Р. КУРГАН
СТРАНИЦА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ
1925


[355:329.143 = 91.71]
Типография Государственного Издательства Украины имени Г. И. Петровского. Харьков
Р.У.П. № 10480
Зак. № 4638
Тираж 7000 экз.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Очерки подполья на Украине
I.  НАКАНУНЕ ОСТАВЛЕНИЯ КИЕВА
Последние дни Киева осенью 1919 года. Положение на фронте. Старые товарищи для подполья. Настроение партийцев. После госпиталя: порывы, самоанализ, сомнения. В Зафронтбюро. С назначением и мандатом, но без „паспорта“ и явки. Эвакуация В. У.  Ч. К. От’езд из Киева.
Теснимая с юга добровольцами, а с запада петлюровцами и поляками, Красная армия стремительно отходила на север...
Пал Екатеринослав... Сданы деникинцам Харьков и Полтава... Уже „панует“ в Виннице и на Волыни Петлюра.
...А там еще где-то, далеко, на востоке, „сказочный“ адмирал Колчак...
Нарастает паника... От казацкого раз’езда бегут дивизии... Жуткое слово „измена“ носится в воздухе...
Командиры сдают белым целые части...
— Продали, офицерье проклятое,  —  злобно ругаются политруки и падают под саблями и нагайками казаков.
А отступление продолжается... Уже обречен и Киев: в городе не стало хлеба...
На вокзале пробка... Тянутся по улицам нескончаемые обозы. Все к пристани... к пристани.
— Сколько добра-то останется, — поворачиваясь ко мне с горечью произносит высокий, худой красноармеец.
— Да..., — уныло тяну я в ответ и отхожу прочь. Не хочется вступать в разговор. Не весело и так...
Что впереди?


4
Р. КУРГАН
„Уходим, да, но скоро вернемся, через месяц — два, не позднее“,  — эти слова, сказанные вчера тов. Лацисом, как-то не вошли в мое сознание.
Скоро ли? — гвоздем засело в голове.
В раздумьи вошел я в приемную ЦК. Шумный говор несется из всех углов. Оглядываюсь по сторонам... Всматриваюсь в усталые, изможденные лица партийцев... Много их тут... Из всех городов собрались... Ждут назначения... Кто в 12 армию, кто в 14... Но все в армию. В тыл едут только больные.
— Вот увидишь, под Брянском будет перелом. Жив будешь, помянешь мое слово,  —  горячо убеждает голубоглазый юноша секретаря, мрачного бородача в кожаном костюме.
Очередь большая... Раньше двух на прием не попасть... Выхожу на улицу... Опять мрачные мысли...
Что делать? Куда теперь?
Несколько дней, как выписался из госпиталя... Три недели провалялся после контузии под Ровно...
На фронт опять проситься, что ли? Не пустят, пожалуй... В препроводительной сказано: „В Москву на излечение“. В голове носятся тяжелые мысли о фронте.
Вспоминается бой под Сарнами...
Во что бы то ни стало нужно было выбить поляков... С криком „Товарищи, за мной!“ я бросился к неприятельским окопам. Пробежав шагов десять, обернулся... За мной бежал лишь один военкомбриг Муромцев... Не глядя друг на друга, вернулись в окопы.
— И как вас только, дураков, не подстрелили, — ворчливо издевался над нами вечером в штабе комбриг Черняк.
— ...Что? Увлечь? Нет, брат, серый ты еще, молоко на губах не обсохло, потому и горячишься. Этих, паря, уже не увлечешь, конченный батальон. Пограбить кого — это да, а в наступление, так и не думай! Одно слово — конченный.
Черняка через несколько дней после этого разговора убили взбунтовавшиеся красноармейцы за то, что он не позволял грабить обывателей.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  5
Много таких „конченных“ батальонов было в украинских частях... Тяжело приходилось в них коммунистам.
Из раздумья вывел меня чей-то окрик. Я обернулся и очутился в об’ятьях т. Южака.
— Фолин! Откуда? Как? Куда? —  так и засыпал он меня вопросами.
Южак —  мой старый товарищ еще со школьной скамьи. Последний раз мы с ним виделись в апреле 19-го года на фронте под Мариуполем. Он с каким-то секретным заданием пробирался в тыл добровольческой армии.
Встрече с ним я обрадовался несказанно. Через несколько секунд мы уже сидели рядом и делились впечатлениями последних событий.
Пристально глядя на меня, Южак медленно произнес:
— В подполье поедешь?
Я с радостью ухватился за эту мысль.
— Ты все-таки хорошенько  подумай: работа, ведь, сложная, опасная... Виселицей, брат, пахнет... Не то, что при немцах... — стал меня, как видно, для очистки совести расхолаживать Южак. Я настаивал на своем.
— Ну, ладно, — подымаясь со скамьи, сказал Южак, — поговорим еще, а ты пока в ЦК не ходи, завтра пойдешь.
— Что ж, завтра, так завтра.
Мы пошли по направлению к Крещатику. Шли медленно. Несколько раз останавливались и разговаривали с то и дело попадавшимися навстречу товарищами по прежней работе... Екатеринославцы... Харьковцы... Волынцы... Идут в ЦК... Одни, понурив голову, безнадежно машут рукой:
— Крышка... только и остается, что „дверью хлопнуть“.
Другие, бывалые, в поражение не верят:
— Пустяки все это... Ну, сдадим временно Украину. Оно даже и лучше... Больно упористый народ здесь... Вот, понюхают, что-за штука Деникин — другими станут... Сами в тыл ударят.
Так потихоньку добрели мы до гостиницы, где жил Южак.


6  Р. КУРГАН
В номере у него сидел молодой человек, лет 24-х. Худое, нервное лицо, окаймленное черной клинообразной бородкой, и большие, жгучие глаза изобличали жителя Кавказа.
— Наконец-то, а я уж думал, что ты где-нибудь пропал. Обещал в 12, а теперь половина второго. Нельзя, ведь, так! — накинулся он на Южака.
Южак засмеялся:
— Чего ты? Не в Новороссийске, ведь, мы. Что со мной могло случиться? Ну, встретил товарища, задержался... Вот, знакомься, может, вместе ехать придется.
Кавказец, окинув меня с ног до головы недоверчивым взглядом, порывисто протянул руку: — Маридзе.
— Пригожин не приходил? — сбросив шапку и пояс, спросил Южак.
— Будет в три, — видимо, все еще сердясь, буркнул Маридзе и растянулся на диване.
Мы с Южаком сели играть в шашки.
Ровно в три в комнату вошел худой, невысокого роста брюнет. В руках он держал студенческую фуражку.
— Ну, как? — обратился к нему Южак.
Вошедший махнул рукой:
— Плохо, не согласен... Кавказ, говорит, к нам не относится. Это дело Москвы.
— Неужели безнадежно? — недоверчиво спросил Южак.
— Совершенно. Ты, ведь, знаешь Тараса... Уперся... Да если бы он и захотел, все равно без Москвы нельзя... Ну, да черт с ним. Придется врозь. Может как-нибудь и встретимся. Обедать двинем?  —  обернулся он к лежащему на диване Маридзе.
Мы вышли на улицу. Пригожин и Маридзе шли впереди.
— Видишь ли, какая штука, — обратился ко мне Южак, — я еду на Кавказ. Хотел, чтобы и ты поехал туда же. Оказывается, что ЦККПУ на Кавказ не направляет. Если хочешь, я перетолкую с Пригожиным. Он тебе организует назначение в Одессу или в Крым. Там в работниках нужда. Да и к нам близко, авось свяжемся. Как ты на этот счет?


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЕ НА УКРАИНЕ
7
— Что ж, — согласился я, — раз нельзя вместе, пусть в Крым.
Южак взял мой адрес и обещал зайти к 9-ти часам вместе с Пригожиным.
Придя домой, я застал у себя т. Наумова. Я его с трудом узнал. Несколько дней тому назад он был у меня небритый, в холщевой рубахе, в защитных галифе и в порванных сапогах. Теперь же предо мной стоял настоящий денди: с узкими американскими носками лаковые туфли, элегантные брюки в полоску, прекрасно сшитый пиджак цвета маренго и ослепительно белая рубаха... Этот наряд поверг меня в изумление.
— Что за черт, — вскрикнул я, — где ты так прифрантился? Прямо как с вывески парикмахерской сорвался.
Наумов улыбнулся:
— Погоди, я к тебе по делу. Здесь нас никто не услышит? — и, прихлопнув дверь, он уселся рядом со мной.
С Наумовым нас связывала совместная работа в прошлом: в 18-м году в Новобелице мы вместе разоружали гайдамаков. Вместе же были на Григорьевском фронте.
— Ты уже получил назначение? — спросил он.
— Нет еще, завтра иду в ЦК...
— Так вот что, — перебил меня Наумов, — меня ВУЧК оставляет для контр-разведывательной работы. Хочешь тоже остаться? Предложение исходит не от меня. Кларова помнишь? Он поручил мне с тобой поговорить. Работа интересная,, советую не отказываться...
— Если согласен, — продолжал он, не дожидаясь ответа,  — зайдем к нему и там договоримся о подробностях.
Я не знал, как быть. Хотелось предварительно повидаться с Южаком и Пригожиным, так как я предпочитал остаться в подполье для чисто-партийной работы.
Сказав, что мне это предложение нужно обдумать, я попросил Наумова с ответом Кларову денек обождать.
Он согласился и обещал заглянуть ко мне на следующий день.
Вечером пришли Южак и Пригожин. Расспросив меня подробно о моей прошлой работе, Пригожин вырвал из записной


8
Р. КУРГАН
книжки листок бумаги, набросал несколько слов, вложил записку в конверт и, протягивая его мне, сказал:
— Зайдете завтра с этой запиской в ЦК, к Рафаилу, он все сделает.
На завтра в И часов утра я уже был у Рафаила. Прочитав записку, он написал на ней: „В распоряжение Тараса“.
— Пойдете в Зафронтбюро.
Я немедленно отправился по указанному адресу.
Зафронтбюро помещалось в конспиративной квартире. Ни вывески, ни других признаков советского или партийного учреждения на доме не было.
Я поднялся на второй этаж и попал в просторную, светлую комнату. Это была приемная. Налево был расположен кабинет Тараса Хоречко, а направо кабинет Ксении Листопад и мастерская паспортов.
В комнате, видимо, дожидаясь приема, сидело несколько товарищей. В одном из них я узнал Гилинского, бывшего председателя Волынского Губисполкома.
Я уселся в кресло и терпеливо стал ждать своей очереди. Ожидать пришлось довольно долго. Когда я вошел в кабинет Тараса, было уже больше трех часов.
В высоком кресле, за длинным столом, покрытым зеленой скатертью, сидел человек лет 33-х. Скуластое с крупными чертами, но вместе с тем интеллигентное лицо его было непроницаемо.
Внимательно посмотрев на меня, Тарас медленно произнес: — Садитесь, товарищ. Что скажете?
Я протянул ему записку с резолюцией т. Рафаила. Прочитав ее, он спросил:
— На юг хотите?
— Да, — утвердительно покачал я головой.
— В Екатеринослав, что ли, направить Вас, — вскинул на меня свои близорукие глаза Тарас.
Я указал, что в Екатеринославе долго работал в легальное время, а потому могу провалиться прежде, чем приступлю к работе.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
9
Тарас несколько секунд испытующе смотрел на меня и спросил: — По-украински говорите?... Нет?
Он сделал какую-то отметку на моей записке и, возвращая ее мне, сказал:
— Пройдите в 4-ую комнату к товарищу Ксении.
Я вошел в указанную комнату. Т. Ксения подняла на меня глаза. Светлая блондинка, она производила впечатление молоденькой девушки. Только странный, как будто свинцовый, отлив ее голубых глаз обнаруживал, что это хрупкое создание обладает колоссальной силой воли.
Ксения продержала меня больше часу. Говорили мы положительно обо всем. От расспросов о моей прошлой работе она переходила к беседе на общие темы, а затем, прервав себя или меня на полуслове, вдруг спрашивала, как я полагаю проехать на место назначения, как я себе мыслю свою будущую работу, почему именно хочу на юг, а не в другое место и т. д.
Потом, взглянув на часы, сказала:
— Поздновато уже. Знаете что, товарищ, приходите ко мне завтра ровно в 12.
Я попрощался и вышел.
Вечером ко мне зашел Наумов. Я поручил ему передать Кларову, что его предложение принять не могу.
На следующий день ровно в 12 я вошел в кабинет Ксении. Перед ней на столе лежало, как видно, извлеченное из архива ЦК КПУ мое личное дело.
По указанию т. Ксении я прошел к т. Шпенцеру выбрать себе паспорт.
В комнате Шпенцера были сложены груды паспортных книжек и бланков. Тут же валялись всевозможные печати и штемпеля. Сам Шпенцер стоял посреди комнаты и о чем-то горячо спорил со своими двумя помощниками. Увидев меня, они умолкли.
— В чем дело, товарищ? —  обратился ко мне Шпенцер.
— Да вот, Ксения к вам направила, — ответил я, — паспорт нужен.
— А вы в Киеве остаетесь?


10
Р. КУРГАН
— Нет, еду на юг.
— Ага! Какой хотите документ?
Я попросил студенческий билет и матрикул Киевского Коммерческого Института.
— Это дело, — одобрительно покачал головой Шпенцер и попросил мою фотографическую карточку.
У меня ее не оказалось. Шпенцер рассердился:
— Так какого же черта вы пришли! Какой же это студенческий билет без фотографической карточки,  — и, повернувшись ко мне спиной, сказал: Завтра карточку принесете, будет документ.
У секретаря Ксении я получил два мандата. Один на небольшом лоскутке полотна — для подполья. Другой на бумаге — на право проезда в район фронта.
Вручив мне мандаты и записку в финансовый отдел ЦК на получение денег, она сказала:
— Завтра, когда придете за паспортом, получите явку (пароль).
На следующий день я подошел к Зафронтбюро, но попасть туда не удалось, дверь оказалась запертой и на ней висело об’явление: „По постановлению ЦК, сегодня в Зафронтбюро занятий нет“.
Ту же надпись я увидел и на другой день. Почуяв что-то неладное, я отправился в ЦК узнать, в чем дело. Там меня ждали печальные новости: оказалось, что накануне ночью, ввиду резкого ухудшения на фронте, Завфронтбюро из Киева выехало. Имущество ЦК уже тоже свозилось к пристани.
Я положительно растерялся: назначение получил, мандат и деньги в кармане, а паспорта и явки нет.
Как тут быть?
Жил я в доме Особого Отдела. Остаться у себя на квартире до занятия города белыми нечего было и думать. Другой же квартиры в виду не было.
Не уехавший еще представитель Завфронтбюро, Сиволап, ничего мне посоветовать не мог.
Я решил разыскать Наумова, полагая, что он сумеет мне чем-нибудь помочь. Но найти его не удалось.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  11
— Уехал,  — сказала мне его квартирная хозяйка.
— Что делать?
А в городе уже явственно слышна канонада. По направлению к пристани стремительно несутся автомобили, грузовики и подводы. На окраинах начались пожары.
Я побежал в. ВУЧК к Кларову. Вдруг где-то очень близко, меньше, чем в двух верстах, началась бешеная пулеметная стрельба. Улица сразу опустела. Какие-то красноармейцы, сопровождавшие двигавшийся по Крещатику обоз, в мгновение ока распрягли лошадей и, оставив повозки посреди улицы, верхом ускакали к пристани.
Через несколько минут выяснилось, что это не пулеметная стрельба, а взрывы патронов. Где-то горел оружейный склад.
В ВУЧК я Кларова не нашел. Суетня там царила неимоверная. Мебель, телефонные аппараты, бумаги в свалку сбрасывались на грузовики. Комнаты были уже почти пустые. Погрузкой руководил Яковлев. Запыхавшийся, усталый, он, казалось, еле на ногах держался.
Я ушел, ничего не добившись. Пока я добрался домой, у меня уже сложилось решение из Киева уехать.
— Там видно будет... Лучше через фронт вернусь, чем оставаться в таком глупом положении.
Захватив с собой кое-что из вещей, я направился к пристани.
На набережной беспорядочно толпились в ожидании погрузки на пароходы „всякого рода“ советские работники. Именно „всякого рода“.
Усталые, сосредоточенные лица коммунистов, выбивающихся из сил, чтобы водворить хоть какой-нибудь порядок в царящей бестолочи... Неустанно суетящиеся совбарышни, умудряющиеся даже в этот трагический момент думать о том, чтобы не помять своих шляп, и, наконец, загадочные, как сфинксы, штабные военспецы, кажется, еще не решившие, отступать ли с нами или оставаться в занимаемом деникинцами Киеве,  — все это смешалось в хаотическую, готовую поддаться всякой панике, толпу. Беспорядочно складывались на пароходы тюки с эвакуируемым


12
Р. КУРГАН
имуществом и со скарбом ответственных работников. Такие же тюки валялись по всей набережной. Несколько сломанных автомобилей дополняли эту безотрадную картину.
Энергично действуя локтями, я пробирался к пристани, на которой помещалась эвакуационная комиссия.
Вдруг раздался оглушительный взрыв. Толпа шарахнулась в сторону... Послышались крики. Кого-то сбили с ног...
Я протолкался к месту взрыва. На столбике, возле чайной, буквально висел автомобиль... шагах в пяти лежал труп убитого шоффера... Тут же подоспевший откуда-то врач оказывал первую помощь раненым седокам.
Как произошла эта катастрофа, почему взорвался мотор, узнать мне не удалось.
С большим трудом я разыскал эвакуационную комиссию. Председатель Комиссии, Иоффе, выдал мне пропуск на пароход ВУЧК.
Через полчаса я уже был на пароходе, а еще часов через 8 мы отчалили от берега. Наш пароход и пароход „Чехов“, на котором ехал т. Раковский, ушли последними.
В ту же ночь в Киев ворвались белые.
II.  ПОДГОТОВКА К ПОДПОЛЬЮ
В Брянске. Опять в Зафронтбюро.. Все готово для подполья. Переезд в Гомель. Эвакуационная горячка. Глухой Чернобыль. Прифронтовая полоса. Зверства банды Струка. Решение пробраться в Киев.
В пути мы перегнали с десяток пароходов, тянувших на буксире по нескольку барж с вывезенным из Киева имуществом. Атмосфера у нас, на пароходе, царила напряженная. Опасались нападения банд. Особенно беспокойно было в районе Лоева. В окна выставили пулеметы и всем боеспособным пассажирам были выданы винтовки. Все однако ж обошлось благополучно. На третий день на рассвете мы прибыли в Гомель. Там я узнал, что Зафронтбюро обосновалось в Брянске, и на следующий день я выехал туда.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
13
Брянск, небольшой провинциальный городишка, в обычное время довольно сонный, кишмя кишел народом. Все военные... Казалось, дома и заборы приобрели цвет хаки. Бесконечное количество эвакуированных с Украины учреждений, штаб и политотдел 14-й армии, штабы каких-то дивизий и т. д. Город буквально распирало. Не было ни одной квартиры, куда бы не вселили 10—15 человек. Спали на полу всвалку. Хлеба купить можно было только утром.
И вместе с тем настроение — бодрое. Чувствовалась уверенность, что белые сюда не докатятся.
В Зафронтбюро меня опять приняла Ксения.
— Как же вы теперь, через фронт, что ли? —  спросила она меня, после того, как узнала, почему я не стал ждать белых в Киеве.
— Ну, ладно, крымской явки у нас нет. Вот, возьмите киевскую, зазубрите хорошенько и порвите...
Я взял у нее из рук записанную на клочке бумаги киевскую явку и спросил, нет ли одесской.
— Есть,  —  ответила она,  —  только без пароля, да и не проверенная. Может статься, что Вы по ней никого не найдете. А впрочем,  — продолжала она,  — на всякий случай запишите: возможно, что Киев ее уже проверил.
Я записал одесскую явку, но воспользоваться ею мне не пришлось. Да, я по ней, действительно, никого не нашел бы. Уже значительно позже — в Крыму, разговорившись случайно с Оскаром Тархановым, мы долго смеялись над этой явкой. Оказалось, что мне дали адрес его квартиры. О том, что его квартира будет использована для явки, его не предупредили. Он же, сейчас по занятии Одессы белыми, из дому переехал. Между тем, к его родителям стали почти ежедневно являться какие-то люди и спрашивали Сережу. Оскар, решив, что так интересоваться его особой могут только контр-разведчики (то, что это приезжающие из ЦК подпольники, ему, конечно, в голову прийти не могло), счел необходимым переменить место работы и уехал в Крым.


14
Р. КУРГАН
Получив в Зафронтбюро, кроме явок, еще и студенческий билет Киевского Коммерческого Института, я выехал назад, в Гомель, чтобы там ориентироваться, в каком месте переходить фронт.
Из Брянска до Гомеля мы ехали мучительно медленно; делали не больше 8-ми верст в час.
— Все жилы вытянет, Гаврилка проклятый,  — ругались едущие на фронт красноармейцы и на каждой станции бегали усовещевать машиниста.
Еще хуже было с остановками. На каждой станции, на каждом раз’езде  —  по нескольку часов.
На одной из таких бесчисленных остановок мне бросились в глаза выделявшиеся на общем фоне защитных гимнастерок два молодых человека в серых костюмах.
Я подошел ближе. Костюмы на них были совсем новые. Так же был одет в Киеве Пригожин, и точь-в-точь такой же костюм, такого же цвета и из такой же материи, лежал у меня в чемодане.
— В подполье едут, — сразу определил я и тут же решил в Гомеле от своего костюма отделаться — переменить, на другой.
Впоследствии на Украине, в Полтаве, Харькове и других городах, по этим костюмам контр-разведка опознавала большевиков.
В Гомель мы приехали поздно ночью. Поезд остановился за несколько верст от вокзала. Здесь чувствовалось „эвакуационное“ настроение. Все пути были забиты эшелонами. Начальник станции метался, как угорелый. В комнате у дежурного помощника, куда я зашел за какой-то справкой, царил форменный содом. Сам дежурный, обильно покрытый потом, производил впечатление вконец осовелого, ничего не соображающего человека.
— Это саботаж! Если эшелон через пять минут не будет отправлен, я... я за себя не ручаюсь,  —  неистово размахивая револьвером, напирал на дежурного с ног до головы вооруженный верзила, видимо, комендант какого-то поезда. Не отставали от него и другие. Угрозы „расстрелять“, „снестись по прямому проводу с Троцким“, уснащенные изощренной матерной бранью,


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  15
так и стояли в воздухе. Дежурный только отмахивался. Работать в такой обстановке казалось совершенно невозможным. А он все-таки работал! За несколько часов, которые я провел до рассвета на вокзале, ушло на Брянск и на Речицу не меньше восьми эшелонов.
Из Гомеля в Чернобыль я добрался на воинском пароходе. Уже в пути, спускаясь в каюту, я на лестнице столкнулся с членом ЦК КСМУ, Ткачем. Мы с ним работали вместе в Киеве в Оргбюро по созыву первого всеукраинского с’езда КСМУ. Я входил в Оргбюро от Екатеринославского Губкома, он — от Киевского.
— Ты куда едешь? — спросил меня Ткач.
— В Чернобыль, а ты куда?
— Туда же, — улыбнулся он в ответ.
— Врет, — подумал я, —в Киев едет.
Та же мысль, — рассказывал мне после Ткач, — мелькнула и у него в голове.
В Чернобыль мы прибыли рано утром. Оставив чемодан на пристани и попрощавшись с Ткачем, я отправился в местечко.
Унылый вид имело оно. Невзрачные деревянные домишки, казалось, вот-вот развалятся. Извилистые немощеные улицы после падавшего в продолжение двух дней дождя превратились в сплошную непроходимо-грязную лужу. На каждом шагу попадались развалины сгоревших построек.
В просвете какого-то переулка Промелькнули и скрылись двое чумазых ребятишек; больше я, исколесив, кажется, весь городок, никого на улице не встретил.
Долго стучался в дверь заезжего дома, адрес которого мне в Гомеле дал один знакомый. Наконец, послышались глухие шаги, и старческий надорванный голос спросил: „Кто там?“.
— Откройте, пожалуйста, — ответил я по-еврейски,  — мне нужна на несколько дней комната.
Загромыхал засов, и дверь открылась. Предо мной стояла еще совсем молодая женщина. Ее красивое смуглое лицо как-то не вязалось со странно-старческим голосом. Взглянув ей в глаза, я вздрогнул: в них как бы застыл ужас. Это выражение глаз


16
Р. КУРГАН
и частая проседь черных, как смоль, волос подсказали мне, что эта женщина пережила что-то кошмарно-тяжелое.
Из сеней мы вошли в большую светлую комнату. За столом сидел благообразный еврей в потертом люстриновом пиджаке и завтракал. Маленькие живые глаза свидетельствовали о том, что их владелец — человек довольно общительный. Воспользовавшись тем, что хозяйка вышла приготовить мне комнату, я затеял с ним разговор.
Позже, когда я побывал в царстве Шкуро и Слащева, я привык ко всяким зверствам и жестокостям; но тогда, в Чернобыле, рассказ словоохотливого еврея о пережитой хозяйкой квартиры трагедии произвел на меня потрясающее впечатление.
— На Чернобыль, — начал он, — наступала банда атамана Струка. Все сколько-нибудь состоятельные евреи бежали заблаговременно: кто в Киев, кто в Гомель. Остались одни бедняки. Однажды ночью, — спокойно, как будто говоря о ценах на хлеб, продолжал он свой рассказ, — струковцы ворвались в местечко. Начались грабежи и убийства евреев. Человек десять бандитов вломились и сюда. На глазах у хозяйки были убиты ее муж и сынишка. Хозяйку же и ее восьмилетнюю дочь все бандиты поочередно изнасиловали. Дочурка умерла, а она, как видите, выжила. Почти месяц пробыла в бреду... Думали, с ума сойдет... Да, тут, в Чернобыле, — кончил мой собеседник свой печальный рассказ,  — нет ни одной еврейской семьи, где бы струковцы кого-нибудь не убили или не изнасиловали...
Я ушел на пристань за чемоданом. Возле самой пристани встретил Ткача. Сказав ему, что нашел квартиру, предложил поселиться вместе. Он согласился. Мы захватили чемодан и пошли. По дороге друг другу признались, что едем в Киев. Определенного плана, как перейти фронт, еще не было ни у него, ни у меня. Оба склонялись к тому, чтобы ехать по реке.
К помощи штаба дивизии, расположенного в Чернобыле, условились не прибегать.
— Черт его знает, что там за публика! Авось сами как-нибудь проберемся. Вернее будет, — решили мы.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  17
III. 	120 ВЕРСТ НА ЛОДКЕ ЧЕРЕЗ ФРОНТ
Мы садимся в лодку. Навязанные попутчики. Советский пароход. Дозор белых. Я опять в Киеве. Ограбление Ткача. Погромное настроение на базаре.
Вечером на квартире я вновь разговорился со своим утренним собеседником. Выяснив, что он здесь человек бывалый, знает в местечке всех и вся, я пошел напролом:
— Скажите, — бросил я, как будто между прочим, — в Киев отсюда пробраться трудно?
— А вам на что? — сразу насторожился Фридман (так, кажется, была фамилия этого еврея).
Я сказал, что в Киеве живут мои родители, что сам я студент Киевского Коммерческого Института, месяца полтора тому назад поехал по делу отца в Витебск и теперь пробираюсь домой. Пробраться же нужно во что бы то ни стало, так как, во-первых, может пропасть учебный год, во-вторых, деньги на исходе и, наконец, самое главное, большевики могут в армию мобилизовать.
Не помню уже какую, но во всяком случае не менее правдоподобную небылицу рассказал ему про себя Ткач.
Предупредив, что наша затея чревата опасностями да и „влетит в копейку“, он взялся подыскать надежного лодочника, который доставил бы нас в Киев.
По лицу и тону Фридмана видно было, что это дело для него не новое и что долго ему искать не придется.
Действительно, на следующее же утро, кажется, никуда и не ходив, он отозвал нас в сторону и с таинственным видом сообщил:
— Лодочник есть — человек здешний, надежный во всех отношениях. Выехать можно сегодня ночью. По тысяче рублей „керенками“ с человека. Деньги: половина — здесь, половина — там.
Ткач попробовал было торговаться, но из этого ничего не вышло, и мы согласились.
Перед вечером Фридман куда-то уходил и, вернувшись, сказал, что в десять часов за нами зайдет лодочник.
Время тянулось мучительно медленно. Наконец, пробило десять. Меня охватило странное нервное состояние. Четверть


18  Р. КУРГАН
одиннадцатого... половина одиннадцатого... лодочника все нет. Ткач тоже проявлял признаки нетерпения.
В двенадцать часов, когда мы, усталые от томительного ожидания, полагая, что поездка сегодня не состоится, уже собирались ложиться спать, в комнату запыхавшись вбежал Фридман:
— Собирайтесь... только скорей... лодочник уже здесь.
Я торопливо сбросил красноармейскую форму и облачился в студенческую тужурку и черные брюки навыпуск. Это одеяние я приобрел в Гомеле в обмен на серый костюм, выданный в Ц. К. Завернув в бумагу пару чистого белья (чемодан, вняв совету Ткача, решил оставить), вышел в столовую.
На стуле возле самой двери сидел лодочник — богатырски сложенный крестьянин, лет пятидесяти пяти. Его открытое, добродушное, с седой окладистой бородой лицо внушало доверие.
— В добрый час — шопотом напутствовал нас, запирая дверь, Фридман.
Была темная осенняя ночь. Жуткую тишину спящего местечка лишь изредка прорезывал протяжный лай собак. Долго кружили мы по узким извилистым переулкам. Казалось, конца не будет. От жидкой грязи, толстым слоем приставшей к ботинкам, отяжелели ноги... А лодочник все твердит:
— Зараз, уже недалече.
С четверть часа шли по берегу. Дул холодный ветер. Верстах в двух вверх по реке маячили огни пристани. Шли крадучись. От каждого шороха вздрагивали. Я мысленно убеждал себя, что волноваться глупо:
— Опасности, ведь, никакой, опасность впереди... у белых. Здесь мандат Ц. К. — документ надежный. Ну, задержат... В худшем случае ночь переночуем, а завтра в штабе пропуск возьмем.
Но эти трезвые мысли не успокаивали. Волнение не улегалось.
Теперь вспоминаю, что аналогичное чувство мне приходилось испытывать и раньше — на маневрах. Наступаем, бывало, на засевший в какой-нибудь деревушке батальон нашего же полка. Стрельба — холостыми патронами. Не бой, а маневры; но нервы напряжены, горячимся, как в настоящем бою  — даже больше...


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
19
Мы остановились у небольшого домика, расположенного в нескольких шагах от берега. При слабом свете, падавшем из окон, я разглядел спущенную в воду лодку-обшиванку. Оставив нас дожидаться возле лодки, наш проводник направился к избе. Я задумался: непонятно было, зачем этот крестьянин рискует жизнью, — ведь, он не знает, кто мы такие, больше того — наверное считает, что мы дезертиры Красной армии — и все-таки сейчас за тысячу рублей повезет нас через фронт — к белым, за что может поплатиться головой.
— Правда, в своей примитивной наивности он это преступлением не считает. Но, ведь, риску от этого не меньше! Или он даже риску не сознает?
Не знаю, куда завели бы меня эти психологические „раскопки“, но появившийся в дверях избы с веслами на плечах лодочник их прервал.
— Сідайте! — произнес он — зараз їхать будем!
Мы  с Ткачом, не дожидаясь вторичного приглашения, забрались в лодку. Старик приладил весла, или, как он их называл, „почины“ в кочета и уселся на корме. Через несколько минут из избы вышли и направились к нам каких-то три человека.
— Это кто ж? — обернулся я к лодочнику.
Он спокойно об’яснил, что берет с собой „сынка в помочь“, а другие двое — пассажиры:
— Киевские жидки, до дому едут
Нельзя сказать, что появление новых пассажиров мне очень понравилось. Перспектива пробираться через фронт в сопровождении каких-то неизвестных мне нисколько не улыбалась.
— Чорт его знает, что-за незнакомцы. Уж не контр-разведчики ли,  — мелькнула беспокойная мысль.
Но протестовать было поздно. Сильным толчком взятый „в помочь сынок“ оттолкнул лодку от берега, и мы, скользя по гребням вздымавшихся от ветра волн, быстро понеслись вниз по течению. Лодочники подняли парус, и лодка пошла еще быстрее.
Царившая темнота мешала разглядеть лица нежданных попутчиков. Это обстоятельство положительно портило мне настроение.


20 Р. КУРГАН
„Ну, ладно, думал я, буду ждать рассвета; ежели их рожи покажутся мне подозрительными, на виду у первого же нашего сторожевого судна подыму шум“. На этом успокоился.
Равномерное покачивание лодки клонило ко сну. Я задремал. Когда проснулся, уже начало светать. Ветер утих. Лодочники свернули парус и „сынок“ сел на весла. Обернутые в тряпки, они при гребле совершенно не производили шума.
Я стал изучать физиономии наших спутников.
Один из них, более пожилой, производил впечатление скромного, рядового, но вместе с тем добросовестного советского служащего. До революции тысячи таких верой и правдой служили хозяевам разных контор. Выбитые было Октябрем из колеи, они скоро приспособились к новой обстановке и обосновались в советских учреждениях. Много таких незаметных тружеников в наших опродкомах, совнархозах, кооперации и т. д.
Эти люди пороха не выдумают, но свое дело делают честно, без обмана, также, как и не обманывали хозяина.
— Семья, видно, в Киеве, вот и он туда возвращается, — определил я цель его поездки.
Второй был блондин лет двадцати восьми, польский еврей, с наглым юрким лицом, характерным для мелкого спекулянта эпохи гражданской войны. Его хитрые, не останавливающиеся на одной точке глазки свидетельствовали, что это парень „себе на уме“.
«Через игольное ушко пролезет», говорят про таких людей.
Зачем он ехал в Киев? Потому ли, что там жила его жена, или, набедокурив, улепетывал от советского правосудия — это не известно до сих пор. Думаю, что вторая гипотеза вероятней.
Таковы были наши попутчики.
— Опасаться нечего, решил я, — несомненно, что оба — обыватели, подозревать их в какой-нибудь причастности к деникинской контр-разведке нет никаких оснований.
Вскоре между нами завязалась оживленная беседа: их откровенные расспросы о цели и причинах нашей поездки и обнаруженный ими страх перед возможностью быть ограбленными


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  21
(мысль об аресте и расстреле у них даже и не появлялась) еще более укрепили мое первоначальное впечатление: бесспорно,  обыватели.
Сказка про студента, возвращающегося к своим родителям в Киев, не вызвала на их лицах и тени недоверия.
— Вам хорошо, — косясь на лодочников, твердил по-еврейски спекулянт, — вам бояться нечего: к родным едете. А вот каково-то мне. Отберут последние гроши. Что тогда делать? Хоть в воду бросайся!
Но  вместе с тем, видимо, не вполне доверяя и нам, старался нас убедить, что денег-то у него мало.
Так, болтая, добрались почти до Печек. Вдруг на горизонте внезапно показался дымок от парохода. Мы переполошились.
— Советский эфто. Як що-небудь, кажите, что в Печки едем до економии,  — наставительно поучал нас старший лодочник, из всех сил налегая на рулевое весло и покрикивая на обливающегося потом „сынка“, чтоб греб сильней.
Прошло минут сорок. Мы не спускали глаз с приближающегося парохода. Уже ясно видны были его Очертания. Спекулянт казался удрученным до последней степени и все спрашивал совета, не отдать ли ему спрятать свои деньги лодочникам.
— У них, верно, искать не будут. Но вернут ли мне они их потом? — волновался он. Да так довериться лодочникам и не решился...
Второй наш спутник держал себя гораздо спокойнее, во всяком случае с виду... А пароход все приближался. Лодочники выбивались из сил —  гребли во всю.
— Веселей, веселей! —подбадривал рулевой сынка,  — греби, Елистрат, ужо „Старика“ видать.
Прошло еще минут десять. Рулевой сильным ударом весла круто повернул лодку влево, и мы в’ехали в „Старика“.
— Натко выкуси!—протянул „сынок“ по направлению к пароходу символическую комбинацию из трех пальцев, — уже не пымаешь.
„Старик“—это старое, сильно обмелевшее, русло Днепра. Если б с парохода нас даже и заметили, то в „Старике“ все равно
Р. Курган


22 Р. КУРГАН
за нами не погнались бы. Там было слишком мелко. Но с парохода нашей лодки или совсем не заметили или приняли за рыбацкую. Во всяком случае никаких агрессивных действий оттуда не последовало. Не дали даже тревожного гудка.
Мы продолжали свой путь по „Старику“. Здесь мы были гарантированы от неожиданных встреч. Часов около шести достигли главного русла. Предстояло выехать в Днепр. Между тем, почти у самого слияния „Старика“ с Днепром, стоял сторожевой пароход. Проскочить незаметно можно было только под прикрытием темноты. Посовещались и решили выждать в „Старике“. Повернули лодку к берегу.
Наконец, наступила темнота. Вновь задул попутный ветер. Общими усилиями установили парус и тронулись в путь.
Вскоре незамеченные прошмыгнули мимо большого бронированного парохода.
— Боле не буде, аж до самого Киева — пояснил лодочник.
Наша лодка, подгоняемая все крепчавшим ветром, неслась, как стрела. Было темно, а к тому же небо покрылось грозовыми тучами. Не видно было даже сидяшего рядом со мною Ткача. Сделалось немножко жутко. Чтобы развлечься, стали рассказывать анекдоты. Вскоре пошел крупный дождь. Всю ночь не сомкнули глаз. Промокли до костей.
Наконец, стало светать. Сквозь предрассветный туман выступили вышки Киевских церквей. В двух-трех верстах от моста пристали к берегу. Нужно было выработать дальнейший план действий. Под мостом стоял дозор белых (это лодочникам было известно) и проверял у всех проезжающих документы. Проверки можно было избегнуть, если встать с лодки до моста, на Куре- невке. Но оттуда, чтобы проникнуть в город, предстояло пройти через какой-то казарменный двор — другого пути не было. Там попасться кому-нибудь на глаза, по словам лодочников, было еще хуже. После некоторого раздумья Ткач и спекулянт решили встать на Куреневке, мы ж с опродкомовцем — ехать через мост. Каюсь,  — промокший, усталый, я просто испугался перспективы прошагать несколько верст по Куреневской грязи.


ОЧЕРНИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  23
Поехали... Направление взяли прямо на часового, чтоб он уже издали увидел, что никакого намерения проскочить без проверки у нас нет. Лодка с шумом врезалась в песок против самой сторожевой будки. Сидим, ждем, но часовой почему-то не подходит. Решили подойти к нему. Заглянули в будку. Оказывается, что „зоркий страж“ безмятежно спит. На одну секунду овладело искушение потихоньку сесть в лодку и — поминай, как звали. Но не решились: вдруг проснется — хуже будет. Не без труда растормошили крепко спавшего часового. Это обстоятельство, видимо, расположило к нам его доверие. Мельком взглянув на наши документы, он спросил:
— Откель едете?
— С Куреневки  — не моргнув глазом, ответил лодочник. Часового ответ вполне удовлетворил.
— Закурить не дадите?  —  попросил он и, беря протянутую мною папиросу, сказал:
— А намедни большевиков опять потрепали; ротный сказывал, что под Бахмачем шесть полков одних латышей и жидов перебили.
Я изобразил на лице гримасу, долженствующую показать, что это сообщение доставило мне отменное удовольствие.
Мы постояли возле будки еще несколько минут. О чем говорили, уже не помню. Помню только, что эти две-три минуты показались мне вечностью.
Наконец, на вопрос лодочника, можно ли ехать, часовой с олимпийским величием процедил сквозь зубы: — Езжайте!
Мы направились к лодке —  и через секунду мост уже был позади. Из груди вырвался вздох облегчения. Хотелось прыгнуть в воду, чтобы скорей добраться до берега,  —  а „сынок“ как на зло, еле веслами ворочал.
Все ж минут через двадцать я с самым независимым видом шагал по Киевской набережной. В голове началась свистопляска. Мысли скакали одна за другой.
...Итак, я снова в Киеве. Уж не в красноармейской шинели, не с винтовкой на плечах, а в скромной студенческой тужурке и с подложным паспортом в кармане. Но оружие у меня есть!
2*


24
Р. КУРГАН
В одну из папирос вкручен небольшой лоскут полотна, подпольный мандат. Предстоит борьба не менее жестокая, не менее опасная, чем на фронте.
На углу Александровской лицом к лицу столкнулся со „спекулянтом“. Его раскрасневшееся лицо и трясущиеся губы говорили о крайнем волнении.
— Что случилось? — спросил я, обеспокоенный, не арестован ли Ткач.
— Понимаете ли,  — прерывающимся голосом начал спекулянт  — только подошли мы к баракам, вдруг навстречу четыре офицера. Остановили нас и, ни слова не говоря, стали обыскивать: у меня последних тысячу рублей забрали, а у вашего соседа (Ткача я выдавал за своего соседа) — так и не спрашивайте. Целую жменю керенок, тысяч сорок. Забрали деньги и ушли.
У Ткача действительно отняли двадцать тысяч рублей—сумма по тому времени довольно солидная. Деньги эти предназначались для Киевского подпольного губкома КСМУ.
„Хорошо еще, что не арестовали“ — подумал я и, попрощавшись со спекулянтом, пошел по направлению к рынку.
— Поброжу по базару  —  решил я  —  там  уже народу, верно, много, не так в глаза бросаться буду. На рынке я сразу почувствовал, что в городе царит погромное настроение. Сквозь базарный шум до моего слуха то и дело долетали со злобой и ненавистью произносимые словечки: „чрезвычайка“, „жиды“, „Петерс“, „Лацис“...
Эти озлобленные выкрики заставили меня поспешно уйти с базара.
IV.  КИЕВ ПРИ БЕЛЫХ
Взятие Киева. Петлюровцы и деникинцы. Казнь мнимой Розы. Офицерские обыски. Зверства белых. Самосуды. Отрицательное отношение населения, особенно крестьян, к деникинцам. Разложение добровольцев. Партизанские отряды.
Здесь будет не лишне остановиться вкратце на тех событиях, которые произошли за время моего отсутствия из Киева.
Последние части красных войск вышли из Киева двадцать девятого августа вечером. Город опустел, притаился. На улицах


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
25
то и дело рвались снаряды. Тридцатого на Демиевке показались какие-то раз’езды; чьи — неизвестно. Засевшие в наглухо запертых квартирах обыватели терялись в догадках: в чьих руках город?
31-го августа, в девять часов утра, в Киев церемониальным маршем вступил петлюровский отряд под командой сотника Боухона. На думской площади взвился желто-голубой флаг.
Через несколько часов в город вошли передовые части добровольческой армии, кажется, гренадерский полк, во главе с генералом Штакельбергом. Киевское черносотенство и крупная буржуазия устроила деникинцам помпезную встречу: наспех сколоченные делегации от промышленников, от „общественных деятелей“ и от духовенства вынесли хлеб-соль. Расфуфыренные эксцентричные дамы чуть ли не на шею бросались офицерам, закидывали их цветами. Не обошлась эта комедия и без кровавого эксцесса.
На Крещатике возле кафе Семадени какая-то дама протягивает сидящему на коне офицеру букет цветов. Офицер наклоняется, берет цветы и вдруг, вместо того, чтобы поблагодарить, соскакивает с лошади и с криком: „Ага, попалась, жидовская морда!“ хватает растерявшуюся даму за шиворот. Собралась толпа. Возбужденный и, якобы, возмущенный до глубины души офицер негодует:
— Понимаете, наглость-то жидовская какова?.. С цветами... Да ведь это Роза, та самая Роза, которая меня в чрезвычайке пытала.
Разоренная толпа набрасывается на несчастную женщину — и начинается самосуд. Избитую до потери сознания, ее отнимают у толпы и уводят в находящуюся не то на Печерске, не то в Дарнице контр-разведку каких-то два офицера.
Через несколько дней инсценированный суд приговорил ее к смертной казни. Все киевские газеты были полны описаниями зверств этой „страшной чекистки“.
Конечно — эта женщина, вышедшая навстречу добровольческой армии с цветами, ничего общего с товарищем Розой, действительно работавшей в 1919 году в киевской чрезвычайной комиссии, не имела.


26
Р. КУРГАН
Бывший свидетелем этого инцидента тов. Наумов рассказывал мне, что она даже на нее не была похожа. Некая Эда Шварц, в прошлом захудалая артистка еврейской оперетты, а позже проститутка,  —  она была расстреляна просто потому, что пьяному офицеру, которому она имела несчастье протянуть цветы, не понравилась ее семитская физиономия.
Деникинский отряд с петлюровским встретились на думской площади. Сначала все шло хорошо. Рядом с украинским национальным флагом водрузили трехцветный. Начались взаимные приветствия. Могло показаться, что в борьбе против красного большевистского призрака „единая неделимая“ нашла общий: язык с петлюровцами. Но мир и благоденствие продолжались не долго. Скоро разнесся слух, что добровольческое командование требует вывода петлюровских войск за черту города. Страсти разгорались. Кто-то сорвал трехцветный флаг — и в результате между только-что протягивавшими друг другу руки союзниками завязалась перестрелка.
Петлюровцев, из города вытеснили. Полновластными хозяевами Киева остались добровольцы. И. началось... Трудно описать, что творилось там в первые дни властвования офицерщины. Эти жуткие дни еще и сейчас не изгладились и вряд ли скоро изгладятся из памяти киевского населения.
Как только наступала ночь, доблестные офицеры выходили „на работу“. Приступали к „изыманию крамолы“ из обывательских квартир. Под понятие „крамола“ подходили все сколько- нибудь ценные вещи. Наивных людей, которые отваживались полагать, что, например, кольцо с бриллиантом — это отнюдь не крамола, постигала незавидная участь заподозренных в большевизме — расстрел. Это ночью. А днем? Днем на улицах Киева разыгрывались кровавые трагедии, перед которыми ночные грабежи казались детской забавой: стоило какой-нибудь шальной бабе или соскучившемуся по крови хулигану указать на проходящего по улице юношу —  вот идет большевик — и озверелая толпа набрасывалась на несчастную жертву, и начинался дикий самосуд. Истязания кончались только после того, как какой-нибудь „сострада-


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ ИА УКРАИНЕ  27
тельный“ офицер, чтоб положить им конец, простреливал заподозренному голову.
Вот характерная заметка из № 6 газеты „Русь“:
РАССТРЕЛ
„Сегодня на Крещатике расстрелян какой-то человек, заподозренный в том что он был членом чрезвычайки“.
Коротко, но убедительно. Комментариев газета не дает никаких. Как будто так и должно быть. Заподозрили и расстреляли. Что может быть проще? Конечно, редакции кадетской газеты „Русь“, целые столбцы посвящавшей воплям о том, что большевики губят цивилизацию, не могло быть неизвестном, что  в „цивилизованных странах“ подозрения подлежат проверке и что там всякому расстрелу предшествует суд. Правда, часто бутафорский, инсценированный, но все же суд. Но слишком обыденным явлением были в то время в Киеве самосуды, чтобы по поводу каждого из них негодовать — и газеты молчали.
Жертвы самосудов в Киеве насчитывались сотнями. Для иллюстрации приведем еще небольшую заметку уже из газеты „Вечерние Огни“:
„Вчера на Думской площади, под влиянием кошмарных результатов осмотра подвалов чрезвычайки, возбужденной толпой была учинена расправа над некоторыми лицами, заподозренными в службе в Ч. К.“.
Тоже подано газетой без комментариев, как не что само собой разумеющееся.
Читатель может судить, сколь основательны были эти „заподазривания“ хотя бы по следующим сообщениям:
В газете „Вечерние Огни“ № 3 читаем:
„Сегодня утром был произведен арест какого-то молодого бритого еврея в пенсне. В нем толпа опознала командующего внутренним фронтом Ворошилова. Арестованного жестоко избили. Конвоирам все же удалось окровавленного комиссара довести живым до контр-разведки“.


