РОССИЙСКАЯ
АКАДЕМИЯ
НА УК
МУЗЕЙ
АНТ РОП ОЛОГ ИИ
И
ЭТНОГРАФИИ
ИМЕ НИ
ПЕТРА
ВЕЛИКОГО
(КУНСТКАМЕРА)
М.
Ф.
Альбедиль
Протоиндийская
цивилизация
Очерки
культуры
Москва
Издательская
фирма
„Восточная литература”
РАН
1994

ББК
63.2
А56
Ответственный
редактор
Ю.В.КНОРОЗОВ
Рецензенты
Р.В.КИНЖАЛОВ
и
Т.И.ОРАНСКАЯ
Редактор
издательства
Н.Г.МИХАЙЛОВА
Альбедиль
М.Ф.
Протоиндийская
цивилизация.
Очерки
куль­
туры.
-
М.:
Издательская
фир ма
„Восточная ли­
тература”, 1994.
-
295 с.:
ил.
ISBN 5-02-017246-4
Мон ог рафия
посвящена
современному
этапу
исследования
культуры
протоиндийской
цивилизации,
существовавшей
в
до­
лине
Инд а
в
III тысячелетии до н . э.
В
ней
рассматривается
история
открытия
и
изучения
цивилизации,
дан
обзор
основных
источников,
содержащих
сведения
об
ее
культуре.
М он огр афия
освещает
также
вопросы
деш иф ро вки
протоиндийской
системы
письма
и
структуры
хараппского
языка .
В
ней
содержится
обзор
в сех
типов
сохранившихся
надписей,
а
также
иконографиче­
ских
и
сим в оли ческ их
текстов.
0502000000-4130 „
А
013(02>94
ISBN 5-02-017246-4
ББК
63.2
©М.Ф.Альбедиль,
1994

ВВЕДЕНИЕ
Очаги
первых,
известных
нам
сейчас
цивилизаций
возникали
в
VII—V
тысячелетиях
до
н.э.
в
регионе,
довольно
строго
локализован­
ном
—в
зоне
субтропического климата,
на
те рри тори и
Азии
и
Африки
(от верхних притоков Инда до порогов Нила) .
Они
вырастали
на
основе
местных
раннеземледельческих
культур,
становление
кот орых
происходило
в
цент р ах
распространения
диких
пр едко в
культурных
растений
и
домашних
животных.
Внутренняя
динамика
их
развития
закономерно
пр иве ла
к
зарож де ни ю
в
этом
регионе
древнеегипетской,
месопотамской
и
протоиндийской
архаических
цивилизаций,
близких
не
толь ко
географически,
но
и
по
времени
своего
возникновения.
Самостоятельный
оча г
циви лиз ац ии
существовал
также
в
долине
Хуан хэ.
В
Европе
древнейший
центр
—
крито-микенский
возник
несколько
позже,
на
рубе же
III—II
тысячелетий
до
н.э .
Независимо
от
э тих
цивилизаций
Старого
Света
формировались
ос нов ные
центры
древних
цивил из аци й
Н ового
Света
—
в
Перу
и
Мезоамерике.
Эти
первые
древнейшие
цив или з ации
формировались
как
уст ой­
чивые
многокомпонентные
социокультурные
комплексы
и
знамено­
вал и
собой
важный
качественно
но вый
руб еж
в
социально-экономи­
ческом,
культурном
и
интеллектуальном
прогрессе
человечества.
Термином
«цивилизация»
—
в
соответствии
с
приня т ым
в
отече­
ственной
исторической
на уке
уп отре бле ни ем
—
в
настоящей
моно­
графии
обозначается
эт ап,
на
котором
общественное
разделение
труда
и
обмен
достигают
расцвета,
существует
развитое
товарное
производ­
ство
и
формируется
классовое
общество
(Маркарян, 1962; Мчедлов,
1978).
Письменность
при
этом
выделяется
в
качестве
важнейшего
индикатора
сложения
городской
цивилизации
и
государства.
Таким
обр азо м,
по ня тие
«цивилизация»
связано
прежде
всего
с
обозначени­
ем
качественного
рубежа
в
истории
человечества
и
в
эт ом
смысле
существенно
отличается
от
обыденного
употребления
е го,
подразуме­
вающего
общий
уровень
кул ьт урного
развития
общества.
Не
равнозначно
оно
и
понятию
«культурно- хоз яйс тв е нн ы й
тип»,
сино ним
которого
не ре дко
выступает
в
этнографических
работах,
з

порождая
словосочетания
тип а
«цивилизация копья»
или
«цивилиза­
ция
л ук а » (Ольдерогге, 1974, с. 152).
Основные
параметры
древних
цивилизаций
был и
определены
в
начале
50-х
годов
известным
археологом
Г.Ч ай лдом .
Он
предложил
следующие
десять
признаков
цивилизации:
города,
монументальные
общественные
строения,
налогообложение,
интенсивная
экономика,
в
том
числе
торгов л я,
выделение
специализированных
ремесел,
пись­
менность
и
зарождение
науки,
развитое
иску сст в о,
классовое
рассло­
ение
и
образование
государства
(Чайлд, 1950).
Позже
было
п ред ло­
же но
сократить
список
Г.Ч айлд а
и
выделить
в
качестве
основных
признаков
т ри:
города,
монументальную
архитектуру
и
письменность
(Невидимый город, 1960; Массон, 1989, с.8).
Всем
эти м
требованиям,
выдв иг аем ым
современной
исторической
наукой,
отвечает
протоиндийская
цивилизация.
Ее
именуют
также
хараппской
(названной так по месту раскопок в Хараппе на р .Рав и,
ок руг
Монтгомери,
совр.Пакистан)
или
ин дско й,
цивилизацией
до­
лины
Инд а
(названной так в честь реки,
где
был и
обн ар уже ны
первые
поселения).
Оба
эти
наим е нова ния ,
хотя
и
более
употребительные,
чем
первое,
кажутся
менее
удачными,
ибо
предполагают,
что
либо
цивилизация
зародилась
в
том
геогра фи че ском
районе,
имя
которого
она
носит,
ли бо
это
мест о
наиболее
выразительно
представляет
ее
типичные
черты.
На
самом
деле
ни
то,
ни
другое
не
соответствует
действительности,
а
отвечает
лиш ь
принятой
в
архе ологи и
традиции
называть
найденную
культуру
по
месту
раскопок.
В
настоящей
работе
все
три
наименования
уп отре бляю тс я
как
син они мы,
равнозначно.
Самоназвание
этой
древнейшей
цивилиза­
ции
пока
неизвестно.
Она
превосходила
своих
великих
современниц
—
циви лиз а ции
Древнего
Египта
и
Месопотамии,
вместе
взятые,
и
по
ареал у
распро­
странения,
и
в
ряд е
други х
отношений.
Важным
и
существенным
отличием,
выделяющим
протоиндийскую
цивил из ацию
среди
других
(за исключением древнего Китая), является непрерывность культур ­
ных
традиций,
сох ран яю щи хся
на
индо-пакистанском
субконтиненте
на
протяжении
всей
ис тори и
с
глубокой
архаики
до
наш их
дней.
Открытая
поз же
други х
циви лиз ац ий
древ но ст и,
протоиндийская
пр ивл ек ает
св оей
тру дно
пос тиж им ой
загадочностью,
очаровывая
вот
уже
не
од но
десятилетие
поколений
и
профессиональных
иссл едо в а­
телей,
и
дилетантов-любителей.
Однако
она
весьма
ревниво
оберегает
св ои
тайны
от
всех,
посягающих
на
ее
изучение,
редко
и
неохотно
открывая
ли шь
некоторые
из
н их.
Лет
20—30
том у
назад
постановка
вопроса,
предложенная
в
4

заглавии
этой
книги,
обе ща ла
бы
в
лучшем
случае
изложение
историко-научной
проблематики,
развернутой
в
сугубо
ретроспектив­
ном
плане.
Протоиндийская
цивилизация
бы ла
известна
тогда
гл ав­
ным
об раз ом
по
археологическим
раскопкам
и
не
стала
еще
объектом
пристального
вни мания
ученых
других
специальностей,
особенно
в
нашей
с тран е.
Большая
часть
р ус ской
читающей
пуб л ики
был а
знакома
с
ней
по
краткому
переводу
английской
книги
Эрн ес та
Маккея
«Древнейшая культура долины Инда» (Маккей, 1951).
С
тех
пор
в
э той
обл ас ти
сд ел ано
немало
позитивного
учеными
разных
направлений:
археологами,
историками,
этнографами,
линг­
вистами.
Во
всяком
случае,
сейч ас
мо жно
с
н ек оторой
д олей
уверен­
ности
«моделировать»
пути
становления
протоиндийской
цивилиза­
ци и.
Наличие
самостоятельной
разработанной
сист ем ы
письма
свиде­
тельствует,
что
уровень
развития
протоиндийского
общества
ко
вре­
ме ни
упадка
его
культуры
был
аналогичен,
скорее
всего,
ранним
стадиям
в
развитии
обществ
долины
Нила,
Ме ждур ечья
Тигра
и
Евфрата,
до лин
китайских
рек
и
других
подобным
же
образом
освоенных
территорий.
Сопоставляя
аналогии
путей
развития
цив и­
лизаций,
синхронных
протоиндийской,
а
также
рассматривая
ланд­
шафтно-экологический
план
хараппской
культуры
и
адаптивного
взаимодействия
архаических
коллективов
с
природной
средой,
можно
в
о бщем
схематизированном
в иде
наметить
логи че ск ие
основы
и
культурную
парадигму
протоиндийской
цив илиз а ции.
Основой
ее
экономики
был о
интенсивное
земледелие
и
стойлово­
па стбищ но е
скотоводство,
т .е.
продуктивный
в
тех
эко логи чес к их
условиях
тип
хозяйства.
Специ фик а
ведения
та кого
хозяйства
вызва­
ла
к
жизни
новые
формы
в
организации
управления
общественной
жизнью,
в
политических
установках
и
нормах
взаимоотношений
с
соседними
лока ль ны ми
группами:
сформировался
определенный
тип
социальных
связей,
воспроизводимый
на
разных
уров н ях
иерархизи­
рованной
пирамиды.
Из
обобщенного
комплекса
традиций
выделилась
и
обособилась
ид еологи че ск ая
сфера,
призванная
обеспечить
жизне­
способность
всей
экономической
и
политической
системы.
Социально-общественная
сторона
развития
цивилизации
законо­
мер но
приве л а
к
появлению
и
углублению
имущественного
неравен­
ства
и
сословно-классового
деления
общества.
Это т
сложный
соци­
ально-экономический
синтез
архаической
цивилизации
не
мог
обой­
т ись
без
огром н ого
централизованного
ап пар ата
административного
управления.
В
свою
оч ер едь
бюрократический
а ппар ат
не
мог
н ор­
маль но
функционировать
без
особого
способа
фиксирования,
хране­
5

ния
и
оперирования
инфор ма цие й
во
всех
сферах
деятельности,
прежде
всего
в
хозяйственной,
т. е.
без
письменности.
Таки м
образом,
протоиндийская
система
письма
могла
появиться
ли шь
как
закономерное
следствие
социально-экономического
ра зви­
тия
хараппского
общества,
соответствуя
определенным
выше
услови­
ям
цив илиз а ции.
Эти
кон ту рно
очерченные
пу ти
экономического
и
ку льтурн ого
развития
протоиндийской
циви лиз ац ии
согласуются
с
наличным
археологическим
арсеналом
хараппской
к ультуры .
К
сожалению,
те
с ку дные
остатки,
которые
а рхе олога м
удалось
обнаружить
в
до лин ах
р.Инд
и
Пятиречья
—
ареале
распространения
протоиндийской
цивилизации,
—
не
м огут
рассказать
нам
о
породив­
шей
их
цивилизации
столь
же
подробно
и
обстоятельно,
как
руины
и
развалины
Дре вн его
Египта
и
Месопотамии.
При
всей
их
важности
и
ценности
потенциальные
возможности
этих
источников
с веден ий
неумолимо
скудны.
Из
них
нельзя
из влеч ь
—
даже
фрагментарно
—
сведений
об
экономической
и
политической
истории
ст ран ы,
нельзя
узнать
и стори и
правящих
династий,
ис тори и
по дъем а
и
упадка
городов.
Они
не
повествуют
о
богах
и
гер оях
божественного
проис­
хождения,
их
подвигах
и
похождениях.
Они
не
содержат
молитв,
заговоров,
пл ачей,
предсказаний,
теологических
рассуждений.
Среди
них
нет
кодифицированных
законов,
административных
предписа­
ни й,
медицинских
и
астрологических
тек ст ов.
Среди
них
нет
такж е
учебников,
словарей,
пис ем,
судебников
—
сло во м,
всего
того,
что
составляет
к орпус
материала
при
исследовании древних
циви лиз а ций.
Инфо рм а ция,
которую
до не сли
до
нас
протоиндийские
источники,
распределена
весьма
неравномерно
и
в
пространстве,
и
во
времени.
Она
весьма
неполно
высвечивает
некоторые
ли нии
культур ного
развития,
оставляя
большое
количество
бел ых
пятен.
Картина
п ро­
тоиндийской
цив ил из ации,
к отор ая
восстанавливается
на
такой
ос­
нове,
может
бы ть
отдаленно
уподоблена
старой
фреске,
на
которой
одни
детали
в идны
сравнительно
четко,
кон т уры
други х
ли шь
угады­
ваются,
а
третьи
безжалостно
стерты
неумолимым
временем.
Настоящая
раб ота
представляет
собой
попытку
да ть
русскому
читателю
сжатый
обзор
протоиндийской
культуры
в
пределах,
опре­
деляемых
современным
уровнем
на ших
з нани й.
Тем ати ческ и
и
ме­
тодически
раб ота
п родо лжа ет
ряд
предшествующих
пуб лик а ций,
отражающих
состояние
иссл едо в аний
по
протоиндийской
культуре
в
нашей
стране
за
последнюю
четверть
века.
Обобщения
ре зу льта тов
проделанной
работы
до
сих
пор
нет,
поэтому
можно
надеяться,
что
работа
удов ле тв оря ет
потребность
в
таком
синтезе.
6

Автор
стремился,
насколько
возможно,
воплотить
комплексный
историко-филологический
подход
к
проблемам
этнокультурной
ис то­
рии
Северо-Западного
Индостана.
Филология
при
э том
традиционно
понимается
как
наука
об
интерпретации
письменного
текста
и
потому
уже
из нач аль но
содержит
в
себе
междисциплинарный
подход,
не об­
хо дим ый
при
решении
подобных
аналитических
задач.
Как
явствует
из
самого
названия
книги,
она
имеет
по
преимуще­
ст ву
культ урологи че ск ое
направление.
Во
главу
угла
поставлено
значение
протоиндийской
цивил из ации
как
культурной
сист емы .
В
куль турол оги чес ки х
работах
последнего
времени
стало
общим
местом
сетовать
на
многоаспектность
и
сложность
по нят ия
культуры,
само
определение
которой
в
разных
обл ас тях
гуманитарного
знания
различно.
Следуя
сложившейся
традиции,
уто чни м
ту
трактовку
термина,
которая
наиболее
близка
задачам
нашей
ра бот ы.
Она
сделана
в
русл е
семиотических
исследований
последнего
времени
и
понимает
культуру
как
«ненаследственную память коллектива»,
призванную
ст руктурн о
организовывать
ок руж ающ ий
мир
(Лотман,
У спе нский , 1971, с . 146).
Крайняя
скудость,
фрагментарность
и
тематическая
ограничен­
ность
протоиндийского
материала
обрекают
всякого
работающего
с
протоиндийскими
текстами
и
остатками
материальной
культуры
на
гипотетичность
выводов
и
на
неоднозначность
и
неокончательность
интерпретаций
анализируемых
этнокультурных
явлений.
По
э той
прич ине
в
книге
не
решается
и
даже
не
затрагивается
в
полном
объеме
весь
круг
проблем,
связанных
с
развитием,
становле­
нием,
расцветом
и
упа дком
хараппской
цив ил из ации
и
культуры.
Не
может
быть
сейчас
решен
—
или
хот я
бы
полностью
рассмотрен
—
воп рос
о
значении,
величине
и
ценности
протоиндийского
наследия
для
последующей
к уль турн ой
традиции
(точнее,
совокупности
тра­
дици й)
Инд ос тана .
Пожалуй,
мы
нико г да
не
сможем
уверенно
ск а­
зать,
насколько
глубоко
проникли
трансформировавшиеся
и
ад апт и­
ровавшиеся
хараппские
формы
рели ги и,
мифологии
и
с оци аль ной
жизн и
в
культуру
Индии
послехараппского
периода.
Поэтому
чи та­
те ль,
взявший
на
себя
тру д
ознакомиться
с
этой
кн игой ,
должен
приготовиться
к
том у,
что
оче рче нн ые
здесь
порт рет ны е
че рты
про т о индий ской
цив или за ции
—
оди н
из
возможных
предваритель­
ных
эскизов.
Нау ка
добыв ает
новые
факты,
мнения
меняются,
и
э тот
порт рет
в
бу ду щем
может
быт ь
уточн ен
и
изменен.
Мы
ставим
своей
конечной
це лью
стремящееся
к
адекватности
ос мысл ени е
тех
ф рагм е нтов
реальности,
которые
отражены
в
дос туп ­
ных
н абл юде нию
и
изучению
источниках.
Цел и
и
задачи
работы
7

лежат
именно
в
эт ой
области,
но
они
значительно
скромнее
и
уже
по
объему.
Реализация
задачи
в
полном
объ еме
—
пр о цесс
длительный
и
многоступенчатый,
и
настоящая
монография
—
ли шь
определенный
шаг
в
этом
направлении.
Автор
не
претендует
на
доскональное
перечисление
в сех
подробностей,
д ет алей
и
частностей,
связанных
с
рассматриваемыми
в
книге
аспектами
хараппской
кул ьтур ы.
Это
только
за труд ни ло
бы
читателю
охват
целого
и
«утопило»
бы
гла в ную
ид ею
книги.
А
она
состоит
в
том,
чтобы
очерти ть
кр уг
проблем,
поставленных
протоиндийским
наследием
перед
современными
ис­
следователями
его
и
в
возможных
случаях
наметить
пути
их
решения.
Этой
цели
подчинена
и
структура
монографии.
Первая
глава
содержит
краткий
обзор
истории
открытия
прото­
инди йско й
ц ивил из ации
а рхеоло гам и
и
показывает
о сно вные
напр ав­
ления
в
изучении
ее
к ультурн ого
наследия
за
предшествующие
полвека
в
нашей
стране
и
за
рубежом.
В торая
глава
рассматривает
все
доступные
и
наличные
источники
и
предлагает
о пыт
их
типологизации.
В
третьей
главе
предпринята
попытка
на
основе
архе ологи чес ки х
и
естественнонаучных
данных
воссоздать
в
общих
чер тах
некоторые
хозяйственно-культурные типы,
сложившиеся в
долине
Инда
в
период
становления
и
развития
там
цивил из а ции.
Тем
самым
в
ш ирок их
масштабах
задается
контекст,
в
рамках
которого
рассматривается
проблематика
по сле дую щих
глав
—
IV—VII, где показаны разные
в иды
пр ото и ндийс ких
источников
и
намечаются
пути
и
способы
ра боты
с
ними.
В
по сл едне й,
во сь мой
главе
п ок азан
возможный
подход
к
разно­
типным
протоиндийским
источникам,
который
позволяет
извлечь
из
них
к але нд арн о- хрон ологиче с кую
информацию
и
восстановить
на
этой
основе
календарную
сист ем у
протоиндийцев.
Тематику
к ниги
необходимо
предварить
несколькими
з амеч ани­
ями .
Лю бое
гуманитарное
исследование
предполагает
нали чие
у
ис­
следователя
—
осознанно
или
нет
—
к онцеп ции
человека
(в данном
случае
с
акцентом
на
его
исторических
п ар аме тр ах ). Этой проблема­
ти ки
хочется
коснуться,
ибо
она
обра з ует
нек ий
необходимый
воссо­
единяющий
принцип,
без
которого
историческое
познание
невозмож­
но.
Эта
философско-антропологическая
проблема
в
нашем
случае
приобретает
конкретную
постановку,
которую
можно
сформулиро­
вать
та к:
каковы
возможные
пут и
восприятия
послания,
иду щег о
к
нам
из
другой
цивил из а ции?
Проблема
многогранна
и
може т
бы ть
8

переформулирована
в
ряд
других
вопросов,
ва жне йшим
из
которых
представляется
вопрос
о
сообщаемости
культур,
разделенных
огром­
ным
пространственно-временным
рвом.
Проп ов ед ни ком
ид еи
несообщаемости
замкнутых
в
себ е
культур
был
О.Шпенглер.
Взгляды
его
приз на ны
бесспорно
несостоятельными
в
мировоззренческом
п лане,
но
нельзя
не
признать,
что
едва
ли
кто-нибудь
ярче
и
острее,
чем
он,
показал
проблему
грани,
разделя­
юще й
людей,
эпо хи
и
культуры.
Одн ако
непреодолимая
не про ница­
емость
эт их
граней,
об ре ка ющая
на
фатальную
невозможность
про­
чтения
тексто в
чужой
культуры,
не
кажется
неоспоримой.
Материал
протоиндийской
культуры
позволяет
поставить
эту
проблему
во
все м
ее
объеме.
И
последнее
з амеч ание,
которое
необходимо
пре дп ос лать
основ­
н ому
со дер жа нию
книги.
В
нашей
ст ран е,
как
в проч ем
и
за
рубежом,
установилась
тради­
ция
воспринимать
востоковедение
как
конгломерат
обрывочных
све­
де ний
об
отдельных
странах
и
регионах,
которые
о бъ едине ны
л ишь
одной
установкой,
имеющей
скорее
отри ца те льн ую,
чем
положитель­
ную
направленность:
все
они
воплощают
незападный
и
не
пох ожи й
на
нег о
культурный
материал.
Поэтому
накопление
и
изучение
востоковедных
куль туролог ич ес ки х
данных
п рямо
или
косвенно
ук­
репляло
наш
самоуверенный
европоцентризм.
В
по сл еднее
время
познавательная
перспектива
востоковедного
знания
медленно,
но
неуклонно
меняет
свою
отрицательную
тональ­
ность
на
полож ит ельн ую .
Этому
способствует
о бщий
рост
востоко­
ведного
з нания
и,
в
ч астно сти ,
отк рыт ие
древних,
казалось
бы
преданных
вечному
забвению,
пластов
археологического,
лингвисти­
ческого
и
этнографического материала,
который
позволяет
установить
гл убок ий
о бщий
фон
единого
всемирно-исторического
процесса,
про­
тянуть
генетические
связи
ме жду
культурами
разных
регионов
и
обнаружить
со отв етс твия
там,
где
ран ьше
не
предполагалось
их
существование.
Од ним
из
несомненных
достоинств
эт ой
нарождаю­
щейся
п оложи те льн ой
тональности
является
то,
что
востоковедное
знание
постепенно
теряет
свою
сугубо
экзотическую
окра с ку
и
обнаруживает
общечеловеческую
убедительность.
Столь
же
постепен­
но
и
неуклонно
растет
осознание
глубинной
нерасторжимости
исто­
рических
судеб
Запада
и
Востока.
Но
это
не
избавляет
от
глав н ой
сложности
восприятия
и
усвоения
во ст о ков едных
зн ан ий,
кот орая
в
равной
мере
уготована
и
иссл ед о­
вателю,
пишущему
на уч ные
работы,
и
читателю,
в
эти
работы
вникающему .
Реч ь
идет
о
вхождении
в
инт елл ек ту аль ный
и
психо­
9

логи че ск ий
мир
носителей
ины х,
удаленных
от
нас
во
времени
и
пространстве
культур,
традиции
которых
складывались
тысячелети­
ями
под
влиянием
многих
условий,
кардинально
отличающихся
от
привычных
нам
стандартов.
Эта
задача
составляет
одну
из
самых
больших
трудностей,
и
автор
глубоко
признателен
в сем
читателям,
особенно
неспециалистам
в
эт ой
области
з на ний,
дерзнувшим
от пра­
виться
вместе
с
автором
«в глубь иных столетий».
Пользуясь
случаем,
хочу
поблагодарить
моих
коллег
Р.В.К ин ж а­
ло ва,
Т.И.Оранскую,
К.И.Позднякова,
Ю.К.По пл ин ско го
и
И.К.Фе­
дорову,
ответственного
ред ак тора
Ю . В.Кн орозо ва,
прочитавших
кн и­
гу
в
рукоп и си
и
сделавших
немало
ценных
замечаний,
а
также
художницу
Е.Н.Лашину,
сделавшую
прорисовки
протоиндийских
объектов.
***
Рукопись
был а
подготовлена
к
печати
в
1988 г.
По
разным
прич ина м
она
не
могла
быть
своевременно
издана.
Сейчас
книга
выходит
в
св ет
без
значительных
изменений,
отражая
уровень
ис­
следований
т ого
периода
и
показывая
определенный
э тап
в
ра боте
с
протоиндийскими
текстами.

Глава I
ИСТОРИЯ
ОТКРЫТИЯ
И
ИЗУЧЕНИЯ
ПРОТОИНДИЙСКОЙ
ЦИВИЛИЗАЦИИ
«Цивилизация Инда
—
Золушка
древнего
мира.
По
стечению
обстоятельств
она
оказалась
в
те ни
сво их
старших
сестер
в
долине
Ни ла
и
в
Междуречье
Тигра
и
Евфрата.
Область
цивилизации
Инда
больше
удалена
от
Европы
(а открыватели всех древних цивилиза­
ций
—
е в роп ей ц ы), и открыта она намного позже,
и
логически
вписать
ее
в
ист ор ию
человечества
оказалось
г ор аздо
труд не е.
В
отли чи е
от
цивил из аци й
Древнего
Египта
и
Двуречья,
сведения
о
которых
дошли
до
историков
Эллады
и
Рим а
и
запечатлены
в
Библии,
Индская
цивилизация
пребывала
в
бе зве стно сти
до
1921 года», —
так
датский
а рхе олог
Дж.Бибби
выра з ил
отношение
археологов
к
прот о­
индийской
цивилизации
(Бибби, 1984, с .159).
Сведения
о
первых
встречах
европейцев
с
остатками
хараппской
культуры
таковы,
что
их
с
трудом
можно
вместить
в
на ши
привычные
представления
о
достойных
носителях
высокоразвитой
европейской
куль туры .
Эти
в стре чи
начались
в
сер един е
прошлого
века.
Братья
Дж он
и
Уи льям
Брантоны
руков оди л и
строительством
железной
дороги
Карачи—Лахор.
Стюарт
Пиггот
в
сво ем
труде
«Доисториче­
ск ая
Индия»
свидетельствует,
что
один
из
братьев,
Джон ,
оста в ил
мемуары,
где
в
чи сле
занимательных
исто р ий
поведал
и
такую.
Разы ск ив ая
балласт
для
железнодорожной
насы пи,
он
ус лыш ал
о
разрушенном
сре днев еко во м
горо де
Брахминабаде,
ко тор ый
находил­
ся
рядом
с
железной
д орого й.
Бр ант он
остроумно
решил
использовать
э тот
город
как
каменоломню,
и
город
раз об рали
«по камешку». Пиг го т
считает,
что
Дж он
рассказал
сво ему
б рату,
как
легко
решается
в
Индии
проблема
добывания
балласта.
После
этого
доисторическая
с толи ца
штата
Пенджаб
—
Хараппа
был а
безжалостно
разрушена.
Современные
поезда
пробегают
160 км по рельсам,
уложенным
на
насыпи
из
битого
кирпича,
изготовленного
в
III или II
тысячелетии
до
н .э.
(Пиггот, 1950).
Что
попало
в
эту
насы пь
вместе
с
доистори­
ческим
хараппским
кирпичом,
о стае тся
ли шь
га да ть,
отдавая
должное
«сметливости»
английских
цивилизаторов.
В
1875 г.
А лек сандр
Каннингэм,
ди рек тор
Археологической
слу ж­
11

бы
Индии,
нашел
б лиз
Хараппы
стеатитовую
печ ать
с
на дпис ью
на
неизвестном
языке,
сделанную
неизвестным
письмом,
и
с
изображе­
ние м
быка
на
ней,
а
также
несколько
кремневых
пл астин
(Каннингэм,
1875, с. 105—108).
На учн ая
традиция
того
времени
отказывала
Индии
и
в
само быт ­
ном
происхождении
ее
кул ьтуры ,
и
в
глубоком
ис тори чес ком
про­
шлом.
Ее
ист ор ию
тогда
было
при н ято
начинать
с
вторжения
арийских
племен,
а
са мую
раннюю
древность
относить
к
ведийским
временам.
А.Каннингэм,
добросовестно
следуя
канонам
этой
традиции,
приписал
сво им
хараппским
находкам
иноземное
происхождение.
Честь
и
заслуга
открытия
протоиндийской
цивилизации
принад­
лежит
индийским
а рхе олога м
Р.Б.Сахни
и
Р.Д.Банерджи,
которые
в
1921—1922 гг.
нач али
планомерные
раскопки
холмов
Мохенджо-Даро
и
Хараппы.
Археологические
изыскания
в
Ха ра ппе
про должи ли
в
1923—1925 гг.
и
в
1926—1934 гг.
М.К.Ватс
(Ватс, 1940) и в 1937 г.
—
индийский
архе олог
К.Н.Ш ас тр и.
В
Мохенджо-Даро
кроме
Р.Д.Банерджи,
работавшего
с
1922 по
1927 г.,
к
архе ологи че ск им
раскопкам
пр ис оед инил ись
М.К.Ва т с
и
К.Н.Дикшит.
Сводку
добытых
ими
материалов
опубликовал
руков о­
дитель
экспедиции
Д ж.М арш алл
(Маршалл, 1931).
Его
непо ср едст­
венным
преемником
был
Э.Маккей,
руководивший
работами
в
Мо­
хенджо-Даро
и
Чанху-Даро,
которые
проводились
силами
экспедиций
дв ух
учреждений:
Американской
школы
индийских
и
иранских
исс­
ледований
и
Бостонского
музея
изя щ ных
искусств
(Маккей, 1938).
В
30-х годах работы были прерваны из-за
сокращения
фи нанс ов ых
субсидий
и
начала
второй
мировой
войны.
Продолжить
их
у дало сь
в
40- е
годы.
В
Хараппе
в
1946 г.
и
в
Мохенджо-Даро
в
1950 г.
ра бота л
М.Уилер,
существенно
уточ ни в ший
первые
стратиграфические
на­
блюдения
своих
предшественников.
Ему,
в
час тнос ти ,
принадлежат
ценные
сведения
о
существовании
прехараппской
куль туры ,
а
также
вывод
о
делении
хараппских
поселений
на
цитадель
(акрополь)
и
нижний
гор од
(Уилер, 1968).
Это
был и
кр упне йш ие
архе ологи че ск ие
раскопки,
явившие
миру
неизвестные
доселе
фрагменты
древнейшей
истории
Востока.
Незначительные
работы
в
центрах
хараппской
культуры
прово­
дились
и
позже.
Их
осуществляли
в
1964—1965 гг.
и
в
1966 г.
Департамент
а рхеол ог ии
и
музеев
Пакистана
совместно
с
американ­
скими
археологами
(Дэйлз, 1965).
Параллельно
с
углу блен и ем
архе­
ологических
изысканий
в
тех
центрах
хараппской
культуры,
которые
считаются
главными,
расширялась
площадь
археологических
работ,
обнаруживались
новые
поселения
и
открывались
новые
па мя тник и.
12

В
1955—1957 гг.
Ф.А.Хан
вел
раскопки
в
Кот-Диджи
(Хан, 1965), в
1959—1961 гг.
французские
архе ол оги
ра бот али
в
Амри
(Казаль,
1964), крупномасштабные раскопки велись в Калибангане,
Лотхале,
Ра нгпу ре
(Мугхал, 1973), Аллахдино (Ф эй рсе рв ис, 1976) и других
районах.
Из
археологических
изысканий
последних
лет
несомненный
ин­
терес
представляют
работы
пакистанских
археологов
в
Холистане
—
чрезвычайно
з ас ушли вом
районе
пустыни,
орошаемом
н ек огда
рекой,
которая
именуется
в
Пакистане
Хакра,
в
Индии
—
Г хагга р
и
идентифицируется
иногда
с
ведической
Сарасвати,
ныне
почти
пол ­
ностью
высо х шей.
Пересохшее
русло
этой
реки
давно
приковывало
к
себе
в зоры
археологов
(Бонгард -Л е в ин , 1980, с .318), которые начали
его
исследование
в
начале
40- х
го дов
(Мугхал, 1982, с .85).
В
70- е
го ды
они
активизировали
свои
ус илия ,
результатом
че го
явилось
открытие
свы ше
четырехсот
поселений,
группировавшихся
возле
пересохшего
рус ла
Гха гга р—Х а кры
(там же,
с .85—90).
Селения
эти
разной
величины
и
значимости;
из
них
около
60% небольших,
площадью
до
5га;25%—
от
5до10га.
Есть
и
крупные,
такие,
как
Ганверивала,
покрывающие
площадь
около
90 га,
что
составляет
окол о
половины
площади,
занимаемой
Хараппой.
Возникшие
в
IV
тысячелетии
до
н .э.
(культура керамики Хакры), они демонстрируют
все
стадии
развития
цив ил из ации
от
раннехараппской
к
зрелой
и
поздней,
завершаясь
послехараппской
культурой
серой
расписной
и
черно-красной
керамики.
Предполагается,
что
э тот
рай он
может
стать
ключевым
для
поним а ния
последовательности
ст адий
развития,
ста­
новл е ния
и
упадка
протоиндийской
цивилизации
(там же,
с . 85—94).
К
настоящему
времени
архе ол огам и
обн ар уже но
около
тысячи
поселений,
относимых
к
хараппской
культуре.
Они
различаются
и
по
степени
изученности,
и
по
неравномерности
площадей
раскопок,
что,
ве роят но,
затрудняет
разработку
их
типологии
(Джоши и др., 1984).
Среди
многочисленных
городов
и
поселений
лучше
всего
ис сле дов аны
два
главных
центра
—
Мохенджо-Даро
и
Хараппа,
в
меньшей
степени
—
города
Чанху-Даро,
Калибанган,
Лотхал,
Банавали,
Су р­
котада.
Все
крупные
поселения
характеризуются
ре гуляр но й
плани­
ровк ой
и
чрезвычайно
разумной
организацией
их
внутреннего
про­
странства.
Самым
значительным
и
впечатляющим
центром
по-пр е ж­
не му
остается
Мохенджо-Даро.
Его
обща я
пл ощ адь
составляет
848
кв .км,
а
число
жителей
определяется
в
35 000—41 000, по разным
оценкам.
Большая
часть
ис сл едо ванн ых
хараппских
поселений
обр а­
зует
груп пу
городков,
площадь
которых
исчисляется
в
5—12
га,
но
есть
и
мелкие
пос е лки
площадью
до
1 га.
13

Эти
поселения
располагались
на
тер ритори и ,
протянувшейся
с
севера
на
юг
более
чем
на
1100 км и с запада на восток более чем на
1600 км,
груп пи руяс ь
преимущественно
в
долинах
рек
Инда,
Рави,
Биаса,
Луни,
Сабармати,
Нар ба ды,
доходя
на
южных
границах
до
р.Г ода в ари
(Тхапар, 1984, с.7) и занимая территорию современных
индийских
штатов
Пенджаб,
Гуджарат,
Раджастхан,
Уттар-Прадеш,
Харьяна,
а
также
современного
Западного
Пакистана
(Индская рав­
нина
и
Макранское
побережье).
Вероятно,
следует
ожи да ть
архе ологи чес ки х
откры ти й
но вых
пун к тов
хараппской
куль тур ы,
поэтому
сейчас
нельзя
изложить
в
полном
и
законченном
виде
воп рос
о
пространственной
пр от яже нно­
сти
протоиндийской
цивилизации.
Одна ко
и
по
очерченному
сейч ас
ар еалу
распространения
эта
цивилизация
может
считаться
одной
из
крупнейших
на
Древнем
Востоке,
пре во сх одя
Древний
Египет
и
Месопотамию,
вместе
взятые.
Некоторые
архе ологи чес ки е
памятники
ха рап пс кого
образца
об­
наружены
а рхеол огам и
в
Афганистане
и
Средней
Ази и.
Поселение
хара пп ск ого
типа
б ыло
откр ыто
и
далеко
за
пределами
собственно
ареала
протоиндийской
цивил из а ции.
Имеется
в
в иду
Ш ортуг ай
в
сре днем
течении
Амударьи,
где
в
нижних
слоях
обнаружена
харап­
пска я
керамика,
не
оставляющая
ник ак их
со мне ний
в
св оей
культур­
ной
принадлежности.
Предполагается,
что
зд есь
находилась
одна
из
факторий
—
свидетельница
древ н их
торговых
связей
между
цив или ­
зациями
Ин да
и
Средней
Азии ,
служившая
важным
це нт ром
пс
доставке
бадахшанского
лазурита
в
долину
Ин да
(Франкфорт, 1984)
Печати
протоиндийского
т ипа
найдены
и
в
Южной
Туркмении,
в
Алтын-Депе
(Массон,
1981,
с . 109—115).
По
предположению
В.Д.Массона,
создатели
циви лиз аци и
Алтын-Депе,
как
и
их
харапп­
ск ие
современники,
могли
принадлежать
к
древнейшей
протодравид­
ской
этнической
общности
(Массон, 1981, с . 118).
В
качестве
одного
из
реша ющи х
аргументов
в
пользу
эт ой
гип оте зы
В.Д.Массон
приво­
дит
найденную
на
Алтын-Депе
эпиграфическую
печать
без
изобра­
жения ,
культовая
магия
которого
могла
бы
быть
оценена
только
неграмотными
варварами
из
ха рап пс кого
окружения,
хорошо
с
ней
знакомыми
(там же).
Дальнейшее
углуб лен н ое
исследование
палео­
этнической
ситуации
на
Среднем
Вос т оке
в
э поху
распространения
здесь
раннеземледельческих
культур
докажет
или
опровергнет
эту
гипотезу.
Установление
хронологических
ра мок
существования
хар ап пс кой
цивил из ации,
равно
как
и
установление
ее
географических
гран иц ,
сопряжено
с
немалыми
трудностями
и
не
может
считаться
к
настоя­
14

щему
времени
окончательно
завершенным.
С
относительной
уверен­
ностью
датируются
лиш ь
отдельные
комплексы
городов
и
некоторые
пери од ы
их
жизнедеятельности,
оставляя
п рочий
ар хеологи че ск ий
м атер иал
в
зыбко й
временной
неопределенности,
затрудняющей
точ ­
ные
хронологические
разработки.
Дж.Маршалл,
стоявший
у
истоков
хараппской
а рхе ологии ,
отно­
сил
протоиндийскую
культуру
к
3250—2750 гг.
до
н.э.,
ис ходя
из
общих
соображений
об
аналогичности
развития
цивилизаций
в
Шу­
м ере
и
в
Инд ии.
В
последующие
десятилетия
основой
для
установления
хроноло­
гии
—
до
изобретения
радиокарбонного
метода
датирования
—
слу жи ли
месопотамские
печати,
завезенные
т уда
из
Индии
или
изготовленные
по
т ипу
ин дийс ких .
Хронология
городов
Двуречья
известна
сравнительно
хоро ш о,
и
обнаружение
индийских
вещей
(печатей,
буси н
и
т.п .)
в
определенном
ку льтур но м
сл ое
помогало
их
датировать
с
известной
долей
уверенности
в
правильности
подобных
синхронизмов.
На
эт ом
основании
удалось
заключить,
что
больша я
часть
индий­
ских
архе ол огиче ск их
находок
относится
к
пер ио ду
правления
Сар­
гона
(2316—2261 гг .
до
н. э.), а также связывается с периодами Исины
(2071—1794 гг .
до
н .э.)
и
Ларсы
(2025—1763 гг.
до
н.э.)
Аккадские
тексты
упоминают
обычно
о
торговле
с
восточными
областями,
главным
обр азо м
Мелуххой,
к отора я
ассоциируется
с
д ельт ой
Ин да
и
сосед ни ми
областями.
Периодом
наиболее
п рочны х
контактов
Индии
с
Месопотамией
были,
о чев ид но , XXIV—XXI
вв.
до
н.э.
На
основании
этих
данных
можно
бы ло
пре дп ол ожи ть,
что
время
рас­
ц вета
хараппских
городов
приходилось
на
конец
III— начал о
II
тысячелетия
до
н .э.
(Гэдд, 1933).
С
изобретением
мето да
радиоуглеродных
датировок
стало
в оз­
можным
определять
возраст
анализируемых
слоев
не
на
основании
синхронизмов,
о
которых
сказано
выш е,
а
непосредственно
на
м ате­
риалах
органических
остатков,
извлеченных
из
этих
слоев.
Метод
радиоуглеродных
да ти ров ок,
использованный
на
хараппском
матери­
але,
дал
весьма
пеструю
картину:
для
разных
р айо нов
про т о индий ской
цивилизации
перио д ы
прехараппской,
ранней
и
развитой
хараппской
* Радиокарбонные даты,
или
«определения», по выражению скептиков,
являются,
бес­
спорно,
удачной опорой
при установлениихронологических дат,
но
замечено,
что
иногда
они
демонстрируют
разочаровывающее
нес оотве тстви е
между
датами,
определяемыми
по
образцам
из
только
что
раскопанного
памятника
и
по
ото бра нны м
позже,
или
между
датами
образцов,
выбранных
из
раскопок,
и
датами
музейных
экспонатов.
Испытывать
полное
доверие
к
результатам
радиокарбонного
ан али за
мешает
и
загрязнение
образцов,
к оторое
ча сто
им ее тся
и
искажает
датировку.
15

культуры
датировались
по-разному;
к
тому
же
порой
разные
ученые
не
был и
единодушны
в
определении
датировки
одного
и
тог о
же
слоя
в
одном
и
том
же
селении
(Рао, 1973).
Поэтому
хронол оги че ск ая
схема,
полученная
на
основе
ради окар бо нно го
анализа,
все
же
ост а­
ется
ориентировочной.
Согласно
этой
схеме,
период
развитой
или
зре лой
Хараппы
обычно
относ ят
к
2200—2100 гг.
до
н. э.,
а
начальные
периоды
усл о вно
к
2500—2400 гг.
до
н. э.
В
последние
го ды
даты,
полученные
с
помощью
радиокарбонных
измерений,
были
проверены
с
помощью
метода
дендрохронологии,
который
удревнил
возраст
хараппской
к ульт уры
и
приблизил
ее
к
установленным
еще
Дж. Мар шалло м
хронологиче­
ски м
рамкам
(Ральф и др., 1979, с .33 9 —342).
Н аи бо льшие
сложности
в
установлении
хронологии
связаны
с
определением
временного
руб еж а,
знаменующего
начало
кризиса
цив ил из ации,
ибо
в
разных
районах
он
про исх од ил
неодновременно.
Начавшись
примерно
в
о дно
и
то
же
время
в
Мохе нд жо- Даро
и
Хараппе
(здесь несколько позже), он как бы затухал в поселениях
Катхияварского
полуострова
и
в
ряд е
областей
Пенджаба
(т.е.
в
окраинных
районах
распространения
цивилизации), где жизнь про­
должалась
и
по сле
упадка
в
главных
центрах.
Так,
время
кризиса
в
Хараппе
и
Мохенджо-Даро
относят
к
XVI в.
до
н .э.
(Стоун, 1949)
ил и,
по
д ругим
данным,
к
XX—XIX
вв.
до
н .э.
(Лал, 1963, с. 2 19).
Учитывая
все
имеющиеся
данные,
время
существования
харапп­
ско й
культуры
можно
датировать
периодом
около
2400—1800 гг .
до
н. э.,
помня,
о днако ,
что
эти
дат ы
условны,
ориентировочны
и,
возможно,
ошибочны.
Та к,
индийский
архе олог
К.Рамачандран
п ред­
лагает
следующую
датировку,
основанную
на
радиокарбонных
изме­
рениях:
период
ранней
Хараппы
—
2900—2100 гг .
до
н .э.,
период
зре лой
Хараппы
—
2200—1800 гг.
до
н. э., период поздней Хараппы
—
1800—1300 гг .
до
н. э.
(Рамачандран, 1984, с. 538, 539).
Раскопки
последних
десятилетий
знаменательны
и
тем,
что
они
выявляют
довольно
четкую
стратиграфическую
последовательность
слоев
от
дохараппских
к
развитым
и
поздним
хараппским
и
далее
к
сменившим
их
постхараппским
слоям.
Эти
данные
неопровержимо
свидетельствуют,
что
хараппской
цивилизации
городского
т ипа
не­
по ср едст в енно
предшествовала
развитая
культура
т ипа
кот-диджин­
ск ой,
которая
датируется
на
основании
радиоуглеродных
определений
2600 г.
до
н.э.
в
районе
Кот-Диджи
(Хан, 1965).
По
предметам
материальной
кул ьтур ы,
главным
образом
керамике,
микроскульп­
туре,
а
также
по
особенностям
а рхи те ктурн ого
планирования
и
другим
признакам
поселение
близко
хараппскому
типу.
На
этом
основании
16

арх еологи
заключают,
что
х ара ппск ая
цивилизация
г ород ск ого
ти па
являет
с обой
следствие
закономерного
развития
неолитической
куль­
туры ,
существовавшей
в
данном
регионе
в
предшествовавший
период,
т. е.
восходит
своими
истоками
к
м естн ым
традициям.
В
других
ра йо нах
протоиндийской
цивилизации
дохараппский
период
датиру­
ется
более
поздним
временем,
например,
в
Калибангане
2450—2300
гг.
до
н.э.
(Тхапар, 1975, с. 19—23).
Чрезвычайно
интересны
и
ва жны
работы
французского
а рхеоло га
Ж.-Ф.Жарижа
в
Мехргархе,
ибо
они
предоставили
в
распоряжение
исследователей
документированные
свидетельства
о
местных
корнях
протоиндийской
цив илиз ац ии,
послуживших
для
нее
фундаментом.
Согласно
э тим
свидетельствам,
в озра ст
индостанского
оча га
ранне­
земледельческих
культур
можно
удре в ни ть,
отодвинув
его
к
VII—VI
тысячелетиям
до
н. э.
(Жариж, 1984, с .79—84).
Открытие
Ж.-Ф.Жарижа
воодушевило
исследователей
отст аи в ать
идею
независимого
оча га
производящего
хозяйства
в
индо-пакистан­
ско м
регионе.
Археологические
материалы,
относящиеся
к
эпохе
неолита,
были
обнаружены
т акже
в
нижних
наслоениях
нескольких
поселений
в
верхнем
и
ср ед нем
течении
Инда
(Дэйлз, 1973, с . 1 20).
Эти
разыска­
ния
не
тольк о
подтвердили
су щес тво ва ние
местных
истоков
хар апп ­
ско й
цивил из а ции,
но
и
показали,
что
ее
те рри тор ия
осваивалась
неравномерно.
Суд я
по
данным
радиокарбонного
анализа,
пе р вона­
чально
развитые
культуры
сложились
в
долине
Инд а
(примерно в
сер еди не
III тысячелетия до н.э .), затем на полуострове Катхиявар и
в
бас сейн е
р.Гхаттар
(около 2000 г.
до
н .э.)
(Щетенко, 1979, с.224—
227).
Для
дальнейшей
д етал из ации
хронол оги че ски х
и
географиче­
ских
границ
существования
ранней
хараппской
к уль туры
и
ее
п ред­
шественниц
—
раннеземледельческих
культур
нео бх одим ы
более
точн ые
корреляции,
но
пока
они
не
установлены.
С лишк ом
ма ло
мы
з наем
и
о
происхождении,
и
о
сущности
р анних
архе ологи че ск их
культур,
чтобы
да ть
обоснованную
ку льтуроло гич ес кую
оценку.
Ув е­
ренно
мы
можем
л ишь
констатировать
сам
фа кт
их
существования
и
их
преемственную
связь
с
протоиндийскими
куль турн ы ми
центрами.
Была
ли
эта
преемственность
последовательно
непрерывной
или
она
нарушалась,
например
всл едст в ие
появления
но вых
этнических
эл е­
ментов
или
по
ины м
причинам,
—
вопрос,
на
кот орый ,
вероятно,
будущее
дас т
ответ.
Планомерному
изучению
раннеземледельческих
культур
препят­
ствует
и
повышение
уровня
подп оч в енных
вод ,
торм оз яще е
иссл ед о­
вания
в
Мохенджо-Даро,
и
це лый
ряд
других
обстоятельств,
обрека­
17

ющих
на
фрагментарную
из учен нос ть
раннеземледельческих
пос еле­
ний
в
индо-пакистанском
субрегионе
и
на
невозможность
получить
стройную
стратиграфию
от
прехараппских
слоев
до
слоев
развитой
Хараппы
для
всего
ареала
распространения
этой
цивил из а ции.
Но
как
бы
ни
было
затруднено изучение
ранних
этапов
хараппской
культуры
и
предшествующих
им
раннеземледельческих
культур,
новые
археологические
открытия
вполне
выразительны
и
достаточны
для
то го,
чтобы
бесспорно
свидетельствовать
о
вызревании
цивил и­
зац ии
на
осно ве
развития
мес т ных
раннеземледельческих
культур,
а
также
о
ее
древности,
самобытности
и
автохтонности.
В
свете
э тих
отк рыт ий
стала
очевидной
ошибочность
те орий ,
связывающих
п ро­
исхождение
протоиндийской
ци вил из ации
с
индоевропейским
про­
никновением
на
территорию
Индостана
(Шастри, 1965, с . 142).
Сугубо
историографический
и нтер ес
приобрели
и
други е
теории,
согласно
которым
о
хараппской
цив илиз ац ии
складывалось
впеч ат ­
ление
как
о
некоем
загадочном
феномене,
внезапно
явившемся
из
глубины
веков
на
исторической
с цене
и
столь
же
внезапно
исчезнув­
шем .
Считалось
также,
что
хараппская
культура
по
уровню
своего
развития
уступает
другим
древневосточным
цивилизациям
и
что
она
долгое
вре мя
существовала
в
изо ли ров ан ном
от
всяких
контактов
с
ними
статусе
(Смит, 1905, с. 229).
Некоторые
ученые
расценивали
хараппскую
цивил из а цию
как
провинциальный
вариант
шумерской
(Дэвид, 1956; Крамер, 1964)
или
полагали,
что
сама
иде я
цивил из ации
проникла
в
Индию
с
Запада,
из
Месо по т амии
(Уилер, 1959, с. 104; Уилер, 1968, с .25).
Проблемы
становления
хараппской
куль туры
еще
нуждаются
в
дальнейшей
разработке,
однако
ее
независимый
и
сам обыт ны й
ха­
рактер
теперь
едва
ли
у
кого-нибудь
вызывает
сом нени я.
Археологи
выделяют
несколько
зон
внутри
ареал а
распростране­
ния
хара п пс кой
к ультуры ;
восточную,
северную,
центральную,
юж­
ную ,
западную
и
юго-восточную
с
характерными
для
каждой
зоны
особенностями
(Пошель, 1982, с.15—27).
Неравномерность
и
неодно­
временность
развития
территории
цив или з ации
в
долине
Инда,
р аз­
личия
в
схемах
поселений
и
в
строительной
технике,
в
технологии
керамических
и
металлических
изделий,
равно
как
и
други е
архео­
логические
данные,
дают
убедительные
основания
для
пересмотра
и
опровержения
тезиса
о
един оо бр азии ,
застойности
и
единовременном
существовании
хараппской
культуры
—
тезиса,
успевшего
стать
традиционным,
несмотря
на
кратковременность
своего
существования
(Бонгард- Л ев ин , 1962).
Между
тем
специфика
некоторых
че рт
материальной
культ уры
18

выявляется
не
только
в
отдельных
пространственных
зонах,
но
и
в
конкретных
исторических
периодах.
Их
различные
характеристики
проявляются
довольно
четко,
не см отря
на
фрагментарность
раскопок
и
на
неравномерность
в
изучении
различных
хронологических
фаз
и
региональных
зон
древней
цивил из а ции.
Возможно,
выя вл енная
к
настоящему
времени
разноплановость
хараппской
кул ьтур ы,
выразившаяся
в
на лич ии
в
разных
районах
«местного колорита», свидетельствует не только о постепенном ее
распространении
и
поэтапном
развитии,
но
и
об
участии
в
ней
разных,
хотя
и
близких
этнических
и
куль турн ы х
компонентов.
Современный
уровень
знаний
дает
основания
утверждать,
что
ведущая
роль
в
э той
совокупности
архаических
этносов,
взаимодействовавших
в
доисто­
рический
пери од
на
северо-западе
Индостана,
принадлежала
дра в ид­
скому
элементу.
Главным
ос нов ани ем
для
подобного
утверждения
служит
уст ано вл енная
группой
советских
ученых,
руководимой
Ю.В.Кн орозов ы м,
генетическая
дравидоязычная
принадлежность
протоиндийских
надписей.
Следует
уточн ить,
во
избежание
в озм ож­
ных
недоразумений,
что
термин
«дравидский»
приложим
сейчас
к
протоиндийской
ци вил из ации,
строго
говоря,
ли шь
в
лингвистическом
смысле.
Это
значит,
что
среди
возможных
этнических
компонентов
в
создании
хараппской
к ульт уры
участвовали
нар о ды,
по
языку
и
культуре
близкие
дравидам,
и
их
язык
был
официальным
государст­
венным
языком
в
хараппских
гор ода х.
Из
этого
утверждения
отнюдь
не
следует,
что
нос и тели
хараппской
ц ивил из ации
был и
прямыми
предками
сов р емен ных
дравидов,
на се ляющи х
нын е
Юг
Инд ии.
Одно зна чн о
судить
об
их
р асов ой
и
этнической
принадлежности
на
осн ов ании
од них
л ишь
лингвистических
данных
было
бы
и
преждев­
ременным,
и
неосмотрительным.
Для
читателя-неспециалиста
надлежит
сдел ат ь
небольшое
от ст уп­
ление,
касающееся
проблемы
этногенеза
др авидо в
в
том
ви де,
в
каком
она
существует
сейчас
в
со вр емен ной
науке.
Без
эти х
знаний
не
может
быт ь
адекватно
воспринята
и
понята
проблема
истоков
протоиндий­
ской
цивилизации.
Современные
др ав иды,
как
было
отмечено
выш е,
населяют
Юг
И ндии
и
имеют
относительно
компактную
этническую
территорию,
общую
э кон оми че скую
ба зу
и
стабильные
внутренние
экономические
связи,
четко
обозначенные
культурные
и
языковые
границы
и
весьма
развитое
этническое
с амо со знани е.
О бщая
численность
их
в
настоя­
щее
время
составляет
около
150 млн человек ( Б рук, 1981, с. 140).
Основным
этническим
ма рке ром
называется
язык.
Далеко
не
во
всех
слу чая х
язык
является
обязательным
признаком,
п роти в опос тав­
19

ляющим
о дин
этнос
другому,
но
за
всю
историю
существования
дравидов
этнолингвистический
фактор
играл
первостепенную
роль
и
служил
едв а
ли
не
главным
этнодифференцирующим
признаком.
Область
расселения
дра видо в
и
сейчас
определяется
в
соответствии
с
классификацией
язы ков
на
Индийском
субконтиненте,
где
они
вы де­
лены
в
самостоятельную
языковую
семью,
включенную
в
нострати­
ческую
надсемью.
Современная
этническая
кар та
др ави дског о
ареал а
выглядит
следующим
образом.
Крупные
дравидоязычные
народы
ж ивут
компактными
массивами
в
Южной
И ндии
на
равнинах,
оро­
шаемых
реками
и
пригодных
для
хозяйственного
освоения.
Они
сконцентрированы
в
национальных
штатах
с
правами
автономии:
Тамилнад
(тамилы, 47 млн), Андхра - П рад еш
(телугу, 51 млн),
Керала
(малаялам, 26 млн), Карнатака ( к анна р а, 35 млн) .
Малые
народности
и
племена
распределены
дисперсно.
Часть
из
них
расселена
на
те рритор ии
Южной
Инд ии:
тулу,
курги,
колами,
гонды,
к уи,
кота,
куви,
го да
и
др.
За
пределами
юж н ои ндийс ких
шта тов
малые
дравидоязычные
народности
и
племена
общей
числен­
ностью
около
5 млн человек живут в горных районах Центральной и
Северной
Инд ии
(найки,
па рдж и,
гадаба,
пенго
и
др.).
Наконец,
полностью
за
пределами
Индии
—
в
Пакистане,
Афганистане
и
Иране
ж ивут
драв иды,
говорящие
на
языке
брагуи
(Андронов, 1978, с .8).
В
антропологическом
отношении
население
Южной
Индии
срав­
нительно
однородно.
В
целом
его
относят
к
южноиндийской
(драви ­
доидной)
груп пе ,
занимающей
п ром еж уточн ое
положение
м ежду
негро-австралоидной
и
европеоидной.
Для
дравидов
характерен
не­
большой
или
ср едний
рост,
черные
волосы,
темный
цвет
кож и,
довольно
широкий
нос
и
толстые
губы.
При
большой
общности
с
другими
на рода ми
Индии
дравиды
обладают
целым
рядом
этноспецифических
че рт
во
всех
областях
культуры,
социальной
организации
и
других
сферах
жизнедеятель­
ности.
Особым
предметом
их
гордости
является
осознаваемая
ими
принадлежность
к
древнейшим
ортодоксальным
индуистским
тради­
циям
и
причастность
к
древнейшему
населению
Индии,
потомками
которого
они
себя
считают,
как
буде т
показано
д аль ше,
не
без
о сно ван ий.
Из
этого
отнюдь
не
следует,
что
сов р емен ные
дравидоя­
зычные
этносы
в
территориальном,
культурно-лингвистическом
и
социально-экономическом
отношениях
отделены
непроницаемыми
границами
от
соп реде ль ных
народов
Ин до стана .
И
хот я
названная
вы ше
обособленность
дравидов
способствует
развитию
у
них
чувства
их
с об с тве н н ого, «дравидского»
самосознания,
выражающегося
в
ак­
тивном
противопоставлении
себя
и
своей
ку льту ры
индоарийским
20

соседям,
нет
веских
объ ект ив ных
оснований
для
выделения
дравидов
в
нек ий
жесткий
этнокультурный
блок,
воспринимаемый
как
не что
чуж ерод ное
их
окружением.
Целесообразнее
и
обо сно в аннее
говорить
об
этноисторической
и
кул ьтур ной
непрерывности
традиций
на
вс ем
субконтиненте,
обусловленной
це лым
рядом
этноисторических
и
экономических
причин.
Изучению
этнической
к уль туры
дравидов
уделялось
нез асл у жен­
но
мало
внимания.
Еще
в
начале
нашего
ве ка
тру ды
по
истории
и
культуре
Индии
писались
так ,
словно
Юга
не
существовало.
Культура
драв идо в
считалась
вторичной,
производной
от
арийской,
северной,
и
как
бы
существовала
в
ее
тени.
Во
всех
областях
жизни
др ав идско й
Индии
отводилась
рол ь
отсталой
и
далекой
периферии.
Даже
неко­
торые
ме стные
историки,
очевидно
из
ложн о
понятого
чувства
наци ­
он альн ой
неполноценности,
писали
ист о рию
Южной
Индии
как
историю
ее
ариан из ации
и
полагали,
что
эта
ис тор ия
началась
с
приходом
т уда
ариев.
Эти
искаженные
представления
начали
пересматриваться
ли шь
в
последние
десятилетия
нашего
в ека
главным
обра зом
благодаря
расширению
источниковедческой
базы,
ког да
стали
вводиться
в
оборот
новые
тексты
на
южноиндийских
язы ках ,
проводиться
изыскания
по
исто р ии
и
культуре
этого
региона,
стала
исследоваться
его
а рхе ологи я
и
этнография.
Дравидская
Южн ая
Индия
вызывает
все
больший
интерес
индологов,
особенно
западных,
имеющих
возможности
неог­
раниченных
полевых
иссл едо в аний,
ибо
она
обнаруживает
черты
неко ег о
заповедника
о бще индийс кой
культ уры .
Юг
Индии
стал
конечным
пунктом
исторических
миг ра ций
др а­
видов,
или,
точн ее ,
дравидоязычных
народов.
Наиболее
раннее
из
доступных
для
исторического
наблюдения
появление
дравидов
на
те ррит ори и
Индостана
ассоциируется
с
протоиндийской
цивилиза­
цие й.
Бассейны
Инд а
и
Пятиречья
в
доисторическое
время
могли
быть
очагами
сплочения
крупных
дравидоязычных
народов,
по ст епе нно
включавших
в
сво й
состав
различные
этнические
элементы.
Этими
двумя
«пунктирами»
—
одним,
более
четким,
ког да
на
рубеже
нашей
эры
др ав иды
основывались
на
юге
Индии,
и
другим,
неясно
различи­
мы м,
когда
они
жил и
на
северо-западе
Индостана
в
III—II
ты ся че­
летиях
до
н. э.,
—
и
обозначена
вся
из вест ная
нам
и ст ория
существо­
вания
дравидов
до
рубе жа
нашей
эры .
Вопросы
генезиса
драв идо в,
в
том
числе
проблема
их
предпола­
гаемой
прародины
и
ухода
с
нее
(Гуров, 1976), время и пути заселения
ими
Индостана,
время
образования
др ав идск ой
языковой
семьи
и
формирования
др ав идско й
этнолингвистической общности,
так
же
как
21

и
пути
миграции
дравидов
в
постхараппское
время,
—
все
эти
проблемы
остаются
до
сих
пор
предметом
непрекращающихся
д ис­
к ус сий.
Этногенетические
проблемы,
включающие
целостное
рас­
смотрение
по
меньшей
мере
трех
г ла вных
аспектов
—
культ урног о,
лингвистического
и
антропологического,
—
все
еще
пребывают
в
стадии
их
постановки,
оставаясь
открытыми
для
решения.
Несмотря
на
общее
развитие
исследовательской
и
источниковедческой
базы,
в
распоряжении
ученых
нет
достаточного
количества
надежных
ис точ­
ников,
нео бх оди мых
для
решения
узловых
проблем
этногенеза
и
культурогенеза
дравидов.
По
степени
сво ей
изученности
Ю жная
Азия
во
многих
отношениях
уступает
сопредельным
регионам.
Многие
о бл асти
знаний
продолжают
оставаться
фрагментарными
(археоло­
гия,
палеоантропология,
палеоботаника,
этнолингвистика,
историче­
ск ая
этнография)
и
не
проясняют
до
конца
ситуаций,
связанных
с
этнической
историей
дравидов
(Бонгард-Левин,
Гуров, 1988).
В
последнее
время
дравидология,
отча ст и
из-за
интереса
к
про­
блемам
языковой
принадлежности
хараппской
цивилизации,
доби­
лась
значительных
успехов
в
области
лингвистики
(Андронов, 1978;
Кр ишна мур ти , 1961, 1969, 1975; Барроу, 1968; Субраманьям, 1969,
1971, 1971а;
З ве л е би л, 1970, 1972, 1977; Шанмуган, 1971).
Особенно
перспективными
и
о беща ющ ими
интересные
результаты
представляются
изыскания
в
области
лингвистической
«археологии»
(Гуров, 1981; Бонгард- Л е ви н ,
Гу р ов , 1985) и этнической культуры в
Древней
Индии
(Бонгард- Л ев и н, 1981а, 1981б), а также исследования
санскритских
эпических
памятников
на
базе
так
называемого
«этно­
графического
су б ст ра т а», плодотворно осуществляемые Я .В .В аси ль­
ковым
и
Н .В.Г уро вым.
До
сих
пор
не
сложилось
единодушного
мне ния
о
том ,
являются
ли
др ав иды
автохтонами
Юга
И ндии.
Предлагаемые
гипотезы
и
теории
час то
противоречат
др уг
другу
и
не
объясняют
всех
имеющихся
фактов.
В
общих
чертах
все
гип отез ы
группируются
вокруг
двух
основных
точ ек
зрения.
Согласно
одним
гипотезам,
др ав иды
—
а вт охтонн ое
население
Юга
страны,
живущее
здесь
с
незапамятных
времен
(Пурналингам
П ил лай , 1945).
Други е
сч ит ают
дра видо в
потомками
древних
шуме ­
ров
и
связывают
их
с
цивил иза ци ей
Древней
Месопотамии
(Давид,
1954).
Новейшие
гип оте зы
предполагают,
что
дра виды,
или ,
точнее,
протодравиды,
пришли
на
Индийский
субконтинент
с
запада
или
с
северо-запада,
двигаясь
по
доли н ам
Ти гра
и
Евфрата,
а
з атем
по
побережью
Персидского
залива.
Шумеры,
которые
появились
позже,
22

