть об этом в другом случае. Проникнутый высоким понятием о достоинстве наших летописей, Миллер непрестанно заботился возбудить общее внимание к ним. В 1755 г. он напечатал замечательную статью «О первом летописателе рос-
а Татищев представил только извлечения из летописи Иоакима, первого новгородского епископа, приехавшего в Россию с Липою, супругой св. Владимира. Крекшин утверждал, что у пего есть полный список этой летописи. Сторону 1 атищева приняли Болтин, отчасти Миллер, Елагин, Фолкнер и др.; противниками были Ломоносов, Щербатов, решительнее Шлёцер. В 4-й части Нестора, иа с. 121 и след., он говорит, что вся летопись кажется ему сказкой, сложенной монахом XVI столетия но польским источникам, и заключает: das Ding ist ja gar zu durnrn'9. (Cp.: Ibid. Bd 2. S. 301; Bd 1. S. 13: Joakim’s Narrentheidungen.) В параллель с Иоакимом геттингенский критик ставит венгерского нотариуса, сделавшегося известным с 1746 г. Любопытно, что в исходе протекшего века написана, по Иоакимовой летописи, историческая драма из времен Рюрика. Фолкнер перевел ее на немецкий язык, а Болтин приобщил к ней свои примечания. Карамзин назвал сию летопись шуткою 1 атищева. Митрополит Евгений и г. 11олевой почли ее ложною. Несмотря на это, г. Сенковский уверяет, что «последователи заносчивой Шлёцеровой критики весьма несправедливо презирают драгоценный обломок Иоакимовой летописи: он заключает в себе все условия и признаки подлинности и глубокой древности; многие его показания теперь подтверждаются старинными шведскими грамотами». Г|осподин| Бутков, признавая, что Татищев, по своей нравственности, неспособен к такому наглому обману, присовокупляет: «Доселе не хотят понять в надлежащем смысле рассказа 1 атищева, каким образом досталась ему эта находка: привязываются к 1 атищеву за слова, помещенные в примечаниях, принадлежащие неизвестно к какому именно месту текста его Истории, и будто бы означающие собственное сознание Татищева в выдумке: “Монах Вениамин токмо для закрытия истины вымышлен . 11овторяю, что сия тяжба поныне еще не решена».
360
Н. Л. Иванов
сийском преподобном Несторе, о его летописи и о продолжателях оныя» (Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие. Апрель. С. 275—298). Взгляд Миллера на первостепенный источник нашего бытописания существенно состоял в следующем:
1) «всем известно, что начало летописаний российских приписать должно Киево-Печерского монастыря монаху, преподобному Нестору»;
2) «понеже сей писатель жил в последней половине XI в. по РХ, российские ж деяния с половины IX в. описаны уже с довольными обстоятельствами, и от того времени, с точным показанием лет, когда что достопамятного случилось, непрерывно продолжаются: то сие не прекословит принятому от некоторых мнению, якобы преподобный Нестор уже застал письменные известия, по которым сочинил он свою летопись, хотя на оныя и не ссылается»;
3) «небеззнатное обстоятельство для показания важности Несторовой летописи есть то, что прочие славянские народы, поляки, богемцы, венеды и иллириане, подобной ей не имеют, ниже чтоб которая из их летописей либо древностию, либо обстоятельным и внятным объявлением происшедших дел, сей нашей предпочитаема быть могла; последующие российские писатели повторяли в продолжениях своих описанное Нестором время, по большей части собственными его словами, по крайней мере они в его описании не отважились учинить никакой знатной перемены, так сильно удостоверены были они о верности объявленных Нестором приключений: да как бы им таковыми не быть, когда и ныне никаких знатных недостатков в его летописи не видно и когда точное согласие первого нашего российского летописателя с греческими тогдашних времен историками примечаем»;
4) «что до продолжений Несторовой летописи касается, то некоторые из них не находится особливо, также и в первейшие времена не случалось быть двум или больше писателям вдруг, кои бы об одном времени писали порознь; один продолжатель следовал за другим и к концу трудов своего предка присоединял свои труды; не можно бы было иногда приметить разности, но почесть все за писание одного человека, ежели обыкновенной век человеческой не побуждал нас изыскивать оную разность; а где она есть, тут примечается более в материях, нежели в слоге; также иногда писатели и сами о себе объявляют»;
5) «до 1203 г. разные списки Несторовой летописи, также и продолжения оной, почти во всем между собою согласны, по крайней мере в том, что до главных приключений касается; в речах же почти каждой списатель по-своему переменил то, или другое, или и небольшие старинные приключения совсем выпустил, отчего, однако, в самом деле никакого замешательства не воспоследовало; потом настало время, которое не меньше над летописями, как вообще над человеческим благополучием, оказывало свое действие»;
Общее понятие о хронографах
361
6) «как Россия от времени до времени более разделяема была на разные княжения, то в каждом княжении восстали особливые писатели, кои, по обыкновению, предпочитали приключения своей страны всем другим, и только те обстоятельно описывали, а из приключений прочих стран российских больше не брали, как сколько для связания порядка необходимо надобно им показалось» (Там же. С. 275, 276, 289, 291, 292).
Изложив понятия Миллера о начале и развитии отечественного дее-писания, признаю нужным присовокупить, что он сам указал на источник, откуда заимствовал свои сведения, говоря: «мы приняли намерение объявить о преподобном Несторе и о тех, кои летопись его продолжали, отчасти из оставшихся после покойного господина тайного советника Татищева известий, а отчасти из собственного нашего исследования» (Там же. С. 278). Итак, Татищев первый догадывался, что уже до Нестора имелись письменные известия и что отец русской истории руководствовался ими при составлении своей летописи, хотя и не упоминает о них; Миллер подтвердил эту догадку". Какого же рода были сии ранние письменные пособия? Отечественные ли или иноземные? На эти вопросы ни Татищев, ни Миллер не дают ответа.
" В 1761 г. Миллер издал «Опыт новейшей истории о России» (11омещеи в «Сочине-ниях и переводах, к пользе и увеселению служащих». Январь. С. 3—63: Февраль. С. 99—154; Март. С. 195—-244.) Здесь, исчисляя и характеризуя источники нашего бытописания, он прибавляет: из летописей как Нестора, так и его продолжателей «произошло собрание российской истории столь совершенное, что никакой народ подобным сокровищем, так много лет в непрерывном продолжении включающем, хвалиться не может; по большой части прекратились списки сих летописей во время правления царя Иоанна Васильевича; в других находятся еще известия о следующих временах, кои в некоторых списках, хотя не стольким рачением и точностью, продолжены до правления государя царя Алексея Михайловича; превосходное свойство российских летописей состоит в том, что в них при каждом случае обозначен год, что немало способствует к подкреплению их подлинности, — также и перемены правления в соседственных государствах, а наипаче в старинные времена, и особливо что касается до греческой империи, в оных хотя кратко, по, но большей части, означены» ( I ам же. Январь. С. 8—9). Я не напрасно привожу эти выписки; сравните их с тем, что сказал Шлецер о ходе русского деенисания, и тогда убедитесь, откуда геттингенский законодатель почерпнул свою мудрость... Люди, порицающие Миллера за верование в летописи, за то, что он не уклонился от них, конечно не упрекнут его в обширном знакомстве с источниками нашей истории, которому далеко уступает даже всеобъемлющая начитанность Шлёцера. Прислушайтесь, как правильно рассуждает Миллер о необходимости издания Нестора: «Для российской истории весьма полезное бы дело было, и как от природных российских, так и от иностранных давно желаемое, ежели бы поведено было к побуждению тех, кои российскую историю основательно знать желают, или оную разысканиями своими больше изъяснять намерены, Несторову летопись, купно с продолжениями оной напечатавши, в народ издать. Сколько же времени и иждивения тем будет сбережено, кое ныне на переписку оных летописей от охотников употребляется? И какое средство может надежнее быть того, которое подаст нам печатание книг, чтоб миновать погрешности, кои при переписке нечувствительно и почти неминуемо случаются?» (Ежемесячные сочинения... 1755. Апрель. С. 276—277).
362
Н. Л. Иванов
Не поспешим упреками, но поблагодарим сих усердных тружеников и за то, что сделано ими, а они совершили несравненно более, чем мы по настоящую пору, при средствах, нам доступных. Например, исследован ли нами постепенный ход русской историографии? Описаны ли критически существующие материалы нашего бытописания? Ревностно хлопотавши, чтобы заподозрить наши летописи, много ли основательного знаем о составе их? Есть ли у нас в наличности хоть одна попытка разложить на части этот обильный родник отечественной истории? И между тем, теперь, кажется, нельзя жаловаться ни на преграды в занятиях, ни на недостаток задач, остающихся нерешенными.
Шлёцер, сперва в «Образчике русских летописей», потом в «Несторе», предложил свое мнение об источниках нашей истории. Я не намерен разбирать его вполне; коснусь лишь того, что оно содержит в себе относительно рассматриваемого мною предмета. Показавши высокую важность Несторова Временника для северных народов вообще и для русского в особенности, геттингенский профессор, по правилам пресловутой Heine Kritik, подвергает довольно поверхностному разысканию вопросы: 1) как мог образоваться преподобный Нестор? 2) что побудило его написать туземную летопись на туземном языке? 3) какие образцы имел он пред своими глазами? 4) откуда заимствовал свои сказания? и 5) как поступал в своем летописании?
На первый из сих вопросов Шлёцер представляет такой ответ: между Киевом и Константинополем с 988 г. до времени Нестора не прерывались дружественные связи; и здесь, как повсюду, появление христианской веры сопровождалось просвещением; греческое духовенство, монахи, художники странствовали в новообращенную землю, а русские в Византию; великие князья Владимир I и Ярослав I прилагали попечение о народном образовании; при Ярославе переведены многие книги с греческого языка на славянский; даже в конце XII столетия были князья, которые разумели греческий и другие языки; в Смоленске находилась тогда школа, в коей обучали по-гречески и по-латыни; библиотека ее заключала в себе более тысячи греческих сочинений; при этом положении дел неудивительно, что литература греческая, сохранившаяся до Пселла, современника Нестерова, в сносном состоянии, укоренилась в России. (Nestor. Bd 1. S. 10, И.) За сим Шлёцер спрашивает: среди столь благоприятных обстоятельств, не попади ли туда исторические произведения византийцев? Упомянув о перерыве, замечаемом в византийских хрониках с 813 г. по ту пору, когда Константин Багрянородный приступил к бытописанию, — об оживлении его этим императором, — о четырех византийских летописателях, процветавших в одном веке с Нестором, именно о Кедрине, Иоанне Скилице, Иоанне
Общее понятие о хронографах
363
Ксифилине и Зонаре, — геттингенский критик присовокупляет: «Kein Zweifel, dass Nestor diese, oder doch einige von ihnen, gekannt habe. Der ganze Zuschnitt seiner Chronik ist byzantisch: ganze Stellen aus ihnen hat er, ivortlich iibersetzt, in sein Werk eingetragen; auch seine chronologische Anor-dnung ist sichtbare Nachahmung. Ob er selbst Griechisch verstanden (er konnte es von dem oft genannten Michael — монах Студийского Царьградского монастыря, прибывший в Россию с митрополитом Георгием — lemen), oder von Anderen verfertigte Uebersetzungen gebraucht habe, weiss ich nicht, und ist gleich viel»20 (Nestor. Bd 1. S. 12).
Касательно источников Нестора Шлёцер говорит: о многом повествовал он (древнейший наш летописатель) по своему наблюдению, бывши очевидцем происшествий; многое, по собственному его признанию, сведал от старца Яна; «aber hatte er auch altere schrifiliche Nachrichten vor sich»?2^ (Ibid. S. 13). He ищите у знаменитого профессора ответа на сей чрезвычайно значительный вопрос; но если хотите полюбоваться ловкостью, с которой знатоки отыгрываются в подобном положении, то послушайте, как неумолимый судья чужих ошибок, пользуясь случаем, тяжко порицает Иоакимову летопись, как учено, как кстати отдает договорам Олега и Игоря, в отношении их трудностей, преимущество пред расписанием кораблей у Гомера, как искусно роняет сомнение: «so weitlauflige Urkunden in Prosa, konnten doch unmbglich durch miindliche Ueberlieferung erhalten warden seyn»22, и как удачно прекращает дальнейшие справки: «aber konnten die ungeschlachten nor-maenner schon damals (A. 901 und 945) schreiben»?23 (Ibid). Переверните еще страничку и, в дополнение к сказанному, получите отзыв, что Нестор «den Ursprung seines Staats hat offenbar nur aus vager Tradition aufgefangen»2^ (Ibid. S. 14). После этого, мудрено ли, что Шлёцер, непрестанно увлекавшийся духом противоречия домыслам других изыскателей, беспрерывно противоречил сам себе? Прочтите беспристрастно, оцените самостоятельно, не ослепляясь ни изобильными дарами латыни, ни громадною эрудициею, семь печатных листов его предисловия к Несторову Временнику, и я убежден, что изумительные запутанности, с коими вы встретитесь на каждой странице, вынудят вас спросить себя: подлинно ли оно написано славным Шлёцером, законодателем исторической критики, мужем, оказавшим решительное влияние на свой век, преобразителем русского дееписания, благовестителем в ученом свете о минувших судьбах России? Ужели и 40 лет, в течение которых он, по личному его заявлению, собирал материалы для издания Нестора, было ему мало, чтобы хотя несколько избегнуть поразительной разладицы в своих собственных мнениях? Что подумать о беспримерно строгом обвинителе Татищева, когда у него самого нет никаких твердых и верных оснований, когда он сам изменчивостью понятий на
364
Н. А. Иванов
водит на себя справедливые подозрения касательно своей непогрешнос-ти, когда его приговоры произносятся не по соображению целого предмета, не по зрелому вниканию в сущность исследуемой им задачи, но по частным видам и мелочному толкованию слов?'1
Разноречия Шлёцера скорее затмевают, чем уясняют спорное дело о начале, развитии и характере наших летописей. Например, на с. 13 он предлагает себе тему: «Wie betrdgt sich Nestor in Darstellung und Vor-trag»? И тут же отвечает: «Aecht-byzantisch»2'’. Попытайтесь взглянуть на 14 стр[анице], а вы найдете там, что «Seine Erzdhlungsart ist nicht byzantisch, sondern biblisch»2(>. Как понимать это? В котором из сих двух уверений прав ученый критик? Доискивайтесь сами. Мы уже видели выше, что он весь покрой Несторова Временника почитает византийским, признает, что отец русской истории многое брал целиком из цареградских хронистов; но, сколько ни старался Шлёцер, однако ж не успел решить вопроса: какой именно византиец служил источником нашему летописателю? Сперва он выставил трех: Синкелла, автора «Chronicon Paschale», и Кедрина; потом прибавил к этому: «Wahr-scheinlich hat Kedren den Synkell, und Nestor den Kedren. mit einigen Auslassungen, ausgeschrieben»22; напоследок заключил: «Vielleicht aber
a Стоило бы труда, если б кто-нибудь взялся раскрыть все прекословия Шлёцера самому “,! ’ себе; умилительное зрелище тогда представилось бы мыслящему наблюдателю. 11рошло ; слишком сорок лет с появления Нестора, изданного геттингенским профессором, и, при излишестве хвалебных восклицаний, много ли дельного сказано о нем? Доселе иовторя-. ют, что Шлёцер совершил переворот в нашей истории, что им начинается эпоха исправления ее, что он показал истинный образец критики и с неотъемлемым правом должен называться наставником изыскателей, после него трудившихся на поприще отечественного бытописания. Но воздавая ему признательность по степени достоинств, не мешало бы показать и весьма важные недостатки, усматриваемые в его сочинениях. 11очему бы, например, не заметить, что взгляд Шлёцера на русские летописи неудовлетворителен и что невозможно решить, как он понимал их? 1 о слышите вы восторженные возгласы о древности н достоверности наших временников, то оглушают вас отчаянные вопли, что подлинники утрачены, а списки изуродованы так безобразно, что надобно отказаться от желания найти в них систему, правильность, порядок. «Nestor blieb mir eine alto Liebschaft», — говорит Шлецер; в этом и беда, что влюбленные недальновидны, подчиняются порывам страсти и забывают советы рассудка. Не подлежит сомнению, что сия старая любовь служила главною причиной запутанности, сбивчивос ти и неопределенности суждений геттингенского критика о первом русском летописце. Вот доказательства: в 1 т. на с. 15 читаете, что Нестор в такой мере возвышается иад исландцами и поляками, как разум над глупостью, а из сказанного на предшествовавшей странице узнаете, что ои, подобно прочим европейским монахам своего времени, неучен, чуждался света, мало заботился о людских делах, более интересовался чудесами и знамениями; на с. 29—30 дважды упомянуто, что отец нашей истории есть, вместе с тем, и для целого Европейского Севера от 800 до 1500 г. единый правдивый, полный и точный повествователь, а в 3 т. на с. 34 объявлено,, что он иногда унижается, искажает свою летопись баснями, вымыслами, преувеличениями. 1 аких противоречий очень много у Шлёцера.
Общее понятие о хронографах
365
findet jemand noch einen 4-ten oder5-ten Byzantier auf. mit dem Nestor noch genauer. als mit Kedren, uhereinstimmt»^ ([Nestor]. Bd 2. S. 11), а на c. 133 заметил, что Нестор, вероятно, переводил Кедрина.
Между тем древнейший наш бытописатель определительно указывает, кем он руководствовался. Описывая нравы разных народов, преподобный Нестор присовокупляет: глаголет бо Георгий въ летописании, и заимствует у него довольно большое место. Это знал и Шлёцер; надлежало лишь справиться, кто сей Георгий. Ни обширная начитанность, ни глубокие сведения в византийском дееписании, ни богатые пособия геттингенской библиотеки — ничто не помогло знаменитому издателю Нестора открыть это таинственное, загадочное лицо. Утомленный тщетными розысками, Шлёцер рассек гордиев узел отважною гипотезой, что слово Георгий подложно и внесено в текст невеждою переписчиком. Чтобы восстановить подлинное сказание нашего летописца, он придумал следующее чтение: глаголет бо Кесарий, брат великого Григория. Слишком смелая произвольность; еще смелее Шлёцер оправдывает ее: «Diese Worte: “ Kaesarius frater magni” sind in alien rus-sischen Codd. ausgefallen: daher suchte ich viele lahre vergehens nach der Quelle, weil ich immer einen Georg als Verfasser voraussetzte. Uehrigens scheint doch Nestor mehr aus Kedren, dem Abschreiher des Kaesar., ge-schopft zu haben: weniqstens hat er letzterem alle seine eingeflochtene astrologische Grillen gelassen»2<) ([Ibid.] Bd 2. S. 134). Итак, геттингенскому профессору известно: 1) что преподобный Нестор подражал византийским летописателям и 2) что он многие свои показания сам, без постороннего посредничества, извлек из Кедрина.
В 1813 г. господа Круг и Ермолаев нашли в Санкт-Петербурге того византийского хрониста, коему последовал древнейший наш летописец. Но как они не обнародовали сделанной ими находки, то о ней проведали только некоторые любители отечественной истории.
Карамзин, обозревая русские источники до XVII столетия, ограничился лишь отзывом, что Нестор «читал византийские хроники» ([ИГР] Т. 1. С. XXIX). Почтенный историограф не вошел в обстоятельное изыскание сего любопытного предмета, без сомнения, потому, что питал неослабное доверие к Шлёцеру и полагал, что задача о ходе отечественного бытописания уже окончательно разрешена им.
Эверс случайно коснулся этой важной задачи и заметил: 1) что отец русской истории «stets in Einfalt der Sage oder den Byzantiem nach-spricht»2®', 2) что они «konnte die Nachricht (о походе Аскольда и Дира) aus zwei Quellen schopfen: entweder aus der Tradition, oder aus einem griechischen Geschichthuche, das uns unbekannt ist. vielleicht aus bei-den»^; 3) что ему, по обычаю, свойственному всем летописателям, никогда не приходило на мысль назвать по имени того автора, у коего брал
366
Н. Л. Иванов
разные сведения, «пит ein einzigcs Mahl, ein ganzes Stuck aus ihm iiber-setzend, nennt er seinen griechischen Gewahrsmann, georg kedrenos, mit dessen TaufnamenA2 (Kritische Vorarbeiten zur Geshichte der Russen. S. 222, 251—252, 255.) В другом сочинении: «Das diteste Recht der Russen»^, Эверс утверждает: 1) что Нестор, не будучи взыскательным критиком, повествовал о происшествиях, задолго до его времени совершившихся, nach der Sage34 (S. 16), и 2) что «die Ungelenkigkeit des Styls der Olegischen Urkunde... so wie mehrere in der sie begleitenden Ge-schichts-Erzahlung vorkommende griechische Worte, vermuthen lassen, sie sey aus griechischer Quelle in Nestor’s Geschichtbuch iibergegangen»^ (S. 121—122). При сем случае обращаю внимание молодых моих читателей на превосходные указания Эверса, как поверхностен Шлёцер в своих суждениях о преподобном Несторе, изложенные в «Kritische Vorarbeiten zur Geschichte der Russen» (S. 227—228). Выписываю следующие весьма правдивые слова: «Die Glaubiviirdigkeit des Schrifts-tellers, auf ivelchen die Geschichte eines grossen Volkes sich griinden soil, verdient sorgfaltiger bestimmt zu iverden, als hier (в приведенных Эверсом примерах) durch Schldzer geshehen ist. Die geriigten Widerspriiche bringen den grossen Kritiker in den Verdacht, dass er allgemeine urtheile nach einseitiger ansicht faelle, ohne seinen gegenstand ganz im auge, und scharf durchdacht zu haben»36.
Наконец, в 1819 г. П. М. Строев открыл в библиотеке графа Ф. А. Толстого очень древний славянский перевод одного летописателя под заглавием: «Временник в просте от различных хронограф и сказатель, собран же и сложен Георгием грешным, монахом». При тщательном разборе сего Временника г. Строев убедился, что Георгий грешный есть тот самый Георгий, о котором упоминает Нестор. Почтенный археограф намеревался немедленно сделать гласным свое открытие. Извлекши из Георгиева Временника все места, взятые у него преподобным Нестором, он напечатал их, в виде прибавления, в первой части Временника Софийского; но при выпуске в свет в 1822 г. уничтожил это прибавление. Что побудило его к тому? «Введенный в заблуждение Шлёиером, — говорит г. Строев, — я почитал тогда летопись Георгия Кедриновою». Только десять экземпляров вышли с сим прибавлением. В 1826 г. он решился сообщить сведение о своей находке Московскому обществу истории и древностей российских. В заседании 17 мая этого года читана им статья «О Византийских источниках Нестора». Сущность ее состояла в следующем: «Во Временнике Георгия шесть мест буквально сходны с такими же у Нестора: 1) о нравах древних народов; 2) о волхве Аполлонии; 3) о звезде Лампадии; 4) об уродливом детище и шестиногом псе; 5) о набеге Аскольда и Дира и 6) о разбитии греками Игоря (шестое место неполно, ибо в рукописи недостает последних двух
Общее понятие о хронографах
367
или трех листов). Другие иноземные известия (например, древняя космография и прочее) могли быть заимствованы у Кедрина, как полагает Шлёцер, или у иного византийца, доселе неизданного. Кроме сего, в больших сборниках (например, в летописи по Никонову списку) многие иноземные вставки не суть византийские, и внесены не Нестором и не продолжателями его летописи, но позднейшими компиляторами из хронографа, переведенного на славянский язык в начале XVI в. (Это объяснил г. Строев в Северном Архиве. 1825. №7.) Шлёцер недоумевал при сих вставках... Я сделал подробное описание новонайденной рукописи, которое вместе с выпискою помянутых шести мест напечатаю в одном из журналов. (Археограф вызывался прислать его издателю Северного Архива.) Оканчиваю еще замечанием: в начале нашего бытописания так мало отечественных сказаний, что, исключив топоэтнографию древней России, три договора и Некоторые сказки (о смерти Олега, хитростях Ольги, Белогородском киселе и прочее; но и эти сказки, как доказал!?) Шлёцер, суть пародии иноземных), все остальное почти византийское. — Сочлен наш (г. Полевой в примечаниях на Летописец патриарха Никифора, читанных в Историческом обществе 28 января 1826 г.) представил доводы, что и начальную хронологию, сию основу бытий, Нестор почерпнул в одном из византийцев. Совершенное им последование в Несторе явно и неоспоримо. Сколь важным лицом является у него император Михаил! От того, что при нем византийцы в первый раз упоминают о руссах; а сии руссы, по гипотезе!?) печерского инока, суть киевляне Аскольд и Дир. Вот первая эпоха нашей хронологии — византийская. Устное предание мало руководствовало Нестора' домашних источников на письме не было', оставалось придерживаться византийцев. Я почти уверен, что и описания первых походов под Царьград (907 и 945 гг.), даже самые договоры, переведены из такой византийской хроники, которая до нас не дошла или забыта: слог, подробности, самая темнота, — не Нестеровы. Вспомним частые сношения с Царьградом первых наших владык греков, любовь к чтению Владимира, Ярослава и сына его, который, по сказанию современника ( Иоанна дьяка, составившего Сборник для великого князя Святослава Ярославича, 1077 г.), имел клети, исполненные книгами, и мы невольно сознаемся, что это дело возможное. Начало Временника Нестора (до XI столетия) — неоспоримо пересаждение византийское» (Северный Архив. 1826. № 11. С. 217—224).
Но, открыв византийский источник Нестора в переводе славянском, П. М. Строев объявил, что он не в состоянии исследовать: кто сей загадочный Георгий, существует ли в греческом подлиннике, напечатан или нет? По этой причине почтенный археограф и ошибался касательно слова грешный, предполагая, что заглавие перевода надлежит читать таким
368
Н. Л. Иванов
образом: Временник... сложен Георгием, грешным монахом. Поручив сии вопросы рассмотрению знатоков византийской литературы, он справедливо заметил: «...ежели по разысканиям ученых окажется, что греческий подлинник Временника Георгия известен и притом издан: великий Шлёцер да не хвалится совершенным знанием византийцев; в противном случае славянская рукопись драгоценна» (Северный Архив. 1826. № И. С. 222). Вслед за обнародованием своего открытия г. Строев в новой статье, дополнительной к предыдущей, уведомил, что сверх шести указанных им мест, кои Нестор перенес к себе из Временника Георгия целиком, нашлось седьмое, несколько переиначенное нашим летописателем, — раздел земли между сыновьями Ноя. К этому заявлению археограф присовокупил: «Встречаются еще у рывки, в разных местах, схваченные и приноровленные по-своему (например, о Ла-мехе). В подробном разборе Георгияа надеюсь даже разложить весь рассказ философа, повествующего св. Владимиру библейскую историю Ветхого и Нового Завета: это соткание отрывков удостоверит, что не Священное Писание, тогда едва ли вполне переведенное, а тот же Георгий руководствовал Нестора в сем случае. Иначе откуда такое несходство (в переводе) текстов, приводимых в древней нашей летописи, с находящимися в книгах библейских?» (Там же. № 19—20. С. 275—276. Несогласие текстов, о котором намекает здесь г. Строев, было примечено им уже в Софийском Временнике: Ч. 1. С. XXIII.) Мы видели выше, что П. М. Строев признал основательною догадку г. Полевого о заимствовании Нестором начальной хронологии у патриарха Никифора (родился в 758, умер в 823; сочинил «Breviarium chrono-praphicurn», от Адама до императора Михаила, сына Феофила, преложенный на славянский язык под названием: «Летописец вскоре»; списков этого летописца великое множество; самый ранний — Синодальной Кормчей 1282 г.; переводчик ставил в приличных местах русские происшествия; Шлецер напечатал сей летописец в первой части Никоновой летописи).
Теперь, снова коснувшись чрезвычайно трудного вопроса о время-счислении у преподобного Нестора, археограф мимоходом обронил светлую мысль: «Не отвергая до поры вероятного мнения г. Полевого о том, что Нестор мог образовать свою хронологию по летописцу патриарха Никифора, замечу, что и у Георгия много мест хронологиче-
а «Обещанное мною описание славянской рукописи Георгия, — говорит г. Строев, — оказалось слишком пространным для помещения в журнал... Я решился разбор Георгия издать особою книжкою» (Северный Архив. 1826. № 19 и 20. С. 275). 1 Учтенный археограф не сдержал своего слова и ограничился только напечатанием упомянутых выше семи мест ( Гам же. С. 279—288). Впрочем, время не ушло; ныне, не менее прежнего, настоит существенная необходимость в отчетливом исследовании Георгиевой хроники.
Общее понятие о хронографах
369
ских. Не здесь ли источник детосчислительной системы нашего летописателя? Это стоит исследования». (Северный Архив. 1826. № 19—20. С. 276—277.) О славянском переводе Георгиева Временника г. Строев отозвался, что он «обращает на себя не меньшее внимание и слогом, ибо древен. Многие слова и выражения, употребительные в первых веках нашей славяно-русской словесности, ныне темные, или вовсе невнятные, встречаются в нем нередко. Сличение с греческим подлинником, ожидаемым от трудолюбивого Газе, покажет настоящий их смысл. Впрочем, и одним сводом разных мест рукописи многое становится ясным» (Там же. С. 277). В то время когда П. М. Ст(х>ев сделал свою находку гласною, ему были известны три списка сего приложения: один принадлежал библиотеке графа Ф. А. Толстого, другой — Императорской Публичной библиотеке, третий — книгохранилищу монастыря Святого Иосифа Волоцкого (тамошние рукописи, по желанию канцлера Н. П. Румянцева, описаны археографом в 1817 г.). Господин Строев убеждал, чтобы перевод Георгия, служившего источником и руководителем отцу нашей истории, был обнародован вполне, с критическими изысканиями.
Открытие П. М. Строева возбудило живейший интерес. Академик Круг объявил тогда, что этот Георгий есть Георгий Амартол, которого Хроника еще не издана, а потому ни Шлёцер, ни Эверс не знали о ее существовании3.
Незабвенный покровитель русской истории, граф Н. П. Румянцев, не щадивший никаких пожертвований для ее преуспевания, немедленно отнесся к знаменитому парижскому эллинисту Газе с поручением, чтобы он принял на себя издание Льва Диакона Калойского, Пселла и Георгия Амартола (ср.: История Льва Диакона. С. XVI). Первый из них уже напечатан и переведен на русский язык г. Поповым; но печа-
а 1 осподин Бутков сообщил любопытное сведение, что имя 1 еоргия Амартола известно у нас уже с 1814 г. II. 1 . Дивов в ту нору писал о нем к графу Н. П. Румянцеву по поводу экземпляра славянского перевода его Временника, имеющегося в Императорской 11убличной библиотеке. Это письмо можно видеть в Румянцевском музее; между прочим г. Дивов уведомляет: «В числе рукописей, найденных в комнатах императрицы Екатерины 11, и препровожденных, но повелению императора 11авла 1, в Коллегию Иностранных дел для храненья, находится книга под № 37, в лист, на бумаге, писанная около половины XVI в. Она содержит перевод летописи одного византийского писателя Георгия. 11овествоваиие его начинается историей Каина и Авеля и продолжается до половины X в., т. е. до греческого императора Романа 1. Нападение великого князя Hi-оря 1 на греческие области есть последнее происшествие, описываемое сим историком. Вероятно, это есть неизданный еще в свет византиец Георгий Амартол или грешник, монах, который, как знаем но каталогу 11арижской бывшей библиотеки (Catalogus codicum manuscriptorum Bibliothecae Regiae^7. T. 2. Pag. 390. N. 1706) кончил летопись свою царствованием императора Романа 1» (Оборона Несторовой летописи. С. 346). В Вестнике Европы (1826. № 17) сказано, что Георгий Амартол жил около 842 г., т. е. целым столетием раньше.
370
Н. Л. Иванов
Тание обоих последних остановилось с кончиною великодушного благотворителя наук. Впрочем, Газе, невзирая на это обстоятельство, надеялся издать в непродолжительном времени и сии источники, столь драгоценные для нашего отечественного дееписания. (Habeo enim prelo jam pridem parata Michaelis Pselli Armales, Georgii Hamartoli Chroni-con, Nicephori Gregorae libros aliquot adhuc ineditos, Sanctorum Vitas item ineditas, historiam saeculi decimi et deinceps sequentium illustrantes, Gregorii Palmae Uhellum de captivitate sua ad Thessalonicenses, aliaque id genus. Quae ut primo quoque tempore in lucem prodeant, rebus Byzan-tinis, Slavorumque et Turcarum priscae historiae novam lucem allatura, fautorum hujus operis singularis munificentia sperare nos jubet. Leo Diaconus38, praef. pag. XXX—XXXI, в И ч. Боннск. изд.) К сожалению, сия надежда не исполнилась^
Между тем любопытство, подстрекнутое находкою г. Строева, не прерывало своих поисков. В 1828 г. барон Розенкампф показал новую сторону предмета, обратившего на себя внимание исследователей отече-
“ Любопытно было бы знать, какие последствия произошли от сношений Московского общества истории и древностей Российских с Разе. I In ведомостям известно, что он умер; куда девались материалы, приготовленные им к изданию Георгия Амартола?.. 11ри этом случае позволяю себе скромное замечание: ныне у нас нет недостатка в ученых, имеющих глубокие сведения в греческом языке; почему бы русским филологам не запяться византийским писателем, представляющим в своей Хронике так много важного для русской истории? 1[о моему мнению, подобный труд несравненно благодарнее, чем усильные изыскания о предметах, которых мелочность кажется странною даже в самой Германии и напоминает лишь слова Бернгарди: «...die edelsten Krafte sind hierdurch verschwendet und far untergeordiiete Zwecke verbraucht, ein angemessener Erfolg aber nicht gewonnen worden»s9 («Lieber die Stellung der romischen Literatur z.ur Gegenwart», в литературно-историческом Альманахе Ирутца, S. 468—469.) Скажу более, сии занятия возвысили бы достоинство филологии в глазах отечественной публики. «Wo die Kunst gefallen, ist sie durch die Kfinstler gefallen»40 (Bernhardy. Op. cit. S. 468). В доказательство привожу восточные языки. Люди беспристрастные, конечно, согласятся со мной, что не одни практические цели споспешествовали быстрому их распространению в России, но и очевидная, великая польза, принесенная русскому бытописанию нашими почтенными ориенталистами. Какими же подвигами ознаменовали себя в нашем Отечестве классические филологи?.. А между тем пред ними в забвении лежит обширное и невозделанное иоле, — я разумею историческую литературу византийцев. Напрасно верят некоторые словам Стримера и Шлецера, будто после Memoriae populorum мы нисколько пе нуждаемся в византийских летописателях; несправедливо также думают, что полнота и точность суть отличительные качества этого Сборника. Уже барон Розенкампф основательно раскрыл, как он не удовлетворителен и по методе, избранной составителем его, и по значительным пропускам, и по совершенному отсутствию критики ([руды Общества истории и древностей российских. Ч. 4. С. 166). Вот арена для состязания русских эллинистов! Иностранцы лишены средств помочь нам. потому что незнакомы с источниками нашего дееписания, необходимыми при обрабатывании византийских историков. Славный Газе ссылался на Ше-рерово искажение Нестора!..
Общее понятие < > хронографах
371
ственной старины. «Каждая страница начала так называемой Несторовой летописи убеждает, — говорит он, — что почти все происшествия выписаны из византийцев, исключая только некоторые, собственно русские предания и сведения о внутреннем положении России, кои, однако ж, также могли быть заимствованы из болгарского и греческого подлинника (как сие видно из творений Константина Багрянородного и из других византийских писателей). Новейшие изыскатели источников русской истории представили нам необходимость открыть сии греческие подлинники Нестора, известив нас о древнем славянском переводе доселе неизвестного византийца, того Георгия грешного, на которого ссылался Нестор, как усматривается это во всех списках. Как бы то ни было, первый и самый нужнейший труд должен состоять в том, чтоб исследовать настоящие болгарские и греческие источники первых листов нашего Нестора. Сим открытием сами по себе разрешены были бы, по большей части, спорные места в Несторовом тексте». (Объяснение некоторых мест в Несторовой летописи в рассуждении вопроса о происхождении древних руссов, в «Трудах Московского общества истории и древностей российских». Ч. 4. С. 142— 143.) По этому поводу барон Розенкампф сообщил: 1) что по указаниям, содержащимся в сочинении Льва Аллация de Ceorgiis, Амартол заслуживает тщательного рассмотрения и 2) что он нашел древнейший харатейный список славянского или болгарского перевода сего византийца. Нельзя не пожалеть, что преждевременная смерть воспрепятствовала ученому автору «Обозрения Кормчей книги» заняться сравнением как болгарских, так и византийских материалов, коими пользовался преподобный Нестор.
Преимущественно важна для русского бытописания обстоятельная разработка исторической письменности задунайских наших соплеменников: во-первых, потому что они в употреблении письмен предупредили северных славян; во-вторых — последние в значительной мере усвоили прекрасные плоды их деятельности; в-третьих — может статься, что только у нас, в разных библиотеках, и сохранились памятники минувшего умственного развития болгар (ср.: Розенкампф Обозрение Кормчей книги в историческом виде. С. 46.)
Ниже коснусь духовных наших связей с ними подробнее, а здесь скажу лишь предварительно, что, с принятия нами христианства, такое общение сделалось весьма тесным и произвело чрезвычайно благотворное влияние на успехи образования в нашем Отечестве. — То, о чем барон Розенкампф слегка намекнул в Трудах Московского исторического общества, отчетливее раскрыто им в классическом «Обозрении Кормчей книги». № 1-й примечаний к введению (с. 1—5) заключает в себе глубокий взгляд на начатки и постепенный ход русского дееписания.
372
Н. Л. Иванов
Сущность сего взгляда следующая: 1) потребно сличить все списки летописей, смотря по сходству статей, вошедших в каждый, и разделить их на роды; 2) для этого сличения и классификации прежде надлежит подвергнуть критическому разбору греческие источники, заимствованные (без сомнения, у задунайских славян) или переведенные Нестором и его продолжателями; 3) Шлёцер ошибался, предполагая, что известия, взятые у византийцев и относящиеся более к греческой и болгарской, нежели к русской истории, не были помещены ни преподобным Нестором, ни непосредственными его преемниками, но вставлены переписчиками, ибо они встречаются в древнейших списках; да и сам издатель Несторова Временника отыскал многие места, совершенно согласные с текстами Зонары, Кедрина или иных византийских летописателей; притом Нестор упоминает Георгия; 4) сей неразгаданный Шлёцером Георгий есть тот самый Георгий Амар-тол, которого Хроника, по свидетельству Льва Аллация, осталась неизданною и который писал еще de legationibus Romanorum Imperatorum ad exteros^, — сочинение, в коем, может быть, содержатся сведения о договорах Олега и Игоря, относительно которых доселе не найдено у других византийских историков никаких указаний; 5) первая часть Несторовой летописи изложена почти подлинными словами византийцев (именно с царствования Михаила до XI в.), и первообраз этого изложения неоспоримо занесен к нам из Болгарии, откуда Россия получила также начальные переводы Святых Отцов; 6) к сему первообразу преподобный Несгпор и продолжатели его присовокупили некоторые повествования, сбереженные народным преданием, равно как и заметки о внутреннем состоянии России, хотя, впрочем, последние могли находиться и в византийских хрониках, чему лучшим доказательством творения Константина Багрянородного, обилующие ими; 7) это общее начало переписчики, рассеянные по различным областям Русской земли, дополнили современными известиями, — ход дела самый естественный и надежный, чтобы соблюсти память об отечественных происшествиях; 8) не должно терять из виду, что первые летописатели всех народов, новообращенных к христианской вере, проявляют одинаковый отличительный характер, т. е. занимаются предпочтительно тем, что касается церкви и иерархии, о событиях же гражданских говорят кратко, как бы мимоходом'. нельзя и ожидать от них иного воззрения на предметы, потому что они — духовные особы, чаще монахи; 9) с течением времени списки летописей умножились, распространились по целой России, в составлении их участворали люди разных сословий, а по сему и неудивительны отмены, усматриваемые в тексте, слоге и правописа
Общее понятие о хронографах
373
нии, понятны сокращения и пропуски, ибо все зависело от образцов, с коих снимались копии, и от требования тех лиц, для которых они делались; так переписчик Кенигсбергского списка, удержавши древний слог, укоротил рассказ подлинника, переписчик же списка Никоновского, не пропустив ни одного известия, употребил язык своего века. К полноте этого превосходного взгляда недоставало лишь объяснения, какой же первообраз византийского бытописания попал к нам из Болгарии?
В 1830 г. господин Снегирев уведомил любителей отечественной истории о харатейном, пергаменном списке славянского перевода Амар-толова Временника, хранящемся в библиотеке Московской духовной академии (в Свято-Троицкой Сергиевой лавре). По отзыву знаменитого нашего антиквария, этот список писан в лист, уставом, в два столбца, на 273 страницах и принадлежит к XIV столетию, судя по палеографическим признакам, как предполагал и г. Кеппен. Нет ни выхода, ни заглавия при исчислении статей, оканчивающихся IX в. <...> К этим весьма интересным сведениям г. Снегирев прибавил: 1) что «некоторые из древних редких слов сего перевода попадаются в Игоревой Песни; например, у Георгия Амартола: “Коур (Кир) скоро посла быля своего к немоу (Даниилу), да с честью приведоуть и...”; в Песни Игоревой: «уже не вижду брата моего с Черниговскими былями»; 2) что «одно из славянских слов, свидетельствующих о древности морских сношений торговых России с Грецией, карави, которое перешло и в греческий язык, в переводе Амартола выражается иногда кораблем... — иногда куваром»; 3) что «преложенные тексты из Святого Писания, так же как и в Несторовой летописи, большею частию несходны с славянским переводом Библии ни Острожского, ни Московского изданий»; 4) что «приведенный у Нестора текст из Кедрина: закон бо безаконъником очъствиие мнитсъ (т. е. для не имеющих законов отечественные нравы и обыкновения кажутся законом), заимствован сим последним из Амартола»; 5) что этот «драгоценный, по многим отношениям, палеографический памятник украшен 126 довольно искусными рисунками, кои вмещены в начале, средине и конце обоих колумн листов рукописи», и что значительное число их «писано соковыми красками, хорошо сохранившимися», несколько — тушью; 6) что стиль рисунков «греческий иконный, усвоенный новообращенными русскими вместе с учением православной веры, и что они, вероятно, срисованы с греческого подлинника»; 7) что «перевод во многих местах темен от недоразумения и не искусства прелагателя и от тогдашней необработанности языка славяно-русского; впрочем, сугубый труд переводчика, или переписчика, и живописца заслуживает
374
Н. Л. Иванов
уважение потомства, как памятник изящных искусств и просвещения в России» (Труды Московского общества истории и древностей российских. Ч. 5. С. 258—264).
Я уже столь часто произносил имя Георгия Амартола, что признаю нужным ближе познакомить моих читателей с сим замечательным хронистом. Из отечественных наших историков первоначальное показание о нем сообщил Иннокентий, в своем «Начертании церковной истории» (Отд. 2. С. 21. 3-го изд.). Потом Митрополит Евгений упомянул его в «Словаре Историческом о бывших в России писателях духовного чина греко-российской церкви» СИзд. 2. Т. 2. С. 87— 88а). Барон Розенкампф, в Обозрении Кормчей книги (с. 2 прим, к Введению), ограничился наименованием двух его сочинений. Господин Снегирев «...в ожидании подробных и удовлетворительных сведений об этом византийце» предложил только краткое уведомление, в Трудах Московского исторического общества (Ч. 5. С. 256—257). Из иностранцев обстоятельнее писали об Амартоле: Лев Аллаций — «De Georgiis et eorum scriptis diatribaM2 (у Фабриция в «Bibliotheca GraecaO\ Vol. 12. Pag. 30 et sq., новое Гамбургское издание) — и Гар-лесс (Ibid. Vol. 7. Pag. 463—464). На основании сих источников представляю здесь некоторые известия о жизни и деятельности этого бытописателя, чрезвычайно важного для русской историографии.
Георгий, званием инок, саном архимандрит... процветал в IX в. по Р. X. (около 841—867 г.). По свидетельству Льва Аллация
а В своих суждениях о Несторе преосвященный Евгений, безусловно, подчинился влиянию Шлёцера, даже преувеличил мнения геттингенского критика. Например, он уверял, что древнейший наш летоиисатель был очень сведущ в иностранной словесности и, кроме византийцев, руководствовался западными историками Средних веков (Там же. С. 87, 91). Но его словам, преподобный Нестор читал византийские хроники в подлинниках (с. 88). «Но где он греческому языку научился, наверно, неизвестно доныне. О путешествиях его в Грецию нигде не упоминается... Итак, следует положить, что Нестор научился языку греческому в самом Киеве, у греческих духовных, коих в первые веки российского христианства там всегда было довольно... Многие князья наши знали греческий язык... Просвещение уже до него основалось в России. Посему он... в молодых еще летах вступивши в монастырь, где всегда науки более держались, мог удобно приобрести познание языков: а читая иностранные книги, греками привезенные, между которыми, конечно, довольно было и исторических, мог получить охоту написать историю своего Отечества на собственном языке, по примеру византийцев... Источники его сказаний нам неизвестны. Но он мог иметь какие-нибудь записки предков; многое узнал от товарища своего, монаха Яна... а многому и сам был современник. Притом же он историю своего народа ведет с небольшим только чрез 250 лет и потому мог иметь еще довольно верные предания... Слог его повествования похож больше на библейский, нежели на византийский» (с. 88—92).
Общее понятие о хронографах
375
(pag. 30), он сочинил Chronicon ab exordio mundi ad Michaelem, Theo-phili ftlium, quando ipse vitam agebat, ex variis et diversis chronographis, et interpretihus sacris contextum, historia quidem non admodum opulentum, sed ad firmanda fidei capita, dissertationibus et sanctorum partum auctori-tatibus longiusculum44. Аллаций присовокупил еще, что обыкновение выставлять прозвание Георгия — Амартол — в начале его хроники утвердилось преимущественно со времени Феофана, продолжателя Синкелла. <...> Георгий открывает свое повествование мирозданием. Сие обстоятельство послужило поводом к грубой погрешности, в которую часто впадали многие историки и которую подметил уже Лев Аллаций. Действительно, вследствие этого недоразумения, как объяснил Гардт, Поссевин почел Амартола за одно лицо с Георгием Синкеллом; равно и Скалигеру привелось видеть рукопись «Georgii monachi chronicon»41, по содержанию принадлежащую Амартолу, но в заглавии приписанную Синкеллу. По словам Льва Аллация, из хроники Георгия Амартола iisdem репе verbis, репе sententiis4(1 почерпнули свои сказания Кедрин, Феофан, Глика и еще некоторые летописатели, жившие после него. Император Константин Багрянородный воспользовался ею.... Ко-телер упоминает о двух рукописях Амартоловой хроники, находящихся в Парижской королевской библиотеке; Ламбек сообщает сведение о Венском манускрипте, Аллаций — о Миланском, Гретсер — о Баварском, Гумфред Годи — о Бодлеянском.
Читатели, наблюдавшие развитие отечественного бытописания по кончине незабвенного историографа, без сомнения, с сожалением видели, как порою возникали направления, увлекавшие неопытную молодежь и вводившие во искушение даже знатоков дела. Покинув без надлежащего исследования обильные материалы, собранные Карамзиным для дальнейшей разработки, не рассмотрев и не изучив тех пособий, кои уже после него неутомимым усердием любителей русской старины стали предметами гласности, некоторые из наших соотечественников смело приступили к вопросам, изумившим своею странностию и резко обличившим суетное намерение прикинуть русскую историю на мерку заграничных мнений, худо у нас постигнутых, еще хуже приложенных к нашим потребностям. При недостатке должной отчетливости в занятиях отечественным дееписанием, при беспланности, с коею критическая его сторона развивалась со времени Байера, при случайности, с которою мы обращались к разным задачам, при сильном влиянии проникавших к нам чужеземных идей о сущности истории, неудивительно, что и толки, пущенные в ход по смерти Карамзина, могли возбудить живой интерес и найти ревностных приверженцев.
376
Н. А. Иванов
Тем скорее долженствовало это произойти, что во главе одного из таких направлений, наделавшего много шума и заслужившего даже громкое название новой исторической школы, стоял ученый, пользовавшийся значительною известностью, хотя число его сочинений по русской истории весьма ограничено. В Вестнике Европы, в Трудах Московского исторического общества, в Ученых записках тамошнего университета были помещены отдельные статьи покойного Каченовско-го о некоторых спорных пунктах нашей древности (например, о Русской Правде, о кожаных деньгах, о судебных поединках и прочее). Сии статьи, утвердившие глубокую доверенность к сведениям их автора, особенно нравились той части публики, у коей смутные понятия о современных воззрениях европейских мыслителей породили убеждение, что «История государства Российского» для людей, знакомых с Вико, Гердером, Нибуром и Гизо, уже неудовлетворительна. Желая видеть эти высшие взгляды примененными к нашему бытописанию, сей избранный класс ценителей историографа почитал благим всякое даяние, только бы оно носило на себе приметы или упорного скептицизма, или пространных рассуждений о человечестве и о непреложных законах его совершенствования.
Всмотреться в свойство даров пристальнее у них не было ни досуга, ни произволения. Поэтому-то они и не замечали, как М. 7. Каченов-ский без достаточной причины изменял свои исторические верования, внезапно переходил от скандинавщины к хозарщине, а от нее к близорукому пирронизму. Пред нашими глазами сбылось дивное происшествие: один и тот же ученый вдруг начал сомневаться в истине повествований писателя, на которого сам прежде ссылался, чтобы подкрепить свои изыскания, и ему поверили на слово, не позаботившись исследовать, что значит такой крутой поворот. Не показывает ли этот поразительный факт, что с легкого приема Байера почти по настоящую пору преуспеяние русской истории зависело не от плана, зрело обдуманного, не от стремления к цели, ясно осознанной, но от игры прихотливого случая? В то время, когда Каченовский выступил с своими сомнениями, творение Карамзина, как я заметил выше, небольшому числу избранников представлялось недостаточным. Но, признавая в нем все роды несовершенств — отсутствие философского взгляда, разрывчатость изложения, обилие сентенций, излишество общих мест, — сии притязательные критики не обнаруживали ни охоты, ни решимости, чтоб двинуться вперед, и пробавлялись обольстительною фразой, подсказанною им отцом скептического направления: мы стоим теперь на пороге неожиданных перемен в наших познаниях об истории Севера. Откуда же возьмутся эти перемены?.. Не всуе они названы неожиданными, пото
Общее понятие о хронографах
377
му что к появлению их сделано нами весьма мало приготовлении. То правда, ходя вокруг величественного здания, воздвигнутого историографом, наши глубокомысленные прагматики возводили на него свои высокие взоры и с важностию рассуждали, что оно хорошо для умов ограниченных, для невзыскательного круга читателей, коснеющих во мгле предубеждений и непосвященных в таинства философии истории, а гениев XIX в., с всеобъемлющими воззрениями Вико и Гердера, с проницательными соображениями Нибура и Гизо, нисколько не удовлетворяет; однако ж спокойным наблюдателям сей распри современности с прошедшим не напрасно сдавалось, что такими утлыми мерами нигде и никогда не предварялись перевороты. Последствия вполне оправдали сию догадку. М. Т. Каченовский, в своих занятиях отечественною историею, не имевший ни системы, ни исходного пункта, ни определенной меры, не увлекавшийся и наклонностью к писанию, импровизировавший свои мнения и, по скептическому настроению духа, неожиданно для самого себя нападавший на запутанности, небылицы, искажения, выдумки, подлоги и вставки, с 1833 г. принялся исподволь, с обычными переделками и превращениями, объявлять, в чем же заключаются возвещенные им перемены. Молодые люди, наскучившие стоянием на Праге, с энтузиазмом внимали благовестителю об этих неожиданностях и с жаром взялись распространять его учение. Ареною их подвигов были «Ученые записки Московского университета», «Телескоп» и «Сын Отечества».
Знатоки русской истории тотчас усмотрели в отважных попытках молодежи и шаткость сведений, и тяжкие промахи, и непрестанные противоречия, и кипучую заносчивость; но в публике, вменяющей себе в обязанность согласовать свои понятия с журнальными толками, быстро пронеслась молва о грозной скептической школе, об опасности, готовой разразиться над «Историей государства Российского». Воистину, наделала синица славы\.. По заманчивому образцу, указанному Нибуром, Каченовский и его приверженцы затеяли доискиваться баснословного периода в нашей истории, наклепали на нее скудость, сомнительность, недостоверность, твердили, будто до высшей их критики никто не постигал, как сложены наши летописи, покушались убедить, что они лишь в состоянии раскрыть первобытный вид и источники древнего русского дееписания. Временник Нестора, на который дотоле все взирали с уважением как на драгоценный памятник старины, им казался смесью небольшого количества правды с изрядным грузом вымыслов, да?ке явной лжи, и они смело упрекали почитателей его в ослеплении, в неумении различить быль от сказки. Возможно ли, говорили скептики, чтоб в XI столетии, когда предки наши находились еще на низкой
378
Н. Л. Иванов
степени просвещения, отыскался кто-нибудь, способный написать строго систематическое сочинение, в коем ничего не опущено, все размещено в порядке? Не упоминается ли в летописи, якобы составленной преподобным Нестором, о предметах, о которых русские узнали не раньше XIII или XIV в.? Позволительно ли предполагать, что они на пути к образованию предшествовали прочим своим соплеменникам и соседям? При сих разительных опровержениях подлинности Несторова Временника защитники его размышляли ли о рухлых основаниях, о зыбких опорах, на коих он утвержден? Не очевидно ли, что все его повествования сотканы или из преданий, уже искаженных в устах многих поколений, или из заимствований у византийцев, у Адама Бременского и Гельмольда, у безымянного автора «Хроники Славии» и ирландских сказочников, или из выдумок домашнего рукоделья? Мог ли полуграмотный монах, предавшийся отшельническому безмолвию, разуметь византийских историков? Мог ли он, если бы даже имел сведения в латинском языке, пользоваться Гельмольдом и «Хроникой Славии», когда первый писал около 1170, а вторая сочинена в 1174 г.? Льзя ли признать летопись Нестора произведением XI столетия, сообразив ее сказание о болгарах (по мнозех же временех, сели суть словене по Ду-наеви, где есть ныне Угорска земля и Болгарска), приняв во внимание, что поляки наименованы в ней ляхами (по словам скептиков, это название сделалось употребительным не прежде ХШ в.), и, рассудив о том, что она выводит на позорище волохов, поселившихся в теперешней Валахии в промежуток времени с 1290 по 1314 г,? Не ясно ли, что мнимая Несторова летопись сложена кем-то в исходе ХШ или в начале XIV столетия? Сей неизвестный составитель, окончив космографии}, взятую у Амартола, приступает к описанию рек и народов России; не этим ли Адам Бременский и Гельмольд открывают свои хроники? Не из них ли почерпнуты имена балтийских славян, приданы славянам русским (поляне от полабов, волыняне от валинов, лутичи от лютичей, древляне от гольцатов) и наудачу разбросаны по их стране?
Иначе как распутать гордиев узел: названия сих последних исчезли уже до Нестора, а он обстоятельно исчисляет все племена, обитавшие в Руси, и показывает, где каждое жило? Не явно ли, что какой-то компилятор ХШ или XIV В., запасшись чужим добром, довольно складно вымыслил эту небывальщину? Временник, приписанный Нестору, содержит в себе рассказ, что северные славяне платили дань варягам, южные — хазарам; здесь видны как бы два особых мира русских славян; не тоже ли встречается в «Хронике Славии», разделяющей Славонию на великую и малую? Повествование нашей летописи об изгнании варягов, об усобицах, возникших между славянами, о приглашении
Общее понятие о хронографах
379
чужеземцев для прекращения смут не походит ли на известие Гель-мольда о нападении ругиев на Любек, отраженном гольцатами, о вражде кицинов и цирципанов с редариями и толенцами, о призвании последними на помощь Свенона 11, короля датского, Бернгарда, герцога Саксонского, и Готшалка, владетеля оботритов? Сказание о Рюрике, Синеусе и Труворе не напоминает ли ирландской повести о трех братьях: Амелаусе, Ситтаракусе и Иворусе, — кои, приплыв с остманнами из Норвегии в Гибернию, построили там Дублин, Гвиттерфорд и Лимерик около 853 г.? Подвиги Аскольда и Дира, обширные, почти наполеоновские завоевания Олега, оба договора с Царьградом (911 и 945 гг.) не принадлежат ли к разряду басен? Условия сиих договоров сообразны ли с тогдашнею полудикостью Руси? Не надлежит ли искать ключа к этим выдумкам в трактатах Ганзы с Новгородом и Смоленском? Облик Святослава, описанный Львом Диаконом, употребление им конины в пищу, многоженство руссов X столетия, о котором говорит Ибн-Фосц-лан, брак Владимира 1 с греческою царевной, приводящий на память родственные связи византийских императоров с каганами хазарскими, — все эти не норманнские черты не подкрепляют ли гипотезы Эверса об азиатском происхождении Руси? Кто не знает, что народ с именем варяго-рус-сов никогда не существовал, что варягами назывались балтийские славяне вагры и что руссы уже до Рюрика жили на юге России? Кому неизвестно, что Русью именовалась преимущественно Киевская область, что это название перешло оттуда на север и восток со времени распространения там удельных княжеств, причислявшихся к системе великокняжения киевского, когда многие северо-восточные местности заселились южными выходцами, что до вторжения татар сие имя не могло, однако ж, укорениться в тех странах, что только с перенесения митрополитской кафедры в Москву оно утвердилось и на севере, ибо первосвятители титуловались обыкновенно митрополитами всея Руси, не допуская различия между севером и югом, и что московские князья, подражая их примеру, стали также называться великими князьями всей Руси (хотя еще не владели настоящею, Киевскою, Русью), чтобы при всяком удобном случае предъявить свои притязания на другие области, носящие русское имя, как на такие, кои будто бы отторгнуты от Руси древней? Не свидетельствуют ли Степенные книги и Никоновская летопись, что печенеги и половцы единоплеменны руссам? Не усматриваем ли из самого Временника Несторова, что начало названия Руси 10 годами старее прибытия Рюрика? Не доказывают ли здравая логика(\), исторические домыслы и араб Абульфеда, что варягами именовали себя вагры, в VI в. неоднократно нападавшие, вместе с аварами, на римские про
380
Н. Л. Иванов
винции, и что это имя, в виде нарицательного, распространилось на всех прочих балтийских славян (оботритов, ругиев, кассубов, лютичей и др.)? Вагро-варяги усердно занимались торговлею, посещали Данию, Швецию и Норвегию, возили товары к соплеменникам, нередко пускались на кораблях даже в Грецию; в XI, может статься и в начале ХП столетия, междоусобия вынудили некоторых из них покинуть отечество; в ту пору одни предались морским разбоям, другие отправились в землю наших предков, третьи — в Константинополь, где поступили в императорскую гвардию, под названием варангов; византийцы
не почитали их славянами, но находили в них скандинавов; сия очевид
ная ошибка не дает ли повода догадываться, что к славянам, определив-
шимся в телохранители императоров, земляки их уже не приходили бо-
лее, а прибывали повременно германцы с варяго-балтийских берегов, и как первые, так и позднейшие наемники слыли в Царьграде под общим именем варангов? Не согласнее ли с истиной признать также, что основание Новгорода, появившегося исторически только в XII в. (поэтому и незнакомого Вульфстану, плававшему по Балтийскому морю около 890 г.),
положено колониею вагро-варягов, прежде второй половины сего столетия, в эпоху их внутренних раздоров, наставших по смерти Генриха И (1024) и продолжавшихся до исхода ХП в.? Не припоминают ли наш Новгород оботритского Мекленбурга, наша Старая Ладога — вагрско-го Стариграда (Ольденбурга), наш Волхов — вагрской реки Волхова или Варновы, наш Демьянов, в 120 верстах от Новгорода, — виль-ко-цирципанского Демина, наш Ростов — вилько-кицинского Ростока, наша р. Великая — самого имени вильков, поселившихся на ней? Город Тверь не назван ли так от товара, коим торговала какая-нибудь готская фактория на берегах Волги? Не вагры ли принесли с собою Прове,
или Прона, переименованного у нас в Перуна? Известные в нашем за-
конодательстве смерды не суть ли новейшие пришельцы от Балтийского
поморья, единоплеменники вагров? Не ближе ли к правде допустить,
что вагро-варяги новгородские вошли в сношения с южными князьями и начали постоянно избирать себе одного из них в покровители по двум причинам: во-первых, чтоб обеспечить свою колонию от притеснений воинственных соседей, а во-вторых, чтобы получать оттуда хлеб? Молва о ранней промышленной деятельности Новгорода, Пскова и Смоленска не обличает ли нелепых вымыслов? До ХП столетия весь север был покрыт глубоким мраком невежества; торговля европейская стала развиваться под влиянием Крестовых походов; византийские писатели молчат о торговых связях Греции с Русью; Гамбург и Любек завели их с обитателями берегов Балтийского моря не прежде ХШ в.; с кем же могли тор
Общее понятие о хронографах
381
говать новгородцы? (См.: Бутков [С. Д.] Оборона Несторовой летописи. С. 2, 30, 31, 54, 55, 56, 62, 63, 65, 69, 90—92,105, 106, 114, 119, 125,126,132—134,136,148.)
Я слегка коснулся здесь мнений скептической школы, но и сказанного уже достаточно, чтоб убедиться в их произвольности, скороспелости, шаткости. Невзирая на это, сколько наделано шума! Parturiunl montes... Тяжко подумать о состоянии у нас исторической критики!.. Поверят ли иностранцы, что мы несколько лет сряду толковали о всех сих предметах, как о чем-то дивном, предвещающем внезапный переворот в наших познаниях русской древности? Поверят ли и тому, что мы имели тогда стоическую твердость духа выставлять образцом себе Нибура? И кто же затеял эту суматоху? Пять-шесть юношей, с дарованиями и пылкостью, но без приготовительных сведений, без направления. Самые талантливые из них, те, на коих родоначальник скептицизма возлагал свои лучшие упования, скоро смекнули дело, разгадали, что оно непрочно, и, отрекшись от бесплодной траты усилий на странные пересуды, обратились к трудам положительным. К общему прискорбию смерть постигла одного в ту пору, когда все были вправе надеяться от него весьма значительных услуг отечественной истории, особенно в отношении задачи, им избранной11. Другой ныне с честию подвизается на поприще, недавно еще открытом и ожидающим искусных деятелей. Важная обязанность предстоит ему: сообщить публике повесть о своем прежнем скептическом ратованьи, которую он мастерски умеет рассказывать. Такая исповедь окажет великую пользу и упорствующим современникам, и грядущим родам. Но вот вопрос: в ряду обрабатывателей русской истории какое место назначить М. Т. Каченовскому? Не подлежит спору, что он обладал ученостью, глубокомыслием, остроумием, ревностью к знаниям; «aber dennoch, — примолвим с Генрихом Риттером, — es gibt eine Gelehrsamkeit, welche nur verwirrt, einen Scharfsinn und Tiejsinn. welche nur im Streite lebend nicht zur Einigkeit mit ein-ander kommen kbnnen, einen Eifer, welcher blind ist»^ (Gotlingische gelehrte Anzeigen. 1843. 110 und 111 Stiick. S. 1098). В сей характеристике не узнаем ли покойного основателя вмале скончавшейся школы
аВ 1839 г. я слышал от покойного С. М. Строева, что он намерен заняться новгородскою историею, касательно коей у нас, в общем итоге, совершено очень мало. Единственною, сколько-нибудь замечательною, попыткой уяснить древнюю организацию этого знаменитого города надлежит признать статью Неймана «Verfassung und Verwaltung Novgorods im Mittelakcr»4^, помещенную в «Studien zur grundlichen Kenntniss Russlands, mitgetheilt von Ewers»49 (Dorpat, 1830. S. 257—478). С. M. Строев обозревал архивы рижский и любекский. 11оследпий не богат материалами для нашего Новгорода; по в нервом их много, как видно уже из Указателя, составленного г. Нанпьерским.
382
Н. Л. Иванов
российских скептиков?.. Впрочем, желательно, чтобы кто-нибудь из учеников Каченовского изобразил нам его труженичество и как писателя, и как наставника юношества.
Упомянув вообще о толках, пущенных в ход смелыми скептиками, почитаю нужным несколько подробнее рассмотреть их отзыв о начале и развитии нашего дееписания. Сущность этого отзыва состоит в следующем:
1) по здравому смыслу невозможно допустить, чтобы монах XI в. был в состоянии сложить что-либо похожее на дошедший до нас Временник, ибо в ту эпоху ни у кого недостало бы ни уменья, ни охоты приняться за такой труд, да и самый язык, необработанный еще для письменности, своими неодолимыми преградами сделал бы тщетным каждое покушение;
2) византийцы не имели причины передавать свои хронографы и другие исторические произведения народу безграмотному; к тому же они сами не могли тогда похвалиться обилием книг, которые и у них казались чрезвычайною редкостью;
3) известие о прибытии Нестора к Феодосию в 17-летнем возрасте, о его участии в перенесении мощей Преподобного есть вымысел, очевидная вставка (не все, однако ж, приверженцы скептицизма разделяют сие мнение; иные признают эти события истинными и приписывают Нестору сказания о Борисе и Глебе, о зачале Печерского монастыря, о житии Феодосия и об открытии нетленных его останков);
4) если Киево-Печерский инок Поликарп и называет Нестора летописцем, то сие свидетельство надобно понимать таким образом, что преподобный Нестор вел записки о происшествиях Печерской обители, следовательно, сочинил не гражданский, но монастырский Временник;
5) существование этих записок неоспоримо: уступим, что Нестор действительно составил летопись, поныне слывшую под его именем; откуда же он, живший в исходе XI столетия, сведал о годах рождения и смерти великих князей X в.? По каким указаниям определил, когда случились затмения солнечные и лунные или другие небесные явления?