28  Р. КУРГАН
Та же газета сообщает об опознании и аресте Евгении Бош и о самосуде над секретарем ВЦИКА Богуславским и над рядом других видных коммунистов. Вряд ли кому-нибудь неизвестно, что тов. Ворошилов никогда не был евреем, и что Богуславский и Евгения Бош 1) здравствуют и поныне. Их именами просто прикрыли невинно расстрелянных людей.
Эта кошмарная вакханалия бессудных убийств и безнаказанных грабежей не могла не. отразиться на отношении к добровольческой армии со стороны населения. Усталое от треволнений гражданской войны и считая ее инициаторами большевиков, мещанское население Киева полагало, что и дороговизна, и отсутствие продуктов на рынке, и, тем паче, реквизиции — это, якобы, непременные атрибуты советской власти. С властью же белых в представлении обывателя ассоциировались торжество „правового начала“, неприкосновенность частной собственности, расцвет торговли и, главное, дешевый хлебец из белой муки. Вот почему киевское мещанство, наблюдая нашу эвакуацию из Киева, с трудом скрывало свое злорадство, вот почему оно с нетерпением и затаенной радостью ждало деникинцев. И дождалось! Победа добровольческой армии не только не принесла городу долгожданного спокойствия и умиротворения, но превратила жителей Киева в об’єкт грабежей и других проявлений самого разнузданного произвола со стороны пьяного офицерства. Не сбылись и мечты о дешевых продуктах.
Первые два-три дня на рынке, действительно, в изобилии появилась дешевая мука — это командование добрармии, в погоне за эффектом, выбросило на рынок подвезенные к Киеву запасы муки. Этих запасов хватило не надолго. Цены вновь начали быстро подыматься и, пропорционально росту дороговизны, росло и разочарование жителей. Крестьянство же на помощь не пришло. Не пришло, во-первых, потому, что добровольческие „колокольчики“ ему не показались солиднее советских „Пятаковой“, а во-вторых, и, конечно, главным образом потому, что оно уже успело убедиться, что белые полки несут крестьянам на штыках нечто гораздо худшее, чем разверстка. Убедиться же в этом было не трудно.
1) Е. Бош скончалась в январе 1925 г.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
29
Опьяненные победой помещики в офицерских мундирах жестоко мстили мужику за прошлый „позор“. Не успевал деникинский отряд вступить в какую-нибудь деревню, как начинались расправы: мужчин пороли и расстреливали, а женщин насиловали. Немудрено, что отношение населения как города, так и деревни к добровольческой армии резко изменилось к худшему.
Главное, командование в своем устремлении на Москву на это внимания не обращало:
— Не до пустяков тут, через какой-нибудь месяц-полтора Москву займем, тогда все уладится,  — говаривал генерал Май-Маевский.
Но зловещие признаки разложения, раз’едавшего добровольческую армию, становились слишком очевидными. Втянувшиеся в грабежи офицеры предпочитали фронту оргии и попойки в киевских ресторанах. А недовольство и озлобленность населения все росло. В деревнях оно выражалось в том, что молодежь массами стала уходить в партизанские отряды, появившиеся в тылу добровольческой армии. В городах же это недовольство, правда, в активные формы не выливалось, но все же давало себя чувствовать. Общественные круги, группировавшиеся вокруг добровольческой армии, стали обнаруживать беспокойство. Даже такие махрово-черносотенные газеты, как „Киевлянин“ и „Вечерние Огни“, заговорили о необходимости прекратить самосуды и грабежи  —  и военное, командование, наконец, эти „наблюдающиеся недоразумения и эксцессы“, как мягко выражалось оно, „приказало прекратить“. Но уже было поздно. Болезнь оказалась неизлечимой,  — в деревнях продолжалось все то же, в городах же грабежи, не прекратились, а лишь приняли не столь открыто беззастенчивые формы, как раньше. Добровольческая армия разлагалась все больше и больше. Только самонадеянно-тупые генералы этого не замечали и упорно продолжали твердить: „Не позже ноября будем в Москве!“.
Разложение добровольческой армии началось, конечно, гораздо раньше, но в Киеве оно достигло апогея, Конечно, через 15 дней после занятия города, т.-е. к моменту моего приезда


30 Р. КУРГАН
в Киев — неизбежность ее поражения еще не для всех была очевидна, но население в целом своим общественным инстинктом уже чувствовало начало конца. Любопытно отметить, что в первую очередь это сказалось на том, что на черной бирже стал неуклонно расти курс советских денег.
V. 	КИЕВСКАЯ ПОДПОЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
Эсер-обыватель. Белогвардейская пресса. Политические Рудины. Встреча с Наумовым. Зверские избиения евреев. Инсценировка белыми „жертв“ ЧК. Я „прописан“. Явка. „Молочница“. Уличный разгул в Киеве. Встреча с Пригожиным. Его арест. Киевское подполье. От’езд из Киева.
Возвращаюсь к прерванному рассказу. У меня был в Киеве знакомый эсер, некий Капелин. Это был рядившийся в партийную тогу обыватель, который никогда активной работы ни революционной, ни контр-революционной, не вел и, вечно воздыхая о судьбах „попранной демократии“, подвизался на амплуа брюзжащего „дядюшки“. При немцах он казался настроенным очень революционно и иногда, действительно, оказывал нашей организации кое-какие услуги. Город заняли красные — и он как будто переродился: стал ругательски ругать коммунистов, зло брюзжать по поводу каждого мероприятия советской власти и т. д. Поразмыслив немного, я решил, что будет целесообразным прежде, чем итти на явочную квартиру, ориентироваться в Киевской обстановке — узнать, что происходило здесь до моего приезда, и решил зайти к Капелину.
Город уже просыпался. Прохожие попадались все чаще и чаще. Изредка мелькали офицерские мундиры с позолоченными погонами. Они будили во мне любопытство, смешанное со злобой. Странным, непостижимым казалось мне, что эти фаты, с измятыми от бессонных ночей физиономиями, смогли оттеснить с Украины Красную армию.
На углу Прорезной подошел к газетному киоску. „Русь“, „Вечерние Огни“ и еще кое-какие газеты и... „Киевлянин“. „Жив курилка“, подумал я, и мною овладело острое любопытство.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  31
Хотелось скорее почитать, как этот журналист, отделенный черносотенец и убежденный монархист, Шульгин, реагирует на разыгрывающиеся события. Научила ли его чему-нибудь революция? Но купить газету не решался. Добровольческих денег не было, а дать „керенку“ боялся, чтобы не вызвать подозрений. Из затруднения меня вывел какой-то господин, купивший газету и получивший сдачу с сорокарублевки. Я последовал его примеру и через несколько секунд дрожащими от волнения руками развернул пахнущий свежей типографской краской лист „Киевлянина“. Бросив беглый взгляд на оперативную сводку, я с жадностью изголодавшегося человека накинулся на передовицу.
Я недоумевал. Неужели кто-нибудь принимает всерьез эту явную чепуху? Купил пару других газет — та же помесь политической хвастливости, дешевой литературной бульварщины и погромной агитации. Но даже столбцы этих газет кое-где пестрели белыми местами. Цензура! Давно уж не видел я этих белых просветов на газетных полосах. Вот она, свобода слова! — Что-то скажет Капелин? Бранит ли он попрежнему большевиков?
Капелин оказался дома. Сказав, что Наумов должен часам к 12-ти прийти, он стал рассказывать о киевских событиях. Всю накипь своей души, всю горечь несбывшихся надежд изливал он предо мною. Глаза его горели.
— Понимаешь, когда я читаю погромные статьи Шульгина и других черносотенных писак, когда я наблюдаю, как пресмыкаются Управа и думцы перед грубым солдафоном Бредовым, я с тоской вспоминаю о большевиках. Мне кажется, что займи они сейчас город, я немедленно иду добровольцем в Красную армию.
— А чрезвычайка? — не удержался я, чтобы не с’язвить.
— Что чрезвычайка! Ты посмотри, что делается здесь. Я, конечно, не изменил своего принципиального отношения к террору, но... знаешь, мне кажется, я начинаю понимать его историческую необходимость в нынешний момент борьбы.
Я смотрел на Капелина и глазам не верил. Но в то время такой перелом произошел со многими.


32
Р. КУРГАН
— Ты только гляди, — вывалил он предо мною пачку газет,  — тут между строками ты увидишь всю сущность добровольческой армии и киевской общественности. Разбой и подхалимство — вот признаки, характеризующие переживаемый Киевом исторический эпизод.
Я не без удовольствия стал просматривать комплект белых газет.
Часов около 12-ти пришел Наумов. Одет он был в то же платье, в котором приходил ко мне в последний раз при красных. Увидев меня, он остолбенел и минуты две не произносил ни слова.
— Что ж, ты даже поздороваться не хочешь?  —  улыбаясь прервал я воцарившееся в комнате молчание.
Наумов очнулся.
— Вот так фунт! Откуда ты взялся?
Капелин из деликатности вышел из комнаты.
— Вы тут посидите, а я пойду позавтракать, — сказал он, уходя.
— Из Брянска, через фронт. Только сегодня приехал,  — ответил я и рассказал Наумову про свои злоключения.
— Ну, брат, у меня еще хуже,  — махнул он рукой.
Оказалось, что с ним произошла почти такая же история, как и со мною: деньги и мандат получил, а связи и инструкций не успел.
— Что тут было делать?  —  Квартира у меня была приготовлена. Здесь, на Тургеневской,  —  сделал он неопределенный жест рукой,  — у вдовы какого-то полковника. Квартира довольно удобная, и я решил остаться в расчете, что свяжусь с подпольной организацией и буду работать.
— Ну и как, связался? — перебил я его.
— Да нет же, в том-то и беда,  —  ответил Наумов,  — никак не доберусь. Без явки, брат, трудненько, прямо не знаю, что делать. Придется, видно, в Советскую Россию пробираться.
— Ну, это уж слишком,  —  успокоил я его,  —  у меня явка есть, сегодня или завтра свяжусь, заодно переговорю и о тебе. Как-нибудь уладится, Судьба нам, верно, работать вместе. На, вот, между прочим, взгляни на мой документ, как ты его находишь?


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  33
Наумов взял у меня из рук студенческий билет и засмеялся:
— Тоже студент, ха-ха-ха, и я в той же роли пребываю. Меня в участке прописали без всяких,  —  значит, подозрения документ не вызвал. А как у тебя с квартирой?—спросил он, возвращая мне билет.
— Никак, ведь, я тебе, кажется, говорил, что только сегодня приехал, откуда же у меня квартира? Вот схожу сегодня на явку, авось, посоветуют что-нибудь.
— Ну, ты, брат, глупостей не делай,  — менторским тоном произнес Наумов,  —  в Киеве нигде не живущему человеку не только по явкам лазить, но и по улице ходить не следует. Попадешь в облаву  —  и крышка.
Разговор наш стал вертеться, главным образом, вокруг возможностей выехать из Киева. Оказалось, что это история довольно сложная. На выезд нужен был пропуск военного командования. Получить же его, судя по словам Капелина, было почти невозможно. Прежде всего, требовалось свидетельство о политической благонадежности, т.-е. справка из полицейского участка о том, что желающий получить пропуск никогда не служил в советских учреждениях и не имел никакого отношения к большевикам. Справка эта, вместе с прошением о пропуске и паспортом, поступала на заключение в контрразведку, оттуда к начальнику гарнизона, генералу Бредову.
Оставаться в Киеве в мои намерения не входило, и сведения, сообщенные Капелиным, пришлись мне не по вкусу, тем паче, что выехать из Киева без пропуска, по мнению как Капелина, так и Наумова, абсолютно не представлялось возможным. На пристани производилась тщательная проверка, и всем, задержанным без пропуска, пред’являлось обвинение в большевизме. На вокзале тоже был строгий контроль. Но даже и с пропуском ехать по железной дороге нечего было думать, так как. евреев в поездах нещадно избивали и на полном ходу выбрасывали из окон.
— Перспектива не из заманчивых, — произнес, подымаясь со стула, Наумов,  — на днях возле Полтавы из студенческого вагона,


34  Р. КУРГАН
направлявшегося в Харьков, шкуровцы вытащили всех евреев и тут же возле поезда расстреляли. Около 30 человек погибло...
Наумов стал говорить о своих хозяевах.
— Ты только представь себе, вместе ходили подвалы Чрезвычайной Комиссии осматривать! Охала после этого зрелища моя старушка целую ночь. И в самом деле, брат, картина не из приятных. Нагромоздили туда добровольцы изуродованных трупов целую уйму. Демонстрировали их легковерным обывателям в качестве жертв „кровожадного“ Лациса. Вот история вышла бы,  — продолжал он, задыхаясь от смеха,  —  если б мои хозяева хоть одним глазком взглянули на мой мандатик: ей-богу, разрыв сердца приключился бы с ними. Вот придем домой, я тебе его покажу. Настоящее проходное свидетельство на виселицу.
На полотняном мандате Наумова красовалась подпись Лациса и большая круглая печать Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии. Трудно себе представить, какая участь постигла бы человека, у которого контр-разведка обнаружила бы такой мандат.
Я остановился у Наумова.
Сфабрикованный для меня Шпенцером документ в участке благополучно прописали.
Позавтракав, мы вышли на улицу. Я направился на Прорезную. У меня туда была явка. Если память мне не изменила, адрес был следующий: Прорезная 14, квартира № 6, спросить Перлина. Пароль: „я вам привез от брата книги“, отзыв: „спасибо, но вы попали в неурочное время“.
Наумов проводил меня до угла и вернулся домой.
Дверь мне открыла миловидная девушка  —  и теперь помню ее большие, черные, с японским разрезом глаза. На вопрос, здесь ли живет Перлин, она указала на комнату против входной двери и быстро упорхнула. Я постучался и вошел. Навстречу мне поднялся с дивана высокий худощавый брюнет в поношенной студенческой тужурке.
— Вы господин Перлин?  —  спросил я и, получив утвердительный ответ, в упор глядя на него, медленно продолжал: — Я привез книги вашего брата.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  35
Перлин как-то странно засуетился. Во всех его движениях сквозила растерянность. Он как будто не знал, что нужно ответить. Я уж подумал, что или не сюда попал, или мне дали неправильный пароль, и уже хотел было ретироваться, но тут он как бы опомнился и скороговоркой начал:
— Видите ли, я, собственно, к организации никакого отношения не имею и просто из любезности к своему близкому товарищу, уехавшему с красными, согласился предоставить мою квартиру для связи.
Глядя на его суетящуюся фигуру, я еле сдерживался от смеха. Перлин продолжал плести какую-то нечленораздельную чепуху. Когда мне надоело слушать, я его прервал словами:
— Да зачем вы мне все это рассказываете? Поверьте, что мне это абсолютно не интересно. Мне нужен кто-нибудь из членов комитета, вы меня свяжите — и баста! Больше мне от вас ничего не нужно и, кстати — иронически спросил я,  — не находите ли вы, что на пароль следует отвечать отзывом.  — Он окончательно смутился и, пролепетав что-то невнятное, должно быть, отзыв, сказал:
— Я знаю только один адрес, вот возьмите,  — черкнул он что-то на клочке бумажки и, протянув его мне, добавил, — и пожалуйста, передайте там, чтобы ко мне больше никого не направляли.
Я ушел. Не знаю, ударился ли этот Перлин действительно в панику или это у него был своеобразный метод конспирации. Я взглянул на клочек бумажки, который он мне дал. Там был записан адрес молочной на Большой Житомирской улице и пароль: „Масло, которое я вчера у вас купил, испортилось“, и отзыв: „Ну, что же, мы вам ничем помочь не можем“. Я сразу же направился в эту молочную. Там меня встретила молодая девушка. В молочной больше никого не было, и она, ответив на пароль отзывом, сразу же приступила к делу:
— Вам кто нужен, товарищ?
— Кто-нибудь из членов Комитета, Я только что приехал из Советской России, еду на юг, и мне нужно здесь получить явку и кой о чем поговорить.


36
Р. КУРГАН
Она несколько секунд думала и, вопросительно глядя на меня, произнесла:
— Мандат у Вас, конечно, есть?
— Есть,  — протянул я ей свою полотнянку.
Она внимательно осмотрела ее и, как бы невзначай, спросила:
— Скажите, а как выглядит эта Ксения, подписавшая мандат?
Я, улыбаясь, поощрил ее предусмотрительность и стал с мельчайшими подробностями описывать внешность Ксении.
Тогда „молочница“ сказала:
— Я вам, товарищ, сейчас ничего определенного ответить не могу, оставьте ваш мандат здесь и загляните или перед вечером, или завтра утром, когда вам удобнее.
Я сказал, что зайду завтра, попрощался и ушел. Содержательница явки произвела на меня прекрасное впечатление.
До вечера мы с Наумовым решили на улицу не ходить. По мнению Наумова, следовало бы и вечером сидеть дома. Это, конечно, было бы разумней, но мне страшно хотелось посмотреть, как выглядит в новой обстановке ночью Крещатик. И я его уговорил пойти погулять. Часов около 8-ми вышли. Крещатик был  ярко освещен. Витрины магазинов были уставлены извлеченными из всяких тайников, где они пребывали при Советской власти, товарами. Из набитых офицерами и разряженными женщинами кафе и ресторанов доносились звуки музыки. Гимны „Боже, царя храни“, „Славься, славься“ переплетались с разухабистыми шантанными мотивами. Мне с непривычки стало как-то не по себе.
— Эх, сюда бы в окно пулеметом застрочить или бомбу бросить,  — сказал я Наумову,  —  вот началась бы паника!
Наумов засмеялся:
— Странно, каждый раз, когда я прохожу мимо этих кафе, мне приходит в голову та же мысль.
Мы уже направились домой, как вдруг на углу Бибиковского бульвара промелькнула знакомая фигура. Кажется, Пригожин,  — подумал я и, попросив Наумова обождать, обогнал показавшегося мне знакомым человека и еще раз заглянул ему в лицо.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  37
Это, действительно, оказался Пригожин. Увидев меня, он едва Заметным движением глаз указав на бульвар, повернул туда. Я последовал за ним. Когда мы поровнялись, он полушепотом спросил, почему я до сих пор не уехал из Киева. Я, не поворачивая к нему головы, таким же голосом ответил, что только вчера приехал из Советской России.
Мы присели на скамейку на бульваре. Пригожин, тоже не связавшийся с Киевским комитетом, предполагал пробраться в Одессу.
— А пропуск? —  перебил я его:  —  Достали уже или собираетесь без пропуска?
— Пропуск у меня есть. О, это целая история,  — добавил он, прочитав на моем лице удивление, смешанное с любопытством.  — Я тут познакомился с одним военным врачем. Он начальник санитарного поезда. Считая меня совладельцем фабрики в Одессе (меня так ему рекомендовали), он согласился взять меня к себе в поезд. Он же мне помог получить пропуск. Правда, свидетельство о политической благонадежности я достал сам. Он взял у меня это свидетельство, зашел в контр-разведку, и там ему без всяких осложнений поставили на нем визу. За получением пропуска пришлось уже самому сходить к начальнику гарнизона. Я там пережил несколько не совсем приятных минут. Старший ад’ютант генерала Бредова, который ведает выдачей пропусков, меня очень любезно принял и, пока пропуск где-то в исходящем столе регистрировали, стал меня занимать разговором. Представьте мое самочувствие: у меня в брючном хлястике зашит мандат Центрального Комитета, а этот чертов ад’ютант медленно, смакуя каждое слово, стал мне рассказывать, как вчера к нему пришел за пропуском какой-то молодой человек. Этот молодой человек показался ад’ютанту подозрительным, он его стал обыскивать „и понимаете“  —  вдруг подымается со стула ад’ютант  —  „в хлястике от брюк, вот здесь“  —  стал хлопать он меня по нижней части спины — „нахожу у него большевистский мандат на полотне“. Я так и обмер. Уже нисколько не сомневаясь, что он надо мной издевается и сию же минуту начнет меня обыскивать или велит арестовать, я все же сделал над собой


38  Р. КУРГАН
нечеловеческое усилие и, смеясь, спросил:  — Ну, и что же, какой же вы ему пропуск дали?  —  „Ха-ха-ха“, загоготал офицер,  — „порцию шомполов за наглость и в контр-разведку“. Мне уже казалось, что я чувствую удары шомполов. Если б эта канитель длилась еще 2 минуты, то я бы, вероятно, не выдержал и как-нибудь прорвался бы, но, к счастью, в кабинет вошел писарь и почтительно подал ад’ютанту для подписи, мой пропуск. Он, не глядя, подмахнул и протянул его мне. У меня сразу отлегло от сердца. Любезно поблагодарив испортившего мне своим рассказом не малую толику крови капитана, я поспешил уйти.
На следующее утро мне в молочной дали адрес явочной квартиры, где я должен был встретиться с членом Комитета. Там я нашел некую тов. Полю, которая, выслушав меня, сказала, что мне надо будет встретиться с секретарем Киевского комитета, и обещала устроить свидание.
В описываемый момент киевская подпольная организация, как я узнал при встрече с секретарем киевского комитета, только- приступала к работе. Налаживалась типография, в которой позже было напечатано 5 или 6 номеров „Коммуниста“, создавалась военная организация, уже деятельно работал Красный Крест. Красному Кресту комитет уделял много внимания, так как киевская тюрьма была битком набита; несмотря на то, что провалов организации не было, там все же сидело много коммунистов, случайно арестованных во время массовых облав, которые контр-разведка и полиция устраивали почти ежедневно. Большое место в работе киевской организации в этот период еще занимала организация переправы в Советскую Россию ряда товарищей, которые, по тем или другим причинам, застряли в Киеве и не могли быть использовываемы на подпольной работе. Таких застрявших было довольно много.
Я договорился с киевским комитетом, и мы с Наумовым стали готовиться к от’езду в Одессу. Прошло дней 6. За тысячу рублей нам удалось достать в полицейском участке два свидетельства о политической благонадежности, но, не решаясь итти в контр-разведку, мы их для получения пропуска не использовали.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
39
К счастью, надобность в нем скоро миновала, так как был разрешен свободный выезд из Киева. Все же нам в Киеве пришлось посидеть еще недельки две, так как эксцессы на железных дорогах принимали все более широкие размеры, а случая выехать по реке все не представлялось,  —  нормальных пароходных рейсов не было.
На фронте уже стал намечаться перелом. Хотя наступление добровольческой армии не было остановлено, но неудачные бои под Черниговым и принявшее угрожающие размеры повстанческое движение говорили о том, что хвастливые обещания генералов через полтора месяца занять Москву не имеют под собой никакой почвы. В связи с этим в Киеве атмосфера все больше и больше сгущалась. Уже стали циркулировать слухи о предполагающемся наступлении на город красных. Аресты и репрессии усиливались. Велась бешеная погромная агитация. Еврейское население со дня на день ждало погрома. Тревожные опасения усугублялись тем, что в городе стало известно о происходящем погроме в Фастове. Передавали, что там уж несколько дней продолжается избиение евреев. К генералу Бредову прибыла какая-то делегация с мольбой принять какие-нибудь меры. Это были 5 жителей Фастова, которым каким-то чудом удалось уже после начала погрома оттуда вырваться. „Почтенный“ генерал ответил им, что меры будут приняты, но, конечно, ничего не предпринял. Ужасы фастовского погрома общеизвестны.
Погром сопровождался явным подстрекательством со стороны главного командования, которое пальцем о палец не ударило, чтобы предупредить или прекратить его. Фастовский кошмар был преддверием кровавой волны жестоких погромов, прокатившихся по всей Украине, погромов, заставивших о себе заговорить всю, даже буржуазную, печать Западной Европы.
В такой обстановке протекала наша подготовка к от’езду. 29-го сентября из Киева в Екатеринослав должен был отойти небольшой пароходик с баржей на буксире. Мы с Наумовым решили использовать этот случай, чтобы выбраться, наконец, из Киева. С большим трудом, за очень дорогую по тому времени


40
Р. КУРГАН
цену, достали билеты и 29-го утром приехали на пристань. Народу там была тьма-тьмущая, почти не меньше, чем в день эвакуации из Киева красных.
Кончилась, наконец, бесконечно долго тянувшаяся процедура проверки документов, и мы водворились на барже. Несмотря на то, что баржа была довольно большая, не было места не только, чтобы прилечь, но и сидеть предстояло мне с Наумовым по- очереди.
Пассажиры были, исключительно, евреи, так как с тех пор, как Киев заняли добровольцы, евреи, за исключением крупных буржуа, нанимавших себе за баснословные суммы офицеров для сопровождения, выехать оттуда не могли.
По железной дороге без „телохранителей“ ехать нельзя было, после же отмены пропусков это был первый пароход. Немудрено, что он был битком набит евреями. Затравленные, запуганные, чувствовавшие себя вне закона, знавшие, что любой хулиган в офицерской шинели может над ними безнаказанно глумиться, пассажиры нашего „ковчега“ производили угнетающее впечатление. Наш пароход долго задерживал военный комендант. Но этот инцидент был улажен: дали кому следует взятку, и мы отвалили.
VI.  БЕЛЫЙ КИЕВ ПОД УДАРОМ
Из Киева до Екатеринослава
Партизаны Зеленого. Бронированные пароходы белых. Налет красных на Киев. Реванш на евреях. На барже. Ограбление пассажиров. Шкуровцы.
Несмотря на чрезмерную загрузку, наш пароходик довольно быстро шел вниз по Днепру. Триполье и Ржищев мы, не останавливаясь, миновали в тот же день. Казалось уже, что нашим мытарствам, хотя бы до приезда в Екатеринослав, пришел конец. Но не тут-то было. Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что, пароход стоит. Я быстро выбежал на  палубу узнать, в чем дело: оказалось, что мы стоим в Каневе, дальше ехать нельзя. Переяслав занят партизанами атамана Зеленого, которые


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
41
обстреливают все проходящие пароходы. Команда намеревается повернуть назад, в Киев.
У меня сразу упало настроение. В моем положении я бы предпочел возвращению в Киев подвергнуться обстрелу со стороны партизан. С угрюмым видом я спустился вниз разбудить Наумова и сообщить ему эту неприятную новость. Он огорчился не меньше моего. Не прошло и 10 минут, как пароход отвалил от берега и пошел назад по направлению к Киеву. Пассажирами овладело уныние: никому, как видно, не улыбалась эта перспектива. Слишком больших усилий стоило вырваться из этого „богоспасаемого“ города...
Не успели мы сделать и 10 верст, как на горизонте появился дымок... Один... другой... третий... Вскоре показались полным ходом идущие нам навстречу, как видно из Киева, три бронированных парохода.
— В чем дело? Уж не на подмогу ли?
Действительно, поровнявшись с нами, капитан одного из пароходов, узнав, что мы возвращаемся в Киев, приказал нам повернуть обратно. Под их прикрытием мы, не останавливаясь, проскочили Переяслав.
Через некоторое время бронированные пароходы повернули обратно. Это нас нисколько не опечалило, так как опасность наткнуться на партизан миновала, соседство же добровольческих пароходов порядком тяготило пассажиров. Не было уверенности, что офицерам не вздумается немного „потешиться“, пограбить наш пароход, а не то и сбросить кое-кого в Днепр. Это вовсе не было невероятно.
Появление пароходов мы все об’ясняли тем, что их послали из Киева проводить нас через зону, занятую партизанами. Надо признаться, что со стороны деникинцев такая трогательная внимательность к нескольким стам пассажиров-евреев казалась непонятной, но другого об’яснения мы найти не могли. На  следующий день, достигнув Черкасс, мы убедились в своей наивности. Пароходы из Киева вышли, конечно, не нас выручать, а попросту оттуда удирали. На следующий день после нашего от’езда
Р. Курган


42
Р. КУРГАН
красные войска предприняли наступление на Киев и в ту же ночь ворвались в город.
В Черкассах имелись сведения, что бой идет на улицах Киева, что и сейчас часть города в руках большевиков. Надо ли говорить о том, что это известие меня чрезвычайно обрадовало — Наконец-то,  — подумал я,  — начался перелом.
Как на зло, из Черкасс до Кременчуга мы, вместо того, чтобы ехать один день, пробыли в пути четверо мучительно-долгих суток. Каждые два часа с нашим пароходом что-то приключалось: то труба засорилась, то машина не в порядке, то дрова кончились.
Не забирая вещей с парохода, мы отправились на вокзал позондировать, нельзя ли дальше ехать поездом. На привокзальной площади пред нашими глазами предстала потрясающая картина: группа женщин, некоторые с грудными младенцами на руках, толпилась возле навеса, где лежало 18 изуродованных трупов. Это были жертвы „железнодорожных эксцессов“. Уже возле самого Кременчуга их выбросили на полном ходу из пришедшего накануне из Харькова поезда шкуровцы. Вопли и рыдания несчастных женщин, ищущих среди убитых своих мужей и сыновей, отбили у нас охоту ехать поездом. Мы вернулись на пристань.
К вечеру наш „ковчег“ из Кременчуга отошел, но на следующий день мы туда вновь вернулись, так как на первой остановке „местные власти“ арестовали нашего машиниста. Он был житель этой деревни и, якобы, ушел оттуда вместе с красными. Ехать дальше без машиниста нельзя было. Кое-как добрались обратно до Кременчуга и наняли другого. Без приключений добрались до Верхне-Днепровска. Там на пристани наш пароход задержали и стали проверять у всех пассажиров документы. Вылилась эта проверка в грабеж. Пообчистили всех, как следует. Забирали по преимуществу деньги, но не гнушались и вещами. Несмотря на то, что пассажиров было несколько сот человек, а грабителей всего 18, о сопротивлении никто и не подумал. Были довольны, что обошлось без убийств.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
43
VII.  ЕКАТЕРИНОСЛАВСКОЕ ПОДПОЛЬЕ
„Предохранительные“ крики. Паника среди белых. Удавшийся благодаря хитрости налет махновцев. Махновцы в городе. Грабежи вернувшихся белых. Опять махновцы. Приезд Махно. Безвластная власть. Анархист Волин. Махновская конная разведка.
Махно расстреливает коммунистов. В штабе Махно.
В Екатеринослав мы прибыли на 8-ой день нашего путешествия.
Здесь уже было известно о событиях, разыгравшихся после нашего от’езда, в Киеве: 30 сентября группа красных войск прорвала со стороны Житомирского шоссе фронт и устремилась к Киеву. В ночь на 1-ое октября они заняли Святошино и часть города. Среди белых началась страшная паника и, несмотря на то, что силы красных были чрезвычайно незначительны, остатки 44-й дивизии, пробивавшейся с юга, вступили в Киев. Бой за обладание городом продолжался 5 дней. Дрались на улицах. 4-го октября к вечеру красные, главным образом, потому, что наступление это носило чисто случайный характер, от Киева отступили. Вместе с войсками из Киева ушли застрявшие там ранее товарищи и все освобожденные во время налета красных из тюрьмы коммунисты и советские работники, в том числе и Пригожин, спасшийся, таким образом, от верного расстрела.
Вернувшись в город, добровольцы стали искать „виновных“  — и вылили свою бессильную злобу в новом погроме.
Задерживаться в Екатеринославе в наши намерения не входило, потому что и меня и Наумова там слишком многие знали: мы оба там работали в легальное время. Но еще на пристани мы узнали, что поезда на юг уже несколько дней не ходят, так как район Синельниково — Александровск — Гуляй-Поле занят махновцами. Волей-неволей пришлось остановиться в Екатеринославе. У меня там были родственники, и я решил заехать к ним. Так и сделал.
В Екатеринославе обстановка была еще напряженнее, чем в Киеве. В городе были расквартированы шкуровцы, которые беспрерывно грабили население. Грабежи часто сопровождались
3*


44  Р. КУРГАН
убийствами. Дебоши и стрельба на улицах были обыденным явлением. Здесь тоже с минуты на минуту ждали еврейского погрома. В первый же вечер мне в Екатеринославе пришлось стать свидетелем непередаваемого ужаса: как только стемнело — вся улица огласилась нечеловеческим воем. Страшные крики неслись из всех домов. Я почувствовал, что у меня останавливается кровь в жилах,
— Что это? — смог я только еле внятно пролепетать.
Увидев мое лицо, которое, вероятно, выражало неподдельный ужас и чисто физический испуг, мой двоюродный брат, сидевший против меня, рассмеялся:
— Ты что, в первый раз слышишь?
А крики и вопли наростали. Я был уверен, что одновременно режут, по крайней мере, несколько сот человек, но оказалось, что это крики, так сказать, „предохранительные“. Население запиралось в квартирах, кричало и выло для  того, чтобы создать у рыскавших по улицам шкуровцев впечатление, что, мол, в этой квартире уже идет грабеж...
Эти жуткие крики из моей памяти не изгладятся никогда! Слишком сильное впечатление произвели они на меня. Между прочим, это явление имело место не только в Екатеринославе, но и в других городах, занятых добровольческой армией. После погрома в Киеве и там такие же крики зловещим эхом ежевечерни перекатывались по улицам города.
Связываться с Екатеринославской подпольной организацией мы сначала не предполагали, так как хотели при первой возможности оттуда уехать. Но через несколько дней, когда выяснилось, что история эта затяжная, мы передумали и решили на всякий случай с кем-нибудь связаться.
При посредстве найденных мною активных комсомольцев мне удалось связаться с одним моим старым товарищем, оставшимся в подполье. Как раз во время первой  нашей встречи и беседы о работе подпольной организации мы услышали вдруг выстрелы, доносившиеся со стороны Соборной площади. Мы выскочили на улицу. С верхней части города стремительно мчался какой-то конный отряд. В недоумении мы бросились на проспект.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  45
— Никак эвакуация? — мелькнула в голове мысль.
— Не эвакуация, а бегство,  — как бы отвечая на мою мысль бросил на ходу товарищ.
С горы медленно тянулся обоз, быстро проносились автомобили, безостановочно двигалась широким потоком людская волна. Узелки, чемоданы в руках, котомки за плечами... Мечутся суетливые фигуры. Вот, в подворотню, где мы остановились, стремглав забежал полковник, торопливо сорвал погоны, выбросил из карманов какие-то бумажки и, не глядя на нас, побежал дальше. Страх, животный страх, прочел я в его глазах. Под трескотню пулеметов и все приближающуюся ружейную стрельбу катилась лавина людей к Днепровскому мосту.
Наблюдая эту картину, я вспомнил наше отступление из Киева. Образцом порядка представилось оно мне.
Но что это такое? Что это за стрельба? Что за внезапное бегство офицеров, чувствовавших себя еще несколько часов тому назад господами в городе?
Из отрывочных выкриков бегущих людей мы улавливали только одно слово „махновцы“.
Мы направились в явочную квартиру. В ней как раз должно было состояться заседание комитета и туда собирались его члены. Скоро собралось десятка полтора товарищей. Им уже были известны подробности. Оказалось, что в этот день на верхний базар с’ехалось из окрестных сел множество крестьян. Часа в 3, когда торговля уже шла к концу, с Соборной площади внезапно донеслась стрельба. Картофель, капуста, фрукты вдруг полетели с возов и оттуда выглянули... пулеметы. С’ехавшиеся на базар крестьяне оказались махновцами. Этот хитрый маневр решил дело. Захваченные врасплох добровольцы ударились в паническое бегство.
Ночь прошла спокойно. Стрельбы не было слышно. Когда на другой день утром мы вышли на проспект, он уже был загроможден махновскими тачанками. По улицам двигались по всем направлениям конные отряды. Более пестро обмундированных кавалеристов мне никогда не приходилось видеть...


46
Р. КУРГАН
К полудню екатеринославский комитет партии уже водворился в одной из гостиниц на проспекте. Туда притащили откуда-то целый транспорт винтовок и пару пулеметов. Среди махновцев тогда было довольно много коммунистов 1). Почти все они были в пулеметной команде, во главе которой стоял член екатеринославской организации, бывший комфербандовец, Павел Миркин. Мы с ним вместе были на григорьевском фронте, где он командовал артиллерийским дивизионом. Во время наступления белых на Екатеринослав он почему-то не успел эвакуироваться. В Екатеринославе, в виду того, что его слишком многие знали, он остаться работать в подпольи не мог и уехал в Бердянск, где и примкнул к повстанцам.
Мы с Наумовым, в виду того, что нам предстояло пробираться дальше в зону, занятую добровольцами, решили, чтобы не провалиться, держаться от екатеринославского комитета поодаль и в легальной работе участия не принимать.
Махновцы пробыли в городе 8 дней. За эту неделю население Екатеринослава отдохнуло от постоянного страха и напряжения, в котором оно пребывало все время при добровольцах. Ни одного грабежа, ни одного убийства, кроме расстрелов захваченных офицеров, за это время в городе не было.
Екатеринославцы, что называется, диву давались. Ведь, о махновцах они наслышались всяческих ужасов, да многие еще помнили, как в конце 18-го года махновцы, ворвавшись в Екатеринослав всего лишь на один день, разграбили почти весь город и сожгли привокзальную часть проспекта. Теперь же они, как будто, переродились. Прошла неделя мирного жития екатеринославских обывателей, которая лишь отчасти омрачалась беспрерывно рвавшимися на улицах снарядами, которыми буквально засыпали город засевшие в Нижне-Днепровске добровольцы.
Под знаком мира протекала и политическая жизнь. Коммунисты, анархисты, эсеры и меньшевики — все вели работу совершенно легально. В городе выходило несколько газет.
1) Необходимо иметь в виду, что здесь речь идет о Махно 1919 года. Ред.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  47
Большевистская „Звезда“, анархистские „Путь к Свободе“ и „Набат“, лево-эсеровское „Знамя борьбы“ и какие-то листки правых эсеров и меньшевиков только и делали, что полемизировали друг с другом. Да что было делать иначе? В Екатеринослав, оторванный от всего мира, не проникали никакие новости. Информация складывалась из обывательских слухов и досужих выдумок.
На седьмой день утром, после очередной ночной передышки, начался артиллерийский обстрел города, обстрел гораздо более интенсивный, чем в предыдущие дни. Снаряды рвались ежеминутно. Одновременно добровольцы повели наступление на Днепровский мост. Одна за другой отбивались их стремительные атаки. Но уже к полудню стало очевидным, что они всерьез решили овладеть городом.
Несмотря на то, что из штаба махновцев шли уверения, что они Екатеринослав не оставят, что, мол, от „батьки“ идет уже подкрепление, махновские отряды вечером из города ушли. С ними отступило и большинство легализовавших себя за эту неделю подпольников.
Ночью ворвались белые. Трудно описать, что  за катавасия началась в городе. За три с половиной дня был разгромлен весь Екатеринослав. На проспекте, который тянется на протяжении нескольких верст, осталось только два неразграбленных магазина: магазины Дедикова и Хренникова, двух Видных черносотенцев.
Уже начался было кровавый еврейский погром. Терроризованные обыватели, оставив квартиры на произвол судьбы, укрывались в погребах, наивно полагая, что там их не найдут. Мы с Наумовым тоже считали себя обреченными.
Вдруг ночью — это было на четвертый день после занятия города белыми — где-то очень близко, в самом центре города (мы жили на Караимской улице) началась характерная трескотня ручных пулеметов. Мы насторожились. Что бы это могло значить? Стрельба продолжалась около двух часов. Вновь воцарилась зловещая тишина. Не зная, что, и думать, мы остаток ночи провели в невероятно нервном напряжении.


48
Р. КУРГАН
Как только рассвело, я осторожно выглянул за ворота. Кругом было пусто. Будучи не в силах преодолеть любопытство, я решил подойти к находящейся невдалеке гостинице „Метрополь“. В этой гостинице помещалась добровольческая контр-разведка. Но не успел я сделать нескольких шагов, как из-за угла показался конный раз’езд.
— Амба, —  подумал я, увидев, что один из всадников отделился и направляется прямо ко мне. Бежать уж было поздно. Но мой испуг сразу же рассеялся: причудливый наряд верхового — на нем был какой-то женский шелковый бурнус — изобличал махновца.
— Ты кто будешь?  —  спросил он меня.
Я, улыбаясь, протянул ему свой студенческий билет. Махновец повертел его в руках и, не читая возвратив мне, произнес:
— А може ты белый?
— Нет, братишка, самый что ни на есть красный,  — как можно более развязно ответил я, допуская все же возможность, что этот „братишка“ из озорства все же рубанет меня шашкой.
Этого не случилось. Махновец, удовлетворенный моим ответом, ускакал по направлению к проспекту. Я тоже дошел до проспекта и, постояв несколько минут на углу, окончательно убедился, что белых простыл уже след. По улицам мчались пресловутые тачанки и, вперемежку с конницей, двигалась махновская пехота.
На улицах валялись трупы захваченных врасплох офицеров. Над некоторыми, стягивая одежду, еще возились махновцы. Захвачено их было много: слишком уж стремителен был захват города. Несколько недель подряд можно было наблюдать, как ежедневно махновцы водили к Днепру расстреливать десятки, прикрытых лишь нижним бельем, офицеров.
На этот раз Екатеринослав был в руках махновцев свыше 5-ти недель. Несмотря на то, что добровольцы ни на один день не прекращали обстрела города, жизнь там мало-помалу вошла в нормальную колею. На улицах, несмотря на рвущиеся снаряды, было всегда полно народу. Первые дни в городе царило такое


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
49
же спокойствие, как и в предыдущий период махновщины, но потом, под видом сбора обмундирования для партизан, начались грабежи. Правда, эти грабежи, по сравнению с разбоями добровольцев, жестокими не казались, но все же на обобранное уже и так екатеринославское население они ложились тяжелым бременем. У обывателей была отобрана буквально вся одежда. Зато партизаны обмундировались, действительно, на славу. Правда, немного пестро, но зато тепло.
За махновцами даже установилась кличка „шубники“, так как они почти все в Екатеринославе облачились в шубы.
Вскоре в Екатеринослав прибыл и сам Махно. „Батьке“ устроили торжественную встречу. На большом параде он произнес декларативную речь, возвестившую городу, что отныне прекращаются всякие грабежи и что со всякими жалобами жители могут приходить лично к нему, а он, мол, за всякие незаконные действия, даже если они будут исходить от партизан, будет беспощадно расстреливать. Отбирание у обывателей одежды, а при случае и денег, конечно, не прекратилось, но оно производилось уже не официально, а, так сказать, в порядке личной инициативы отдельных партизан и низшего командного состава.
Одним из первых шагов Махно в области политики было то, что он предложил екатеринославскому населению „самоорганизоваться“.
— Мы — военное командование; наше дело — бить „кадетов“, а гражданскую власть, раз уж без власти обойтись не можете, создавайте себе сами, —  таков был смысл заявления, сделанного им представителям профессиональных союзов на их указание на необходимость создать какой-нибудь орган для регулирования жизни в городе.
Такого органа за все время пребывания махновцев в городе так и не было. Выделенный коммунистической организацией ревком вел полулегальное существование и, не имея реальной войсковой опоры, конечно, на управление городом не претендовал. От случая к случаю гражданскую жизнь регламентировал „реввоенсовет“ махновской армии в лице анархиста Волина.


50
Р. КУРГАН
На этой фигуре стоит остановиться. Типичный русский интеллигент, человек фразы, а не дела, он мнил себя идейным руководителем повстанческой армии, а на деле был игрушкой в руках Махно, которому нужен был хоть один грамотный человек, хотя бы для писания воззваний и приказов. Кроме того, Махно, будучи далеко не глупым человеком, хорошо понимал, что всякое повстанческое движение может лишь в том случае принять широкие размеры, если оно имеет какую-нибудь политическую окраску. Сам он себя называл анархистом, но из этого не следует, что он в своих действиях руководствовался указаниями какой-нибудь группы анархистов. Нет, ему нужны были такие анархисты, которые бы наперед одобряли все, даже самые неожиданные, узоры его тактики. Для этой цели он и применял Волина. Последний приспособлял линию анархистов к действиям Махно. Яркой характеристикой этого служила выходившая под его редакцией газета „Путь к свободе“.
Как парадоксально это ни звучит, но, несмотря на весь „грохот“, несмотря на то, что как „Набат“, так и „Путь к свободе“, в своей полемике и выпадах против коммунистов только и делали, что склоняли на все лады слово „чека“,  — при штабе Махно не только функционировала, но и пользовалась солидным весом, так называемая контр-разведка. По произволу, самоуправству и терроризированию населения это учреждение, совершенно не вяжущееся с провозглашенными махновцами и анархистами принципами безвластья, свободно конкурировало с деникинской контрразведкой. Кроме борьбы с контр-революцией (аресты и расстрелы офицеров), в ее компетенцию входил еще целый ряд разнообразных обязанностей, вплоть до сбора денежной контрибуции с населения. Естественно, что все уголовно-бандитские элементы, которые, как мухи на мед, слетались под крылышко Махно, тяготели к этой контр-разведке, стремились работать в ней. Надо сказать, что это им удавалось. Мне туда несколько раз приходилось заходить. Лучшей коллекции преступных физиономий я нигде не видал. Вымогательство и грабежи — вот чем занималась, главным образом, махновская контр-разведка в Екатеринославе.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
51
Прошло две-три недели, население успело с махновцами свыкнуться и, несмотря на то, что добровольцы все еще были по ту сторону Днепра и продолжали ежедневно осыпать город снарядами, жизнь стала входить в почти нормальную колею. Казалось уже, что так может продолжаться долго:
— Чем чорт не шутит. Могут продержаться и до прихода советских войск,  — тем более, что в Екатеринослав стали проникать сведения, что в борьбе красных с Деникиным произошел резкий перелом, что выбитые из Орла добровольцы стремительно отступают на юг.
Между тем, коммунистическая организация, раньше почти беспрепятственно ведшая пропаганду в махновских частях, стала наталкиваться на противодействия командного состава. При мне однажды один из главных сподвижников „батьки“, Щусь, на одном собрании заявил:
— Бьем кадетов, будем бить и коммунистов!
Эту угрозу они успели претворить в жизнь еще задолго до прихода советских войск.
В районе Никополя был расположен один из махновских полков, которым командовал коммунист Полонский. Этот полк, отрезанный во время отступления Красной Армии, не имея другого выхода, влился в повстанческую армию „батьки“. Полонский довольно часто приезжал в Екатеринослав. И вот, однажды, в один из своих очередных приездов он, его жена и ад’ютант (тоже коммунисты) вместе с товарищем Назаровым и еще двумя екатеринославскими большевиками по приказу Махно были арестованы. Им инкриминировалось обвинение в заговоре против „батьки“. Посланной к Махно делегации, которая требовала гласного суда над арестованными, ссылаясь на его собственное декларативное заявление о том, что он негласных судов не признает, он цинично ответил:
— Я уже приказал их расстрелять.
Несмотря на категорические уверения „члена реввоенсовета“, анархиста Волина, что это убийство не свершится, арестованные товарищи были в ту же ночь расстреляны,


52
Р. КУРГАН
Такова была обстановка в Екатеринославе при махновцах. Но и после этого убийства екатеринославский комитет партии продолжал существовать легально.
Нам с Наумовым продолжать свой путь в этот период не представлялось никакой возможности, так как границей между махновской зоной и добровольческой служил Днепр.
Удастся обойти махновцев — угодишь в лапы деникинцев, а это еще хуже.
Полагая, что махновцы продержаться в городе долго не смогут, мы заняли выжидательное положение. Но дело явно принимало затяжной характер, и безделье надоело. Нужно было или, легализовав себя, принять участие в работе екатеринославской организации, или пробираться дальше. Мы выбрали последнее.
Посоветовавшись с Наумовым, я отправился в штаб Махно добывать пропуск через линию фронта. Я рассчитывал, что мне такой пропуск дадут, так как у меня было много знакомых среди махновских заправил, с которыми я соприкасался в начале 19-го года на работе в Военном Комиссариате в Мариуполе, где в то время была расположена бригада Махно, входившая тогда во вторую Украинскую Советскую Армию. Меня принял помощник начальника штаба — Тарановский. У нас с  ним произошел следующий диалог:
— Здорово, товарищ Тарановский!
— Здоров,  —  ответил он, пристально глядя на меня, как бы силясь вспомнить, где он со мной встречался.
— Что, не узнаешь, видно?
— Что-то не припомню,  — задумчиво протянул Тарановский.
— А в Мариуполе...
— Ага-ага, помню,  — живо перебил он меня,  — ты у нас там коммуну насадить хотел. Ну, как дела?
Я изложил ему свое дело, причем о том, что меня командировал Центральный Комитет Партии умолчал, сказав, что в тыл добровольческой армии я командирован штабом 14-ой Армии с чисто военными заданиями.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ  53
— Так-так, — промычал Тараиовский, — а кто же теперь командует 14-ой Армией?
— Ворошилов, — ответил я.
Тарановский спохватился:  — Тот самый, что расстреливал наших?
Я уж подумал, что испортил все дело и, чтобы отвлечь его внимание от Ворошилова, ударился в воспоминания о Мариупольской работе. Тарановский до воспоминаний был, видно, большой охотник и довольно живо поддерживал разговор. Минут через 10 я, как бы невзначай, бросил:
— Так ты ж там скажи, чтоб пропуск написали, а то бывает, разойдутся, а мне завтра ехать...
Тарановский кликнул делопроизводителя и, указав ему на меня, сказал:
— Напиши ему бумажку...
— На право проезда через фронт, — добавил я.
Делопроизводитель вышел, и мы продолжали мирно беседовать. Между тем, прошло более получаса, а пропуска на подпись Тарановскому все еще не несут. Я вышел в канцелярию узнать, в чем дело. Оказалось, что делопроизводитель забыл спросить у меня фамилию и потому бумажки до сих пор не написал. Я сказал ему наши с Наумовым фамилии и заодно уж сам составил текст пропуска.
Дождавшись в канцелярии, пока его напечатали на машинке, я понес пропуск на подпись Тарановскому, на ходу придумывая, как ему об’яснить, почему он выписан на два лица, опасаясь, как бы это обстоятельство не заставило его раздумать. Но Тарановского этот вопрос не заинтересовал. Мельком взглянув на бумажку, он ее подписал и, протягивая ее мне, с важным видом произнес:
— Так ты ж там, етому самому Ворошилову да и всем вашим скажи, чтоб, когда наши армии встретятся, все было честь-честью.
Еле сдерживая смех, я поспешил его уверить, что все будет „честь-честью“ и, попрощавшись, ушел.