должн ы
был и
вступить
в
контакт
с
древними
дравидами
в
очень
раннее
время
(Кнорозов, 1981; Бонгард- Л ев и н ,
Г ур ов , 1985, с.68—
80).
Одним
из
оснований
для
подобного
предположения
служит
зна­
чительное
чи сло
схождений
в
лексике
и
морфологии
между
дравид­
скими
и
эламским
языками.
Если
из
соображений
осторожности
не
тороп ит ься
делать
выводы
о
генетическом
родстве,
то
предполагать
по
мен ьше й
ме ре
нали чие
тесных
контактов
между
носителями
этих
языков
вполне
правомерно.
Американский
лингвист
Д.Макэлпин
выдвинул
гип оте зу
о
ге не­
тическом
родстве
между
дравидскими
и
эламским
язы кам и
и
об
их
общем
предке
—
праэламо-дравидском
языке
(Макэлпин, 1981). Ид ея
такого
родства
бы ла
предположительно
высказана
еще
в
прошлом
в еке
основоположником
др ав идско й
лингвистики
Ро бер том
Ко лдуэл­
лом
(Колдуэлл, 1856). Ма к элп ин из 250 эламских лексических корней
с
надежно
устанавливаемым
звучанием
и
пригодной
для
сопоставле­
ния
семантикой
выявил
40% дравидских соответствий (дл я
ко рне й,
зафиксированных
в
среднеэламских
текстах
эта
д оля
еще
больше).
В
области
морфологии
им
пос тули руе тся
общность
не
тол ько
отдельных
формантов,
но
и
целых
систем
(например,
падежных
показателей,
апеллятивов,
парадигмы
местоимений).
Макэлпин
считает
возмож­
ным
рассматривать
эламский
и
дравидский
языки
как
близкие
ветви
одной
языковой
семьи.
Наиболее
вероятной
пр ар один ой
эламо-дра­
видов
Макэлпин
считает
Западную
Ази ю,
предположительно
район
современного
Ирана.
Состояние
праэламо-дравидской
общности
Ма­
кэлпин
датирует
приблизительно
V тысячелетием до н.э.
(Макэлпин,
1981).
Лингвистические
исследования
по сл едних
лет
отмечают
с бли же­
ние
между
сино-тибетскими
и
дравидскими
языками,
датируя
время
возможных
контактов
VI тысячелетием до н.э.
и
место
—
районом
восточнее
Инда
(Пейрос, 1984).
Остается
невыясненным,
возникли
ли
лексические
сходства
в
результате
непо ср едс т вен ных
контактов
носителей
э тих
языков
или
праязыки
оказались
под
влия ние м
невы­
ясненного
третьего.
Таким
образом,
лингвистические
данные
свидетельствуют
о
кон­
тактах
в
IV—II
тысячелетиях
до
н .э.
в
Северной,
Северо-Западной
и,
возможно,
Центральной
Ин дии
по
меньшей
мере
т рех
этнолинг­
вистических
групп:
про т о дра видс кой,
протоавстронезийской
и
прото­
сино-тибетской
(Бонгард-Левин,
Гуров,
1988, с .89).
Эти
данные
позволяют
констатировать,
что
уже
с
достаточно
глубокого
времени
дравидская
этнокультурная
тр ад иция
складывалась
и
развивалась
в
23

сложном
взаимодействии
с
другими
этнокультурными
традициями.
Эти
лингвистические
свидетельства
согласуются
с
археологическими
материалами.
В
III—II
тысячелетиях
до
н.э.
на
северо-западе
Индостана
с уще­
ствовала
весьма
могущественная
Х ар аппск ая
цивилизация,
сыграв­
шая
роль
мощного
этноконсолидирующего
фактора
в
сложении
дра­
видоязычной
лингвистической
и
культурной
общности.
Развитие
ранних
фо рм
государственности
также
оказало
немалое
вл ия ние
на
пр о цессы
сложения
и
развития
э т нок ультурн ого
дравидского
комп­
лекса.
Расширение
границ
протоиндийских
государственных
обра зо­
ва ний
неизбежно
сопровождалось
усилением
к ульту рного ,
экономи­
ческого
и
политического
влияния
на
местных
жителей,
сохр ан яв ших
с вою
этническую
и
племенную
принадлежность,
скорее
всего,
очень
недолго.
По
всей
ве роятн ост и,
имела
место
культурная
и
этническая
ассимиляция
коренного
населения,
которое,
в
сво ю
очередь,
вно сил о
в
общую
хараппскую
культуру
с вои
традиционные
черты.
Таковы
в
самом
общем
и
схематичном
ви де
ра боч ие
гипотезы,
кот орые
согласуют
имеющиеся
факты,
касающиеся
этногенеза
дра­
видов.
Решение
всех
вопросов,
связанных
с
этой
проблемой,
тре буе т
комплексного
по дхо да,
сочетающего
данные
различных
гуманитар­
ных
и
естественных
наук
на
основе
с тро гой
методики,
и
остается
открытым
для
будущего.
Эти
вопросы,
входящие
в
свою
о че редь
в
круг
други х,
отн осящ и хся
к
проблеме
истоков
протоиндийской
цив или зац ии,
сейчас
дал еки
от
ок онч ате л ьного
решения,
но
постепенно
они
обретают
все
бо лее
четкие
очертания
по
мере
дальнейшего
нак оп лени я
и
освоения
лингвистических,
архе ологи че ск их,
этнографических,
палеоантропо­
логических
и
иных
зна ний.
Вопрос
о
прич ина х
заката
цивилизации,
наступившего
по сле
нескольких
столетий
расцвета,
представляет
собой
не
бол ее
ясную
проблему,
чем
ее
ист о ки.
Черты
кризиса
прежде
всего
просматриваются
во
внешнем
облике
городов.
Согласно
архе ологи че ски м
свидетельствам,
с
XVIII—XVII
вв.
до
н.э.
города
при шли
в
запустение,
до ма
ст али
превращаться
в
развалины,
на
центральных
улицах
появились
гончарные
печи,
дороги
оказались
усеянными
наспех
сделанными
пр илав к ами,
многие
до ма
был и
забр о шен ы,
развалины
о бщест в енных
строений
«обросли»
м алень к ими
домишками.
Весь
строй
норм а льн ой
городской
жиз ни,
прежде
строго
регламентируемый,
заметно
н ару шилс я.
Сократилось
ремесленное
производство,
керамика
ст ала
более
грубой,
уменьши­
24

лось
чи сло
печатей
и
металлических
изделий,
приш ла
в
упадок
торговля
(Дикшит, 1979).
В
пе рвую
очередь,
как
уже
б ыло
отмечено,
кризис
поразил
основные
центры
на
Инде
—
М охен джо- Да ро
и
несколько
по зже
Хараппу.
После
XVIII в.
до
н.э.
слабеют
и
нарушаются
св язи
центра
и
периферии.
Кризис
как
бы
наступал
с
се вер а:
в
северных
районах
он
пор аз ил
селения
раньше
и
быстрее,
в
южных,
удаленных
от
главных
центров,
хараппские
тр а диции
сохра н ялис ь
д ольше
(Рао,
1982, с .353—359).
Что
же
случилось
с
могущественной
цивил из ацией?
Что
с окру­
шило
ее
устои?
Долгое
время
в
индологии
безраздельно
господство­
вала
теория,
связывавшая
упадок
в
хараппской
культуре
с
м ассо вым
вторжением
арийских
племен.
На
страницах
исторических
трудов
рисовались
картины
безудержного
нашествия
варварских
кочевни­
к ов -ари ев,
громя щ их
и
сметающих
пышные
города
высокоразвитой
цивилизации
(Уилер, 1950, с . 32; Пиггот, 1961, с .215).
Однако
ар хе­
ол огиче ск ие
материалы
показали,
что
не которы е
города
при шли
в
упадок
ранее
т ого
периода,
который
пол аг али
временем
опустоши­
те л ьного
арийского
вторжения.
Более
того,
в
отдельных
рай он ах
(Саураштра,
Катхиявар)
запустение
хараппских
поселений
началось
без
участия
каких-либо
внешних
факторов
(Бонгард -Ле в и н, 1963).
Прежде
в
к ачест ве
одного
из
веских
аргум е нт ов
в
пользу
арийского
погрома
упоминались
обнаруженные
в
Мохе нд жо- Да ро
скелеты,
лежащие
в
неестественном
положении,
как
бы
неожиданно
н ас тиг­
нутые
карающей
рукой
дикого
варвара.
О днако
позже
выяснилось,
что
скелеты
принадлежат
к
разным
археологическим
слоям,
т .е.
к
разным
историческим
периодам,
а
не
т олько
к
последнему,
ассоции­
руе мо му
с
нашествием
ариев,
и,
следовательно,
причиной
их
гибели
с
равным
успехом
мог
быт ь
солнечный
удар,
сердечный
приступ,
удар
н ожом
или
какая-нибудь
неведомая
бол езнь .
Вопрос
о
причинах
гибели
протоиндийской
цивилизации
еще
далек
от
разрешения,
и
окончательный
ответ
на
нег о,
тем
более
однозначный,
е два
ли
скоро
бу дет
по луче н.
Кажет ся
более
разумным
подходить
к
его
разрешению
исходя
из
комплекса
взаимосвязанных
причин
экономического,
социального,
политического
и
э колог иче с ко­
го
свойства.
Среди
них
важное
место
принадлежит
экологическим
сдви га м,
например,
изменению
климата
в
ст ор ону
засушливости
(Сингх,
1971),
частым
наводнениям,
несущим
опустошительные
разрушения
селениям,
голод
и
сме рть
людя м
и
ск оту,
тектонические
толчки,
центр
к оторы х,
по
свидетельствам
гидрологов,
находился
недалеко
от
Мохенджо-Даро
(Рэйкс, 1964).
Все
эти
при ро дные
ка­
25

таклизмы
могли
вынудить
жителей
протоиндийских
городов
покинуть
до ма
и
селиться
в
других,
более
надежных
местах
(Рэйкс, 1968).
В
это й
связи
можно
вспомнить
Страбона,
ссылающегося
в
сво ей
«Гео ­
г ра фии»
на
гре ка
Аристобула,
пр иб ывш его
из
Индии,
где
он
видел
страну,
покинутую
жителями,
потому
что
Инд
о ста вил
свое
прежнее
русло
и
«стремительно течет,
низвергаясь,
подобно
катаракту» (т.е.
водопаду.
—
М .А.)
(Страбон, 1964, с. 645—646).
Жестокие
в ыпады
природы
могли
совпасть
с
застоем
и
нарастаю­
щей
вялостью
в
хозяйстве
и
экономике
и
послужить
причиной
для
ни х.
В
самом
деле,
если
исключительные
по
мощности
разливы
рек
и
сли шко м
сил ь ные
муссонные
дожди
повторялись
несколько
лет
подряд,
то
они
могли
основательно
разрушить
ирригационные
соору­
жения ,
а
перемена
рус ел
рек
или
занос
илом
их
л ожа
и
их
измельчание
сд ела ли
б ессмы с ленны м
восстановление
прежней
сист ем ы
орошения.
Это
в
свою
очередь
могло
привести
к
нарушению
вс ей
общественно­
хозяйственной
жизни.
Ес ли
гибель
Мохенджо-Даро
могла
б ыть
вызвана
частыми
навод­
не ниям и
и
затоплением
гор ода ,
то
упадок
ря да
дру гих
селений
про из ошел
скор ее
всего
от
засух,
вызвавших
пересыхание
р.Г хагга р,
вс ле дстви е
че го
жители
вынуждены
был и
покинуть
св ои
жилища
и
отправиться
на
поиски
более
пригодных
для
обитания
мест.
Среди
возможных
причин
гибели
помимо
названных
вы ше
ис с­
ледователи
предположительно
называют
изменение
уровня
морского
дна,
ру сла
рек,
эпидемии,
изменения
в
направлениях
муссонов,
вы рубк у
лесов
и
как
следствие
ее
—
за сухи ,
засоление
почв,
наст у п­
ле ние
пустыни
(Сахни, 1956).
Возможно,
общие
причины
упадка
цивилизации
в
разных
городах
дополнялись
местными,
конкретными.
Нельзя
забывать,
что
в
это
же
время
—
в
начале
II тысячелетия до
н.э .
п рих одят
в
упадок
и
город а
ци вил из аций,
расположенных
на
терр ито рии
со вр еменно го
Ирана,
Афганистана
и
Средней
Азии,
по
причинам,
весьма
вероятно,
сходного
характера.
Не
стоит
полностью
исключать
из
рассмотрения
и
внешние
факторы,
например,
вторжение
иноземных
племен,
не
н адел яя
их,
одн ако ,
эффектами
ярк ого
теа тра л ьного
зрелища.
О
дей стви и
этого
фактора
убедительнее
всего
свидетельствуют
раскопки
в
Чан ху -Д аро
—
селении
к
юго-востоку
от
Мохенджо-Даро.
Зде сь
обн ару же на
послехараппская
«варварская»
культура
Джхукар,
из вест ная
по
находкам
одноименного
селения
в
Синде
(Пакистан) .
Три
первых
ее
периода
связаны
с
хараппской
куль турой ,
при
этом
заметно
отличаясь
от
не е.
По
предположению
Э.Маккея,
но сите ли
26

культуры
Джхукар
оккупировали
Чанху-Даро
пос ле
того,
как
он
был
оставлен
его
жителями,
возможно,
после
наводнения
(Маккей, 1943).
О
том ,
как
п реод олев а лся
кризис,
поз в оляют
су ди ть,
например,
раскопки
французских
археологов
в
селении
Пирак
в
долине
Инда
(Жариж и др . , 1979).
Это
селение
было
основано
после
кризиса
хараппской
цивилизации
и
вне
зо ны
ее
распространения.
Здесь
найдены
пос трой ки
из
необожженного
кирпича,
грубая
керамика,
сохраняющая
тем
не
менее
хараппские
традиции
ро сп иси,
изделия
из
меди,
б ро нзы;
поз же
появляется
большое
количество
глиняных
фигурок
и
железных
изделий.
Жители
селения
культивировали
три
сорта
пшеницы,
р ис,
просо,
два
сорта
ячменя.
В
целом
культура
Пирака
свидетельствует
о
постепенном
синтезе
местных,
хараппских
тр а диций
с
внешними
среднеазиатскими.
По
всей
вероятности,
преодоление
кризиса
хараппской
культуры
именно
в
этом
напр авлен ии
и
ш ло:
традиции
это й
культуры,
приспо­
сабливаясь
к
местным
условиям,
ассимилировали
другие
культуры,
постепенно
утрачивая
при
этом
че рты
городской
цивилизации,
—
прои сход ил а
«деурбанизация»
протоиндийской
цивилизации,
по
вы­
ражен ию
и ндийско г о
а рхеоло га
А.Гхоша
(Гхош, 1982, с .52).
Завершая
обзор
предполагаемых
пр ичин
упадка
хараппской
куль­
туры ,
трудно
удержаться
от
замечания,
что
они
удивительно
на по­
мина ют
нынешние
затруднения
человечества,
именуемые
глоб а ль­
ным
эк ологи че ск им
кризисом.
Ита к,
мы
рассмотрели
архе ологи че ск ие
свидетельства,
позволя­
ющие
сделать
заключение
о
временных
и
пространственных
к оорди ­
нат ах
протоиндийской
ци вил из ации,
ее
само быт но м
характере,
ме с­
тных
истоках
и
прич ина х
к риз иса,
завершившего
ее
существование.
Важность
последних
архе ологи чес ки х
открытий
состоит
прежде
всего
в
том ,
что
они
приве л и
к
смене
парадигмы,
в
рамках
которой
в
предшествующие
год ы
рассматривались
все
проблемы,
связанные
с
возникновением,
развитием
и
упадком
протоиндийской цивилизации.
Ей
приписывалось,
во-первых,
внезапное
и
позднее
происхождение,
во-вторых,
длительный
период
застойно-неизменного
существования,
в-т рет ь их,
неожиданная
и
внезапная
ги бел ь,
вызванная
арийским
нашествием.
Эта
парадигма
был а
выработана
на
сравнительно
не­
большом
архе ол огиче с ком
и
ге ограф ич ес ком
ма тер иал е,
которы й
осваивался
с
помощью
старых
методических
пос тул ато в.
Сейчас,
на
новом,
значительно
более
обширном
а рхео логиче с ком
материале
и
при
усовершенствованной
методологии
старая
парадигма
полностью
пересмотрена.
Доказано,
во-первых,
постепенное
вызревание
харап­
пс кой
культуры
на
основе
местных
раннеземледельческих
культур
и
27

ее
раннее
становление,
во-вторых,
ее
неоднородный
характер,
ло­
к альн ая
и
историческая
вариативность
и,
н ако нец,
в-третьих,
посте­
пенное
течение
кризиса
ци вил из ации,
вызванное
различными
при­
чинами
как
местного,
внутреннего,
так
и
иноземного,
внешнего
характера
(Дайсон, 1982, с .417—420).
Внимательный
читатель,
вероятно,
заметил,
что
термин
«культу ­
ра»
до
сих
пор
уп отре бля лся
преимущественно
в
его
археологическом
значении
(«раннеземледельческая культура»; «культура Хараппы»
и
т. п.).
Дал ее
термин
будет
упот реб лятьс я
(за исключением тех случаев,
когда
нам
придется
возвращаться
к
а рхеол оги чес ком у
материалу)
в
ино м
значении,
а
име нно :
как
способ
и
результат
всей
человеческой
деятельности,
в
от лич ие
о
того,
что
уже
существует
в
при роде ,
и ли,
иными
словами,
в
том
семиотическом
ключе,
который
был
специально
оговорен
во
Введении.
Попы тк а
под вест и
итоги
археологических
исследований
х арап п­
ско й
культуры
бы ла
бы
сейчас
преждевременной,
ибо
раскопки
еще
далеки
от
завершения,
и
неоправданно
смелой,
ибо
автор
не
является
специалистом
в
области
археологии.
О днако
хотелось
бы
отметить
те
историко-культурные
проблемы,
постановка
которых
благодаря
ар­
хе ологиче с ки м
исследованиям
стала
актуальной.
Первая
проблема
к асает ся
хронологических
гр аниц
существова­
ния
древнеиндийской
цивилизации.
Открытие
хараппской
культуры
отодвинуло
на
несколько
тысячелетий
в
глубь
веков
начало
истории
Индии
и
выявило
ее
роль
как
одного
из
древнейших
очагов
мировой
цив илиз аци и.
Тем
самым
был
сделан
значительный
вклад
в
поним а­
ние
исторической
ро ли
этого
региона
на
пр от яже нии
III—II
тысяче­
летий
до
н.э .
Кроме
того,
данные,
полученные
при
археологических
исследованиях,
м огут
сыграть
ценную
роль
в
хрон ол огиче ск ой
к оор­
д ина ции
Месопотамии
и
Хараппы.
Они
с оз дают
ус лов ия
для
получе­
ния
мат ер иала,
который
позволит
уточн и ть
синхронизмы
для
Месо­
потамии
и
протоиндийской
цивил из ации,
а
такж е
для
выя вле ния
общих
закономерностей
в
развитии
древневосточных
циви лиз а ций.
Вт орая
проблема
не
менее
важна.
Она
св яз ана
с
языковым
развитием
на
субконтиненте,
и
прежде
все го
с
историей
дравидских
языков
и
ареалом
их
форм и рова н ия.
Пожалуй,
самым
проблематич­
ным
остается
вопрос
о
предполагаемой
связи
между
дравидскими,
или,
точнее,
протодравидским
и
эламским
языками
и
соответственно
об
исторических
и
соц иа льн ых
мотивах
это й
связи,
ес ли
она
будет
надежно
по дтв ер жден а.
И,
наконец,
последняя
проблема
касается
преемственности
куль­
28

тур
индостанского
ареал а.
Элементы
эт ой
преемственности
был и
отмечены
в
Мохенджо-Даро
и
Хараппе
уже
первыми
археологами,
которые
были
изумлены
«протоиндийским»
обл ико м
многих
пре дм е­
тов
материальной
культуры
современной
Индии.
Эти
узы
преемст­
венности
в
ходе
дальнейших
иссл едо в аний
становятся
все
бол ее
очевидными.
Видимо,
глубинные,
основополагающие
связи
между
культурой
Хараппы
и
последующими
культурами
Индостана
истори­
ческого
времени
не
были
разрушены,
не см отря
на
задержки
и
перерывы
в
развитии
и
на
отсутствие
стабильной
исторической
ситуации.
К ульту рно е
наследие
хараппской
цив ил из ации
со
времени
ее
открытия
было
объектом
пристального
вни мания
ученых
различных
специальностей:
ис тори ков ,
этнографов,
археологов,
лингвистов.
Биб­
лиография
работ,
посвященных
протоиндийской
цивилизации,
уже
в
1971 г.
составляла
1500 наименований (П а н дэ,
Рамачандран, 1971),
и
с
тех
пор
их
число
неуклонно
ра стет.
Ана лиз
библиографии
сам
по
себе
представляет
отдельную
тему,
рассмотрение
которой
потребовало
бы
солидного
издания.
В
н ас тоя­
щей
раб оте
ка жетс я
бо лее
уместным
огран ич ить ся
обозрением
о снов­
ных
исследовательских
направлений
и
выделить
наиболее
существен­
ные
работы,
с
тем
чтобы
читатель
мог
п он ять,
в
како й
степени
осваивается
хараппское
куль турн ое
наследие.
Основной
массив
исследовательской
литературы
принадлежит
археологическим
изысканиям.
Все
а рхе ол оги,
упомянутые
выше,
так
или
и наче
участвовавшие
в
раскопках,
оставили
изданные
отче ты ,
описания
и
исследования
своих
работ.
Заинтересованный
читатель
найдет
перечень
осн ов ных
работ
по
а рхе ологи и
в
наш ей
библиогра­
фии.
Фундаментальными,
непревзойденными
по
широте
охваченного
м ат ери ала,
по
скрупулезности
и
точности
описания
и
по
тщательности
анализа
остаются
работы
первых
археологов
—
Дж.Маршалла,
Э.Маккея
и
М.Ватса.
Они
во ссо здал и
п орт рет
протоиндийской
циви­
лизации,
главные,
стилевые
че рты
которого
за
последующие
десяти­
летия
не
пересматривались,
ли шь
уточн яли сь
отдельные
детали
и
добавлялись
но вые
штрихи.
В
последние
десятилетия
появились
сводные
работы,
обобщающие
археологические
материалы,
накопленные
за
предшествующий
пер и­
од
исследований
(Уилер, 1959; Фэйрсервис, 1971; Санкалия, 1974;
Олчи н
Е.,
Олчин
Р ., 1982).
Индийский
исследователь
Б.Суббарао
опубликовал
интересную
монографию
об
особенностях
исторического
развития
Индии,
связав
ее
с
ге ограф ич ес кой
ситуацией
(Суббарао,
1958).
В
80- е
г оды
изданы
два
объемных
тематических
сбо р ника,
29

дающих
полную
кар т ину
археологических
изысканий
и
связанных
с
ними
проблем,
—
«Хараппская цивилизация» (1982) и « Гр ани цы
индск ой
цивилизации» (1984).
Значительным
событием
явится
из да­
ние
полного
к орпу са
протоиндийских
те кст ов,
которое
предпринима­
ет ся
м еж дун арод ной
группой
ученых
под
эгидой
Ю НЕСК О.
Том
I
это го
издания
вышел
в
1987 г.
(Джоши и Парпола, 1987).
В
отечественной
литературе
первым
откликом
на
открытие
ин­
дийскими
а рхеолога м и
неизвестной
дотоле
цивилизации
была
статья
Б.
Л.Богаевского «Восток
и
Запад
в
их
древнейших
связях
(по поводу
новейших
открытий
в
Индии)»(Богаевский, 1926). В 50-е годы вышел
сокращенный
пе рев од
к ниги
Э.Маккея «Древнейшая
культура
долины
Инда », предваренный обстоятельным предисловием акад .
В. В. Струв е
(Маккей, 1951).
Позже
появились
обзоры
ис тор ии
хараппской
цив и­
лизации,
осн ов анные
на
архе ологи че ски х
данных
(Бонгард -Л е в ин
Ильин,
с.82—115), археологические описания ( Ще те н ко, 1979) и
анализ
раннеземледельческих
культур
Индии
(Массон, 1989, с. 1 7 7-
206).
Не
буде т
преувеличением
сказать,
что
с
самого
начала
централь­
н ой,
осознаваемой
как
сам ая
сложная,
но
и
самая
многообещающая,
был а
проблема
чтения
и
интерпретации
пр ото и ндий ских
на дписе й.
Она
вызывала
первостепенный
интерес,
ибо
над писи
тра дици он но
считаются
аутентичной
и
самой
надежной
категорией
источников
при
изучении
к ульт уры
древней
цивил из а ции.
Исследование
надписей
на ча лось
со
времени
их
обнаружения
архе олога м и.
Опубликовано
значительное
количество
ра бот,
излага­
ющих
попытки
дешифровки
и
интерпретации
протоиндийских
над­
писей
(Гуров, 1972а,
с .5—51). Методический и научно-и с с лед ов а те ль­
ски й
уров е нь
эт их
работ
весьма
неоднороден.
Не
перечисляя
всех
публикаций
(это заняло бы слишком много места и увело бы общий
ход
исследования
далеко
в
сто ро ну ), ограничимся здесь характери­
стикой
основных
направлений
в
предшествовавшем
изучении
надпи­
сей
с
иллюстрацией
наиболее
представительных
примеров,
придер­
живаясь
хронологического
п оряд ка
в
изложении.
«Прочесть»
отдельные
надп иси
пытался
еще
А.Каннингэм,
ко то­
рый
в
качестве
рабочей
гип оте зы
выдвинул
предположение
о
письме
надписей
как
о
разновидности
брахми,
а
о
язы ке
—
как
об
одн ом
из
пра кри тов .
Свод
надписей
впервые
был
опубликован
С.Лэнгдоном
в
1931 г,
в
одном
из
томов
археологического
отчета
о
раскопках
в
Мохенджо-
Даро
(Маршалл, 1931, т.2, с. 4 23—454, CIII—CXVIII). Зде сь же б ы ла
опубликована
статья
Г. Д.Г эд да,
пытавшегося
«читать»
некоторые
30

н адпис и,
осн ов ывая сь
на
близости
их
язы ка
санскриту,
и
оп ре де лив­
шего
письмо
как
иероглифическое
(там же,
с. 406—414).
В
эти
же
годы
был а
предпринята
первая
дешифровка
протоиндий­
ского
письма,
положившая
начало
сер ии
работ,
основывавшихся
на
возведении
протоиндийской
сист ем ы
письма
к
шумерскому
ис точн и­
ку.
Автором
ее
был
Л.А.Уоделл,
пытавшийся
читать
протоиндийские
тексты
по-шумерски,
основываясь
на
сходстве
не которы х
про тоин­
дийских
и
шумерских
знаков
письма
(Уоделл, 1925).
Не
остались
равнодушными
к
проблемам
протоиндийской
пись ­
менности
и
индийские
ученые.
Особого
упоминания
заслуживают
работы
так
называемой
«тантрийской школы», наиболее выразитель­
н ыми
представителями
которой
б ыли
Пран
Натх
(Пран Натх, 1946)
и
Свами
Шанкарананда
(Шанкарананда, 1970).
Предлагаемые
ими
чтения
отдельных
знаков
бы ли
о снов аны
на
попытке
отождествления
протоиндийских
знаков
с
символами
и
магическими
словами,
обоз­
начающими
культовые
по нят ия
и
предметы
в
эзотерических
сектах
шиваитского
толка
(так называемый «та нт рич ес ки й
код»).
Яз ык
протоиндийских
текстов
они
считали
при
это м
генетически
близким
санскриту,
а
письмо
квалифицировали
как
силлабическое.
Сходным
о браз ом
решил
проблему
лингвистической
принадлеж­
ности
те ксто в
индийский
ученый
С.К .Р ай,
определивший
их
язык
как
архаическую
форму
санскрита
и
установивший
фонетические
чтения
большинства
протоиндийских
знаков
как
консонантных,
исходя
при
э том
из
чтения
сходных
древнеегипетских
иероглифов
(Рай, 1963,
1965).
В
качестве
некоего
научного
курьеза
можно
упомянуть
поп ыт ку
чеш ско го
ученого
Б.Грозного,
прославившего
св ое
имя
дешифровкой
хет тс кой
клинописи
и
не
обошедшего
вниманием
протоиндийское
письмо.
Вряд
ли
можно
говорить
вс ер ьез
о
его
методике
работы,
которая
состояла
в
механическом
перенесении
фонетических
зн аче­
ний
хеттских
иероглифов
на
протоиндийские
знаки.
В
случаях
же
отс утс тв ия
подходящих
х еттс ких
эквивалентов
недостающие
соответ­
ствия
бра лис ь
из
угаритской
клинописи,
финикийского
алфавита,
критского
линейного
пись ма
А
и
т. д.
(Грозный, 1941/1942).
Из
последующих
деши фро в ок
протоиндийского
письма
з аслу жи­
ваю т
упоминания
работы
ис панск о го
ученого
Э.Эраса.
Они
являли
собой
первый
оп ыт
сопоставления
языка
и
кул ьтур ы
протоиндийской
цив или зац ии
с
к ульту рой
дравидов
(Эрас, 1940).
Необоснованность
интерпретации
знаков,
произвольное
определение
ряда
вопросов,
связанных
с
системой
пис ьм а,
отсутствие
с тро гой
лингвистической
методики
вызвали
в
качестве
результата
работы
Эра са
порой
фанта­
31

стические
чтения
и
пер ево ды
протоиндийских
надписей
(иногда в
стихотворной
фо рм е).
Но,
несмотря
на
общую
несостоятельность,
работы
Эра са
знаменовали
собой
известный
прогресс
в
деле
ос во ения
хараппского
письменного
наследия.
Кроме
попыток
дешифровать
протоиндийскую
с истем у
письма
и
прочесть
протоиндийские
н адпис и,
предпринимались
усилия
интерпретировать
их,
т. е.
установить
их
общий
смысл,
не
стремясь
при
э том
к
фонетическому
чтению.
Одна
из
наиболее
серьезных
и
обстоятельных
попыток
так ого
род а
пре д­
ставлена
работой
итальянского
ученого
П .Мери дж и,
который
созна­
тельно
ограничил
се бя
форм а л ьной
обработкой
и
определением
смыс­
ла
отдельных
знаков
и
надписей,
не
выходя
при
э том
на
уровень
языковой
интерпретации
тек сто в
(Мериджи, 1933).
Для
того
чтобы
обо зн ач ить
все
направления,
в
которых
развора­
чивалась
работа
с
протоиндийскими
надписями,
стоит
упомянуть
скорее
фантастическую,
нежели
научную,
пуб л ика цию
венгерского
ученого
В.Хе веш и.
Он
указывал
на
генетическую
бл изо сть
систем
письма
Мохенджо-Даро
и
ос тр ова
Пасхи
(Хевеши, 1933).
Все
пр иве денны е
в ыше
по пытки
прочесть,
дешифровать
или
интерпретировать
пр ото ин дийс кие
тексты
были
ненадежны
и
нес о­
стоя тел ьны .
В
большей
или
м ен ьшей
степени
они
страдали
отсут ст­
вием
строгого
системного
подхода,
чет кой ,
последовательной
и
обос­
нованной
научной
методики,
хотя
отдельные
успехи
в
деле
изучения
пр ото ин дийс ких
надписей
был и
достигнуты
(преимущественно в
во про сах
интерпретации
отдельных
знаков).
Одно
из
пер вых
подлинно
научных
исследований
протоиндийских
текстов
бы ло
осуществлено
Дж.Р.Хантером
(Хантер, 1934).
Не
пы­
таясь
во
что
бы
то
ни
стало
прочесть
тексты,
Хантер
определил
тип
письма
как
иероглифический,
у то чнил
репертуар
знаков
системы
пись м а,
сформулировал
ряд
важных
вывод ов
о
ф орм а льной
г рамма ­
т ике
текстов,
сдел ал
ряд
ин тер есн ых
и
ценных
ч аст ных
набл ю дени й
и
методических
замечаний.
Таким
в
общих
чертах
б ыло
п оложе ни е,
характеризующее
и зу­
чение
протоиндийских
текстов
в
первой
половине
нашего
века.
В
нашей
стране
работа
по
иссл едо вани ю
протоиндийских
текстов
систематически
велась
с
1964 г.
Она
началась
под
общ им
руководством
Ко мис сии
по
дешифровке
исторических
систем
письма
Секции
семи­
отики
Н аучн ого
совета
по
комплексной
проблеме
«Кибернетика»
при
Пре зи ди уме
АН
СССР.
За
истекший
пери од
опубликовано
шесть
сборников
под
общим
названием
«Сообщение об исследовании про ­
то ин дийс ких
т е кс т ов» (1965, 1968, 1970, 1972, 1973, 1981), в состав­
лении
которых
пр инима ли
уча ст ие
сотрудники
Института
эт ног раф ии
32

АН
СССР,
Всесоюзного
института
научно-технической
информации,
Института
востоковедения АН
СССР
и
Ленинградского
государствен­
ного
университета.
Вышло
значительное
число
статей
и
в
различных
отечественных
и
зарубежных
изданиях,
в
том
числе
в
сбо рн иках
«Забытые системы письма» (1982) и « Д рев ние
с ист емы
письма»
(1986).
Руководство
работой
осуществлял
док тор
исторических
нау к
Ю.В.Кнорозов.
Публикации
от р ажали
основные
напр авл ения
в
исследовании
текстов:
формальный
анализ
язы ка
надписей,
сопровождающих
их
символов
и
изображений,
изучение
си ст емы
письма
и
языка
тек ст ов,
определенного
уже
в
первой
публикации
1965г.
близким
дравидскому
типу,
лингвистическая
интерпретация
текстов,
историко-культурный
анализ
сопровождающих
тексты
изображений
и
символов.
Кром е
этих
центральных
тем
в
сборниках
рассматривались
вопросы
именного
склонения
дравидских
языков,
протоиндийского
календаря
и
хроно­
логии,
протоиндийской
мифологии
и
т .д.
Следует
особо
отметить,
что
в
последние
го ды
—
уже
после
опубликования
в
Советском
Союзе
первых
результатов
исследова­
ния
—
груп па
финских
ученых
из
Скандинавского
института
азиат­
с ких
исс ледо в аний
заявила
о
дешифровке
надписей,
по лаг ая
их
яз ык
протодравидским
(Парпола и др., 1969а, 1969б).
Попытка
финских
ученых,
исходящих
преимущественно
из
априорных
соображений
ис тори ко- кул ьт урного
хар ак т ера,
не
бы ла
пр из нана
научно
обос н о­
ванной
и
убедительной
(Барроу, 1969; Зайде,
Звелебил, 1970).
Вскоре
пос ле
появления
в
печати
критических
статей
в
их
адрес
групп а
финских
ученых
распалась,
не
удивляя
больше
научный
мир
дальнейшим
прогрессом
в
обл аст и
дешифровки
протоиндийского
письма.
Общим
в
публикациях
финских
и
отечественных
ученых
бы ло
ли шь
определение
др ав идско й
принадлежности
язы ка
прот оин ди й­
ск их
надписей,
но
методика
исследования
и
конкретные
результаты
б ыли
при
этом
различны.
На
дра видс ку ю
принадлежность
пр ото ин дийс ких
надписей
опи­
рается
и
индийский
ученый
И.Махадеван
в
сво их
попытках
инт ер п­
ре тиров а ть
отдельные
зн аки
письма
(Махадеван, 1970), а также
американский
ученый
В.Фэйрсервис
(Фэйрсервис, 1983).
Публикация
группы
отечественных
ученых
в
1981 г.
(Кнорозов
и
др., 1981) является в известном смысле итоговой и отражает тот
рубеж
в
исследовании
тексто в ,
который
знаменует
возможность
перейти
к
их
чтению,
т. е.
открывает
ши рок ие
перспективы
для
33

дальнейших
ис сл едо ван ий,
К
сожалению,
книга
вышла
малым
тира­
жом
и
доступна
ли шь
оч ень
узкому
кругу
спе циа ли сто в.
Таково
—
в
суммарном
вид е
—
обозрение
основных
направлений
работ,
сделавших
главным
объектом
своего
исследования
протои н­
дийские
на д писи.
Протоиндийским
изображениям
и
символам
с
самого
начала
работы
с
хараппским
наследием
уделялось
незаслуженно
мало
вни­
мания.
Попытки
осмыслить,
интерпретировать
и
ввести
в
научный
обо рот
изобразительные
протоиндийские
материалы
содержались
в
уже
не
раз
упоминавшихся
публикациях
первых
археологов
Э.Мак­
кея,
Дж.Маршалла
и
М.К.Ватса.
В
м оно граф иях
каждого
из
э тих
ученых
изображениям
и
символам,
которые
сопровождают
надп иси
или
встречаются
изолированно,
посвящены
отдельные
разделы.
В
них
дано
не
только
ф орм аль ное
описание
изображений,
но
и
инт ерпр ет а­
ция
их
на
основе
сопоставлений
с
синх р он ными
культурами
Древнего
Востока
и
с
поздними
аналогами
о бщеинд ийско й
куль туры .
В
нашей
стране
также
была
предпринята
попытка
привлечь
одно
хараппское
изображение
верховной
богини
в
дереве
в
качестве
сопоставительной
пар алл ели
к
некоторым
месопотамским
представ­
лениям
(Флиттнер, 1934). *
Последующая
и стор ия
изу ч ения
хараппского
изобразительного
материала
представлена
рядом
узкоспециальных
статей,
посвящен­
ных
рассмотрению
отдельных
сюжетов,
сцен ,
фигур,
иногда
—
тематических
груп п
изображений.
Ни
одной
поп ы тки
рассмотреть
в есь
пр ото ин дийс кий
материал
в
целом,
как
единую
систему,
насколь­
ко
нам
известно,
не
предпринималось.
Осталось
практически
без
в нима ния
и
столь
многообещающее
направление
исследования,
как
фронтальное,
параллельно-перекрестное
со по став ле ние
протоиндий­
ских
надпи сей
и
соответствующих
изображений.
Едв а
ли
нуждается
в
специальном
обосновании
важность
иссле­
д ова ния
протоиндийского
кул ьт урно- и стори че ск ого
наследия.
Она
обусловлена
его
связью
с
общим
кругом
источниковедческих
проблем,
относящихся
к
Древнему
Востоку
доисторического
пери од а.
Представляя
собой
ценный
источниковедческий
материал
для
реконструкции
существенных
с
точки
зрения
этн огра ф ии
историко-
к ульт урн ых
феноменов,
св еден ия
о
протоиндийской
цив илиз аци и
могут
быть
полезны
не
только
историкам
и
этнографам,
з аним аю­
щимся
И ндие й,
но
и
специалистам
по
ист ор ии
индо евр о пейско й
культуры
вообще.
* Этим указанием я обязана Р.В.Кинж а ло в у .
34

Обращение
к
протоиндийскому
культурному
фо нду
—
одному
из
истоков
общеиндийского
к ультурн ого
комплекса
—
може т
способст­
вовать
целостному
ос мысл ению
этнокультурных
традиций
в
совре­
менной
Инди и.
Сейчас
х арап пск ая
культура,
вернее,
то,
что
от
нее
осталось,
стоит
перед
реальной
перспективой
ок онча тел ь ного
распада
и
ги бе ли.
Главные
враги
ее
в
настоящее
время
—
вода
и
селитра.
Когда
раскапывали
руин ы
Мохенджо-Даро,
до
тех
пор
надежно
«законсер­
вированного»
в
земле,
водоносный
горизонт
был
на
8 м ниже нынеш­
нег о
уров н я.
После
с ооруж ен ия
С укк урс кой
п лоти ны
и
расширения
пл ощад и
орошаемых
земель
водоносный
горизонт
поднялся
и
нача­
л ось
непоправимое
разрушение
доисторических
руин.
Сол и
просачи­
вались
из
почв ы
внутрь
кирпичей,
кристаллизуясь
и
разрушая
их,
стен ы
рассыпались.
Когда
в
1963 г.
ЮНЕСКО
напр авил а
в
Пакистан
груп пу
экспертов,
то
перед
их
из умл е нными
в зо рами
предстало
поистине
фантастическое
зрелище:
из
освобожденных
археологами
хараппских
руин,
стоявших
в
тени,
т орча ли
иглообразные
кристаллы
соли,
а
в
местах,
о св еще нных
сол нц ем,
со ли
образовывали
белую
под ушку,
похожую
на
чудесную
цветную
капусту
(ЮНЕСКО, 1968).
Реальная
угроза
исхо д ит
и
от
Инда:
эта
неугомонная
река
меняет
свое
русло,
коварно
по дбир ая сь
к
р аз вал инам
и
уг рожа я
им
теперь
уже
окон ча те льн ой
гибелью.
Заканчивая
эту
главу,
хоче тс я
вернуться
к
ее
началу
и
вспомнить
сравнение
хараппской
цив илиз а ции
с
Золушкой,
сделанное
Дж.Биб­
би.
Эт ой
доисторической
«Золушке»
не
повезло
вдвойне:
она
не
тол ько
долго
оставалась
в
тени
сво их
сестер,
но
и
сейч а с,
выйдя
ненадо л го
из
эт ой
тени,
показавшись
нам
и
усп ев
заинтриговать
нас
своей
загадочностью,
она
рискует
не
дождаться
счастливого
к онца
и
исчез­
нут ь
ок онч ате льн о,
так
и
оставшись
до
конца
неузнанной.

Глава II
ОБЗОР
ИСТОЧНИКОВ
И
ИХ
К ЛАСС ИФИК АЦИЯ
Древневосточные
циви лиз аци и
сравнительно
недавно
был и
вклю­
чен ы
в
мировую
историографию.
Ли шь
в
прошлом
веке
Древний
Египет
и
Месопотамия,
по
выражению
М.Блока, «вышли из мглы»
и
«сбросили свои саваны» (Блок,
1986,
с.35), были дешифрованы
сложные
сист ем ы
письма,
узнаны
ум е ршие
язы ки
и
угасшие
религии.
Европейская
н аука
—
ис тори я
и
ф ил ологи я,
—
с
упоением
и
рвением
принявшись
за
из уч ение
экзотических
ц ивил из аций,
довольно
скоро
обнаружила,
что
наслаждение
от
поз нан ия
их
т айн
часто
разбивается
о
непреодолимые
барьеры
и
что
соблазн
да ть
источникам
заговорить
самим
так
и
остается
неудовлетворенным.
Еще
позже,
в
начале
нашего
века,
на
бер ег ах
Инда
«поднялась
из
могилы
неведомая
циви лиз а ция » (там же). Ее культурное наследие
уд руча ло
фрагментарностью
и
н еп олнот ой
археологического
м атер и­
ала,
пуг ало
еще
большей
таинственной
неприступностью
и
могло
лишь
укрепить
устоявшийся
к
тому
времени
тезис
о
непознаваемости
и
«чуждости»
Древнего
Востока.
Вместе
с
тем
возрождение
отдаленного
прошлого,
н ачи ная
с
во зн икно ве ния
сам ых
ранних
из
известных
цивилизаций,
принесло
массу
новой
исторической
информации,
углубило
и
расширило
ис то­
рию
человечества
и
перестроило
всю
перспективу
всемирно-истори­
ческого
развития.
Первостепенными
задачами
ученых
—
исто р ико в,
археологов,
филологов,
занявшихся
хараппским
наследием,
был и
возможно
пол ­
ный
сбор
и
описание
археологического
материала,
квалифицирован­
ная
первичная
публикация
источников,
поп ыт ки
дешифровать
сис­
тему
пи сь ма.
Задача
полного
обзора
дост у пных
и
известных
и сточ­
ников,
их
к ласси фик ация
и
анализ
решались
ими
в
том
об ъ еме,
какой
диктовался
на лич ным
археологическим
материалом.
Традиция
исторического
исследования
древневосточных
культур
в
западной
ис тори ограф и и
бы ла
задана
главным
образом
дре вн е еги­
петским
материалом
с
его
оби ли ем
письменных
памятников.
Эта
традиция
несет
на
себе
неизгладимую
печать
своего
прои сх ожде ни я
и
к
настоящему
времени
обрела
устойчивую
силу
инерции.
Сл ожи­
36

лис ь
определенные
интеллектуальные
схемы
и
стер е оти пы,
которые
уп отре бляю т ся
в
качестве
готовых
исследовательских
орудий,
причем
универсальность
их
действия
не
подвергается
сомн ению.
В
ч ас тно сти,
принимается
как
постулат,
что
в
традиционном
на боре
источников,
используемых
для
восстановления
ис тори ко- ку льтурн ого
облика
ар­
хаических
циви лиз аци й,
центральное
место
по
авторитетности
и
значимости
должно
отводиться
письменным
источникам.
Затем,
по
мере
надо бно ст и,
привлекаются
вещественные
памятники,
этноисто­
рические
источники,
ф ольклор ны е
материалы
и
т .п.
(Источникове­
де ни е , 1984, с.9).
Но
во
всех
ли
случаях
при
исследовании
древнейшего культурного
наследия
правомерен
э тот
традиционный
подход,
выделяющий
ве р­
ба льны е
источники
в
качестве
центральных,
основополагающих
и
на иб олее
информативных?
Не
является
ли
эта
впечатляющая
«мощ­
ность»
образа
письменного
слова,
текста
данью
традиции
нашей
современной
к ульт уры
«книжного»
типа,
сл едств ие м
того,
что
мы
привыкли
связывать
акт
по нима ния
с
процессом
чтения?
Не
связано
ли
такое
восприятие
с
ф орма ми
на учн ой
рациональности,
родившейся
в
новое
время?
На
каком
основании
мы
реш или ,
что
вос при ят ие
пись мен ног о
текста
в
современной
нам
цив или з ации
такое
же,
каки м
оно
бы ло
в
архаических
цивил из ация х ?
И,
наконец,
стоит
ли
нам
перенимать
инерцию
подхода,
заданного
европейской
филологиче­
ской
наукой
с
ее
преимущественной
ориентацией
на
письменный
текст?
Здесь
мы
сталкиваемся
с
проблемой
по нима ния
текста
во
всем
ее
уст раша ющем
объеме.
Эта
проблема
глубоко
и
тон ко
бы ла
поставлена
М.М.Б а хт иным,
кот ор ый
ув ид ел,
что
«повсюду действительный или
возможный
текст
и
его
пон им а ни е» (Бахтин, 1979, с.293) ичто «вс я ко е
понимание
ест ь
соо т нес ение
данно г о
текста
с
други м и
текстами»(там
же,
с. 364).
В
самом
деле,
способность
понимать
тексты
и
оперировать
с
ними
адекватным
их
сущности
образом
не
да на
нам
от
природы,
она
вырабатывается
в
пр о цессе
соц иок ульту рной
коммуникации
и
пере­
дается
с
помо щь ю
механизмов
социальной
«наследственности», т. е .
механизмов,
выработанных
культ урой .
Сбой
в
работе
эт их
механиз­
мо в,
нарушение
преемственности
привели
бы
к
утрате
эт их
сп ос об­
ностей.
Уже
отмечалось,
что
есл и
бы
вдруг,
в
результате
какой-нибудь
катастрофы
погибло
бы
все
взрослое
население
планеты
и
остались
бы
в
живых
ли шь
малые
дети,
то
хотя
род
человеческий
и
не
прекратился
бы,
история
человечества
был а
бы
прервана,
ибо
все
37

культурное
наследие,
продолжая
физически
существовать,
оставалось
бы
не м ым , «закрытым», непрочитанным и непонятным (А нт и п ов
и
др., 1989, с. 1 7).
Сле дов ат ельн о,
текст
как
средство
с оц иок ульту рной
коммуника­
ции
предполагает
близость,
а на логи чнос ть
пони ма ния
и
вообще
умения
действовать
с
любыми
пр ед мет ами
культуры
соответственно
их
с оц иок ультур ном у
контексту.
Например,
об учен ие
с леп оглухон е­
мых
детей
нач инает ся
с
присвоения
им
навыка
обращения
с
п рост ей­
шими
бытовыми
предметами.
Именно
это
умение
составляет
пре дп о­
сылку
для
овладения
рече в ой
действительностью,
а
з начи т,
и
спосо­
бами
вступать
в
коммуникацию
(там же,
с. 18).
Текст,
таким
образом,
является
прежде
все го
коммуникативным
образованием.
Но
это
лиш ь
одна
сторона
проблемы.
Другая
сторона
—
семиотичность
всякого
текста.
Эту
знаменательную
двойственную
природу
текста
отмечал
Ю .М . Л отм ан : «Если семиотический механизм
ср ед ства ми
языковой
семантики
кодирует
в
тексте
сведения
о
вне ­
текстовой
действительности,
то
коммуникативный
мех аниз м
связы­
в ает
структуры
языковой
семантики
с
реальными
условиями
комму ­
никативного
а к та » (Лотман, 1985, с.6).
Эти
рассуждения
показывают,
что
адекватное
вос пр ият ие
текста
и
его
понимание
предполагает
рассмотрение
в сей
совокупности
с оци­
альных
коммуникаций,
порождением
которых
эти
тексты
были.
Оки
же
дают
теоретические
основания
для
п а ралле льн ого
—
и
равноправ­
ного
—
рассмотрения
всех
текстов,
обусловленных
двумя
основными
типами
фиксации
явлений:
предметно-материальным
и
вербальным.
Если
же
обра ти тьс я
к
исторической
ретроспективе,
то
нельзя
не
заметить,
что
во
всей
совокупности
наших
з наний
о
древнейших
эта пах
в
развитии
человечества
пись м енн ые
памятники
займут
по­
следнее
мес то
в
ряду
других
знаковых
сист ем ,
использовавшихся
человеком
в
мнемонических
целях,
ибо
системы
письма
поя в ляютс я
на
достаточно
высоких
ур ов нях
развития
кул ьтур ы
(Поплинский,
1983, с .56).
Кажется,
приведенных
аргументов
достаточно,
чтобы
поколебать
стой кую
ве ру
в
исключительную
информативность
и
в
столь
же
ис ключ ит ельн ую
объяснительную
сил у
письменных
текстов.
Теперь
попытаемся
с
эт их
позиций
объ ект ив но
оценить
п ротои н­
дийские
вербальные
т екст ы.
Корпус
известных
и
доступных
сейчас
протоиндийских
над писе й
исчисляется
примерно
3000 кратких (в
сре дн ем
5—6
знаков)
надпи­
сей,
выполненных
иероглифическим
пи сьм ом
на
разных
ар хеоло ги­
ческих
объектах,
главным
образом
печатях
и
оттисках.
При
этом
не
38

для
в сех
текстов
есть
надежные
воспроизведения.
Неизвестно
досто­
верно
н аз начен ие
и
применение
эт их
текстов.
С
хронологической
точки
зрения
тексты
отражают
период
пр и­
близительно
с
XXV—XXIV
вв.
до
н .э.
по
XVII—XVI
вв.
до
н .э.
Предельная
лапидарность
надписей,
обилие
эллиптических
ко н­
струкций,
сложная
идиоматика,
сжатость
терминологии
—
таков
далеко
не
полный
перечень
труднопреодолимых
препятствий
фило ­
логического
свойства,
мешающих
адекватно
освоить
протоиндийский
материал.
Но
главная
сложность
работы
с
протоиндийскими
надпи­
с ями
как
с
источниками
интересующих
нас
св еден ий
состоит
не
тол ько
и
не
сто ль ко
в
скудо ст и
эпиграфического
материала,
с кол ько
в
его
тематическом
о дно обр азии
и
монотонности.
Тексты
дают
нам
список
имен
мифических
персонажей
и
реальных
лиц,
небольшой
набор
т ит улов
и
календарно-хронологических
обозначений.
Таким
образом,
инф ор ма ция
в ерб альн ых
пр ото ин дийс ких
источников
распределена
крайне
неравномерно,
свидетельствуя
преимущественно
о
религиоз­
но-мифологических
координатах
жиз ни
протоиндийского
общества.
Оце нива я
хараппские
тексты
как
объект
этнокультурных
штудий,
с лед ует
констатировать
еще
о дно
важное
обстоятельство.
Кажд ая
протоиндийская
надп ись
не
является
записью
чистого
сообщения
как
такового,
а
как
бы
«провоцирует»
его
в
сознании
адресата.
С
т очки
зрения
восприятия
смыс ла
здесь
возможны
в
принципе
две
различные
ситуации.
1.
Адр еса т
и
адресующий
принадлежат
к
одн ой
и стори че ской
и
социально-культурной
ситуации.
В
этом
случае
достаточным
усл о ви­
ем
по нима ния
и
адекватного
осм ысл ени я
является
погруженность
обеи х
сторон
в
общий
ис тори к о-к ульт урн ый
климат.
Такая
ситуация
существовала
в
протоиндийском
обществе:
и
создатели
текстов,
и
те,
ко му
они
предназначались,
существовали
в
одном,
или,
точнее,
в
однородном
ку льту рн ом
пространстве.
2.
Ад р есат
и
адр есу ю щий
принадлежат
к
разным
историко-куль­
турным
и
социальным
ситуациям,
которые
могут
быть
разделены
во
времени
и
пространстве
солидными
дистанциями.
Это
ситуация,
име юща я
мест о
сейчас:
протоиндийские
надписи
и
их
современные
исследователи,
для
которых
тексты
отнюдь
не
предназначались.
Очевидно,
степ ень
адекватного
восприятия
и
осознания
см ысла
в
этом
случ ае
бу дет
зависеть
от
правильной
реконструкции
историко-куль­
турного
контекста
и,
кроме
того,
от
выяснения
функционального
и
целевого
наз нач ений
тексто в .
При
это м
в
тексте
могут
бы ть
открыты
возможности,
неизвестные,
или ,
т очне е,
не
осознаваемые
его
со зда­
телями.
39

Перечисление
особенностей
текстов
эт им
не
исчерпывается.
Про ­
тоиндийские
тексты
отражают
не
элементы
живой
действительности,
кот орую
мы
можем
наблюдать
или
познавать
иным
достоверным
способом.
Они
доносят
до
нас
отголоски
ушедшей
в
прошлое
реал ь­
ности,
а
наши
знания
о
ней
не
тольк о
фрагментарны
и
ску дны ,
но
опираются
сейч ас
главным
образом
на
археологические
данные
—
сами
по
себе
достаточно
выразительные
и
информативные,
но
иногда
отягощенные
интерпретациями,
правильность
кото р ых
еще
нуждает­
ся
в
доказательствах.
Складывается
некий
порочный
круг:
мы
расчи­
тываем
понять
тексты,
опираясь
на
отраженную
в
них
культурно-ис­
тори че ск ую
реа л ьн ость,
а
сведения
об
этой
реа л ьнос ти
мы
надеемся
получить
из
текс то в.
Таким
образом,
письменный
протоиндийский
мат ер иал
не
составляет
ни
информативно
насыщенную,
ни
многочис­
ленную,
обстоятельно
рассказывающую
о
породившей
их
цивилиза­
ции
групп у
источников.
Оп р авда нно
ли
при
эт их
усло ви ях
применять
к
вербальному
протоиндийскому
материалу
те
готовые
стереотипы,
ко тор ые
предо­
ставляет
нам
наш а
инер ция ?
Не
рискуем
ли
мы
конкретные,
ст ран о­
ведческие
категории
подменить
родовыми,
теоретическими,
которые
в
конечном
сче те
окажутся,
например,
древнеегипетскими,
но
не
протоиндийскими?
Не
упустим
ли
мы
цивили за цио нные
особенности
хараппской
куль туры ?
Не
будет
ли
более
целесообразным
следовать
комплексной
методике
во ссо здани я
истории
протоиндийской
цив или ­
зации
и,
применяя
пра ви ла
системного
подх о да,
работать
со
в сей
совокупностью
доступных
источников,
не
над еля я
письменные
тексты
особыми
преимуществами
по
сравнению
с
другими
и
помня
о
том,
что
естес тве нный
язык
входит
в
общий
ряд
со
в семи
прочими
способами
коммуникации?
Вероятно,
современное
этноисторическое
исследование
лучше
всего
начать
с
всес то р онне го
обзора
наличного
материала
—
наш ег о,
по
выражению
М. Б ло к а, «объекта исторического наблюдения» . О п ре­
делив
эт от
объект,
выяснив
его
осно вны е
черты,
мы
сможем
наиболее
полно
выявить
круг
источников
и
их
основные
т ипы.
Тогда,
правильно
обозначив
эмпирическую
ба зу
и
способы
работы
с
ней,
мы
будем
иметь
больше
возможностей
направить
свои
усилия
в
нужное
русло
и
выработать
рабочие
гипотезы,
непротиворечиво
объясняющие
из­
вестные
факты.
Итак ,
мы
имеем
в
качестве
объ е кта
исследования
«некую дан­
ность,
которую
уже
ничто
не
властно
из м ен ит ь» (Блок, 1986, с.35), —
умершую,
а
н екогд а
конкретную
и
живую
действительность.
Особен­
ность
исторического
наблюдения
подобного
род а
остроумно
охарак­
40

теризовал
М. Бл ок: «Мы играем роль следователя,
пытающегося
вос ­
становить
к арт ину
преступления,
при
котором
сам
он
не
п рис утст во­
в ал» (там же,
с .30).
Специфической
чер той
подобного
рода
истори­
ческого
наблюдения
долж но
быть
поз на ние
фактов
прошлого
по
их
следам
(там же,
с.33).
Таким
образом,
термин
«исторический источ­
ник »
применительно
к
нашему
о бъе кту
исследования
приобретает
смысл,
который
можно
оп ре дел ить
как
сле д, «доступный нашим
чувствам,
зн ак,
оставленный
феноменом,
который
сам
по
себе
недо ­
ступен» (тамже).
При
эт их
обстоятельствах
работа
с
протоиндийскими источниками
с
позиций
этноисторического
анализа
чр еват а
серьезными
препятст­
виями,
среди
которых
первое
мест о
занимают
рас прос тран ен н ые
предубеждения,
от
которых
предостерегал
историков
в
свое
время
А. М. Хо кар т : «Характер свидетельств одинаков во всех сферах чело­
веческой
деятельности.
В
судопроизводстве
он
такой
же,
как
в
науке,
только
в
суде
на
эти
оценки
обычно
не
влияют
предубеждения
или
фанатизм,
что
постоянно
происходит
в
науке,
особенно
в
науке
о
че л ов ек е» (Хокарт, 1936, с . 13).
Продо лжа я
сравнение
нау ки
с
судопроизводством,
А.М.Хокарт
выделяет
два
в ида
свидетельств
—
прямые
и
ко св енны е,
отмечая
при
эт ом
«распространенное,
но
естественное
заблуждение,
что
прямые
свидетельства
гораздо
важнее
косвенных
и
что
толь ко
их
следует
считать
удовлетворительными» (тамже).
Оп ыт ный
судья
без
веских
оснований
опроверг
бы
эту
то чку
зрения,
ибо
«за последнее столетие
вряд
ли
кого-нибудь
повесили
на
основании
прямых
ул ик
без
учета
косвенных,
но
на
основании
только
кос ве нных
ули к
повесили
многих»
(там же,
с. 14). Но в отличие от судьи историк,
как
пр ав и ло, «разделяет
заблуждение:
он
верит
прямым
свидетельствам
—
описаниям
оче в ид­
цев,
мон ет ам,
развалинам.
Он
не
доверяет
косвенным
свидетельствам.
Он
тянется
к
прямым,
как
неумелый
моряк
к
берегу» (тамже).
Наи бо лее
твердо
вера
в
прямые
свидетельства
укоренилась
у
те х,
кто
изучает
историю
к ульт уры . «У них есть настолько огромный запас
прямых
свидетельств,
что
нет
смысла
полагаться
на
такую
неравно­
ценную
замену,
как
косвенные
свидетельства.
Рукописи,
надпи си,
горшки,
постройки
имеются
в
изобилии,
поэтому
мы
с
полным
правом
надеемся
по лучи ть
нео бх оди мые
сведения
т олько
из
эт их
источников»
(там же,
с.15).
А .М.Хок ар т
выразительно
обозначил
и
два
крайних
по лю са,
между
которыми
бьется
в
мук ах
поз на ния
историческая
мысль.
Один
полюс
—
«наивная вера в правоту нашего собственного зрения», т . е.
в
безупречность
и
доказательность
прямых
свидетельств.
Другой,
41

противоположный
полюс
воплощает
собой
«разгул скептицизма,
когда
от
истории,
как
от
игры
в
догадки,
остается
лиш ь
в
отчаянии
отвернуться», чувствуя себя при этом «как
восточный
судья», кото­
ры й,
выслушав
50 лжесвидетельских показаний,
теряет
надежду
установить,
где
правда,
а
где
лож ь
в
данном
д еле , «потому что сыщики
не
представили
косвенных
ул ик
для
проверки
утверждений
свидете­
лей» (там же,
с.15——16).
Это
отнюдь
не
означает
принципиальной
непознаваемости
тех
канувших
в
прошлое
идей
и
представлений,
которы е
не
воплощены
в
зримых,
вещественных
остатках.
О.Конт
в
качестве
примера
непознаваемого
приводил
химический
состав
звезд,
а
через
несколько
лет
К ирхгоф
при
помощи
спектрального
ана ли за
пол уч ил
те
с амые
данные,
которые,
по
мнению
Конта,
был и
недости­
жимы
(там же,
с.17).
В
историко-культурном
исследовании
выхо д
из
тупика
для
позна­
ющег о
ума
может
быть
найден
с
помощью
сравнительного
метода,
к оторы й
позволяет
достичь
искомую
цел ь
—
объяснить
имеющиеся
факты,
привлекая
косвенные данные,
и
делает
это
с
большей
степенью
достоверности,
чем
изучение
прямых
свидетельств.
Прямые
свидетельства
не
тольк о
громоздки
и
не
всегда
обладают
достаточной
объяснительной
силой,
но
они
могут
дать
и
неправильное
объяснение,
ибо
сообщают
лишь
часть
фактов,
достоверность
которых
еще
надлежит
уста н ови ть.
«Историк,
который
доверяет
тол ько
доку­
ментальным
свидетельствам,
нико г да
не
проникнет
вглубь
и
не
увидит
н ич его,
кроме
случаев,
которые
выглядят
как
истоки
данн ог о
явления,
а
на
само м
деле
представляют
собой
лиш ь
эпизоды
в
пр оце ссе
развития» (тамже,
с .26).
Историк-компаративист
поступает
иначе.
Он
обра ща ет ся
к
суще­
ствующим
институтам,
использует
сравнительные
данные
и,
не
смущаясь
отсутствием
прямых
свидетельств
(т. е.
письменных
источ­
ников,
напр им ер), приходит к правильному решению,
например,
о
происхождении
какого-либо
социально-культурного
института,
кото­
рое
лежит
за
пределами
досягаемости
письменных
свидетельств.
Доказать
это
н ев озм ож но , «если под доказательством понимать,
что
мы
действительно
видели
происходящее
или
знаем
к ого- то,
кто
видел.
Но
доказать
—
это
не
значит
в идеть ,
это
значит
дать
исчерпывающее
и
единст в енн о
возможное
объяснение
разрозненным
фактам» (там
же,
с .27).
Вывод,
к
которому
приходит
А. М. Хок арт,
анализируя
критерии
оценки
свидетельств,
весьма
важен,
но
ч асто
недооценивается: «В
науке,
так
же
как
в
судопроизводстве,
косвенные
свидетельства
не
42

являются
заменой
н из шего
по ряд ка
для
прямых
свидетельств;
на
них
ос нов ано
знание» (тамже).
Вывод,
который
над лежит
сдел ать
из
рассуждений
А.М.Хокарта
для
нашей
работы,
касается
методики
и
диктуется
использованием
сравнительного
метода
с
привлечением
возможно
широкого
кру га
«косвенных данных» .
Для
протоиндийского
материала
можно
выде­
лит ь
два
круга
та ких
данных.
Во-первых,
ими
являются
свидетельства
древнеегипетского
мат ер иала
и
месопотамского
—
данные
цивилиза­
ций,
существовавших
синхронно
с
протоиндийской
цивилизацией,
а
следовательно,
развивавшихся
в
соответствии
с
теми
же
закономер­
ностями,
но
в
отли чи е
от
нее
сохранившихся
гораздо
полнее
и
изученных
несравненно
гл убж е.
Во-вторых,
дополнительный
«кос ­
в енный »
мат ер иал
можно
привлечь
такж е
из
данных
позднейших
культурных
традиций
И ндийско г о
субконтинента,
находящихся
с
протоиндийской
в
отношениях
преемственной
связи.
Здесь
таится
благодатная
возможность
для
диахронического
исследования,
позво­
ля ющего
проследить
развитие
отдельных
и дей
и
представлений.
По
тем
поздним
поб ег ам,
кот орые
пус т ила
х ар аппск ая
цивилизация,
отмерев
подобно
ст аром у
де рев у,
можно
судить
о
том,
что
смогла
вывести
и
вывела
позднейшая
культурная
традиция
из
доставшегося
ей
наследия,
и
тем
самы м
выявить
те
содержательные
элементы,
к оторы е
был и
заложены
в
э том
наследии
и
позже
получили
развитие.
Это
означает,
что
для
исследования
протоиндийского
историко-
к ульт урн ого
материала
должна
быть
расширена
по
сравнению
с
традиционной
и
общепринятой
номенклатура
источников,
из
которых
можно
извлечь
прямым
или
косвенным
путем
информацию
о
главных,
уст ойчи в ых
и
определяющих
компонентах
жиз ни
хара пп с кого
обще­
ства.
Проб ле ма
определения
круга
источников
свя з ана
с
проблемой
выработки
четких
оснований
для
максимально
полного,
или,
точнее,
полноценного
их
использования.
Дру гим и
словами,
определяя
э мпи­
рическую
базу
для
кул ьтур ол огиче ск ого
исследования,
ну жно
одно­
временно
решать
воп рос
и
об
адекватных
средствах
интерпретации
исследуемого
материала.
Ср едс тва
эт и,
в
свою
очередь,
диктуются
це лью
работы,
каковой
является
реконструкция
ха рап пс кого
прошлого
в
ви де
некоей
идеаль­
ной
модели,
т.е .
определенной
гипотетической
сист е мы
понятий,
об раз ов,
категорий,
непротиворечиво
согласовывающих
и
объясняю­
щих
имеющиеся
факты,
данные,
материалы.
Еще
в
1954 г. ,
выявляя
мест о
антропологии
среди
дру гих
нау к
о
человеке,
К.Леви-Строс
писал,
что
«антропология стремится стать
семиологической
наукой
и
в
качестве
принц ипа
избирает
принцип
43