6) соглашаясь, что в монастырях подлинно существовали записки, не должно смешивать их с уцелевшими доселе летописными сборниками: повествования, содержащиеся в сих сборниках, объемлют не одно какое-нибудь княжество, а все; записки же монастырские, без сомнения, заключались в несравненно теснейшей сфере, ограничивались чаще тем городом, много-много тем княжением, где находился самый монастырь, коего трудолюбивый инок-бытописатель отмечал в своем дневнике главнейшие случаи, касавшиеся монастырских дел;
7) эти случаи, вероятно, были очень просты: пришествие набожных странников, кончина кого-нибудь из братии, благочестивое подвижни
Общсс понятие о хронографах
383
чество усопшего, перемены настоятелей, сооружение новых зданий, украшение храмов, вклады доброхотствующих, разорения от врагов, естественные знамения; может статься, что сказатель присовокуплял к сему кое-что и о себе, сколько позволяла его отшельническая скромность, иногда вводил душеспасительные размышления, ополчался на мирскую суету, похвалял долю тружеников, менявших житейские треволнения на затворничество, молитву и пост, обличал пороки, угрозами неумытного суда Божия призывал к раскаянию;
8) позднейшие компиляторы, видя краткость монастырских записок, дополняли их, прибавляли к ним из греческих хронографов, помещали в них все, что попадалось под руки, и таким образом слагали летописные сборники;
9) бытие записок прекращается ХШ столетием; в XIV появляется уже немалое число сборников;
10) о времени, когда начались монастырские записки, неизвестно ничего положительного8;
11) если бы Нестор сочинил и Летопись, и Повесть о Борисе и Глебе, и Житие преподобного Феодосия, то в этих творениях не повторялись бы одни и те же обстоятельства;
12) нелепо думать, чтобы кто-нибудь до Нестора составил подробное описание славяно-русских племен, а сей монах XI в., сидя в своей келье на Днепре, мог ли знать, кто живет на Припяти, Двине, Полоте, Десне, Семи, Суле? Дабы разведать это, ему надлежало путешествовать; но в тогдашнюю пору географические экспедиции были неслыханною диковинкой. Откуда же Нестор заимствовал свои показания? Правительство не заботилось об этнографии; народ — еще менее; от посетителей монастыря едва ли успел бы летописец добиться толка: сами не разумели сего дела. Не явный ли тут подлог?..
а Касательно этого вопроса скептики не согласны между собой во мнениях. Один из них говорит: «Каких русских князей священник великой княгини Ольги мог записывать в своих поминаньях, когда все наши князья до Владимира были язычники? Только с конца X или с начала XI в. стала проявляться у нас письменность... Записки, какие бы то ни было, не могли быть ранее Нестора, и можно почти решительно сказать, что до половины XI в. едва ли они могут быть допущены. Первые монастыри появились у нас не ранее первой половины XI в., а в монастырях до 1074 г. не было других занятий для черноризцев, кроме поста, молитвы, устроения монастыря, церкви, келий и выкапывания пещер. Могли ли они думать о хронографах, когда с трудом имели книги, необходимые для богослужения? Нестору не надобно уже было заботиться о материальных и грубых занятиях. Он свободное от молитвы время мог посвящать ведению монастырских записок» (Сын Отечества. 1835. № 11; У Буткова, в «Обороне Несторовой летописи», с. 185—186).
384
Н. Л. Иванов
13) сочинителем Временника, приписываемого Нестору, позволительно, с равным основанием, признавать как некоего Василия, рассказывающего о себе (под 1097 г.), что Давид Игоревич посылал его вести переговоры с теребовльским князем Васильком, так и Сильвестра, игумена Выдубицкого, который (под 1116 г.) уверяет, что он написал летопись; поэтому слова аз, ми, мне, встречаемые в ней, принадлежат столько же Василию и Сильвестру, сколько и Нестору;
14) если б составитель Временника, доведенного до половины XI столетия, назывался Нестором, то имя его, как первого летописца, включили бы между духовными лицами, присутствовавшими в 1091 г. при перенесении Феодосиевых мощей, вследствие особенного уважения, какое тогда питали к бытописателям; но Нестор в качестве летописца сделался известен не прежде XVII в.: Герберштейн, принц фон Букхау, Петрей, Олеарий не знают его даже по слухам, да и сочинитель Степенной книги молчит о нем; доказывать же подлинность произведения XI столетия свидетельством XVI или XVII в. есть нечто совершенно небывалое в историческом мире;
15) летопись наша могла быть составлена при митрополитах Кирилле (1250—1281) и Киприане (1376—1406). Оба они усердно радели об умножении греческих и славянских книг. Весьма правдоподобно, что Кирилл положил начало Временнику, именуемому Несторовым, а Киприан, глубоко сведущий в языке греческом, продолжал, привел повествования византийцев и свои собственные сказания в систематический порядок. Это мнение подкрепляется уже и тем, что древнейшие списки Нестора прерываются в Х111 столетии; из написанных же на Севере старейший — Лаврентьевский, следовательно, до него наш Север не имел никаких летописей;
16) очень могло также статься, что какой-нибудь вагро-варяг, сметливый, искусный, знающий и тщеславный, приобретши киевский Временник, сложенный из византийских хроник, народных преданий и поверий, управлялся с ним как его душе хотелось, производил в нем, по своим гаданиям, изменения, прибавления, сокращения и смелою рукою перенес в него замечательнейшие и важнейшие происшествия из истории своих соотечественников, когда они обитали еще на прежней земле. К рассказу киевлянина о переселении славян с Дуная он приобщил своего изобретения известие о полочанах и о славянах ильменских, к Южной, действительной Руси придумал другую, Северную Русь и, посредством мнимого участия южных руссов в призвании Рюрика с севера, с помощью вымышленного похода части северных руссов в Киев под начальством Аскольда и Дира породнил Север с Югом. Все же это сделал хитрый вагр для того, чтобы доставить право стар
Общее понятие о хронографах
385
шинства Новгороду, созданному только во второй половине ХП в., показать его значительность и возвысить его в понятиях современников (см.: Бутков [С. Д.] Оборона Несторовой летописи. С. 157, 158, 177, 178, 185,186,188,195, 209, 228, 237—239).
В заключение упомяну, что притязательные скептики, неутомимо изыскивая способы к унижению Несторовой летописи, вменяют ей в упрек: 1) сказку о Белогородских колодязях с киселем и сытою; 2) небылицу, будто киевские рыбаки вытащили из воды, в 1064 г., младенца-урода, с срамными удами на лице; 3) слова «сани Ольгины стоят в Пскове до сего дне»', 4) голословные повторения одного и того же; например, о нападении печенегов на Киев в 968 г. написано одинаково, как и под 915 г.
По домыслам ученого, проницательного скептического братства, открылось также: 1) что всякой мало-мальски грамотный человек XI столетия был в состоянии сочинить Житие Феодосия и «Повесть о Борисе и Глебе»; 2) что Духовная Владимира Мономаха едва ди принадлежит ему, ибо найдена в одном лишь Лаврентьевском списке; 3) что древность Остромирова Евангелия (1056) и Святославовых сборников (1073 и 1076) подозрительна: «желательно знать, откуда писатели наши получали в XI в. свой пергамен? Из чего и как составляли свои чер-нилы? Сколько часов могли трудиться в своих клетях без каминов и труб, при мерцании тлеющейся лучины? Откуда выписывали стекла или слюду для окон?»; 4) что грамоты Мстислава новгородскому Юрьеву монастырю (между 1128—1132) и Всеволода Мстиславича (1125—1138) церкви Иоанна Предтечи на Петрятине дворище — подложны (ср.: Там же. С. 240—-247).
Как ни произвольны толки скептиков, как ни жалки слабые их усилия поколебать доверие к преподобному Нестору, а чрез то —- и к ранней нашей истории, как ни укоризненно их суетное, легкомысленное стремление подражать заграничным учениям, однако ж мы обязаны им появлением двух весьма важных сочинений гг. Погодина и Буткова, неумытно обнаруживших всю неосновательность, всю шаткость скептических мнений.
В 1839 г. М. П. Погодин издал свои давние исследования под заглавием «Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей». Этот превосходный труд, будучи плодом продолжительного и очень короткого знакомства с нашим старейшим дееписа-телем, пролил яркий свет на развитие отечественной историографии. Почтенный профессор разделил его на девять статей, из которых в первой говорится о достоверности древней русской истории и летописи вообще; во второй — о времени и месте составления первоначальной рус
386
Н. А. Иванов
ской летописи; в третьей — о летописце Несторе; в четвертой — о летописи Несторовой; в пятой — об источниках ее; в шестой -— о договорах русских князей Олега, Игоря и Святослава с греками; в седьмой сделан опыт разложения Несторовой летописи на части, судя по пособиям, коими руководствовался бытописатель; в осьмой обозрены саги, вошедшие в летопись Нестора; в девятой приведены доказательства подлинности Несторовых известий; на конце присовокуплено заключение лекций о Несторе студентам Московского университета. Рассмотрим здесь те результаты разысканий М. П. Погодина, которые имеют ближайшую связь с нашим предметом.
«По всем самым точным исследованиям, — утверждает г. Погодин, — по всем самым мелким наблюдениям, по всем усильным соображениям, подвергая строжайшей критике все показания летописи и все свидетельства посторонний, хладнокровно, беспристрастно, добросовестно, в том положении, в каком находится ныне наша история и ее критика, сколько до сих пор известно источников и документов, мы признаем несомненным, что первою нашею летописью мы обязаны Нестору, киево-печерскому монаху XI столетия. Чем разнообразнейшему допросу подвергается он, тем чище, достовернее, почтеннее является пред глазами всякого не-умытного судьи, как старый Геродот, на которого также возводимо было много несправедливых подозрений в продолжение веков. Все клеветы и напраслины сбегают чужою чешуею с нетленных его останков. Да, мы обладаем в Несторовой летописи таким сокровищем, какого не представит нам латинская Европа, какому завидуют наши старшие братья-славяне» (с. 226—227). Вот основная мысль, развиваемая М. П. Погодиным в замечательном его сочинении!
Пойдем вслед за ним, чтоб убедиться, верна ли эта мысль, действительно ли она и по отчетливым изысканиям оказывается не подлежащею сомнению. Прежде всего г. Погодин подкрепляет истину событий, повествуемых в древней русской истории, тем, что главные ее положения засвидетельствованы иностранцами — современниками и очевидцами: патриархом Фотием (около 866), Масуди (913), Ибн-Фосцданом (921), кремонским епископом Луитпрандом (946), императором Константином Багрянородным (около 955), Львом Диаконом (видевшим Святослава лицом к лицу), епископом Мерзебургским Дитмаром (жившим в одну пору с Святополком), Кедрином (1057), Ламбертом Ашасрфенбургским (1077), Зигбертом Гемблурским и папою Григорием VII (современными Изяславу 1). «Сим свидетелям нельзя не верить! Это все очевидцы, современники описанных ими происшествий, в коих иным случалось быть даже действующими лицами. Они не сговаривались между собою... не списывали друг у друга.... им не было нужды выдумывать, ибо они описывали другие предметы, а об нас, большею частию, роняли несколько
Общее понятие о хронографах
387
слов мимоходом» (с. 7—8). Опираясь на сии чужеземные источники, М. П. Погодин начертывает очерк нашей истории в IX, X и XI вв., сравнивает его с домашними летописями, усматривает, что в них те же известия с незначительными переменами, одни подробнее, другие кратче, и, вследствие этого сближения, заключает, что русская история IX, X и XI столетий «сугубо достоверна, быв основана на иностранных свидетельствах и подтверждена отечественными» (с. 11).
Сверх сего, г. Погодин предлагает и другой, очень остроумный способ для критической поверки древнейшей истории России. «Представим себе, — говорит он, — что кто-нибудь хочет начинать ее с XII в. ...Тогда являются на сцене следующие действующие лица: Святополк Изяславич, Владимир Всеволодович, Олег Святославич, Давид Игоревич, Володарь Ростиславич, Василько Ростиславич, Рюрик Ростисла-вич, Мстислав Святополкович, Ярослав Святополкович и проч. Все они двоюродные братья и дяди между собою, как замечаю я при первых их взаимных отношениях, допускаемых вами. Следовательно, рассуждаю я далее... сторона наша искони принадлежала одному роду... не была завоевана... занята мало-помалу, по мере размножения сего рода... Отдельные новгородцы, призывая и изгоняя князей, указывают мне на древний свой обычай. Земля не сплошь населенная, с областями, кои отделены одна от другой степями, лесами, болотами, подтверждает мои выводы. Далее — имена, встречаемые мною в этом столетии, кажутся мне двух родов (кроме христианских): одни имеют смысл на нашем языке — Святослав, Святополк, Мстислав; других я никак объяснить не могу — Олег, Игорь, Рюрик. Сии имена... принадлежат, верно, другому племени. Следовательно, у нас, как и везде по Европе, были пришельцы и туземцы. Кому же принадлежат имена сии, пришлому племени или туземному? Разумеется, пришлому, ибо сих непонятных имен несравненно меньше понятных, принадлежащих туземцам. Следовательно, пришельцы сии явились у нас, верно, задолго до XII в., ибо язык их... потерялся, и даже имен их осталось мало в употреблении. Где же находятся подобные имена? На севере я встречаю множество сих имен в это время; из этого и заключаю, что пришлое племя родом с севера, норманны. Наконец, я вижу, что все сии князья и их подданные исповедуют веру греческую. Следовательно, предки их получили ее из Константинополя; следовательно, имели связь с сим городом больше, нежели с западом, и с юга, а не с севера» (с. И—13). Утверждаясь на этих соображениях, М. П. Погодин признает, что русскую историю «должно начинать с IX, как доселе было принято, а не с XII, не с XI, даже не с X столетия, как бредят некоторые» (с. 14).
388
Н. Л. Иванов
Доказавши сей отзыв, г. Погодин приступает к вопросу: где положено первоначальное основание нашим летописям? «Без всякого сомнения, в Киеве», -— отвечает он. В пользу этого свидетельствуют: 1) заглавия лучших списков — Лаврентьевского и Ипатьевского; 2) самые события, рассказываемые в Несторовом Временнике и относящиеся наиболее к южной России и Киеву; 3) многие внешние приметы, обнаруживающие, что летопись Нестора с полным правом может называться летописью города Киева по преимуществу. «Эта Киевская летопись разошлась немедленно, вместе с печерскими монахами, по другим монастырям и городам русским, переписывалась везде и продолжалась описанием их происшествий. Везде нашлись грамотные монахи, которые по ее образцу начали описывать собственные происшествия и присоединять свои описания к общему началу, т. е. к Киевской летописи, сокращая и изменяя ее... Новгородский летописец к Киевскому началу приставил свое сочинение о Новгороде, Волынский — о Волыни; в Псков попала, вероятно, Новгородская летопись, а не Киевская, была сокращена там и продолжена уже описанием Псковских происшествий. Вообще, во всех продолжениях... ясно видны отчизны их сочинителей; так новгородцы прилагают Русскую Правду, которой нет в списках Киевских и Владимирских, и, наоборот, исключают договоры» (с. 20). Касательно времени составления первой (Киевской) летописи, М. П. Погодин, после обстоятельных и отчетливых разысканий, заявляет, что она сложена в конце XI и в начале XII в. (с. 56).
Сие мнение подкрепляется различными доводами:
1) перерывом, замечаемым около этой поры";
2) современностью дееписателя с тогдашними лицами и событиями (см. годы: 1065, 1089, 1090, 1093, 1094, 1096, 1097, 1098, 1106; достойно также внимания, что в Лаврентьевском списке помещена хронологическая таблица, оканчивающаяся смертью Святополка-Михаила, при коем жил Нестор; в списке Никоновском, под 1074 г. говорится: «також бе и другии брат Еремия, иже помняше крещение Рустей земли»);
3) выражениями, убеждающими, что повествователь пользовался свежим преданием (например, в Лаврентьевском списке: «и оубиша Асколда и Дира, несоша на гору, и погребоша и на горе, еже ся ныне зоветъ Оугоръское, иде ныне Олъмин двор»; о церкви Св. Илии:
'‘Уже Карамзин усмотрел, что с 1125 или 1127 г. известия вдруг делаются несравненно подробнее. Он догадывался, что тогда начался труд другого, безымянного летопи-сателя. Господин Погодин почитает это весьма вероятным; иначе «зачем бы одному человеку, на одном месте, в одних обстоятельствах писать подробно, потом кратко, потом опять подробно?» (с. 24). Историограф указал также, что в некоторых лучших списках (Лаврентьевском, Ипатьевском, Хлебниковском) события, случившиеся в исходе XI столетия, повествуются вдвойне, сперва пространно, после сокращенно.
Общее понятие о хронографах
389
«яже есть над ручаем, конец Пасынъче беседы и Козаре»; об Игоре: «есть могила его оу Искоръстеня града в Деревех и до сего дне», о пришествии двадцати лучших мужей древлянских к Ольге: «град же бе Киев, идеже есть ныне двор Гордятин и Нифов, а двор Княжь бяше в городе, идеже есть двор Демьстиков, за Святок» Богородицею»; об Ольге: «ловища ея суть по всей земли... и сани ея стоят в Плескове и до сего дне... и есть село ея Ольжичи и доселе»; об Олеге Святославиче: «и есть могила его и до сего дне оу Вручего»; о сидении Ярополка в Родне: «есть притча и до сего дне: беда аки в Родне»; о холме, на котором в Киеве совершали языческие жертвоприношения: «на том холме ныне церкви стоить, Святого Василия есть». См. еще с. 45, 51—52);
4) языком, представляющим явные признаки древности (надобно сравнить описание какого-нибудь события IX в. с описанием происшествия, случившегося в ХШ или XIV столетии);
5) драматическою формою рассказа, почти исключительно принадлежащею началу наших летописей и не усматриваемою в таком виде ни в ХШ, ни в XIV, ни в XV в.;
6) полнотою, подробностью и правдивостью повествования о делах с исхода XI столетия (около сего времени прекращаются саги, баснословные сказания; приметно, что начал писать честный, нимало не склонный к выдумкам наблюдатель) и
7) авторскими приемами летописца, непрестанно предающегося благочестивым размышлениям, заимствующего места из Священного Писания, а это ясно свидетельствует, что он находился ближе к церковному языку (в ХШ и XIV вв. совсем разный характер изложения).
После сих положительных доводов г. Погодин приводит еще другие доказательства, в подтверждение мнения, что «летопись и не могла быть сочинена иначе, как в конце XI и в начале XII в.» (с. 47). Они суть:
1) верность изображения варягов, обнаруживающая, что повествователь коротко знаком с ними («Если бы летопись была составлена В XIV или ХШ столетии, то как могла бы она в Киеве не только приписывать верно какие-либо действия варягам, но даже знать их имя; ибо В ХШ, XIV и даже в XII в. они сошли со сцены, перестали действовать, и имя это замолкло в народе, по крайней мере в Киеве, а у соседей никогда и не слышалось (руссы), и след варягов уже пропадал... одни лишь имена урочищ — Варяжская пещера, Варяжский остров — напоминали о прежнем их существовании».);
2) точное исчисление и правильное описание славянских племен («В XII столетии они начали пропадать, а в ХШ совсем почти пропали,
390
Н. Л. Иванов
замененные именами княжений и городов; в XII в., следовательно, было трудно, а в XIII и XIV, в эпоху монголов, невозможно собрать и разместить их по местам; тогда был уже Киев, а не поляне, Чернигов, Новгород, а не северяне, Владимир, а не древляне, Смоленск, а не кривичи; летописец не мог списать их у иностранных писателей, ибо нигде нет их в такой совокупности; притом греки доставили бы ему, в кратких известиях, кривитан, а не кривичей, друтувитан, а не дреговичей, и он не умел бы поправить их, если б сам не знал из других источников; следовательно, он описывал и размещал племена по принадлежащим им местам также с натуры, с живого предания, когда оно не успело еще затеряться»);
3) обстоятельные и справедливые показания о финнах, относительно коих в XIII и XIV столетиях сведения сделались чрезвычайно скудными, потому что в ту пору прервались связи Юга с дальним Северо-Востоком;
4) бедственное состояние Киева в XIII и XIV вв. («Не только летописи, но жития святых, святых киевских, первая драгоценность монастыря Печерского, пропали; кому и где было думать тогда о сочинении летописей? Монастыри киевские и самый Печерский опустели; монахи скрылись; вот почему мы не знаем почти ничего о происшествиях XIII и XIV столетий в здешней области, кроме того, о чем случилось упомянуть стороною Волынскому летописателю; мы не знаем даже, когда именно достался Киев Литве... Заметим, что большая часть лучших списков летописи оканчивается XII или началом XIII в. — доказательство, что их подлинники писаны до татар; иначе они были бы продолжены, заключали бы описание нашествий. Своего времени некому было тогда описывать в Киеве, между тем как все главные города русские имели своих летописателей; кто же мог думать о древнем, давно прошедшем?»);
5) крайняя затруднительность иметь в XIII или XIV столетии источники для составления летописи («Можно ли было тогда сочинить целую генеалогию князей удельных XI и XII вв., такую сложную — с лишком 300 лиц — и правильную, оправдываемую многими свидетельствами иностранными и отечественными, грамотами, приписками, предисловиями и послесловиями? <...> Как можно было выдумать такое множество войн междоусобных и для каждой приискать причину? Откуда можно было, не быв современником, набрать погодно все сии явления комет, затмения солнца? Как можно было означить дни происшествий XI столетия, с объяснением, в какой день недельный случилось то или другое происшествие, какие праздники приходились в один день, например Лазарево Воскресенье и Благовещенье (в 1111 г.)? Как и откуда упом
Общее понятие о хронографах
391
нить браки, засвидетельствованные иностранными летописями, означить дни рождений и кончин, кои все оказываются согласными между собою, со всеми обстоятельствами? Как в тысячах показаний нигде не сбиться? <...> В XIV или XIII в. нельзя знать имени земли Волош-ской, которое давно уже вышло из употребления в нашей стороне. От кого узнать в XIV столетии об ausfur-vigi или wester-vigi норманнов, давно уже в то время переставших ездить по сим путям в Грецию? Как сочинить сказку — Олегову — о купеческом путешествии в Грецию в XIV в., когда путешествия норманнов давно уже прекратились? Как, от кого узнать о походах на Грецию? А походы сии засвидетельствованы иностранцами»?);
6) «если летопись сочинена в XIV столетии, то почему нет в ней сказок о XIII или XII в.? Где граница сказок, там начало летописате-лей-современников»;
7) «если бы летопись была сочинена в XIV столетии, то она не могла бы попасть в начало всех частных летописей и на Волынь, и в Киев, и в Новгород, и в Псков. Всякой выдумал бы по-своему... а мы видим у всех одно. Как же очутилась она везде»?
8) «в Новгороде всего менее могла быть, в XIII или XIV в., сочинена летопись о Киеве... всякий летописатель писал только о происшествиях своего города. В XIII и XIV столетиях, при монголах и литовцах, прекратилось почти совершенно сообщение между Новгородом и Киевом».
В заключение, основываясь на Фогте, г. Погодин упоминает, что епископ Христиан, старинный дееписатель пруссов (около 1210—1239), пользовался при составлении своей хроники какою-то русскою летописью, писанною греческими (кирилловскими) буквами и доставленною ему полоцким пресвитером Ярославом. «Чья и какая бы ни была эта летопись, несомненно лишь то, что в 1200 г. русские имели летописи на своем языке, бывшие известными их соседям».
Касательно вопроса, кем положено начало нашим временникам, М. П. Погодин дает следующий отзыв: «Я сказал уже, что этот вопрос ниже прежних (о подлинности древней русской истории и русских летописей); не все ли почти равно для нас, в смысле историкокритическом, как бы ни звали сочинителя»? (с. 61). Не могу согласиться с г. Погодиным, что сей вопрос маловажен, удовлетворяет только любопытству, а не нужде (с. 58). Конечно, потомству мало заботы о том, как величали летописца; но его личность, его характер в высшей степени значительны при оценке достоверности сообщаемых им сведений, потому что они покидают свой неизгладимый отпечаток на самом повествовании. Недостаточно еще знать, что такой-то летописа-
392
Н. Л. Иванов
тель к одним событиям жил близко, других — был современником, очевидцем. Не это главное в нем, а положение, которое он занимал в обществе, его образование, нравственные его качества.
Признавая Нестора составителем первоначальной летописи, М. П. Погодин подтверждает сие мнение разными доказательствами:
1) его имя означено на некоторых списках (Хлебниковском, Раскольничьем, Голицынском, Иосифовском, Архивском; — «имя сочинителя летописи начали вставлять переписчики; в заглавии подлинника не было его, по авторской скромности и по обычаю времени... Я думаю, что настоящее, собственное Несторово, заглавие сохранилось в Ипатьевском и Кенигсбергском списках: «Повесть временных лет черноризца Феодосиева монастыря Печерского»... В Воскресенском списке, при рассказе об участии Нестора в перенесении мощей Феодосия, встречаем: аз грешный, иже и летописанье се в то время писахъ (вставка переписчика)... В Архивском сборнике XV в., против слов летописи к нему же и аз приидохъ худый, на поле тою же рукою приписано: Нестер... Спрашиваю, как могли все сии переписчики, жившие в разные времена, в разных местах, поставить на своих списках имя Нестора, если б оно не дошло до них по общему, повсеместному, живому преданию?.. Почему приписали они Нестору, простому монаху XI столетия, а не другому какому лицу значительнейшему? Никак нельзя предположить, что все списки принадлежат к одному роду и списаны друг с друга, т. е. что один переписчик, написавший имя Нестора, повторился во всех следующих, и, следовательно, все их свидетельства равняются одному. Нельзя, ибо они писаны в разные времена, в разных местах, содержат разные прибавочные известия... и оканчиваются различно»);
2) в Послании Поликарпа к Киево-Печерскому архимандриту Акиндину, на конце Жития Агапитова, говорится: «Яко же блаженный Нестер в Летописце написа о Преподобных Отцех, о Дамия-не, Иеремии, и Матфеи, и Исакыи, в Житии сятого Антония»',
3) в Житии Никиты Затворника упомянут — Нестер, иже написа Летописец;
4) в Житии Пимена сказано: «Во время же преставления его явиша-ся трие столпи над трапезницею, и оттуду на верх церкве придоша, о них же речено бысть и в Летописци»;
5) мощи преподобного Нестора почивают в ближних пещерах и искони известны под именем мощей Нестора-летописателя; в дальних пещерах почивает другой Нестор, прозванный некнижным;
6) в Святцах также придано Нестору название летописателя;
Общее понятие о хронографах
393
7) Патерик приписывает действия, повествуемые в летописи от первого лица — прибытие в монастырь 17 лет, открытие Феодосиевых мощей, — Нестору (основываясь на одном этом, Татищев, Миллер, Шлёцер и Карамзин почитали его летописцем);
8) в Житии Несторовом, сочиненном безымянным автором и находящемся в Патерике, помещены слова: «Поживе же лета довольна, труждаяся в делах летописания»;
9) по отзыву г. Кубарева, Житие Феодосия, неоспоримо написанное Нестором, доказывает принадлежность ему и летописи: в ней умолчаны обстоятельства, рассказанные в Житии. Видно, что Нестор не хотел повторять себя; относящееся к жизни Феодосиевой он включил в Житие, а то, что касается его смерти, погребения и обретения мощей, сообщил в летописи; изредка, вкратце и только для связи попадаются повторения. «Прочитайте о чудесном видении Демияна в обоих сочинениях, — говорит г. Кубарев, — и вы услышите один и тот же голос, но в последнем сочинении уже голос старца... Назначение игумена против желания братии, при повествовании о кончине Феодосия, не могло быть пересказано молодым человеком: он не отважился бы порицать старших». Господин Кубарев замечает еще, что самые ошибки в летописи приличествуют лишь Нестору и что в статьях ее, введенных позднее в Патерик, везде следует его имя. Нестору даже скептиками приписывается Житие Бориса и Глеба (ср.: с. 74).
За сим г. Погодин обращается к вопросу, в каком виде дошла до нас Несторова летопись? «Об этом я имею мнение, еретически противоположное мнению всех наших исследователей», — заявляет он. Дело состоит вот в чем: со времени Татищева, Миллера и Шлёцера утвердилось понятие, что летопись преподобного Нестора перешла к потомству уже искаженною, что в ней иное подновлено и распространено, другое опущено, третье перетолковано по смыслу переписчиков и продолжателей, по духу века, в котором они жили....
Удерживаюсь от комментария на сие классическое место. Прошу только разрешить мое недоумение: ужели и после этого позволительно без поверки повторять предание, что Шлёцер понимал нашу древность? Quousque tandem abutere?..50 Предоставьте ему kleine Kritik мертвой буквы, но — духа не угашайте!.. Я мог бы указать на многие случаи, где геттингенский профессор, не затрудняясь долго, с одного размаха рассекает гордиев узел обычною фразою: вздор, поклеп, выдумки переписчика, Нестор не сказал такой бессмыслицы. Ответ силен, краток и облечен в неизъяснимо-увлекательную форму (Федотов [А.Ф.] О главнейших трудах по части критической русской истории. С. 32).
394
Н. Л. Иванов
Мы должны быть признательными М. П. Погодину, что он не подражал примеру прежних ценителей отечественного дееписания, не удовлетворился опрометчивыми суждениями издателя Нестора, не убоялся великого авторитета малой критики и не уклонился от самостоятельных разысканий. «Нельзя, — говорит он, — ссылаться с Шлёцером на переписчиков', нельзя обвинять вставщиков со всеми нашими исследователями: летопись дошла до нас в том виде, в каком написана первым своим сочинителем, что касается до происшествий и их последовательности» (с. 80). Господин Погодин доказывает это положение следующим образом: «Возьмите известные списки летописи — Лаврентьевский XIV в., Троицкий XV (если не XIV), Ипатьевский XIV, Хлебниковский XV, Радзивилловский XVI — прочие списки младшие (Новгородские, Татищевские, Щербатовские), — наконец, отдельные летописи (Псковскую, Киевскую, Волынскую), кои все начинаются Нестором; выньте из всех этих списков начало (т. е. повествование до XII столетия), и вы увидите совершенное сходство в главных чертах; все известия идут одним порядком... следовательно, они находились в том же порядке и в тех списках, с которых эти списаны... (Подлинник Лаврентьевского списка принадлежал к началу XIV в., Ипатьевского — к концу XIII, Радзивилловского —- к началу XIII в.; Софийского Временника — к концу XII в., или началу XIII; родоначальник списков, в коих Василий, современник Василька, говорит о себе в первом лице, — к началу XII в.; к той же поре относился и родоначальник списков с Сильвестровой припискою; между списками Татищева один оканчивался 1197, другой 1198, третий 1239 г.)... Из этого сходства следует заключить, что все сии известия принадлежат и подлиннику подлинников, т. е. самому Нестору... Из сходства всех списков в целом необходимо следуют такие заключения: 1) что нельзя винить переписчиков в больших грехах; 2) что все так называемые значительные вставки в древних списках принадлежат самому Нестору и 3) что его летопись дошла до нас в том виде, в каком осталась от него» (с. 80—86).
Теперь приступим вместе с г. Погодиным к чрезвычайно важному и тесно связанному с нашим предметом вопросу: «Откуда Нестор мог почерпать свои известия?» По изысканиям почтенного профессора, источниками Нестору служили какие-нибудь прежние записки церковные или монастырские, хронографические отметки и т. п. На следы этих записок указывают: 1) повторения рассказа одними и теми же словами в начале летописи; 2) беспорядок, в котором расположены иные повествования. (По сему поводу М. П. Погодин объявляет, что сам Нестор делал дополнения.) Каковы же были сии записки?
Общее понятие о хронографах
395
«Подобны тем, кои ведутся помещиками в провинциях, при календарях» (с. 91). Это ли только? Нет! Допуская существование письменных пособий уже до Нестора, г. Погодин нимало не определяет, в чем же именно они состояли. Мы сейчас видели, что он сравнил их с помещичьими заметками в календарях. Через несколько строк читаем: «...без всякого сомнения, у нас имелись поминанья о наших христианских князьях со времени Ольги, а Ольга — невестка Рюрику».
Итак, вот два источника — календарные отметки и поминанья. Впрочем, слова: какие-нибудь прежние записки (с. 89), какие-нибудь краткие записки (с. 91) — наводят сомнение, не разумеет ли М. П. Погодин и заметки календарные, и поминанья под сим многозначащим выражением? На с. 95 встречает нас новое затруднение: «может быть, — говорит г. Погодин, — в наших хронографах, о которых мы до сих пор не имеем еще никакого порядочного понятия, отыщется первоначальная основа Несторовой летописи». (Сравни с сим с. 91: «Нечего удивляться каким-нибудь кратким хронографам» и пр.) Как же согласить все это? Что значат общие термины: какие-нибудь прежние, краткие записки, какие-нибудь краткие хронографы? Ужели нет разницы между записками в роде календарных заметок, поминаньями, хронографами? Если первоначальной основы Несторова Временника надлежит искать в хронографах, то, стало быть, они ранее и записок, и поминаньев. Что же действительно предшествовало и что явилось впоследствии? Весьма жалко, что М. П. Погодин слишком легко коснулся сей значительной задачи. Выскажу также откровенно, что афористическое изложение везде неуместно, а в критических разысканиях даже вредно, потому что дает средства уклоняться от строго ученого, логического развития мысли и порождает сбивчивость, запутанность, противоречия. С этою же искренностью явно исповедую, что вообще суждение г. Погодина о первом источнике Несторовой летописи неудовлетворительно. Не объяснив точно, что собственно понимает под какими-нибудь записками, он ограничился лишь намеком и о другом спорном вопросе: имели ли мы грамоту до св. Владимира? «Вспомним, что христианство в Киеве начинается со времен Аскольда и Дира (только с сей поры?), а христианство без грамоты быть не может (грамота же именно тогда и была изобретена для соседей, болгар); вспомним, что при Игоре была соборная церковь, что при Ольге были священник и переводчики... У нас находились большие письменные документы, каковы договоры Олегов, Игорев, Святославов, которые переписал Нестор в свою летопись» (с. 91—92). Самые доказательства существования записок представлены не в связи. Сперва г. Погодин утверждает, что «без таких(?) записок нельзя бы назначить Нестору время для
396
Н. А. Иванов
происшествий, начавшихся за 200 лет до него... Для меня невозможно верить Шлёцеру и Карамзину (совершенно справедливо!), чтоб он назначал эти годы наугад, приноравливая свою хронологию к хронологии византийской. Заметим, что византийские события в Несторовой летописи прекращаются еще в IX в. В одном XI столетии была сотня происшествий, не говорю уже о X. Каким же образом можно угадать им числа?.. Решительно, у нас были записки до Нестора» (с. 92). Потом он указывает «на некоторые следы древнейших наших памятников», именно: «Симон, епископ Владимирский (f1226), в Послании своем к Поликарпу, говорит: “Аще хощеши вся уведати, почти летописца старого Ростовского”. Этот летописатель был, без всякого сомнения, не Нестор, а кто-либо иной: Нестора Симон не назвал бы ростовским. Карамзин предполагает здесь Ростовский список, но этого предположения допустить нельзя: говорить о сочинении по списку не могло тогда прийти в голову. Притом Симон и Поликарп слишком хорошо знали Нестора, который часто был называем по имени в их переписке». Я вполне согласен с М. П. Погодиным, что сия потеря очень чувствительна, потому что писатель ХШ В. именует ростовского летописца уже старым. Почему же почтенный профессор умолчал об этом прежде? Ужели он и сего летописателя включает в категорию каких-нибудь кратких записок?
Далее г. Погодин напоминает, что в начале Несторовой летописи есть хронологическая таблица, и присовокупляет: «Мне кажется, что эта таблица писана до Нестора, а им только что продолжена. Если б писал ее Нестор, то, верно, поместил бы Рюрика и новгородское призвание». И с сим надобно согласиться; но надлежало бы объяснить, откуда преподобный Нестор заимствовал эту таблицу? Из записок ли, или из поминаньев, или из неизвестных древнейших наших памятников»? После сего г. Погодин предлагает вопросы: «Где составитель Никоновской летописи и другие новейшие сборники взяли сведение о походе Улеба на Железные Ворота в 1032 г.? Где они почерпнули сказания о войне с уличами, о покорении Игорем Пересечена, о предприятии Изяслава против ссолов? У Нестора нет этого». Правда, но где же найдены ими сии известия? В записках? Следовательно, они сохранялись продолжительно, могли еще попасть в руки сочинителей новейших сборников. Почему же нигде не усматриваем положительного упоминания о них? «Наконец, я обращаю внимание на язык некоторых мест, резко отличающийся от Несторова: повествования о происшествиях, например при Олеге, Святославе, написаны гораздо простее, грубее, чем благочестивые размышления в летописи или Житие Феодосия. Трудно распознать теперь все слои летописи, ибо иные места могли
Общес понятие о хронографах
397
быть переиначены, исправлены при внесении в летопись самим Нестором, который обладал авторским искусством в известной степени и любил распространиться при случае; однако ж, познакомясъ коротко с Нестором, прислушавшись внимательно к его языку, можно указать некоторые следы его предшественников, т. е. прежние записки» (с. 95).
По мнению М. П. Погодина, эти следы суть:
1) наименование главных рек, исчисление финских и латышских племен, обитавших в нашей стороне, равно и тех народов, кои жили на береговых землях Северной Европы («о племенах приморских, до Англии и Франции, известно было у нас в Киеве или Новгороде от варягов», с. 159);
2) расселение славян по России (с. 160);
3) описание водяного сообщения Скандинавии с Византиею (с. 161);
4) обстоятельное показание о славянских племенах в Руси (с. 162);
5) рассказ о наложении дани на славян варягами и хазарами, об изгнании варяг, о междоусобиях, возникших между славянами по призвании от варягов-руси Рюрика с братьями (с. 164);
6) уведомление о смерти Рюрика и водворении Олега в Киеве (с. 165);
7) повествование о воинах Олега (там же);
8) сказания о браке Игоря, об Олеговом нападении на греков, о появлении звезды на Западе и о кончине Олега (с. 166—167);
9) сведения об отношениях Игоря к древлянам, о первом прибытии печенегов в Россию, отчасти об Игоревых действиях в Византийской империи, о клятве Игоря и его дружины, о походе на древлян и умерщвлении великого князя (с. 167—169);
10) повесть о мщении Ольги, о ее управлении, о путешествии в Царьград, о посольстве к ней византийского императора, об увещании Святослава принять крещение, об образе жизни Святослава, о военных его предприятиях, о нашествии печенегов, о Святославовом намерении переехать в Болгарию и о смерти Ольги (с. 169—171);
И) известия о распоряжениях Святослава после кончины матери, частию о войне его с греками, о возвращении в отечество, об убиении печенегами, о вражде Ярополка с Олегом и Владимиром, о княжении последнего (с. 171—172).
«Нестору достались записки, и он вставлял в них, что слышал по преданию, что знал сам, что показалось ему любопытным из чужих временников, и новому сочинению своему, которое увеличилось без всякого сравнения с основным текстом, дал форму греческих летописей» (с. 96). «Чем более приближается Нестор к своему времени.
398
Н. Л. Иванов
тем обширнее его дополнения к прежним запискам» (с. 172). «Вставки свои он делал иногда не кстати; но от монаха Печерского XI столетия мы не можем требовать ученой обдуманности, отчетливости, последовательности. Напротив, чем больше бы имел он достоинств этого рода, тем больше бы было права подозревать его подлинность» (с. 96).
В заключение г. Погодин весьма справедливо замечает, что:
I. Несторова летопись нимало не утрачивает своего достоинства, если допустим существование записок; она даже получает в наших глазах высшую цену, когда мы убеждены, что в ней содержатся древнейшие памятники нашей грамотности;
II. Собственное удостоверение. О событиях, совершившихся при Всеволоде Ярославиче (1078—1098) и Святополке Изяславиче (1093—1112) в Киеве, преподобный Нестор писал как наблюдательный очевидец;
III. Известия современников, кои могли сообщить ему любопытные рассказы о княжениях Святополка (1015—1019), Ярослава (1019—1054) и Изяслава (1054—1077). Так, старец Ян, участвовавший в правительственных делах и умерший в 1106 г. (90 лет от роду), вероятно, слышал о Владимире Святом и передал кое-что Нестору; так, Печерский монах Иеремия помнил крещение Русской земли и, конечно, был в состоянии узнать, в своей молодости, некоторые подробности о Святославе, внуке Рюрика;
IV. Болгарские летописи, или известия. Привожу собственные слова г. Погодина об этом вовсе не исследованном предмете: «Вот источник, коего у нас никто не предполагал, кроме барона Розенкампфа, а мне он кажется особенно важным... Грамота началась между болгарами за 300 лет до Нестора; мудрено ли, что между ними уже задолго до него появились летописатели, переводчики, которые переводили на свое болгарское, т. е. наше церковное, наречие разные греческие исторические и богословские книги? Мудрено ли, что болгарские духовные приходили к нам в Киев, — имевший частое и беспрерывное сообщение с Константинополем и самою Болгарией), — даже с целью распространить у нас христианскую веру?.. Мудрено ли, что болгаре принесли с собою свои книги, которыми Нестор воспользовался, сделав из них выписки в свою летопись? (Вот так называемые переводы из византийцев!) Это — предположение, но оно получает большую степень достоверности, когда мы обратим внимание на то, какую роль у Нестора играют болгарские происшествия, коими он перемежает наши события; когда мы обратим внимание на то, что все книги богослужебные, Евангелие, Апостол, Псалтирь, Литур
Общее понятие о хронографах
399
гию, мы не могли получить ни от кого, кроме болгар... для которых первоначально они были переведены; когда мы обратим внимание на то, что древнейшие наши рукописи духовного содержания носят на себе явные признаки южного происхождения (Остромирово Евангелие, Святославовы Сборники); — когда мы обратим внимание на то, сколько болгарских несомненных переводов дошло до нас из древнего периода (Григорий Богослов XI в. и проч.); — когда мы обратим внимание на то, что первые наши духовные священники, например, при Игоре, у Ольги (священник Григорий), при Владимире, были, без сомнения, болгары (а после греческие митрополиты имели даже в них необходимую нужду для управления своею паствою); когда мы обратим внимание на то, что в монастыре Печерском, именно около Несторова времени, были болгары (Моисей Угрин, Ефрем, брат его), что даже в 1270 г. киевский митрополит Кирилл выписал из Болгарии список Кормчей книги, древнейший из всех дошедших до нас. Вспомним о древнем болгарском напеве, о болгарских певцах. Как в древней летописи встречаются везде болгарские происшествия, так и в прологах — Жития болгарских святых, а в святцах — их имена. Когда и как могли они зайти к нам? Ни одного столетия нельзя предположить вероятнее XI. Георгий Амартол... не ясно ли свидетельствует, что он был в руках у Нестора?.. Перевод же Георгия Амартола есть перевод болгарский!.. Заметим еще, что Георгий Амартол жил около 842 г., следовательно, известия об Аскольде и Дире, равно и об Игоре, не могут принадлежать ему, а разве болгарскому его переводчику и продолжателю. Следовательно, этот, так называемый г. Строевым византийский, источник Нестора весьма сомнителен, а болгарский очевиден» (с. 98—100).
М. П. Погодин указывает на некоторые места, заимствованные Нестором из готовых болгарских переводов. <...>
В подтверждение, что преподобный Нестор мог пользоваться болгарскими источниками, г. Погодин приводит еще: 1) что в заглавии хронографов говорится: «От русских летописец, сербских и болгарских» и 2) что сам Нестор ссылается на Мефодия Патарского, коего словами он объяснял Юрию Тороговичу сказание о народе, жившем далеко на севере, за горами (с. 100). М. П. Погодин полагает также, что не одни книги принесены к нам от болгар, но и «первые переписчики были, без всякого сомнения, болгаре» (с. 99). Мы уверены, что читатели, внимательно следившие за доказательствами, представленными г. Погодиным относительно знакомства Нестора с болгарскою историческою письменностью, пожалеют вместе с нами, что он не высказал себя опре-делительно. Поэтому, несмотря на такие прекрасные, поучительные
400
Н. Л. Иванов
указания, остаемся в недоумении: кем же, болгарами или греками, руководствовался наш древний летописатель? Конечно, можно приметить, что г. Погодин более склоняется на сторону болгар; но зачем беспрерывные или, когда, по собственному его признанию, «византийский источник Нестора весьма сомнителен, а болгарский очевиден») (с. 100). К чему в одном случае обнаруживать подозрение касательно сведений преподобного Нестора в греческом языке (с. 10), в другом — говорить решительно, что он переводил византийцев (с. 47) и имел способы выучиться по-гречески (с. 157), в третьем — утверждать, что Нестор в болгарских книгах заимствовал выписки для своего Временника, а их ошибочно почли приложениями из византийских писателей (с. 98), в четвертом — опровергать это заявлением, что «от самих греков, не только чрез болгарские руки, мог Нестор узнать то, что поместил в своей летописи, узнать не только письменно, но даже изустно, хотя сам не знал бы по-гречески» (с. 101)? Что же положительно верно? Мы надеемся, что высоко уважаемый нами М. П. Погодин согласится: 1) что он покинул нас в затруднительной нерешимости и 2) что доводы его в пользу доступности греческих источников Нестору не в состоянии удовлетворить требованиям строгой критики. Выслушаем их;
V. Греческие летописи. «Первые митрополиты наши были греки. За ними отправлялись наши посланные. Сношение с Константинополем было беспрерывное. В Несторово время был в Печерском монастыре греческий монах Михаил, от которого св. Феодосий получил устав монастыря Студийского... Почему этот Михаил, если не другой кто, не мог сообщить Нестору какого-нибудь греческого Временника или даже пере-вести что-либо для него нужное, как переводил он монастырский устав?.. И какого свидетельства желать яснее? Сам Нестор говорит: « Приходи -ша Русь (при Михаиле) на Царьгород, якоже пишется в Летописаньи Гречьстемъ», или — «да то ся зваху от Грек великая Скуфь», или — «глаголетъ Георгий в Летописаньи»... Даже после Нестора встречаются у летописателей ссылки на греческие летописи» (с. 101—102).
Мы вполне убеждены, что г. Погодин не постоит за непрочность сих доказательств тем более, что он уже силу их значительно ослабил своим отзывом о важности болгарских временников. (Из франкских летописей видно, что в XI и XII столетиях Киев служил складочным местом цареградских товаров, многие немецкие купцы приезжали туда за ними, надолго поселялись там и заводили фактории. Все это сбыточно; но позволительно ли употребить сии факты в подтверждение догадки, что Нестор или выучился у торговцев по-немецки, или получил, при их пособии, западные (латинские) хроники, из коих какой-нибудь католиче
Общее понятие о хронографах
401
ский священник (немцы свободно отправляли свое богослужение) мог кое-что извлечь для его летописи?) По мнению М. П. Погодина, сказания о походах Олега и Игоря в Византию взяты Нестором прямо из греческих временников. Он замечает также, что «Греческая летопись, бывшая в Киеве у Нестора или у его предшественников, простиралась только до 943 г., ибо к сей поре относятся последние византийские происшествия по Лаврентьевскому списку» (с. 168). Пусть так; но вот в чем затруднение: через две строки после этого читаем, что «все списки Георгия Амартола, которые дошли до нас, равным образом оканчиваются около сего времени» (там же)... «а перевод Георгия Амартола есть перевод болгарский» (с. 100);
VI. Известия варягов. «Варяги были между первыми иноками... Они точно так могли рассказывать Нестору о своих подвигах и подвигах предков, как их соотечественники рассказывали дома сочинителям саг... Без всякого сомнения, их было у нас много» (с. 102). К ним г. Погодин причисляет: 1) подробности умерщвления Аскольда и Дира Олегом; 2) приступ его к Царьграду на судах, с колесами; 3) кончину Олега от уязвления змеи, по предречению волхвов; 4) сожжение Ольгою Корос-теня посредством голубей и воробьев (с. 176—181). «Преувеличенные рассказы варягов, сохранявшиеся в предании, в песнях, в сагах или полученные Нестором изустно, употреблены были им при сочинении летописи и при распространении прежних записок. Некоторые, например о мщении Ольги, вошли, кажется, даже прежде в состав их. Таким образом, «не осталось ни одного почти важного происшествия, от Рюрика до Ярослава, которое не было бы изукрашено баснословными подробностями более или менее» (с. 175; ср.: с. 102).
М. П. Погодин обращает еще внимание на два обстоятельства: 1) русские временники, подобно англо-саксонским (как подметил уже Шлёцер), означают и тот год, когда ничего не случилось; 2) летосчисление у Нестора западное (с марта), а не греческое (с сентября). Об этом предмете говорил я по другому поводу;
VII. Слухи как от жителей разных русских областей, так и от соседних народов. «Киев был средоточием, особенно после введения христианской веры, сборным местом, в котором можно было сойтись с обитателями стран самых отдаленных... Следы киевской торговли оказываются в летописях до XIII столетия. Там жили купцы греческие, еврейские, норманнские, угорские. Слава Киева распространилась далеко и засвидетельствована летописателями греческими, арабскими, немецкими» (с. 104);
402
Н. Л. Иванов
VIII. Вообще предание. «Общие черты, сведения за 150—200 лет были, без всякого сомнения, на памяти. Некоторые памятники, например могилы князей, следы укреплений, Нестор мог видеть сам или знать по слуху» (с. 105). На предании основаны: 1) известия о посещении Руси св. Апостолом Андреем, о Кие и его роде, о построении Киева (с. 161); 2) сказания об обрах, печенегах и уграх, описание нравов и обычаев славянских племен, повествования о нашествии хазар на Киев и о занятии его Аскольдом и Диром (с. 162—164). Что касается до кончины Рюрика и водворения Олега в Киеве, до брака Игоря, Олегова похода в Грецию, его смерти, несчастной судьбы Святослава, вражды Ярополка с Олегом и Владимиром, то г. Погодин недоумевает, откуда Нестор почерпнул свои познания о сих событиях, из прежних ли записок, или из песен, или из преданий;
IX. Письменные документы. К ним М. П. Погодин относит договоры Олега, Игоря и Святослава. «Они подтверждают еще более подлинность Несторовой летописи, и ими по справедливости может гордиться Русская история» (с. 154).
Вполне разделяя с г. Погодиным это мнение, я почитаю его разыскания о достоверности сих трактатов образцовыми, несравненно превосходящими то, что предложено о них предшествовавшими исследователями. Укажу на некоторые места, имеющие ближайшую связь с нашим предметом. Они суть:
1) из неопровержимого свидетельства Константина Багрянородного усматриваем ясно, что от греческих императоров посылались грамоты к русским князьям, «не однажды, но во всех нужных случаях, следовательно — была корреспонденция» (с. 122);
2) договоры первоначально писались на греческом языке (с. 123). По отзыву Шафарика, перевод сделан болгарами (с. 124; ср.: с. 146: язык... заключает в себе множество болгаризмов. Драгоценное замечание, проливающее свет на весьма важные вопросы!..);
3) «Очень многие статьи договоров Олегова и Игорева подтверждаются оглавлениями подобных статей в договоре греков с болгарами 811 г.» (с. 139);
X. Народные песни. «Если до нашего времени дошли песни с явными следами времени языческого (Дид-Ладо, Дунай, Лель), то, без всякого сомнения, при Несторе, за 750 лет, было их множество, и они заменяли самое предание» (с. 105). М. П. Погодин полагает, что по песням составлены повествования о движении славян с Дуная (это объявил уже Шафарик), о житье-бытье русских славян (по Шафарику — о Кие), о столкновении их с другими народами, о подвигах первых норманнских владетелей. Присовокупим, что песни же, вероятно, служили
Общее понятие о хронографах
403
источником сказаниям о Владимире Великом, о его дворе и о богатырях, коими он был окружен. Особенного внимания достойно мнение Шафа-рика о сем деле: «Если народная поэзия славян, — говорит он, — и теперь еще, после величайшего изменения, чтоб не сказать истребления, народной жизни и утраты стольких памятников древности, содержит в себе такие очевидные доказательства некогда существовавшего богатства в исторических песнях, то что же должно думать о времени, ближайшем к Нестору? Если бы кто-нибудь из современников Нестора собрал и сохранил их, то каким бесценным сокровищем могли бы гордиться племена наши, как много могли бы черпать из него наши исследователи древностей! Мы имели бы у себя Славянскую Эдду. Из этого-то источника взял Нестор сказания о построении города Киева, о походе Кия на Царьград, о княжении трех братьев и сестры их Лыбеди, о прибытии двух братьев Радима и Вятка от ляхов к Руси, о насилии обров и некоторые другие сказания, носящие на себе очевидную печать народных рассказов и повестей. Равным образом отсюда же заимствовал он и сказания о событиях гораздо старейших, о пребывании славян на Дунае, об угнетении их притеснителями влахами и удалении оттуда славянских старшин со своими семействами за безопасные Карпаты» (Славянские древности. Т. 2. С. 89—98; у г. Погодина с. 107—108).
Окончив обозрение источников, М. П. Погодин делает весьма справедливое замечание, что для каждого известия, сообщаемого Нестором, есть способ приискать возможные материалы. Но вот вопрос: умел ли наш древний летописатель воспользоваться ими? Не скрою, что г. Погодин дал на него такой ответ, который нельзя почесть удовлетворительным, тем более что он сам сознается в этом, находя свои доводы пригодными лишь на первый случай (с. 109). Они суть: 1) христианство с грамотою началось за 250 лет до Нестора; 2) за 200 лет были уже письменные документы; 3) Нестор сочинил Житие св. Феодосия; 4) в его пору многие разумели письмена. («Можно указать двадцать его современников, коих труды дошли до нас. Таковы: сочинитель Похвалы Владимиру при Ярославе, игумен Даниил, Кирик и Нифонт». М. П. Погодин ссылается также на Сборники Святослава Ярославича, составленные в 1073 и 1076 гг., на свидетельство послесловия писца Иоанна к Сборнику 1073 г. (где говорится, что Святослав наполнил свои клети книгами), на духовную Владимира Мономаха, на грамоту Мстислава Владимировича (1125), сохранившуюся доныне в подлиннике, на некоторые другие грамоты XII в., утратившиеся с течением времени и пр. ... (с. 109—112).
404
Н. Л. Иванов
Надобно ли подтверждать, что г. Погодин не исчерпал всего, что относится к исследуемому им вопросу? Мы еще раз коснемся его при обзоре сочинения г. Буткова. В заключение почтенный профессор снова обращается к предмету, отчасти уже рассмотренному в первой статье превосходных его разысканий. «Предложим, — говорит он, — доказательства достоверности известий собственно Несторовых, равно как и известий, взятых преподобным Нестором из прежних записок, не только в рассуждении главных положений, но и самых подробностей, кроме взятых им из преданий и народных сказок» (с. 199). Сии доказательства разделяет г. Погодин таким образом: 1) «свидетельства собственные, современные, близкие»; 2) «свидетельства иностранных писателей современных»; 3) «свидетельства географические о событиях, рассказанных Нестором»; 4) «внутренние доказательства истины» и 5) «личный характер Несторов».
К собственным свидетельствам М. П. Погодин причисляет: списки продолженного Никифорова летописца, Похвалу Владимиру (сочиненную при Ярославе), следы льготных грамот (данных Ярославом новгородцам за услуги в войне со Святополком), Остромирово Евангелие (1056), Святославов сборник 1073 г., Даниилово хождение к святым местам (в конце XI в.), духовную Владимира Мономаха, послание его к Олегу, известие Симона об основании церкви Печерской, послание его к Поликарпу, послание Поликарпа к Акиндину, жития св. Феодосия, Бориса и Глеба, послание Луки Жидяты, Слово о полку Игореве, Слово Даниила Заточника, церковный устав Владимиров. «Я не говорю здесь об уставе Ярослава о мостах и о церковном его уставе, потому что сии документы не исследованы» (с. 208). Во всех этих памятниках нашей древней письменности встречается большее или меньшее число подтверждений того, что повествует Нестор. Показания иностранцев также не противоречат ему. Чтобы убедиться в справедливости сих слов, стоит лишь сравнить некоторые рассказы у Льва Диакона, Константина Багрянородного, Лиутпранда, в Эймундовой саге, у Ламберта Ашаффенбургского и у других чужеземных историков.
Относительно географических свидетельств г. Погодин замечает: 1) что все славянские племена означаются летописцами XII и ХШ столетий на тех самых местностях, где поселил их преподобный Нестор; 2) что названия, сходные с их именами, существуют в прочих славянских странах; 3) что племена финские и их жилища восстанавливаются учеными изысканиями Шегрена; 4) что походы первых наших князей, описанные Нестором, объясняются исследованиями Ходаковского; 5) что между со,тнями собственных имен племен, городов, сел, урочищ, дорог и рек, упоминаемых у Нестора, доселе не отыскано ни
Общее понятие о хронографах
405
одного выдуманного и 6) что те названия, кои с течением времени или утрачены, или изменены в летописях, по сию пору сохранились частию в устах простолюдья, частию в забытых бумагах (с. 217—221). Что касается до внутренних доказательств, то читатель, знакомый с Несторовым Временником, легко услышит голос истины в выражениях простых, чуждых искусственности и украшения, звучащих искренностью и правдолюбием".
Равным образом и личные свойства преподобного Нестора, не подлежащие ни малейшему нареканию, ясно обнаруживаются в его летописи. Весьма основательно рассуждает об этом г. Погодин: «Все наши
А Не без достаточной причины сказал я, что только читатель, знакомый с Временником Нестора, в состоянии расслышать голос правды в его повествовании: бывают и такие случаи, когда добросовестного летописца порицают по вдохновению, не обременяясь справками. Доказательства у меня под рукою. Ученый автор статьи «О скандинавских сагах», помещенной в Библиотеке для чтения (?) 1834, т. 1 на с. 55, в примечании говорит: «Сухость, чрезвычайная краткость, даже род умышленной небрежности, и отрывчивость рассказа, усматриваемые в Несторовом описании политических происшествий в княжение Ярослава, в состоянии привести в отчаяние всякого обожателя первого нашею летописца, который, что бы ни толковали Шлёцер и Карамзин, имеет все недостатки летописцев своего времени: ложную ученость, которую, по причине грубой ее оболочки, многие приняли за подлинные народные предания, страсть описывать ораторски древние сражения и заставлять говорить своих героев, наклонность к чудесному и совершенное незнание политики изображаемого века». Господин Сенковский заявляет также, что Нестор натянуто подражал оборотам Св. Писания и риторическому безвкусию византийцев, удивительно изыскан и напыщен. «Он имел лишь в виду написать книгу изящным славянским слогом, совсем не думая об истории... Писать историю так. как писал Нестор, значит иди вовсе ее не знать, или желать заслужить похвалу за слог, а не доверие критики... Впрочем, в Несторово время историю писали почти так же, как пишут ныне исторические романы... Монах, затворенный в келье, мог ли знать, что было за 70 или 80 лет?.. Чтоб видеть дух Несторовой летописи, как в зеркале, довольно один раз в жизни иметь терпение прочитать в подлиннике несколько томов сочинений византийских писателей. Вся повесть Нестора о временах Ярослава, слепленная из намеков, отрывков, пропусков, недосказанных происшествий и изысканных подражаний, не представляет для истории другой пользы, кроме летосчисления, если только оно исправно: но мы не в силах поверить, чтобы набожный сочинитель, занятый лишь изящностью слога и драматическою частию повествования, совершенно чуждый политическим понятиям и так небрежно описывающий достопримеча-тсльнейшие события, более обращал внимания на годы, чем на самые дела» (с. 57—58). «Нестор первый наш ритор»\ (с. 66) Nae tu, Eruci, accusator esses ridiculus... Странно, что гг. Погодин и Бутков, усердно отстаивающие древнего летопи-сателя от всех наветов, без внимания покинули сей смелый приговор. Основательное противодействие таким превратным суждениям, внушаемым суетною надеждой блеснуть пред другими какой-нибудь особенностью, весьма необходимо, преимущественно у нас, где сочинитель вышереченной статьи слывет авторитетом даже — по частя русской истории!
406
Н. Л. Иванов
летописатели, даже до XVI в., отличаются добросовестностью и правдивостью; все они без порывов воображения, по характеру самого народа... все писали и переписывали для себя, для своего обихода, не для публики, которой не было; гораздо позднее являются списки по заказу для того или другого лица; никто не искал ни доверенности, ни славы; умышленных обманов не было, а разве от неведения; выдумки считались грехом... это общий характер летописателей, и Нестора в особенности» (с. 223).
Здесь я прерываю обзор критических разысканий М. П. Погодина. Надеюсь скоро встретиться с ним на ином поприще. (Вместе с сомнениями о подлинности Несторова Временника появились новые толки относительно старого вопроса о происхождении Руси, в коем скептики принимали живое участие. Господин Погодин взялся ответить им и на это. В бытность мою в Москве, я видел его труд уже оконченным. Нельзя не быть вполне признательными почтенному профессору за то, что он не устрашился подвергнуть отчетливому разбору множество противоречащих суждений, рассеянных по брошюркам, журналам и газетам. В свое время я буду иметь случай говорить о сем подробнее. Теперь ограничусь лишь замечанием, что главнейшая деятельность нашей исторической критики ныне сосредоточилась на Руси до XIV в. Не должно дивиться этому: Нестор якобы опровергнут; следовательно, открыто широкое поле догадкам и предположениям! С XIV же столетия начинается, по домыслам скептической школы, достоверная история; стало быть, тут уже невозможно отыгрываться тем или другим, а надобно разрабатывать, соображать. Наши скептики любят также слово-производство, но оно без положительных доводов очень ненадежно. У них есть еще нибуровский недостаток: подрывая Нестора, они иногда прибегают к источникам довольно мутным. За подобные приемы и Нибуру порядком досталось от Шлоссера; не мешает, если кто-нибудь выскажет российским нибурам, куда сия метода завела их.)
* * *
Приступаю к рассмотрению весьма поучительного сочинения г. Буткова «Оборона летописи русской, Несторовой, от навета скептиков». «Книга наша, — говорит почтенный исследователь отечественной старины, — разделена на две части. Первая часть касается летописи русской, Несторовой, и содержит в себе шесть глав: 1. На такой ли степени образования стояла Россия в XI в., чтоб могла иметь тогда собственного летописца? 2. Источники летописи русской. 3. Руссы Аскольдовы и договоры Олега и Игоря. 4. Руссы Шлёцеро-вы и Эверсовы. 5. Кто были руссы и варяги по понятию скептиков? 6. Основание Новгорода и его торговля.
Общее понятие о хронографах
407
Вторая часть относится собственно до Нестора и состоит из следующих шести глав: 1. Явление Нестора; образование сего инока; начало и конец его Временника. 2. Разбор мнения скептиков о древних монастырских записках. 3. Связь с летописью Несторовых отдельных повестей о Борисе и Глебе, о зачале Печерского монастыря и о Житии Феодосиевом. 4. Средства Несторовы к собранию для летописи материалов. 5. О Василии, Сильвестре и Татищеве. 6. С каких пор Нестор известен в звании летописца? Затем исчислены остальные скептические привязки, которые в поименованных главах не могли занять видного для себя помещения, а в примечаниях представлен разбор разных других, более занимательных, новейших исследований, относящихся до древней истории российской» (с. IV—VI).
Уже в диссертации моей: «Cultus popularis in Rossia originis et pro-gressus adumbratio»51, pag. 28—29, я заметил, как ошибочно рассуждал Шлёцер о древнейшем быте славян до Рюрика. Будучи убежден, что русская история начинается с пришествием трех братьев, геттингенский профессор отважно утверждал, что «vor jdner Epoche ist in Russland, und in seiner ganzen Nachbarschaft, alles stockfinster. Men-schen waren schon da, wer weiss, seit wann und woher? Aber Menschen ohne Staat, die wie das Wild ihrer Walder lebten, sich durch nichts auszeichneten, ohne alles Verkehr mit der sadlichen Welt waren, und daher auch von keinem etwas cultivirteren Siid-Europaer beobachtet und bes-chrieben werden konnten. (Nestor. Bd 2. S. 298)... Wie sah es in diesem Norden, von A. 800 an, aus?.. Etwa wie'in Sibirien, in Californien, auf Madagaskar. Menschen waren schon da, aber gewiss nur in geringer Anahl: wovon sollten sie sich n'ahren? Menschen, in kleinen Horden vereinzelnt, unter Aeltesten oder Kaziken, die die Fabulanten, nach altriechischer Sitte, Kdnige und Fiirsten nennen. Fllr Cultur sehr empfangliche Menschen, die sie sich aber nicht selbst geben konnten, sondern durch AnstOsse von aussen erwarten mussten Menschen ohne Staat, ohne Verkehr mit einem Auslande, ohne Religion oder mit einer dummen Religion. So stellt der ehrliche nestor uns sein landvor ruriken, vor dem J. 860, dar: als eine Wildniss, wo einzelne Nationchen wohnten... welche wohnten, nicht weideten, d. i. nicht mehr nomadisch lebten; aber in gorody wohnten, nicht in Stadten, sondern in umzaunten Dorfern»52 (Ibid. 1. S. 34—35; [Bd.] 2. S. 33; [Bd.] 3. S. 26, 27, 84,188). Смел поклеп на правдолюбивого Нестора!.. Откуда же воссиял свет сидящим во тьме? Норманны принесли его! Но не пытайтесь узнать от ученого мужа что-нибудь определительное о степени образования самих пришельцев. По привычке он и тут непрестанно противоречит себе: в одном месте объявляет, что норманнские выходцы, невзирая на их
408
Н. А. Иванов
дикость, могли изощрить свои способности частыми странствованиями и приобрести обширные сведения (Bd. 1. S. 36); в другом — дарит им незавидный титул: die ungeschlachten Norm tinner^ (Bd.l. S. 13); в третьем —г уверяет, что образование, сообщенное ими славянам, не превышало того, которое камчадалы получили от казаков (Bd.3. S. 27).
Как ни поразительно кидаются в глаза грубые ошибки Шлёцера, однако ж скептики за благо признали воспользоваться ими и приложили произвольные, лишенные всякого основания толки геттингенского критика к XI столетию, чтоб заподозрить достоверность Несторовой летописи. «В XI в., — говорят они, — предки наши были еще полудики, кочевали, жили по-скотски, как звери в лесах, не соблюдали целомудрия, убивали друг друга и в этом состоянии коснели даже до XIV столетия, — до присоединения уделов к княжеству Московскому» (Бутков П. Г.) Уж Эверс и Лелевель неумытно обнаружили ложные понятия Шлёцера о древней гражданственности славян. Мнение Лелевеля о сем важном предмете достойно особенного внимания, а потому я и представлю его здесь в извлечении, как самую убедительную отповедь суждениям поклонников геттингенского профессора. «Славяне, — говорит Лелевель, — рассеянные на обширном пространстве земли, имев соседями различные народы, были не равной образованности. Нестор упоминает об этом различии, находившемся на двух противоположных берегах Днепра; из слов его можно заключить, что одни славяне терпели нужду, а другие жили в совершенном довольстве. Они, по большей части, были земледельцы, люди домовитые, достаточные, имели свои города (из коих некоторые были обширны), занимались торговлею и знали уже употребление денег; ибо когда у других народов производилась плата кожами, в Новгороде гривнами... Смоленск был лучше укреплен, нежели Новгород; Киев вскоре превзошел прочие города торговлею, по причине соседства своего с Греческою империею. Одним словом, в земле славянской мы видим множество обширных городов, а из сего следует, что, вероятно, вместе с ними существовал уже у славян в высокой степени гражданский порядок, образовавший политический характер народа. Нельзя с точностью определить, какое было у них правление, семейственное ли, в котором многие семьи составляли одно сословие, или областные законы существовали в каждой стране? Но во всяком случае видим, что славяне соединены были в одно политическое тело. Однако ж, не встречая никакого следа семейственного правления между славянами, должно заключить, что их соединяли общие законы, сильнейшие, нежели семейственное правление, и вместе с тем доказывающие поли
Общее понятие о хронографах
409
тическую образованность. Главною потребностью первоначальных сих государств были защита и суд, что составляло их правление. Все учреждения, все правление их носило на себе отпечаток простоты, удаленной от всякой сложности, которая бы причиняла в то время большие затруднения, а потому и не осталось следов сего правления. Напротив того, прибывшие варяги ничего не принесли с собою; не видно, чтоб они пришли с имуществом или с деньгами, в одежде и вооружении лучше славянских. Мы видим варягов, пришедших пешком и уже в земле славянской устроивших свою конницу. Те, кои прожили некоторое время между славянами, являются хорошо вооруженными, имеют панцири, шлемы, щиты; новые же пришельцы прибывают всегда полунагие. Доказательством тому служат жалобы (в 945 г.) новоприбывших варягов на богатство дружины Свенельда... Здесь я вижу в пришельцах не только менее образованности в нравах и утонченности в жизненных потребностях. но даже и в самой гражданственности. Эту грубость нравов скандинавских доказывает также большое число царей, кои носили сей титул, но не владели царствами... Набеги норманнов и завоевания их долгое время, подобно молнии, блистали и исчезали, пока, наконец, составились из них государства. Но даже в пору существования этих государств, спрашиваю, был ли хотя один город в Скандинавии около 1000 г., который бы мог сравниться с Киевом? В самую блестящую эпоху их завоеваний, когда скальды воспевали знаменитые подвиги своих соотчичей, в Скандинавии почти не было городов. Владениями скандинавов были реки, холмы, равнины; а собственность славян составляли грады (civitates). Земля славянская, изобиловавшая всеми жизненными потребностями, населенная многими городами, была для варягов всегдашнею целью набегов, потому что они находили в ней столько же добычи, богатства и городов, как в соседней стране Биармии. Из всего этого я заключаю, что славяне были на высшей степени образованности, нежели варяги, во время пришествия их в землю славянскую» (Северный Архив. 1824. № 3. С. 167—169; ср.: [Там же]. С. 165—167. — Сестренцевич Богуш уподоблял норманнов флибустьерам, Арцыбашев — казакам Ермака).