54
Р. КУРГАН
VIII.  ОТ МАХНОВЦЕВ К ДЕНИКИНЦАМ
Через два фронта. От’езд на лодке из Екатеринослава. Арест Наумова. Освобождение. Приезд в Симферополь.
Ехать мы решили как можно скорее. План переезда через фронт выработали следующий.
Мой двоюродный брат служил на лесопильном заводе в Нижне-Днепровске. Заводская лодка, на которой мой кузен в последний раз приехал в Екатеринослав, стояла на городском берегу Днепра. Этой-то лодкой мы и решили воспользоваться. Взяв на всякий случай у двоюродного брата его служебное удостоверение и записку к сторожу завода, мы в ту же ночь пустились через Днепр. Кстати, несмотря на то, что мы, отвязывая и спуская лодку, провозились больше 20  минут, махновские караулы нас не заметили, и полученный в штабе пропуск использовать так и не пришлось.
Ночь была темная, и, на наше счастье, лил проливной дождь: можно было рассчитывать, что и в Нижне-Днепровске высадимся незамеченными добровольцами. Так оно и случилось. Мне, когда я учился в Екатеринославе и позже, когда работал, в этом месте, часто приходилось переезжать Днепр, и дорогу на завод я знал хорошо. Минут через 15 мы благополучно достигли противоположного берега и бесшумно, не обратив на себя внимания стоявшего шагах в 40-50 от места нашей высадки и безмятежно покуривавшего часового, пробрались на завод.
Ночь провели у знакомого сторожа на заводе, не ложась, и на утро поехали на станцию Игрень. По дороге нас два раза останавливали деникинские патрули, но подозрения мы у них не вызвали — выручало служебное удостоверение двоюродного брата, которое было выдано лесным отделом Военного Ведомства (добровольческого), и до Игреня доехали благополучно.
Нам повезло. Когда мы приехали на вокзал, на пути стоял уже готовый к отходу на Синельниково поезд, состоявший из паровоза и трех теплушек. „Дипломатические“ переговоры с машинистом увенчались успехом, и через несколько минут мы


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ ИА УКРАИНЕ
55
водворились в кочегарке и без приключений доехали до Синельникова.
Но несмотря на то, что самое трудное и опасное было позади, наши путевые злоключения только с Синельникова, по существу, и начались. Беспорядочное отступление добровольцев было в полном разгаре. Кубанские полки, оставив фронт, устремились домой, на Кубань. Сразу перестало действовать расписание поездов. Как только приходил какой-нибудь невоинский эшелон, кубанцы выбрасывали оттуда всех и вся, размещались в теплушках и силой заставляли начальника станции отправлять поезд на Кубань. С появлением кубанцев на синельниковском вокзале вся частная публика оттуда испарилась. Мы с Наумовым тоже сочли нецелесообразным болтаться на вокзале, кишащем озлобленными казаками, и отправились в местечко. Это было тем более разумно, что поезда на Крым пока в перспективе не было.
Узнав на 4-й день об отправлении поезда с углем, мы сделали попытку уехать на нем. Попытка оказалась неудачной, и Наумов отправился к начальнику станции справиться, не будет ли какого поезда на юг. Я остался ждать его у дверей. При выходе от начальника станции Наумов был арестован проходившим случайно чеченцем и был отведен на второй этаж, в арестантскую.
Не успел я еще решить, какие принять меры к его освобождению, как заметил, что какая-то баба указывает спустившемуся с лестницы чеченцу на меня. Ретироваться было поздно. Мне больше ничего не оставалось делать, как ждать, что из этого выйдет. Приблизившись ко мне, чеченец ломаным русским языком спросил:
— Ты кто будышь?
— Как кто, — не нашелся я сразу, что ответить, — человек!
Чеченца этот ответ не удовлетворил:
— Пойдем со мной, —  сказал он, направляясь к той же лестнице, по которой раньше увел Наумова.
Я запротестовал: — Куда? Я туда не пойду, — и, храбрясь, продолжал, — идем к коменданту.
— Пойдем, не разговаривай! — уже сердясь прокричал чеченец


56  Р. КУРГАН
Решив, что выводить его из себя бесполезно, я стал подыматься по лестнице, не переставая однако вслух выражать свое негодование и недоумение по поводу его самовольных действий.
Мое поведение, видимо, озадачило чеченца, и перед самой дверью арестантской он остановился и вновь спросил меня, кто я такой. В его тоне я уловил нотку неуверенности. Это придало мне решительности и я, как нельзя более независимо, ответил.
— Как кто? Сказал, ведь, я уже тебе, что человек. Еду в Крым. У нас там плантация табачная...
— А ты не жид будышь? — уж совсем неуверенно спросил чеченец.
Я развязно рассмеялся.
— Вот тебе раз, так ты меня за жида принял, ха-ха-ха, нет, друг, менонит я, вот кто!
Сбитый с толку чеченец вылупил глаза: — Me-но-нит, —  недоумевающе протянул он, — это что такое?
Я продолжал смеяться. — Не знаешь? Немец-колонист,  — и решив действовать нахрапом, ткнул ему свой паспорт, — на, гляди!
Это была фальшивка, которую я получил в Екатеринославе, временное удостоверение Ялтинской государственной стражи, на имя Бермана, но пресловутой отметки „иудейского вероисповедания“ на нем не было. На это я возлагал свои надежды.
— Вот, видишь, если б жид, тут бы было отмечено, — намеренно употребляя слово „жид“, сказал я чеченцу.
Тот, в конец смущенный моей непринужденностью и будучи, вероятно, неграмотным, не читая, вернул мне документ и, как бы оправдываясь, спросил:
— А ты зачем крутылся, когда я жида забирал?
Я ответил, что не „крутылся“, а как и многие другие только случайно стоял возле, и чеченец, как бы оправдываясь, поучительно пробормотав: „не крутысь“, отпустил меня и вошел в арестантскую один.
Опасаясь, чтобы он не раздумал, я поспешил уйти в другой конец вокзала.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ
57
Нужно было выручать Наумова. Но как? Итти самому разговаривать с комендантом было бы затеей явно безнадежной, которая могла бы кончиться только тем, что он арестовал бы и меня. Поразмыслив, я решил отправиться в местечко и попросить за вознаграждение взяться за эту миссию старообрядца, у которого мы жили. Эту мысль я осуществить не успел, так как у выхода из вокзала натолкнулся на... Наумова.
Оказалось, что дежурный по арестантской офицер, убедившись, что документы Наумова в порядке, не найдя у него при обыске ничего компрометирующего, кроме... тысячи рублей, предложил ему следующую комбинацию:
— Тут вас держать негде, часа через три отправим в тюрьму Но вы не бойтесь... Вас, верно, скоро выпустят; ведь, вы не преступник. Если хотите, можете сходить предупредить родственников... Только деньги оставьте здесь... в залог, что вернетесь.
Наумов не стал вступать в рассуждения и тотчас же направился к выходу.
— Только вы уж чеченцу этому на глаза лучше не попадайтесь!  — бросил ему вслед офицер.
Между тем, поезд на юг был уже подан. Мы, обойдя кругом вокзал, вышли на перрон и взобрались на усеянную уже людьми крышу одной из теплушек. Измученные и обессиленные пятью бессонными ночами, мы знали, что путешествие в подобных условиях может для нас скверно кончиться. Но делать было нечего. Оставаться в Синельникове и ждать более комфортабельной возможности нечего было и думать.
Когда поезд тронулся, было уже совершенно темно. Резкий ветер грозил сорвать нас с крыши. Искры, потоком рвавшиеся из паровозной трубы, то и дело попадали на одежду. Нужно было быть все время начеку, чтобы они не попали в глаза...
Наконец, эшелон подошел к Александровску. Как ни мучительно-тяжело было ехать, но стоять было еще хуже. Взвинтившиеся донельзя нервы требовали движения. Через несколько минут должен был отойти поезд с углем, на который нам не


58
Р. КУРГАН
удалось попасть в Синельникове, и мы решили повторить опыт, проделанный на станции Игрень. Маневр удался, и за солидную плату мы устроились у машиниста.
В Мелитополе паровоз должны были сменить, — мы вышли на вокзал. Там было битком набито. На столах, на буфетных стойках и полу спали люди. Здоровые лежали в перемежку с сыпно-тифозными. Спертый, отравленный, но теплый воздух подействовал на нас расслабляюще. Безумное нервное напряжение последних дней сменилось реакцией. Не рассуждая, не отдавая себе отчета в своих действиях, мы кое-как примостились на грязном полу, возле буфетной стойки, и тотчас же заснули. Спали долго. Проснулись — уже было светло. Голова, точно налитая свинцом, трещала... Все тело ныло.
Отправились в расположенный невдалеке от вокзала грязный трактир умыться и позавтракать (на вокзале уборные были заколочены и буфет закрыт). Там узнали, что вечером должен отойти в Симферополь поезд. Содержатель трактира брался устроить за неимоверно высокую плату место в классном вагоне. Мы согласились.
До Симферополя ехали в вагоне, битком набитом, но у нас па двоих была верхняя полка, и мы, после путешествия на крыше и в паровозе, чувствовали себя на седьмом небе. Нервировали только продолжительные стоянки и беспрерывная проверка документов. В Салькове офицерский контроль коснулся не только документов, но и пассажирских кошельков. У нас с Наумовым тоже забрали около 500 рублей. Деньги небольшие, но осталось у нас и того меньше. Но мы не горевали — цель была уже близка.
Действительно, на следующее утро мы приехали, наконец, в Симферополь.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Очерки подполья в Крыму
I.  СИМФЕРОПОЛЬСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
Общее положение в Крыму. Поездка Бабахана в Евпаторию и на Кавказ. Предательство Нацевича. Связь с профсоюзами. Моя поездка в Севастополь. Возвращение. Подрывная работа. Осведомители в белых учреждениях. „Прачечная“. Работа среди „французов“. Финансы. Ревкомы. Провал Севастопольского Комитета. Казнь девятки.
Эвакуация Крыма носила столь же неожиданный и скоропалительный характер, сколь стремительно дивизия товарища Дыбенко, впоследствии переименованная в Крымскую Армию, в свое время его заняла.
12-го июня 1919 года генерал Слащев совершенно неожиданно для красного командования высадил возле Судака десант, который сразу же двинулся вглубь Крыма. Этот маневр белых отрезал от центра Феодосию и внес растерянность в ряды крымских как военных, так и гражданских работников. Не были предприняты предварительные шаги ни к планомерной эвакуации ни к организации подполья. Ни Ялта, ни Евпатория своевременно приказа об эвакуации не получили, вследствие чего ялтинские работники, да и то не все, покинули город, когда туда уже вступили раз’езды добровольцев. Алушта уже была отрезана, так что бежать пришлось через Ай-Петринский перевал.
Между тем, даже в центре, в Симферополе, слишком поздно разобрались в серьезности положения. Лучшей иллюстрацией оптимистических настроений крымских руководящих центров может служить то, что, когда за неделю до эвакуации некоторыми товарищами было внесено предложение приступить к организации


60  Р. КУРГАН
подполья, оно было отклонено, как преждевременное. В результате вопрос об организации подполья был окончательно решен за три дня до занятия города белыми. Решение состоялось 20-го июня, а добровольцы вступили в город 24-го. Не были заготовлены паспорта, не были организованы явочные квартиры — одним словом, не было сделано ничего; решено было только, что руководить работой остаются три товарища: Бабахан, член Совета Труда и Обороны Крымской Республики, не оставлявший там работы до последней минуты, секретарь легального Областного Комитета Партии, Хайкевич, тоже до конца эвакуации остававшийся на своем посту, и, бывший член Реввоенсовета Крымской Армии, Ахтырский-Мартьянов.
Им было оставлено, кроме сразу же по приходе белых аннулированных советских денег, около миллиона крымских 25-тирублевок и несколько золотых 10-тирублевок. Дня за два до вступления в город белых Ахтырский, взяв золото и 200 тысяч советских и условившись с Бабаханом и Хайкевичем о времени и месте встречи, исчез. Бабахан же и Хайкевич оставались в Симферополе до последней минуты. Лишь 24-го утром, когда эвакуация с грехом пополам была закончена, и в городе никого из красных не осталось, они, вместе с Крайчиком, тоже оставленным для работы в подполье, выехали в Евпаторию, рассчитывая что ее белые займут позже, и можно будет выиграть несколько дней.
Действительно, когда Бабахан и Хайкевич приехали в Евпаторию, белых там еще не было. Власть или, вернее, охрана города, находилась в руках Совета Профессиональных Союзов, которому помогал расквартированный в гостинице „Дюльбер“ немецкий отряд, неизвестно по какой причине застрявший в Евпатории после ухода оттуда, в начале 19-го года, немцев.
Оставленные также для подполья Алеша Цвелев и Муха Пирумова, отправленные в Евпаторию раньше, квартир заготовить не успели, и Бабахан и Хайкевич вынуждены были остановиться, правда под видом обывателей, в гостинице. В этой же гостинице на следующий день поселилась еще какая-то, неизвестно


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  61
откуда прибывшая, парочка. Оказалось, что это приехавшие из Севастополя Александр Ольнер и Соня Юдкевич, оставленные для работы в подполье Севастопольским Комитетом.
За три-четыре дня все товарищи покинули гостиницу и успели разместиться по более или менее удобным квартирам. Это было как раз во-время, так как сейчас же по вступлении в город передового отряда белых начались облавы, и, останься они еще на день в гостинице, им бы ареста не миновать.
Между тем, проживание на частных квартирах тоже не давало никакой гарантии. Это была лишь оттяжка, так как Евпатория — городок небольшой, и пришлым людям как следует законспирироваться, а тем более вести подпольную работу, в то время не представлялось возможности.
Несмотря на все предпринятые меры предосторожности, вскоре выявилась опасность быть арестованными, прежде чем будет приступлено, как следует, к работе. Шпики не отставали. Начались перекочевывания с одной квартиры на другую. Во что бы то ни стало нужно было „разгрузиться“ из Евпатории. Первыми, запасшись бывшими у Ольнера явками, уехали в Севастополь, чтобы там приступить к работе, Хайкевич и Пирумова. Крайчик был послан для связи в Одессу, а Цвелев — в Феодосию. Оставшемуся в Евпатории Бабахану тоже необходимо было временно исчезнуть, так как за ним началась усиленная слежка. Это было сделано очень своевременно, так как на квартиру, где он жил, на следующий день после его от’езда явились с обыском и с ордером на его арест.
Как раз в это время в Евпаторию прибыло с Кавказа какое-то судно с нефтью. Через портовых рабочих с этим судном удалось установить связь. Выяснилась следующая любопытная история:
Когда на Кавказе стало известно о занятии Крыма красными войсками, Кавказский подпольный Краевой Комитет РКП, в то время осуществлявший связь с Москвой только через Каспийское море (Астрахань), в виду того, что этот путь все больше и больше затруднялся, решил связаться с Крымом, а заодно и прислать красному Крыму, в виде подарка, несколько тысяч
4. 	Р. Курган


62
Р. КУРГАН
тонн жидкого топлива. С этой целью кавказские товарищи зафрахтовали пароход с нефьтю, но на пути в Крым этот пароход был захвачен штормом, который забросил его в Синоп. Пока там потрепанное судно было приведено в порядок и, дождавшись попутного ветра, отправилось в Крым, — последний вновь стал белым. По счастливой случайности, подходя к Евпатории, они не выбросили красного флага — это обстоятельство спасло их от неминуемого ареста.
На пароходе, под видом торговцев, находились товарищи Эджиони и Сурей Шаумян, сын убитого англичанами председателя бакинского совнаркома Степана Шаумяна.
Было решено, что Бабахан уедет с ними на Кавказ для того, чтоб скрыться на время и заодно установить связь между крымской и кавказской организациями. Без особых осложнений он пробрался на судно и через несколько дней благополучно прибыл на Кавказ. Перед от’ездом Бабахан условился с оставшимися товарищами, что как только понадобится его приезд в Крым, ему дадут соответствующую телеграмму.
Только начала налаживаться работа в Севастополе, как сделалось известно, что один из оставленных в подполье Севастопольским Комитетом некий Нацевич, работавший под кличкой „Пан“, предал подпольную организацию контр-резведке. К счастью, все товарищи, предупрежденные заранее, успели своевременно раз’ехаться, и, в результате этого, арестовать никого не удалось. Некоторые уехали в другие города Крыма, некоторые — в Одессу; в числе последних был и Хайкевич, так как контр-разведка располагала его фотографической карточкой и усиленно его разыскивала.
Нацевич выдал контр-разведке севастопольскую организацию или, вернее, всех, кого знал, исключительно из корыстных побуждений. Он был молодой член партии; до занятия Крыма красными войсками был техническим работником курского губернского отдела труда. Получивши назначение в Крым, Ольнер взял туда с собой и Нацевича.
В Севастополе подполье было организовано еще более „скоропалительно“, чем в Симферополе. Оставили первых попавшихся


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
63
под руку случайных людей. Среди назначенных в подполье оказался и Нацевич. Первое время он никаких признаков „беспокойства“ не обнаруживал, но несколько позже, когда добровольцы заняли Курск, он решил, что ему с большевиками больше не по пути:
— Дело ваше битое, и я рисковать головой и работать в подполье больше не намерен,  — заявил он однажды одному товарищу и через него потребовал у Севастопольского Комитета крупную сумму денег, пригрозив, в случае отказа, предать организацию контр-разведке,  — они заплатят дороже.
Не вполне еще налаженная работа замерла совершенно. Оставшиеся в Севастополе Леонов, Рылов и некоторые другие товарищи тоже вынуждены были скрываться, причем Федор Рылов, кем-то опознанный, был вскоре арестован. Он больше полугода просидел в тюрьме и не был расстрелян только потому, что контр-разведке не было известно, что он остался в Крыму для подпольной работы. Благодаря своим личным связям и помощи к тому времени уже деятельно работавшей подпольной организации, Рылову удалось вырваться из цепких лап белых палачей.
Вновь подпольная работа стала мало-помалу налаживаться лишь в октябре, да и то только в одном Симферополе и лишь отчасти в Севастополе. В других городах она, по существу, еще и не начиналась. В Симферополь к тому времени с’ехались и разными путями друг с другом связались товарищи: Моисей (Борис Горелик),  присланный екатеринославской подпольной организацией, Спер (Просмушкин), направленный обосновавшимся в Одессе Крымским Областным Комитетом, в лице товарища Хайкевича, Юрий Дражинский и друг. Из этих товарищей составился Симферопольский городской Комитет, который сразу же энергично принялся за работу. Конечно, при отсутствии связи с центром и крайней, доходившей иногда до смешного, ограниченности в средствах широко развернуть свою деятельность он не мог.
Спер, по профессии наборщик, довольно образцово наладил производство паспортов или, выражаясь языком подполья, „поставил прачечную“.
4*


64  Р. КУРГАН
Была установлена прочная связь почти со всеми профсоюзами. Моисей, по. профессии портной, был проведен в члены правления Союза Иглы, в котором он вскоре организовал партийную ячейку. Ячейки были созданы и в других союзах. Через привлеченную к работе Тоню Федорову, которая была прислана в Крым из Николаева, Симферопольский Комитет связался с союзом железнодорожников, где уже, независимо от Комитета, была начата кое- какая работа Яковом Черным.
Боевой работе в начале своей деятельности Симферопольский Комитет внимания почти не уделял. Это об’ясняется тем, что продолжавшееся наступление добровольческой армии на север заставляло рассматривать Крымское подполье, как подполье длительное, что диктовало необходимость ставить работу по примеру дореволюционного подполья, т.-е. выдвигать во главу угла пропаганду среди рабочих. Став на этот путь, Симферопольский Комитет в первую голову поставил себе задачей завоевать профессиональные союзы, в которых в то время безраздельно господствовали меньшевики, ориентировавшиеся на добровольческую армию. С этой целью довольно часто устраивались заседания союзных ячеек, на которых велись читки и собеседования, и к участию в которых привлекались и не члены ячейки, но, конечно, вполне благонадежные рабочие.
Симферопольская организация работала без всякой связи с другими городами, так как в них в то время не велась почти никакая работа. Правда, в Севастополе сидели товарищи Сергей Леонов и приехавшие с Украины Александр Сашков и Лия Шулькина, которые кое-какие связи в рабочих кругах завязали, но активной деятельности еще не начали, главным, образом, благодаря полному отсутствию средств.
Приехавший к концу октября с Кавказа Бабахан, или, как он именовался в подполье, Николай, ввиду того, что на установленной с Хайкевичем явке последнего там уже не застал, разыскал этих товарищей с большим трудом и то только благодаря тому, что он случайно наткнулся на связанного с ними эсдека — портного Виннера.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ  65
Сашков и Леонов находились в весьма подавленном настроении и заявили Бабахану, что собираются махнуть рукой на крымское подполье и как-нибудь пробраться в Советскую Россию. Бабахану удалось уговорить их это намерение бросить, и он вместе с Александром поехал в Симферополь договариваться о постановке работы в областном масштабе.
Как симферопольская организация, так и севастопольские товарищи были настроены по отношению к Областному Комитету, который покинул Крым и обосновался в Одессе, чрезвычайно оппозиционно,  — более того, они были склонны его вовсе не признавать. После совместного совещания Симферопольского Комитета с Бабаханом и Сашковым было решено, что Бабахан вместе о Фридманом, бывшим тогда уже членом Симферопольского Комитета, поедут в Одессу раздобыть средства и договориться о взаимоотношениях Областного Комитета с местными организациями. Бабахану и Фридману была дана директива довести до сведения сидящих в Одессе товарищей, что Областной Комитет может претендовать на признание только в том случае, если он будет находиться на территории Крыма. На следующий день после этого совещания Бабахан и Фридман выехали в Одессу, а Сашков — в Севастополь.
Таково было общее положение крымского подполья к тому моменту, когда мы с Наумовым приехали в Симферополь. Узнав, где помещаются профессиональные союзы, мы отправились туда, надеясь через меньшевиков напасть на след подпольной организации.
На Севастопольской улице в убогом помещении, в тесных комнатах-клетушках ютились союзы: „Игла“, кожевников, табачников и некоторые другие. Там же был и рабочий клуб. Под этим громким названием скрывался обыкновенный буфет, где безработные, а их в Симферополе в то время было довольно много, за удешевленную плату могли получать стакан чаю и простоквашу с хлебом. Никакой клубной работы там, конечно, благодаря исключительному вниманию, которое уделял государственный розыск этому жалкому пристанищу симферопольских рабочих, не велось.


66  Р. КУРГАН
В союзе „Игла“ мы встретились с Борисом Гореликом, с которым мы встречались на работе в легальное время и который, как выяснилось, входил в Симферопольский Комитет. По промелькнувшему в его глазах при виде меня удивлению ясно было, что он меня узнал; но он сделал вид, что не может припомнить, где мы встречались. Отозвав его в сторону, я без обиняков сказал ему, что мы присланы Центральным Комитетом для подпольной работы, и спросил, не может ли он нас связать с Комитетом. Горелик сначала замялся и промычал в ответ что-то неопределенное. Тогда я протянул ему свой мандат и сказал:
— Вот возьмите и передайте кому-нибудь из Комитета, за ответом я приду завтра.
Он, взглянув на него, ответил:
— Не надо. Я вас, собственно, узнал сразу, но не мог понять, откуда вы взялись... Я вхожу в Симферопольский Комитет... Пойдемте, сядем где-нибудь в сторонке.
Мы уединились в небольшую комнатку, которую занимало Правление союза „Иглы“, и я сообщил Моисею все довольно несвежие новости, которыми я располагал, о Советской России и подробно описал ему екатеринославские события. Махновщиной в Симферополе очень интересовались, и Моисей предупредил меня, что придется сделать об этом движении доклад на заседании Комитета. Я выразил согласие, и мы условились с Моисеем, что завтра вечером он зайдет за мной на квартиру, так как встречаться в рабочем клубе, по его мнению, было неудобно. Забрав мой и Наумова мандаты, он ушел. Вслед за ним, обрадованные столь неожиданной удачей, вышли и мы. Возле самой выходной двери мы вновь натолкнулись на Моисея, разговаривавшего с каким-то молодым человеком. Моисей остановил нас и, обращаясь ко мне, спросил:
— Что, узнаешь его?
Внимательно взглянув на Моисеева собеседника, который, встретившись с моим взглядом, с улыбкой протянул мне руку, я узнал в нем Зиновьева (Воловича), только накануне приехавшего из Павлограда, где едва спасся от расстрела. Он там, вместе


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
67
с Константином Виленским, руководил подпольной организацией. За неделю до описываемого разговора она была разгромлена контр-разведкой. Виленского арестовали и расстреляли, Зиновьеву же, когда к нему явились с обыском, удалось выпрыгнуть из окна и, отстреливаясь, бежать. Ввиду того, что в Екатеринославе были еще махновцы, и туда пробраться невозможно было, он приехал в Симферополь.
На следующий день вечером я отправился на заседание Комитета. На заседании присутствовали, кроме Моисея, Макс Каплан, Спер и Юрий Дражинский. После моего, доклада о махновщине товарищи информировали меня о положении дел в Крыму, и было решено, что Наумов останется в Симферополе, чтобы вместе с приступившим к этой работе Юрием наладить контр-разведку. Мне же предложили, ввиду того, что Симферопольский Комитет сидел совершенно без средств и был обеспокоен долгим отсутствием Бабахана, с’ездить в Одессу. Я согласился.
Пока мне приготовили хороший паспорт и раздобыли на дорогу денег, прошло дня три, и, когда я уже был готов к от’езду, неожиданно приехал Бабахан. Я с ним здесь познакомился впервые. Это был мужчина лет 33-х, в котором сразу можно было узнать кавказца. В действительности Николаю было тогда не более 28-ми лет, но его старила длинная борода, которую он запустил, чтобы изменить свою наружность. О том, кто мы такие, он уже был предупрежден до нашего прихода и прежде всего заставил меня повторить информацию о махновщине и о положении в Советской Республике.
Поездка Николая в Одессу блестящими результатами не увенчалась. Правда, вопрос о крымском руководящем центре был разрешен более или менее удовлетворительно: Николай вернулся в Крым в качестве секретаря Областного Комитета и при первой же возможности должен был созвать всекрымскую партийную конференцию для выборов нового О. К. Такое разрешение вопроса удовлетворило как симферопольскую, так и севастопольскую организации. Хуже обстояло дело с деньгами. Одесский Губком, к которому Николай обратился с просьбой ссудить Крым сред-


68  Р. КУРГАН
ствами для работы, категорически отказался дать денег. По мнению одесситов, вести подпольную работу в Крыму было вовсе не целесообразно: рабочих, мол, в Крыму мало, зачем же зря „огород городить“.
Протесты Николая и его указания, что Одесский Губком не компетентен разрешать вопрос, быть или не быть крымскому подполью, оставались „гласом вопиющего в пустыне“.
Однако, Одесский Губком согласился дать на ликвидацию крымской организации 60 тысяч рублей. Николаю ничего больше не оставалось делать, как взять эту мизерную сумму и привезти ее в Крым.
Рассказывая нам об этом, Николай и мы все считали отказ близоруким, так как нужно было предвидеть, что через крымские порты, при поражении деникинцев, будет происходить эвакуация и, хотя бы по этой одной причине, ликвидация крымской организации была отнюдь не целесообразна.
— Знаете что, Фолин,  — спохватился вдруг Николай,  — ведь, за последние дни на фронте произошли большие изменения. Когда я был в Одессе, еще о взятии Курска красными не было известно. Не поехать ли вам, действительно, в Одессу: быть может, последние события подействовали на одесситов отрезвляюще, и они нам все-таки денег на работу дадут.
Таким образом, моя поездка в Одессу не была отменена.
Часов в 11 мы с Наумовым вышли из квартиры Моисея, где происходили наши встречи. Подходя к воротам, мы заметили во дворе какую-то возню: в ворота с улицы неистово стучались, выскочившие из какой-то квартиры две девушки бестолково метались по двору. Наконец, одна из них спросила:
— Кто там?
— Государственный розыск, немедленно откройте! — раздался повелительный крик из-за ворот.
Девушка растерялась. Через подворотню видны были около десяти пар ног.
— Не открывайте,  — шепнул я ей,  — не верьте тому, что они говорят, что государственный розыск; возможно, что это грабители.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ
69
Девушка с криком: — Я боюсь! — бросилась в дом.
Мы же с Наумовым поспешно вернулись предупредить Николая и Моисея. Между прочим, я был уверен, что это выследили Николая, когда он ходил за ужином, и теперь пришли его арестовать.
Моисей, услыхав, что государственный розыск, на секунду растерялся, но сразу же опомнился и, указав нам на расположенный по правой стороне дома каменный забор, скороговоркой произнес:
— Прыгайте сюда.
Забор был доврльно высокий, но мы при помощи Моисея и Николая легко через него перемахнули и оказались в небольшом трехугольном дворике. На протянутой через весь двор веревке висело какое-то белье. На шум, который мы произвели, выскочила из конуры небольшая собаченка и стала неистово лаять. Мы бросились к калитке, но она оказалась запертой на ключ.
— Вот тебе раз, подумают, что мы белье крадем, и подымут шум,  — с явным беспокойством в голосе шепнул Наумов.
— Да, дело дрянь,  — не мог я с ним не согласиться,  — влопаемся непременно.
Между тем, несмотря на бешеный лай собаки, на двор никто не выходил. Там было всего два небольших полуразрушенных домика, из которых один выходил окнами на улицу.
Набравшись смелости, мы постучались в окно одного домика. Занавеска поднялась, и за стеклом показалась чья-то взлохмаченная голова.
— Ключ от калитки у вас? — спросил я как можно более спокойно.
Действие моего вопроса оказалось совершенно неожиданным: голова разразилась потоком площадной брани, из которой я уловил только одну фразу:
— Шляетесь по бардакам, а к нам за ключом, — и скрылась.
Несколько минут мы, опешенные, стояли молча. Собака продолжала своим протяжным лаем оглашать спящую улицу.
— Ничего не поделаешь,  — указывая на домик к улице, прервал молчание Наумов, — придется постучать туда, и, не дожидаясь моего ответа, стал стучать в дверь.


70
Р. КУРГАН
Минуты через две оттуда вышла какая-то полураздетая женщина и, что-то невнятно ворча, сразу направилась к калитке. Щелкнул ключ, и мы очутились на улице. Шагах в 30-ти на углу Фонтанной стояло несколько извозчиков.
— Это „они“,  — многозначительно бросил я Наумову, и мы поспешно удалились в противоположную сторону.
На следующий день рано утром я направился на Фонтанную улицу. Шпики вчера безусловно приходили за Николаем и Моисеем. Если даже последним, как и нам, удалось скрыться, то на квартире все равно оставлена засада...  —  думал я и решил дежурить возле двора с тем, что если кто-нибудь из товарищей, которых я знал, придет, предупредить его, чтобы он в квартиру не входил.
Проболтался на Фонтанной часа два и уж хотел уходить, как вдруг заметил одного товарища, направляющегося к двору, в котором жил Моисей. Я остановил его и рассказал про вчерашнее происшествие. Мой рассказ его заметно взволновал.
— Необходимо здесь дежурить целый день,  —  произнес он,  — вы здесь с полчаса постойте, а я пойду кое-кого предупрежу и пришлю вам смену.
Не успел он отойти и пяти шагов, как из двора  вышел Моисей. Обрадованные мы бросились к нему...
Оказалось, что агенты государственного розыска приходили в другую квартиру, провозились там с обыском часа три и арестовали какого-то спекулянта по обвинению в том, что он, якобы, „полтавский комиссар“.
— Мы,  — кончил свой рассказ Моисей,  — не смотря на то, что сразу установили, что это не к нам, все же, пока шел обыск, сочли более благоразумным сидеть не в квартире, а во дворе, в нужнике. Часа два просидели... ноги и сейчас болят.
От Моисея я узнал, что во дворе, куда мы с Наумовым попали, помещается тайный дом терпимости.
На следующий день я выехал в Севастополь, чтобы оттуда продолжать путь в Одессу пароходом, который отходил на другой день.
Но неожиданно, стоя в очереди за билетами, я почувствовал себя очень плохо.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  71
К вечеру температура поднялась до 40°. Приглашенный врач без труда поставил диагноз: сыпной тиф. Хозяин заезжего дома да и гости страшно переполошились и хотели меня немедленно отвезти в больницу. Потребовалось энергичное вмешательство врача, которому было известно, что в городской больнице совершенно нет мест, чтобы мне позволили остаться на квартире до утра.
Рано утром меня на какой-то телеге доставили в городскую больницу. Там я больше суток провалялся на носилках в коридоре, так как в палатах было все забито. Лишь к вечеру следующего дня меня искупали в ванне и уложили в постель. В продолжение пяти дней температура ниже 40° не опускалась, и меня на ночь заворачивали в мокрую простыню. Сознания, однако, я не терял ни на одну минуту.
Я пролежал в больнице свыше трех недель. В это время события разворачивались с головокружительной быстротой. Добровольческая армия с гораздо большей стремительностью откатывалась на юг, чем раньше наступала на север. Несмотря на то, что оффициальная сводка неизменно составлялась из ничего не говорящих фраз: „на фронте без перемен“ или „под давлением превосходных сил неприятеля наши части в порядке отступили на заранее приготовленные позиции“  —даже у нас в больнице было известно, что красные уже заняли Харьков и продолжают победоносное наступление.
Паника, охватившая больных офицеров, — а их у нас было подавляющее большинство — была настолько велика, что многие, еще далеко не оправившись, из боязни, что большевики не сегодня-завтра возьмут Севастополь, покидали больницу. Конечно, это была лишь игра больного воображения, так как в то время линия фронта проходила около Синельникова.
На меня эти слухи действовали чрезвычайно возбуждающе, и я из больницы выписался тоже еще совсем больной, сразу после кризиса. О том, чтобы в таком состоянии ехать морем в Одессу, нечего было и думать, и я, пролежав еще несколько дней на квартире у Акодиса,  — товарища из севастопольского подполья, вернулся в Симферополь. Как раз в день моего возвращения


72 Р. КУРГАН
выписался из симферопольской больницы тоже перенесший сыпной тиф Наумов.
В Симферополе я получил новую информацию о волновавших радостно меня успехах красных войск.
Беспрерывные поражения на фронте и свирепый тиф, вырывавший тысячи бойцов из рядов добровольческой армии, делали свое дело. Она все более и более теряла боеспособность и уже не оказывала почти никакого сопротивления могучим потоком катившимся к югу красным войскам. Ее деморализацию усугубляли бешеная спекуляция, царившая в тылу, и распри и паника, начавшиеся в рядах высшего командования. Бравые генералы, еще совсем недавно кичившиеся своими победами, теперь только и думали о том, чтобы „хапануть“ побольше и своевременно улизнуть за границу. Изменившаяся обстановка, вполне естественно, диктовала крымской подпольной организации изменить методы работы, так как задачи, стоявшие перед ней, уже представлялись совершенно иными, чем раньше.
Содействовать быстрейшему разложению армии генерала Деникина и тем самым облегчить борьбу с ней красных войск и готовиться к вооруженному восстанию в Крыму — вот как формулировал Симферопольский Комитет задачи подполья на своем заседании в день моего приезда из Севастополя.
Работа началась усиленным темпом: была организована подрывная дружина, во главе которой был поставлен старый боевик, анархист Алеша Улановский. Эта дружина располагала достаточным запасом пироксилина и динамита и была готова к тому, чтобы приступить к взрывам мостов и поездов, как только обстановка на фронте этого потребует.
Организованная еще до моего от’езда контр-разведка тоже успела уже развернуть работу. Сначала она питалась лишь отрывочными сведениями, которые удавалось за плату или без нее получать от отдельных офицеров, но потом мало-помалу были завербованы постоянные осведомители почти во всех белых учреждениях. В этой работе существенную помощь нам оказывал имевший большие связи в офицерских кругах меньшевик А. В част-


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ
73
ности, через него удалось привлечь к постоянному сотрудничеству в нашей контр-разведке чиновника особых поручений при генерал- губернаторе „Сержа“ Т. „Серж“ доставлял нам всегда очень ценные материалы. Так, например, доклады о состоянии фронта поступали сначала к нам, а уж потом к губернатору. Так же аккуратно получала наша контр-разведка сведения из государственного политического розыска. Проваливалась ли какая-нибудь явочная квартира, попадал ли кто-нибудь из товарищей в поле зрения шпиков — Комитет всегда своевременно об этом предупреждался и успевал принимать соответствующие меры. Больше того — наша контр-разведка даже одно время имела возможность вовсе из’ять из государственного розыска нужные материалы. Так, были выкрадены из политического отдела фотографические карточки двух работавших вместе с нами анархистов, Спиро и Луки. Нашим осведомителем в государственном розыске был М. Зенкин, поступивший туда с ведома и разрешения подпольной организации.
В профессиональных союзах работа тоже велась уже по-иному. Все ячейки были разбиты на боевые Пятерки, составлявшие довольно внушительную боевую дружину, насчитывавшую до ста человек, готовых по первому приказу Комитета выступить с оружием на улицу. Плохо было только с вооружением,  — его было сначала недостаточно, так как не было средств на покупку.
Во многих воинских частях севастопольского гарнизона были организованы ячейки, при содействии которых мы распространяли как в Симферополе, так и на фронте, наши листовки. Работу в воинских частях вели по преимуществу Ваня Ананьев, бывший сам солдатом добровольческой армии, и Зиновьев, который для большего удобства вступил добровольцем в ольвиопольский уланский полк.
Своей типографии и в Симферополе долгое время наладить не удавалось, и наши листовки печатались в неурочное время в легально функционировавшей типографии, где все рабочие состояли членами нашей пятерки. Связь с этой типографией наладил и поддерживал печатник-комсомолец Москалев. Наши листовки распространялись и среди рабочих, но большая часть из них


74  Р. КУРГАН
предназначалась для солдат добровольческой армии. Целые кипы таких листовок Тоня и Ананьев неоднократно отвозили на фронт.
Прекрасно функционировал наш паспортный стол. Артист своего дела, Спер, прекрасно поставил „прачечную“. 24-х часов ему было достаточно, чтобы приготовить любой документ. Без этого в Крыму в то время, когда одна мобилизация следовала за другой, не мыслимо было бы и работать.
„Прачечная“ наша однако не ограничивалась снабжением документами одних подпольников. Через брата Спера мы наладили снабжение различными паспортами солдат и, тем самым, сделали возможным начавшееся в то время массовое дезертирство из рядов деникинской армии.
Большая работа была проделана среди так называемых „французов“. „Французы“  —  это эвакуированные из Франции русские солдаты. Брошенные во время империалистической войны выручать парижских буржуа от германского нашествия, русские полки, когда в них миновала надобность, содержались во Франции в ужаснейших условиях и после Октябрьской революции были размещены по концентрационным лагерям, где влачили существование более жалкое, чем военно-пленные. На родину их, несмотря на неоднократные требования как с их стороны, так и со стороны Советского Правительства, конечно, не отправляли, а против воли направили в Крым на пополнение армии генерала Деникина. Им было, между прочим, сказано, что их везут в Советскую Одессу, но выгрузили их, несмотря на все протесты, в белом Севастополе. Само собой разумеется, что брожение и недовольство в этих частях создавало благоприятную почву для большевистской агитации и пропаганды. Мы этим обстоятельством не преминули воспользоваться и в самое короткое время „французов“ распропагандировали. Скомплектованные белым командованием из них роты особого назначения целиком находились в распоряжении Симферопольского Комитета и были так революционно-воинственно настроены, что нам стоило больших усилий сдерживать их пыл и не допустить несвоевременного выступления против белых. Шесть этих рот особого назначения, будучи отправлены


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  75
на фронт, в полном составе, с выданными Симферопольским Комитетом мандатами на каждое отделение, перешли на сторону красных.
После такого неожиданного афронта командование сочло целесообразным оставшиеся роты расформировать и разместить „французов“ в качестве санитаров по госпиталям. Такая судьба постигла первую партию интернированных.
Тем временем фронт уже был возле Перекопа, и нужно было принимать конкретные шаги к подготовке восстания во всекрымском масштабе, а, между тем, в других городах работа велась еще очень слабо.
Составленный из представителей Симферопольского и Севастопольского Комитетов Областком, куда вошел и Николай, не мог широко развернуть своей деятельности из-за отсутствия средств. Да и в симферопольской организации безденежье чувствовалось довольно остро и в значительной мере тормозило все начинания, а главным образом — скупку оружия. Так, например, подрывная команда, произведшая уже несколько взрывов (был взорван Альминский мост и два поезда с военным снаряжением, следовавшие из Севастополя на фронт),  — сидела уже без пироксилиновых шашек и динамита. С центром никакой связи у нас не было. Посланный в Москву еще в ноябре товарищ, несмотря на торжественное обещание вернуться во что бы то ни стало, все не возвращался,  —  и мы пришли к заключению, что ждать денег из Советской России не приходится, и необходимо их как-нибудь изыскать на месте.
После горячих прений на об’единенном заседании Областного и Симферопольского Комитетов мы остановились на решении обложить местную буржуазию. Это постановление, кажущееся в условиях диктатуры белых несколько парадоксальным, нам все же удалось провести в жизнь.
Был составлен небольшой список местных капиталистов и установлены суммы, которые каждый из них должен внести. Паника, царившая в то время в Крыму и уверенность всех, и в первую голову обывателей, что не сегодня-завтра Крым будет


76
Р. КУРГАН
занят красными, давал некоторую гарантию, что буржуазия нам в требуемых средствах не откажет, тем более, что в список мы включали только тех, кто, по нашим соображениям, бежать с белыми за границу не собирается. Был выработан следующий текст „отношения“ к буржуа:
Гражданину (имя рек).
Ввиду недостатка материальных средств, необходимых для нужд подпольной организации, Симферопольский Комитет РКП с санкции О. К. постановил взять заимообразно недостающую сумму у имущей части населения города Симферополя, каковая сумма будет возвращена по приходе советских войск, а потому Горком предлагает Вам выдать пред’явителю сего под расписку   рублей.
В случае отказа, все ваше имущество будет по приходе советских войск в город конфисковано, а Вы будете заключены в концентрационный лагерь за противодействие Советской Власти.
Печать.  Подпись.
Несмотря на реальные результаты этой меры, вскоре от этого способа финансирования подпольной организации пришлось отказаться. Нам стало известно, что какая-то группа бандитов, прикрываясь именем Областкома, вздумала заняться шантажем и уже написала кое-кому из буржуазии поддельные отношения. Мы тотчас же сообщили всем, кому можно было, что Симферопольский Комитет прекратил взимание с буржуазии „контрибуции“, и даже обратились с соответствующим письмом в редакцию местной газеты, но письмо, как и следовало ожидать, напечатано не было. Одновременно к нам поступили сведения из государственного розыска, что последний напал на след этой группы шантажистов и, принимая ее за Симферопольский Комитет Партии, намеревается ее арестовать.
Перед нами стал вопрос, стоит ли эту группу, члены которой нам уже тоже были известны, предупредить. Решено было этому аресту не мешать, так как: во-первых, он временно отвлечет внимание шпиков от настоящего Комитета, а во-вторых, избавит


ОЧЕРКИ подполья в КРЫМУ
77
нас от труда самим ликвидировать компрометирующую подпольную организацию шайку вымогателей.
Шайка эта была в полном составе арестована. Деникинский розыск, полагая, что в его руки попали, наконец, руководители подполья, торжествовал. Арестованных жестоко избили и под усиленным конвоем препроводили в тюрьму. Но уже после первых допросов розыск убедился, что дал маху. Даже тупые, ограниченные ищейки симферопольской охранки не могли не сообразить, что эти жалкие, трусливые шантажисты, с богатым уголовным прошлым, ничего общего не имеют с подпольной организацией, и, продержав их некоторое время в тюрьме, выпустили. (Впоследствии, по восстановлении в Крыму Советской власти, двое из этой группы были арестованы и приговорены Военно-революционным Трибуналом 4-ой Армии к нескольким годам принудительных работ).
Но несмотря на то, что взимание контрибуции мы очень скоро прекратили, все же собранные суммы дали возможность значительно оживить работу. Часть денег была употреблена на покупку оружия, а часть была через Областной Комитет передана подпольным организациям других городов.
В середине января 20-го года Областной Комитет вынес постановление об организации во всех городах Крыма подпольных Ревкомов (Военно-Революционных Комитетов), которые должны были сосредоточить в своих руках всю военную и боевую работу и приступить к подготовке вооруженного восстания. Первый Ревком был создан в Симферополе. Кроме коммунистов, в него вошли представители и других революционных групп: от южной группы анархистов — Лука и Алексей Улановский, от анархистов-синдикалистов  — Литвинов и от левых эсеров — Трегубов.
На почве требования со стороны нашей организации, чтобы большинство мест в Ревкоме было предоставлено представителям РКП, на первом же заседании Ревкома произошел конфликт, вызвавший уход из его состава анархистов и эсеров. Нас это не смутило: мы заявили, что Ревком продолжает существовать и без них. Анархисты передумали и на следующий же день вернулись,


78  Р. КУРГАН
заявив, что их группа постановила принять условия большевиков Представитель левых эсеров так в Ревком и не вернулся. Между прочим, симферопольские меньшевики, чувствуя, что ликвидация деникинщины не за горами, тоже предложили было нам как-нибудь контактировать работу. Но на наш запрос, как они себе этот контакт мыслят,  — меньшевистская гора по обыкновению родила мышь,  — меньшевики предложили создать какую-то комиссию для „взаимной информации“. Мы, конечно, это „парламентское“ предложение вежливо отклонили. Впоследствии в крымской организации меньшевиков произошел раскол, и отколовшаяся группа с.-д. интернационалистов довела до нашего сведения, что она стоит на точке зрения вооруженной борьбы за восстановление Советской власти в Крыму и почти по всем вопросам разделяет тактику и программу РКП. Принадлежавший к этой группе Новицкий был нами персонально включен в Ревком.
Для организации Ревкомов в других городах Крыма Областной Комитет в середине января командировал своих уполномоченных.
В Севастополь было решено послать Юрия, так как в Симферополе он уже был в достаточной степени провален. Белогвардейская контр-разведка его усиленно разыскивала. На одной из наших явочных квартир, в квартире портного Канторовича по Греческой улице, произошел обыск, и был арестован незадолго до этого приехавший из Одессы Барон, — его приняли за Юрия. На допросах следователь все уговаривал Барона в этом признаться. Уговоры, конечно, не помогли, как не помогла и жестокая порка шомполами. Барона, ввиду отсутствия против него каких бы то ни было улик и данной нами кому следует взятки, через неделю выпустили.
Юрий выехал в Севастополь 19-го января. Одновременно выехал и я для того, чтобы в Севастополе напечатать листовку. Местная организация за полтора месяца, которые прошли с тех пор, как я лег в больницу, широко развернула работу. В хорошо оборудованной подпольной типографии регулярно печатались листовки к рабочим и к солдатам добровольческой армии. Была