„значения”» (Леви -С трос , 1962, с. 362). По д хо д с поз иций сем ио ло г ии
ко
многим
этнологическим
сюжетам
не
раз
доказал
с вою
сос тоя тел ь­
ность.
Каж ет ся
об о сно ванн ым,
правомерным
и
оправданным
приме­
нит ь
его
и
в
нашем
случае.
В
само м
деле,
о дна
из
ключевых
проблем
изучения
протоиндий­
ско й
цив ил из ации
состоит
в
воссоздании
картины
мира,
при с ущей
ей,
т. е.
той
субъективной
реальности,
которая
бы ла
содержанием
сознания
люд ей
хараппской
цивилизации
и
получила
отражение
в
оставшихся
от
них
памятниках,
б удь
то
письменный
текст,
ри сун ок,
ремесленное
изделие.
Не
зн ая,
есл и
позволительно
так
выразиться,
протоиндийского
способа
структурирования
мира,
нельзя
адекватно
воспринять
содержащиеся
в
э тих
источниках
сведения
и
достоверно
их
интерпретировать.
Однако
подход
к
историческому
источнику
чащ е
всего
ост ае тся
заданным
позитивистской
ис тори ограф ие й
XIX— на ч ала
XX в.,
когда
из
источника
рабски
следующий
ему
исследователь
извлекал
главным
обра зом
поверхностную
информацию:
из
памятника
права
—
данные
права,
из
хроник
—
сведения
о
событиях
и
т.п .
Главной
задачей
счи та лось
накопление
фактов,
извлекаемых
из
источников,
в
которые
они
был и
«запрятаны» (Гуревич, 1988, с .57—58). «Т ек ст ы,
все
тек ст ы,
ничего
пом имо
текстов»
—
эти
слова
Фюстеля
де
Куланжа,
пр ед ста­
вителя
позитивистского
н аправ ления
во
французской
исторической
науке,
могут
служить
девизом
этого
н аправ лен ия
в
целом
(Гуревич,
1988, с .58).
Высмеивая
такой
подход
в
современной
ему
историографии,
А.Тойнби
остроумно
отмечал,
что
она
плодит
шедевры
трудолюбия,
фактологической
насыщенности
и
компактности
и
что
в сем
э тим
шедеврам
недостает
лиш ь
одного,
и
притом
самого
главного,
—
живого
чел ов е чес кого
духа.
Он
же
подметил,
что
преимущественный
интерес
историков
к
выявлению
очередных
источников
отвлекает
их
от
бол ее
ва жных
задач
и
вместо
проникновения
в
историю
(ибо обладание
ис точн и ком
еще
не
гарантирует
по нима ния
отраженной
в
нем
дейст­
вительности)
обрекает
ис тори ка
на
деловитость
бизнесмена
и
на
суету
рад и
суеты,
приводя
к
индустриализации
исторического
знания
(Той­
нби, 1934, с .4—5).
Современная
историческая,
в
том
чис ле
этнологическая,
мыс ль
выдвигает
на
первый
план
принцип
понимания,
герменевтики,
рас­
крытия
см ысл а,
имплицированного
в
те к ст ах. «В основе этого подхода
лежит
ид ея,
что
историческое
знание
представляет
собой
важнейшую
составную
часть
самосознания
общества,
ту
интеллектуальную
фор­
44

му,
в
которой
цивилизация
дает
себе
отчет
о
своем
прошлом
и,
следовательно,
о
самой
се бе» (Гуревич, 1988, с. 58).
Исследовательская
установка,
ориентированная
на
поиск
главных
семантических
составляющих
те ксто в,
имеет
по
меньшей
мере
то
преимущество,
что
тексты
при
таком
подходе
перестают
быт ь
мерт­
вым
кон гл ом ера том
непонятных
и
чуждых
нагромождений
терминов,
образов,
метафор,
пленяющих
или
п угаю щих
своей
экзотикой.
Кроме
того,
в
них
могут
быть
раскрыты
новые
смысловые
глубины,
не в едо­
мые
создателям
и
потребителям
текс тов .
«В каждой культуре про ­
шлого
заложены
огромные
смысловые
возможности,
к оторы е
остались
не
раскрытыми,
не
осознанными
и
не
использованными
на
протяже­
нии
в сей
исторической
жиз ни
данной
к ул ьтуры» (Бахтин,
1979,
с .333).
Другое
неоспоримое
преимущество
подобного
подхода
со ст оит
в
том,
что
он
со здае т
предпосылки
для
на ст оящ его
творческого
пони­
м ания
текстов,
которое
«не отказывается от самого себя,
своего
места
во
времени,
от
сво ей
культуры
и
ничего
не
забывает.
Вел ик ое
дел о
для
понимания
—
это
вненаходимость
понимающего
—
во
времени,
в
пространстве,
в
культуре
—
по
отношению
к
тому,
что
он
хоче т
творчески
понять...
Чужая
культура
тольк о
в
глазах
другой
культуры
раскрывает
себя
полнее
и
глубж е
(но не во всей полноте,
потому
что
придут
други е
культуры,
которые
увидят
и
поймут
боль ше) .
Один
смысл
раскрывает
свои
глубины,
встретившись
с
д ругим ,
чужим
смыслом:
между
ними
начинается
как
бы
диалог,
к оторы й
пре одол е­
в ает
замкнутость
и
односторонность
э тих
смыслов,
э тих
ку льтур» (там
же,
с. 3 34—335).
Семиотический
метод
при
таком
подходе
к аж ется
наиболее
целесообразным.
Здесь
ум ест но
вспомнить
Ф.
де
Соссюра,
который
рассматривал
семиотику
как
нау ку
для
изучения
«жизни знаков в рамках жизни
общества»
и
считал
при
этом,
что
я зык
выступал
одной
из
составных
частей
в
более
широкой
совокупности
семиотических
сист ем
(Соссюр,
1977, т.1, с. 54).
В
самом
де ле,
реально
культура
функционировала
в
виде
опре­
деленных
типологических
образований,
характеризуемых
семиотиче­
с кой
природой
и
определенными
механизмами
функ цио ниро ва ния.
При
таком
подходе
изучение
к ульт уры
связывается
не
толь ко
с
выявлением
и
анализом
феноменов
и
категорий
культуры,
но
и
их
смысловых,
содержательных
параметров.
Как
отмечал
Г.Фреге,
«именно благодаря смыслам знаков человечество сумело накопить
общий
ба гаж
знаний
и
может
передавать
его
от
поколения
к
поколе­
н ию » (Фреге, 1977, с.186).
45

Так им
обр азо м,
семиотический
метод
так же
ставит
проблему
расширения
традиционной
номенклатуры
ис точн ик ов,
несущих
све­
дения
о
жизни
хараппского
общества.
Общий
обзор
источников,
кот ор ый
мы
намерены
предпринять
ниже ,
надлежит
предварить
некоторыми
замечаниями
общего
харак­
тера .
Первое
замечание
но сит
терминологический
характер.
Термин
«текст», за исключением специально оговоренных случаев,
уп отре б­
ляется
в
настоящей
работе
в
широком
смысл е
слова,
как
любая
форма
объективации
мышления
и
знаний.
Представляется
целесообразным
подо йт и
к
определению
по ня тия
«текст»
с
точки
зрения
теории
сигнализации
и
рассматривать
текст
как
сигнал,
созданный
в
опр е­
деленной
коммуникационной
ситуации.
Следующее
з амеч ание
касается
уточнения
раб очи х
методических
установок,
рассмотренных
в
начале
э той
главы,
и
относится
к
задачам
постижения
«культурной реальности»
хараппского
общества.
Общества,
подобные
протоиндийскому,
ориентировались
в
сво ем
существовании
прежде
всего
на
традицию,
на
зак р епл енные
и
осв я­
щенные
к ульт урн ые
и
социальные
нормативные
образцы,
и
ха ракт е­
ризовались
сл итно й
нераздельностью
и
непосредственной
взаимосвя­
занностью
всех
сторон
этого
существования.
Целостный
характер
общ ес тва,
сращенность
все х
форм
жиз ни
и
культуры
выдвигает
основания
для
систематического
анализа
основных
кул ьту рны х
к ом­
понентов
хараппской
цив илиз а ции.
При
это м
в
силу
указанных
выш е
пр ичин
кажется
оправданным
и
правомерным
в
центре
подобного
анализа
поставить
внутренние
закономерности
культурных
традиций
протоиндийского
общества,
ос н овой
которых
был а
определенная
си­
стема
семантических
представлений,
а
такж е
связанная
с
ней
сис те ма
с игн и фи ка ц ии : «Вне системы культурных значений не существует
ра з ницы
между
коро лем
и
при дво рны м,
святым
и
грешником,
красо­
той
и
безо бр ази ем.
Значения
делают
культуру
целостным
ансамблем
явлений,
как
бы
стирая,
отодвигая
на
задний
п лан
пространственно-
временные,
эмпирические
различия
между
вещами
и
живыми
суще­
ствами.
..
В
значениях
со ч етаю тся
побудительные,
познавательные
и
оценочные
моменты.
Благодаря
первым
человек
относится
к
миру
практически,
бла года ря
вторым
—
теоретически,
благодаря
тре тьи м
он
осознает
место
вещей
и
св оих
поступков
в
общей
иерархии
ценно ст ей » (Соколов, 1972, с. 12 2).
И так,
набор
всех
видов
и
типов
наличных
источников
по
харап­
пской
культуре
мы
рассматриваем
как
совокупность
разного
род а
моделирующих
сис те м,
имеющих
о дин ако вый
субстрат
(протоиндий ­
46

скую
и ст ори ко- ку льтурн ую
и
социальную
действительность)
и
общую
прагматическую
направленность
(коммуникативное средство).
Культура
как
механизм,
со здающ ий
совокупность
текстов,
высту­
пает
по
отношению
к
ним
как
система
более
высокого
и
сложно
организованного
ранга,
в
которую
он и,
в
свою
очередь,
встроены
в
качестве
систем
более
низкого
ранга.
Та ким
образом,
мы
подходим
к
заключению,
что
поиски
семантических
представлений,
свойствен­
ных
хараппской
культуре,
должны
исходить
также
и
из
поним ани я
особенностей
ее
структуры.
Подобное
положение,
нередко
ос та юще­
еся
в
небрежении
у
историков
культуры,
четко
о соз нано
в
лингв и­
ст ик е: «Мы отказываемся от мысли,
что
каждый
факт
языка
можно
расценивать
сам
по
себе,
что
он
является
абсолютной
и
объективной
величиной,
допускающей
изолированное
рассмотрение.
В
действи­
тельности
языковые
сущности
можно
определить
ли шь
в
их
отн оше­
нии
друг
к
другу,
рассматривая
их
в
пределах
си ст емы,
к отора я
организует
их
и
дом и ни рует
над
ним и.
Они
представляют
собой
нечто
лишь
постольку,
поскольку
являются
явлениями
структуры» (Бенве­
н ист , 1974, с.24).
Стоит
отм ети ть
еще
одну
важную
проблему
—
проблему
языка
описания
семантических
представлений
хараппской
культуры,
в
частном
случае
выступающую
как
проблема
язы ка
переводов
прото­
и ндий ских
текстов.
Сложность
состоит
в
том,
чтобы
адекватно
пере­
вести
специфические
семантические
характеристики
протоиндийской
культуры,
выраженные
в
текстах,
на
язык
нашей
современной
куль­
т уры,
имеющей
кардинально
отличные
от
протоиндийской
основания.
Иными
словами,
нужно
попытаться
перекодировать
материалы,
со­
отнести
смысловые
параметры
столь
различных
культур
и
осмыслить
протоиндийский
материал
в
рамках
современного
способа
структури­
рования
действительности.
По-видимому,
придется
заранее
смирить­
ся
с
мыслью,
что
не
может
существовать
исчерпывающей
пар адиг мы
изложения
семантики
того
или
иного
э тн окульт урного
я вл ения
арха­
ич ес кой
ц ивил из ации
—
неизбежно
оста н утся
труднопреодолимые
или
во все
непреодолимые
бар ье ры
концептуального
характера,
кото­
рые
вызовут
появление
лакун.
Здесь
гл авная
трудность
состоит
в
т ом,
что
исследователь
априорно
может
н ав язать
знакам
описываемой
сист ем ы
чуждые
им
значения,
спровоцированные
его
сист емо й
оп и­
сания.
Излож е нн ое
выше ,
как
представляется,
достаточно
убеждает
в
47

необходимости
расширения
традиционного
репертуара
источников
и
включения
в
их
номенклатуру
тех
продуктов
человеческой
деятель­
ности,
которые
уцелели
и
доступны
для
нашего
наблюдения. *
В
настоящее
время
в
распоряжении
исследователей
хараппской
культуры
находится
значительное
чис ло
источников,
комплексное
использование
к оторы х
открывает
обнадеживающие
перспективы
для
их
семантической
интерпретации,
ибо
позволяет
компенсировать
—
хотя
бы
отч ас ти
—
дефектность
фрагментарных
материалов.
По
способу
кодирования
и
передачи
информации
все
на лич ные
источники
можно
разделить
на
несколько
типов
(они выделены
римскими
цифрами)
с
соответствующими
разделами,
обозначенными
строчными
буквами.
Отдавая
дань
традиции,
мы
решили
откры ть
нашу
классификацию
разделом
прямых
ис точн иков ,
представленных
предметами
материальной
кул ьтуры .
Затем
следуют
типы
источни­
ко в,
которые
вслед
за
А.М.Хокартом
мы
назовем
«косвенными».
I.
Памятники
материальной
культуры:
а)
археологические
находки,
обнаруженные
в
ареале
про т оин­
ди йс кой
цивил из а ции;
б)
архе ологи че ск ие
находки,
относящиеся
к
хараппской
куль­
туре,
обнаруженные
на
тер рит ори ях
других
архаических
цивилиза­
ций,
синхронных
с
протоиндийской;
в)
предметы
традиционной
культуры,
со хран яющи е
преемст­
венную
связь
с
протоиндийскими
прототипами.
II. Лингвистические тексты:
а)
протоиндийские
надп иси;
б)
дравидские
языковые
материалы,
сохраняющие
в
большей
или
меньшей
степени
архаическую
протоиндийскую
тра дици ю;
в)
санскритоязычные
материалы,
сохраняющие
в
большей
или
меньшей
степени
архаическую
протоиндийскую
традицию;
г)
индийская
эпиг ра фик а
исторического
пе риод а,
сохраняющая
протоиндийские
нормативы;
д)
этнографические
записи
исследователей
и
путешественни­
ко в,
зафиксировавшие
древнейшие
традиции;
е)
система
протоиндийского
пи сь ма.
III. Иконографические
тексты:
а)
протоиндийские
изображения,
сопровождающие
надп иси
или
без
надпис ей;
б)
обра зц ы
изобразительной
деятельности
позднейшего
и ст ори­
* Ю.К.Поплинский
проделал
на
африканском
материале
образцовую
работу
такого
ти па
(Поплинский, 1983).
48

ческого
периода,
сохраняющие
архаическую
протоиндийскую
тради­
ци ю.
IV.
Символические
тексты:
а)
сим во лы,
сопровождающие
протоиндийские
тексты
или
встречающиеся
изолированно;
б)
симв ол ы
в
позднейшей
традиции
субконтинента,
сохраняю­
щие
семантическую
связь
с
исходными
протоиндийскими
варианта­
ми.
V.
Естественнонаучные
материалы
(палеонтологические,
палео­
астрономические,
палеоклиматологические,
палеоботанические,
па­
леоз оологич ес ки е
и
т .п.).
Эту
классификацию
наличных
протоиндийских
материалов
мы
строили,
руководствуясь
одним
из
основных
семиотических
постула­
тов,
согласно
которому
естественный
я зык
составляет
од ин
ряд
с
другими,
не
менее
важными
способами
коммуникации,
объ единен­
ными
общей
функ циона л ьно й
ролью .
С
точки
зрения
сформулированных
в
начале
работы
целей
цен­
ность
всего
приведенного
выш е
к орпус а
пр ото и ндий ских
материалов
определяется
т ем,
что
он
ориентирован
на
максимально
полную
—
в
данных
обстоятельствах
—
передачу
смысл а
с
помощью
ра зн ого
рода
текстов,
специфичных
для
про т о индийс кой
кул ьтуры .
«Текст в этом
случае
—
некий
па сси вный
носитель
вложенного
в
не го
смысл а,
выполняющий
роль
своеобразной
упаковки,
функция
которой
донести
без
потерь
и
изменений
(всякое изменение есть потеря)
не кот орый
с мы сл » (Лотман, 1981, с .4).
Приемы
структурного
и
системно-семиотического
анализа
могут
здесь
быть
особенно
продуктивными,
В
самом
деле ,
стабильность
и
семиотичность
культуры
традиционного
(архаического)
общества
обусловила
функционирование
в
ней
определенной
си ст емы
струк­
т урно
близких
текстов,
ко гда
о дно
и
то
же
сообщение
(сигнал,
текст)
передается
с
помощью
разных
кодов.
Это
имеет
большое
значение
для
эт нок ул ьтурн ого
анализа,
ибо
делает
возможным
приближение
к
пониманию
семантики
од них
непонятных
текстов
с
помощью
д ругих,
из ом орфн ых
им.
Стоит
специально
под черк нут ь,
что
работа
с
протоиндийскими
экстралингвистическими
источниками
так же
т реб ует
дешифровки
кода,
посредством
которого
выражена
интересующая
нас
информация
и
ко тор ый
надлежит
выразить
языком
современной
этнографической
науки.
Работая
в
условиях
нехватки
фактов
и
им ея
дело
с
мат ери а лом
удруча ю ще
фрагментарным,
кажется
необходимым
привлечь
не
толь-
49

ко
материалы,
принадлежащие
автохтонному
населению,
но
и
отно­
сящиеся
к
другим
регионам
и
содержащие
при
этом
сведения
о
протоиндийской
культуре
(синлокальные и дислокальные материа­
лы).
С
этой
же
целью
наряду
с
синхронными
материалами
привлека­
ются
ди ахрон н ые
сопоставления.
На
них
стоит
остановиться
подроб­
не е.
Ко нцеп ция
непрерывности
культурно-исторического
процесса
включает
в
себя
связи
д иа хронн ой,
временной
преемственности,
которая
осуществляется
в
разных
фор м ах,
в
том
числе
в
форме
традиций.
Именно
традиции,
по
сут и
дела,
тра нс ли руют
и
развивают
человеческий
оп ыт,
предметно-практическое
и
культурное
о б щение.
Исследователи
неоднократно
замечали,
что
ис тори я
древней
и
средневековой
Индии,
знавшая
множество
войн,
междоусобиц,
смен
царских
династий,
вместе
с
тем
отличалась
необычной
постепенно­
сть ю
и
преемственностью
кул ьту рно- ис тори чес кого
и
социального
развития
и
стойкостью
форм
основных
социальных
и
культурных
ин сти тут ов.
Ре зких
и
м асш т абных
рубежей,
ниспровергавших
веко­
вые
устои
традиций,
ка к,
например,
падение
Римской
империи,
в
древней
и
средневековой
Индии,
пожа л уй,
не
найти.
Как
п исал
Дж. Не ру , «нигде,
кроме
Индии
и
Китая,
не
было
подлинной
непре­
рывности
цив илиз а ции» (Неру, 1975, с .52).
В
1963 г.
он
отмечал,
что
в
Индии
еще
не
наступил
око нча те льн ый
разрыв
с
древним
периодом
(Неру, 1968, с .153).
Эта
непрерывность
культурно-исторических
традиций,
их
изве­
стная
застойность
является
для
исследователя
древности
бл аг о датным
фактом,
ибо
благодаря
ей
дошли
до
наших
дней
как
бы
в
законсер­
ви ров ан ном
вид е
многие
архаические
принципы,
к онце пции
и
тра ­
диционные
воззрения
из
разных
областей
жизни.
Установлено,
что
традиционные
ку льту ры,
близкие
генетически
или
типологически,
отли ча ются
определенной
ст рукт урно й
ус той чи­
востью,
и
это
дает
нам
право
использовать
материал
позднейших
индийских
традиций
для
аналогических
сопоставлений
с
протоиндий­
ским и.
Разумеется,
при
выявлении
та кого
рода
ан а логий
и
при
интерпретации
куль турн ы х
явлений
одного
периода
с
помощью
аналогий
др уго го
не обх оди ма
осторожность.
Так ,
например,
сходство
копья
у
протоиндийскою
бога-копьеносца
с
копьем
др евн еиндий ског о
Сканды—Муругана,
само
по
себе
достаточно
выразительное,
еще
не
свидетельствует
о
тождестве
персонажей:
их
рол ь
в
обр я дах
и
мифо­
л огии
может
качественно
и
функционально
от лича тьс я.
Обращение
к
разным
т ипам
исто ч ник ов
ставит
исследователя
50

перед
разными
сторонами
человеческой
де яте льн ост и,
зафиксирован­
ными
и
переданными
с
по мощ ью
разных
знаковых
сист ем
и
потому
требующими
разных
методик
для
своего
изучения.
Таким
образом,
исследуя
разнородные
по
своей
пр ир оде
тек сты ,
используя
семантические
переклички,
мы
можем
постепенно
обрисо­
ват ь
обл ик
архаической
протоиндийской
цивилизации
как
совокуп­
ности
определенных
семантических
характеристик.
Категориальная
сетка,
полученная
таким
образом,
будет
иметь
множество
пересече­
ний,
которые
смогут
обеспечить
вз а имный
конт рол ь
предлагаемых
интерпретаций
и
повысят
их
верифицируемость.
В
заключение
предложенного
опыта
типологизации
протоиндий­
ских
источников
хотелось
бы
специально
отметить,
что
не
стоит
торопиться
с
вы во дами
и
относить
скудость
этих
и ст очни ков
к
числу
уд руча ю щих
обстоятельств,
которые
отягощают
и
без
т ого
незавид­
ную
участь
экзегета
хараппских
текс тов .
Пример
оптимистического
отн ошен ия
к
сложным
исследовательским
ситуациям
был
дан
в
свое
время
А.Тойнби.
Вспоминая
с вои
зан ятия
античностью,
он
от меч ал
их
не со мнен ные
достоинства
для
упражняющегося
в
исторических
изысканиях
ум а,
сравнивая
ан тич нос ть
с
современной
западной
цивил из а цие й.
Первым
из
эт их
достоинств
он
считал
возможность
выделить
гре ко- рим с кую
историю
во
всей
ее
перспективе
и
рассмот­
рет ь
ее
как
едино е
целое.
Второе
достоинство
он
усматривал
в
том,
что
все
поле
гре ко- рим с кой
цивил из а ции
не
перегружено,
а
значит,
и
не
затемнено
из бы тком
информации
и
не
отягощено
множеством
казенных
бумаг.
И,
нак онец,
тре тьи м
и
сам ым
важным
достоинством
он
полагал
горизонты
эт ой
ци вил из ации,
которые
не
были
узко
локальными,
и
тот
лейтмотив
единства,
который
пронизывал
ее
историю
(Тойнби, 1963).
Следуя
примеру
А.Тойнби,
те
же
достоинства
можно
усмотреть
в
протоиндийской
ци вил из ации
(разумеется,
с
соответствующими
по­
п ра вк а ми), за исключением,
мо жет
быть,
вт орог о,
ибо
зд есь
инфор­
м ат ивная
скудость
достигает
таких
пределов,
когда
ее
уже
трудно
воспринимать
как
достоинство.
Следующий
этап
работы
с
источниками
—
умение
их
спрашивать,
ибо
«тексты или археологические находки,
внешне
даже
сам ые
ясные
и
податливые,
говорят
ли шь
тогда,
когда
умеешь
их
спрашивать»
(Блок, 1986, с. 38).
В
следующих
главах
э той
работы
предлагается
ряд
очерков,
яв ляющ их
собой
результат
вопрошания
протоиндийской
древности
с
поз иций
современной
этнографической
науки.
Они
не
претендуют
на
исчерпывающую
пол н оту,
общий
охват
и
всесторонность
анализа
всех
51

протоиндийских
материалов.
Их
задача
ин ая
—
по ка зать
фонд
наличных
и
доступных
источников,
оставленных
нам
в
насл едс т во
протоиндийской
циви лиз ацией ,
возможные
пу ти
работы
с
ними
на
современном
эт апе
их
изучения
и
способы
их
осмысления.

Глава III
К
РЕКОНСТРУКЦИИ
ХОЗЯЙСТВЕННО-КУЛЬТУРНОГО
КОМПЛЕКСА
ПРОТОИНДИЙСКОЙ
ЦИВИЛИЗАЦИИ
В
предыдущей
гл аве
было
отмечено,
что
экзегет
пр о тои ндий ских
те кс тов
с
самого
начала
оказывается
замкнутым
в
порочном
круге:
одним
из
главных
усл ов ий
правильного
по нима ния
т ек стов
и
их
достоверной
интерпретации
является
зн ание
той
реальности,
той
жизненной
почвы,
с
которой
тексты
был и
сращены
и
кот орой
они
обязаны
своим
существованием.
В
то
же
врем я
о дним
из
главных
источников,
выявляющих
знания
об
э той
реальности,
предполагается
сделать
именно
эти
тексты.
Как
разомкнуть
эт от
кр уг,
работая
в
условиях
чрезвычайной
фрагментарности
материала
и
учитывая
специфику
текстов,
со ст оя­
щую
прежде
всего
в
их
лапидарности
и
тематическом
однообразии?
Пр иним ая
во
вним а ние
социально-коммуникативную
при роду
и
направленность
текстов,
с леду ет
уяснить,
что
с
этой
точки
зрения
они
обнаруживают
две
те н ден ц ии : 1) к экспликации,
т.е .
к
явному
(вербальному в случае письменных текстов)
выражению
смыс ла ,
и
2) к импликации,
т .е.
к
неявному,
подразумеваемому
смыслу,
детер­
минированному
всей
коммуникативной
ситуацией.
Очевидно,
ни ка­
кими
методами
и
средствами
мы
не
достигнем
по нима ния
смысл а
текстов,
е сли
не
буде м
ориентироваться
на
эти
невыраженные,
неявные
его
сл ои,
которы е
в
большинстве
с луча ев
могут
оказаться
более
информативными,
чем
эксплицированные.
В
протоиндийских
надписях
многие
элементы
коммуникации
не
получают
вербального
выражения.
Оп ущ ены
языковой
и
коммуника­
тивный
контексты,
предметная
или
типовая
сит уац ия,
культурная
традиция
и
т.д.
—
то,
что
обычно
договаривается
или
подразумева­
ется,
т .е.
составляет
живую
ткань
социального
и
ку льтурн ого
общ е­
н ия,
и
без
чего
адекватное
восприятие
смысл а
текста
невозможно.
Следовательно,
изучение
надписей
и
други х
текстов
хараппской
цивилизации
стоит
проводить
по
дв ум
взаимосвязанным
линиям:1)
определение
куль турн о-и ст орич ес кого
пространства
те кс тов
и
тем
самым
нахождение
правильной
перспективы,
или,
точнее,
ретроспек­
53

тивы,
в
которую
долж но
поместить
эти
те кст ы,
и
2) семантическая
характеристика
эт их
те ксто в.
Первая
линия
исследования
сво дит ся
к
реконструкции
главных
элементов
протоиндийской
действительности,
т.е .
к
выяснению
объ­
ективных
ж изне нных
закономерностей
развития
прот оин ди йс кой
ци­
вил из ации ,
обусловивших
внутреннюю
динамику
культуры
—
это
и
бу дет
размыканием
порочного
круга,
ибо
позволит
воссоздать
фон
для
восприятия
всей
культуры
в
ее
целостности,
понятой
из
с овок уп­
ности
все х
связей
социально-экономической
жизни
цивил из ации.
Воссоздание
фона,
в
свою
очередь,
убережет
от
возможных
смещений
и
аберраций
в
восприятии
и
толковании
текстов
и,
как
можно
надеяться,
придаст
им
ценность
как
источникам
этноисторической
инфор ма ции,
а
так же
пом оже т
уточнить
культурную
парадигму
протоиндийской
цив илиз а ции.
На
какие
данные
и
какую
методику
можно
опираться,
пытаясь
оче рти ть
общие
ко нт уры
той
хараппской
действительности,
к ото рая
породила
интересующие
нас
тексты?
Как
известно,
традиционная
ку льту ролог ия
постулирует,
что
культура
надстраивается
над
естественно-природным
началом.
За­
данная
таким
обра зом
исследовательская
установка
побуждает
обра­
титься
в
первую
очередь
к
природно-экологическому
плану
и
к
археологическим
м ат ериал ам
—
памятникам
материальной
культу­
ры,
выделенным
нам и
в
группу
«прямых свидетельств» .
Рассмотрев
свидетельства
эт их
дв ух
груп п,
возможно,
уд аст ся
выяснить,
каки м
образом
была
ориентирована
человеческая
д еят ельн ос ть,
во-первых,
на
упорядочивание
связей
арха и чес кого
общества
с
вне шне й
средой
и,
во-вторых,
на
организацию
соц иа льн ой
си ст емы
внутри
этого
общества.
И так,
обратимся
к
«прямым свидетельствам»
—
памятникам
материальной
к ульту ры.
Археологические
памятники
уже
давно
ис по льзуют ся
как
объективный
источник
све дени й
по
этнической
ис тори и
и
культуре
северо-запада
Индо-Пакистанского
субконтинен­
та.
Столь
же
ус пеш но
используются
предметы
материальной
деят ел ь­
ности
его
обитателей
из
более
поздних
хронологических
слоев,
равно
как
и
реалии
традиционной
инди йско й
материальной
культуры
для
ретроспективной
реконструкции
некоторых
характеристик
харапп­
ско й
цивил из аци и.
Археологические
данные
могут
рассматриваться
как
источники
определенной
информ а ции
на
разных
уровнях:«одниитежетексты,
р ассм о тре нные
на
разных
уров н ях,
могут
да ть
разные
ка р т ины...
Один
и
тот
же
текст
в
сво ем
реальном
фу нк ционир ова нии
может
описывать
54

(и осознавать)
себя
одновременно
в
категориях
нескольких
моделей
к ультуры » (Лотман, 1969, с. 477).
Задача
рассмотрения
архе ологи че ск их
данных
может
быть
огра­
ничена
интерпретацией
назначения
и
смысл а
предметов
мат ер иаль ­
ной
культуры.
Но
непосредственное
з нач ение
в ещи
н ас,
в
отли чи е
от
археологов,
интересует
меньше,
чем
те
значения,
которые
эт ой
вещи
придавались
ее
создателями
и
потребителями.
По-видимому,
нужно
четко
осознать,
что
вещь
в
архаическом
коллективе
не
воспринима­
лась
как
всего
лиш ь
материальный
предмет,
жестко
связанный
с
какой-либо
односторонней
прагматикой
ритуального
или
утилитар­
н ого
сво йст ва.
Практически
любая
вещь
характеризовалась
целым
пучком
функций,
сочетающим
в
себе
и
практические,
и
символиче­
ские
требования
(Байбурин, 1981).
В ыдел ение
какой-либо
фу нк ции,
насильственный
разрыв
повседневной
прагматики
и
символического
ритуализма
приведет
ли шь
к
искажению
ре альн ой
картины
и
обес­
ценит
конечный
результат.
Из
в сех
возможных
уровн ей
изучения
и
описания
материальных
предметов
для
целей
нашей
работы
важ нее
всего
выделить
уровень
семантики
вещей,
в кл ючая
прагматику
и
социальную
семантику.
Она
в
свою
очередь
определялась
спецификой
той
культуры,
в
которой
в ещь
бытовала.
Значение
вещей
складывалось
из
многих
составляющих,
потому
выявление
эт ого
значения
открывает
пу ти
к
сведениям
самого
раз­
л ичн ого
характера
из
разных
сфер
культуры.
Постигая
эти
значения,
мы
сможем
узнать
о
способе,
каким
жители
протоиндийских
городов
уд ов ле тв оряли
свои
потребности
в
пище,
безо па сно ст и,
тепле,
о
способе,
каким
они
о бщал ись
между
собой,
о
способе,
каким
они
постигали
ок руж ающую
их
действительность,
о
способе,
каким
они
хранили
и
передавали
от
поколения
к
поколению
информацию,
важную
для
жизнедеятельности
всего
коллектива,
о
способах
конт­
р оля
поведения
в
коллективе
и
т. п.
Такой
путь,
как
представляется,
дает
возможность
не
оставить
«за бортом»
те
су щ еств енно
важные
составляющие
элементы,
которые
характеризуют
сл о жный
социаль­
ный
феномен,
определяемый
как
культура.
Несмотря
на
всю
разно­
родность
перечисленных
выше
явлений
куль туры ,
они
предстают
при
таком
подходе
как
пр оя вле ния
единой
(но не единообразной)
куль­
турной
субстанции,
а
продукты
человеческой
деятельности
рассмат­
риваются
в
контексте
их
создания
и
использования,
в
функциональ­
ной
подчиненности
потребностям
людей.
При
этом
они
утрачивают
видимость
самоценности
и
выявляют
себя
прежде
всего
как
средства
реализации
ку ль ту рных
потребностей.
55

Произведя
не обх о димые
оговорки,
отметим
такж е,
что
«прямые
св идет ел ь ст в а», которые есть в нашем распоряжении,
т .е.
архе ологи­
ческие
материалы,
сами
по
себе
недостаточны
для
выработки
опре­
деленных
заключений
о
социально-общественных
усло ви ях
и
кул ь­
тур ном
комплексе
протоиндийской
ц ивил из ации,
а
другими
мы
пока
не
рас по лага ем
(от надписей мы сейчас сознательно отвлекаемся).
Такие
обстоятельства
вызывают
необходимость
прибегнуть
к
«кос ­
венным
с ви дет ел ь ст ва м», роль которых в нашем случае могут выпол ­
нят ь
эколо гич ес ки е
свидетельства,
поставляемые
естественнонаучны­
ми
мат ер иалам и,
а
также
данные
о
други х
древних
цивилизациях,
синхронных
протоиндийской,
рав но
как
этнографические
описания
так
называемых
примитивных
сообществ,
сохраняющих
в
своей
с оци альн ой
структуре
и
культуре
некоторые
архаические
особенно­
ст и.
Интерес
к
эколог ич ес ки м
отн ошен и ям
и
формам
борьбы
за
суще­
ствование
древнейших
народов
понятен.
Как
и
в
экономике
совре­
менных
государств,
система
производства
на
заре
цивилизации
вклю­
чала
в
себя
два
о сно вных
зв е на : 1) добычу природного сырья и 2) его
переработку,
в ключа ющую
технологические
процессы.
Значение
северо-запада
Индийского
субконтинента
как
одного
из
районов,
сыгравших
вед ущ ую
роль
в
формировании
городской
ци ви­
лизации
на
Азиатском
континенте,
станет
более
понятным,
если
учес ть,
что
протоиндийская
цивилизация
развивалась
как
одно
из
звеньев
в
це пи
земледельческих
культур
IV—III
тысячелетий
до
н. э.,
располагавшихся
в
прилегающих
к
тропикам
климатическим
зон ам.
Она
представляла
собой
одну
из
зон
ку льту рно й
интеграции
в
обширном
географическом
районе,
границы
которого
проходили
на
севере
по
Амударье
в
Современном
Узбекистане
и
по
полуострову
О ман
на
юге .
Эта
широкая
полоса
тянется
на
2000 км к северу от
тропика
Р ака.
Климат
здесь
континентальный,
реки
имеют
внутрен­
ний
ст ок
с
глинистым
руслом.
Основные
земледельческие
районы
ра сп олаг али сь
вдоль
эт их
ре к,
превращаясь
в
дельте
в
расположенные
веерообразно
оаз исы.
В
поймах
рек
древнейшее
население
могло
заниматься
земледелием,
а
ок ружа ющи е
горные
и
пустынные
райо­
ны
—
использовать
как
сырьевую
базу,
где
в
достаточном
количестве
имелся
строительный
камень,
металлы,
растения,
дикие
животные.
Подобные
экономически
независимые
поселения
явились
зародыша­
ми
крупных
формаций
догосударственного
типа,
возникших
в
IV—III
тысячелетиях
до
н .э.,
одной
из
которых
был а
протоиндийская
циви­
лизация.
Известное
сходство
в
специфике
геогра фи че ск их
очагов
архаиче­
56

ских
цив или з аций
д елает
закономерным
предположение,
что
гл ав ным
фактором,
обеспечивавшим
их
возникновение
и
раз ви тие,
бы ли
особенности
природных
условий
среды,
в
первую
очередь
субтропи­
ческий
климат
и
нали чие
долин
крупных
ре к,
имеющих
сезо нн ые
разливы.
Благоприятные
природные
факторы
были
способны
породить
первичное
интенсивное
хозяйство
и
обе спеч и ть
его
уск орен н ое
ра з­
в итие
ли шь
в
том
случае,
ес ли
население
речных
долин
в
период
воз ник нов е ния
очагов
цивилизации
достигло
не оли тич ес кого
уровня
развития,
т.е.
бы ло
знакомо
с
р а нними
формами
скотоводства
и
земледелия.
Интенсивное
хозяй ст во ,
не
требующее
о бшир ных
п ло­
щадей
для
той
или
ино й
си ст емы
перелога,
т.е.
ведущееся
на
одной
и
той
же
площади
без
нарушения
ее
плодородия,
столь
рано
м огло
во зник ну ть
на
долинных
аллювиальных
наносах,
не
требующих
больших
затрат
труд а.
Развитие
та кого
хозяйства
было
сопряжено
с
преодолением
климатического
противоречия:
с
од ной
стороны,
высо­
кая
урожай н ость
злаков,
трав
или
иных
культур
требовала
много
тепла,
с
другой
стороны,
высокая
температура
быстро
снижала
влажность
почв.
Периодические
разливы
рек
ли шь
отчасти
смягчали
это
противоречие.
Полностью
его
устранило
вмешательство
людей,
начавших
создавать
сист ем ы
искусственного
регулирования
вод о снаб­
жения
хозяйственных
площадей.
След ов ат ельн о,
три
названных
выше
фак т ор а: 1) субтропический
к л им ат, 2) наличие периодически разливающихся крупных рек и 3)
неолитический
уровень
раз вит ия
хозяйства
—
обе с пе чили
услов и я,
не обх о димые
для
во з никно ве ния
архаических
цивилизаций,
в
том
числе
протоиндийской.
Последовательное
краткое
рассмотрение
э тих
условий
позволит
наметить
в
общих
чертах
пути
зарождения
и
проследить
последующие
этапы
развития
общ ей
экономической
ба зы
протоиндийского
куль турн ого
комплекса.
Д ревн ейш ую
городскую
цивилизацию
окружала
пер ифер ия ,
имевшая
свою
с трук тур у.
В
совокупности
они
составляли
единую
динамичную
систему,
отдельные
части
которой
на ходи ли сь
в
состо­
я нии
интенсивного
обмена
товарами,
людьми,
идеями
и
т. д.
Поэтому
рассмотрение
при ро дных
условий,
непо ср едс т венн ым
образом
свя з ан­
ных
со
становлением
и
развитием
определенных
типов
хозяйства,
целесообразнее
не
ограничивать
известным
сейчас
ареалом
распрост­
р анения
протоиндийской
цив или з ации,
а
показать
их
на
фон е
всего
субконтинента,
с
ос нов ной
частью
которого
хар аппск ая
культура
был а
с вяза на
отношениями
центра
и
периферии.
Природные
услов и я,
господствовавшие
в
э том
регионе
в
интере­
сующий
нас
пе ри од,
е два
ли
поддаются
достаточно
точной
реконст­
57

рук ции.
Это
и
не
входит
в
на шу
ближайшую
задачу,
которая
состоит
в
выявлении
общих
экологических
условий,
определивших
хозяйст­
венно-культурный
тип
протоиндийской
цивил из а ции.
Ре ше ние
з ада­
чи
в
первом
приближении
достигается
описанием
физико-географи­
ческого
состояния
субконтинента
с
нео бх одим ыми
оговорками,
к аса­
ющимися
долины
Инда
и
его
притоков.
Границы
субконтинента
оче рче ны
весьма
твердо
и
определенно
самой
природой:
горами
на
севере
и
морем
на
остальных
сторонах
света.
Это
всегда
давало
основания
географам
усматривать
в
наз в ании
субконтинента
«Индия»
не
только
географическое,
но
и
культурно­
историческое
з нач ение
и
воспринимать
его
как
некое
единство,
несмотря
на
переменчивую
политическую
раздробленность.
В
физико-географическом
отношении
Индийский
субконтинент
являет
собой
пест р ое
разнообразие
ландшафтов,
которые
располага­
ю тся
в
большом
диапазоне
от
высочайших
в
мире
гор,
по кр ытых
вечными
снег а ми,
до
выжженных
солнцем
пустынь.
Обычно
выделяют
три
географические
области,
составляющие
суб кон тин е нт.
Сев е рную
часть
его
з аним ает
горн ая
система
Гималаев,
южная
полуос тров н ая
часть
зан ята
Деканским
плоскогорьем,
между
ними
лежит
Индо-Ган­
гская
аллювиальная
равнина.
Гималаи,
которые
охватывают
Индию
с
севера,
по
сво ему
ре лье фу
представляют
собой
ступенчатые
параллельные
хребты,
как
бы
про ­
пиленные
сквозными долинами
р ек.
Неприступность
гор
обеспечивает
им
роль
прекрасного
оборонительного
рубе жа ,
отграничивая
субкон­
тинент
от
Средней
и
Центральной
Азии
(Реклю, 1886, с .2).
Велико
их
значение
и
для
экономического
хозяй с тв а:
Гималаи
встречают
летний
муссон,
дующий
с
ок еана,
перераспределяют
его
ход
по
своему
рельефу,
конденсируют
избыток
влаги
в
ледниковых
покровах,
т.е .
снабжают
И ндию
необходимой
и
бесценной
вла гой
в
форме
трех
крупных
рек
и
их
притоков
и
регу ли рую т
ее
запасы.
Растительность,
густо
покрывающая
юж ные
скло ны
го р,
служит
той
же
цели.
Кроме
того,
ра ст ущие
здесь
ценные
породы
деревьев
—
кедр-деодар,
не
уступающий
знаменитому
ливанскому
ке дру,
сал ,
каучуковое
дер ево ,
сос на,
дуб
и
другие
составляют
почт и
неистощимый
лесной
капитал.
Природно-хозяйственное
значение
Гималаев
для
Индо-Гангской
рав­
ни ны
переоценить
не во змо ж но : «Гималаи
—
жадный
и
осмотритель­
ный
хозяин
влаги,
пр ино сим ой
му сс она ми,
берегущий
ее
в
своих
нео бо зри мых
ледниках
до
последней
капли
и
дарящий
эту
ценную
благодать
(особенно на востоке)
Индо-Гангской
долине
разумно,
длительно
и
в
м еру
нужды.
Без
Гималаев
з нам енит ая
долина
б ыла
58

бы
стр ан ой
чудовищных
наводнений
в
од ну
п ору
и
мертвой
пустыней
в
д руг ую » (Снесарев, 1926, с. 16).
Индо-Гангская
низменность
имеет
вид
изогнутой
к
сев еру
полосы
в
форме
полумесяца
шириной
в
250—350 км,
протянувшейся
от
Аравийского
моря
до
Бенгальского
залива
на
3000 км.
По
своему
рельефу
она
симметрична,
рав ном е рно
уклоняется
к
западу
и
во ст оку
от
водораздельного
рубежа
ба ссейно в
Инд а
и
Ганг а
(Рябчиков, 1950,
с. 8 8—90).
Низменность
представляет
собой
многовековое
напласто­
вание
мощных
аллювиальных
наносов.
Эти
наносы
пр ед ост ав ляют
земледельцам
благодатные
возможности,
хотя
по
другим
физико-гео­
графическим
показателям
Индо-Гангская
долина
не
везде
одинаково
пригодна
для
сельского
хозяйства,
меняясь
от
вла жн ой
болотистой
гангской
дельты
до
песчаных
пус т ынь
в
бассейне
Инд а.
К
востоку
от
дельты
Инд а,
между
реками
Нара
и
Лу ни
прости­
рается
огромная
пустыня
Тар.
Здесь
выпадает
ничтожно
малое
количество
осадков,
иногда
их
совсем
не
бывает
в
теч ение
года.
Лишь
в
отдельных
местах,
где
грунтов ы е
вод ы
подходят
близко
к
поверх­
но сти,
возникают
редкие
оазисы,
пригодные
для
человеческой
жизни.
К
югу
от
пустыни
Тар
лежит
бол ото
Ка ч.
В
прил ив,
особенно
при
юго-западном
мус соне ,
местность
затопляется,
а
в
период
засухи
превращается
в
солончаковую
пустыню.
Полуостров
Катхиявар
(к
югу
от
болота
Ка ч)
так же
представляет
собой
полупустынную
мест ­
ность,
пересеченную
скалистыми
холм ами
(Рябчиков, 1950, с .92).
П олуос тров н ая
часть
Индии
состоит
из
Декан а
и
Центральной
Индии,
разграниченных
р.Годавари
—
хорошим
природным
гидро­
графическим
барьером
между
Севером
и
Юг ом
Индии,
сыгравшим
немаловажную
роль
в
истории
межэтнических
контактов,
так
же
как
и
тр удноп роходи м ая
в
прошлом
те рри тори я
Центральной
Индии.
Деканское
плоскогорье
представляет
собой
т реуг ольн ик
с
верши­
ной,
обращенной
к
югу,
с
покатостью
от
запада
к
востоку.
Пересе­
ченный
характер
этой
местности
всегда
осложнял
ее
освоение
и
контакты
с
ней:
коммуникации
с
южными
районами
часто
оказыва­
ли сь
затрудненными
или
да же
нев оз мо жным и.
Метеорологические
условия
Индии,
как
и
ее
географические
ландшафты,
являют
собой
столь
же
п ес трую
картину.
Сре дн ее
годовое
количество
осадков
в
од них
районах
(Верхний Синд)
едв а
достигает
7 мм,
в
других
же
превышает
10м(горы
Ассама). В
один
период
го да
Инд ия
упорно
поливается
непрекращающимися
обильными
лив ня ми,
в
другие
зд есь
цар ит
ясная
безоблачная
и
сухая
погода.
Ст оль
же
переменчива
и
капризна
климатическая
картина
в
разные
годы:
иногда
бла гопри ят ны е
погодные
ус лов ия
способствуют
богатому
уро­
59

жа ю,
а
иногда
дожди
столь
слабы
и
несвоевременны,
а
засухи
столь
длительны
и
жестоки,
что
огромные
районы
Индии
оказываются
обреченными
на
неурожай
и
голод
(Снесарев, 1926, с .63—70).
Но
в
осно ве
всех
индийских
климатических
условий
лежит
единство,
определяемое
муссоном,
который
влияет
на
жизнедеятель­
ность
и
экономику
Индии
и
является,
по
выражению
Э.Реклю,
«главным деятелем и двигателем цивилизации» (Реклю, 1886, с.59).
Летний
(влажный,
юго-западный)
муссон
дует
с
океана
на
сушу.
Он
господствует
в
Индии
с
июня
по
ноябрь.
Зимний
(сухой,
северо-вос­
точный)
муссон
дует
с
суши
в
океан,
он
продолжается
с
декабря
по
май
(Спейт, 1957, с .78—80).
Период
влажного
му ссо на,
несущего
дожди,
—
самый
вл а жный
в
го ду
для
земледельца,
от
его
нормального
течения
зависит
благосо­
стояние
большей
части
населения.
Любое
отклонение
муссона
от
нормы:
несвоевременное
наступление
и
прекращение,
избыт о ч ный
или
нед ос тато ч ный
объем
дождей
и
их
аномальное
распределение,
сл ишк ом
длительные
паузы,
прерывающие
течение
муссона,
—
все
это
чревато
роковыми
последствиями
для
хозяйства
Ин дии.
Северо-восточный
муссон,
при
котором
устанавливается
режим
континентальных
ветров,
знаменует
период
сухости,
ясного
или
слабо
пасмурного
не ба
и
редких
случайных
дождей.
Пестрота
климатической
картины
не
позволяет
установить
е ди­
ный
для
всей
Индии
строгий
и
точн ый
распорядок
времен
г ода
(и
связанного
с
ним
режима
сельскохозяйственных
работ)
с
оди нако во й
для
в сех
районов
и
математически
т очной
продолжительностью
сезо но в.
Поэтому
традиционные
деления
года
варьируют
от
местности
к
местности,
но
для
Ин дии
в
целом
типично
разделение
на
три
времени
года
(Снесарев, 1926, с.65—67).
Экономическая
ценность
физико-географических
услов и й
И ндии
определяется,
помимо
уже
названного,
богатством
и
разнообразием
почв.
Традиционно
выделяется
чет ыре
их
вида:
аллювиальные,
чер ­
ноземы,
красноземы
и
латериты
(Сингх, 1980, с .93).
Наиболее
обширны
по
занимаемой
площади
и
ценны
в
хозяйст­
венном
отношении
аллювиальные
поч вы,
обнимающие
долины
рек
Индо-Гангской
равнины
и
Декана.
Они
рыхлы,
нетрудоемки
для
обработки,
содержат
под
собой
по дпо чв енные
вод ы,
поверхность
их
обычно
г ориз онт альн а
и
ровна,
т .е.
организация
орошения
про ст а,
легка
и
экономна.
Наи б олее
употре би те л ьны
для
э той
цели
каналы.
При
нор ма льн ых
дождях
и
температуре
почвы
Индо-Гангской
рав­
нины
дают
два
урожая
в
год:
весенний
(раби)
и
осенний
(хариф).
На
Декане
преобладают
черноземы
(местное название « р егу р ы»)
60

и
латерит.
Ре гуры
со дер жат
много
глинистых
частиц,
отличаются
большей
вязкостью
при
больших
дождях
и
трудны
для
вспашки.
Тем
не
менее
при
н орм аль ной
температуре
и
достаточном
количестве
влаги
регуры
дают
н еп лохой
урож ай
пшеницы,
хлопчатника,
дж ов ара
(сорго), баджры (т ип
п р о са), конопли,
бобовых,
масличных.
Латериты
(железистая глина)
залегают
на
большой
высоте
от
уровня
рек ,
они
малоплодородны,
сла бо
задерживают
влагу
и
час то
лишены
растительности.
На
низменных
т ерри тори ях
они
о сво ены
под
пахотные
угодья,
но
трудоемки
и
малоценны
в
хозяйственном
отно­
шении.
Латерит
бо лее
ценится
как
удобный
и
дешевый
строительный
материал.
Кра сн ые
и
желтые
почв ы
распространены
на
Инд ос танс ком
пл ато
к
югу
и
востоку
от
ра йон ов
с
преобладанием
регуров.
Они
выщело­
чены,
маломощны
на
горных
склонах,
в
то
время
как
на
низменностях
и
в
долинах
они
мо щны
и
плодородны.
Главный
злак,
для
кот ор ого
пригодны
эти
почвы,
—
рис.
На
красных
почвах
обильно
растут
и
плодовые
деревья,
особенно
манговые
(Снесарев,
1926, с .98—99;
С инг х , 1980, с.94).
Многообразие
и
богатство
ландшафтов
Индии
дополняется
богат­
ством
растительного
и
животного
мира.
В
ви д овом
отношении
на
субконтиненте
представлена
ф лора
сме шан но го
содержания
(малай­
с кая,
европейская,
среднеазиатская,
китайская)
(Снесарев,
1926,
с .102—110).
Тропическая,
умеренная
и
альпийская
зо ны
Гималаев
являют
собой
картину
щедрого
ботанического
богатства.
Склоны
их
поросли
огромным
количеством
видов
деревьев
и
кустарников,
многие
из
к оторы х
являются
прекрасным
строительным
материалом.
Здесь
же
обнаруживается
множество
цветковых
растений.
По
мере
приб лиж е ния
к
пустыне
растительность
заметно
ску деет .
В
области
Индо-Гангской
равнины
преобладает
травяная
раститель­
ность
тех
видов,
которые
типичны
для
в сей
Индии,
кое -гд е
попада­
ются
деревья
и
кустарники:
тамариск,
разные
ви ды
акации,
са кс аул.
По
бе рега м
водоемов
встречаются
топ оля,
пальмы,
бамбуки.
В
жаркий
период
г ода
бол ьш ая
часть
растений
выжжена
со лн цем
и
безжизнен­
на.
В
о бл асти
с
влажным
климатом
ф лора
отличается
необычным
блеском,
сило й
и
пышностью
и
характеризуется
ра зн ообра зн ым
видовым
составом.
Во
внутренних
областях
полуострова
раститель­
ность
более
умеренна.
Там,
где
коли че ст во
до ждей
недостаточно
для
развития
лесов,
простираются
густые
за рос ли
бамбука,
который
61

используется
индийцами
практически
для
в сех
надобностей:
для
еды,
одежды,
жилища.
Де кан
является
те рри торие й
лесов
по
преимуществу
(тик,
сал,
атласное
дерево,
сандал).
Открытые
пространства
заняты
кустарни­
ком ,
нев ысо ким и
деревьями,
травянистой
растительностью,
в ы гора­
ющими
в
жаркое
вре мя
(Спейт, 1957.
с. 86 —100).
Живо тный
мир
столь
же
исключительно
разнообразен
и
изобилен,
как
и
растительный.
В
лесах
на
гималайских
ск лон ах
встречаются
антилопы,
газели,
кабарги,
косули,
овцы,
ослы,
ме дведи,
ли сы
и
т .д.
Путешественники
обычно
отмечают
во
в сех
районах
И ндии
изобилие
змей
и
обе зья н,
которые
пользуются
неограниченными
правами
священных
животных.
Из
пресмыкающихся
распространены
кро ко­
дил ы
и
гавиалы,
численность
которых
в
настоящее
время
быстро
сокращается.
Индия
принадлежит
к
числу
немногих
стран
Юго-Восточной
Азии,
фауна
которых
может
похвастаться
наличием
слонов,
нез ам е­
нимых
в
качестве
переносчиков
тяжелых
грузов.
Богата
страна
и
копытными
животными
(як,
буй во л,
бык,
баран,
козел
и
т. п.).
Так ов
—
в
сам ых
об щих
чертах
—
ландшафтно-экологический
план
Индии,
на
протяжении
вс ей
истории
ее
существования
оказ ав ­
ший
формирующее
вл иян ие
на
хозяйство
и
размещение
населения.
Представление
об
экологических
условиях
бу дет
неполным,
если
огран ичи тьс я
ли шь
описанием
благодатных
сторон
природы
и
ничего
не
сказать
о
ее
разрушительных
силах,
которые
ч асто
приносили
гибе ль
человеку
и
его
творениям.
Од ной
из
таких
губительных
сил
—
наводнениям
—
Индия
о стаетс я
подверженной
вплоть
до
настоящего
времени.
Неправильности
в
годовых
колебаниях
климата,
зависящие
от
разных
при чи н,
имеют
важные
и
далеко
идущие
последствия
для
хозяйства.
Отсутствие
дождей
или
их
недостаточное
количество
вызывают
пересыхание
рек,
им ею щих
дождевое
питание,
и
голод
в
эт их
случаях
неизбежен.
Столь
же
паг у бным
для
хозяйства
может
оказаться
любое
отклонение
от
нормы
в
«поведении»
ле тн его
муссона.
Опасны
и
же ст оки
в
своей
ра зруши те льн ой
си ле
циклоны,
нападаю­
щие
внезапно,
быстро
и
оставляющие
на
своем
п ути
«сцены гибели
и
раздирающие
душ у
к ат аст р о фы» (Реклю, 1886, с.60).
Таким
образом,
все
хозяйство
и
человеческие
жиз ни
зависят
в
Индии
прежде
всего
от
воды
и
ее
рас пре де ле н ия. «Когда какая-ниб уд ь
река
высохнет
или
переменит
русло,
население
пр иле га ющих
к
ней
местностей
должно
неизбежно
выселиться
или
погибнуть
гораздо
вернее,
чем
в
том
случае,
если
бы
страна
подверглась
нашествию
це лой
армии
кровожадных
истребителей» (тамже,
с. 160).
62

Природно-экологический
подход
к
физико-географическим
усл о­
вия м
Индии
обязывает
отметить,
что
большая
ча сть
ныне
существу­
ющих
ландшафтов
является,
как
их
принято
называть,
а нт ропо ген­
ными,
т.е .
демонстрируют
эффект
в сех
видов
деятельности
человека,
изменившей
первоначальное
состояние
природной
среды.
Пожалуй,
наиболее
радикальные
изменения
претерпел
район
долины
Ин да
и
его
притоков
—
край
неко г да
цветущий,
богатый
и
изобильный.
Сейчас
р а внина
представляет
собой
монотонную
гори­
зонтальную
низменность.
Ее
у ныл ый,
голый
и
однообразный
рельеф
нарушается
лишь
широк и ми
р еч ными
долинами,
р усл ами
мертвых
рек,
как
уже
упоминавшийся
Гхаггар,
песчаными
дюнами
и
холмами,
оставшимися
на
местах
бывших
по сел ени й.
Здесь,
на
северо-западе
лежит
Пенджаб
(Пятиречье), восточная часть которого получает
небольшое
количество
влага
от
з ат ухаю щего
му ссо на,
а
западная
п очти
лишена
дождей.
Л етом
в
э том
районе
выращивают
маис ,
зи мой
—
преимущественно
пшеницу
и
во
все
пер ио ды
—
просо,
которое
является
главным
продуктом
пит ания
у
местного
населения.
В
нижне м
течении
Ин да
простирается
полупустынная
ра внина
Синд,
явл яющ ая
собой
ныне
од ин
из
с амых
жарких
и
засушливых
районов
Индии
(Спейт, 1957, с.478—480). Земледелие здесь возможно только
при
искусственном
орошении.
Район
де льт ы,
л ишь
частично
подвер­
женный
затоплению,
представляет
собой
без ле сный
пей за ж.
Берег
окаймлен
мертвыми
эс туа ри ями
и
портами.
По чва
—
смесь
ила
и
песка
—
в
общем
непл одо р од на,
и
урожа и
риса
при
неблагоприятных
ур ов нях
раз л ива
весьма
скудны.
Влияние
му ссо на
зд есь
ничтожно,
он
захватывает
эту
область
лиш ь
краем.
Холодная
зима,
засушливое
лето,
н ездо ро вый
климат
во
время
разлива,
в
остальное
время
го да
—
жара
и
сухость,
унылый
без ле сный
пей заж
—
такова
сейчас
эта
терр ито рия .
С
востока
она
окаймлена
безжизненной
пустыней
Т ар.
С
юга
и
юго-запада
к
Синду
примыкает
болото
Ка ч,
некогда
бывшее
м орск им
заливом,
а
ныне
п очти
пересыхающее
в
сухой
период
го да
и
по ст епен но
превращающееся
в
с ухую
бесплодную
пустыню.
Аллю­
виальные
почвы
—
едва
ли
не
единс т вен ное
сохранившееся
природное
богатство
в
Индс кой
дол ине .
Нет
сомнений,
что
в
период
зарождения
и
расцвета
хараппской
к уль туры
при родн о-э к ол огиче ск ие
условия
в
этом
районе
был и
со­
вершенно
ин ыми.
О
далеких
отголосках
былого
природного
ве лик о­
леп ия
можно
судить
по
отдельным
свидетельствам
более
позднего,
пр ибл ижен но го
к
нам
исторического
времени,
а
также
по
па ле обот а­
ническим
данн ым.
Так ,
в
описаниях
похода
А ле ксандр а
Македонского
и
охоты
при
Моголах
встречаются
упоминания
о
густых
лесах
63

Индо-Гангской
долины,
в
которых
водились
буйволы,
львы,
тигры,
носороги
и
зубры,
ныне
л ибо
вымершие,
л ибо
находящиеся
на
грани
вымирания
(Каннингэм, 1875, с .20).
О
значительных
переменах
гов орят
не
только
описания
путешественников
и
свидетельства
ту­
земной
традиции,
но
и
геологические
и
палеонтологические
матери­
алы ,
которые
согласуются
друг
с
дру гом .
Предпринятое
выш е
краткое
рассмотрение
тех
ландшафтно-эко­
логи чес ки х
элементов,
которые
оказали
влия ние
на
формирование
определенных
систем
жизнеобеспечения,
призвано
показать,
что
эк ологи че ск ие
усло ви я
долины
Инда
образовывали
значительный
исх од ный
потенциал
для
прогрессивного
развития
древних
обществ
и
сод ерж али
многообещающие
предпосылки
для
развития
земледелия,
обычно
ассоциируемого
с
зарождением
цив илиз аци и.
Рельеф
бол ь шей
ее
части
благоприятствовал
хозяйственному
ос вое нию
территории.
Пл оск ая
р а внина
была
удобна
не
тольк о
для
заселения,
но
и
для
занят и й
сельским
хозяйством.
Естественное
плодородие
почв,
во сст а­
навливаемое
бла года ря
разливам
Инда
с
достаточной
регулярностью
и
в
определенное
время
года,
большое
количество
тепла
на
един ицу
земной
поверхности
создавали
благоприятные
услов и я
для
возделы­
вания
быстро
созревающих
зерновых
ку льту р.
Богатая
естественная
т рав ян истая
растительность
слу жи ла
кормовой
базой
для
животно­
водства.
Многочисленные
прот оки
и
лагуны
изобиловали
рыбой,
в
прибрежных
за рос лях
в одил ась
д ичь,
а
в
лесах
—
звери.
Различные
промыслы
помогали
существенно
разнообразить
питание.
Таким
образом,
северо-западный
Индо ст ан
представлял
богатые
эк ологи че ­
ские
возможности
для
развития
нескольких
разновидностей
культур­
но-хозяйственных
типов:
в
долине
Инда
ос н овой
хозяйства
бы ло
земледелие,
которое
в
сев ер ных
районах
могло
доп олн ят ься
охотой
и
рыболовством,
а
на
побережье
—
мо р ским
промыслом.
Не
менее
важным
для
дре вн их
жителей
бы ли
и
разнообразные
минеральные
богатства
области,
прежде
всего
медь
и
олово .
Нужда
в
них
по
ме ре
развития
общества
становилась
все
ощутимее:
они
способствовали
развитию
ремесел.
Область
долины
Инда
и
окрестности
изобиловали
также
глиной,
необходимой
для
изготовления
керамики
и
построек,
древесиной
для
строительных
работ.
Закономерно
складывался
пр о цесс
товарообмена,
соединившего
разные
этнические
группы
определенными
отношениями.
Для
межрегиональных
связей
большое
значение
имели
горные
проходы
и
перевалы,
особенно
Боланский
и
Хайберский
на
севере
Белуджистана,
а
так же
Макранское
по бер ежь е,
удобное
для
судоход­
64

ства.
Ре ки
служили
удобными
тра нспо р тны ми
артериями
и
связывали
области,
находящиеся
на
значительном
расстоянии
друг
от
друга.
Следовательно,
богатство
и
разнообразие
окр ужа юще й
среды
в
сочетании
с
минимальным
уров не м
техники
допускало
существование
в
долине
Инд а
вполне
адекватной
самообеспечивающейся
экономики,
к ото рая
могла
развиваться
на
основе
земледелия.
Наличие
плодород­
ных
по чв
и
полезных
ископаемых,
суб троп иче ск ий
климат
с
доста­
точным
количеством
осадков,
уд обн ое
ге ограф и чес кое
положение
на
важных
путях
обмена
—
все
это
заставляет
ожи да ть
в
это м
районе
весьма
ранних
развитых
нео л итич ес ких
поселений,
которые
у спе шно
эксплуатировали
природное
окружение.
Археологические
данные
подтверждают
это
ожидание,
как
б ыло
показано
в
гла ве
I, в обзоре
археологических
свидетельств.
Изло же н ное
выш е
показывает,
что
хар аппск ая
культура
вполне
могла
развиваться
на
основе
уже
сложившегося
здесь
экономического
укла да
в
тот
период,
когда
бл а гоп рият ное
природное
окружение
позволило
земледельцам
и
скотоводам
в ыр або тать
устойчивую
сис­
тему
хозяйства,
совместимую
с
жизнью
в
оседлых
поселениях,
что
и
привело
к
становлению
производящей
экономики
и
п ере ходу
общ е­
ства
на
качественно
новую
ступень.
Разумеется,
отношения
м ежду
природой
и
человеком
не
сводились
т олько
к
хозяйственным,
они
б ыли
шир е
и
многограннее.
Эта
проблема
во
вс ем
ее
объеме
приме­
нительно
к
хараппской
ци вил из ации
еще
не
поставлена
и
от кры та
для
дальнейшего
ис сле дов ания .
Рассмотрение
э кол оги чес кой
подсистемы
хараппской
культуры
—
даж е
в
столь
конспективном
ви де,
какой
диктуется
рамками
наст оя ­
щей
работы,
—
дает
представление
о
том,
как
могли
исподволь
формироваться
пу ти
и
способы
целенаправленной
человеческой
д ея­
тельности,
осуществлявшей
взаимодействие
архаического
общества
с
природной
средой
его
обитания.
Теперь,
вернувшись
к
археологиче­
ск им
материалам,
можно
поп ы та ться
рассмотреть
их
в
новом
ракурсе.
Обращение
к
эт им
материалам
в
свою
о че редь
соз дае т
предпосылки
для
выработки
суждений
о
том,
как
складывалась
социально-эконо­
мическая
система
протоиндийского
общества
(Культура жизнеобес­
пе чен и я, 1983).
Итак,
мы
подошли
вп лотн ую
к
рассмотрению
хараппской
кул ь­
тур ы
как
археологического
комплекса.
В
настоящее
время
он
довольно
обширен.
В
качестве
существенных
признаков
сохраняется
та
с ово­
купность
чер т,
которая
была
выделена
пе рв ыми
археологами,
Дж.Маршаллом
и
Э.М ак ке ем,
при
раскопках
Мохенджо-Даро
и
Хар аппы.
Этот
комплекс
или
даже
отдельные
его
составляющие,
по
65