Излагая сии основательные мысли, Лелевель предугадывал, что в засвидетельствование умственного превосходства норманнов над славянами могут указать на поэзию скальдов. Вот его ответ: «Славяне не покинули поэтических произведений, быть может, потому, что в тихой и безмятежной жизни добродушного народа недоставало высоких, разительных предметов и что их вера не представляла воображению источ
410
Н. Л. Иванов
ников для странных олицетворений и невероятных происшествий. Однако ж из этого не следует, чтобы славяне в древности вовсе были хладнокровны к изящному; напротив того, их песни и исключительное занятие музыкою доказывают их чувствительность. Они славились сим искусством между греками еще в VII в. В каком бы состоянии ни была у славян музыка, но она всегда занимает важное место в истории их образованности, потому что составляла одно из их главных упражнений и даже потребностей в жизни. Славяне весьма мало имели языческих богов, а иногда вовсе не имели... Вероятно, что славяне поклонялись единому Богу... Они верили в будущую жизнь и бессмертие души, вели жизнь смиренную и тихую, говорили языком гибким и весьма удобным к принятию письменных форм, что доказано легкостью и скоростью перевода Св. Писания христианами по изобретении букв. Славяне без больших усилий обратились в христианство и не приняли чужеземного идолопоклонства» (Северный Архив. 1824. № 15. С. 132—133).
Касательно поэзии скальдов Лелевель замечает, что она развилась довольно поздно и была следствием норманнских набегов. По сей-то причине первые пришельцы являются в нравственном отношении совершенно ничтожными. «Варяги, или норманны, не дали покоренным ими народам никаких оттенков своего характера, не оставили после себя никаких следов, не сообщили никаких новых мыслей. В древности греческие колонии имели такую нравственную силу, что везде, где только селились, оставались греками; мало этого, жители Сицилии, Малой Азии, Скифии оттого сделались греками, что жили вместе с ними... В наше время европейские колонии производят ту же самую перемену в других народах, удерживая собственные отличительные черты. Но скандинавские колонии не имели этой силы... В земле славянской, как и в иных странах, скандинавы покорились существовавшему порядку вещей. Если бы они изобиловали мифологическими или поэтическими вымыслами в IX в., то, без сомнения, следы их остались бы между славянами... Вероятно, что варяги находились тогда на низкой степени образованности... Итак, неудивительно, что они не оказали никакого влияния на славян новгородских и днепровских в сем отношении; напротив, сами преклонили колена пред Перуном... Одним словом, набеги варягов, или норманнов, на славянскую землю и другие страны, в коих существовал гражданский порядок, не принесли никакой существенной пользы образованности» (Там же. С. 137—139).
Надеюсь, что этот светлый взгляд на нашу старину раскроет, в какой мере несправедливо рассуждал о ней Шлёцер. Не менее основа
Общее понятие о хронографах
411
тельны и опровержения г. Буткова. Мы видели, что геттингенский профессор в подкрепление своих домыслов сослался на Нестора; по изысканиям же, которые сделаны г. Бутковым, обнаруживается, что на правдивого летописателя взведена напраслина. В его повествовании о древнейшей гражданственности славян усматриваем совершенно противное тому, что сказано Шлёцером, [а] именно:
1) Нестор говорит, что до Рюрика «не одни древляне, но также поляне, дреговичи, полочане и новгородцы составляли отдельные княжества»;
2) равным образом, еще до прихода Рюрика с братьями, как свидетельствует летописец, были уже города в России;
3) славяне жили оседло, занимались обрабатыванием полей, скотоводством и звероловством, вступали в связи с соседями, чрез их страну пролегали торговые пути, и они собственные произведения меняли на товары иноземные. Ужели в этом заметны признаки дикости?
Мне возразят: почему же сам Нестор порицает нравы некоторых славянских племен, уподобляет их обычаи зверским и скотским побуждениям, называет их игрища бесовскими, осуждает их многоженство и безобрядные браки? Тут нет ничего мудреного; странно лишь то, что ни проницательный Шлёцер, ни остроумные его приверженцы не постигли настоящего смысла Несторовых слов. Господин Бутков прекрасно решает сей вопрос: «Выражения Нестора явно направлены токмо к показанию разности между славянами, погруженными в идолопоклонство (на коих он взирал мысленными очами христианского благочестия как на поганых, кальных грехами, неомовенных Святым Крещением, блуждавших во тьме неверия, не ведавших истинного богослужения), и теми же славянами, озаренными уже евангельским светом». ([Бутков П. Г.] Оборона летописи [русской], Несторовой. С. 6—7.) Итак, если даже в IX столетии невозможно почитать предков наших дикими, чуждыми всякого общественного устройства, то еще менее позволительно признавать их такими в XI в., когда им были известны многие искусства, когда они жили в богатых городах и селах, отправляли посольства, производили торговлю, умели сооружать мореходные суда, расширили рубежи своего Отечества, употребляли свои письмена, на родном языке слышали благодатные истины христианской веры, имели свою Правду (ср.: Там же. С. 8).
Повторим справедливое замечание г. Буткова: «Льзя ли согласиться с скептиками, чтобы предки наши, свободные и независимые в XI столетии, стояли на высшей степени гражданственности в XIII либо в начале XIV в., под ярмом монгольским»? (с. 28.) Из Соборного Деяния
412
Н. А. Иванов
1274 г. ясно видно, в каком положении представлялась тогда злополучная Русь. Вникая ближе в обстоятельства, способствовавшие раннему преуспеянию у нас образования, г. Бутков сосредоточивает свое внимание на христианстве как на исключительном двигателе духовного развития славянского племени, говорит о преложении Св. Писания Кириллом и Мефодием в 863 г. и присовокупляет: «По прошествии четырех с половиною лет, Кирилл отправился из Моравии в Дунайскую Булгарию учить азбуке своей тамошних славян, прибыл туда, когда император Василий Македонянин... послал веропроповедников к булгарам и к примирившимся с ним киевским россам. Булгары и князья россов (Аскольд и Дир) с дружиною своею приняли христианство... Нет сомнения, что в то же время и азбука, и переводы Святого Писания, данные от Кирилла и Мефодия моравлянам и булгарам, перенесены были в Киев, как удобопонятные нашему народу... Прочному утверждению христианской веры у булгар дунайских поспешествовало то, что царь их Богорис... равно и наследники его Михаил, Властемир, Симеон, постоянно хранили сие вероисповедание... Последний столько прилеплен был к греческим нравам, что современный Луитпранд называет его полугреком... Он любил книги и покровительствовал ученым своего народа, получавшим средства к просвещению от обретавшегося издавна в Нижней Мизии греческого духовенства... У нас евангельский свет в течение почти целого столетия издавал слабые лучи. При всем том веропроповедники неисходно пребывали в Руси под влиянием греческой иерархии, греки ли они были, булгары, чехи или собственно славяно-россы. А как это духовенство не могло бы исправлять обязанностей своих без знания грамоты, то оно и в народе исподволь ее посевало» (с. 160—162).
После сего г. Бутков упоминает о существовании в Киеве (945) соборной церкви Св. Илии, о приходе в Царьград (946) крещеных руссов, о том, что великая княгиня Ольга «молилась Творцу мира, без сомнения, на природном своем славянском языке», о находившемся при ней священнике Григории «и переводчиках из светских людей», о создании ею церкви Св. Софии, о внушении Ярополку, Олегу и Владимиру, взросшим под ее надзором, понятий о христианских догматах. «При всех таких обстоятельствах, — заключает он, — мудрено ли, что греческие книги ходили по рукам в России еще с 867 г.? Греческое духовенство привозило их в наше государство, если не для нас, то, по крайней мере, для собственного употребления» (с. 162—163). Далее г. Бутков объясняет, что Владимир I радел о словесах книжных, повелел нача поимати оу нарочитое чади дети и даяти нача на оученъе
Общее понятие о хронографах
413
книжное*. «В этом деле могли быть наставниками пастыри духовные, пребывавшие у нас до всеобщего крещения, также присланный из Ца-рьграда к Владимиру митрополит Михаил, грек Анастас и взятые из
а 11окойный историограф утверждал, что сей великий князь «завел для отроков училища, бывшие первым основанием народного просвещения в России!» (I. 1. С. 219; ср.: с. 231, особенно же с. 249: «Хотя кирилловские письмена могли быть известны в России еще до времен Владимировых (ибо самые первые христиане киевские имели нужду в кни гах для церковного служения), по число грамотных людей было, конечно, не велико-Владимир умножил оное заведением народных училищ, чтобы доставить церкви пастырей и священников, разумеющих книжное писание, и таким образом открыл россиянам путь к науке и сведениям, которые посредством грамоты из века в век сообщаются)» Говоря о Ярославе, Карамзин заметил: «Летописцы Средних веков повествуют, что он завел в Новгороде первое народное училище, где 300 отроков, дети пресвитеров и старейший, приобретали сведения, нужные для священного сана и гражданских чиновников» (1.2. С. 39). Это мнение, слишком отзывающееся нынешними понятиями, невольно возбуждает подозрение, несмотря на то, что многие, основываясь на авторитете историографа, начали уверять, будто при Владимире и Ярославе просвещение распространилось в Руси с такою быстротою, коей ничего подобного не видим в тогдашней Европе. Рассмотрим дело поближе. Во-первых, не доказано, что Владимир устроил несколько училищ. У Нестора нет ни слова о том. Он рассказывает только, что сей князь нача поимати оу нарочитое чади дети, и даяти нача на оученье книжное. Что значит выражение: нача поимати оу нарочитое чади дети) Ужели просветитель Руси на сильственно брал детей и посылал их в школу? О таком принуждении посещать учебник заведения у нас никогда не было и помина, даже в позднейшую пору, когда образование получило высшую цену во мнении народа, тем менее во времена Владимировы, при тог дашнем понятии, что уменье владеть оружием составляет главное отличие каждого свободного человека. Конечно, великие князья и прежде, и после правления Владимира 1 набирали людей но их выбор падал на мужей, юношей, на целые семейства, а нс на детей исключительно, и притом избранные употреблялись для службы или для иных целей, а ио для учения. Мужей помещали в войско; юноши то поступали в княжескую дружину, то находились при князьях в виде прислуги; семейства назначались для населения ново-построеиных городов. С каким же намеренном Владимир нача поимати оу нарочитое чади дети) Без сомнения, с тем, чтобы приготовить их к духовному званию, которое, со времени введения христианской веры, сделалось существенно необходимым. В этом отношении ему непременно надлежало взяться за детей, потому что ум их, еще нс подавленный никакими предрассудками, являлся сосудом чистейшим и способнейшим к восприятию истин Откровения, равно и потому, что народ не вдруг же переменился, не внезапно стал равнодушным к языческим воспоминаниям. Чего можно было Владимиру ожидать от юношей, не чуждых им и свыкшихся с другим родом занятий? Нача поимати оу нарочитое чади дети. Да, ие у бояр, но и не у нростолюдья. Вероятно, что в ту пору бояре не согласились бы добровольно отдать своих детей в духовное сословие; весьма правдоподобно, что в противном случае не обошлось бы даже без упорного сопротивления. Набрать же детей простолюдинов — значило унизить в общественном мнении сан духовный, при самом первоначальном учреждении пашей иерархии. К сожалению, преподобный Нестор ничего не говорит, куда потом великий князь Владимир определил детей, коих он даяти нача на оученье книжное. 11оэтому нам остается только догадываться о том по связи его повествования, по некоторым обстоятельствам, соприкосновенным сему делу, и но соображению отношений, господствовавших в то время. Что касает-
414
Н. Л. Иванов
Херсонеса священники тамошние и царицыны, удержанные в Киеве при церквах Васильевской и Десятинной» (с. 167). Тесные связи с Константинополем «подавали всякие пособия к умственному образованию предков наших. Сын Владимиров Ярослав, княжа в Новгороде 1010—1016 гг., завел там училище, в которое собрал до 300 детей, из семейств пресвитеров и старост. В Курске, раньше 1032 г., находились учителя, у которых св. Феодосий в юности своей вместе с другими
ся до последовательности Несторова рассказа, то надобно заметить, что упомянутое известие встречается в летописи после сказания о введении христианства, о всеобщем крещении, о сооружении церквей в городах и о поставлении священников. I аким образом, слова: нача поимати оу нарочитое чади дети, и даяти нача на оученье книжное, состоят в тесной связи с тем, что предшествует им. Естественно, что принявший деятельные меры к укоренению православия в Русской земле, равноапостольный князь прежде всего долженствовал позаботиться о том, чтоб иметь духовенство из среды своего народа. 11ояснительный случай, присовокупленный Нестором, подкрепляет это предположение. Матери плакали о детях, которых брали у них, будто о покойниках, потому что люди, посвящающие себя духовному званию, казались им умершими для мирской жизни. Воин но окончании похода, княжеский отрок по прекращении срока службы обыкновенно возвращались под семейный кров. Иная участь предстояла тому, кто обрекал себя служению церкви. От паствы, вверенной его попечению, ему был открыт только один переход, одобряемый мнением общества, — в келию монастырскую. Лето-нисатель прибавляет еще, что плач матерей происходил оттого, что они не утвердились достаточно в вере. Не подлежит сомнению, что если б они оценили высокое достоинство нового учения, то не сетовали, но радовались бы назначению их детей в сан духовный, в служители истинной религии, в провозвестники ее догматов народу, омраченному заблуждениями. Итак, вот что причиняло матерям плач. Думаю, что это ближе к делу, чем заявление историографа, будто бы вопли «знаменитых жен»(?) зависели от невежественного убеждения, что просвещение есть страшная новость, а грамота — опасное чародейство ([ИГР. Т. | 1. [С. J 219). Впрочем, Карамзин сознал свою ошибку и исправил се. «Владимир, — говорит он, — умножил число грамотных людей заведением народных училищ, чтобы доставить и,еркви пастырей и священников, разумеющих книжное писание» ( Гам же, С. 249). Во-вторых, надлежит внимательнее рассмотреть, какой смысл выражен словами книжное оученье. Карамзин, Бутков и другие понимают под ними грамотность, даже ученое образование. Но у Нестора книга и книгы всегда означают Священное Писание; например, моравские князья, прося византийского императора Михаила об отправлении к ним мужей, способных для перевода церковных книг с греческого языка на славянский, признаются, что в подлиннике они не в состоянии постигнуть книжный образ и что им нужен наставник, могущий истолковать книжные словеса; о Кирилле и Мефодии сказано: преложиша I Еалтирь и Октоих и прочая книгы; когда уже не было Кирилла в Моравии, оставшийся гам Мефодий посади два нона борзописца зело и преложиста вся книгы. Сам Карамзин, приводя повествование преподобного Нестора: сим бо первая преложены книгы (в) Мораве, поясняет, что слово книгы имеет значение Библии (| Гам же.] 1. 1. С. 363. 11рим. 263). Из всего этого следует, что под книжным учением должно разуметь наставление в Священном 11исании или вообще в вере. 1 акое толкование не противоречит тому, что выше замечено нами. Детям, приготовляемым в духовное сословие, скорее всего, настояла существенная потребность в приобретении познаний о православной религии. В-третьих, надобно еще доказать, что Владимир действительно устроил народные училища, и не
Общее понятие о хронографах
415
детьми обучался, вероятно по книгам, писанным на родном языке; следовательно, нет в том сомнения^?), что и в прочих городах, особливо в епископских столицах, устроены были школы народные, управляемые духовенством». После этого г. Бутков объясняет, что современные обстоятельства требовали, чтобы Владимир и Ярослав приложили попечение об основании рассадника проповедников веры из природных россиян, потому что богослужение отправлялось на славянском языке. Он указывает на новгородского епископа Луку Жидяту, на митрополита Илариона и замечает, что оба иерарха «образовались в отечественных же училищах, там, где получили начальное просвещение преподобные Антоний, Никон и те иноки Печерского и других наших монастырей, которые в XI в. достигли в России степени архиерейства».
только в Киеве, но и в других городах (Там же. Т. 1. С. 249). Если сей князь в самом деле заботился об учреждении школ, то сначала завел, конечно, не более одной. Опыты всех времен убеждают, что подобные заведения возникают медленно и распространяются постепенно. А что сделалось правилом для прочих земель, то не могло же быть у нас исключением. Притом летописец не упоминает даже и об одном училище. Его слова: нача поимати оу нарочитое чади дети, и даяти нача на оученье книжное, ие показывают, что Владимир основал школу. Несравненно вероятнее, что дети обучались на домах у церковнослужителей, как это отчасти водится и ныне. Без всякого сомнения, такой способ учения ие имел оггределительио установленной формы, ио условливался обстоятельствами. Что сказано здесь о великом князе Владимире, то без изъятия применяется и к его сыну Ярославу. Отношения были равные. Напрасно историограф говорит: «Ревность Ярослава к христианству соединялась с любовью к просвещению. Летописцы Средних веков повествуют, что сей великий князь завел в Новгороде первое народное училище, где 300 отроков, дети пресвитеров и старейшин, приобретали сведения, нужные для священного сана и гражданских чиновников» ([ИГР-1 Т. 2. С. 39). Никоновская летопись сообщает только, что Ярослав, собрав от старост и от пресвитеров детей 300, повеле учити книгам. Итак, тут нет и помина ни о народном училище, ни о гражданских чиновниках. Ошибку Карамзина повторил Бутков. Ярослав должен был набрать большее число детей, потому что при нем церкви значительно умножились. Он брал детей у пресвитеров, ибо они предназначались к тому же званию, в котором находились их отцы. Но недостатку же пресвитерских детей, Ярослав приказал готовить в духовное сословие детей старост. Он отдал их учити книгам, т. е. Священному Писанию, и отдал, по всей вероятности, служителям церкви. Следовательно, и при Ярославе ие существовали еще школы в том смысле, как теперь понимают их. 11ервоначальное образование имело у иас свою определенную цель, именно — приготовление духовенства, и состояло преимущественно в знании догматов веры. (Ср.: Stwlien zur griindlichen Kenntniss der Vorzeit Russlands, mitgelheilt von Ewers’0. S. 89— 112). He без уважительной причины так долго утомлял я внимание моих читателей. Мне хотелось уверить их, 1) что мы не совсем обдуманно принимаемся за общие вопросы, когда многие частности нашей истории остаются или несправедливо протол-кованными, или совершенно неуясненными и 2) что великая наставница рода человеческого — История тогда лишь неукоризнеипо выполняет свое призвание, когда светлый ее лик не сокрыт покровом произвольных умствований, ложных домыслов велеречивого, ио неосновательного разглагольствия.
416
Н. А. Иванов
Далее г. Бутков приводит свидетельство летописи о любви Ярослава к книгам и заявляет, что в 40-летнее его правление у нас собраны, кроме Священного Писания, и иные греческие сочинения, «переведенные либо в России, либо у славян южных». Великий князь Всеволод, женившийся на греческой царевне Анастасии, разумел пять языков. «К ревнителям образования должно присоединить также и князя черниговского Святослава Ярославича, ибо он наполнил книгами свои клети. Симон епископ (f 1226), упоминая о зодчих и иконописцах византийских, сооружавших в Киеве каменную церковь Св. Софии (1017—1037) и там же погребенных, говорит Поликарпу, иноку печерскому: «Суть же и ныне у вас свитки их в палатах, и книги их греческие, блюдомы на память». Киев, по свидетельству современного Владимиру I Дитмара, Эккардовой летописи Саксонской и жившего в XI в. Адама Бременского, был тогда столько обширен, что вмещал в себе 8 больших торжищ и от 3 до 400 церквей, умножившихся, вероятно, не в одни последние 30 лет, с торжественного введения христианства в Россию, а постепенно, еще с аскольдовых времен. Без сомнения, каждая из сих церквей управляема была по крайней мере одним грамотным священником. В Киеве же при Владимире I, в 1013 г., состояло несколько монастырей мужеских, а при Ярославе 1 обретались там уже и женские. В таком-то положении Киев известен был Европе, именно тогда, когда, по воображению скептиков, предки наши находились в полудикости, кочевали, не знали ни гражданского устройства, ни торговли, ни монеты» (с. 163—167).
Исследуя обстоятельства, касающиеся лично Нестора, г. Бутков сообщает: 1) что преподобный пришел в Печерскую обитель в ту пору, «как грамота славянская уже 200 лет знакома была в России»; 2) что он «удобно мог приобрести в Киеве начальное образование, прилепившись с младых лет к христианству сердцем и душою, по Феодосиеву примеру, от чтения божественных книг»; 3) что, «при доказываемой самыми сочинениями Нестора любви его к словесным наукам, можем полагать за верное, что он знал греческий язык, ибо в летописи и в отдельных повестях о Борисе и Глебе, о Житии Феодосиевом и о перенесении Феодосиевых мощей он делает многие указания на библейские тексты, на Мефодия Патарского ([с.] 267), которого «Слово о царстве язык последних времен» в древнем славянском переводе хранится в Синодальной библиотеке, на Патерик Скитский, на Симеоца Метафраста, говоря о римском воеводе Плакиде и о Романе, творце кондаков; короче, Нестор упоминает о таких книгах,
Общее понятие о хронографах
417
которые едва ли еще существовали при нем на языке славянском; он имел также сведение и об истории римской либо из подлинника^), либо из перевода греческих хронографий, Амартоловой и прочих^?), сказания о волхвах Аполлонии, Симоне, Менандре, о создании Адрианополя Орестом, сыном Агамемноновым, о возобновлении сего города императором Адрианом во свое имя, о нашествии на Европу гуннов (названных у Нестора волохами), о войне Ираклия с персами и аварами, о войне с греками булгар и угров, о разделении Восточной церкви с Западною, и прочее и прочее»; 4) что «греческому языку Нестор легко мог обучиться если не в самой обители Печерской, то вне ее, у пребывавших тогда в Киеве многих греческих духовных, зодчих, иконописцев, купцов и прочее»; 5) что, судя по сохранившимся доселе памятникам древней русской письменности, «ум и просвещение достались в той эпохе на долю не одному Нестору; епископ Лука Жидята (1036—1060) сочинял поучения к народу; игумен Феодосий писал о вере латинской или варяжской и произносил поучения братии... дьяк Иоанн составил в 1073 г. для князя Святослава Сборник, книгу, содержащую предметы, наиболее относящиеся до христианского учения, а частию метафизические и риторические, уже прежде переложенные с греческого языка на славянский, и в этой книге делал для князя своего перемены в речах непонятных (дьяк сей имел сведение и о Птолемее, основателе Александрийской библиотеки); черниговский игумен Даниил обстоятельно описал путешествие свое в Палестину, во время великого князя киевского Святополка-Михаила (1093—1113); Владимир Всеволодович Мономах, почти сверстник Нестора, начертал Поучение своим сыновьям, как говорит Карамзин, умно и красноречиво... родная сестра Мономахова Янка, или Анна (f 1112)... занималась чтением книг, сама обучала младых девиц читать, писать, петь, шить... вспомним еще о современнике Несторовом, иноке печерском Георгии, творце канонов... вспомним также о близких к веку Несторову сочинителях русских: Нифонте, епископе новгородском (ИЗО—1156), и уставщике новгородского Антониева монастыря дьяконе Кирилле или Кирике (1136), который предлагал сему епископу письменно казуистические^?) вопросы и который в 26-летнем возрасте своем написал весьма любопытную статью о хронологии, или учении о числах всех лет» (с. 167—172).
Не буду входить в спор с г. Бутковым, что увлекло преподобного Нестора к письменным трудам — любовь ли к наукам словесным или другие побуждения, более сообразные и с его положением, и с преобладавшим духом времени. Иначе мне надлежало бы распространиться
418
Н. Л. Иванов
здесь вообще о характере монастырской литературной деятельности в так называемые Средние века. Предоставляя это другому случаю, теперь ограничусь только некоторыми замечаниями. Скромные отшельники, в тишине келий искавшие приюта от треволнений житейских, не для стяжания громкой славы, не для преходящей известности мирской и не для того, чтоб удовлетворить требования живой срантазии, ума пылкого и всеобъемлющего, брались за перо: совершенно иную цель они назначали себе в таком упражнении. Им хотелось поучать современников и потомков. Стремясь утвердить своих соотчичей в благочестии и добродетели, они повествовали о чудесных судьбах Божьих, наказующих порок, награждающих христианское подвижничество, предавались набожным размышлениям о суете и ничтожности земных наслаждений, о высоком превосходстве грядущих обетований. Умершие для света, они бесстрастно взирали, как воздымались шумные волны житейского моря; им были чужды и радости, и утраты мира. Не мечтали они и о риторстве; на книжность они смотрели с своей точки зрения.
Вот взгляд Нестора на книжное учение: «Книгами бо кажемы (наставляемы) и учимы есми пути покаянию, и мудрость бо обретаем и воздержание от словес книжных. Се бо реки суть, напаяюще вселенную. Се бо суть исходище милости; книгам бо есть неисточна глубина. Само бо в печали утешаемся есми. Сии суть узда воздержанию, мудрость бо велика есть» (Кенигсб[ергский] сп[исок] под 1037 [г.]). И самые воспоминания о былинах старого времени в ином виде представлялись смиренным труженикам. Минувшее подавало им отраду среди тяжких скорбей в настоящем, и они думали только о том, чтоб из жизни предков извлечь уроки, спасительные для наследников их доблестей и величия.
Послушаем, как составитель Софийского Временника начинает свое повествование: «Вас молю, стадо Христово, с любовию приклоните ушеса ваша разумно: како быша древние князи и мужа их, и како обороняху русские земли, и иные страны приимаху под ся. Т и бо князи не сбираху много имение, ни творимых вир, ни продаж вскладаху на люди, но оже будяше правая вира, и ту возма, даяше дружине на оружие. А дружина его кормляхуся, воюющи иные страны, биющеся: братие, потягнем по своем князе и по Русской земле! Не жадаху: мало ми есть, княже, 300 гривен; не кладаху на свои жены златых обручей, но хожаху жены их в серебре и расплодили были землю Русскую. За наше несытство навел Бог на ны поганые, а и скоти наши, и села наша, и имения за теми суть, а мы злых своих не отстанем...
Общее понятие о хронографах
419
Да отселе, братия возлюбленная, останем от несытства своего; довольны, будите уроки вашими... никому же насилия творяше, милостынею цветуще, страннолюбием в страхе Божии и правоверии свое спасение содевающе, да и зде добре поживем, и тамо вечней жизни причастницы будем». Точно таким же образом и в XVII в. незабвенный Авраамий Палицын сделал приступ к своей «Повести о многих мятежах и разорении Российского государства»: «История в память в предыдущим родом, да незабвенна будут благодеяния Божия, иже показа нам Мати Слова Божия, от всея твари Благословенная Приснодева Мария, и ка-ко соверши обещание свое к Преподобному Сергию, еже яко неотступна буду от Обители твоея... И ныне всяк возраст да разумеет, и всяк да приклонит ухо слышати: како грех ради наших попусти Господь Бог наш праведное свое наказание от конец до конец всея России, и како весь славенский язык возмутися, и вся места по России огнем и мечем поядены быша».
Надеюсь, что теперь не мудрено уже решить, заботились ли благочестивые иноки о словесных науках. В некоторых монастырях вменялось в обязанность записывать происшествия и переписывать летописи. Иногда это делали по епитимиям, оттого встречаются странные приписки, коими книжные списатели изъявляли радость или горе. Сам г. Бутков говорит: «Мысль к дееписанию могла родиться в Несторе от бесед с братиями своими о событиях российских, ибо преподобный Феодосий, поучая иноков печерских избегать лености и долгого сна, а упражняться в пении церковном и в чтении книг, именно требовал, чтобы они занимались при том и преданиями отеческими» (с. 172).
Почтенный исследователь нашей старины за верное полагает, что Нестор знал греческий язык и имел способы обучиться ему у проживавших тогда в Киеве духовных, зодчих, иконописцев, купцов. Не слишком ли произвольный домысел? У нас всегда неизбежны крайности: или мы безусловно отвергаем факты, являемся упрямыми скептиками, или расточаем неограниченные похвалы, преувеличиваем их к ущербу истины, готовы даже идти наперекор ей, лишь бы поддержать любимое мнение. Зачем присвоить непритязательному отшельнику то, что не принадлежало ему? Достоинства нашего первого летописца неоспоримы и без ревностных попечений о возвышении их. После доказательств, представленных г. Бутковым относительно любви Нестора к наукам словесным и обширных его сведений в греческом языке, надобно ожидать, что не замедлят выступить и такие поборники славы древнейшего русского бытописателя, которые станут доискиваться, не читал
420
Н. Л. Иванов
ли он Библии в подлиннике: корыстолюбивый Святополк-Михаил терпел жидов в Киеве, оказывал им особенное покровительство и дозволил построить синагогу (ИГР. Г. 2. С. 137, 141 и 426, прим. 214); следовательно, преподобный Нестор легко мог выучиться у них языку еврейскому. Это предположение будет столько же правдоподобно, как и отзыв г. Буткова. Если бы уважаемый нами критик глубже вникнул в связь болгарской письменности с отечественной, то не почел бы нужным прибегать к весьма отдаленному толкованию.
Уже за 17 лет перед сим г. Строев заметил, что не Священное Писание, тогда едва ли вполне переведенное, но Георгий Амартол руководствовал Нестора в тех случаях, когда он делал ссылки на библейские тексты (Северный Архив. 1826. Ч. 23. С. 276). Этот предмет еще прежде обратил на себя внимание нашего археографа (Софийский Временник. Ч. 1. С. 23). Действительно, несходство выражений в цитатах, приводимых Нестором, с находящимися в Библии, поразительно. Кроме того, г. Строев выставил 7 мест, из коих шесть целиком заимствованы русским летописцем у Георгия Амартола, седьмое же несколько им переиначено. По словам почтенного археографа, встречаются также в Несторовом Временнике урывки, взятые из византийского хрониста и приноровленные по-своему (например, о Ламехе). Рассказ философа, повествующего св. Владимиру историю Ветхого и Нового Завета, г. Строев называет сотканием отрывков. К сожалению, по сию пору не описаны и не разобраны существующие списки Амартоловой хроники. В 1826 г. археограф объявил: «Я приготовил подробное описание новонайденной рукописи (т. е. Георгиева Временника), которое... напечатаю в одном из журналов» (Северный Архив. 1826. [N]. 21). Издатель Северного Архива просил его об этом. Потом г. Строев переменил свое намерение: «Обещанное мною описание славянской рукописи Георгия, — говорит он, — оказалось слишком пространным для помещения в журнал... Я решился разбор ее издать особою книжкою» (Северный Архив. 1826. [N]. 23. С. 275). Ни журнальной статьи, ни брошюрки поныне не выходило; нет и полного издания старинного перевода Амартола. Но я убежден, что если бы кто-нибудь занялся сим делом, то открылось бы, что преподобный Нестор все указания на писателей почерпнул из того же источника, коего так усердно придерживался в начале своего Временника. Касательно правил, которыми он руководствовался при этом труде, г. Бутков утверждает: «Предприняв составить русскую летопись по примеру византийских хроник, Нестор поступил так, как 6bi и всякий другой, столько же благоразумный, сделал на его месте: для первых веков он выписал из греческих книг и за
Общее понятие о хронографах
421
писок(?), большею частию слово в слово, все, что мог найти в них, относящееся до нашего государства^), в связи с соседними дунайскими, булгарским и угорским; присовокупил к тому немногословные домашние предания о важнейших событиях, сохранявшиеся в памяти народа, переходившие от отца к сыну, подобно песням, пословицам, сказкам; внес в свой Временник списки с мирных договоров Олегова, Игорева и Святославова (откуда?); включил отечественные повести о мщении Ольги древлянам, о крещении ее в Царьграде и греческую легенду о принятии Владимиром веры христианской, — о таких деяниях, которые в Иоакимовском отрывке изображены в чистой наготе; о происшествиях же, к веку своему ближайших, Нестор писал со слов современников, не признав, однако, нужным увеличивать страницы своей летописи Правдою Русскою и Уставами Владимира и Ярослава о судах церковных, без сомнения, потому, что это были законы, тогда действовавшие и всем известные в России. Нет спора, что Нестору не все и не вполне было известно достойное истории, наипаче случившееся вдалеке от Киева и задолго прежде: это видно как в летописях Новгородской и Псковской, содержащих местные деяния в X и XI столетиях, неупомянутые в Несторовом Временнике, так в исторической части Поучения Мономахова и в других уцелевших древних памятниках российских. Нестор предположил обнять летописью своею пространство времени с пришествия к Дунаю гунно-влахов(?) до своих дней и приступил к работе после долгих приготовлений, по-видимому уже в 38-летнем возрасте, в правление великого князя киевского Святополка-Михаила, начавшееся в 1093 и кончившееся в 1113 г.» ([Бутков П. Г. Оборона...] С. 173—174).
Вопрос о том, когда преподобный Нестор прекратил свое повествование, доселе не решен удовлетворительно. В Патерике Печерском сказано только, что он поживе лета довольна, труждаяся в делах летописания и лета вечная поминая, и тако добре угоди Творцу летом, к нему же, по летех временных довольных, преставися на вечность, и положен есть в Пещере. Татищев думал, что Нестор писал лишь до 1094 г., потому что в исход 1093 г. находится у него увещание согрешающим, заключающееся словом аминь. С 1094 по 1116 г., по мнению Татищева, продолжал Сильвестр, игумен Киево-Выдубицкого монастыря, в 1119 г. посвященный в епископы Переяславля Киевского и умерший в 1124 г. В этом предположении Татищев основался на том, что и в 1116 г. выставлен аминь. Миллер не согласился с Татищевым. Вот его возражение: «Сколько проницателен ни был Татищев, однако он не вспомнил, что Нестор сам упоминает о 40 летах своего пребывания в Печерском монастыре и что весьма невеликое время жизни его выйдет, ежели положить, что он около 1093 г. преставился.
422
Н. А. Иванов
Старость, означенная в Патерике словами лета довольна, с тем не согласуется. Также и невероятно, чтоб преподобный Нестор писать перестал прежде, как смертельная болезнь его к тому принудила. Мы полагаем,, что Несторово в монастыре пребывание считать должно с 1073 г. Он зачал писать летопись свою в последних летах своей жизни. А когда он труд сей довел до того времени, как зачалось строение монастыря, тогда бытия его в монастыре, по собственному его объявлению, было 40 лет, — которое время приходит в 1113 г. Потом мог он еще два года жить и, таким образом, приключения своего века довести до самых своея кончины. По одному месту той летописи, при 1096 г., весьма ясно оказывается, что сочинитель еще тогда, как и прежде, был монахом в Печерском монастыре; а именно, описывается там нападение половецкого князя Боняка на Киев, и особливо учиненное им опустошение Печерского монастыря; причем сочинитель говорит: нам сущим по кельям почивающим. А сие не можно разуметь об игумене Сильвестре Святого Михаила, ибо оной монахом Печерского монастыря не бывал, как-то и в Патерике жития его не описано. Следовательно, полагаем мы коней, жизни преподобного Нестора, также и коней, его летописи, в 1115 г. И потому всего жития его было 59 лет» (Ежемесячные сочинения Академии наук. 1755. Апрель. С. 286—287).
Шлёцер признал возражение Миллера Татищеву основательным (Nestor. Bd.I. S. 15). Он говорит, что Нестор родился в 1056 г., поступил в монастырь в 1073 г. (Ibid. S. 8). Относительно лет временных довольных Шлёцер замечает: «Anni sufficientes setzen doch wohl 60 lahre voraus; diesem nach mllsste er wenigstens noch A. 1116 gelebt ha-ben»-^ (Ibid. S. 9). Но когда первый наш бытописатель окончил свой Временник? На этот вопрос Шлёцер дает неопределительный ответ: «Wie weit Nestor geschrieben habe, ist ungewiss; denn seine Chronik lauft mit denen seiner Fortsetzer, unabgetheilt, in Einem fort... Wahrscheinlich hat er, wenn er noch A. 1116 lebte, bis dahin fortgeschrieben»^ (Ibid. S. 15— 16).
Карамзин не сказал о сем также ничего положительного. «Где Нестор точно заключил свой труд, — говорит он, — определить не можем: вероятно, что около 1110 г., под коим во многих древних списках находятся следующие строки: «Се аз, игумен Сильвестр Св. Михаила, написах книгы си Летописец, надеяся от Бога милость прияти при князи Володимере, княжащю ему Кыеве, а мне в то время игу-менящю у Св. Михаила в 6624, индикта 9 лета; а иже чтеть книгы сия, то буди ми в молитвах». Итак, здесь был перерыв. Многие из слова написах заключали, что Сильвестр продолжал Нестора, и считали сего
Общее понятие о хронографах
423
игумена вторым нашим древним летописцем; но тут написах значит списал', в конце многих рукописных Евангелий, Псалтырей и других церковных книг видим такие подписи. Если бы Сильвестр (Несторов современник и после епископ Переяславский) был сочинитель, то он в 6624 г. не оставил бы шести лет (от 6618 [г.]) без описания, которое уже следует за его подписью и, без сомнения, есть труд иного, для нас безыменного человека. Судя по краткости следующих известий, думаю, что сей безъименный начал писать не прежде 1125 или 1127 г., ибо с сего времени известия делаются вдруг гораздо подробнее» (ИГР. Т. 2. Прим. 213. С. 425). К мнению историографа присоединился митрополит Евгений. Возражая Миллеру и Шлёцеру, предполагавшим, что Нестор повествовал до 1116 г., он утверждает: «В подлиннике списка Лаврентьевского, по сличению с Кенигсбергским, который при издании в сем месте, как и во многих других, испорчен и перемешан, ясно видно, что Нестор кончил писать свою летопись 6618, т. е. 1110 г„ а Сильвестр начал с 6619, т. е. 1111, и кончил 6624, или 1116 г.» (Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина. 2-е изд. Т. 2. С. 85).
Полевой уверяет, что рассказ Сильвестра относится к 1113 г. (ИРН [История русского народа]. Т. 1. С. LX1V). П. М. Строев, не признавая преподобного Нестора летописцем, покинул рассматриваемый нами вопрос без всякого внимания. Любопытно послушать его отзыв: «Много писано в новейшее время о Несторе, монахе Киево-Печерском, лето-писателе, — заявляет он, — но критика не довольствуется гипотезами». (Так что же после этого может быть названо истиною? Нет ничего легче, как обмолвиться такою фразою, особенно у нас, где всегда готовы жаждущие высших взглядов. К чему же ведут подобные уловки? Ведь нельзя среди белого дня, при полном сиянии солнца, жаловаться на тьму кромешную! Прискорбно вспомнить, что мы пережили случай, беспримерный в истории образования всех просвещенных народов: ученый муж, продолжительно и глубоко размышлявший о чем-то, в течение слишком четверти века сбиравшийся поведать что-то, наконец, по ле-тех временных довольных, возвестил, что он, в 1829 г. по Р. X., стал на праг неожиданных перемен в наших понятиях об отечественной старине. За сии вещие слова с жаром взялась молодежь, недоучившаяся и не получившая основательного направления. Завязались кривотолки о русской древности, посыпались укоризны на почтенное имя Нестора, обнаружились домогательства умалить незабвенные его заслуги огласкою, что ложно приписывают ему сочинение первоначальной летописи и что Временник, известный под названием Несторова, есть пестрая смесь выдумок, вставок, неудачных применений чужеземных событий
424
Н. А. Иванов
к России. И что же? К великому удивлению, даже к явному соблазну верующих, эти затеи нашли приверженцев между такими исследователями нашей старинной исторической литературы, которым она, кажется, долженствовала быть знакомой.) «Да и где летопись Несторова? Ужели в сборниках позднейших веков (Лаврентьевском, Ипатьевском, Кенигсбергском, Воскресенском, Никоновском и пр.), в коих она будто бы образует начало (до 1110 или 1116 [г.])? Подобное мнение (доселе всеобщее) указывает только на отсутствие критики в нашей истории (!). Не более можно сказать о Василии, Сильвестре и других (будто бы) продолжателях Нестора. Но монаху Нестору, конечно, принадлежат: Житие св. Феодосия и Сказание о князьях Борисе и Глебе. Первое вошло в Патерик, второе встречается в Сборниках. Позднейшие поправки слишком явны» (Хронологическое указание материалов отечественной истории, литературы, правоведения до начала XVIII столетия Ц ЖМНП. 1834. Февраль. С. 153).
Протекло уже десять лет, а почтенный археограф нисколько не позаботился о том, чтобы такие смелые уверения подкрепить сильными доводами. Как истолковать это молчание? Если улики налицо, то зачем таить их? Ведь тут идет речь о вопросе, которого удовлетворительное, отчетливое решение весьма необходимо для преуспевания нашего де-еписания. Если же г. Строев подчинился постороннему искушению, если его смутили размашистые приемы скептической школы, если он, при обширной начитанности в русской исторической литературе, при продолжительном и дельном освоении с ее разнообразными произведениями, не устоял против отважных кликов юношей, желавших блеснуть новизною, то теперь, когда они сами сожалеют о прежних опрометчивых затеях, не мешало бы и ему гласно признаться в своем тяжком недосмотре в научение грядущих поколений. Господин Погодин после пространных изысканий о времени составления нашей первенствующей летописи полагает, что она написана в исходе XI или не позднее XII в. (Нестор. Историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. С. 56).
Мы очень благодарны г. Буткову, что он опять подвергнул сей предмет самостоятельному исследованию. Вот результат его критического труда: «Границы летосчислительного круга своего Временника Нестор сам определяет следующими словами: в лето 6360 (852), наченшу Михаилу (императору) царствовати, начася прозывати Руска земля... Тем же отселе начнем и числа положим. Далее, обозначив годы княжений в Киеве Олегова, Игорева, Святославова, Ярополкова, Владимирова, Ярославова,, и сказав, что от смерти Ярослава до кончины Святополка (Михаила) протекло 60 лет, в заключение сей росписи
Общее понятие о хронографах
425
Нестор написал: но мы на прежнее возвратимся и скажем, что ся удея в лета си (852—1113), якоже преже почали бяхом первое лето Михаилом (императором), а по ряду положим числа. Такая роспись княжений, прекращающаяся именем Святополка-Михаила, находится в старейших списках Несторовой летописи — Лаврентьевском, Ипатьевском, Алатырском, Софийском и Полеткинском первом; в Радзивил-ловском и некоторых других нет ее потому, как утверждают Шлёцер и издатели Кенигсбергского списка, что там сии листы утрачены (так и в Лаврентьевском потеряна целая тетрадь, заключающая в себе 24 года княжений Олегова и Игорева; так и в Кенигсбергском недоставало сведений об обложении славян данью от хазар); в прочих она распространена до дней своих переписчиков: в иных по 1203 г., до греческих императоров Александра и Исаакия (по изъяснению Добровского и Погодина; по мнению же г. Строева, они были посадники новгородские), в других гораздо дальше. А как Нестор не внес в свой Временник имени преемника Святополкова Владимира Мономаха, — в изображении обычаев народных не упомянул о монголах, явившихся на пределах российских в 1224 г., но токмо о половцах, показавшихся у границ наших в 1061 г., сказав о сем народе: якоже и при нас ныне половци закон (веру) отец своих держат, — писал, когда вятичи продолжали еще сожигать своих мертвых до обращения своего в христианство св. Кукшею в начале XII в., — был на свете в 1108 г., при сопричислении к лику святых Феодосия и при посвящении Киево-Печерского игумена Феоктиста во епископа Черниговского, 12 января 1112 г., о чем Нестор говорит в повести своей о житии Феодосиевом, — а отдельную Повесть о Борисе и Глебе кончил, не доведши ее до перенесения мощей сих страстотерпцев, 2 мая 1115 г., в новопостроенную князем Олегом Святославичем каменную, во имя их, Вышегородскую церковь, — следовательно, можно принять за истину, что Нестор прекратил летопись свою, как предварительно заявил в росписи князей, в 1113 г., с кончиною Святополка-Михаила, на 58 году своей жизни. Это подкрепляется даже и тем обстоятельством, что, по сличении списков Лаврентьевского и Ипатьевского, начинает оказываться между ими разность точно с 1113 г. С того самого времени в одном уже сокращенно помещены происшествия России Южной, как в другом Северо-Восточной. Первый продолжатель Ипатьевского, или Киевского, списка сам приходил в Ладогу, в 1114 г. Если бы это был Нестор, то, слыша от ладожан, что между ими есть люди старые, которые ходили за Самоядь и за Югру, конечно, не оставил бы припомнить рассказ о сих странах Юрия Тогоровича, узнанный им в 1092 г.» ([Бутков П. Г. Оборона...] С. 174—176).
426
Н. А. Иванов
Покинем прения с г. Бутковым. Он предлагает свою догадку; мы можем иметь нашу собственную, и дело не пойдет дальше гипотез до тех пор, пока важнейшие списки Несторовой летописи не подвергнутся тщательнейшему и точнейшему разбору именно в сем отношении. Надобно ожидать, что Археографическая комиссия решит все недоумения касательно этого вопроса. В заключение г. Бутков заявляет, что Временнику Нестора при жизни его едва ли дана была огласка, «ибо великому князю Святополку-Михаилу и другим князьям, Несторовым современникам, без сомнения, не показалось бы приятно читать там на себя укоризны» (с. 176). Засим почтенный исследователь приступает к рассмотрению толков о монастырских записках. Не одни только скептики, но даже Карамзин, Погодин и другие критики, признающие подлинность летописи преподобного Нестора, допускают, что уже до него существовали какие-нибудь письменные исторические известия. Это весьма правдоподобно. Карамзин утверждает: «вероятно, что Нестор по запискам церковным означал дни преставления некоторых князей» (ИГР. Т. 1. С. XXV11). Господин Погодин говорит: «Я уверен, что до Нестора имелись какие-нибудь краткие записки, подобные Новгородскому летописцу (М., 1781), состоящему, особенно в начале, из самых сокращенных, простых замечаний, или приписок, кои провинциальными помещиками делаются в календарях» (Нестор [Там же.] С. 91; ср.: ... 92: «Решительно у нас были записки до Нестора»).
Скептическая школа, согласившись с отзывом историографа, переиначила его по-своему. Она убеждена, что Нестор занимался летописанием, но повествовал лишь о событиях Киево-Печерской обители, короче — вел монастырские записки. Существование такого рода источников, по приговору скептиков, неоспоримо и в том случае, если предположить, что преподобный Нестор действительно сочинил дошедшую до нас летопись. Иначе каким образом он, живший в конце XI в., мог знать годы рождения и смерти великих князей X столетия? По каким данным выставлял он время солнечных и лунных затмений? Как он отмечал прочие небесные явления? Скептики отличают сии записки от позднейших сборников. По их словам, они вращались в весьма тесном круге, ограничивались городом, много-много княжеством, где находился тот монастырь, коего трудолюбивый отшельник составлял дневник главнейших происшествий, например, прибытия богомольцев в обитель, кончины благочестивых иноков, любопытных приключений их жития, перемен в монастырском устройстве, нападения врагов, чудес и знамений, своих собственных деяний и т. п. Впоследствии компиляторы, видя краткость такого дневника, распространяли его, дополняли, прибавляли, из греческих хронографов, помещали в свой сборник все, что попадалось под руки.
Общее понятие о хронографах
427
В исходе ХШ в. монастырские записки окончились; в XIV, XV и XVI столетиях началось господство сборников, объемлющих не одно какое-нибудь княжество, а все. Господин Бутков отвергает мнение Карамзина и домыслы скептиков. Историографу возражает он, что «годы смерти Олега, Игоря, Ольги, Святослава и сыновей его Олега и Яро-полка в летописи заподлинно означены, и, конечно, не по запискам монастырей, еще у нас не существовавших; о годах рождения этих князей, также Владимира I и ни одного из сыновей его, нет ни слова. Дни кончины князей, даже до 1060 г., показаны только о Владимире I, о Ярославе I, о супруге его и сыне Владимире; больше ни о ком. Годы рождения начинают быть упоминаемы с 1020 г., с Владимира, первого сына Ярославова от Ингигерды. О небесных явлениях в X в. летописец наш сказал однажды под 911 г., узнав о тогдашней комете от византийцев, и, как полагает сам Карамзин, неверно: она видима была в 905 г. До половины XI столетия встречается в летописи нашей еще одно сказание о комете 1028 г.; но на это во дни Несторовы, в самом Киево-Печерском монастыре, были живые свидетели: Антоний, Никон, Иеремия и вне обители боярин Ян. В происшествиях гражданских начинается означение при годах месячных чисел не прежде 1061 г., с первого нашествия половцев на землю Русскую, а далее тем чаще, чем ближе события подходят ко времени Несторова вступления в монастырь; да и сам рассказ представляется уже и плодовитее и удовлетворительнее» ([Бутков П. Г. Оборона...] С. 179—180).
Скептической школе г. Бутков отвечает: 1) удивительно, что от множества монастырских записок не осталось нам ни одного листка, даже из XIII в., как будто они все истреблены огнем, по особенному распоряжению правительства, подобно Разрядным книгам, от которых, однако ж, многие акты сбережены по настоящую пору; 2) еще удивительнее, что не только в X, XI, но и в XII столетии не было у нас помина о монастырских записках, даже в жизнеописаниях печерских угодников. Вот доказательства: в конце Повести о Борисе и Глебе Нестор говорит: се же аз Нестер грешный, о житии и о погублении и о чюдесех Святою и Блаженною Страстотерпцию сею опасне ведущих исписах я, другая сам сведый от многих мало вписал, да почитающе славят Бога-, в Житие Феодосиевом преподобный Нестор объявляет, что оно никем не описано и что он елико испытовая слышах от древних отец, бывших в то время, то и вписах (о жизни Феодосия до прихода в Печерскую обитель пересказывала его мать келарю Феодору, современнику Феодосиеву; Феодор же многа исповеда о преславном мужи сем Нестору; кроме этого, един от братии именем Иларион сообщил ему также кое-что о подвижничестве праведника); в «Слове об Исаакии Пещернике» Нестор пишет: и ина многа поведаху о нем и
428
Н. А. Иванов
сам видех; епископ Симон в Послании к Поликарпу уведомляет: и се тебе, брате, скажу, еже слышах о блаженных тех старец, яко реша слышавше от самовидец онех; Поликарп в Послании к архимандриту Акиндину извещает о себе, что он вознамерился начертать, со слов епископа Симона, биографию тех черноризцев Киево-Печерских, сотрудников Антония и Феодосия, о которых в течение 160 лет не было ничего написано. Из всего этого г. Бутков выводит заключение: «Ясно, что ни Нестор, ни Симон, ни Поликарп не знают никаких монастырских записок и указывают на одни лишь собранные ими устные предания» (с. 181).
После сего, г. Бутков опровергает догадку скептиков, что сам преподобный Нестор сочинил не летопись, но краткие записки монастырские. Предложим его доводы: «1) в Житиях Никиты Затворника и Агапита Врача он прямо назван летописцем (Нестер, иже написа летописец... якоже блаженный Нестер в летописце написа); 2) если скептическая школа допускает в монастырские записки небесные явления и гражданские происшествия того города и даже целого княжества, где находился монастырь, то такие записки разве потому только могут быть причисляемы к летописи монастырской, что составлены иноками, а не светскими людьми и в монастыре, а не вне его ограды; 3) в своем Временнике Нестор повествует: скажем, чего ради прозвася Печерский монастырь... о Феодосиевом же житии паки скажем; в отдельной Повести о зачале обители Печерской он говорит: скажем, в кое лето начал быти монастырь, и чего ради зовется Печерский. Если бы сия повесть излагалась, по примеру Временника, в хронологическом порядке, то в ней долженствовало бы всему стоять по годам, как в летописи начато с 852 г. и ведено последовательно, от одного года к другому. Напротив, в повести ни при одном обстоятельстве не отмечено годичных чисел, и это показывает, что она сложена не из монастырских записок, а из преданий. В ней не обозначено, когда Илларион выкопал пещеру, когда поселился на том же холме Антоний, когда посетил его великий князь Изяслав, когда Антоний устроил в своей пещере церковь и кельи, когда он поставил игуменом Варлаама, когда отшельники начали покидать пещеру, когда Изяслав отдал под монастырь всю гору, — словом, Повесть о зачале Печерского монастыря объемлет собою 63 года (1009—1072), и при всем том она в сокращенном виде и с выпуском известия о пребывании Антония при Владимире I в Варяжской пещере, до злодейств Святополковых, вставлена в летопись под один 1051 г. — либо для связи с гражданскими происшествиями, либо к речи об Илларионе, первом из россиян, возведенном тогда в сан Киевского митрополита» (с. 184).
Общее понятие о хронографах
429
Господин Бутков обращает также внимание на то, что один из продолжателей Нестора, поместив под 1128 г. особое сказание о Рогволоде Полоцком и о женитьбе Владимира на Рогнеде с разными прибавочными обстоятельствами отозвался, что он руководствовался известиями, слышанными от сведущих людей; следовательно, и после преподобного Нестора не ссылались на монастырские записки. Сверх сего, если под словами летописец и летописание надобно понимать именно такого рода исторические источники, то не выйдет ли явной несообразности, когда мы это толкование применим к выражениям Несторовым: глаголет бо Георгий в летописании, или якоже пишется в летописании гречестем, или еже и писах в летописании сем? А приписка Силь-вестрова: написах книги си летописец? А изречение Кирилла Туровского: яко же историци и ветии, рекше летописцы и песнотворцы? А свидетельство Мстислава Васильковича: вписах есмь коромолу их (жителей Бреста) в летописец? Ужели и тут речь о монастырских записках?
Далее г. Бутков указывает, что скептики противоречат сами себе. Признавая существование сих записок в X и XI столетиях, они вместе с этим заявляют: «Каких русских князей священник великой княгини Ольги мог записывать в своих поминаньях, когда все наши князья до Владимира были язычники? Только с конца X или с начала XI в. стала проявляться у нас письменность.... Записки, какие бы то ни было, не могли существовать ранее Нестора, и можно почти решительно сказать, что до половины XI столетия едва ли они могут быть допущены. Первые монастыри появились у нас не ранее первой половины XI в.; а в монастырях до 1074 г. не было других занятий для черноризцев, кроме поста, молитвы, устроения монастыря, церкви, кельи и выкапывания пещер. Могли ли они думать о хронографах, когда с трудом имели книги, необходимые для богослужения? Нестору не надобно уже было заботиться о материальных и грубых занятиях. Он свободное от молитвы время мог посвящать ведению монастырских записок». Господин Бутков спрашивает: куда же девались прежние записки X столетия о годах рождения и смерти князей, о небесных явлениях и о происшествиях, случившихся до Несторова времени, когда вообще этот источник начинается только со вступления преподобного Нестора в Печерскую обитель в 1073 г.?
Я согласен с ним, что логическая последовательность не принадлежит к числу добродетелей скептической школы, запутавшейся в своих собственных показаниях; но тем не менее почитаю нужным войти здесь в рассмотрение -— справедлив ли его приговор касательно возможности бытия таких письменных исторических материалов, кои пред
430
Н. Л. Иванов
варили появление Несторовой летописи. Удивительно, что г. Бутков затрудняется допустить монастырские или другие какие-нибудь краткие записки до Нестора, как будто Временник нашего первенствующего бытописателя чрез это утратит свое достоинство. Что же тут мудреного? Грамотность не могла оставаться для нас неслыханною диковинкой, особенно с тех пор, как умножились сношения с Византиею и Болгари-ею. При сем не должно забывать, что христианская вера проникнула к нам задолго прежде Владимира Великого. (Ср.: Венелин. Древние и нынешние болгаре. [М., 1841]. Т. 2. С. 223 и след.) Позволительно ли предполагать, что христианство распространялось на Руси без всяких пособий грамоты? По свидетельству Константина Багрянородного, при Ольге находились священник и переводчики. Уже до крещения Русской земли равноапостольным князем мы имели договоры Олегов, Игорев, Святославов. Льзя ли поверить Шлсцеру и Карамзину, что преподобный Нестор наугад назначал годы событий, о которых повествует в своей летописи? Конечно, византийская хронология служила ему нитью; но вспомним, что происшествия в Восточной империи прекращаются в Несторовом Временнике еще в IX столетии. Чем же отец нашей истории руководствовался впоследствии, когда иссяк византийский источник?
Повторю слова г. Погодина: «В одном XI в. совершилась сотня событий, не упоминая о X в. ...Каким же образом можно угадать им числа»? (Нестор... С. 92). А они подтверждаются летописями других народов. О каком старом Ростовском летописце намекает епископ Симон в Послании к Поликарпу? Бесспорно, не о Несторе, потому что Симон и Поликарп слишком хорошо знали его. Карамзин объявляет: «Думаю, что Симон называет так Несторову летопись, переписанную в Ростове» (ИГР. Т. 2. Прим. 138. С. 391). Но эта догадка лишена основания. «Говорить о сочинении по списку не могло тогда прийти в голову», — скажем с Погодиным (Нестор... С. 93).
Выше мы видели, что сам г. Бутков ссылается на летосчислительную таблицу, помещенную в начале Временника преподобного Нестора. Я нахожу весьма остроумным предположение г. Погодина, что сия таблица составлена кем-то до Несторова приема за дееписание и что он только продолжил ее, закончив 1113 г. Если это несправедливо, то почему же Нестор пропустил призвание варягов? Возможно ли, чтобы сие происшествие показалось ему малозначительным? Неужели первое лето Олегово важнее, чем прибытие Рюрика? Господин Бутков решительно отрицает существование письменных исторических материалов прежде Нестора; но откуда попали в Никоновскую летопись известия о походе Улеба на Железные Ворота в 1032 г., о предприятии против
Общее понятие о хронографах
431
уличей, о войне Изяслава с ссолами? У преподобного Нестора нет и помина об этом. Господин Погодин спрашивает еще: как объяснить беспорядок, в котором следуют иные повествования в Несторовом Временнике? (Нестор... С. 90). От чего зависело различие, усматриваемое в самом языке? (Там же. С. 95). К сему присовокупим: вправе ли мы утверждать, что наше бытописание прямо началось связною летописью, когда ни один народ не представляет подобного примера?
Изыскивая средства поколебать веру во Временник Нестора, притязательные скептики с удовольствием взялись за мысль: «В летописи, в Повести о Борисе и Глебе, в Житии Феодосиевом встречаются одни и те же обстоятельства; этого не должно бы случиться, если бы сочинителем их был преподобный Нестор». Господин Бутков отвечает: «1) Повестью о Борисе и Глебе Нестор вознамерился доставить чтение на пользу повиновения младших старшим (в конце второй части сей повести он говорит: видите ли, братие, коль высоко покорение, еже стяжаста Святая — Борис и Глеб — к старейшему брату! Си аще бо быста супротивилась ему, едва быстатакому дару чюдесному сподоблена от Бога. Мнози бо суть ныне детески князи, не покорящисъ старейшим и супротивящись им. и убиваеми суть; ти не суть благодати сподоблени, якоже Святая сия. — Словом, ныне преподобный Нестор дает разуметь о вражде великого князя Изяслава I со Святополком и Всеволодом, Бориса и Олега с их дядями, об умерщвлении Ярополка Нерядцем, о ссоре Ярослава с Олегом, Мстислава с Давидом); 2) жизнеописанием Феодосия он имел целию преподать инокам назидание (да и по нас черноризцы, приимше писание и почитающе, и тако видяще мужа доблесть, восхвалят Бога и Угодника его прославляют, и на прочий подвиги укрепляются)». Господин Бутков весьма основательно замечает: «Простительно ли было бы Нестору, слагая Повесть о Борисе и Глебе, умолчать, что они сыновья Владимировы, забыть о походе Бориса против печенегов, о постигшей Владимира в то время кончине, о восшествии Святополка на великокняжеский престол и о всех других событиях, в летопись внесенных, коими сопровождалось убиение Бориса и Глеба? Из отдельных же повестей о зачале Печерского монастыря и о Житии Феодосиевом позволяло ли бы Нестору благоразумие его исключить известия: о тревогах, нанесенных обители за принятие в иноки ее Варлаама, сына боярина Яна, и великокняжеского евнуха Ефрема, о смуте в князьях, побудившей Никона удалиться из монастыря на остров Тму-тараканский, о благодеяниях, оказанных обители князьями, также и о других действиях, имевших с происшествиями гражданскими тесную связь? Нестор ввел в жизнеописание Феодосиево некоторые случаи, даже и такие, о которых он упоминал уже в Повести о Борисе и Глебе;
432
Н. Л. Иванов
а что одно и другое сочинение изложено им отдельно, об этом он сам объявляет в приступе к Феодосиеву жизнеописанию: се бо исперва ми исписавшю о житии и о убиении и о чюдесах святых... Бориса и Глеба, понудихся и на второе исповедание приити... аз грешный Нестор... начаток слову списания положих, еже о житии преподобного Феодосия» ([Бутков П, Г. Оборона... С. 188—190).
Отсюда г. Бутков выводит заключение, совершенно противное тому, на коем остановилась скептическая школа. По его мнению, тут-то Нестор и обнаруживается истинным сочинителем гражданской летописи, «ибо когда в Повести о Борисе и Глебе читаем: Владимир быстъ милостив, якоже и на возех возити брашно по граду, и овощ, и медъ, и вино, и просто рещи, еже на потребу болящим и нищим, и проповеднику глаголющу с прошением, егда кто болит кто где, — то и в летописи находим, под 996 г., следующие слова: по-веле Владимир пристроити кола, вкладаше хлебы, мяса, рыбы, овощ различная, мед в бчелках, а в других квас, возити по граду впрашающим: где болънии и нищ и немогий ходити, тем раздава-ху на потребу» (Там же. С. 190—191). С такою же незначительною отменою рассказывается во Временнике и в обеих отдельных повестях о создании великим князем Владимиром храма Св. Василия в Киеве, о раздаче им уделов сыновьям, об избиении братьев Святополком, о построении Ярославом Софийской и иных церквей, о наследовании престола Изяславом, об отсылке Святославом Черниговским сына своего Глеба на княжение Тмутараканское по смерти отравленного Ростислава, о междоусобии Ярославичей (1073), о подвиге Изяслава, положившего живот свой за Всеволода (1078). «В самом слоге летописи Несторовой попадаются во многих случаях такие выражения, какие находятся в вышеозначенных его повестях, особенно при переходе от одного предмета к другому» (там же). В виде образца г. Бутков предлагает сказания о зачале Печерского монастыря, по Патерику и Кенигсбергскому списку. (Уведомляя о пришествии своем туда, летописец называет себя в повести Нестором, а во Временнике аз.)
После сего почтенный г. Бутков приступает к любопытнейшему из всех прочих вопросу: какие способы имел преподобный Нестор, чтобы собрать материалы для своей летописи? Припомним, что скептики затруднялись решением задачи: монах XI в., сидя в келье на Днепре, мог ли чуять, кто живет на Припяти, Двине, Полоте, Десне, Семи, Суле? Он должен был путешествовать, дабы разведать о жилищах этих племен; но в XI столетии географические экспедиции — неслыханное дело! Скажут, что ему сообщали известия. Кто? Правительство? Оно и не помышляло об этнографии. Народ еще менее заботился о том. У богомольцев, странствовавших в Печерскую обитель, также едва ли успел бы
Общее понятие о хронографах
433
Нестор доспроситься чего-нибудь толкового. Ответ г. Буткова чрезвычайно разителен: «Праотцы наши знали тогда и прежде дорогу к Царь-граду водою и сушею, знали путь в Сирию, Иерусалим, Афонскую гору, Карпаты, Тавриду, Кавказ, на Каспийское море и в Уральский хребет; правительство наше ведало местопребывание племен, ему подвластных, и облагало их податями, сообразно их промышленности и способам к уплате, — знакомо было с государством своим, по крайней мере не меньше Константина Багрянородного, который, не посещав сам России, писал в 949 г. по рассказам руссов о племенах славяно-российских, о городах их, о торговле, промышленности, судоходстве и даже о славянских и русских именах порогов Днепровских. Если скептики лишают Нестора сведения о жителях Припяти, Семи, Сулы, потому что из Киева нельзя видеть устьев этих рек за 70, за 150 и за 185 верст, то хотя допустили бы его смотреть с гор Киевских на Десну, которая вливается в Днепр от Киева только в 7 верстах, особенно когда преподобный Нестор хаживал оттуда в Вышгород, как сам говорит в Повести о Борисе и Глебе. Притом позволили бы ему приближаться к пришельцам в монастырь не с отрывистым вопросом: кто ты, а с другими предложениями, ближе ведущими к удовлетворению его любопытства, и не к одним простолюдинам, но с некоторою разборчивостью, как он собирал материалы для отдельных повестей своих: о Борисе и Глебе, о начале Печерской обители и о Феодосиевой жизни. Без сомнения, не по вопросу — кто ты — новгородец Юрий Тогорович сообщил Нестору в 1092 г. известие о югре и самояди. Читая же в его Временнике под 1093 г. изображение страданий пленников русских в земле Половецкой, глаголавших друг к другу рыдающе: аз бех сего града, а ин иного, овже а аз тоя веси, и тако с плачем друг другу род свой сказую-ще, можем полагать, что тогдашние простолюдины яснее давали знать о себе, чем те, над коими скептики делали свои опыты» (с. 197).