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
79
организована подрывная команда и установлены связи во всех частях севастопольского гарнизона.
До Севастополя мы доехали благополучно. Сейчас же по приезде Юрий направился к входившему от Севастополя в Областном Александру, я же пошел к Акодису предупредить его о том, что буду у него ночевать. Акодис жил в буржуазной квартире. В том же под’езде помещался заезжий дом и домашние обеды, так что входящие в дом новые люди никому не бросались в глаза. С Юрием мы условились, что он, после того, как повидается с Александром, тоже придет к Акодису. Но он не пришел. Тщетно ждали мы его до поздней ночи...
На следующий день утром мы с Акодисом, обеспокоенные тем, что Юрий, обычно аккуратный, как немец, к нам не зашел, отправились к Александру. Александра дома не оказалось. На наш вопрос, дома ли художник (Александр жил в Севастополе, как художник Бунаков; он, действительно, довольно хорошо рисовал), его хозяйка сердито буркнула:
— Нету, он сегодня дома и не ночевал,  — и перед самым нашим носом захлопнула дверь.
Встревоженные уже не на шутку мы сразу не могли решить, что предпринять. Пахло провалом. Все же, не желая допускать мысли о том, что Александр и Юрий арестованы, мы решили, что они, вероятно, заночевали у Лии, и отправились туда.
Квартира Лии служила явкой. Хозяйка ее, прачка, жена эвакуировавшегося с советскими войсками красного командира-коммуниста, состояла членом нашей организации. Прежде чем войти во двор, где жила Лия, мы внимательно огляделись кругом,  — шпиков, как будто, не видно. Увидевшая нас издали хозяйка квартиры замахала руками, чтобы мы не входили. Тогда мы вошли в клозет и, простояв там минуты полторы, направились, сделав вид, что мы только за этим во двор и заходили, назад на улицу. Прачка стояла у ворот и, не поворачивая к нам головы, прошептала:
— Уходите скорее... Лия арестована... Ночью был обыск.
Мы поспешили ретироваться. Теперь уже было ясно, что


80
Р. КУРГАН
произошел провал. Не зная причины провала и кто еще арестован, мы сочли благоразумным на квартиру к Акодису не возвращаться.
— Дьявол их знает, может, и этот адрес им уже известен.
Мы отправились на явочную квартиру левых эсеров, так как знали, что у них есть осведомитель в морской контр-разведке, надеясь там установить подробности провала. Эсеры еще ничего не знали и тотчас же по нашем приходе послали кого-то наводить справки.
Выяснилось, что накануне вечером в клубе строительных рабочих происходило заседание Севастопольского подпольного Комитета Партии. Уже к концу заседания вдруг нагрянула контрразведка, клуб был оцеплен со всех сторон, и Комитет в полном составе арестован. Там же провалилась прекрасно оборудованная подпольная типография.
Чистой случайностью было то, что я сам не попал на это заседание. Вероятно, Юрий пришел к Александру, когда тот уже собирался итти туда, и они, боясь опоздать, за мной не зашли.
Из членов Севастопольского Комитета не был арестован один Сергей Леонов, который в это время находился в Балаклаве, куда он уехал за день до нашего приезда по партийным делам.
Провал произошел в ночь на 21 января. Было арестовано 10 человек:
1)  Александр Сашков, присланный в Крым ЦК КП(б)У, работавший в легальное время в Полтаве.
2)  В. В. Макаров, севастополец, руководивший военной работой. Макаров был солдатом добровольческой армии.
3)  И. А. Севастьянов, руководивший контр-разведывательной работой Комитета, поручик добровольческой армии. Севастьянов был старый большевик, офицер военного времени, в ряды добровольческой армии вступил по постановлению Севастопольского Комитета.
4)  И. М. Вайсблат, севастопольский рабочий-печатник, заведывавший подпольной типографией.
5)  М. З. Иоффе, тоже рабочий-наборщик, работавший в подпольной типографии.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  81
6) 	М. С. Киянченко, бывший матрос, руководивший подрывной работой Севастопольского подпольного Комитета.
7) 	С. С. Крючков, рабочий севастопольского порта.
8) 	Лия Шулькина, евпаторийская коммунистка, присланная в Крым для подпольной работы из Одессы, молодая девушка двадцати лет.
9) 	Юрий Дражинский (приехавший со мной), рабочий-портной, работавший в легальное время в Ялте. Он был арестован с паспортом на имя И. Ашевского, и так контр-разведчикам своей настоящей фамилии и не назвал.
Кроме перечисленных девяти товарищей, был еще арестован случайно вошедший в клуб во время обыска какой-то рабочий, но его вскоре выпустили.
Всех арестованных в ту же ночь отправили на крейсер „Кагул“, где контр разведчики в продолжение трех суток их жестоко истязали и пытали, надеясь, что мучения заставят арестованных выдать оставшихся, на воле товарищей. Но тщетно. Жесточайшие пытки не вырвали у них ни одного имени, ни одного адреса...
23-го января военно-полевой суд приговорил всех девять человек к смертной казни.
В ночь на 24-ое их на крейсере же всех расстреляли и трупы сбросили в море.
На суде погибшие товарищи держали себя с таким же достоинством, как и на сопровождаемых пытками допросах. В докладной записке командованию секретарь суда квалифицировал поведение подсудимых, как „надменно-вызывающее“. Особенно возмущался он Юрием и Лией, которые от показаний отказались вовсе.
Виновников этого провала нам не удалось установить до занятия Крыма красными войсками.
Лишь по установлении Советской власти в Крыму, по оставшимся документам контр-разведки, было установлено, что севастопольскую девятку предал содержатель какого-то буфета.
5. 	Р. Курган


82 Р. КУРГАН
II. 	„ОРЛОВЩИНА“
Выступление Орлова. Захват Симферополя. Орлов и партия. Уход в Алушту и Ялту. Загадка.
В то время, когда мы переживали в Севастополе эту трагедию, в Симферополе разыгрались события, известные под названием „Орловщина“. Эти-то события, вероятно, и послужили причиной того, что белые палачи проявили в деле „девятки“ всех удивившую поспешность.
В Симферополе формировался для отправки на. фронт отряд добровольцев. Во главе этого отряда стоял капитан Орлов. Еще в начале января, вскоре после того, как последний приступил к формированию, нам стало известно, что в отряде идет какое-то брожение, что руководящая формированием группа офицеров, в том числе и сам Орлов, настроена к главному командованию чрезвычайно оппозиционно и не только не собирается на фронт, но даже замышляет какой-то переворот.
Мы к этим слухам сначала отнеслись скептически, так как капитан Орлов был известен как ярый и активный враг большевиков. Еще при Крымском правительстве, когда Красная армия подошла к подступам Крыма, Орлов организовал первую боевую офицерскую дружину, во главе которой выступил на Перекопские позиции. Между прочим, отряд Орлова первый признал власть добровольческой армии в Крыму и, выйдя из подчинения Крымскому правительству, перешел в распоряжение генерала Корвин-Круковского, начальника добровольческих частей на территории Крыма.
Но вскоре, так как слухи эти становились все упорнее и упорнее, мы решили вступить со штабом Орлова в переговоры. Тоне удалось связаться с ближайшим помощником Орлова, поручиком Гетманом, и Симферопольский Ревком через него передал орловцам официальный запрос с просьбой указать, какие цели преследует „группа демократического офицерства“, как они себя называли. Ответ мы получили на следующий же день. Изложенный на шести мелко исписанных листах, он представлял собой


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  83
форменный винегрет,  — там говорилось обо всем: о возможности германской оккупации Крыма, о необходимости организации демократической власти, о разложении, царившем в рядах высшего командования; но самого главного, т.-е. каково отношение орловцев к Советской власти, мы, внимательно изучив эту декларацию, не нашли.
Несмотря на расплывчатость и политическую бесформенность позиции орловцев, Ревком все же решил связи с ними не порывать.
Были выработаны и предложены штабу Орлова следующие условия, приняв которые „группа демократического офицерства“ может рассчитывать на поддержку Ревкома:
Штаб Орлова, в случае захвата им власти, обязуется:
1) 	немедленно освободить из тюрем всех политических заключенных;
2) 	немедленно созвать с’езд выборных делегатов от рабочих, крестьян и перешедших на сторону восставших солдат.
Штаб Орлова наши условия принял. Между прочим, орловцы не знали, что имеют дело с коммунистами. Мы считали более благоразумным сноситься с ними исключительно от имени Ревкома и сказали, что последний состоит из анархистов и эсеров и одного только представителя от большевиков.
Поручик Гетман, через которого мы вели переговоры, называл себя левым эсером и всячески предостерегал нас от излишней дружбы с коммунистами.
Это было в начале января. В средних числах того же месяца, когда на фронте обозначилось наступление красных на Перекоп и мы со дня на день готовились к восстанию, сделалось необходимым в отношениях с орловцами внести полную ясность, так как все остальные части симферопольского гарнизона были частью за нас, частью настроены пассивно, орловский же отряд насчитывал до 800 штыков и имел 33 пулемета.
Ввиду важности вопроса, переговоры с Гетманом на этот раз вел председатель Ревкома Николай. На вопрос Николая, какую позицию займет отряд Орлова в случае выступления Ревкома за


84  Р. КУРГАН
восстановление Крыму Советской власти, Гетман от имени штаба ответил:
— За — во всяком случае, не выступим.
Получив такой ответ, Николай, обещая орловцам неприкосновенность при Советской власти, предложил им соблюдать нейтралитет. На это предложение Гетман сам что-нибудь ответить затруднялся и попросил однодневный срок для обсуждения его в штабе.
На следующий день мы получили от орловцев официальный ответ. Смысл пространной „ноты“ сводился к тому, что, в случае выступления большевиков, группа „демократического офицерства“ не только не будет соблюдать нейтралитет, но вооруженной рукой это выступление подавит.
На этом наши переговоры с орловцами прекратились.
20-го января Орлов получил приказ генерала Слащева выступить с отрядом на фронт. Орлов не подчинился и в ночь на 22-ое произвел „переворот“, при чем „переворот“ произошел без единого выстрела, так как ни одна из воинских частей симферопольского гарнизона сопротивления не оказала.
Ночью отряд Орлова занял все учреждения и выставил по всему городу свои караулы, и при этом события эти прошли незамеченными не только для населения, но и для многих должностных лиц. 22-го января в 7 часов утра прибыл с фронта на станцию поезд начальника тыла, генерала Субботина. В поезде находились, кроме Субботина, начальник штаба войск Новороссии генерал Чернявин, помощник генерала Шиллинга по гражданской части Брянский и таврический губернатор граф Татищев. Поезд простоял на вокзале до 10-ти часов утра, и находившиеся в нем генералы ничего не знали о том, что произошло в городе. В 10 часов вокзал был внезапно оцеплен отрядом Орлова и в вагон генерала Субботина вошло несколько офицеров, об’явивших всех находившихся в поезде, на основании приказа капитана Орлова, арестованными. Субботин заявил, что начальник тыла приказу „какого-то капитана“ не подчинится, но этот жест не помог. Всех генералов арестовали и препроводили в Европейскую


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  85
гостиницу, где находился штаб Орлова. Одновременно были арестованы начальник контр-разведки Астраханцев и еще некоторые из должностных лиц.
Орлов об’явил себя начальником гарнизона и в тот же день, т.-е. 22-го января, опубликовал приказ, где указал, что выступление им предпринято с целью оздоровить тыл.
Нам было ясно, что Орловщина пойдет под флагом „упорядочения добровольческой армии в целях более успешной борьбы с большевиками“, но, вместе с тем, мы сознавали, что об’ективно она явится фактором, эту армию дезорганизующим.
В 2 часа дня к Орлову явились представители городской думы: городской голова С. А. Усов и председатель губернской земской управы В. А. Оболенский. Орлов их очень любезно принял, заявил, что он действует в контакте с фронтом, и обещал подробно раз’яснить смысл совершающихся событий после того, как получит ответ от генерала Слащева, с которым, якобы, уже снесся.
Как только в Севастополе стало известно о выступлении Орлова, в штабе крепости состоялось, с участием генерала Май- Маевского, совещание, после которого последний во главе офицерского отряда двинулся на бронепоезде к Симферополю. К вечеру 23-го января поезд генерала Май-Маевского прибыл на станцию „Альма“ и оттуда, связавшись по прямому проводу с Симферополем, генерал вызвал к аппарату Орлова. Ответ он получил весьма неожиданный: „Капитан Орлов занят важными государственными делами и к аппарату подойти не может“.
После этого Май-Маевский снесся с генералом Слащевым. Последний заявил, что симферопольские события ему уже известны. На вопрос же, что следует предпринять, Май-Маевский ответа не получил, так как Симферополь прервал связь с Джанкоем. Поздно ночью Май-Маевский вновь связался с Симферополем. На этот раз к аппарату подошел один из сподвижников Орлова, лейтенант Романовский, и, заверив генерала, что Орлов признает Слащева и будет подчиняться всем его распоряжениям, сообщил, что арестованные генерал Субботин и другие уже освобождены.


86 Р. КУРГАН
Поезд Май-Маевского двинулся к Симферополю, но к городу не подошел, так как путь оказался разобранным.
Между тем, капитан Орлов, узнав, что Слащев его поступка не одобряет и послал с фронта к Симферополю, отряд офицеров, растерялся. Правда, полученного от Слащева приказа сдать пост начальника гарнизона герцогу Лейхтенбергскому он не исполнил, но поспешил выпустить всех арестованных и в ночь на 24 января, захватив найденные в казначействе 10 миллионов рублей, из Симферополя бежал по направлению к Алуште.
С Орловым, из его отряда, бежало не больше 200 человек.
24-го утром в Симферополь уже прибыл генерал Слащев, сразу же разразившийся следующей телеграммой, которую разослал по всем городам Крыма:
„Приказываю всем должностным лицам и прочим гражданам России, в случае обнаружения в их районе предателя Орлова или его присных, доставить их ко мне живыми или мертвыми. Заранее об’являю, что расстреляю всех, действующих с Орловым. Слащев“ (Цитировано из газеты „Юг“ за № 147 24-го января).
Вслед за бежавшим Орловым были посланы карательные отряды Шнейдера, Тобенского и Кугельгейма. Отряды эти настигли орловцев возле деревни Саблы. Тут произошла странная история: пока в деревне были орловцы, карательные отряды военных действий не начинали, но, как только орловцы из Саблы ушли, полковник Шнейдер открыл орудийный огонь, в результате которого половина деревни была совершенно разрушена.
Сделав свое дело, золотопогонные усмирители повернули назад в Симферополь. Орлов же тем временем занял Алушту, похозяйничал в ней два дня и двинулся на Ялту.
Ялта серьезного сопротивления не оказала. Тамошние власти, узнав, что на город двигается отряд Орлова, вызвали из Севастополя военный пароход, который, выпустив зря несколько десятков снарядов, вернулся восвояси. Предоставленный самому себе, Ялтинский гарнизон в бой с Орловым не вступил, и отряд последнего занял город, не израсходовав ни одного патрона.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  87
За свое кратковременное пребывание в Ялте, длившееся всего неделю, орловцы выпустили ряд воззваний к солдатам и офицерам добровольческой армии, полных причитаниями на тему о том, что старые генералы-бюрократы губят дело борьбы с большевиками, и даже обратились к находившемуся в то время не у дел барону Врангелю с предложением взять в свои руки руководство армией и дело воссоздания России. Последний ответил Орлову советом подчиниться требованиям начальников.
Из Ялты Орлов, узнав, что против него направлен снятый с фронта отряд полковника Ильина, ушел со своим отрядом в горы.
Между тем, назначенная генералом Деникиным комиссия по расследованию орловщины закончила свою работу. В результате этого расследования появился приказ Деникина, в котором последний констатировал, что выступление Орлова, в прошлом примерного офицера, диктовалось его патриотическим негодованием против вредных действий неспособных генералов, стоящих во главе местной власти. Несколько генералов было действительно устранено от работы. Капитану Орлову и всем его сподвижникам предлагалось „для искупления своей тяжкой вины отправиться на фронт, где своей храбростью и кровью запечатлеть любовь к родине“.
Капитан Орлов этому приказу подчинился и вернулся в Симферополь. Здесь ему была устроена торжественная встреча. Во время устроенного в честь его „раскаяния“ парада, генерал Слащев, забывши про свои патетические „Орлову не верю“, „Орлова повешу“, на виду у войск с Орловым облобызался.
Через несколько дней отряд Орлова отправился на фронт. Здесь снова начинается темная, непонятная страница из истории орловщины.
Отряд Орлова расположился не на самом фронте, а в районе Джанкоя. Там Орлов выпустил обращение к офицерам добровольческой армии, в котором приглашал их в свой отряд. Сделано это было с ведома и разрешения генерала Слащева, при чем последний отдал приказ о том, чтобы всех офицеров, выражающих желание перейти


88
Р. КУРГАН
в отряд Орлова из частей, где они находятся, беспрекословно отпускать.
Прошло недели две, и его отряд быстро пополнился молодыми офицерами, имевшими основание быть  недовольными действиями высшего начальства. И вдруг 3-го марта Орлов снял свой отряд с занимаемых им позиций и направился к Симферополю. Симферополя достичь ему, однако, не удалось. 4-го марта возле станции Сарабуз 9 кавалерийская дивизия по приказу генерала Слащева открыла по не ожидавшему нападения отряду капитана Орлова орудийный огонь. Завязался бой, в результате которого орловцы были разбиты на голову. Было перебито и арестовано значительное количество офицеров, в том числе и начальник орловского штаба поручик Дубинин. Сам же Орлов в сопровождении не больше чем 20-ти человек снова бежал в горы. Почти все арестованные вместе с Дубининым офицеры были в Джанкое по распоряжению Слащева повешены.
Этим, по существу, и заканчивается орловская эпопея.
Впоследствии, на третьем С’езде Крымской организации РКП (подпольном), Орловщина была характеризирована следующим образом:
„Наша организация по вопросу об истинном характере Орловщины определяла движение, вызванное Орловым, как движение молодого офицерства, частью даже демократически настроенного, но, главным образом, обиженного и обойденного чинами и орденами, так как старые генералы и заматерелые царские бюрократы, захватив в свои руки власть, не давали выдвинуться молодому и честолюбивому офицерству. И вот, орловщина об’являегся как „бунт“ этой части офицерства против своих исконных вожаков и начальства. Теперь, когда все это в прошлом и мы можем бросить некоторый исторический взгляд на характер событий, некоторые товарищи выдвигают новую версию, характеризующую орловское движение, и эта версия имеет много шансов на правдоподобность. Эта версия об’ясняет движение, связанное с именем капитана Орлова, следующим образом. К февралю месяцу 1920 года войска, защищавшие Крым, или, как громко она тогда называлась, армия, генерала Слащева, с одной стороны, под влиянием неудач на фронте, с другой- под влиянием летучек и работы подпольных организаций в Крыму, пришла в брожение, была в состоянии дезорганизации и распыленности и, конечно, не могла называться боеспособной. Генералу Слащеву необходимо было каким-нибудь способом привести „в порядок“ свою „армию“. Но как это сделать? Необходима была острая хирургическая операция, посредством которой все элементы колеблющиеся


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  89
недовольные, оппозиционеры и, вообще, все ненадежное, вносящее смуту и брожение и несущее с собой распад и полный развал армии — было бы выдавлено и из’ято из армии для того, чтобы повысить ее боеспособность. И вот генерал Слащев и капитан Орлов, персонально договорившись, эту операцию провели. Капитан Орлов выступил сперва в Симферополе, предварительно присоединив к себе все недовольные элементы гарнизона, затем совершил „рейд“ по городам Крыма, проделав то же, и затем „примирился“. После этого он пошел на фронт, и там (с разрешения Слащева) к нему присоединились все желающие, т.-е. недовольные порядками слащевской армии, и он опять „выступил“, и тут его отряд был частью разбит, частью разбежался, а сам капитан Орлов бесследно скрылся. Большинство же из его штаба были пойманы и повешены в Джанкое“.
Имел ли место в действительности персональный сговор Орлова со Слащевым — трудно сказать наверняка. Скорее всего нет, так как капитан Орлов до самого прихода красных войск скрывался в горах в качестве батрака у лесного об’ездчика. Но вместе с тем несомненно, что некоторые офицеры его штаба, как, например, лейтенант Романовский, „князь“ Мамулов и другие, связь со Слащевым или с контр-разведкой имели и в орловском движении участвовали только для того, чтобы это движение спровоцировать.
III. 	В КРЫМРЕВКОМЕ
План восстания в Феодосии. Освобождение из тюрьмы политических заключенных. Первый отряд зеленых. Организационная работа. Положение на местах. Покушение на Слащева. Второй провал в Севастополе. „Председатель совета министров“. Арест члена Ревкома Литвина. Налеты на участок. Новые задачи.
Севастопольский провал произвел на Областной Комитет и на симферопольцев угнетающее впечатление. Это был первый серьезный удар, нанесенный нашей организации контр-разведкой. Девять лучших бойцов были вырваны из наших рядов и как раз в тот момент, когда мы считали, что восстановление Советской власти в Крыму уже вопрос самого близкого будущего. Но беда одна не ходит. Вскоре мы получили еще одно скорбное известие о провале в Феодосии и об аресте и казни „дяди Вани“.
Иван Васильевич Назукин, или, как он именовал себя в подполье, „дядя Ваня“, приехал в Феодосию в ноябре 1919 года.


90
Р. КУРГАН
С Областкомом он связи не имел, но в Крыму его хорошо знали по прошлой работе в 1917 году в качестве одного из руководителей Крымской организации большевиков и в 1919 году в качестве Наркомпроса Крымской Республики. Это сильно затрудняло его работу, но все же он собрал вокруг себя все, что было революционного в Феодосии и в январе 1920 года, когда красные заняли Геническ, приступил к организации восстания. Им был разработан подробный план захвата Феодосии и Акмоная, чтобы дать возможность красным войскам войти в Крым через Арабатскую стрелку. Для осуществления этого плана дядя Ваня связался с группой офицеров, разочаровавшихся в добровольческой армии. Гарнизон Феодосии был небольшой, и в успехе восстания его организаторы не сомневались, но в среде офицеров оказался провокатор, и дядя Ваня был арестован и расстрелян. Вместе с ним было расстреляно около 30-ти человек офицеров и солдат. Восстание, конечно, не состоялось.
Для нас феодосийская трагедия явилась тем более неожиданной, что мы даже и не знали о возвращении дяди Вани в Крым и о том, что в Феодосии ведется какая-нибудь работа. Феодосийская организация, как уже выше было сказано, работала вне всякой связи с Областным Комитетом.
Но как ни тягостны были эти первые провалы, предаваться отчаянию было некогда. Красная армия все упорнее и упорнее стучалась в ворота Крыма, и мы, ожесточенные тяжелыми утратами, вновь приступили к подготовке восстания.
Февраль прошел в лихорадочной работе. Наша боевая дружина разрослась и окрепла. Было проведено несколько удачных операций. Как самую крупную, следует отметить нападение на так называемую харьковскую политическую тюрьму.
Белые при эвакуации из Харькова вывезли оттуда почти всех политических заключенных. Было вывезено около тысячи человек, но так как арестованных по дороге совершенно не кормили, подавляющее большинство из них умерло от тифа и цынги. В Симферополь было доставлено 150 человек. Здесь, ввиду того, что симферопольская центральная тюрьма была битком набита,


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
91
белогвардейцы поместили привезенных из Харькова заключенных в специально приспособленное для этой цели здание городского училища по Гоголевской улице. В Симферополе несчастных узников, продолжали морить голодом. Меньше чем за месяц умерло еще 60 человек. Красный Крест нашей организации ничего для облегчения их участи сделать не мог, так как тюремщики не допускали передач. Заключенные были обречены на медленную, но верную смерть от голода и болезней. И вот Симферопольский Ревком решил предпринять на харьковскую политическую тюрьму нападение е тем, чтобы освободить арестованных.
3-го февраля, в 11 часов вечера, 12 боевиков во главе с Володиным, одетые в военную форму и вооруженные винтовками и бомбами, подошли к зданию городского училища. Возле калитки на лавочке сидел часовой. Не предчувствуя опасности, он безмятежно дремал. Володин, который был в офицерской шинели с погонами капитана, подошел к дремлющему часовому и, легонько ударив его по лицу, заорал:
— Так ты, сукин сын, на часах спать! Давай винтовку!
Растерявшийся часовой беспрекословно отдал винтовку и, взяв под козырек, испуганно залепетал:
— Виноват, ваше в-родие...
Володин продолжал греметь:
— Я те покажу „виноват“! Веди к караульному начальнику, — и, не дав часовому опомниться, вошел во двор; за ним последовали остальные товарищи, и все они в сопровождении трясшегося от страха постового вошли в караульное помещение. Возле калитки, вместо снятого часового, был оставлен один из боевиков. В караульном помещении царила тишь да гладь. Винтовки стояли в козлах, одни солдаты мирно спали, другие, расположившись на нарах, играли в карты. Вошедший Володин сразу скомандовал:
— Руки вверх!
Наши боевики тотчас же взяли наизготовку винтовки, и Володин об’явил тюремному караулу, что город вновь занят орловцами, и потребовал, чтобы все легли на нары и спокойно лежали.


92  Р. КУРГАН
— Нам что?.. Мы ничего... —  послышались возгласы; и не прошло минуты, как уже все лежали.
Володин, взяв с собой беспрекословно повиновавшегося караульного начальника и четырех боевиков, вошел в самое помещение тюрьмы. Все заключенные содержались в одной большой комнате, к окнам которой были приделаны толстые решетки. Возле дверей, запертых на замок, стоял часовой. Видя своего караульного начальника, он, конечно, сразу подчинился требованию сдать винтовку. Комнату открыли. Володин скомандовал арестованным: — Стройся!
Не понимая, в чем дело, последние вскочили на ноги и построились. Осталось лежать лишь человек 10 тяжело больных. Заключенных, не говоря им, в чем дело, вывели во двор. Там их вооружили забранными в караульном помещении винтовками, и они, под командой бывшего среди боевиков Петра Шкурина, прошли, не вызвав ничьего подозрения, почти через весь город и направились в лес.
Из вырванных из харьковской политической тюрьмы 65-ти человек составился первый отряд будущей зеленой армии.
В середине февраля мы получили сведения, что в Севастополе замершая было после провала „девятки“ работа  возобновилась. Там уже вновь готовились к восстанию. Во главе организованного в Севастополе Ревкома, ввиду того, что наша организация после январского разгрома, при котором погибла вся верхушка, еще не совсем оправилась, стояли левые эсеры и анархисты. Подготовкой к восстанию руководил оперативный штаб, в который от левых эсеров входил Крылов и от анархистов Григорий Столяров. В качестве представителя от большевиков, ввиду того, что среди севастопольских товарищей подходящей кандидатуры не было, Областком направил туда из Симферополя Илью Серова. На Илью же было возложено руководство Севастопольским городским комитетом нашей партии.
Одновременно для организации Ревкома в Феодосии был командирован Сеф, с этой же целью в Евпаторию — Моисей, в Ялту — Лиза и в Керчь — Ибрагим.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  93
Таким образом, была установлена тесная связь со всеми городами Крыма. К этому же времени относится и организация всекрымского военно-революционного комитета, во главе которого был поставлен секретарь областного комитета партии Николай.
Вскоре Крымский Ревком получил от раз’ехавшихся товарищей сведения о положении на местах.
В Евпатории, где  работой в то время руководили в уезде Андрей Лысенко, а в городе Лева Магазинник, были почти целиком в наших руках профессиональные союзы, и уже было приступлено к организации на случай восстания повстанческих отрядов в деревнях. Гарнизон Евпатории был очень незначительный, и товарищи полагали, что, если восстание будет происходить во всекрымском масштабе, им захватить власть в Евпатории будет сравнительно, легко.
Почти аналогичное положение было и в других городах. Слабее, чем где бы то ни было, была налажена военная работа в Феодосий, где организация, после провала Назукина, только начинала оправляться. Руководившие Феодосийским Комитетом посланный ЦК КП(б)У в Одессу и застрявший в Феодосии Хмилько (Хмельницкий) и приехавший из Одессы Матус Левковский уделяли внимание, главным образом, работе в профессиональных союзах и Красном Кресте.
Информированный о том, что происходит во всех городах Крыма, Областной Ревком, постоянное местопребывание которого было в Симферополе, стал подготовлять вооруженное восстание во всекрымском масштабе.
Между тем, в это время в горах Северного Кавказа разыгрывалась грандиозная драма, развязка которой уже близилась к концу. Теснимая победоносной конницей Буденного добровольческая и донская армии покидали город за городом. Ликвидация деникинщины на Кубани казалась уже предрешенной.
Перед Крымским Военно-Революционным Комитетом стала задача захватить Крым, чтобы не дать возможности эвакуироваться сюда остаткам близкой к полному разгрому белой армии, оперировавшей на Кубани.


94 Р. КУРГАН
— Или теперь или никогда, — стала перед нами проблема, так как, если в Крым прибудут еще войска, нам, с нашими слабыми силами, о вооруженном выступлении нечего будет и думать. Крымревком в это время, т.-е. в двадцатых числах февраля к восстанию был готов, — мы ждали только, чтобы на Перекопе обозначилось хоть слабое наступление красных, наступление, которое лишило бы возможности Слащева снять с фронта офицерские части, чтобы затопить в крови восстание крымских рабочих. Но на перекопском фронте продолжалось затишье. Внимание красного командования было сосредоточено не здесь, а целиком на кавказской операции...
Между тем, генерал Слащев, как бы чувствуя, что на него с минуты на минуту может обрушиться удар с тыла, отвлек свое внимание от фронта и занялся „успокоением мятежных“.
Утром 18-го февраля были в Севастополе внезапно арестованы председатель Крымского Совета профессиональных союзов Н. Л. Конторович, товарищ городского головы И. С. Пивоваров, гласный думы А. В. Некрасов, товарищ председателя союза торгово-промышленных служащих М. А. Пескин и незадолго до этого освобожденный из тюрьмы бывший севастопольский городской голова В. А. Могилевский. Из арестованных Некрасов принадлежал к партии эсеров, все остальные были видные меньшевики.
Они были арестованы по приказу генерала Слащева и увезены в Джанкой. На первый взгляд кажется непонятным, почему арестовали меньшевиков, в „благонадежности“ которых сомневаться не приходилось. Уж кого-кого, а севастопольских меньшевиков заподозрить в подготовке вооруженного восстания отнюдь нельзя было...
Но маневр генерала Слащева был рассчитан тонко. Ему нужно было дать меньшевикам повод сдерживать рабочих, не допустить их к вооруженному выступлению. Действительно, как только были произведены эти аресты, „общественные деятели заволновались“. К коменданту севастопольской крепости генералу Турбину явился городской голова Я. М. Перепелкин с запросом о причинах, вызвавших арест. Генерал Турбин ответил, что аресты произведены


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  95
по приказу генерала Слащева „на основании данных о вредной деятельности этих лиц большевистского характера“.
Тогда делегация, в составе Перепелкина, председателя думы И. П. Слесаревского, товарища председателя думы Б. В. Мокршанского, члена управы Болдыря и двух гласных Колондаса и Моловьева, отправилась к генералу Слащеву. Последний их сразу принял и сказал, что в Джанкое особая комиссия займется расследованием деятельности арестованных, и „если эти лица смогут опровергнуть возводимое на них обвинение, то они будут освобождены; в противном случае они или будут преданы военно- полевому суду, или будут высланы в Совдепию через аванпосты добровольческой армии“.
Несмотря на то, что крымские рабочие к тому времени из-под влияния меньшевиков уже успели выйти, все же этот арест вызвал среди них большое возбуждение. Казалось, это последнее самодурство Слащева переполнило чашу Но меньшевики и на этот раз себе не изменили. На созванном нашей ячейкой собрании рабочих севастопольского порта они умоляли рабочих сохранить спокойствие и не давать повода Слащеву к расправе над арестованными. А Слащеву этого только и надо было, так как он вовсе не думал расстреливать арестованных меньшевиков,  — они ему вовсе не были опасны.
Кончилась эта история тем, что в Симферополе на вокзале между Слащевым и председателем симферопольского исполнительного комитета совета профессиональных союзов, меньшевиком Гавриловым, выступавшим от имени Крымпрофсовета, было достигнуто соглашение, в результате которого Слащев всех арестованных освободил, а Крымпрофсовет в доказательство лойяльного отношения к добровольческой армии обязывался не допускать никаких враждебных по отношению к командованию  выступлений со стороны крымских рабочих. Кроме того, Гаврилов от имени Крымпрофсовета и от имени партии меньшевиков обязывался, что „в случае стихийного возникновения каких-нибудь выступлений, могущих вредно отразиться на состоянии фронта, они (т.-е. руководители профсовета и других общественных организаций) примут


96
Р. КУРГАН
все меры к ликвидации этих выступлений“. Срок этого обязательства был определен до 1-го марта.
Генерал Слащев получил обещание, что выступление рабочих, если оно возникнет, будет спровоцировано — и меньшевики были освобождены.
На предательство меньшевиков наша организация ответила покушением на генерала Слащева. В ночь на 25-ое февраля мы организовали взрыв слащевского поезда, следовавшего из Севастополя на фронт. Покушение оказалось неудачным: взрыв произошел преждевременно, и был лишь несколько поврежден паровоз. Слащев уцелел. Покушением руководил уже к тому времени связавшийся с организацией Аким Ахтырский.
Кроме того, мы заклеймили поведение меньшевиков и раз’яснили рабочим истинный смысл действий руководителей профсовета в выпущенной к годовщине февральской революции листовке.
Для того, чтобы напечатать эту листовку, нам пришлось произвести сопряженный с большим риском налет на типографию, так как в подпольной типографии, ввиду болезни Москалева, ее напечатать нельзя было.
В 6 часов вечера 6 боевиков, Оскар, Васильев, Григорьев, Майор, Абрам и Лозинский, вошли в расположенную в самом центре города на Салгирной улице типографию и предложили хозяину последней напечатать прокламацию. Когда он отказался, товарищи, пригрозив ему револьвером, чтобы он сидел спокойно, заперли дверь и обратились с просьбой напечатать листовку к рабочим. Рабочие охотно согласились, и через несколько часов листовки были уже расклеены по всему городу.
Часть листовок была прямо из типографии доставлена на происходившее в это время в рабочем клубе торжественное заседание правлений всех профессиональных союзов. Посреди нудного доклада какого-то меньшевика наши комсомольцы потушили электричество и разбросали листовки. Прокламация, в которой мы клеймили меньшевиков „предателями, вонзающими нож в спину крымского пролетариата и рабоче-крестьянской Красной армии“,


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  97
была встречена рабочими с большим сочувствием. Чтение ее кончилось единодушными криками: „да здравствует Красная армия!“ и пением Интернационала.
Восстание в Симферополе было назначено на 8 марта. На заседаний Ревкома, состоявшемся в пятницу 6-го марта, был утвержден разработанный оперативным штабом план захвата города. В ночь с 8-го на 9-ое 80 человек, составленных из наших боевых пятерок при профессиональных союзах, должны были собраться в оружейно-ремонтных мастерских за фабрикой Абрикосова. Там их должны были уже ждать рабочие этих мастерских, входившие в нашу боевую дружину. Оружие было уже приготовлено. В мастерских было спрятано 150 винтовок и 4 пулемета. Одновременно 10 товарищей должны были захватить в одном из гаражей 3 грузовика, при чем шофферы этих грузовиков и заведующий гаражем были публика „своя“. На этих грузовиках боевики, собравшиеся в оружейно-ремонтных мастерских, должны были в 4 часа утра под’ехать к бывшему приюту Фабра, где помещалась авто-броневая команда. В авто-броневой команде у нас была сильная ячейка, и, при содействии изнутри, предполагалось овладеть стоявшими там пятью броневиками. А овладеть броневиками значило овладеть городом, так как гарнизон в Симферополе был в то время очень незначителен, да и тот, за исключением двух офицерских рот, которые предполагалось сейчас же после захвата броневиков разоружить, против нас не выступил бы. Дружина, составленная из рабочих завода „Анатра“ должна была занять телеграф. Захват других правительственных учреждений был возложен на 6 „десяток“, которые должны были выступить из разных концов города после получения сообщения по телефону о благополучном исходе операции с броневиками. С вокзалом тоже не предвиделось осложнений: о нем позаботиться должна была наша железно-дорожная дружина. Освободить заключенных из тюрьмы предполагалось сейчас же после захвата броневиков.
Одновременно с Симферополем выступление должно было состояться в Евпатории и Севастополе. Присутствовавший на этом заседании Крымревкома представитель севастопольского


98  Р. КУРГАН
оперативного штаба Григорий Столяров заверил нас, что у них все готово, что севастопольский гарнизон почти целиком на их стороне и даже имеет боевую организацию, созданную независимо от Ревкома, которая уже хотела предпринять выступление самостоятельно. Оперативному штабу стоило больших усилий удержать ее от сепаратных действий. Столяров также сообщил, что команда стоящего на станции Севастополь бронепоезда предоставила себя в распоряжение оперативного штаба и по первому его приказу выставит свои орудия против добровольцев. Было решено, что, как только захват власти в Севастополе и Симферополе состоится, бронепоезд этот будет двинут к станции Сарабуз навстречу войскам, если таковые будут посланы с фронта Слащевым.
Сейчас же после заседания Крымревкома Григорий Столяров выехал в Севастополь, а через несколько часов после его от’езда нам стало известно, что в Севастополе произошел грандиозный провал.
Впоследствии выяснилось, что один из руководителей военной организацией был связан с контр-разведкой и накануне восстания поставил ее в известность о месте заседания оперативного штаба.
Севастопольский оперативный штаб, совместно с представителями военной организаций, собрался для того, чтобы окончательно утвердить план восстания в четверг 5-го марта. Заседание происходило в квартире портового рабочего Казимирова на Корабельной стороне. Контр-разведка с отрядом гардемаринов окружила весь квартал. На обоих углах улицы были поставлены пулеметы. Захваченные врасплох, товарищи все же оказали вооруженное сопротивление. Было убито двое офицеров  контр-разведки и тяжело ранен один гардемарин. Двум товарищам, участвовавшим на заседании, представителю Севастопольского Комитета РКП —  Илье, и одному из левых эсеров, Сергею Мулеронко, несмотря на бешеную стрельбу, открытую по ним контр-разведчиками, удалось, отстреливаясь, бежать и избегнуть ареста. Арестованы были Крылов, Шестаков, Наливайко, Гинзбург и представитель военной организации севастопольских солдат — всего 5 человек.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ 99
Ночью был произведен в городе и на Корабельной стороне арест еще 28-ми человек.
Таким образом, восстание в Севастополе было подавлено прежде, чем оно началось, проводить же его только в Симферополе было бы явной бессмыслицей, так как, если бы. мы даже и захватили власть, то не удержали бы ее и несколько часов, тем более, что команда вышеупомянутого бронепоезда тоже была целиком арестована и заменена офицерской.
Пришлось от восстания временно отказаться. Крымский Областной Комитет мобилизовал все, что можно было, чтобы не допустить расстрела арестованных в Севастополе товарищей. Мы провели в Севастополе и Симферополе ряд рабочих собраний, на которых были вынесены резолюции с требованием гласного суда. К коменданту севастопольской крепости генералу Турбину была послана делегация от рабочих, которая ему это требование пред’явила. Турбин ответил, что „все производство сосредоточено в руках опытных юристов; что же касается допущения свидетелей и защиты, то это дело председателя суда, к которому и советую обратиться“. От коменданта крепости делегация отправилась к председателю суда, и последний раз’яснил ей, что „на основании закона о военно-полевых судах защита допущена быть не может, и указал, что суд, ведь, по существу будет гласный, так как к присутствию на нем будут допущены по одному родственнику от каждого обвиняемого“. На этом переговоры кончились.
9-го марта, в 2 часа дня, перед военно-полевым судом предстала первая группа подсудимых  —  10 человек (арестованные для облегчения судопроизводства были разбиты на три группы). Дело продолжалось слушанием до рассвета следующего дня. 3 человека было приговорено к смертной казни, пятеро —  к 10 годам каторги и двое оправдано.
Комендант крепости, испугавшись вызванного этим приговором волнения среди рабочих, приговора не утвердил и направил дело на новое рассмотрение в военно-морской суд. Но, когда об  этом  узнал генерал Слащев, который уже имел сведения о том, что в Феодосии высадились эвакуированные из Новороссийска войска,


100 Р. КУРГАН
он решил,  что на волнения рабочих можно „наплевать“, и 11-го марта в час ночи забрал из тюрьмы 10 человек, которым был уже вынесен приговор и еще 4-х, перед судом еще не стоявших, и увез их к себе в Джанкой.
Весть об увозе арестованных быстро облетела весь город. Рабочие заволновались. Было созвано экстренное заседание Исполнительного Комитета Совета Профессиональных Союзов, на котором было постановлено послать генералу Шиллингу и генералу Слащеву следующие телеграммы.
„Феодосия. Генералу Шиллингу
В ночь на 11-ое марта после приговора военно-полевого суда и неутверждения его комендантом севастопольской крепости были увезены в Джанкой обвиняемые Шестаков, Губаренко, Гитин, Авдеев и другие. Рабочие полны тревоги за судьбу увезенных. Попытка заменить нормальный суд военно-полевым без судебного следствия, без свидетелей, защиты и прочих необходимых условий правосудия, последовавшая сейчас же вслед за успокоившим общественное мнение заявлением генерала Турбина, что по этому делу требуется и будет допущена полнота следствия, рассматривается рабочими как желание недопустимой расправы, продиктованной боязнью гласности. Во имя элементарного правосудия и во избежание возмущения рабочих Крымпроф и Исполнительный Комитет Севастопольского Совета Профессиональных Союзов настаивает на Вашем срочном распоряжении о возврате увезенных в Севастополь для разбора их дела гласным судом“.
„Генералу Слащеву. Джанкой
В ночь на 11-ое сего марта после приговора военно-полевого суда и неутверждения его комендантом Севастопольской крепости были увезены Вами в Джанкой обвиняемые Шестаков, Губаренко, Авдеев, Гитин и прочие. Через посредство Крымпрофа и Исполнительного Комитета Севастопольского Совета Профсоюзов рабочие заявляют Вам, генерал, что они отказываются понять Ваше вмешательство в отправление правосудием своих функций. Ваше вмешательство имело место после заявления местной власти о гарантиях правосудия. Рабочие верят только гласному суду, происходящему на месте, где могут быть допрошены свидетели. Всякий иной приговор, вынесенный негласным судом вдали от Севастополя, будет встречен с недоверием и притом с недоверием, направленным лично против Вас. Совершенно непроизвольно средн рабочих растет убеждение в негласной расправе над увезенными. Среди увезенных Вами есть пять оправданных. Рабочие настаивают лично перед Вами, генерал, на возвращении увезенных Вами в Севастополь для производства над ними гласного суда со всеми гарантиями правосудия.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ  101
Рабочие не сомневаются в том, что честные люди не боятся гласного суда над теми, кого они обвиняют“.
(Цитировано из газеты „Крымский Вестник“ от 12-го марта 1920 г.)
Телеграммы эти, конечно, не помогли, как не помогло и вмешательство в это дело председателя совета министров Мельникова.
Как раз в это время в Севастополь прибыло бежавшее из Новороссийска правительство генерала Деникина. Председатель совета министров Мельников, убедившись в том, что рабочие волнуются и что общественное мнение сильно взбудоражено самоуправством Слащева, сделал попытку на последнего повлиять. Попытка эта кончилась для главы правительства большим конфузом. Приводим опубликованный самим Слащевым его разговор с Мельниковым по прямому проводу.
„Передаю мой разговор с председателем совета министров г. Мельниковым:
Заявление главы правительства
„Я председатель совета министров южно-русского правительства Мельников. Здравствуйте, ваше превосходительство. Мне необходимо переговорить с вами по спешному делу.
Совет министров, прибывши вчера в Севастополь, был осведомлен о том тревожном положении, которое создалось в городе в связи с вывозом отсюда десяти заключенных, преданных военно-полевому суду.
Прекрасно понимая границы своей компетенции в отношении власти военной, правительство вместе с тем озабочено спокойствием в тылу, считая такое спокойствие необходимым прежде всего для фронта.
Правительство в этих видах и в целях установления везде и всюду законности, которую совет министров кладет в основу своей деятельности, считает крайне необходимым, чтобы дело о десяти заключенных было рассмотрено в условиях, обеспечивающих соблюдение законной гарантии. Прошу вас в интересах общего дела, в интересах успеха борьбы с большевизмом, в целях укрепления в населении доверия к власти военной и гражданской не допустить чего-либо неправомерного.
Мы сомневаемся в возможности передавать на разрешение военно-полевого суда дело, которое уже было таким судом рассмотрено, и считаем, что снова рассматривать дело мог бы только суд военно-морской или корпусный.
6. Р. Курган


102
Р. КУРГАН
В городе распускаются слухи, очевидно, провокационные, очень волнующие рабочих, о том, что будто бы все увезенные уже расстреляны. Рабочие избрали делегацию в числе семи человек, которые желают приехать к вам.
Прошу ваше превосходительство сообщить о ваших предположениях по направлению этого дела, а также о судьбе арестованных и о том, нужно ли и можно ли делегации выехать к вам.
Я кончил и жду ответа“.
Ответ генерала Слащева
„Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Приветствую ваш приезд в Крым и сообщаю, что никогда ничего против совместной работы с комитетами и их союзами не имел, но предатели России живыми не останутся.
Фронт будет диктовать тылу, а не тыл фронту. Десять прохвостов расстреляны по приговору военно-полевого суда, и сегодня утром нами взята Чаплинка и Преображенка, масса пленных и трофеев.
Я только что вернулся оттуда и считаю, что только потому в России у нас остался один Крым, что я расстреливаю подлецов, о которых идет речь.
Если рабочие Севастополя не честные русские люди, за которых я их считал, то могу приехать и дать об’яснения.
Все. Больше ничего сказать не могу. До свидания“.
Мельников: „Честь имею кланяться“.
Слащёв: „И добавляю, что всегда буду считать своей обязанностью, покуда командую, от имени войск не разрешать тылу диктовать фронту, и проведу свою мысль во что бы то ни стало“.
В этом диалоге нашла свое полное отражение жалкая роль, которую играли декоративные советы министров при генералах, делавших положительно все, что их „левая нога захочет“. Слащев, формально только командующий корпусом, явно издевается над главой правительства и, чтобы не было повадно другим, чтобы впредь „какой-нибудь министр“ не вздумал претендовать на „указания фронту“, сам публикует свой разговор с Мельниковым в печати.
Как только в Севастополе стало известно о том, что увезенные в Джанкой товарищи расстреляны, рабочие порта об’явили трехдневную политическую забастовку, начиная с 14-го марта, и предложили всем союзам присоединиться. На этот призыв откликнулся весь крымский пролетариат. В течение трех дней бастовали рабочие во всех городах Крыма, бастовали, несмотря на то, что мень-


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ 103
шевики делали все от них зависящее, чтобы забастовку провалить. В Симферополе нам стоило больших усилий заставить меньшевистский исполком профсоюзов согласиться на организацию стачечного комитета, который забастовку организовал бы и ею руководил. Стачечный комитет был создан только 15-го марта к вечеру, уже после того, как стачки стихийно возникли почти на всех предприятиях города.
Вскоре после джанкойской расправы, которая показала суду, что ему не след в делах о большевиках выносить не смертные приговоры, были уже по приговору военно-полевого суда расстреляны и остальные арестованные по делу „о предполагавшемся восстании“.
Севастопольский провал на симферопольскую организацию не распространился. Правда, в Симферополе был арестован член Крымского Военно-Революционного Комитета Литвин, но арест этот носил случайный характер и произошел при следующих обстоятельствах.
Возвращаясь домой с заседания Ревкома, Литвин встретился с знавшим его, как анархиста, агентом харьковской контр-разведки. Контр-разведчик его, видимо, узнал, так как, повернувшись последовал за ним. У Литвинова в кармане был вывезенный им из Америки небольшой браунинг с глушителем. Вложив руку в карман, он стал привинчивать глушитель, но, сделав неловкое движение, задел собачку. Раздался выстрел, и револьвер упал на землю. Это происходило на базаре. Поднялся переполох... К Литвину устремились милиционеры. Он же, подняв револьвер, бросился бежать. По нем открыли стрельбу, он стал отстреливаться и ранил одного милиционера. В результате его настигли, жестоко избили и отвезли в участок.
Литвин просидел несколько дней. Мы, полагая, что контр-разведке останется неизвестным то, что он член Ревкома и вообще имеет какое-нибудь отношение к подпольной организации, особенно не беспокоились. Но вдруг через четыре дня после его ареста Тимофеев сообщил нам, что приехавший в Симферополь Слащев, когда ему доложили дело Литвина, поставил на нем
6*


104 Р. КУРГАН
резолюцию: „Повесить на базаре“. Мы переполошились. Литвин сидел в первом участке государственной стражи, который казался совершенно неприступным. Он был расположен в самом центре города, в нескольких шагах от Европейской гостиницы, где был расквартирован офицерский отряд. Рядом находилась авто-броневая команда, а напротив казначейство. Производить нападение на участок было почти равносильно попытке захватить власть в городе. Но если бы Ревком на это и решился, то уже было бы все равно поздно, так как о резолюции Слащева мы узнали в 5 часов вечера, а казнь Литвина, по нашим предположениям, должна была произойти на рассвете. За такой короткий срок поставить на ноги всю боевую дружину не представлялось возможным.
Но Литвин один из самых ценных работников, и не предпринять ничего, чтобы его спасти, казалось нам преступным. И вот, по предложению анархистов, мы пустились на рискованный план, к счастью, проведенный как нельзя более блестяще. Боевой дружины решили не созывать, а, взяв лишь в подмогу несколько человек, которые оказались под рукой, попробовать освободить Литвина самим, употребив в дело маленькую хитрость. 14 человек: Абрам, Квасницкий, Зиновьев, Лозинский, Григорьев, Васильев, Арон, Майор, Лиза, Оскар, Лука, Алексей, Спер и автор этих строк провели операцию освобождения Литвина. Квасницкий одел форму поручика добровольческой армии, а Зиновьев и Лозинский оделись солдатами. В 10 часов вечера мы все вышли из квартиры, где собрались, и двинулись к участку: Квасницкий, Зиновьев и Лозинский в качестве конвоиров, все остальные, как арестованные. По пути к участку на нас, конечно, никто не обратил внимания. Мало ли кого ведут. Такие картины в то время были слишком обычны. Стоявший возле ворот участка часовой впустил нас во двор беспрепятственно. Когда мы вошли во двор, Квасницкий, как будто что-то желая сказать, позвал часового внутрь. Тот ничего не подозревая вошел.
— Ни звука!—скомандовал Квасницкий приставив к его виску револьвер.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  105
Часовой был разоружен и вместо него был поставлен Лозинский. Захватив с собой и разоруженного милиционера, мы вошли в помещение участка. В небольшой комнате за столом сидел дежурный офицер.
— В чем дело? — недоумевающе спросил он, увидев нас.
— Да вот арестованных привел вам, без документов шляются,  — ответил Квасницкий.
— Да каких арестованных? — продолжал недоумевать дежурный,  — у нас их и девать некуда, все камеры забиты.
— Ну, это уж ваше дело, — сделав вид, что рассердился, сказал Квасницкий,  — не на квартиру же к себе мне их вести?
— А вы их в третий участок отведите, — посоветовал дежурный.
Квасницкий сделал негодующий жест:
— Вот тебе раз, у меня и без них работы по горло. Пусть ваши милиционеры и ведут.
— У меня милиционеров нет. На весь участок три человека, ост...
Дежурный своей фразы не кончил. Квасницкий навел на него маузер и скомандовал:
— Руки вверх!
Пока происходил этот диалог, мы „арестованные“ в нетерпении переминались с ноги на ногу и думали:
— И чего он только канитель тянет?
Когда же Квасницкий навел на остолбеневшего офицера маузер, мы все, как по команде, со вздохом облегчения выхватили из карманов по револьверу, а Лука и Алексей даже по два. Захватив с собой ключи от камер, мы, подталкивая вперед покорившегося злой судьбе дежурного, только собирались выйти в корридор, как в комнату вошел толстый офицер в круглой кубанской шапочке, в погонах полковника.
— В чем дело? Что здесь происходит? — изумленно спросил он, увидев нас.
— Ростовская контр-разведка своих арестованных проверяет,  — важно ответил Квасницкий.