приз на нию
археологов,
служат
неизменным
критерием
для
вы де ле­
ния
хараппских
поселений.
В
суммарном
изложении
в
на бор
главных
определяющих
признаков
включается
«керамика стандартных форм,
сделанная
на
гон чарн ом
круге ,
часто
со
стилизованным
растительным
орнаментом,
набо р
терракотовых
по дел ок
(женские,
реже
мужские
статуэтки,
фиг ур ки
животных,
модели
повозок,
домов,
браслеты,
тр еугольн ы е
плос ки е
пластинки,
шарики
для
пра щи ), медные и
бронзовые
оруд ия
(топоры,
до ло та,
тесла,
ножи,
крючки), посуда,
украшения,
прямоугольные
стеатитовые
печати
с
изображением
жи­
вотных
(бык,
сло н,
носорог
и
д р.)
и
надписями,
обож же нн ый
и
сыр цо вый
кирпич
стандартных
размеров
(соотношение сторон 4:2:1),
наконец,
двучленная
пла нир овк а
поселений
(цитадель и нижний
г ород )» (Щетенко, 1979, с.110—111).
См.
т абл .1—IV, XIII.
Поселения
хараппской
куль туры ,
традиционно
называемые
горо­
да ми,
имеют
различную
площадь,
о
чем
говорилось
в
гл аве
I.
По
утвердившемуся
среди
археологов
мнению,
хараппским
городам
св ой­
ственна
двучленная
структура,
состоящая
из
цитадели
и
ни жнег о
города
(Уилер,
1968, с.40—45).
Города
долины
Ин да
поражают
современного
человека
величием,
грандиозностью
и
раз ма хом,
че т­
ким
и
аккуратным
планированием,
продуманным
санитарным
благо­
устройством,
вписанностью
в
ок руж ающи й
пейзаж
и
гармоничной
слаженностью
с
экологическими
условиями.
Так ,
поселение
в
Харап­
пе
представляет
собой
в
плане
прямоугольник,
ориентированный
продольной
осью
на
север,
перпендикулярно
древнему
руслу
рек и,
не
совпадающему
с
современным,
ибо
река
бы ла
блуждающей.
Ежегодно
грозившая
наводнением
река
(во время муссонных ливней и паводка
от
таяния
снегов)
вынуждала
особенно
тщательно
укреплять
об ра­
щенную
к
ней
сторону
прям оуг ольни ка :
с
этой
стороны
имеются
«бастионы» (по терминологии Уилера), выложенные из сырцового или
обожженного
кирпича,
иногда
из
камн я
или
гальки
с
г лин ой.
Обводная
стена
вокруг
поселения
во зво дил ась
на
высоту
2.5 —4 .5
м
и
имела
ширину
около
7 м (У ил ер, 1968, с. 28—30).
О днако
и
столь
мощное
с ооруже ни е
не
всегда
спас ало
город а
от
разъяренной
водной
ст их ии.
Судя
по
слоям
аллювия
внутри
городища
и
по
следующим
с трои те ль­
ным
периодам,
начинающимся
с
эт их
слоев,
хараппские
жители
жесто ко
страдали
от
н аво дне ний.
В
четы ре хме тров ой
толще
в
раскопе
хара пп ск ого
хол ма
обнаружено
6 фаз заселения (У ил ер, 1968, с .45—
48).
Со
времен
первых
исследователей,
раскапывавших
холмы
с
древ­
ностями
в
доли не
Инда,
утвердилось
представление
о
нижне м
городе
хара пп ск ого
т ипа
как
о
квадрате
или
пр ям оугольн ик е,
окруж ен ном
66

с тена ми
и
пересеченном
внутри
сетью
вза им но
перпендикулярных
ул иц,
ориентированных
строго
с
севера
на
юг
и
с
запада
на
восток.
Такое
расположение
улиц
и
устроенные
на
них
дренажные
стоки
был и
прекрасно
пр исп осо бл ены
для
сведения
к
минимуму
разруши­
тельных
последствий
муссонных
ливней.
Кром е
того,
ор ие нта ция
у лиц
по
направлениям
ветров
обеспечивала
их
естес тве нну ю
венти­
ля цию.
Реконструированный
по
планам
Мохенджо-Даро
протоиндий­
ский
город
име л
в
ср едн ем
12 блоков,
образуемых
пересечением
у лиц,
сам ые
ши рок ие
имели
до
10 м в ширину.
Дома,
составлявшие
блоки-кварталы,
возводились
из
обожженного
к ирп ича
и
состояли,
как
правило,
из
нескольких
помещений,
группировавшихся
вок руг
дв орик а.
Кирпич
клался
не
на
известковом
растворе,
а
на
илистой
промазке
из
глины,
взятой
в
окрестностях
гор ода .
С точн ые
каналы,
имевшиеся
на
каждой
улице,
представляют
со бой
едв а
ли
не
самую
др евн юю
в
м ире
отлаженную
сис т ему
городской
канализации.
На
уличных
магистралях
под
мостовой
проходили
каналы
—
один
или
два,
выложенные
кирпичом
и
перекрытые
плитами.
Они
образ о­
вывали
как
бы
подземные
галереи,
служившие
для
отвода
сточных
вод
и
для
спуска
о садко в,
которые
в
обилии
обрушивались
на
город
в
период
муссонных
дождей.
Во да
по
специальной
сис т еме
вод оот водов
устремлялась
к
окраинам,
где
имелись
сводчатые
водостоки.
В
кана­
лах
на
определенном
рас стоя ни и
друг
от
друга
был и
размещены
отстойники,
которые
ре гулярн о
чистились.
Вообще
плановое
начало
в
городской
ст рукт уре
бы ло
си ль ным
и
действенным.
Об
этом
крас­
норечиво
свидетельствует
четкая
структура
уличной
сети,
продуман­
ная
система
канализации
и,
например,
та кие
детали,
как
округ лен и е
углов
домов
на
перекрестках,
чтобы
не
препятствовать
движению
крупных
повозок.
Архитектурно
доминировал
и
был
п одче ркн уто
обособлен
в
городе
особый
участок,
называвшийся
условно
цитаделью.
Термин
не
слиш­
ком
удачен,
ибо
порождает
неверные
ассоциации
со
спецификой
социальной
ст рукт уры
ха рап пс кого
общества
и,
вероятно,
потому
нер едко
подвергался
критике.
Как
бы
то
ни
было,
выделенность
это го
уча стк а
в
общем
городском
комплексе
ни
у
кого
не
вызывает
со мнен ий.
Строе н ия,
по ме щен ные
здесь,
воздвигались
на
высокой
платформе
(до 6
м ), фасад комплекса был укреплен мощными
кладками,
а
располагавшиеся
здесь
общественные
здания
(бассейн,
зернохранилище,
зал
собраний)
скомпонованы
в
е диный
масс ив
с
четкой
и
внушительной
планировкой
(Олчин Б.,
Олчин
Р ., 1982,
c.175).
У
археологов
пока
не
сложилось
единого
мнения
о
с трук туре ,
функциях
и
н азн аче нии
размещенных
в
цитадели
строений.
67

В
последние
год ы
индийскими
а рхе ологам и
обстоятельно
изучен
Калибанган
(Тхапар, 1975; Лал, 1979б)
и
дан
подробный
анализ
структуры
этого
памятника
(Лал, 1984).
Он
представляет
собой
в
плане
два
пр а виль ных
параллелограмма,
о бнесен ных
стенами
с
кон трф орса м и.
Так
наз ыв аемая
цитадель
состоит
здес ь
из
двух
смыкающихся
ром б ов,
размером
каждый
120x120 м .
В
«южном
ромбе»
отсутствуют
хозяйственные
и
жилые
постройки,
но
имеются
явны е
свидетельства
культ ов ых
церемоний:
здесь
найдены
«алтари
огн я»
у
рас по ложе нн ых
в
ряд
платформ
из
сырцового
кирпича
и
алтари
со
сл еда ми
жертвоприношений
к рупн ого
рогатого
ск ота.
Как
предполагает
исследователь
этого
памятника
Б .Б.Л ал,
цитадель
яв­
ляет
собой
крупный
культовый
комплекс,
близкий
фу нкц иона л ьно
к
шумерским
храмам,
но
имеющий
ин ое
архитектурное
оформление.
В
«северном ромбе»
подобные
рит уа л ьные
сооруж ен и я
отсутствуют,
зде сь
находятся
о быч ные
жилые
дома.
«Нижний город»
Калибангана
занимал
площадь
окол о
9гаиимел
ту
же
четкую
планировку
ул ич ной
сети,
что
и
крупные
центры
Мохе нд жо- Даро
и
Хараппа,
и
тот
же
обрамляющий
четкий
прямо­
угол ьн ик
обводных
стен,
что
и
другие
памятники
этой
культуры
(Лал,
1984).
Исследователи
обра ща ли
специальное
внимание
на
стремление
жителей
городов
вычленить
из
окружающего
пространства
централь­
ную
часть
поселения,
огра жд ая
ее
обводными
стенами.
Вопросы
хараппской
фортификации
окончательно
не
прояснены,
но,
по-види­
мому,
она
выполняла
не
столько
военную
функцию,
с ко лько
функ цию
убежища.
Се рьез ное
развитие
фортификация
получила
лиш ь
на
окраинах
метрополии,
где
хараппские
поселения
как
военные
аван­
посты
выдвигались
в
глубь
осваиваемых
тер ритори й ,
заселенных
инокультурными
соседями
(Дайсон, 1982).
Вообще
же
во енная
мо щь
протоиндийской
цив или зац ии
была
не
столь
значительной,
как
в
со сед ней
Месопотамии,
кот орая
был а
ареной
ожесточенных
в ое нных
и
политических
столкновений
(Массон, 1989, с. 190—193).
Быт
обитателей
хараппских
городов
был
благоустроенным.
По-
видимому,
в
своих
основных
чертах
хараппский
обр аз
жиз ни
в
крупных
гор ода х
и
мелких
поселениях
но сил
общий
характер,
ра з­
личаясь
главным
об ра зом
уровнем
благосостояния.
Жилые
до ма,
выделяемые
при
раскопках
по
на лич ию
в
них
очага,
был и
предположительно
двухэтажными,
состояли
из
5—9
комнат
максимальной
о бщей
площадью
до
355 кв .м
(Маккей, 1938, с. 95—
100).
В
главных
ц ент рах
хараппской
культуры
в
период
ее
расцвета
дома
строились
из
обожженного
кирпича,
в
других
районах,
где
68

др ев есног о
то плива
был о
мало,
—
из
сырцового.
Дома
отличались
великолепной
кирпичной
кладкой,
четкой
организацией,
тщательно­
стью
строительной
отделки,
строгостью
и
простотой
форм,
продуман­
ностью
архитектурного
замысла.
Есть
и
так
называемые
баракопо­
добные
жилища,
состоящие
из
одного
помещения
и
контрастирующие
с
благоустроенными
комплексами
основных
жилых
кварталов
(Олчин
Б.,
Олчин
Р. , 1982, с. 197).
Сейчас
трудно
ска зать
что-либо
о пр еде­
ленное
относительно
деталей,
оформляющих
внешний
вид
харапп­
ск их
зданий,
их
отделки,
внутреннего
убранства,
мебели
и
других
деталей.
Маккей,
высказавший
скептическое
отношение
современно­
го
западного
исследователя
к
архаической
строгой
лаконичности
в
протоиндийском
зодчестве,
отме ча л,
что
вне шний
вид
главных
у лиц
Мохенджо-Даро
был
довольно
уныл:
око н
не
было,
входы
в
дома
укреплялись
глинобитными
платформами,
а
с
внутренней
стороны
к
ним
примыкали
незастроенные
дворики
(Маккей, 1951, с .45).
Однако
ест ь
и
други е ,
противоположные
мнения.
Современные
археологи,
работающие
в
Мохенджо-Даро,
воспринимают
дом а
и
у лицы
этого
города
отнюдь
не
критически,
вспоминая
известную
фразу
Ф. Бэ к она : «Дома строят затем,
чтобы
жит ь
в
них,
а
не
чтобы
на
них
любоваться».
Основ но е
впечатление,
которое
они
выносят,
—
протоиндийские
строители
заботились
в
первую
очередь
об
удобствах
повседневной
жизни:
в
каждом
доме
е сть
прихожая,
гостиная,
дворик,
лестница,
скамейки,
и
почти
во
все х
жили ща х
есть
туалеты.
Судя
по
други м
остаткам
материальной
культуры
древнейшей
цив ил из ации
долины
Инда,
создателям
ее
нельзя
о тказа ть
в
том,
что
мы
называем
развитым
эстетическим
чувством.
Вероятно,
про тои н­
дийские
зодчие
подчинялись
в
своих
творениях
канонам
красоты,
отличным
от
наших,
что
едва
ли
служит
достаточным
основанием
для
их
низкой
оценки.
Пищ у
готовили
главным
обр азо м
во
дворе,
в
хорошую
погоду
он
являлся
це н тром
домашней
жизни.
В
некоторых домах
имелись,
кроме
того,
небольшие
кухни,
час то
с
весьма
основательным
и
сложным
оборудованием.
В
каждом
доме
бы ла
комната
для
омовений
и
убо рна я,
вод а
и
нечистоты
стекали
по
кирпичному
каналу
ступенчато-колен­
чатого
строения,
так
что
прохож ие
был и
защищены
от
случайных
брыз г
не чис тот.
В
кухн ях
для
водослива
уп отре бляли с ь
сосуды
с
отв ер сти ем
на
д не.
Все
а рхеолог и,
работавшие
в
долине
Инда,
единодушны
в
св оем
во сх ище нии
совершенной
кан ализ ацио нно й
системой,
существовав­
шей
в
протоиндийских
городах.
Состоящая
из
целесообразно
р азме­
щен ных
отстойников
и
к анало в,
она
построена,
по
свидетельству
69

некоторых
археологов,
более
тща те льн о,
чем
иные
здания.
Четкость
пла ниро вк и,
всесторонняя
продуманность
устройства
и
совершенство
исполнения
выделяют
эту
сис т ему
как
обра з ец
великолепного
сани­
тарн ого
с трои тель ств а
доисторического
времени
(Уилер, 1968, с .29—
30).
Ст оль
же
удобным
и
прекрасно
налаженным
бы ло
водоснабжение
в
городах,
о
чем
свидетельствует
большое
коли че ст во
выложенных
к ирпич ом
колодцев.
По
предположению
Маршалла,
в
Мохенджо-Да­
ро
существовала
и
баня,
нагреваемая
горяч им
в оз духом
и
располо­
женная
недалеко
от
бас сейн а
(Маршалл, 1931, т.1, с. 2 25 и сл.).
Окруженный
мощными
обводными
стенами,
эт от
двучленный
комплекс
(цитадель
—
нижний
город)
образовывал,
по
всей
вероят­
но сти,
нечто
подобное
городам-государствам,
аналогичным
сходным
образованиям
в
Египте
и
в
М ежд уреч ье
Тигр а
и
Евфрата
(История
Древнего
Востока, 1983, с. 138—140).
Так ой
город-государство
с
его
сложной
внутренней
с трук турой
и
не
менее
сложными
взаимоотно­
ше ния ми
с
соседями
был
завершающей
стадией
в
развитии
древнего
гор одс к ого
организма,
возникшего
на
ба зе
развитого
земледельческого
поселения,
которое
в
свою
оч ер едь
сформировалось
ес теств енны м
путем
из
определенных
общ инных
структур
оседлых
земледельческо-
скотоводческих
обществ.
В
гор од ах
протоиндийской
ц ивил из ации
представлены
все
морфологические
особенности
архаического
города
как
места
концентрации
населения
(и его социальной интеграции),
торгов о- рем ес л ен ной
деятельности
и
орудий
производства,
а
также
изв естн ог о
куль турн ого
потенциала,
как
идеологического
и
органи­
зационно-хозяйственного
л идер а.
Вместе
с
тем
остается
не
выясненным
до
конца
реальное
содер­
жание
поня т ия
«город»
для
эп охи
протоиндийской
цивилизации.
Р уины
города
свидетельствуют
о
неравномерном
распределении
имущества
сред и
гор одс к ого
населения.
Вместительные
двухэтажные
до ма
с
внутренними
дворами
и
многочисленными
жилым и
п ом еще­
ниями
рез ко
кон тр ас ти руют
с
маленькими
двухкомнатными
домика­
ми
и
строениями
т ипа
бараков,
ютившимися
чаще
всего
у
под нож ия
холмов.
Такой
диапазон
в
различиях
жилищ
уже
сам
по
себе
дает
представление
о
нал ич ии
социальной
стратификации
среди
населения
протоиндийских
городов.
Реконструкция
структуры
в
организации
соц иа л ьной
жизни
хараппского
общества,
база
для
которой
был а
зал о жена
еще
в
неолитический
пер ио д,
представляет
со бой
отдельную
слож ную
проблему,
и
здесь
мы
не
бу дем
ее
касаться.
За
обво дн ой
стено й,
иногда
на
отдельном
холме,
располагались
могильники,
как
правило,
в
южной
или
северо-западной
стороне.
70

Наиболее
значительный
по
коли че ст ву
и
выразительный
материал
раскопан
М.Уилером
в
м оги льни ке
Р - 37 в Хараппе (У ил ер, 1947).
По кой ни ков
укладывали
чаще
всего
лицо м
вверх,
головой
на
север.
В
качестве
сопроводительного
материала
в
могилы
помещали
сосуды
(иногда по нескольку десятков штук), часто и украшения (бр асл ет ы,
кольца,
бусы
и
т .д.).
Могильную
яму
иногда
выкладывали
сырц ов ыми
кирпичами.
Бы ло
принято
такж е
хоронить
тр упы
в
сосудах,
чрезвы­
чайно
редкими
были
парные
захоронения
(Уилер, 1947).
Города
неизбежно
становились
центрами
торговли.
Ожив ле нна я
мор ск ая
торгов л я
велась,
по-видимому,
с
городами
побережий
Ин­
дийского
о к еана,
а
караванные
пу ти
связывали
хараппские
поселения
со
многими
населенными
пунктами
субконтинента
и
с
бол ее
отдален­
ным и
районами,
например
с
Месопотамией
(Чайлд, 1956, с .281).
О
высоком
уровне
развития
и
налаженной
организации
торговли
можно
судить
и
по
обильному
распространению
гирь
ра зн ооб раз ной
формы
(шаровидных,
бочкообразных,
кубических,
конических), из­
готавливавшихся
чаще
все го
из
отполированного
сланца,
а
также
из
алебастра,
кварцита,
известняка,
яшмы
(Маккей, 1938, с .98). Си ст ем а
в еса,
существовавшая
на
Инде,
не
соответствовала
ег ип етско й
и
месопотамской.
Мер ы
в еса
образовывали
сер ию
в
следующем
соотно­
шени и: 8,16,32, 64,160, 200, 320,640,1600, 3200, 6400, 8000,128000
(Бэг, 1985, с .99).
Суд я
по
найденным
а рхеоло гам и
глиняным
и
бронзовым
моделям,
жители
про т о индий ских
городов
эксплуатировали
разнообразные
ви­
ды
транспорта:
двухколесные
телеги,
ар бы,
кры тые
фургоны,
чет ы­
рехколесные
по во зки.
Кроме
тог о,
в
распоряжении
земледельцев были
лодки
(Уилер, 1968).
Обрабатывающая
промышленность
в
гор ода х
хараппской
культу­
ры
соответствовала
ремеслам,
практиковавшимся
в
тот
же
период
в
Египте
и
Месо по та мии.
Был и
развиты
гончарное
производство,
ме­
таллургия,
работа
по
камню,
ткачество
и
т. д.
Возможно,
в
хараппских
го род ах
наблюдалась
картина,
аналогич­
ная
той,
что
был а
в
Месопотамии,
где
имеются
шумерские
тексты
и
подробные
сп иски
с
перечислением
ремесел
по
степени
возрастания
к ва лифик а ции:
резчики
по
лазуриту
не
смешиваются
с
резчиками
печатей.
В
списках
III тысячелетия до н. э.
наз вано
до
220 специаль­
ностей.
В
городах,
по-видимому,
существовал
калейдоскоп
ремесел,
что
и
сейчас
наблюдается
в
некоторых
странах
Южной
Аз ии
(Тоси,
1986, с.68—71).
Ремесла
составляли
важнейший
компонент
технологического
с по­
соба
производства
протоиндийской
цивил из а ции.
Наиболее
прогрес­
71

сивный
сектор
составляли
металлургия
и
металлообработка.
Приме­
нялись
различные
сплавы,
в
том
числе
меди
с
мышьяком,
оловом
и
свинцом.
Использовались
разнообразные
технические
приемы,
нар я­
ду
с
холодной
и
го ряче й
ковкой
бы ло
освоено
литье
в
открытых
к
закрытых
матрицах,
а
такж е
изготовление
бронзовых
ск ульп тур
по
утраченной
модели
(в специальной литературе она называется « т ех­
никой
потерянного
в ос ка»).
О
высоком
уров не
развития
м е та ллооб­
раб от ки
свидетельствуют
статуэтки
людей
и
животных,
модели
по­
возок,
сосуды
из
сер ебр а
и
бронзы
(Агравал, 1984; Гупта, 1984).
Орудия
труда,
изготовленные
преимущественно
из
мед и
и
бронзы,
во
вс ех
поселениях
хараппской
культуры
отл ич ают ся
стандартными
размерами
и
формой.
Наб ор
их
невелик:
металлические,
длинные
и
короткие
клиновидные
прямоугольные
топоры,
симметричные
долота,
листовидные
и
асимметричные
тр еугольн ы е
н ожи
на
деревянных
рукоятках,
пилы,
отбой ни ки ,
сверла,
рыболовные
крючки,
бритвы,
зернотерки,
песты
и
т.д.
Бое вое
оруж ие ,
и згот ов лен ное
из
мет ал ла,
не
отли ча лос ь
большим
разн ообра зи ем :
копья
с
листовидными
нако­
неч ник ам и,
трезубцы,
булавы,
стрелы,
ки нжа лы
и
мечи
(Маккей,
1938, с .390—398; Ватс, 1940, с. 32—60).
Металл
использовался
и
для
ковки
или
отливки
посуды,
к отор ая
повторяла
форму
и
размеры
керамической,
был а
проста
и
незамыс­
ловата,
лишена
декоративных
излишеств.
Из
металла
делали
укра­
шения:
бусы,
булавки,
браслеты,
кольца,
отливали
статуэтки
людей
и
животных,
причем
их
отдельные
об раз цы
с
точки
зрения
современ­
ных
эстетических
стандартов
заслуженно
относят
к
числу
шедевров
(например,
статуэтка
т анцо вщ ицы).
О
местном
характере
металлур­
гического
производства
свидетельствуют
ост ат ки
его
во
многих
п осе­
лени ях :
металлические
тигли,
слитки,
руд а,
шлаки,
ямы,
выложен­
ные
кирпичом
и
использовавшиеся,
ви димо ,
в
качестве
печей.
Изделий
из
ко сти
сравнительно
немного,
еще
меньше
из
золота
и
сер ебр а.
Эти
материалы
шли
преимущественно
на
мелкие
по де лки
и
украшения:
г р ебни,
браслеты,
кольца,
бусы
и
т.п.
Ювелирное
де ло
было
выде лен о
в
особую
специализированную
область.
Традиционное
для
многих
земледельческих
культур
Индо­
стана
изготовление
бус
из
различных
пород
камней
приобрело
в
Хараппе
и
других
гор од ах
большой
размах.
Работа
по
камню,
существовавшая
в
городах
долины
Инда,
дошла
до
нас
в
виде
обра зц ов
раз нооб раз ны х
бус
и
други х
украшений.
Они
делались
из
жадеита,
стеатита,
корнелиана,
яшмы,
оникса
и
других
к амней,
добывавшихся
в
разных
частях
Индии
и
Афганистана,
Су дя
по
найденным
образцам,
хараппские
гранильные
мастера
умели
72

иск ус но
обыграть
кр ас оту
камн я
и
не
боялись
рискованного
соперни­
чества
с
природой
в
правильности
и
гармоничности
расположения
прожилок
в
камне,
имит иру я
природный
рисунок
при
составлении
бусин
из
разных
пород
камн я,
тщательно
пригоняя
части
друг
к
другу
(Маккей, 1938, с .380).
Е два
ли
не
главным
критерием,
выделяющим
хараппскую
куль­
туру,
кото р ый
был
одновременно
и
в ыдающ им ся
продуктом
этой
культуры,
явился
обильный
и
разнообразный
керамический
материал.
Огромное
количество
ф рагм е нтов
керамики
и
целых
сосудов,
рас пис ­
ных
и
гладкостенных,
различающихся
по
степени
тщательности
отделки,
форме,
орнаменту
и
т.д .,
свидетельствует
о
высоком
уровне
развития
гончарного
ремесла.
Разнообразие
форм
не
оставляет
ника­
ких
со мн ений
в
умении
мастеров
использовать
заложенные
в
глине
возможности.
Орнаментация
хараппской
керамики
имеет
пыш ный
и
своеобразный
натуралистический
стиль,
который
свидетельствует
о
зрелости
и
уверенности
мастеров,
владеющих
тонкостями
своего
искусства.
Излюбленными
мотивами
в
орнаментации
был и
различные
растительные
стилизации,
иногда
сочетавшиеся
с
геометрическими
узорами.
Здесь
нет
необходимости
проводить
сопоставление
архе олог иче ­
ских
данных,
предоставляемых
протоиндийской
цивил из а цие й,
с
параллельными
примерами
синх р он ных
древних
культур.
Однако
стоит
под черк нут ь,
что,
по
мнению
специалистов, «Индия вIII
тыс.
до
н.э .
с
ее
в
высш ей
степени
своеобразной
и
самобытной
цивилиза­
цией
может
смело
выдерживать
сравнение
с
Египтом
и
Месопотамией,
не
уступая
им
в
техническом
о т нош ении» (Чайлд, 1956, с .278).
Приведенные
в ыше
данные
показывают,
что
протоиндийская
цивилизация
являла
собой
пример
сложного
и
длительного
взаимо­
действия
и
пр испо со бл ения
архаических
коллективов
к
условиям
окружающей
природной
среды.
Важнейшей
экономической
ос н овой
этого
процесса
бы ло
высокоэффективное
земледелие,
развитие
кот о­
рого
в
первую
о че редь
обеспечивало
относительно
выс оки й
уровень
благосостояния
жителей
хараппских
городов.
Археологические
данные
показывают,
что
обитатели
долины
Ин да
выращивали
два
вида
пшеницы
и
ячменя,
рис,
горо х,
кунжут,
дж ов ар,
г орчиц у,
хлопок.
Остеологические
ос тат ки
и
изображения
на
печатях
свидетельствуют
о
распространении
индийского
быка,
буйвола,
коз ы,
овцы,
верблюда
и
слона
в
качестве
одомашненных
животных.
По-ви­
димому,
хараппская
культура
выработала
свою
сист ему
интенсивного
земледелия
и
стойлово-пастбищного
скотоводства,
т.е .
тип
хозяйства,
продуктивный
в
услов и ях
субтропического
климата
и
плодородной
73

аллювиальной
почвы.
Вся
сист ем а
расселения
указывает
прежде
всего
на
зависимость
жителей
от
сельского
хозяйства
(Мехта, 1982).
Среди
ученых
нет
единого
мнения
о
характере
землепользования
в
хараппской
культуре.
В
своих
в ыво дах
при
реше ни и
этого
вопроса
часть
ученых
исх од ит
из
списка
культивируемых
растений,
другая
—
из
нынешней
практики
землепользования
в
современном
Синде
(Щетенко, 1979, с . 133).
Значительная
сложность
при
рассмотрении
эт ой
проблемы
состоит
в
том,
что
ни каки х
остатков
древней
иррига­
ционной
се ти
не
обна руже но,
как
утверждают
археологи.
Американ­
ский
архе ол ог
В.Фэйрсервис
допускал
существование
к оротк их
ис­
кусственных
к анал ов,
подобных
тем
каналам
паводкового
заполне­
ния,
которые
используются
в
Синде
до
сих
пор
(Фэйрсервис, 1976,
с .28).
Не
бе ря
на
се бя
смелость
в
решении
эт ого
вопроса,
хотелось
бы
отметить,
что
высокий
уровень
развития
протоиндийской
цивилиза­
ции,
как
представляется,
исключает
предположение
об
отсутствии
ирригационной
сист ем ы
на
Ин де.
Идея
использования
запруд
и
со бир аем ых
с
их
помощью
излишков
во ды
столь
естественна
для
страны
с
жарким
климатом,
что
трудно
усомниться
в
существовании
подобных
сооружений
в
хараппских
поселениях.
Опираясь
на
доступные
аналогии
с
древнеегипетскими
и
шумер­
скими
парал лел я ми
и
не
вых одя
при
э том
за
рамки
самых
общих
предположений,
мо жно
обозреть
вероятные
гипотетические
варианты
развития
ирригационных
сист ем
в
долине
Инда
и
тем
сам ым
попы­
таться
приближенно
рек онс труи ров ат ь
размеры,
характер
и
уровень
развития
земледельческого
хозяйственного
комплекса
в
долине
Ин да.
Наиболее
ранними,
восходящими
к
неолитическому
времени,
был и
элементарные
поливные
сис те мы,
когда
вод у
для
поливки
чер пал и
простейшими
приспособлениями.
Плодородные
почвы
доп у­
ск али
несколько
урожа е в
в
год
при
минимальном
количестве
тр уда,
но
площадь
посевов
бы ла
ограничена,
что
делало
хозяйство
тех нич е­
ски
засто йн ым
и
лишало
его
существенных
перспектив
развития
(История Древнего Востока, 1983, с .3 0 —31).
Более
надежные
и
многообещающие
долинные
сис т емы
и рри га­
ции
—
дамбы
и
п лоти ны
возможны
л ишь
в
равнинной
части
р еки.
С
их
помощью
можно
задержать
воду
на
нужной
площади
после
ее
спада
и
не
допускать
затопления
возделываемой
площади
во
время
паводка.
Это
открывало
возможности
для
использования
и
муссонного
и
паводкового
ув лаж нения
и
позволяло
вести
хозяйство
с
двумя
еж ег одн ыми
посевами
влаголюбивых
и
з ас ухоустой чи вы х
к ульту р.
В
кульминации
своего
развития
долинная
ирригационная
сист ем а
74

могла
представлять
собой
сплошные
земляные
на сыпи
—
дамбы
по
обеим
сторонам
реки.
Можно
ли шь
догадываться,
какую
конкретную
форму
имела
древняя
долинная
ирр ига ция
на
И нде.
Маловероятно,
что
она
следовала
типу
нильской
си ст емы,
где
паводковая
вод а
пропускалась
через
отверстия
в
дамбах,
но
не
выпускалась
после
с пада
вод ы
в
русле,
а
оставалась
на
полях,
пропитывая
почву,
у до брен ную
нанесенным
илом,
в
который
и
можно
б ыло
сеять
семена
(Шолпо, 1941).
Скорее
всего,
индская
ир риг аци онна я
система
была
ближе
месопотамской,
использовавшей
сд во енный
разлив
—
от
т ая­
ния
снегов
и
от
муссонного
дождя
—
в
условиях
низм е нной
долины
(История Древнего Востока, 1983, с. 1 10—111). Зде сь в од а ост ав а лас ь
за
дамбами
в
ру сле
и,
пос ко льку
река
текла
выше
уровня
до лин ы,
время
от
времени
пускалась
на
поля.
Если
учесть
два
фактора:
во-первых,
установленное
палеоклиматологами
изменение
климата
в
сторону
засушливости
в
период
существования
хараппской
культу­
ры
(Сингх, 1971) и,
в о- вт орых,
потребность
в
уве л иче нии
культиви­
руемой
площади,
связанной
с
реа льн ым
ростом
хозяйственной
дея­
те льн ост и,
то
придется
допустить,
что
сис т ема
полива
с
огра ди те ль­
ными
дамбами
ран о
или
по здно
должна
бы ла
уйт и
в
прошлое.
Новая
оросительная
сист е ма
м огла
сочетать
водоемы,
сохраняющие
воду,
и
каналы,
отводящие
ее
на
поля.
Таки м
обр аз ом
могли
появиться
возможности
расширить
площадь
посевов,
не
ограничивая
их
терри­
торией
заливаемой
до ли ны,
и,
кроме
того,
получать
урожай
круг л ый
год.
Известную
уверенность
в
подобного
род а
суждениях
можно
получить,
обратившись
к
современным
системам
орошения,
без
которого
обеспечение
урожая
во
многих
частях
Индии
практически
невозможно.
Ирригационные
с ооруже ни я
современной
Индии,
тр а­
диционно
воспроизводимые
с
отдаленных
времен,
подразделяются
на
три
о сно вных
типа:
по дъем ные
(колодцы), запасные ( за пр уды,
пруды,
резервуары)
и
речные
(каналы).
Предпочтение
тому
или
иному
тип у
отдается
в
зависимости
от
рельефа
местности,
хотя
в
чистом
вид е
они
используются
редко,
чаще
употребляясь
в
сочетании,
где
од ин
допол­
няет
другой
(Снесарев, 1926,с. 50—62; Спейт, 1957, с. 231—232).
Так
или
иначе,
развитие
ирригационной
сети
на
территории
протоиндийской
цивилизации
могло
явиться
определяющим
факто­
ром
для
ее
дальнейшей
ист ор ии.
Основания
для
так ого
заключения
да ют
аналогии,
предоставляемые
об щим
ход ом
развития
других
древних
цивил из аций,
например
на
Б л ижнем
Востоке.
Современные
историки
Древнего
Востока
подчеркивают,
что
быстрый
расцвет,
в
частности
Шум ера ,
и
переход
его
обществом
грани,
за
которой
н ачин ается
ци ви л иза ция, «обусловлены созданием правильной экс­
75

плуатации
больших
магистральных
к ан ало в» (История Древнего
Востока, 1983, с.132).
Это,
по-видимому,
вполне
е стест вен но
для
обществ,
залогом
благосостояния
которых
было
плодородие
земель.
Теп е рь,
опираясь
на
изложенный
выше
мат ер иал
и
учитывая
аналогии
в
закономерностях
развития
других
древних
цивил из а ций,
стоит
попытаться
—
с
большой
осторожностью
—
перейти
к
лог ич е­
скому
построению,
которое
позволило
бы
в
самом
общем
приб ли же­
нии,
гип оте тич но
и
кон ту рно
наметить
основные
черты
экономиче­
ского
и
кул ьтурн ого
облика
протоиндийской
ци вил из ации.
Отдавая
себе
отчет
в
огран иче нн ост и
логи че ск их
абстракций
и
сознавая
опасность
редукции
вс ей
сложности
исторического
процесса,
к ажет ся
тем
не
менее
оправданным
при бе гнут ь
к
такому
построению,
которое
сможет
выполнить
роль
объяснительного
принципа.
К
подобного
рода
логи чес кой
абстракции
принуждает
скудость
доступных
с веде ний
об
объекте
нашего
исследования.
Впоследствии,
по
ме ре
накопленных
з на ний,
логи чес ки й
метод
можно
бу дет
дополнить
генетическим
исследованием
и
ли шь
тогда
претендовать
на
определение
конкрет­
но-исторического
типа
протоиндийской
цив илиз аци и.
В
качестве
исходного
звена
для
оговоренного
логического
пос тр о­
е ния
целесообразно
вы дел ить
нали чие
развитой
сис т емы
иероглифи­
ческого
письма
—
о дно
из
немногих
достоверных
и
нео спо р имых
данных,
сохраненных
и
до несе нных
до
нас
временем.
Современный
уров е нь
изученности
архаических
цивил из аций
достаточно
определенно
выявляет
социальные
услов и я
и
пр ич ины
появления
первичных
систем
письма
(Гельб, 1982, с.211—212).
Сле ­
довательно,
существование
в
протоиндийском
обществе
развитой
сист ем ы
письма
предполагает
существование
определенных
экономи­
ческих
и
социальных
условий,
без
которых
система
письма
не
появилась
бы.
Исходя
из
этой
по сыл ки,
попытаемся
в
схематично-контурном
в иде
ре кон ст руиров ат ь
эти
условия.
Какими
бы
ни
был и
конкретные
формы
долинной
ирригации
на
Инде,
в
пр оце ссе
их
постепенного
развития,
поднимавшего
прои зв о­
дительность
хозяйства,
требовалось
организованное
участие
все
более
крупных
коллективов,
а
значит,
и
существование
все
более
сил ь ной
централизованной
администрации,
в
случае
ослабления
которой
всей
экономике
гро зи ла
бы
катастрофа.
Так
закономерным
образом
могли
складываться
но вые
формы
управления
общественной
жизнью
и
политические
установки,
равно
как
и
нормы
взаимоотношений
с
со седним и
локальными
группами.
В
отличие
от
следования
тр а дици­
онн ым
обычаям,
считавшимся
раз
и
нав сег да
данными,
извечными
и
76

нерушимыми,
политические
формы
уп равл ения
и
экономические
отношения
могли
требовать
осознанных
акций,
иногда
вступавших
в
противоречие
с
устоявшейся
традицией.
Совокупность
подобных
обстоятельств
естественно
м огла
привести
к
выделению
из
обобщен­
ного
комплекса
традиций
той
сферы,
ко торую
можно
на зва ть
иде о­
логи чес кой ,
призванной
утвердить
в
сознании
складывавшихся
п ро­
изводственных
коллективов
обя зат ельн ос ть
предпринимаемых
осоз­
нанных
акций,
увязывая
их
с
ком пле кс ом
традиций.
Идеология
была
н апра влен а
на
максимальное
осуществление
и
наиболее
действенное
функционирование
всей
экономической
и
политической
сист емы .
Спе цифик а
ведения
развивающегося
ирригационного
хозяйства,
когда
требовалось
создавать
и
поддерживать
гигантские
оросительные
системы,
предполагает
в
качестве
обяз ат ельн ого
фактора
неукосни­
тельное
оперирование
огромными
мас сам и
людей
в
жестко
регламен­
тированные
сроки,
например
для
ремонта
да мб
в
случае
их
прорыва.
Это
в
свою
оч ер едь
могла
осуществить
л ишь
система
сильной
поли­
тической
власти,
скорее
всего,
с
деспотическими
признаками.
Она
могла
олицетворяться,
например,
некоей
обожествленной
личностью.
Такая
власть
мог ла
сохра н ять
ил и,
возможно,
создавать
в
качестве
удобной
для
управления
единицы
соседские
земельные
общины
с
общинным
правом
землепользования.
Как
тольк о
ослабевала
власть,
страдала
и
экономика.
В
периоды
политического
упадка
деспотий
искусственные
с ооруж ен ия
скорее
всего
разрушались
и
расползались,
принимая
вид
ес теств енны х
ра з­
мывов.
Такой
ход
рассуждений
д ает
основания
для
вопроса,
не
являются
ли
земляные
валы
вдо ль
берегов
и
другие
следствия
капри­
зов
реки
остатками
древних
дам б,
насыпей
и
каналов,
т. е.
существо­
вавшей
некогда
ирригационной
сис те мы,
на
о тсу тств ие
которой
сетуют
археологи.
Общество,
зависевшее
г лав ным
обр азо м
от
техники
ирригации,
необходимо
предполагает
существование
высокоцентрализованной
политической
структуры.
Можно
ре кон ст руир ова ть,
как
пос т епен но
складывалась
обширная
иерархия
лиц,
реально
осуще с тв ляв ших
политическую
власть.
Содержать
их
позволял
сельскохозяйственный
прибавочный
п родукт
—
основа
хараппской
экон оми ки ,
на
которой
зиждилась
цивилизация.
Идеологическая
сис тема ,
сообразуясь
с
тр а­
дицией
родственных
отношений
и
о быч аем
почитания
предков,
могла
породить
культ
обожествленных
лиц
—
воплощения
символической
концентрации
права
на
власть,
а
позже
абстрагировать
от
них
и
ближайших
к
ним
элементов
политической
иерархии
аналогичную
иерархию
не бесных ,
б ессм ерт ных
и
могущественных
существ.
77

Лица,
осуществлявшие
власть,
т.е .
те,
на
кого
падала
традицион­
ная
обяз ан нос ть
обеспечения
(скорее магически,
нежел и
реально)
своевременного
наступления
и
соразмеренного
протекания
природных
я влен ий,
нео бх одим ых
для
ус пешно го
ведения
хозяйства,
стали
ве р хним
звеном
в
сложной
сист е ме
политического
управления
и
хозяйственной
организации.
Далее
следовала
иерархия
жрецов,
т .е.
лиц,
осуществлявших
фу нк ции
по сре днико в
между
людьми
и
св е рхъ­
е стест вен ным и
существами.
Необходимость
такого
ро да
посредником
диктовалась
социально-общественной
стороной
развития
цивилиза­
ци и,
а
именно
неизбежным
появлением
и
углублением
имуществен­
н ого
неравенства,
возникновением
сословно-классового
деления
об­
щества.
Таким
обр азо м,
жречество
б ыло
так же
посредником
между
обожествляемой
верхушкой
политической
иерархии
и
остальными
слоями
общества.
Вся
эта
с ист ема
организации
социальной
и
экономической
жизни
архаической
цивилизации
могла
норм а льно
и
результативно
функ­
ционировать
не
тольк о
при
наличии
политической
власти
и
идеоло­
гической
опоры,
но
и
опираясь
на
огромный
централизованный
аппарат
административного
управления.
Бюрократический
аппар ат
следил
за
рытьем
каналов,
сбором
налогов
и
другими
мест н ыми
делами,
связанными
прежде
вс его
с
потребностями
развивавшихся
систем
ирригации,
а
так же
с
политическими
требованиями
момента.
Приверженность
древнейших
цив ил из аций
бю рок рати и
едва
ли
мо­
жет
вызывать
сомнения
в
раз ви тос ти
это й
сферы
жизни.
Вряд
ли
протоиндийская
цивилизация
был а
в
этом
смысле
исключением,
хотя
она
могла
и
не
достичь
высот
бюрократического
искусства
древних
шумеров.
Хорошо
организованный
бюрократический
ап пар ат
не
мог
бы
нормально
существовать
без
особого
способа
фиксирования,
хра­
нени я
и
оперирования
отношениями
во
все х
сферах
де яте льн ост и,
т .е.
письменности.
И
она
с
н еизбе жно сть ю,
продиктованной
и стор и­
ческой
необходимостью,
появлялась.
Приблизительно
таким
образом
в
протоиндийском
обществе
м огли
складываться
объективные
пр едпо сыл ки
для
возникновения
письмен­
ности
и,
следовательно,
такой
ход
социально-экономического
разви­
тия
можно
рекон с труиров а ть,
есл и
опираться
на
традиционную
ис­
ториографию.
Однако
более
привлекательной
и
обладающей
более
достоверной
объяснительной
силой
к ажет ся
концепция
«сегментар ­
ног о
гос у да рс т ва », разработанная на африканском материале А .С а­
ут холлом
и
примененная
к
южноиндийскому
материалу
Б.Стейном
(Стейн Б. , 1980).
Сле дуя
это й
мо д ели,
можно
предполагать
сильную
ро ль
локальных
центров
власти,
существовавших
в
автономных
78

объединениях,
которые
формировались
на
территориально-этниче­
ской
основе.
По до бная
территориальная
сегментарность
могла
воз­
никнуть
в
связи
с
заселением
удобных
земель
отдельными
этнически
един ыми
группами,
которые
образовывали
особые
этнические
и
экологические
зоны.
Территориальный
суверенитет
в
таком
государ­
ств е
мог
быть
ограниченным
на
периферии
и
абсо л ют ным
в
центре,
переходя
зд есь
в
ритуальную
ге гем они ю,
а
несколько
уровней
власти
могли
составлять
пирамидальную
с трук туру ,
причем
управленческий
штат
в
центре
от час ти
дублировался
на
местах
(там же,
с .265).
Гипотезо-дедуктивный
метод,
который
был
здесь
применен,
от­
крывает
для
дальнейшего
исследования
большое
число
воп рос ов,
связанных
с
политической
и
экономической
с трук турой
протоиндий­
ского
государства.
Такими
в
общих
чертах
рисуются
условия
для
осуществления
определенных
культурных
во змо жн ос тей,
соответствующих
обоз на­
ченным
выше
экономическим
факторам,
хот я
экон оми ка
сама
по
себе
не
определяет
путей
развития
культ уры ,
и
отношения
между
этими
двумя
уров ня ми
мог ли
проявляться
неравномерно.
Задача
настоящей
главы
состояла
в
отыскании
путей
для
«вхож ­
дения»
в
протоиндийскую
культуру,
во
многом
отл ич ную
от
той,
к
кот орой
принадлежит
современный
исследователь
ее.
Тем
самым
был а
предпринята
попытка
снизить
инерцию
восприятия,
заданную
уста­
новл е ниям и
современной
к ульту ры,
и
воссоздать
на
имеющемся
мат ери але
ис тори ко -к ультур ны й
контекст,
т.е .
ту
реа льн ую
жиз нен­
ную
почву,
с
которой
бес чи сл енны ми
узами
были
связаны
дошедшие
до
нас
памятники
протоиндийской
к ульту ры.

Глава IV
СИСТЕМА
ПРОТОИНДИЙСКОГО
ПИСЬМА
Протоиндийская
с исте ма
письма
дешифрована
совсем
недавно.
Еще
не
все
проблемы,
связанные
с
ее
изучением,
м огут
считаться
окончательно
ре шен ным и.
Вследствие
этого
кажется
целесообразным
соотнести
изл оже ние
свед ен ий
о
протоиндийской
письменности
с
о снов ными
этапами
и
процедурами
ее
исследования.
Протоиндийские
тексты
являли
собой
пример
неизвестного
пись­
ма,
кото р ым
записаны
тексты
на
неизвестном
языке.
То,
что
в пос­
ледствии
э тот
язык
оказался
ро дст ве нным
сохранившейся
семье
языков,
на
первых
этапах
де шиф ров ки
еще
не
бы ло
известно,
и
потому
ник ак
не
облегчало
задачи.
Такой
вариант
при
на лич ии
прочих
осложняющих
обстоятельств,
о
которых
бу дет
ск аз ано
позже,
считается
с амым
сложным,
если
не
безнадежным
для
дешифровки.
Положение
усугублялось
полным
отсутствием
каких
бы
то
ни
бы ло
све дени й
о
языке,
письменности
текстов
и
об
их
творцах,
т.е.
то го
необходимого
ми ни мума
знаний,
который
помог
бы
выбрать
основное
напр а вле ние
поисков.
Нельзя
было
рассчитывать
на
обычную
в
подобных
изысканиях
помощь
б ил ин г в*: ничего подобного до сих пор
не
обн аруж ен о,
и
остается
лиш ь
робко
уповать
на
счастливый
случай
или
удачливую
лопату
археолога.
Наличный
объем
эпиграфического
материала
и
его
специфика
также
не
вселяли
уверенности
в
успешный
исх од
дешифровки.
Согласно
уравнению
Шеннона,
для
деш иф ров ки
необходимо
иметь
текст,
объем
которого
в
полтора-два
раз а
будет
превышать
полный
каталог
знаков
дешифруемого
пис ь ма.
Все
прото­
индийские
тексты,
которых
к
настоящему
времени
насчитывается
около
трех
тыс яч,
весьма
кратки,
ни
одного
монументального
текста
до
сих
пор
не
обн аруж ен о.
Не
т олько
ла пи да рнос ть,
но
и
монотонное
о дноо бр азие
тек ст ов,
указывающих
на
повторение
одной
и
той
же,
весьма
огран иче нн ой
информации,
такж е
налагало
известные
огра ­
ниче ния .
Полезным
б ыло
бы
знание
обстоятельств,
при
которых
создавалась
та
или
ин ая
над пись .
Оно
помогло
бы
оп ре дел ить
н еко­
* По мнению Р .В.Ки нжал ова,
с ообщен ному
мне
ус тно,
термин
«билингва»
менее
удачен,
чем
термин
«бискрипт» .
80

торые
компоненты
текстов.
Но
и
зд есь
нельзя
бы ло
пойти
да льше
дог адо к,
ибо
никаких
достоверных
сведений
об
условиях
создания
и
о
назначении
текстов
нет
и
не
бы ло.
Указанные
причины
делали
сомнительными
бла гоп рия тны е
перспективы
в
дешифровке
пись ма .
«Проблема,
всплывшая
со
дна
Инда,
с
одной
стороны,
чрезвычайно
в ажна,
с
другой
же
—
почти
полностью
бесп ер спе ктив на», —
писал
итальянский
ученый
П.Мериджи
(Тайны древних письмен, 1976,
с .488).
Ограничиваясь
ли шь
перечислением
основных
этапов
изучения
письма,
нужно
отметить,
что
главным
методическим
принципом,
магистральной
линие й,
объ единя ю щей
все
совершенные
при
этом
проц ед уры,
был
анализ
закодированного
текста
и
составление
сводок
с
целью
выявить
о сно вные
закономерности,
конструирующие
текс т,
на
основе
самих
тексто в .
Сразу
же
хотелось
бы
уточн и ть,
что
термины
«код», «закодирован»
и
т.п .
уп отре бля ются
в
данном
контексте
для
выр ажени я
определенной
зависимости
между
инфор ма цие й
и
ее
носителем,
т .е.
между
языком
и
сист ем ой
пись м а.
Х отя
эт от
термин,
возникший
в
криптографии,
отча с ти
отражает
и
сущность
проблемы,
встающей
при
дешифровке
неразгаданных
письменностей,
но
может
и
внести
известную
аберрацию
в
ее
понимание.
Существенная
ра з­
ни ца
между
дешифровкой
неизвестной
письменности
и
разгадывани­
ем
секретного
ко да
сост о ит
в
том,
что
перв ая
становится
загадкой
по
вол е
исторического
слу ч ая,
потому
что
она
бы ла
забыта,
в
то
время
как
второй
обычно
составляется
искусственно
с
преднамеренной
целью
запутать
нежелательного
адресата
(Кнорозов, 1982, с . 5).
Дешифровка
неизвестного
письма,
скрывающего
неизвестный
язы к,
требует
выполнения
многих
трудоемких
и
кроп отли в ых
проце­
ду р,
к оторы е
обеспечивают
серьезное,
адекватное и
непротиворечивое
решение
ва жных
для
получения
пра в ильн ого
конечного
результата
воп рос ов.
Первым
шагом
в
дешифровке
бы ло
определение
направления
письма.
Был о
установлено,
что
протоиндийцы
писали
справа
налево.
Доказательством
тому
служили
сжатие
знаков,
сто я щих
слева,
я вс­
твенно
наблюдаемое
на
некоторых
текстах,
случаи
переноса
знаков
на
вторую
ст року,
а
также
наблюдения
за
последовательностью
знаков
(например,
надпись,
которая
сопровождает
изображение
жи­
вотного,
развернутого
головой
вправо,
идет
от
головы
к
хв ос ту).
В
многочисленных
надписях
л ибо
все
с троки
читаются
справа
налево,
либо
встречается
бустрофедон
(Забытые системы, 1982, с .240).
Следующей
важной
операцией,
осуществленной
с
помощью
элек­
тронно-вычислительной
техники,
был а
разбивка
сплошного
текста,
81

не
имеющего
словоразделов,
на
отдельные
блоки
(группы знаков),
соответствующие
отдельным
единицам
языка
—
словам
и
словосоче­
таниям.
В
некоторых
случаях
над писи
имеют
разделы
в
оригинале,
т .е.
«разбиты на блоки»
самими
протоиндийцами,
следовательно,
выделение
их
не
является
условным
или
произвольным.
Основываясь
на
изучении
со ст ава
бл око в,
подразделяющихся
на
о сно вные
и
различные
дополнительные
(инициальные и финальные), оказалось
возможным
да ть
общую
характеристику
не
толь ко
письма,
но
и
языка
текстов.
Выделение
все х
кл асс ов
знаков
велось
на
основе
позиционной
статистики
—
метода,
апробированного
Ю.В.Кнорозовым
при
дешиф­
ров ке
письма
майя:
определялась
п оз иция
знака
в
блоке
и
учитыва­
лась
его
абсолютная
и
относительная
час тот а
в
данной
позиции
(Кнорозов, 1963, с .2 2 2 —230; Кнорозов, 1981, с.50).
Вопрос
о
типе
письма
с
самого
начала
не
вызвал
особых
разно­
г л асий.
Большинство
исследователей,
включая
и
Ю.В.Кнорозова,
считали,
что
протоиндийское
письмо
—
классическая
иероглифика,
т.е .
морфемно-силлабическое
письмо
(далее эти термины употребля ­
ют ся
как
сино нимы )
(Забытые системы, 1982, с. 2 41).
Термин
«иерог­
лифик а », впервые употребленный применительно к
египетскому
письму
и
первоначально
указывающий
на
убеждение
в
священном
характере
этого
ро да
письма,
в
приложении
к
протоиндийскому
письму
означает
ли шь
известное
сходство
в
ст ади ях
развития
обеих
сист ем
письма.
О
типе
письма
красноречиво
свидетельствовало
коли­
чество
знаков
в
протоиндийском
алфав ит е
(в семиотическом значении
тер м ина).
Каталог
И.Махадевана
приводит
417 знаков,
включая
аллографы
(Махадеван, 1977).
Это
число
сам о
по
себе
показательно
и
указывает
на
принадлежность
протоиндийского
письма
к
и ер огли­
фическим
сис тема м,
употребляющим
обычно
около
300 знаков одно­
временно.
При
чисто
морфемной
записи
общее
количество
знаков
составило
бы
приблизительно
1600.
Сокращение
общего
чи сла
знаков
в
морфемно-силлабических
системах
пр ои сх одит
обычно
за
сч ет
употребления
омонимов
и
звукового
написания
(Кнорозов,
1973,
с . 335; Кнорозов, 1981, с . 48).
Вывод
об
ие роглиф и чес кой
си ст еме
как
о
само м
вероятном
рефе­
ренте
для
протоиндийского
письма
подтверждался
и
другими
крите­
риями,
прежде
всего
длиной
бл ока.
Чем
больше
знаков
в
письме,
тем
к ороче
цепочка
знаков,
передающих
слово,
и
наоборот.
При
фонемной
записи,
например
алфавитной,
общее
коли чес тв о
синхронно
уп отре б­
ляемых
знаков
сокращается,
а
для
записи
слова
возрастает.
Еще
оди н
важный
критерий
для
определения
системы
письма
—
кр ивая
убы ва­
ния
нов ых
знаков.
В
письме
с
малым
числом
знаков
большинство
их
82

появляется
уже
в
первых
десятках
знаков
тексто в .
В
протоиндийских
надписях
коли че ст во
впервые
появляющихся
знаков
уменьшается
в
пр ог р ессии,
характерной
для
иероглифического
письма.
Таким
обра­
зо м,
по
совокупному
рассмотрению
в сех
критериев
протоиндийское
письмо
относилось
к
т ипу
иероглифических.
Возможные и
до пу стим ые
сомнения
об
отнесении
протоиндийского
письма
к
т ипу
«словесного», аббревиатурного снимались анализом
состава
бл оков ,
и
прежде
всего
наличием
в
них
морфологических
показателей
(Забытые системы, 1982, с. 24 1 —242).
Изучение
протоиндийской
сист ем ы
письма
к
настоящему
времени
нельзя
считать
окон ча те льно
завершенным.
Все
операции,
выполнен­
ные
на
пр ед ыду щем
этапе,
был и
подчинены
целям
дешифровки.
Протоиндийская
сис т ема
письма
может
быть
и
самостоятельным
объектом
изучения,
например,
как
сис т ема
коммуникации
людей,
осуществляемая
посредством
особой
знаковой
сист ем ы,
а
следователь­
но,
и
как
историко-культурное
явление,
воплощающее
некоторые
аспекты
их
миропонимания.
См.
та б л .V—VIII.
Для
тог о
чтобы
п оня ть,
каким
образом
иероглифическая
си ст ема
письма
передает
языковое
сообщение,
стоит
сдел ать
некоторые
поя с­
нения,
касающиеся
ее
внутренней
сущности.
Здесь
нужно
преодолеть
привычные
сте ре о типы
языкового
мышления
и
восприятия,
заданные
фонемным
пис ьмо м.
Мы
постигаем
смысл
слова-знака,
ко гда
«пробе­
г аем»
глазами
определенную
линейную
последовательность
букв
(зрительный образ).
Здесь
пись мо
не
имеет
характера
независимого
средства
выражения
мыс ле й,
а
становится
инструментом
речи ,
зап е­
чатле в ая
ее
конкретные
форм ы
в
устойчивом
виде.
Этот
фонетический
символ
вызывает
у
нас
соответствующее
представление
о
референте
данного
знака
в
реа льн ой
или
идеально
преломленной
действитель­
ности.
Таким
образом,
привычное
для
нас
фонемное
пись мо ,
в
котором
графически
кодируются
фонемы
и
которое
связано
с
фоног­
рафической
ступенью
в
развитии
письма,
сопряжено
с
линейным
видением,
с
восприятием
цепочки
букв ,
развернутой
в
пространстве
(при ее записи) .
Совсем
иначе
обстоит
де ло
в
иероглифике.
Импрессионистский,
динамичный
характер
иероглифики
и
сложность,
граничащая
с
не­
возможностью
адекватной
передачи
ее
ср едст в ами
фонемного
пись ма ,
можно
выразительно
проиллюстрировать
примерами
китайских
ид е­
ограмм.
Так,
идеограмма,
пе ре да ющая
понятие
«старый,
древний»
яв ляет
собой
картину
ломтей
мяса,
в ысу шен ных
на
солнце,
идеог­
рамма
«бессмертный»
—
человека,
живущего
уединенно
в
горах,
ид еогра м ма
«яркий»
—
луну
и
солнце,
идео г рам ма
«бояться»
—
глаза
83

птиц ы
и
т.д.
(Карлгрен, 1929, с .50—53).
Как
можно
передать
сре д­
ствами
фонемного
алфавита
запечатленные
в
иероглифах
конкретные
экс пр есси вны е
образы
и
их
богатые
ассоциативные
связи,
не
нар уш ая
целостности
их
восприятия?
Иероглифические
письменности,
связа н­
ные
с
семасиографической
ступенью
в
развитии
письма
(в термино­
логии
И . Е. Г ель ба ), в качественном отношении существенно отлича ­
ютс я
от
полностью
фонетизированных
сис т ем,
жестко
связанных
со
звуковой
речью
(Гельб, 1982, с.24—27). Поэтому,
вероятно,
и
процесс
«чтения»
осмыслялся
в
цивилизациях
с
иероглифическим
пись мо м
инач е,
ибо
ие рогл иф
нужно
было
ви деть ,
созерцать,
чтобы
постичь
воплощенный
в
нем
образ
со
все ми
сопряженными
с
ним
ассоциаци­
ям и,
отношениями,
связями,
в
контексте
данной
культуры,
во
всем
его
динамичном
единс т ве
и
равновесии.
Ре чь
идет,
разумеется,
о
ранней
ступени
иероглифики,
где
очевиден
рисуночный
характер
знаков
и
связь
между
письмом
и
речью
более
слабая:
всякое
послание
име ло
толь ко
оди н
смысл
и
м огло
быть
интерпретировано
л ишь
одним
определенным
образом,
но
«читать», т .е.
выражать
его
зв уков ой
речью,
можно
было
по-разному
и
даже
на
разных
языках
(Кнорозов,
1973, с.331—334; Кнорозов, 1982, с. 3).
Ярко
выраженная
конкретная
образность
иероглифической
сис­
те мы
письма
отнюдь
не
сокращает
ее
возможностей
служить
прекрас­
ным
средством
гра фи чес кого
кодирования
единиц
языка,
однако
в
ней
избраны
для
кодирования
не
наименьшие
звуковые,
а
наи ме нь­
шие
смысловые
единицы
языка
—
морфемы.
Касаясь
во про са
о
соотношении
языка
и
письменности,
стоит
отм ет ить
в
эт ой
связи,
что
в
некоторых
языках
обнаруживаются
слова,
отра жа ющи е
нерасчле­
ненные
комплексы
представлений,
отражающие
природные
или
иные
яв лени я.
Так ,
Ф.Боас
приводит
из
эскимосского
языка
примеры
различных
наз в аний
снега:
aput «падающий снег», qana «снег на
з емл е», piqsirpoq «вьюга,
пур га », qimuqsuq «снежные сугробы» (Боас,
1911, с.15).
Для
графической
передачи
языковых
единиц
в
иероглифических
системах
письма,
в
том
числе
протоиндийской,
использовались
знаки,
заимствованные
преимущественно
из
пиктографии
или
изобретенные
по
ее
образцам,
за
которыми
закреплялся
определенный
смысл.
Часть
знаков
передавала
то,
что
они
изображали,
например
зн ак,
переда­
ющий
изображение
колесницы,
ее
же
и
обозначает,
изображение
наконечника
стрелы
обозначает
стрелу
и
передает
ее
н аз вание
и
т. д.
Другая
час ть
знаков
протоиндийского
пись ма
передает
поня тия ,
изобразить
которые
трудно
или
невозможно.
Для
этого
ис п ользов а лся
принцип
ом он имии
или
омофонии:
вместо
не
изображаемого
рисун­
84

ком
понятия
рисуется
предмет,
наименование
которого
сходно
по
звучанию
и
лег ко
изображается
(Кнорозов, 1982, с .4). Т а к ис п ол ьзо­
вание
звуковой
ассоциации
сл ов
сделало
возможным
осуществление
п ринци па
фо нет из ации
в
иероглифической
системе
письма
и
о ткры ло
возможности
для
выражения
мысл ей
в
ф орма х,
соответствующих
строго
определенным
лингвистическим
кат его рия м.
Пр инцип
фонетизации
можно
пояснить
на
примере
с
ру сс ким
языком
следующим
обр азо м.
Желая
передать
по нят ие
«стопа» (рит ­
мическая
единица
в
ст их е), мы можем нарисовать ступню,
название
к оторой
передается
той
же
фонетической
последовательностью
«сто ­
па».
По
тождеству
звучаний
эт от
же
зн ак
передает
кроме
названных
двух
и
други е
значения: 1)стопа(стопка)
газет,
блин ов
и
т.д ., 2)
стопа
в
значении
«сосуд для вина», например «за з дра в ны й
кубок».
Подобным
же
образом
в
протоиндийском
письме
знак
горы,
име ющ ий
фонетическое
значение
kō передает омонимичную ( и ли,
возможно,
полисемантичную)
морфему
со
значением
«царь» .
Для
указ ан ия
на
выбор
возможного
вар иант а
(для различения омографов,
или
семан­
тических
разновидностей)
уп отре бля лис ь
ключевые
слова
—
детер­
минативы,
которые
указывали
смысл,
но
не
имели
чтения,
т .е.
был и
немыми,
вспомогательными
семантическими
средствами,
нефонети­
ческими
элементами
(Кнорозов,
1963, с. 104).
Кром е
того,
после
введения
пр инцип а
фонетизации
в
письме
стали
уп от реб лять ся
знаки,
указывающие
на
правильное
прочтение
сопутствующего
знака,
т.е.
фонетические,
но
не
семантические
элементы.
Таким
образом,
кодирование
единиц
языка
в
протоиндийской
с истем е
письма
про изв о дил ось
посредством
трех
видов
знаков: 1)
имеющих
чтение
и
смысл
(в грамматологии такие знаки принято
называть
идеограммами),2)имеющихтолькочтение(называемые
обычно
фонетическими
зна кам и
или
фонограммами)
и
3) имеющих
только
смысл
(детерминативы).
Семантическая
нагрузка
отдельных
знаков
в
письме,
как
и
во
всякой
знаковой
системе,
могла
о пре де­
ляться
так же
принципом
поз иции
и
принципом
контекста,
в
котором
тот
или
ин ой
зн ак
упо треб ле н
(Гельб, 1982, с. 29, 104—106).
Такова
в
о бщих
чертах
содержательная
сторона
внут ре нне й
формы
про тоин­
дийско г о
письма,
без
уяснения
которой
невозможно
претендовать
на
понимание
выраженного
его
средствами
языкового
сообщения.
Совсем
другие
проблемы
ставит
пер ед
исследователями
внешняя
форма
письма.
Исследование
письма
с
точки
зрения
внешней
формы
пре дс тав­
ляет
со бой
совокупность
связанных
между
собой
задач:
составление
унифицированной
транскрипции,
каталога
графем,
выявление
а ллог­
85

рафов,
выя вле ние
общих
пра вил
орнаментальной
к о мпо зиции,
отра­
зившихся
в
пис ьм е,
изучение
материалов
и
орудий
письма,
способов
выпо лне ния
знаков,
характеристика
использования
т екс тов
и
т .д.
При
э том
рассмотрение
письменности
в
семиотическом
аспекте
может
соотноситься
не
тольк о
с
различными
видами
словесных
и
изобрази­
тельных
искусств,
но
и
с
не котор ым и
иными
сферами
проявлений
культуры,
хотя
письменный
и
культурный
ареалы
не
обязательно
долж ны
со вп адать .
Думается,
что
наибольший
интерес
в
р ак урсе
проблем
настоящей
работы
может
представить
из уч ение
письма
как
знаковой
с ист емы
и
феномена
культуры,
свидетельствующих
о
спо ­
собах
организации
з на ний,
присущих
э той
культуре.
Основой
для
развертывания
та кого
исследования
может
послужить
выяснение
принципов
и
основ
графического
п остро ен ия
письменных
знаков
в
протоиндийской
системе
письма,
т .е.
выделение
собственно
семиоти­
ческого
аспекта
ее
изучения.
Возможности
для
решения
сформулированных
задач
опре д еля ют­
ся,
как
и
в
других
случаях,
объемом
и
спецификой
исследуемых
на дпис ей.
Изучение
протоиндийской
си ст емы
письма
на
основе
са мих
текстов
существенно
ограничено,
причем
не
только
тем
обстоятель­
ством,
что
объектом
исследования
являются
тексты
на
печатях,
содержащие
преимущественно
5—6
знаков.
Краткость
те кс тов
и
их
лек сич еск ая
ограниченность
снижает
возможности
для
составления
формальной
грамматики
те ксто в,
их
смысловой
интерпретации
и
чтения,
но
не
имеют
решающего
з нач ения
при
изучении
графической
стороны
пись м а.
Для
подобного
род а
изысканий
более
существенную
роль
играет
следующий
факт.
Протоиндийская
сист е ма
письма
с
точки
зрения
конструктивного
использования
ее
данных
отличается
от
древнеегипетской
и
м есо по­
тамской
по
к р айней
м ере
одной
особенностью.
Непроницаемая
тайна
скрывает
сейчас
от
исследователей
не
только
ее
п роис хожд ен ие
и
ра нние
ступ ен и
развития,
но
и
по сл еду ющу ю, «послехараппскую»
жизнь.
Вследствие
этого
оказывается
невозможным
проследить
все
стадии
предшествующей
эволюции,
к ак,
например,
в
случае
с
шу­
мер ско й
системой,
наиболее
древней
и
един ст ве нно й,
дающей
и ллю­
стративный
материал
для
в осс оз дания
ра нних
этапов
ее
становления.
С
другой
стороны,
отсутствие
(или невыявленность)
каких-либо
последующих
ф орм
развития
лишает
исследователей
той
благодатной
возможности,
какую
имеют,
например,
древнейшие
китайские
те к­
сты
—
иньские
надписи,
вписавшиеся
в
непрерывную
линию
развития
китайской
иероглифики,
сохранявшей
свои
структурные
принципы
в
течение
тысячелетий.
Тем
сам ым
нал ич ие
п ром ежут очны х
вариантов,
86