По исследованиям г. Буткова, преподобный Нестор пособия к составлению летописи получил частию из первых, частию из вторых рук:
1) «В самом монастыре он находил свежие предания, живые записки, в целой сотне его иноков (игумен Антоний, монах Иеремия, игумены Феодосий и Никон, евнух Ефрем — вступивший в обитель [в] 1056 г., — Исайя, Никита, Прохор, князь Николай Святоша, игумен Стефан, Григорий Чудотворец, Алимпий Иконописец, Агапит Врач, Марк Пещерник, Феодор и Василий, Прохор, лечец Петр, Матвей Прозорливый, Николай, епископ Тмутараканский; Феоктист, епископ Черниговский; Григорий Творец канонов, игумен Иоанн; — «все сии и многие другие отшельники Печерского монастыря могли положить в Несторов Временник посильное приношение» (с. 198—201);
434
Н. Л. Иванов
2) при жизни Несторовой сходились в Киеве епископы: в 1089 г. на освящение храма Печерского, в 1091 г. на перенесение Феодосиевых мощей. Каждый из них, конечно, не отрекался содействовать Нестору в благом его деле, передавая ему о пастве своей географические и этнографические известия, на приобретение которых они имели особую удобность при сборе с городов и сел десятины, знакомой нам из Послания Симона к Поликарпу. Должно еще помнить, что все епархиальные архиереи российские, греки ли они были или россияне, люди, без сомнения, просвещенные, каких и в те времена предки наши умели отличать от простоумных по обязанности звания своего и по правилам вселенских и поместных соборов состояли в необходимых отношениях к главе церкви российской (митрополиту Киевскому); почему преподобному Нестору нетрудно было открыть себе доступ в архив киевских иерархов;
3) в тогдашних владетельных князьях наших нельзя предполагать такого невежества, такой беспечности, чтоб они ничего не знали о деяниях своих предков. Владимир I, находясь до семнадцатилетнего возраста при бабке своей, мудрой Ольге, мог слышать от нее самой о подвигах Игоря, Олега и даже свекра ее Рюрика, умершего до ее рождения только лет за 15, и эти рассказы передавать как сыновьям своим, так и дружине, с которою он думал о строе земленем и о ратех и уставе земленем. Если Владимир говорил: дед мой и отец мой доискася дружиною злата и сребра, если он живяше по устроению отцю и дедню. если Ярослав I при смерти своей внушал детям: имейте в собе любовь, понеже вы есте братья единого отца и матери; аще будете ненавистно живуще... погубите землю отец своих и дед своих, иже налезо-ша трудом своим великим, — то, конечно, и Владимир, и Ярослав ведали и происхождение своих руссов, и призыв Рюрика славянами, кривичами, чудью, мерею, русью, и дела и годы царствований прежних князей Рюрикова дома. Не забудем еще, что Нестор внес в свой Временник многое, сообщенное ему лично от Яна, находившегося в числе первых бояр при великом князе Изяславе в 1056, в должности тысяцкого киевского в 1089, духовного сына Феодосиева, родившегося в 1016 и скончавшегося в 1106 г. Ян был сын Вышаты, современника Владимирова, предводительствовавшего ополчением Ярославовым против греков в 1043, и около 1071 ездил на Белоозеро в Весь для сбора княжеской дани; в 1093 он участвовал в походе на половцев, при котором случае летописец называет его смысленным, мудрым, и в год смерти своей сражался с половцами же
Общее понятие о хронографах
435
около Заречска®. Сын его Варлаам, посвятив себя в 1056 г. во иноки Печерского монастыря, был преемником Антониевым в игуменстве до перехода своего в устроенный великим князем Изяславом монастырь Димитриевский. Он совершил путешествие в Константинополь и в Иерусалим, для посещения святых мест. Варяг Шимон, который пришел в 1027 г. из отечества своего к великому князю Ярославу с 3000 единоземцев и водворился навсегда в России, — который присоединился с ними в 1043 г. к россиянам [в походе] на греков в числе иностранных вспомогательных войск, прибывших, по словам византийцев, с северных островов океана, и который, по убеждению Антония, принял с подвластными своими греческое исповедание, мог доставить Нестору известия как о Скандинавии, так и об участии со стороны Ярослава в сражении с Мстиславом у Листвена в 1024 г., дяди своего, шурина Ярославова, шведского короля Анунда Иакова, названного в летописи нашей Якуном, князем варяжским. Этот Шимон, переименованный в Симона, принес игумену Антонию между 1068—1072 гг. знатное пожертвование на сооружение в Киево-Печерской обители каменной Успенской церкви, и в ней погребен по времени немале, а сын его Георгий, служивший у князя Юрия Владимировича Мономахова тысяцким в Суздале, оковал серебром раку св. Феодосия в ИЗО г. Ближайшие потомки лучших людей из варягов, удержанных Владимиром в России в 980 г., при удалении тогда прочих в Грецию, равно внуки славян новгородских, кривичей, вятичей и чуди, поселенных этим князем в городах, основанных в 988 г. по рекам Стугне, Суле, Трубежу, Остру и Десне, в состоянии были передать Нестору сведения, слышанные от отцов о прежней своей отчизне. Купцы русские, ездившие повсюду для торговли и, таким образом, знакомившиеся с даль-
“ Митрополит Евгений, в «Словаре историческом о бывших в России писателях духовного чина» (изд. 2, т. 2, с. 91) говорит: «Многое узнал Нестор, как сам объявляет, от товарища своего монаха Яна, жившего 90 лет, умершего в 1106 г., и. следовательно, родившегося в 1016 г., спустя год по смерти великого князя Владимира». 1 оснодин Бутков признает это мнение ошибочным: преподобный Нестор назвал Яна старцем не потому, что он находился иноком, а потому, что прожил на свете продолжительный срок (Оборона... С. 417, прим. 445). Действительно, Нестор, вопреки уверению сочинителя «Словаря», ничего не упоминает об этом. Вот его подлинные слова: в се же лето (6614) преставися Ян, старец добрый, жив лет 90. в старости мастите: жив по закону Божью, не хуже первых праведник; от пего же и яз многа словеса слышах, еже и вписах в Летописаньи сем. Бе бо муж благ и кроток и смирен, отгребайся всякие вещи; его же гроб есь в Печерском монастыри в притворе, иде же лежит тело его, положено месяца июня 24. Карамзин не считал также Яна монахом (ИГР. 1. 2. 11рим. 213). На каком же основании утверждает это преосвященный Евгений? Разве на том, что Ян погребен в Печерской обители?
436
Н. А. Иванов
ними странами, также и люди, посещавшие из благочестия Гроб Господень, каковых видел в Иерусалиме наш паломник Даниил, могли сообщить Нестору свои путевые наблюдения, по примеру Юрия Того-ровича, приходя на богомолье в знаменитую Печерскую обитель. Люди, посыланные от правительства к разным подвластным племенам, и те. которые употреблялись там для сбора податей, суда и расправы, имели средства доставить любознательности Несторовой обильную пищу;
4) иноки печерские не отчуждали себя совершенно от мира и от дел его: Феодосий принимал на монастырскую трапезу не только простолюдинов, но и великих князей, да и сам бывал приглашаем на обеды во дворец великокняжеский Изяславом и Святополком, посещал дома детей своих духовных, и особливо любимого им тысяцкого киевского Яна. Иноки печерские в часы, свободные от богослужения церковного, занимались различными рукодельями: одни перепискою книг, другие переплетом их, третьи шитьем одежды, четвертые прядением волны и вязанием из нее клобуков и иных вещей. При начальном устроении обители они плоды работы своей продавали на городских торжищах и на вырученные деньги покупали для себя съестные припасы; в последствии же, когда многие из вельмож, приходившие к Феодосию для исповедания грехов своих, делали ему приношения движимыми и недвижимыми имуществами на пользу монастыря, на утешение его братий и на нищих, тогда монахи сами занимались хозяйством в пожертвованных им весях. Таким образом, они непрестанно сообщались с народом;
5) Антоний, Феодосий, Никон и преемник последнего Иоанн, игумен печерский, брали участие и в делах гражданских. Антоний, невзирая на уединение свое в особой пещере, навлекал на себя в 1069 г. подозрение великого князя Изяслава за советы, данные в 1067 г. Все-славу Полоцкому, и за оказываемое потом князю сему благоприятство. (По поводу этого гнева Изяславова на Антония Святослав Черниговский прислал ночью за преподобным, который, прибыв в Чернигов, возлюбил там Болдину гору, ископал пещеру и вселился в ней.) Феодосий многим был заступник пред князьями и судьями. Он смело и сильно, словесно и письменно обличал великого князя Святослава за изгнание из Киева старейшего брата Изяслава и не страшился ни заточения, ни смерти, а умолк не прежде, как увидел бездействие своих усилий и смирение пред собою Святослава, износившего на Изяслава многие вины. Святослав часто призывал к себе Феодосия, сам многократно приходил к нему для беседы и уважал его советы. Никон, по кончине Ростиславовой в 1066 г. убежденный обитателями тмутараканскими, ездил в Чернигов, как ,в летописи сказано, к Святославу для склонения его отпустить к ним на княжение сына своего Глеба. Игумен Иоанн
Общее понятие о хронографах
437
был заточен в Туров за укор великого князя Святополка-Михаила в несытстве богатства и я озлоблении людей; но скоро с честию возвращен в свою обитель, по заступлению Владимира Мономаха. Не желаем приводить других многочисленных примеров влияния нашего монашествующего духовенства на тогдашние светские дела. Довольно сказать, что когда наши князья и бояре предпринимали из Киева воинские движения, они каждый раз посещали с дружиною Печерский монастырь для молитвы и благословения, поступая подобным образом и по возвращении. При таких-то случаях открывалось Нестору удобство узнавать и причины походов, и самый ход действий часто в надлежащей полноте, как видно во Временнике его наипаче с той поры, когда он вступил в Печерскую обитель, в изображении войн 1078, 1093, 1096, 1103 и 1111 гг. Там находятся подробности, подающие собою удостоверение, что они доставлены преподобному Нестору участниками походов и даже в виде дневных записок.
Вот сколько очевидных, обыкновенных, легких и близких пособий, какими Нестор мог располагать при сочинении летописи, от него к нам дошедшей, подтверждаемой во всех важных событиях свидетельством иностранцев! Едва ли иным образом составилась каждая другая древняя, или начальная, история народов, всюду предваряющая появление у них письменных памятников домашних. Шлёцер напрасно удивлялся географическим познаниям нашего Нестора: сей умный инок, признанный Екатериною Великою праводушным, был бы в состоянии передать потомству и пространнейшие известия, если бы предвидел, что мы на каждое изречение его обратим жадное любопытство» (с. 198—208).
Не без причины предложил я здесь эту длинную выписку: надеюсь, что после такой дельной отповеди мудрено уже подчиниться необдуманным внушениям скептической школы. Странно, что ее отважные пересуды смущали людей, освоившихся с нашей исторической литературой. Еще непонятнее, что мы поспешили с подозрениями относительно достоверности летописи Нестора, не размыслив, сколь редкое счастие досталось нам на долю. Сей завидный жребий русского летописания, бесспорно, заключается в том, что мы имеем средства открыть источники, откуда заимствованы сказания нашего первого бытописателя. А это не служит ли ручательством в высоком его достоинстве? Придумывая различные утонченные доводы, чтоб уронить преподобного Нестора во мнении любителей отечественной истории, скептики разгласили: «Сочинителем Временника, приписываемого Нестору, можно с равным основанием почесть как некоего Василия, который под 1097 г. уведомляет о себе, что, проживая во Владимире на Волыни, был употреблен тамошним князем Давидом Игоревичем для переговоров с теребовльским князем Васильком, так и Сильвестра, игумена Киевского Выдубицко-
438
Н. Л. Иванов
го монастыря, объявившего под 1116 г., что он составил летопись. Поэтому слова аз, ми, мне, находимые в ней, принадлежат столько же Василию и Сильвестру, сколько и самому Нестору».
Весьма жалко,.что г. Бутков удовольствовался только кратким ответом на сии толки и не рассмотрел поглубже важного вопроса о продолжателях Временника Несторова. Татищев, стяжавший себе славу первоначального исследования об этом предмете, как мы уже выше сказали, полагал, что преподобный Нестор окончил свою летопись в 1093 г., и что с сей поры по 1116 г. писал игумен Сильвестр; потом Нифонт (1116—1157) ; епископ Симон — с 1203 г.; новгородский священник Иоанн — с 1230 г. Академик Миллер не согласился с Татищевым касательно лет, когда начал и прекратил свое продолжение Сильвестр, настоятель Выдубицкого монастыря. Вот его отзыв: «Начатой сочинения Сильвестра признаем мы там, где покойный Татищев думал быть концу, и сие для того: 1) понеже в начатии 1116 г. выставленные Сильвестром слова не меньше походят на начало, как и на окончание'1; 2) понеже он говорит там, что сочинял при владении великого князя Владимира Мономаха, кое началося в 1113 г.; 3) понеже Сильвестр тогда еще не преставился, и никакой причины не видно, для чего бы ему перестать писать прежде своей кончины. В 1119 г. поставлен он епископом в Переяславле, где в 23 день апреля 1123 г. скончался, и посему так далеко следует его продолжение». При этом случае Миллер делает общее замечание: «Что до продолжений Несторовой летописи касается, то ни которое из них не находится особливо, также и в первейшие времена не случалось быть двум или больше писателям вдруг, кои бы об одном времени писали порознь. Один продолжатель следовал за другим и к концу трудов своего предка присо-
а Я уже приводил эти слова Сильвестра но Ипатьевскому списку. Они находятся и в других списках, например в Лаврентьевском, Кенигсбергском. Составитель Никоновской летописи распространил и изукрасил их на свой лад: «Се аз грешный инок Сильвестр, игумен Святого Михаила, написах книги сия. глаголемых греческим языком хронограф, русским же языком толкуется Временник, еже есть летописец, во священно и божественно священноначальство господина Никифора, митрополита Киевского и всея Руси, во обладание державы Киевской православного и благочестивого великого князя Владимира Мономаха, сына Всеволожа, внука Ярославля, правнука великого и равноапостольного святого Владимира, нареченного в Святом Крещении Василием, крестившего всю Русскую землю. 11иса же вся сия любве ради Господа Бога и Пречистый Богородицы и святых его, и своего ради Отечества Русский земли, во спасение и пользу всем, и молю всех прочитающих книги сия, да помолятся о мне во святых своих молитвах, да сладостный и радостный глас услышу от Господа Бога, в день он суда великого избавлен буду бесконечных мучений и обещанных благих от Господа получу, молитвами Пречистый Богородицы и всех святых. Аминь» (|ПСРЛ| 1. 2. С. 51). Господин Погодин справедливо замечает, что это любопытный образчик, как древние известия уточнялись позднейшими собирателями (Нестор... С. 22).
Общее понятие о хронографах
439
единял свои труды. Не можно бы было иногда приметить разности, но почесть все за писание одного человека, ежели бы обыкновенный век человеческий не побуждал нас изыскивать оную разность. А где она есть, тут примечается более в материях, нежели в слоге; также иногда писатели и сами о себе объявляют». Нет большой надобности доказывать, что сие мнение не вполне справедливо. Мы уже знаем, что летопись преподобного Нестора написана в Киеве. Оттуда она распространилась немедленно, вместе с печерскими иноками, по другим обителям и городам русским, переписывалась везде, продолжалась описанием местных происшествий (Погодин [М. П.] Нестор... С. 20).
Почему же не могло встретиться, чтобы два, три или более переписчиков и продолжателей появились современно, не только в разных местах, но даже в одной области? Разве мудрено было найтись грамотным монахам в одну и ту же пору на Волыни, в Новгороде, Пскове, Суздале? Ужели несбыточно, чтобы те же самые причины, которые подвигли Нестора, заронили и в них желание записать достопамятные случаи, совершившиеся или на их родине, или в той стране, где они поселились? Преподобный Нестор показал им привлекательный образец. Что же долженствовало удержать от подражания? Миллер утверждает также, что между продолжениями Несторова Временника нет разности, а если она инде и усматривается, то состоит наиболее в содержании, чем в языке. Это ошибочно. Чтоб не ходить далеко за примерами, возьмем списки Лаврентьевский и Ипатьевский. То правда, что язык обоих есть церковнославянский, но в Ипатьевском списке «в речах князей и других лиц сохранился остаток чистого южнорусского народного языка, процветавшего до XIV столетия и уцелевшего, между прочим, в Слове о Полку Игореве, которого нельзя смешивать ни с северным (новгородским), ни с позднейшими русскими, восточным и западным, наречиями» (Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись. Предисловие Я. И. Бередникова. С. VIII).
Неосновательно и предположение, будто продолжатели Временника Нестора действовали таким образом: каждый предпринимал свой труд там, где прерывались занятия его предшественника. Дело происходило совсем иначе. Летопись преподобного Нестора служила общим началом. Поэтому последующие бытописатели и обращались к нему. Не ожидайте, однако ж, чтобы даже в первых их приемах не оказалось разницы. Они сокращали и изменяли то, что находили в Несторе. Точно так поступил и он сам с болгарскими хронографами. Я согласен с г. Погодиным, что в главных чертах, в порядке повествования о древнейших событиях все списки сходны между собою, во
440
Н. Л. Иванов
всех помещены: космография — описание земель и народов во время летописателя, по происхождению племен от сынов Ноевых, — Вавилонское столпотворение, рассеяние рода человеческого, движение славян с Дуная, переселение их в нашу сторону, пути сообщения морем и реками в Русь и из нее, путешествие св. Апостола Андрея, о Киеве, о жителях Руси и т. д. (Нестор... С. 81); но и здесь заметны уже отличия: один продолжатель ближе придерживался Несторова подлинника, другой уклонялся от него. Говорить ли о разности в словах и выражениях, весьма часто переиначивающих смысл? Один писал из Руси, другой к Руси; тот не разобрал Ионии и поставил Онию, а этот, благодаря русской изобретательности, рассудил, что понятнее сказать от них; у одного наименованы Норци, у другого — Норецы, у третьего — Инорици, у четвертого же очутились Иноверии; один, не умея прочесть выражение, заключающееся в оригинале, покинул для него место, другой, подогадливее, без околичностей примкнул следующее за тем слово, третий не пронялся сим и придумал свое (Там же. С. 85). По прекращении Несторовой летописи продолжатели принимались за происшествия того края, в котором обитали, и тут отмены делались еще ощутительнее. Волынянин повествовал о Волыни, новгородец о Новгороде, пскович о Пскове, суздалец о Суздальском и иных северных княжествах. Сравните Ипатьевский и Лаврентьевский списки; первоначально разность между ними усматривается с немногими изъятиями только в языке; но с половины XII в. она обнаруживается уже весьма резко. С этой поры рассказ Ипатьевского Временника сосредотачивается преимущественно на Западной Руси, а Лаврентьевского — на Северо-Восточной11. Господин Перевощиков
11 Недавно получив Ипатьевскую летопись, напечатанную Я. И. Берсдниковым, под смотрением Археографической комиссии, я нашел в предисловии к ней чрезвычайно значительное указание, определяющее ее отношение к Лаврентьевской. I 1оныне список мниха Лаврентия слыл древнейшим, по своей старине имел решительное преимущество пред всеми прочими. Что же оказалось по точнейшим справкам? Вот отзыв г. Беред-пикова: «Замечательно, что Лавентьевский список, кроме Временника Нестора, вполне помещенного в первых его тетрадях, писанных крупным уставом, и окончания, содержащего в себе сказание о Суздальском и других северных княжествах, есть та же сокращенная Ипатьевская летопись, из чего явствует, что последняя, несмотря на новость списка, есть самый ранний и единственный памятник, сохранивший от забвения деяния наших предков, в период самобытности Руси до покорения ее монголами и Литвою, f 1редположив происхождение из сего источника Лаврентьевской летописи, не ясно ли, что при недостатке или утрате Ипатьевской бытописание Южной Руси с XII по XIV в., навсегда утратилось бы для потомства, потому что отрывочные о ней сказания, вошедшие в летописи XV и XVI столетий, почерпнуты отсюда же?» (|11СРЛ] С. V1H.) К сожалению, почтенный Я. И. Бередников пе представил доказательств в пользу своего мнения. С нетерпением ожидаем появления первого тома Полного собрания русских летописей в надежде найти там решение наших недоумений.
Общее понятие о хронографах
441
в сочинении о Русских летописях и летописателях по 1240 г. заявляет, что после 1073 г. открывается важное различие списков: обоих Новгородских, Временника Софийского, Русской летописи по Софийскому списку, Лаврентьевского, Ипатьевского, Кенигсбергского, Воскресенского, Русского летописца. Сообразив все, что доселе нами изложено, нетрудно убедиться, что печатание одного лишь свода временников не удовлетворяет требованиям строгой исторической критики, и что необходимо нужно издать каждую существующую у нас летопись порозньа.
Миллер сам отчасти сознал свою ошибку и, по возможности, пытался исправить ее. «До 1203 г., -— говорит он, — разные списки Несторовой летописи, также и продолжения оной, почти во всем между собою согласны, по крайней мере в том, что до главных приключений касается; в речах же почти каждый описатель по-своему переменил то или другое или и небольшие старинные приключения совсем выпустил, отчего, однако, в самом деле никакого замешательства не воспоследовало. Потом настало время, которое не меньше над летописями, как вообще над человеческим благополучием оказывало свое действие». В дополнение известий о Сильвестре присовокуплю, что, по отзыву митрополита Евгения, «в Академии наук между рукописями в лист есть особая, в двух частях, летопись под именем сего Сильвестра, вкладом данная Воскресенскому монастырю и подписанная Никоном патриархом. Но
‘Давно уже и настойчиво говорит об этом М. ГЕ Погодин. (См., наир.: Нестор... С. 26. Прим. 20; Москвитянин. 1843. №. 12.) Другого понятия о сем деле Я. И. Бередников. Он думает, что свода летописей достаточно на все критические изыскания, а потому и намеревается начало Ипатьевского Временника, заключающее в себе Несторову летопись до 6618 (1110) г., по сходству текста ввести в состав Лаврентьевского (Полное собрание [русских] летописей. Т. 2. С. VII, прим.). Но с этим нельзя согласиться. Ограничившись только сводом, мы не будем в состоянии ответить на многие вопросы относительно развития нашей историографии, особенно теперь, когда произвольные суждения хаотически запутали сей любопытный предмет. Невозможно долее бродить ощупью; мы зашли слишком далеко, и благоразумие требует возврата. Кстати папомяпуть здесь превосходное замечание князя М. Л. Оболенского: «Сводное издание явно должно отвлечь нас от подробного исследования и передачи каждой летописи, предоставляя тексты их произволу издателей. Не говорим уже о трудности сыскать людей, соединивших опытность и ученость с совершенным отречением от всякого систематического предубеждения, которые могли бы посвятить много лет труду тяжкому и однообразному: но не должно ли принять в рассуждение, что время, истребляя памятники, сделает для потомков совершенно недоступною всякую поверку наших изданий с подлинниками. Если истории доставятся очищенные факты, то эта пыль веков, этот беспорядок, эта жизнь прошедшего в се подробностях, ошибках, мнениях, все, что так многосторонне является вниманию нашему в летописях, должно совершенно уничтожиться для исследователей, а все это и драгоценно, и необходимо для полноты наших сведений во всех отношениях» (Супрасльская рукопись. С. XIX).
442
Н. А. Иванов
она в этом списке доведена до царя Михаила Феодоровича» (Словарь. Т. 2. С. 200). После Сильвестра с 1116 г. по 1157 г. продолжал Несторов Временник, по предположению Татищева, Нифонт. Миллер не знал его имени. Он замечает только, что с той поры сведения о Волыни и Чермной Руси становятся обстоятельнее, «чего ради кажется, что ближайший, хотя неизвестный, продолжатель по нем жил в той стране. Сие показание г. Татищева, также и следующее, что оный случай не долее простирается, как до кончины великого князя Георгия Владимировича, т. е. до 1157, и что потом еще иное, также неизвестное, продолжение существует, которое кончится в 1203 г.». Этот Нифонт был постриженник Киево-Печерской обители. Татищев называет его сперва игуменом Волынским, после Печерским. Но митрополит Евгений утверждает, что в каталоге Киево-Печерских настоятелей нет Нифонта, а потому и догадывается: не должно ли принять, что сей Печерский монастырь находился на Волыни, так как есть подобные обители в Пскове и Нижнем Новгороде. В ИЗО г. Нифонт посвящен в сан епископа Новгородского; в 1147 г. лишен этой епархии за несогласие на поставление в митрополиты Климента без ведома Константинопольского патриарха и удален в Киево-Печерский монастырь; по изгнании великого князя Изяслава Юрий Владимирович снова отправил его в Новгород; умер в Киеве в 1156 г. и погребен в Феодосиевой пещере. В Воскресенской летописи упомянуто о нем: бысть поборник всей Рустей земли. Некоторые оспаривали, что он продолжал Временник Нестора, основываясь на том, что под 1147 г. Нифонт рассказывает о себе, будто певал на клиросе с князем Игорем Ольговичем во Владимире-Волынском, между тем как в сию пору был уже Новгородским епископом. Преосвященный Евгений отвечает, что это заявление надобно относить к прошедшему времени. В похвалу Нифонта ученый сочинитель «Исторического словаря» говорит: «В продолжении его заключается много волынских происшествий, и он описывал обстоятельно князей по возрасту, виду, лицу и прочих, из чего можно судить, что он знаком с живописным искусством» (с. 141; ср.: другой «Исторический словарь о святых, прославленных в Российской церкви». СПб., 1836. С. 215—217). Татищев и Миллер уверяют, что по смерти Нифонта неизвестный продолжал Нестора до 1203 г., а с сего времени начались великие разности в летописях, доказывающие, что и продолжатели были различные. Миллер объясняет это таким образом: «Как Россия более разделялась на многие княжения, то в каждом из них восстали особливые писатели, кои„ по обыкновению, предпочитали приключения своей страны всем другим и только те обстоятельно описывали, а из
Общее понятие о хронографах
443
приключений прочих стран российских больше не брали, как сколько для связи порядка необходимо надобно им показалось. Кто все таковые писатели были, того хотя трудно добраться, однако видно, что все они из духовенства, ибо в старинные времена в России так же, как и в других европейских государствах, знание и науки по большой части не выступали из пределов монастырских».
Между сими продолжателями, по мнению Татищева и Миллера, известны по одним лишь именам Симон, епископ владимирский, и Иоанн, священник новгородский. Симон, которым открывается ряд епископов владимирских и суздальских, пострижен в Киево-Печерской обители в 1215 г. Великий князь владимирский Георгий II Всеволодович, не желая, чтобы епископ его столицы зависел от Ростова, учредил в 1215 г. во Владимире-на-Клязьме особенную епархию, под именем Суздальской, Владимирской, Юрьевской и Тарусской, и возвел на нее любимца своего Симона, игумена Владимирского Рождественского монастыря. Св. епископ Симон преставился схимником 1226 г. По свидетельству Татищева, он продолжал Несторову летопись с 1203 г., а может быть, и ранее. Татищев отзывается также, что Симон любил отечественную историю, имел средства собрать богатые материалы и подробно повествовал о том, что случалось в Суздальской и Ростовской областях, но киевских и волынских деяний не касался. Миллер прибавляет к этому, что он намеревался изобразить только «главные приключения всего Российского государства, преимущественно же Великого княжения Владимирского». Сочинитель «Словаря исторического о святых, прославленных в российской церкви», полагает, что Татищев без всякого основания почел Симона летописцем (с. 251). Доказательств на сие уверение никаких нет, поэтому мы и придерживаемся мнения Татищева, Миллера, митрополита Евгения (Словарь о писателях духовного чина. Т. 2. С. 219).
Об Иоанне, священнике новгородском, преосвященный Евгений сообщает следующее известие: «Имя сего сочинителя Татищев нашел в бывшем у него списке Новгородской летописи, с коего она издана во 2 части Продолжения «Древней Российской Вифлиофики...» Там на с. 497 под г. 1230 напечатано: «И мне грешному Иоанну Попови». Но в издании этой же книги 1781 г. в Москве (печатанной с гораздо древнейшего пергаменного списка Патриаршей библиотеки...), вместо сих слов на с. 118 значится: и мне грешному Тимофею пономарю. А на с. 25 московского издания встречаем в той же летописи, под годом 1144: постави мя попом архиепископ святый Нифонт. В Татищеве же списке эти слова совсем пропущены.
444
Н. А. Иванов
Итак, следуя изданию московскому, надлежит предположить двух, сперва попа, потом пономаря, или и многих сочинителей сей книги, судя по разности слога и лет. Вероятно, что переписчик Татищева списка, ведая из надписи,, или по чему другому, что летопись эта первоначально писана попом Иоанном, упустил, однако ж, замечание о посвящении его в попы, но после, не сообразив расстояния времени, счел за справедливейшее поставить имя начального летописателя там, где надлежало действительно стоять уже имени продолжателя его, Тимофея пономаря. В обоих сих списках начало летописи потеряно; а начинается она в Патриаршем с 1017 и кончается в 1352 г., — в Татищевском же с 946 по 1441 г. В этом последнем многие места гораздо подробнее первого, наипаче в ближайших к нам летах. Впрочем, оба весьма сходны и порядком, и слогом, который очень отличен от всех других летописей» ([Словарь о писателях духовного чина]. Т. 1. С. 255—256).
Митрополит Евгений присовокупил, что летопись Иоаннова слывет Новгородскою потому, что в ней весьма обстоятельно рассказаны новгородские события. Уже прежде Евгения, Миллер о сем Временнике дал такой отзыв: «Иоанн описал по большей части то, что в Новгороде происходило; чего ради в продолженной им летописи не токмо своего времени дела новгородские предложил пространно, но и древнейшую историю новгородскими приключениями дополнил. Доказательством этого есть закон, данный новгородцам в 1019 г. от великого князя Ярослава Владимировича, содержащий тогдашние гражданские права, по которым суд и расправу чинить велено было. Сей закон есть неоцененная вещь для российской древности. Нестор в своем Временнике об оном подробно не упоминает, но только пишет, что он дан Ярославом; а между всеми списками Несторовой летописи один лишь Новгородский, с продолжением священника Иоанна, в коем оный, по всему своему содержанию, находится3». После Симона и Иоанна, ни
а «В Новгородском Временнике Татищев, но списку своему, прежде всех открыл драгоценный остаток древних русских законов, под названием Правды, которую сам он объяснив особыми примечаниями и предисловием, отдал список один в библиотеку Санкт-I 1етербургской академии наук, а с оного напечатана опа в 1-й части продолжения «Вифлиофики», 1786 г., в С. -Петербурге. После Татищева уже. из того же списка, Шлёцер, выписав ее, издал в СПб. [в] 1767 г., без всяких примечаний. Около 1790 г. найдены полнейшие списки сих законов и изданы в 1792 г. с переводом и примечаниями некоторых любителей отечественной истории в СПб. и вторично в Москве [в] 1799 г.. В Русских Достопамятностях, издаваемых Обществом истории и древностей Российских, в 1-й ч., напечатан оных еще список XIII в., из одной пергаменной Кормчей книги» (Митрополита Евгения «Словарь». I. 1. С. 256—257). В 1843г. по поручению этого Общества г. Дубенский снова издал Русскую 11равду. 11редоставляю себе поговорить о сем при обозрении известных мне списков 11равды.
Общее понятие о хронографах
445
Татищеву, ни Миллеру, никто из продолжателей преподобного Нестора не знаком по имени. Миллер заявляет, однако ж, что труды их простираются до 1630 г. (Воскресенский список). При этом случае он замечает: «Господин I атищев хвалил некоторый старый список Несторовой летописи, у него находившийся. Превосходная оного древность показывается отчасти письменами, кои на квадратные старые греческие и римские походят, отчасти потому, что написан на пергамине, отчасти из многих, обретающихся в нем и в нынешние времена совсем неупотребительных речей и, наконец, из того, что оный не далее 1197 г. идет. По сему последнему обстоятельству не без вероятности утверждают, что этот список в конце XII в. писан. Имя преподобного Нестора в начале его ясно означено». Не имея правильного взгляда на ход нашего деепи-сания, Миллер предполагал, что и Степенная книга, и Сказание Авраа-мия Палицына, и Никоновская летопись — суть непосредственные продолжения Несторова Временника. Не место вступать здесь в спор с ним; мне представится еще повод исследовать сие мнение, когда буду рассматривать списки Степенной книги. Теперь остается лишь упомянуть, что суждения Миллера о продолжателях Нестора, сообщенные мною в извлечении, содержатся в его статье «О первом Российском ле-тописателе, преподобном Несторе» (Ежемесячные сочинения Академии наук. 1755. Апрель. С. 275—298). Глубокий знаток Шлёцер ничего не прибавил к тому, что нам уже известно по изысканиям или Татищева, или Миллера. Повсюду встречаете: Tatisczev glaubte. Tatisczev meint, alles das schreibe ich Tatisczev nach^. Едва можно доверять своим глазам, перечитывая эти умилительные строки! Великий муж, 40 лет собиравший материалы, чтобы изумить Unstudirte^ и повергнуть в прах Ljetopissenteser^, которые weder Latein, noch Deutsch verstehen60, историк, которому прихотливая судьба до XIX столетия блюла славу быть erster kritischer Herausgeber und Commentator des iichten Nestor s61, профессор, вышедший aus Gesner's classisch-philolo- i gischen und Michaelis biblisch-exegetischen Schulen^, ученый, обладав- : ший огромным запасом разнообразнейших сведений, пишет указкою , Татищева!.. Но кто же сей Татищев, удостоенный такого важного, | неслыханного почета? Кто этот счастливец, которому выпал завидный J жребий — руководить Шлёцера, первоклассного европейского крити- ? ка? ...Писарь, ничему не учившийся, ни слова не смысливший в , латыни, истый русский Длугош, компилятор, с тяжким трудом i нагромоздивший претолстые фолианты и по своему вольнодумству прослывший оракулом у бесталанных чтецов летописей!.. Кто , же так отважно посягнул на заслуги Татищева, у коего порою, как зна-
446
Н. А. Иванов
чится выше, заимствовался даже Шлёцер?... Сам знаменитый геттингенский законодатель! (Nestor. Bd 1. S. 92, 93)...
Надеюсь, что после сего разительного образчика, вполне понятно, что он разумеет под звучным выражением: cine wesentliche, miihsame, kunstgerechte Kritik^, столь часто повторяющимся в издании Нестора; конечно, не нужно также толковать, в какой мере справедлив его отзыв, будто «История Ломоносова schlecht, mangelhaft, unsicher»M, заключает в себе solche Beweise von Unwissenheit, die jedem gelehrten His-toriker aneckeln6’ (Ibid. S. 82). Что же доказывает поверхностность, с которою Шлёцер рассуждал о ходе русской историографии? Ужели только это вынес он из школы Геснера и Михаэлиса? Как назвать пять с половиною тощих страничек, на коих пресловутый критик отыгрался от дельного решения вопроса о развитии нашего бытописания после Нестора? К чему же послужила ему латынь, на которую он так сильно налегал? По вкусу ли ученым историкам все критические выходки, в коих он непрестанно ратовал выступать против своих трудолюбивых предшественников, даже и тогда, когда собственная его мудрость не превышала их неведения? Не дивно ли, что геттингенский профессор, voile 40 Iahrne(,(‘ проведший во бдении над Нестором, которого он величал своею alte Liebschaft^, приглашенный Мюнхгаузеном на первостепенную кафедру, чтоб открыть немцам новый мир русской литературы (Nestor. Bd 1. S. 100), не умел сказать ничего самостоятельного ни об отце нашей истории, ни о его продолжателях и не только ограничился скудной диктовкою Татищева, едва грамотного писаря, бездарного компилятора, но и набожно прочел его грубые ошибки? Верно, не совсем же бесполезен этот illatinum vulgus^8 (Ibid. S. IV, XXIX)! На пяти с половиною страницах уместились заметки Шлёцера о продолжениях Несторова Временника, а изысканиям о венграх уделено им тридцать восемь. Припомните, что сей странный факт встречается в ученом издании русских летописей. Мы согласны, что появление венгров достойно (wiirdig und bedurftig^) подробного объяснения (einer etwas ausfiihrlichen. muhsamen Erlciuterung^ (Ibid. Bd 3. S. 148); почему бы, однако ж, проницательному критику, строгому законодателю не подумать о том, что толкователь Нестора тогда лишь имеет право пускаться в подобные исследования, когда уже удовлетворительно рассмотрены другие, более важные, несравненно существеннейшие предметы?.. Венгры мимоходом прошли по Русской земле; наши связи с ними далеко не так значительны, как у немцев; раскрытие же характера русского дееписания, .указание его судьбы и ближе к нам, и приличнее в комментарии на первоначального нашего летописца...
Общее понятие о хронографах
447
Взглянем теперь на пять с половиною страничек, подаренных Шлёцером этой задаче. Он признал Сильвестра непосредственным преемником занятий преподобного Нестора. То же говорили Татищев и Миллер. Относительно времени, в которое Сильвестр трудился, Шлёцер принял предположение последнего, т. е. с 1116 по 1123 г., когда он скончался. Но Карамзин утверждает, что написах не значит продолжал, а только списал (ИГР. Т. 2. Прим. 213); посему Сильвестр не преемствовал Нестору. Геттингенский профессор напрасно также не поверил заявлению Миллера о годе Сильвестровой смерти; она случилась несколько позднее, именно 23 апреля 1124 г. (Митрополит Евгений. Словарь. Т. 2. С. 200). Сверх этого, зачем умолчал о Василии, жителе Червенской области, посланном к злополучному Васильку, около 1098 г.? (ИГР. Т. 1. С. XXX; Т. 2. Прим. 184; Преосвященного Евгения Словарь... Т. 1. С. 65.) Откуда взял, что Владимир Мономах сел на великокняжеский престол в 1114 г., между тем как у Миллера точнее выставлен 1113 г.? (Ср.: ИГР. Т. 2. С. 140.) На каком основании рассказ Нифонта, что он с князем Игорем Ольговичем певал на клиросе во Владимире-Волынском, причислен к 1146, а не к 1147 г., как бы надлежало сделать? (Ср.: Словарь митрополита Евгения. Т. 2. С. 142.) Что побудило отозваться, будто der zweite Fortsetzer its dem Namen nach unbekannt^, когда Татищев определительно свидетельствует о Нифонте, продолжавшем Несторову летопись после Сильвестра, до 1157 г.? (Там же. С. 141). Столь же безотчетно повторил Шлёцер мнение Татищева и Миллера о современности продолжений: jeder Zei-traum hatte nur Einen Chronikenschreider, der da fortfuhr, wo sein Vorgdnger aufgehdrt hatte1^ (Nestor. Bd 1. S. 17). Касательно Симона, первого епископа Владимирского, у Шлёцера та же ошибка, в которую впал Татищев: он назван, неизвестно почему, епископом Суздаля Белорусского.
О дальнейшем развитии нашего бытописания не справляйтесь в Шлёцеровом издании, потому что оно изложено чрезвычайно недостаточно. Руководствуясь Татищевым, ученый критик объявляет только, что das Ende der russischen Chronikenschreiberei fallterst in das I. 1630; so weit geht auch die Nikonsche Compilation... Zwar litten diese Chroniken sichtbar schon unter Z. Ivan Vasilj. Dem Schrecklichen; aber eigentlich hat Z. Alexej dem ganzen Ljetopissenwesen den Hals gebro-chen, durch die Errichtung seiner geheimen Canzelie^ (Ibid. S. 22). Прекращая здесь мои замечания, не могу утаить, что великий муж, глубоко изучив Скифию и Сарматию, не позаботился обозреть мир русских летописей даже в том виде, как он был знаком некоторым его предшественникам и сверстникам.
448
Н. Л. Иванов
Карамзин сообщает слишком краткие сведения о продолжателях Несторова Временника. Он уверяет, что первый из них именовался Василием и жил в конце XI столетия. «Употребленный владимирским князем Давидом в переговорах с несчастным Васильком, он описал нам великодушие последнего и другие современные деяния Юго-Западной России» (ИГР. Т. 1. С. XXX; Т. 2. С. 119, 410). Историограф почитает его «одним из дополнителен Несторовой летописи». Вот подлинные слова Карамзина: «В списках Пушкинском, Хлебниковском и других говорится: да се, Василю, шлю тя; иди к Василькови, тезу (тезке) своему. Следственно это писано Василием. В такие посольства обыкновенно употреблялись священники или монахи. Сей Василий, будучи обитателем Червенской или Волынской области, как вероятно, дополнил Нестора, знав лучше происшествия страны своей, но оставил и краткие хронологические его известия, отчего вышли повторения. Например, война Святополка с Давидом, бедствие венгров в Галиции и кончина Мстислава описаны весьма обстоятельно, а после сказано: в лето 6607 изыде Святополк на Давида и прогна в Ляхы; в се же лето побьени Угри у Перемышля; в се же лето убьен Мстислав, сын Святополчь. Один человек не мог писать сперва подробно, а там коротко о том же случае» (Там же. Т. 2. Прим. 184).
Ниже приведу суждения об этом гг. Погодина и Буткова. Теперь же присовокуплю лишь, что Татищев к повествованию Василия прибавил следующее: «...случилось мне быть тогда во Владимире, смотрения ради училищ и наставления учителей». Карамзин не объясняет, однако ж, как далеко простирались дополнения Васильевы. Относительно Сильвестра историограф противоречит Татищеву, Миллеру и Шлёцеру: «Где Нестор точно заключил свой труд, определить не можем; вероятно, что около 1110 г., под коим во многих древних списках находятся следующие строки: игумен Сильвестр Св. Михаила написах книги си летописец и прочее... Итак, здесь был перерыв. Многие из слова написах заключали, что Сильвестр продолжал Нестора, и считали сего игумена вторым нашим древним летописцем; но тут написах — значит списал: в конце многих рукописных евангелий, псалтирей и других церковных книг видим такие подписи. Если бы Сильвестр... был сочинитель, то он в 6624 г. не оставил бы шести лет (от 6618) без описания, которое уже следует за его подписью, и, без сомнения, есть труд иного, для нас безымянного человека. Судя по краткости следующих известий, думаю, что сей безымянный начал писать не прежде 1125 или 1127 г., ибо с сего времени известия делаются вдруг гораздо подробнее» (Там же. Прим. 213). Упомянувши о Васи
Общее понятие о хронографах
449
лии, Карамзин объявляет: «Все иные летописцы остались для нас безъяменными» (ИГР. Т. 1. С. XXXI). Это неверно. Нам неизвестно имя Владимирского летописателя, современника Всеволода Великого (Там же. Т. 3. Прим. 24, 36); не знаем также, как назывались: продолжатель Киевской летописи, живший при Рюрике 2 (Там же. Прим. 153, под г. 1198), Волынский летописец (около 1290. Там же. Т. 4. Прим. 175), Псковский11; но в Новгороде не безыменный сочинитель
а 11ри жизни историографа 11сковская летопись не была еще издана. Карамзин уверяет, что она начинается около 1303 г., а древнейшие известия взяты из Нестора и Новгородского Временника. У него находились 4 списка этой летописи: два Лрхивские, третий Синодальный и четвертый графа Толстого. Архивский Бантыша-Каменского писан дьячком Андреем Козою и доходит до 1650 г.; прочие три гораздо старее сего времени и заключают в себе некоторые особенности ([ИГР] 1.1. С. XXXI. 11рим.). В 1834 г. Московское общество истории и древностей Российских определило издать I кковскую летопись, и совершение этого труда возложило на г. I (огодина, при помощи г. Каркунова. Обстоятельства отвлекли последнего от занятия этим делом; г. Погодин один исполнил данное ему по-ручение в 1837 г. В предисловии почтенный издатель уведомляет: 1) что он пользовался обоими Архивскими списками и Синодальным, который обозрев князем М. Л. Оболенским в Супрасльской летописи; 2) что списки Эрмитажный и 1 олстовский не сличены им, но скорости печатания; 3) что список Бантыша-Каменского принят за основание, как самый пространный и продолжающийся наипозднее, а остальные два ие отличаются ни правильностью, пи филологическими и историческими достоинствами; по сходству же его со списком Малиновского приметно, что он скопирован с другого древнейшего; 4) что летопись 11сковская имеет своею опорою Новгородскую; первый летописатель псковский так сократил ее, как новгородский — Киевскую, заимствуя преимущественно псковские события, и к сокращению своему стал приписывать то, что случилось во 11скове; в состав ее вошло также Житие Домантово; 5) что время существования 11сковского летописца неизвестно; митрополит Евгений думает, что он жил в XIV в.; Карамзин утверждает, что подробная летопись Псковская берет свое начало с 1303 г.; но есть сказания от первого лица, относящиеся к более ранней поре, например под 1230 г. повествуется о голоде, почти общем в целой России; 6) что и продолжатели первоначального составителя этого Временника незнакомы нам; без всякого сомнения, они, подобно летонисателям прочих городов, записывали только те происшествия, кои совершились при их жизни; «первые лица встречаются, кроме 1230 г., еще под годами 1353, 1410, 1426, 1477, 1481, 1535»; 7) что летопись, особенно сначала, представляет сухой и скучный перечень раздоров с немцами и Литвою, строения церквей, пожаров, голода, язв, гюлноводий, стужи, знамений; занимательность появляется при описании связей с Новгородом и предпочтительно с Москвою: время Иоанна III изображено обстоятельно и характеристическими чертами, резко означен способ Иоанновых действий, превосходно изложены его поход на Новгород, затруднительная роль псковитян, переговоры об определении наместников; вообще о Новгороде много таких подробностей, которых нет даже в Новгородских летописях; прекрасный рассказ историографа о взятии Пскова при Василии Иоанновиче есть верное нреложение слов Псковского Временника; о Грозном в нем заключаются весьма дельные сведения, которые тем драгоценнее, что принадлежат соотечественникам и людям беспристрастным; картина злополучий России при Василии Шуйском и в годину междуцарствия значительно дополняется Псковскою летописью; очень часто попадаются
450
Н. Л. Иванов
описал тамошние события (ИГР. Г. 2. Прим. 288), а поп Иоанн. По догадке митрополита Евгения, он уроженец новгородский, поставлен Нифонтом во священники приходской церкви Св. Власия (1144), постригся в монашество и переименован Илиею, избран во епископы (1164), потом произведен в архиепископский сан (1166), скончался 7 сентября 1186 г. Преосвященный Евгений предполагает, что Нифонт заохотил Иоанна составить Новгородский Временник, который по смерти его продолжали пономарь Тимофей и другие (последний продолжатель жил при архиепископе Иоанне 11; Словарь... Т. 1. С. 258). Историограф неосновательно утверждает, что «поп Иван, без сомнения, не автор, а переписчик» (ИГР. Т. 1. С. XXXII. Прим.). Не понимаю, по какой причине Карамзин умолчал о Нифонте и Симоне. Характеризуя труды преемников Нестора, он говорит: «К сожалению, они не сказывали всего, что бывает любопытно для потомства; но, к счастью, не вымышляли, и достовернейшее из летописцев иноземных согласны с ними. Сия почти непрерывная цепь хроник идет до госу-дарствования Алексея Михайловича». Впрочем, историограф допускает, что «два перерыва заметнее иных: в княжении Василия Димитри-евича и в царствование Иоанна IV Грозного, — чему, как надобно думать, виною была смерть двух московских современных летописцев» (Там же).
Господин Полевой ничего не приобщил к предмету, нами рассматриваемому; Татищев и ему служил руководителем. Краткие замечания г. Устрялова наполнены недосмотрами. Вот как он рассуждает о наших временниках: летописи безъимянные (?) представляют почти непрерывный ряд записок монастырских (?), с конца XI в. до половины XVII столетия, дееписателей неизвестных (?), наблюдавших события, большею частию издали, однако ж добросовестных и беспристрастных. Из предыдущего нетрудно вывести, в какой мере удовлетворены соображения почтенного сочинителя «Русской истории». Нельзя не подивиться, что г. Устрялов отечественным временникам посвятил
мелкие, но любопытные указания, знакомящие пас со стариною, например о предприятиях Псковской вольницы под предводительством купцов и дьяков, о набегах Лисовского; замечательны повествования об осаде 11скова I уставом Адольфом и легенда о видениях архиепископу Сераииону; очерк битвы Оршинской напоминает «Слово о Полку Игореве»; «Впрочем, и в самых сухих, маловажных описаниях встречаются нечаянно разные выражения, кои Moiyr повести к историческим и филологическим соображениям (например, княжое село на Изгоях, между I [сковом и Островом, — Ольгина гора, Ольгин крест, — мотыльная гридница, коровья гридница, иное учали диаконов сажать в гридницу,,— Корсунский вечник, т. е. вечевой колокол, — Русский конец в Дерите и Вильпе)» ([ИГР. Г. 1.1 С. VII—XVII).
Общее понятие о хронографах
451
полторы странички, а иноземным бытописателям — семь. Любопытен его отзыв о Несторе: «Начало летописей, по общему мнению, укорененному веками, положено иноком Киево-Печерского монастыря преподобным Нестором» ([ИГР.] Т. 1, с. 24). Нет нужды доказывать, что историческая критика не опирается на простое мнение, хотя бы оно поддерживалось народною молвою и считало возраст свой тысячелетиями. Для нее потребны определительные доводы.
Князь М. А. Оболенский мимоходом лишь коснулся вопроса, о коем здесь идет речь; но и при этом его указания содержат в себе весьма много дельного. «Подобно летописям других европейских народов, — заявляет он, — наши отечественные летописи начинаются и оканчиваются периодом средних времен, который для России начался четырьмя ранее и продолжался двумя столетиями долее, нежели в Западной Европе. Летописи наши, кроме преданий о древнейших событиях, начинаются собственно IX столетием и оканчиваются XVII. Тем драгоценнее представляются для нас летописи наши, что в других древнейших пособиях исторических мы весьма недостаточны. Наши отечественные дипломатические акты восходят не далее ХШ в.; археологических и иных памятников ранее XV столетия имеем мы очень немного, и только с XVI в. идут уже достоверные известия иностранцев о России, полагая начало им с Герберштейнова описания нашего Отечества. Также, подобно летописям других европейских народов, наши летописи не заключают в себе ничего систематического. Это сбор замечаний, преданий, общих и частных рассказов, легенд; целые пьесы различного содержания находятся в тексте их (молитвы, поучения, грамоты, письмена, договоры, выписки из различных духовных книг, путешествия). При самом поверхностном взгляде видно, что начало всех летописей проистекло из одного источника: была какая-то(?) основная летопись, которую все списывали для начала, прибавляя затем дальнейшие события и записывая современное. Начало летописи явилось в Киеве, этой колыбели Русского царства; но потом летописцы писали во многих городах и странах русских. Общее мнение было прежде то, что преподобный Нестор, инок Печерского монастыря, живший в XI в., первый начал составлять русские летописи, взяв для сего образцом греческие хронографы (от которых произошло и само русское название бытописаний: временник, летопись). Полагали, что Нестор, пользуясь греческими источниками, из них извлек свое летосчисление и главные данные для первоначальной русской истории, присовокупив к тому отечественные отметки, предания, рассказы, и что он довел таким образом летопись, по мнению одних, до 1094, по мнению других, до 1111 г. К этому началу, разошедшемуся по всей Русской земле, прибав
452
Н. Л. Иванов
ляли последователи Нестора (имена которых, большею частию, остались неизвестны), и чрез то сотворилось множество разнородных летописцев наших. В новейшее время восстало, однако ж, сильное(?) противоречие общепринятому мнению. Некоторые из ученых исследователей начали утверждать, что если Нестор и действительно писал что-либо, кроме житий святых, то его заметки были весьма кратки, и что уже в позднейшую пору летописи русские переработаны и дополнены из разных источников в том виде, в каком они дошли до нас» (Супрасльская рукопись, содержащая Новгородскую и Киевскую сокращенные летописи. С. ХШ—XV). Мы крайне сожалеем, что князь М. А. Оболенский при своих основательных и обширных сведениях в отечественной истории, при глубоком изучении старинных памятников нашей письменности не вошел в критическое рассмотрение справедливости прежних понятий и новых толков: голос испытанного знатока принес бы важную пользу и послужил бы значительною опорою в решении возникших прений.
Надеемся, что наши читатели не вменят нам в вину, если мы предложим здесь его взгляд на развитие русского дееписания, тем более что он первый пролил яркий свет на этот вопрос, о коем предшественники его рассуждали весьма сбивчиво. «При одинаковом всех начале, — говорит он, — летописи наши делятся потом на полные, частные и сокращенные, и все эти три разряда на Южный, Северный и Западный составы. Полными называем мы те летописи, в коих за мнимою(?), или подлинною Нестеровой) летописью, следует, в таком же порядке, дальнейшая история всей(?) Русской земли, с тем различием, что в одном списке излагаются подробнее события одной стороны России, в другом другой стороны. Так, находим мы отделение софийских или новгородских временников, летописи Волынскую, Киевскую, Псковскую и пр. Окончание их разновременно; ни один список не переходит, однако ж, далее XVI в., когда прекращаются отдельные истории разных частей Руси, соединенной единодержавием великих князей московских. Здесь являются опыты уже не летописей, но систематической истории, каковы: Степенная книга, Никоновская летопись, Казанская история, Синопсис Гизеля и отдельно частные летописи, как то: Летопись о Смутных временах, Летопись известная под именем Филаретовой, Летопись Палицына, Летопись Сибирская, Царственная книга, Царственный летописец и пр. Но, кроме двух исчисленных нами разрядов, обширный ряд летописцев представляют сокращения полных и частных рукописей. Они весьма многочисленны, и ими отнюдь не должно пренебрегать, ибо, большею частию, особливо в, окончаниях своих содержат они известия современные, подробные и самобытные» (Там же. С. XVI—XVII).
Общее понятие о хронографах
453
Мы будем еще иметь случай исследовать этот предмет обстоятельнее. Теперь же ограничимся возражением князю М. А. Оболенскому, что он несправедливо уверяет, будто в продолжениях Несторова Временника повествуется история всей Русской земли. Возьмем в пример Псковскую летопись. Что заключается в ней? Дела Новгорода и Пскова; об остальной Руси упоминается очень редко, только по самой тесной связи сих городов с нею. Точно так же и в летописях новгородских встречаем сведения о прочих княжествах, единственно по отношениям, в коих новгородцы состояли к ним. (Сравни предисловие к первой Новгородской летописи, изданной Археографическою комиссиею, с. VII.) Господин профессор Погодин в своих изысканиях о Несторе слегка лишь заводил речь о продолжателях нашего древнейшего летописца. Он не сомневается, что в конце XI или в начале XII столетия во Временнике преподобного Нестора был перерыв; «один сочинитель кончил, другой захватил несколько предыдущего времени, неописанного у предшественника, и стал продолжать» (Нестор... С. 23). Приписку Сильвестра почитает он «свидетельством, что в числе сочинителей, или переписчиков летописи находилось известное лицо XI и XII вв.» (Там же. С. 22. Прим. 12). Защищая ее против подозрений г. Строева, он говорит: «Почему эта выдуманная приписка поставлена здесь (т. е. под 1110 г.), а не инде? Почему означено имя Сильвестра, а не какое другое? Во время игуменства, а не епископства? Ужели коварный переписчик XIII столетия (приписка, находясь во многих списках, была и в их подлинниках), переписывая, рассуждал так: я скрою свое собственное имя и уверю, что переписывал игумен Сильвестр; чтоб этому лучше поверили, я вставлю мою приписку в эпоху существования Сильвестра? Не слишком ли это затейливо, остроумно? Какое хитрое рассуждение, какой ученый подлог» (Там же.). Ног. Погодин не объясняет, кто же сей Сильвестр: продолжатель ли Нестора или просто переписчик его Временника. «Об этом после», — заявляет он (Там же. С. 23. Прим. 13). У него не определены и годы, когда преподобный Нестор приступил к дееписанию и когда прекратил занятие им. В одном месте он утверждает: «Начало летописи переписано известным лицом XI и ХП вв., следовательно — сочинено, по крайней мере, около этого времени» (с. 22); через 17 строк читаем: «Начало летописи было сочиняемо по крайней мере в XI столетии»; на с. 35: «Это (о преставлении старца Яна) писано «в самом начале XII в.»; на с. 39: «В самом начале летописи помещена хронологическая таблица, которая оканчивается смертью Святополка-Михаила (1113); ясно(?), что летописатель жил во времена Святополка. скончавшегося при нем; если бы он жил и писал позднее, то с какой бы стати ему прервать начатую таблицу Свя-тополком?; следовательно, летописатель жил в конце XI и начале
454
Н. Л. Иванов
XII столетия»3; на с. 42: «Живых преданий нельзя было иметь позже XI в.»; на с. 45: «Сравним начало летописи с продолжением, например описание X или начала XI столетия с концом его; в первых (т. е. в X и в начале XI в.) сколько пропусков... а в конце XI столетия происшествия описаны подробно, год за год... не ясно ли, что начали описывать совеменники?»; на с. 46: «Начало наших летописей писано по крайней мере в начале XII в., если не ранее»; семью строчками ниже встречаем: «Предложив доказательства положительные о сочинении первой русской летописи в XI столетии, я предложу здесь доказательства от противного: летопись и не могла быть сочинена иначе, как в конце XI и начале XII в.»; на с. 48: «Пусть выдумают какое угодно лицо, поместят его куда пожелают, в какое бы то ни было время после XI столетия, окружат его какими угодно обстоятельствами, никак нельзя будет сообщить ему возможность так знать и так писать о варягах, как мы читаем об них в нашей летописи»; на с. 56: «Смело заключаю, что первоначальная летопись наша составлена в конце XI и начале XII в.».
Не без причины свел я все эти отзывы; противоречия их очевидны. Сблизьте с. 45 со с. 56; там показано, что в конце XI столетия писали современники, т. е. уже продолжатели Нестора, а здесь вам объявляют, что преподобный Нестор сочинял еще в начале XI в. Как согласить с. 42 и 46 со с. 48? Удивительно, что почтенный М. П. Погодин не обратил на это полного внимания. Разве он убежден, что вопрос о времени жизни и литературной деятельности Нестора маловажен? Неужели от его проницательности укрылось, что с отчетливым решением этого вопроса соединены многие и значительные последствия для нашей историографии? Не говорю о требованиях ученой критики; сообразим только одно обстоятельство: преподобный Нестор — отец русской истории, должно ли быть нам равнодушно, когда он трудился на пользу ее? И не странно ли, что писатель, защищающий подлинность Нестерова творения, упустил из виду главнейшую задачу своих изысканий: в какое время скромный отшельник Киево-Печерской обители подвизался в делах летописания и поминал лета вечная? Повторяю, в таком случае непозволительно удовлетворяться валовыми и притом неопределительными итогами. Геллия упрекают в неточности за то, что он, упоминая о житии Фукидида, чуждого для него историка, прибавил ut videtur^; а мы столь
а К сему г. 11огодин присовокупляет: «Одно такое показание можно принять за достаточное, при определении времени всякого летонисателя и сочинителя». Да, если б историческая критика довольствовалась словами: около, по крайней мере — и если б она, ограничиваясь гуртовым счетом, годы приносила в жертву столетиям... Замечу еще, что Нестор необходимо жил, а следовательно — и писал, позднее Святополка-Михаила; иначе как бы.ему знать, сколько лет протекло от смерти Ярославли до смерти Святополчи?..
Общее понятие о хронографах
455
расточительно употребляем около и по крайней мере, толкуя о годах существования родоначальника нашего бытописания! Г осподин Погодин возразит, что источники касательно сего предмета чрезвычайно скудны, поэтому и невозможно ожидать математической верности. Ответим словами Нибура: «Bei unsichern Dingen ist es die Pflicht des Historikers, den Grad der eigenen Gewissheit anzugeben»,} (Th. 3. S. 161).
Весьма жалко, что отечественные критики упорно пренебрегают превосходными заграничными образцами исследований того рода. К ним с неотъемлемым правом принадлежат Крюгеровы: Untersuchungen liber das Leben des Thukydides^. Berlin, 1832, и Epikritischer Nachtrag zum Leben des Thukydides^. Berlin, 1839, также сочинения Рошера: Leben. Werk und Zeitalter des Thukydides^. Gdttengen, 1842. Заимствоваться дельным не постыдно; укоризненно лишь то, что заимствования часто, особенно у нас, угашают собственный дух. Не постигаю, зачем г. Погодин не пересмотрел вновь мнений Татищева, Миллера и Карамзина? Почему он как будто отстаивает действительность аминя после 1094 г., коим Татищев доказывал окончание первоначальной летописи? Господин Погодин говорит: «Мне скажут, что Карамзин не нашел этого важного аминя; не историограф не нашел его в своих списках, а у Татищева были другие, и его нельзя подозревать в выдумке; для него, разумеется, все равно, стоял ли аминь под 1093, или под 1094, или под 1110 г.» ([Нестор...] С. 25). При какой причине он, приводя предложения г. Перевощикова, что аминь, выставленный в списках Лаврентьевском, Ипатьевском, Кенигсбергском, также в Никоновской летописи, Софийском Временнике, в Российской летописи по Софийскому списку и в летописи Воскресенской под 1073 г., означает предел Несторова труда, не объяснил, который из сих аминей вернее, аминь ли под 1094, млн аминь под 1073 г.? Татищев не выдумывал; г. Перево-щиков и подавно не склонен к вымыслам; что же надлежит нам признать истиною? На с. 32—33 г. Погодин сообщает рассказ Василия о переговорах с Васильком в подтверждение, что он записан действующим лицом, современником, следовательно — в XI в.; потом опровергает г. Строева, почитавшего имя Василия позднейшею вставкою, заявляя: «Какая охота вымышлять человеку, умалчивающему о всем, что относится собственно до него, и по необходимости употребляющему одно личное местоимение: поди к своему тезке и скажи ему... я пошел, сказал, а тот отвечал мне вот что; выдумывают сказания затейливые, страницы; такого же простого, строчного известия не стоило и труда вымышлять в XIII или XIV столетии». Это совершенно справедливо. Но как понимать сего Василия? Был ли он второй летописец, как уверял Карамзин? Кто внес во Временник Нестора его краткое повествование, сам ли преподобный Нестор или кто-нибудь из его продолжателей? Господин По
456
Н. Л. Иванов
годин нисколько не решает нашего недоумения. Выше мы видели, что, по его заключению, летопись Нестора сочинена в конце XI и начале XII в. Основываясь на этом, можно бы думать, что в сию пору, кроме преподобного Нестора, не существовали иные бытописатели. Между тем г. Погодин свидетельствует: «Один летописатель в XI столетии... сказал, что его посылали к Васильку для переговоров; другой — что нападение половцев на Печерский монастырь случилось, ему сущу в келье почивающу; третий — а может статься и тот же, — что полоцкий князь Всеслав (f 1101 г.; долго находился в Киеве) в его время носил повязку на голове; четвертый — что он ходил смотреть на урода, пойманного киевскими рыболовами» ([Нестор...] С. 35). Отсюда следует, что продолжения Несторовой летописи начались с 1065 г., потому что повествование о детище со срамными удами на лице относится к этому году. Каким же образом помирить с сим прежний отзыв г. Погодина, что Нестор жил и писал при Святополке-Михаиле, умершем в 1113 г.?..
После XI в. почтенный профессор насчитывает шесть продолжателей Временника Нестерова: один уведомляет, что он посещал Ладогу; другой, что поставлен в священнический сан епископом Нифонтом в Новгороде в 1144 г.; третий, под 1146 г., что с Игорем II часто певал на кри-лосе во Владимире; четвертый, описав кончину Боголюбского, в молитве своей к усопшему дает знать о себе, что был современником его брата Всеволода Георгиевича в исходе ХП столетия; пятый говорит, что в 1180 г. произошел пожар в Киеве и что в 1198 г. Рюрик-Василий заложи стену каменну под церковь Св. Михаила у Днепра; шестой, рассказав о преставлении Владимира Волынского в 1289 г., призванием его благословения указывает на то, что тогдашние события известны ему по личным наблюдениям (Там же. С. 35—36). Почему же г. Погодин не называет по крайней мере некоторых из сих летописцев поименно? Ведь они знакомы нам по изысканиям Татищева, Миллера и митрополита Евгения.
При этом случае вменяю себе в обязанность сообщить моим читателям, что профессор Погодин приготовляет новые исследования о продолжателях преподобного Нестора. Я видел уже материалы, собранные им для этого труда. Нет сомнения, что он приведет этот запутанный вопрос в надлежащую ясность.
Не напрасно изложил я здесь с такою подробностью все мнения о рассматриваемом мною предмете. Мне хотелось убедить занимающихся отечественною историею, как многое еще остается загадочным. Вот причина, по коей мы должны быть признательны г. Буткову за то, что он не уклонился от решения сей задачи. Нельзя не пожалеть, что он слишком стеснил круг своего воззрения, ограничившись только ответом скептикам на их произвольные толки. Следуя моему правилу — выставлять подлинные слова писателей, я и на этот раз приведу собственное суждение
Общее понятие о хронографах
457
г. Буткова. В деле критической тяжбы каждый стоит за себя. Припомним, что скептики объявили, будто мы имеем равное право почитать сочинителем первоначальной летописи как Нестора, так Василия и Сильвестра, и будто аз, ми, мне, встречающиеся в древнейшем Временнике, принадлежат всем им одинаково. Выслушав спор об аминах, послушаем размолвку об азах. «Рассказ Василия о его переговорах с Васильком Ростиславичем и о происшествиях на Волыни в 1098, 1099 и 1100 гт. составляет отдельную статью, действительно не преподобным Нестором писанную, как уже и Карамзин заметил... Она есть чужое произведение, которое, очевидно, сам Нестор внес в свою летопись, станется — с предварительною, в списках ныне ненаходимою, оговоркою: сказа ми Василий... Вводность этой повести сама собою выказывается тем, во-первых, что, против принятого Нестором хронологического порядка, в ней не означены годичные числа; во-вторых, что за окончанием ее событиями, случившимися в 1110 г., Нестор возвратился к 1098 г. и написал: в лето 1098 прийде Володимир (Всеволодович) и Давид и Олег Святославичи на (великого князя) Святополка, и сташа у Городиа, и сотвориша мир, якоже в прежнее лето сказах, т. е. вкратце упомянуто происшествие, подробно изложенное под 1097 г., до начала Василиевой повести; в-третьих, что непосредственно за глаголом сказах преподобный Нестор говорит: в лето 1099 иде Свято-полк на Давида ко Владимиру (городу) и прогна его в Ляхи. В се же лето побьени угры у Перемышля... В се же лето убиен Мстислав, сын Святополчь, месяца июля 12 дня. Далее повествуется у Нестора, что в 1110 г. Святополк, Владимир Мономах, Давид и Олег Святославичи постановили мир у Вятичева 10 августа, что 30 числа приехал туда из Владимира Давид Игоревич и что союзники отняли у него Владимир... Следовательно, под 1099 и 1110 гг. слегка повторены действия, случившиеся на Волыни, заключающиеся уже в повести Василиевой, и подробнее представлено все неизвестное Василию, происходившее в то-же время в пределах Киевского княжества. Василиева повесть может быть признаваема токмо подтверждением давнего основательного мнения, что и тогда, и прежде находились в разных областях России люди, занимавшиеся ведением записок о современных событиях, наипаче о таких, в коих они сами принимали какое-либо участие; были другие, которые, знавши больше подробностей о некоторых происшествиях, нежели сколько то ведомо было Нестору, заменяли рассказ его собственным, в принадлежащих себе экземплярах Временника (таковы: Новгородский список пономаря Тимофея, списки Псковский и Архангелогородский); были такие, кои помещали у себя различные сказания об одном и том же предмете (в Воскресенской летописи содержатся два повествования о Рюрике: одно Несторово, дру
458
Н. Л. Иванов
гое безымянного автора — о происхождении этого князя от Августа Кесаря); были, наконец, и такие, которые ограничивали труд свой событиями особого какого-либо княжества или особой области и которые делали из летописи одни извлечения или сокращения, пропуская случившееся в других областях. Эта разновидность дала повод скептикам сказать, будто каждый древний переписчик был вместе и сочинитель и будто каждая рукопись тех веков есть особенная книга, единственная в своем роде» ([Бутков П. Г.] Оборона Несторовой летописи. С. 209—213).