106
Р. КУРГАН
— Какая такая ростовская? На каком основании? Где ваш ордер?  —  ощетинился полковник, оказавшийся, как впоследствии выяснилось, начальником государственной стражи.
— Тебе ордер? — иронически спросил Алексей, да как стукнет его с размаху, и полковник, как подкошенный, грохнулся на стоящий рядом стул.
— Что это? Началось?..  —  пробормотал он бледный, как полотно.
Разоружив полковника, мы захватили и его с собой и пошли отпирать камеры. В участке, кроме Литвина, сидел по обвинению в изготовлении фальшивых документов брат Спера Лева, человек 18 дезертиров и несколько уголовных. Открыв одну за другой все камеры, мы, наконец, в последней обнаружили Литвина. Избитый с рассеченной ударом сабли головой, он был настолько возбужден, что с трудом узнал нас. Лука и Арон подхватили его под руки, накинули на плечи какое-то пальто и быстро увели. Минуты через две мы, заперев в одну камеру дежурного офицера, полковника и трех разоруженных милиционеров, выпустили всех заключенных и спокойно ушли сами. Ключи от камеры мы с Оскаром по дороге домой бросили в реку Салгир.
Вся операция продолжалась не больше 15 минут и была проведена совершенно бесшумно. Власти о случившемся узнали лишь под утро, когда в участок явились с постов милиционеры, тщетно ждавшие с 12-ти часов смену. В городе нападение на участок произвело сенсацию. Среди обывателей упорно циркулировала версия, что большевики не захватывают власти из каких-то высших соображений, продиктованных из Москвы, „а, мол, захватить-то им ее, что — плюнуть“.
Севастопольский провал, как уже было выше сказано, сделал невозможным вооруженное восстание, назначенное на 8-ое марта. Сначала нам казалось, что это лишь временная оттяжка и что, как только севастопольская организация оправится, мы затеянное во всекрымском масштабе вооруженное выступление все-таки осуществим. Но вскоре с этой мыслью, как это ни было тяжело, пришлось расстаться. Удобный момент был пропущен. Остатки разгромленной под Новороссийском армии Деникина


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  107
хлынули в Крым. Корпус генерала Кутепова был размещен в Симферопольском районе. Корниловская, марковская, Дроздовская и другие офицерские дивизий, несмотря на царивший в них развал и деморализацию, для большевистской „обработки“ были неподходящим материалом, и рассчитывать на то, что нам удастся их распропагандировать, не приходилось.
Наша организация оказалась на распутьи. Вся работа последних месяцев, направленная к подготовке восстания, пошла насмарку.
Перед Областным Комитетом стала задача перестроить ряды организации. К этому времени в районе деревни Бодрики у нас уже был довольно значительный отряд зеленых. Отряд этот составился из освобожденных в начале февраля из харьковской политической тюрьмы заключенных и из присоединившихся к ним дезертиров добровольческой армии. Во главе отряда стоял назначенный нами коммунист Петр Шкурин.
Кроме этого отряда, непосредственно подчиненного Ревкому, в крымских лесах действовало еще несколько пока с нами не связанных групп зеленых. У нас имелись сведения о наличии зеленых возле Карасубазара и возле Феодосии. Кроме того, в районе Севастополя оперировал довольно многочисленный отряд капитана Макарова. Это был брат казненного по делу „девятки“ коммуниста Макарова. Капитан Макаров, бывший ад’ютантом генерала Май-Маевского, к подпольной организации никакого отношения не имел. Но контр-разведке было достаточно, что у него брат коммунист, и его арестовали. С гауптвахты Макарову удалось бежать, и вместе с бежавшими с ним еще 11-ью офицерами он скрылся в горы. Там ему за короткий срок удалось сгруппировать вокруг себя около 100 человек.
Областной Комитет решил перенести центр тяжести работы из города в лес. У нас были все основания полагать, что носившее уже и так массовый характер дезертирство из добровольческой армии будет, чем дальше, тем больше прогрессировать, так как среди прибывших из Новороссийска были не только марковцы, дроздовцы и корниловцы, но солдаты и казаки, которые


108
Р. КУРГАН
уже давно перестали „радоваться“ тому, что связали свою судьбу с добровольческой армией. Разбитая, деморализованная добровольческая армия была буквально выброшена на маленький Крымский полуостров, где даже, как следует, разместиться негде было. Кроме того, не было веры, что в Крыму можно будет долго удержаться. На Крым в то время все, начиная от солдата и кончая генералом, смотрели как на полустанок на пути за границу. К сопротивлению красным войскам добровольческая армия в то время уже не была способна.
Учитывая эти настроения среди деникинцев, мы полагали, что нам удастся создать несколько крепких повстанческих отрядов, которые занялись бы систематическим разрушением тыла, а, главное, в момент вступления в Крым красных помешали бы планомерной эвакуации добровольцев. Этой последней задаче мы придавали особенно большое значение, так как в Крым были свезены колоссальные ценности, эвакуированные с Украины, Дона и Кубани. Кроме того, мы считали очень важным не допустить вывоз за границу и самой армии и тем самым сделать ликвидацию белогвардейщины окончательной.
Чтобы окончательно разрешить вопрос о перестройке организации, Областной Комитет решил созвать крымскую партийную конференцию, которая и была назначена на 15-ое апреля в Симферополе. Мы остановились на Симферополе потому, что там была самая крепкая организация, которая сумела бы технически обставить с’езд лучше других. Кроме того, в Симферополе до сих пор не было ни одного провала.
Одновременно с постановлением о созыве конференции Областной Комитет решил во что бы то ни стало связаться возможно скорее с Советской Россией, так как необходимо было установить хоть какой-нибудь контакт с действовавшей на крымском фронте Красной армией, да и на организацию зеленых требовались большие средства, у нас же денежные дела были из рук вон плохи. После того, как мы отказались от обложения буржуазии, секретарю Областного Комитета Николаю удалось наладить снабжение организации средствами из крымского отделения Центро-


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
109
союза. Он связался с председателем отделения Ионовым, который с огромным риском для себя передал в несколько приемов Областкому из кассы Центросоюза довольно солидную сумму. Но деньги эти были уже на исходе, рассчитывать же на получение в ближайшее время из этого источника новых средств нельзя было. Таким образом, связь с центром стала для нас существенной необходимостью.
IV.  В КЕРЧИ
Связи в крепости и на  побережьи. Каменоломни. Кровавая бойня. Под огнем белых на Тамань
В это время, когда перед нами стали новые задачи, Керченский Комитет представил в Областком на обсуждение план операции, заключавшейся в том, чтобы, связавшись с советскими частями, расположенными на Тамани, при помощи последних захватить Керчь.
По постановлению Областного Комитета, я выехал в Керчь, чтобы на месте ориентироваться в обстановке. Одновременно были командированы — Квасницкий на фронт с заданием во что бы то ни стало пробраться в Советскую Россию и Наумов  —  в Евпаторию организовать через рыбаков связь с Одессой.
В Керчи была довольно крепкая подпольная организация. Работа там велась давно — начиная с 1918-го года, так как в 1919-м году, когда красные войска заняли Крым, до Керчи они не дошли, последняя все время оставалась в  руках белых. Подпольный комитет имел прочные связи в крепостном гарнизоне; почти во всех союзах были партийные ячейки; кроме того, в каменоломнях скрывался подчиненный комитету хорошо вооруженный повстанческий отряд, насчитывавший свыше ста человек. Жители прилегающих к каменоломням деревень оказывали отряду всяческое содействие: снабжали продовольствием, оружием и сообщали о всяких передвижениях в этом районе белых. Временами численность отряда значительно возрастала. Это бывало после каждой мобилизации. Как керченские рабочие, так и рыбаки,


110
P. КУРГАН
населяющие окрестные села и деревни, относились к добровольцам чрезвычайно враждебно и предпочитали скрываться лучше в каменоломни, нежели итти служить в белую армию. Властям это было известно, но они ничего не могли сделать. Каменоломни были неприступны. Все их попытки проникнуть туда терпели неудачу. Несколько раз деникинцы предпринимали блокады каменоломен, но тоже безуспешно, так как там есть огромное количество входов и выходов, о которых добровольцы не знали; через эти ходы, несмотря на блокаду, „каменоломщикам“ доставлялись с’естные припасы.
Керченские каменоломни имеют свою трагическую историю. Весной 1919 года, к моменту, когда весь Крым, кроме Керчи, был в руках красных, в каменоломнях скопилось свыше тысячи человек. Это уже было слишком много: для такого огромного количества людей окружные деревни доставлять продовольствие не могли. Собравшиеся в каменоломнях были поставлены перед альтернативой: или сдаться на милость деникинцев, или поднять против них вооруженное восстание. И вот, когда красные войска подошли к Акмонайским позициям, „каменоломщики“ ударили белым в тыл. Последним удалось восстание подавить. Вся Керчь была залита кровью. За два дня было расстреляно около тысячи человек, преимущественно рабочих, при чем много таких, которые к восстанию не имели никакого отношения.
Эта кровавая бойня надолго запечатлелась в. памяти керчан. Воспоминание о ней вселяло в сердца рабочих жгучую ненависть к добровольцам. Но вместе с тем это воспоминание значительно понижало их революционную активность. Несмотря на горячее сочувствие, с которым керченские рабочие относились к подпольной организации, непосредственное участие в ее работе принимали лишь одиночки. Керченский. Комитет это настроение рабочих прекрасно учитывал и в открытую дверь не ломился. Центр тяжести своей работы он сосредоточил на добровольческих частях и особенно на расположенных в крепости.
Ко времени моего приезда в Керчь, т.-е. к концу марта 20-го года, результаты такого направления работы были уже


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  111
налицо: гарнизон крепости, не считая, конечно, офицерского состава, был целиком на нашей стороне. В любую минуту он был готов выступить с оружием в руках. Организатором крепостной ячейки был солдат добровольческой армии, радио-телеграфист крепости Александр Кривцов. Через него, между прочим, Керченский Комитет получал все секретные радио-сводки. Он же и был автором проекта, предложенного керчанами Областкому.
Побережье Керченского пролива, начиная от крепости до Азовского моря, охранялось белыми очень слабо. Охрану береговой линии в 15 верст нес офицерский батальон, формально насчитывавший в своих рядах несколько сот человек, но фактически состоявший меньше, чем из сотни офицеров. Об’ясняется это тем, что десанта со стороны красных можно было не опасаться; с наблюдательных пунктов крепости, как Таманьская коса, так и весь пролив были как на ладони; ночью пролив ярко освещался двумя прожекторами. Таким образом, для предотвращения десанта было совершенно достаточно крепостных орудий, кроме того, одна пушка стояла в деревне Еникале, и увеличивать численность береговой охраны добровольцы не видели нужды.
Повстанческий отряд, скрывавшийся в каменоломнях, легко мог бы охрану разоружить, тем более, что поддержка населения прибрежных деревень была гарантирована. Крепость можно было захватить изнутри.
Перед Керченским Комитетом стал вопрос о восстании, но... в самом городе было очень много войск, прибывших с Кубани. Войска эти, правда, были деморализованы, настроены очень панически, но их все же было бы достаточно, чтобы восстание подавить прежде, чем поспеет помощь оо стороны красных, если последние не будут осведомлены заранее.
И вот возник план предложить красному командованию подготовить небольшой десант, сабель в 600. Когда этот десант будет готов к погрузке, с Таманьского берега должны выпустить разноцветную ракету. Это послужит сигналом „каменоломщикам“ и крепостной ячейке к выступлению. Крепостные орудия будут


112  Р. КУРГАН
моментально обращены на город, так как почти все артиллеристы наши, и десант высадится беспрепятственно.
Но прежде, чем говорить об осуществлении этой операции, нужно было связаться с красными, а это было вовсе не так просто. Если береговая охрана была незначительна, чтобы защитить берег от нападения, то ее было за глаза довольно, чтобы сделать невозможным сообщение с Таманьской косой. Зона рыбной ловли была ограничена верстой, и если какая-нибудь лодка выходила за установленную границу, ее моментально настигал один из истребителей, которые все время шныряли по проливу. Если же истребителя вблизи не оказывалось, то добровольцы не останавливались перед тем, чтобы „ахнуть“ по лодке из орудия. Это днем. Ночью же ездить по морю вообще не разрешалось. Выехать украдкою было мудрено, так как крепостной прожектор все время щупал пролив.
Но связаться все же было необходимо, и Керченский Комитет возложил это задание на одного из членов организации  —  рыбака. Он должен был ежедневно выезжать в сопровождении двух товарищей на рыбную ловлю, оставаться в море до сумерек и при первой же возможности поддаться на советский берег. Сколь ни трудно было рассчитывать, что такая возможность представится, они все-таки пробрались. Помог случай. Однажды вечером, когда уже нужно было возвращаться на берег, на море вдруг спустился непроницаемый туман (туман, спускающийся вечером, очень редкое явление, особенно весной). Ребята не преминули этим воспользоваться и, правда, с риском наскочить на истребитель, двинулись к Таманьскому берегу и, как это выяснилось впоследствии, благополучно его достигли.
Когда я приехал в Керчь, об уехавших не было ни слуху, ни духу уже вторую неделю. Вдруг  —  это было дня через два после моего приезда в Керчь — они вернулись с неутешительными новостями. План Керченского Комитета оказался невыполнимым, так как красное командование не располагало морским транспортом для того, чтобы в один прием перебросить несколько сот человек. Доставить средства передвижения по Азовскому


ОЧЕРКИ подполья В КРЫМУ  113
морю из Мариуполя или Таганрога тоже не представлялось возможным, так как это нужно было делать на виду у белых.
Эти вести из Советской России произвели на нас действие ушата холодной воды, вылитой на голову. Между прочим, характерно, что никто из нас об этом раньше не подумал. Несмотря на то, что среди разрабатывавших этот план и в него посвященных были и военные, никто не учел того, что весь Таманьский берег днем у белых на виду, и стоило бы там появиться какому- нибудь незначительному судну, как это явилось бы поводом для тревоги белых и к тому, чтобы по этому судну началась пальба из орудий. Но такова уж логика подполья. Загипнотизированные страстным желанием освободиться от белых во что бы то ни стало, мы (как это видно теперь) часто оказывались неспособными к всестороннему и трезвому учету препятствий.
Крушение иллюзий относительно возможности десанта и захвата Керчи еще более обострило вопрос об организации постоянной связи с Красной армией и Центральным Комитетом. Побывавший на Тамани товарищ в этом направлении ничего не сделал, так как, во-первых, не имел соответствующего задания, а, во-вторых, должен был возможно скорее вернуться в Керчь и потому с Таманьского берега никуда не уезжал, а ждал случая переправиться назад. Между тем в Керчь приехал предпринявший перед конференцией об’езд всех крымских организаций секретарь Крымобласткома Николай. Потолковав с ним, мы решили, что я до конференции останусь в Керчи с тем, что, если за это время представится возможность переехать на Таманьский берег, поеду в Советскую Россию, если же нет  —  приеду на конференцию.
Через несколько дней после от’езда Николая мне сообщил Кривцов, что из крепости предполагается „экскурсия“ на Тамань. Собиралось ехать 8 человек, которым в ближайшие дни предстояла отправка на фронт.
— Ребята боевые, с ними можно рискнуть, — посоветовал он,  — Антон тоже едет.
Антон Рыжих был член Керченского подпольного Комитета. Рабочий-булочник, он пользовался среди керченских рабочих


114 Р. КУРГАН
очень большой популярностью, был бессменным председателем союза пищевиков и членом президиума Совпрофа. Благодаря своей популярности он, само собой понятно, был и на учете у контр-разведки, и, как только подпольная организация чем-нибудь себя обнаруживала, Антона немедленно арестовывали. Правда, полное отсутствие улик и энергичные протесты рабочих организаций заставляли контр-разведку его освобождать, но все же он жил под постоянной угрозой расправы. Переехать на работу в другой город Крыма он не мог, так как с него была взята подписка о невыезде; но если бы ему даже и удалось уехать тайком, то это все равно ни к чему не привело бы, потому что Антона знали и в других городах.
Решено было его отправить в Советскую Россию. Это решение было принято давно, но его все нельзя было претворить в жизнь.
Я знал Антона как человека далеко не легкомысленного, и его участие в „экскурсии“ служило мне гарантией, что поедут ребята действительно боевые, и я решил тоже ехать с ними.
В тот же вечер мы с Антоном, переодевшись солдатами добровольческой армии, в сопровождении пришедшего за нами Кривцова вышли из квартиры Ибрагима и направились к крепости. На дворе стояла непроглядная темень. Грозовые тучи обволакивали небо и застилали звезды. Не доходя крепостных ворот, свернули в сторону и стали спускаться в ров. Обрыв был страшно крутой, и мы с Антоном, несмотря на то, что передвигали ноги очень неуверенно и осторожно, все же несколько раз чуть не сорвались. Наконец, добрались до дна. Александр, который нас там уже поджидал, спросил:
— Ну, как дорога?
Мы в ответ только выругались.
— А мне вот ничего, привык...
Действительно, Кривцову по этому обрыву приходилось лазить часто. Редкий день он не таскал в крепость или из крепости какой-нибудь нелегальщины — поневоле избегал ворот, так как там входящих и выходящих солдат иногда подвергали обыску.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
115
Перешли вброд какой-то ручеек. Несмотря на темноту, Кривцов уверенно двигался вперед. Мы за ним едва поспевали. Вскоре очутились перед каким-то гротом. Вход в него был завален огромным камнем.
— Ну, братцы, лезьте за мной, только не сорвитесь,  — произнес Кривцов и стал взбираться на камень.
Кое-как вслед за ним вскарабкались наверх, протиснулись в узкую щель и оказались на выступе стены, уже в гроте. Кривцов засветил карманный электрический фонарик, и мы, опустившись на мускулах, прыгнули на землю. Долго кружили по извилистым подземным корридорам, наконец, дошли до каменной лестницы и стали подыматься наверх. Минули еще один корридор и вышли на просторную лужайку.
— Вы тут в кустах посидите, а я пойду взгляну, свободна ли дорога,  — прошептал Кривцов и скрылся в темноте.
Мы с Антоном прилегли под кустами. Тучи уже начали редеть, и. из мрака неясно выступали очертания построек. Где-то залаяла собака, и вдали послышался людской говор.
— Не набрели бы на нас,  — встревожился Антон.
Мне тоже стало не по себе, так как собака нас, действительно, легко могла почуять, а за проникновение в крепость без пропуска — военно-полевой суд, как за шпионаж. Лай собаки звучал все ближе, мы собрались было уж продвинуться назад в грот, как вдруг перед нами неожиданно выросла фигура Кривцова.
— Пошли,  — произнес он вполголоса, и мы, обогнув лужайку, вошли в неосвещенную избу.
В комнате я разглядел несколько теней.
— Свои,  — предупредил Кривцов,  — ну, ребята, пока луна не выползла — ходу. Ты, Павел, почин1) не бери и айда вперед, а я двинусь к прожектору.
Обмотали весла тряпками, взвалили на плечи и гуськом — из избы. Крадучись обогнули казармы, перемахнули через ограду. Колючая проволока больно врезалась в ногу. Чуть не вскрикнул. Стиснул зубы и ползком  — вниз с обрыва за спускающимися тенями.
1) Весел.


116
Р. КУРГАН
Слева на выступе вспыхивает и меркнет огонек — закурил часовой. Не страшно — далеко. Один за другим выползли на берег и, согнувшись, шмыгнули за камень. Прилегли.
— Сходить на шлюпку взглянуть,  — и Павел, рослый детина, бывший матрос, пригнувшись к земле, исчез.
Ждем... Нервы напряжены... Мыслей никаких...
Через несколько минут вернулся Павел. Нагнул раскрасневшееся от волнения лицо. В голосе тревога:
— Дело табак... Шлюпку на берег вытащили... Дьяволы... На ялик четверым — более не сесть.
Спущенную заблаговременно на воду большую шлюпку кто- то вытащил на берег, должно быть, из опасения, чтобы не унесло ветром.
— Как тут быть?
Посоветовались и решили, что поедем вчетвером —  я, Антон Павел и еще один товарищ на ялике; спускать шлюпку на море — услышать могут. Хоть оставаться не хотелось никому, но не спорили.
— Повремените, сейчас ялик подам,  — и Павел, сбросив одежду, бесшумно вошел в воду.
Не прошло и трех минут, как, толкая впереди себя ялик, он вернулся назад. Павел быстро оделся, и мы, усевшись в лодку, стали отталкивать ее от берега. Кто-то неловко повернулся... ялик опрокинулся... и мы очутились в воде.
— ... мать... — злобно выругался Павел.
Промокшие вылезли на берег и, опасаясь, что всплеск воды привлек внимание стоявшего невдалеке часового, бросились за камни. Но кругом было тихо.
На вторую попытку не рискнули. Взобрались на гору. Павел отнес в избу весла — он их так и не бросил — и, вернувшись, проводил меня с Антоном из крепости. Благополучно достигли грота и тем же путем, что и сюда, измученные, промокшие добрались до города.
На следующий день на заседании комитета Кривцов чуть не плакал:


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  117
— И все из-за пустяка... Не удосужились вечерком еще раз взглянуть на шлюпку. Отправят теперь на фронт ребят... как пить дать, отправят.
Отправке на фронт подлежали не только те 8 человек, которые намеревались ехать с нами на Тамань, но весь крепостной гарнизон. У Кривцова на этот счет имелись точные сведения, и его это приводило в отчаяние:
— Вся работа прахом... Там не перебежишь... — жаловался он,  — мне-то самому ничего... Сделаю „липу“ и перееду в Феодосию или Симферополь, буду там работать, а вот с ребятами что делать?..
И „крепостники“ надумали, что делать.
Однажды ночью тишина спящего города внезапно огласилась пулеметной трескотней и гулом орудий. Обыкновенно ярко освещенное море было погружено во тьму. Стрельба длилась часа три. Жители терялись в догадках:
— Что это — наступление красных? Восстание?
Нет, ни то, ни другое! Воспользовавшись тем, что офицеры были заняты праздничным пьянством, 19 человек из крепостного гарнизона сняли со всех орудий замки, один прожектор испортили, другой прихватили с собой и, погрузившись на две шлюпки, весла для которых были заготовлены заранее, пустились к Таманьскому берегу. Офицеры, встревоженные наступившим внезапно мраком, бросились к прожекторам и к орудиям. Пока сообразили, в чем дело, и открыли по окутанному мглой проливу беспорядочную пулеметную стрельбу,  — шлюпка была уже вне пределов достижения пулеметного огня. По телефону сообщили в Еникале, и забухала стоявшая там пушка тоже, конечно, впустую, так как лодки не видно было. Добровольцы со злости постреляли часа три по Таманьской косе и перестали.
Вместе с солдатами из крепости на Тамань переехал Антон и еще один член Керченского Комитета, Адольф Шмидт.
Меня в это время в Керчи уже не было: в связи с происшедшим в Симферополе провалом, я накануне по вызову Николая выехал к нему на свидание в Феодосию.


118  Р. КУРГАН
V. 	ОПЯТЬ В СИМФЕРОПОЛЕ
Провал татарской организации. Пытки в контр-разведке. Провал Симферопольского Комитета. Перестрелка с контр-разведчиками. Новые аресты. Освобождение Акима. Подозрения против Акима. Подготовка к освобождению арестованных.
В Симферополе до начала апреля 1920 года не было ни одного провала. Было несколько случайных арестов, не повлекших за собой никаких серьезных последствий; так, в феврале был арестован член Симферопольского Ревкома, анархист Спиро, но нам его удалось довольно остроумным путем выручить.
Спиро сидел в тюрьме. Следствие по его делу еще не было закончено, и его оттуда несколько раз брали на допрос в государственный розыск. Наш паспортный отдел достал бланки государственного розыска и подделал „требование“ „надопрос“. С этим „требованием“ четверо боевиков, переодевшись в военную форму, явились в тюрьму. Подложное отношение было выполнено артистически и не вызвало у начальника тюрьмы никаких подозрений. Спиро был выдан боевикам под расписку для препровождения в государственный розыск. Понятно, он был доставлен не туда, а в заранее приготовленную для него конспиративную квартиру.
В конце февраля был арестован один из сотрудников паспортного отдела, Лева Просмушкин, и в начале марта — член Ревкома Литвин. Как выручили их, читатель уже знает из описания налета на участок государственной стражи.
Затем в середине марта был арестован член Областкома Исаак Спер (Просмушкин — брат Левы). Арест произошел чисто случайно. Исаак возвращался вечером домой и напоролся на облаву. В виду того, что у него был с собой револьвер, он, увидя издали стражников, повернул назад. Но стражники это заметили и бросились за ним. Его настигли прежде, чем он успел вытащить револьвер и начать отстреливаться. Исаак числился польским подданным и жил под фамилией Берновского. На допросах он держал себя прекрасно, и дело свелось к тому, что ему пред’явили обвинение только в незаконном хранении оружия. Ничего особенного  —  в виду того, что организации удалось добиться вмешатель-


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ 119
ства в это дело польского консула — Исааку не грозило. Мы полагали, что он отделается штрафом или непродолжительным тюремным заключением.
„Благополучие“ в симферопольской организации еще более оттенялось на фоне грандиозных провалов в Севастополе. Но вот в начале апреля обрушился удар и на симферопольскую организацию: была арестована целиком вся наша татарская секция во главе с ее организатором Рефатовым. Вместе с татарами была взята и поддерживавшая связь между татсекцией и Симферопольским Комитетом Женя Жигалина. Арестовала их всех контр-разведка при штабе корпуса Кутепова, прибывшая в Симферополь с Кубани. Провал был вызван, как это выяснилось впоследствии, провокацией одного из татар.
В контр-разведке арестованных подвергли жесточайшим пыткам и истязаниям. Порка шомполами до потери сознания, иголки под ногти, выламывание суставов — одним словом, палачи пустили в ход все приемы средневековой инквизиции. Больше всех мучили Женю, так как контр-разведке было известно, что через нее татарская секция осуществляла связь с комитетом. Ее довели до невменяемого состояния. Но, несмотря на то, что Женя была связана со всеми активными работниками симферопольской организации и знала почти все явочные квартиры, палачи вырвали у нее только один адрес. Им в этом помогла роковая случайность.
За несколько времени до ареста Жени, в день от’езда Николая из Симферополя, состоялось заседание Областного Комитета, на котором было вынесено постановление о том, чтобы Моисей через Евпаторию уехал в Советскую Россию. Он должен был выехать на следующий день. Женя об этом знала. Кроме того, она знала, что он уже на своей прежней квартире, на Фонтанной улице, не живет (после моего от’езда в Керчь он поселился у меня в комнате). Будучи уверена, что контр-разведчики на Фонтанной никого не найдут, Женя в надежде, что это избавит ее от невыносимых пыток, назвала этот адрес.
Но туг на сцену выступает роковая случайность. Моисей почему-то в Симферополе задержался, зачем-то пришел на свою


120  Р. КУРГАН
старую квартиру (кажется, за оставленным костюмом), и как раз в этот момент нагрянула контр-разведка. Моисей выдал себя за заказчика и об’яснил свое присутствие тем, что пришел за отданным в починку костюмом. Хозяин квартиры, портной Ривкин, это подтвердил. Но по заявке на паспорте Моисея контр-разведка обнаружила, что он с этой квартиры лишь недавно переехал, и арестовала как Моисея, так и Ривкина.
На Женю арест Моисея произвел потрясающее впечатление. На очной ставке, которую им устроили контр-разведчики, она категорически заявила, что это не Моисей. Новые пытки, еще более изощренные, на этот раз уже не помогли: эти физические пытки бледнели перед нравственными терзаниями, которые она испытывала от сознания, что хоть и невольно, но все же свершила предательство.
Я об этих арестах узнал в Феодосии от Николая. Нужно было что-нибудь предпринять. Прежде всего решили перенести конференцию из Симферополя в Феодосию. Назначили ее на 20-е апреля и техническую подготовку поручили Феодосийскому Комитету. Из Феодосии Николай уехал через Судак в Алушту, Ялту и Севастополь. Я же поехал в Симферополь с тем, чтобы установить точно причины провала (они нам еще были неизвестны), предупредить симферопольскую и евпаторийскую организации об изменении места и срока созыва конференции. Кроме  того, я должен был реорганизовать симферопольский горком — предполагалось наиболее проваленных товарищей, как-то: Тоню Федорову, Катю Григорович, Зиновьева и других, из Симферополя отправить в другие города, а в Симферопольский Комитет ввести Ибрагима, вызванного для этой цели из Керчи, и Соню Разумову из Феодосии. Последняя должна была стать во главе Красного Креста, так как на этой работе в Феодосии она приобрела большие связи как в американском, так и в международном Красном Кресте.
Я приехал в Симферополь 12-го апреля. Первым, кого я там встретил, был член Областного Комитета Коммунистического Союза молодежи  —  Гриша Шацкий (Белкин). Он меня огорошил сообщением, что в Симферополе произошел еще один провал, еще


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  121
более жестокий, чем предыдущий. Произошел он при следующих обстоятельствах.
Когда арестовали татар, Женю и Моисея, оставшиеся на воле товарищи стали искать способа их освободить и остановились на том, чтобы произвести нападение на контр-разведку. Контр-разведка помещалась на Севастопольской улице, в бывшей гостинице „Ялта“. Охрана ее была не очень значительной, и можно было рассчитывать на успех. Во всяком случае, эта операция представлялась гораздо более легкой, чем мартовское нападение на участок.
Нападение подготовлял член Областного Комитета  —  Аким Ахтырский. Раздобыли план гостиницы „Ялта“, установили, сколько человек ее охраняет, и час, когда удобнее всего произвести налет, и уже назначили товарищей, которые должны были участвовать в этой операции.
10-го апреля было назначено совещание, на котором должны были быть зафиксированы все подробности. Совещание это происходило в „Собачьей балке“. Участвовали в нем: Аким, член Симферопольского Комитета  —  Александр Ольнер, начальник штаба комсомольской боевой дружины — Зиновьев, осуществлявшая связь с заключенными в контр-разведке Фаня Шполянская, представитель военной организации — Ваня Ананьев и представитель боевой дружины завода „Анатр“  —  Федор Кольцов.
Совещание уже близилось к концу, как вдруг товарищи услыхали в кустах подозрительный шорох, и в тот же миг раздалась команда:
— Ни с места! Будем стрелять!
Было уже почти темно. Застигнутых врасплох товарищей отделяло от двигавшихся на них полукольцом контр-разведчиков не больше 15-ти шагов. Аким, Зиновьев и Александр выхватили револьверы и, крикнув остальным: — В рассыпную!.. — залпом выстрелили и тоже бросились бежать.
Зиновьев и Аким оказались вместе. Пробежав под пулями шагов 100, они очутились на защищенном густым кустарником пригорке. Взглянув назад, они увидели, что в балке с поднятыми
7 Р. Курган


122
Р. КУРГАН
вверх руками остались стоять Ваня Ананьев и Фаня Шполянская. Контр-разведчики, испуганные отпором, к ним подойти не решались, так как они стояли на совершенно открытом месте. Зиновьев инстинктивно сделал движение, чтобы броситься к ним на выручку, но в тот же момент почувствовал, что ему ожгло ногу. Взглянул —
пуля прорвала сапог и навылет ранила ниже колена. Пришлось бежать... Ковыляя, он вслед за Акимом бросился в овраг. Пули продолжали свистеть. Местность они оба знали прекрасно, и им удалось от погони спастись. Кроме них, благополучно скрылся Федор. Ананьева и Фаню взяли на месте, а Александра настигли уже в городе. Расстреляв все патроны, он револьвер бросил, забежал незамеченным в какой-то двор и укрылся в уборной.
В тот же день устроившая в квартире Зиновьева засаду контр-разведка арестовала несколько комсомольцев: Гришу Старосельского и других.
На меня провал произвел подавляющее впечатление. Я не знал, что предпринять. Нужно было сейчас же повидать кого-нибудь из уцелевших членов комитета, но в связи с провалом они, естественно, все из своих квартир скрылись. Да я и сам мог легко попасться, так как у Моисея при аресте нашли мою фотографическую карточку, которую я ему перед от’ездом в Керчь оставил, чтобы он мне сделал паспорт иностранного подданного. Я еще не успел ни на что решиться, как в комнату Шацкого вошел Москалев (тоже  член О. К. комсомола) с новым сообщением:
— Арестовали Акима!
Сам я остался у Шацкого, а его вместе с Москалевым отрядили разыскать во что бы то ни стало Зиновьева, Тоню или Катю. К вечеру Шацкий вернулся и сообщил, что Катя еще до провала уехала на несколько дней в Евпаторию, Тоня же и Зиновьев где-то в городе, но он их найти не смог.
Ночь я провел как в лихорадке. Не сомкнул глаз ни на одну минуту. Все ломал голову в поисках причины, вызвавшей провал. Мысль о провокации у меня не являлась: слишком хорошо я знал всех активных работников симферопольской организации. Все они были вне подозрения.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
123
На утро я ушел искать Тоню. Нашел ее на Толстовской. Она лишь накануне приехала из Джанкоя, куда ездила по партийному делу. В день провала ее в Симферополе не было. Узнала она о нем от жившей на Толстовской Кати Хуторянской, члена нашей организации. Через Катю же узнали, что Зиновьев скрывается на квартире боевика-комсомольца Лозинского.
Вместе с Тоней отправились туда. От Зиновьева узнали дополнительные подробности провала. По его мнению, их выследили. Последнее время они в „Собачьей балке“ собирались часто, и возможно, что контр-разведка это место взяла под подозрение. Когда Фаня шла на совещание, за ней, якобы, следил какой-то офицер. Она долго кружилась по улицам, и последний в конце концов отстал. Только тогда она пришла в „Собачью балку“. По мнению Зиновьева, Фане только показалось, что офицер отстал, в действительности он ее, вероятно, „проводил“ до места заседания, вернулся в контр-разведку и привел отряд.
Мы втроем стали совещаться, как быть дальше. Не успели еще прийти к какому-нибудь заключению, как в комнату неожиданно вошел Аким. Мы остолбенели от радостного удивления. Только что скорбели по поводу его ареста и вдруг... арест оказался уткой.
Но Аким действительно был арестован. Вот что рассказал он нам тогда в квартире Лозинского:
— Аким и Зиновьев явились на совещание в „Собачьей балке“ переодетые офицерами. Это был для них обычный маскарад. Они в офицерской форме разгуливали часто. После того, как оба они, отстреливаясь, скрылись, контр-разведка предприняла грандиозную облаву среди симферопольских офицеров. Аким же вечером, полагая, что оставаться дома ему не совсем безопасно, переоделся в штатское платье и пошел в гости к знакомому офицеру, у которого происходила как раз вечеринка. Об облавах он не знал. Вечеринка была в самом разгаре, когда явилась контр-разведка. Забрали всех. Каждого отдельно допросили и к утру освободили. Не выпустили одного Акима. Посадили его в отдельную комнату, куда каждую минуту заходил и всматривался ему в лицо новый шпик.
7*


124  Р. КУРГАН
— И попы, и гимназисты, и офицеры, и торговцы — кого там только не было, человек пятьдесят перебывало у меня. Все меня рассматривали очень внимательно,  — рассказывал Аким.
После процедуры разглядывания Акима взяли на допрос. Допрос прошел благополучно. Когда же на вопрос следователя, чем он занимается, Аким ответил, что он юрист, следователь спросил:
— Где Вы кончали университет?
Аким ответил.
— А кто у вас читал римское право?
— Такой-то,  — назвал Аким фамилию профессора.
— Правильно! — Оказалось, что и следователь учился в том же университете.
После допроса Акима пригласил к себе в кабинет начальник контр-разведки, князь Муравьев. Он долго с ним разговаривал, удивлялся, „как могут православные люди быть заодно с жидами-большевиками“, и, наконец, выразив уверенность, что Аким при случае окажется контр-разведке полезным и поможет ей в борьбе с коммунистами, распорядился его освободить.
Мы внимательно слушали рассказ Акима. Он его кончил словами, которые я и сейчас помню и могу воспроизвести дословно:
— „Меня хоть и выпустили, но я уверен, что остался у них на сильном подозрении, и за мной будут следить в надежде, что я их наведу на след организации. Я даже думаю, что это было их единственное соображение“.
Рассказ Акима носил очень правдоподобный характер, и нам и в голову не пришло его заподозрить в неискренности.
Мы стали совещаться уже вчетвером. Прежде чем я успел сообщить, что конференцию решено перенести на 20-ое число в Феодосию, Аким заговорил о необходимости перенести ее куда- нибудь из Симферополя.
— Мы уже с Николаем об этом подумали и остановились на Феодосии,  — сказал я.
Аким указал, что Феодосия не подходит:
— Контр-разведчикам о том, что назначена крымская конференция, известно. У арестованных они добиваются узнать, где


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  125
она будет происходить. Я знаю, что Фаня, будучи осведомлена, что конференция назначена в Симферополе, и желая отвлечь внимание контр-разведчиков, сказала, что конференция будет происходить в Феодосии.
После этого сообщения Акима я высказал мнение, что было бы целесообразно конференцию вовсе отменить, но со мной никто не согласился.
— „Именно теперь, когда, в связи с происшедшими провалами, в организации царит растерянность, конференция необходима. Слишком важные вопросы предстоит разрешить, и я, как член Областного Комитета, заявляю, что Областком не возьмет на себя ответственности разрешать их самостоятельно“.
Это заявление Акима было поддержано остальными товарищами.
Я на своем предложении настаивать не стал, так как и сам был не твердо уверен в его целесообразности.
Стали советоваться, куда конференцию перенести. О Феодосии, конечно, уже речи не было.
— По моему,  — предложил Аким,  — самое подходящее место это „Профессорский Уголок“ в Алуште.
Он привел целый ряд убедительных доводов, и мы остановились на „Профессорском Уголке“.
Было решено, что я завтра же утром выеду в Севастополь, где буду ждать Николая, который должен приехать в Севастополь из Ялты, и сообщу ему как о происшествиях в Симферополе, так и о нашем решении перенести конференцию в Алушту. Кроме того, мы сговорились, что Зиновьев, которого в Симферополе очень усердно разыскивала контр-разведка, тоже завтра уедет в Ялту и там, не работая, просидит, пока у него не заживет рана. На этом разошлись.
Первым из квартиры ушел Аким. Спустя минут 10 вышли и мы с Тоней. Зашли вместе с ней к Шацкому. Вслед за нами туда пришел и Москалев. Последний наше сообщение о том, что Акиму удалось выпутаться, принял очень холодно.
— Я уже это знаю,  — произнес он.
У комсомольцев была очень хорошо поставлена разведка. С тех пор, как начались аресты, они несли постоянное наблюдение


126
Р. КУРГАН
за помещением контр-разведки, и как только Аким оттуда вышел, Москалеву об этом стало известно.
— Почему Акима выпустили? — недоумевал он.
Отсутствие улик показалось ему доводом не убедительным. Отчасти он был прав. Для того, чтобы подвергнуть человека пыткам и истязаниям контр-разведке обыкновенно достаточно было одного подозрения. Против Моисея тоже улик не было. Его однако пытали, да еще как — все тело превратили в сплошную рану.
Но Москалев не учитывал одного обстоятельства. Моисей был, во-первых, рабочий, а во-вторых, еврей, и контр-разведка с ним могла не стесняться. С Акимом дело обстояло сложнее. Он был русский, да еще с высшим образованием — юрист, и, естественно, что подвергать его истязаниям, не имея против него никаких обличительных материалов, контр-разведка не могла решиться.
Тоня тщетно пыталась растолковать Москалеву эту разницу между Моисеем и Акимом.
— Не знаю,  — опустив голову, нерешительно произнес он,  — у нас создалось впечатление, что Аким — провокатор.
Это было уже слишком. Мы предложили ему взять себя в руки и, во избежание партийного суда, „комсомольских бредней“ больше не распространять и паники не сеять.
Действительно, обвинение Акима в провокации показалось нам чудовищным. Он был старый большевик, один из организаторов коммунистической партии Украины. В легальное время был наркомпочтелем Украины, а затем членом Реввоенсовета Крымской армии. В подполье был оставлен в качестве члена руководящей тройки. Правда, он несколько месяцев на горизонте не появлялся и с организацией связался лишь в начале февраля, когда красные были уже у Перекопа. Он свое долговременное бездействие об’яснил тем, что не мог разыскать товарищей. Это было очень правдоподобно, так как Хайкевич вообще уехал из Крыма, а Николай тоже несколько месяцев провел на Кавказе; кроме них, Аким никого не знал, не знали и его. С тех же пор, как он приступил к работе, он успел себя проявить с самой лучшей стороны. Участвовал в целом ряде опасных операций и, между


ОЧЕРКИ подполья в КРЫМУ
127
прочим, организовал покушение на Слащева. Покушение было проведено не совсем удачно, но в этом вины Акима не было. Но самым убедительным доводом для нас было то, что во время провала в „Собачьей балке“, Аким отстреливался. Кроме того, без его помощи, без сомнения, не удалось бы бежать Зиновьеву. Об этом мы с Тоней знали со слов самого Зиновьева. Москалев же и другие комсомольцы об Акиме почти не знали ничего, им было неизвестно его прошлое, и они не были осведомлены об активной роли, которую он играл в организации с момента своего появления. Они знали, что он работает недавно, и в их глазах он был новый, еще не проверенный человек, и вполне естественно, что у них зародилась мысль о провокации.
Мы с Тоней сочли своим долгом от Акима это подозрение отвести. Москалев, когда мы ему рассказали о том, кто такой Аким и об его поведении в „Собачьей балке“, тоже согласился, что подозрение это не основательно.
На следующий день я должен был выехать в Севастополь. Когда я подошел к месту стоянки отходящих туда экипажей, я заметил болтавшегося шпика. Пришлось уйти. Я нанял обыкновенного городского извозчика и благополучно доехал до Севастополя. Николая там еще не было. Он приехал через день. Вместе с ним были делегаты на конференцию от Алуштинской и Ялтинской организаций. От Алуштинской — Нюня, от Ялтинской — Антон Ословский и Лиза. Нечего говорить о том, что привезенные мною вести о симферопольских провалах произвели на них удручающее впечатление. А тут еще приехала из Симферополя выехавшая на день позже меня Эмма Кубанцева сообщила о том, что по дороге на Ялту арестован Зиновьев.
— Вместе с ним арестовали еще кого-то, кажется, Акима. Подробности я узнать не успела.
Эмма была сотрудницей Исаака Спера по паспортному отделу. Она уехала из Симферополя, так как получила от него из тюрьмы записку, в которой он требовал, чтобы она немедленно из Симферополя скрылась. Чем было вызвано это требование с его стороны, Эмма не знала.