соединяющих
древнейшие
формы
иньского
письма
с
сопоставляемыми
современными
иероглифами,
открывало
пу ти
для
отождествления
знаков
и
их
интерпретации
(Крюков, 1973, с.8).
Следовательно,
в
случае
письменности
долины
Инда
равным
обра зом
оказываются
закрытыми
пу ти
к
изучению
графем,
стадиаль­
но
восходящих
от
ее
начальных
форм
(т. е.
от
пиктографии)
и
ни сх одящи х
от
ее
конечных
форм
к
предшествующим
(ретроспектив­
ный
анализ).
При
таки х
условиях
особенно
строгим
и
скрупулезным
должно
быть
всестороннее
изучение
протоиндийской
эпиграфики,
не
пренеб­
ре га ющее
никакими,
даже
малозначительными
свидетельствами.
Ф орм альн ое
изучение
графического
облика
протоиндийских
зна ­
ков
показывает,
что
в
преимущественном
виде
зна ки
начертаны
пр ямы ми
или
несколько
и зогн уты ми
лин иям и,
ориентированными
вертикально,
жестом
скупым
и
предельно
экономным.
Рисуночный
характер
знаков
несомненен,
как
несомненна
и
тенденция
к
их
сти лиз ации ,
упрощению
и
стандартизации.
В не шний
обли к
знаков
зависит
прежде
всего
от
«писчего материала».
Важно
учитывать
и
др угие
детерминирующие
факторы,
например,
н азн ачен ие
текстов.
О днако
сейчас
нет
сведений,
проливающих
св ет
на
обст ояте л ьств а
создания
и
н азн ачен ия
текстов,
поэ то му
остается
ли шь
огран ич ить ся
общ им
замечанием,
что
большинство
ученых
ск лон но
усматривать
сакральный
характер
текстов
и
относить
их
к
обслуживанию
преиму­
щественно
рел и гиоз ной
сферы.
Ранние
протоиндийские
надписи
процарапаны
на
каменных
(сте­
атитовых)
пласт инк ах ,
позже
появляются
каменные,
реже
металли­
ческие
печати,
штампы
и
их
отти ск и
на
глиняных
пластинках.
В
ту
пору,
ко гда
«писали»
мало,
не
по
каждому
поводу
и
далеко
не
все
люди,
когда
основным
«писчим»
материалом
был и
камень,
глина,
а
ор у дием
—
резец,
естественно
ожи да ть
в
манере
письма
пр ям олин ей­
ность
и
скупость
жеста.
Вполне
ве роятн о,
что
пись мо
протоиндийских
надписей
с
его
контурной
схематизацией
знаков
и
тенденцией
к
упрощению
находилось
на
гран и
перехода
от
контурного
иероглифа
к
ранним
формам
ск о ро писи.
Вполне
вероятно
так же,
что
параллельно
с
иероглификой,
использовавшейся
в
торжественных
или
особо
ва ж­
ных
случаях,
существовали
фор мы
курсивного
письма,
употребляв­
шегося
для
каждодневных
практических
нужд,
подобно
е г ипе тским
иерат ик е
и
демотике
—
курсивным
разновидностям
иероглифической
с ист емы
письма
(Фридрих, 1979, с .50).
Сохранившиеся
пис ь мен ные
принадлежности,
ес ли
они
правильно
идентифицированы,
по зв оляют
предположить,
что
таки е
формы
скорописи
существовали.
Для
нее,
87

вероятно,
использовался
другой
«писчий»
ма тер иал
и
дру гие
п ишу щие
инструменты;
су дя
по
форме
одного
из
знаков
письма,
употреблялись
также
и
д още чки
для
пис ьм а.
Характер
такого
«писчего»
мат ер иала
заставляет
предположить
в
несакральной
скорописи
преобладание
плавно
искривленных,
одножестовых
ш три хов
или
оби лие
замкнутых
и
переплетенных
линий.
Однако
для
протоиндийских
надписей
таких
параллельных
видов
письма
пока
не
обн аруж ен о,
поэтому
дальше
предположений
в
подобных
рассуждениях
пойти
невозможно.
По
всей
вероятности,
об раз цы
несакральной
скор о писи
не
сохранились
вслед­
ствие
не п рочнос ти
м атер иал а,
из-за
климатических
условий,
вмеша­
тельства
люде й
или
по
ин ым
причинам.
Все
вышеизложенное
приводит
к
выводу,
что
для
решения
все х
задач,
поставленных
перед
исследователями
семантической
графикой
протоиндийского
письма,
оказывается
недостаточно
данных,
пол у­
ченных
при
формальном
анализе
письменности,
хотя
эти
данные
со ве рш енно
необходимы.
Фор ма льн ое
из уч ение
графем
протоиндийского
алфавита
велось
с
самого
начала
исследования
текстов,
прод олжа ет ся
оно
и
теперь.
Тексты
был и
транскрибированы
стандартными
знаками,
опознава­
лис ь
и
учитывались
все
варианты
написаний,
восстанавливались
утраченные
места,
уточ нял ис ь
и
п олуст ерты е
графемы,
составлялся
каталог
графем
и
т. д.
Для
удобства
пуб л ик аций
использовался
каталог
гра фе м,
изданный
индийским
ученым
И.Махадеваном
(Махадеван,
1977), хотя он значительно уточнен и исправлен Ю. В . Кно р о з о вы м
в
ходе
изучения
текстов.
Таким
образом,
сейчас
имеется
над ежн ая
инфо рм а ция
о
структуре
и
некоторых
особенностях
протоиндийской
сист е мы
письма,
предоставляемая
формальным
анализом.
Таковы
«прямые свидетельства», извлекаемые из этого вида источникового
материала.
Для
повышения
уровня
надежности
э той
инф ор ма ции
и
для
уточнения
св еде ний
пр еды дущ их
этапов
теперь
це лес ооб раз но
пр и­
вл ечь
«косвенные свидетельства»
—
дополнительный
материал,
и мея
в
виду
конкретную
за да чу:
поиски
графических
аналогий
знак ам
протоиндийского
письма.
Для
ее
решения
имеет
смысл
пр о сл едить
всю
линию
развития
протоиндийского
письма,
не
пуг аяс ь
ее
фрагментарности
и
«разорван­
ности»
во
времени.
Надежным
ориентиром
при
эт ом
м огут
с лужи ть
общие
тенденции
и
за кон ом ерн ости
развития
древнейших
форм
письма,
которые
современным
уровнем
гра мм а тологи и
выявлены
довольно
че тко.
Такой
подход
освобождает
от
досконального
учет а
целого
р яда
фактов,
касающихся
специфических
особенностей
пись ­
88

ма,
которы е
сейчас
уче сть
по
разным
прич ина м
невозможно,
ибо
главные
этапы
в
развитии
письма
отличаются
сходным
направлением
в
раз вит ии
и
общностью
характеристик
в
ключевых
моментах
ст а­
новления.
Эвристическая
ценность
такого
подхода
очевидна.
В
случае
вы­
явления
иск ом ых
графических
соответствий
объявленная дешифровка
протоиндийской
письменности
пол уч ит
проверку
и
подтверждение
в
отношении
трактовки
значения
граф ем .
Кроме
тог о,
появятся
осно­
вания
для
приближения
к
решению
еще
одной
задачи,
а
именно
для
выяснения
аксиом,
или,
точнее,
моделей
порож де ни я
знаков
письма,
а
также
их
воспроизведения,
сохранения
и
преобразования.
Тем
самым
будут
созд ан ы
дополнительные
предпосылки
для
объективной
характеристики
не кото рых
особенностей
протоиндийской
куль туры .
Прои схож де ни е
древних
систем
письма
обычно
связывают
с
пик­
тографией,
т. е.
с
существованием
рисунков,
пе ре да ющих
сообщение
посредством
изображений
сцен
и
условных
знаков,
смысл
которых
может
быт ь
интерпретирован
«читателем»
лиш ь
одним
определенным
об раз ом
в
контексте
той
или
иной
культуры,
но
«прочитан», т . е.
выражен
конкретными
речевыми
формами,
по-разному
(Кнорозов,
1963, с .239—240).
Это
положение
бесспорно
и
не
оп ров ерга е тся
ни
одним
те орети ком
пис ьм а.
Столь
же
бесспорно
и
едв а
ли
нуждается
в
доказательствах
и
то,
что
нал ич ие
пиктографии
как
системы
взаимной
коммуникации
не
является
единственным
условием
для
развития
примитивной
семасиографии,
весьма
сл або
связанной
с
речью
и
служащей
главным
об раз ом
мнемоническим
целям,
в
собст­
венно
пись мо ,
передающее
звуковую
речь.
Последнее
возникает
и
развивается
как
способ
хранения
и
фиксирования
инфо рм а ции
лишь
при
сословно-классовом
делении
общества,
как
бы ло
показано
в
предыдущей
главе.
Е сли
сосредоточить
вним а ние
на
проблемах
вне ш­
ней
формы
письма,
то
зд есь
в
качестве
важной
основы
для
по сл еду­
юще й
эволюции
собственно
письма
следует
выделить
оформление
системы
рисунков,
заимствованных
из
арсенала
пиктографии
или
следующих
ее
мод е лям
и
предназначавшихся для
передачи
сообщений
(Кнорозов, 1973).
Для
удобной
и
экономной
реализации
по сл едней
ц ели
рисунки
выполнялись
стереотипно,
несущественные
детали
опускались,
за
зна кам и
закреплялся
определенный
смысл,
а
позже
и
определенное
звучание.
Каноническое
установление
определенных
изобразительных
пр ием ов
в
начер т ании
знаков,
аранжированных
в
общепонятную
в
пределах
данной
культуры
систему,
и
фонетизация
ее
(т. е.
кодирование
смысл а
зн акам и
определенных
элементов
зву­
ковой
речи )
привели
к
созданию
письма
в
собственном
смысле
этого
89

слова.
Значение
в
таких
системах
письма
может
передаваться
не
только
с
помощью
условных
знаков,
но
и
н екот орым и
иными
спосо­
бами,
в
которых
определенный
семиотический
статус
могут
иметь
цвет,
по з иция
зн ака,
контекст
ситуации
и
т.п .
(Гельб, 1982, с. 28—30).
Письмо
как
сис т ема
графических
знаков,
служащих
целям
межчело­
веческой
коммуникации,
в
любой
стад ии
своего
развития
не
может
служить
точн ым
эквивалентом
устной
ре чи,
т.е .
ни
в
одной
сист ем е
письма
нет
однозначного
жесткого
соответствия,
когда
один
з нак
выражает
тольк о
одну
рече в ую
единицу
(фонему,
с лог,
слово
и
т .д.).
Например,
в
древневосточных
сис тема х
письма,
таких,
как
еги п ет­
с кая,
месопотамская,
т.е .
поч ти
полностью
фонетизированных,
наря­
ду
с
фонетическими
употреблялись
зна ки
со
сл ов есным,
слоговым
значением
и
даже
це лые
описательно-изобразительные
сц ены,
пе ре­
дающие
то
или
ин ое
значение
(Гельб, 1982, с.41). Из этого надлежит,
по-видимому,
сд е лать
вывод,
важный
для
дальнейших
рассуждений:
в
сис теме
письма
в
определенный
период
могут
быт ь
об на руже ны
элементы,
сохранившиеся
от
предшествующего,
бол ее
древнего
со­
стояния,
равно
как
и
черт ы,
опережающие
развитие
и
предвосхища­
ющие
его,
т.е.
в
каждом
к онк рет ном
с ин хрони чес ком
сре зе
в
любой
с исте ме
пись ма
содержатся
элеме н ты
разных
фаз
ее
развития.
Итак,
протоиндийское
письмо,
развиваясь
на
мнемонической
о сно ве,
прошло
в
св оем
развитии
последовательный
ряд
этапов,
яв ляя
собой
в
дошедших
до
нас
надписях
ст адию
и ерогл и фи чес кого,
или
морфемно-силлабического,
пис ьм а,
в
котором
каждый
зн ак
кодировал
сл ог
или
морфему
(Кнорозов, 1981, с .48—50).
Соо тв етст вен но
гр а­
фи чес кая
форма
письма
претерпела
так же
ряд
изменений:
рисунки
конкретизировались,
схематизировались,
упрощались,
разгружаясь
от
обилия
декоративных
деталей.
Распространение
и
ш и рокое
при­
менение
письма
вызвали
потребность
в
его
у ниф ик ации
и
стандарти­
з ации
знаков.
Ст или зац ия
и
контурная
схематизация
графем
также
были
нео бхо дим ыми
фазами
развития.
Как
бы ло
показано
выше,
вся
линия
развития
протоиндийской
сист е мы
письма
до
этого
этапа
скр ыта
от
нас
плотной
за ве сой
времени.
Это
означает,
что
исключена
возможность
проанализировать
историю
письменности,
динамику
ее
развития,
тенденции
к
разнообразию
и
другие
аналогичные
аспекты
проблемы.
Особую
важность
представ­
ля ет
вопрос
о
том,
был а
ли
протоиндийская
письменность
оригиналь­
но й,
имевшей
самостоятельное
происхождение,
или
развивалась
под
стимулирующим
во зде йств ием
ино й
древней
сист ем ы,
или
да же
заимствовала
ее,
приспосабливая
к
нуждам
своего
языка
(языков) .
Постановка
такого
вопроса
провоцируется
пос тули руем ой
некоторы­
90

ми
исследователями
связью
между
протоиндийской
и
шумерской
системами
письма
(точнее,
протоэламским
письмом)
(Уоделл, 1925).
Воздерживаясь
от
каких-либо
заключений
по
эт ому
поводу,
можно
отметить
все
же,
что
и
точка
зрения
о
самостоятельном
п роис хожде ни и
письменности
в
долине
Ин да
на
основе
местного,
самобытного
пиктографического
источника
имеет
право
есл и
не
на
существование
(пока она не доказана), то по крайней мере на
благосклонное
внимание
исследователей.
Учитывая,
что
п ротои нд ий­
с кая
письменность
относится
к
числу
ранних,
хотя
и
весьма
развитых
иероглифических
систем
письма,
которые
обнаруживают
бл изо сть
к
своим
пиктографическим
истокам,
имеет
смысл
направить
пои ск
в
русло
изучения
туземной
пиктографии.
Подавляющее
большинство
знаков
протоиндийского
письма
пред­
ставляют
собой
рисунки
предметов,
взятых
из
окружающей
среды,
но
в
соответствии
с
задачами
письма
они
освобождены
от
излишних
деталей,
схематизированы
и
часто
стилизованы.
Точн о
так
же
пик­
тограммы,
обнаруживаемые
у
аборигенных
племен
Индии,
первона­
чально
могли
быть
лишь
отражением
отдельных
я вл ений
и
предметов
окруж аю щего
мира.
Значит,
правильное
поним а ние
стилизованных
и
схематичных
изображений
мож ет
быть
достигнуто
путем
сравнения
с
их
реалистическими
прототипами,
получившими
сво е
отражение
также
и
в
пиктографии
и
в
ней
как
бы
законсервированными.
Вследствие
этого
представляется
целесообразным
обращение
к
тузе м­
ной
пиктографии
для
выявления
материальной
основы
знаков
дре вн ей
системы
пи сь ма.
Если
э тот
поиск
буд ет
плодотворным,
то
в
нашем
распоряжении
окажутся,
во-первых,
аргументы
в
пользу
(или в
опровержение)
автохтонного
происхождения
протои н дий ск ой
пи сь­
менности
и,
в о- вт орых,
свидетельства,
выясняющие
или
ут очн яющи е
графическую
семантику
отдельных
знаков.
Последнее
возможно
сделать
с
достаточной
степенью
надежности
еще
и
пот ому ,
что
пиктография
у
туземных
племен
и
народностей
Индии
обслуживает
преимущественно
сферу
магии,
где
каждый
з нак
как
бы
«прикован»
ассоциативными
цепями
к
определенному
к ругу
онт ол огиче ск их
и
иных
представлений,
жизненно
важных
для
коллектива
и
выявляю­
щих
его
семантическую
мотивировку.
Кроме
тог о,
как
бы
усл о вен,
символичен
и
схематичен
ни
был
тот
или
и ной
знак
в
пиктографии,
его
связи
с
живым
прообразом,
т. е.
со
ст оящ ей
за
ним
культурно-ис­
т ори чес кой
реалией,
либ о
не
утрачены,
ли бо
по ддают ся
восстановле­
нию
по
той
ритуально-мифологической
«оболочке», в которой он
существует.
Кроме
то го,
они
даю т
основания
для
суждений
о
соотно­
шении
знаков
письма
с
другими
семиотическими
системами
ку ль ту­
91

ры,
ко гда
знак
письма
может
быть
заменителем
(субститутом)
обра­
зов ,
представлений
и
понятий,
существенных
для
данной
культуры.
Очевидно,
для
выявления
таких
соответствий
можно
воспользоваться
и
свидетельствами
живой
этнографической
традиции,
причем
не
обязательно
замкнутой
рамками
дравидоязычного
ареала.
Здесь
необходимо
обосновать
правомерность
поиска
соответствий
знакам
протоиндийского
пись ма
в
туземной пиктографии,
в
том
числе
современной,
отделенной
от
времени
существования
циви лиз ац ии
в
долине
Инда
5000- ле т ним
временным
интервалом.
Основания
для
оправдания
и
целесообразности
таких
по иск ов
обнаруживаются
в
свойствах
народной
памя т и,
которая,
как
выразительно
по ка зал
Б.А.Рыбаков
на
материале
славянского
язычества,
обла да ет
чрезвы­
чайно
глубокими
корнями,
пронизывающими
толщу
веков
по
мень­
шей
ме ре
на
пят ь
тысячелетий
и
«достигает того важного периода в
истории
человечества,
когда
были
освоены
формы
производящего
хозяйства,
и
в
первую
очередь
зе мл е де л и я» (Рыбаков, 1981, с .50).
В
некоторых
случаях
хронологический
зондаж
оказался
возможным
на
еще
большую
глубину.
Так,
например,
ромбический
орнамент,
в стре­
чающийся
сейчас
у
в сех
народов
мира,
известен
с
палеолитической
древности,
т.е.
более
дв ух
десятков
тысячелетий
(там же,
с.86 —87).
Разумеется,
живучим
столь
дли те льн ые
периоды
в
народной
памяти
оказалось
ли шь
то,
что
об лад ало
наибольшей
аксиологической
(цен­
ностной)
значимостью.
Столь
значительная
глубина
памяти,
отличающая
не
только
славян,
но
и
индийцев,
наш ла
св ое
воплощение
в
стойкости
традиций.
Как
отмечалось
выш е,
традиционализм,
обращенность
в
прошлое,
верность
вы соки м
древним
образцам
и
стремление
их
воспроизводить
в
неизменном
в иде,
как
бы ло
завещано
предками,
сохранение
дух а
старого
в
новом
—
все
это
обусловило
не которы е
особенности
целого
ря да
ис тори ко- к ультурн ы х
я вле ний
в
Индии
и
прежде
всего
о б еспе­
чи ло
их
жизнеустойчивость
и
сохранение
преемственной
связи
с
глубокой
архаикой.
Не
нарушаемый
серьезными
потрясениями
ритм
развития
индийс кой
культуры,
ряд
особенностей
с оци аль ной
струк­
т уры
индийского
общества
(прежде всего кастовая система), религи­
озные
фил иа ции
немало
способствовали
тому,
что
не котор ые
э л емен­
ты
архаичной
материальной
и
духовной
к ульт уры
(последние
—
в
трансформированном,
переосмысленном
виде)
дошли
до
настоящего
времени,
чему
имеются
неединичные
подтверждения.
Вследствие
этого
возможность
ве сти
по иски
соответствий
архаическим
протоин­
ди йски м
знакам
в
племенной
пиктографии,
с охра н яющей
архаиче­
ские
модели
до
настоящего
времени,
представляется
правомерной
и
92

обоснованной
всем
характером
и
стилем
развития
традиций
индий­
ской
ку льту ры.
Одна ко
такой
путь
исследования
чреват
и
серьезными
опасностя­
ми.
Прежде
всего
имеется
р иск
модернизировать
пиктографическое
з нач ение
протоиндийских
знаков,
механически
экстраполируя
на
них
рисуночное
содержание
знаков
со вр еме нной
пиктографии,
т.е .
при­
внести
диахронические
импликации
в
синхроническое
описание.
Во
избежание
такой
нежелательной
избыточности
следует
учитывать
временные
и
региональные
различия
в
трансформациях
знаков
и
связанных
с
ними
представлениях,
снимая
ретроспективным
анали­
зом
позднейшие
наслоения.
Один
из
сам ых
сложных
моментов,
который
остается
в
большин­
с тве
с луча ев
без
отв ета
(вследствие отсутствия письменных источни­
ков
или
ин ых
достоверных
у каз ан ий ), продиктован тем,
что
невоз­
можно
про сл едит ь
период,
когда
тот
или
иной
знак,
графический
символ
утра т ил
свое
со держ а ние
в
сознании
носителей
традиции
и
воспроизводится
бессознательно,
сохраняя
лишь
внеш ню ю
форму
без
знания
смысла
или
с
его
заменой,
как
некий
магический
симв ол
или
элемент
орнамента.
Такой
знак
воспроизводится
в
определенной
типовой
ситуации
потому,
что
«так надо», а «т ак
надо»
потому,
что
«так делали наши предки».
В
о бъя снен ие
последнего
в
лучшем
случае
приводится
легенда,
кот ора я
по
сут и
дела
ничего
не
объясняет,
а
ли шь
удостоверяет
ф акт
воспроизведения
и
употребления
зн ака
в
оп ре де­
ленной
ситуации.
Сказанное
можно
проиллюстрировать
по
необходимости
мини­
мальным
количеством
примеров.
Та к,
в
протоиндийском
«алфавите»
(в семиотическом смысле термина)
имеется
знак
, опознанный
как
пиктографическое
изображение
гр ебня
(см .
таб л. IX, 3, 3а).
Его
фонетическое
значение
vār омонимично дравидскому корню со зна­
чением
«разлив», «разливаться».
Найти
описание
и
изображение
гребня
в
современных
этнографических
констатациях
—
задача
не
из
сложных,
ибо
эт от
важный
пр едм ет
оби хо да
нужен
каждому
челове­
ку
за
редким
исключением.
В
описаниях
племенной
этнографии,
посвященных
малым
на ро дам
Средней
Индии,
имеются
свидетельст­
ва
об
употреблении
гр ебня ,
своим
внешним
видом
поразительно
напоминающего
протоиндийский
знак,
причем
сфера
его
у пот реб ле­
ния
не
только
понятная
всем,
профаническая,
но
и
ритуально-маги­
ческая
(Элвин, 1951, с. 46—49).
Стоит
ли
обращать
внимание
на
незначительные,
хотя
и
весьма
93

интересные
и
привлекательные
сво им
сходством
с
протоиндийским
образцом,
свидетельства
племенной
пиктографии
Средней
И ндии?
Оставляя
в
сто р оне
сложные
ди ску ссио нны е
вопросы
о
местном
су бстр ате
протоиндийской
ци вил из ации
и
о
путях
расселения
но си­
т елей
ее
пос ле
гибели
и
упадка
хараппских
городов,
ограничимся
ли шь
констатацией
ва жн ого
для
наших
изысканий
факта:
пле ме на
Средней
Индии
могли
контактировать
с
носителями
хараппской
культуры,
о
чем
свидетельствуют
архе ологи че ск ие
данные.
Следова­
тель но,
какими
бы
ни
были
причины,
характер
и
продолжительность
контакта,
магическая
племенная
пиктография
могла
донести
до
на ших
дне й
его
следы
хотя
бы
в
стертом
и
неявном
виде.
В
ма ги чес кой
пиктографии,
обращенной
к
духам
и
не бесным
существам,
в
честь
которых
она
и
соз дае тс я,
изображение
гребня
—
оди н
из
важнейших
мотивов.
С
ним
связываются
представления
о
любви
и
плодородии
—
чрезвычайно
важные
в
магико-онтологических
представлениях
ранних
периодов
в
истории
все х
народов.
Ж ених
должен
принести
в
дар
невесте
г р ебень
—
это
важная
часть
обряда
бракосочетания
у
некоторых
племен.
Иногда
гр ебен ь
специально
изготавливается
и
преподносится
муж ем
жене
в
специальной
рит у­
аль ной
цер ем он ии.
Изображение
гребня
в
татуировке
символизирует
сча ст лив ую
семейную
жизнь.
В
качестве
декоративного
мотива
оно
час то
употребляется
на
дверях
и
столбах.
Этот
краткий
перечень
нетривиального
(с нашей точки зрения)
употребления
гребня
легко
может
быть
ув е лич ен . «Гребень играет столь важную роль в социаль­
ной
жиз ни
аб ор иг енов
и
столь
интимны
связанные
с
ним
ассоциации,
что
к аже тся
удивительным,
почему
ему
не
уделяется
больше
внима­
ния», —
восклицает
В.Элвин,
исследователь
этнографии
племен
С ре дней
Индии
(Элвин, 1951, с. 49).
Таким
обр азо м,
подчеркнутая
связь
гребня
и
его
изображений
с
бытом
молодых
замужних
женщин
и
сваде бной
обрядностью
з аст ав­
ляе т
обратить
на
нег о
особое
внимание,
тем
более
что
некоторые
отголоски
такой
связи
нашли
воплощение
и
в
выс оки х
образцах
поэтической
классики
(например,
гребень,
не
касающийся
волос
красавицы,
пре быв ающ ий
в
разлуке
с
возлюбленным,
—
ра с прос тра­
ненный
поэтический
образ).
Общ еизв ест но ,
что
свадебный
ритуал
во
всех
традиционных
культурах
проникнут
магическим
со дер жани ем,
прежде
всего
магией
плодородия.
Общеизвестен
такж е
параллелизм
же нс кой
плодовитости
и
урожайности
земли,
рождения
ребенка
и
рожд ен ия
зерна,
который
является
сте ржн ев ым
во
многих
магических
ритуалах
земледельцев,
призванных
обеспечить
хороший
урож ай
и
тем
са мым
бл аг оде нст вие
и
процветание
коллектива.
В
архаических
94

земледельческих
цивилизациях
аграрное
и
женское
начало,
уподоб­
ленные
друг
другу
по
магическому
принципу
сходства
жизненных
я вле ний,
были
слиты
в
едином
нерасчлененном
комплексе
представ­
лений,
что
нах оди ло
свое
воплощение
в
соответствующих
культовых
процедурах.
Как
показывает
изложенное,
данные
граф ич ес кой
семантики,
обнаруживаемые
в
племенной
пиктографии,
не
противоречат
выводам
дешифровки.
И
знак,
изображающий
г р ебень
в
протоиндийских
текстах
и
передающий
значение
«разлив» (своевременный разлив
Инда
—
залог
хорош ег о
урожая,
а
значит,
и
благополучия
коллек­
т ив а), и аналогичный знак в племенной пиктографии относятся к
одному
кр угу
магических
представлений,
связанных
с
земледельче­
с ким
хозяйством
и
призванных
о беспеч ит ь
максимально
возможное
плодородие.
Другой
пример
касается
знака
, изображающего человека с
коромыслом
на
плечах
(«носильщик») (см.
табл. IX,1,1а).
Графиче­
ская
аналогия
этому
знаку
выразительно
представлена
в
племенной
пиктографии,
где
ф игура
носильщика
с
горшками
на
коромысле
встречается
в
сюжетах,
магический
смысл
которых
состоит
в
обра щ е­
нии
к
божеству,
подателю
дождя
и
богатого
урож ая .
В
современной
культовой
практике
дравидов
коромысло
с
горшками,
в
которых
находится
жертвоприношение,
употребляется
и
как
символ
бо жес тва,
и
как
инструмент
ритуала
преимущественно
в
тех
случаях,
когда
апеллируют
к
«юному богу»
дравидов
—
Муругану,
олицетворяюще­
му
производительную
мощь
природы
(Альбедиль, 1981, с. 9 3 —102).
Подобные
примеры,
чис ло
которых
может
быть
легко
увеличено,
ставят
оч ер едные
воп рос ы,
сущ ест в енно
важные
для
подобных
разы­
сканий.
Можно
ли
у стан ов ить
св язь
между
звуковой
(фонетической)
формой
и
семантикой,
между
семантикой
и
письменной
(графиче­
ской)
формой?
Как
они
связывались
с
социальным
(коммуникатив ­
ным)
аспектом?
Можно
в
порядке
предварительного
з амеч ания
отм е­
ти ть,
что
звучание
сл ов,
вероятно,
первоначально
не
имело
отноше­
ния
к
изображаемым
предметам,
но
позже,
в
период
существования
и
функционирования
пись ме ннос ти ,
соотношение
звука
и
значения
могло
быть
осмысленным.
В
этом
отношении
стоит
обра ти ть
внимание
на
дре вн еин дийс кие
поэтические
и
лингвистические
трактаты,
где
проблема
соотношений
звука
и
значения
не
только
выдвинута
на
первый
пла н,
но
и
осмыслена
вполне
в
д ухе
теории
двусторонней
стр уктуры
знака
и
тек ст а.
З десь
открывается
интер ес ный
и
многообе­
щающий
пут ь
для
выяснения
способов
отражения
предпочтительных
95

семантических
моделей
и
их
соответствия
заданным
практическим
требованиям,
равно
как
и
способов
соотнесения
знаков
письма
с
объектами
и
ситуациями
реа льн ой
жизни.
Что
касается
вт оро го
вопроса
—
о
наличии
связи
между
значением
и
графическим
обликом
знаков,
то
имеющиеся
аргументы
(ив
протоиндийской,
и
в
других
системах
пис ьм а)
склоняют
к
его
поло­
ж ит ель ному
решению,
во
всяком
случае
для
большинства
знаков.
Например,
сквозь
достаточно
изобразительный
ха р актер
не кот о­
рых
знаков
как
бы
высвечиваются
с тоящ ие
за
ними
историко-этно­
графические
реалии,
хот я
такая
связь
современному
иссл ед ов ател ю
может
быть
не
всегда
очевидна
и
под дает ся
выявлению
тол ько
при
знании
всего
ис тори ко- кул ьту рного
контекста.
Так,
в
хетт ск ой
иерог­
лифике
в
качестве
идео г ра ммы
бога
Телепинуса
использовался
зна к
дерева
по
той
причине,
что
культ
эт ого
бо га
плодородия
был
связан
с
вечнозеленым
дер ев ом
eja (Иванов, 1963, с. 4 1).
Разумеется,
приведенные
в ыше
еди нич ные
графические
сопостав­
ления
про т о индийс ких
знаков
письма
с
образцами
племенной
пик ­
тогра фи и,
сами
по
себе
выразительные,
не
являются
достаточным
основанием
для
жестких
и
однозначных
вы вод ов
ни
о
происхождении
протоиндийского
письма,
ни
об
эволюции
в
графической
семантике
определенных
знаков.
Подтверждая
правильность
вы вод ов,
получен­
ных
в
ходе
дешифровки,
они
такж е
служат
целям
эмпирического
накопления
материала,
полезного
при
истолковании
протоиндийских
тек стов ,
который
впоследствии
можно
будет
теоретически
осм ысл и­
вать.
Подобная
методика,
проиллюстрированная
малым
коли че ст вом
примеров,
применима
не
ко
все м
знак ам
протоиндийского
письма,
в
э том
и
нет
необходимости.
Имеется
целая
группа
знаков,
сравнитель­
но
ма ло
стилизованных
и
отчетливо
выявляющих
обозначаемые
ими
о бъект ы
действительности
(референты или денотаты) .
Н ек оторые
знаки
опознаны
по
син хр о нным
изображениям
на
протоиндийских
печатях,
оттисках,
микроскульптуре,
керамике.
В
эт их
слу чая х
знак
передает,
как
пра в ило,
то,
что
он
изображает
и
обозначает.
Так ,
графема,
имеющая
антропоморфные
к онт уры,
представляющая
собой
женскую
фи гуру
с
поднятыми
рук а ми,
ис польз ует ся
в
качестве
обозначения
богини-матери
—
по всем ест но
распространенного
вы­
сшего
женского
божества.
Опир ая сь
на
аналогии,
предоставляемые
дру г ими
древними
цивил из а циям и,
а
такж е
на
архе ологи чес ки е
материалы,
мож но
предположить,
что
знак,
обозначающий
м ифич е­
с кий
женский
персонаж,
относится
в
одних
слу ча ях
к
земледельче­
96

ск им
богиням,
матерям-покровительницам
отдельных
селений,
в
других
—
к
Великой
Ма тер и,
покровительнице
земледелия
и
плодо­
родия,
в
обр аз
которой
как
бы
втягивались
локальные
женские
бо жеств а.
Доста точн о
вспомнить
малоазийскую
Кибелу,
египетскую
Исиду,
месопотамскую
Иштар,
крито-микенскую
Ма,
чтобы
по ня ть,
сущность
каких
представлений
связывалась
с
эти м
женским
персо­
н ажем
(или группой таковых)
в
протоиндийской
мифологии
и
риту­
алистике,
запечатленных
в
рассматриваемом
знаке.
Культ
б ог ини-
матери
прослеживается
на
в сем
прот я же нии
развития
инди йско й
культуры
исторического
времени,
демонстрируя
обш ир ный
(во вре ­
мени
и
пространстве)
диапазон
разных
ф орм
конкретизации.
На
крайних
по лю сах
его
находится
Шакти
—
абстрактное
универсальное
женское
начало,
пребывающее
за
плот ной
непроницаемой
стеной
метафизических
рассуждений,
и
многочисленные
автохтонные
м ун­
дские
и
дравидские
б ог ини,
которые
алчно
тре бую т
каннибальских
пиров
в
качестве
жертвоприношений,
святой
во де
предпочитают
пальмовое
вин о,
а
метафизическим
гимнам
—
эротические
пес ни
и
пляски,
воспринимавшиеся
английскими
миссионерами
как
в
высш ей
степени
непристойные
и
разнузданные.
Как
явствует
из
сказанного,
в
случае
со
знаком
богини-матери
имеется
достаточно
материала
для
синхронных
и
диахронных
сопо­
ставлений
и
выяснения
на
их
основе
не кое го
раннего
инварианта.
Четкий
графический
символ
письма
в
данном
случае
вполне
проз р а­
чен,
его
рисуночное
значение
и
семантика
могут
быть
достоверно
выявлены
на
собственно
протоиндийском
материале,
который
согла­
суе тся
и
подкрепляется
синхронными
и
диахронными
сопоставлени­
я ми.
Все
сказанное
вы ше
относилось
к
о бла сти
выяснения
возможно­
стей
проли ть
слабый
св ет
на
предысторию
протоиндийской
си ст емы
письма,
найт и
графические
аналогии
протоиндийским
знакам,
повы­
сит ь
уров ен ь
надежности
их
интерпретации
и
выявить
историко-эт­
нографические
прототипы
некоторых
знаков.
Теперь
естественно
поставить
вопрос
о
наличии
возможностей
для
получения
св едени й
о
послехараппской
жиз ни
письменности.
Мн ение
о
ее
полном
исчезновении,
изглаживании
из
памяти
последующих
поколений
утвердилось
довольно
прочно
в
индологической
традиции.
В
сво е
время
Лэнгдон
предпринял
попытку
установить
преемственную
связь
протоиндийской
сист ем ы
письма
и
алфавита
брахми
(Маршалл,
1931), но не встретил поддержки.
С
тех
пор
эта
линия
исследования
так
и
остается
табуированной.
Однако
представляется,
что
сейчас
в
97

негативных
оценках
относительно
перспектив
подобного
ис сл едо ва­
ния
мож но
усомниться.
Поводом
для
сомнения
служат
прежде
всего
свидетельства
народ­
ной
памяти,
сохраняющей
см утн ые
воспоминания
о
древнейшей
сист е ме
пись ма: «Что касается письма индийцев,
то
о
нем
говорят,
что
одн аж ды
оно
стерлось
(из памяти)
и
бы ло
забы т о,
и
никто
о
нем
не
заботился,
так
что
стали
они
безграмотными,
и
это
повергло
их
в
еще
большее
невежество
и
еще
больше
уда ли ло
от
них
знания»
—
так
поведал
об
этом
Бируни
(Бируни, 1963, с. 175).
Под кре п ляют
сомнения
сле дую щие
рассуждения.
Дошедшие
до
нас
древнеиндийские
тексты
исторического
пер ио да
написаны
пи сь­
мом
деванагари
и
выступают
на
историческую
сцену
довольно
поздно.
Это
письмо
вплоть
до
наших
дней
является
с амым
распространенным
в
Индии.
Особое
положение
зани мает
группа
южноиндийских
пись ­
менностей,
обслуживающая
дравидские
языки.
Считается,
что
север­
ный
и
южный
тип ы
письма
произошли
от
письма
бра хм и,
древнейшие
образцы
которого
относятся
к
IV в.
до
н.э.
Происхождение
этой
письменности
—
вопрос
сложный,
спо рн ый
и
остродискутируемый.
По
мнению
большинства
уч ен ых,
это
письмо
развилось
на
основе
финикийского
алфавита,
равно
как
и
другой
древнейший
вид
древ­
неиндийского
письма
—
кхароштхи,
известный
по
монетам
и нд о-гре­
ческих
и
индо-скифских
царей
(III в.
до
н.э.— I
в.
н.э.)
(Фридрих,
1979, с .152—155).
Введение
в
на у чный
обиход
дешифрованной
протоиндийской
си ст емы
письма
создает
объективные
предпосылки
для
п ере см отра
проблемы
прои сх ожде ни я
др евн еинди йско г о
алфавита
с
те м,
чт обы
либо
убедиться
в
правильности
традиционных
взглядов,
л ибо
их
откорректировать
в
соответствии
с
новыми
данн ыми.
Т ипы
д рев неи ндийс ко го
письма,
о
которых
сказано
выше,
отно­
сятся
к
вторичным,
пр ои зво дным
письменностям,
т.е .
к
сложившимся
на
основе
системы
графических
знаков,
заимствованных
в
гот овом
в иде
из
более
древней
системы
письма.
Традиционное
обращение
в
качестве
исходной
базы
к
финикийскому
алфавиту,
восходящему,
как
известно,
к
египетской
иероглифике,
бы ло
в
значительной
степ ени
данью
европоцентризму,
на
позициях
которого
прочно
стояла
анг­
л ийск ая
индология,
во
многом
определившая
русло
последующих
ис сл едо ван ий.
Вероятно,
было
бы
более
обоснованным
снач ал а
про­
верить
возможности,
предоставляемые
собственно
индийским
куль­
турным
и
лингвистическим
комплексам.
В
это й
связи
к аже тся
целе­
со о бра зным
развернуть
поиск
среди
индийских
(или даже шире,
учитывая
ар еал
распространения
протоиндийской
цив илиз а ции
и
ее
98

довольно
обширную
периферию)
письменностей
следов
использова­
ния
протоиндийской
иероглифики
в
пр о цессе
их
формирования.
Эти
поиски,
при
которых
необходимо
учитывать
специфику
пис ь мен ных
материалов,
инструментов,
приемов
письма,
будут
явл ять
собой,
с
одной
стороны,
нечто
близкое
к
условной
реконструкции
существо­
вавшей
протоиндийской
несакральной
ско р опи си,
а
с
другой
стороны,
явятся
материальным
критерием
для
уверенного
заключения
о
про ­
исхождении
вторичных
древнеиндийских
письменностей.
Та ким
образом,
не
ст авя
своей
це лью
охватить
всю
необъятность
я влен ий,
связанных
с
возникновением,
становлением,
развитием
и
изменением
письменности,
целесообразно,
работая
в
этом
направле­
нии,
огра ни чи ть
задачу
и
попытаться
проследить
о бщие
к он туры
в
развитии
протоиндийской
си ст емы
письма
от
иероглифических
при ­
емов
к
приемам
скорописи,
а
от
них
—
к
формам
знаков
в тори чны х,
заимствованных
сист ем
письма,
учитывая
сложную
диалектику
это го
развития.
Если
такую
задачу
уд аст ся
ре шит ь,
то
тем
самым
будет
доказана
вероятность
связей
древней
протоиндийской
письменности
с
индийскими
письменностями
исторического
периода
в
пределах
относительно
общей
территории.
Такова
одна
из
проблем,
связанных
с
протоиндийской
системой
письма
как
с
историко-культурным
явлением,
которое
в
качестве
объекта
самостоятельного
из уч ения
еще
жде т
своего
разрешения.
Значительные
трудности
в
изучении
протоиндийской
сист ем ы
письма,
о
которых
читатель
уже
мог
составить
некоторое
представ­
ление,
тре бую т
особенно
внимательного
отношения
к
материалу
и
пристального
из уч ения
все х
закономерностей,
которым
эт от
материал
подчинялся
в
условиях
породившей
его
историко-культурной
дейст­
вительности.
Одной
из
таких
закономерностей
является
орфографическое
н ор­
мирование
протоиндийских
надписей,
или,
иными
словами,
система­
тически
обоснованное
упоряд очен и е
способов
передачи
слов
в
письме.
Каждая
сист е ма
письма
имеет
многоуровневую
организацию.
Один
из
уров н ей
—
орф ограф и я
или
система
правил
построения
графического
слова
—
може т
бы ть
выделен
в
качестве
относительно
самостоятельной
под сис те мы
письма
и
языка
и
самостоятельного
объекта
исследования.
Выявление
орфографических
правил
и
нормативов,
а
также
оп­
ределение
ограничений,
налагаемых
традицией
на
сочетаемость
и
значение
отдельного
зна ка,
знаков
и
их
групп,
представляется
ва ж­
ным
для
определения
сущностных
характеристик
протоиндийской
системы
письма
и
языка.
Организация
и
функ цион иров а ние
такой
99

важнейшей
единицы
письма,
как
графическое
слово,
указывает
не
только
на
орфографические,
но
и
на
смысловые,
стилистические
и
исторические
особенности
их
упот ре бле ни я,
что
придает
лин ии
ор­
ф ограф ич ес кого
исследования
доп олни те льну ю
историко-культурную
ценность.
Каждый
письменный
текст
графически
определенным
образом
организован.
Организация
текста
проявляется
прежде
всего
в
его
способности
распадаться
на
отдельные
повторяющиеся
сегменты,
к оторы е
различаются
между
собой
по
способу
графического
начерта­
ния .
Как
правило,
такое
графическое
членение
текста
совпадает
с
семантической
сегментацией
на
слова
или
словосочетания
(блоки).
Графически
выделенное
слово
является
центральной
единицей
пись­
ма,
которая
сложным
образом
взаимодействует
с
д руги ми
уровнями
письма
и
языка.
Наличие
в
письменности
графически
вы деле нно го
слова
—
при зна к
достаточно
высокой
степени
организации
с ист емы
письма
(Волков, 1982, с.129—130).
Как
упоминалось выше,
все
известные
нам
протоиндийские тексты
записаны
спл ош ь,
без
словоразделов.
В
начале
исследования
сплош­
ной
текст
надписей
был
разбит
на
блок и,
соответствующие
словам
и
синтагмам
на
основе
сопоставления
надписей
разного
состава,
реги­
страции
повторяющихся
груп п
знаков
и
други х
приемов
с
и сп ользо­
ванием
вычислительной
техники.
Дальнейшее
исследование
э той
ли нии
осложняется
крайне
малым
объемом
текстов.
Наличный
про­
тоиндийский
материал
ограничивает
наш и
возможности
и
по
выд е­
ле нию
в сех
графических
с лов
в
качестве
ис хо дных
и
основных
еди ниц,
и
по
иссл едо в анию
ком би н аторн ых
вариантов.
Один
из
немногих
вопросов,
который
можно
поставить
протоин­
дий ско му
письменному
материалу,
—
вопрос
о
на л ичии
или
о тсу тст­
вии
единого
орфографического
норматива.
Наблюдения
над
на лич ным
протоиндийским
материалом
поз во­
л яют
говорить
об
известном
единообразии
орфографических
норм
во
в сем
ареале
пись ме нно ст и.
Одной
из
особенностей
протоиндийской
орфогра фи и ,
заслужива­
ющей
специального
упоминания,
является
употребление
чисел
в
качестве
знаков
письма.
Так,
например,
зн ак,
передающий
цифр у
«два», в зависимости от позиции имеет в текстах значения: 1)
числительное
«два», 2) «оставаться», «место», «стоянка», 3) «запасы»,
«товар», 4) «быть», «бытие», «наличие», «правление», 5) «существо»,
«существующий» .
На
употребление
цифр
в
качестве
знаков
письма
указывает
по
100

пр авил ам
орф огра фи и
их
видоизмененная форма
или
диакритический
знак.
На
материале
известных
сейчас
протоиндийских
те кс тов
можно
построить
ли шь
предварительное
представление
о
традиции
орф огра­
фических
приемов.
Новые
эпиграфические
открытия,
если
таковые
будут
сделаны,
смогут,
вероятно,
внести
в
них
серьезные
корре кти в ы.
Реальная
ситу ация
с
протоиндийской
орфографией
могла
быт ь
более
сложной
и
запутанной,
чем
она
представляется
нам
по
доступным
фрагментам.
Таким
обр азо м,
протоиндийская
система
письма,
буд учи
искус­
ст вен ным
знаковым
образованием,
ставит
пе ред
современным
иссле­
дователем
немало
проблем
в
дополнение
к
приведенным
здесь.
Обозначая
зн аки
звукового
язы ка,
пись мо
связано
как
явление
культуры,
его
породившей
и
им
обуслуживаемой,
с
друг им и
объ ек­
тами,
прежде
всего
графической
символикой
и
орнаментом',
им е ющи­
ми
о бщие
стилистические
характеристики.
Письмо
использовалось
Для
нак о пл ения
нов ого
знания
и
его
фиксации,
а
также
для
с охран е­
ния
его
во
времени
и
воспроизведения.
Поэтому
протоиндийское
пись мо ,
как
и
всякое
иное,
может
исследоваться
в
разных
аспектах:
филологическом,
семиотическом,
историческом,
лингвистическом.
Сопоставительное
из уч ение
си ст емы
письма
в
контексте
культуры
предполагает
представление
как
письма,
так
и
сопоставляемых
с
ним
объектов,
прежде
всего
языка.
Я зык
и
пись мо
тесно
взаимосвязаны
и
взаимовлияют
д руг
на
друга.
Яз ык
часто
бывает
невозможно
поня ть
без
знания
сист ем ы
письма,
которой
он
пользуется
в
качестве
средства
своего
выражения.
В
сво ю
очередь
сис т ема
письма
оказывает
вл иян ие
на
развитие
языка.
Проблема
соотношения
двух
знаковых
систем
выступает
здесь
как
двусторонняя
связь
знака
письма
и
единицы
звукового
языка.

Глава V
ЯЗЫК
ПРОТОИНДИЙСКИХ
НАДПИСЕЙ
О
язы ке
протоиндийских
надписей,
условно
названном
харапп­
ским,
стало
возможным
говорить
обоснованно
и
аргументированно
л ишь
пос ле
то го,
как
бы ла
дешифрована
протоиндийская
с ист ема
пис ьм а.
Как
выяснилось,
термин
«дешифровка»
ра з ными
уче ны ми
и
группами,
занимающимися
дешифровкой,
понимается
по-разному.
Поэтому
во
избежание
возможных
недоразумений
стоит
сразу
же
уточ ни ть
значение
термина,
подразумеваемое
в
настоящей
р або те,
ибо
разногласия
в
его
понимании
могут
привести
к
см ещ ению
в
восприятии
излагаемых
ниже
вопросов.
«Под дешифровкой в узком
смыс ле
слова
следует
понимать
установление
чтения
знаков
забытого
пись ма» (Кнорозов, 1981, с.47).
Так им
образом,
объявление
дешиф­
ров ки
протоиндийской
письменности
оз нач ает,
что
установлено
чт е­
ние
знаков
и
понятен
общий
смысл
большинства
надписей.
Бл и жай­
шей
целью
следующего
непо ср едст в енно
за
дешифровкой
этапа
в
изучении
те кс тов
яв л яется
чтение,
перевод
и
инт ер пр ет ация
каждого
кон кре тн ого
текста,
что
является,
строго
говоря,
прерогативой
фило ­
л огии
в
сочетании
с
ис тори ей
культуры
и
этнолингвистикой,
но
часто
не
вполне
обоснованно
оказывается
относимым
к
о бл асти
дешифров­
ки.
Развернутое
историко-культурное
и
этнолингвистическое
изуче­
ние
те кс тов
может,
по
сути
дела,
нач ать ся
ли шь
после
дешифровки
пись м а.
Такое
изучение
тре буе т
если
не
обстоятельного
анализа,
то
хо тя
бы
отче тл ив ой
констатации
некоторых
этнолингвистических
задач.
Пр едыду щ ие
исследователи
чаще
всего
решали
проблему
лингви­
стической
принадлежности
протоиндийских
надписей
а при орно,
ис­
ходя
из
косвенных
(археологических,
антропологических,
историче­
ских)
данных,
без
привлечения
собственно
текстов
(Забытые системы,
1982, с .246—247).
При
э том
выдвигались
аргументы,
как
правило,
противоречивые
и
с
объективной
точки
зрения
бездоказательные.
Группой
Ю .В. Кн орозо ва
эт от
вопрос
решался
следующим
образом.
Как
сказано
выш е,
все
наличные
тексты
был и
подвергнуты
по з ици­
102

онно-статистическому
анализу
с
помощью
вычислительной
техники.
Был
произведен
ряд
формальных
операций,
позволивших
установить
о сно вные
параметры
язы ка,
т. е.
выявить
формальную
структуру
его
грамматической
системы.
Затем
по луче нн ые
данные
последовательно
сопоставлялись
со
структурами
тех
языков,
гипотетическое
сущест­
вование
которых
мо жно
бы ло
предположить
в
долине
Инда
в
период
существования
там
цив или зац ии,
т.е .
хеттского,
санскрита,
языков
Передней
Азии:
шумерского,
эламского,
а
такж е
языков
мунда,
бурушаски
и
дравидских.
В
результате
последовательного
соотнесения
все
из
перечисленных
в ыше
языков,
к роме
дравидских,
отп али .
Основаниями
для
установления
возможной
аналогии
язы ка
прот оин ­
дийских
на дпис ей
с
языками
д ра видс кой
семьи
был и
следующие
пр из н ак и : 1) отсутствие префиксов и инфиксов,
в
сопоставляемых
язы ках
имеются
только
по ст фиксы,
2) определенный порядок в
комбинации
по ст фиксо в
дру г
с
д ру г ом , 3) отсутствие специальных
аффиксов,
оформляющих
определение
в
атрибутивной
синтагме, 4)
пре по з иция
определения
к
опр ед еляе м ом у, 5) в сочетаниях типа
числительное
+ существительное употребление последнего без суф­
фикса
множественного
числа
(Кнорозов, 1965, с.46—50).
Э тих
оснований
было
достаточно
для
утверждения
близости
протоиндийского
язы ка
др ави дским .
О днако
оставалось
допущение,
что
и ссле дуе мый
язык
(или группа языков)
принадлежит
к
числу
не сохра н ив ш и хся, «мертвых»
языков,
как,
например,
шумерский,
и
лишь
по
сво ему
грамматическому
строю
отда ле нно
приближается
к
дравидской
язы ков ой
семь е.
Это
допущение
было
снято
пос ле дую щим
фронтальным
сопоставлением
протоиндийского
и
др ави дско го
мат е­
риала,
а
так же
отдельными
атомарными
отождествлениями.
Необходимо
сд ела ть
несколько
уточнений
относительно
дравид­
ской
принадлежности
языка
пр о тои ндий ских
текстов.
Эту
прина д ­
леж нос ть
мы
пола га ем
доказанной,
о днако
здесь
необходимо
сделать
некоторые
оговорки,
чтобы
предупредить
возможные
недоумения
и
вопр ос ы.
Отождествление
язык а
протоиндийской
цивилизации
с
др а­
вид ским
не
означает,
что
носители
эт ой
цивилизации
был и
непо с­
редственными
предками
со вр еме нных
дравидов,
о
чем
уже
гово ри лос ь
в
г л.1.
Вопрос
о
соотношении
лингвистической,
этнической
и
расовой
категорий
применительно
к
протоиндийской
культуре
весьма
сложен
и
еще
ждет
своего
разрешения.
Палеоантропологические,
а
также
не которы е
лингвистические
и
культурно-исторические
данные
св иде­
те льс тв уют
о
том,
что
на
ос нов ной
территории
распространения
ци вил из ации
дравидоязычное
население
было,
ско рее
всего,
этн иче­
103

ски
неоднородным
и
сыг р ало
адстратную
роль
по
отношению
к
аборигенному
населению.
Вся
система
имеющихся
доказательств
лингвистической
общности
исторических
дравидских
языков
и
протоиндийского
буд ет
приведена
ниже.
Сл ед ует
особо
отметить,
что
протоиндийский
язык
по
фонетике,
грамматическому
строю
и
лексике
не
мож ет
быть
прямо
сопоставлен
с
позднейшими
исторически
засвидетельствованными
дравидскими
языками,
ибо
они
не
являются
его
п ря мыми
потомками.
Как ие
основания
имеются
для
так ого
утверждения?
Прежде
все го
сопоставляемые
тексты
разделены
почти
2000- ле т­
ним
хронологическим
разрывом:
самые
ранние
дравидские
тексты,
дошедшие
до
на с,
тамильские
надписи
алфавитом
брахми
и
произведения
так
называемой
«поэзии санги»
—
условно
датируются
руб еж ом
нашей
эры .
Так им
образом,
протоиндийские
надписи
—
это
тексты
с
нарушенной
языковой
традицией:
их
генетическая
предысто­
рия
неизвестна,
а
позднейшая
традиция,
фиксируемая
с
таким
огромным
хронологическим
интервалом,
дает
мат ер иал
для
анало­
гичных
сопоставлений,
причем
на
всех
языковых
уровнях,
но
нужны
надежные
критерии,
чтобы
каждый
раз
убеждаться
в
непротиворечи­
вости
этого
материала.
Но
главным
препятствием,
делающим
недо­
пустимой
механическую
экстраполяцию
фонетики
и
морфологии
зарегистрированных
дравидских
языков
на
хараппский
язы к,
явля­
ется
их
качественное
различие,
обусловленное
целым
рядом
причин,
главная
из
которых
—
историческое
развитие
и
изменения
языка.
Дост аточ но
у ка зать
в
качестве
примера,
что
сопоставляемые
языко­
вые
массивы
обслуживались
разными
системами
пись м а:
морфемно­
си ллаб ич ес кой
—
хараппский
язык
и
силлабическими
—
позднейшие
дравидские
языки.
И
хотя
эти
языковые
масс ивы
(и,
возможно,
сис темы
пись м а)
связаны
отношением
генетической
пр ее мств ен но сти,
бли зо сть
их
грамматических
сист ем
никоим
образом
не
сводится
к
механическому
тождеству
и
чисто
количественным
различиям.
От­
сю да
с
необходимостью
следует
вы вод
о
недопустимости
механической
экстраполяции
фонетики,
грамматики
и
лексики
исторически
засви­
детельствованных
языков
на
протоиндийский
язык.
Сле дов ат ельн о,
исследование
грамматики
и
лексики
хара п пс кого
язы ка
долж но
ос­
новываться
пр ежде
всего
на
изучении
собственно
текстов
(разумеется,
с
привлечением
необходимых
экстралингвистических
данных), а
свидетельства
позднейших
языков-потомков,
т.е.
исторически
засви­
детельствованных
дравидских
языков,
могут
учитываться
ли шь
как
своеобразный
«поправочный коэффициент».
Иными
словами,
было
бы
ошибочно
измерять
все
явления
прото­
104

индийско г о
язы ка
категориями
позднейших
дравидских
языков.
Ут­
верждения
типа
«этого в протоиндийском языке не может быть,
потому
что
этого
нет
в
дравидских
языках», и,
нао б ор от , «это должно
б ыть
в
протоиндийском
языке,
пот ому
что
это
ест ь
в
дравидских
языках»
имеют
доказательную
силу
далеко
не
во
всех
случаях,
а
ино гда
и
во все
обре ка ют
на
работу
по
пр инципу
«прокрустова ложа».
Принадлежность
сопоставляемых
языков
к
едино й
др ави дско й
общно­
сти
не
исключает,
а,
напротив,
предполагает
возможные
расхождения
в
рамках
этого
единства.
Да же
при
оди н ак овой
ф орме
проявления
грамматические
категории
в
сравниваемых
языках
могли
име ть
разное
содержание,
функционирование,
сферу
действия
и
т .д.
В
пр оц ессе
своего
развития
та
или
иная
грамматическая
конструкция
могла
иметь
семантически
п роз рачн ое
или
формализованное
зн аче­
ние ,
могла
исчезать
(по крайней мере из поля зрения исследователя),
существовать
в
вид е
тенденции,
появляться
вновь
как
регулярная
норма
и
т .д.
Например,
в
язы ке
к аннад а
конструкция
с
дательным
падежом
в
з нач ении
принадлежности
встречается
в
самых
ранних
эпиграфических
текстах,
затем
исчезает
и
вновь
появляется
в
совре­
менном
языке.
Статус
протоиндийского
языка
(или группы языков)
как
предка
дра ви дско й
семьи
языков
исторического
времени
указывает
прежде
всего
на
общность
их
грамматического
строя,
ибо
грамматические
модели
кардинальных
л иний
развития
родственных
языков
выраба­
тывались,
как
правило,
задолго
до
появления
письменности
и
дли ­
тельное
время
оставались
устойчивыми,
в
то
время
как
ф онол огич е­
ски й
строй
и
лек си ческ ая
семантика
оказывались
наиболее
подвер­
женными
изменениям.
Вследствие
этого
в
системе
доказательств
дравидоязычной
принадлежности
пр ото ин дийс ких
текстов
главный
акцент
сделан
на
общности
их
грамматических
систем.
Как
уже
б ыло
отмечено
выше,
наиболее
неустойчивыми
и
изме­
няющимися
в
про це ссе
развития
язы ка
был и
фонетика
и
лексика.
Методическая
ценность
эт ого
постулата
применительно
к
работе
с
протоиндийскими
текстами
состоит
в
том,
что
нецелесообразно
и
неоправданно
пытаться
приписывать
зна кам
протоиндийского
письма
т очное
фонетическое
чтение.
Во
всяком
слу чае ,
сд ела ть
это
до каза ­
те льн о,
аргументированно
и
непротиворечиво
на
нынешней
ст адии
исследования
невозможно
по
целому
ряду
причин.
Одной
из
них
является
то,
что
иероглифическая
система
письма
в
силу
действовав­
шего
в
ней
пр инципа ,
проявлявшегося
в
стремлении
выразить
воз­
мож но
большее
число
языковых
форм
наименьшим
количеством
знаков,
не
была
точным
эквивалентом
устного
языка
и
не
был а
105

пр испо со бле на
для
точн ой
и
последовательной
передачи
фонетиче­
ского
облика
слов.
Так,
например,
в
месопотамском
силлабическом
письме
содержится
зн ак
т ипа
WA, который читается WA, WI, WE,
WU, т.е.
как
сог л асный
W плюс любой гласный.
Други м
аналогичным
знаком
является
’А или А’,
передающий
согласный
и
любой
нужный
гласный.
Египетская
система
письма
точн о
передает
согласные,
но
не
гласные,
хеттская,
кипрская
и
японская
—
не
приводят
различий
между
звонкими,
глухи ми ,
эмфатическими
или
аспирированными
согласными
(Гельб, 1982, с. 76—79).
Кром е
того,
иероглифическая
сист е ма
письма
в
си лу
целого
ряда
причин,
и
прежде
всего
п рис ущей
ей
консервативности,
не
во
всех
слу ч аях
могла
отражать
фонологические
из мен ения ,
происходившие
уже
в
протоиндийском
языке.
В
качестве
ан ало гичн ого
примера
можно
пр ив ести
египетский
язык,
который
со
времени
появления
первых
памятников
письменности
р аз вивал ся
д лит ель ное
время
как
синтетический.
Зате м
в
период
XVII—XVI
вв.
до
н.э.
тип
язы ка
н ачал
меняться
на
аналитический.
При
этом
прежде
всего
менялся
ф оно­
логи че ск ий
строй
язы ка,
в
то
время
как
древняя
си стем а
письма
оставалась
прежней
и
не
отражала
про исх о див ших
фонетических
изменений
(Петровский, 1980, с. 1 1).
К
тому
же
едв а
ли
стоит
забывать,
что
протоиндийская
цивил и­
зация
имела
значительную
прот яже нн ос ть
как
во
времени,
так
и
в
пространстве,
и
воп рос
о
фонетическом
чтении
протоиндийских
текстов
следует,
учитывая
это,
форм ули ров а ть
не
в
общ ем
ви де,
а
вполне
кон кр етн о,
например,
как
читали
в
Мо хен джо- Да ро
на
заре
цив илиз а ции?
Как
читали
в
Хараппе
в
2000 г.
до
н.э .?
Как
читали
в
Чанху-Даро
в
период
упадка
цив илиз а ции?
и
т. п.
Кром е
того,
надо
полагать,
что
жители
пр о тои ндий ских
городов
не
тольк о
читали
(кто
у мел), но и разговаривали друг с другом,
и
весьма
в ероят но,
что
их
разговорный
язык
отличался
от
тог о,
который
представлен
в
надписях.
Если
к
этому
прибавить,
что
в
языке
(или языках)
кроме
территори­
альных
могли
существовать
и
социальные
различия,
то
вопрос
о
точных
фонетических
чтениях
приобретает
весьма
расплывчатые
и
устрашающие
очертания.
Осторожности
в
эт ом
вопросе
уч ит
пример
письма,
изобретенного
в начал е
для
шумерского
языка,
а
поз же
приспособленного
для
чтения
и
по-восточносемитски,
или
по- акк ад­
ски,
а
з атем
и
для
чт ения
на
«эблаитском» (История Древнего Востока,
1983, с. 1 16—120).
С тоит
упомянуть
и
то,
что
сравнительно-истори­
ческая
фонетика
дравидских
язы ков
делает
лишь
первые
серьезные
шаги.
Име ет ся
ряд
глубоких
фундаментальных
работ
в
эт ой
области,
но
по ка
нет
достаточно
широкой
эмпирической
базы
(например,
106

историческая
фонетика
дравидских
языков
строится,
как
правило,
ли шь
на
материале
четырех
главных
дравидских
языков)
и
нет
методологического
фундамента
для
аргументированных
и
надежных
фонологических
реконструкций
на
период
существования
др ав идс кой
языковой
общности.
Сто ит
также
специально
отметить
отсутствие
критериев,
могущих
удостоверить
надежность
и
непротиворечивость
возможных
фонети­
ческих
реконструкций.
Видимо,
в
любом
случае
вероятные
фонетические
реконструкции
в
качестве
чтений
протоиндийских
знаков
не
будут
отражать
звучание
слов
н ек огда
живого
язы ка
или
группы
языков.
Эти
реконструкции
в
лучшем
случае
могут
претендовать
на
статус
м ета язык а,
т .е.
языка
н ау чного
описания,
а
при
на л ичных
обстоятельствах
принципиально
несущественно,
языковыми
единицами
какого
из
исторически
засви­
детельствованных
дравидских
языков
мы
воспользуемся
для
переко­
дир овк и
грамматической
и
семантической
информ а ции
протоиндий­
ских
тек стов .
Зде сь
целесообразнее
руководствоваться
соображениями
удобства,
ясности
или
простоты
описания.
Вот
почему
сейчас
пред­
ставляется
удобным
о то ждеств ить
протоиндийские
графемы
преиму­
ще ств енно
с
тамильскими
коррелятами
дравидских
морфем,
и бо,
по
мнению
ученых-дравидологов,
они
наиболее
архаичны
и
в
генетиче­
ско м
плане
максимально
близки
к
о бщедр ав идско му
состоянию
(Ан ­
др о нов , 1978, с.11).
Следует
подчеркнуть,
о дна ко,
что
нев о змо жно сть
установить
точн ые
фонетические
чтения
для
протоиндийских
знаков
никоим
о браз ом
не
препятствует
дальнейшему
изучению
тек ст ов,
ибо
фоне­
тика
язы ка
не
св яз ана
с
практическими
проблемами
изучения
текстов
на
мертвом
языке,
о
чем
выразительно
свидетельствует
пример
шумерского
языка.
В
самом
деле,
независимо
от
того,
какую
ко нк­
ретную
фонетическую
последовательность
мы
отождествим,
напри­
мер,
с
неким
знаком
X, передающим понятие «с ес тр а», —
немецким
Schwester, английским sister или французским soeur, —
в
любом
случае
на
рус ск ий
язы к
мы
переведем
эт от
зн ак
словом
«сестра».
Подобным
образом
пер ев од
протоиндийского
текста
основан
не
о бя­
зательно
на
его
фонетическом
чтении,
как
в
случае
с
текстами,
записанными
фонемными
алфавитными
системами
письма,
а
непос­
редс т вен но
на
смысловом
толковании
знака,
которое
в
с вою
оч ер едь
определяется
методом
позиционной
статистики,
о
котором
шла
речь
в
главе,
посвященной
протоиндийской
сис т еме
пись ма .
Вот
почему
при
транскрибировании
протоиндийских
надписей
морфемами
ес те­
ственных
дравидских
языков
мы
уделяли
глав н ое
вним а ние
их
107