Не забудем, что повесть Василия относится к 1097 г., аг. Бутков уверяет, что уже прежде сей поры, по разным областям русским, жили люди, трудившиеся над составлением записок о происшествиях, современных им. Это показание весьма важно, и г. Буткову надлежало бы подкрепить его доводами. Если мы согласимся с ним, то необходимо допустить, что дееписание не было тогда уделом одного Нестора. Госпо-дин Бутков не определил также, что он разумеет под названием записок, которое довольно обширно. Из его слов: «В разных областях России находились люди, занимавшиеся ведением записок о современных событиях, наипаче о таких, в коих они сами принимали какое-либо участие, можно заключать, что у нас в исходе XI в. существовали мемуары. Не рано ли? Сии записки велись не в одном месте, но в разных областях; следовательно, имелся значительный запас их. Куда же он девался? Вспомним, с каким удивлением г. Бутков отозвался о том, что от монастырских записок не уцелело ни одного листа, словно они составляли тягостное бремя архивов или все истреблены огнем, по распоряжению правительства (Там же. С. 178—179). Притом, кто вел эти записки? Уже Миллер заметил, что «в старинные времена в России, так же как и в других европейских государствах, знание и науки, по большей части, не выступали из пределов монастырских» (Ежемесячные сочинения. 1755. Апрель. С. 292). Отсюда явствует, что записки, о коих здесь идет речь, были ведены иноками в монастырях. Зачем же г. Бутков столь настойчиво утверждал, что не только в X, XI, но и в XII столетии на Руси даже по слуху не ведали о монастырских записках? ([Оборона...] С. 180.) Следовательно, возражая ему, мы имели достаточное основание.
Выше сказано нами, что Татищев прибавил от себя, будто Василий посетил в 1097 г. Владимир-Волынский для осмотра училищ и наставления учителей. Скептики не без причины шутили над сею визитациею. Господин Бутков почти готов верить, что это не противоречит понятиям того века. По предположению некоторых писателей, Василий проживал во Владимире временно и потом, возвратясь в Киев, находился там в годину разорения Печерской обители свирепым Боняком; другие думали, что он попал во Владимир после сего нашествия, спасаясь от злодейств
Общее понятие о хронографах
459
половцев. Господин Бутков оспаривает оба эти мнения. «Первые, — говорит он, — забыли, что Василий являлся во Владимире годом позже Бонякова набега; вторым не доставляют никакой подпоры Несторовы слова: нам же бежащим за дом монастыря, а другим избегшим на палаты» ([Оборона...] С. 423. Прим. 470). Иные, ссылаясь на аминь, помещенный в конце рассказа о смерти Феодосиевой и о подвигах Исаакия, догадывались, что Нестор прекратил свою летопись в 1074 г. и что при открытии мощей преподобного Феодосия (1090) и нападении Боня-ка был очевидцем не он, а Василий. Господин Бутков отвечает на это: «Если по одним аминям искать Несторовых продолжателей, когда аминем нередко оканчиваются в летописях наших либо молитвы, либо вводные повести, то таким аминем заключена и молитва Борисова пред кончиною его еще в 1015 г. Другой аминь есть в 1072 г. после сказания о перенесении мощей Бориса и Глеба. Третий поставлен 1093 г. в известии о бедственной участи города Торческа, истребленного половцами. Четвертый встречается под 1177 г. по окончании молитвы» (1 ам же. С. 424).
Правда, что аминь — примета не вполне надежная; однако ж в настоящем случае г. Бутков несправедливо ополчился на него. Дело вот в чем: г. Перевощиков в сочинении «О русских летописях и летописа-телях по 1240 г.» свидетельствует, что под 1073 г. в списках Лаврентьевском, Кенигсбергском, Ипатьевском, в Никоновской летописи, в Софийском Временнике, в летописи Российской по Софийскому списку и в Воскресенской найден им аминь, который он почитает заключением Несторова труда, т. е. первоначальной нашей летописи. Я согласен, что этот аминь сам по себе ничего не значил бы; но, сообразив, что вслед за ним начинаются важные различия в поименованных мною источниках, не усматриваю твердого основания пренебрегать и сим доказательством. Далее г. Бутков опровергает тех, кои Сильвестра принимают не переписчиком, подобно мниху Лаврентию, а продолжателем Нестора. «Скептики и некоторые нескептики причисляют Сильвестра к бытописателям нашим по следующей его приписке: аз игумен Св. Михаила Сильвестр написах книги си Летописец и пр. Надобно знать, что этой приписи нет ни в Ипатьевском или Волынском, ни в обоих Новгородских, ни в Воскресенском списке, что она в Лаврентьевском и Радзивилловском содержится под 1110 г., издателями же Кенигсбергского списка перенесена под 1116 г., дабы прислонить ее к ве-ликокняжению Мономахову, следуя в том Никоновскому списку, в коем дано ей произвольное распространение, даже в таком смысле, будто в самом деле Сильвестр был летописатель. Если бы подлинно он имел право на это титло, то, писав в 1116 г. и поместив под 1110 г. приписку свою, сделанную уже тогда, как находился епископом Переяславским (с 1 января 1119 до 23 апреля 1124 г.), почему же не внес Владимира
460
Н. Л. Иванов
Мономаха в роспись князей российских? Почему на заглавии летописи выставил слова: черноризца Феодосиева монастыря? Почему так мало обращал внимания на свою Михайловскую обитель, о времени сооружения которой мы все еще остаемся в неведении?.. Сильвестру несправедливо будет приписывать и внесенные в летопись происшествия 1114, 1115 и 1116 гг., потому что он, как участвовавший 2 мая 1115 г. в сане игумена Михайловского монастыря с знатным российским духовенством в торжественном перенесении мощей Бориса и Глеба в новопостроенную в Вышгороде во имя их церковь, не упустил бы упомянуть о себе, по Несторову примеру, по крайней мере словами: аз грешный. (NB. Татищев, вероятно, на основании Никоновской летописи, присовокупил здесь: и аз Сильвестр Михайловский!) Он не оставил бы сделать того же и под 1119 г., по поводу посвящения своего в переяславские архиереи. По-видимому, один из киевских продолжателей Несторовых, ближайший ко дням сего инока, тот же самый, который сообщил нам под 1128 г. особую повесть о Рогволоде Полоцком, не принадлежал к черноризцам Печерским; ибо в летописи под 1128 г. написал: в се же лето переяша Печеряне церковь Св. Димитрия, и нарекоша ю Петра со грехом великим и неправо. Так не сказал монах обители Печерской, в собственную себе и собратья своим укоризну» ([Оборона...] С. 212—214).
Оспаривая скептиков, г. Бутков предлагает и другие соображения касательно того, что ни Василий, ни Сильвестр не сочиняли Временника, исстари слывущего под именем Несторова. Они суть:
1) на заглавиях древнейших списков: Раскольничьего, Галицынско-го, Иосифовского, равно и на позднейших — Хлебниковском и Сафо-новичевом (1672), составителем летописи определительно назван Нестор (с. 214—215);
2) в списке Московского Главного архива, поступившем туда по указанию Малиновского из кабинета императрицы Екатерины II, против слов и аз приидох 17-ти лет, рукою того же переписчика означено: Нестер (с. 422; ср.: Груды Общества истории и древностей. Т. 8. С. 243 И 251);
3) в Воскресенском списке, принадлежавшем царствованию Иоанна Грозного, к выражению Нестора в рассказе об открытии Феодосиевых мощей: аз грешный, прибавлено: иже и летописание се в то время пи-сах. «А как этот аз относится до того самого инока, который, в отдельной Повести о сем зовет себя Нестором, то следует, что и собиратель Воскресенской летописи знал о сочинении Временника этим Киево-Печерским монахом» (с. 422);
4) в заглавиях списков Кенигсбергского и Ипатьевского сказано: Повесть временных лет черноризца Феодосиева монастыря Пе
Общее понятие о хронографах
461
черского. «Такое написание представляет нам новое доказательство, что дееписатель был точно инок Печерский. Если же на временниках Лаврентьевском, Воскресенском, Софийском, Никоновском и прочих нет имени ни Нестора, ни Печерского монастыря, это, конечно, от того, что издатели сих книг не рассудили приписывать одному Нестору или иноку Феодосиева монастыря труды и других продолжателей, к сей обители не принадлежавших» (с. 215). Г[осподин] Бутков замечает при этом, что из всех летописей, дошедших до нас, ни на одной не поименованы Василий и Сильвестр; Симон и Поликарп также не включают их в разряд летописателейа
5) в повестях о зачатии лавры Печерской, о житии Феодосия и о перенесении его мощей Нестор сам означил свое имя1'.
Во Временнике же читаем: 1) под 1051 г.: к нему (Феодосию) аз при-идох худый, и прият мя, лет ми сущу 17 от рождения моего, и 2) под 1091 г.: повеле игумен рушити, где лежат мощи отца нашего Феодосия, его же (игумена) повелению бых аз первое самовидец, еже искажу, не слухом бо слышах, но сам о сем начальник. «Следовательно, — отзывается г. Бутков, — личных местоимений аз, мя, ми, находимых в списке Радзивилловском, Лаврентьевском, Воскресенском, Никоновском и во многих других, никто не имеет право отделять от Несторова лица, ни для Василия, вовсе нам незнакомого, ни для Сильвестра, коему эти местоимения еще меньше могут принадлежать как игумену обители Выду-
а I [осподип| Бутков говорит, что Василий нс известен и но своему сану. Сомнительно, чтоб он был из духовенства, ибо к именам таких лиц обыкновенно присоединялось почтительное отче, которого, однако ж, нс давали ему ни Давид, пи Василько. Что касается до Сильвестра, то г. Бутков нс признает его пострижеппиком Печерской обители, соглашаясь в сем случае с Миллером. Он приводит следующее доказательство этому: Симон, означая имена 13 печерских иноков (из коих некоторые современники Силь-всстровы), посвященных в епископы, не упоминает никакого Сильвестра. Между монахами печерскими назван преподобный Василий, но он f 1093 г. В пещерах Антониевых почивают и мощи некоего Сильвестра; однако, по мнению г. Буткова, сего праведника не надобно смешивать с Сильвестром Переяславским, даже предположив, что последний до своего игуменства мог состоять в числе иноков Печерского монастыря, потому что память первого Сильвестра празднуется 2 января, а епископ Сильвестр f 25 апреля. 1 [рибавлю, что церковь наша не присоединила его к лику святых (см.: Словарь исторический о святых, прославленных в Российской церкви. С11б., 1836).
ЬВ «Повести о зачале 11ечерской обители» говорится: приидохъ аз... худый и недостойный раб Нестер... В повести о жизни Феод<х:иевой: месяца мая в 3 день житие преподобного отца нашего Феодосия... списано Нестором, мнихом того же Нечеръского монастыря. Аз грешный Нестер... начаток слову списания положих... Аз грешный Нестер. мний всех в монастыре Феодосия... В «Повести о перенесении Феодосиевых мощей»: Нестера, мниха монастыря Печерского, о том-то... Его же (игумена) благому изволению и аз грешный Нестер сподоблен бых... Аз же грешный и недостойный раб его (Феодосия) и ученик Нестор... Феодосие богомуре. молися за мя, раба твоего Нестора.
462
Н. А. Иванов
бицкой» (с. 218)“. За сим г. Бутков переходит к решению вопроса: с какого времени Нестор слывет летописцем? Не забудем, что скептики об этом деле рассуждали таким образом: если бы сочинитель летописи, доведенной до половины XI столетия, назывался Нестором, то имя его, как первого бытописателя, поместили бы между духовными особами, присутствовавшими в 1091 г. при перенесении Феодосиевых мощей, вследствие особенного уважения, которое в ту пору питали к летописцам. Но Нестор в качестве составителя Временника сделался известен не ранее половины XVII В., потому что Герберштейн, принц фон Букхау, Петрей, Олеарий не знают его, да и Степенная книга молчит о его имени. Доказывать же подлинность произведения XI столетия свидетельством XVI или XVII в. есть смелость, невиданная в историческом мире.
На это г. Бутков возражает:
1) иноческому смирению преподобного Нестора было неприлично в летописи, им сложенной, упоминать о себе при таком священнодействии, на которое собрались высшие сановники нашей иерархии. У него выставлены лишь имена епископов, ни слова об игуменах, даже нет имени печерского настоятеля Иоанна; как же он мог означить свое имя, находясь еще в звании диакона? Равно и при освящении в 1089 г. Церкви Печерской поименованы только одни епископы;
2) уважение к летописателям, о коем здесь говорят скептики, противоречит прежнему их заявлению, что предки наши в XI столетии коснели в грубости и полудикости;
3) действительно ли Нестор — первый русский летописец, на сие не имеем ни одного определительного довода. Симон и Поли-
‘ Господин Бутков выставляет и другие примеры, в которых встречаются слова: аз, наши, ми, нам; так, под 1093 г.: якожс и аз грешный много и часто Бога прогневаю; под 1094 г.: яже видеста очи наши; под 1096 г.: сказа ми Гуря Тогорович; подтем же годом: нам сущим почивающим по кслоям; под 1106 г.: аз многа словеса слышах от Яна... «И сии личные местоимения нельзя отделять от Нестерова лица, ибо он жил и писал до 1113 г.» (с. 219). — Чтобы поддержать свое мнение, скептики указывают на то, что в наши летописи под некоторыми годами вносились сочинения, писанные разными авторами, без означения их имев, но с местоимениями аз, ми, мне. Например, под 1241 г. о вел. кн. Александре Ярославиче, под 1245 г. об убиении Михаила Черниговского, под 1319 г. об умерщвлении Михаила Тверского, под 1347 г. о рае, послание Новгородского архиепископа Василия к Тверскому епископу Феодору; под 1380 г. о побоище Мамаевом; под 1381 г. о взятии Москвы Гохтаммнем; под 1389 г. о житии и преставлении Донского; под 1395 г. о 1 емир-Лксаке; НОД 1438 г. о Флорентийском соборе; под 1460 г. сказание дьяка Родиона Кожуха; под 1462 г. сказание митрополита Феодосия; под 147 5 г. путешествие тверитянина Афанасия в Индию; под 1480 г. послание архиепископа Вассиана к вел. ки. Иоанну Васильевичу. К этому можно еще присовокупить: под 1224 г. о первом нашествии монголов; потом — 11о-весть умильную о нападении Батыя. «Но кто из читателей, — замечает г. Бутков, — будет столько прост, чтобы под местоимением аз 1073 г. и аз 1395 г. стал признавать одного и того же человека, хотя бы и не водая, что из показанных безымянных статей иная принадлежит иноку Михаилу, иная священнику Софронию, иная монаху Симеону?» (с. 220).
Общее понятие о хронографах
463
карп, ближайшие к Несторову времени, не дают ему такого эпитета. Симон, в послании к Поликарпу, ссылается на старую Ростовскую летопись. В ней названы более 30 печерских иноков, получивших архиерейский сан и вовсе не известных преподобному Нестору. В Новгородском Временнике попадаются также сказания®, записанные, без сомнения, не Нестором, а кем-то другим;
4) напрасно скептики усиливаются заподозрить отзыв Симона и Поликарпа о Несторе как о бытописателе и несправедливо утверждают, будто Патерик составлен из трудов Нестора, Симона и Поликарпа 3 не раньше того века, когда впервые напечатан, т. е. в 1661 г.ь;
5) неведение иноземцев о преподобном Несторе и молчание о нем Степенной книги не содержат в себе никакого доказательства относительно того, что он не писал летописис. Ни Симон и Поликарп, ни продолжатели и переписчики Несторова Временника, ни сочинители Прологов и Миней не нуждались в вымысле, в подлоге, и между тем они почитают Нестора летописцем (с. 228—236).
а Таковы: под 989 г. о пришествии в Новгород архиепископа Иоакима Корсунянина; 1017 г. — о походе Ярослава к Берестью; 1019 г. — о награждении новгородцев сим князем и о даровании им Правды; 1032 г. — о вторичном предприятии Глеба на Железные врата; 1049 г. — о пожаре деревянной Иоакимовой церкви Св. Софии в Новгороде; 1050 г. — о сооружении там другого каменного собора того же имени; 1064 г. — о Порее Вышате, сыне Остромира; 1070 г. — об истреблении волхвов Яном Вышатичем в области Белоозерской и прочие. «Все эти известия могли быть внесены в Новгородскую летопись как тем человеком, который, говоря под 1030 г. о Ефреме, ученике новгородского архиерея Иоакима, присовокупил: иже ны учашгце, так и тем, который под 1144 г. написал о себе: постави мя попам архиепископ св. Нифонт» (с. 230). Митрополит Евгений уверяет, что Ефрем обучал детей христианскому закону и греческому языку в школе, устроенной в Новгороде Иоакимом, и что безыменный поп был потом новгородским архиепископом Илиею (Словарь. Т. 1. С. 220, 257).
ьГосподин Бутков замечает, что Патерик Печерский упоминается в Степенной книге, и что поныне сохранились экземпляры его, принадлежащие XIV и XV столетиям. «Все они, оканчиваясь известием об избрании в 1182 г. на место умершего Печерского архимандрита Поликарпа священника Василия с Щековицы, содержат также в себе послания с именем Несторовым, Симоново к ииоку Поликарпу и Поликарпове к архимандриту Печерскому Акиндину» (с. 231). Далее г. Бутков говорит, что в харатейных Прологах и Минеях, относящихся к XV в., между прочим сказано: «О всем же житии Владимировом, бывшем в неведении Бога и в нечестии, о храбрости и многих бранех его пишется пространно в Летописце св. Нестора Печерского» ((Оборона... С. 230]).
с «Иностранцы, — прибавляет г. Бутков, — повествуют о событиях государства Российского, а не о летописцах его. Если б они признали имя Несторово замечательным для себя, то им надлежало бы отыскивать имена и продолжателей преподобного Нестора.... Сочинитель Степенной книги и Герберштейн... делали извлечения свои из такой рукописи, на заглавии которой имени Несторова не стояло, да и стоять не могло, потому что эта рукопись содержала в себе произведения многих писателей» (с. 232). Засим г. Бутков указывает иа ошибки Герберштейна. «Впрочем, — заключает он, — диковина ли, что иностранцы XVI и XVII столетий ничего не знали о Несторе? Наши домашние собиратели временников Воскресенского, Никоновского и составитель Степенной книги, пользовавшиеся Несторовым жизнеописанием Феодосия, хотя видели там имя Нестора, однако и они обратили к лицу его только местоимения аз, ми, мне, как и сам преподобный Нестор поступил в Повести временных лет» (с. 233—234).
464
Н. А. Иванов
Упорствуя в своих ложных умствованиях, скептики наконец объявили: летопись, приписываемая Нестору, могла быть сложена митрополитами Кириллом (1250—1281) и Киприаном (1376—1406). Оба они заботились о распространении греческих и славянских книг. Вероятно, что Кирилл положил начало так называемому Временнику Несторову, а Киприан продолжал его, привел сказания византийские и свои собственные сведения в систематический порядок. Это мнение подкрепляется тем, что древнейшие списки Несторовой летописи относятся к XIII ст., из списков северных Лаврентьевский старше всех; следователъно(?), до сей. поры Север не имел летописей... Удивительная логика!.. Почему же не упомянуто, что в Лаврентьевском списке помещена Сильвестрова отметка, неопровержимо свидетельствующая о том, как надлежит понимать заслугу мниха Лаврентия? Зачем умолчано, что сам Лаврентий, закончивший свой труд в 1377 г., извиняет его недостатки ветшаными книгами, с коих он списывал? Ужели рукопись Киприанова с 1376 по 1377 г. пришла в такое состояние? Когда успел он окончить Временник, начатый Кириллом, не осмотревшись еще в своей пастве? (Ср.: с. 238—239.)
Здесь прекращаю я обзор главнейших изысканий касательно развития отечественного дееписания. Прочие исследователи нашей старины, случайно говоря об этом предмете, повторяли большею частию суждения, высказанные предшественниками'*. Надеюсь, что читатели, зна-
‘‘Так, г. Домбровский в статье «О влиянии I реции на развитие гражданского образования Древней Руси» отзывается: «Читая хроники греков, иноки русские извлекали любопытнейшие сказания о единоверной Греции и других странах и передавали их русскому миру. Подражая этим же хроникам, оии отмечали сами важнейшие события отечественные и в рассказе простом, но часто назидательном передавали их потомству. Таким образом, сложилась драгоценная летопись преподобного Нестора» (ЖМН11. 1841. Январь. С. 16). Мы весьма сожалеем, что высокоуважаемый нами Л. X. Востоков в своем классическом труде «Описание русских и словенских рукописей Румянцевского музеума» не объяснил нам, в каком отношении состоят хронографы к нашим временникам. Без сомнения, проницательный и опытный его взгляд открыл бы в сем вопросе такие стороны, о коих поныне имеем только сбивчивые понятия. 1 1очитасм нужным упомянуть здесь, что в книге А. X. Востокова показан под № CCCCLV1I1 скорописный гранограф XVII в. В нем с XII в. начинается предисловие, в котором слово гранограф произведено от граны — начальство и графъ — описание: зане все начальства, царства же и государства в ней кратко описует, К этому г. Востоков присовокупляет: «Сие предисловие есть сочинение позднейшего дополпителя. Он не разумел по-гречески и не знал настоящего названия книги — Хронограф, которое, вероятно, во всех дошедших до него списках обращено уже было в гранограф» (с. 772). Не излишне также намекнуть, что в хронографе, приобретенном от Иоиля, архимандрита Спасо-Ярославского монастыря, граф Мусип-11ушкин нашел вместе с семью историческими и духовными статьями Песнь о полку Игоревом, писанную в лист, на лощеной бумаге, довольно чистым почерком. Вскоре погиб этот список ( Груды Общества любителей Российской словесности при императорском Московском университете. 1818. Ч. 9. С. 29. Тут, в примечании, означены заглавия и прочих статей).
Общее понятие о хронографах
465
комые с настоящим положением сего дела, не упрекнут меня в излишней подробности и согласятся со мною по крайней мере в том, что ныне при быстро возрастающей любви к занятиям русскою историею подобный свод разногласных толков, слышащихся со всех сторон, весьма необходим. Кажется, уже мы достигли предела нашим блужданиям по произволу слепой судьбы! А чтоб более не идти вперед наудачу, не увлекаться порывами прихотливой фантазии и не упускать существенной цели из виду, потребно знать, на чем остановились прежние деятели и что предстоит нам совершить. Отчетливый и беспристрастный взгляд на усилия людей, предваривших нас своим труженичеством, всегда приносит несомненную пользу. Он расширяет круг наших понятий, ограждает их от стеснительного преобладания, от вредной исключительности мнений, неумытно обличает ничтожность мечтательных теорий, раскрывает нам опыты веков, укрепляет нас надежными их пособиями, дает стойкость нашим помыслам, верно назначает меты нашему стремлению, измеряет и прокладывает пути к ним, находит ручательства в успехе. Обобщение идей, проявившихся в какое бы то ни было время, посреди каждого народа, в любой отрасли ведения составляет самое важное условие дальнейшего совершенствования человеческого духа. «Entwicklung Uberhaupt, — скажем с И. Э. Эрдманом, — und so auch die Entwicklung des Ceistes, ist ein Fortgehen zum Hohern, oder vielmeh ein Entfal-ten des im Niedern schon liegenden Hohern; sein Leben besleht in dem Setzen und Zuriicknehmen seiner Momenta, und dem Hiniibergehn aus den niederen in die hohern» (Versuch einer wissenschaftlichen Darstellung der Geschichte der neuern Philosophic79. 1-sten Bdes 1-ste Abth. S. 8).
Приведем теперь к итогу все частные справки, сделанные нами:
1) напрасно домогаются оправдать направление, которому Байер следовал в своих трудах, касательно отечественной нашей истории; несправедливо уверяют нас, что он удачно начал занятия ею и что его преемникам надлежало лишь не уклоняться от стези, показанной им. Пора уже признаться, что мы слишком неосмотрительно положились на непогре-шительность этого направления, неуместно поторопились отречься от самостоятельного воззрения на русскую старину, чрезвычайно резко обнаружили нашу наклонность к безотчетному подражанию и что нам очень дорого обошлось нынешнее выздоровление от сего тяжкого недуга;
2) укоризненно наше равнодушие к заслугам почтенного соотечественника — Татищева; необдуманны, мелочны отзывы, доселе повторяющиеся под диктовку пристрастного Шлёцера, будто этот неутомимый труженик, непричастный самохвальству, ревностно прилежавший только об умножении чести народной, был невежда, полуграмотный писарь, сказочник. Настало время, когда мы, не краснея за его незнание
466
Н. Л. Иванов
латыни, можем явно исповедать: в ту пору, как Байер, величайший литератор и историк своего века, усердно изучавший китайский язык, знакомый с источниками византийскими и западными, навеки украсивший Академические комментарии своими неимоверно учеными разысканиями о скифах и сарматах, писанными прекрасным латинским слогом, бродил ощупью по русским летописям, зависел от бестолковых переводчиков и непрестанно впадал в грубые ошибки, на Руси нашелся просвещенный муж, не сильный, правда, латынник, но одушевленный пламенною любовию к отечественному дееписанию, много лет и неусыпные старания посвятивший обрабатыванию наших временников; устремивший свои посильные исследования на основные, коренные задачи; и сей, по приговору Болтина, остроумный, исполненный глубоких познаний муж — есть тот самый Татищев, коего плоды нередко пожинал геттингенский критик, расточительно наделяя его упреками. Он первый возвестил о достоинстве преподобного Нестора, назвал его древнейшим между русскими историками (потому единственно, что его летописи полный список, с надписанием имени, прежде Иоакимовой открыт свету), объяснил, что Нестор, конечно, не со слов писал свой В реме нник, а с разных летописей, хотя на них и не ссылается; заявил, что этот Временник дошел до нас уже не в том виде, какой дан ему самим Нестором, ибо нерассудные дерзнули прибавлять и сокращать известия, определил год окончания Несторова труда (1093), занялся рассмотрением жизни и литературной деятельности сего летопи-сателя, сообщил сведения о продолжателях его и в этом отношении служил полезным руководителем Миллеру и Шлёцеру.
Забудем ли, что в то время, когда великодушные попечения бессмертного преобразователя России о сохранении памятников нашей старинной исторической письменности, его благотворные внушения подданным, как они важны для уразумения минувших судеб Отечества, его возвышенное желание видеть их в руках народа оставались тщетными, Татищев, увлекаемый благородным рвением принести должное благодарение Петру Великому, почитая русскую историю своим любезнейшим упражнением, с редкою бескорыстностью, с изумительным самоотвержением тридцать лет употребил на собрание различных материалов ее, не устрашился ни зависти, ни клеветы, ни гонений и совершил подвиг, на который не отважился никто из его сверстников?
Он приобрел несколько (по Миллеру восемь, по Зиновьеву десять) списков Несторова Временника, сличил их, заимствовал из каждого то, что казалось ему обстоятельнейшим и точнейшим, осторожно удержал почти все, что в подлинниках представлялось темным, присовокупил истолковательные примечания и, таким образом, приготовил свод
Общее понятие о хронографах
467
ную летопись. Татищев не мечтал о своей безгрешности и не таил своих недостатков. Располагая ограниченными пособиями, он чувствовал, что иногда переписчики, иногда же и собственная догадка легко могли обмануть его, подвергнуть заблуждениям, а потому и просил всех, кого случай наведет на открытие какого-нибудь нового факта, уведомлять о том чрез Академию наук. Чем же споспешествовали ему и это первенствующее ученое заведение, и соотечественники? Около 30 лет рукопись Татищева ходила по Руси неизданная, искаженная безобразными ошибками, ускользая от внимания многих ценителей истории. Но она стоила лучшей участи, потому что содержала в себе довольно верные извлечения из наших временников, простиравшиеся до 1462 г. Не думайте, однако ж, что этим и кончилось пренебрежение к похвальным занятиям почтенного труженика. Будучи продолжительно как бы потерянными для большинства читателей, добросовестные усилия Татищева встречены равнодушно даже и тогда, когда уже императрица Екатерина II поручила историографу Миллеру познакомить с ними просвещенную публику. Не говорю о нападках Шлёцера, достойных строгого порицания; умалчиваю о рьяных выходках скептиков; не упоминаю, что умы смелые, с высоким полетом, с горними взглядами по сию пору повторяют затверженную тему о бездарности сочинителя «Российской истории», о тесном кругозоре его понятий; не умею лишь воздержаться от удивления, что один из ревностнейших деятелей на поприще отечественного дееписания недавно еще, одобряя, впрочем, труд Татищева и признавая его заслуживающим подробного исследования, приглашал к этому молодых любителей науки.
А старые, опытные знатоки разве не найдут в нем ничего замечательного? Неужели они убеждены, что непрерывные толки о варягах, утомительное разглагольствование об их происхождении, до нестерпимой скуки избитая догматика Байера и Шлёцера, жалкое щегольство механическим изучением ее и привлекательнее, и плодотворнее? Татищев имел драгоценные источники, погибшие безвозвратно. Миллер, Болтин, Лерберг, Шегрен и Бутков уважительно отзываются о благоразумной его осторожности, воздают ему справедливость за обширные и отчетливые сведения. Стало быть, они пригодны и для тех, чьи силы окрепли в критических разысканиях. Нам внушают, что направление, указанное Байером, породило споры, вызвало противоречащие мнения, и вслед за этим появилась критика. Пора уже согласиться, что если б мы не уклонились от цели, избранной Татищевым, то результаты наших столетних трудов были бы несравненно значительнее; пора сознаться, что, рабски подчинившись влиянию Байера, мы поныне не совсем еще излечились от скандинавомании, доселе некоторые из нас
468
Н. Л. Иванов
вполне уверены, что вопросу о норманнах принадлежит неотъемлемое преимущество пред прочими задачами отечественной истории.
Сколько свежих сил, сколько времени и усердия, сколько постоянства и ревности истрачено нами!.. А где плоды, коих ценность равнялась бы нашим пожертвованиям?.. Мы не можем, нам непростительно жаловаться на недостаток способов. Петр Великий, преобразовывая Россию, могучею рукою прорубая окно в Европу, взращивая на нашей почве семена чужеземного просвещения, прилагал неослабное старание и о том, чтоб мы знали свое Отечество, заботился, чтобы памятники минувшей жизни наших предков сохранились от нерадения и порчи. Ссылаюсь на незабвенный указ, изданный им 16 февраля 1722 г. Екатерина II в часы царственного досуга, занималась русскою историею; Барсов и Чеботарев, профессоры Московского университета, приготовляли ей извлечения из летописей, и она сочинила «Записки», свидетельствующие о ее возвышенной любви к родному, о глубоком ее взгляде на прошедшие судьбы нашего Отечества. При ней исчез предрассудок почитать временники государственною тайною. В 1780 г. она возобновила указ Петра Великого Святейшему синоду, чтобы с рукописей, находящихся в Московских Синодальной и Типографской библиотеках, были сняты, под присмотром сведущих людей, точные копии, повелела обозреть книгохранилища Троицкой лавры и других знаменитых монастырей, собрать уцелевшие в них произведения старинной нашей исторической литературы и немедленно приступить к обнародованию их. По ее распоряжению предназначалось напечатать сначала наиболее важные летописи, а потом и остальные, соблюдая даже изображения, которыми они украшены. Удивительно ли, что при ее покровительстве и поощрении в непродолжительный срок изданы: Царственная книга (1534—1553), Царственный летописец (1114— 1472), Древний летописец (1254—1424), Летописец Новгородский (1017—1352), Летописец Архангелогородский (832—1598), Летописец Типографский (1206 —1534), Российская летопись по списку Софийскому, Летопись Никоновская, Летопись Воскресенская, Летопись Кенигсбергская или Радзивиловская, Летописец Русский, Подробная Летопись и пр.? Сверх этого сия мудрая монархиня ободряла труды обществ и частных лиц, подвизавшихся для преуспевания отечественного дееписания. Вольное Российское собрание, учрежденное в 1771 г. при Московском университете, в числе главнейших своих упражнений имело русскую историю, и напечатало Двинский летописец.
Общее понятие о хронографах
469
Просвещенный патриот, неутомимый ревнитель о распространении основательных исторических познаний об Отечестве, Новиков, будучи деятельнейшим членом этого Собрания, издал «Древнюю Российскую Вивлиофику», замечательную обилием редких материалов. Князю Щербатову доставили свободный вход во все государственные библиотеки и архивы. Историографу Миллеру, известному императрице еще с той поры, когда она носила титул великой княгини, и пользовавшемуся ее щедротами, неоднократно поручалось обработайте разных статей по части отечественной истории для собственного использования государыни. В 1766 г. он определен в Московский архив и тогда же дозволено ему осмотреть Разрядный архив при Сенате и дела прежнего Сибирского приказа. Кроме сего, императрица приказала купить его библиотеку. Ею же оказаны милости Шлёцеру, дарованы средства Стриттеру'1. Умолчу ли, наконец, о том, что она первая постигла существенные выгоды, могущие произойти от издания государственных грамот и договоров, как для изучения русской истории, так и для образования русских дипломатов? В указе, данном в 1779 г. Коллегии иностранных дел, изъявлено, чтоб это ведомство возложило на Миллера составление сборника всех древних и новых трактатов, конвенций и прочих дипломатических актов, по образцу Дюмонова свода. В 1783 г. Екатерина II подтвердила свою волю, повелев завести при Московском коллежском архиве (ныне называется Московским главным архивом Министерства иностранных дел) типографию. Через 9 месяцев Миллер умер, и намерение монархини не исполнилось. В ее царствование началась также у нас ученая историческая критика, которой первый и блистательный пример представил Болтин в своих замечаниях на Леклерка и Щербатова. Напрасно толкуют, будто краеугольный камень для критических изысканий относительно
а Екатерина II собственноручно написала замечания на «Историю», сочиненную Стрит-тером. Они помещены в ЖМН11. 1835. Январь. С. 140 и след. Из них видно, что венценосная покровительница русской истории внимательно вникала во все требования критики и с любовию изучала летописи. 11риведу здесь некоторые ее указания. «Вообще, справедливость должно отдать автору, что всячески старается дополнить «Историю Российскую», и что полнее сей ни единой нет»... «Соблазнительно покажется всей России, аще приимете толкование г. Стриттера о происхождении российского народа от финнов... Императрица размышляла и о необходимости объективного воззрения на историю. «I осподин Стриттер откуда уроженец? Конечно, он какую ни есть национальную систему имеет, к которой натягивает. Остерегитесь сего»... К сожалению, мы поныне не воспользовались этим благим советом и безусловно верим тому, что натолковали нам заграничные руководители. 11осему-то так упорна наша скандинавомания!.. Упомяну еще, что Екатерина II усердно заботилась об учебной книге отечественной истории. Комиссия народных училищ представила ей план к сочинению такой книги, напечатанный там же (с. 142—146).
470
Н. А. Иванов
отечественной истории положил Байер и будто его приемы сделались непременным законом для последующих писателей. Комментарии славного академика, недоступные большинству их, покоились в забвении до Шлёцера, громко, провозгласившего о высоком достоинстве, коего в них весьма многие дотоле и не подозревали. Не говоря уже об остроумном, глубоко сведущем и благородном Болтине, можно смело сказать, что публика русская приобрела гораздо более пользы от критики Голикова на Страленберга, чем от критического рассуждения Байера о скифах. Восшествие Александра Благословенного на престол сообщило новую жизнь занятиям русскою историею, окрылило усердие к ним. Деятельность Шлёцера оценена и вознаграждена по заслуге. При Московском университете организовано Общество истории и древностей российских. Карамзин призван изобразить величие русского имени, ознакомить нас с отечественными преданиями, с родными нравами и воскресить хартии, истлевавшие в неизвестности. Кто не знает о важных пожертвованиях, принесенных русской истории графом Н. П. Румянцевым, великодушным покровителем каждого таланта, посвящавшего свои силы на служение ей? Не он ли показал поприще Малиновскому, Калайдовичу, Строеву, Григоровичу и другим почтенным возделывателям отечественного де-еписания? Не его ли ходатайству мы обязаны учреждением Комиссии печатания государственных грамот и договоров? Не его ли просвещенной ревности наша история и литература одолжены изданием древних русских стихотворений, памятников российской словесности XII в., Иоанна Экзарха Болгарскою, законов великого князя Иоанна Васильевича и Судебника Иоанна Грозного, Истории Льва Диакона Ка-лойского, Софийского Временника, собрания государственных грамот и договоров, Белорусского архива — источников, обозначивших эпоху в исторической критике? Не им ли даны пособия г. академику Френу, чтобы напечатать историю Абулгази Багадур-хана?а
Графы А. И. Мусин-Пушкин и Ф. А. Толстой немало также содействовали успехам русской истории. Но никогда не открывалось столько обстоятельств, благоприятствующих ей, как в нынешнее достославное царствование. Не место здесь исчислять их; нельзя, однако ж, прейти молчанием, что нам надлежит благословлять свой жребий, ибо мы живем в такую пору, когда в нашем Отечестве быстро возрастает
“ 1'раф Н. 11. Румянцев неоднократно посылал г. Строева для осмотра монастырских библиотек. Это была начальная школа нашего почтенного археографа. Тогда он описал в разных книгохранилищах более двух тысяч манускриптов (см.: Груды ОИДР. Ч. 4. Кн. 1. С. 300). Замечателен отзыв II. М. Строева: «11атриот и покровитель всего отечественного, граф Румянцев издал на свое иждивение не менее рукописей, сколько было выдано их с 1767 г., первой эпохи обнародования древних наших хартий» ( 1 ам же. С. 282).
Общее понятие о хронографах
471
радушное уважение ко всему родному, когда предпочтительно им объяты лучшие наши помыслы. Кто же устремил их на историческое изучение России? Кто виновник духовного нашего обновления? Сам августейший благотворитель шестидесяти миллионов счастливых подданных. Он принял отечественную историю под свою державную руку в справедливом убеждении, как значительно участие, которое он берет в великом деле возрождения умственной самостоятельности народа. Он постиг, что только русская история, богатая сокровищница разнообразных опытов прошедшего, может начертать нам дивную картину нашего минувшего быта, в состоянии объяснить, в чем заключаются коренные начала нашей национальности, из коих, в течение столетий, под влиянием происшествий, то бедственных, то отрадных, развивалась наша жизнь общественная и семейная, и указать на обильную надеждами, утешительную нашу будущность. Он внушил нам, что сия возвышенная наука есть полнейшее выражение гражданского существования нашего, мы сами, наша плоть и кровь, зародыш наших идей и чувств, кои, постепенно совершенствуясь, наконец получили в нас настоящую степень своей зрелости, — что, познавая ее, мы глубже вникаем в самих себя, понимаем наше назначение в ряду сограждан, наш долг к престолу и тому обществу, посреди которого суждено нам протечь земное поприще, становимся мыслящими действователями в нем, научаемся ценить честь народную превыше всяких личных выгод, не думать о них, а подвизаться во славу Святой Руси, — что каждый из нас, к какому бы сословию ни принадлежал, где бы ни был поставлен судьбою, обязан всегда иметь в виду, что и он звено огромной цепи, объемлющей в своем составе целый народ, поэтому, чтоб не остаться праздными членами в сей многолюдной семье, нам нужно помнить, что мы наследники достояния наших предков, их умственных, нравственных и религиозных воззрений, их добродетелей и недостатков, их истории, — что, изучая ее, мы примиряемся с нашим удельным счастием, вразумляемся, что в явлениях народной деятельности нет ничего случайного и произвольного, что в ней все движется сообразно своим законам и что дальнейшее наше преуспеяние тогда лишь верно и надежно, когда мы основательно знакомы с прошедшим, посему отечественная история, рассматриваемая в этом отношении, не без достаточной причины носит название охранительницы и блюстительницы государственного спокойствия: она поселяет в нас новые и сильнейшие побуждения более любить свою веру, своего монарха, свою Родину.
Вступив на престол, государь-император, как истинный представитель своего народа (выражение В. А. Жуковского, [см.:] ЖМНП. 1835. Январь. С. 2), осыпал милостями Карамзина. В высочайшем
472
Н. Л. Иванов
рескрипте, данном на имя историографа, за девять дней до его кончины (22 мая 1826 г.), изъяснено: «И за покойного государя, знавшего на опыте вашу благородную, бескорыстную к нему привязанность, и за себя самого, и за Россию изъявляю вам признательность, которую вы заслуживаете и своею жизнию как гражданин, и своими трудами как писатель. Император Александр сказал вам: русский народ достоин знать свою историю. История, вами написанная, достойна русского народа. Исполняю то, что желал, чего не успел исполнить брат мой» ([ЖМНП. 1835. Январь]. С. 3).
В 1829 г. Академия наук по соизволению правительства отправила Археографическую экспедицию под начальством П. М. Строева. (Уже в 1823 г. сей ученый говорил на заседании Московского Общества истории и древностей российских речь о средствах, удобнейших к открытию памятников отечественной истории, и об успешнейшем способе обрабатывать их. См.: Труды и летописи ОИДР. Ч. 6. Кн. 1. С. 277—301.)“
'“Любопытны следующие места этой речи: «При нынешнем познании русских летописей и небольшом числе их, доселе известных, заниматься критическим обрабатыванием — значит начинать с конца, а не с начала, или заботиться об украшении здания, не имея материалов к его основе... Круг наших действий будет слишком тесен, если мы по-прежнему ограничим их Синодальною библиотекою или даже всеми Московскими книгохранилищами и станем издавать только то. что найдется случайно или отчасти уже знакомо... Не довольно Москвы для поприща пашей деятельности; пусть целая Россия превратится в одну библиотеку, нам доступную. Не сотнями известных рукописей мы должны ограничить свои занятия, ио бесчисленным множеством их в монастырских и соборных хранилищах, никем не хранимых и никем не описанных в архивах, кои нещадно опустошает время и нерадивое невежество, в кладовых и подвалах, недоступных лучам солнца, куда груды древних книг и свитков, кажется, снесены для того, чтобы грызущие животные, черви, ржа и тля могли истреблять их удобнее и ско-' рее. Общество истории должно извлечь, привести в известность и, если не само обработать, то доставить другим средства обрабатывать письменные памятники пашей истории и древней словесности, рассеянные на обширном пространстве от Белого моря до степей украинских, от границ Литвы до хребта Уральского... Для сего необходимо образовать экспедицию, которая бы обозрела, разобрала и с возможною точно-стию описала все монастырские, соборные, духовно-училищные и прочие собрания рукописей... И частные книгохранилища могут войти в состав разысканий, если владельцы пожелают отдать их. Но как невозможно совершить все вдруг и одним приемом, пусть экспедиция будет разделена на три части или поездки. 11о окончании каждой подробные отчеты путешествующего покажут важность и плоды предприятия. Первым, так сказать, пробным предметом экспедиции может быть библиотека Софийского собора в Новгороде, которая, как мне известно, заключает в себе более тысячи рукописей и богата памятниками древности всякого рода. (Карамзин не ссылался ни на одну тамошнюю рукопись.) Но обработапии сего книгохранилища экспедиция объедет губернии: Новгородскую, Санкт-Петербургскую, Олонецкую, Архангельскую, Вологодскую, Вятскую, часть Пермской, и через Костромскую, Ярослав
Общее понятие о хронографах
473
скую и Тверскую возвратится в Москву. Сия первая, или Северная, поездка будет важнейшая и самая лк>бопытная, ибо древние рукописи нигде не уцелели в таком множестве, как в сои части России, богатой обителями и книгохранилищами, где меч, пожары и опустошения иноплеменников являлись реже, нежели в южных областях, кои в течение целых веков представляли взору пустыни безлюдные. С другой стороны, и старообрядцы, сии попечители древности, занесли с собою в дальний Север великое число всяких рукописей и частым переписыванием упрочили их тем странам. 11оприщем второй, или средней, поездки будут губернии: Московская, Владимирская, Нижегородская, часть Казанской и Сибирской, северные уезды Пензенской и 1 амбовской, Рязанская, 1 ульская, Калужская, Смоленская и Псковская. Третья, или Западная, обнимет губернии: Витебскую, Могилевскую, Минскую, Волынскую, три Малороссийские, Курскую и Орловскую. На первую поездку необходимо более двух лет, вторая совершится в год и иа третью достаточно года. Таким образом, в течение четырех или пяти лет все книгохранилища Духовного ведомства (только!) в Европейской России будут разобраны и описаны; древности, в них содержащиеся, сделаются известными, и многие сотни а, может быть, тысячи рукописей избегнут неминуемой и, вероятно, близкой гибели. (11утешествующий, составив обстоятельную опись монастырского или иного книгохранилища, оставит там извлечение из нее. Сим кратким каталогом ризничие или библиотекари могут руководствоваться при сдаче рукописей один другому.) <...> Издержки не превзойдут семи тысяч рублей ежегодно». Господин Строев присовокупил к этому, что по окончании экспедиции, имея в виду значительное число списков временников, можно будет приступить к обнародованию Собрания летописцев и писателей русской истории, обработанного критически. “Без исторической же экспедиции, без разбора библиотек, без снесенения воедино многих списков нельзя помышлять об изданиях критических, а печатание каждого списка порознь есть дело почти бесполезное”. Последняя фраза несправедлива. Уже Миллер, М. П. Погодин и князь М. А. Оболенский доказали противное. Не почитаю нужным повторять здесь то, о чем говорено мною выше. Упомяну лишь, что трудолюбивый Я. И. Бередников разделяет мнение II. М. Строева. Желательно было бы знать основания, на коих они утверждают его. Впрочем, не надобно думать, будто Миллер, 11огодин и Оболенский, защищая необходимость печатания отдельных летописей, разумеют каждую, которая попадется под руки. Мне представится еще случай коснуться сего предмета. В 1855 г. г. Строев представил отчет за Археографическую экспедицию. Из него усматриваем, что Академия наук, приступая к этому предприятию, имела целью обстоятельное познание всех, если возможно, письменных памятников отечественной истории, дипломатии, законоведения и проч[их|, скрывающихся в старинных библиотеках и архивах. На сие дело назначили 10 лет. “Северо-Восток и часть средней России, — говорит 11. М. Строев, — осмотрены совершенно. В Москве еще довольно архивов, в коих работать не достало времени. По этой причине и С.-Петербургские хранилища старины мне почти неизвестны. В степных губерниях нет жатвы археографической, по недавнему их заселению. Остаются Малороссия, Волынь, Литва и Белоруссия”. Далее он жалуется на писцов, нимало не способных правильно копировать рукописи. Главнейшие из пересмотренных книгохранилищ: 11атриаршее в Москве, Софийское в Новгороде Троице-Сергиевой лавры, Соловецкого, Кирилловского-Белозерского, Иосифова и других монастырей. Число прочих библиотек и архивов, ободренных г. Строевым, составляло более 200. Настоящее положение их неотрадно (ЖМНП. 1835. Январь. С. 95—99).
474
Н. Л. Иванов
План экспедиции, тогда им предложенный, по большей части окончен). — Последствия этого предприятия чрезвычайно важны. Чтоб убедиться в сема, достаточно даже перелистать Хронологическое указание материалов русской истории, литературы и правоведения до начала XVIII столетия, извлеченное г. Строевым из портфелей Археографической экспедиции (ЖМНП. 1834. Февраль. С. 152—188). В 1834 г. высочайше утверждена комиссия для издания в свет любопытнейших актов, собранных сею экспедициею и заключавшихся в 10 т. in-folio80, кои содержали в себе около 3000 документов1’. Во всеподданнейшем докладе по этому предмету господин министр народного просвещения повергнул на благоусмотрение государя императора иной, обширнейший проект: «учреждение сей небольшой, некоторым образом — временной, Комиссии вмещает другую мысль: по окончании возложенной на оную обязанности, полагаю я, расширив и преобразовав ее, предназначить к печатанию недостающего у нас систематического и полного собрания источников отечественной истории. Подобные собрания существуют для истории почти всех европейских народов; мы же не имеем доселе и правильного издания летописи Нестора. Такое собрание, начиная с Нестора, отца русской истории, должно обнимать: 1) летописи; 2) Степенную и Родословные книги; 3) хронографы, разряды и биографии; 4) грамоты, послания, путешествия и т. д. Смею думать, что такой государственный памятник, воздвигнутый под высоким покровительством вашим, будет вместе и хранилищем отечественных преданий, и свидетелем успехов просвещения истинно народного» (ЖМНП. 1835. Январь. С. VII—VIII). Сверх выше показанной цели, комиссия долженствовала исполнять все поручения г. министра относительно русской истории и древностей. По распоряжению ее Я. И. Бередников осмотрел библиотеки: Императорскую публичную, Эрмитажную, Академии наук и
а В 1835 г., г. Строев представил отчет за Археографическую экспедицию. Из него усматриваем, что Академия наук, приступая к этому предприятию, имела целью — обстоятельное « познание всех, если возможно, письменных памятников отечественной истории, диплома-тики, законоведения и проч., скрывающихся в старинных библиотеках и архивах. На сие дело назначали 10 лет. «Северо-Восток и часть средней России, — говорит 11. М. Строев, — осмотрены совершенно. В Москве еще довольно архивов, в коих работать не достало времени. По этой причине и С. Петербургские хранилища старины мне почти неизвестны. В степных губерниях нет жатвы археографической, по недавнему их заселению. Остаются Малороссия, Волынь, Литва и Белоруссия». Далее, оп жалуется на писцов, нимало не способных правильно копировать рукописи. Главнейшие из пересмотренных книгохранилищ: Патриаршее в Москве, Софийское в Новгороде, Троице-Сергаевой лавры, Соловецкого, Кирилловского-Бслоэерского, Иосифова и других монастырей. Число прочих библиотек и архивов. оболганных г. Строевым, составляло более 200. Настоящее положение их неотрадно (ЖМН11. 1835. Январь. С. 95—99).
ьНа издержки Комиссии-определепо до 40 000 рублей. Эта сумма пожертвована прежде графом Румянцевым и хранилась при Академии наук ( I ам же. С. IX).
Общее понятие о хронографах
475
Румянцевского музея — и доставил многие списки с грамот и прочих актов, по большей части важных и интересных по своему содержанию (Отчет г. председателя комиссии князя П. А. Ширинскаго-Шихматова. ЖМНП. 1836. Декабрь. С. 487.) Господин Бередников определен библиотекарем Академии наук. (См. его донесение г. министру Народного просвещения о некоторых тамошних рукописях. Там же. 1835. Июль. С. 116—122.) Результаты обзора манускриптов эрмитажных изложены им в другом представлении ( Гам же. 1836. Февраль. С. 332—335). В Академии наук найдены: соборное постановление на Старца Вассиана 1531 г.; счет дворов в Великом Новгороде и пригородах Новгородских 1545; Новгородская писцовая книга 1582; челобитная инока Варлаама, спутника Отрепьева, царю Василию Иоанновичу; сказание о Стрелецком бунте (начала XVIII в.); жалованные грамоты шведских королей Карла X и Карла XI Ругодивским и Ивангородским людям 1654, 1662 и 1664 гг. Господин Бередников занимается подробным описанием рукописей и старопечатных книг Академической библиотеки. В Эрмитаже хранятся: до 50 летописцев, из коих несколько в древних хороших списках; Родословные книги; две Степенные; шесть Разрядных; Книга Случайная (дела по местничеству); множество Статейных списков (посольских журналов); бумаги из архива князя Щербатова (иные доставлены ему из Сибири, неизвестны Миллеру и весьма значительны касательно эпохи междуцарствия); письма царя Алексея Михайловича к стольнику Афанасию Матюшкину (примечательны изображением характера мудрого родителя Петра Великого и тогдашней дворской жизни); отличные экземпляры Судебника и Стоглава; записки Алларта, Фан-Гюйсена, большое количество материалов для истории преобразова-тля России: дневники Коллегии иностранных дел, Сенатские мемо-рии, письма и ноты послов и разных государственных мужей, проекты и проч[ее], в огромных десятках фолиантов, относящиеся к царствованию Екатерины II; письмо Мекленбургской герцогини Екатерины Иоанновны к царице Прасковье Феодоровне о ее бракосочетаний. .. Некоторые документы вытребованы из Московского главного архива1’. Кроме этого, комиссия получила 101 акт юридического содержания
а 11о отзыву Я. И. Бередникова, Эрмитажная библиотека количеством и драгоценностью заключающихся в ней сокровищ не уступает никакой библиотеке в империи. Харатейных книг древних, кроме одного сборника, несправедливо приписываемого к XI в., там не находится; по богословию рукописей мало, потому что характер коллекций есть светский и чисто исторический, исключая манускрипты новейшие, в которых есть многое, не касающееся истории. Но огромные материалы XVIII столетия чрезвычайно важны. (ЖМН11. 1836. Февраль. С. 334—335).
ь Например, дело Максима Грека; найденный академиком Гамелем в Московском сенатском архиве отрывок из розыскного дела о казни боярина Михаила Шеина. (ЖМНП. 1836. Декабрь. С. 488),
476
Н. Л. Иванов
от почетного гражданина И. Н. Царского, снискавшего себе неотъемлемое право на общую признательность своею любовию к отечественной старине.
В 1836 г. напечатаны: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедицией) Императорской академии наук. Дополнены и изданы высочайше учрежденною комиссией), в 4-х томах: первый от 1294 по 1598 г., под редакциею г. Бередникова; второй 1598—1613, редактор Н. Г. Устрялов; третий 1613—1645, под заведованием г. Сербиновича; четвертый 1645— 1699, под смотрением г. Краевского. В предисловии к первому тому обстоятельно изъяснено, как возникла Археографическая экспедиция, какие пособия были ей дарованы (по 10 000 рублей ежегодно в течение семи лет из академических сумм; от Святейшего синода и господ министров народного просвещения, внутренних дел и юстиции предписано по их ведомствам о допущении г. Строева во все книгохранилища), что совершено ею, с какими последствиями окончила она свои изыскания и как действовала комиссия, предназначенная для напечатания важнейших и любопытнейших материалов, приобретенных экспедициею". В то же время Археографическая комиссия возложила на г. Матвеева разбор архива Астраханского губернского правления, обильного источниками по истории восточного края России в XVII столетии1’. Господин
d К этому изданию присовокуплены: 1) две таблицы: а) библиотек и архивов, из коих извлечены акты, и Ь) грамот прежде напечатанных, но помещенных в вышедшем теперь собрании потому, что они списаны с подлинников или с современных достовернейших списков; 2) примечания и 3) алфавитный указатель. Все собрание составило 1420 актов. Сверх историке-юридических документов экспедиция приготовила каталоги рукописей и старопечатных книг с выписками и рецензиями под названием «Материалы для истории славяно-русской литературы», приобрела много пособий для церковных древностей, дипломатики, палеографии. Из сих последних обрабатываются: 1) сборник юридических форм, объясняющих старинное делопроизводство, и 2) росписи великорусских епархий и монастырей, с именами владык и настоятелей с XIV по XV111 в., дополняющие историю русской иерархии и служащие для поверки хронологии летописей.
М 1ризнавая, что приведение в известность архивов Юго-Восточной России несомненно принесет великую пользу отечественной истории, комиссия ходатайствовала о назначении г. Матвеева в археографическое путешествие для осмотра архивов и библиотек, кроме Астрахани. в сопредельных с нею губерниях и в земле Войска Допскыо. При этом Сибирь, обозрепная Миллером в половине прошедшего века, и Кавказская область не входили в план предприятия. На сей конец по распоряжению комиссии составлен г. Бередпиковым и рассмотрен ею проект инструкции, удостоенный одобрения г. министра. Испрошенис же высочайшего соизволения на это путешествие было отложено до преобразования самой комиссии. Впоследствии опа почла сию меру излишнею, потому что губернским начальствам вменено в обязанность сообщать прямо ей все старинные документы, хранящиеся в местных архивах. 11еречитывая протоколы заседаний Археографической комиссии, можно убедиться, что ею приобретен таким обитом весьма значительный запас драгоценных материалов.
Общее понятие о хронографах
477
Менцов был отправлен в Лондон, чтобы познакомиться с новым способом гравирования, который изобретен Колласом и улучшен Бетом. Комиссия нашла его весьма полезным для предположенного ею издания полного собрания русских монет и медалей. Она сообщила также нужные наставления г. Тихомирову, производившему археологические исследования в селе Старая Рязань. По высочайшему повелению господин министр внутренних дел предписал губернаторам распорядиться относительно осмотра архивов присутственных мест и передачи Археографической комиссии древних актов, содержащихся в них. Комиссия представила свое мнение насчет предосторожностей при перевозке документов в С.-Петербург. 18 февраля 1837 г. она преобразована и расширена, круг ее деятельности определен особыми правилами3.
Удостоенная монаршего благоволения, Археографическая комиссия немедленно приступила к самым обширным трудам. В непродолжительный срок изданы ею юридические акты, собранные Археографической экспедицией, и алфавитный указатель к прежнему изданию исторических материалов сей экспедиции; рассмотрено большое число временников и старинных документов; обозрены архивы московские и санкт-петербургские, Путивльского уездного суда, Софронтьевской и Глинской пустынь, Молчанского монастыря; исходатайствано гг. Неверову и Строеву-младшему разрешение Любского правительства на доступ в тамошний Ганзейский архив; напечатаны медальоны, придуманные графом Ф. П. Толстым на военные события 1812, 1813 и 1814 гг. (Отчет господина министра народного просвещения за 1837 Г. ЖМНП. 1838. Апрель. С. CXXXIX—CXL.) Но~ преимущественное внимание комиссии сосредоточивалось на приготовлении систематического и полного издания летописей. К этому предприятию призывала ее мудрая воля государя императора, которому благоугодно осуществить ныне то, что было предметом возвышенных попечений Петра Великого и Екатерины II. Правилами, высочайше утвержденными 18 февраля 1837 г., постановлено: все рукописные временники, хронографы, степенные книги и прочее, истребовать из духовных и гражданских казенных библиотек и предоставить распоряжению Археографической комиссии1’.
а На основании этих правил главнейшая цель Археографической комиссии состоит в полном и систематическом издании летописей и других источников отечественной истории.
ь Равным образом но силе сих же правил она может иметь корреспондентов внутри и вне России из лиц, известных познаниями в отечественной истории и славянских древностях, с разрешения господина министра народного просвещения (ЖМНП. 1837. Июнь. С. CCXXII1—IV).
478
Н. Л. Иванов
Между тем по опыту известно, что многие летописи и другие исторические манускрипты принадлежат частным людям. Так как в этом числе могут встретиться и такие рукописи, в коих заключаются важные разно-словия со списками, которыми обладает комиссия, то она пригласила господ владельцев доставить ей на время подобные материалы или даже продать их (ЖМНП. 1837. Август. С. 392—393). В ту же пору высокопочтенный председатель Археографической комиссии князь П. А. Ширине кий-Шихматов начертал план касательно печатания изображений русских медалей с отчетливым описанием каждой из ниха.
а Предлагаю здесь извлечение из сего плана, содержащего в себе весьма поучительные указания. «Издание русских монет требует предварительного приведения в известность существующих по этой части при разных заведениях и у частных лиц собраний. Надлежит разобрать, расположить и описать монеты не только в порядке времени иди, лучше сказать, княжений, но до эпохи единодержавия, также в порядке , великих и удельных княжеств, нс упуская из виду отдельных монетных систем в Новгороде и Пскове в пору самостоятельности их. Многие из наших древних монет, относящихся к периоду владычества монголов, имеют татарские и арабские надписи; а потому прежде издания тех монет следует, без сомнения, изъяснить содержание сделанных на них надписей. Сверх того, у нас немало так называемых незнаемых или еще неопределенных монет, которые ожидают, может быть, только приговора искусного археолога, чтобы занять почетные места в русской нумизматике... Мысль об издании русских монет, объемлющая все известные в сем роде собрания, требует по самой обширности своей зрелого соображения, постоянного плана, также заблаговременного отклонения представляющихся к тому препятствий. Напротив, к изданию русских медалей, более ограниченных числом и достаточно известных, можно приступить без отлагательства и с таким притом преимуществом, что способы Колласа и Бета могут быть употреблены здесь с особенною удобностью и выгодою. (Превосходство этих способов гравирования состоит в геометрической точности, в непогрешительной соразмерности всех частей изображаемого предмета и в самом верном очерке существующих на нем выпуклостей и впадин с малейшими их оттенками.) <...> Из всех известных собраний отечественных медалей полнейшее принадлежит г. Рейхелю, заключаяя в себе до 500 нумеров. Он изъявил Археографической комиссии готовность служить им. 11ользуясь сим богатым собранием, комиссии может немногие, недостающие к оному, медали получить на время из кабинетов, принадлежащих ученым заведениям и некоторым частным людям, кои. конечно, для пользы наук не откажутся оказать ей такого содействия. Часть медалей времен Петра Великого и последующих, до 1739 г. включительно, числом 53, была выгравирована и издана в Москве в 1783 г. под заглавием «Слава России». Кроме того, с 1829 г. ученый комитет главного морского штаба помещал в «Записках» своих изображения и описание медалей, выбитых в память знаменитых действий флота и происшествий, к нему относящихся. «Слава России» не соответствует в исполнении своему пышному названию, как по неполноте и несовершенству оттисков, так и потому, что не заключает в себе описания изображений. Медали, касающиеся до морского дела, хотя и изданы огчетливо, ограничиваются событиями одного только рода и не превосходят [числом] 26. В «Полном собрании изображений русских медалей» должны, но всей справедливости, найти место все известные у нас медали, и в том
Общее понятие о хронографах
479
Комиссия, воспользовавшись предложением своего президента, решилась заняться сим делом. Богатый нумизматический кабинет г. Рейхеля и коллекции Эрмитажа, Академии наук, университетов и некоторых любителей старины послужили ей пособием*1. Относительно государственных актов, Археографическая комиссия мерами правительства приведена была в возможность приобрести чрезвычайно многочисленные и значительные по своему содержанию древние бумаги из архивов великороссийских, сибирских и западных губерний. Кроме этого, она обратилась к частным лицам с вызовом о сообщении ей на рассмотрение фамильных и прочих документов. Получив, таким образом, драгоценные источники для истории отечественных событий и за-
числе выбитые в чужих краях; такова, например, медаль, поднесенная императору Петру I в 1717 г. в 11ариже при посещении сим монархом тамошнего монетного двора. Говоря о русских медалях, нельзя прейти молчанием счастливой мысли императрицы Екатерины 11 — выбрать из нашей истории все достопамятные события и вытиснуть их на металле. На этот конец учреждены в 1772 г. два комитета: один для избрания исторических происшествий, а другой — для начертания проектов медалей. Таким образом, составлены и высочайше одобрены 94 рисунка, которые, начинаясь с 860 г. и заключая в себе события княжений Рюрика, Игоря, Святослава и Ярополка, оканчиваются смертью последнего в 980 г. По сим рисункам вырезаны были в разное время на Монетном дворе штемпели, и каждым из них оттиснуто по три бронзовые медали для представления государыне. Хотя не предвидится затруднения в изготовлении для Археографической комиссии теми же штемпелями по одному экземпляру медалей; но издание их в свете едва ли бы соответствовало настоящим намерениям министерства Народного просвещения, как потому, что предприятие изобразить на медалях все важнейшие происшествия русской истории ие приведено к окончанию, так и потому, что при выборе этих происшествий в исполненной уже части труда не могла участвовать историческая критика, тогда еще мало известная в Отечестве нашем. Впрочем, намерение Великой Екатерины, хотя и не вполне совершенное, пребудет навсегда свидетельством нопечительности се о славе и пользе России», При сем случае князь 1 Патон Александрович обратил внимание комиссии на 20 медальонов, изобретенных графом Ф, П. Толстым в воспоминание событий 1812, 1813 и 1814 годов, «Невзирая на то, что они уже изданы (1818), я бы полагал издать их вновь, по способам Колласа и Бета»... Далее его сиятельство заметил, что текст, присовокупленный к рисункам, должен содержать в себе обозначение обстоятельств, на кои вытиснуты медали, описание их изображений и показание веса и металла. «Этим, по мнению моему, надлежит ограничиться, имея в виду не ученое творение, а только издание материалов для науки» (ЖМНП. 1837. Июль. С. 127—133). Сей план был Принят Археографическою комиссией) в руководство.
а Археографическая комиссия собрала до 550 медалей и постановила издать их в 5 выпусках. В первый вошли медали, бывшие до Петра Великого, относящиеся к его царствованию и ко времени Екатерины 1; во второй — 11етра 11, Анны Иоанновны и Елизаветы 1 ктровны; в третий — Екатерины II и 11авла 1; в четвертый — Александра 1 и ныне благополучно царствующего государя императора; в пятый — медали, выбитые в честь достопамятных русских мужей.