128
Р. КУРГАН
Известие об аресте Зиновьева и Акима нас добило окончательно. Намерение перенести конференцию в Алушту пришлось отбросить, так как не было твердой уверенности, что это останется контр-разведке неизвестным. Кроме того, там еще ничего не было подготовлено.
— Феодосийцы же наверное к конференции все подготовили,  — разрешил наши сомнения Николай.
Решили остановиться на Феодосии. Тем более, что у Эммы были точные сведения, что все арестованные, в том числе и Фаня, держат себя прекрасно, и мы полагали, что контр-разведка, ввиду того, что Фаня, несмотря на страшные пытки, которым ее подвергли, не назвала ни одного адреса, не придаст значения ее заявлению о том, что конференция будет в Феодосии.
Условились что Николай вместе с делегатами поедет в Феодосии через Ялту, а я вернулся в Симферополь.
Там я узнал, что Зиновьев арестован не с Акимом, а с Лозинским. Арестовали их, действительно, по дороге в Ялту. Они выехали в тот же день, когда я уехал в Севастополь. Повез их на своих лошадях один комсомолец —  он был извозчик. На седьмой версте их остановил раз’езд стражников. Стражники, проверив у них документы, стали обыскивать экипаж, подняли сидения и обнаружили офицерский костюм. Это им показалось подозрительным, и в результате все трое были арестованы. Извозчика через несколько часов выпустили. Зиновьева же и Лозинского отправили в контр-разведку, где, конечно, без труда установили, кто они такие.
Я об этом узнал от Тони. Мне стало не по себе. Ведь о том, что Зиновьев должен был ехать в Ялту, знали только три человека: я, Тоня и Аким.
— Нет, оба они вне подозрения,  — и я решил, что арест произошел случайно, тем более, что проверка документов на Ялтинской дороге была обычным явлением.
С Акимом мы с Тоней встретились в Тумановской библиотеке. Когда я сообщил ему, что конференция все же будет в Феодосии, он выразил неудовольствие. Сам он на конференцию ехать не


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  129
намеревался, так как был занят подготовкой освобождения заключенных. По его словам, дело подвигалось хорошо, и мы не теряли надежды, что арестованных товарищей из лап палачей удастся вырвать.
18-го апреля днем ко мне вдруг прибежал Шацкин и сообщил, что приехал Николай и ждет меня на квартире у Тони. Тоня жила у меньшевика Афанасьева на Феодосийском шоссе. Я поспешил туда, но Николая уже не застал. Оказалось, что Николай вместе со всеми делегатами проехал из Севастополя в Феодосию. На Ялту они почему-то поехать не смогли и вынуждены были ехать через Симферополь. Здесь Николай задержался только на один час, имел свидание с Акимом, Тоней и приехавшей как раз из Евпатории Катей. Они окончательно решили, что Аким останется в Симферополе и сделает попытку освободить арестованных.
На следующее утро мы вместе с Тоней и делегатом Евпаторийской организации Левой Магазинником, выехали в Феодосию. Катя осталась в Симферополе еще на день, так как должна была получить из Центросоюза пятьсот тысяч рублей.
В Феодосию мы приехали 19-го вечером. Там уже были делегаты со всех городов, кроме Керчи. От уехавшего туда из Феодосии за неделю до этого Сефа получилась записка, что Адольф Шмидт вернулся с Таманьского берега, привез очень ценные материалы и приедет на конференцию 21-го. Это сообщение хоть немного поправило наше убийственное настроение.
Организационная комиссия, выделенная феодосийским комитетом для технической подготовки конференции, выбрала для ее работы место не в самой Феодосии, а в Коктабеле.
Коктабель — это дачный поселок, расположенный в 18-ти верстах от города на дороге, ведущей из Феодосии в Судак. Конференция должна была происходить на даче у члена нашей организации, татарина Умера. Это было очень хорошо придумано, так как в Коктабеле, вдали от контр-разведки, была самая подходящая обстановка для подпольного с’езда.
Часть делегатов отправилась в Коктабель 20-го вечером, часть осталась до 21-го, чтобы прийти туда уже вместе с Катей, которая


130
Р. КУРГАН
должна была приехать из Симферополя, и с Адольфом, которого мы ждали из Керчи.
Среди оставшихся был и я.
Катя приехала 20-го вечером, вскоре после того, как первая партия делегатов отправилась в Коктабель. Она привезла с собой симферопольскую газету за 20-е, в которой сообщалось, что дело арестованных товарищей назначено к слушанию в военно-полевом суде. В газете были также опубликованы обвинения, которые им пред’явлены. Их было так много! Не оставалось сомнений, что, если Акиму налет на контр-разведку не удастся, ни один из арестованных не минет виселицы.
Адольфа мы тщетно ждали до вечера 21-го и решили ехать на конференцию без него, поручив члену организационной комиссии, комсомольцу Абраше Хайкевичу, если Адольф приедет, привести его в Коктабель.
КОНФЕРЕНЦИЯ В КОКТАБЕЛЕ
Работа и постановления конференции. Протест против планов англичан. „Милиферка“. Трусость меньшевиков. Провал конференции. Перестрелка. Жертвы и аресты. Бегство по горам.
Мы вышли из Феодосии поздно вечером. Нас было пять человек: делегат Феодосийского комитета Хмилько, Магазинник, Тоня, Катя и я. Погода была прекрасная. Чудный весенний вечер заставил нас на время забыть о пережитых волнениях и об участи, которая ждала сидящих в симферопольской контр-разведке товарищей.
Мы пробирались горными тропинками, потому что так было ближе и безопаснее, чем по шоссе. Перед глазами расстилалась чарующая картина затейливо изгибающихся горных кряжей. Покрытые густым зеленым кустарником, они при свете луны казались гигантским бархатным ковром.
Меньше чем за три часа мы добрались до Коктабеля. Прибывшие туда раньше нас товарищи на частном совещании уже детально разработали все вопросы, стоявшие на повестке


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ  131
конференции, и нам оставалось работы меньше, чем на день: заслушать краткие доклады и официально оформить принятые решения. Мы залегли спать, чтобы на утро приступить к работе.
Конференция открылась 22-го апреля утром на даче, расположенной вдали от моря у самого склона обступающих Коктабль с трех сторон гор. Присутствовало 14 делегатов: 13 с решающим голосом и 1 с совещательным 1).
После выборов Президиума был заслушан отчетный доклад о деятельности Областного Комитета, сделанный Николаем. Доклад этот вызвал оживленные прения. С резкой критикой линии Областного Комитета выступил Хмилько. Прежде всего, по мнению Хмилько, Областной Комитет слишком много внимания уделял военной работе, и это придавало деятельности как Областкома, так и симферопольской организации несколько авантюристический характер. Между прочим, в увлечении военной и боевой работой Хмилько видел причину провалов как в Севастополе, так и в Симферополе. Кроме того, Хмилько в своем выступлении отметил, что Областной Комитет не в достаточной степени осуществлял руководство местными организациями, так как фактически сосредоточил всю свою работу в двух городах — в Симферополе и Севастополе. В результате — потеря общего масштаба и увлечение отдельными боевыми актами.
Критика Хмилько, однако, не встретила отклика среди представителей других организаций, и деятельность Областного Комитета была признана удовлетворительной.
Из доклада представителя севастопольского комитета Ильи Серова выяснилось, что после мартовского провала организация
1) С решающим  —  товарищи: Николай Бабахан и Тоня Федорова — от Областкома; Катя Григорович и я — от Симферопольской организации; Илья Серов и Маркус Акодис — Севастопольской организации; Лева Магазинних — от Евпаторийской организации; Хмилько и Матус Левковский — от Феодосийской организации; Антон Ословский и Лиза — от Ялтинской организации; Нюня от Алуштинской организации; Оскар Тарханов — от Областного Комитета молодежи. С совещательным голосом был представитель феодосийской уездной организации — Петр Жеребин.


132
Р. КУРГАН
там вновь стала на ноги и проводит большую работу. Особенно хорошо за последнее время наладилось печатание нелегальной литературы. Листовки печатались во вновь оборудованной подпольной типографии и выпускались почти еженедельно. Большую работу развила севастопольская подрывная группа. Меньше, чем за месяц, севастопольцы взорвали два артиллерийских склада и испортили несколько военных судов. Кроме того, уехавший после того, как его освободили из симферопольского участка, в Севастополь Литвин организовал там, настоящую фабрику бомб и адских машин. Литвин был старый анархист, и у него в этой работе был большой опыт. Благодаря ему севастопольская организация снабжала подрывным материалом даже Симферополь. Работа разведки, по мнению Ильи, велась в Севастополе слабо, ввиду испытываемого организацией постоянного недостатка в средствах. Тем не менее, севастопольский комитет аккуратно получал все секретные радио-сводки и получал регулярно сведения о дислокаций войск генерала Врангеля.
В работе евпаторийской организации следует отметить то, что она завоевала профессиональные союзы: в правлениях всех союзов было по нескольку большевиков, а некоторые правления были даже сплошь коммунистические. Кроме тoгo, евпаторийская организация проделала большую работу в уезде. Почти во всех деревнях были ячейки, которые располагали оружием и из которых в любой момент можно было сформировать большой партизанский отряд.
Феодосийская организация после ареста „дяди Вани“ (Назукина) военной работы в городе почти не вела вовсе, а сосредоточила свое внимание на профсоюзах и на Красном Кресте. Феодосийцам удалось организовать связь с Международным Красным Крестом, с которым они сносились как представители профсоюзов. Это было большим достижением, так как через Международный Красный Крест мы впоследствии наладили легальное снабжение пищей политических заключенных во всех тюрьмах Крыма. Незадолго до конференции феодосийская организация наладила работу и в уезде. В некоторых деревнях были организованы


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ  133
ячейки, через которые осуществлялась связь с оперировавшими в уезде зелеными.
Ялтинская организация фактически сформировалась лишь в марте. За это время она выпустила несколько листовок и организовала в Ялтинском районе отряд зеленых.
Работа, проделанная симферопольской организацией до провалов, читателю известна из предыдущих глав. После того, как начались провалы, общая работа там замерла, и все внимание организация сосредоточила на подготовке освобождения арестованных товарищей. С этой целью в Симферополе остался член Областного Комитета Аким и еще несколько активных товарищей, как то: Ибрагим Грановский, Соня Разумова и другие.
Много внимания конференция уделила вопросу о работе среди татар. Татсекция, организованная при Областкоме в январе 20-го года, успела развить большую работу. Работа велась, главным образом, в Симферополе, Севастополе, Бахчисарае и в районе Кучук-Узеня. Кроме того, татсекция много  сделала в смысле агитации среди войск добровольческой армии, которые изобиловали татарами. На татарском языке было выпущено несколько летучек. Внушительные связи татсекция имела в частях как симферопольского, так и севастопольского гарнизона. Но с провалом татсекции, который произошел в конце марта, почти вся проделанная работа пошла прахом, так как большинства связей восстановить не удалось.
По вопросу о дальнейшей работе среди татар, конференция постановила перенести центр тяжести этой работы в татарские деревни. Для этой цели было решено двинуть из городов в села почти всех уцелевших татар-коммунистов. Кроме того, было постановлено усилить контакт с татарской национальной партией „Милиферка“, которая, как выяснилось из переговоров нашего Областного Комитета с ЦК этой партии, определенно ориентировалась на Советскую власть.
Следует отметить еще один интересный вопрос, который обсуждался на коктабельской подпольной конференции.
По тем сведениям, которые у нас имелись, нам представлялось, что английское правительство добивается, чтобы Крым был


134
Р. КУРГАН
превращен в убежище для остатков добровольческой армии и всех бежавших из Советской России контр-революционеров. Судя по заграничной прессе, основным доводом англичан являлось то, что коренное крымское население, якобы, довольно существующим в Крыму порядком и к добровольческой армии относится доброжелательно.
Мы, правда, были уверены, что Советское правительство это предложение Антанты отвергнет, но все же нашли необходимым выпустить обращение, адресованное Советскому правительству, английскому правительству и рабочим всей Европы. В этом обращении было постановлено указать „на методы управления страной, которые практикует добровольческая власть, на бессудные расстрелы, на пытки и истязания, применяемые в контрразведках“  — одним словом, на то, что в Крыму распоряжается кучка пьяных генералов-авантюристов, которые всячески издеваются над населением, и что подавляющее большинство населения ненавидит этих палачей.
Кроме того, в этом обращении должен был содержаться протест против того, что  английское правительство, не будучи уполномочено крымским населением, выступает от его имени.
Обращение было постановлено выпустить за подписями Крым- ревкома, Крымпрофсовета и ЦК партии „Милиферка“.
Еще до конференции Николай по этому вопросу вел переговоры как с ЦК „Милиферка“, так и с председателем Крымпрофсовета меньшевиком Конторовичем. Милиферковцы подписать это обращение согласились. Конторович же указал, что этот вопрос слишком важный и что сам он его разрешить не может. Он обещал поставить его на закрытом заседании Крымпрофсовета и в ближайшие дни дать ответ. (Конечно, меньшевистский президиум Крымпрофсовета на такой „подвиг“ не решился и своей подписи под обращением не поставил).
Обсудив текст обращения, конференция перешла к самому важному вопросу повестки  —  вопросу о методах дальнейшей работы. Здесь разногласий не было совершенно. Единодушно было принято постановление перенести центр тяжести работы в лес и все


ОЧЕРКИ подполья в КРЫМУ
135
усилия обратить на создание внушительной повстанческой армии. Мысль о вооруженных восстаниях в городах была отброшена со всей решительностью. Роль городских организаций на ближайший период была определена как роль вспомогательная.
К обеденному перерыву повестка оказалась почти исчерпанной. Оставалось только выбрать Областной Комитет.
Делегаты с аппетитом пообедали и разбрелись по двору немного отдохнуть.
Мы с Николаем и Тоней лежали на траве и о чем-то болтали. Вдруг Тоня обратила наше внимание на двигавшийся по шоссе к Коктабелю отряд добровольцев человек в 60. Часть из них была в экипажах, часть верхом на лошадях.
— Что за чертовщина? Куда они направляются?
Нам хоть и в голову не приходило, что появление добровольцев связано с конференцией, но мы все-таки отрядили Матуса, как наименее подозрительного на вид, узнать, в чем дело, а сами, захватив с собой всю нелегальщину, выпрыгнули через окно дачи, выходившее в сад, и ушли в горы.
Мы отошли недалеко — всего с версту. Расположились на склоне горы так, что со стороны поселка нас не видно было, и стали обсуждать, как быть дальше. Минут через 15 подошел Матус и сообщил, что это отряд контр-разведки.
— Только беспокоиться все-таки нечего: они по дороге из Феодосии в Судак в Коктабель заглядывают довольно часто. Налакомятся вином и двинутся дальше.
Мы решили на дачу не возвращаться до тех пор, пока контрразведчики из Коктабеля не уберутся.
Прошло больше часу. Кругом было спокойно. Кто-то внес предложение не терять зря времени и кончить работу здесь. Предложение это было целесообразно, так как о составе Областкома делегаты уже сговорились, и нужно было только оформить избрание голосованием. Но среди нас недоставало Хмилько. Он сейчас же после обеда ушел в поселок и не возвратился.
— Увидел контр-разведчиков и укрылся, должно быть, на какой-нибудь даче,  — высказал предположение Матус,  — стоит ли ждать?


136 Р. КУРГАН
Действительно, отсутствие одного делегата на выборах отразиться не могло, и мы решили приступить к делу. Разлеглись полукругом, достали бумагу для протокола, и Антон, председательствовавший на конференции, приступил уже к голосованию, как вдруг лежавший возле меня Оскар схватился за револьвер и приподнялся. Я повернул голову и увидел на вершине соседней горы человека, который в тот же миг с криком: — Сюда, они здесь, — выстрелил.
Мы бросились врассыпную вниз с горы. На ходу отстреливались. Я не успел еще добежать до лощины, как увидел, что Илья, взмахнув руками, упал. Остановиться нельзя было. Пули жужжали со всех сторон. Контр-разведчики окружили нас полукольцом и во всю жарили из винтовок и маузеров.
Мы бежали разбившись на группы. Достигнув лощины, мы с Оскаром укрылись за небольшой выступ горы и несколько раз выстрелили по бежавшим вслед за нами шпикам. Они шарахнулись в сторону и легли на землю... Я оглянулся. Николай, Тоня и Лиза уже миновали лощину и скрылись за скалой... Впереди нас бежали четыре человека: Антон, Катя, Магазинник и Акодис... Мы бросились вслед за ними... Матуса и Нюни не видно было... Не останавливаясь, пробежал шагов полтораста. Пули со свистом пролетали над головой и врезывались в камни гор...
„Перевалить бы через вершину  — и пули не страшны“, не выходила из головы мысль, и мы, задыхаясь, бежали вверх.
Наконец, мы на вершине... На секунду остановились... Взглянули кругом и заметили, что несколько верховых во весь карьер устремились вправо, по направлению к скале, из-за которой в ту же минуту вынырнули и вновь скрылись три бегущие фигуры: Николай, Тоня и Лиза.
Мы с Оскаром открыли по верховым стрельбу. Они остановились... спешились... произвели по нас несколько залпов из винтовок и повернули назад... Мы побежали дальше.
Антон, Лева Магазинник, Акодис и Катя тоже уже спускались вниз с вершины. Они были от нас шагах в 50-ти... Вдруг я заметил, что Катя упала... Бросились к ней.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  137
— Я, кажется, ранена...
— Куда?
— В ногу,  —  простонала Катя, подымаясь.
— Итти сможешь?
— Смогу... — сжав зубы от боли, ответила она.
Мы с Оскаром подхватили Катю под руки и, крикнув Антону и другим, чтобы они обождали нас, стали спускаться вслед за ними. Пули до нас уже не долетали, но с секунды на секунду контрразведчики могли достигнуть вершины горы, с которой мы спускались, и тогда... мы через следующую перевалить бы, конечно, не успели. Нужно было торопиться.
— Ну, ребята, вы с Катей быстро вперед, а мы с Оскаром будем прикрывать отступление; а, если шпики начнут нас настигать, завяжем перестрелку и постараемся их немного задержать,  — обратился я к товарищам, которых мы догнали.
Из них вооружен был только один Акодис. Так как у меня в револьвере осталось всего два патрона, я отдал ему свой браунинг и взял у него парабеллум. Они двинулись вперед. Несмотря на то, что у Кати, раненной разрывной пулей в пах, обильно сочилась кровь, она взбиралась на гору почти без посторонней помощи.
Мы с Оскаром шли шагах в двухстах позади... Перевалили через вторую гору. Перед нами открылась просторная равнина... На пути к находящейся в конце ее группе гор лежала небольшая деревушка... На секунду остановились...
— Как быть? Через деревню опасно... могут задержать...
Но другой дороги к горам не видно было. Раскаты же выстрелов все приближались Побежали к деревне... Достигли ее прежде, чем показались контр-разведчики. На околицу высыпала толпа крестьян.
— В чем дело? Что за стрельба? Откуда бежите?
— Большевики высадили десант... — бросил я на ходу.
— Да ну?!!
Я, пропустив вперед товарищей, чтобы отвлечь подозрение, остановился с крестьянами и стал им рассказывать про десант.


138
Р. КУРГАН
— Мы тут возле Коктабеля целой компанией пикник устраивали... Вдруг недалеко от берега остановился какой-то пароход и стал бухать из орудий. Мы бежать... А там, должно быть, высадились... Вот и стреляют уже из винтовок...
Крестьяне поверили... Послышались возгласы удивления.
— Ну, я побегу,  — и я бросился догонять своих.
Сказку про десант я придумал не спроста... К Коктабелю в этот день, действительно, подходил военный пароход, который произвел несколько орудийных выстрелов... Это английский миноносец салютовал в честь именин своего капитана, который гостил в Коктабеле.
Товарищей я догнал уже возле гор. Только стали мы взбираться, как увидели скачущего к нам из деревни всадника. Мы с Оскаром остановились. Подпустили его совсем близко и хотели уже по нему выстрелить, но верховой, заметив, должно быть, блеснувшие у нас в руках револьверы, сразу повернул назад... Мы двинулись дальше.
Мало-помалу стрельба позади стала утихать и вскоре прекратилась совершенно. Во всяком случае, выстрелы до нас больше не доносились. Но это нисколько не облегчало положения. Мы не знали даже, в каком направлении двигаемся, и каждую минуту могли вновь натолкнуться на контр-разведку.
Наконец, спустилась долгожданная темнота, и мы решились присесть отдохнуть. Кое-как перевязали носовым платком раненую ногу Кати. Мне и сейчас непонятно, каким образом она могла двигаться с такой ужасной раной: ведь мы в ту ночь сделали больше 30-ти верст.
Мы сидели в кустах невдалеке от какой-то проселочной дороги. Куда вела эта дорога — никто из нас не знал.
Я и Антон пошли на разведку. Вскоре набрели на одинокую избушку, стоявшую на перекрестке трех дорог.
Сквозь закрытые ставни пробивался тусклый свет. Решили постучать. Из двери выглянула старуха. Не полюбопытствовав, откуда мы взялись, она растолковала нам, что одна дорога, вправо, ведет в Феодосию, другая, прямо —  в Старый Крым, а третья


ОЧЕРКИ подполья в КРЫМУ
139
влево — в деревню Изюмовку. Ближе всего было в Изюмовку  — 6 верст. Между прочим, оказалось, что от Коктабеля мы отошли больше чем на 20 верст. Это нас, конечно, очень обрадовало.
Вернулись к товарищам, посоветовались и решили отправиться в Изюмовку. Отдохнули еще немного и пошли.
Но в Изюмовку не попали. В темноте сбились с дороги. Часа через два с половиной мы с горы, по которой двигались, увидели вдали тянувшиеся больше чем на версту домики. Собственно, самих домиков мы не видели, но обнаружили их наличие по огням. Догадались, что это Старый Крым.
Остаток ночи провели в кустах. На рассвете я и Антон, как сохранившие более или менее приличный внешний вид, спустились в Старый Крым на разведку. Казалось вполне вероятным, что там уже знают о происшествии в Коктабеле, и, если бы мы спустились все, то нас бы сразу задержали. Но в Старом Крыму все было спокойно. Мы с Антоном даже подходили к государственной страже и никаких признаков тревоги не обнаружили. Оставив Антона дожидаться в чайной для извозчиков, я вернулся к нашим. С большим трудом пробродив по кустам почти час, я их разыскал. Решили, что Акодис и Магазинник, не заходя в Старый Крым, двинутся в Симферополь. Мы же с Оскаром и Катей спустились в Старый Крым. Оскар бросил свои ботинки, навязал на голову носовой платок и, взяв в руки дубинку, пошел пешком в Феодосию. Катя больше пешком итти не могла, и я нанял „маджару“, на которой, вместе с ней и Антоном, тоже поехал в Феодосию.
Гораздо безопаснее, конечно, было бы ехать в Симферополь, ио туда, во-первых, было вдвое дальше, а Катю нужно было возможно скорее показать врачу, а, во-вторых, в Феодосии мы рассчитывали узнать судьбу остальных делегатов.
Не доезжая до города, я слез с „маджары“ и пошел пешком, предварительно условившись с Антоном и Катей, что они заедут к частному знакомому Антона, где я, после того, как выясню, что творится в городе, и найду конспиративную квартиру, где можно будет поместить Катю, с ними встречусь.


140  Р. КУРГАН
К счастью, контр-разведчики, полагая, должно быть, что мы предпочтем скрываться в горах, возле застав никого не поставили, и как я, так и Антон и Катя благополучно проникли в Феодосию.
VII. ПОСЛЕ КОНФЕРЕНЦИИ
Аресты в Феодосии и Симферополе. Выяснение провала конференции. Новые подозрения против Акима. Обыски и аресты в Симферополе. Радостное свидание. Аким — провокатор. Судьба первой группы арестованных. Варварские казни.. Самоубийство Хмилько в тюрьме. Новые казни. События в Керчи.
В Феодосии я отправился на квартиру к Мацовым, у которых я ночевал перед конференцией. Они жили в верхней части города; возле самого „Митридата“. Еще издали я заметил, что возле калитки стоит дочь хозяйки. Я почуял что-то неладное. Действительно, заметив меня, она стала мне делать глазами знаки, чтобы я не заходил. Я прошел мимо и, свернув за угол, остановился. Через несколько минут ко мне подошла Рая Мацова, работавшая в Феодосийском комсомоле, и сообщила, что в Феодосии накануне произошли аресты и что у них тоже был обыск.
Я поручил ей, во что бы то ни стало, найти квартиру для Кати, дал ей адрес дома, куда должны были заехать Антон с Катей, и сам отправился туда же.
Катю я нашел в самом плачевном состоянии. В ране, должно быть, начался воспалительный процесс, так как она испытывала адскую боль. Катя страшно нервничала, тем более, что приходилось сдерживаться и не стонать, так как знакомый Антона, у которого они остановились, был обыватель довольно трусливый, и Антон его, конечно, ни во что не посвятил.
Раю мы ждали долго. Я уже думал опять отправиться на поиски, так как дольше оставаться в этой квартире становилось неудобным. Хозяин уже несколько раз довольно недвусмысленно выражал свое удивление по поводу того, что мы предпочитаем сидеть в душной комнате, чем сходить хотя бы к морю. Феодосия  — городок небольшой. Обыватель этот знал о том, что в городе происходят аресты, и стал, должно быть, догадываться, что


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  141
мы у него укрываемся. К счастью, пришла Рая. Она нашла квартиру, где согласились на день-два приютить Катю. Мы вздохнули с облегчением. Из дому вышли все вместе. Во дворе сговорились, что Антон немедленно уедет к себе в Ялту, я же решил остаться в Феодосии, пока не удастся точно выяснить судьбу всех делегатов и причину провала. Антон попрощался с нами и отправился к стоянке загородных извозчиков.
Взяв Катю под руку, мы с ней медленно пошли за шедшей впереди Раей. До квартиры, которую последняя нашла, было недалеко, и несмотря на то, что Кате было страшно больно, мы решили извозчика не нанимать.
Оставив Катю на попечении хозяйки квартиры, матери работавшего в нашей организации в Симферополе товарища, я отправился искать пристанища для себя. Правда, явочные квартиры были разгромлены еще не все, но я все же решил туда не ходить, так как не было уверенности, что контр-разведка с минуты на минуту туда не нагрянет. Вспомнил, что на одной из мукомольных мельниц служит в качестве заведующего конюшней один из знакомых мне комсомольцев. Направился туда в надежде, что он меня сумеет поместить где-нибудь на мельнице. По дороге встретил Оскара.
Комсомолец приютил нас обоих, правда, вместе с лошадьми в конюшне. Но что было делать?
Просидели в конюшне до вечера, и, прежде чем лечь спать, я решил сходить в город навестить Катю и найти кого-нибудь из партийцев, чтоб выяснить, при каких обстоятельствах произошли аресты.
У Кати застал Келю Мацову, члена феодосийской подпольной организации. Вот что она мне рассказала:
— Вчера, т.-е. на следующий день после того, как вы отправились на конференцию, ко мне пришел Абраша Хайкевич и сказал, что в Феодосию приехал Аким, и что он, Абраша, едет сейчас в Коктабель, передать Николаю записку от Акима. Нe прошло и часу после от’езда Абраши, как ко мне прибежали и сообщили, что арестован Гейман и Беляевы. Я тотчас же ушла из дому — и
8. Р. Курган


142
Р. КУРГАН
во-время, так как вскоре явились с обыском и к нам. Я скрываюсь у Матуса и только теперь в первый раз вышла из дому.
Больше Келя ничего не знала. Но уже по тем скудным сведениям, которые я у нее получил, я легко смог сделать заключение, что провалилась конференция, а не феодосийская организация, так как арестованные Гейман и Беляевы были содержателями явочных квартир, через которые делегаты попадали на конференцию. В этом мнении меня укрепило и то обстоятельство, что никто из феодосийских работников, не принимавших участия в подготовке конференции, не был арестован. Обыск у Мацовых я об’яснял тем, что мы с Николаем там ночевали.
— Но где причина провала? — над разрешением этого вопроса мы с Оскаром, лежа в конюшне, бились всю ночь.
К утру мы построили довольно правдоподобную гипотезу:
„Акиму зачем-то понадобилось повидать Николая. Он приехал в Феодосию. Явки конференции ему были известны, он по ним и отправился. За ним, вероятно, следили, еще начиная с Симферополя — и в результате выследили и установили явочные квартиры и арестовали как Акима, так и содержателей явок. За Абрашей вслед послали шпиков и, таким образом, накрыли конференцию“.
Следующий день ничего нового не дал. Мы только узнали, что контр-разведчики из Коктабеля уже вернулись и привезли с собой двух арестованных — кого, именно, мы не знали, как и не знали того, какая участь постигла остальных делегатов.
Ночью, когда мы с Оскаром уже лежали на сене в конюшне, в ворота вдруг раздался стук. Мы схватились за револьверы, полагая, что это контр-разведка. Но это оказался Муниц.
Об этом Мунице стоит сказать несколько слов. Это был феодосийский купец — владелец одного из самых больших ювелирных магазинов в городе. Потому ли, что он в юности принимал какое-то участие в революционном движении, или по каким-нибудь другим причинам — этот крупный буржуа относился к подпольной организации с большим сочувствием и не только на словах, но и на деле. Он снабжал Феодосийский комитет крупными суммами как из своих личных средств, так и из выручаемых


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
143
с разных вечеров и концертов, которые Муниц устраивал, якобы, в пользу еврейской общины. Материальной поддержкой помощь Муница подпольной организации не исчерпывалась: у него на квартире скрывавшийся коммунист всегда мог найти себе приют; кроме того, если кто-нибудь случайно попадался, Муниц моментально пускал в ход все свои связи и не успокаивался до тех пор, пока не выручал арестованного товарища.
Муниц узнал о нашем местопребывании от Кели и пришел нам сообщить, что в Феодосию прибыли Матус и Нюня. Они благополучно ушли из-под обстрела контр-разведчиков, сутки скрывались в Изюмовке и, наконец, добрались до Феодосии.
— Матус хочет с тобой сегодня повидаться, — обратился ко мне Муниц, — он у меня на квартире... Хочешь, пойдем сейчас со мною?
Я, надеясь, что Матус имеет более подробные сведения о провале, тотчас же отправился с Муницем к нему.
Действительно, я у него узнал многое. Оказалось, что ему удалось при содействии Муница же получить от арестованных товарищей подробное письмо. Из этого письма картина провала более или менее обрисовалась.
Утром 23-го апреля на явочную квартиру к Гейману явился блондин выше среднего роста, в студенческой фуражке, сказал пароль, назвал себя Акимом и, заявив, что ему необходимо срочно повидать Николая, попросил отвести его на конференцию. Гейман, ничего не подозревая, сказал, что конференция происходит не в Феодосии, а в Коктабеле, и что дорогу туда знает из оставшихся в городе товарищей только комсомолец Абраша Хайкевич. Тогда пришедший написал на клочке бумаги записку и, передавая ее Гейману, сказал:
— В таком случае передайте эту записку Абраше — пусть ее немедленно свезет к Николаю, а я зайду попозже за ответом,  — и ушел.
Записка была следующего содержания:
„Дорогие товарищи, в Симферополе арестованы Соня и Ибрагим. Сидят вместе с другими. У меня имеется план Кутеповской
8*


144  Р. КУРГАН
контр-разведки. Есть возможность их освободить. Пусть Николай, Фолин и Хмилько немедленно приедут в Феодосию. Буду ждать, Аким“.
Рейман передал эту записку Абраше, который ее и повез в Коктабель.
Через несколько часов на квартиру к Гейману явилась контр-разведка, произвела обыск и арестовала как его, так и его жену. Почти в то же время были арестованы содержатели второй явки — братья Беляевы. Абрашу арестовали по дороге. Почти возле самого Коктабеля его догнал отряд добровольцев.
— Вы куда едете? —  остановив линейку, спросил Абрашу командир отряда, толстый офицер в форме полковника.
— В Судак.
— Зачем?
Абраша ответил, что его послал дядя-скотопромышленник к одному татарину сказать, чтобы последний доставил в Феодосию партию барашков.
— Врешь, жидовское отродье!! На большевистский с’езд едешь!
Абраша сделал изумленное лицо, но полковник, не дав ему ничего сказать, продолжал кричать:
— Ты уж лучше не отпирайся... Хуже будет... Мы, ведь, все знаем. Ты везешь от Акима записку к Николаю... А ну-ка покажи ее.
Пораженный осведомленностью контр-разведчиков, Абраша, не нашелся что ответить и в смущении молчал.
— Ну, ну, давай записку.
— Нет у меня никакой записки. Вы, верно, меня принимаете за другого...
— Ага, так... — и полковник со всего размаху ударил Абрашу нагайкой по лицу.  —  Обыскать его!..
После долгих поисков шпики обнаружили у Абраши в верхнем карманчике брюк измятую записку.
— Ну, что теперь скажешь? Говори, на какой даче с’езд!
— Не знаю.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  145
— Скажешь!  —  и офицеры стали Абрашу избивать.
Били жестоко. Несколько раз его брали за ноги и ударяли головой о мостовую. Абраша все твердил „не знаю“ Еще немного, и озверелые контр-разведчики добили бы его окончательно. Наконец, по знаку полковника, избиение прекратилось.
— И теперь не скажешь? Смотри, будешь упорствовать — изобьем до смерти, а скажешь — сейчас же освободим, да еще награду получишь.
Абраше было известно, что конференция происходит в нагорной даче, отстоящей от моря довольно далеко — и он решил схитрить.
— В какой даче, точно не знаю; знаю только, что в одной из прибрежных...
— А как бы ты записку передал?
— Очень просто. Крутился бы на берегу моря, пока не встретил бы кого-нибудь из делегатов...
Абраше дали еще несколько тумаков... Затем контр-разведчики, захватив его с собой, двинулись в Коктабель.
Оцепили все прибрежные дачи и стали их обходить. В даче поэта Максимилиана Волошина арестовали Хмилько.
Таким образом, мы точно установили, кто арестован. Кроме того, было известно, что убит Илья. Невыясненной осталась судьба Николая, Тони и Лизы, но все говорило за то, что они тоже убиты. Среди арестованных их не было. Матус еще в Изюмовке слыхал от крестьян, что возле деревни Каракозы, отстоящей от Коктабеля на несколько верст; нашли три трупа.
— Да, если бы им удалось спастись, они были бы уже в Феодосии,  — высказал свое предположение Матус.
Несмотря на то, что у меня в душе тоже уже сложилась уверенность, что Николая, Тони и Лизы нет в живых, но все же я предложил послать кого-нибудь в район Коктабеля посмотреть на найденные трупы. Матус со мной согласился и обещал это сделать.
На следующий день мы получили новое подтверждение смерти этих трех товарищей. К Мацовым нагрянула контр-разведка со.


146
Р. КУРГАН
вторичным обыском. Во время обыска контр-разведчики показали стоптанные женские туфли и сказали:
— Вот туфли вашей дочери Кели. Она убита около Коктабеля вместе со „звездой Ленина“  —  Николаем.
Туфли эти действительно принадлежали Келе, но перед тем, как пойти в Коктабель, их взяла у нее Тоня. После этой истории у нас уже не оставалось никаких сомнений по поводу участи Николая, Тони и Лизы.
Обсудив с Матусом создавшееся положение, мы пришли к заключению, что необходимо в Крыму временно прекратить работу и немедленно связаться с Советской Россией для того, чтобы оттуда направили новых работников и прислали денег, чтобы вывести из Крыма в Советскую Россию наиболее проваленных товарищей. Что вызвало провал конференции, мы так и не уяснили себе. Если выследили Акима, то почему же его нет среди арестованных? В конце концов, мы остановились на том, что его арестовали в Симферополе, нашли у него записанную явку и пароль, и какой-нибудь контр-разведчик, воспользовавшись тем, что Гейман Акима в лицо не знал, выдал себя за него.
Катю в Феодосии устроить не удалось. Ее каждый вечер перевозили с одной квартиры на другую. Рана все ухудшалась, а хирурга не было. Наконец, когда рана стала издавать гнойный запах, и врач заявил, что, если не принять срочных мер, у нее начнется гангрена, я решил, несмотря на то, что это было сопряжено с громадным для нас обоих риском, отвезти ее в Симферополь. Там у нас было много конспиративных квартир, да в Симферополе я полагал без труда найти хирурга, которого можно было бы, без опасения быть преданными, пригласить к Кате.
27-го на рассвете мы благополучно выехали из Феодосии. В дороге Катя страшно нервничала. И не мудрено. Боязнь лишиться ноги, усугубленная ежеминутным ожиданием ареста, действовала на нее угнетающе.
Ночевали в Карасубазаре в квартире одного портного, у которого я провел ночь, когда ехал из Симферополя в Феодосию.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  147
По дороге мы с Катей все время ломали себе головы над причинами провала, и, в конце концов, договорились до того, что стали допускать возможность провокации со стороны Акима. Уж больно много было оснований допускать эту мысль. Но вместе с тем этому было слишком тяжело верить — старый член партии, член Областного Комитета и т. д.
У всех знакомых были обыски, а Серж Т. был арестован.
Нам стало ясно, что в Симферополе вновь произошел грандиозный провал.
— Если уж до Сержа добрались, то уже, вероятно, на свободе не остался никто,  —  подумал я, и уверенность в том, что нас предал Аким, окрепла окончательно, так как из оставшихся в Симферополе товарищей о связи Сержа с подпольной организацией никто, кроме Акима, не знал.
Мне стало жутко. Что делать? Катя еле ступает, при каждом шаге стонет от боли, а деваться некуда...
Вспомнили, что на Нижне-Госпитальной улице живет муж Лизы, убитой на конференции. Он в подпольной работе участия не принимал, и можно было полагать, что его квартира, ввиду того, что Лиза в последнее время работала не в Симферополе, а в Ялте, осталась контр-разведке неизвестной. Решили отправиться к нему, сообщить о смерти Лизы и пробыть у него до рассвета следующего дня, а затем поехать в Евпаторию.
В этой квартире нас ждал сюрприз, на этот раз уже приятный. Мы вошли в комнату и остолбенели... За столом сидела Лиза.
— Как? ты жива?!. — смог я только проговорить.
— Как видишь,  — улыбнулась Лиза в ответ.
— А Николай и Тоня?
— Тоже. Мы спаслись втроем... Думали, что вас всех взяли...
Мы коротко рассказали друг другу о своих злоключениях.
Николай, Тоня и Лиза бежали по горам всю ночь и под утро оказались верстах в 10 за Старым Крымом. Пошли на Карасубазар. По дороге встретили ехавшего на „маджаре“ татарина. Он их довез до Карасубазара. Истерзанный вид женщин Николай


148 Р. КУРГАН
об’яснил татарину тем, что на них напали зеленые. У этого же татарина провели ночь. На утро привели в порядок свои платья, купили Тоне туфли и благополучно добрались до Симферополя.
Оставив Катю у Лизы, я отправился повидаться с Николаем и Тоней. Они скрывались у портного Бенисона. Этот Бенисон был в то время меньшевиком и, надо сказать, был настроен панически. Когда я вошел в квартиру и спросил Николая, Бенисон, побледнев, как полотно, запинаясь, ответил, что никакого Николая не знает. Я его стал уверять, что пришел „с самыми лучшими намерениями“, но это не помогло. Он продолжал твердить все то же. В соседней комнате, дверь в которую, была закрыта, послышался шорох. Я, решив, что Николай и Тоня должны быть в этой комнате, не спрашивая Бенисона, толкнул дверь и... очутился в об‘ятиях вооруженного двумя револьверами Николая. Он думал, что уже явилась контр-разведка и приготовился к отпору.
Че чаявшие уже меня встретить в живых, Николай и Тоня долго своими радостными об’ятиями не давали мне выговорить ни слова.
Они были уверены, что, кроме них, из делегатов не спасся никто, так как в Симферополе циркулировали слухи, что из Феодосии привезли 18 человек арестованных. Можно себе представить самочувствие Николая и Тони, когда они, кроме этого, еще узнали об аресте всех активных работников симферопольской организации. У них положительно руки опустились. И вдруг, как снег на голову, сваливаюсь им я да еще с сообщением, что почти все делегаты спаслись. Было чему обрадоваться!
Между прочим, Николай и Тоня, как только прибыли в Симферополь, стали разыскивать Акима.
Я поделился своими подозрениями относительно Акима.
— Ерунду говоришь... Контр-разведчики просто воспользовались его именем.
Но не прошло и часу, как им пришлось убедиться в моей правоте — мы получили через Бенисона сообщение, что на одной из явочных квартир (Литовская, 3) произошел обыск. Вместе с


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
149
контр-разведчиками, производившими обыск, был и Аким, который там же уличил отпиравшегося содержателя явки.
На Николая и Тоню это известие произвело более угнетающее впечатление, чем все прежние аресты. Да и я, несмотря на то, что был к этому вполне подготовлен, долго не мог опомниться. До этого у меня все-таки теплилась надежда, что наши заключения относительно провокации со стороны Акима окажутся ошибочными.
Минут 15 мы сидели молча, каждый занятый своими тяжелыми размышлениями. Я опомнился первый.
— Прежде всего необходимо устроить как-нибудь Катю. Она уж там, вероятно, волнуется, почему меня так долго нет... А затем нужно что-нибудь предпринять.
— Да, ты прав, — как бы пробуждаясь от сна, ответил Николай,  — кстати, тут весь Областком налицо.
Действительно, из намеченных на Коктабельской конференции пяти членов Областкома мы были трое, а об остальных двух не приходилось уже и говорить: Илья  —  убит, а Аким  —  того хуже — провокатор.
Мы стали совещаться, что предпринять. Задач перед нами стояло много. Я с острой болью ощущал, что мы их разрешить не сможем. Прежде всего в контр-разведке сидело несколько десятков товарищей, обреченных на виселицу. Нужно было что-нибудь предпринять, чтобы их выручить. Но что? Что могли мы три человека сделать? Мы даже точно не знали, кто из организации уцелел. Ведь, Акиму были известны все связи, и если он кого-нибудь еще не предал, то с часу на час может предать. Мы тотчас же отправили Бенисона, чтобы он через профессиональные союзы сообщил на все заводы, на которых у нас были ячейки, о провокации Акима. Он это сделал. Но это была его последняя услуга. Он заявил нам, что мы у него на квартире больше оставаться не можем. Это нас сразу поставило в почти безвыходное положение. Подумав, мы приняли следующее решение. Тоня вспомнила, что у нее есть хороший знакомый врач, который не откажется на несколько дней приютить ее с Катей.


150  Р. КУРГАН
Мы же с Николаем решили в эту ночь уйти в лес связаться с зелеными.
Как раз на следующий день после моего приезда в Симферополь состоялся военно-полевой суд над первой группой арестованных.
13 человек, в том числе Моисей (Борис Горелик), Зиновьев (Волович), Александр Ольнер, Лозинский, Гриша Старосельский и Фаня Шполянская, были приговорены к смертной казни через повешение.
Ввиду того, что среди приговоренных было несколько человек, не достигших совершеннолетия (Лозинский, Фаня и Гриша), симферопольская городская дума обратилась к генералу Врангелю с просьбой отменить для несовершеннолетних смертную казнь. Одновременно она возбудила ходатайство перед генералом Кутеповым задержать на один день приведение в исполнение приговора. Но палачи торопились.
В ту же ночь, с 1-го на 2-ое мая, все приговоренные, в том числе и несовершеннолетние, были повешены.
На утро жители Симферополя увидели потрясающую картину. На фонарных столбах подвешенные на тонкой проволоке, висело 13 изуродованных трупов. У каждого на груди висела надпись:
„Погиб за коммунию“.
Трупы висели два дня. Лишь на третий день генерал Кутепов соблаговолил, наконец, разрешить предать тела казненных погребению.
Арестованные по делу татарской секции Рифатов, Урманер, Абас-Эфенди и другие были на несколько дней позже расстреляны.
Всех казненных подвергали нечеловеческим пыткам. Но больше всех досталось Зиновьеву и Моисею. Их положительно изрубили в куски, стараясь вырвать адреса находящихся еще на воле товарищей. Но как другие заключенные, так и Зиновьев и Моисей не назвали палачам никого. Последний даже очень долго отрицал и свою собственную принадлежность к подпольной организации. Только, когда у него на глазах стали пытать


ОЧЕРКИ подполья в КРЫМУ
151
арестованного вместе с ним, ни в чем не повинного портного Ривкина  — Моисей, чтобы избавить Ривкина от пыток, признал свое участие в подпольной работе. Ривкина выпустили, но Моисея стали пытать больше прежнего. Но тщетно. Он не выдал никого.
Так же стойко перенесли пытки и встретили смерть комсомольцы: Лозинский, Гриша Старосельский и другие.
Из тюрьмы обреченные на казнь вышли с пением Интернационала.
После расправы над первой группой, в контр-разведке остались в ожидании суда товарищи, арестованные в Симферополе после нашего от’езда на Коктабельскую конференцию, и товарищи, привезенные из Феодосии.
Через выпущенную жену Геймана я получил от сидевших товарищей подробное письмо. Из этого письма я, во-первых, точно узнал, кто арестован, а, во-вторых, мне стало ясно, при каких обстоятельствах произошли аресты.
Когда мы уехали на Коктабельскую конференцию, в Симферополе, кроме Акима, остались для подготовки освобождения арестованных товарищей члены симферопольского городского комитета — Ибрагим Грановский и Соня Разумова. Дня через два после нашего от’езда Ибрагим получил из контр-разведки от Моисея записку, в которой последний сообщал, что Зиновьева выдал Аким. Ибрагим решил, что необходимо прежде всего предупредить о предательстве нас, и собрался ехать в Феодосию. Он уже садился в автомобиль, как к нему подошел Аким в сопровождении двух офицеров. Ибрагима арестовали. Тут же, на его глазах, Аким уселся на автомобиль и уехал в Феодосию. Что произошло в Феодосии и Коктабеле, читатель уже знает.
Когда Ибрагима привели в контр-разведку, он застал уже там арестованных в тот же день еще нескольких товарищей. Там сидели Сергей Тимофеев, Иванов и Ливоненко. Последние двое — тюремные надзиратели. Через них мы осуществляли связь с сидевшим в тюрьме Спером. Надзирателей и Тимофеева тоже предал Аким, так как, кроме него, никто из оставшихся в Симферополе товарищей их не знал.


152
Р. КУРГАН
Вскоре привезли и арестованных в Феодосии Хмилько, Абрашу Хайкевича, Гейманов и Беляевых.
Перевели из тюрьмы в контр-разведку и Спера, так как Аким оговорил и его.
Таким образом, в одном из номеров бывшей гостиницы „Ялта“, где помещалась кутеповская контр-разведка, оказалось 11 заключенных.
Я решил не уходить в лес, пока не испытаю всех средств к их освобождению. Но все мои попытки организовать нападение на контр-разведку кончились ничем.
Каждый вечер я перелезал через ограду сада, в котором мы с Тоней нашли себе приют, и отправлялся в город. Мало-помалу я разыскал почти всех уцелевших товарищей. Всех, кого знал Аким в лицо, пришлось отправить в лес. Вместо них из лесу в город прибыло несколько человек, которым было поручено поддерживать связь с зелеными и переправлять к ним оружие и распропагандированных солдат добровольческой армии. Кроме того, в городе уцелела боевая дружина завода „Анатр“. Случилось это потому, что из анатровцев Аким знал лишь Федора Кольцова. Последний же, после провала в „Собачьей балке“, тотчас же скрылся из Симферополя. Я с анатровцами связался вновь. Они выразили желание целой группой уйти в лес, но узнав, что я сижу в городе, главным образом, для того, чтобы попытаться освободить арестованных, они согласились остаться пока в Симферополе с тем, чтобы, если понадобится, участвовать в освобождении.
Нам удалось установить регулярную переписку с заключенными. Мы почти ежедневно получали жуткие письма, при чтении которых невольно навертывались на глаза слезы. Кошмарные подробности пыток и издевательств, которыми сопровождались допросы, вызывали содрогание. Два раза заключенные покушались на самоубийство.
Яд произвел свое действие только на одного Хмилько. Он умер.
Соня выводила палачей из себя своей твердостью. Не проходило и дня, чтобы ее не брали на допрос, который неизменно


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ 153
кончался изнасилованием и побоями. С допросов Соню полумертвую приносили назад в камеру.
Угнетенное состояние арестованных усугублялось тем, что на допросах часто присутствовал одетый уже в офицерскую форму Аким.
Меня эти вести из контр-разведки положительно сводили с ума. Каждый день мне приходили в голову планы один другого фантастичней. Слишком тяжело было примириться со своим бессилием, с невозможностью что-нибудь сделать для ожидающих виселицы товарищей. Но сделать все же ничего нельзя было. Контр-разведка охранялась бдительно, и нападение организовать было невозможно.
Из всех арестованных удалось спасти только Абрашу Хайкевича и то совершенно легальным способом. Ему было в то время 18 лет, но по какой-то счастливой случайности по метрикам ему значилось 15. Мы этим обстоятельством воспользовались. Приехавшая из Феодосии его мать возбудила ходатайство перед Врангелем. Кроме того, мы путем давления на меньшевиков добились того, что в это вмешались почти все общественные организации — и  в результате появился приказ Врангеля, согласно которому лица, не достигшие... 16-тилетнего возраста, преданию военно-полевому суду не подлежат.
Дело Абраши было выделено. Его судил окружной суд и приговорил к 6-тимесячному заключению в тюрьме.
Всех остальных повесили. Опять на фонарных столбах и опять на тонкой проволоке.
Между прочим, в числе других обвинений казненным инкриминировалось покушение на генерала Слащева. Ни один из них к этому покушению прямого отношения не имел. Аким об этом прекрасно знал, так как сам же организовывал покушение, но все же зачем-то оговорил заведомо непричастных людей.
После того, как казнь над товарищами состоялась, мне в Симферополе сидеть больше было не за чем. Тоня и Катя еще на несколько дней раньше, переодевшись крестьянками, тоже уехали в лес.