семантическому
аспекту,
учитывая
прежде
всего
характер
и
особен­
ности
системы
письма,
кодирующей
язык.
При
дешифровке
древних
забыты х
систем
письма
такая
практика
удобна:
она
способствует
ясности
изложения.
Например,
сходным
обр аз ом
поступили
при
транскрипции
сло в
язык а
древнекитайских
иньских
н адпи сей:
условная
транскрипция
отражает
современное
чтение
соответствующих
знаков
древней
сист ем ы
письма
(Крюков,
1973, с .55).
Так им
образом,
предлагаемые
чт ения
протоиндийских
знаков
условны
в
фонетическом
смысле.
Морфемы
естественных
дравидских
языков,
прежде
всего
тамильского,
взяты
в
их
семантическом
аспекте.
Вопрос
о
стандарте
морфемы
протоиндийского
язы ка
с ложе н,
нужда­
ется
в
специальном
рассмотрении,
но
останавливаться
на
нем
здесь
нет
возможности.
Ст оит
л ишь
отметить,
что
морфема
в
протоиндий­
с ком
языке,
как
и
в
лю бом
другом,
претерпевала
определенные
диахронические
изменения
(колебания в составе морфемы от избы ­
точности
к
н ед ос та точн ос ти ), поэтому состав протоиндийской морфе ­
мы
мож ет
оказаться
не
идентичным
таковому
в
современных
дра ви д­
ских
языках.
В
некоторых
случаях
смысл
тог о
или
иного
зна ка
сознательно
передается
при
транскрибировании
не
одной
морфемой
дравидского
языка,
а,
например,
двухморфемным
словом
с
тем ,
чтобы
показать
не
то лько
условное
чтение,
но
и
условное
наз вани е
знака,
сопряжен­
ное
с
его
графической
семантикой.
Не
входящая
в
чтение
час ть
слова
взята
при
э том
в
квадратные
скобки:
at [tu ].
Выбранные
варианты
чтений
в
возможных
случаях
проверялись
классическим
способом
п рове рки
—
перекрестным
чтением.
Текст
дос та точн о
большого
объема,
уверенно
читаемый,
мог
бы
дать
внут­
ренние
критерии
для
проверки
правильности
дешифровки,
но
пока
получение
та кого
текста
относится
к
области
неосуществимой
мечты.
Изучение
язы ка
надписей
велось
с
самого
нач ала
на
основании
главным
обр азо м
са мих
текстов.
Вследствие
скудости
эпиграфическо­
го
материала
и
его
специфики
привлекались
дополнительные
экстра-
лингвистические
данные
—
прежде
всего
изображения
и
сим во лы,
сопровождающие
текст,
а
так же
форма
объ екта ,
на
котором
текст
начертан.
Эти
данные
—
за
неимением
други х
—
выполняли
роль
контекста,
уточняющего
смысл
надпис и.
Спе цифик а
м ат ери ала,
главным
обр азо м
его
тематическая
огра­
ниченность,
делает
невозможным
описание
я зыка
как
целостной
системы,
р еа льно
существовавшей
в
означенное
время.
Сейчас
можно
108

указ ать
л ишь
совокупность
отдельных
языковых
характеристик.
На
эт ой
базе
в
бу ду щем
можно
буде т
попытаться
рек онс труи ров ат ь
утраченную
фо рм альн ую
языковую
систему
по
ее
отображению
в
отдельных
фрагментах,
представленных
языковыми
явлениями,
до­
ступными
на блюде нию.
Стоит
специально
отметить,
что
поисковая
обл аст ь
сопоставитель­
н ого
материала
с
самого
начала
не
был а
ограничена
тольк о
дра ви д­
скими
да нным и.
Параллели
многим
протоиндийским
лингвистиче­
ск им
феноменам,
главным
о браз ом
в
области
лексики,
об на р ужива­
ли сь
в
санскритских
источниках.
Правомерность
и
целесообразность
обращения
к
сан скр итс ком у
языковому
материалу
обосновывалась
субстратной
ролью
протоиндийской
культуры
для
позднейших
куль­
тур
Индии,
пр еем ств енно сть
с
которыми
уже
был а
неоднократно
проиллюстрирована.
Несомненно,
многие
слова
и
словосочетания
хараппского
язык а
бы ли
калькированы
на
санскрит
или
заимствова­
ны,
а
при
крайнем
и
последовательном
традиционализме
санскрит­
ско й
литературы
имели
бол ь шие
возможности
в
ней
законсервиро­
ваться.
Причем
есл и
на
начальном
этапе
работы
группы
тезис
о
правомерности
использования
санскритских
данных
скоре е
постули­
ровался,
чем
доказывался,
то
теперь
он
под тв ерж ден
це лым
рядом
конкретных
н абл юде ний.
Например,
формально
выделенный
в
про­
тоиндийских
текстах
список
60 астрономических и календарных
наименований
находит
с трукт урно е
соответствие
в
наименованиях
годов
60-летнего хронологического цикла Юпитера,
известных
сейч ас
ли шь
в
са нскр итс ком
варианте.
Возможность
оп ери ров ать
не
тол ько
дравидскими
данными,
но
и
информацией,
сохраненной
санскритом,
обеспечивает
большую
степень
надежности
восстанавливаемой
куль­
турно-исторической
картины,
ве рифицир уе т
ее.
Ре ша ющую
доказательную
сил у
при
сопоставительном
ана ли зе
приобретали
главным
о бра зом
стр укту рны е
параллели
между
соот­
ветствующими
явлениями
в
хараппском
и
дравидских
язы ках .
По
мере
систематического
изучения
текстов
они
отчетливо
выявлялись
на
разных
языковых
ур овн ях:
морфологическом,
синтаксическом,
семантическом.
Размеры
и
цели
настоящей
работы
не
позволяют
подробно
осве­
тит ь
всю
совокупность
проблем
лингвистической
интерпретации
про­
тои нди йски х
текстов.
Здесь
уместно
лишь
перечислить
в
резюмиру­
ю щем
виде
основные
стр укту рны е
соответствия,
которые
обн ар уже ны
в
хараппском
и
дра видс ком
языках
к
на ст ояще му
эт апу
их
изучения.
Во-первых,
о бъя сн ение
эт ой
ли нии
исследования
мож ет
способство­
вать
уяснению
логического
х ода
всего
исследовательского
процесса
109

и,
возможно,
снимет
не которы е
вопросы.
Во-вторых,
методика
исс­
ледования
в
пр оцес се
работы
над
текстами
менялась,
некоторые
из
возможных
вариантов
под хо дов
к
явлениям
протоиндийского
языка
оказывались
правильными,
отрабатывались
и
ут очн яли сь,
други е
по
необходимости
отвергались
как
«неработающие».
Для
читателя,
не
знакомого
с
эт им
исследовательским
«лабиринтом», может оказаться
затрудненным
понимание
некоторых
лингвистических
вопросов.
Об­
ра щ ение
к
не которы м
уже
пр ой денны м
этапам
работы
поможет
сн ять
эти
сложности.
При
сегментации
сплошного
текста
протоиндийских
надписей
с
помощью
электронно-вычислительной
техники
был и
вычленены
бл о­
ки
—
минимальные
смысл ов ые
значащие
единицы
язы ка.
Иногда
они
составляли
всю
надпись,
иногда
дополнялись
инициа ль ными
или
фина л ьны ми
цепочками.
Блоки
сформированы
из
знаков
трех
кате­
горий: 1)постоянных(один
или
два
знака,
передающих
корневую
мо р ф ему ), 2) переменных,
чередующихся
в
пределах
одного
б лока
в
инициа л ьно й
или
финальной
поз иции, 3) полупеременных,
сохраня­
ющихся
в
финал е
при
чередовании
переменных.
Блок
мож но
сч ит ать
о снов ной
единицей
хараппского
языка,
выд ел енн ой
в
качестве
тако­
вог о
самими
протоиндийцами,
—
обстоятельство
чрезвычайно
важ­
но е,
ибо
оно
уберегает
от
исследовательского
субъективизма
и
про­
извола.
В
этом
смысле,
т .е.
как
к лючев ой
элемент
в
язы ке,
бл ок
может
быть
определен
как
слово
(морфологическое), или,
точнее,
словофор­
ма.
Сразу
с лед ует
оговориться,
что
протоиндийский
блок-слово
в
качестве
ед ини цы
язы ка
коренным
образом
отличается
от
при выч ног о
нам
понятия
слова
в
грамматической
сис т еме
любого
индоевропей­
ского
язык а.
Поэтому
описание
слова
протоиндийского
языка,
равно
как
и
других
элементов
его
грамматической
с трук тур ы,
на
основе
методики
и
концепций
родного
язы ка
или
европейского,
т.е.
на
основе
старой
европейской
грамматики,
опиравшейся
на
латинскую
тради­
ци ю,
буде т
заве дом о
искаженным.
Нужно
пом н ить,
что
сов р емен ные
лингвистические
концепции
базируются
в
кон ечн ом
сче те
на
работе
с
живыми
языками
и
постоянно
развиваются,
черпая
си лу
как
раз
в
из уч ении
доступного
живого
материала.
Таковым
не
яв л яется
харап­
пский
языковой
материал,
мертвый
в
филологическом
отношении
и
к
тому
же
скр ыт ый
от
исследователей
сложной
системой
письма,
продолжающей
скрывать
от
нас
фонологическую
систему,
и
сохраня­
ющий
в
неизвестности
многие
че рты
морфологии
и
синтаксиса.
Но
пос коль ку
в
изучении
протоиндийского
языка
делаются
ли шь
первые
шаг и,
и
еще
не
накоплено
достаточно
материала
для
обобщающих
110

вы вод ов,
мы
считаем
до пу ст имым
и
оправданным
пользоваться
на
это м
эт апе
исследования
терминологическим
аппаратом
и
моделями
исследования
и
описания,
выр або та нным и
на
материале
европейских
языков,
оговаривая
специально
те
случ аи ,
когда
их
значение
расхо­
дится
с
общепринятым.
Стр емле н ие
к
бо лее
адекватному
описанию
стр уктур ы
п ротои н­
дийского
языка,
исходящему
из
его
имманентных
характеристик,
возможно,
потребует
отказаться
от
ряда
принятых
терминов
и
с по­
собов
описания.
В
сов р емен ном
языкознании
иногда
высказывается
точка
зрения
о
в тори чнос ти
грамматической
формы
слова
и
о
ее
производности
от
синтаксической
фу нк ции.
«Форма слова есть частный случай формы
словосочетания,
проявляющийся
здесь
ли шь
в
более
сложном
и
искаженном
виде.
Форма
слова
подлежит
поэтому
с веден ию
к
формам
с ло во со ч ет ания » (Кацнельсон, 1947, с .5).
Такой
подход
представляется
целесообразным
при
описании
грам­
матической
сист ем ы
язык а
протоиндийских
надписей,
вернее,
доступ­
ных
фрагментов,
и
заставляет
орие нти ров ат ься
на
общ ие
закономер­
ности
развития
и
функ циони ров а ния
это й
сист емы ,
в
частности,
указывает
на
известный
парал лел из м
морфологической
с трук туры
слова
(морфосинтаксис)
и
синтаксической
с трук туры
простого
п ред­
ложения.
Поэтому
для
удобства
описания
грамматической
системы
протоиндийского
язы ка
на
дан ном
этапе
изучения
целесообразно
анализировать
его
на
дв ух
ур о вня х : 1) слово, 2) синтагма.
Характеристику
протоиндийского
блока-слова
следует
начат ь
с
выяснения
грамматической
и
лексической
семантики
составляющих
блок
знаков
письма,
соответствующих
элементарным
единицам
язы­
ка.
В
морфемно-силлабической
сис т еме
письма
зн ак
соответствует
морфеме,
т.е.
предельно
минимальной,
далее
не
разложимой
на
морфологическом
уровне
без
потери
значения
единице.
Одн ако
зна к-
морфема
протоиндийского
язык а
имеет
некоторые
характеристики,
отли ча ющие
ее
от
понятия
морфемы,
например,
в
русском
языке.
В
н ек оторых
позициях,
в
конкретных
грамматических
структурах
зна­
ки
протоиндийского
письма
дейс твит ел ьн о
соответствуют
граммати­
ческим
элементам,
но
в
других
поз иция х
тот
же
отре зо к
текста
соот­
ветствует
лексеме.
Например,
знак
в
качестве
постоянного
в
бл оке
употребляется
как
знаменательное
слово,
передающее
назва­
ние
периода
времени,
цикла,
сезо на.
В
то
же
время
в
качестве
переменного
второй
позиционной
группы
эт от
же
знак
соответствует
сегментной
морф ем е
с
грамматическим
значением
ко св енног о
паде­
111

жа,
т.е .
является
реляционным
аффиксом
в
традиционном
толкова­
н ии.
Иными
словами,
в
пр от о индий ском
языке
представлена
омони­
мия
морфем
или ,
что
т оже
возможно,
морфемы
об лад али
известной
грамматико-семантической
нерасчлененностью.
Реализация
тог о
или
иного
з нач ения
морфемы
зависит
от
способа
конкретизации
ее
другими
морфемами,
от
принципов
их
со еди нени я
друг
с
другом,
а
это,
в
с вою
очередь,
обусловлено
расположением
морфем
отн ос ит ель­
но
др уг
друга.
Возможно,
по зици я
морфемы
в
сло ве
и
слова
в
синтагме
предопределяет
не
только
знаменательное,
реляционное,
но
и
категориальное
значение
(имя,
соответствующее
названию,
глагол,
соответствующий
состоянию
или
де йс тв и ю), но этот вопрос еще
подлежит
внимательному
изучению.
Структура
протоиндийского
слова-блока
(морфосинтаксис)
е сть
результат
агглютинации
элементарных
минимальных
единиц
—
зна­
ков-морфем,
за
каждой
из
которых
закреплено
определенное
пози­
ционно
обусловленное
значение.
Таким
образом,
протоиндийский
язы к,
как
и
позднейшие
исторически
засвидетельствованные
дравид­
ские
языки,
относится
к
общему
т ипу
агглютинирующих
язы ков .
Разумеется,
это
отмечает
лиш ь
сам ые
общие
закономерности,
сво й­
ств ен ные
языкам
этого
типа,
конкретные
формы
их
про я вле ния
могут
варьировать
в
самых
широких
пределах
в
конкретных
языках.
Равным
образом
это
не
означает,
что
в
протоиндийском
и
по здн ейш их
дравидских
языках
как
представителях
одной
генетической
системы
грамматические
пр оцес сы
агглютинации
буду т
полностью
идентич­
ными.
Протоиндийский
блок-слово
(или,
точ не е,
словоформа)
образует­
ся
посредством
прямой
агглютинации
к
яд ру- корн ю
последовательной
цепочки
знаков-морфем
с
грамматическим
значением
(постфиксов),
по зи ция
которых
жестко
закреплена
относительно
друг
друга
и
инверсия
невозможна.
В
схематическом
в иде
модель
словоформы
можно
выразить
следующим
образом:
R+Pd+Рn+Ра+
Рс,
где
R—
кор ень ,
Pd—
словообразовательная
морфема,
Рn
—
морфема
с
грамматическим
значением
числа,
Ра
—
морф ем а
с
грамматическим
значением
общекосвенного
падежа,
Рс
—
морфема
с
грамматическим
значением
прямого
косвенного
падежа
(дательно­
го ).
Сле д ует
отметить,
что
каж дая
служебная
морфема
протоиндий­
ского
язы ка
функ цио ниру е т
и
как
знаменательная,
т.е .
та
или
иная
агглютинированная
морфема
в
зависимости
от
позиции
в
словоформе
получает
свою
грамматическую
конкретизацию.
112

Структура
протоиндийского
блока-слова
соответствует
дравид­
ской
модели.
Последняя
отличается
строго
фиксированным
взаимным
расположением
морфем
с
корнем-ядром
на
первом
месте,
иерархиче­
ски
упорядоченной
цепочкой
постфиксов,
отс утс тви ем
инфиксов
и
пр ефи ксо в.
Дравидские
языки:
та м иль ск ий : puḷi-kaḷ -iṉ- ukku «тиграм», где puḷi
—
кор ен ь,
- kaḷ
—
плеонастические
суффиксы
множественного
числа,
-in —
пок аз ат ель
общекосвенного
падежа,
-ukku —
показатель
дательного
падежа;
т ел угу: bālu-u-a-ku «мальчикам», где bālu —
коре нь,
-r
—
пока­
затель
множественного
числа,
-а
—
показатель
общекосвенного
падежа,
-ku —
показатель
дательного
падежа;
ко нда: koṛo -r -a-n «сыновей», где koṛo
—
коре н ь,
-r
—
показатель
множественного
числа,
-а
—
показатель
общекосвенного
пад ежа,
-n—
показатель
дательно-винительного
падежа.
Хараппский
язык:
āṇ -o r -at [tu ]-ka «почитаемому воителю», где āṇ
—
ко­
рень,
-or
—
показатель
множественного
числа,
-at[tu] —
показатель
общекосвенного
падежа,
-kā —
показатель
дательного
падежа.
Все
постфиксы
хараппского
языка
по
различию
в
позиции
и
в
струк турн ой
функции
делятся
на
словообразовательные
и
слов ои зм е­
нительные,
соответственно
деривационные
и
реляционные.
МОРФОЛОГИЯ
СЛОВОИЗМЕНЕНИЯ
Обращаясь
к
категории
склонения
хара пп ск ого
имени
и
преследуя
цел ь
строгости
и
чистоты
описания
протоиндийского
языка,
следовало
бы
отс туп ить
от
традиций
грамматического
описания,
сохраняющего
частные
индоевропейские
свойства
и
восходящего
к
греческому
и
латинскому
языкам,
в
которых
существительные
ск лон яли сь
по
словоизменительным
категориям
падежа
и
числа.
Дос тат очны м
осно­
ванием
для
такого
отступления
может
послужить
уже
то,
что
в
фузионном
латинском
языке
падеж
и
число
слит ы,
т.е .
словоизмени­
тельные
суффиксы
одновременно
оформляют
существительное
по
конкретному
значению
падежа
и
по
конкретному
значению
числа,
в
то
время
как
в
агглютинативном
протоиндийском
язы ке
нет
та кой
слитости
нескольких
значений
в
од ном
ф ормооб раз ов ате л ьном
аф­
фиксе,
принадлежащих
разным
грамматическим
категориям,
напро­
113

тив,
каждый
формообразовательный
аффикс
закреплен
за
од ной
граммемой.
Представляется
бо лее
осторожным
и
адекватным
на
данном
этапе
изучения
языка
определить
«склонение»
протоиндийского
имени
в
семантических
терминах,
т.е.
посредством
указания
гла вн ой
семан­
тической
функции
«падежа» .
Следует
при
э том
иметь
в
ви ду,
что
по
мере
изучения
язы ка
надписей
это
определение
бу дет
уточняться
и,
возможно,
видоизменяться.
В
соответствии
с
эт им
тре бо ван ием
можно
в ыдел ить
три
основных
значения
имени,
отли чающи хс я
грамматическим
оформлением,
си н­
таксическими
функциями
и
организующихся
в
определенные
семан­
тические
комплексы.
1.
Субъектное
значение
имени
—
соответствует
именительному
падежу
(и,
возможно,
вокативу)
позднейших
дравидских
языков.
Это
значение
не
маркируется
специальными
грамматическими
по ка зате­
ля ми.
Звательные
формы
могли
отличаться
количеством
и
качеством
гласного,
ак цент уа цией
или
иным и
пр о соди чес кими
ср едс тва ми,
не
получившими
формального
отражения
в
с ист еме
пис ьм а.
Примеры:
kā «хранитель»,*
sir «буйвол»,
min «звезда»,
sāṟu min «шесть звезд ( Пл ея ды)».
2.
Определительное
значение
имени
(или значение принадлеж­
ности)
—
соответствует
кос венн ом у
падежу
позднейших
др ав идски х
языков,
передает
преимущественно
значение
принадлежности.
Это
значение
может
не
иметь
эксплицитного
выражения,
а
может
офор­
мляться
определенными
грамматическими
показателями.
Пр име ры:
min-or -at [tu]-ā ṇ paḷḷi «того,
кто
от
почитаемой
звезды,
храм»,
* Здесь и далее протоиндийские надписи даны по изданию И. Ма ха д ев ан а
(Махадеван,
1977).
114

per min-in paḷḷi «дом великой звезды»,
keṟ-o r
nal vāl «почитаемого разрушителя,
четвертого
повелителя
[власть]».
3.
Значение
направленности
—
соответствует
дательному
падежу
позднейших
дравидских
языков,
оформляющему
косвенный
объект.
Это
значение
передается
сочетанием
дв ух
грамматических
показате­
лей,
поз иция
которых
жестко
закреплена
относительно
др уг
друга ,
и
инверсия
не
наблюдается.
Пр имер ы:
ke amma-at [tu]-kā
«красной госпоже [ж е р тв а]»,
maṟu vēn-at [tu ]-ka «второму владыке [ж е ртв а ]»,
ke
min-or -in-kā «почитаемой красной звезде [ж ер т­
ва
]»,
sāṟu min-in-kā III vēḷ «ш е ст и
звездам
(Плеядам)
третья
жертва».
Все
названные
грамматические
показатели
присоединяются
к
основе
имени
(т. е.
им
могут
предшествовать
словообразовательные
показатели
и
показатели
множественного
чис ла ).
Важно
отметить,
что
образование
показателя
дат ел ьн ого
падежа
в
хараппском
языке
характеризуется
той
же
особенностью,
что
и
в
дравидских,
а
им енно :
дательный
падеж
передается
сочетанием
дв ух
постфиксов,
поз иция
которых
жестко
зак р епл ена
относительно
друг
друга,
и
инверсия
невозможна.
Дательный
падеж
в
дравидских
языках
характеризуется
многообразием
значений
и
соответственно
широкой
сферой
применения.
Помимо
своего
основного
назн ач ен ия
(объект,
к
которому
направлено
дейст ви е)
дательный
падеж
среди
прочих
зн а­
чений
имеет
значение
принадлежности.
Дравидские
языки:
к ан н ад а: Nahuṣa ṅge magan yayati «Йайати,
сын
Н а хуш и» (букв.
«Нахуши сын Йайати») (Кушалаппа Гуада, 1972, с.3 65);
тамильский:
naṉṉutaṟku yāṇkakiṉṟu kol pacappē? «как появилась
бледность
у
обладательницы
прекрасного
лб а ?» (букв.
«обладатель­
115

нице
прекрасного
лба
бледность
как
п оя в ил ась ?» (Нарринай, 388,
1-2);
к олам и : paṭlakun okkot pilla aṇdin «у вождя была одна дочь» (букв .
«вождю была одна дочь») (Эмено, 1955, с .35).
Хараппский
язык:
nal min-kā «благой звезде [ ж ер тв а]»,
per amma at[tu]-kā «великой госпоже принадлежа­
щее»,
koḷ -in-kā «властелину принадлежащее».
Все
пр ив еде нные
выше
примеры
демонстрируют
ли шь
сам ые
общие
(инвариантные)
семантические
фун к ции,
ассоциировавшиеся
с
тремя
«падежными»
значениями,
каждая
из
которых,
в
свою
очередь,
образовывала
свою
с ист ему
значений.
Реализация
частных
вариантов
основного
з нач ения
обусловливалась
контекстом
(синтак­
сическими
связями
и
сопровождавшими
их
лексико-семантическими
характеристиками).
Обращаясь
к
категории
рода,
сл е дует
отметить,
что
отдельных
показателей
рода
не
обнаружено.
Следовательно,
можно
констатиро­
ва ть
отсутствие
грамматической
кат его рии
рода
в
хараппском
языке,
что
вообще
с во йст венно
многим
язы кам
агглютинативного
строя
(например,
тюркским
языкам,
мальгашскому
и
нубийскому
языкам).
Та к,
зн ак
в
протоиндийском
я зыке
одинаково
означает
«царь»
и
«царица», никакими формальными морфологическими средствами
различие
в
р оде
не
выражено.
Это
создает
известные
трудности
при
переводе,
ибо
для
разрешения
потенциальной
неопределенности
в
выборе
правильного
варианта
не
всегда
есть
четкие
критерии.
Разумеется,
в
протоиндийской
лексике
ест ь
груп па
слов,
с уппл е­
тивно
выражающих
биол о г ич еский
пол,
например:
āṇ «мужчи­
на»,
amma «женщина» .
Эти
зн аки
иногда
постпозитивно
при -
* Аналогичная картина наблюдается и в египетском языке,
где
нет
морфологических
признаков
пад еж ей,
но
ест ь
«понятия,
ко торые
в
других
языках
выражаются
склоня­
е мыми
существительными
(и прочими частями речи)».
О со бенно
часты
в
египетском
яз ыке
«слова в родительном падеже ( п рям ом
и
ко с ве нн о м), встречаются существитель­
ные
и
в
дательном
п ад еже » (Коростовцев, 1961, с . 2 8 —30).
116

бавляются
для
уточнения
биологического
пола.
В
этих
случаях
их
употребление
ан ало гичн о
служебной
фу нк ции
словообразовательных
аффиксов,
о
которой
буде т
сказано
ниже,
в
обзоре
морфологии
словообразования.
Таки м
образом,
сейчас
имеются
основания
говорить
об
отсутствии
морфологической
категории
рода.
Хотелось
бы
отметить,
что
семан­
тическим
основанием
для
классификации
имен
(соответственно
—
предметов)
не
обяз ат ел ьно
мог
быть
биологический
пол.
Им
могли
бы ть
структура,
форма
поверхности
и
другие
признаки.
Следующая
категория,
подлежащая
рассмотрению,
—
категория
числа.
В
протоиндийском
языке,
как
и
в
позднейших
дравидских,
выделяется
единст в енн ое
число,
как
правило
не
имеющее
особых
показателей,
и
множественное
число,
которое
выражалось
тремя
ос-
основными
показателями: | -or,
- aḷ,
-kā , прибавляемыми
обычно
к
основе
имени.
Показатели
множественного
числа
могут
объединяться
по
два,
образуя
плеонастические
формы,
иногда
меня ­
ясь
при
это м
мес тами .
Пр имер ы:
sir-a ḷ -at [tu] «почитаемого буйвола [п еч ать ]»,
ke-a ḷ- at [tu ] «почитаемого красного [ во ж дя
жерт­
ва
]»,
or oḷi-kā-at [tu ] «нашего почитаемого светила [п е­
чать
]»,
āṇ- o r-kā «почитаемому воителю [ пр ин а дле жа ще е ]».
Условия
для
появления
суффиксов
множественного
чис ла
и
сфера
их
употребления
выяснены
еще
недостаточно
четко.
Хот я
понятие
«счетности»
внутренне
присуще
лексической
струк­
туре
протоиндийского
языка
(как и других языков), грамматическая
невыраженность
различия
единственного/множественного
числа
для
целого
ряд а
имен
является
препятствием
для
адекватного
понимания
и
перевода
текстов.
Одной
из
особенностей
дравидских
языков,
наблюдаемой
и
в
хараппском
языке,
является
частое
употребление
множественного
числа
в
значении
pluralis honorificus, т.е .
множественного
почтитель­
117

н ого
по
отношению
к
одному
л ицу.
Такое
употребление
множествен­
ного
чис ла
заре ги стри ров ан о
в
сам ых
ранних
тамильских
т ек стах
и
сохраняется
до
на стоя ще го
времени.
Аналогичную
дис три буц ию
и
употребление
имеют
протоиндийские
словоизменительные
морфемы,
отн есе нные
Ю.В.Кнорозовым
к
первой
позиционной
груп пе
(Кноро ­
зо в, 1981, с.49).
Дравидские
языки:
г адаба:
muttak «старик», muttak-or «старики»;
кола ми :
annal «старший брат», annal-or «старшие братья»;
гонди:
mar «сын», mar-k «сыновья»;
кув и : pipel «нож», pipel-ka «ножи»;
ту лу: ānu «мальчик», ānu-lu «мальчики»;
тамильский
(брахманскийдиалект): iccay «муха», iccay-al «мухи»;
средневековый
те л угу: illaṇḍ- r u -lu «домохозяйки»; kudik-er-lu
«лисицы» (с плеонастическими суффиксами множественного числа).
Хараппский
язык:
āṇ -or «почитаемый воитель», множественное число в значе­
нии
pluralis honorificus в переводе передается словом « по чит а емый»,
sāṟu min-aḷ -at [tu ]-ka «шести звезд ( Пл ея д)
[власть ]».
На
основании
внутренней
реконструкции
дравидского
язы ков ого
материала
дравидологами
установлены
три
осно вны е
праформы
по­
казателей
множественного
чи сла
для
общедравидского
состояния:
*-r-, *-к-, *-ḷ-/-1- (предшествующая
или
последующая
глас ны е
до­
стоверно
не
рек онс труи рую тся )
(Андронов, 1978, с .174—180; Криш­
на м ур ти , 1961, с. 257—258; Кришнамурти, 1975, с. 328—350; Субра ­
м а нья м, 1971, 1971а).
Этот
набо р
материально
совпадает
с
показате­
л ями
множественного
чис ла
в
хараппском
языке.
Последняя
категория,
которая
может
быт ь
рассмотрена
в
морфо­
логи и
словоизменения
хара пп ск ого
языка,
—
категория
детермина­
ции,
Можно
констатировать,
что
в
протоиндийском
язы ке
существо­
вало
противопоставление
имени
по
пр изн аку
определенности/неоп­
ределенности,
которое
морфологически
рас прос тран ял ос ь
на
имена
и
выражалось
с
помощью
ар тик ля
(точнее,
псев д оар т ик ля ), передава­
емого
знаком
| or «один», условно переводимым « н аш» .
118

Например:
or kā «наш хранитель»,
or III kā-at[tu] «нашего третьего хранителя»,
or vēṭ- at [tu ] min «нашего охотника созвездие»,
or ke-at[tu]āṇ «нашей
крас н ой
богини
муж».
Вопрос
об
условиях
детерминации
имени
и
степени
ре гул ярн ости
эт ой
нормы
еще
нуждается
в
более
глубоком
изучении.
Сейчас
можно
с
некоторыми
основаниями
предположить,
что
определенным
имя
бы ло
тогда,
когда
соответствующий
имени
объект
одн озн а чно
иден­
тифици ров а лс я
как
таковой,
т .е.
имена,
имплицитно
определенные
(например,
име на
с обс тв е нн ы е), скорее всего не нуждались в специ ­
альн ой
детерминации
и
не
имели
артикля,
в
противоположность
именам
нарицательным.
МОРФОЛОГИЯ
СЛОВ ООБРА ЗОВАН ИЯ
Синхронный
словообразовательный
анализ
протоиндийского
язы ­
ка
позволил
выявить
несколько
преобладающих
в
нем
способов
словообразования
(деривации) .
Взяв
за
основу
характеристики
при­
зн ак
продуктивности
и
рас п олаг ая
словообразовательные
модели
по
степени
возрастания
признака,
п олучи м
следующий
ряд .
1.
Редупликация
корней
(т.е.
простое
сложение
корней), оба
компонента
равны
самостоятельному
слову.
Не кот орые
протои н дий­
ские
слова
построены
посредством
повтора
знаков:R1R2, где R1=R2
или
R1R2R3, где R1 = R2 = R3.
Например:
vēn vēn «царь царей» (возможно,
здесь
употреблено
мно ­
жественное
число
«цари»).
2.
Словообразовательная
модель
аналогична
пр едыд ущ ей,
но
в
качестве
одного
из
компонентов
выступает
не
корень,
а
словоформа
(наподобие постфиксально - сл о ж но го
способа
словообразования
в
рус­
ском
языке,
например
«земл-е-проход-ец»).
3.
Распространенным
был
способ
словообразования,
традиционно
119

называемый
постфиксальным:
непосредственно
к
корн ев ой
морфеме
присоединялся
зн ак
в
фу нк ции
словообразовательного
по стфи кса.
Например:
per-ā ṇ «го с по дин» (букв.
«великий человек»),
min-at [tu ]-āṇ « то т.
кто
от
звезды», человек (сын)
звезды,
cat-oḷi «разрушитель»,
koḷ- kar «властелин» .
Количество
словообразующих
суффиксов
в
хараппском
яз ыке
сравнительно
невелико.
Вопрос
об
их
значении
и
сферах
употребления
нуждается
в
дальнейшем
исс ле дов ании .
В
качестве
примера
можно
в зять
суффикс
-kar.
В
дравидских
языках
он
образует
преимущест­
венно
термины
родства
или
названия
лиц
по
занятию:
тамильский
яз ы к: vēlai-k -kār-an «слуга», amman-kar «дочь дяди
по
м атер и»,
малаялам:
mīn-kār-a ṉ « р ыба к»,
к а нна да : ōlek-kara «почтальон», toṭa-gara «садовник» .
Некоторые
исследователи
считают,
что
суффикс
-kār попал в
дравидские
язык и
из
индоарийских.
О днако
сл еду ет
отметить,
что
с
тем
же
значением
суффикс
-kar/-gar встречается в словах шумерского
с убст рата
и
в
иранских,
на пр им ер : tarn-gar «торговец», en-gar «зем­
левладелец».
В
хараппском
языке
этот
суффикс
образует
имена
и
титулы,
например:
koḷ -kar «властелин»,
say paṭ-kar «хозяин-т о р го в ец» .
4.
В
протоиндийском
языке
употребительным
б ыло
именное
словосложение.
К
сложным
словам
следует
относить
слова,
имеющие
более
чем
одну
мотивирующую
ос нов у.
Критерием
для
выделения
сложных
сло в
в
пр о тои ндий ских
текстах
можно
считать
появление
их
в
одном
и
том
же
со ст аве
с
та кой
регулярностью
и
час тотой ,
что
они
становятся
для
в сех
случа ев
од ним
выражением
со
специ ализ и­
рованным
значением,
не
равным
механической
комбинации
его
составляющих.
В
живом
язы ке
могли
существовать
дополнительные
120

признаки
для
выделения
сложных
сло в,
например
о бъе динен ие
дв ух
компонентов
о дним
ударением.
Графическими
ср едс твам и
п рот оин­
ди йс кой
письменности
это
никак
не
передается.
Что
касает ся
простейших
синтаксических
конструкций,
выделен­
ных
в
пр ото ин дийс ких
текстах,
то
все
они
могут
быть
интерпретиро­
ва ны
на
основе
сопоставления
с
дравидскими
моделями,
в
соответст­
вии
с
которыми
комбинируются
лексические
единицы
в
рамках
простого
предложения
и
словосочетания.
Простейшие
синтаксические
с трук туры
в
протоиндийских
текстах
чаще
всего
сводятся
к
двучлен­
ным
конструкциям
—
синта г мам .
Синтагмой
считается
минимальная
единица
язы ка,
в
которой
реализуются
грамматические
отношения
между
словами.
Выделение
синтагмы
и
их
осознание
как
единого
см ы сло вого
целого
отражает
представления
протоиндийцев
об
их
пр инципа х
ч л енения
линейной
последовательности
языковых
един иц.
Син хрон ную
аналогию
этому
являют
еги пе тск ие
тек ст ы,
в
которых
детерминативы
часто
ставились
после
фразеологической
группы,
а
в
литературных
текстах
Нового
царства
употреблялся
специальный
графический
прием
—
так
назы ­
ваемые
«красные точки», обозначающие границы синтагм ( П ет ров­
с ки й , 1978, с.25).
Диахронические
аналогии
мо жно
обнаружить
и
в
санскрите,
и
в
дравидских
языках,
где
имеются
фразеологические
единс т ва
и
фразеологические
сочетания,
а
такж е
фразеологические
сращения
высокой
степени
устойчивости.
Др евн ей шая
др авидск ая
грамматика
—
тамильский
тра кта т
«Толькаппиям» (приблизительно начало нашей эры)
—
при во дит
классификацию
шести
разновидностей
сл о жных
слов,
аналоги
кото ­
рым
имеются
и
в
санскритской
традиции.
Н иже
не кот орые
из
них
приводятся
параллельно
с
про т о инд ийски ми.
Кол ь
скоро
п оз иция
слова
в
протоиндийских
текстах
предопреде­
ляет
его
грамматическое
значение
и
конкретизирует
лексическое,
то
конкретное
про я вле ние
з нач ения
слова
в
тексте
может
бы ть
установ­
ле но
ли шь
относительно
д руго го
слова,
т.е .
в
синтагме.
Та ким
образом,
описание
синтагматической
морфологии
протоиндийского
язы ка
равнозначно
оп исан ию
существенных
ч ерт
его
грамматических
связей,
что
приобретает
особую
важность
при
скудости
наличного
материала.
Рассматриваемые
ниж е
бино мные
конструкции
—
пр ос тейш ие
исх о дные
вид ы
синтагм,
которые
могут
выступать
и
в
распространен­
ной
форме.
1.
Сочинительная
синтагма
выражает
с очи ни те льную
связь
между
двумя
и
более
членами:
А
и
В,
возможно
так же
А
или
В.
Формальных
121

признаков
для
раз л ич ения
простой
сочинительной
или
альтернатив­
ной
связи
межд у
элементами,
составляющими
синтагму,
не
обн ар у­
жено.
Например:
naṇḍu per min sir «правитель,
великая
звезда
и
буйвол- [бог]».
В
традиционных
индийских
грамматиках
сло ж ные
слова,
равно­
значные
словосочетаниям
с
со чини те ль ной
связью,
называются
dvandva (санскр. )
или
ummai-t -tokai (тамил .).
2.
Атрибутивная
синтагма
выражает
подчинительную
связь
между
членами:
А
→В,
где
А
—
согласованное
определение
к
В.
Определение
может
быть
выражено
атрибутивной
формой
п рил ага те льн ого,
чи с­
лительным,
именем
существительным
в
косвенном
падеже.
Опр еде­
ление
в
дравидских
языках
всегда
предшествует
определяемому,
никакие
инв ер сии
определений
невозможны.
Между
определением
и
определяемым
могут
на ходи тьс я
лиш ь
другие
определения,
т.е .
во з­
можен
ряд
однородных
определений,
субординированных
определяе­
мым
сл овом .
Например:
per amma «великая госпожа»,
mā amma at [tu ]-ka «черной госпоже»,
ke per amma «красная великая госпожа»,
kāli amma «госпожа стада».
В
традиционных
индийских
грамматиках
сложные
слова,
равно­
з на чные
словосочетаниям
с
под чин и тель ной
связью,
называются
karmadhāraya (санскр . )
или
paṇpu-t -tokai (тамил.) .
3.
Аппозиционная
(или аппликативная)
синтагма
выр ажает
по д­
чинительную
связь
между
членами
А
→В,
где
А
яв л яется
прило же­
ни ем
к
В,
выраженным
именем,
причем
при
изменении
фор мы
подчиняющего
слова
форма
им е ни- прил оже ния
не
меняется.
Например:
or āṇ kā «наш воин-хранитель»,
122

taṇṭu vēn «страж- в л ад ык а»,
kūḷ kaṇḍa «повелитель -г ер ой ».
В
традиционных
индийских
грамматиках
аналогичные
композиты
называются
tatpuruṣa (санскр. )
или
verrumai-t -tokai (тамил. ).
Следует
отметить,
что
в
р яде
случ ае в
о дна
и
та
же
синтагма
может
переводиться
формально
по
любой
из
описанных
выше
моделей,
ибо
четкие
формальные
явно
выраженные
критерии
для
их
различения
ест ь
не
всегда.
Аналогичное
явление
наблюдается
в
санскрите,
г де,
н ап р и ме р, raja-putra может выступать и как dvandva «царь и сын», и
как
karmadhāraya «сын -цар ь », и как tatpuruṣa «сын царя».
Обычно
за
словом
закреплялось
одно
из
значений,
в
данном
примере
—
по сл ед­
нее.
Важнейшим
звеном
при
исследовании
язы ка
протоиндийских
те кс тов
было
выявление
семантики
отдельных
знаков.
На
предшест­
вующих
этапах
работы
глав н ое
вним а ние
уделялось
установлению
соответствий
между
элементами
грамматической
сис т емы
хараппско­
го
языка
и
позднейших
дравидских.
При
э том
установление
семантики
отдельных
знаков
сводилось
к
тому,
чтобы
выявить
единицы
см ысл а,
тождественные
в
хараппском
и
позднейших
дравидских
язы ках ,
но
в
пе рвом
случае
обозначенные
знаками
протоиндийского
письма,
а
во
втором
—
словами,
или ,
точн ее ,
морфемами
естественных
дравидских
языков,
вз ят ыми
в
их
семантическом
аспекте.
При
выбо ре
соответ­
ствующих
дравидским
лексем,
отождествляемых
со
зн акам и
исследу­
ем ых
текстов,
учитывалось
и
собственное
значение
слова
как
е диниц ы
язы ка
(ингерентное), и совокупность его конкретных проявлений в
разных
дравидских
текстах.
В
случаях
больших
синонимических
рядов
предпочтение
отдавалось
архаическим
дравидским
лексемам.
Арха и чнос ть
удостоверялась
регистрацией
т ого
или
иног о
слова
в
ра нних
дравидских
текстах.
Разумеется,
многие
из
выбр ан ных
дравидских
л ексем
за
столь
большой
пер иод
времени
могли
выйти
из
употребления,
под ве ргн уть­
ся
неизбежным
семантическим
переинтерпретациям
из-за
утра ты
пре жне й
с ист емы
соответствий.
Приемлемость
семантической
интер­
претации
протоиндийских
знаков
на
основе
сопоставления
с
дравид­
ско й
лексической
системой
подтверждается
(в возможных случаях)
перекрестным
чтением.
Установление
лексического
зн аче ния
протоиндийских
знаков
на
начальном
эта пе
изучения
тексто в ,
подчиненном
целям
дешифровки,
123

имело
сво им
неизбежным
сл едст в ием
определение
ограниченного
семантического
спектра
для
ряд а
протоиндийских
знаков.
Дальнейшее
изучение
на дпис ей
предполагает
уточнение
и
расши­
рение
семантики
знаков
протоиндийского
алфавита
(в семиотическом
значении
термина).
Под
этим
понимается
восстановление
значимых
см ысло вых
ха­
рактеристик
тексто в
и
составляющих
их
знаков,
определение
семан­
тических
полей
каждо г о
зна ка
и
текста
и
возможная
в
дальнейшем
реконструкция
способов
лексической
категоризации,
к оторую
харап­
пский
язы к
налаг ал
на
ми р.
Необходимо
отметить
особые
обстоятельства,
касающиеся
воз­
можной
методики
работы.
Круг
явлений,
обозначаемых
как
проблема
з нач ения
слова
(в смысле лексемы), необычайно широк и сложен.
Как
известно,
удовлетворительной
и
адекватной
теории
семантики
еще
не
предложено.
По
справедливому
замечанию
Ричарда
Монтегю,
«еще не создана адекватная и исчерпывающая семантическая теория,
и
спорно,
существует
ли
исчерпывающая
и
семантически
верная
синтаксическая
те ор ия » (Монтегю, 1985, с. 105).
Но
ес ли
бы
даже
такая
теория
и
существовала,
то
нет
полной
уверенности,
что
в
случае
с
протоиндийскими
надписями
она
прояснила
картину.
Для
уточнения
сво ей
поз иции
позволим
себе
привести
простран­
ную
цитату
из
работы
Анны
Вежбицкой
«Семантические примитивы»,
распространив
высказанные
в
ней
положения
и
на
область
экстра­
лин гв ис ти ки : «Семантика представляет собой деятельность,
к ото рая
заключается
в
разъяснении
смысла
человеческих
высказываний.
Ее
це ль
состоит
в
том,
чтобы
выявить
ст рукт уру
мысли,
с кры тую
за
внешней
формой
языка...
Традиционная
семантика
занималась
довольно
бе ссист ем но
то
значениями
индивидуальных
выражений,
то
изменениями
значений.
Что
касается
современной
семантики,
то
осно вны м
ее
предметом
вним а ния
является
семантическое
представление:
вместо
т ого
чтобы
говорить
о
значениях
(и изменениях значения), она стремится
моделировать
их
и
представлять
в
в иде
эк с плицит ных
форм ул.
В
настоящее
время
широко
рас прос тран е н
взгляд,
что
основной
целью
семантики
должно
быть
моделирование
значений.
Одна ко
меньше
согласия
обнаруживается
в
отношении
того,
какой
„язык",
каку ю
форму
записи
сле дуе т
использовать
для
эт ой
це ли.
То,
чего
можно
надеяться
достичь,
необходимо
является
производным
от
нашего
выбора
семантического
метаязыка.
По
мо ему
мнению,
н аи­
более
плодотворный
подход
состоит
в
том,
чтобы
попытаться
сдел ать
репрезентацию
з нач ений
одновременно
их
толкованием.
Этот
тип
124

семантической
репрезентации
—
„экспликация"
—
возможен
только
тогда,
есл и
зап ись
является,
по
существу,
самоочевидной.
Семанти­
ческий
метаязык
только
в
том
случ ае
будет
по-настоящему
„объяс­
няющим",
есл и
он
является
настолько
ясным
и
непо ср едст вен но
понятным,
чтобы
в
с вою
очередь
не
требовать
„толкования".
В
частности,
по
э той
причине
формулы
символической
логи ки
и
мат­
р ицы
дифференциальных
признаков
не
могут
рассматриваться
в
качестве
эк сп ли к ац и й» (Вежбицка, 1983, с .225).
Действительно,
традиционная
семантика
рассматривает
отн оше­
ния
между
словами,
соотносимыми
с
предметами
и
явлениями,
в
терминах
референции.
Обычно
принимается
разграничение
формы
слова,
з нач ения
и
референта,
и
традиционно
дается
схематическое
представление
связи
меж ду
ними
в
в иде
так
называемого
«семиоти­
ческого
треугольника»:
Известно
так же,
что
традиционная
семантика
пол уч ила
и
полу­
чает
немало
упреков
и
замечаний
в
с вой
адрес,
обу сл о вл енных
тем ,
что
термин
«значение»
в
его
обычном
употреблении
имеет
много
значений,
тяготеющих
либо
к
механицизму,
л ибо
к
ментализму
(Лайонз, 1978, с. 4 26—432).
Неоднократно
указывалось
и
на
необходимость
изучения
этн огр а­
фической
семантики,
хотя
вопросы
ее
методологии
до
сих
пор
нельзя
считать
разработанными
(Хаймс, 1975, с . 4 7).
Но
и
при
на ли чии
го то вых
разработанных
методик
специфика
пр ото ин дийс ких
тек сто в
потребовала
бы
скорее
всего
серьезных
корре кти в ов
к
ним .
Семантический
анализ
пр ото ин дийс ких
на дписе й
осложнен
целым
рядом
обстоятельств,
указанных
в
пр едыду щих
главах.
Другой
важный
мо ме нт,
на
который
необходимо
о бр атить
вним а­
ние,
состоит
в
том,
что
в
языке
всегда
существовала
полисемия.
При
дешифровке
протоиндийской
системы
письма
у
знаков
определялось
не кое
единое
«празначение» .
Однако
это
значение
могло
быть
не
единственным
и
не
основным,
уже
в
тот
пери од
времени
мог
с уще­
ствовать
комплекс
и ных
значений,
на
эт апе
де шиф ров ки
не
учиты­
ваемых,
которые
теперь
нужно
восстанавливать.
Кроме
того,
пусть
не
часто,
но
возможна
ситуация,
когда
нам
125

надлежит
реконструировать
и
как-то
выразить
дос туп ным и
языковы­
ми
средствами
явление,
впоследствии
исчезнувшее.
Это
может
отно­
ситься
к
сфе ре
социальных
отношений,
к
правовым
нормам,
земле­
дельческим
приемам
и
орудиям
труда ,
к
терминам
родства
и
т.д.
Отсюда
с
неизбежностью
сл еду ет
вывод ,
что
рек онс труи ров ат ь
нужно
в
первую
оч ер едь
не
отдельные
поня тия ,
а
сист ем ы
понятий,
катего­
риальную
сетку,
понятийный
каркас
мышления
и
соответственно
семантические
пол я
и
глоссы,
кото р ые
их
выражают.
Немалые
сложности
в
изучении
лексики
протоиндийского
языка
связаны
с
те м,
что
слово
в
протоиндийском
языке
или
язы ках ,
в
сил у
св оей
принадлежности
к
агглютинирующему
типу,
в
семантическом
отношении,
равно
как
и
в
морфологическом,
принципиа л ьно
отлича­
ется
от
слова
во
флективном
языке,
например
в
русском.
Взя тое
вне
контекста,
оно
характеризуется
более
широк им
и
менее
конкретным
содержанием.
Лексическое
значение
его,
как
и
грамматическое,
конкретизируется
в
зав исим о сти
от
его
употребления
(т. е.
от
позиции
в
синтагме,
от
контекста
и
т.д.).
Поэтому
для
человека,
лингвисти­
чес кое
мышление
которого
сформировано
целиком
на
русском
языке,
может
показаться
стра нн ой
словарная
статья,
характеризующая
тот
или
ино й
з нак
хараппского
языка
со
стороны
его
семантического
содержания,
ибо
с
точки
зрения
языкового
мышления,
воспитанного
на
модели
флективного
язы ка,
оказывается,
что
с
одним
знаком
соотнесено
несколько
словарных
гне зд. *
Как
известно,
семантическое
развитие
слова
и дет
в
двух
пр е иму­
щественных
на пр а вле ния х: 1) путем метафорического переноса от
человека
и
ближайшей
действительности
(смена денотатов)
на
ос­
та льн ой
мир
и
2) путем развития и обогащения системы понятий .
Кажет ся
логичным
предположить,
что
некоторые
возможности,
зал о­
женные
в
хараппском
языке
(языках), реализовались как действи­
тельность
в
дравидских
язык ах
исторического
пер иода .
Иными
сло­
вами,
есл и
позднейшие
дравидские
языки
да ют
нам
пределы
семан­
тического
варьирования
слов,
то
в
протоиндийском
языке,
ве роят но,
следует
ож ид ать
их
исходного
или
близкого
к
таковому
положения.
Например,
омо ним ы
со вр ем енных
дравидских
языков
в
протоиндий­
ск ом
таковыми
могли
и
не
являться.
Та к,
дравидские
ом они мы
mīn
«рыба»
и
mīn «звезда»
в
протоиндийском
язы ке
могли
быть
одним
*Как справедливо отметил Дж .К. Мак к ом, «вовсе ниоткуда не следует,
что
словарные
сведения
на до
группировать
на
осн ове
тождественности
зву ков ых
оболочек,
а
не
по
каким-либо
другим
признакам,
например,
на
осно ве
тождественности
семантических
представлений» (Макком, 1981, с.237).
126

словом
с
ближайшим
и
да льне й шим
значениями
(втерминахА. А.П о­
тебни)
(Потебня, 1958, с . 19).
Омонимы
(на фонемном уровне)
в
живом
языке
могли
различаться
ударением,
качеством
или
количе­
ством
гласного,
акцентуацией
или
иными
просодическими
средства­
ми.
Но
современный
исследователь
не
имеет
иных
объективных
критериев
для
их
разграничения,
кром е
контекстуальной
обусловлен­
ности.
Видимо,
с
известной
дол ей
уверенности
можно
прогнозировать,
что
по
ме ре
исследования
на дпис ей
семантика
их
знаков
будет
характеризоваться
более
ш и роким
содержанием
при
ко нк рет ной
и
детализированной
специализации
этого
содержания
в
кон кре тн ых
словоупотреблениях.
И
еще
об
одном
обстоятельстве
необходимо
помнить
при
изучении
семантики
хара пп ск ого
языка.
Это т
яз ык
формировался
как
язык
народности
из
интегрированных
племенных
языков,
элементы
кот о­
рых,
особенно
лек сик а,
заимствовались
языком
формирующейся,
с корее
всего
полиэтнической,
общности.
Поэтому
в
хараппском
языке
с лед ует
ожи да ть
заимствований,
а
такж е
аналогий
с
имевшимися
на
те рри тори и
распространения
пр ото ин дийс ких
городов
языками
ин ых,
не
дравидских
этнических
общностей.
Протоиндийская
л екси ка
не
могла
бесследно
исчезнуть,
не
опре ­
дел ив
ряд
я вле ний
в
суперстрате,
т.е .
в
позднейших
язы ках ,
прежде
всего
в
санскрите
и
дра видс ких .
Значительное
количество
заимство­
ва ний
мо гло
сохр ан итьс я
в
топонимике
и
ономастике
(в виде прямых
заимствований
и
ка ле к). Вследствие этого корреляция с позднейшими
язык ам и
субконтинента
к ажет ся
дополнительно
обоснованной
при
исследовании
семантики
хараппского
языка.
Поскольку
мы
полагаем,
что
хараппская
лек сик а
не
исчезла
бесследно,
но
сохранилась
в
измененном
виде,
в
словарном
запасе
языков-потомков,
то
уже
сам и
эти
изменения
позволят
нам
реконструировать
былое
празначение
лексем
или,
что
важно
для
целей
нашей
работы,
продемонстрируют
на м,
какими
мыслительными
ассоциациями
пользовались
создатели
хараппской
к ульт уры
при
составлении
своего
словаря.
«Семантиче­
ск ие
признаки...
представляют
не
внешние
физические
свойства,
а
скорее
психологические
условия,
в
соответствии
с
которыми
люди
осваивают
свое
материальное
и
социальное
о кр у жение » (Бирвиш,
1981, с.195).
Семантический
анал из
удобнее
начинать
с
небольших,
четко
вы дел енн ых
групп
—
подсистем.
Затем
эти
фрагменты
—
по
мер е
накопления
материала
—
мож но
расширять
до
более
крупных
комп­
лексов
и
выводить
проблематику
на
бо лее
тонкие
ур о вни,
пр иб лижа­
127

ясь
к
выявлению
ба зов ой
стру ктуры
ку ль ту рных
установлений
ха­
раппской
цив илиз а ции.
В
качестве
примера
можно
рассмотреть
лексико-семантическую
подгруппу
в
хараппских
жертвенных
текстах,
входящую
в
состав
календарно-астрономической
номенклатуры,
а
именно
наименования
с оз ве здий.
Дни
в
пр ото и ндий ских
надписях
обоз на чен ы
названиями
малых
созвездий
или
звезд,
через
которые
проходит
луна
(„лунные дома",
санкскр.
nakṣatra, тамил .
nāḷ)
за
27 (три девятидневные недели)
или
28 (четыре семидневные недели)
ночей.
Список
накшатр
—
«лунных домов»
сохра н илс я
в
санскритском
и
др ав идско м
вариантах.
Санскритский
с писок
накшатр
имеет
замк ­
нутый,
формально
упорядоченный
и
строго
к а нониз иро ва нный
вид,
где
каждой
накшатре
соответствует
одно,
редко
два
наименования,
причем
этимология
их
часто
темна,
запутана
или
противоречива.
В
противоположность
этому
дравидский
вариант
списка
нак шат р
не
уп оряд очен ,
имеет
много
вариантов
наименований
(иногда до десяти)
для
каждой
накшатры,
этимологически,
как
правило,
прозрачных,
но
в
ряде
случаев
представляющих
сложность
для
исследования
в
пл ане
интерпретации
их
значения
и
мотивировки.
Древность
этого
номен­
кла турн ого
спис ка
подтверждается
ш ирок им
использованием
его
в
сам ых
ранних
классических
тамильских
текстах,
эпиграфике,
и
фиксацией
в
первых
туземных
словарях.
Дравидская
система
наименований
«лунных домов»
имеет
специ­
фические
признаки
и
обнаруживает
полное
смысловое
тождество
с
хараппским
«списком 27» (Кнорозов и др. , 1981, с .49—51).
Н иже
приведены
примеры
хараппских
наименований
«лунных
домов»
с
дравидскими
и
санскритскими
аналогами.
tēr ir or «колесница
—
почитаемая
небесная
еди ни­
ца» (часть созвездия Тельца); ср.
та мил, tēr «колесница», par «повоз­
ка,
колесница»,uruḷ«колесо,
по во зк а»; санскр .
rohiṇi.
veḷ pā ir «белая змея
—
место
[луны ] (ч асть
созвез­
дия
Змеи);ср.
тамил .
kaṭcevi «змея,
у
которой
глаза
—
органы
с луха
и
зрен и я», ara, aravu, aravam «змея», aravi naḷ «со зв ездие
Змеи»;
сан ск р.
ālṡe ṣa; покровители
—
змеи.
nal māriat[tu]uḷ «благой
дождь
—
стоянка
[лу­
н ы]» (часть созвездия Стрельца); ср.
тамил.
uṭai kuḷam «бурлящий
128

в о до ем », mu-k -kulam «три водоема», mari «вода,
до ждь », nīr «вода»,
puṉal «вода,
п от ок »; санскр.
purvasadha; покровители
—
воды.
Дравидская
сист ем а
наименований
«лунных домов»
сохраняет
специфические
особенности
хараппского
способа
номинации
предме­
тов
и
я вле ний,
например,
спос об
наименования
созвездий
по
числу
зв езд:
mu min «три звезды» (созвездие Орион),
say min «пять звезд»,
sāṟu min «шесть звезд» (Плеяды),
ср.
тамил.
mu-m -miṉ «три
з ве з ды », созвездие Орион; ai-m -min
«пять звезд»; aṟu miṉ «ше с ть
зв ез д », Плеяды.
Отпечаток
одной
и
той
же
лингвистической
и
об ще кул ьтурн ой
модели
но сит
и
способ
наименования
планет
по
цвету,
отмеченный
в
самы х
ранних
слоях
др ави дско й
лексики
и
сохраняющийся
в
Южной
Индии
до
настоящего
времени,
а
также
выявленный
в
про т о инди йских
надписях.
Например:
ke min «красная звезда»
—
Марс;
ср.
тами л.
ce-v-vāy «кра­
сн ый»
—
Марс,
также
одна
из
звезд
Большой
Медведицы
(Алькор),
н азв ание
накшатры, maṇ-cey «красный [сын]
зем л и»,
Марс;
ср.
также
другие
наименования
планеты
Марс,
где
обыгрывается
симво­
лика
красного
цв е та: āral «блеск», «огонь», kuruti «кровавый» .
Сход­
ный
параллелизм
демонстрируют
и
санскритские
наименования
Мар­
са:
rakta, lohita «красный», kūja, bhū-suta «сын земли», rudhira
«кровавый», aṅgaraka «огненный» .
mā min «черная звезда»
—
Са турн ;
ср.
тамил.
kāri, kāri-
y-avaṉ «че рн ый», kāka-vahanan «едущий на черной вороне», ср .
также
сан ск р.
nīla varna «черный» .
Количество
подобных
примеров
можно
легко
увеличить.
Совпа­
дение
др ави дской
и
хараппской
к уль тур,
понимаемых
как
с ов паде ние
су щес твен ных
стил ев ых
характеристик,
обеспечивает
вхо д
в
семан­
тическую
с трук туру
хараппского
языка.
Семантические
р епре зен та­
ции
в
обоих
сопоставляемых
языковых
мас сив ах
с троятс я
по
одина­
ковому
принципу,
следовательно,
з нач ения
слов
будут
отличаться
не
типом
семантических
компонентов,
а
лишь
их
конкретными
комби­
нация ми.
129

При
установлении
семантики
знаков
протоиндийского
пись ма
ва жную
роль
играли
случаи
употребления
того
или
иног о
зн ака
для
передачи
двух
и
более
морфем-омонимов,
имеющих
разные
позици­
онн ые
характеристики.
Например,
зн ак,
передающий
цифр у
1, редко
упо тре бля ет ся
как
чи сли те льн ое,
за
исключением
главным
образом
жертвенных
надписей
и
устойчивых
фразеологических
сочетаний.
Во
вс ех
други х
случаях
он
уп отре бля ет ся
по
ом они му
как
зн ак
пись ма:
1) в корневой позиции в основном блоке для передачи эпитета-опр е­
деления
«единый»; 2) в препозиции с именем
—
в
фу нк ции
псевд о­
ар ти к ля ; 3) в постпозиции
—
в
качестве
показателя
множественного
чи с ла; 4) в финальных блоках
—
в
значении
«единовластие»; 5) как
маркирующий
инициа ль ные
бл оки
—
в
значении
«единица времени» .
Ц ифры
в
протоиндийском
письме
использовались
чащ е
всего
по
омонимии
как
зна ки
письма,
например:
veḷ pā ir «белая змея
—
мест о
[луны]»,
mu mā taḍi «изначальная молния туч»,
nal vāḷ -kā «благой акуле [ же ртв а ]»,
eṇ tak «почитаемый достойный»,
toḷ koḷ min «сияющее созвездие» .
Интерпретация
цифр
как
знаков
письма
на
основе
дра видс кой
омонимии
была
пос ле дним
арг уме нт ом
решающей
сил ы
в
сис т еме
доказательств
дравидоязычной
генетической
принадлежности
прото­
индийских
текстов.
Одна
из
важнейших
лингвистических
пр о блем
исследования
про­
тоиндийских
текстов
—
их
перевод.
Сейчас
п рочте нн ый
протоиндий­
ский
п ись м енный
текст,
т.е .
выраженный
языковыми
единицами
дравидских
языков,
остается
в
значительной
сте пе ни
ме ртв ой
массой
языковых
элементов,
а
для
современного
русского
читат ел я
он
иногда
попросту
невразумителен
в
сил у
вынужденной
р абско й
буквальности
перевода
и
чу ждо сти
многих
реалий.
Поэ т ому
с
форм а льн ым
пе рев о­
дом
должен
соче та ться
перевод-интерпретация,
т.е .
ориентированный
прежде
всего
на
передачу
семантики
текста.
Излишне
говорить,
что
изучение
языка
протоиндийских
надпи сей
представляет
нео спо ри мый
интерес
с
точки
зрения
истории
народа
и
его
кул ьтуры .
130

Здесь
ум ест но
вспомнить
ф орм улу,
установленную
Э.Бенвени­
сто м : «Язык воспроизводит мир,
но
подчиняя
при
э том
сво ей
собст­
венной
организации...
Фор ма
мысл и
придается
ей
с тр укт урой
языка»
(Бенвенист, 1974, с.27).
Пожалуй,
одним
из
первых
учен ы х,
поставивших
воп рос
о
соот­
н ошен ии
языка
и
культуры,
был
В.Гумбольдт.
Он
рассматривал
язык
не
как
мертвый
п роду кт,
окостеневший
и
лишенный
развития,
а
как
творческий,
со зидаю щий
пр оце сс,
отмечая,
в
частности: «Так как
вос п рият ие
и
деятельность
человека
зависят
от
его
представлений,
то
его
отношение
к
предметам
целиком
обусловлено
язы к ом.
Тем
же
сам ым
актом,
посредством
которого
он
из
себя
со зда ет
язы к,
человек
отдает
себ я
в
его
власть;
каждый
язык
оп исыв ает
во круг
народа,
которому
он
принадлежит,
кру г,
из
пре дел ов
кот ор ого
можно
выйти
в
том
случае,
есл и
вступаешь
в
другой
кр уг» (Гумбольдт, 1984, с . 99).
Это
высказывание
по-разному
интерпретировали,
рассматривая
его,
в
числе
прочего,
как
обоснование
теории
лингвистической
отно­
сительности,
или
так
называемой
гипотезы
Сэ пира— У ор фа.
Э.Сэпир,
подчеркивая
взаимосвязь
язы ка
и
других
аспектов
культуры,
счи та л,
что
«в некотором смысле вся сеть культурных
установлений
цив или зац ии
з апеч атл ена
в
языке,
который
выражает
эту
ц ив и ли за ци ю» (Сэпир, 1943, с.58).
Яз ык
Э.Сэпир
считал
симво­
лическим
ключом
к
куль туре .
Не
принима я
тезис
Сэпира
о
решающей
роли
язы ка
в
культуре
и
считая
язык
продуктом
общественного
развития,
не
стоит
все
же
забывать,
что
язык
—один
из
наиболее
правдивых
и
о бъе ктив ных
свидетелей
ист ор ии.
Так,
лексика
языка
полностью
отражает
культуру
народа
в
любую
историческую
эпоху,
характеризуя
не
тол ько
ее
общий
уровень
и
с тепе нь
развитости,
но
и
некоторые
особенности
развития.
Предпринятое
в ыше
изложение
лингвистических
проблем,
вста­
ющих
при
исс ле дов ании
протоиндийских
текстов,
не
имело
в
ви ду
сдел ать
полный
систематический
обзор
протоиндийского
языка.
Был
за трон ут
прежде
всего
круг
тех
воп рос ов,
которые
предоставляют
зна н ия,
необходимые
для
чтения
и
перевода
текстов
на
хара п пс ком
языке,
или,
точн ее ,
объясняют
п ути
и
спо со бы
перекодирования
информации
протоиндийских
текстов
средствами
дравидских
язы ­
ков
—
передачу
неизвестного
с
помощью
извест но г о.
Таким
образом,
мы
постарались
показать,
как
посредством
перевода
передается
грам­
мат ич еск ая
структура
и
лексическая
семантика
текстов,
стремясь
тем
самым
осуществить
одно
из
условий,
необходимых
для
постижения
ис тори ко- кул ьтурн ого
соде ржа ни я
текстов.
Проблема
понимания
протоиндийских
текстов,
вз ятая
в
ее
полном
131

о бъем е,
гораздо
шир е
рас смо т р енных
в
э той
главе
вопросов,
и
ее
решение
предполагает
вых од
за
пределы
узколингвистических
иссл е­
дований
и
гипотез.