480
Н. А. Иванов
коноведения, комиссия разделила их на два разряда: на исторические и юридические. Первый разряд, замечательный количеством и важностью подлинников, Археографическая комиссия напечатала под названием актов исторических, с 1334 по 1700 г. включительно, в 5 томах. Сие собрание в высшей степени интересно. В нем, сверх посланий и грамот духовенства, касающихся разных обстоятельств церкви, не говоря уже об изобилии материалов, объясняющих гражданское состояние России, помещен Судебник царя Иоанна Васильевича Грозного (1550), сличенный по 22 спискам и печатным изданиям*. Во втором разряде наличное число документов оказалось незначительным, а потому и приготовление их к печатанию, в виде продолжения юридических актов, приостановлено впредь до пополнения вновь поступающими пособиями* 1’. В 1837 г. профессор Александровского университета Соловьев совершил путешествие по Швеции и сделал важные археографические приобретения (ЖМНП. 1837. Ноябрь. С. 417). Избранный тогда же в корреспонденты комиссии, он представил ей проект новой поездки в эту землю. Археографическая комиссия, приняв в уважение, что г. Соловьев
1 а Известно, что Судебник не сохранился в подлиннике. Он несколько раз был издан по нсисп-
1 равленным рукописям, искаженных ошибками, пропусками и произвольными прибавлениями переписчиков. В первом томе исторических актов находяч-ся также дополнительные статьи к Судебнику. Кроме сего, важны еще жалованные грамоты князей, послания восточных патриархов (XIV—XVI вв.), грамоты и поучения русского духовенства. докумеигы относительно истории Новгорода пред покорением его Иоанном 111, послание Иоанна Грозного Кирилло-Белозерскому игумену Козме (1578), послание патриарха Иова грузинскому царю Александру, наказы и намети воеводам и приставам. Во втором томе: о поражении сибирского царя Кучума, о ссылке Романовых, грамоты царя Василия Иоанновича Шуйского, г(>амоты Лжедмитрия II Сапсге, материалы для истории осады Троицкой Сергиевой лавры, о сдаче Смоленска Сигизмунду, об избрании на российский престол Владислава, переписка приверженцев Сигизмунда и самозванцев с Сапсгами, письма Ксении Борисовны, Романовых, Шеина, Мстиславского и Голицына, дополнительные статьи к Судебнику (доселе поры нигде не напечатанные), грамоты об устройстве Сибири. В третьем томе: о мерах против действий Заруцкого и Марины в Астрахани (1614), о Лисовском, о заключении Столбов-ского мира, дополнительные статьи к Судебнику, выписки из Уставной кпиго Разбойного приказа (1631), дело о болезни и лечении царя Михаила Фсодоровича (1643), о медицинской части в России (1630—1645). В четвертом томе: дна чиноположения о епископской хиротонии и вступлении владык на паству, Г 1атриаршая и Владычная грамоты о духовном суде, жалованные грамоты малороссийским сословиям, грамоты о возвращении Белоруссии (1654—1655), о походе Хабарова в Даурию (1649—1651), некоторые материалы для истории ратного дела в России, о внутреннем положении Сибири, спрывок следствия о бунте Стеньки Разина, розыск о мученической кончине астраханского митрополита Иосифа, о казни лжецаревича Симеона, об осаде Соловецкого монастыря (1674). В пятом томе: до-куменгы касательно Стрелецкого бунта и раскола, о Симеоне Медведеве, о Макарьевской ярмарке, о приисках руд в Сибири и о торговле с Китаем, об управлении Сибирского края.
ЬВ предисловии к юридическим актам, изданным в 1838 г., достаточно раскрыто высокое значение этого примечательного собрания. (Ср. рецензию покойного С. М. Строева в ЖМН11. 1839. Январь. С. 33 и след.)
Общее понятие о хронографах
481
несколько лет занимался изучением источников скандинавской истории в связи с русскою, владеет шведским языком и знает другие наречия Скандинавии, одобрила его намерение — уяснить нашу историю неизвестными источниками, скрывающимися в шведских архивах. Не напрасны были ожидания г. Соловьева: в прежнее четырехмесячное путешествие он успел осмотреть три библиотеки и два архива и на самом опыте уверился во множестве подобных материалов. Теперь г. Соловьев предполагал для достижения своей цели предпринять в течение трех лет еще три четырехмесячные поездки и просил об исходатайствовании ему в пособие по 3000 р. на каждую, обещаясь усердно отыскивать в Швеции рукописи и акты, писанные на русском языке, и сообщать их в комиссию вместе с отчетами о своих трудах3. Что же касается манускриптов на шведском и других иностранных языках, то он изъявил желание, чтобы перевод и издание их были предоставлены собственным его способам. Археографическая комиссия определила: на первое путешествие в 1838 г. выдать г. Соловьеву 3000 р., отпуск же остальных 6000 р. разрешить в таком лишь случае, когда его поиски окажутся удовлетворительными. На сие последовало соизволение государя императора (ЖМНП. 1837. Декабрь. С. 648—661). Уже в поездку 1837 г. господин Соловьев собрал весьма любопытные до-кументы1’. В 1838 г. он обозрел Шведский государственный архив, Ску-Клестерскую библиотеку графа Браге, Спарфенфельдскую коллекцию
а Я. И. Бередников представил комиссии следующий отзыв о предположениях г. Соловьева: «Я нахожу их весьма основательными и признаю осмотр шведских библиотек и архивов полезным, потому что в них скрывается множество исторических материалов об управлении, военном деле, событиях и гражданском состоянии России и что археографические памятники Швеции, в отношении к России, остаются доселе почти в неизвестности. Между тем шведы, старинные наши союзники и враги, временные завоеватели Русского Севера и пленники Полтавские, могли знать Россию и писать о ней гораздо отчетливее, чем другие иностранцы. (С этим нельзя согласиться безусловно. Никто не разглашал о нашем Отечество столько нелепостей, как шведы. Национальные предубеждения, порожденные и укорененные давними распрями, ослепляли их. Не забудем, что сам Карл ХП не гнушался распространять ложные вести о России. Л Страленберг? Стоит только сравнить его с Гер-бернггейном, чтобы усомниться в справедливости слов г. Берсдникова.) Делагарди около 6 лет занимал Новгород и управлял частию Северо-Восточной России. 1 Кодом сей эпохи было замечательное творение Витикинда. Из шведских офицеров, взятых в плен во время Северной войны, некоторые услаждали скуку своего уединения литературою. Из них Мальм (1710—1713) оставил «Записки о современном состоянии России». Господин Соловьев отыскал их в Швеции (манускрипт Мальма in-fol., на 596 с.).
ь Например, описание некоторых русских обрядов, сочиненное около 1667 г. бежавшим в Швецию подьячим Александром Селицким (Григорием Карповым Котошихиным), переведенное на шведский язык Олофом Баркгузеном; история о деяниях Иоанна Грозного, писанная современником; реляция о казни Паткуля и духовное его завещание; сведения о пребывании Карла XII в Бендерах; о нападении русского отряда на шведский берег в 1721 г.; письма шведского посланника Цедеркрейца в 1722—1727 гг.; 130 дипломатических актов и 178 русских столбцов.
482
Н. А. Иванов
печатных книг и рукописей в Упсале (здесь нашел подлинный манускрипт Котошихина «О состоянии России при царе Алексее Михайловиче»), книгохранилище Роламбское в Стре, Делагардиево с архивом в Лебереде, Лундского университета и Королевское в Копенгагене (ЖМНП. 1838. Октябрь. С. 167) и прислал в комиссию около 300 актов, относящихся, по большей части, к периоду междуцарствия (Там же. 1838. Ноябрь. С. 378). Из отчета, представленного им за этот год, видно, что в Стокгольмском государственном архиве содержится значительное собрание дипломатических бумаг, а в состоящей при нем библиотеке древностей заключаются важные исторические сочинения: в Ску-Клестере он открыл несколько следственных дел, производившихся в Смоленске при боярине Михаиле Шеине; в Упсале, кроме рукописи Котошихина, рассмотрены: чертеж Московского государства и сборник, в коем «Сказание о взятии Сибирской земли» и «История Хинского царства»; в Лебереде найдена приходо-расходная книга, принадлежащая ко временам Делагардиева управления Новгородом; в Лунде приобретены покупкою у частного лица многие подлинники русских и польских документов; в Копенгагене г. Соловьев посещал Королевскую библиотеку, богатую редкими манускриптами, касающимися до истории Скандинавского Севера, и тайный Королевский архив, обильный дипломатическими актами на русском, латинском, датском, французском языках, уясняющими политические связи России с Дани-ею (Там же. 1839. Март. С. 127—129; тут же реестр оригинальным столбцам, купленным г. Соловьевым, сделанный Я. И. Бередниковым, с. 106—126). В 1839 г. он осмотрел библиотеки гимназий в Линчепинге, Векшие и Кальмаре; отсюда переехав через Сканию и Зунд в Копенгаген, продолжал заниматься разысканьями в Королевском тайном архиве; потом, переправясь опять на шведский берег, осмотрел в Весте-росе библиотеку гимназии, а в Тиде, имении барона Риддерстольпе, архив, бывший некогда собственностью знаменитого канцлера Оксеншир-ны; в Стокгольмском государственном архиве отыскал большое собрание русских столбцов и официальных деловых книг и тетрадей, вывезенных Делагарди из Новгорода в начале XVII в. (Там же. 1839. Октябрь. С. 17). В сем же году г. Соловьев посетил Готенбургские библиотеки, Соборную и Городской ратуши (Там же. 1840. Февраль. С. 53; там и постановление комиссии о напечатании Котошихина, ошибочно названного у г. Соловьева Кошихиным, с. 50—53). В 1840 г. Археографическая комиссия поручила ему тщательнее пересмотреть архивы: государственный Стокгольмский и Ску-Клестерский графа Браге (в последнем превосходные материалы для истории Смутного времени. Там же. 1840. Июль. С. 6). По отзыву профессора Соловьева, русские документы, хранящиеся в первом из этих архивов, образуют
Общее понятие о хронографах
483
четыре коллекции: Делагардиевскую, Брагепозскую, дипломатическую (XV—XVII столетий) и Царских грамот (ЖМНП. 1841. Март. С. 71; тут же донесение Я. И. Бередникова о приобретениях, совершенных г. Соловьевым в 1840 г., с. 56—66). Излишне было бы говорить о важности его находок. Рукопись Котошихина, при всех своих недостатках, проливает новый свет на Древнюю Русь, облегчает изучение ее не только в XVII, но и в предшествовавших веках, поясняет временники, восполняет односторонность государственных актов, составляет ключ к правильному их разумению и открывает многое, поныне таившееся во мраке. «Можно утвердительно сказать, что, кроме иностранных известий о России, по большей части наполненных ошибками или недосмотрами, в нашей литературе, до XVIII столетия преимущественно состоявшей из духовных творений, летописей и грамот, не имелось сочинения, которое в такой степени соединяло бы в себе достоинство истины с живостью повествования» (Предисловие Я. И. Бередникова к Котошихину. С. VII. Ср.: донесение П. М. Строева господину председателю комиссии: «Будучи знаком с этим периодом времени, т. е. царствованием Алексея Михайловича, по оставшимся делам московских приказов, особенно Посольского, я могу положительно заявить, что сия книга, т. е. записки Котошихина, сколько любопытна, столько же верна и даже очень верна в том, что касается государственного управления. Есть места истинно классические. Котошихин, как видно, был человек умный и писатель добросовестный. Лжи умышленной я нигде не заметил... Теперь будущим историкам остается пользоваться этою книгою, но они должны наперед запастись сведениями из дел московских архивов, без чего многие места останутся для них невразумительны». Там же. 1841. Июнь. С. 53). Иное оказалось по справкам князя М. А. Оболенского. В бумагах Польской Метрики, находящейся в Московском Главном архиве Министерства иностранных дел, он приискал письмо Котошихина к королю Иоанну Казимиру. Из сего письма открывается: 1) что сочинитель книги «О России в царствование Алексея Михайловича» назывался не Кошихин, а Котошихин. Да и в переводе этой рукописи на шведский язык означено: Cregori Carpofson Catossichin; 2) Котошихин был худой нравственности и предлагал свои услуги польскому королю переносом вестей и приготовлением военных орудий. Можно ли после сего верить невыгодным его отзывам о России? (Там же. 1843. Июнь. С. 73—77).
Надлежит также заметить, что в Швеции старинных документов, относящихся к эпохе междуцарствия, гораздо более чем у нас (Там же. 1840. Август. С. 17). Чтобы дополнить недостаток материалов для истории Смутного периода, необходимо списать все акты, хранящиеся в
484
Н. Л. Иванов
шведских библиотеках и архивах, или по крайней мере те, кои на русском языке. Мы приобрели бы чрез это столь же драгоценный сборник даовых исторических памятников, какой получило Остзейское дворянство для Ливонской истории в выписках из Кенигсбергского архива.
Сколько фактов доселе неизвестно нам, и как много открытий можем Мы еще сделать'1! Обогащаясь таковыми пособиями, Археографическая комиссия неутомимо разрабатывала источники отечественного дееписания, уцелевшие в подведомственных правительству хранилищах древней письменности. Главное ее внимание было обращено на Москву, где на-
а Вот образчик: в 1840 г. господин Соловьев нашел в Государственном Стокгольмском архиве коллекцию поныне не виденных никем документов. 11о ним оказывается, что в июне или в начале июля 1611 г. в московских полках возникла мысль предложить русскую корону шведскому принцу. Даже состоялся приговор о том. Тогда же и новгородцы заключили подобный договор с Делагарди пред вступлением шведов в Новгород. В конце сего года новгородское посольство отправилось в Стокгольм. В апреле 1612 г. в Новгороде получено известие о смерти Карла IX и о согласии Густава Адольфа дозволить брату своему Филиппу отправиться в Россию. Между тем новгородцы в июле 1612 г. приглашали Ярославскую думу участвовать с ними в избрании шведского королевича, на что она хотя и согласилась, но посылку уполномоченных отложила до приезда его в Новгород. 11о изгнании поляков из Москвы 11ожарский и 1 рубецкой писали новгородцам в ноябре 1612 г., что они так же готовы на то, однако предварительно требовали, чтобы постановлен был трактат об охранении московских жителей от шведских отрядов, появившихся в Бежецком и других уездах. Не знали только, когда Филипп прибудет в Россию; из Швеции не последовало никакого уведомления; это породило замешательство. В феврале 1613 г. |был] избран па престол Михаил Феодорович; Филипп поспешил в Выборг, куда и приехал 9 июля. Вскоре явились к нему новгородские послы. Филипп, недовольный подданством одних новгородцев, отвечал им, что он примет русскую корону не иначе как по желанию всего народа- Пока сие происходило, правительство Михаила начало уже действовать. Поход князя Трубецкого к Бронницам, движение Московской ’ рати на Мете и Ловоти, восстания в Гдове и 1 ихвине, народная неприязнь к шведам, обнаружившаяся в самом Новгороде, изменили шведскую политику. В начале 1614 г. Делагарди доносил Густаву Адольфу о сильных опасностях, угрожающих Швеции. 11ринц Филипп покинул Выборг и возвратился в Стокгольм. Эверт Горн, сменивший Делагарди в 1614 г., объявил новгородцам, что Густав Адольф по случаю отречения брата своего от русского престола намерен соединить Новгород с Швециею в виде особого княжества, под управлением одного из принцев королевского дома, и настаивал, чтобы новгородцы присягнули ему в верности. Ссылаясь иа присягу, данную Филиппу, новгородские сословия отвергли требования Горна и, чтобы выиграть время, испросили у него дозволение отправить в Москву паромное посольство для убеждения бояр признать царем королевича. Это было в 1615 г. Само собою разумеется, что в Москве с негодованием отринули столь неуместное предложение. Горн возобновил свои настояния, и новгородцы целовали крест Густаву Адольфу. Из челобитен, отысканных г. Соловьевым, вид-( по, что в 1611—1614 гг. они подавались в Новгородский приказ на имя Филиппа, а в . 1615—1616 гг. — на имя Густава Адольфа. Столбовский мир прекратил сии смуты
(1617). Нет нужды говорить, что все эти факты новы и важны для новгородской истории. Они, как справедливо заметил Я. И. Бередников, дополняют Карамзина и исправ-, ляют шведского историка Гейера (?КМН11. 1841. Март. С. 57—65).
Общее понятие о хронографах
485
ходится значительные запасы столбцов в архивах: Министерства иностранных дел, Вотчинном и Разрядном при Сенате, Государственном старых дел, Оружейной палаты и Артиллерийского депо (прежнего Пушкарского приказа). Архив Министерства иностранных дел содержит в себе трактаты, статейные списки и прочие посольские документы. В Вотчинном архиве находятся дела об отчинном и поместном управлении, весьма важном в системе старинного государственного быта. Тут материалы русского землеописания (в Писцовых книгах) и родословия дворянских фамилий'1. Актов в сем архиве с лишком 30 000. Древнейшие из них утратились в годину самозванцев, особенно в 1611— 1612 гт.; позднейшие же (с XVII в.) много потерпели в пожары 1626, 1741 и 1812 гг. Несмотря на это, наличное их количество еще так велико, что одними грамотами, примечательными в историческом отношении, можно, по словам г. Бередникова, наполнить до 10 томов... (ЖМНП. 1842. Ноябрь. С. 7). В Разрядном архиве хранятся списки военных и гражданских чинов, также бумаги о составе и порядке государственной службы, занимающие 7499 столбцов и более 2500 книг и тетрадей (Иванов П. Описание Государственного Разрядного архива. М., 1842). Здесь любопытны акты Московского стола об избрании царя Михаила Феодоровича и обильный запас грамот, касающихся царствования Алексея Михайловича. Государственный архив старых дел (учрежден в новое время) заключает в себе по большей части документы, поступившие туда из Коллегии экономии, заведовавшей монастырскими имениями. В этом архиве есть множество жалованных грамот монастырям в подлинниках, восходящих к XV столетию. В Оружейной палате имеются акты, относящиеся к дворцовому управлению, равно и к мануфактурам, фабрикам и ремеслам, состоявшим прежде в придворном ведении. Остаток архива Пушкарского приказа, заменявшего нынешние Инженерный и Артиллерийские департаменты, также ведомство генерал-фельдцеймейстера, помещен при Московском артиллерийском депо. В последних двух архивах дела преимущественно XVII в1’.
“ Господин Иванов, член Московского исторического общества и корреспондент Археографической комиссии, пользовался пособиями этого архива в своем сочинении «Систематическое обозрение поместных прав и обязанностей, в России существовавших» (М., 1836).
ьПо изысканиям почтенного Я. И. Бередникова, которыми я теперь руководствуюсь, о судьбе московских архивов известно следующее: они отчасти рас трачены и истреблены, а отчасти сгорели во время пребывания в Москве поляков 1611 —1612 гг. и в московский пожар 1626 г. Французы в 1812 г. довершили их уничтожение, так что ныне остается менее половины бумаг, составлявших архивы московских приказов в прежнюю пору, и тс не старее XVII столетия. Хартии XV и XVI вв. уцелели только в некоторых монастырях, кои, будучи ограждены каменными стенами и образуя род почти
486
Н. А. Иванов
Обзор этих архивов и снятие списков с находящихся в них документов Археографическая комиссия возложила на члена своего П. М. Строева, который с примерной ревностью исполнил сделанное ему поручение. Важнейшие открытия совершены им в Государственном архиве старых дел и в архиве Оружейной палаты. Акты, хранящиеся в первом, проливают яркий свет на патриаршее управление; во втором найдены г. Строевым Выходные книги. «Патриархи московские, — говорит он, — кроме обязанностей, сопряженных со званием глав духо-
военных укреплений, удачнее городов спаслись от неприятеля в Смутный период. Этим, говорит г. Бередников, объясняется, почему в гражданских архивах в наше время пет подлинных документов, предшествующих эпохе междуцарствия, и почему они сохранились в монастырях. 11о преобразовании 11стром Великим государственной администрации старинные акты, лежавшие в архивах без употребления, более и более исчезали от пожаров, невежества и нерадения, нередко неблагонамеренно. Я. И. Бередников замечает также, что Главный архив Министерства иностранных дел полнее прочих, хорошо приведен в порядок и сбережен. (В сем отношении заслуживают признательность Миллер, БантыпьКаменский, Малиновский и князь М, А. Оболенский. Можно утвердительно сказать, что ни один из русских архивов нс* был столько счастлив своими хранителями, как этот. Отрадно посмотреть па его устройство! Упо-минать ли уже о том, что в числе чиновников сего архива были и есть люди, оказавшие существенную пользу отечественной истории? Вменяю себе в обязанность засвидетельствовать здесь, что ныне, при просвещенном старании князя М. А. Оболенского, Главный архив находится в образцовом положении. Доведя внешнее его состояние до изящества, князь Оболенский, ревностнейший деятель на поприще русского бытописания, обратил особое внимание на соблюдение документов. Любители древности весьма много одолжены ему приготовлением верных списков с тех из них, которых коснулась порча времени. Когда-то увидим в печати прекрасные труды Миллера, Стрингера, Бантыш-Каменского и Малиновского, совершенно оконченные и хранящиеся в Главном архиве? С изданием их какой шаг вперед сделала бы история диплома тических отношений России!.,) В архивах Вотчинном, Разрядном и других ведомств при Правительствующем сенате помещены остатки бумаг московских приказов. Сюда же сложены акты некоторых мест, учрежденных и уничтоженных в первой половине XVIII столетия. Дела приказов подверглись утрате в 1611, 1612 и 1626 гг. В XVII в, там вовсе не имелось документов прежних царствований. В 1812 г. французы выкидали в Кремлевский ров столбцы XVII столетия, где они частию потерялись, частию же повредились от сырости. Монынес количество связок спасено и передано в Сенат. Бумаги Пушкарского приказа, находящиеся в Московском артиллерийском депо, отчасти стили. В 1840 г. господин Иванов представил Археографической комиссии «Записку о Московских Сенатских архивах» и несколько юридических актов, между коими примечательна для нас «Писцовая Казанская киша» (1566—1568), Она важна потому, что содержит в себе первую опись Казани, составленную через 16 лет но завоевании ее (ЖМН11. 1840. Апрель. С. 9—11). О Государственном архиве старых дел сообщил сведения 11. М. Строев, обозревавший его в течение 7 месяцев. 11о словам ученого археографа, в этом архиве до 70 000 актов, поступивших из упраздненной Коллегии экономии. Ими обеспечивалось обладание огромных имений архиерейских домов, монастырей, соборов и церквей. Наибольшая часть их принадлежит XVII в., особенно концу, довольно из XVI, сотни три-четыре из XV, древнее пет. Много под-
Общее понятие о хронографах
487
венства и блюстителей православия, имели в непосредственном заведовании так называемую Патриаршую область (собственную их епархию), доставлявшую финансовые средства к приличному содержанию патриаршего дома и двора, довольно многочисленного, особенно при последних патриархах. Сию область образовали: город Москва (исключая Кремль), Московский уезд, обнимавший несколько уездов, приписные к патриаршему дому монастыри с их имениями и множество приходов в разных епархиях, над коими местные архиереи лишались власти. Все, именовавшееся патриаршим, судилось в Москве, в доме патриарха, и, за изъятием вин уголовных, не подчинялось никакой местной расправе. Это происходило от тарханства, или тарханного права, общего в прежней России и, разумеется, вредного для государственного управления. Тарханы были: патриарх, архиереи, монастыри, князья, бояре — одним словом, все, кому удавалось получить царскую тарханную, или несудимую, грамоту. Некоторые были полные тарханы, другие зависели только от одного из московских приказов, означенного в их грамоте. Сию несудимость на месте видим по актам еще в XV в.; в XVI она умножилась, а в XVII кто и что не было отархане-но? Воеводам и расправе местной оставались лишь вины уголовные и черносошные (государевы) крестьяне. Даже и многие волости этих последних пользовались правом тарханным. Слишком легко представляются нам все неудобства в суде, в правеже долгов, в торговле, в промыслах и проч., когда вообразим пространство Московского государства в XVII столетии и на нем бесчисленных тарханов, кои, по их жалованным грамотам, обязывались являться в Москву только на один или два (очень редко на три) срока в году и искать и отвечать по делам и тяжбам многих месяцев. Сии сроки обыкновенно были зимние, пред большими праздниками, конечно, по удобству дорог и времени.
Линников, несравненно более списков. 11одобн<> архивам, уцелевшим в монастырях, сие собрание заключает в себя три главных разряда документов: 1) грамоты жалованные и тарханные на недвижимую собственность духовных, которые (до XVII в.) вымаливали их у государей почти на каждый лоскут земли и на все льготы от повинностей земских. До разгрома в междуцарствие этих грамот были многие десятки тысяч. В начале царствования Михаила Феодоровича их возобновили новыми, прописывая в одной содержание нескольких (иногда десятков до пяти) погибших. И теперь тех и других еще довольно в архивах: 2) выписки писцовые (преимущественно исхода XVII в.), то же, что нынешние межевые книги; 3) записи купчие, меновые, вкладные. списки судные (приговоры), кабалы и пр. Иерархическое и церковное стяжание увеличивалось и укреплялось ими, несмотря на указы царя Иоанна Васильевича Грозного и его преемников до 11етра Великого. Бумаги Государственного архива старых дел значительно пополнили каталоги владык и настоятелей монастырских, приготовляемые к изданию г. Строевым, потому что в сем же архиве хранятся документы Монастырского и Патриаршего приказов (ЖМН11. 1838. Май. С. 282—284).
488
Н. А. Иванов
Тогда московские приказы едва успевали в разбирательстве исков. А сколько тарханов не являлось в сроки, за которыми должно было посылать зазывные, ослушные и т. п. грамоты! В XVII в. не раз пытались ограничить тарханное право; но оно продолжалось и после Уложения, кажется до 1676 г., когда указом царским уничтожены все тарханные грамоты».
Это уничтожение, будучи чрезвычайно важным, не замечено историками. Между тем оно, как справедливо утверждает П. М. Строев, благоустройству России содействовало если не более, то нисколь-। ко не менее упразднения местничества. При обширных занятиях патриарху надлежало иметь при себе помощников. Сие обстоятельство послужило поводом к учреждению патриарших приказов, постепенно увеличившихся в исходе XVII столетия. То была самая блистательная пора патриаршества и вместе с этим очень хлопотливая, ибо преследовались расколы, обнаружившиеся в разных видах. «Сими приказами заведовали патриаршие бояре, или крестовые иеромонахи. Приказы разделялись на столы, имели дьяков, подьячих с приписью (столоначальников) и подьячих старых и молодых. Дела вершились так же, как и в царских приказах. Патриарх бил челом государю, посылал памяти в приказы царские, указывал местам и лицам, ему подведомственным, давал жалованные грамоты дворянам и крестьянам своего дома. Патриарших приказов было четыре. Первый — Духовный, где судились преступления против православия, разбирались дела совести, степени родства при браках. Ведал им один из крестовых иеромонахов. Второй — Казенный, в ведении казначея. Сюда поступали все дани с церквей, священнослужителей и причетников, оброки с крестьян и земель, с соляных и рыбных промыслов, печатные пошлины с грамот. Расходы производились по указам патриарха. Остатки обращались из домовой казны в келейную, которой распоряжался сам патриарх. По кончине его она издерживалась на постройки церквей, вклады и милостыни. Третий -— Дворцовый, в заведовании дворецкого, на попечении коего лежали постройки и продовольствие патриаршего дома и двора, надзор за исправным доставлением припасов из домовых сел и заведений, за служителями и рабочими. Четвертый — [Патриарший] Разряд, в ведомстве патриаршего боярина. В военное время дворяне и дети боярские патриаршего дома несли обязанности службы наравне с царскими. Патриарх наделял их поместьями и отчинами. Имения домовые и приписных монастырей ставили известное число людей даточных. Следовательно, действия Патриаршего разряда были одинаковыми с царским. Дела тяжебные входили также в эти четыре приказа». Господин Строев нигде не отыскал следов особого приказа Судного.
Общее понятие о хронографах
489
Иначе и быть не могло: все решалось слоном патриарха, без апелляции; только вины уголовные отдавались царским приказам. Самые иски посторонних лиц на патриарших людей предоставлены были, по тарханным грамотам, разбирательству патриарха или его приказов. «По кончине Адриана (1700) Петр Великий повелел боярину Мусину-Пушкину ведать приказы патриаршие (кроме Духовною) и Монастырский. Духовный приказ находился в ведении блюстителя патриаршего престола Стефана Яворского. Состав патриаршего дома и двора подвергся тогда изменению; однако же порядок дел в приказах и экономический остался старый, даже к бумагам прикладывали печать последнего патриарха почти до 1721 г. Доходы были те же, расходовали их иначе: в Шведскую войну большая часть их поступила на государственные издержки. В 1721 г. учрежден Духовный коллегиум, вскоре переименованный в Святейший правительствующий синод. Область патриаршая названа Синодальной. Экономическое управление удержалось без перемены. Приказы Казенный и Дворцовый продолжали существовать ДО 1739 г. на прежнем основании, только подчинялись Экономическому управлению Синодальной области в Москве, составленному из одних светских членов. Но Патриаршего разряда не видим уже в конце XVIII в.; конечно, он уничтожился при преобразовании военной части Петром Великим. Патриаршие дворяне и дети боярские приобрели впоследствии дворянское звание. При императрице Елизавете Петровне, с учреждением новых епархий, церкви Синодальной области перешли в ведомство местных архиереев. Для управления же всеми вообще монастырскими и церковными имуществами заведена (около 1740 г.) Коллегия экономии, которую неоднократно изменяли в ее организации. Потом и ее упразднили. Таким образом, дела двух патриарших приказов, Казенного и Дворцового, равно и приказа Монастырского, сперва были переданы в Управление Синодальной области, после в Коллегию экономии, наконец, в 1787 г. в Государственный архив старых дел при Московском Сенате.
Бумаги патриаршего Духовного приказа должны находиться в архиве Московской Консистории. Документов Патриаршего разряда не видно нигде в Московских архивах; вероятно, они погибли в пожаре 1737 г. В ту пору утратились и многие акты приказов Казенного и Дворцового. Уцелевшие снова подверглись гибели в 1812 г. (Французы, чтобы очистить полки для своих поклаж, выкидали десятки тысяч связок в Кремлевский ров, ныне заваленный.) Все сии бумаги (т. е. патриарших приказов Казенного и Дворцового, приказа Монастырского, Управления Синодальной области и Коллегия экономии) образуют в Государственном архиве одно отделение под названием: дела
490
Н. Л. Иванов
Коллегии экономии. В нем число номеров, т. е. книг, тетрадей, столб-цев, доходит до 100 000. Из них древнее и важнее — собрание (до 17 000) подлинников и старинных списков жалованных и тарханных грамот, писцовых выписей и разного рода актов, обеспечивавших недвижимую собственность духовенства и церкви. Не менее примечательны приходно-расходные книги (до 500) Патриаршего и потом Синодального Казенного приказа, с 1624 по 1739 г. Старые дела патриарших приказов до 1701 г. почти все утрачены. С того времени по 1739 г. осталось: Казенного приказа до 6000, Дворцового более 15 000, Управления Синодальной области слишком 20 000, Монастырского приказа до 6000. По открытии в Москве Синодальной канцелярии (около 1731 г.), переименованной после в Контору, из патриарших приказов отделились туда некоторые предметы их занятий». (ЖМНП. 1841. Февраль. С. 48—55).
В Оружейной палате г. Строев нашел 1318 рукописных книг. «До 1812 г. их было гораздо более. Все они принадлежали собственно царскому казначейству и мастерским дворцовым палатам. Самые любопытные из этих книг суть так называемые Выходные. Главное содержание их: ежедневная записка платья, какое надевал царь. Они чрезвычайно важны в отношении хронологическом, представляя верные числа событий государственных, церковных, дворцовых, московских. Из них виден также этикет и обычаи двора при приеме послов, в церковных и других празднествах и, особенно, частная жизнь царей, чего не показывают нам летописи, грамоты и другие источники сего рода. Для топографии Москвы они равно необходимы. В числе церковных торжеств XVII столетия является по Выходным книгам действие Страшного суда, совершавшееся всенародно, на площади, против нынешней Ивановской гауптвахты. Пред поставлением в архиереи царю подносили богатые дары, несообразные с доходами их епархий, еще менее с собственными; но эти дары, дня за два до хиротонии, отпускались им из казны царской. Сей секрет открывают Расходные книги двора. У царицы было особое отделение во дворце, своя Золотая палата. На другой или на третий день родин царь принимал в ее передней патриарха, владык, бояр, чиновников, даже торговых мужиков, приходивших с поздравлением и дарами. У царицы бывали приватные собрания на Маслянице и в иные праздники из боярынь, куда никто, кроме царя, не имел доступа. Из разных мест Выходных и Расходных дворцовых книг усматриваем увеселения при дворе, свадебные потехи, травлю зверей и прочее.,. Царю Алексею Михайловичу пускали кровь из руки не ланцетом, а пробивал жилу сокол, к тому приученный... До на
Общее понятие о хронографах
491
шествия французов в 1812 г. существовали все Выходные книги царей: Михаила Феодоровича, Алексея Михайловича, Феодора, Иоанна и Петра Алексеевичей. Теперь их пятнадцать; следующих годов отрывки 7141, 7142 и 7145; полные 7146—7162, 7168—7180, 7182—7189; остальные пропали без вести. Расходных книг дома Романовых в Оружейной палате множество». П. М. Строев предположил издать Выходные книги вполне, из Расходных же некоторые выписки. Это издание будет состоять из 4 томов. Издержки печатания принял на себя московский почетный гражданин И. Н. Царский. ([ЖМНП. 1841. Февраль]. С. 45—47). При таком обилии материалов, постоянно увеличивающемся присылками документов из губернских и уездных архивов, комиссия определила приготовить дополнения к историческим и юридическим актам (Там же. 1839. Май. С. 69; 1842. Май. С. 36). Частные лица не переставали также споспешествовать ее видам. (Здесь надлежит упомянуть о просвещенном содействии г-жи Карамзиной и графа Мусина-Пушкина.) Вместе с этим Археографическая комиссия признала нужным напечатать собрание подобных актов на западно-русском наречии, с присовокуплением выписок из Литовской Метрикиа.
а Господин Муханов сообщает о ней следующее известие: «Литовскою Метрикою называется собрание нескольких десятков рукописных книг, содержащих в себе государственные акты Великого княжества Литовского с 1368 г. до той эпохи, когда сие княжество совершенно слилось с королевством 11ольским. Метрика Литовская писана, как и самые акты (за исключением весьма немногих латинских), по-русски. 11ольский король Станислав, увидев, что Метрика (особенно некоторые части ее, 400-летние) пришла в ветхость от большого употребления и частых перевозок, нашел необходимым для сохранения важных актов, снять с них точную копию, что и исполнено нарочно для этого составленною комис-сиею, под главным распоряжением секретаря Непрестанного Совета по экспедиции Русских дел Антония Корвина-Коссаковского. Оригинальная Метрика, как я уже сказал, написана по-русски, русскими буквами; в копии же велено русские буквы заменить латинскими, с сохранением, впрочем, русского выговора. Занятия комиссии начались в 1777 г., продолжались несколько лет; но акты не все были списаны, если не ошибаюсь; жаль также, что некоторые, самые древние списаны не вполне, а сокращенно; иные только упомянуты, с приложением вкратце содержания их. В 1795 г. оришналъная Метрика перевезена в Сацкт-11етер6ург; копия же, взятая прусским правительством, находилась до 1807 г. в Берлине, откуда после Тильзитского мира возвращена в Варшаву, сохраняется до сего времени в так называемом Коронном архиве и состоит из 29 огромных томов infolio. Каждый том разделен на несколько книг» (Сборник. С. XXVI). Господин Муханов заимствовал из нее небольшое число документов. В 1838 г. Археографическая комиссия получила дозволение пользоваться оригинальною Метрикою, находящеюся при 11ра-вительствующем Сенате (ЖМНП. 1838. Сентябрь. С. 640—641). Замечателен отзыв о ней отца протоиерея Григоровича. «Материалы Литовской Метрики, в отношении к Литве и сопредельным с нею областям, — говорит он, — представляют обширную и живую картину народного быта и потребностей, силы и ослабления этих с тран, также внешних их дел с 11олыпею, Россиею и татарскими ордами» ( Гам же. 1838. Ноябрь. С. 379—381).
492
Н. Л. Иванов
Источников сего разряда имеется достаточное количество. Они по большей части, одинаких форм с русскими и объемлют то же пространство времени, с XV по XVIII в. (ЖМНП. 1839. Май. С. 69; 1840. Февраль. С. 32; 1842. Ноябрь. С. 5—6. Сверх пользы в историко-юридическом смысле этот сборник объяснит единство происхождения древнего русского права и доставит возможность сравнить основные начала его с законодательством других славянских народов.) Сей обширный труд поручен комиссией глубокому знатоку предмета отцу протоиерею Григоровичу, известному издателю Белорусского архива. Еще в 1838 г., по ходатайству господина министра народного просвещения, Виленский капитул дозволил канонику Гербурту осмотреть Епархиальный и Капи-тульный архивы и снять для Археографической комиссии списки с хранящихся там документов (Там же. 1838. Сентябрь. С. 640; ср.: донесение отца протоиерея Григоровича. Гам же. 1838. Ноябрь. С. 378—379).
В 1842 г. государь император высочайше повелеть соизволил: 1) учредить при Виленском губернском Статистическом комитете временную комиссию для разбора архива Литовского трибунала и 2) вменить ей в обязанность, по рассмотрении дел и актов Трибунального архива, выписать из них все документы, заслуживающие в историческом отношении внимание и любопытство. Эта комиссия долженствовала передавать их в Археографическую, от которой впоследствии будет зависеть издание тех материалов, кои она почтет важнейшими3. Уже в 1840 г., г. министр статс-секретарь Царства Польского сообщил господину министру народного просвещения опись старинным дипломам и актам Главного архива Царства (Там же. 1840. Апрель. С. 18). Тогда же П. М. Строев представил комиссии весьма интересные документы касательно истории литовской иерархии, извлеченные им из сборника XVI в., принадлежащего московскому почетному гражданину И. Н. Царскому (ср.: отзыв о них Я. И. Бередникова. Там же. С. 19). В 1839 г. господин профессор Данилович изъявил ей готовность заняться изданием Литовского Статута 1529 г. (Там же. 1839. Март.
“Срок существования Виленской временной комиссии был определен на один год. Членами ее назначены: господа Марциповский, Нарбут и Корсакевич. Археографическая комиссия предложила им: 1) извлекать из архива Литовского трибунала, для печатания, все тс акты, кои касаются законодательства, управления и замечательнейших событий Литовского княжества; 2) при списывании подлинников преимущественно обращать внимание на документы XV и XVI столетий, как ближайшие к той поре, когда в Западном крае наиболее проявлялась русская самобытность, независимо от позднейшего влияния Польши; 3) в снятии списков руководствоваться, для образца, «Актами Археографической экспедиции», изданными в 1836 г.; 4) по мере накопления копий пересылать их в Археографическую комиссию (ЖМНП. 1842. Ноябрь. С. 9—11).
Общее понятие о хронографах
493
с. 104—105; Май. С. 67.) Не ограничиваясь сими многосложными предприятиями, Археографическая комиссия обратила свою деятельность на собрание и печатание актов, относящихся к России, на иностранных языках. Главным редактором по этой части назначен А. X. Востоков, которого разносторонняя и основательная ученость служит верным ручательством в успехе сего необходимого начинания*.
а Груды, подъятые комиссиею при отыскивании материалов этого рода, заслуживают полную признательность просвещенных любителей отечественной истории. Попытаемся здесь, хотя вкратце, исчислить их. В 1837 г, она поручила г. Неверову осмотреть библиотеки и архивы в Любеке, Гамбурге, Берлине и Дрездене (ЖМН11. 1837. Апрель. С. 108 —110. Ср, его донесение. Там же. Сентябрь, С. 559—562: «Доступ в Государственный Ганзейский архив (в Любеке) весьма затруднителен, да и самый архив находится в запутанном состоянии... Все любопытное в нем исчерпано уже ганзейскими историками. 11ритом г. Адеркас, по желанию покойного канцлера графа Румянцева, получил многие документы, касающиеся России,.. Гамбургский архив небогат любопытными для нас источниками. Большая часть грамот, хранящихся там, суть опасные, данные проезжавшим чрез ганзейские города нашим послам к западноевропейским государям. Особенно важной показалась мне инструкция ганзейских городов посланнику их в Москве относительно торговли с Россией и восстановлением Ганзейско-Новгородской конторы в Новгороде, 1603 г. ... В Вольфенбюттельской библиотеке, имеющей около 10 000 рукописей, пет ни одной, которая содержала бы в себе что-нибудь о России или была бы писана на каком-либо из славянских наречий» <...> В Берлинском государственном архиве г. Неверов снял копию с грамоты великого князя Василия Иоанновича). Тогда же г. Ctnpoee-младший обозрел Королевское книгохранилище в Париже (Там же. 1837. Ноябрь. С. 411—416: «Все славянское богатство Королевской библиотеки состоит из двух рукописей: Славянской грамматики, писанной на латинском языке, и Чешского манускрипта богословского содержания... Что же касается до актов, относящихся к русской истории, на французском и латинском языках, кои хранятся в сей библиотеке, то все они напечатаны г. 11ари в его: La Chronique de Nestor, traduite en franais81».,. 1 Iotom г. Строев ездил в Реймс, чтобы взглянуть па Славянское Евангелие, на котором присягали, при короновании своем, короли французские. Эта рукопись известна во Франции под названием: «Text de Sacre»82 (см.: описание ее: Гам же. С. 413—415). В 1838 г. господин Строев осмотрел Королевскую библиотеку в Берлине ( 1 ам же. 1838. Июнь. С. 559—567. I ам он нашел: историю о царстве Казанском, о походах князей московских на Казань и взятие ее (начала или половины XVII в.); историю завоевания Сибирского царства и описание его (конца XVII столетия; приложено подробное и точное повествование о Китае); описание Китая (исхода XVII в.); несколько богословских и богослужебных рукописных книг; 20 польских манускриптов (в числе их Литовский Статут Сигизмунда III, 1595 г.). «Берлинская библиотека имеет порядочное собрание старопечатных книг наших»). В сем же году г. Строев посетил Дрезден, 1 Ipary, Вену, Инсбрук, Мюнхен, Кенигсберг и Ригу (Там же. 1838. Ноябрь. С. 371—375, 391—398; 1839. Март. С. 133—137). В Дрездене он видел Казанский летописец (второй половины XVII столетия). В Вене г. Лделунг. секретарь русского посольства, сказывал ему, что оно, по просьбе отца его, исходатайствовало у князя Меттерниха дозволение списать хранящиеся в тамошнем государственном архиве исторические документы, касающиеся сношений с Россиею. Кенигсбергский тайный архив принадлежал некогда немецкому ордену. Господин Строев справедливо утверждает,
494
Н. Л. Иванов
что его можно назвать одним из главных хранилищ актов, относящихся к истории североевропейских государств. 11оэ'1х>му сей архив был почти всегдашним поприщем исследований немецких и польских ученых. Дворянство Остзейских губерний составило здесь для своей истории многотомное собрание драгоценных документов. Эта работа, под высоким покровительством императора Александра, продолжалась с 1809 по 1816 г. Выписанные акты на ходится ныне в доме Рижского дворянского общества. 11о-ляки около 1829 г. пытались извлечь из Кенигсбергского архива подобное же собрание документов, касающихся польской истории. Окончательное исполнение сего предприятия приостановлено мятежом 1831 г.; приготовленные списки актов отчасти поступили, вместе с пулавскими бумагами, в Санкт-11етсрбургскую публичную библиотеку, отчасти утратились, иные вывезены в Австрийскую I алицию. В 1838 г. господин I ургенев представил каталог материалов Кенигсбергского тайного архива, важных для русской истории. По высочайшему повелению, он рассмотрен господином академиком Кругом (ЖМНП. 1838. Май. С. 281). Господин Строев, в проезд свой чрез Кенигсберг, обратил особенное внимание на документы, означенные в каталоге г. Тургенева. Некоторые из них списаны им. Но как печатание государственных грамот приняла на себя бывшая Российская академия, то копии, сообщенные г. Строевым, и переданы в ее распоряжение). В 1838 г. господин Бурмейстер открыл в Висмарском архиве два акта 1422 г,, объясняющие связь русских с Ганзой (1 ам же;, 1828. Ноябрь. С. 383). Тогда же г. Шлёцер. русский генеральный консул в Любеке, доставил комиссии записку о материалах тамошнего архива, касательно торговли Новгорода с Любеком (Там же; ср.: 1838. Май. С. 285). В ту же пору барон Мсйендорф, русский посланник при Штут-тгарте, прислал лифляпдекому дворянству опись документов, относящихся к ливонской истории и хранящихся в Штутггартском архиве. Оно препроводило ее г. Напьсрскому, который копию с нее изготовил для Археографической комиссии ( I ам же. 1838. Ноябрь. С. 375; 'Гам же. 1839. Март. С. 105, особенно 141, где помещено донесение г. Устрялова: «Каталог Штуттгартского архива состоит из трех отделений. 11ервые два содержат в себе акты о делах Ливонского ордена; в третьем заключаются Посольские наказы, письма, отписки, ио случаю ходатайства германского императора и 1 евтонско-го ордена об освобождении ливонского гермейстера Фюрстенберга из московского плена. Число всех документов простирается до 150. Они должны пояснить положение Московского двора в достопамятную эпоху опалы Сильвестра и Адашева». Комиссия определила приобрести сию коллекцию вполне). В 1837 г. господин Мацеевский, известный сочинитель «Истории законодательств славянских», совершил поездку в Галицию, обильную многими еще не разработанными историческими источниками. Он обозрел как в самом Львове, так и по всей Галиции, знатнейшие библиотеки и архивы. ( Гам же. 1837. Октябрь. С. 246—250. Около Санока, в горах, лежит монастырь Спасителя, основанный в первые времена христианства. Гут находились весьма любопытные материалы относительно русской истории. В Львове примечательна библиотека Оссолипских. Кроме ее важны: архив Валахской церкви и библиотека греко-униатского монастыря. Смотритель первого, г. Зурбжицкий, печатал тогда «Историю червенной Руси до XVI в.». Во второй — значительные пособия для русской истории). Археографическая комиссия, приняв в уважение донесение Я. И. Бередникова, что в библиотеках и архивах, галицких, большой запас официальных актов касательно Юго-Западной Руси и что познания г. Мацеевского могут принес ти ей пользу в этом отношении, избрала его в 1838 г. своим корреспондентом (1 ам же. 1838. С. 643—645). В то же время она предложила г. Мацеевскому уведомить ее о числе и местах хранилищ древних рукописей в Галиции, к какой эпохе они принадлежат и нельзя ли ожидать выгодных результатов для истории России от приведения их в гласность. На сии вопросы г. Ма-
Общее понятие о хронографах
495
цеевский отвечал: «В Австрийской Галиции имеются очень богатые собрания из манускриптов у многих частных лиц, в духовных учебных заведениях, в публичных библиотеках и в архивах присутственных мест. Частные владельцы таких коллекций суть: граф Ян Тарковский в Дикове, близ I арнова, граф 11авликовский в Медице, близ Пе-ремьнпля, и граф Дзедушицкий в Сокале, недалеко от Львова. Архивы духовных учебных заведений: в 11еремышле при епископских кафедрах грекупитской и римско-католической; в Львове при Базилияиском монастыре, при епископских кафедрах грекупит-ской, римско-католической и армянской, при Львовском Ставропигиальном монастыре и при еврейской синагоге. Замечательнейшие библиотеки: учебного заведения графов Оссолинских и Львовского университета. Из архивов присутственных мест достойны особенного внимания: Львовского магистрата и Главный архив Галиции и Лодомирии в Бернардинском монастыре. У графа 11авликовского находятся письменные памятники XI и последующих столетий. В духовных училищах, также в Львовских и Перемышль-ских библиотеках, я успел отыскать несколько документов ХШ и XIV вв., касающихся истории Руси и 11ольши, и ныне (в 1838 г.) занимаюсь приготовлением их к изданию. Но есть ли в этих библиотеках рукописи древнейшие, я не могу осведомиться как по краткому пребыванию моему в Львове, так и по недостатку нужных для того способов. Относительно же позднейших грамот надлежит сказать, что их (наиболее XV, XVI и XVII вв.) значительное число в учебном заведении графов Оссолинских и в Львовском „Ставропигиальном монастыре. Мне также не удалось сделать исследований в Главном архиве Галиции и Лодомирии; для входа туда потребно дозволение венской придворной канцелярии. В предисловии к сочинению, которое печатается мною, упомянуто будет, сколь полезны для истории Древней Руси материалы, хранящиеся в архивах Галиции. Будучи близкой к Киеву, она обладает письменными источниками, могущими уяснить происшествия Западной Руси, без предварительного изучения коих трудно узнать и историю Руси Восточной. А как все славянское, несмотря на различные препятствия, издревле соединялось тесным союзом между собой, то рассмотрение означенных источников было бы важно нс только для Русской и 11ольской, но и для всей Славянской истории» (ЖМНП. 1838. Ноябрь. С. 388—390). В 1839 г. господин Шевырев сообщил Археографической комиссии очень любопытные сведения о славянских манускриптах Ватиканского книгохранилища ( 1 ам же. 1839. Май. С. 103—120). «Ватиканская библиотека заключает в себе около 30 000 печатных книг и около 24 000 рукописей. В числе последних считается славянских 19. Описание их первоначально составил, в прошедшем веке, библиотекарь Ватикана Лссемапи; но самое позднейшее и исправнейшее сделал в 1820 г. по просьбе библиотекаря, теперь кардинала Анджело Майо, известный профессор Виленский Михаил Бобровский». Укажу па примечательнейшие славянские манускрипты. 11од № 1 летопись царей Далмации и Кроации, начиная с 538 до 1079 г., безымянного автора, на древнейшем далматском наречии». Господин Шевырев предполагает, что сочинитель жил в XI столетии и может быть признан современником нашего Нестора. 11од №2 — славянский перевод греческой летописи Константина Мапассии. По мнению г. Шевырева, эта рукопись относится к 1369 г. «Хроника Мапассии написана греческими стихами, в стиле витиеватом византийском; простирается от создания мира до царствования Никифора Ботопиата... 11еревод сделан на словено-церковном языке. Витийство и пышность форм подлинника в нем ярко отразились... Миниатюры, коими украшен манускрипт, не отличаются изяществом, но сохранили свежесть красок и особенно занимательны тем, что дают понятие о костюме болгарском и греческом XIV в. <...> Переводчик прибавил от себя к тексту летописи некоторые замечания о происшествиях из болгарской истории, современных событиям, рассказываемым Константином Манассией. Сюда вошли также и иные происшествия из истории русской постольку, поскольку она связана с болгарской. Это еще более утверждает нас в том
496
Н. Л. Иванов
убеждении, что летописи наши согласны с летописями всех тех народов, с коими Русь находилась в сношениях». Господин Шевырев выписал прибавления переводчика. В заключение он присовокупляет: «Говорят, что вся сия рукопись была переписана для графа Н. 11. Румянцева и к нему отправлена еще при жизни его». Ср.: письмо господина профессора 11огодина к господину министру народного просвещения (ЖМН11. 1839. Сентябрь. С. 35—37). Господин 11огодин рассматривал перевод Ма-пасии. По его словам, русских вставок весьма мало. Важен следующий отзыв, произнесенный им. «Константин Манассия, не упоминая о Руси, представляет ясный пример, как византийцы пропускали события. Болгарский переводчик поступает так же, повествуя о Святославе и умалчивая об Игоре, о котором, судя по Нестору и летописи Георгия Амартола, рассказывали его соотечественники. Итак, должно ли нам удивляться, что поныне не открыто греческого известия об Олеге?» В 1842 г. господин Чертков напечатал свои разыскания «О переводе Манассийной летописи на славянский язык по двум спискам — Ватиканскому и Патриаршей библиотеки, с очерком истории болгар». 11од № 12 одна из драгоценнейших славянских рукописей Ватикана касательно русской истории: это — Сборник, писанный в XVI столетии, как видно по языку, в Западной России. Между прочими статьями в нем помещены: 1) о соборе Флорентийском и што се дссло по нем. И об Исидоре митрополите. Взято с хроник Московских; 2) история о листрикийском. т. е. о разбойническом Фер-рарьском або Флоренском Синоде, вкратце правдиве списанная. «Сие прелюбопытное сочинение написано защитниками нашего вероисповедания чрезвычайно сильно и убедительно. 11о языку, изобилующему полонизмами и латинизмами, заметно, что оно писано в западных областях России, надобно думать в остроге, как юго-западном центре русского православия. Оно содержит подробное описание Флорентийского собора, особенно всех прений, па нем происходивших, и в нем приведены все возможные тексты из Ветхого и Нового Завета и Св. Отцов в пользу главных догматов нашей церкви. Кроме того, находим много новых исторических подробностей, которые неизвестны были Карамзину. Например, здесь говорится, что Исидор был родом словак, что он подослан был к патриарху константинопольскому Иосифу с письмом от папы Евгения IV с тем, чтобы он посадил его на митрополию русскую; что Исидор впоследствии умер в Риме от отравы. Об русских, кои стояли твердо на Флорентийском соборе, сказано, что они не подписали условий и долженствовали бежать; что за ними послана была погоня; некоторые из них были пойманы и побиты». Господин Шевырев уведомляет также, что в каталоге Бобровского не значится еще манускрипт, имеющий заглавие: Оборона собору Флорентийского осмого против фальшиво недавно од противников ягоды быданному сочинению, в Вильне, року 1604 г. Он писан отступниками греко-российской церкви. К нему приложены два латинских послания к папам 11ию IV и Сиксту V, сочиненные ими же. В 1838 г. господин Ващенко доставил комиссии опись 132 списков сербских грамот, кои найдены им в Белграде и коих подлинники хранятся в Рагузе (Там же. 1838. Октябрь. С. 143—144). В 1842 г. господином Менцов осмотрел библиотеки Мюнхена. Рима и Неаполя. В Неаполитанском Бурбонском книгохранилище он открыл грамоту I lerpa Великого к папе Клименту XI 1707 г. с ответом на нее последнего (Ibid. 1842. Автуст. С. 35). В тамошней Бран-качианской библиотеке аббат 11аоло Гарцилли указал ему на одну редкую рукопись XV или начала XVI столетия на итальянском языке, касающуюся России (I ам же. С. 36). В 1845 г. корреспондент Археографической комиссии Шафарик сообщил ей выписку из кодекса XVI в., принадлежавшего библиотеке графа Твардовского в Галиции. Эта выписка признана замечательною по отношению к новгородской истории. Комиссия положила напечатать ее в дополнениях к историческим актам (ЖМНП. 1843. Май. С. 36—37).
Общее понятие о хронографах
497
В конце 1839 г. по высочайшему повелению переданы комиссии представленные господином Тургеневым:
а) 4 тома извлеченных из Ватиканской библиотеки актов, относящихся к России, начиная с 1074 г. В этих томах, состоящих более нежели из 400 списков, заключаются материалы для истории православной церкви в Западной Руси, сведения о действиях Римского двора ко введению христианства в Ливонию, к распространению латинской веры в Литве и к водворению ее в самой России и проч. Всего важнее из них документы, поясняющие эпоху самозванцев;
Ь) выписки из той же библиотеки, сделанные аббатом Альбертранди по приказанию польского короля Станислава Понятовского для историка Нарушевича;
с) список рукописи, находящейся в Туринской Королевской библиотеке, о путешествии в Москву патриарха Иеремии, который поставил в ней первого всероссийского патриарха;
с!) выписки из коллекции Дюпюи (в Парижской Королевской библиотеке), содержащей в себе акты с 1568 по 1650 г. касательно истории России, Украины и войн Польши с Турциею;
е) Выписки из английских архивов.
Государь император соизволил повелеть, чтобы Археографическая комиссия немедленно занялась разбором всех сих актов и приступила к изданию их в свет. (Донесение его императорскому величеству господина министра народного просвещения о трудах комиссии в 1839 г. (ЖМНП. 1840. Февраль. С. 35—36.)
В 1841 г. комиссия напечатала: Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек д. ст. сов. А. П. Тургеневым. Т. 1. Выписки из Ватиканского тайного архива и из других Римских библиотек и архивов с 1075 по 1584 г. Собранные здесь документы являют непрерывный ряд свидетельств, доказывающих ст[)емление пап к укоренению своей власти на востоке и севере Европы. Они заключают в себе сношения Рима с Южною Русью, Ливо-ниею, Литвою, великими князьями владимирскими и московскими. Особенно примечательны письма Иннокентия IV к князю Даниилу Галицкому и брату его Васильку Владимирскому, которых он называет королями и почитает исповедующими веру латинскую. Связи с Ливониею касаются не только обращения тамошних язычников в христианство, но и распространения латинства в Северо-Западной Руси. В отношении к Литве достойны замечания письма к Гедимину, именуемому в них королем Русским, к королю Владиславу Ягайло и к великому князю Витовту, намекающие на тогдашнее сближение их с Новгородом и Псковом. Наконец, в сношениях собственно с Восточною Русью замечательны письма к ве
498
Н. Л. Иванов
ликому князю Георгию Всеволодовичу с приглашением принять латинские обычаи и обряды вместо греческих и русских; к св. Александру Невскому; к митрополиту Исидору о назначении его легатом в Россию; к великому князю Василию Ианновичу с убеждением подчиниться Римской церкви и с предложением прислать послов на собор Триентский. К числу не менее любопытных актов принадлежит также: наставление, данное Римским двором Герберштейну; инструкция иезуиту Поссевину; документ касательно Шлиггена, коему в XJV в. поручено было приискивать в Германии ученых и ремесленников для водворения в России (Предисловие. С. V—IX; ср.-. ЖМНП. 1841. Август. С. 50—51). В 1842 г. вышел второй том этого чрезвычайно важного сборника, объемлющий время с 1584 по 1719 г. В нем заключаются: а) выписки из Ватиканского тайного архива и из прочих римских библиотек и архивов; Ь) прибавление, содержащее в себе документы, относящиеся до других славянских земель (1231—1308); и с) акты, заимствованные из архивов и библиотек Англии и Франции (1557—1679). Примечательнейшие материалы, помещенные в сем томе: известие цесарского посла Николая Варкоча о проживании его при дворе царя Феодора Иоанновича; сношения с Римом первого Лжедмитрия; дневник польских посланников Олесницкого и Гонсевского о путешествии и пребывании в Москве, о смерти Лжедмитрия и содержании их в заключении; дневник о событиях при Лжедмитрии ,И Шуйском, писанный безымянным очевидцем. Из позднейших памятников любопытны 23 письма Урбана VIII, 1645 г., к знатнейшим особам в Польше с целию утвердить Унию в Западной Руси. Переписка римского двора, следует ли московского государя титуловать царем, рассуждения аббата Гради о народах славянского племени и описание Московии, посвященное кардиналам Распони и Альтиери, доказывают, с каким вниманием римские дипломаты смотрели на славян и русских в конце XVII в. В начале XVIII столетия Парижская Нунциатура деятельно переписывалась с Ватиканом по поводу приезда Петра Великого во Францию, почитая преобразование России благоприятным случаем к укоренению в ней католицизма. В прибавлении, кроме папских грамот, находятся документы о связях России с Англиею при царях Иоанне Грозном, Феодоре Иоанновиче и Борисе Годунове (Предисловие. С. V—VII). В 1838 г. господин 7ургенев снял копию с каталога манускриптов Кенигсбергского архива. По высочайшему повелению Академия наук рассмотрение ее возложила на господина академика Круга (ЖМНП. 1838. Май. С. 281). Еще в 1839 г. Археографическая комиссия постановила, по напечатании актов, собранных г. Тургеневым, издать другие материалы на иностранных языках, имеющиеся в ее распоряжении. Господин Востоков намеревался тогда же приступить к этому делу, начавши его с
Общее понятие о хронографах
499
документов, доставленных из конфискованного поместья князя Сапеги и пожертвованных г. Миткевичем. Комиссия отсрочила исполнение сего плана до той поры, когда все коллекции этого разряда будут приведены в известность (ЖМНП. 1840. Февраль. С. 49—50).
По закрытии Виленского университета, рукописи, принадлежавшие тамошней библиотеке, переданы в Археографическую комиссию. В их числе состоят десять томов Догелева Codex diplomaticus regni Po/oniae83. Из них четыре касаются России, именно — во втором Moscua, в третьем Gens Cosacorum, в шестом Lithuania, Russia, в восьмом Livonia, Esthonia^. Уже прежде предполагалось напечатать сей Сборник вполне, в 8 томах; между тем доселе изданы только первый, четвертый и пятый, кои, однако ж, весьма редки. В 1842 г. господин Востоков испрашивал разрешения комиссии: готовить ли к печатанию все тома этого собрания исторических актов или ограничиться теми, которые исключительно относятся к России. Археографическая комиссия поручила ему предварительно сообщить мнение о сем издании. Господин Востоков, по подробнейшем рассмотрении этого предмета, отозвался, что, оставляя покамест напечатанные тома, надобно приняться за второй, содержащий в себе сношения Польши с Россиею, Запорожьем, Крымом, Турциею, Швециею и прочее, а потом за третий, в коем помещены Литва, Молдавия, Русь, Подолия и пр. <...> По окончании сих томов можно будет издать другие. При этом г. Востоков заметил, что документы, касающиеся России, в Догелевом сборнике начинаются 1470, прекращаются 1745 годом. Далее находятся акты, относящиеся до войска Запорожского 1649—1671 гг. до татар 1340— 1667, до турок 1402—1742, до Польши и Швеции 1526—1741 гг. Статьи писаны большею частию на латинском, многие на польском, некоторые на русском языке латинскими буквами; есть также на немецком и французском. Комиссия, не имея суммы, потребной на печатание сего сборника, определила в 1843 г. отложить это до времени и поручила г. Востокову заняться приготовлением к изданию тех материалов на иностранных языках, кои поступили в нее из архивов западных губерний (Там же. 1842. Ноябрь. С. 4—5, 16—18; Там же. 1843. Май. С. 37).
Но преимущественное внимание Археографической комиссии было обращено на летописи. Всех их приобретено ею 155; в сем числе Временник Нестора в 53 списках. Правилами, высочайше утвержденными 18 февраля 1837 г., комиссии назначено, чтоб она, по собрании рукописных летописей, разделила их на отдельные временники и летописные сборники, разложила последние на разряды, изготовила к напечатанию тексты по лучшим спискам, а из побочных заимствовала варианты; Временник же преподобного Нестора положено отделить от всех списков и
500
Н. Л. Иванов
обработать к изданию в виде особой летописи. В 1838 г. главным редактором временников определен Я. И. Бередников. Надеюсь, что читателям интересно будет знать, какой план он начертал для своей обширной деятельности. «Когда все летописи собраны были в комиссию, — говорит г. Бередников в донесении господину министру народного просвещения, — я приступил к осмотру множества списков, разнообразных по содержанию и которых не имелось в руках ни у одного издателя. Этот труд предпринят мною с двоякою целию: подготовить к печатанью: а) отдельный Временник Нестора и Ь) Полное собрание летописей. Что касается до издания Несторова Временника, то, по обозрении всех летописей, находящихся в ведении Археографической комиссии, я отделил его от них и сличил слово в слово по 53 спискам. Он разложился на 4 текста: древний, средний, новый и сокращенный. Отличительные признаки трех первых текстов: а) разность изложения и Ь) вставки. Сокращенный текст состоит из более или менее кратких выписок, сделанных позднейшими компиляторами. Основной список первого текста есть Лаврентьевский с пятью побочными, сверх того — утраченный Троицкий, известный не вполне из примечаний Карамзина, и два списка, упоминаемые Шлёцером в его Несторе, кои, однако ж, новы и принадлежат ко второму тексту, по крайней мере отчасти. Второй текст имеет главным списком так называемый Софийский и двадцать один побочный. К третьему тексту (глав-з ный список Патриарший) относятся шесть, к четвертому — восемнадцать списков <...> Разрешение вопроса: как в наше время должен быть издан Временник Нестора — требует некоторых соображений. Сущест-
вуют два способа такого издания: сводный и отдельный. Первый состоит ' в своде всех 53 поныне известных списков. Он представляет следующие неудобства: 1) необыкновенное множество вариантов; 2) недостаток приличного места для вставок, собственно не принадлежащих Нестору; и 3) сбивчивое смешение древнего текста с переиначенным изложением позднейших компиляторов, так что, при существенной разности трех объясненных текстов, сводное издание будет заключать в себе не одну, а три, имеющие одинаковую основу, но различные по времени и рассказу летописи — в печатном тексте и вариантах. По второму способу надо разложить все 53 списка по трем текстам и печатать отдельно, с вариантами из соответствующих каждому из побочных списков. Сей способ устраняет невыгоды сводного издания. Кроме того, разложив Временник на три состава, относящихся к трем эпохам его переиначения (древний текст — ХП—XII столетия, средний — исхода XIV или начала XV, новый — половины XVI; сокращенный же текст не составляет особенной редакции и служит только к объяснению вариантами других текстов), во-первых, можно будет указать, что собственно в нем принадлежит Не
Общее понятие о хронографах
501
стору или первым составителям Временника и что позднейшим компиляторам; во-вторых, открыть путь к определению истины событий по степени достоверности того источника, в коем они описаны; и, в-третьих, облегчить изучение древнего русского языка, на котором в различные периоды Временник преподобного Нестора излагался... Независимо от этого труда я рассмотрел 155 списков летописей, разложил их на отдельные временники и летописные сборники, с разделением последних на разряды, и сделал очерк издания первых 10 томов Полного собрания летописей. 71 список предназначен мною для текста и вариантов; из прочих 84 составится еще более 10 томов. 1 аким образом, всего будет 20, если не слишком». Господин министр предложил сие дело на рассуждение комиссии. Археографическая комиссия постановила: при напечатании Несторова Временника следовать второму способу, т. е. разложить все 53 списка по трем текстам и издать каждый из них отдельно с вариантами из побочных списков (ЖМНП. 1839. Сентябрь. С. 36—40).
Немаловажное затруднение представлялось г. Бередникову, как он сам объявляет, вот еще в каком обстоятельстве: «Известно, что даже в исправнейшем списке, принятом в основание текста какой-либо летописи, могут встретиться погрешности, пропуски и целые места, испорченные переписчиками. В таком случае настоящего чтения должно уже отыскивать в побочных списках. Приведу пример. В Лаврентьевском списке сказано, что народы, принадлежащие к колену Иафетову, населяющему Полночные и Западные страны, приседят к полуночью и сседятся с племенем Хамовым. Здесь слово к полуночью явная описка, потому что земли, входившие в удел Хамов, лежат от Иафетова колена к югу. В Ипатьевском и некоторых других списках вместо к полуночью стоит к полуденъю. Чтение второе! Какой же способ употребить при издании русских летописей? Приняв за основание текста какой-нибудь исправный список, надобно ли передавать его без малейшей отмены, со всеми его описками и погрешностями, как бы они ни были явны, или испорченные слова и выражения одного списка заменять соответственными им из побочных, если они окажутся более правильными? В первом случае главный список передается с дипломатическою точностью, а все разнословия, заключающиеся в списках побочных, покажутся в подстрочных выносках; во втором, наоборот, соответственные искаженным в главном списке слова и выражения внесутся в текст из побочных списков, а погрешности главного означатся в вариантах. Если издатель Полного собрания русских летописей при множестве списков станет рабски придерживаться одного из них, т. е. излагать текст какой-либо летописи только по одному списку, то такое издание будет ли по преимуществу правильно? Да и удобно ли оно для чтения?
502
Н. Л. Иванов
Не затруднится ли на каждой строке читатель приискиванием истинного чтения среди значительной массы вариантов? Все сии неудобства устранятся, если, при печатании летописей, принять способ, коим руководствовались знаменитейшие из европейских комментаторов и который гг. Тимковский и Строев употребили при издании Лав[>ентьевского списка и Софийского Временника, т. е. печатать текст каждого основного списка, где он окажется правильным, без всякого отступления от подлинника, но искаженные места исправлять по однородным или побочным спискам, с показанием их в вариантах»... Комиссия одобрила это мнение г. Бередникова (ЖМНП. 1838. Февраль. С. 441—443).