154  Р. КУРГАН
У Кати нога не совсем еще зажила, но она в городе оставаться больше не могла, так как контр-разведка пронюхала, что она ранена и находится в городе. Проболталась Эндриксон.
Контр-разведчики перерыли весь город. Мы об этом узнали благодаря тому, что в один прекрасный день арестовали всех хирургов и у каждого, перед тем как освободить, брали подписку в том, что, если его пригласят к какой-нибудь раненой женщине, он об этом сообщит в контр-разведку. Хирург, который лечил Катю, испугался до полусмерти. Он, конечно, скрыл от контр-разведчиков, что у него такая пациентка есть, но несмотря на то, что раньше сам говорил, что ей необходимо несколько недель лежать без движения, потребовал, чтобы Катя немедленно куда-нибудь уехала, причем категорически заявил, что больше ее лечить не станет. Мы бы на его требование, конечно, не обратили внимания, но Кате стало казаться, что за квартирой, где она лежит, началась слежка.
Однажды вечером, когда я, по обыкновению, пришел ее навестить, я с ужасом увидел, что квартира пуста — ни Кати, ни квартирохозяйки не было. Я до того растерялся, что даже не подумал о том, что, если она арестована, то за квартирой следят, и мне нужно скорей убираться.
Минут через 10 во двор, запыхавшись, вбежала хозяйка.
— Где Катя? — чуть ли не с кулаками набросился я на нее.
— Не знаю... я ее сама ищу... Я уходила в город не больше, чем на час, вернулась, — а Кати нет...
Квартира эта была почти за городом. В надежде, что Катя, чего-то испугавшись, вышла из дому и где-нибудь сидит, я бросился ее искать. Действительно, это так и было. Катю я вскоре нашел. Оказалось, что, увидев через окно, что во двор несколько раз заходил и выходил какой-то подозрительный молодой человек, она улучшила момент и убежала. Я, побранив ее за мнительность, потребовал, чтобы она вернулась, но она наотрез отказалась — пришлось забрать ее к нам, в сад. Оттуда она вместе с Тоней уехала в лес.
Через несколько дней, оставив в городе двух товарищей со специальным заданием „снять“ (убить) Акима, ушел в лес и я.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
155
Незадолго до от’езда из Симферополя я получил известие о событиях в Керчи. Читатель помнит, что на конференцию должен был приехать вернувшийся из Советской России Адольф Шмидт. Он не приехал. За шумом событий мы на это не обратили внимания. Но оказалось, что он не приехал не спроста. В Керчи тоже произошел провал, и Адольфа арестовали.
Керченский провал тоже был делом рук Акима.
На следующий день после возвращения Адольфа из Советской России в Керчь приехал какой-то парень с запиской от Акима и с мандатом, подписанным им же. Конечно, никаких подозрений он у керчан не возбудил.
Через пару дней после своего приезда этот посланец Акима уже знал, где происходят заседания комитета. И вот перед тем, как Адольф должен был уже ехать на конференцию, на квартиру к Андрееву, как раз перед началом заседания комитета, нагрянула контр-разведка. В квартире в то время были Адольф Шмидт, Сеф, Андреев и Горленко. Они встретили контр-разведчиков стрельбой. Шпики, не ждав отпора, бросились бежать. Вслед за ними выскочили и все четыре товарища, при чем уже на ходу Адольф одного контр-разведчика пристрелил.
Сеф и Горленко скрылись в селе Опасном, а Адольф и Андреев бежали на хутор к шурину последнего. Ночью этот хутор был оцеплен целым отрядом добровольцев. Адольф и Андреев отстреливались больше часу. Их взяли только после того, как у них не осталось ни одного патрона, причем оба они были тяжело ранены.
Через несколько дней еще неоправившихся Шмидта, Андреева и еще нескольких товарищей, арестованных в Керчи, расстреляли.
В Симферополь эти сведения привез благополучно выбравшийся из Керчи Митя Горленко.
Таким образом, в какие-нибудь две недели все крымские городские организации,  благодаря предательству Акима Ахтырского, были разгромлены. В городах осталось только по нескольку человек.
Постановление Коктабельской конференции о перенесении центра тяжести работы в лес осуществилось само собой.


156  Р. КУРГАН
VIII. 	ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА В ЗЕЛЕНОЙ АРМИИ
Образование и численность отрядов зеленых. „Запрещение на топливо“. Бои с белыми. Неудачи добровольцев. Разложение зеленых. „Батько“ Володин. Ревтрибунал зеленой армии.
Начало движения зеленых в Крыму, как мы уже указывали, относится к февралю 20-го года. Первый отряд был сформирован из освобожденных нами из харьковской политической тюрьмы товарищей. Отряд этот вскоре пополнился дезертирами из добровольческой армии и стал оперировать в районе Альмы.
Вскоре появились зеленые и в других районах. Первые шаги к их организации и к приданию движению зеленых определенной политической окраски были предприняты Областным Комитетом еще до Коктабельской конференции. Но все же в начале мая, когда мы с Николаем окончательно перешли из города в лес, зеленой армии еще фактически не существовало. Это были разрозненные отряды, не проявлявшие еще никакой активности. Некоторые из них преимущественно занимались грабежами, другие просто представляли собой укрывавшихся от воинской повинности крестьян.
Мы поставили себе задачу в возможно более короткий срок все отряды между собой связать и создать для них единое командование.
Прежде всего мы назвали Альбинский отряд, который еще и раньше находился в подчинении Ревкома, Первым Полком Крымской Повстанческой Армии. Мы разослали несколько солдат этого полка во все районы связаться с оперирующими отрядами зеленых. Была установлена связь с отрядом Макарова, зелеными Ялтинского района, Феодосийского и Карасубазарского. Все отряды выразили готовность подчиниться главному штабу, выделенному Ревкомом. Командующим Крымской Повстанческой Армии был назначен Николай Бабахан.
К концу мая мы уже начали активные действия. Первое нападение было произведено на Бишуйское лесничество. Там мы расстреляли несколько офицеров и, в качестве военных „трофеев“.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ 157
кроме оружия, забрали еще пишущую машинку. После этой операции Крымревком выпустил приказ, в котором указывалось, что, несмотря на тяжелые потери, понесенные подпольной организацией, последняя своей борьбы не прекращает.
В этом приказе говорилось также о том, что, в ответ на белый террор со стороны добровольческой власти, Крымревком об‘являет красный террор. Всем ревкомам и партизанским отрядам предписывалось расстреливать офицеров добровольческой армии где бы их ни застигали.
На провозглашение красного террора нас толкнули два момента. Во-первых, мы были страшно ожесточены кровавой расправой над нашими товарищами, а, во-вторых, мы рассчитывали, что это окажет деморализующее влияние на добровольцев.
Одновременно было выпущено воззвание к крестьянам, в котором последние призывались не давать добровольцам ни хлеба, ни скота, ни солдат. Кроме того, Ревком об’явил, что сейчас же по вступлении советских войск в Крым будут аннулированы добровольческие деньги.
Крымские крестьяне, как русские, так и татары, и без того относились к добровольческой армии чрезвычайно враждебно и всячески уклонялись как от мобилизации, так и от снабжения армии продуктами и скотом, — все, что у них добровольцы брали, они брали силой. После этого воззвания наши отряды стали пополняться, еще быстрее. Этому, конечно, главным образом, способствовала об’явленная генералом Врангелем мобилизация Крестьяне, вместо того, чтобы Итти на перекопский фронт воевать против красных, уходили к зеленым.
В это время общая картина зеленой армии была такова:
Один отряд, численностью в 60 человек, оперировал в районе Чатыр-Дага (Палат-горы). В районе Альмы-Марты был отряд — человек 80. Под Старым Крымом действовал отряд в 100 человек. У Байдарских Ворот был расположен отряд Макарова, насчитывавший тоже до 100 штыков. В Карасубазарском районе, возле деревни Сартаны, у нас был небольшой, — всего в 40 человек,  — но хорошо вооруженный кавалерийский отряд. Небольшие


158
Р. КУРГАН
отряды были еще в Салынском лесу под Судаком и в районе Ай-Петри. Кроме того, зеленые были и в Евпаторийском уезде — в Саках.
Вскоре мы получили еще подкрепление от казаков. Когда в Крым хлынули отступившие с Северного Кавказа добровольцы, донской корпус, высадившийся в Евпатории, обнаружил признаки брожения. Конфликт между командованием донского корпуса и генералом Врангелем, кончившийся судом над командующим донцами генералом Сидориным, еще более обострил создавшееся положение. Из казацких полков началось массовое дезертирство. При содействии евпаторийского подпольного комитета ушел в лес целый отряд казаков в несколько сот человек под командой полковника Пономарева. Правда, сам Пономарев вскоре „раскаялся“ и на призыв Врангеля явился к нему с повинной. Но ушедшие казаки под командой сотника Галька остались в лесу и отдали себя в распоряжение штаба зеленых. Из них мы сформировали кавалерийский отряд, который стал оперировать в районе Карасубазара.
Действия зеленых сильно нервировали добровольческое командование. Кроме частых нападений на полотно железной дороги, которые делали невозможным правильное сообщение между Севастополем и фронтом, штаб повстанческой армии, чтобы вовсе приостановить железнодорожное движение, „наложил запрещение на топливо“. Дело в том, что Крым, отрезанный от всей России, питался исключительно Бишуйским углем и дровами из крымских лесов. Несколько нападений на Бишуйское лесничество, сопровождавшиеся взрывом каменно-угольных копей, свели добычу угля почти к нулю. Кроме того, мы не выпускали из лесу ни одной подводы дров. Добровольцам приходилось посылать за дровами многочисленные вооруженные отряды, но и это им редко помогало, так как мы, заранее осведомленные о продвижении белых, устраивали на каждом шагу засады и обстреливали их.
В городах вскоре наступил отчаянный топливный кризис. Дошло до того, что в лес стали являться представители общественных организаций просить у нас разрешения на вывоз дров.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  159
Мы разрешали только представителям профессиональных союзов. Так, была допущена заготовка дров для некоторых симферопольских и евпаторийских союзов. Дважды в штаб зеленых поступало официальное ходатайство от симферопольской городской думы, но думе дров мы не дали.
Активность зеленых вынудила добровольческое командование решиться на чрезвычайные меры. По приказу генерала Врангеля был организован специальный штаб для борьбы с зелеными. Руководство борьбой было поручено генералу Носовичу, имевшему в области карательных экспедиций богатое прошлое. С фронта были сняты отборные части, при помощи которых лес был со всех сторон блокирован. Эта блокада сильно затруднила связь между нашими отдельными отрядами. Кроме того, от нее страдало население прилегающих к лесу деревень, так как расположившиеся в этих деревнях добровольцы обирали жителей, терроризировали их и всячески над ними издевались.
Мы решили добровольцев из окрестных деревень „выкурить“. Было предпринято несколько вылазок из лесу. Вылазки дали блестящие результаты. Мы захватили большое количество оружия, обмундирования, разогнали несколько офицерских отрядов и завладели сотней кавалерийских лошадей. Следует остановиться на предпринятом нами нападении на деревню Тавель.
Это было в середине июня. Мы получили сведения, что в Тавель прибыл небольшой отряд исключительно из старших офицеров. Этот отряд имел какие-то специальные задания. В ту же ночь мы сделали вылазку из лесу и еще до рассвета вступили в Тавель. Несмотря на то, что мы приняли все меры к тому, чтобы застигнуть офицеров врасплох,  — это нам не удалось. Они успели укрепиться в экономии и встретили нас огнем. Бой длился больше двух часов. Отряд был почти весь уничтожен. С нашей же стороны не было ни одной жертвы. Характерно отметить, что в пяти верстах от Тавеля был расквартирован отряд добровольцев в несколько сот человек. Стрельбу они слышали, но выступить на помощь своим не решились. Мы благополучно вернулись в лес.


Р. КУРГАН  160
Нападение на Тавель было последней каплей, — чаша терпения врангелевского командования переполнилась. Генерал Носович получил приказ во что бы то ни стало положить конец „деятельности негодяев, разрушающих тыл“.
Через несколько дней, получив подкрепление с фронта, генерал Носович предпринял общее наступление на лес. О том, что начинается наступление, мы были предупреждены заранее крестьянами и выставили дозоры во всех удобных для наблюдения пунктах. Вскоре наша застава донесла, что из деревни Мангуш двигается колонна добровольцев в 600 штыков. Со стороны деревни. Тавель в лес вступил еще более многочисленный отряд белых.
Эти отряды соединились возле лесничества Гапки и оттуда, разбившись на четыре группы, стали продвигаться вглубь леса. Повстанческий отряд, расположенный в том районе, насчитывал всего 60 человек. Это был так называемый 1-й полк Ревкома. Вступить в открытый бой с добровольцами нечего было и думать. Мы тоже разбились на четыре группы. Каждой группе было приказано выйти в тыл соответствующему отряду добровольцев и, не обнаруживая своего присутствия, следовать за ним. Карательные отряды, побродив по лесу до вечера и не вступив ни разу в соприкосновение с нами, пришли к заключению, что зеленых в этом районе нет. Они вновь сошлись возле Гапки и оттуда двинулись всей массой из лесу на Тавель. Этого мы только и ждали. Мы в обход опередили их и залегли вдоль дороги в кусты. Когда показались добровольцы, мы открыли перекрестный огонь. Нападение было столь внезапно, что карательная экспедиция даже не подумала вступить в бой. Началось паническое бегство. Оставив несколько десятков офицеров убитыми и ранеными и три пулемета, добровольцы скрылись.
Попытки „единым махом“ ликвидировать зеленых однако не прекратились. За первым наступлением на лес вскоре последовало и второе. Второе наступление, для которого была снята с фронта „знаменитая“ Марковская дивизия, произошло в конце июня и кончилось для добровольцев еще хуже, чем первое. Мы


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ
161
повторили тот же маневр. В лес пропустили врангелевцев беспрепятственно, а вышли они уже оттуда под пулями.
Вторая неудача надолго отбила у генерала Носовича охоту углубляться в лес. В своем докладе генералу Врангелю он указывал, что таким путем бороться с зелеными нельзя:
— Там каждый куст стреляет. Наступать — значит зря изводить людей. Зеленых надо взять измором.
И начался измор. Лес был обложен со всех сторон. Во всех окрестных деревнях и на всех дорогах вновь появились карательные отряды, на этот раз уже многочисленные. Мы, однако, вылазок не прекратили и беспрерывными нападениями и обстрелом деревень, в которых расположились добровольцы, старались их спровоцировать на новое наступление. Но это долго не удавалось.
Однажды нам сообщили, что из Ялты в Симферополь везут арестованных. Мы хоть и не знали, что это за арестованные — политические или уголовные, но все же решили их отбить.
Небольшой отряд, человек в 30, устроил на Ялтинском шоссе засаду. Ждать пришлось недолго. Вскоре показался грузовик. На нем было 6 арестованных и караул из двух офицеров и 10-ти солдат. Офицеров расстреляли, солдат обезоружили и предложили отправиться на все четыре стороны. Среди арестованных оказалось трое уголовных и трое дезертиров. Уголовных отпустили. Дезертиры же выразили желание присоединиться к зеленым. Во время этой операции на шоссе показалось несколько подвод, нагруженных папиросами. Повстанцы, постоянно ощущавшие недостаток в табаке, решили такого случая не пропустить. Сопровождавших с подвод сбросили, а папиросы вместе с лошадьми доставили в лес.
Вот эти-то папиросы и вызвали со стороны добровольцев новое наступление. Оказалось, что они принадлежали шурину генерала Носовича. Последний решил отомстить.
В лес опять двинулись карательные отряды. Мы устроили им надлежащую встречу. В кустах вдоль всех дорог залегли небольшие группы повстанцев и на добровольцев посыпался град пуль. Как затравленные, метались они по лесу. В результате, в Симферополь было привезено несколько подвод с ранеными и убитыми.
9.  Р. Курган


162
Р. КУРГАН
С нашей стороны был ранен в руку лишь один повстанец — Николай Звездочкин.
После этого боя мы выпустили листовку, которую озаглавили:
„Во что обошлись добровольческому командованию папиросы спекулянта — шурина генерала Носовича“.
В этой листовке, обращенной к солдатам добровольческой армии, мы указывали на разнузданность и спекуляцию, царившую среди высших чинов врангелевской армии, и призывали солдат обратить штыки против генералов. Газеты эту листовку, несмотря на то, что она была широко распространена, даже послана в редакцию,  — замолчали, как обошли молчанием и самый эпизод.
Необходимо отметить, что зеленая армия пользовалась всемерной поддержкой со стороны крестьян, как русских, так и татар. Несмотря на блокаду леса, крестьяне постоянно держали нас в курсе передвижений добровольческих отрядов. Кроме того, они нас снабжали продовольствием, главным образом, мукой и табаком. Что касается мяса, то у нас его было вдоволь: мы угоняли из помещичьих экономий целые стада баранов.
Без поддержки со стороны населения мы бы, конечно, не могли просуществовать и недели. Добровольцы это хорошо понимали и старались терроризировать крестьян. Они дошли до того, что предавали огню целые деревни, но это давало результаты, противоположные тем, которых добровольцы добивались, — население „отмеченных“ особым вниманием врангелевцев деревень покидало свои насиженные места и уходило в лес.
Но, несмотря на то, что отряды зеленых почти без всяких жертв с своей стороны причиняли добровольцам значительное беспокойство, несмотря на сочувствие к зеленым со стороны населения, в среду зеленых все же мало-помалу стало проникать разложение. Этому способствовал целый ряд причин.
Преобладающим элементом повстанческой армии были дезертиры из добровольческих полков. Дезертировали они, главным образом, в марте, апреле и в начале мая, т.-е. в то время, когда фронт был на Перекопе и когда со дня на день ждали, что в Крым вступят красные. Но с тех пор прошло почти три месяца,


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ D КРЫМУ 163
а Крым еще советским не стал. Больше того, белые сумели кое-как привести в порядок свою армию и начали наступление на северную Таврию. Наступление подвигалось довольно успешно, и ликвидация белых уже не казалась вопросом дней. Само собой понятно, что перспектива оставаться продолжительное время в лесу действовала yа зеленых угнетающе, так как жизнь там была далеко не сладкой.
Постоянное пребывание в напряженном состоянии делало свое дело. Повстанцы начали уставать. Если еще принять во внимание то, что они спали на сырой земле, неаккуратно и ненормально питались и испытывали страшные страдания от москитов, то станет ясно, почему среди них стала обнаруживаться тяга из лесу.
В это время Врангель начал свои заигрыванья с Махно. В газетах появились сообщения о том, что махновцы действуют заодно с „русской“ армией. В Симферополе об’явился даже какой- то „батько“ Володин, якобы присланный самим Махно. Он приступил к формированию партизанского отряда. Одновременно Врангель обещал всем зеленым, которые явятся с повинной, полную амнистию. Володин обратился даже к зеленоармейцам со специальным воззванием, в котором он призывал, обещая за это всяческие блага, вступить в его Отряд.
Мы, в свою очередь, выпустили контр-воззвание и, кроме того, стянули из городов в лес почти всех коммунистов, которых разбросали по отдельным отрядам. С большим трудом нам удавалось сдерживать зеленоармейцев от необдуманных действий. Нам, правда, сильно помогало скептическое отношение повстанцев к обещаниям добровольческого командования, но все же агитация проникших в наши отряды провокаторов внесла в их ряды немалое разложение. Стали раздаваться возгласы:
„Не зимовать же в лесу“, „передохнем мы тут“ и т. д.
И если нам удалось не допустить полной капитуляции зеленых, то уж в прежней „чистоте нравов“ их держать оказалось невозможным. Все чаще и чаще отдельные группы стали „промышлять“ на шоссе, т.-е. грабить проезжих.
9*


164  Р. КУРГАН
Скоро срок, об’явленный для амнистии, истек, и добровольцы опять предприняли наступление на лес. Но наступление это опять не увенчалось для них успехом. Наши отряды, не вступив с добровольцами в открытое столкновение, обстреляли их, и им из лесу опять пришлось ретироваться, не солоно хлебавши.
Это наступление добровольцев дало главному штабу зеленые повод к тому, чтобы вновь поднять дисциплину в повстанческих отрядах. Пришлось решиться на крутые меры. При штабе был создан Ревтрибунал, по постановлению которого за нарушение дисциплины было расстреляно несколько партизан. Эти меры повлекли за собой некоторое расслоение в повстанческой армии. Образовалась группа около 100 человек, которая заявила, что в оперативном отношении будет главному штабу всецело подчиняться, что же касается внутренних распорядков, она заявила себя автономной. При всем нежелании, пришлось на этот компромисс пойти. К этой группе присоединились все наиболее разложенные партизаны, и отряды, оставшиеся в безусловном подчинении главному штабу, уменьшившись численно, значительно окрепли качественно.
Таково было положение Крымской зеленой армии к началу июля.
IX. 	ПОЕЗДКА В РСФСР
Приезд товарища из Советской России. Из лесу в Евпаторию. На лодке через фронт. В открытом море с контрабандистами. У берегов Болгарии и. Румынии. В Харькове в ЦККП(б)У. От’езд из Харькова. Организация „десанта“. С 10 матросами на катере. Вместо пустынного берега — феодосийская бухта. Побег. Белый истребитель. Новая попытка. Порча мотора в открытом море. Высадка в горы. Встреча с татарами. По горам и. лесам в штаб зеленой армии
Однажды  —  это было в начале июля 1920 года —  мы вечером после жаркого боя с многочисленным отрядом добровольцев, которому вздумалось лесом пройти из Симферополя в Алушту, отдыхали, расположившись лагерем возле Палат-горы. Я, сидя с несколькими партизанами за супом из баранины, слушал их рассказы об отступлении белых с Кубани. Вдруг со стороны, где был выставлен наш дозор, раздался окрик:


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  165
— Кто идет?
Прошло несколько секунд, и тот же часовой крикнул:
— Пароль! Стрелять буду!..
Мы вскочили на ноги:
— Очевидно, к лагерю подходит кто-то не знающий пароля.
Действительно, из темноты выступили в сопровождении трех партизан, державших винтовки на перевес, две женщины. В одной из них я узнал Софью Серову, которая в то время работала в Симферополе. Вторая — брюнетка с открытым лицом и черными, искрящимися глазами — была мне незнакома. Они подошли ко мне.
— Знакомьтесь — это товарищ из Советской России, — улыбаясь, произнесла Софья.
Я оторопел.:
— Почти год никакой связи, и вдруг...
Я кликнул Николая и Тоню. Они тоже несколько минут не могли опомниться от радостного удивления. Вскоре мы впятером уединились в укромное местечко.
Оказалось, что Клава — так звали приехавшую из Советской России девушку — прислана Гавеном. Из Скадовска, бывшего в то время в руках красных, она ночью на лодке переправилась на крымский берег в деревню Бокал. Переодетая крестьянкой, Клава прошла пешком 80 верст и благополучно прибыла в Евпаторию.
Несмотря на то, что явки у нее не было, она все же сумела связаться с организацией. В Евпатории работой руководил Наумов. Клава попала к нему через секретаря союза металлистов. Наумов, дав ей в качестве провожатого евпаторийскую комсомолку, которую знали и в Симферополе, направил Клаву туда. Но комсомолка эта в Симферополе никого не нашла. Потратив на бесплодные поиски в Симферополе больше недели, Клава уехала в Севастополь к Акодису, адрес которого ей на всякий случай еще в Евпатории дал Наумов. Вместе с Акодисом вернулась в Симферополь, где и связалась с Софьей Серовой.
Собрались к нам — в лес. Как раз в тот день, когда они должны были отправиться, постоянный проводник Михаил зашел


166  Р КУРГАН
зачем-то в рабочий клуб, и его там арестовали. Пришлось остаться в городе еще на несколько дней.
Наконец, подвернулась новая оказия. Софья встретила в городе Васю Попова; он дорогу знал и взялся их сопровождать. В тот же день они и вышли. Только обошли деревню Табель и вступили в лес, как услыхали стрельбу. Спрятались в кусты. Вася отправился на разведку. Вскоре мимо притаившихся в кустах Клавы и Софьи пронесся отряд добровольцев. Где-то вновь началась стрельба...
В кустах пролежали до вечера, а Вася все не возвращался... Пришлось двинуться самим наугад... К счастью, случайно наткнулись на нашу заставу.
Им повезло — с таким же  успехом они могли бы наткнуться на добровольцев. Вася же явился в лагерь поздно ночью.
Он, увидев добровольцев, тоже спрятался. Пролежав в кустах часа два, пока совершенно не стихла перестрелка, он вернулся искать своих спутниц, но сбился с дороги и не нашел их. Тщетно бродил в поисках за ними по лесу до поздней ночи и, наконец, решив, что они попали в руки белых, сам не свой от отчаяния, пришел в лагерь. Увидев Клаву и Софью невредимыми, он до того обрадовался, что у него появились слезы на глазах.
Клава нас информировала о положении дел в Советской России. Оказалось, что по ту сторону фронта уже сформирован Крымревком, который, однако, только и делает, что ждет, пока красные войска займут Крым.
Никаких инструкций и заданий Клава нам из России не привезла. Обсудив положение, мы пришли к заключению, что в Советскую Россию должен поехать кто-нибудь из членов Областного Комитета для того, чтобы поставить перед центром вопрос о серьезном содействии крымскому подполью.
По постановлению Областкома, ехать должен был я. На следущий вечер мы с Клавой и Софьей в сопровождении проводника отправились в Алушту. За ночь перевалили через Чатыр-Даг и к рассвету благополучно пришли. В Алуште на квартире члена нашей организации Бродского я придал себе более или менее


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
167
приличный вид: срезал шевелюру, побрился и сбросил лесной наряд; на мне только остались взятые перед уходом у одного из повстанцев изящные лакированные ботинки с черной замшей. Эти ботинки были отобраны у какого-то офицера. Мне в них пришлось остаться поневоле, так как других у Бродского не оказалось.
Из Алушты в Симферополь поехали на извозчике. В деревне Джалман очень внимательно рассматривали наши документы, но пропустили. При чем стражники в напутствие посоветовали в дороге остерегаться нападения зеленых.
— Не напали бы белые,  —  подумал я.
В Симферополе на несколько дней задержались, так как нужно было достать на проезд в Советскую Россию денег.
Решив морем пробраться в Одессу, мы поехали в Евпаторию. Но организовать это оказалось не так просто. Не находилось охотников везти нас. Даже отчаянные и падкие на всякие авантюры рыбаки не решались рискнуть, так как побережье бдительно охранялось.
Проторчали в Евпатории почти две недели. Думали было уже поехать на Батум. С этой целью за приличную мзду достали у польского консула два заграничных паспорта, но, к счастью, Магазиннику, имевшему большие связи в окрестных деревнях, удалось найти двух рыбаков-контрабандистов, которые согласились на парусной лодке везти нас в Одессу.
Однажды вечером мы без вещей, сделав вид, что направляемся к стоявшему на рейде пароходу, отчалили от берега. От’ехав на приличное расстояние, подняли парус и подались в открытое море.
К утру мы были уже далеко. При попутном ветре из Евпатории в Одессу можно на парусной лодке доехать за сутки, но мы пробыли в море больше пяти. Нас загнало далеко на юго-запад. На рассвете третьего дня ветер стих, парус беспомощно повис, и мы стали. Берегов не видно было. Определить точно, где мы находимся, тоже нельзя было. Почти двое суток стояли на одном месте. Пресная вода и пища были уже на исходе. Кроме того, нам грозила опасность быть замеченными с какого-нибудь парохода.


168
Р. КУРГАН
Наконец, подул долгожданный ветер. Когда вскоре показалась земля, рыбаки узнали болгарский берег. Мы оказались вблизи Варны. Не теряя из виду берега, подгоняемые сильным ветром, помчались на северо-восток. Только на  пятый день после от’езда из Евпатории минули границу Болгарии и Румынии. Как только оказались на „румынских водах“, нас с берега стали обстреливать, но мы были далеко — верстах в 6 — 8 — и пулеметный огонь нас не пугал. Орудий же у румын на берегу, естественно, не было.
Кончилась, наконец, и Бессарабия. Вдали показался уже советский берег... Но и оттуда в нас тоже стали лупить из пулеметов. Пришлось, не приближаясь к берегу, держать направление на Одесский порт.
На рассвете шестого дня мы, измученные, пробыв почти двое суток без воды и пищи, пристали к молу.
Усталость — как рукой сняло. Мне хотелось танцевать и прыгать. Но, не желая открываться встретившему нас сотруднику особого отдела, я с равнодушным лицом протянул польский паспорт. Клава поступила так же.
— Откуда приехали?
— Из Евпатории.
— Зачем?
Я об’яснил, что в России у нас родственники, и мы приехали к ним.
До 10-ти часов утра нас держали взаперти. Мне доставляло какое-то странное удовольствие, когда красноармейцы охранявшие нас, обращались со мной как с арестованным. В 10 часов нас всех троих: меня, Клаву и старика-еврея, повели к начальнику контрольного пункта. Лодочников держали отдельно. С начальником мы уже были откровенны. Сказав ему, что мы посланы крымской подпольной организацией, я попросил препроводить нас в Одесский губком КПУ, где нас и освободили.
В Одессе мы пробыли дня три, так как я хотел, чтобы на той же лодке кто-нибудь поехал в Крым и повез Областкому средства, в которых он испытывал крайнюю нужду. Однако, в Одессе денег достать мне не удалось.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
169
Решили ехать в Харьков в Закордот ЦК КПУ.
В Одессе же я встретил Гришу Столярова, члена Севастопольского Ревкома. Я с ним познакомился на заседании подпольного Крымревкома, на котором обсуждался вопрос о восстании. Он участвовал на заседании в качестве представителя от Севастополя.
Оказалось, что он уже недели три тому назад вместе с Сергеем бежал из Севастополя и теперь работает в Закордоте.
В Харьков поехали втроем. Гриша тоже поехал с нами. От него я узнал, что Закордот собирается послать в Крым несколько человек, в том числе и Мокроусова, для руководства повстанческой  армией. Мокроусов пользовался в Крыму большой популярностью еще с 1917-го и 1919-го годов, и меня сообщение о его командировке в подполье очень обрадовало.
На заседании коллегии Закордота в Харькове была одобрена линия, взятая подпольным Крымобласткомом, который ставил во главу угла работы организацию повстанческой армии. Я ознакомил товарищей из Закордота с тяжелыми условиями, в которых нам приходилось вести работу, указал, что мы все провалены, находимся на учете у контр-разведки, и вопрос о дальнейшей подпольной работе в Крыму поставил в двоякой плоскости:
— Если ликвидация врангелевщины в связи с положением на польском фронте — вопрос не самого ближайшего будущего, то мы для подпольной работы в Крыму уже не годимся. В таком случае туда нужно направить группу новых товарищей, а работавших там прежде вызвать сюда. Если же крымское подполье продолжительным уже не будет, то мы доведем начатое дело до конца.
Как раз во время обсуждения выдвинутых мною в докладе положений на заседание коллегии Закордота явился бывший тогда членом Реввоенсовета 13-й Армии, оперировавшей на крымском фронте, Затонский.
Его авторитетное заявление о том, что дни врангелевщины сочтены, решило вопрос.
— Очень возможно,  — сказал он, обращаясь ко мне,  — что Вы уже в белый Крым вернуться не успеете — он станет красным...


170  Р. КУРГАН
Я, правда, к этому заявлению отнесся несколько скептически, но оспаривать его счел себя некомпетентным.
Было решено, что состав организации в Крыму остается в целом прежним. Только командование повстанческой армией должно было перейти от Бабахана к Мокроусову. Для руководства всей подпольной работой была назначена тройка в составе Бабахана, Мокроусова и меня.
Мокроусов еще с несколькими товарищами выехал из Харькова уже за несколько дней до моего приезда туда. Он намеревался пробраться в Крым через Новороссийск. Так как без меня ему было бы трудно связаться с подпольной организацией, я решил его догнать, чтобы переправиться в Крым вместе. Кроме того, было решено, что на всякий случай в Крым через Одессу-Евпаторию поедет и Гриша.
На следующий день вечером скорым поездом я выехал в Ростов в надежде застать Мокроусова еще там. Но догнал я его лишь в Новороссийске.
Из-за ремонта катеров мы погрузились в Новороссийском порту только 10-го августа вечером и выехали в Анапу. Кроме нас, на катере была команда из трех человека: штурман, человек неопределенного возраста и неопределенной национальности, и двое мотористов. Мотористы в цель нашей поездки не были посвящены. Штурман же знал, на что идет. Он хвастал, что знает крымский берег, как  свои пять пальцев, и что высадит нас „так, что комар носа не подточит“.
Мы намеревались высадиться между Алуштой и Судаком, возле деревни Кучук-Узень. Было решено, что верстах в 10-ти от берега мы все пересядем на моторную лодку, штурман же с мотористами вернутся обратно в Новороссийск.
В Анапе переночевали. 11-го на рассвете мы вышли в море и взяли курс на запад — к крымскому берегу. Катер наш был однотрубный, но довольно большой. Мы из жести соорудили вторую трубу для того, чтобы издали катер сходил за миноноску:
— Если белые нас заметят,  — чтобы не рискнули погнаться,  — пояснил цель этой затеи ее инициатор Мокроусов.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  171
Крымский берег открылся еще до наступления темноты. В море крутым обрывом свисали причудливые рельефы прибрежных скал. Мне казалось, что до них рукой подать. Но, когда я выразил это мнение вслух, меня подняли на смех.
План Мокроусова заключался в следующем: в полном боевом порядке высадиться на крымском берегу и прямо двинуться в торы, в штаб зеленых.
— Пехота, не пыли! — иронически произнес штурман.
Оказалось, что до берега было еще больше 60-ти верст. Все чувствовали себя хорошо. Никто не задумывался над тем, что десант сопряжен с большой опасностью. Ребята были все такие, что уже по нескольку раз смотрели смерти в глаза. Только один из мотористов, молодой паренек лет 18-ти, как только понял, куда мы едем, расплакался и всю дорогу, несмотря на едкие насмешки матросов, не переставал всхлипывать.
— Эх, курица мокрая... а еще моряк,  — зло издевались над ним в ответ на его жалобы, что в Новороссийске у него осталась старушка-мать.
Стемнело. Ехать оставалось еще несколько часов. Чтобы скоротать медленно тянувшееся время, я спустился в крошечную каютку катера, прилег и вскоре заснул.
Меня разбудил Мокроусов. В каюте было темно.
— Вставай... история...
Оказалось, что хваленый штурман сбился с пути и врезался прямо в Феодосийскую бухту. К счастью, с берега нас или совсем не заметили, или не обратили внимания, и мы успели благополучно выскочить.
— Как тут быть? — колебался Мокроусов, — до рассвета осталось часа два с половиной...
Я высказался за то, чтобы полным ходом пойти на юг и до рассвета высадиться возле Коктабеля.
— У белых там охраны почти нет... человек пять-шесть... Мы их легко разоружим и уйдем в горы.
Большинство, в том числе и злополучный штурман, считали целесообразным повернуть назад на Анапу. Так и сделали,


172
Р. КУРГАН
Уже начало светать. Мы еще были в керченском фарваторе, как вдруг с катером что-то случилось. Машина внезапно перестала работать... Мы остановились. Каждую минуту нас могли заметить с крымского берега и послать нам вдогонку истребитель... Моментально перегрузились в моторную лодку. Взяли катер на буксир и двинулись дальше.
Не успели сделать и двух десятков верст, как показался дымок. Все ближе и ближе...
— Сторожевой катер! — вскрикнул вооруженный биноклем Мокроусов.
Мы взялись за оружие... Сторожевое судно белых, вышедшее нам вдогонку из Керченского пролива, было уже ясно видно. У нас царила напряженная тишина. Кто-то предложил оставить бывший у нас на буксире катер и уходить на одном моторе.
— Ерунда... — срезал его Мокроусов, — подпустим его ближе и вступим в бой. Орудий то у них, видно, нет...
Не успел он кончить фразу, как неприятельский катер стремительно повернул назад и скоро скрылся из виду. Между тем мы уже были недалеко от советского берега.
— Что за чорт? Отчего он лыжи навострил?  —  недоумевали мы.
Когда мы подошли верст на 10 ближе к кубанскому берегу, нас стали обстреливать из пулеметов. Это уже стреляли наши. Не обращая внимания на стрельбу, так как пули до нас не долетали, мы двигались вдоль берега по направлению к Анапе.
Бух... бу-бу-бух...  — раздался орудийный выстрел, а за ним и другой.
— Это предупреждение — третий дадут по нас,  — произнес Мокроусов и, встав на корму, стал производить какие-то манипуляции с двумя красными флагами.
Пушка замолчала. Пулеметный обстрел, однако, не прекращался. Делать нечего — пришлось повернуть к берегу. С берега увидели, что мы повернули, и стрельба смолкла.
Оставив команду на катере, мы втроем —  я, Мокроусов и один моторист — отвязали моторную лодку и под’ехали к берегу. При нашем приближении стоявшие там раньше несколько чело-


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
173
век разбежались. Мы остались сидеть в лодке. Прошло минут 10, и мы в недоумении увидели, что на нас с винтовками на перевес наступает цепь красноармейцев. Мы выскочили на берег,
— Стой! Ни с места! — раздалась команда.
— Ну, и вояки...  — выругался Мокроусов, но все же поднял руки вверх.
Я последовал его примеру. Нас плотным кольцом окружили красноармейцы. Командир, безусый мальчуган, деланно-грубым голосом спросил:
— А где ваша подводная лодка?
Мы вытаращили от удивления глаза:
— Какая подводная лодка?
— Как какая? Да мы сами видели, как вы шли. Впереди подводная лодка, а сзади миноноска,  —  уже не совсем уверенно продолжал озадаченный нашим изумлением командир.
— Ой... не могу...  — схватился вдруг за живот Мокроусов,  — ха-ха-ха... „Фараона“ за перископ приняли... ха-ха-ха...
Я смотрел на покатывавшегося от Смеха Мокроусова с неменьшим удивлением, чем растерявшийся командир.
А смеяться действительно было от чего. С берега приняли наш двухтрубный катер за миноноску, а шедший впереди него мотор — за подводную лодку. Дело в том, что на корме мотора сидел Александр Григорьев, или, как его прозвали товарищи, „Фараон“'. Он был очень высокого роста и сошел в глазах не видавшего никогда подводной лодки красного командира за перископ. Я, слушая об’яснения Мокроусова, тоже не мог удержаться от смеха. Командир же, красный от смущения, казалось, рад был сквозь землю провалиться. Красноармейцы весело хихикали.
Тут только мы с Мокроусовым сообразили, почему так стремительно бежало от нас сторожевое судно белых — оттуда тоже приняли наш катер за миноноску.
Мельком взглянув на пред’явленные нами мандаты, командир распорядился сообщить по телефону по всей береговой линии, чтобы в нас не стреляли, и мы, вернувшись к катеру, двинулись дальше и уже без приключений прибыли в Анапу.


174  Р. КУРГАН
Мокроусов хотел вернуться в Новороссийск и ждать там, пока не отремонтируют катер, но я настаивал на том, чтобы ехать на одной моторной лодке. Он сначала не соглашался, но под конец, когда я сгоряча обвинил его в трусости и заявил, что ждать его не стану, а найду в Анапе двух охотников-мотористов и поеду один, он, задетый за живое, плюнул и ответил:
— Черт с тобой... поедем.
Впоследствии я убедился, что Мокроусов был прав, а что медлительность и хладнокровие диктовались не трусостью, а опытом и чувством ответственности за подчиненных ему людей. Он просто не хотел зря рисковать, а обставить поездку как можно лучше и вернее.
На следующее утро мы, отставив „опытного“ штурмана, опять погрузились в лодку. На руль сел Мокроусов. Мотористов мы тоже, к  их радости, оставили в Анапе. Вместо них за мотор взялись Ефимов и Папанин. Лодка была нагружена до отказу. Всем было ясно, что мы пускаемся на чрезвычайно рискованную попытку. До вечера мы ехали без приключений. Правда, лодку бросало с гребня на гребень, как щепку. Мы то взмывались кверху, то обрушивались вниз, как с горы. Брызги разрезаемых носом пенящихся волн дождем обдавали нас с ног до головы. Мы промокли до нитки. Поочереди специальной черпалкой выливали из лодки воду.
Вдруг мотор как-то странно зашипел... Лодка беспомощно завертелась... Казалось, вот-вот через борт перекатится водна... Мгновение я чувствовал пронесшееся над нами дыхание смерти...
Возле мотора суетились Папанин и Ефимов. Мокроусов с плотно сжатыми губами поворачивал ручку руля, стараясь держать лодку носом по волне. Напряжение длилось не больше минуты. Мотор под опытными руками Папанина заработал снова. У всех как гора с плеч свалилась. Лица посветлели. Только сконфуженный Ефимов старался никому не глядеть в глаза.
— Эх, баба... пренебрежительно бросил ему Папанин.
Оказалось, следивший за мотором Ефимов зазевался, не успел вовремя прочистить какую-то трубку, и в результате — не


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  175
подоспей Папанин еще на две секунды — нами бы поужинали рыбы.
Часа в три ночи мы, наконец, достигли берега. В темноте, стараясь не производить шума, выгрузились. Ефимов сломал мотор, пробуравил дно лодки и, раздевшись, стащил ее в море и потопил.
Берег был крутой. Ориентироваться точно, где мы находимся, я не мог. По шоссейной дороге определил лишь, что между Алуштой и Судаком. Взвалив на плечи кто что в силах был поднять, мы двинулись в горы. Несколько ящиков с патронами пришлось все-таки бросить в море,  — да и то мы еле двигались. У нас было три ручных пулемета, 50 бомб и на каждого по две винтовки. До рассвета ушли от берега не больше, чем версты на две. В узкой лощине между двумя горами расположились отдохнуть. Мы с Мокроусовым и Фараоном — он был уроженец Ялты — забрались на вершину горы, чтобы определить, где мы находимся. Направо, в долине, перед нами открылась небольшая, вся в зелени, деревушка. Я узнал деревню Копсихор, так как мне в ней приходилось бывать и раньше. Вернулись к своим и стали совещаться, что предпринять дальше. Вдруг на горе показалось трое татар. Пригрозив винтовками, заставили их спуститься к нам.
Зная, что население Копсихора настроено очень революционно, я решил сразу „взять быка за рога“ и стал расспрашивать татар, нет ли вблизи какого-нибудь отряда зеленых. Не  доверяя нам, они прикинулись не понимающими по-русски. Мне было ясно, что они притворяются, но ничего сделать я не мог. Почти час бился с ними, стараясь убедить, что мы не белые. У меня в Копсихоре был знакомый татарин Умер. Тщетно ссылался я на него — не помогло.
— Урус не понимат,  — заладили они в один голос, бестолково жестикулируя руками.
Видя, что убеждениями здесь ничего не сделаешь, мы решили пустить в ход насилие. Оставив двух татар в качестве заложников, предложили третьему отправиться в деревню и привести к нам Умера.


176
Р, КУРГАН
Не прошло и получаса, как он вернулся вместе с Умером. Последний меня узнал,  — и мы быстро сговорились. Нам принесли поесть, а к вечеру обещали достать подводу и проводить нас в лес. Зеленых, по сведениям Умера, ближе, чем верст за 40, не было.
Когда стемнело, мы уже шагали по разбитой горной дороге вслед за телегой, на которой было погружено наше оружие. Умер и трое татар, которые, между прочим, заговорили по-русски довольно бойко, как только убедились, что мы действительно не белые, сопровождали нас до самого леса.
На следующий день мы у об’ездчика, к которому нас вел Умер, узнали, что ближайший отряд зеленых расположен возле деревни Сартаны. В виду того, что у нас было слишком много груза и сразу направиться туда нам было тяжело, мы послали сына об’ездчика привести из отряда человек 15, которые нам бы помогли.
К вечеру он вернулся:
— Ребят привел. Тут они... недалеко,  —  произнес он и замялся.
— Чего же они сюда не идут? — спросил его Мокроусов.
Оказалось, что зеленые, опасаясь ловушки, остановились, за несколько верст не доходя нашего лагеря, и хотели, чтобы два-три человека из наших пошли к ним.
Мы с Мокроусовым в сопровождении сына об’ездчика отправились. Обогнули гору, стали спускаться в лощину и не успели ее пересечь, как услыхали команду:
— Стой!
Из кустов на нас глянули дула винтовок. Мы с Мокроусовым схватились за револьверы. Мелькнула мысль, что нас предали... но проводник с добродушной улыбкой поспешил нас успокоить:
— Наши это —  зеленые.
Действительно, из кустов показались люди, в которых по их разношерстной одеже нетрудно было признать зеленых.
Это были партизаны из кавалерийского отряда, которым командовал сотник Гальк. К несчастью, среди них не оказалось ни одного знающего меня хотя бы по имени. Самого же сотника


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  177
при отряде не было — он накануне ушел по делу в главный штаб зеленых, который был расположен по ту сторону Палат-Горы,  — от того места, где мы находились, верст за 80.
Столковаться с партизанами стоило большого труда. Несмотря на то, что я им назвал имена всех членов главного штаба и подробно описал наружность сотника, полного доверия мы у них не добились. После долгих разговоров сошлись на том, что мы без оружия пойдем впереди и приведем их к месту нашего лагеря. Там, если они убедятся, что нас действительно всего 10 человек, они возьмут нас к себе в отряд, где мы должны будем дожидаться возвращения сотника.
— Только глядите, ежели ваших больше,  — сразу вас двоих расстреляем. Все одно пропадать.
Всю дорогу с нас не сводили револьверов. Даже, когда из лагеря двинулись уже к ним в отряд, партизаны нас все время держали в кольце и не переставали с опаской поглядывать по сторонам.
Сутки провели у них в лагере на положении полуарестованных. Наконец, вернулся из штаба Тальк. Трудно описать, как он нам обрадовался.
— Сегодня как раз о вас в штабе с Николаем говорили,  — рассказывал он мне,  — думали уже, что не вернетесь, что где-нибудь попались... Ведь, уж больше месяца прошло.
Несколько человек оставили в отряде у Галька, а впятером  — я, Мокроусов, Погребной, Муляренок и Папанин  —  с сотником Гальком в качестве проводника, захватив с собой, кроме винтовок и бомб, ручной пулемет, утром отправились в главный штаб зеленых.
Шли почти сутки. Ночью, пересекая шоссейную дорогу Симферополь-Алушта, чуть не наткнулись на отряд белых. Но благодаря темноте, несмотря на то, что мы проходили от белых в нескольких шагах, они нас не заметили. На рассвете перевалили через Палат-Гору и добрались до штаба. Наше появление произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Нас обступили и, даже не накормив, заставили сделать чуть ли не целый доклад о Советской России.


178
Р. КУРГАН
Новостей у нас действительно было много. Оказалось, что белые газеты совершенно промолчали наступление красных войск на Польшу, а между тем, когда мы уезжали из Анапы, в последней сводке Росты сообщалось о том, что красные заняли Прагу (предместье Варшавы).
Нечего говорить о том, что привезенная нами информация, а, главное, самый наш приезд—с оружием, деньгами и с новыми людьми  — сразу поднял настроение повстанцев.
— Даешь Симферополь!.. — стали раздаваться возгласы.
И предложив мы им в тот момент в самом деле пойти в наступление на Симферополь — я уверен, что, не задумываясь пошли бы.
X.  СНОВА НА РАБОТЕ
Партконференция в лесу. Работа и постановления. Обыск. Арест. Допросы в контр-разведке
18-го августа в лесу началась назначенная еще до моего приезда партийная конференция. К работе мы приступили в тяжелом настроении, так как радость, вызванная моим приездом, была уже омрачена печальным сообщением из Евпатории об аресте Гриши Столярова и Гиты Залкинд.
Эти товарищи были присланы в Крым Закордотом. Они приехали в Евпаторию на судне под видом бессарабских купцов и привезли на крупную сумму разных товаров. Контрабандная торговля между Крымом и Румынией была обычным явлением, и можно было рассчитывать, что они не возбудят подозрения и свою миссию выполнят. Действительно, в порту все обошлось гладко. Столяров уплатил таможенные сборы и даже успел продать часть товара. Но на третий день после его приезда, когда он уже собирался выехать в Симферополь, чтобы оттуда отправиться в лес, в Областком, на квартиру, где он остановился, нагрянула контр-разведка. Вместе с Столяровым арестовали приехавшую с ним Гиту Залкинд. Этот арест нас сильно огорчил, так как арестованных товарищей ждала смертная казнь. Кроме того, у них отняли очень крупную сумму денег.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  179
На конференции выяснилось, что за время моего отсутствия повстанческая армия успела значительно окрепнуть. Что же касается городских организаций, то они после апрельского разгрома так и не оправились. Кое-как велась работа только в Симферополе, Феодосии и Евпатории. Арест Столярова выбил из строя и Евпаторию, так как сношениями с ним скомпрометировало себя несколько товарищей, в том числе и руководивший организацией Лева Магазинник. Он спасся от ареста тем, что скрылся из своей квартиры и через несколько дней уехал в Советскую Россию.
Плачевное состояние городских организаций угрожало отрицательно отразиться на росте повстанческой армии, так как последняя без регулярной информации и нормальных связей с городом дальше развиваться и пополняться не могла.
'Перед конференцией стала задача воссоздания городских организаций. Но разрешить эту задачу было очень трудно. Правда, главное препятствие — отсутствие средств — тормозившее раньше работу, с моим приездом отпало. Денег на первое время я привез достаточно, но было другое препятствие — отсутствие работников. Все уцелевшие товарищи были настолько провалены, что, по моему мнению, работать в городах не могли.
Несмотря на эти трудности, было постановлено всем нам остаться в Крыму и работу продолжать. На конференции был избран новый Областком, в который вошли Николай, Митя Горленко и я и, в качестве кандидатов, Оскар Тарханов, Наумов и Антон Ословский. На конференции же были зафиксированы обязанности каждого из членов Областкома, при чем Николаю было поручено поехать в Советскую Россию и заняться постановкой правильного снабжения подполья средствами и оружием и организацией совместно со штабом соответствующей армии, если это окажется возможным, десанта.
Митя должен был взять на себя постановку в городах вербовки в повстанческую армию. На меня же было возложено общее руководство городской работой.
В Симферополе, не найдя другой квартиры, я остановился у Наумова, жившего в семье одной комсомолки — Сарры Клейман.