Глава VI
ТИПЫ
ПРОТ ОИН ДИЙСК ИХ
НАДПИСЕЙ
Одна
из
кардинальных
проблем,
ст оящи х
перед
исследователем
протоиндийских
текстов
и
определяющих
н аше
адекватное,
не пре д­
взятое
восприятие
содержащейся
в
них
историко-культурной
инфо р­
мации,
заключается
в
выяснении
степени
достоверности
в
интерпре­
тации
текстов,
адекватности
их
понима ния ,
в
установлении
главных
и
опосредующих
связей
между
отд ел ьн ыми
фрагментами
свиде­
тельств.
При
описаниях
или
реконструкциях
(на основе имеющихся
данных)
о сно вных
параметров
материальной
и
духов ной
жи зни
столь
отдаленной
во
времени
и
пространстве
цивилизации
подчас
бывает
трудно
избежать
ошибок
логического
схематизма,
спровоцированных
современным
восприятием.
Они
проявляются
в
бессознательном
стремлении
опи са ть
объект
исследования в
понятиях
и
терминах
сво ей
сис т емы,
той ,
которой
ап риорн о
придерживается
исследователь.
Ме ж­
ду
тем
к
каждой
культуре
следует
подходить
с
ее
собственными
установками
и
критериями.
Другая
сложность,
мешающая
освоить
протоиндийский
материал,
связана
с
возможными
ошибками
д иах ро низ ации.
Многие
феномены
протоиндийской
цивилизации,
как
было
сказано,
интерпретируются
на
основе
сопоставления
с
аналогичным
материалом
в
позднейших
индийских
традициях.
Правомерность
та кого
подхода
доказана,
но
при
этом
остается
известный
р иск
ввести
в
плоскость
описания
протоиндийской
циви ли зац ии
некоторые
элементы
более
поздних
временных
срезов:
Не
ме нь шее
препятствие
таят
в
себе
и
филологические
трудности,
оп иса нные
в
п ред ыдущ ей
главе.
К
ним
можно
доб ави ть
изобилие
эллиптических
конструкций,
сложную
фра зе ологи ю,
часто
связанную
с
мет афо р из ацией
с лов
и
словосочетаний,
сжатость
терминологии,
но
и
тогда
перечень
труднопреодолимых
филологических
препятствий,
вызывающих
чувство,
близкое
к
пессимистическому
у ныни ю,
буде т
неполным.
Вероятно,
специфика
этого
не лег ко
осваиваемого
материала
по­
родила
ситуацию,
ко гда
исследователи
протоиндийских
текстов,
не­
смотря
на
сравнительно
долгое
их
изучение,
все
еще
не
при шли
к
133

четкому
и
единодушному
мнению
относительно
назначения
большин­
ства
надпи сей.
Этот
вопрос
связан
с
другим:
как
воспринимает
эти
тексты
со вр еме нный
человек,
например
рефлектирующий
иссл е дов а­
тель,
ча сто
склонный
при
из уч ении
памятников
культуры
древ н их
народов
подменять
их
представления
собс тв енны ми
и
привносить
черты
привычных
по ня тий
в
эле мен ты
чуждых
культур.
Проблема,
поставленная
в
начале
э той
главы,
многогранна
и
может
бы ть
потому
переформулирована
в
в иде
ряд а
взаимосвязанных
вопросов.
С
какой
цел ью
создавались
те кст ы?
Чем
являлись
они
для
тех,
кто
их
писал?
Каким
предполагалось
взаимодействие
с
аудито­
рией,
на
которую
они
были
ра ссч ита ны?
Как ие
сферы
реа льн ой
жизни
они
обслуживали?
Какая
среда
сохраняла
и
поддерживала
письмен­
ную
традицию?
В
как их
отн ошен и ях
эта
традиция
на ход ила сь
с
устной?
Чему
мог
бы ть
равен
общий
объем
текстов?
Доступна
ли
нам
сегодня
пр авил ь ная
интерпретация
и
установление
в нут ре нних
связей
в
письменных
источниках?
Каковы
критерии
достоверности
нашего
истолкования
текс тов ?
Для
тог о
чтобы
удовлетворительно
ответить
на
поставленные
во пр осы
или,
скорее,
для
то го
чтобы
наметить
пу ти
к
их
разрешению,
сле дуе т
сначала
разделить
все
эпиграфические памятники,
найденные
при
раскопках,
и
исследовать
каждую
группу
в
отдельности.
В
зависимости
от
поставленных
задач
весь
наличный
корпус
протоиндийских
текстов
можно
оп исыв ать ,
классифицируя
тексты
по
разным
основаниям.
Ю.В.Кнорозов
предложил
тематический
при н­
цип
классификации
надписей
сра зу
же
при
машинной
обработке,
а
именно
—
по сле
разбивки
текстов
на
блоки.
В
основу
классификации,
учитывающей
характер
о бъ екта,
на
котором
над пись
нач ер тана,
положены
ст рукт урны й
и
семантический
признаки,
свойственные
для
каждого
типа.
По
м ере
исследования
текстов
классификация
ут о чня­
лась
и
незначительно
видоизменялась
согласно
новым
данн ым .
В
целом
она
соответствует
основным
подразделениям,
существующим
в
наличном
и
доступном
а рхеол оги че ском
протоиндийском
материале,
что
в
значительной
степени
уберегает
ст
субъективистского
произвола
в
интерпретации
текстов.
Последующее
изложение
опирается
на
предложенную
Ю.В.Кнорозовым
классификацию
в
ее
по сл еднем
варианте,
соответствующем
современному
этапу
исследования
пр о­
то ин дийс ких
текстов.
Изложение
следует
предварить
несколькими
з амеч ания ми,
к ото­
рые
относятся
ко
всем
типа м
надписей
или
к
их
подавляющему
большинству.
Пр о тои ндий ские
тексты
демонстрируют
приверженность
к
оп ре­
134

деленным
стандартным
ф орму лам
(иногда сокращенным вследствие
их
об щ еи зв ес тн ост и), к установленному, «канонизированному»
рас ­
положению
всего
доступного
материала.
Стандартизация
может
св и­
детельствовать,
например,
о
но р мати вно сти
протоиндийского
языка.
Повсеместная
распространенность
текстов
и
их
исключительная
ус­
тойчивость
(они без существенных изменений воспроизводились из
века
в
век
на
протяжении
всего
существования
цивил из ации)
дает
основания
для
предположения,
что
перед
на ми
не
периферийные
или
второстепенные
отзвуки
официальной
жиз ни,
но
важные
и
ж изне­
способные
каналы
к ом муни ка ции,
действовавшие
в
хараппской
куль­
туре .
Стремление
сохранить
в
неизменности
письменную
традицию
дем он с три рует
существенную
че рту
протоиндийской
цив илиз а ции.
Что
являлось
поб уди те л ьной
п ричи ной
и
основанием
для
этого?
Попытки
укрепить
одну
традицию
в
противовес
другой,
с
ней
сопер­
ничавшей?
Или
чисто
практические,
не
обусловленные
идеологией
и
политическим
давлением,
но
действенные
цели?
Сейчас
ответить
на
э тот
вопрос
не
представляется
возможным
из-за
недостатка
мат ер и­
ала,
содержащего
какие-либо
указания
на
э тот
счет.
Бол ьш ой
«тираж»
многих
текстов
свидетельствует
о
том,
что
они
был и
рассчитаны
на
массовое
потребление
и
широко
распространены.
Тематическая
монотонность,
кр айня я
традиционность,
застойность
тематики
составляют
характерную
особенность
текстов
и,
с
незначи­
тельными
отклонениями,
прослеживаются
в
течение
всего
пер ио да
существования
цив илиз а ции.
Од но
из
возможных
объяснений
э той
особенности
может
состоять
в
ссылке
на
традиционализм,
орган иче с ки
присущий
древним
к ульту рам .
Разделение
в сех
н адпи сей
по
определенным
типам
учитывает
по
возможности
все
значимые
составляющие
тек ста :
грамматическое
построение
(парадигматическое оформление надписи), лексический
состав
(синтагматическое оформление), сопровождающие изображе­
ния
и
символы,
форм у,
характер
и
наз нач ение
объекта,
на
котором
н адпис ь
начертана.
В
возможных
случаях
принимаются
во
внимание
так же
палеографические
особенности
надп иси
и
археологическая
ст р ат ифик ация
объекта,
содержащего
над пись .
Обзор
каждого
типа
н адпи сей
сопровождается
—
там,
где
это
возможно,
—
синхронными
или
диахронными
сопоставлениями
из
традиций
других
архаических
цив ил из аций
или
из
культурных
тра ­
диций
по здне йше й
Индии.
Це ль
э тих
аналогических
примеров
—
наметить
сеть
соответствий
для
дальнейшей,
более
углубленной
работы.
135

ПЕЧАТИ
Печати
составляют
сам ую
обш ир ную
в
количественном
отн оше ­
нии
груп пу
с
несколькими
разновидностями.
Их
большое
количество,
серийность,
возможность
проследить
развитие
эт ой
ра зно ви дно сти
памятников
хронологически
—
все
это
делает
печати
ценным
ис точ­
ником
культурно-исторических
све д ений.
Изготавливались
печати
обычно
из
стеатита
(наиболее ранние).
терракоты
и
фаянса.
К
редким
находкам
относятся
печати
из
серебра,
мрамора,
известняка,
мастики,
кальцита.
В
преобладающем
большин­
ств е
собственно
печати
(отличные от штампов)
бывают
квадратной,
п рям оугол ьн ой
или
круг лой
формы.
Они
имеют
на
«спине»
шишко­
образный
выступ
с
о тве рс тием
и
желобком.
Ес ть
и
плоские
—
с
отверстиями
и
без
них.
Встречаются
также
цилиндрические
печати
месопотамского
типа.
Форма
печатей
имела
определенный
семиоти­
ческий
ст ат ус:
она
свидетельствовала
об
их
назначении
(например,
храмовые
печати
были ,
как
правило,
продолговатыми).
См.
табл.Х,
XI.
Надписи
на
печатях,
за
редким
исключением,
сопровождаются
изображениями
животных
(чаще всего тура,
з ебу,
быка,
носорога,
тигра)
или
символов.
Иногда
животные
и
симв ол ы
комбинируются
в
определенных
сочетаниях,
например,
штандарт
—
тур
(см .
табл . XVI).
Изображения
и
симв ол ы,
рав но
как
и
сама
надпись,
вып ол нены
резчиком
весьма
тщательно
и
с
большим
художественным
вкусом.
Хараппская
культура
не
оставила
нам
не осп ор имых
свидетельств
о
том,
что
она
располагала
монументальной
ск ульпт урой ,
каменными
рельефами,
барельефами
и
т.п .
Основные
принципы
изобразительно­
сти
отрабатывались
именно
на
печатях,
что,
несо м ненно ,
повышает
их
информативную
ценность.
По
наблюдениям
Г.Франкфорта,
в
Месопотамии
глиптика
т акже
зан им ала
ведущее
место
среди
других
видов
изоб раз ит ел ьн ого
искусства
(Франкфорт, 1939, с . 56).
Как
указывает
Г. Ча йлд,
в
синх р он ных
с
пр ото ин дийс кой
еги п ет­
ской
и
месопотамской
циви лиз ац иях
печати
уп отре бляли с ь
для
эко­
номических
и
магических
целей.
«В Месопотамии и в Египте оттиск
печати
на
к омке
глины,
прикрепленном
к
веревке,
перевязывающей
пробку
кувшина
или
тюк
с
товарами,
утверждал
пра во
собственности
владельца
печати
на
содержимое
т ары» (Чайлд, 1956, с. 1 76—177).
Эт от
же
автор
предполагает,
что
перенесение
магического
уз ора
на
такую
глиняную
пломбу
бы ло
равносильно
наложению
т абу
на
содержимое
та ры
и
тем
самым
требовало
приз на ния
прав
собствен­
136

ности
(там же,
с. 1 77, 189—190).
Возможно,
эта
аналогия
отч ас ти
объясняет
и
способ
употребления
протоиндийских
печатей.
Надписи
на
п еч атях
зеркальные,
ибо
они
предназначались
для
оттискивания.
От ти ски
п ечат ей
(в отличие от оттисков штампов)
не
сохранились,
так
как
они
делались
на
глиняных
пломбах
без
пос ле­
дующего
обжига.
Оттиски
печатей,
скорее
всего,
и
не
долж ны
были
сохра н ит ься
—
их
могли
уничтожать
при
распечатывании
тюков
с
товарами,
глиняных
пробок
сосудов
и
т.д.
Обнаружено
лиш ь
несколь­
ко
оттисков.
Они
случайно
уцелели,
оказавшись
обожженными
при
уничтожении
старых
циновок,
в
которые
были
завернуты
товары
(Гордон, 1958, с.64).
В
редких
случаях
кроме
обычной
зеркальной
надписи
на
печати
вырезывалась
и
незеркальная
надпи сь
на
бо ко вой
стороне
или
даже
на
шишке.
Она
передавала
титул
или
имя
собственное
в
именитель­
ном
падеже,
например
kūḷ tēr say «вождь,
хозяин
ко­
лес ниц ы», надпись на боковой стороне печати.
Надписи
на
печатях
в
полном
ви де
состоят
из
основного
блока
и
дополнительных
инициа ль ных
блоков
слева
и
финальных
блоков
справа.
Имеются
и
редуцированные
варианты
без
доп олни те льн ых
блоков.
Основной
бл ок
передает
имя
владельца
печ ати
в
косвенном
падеже.
На
некоторых
печатях
ук азан о
несколько
имен.
Часть
из
них
передается
недискретными
лексическими
единицами
(устойчивыми
синтагмами
типа
рус . «кр ас на дев ица») или переменными свободными
сочетаниями.
В
ряде
с луча ев
имена
распространены
эпитетами
или
титулами
(иногда плеонастическими) .
Как
правило,
верное
и
для
позднейших
дравидских
языков,
имена
и
титулы
на
пе чатях
стоят
во
множественном
числе
уважительном
(pluralis honorificus), которое при переводе условно передается при­
лагательным
«почитаемый» .
Инициальный
блок
соде рж ит
пояснения
или
уточнения
календар­
но-хронологического
характера.
Финальный
блок
составляют
знаки,
передающие
поня т ия
«пе­
ча ть », «власть», «дом»
или
указывающие
ср ок
действия
печати.
В
це лом
надписи
на
печатях
следуют
ф орм уле
«такого -т о
ли ца
власть/печать/период
правления».
Имена
собственные
на
печ ат ях
заслуживают
особого
рассмотре­
ния.
Они
дублируют
имена
богов,
названия
созвездий,
или
являются
производными
от
них
с
помощью
сложного
суффикса
at
137

[tu]-āṇ .
По сл едн ие,
в
свою
очередь,
тож е
упот реб ляю тс я
как
имена
мифических
персонажей
в
жертвенных
и
праздничных
надписях.
Примеры
имен
собственных:
mu min «три звезды» (созвездие Ориона),
sāṟu min «шесть звезд» (Плеяды),
ke min «красная звезда»,
kuḻ«юноша»,
sir «буйвол»,
keammaat[tu]-āṇ «тот,
кто
от
не бесно й
госпожи»,
sir at[tu]-ā ṇ «то т,
кто
от
буйвола»,
sāṟu min at[tu]-ā ṇ «т от,
кто
от
шест и
звезд»,
ke at [tu ]-ā ṇ «тот,
кто
от
красного
бога».
Теофорность
име н
собственных
сохраняется
вплоть
до
настоящего
времени
в
Индии,
где
неукоснительно
соблюдается
обычай
нарекать
детей
име н ами
мифических
пре дков ,
богов,
эпических
героев.
На­
при мер :
та мил .: puḷḷai-y -ār «дитя» (plur. hon.)
—
имя
слоноголового
бога
Ганеши
и
кас тов ое
имя
(часть сложного имени в Южной Индии);
appa-r «отец» (plur. hon.)
—
им я-э пи тет
практически
любого
боже ст ва
и
имя
соб ст в енное
средневекового
шиваитского
поэта;
cem-puḷ-cēy «красный сын прекрасной птицы»
—
име на
мифоло­
гических
персонажей
(cem-puḷ «кра сн ая
птица»
—
Га руда
и
cēy
«красный»
—
Сканда—Муруга)
и
имя
собственное
древнетамильского
грамматиста.
Некоторые
дравидские
име на
собственные
образованы
от
с уще ст­
вительных
с
помощью
сложного
суффикса
- (a) [tt]-āṉ
по
аналогии
с
про т о инд ийски ми.
Например:
та мил .: kaṅkul veḷḷ-att-an-ar (plur. hon) «тот,
кто
от
разлива
во
время
вт оро го
л унн ого
со зве здия » (kaṅkuḷ « но чь», также название
138

второго
лун ног о
с озв е зди я, veḷḷam «разлив») —
имя
древнетамильско­
го
поэта,
автора
антологии
«Курунтокай»;
kuḷ -att-ar (plur. hon.) «тот,
кто
от
месяца
kuḷam» (kuḷ- am «водоем»,
также
древнее
наз ва ние
санскритского
месяца
mṛgaširas) —
имя
древнетамильского
поэта.
Пояснить
способы
образования
имен
соб ст в енных
в
хараппском
языке
мо жно
следующей
бл из кой
нам
параллелью.
З аинт ересо вав­
ш ись
этимологией
русского
имени
Дмитрий,
мы
бы
прежде
всего
обнаружили,
что
оно
происходит
от
греческого
Деметриос,
что
значит
«относящийся к Деметре», богине земледелия.
Углубившись
далее
в
этимологический
анализ,
мы
получ им
буквальный
перевод
имени
—
«тот,
кто
от
матери-земли».
Обращение
к
синхронным
с
протоиндийской
цивилизациям
вы­
являет
ту
же
картину
в
ономастиконе.
В
шумерских
и
аккадских
текстах
простые
и
непростые
смертные
нос ят
име на
богов.
На
личных
печатях
старовавилонского
и
средневавилонского
периодов
владелец
печати
имеет
имя
бога.
При
этом
он
доп олн ит ельн о
характеризуется
как
слуга
бога,
причем
не
обязательно
т ого,
чье
имя
он
нос ит
(Штамм,
1939).
Имя
не
бы ло
нейтральным
обозначением,
это
был
знак,
имеющий
отношение
к
существу
человека,
устанавливавший
маги­
ческую
связь
между
неб е сным
эпонимом
или
пр едко м
и
его
смертным
тезкой.
Дешифровка
протоиндийского
ономастического
материала
—
от­
д ель ная
самостоятельная
з ад ача,
которая
отч ас ти
сродни
дешифровке
неизвестной
сист ем ы
пи сь ма.
Наши
знания
о
некоторых
рели кт овы х
языках
(иллирийском,
карийском,
ме ссапс ком
и
д р.)
основаны
пре ­
имущественно
на
данных
ономастики.
Часто
имена
собственные
являются
ключевыми
при
дешифровке
неизвестного
текста.
Онома­
стические
форм ул ы,
как
показывают
протоиндийские
примеры
и
их
дравидские
аналогии,
ча сто
являются
оста тк ом
языкового
текста,
или,
точнее,
ре ли ктом
эллиптированного
текста,
и
могут
предоставить
ва жный
материал
для
восстановления
о бщей
ка р тины
хара пп ск ого
языка.
На
центральное
положение
ономастики
в
реконструкции
древнейших
ступеней
языка
и
его
развития
указывал
М.Майрхофер
в
сво ем
исследовании
по
древнеиранской
оном а сти ке
(Майрхофер,
1971, с.5—23).
Р.О.Якобсон
отмечал,
что
имена
со б ст венные
имеют
в
нашем
языковом
коде
особое
м е ст о: «Общее значение имен собственных не
может
быть
определено
без
ссыл ки
на
ко д» (Якобсон, 1972).
Имена
собственные
образуют
не
тольк о
особую
категориальную
сф еру
ес те­
ственного
языка,
но
и
«особый его мифологический слой» (Лотман,
139

Ус пенс кий, 1973, с.287). «Собственные имена составляют ядро мифо­
логического
пласта
ест ест вен ног о
языка» (тамже).
Следовательно,
анализ
имен
собственных
в
протоиндийских
на д­
писях
может
бы ть
к лючом
и
к
определению
специфического
типа
семиозиса
хараппской
мифологии,
ибо
«знак в мифологическом
сознании
аналогичен
собственному
име ни» (там же,
с .284).
Для
удобства
описания
все
надписи
на
печат я х
можно
разделить
на
две
г ру ппы : 1) маркированные финальным блоком и 2) не
маркированные
финальным
блоком.
7.
Надписи,
марк иро ванные
финальным
блок ом
Финальный
блок
на
печ ат ях
передается
несколькими
знаками,
исчисляемыми
не
од ним
десятком,
общий
смысл
которых
определен
методом
позиционной
статистики.
В
пределах
маркированных
фи­
нальным
блоком
надписей
выделяется
несколько
о снов ных
разновид­
но ст ей.
А.
В
фина ле
надписей
с лово
«печать»
в
собственном
смысле
слова
встречается
од ин
раз:
paṇṭu poṟi «годовая печать», 2518.
Зна к
, передающий название печати,
точно
воспроизводит
ее
форму
«в профиль» (ср.
шумер.
kišib «печать»).
Б.
Составляющий
ф инал ьный
бл ок
знак
може т
интерпре­
тироваться
на
печатях
в
своем
первоначальном
з нач ении
«охрана,
з а щит а» (понимаемая также метафизически как охрана божеством
или
д у хо м), выделяя эту группу текстов в особую разновидность
защитных
(апотропеических)
надпи сей
(Кнорозов, 1970, с.8).
Семан­
т ика
зна ка
может
быть
уточн ен а
и
по
аналогии
со
значением
производной
мо р фемы
kā<kāppu «царская печать», употреблявшейся
в
старотамильском
тексте
начала
новой
эры
«Калиттокай». В ер о я т но,
оба
указанных
или
близких
к
ним
значения
сло ва
в ходи ли
в
сист ем у
его
значений
уже
в
протоиндийских
текстах.
Терми н
мог
означать,
например,
определенный
юридический
или
религиозный
статус
вла ­
дельцев
печатей
и
указывать
на
то,
что
их
права
и
привилегии
находятся
под
за щи той
царя
и
определенного
божества
(и на этом
основании
их
нельзя,
например,
обложить
налогом
или
заставить
т аск ать
землю
на
строительстве
дамб).
Такие
печати
могли
быть
140

своеобразными
охранными
грамотами.
Вероятно
такж е,
что
их
упот­
ребляли
для
магических
целей,
как
амул ет ы,
обереги.
Примеры
надписей
на
печатях:
muk ir kuḷ kā «главное место [п реб ыв ан и я
луны]
(название „л у нно г о
дома“
и
одновременно
первого
дня
года), вождя
ох р ана»,
рас
kā «юноши охрана»,
mu kā «главы охрана»,
нашего
юно ши
охрана»,
mu min-at [tu ] kā «трех звезд охрана» .
Аналогию
этому
явлению
мы
на хо дим
в
синхронных
цивилиза­
циях,
например,
в
Месо пот ам ии.
Некоторые
священные
горо да
Ва­
вилона
(и их жители соответственно)
пользовались
определенными
привилегиями,
подтвержденными
тем,
что
город
находился
под
особой
за щи той
бо га
(например,
Ниппур
—
под
за щит ой
Энл и ля).
Сходным
обр азо м
жит ели
индийских
селений
до
сих
пор
ощущают
себя
находящимися
под
особым
покровительством
божеств,
об раз ую­
щих
в
пантеоне
разряд
grāma devatā «сельских божеств»
и
разряд
kula
devatā «семейных божеств».
Своего
традиционного
покровителя
или
покровительницу
имеют
и
некоторые
города,
например, maduraivīraṉ
«герой Мадуры»
—
п окров и тель
Мадуры.
Осмелившийся
причинить
зло
жителю
данн ог о
селения
навлекал
на
себя
недовольство
такого
божества
и
рисковал
быть
им
наказанным.
141
maṟu vēn kā «второго владыки охрана»,
ке
amma kā «красной госпожи охрана»,
eḻu maṇ -aḷ -at [tu ] «почитаемого высшего уст ­
роителя
охрана»,
muk ir kuḻ kā «главное место [ пре бы в ан ия
луны],

Защи та
по дданных
традиционно
считалась
также
основной
об я­
занностью
ца ря
(ср.
тамил.
kā-valaṉ производное от той же морфемы
- kā «царь», «защитник»), судя по свидетельствам дхармашастр
—
текстов,
о писыв аю щих
древнее
и
средневековое
индийское
право.
В.
Финальные
блок и
другой
группы
печатей
имеют
общее
зн аче­
ние
«власть», выраженное определенным набором синонимов.
По-ви­
димому,
они
выражали
не
только
разные
оттенки
одного
и
то го
же
по нят ия
(синонимы по сигнификату), но и передавали разные понятия
об
одном
и
том
же
я в лении
(синонимы по денотату).
Примеры:
paṇṭu ir vēl-kā-or kava «годовое место луны (н азв а­
ние
с оз ве з д ия), почитаемого носителя трезубца власть»,
koḷ mi or ke-at [tu ] tak «захваченная луной небес­
ная
единица
(название созвездия), красного [в ла дыки ]
сила»,
sir-at [tu ] taḍi «буйвола блеск»,
maṟu vēṭ ir koḷ-kar «герой-охотник
—
место
[лу ­
ны], властелин»,
nal min mottu mu kuḷ vāl «благого сияющего
стремительного
высшего
вождя
могущество»,
muk ir poḻ vēn āḻi «главное место луны,
владыки
над
владыками
времени
правление»,
ir sukka vāl «великой звезды могущество»,
mu vāl «третий могучий» (субстантивированное прилага -
sāṟu vēn «шестой владыка».
142
тельн ое),

Г.
Финальный
блок
некоторых
печатей
составлен
знаком,
у казы­
вающим
на
определенный
период
действия
печатей.
Срок
полномочий
должностных
лиц
—
владельцев
печ ат ей
—
был,
по-видимому,
строго
о пр едел енны м.
Многие
печати
сменялись
еж е­
годно,
с удя
по
обил ию
печатей
со
штандартом,
указывающим
на
конкретный
год
текущего
60-летнего
цикла.
На
р яде
печатей
срок
их
действия
указан
одним
из
шести
животных,
каждый
из
которых
ассоциировался
не
толь ко
с
опреде­
ленным
сезо но м,
но
мог
символизировать
такж е
и
текущее
60-ле­
тие
—
«сезон богов», входящий в большой «год
б ог ов». Так,
например,
на
печати
из
Лотхала
комбинацией
штандарт-бык
указа н
од ин
из
годов
60-л ети я
быка.
Иногда
знак,
со дер жащ ий
информацию
хроно­
логического
свойства,
помещается
под
строкой
с
именем
владельца
печати.
tēr say per-ā ṇ paṇṭu «хозяина колесницы,
вел и­
ког о
воина
[власти ]
год »,
muk aṇ paṇṭu «главы покровительства год»,
maṟu vēn paṇṭu «второго владыки год»,
maṟu paṇṭu «воина [вл ас ти ]
год »,
per amma maṟu paṇṭu «великой госпожи и воина
[власти ]
год »,
cal kava paṇṭu «учредителя власти год»,
cay taṇṭu nal paṇṭu «пятого стража хороший год»,
...
ke vāḷ amma at [tu ] pat-ir paṇṭu «владычицы
кра сн ой
акулы
12- лет и е»,
koḷ mi or vāḷ nal poḻ vēn pat-ir paṇṭu «владыка
—
небесная
единица
(созвездие), хорошего времени владыки 12- лет и е»,
143

muvēlipoḻ«высшего
охран ы
время»,
muvēlisirammaat[tu]poḻ«высшего
охраны
и
госпожи
буйволицы
вре мя
правления»,
pat-ir at [tu ] poḻ « две надц ати
вр емя
правления».
Д.
Особую
группу
составляют
печати
с
надписями,
получившими
название
храмовых
(Кнорозов, 1970, с. 8 —9).
Эта
небольшая
в
коли­
чественном
отношении,
но
интересная
группа
з асл у живает
более
пристального
внимания.
Можно
ожид ат ь,
что
храмовые
надписи
окажутся
ценным
ис точ­
ником
све дений
о
ре лиг ии
и
мифологических
воззрениях
прот оин ­
дийцев.
Однако
веру
в
правомерность
подобных
ожиданий
ле гко
пок оле ба ть
простой
аналогией.
Представим
себе,
что
некое
отд але н
­
ное
от
нас
во
времени
и
пространстве
и
чуждое
нам
поколение
находит
обломки
плит,
остатки
ик он,
статуй
и
платежных
квитанций
(напри ­
ме р,
за
св ечи
прихожан
в
христианском
храме).
Как им
образом
на
основании
этих
свидетельств
можно
составить
мнение
о
христианской
рели ги и
и
мифологических
воззрениях
людей,
ее
исповедующих,
о
культовых
п роце ду рах,
совершавшихся
в
храме?
Правомерно
ли
судить
о
функциях
бо жес тва,
его
роли
и
месте
в
пантеоне,
об
эмоциональном
отношении
к
нему
верующих
по
тому
месту,
на
котором
в
храме
находится
его
изображение?
Бесплодность
любых
по пыто к
подобного
род а
каж ется
очевидной.
История
Древнего
Египта
и
Месопотамии
показывает,
что
хра м
вместе
с
дво рц ом
правителя
составляли
две
«великие организации»
города,
или,
точнее
говоря,
города-государства,
к оторы е
играли
ве­
дущ ую
роль
в
социальных
и
этн окул ьтур ны х
отношениях
(Оппен­
хей м, 1980, с. 94—95).
Таким
образом,
храмы
теснее
всего
связыва­
ют ся
с
проблемой
города,
в
котором
они
являлись
од ним
из
дву х
глав н ых
компонентов.
Поэтому,
как
представляется,
храмовые
над­
писи
могут
быть
достоверно
интерпретированы
лиш ь
в
том
случ ае ,
е сли
они
будут
рассматриваться
в
указанном
социально-историческом
контексте
—
на
ф оне
жиз ни
города.
Трудности,
которые
встают
здесь
неодолимой
преградой,
сводятся
к
том у,
что
к
настоящему
времени
проблема
протоиндийского
города
не
т олько
не
решена,
но
даже
и
не
сформулирована.
Меж ду
тем
важность
э той
проблемы
—
одной
из
ключевых
в
изу ч ении
цив или ­
з ации
с
пол исно й
с трук турой
—
очевидна
и
не
нуждается
в
специ­
144

альном
обосновании.
В
архе ол огиче ск ом
отношении
протоиндийские
города
изучены
сравнительно
подробно
и
основательно,
в
чем
чит а­
тель
мог
убедиться
по
главам
I и III: достаточно четко выявлены
принципы
и
отдельные
элементы
градостроительства,
описана
пр о­
дукция
ремесел.
Это
позволяет
наметить
хотя
и
неполную,
стра да ю­
щую
односторонностью,
но
все
же
основанную
на
фактах
картину
внешнего
облика
протоиндийских
городов.
Что
же
касается
ст ат уса
протоиндийских
горо дов,
их
социальной
с трук туры ,
политических
полномочий,
идеологических
установлений,
то
здесь
мы
не
можем
иметь
и
не
имеем
засвидетельствованных
фактов
и
вынуждены
оставаться
в
сфере
априорных
экстраполяций
и
аналогий.
Как
было
показано
в
главе
III, экономической основой хозяйства
хараппской
куль тур ы
б ыла
крупномасштабная
ирр ига ционн ая
систе­
ма.
Можно
пре дп ола гат ь,
что
сетью
главных
каналов
были
связаны
основные
экономические
и
политические
центры
цивилизации
—
города-государства,
кото р ые
состояли
из
главного
го рода
—
админи­
стративного
и
к ульту рного
центра,
не ск ольк их
бол ее
мелких
и
подчиненных
ему
городов
и
периферии.
Образуя
центр
социальной,
экономической,
политической
и
идеологической
жиз ни,
город
пред­
став ля л
собой
один
из
важных
способов
социальной
инте г ра ции
для
хараппской
кул ьтуры .
В
чис ле
прочего
он
осуществлял
важнейшую
задачу
—
централизованное
руководство
ирригационной
системой.
Далеко
не
последняя
роль
в
э той
задаче
отводилась
хра му.
«Чем
больше
з нач ения
в
каком-либо
обществе
древности
им ела
речная
ирригация,
тем
более
важными
оказываются
жреческие
фу нк ции
вождя
и
тем
более
значительную
рол ь
играл
в
таком
обществе
храм»
(История Древнего Востока, 1983, с .140).
Храм
и
храмовое
хозяйство,
образующие
храмовую
организацию,
являлись
в
древних
цивилизациях
Востока
так же
идеологическим
центром
го рода
и
окружающей
периферии.
Культы
местных
божеств,
почитаемых
в
ок руге,
скорее
вс его
бы ли
подчинены
или
ген е алоги­
чески
связывались
с
ме ст ным
главным
божеством
—
покровителем
го рода .
О
роли
храма
в
древней
земледельческой
цивилизации
можно
составить
суждение
по
сл еду ющим
наблюдениям,
касающимся
др ев­
нейших
шумерских
х ра мо в: «Храмы имели обширное земледельче­
ско е,
скотоводческое
и
ремесленное
хозяй ст во,
которое
поз в оляло
создавать
бо ль шие
запасы
хлеба,
ше р сти,
тк аней,
каменных
и
метал­
лических
изделий,
и
все
это ,
может
быть,
в
тот
период,
как
и
позже,
еще
пополнялось
добровольно-обязательными
жертвенными
дарами
(а фактически родом налога).
Но
не
нужно
себе
представлять
дре в­
нейший
шумерский
храм
как
некое
подобие
средневекового
мон ас ты­
145

ря:
скапливавшиеся
в
нем
богатства
в
в иде
хле ба
и
весьма
многочис­
ленного
ск ота
не
шли
в
пол ьзу
жрецов.
Напротив,
все
главнейшие
дол жн ос тные
лица,
выполнявшие
культ ов ые
обязанности,
получали
свои
особые
значительные
земельные
участки
либо
по
должности,
либо
просто
как
знатные
члены
своей
общины.
Ценности
же,
которые
скапливались
на
храм ов ых
складах,
предназначались
для
других
целей:
можно
пре дп ол ожи ть,
что
они
служили,
во-первых,
запасным
фондом
для
все й
общины
на
слу чай
неурожая
или
войны,
во-вторых,
безусловно,
об м енным
фондом
для
международной
торговли,
в-треть­
их,
для
жертвоприношений,
в-четвертых,
для
содержания
служебного
и
рабочего
персонала
храма.
Содержание
персонала
было,
о днако ,
даж е
и
позднее
ли шь
наименьшей
из
статей
расхода
храмового
хозяйства» (тамже).
Обращение
к
ар хеологи че ск им
свидетельствам
заст ав л яет
конста­
тировать,
что
хар аппск ая
культура
не
оставила
по сле
себя
величест­
венных
храм ов ,
подобных
монументальным
древнеегипетским
соору­
жен иям
или
вавилонским
зиккуратам.
Некоторые
исследователи,
од на ко,
к ва лифици ру ют
как
хр ам
огромное
здание,
раскопанное
в
Мохе нд жо- Да ро
(Уилер, 1968, с. 40—41; Фэйрсервис, 1971, с. 259—
260). По мнению археологов Б.
и
Р.Олчин,
хра мами
может
считаться
целый
ряд
зданий
в
Мохенджо-Даро
(ОлчинБ., Олчин Р., 1982, с.300).
Первые
исследователи
хараппской
культуры
полагали,
что
под
древней
буддийской
с туп ой,
венчающей
центр
храма,
погребен
хра м
главного
божества
Мохенджо-Даро.
Аргументы,
приводившиеся
Э.Маккеем
в
п ользу
этого
соображения,
кажутся
убедительными.
Во-первых,
в
Индии,
как
и
вообще
на
Древнем
Востоке,
существовала
традиция
возведения
хра мо в,
святилищ,
алтарей
и
т .п.
на
месте,
провозглашенном
не когд а
святым.
Во-вторых,
при
на л ичии
развитых
торговых
сношений
между
протоиндийскими
и
шумерскими
городами
принципы
их
устройства
могли
быт ь
близкими
д руг
другу,
а
храмы
в
шумерских
городах
имели
важное
з начени е,
как
бы ло
показано
выше.
И,
наконец,
в-третьих,
раскопки
вокруг
холма
со
ступой
выявили
ряд
зданий,
которые
могли
принадлежать
к рупн ой
жрече­
ско й
корп ора ц ии
(Маккей, 1951, с.55—56). Как бы то ни было,
сейчас
в
нашем
распоряжении
нет
неопровержимых
археологических
д ан­
ных ,
которые
позволили
бы
с
уверенностью
утверждать,
что
прото­
индийская
цивилизация
увековечила
память
о
се бе
величественными
раз вал инам и
храмов.
Разумеется,
ос таетс я
в
си ле
предположение,
что
хра мы
строили
из
дер ев а:
леса
в
Индс кой
долине
в
пер иод
существо­
вания
там
хараппской
ц ивил из ации
были
обильны
и
могли
исполь­
зоваться
как
главный
строительный
материал,
к
нашему
сожалению,
146

не
рассчитанный
на
то,
чтобы
его
демонстрировать
далеким
потом­
кам-археологам.
С
уверенностью,
подкрепленной
неоспоримыми
археологически­
ми
доказательствами,
можно
утверждать
нали чие
в
Хараппе
культо­
вых
объектов
другого
рода :
алтарей,
святилищ
в
виде
деревьев,
окруженных
пла тф орм ой
или
оградой,
столбов
и
ст во лов
дере в ьев
с
эмблемами
божества
—
об
их
наличии
можно
судить
и
по
синхронным
изображениям
на
протоиндийских
печатях
и
оттисках.
Были
и
с пе­
циа ль ные
постройки
для
отправления
культовых
процедур.
На
аверсе
двустороннего
оттиска
изображена
так ая
постройка
(вид сбоку с тремя
помещениями).
Оттиск,
зарегистрированный
М.Ватсом
(Ватс, 1940,
с .303), подробно описан Ю. В .К н ороз о вым : «Показаны три столба,
концы
двух
справа
выступают
над
„потолком“,
показанным
прямой
линией,
изображающей,
очевидно,
ба лку.
Такая
же
ли ния
идет
внизу
постройки.
Помещение
справа
закрытое,
стен а
показана
9 косыми
штрихами,
в
нижней
половине
так же
вертикальные
штри хи.
В
с ред нем
помещении
три
гориз онт ал ьн ые
перемычки
м ежду
столбами
(каждаяпоказанадвумялиниями). В крайнем слева помещении внизу
„сиденье“,
показанное
5 горизонтальными штрихами.
На
„сидении“
неясный
объект.
Остальные
штрихи
нея с ны.
От
верхней
балки
ид ет
вниз
слегка
изогнутый
штри х,
возможно,
показывающий
свисающий
с
по толк а
„козырек“ (Кнорозов, 1972, с .217).
С
показаниями
глиптики
согласуются
археологические
мат ер иа­
лы.
В
цитаделях
хараппских
городов,
сдел ан ных
из
обожженного
кирпича,
хорошо
укрепленных,
находились
алтари,
покоящиеся
на
особых
платформах.
Крупные
алтари,
по дня тые
на
специальные
платформы,
найдены
в
Калибангане.
Ряд ом
с
ними
располагаются
колодцы
или
п лоща дки
для
омовений
(Тхапар, 1975).
Недоумение,
или,
точнее,
противоречивые
чувства
археологов,
выразил
Г .Ча йл д : «Трудно даже определить основной центр накоп­
л ения
капитала.
Мы
имеем
признаки
разделения
на
кла сс
богатых
и
кла сс
бедны х,
но
кто
стоял
во
гла ве
иерархии
—
царь
или
бог,
—
неясно.
Хр амы
и
дворцы
со ве рш енно
не
выделяются
среди
общих
развалин,
что
заставляет
сомневаться
в
их
су щес т во ван ии» (Чайлд,
1941, с.168).
Но
даже
если
бы
храмы
и
строились
в
Индс кой
долине
и
время
пощадило
бы
их,
сохранив
для
нас
их
остатки,
едва
ли
это
да ло
нам ,
по
выражению
А. М . Хо кар т а, «веские доказательства в твердом мате­
риале,
вырытом
л опа то й» (Хокарт, 1936, с . 16), для решения вопросов,
связанных
со
статусом
и
ролью
храмов
в
протоиндийском
городе.
«Горшки и кастрюли не лгут только потому,
что
не
умеют
гово рит ь.
147

Их
основная
заслуга...
состоит
в
то м,
что
их
можно
отн ес ти
к
определенному
пер иоду
вр еме ни.
Но
какой
в
этом
смысл,
есл и
нет
событий,
относящихся
к
этому
периоду?»(тамже)
—
к
э той
остро­
умной
оценке
роли
археологических
свидетельств
для
понимания
духовных
феноменов
нечего
добавить.
Таким
обр азо м,
единст в енным
признаком
для
выделения
храмо­
вых
печатей
и
надписей
на
них
в
отдельную
группу
послужило
нали­
чие
зна ка
«дом»
в
качестве
финального
блок а
на дписе й.
Знак
был
оп озн ан
Ю.В.Кнорозовым
по
синхронному
изображению
на
двустороннем
оттиске.
Бы ло
установлено,
что
храмовые
надпи си
состоят
из
основного
блок а,
пер едаю щег о
имя
божества
в
косвенном
падеже,
причем
наборы
имен
в
храмовых
и
жертвенных
надп ися х
совпадали
(Кнорозов, 1970, с. 8 —9).
Общая
фо рмул а
храмовых
над­
писе й
—
«бога такого-т о
д ом».
Выбор
семантического
инварианта
«дом»
для
обозначения
храма,
и ли,
точн е е,
святилища,
отвечает
ис тори к о-к ульт урн ым
дан ным ,
согласно
которым
хра м
божества
осмысливался
как
его
жилище,
дом
на
земле.
Этот
вы бор
согласуется
с
материалами
дравидских
язы ко в,
кото р ые
показывают
направление
семантического
раз ви тия
эт ого
слова.
Большинство
обозначений
храма
в
дра ви дских
язы ках
имеет
сво им
первоначальным
значением
сл ед ую щие: «хижина», «шалаш»,
«дом», «навес», например,
та мил.
kuṭi «хижина», «обитель», «дом»,
kuṭikai «хижина из листьев», кота guṛy, каннада guḍi, парджи,
гадаба
guḍi, с теми же значениями,
тамил.
paḷḷi «комната,
ме сто », малаялам
paḷḷi «хижина», «небольшое поселение», тода poly «священная молоч­
ная
фер ма », тамил.
nakar «дом», «обитель», «храм», «город».
Протоиндийский
з нак
отождествлен
с
дра вид ским
корре лят ом
как
на иб олее
соответствующим
позиционным
характеристикам
протои н­
дийского
знака,
с
одной
стороны,
и
ис тори ко -к ульт урны м
засвиде­
тельствованным
представлениям
дравидов
о
священных
местах
—
с
другой.
Как
отмечает
индийский
учен ый
К.П.Сетху
Пиллай,
это
слово
первоначально
означало
«место вообще» .
Впоследствии
буддисты
и
джайны
Юга
Индии
стали
употреблять
его
для
обозначения
своих
святых
мест ,
предпочитая
его
соответствующим
санскритским
и
другим
др ав идски м
эквивалентам
(Сетху Пиллай, 1974, с .24).
Общее
количество
храмовых
н адпи сей
невелико:
к
настоящему
времени
их
изв ес тно
около
тридцати.
На дпис и
на
печатях
час то
сопровождаются
изображениями
хронологического
смысл а,
ук азы ва­
ющими,
скорее
всего,
на
срок
действия
печати.
По-видимому,
неко­
148

торые
печати
были
бессрочными,
о
чем
свидетельствует
отсутствие
на
них
штандарта
или
какого-либо
иного
хронологического
указателя.
См.
таб л . XI, 5—10.
Некоторые
надписи
сопровождаются
сценами
мифического
содер­
жани я,
например,
на
одной
из
печ ат ей
изображены
тигр
и
богиня,
сидящая
на
ветке,
на
другой
—
мировое
дерево,
передающее
в
наглядной
форме
и
к
тому
же
весьма
экономно
представления
протоиндийцев
об
ок руж ающе м
их
ми ре
в
пространстве
и
во
времени.
См.
табл. XI,6,7.
Пр име ры:
149
paṇṭu ir mu-mut vēn paḷḷi «годовое место [п ребы ва­
ния
л уны
], первого владыки дом»,
nal vēn paḷḷi «четвертого владыки дом»,
min-or-at [tu ]-āṇ paḷḷi «того,
кто
от
почитаемой
звезды,
д ом»,
ke maṉ at [tu ] paḷḷi «красного царя дом»,
muk ir maṟu vēn-at [tu ] paḷḷi «годовое место [пр е­
бывания
лун ы ], второго владыки дом»,
muk ir min-in paḷḷi «главное место [ пр е быв а ни я
лун ы], звезды дом»,
per min-in paḷḷi «великой звезды дом»,
ke min-or-in paḷḷi «красной почитаемой звезды дом»,
nal min paḷḷi «прекрасной звезды дом»,
muk ir... at [tu ]-ā ṇ paḷḷi «главное место [пр е­
бывания
л уны ]...
дом»,

koḷ -or veḷ- at [tu ] paḷḷi «захваченная [ л уно й ]
не­
бесная
единица,
тигра
дом »,
cil uḷ ir per min-in paḷḷi «созвездие лука
—
место
с тоян ки
лу ны,
великой
звезды
дом »,
vēn mu paḷḷi «владыки старейшего дом»,
ir maṉ kaṇṭa paḷḷi «верховного царя -г еро я
дом».
Таким
обр азо м,
пис ь мен ный
протоиндийский
материал
крайне
скуден,
а
археологический
—
в
привычном
для
нас
виде
и
объеме
—
и
вовс е
отсутствует.
На
примере
храмовых
н адпи сей
и
всего
«храмового вопроса»
можно
продемонстрировать
с
неоспоримой
наглядностью,
что
«пря ­
мые
св идет е ль ст в а», в терминологии А. М.Х ок арт а,
ник ак
не
прояс­
няют
картины.
Следовательно,
для
выя вле ния
аутентичного
смысла
храмовых
надписей
остается
лишь
один
п уть
—
прибегнуть
к
«кос ­
венным
сви дет ел ьс т вам », причем в нашем случае
—
при
иссл едо ва нии
утраченных
явлений
куль туры
—
надлежит
обратиться
к
хорошо
развитым
и
доступным
для
исторического
наблюдения
формам
и
от
них
двигаться
вс п ять,
пытаясь
выявить
те
традиционные
представле­
ния
и
ценностную
значимость
в
культуре,
которые
связывались
с
храмами.
В
Индии,
нео быч ай но
богатой
храмами,
специалисты
выделяют
два
основных
стиля
и
многочисленные
школы
в
хра мов ом
зодчестве.
По
своим
сущностным
характеристикам
и
баз ов ым
элементам
храмы
в
Индии
демонстрируют
пора зи т ельн ое
сходство
(Нобль,
1981).
Центром
храмовой
ко мпо зици и
является
свя тил ище
(санскр.
garbhagṛha), где находится изображение божества.
В
минимальном
варианте
хра м
состоит
тольк о
из
святилища.
Боле е
сложные
компо­
з иции
строятся
на
примыкающих
др уг
к
другу
архитектурных
об ъе­
мах.
Стандартный
тип
современного
индуистского
храма
существует
с
VI в.
н .э.
В
пла не
эти
храмы
повторяют
пещерные,
существование
которых
в
Ин дии
к
этому
времени
насчитывало
сотни
лет.
Древней­
шие
памятники
деревянного
зодчества,
существовавшие
в
догуптский
пер иод ,
до
нас
не
дошли.
Самыми
ранними
культ ов ым и
с ооруж ен и­
ями
—
из
доступных
н абл юдени ю
—
считаются
ступы
и
чайтьи.
150

В
I тысячелетии до н .э.
храмов
в
Индии,
по
все й
вероятности,
не
строили:
в
сам ых
ранних
из
до шедш их
до
нас
памятниках
словесно­
сти
—
ведийских
текстах
отсутствуют
не
только
описания
храмов,
но
и
свидетельства,
указывающие
на
их
существование
(Потдар, 1953;
Ре ну , 1955—1959).
Впрочем,
в едий ский
культ
и
сейчас
не
нуждается
в
храме.
Насколько
можно
судить
по
тем
же
памятникам,
ва жным и
в
эт от
период
для
осуществления
культа
был и
алтари
(vedi) и жертвенные
площадки
(yagašala).
Сооружение
их
регламентировалось
рядом
пр а­
вил
и
представляло
собой
не
лишенный
торж ес тв ен ной
значимости
ритуал.
Известный
исс ле до вате ль
ведийских
гимнов
Л. Рену
п ред при­
нял
попытку
по
описаниям
текс тов
воссоздать
пл ан
жертвенной
площадки.
Сравнение
это го
плана
с
планом
позднейших
инд уи ст ских
храм ов
обнаруживает
общие
принципы
их
построения,
планировки,
сходство
главных
конструктивных
особенностей
и
позволяет
пр едпо ­
ло жит ь,
что
эволюция
культовых
сооружений
в
Индии
шла
по
линии
алтарь
—
храм
(Рену, 1957, с .96—100), где роль алтаря могла играть
священная
площадка
с
культовым
предметом
(столбом,
деревом,
источником
и
т. п.).
Такой
по
необходимости
краткий
ретроспективный
взгляд
на
архитектурную
сторону
«храмового вопроса»
в
традиционной
куль­
туре
Индостана
подготавливает
наш е
восприятие
к
тому,
что
отсут­
ствие
величественных
храмовых
сооружений
в
рай оне
существования
протоиндийской
цив ил из ации
(если оно не будет опровергнуто архе­
ологами)
не
должно
производить
на
нас
обескураживающего
впеч ат­
ления .
Не
рассматривая
под роб но
роль
храмов
и
жречества
в
разных
сферах
социальной,
политической
и
идеологической
жизни
в
истории
Индии,
отметим
лишь,
что
в ысоки й
социальный,
экономический,
политический
и
идеологический
статус
храмовых
организаций
в
Индии
до
английского
завоевания
нео спо рим .
Храмы
были
собствен­
никами
круп н ых
земельных
владений
и
хозяйств,
вели
круп н ые
торговые
операции
и
име ли
оживленные
торговые
связи
со
вс еми
странами
бассейн а
Индийского
океана,
а
так же
за
его
пределами.
Являясь
важными
к ульт урн ыми
центрами,
храмы
способствовали
процветанию
наук
и
искусств.
Жр ецы
издревле
занимали
высокое
положение
как
хранители
и
толкователи
древних
идеологических
традиций.
На
эт ом
не
в
последнюю
очередь
зиждилось
их
полит ич е­
ско е
влияние:
жрецы
занимали
должности
в
государственном
аппа­
рате.
Интегрирующую
роль
в
государстве
играли
те сные
связи
прави­
151

телей
с
храмами
и
жречеством.
Даря
храмам
землю
и
другие
ценности,
правители
получали
как
бы
и нв е ст ит уру, «благодать»
(Стейн Б. , 1980).
В
с вою
очередь
правящие
особы
должны
были
оказывать
храмам
и
храмовым
организациям
покровительство
(Войс,
1983).
Ценностно-значимые
представления,
связываемые
традиционно
в
Индии
с
хра ма ми,
отражают
пространственные
д е финиции
ритуаль­
ной
жиз ни,
которые
не
тольк о
осознавались
здесь
с
древности,
но
и
был и
предметом
самостоятельной
рефлексии.
Пространственный
ас­
пе кт
древнеиндийской
рели ги и
(санскр. dešadharma) был связан с
локальными
предпочтениями
и
конкретными
ландшафтными
орие н­
тациями,
имеющими
эмоциональную
окра ск у:
они
могут
быт ь
зн а­
комыми,
сво ими
и
незнакомыми,
чужими,
дружелюбными
и
враж­
дебным и.
Согласно
древнеиндийским
источникам,
святые
места
им е­
ли
особый
сакральный
ста тус ,
где
становились
неактуальными
неко­
торые
социальные
пра вил а
и
запреты.
Такой
зоной
по вы шен ной
сакральности
считались
святилища,
храмы,
некоторые
места
в
гео­
графическом
релье фе .
Та к,
каждый
дравидский
хра м
или
святилище
воспринимается
адептами
как
особая
сак р аль ная
зон а,
цент р
вселенной,
связанный
с
сотворением
мир а.
Существование
нескольких
таких
це н тров
ср азу
на
сравнительно
небольшой
те ррит ории
никого
не
с муща ет
и
не
воспринимается
как
недопустимое
противоречие.
Существенно
лишь
то,
что
эти
места
имеют
важные
характеристики,
отвечающие
при­
нятым
в
культуре
ква л ифициру ющ им
ассоциациям
(Шульман, 1980).
Каждый
дравидский
храм
объ яв ляе тся
сам ым
лучши м
(т. е.
средото­
чием
максимальной
сак ра ль ност и)
в
соответствующих
т екста х
(санскр .
sthala puraṇa), обслуживающих святилище.
Его
преимуще­
ства
подтверждаются
нео спо ри мыми
легендарными,
фольклорными
и
мифологическими
аргументами,
описанием
свершенных
зд есь
чудес
и
обещанием
здесь
и
только
здесь
легко
и
быстро
приобщиться
к
благодати
и
обрести
желаемое.
Связь
храма
с
главным,
базо в ым
космогоническим
представлени­
ем
индийцев
о
центре
мира,
где
сосредоточен
максимум
сакральности,
интенсивности
магической
силы,
сопряжена
с
другим,
столь
же
основополагающим
представлением:
эта
магическая
си ла
ас соц и иру­
ет ся
с
жер тв ой,
жертвоприношением,
которое
совершается
в
храме
и
служит
главным
средством
связи
мира
людей
и
мира
богов,
тем
с амым
поддерживая
порядок
во
вс еле нно й.
Представления,
связанные
с
храмом
как
с
репрезентацией
центра
все ле нно й,
как
бы
«проигрываются»
и
в
храмовой
архитектуре,
и
в
152

комплексе
обр яд ов,
связанных
с
храмовыми
культовыми
процедура­
ми.
Изготовление
печатей
в
храмах
Индии
имеет
весьма
дав нюю
традицию.
Так ,
при
раскопках
бу ддийс ких
хра мов ,
монастырей,
сту п
III в.
до
н. э. —IV
в.
н .э.
(Санчи,
Нагари
и
др. )
и
в
индуистских
храмах
обнаружены
глиняные
таблетки
ова льн ой
и
прям оугол ьн ой
фор мы
—
вотивное
приношение
хра му,
божеству
или
об щине .
На
храмовых
печ атях ,
найденных
в
Бенгалии
и
относящихся
к
IV—V
вв.
н.э .,
упоминаются
названия
храмов,
ре же
—
имя
бога
или
основателя
храма
(Флит, 1908, с. 37—39).
Преемственные
узы ,
связывающие
хараппскую
цив илиз а цию
и
куль турн ы е
традиции
Индостана
исто­
рического
времени,
прослеживаются
и
здесь.
Представляется
правомерным
экстраполировать
традиционные
воззрения
в
культуре
Индостана,
связываемые
со
святилищами,
на
протоиндийский
период.
Правомерность
подобной
экстраполяции
до­
полнительно
подтверждают
аналогические
сопоставления
из
древне­
египетского
и
месопотамского
материала.
По
в сей
вероятности,
п ро­
тоиндийские
святилища
и
жреческие
организации,
их
обс лужи в аю­
щие ,
являлись
социально-экономическими
общественными
учрежде­
ниям и,
владели
обш ирны м
скотоводческим
и
ремесленным
хозяйст­
вом
и
значительным
земельным
участком.
Тем
сам ым
обеспечивалось
рациональное
использование
земли
и
со де ржа ние
в
п оряд ке
и рри га­
ционных
сооружений.
Хр ам
мог
служить
и
местом
концентрации
ценностей
о бщ инных
групп,
которые
позволяли
сод ерж ать
професси­
ональных
жрецов,
освобожденных
от
обязанности
добы ват ь
хлеб
собственным
трудом
с
тем,
что бы
они
наилучшим
обр азо м
обеспечи­
вал и
покровительство
и
защиту
божественного
патрона.
Храмы
могли
участвовать
и
в
торговых
опе ра ция х,
и
храмовые
печат и
были
нео бхо димы
для
утверждения
права
собственности
владельцев
печа­
ти,
т.е.
храмов.
Таким
образом,
пример
храмовых
надписей
на
печ а тях
убеди­
тельно
демонстрирует,
что
их
семантическая
инт ер прет ация
во змож ­
на
лишь
на
базе
совокупного
привл е че ния
«косвенных свидетельств».
Соединяя
восстановленный
на
основании
этих
свидетельств
кон тек ст
с
тек ст ом
надписей,
мы
имеем
возможность
во ссозд а ть
н аруше н ное
временем
единство
и
прочесть
надписи
с
неизмеримо
большей
по л­
нотой,
пытаясь
улов ить
утраченные
семантические
связи.
153

2. Надписи, не маркированные финальным блоком
Вторая
группа
печатей
выде лен а
на
осн ов ании
отсутствия
фи­
нального
блока.
Финальный
блок
подразумевается,
но
не
пишется,
ве роятн о,
ввиду
его
общеизвестности,
например:
kā-at[tu] tēr say «покровителя,
владельца
колес­
ни цы
[печать]»,
āṇ- o r -aḷ- at [tu ]-kā «почитаемому воителю принадлежа­
щая
[печать]»,
ir taṇṭu amma at[tu] «второго стража госпожи [п е -
toḷ vāl sir amma at[tu] «девятого могущест­
ве нног о
и
гос п ожи
буйволицы
[печать ]»,
taṇṭu-kār «стража [ пе чать ]»,
min kava «сияющих близнецов [ пе чат ь ]»,
eḻu maṉ- at [tu ]- ап
«того,
кто
от
превосходной
земли,
[печать ]», возможно также: «того,
кто
от
превосходного
ус трои теля ,
[печать ]»,
koḷ- at[tu] «властелина [ п еча т ь]»,
min ke min-in «сияющей красной звезды [ п еч ат ь ]»,
154
чать
]»,
mu taṇṭu amma at[tu] «третьего стража госпожи
[печать ]»,

per amma-at [tu ]-āṇ or taḍi koḷ kaṇṭa
at[tu] «почитаемого мужа великой госпожи,
повелителя
молний,
властелина
и
героя
[печать ]».
Эллиптичный
текст
надписей
на
п еча тях
может
восстанавливать­
ся
также
и
по
имеющимся
полным
вар иант ам
общ ей
модели
фо рму ль­
ной
надписи
«такого -т о
лица
печать».
Печати
та кого
неполного
образца
над писи
упот реб ляли сь
и
в
поз дн ей шей
Индии,
например:
Punyamatasa «[печать]
П унь ям ат ы» (Корпус, 1925, 4),
Javalatrasa «печать Явалатры» (там же),
Su Theudamasa «[печать]
ц аря
Т ео дама » (там же).
Вы ра зи тель ную
с трук турн ую
ан ало гию
протоиндийским
надпи­
сям
на
печатях
являют
собой
иероглифические
леге н ды
на
печат я х
«кносского царского круга», служивших для опечатывания заполнен­
ных
припасами
емкостей.
Формульный
текст
на
них
складывался
из
трех
э л ем е нт ов : 1) титул правителя в форме генитива («царя»), 2)
имя
правителя,
в
одну
генеалогическую
цепочку
с
к оторы м
объеди­
нялись
и
другие
име на , 3) указание на факт наложения знака
собственности: «печать»
и
т. п.
Соединение
эт их
ми кроф ор мул
в
разных
сочетаниях
давало
разные
в ари а нт ы: «печать царя», «печать
тако г о- то », «печать царя такого -т о ».
Эти
текстовые
ф орм улы
могли
фигурировать
и
как
самостоятельные
сфрагистические
типы,
и
в
сочетании
с
художественными
композициями
изобразительного
и
орнаментального
характера
(Молчанов, 1984).
Обзор
н адпи сей
на
печ ат ях
показывает,
что
отдельные
разновид­
ност и
их
поддаются
интерпретации
с
разной
степенью
по лн оты
и
убедительности.
Несо м ненно ,
что
попытки
прочтения
и
инт ерпр ет а­
ции
каж дог о
текста
должны
опираться
на
широкое
пр ивле ч ение
все й
совокупности
доступных
данных,
относящихся
к
прямым
или
косвен­
ным
свидетельствам.
Однако
анализ
всего
материала,
при
всей
скудости
и
лапидарности
протоиндийской
эпиграфики,
пот реб ов ал
бы
зн а чит ель ного
объема
монографии.
Поэтому
здесь
мы
ограничились
относительно
кратким
обзором
основных
разновидностей
на дпис ей
на
печатях,
показав
возможности
их
контекстуально
обусловленной
семантической
интерпретации
ли шь
на
при м ере
храмовых
надпис ей.
155

ЖЕР ТВ ЕНН ЫЕ
НАДПИСИ
Жертвенные
надписи
образ ую т
следующую
большую
г рупп у,
также
подразделяющуюся
на
несколько
разновидностей.
Пр оцар апан­
ные
на
тонких
каменных
(обычно стеатитовых)
пластинках,
же рт­
венные
на дпис и
встречаются
в
большом
количестве
в
ранних
слоях
Хараппы
(синхронные слои в Мохенджо -Д ар о
не
раскапывались).
Пр еоб лад ающа я
форма
тонких
каменных
пластинок
—
пря мо­
угольн а я,
квадратная,
круглая,
овальная
(в форме наконечника
ко пья ).
Некоторые
фи гурн ые
пластинки
воспроизводят
форму
листа
дерева,
палочки,
д ощеч ки
для
письма,
щита,
полумесяца
или
и зоб ра­
жаю т
животных
(рыб,
з ай цев,
раковин).
См.
табл. XII.
В
более
поздних
слоях
(начиная со второго слоя Хараппы)
тонкие
каменные
пластинки
сменяются
обожженными
глиняными
оттиска­
ми.
Глиняные
пластинки
имеют
преимущественно
прямоугольную,
реже
кругл ую
и
треугол ьн ую
форму.
Довольно
редко
попадаются
отти ск и
на
фигурных
пластинках,
воспроизводящих,
например,
фор­
му
рыб ы
и
полумесяца.
В
главных
центрах
протоиндийской
цивил и­
зац ии
на йден ы
кроме
тонких
каменных
пластинок,
штампов
и
гли ­
няных
оттисков
и
другие
археологические
о бъект ы
с
жертвенными
надписями:
статуэтки,
сосуды,
деревянные
и
костяные
палочки,
медн ые
пластинки.
Форма
объектов
с
жертвенными
надписями,
как
и
с
печатями,
те сно
увязана
с
текстом.
Иногда
о бъект
входит
в
состав
надписи
или
обра з ует
для
нее
определенный
конт ек ст.
Например,
форма
рыбы
у
тонких
каменных
пластинок
и
дв ойн ых
оттисков
передает
название
вто рог о
бо льш ого
сезона,
форма
полумесяца
указывает
на
жертво­
приношение
в
новолуние.
На
тонких
каменных
пластинках
о б ычные
незеркальные
надписи
процарапаны
слабо,
весьма
небрежно
(как
будто
наспех
или
неумело)
и
почт и
не
сопровождаются
изображени­
ями
и
символами,
хот я
сами
пластинки
изготовлены
весьма
тщ ател ь­
но.
Надпись
обычно
начинается
на
аверсе
и
заканчивается
на
реверсе
пластинки.
Надписи
и
изображения
на
штампах
вырезаны
в
зеркальном
отражении
для
получения
оттисков.
Надписи
на
штампах
и
соответ­
ствующих
оттисках
выполнены
весьма
тщательно,
час то
с
каллигра­
фической
изыс канно с тью .
Они
сопровождаются
иск ус но
вырезанными
художественными
изображениями
животных,
персонажей
и
сложных
сцен,
воспроизводящих
реальные
события
и
передающих
мифические
эпизоды
и
целые
мифы
как
бы
в
свернутом
виде.
156

Поскольку
многие
н адпис и
являлись
стандартными
ф ормула ми ,
отличающимися
др уг
от
друга
л ишь
некоторыми
со ст ав ными
частями,
оказалось
возможным
комбинировать
наборы
шта мп ов
и
о беспеч ит ь
«серийное производство»
оттисков
(некоторые из них известны в
десятках
экземпляров).
По
э той
причине
на
некоторых
штампах
имеется
ли шь
часть
надпи си.
Надписи
на
многих
оттисках
распола­
гаются
так
же,
как
на
тонких
каменных
пластинках:
начало
—
на
аверсе,
конец
—
на
р евер се.
Жертвенные
надписи
в
полном
виде
состоят
из
инициального
блока,
имею щег о
календарный
смысл,
основного
блока,
пер едаю щег о
имя
мифического
персонажа
(в общекосвенном или дательном паде ­
же ), и финального блока,
в
который
входит
зн ак
vēḷ «жертва»
с
предшествующей
нумерацией
от
1до4.
Перед
финальным
блоком
в
некоторых
текстах
с тоят
наз вания
природных
сезонов,
охватываю­
щих
неравные
отрезки
времени
(префинальные блоки).
После
жерт­
венных
н адпи сей
часто
встречаются
символы,
которые
могут
допол­
нять
или
заменять
бло к,
передающий
календарные
сведения:
один,
два
и
три
маленьких
кружка,
а
также
рыба
(в комбинации с двумя
кружками).
Они
указывают
соответственно
на
три
больших
равных
сезона
жреческого
или
государственного
календаря
(Кнорозов, 1975,
с. 4—14).
В
минимальном
в иде
вся
жертвенная
н адпис ь
состоит
из
имени
божества
или
иного
мифического
персонажа.
В
редких
случаях
жер тв енная
н адпи сь
включает
в
с ебя
тольк о
блок
с
календарными
сведениями
(без имени божества), указывая,
возможно,
на
обязатель­
ные
жертвоприношения,
которые
могли
совершаться
в
строго
фикси­
рованные
дни
в
соответствии
с
традицией,
сохраняющейся
в
Ин дии
вплоть
до
настоящего
времени.
В
це лом
жертвенные
на дписи
сле дую т
ф орм уле
«в такое-т о
время
бо гу
такому-то
же рт в а» (в полном варианте).
Ключевым
формальным
критерием
для
выделения
жертвенных
надписей
в
отдельную
тематическую
групп у
бы ло,
как
сказано
выше,
присутствие
в
финал е
зн ака
, изображающего круглодонный со­
суд
(Кнорозов, 1972).В
полном
варианте
з нак
изображает
кол ен о­
преклоненного
адоранта
с
сосудом
в
одной
рук е
и
трещ от кой
в
дру­
гой
, коленопреклоненного адоранта с сосудом в одной ру ­
ке
, а также танцующего адоранта с сосудом
По
вс ей
вероятности,
имеются
в
в иду
прежде
всего
жертвенные
157

возлияния,
которые,
су дя
по
син хр о нным
изображениям
(адорант с
сосудом
пе ред
дер ево м,
пер ед
б оже с тв ом ), были популярной формой
почитания
божеств
в
протоиндийское
время
и
в
позднейшей
Индии.
Идентифицируемая
с
этим
знаком
дравидская
морфема
vēḷ имеет
в
разных
дравидских
язы ках
з нач ения
«жертва,
жертвоприношение,
совершать
жертвоприношение,
свадьба,
жениться»(ДЭД, 1961,4561)
и
этимологически
соотносится
с
корн ям и
veḷ/viḷ « лит ь ся,
изливаться»,
veḷ- ḷ-a m «вода,
п от ок » (тамил.,
малаялам)
(Гуров, 1968, с .36—37).
Многие
жертвоприносительные
ри туа лы
в
Южной
Индии
состоят
из
чтения
мантры,
сопровождаемого
разбрызгиванием
воды,
стоянием
в
вод е
или
д аже
«держанием одной ноги в воде» (Диль, 1956, с .121).
В
детально
разработанных
ин ду истск их
и
бу ддийс ких
ритуалах
бо гоп о­
чит ани я
предписывается
сразу
же
всл ед
за
называнием
имени
бож е­
ства,
его
призыванием
подносить
ему
вод у
для
омовения
рук,
но г,
для
питья,
совершать
омовение
идола.
Значение
во ды
для
древних
земледельцев
долины
Инда
трудно
переоценить,
поэтому
к ажет ся
естественным
предполагать
важную
роль
водных
процедур
в
ри туа льн ой
практике,
направленной
на
усиление
плодородия
земли.
Гл уб око
укоренившаяся
на
Западе
ветхозаветная
концепция
ж ер­
твоприношения
может
заслонить
от
нас
корен н ое
отличие
этой
стороны
религиозной
практики
в
Ин дии.
Сле дуе т
учесть,
что
пон ят ие
же ртв ы,
жертвоприношения,
как
бы
оно
ни
понималось
в
разные
пер иод ы
времени
и
в
разных
религиозных
уч ен иях
в
позднейшей
Индии,
было
наиболее
частым
действием
и
важной
уста нов к ой,
л ежащ ей
в
основе
человеческой
деятельности
и
пронизывающей
разные
ее
сферы.
Поэ т ому
концепция
жертвы,
жертвоприношения
включает
в
себя
множество
ак тов
человеческой
деятельности
—
от
кровавого
заклания
людей
и
живо тны х
для
умилостивления
богов
до
чувства
мистической
любви
к
божеству
и
чт ения
священных
текстов,
осмысливающихся
как
внутреннее
жертвоприношение.
Сл ожна я
эво­
люция
этого
пон ят ия
шла
по
пу ти
его
многократного
метафорического
осм ысл ен ия
и
переосмысления,
превращая
конкретное
действие
в
таинство,
во
все
более
отвлеченную,
абстрактную
этическую
норму.
В
про т о индийс кой
культуре
жертвоприношение
имело
конкрет­
ную
рит уа льн ую
форму
и
б ыло
связано
с
магическими
и
онтологи­
чес к ими
представлениями
жителей
индских
городов.
Близкое
к
этому
понятие
жертвоприношения
сохра н яе тся
в
Индии
в
элементах
н арод­
ной
обрядности,
в
наименьшей
степени
«отцензурированной»
инду­
измом
и
законсервировавшей
старые
обра зн ые
связи
этого
понятия.
Употребление
знаков
жертвы
с
предшествующими
цифр ами
(бло­
158

ка
жертвы)
соответствует
сохранившемуся
в
позднейшей
Индии
осм ысле нию
жертвоприношения
как
«бытового календаря,
регул ятора
жиз ни
и
т ру д а» (Снесарев, 1981, с .22).
В
эт ом
же
ключе
могут
быть
истолкованы
не кот орые
связанные
с
жертвоприношением
и стор иче­
ск ие
и
мифологические
реминисценции
в
древнеиндийских
текстах.
При
э том
зна ние
привязки
некоторых
жертвоприносительных
риту­
алов
к
точ но
фиксированным
датам,
не
имеющим
иногда
э к спли цит­
ног о
выражения,
может
оказаться
полезным
при
их
истолковании.
Же рт ве нные
на дпи си
на
тонких
каменных
пластинках
и
на
сменивших
их
о бо жже нных
глиняных
пластинках
с
оттисками
шт ам­
пов
в
преобладающем
большинстве
следуют
полной
ф ормуле ,
ука­
занной
вы ше,
снабжены
датами
и
свидетельствуют
о
жертвоприно­
шениях
в
течение
го да.
Жертвенные
надписи,
по-видимому,
представляют
собой
священ­
ные
ф орм улы
—
фрагменты
текстов
(или тексты полностью), сопро­
вождавшиеся
определенным
ри туа лом
и
составляющие
вместе
с
ним
действенный
культовый
акт.
Судя
по
надписям
и
сопутствующим
изображениям,
в
хараппской
культуре
ф орма
жертвоприношений
и
словесное
оформление
молитв
были
строго
регламентированы
жреца­
ми
и
служителями
святилищ.
Надписи
даю т
нам
представление
именно
об
э той
сознательно
кодифицирующей
деятельности
жр ече­
ского,
государственного
ритуала,
в
то
в ремя
как
народная
стихийная
сфера
ритуально-магических
представлений
ос таетс я
нам
недоступ­
ной.
Пр имер ы:
per min-in vēḷ « в ел икой
звезде
жертва
Комментируя
последнюю
надпись,
стоит
специально
отметить,
что
пляска,
как
и
возлияние,
является
одной
из
распространенных
фор м
почитания
божества
в
к ультов ой
практике
дравидов.
В
с таро­
тамильских
текстах
встречается
несколько
специальных
терминов
для
159
sāṟu min-in-kā III vēḷ «ш е с ти
звездам
(Плеядам)
третья
жертва»,
ke maṉ- at [tu ]-kā vēḷ vet «красному царю
жертва
в
сезо н
жары»,
(танец)».