Выше мы видели, что он разложил все списки летописи на отдельные временники и летописные сборники. В первых содержится преимущественно описание происшествий некоторых княжеств или областей, как то: Киева, Новгорода, Пскова и проч... Вторые суть своды летописей, составленные неизвестными лицами в XV, XVI и XVII вв.; по справедливости, можно назвать их энциклопедиею русского бытописания. Приготовление этих сборников к напечатанию сопряжено с большими трудностями. Конечно, сказания, взятые из отдельных летописей, размещены в них по годам; однако ж помощию этого они не получают еще надлежащей связи. Притом сборники представляют более или менее приметное сходство в содержании и изложении событий. Посему надлежало распределить их по родовым разрядам, назначить основные и побочные списки каждого и подготовлять к изданию в таком виде, чтобы множество экземпляров без вреда целости, без пропусков и исключений значительно сократилось в печати. Археографическая комиссия, совершив эту предварительную работу, облегчила тем свои будущие занятия (Там же. 1840. Февраль. С. 30—31). В 1841 г. она издала третий том Полного собрания русских летописей, заключающий в себе летописи новюродские, коих числом три. Для печатания первой служили следующие списки: а) Синодальный харатейный, писанный на пергамене разными почерками в первой половине XIV столетия. Оканчивается 1352 г. Сей список есть древнейший из известных; Ь) Академический, полууставом, в исходе XV или в начале XVI в.; в нем недостает начала и конца, да и в средине нет многих листов; с) графа Толстого, из Архангельской библиотеки князя Д. М. Голицына, дополняющий последний и продолжающий его до 1444 г. Изданная по этим спискам Новгородская первая летопись принадлежит к важнейшим памятникам дееписания нашего Севера. Она изображает старинное политическое и гражданское устройство Новгорода, дела тамошней церкви, тесно связанной с Киевским и Московским православием, союзы и раздоры новгородцев с русскими кцязьями, войны с соседями, раннюю торговлю с Европою, внутренние мятежи, народные бедствия. Сия летопись про
Общее понятие о хронографах
503
ливает свет на историю русских удельных княжеств, по коротким сношениям Новгорода с Южною Русью. Достоверность ее содержания проистекает из самого свойства материалов, состоящих или из сказаний, основанных на свежем предании, или из правительственных актов, или из заметок людей, бывших очевидцами описанных в ней происшествий. Сверх того, Новгородская первая летопись есть единственный источник для истории древнего Новгорода; поэтому текст ее преимущественно повторяется в позднейших летописях или точными словами, или в подновлениях и переиначениях. Прибавочные же повествования сих летописей о делах новгородцев, прежде половины XV столетия, неважны и отчасти невероятны. Вторая Новгородская летопись, сохранившаяся только в одном списке Главного архива Министерства иностранных дел, писана полууставом, четырьмя почерками, в исходе XVI или в начале XVII в., и составлена из нескольких, частию известных, частию утраченных, списков новгородских временников. С перерывом некоторых годов она продолжается от 911 по 1587 г. До конца XV столетия местами сходна с Новгородскою первою и другими тамошними летописями; но с XVI в. совершенно от них разнится. Кроме множества современных событий, она поясняет древнее географическое положение Новгорода и указывает на обстоятельства, пополняющие историю царя Иоанна Грозного в Смутную эпоху опричнины, коих нет ни в одном списке прочих временников. Третья Новгородская летопись напечатана по 9 спискам, сходствует с первою и отчасти с Софийским временником, достигает исхода XVII В., а по списку Толстовскому до 1716 г. Вмещая в себя преимущественно известия о построении церквей, она представляет также несколько отдельных сказаний, из которых наиболее любопытны: о казни новгородцев царем Иоанном Васильевичем, о взятии Новгорода Делагардием, об осаде Тихвинского монастыря шведами в начале XVII столетия. Вошедшие в состав этого издания 13 списков Новгородских летописей тщательно сличены между собою, с показанием разноречий; ошибки писцов, по возможности, объяснены подобными местами других летописей; хронологические неверности исправлены чрез поверку содержащихся в них чисел с Пасхалиею; присовокуплены исторические примечания (Предисловие I. С. V—IX; Предисловие II. С. 117—119; Предисловие III. С. 205—206. Ср.: ЖМНП. 1841. Август. С. 48— 49). В 1843 г. напечатан второй том Полного собрания русских летописей, заключающий в себе Ипатьевскую летопись. Список ее относится к исходу XIV или к началу XV в., писан на бомбицине, в две колонны, разными почерками. Для пояснения вариантами употреблены:
1) Хлебниковская рукопись, уставная, на лощеной бумаге, XVI столетия. Она переиначивает и частию дополняет Ипатьевский список;
504
Н. Л. Иванов
2) рукопись Ермолаевская, близкая копия Хлебниковской, начала XVIII в., писанная уставом.
Ипатьевская летопись в составе своем разделяется на две части. Первая содержит в себе Временник Нестора с продолжением, под коим разумеется летопись о Киевском и других юго-восточных русских княжествах до 1200 г.; в начале она сходна с Лаврентьевскою, но с половины XII столетия рознится от нее изложением. Во второй части заключается летопись о западнорусских княжествах, известная под именем Волынской, или Галицкой, доходящая до 1292 г. Археографическая комиссия при издании Ипатьевской летописи, руководствовалась следующими правилами: 1) текст напечатан по Ипатьевскому списку, с удержанием основных форм древнего правописания; 2) Хлебниковский и Ермолаевский списки служили пособием отчасти к исправлению текста, а отчасти к обозначению отмен позднейшего слововыражения, сравнительно с Ипатьевским списком; 3) в выносках и вариантах присоединены замечания (Предисловие. С. V—IX).
Я уже говорил выше, что, по отзыву Я. И. Бередникова, Лаврентьевский список, кроме Временника преподобного Нестора, вполне помещенного в первых его тетрадях, и окончания, содержащего в себе сказания о Суздальском и прочих северных княжествах, есть так же сокращенная Ипатьевская летопись. Отсюда явствует, как велика ее важность для периода самобытности Руси до завоеваний монголов и Литвы. Кроме сего, г. Шевырев превосходно раскрыл, какие драгоценные средства предлагает она к уяснению знаменитого «Слова о полку Игоревен. При многосложных собственных трудах комиссия брала деятельное участие в занятиях посторонних обществ и лиц. В 1835 г. учрежден в Киеве Временный комитет для изыскания древностей. (О ходе открытий, сделанных там до 1836 г., см.: ЖМНП. 1836. Ноябрь.) В 1837 г. он завел особый музей, помещенный в Университете св. Владимира, укрепил Златые врата, производил исследования на Андреевской горе, в ограде Трехсвятительской церкви и на месте прежде бывшего монастыря св. великомученика Димитрия. В 1838 г. совершено окончательное разрытие остатков старинной церкви Св. Ирины и учинены поиски в недальнем расстоянии от нее. (У Нестора сказано: а Дирова могила за Св. Ориною.) Тогда же происходили разыскания в саду г. Королева, где находятся следы каменной церкви и монастыря св. Феодора (Там же. 1838. Апрель. С. 77—89). В этом году рылись также в ограде Михайловского монастыря и в горе ниже его (Там же. 1839. Март. С. 67—84). Но как усилия комитета не обогатили русской истории никакими новыми данными, то господин попечитель Киевского учебного округа представлял на благоусмотрение господина министра народного просвещения образовать из ко
Общее понятие о хронографах
505
митета отделение Археографической комиссии, распространив его действия обязанностию собирать в западных губерниях письменные исторические материалы и сообщать ей о том сведения, равно и об открытиях на почве города Киева. Господин министр поручил комиссии рассмотреть это предположение. Археографическая комиссия нашла: 1) что сумма (1500 рублей ассигнациями), ежегодно отпускаемая комитету древностей, недостаточна для подробного обзора архивов и библиотек Западной России; 2) что в присутственных местах западных губерний не предвидится особенно важных источников в историческом отношении; 3) что великорусские архивы, наполненные множеством неизвестных еще пособий, касающихся собственно до истории русской, заслуживают предпочтительное с ее стороны внимание и 4) что она не в состоянии умножить средства комитета. В заключение комиссия объяснила, что если не окажется возможности увеличить их, то лучше закрыть комитет, а сумму, предоставленную ему, обратить на издержки одного из корреспондентов, коего она изберет и на коего возложит осмотр памятников старины в Западном крае (ЖМНП. 1840. Апрель. С. 12—14). В 1841 и 1842 гг. господин Старчевский, студент Санкт-Петербургского университета, издал «Historiae Ruthenicae scrip-tores exteri sacculi XVI». vol. 1 et 2. В первом томе: 1) Sigismundi Her-berseinii rerum Moscoviticarum Commentarii; 2) Pauli lovii Novocommen-sis <le legatione Basilii Magni Principis Moscoviae ad Clementem VII Pon-tificem Maximum liber; 3) loannis Farbi Moscovitarum religio; 4) Claudii Guisani XII quaestiones et Graecorum ad eas responsiones; 5) loannis Lev-enclavii de Moscovitarum bellis Commentarius; 6) Anglorum navigatio ad Moscovitas; 7) Alexandri Guagnini Veronensis omnium regionum Moscoviae descriptio; 8) Mathias a Michovia de Moscovia; 9) Tilemanni Breden-bachii et Philippi Olmeni belli Livonici historia; 10) lacobi Ulfeedii legatio Moscovitica s. hodoeporicon Ruthenicum. Во втором: 1) Moroni Cardinalis ad Magnum Moscoviae Ducem et ad Rudolphum Clenchen epistolae; 2) loannis Cobencelii de legatione ad Moscovitas epistola; 3) Danielis Buchavi Magni Moscoviae Ducis genealogia; 4) De jure Magni Moscoviae Ducis in Livoniam epistola; 5) Pauli Oderbornii de Russorum religione et ri-tibus narratio; 6) Acta in conventu legatorum Stephani, Regis Poloniae, et loannis Basilii, Magni Moscoviae Ducis, 1581; 7) Reinholdi Heidensteinii de bello Moscovitico Commentariorum libri VI; 8) Pauli Oderborii, loannis Basilidis Magni Moscoviae Ducis vita; 9) Antonins Possevinus de Moscovia; 10) Arsenii Elassonis Archiepiscopi iter in Moscoviam85. Приготовив к напечатанию подробную рецензию сего издания, на этот раз ограничиваюсь сообщением известия, что Археографическая комиссия, основываясь на отзыве Я. И. Бередникова, признала его удовлетворительным и избрала г. Старчевского своим корреспондентом, а господин министр
506
Н. Л. Иванов
народного просвещения исходатайствовал ему пособие во 100 червонных. В следующих томах, которых число определится количеством материалов, г. Старчевский намерен поместить авторов XVII столетия (ЖМНП. 1842. Февраль. С. 50—52; Там же. Ноябрь. С. 2—3).
Весьма обширною является также деятельность Московского общества истории и древностей российских, преимущественно с 1836 г., когда звание председателя принял на себя граф С. Г. Строганов. Тогда же вице-президентом сего общества назначен А. Д. Чертков, снискавший себе заслуженную славу своими учеными трудами по русской истории, особенно по части нумизматики. Вскоре после того возник при Обществе комитет, долженствующий соображать его занятия со способами, коими оно может распоряжаться. Этот комитет не замедлил представить Обществу мнение о средствах распространить круг его действий на пользу отечественного бытописания. Таким образом, при-ступлено к изданию: Супрасльской рукописи князем М.А. Оболенским и Псковской летописи М. П. Погодиным. Печатание Даниилова Паломника, возложенное прежде на г. Коркунова, Обществом передано Археографической комиссии. Господин Кубарев взялся издать Патерик; г. Венелин напечатал второй том своего сочинения: «Древние и нынешние болгаре»; г. Бодянский перевел классическое творение Шафарика: «Славянские древности»; г. Снегирев издал прекрасные исследования о русских народных праздниках; г. Сахаров — сказания русского народа о семейной жизни своих предков, собрание русских песен и записки русских людей (о событиях времени Петра Великого); г. Муханов — исторический сборник и Филаретовскую рукопись; г. Чертков — описание старинных русских монет, с несколькими дополнениями; г. Погодин — историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. В 1837 г. по ходатайству графа С. Г. Строганова высочайше повелено производить Обществу на печатание его трудов ежегодно по 5000 рублей ассигнациями. Пользуясь сим вспоможением, оно издало свод летописей, составленный покойным Н. С. Арцыбашевым, под заглавием: «Повествование о России», и отправило г. 11ассека для обозрения курганов в Харьковской и Полтавской губерниях. В 1839 г. общество поручило князю Оболенскому и гг. Погодину и Даниловичу издание дипломатических сношений между царем Иоанном Грозным и Польшей. С 1837 г. по настоящую пору секретарем Московского исторического общества [является] М. П. Погодин. По вступлении его в эту должность общество определило: вместо прежних трудов и летописей, напечатанных в 8 частях, начать новый журнал, под названием «Русского исторического сборника». Излишне было бы говорить о .важности сего издания, выходящего под наблюдением г. Погодина. Надлежит лишь указать на статьи: Ходаковс
Общее понятие о хронографах
507
кого «Пути сообщения в Древней России»; «Ответ Калайдовичу на его суждения о городищах»; «Отрывок из путешествия по России» (сообщены М. П. Погодиным, который, кроме этих сочинений, приобрел еще в 1836 г. 3 тома географического словаря городищ с принадлежащим к ним урочищами, словарь растений и заметки касательно русской и литовской географии и мифологии); Кубарева «Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской»; 77. И. Иванова «Дела о местничестве»; Калайдовича «О поединках в России вообще, и в особенности о судебных»; Ф. Глинки «О признаках древнего быта и камнях, найденных в Тверской Карелии, в Бежецком уезде»; Ша-фарика «Славянские племена в нынешней России»; Снегирева «Поведение и сказание о побоище великого князя Димитрия Донского», «Слово о житии и преставлении его», «Слово о полку Игореве»; протоиерея Сабинина «Извлечение из саги Олава»; Даниловича «Исторический взгляд на древнее образование славянских и преимущественно польских городов до XIII ст.»; Погодина «О договорах Олега, Игоря и Святослава с греками, последние исторические толки, о местничестве»; Пассека «Курганы и городища Харьковского, Валковского и Полтавского уездов»; Дубенского «Правда Русская».
В 1838 г. при участии Общества получило начало весьма примечательное предприятие. Давно уже обнаруживалось желание видеть изданным обстоятельное описание памятников московской древности. Указ 1826 г., коим повелевалось сохранять существующие во всех концах России следы старины, поселил надежду, что сие желание будет наконец исполнено. В 1838 г. Министерство внутренних дел предложило князю Д. В. Голицыну озаботиться составлением такого описания. Князь Голицын, по званию почетного члена общества, обратился к нему с приглашением содействовать в этом полезном деле. Описание должно включать в себя: монастыри, церкви, замки, дома, водопроводы, мосты, развалины стен, остатки древних дорог и прочие предметы, достойные внимания или по своей давности, или по особенно важным происшествиям. Общество изъявило готовность споспешествовать намерению правительства, тем более что драгоценные памятники старинной русской жизни непрестанно разрушаются временем, невежеством и неосмотрительным усердием, которое часто, главнейшее в церквях и монастырях, своими переделками и поправками изглаждает древность. В заседании 15 апреля 1838 г. Общество поручило г. Снегиреву, несколько лет занимающемуся изысканиями сего рода, начертать план описания Москвы. Господин Снегирев совершил этот труд отчетливо и основательно. Князь Голицын доставил обществу сумму, необходимую на издержки задания.
508
Н. Л. Иванов
В 1841 г. вышли в свет: «Памятники московской древности», ч. 1, тетради 1 и 2, В первой помещен обзор истории Москвы, в отношении к имеющимся в ней остаткам старины; вторая посвящена описанию Успенского собора. К сему сочинению приложены превосходные рисунки. В 1842 г. напечатаны 3 и 4 тетради. В них содержатся: окончание описания Успенского собора, потом описание соборов Архангельского и Благовещенского. К четвертой тетради присоединено объяснение древних чертежей Москвы Герберштейна, Блевия, Готоф-реда, Олеария, Майерберга и других; приобщены также рисунки отличной работы. В 1843 г. изданы тетради 5 и 6, в коих: Иван Великий, Спас на Бору, Чудов монастырь, церковь Рождества Предтечи, церковь Риз Положения, Синодальный (прежний Патриарший) дом (при этом описаны: Патриаршая ризница и Патриаршая библиотека, в которой находятся замечательные летописи, хронографы, житейники, каталоги святителей, их послания и прочее). Подобно предыдущим, и сии тетради украшены великолепными рисунками. Описывая Патриаршую, ныне Синодальную, библиотеку, г. Снегирев сначала предлагает исторические сведения, как она возникла, после говорит, как приводили в известность драгоценные ее сокровища Кондоиди, Афанасий Скиада, епископ Самуил Миславский, профессор Маттеи; наконец, перечисляет замечательнейшие творения по классической словесности, богословию, каноническому праву, церковной и гражданской отечественной истории. Из русских рукописей г. Снегиревым поименованы:
1) Псковская летопись, XV или XVI столетий;
2) Московская летопись;
3) Кирилловская сокращенная летопись, XV в.;
4) Летописец малый вкратце;
5) древний список Хроники Манассии;
6) летопись Симеона Логофета;
7) Царственная книга XVI столетия;
8) Летовник сокращен от различных летописцев Георгия инока (Амартола?);
9) летопись Димитрия Ростовского;
10) собрание патериков;
И) каталоги киевских митрополитов, соч[инение] Димитрия Ростовского;
12) послания российских митрополитов и других лиц с XIV по XVI В.
В заключение г. Снегирев отзывается: «Синодальная библиотека до сих пор еще ожидает отчетливого каталога, какой, по поручению графа Н. П. Румянцева, начал было составлять Калайдович». При этом случае считаю нужным сказать, что отец ризничий Евфстафий давно уже
Общее понятие о хронографах
509
подготовляет такое описание всех богатств сего превосходного книгохранилища.
В 1834 г. учреждено в Риге Общество истории и древностей Остзейского края. Его цель: «.Die Erhaltung und Verbreitung alles dessen zu befordern, was auf Geschichte und Alterthumskunde der Ostsee-Provinzen Russland Bezug hat».*^ Для выполнения этого намерения постановлено: 1) устроить библиотеку и музей; 2) издавать лучшие исторические произведения. Общество имеет ежемесячные заседания и печатает: «Mittheilungen aus der livlandischen Geschichte»^, которых поныне вышло 6 тетрадей.
В 1839 г. открыто Ученое эстонское общество, предназначившее себе задачею — исследовать историю и язык эстов. Оно обнародывает: Verhandlungen der gelehrten esthnischen Gesellscharft zu Dorpat^.
В сем же году восприяло бытие Одесское общество любителей истории и древностей, удостоившееся при самом учреждении своем высоких милостей государя императора. Его императорскому величеству благоугодно было: 1) дозволить обществу производить археографические разыскания по всей Южной России; 2) определить ему каждогодно по 5000 рублей ассигнациями и 3) возложить звание покровителя общества на государя цесаревича, наследника великого князя Александра Николаевича. План занятий Одесского общества превосходно показан в речи его президента Д. М. Княжевича: о способах к достижению цели, предположенной уставом ООЛИцД. Весьма поучительно также слово, произнесенное в торжественном собрании общества действительным его членом г. Надеждиным: «О важности исторических и археологических исследований Новороссийского края, преимущественно в отношении к истории и древностям Русским» (см.: Торжественное собрание Одесского общества любителей истории и древностей. 4 февраля 1840).
В 1838 г. по высочайшему повелению профессор Дерптского университета Крузе обозревал остатки старины, вымытые Двиною при Ашерадене. В 1839 г. этот же ученый, вспомоществуемый правительством, объехал Остзейские губернии. Плодом сего археологического путешествия было известное сочинение: «Necrolivonica oder Alterthtimer Liv, — Esth — und Curlands his zur Einfiihrung der Christlichen Religion etc»^. Dorpat, 1842.
В 1841 г. начато, по соизволению государя императора, издание многолетнего труда: «Историческое описание одежды и вооружения Российских войск», составленное капитаном Висковатовым. Оно должно обнять пространство времени от первых исторических памятников (с XI в.) до настоящего положения русской армии. К нему присовокуплены прекрасной отделки рисунки, заимствованные из уцелевших
510
Н. Л. Иванов
поныне в небольшом количестве древних картин, портретов и изображений, приложенных к книгам иностранцев, посетивших Россию. Повторим здесь дельное замечание г. Устрялова: «Пополняя собою весьма важный недостаток, существовавший у нас по части верного описания русской одежды и оружия до Петра Великого, сочинение г. Виско-ватого служит необходимым пособием для художников, посвящающих свои дарования русской истории и до сей поры крайне нуждавшихся в подобном издании. Отечественной истории трудом этим оказана услуга в том отношении, что он делает понятным названия, встречающиеся в летописях и других источниках и доселе остававшиеся темными и недоступными. Наконец, сие сочинение возвращает отечественному языку множество слов, которые или вовсе для него были утрачены, или понимались в превратном смысле» (Общий отчет о двенадцатом присуждении Демидовских наград. ЖМНП. 1843. Июль. С. 13).
В 1843 г. Временная комиссия, учрежденная при Виленском губернаторском статистическом комитете, напечатала: Собрание древних грамот и актов городов Вилъны, Ковно, Трок, православных монастырей, церквей по разным предметам. В этом любопытном собрании помещены документы, объясняющие законы и постановления бывшего Великого княжества Литовского, народные обычаи, историю христианства в Литве, состояние греко-российской церкви, устройство ремесленных цехов и проч. В начале книги сделан взгляд на географическое положение древней, коренной Литвы, на происхождение литовского народа, на состав его языка; предложено мнение о династиях, первоначально княживших в Литве; рассмотрены ее отношения к России, влияние Ярослава на некоторые литовские области, распространение русских обитателей на левом берегу Вилии, образование уделов Минского, Новогородского, Туровского, Брестского и Гродненского при потомках св. Владимира, введение языка, веры, законов и обычаев русских; показано сходство в порядке управления и наследования верховной власти в России и Литве; обозрены политические связи литовцев с Русью; подробно раскрыты родственные сближения между русскими и литовскими князьями, особенно же — православное исповедание последних, борьба русского элемента в Литве с польским, желание литовцев отделиться от поляков, иметь у себя князей русских, преобладание в литовских владениях русского языка. Собрание самих грамот и актов разделено на две части: в первой — 86 грамот, данных городу Вильне с 1387 по 1618 г., и И грамот контуберниям и цехам виленским с 1552 по 1713 г.; во второй: а) 39 грамот королей, выписей из трибу-нальных и городских книг, завещаний и т. п.; Ь) 8 грамот православным монастырям; с) 15 актов о православных церквях города Трок; с!) 20 актов, относящихся к городам Ковно и Грокам и е) 13 грамот и актов
Общее понятие о хронографах
511
на имения и по разным предметам. Присовокуплены 8 приложений: 1) о родословии литовских князей; 2) о сыне Ольгерда Ягайло, родоначальнике королевского Ягеллонова дома в Польше (Ягайло, рожденный от русской княжны, с малолетства утвержден был в православной вере и только из политических видов принял католическое исповедание); 3) о водворении православного исповедания в Литве до Ягайлы и о православных церквях в Вильне, Троках и Гродно (греко-российская вера внедрилась между литовцами прежде римско-католической); 4) о светских братствах в Вильне и о Магдебургском праве (целию братств было: отправление богослужения в праздники и по некоторым дням в неделю, пособие обедневшим, погребение умерших, поддержание православия; по Магдебургскому праву, обывателям греко-российского вероисповедания предоставлялись особый суд и городовое управление); 5) о распространении римско-католического исповедания и Унии в Литве (знатнейшие литовские дворянские роды насилием отторгнуты от православной церкви); 6) об избрании короля польского по пресечении Ягеллонова дома; 7) какие страны в XVI, XVII и XVIII вв. назывались Русью и какой народ именовался русским? (Области, ныне составляющие западные губернии, заключая в себе коренное население русское, употребляющее язык русский, всегда сохраняли, и под влас-тию Литовского княжества, и под правлением Польши, название Руси и русского народа.) и 8) о древней православной церкви в Вильне, называемой Пятницкою. В числе приложений замечателен также план города Вильны 1679 г.
В 1843 г. господин Вельтман, помощник директора Оружейной палаты, по высочайшему повелению издал «Достопамятности Московского Кремля» с рисунками. Это сочинение содержит в себе легкий очерк кремлевских достопримечательностей, приспособленных к потребностям посетителей, довольствующихся беглым обзором. Рисунки превосходны. С сего же года г. Тромонин при покровительстве князя Д. В. Голицына начал издавать: «Достопамятности Москвы, в рисунках. очерках и снимках, с кратким объяснительным описанием». Это издание выходит тетрадями, в неопределенное время. Доныне появилась лишь первая тетрадь. В ней: 1) Сион или ладаница, византийского изделия XI столетия, в ризнице Успенского собора; 2) изображение Святослава II Ярославича, f 1076 г.; 3) надпись и три картины на троне Мономаховом; 4) пушки Онагр и Царь; 5) крест в часовне у Крестовой заставы; 6) надпись и украшения на пушке Единорог; 7) письмо царя Феодора Алексеевича к Иоакиму, патриарху всероссийскому.
В 1843 же году основан при Дерптском университете Центральный музей отечественных древностей. Господин профессор
512
Н. Л. Иванов
Крузе, приобретший обширную известность своими археологическими познаниями, недавно сообщил сведения, как возникло сие полезное учреждение при просвещенном содействии господина попечителя Дерптского учебного округа Е. Б. Крафстрема. (См.: Erster Bericht liber die Hauptresultate der im J. 1843 gestifteten Centralsammlung vater-landischer Alterthiimer an der Universitiit zu Dorpat90. 1844, Dorpat und Leipzig. Весьма поразителен факт, что в Остзейском крае считается пять музеев: 1) в Митаве, при Курляндском обществе, под заведованием г. Рекке; 2) в Риге при тамошнем Историческом обществе под смотрением г. Бейзе; 3) в Дерпте при Университете, под ведением г. Крузе; 4) там же при Ученом Эстонском обществе, под надзором г. Саксен-даля и 5) в Ревеле при Литературном обществе.)
Вот что совершено у нас на пользу русской истории или непосредственно самим правительством или при великодушном его участии!
Но воспользовались ли мы обильными средствами, которые оно постоянно предоставляло и всегда готово предоставить нам? Разработали ли мы драгоценные материалы, собранные его попечительностью и доступные теперь каждому? Коснулись ли наши усилия, доискивалась ли пытливость наша трех основных, коренных задач, коих отчетливое решение уяснило бы нам минувшую жизнь предков в ее постепенном развитии?
Если бы кто-нибудь, владея основательным знанием предмета и руководствуясь неумытным беспристрастием, принял на себя труд изобразить нам ход русской истории, то мы получили бы книгу, исполненную самых поучительных уроков. На каждой ее странице мы нашли бы убедительные доказательства, как беспланны были наши занятия отечественным дееписанием, как много они зависели от случая, как необдуманно подчинялись постороннему влиянию, а потому и неудивительно, что успех их так мало удовлетворителен. Не положивши прочных начал, мы опрометчиво брались за вопросы, или вовсе не принадлежащие к нашему кругу, или второстепенные, и бесплодно тратили на них время.
Что известно нам о гражданском устройстве Древней Руси? Далеки ли наши сведения о тех стихиях, из коих сложился старинный семейный быт русских? Соответствует ли современным потребностям то, что доселе сделано нами относительно русских древностей и истории русского законодательства? Каковы наши познания о племенах, с которыми мы некогда состояли в тесных связях? Имеем ли мы такие специальные исторические сочинения об отдельных княжествах и городах, кои служили бы нам верною, одушевленною картиной частного движения жизни русского народа? Какими исследованиями обогатили мы генеалогию, геральдику, эпиграфику, сфрагистику, палеографию, диплома
Общее понятие о хронографах
513
тику, нумизматику? По генеалогии только в недавнюю пору появились замечательные разыскания князя Долгорукого — о собственном его роде, также Российский родословный сборник — и К. М. Бороздина — об Апраксиных, Скавронских, Ефимовских, Бенкендорфах, Матюшкиных, Измайловых, Нащокиных. Сюда же должно причислить труды Бантыш-Каменского: «Словарь и биографии Российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов». Касательно палеографии уважительны попытки гг. Строева и Погодина — «Образцы славяно-русского древлеписания». В 1838 г. господин Бередников, донося Археографической комиссии, что печатание юридических актов приводится к окончанию, присовокупил: «Не угодно ли будет приложить к тексту палеографические таблицы почерков с XIV по XVIII в.?» Он думал, что эта коллекция почерков окажется довольно полною, если ограничится и одними юридическими подлинниками. При сем случае г. Бередников отозвался: «Считая излишним распространяться о пользе подобного издания, не могу не упомянуть, что снимки почерков, напечатанные в 4 томе Собрания государственных грамот и договоров и изданные особою книжкой при Обстоятельном описании славяно-российских рукописей графа Толстого, бедны скорописными почерками и сняты не с лучших оригиналов, почему и не надобно признавать их образцами русской графики во всем ее объеме и изменениях». В отвращение этого недостатка г. Бередников предложил: «Скорописные формы XV, XVI и XVII столетий распределить в хронологическом порядке и представить по несколько экземпляров современных почерков». Комиссия поручила ему составить такие палеографические таблицы и приготовить их к печатанию, но не в виде прибавления к юридическим актам, а особо, и притом не по подлинникам лишь документов сего разряда (ЖМНП. 1838. Август. С. 363—364). В 1844 г. напечатан «Сборник палеографических снимков и почерков древнего и нового письма, разных периодов времени, изданный для воспитанников Межевого ведомства». Почтенный издатель П. И. Иванов объясняет во вступлении цель этого сборника: «Министерство юстиции, — говорит он, — желая преподать особенные способы к свободному чтению древних актов как воспитанникам Межевого корпуса, будущим действователям на обширном поприще специального размежевания земель в России, так и производителям дел крепостного судопроизводства, предположило напечатать палеографические снимки с старинных документов разных периодов времени». За сим следует «Исторический взгляд на развитие славяно-русской письменности и словесности». Здесь рассмотрены существенные особенности древнего славянского языка. К актам присоединены истолковательные примечания. По дипломатике нет ни одного опыта, сколько-нибудь заслуживающего внимания. В 1838 г. госпо
514
Н. Л. Иванов
дин Строев писал в Археографическую комиссию: «подлинники жалованных грамот и иных актов, с их скрепами, утверждениями, печатями, поучительны самою наружностию, весьма важны в отношениях дипломатическом, палеографическом и пр. У нас не достает полных собраний подобных дипломов, расположенных в системе, доступных для ученых исследователей. Пока эти акты не будут на виду, дипломатики и других отделов науки наших древностей быть не может. Если бы правительству угодно было образовать коллекцию старинных документов для помещения в одной из государственных библиотек, я охотно принял бы на себя труд отобрать и привести их в порядок». Комиссия определила: возобновить рассуждение о сем тогда, когда будет приступлено к составлению проекта об учреждении специального училища для чтения древних хартий (ЖМНП. 1838. Май. С. 283—284).
От чего же зависит наша бедность во всех этих необходимых приготовительных сведениях? Почему самые попытки наши приобрести их слабы, не выдержаны, носят на себе слишком явные признаки поверхностности? Не надобно далеко ходить за причиною: ее угадали даже жаркие приверженцы норманнщины. «Все исследователи русской истории, — говорит г. Погодин, — начиная с Байера, в продолжение более ста лет занимались преимущественно происхождением ва-рягов-руси и написали о них целую библиотеку, а до прочих предметов почти не касались. Другие брались писать полную русскую историю и потому не могли исследовать в равной степени всех ее событий, всех учреждений отечественных» (Исторический сборник. 1838. Т. 3. С. 268—269). Почетное исключение представляют гг. Чертков и Шодуар своими прекрасными трудами по нумизматике, князь М. А. Оболенский своим сборником. Обращаю внимание читателей на одиннадцатую книжку сего драгоценного собрания памятников русской истории, где издатель поместил те страницы Кенигсбергского списка Несторова Временника, которые Миллером сверены со списком Троицким. Известно, что пергаменный, XV в., Троицкий список летописи преподобного Нестора сгорел в 1812 г. К счастию, с начальных его листов уцелел вернейший противень. В библиотеке Главного московского архива [Министерства] иностранных дел хранится печатный экземпляр Временника Нестора, изданного в 1767 г. по Кенигсбергскому списку, в Библиотеке Российской исторической. Этот экземпляр примечателен, во-первых, тем, что находился у Н. М. Карамзина, собственноручно сделавшего на нем отметки, во-вторых — тем, что Миллер, сличая его с пергаменным Троицким списком Несторовой летописи, выставлял на полях не только все варианты и разнословия, имеющиеся в нем против списка Троицкого, но поправлял и орфографию печатного экземпляра, держась в точности правописания Г роицкого летопис
Общее понятие о хронографах
515
ца. Жаль, что Миллер не продолжал своих замечаний до конца списка. Что остановило начатую им поверку? Многие догадываются, что побуждением к сему было сходство прочих листов Троицкого списка, по одним — с Лаврентьевским, по другим — даже с самым Кенигсбергским. Едва ли это так! Ближе к истине предположение г. Менцова, что разноречия, открытые Миллером в начале списков Троицкого и Кенигсбергского, долженствовали встречаться и в продолжении остального их текста, а что иные работы отвлекли Миллера от сличения (ЖМНП. 1841. Март. С. 128).
Согласимся же, что мы необдуманно пренебрегли направление, указанное нам Татищевым. Оно важнее байеровского и, нет сомнения, принесло бы несравненно большую пользу, если б мы пребыли ему верными. Татищев вовсе не невежда; напротив, он сознавал уже необходимость сравнительного рассматривания истории, чувствовал потребность критики, пытался оценить достоинство летописей, сближал известия, содержащиеся в них, и из этого сближения выводил следствия. В заключение скажу, что Татищев первый, по выражению Миллера, объявил о преподобном Несторе и о тех, кои летопись его продолжали (Ежемесячные сочинения Академии наук. 1755. Апрель. С. 278). Очень немного нового присоединил к сему объявлению Миллер, а Шлёцер, по собственному признанию, только списал его (Nestor. Bell. S. 17).
Столь же несправедливы мы и к незабвенному Миллеру. Как мы почтили память этого неутомимо трудолюбивого мужа, который привел в известность главнейшие отечественные источники русской истории, разобрал огромный запас материалов, спас сотни рукописей от угрожавшей им гибели, непрестанно убеждал приступить к печатанию летописей и основательно постигал, какими правилами надлежит руководствоваться в сем деле? Верующие утверждали, что в Миллере заметен недостаток способности критика, что он не прагматик, не умел распорядиться событиями, значительное смешивал с мелочным и скуден мыслями (Федотов [А. Ф.] О главнейших трудах по части критической русской истории. С. 27). Скептики обвиняли Миллера: 1) в слепом доверии к Нестору; 2) в энтузиазме к русским временникам; 3) в ложных толках о продолжателях преподобного Нестора; 4) в пристрастии к сагам; 5) в запутанности изысканий о происхождении Руси; 6) в одностороннем направлении, препятствовавшем ему изучать русскую историю в связи со всеобщею; 7) в недальновидном употреблении разнохарактерных пособий и 8) в отсутствии высших взглядов (Сазонов. Об исторических трудах и заслугах Миллера / / Ученые записки Московского университета. 1835. Июль и август). Имевши случай пересмотреть портфели Миллера в Московском архиве Министерства ино
516
Н. А. Иванов
странных дел, я составил подробное обозрение исторических его занятий и не замедлю сообщить моим читателям критический разбор их.
Наступила уже пора, когда раболепное изумление к благовестителю о нашем Отечестве в ученом свете, к преобразителю первых глав нашей истории, к наставнику всех позднейших исследователей, словом — к великому Шлёцеру, как-то странно, неуместно, не в духе времени. Я уверен, что спокойная, беспристрастная и отчетливая оценка услуг, оказанных русской истории геттингенским профессором, равно и ошибок, в которые он сам впал и увлек других, будет сопровождаться весьма значительным результатом, обозначит наш шаг вперед после продолжительного застоя. Мне представится еще случай высказать мое мнение об этом предмете, теперь же ограничусь лишь замечанием, что Шлёцер неудовлетворительно решил вопрос о развитии отечественного бытописания. Перечитывая введение к знаменитому его творению, недоумеваю, что подумать. Так ли критика, современная ему, рассматривала писателей классической древности?
Преемники Шлёцера, признавая дело о ходе русской историографии завершенным, говорили о нем мимоходом, в полном убеждении, что розыски о варягах гораздо важнее и полезнее.
Как ни тщетны были усилия пресловутой скептической школы, чтобы поколебать веру в русские летописи, но мы обязаны ей появлением примечательных сочинений гг. Погодина и Буткова о Несторе, неоспоримо доказавших подлинность наших временников и послуживших истинным обогащением нашей новой исторической литературы.
Несмотря, однако ж, на достоинства сих произведений, и после них еще многое остается загадочным в развитии русского дееписания. Пока Археографическая комиссия не рассеяла всех наших сомнений, да будет мне позволено предложить собственное понятие о начале отечественных летописей.
* * *
Внимательный взгляд на Временник преподобного Нестора открывает нам:
1) что ему неотъемлемо принадлежит честь первого русского лето-писателя;
2) что мнение, будто он, подобно Василию, Сильвестру и другим дополнителям его творения, только вставил свои сказания в повести предшествовавших ему летописцев, не имеет никакого основания, как убедительно доказал г. Кубарев в своем превосходном исследовании: «Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской» (Исторический сборник. Т. 4. С. 390—392);
Общее понятие о хронографах
517
3) что мысль — попытать свои силы в бытописании — возникла в его уме от чтения византийских хронографов;
4) что он не переводил ни одного из них, как думает князь М. А. Оболенский (Сборник. № И), но пользовался готовыми переводами, сделанными в Болгарии (об этой земле см.: Востоков. Рассуждение о славянском языке. Труды Общества любителей российской словесности. 1820. Ч. 17. С. 5, 35—36, 52; Калайдович. Иоанн, экзарх болгарский. 1824. С. 7—16, особенно примечания; Добровский. Mahrische Legende von Cyrill und Method91, 1826; Он же. Wiener lahriibcher9^. 1835. Bd XXII; Каченовский. Вестник Европы. 1826. С. XVIII; Преосвященный Иннокентий. Историческое обозрение богослужебных книг греко-российской церкви. 1836. С. 4—5; Новицкий. О первоначальном переводе Священного Писания на славянский язык. 1837. С. 28 и след.; Шафарик. Славянские древности, в статьях о моравах и словаках, о булгарах; Венелин. О зародыше новоболгарской литературы. Московский Наблюдатель. 1838; Он же. О древности болгарского языка. Отечественные Записки. 1839; Мурзакевич. ЖМНП. 1838. Апрель; Бодянский. Там же. 1838. Май; Он же. О древнейшем свидетельстве, что церковно-книжный язык есть славяно-булгарский. Там же. 1843. Июнь; Априлов. Балгарските книжни-цы. 1841; он же. Денница ново-болгарского образования. 1841; Чертков. О переводе Манассииной летописи. 1842; Руднев. О ересях и расколах. 1838. Прим. 24);
5) что Нестор не знал по-гречески, ибо все его указания на греческих летописателей относятся к болгарским переводам их, из коих некоторые дошли до нас (г. Кубарев. Там же. С. 392—393; Амартола мы имеем два перевода: болгарский и сербский; оба отличаются вставками и сокращениями; в болгарском переводе есть еще продолжение неизвестного писателя; всех списков Амартолова Временника в наших книгохранилищах 12; самый лучший привезен из Афонского Павлова монастыря в 1655 г. Арсением Сухановым и находится в Синодальной библиотеке под № 148; замечательны также: Кирилло-Белозерского монастыря № 637, Костромского Богоявленского № 817, Чудова № 3 — П. М. Строев (в ЖМНП. 1838. Октябрь. С. 154— 155); в Румянцевском музеуме я видел хронограф, в коем помещена летопись Амартола в сербском переводе, XV в.; такой же экземпляр у г. Сахарова (Маяк. 1844. Март. С. 34—35); в 1840 г. господин Прейс получил от Шафарика Временник Георгия Амартола по сербскому списку 1389 г.; «Кажется, — говорит он, — что перевод сделан болгарином и потом с болгарского списка преложен по-сербски... из сличения его с местами Амартола, перешедшими в наши лето
518
Н. Л. Иванов
писи, открывается, что в русский перевод внесены некоторые подробности, не находящиеся в сербском списке 1389 г.; так, например, в нем нет имен Аскольда и Дира при нападении руссов на Царьград в 866 г. и т. п.» (ЖМНП. 1841. Февраль. С. 51—52); тут же весьма дельные заметки о болгарском языке; в 1837 г. покойный С. М. Строев, после свидания в Париже с г. Газе, писал: «Предпринятое им издание Пселла и Георгия Амартола явится в свет не ранее будущего года» (ЖМНП. 1837. Декабрь. С. 644); однако ж и доселе ничего не слышно о том);
6) что преподобный Нестор не исключительно руководствовался Амартолом, но имел под рукою и других византийцев в болгарских же переводах (г. Прейстам же; кроме патриарха Никифора и Манассии, у нас есть: а) летопись Зонары в сербском переводе; один список в Волоколамской библиотеке, другой — отыскал Шафарик за границею; Ь) летопись Симеона Логофета; два списка в Синодальной библиотеке; с) хроника Ипполита в Кирилло-Белозерской [библиотеке]; (1) перевод Георгия Кедрина, в Синодальной [библиотеке]; е) Синкелл, Кедрин и автор Пасхальной хроники, во многих хронографах и f) переводы Константина Порфирогенета — г. Сахаров [И. П.]);
7) что он, переписав сказания византийского летописателя о сотворении мира, о потопе, о расселении народов, о греческих происшествиях, присовокупил к ним собственное повествование о Руси, частию по устным народным и монастырским преданиям, частию по монастырским запискам, частию же и по византийскому своему руководителю (ср.: Сборник князя М. А. Оболенского. № И);
8) что Нестор принялся за составление летописи после 1113 г. в княжение Владимира Мономаха, и окончил ее под 1110 г. (г. Кубарев. [Т.] 1. [Ч.] 1. С. 388—390);
9) что Сильвестр только переписал Временник преподобного Нестора, а Василий дополнил его уже после Сильвестра (о способе, по коему действовал Василий, см. у г. Кубарева. [Т.] 1. [Ч.] 1. С. 385 и след.);
10) что с XIII столетия повествования о всемирных и византийских событиях мало-помалу начали быть опускаемы переписчиками, которые исходным пунктом для себя брали уже тот достопамятный случай, откуда есть пошла Русская земля (ср.: Сборник князя М. А. Оболенского. № И).
ПРИМЕЧАНИЯ
А.-Л. ШЛЁЦЕР
Нестор
Печатается по: Шлёцер А.-Л. Нестор: Русские летописи на древле-славенском языке, сличенные, переведенные и объясненные Августом Людвигом Шлёцером, надворным советником, доктором и профессором Геттингенского университета и кавалером ордена Св. равноапостольного князя Владимира 4-й степени / Пер. с нем. Дм. Языкова. СПб., 1809. Ч. 1. Введение. Отд. 5 (фрагмент).
1. «Очерк о библиотеке и кабинете достопримечательностей и естественной истории Санкт-Петербургской академии наук»(фр.).
2. Здесь и далее ссылка на раздел русского перевода труда Шлёцера «Нестор...» 3. «Собрание российской истории» (нем.).
4. Переводчик имел в виду Н. М. Карамзина, получившего звание историографа в 1803 г., и Общество истории и древностей российских при Московском университете, открытое 18 марта 1804 г.
5. Имеется в виду Екатерина II.
6. Речь идет о книге Я. Длугоша «История Польши» («Historia Polonica»).
7. «Польские и русские летописцы» (лат.).
8. «Введение в историю литературы славянской» (фр.).
9. Это сочинение было опубликовано на русском языке под названием «История о великом княжестве Московском, которую собрал, описал и обнародовал Петр Петрей де Эрлезунда» (М., 1867).
10. Блестящий историк, хронолог, хронограф (лат.).
И. «Положение московской церкви» (лат.).
12. «Письма к Диверсу».
13. «Опыт изучения русских летописей» (нем.).
14. «Историческая диссертация о происхождении варягов».
15. «Отчет об английской торговле в Каспийском море» (англ.).
16. «Известия византийских историков, объясняющих российскую историю древнейших времен и переселения народов».
17. Шлёцер переводил слово «Tableau» как «картина», но при переводе на русский язык работа была названа «Изображение Российской истории, сочиненное Шлёцером».
18. «Новый альманах» (итал.).
19. «Русская библиотека» (нем.).
520
Примечания
20. Шлёцер имеет ввиду свою статью «Аскольд и Дир, русская история, описанная KpHTHHecKH»(«Oskold und Dir, eine russische Geschichte, kritisck bes-chreiben»).
21. До сих пор (1801) во Франции иет никакого понятия о русской литературе (Северный вритель. 1801. Октябрь) (фр.).
22. «Сокращенное хронологическое изложение истории Севера» (фр.).
23. «История переворотов Российской империи» (фр.).
24. А.-Л. Шлёцер повторил ошибку издателя «Ядра Российской истории» Г.-Ф. Миллера, который, неправильно прочитав подпись под посвящением книги Петру I, приписал авторство князю А. Я. Хилкову. Действительным автором «Ядра Российской истории» является секретарь князя А. Я. Хил-кова — А. И. Манкиев.
25. «История европейских государств» (нем.).
26. «Попытка нового введения русской истории по надежным писателям» (нем.).
27. «Русская история, написанная по древнейшим хроникам, подлинным документам, и по лучшим национальным историям» (фр.).
28. «Физическая, нравственная, гражданская и политическая история древнейшей и нынешней России» (фр-).
29. Оруженосец и рыцарь ордена при дворе короля (фр.).
30. Раболепный человек передней (фр.).
31. Медаль Олега свидетельствует, медаль Игоря свидетельствует (фр.).
32. «История народов России» (фр.).
33. Мнение о том, что Иоакимовская летопись была подделкой, опровергли историки XIX в.
34. Так А.-Л. Шлёцер написал о себе в своем труде «Нестор...».
А. 3. ЗИНОВЬЕВ
О начале, ходе и успехах критической российской истории
Печатается по: Зиновьев А. 3. О начале, ходе и успехах критической российской истории: Рассуждение, сочиненное императорского Московского университета словесных наук кандидатом Алексеем Зиновьевым для получения степени магистра. М., 1827.
1. Речь идет о труде Н. М. Карамзина «История государства Российского». Далее ИГР.
2. Северная неизвестная земля (лат.).
3. Юлий Капитолин. Усмирив Германию, он пришел в Сирмию, готовясь вести войну с сарматами и имея в замыслах страстное стремление установить господство римлян к территориям Северного Океана, что сделал бы, останься в живых (лат.).
4. «Деяния императоров» (лат.).
5. «Опыт изучения русских летописей» (нем.).
6. Сигизмунд Л. В. «Комментарии о делах московитов Герберштейна» (лат.).
Примечания
521
7. «Возникновение и развитие Московии. О русских князьях» (лат.).
8. Путешествие в Московию, им самим описанное (лат.).
9. Б. А. Селий. «Подробный обзор сочинений, описывающих государственно-церковную историю России». 1736 (лат.).
10. «Хронологические ряды русских владетелей Московского государства» (лат.).
И. «Всеобщая история гуннов, турок, монголов» (фр.).
12. «Сокращенное хронологическое изложение истории Севера» (фр.).
13. «Собрание российской истории» (нем.).
14. Байеровы «Сочинения под ред. Клотца» (лат.).
15. Речь идет о немецкоязычном издании «Всеобщая история Севера» («Allgemeine Norcliche Geschichte»).
16. «Поколения царей Дании» (лат.).
17. Ибо и не помогает нам все имеющееся о склавинах поспешно переносить на руссов, слишком самонадеянно со своей стороны называть их именем руссов (лат.).
18. Дела прошедшие (лат.).
19. В «Общем научном лексиконе» Иокерса (нем.) и в «Библиотеке» И. Брюн-нета (фр.).
20. Известие о старом монастыре из Русской летописи монаха Феодосия в Киеве
(нем.).
21. Ученый историк-исследователь, повествующий о разных народах, в своих описаниях довольно часто все описывает пространно, а некоторые весьма важные события описывает кратко или незначительно; иногда кажется, что он сам себе противоречит и все это выглядит для него настолько правдоподобно, будто он ничего не смыслит в переводах и в конечном счете не может избавиться от допущенных ошибок; для истории счастье, что данный господин не наделен воображением ученого (нем.).
22. Как говорят, земли у океана — это родина роксолан (лат.).
23. «Петербургские вопросы» (лат.).
24. См. выше прим. 23 к тексту А.-Л. Шлёцера.
25. «Энциклопедическое обозрение» (фр.).
26. Дата указана ошибочно; на самом деле Шлёцер родился в 1735 г.
27. «Общественная и частная жизнь Шлёцера им самим описанная» (нем.).
28. Имеется в виду издание «Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. Пребывание и служба в России, от 1761 до 1765 г. Известия о тогдашней русской литературе. Перевод с немецкого с примечаниями и приложениями] В. Кеиевича». СПб., 1875.
29. Всемирная история, составленная учеными Германии и Англии (нем.).
30. «Изображение русской истории» (фр.). См. прим. 17 к тексту Шлёцера.
31. Русские летописи на латинском языке (лат.).
32. Первый закон истории: никто не говори лжи (лат.).
33. О происхождении руссов до 559 года по Р. Х.(лат.).
34. «Исследование древней истории некоторых северных народов» (нем.).
35. Эберхардово Похвальное письмо Тунманна (нем.).
36. «Исследование по истории восточноевропейских народов» (нем.).
522
Примечания
37. «История монет, денег и горнодобывающих предприятий Российской империи с 1700 по 1769 г.» (нем.).
38. «О местах расселения древних руссов» (нем.).
39. «О горах (поясе) Кавказа. Академические комментарии» (лат.).
40. «Извлечения из арабских историков о хазарах» (лат.у
41. «Древние упоминания о хазарах из Ибн-Фосцлана, Йби-Гаукала и т. д. (латинские и арабские)» (лат.).
42. «Русская история, написанная по древнейшим источникам, подлинным документам и по лучшим национальным историям» (фр.).
43. «Материалы, посвященные выдающимся русским самодержцам» (нем.).
44. «История России в иллюстрациях, сопровождаемая историческими заметками Блана де Сенмора» (фр.).
Взгляд на русскую историю
Печатается по: Зиновьев А. 3. Взгляд на русскую историю // Телескоп. 1833. Ч. 17. № 20.
1. Имеется в виду профессор Московского университета А. Ф. Мерзляков.
2. Статья К. Л. Блума «Взгляд на русскую историю» была опубликована в «Летописях Дерптского университета».
3. Погодин М. П. Взгляд на русскую историю: Лекция при открытии курса в сентябре 1832 г. // Ученые записки императорского Московского университета. 1833. Ч. 1. Эта лекция была опубликована повторно: Погодин М. П. Историко-критические отрывки. М., 1846. Т. 1. С. 1 —18. Переиздана в кн.: Умбрагико К. Б. М. П. Погодин: Человек. Историк. Публицист. М., 1999. С. 239—249.
И. Н. СРЕДНИЙ-КАМАШЕВ
Взгляд на историю как на науку
Печатается по: Средний-Камашев И. Н. Взгляд на историю как на науку // Вестник Европы. 1827. № 4, 19, 20, 21, 22.
1. ...Не правда ли, существует невыразимое понимание того, что все многократно происходящее на земле заранее определено и взаимосвязано. И.-Г. Гердер. [Имеется в виду издание: Ideen zur Philosophic der Geschichte der Menschheit. Leipzig, 1821. («Идеи к философии истории человечества»)].
2. Слово «история» в смысле науки здесь и далее выделено составителями.
3. Ифика — наука о нравственности.
4. «Идеи к философии истории человечества» Гердера (нем.).
5. «Символизм и мифология» (нем.).
6. Каждая революция на земле оставляет развалины на развалинах, и это продолжается бесконечно и происходит непреднамеренно. Но, несмотря на
Примечания
523
это, остается образование, которое является неистребимым человеческим духом, передающимся из поколения в поколение (нем.).
7. «О духе законов» (фр.).
8. «Рассуждения о переворотах иа поверхности земного шара» (фр.).
9. Наиболее древняя дата в истории. См. его «Философию в истории человечества». В главе «Всеобщая человеческая история» (нем.).
10. Все, что существует у предков, существует у потомков (мт.).
11. Господство европейства (нем.).
12. «Универсальная история» (нем.).
13. В «Основании вечного времени» (нем.).
14. Нечто, наполненное смыслом (нем.).
15. Хотя они миролюбивы, когда касается торговли, сами по себе становятся похожими на диких животных (лат.).
16. «Философия истории человечества» Т. Т. Штуцмана (нем.).
17. «Идеи общей мифологии Древнего мира Вагнера» (нем.).
18. Крестовые символы и мифология (нем.).
19. «Идеи...» Вагнера и т. д. (нем.).
20. Эпос является общей формой поэзии, который в той или иной степени содержится в большинстве стихотворений (нем.).
21. В «Федре»(лаш.).
22. Нравы и обычаи жизни и домашние, семейные дела мы наблюдаем действительно лучше и тщательнее (чем греки); наши предки, несомненно, смягчали положение дел лучшими обычаями и законами. Цицерон (лат.).
23. «Обычаи предков» и «Гражданское право Папирия» (лат.).
24. «Постановления сената, всенародные решения и законы» (лат.).
25. «Философия истории человечества» (нем.).
26. Штуцман (нем.).
27. Далее следует продолжение статьи, которому предписано следующее примечание автора: «Начало помещено было в № 4 «Вестника Европы» сего [1827] года. Если обстоятельства посторонние могут быть уважаемы в деле литературы, то, принося извинения почтенному редактору [М. Т. Каченовскому] за медленное доставление окончания сей статьи, автор покорнейше просит о снисхождении и благосклонных читателей журнала. Сочинитель».
В. ШЕНШИН
О пользе изучения отечественной истории в связи со всеобщею
Печатается по: Шеншин В. [подпись: Ст. В. Ш.] О пользе изучения отечественной истории в связи со всеобщею / / Телескоп. 1834. № И, № 12.
524
Примечания
1. Так в тексте.
2. Речь идет о труде А. И. Манкиева «Ядро Российской истории». См. прим. 23 к тексту А.-Л. Шлёцера.
3. Имеется в виду митрополит Евгений (Е. А. Болховитинов).
4. Имеется в виду М. Т. Каченовский.
5. «Хроника славян» Гельмольда. «Хроника Миндинсии» епископа Лербекка. «История Дании» Саксона Грамматика (лат.).
6. «Хроника» Винсента Прагения (лат).
7. Некие из тевтонцев полученное имущество продали дакам..., и после того как предприняли сражение сами отошли прочь многие тысячи дакийских славян... уничтожив мечами. Алберик: «Хроника» (лат.).
8. «История Гогентауфенов» (нем.).
9. «Королевские ордонансы» (фр.).
10. «Европа в Средние века» (фр.).
И. Король не вправе провозглашать, иными словами — издавать, никаких вако-нов во владении своего барона без его согласия, а барон также не вправе этого делать в отношении своих вассалов (фр.).
Н. Г. УСТРЯЛОВ
О системе прагматической русской истории
Печатается по: Устрялов Н. Г. О системе прагматической русской истории: Рассуждение, написанное на степень доктора философии Николаем Устряловым, императорского Санкт-Петербургского университета по кафедре русской истории экстраординарным профессором, императорской военной академии и Главного педагогического института адъюнктом, высочайше учрежденной Комиссии для издания актов, собранных Археографической экспедицией, членом; Общества истории и древностей российских в Москве и общества Северных антиквариев в Копенгагене действительным членом и орденов Св. Владимира 4 степени и Св. Анны 3 степени кавалером. СПб., 1836.
1. Имеется в виду поход хана Ахмата.
Русская история
Печатается по: Устрялов Н. Г. Русская история. 3-е изд. СПб., 1845. (Фрагмент.)
1. Прокопий Кесарийский «История его времени» (лат.).
2. Маврикий «Искусство войны». Книга 13 (лат.).
3. «Об управлении империей»; «О культе Авла Византийского» (лат.).
Примечания
525
4. Ибн Фоцланда и других арабов сочинения (нем.).
5. «Луитпрандовы творения» (дат.).
6. «Хроника Дитмара». Ки. 8 (лат.).
7. «О войнах германцев» (лат.).
8. «Славянская летопись» (лат.).
9. «Польская история» (лат.).
10. «Польская история». Кн. 13 (лат.).
11. «О происхождении и войнах поляков» (лат.).
12. «Летопись польская и литовская» (польск.).
13. «История Литвы» (лат.).
14. «Путешествия главным образом по Авии» (Гаага, 1735) (фр.).
15. «Чудеса мира» (ит.).
16. «Одна чудесная история» (нем.).
17. «Путешествие великого Амброзио Контарини» (ит.).
18. «О посольстве Василия Великого князя Московии» (лат.).
19. Комментарии к делам московитов» (лат.).
20. «Заключение мира между Св. Сигизмундом и Василием Великим». 1603
(ит.).
21. «Главные плавания» (англ.).
22. Царь Иван Грозный (нем.).
23. «Московия». 1568 (лат.).
24. «Русское благосостояние общества» (англ.).
25. «Государство Российской империи» (Состояние власти в России) (фр.).
26. «История и отчет о великом князе Московском» (нем.).
27. «Описание новых путешествий на Восток» (нем.).
28. «Путь в Московию» (лат.).
29. «Сообщение о трех Ambas. Картейля» (фр.).
30. «Современное Русское государство» (англ.).
31. «О Московском государстве» (лат.).
32. «Путешествие Яиа Штурица» (фр.).
33. «Польско-литовское посольство» (лат.).
Н. И. НАДЕЖДИН
Об исторических трудах в России
Печатается по: Надеждин Н. И. Об исторических трудах в России // Библиотека для чтения. 1837. Т. 20. № 2. Отд. 3.
1. Речь идет о В. В. Григорьеве, авторе трактата «О куфических монетах VIII, IX, X и отчасти VII и XI века, находимых в России и Прибалтийских странах, как источниках для древнейшей отечественной истории. (Читано в годичном собрании Общества 24 марта 1842 года)» // Записки Одесского Общества
526
Примечания
истории и древностей. С XVI литографированными листами. Одесса, 1844. Т. 1. С. 116—118.
Об исторической истине и достоверности
Печатается по: Надеждин Н. И. Об исторический истине и достоверности/ / Библиотека для чтения. 1837. Т.20. № 2. Отд. 3.
1. Что мы унаследовали от греков и римлян? (фр.)
А. Ф. ФЕДОТОВ
О главнейших трудах по части критической русской нсторнн
Печатается по: Федотов А. Ф. О главнейших трудах по части критической русской истории: Рассуждение, написанное для получения степени магистра философии, исправляющим должность профессора истории и статистики в Ярославском Демидовском лицее, кандидатом Алексеем Федотовым. М., 1839.
1. Путь преодолен. Из практического опыта известны случаи оказания помощи и преодоления трудностей и это действительно так: в желаемом исходе дела не стоит сомневаться. Г.-Ф. Миллер (нем.).
2. Опыт влияния Крестовых походов (фр.).
3. «Собрание российской истории» (нем.).
4. Клотц «Небольшое сочинение об античной истории, хронологии, географии и денежным делам обозрение» (лат.).
5. «Известия о морских путешествиях и об открытиях, сделанных у моря» (нем.).
6. Для некоторых россиян неорганизованность Сибири будет практически нелегко представить. Для того и создавалось данное произведение... Собрание российской истории (нем.).
7. Новое государство (лат.).
8. Склавины от нового государства и Склавинской Румуненсии, и озера, которое называется Мусианское, и до Днестра на север вплоть до Вислы живут (лат.).
9. Тогдашнее правление в Новгороде и Пскове было таким же как и в немецких свободных княжествах. Отдельные города или Ганза в целом предположительно служили им примером для создания городского устава // Собрание российской истории (нем.).
10. Среди немецких историков нет ни одного, кто смог бы повлиять также сильно на свое время, как Шлёцер. Влияние других ограничено только рамками литературы; его научные понятия прочно слились с его жизнью (нем.).
И. «О некоторых противоречиях русской истории» (нем).
Примечания
527
12. «История России в физическом, нравственном, гражданском и политическом отношении» (нем.).
13. К тем, которые со своими товарами свободно идут и возвращаются через все направления Саксонии... Рутены... и другие восточные племена (лат.).
14. «Документальная история происхождения немецкой Ганзы. Издано Лаппен-бергом» (нем.).
15. Я предполагаю, что название Дакия, или Рутия, относится к Рюгену (нем.).
16. Между Польшей и Литвой проживают язычники, называемые ярмены; по направлению к северу находится Ливония (лат.).
17. «Характерные черты Любекского публичного права» (лат.).
18. «О происхождении русского государства» (нем).
19. Дело еще у судьи, т. е. еще не решено (лат.).
20. «Попытка Крюгера прояснить византийскую историю с особым вниманием к ранней истории Руси».
21. Где пророк не соприкасается со временем, там история не может быть правдивой (лат.).
22. Тунман. Исследования по древней истории некоторых северных народов
(нем.).
23. [В] «Исследовании по истории восточноевропейских народов»[Тунман сказал]: «Ольга была в Константинополе инкогнито, но это все-таки всплыло на поверхность, поэтому в это можно верить» (нем.).
24. «О курганах в России». «Также возможно, что слово “могила”, или “мохила” арабского происхождения... Таким же образом называют татарские курганы, что все вместе имеет отношение к обряду погребения» (нем.).
Н. А. ИВАНОВ
Общее понятие о хронографах
Печатается по: Иванов Н. А. Общее понятие о хронографах и описание некоторых списков их, хранящихся в библиотеках Санкт-Петербургских и Московских / / Ученые записки, издаваемые императорским Казанским университетом. Казань, 1843. Кн. 2 и 3. (Фрагмент).
1. Один из великих гуманистов и историков его столетия (нем.).
2. Уже с 1720 г. он [Татищев], когда дела его пришли в упадок, учил ее 20 лет с невероятным прилежанием и преодолел так в итоге мало-помалу 4 тома до 1462 г. (нем.).
3. С невероятным усилием (нем.).
4. Из массы (нем.).
5. Вплоть до 1462 г. (нем.).
6. Всегда годная работа (однако, исключая 1-ю часть о скифах и сарматах и т. д.), если человек не обучался [систематически истории], не понимает латинских слов, ни одного нового языка, кроме немецкого (нем.).
528
Примечания
7. Годная работа (нем.).
8. Всегда годная работа (нем.).
9. Было непростительно то, что они писали (нем.).
10. Введение к «Московской истории» (нем.).
И. Слепой водил слепого (нем.).
12. Введение (нем.).
13. [Знание языков] помогает подходить и пить неисчерпаемые источники (лат.).
14. Всегда годная работа (нем.).
15. Однако исключая 1-ю часть о скифах и сарматах и т. д. (нем.).
16. Если человек даже не обучен (нем.).
17. Не понимать и слова по латыни (нем.).
18. Написанная от руки переходила из одних рук в другие, была оракулом всех летописцев-читателей (нем.).
19. Это выглядит достаточно глупо (нем.).
20. Нет сомнения, что это Нестор или еще некоторые знали. Целый раздел его хроник византийских: целые его места из нее он перевел дословно и внес в свою работу, его хронологическое расположение — это видимое подражание. Сам ли он понимал греческий (он мог с часто называемым Михаилом... выучить) или пользовался готовыми переводами других. Я не знаю, и это безразлично (нем.).
21. Но были ли у него старые письменные известия? (нем.).
22. Такие пространные источники в прозе не могут быть сохранены еще в форме устных размышлений (нем.).
23. Но могли непобежденные норманны уже тогда... писать? (нем.).
24. Наши источники этого государства взяты очевидно только по традиции
(нем.).
25. Как ведет себя Нестор в представлениях и сообщениях. [И тут же отвечает:] Точно по-византийски (нем.).
26. Его литературное искусство не византийское, а скорее библейское (нем.).
27. Возможно, Кедрин использовал Синкелла, а Нестор использовал Кедрина некоторыми допущениями и ссылками (нем.).
28. Возможно, все-таки кто-либо найдет еще 4 или 5 византийцев, с которыми можно будет сопоставить текст Нестора, так же как с Кедриным (нем.).
29. Эти слова: «Kaesarius frater magni» — из всех русских [летописей] выпали: поэтому я искал много лет напрасно в источниках, потому что я всегда предполагал, что Георгий — составитель. Впрочем, казалось еще, что Нестор много черпал из Кедрина, переписки Кайзера: он оставил мало последних его астрологических капризов (нем.).
30. Постоянно верил в наивные легенды или в византийцев (нем.).
31. Могут черпать известия из двух источников: либо по традиции, либо из греческих исторических книг, которые нам известны (нем.).
32. Только один-единственный раз переводя из него целый отрывок, он называет своего греческого гаранта, Георгия Кедрина, его крестным именем (нем.).
33. «Древнейшее право руссов» (нем.).
34. По легенде (нем.).
Примечания
529
35. Неопределенность стиля источников, происходивших от Олега, так как многие из них сопровождают исторические рассказы греческими словами, читали, предполагая, что они пришли из греческих источников в историческую книгу Нестора (нем.).
36. Достоверность писателя, на которой должна основываться история великого города, заслуживает быть добросовестно определенной, как здесь и произошло благодаря Шлёцеру. Афоризм приводит великих критиков в подозрение, что он выдает всеобщее суждение с односторонней точки зрения, не рассматривая предмет в целом и основательно, не продумывая его (нем.).
37. «Каталог рукописных книг царской библиотеки» (лат.).
38. Ибо уже имею давно готовые «Анналы» Мишеля Пселла, Хронику Георгия Амартола, книги Никифора Грегора совсем до недавнего времени не изданные, жития святых также не изданные, иллюстрированную историю десяти веков и далее следующих, книгу Григория Паламы о своем пленении подле Фессалоник и его народе. В этих книгах видны деяния византийцев, славян и турок, дополнения в новом свете, в которые приказывает нам верить щедрость покровителей. Лев Диакон (лат.).
39. Драгоценные силы повсеместно будут растрачены и для непонятных целей будет использован один неизмеримый успех, который так и не был достигнут (нем.).
40. Там, где нравится искусство, должны нравиться и художники (нем.).
41. О посольствах римских императоров к иноземцам (лат.).
42. О Георгиях и письменный спор о них (лат.).
43. О Греческой библиотеке (лат.).