180
Р. КУРГАН
Мы заперли калитку и до рассвета поочередно с Наумовым дежурили с тем, чтобы, если в калитку начнут стучать, бежать через противоположный забор двора в сад, который вел на другую улицу. На всякий случай держали наготове ручную гранату и два револьвера.
Ночь прошла спокойно. Зная манеру контр-разведчиков производить обыски только по ночам, мы, когда рассвело, совершенно успокоились. Было даже стыдно за свою повышенную мнительность.
Засунув гранату и револьвер в карман бывшего со мной летнего пальто, я повесил пальто, а сам лег в кровать и сразу же уснул. Моему примеру последовал и Наумов.
Я проснулся от толчка. Открыл глаза и замер. Над постелью склонился высокий дылда в офицерской шинели и тыкал мне револьвер  в висок. В тесной комнатке толпились вооруженные люди. Наумов уже одевался.
— Кончено! — как обухом, ударила страшная мысль.
Я на мгновение опять закрыл глаза, но тотчас же открыл их и, стараясь казаться спокойным, спросил:
— В чем дело?
— Одевайтесь,  — сухо ответил офицер,  — обыск.
Из соседней комнаты донесся сдавленный шопот, хлопнули дверью, и в квартире воцарилась жуткая тишина. Я стал медленно одеваться... Офицер не сводил с меня револьвера.
Начался обыск. Квартиру перерыли вверх дном. Разбросали по полу содержимое всех ящиков и шкафов. Одежду вспарывали, ощупывали все складочки и швы... Ничего.
Нелегальщины у нас было много. Она вся была сложена в небольшой сундучек, который стоял тут же в комнате на этажерке, но контр-разведчики почему-то ни этого сундучка, ни висевшего на вешалке моего пальто не замечали. У меня уж появилась надежда, что это останется нетронутым, но один из шпиков взялся за пальто — и на столе появились револьвер и граната. В ту же минуту привлек их внимание к себе и сундучек, Он был заперт. Ключ остался у Сарры.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ  181
— Это чей? — спросил офицер, обращаясь ко мне.
— Мой.
— А ключ?
— Ключ утерян, —  ответил я, не желая подводить Сарру,  — можете взломать...
В сундучке было сложено все, что мы принесли из лесу: крупная сумма денег в иностранной и в романовской валюте, штук 30 паспортных бланков, печать Крымского подпольного Военно-Революционного комитета и печать Крымобласткома РКП.
У шпиков забегали глаза. Дрожащими от жадности руками они прежде всего стали считать деньги... Один из офицеров сел писать протокол:
„22-го августа 1920 года я, поручик Пискунов, в присутствии понятых  произвел на основании ордера
симферопольского контр-разведывательного пункта при штабе верховного главнокомандующего вооруженными силами юга России обыск в квартире Клеймана, при чем обнаружил...“
— Ваша фамилия? — вскинул на меня глаза составлявший протокол поручик.
— Юсим,  — ответил я, так как еще в начале обыска, на требование пред’явить документ, я показал контр-разведчикам паспорт на имя Арона Юсима.
— А ваша? — обратился он к Наумову.
— Перлин.
Поручик опять заскрипел пером. В окно пробивались палящие лучи знойного южного солнца. В углу комнаты беспомощно столпилась семья Клейманов: старики, Сарра и ее младшая сестренка. На их лицах было изображено столько отчаяния, что мне сделалось тоскливо. Хотелось, чтобы поскорее кончилась эта нелепая протокольная процедура:
— И зачем это им? Ведь, все равно повесят...
А в том, что повесят, я не сомневался. Последняя искра надежды потухла, когда увидел выведенные каллиграфическим почерком офицера слова: „на основании ордера контр-разведывательного пункта...“
10 Р. Курган


182  Р. КУРГАН
До этого я еще допускал мысль, что это случайная облава и что как-нибудь удастся выпутаться.
— А раз контр-разведка —  значит „крышка“! Хоть бы Клейманы не пострадали...
Механически пробежав глазами протокол, я вслед за Наумовым подписал его. В качестве понятых расписались старики Клейманы.
— Ну, их, кажется, не тронут,  — мелькнула у меня мысль.
Действительно, забрали только меня с Наумовым. Под сильным конвоем повели нас в контр-разведку. По дороге мы все-таки успели сговориться, как держать себя на допросах. Решили, что я, если удастся, Наумова выгорожу: скажу, что мы когда-то учились вместе в Бобруйске (у Наумова был паспорт на имя бобруйского мещанина Перлина). В Симферополе только вчера случайно встретились, я попросился переночевать. Содержимое ящика ему было неизвестно.
Контр-разведка помещалась на Екатерининской улице в бывшей гостинице „Виктория“. Нас. еще раз тщательно обыскали и поместили в большую совершенно пустую комнату. Не было ни стула, ни кровати, зато вдоволь было грязи. Пол был весь заплеван. Обои на стенах ободраны и густо усеяны клопами.
Мы уселись на выходивший в корридор подоконник, но стоявший возле комнаты часовой велел сойти. Пришлось повиноваться.
Нас долго не трогали. Мы успели договориться по всем вопросам и выработать линию поведения на допросах. В комнате рядом с нами кто-то сидел. Оттуда доносились шаги, кроме того, когда нас привели, мы видели, что и возле той комнаты стоит часовой.
— Но кто?
Наумов попросился в уборную в надежде, что, проходя мимо, через окно сумеет разглядеть арестованных.
— Митя, Акодис и кто-то третий,  — взволнованным шопотом сообщил мне Наумов.
Мы не успели еще притти в себя от этой неприятной неожиданности, как меня вызвали па допрос. Двое часовых ввели меня


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  183
в небольшую комнату, расположенную в противоположном конце здания. Комната была почти сплошь уставлена шкафами, за стеклянными дверцами которых виднелись синие папки „дел“. За письменным столом, стоявшим возле самого окна, сидел офицер лет сорока, с совершенно лысой головой и клинообразной бородкой на ничего не выражающем лице. Офицер поднял голову, взглянул на меня маленькими водянистыми глазками и знаком велел часовым выйти.
— Присядьте, молодой человек,  —  любезно обратился ко мне следователь, указывая на мягкое кресло, стоявшее возле стола.
Усталый от долгого стояния в „клоповнике“, я не заставил повторять приглашения.
Началась обычная процедура, предшествующая допросам. Следователь вкрадчивым голосом поставил меня в известность, что „чистосердечное признание и раскаяние облегчит мою судьбу“, но не Скрыл и того, что допрашиваемый „по закону“ имеет право как от дачи показаний вообще, так и от ответов на отдельные вопросы отказаться. Последнее предупреждение сопровождалось таким многозначительным выражением лица, что я на мгновение явственно ощутил прикосновение шомполов к голому телу.
Когда официальное вступление было сделано, следователь как будто, забыл что пред ним сидит „преступник“, откинулся в кресло, закурил папиросу и, протягивая мне портсигар, мягко произнес:
— А у меня сегодня сын женится, однолетка с вами...
Изумленный я не нашелся, что ответить, не взял и папиросы. Следователя это не смутило. Мечтательно устремив глаза в потолок, он пустился в пространные философствования на тему об увлечениях юности. Я слушал, и в моем воображении проносились картины мучительных пыток, которым подвергали во время допросов казненных весной товарищей.
— Неужели езуитствует? Неужели это обычное вступление, и меня ждут тоже пытки?.. — и насторожился — буду на чеку... лучше истязания, чем предательство.
10*


184  Р. КУРГАН
— А, ведь, я в известной степени революционер, в пятом году даже террористом был,  — продолжал между тем разглагольствовать следователь.
Я молчал. Журчащая речь подполковника не проникала в мое сознание. Я думал о другом. Наконец,  ему, видимо, надоело философствовать, и он, пододвигая мне бумагу и чернила, как бы между прочим, бросил:
— Вот, набросайте свои показания...
Произошло неловкое замешательство. Я было непроизвольно потянулся к бумаге, но вовремя опомнился и резко отдернул руку. Следователь мой жест заметил и, выдержав короткую паузу, все еще вкрадчивым голосом произнес:
— Вас это смущает?.. Ну, хорошо, я буду записывать сам... Ваша фамилия?
— Юсим.
Следователь снисходительно улыбнулся:
— Эту-то я знаю. Паспорт ваш я видел... Вы настоящую назовите.
— Моя фамилия Юсим,  — повторил я,  — другой у меня нет...
— Да?! — и следователь раскрыл лежавшую перед ним папку, вынул оттуда фотографическую карточку и, протягивая ее мне, иронически спросил: а это кто?
Я увидел собственное изображение. У следователя в руках была моя фотографическая карточка, попавшая в контр-разведку еще весной при аресте Моисея. На карточке была надпись: „Фолин“.
Больше отпираться не было смысла. Да по существу, если бы мне даже удалось скрыть, что я долго разыскиваемый контр-разведкой Фолин, ожидавшую меня участь это все равно не изменило бы, так как обнаруженной у меня нелегальщины за глаза было достаточно, чтобы отправить меня на виселицу.
Я подтвердил пред’явленное мне обвинение в принадлежности к „преступному сообществу, созданному с целью насильственного свержения существующего образа правления“. Не отрицал и того, что принадлежу к числу руководителей этого „сообщества“ и состою членом Областкома.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  185
Следователь с видимым удовлетворением записывал мои показания.
— А кроме вас кто еще входит в Областной комитет?
— Не знаю.
Следователь улыбнулся:
— Ну, это вы бросьте... Николай? Тоня? — хотел он меня поразить своей осведомленностью.
— Не знаю.
Лицо следователя сразу изменилось, исчезла заискивающая улыбочка, в глазах сверкнула злоба, и рука протянулась к звонку, но это продолжалось только одно мгновение — он овладел собою и попрежнему ласковым голосом, „отечески“ посоветовал мне „не глупить“.
— Сами на виселицу лезете... Эх, молодость, молодость!.. Вы, ведь, видите, что мы все равно всех знаем...
Я молчал.
— Ну, хорошо... Областного комитета касаться не будем. Как фамилия арестованного с вами коллеги?
— Перлин.
— Тэ-экс... — и следователь записал,  — ну, а он что, тоже член комитета или так, рядовой?
Я ответил, что Перлин никакого отношения к подпольной организации не имеет. Следователь внимательно выслушал придуманную нами с Наумовым сказку про случайную встречу, записал ее и, сделав вид, что поверил мне, произнес:
— Ему-то легче, чем вам... Еще раз советую вам одуматься. Правда, мы методов кутеповской контр-разведки при допросах не употребляем и шомполами я вас запугивать не стану, но бессмысленное запирательство значительно ухудшит вашу судьбу, тем более, что мы вовсе не требуем, чтобы кого-нибудь выдали, а добиваемся от вас только общего освещения.
Я продолжал сохранять молчание.
— Значит, вы вовсе отказываетесь от показаний?
— Нет, я от показаний не отказываюсь, но не могу же я сказать вам того, чего сам не знаю.


186  Р. КУРГАН
— Вы что, меня дураком считаете? — взбесился следователь.  — Будете вы давать показания или нет?!
Я молчал.
— Значит, отказываетесь? — и он судорожно надавил кнопку настольного звонка.
На пороге показались двое часовых.
— Сейчас бить начнут... — ураганом пронеслось в голове
Как-то странно засосало под ложечкой. Я, однако же, собрался с духом и, не задумываясь, подписал протянутый мне следователем лист бумаги, на котором были изложены мои показания. После показаний о Перлине следовала фраза: „От дальнейших показаний отказываюсь“.
— Уведите арестованного! — обратился следователь к часовому
Меня поместили в небольшой комнатке, недалеко от кабинета следователя. Комната была гораздо чище прежней, и в ней стояла кушетка. Я присел и ждал, что с минуты на минуту войдут палачи и начнется „шомполизация“.
Мои опасения не оправдались. Часа два меня никто не беспокоил, а затем опять вызвали на допрос.
— Ну, вот видите,  — с победоносным видом встретил меня следователь,  — товарищ ваш оказался гораздо благоразумнее. Сознался во всем. И не Перлин он вовсе, а Наумов. Вы, оказывается и врать умеете,  — добавил он с ехидной улыбочкой.
— Неужели Наумов болтал? — подумал я, но тотчас же отбросил эту мысль.
Я хорошо знал Наумова и не мог допустить, чтобы он сказал что-нибудь лишнее:
— Самое большее — он назвал себя,  — решил я и сразу успокоился.
— Нам известно все,  — продолжал между тем следователь,  —
и то, что в лесу конференция была, и то, что вы недавно приехали из Совдепии, одним словом, Наумов чистосердечно признался во всем. Советую и вам последовать его примеру
Меня осведомленность следователя действительно несколько огорошила, и, каюсь, я даже усомнился в стойкости Наумова, но


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ  187
все же решил не сдаваться и заявил, что показаний больше давать не буду.
В эту минуту в комнату вошел осанистый мужчина лет 35-ти, в белом кителе и с погонами полковника. Меня на несколько минут вывели. Когда я снова вошел в комнату, ко мне уже обратился полковник. Как впоследствии выяснилось, это был начальник контр-разведки, полковник Гривин.
— Вы, я вижу, человек идейный и интеллигентный. Вы, кажется, студент?
Я утвердительно кивнул головой.
— Так вот скажите, неужели вы серьезно верите в то, что творите правое дело? Ведь, по милости большевиков пролито море крови. Кроме того, теперь уж каждый ребенок видит, что их дело безнадежно проиграно. Вы, ведь, наверное, знаете, что наши войска уже заняли Александровск, да и поляки уже приближаются к Киеву...
Я не мог сдержать улыбки:
— Нет, не знаю. Наоборот, я слыхал, что красные под Варшавой...
— Ну, значит, несмотря на то, что вы приехали из Совдепии,  — перебил меня полковник, — вы плохо осведомлены, или даже потому что вы приехали из Совдепии,  — сделал он ударение на „потому что“.  — Уверяю вас честью, что победы большевиков на польском фронте — это выдумка советских газет... А, впрочем, это все равно. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Могу я рассчитывать, что вы на них ответите?.. Предупреждаю, что вопросы общего характера.
Я повторил, что показаний давать больше не стану. Полковник укоризненно покачал головой:
— Сами себя губите... — и вышел из комнаты.
Следователь вновь дал мне расписаться в отказе от показаний, и меня увели — на этот раз опять в „клоповник“. Там был и Наумов.
— Ну, как? — спросил он меня.
— Ничего, а вот ты, кажется, разнюнился и распустил язык?


188  Р. КУРГАН
— Ты что? с ума сошел?  —  не то обиделся, не то удивился Наумов,  — я, ведь, никаких показаний не давал. Фамилию мою они уже знали. Я ее подтвердил и больше не сказал ни слова. Следователь мне сказал, что ты во всем сознался и открыл ему мою фамилию, но я, несмотря на то, что он, видимо, знает многое, от показаний отказался. Между прочим, я у него в папке заметил исписанный лист бумаги, и кажется мне, что я узнал почерк Акодиса. К листу был приложен какой-то план...
— Так вот оно что! — подумал я.
К Акодису я всегда относился несколько скептически и легко допустил, что следователю удалось от него кое-что выудить.
Позже выяснилось, что нас, действительно, выдал Акодис. Его арестовали по дороге из Симферополя в Севастополь. Арестовали случайно, по подозрению в дезертирстве. При обыске нашли пачку полученных для севастопольской организации романовских денег и несколько паспортных бланков. Если верить его словам,  — адрес Наумова у него был записан, но все говорит за то, что это не так, что он, не выдержав побоев,  — а его при аресте, прежде чем передали в руки контр-разведки, действительно, здорово избили —  сам назвал наш адрес. На допросе юн сознался, что состоит членом подпольной организации и сообщил следователю о том, что в лесу была конференция и о том, что я недавно приехал из Советской России. Всего этого он позже, уже сидя в тюрьме, не отрицал и сам, но утверждал, что больше контр-разведчикам не сказал ничего. И это вполне вероятно. Полагать, что предательство Акодиса было более полным, нет оснований, так как целый ряд адресов, которые знал Акодис, остались контр-разведке неизвестными.
В контр-разведке нас с Наумовым держали пять дней. Кормили довольно прилично, но зато мы измучились без сна. Первые две ночи не ложились вовсе, так как было не на чем. Лечь на заплеванный пол мешало чувство брезгливости. На третий день к нам в комнату, правда, поставили кровать, но это мало помогло  — заедали клопы. К счастью, нас не били. Сидя в контрразведке, мы этому очень удивлялись, но уже позже в тюрьме


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ в КРЫМУ 189
узнали, что арестованных за день до нас Митю Горленко, Фалька, Лунца и нескольких других товарищей так же, как и арестованную после нас Сарру Клейман, тоже не били.
Меня на допрос больше не вызывали. Наумова вызвали еще раз. Он вернулся взволнованный — на нем прямо лица не было:
— Ну, и наделали мы делов! Записка у следователя...
Я сразу понял, о чем идет речь. Дело в том, что один из часовых — калмык, дежуривший возле нашей камеры, произвел на нас хорошее впечатление. Мы с ним разговорились. Он горько жаловался на свою судьбу, жалел, что покинул родную станицу, где у него осталась семья, и, как нам казалось, с искренней ненавистью говорил, о своей „проклятой“ службе. Беседы кончились тем, что калмык этот взялся передать от нас на волю записку, при чем, ссылаясь на свою бедность, не забыл выговорить себе за это денежное вознаграждение.
Мы с Наумовым долго думали и, наконец, решились написать записку его квартирохозяйке, записку на первый раз совершенно безобидного содержания. Наумов написал письмо, в котором извинялся перед Клейманами за причиненное им беспокойство и просил сообщить о нашем аресте его родным.
Уже после того, как калмык забрал записку и ушел, Наумов вспомнил, что подписался не „Перлин“, а „Наумов“. Но исправить ошибку было уже поздно, и нам оставалось только надеяться, что калмык нас не подведет и доставит записку по назначению.
На следующий день он принес нам ответ — на клочке бумаги несколько слов:
„Вашим родным уже сообщено. Напишите, не нужно ли вам чего-нибудь“.
Мы успокоились. Но все же решили больше записок не посылать. Калмык вновь предложил свои услуги, но мы их решительно отвергли, сказав, что больше писать нам нечего.
Вскоре Наумова вызвали на допрос. Следователь спросил у него, известно ли было Клейманам о его участии в подпольной работе. Наумов, конечно, ответил отрицательно.
— Ну, а то, что вы под чужим именем живете — знали они?


190
P.  КУРГАН
— Тоже нет.
Тогда следователь пред’явил Наумову копии как написанной им Клейманам записки, подписанной „Наумов“, так и их ответа.
Наумов стал доказывать, что это ничего не значит, но следователь только покачал головой и произнес:
— Не обманете — они уже арестованы и во всем сознались...
Мы были вне себя от отчаяния. Мысль, что из-за нашей оплошности, из-за того, что мы позволили калмыку себя одурачить, пострадают товарищи, приводила нас в исступление. Тем более, что не было уверенности, что Клейманы будут себя хорошо держать и больше никого не втянут.
Позже мы узнали, что следователь сказал правду лишь наполовину. Контр-разведка, действительно, арестовала Сарру и ее мать, но обе они ни в чем не сознались и категорически отрицали свою осведомленность о нашей работе.
XI. 	В ТЮРЬМЕ
В одиночке. Ночные ужасы. Связь с заключенными. Письма на волю. Подготовка к побегу. Оружие в тюрьму.
Нас перевели в тюрьму. Тщательно обыскали. Отняли подтяжки, гребешки и найденный у Наумова карандаш; свой мне удалось спрятать,  — я его засунул в свою давно не видавшую ножниц шевелюру.
Пока нас обыскивали и вносили наши фамилии в книгу, начальник сопровождавшего нас конвоя о чем-то таинственно шептался с помощником смотрителя. До нас долетели только слова последнего:
— „...не беспокойтесь — изолируем...“
Процедура приемки кончилась.
— Церковный корридор... Девятая одиночка...  — отрывисто скомандовал помощник смотрителя, и нас увели.
Церковный корридор в симферопольском централе состоял сплошь из одиночек. Туда сажали только самых опасных преступников. Об этом корридоре я слыхал еще будучи на воле.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
191
В его одиночках томились в ожидании смерти казненные весной товарищи.
Обитая железом дверь захлопнулась, и мы очутились в тесной клетушке. Полутемная, со стенами, выкрашенными в какой-то грязно-серый цвет, она напоминала большой гроб. Нар не было. Извне в камеру не доносилось никаких звуков. Маленькое окно, защищенное толстой железной решеткой, было расположено почти у самого потолка и выходило на какую-то покрытую плесенью стену.
— Должно быть, второй корпус,  — вяло мелькнула догадка.
Я подсадил Наумова, и он забрался на покатый каменный подоконник, вернее, не подоконник, а нишу. Но выглянуть наружу не успел. Шагавший внизу часовой пригрозил ему винтовкой, и он соскочил.
Уже смерклось. В камере становилось совсем темно. Усталые от бессонных ночей, проведенных в контр-разведке, мы прилегли на пол, но в „волчок“ заглянул надзиратель и крикнул, что днем лежать не полагается... Принялись шагать. По удалившемуся лязгу ключей поняли, что надзиратель ушел, опять легли и вскоре уснули.
Из забытья меня вывел прокатившийся по корридору неясный крик. Открыл глаза. Не сразу сообразил, где нахожусь. В сознании смутно промелькнули картины последних дней.
— Проверка, — ответил мне лежавший рядом Наумов на мой вопрос, где это крикнули.
Загромыхал засов, и дверь открылась. На пороге, в сопровождении надзирателя, показался неимоверно высокий детина с длинными рыжими усами. На плечах сверкнули серебряные погоны.
— Вста-ать! — побагровел он от бешенства, увидев нас лежащими, — я вам, вашу мать... покажу, как во время проверки дрыхнуть!..
Мы встали, надзиратель сделал отметку в книге, и дверь камеры за ними закрылась. Спать больше не хотелось. Усевшись на пол, мы стали советоваться, как связаться с соседними камерами. Перестукиваться было невозможно, так как возле нашей


192  Р. КУРГАН
камеры стоял, как позже выяснилось, специально приставленный к нам часовой.
В камере вспыхнул свет. Только теперь заметил я привинченную к потолку электрическую лампочку. Стали разглядывать стены. Кое-где виднелись следы старательно замазанных известкой надписей. Вытащив из волос карандаш, я отметил на стене дату нашего ареста...
Электричество погасло часов в 10. Мы улеглись и скоро впали в тяжелую дремоту. Но спали недолго — нас разбудил доносившийся из корридора топот ног и шумный говор. В камере было темно. Я вскочил на ноги и прильнул к „волчку“. В корридоре толпились вооруженные винтовками люди. С ними был надзиратель. При тусклом свете фонаря, который он держал в руках, я успел разглядеть на некоторых офицерские погоны. Они прошли мимо нашей камеры. Где-то рядом щелкнул замок и кто-то хриплым пьяным голосом крикнул:
— Выходи...
На секунду все стихло. Вдруг тишину огласил душераздирающий вопль:
— Господи... за что?..
За стеной, послышалась глухая возня, и я через „волчек“ увидел, что из десятой одиночки выволокли двух заключенных. Один из них, на вид еще совсем мальчик, навзрыд плакал. Другой, более пожилой, испуская нечленораздельные звуки, с искаженным от ужаса лицом уцепился за стоявшую в корридоре скамейку. Удар прикладом по рукам заставил его скамейку выпустить.
Я понял. В глазах у меня зарябило, на лбу выступили крупные капли холодного пота:
— На расстрел ведут, — шепнул я Наумову.
Один из пришедших конвоиров заметил нас и с циничным ругательством ткнул в „волчек“ штыком. Чуть не попал Наумову в глаз — он едва успел отскочить.
В корридоре борьба длилась недолго. Несчастных увели. В тюрьме снова водворилась мертвая тишина, но у меня в ушах вопли уведенных стояли всю ночь.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  193
Так закончился наш первый день в тюрьме. Впоследствии нам много раз приходилось быть невольными свидетелями „вывода“ на казнь. Оказалось, что расположенная рядом с нашей крайняя в корридоре десятая одиночка постоянных обитателей не имела. Обычно она пустовала. Но как только кого-нибудь приговаривали к смертной казни, его уже прямо из суда приводили в эту роковую одиночку, а ночью приходили пьяные палачи — и  в тюрьме становилось одним заключенным меньше.
Первые дни мы чувствовали себя в тюрьме убийственно скверно. Мы никак не могли освоиться с томительным однообразием, царившим в этой большой клетке, где держали взаперти около тысячи человек. Больше всего нас угнетало отсутствие общения с другими заключенными и с волей. Мы положительно приходили в ярость от сознания, что рядом, за стеной, сидят люди, а мы не можем с ними сказать хоть несколько слов. Стоявший возле нашей камеры часовой никого к ней не подпускал.
На прогулку нас водили отдельно от других заключенных: минут за 10 до утренней поверки за нами являлся надзиратель, и мы в его сопровождении проходили два раза по тротуару, тянувшемуся вдоль внутреннего тюремного корпуса, и возвращались обратно в камеру.
Единственным развлечением для нас была „оправка“. В одиночках „парашек“ не было, и нас два-три раза в день выпускали „оправляться“ в уборную. Несмотря на то, что и туда за нами по пятам следовал надзиратель, нам все же иногда удавалось перекинуться какой-нибудь незначительной фразой с арестантами, которых мы там иногда заставали.
Кроме того, нас допекало чувство голода, которое не переставали испытывать с тех пор, как нас перевели в тюрьму. На целый день нам выдавали полфунта невыпеченного хлеба и миску совершенно нес’едобной „бурды“. Характерно, что несмотря на то, что мы все равно были обречены на смерть, помыслы о еде очень быстро вытеснили из нашего сознания абсолютно все.


194  Р. КУРГАН
Наконец, в непроницаемой стене, которой нас тюремная администрация изолировала от внешнего мира, была пробита брешь. Товарищам удалось с’агитировать одного из трех часовых, поочередно дежуривших возле нашей камеры, и однажды к нашему „волчку“ подскочила какая-то фигура в арестантском платье, и у меня в руках очутился туго свернутый обвязанный ниткой пакетик, величиной с мизинец. Дрожащими от волнения руками я стал его разворачивать.
— Скорее... скорее... — сгорая от нетерпения, волновался Наумов.
Кроме двух клочков чистой бумаги и карандаша, мы получили коротенькую записку:
„Напишите, что вам нужно. Сегодня вас придут брить, передайте записку парикмахеру. Лев“.
Лев был политический заключенный, приговоренный еще в прошлом году к вечной каторге за то, что при советской власти был секретарем ялтинского Ревкома. Через него подпольный Красный Крест осуществлял связь с тюрьмой. Нам это было известно, Наумов даже почерк Льва знал, так как ему несколько раз приходилось читать его письма из тюрьмы.
— Что нам просить?..
Прежде всего, чтобы наладили нам „передачу“, во-вторых, чтобы прислали яду, так как перспектива подвергнуться процедуре „вывода“ приводила нас в содрогание. Кроме того, просили сообщить, кто еще арестован и что слышно на „воле“. Часа через два к нам в камеру, действительно, пришел парикмахер. Это был комсомолец-татарин. В тюрьме он сидел за уклонение от воинской повинности. Арестовавшей его контр-разведке и суду принадлежность парикмахера к комсомолу осталась неизвестной, и он дешево отделался — был приговорен к восьми годам каторги. В тюрьме, ввиду того, что брил не только арестованных, но и администрацию, он пользовался относительной свободой.
Не взирая на то, что во время бритья в камере присутствовал надзиратель и ежеминутно покрикивал на парикмахера, чтобы „ворочался поживее“, он все же успел шепнуть мне, что


ОЧЕРКИ подполья В КРЫМУ
195
раздатчик хлеба „свой“ и чтобы впредь мы передавали Льву записки через него.
Парикмахер унес от нас мелко исписанный с обеих сторон листочек бумаги  —  записку, адресованную Льву.
На следующий день после обеда дверь нашей камеры неожиданно открылась — нам принесли передачу: фунта три белого хлеба, две селедки и десяток яблок — мы все это в один присест уничтожили.
Лиха беда — начало. За первой брешью, пробитой в непроницаемой стене, отделявшей нас от внешнего мира, последовала и вторая  —  мы получили через Льва шифрованную записку с „воли“. В этой записке Васильев сообщал нам, что Николай, Катя Григорович и еще несколько товарищей уехали в Советскую Россию, что работа в городах с нашим арестом замерла окончательно. Кроме того, Васильев сообщил нам, что командование повстанческой армией, по настоянию Алеши Улановского, Тони и некоторых других старых подпольников нашей организации, решилось было на то, чтобы произвести нападение на тюрьму. Предполагалось, что в Симферополь ночью незаметно проникнут два отряда зеленых. Один в противоположном от тюрьмы конце города произведет несколько взрывов, другой, воспользовавшись суматохой и паникой, которую эти взрывы вызовут, попытается раскрыть тюрьму. Но этот план оказался неосуществимым, так как попытка зеленых незаметно проникнуть в город не удалась, и они, выдержав перестрелку с отрядом белых, должны были вернуться в лес. От нападения на тюрьму пришлось отказаться, и он, Васильев, командирован в Симферополь с тем, чтобы установить, есть ли возможность устроить нам побег.
Письму Васильева мы очень обрадовались. Не потому, что оно родило у нас надежду на спасение. Наоборот, если раньше каждый из нас, не высказывая ее вслух, лелеял мысль о том, что зеленые организуют нападение на тюрьму, то теперь погасла и эта надежда. В возможность обыкновенного побега из симферопольского централа мы не верили, тем более немыслимым представлялся побег из нашей одиночки. Но все же мы написали


196
Р. КУРГАН
Васильеву, чтобы он, если представится возможность, прислал нам два револьвера. Терять нам было нечего, и мы с Наумовым выработали следующий план.
В корридоре, кроме часового, стоявшего возле нашей одиночки, был всего один надзиратель. Когда нам пришлют револьверы, мы попросимся в уборную, разоружим часового и надзирателя, откроем остальные одиночки и двинемся разоружать надзирателей других корридоров...
Этот план был явно утопическим. На его успешное осуществление не было ни одного процента, но такова уж психика обреченных на смерть людей — они цепляются за всякий призрак спасения. Да и терять нам, собственно, было нечего — нас все равно ждала смерть.
— Почему же в таком случае не попробовать?
В выработанный нами план мы посвятили Льва. Он его в общем одобрил, но указал, что целесообразнее подымать „восстание“ одновременно во всех корридорах. Мы согласились и решили, что, как только в тюрьму будет передано достаточное количество оружия, попытка вырваться таким путем на волю будет предпринята.
Первые два револьвера были присланы дня через три после того, как мы написали Васильеву. Их спрятали в одной из общих камер. Но больше оружия мы не получили, так как тюремный привратник, через которого Льву передавали с „воли“ нелегальщину, получил „повышение“. Его назначили старшим надзирателем в женский корпус. Это „повышение“ смешало наши карты —
новый привратник оказался менее покладистым и на сделку с нами не пошел. Когда мы с Наумовым потребовали, чтобы присланные два револьвера передали нам, Лев в ответ на наше требование стал нас кормить „завтраками“. Две недели длилась у нас с ним по этому поводу переписка. В результате револьверы так к нам и не попали. Оказалось, что большинство политических заключенных, в том числе и сам Лев, не хотели, чтобы осуществился задуманный нами план, так как, в случае неудачи, поплатилась бы вся тюрьма.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ  197
Тем временем наше дело перешло уже из контр-разведки в военно-полевой суд, и мы со дня на день ждали конца. Единственным утешением нам служила небольшая герметически закупоренная склянка морфия, которую — как только нам ее передали, мы замуровали в стену.
XII. 	ЗЕЛЕНЫЕ МОКРОУСОВА И ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Бои зеленых с белыми. Занятие Судака. Связь с Р. С. Ф. С. Р. Известия с воли о наступлении красных. Паника в тюрьме. Разоружение администрации. Побег из тюрьмы. Организация Ревкома. Захват города. Красные войска.
Как уже выше было сказано, работа в городах с нашим арестом замерла окончательно. Случилось это потому, что там просто не осталось, кому работать. Кроме нас, были арестованы Митя Горленко и еще несколько товарищей, а уцелевшие частью уехали в Советскую Россию, частью ушли в лес. В лесу же дело обстояло несколько лучше.
Под командой Мокроусова повстанческая армия вела почти беспрерывные бои с врангелевскими частями, бои, надо отметить, удачные. Несколько раз повстанцы занимали Судак и один раз Алушту. Сам по себе захват этих городов большого значения не имел, но для того, чтобы выбить оттуда зеленых, Врангелю приходилось снимать с фронта целые дивизии, а это в большой мере способствовало победам красных в северной Таврии.
Повстанческая армия крепла не по дням, а по часам, но она все же не могла разростись до того, чтобы своими силами захватить какой-нибудь из крупных центров Крыма. В связи с этим командированный в Советскую Россию Папанин поставил перед Закордотом и красным командованием вопрос об организации десанта. Вопрос этот был разрешен в положительном смысле, и руководство подготовкой этого десанта было поручено работавшему уже в Закордоте Николаю Бабабахану.
В конце октября из новороссийского порта по направлению к Крыму вышла эскадра; большой транспорт Шахен, один истребитель и один катер. На транспорте был отряд в 1.100 человек,


198  Р. КУРГАН
состоявший исключительно из бывших красно-зеленых кавказского района. На шедшем впереди истребителе под командой Папанина было 44 человека, завербованных им исключительно среди матросов. На катере ехал командующий десантом и штаб отряда.
Предполагалось, что эскадра подойдет к крымскому берегу и отряд с Шахена в несколько приемов будет переброшен при помощи катера и истребителя на берег. Операции этой помешал поднявшийся на море сильный шторм. Огромной силы волной катер был разбит. К счастью, авария эта с ним случилась невдалеке от Шахена, и погиб только один товарищ, но все же буря заставила повернуть назад в Новороссийск. К крымскому берегу пошел только истребитель. На нем было 75-тимиллиметровое орудие, 2 кольтовских пулемета, несколько пулеметов системы „Максим“, масса бомб, винтовок, патронов и несколько десятков кожаных костюмов — подарок Украинского правительства крымской повстанческой армии.
Бывшие на истребителе товарищи благополучно высадились в районе деревни Копсихор и прибыли со всем грузом в штаб повстанческой армии.
Однажды — это было 28-го октября 1920 года (по старому стилю) — нам в „волчок“ кто-то из товарищей просунул свернутую узкой трубкой газету. Мы на нее с жадностью накинулись.
В этой газете сообщалось, что корпус генерала Кутепова, оперировавший в северной Таврии, был внезапно окружен хлынувшей с каховского плацдарма конницей Буденного, которая выйдя кутеповцам в тыл, намеревалась их отрезать от Перекопа и Сиваша. Описание боя кончалось словами:
„но доблестные войска русской армии под личным руководством генерала Кутепова, потерпев большие потери, прорвались и отступили на перекопские позиции“.
„С большими потерями“  —  на языке оффициальных сводок Врангеля это значило, что от кутеповского корпуса осталось одно воспоминание. А кутеповский корпус был основным ядром всей белой армии.


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
199
Как мне, так и Наумову, стало ясно, что песенка врангелевской армии спета, что ее разгромленные остатки натиска красных не выдержат. Но, вместе с тем, нам стало ясно, что и наша песенка спета.
Попытка красных ворваться внезапно в Крым не удалась. Они теперь Крым займут, но не внезапным налетом, а медленно, пядь за пядью отбивая у белых перекопские укрепления. И пока красные войска вступят в Симферополь, пройдет несколько дней, и белые прежде, чем покинуть город, расстреляют всех политических заключенных,.. Расстреляют, может быть, сегодня же ночью.
В этот день в тюрьме не произошло, ничего из ряда вон выходящего. Он промелькнул так же однообразно, как и прежние тоскливые тюремные дни. Ничего необычного не случилось и на другой день. Только вечером, часа через два после поверки, в корридоре поднялся шум. Мы подбежали к „волчку“:
— Что случилось?
— Арестованных из одиночек в общие камеры переводят,  — пояснил часовой.
— Зачем?
Часовой наклонился к „волчку“ и таинственным шопотом спросил:
— Вы никому нс скажете?
Я усмехнулся.
Кому же мы,  можем сказать, сидя в одиночке?
— Есть приказ об эвакуации... Только я никуда не поеду... я, ведь, зла никому не сделал, чего мне удирать?
— Конечно, конечно,  —  успокоили мы его, —  только зачем же всех переводят?
А так... чтобы спокойнее было...
Я не понимал, почему и кому спокойнее будет, если заключенные будут сидеть не в одиночках, а в общих камерах, но все же спросил:
— А нас переведут?
— Не знаю — смущенно ответил часовой и отошел от „волчка“.


200
Р. КУРГАН
Нас не перевели. Мы остались в одиночке. Спать решили не ложиться. С минуты на минуту ждали, что в тюрьму ворвутся озверелые, ожесточенные поражениями на фронте, палачи, и начнется расправа...
— Нас прикончат в первую очередь  —  мы, ведь, „особо важные“  —  поэтому, верно, и в одиночке оставили...
Всю ночь провели, как в лихорадке. При каждом шорохе вскакивали и устремлялись к „волчку“. Скверно, должно быть, чувствовал себя и часовой. За два месяца с лишним, которые ок провел возле нашей камеры, он не промолвил ни одного слова, в эту же ночь часовой обнаружил необыкновенную словоохотливость. Несколько раз он даже подходил к  „волчку“ и справлялся о нашем самочувствии. Впоследствии оказалось, что он был уверен, что нас в эту ночь расстреляют,  —  этим он об’яснял себе то обстоятельство, что только нас одних не перевели в общие камеры...
Наконец, забрезжил рассвет, и вскоре по корридору прокатилось обычное „Встать на поверку!“. С таким же невозмутимым видом, как и всегда, надзиратель сделал в книге отметку и вышел.
— Зря только ночь без сна промаялись,  — с видимым сожалением произнес Наумов,  — в городе, видно, еще спокойно, — и растянулся на полу.
Я последовал его примеру. Но заснуть нам не пришлось. Дверь камеры распахнулась, и на пороге показался старший надзиратель Раков.
— Ну, как, хлопцы, поживаете? Не холодно тут у вас? — и его тупая, обрюзгшая физиономия расплылась в улыбку.
Фамильярность этого обычно грубого тюремщика меня покоробила, и я язвительно спросил:
— Что это вы, господин Раков, стали так заботливы? Аль новым ветром повеяло, что ли?
Он, видно, насмешки не поняли с циничной откровенностью, свойственной тупым существам, ответил:
— Еще ничего знать нельзя. Может, еще живы останетесь...
Мы с Наумовым переглянулись. Надзиратель прочел у нас на лицах недоверие и продолжал:


ОЧЕРКИ подполья В КРЫМУ
201
— Серьезно говорю... Смотритель к начальнику гарнизона поехал...
Я его перебил:
— Знаете что, господин Раков, переведите-ка нас в общую камеру. А то всех, вот, перевели, а нас оставили.
— Нет, без начальника не могу: о вас особый приказ был.
Я стал настаивать:
— Не надолго... только с товарищами повидаться. А когда начальник приедет, мы назад в одиночку вернемся...
Пока мы разговаривали, возле нашей одиночки собралась толпа заключенных:
— Что там... Переводи... — послышались оттуда возгласы.
Надзиратель несколько секунд колебался, взвешивая, видно, наши шансы на то, чтобы уцелеть, и, наконец, решился:
— Ну, ладно, но только, чтоб с вами потом не спорить, чтоб вернулись, а то, ведь, я человек подчиненный...
— Хорошо, хорошо, вернемся, не подведем.
Нас перевели наверх. Там царила вольница. Двери камер были настежь раскрыты, и заключенные свободно расхаживали по корридору, беспрепятственно выходили даже на тюремный двор. Растерявшаяся администрация распустила вожжи. Из окон сквозь решетки было видно, как по Екатерининской улице тянутся к вокзалу повозки.
— „Драпают“, — доносили сидевшие на подоконных нишах уголовные.
В тюрьме в то время было несколько десятков политических, которых ждала смертная казнь. Многих из них я с трудом узнал. Были и такие, которых я считал уже давно погибшими, так, например, Яков Черный, Квас, Салин и другие. Мы собрались в одной камере и стали советоваться, как быть. Я настаивал на том, чтобы воспользоваться растерянностью тюремщиков и предпринять попытку вырваться из тюрьмы собственными средствами. Но большая часть товарищей высказалась против. Ими руководило показавшееся мне смешным соображение:
— Разбегутся уголовные...
10 Р. Курган


202
Р. КУРГАН
Кроме того, они ссылались на заявление представителя Симферопольской Городской Думы, священника Эндеки, который утром приходил в тюрьму и успокоил арестованных обещанием, что Дума позаботится о том, чтобы все заключенные уцелели.
Но и это казалось мне неубедительным. Меня поддерживало лишь человек 10. Мы заявили сторонникам „выжидания“, что оставляем за собой свободу действий, и, посоветовавшись, решили взять на себя инициативу „восстания“.
Извлекли спрятанные два револьвера и вышли в корридор. Как раз в эту минуту вошел в расположенную рядом переплетную мастерскую помощник начальника тюрьмы по технической части  —  Крюк. Мы последовали за ним. — Ни звука! — скомандовал ему Митя Горленко, пригрозив револьвером.
Крюк оторопел, и, подняв руки вверх, бледный, как полотно, опустился на пол. Мы, отняв у него браунинг, оставили его на попечении троих товарищей. Пятерых — одного с револьвером и четырех без оружия — отрядили к выходу с тем, чтобы они никого не выпускали из корпуса. Не прошло и пятнадцати минут, как участь Крюка разделили все надзиратели мужского корпуса. Мы их всех разоружили и забрали в переплетную мастерскую. Сопротивления не оказал никто, и операция эта была проведена без малейшего шума.
Все заключенные спустились в первый этаж и столпились у выходных дверей. Направо от мужского корпуса расположен женский, напротив же — ворота, которые ведут в контору.
Револьверов у нас собралось десять штук. Пять вооруженных товарищей направились к женскому корпусу. Мы же впятером: я, Митя, Наумов, Яков Черный и один комсомолец-татарин, спрятав револьверы в карманы, подошли к внутренним воротам и постучались. Все остальные остались в корпусе. Ничего не подозревавший привратник, подумав, что нам нужно по делу в контору, открыл калитку.
— Руки вверх!
Привратник и бывшие в тот момент во внешнем дворике двое надзирателей метнулись в контору, мы — за ними. Несмотря на то,


ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
203
что в конторе было много народу — человек пятнадцать, в том числе и смотритель тюрьмы, при нашем появлении все, как один, подняли руки вверх. Разоружив их, мы приказали им лечь на пол. Все беспрекословно повиновались.
Мы с Наумовым вошли в караульное помещение, там не оказалось никого. Тогда мы вдвоем вернулись во внутренний двор. Наумов побежал в женский корпус и через несколько секунд вернулся.
— Там все готово!
Между прочим, один из надзирателей женского корпуса оказался настолько заядлым тюремщиком, что отказался открыть камеры и, вырвавши из рук товарищей, хотевших у него силой отнять ключи, убежал в уборную и бросил связку ключей в клозет. Пришлось топором сбить замки.
Оставив двух товарищей дежурить у внешних ворот и двух у телефона, мы занялись администрацией. Из конторы, переплетной мастерской и женского корпуса мы свели тюремщиков вниз и заперли в карцер — для того, чтобы, если бы они вздумали кричать, их крики не достигли улицы. Затем все заключенные вышли на двор. Мы распахнули ворота, и на улицу хлынула лавина в 1000 человек.
Невдалеке от тюрьмы в литовских казармах был расквартирован караульный полк.
— В чем дело, откуда бегут? — посыпались тревожные вопросы солдат и прохожих.
— Зеленые заняли вокзал!..
— Ну? — и солдаты, побросав винтовки, вместе с нами устремились к центру города.
На ходу я уже подумывал о том, что мы теперь легко можем захватить власть в свои руки. Поделился своими мыслями с шедшими рядом со мной Наумовым и Митей. Они были того же мнения. Но как только мы подошли к Пушкинской улице мы убедились, что еще не время. Пушкинская улица, Базарная площадь, Севастопольская улица и Салгирная были положительно запружены отступающими с фронта войсками. Мы свернули в сторону.
10*


204
Р. КУРГАН
К вечеру устроили на квартире Васильева заседание Областкома, на котором приняли участие, кроме 2-х членов Областкома: меня и Мити Горленко, ряд активных товарищей: Наумов, Васильев, Смирнов, Черный и другие. На этом заседании выделили Ревком и написали воззвание к солдатам белой армии.
Город был еще в руках врангелевцев — они утешались разгромом магазинов. Между прочим, отряд офицеров ночью явился в тюрьму, чтобы расправиться с заключенными, но, вместо нас, нашли в карцере администрацию и сорвали злобу на ней: всех надзирателей нещадно избили, а одного даже расстреляли.
На следующий день вечером, несмотря на то, что через город еще проходили бегущие с фронта части, над зданием Городской Думы, где расположился Ревком, взвился красный флаг. Отряды Ревкома, организованные за один день из бежавших из тюрьмы арестованных и из добровольцев-рабочих, разоружали белых.
31-го октября по ст. стилю весь город уже был в наших руках, а ночью мне сообщили с вокзала, что из Сарабуза вызывают кого-нибудь из членов Ревкома к аппарату. Я поехал.
— У аппарата член Реввоенсовета 2-й Конной Армии Полуян. Кто со мной говорит?
Я назвал себя.
— Дорога в город свободна?
— Свободна!
— Выезжаем.
Через 2 часа в Симферополь на бронированном автомобиле приехали член Реввоенсовета 2-й Конной Армии Полуян и начальник Политотдела того же корпуса Понск, их сопровождала сотня красных казаков.
Первые части советских войск вступили в Симферополь...


ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ I. ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ НА УКРАИНЕ Стр.
Накануне оставления Киева 3
Подготовка к подполью 12
120 верст на лодке через фронт 17
Киев при белых 24
Киевская подпольная организация 30
Белый Киев под ударом. Из Киева до Екатеринослава 40
Екатеринославское подполье 43
От махновцев к деникинцам 54
ЧАСТЬ II. ОЧЕРКИ ПОДПОЛЬЯ В КРЫМУ
Симферопольская организация 59
„Орловщина“ 82
В Крымревкоме 89
В Керчи 109
Опять в Симферополе 118
Конференция в Коктабеле 130
После конференции 140
Четыре месяца в зеленой армии 156
Поездка в Р. С. Ф. С. Р. 164
Снова на работе 178
В тюрьме 190
Зеленые Мокроусова и  последние дни 197


Цена 1
№ 1828