44. Хроника от основания мира для Михаила, сына Теофила, как сам проводил жизнь из различных и несходных хронографов и изложнение толкований священных обрядов, история же со своей стороны не обильная, но для укрепления веры сделанная, рассуждениями и мнениями священников довольно изобилующая (лат.).
45. «Хроники Георгия Монаха» (лат.).
46. Этой кладовой слов и мнений (лат.).
47. Но все-таки есть учение, которое только смущает, проницательность и глубокомыслие, которые в споре выживают, не только к единодушию могут привести, усердие, которое слепо (нем.).
48. «Законодательство и управление Новгорода в средние века» (нем.).
49. «Исследования о происхождении Руси, сообщенные Эверсом» (нем.).
50. До каких же, наконец, пор? (лат.).
51. «О народной культуре в истории России и очерки развития» (лат.).
52. Для каждой эпохи в России есть свои соседи. Люди уже были здесь, но кто знает, с каких пор и откуда? Правда, люди без государства, которые жили словно дикари в своих лесах, и обозначали себя как ничто, без всего, без путей сообщений с южным миром, поэтому никем из культурных южноевропейцев не были наблюдаемы или описаны. Как выглядел этот Север приблизительно в 800 километрах от нас? Приблизительно так же как Сибирь, или Калифорния, или Мадагаскар. Люди здесь уже были, правда, только в ограниченном
530
Примечания
количестве. Каким образом они добывали себе пищу? Люди объединялись в небольшие орды под предводительством вожака или старейшины. По древнегреческому обычаю эти предводители назывались королями или князьями. Эти люди были очень восприимчивы к культуре, но оную себе сами не могли создать; только через внешнее вмешательство или без внешнего сообщения с чужими людьми, или с чужими 1-осударствами, без религии, или с чужой религией. Именно таким образом святой Нестор представляет нам свою страну до Рюриков, т. е. до 860 г. [862?] как нечто дикое, где проживали некие народы. Да, по каким образом, жили ли они в подобии городов или в деревнях?
53. Непобежденные норманны (нем.).
54. «Исследования о происхождении Руси, сообщенные Эверсом» (нем.).
55. По меньшей мере он жил за 60 лет до того, как был написан текст [Повести временных лет] в 1116 г. (нем.).
56. Чем дальше простираются Несторовы описания и даты написания не совпадают с датами его жизни, гем более непонятно, кто продолжил после него летопись... Но если он жил в 1116 г., то значит он ее и продолжил (нем.).
57. Татищев полагал, Татищев думал; все, что я пишу, относится к Татищеву
(нем.).
58. Неучившихся (нем.).
59. Летописцев (нем.).
60. Ни латынь, ни немецкий не понимали (нем.).
61. Первым критиком издателей и комментатором почтенного Нестора (нем.).
62. Вышедший из гессперовской школы философии и из михаэлевской библейской школы (нем.).
63. Один существенный трудолюбивый критик, приверженец искусства (нем.).
64. Плохая, недостаточная, ненадежная (нем.).
65. Такие выводы о незнании, под которым углом рассматривают каждого историка (нем.).
66. Целых 40 лет (нем.).
67. Старой любовью (нем.).
68. Народ, сведущий в латыни (нем.).
69. Возможно и невозможно (нем.).
70. Главенствующий трудолюбивый гений (нем.).
71. Имя второго продолжателя неизвестно (нем.).
72. Каждое время имело только одного летописца, который продолжает с того момента, на котором окончил предшественник (нем.).
73. Окончание русского летописания приходится на первую половину 1630-х гг., Никон в своих сочинениях ушел дальше. Столь же далеко идет компиляция Никона... Правда, эти хроники заметно страдают уже при царе Иоанне Васильевиче Грозном; по именно царь Алексей сломил летописание, создав свою тайную канцелярию (нем.).
74. Как кажется (лат.).
75. При опасных вещах существует долг историка — определять степень каждого знания (нем.).
76. «Исследования о жизни Фукидида» (нем.).
77. «Апокриф — дополнение о жизни Фукидида» (нем.).
Примечания
531
78. «Жизнь, работа и старость Фукидида» (нем.).
79. Развитие человека превозносится; оно является впереди идущим к высотам или чем-то большим, чем низина, расположенная на высоте; жизнь проходила здесь и все повторилось как переход из низкого к высокому (см.: Научное изображение истории новой философии) (нем.).
80. В листах (лат.).
81. «Летопись Нестора, переведенная на французский язык» (фр.).
82. «Сакральный текст» (фр.).
83. «Дипломатические письма королей польских» (лат.).
84. Москва... род казаческий... Литва, Россия... Ливония, Эстония (лат.).
85. История Рутении [России] глазами зарубежных авторов XVI в. Т. 1—2. В первом томе: 1) «О Московитских делах» Сигизмунда Герберштейна; 2) Книга Павла Иова Новокоменсийского «О посольстве Василия, великого князя Московии Клементу VII, великому понтифику»; 3) «Религия московитов» Иоанна Фабра; 4) «XII вопросов и ответы на них греков» Клавдия Гиза-ния; 5) Комментарии о войнах московитов» Иоанна Левенклавия; 6) «Плавание англичан в Московию»; 7) «Описание всех частей Московии» Александра Гваргнини из Вероны; 8) «О МосковиилМатиаса Мичовии; 9) «История Ливонской войны»Телемаиния Бреденвахия и Филиппа Ольмеиия; 10) «Посольство московское и путевые заметки рутенские (русские)» Якоба Ульфеидия. Во втором: 1) «Письмо к великому князю Московии и к Рудольфу Клемен-ху» кардинала Марония; 2) «Письмо о посольстве к московитам» Иоанна Кобенцелия; 3) «Генеалогия великих московских киязей» Даниеля Бухавия;
4) «Письмо о праве великих московских князей в Ливонии»; 5) «Рассуждение о религии и ритуалах русских» Пауля Одерборния; 6) «Документы о встрече послов Стефана, короля польского, и Иоанна Васильевича, великого князя московского, в 1581 г.»; 7) «Книга VI комментариев о войне московитов» Рейнольда Гейденстейнского; 8) «Жизнь Иоанна Васильевича, великого кия-зя московского» Пауля Одербория; 9) «О Московии» Антонио Поссевино; 10) «Путь в Московию» архиепископа Арсения Элассония (лат.).
86. Сохранение и расширение всего того, что дошло в истории и старых рассказах Остзейских провинций (нем.).
87. «Выдержки из лифляндской истории» (нем.).
88. Переговоры эстонских гезельпатов с дорпатами (нем.).
89. «“Никроливоника” или древности ливонских, эстонских и курляндских земель вплоть до введения христианской религии и т. д.» (нем.).
90. «Первый отчет и главные результаты созданного в году 1843 Центрального Собрания Отечественных Древностей при университете в Дерпте» (нем.).
91. «Легенда Лихриме о Кирилле и Мефодии» (нем.).
92. «Венские ежегодники» (нем.).
532
Примечания
ПРАКТИКУМ
РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
Практикум включает контрольные вопросы и задания, а также литературу, которые помогут студентам расширить знания об авторах этой книги, о ситуации в науке и самой научной среде первой половины XIX в., а также дать правильные, развернутые ответы на поставленные вопросы.
Вопросы и контрольные задания составлены с учетом индивидуального подхода к студентам в ходе аудиторных (семинарских занятий) и их внеаудиторной самостоятельной работы. Цель контрольных вопросов и заданий — активизировать научно-исследовательскую деятельность и творческий поиск студентов в области истории исторической науки, помочь усвоению учебного материала, полученного на лекциях и семинарах, из учебников, обязательной и дополнительной литературы, предусмотренной действующими вузовскими программами курса «История исторической науки» и «Историография отечественной истории »а.
Контрольные вопросы и задания ориентированы на такие методы и приемы усвоения учебного материала, которые обеспечивают формирование обобщений как индуктивным, так и дедуктивным путем в зависимости от характера содержания «первоисточника» и его интерпретации исследователями. Каждая группа вопросов и заданий предусматривает три последовательных этапа текстологического анализа историографического текста и его примечаний. Первый — формирует систему знаний поискового характера, способствует усвоению дидактических «единиц» программы. Второй — вырабатывает компаративный подход к анализу изучаемых источников, помогает изучать технологии «историописания», формы и жанры историографического «письма». Третий — аккумулирует полученные на первом и втором этапе
аСм.: История исторической науки. Примерная программа дисциплины /Лвтор-сост.
В. Л. Муравьев //Историко-архивоведение: Государственный образовательный стандарт высшего профессионального образования и примерные программы дисциплин федерального компонента (циклы общепрофессиопальных дисциплин и дисциплин специальности). М., 2003. С. 569—614; Шмидт С. О. Размышления об «историографии историографии» // Исторические записки. 2005. № 8(126). С. 296—363.
Русская историография первой половины XIX века
533
историографические знания студента в виде написания биографической справки, историки-библиографического обзора, источниковедческо-историографического очерка.
Предлагаемые вниманию преподавателей и студентов контрольные вопросы и задания помогут студентам закрепить полученные знания о процессе научного познания в России и Западной Европе в XVIII — первой половине XIX в.; сформировать представление об объекте и предмете истории как науки в том их понимании, которое было у исследователей этого времени; изучить историю основных этапов развития отечественной историографии от Нестора до «направлений» и «школ», появившихся в первой половине XIX в.; познакомиться с малоизвестными «фактами» становления исторического научно-отраслевого знания, первыми «шагами» вспомогательных исторических дисциплин и их ролью в истории отечественной историографии, с проблемами теории истории как науки и методами «дееписания» и «критической истории» первой половины XIX в.; получить навыки самостоятельного научного историографического исследования.
А.-Л. Шлёцер «Нестор. Русские летописи на древнеславяиском языке, сличенные, переведенные и объясненные»
Введение
Контрольные вопросы и задания
1. Назовите карманные издания Шлёцера по русской истории, которые в переводе на русский язык служили школьными учебными пособиями.
2. Известно, что Шлёцер написал предисловие к немецкому переводу Мабли, где названы четыре типа историков: «историк-собиратель», «историк-исследователь», «составитель истории» и «историк-художник». К какому типу историков можно отнести самого Шлёцера?
3. Где и когда впервые был издан главный труд Шлёцера «Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке, сличенные, переведенные и объясненные»? Когда и где был издан русский перевод этого сочинения?
4. Прочитав еще раз опубликованные выше фрагменты текста «Нестора», постарайтесь объяснить, какой смысл вкладывал Шлёцер в названия разделов «Странная участь русской истории» и «Россия опять найдена». Кто «отыскал снова Россию» для Шлёцера и «Несторово имя» для европейцев?
5. Как Шлёцер охарактеризовал труд Г.-Ф. Миллера по переводу и изданию Начальной русской летописи в журнале «Sammlung russischer Geschichte» и что он заметил по поводу вклада Миллера в развитие российской историографии?
6. Найдите в тексте цитату из сочинения Миллера, с помощью которой Шлёцер объясняет читателю «Нестора» значение русских летописей в истории российского историописания. О каких «достоинствах» русских летописей как исторических и историографических источников говорит Шлёцер?
7. Как Шлёцер формулирует общие принципы и описывает технические приемы критики летописных источников; какие три вида (три этапа) критического изучения источников он выделяет? Найдите их в тексте «Нестора».
8. С какого времени, по мнению Шлёцера, можно говорить об истории как науке в России, каков главный критерий его позиции в этом вопросе?
9. Почему Шлёцер отрицает роль В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, Ф. А. Эмина и М. М. Щербатова в развитии «истории русской истории»?
10. Какую периодизацию «истории русской истории» предлагает Шлёцер в своей работе и что лежит в основе этой периодизации?
И. «Что сделали русские для своей истории» в XVIII столетии; в чем и как, по мнению Шлёцера, им помогали иностранцы (Г.-З. Байер, Г.-Ф. Миллер, И. Н. Делиль, Ф.-И. Страленберг, X. Шетген, А.-Е. Груббер, И.-К. Тауберт и др.)?
12. Когда, по мнению Шлёцера, «пробудилась и отечественная критика» и русская история, «очевидно, начала терять ту истину, до которой довели ее Байер и его последователи»?
13. В 1804 г. за труд «Нестор» Шлёцеру было пожаловано российское дворянство. Что писали русские историки XIX—XX вв. о Шлёцере, оценивая его роль в истории российской историографии (С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, С. Н. Валк, Н. Л. Рубинштейн, Л. В. Черепнин, С. Л. Пештич, М. А. Алпатов и др.)?
Рекомендуемая литература
Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII — первая половина XIX в.). М., 1985.
Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики (летописцы России): Татищев, Шлёцер, Карамзин, Погодин, Соловьев, Ешевский, Гильфердинг. М., 1997.
Джексон Т. Н. Он подготовил развитие исторической науки XIX века: Август Людвиг Шлёцер // Историки России. XVIII — начало XX века. М., 1996.
Джексон Т. Н. Шлёцер Август Людвиг / / Историки России: Биографии. М., 2001.
Русская историография первой половины XIX века
535
Леман-Карли Г. Взгляды геттингенских историков на российскую историю и проблема «древней» и «новой» России (А.-Л. Шлёцер, А. И. Тургенев, Н. М. Карамзин) // Литература и история. СПб., 1997. Вып. 2.
Роль К. А.-Л. Шлёцер и его концепция российской истории // Немцы в России: Проблемы культурного взаимодействия. СПб., 1998.
Черепнин Л. В. А.-Л. Шлёцер и его место в развитии русской исторической науки // Черепнин Л. В. Отечественные историки XVIII—XX вв.: Сборник статей, выступлений, воспоминаний. М., 1984.
Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.
Шлёцер Август Людвиг // Каталог личных архивных фондов отечественных историков. Вып. 1: XVIII век. М., 2001.
Шлёцер А.-Л. Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлёцера, им самим описанная. СПб., 1875.
А. 3. Зиновьев. «О начале, ходе и успехах критической российской истории»
Контрольные вопросы и задания
1. Сотрудником каких научных обществ являлся Зиновьев и какое общество было создано при его непосредственном участии? Кого из членов этих обществ можно считать профессиональными историками и почему?
2. Какие исторические труды и сочинения были переведены Зиновьевым на русский язык? Прокомментируйте его выбор.
3. Сколько и какие положения Зиновьев выносит на защиту в своем «рассуждении» на степень магистра? Прокомментируйте их.
4. Кого Зиновьев называет «дееписателями», и видит ли он различие между «дееписателями», «писателями истории» и «историками»?
5. Найдите в тексте «рассуждения» определение «критики». Чем, по Зиновьеву, должна заниматься «историческая критика», каковы ее задачи?
6. В чем Зиновьев согласен с Баумгартеном, рассуждая о «важности истории какого-либо народа»?
7. Когда зародилась отечественная история как наука; с какого века, по мнению Зиновьева, «идет начало нашего отечественного дееписа-ния»; кого он называет «отцом российской истории»?
8. Что пишет Зиновьев о русских летописях и их значении для истории «дееписания других народов»? Найдите соответствующие места в текстах других авторов этой книги, сравните их.
9. Какие причины, по мнению Зиновьева, повлияли на то, что в начале XIX столетия российская история продолжала оставаться мало известной европейским историкам?
536
Практикум
10. Кого из европейских путешественников Зиновьев называет в тексте «рассуждения», чьи описания он считает «очень важными для отечественных историков»?
И. Какие виды исторических источников он называет в числе «материалов для нашей истории»?
12. Какие два «отделения» (этапа) выделяет Зиновьев в процессе создания истории?
13. Что он понимает под «обрабатыванием материалов для критической российской истории»?
14. С каких позиций Зиновьев оценивает роль Г.-З. Байера, А.-Л. Шлёцера, Г.-Ф. Миллера, И. К. Тауберта, И.-Э. Тунманна и других европейских историков в изучении всеобщей и российской истории?
15. Можно ли выделить в тексте «рассуждения» обязательные элементы биографии как жанра историописания (если «да», то какие)?
16. Среди подвижников «критической российской истории» Зиновьев выделяет графа Н. П. Румянцева, Д. И. Языкова, С. С. Уварова. Что он пишет о каждом? Кого еще отметил Зиновьев; кого вы бы отметили в этом списке и почему?
17. Кого Зиновьев вводит в круг «систематического дееписания о России»; кого он считает «первым нашим историком» и почему?
18. Что имел в виду Зиновьев, говоря о том, что «труды Щербатова не удовлетворили желания государыни и ожидания нации»? Как он оценивает роль Екатерины II в развитии «критической российской истории»?
19. Чей труд Зиновьев называет «первым ученым образцом исторической критики от русского» и как назывался этот труд?
20. Как Зиновьев оценивает «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина и что он цитирует из этого труда?
21. О необходимости разработки каких направлений «критической российской истории» наряду с политической говорит Зиновьев в конце своего «рассуждения»?
Рекомендуемая литература
Зиновьев А. 3. Исторический очерк Лазаревского института восточных языков с краткой биографией учредителей института и с приложениями к биографии и очерку. СПб., 1855.
Зиновьев А. 3. [Ответ Погодину и Зубареву] // Московский телеграф. 1827. № 10. С. 85—91.
Каченовский М. Т. Взгляд иа Благородный пансион при императорском Московском университете // Вестник Европы. 1804. Ч. 17. № 19.
Русская историография первой половины XIX века
537
Койлов В. П. Исторический источник и основные проблемы его анализа в исторической мысли России конца XVIII — первой четверти XIX в. // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1990. Т. 21.
Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. СПб., 1913.
Мохначева М. П. Журналистика и историческая наука: В 2 кн. М., 1999. Кн. 1: Журналистика в контексте наукотворчества в России XVIII—XIX вв.
Шевырев С. П. История императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею. М., 1855.
Отклики на диссертацию А. 3. Зиновьева:
М. П. [М. П. Погодин] О начале, ходе и успехах критической российской истории. Рассуждение Алексея Зиновьева. М., 1827 // Московский вестник. 1827. Ч. 3. № 9; Московский телеграф. 1827. Ч. 14. №. 7; Ч. 15. № 10; Ф. Зубарев. Северная пчела. 1827. № 64, 82.
А. 3. Зиновьев. «Взгляд на русскую историю»
Контрольные вопросы и задания
1. Когда написана, где опубликована и кому посвящена статья Зиновьева «Взгляд на русскую историю»?
2. Чьи статьи и лекции побудили А. 3. Зиновьева изложить свой взгляд на русскую историю и задачи истории?
3. Что вы можете сказать о философских воззрениях Зиновьева? Найдите его ответы на этот вопрос в тексте статьи.
4. Прокомментируйте следующую мысль Зиновьева: «Век длилось принужденное развитие, век мы принимали бессознательно западное влияние: чужестранное имело непобедимое убеждение»?
5. О каком перевороте говорит Зиновьев в тексте статьи?
6. С кем и по каким вопросам полемизирует он в этой статье?
7. О каких двух направлениях в изучении древнерусской истории пишет Зиновьев, кого он причисляет к каждому из них, что говорит о своей позиции и как ее объясняет?
8. О каких «трех положениях Погодина», которые «должны быть рассмотрены, прежде нежели» можно будет приступить к собственному «изложению», пишет Зиновьев?
9. Какую роль в исторических построениях Зиновьева играет научная гипотеза, художественный образ, сравнительный и лингвистический методы исторического анализа и что он пишет о них?
10. Что лежит в основе понимания Зиновьева особенностей исторического пути России и Запада; процессов развития государства и общества?
И. О каких «стихиях русской жизни» говорит Зиновьев, что он понимает под этими «стихиями»?
538
I1рактикум
12. Какова общая схема истории России, по мнению Зиновьева, в чем и почему он расходится в этом вопросе с М. П. Погодиным?
13. О каких «трех началах» периодизации российской истории говорит Зиновьев, что лежит в основе этих «начал» и как он их определяет?
14. Что он думает по поводу современного состояния и путей развития России и Запада?
15. Что подразумевает Зиновьев, когда пишет: «Мы вступаем Петром, мы вступаем 1812 годом. Каково же должно быть дальнейшее шествие, если так славно, так громко было начало!»?
16. В чем, по мнению Зиновьева, заключается «поле деятельности для русских ученых»?
17. Как, по мнению Зиновьева, следует «толковать и запечатлевать незабвенную заповедь: будьте истинно русскими»?
18. Что пишет Зиновьев о роли журналиста и журналистики в истории исторической науки?
Рекомендуемая литература
Белинский В. Г. Николай Алексеевич Попов // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1955. Т. 9.
Белинский В. Г. Ничто о ничем, или отчет г. издателю «Телескопа» за последнее полугодие (1835) русской литературы // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. М„ 1953. Т. 2.
Вознесенский П. Взгляд на историю преимущественно русскую / / Летопись факультетов на 1835 г. Кн. 1.
Надеждин II. И. Предначертание исторически-критического исследования древне-русской системы уделов // Труды и летописи ОИДР. 1830. М., 1830. Ч. 5. Кн. 1.
Погодин М. П. Взгляд на русскую историю. Лекция при открытии курса в сентябре 1832 г. // Ученые записки императорского Московского университета. 1833. Ч. 1. № 1. Переизд.: Погодин М. П. Историко-критические отрывки. М., 1846.1.1.
Попов Н. А. Надеждин Н. И. иа службе в Московском университете (1832—1835) // Журнал Министерства народного просвещения. 1905. № 9. Отд. 2. Оттиск: СПб., 1905. 43 с.
Строев С. М. (Скромненко) О пользе изучения Российской истории в связи с всеобщею: Рассуждение из класса российской истории, преподаваемой проф. Каченов-ским, удостоенное награды золотой медалью, в торжественном собрании ими. Московского университета 1833 г. июля 6. Студент Сергей Строев / / Ученые записки имп. Московского университета. М., 1833. Ч. 2. № 4; Ч. 5—6; 1834. Ч. 3. № 7.
Шевцов В. И. Прогрессивное направление в русской историографии первой половины XIX в. Днепропетровск, 1980.
Шевцов В. И. Развитие, прогрессивного направления в русской историографии первой половины XIX в. Днепропетровск, 1980.
Русская историография первой половины XIX века
539
.•6® И. Н. Средний-Камашев. «Взгляд иа историю как на науку»
, f t Контрольные вопросы и задания
1. Какой девиз предпослан статье и что он означает для Камашева?
2. Что пишет Камашев о современной исторической науке, что считает важным для ее дальнейшего развития?
3. О каких отраслях науки говорит Камашев в преамбуле статьи, к какой из них он относит историю?
4. Каким методом пользуется Камашев при изложении своих взглядов на гуманитарное знание? Кого он при этом цитирует и почему?
5. Каким был ключевой принцип изучения прошлого для романтика Камашева?
6. Что, по мнению Камашева, является предметом истории? Сравните это определение с определением А. 3. Зиновьева и прокомментируйте их позицию.
7. Что, по мнению Камашева, «может возвысить историю до степени науки»?
8. Что пишет Камашев о теории прогресса и исторических циклов?
9. В чем он видит пользу истории?
10. В чем, по мнению Камашева, заключается историческая истина?
И. Какой тип исторического письма он предпочитает: поэтический или рационалистический и почему?
12. Что вы можете сказать о понятийно-категориальном аппарате статьи Камашева, что здесь нового по сравнению с предыдущими текстами, соотносятся или нет понятия, какие слова и понятия вводятся им впервые?
13. Сколько «периодов» и «эпох» выделяет Камашев во всемирной истории; в чем своеобразие его периодизации?
14. Какую роль в периодизации истории, по Камашеву, играет эпоха Реформации; как он оценивает эпоху Великой французской революции?
15. В каких смыслах Камашев употребляет слово классицизм и как он характеризует период классицизма?
16. Какие критерии положены Камашевым в основу периодизации истории как науки?
17. Что означает для Камашева «вывести понятие об истории как о науке, и, следовательно, доказать, что она не заключается в одних отдельных частных наблюдениях...»?
18. Можно ли считать Камашева автором «философской истории»: «да» или «нет» и почему?
Практикум
19. За что Камашев критикует Вольтера, Дидро, Монтескье, Бека-риа?
20. Прокомментируйте следующее положение Камашева: «История для нас — рубеж, за который мы ни в коем случае переступать не должны».
21. На чью статью в «Вестнике Европы» за 1824 г. ссылается Камашев, когда размышляет о «летописи планеты», «природе вообще и ее микрокосме»; о чем это свидетельствует?
22. В чем Камашев видит «отличительную черту» философии и мифологии «классических народов» — греков и римлян; философии и мифологии «второго периода образования человеческого», эпохи Средневековья?
23. Что Камашев подразумевал под «духом европейского образования», которому намеревался посвятить отдельное «рассуждение»?
Рекомендуемая литература
Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978.
Вико Дж. Основания новой науки об общей природе нации. М.; Киев, 1994.
Гегель Г. В. Ф. Философия истории. СПб., 1993.
Гегель и философия в России; 30-е годы XIX в. — 20-е годы XX в. М., 1974.
Гердер И.-Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977.
Королев Г. Начало исторических документальных публикаций во Франции в период Июльской монархии // Французский ежегодник. 1969. М., 1971.
Мабли Г.-Б. де. Об изучении истории. О том, как писать историю. М., 1993.
Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1956.
Русское общество 30-х годов XIX в.: Мемуары современников. М., 1989. Философия Шеллинга в России / Под ред. В. Ф. Пустарнакова. СПб., 1998.
Шиллер И.-Ф. В чем состоит изучение мировой истории и какова цель этого изучения? // Шиллер И.-Ф. Собрание сочинений: В 8 т. М.; Л., 1937. Т. 7: Исторические работы.
В. Шеншин. «О пользе изучения отечественной истории в связи со всеобщею»
Контрольные вопросы и задания
1. Чьи высказывания избраны Шеншиным в качестве эпиграфа к диссертации «О пользе изучения отечественной истории в связи со всеобщею» и почему? Какое из этих высказываний перефразировал М. Т. Каченовский, критикуя в 1819 г. в «Вестнике Европы» «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина?
2. На основе каких источников и литературы написана диссертация; каков ее план?
Русская историография первой половины XIX века
541
3. Как можно прокомментировать следующее высказывание Шеншина: «Силлогизм я предпочел другим формам, менее соответствующим догматическим сочинениям» ?
4. Что Шеншин понимает под «теорией сравнительного воззрения», каковы ее «главнейшие тезисы»?
5. Что, по мнению Шеншина, составляет предмет «новейшей науки философии истории»?
6. Что Шеншин считает «самым странным явлением в современных сочинениях» по истории и почему?
7. Назовите обозначенные Шеншиным периоды европейской истории до XVI в.; прокомментируйте предложенную им периодизацию; объясните, почему XVI в. он считает водоразделом в европейской истории.
8. В каком столетии, по мнению Шеншина, начал развиваться феодализм в Европе; какие периоды его развития он выделяет?
9. Найдите в тексте диссертации рассуждения Шеншина о месте России в истории европейских народов; сравните его позицию с точкой зрения М. Т. Каченовского, его сторонников и критиков «скептической школы» в русской историографии.
10. Какую точку отсчета истории русской историографии называет в диссертации Шеншин и как он комментирует свою позицию в этом вопросе?
И. Сравните оценки Байера, Миллера, Шлёцера, Тунманна, Эверса в работах Шеншина и его предшественников. Что первым подметил Шеншин у каждого из этих историков?
12. Как Шеншин оценивает вклад Татищева, Болтина, Щербатова в развитие отечественной историографии?
13. Какое место в истории русской историографии Шеншин отводит Карамзину и почему?
14. Как Шеншин характеризует «новейшую историческую школу во Франции» и ее влияние на русскую историографию?
15. Чьи публичные лекции упоминает Шеншин в своей диссертации и как он их характеризует?
16. В чем Шеншин видит «следы древнейшего сообщения» России с Западом и Востоком; «какая межа отделяла Россию от прочей Европы» и когда, по его мнению «переступлена сия межа»?
17. Какие факторы, по мнению Шеншина, ставят Россию в один ряд с европейскими державами; о каком «удивительном противоречии» он говорит, когда комментирует тезис «Россия введена в Европу... Петром» ?
542
I1рактикум
18. С какого времени, по мнению Шеншина, началась «русская государственная жизнь»?
19. Какие тезисы Шеншин выносит на защиту в своей диссертации; какой из них, на ваш взгляд, является ключевым в его работе и почему?
20. Что пишет Шеншин о становлении и развитии государства у восточных, западных и южных славян?
21. Какую оценку Шеншин дает «Песне о полку Игореве»; какое предположение высказывает относительно ее происхождения?
22. Как Шеншин характеризует процесс городообразования в России и Западной Европе?
23. Что пишет Шеншин о задачах критики исторических источников; с кем и в чем он солидаризируется или расходится в этом вопросе?
24. Найдите в тексте диссертации Шеншина места, где он оперирует категориями закономерность и причинность. Сравните их с применением этих категорий в текстах Зиновьева, Среднего-Камашева, других историков первой половины XIX в.
Рекомендуемая литература
Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. М„ 1855. 4.1.
Валк С. И. Страничка из историографии древнерусского города / / Города (феодальной России: Сборник статей. М., 1966.
Иконников В. С. Скептическая школа в русской историографии и ее противники. Киев, 1871.
Каченовский М. Т. Исторические замечания о древностях Великого Новгорода // Вестник Европы. 1808. Ч. 40. № 16.
Каченовский М. Т. Краткая выписка о первобытных народах в России обитавших, и о пришельпах, с ними соединившихся до составления государства / / Вестник Европы. 1809. Ч. 47. № 19.
Каченовский М. Т. О баснословном времени в Российской истории // Ученые записки императорского Московского университета. М., 1833. Ч. 1.
Каченовский М. Т. О состоянии словесности и наук у нынешних греков. О чтении отечественных писателей / / Вестник Европы. 1809. № 1.
Каченовский М. Т. Об источниках для русской истории // Вестник Европы. 1809. Ч. 43. № 3; Ч. 44. № 5—6; Ч. 46. № 15.
Киреева Р. А. Скептическая школа в русской историографической литературе дооктябрьского периода // Проблемы истории русского общественного движения и исторической мысли. М., 1981.
Кудрявцев И. А. «Вестник Европы» М. Г. Каченовского об «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина // Труды Московского государственного историко-архивного института. М„ 1965. Т. 22.
Шикло А. Е. Был ли Нестор?: Скептическая школа в русской историографии // Историки России XVIII — начала XX века. М., 1996.
Эверс И.-Ф.-Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835.
Русская историография первой половины XIX века
543
Н. Г. Устрялов «О системе прагматической русской истории»
Контрольные вопросы и задания
1. Как Устрялов определяет предмет исторической науки? Найдите это место в тексте диссертации «О системе прагматической русской истории».
2. В чем Устрялов видит главную задачу историка; какие два условия, по его мнению, необходимы для решения этой задачи?
3. Как Устрялов оценивает «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина в плане истории исторической науки? Какие достоинства и недостатки этого труда он отмечает в своей диссертации?
4. Чьи традиции продолжает и развивает Устрялов в плане критики исторических источников; какую классификацию источников и какие принципы их критики он предлагает в тексте диссертации «О системе прагматической русской истории»?
5. «В последние 10 лет изданы многие, дотоле неизвестные материалы», — пишет Устрялов. О каких публикациях он говорит? Назовите эти публикации и их авторов. Каково значение этих изданий в истории отечественной и зарубежной исторической науки?
6. Что думает Устрялов относительно «выбора системы», «приискания и обработки материалов», «выбора плана» и «исполнения его» в историческом исследовании по русской истории; почему он считает опыт зарубежных авторов неподходящим для российских историков?
7. Каковы, по Устрялову, «главные условия прагматического изложения» истории? Что предусматривала сформулированная им «система прагматической истории»?
8. Каким, по Устрялову, должно быть «искусство рассказа», историческое повествование? Найдите в тексте места, где он размышляет о технологии «бытописания».
9. Что означает, по Устрялову, «вести нить событий» и как он сам вел историческую «нить» событий в курсе «Русской истории»?
10. Прокомментируйте следующую мысль Устрялова: «Можно ручаться, что “История государства Российского” всегда будет стражем нашего языка против всех усилий истерзать его нововведениями».
И. О каких «формах» истории как «бытописания» рассуждает Устрялов в тексте диссертации «О системе прагматической русской истории» и как он их характеризует?
544
Практикум
12. Как Устрялов оценивает вклад Татищева в историю исторической науки? Сравните его оценку с оценками Татищева, принадлежащими другим историкам.
13. Найдите в тексте диссертации места, где Устрялов говорит о «системах нашей историографии», дает их оценку и периодизацию.
14. С какого времени, по Устрялову, можно говорить о начале научного подхода к отечественной истории? Кого из «лучших наших бытописателей» он отмечает в тексте диссертации?
15. Воспроизведите предложенную Устряловым периодизацию русской истории. Чем она отличается от прочих, принадлежащих его предшественникам и историкам-современникам? С какого времени, по Устрялову, «можно допустить... разделение истории на главы по царствованиям государей» и почему?
16. Когда, по мнению Устрялова, началось «решительное участие России в судьбе европейских государств»?
17. Как Устрялов оценивает «Историю русского народа» Н. А. Полевого, что считает «явной несообразностью» в этом труде, в каких вопросах видит «неосновательное мнение» автора?
18. О каких «формах» истории, «в коих Россия являлась в кругу прочих держав», говорит Устрялов в конце диссертации и как определяет их предмет?
19. Какие положения «прагматической русской истории» Устрялов вынес на защиту в своей диссертации? Сравните их с теми, которые защищали Зиновьев и Средний-Камашев.
20. Прокомментируйте следующую мысль Устрялова: «Изображая судьбу государства, бытописатель в некотором смысле олицетворяет его и описывает не жизнь государей, а его собственную жизнь».
Рекомендуемая литература
Дурновцев В. И., Бачинин А. Н. Прагматический бытописатель: Николай Герасимович Устрялов / / Историки России XVIII — начала XX века. М., 1996.
Дурновидв В. И., Бачинин А. Н. Разъяснять явления русской жизни из нее самой: Михаил Петрович Погодин // Историки России XVIII — начала XX века. М., 1996.
Погодин М. П. Историко-критические отрывки. М., 1846. Кн. 1. М., 1867. Кн. 2.
Погодин М. П. Нестор: Историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. М., 1839.
Устрялов Н. Г. Русская история. СПб., 1837. Ч. 1—2.
Устрялов Н. Г. Начертание русской истории для учебных заведений. СПб., 1839. Шикло А. Е. Исторические взгляды Н. А. Полевого. М., 1981.
Русская историография первой половины XIX века
545
Н. Г. Устрялов. «Русская история». Введение
Контрольные вопросы и задания
1. Сравните определение предмета, цели и задач отечественной истории «в смысле науки», сформулированные Устряловым в диссертации «О системе прагматической русской истории» и книге «Русская история». Что характерно для этих формулировок в плане нарратологии; какой вариант, на ваш взгляд, более наукоемкий и почему?
2. В чем, по мнению Устрялова, заключаются основные «элементы русской народности»? Сравните их формулировки с аналогичными формулировками приверженца теории официальной народности М. П. Погодина.
3. Что для Устрялова «средства к изучению истории»; в чем он видит различия между историческими источниками и «изысканиями ученых»?
4. Какими смысловыми нагрузками обладает в тексте введения к «Русской истории» слово памятник (памятники)? Найдите сходные смысловые контексты этого слова / понятия у других историков, современников Устрялова.
5. Какие виды источников Устрялов относит к «письменным», какие — к «неписьменным» историческим источникам; что он пишет относительно степени достоверности информации каждого вида?
6. Какую роль для Устрялова играет язык исторического источника; что он пишет по этому поводу? Найдите соответствующее место в тексте введения «Русской истории», сравните его с мнением А. 3. Зиновьева по этому вопросу.
7. Что пишет Устрялов о причинно-следственной связи исторических событий? Что нужно, по его мнению, для «соединения фактов в одно стройное целое»?
8. Прокомментируйте следующую мысль Устрялова: «Перспектива, в особенности правильное освещение, необходима как в живописи, так и в истории».
9. Какую роль для Устрялова играют теоретические основания истории как науки? Найдите соответствующие места в тексте его диссертации и в курсе «Русской истории».
10. Какой смысл вкладывает Устрялов в понятие «эпоха русской истории»; какие эпохи он выделяет во введении «Русской истории»?
И. Когда, по мнению Устрялова, образовался «народ русский»; когда Русское государство «получило окончательное устройство» и в чем оно заключалось; когда закончилось «основание Руси»?
546
Практикум
12. В чем Устрялов видит исторические итоги борьбы между потомками Рюрика?
13. К чему, по мнению Устрялова, привели Русь покорение земель монголами и ее борьба с иноплеменными народами на западе? В чем своеобразие его позиции в этом вопросе?
14. Что он называет «великим переворотом» в истории Руси, определившим судьбу России?
15. Что, по Устрялову, было «главным явлением истории Русского царства»; что он называет «прародительским законом»?
16. Как Устрялов интерпретирует польский вопрос в истории России?
17. В чем, по Устрялову, заключался «перевес над всеми соседями», «дарованный» Петром 1 и Екатериной II?
18. Восшествием на престол какого государя Устрялов начинал «современный период» русской истории?
19. Сравните периодизацию русской истории, предложенную в тексте диссертации «О системе прагматической русской истории» и во введении курса «Русская история».
20. Обратите внимание на авторские примечания к введению «Русской истории». Какие из источников, указанные здесь, и когда были впоследствии изданы в переводе на русский?
21. Прокомментируйте заключительную фразу введения к курсу «Русская история»: «Сочинение Карамзина доселе превосходит все, что было писано прежде его и после его. Дополнением и поправками ему служат исследования Эверса, Лерберга, Круга, Френа и некоторых других, впрочем, весьма немногих, истинно ученых изыскателей старины отечественной».
Литература
Бачинин А. II. Н. Г. Устрялов как публикатор источников по истории России XVI—XVIII веков / / Археографический ежегодник за 1999 год. М., 2000. АЕ за 2000 год. М„ 2001; АЕ за 2001 год. М„ 2002; АЕ за 2002 год. М„ 2004; АЕ за 2004 год. М., 2005.
Гомаюнов С. А. Почему не была написана биография Н. М. Карамзина // Вопросы истории. 1987. № 8.
Готье К). В. Памяти Карамзина как историка // Исторические известия. 1917. № 1.
Иконников В. С. Карамзин-историк: Речь... СПб., 1912.
Кизеветтер А. А. Н. М. Карамзин // Русский исторический журнал. 1917. № 1—2. Ключевский В. О. Н. М. Карамзин // Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т.
М„ 1989. Т. 7.
Козлов В. П. «История государства Российского» Н. М. Карамзина в оценках современников. М„ 1989.
Русская историография первой половины XIX века
547
П. П. [Полевой И. А.] О трудах г-на Устрялова для русской истории // Московский телеграф. 1833. № 3.
Платонов С. Ф. Слово о Н. М. Карамзине (1911) // Платонов С. Ф. Сочинения. СПб., 1912. Т. 1.
Погодин М. П. H.JVI. Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников: МатеГ(|й®ы для биографии. М., 1866. Ч. 1—2.
[Савельев-Ростиславич П. 6J Устрялов Н. Русская история. Ч. 1—2. 1837 // Литературное прибавление к Русскому инвалиду на 1837 год. Л!" 29—31.
Соловьев С. М. Н. М. Карамзин: Его жизнь и научная деятельность: Биографический очерк. СПб., 1984.
Шмидт С. О. «История государства Российского» Н. М. Карамзина в контексте истории мировой культуры / / Всемирная история и Восток. М„ 1989.
Н. И. Надеждин. «Об исторических трудах в России»
Контрольные вопросы и задания
1. Статья Надеждина «Об исторических трудах в России» была переиздана в «Журнале для чтения воспитанникам военно-учебных заведений» (1838. Т. 10. № 40; Т. И. № 41). О чем это говорит?
2. Что пишет Надеждин о предмете и задачах истории?
3. Прокомментируйте следующий тезис Надеждина: «Критика все еще не история».
4. Как Надеждин оценивает летописи в контексте истории как науки?
5. Найдите в тексте статьи место, где автор рисует образ древнего русского летописца. Сравните его с портретными зарисовками летописцев в других статьях этого сборника.
6. Какую оценку первому изданию Никоновской летописи дает Надеждин; что вы знаете об истории этого издания?
7. Прокомментируйте следующий тезис Надеждина; «Важно не то, кто именно писал древнюю летопись, но когда она написана».
8. Что автор подразумевает под «периодом исторической критики», «сказательным периодом истории»; что он называет «началом нашей публичной историографии»?
9. Как Надеждин интерпретирует историческую миссию Петра Великого? Сравните его позицию с высказываниями других историков, его современников.
10. Что, по мнению Надеждина, было «первым призванием народа к исследованию самого себя»? Что вы знаете о других мерах правительства на этом поприще?
И. Найдите в тексте статьи место, где Надеждин дает оценку Синопсиса. Сравните его высказывание с мнением современных исследователей.
548
11рактикум
12. Когда, по мнению Надеждина, начался «критический период нашей истории»; кто был его родоначальником?
13. Сравните позицию Надеждина в оценке Байера, Миллера, Ломоносова, Татищева, Щербатова, Болтина, Шлёцера, Эверса с мнениями о них других историков, его современников.
14. Прокомментируйте следующий тезис Надеждина: «Елагин представил уродливое смешение высших критических притязаний с самыми детскими мелочами, покрытое сверх того туманом мистической философии».
15. С кем из историков Надеждин связывает «решительный переворот в истории нашей истории»? Обоснуйте его позицию.
16. Что подразумевает Надеждин, когда говорит о «попятном ходе в русской исторической литературе», замеченном «экс-профессором русской истории»?
17. Прокомментируйте следующее высказывание Надеждина: «Его призвание было не историческое, еще менее критическое, в ученом смысле слова. Карамзин родился литератором, резчиком на языке».
18. Н. И. Надеждин был в числе первых официальных критиков «Истории русского народа» Н. А. Полевого. Сравните его отзывы на этот труд в «Вестнике Европы» (1830, № 1, 15—16) и в статье, опубликованной в данном сборнике.
19. О каком «новом направлении критики», возникшем «под шумом волнения, произведенного “Историей русского народа”», говорит Надеждин в статье «Об исторических трудах в России»? Как он оценивает это «направление»?
20. Что, по мнению Надеждина, является «самым первым условием исторической годности материалов»? Найдите сходные ответы на этот вопрос в других статьях сборника.
21. Что вы можете сказать о философских основах исторических воззрений Надеждина? Кого из западноевропейских философов он называет в своей статье?
22. Что, по Надеждину, означает «подлог в истории» как науке; как он интерпретирует понятие «исторические мистификации»?
23. Найдите в тексте статьи примеры «баснословных» сведений, отмеченных автором в исторических источниках. Как Надеждин интерпретирует их появление?
24. Попытайтесь воссоздать периодизацию истории отечественной исторической науки, намеченную Надеждиным в этой статье. Сравните ее с периодизацией истории как науки у других авторов сборника.
25. Прочитайте статью «Об исторических трудах в России» еще раз. Чем, на ваш взгляд, примечательна данная статья в плане исторического нарратива, языка и стиля изложения?
Русская историография первой половины XIX века
549
Рекомендуемая литература
Агнцев Д. И. История Рязанской духовной семинарии. 1724—1840. Рязань, 1889.
Аксаков С. Т. Разгонор о скором выходе 2-го тома «Истории русского народа» // Московский вестник. 1830. № И.
Аксаков И. С. Славянофильство и западничество //Сочинения: В 2 т. СПб., 1894. Т. 2.
Березин Ф. М. История русского языкознания. М., 1979.
Вяземский П. А. История русского народа. Критика на нее «Вестника Европы» и других Лг^рналов... // Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. СПб., 1879. Т. 2.
Иконников В. С. Общин нзгляд на развитие науки русской истории // Университетские известия. Киев, 1868. № 10. Оттиск: Киев, 1868. 22 с.
Лаптева Л. П. Славяноведение в Московском университете в XIX — начале XX века. М„ 1997.
Максимович М. А. Воспоминание о Н. И. Надеждине / / Москвитянин. 1856. Т. 1. № 1—4.
Макарова В. Г. М. Т. Каченонский и становление славяноведения н России / / Исторические исследования по славяноведению и балканистике. М., 1984.
Мохначева М. П. Журналистика и историческая наука: В 2 кн. М., 1999. Кн. 2: Журналистика и историографическая ситуация в России 30—70-х гг. XIX в.
Надеждин Н. И. Автобиография: с предисловием П. Савельева / / Русский вестник. 1856. Т. 2. № 1.
Полевой Н. А. Несколько слов от сочинителя // Полевой Н. А. Очерки русской литературы. СПб., 1839. Ч. 1.
Полянина Т. В. Вопросы истории и культуры Закарпатья и Галичины в трудах первых русских славистон (Н. И. Надеждин и И. И. Срезневский) // Вопросы русской литературы. Львон, 1968. Вып. 2.
Срезневский И. И. Воспоминание о Н. И. Надеждине // Вестник Русского географического общества. 1856. Ч. 16. Кн. 1. Отд. 5.
Шикло А. Е. Поленой Николай Алексеевич // Историки России: Биографии. М„ 2001.
Н. И. Надеждин. «Об исторической истине и достоверности»
Контрольные вопросы и задания
1. Внимательно прочитайте статью, проанализируйте ее понятийно-категориальный аппарат. Отметьте ключевые теоретические положения.
2. Что автор называет философией истории? Что он имеет в виду, когда пишет о «бесчисленном множестве странных, часто уродливых до явной нелепости теорий, которые превращают историю умозрения в жалкую фантасмогорию»?
3. Кого Надеждин считает «первым философом истории» и почему?
4. Как Надеждин понимает и интерпретирует процесс познания; как оперирует категорией истина; какими смысловыми значениями наделена эта категория в данной статье?
550
Практикум
5. Найдите в тексте статьи определение понятий «исторические законы жизни», «историческая истина». Прокомментируйте их, сравните с принадлежащими другим авторам данного сборника.
6. В чем, по мнению Надеждина, заключена особенность «математических выводов»; чем они отличаются от других «умозрительных выводов», в том числе в области истории?
7. Что Надеждин подразумевает под «полной и непреложной достоверностью» ? Найдите ответ в тексте статьи.
8. Найдите и прокомментируйте размышления автора о способах достижения достоверного знания. Каким образом, по его мнению, «приобретается» достоверность в физике, ботанике, географии, истории?
9. Что, по мнению Надеждина, необходимо для достижения исторической истины?
10. Найдите в тексте статьи определение «исторического знания». Какое место Надеждин отводит «историческому знанию» в системе научных знаний?
И. Что Надеждин называет «историческим направлением», «школой»? Приведите примеры употребления этих понятий в тексте статьи.
12. Чем, по мнению Надеждина, должно служить «историческое исследование» для «умозрительного способа познания»?
13. Что Надеждин подразумевает под «участью историка»?
14. Как он характеризует античную, средневековую и современную ему историографию истории Западной Европы?
15. Прокомментируйте следующую его фразу: «Недавно Вольф разбивал вдребезги Илиаду, это поэтическое введение в историю Греции. Еще недавнее ученый Нибур отрезал несколько веков от истории Рима. С тех пор критика, особенно в Германии, не знает никаких пределов».
16. Какое определение Надеждин дает «исторической критике»? О каких «двух частях» исторической критики он говорит?
17. Что, по мнению Надеждина, может служить «свидетельствами, из которых заимствуется познание былого»? Какие две категории «свидетельств» он выделяет?
18. Найдите в тексте статьи определение предмета герменевтики. Сравните его с современным пониманием предмета и задач этой дисциплины.
19. Что Надеждин считает «важными условиями достоверности свидетельств»? Как он предлагает определять «степень доверия к каждому свидетельству»?
20. Сравните понимание Надеждиным «низшей» и «высшей» критики исторических источников с мнениями по этому вопросу современных ему российских и западных историков.
Русская историография первой половины XIX века
551
21. Какие «особые науки» заняты, по определению Надеждина, изучением «скорлупы истины»? В развитии каких из этих наук Надеждин принял самое деятельное участие?
22. Что, по мнению Надеждина, недостает современной критике исторических источников; в чем он видит ее «большую ошибку»?
2;L,Найдите в тексте статьи попытку дать определение исторического факта. Прокомментируйте ее и исторические примеры, с помощью которых Надеждин содержательно обосновывает свою мысль.
24. Прокомментируйте следующее умозаключение Надеждина: «Всякий факт сам по себе имеет внутренние условия достоверности, которые гораздо важнее и выше, которые часто не зависят нисколько от достоверности свидетельств, напротив, дают им достоверность».
25. Как, по мнению Надеждина, можно проверить подлинность и достоверность факта? Какие три «начала» или «основания суждений реальной критики» позволяют это сделать?
26. Какую роль отводит Надеждин психологическим знаниям в «критике формальной» и «реальной критике»; что он думает относительно значения результатов современных «физиологических опытов» для исторического знания?
27. Найдите в тексте статьи место, где автор излагает свои этнографические воззрения. Какие факторы он выделяет в качестве определяющих исторический процесс, «народную физиономию» и «народную самобытность » ?
28. Какие периоды в истории человечества выделяет Надеждин; что он вкладывает в понятие иивилизаиия?
29. Что понимает автор под «возрастом народной жизни»? Найдите примеры его комментария этого понятия в тексте статьи.
30. Прокомментируйте следующий тезис Надеждина: «Мир есть, с одной стороны, поле борьбы, с другой — школа взаимного обучения народов». Какими, по мнению Надеждина, могут быть последствия заимствований народом «чуждых элементов» жизни? Найдите в тексте статьи ответы автора на этот вопрос и его вывод в плане критики исторических источников и исторической истины,
31. С помощью какого образа Надеждин рисует «проекцию факта», исторического события? Найдите это место в тексте статьи и прокомментируйте его.
32. Какой вывод об историософских воззрениях Надеждина позволяет сделать заключительная фраза статьи: «...при настоящих ограниченных условиях деятельности, должно сознаться, что всякое с нашей стороны усовершенствование знания есть только приближение к истине
552
Практикум
и что, следовательно, всякая достоверность, получаемая нами, есть только относительная»?
Рекомендуемая литература
Козмин II. К. Н. И. Надеждин. Жизнь и научно-литературная деятельность. 1804—1836. СПб., 1912.
Костомаров II. И. Об отношении русской истории к географии и этнографии // Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1867. Т. 3.
Надеждин Н. И. Об этнографическом изучении народности русской // Записки русского географического общества. 1847. Кн. 1—2.
Полевой К. А. Записки. СПб., 1888.
Токарев С. А. Вклад русских ученых в мировую этнографическую науку // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1956. Т. 1.
Токарев С. А. История русской этнографии. Дооктябрьский период. М., 1966.
А. Ф. Федотов. «О главнейших трудах по части критической русской истории»
Контрольные вопросы и задания
1. Какую цель ставит Федотов в рассуждении «О главнейших трудах по части критической русской истории»?
2. Какую оценку Федотов дает «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина? Прокомментируйте ее в плане истории историографии.
3. Как Федотов определяет предмет русской истории? Найдите в тексте «рассуждения» место, где он дает определение науки истории и ее роли в истории философии. Сравните эти определения с принадлежащими другим авторам этого сборника.
4. Кого Федотов считает «нашими первоучителями в исторической критике»?
5. Найдите в тексте «рассуждения» Федотова прямые заимствования из диссертаций других авторов данного сборника. Прокомментируйте их.
6. Какую оценку дает Федотов летописному периоду в истории исторической науки? На чью работу он ссылается в этой оценке?
7. Чей труд Федотов называет «главным источником для всей славянской, леттской и скандинавской истории»? Чью точку зрения он разделяет в этом вопросе и почему?
8. Какую оценку Федотов дает русским летописям в плане истории мировой культуры и историографии?
9. Какую позицию занимает Федотов в вопросе об источниках летописи Нестора, чье мнение он поддерживает в полемике современных
Русская историография первой половины XIX века
553
ему исследователей относительно «соткания отрывков» древнерусской истории летописцем?
10. Какие европейские университеты отмечает Федотов в своем «рассуждении» и в связи с чем?
11. С какого времени, по мнению Федотова, можно говорить о появлении в Западной Европе истории как науки? Найдите ответ в тексте Яассуждения»; прокомментируйте с учетом этого ответа следующий тезис автора: «Обрабатывание истории, более или менее соответствующее требованиям науки, естественно должно было начаться в Италии. Так действительно и было».
12. Что пишет Федотов о средневековой португальской и испанской историографии?
13. Какие европейские державы Федотов считает «первоклассными» в плане «обработки истории по строгим правилам критики»; на чьи работы он ссылается, обосновывая свою точку зрения?
14. Как Федотов характеризует состояние «умственного образования» русского общества в XV—XVI вв.?
15. Какие страницы истории России Федотов считает «странными», «непонятными» в сочинениях Миллера, какие, напротив, считает «прочным основанием всем последующим сочинениям»? Что лежит в основе этого мнения, на чем строится концепция автора?
16. В чем Федотов видит «недостатки» Шлёцера «как критика» русской истории и источников древнерусской истории?
17. Чью точку зрения разделяет Федотов в вопросе о «достоверности» Шлёцера как «писателя» русской истории? Что привнес этот историк в теорию русской истории и историографию по вопросу этногенеза народов России?
18. В чем, по мнению Федотова, заключается «парадокс Эверса»?
19. Какие две работы И.-Ф.-Г. Эверса Федотов подверг анализу во второй части своей диссертации? Назовите имена переводчиков этих сочинений на русский язык. Как оценивали эти работы Эверса другие историки, современники Федотова?
20. Сравните оценки вклада немецких историков XVIII столетия в развитие российской историографии, принадлежащие Федотову, с оценками других авторов данного сборника.
21. Как Федотов оценивает роль В. Н. Л атищева в истории российской историографии? Какие положения «Истории» Татищева он выделяет в качестве дискуссионных в современной научной критике?
22. Что он пишет о И. Н. Болтине, чью оценку его «примечаний» на сочинение Леклерка воспроизводит в тексте своего рассуждения?
554
Практикум
23. Прокомментируйте следующий тезис Федотова: «Голос Ломоносова везде важен, и его должно выслушать со вниманием».
24. Что пишет Федотов о М. А. Максимовиче как «ревностном последователе Ломоносова» ?
25. Что подразумевает Федотов, когда пишет: «Учение г. Каченов-ского слушавшим его исторические уроки известно давно, но письменно показывается оно в последних годах “Вестника Европы”, и, наконец, изложено самим профессором в отрывке его исследования “О Русской Правде”»?
26. Найдите в тексте диссертации Федотова оценку позиции Ф. Л. Морошкина в вопросе о славянском происхождении балтийских руссов и прокомментируйте ее. О какой «сумме других доказательств славянизма руссов» говорит Федотов? Какова точка зрения в этом вопросе самого Федотова?
27. Кого Федотов называет «основателями нашей исторической критики, родоначальниками всех исторических мнений»? Правомерно ли, на ваш взгляд, это суждение?
28. О каких сочинениях А.-Х. Лерберга пишет Федотов во второй части своей диссертации? Кто был «почтенным издателем» этих работ и как Федотов их оценивает?
29. Чьи сочинения Федотов подвергает специальному анализу с целью разрешить с их помощью «Шлёцерова сомнения касательно времясчисления», подлинности «Олегова договора» и ряда других вопросов древнерусской истории?
30. Какую «важную услугу русской истории» оказал, по мнению Федотова, Ф. И. Круг?
31. Чьи труды Федотов упоминает, характеризуя современное ему «бытописание азиатского Востока» и истории «племени финского»?
32. В чем Федотов видит главную задачу современной ему исторической науки; кого из российских историков он цитирует в качестве иллюстрации ответа на этот вопрос?
33. Как Федотов характеризует состояние и перспективы развития «вспомогательных для истории наук»? О каких актуальных проблемах этих наук он пишет в заключительном разделе диссертации?
34. Какие положения Федотов выносит на защиту? Как их можно охарактеризовать в плане истории историописания?
35. Прокомментируйте заключительное положение диссертации Федотова: «Наше время по преимуществу есть историческое время. Доказательство — р деятельности умов, направленной к исследованию русской жизни во всех многоразличных ее проявлениях».
Русская историография первой половины XIX века
555
Рекомендуемая дитература
Доапаль М. IO. Лекции М. Т. Каченовского ио истории южнославянских народов в Московском университете в 1838 году / / Источниковедение Балканского Средневековья. Калинин. 1988.
Дьяконов Т. Эверс И.-Ф.-Г. // Биографический словарь профессоров и преподавателей императорского Юрьевского, бывшего Дерптского университета за сто лет его существования (1802—-1902). Юрьев, 1903. Т. 2.
Зеленецкий К. П. Биография Михаила Трофимовича Каченовского. Одесса, 1844.
Зеленое М. В. Каченовский Михаил Трофимович // Историки России: Биографии. М„ 2001.
Зеленое М. В. Эверс Иоганн Филипп Густав // Историки России: Биографии. М., 2001.
Печкина М. В. Густав Эверс // Русская критическая литература в классовом освещении: Сборник статей под ред. М. Н- Покровского. М., 1927. Т. 1.
М. П. [Поюдин М. П.] Эверс Г. Предварительные критические исследования для российской истории. М„ 1826 // Московский вестник. 1827. № 8.
П. К. [Кеппен П. И.] Эверс И.-Ф.-Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии / Пер. с нем. СПб., 1835 / / Журнал министерства народного просвещения. 1836. № 3.
Шевцов В. И. Густав Эверс и русская историография // Вопросы истории. 1975. №3.
Шикло А. Е. Он заставил думать над русскою историею: И.-Ф.-Г. Эверс // Историки России. XVIII — начало XX века. М., 1996.
Шикло А. Е. Предчувствие истины: Н. А. Полевой // Историки России. XVIII — начало XX века. М., 1996.
Н. А. Иванов. «Общее понятие о хронографах»
Контрольные вопросы и задания
1. Какую цель ставит автор в историографическом разделе работы «Общее понятие о хронографах»? Найдите ее формулировку в тексте.
2. На основе каких историографических источников написана работа «Общее понятие о хронографах»?
3. Кто, по словам Иванова, дал хронографам название «курса Всемирной истории наших предков»? Какую роль сыграл этот ученый в истории отечественной историографии?
4. С кем Иванов не согласен в оценке Байера как «первого критика нашей старины»? Чье мнение в оценке Байера он «признает справедливым», кому «верит», говоря о том, что китайский язык был «предпочтительным предметом трудолюбивой его деятельности» ?
5. Найдите в тексте работы место, где Иванов «просит доказать» ряд положений устоявшейся в отечественной историографии оценки Байера. Прокомментируйте каждое из них.
556
11рактикум
6. 3а что Иванов критикует издателя Нестора? О каком «приговоре Татищеву, заслуживающему строгое осуждение», он говорит?
7. В чем, по мнению Иванова, заключается «годность» исторических сочинений Татищева; кто из его критиков «отдавал ему нелицеприятную справедливость, последовал его указаниям, непрестанно ссылаясь на него»?
8. Внимательно прочитайте текст и авторские примечания в работе «Общее понятие о хронографах». О ком из «предтечей и сподвижников Татищева» пишет Иванов в этой работе и как их характеризует?
9. Продолжите мысль Н. А. Иванова: «А если сообразить, что имелось до Татищева, как обстояло все современное ему [состояние истории]...»
10. Кому Иванов дает следующую характеристику: «Превосходный он языковедец; но не пытайтесь встретить в его сочинениях правильный взгляд на состав родного вашего слова, на развитие грамматических его форм, на его отношения к другим языкам: отличный филолог, забыв рассудительно замечание Лукреция luvat integros accedere fontes / Atque haurire, не стыдится подчиниться зависимости от невежественных толмачей»?
И. На каких «пяти с половиною страничках, уделенных Шлёцером, вопросу о «продолжениях Несторова Временника» сосредоточивает внимание Иванов, подчеркивая, что «то же говорили Татищев и Миллер»?
12. Какую роль в истории отечественной исторической науки сыграла, по мнению Иванова, издательская судьба «Истории» В. Н. Татищева?
13. С кем из авторов данного сборника и почему Н. А. Иванов не согласен в характеристике В. Н. Татищева как «истинно исторического гения», который «превзошел и опередил современников»?
14. Прокомментируйте следующую мысль Иванова: «Я твердо убежден, что направление, коему следовал Татищев, существеннее и важнее, нежели разрывчатые, побочные изыскания Байера».
15. Какую оценку дает Иванов преемнику, который «не подчинился направлению своего знаменитого предшественника, но вместе с Татищевым разрабатывал наши летописи»? Кто этот историк и как его характеризуют другие авторы данного сборника?
16. О каких «направлениях» говорит автор в следующем фрагменте работы «Общее понятие о хронографах»: «Читатели, наблюдавшие развитие отечественного бытописания по кончине незабвенного историографа, без сомнения, с сожалением видели, как порою возникали на
Русская историография первой половины XIX века
557
правления, увлекавшие неопытную молодежь и вводившие в искушение даже знатоков дела»?
17. Какое «направление» Иванов и его современники называют «новой исторической школой»?
18. Как Иванов характеризует М. Г. Каченовского в его занятиях отечественной историей, «как писателя и как наставника юношества»? Какую оценку он дает «вмале скончавшейся школе российских скептиков»?
19. Какие принципиальные положения «скептиков» Иванов выносит на обсуждение? Сравните их интерпретацию в работе «Общее понятие о хронографах» с высказываниями о них других авторов.
20. Прокомментируйте следующую мысль Иванова: «Скептическая школа, согласившись с отзывом историографа, переиначила его по-своему. Она убеждена, что Нестор занимался летописанием, но повествовал лишь о событиях Киево-Печерской обители, короче — вел монастырские записки». Согласны ли вы и почему с этим мнением?
21. Найдите в тексте работы Иванова оценки сочинения М. П. Погодина «Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей». О каких «результатах разысканий» Погодина размышляет здесь Иванов?
22. Прокомментируйте следующее заключение автора: «Мы должны быть признательны М. П. Погодину, что он не подражал примеру прежних ценителей отечественного дееписания». Кого имеет в виду Иванов?
23. Как Н. А. Иванов характеризует сочинение П. Г. Буткова «Оборона летописи русской, Несторовой, от навета скептиков»? Какую оценку этой работе дали М. П. Погодин и В. Г. Белинский?
24. Прокомментируйте следующий фрагмент работы «Общее понятие о хронографах»: «...г. Полевой ничего не приобщил к предмету, нами рассматриваемому; Татищев и ему служил руководителем. Краткие замечания г. Устрялова наполнены недосмотрами».
25. Подводя итоги «частным справкам» о концептуальном развитии отечественной историографии и ее традиций критики источников, Иванов во второй части публикуемого фрагмента работы «Общее понятие о хронографах» дает развернутую характеристику современного ему состояния институциональных основ столичной и провинциальной историографии. Какие факторы он считает главными, определяющими развитие научной мысли в современной ему России?
26. К какому заключению приходит Иванов в результате проведенного им историографического анализа истории изучения хронографов? Какие 10 выводов он делает в конце работы? Прокомментируйте каж
558
Практикум
дый из них, обратив особое внимание на последующий ход изучения этого вида источников.
Рекомендуемая литература
Белов Е. К истории русского просвещения: Письмо в редакцию // Древняя и новая Россия. 1877. № 7.
Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882.
Бутков П. Разбор новых толков о древностях России // Сыи Отечества. 1837. Ч. 187. № 17. Отд. 2; 1838. № 10. Отд. 3.
П. Б. [Бутков П. Г.] Разбор сочинений г. Кубарева о Патерике Печерском и о Несторе / / Современник. 1850. № 9. Отд. 3.
Загоскин Н. П. История императорского Казанского университета за первые сто лет его существования. 1804—1904. Казань, 1902—1904. Т. 1—4.
Котляревский А. А. Некролог проф. Иванова // Котляревский А. А. Сочинения. СПб., 1889. Т. 2.
Милюков П. Н. Погодин Михаил Петрович / / Историческая записка императорского Московского археографического общества за первые 25 лет его существования. М„ 1890.
Можаева Г. В. Погодин Михаил Петрович // Историки России: Биографии. М., 2001.
Обзор деятельности императорского Дерптского университета. На память о 1802— 1865 гт. Сост. по отчетам и донесениям, представленный попечителю Дерптского учебного округа. Дерпт, 1866.
Творогов О. В. Древнерусские хронографы. Л., 1975.
Рекомендуемая литература ко всем текстам
Бутков П. Г. Оборона летописи русской Несторовой от навета скептиков. СПб., 1840.
Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М., 1954. Т. 4.
Иванов А. Н. Учитель Лермонтова А. 3. Зиновьев и его педагогическая деятельность в Ярославле. Ярославль: Верхне-Волжское книжное изд-во, 1966. 133 с.
Историография истории России до 1917 г.: в 2 т. / под ред. М. Ю. Лачаевой. М., 2003. Т. 1-2.
Киреева Р. А. А.-Л. Шлёцер о странной участи русской истории // История и историки. Историографический вестиик. 2008. М., 2010.
Киреева Р. А. А. С. Лаппо-Данилевский о русской историографии / / Клио. Журнал для ученых. СПб., 2013. № 2 (84).
Милюков П. Н. Очерки истории исторической науки. М., 2002.
Наумова Г. Р, ШиклоА. Е. Историография истории России. М., 2009.
Умбрашко К. Б. «Скептическая школа» в исторической науке России первой половины XIX века. М„ 2006. Т. 1-2.
Умбрашко К. Б. Историография. Отечественная история: учеб.-метод. комплекс. Новосибирск, 2014.
Шахматов А. А. Разыскания о русских летописях. М., 2001.
Научное издание
Взгляд на историю как на науку.
Малоизвестные источники нерусской историографии (первая половинаXIXв.)
Оформление 10. В. Балабанов
Подписано к печати 26.11.15 Формат60x90/16. Заказ№ 139.
Тираж 500 экз. 35 н.л. 36,5 уч.-изд. л.
Издательский центр Института российской истории РАН 117036, Москва, ул. Дм. Ульянова, 19
Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции ОК-005-93, том 2; 953000 — книги, брошюры
Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного оригинал-макета в Публичном акционерном обществе «Т8 Издательские Технологии»
109316 Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5 Тел.: 8 (495) 221-89-80
По издательским вопросам обращаться: «Центр гуманитарных инициатив» e-mail: unikniga@yandex.ru. Руководитель центра П. В. Соснов
Комплектование библиотек, оптовая продажа в России и странах СНГ ООО «Университетская книга-СПб».
«Университетская книга-СПб» предлагает книготорговым организациям, библиотекам и простым читателям широкий ассортимент книг по всему спектру уманитарных паук — философии, филологии, лингвистики, истории, социологии и политологии. Вы можете приобрести у нас по издательским ценам продукцию ведущих научно-гуманитарных издательств России.
Контакты:
в Санкт-Петербурге: Тел. (812)640-08-71, e-mail: uknigal@westcall.net в Москве: ООО «Университетская книга-СПб». Тел. (495)915-32-84, e-mail: ukniga-m@lib l.ru
Рассылка по России:
Интернет-магазин Лабиринт.ру: http://www.labirint.ru/