обозначения
так их
плясок-богопочитаний,
н ап рим е р: tuṉaṇkai (также
«праздник»), kuravai и др.
Ср.
так же
kuttaṉ«танцор»
—
одно
из
имен
б ога
Ши в ы , kuttantavar «танцор»
—
сельское
божество
Юж ной
Ин дии.
sir-at[tu]-kāIII vēḷ «буйволу
третья
жертва»,
min amma-at [tu ]-kā II vēḷ « сия ю щей
матери
вторая
жертва»,
yāṟu amma sir amma at[tu] II vēḷ « мат е ри
реки,
матери-буйволице
вторая
жертва»,
malvil-kāIIvēḷ «сильному
ду ху
вторая
жертва»,
nal maṟu-kā-at [tu ]-kā II vēḷ «б ла г ом у
стражу-за­
щ итни ку
третья
жертва»,
ir taṇṭu -kā-at[tu]-kā III vēḷ «вт оро му
стр аж у-за­
щит ник у
третья
жертва»,
miuḷIIvēḷ«небесной
ст оян ке
[луны ]
вторая
жертва».
Имеются
неполные
жертвенные
надписи
с
опущенным
финальным
блоком.
Он
восстанавливается
по
имеющимся полным
вариантам.
При
этом,
как
и
в
других
случаях,
может
служить
своеобразным
контек­
стом
объект,
на
котором
на дпись
сделана,
и
сопровождающее
из об ра­
жение,
ес ли
оно
имеется,
например:
min yāṟu -at [tu ]-kā «сияющей реке [ же ртв а ]
в
текущем
году»,
paṭ poḻ vēn kā-at [tu ]-kā «творцу,
владыке
вре­
мени,
покровителю
[жертва]»,
kāli amma-at [tu ]-kā «матери стада [ ж е р тв а]»,
160

paṇṭu-paṇṭu -at [tu ] «годовщины [ж ерт в а ]»,
(гавиал) per amma-at [tu ]-kā «великой матери
[жертва ]
в
сезо н
гавиала».
В
некоторых
жертвенных
надписях
опущено
имя
божества
(или
иного
почитаемого
объекта).
Вероятно,
эти
надписи
указывают
на
обязательные
жертвоприношения,
совершаемые
в
строго
фиксирован­
ные
культовые
календарные
дни ,
на
которые
иногда
указывает
ф орма
пластинок,
например:
IIIvēḷ «третья
жертва
во
второй
большой
сезон».
Возможно,
круглая
форм а
тон кой
каменной
пластинки
уточняет
дату
совершения
ритуала:
полнолуние.
Сход на я
традиция
регулярного
совершения
конкретных
ритуаль­
ных
действий
сохраняется
в
Индии
и
п он ыне.
Существующие
д етал ь­
но
разработанные
руководства
по
к ультов ом у
почитанию
пр едпис ы­
вают
выполнение
определенных
ритуальных
процедур
в
строго
фик­
сированные
дни,
например,
в
новолуние,
полнолуние,
пятый,
вось­
мой,
одиннадцатый
и
други е
дни
полумесяца.
Некоторые
из
таких
д ней
тра дици он но
увязаны
с
почитанием
отдельных
божеств,
планет
и
со звез дий.
На п ри мер, «лунные стоянки»
—
накшатры
—
почитаются
ка
четвертый
и
восьмой
день
каждого
полумесяца,
месяцы
—
в
первый
де нь
кажд ог о
из
них
(тамил.
maca piṟappu «рождение месяца»),
причем
почитание
пос лед них
отличается
особой
пышн ост ь ю.
Сакральные
форм ул ы,
связанные
с
осуществлением
культа,
не
представляют
собой
специфической
формы
религиозного
творчества,
свойственной
ли шь
про т о индий ской
цивил иза ци и.
Аналогии
им
об­
наруживаются
и
в
Древнем
Египте,
и
в
Ме сопо т амии.
В
Инди и
исторического
пе рио да
магические
ф орм улы
—
мантры,
с ост ав ляю­
щие
существенную
ча сть
каж до го
ри туа л ьного
действия,
близки
вплоть
до
тождественности
по
синтаксической
с трук туре ,
а
иногда
и
по
лексическому
оформлению
протоиндийским
жертвенным
надпи­
сям.
Все
мантры,
известные
западным
индо ло г ам,
сохранились
на
санскрите
и
потому
считаются
принадлежностью
арийской
религиоз­
ной
практики.
Мантра
представляет
собой
строго
фиксированную
комбинацию
сло в
или
слогов
в
неизменном
(и не подлежащем
никаким
изменениям)
порядке.
Любые
искажения
в
произнесении
или
написании
мантры
недопустимы
и
считаются
тяжелым
п ре гре­
161

шением.
Эти
эзотерические
фили ации
в
сочетании
с
са н скри том
в
качестве
священного
(а значит,
в
филологическом
отношении
мерт­
вого)
язы ка
мантр
способствовали
сохранению
их
первоначального
вида
в
неизменном
(или почти неизменном)
вид е
в
течение
весьма
длительного
пер ио да
времени.
В
к ультов ой
практике
религиозных
систем
Индии
упот реб ляе тс я
множество
разнообразных
мантр.
Мно ­
гие
из
них
представляют
собой
набор
слогов
и
звуков,
не
подда ющи хся
переводу
и
имеющих
сугубо
магическое
значение.
Ест ь
и
пространные
мантры,
представляющие
собой
молитву-просьбу
адепта,
обращенную
к
божеству,
и
приближающиеся
по
сво ему
характеру
и
ст рукт уре
к
гимнам.
Один
из
наиболее
распространенных
типов
ман тр
следует
ф орм уле
«священный слог
—
имя
почитаемого
объекта,
к
которому
о бра щен
рит у ал,
в
дательном
падеже
—
священный
слог»
и
обычно
означает,
есл и
под дает ся
п ер ев оду , «такому- то
божеству
—
хв ал а».* Священные
слоги,
обрамляющие
мантру
(от, hum, pat), обычно истолковываются
(внутри традиции,
а
следом
за
этим
и
некоторыми
индологами)
как
мистические,
и
их
смысл
либо
утаивается
эзотерическими
системами
от
непосвященных,
л ибо
интерпретируется
в
отвлеченном
метафизи­
ческом
ключе
и
не
имеет
соответствий
в
профанической
сф ере
языка.
Примеры
мантр
подобного
тип а:
om srum Skandāya namaḥ «С канде
—
хвала»,
om krum kum kumarāya namaḥ «Ю н ош е
—
хвала»,
om vam Varuṇāya namaḥ «В а рун е
—
хвала»
(примеры мантр взяты из текста «К ум ара та нт ра», XIII в.
н. э.).
В
некоторых
мантрах
перечисляется
несколько
имен
божествен­
ных
персонажей,
относящихся
к
одной
(имена-эпитеты)
или
к
разным
мифическим
пер со нажа м.
Иногда
в
мантре
призывается
не
божество,
а
оружие,
животное,
со зве здие
и
т. д.:
om dham dhanuṣe nama ḥ «л ук у
—
хва ла »,
om sam saktaya namaḥ «к оп ью
—
хв ал а».
Одна
из
основных
и
наиболее
употребительных
мантр,
об раще н­
ная
к
божеству-покровителю,
обра зуе т
параллель
с
протоиндийскими
надписями
не
только
по
синтаксической
с трук туре ,
но
и
по
лексиче­
ско му
составу,
где
обращение
к
о бъект у
поч ита ния
представляет
собой
* По мнению известного дравидолога Т.Б а р р о у,
сло во
pūjā «почитание божества»
—
наиболее
употребительный
культовый
санскритский
термин
—
является
дравидским
заимствованием
(Барроу , 1968, с .277).
162

производное
от
морфемы
-ка
«охранять,
защищать», о чем шла речь
выше: kāvacāya namaḥ или om haim kāvacāya namaḥ «богу-покрови­
те лю
—
х ва ла».
Говоря
о
п опуля рно сти
водных
возлияний
как
формы
жертвопри­
ношения,
Г.Диль
указывает,
что
они
обычно
сопровождаются
мантрой
сле дую щег о
формульного
тип а: «священный слог
—
я
совершаю
жертвенное
возлияние
б о гам » (Диль, 1956, с . 68 —69; Уилок, 1980,
с.349—369).
Имена
пр ото ин дий ских
богов
и
ин ых
мифических
персонажей
—
объектов
почитания
—
по
своей
семантике
близки
(хотя и не всегда
соответствуют
этимологически)
не которы м
именам
и
эп ит етам
из
религиозного
слов ар я
дравидов,
но
при
эт ом
час то
обладают
скрытыми
от
нас
побочными
семантическими
импл ик ация м и,
например:
mur, mur-oḷi «юноша», ср.
тамил.
muru-k-aṉ, piḷḷ-ai,
iḷai-y-ar, а также санскр .
kumāra с тем же значением;
maṟu «воин,
герой», ср.
тамил.
maṟ -al-i
Яма
(бог смерти),
maṟ -a -v-aṉ «в оит ел ь,
ге ро й», также кастовый титул;
vēṭ «охо тн и к», ср.
тамил. vēṭ-aṉ«охотник»
—
од но
из
имен
б ога
Ши в ы, vēṭ- ṭ- ai-k -kar-aṉ
—
кастовое
им я;
amma «мать,
госпожа,
богиня», ср.
та мил.
amma, ammai с те­
ми
же
значениями,
употребляющееся
так
же,
как
обращение
к
женщине,
иногда
титул
(в телугу), ср .
так же
сан скр .
ambā, ambālā,
ambālika, ambikā, ambalaya с тем же кругом значений;
mā «черный», ср.
та мил.
māl, māl-o ṉ, mā-ya-v-aṉ « че рн ый»
—
имена
Виш ну,
Ин дры, ma-ya-v -aḷ « ч ер ная»
—
имя
Дурги , mā-
piḷḷai-viraṉ, vira-mā-kaḷa ṉ
—
имена
сельских
дравидских
божеств,
производные
от
т ого
же
корн я;
ср.
так же
са нскр .
kṛṣṇa «черный»
—
имя
божества.
Пантеоны
богов
различных
рели ги озн ых
систем
в
позднейшей
Индии
(ведийский,
индуистский,
буддийский)
и
с
диахронической,
и
с
синхронической
точек
зрения
обладают
весьма
значительными
полиморфическими
сложностями
и
устрашающими
размерами,
обус­
ловленными
несколькими
причинами.
Основная
дихотомия
между
163

арийскими
и
иск онн о
др ав идс кими
божествами
осложняется
много­
слойным
субстратом,
взаимовлиянием
и
историей
развития,
насчи­
тывающей
не
о дно
тысячелетие.
В
результате
возникло
необозримое
количество
имен,
которые
не
без
труд нос те й
воспроизводят
даже
ученые
брахманы,
множество
гибридных
фигур,
чьи
божественные
качества
почт и
не
идентифицируются.
Столь
же
сложно
уста н ови ть
однозначно
взаимоотношения
между
бо г ами.
В
каждой
местности
имеются
свои
важные
и
второстепенные
боги,
отсюда
—
множество
дублирующих
персонажей.
При
э том
н еко торые
из
них
имеют
чисто
семиотическое
существование
и
известны
ли шь
из
те ологи чес ки х
и
иных
т ра к та т ов . «Индивидуальность»
богов
почт и
непостижима:
од ни
и
те
же
эпитеты
сопутствуют
в
разных
текстах
разным
богам,
часто
их
имена
не
называются
по
магическим
соображениям
и
даются
описательно;
един ым
и
главным
провозглашается
тот
бог ,
к
которому
в
данный
момент
обращаются.
Вследствие
этого
установление
непро­
тиворечивых
аналогий
межд у
протоиндийскими
и
позднейшими
ин­
дийскими
мифологическими
персонажами
треб уе т
каждый
раз
стро­
го го
критического
подхода.
Одн ако
при
в сем
эт ом
устрашающем
многообразии,
не
под д аю­
щемся
однозначной
интерпретации
и
уск ольза ю щем
от
приведения
в
стройную
сист ем у,
принципы
символической
классификации
богов
протоиндийского
пантеона,
кот о рые
вырисовываются
все
более
чет ко
по
мере
изучения
текстов,
сво йст в енны
и
д р ави дской
сист е ме
мифо­
логического
моделирования,
к отора я
обнаруживается
по
до шедш им
до
нас
текстам
и
этнографическим
констатациям.
После
общих
наблюдений,
относящихся
ко
вс ем
жертвенным
надписям,
можно
перейти
к
рассмотрению
их
разновидностей.
А.
Разно в идно сть ю
жертвенных
надписей
являются
надписи
на
м и крос куль пт уре.
В
главных
цен тр ах
протоиндийской
циви лиз аци и
найдены
мно­
гочисленные
глиняные
статуэтки.
Чаще
других
встречаются
скульп­
турные
изображения
обнаженной
женщины
в
набе дре нно й
повязке
или
в
коротк ой
юбо ч ке,
придерживаемой
на
бедр ах
п ояск ом
с
пряж­
кой ,
с
большим
количеством
украшений
на
шее
и
в
причудливом
веерообразном
головном
уборе.
По
наблюдениям
Э.Маккея,
на
неко­
торых
статуэтках
с
каждой
стороны
головного
убора
имеются
чашеч­
кооб раз ны е
углуб ле ни я
со
следами
коп оти
—
вид имо ,
в
них
сжигали
благовония.
Все
статуэтки
сработаны
довольно
грубо.
У
большинства
из
них
крупные
круглы е
на ле пные
выпуклые
глаза,
прямой
нос,
широкий
рот,
небольшие
полусферические
налепные
груди.
Волосы
заплетены
164

в
тол с тые
широкие
ко сы,
свисающие
до
п леч.
По чти
все
статуэтки
из ряд но
повреждены.
См.
табл. XIII.
Исследователи
протоиндийской
к ульт уры
единодушно
идентифи­
цируют
эти
статуэтки
как
изображения
богини-матери.
На
некоторых
из
них
процарапаны
надписи,
например:
||||( nal mi «благая небожительница» (Ватс, 1940, XXVI, 43),
надп ись
сд ела на
под
вее ро о бр азным
головным
убо ром
в
пря м оуголь­
ной
рамке;
фрагмент
статуэтки:
голова
и
час ть
груди.
Надписи
на
статуэтках
немногочисленны,
они
плохо
опознаются
из-за
небрежного
выполнения
и
плохой
сохранности
статуэток.
Аналогичные
женские
статуэтки
с
протоиндийскими
символами
найдены
в
Южной
Туркмении
(слой Намазга V
э похи
бро нзы, IV—III
тысячелетия
до
н.э. )
(Массон,
Са ри ан ид и, 1973, с.171).
На
некоторых
глиняных
фигурках,
изображающих
боже ств а
муж­
ского
п ола,
такж е
имеются
небрежно
процарапанные
надписи,
на­
при м ер,
maṟu «герой» (Маршалл, 1931, т.2, с.8—10).
Ста ­
туэтка
изображает
стоящего
обнаженного
мужчину
с
опущенными
рук ами .
У
него
налепленные
ско ше нные
глаза,
толстые
выпяченные
губы,
шир ока я
короткая
бор ода ,
длинная
тонкая
кос а
с
узлом
на
конце,
у
висков
—
светильники.
Зн ак
процарапан
на
левом
плече
сбоку.
Оч ень
редко
встречаются
над писи
на
фигурках
животных,
напри­
мер :
oḷiat[tu]kuḷ «светлого
первого
60- днев но го
сезона
г ла ва», статуэтка неопознанного животного (К н ор о зов, 1975, с .4).
Тенденция
к
почитанию
идолов
не
сос та вля ет
специфики
прото­
индий ско й
религии,
она
сохра н яет ся
в
Индии
до
настоящего
времени.
Суд я
по
письменным
свидетельствам
и
по
различным
этнографиче­
ским
констатациям,
в
Ин дии,
особенно
в
сельских
областях
и
среди
городской
бедноты,
бо лее
п опуля рны
маленькие
глиняные
статуэтки
божеств,
часто
поразительно
напоминающие
некоторыми
чертами
протоиндийские,
чем
пора ж ающи е
коли чес тв ом
или
размерами
ста­
туи
ортодоксальных
ин дуи стск их
храмов.
Об
эт ом
же
свидетельствуют
самые
ранние
дравидские
тексты.
К
некоторым
праздникам
специ­
ально
изготавливают
глиняные
ф иг урки
идолов,
кото р ые
по
ок онч а­
нии
праздничного
церемониала
разбивают,
топ ят
или
уни чт ож ают
ин ым
способом.
Эти
идолы
играют
в
общественном
культе
и
в
ча стно м
богослужении
центральную
роль:
божество
считается
присутствую­
165

щим
в
сво ем
изображении
во
вр емя
рит у ала,
ему
поклоняются
в
соответствии
с
освященными
традицией
правилами.
Символическое
значение
образов
животных,
зап ечат л енных
в
статуэтках,
не
обязательно
обусловлено
их
важным
хозяйственным
значением
или
непосредственной
близостью
к
человеку
(Леви -С трос ,
1962, с .92).
Скорее
оно
связано
с
той
ролью,
которую
они
играли
в
сис т еме
мировосприятия
конкретного
коллектива,
а
здесь
мы
не
располагаем
достаточным
материалом
для
аргументированных
выво­
до в.
Совсем
инач е
обстоит
д ело
с
антропоморфными
статуэтками,
особенно
женскими.
Культ
богини-матери,
широко
рас прос тра не нн ый
в
древности
на
Ближнем
и
С р еднем
Востоке,
сохраняется
до
сих
пор
на
Юге
Ин дии
у
драв идо в.
При
этом
дравидская
богиня-мать
гораздо
ближе
к
переднеазиатской
Magna mater, чем санскритская Mahā devi.
Веди­
ческие
и
ранние
индуистские
богини
Севера
Индии
занимают
в
пантеоне
скромное
мест о
в
качестве
суп руг
богов,
как
правило,
они
слабо
персонифицированы
и
почт и
лишены
индивидуальных
че рт.
В
отли чи е
от
этого
др ав идс кие
богини-матери
имеют
ярко
выраженный
мес тн ый
колори т
и
неистовый
темперамент.
По
присущей
им
кров о­
жадн ос ти
они
требуют
обильных
кровавых
жертв,
ритуалы
их
почи­
тани я,
отнюдь
не
исполненные
священного
трепета
и
благолепия,
заставляли
содрогаться
от
благочестивого
ужаса
английских
мис сио­
неров.
Мужским
божествам
в
южн ых
деревенских
(небрахманских)
свя­
т илищ ах
часто
отводится
роль
сопровождающих
мес тну ю
богиню-
мать.
Под
вл ияние м
ортодоксального
индуизма
з нач ение
мужских
божеств
возрастало,
поэтому
в
круп н ых
деревнях
обычно
имеется
несколько
святилищ,
посвященных
мест н ой
богине-матери
и
какому-
л ибо
б огу,
например
Перумалу
—
«Великому черному» .
Б.
Следующую
разновидность
жертвенных
надписей
образуют
на дписи
на
керамических
сосудах.
П очти
все
на дпис и
сдел аны
на
сосудах
одного
типа,
относящегося
к
чи слу
наиболее
рас прос тран ен н ых
в
хараппских
поселениях.
Прак­
тически
все
эти
сосуды
сработаны
на
гончарном
к руге
из
глины,
иногда
с
примесью
песка
или
извести,
п окры ты
сло ем
поливы
кремо­
в ого
цвета.
Форма
сосудов
амфорообразная.
Ве рхн яя
часть
их
выпол­
не на
бол ее
тща тел ьно,
чем
нижня я,
обычно
заостренная
книзу.
В
сре д ней
части
сосуды
опоясаны
каннелюрами
(Маршалл, 1931, т .2,
с . 192).
Заостренное
днище
сосудов
дает
основания
пре дп ола гать ,
что
они
166

не
были
предназначены
для
установления
на
плоской
поверхности.
Предположение
о
специальных
подставках
для
эт их
с ос удов
отпадает,
так
как
среди
многочисленных
подставок,
найденных
археологами,
подх о дя щих
для
эт их
сосудов
не
об на руже но
(Маккей, 1938, т.1,
с.192).
Большая
ча сть
сосудов
с
надписями
найдена
в
Хараппе.
Надписи
л ибо
отт ис нуты
штам п ом
до
обжига,
либо
процарапаны
острым
орудием
после
обжига.
Оттиснутые
надписи
располагаются
на
сосуде,
как
правило,
у
венчика
или
в низу
у
ножки.
Надписи
у
вен чик а,
на
плече
сосуда
часто
перевернуты.
По
мнению
некоторых
исследователей,
это
об ъ­
ясняется
неграмотностью
мастеров
(Фабри, 1937), но скорее всего
на дписи
делались
перевернутыми
преднамеренно,
чтобы
их
было
удобнее
читать,
гля дя
с ве рху,
с
высоты
человеческого
роста.
Значительная
часть
надписей
сохранилась
на
обломках
керамики,
но
имеются
и
целые
сосуды.
Часть
надписей,
относящихся
к
эт ой
же
группе
жертвенных,
вырезана
на
дне
сосудов
(неостродонных) .
Вопрос
о
наз начен ии
сосудов
реша лс я
первыми
археологами
бо лее
или
менее
единодушно.
И
Дж.Маршалл,
и
Э.Маккей,
и
М.Ватс
априорно
считали
их
посткремационными
урна м и,
хотя
отсутствие
в
них
человеческих
костей
(лишь в одном сосуде была обнаружена одна
человеческая
кость)
препятствовало
столь
однозначно
категоричному
м нен ию.
Для
т ого
чтобы
снять
эти
противоречия,
Ва тс
(Ватс, 1940,
с . 175) вслед за Маршаллом ( Ма рш ал л, 1931, т.1, с . 296—299) полагал,
что
протоиндийцы
практиковали
о быч ай,
аналогичный
бытующему
до
на стоя щ его
времени
в
некоторых
районах
Пенджаба,
ко гда
на
4-й
день
посл е
кремации
остатки
костей
размельчают
и
пор ош ок
бросают
в
реку.
При
таком
обращении
с
прахом
он,
естес тве нно ,
не
мог
пролежать
в
сосуде
5 тыс.
ле т,
даже
если
бы
его
там
оставили.
Сохранившееся
з а полне ние
сосудов
этого
т ипа
—
кос ти
мелких
копытных
животных,
п тиц,
ры б,
сосуды
небольших
размеров,
и груш­
ки,
бусы,
браслеты,
колеса,
лепешки,
раковины,
уголь,
пепел.
Д ж. Марша лл
усматривал
такж е
сходство
протоиндийских
сосудов
да нно го
т ипа
с
современными
египетскими
кувшинами,
которые
привязываются
к
во дя ным
ко лес ам
(Маршалл, 1931, т .1, с .299).
Он
пол ага л,
что
надп иси,
нанесенные
до
обжи г а,
обозначали
клеймо
мастера-гончара,
а
процарапанные
после
обжига
—
имя
владельца
сосуда.
И
Маккей
и
Ват с
разделяли
это
мнение
относительно
содер­
жания
надпи сей
на
сосудах.
Наличие
на
сосудах
цифровых
знаков
выз ва ло
предположение
у
первых
иссл едо в ател ей
хараппской
к уль­
167

туры ,
что
надписи
подобного
ро да
указывают
на
содержимое
сосудов
или
меру
емкости.
Современный
уровень
исследования
протоиндийских
текстов
дает
основания
для
пересмотра
прежних
взглядов
на
назн ач ен ие
и
упот­
ребление
сосудов
с
надписями
у
носителей
протоиндийской
циви ли ­
зации.
Большая
часть
надписей,
о тти сну тых
на
сосудах,
состоит
из
одного
основного
блока
(дополнительные блоки встречаются редко).
Основ­
ной
блок
штампов
встречается
также
в
других
разновидностях
жер ­
твенных
на дпис ей
и
храмовых
надписях,
где
передает
имя
божества.
В
отличие
от
последних
на дпи си
на
сосудах
дают
имя
объ е кта
поч ита ния
(божества или иного мифического персонажа,
ас трол оги­
ческого
объекта
и
т.п .)
в
именительном
падеже.
Примеры
штампованных
н адпи сей
на
керамике:
pāy kō «царь разлива»,
eḻu kō «верховный царь»,
ir min «великая звезда»,
mu min «три звезды (с озв ездие
Орио н)»,
sāṟu min «шесть звезд ( Пл ея ды)»,
cat «разрушитель»,
nal vāl «четвертый могущественный»,
kat ir koḷ -kar «светящееся место луны,
властелин»,
|||||0mottumuirpoḻ «козел-владыка,
великий
день»,
mu vēli «верховная защита»,
.
koḷ «вл аст ел ин»,
..
.
mut ir «верховный бог».
168

К
э той
же
группе
относятся
на дпис и,
вырезанные
до
обжига
на
дне
сосудов
(неостродонных):
kā «покровитель»,
min «звезда»,
muḻ«грома [божество]»,
kaṭ«божество».
Часть
надписей,
процарапанных
на
обожженных
сосудах,
примы­
кае т
по
со дер ж анию
к
этой
же
разновидности
жертвенных
н ад писей:
tēr say «хозяин колесницы»,
sil «холод» (название сезона,
возможно
также
«стрелок»
—
имя
б ожест в а),
mu «верховный» (эпитет бога),
ir «великий»,
toḷ «девятка [богов]»,
kā «леса [богиня]»,
mu oli «древняя река»,
nal min kā «благая сияющая леса [б оги н я ]»,
mā «черная [б о г иня]»,
sir «[бог -]
буйвол»,
ke «... крас н ая
[богиня]»,
koḷ«властелин».
Интерпретация
надпи сей
на
сосудах,
позволяющая
рассматривать
169

их
как
имена
богов
в
именительном
падеже,
был а
предложена
Ю.В.Кнорозовым
в
публикации
1975 г.
(Кнорозов, 1975, с . 13).
В
последующих
публикациях
групп а
надписей
была
выделена
как
самостоятельный
тип
жертвенных
н адпи сей
(Забытые системы, 1982,
с. 13).
Продолжая
эту
исследовательскую
линию,
мы
вплотную
при­
ближаемся
к
кругу
вопросов,
связанных
с
назначением
и
у пот реб ле­
нием
этих
сосудов,
т.е .
с
их
семантикой.
Без
выяснения
эт их
вопросов
семантика
надписей
не
может
быть
правильно
интерпретирована.
Выразительные
историко-типологические
пар ал лел и,
помогаю­
щие
уяснить
наз нач ение
сосудов,
обнаруживаются
практически
во
в сех
архаических
цивилизациях.
Во
всей
древнеземледельческой
ойкумене
после
установления
и
развития
керамического
производства
широко
распространились
антропо-
и
зооморфные
сосуды
разнообраз­
ного
использования,
в
том
числе
рит уал ьн ого
наз нач ения :
приноше­
ние
их
божеству
бы ло
равнозначно
жертвоприношению
того,
что
они
изображают.
Сосуды
воспринимались
как
соотносящиеся
с
божества­
ми,
людьми,
животными
ритуальные
инструменты
(Гоф, 1963, с.114).
Форма
сосудов
уподоблялась
человеческому
телу,
ча ще
всего
же н­
скому,
что
подчеркивалось
иногда
соответствующими
элементами
д ек ора.
Сосуды
ассоциировались
преимущественно
с
богинями-матерями
и
участвовали
в
магических
обрядах,
имеющих
своей
целью
о беспе ­
чение
плодородия
(вызывание дождя и т. п. ).
Сосуд
уподоблялся
женскому
лону,
вместилищу
но вой
жиз ни,
на
этом
—
по
принципу
симильной
магии
—
осн ов ывал ась
семантическая
связь
сосуда
с
пр иро дным и
феноменами,
ро ждаю щи ми
новую
жизнь ,
прежде
всего
с
землей.
Здесь
можно
выделить
еще
несколько
ассоциативных
связей
и
уподоблений,
которые
составляли
единое
семантическое
ядро.
Народы
Двуречья
полагали,
что
л юди
вылеплены
из
глины
и
в
нее
же
превращаются
после
смерти;
в
акте
творения
участвуют
и
бо ги
и
богини,
но
на
ранних
стадиях
главная
роль
отводится
богиням.
Изготовление
вещей,
в
частности
лепка
со су дов,
в
подобие
про цес су
творения
считалось
занятием
по
преимуществу
женским,
причем
свойства
женщин
—
рожать
и
кормить
—
должны
был и
проявляться
и
в
изготовляемых
ими
вещах;
с ама
лепка
семантически
сближалась
с
рождением
ребенка.
Представления
этого
же
круга
отражены
в
обычае
погребать
пок ойн ик ов
в
сосудах,
широко
практиковавшемся
во
все й
древнезем­
ледельческой
ойкумене
со
времен
неолита.
Таким
образом,
на
основании
свидетельств
архаических
цив или ­
170

заци й
мы
можем
заключить
о
существовании
символической
связи
сосуда
и
женского
тела,
получившей
отражение
в
магической
обряд­
ности,
направленной
на
дост иж ен ие
плодородия
и
тем
самым
благо­
денствия
в
архаическом
коллективе,
а
также
связанной
с
представ­
лениями
о
рождении
и
с мер ти,
понимаемыми
микро-
и
макрокосми­
чески.
Анализ
историко-культурных
и
этнографических
материалов
Ин­
дии
исторического
периода
выявляет
семантическую
связь
сосудов
с
тем
же
кругом
магико-онтологических
представлений
и
обрядовых
установлений.
Здесь
отчетливо
выявляются
представления
о
сосуде
как
о
вместилище
гла в ной
жизненной
субстанции,
связанной
с
циклическим
процессом
смерти
и
рождения.
Известно,
что
основная
форма
погребального
обряда
в
Индии
от
«Ригведы»
до
наших
дн ей
—
кремация.
Но
с
пра хом
умерших
поступали
по-разному.
В
«Шатапатха - бр ах ман е » (XII, 8.1 —4) пред­
писывается
помещать
прах
в
урну,
воздвигнуть
над
ней
курган
и
о бнест и
кром ле хом .
Но
уже
тогда
это
предписание
не
выполнялось
неукоснительно,
часто
пра х
ссып али
под
дерево
или
в
реку,
поз же
подобное
обращение
с
прахом
стало
преобладающим
(Клейн, 1984,
с .35).
С толь
пристальная
забота
о
прахе
была
продиктована
стремлени­
ем
сохранить
жизненную
су бста нци ю
и
передать
ее
земле,
воде,
растениям
и
т. п.
Хранилищем
это й
субстанции
м ежду
смертью
и
зач а тием
и
был
сосуд.
По
выражению
Л.С .Кл ейна, «линия смерть—
рождение
проходит
чер ез
глиняный
сосуд» (тамже,
с. 36).
Сл еды
представлений
о
сосуде
как
о
вместилище
жизненной
субстанции
(в частности,
в
форме
воды
или
с ем ен и), обеспечивающей
рождение
новой
жиз ни,
весьма
многочисленны
в
мифологии
и
фоль­
клоре
Индии
исторического
периода.
Та к,
в
одн ом
из
сказаний
«Вишнупураны»
повествуется
о
том,
как
Юванашва
выпил
вод у
из
сосуда
на
ал т аре,
и
в
его
чреве
был
зача т
сын.
В
сосудах
с
водой
появились
на
св ет
мифич е с кие
персонажи
Васиштха
и
Агастья.
Имя
Агастьи
—
kumbhayoni «рожденный из
сосуда»
—
получает
объ я сне ние
в
следующем
мифе.
Митра
и
Варуна
увидели
пре кр ас ную
Урваши
на
жертвоприношении
и
излили
семя,
которое
попало
в
сосуд
с
водой.
Из
этого
сем ени
и
был
рожд ен
Агастья.
И
в
санскритских
и
в
дравидских
мифа х
сосуд
выступает
как
символ
чрева,
сохраняющего
и
дарующего
жиз нь,
причем
эти
пред­
ставления
пронизывают
разные
сферы
бытия
—
от
повседневной
бы т овой
обрядности
до
космогонических
представлений.
В
качестве
примера
по сл едних
мо жно
привести
космогонический
миф,
записан­
171

ный
Д.Шульманом
в
там и льс ком
хр аме
Кумбхаконам,
где
главное
почитаемое
божество
—
Шива
обитает
под
именем
Adikumbhešvara
«Владыка сосуда».
Когда
приблизилось
время
вселенского
пото па ,
Брахма
пришел
к
Шиве
и
спросил
е го : «Когда мир будет разрушен,
как
я
смогу
воссоздать
его
вн овь ?» Шива проинструктировал его,
что
нужно
смешать
землю
с
амритой,
сделать
золотой
сосуд,
по ложи ть
в
него
ве ды
и
другие
священные
пис а ния
вместе
с
семенем
творения.
Брахма
сделал
сосуд,
украсил
его
ли ст ьями
и,
когда
вода
стала
подниматься,
поместил
все
это
в
ко рз ину
и
пустил
по
воде.
Подгоняемый
волнами
и
в етром
сосуд
плыл,
листья
оп ад али
и
превращались
в
храмы,
а
сосуд
остановился
в
месте,
указанном
священным
голосом.
Когда
потоп
прекратился,
Брахма
сделал
лингу
из
земли,
смешанной
с
амритой,
и
Шива
воплотился
в
эту
ли нгу
(Шульман, 1980, с . 64).
Подобные
семантические
представления,
связанные
с
сосудами,
выя вля ют
основания
для
использования
сосудов
в
ритуальных
п ро­
це ду рах
в
качестве
репрезентаций
бо жеств а,
о
чем
свидетельствуют
многочисленные
этнографические
констатации,
зарегистрированные
у
разных
народов
Ин дии.
По
наблюдениям
У.Крука,
типичное
святилище
дравидских
пле­
мен
Центральной
Индии
представляет
собой
х ижину,
по сер ед ине
которой
на
гли нян ой
платформе
находится
сосуд,
—
ему
при нос ят ся
жертвы
(Крук, 1912, с.64).
Кувшином
с
вод ой
представлена
в
целой
сер ии
обр яд ов
бенгальская
богиня
Моноша
(Бхаттачарджи, 1970, с. 89,
162).
Глиняный
сосуд
символизирует
и
почитаемую
во
многих
обла­
с тях
Индии
«богиню несчастья» (alakṣmī) —
негативную
ипо ст ась
великой
богини-матери,
причем
эта
символическая
связь
запечатлена
в
именах
богини
несчастья
kumbhī, kumbhamata от санскр .
kumbha
«сосуд», «горшок».
В
наиболее
полном
и,
вероятно,
генетически
максимально
при ­
ближенном
к
архаическому
прототипу
в иде
ритуал
почитания
об о­
жествленных
сосудов
сохра ни л ся
у
дравидских
народов
Южной
Ин­
дии.
В
культ ов ой
практике
южных
дравидов
олицетворение
почитае­
мого
боже ст ва
в
виде
сосуда
ча ще
всего
связано
с
различными
обрядами
в
чес ть
так
называемых
«сельских божеств» (grāmadevatā),
стоящих
вне
индуистского
классического
пантеона
(Уайтхед, 1921).
В
то
же
время,
как
показывают
исследования
К.Г.Д иля,
М.Стивенсона
и
других,
сосуд
весьма
не ре дко
встречался
в
Тамилнаде
в
качестве
изображения
божества
в
ортодоксальных
индуистских
храмах,
где
он
172

отож де ств ля лся
с
такими
бо га ми,
как
Шива,
Вирабхадра,
Ганеша
и
д аже
Варуна
(Диль, 1956, с.108—109, 151, 306).
Обожествленные
сосуды
выполняют
в
южнодравидской
традиции
двоякую
функцию:
они
могут
л ибо
на ходи тьс я
в
святилище
и
служить
предметом
постоянного
поклонения
верующих
(в этом случае право­
мерно
говорить
о
храм ов ой
или
культовой
репрезентации
б о жест ва),
либо
символизировать
божество
—
при
о тсу тств ии
антропоморфного
изображения
или
наряду
с
ним
—
лишь
во
время
к акого -н иб удь
праздника
или
ритуала,
для
которого
такой
сосуд
может
быть
изго­
товлен
специально
(праздничная или ритуальная репрезентация).
И
в
том
и
в
другом
случае
для
культовых
цел ей
уп отре б ляют
как
металлической
(медный,
бронзовый,
ре же
—
серебряный), так и
глиняный
сосуд.
В
праздничном
ритуале
глиняные
сосуды
применя­
ют ся
чаще.
И
в
праздничном,
и
в
храмовом
ри ту але
почитаемое
божество
символизируется,
как
правило,
одним
сосудом.
В
не кот орых
случаях,
од на ко,
какому-либо
одному
богу
или
богине
может
соответствовать
целая
груп па ,
состоящая
из
5, 6, 7, 9 и более сосудов.
Максимальное
число
сосудов
в
таких
сложных
сочетаниях
равно
108.
Рит уал ы,
в
которых
главную
роль
играет
обожествленный
сосуд,
несмотря
на
все
различия
локальных
традиций,
совпадают
м ежду
собой
в
р яде
существенно
важных
деталей,
касающихся
структуры
ритуала.
Такой
сосуд
изготавливается,
как
правило,
в
святилище
(Уайтхед,
1921, с . 100).
В
этой
связи
примечательна
также
ритуальная
роль
касты
горшечников,
кот орые
в
Южной
Индии
возводят
с вою
генеа­
логию
к
Брахме,
изготовлявшему
горшки
(Хокарт, 1950, с . 14). Мн ог ие
жреческие
фу нк ции
часто
являются
в
дравидских
селениях
п ре рога­
тивой
горшечников.
Здесь
же
на
месте
изготовления
происходит
сакрализация
сосуда:
сосуд
омывается
свежей
водой,
натирается
куркумой,
охрой,
иногда
—
сандалом,
украшается
листьями
маргозы,
цветами,
листьями,
побегами
манго,
листьями
кокосовой
па льмы
и
т .п.
Горловина
или
тулово
сосуда
опоясывается
особым,
специально
сделанным
из
травы
и
нитей
шнуром-амулетом,
который
должен
оградить
сосуд
от
злы х
духов.
После
сакрализации
совершается
поклонение
с осу ду.
Ж рец
и
все
присутствующие
простираются
перед
сосудом
ниц.
Ему
пр ино си тся
посвятительная
жертва,
к отора я
состоит
из
р иса,
цветов,
фруктов,
воскурений,
чтения
мантр.
Затем
сосуд
устанавливается
в
храме
на
подножии,
и
снов а
при н осят
ему
жертву,
кот ора я
на
это т
раз
обычно
бывает
кровавой.
173

Следующий
эта п
—
шествие
сосуда.
Жре ц
водружает
сосуд
на
голову
и
обходит
с
ним
дер ев ню.
В
это
время
сосуду
приносится
третья,
умилостивительная
жертва,
которая
состоит
из
ритуальных
возлияний
воды,
приношений
риса,
м олок а,
простокваши,
плодов
и
животных.
Во
время
массовой
жертвы
сосуд
является
не
только
объектом
ритуального
поч ит ани я,
но
и
вместилищем
то го,
что
в
жертву
приносится.
Жертвоприношение
заканчивается
рит уаль ной
трапезой,
в
которой
принимает
участие
жрец,
его
помощник,
иногда
вся
деревня.
З авер ш ается
ритуал
«похоронами»
сосуда:
его
выно ся т
за
пре де лы
деревни,
на
чужую
территорию,
и
там
оставляют.
Иногда
сосуд
топят
в
реке,
разбивают.
В
одной
из
деревень
телугу
ритуал
начинается
с
подвешивания
обожествленного
сосуда
на
дерево
около
святилища
богини
(Уайтхед,
1921, с .58—59) (ср.
подвешивание
к
«мировому дереву»
в
кул ьту рны х
традициях
различных
индоевропейских
на ро д ов). Предметы,
которые
помещаются
при
это м
в
сосуд
(браслеты,
ожерелья,
сер ь ги,
куски
т кани ), либо так или иначе персонифицируют почитаемое божество,
л ибо
указывают
на
различные
виды
жертвоприношений,
входящие
в
состав
«полного»
ритуала
(куски желтой куркумы,
благовония,
уголь,
м он еты ). Тем самым как бы задается полная парадигма предстоящего
рит уал ьн ого
действа.
Следует
отметить
также,
что
о бо жеств ле нные
сосуды
наделяются
в
представлении
южных
дравидов
антропоморфными
чертами.
В
некоторых
святилищах
Андхры
и
Карнатаки
узоры,
наносимые
на
сосуд
куркумой
и
охрой,
воспроизводят
че рты
человеческого
л ица.
Х.Уайтхед
при вод ит
в
сво ей
монографии
изображение
храма
богини
Хули-аммы
(богини- ти гр иц ы ), в центре которого находится глиняный
кувшин
с
нарисованными
на
нем
глазами,
носом,
ртом.
Подобным
же
обра зом
во
время
свадебного
обряда
комати
кокосовый
орех
с
нари­
со ван ным
на
нем
женским
лицом
венчает
символизирующий
богиню
сч ас тья
сосуд
(Терстон, 1909, т . 3, с.3 30).
В
Тамилнаде
элеме н ты
са кра л ьного
де кора
сосудов
ассоциируются
с
частями
человеческого
тела:
опутывающие
сосуд
нит и
—
с
мус ку лат урой ,
листья
манго,
прикрывающие
горловину,
—
с
г оло вой
и
т. д.
(Диль, 1956, с .78).
Таким
образом,
теофорный
сосуд
трактуется
как
заместитель
(суб­
стит ут)
божества
в
ритуале.
Мы
уже
упоминали,
что
первые
исследователи
хараппской
куль­
т уры
обра ти ли
внимание
на
поразительное
сходство
многих
предметов
домашнего
обихода
и
сельскохозяйственного
инвентаря
у
нынешних
обитателей
эт их
мес т
и
археологических
объектов,
обнаруженных
при
раскопках
в
городах
долины
И нда.
Аналогии
между
древней
и
174

сов ре менн ой
ц ивил из ацией
значительно
шир е
и
охватывают,
как
показывают
современные
исследования,
и
духовную
сферу.
Наличие
в
ри туа льн ой
практике
сельских
жителей
Пенджаба
и
Си нда
обрядов,
связанных
с
участием
обожествленных
сосудов,
представляет
в
этой
связи
особый
интерес.
Обожествление
сосудов
встречается
в
к ультов ой
практике
жи те­
лей
Синда
пре жде
всего
в
домашних
обрядах
ра зл ичн ого
типа,
преимущественно
в
тех ,
которые
связаны
с
жизненным
циклом
(свадьба,
беременность,
наречение
имени)
(Тхакур,
1959, с.1 45,
173—174).
Кроме
то го,
обожествленные
сосуды
играют
центральную
роль
в
целом
ряд е
коллективных
об ряд ов
сезонного
цикла.
Во
время
празд­
н ика
Экх ан а,
который
отмечается
дважды
в
году
—
в
марте
и
сентябре,
в
период
весеннего
и
осен него
равноденствия,
—
сосуд,
наполненный
водо й
и
олицетворяющий
божество
реки
Ин д,
устанав­
лив ают
на
рит уальн ом
поле
—
небольшом
участке
земли,
засеянном
ячменем
и
символизирующем
т ело
покровительницы
поле й
богини
Син гх а-Б хав ани
(«госпожи -т и гри ц ы ») (там же,
с . 117).
Боже ст во
Инда
почитается
в
образе
теофорного
сосуда
и
во
время
праздника
Чалихо,
отмечаемого
в
течение
сорока
дней
во
время
разлива
св я­
щен ной
реки
(там же,
с. 1 24).
Вн ешн ий
облик
теофорного
сосуда
в
Синде
близко
напоминает
его
южнодравидские
аналоги.
Так
же,
как
и
в
Южной
Индии,
обожествленный
сосуд
декорируется
в
Синде
куркумой,
охрой,
листьями
и
цветами
растений
(тамариск,
кардамон,
ма нго ), содержимым сосудов чаще всего является вода,
в
ряде
случаев
—
молоко
и
молочные
продукты,
фру кт ы,
изделия
из
ячмен­
ной
му ки
и
т .д.
Теофорный
сосуд
увенчивается
обычно
кокосовым
орехом,
а
подножием
ему
служит
либ о
специально
сооруженный
хо лмик
из
зе рен
ячменя,
ли бо
«ритуальное поле», о котором упоми­
налось
выш е.
Специфической
особенностью
синдх ско й
традиции
является
специальное
маркирование
сосуда
—
изображение
на
них
священных
эмблем
и
символов
(например,
во
время
праздника
Чалихо
на
сосуд
наносится
изображение
пя ти
свастик,
выполненных
кр асно й
краской
(там же,
с. 1 24).
Обр я ды,
со вер ша емые
с
теофорными
со су дами,
в
синдх ско й
и
дра видс кой
традициях
во
многом
со впа даю т,
особенно
в
п орядк е
следования
и
составе
культовых
процедур.
В едич ески й
ритуал
(в том виде,
в
каком
он
засвидетельствован
в
ранних
самхитах)
не
зн ает
обожествленных
сосудов.
В
гимнах
«Риг ­
в еды»
сосуд
фи гури руе т
л ибо
в
качестве
инструмента
жертвоприно­
шения,
л ибо
как
вместилище
священного
напит к а
сомы.
Но
уже
в
175

поздневедической
литературе
(в некоторых редакциях Черной и
Б елой
Яджурведы)
встречаются
гимны,
в
которых
жертвенный
сосуд
отождествляется
с
«ярусами вселенной»
—
небом,
земной
твердью
и
т. д., т.е.
функционально
уподобляется
божеству.
Еще
бол ее
явственно
это
функциональное
упо до блен ие
прослеживается
в
отношении
од­
ного
из
ритуалов,
связанных
с
богом
огня
Агни,
в
котором
централь­
ную
деталь
алтаря
составляет
глиняный
сосуд.
В
од ном
из
гимнов
«Майтраяни- са м х иты »
жрец,
обращаясь
к
этому
сосуду,
отож де ст в­
ляе т
его
с
небом,
землей,
воздушным
пространством
и
странами
света
—
т. е.
со
всей
вселенной
в
ее
гори зон тал ь ном
и
вертикальном
членении.
Ни
в
то м,
ни
в
другом
с луча е,
однако,
сосуд
не
является
прямым
объектом
культового
поч ита ния
—
не
воспринимается
как
божество,
которому
приносится
жертва.
Совершенно
иначе
обстоит
дел о
с
ритуалом
праваргья
(санскр. pravargya<pravṛj «бросать,
разбра­
сы в ать»), не упоминающимся в самхитах,
но
подробно
о писа нным
в
сутрах.
Главную
роль
в
ритуале
праваргья
играет
глиняный
сосуд,
име ­
нуемый
«махавира»
—
«великий герой».
Этот
сосуд
в
пр оц ессе
ри ту ала,
по
словам
В ан - Бь юте не н а , «рассматривается как высшее
божество...
или
владыка
мир а...
и
почитается
потому,
что
он
изобра­
жает
бога,
а
не
потому,
что
является
вместилищем
для
жертвенного
мо л ока » (Ван- Бь юте не н, 1968, с.9).
Не
то лько
по
центральной
роли
сосуда,
но
и
по
ст рукт уре
(изготовление сосуда специальными людьми
в
определенном
ме сте
из
определенного
материала—сакрализация
его—жертвоприношение
сосуду—ритуальная
трапеза—похороны
со
суда)
ритуал
полностью
совпадает
с
описанными
в ыше
южнодравид­
ским и
и
си ндх ским и
ритуалами
теофорных
сосудов.
Близко
со впа дают
между
со бой
и
отдельные
эле мен ты
ритуала:
на л ичие
специального
подножия
для
сосуда,
специальная
подготовка
жреца,
сос тоя щая
в
строгом
посте
и
т.п.
На
основе
сопоставления
данных
различных
традиций
(южноин­
дийс кой ,
синдхской,
п озд неве дич еско й)
можно
предположить,
что
сосуды,
со дер жащ ие
жертвенные
на дписи
с
именами
божеств,
явля­
лис ь
центральными,
доминантными
символами
в
протоиндийских
ритуалах,
семантическая
структура
которых
раскрывается
в
приве­
денно м
ан алог иче ск ом
материале.
Сосуд,
по
в сей
вероятности,
мог
символизировать
божество,
которое
мыслилось
присутствующим
во
время
свершения
ритуала,
по сле
чего
сосуды,
как
правило,
разбивали,
чем,
кстати,
и
может
объясняться
большое
количество
черепков
от
них.
Ритуалы
с
сосудами
—
заместителями
божества
были
при уроче ны ,
176

скорее
всего,
к
определенным
се зон ным
праздникам
(например,
посвященным
пр их оду
муссона)
и
бы ли
направлены
на
обе спе че ние
плодородия
магическими
средствами.
Одним
из
свидетельств,
убеждающих
в
п рав оте
подобного
пр ед­
положения,
является
обнаружение
ряда
из
54 глиняных сосудов с
заостренными
основаниями
на
одн ом
из
участков
Хараппы,
в
V слое
(Ватс,
1940,
с. 1 74).
Ва тс
пишет,
что
нигде
в
Хараппе
ему
не
приходилось
встречать
подобного
ря да
сосудов.
В
подробной
таблице
археолог
приводит
перечень
содержимого
вс ех
сосудов.
Они
заполнены
наполовину:
внизу
сл ой
различных
злаков,
поверх
них
—
кости
пт иц
и
мелких
животных,
разнообразная
керамика
(сосуды многих типов,
колеса,
фрагменты
ф игурок
живо­
тных,
женская
голова
и
т ор с , «лепешки»), украшения,
в
каж дом
сосуде
в
большом
коли че ст ве
бу сы
(фаянсовые,
стеатитовые,
из
раковин
и
ка мн я), браслеты (и з
фаянса,
ра к ов ин), уголь и пепел.
Весь
археологический
комплекс,
в
котором
был
обнаружен
ряд
из
54 сосудов,
свидетельствует
о
то м,
что
в
данном
случае
ре чь
ид ет
о
каком-то
святилище.
Так,
в
непо ср едст в енно й
близости
от
сосудов
находились
ос та тки
каменного
ст ол ба,
платформа,
во зле
которых
размещались
предметы
сакрального
характера:
фаянсовые
оттиски
с
изображением
свастик,
фрагменты
браслетов
из
раковин,
печат и
с
единорогом,
медные
наконечники
копий,
те ррак отов ые
статуэтки.
Та ким
обр азо м,
интерпретация
надпи сей
на
сосудах
возможна
ли шь
при
выяснении
их
семантики
на
основе
широкого
контекста,
установленного,
как
и
в
предыдущих
случаях,
при
помощи
доступного
круга
«косвенных свидетельств».
В.
К
надписям
на
керамике
примыкают
по
содержанию
надп иси
на
кос тян ых
и
деревянных
палочках,
такж е
передающие
имена
мифических
персонажей
(обычно в косвенном или дательном падеже)
Н аз нач ение
палочек
не
вполне
ясно.
Возможно,
их
привязывали
к
сосудам
или
ины м
пр едм етам .
При мер ы:
or-aḷ at [tu ]-kā «почитаемому единому»,
sir-at [tu ]-kā «буйволу»,
taṇṭu sir-at [tu ]-kā «стражу -бу йв ол у ».
177
per min-at [tu ]-kā «великой звезде»,

Г.
Исключительный
интер е с
представляют
протоиндийские
над­
пис и
на
предметах,
найденных
в
по зд них
культурных
слоях,
не
относящихся
к
культуре
Хараппы,
а
также
в
периферийной
зон е
протоиндийской
циви лиз а ции.
Тематически
эти
надписи
примыкают
к
группе
жертвенных.
На
обломке
керамики,
относящейся
к
культуре
Джхукара,
непо с­
р едст в енно
следующей
за
хараппской
и,
по
мнению
археологов,
ко­
ренным
обра зом
от
нее
отличающейся,
обнаружен
зн ак
, кото­
рый
«подписан»
изображением
зме и.
Для
исследователей
п ротои н­
дий ско й
письменности
з нач ение
э той
на ход ки
можно
уподобить
значению
картинки
в
букваре,
указывающей
на
чтение
букв ы.
Джхукарская
на ходк а
свидетельствует
о
том ,
что
и
по сле
то го,
как
жители
протоиндийских
городов
оставили
их
по
неизвестной
причине,
протоиндийская
письменность
не
бы ла
предана
полному
забвению
вопреки
мнению
ряда
исследователей,
становящемуся
тр а­
д ицио нны м.
Д.
Группу
объектов
с
надписями,
которую
тематически
и
содер­
жательно
мож но
присоединить
к
жертвенным,
образуют
мегалитиче­
ски е
сосуды
Южной
Индии,
обнаруженные
и
описанные
Б.Б.Лал о м
(Лал, 1960). Большая часть их найдена в штате Мадрас
(современный
Тамилнад).
См.
табл.XIV.
Надписи
представляют
собой
отдельные
знак и,
процарапанные
довольно
небрежно
на
обломках
керамических
сосудов.
sil «лук» (Лал, 1960, табл. X XII I),
yaḻ«лютня» (тамже,
табл. XXXIX),
muḻ «г ро м» (там же,
табл. V),
kuḷ«вождь» (тамже,
табл. II).
Ю жно инд ийски е
мегалитические
сосуды
могли
символизировать
богов
в
соответствующих
ритуалах,
а
знаки
—
передавать
имена
богов
в
соответствии
с
протоиндийской
кул ьт овой
традицией,
совпадающей
с
современной
др ави дской .
Возможно,
однако,
что
семантика
этих
знаков
оказалась
утраченной
и
они
выполняли
роль,
например,
орнаментальных
мотивов,
необходимых
по
магическим
соображениям
для
действенности
обряда.
Е.
Особую
разновидность
жертвенных
надписей
образуют
празд­
178

ничные.
Они
начертаны
на
тех
же
объектах,
что
и
друг ие
разновид­
ности
жертвенных
надписей.
Значительная
часть
их
встречается
на
ме дных
пластинках.
Полные
варианты
праздничных
надписей
следу­
ют
ф орму ле
«божества такого-т о
день».
В
сокращенных
вариантах
слово
«день»
опущено,
э ллип тич ный
текст,
как
и
в
других
случаях,
восстанавливается
по
полному
варианту.
Примеры:
siramma-at[tu]poḻ «матери-буйволицы
день»,
ir mut ir poḻ vēn taṇṭu pol «занимающая место в
не бе
жемчужина
(созвездие), владыки времени
—
стража
день»,
179
12 at[tu] poḻ «12 [богов]
день»,
am-mi-at [tu ] «стрелка [де н ь ]»,
kūḷ kaṇṭa «главного героя [д е нь ]»,
sir amma-at [tu] «буйволицы -г ос пож и
[день]»,
mu min amma-at [tu] «трех звезд ( соз ве зд ия
Орио­
на)
госпожи
[день]»,
kā-at [tu ] «покровителя день»,
yāṟu amma sir ke per amma-at [tu ]
«речной богини,
буйвола
и
кра сн ой
великой
матери
[день ]».
В
жиз ни
Индии
исторического
пер ио да
празднества
играли
столь
крупную
роль,
что
современному
человеку
западной
ц ивил из ации
ее
трудно
вм естит ь
в
сознание.
При
этом
увеселительная
сторона
праз­
дников
не
выступает
на
пер вый
план,
она
тесно
взаимосвязана
с
религиозной,
последняя
ча сто
преобладает.
Традиционный
празднич­
ный
общ еинди йский
календарь
обычно
дополняется
многочисленны­
ми
праздниками,
связанными
с
локальными,
религиозными
и
касто­
в ыми
различиями.
К
разряду
праздничных
церемониальных
деяний
отн ося тся
также
посты,
паломничества,
ра зн ообра зн ые
благочестивые
акции.
Предписываются
ритуальные
поч ита ния
предков,
эпических
героев,
богов
и
богинь
по
отдельности
и
группами,
их
ездовых

животных,
их
а триб утов ,
планет
и
со зв езди й,
отдельных
дней
недели,
полумесяцев,
месяцев,
сезо но в,
годов
и
бол ее
крупных
календарных
подразделений,
разливов
рек,
прихода
муссонов
и
проявлений
других
природных
феноменов.
От меч а ются
осно вны е
эта пы
сельскохозяйст­
венно г о
и
жизненного
циклов.
Кроме
этого,
существуют
«незапрог­
раммированные»
празднества,
например
по
с лучаю
благополучного
исхода
борьбы
с
эпидемией
или
ины ми
стихийными
бедст в ия ми.
Праздничные
рит уа лы
столь
многочисленны
и
разнообразны,
что
практически
не
поддаются
никакой
четкой
систематизации.
Су щес т­
вующие
местные
и
следующие
за
ними
индологические
описания
обычно
охватывают
какую-нибудь
одну
тематическую
и
региональ­
ную
группу
праздников
и
ли шь
от ча сти
отражают
сложность
и
пестроту
реа л ьной
картины.
В
чи сле
мно жес тва
общих
терминов
для
обозначения
празднества
как
такового
дравиды
сохранили
протоиндийскую
традицию
имено­
ван ия
праздника
«днем», ср .
там ил. n alla nāḷ (naṉṉāḷ) «хороший день»,
periya nāḷ «большой
д ен ь», periya-t-tiru-nāḷ «в е лик ий
священный
д ен ь», teppa-t-tiru-nāḷ « свя ще нный
де нь
пл от а » (праздник,
во
время
которого
производится
церемония
ка тан ия
божества
на
плоту).
Пр о­
то инди йски е
праздничные
над писи
обнаруживают
и
стр укт урно е
сходство
с
дравидскими
наименованиями
праздников.
Необозримое
многообразие
праздников
и
к ра йний
традициона­
лизм
индийцев,
заставляющий
их
с охран ять
праздники
и
о быч аи,
на
которых
лежит
печать
издревле
установленного
обряда,
оставляет
надежду
найти
аналогии
для
некоторых
конкретных
протоиндийских
празднеств
в
со вр еменн ой
инди йско й
обрядности
(разумеется,
с
учетом
поз днейш их
изме нен и й).
Со
значительной
долей
уверенности
можно
утверждать,
что
к
числу
так их
«сквозных»
инвариантных
праздничных
ри туа лов
отно­
сится
почитание
змей.
Ср.
надпись:
koḷ mi or poḻ vēṉ-at [tu ] yāṟu amma
vēḷpā-kāpoḻkūḻ«захваченная [луной]
небесная
ед иниц а
(созвездие),
для
владычицы
д ня,
го спо жи
реки
жертва
в
де нь
змей
в
се зон
ве т ров».
На дпис ь
сопровождается
изображением
зме и
на
платформе
под
дере­
вом.
Почитание
змей,
сохраняющееся
в
Индии
в
историческое
время,
отмечено
ярким
и
своеобразным
колоритом.
Змеепоклонство
прони­
зывает
мно гие
сферы
индий ско й
ж изни
—
от
народного
непо ср едст ­
венного,
близкого
к
архаическому
поклонения
змеям
как
таковым
и
их
заместителям
в
культе
(камням с изображениями змей,
змеиным
180

норам,
муравейникам)
до
в ысо ких
абстрактных
символов
в
ми фо ло­
гии
и
теологии
и
метафорических
переосмыслений
в
классической
литературе.
Во
многих
домах
на
Юге
Индии,
особенно
в
Керале,
почитают
кобр ,
которые
живут
во
дворах
домов
и
бес пр епя тс тве нно
ползают
везде,
где
им
заблагорассудится
на
правах
воплощенных
душ
предков.
Кром е
многочисленных
ме ст ных
ритуалов,
апеллирующих
к
змеям,
существует
не ск олько
всеиндийских
регул ярн ых
ежегодных
праздников
почитания
змей,
например
Н ага
Панч ам и
(5- й
д ень
месяца
шра ва на ), когда змей угощают молоком,
о сыпа ют
цв етам и
и
всячески
обласкивают, 15-й день темной половины
месяца
бхадрапа­
да, 15-й
день
темной
половины
месяца
ашвина, 5-й
день
месяца
ашадха
и
т .п.
Традиционные
индийские
представления
приписывают
змеям
сверхъестественные
качества,
возводя
их
в
ранг
существ,
превосходящих
л юдей.
Змеи
почитаются
как
симво л ы
плодородия
(Диль, 1956, с. 255—256), как хранители домашнего очага и покро ­
вители
селений,
как
существа,
символизирующие
до ждь
и
дающие
его
(Циммер, 1946, с .37).
Изображения
змей
можно
увидеть
практи­
чески
в
каждом
и ндийс ком
селении
л ибо
в
специальных
святилищах,
либ о
возле
источников
воды ,
либо
под
священными
деревьями.
НАДПИСИ
НА
ТОПОРАХ
И
НАКОНЕЧНИКАХ
КОПИЙ
Особая
груп па
надписей
представлена
на
бронзовых
и
медн ых
оруд иях
—
наконечниках
копий
и
топорах.
Большая
часть
их
обн а­
ружена
в
Мохенджо-Даро,
при чем
в
ранних
слоях.
Наконечники
копий
с
надписями
имеют
преимущественно
листовидную
форму
(встречается также много наконечников без надписей точно такой
формы)
или
широкую
долотообразную.
По
мнению
большинства
исследователей,
оруж ие
с
надписями
входило
в
состав
храмового
инвентаря
и
употреблялось
а)
как
куль­
товые
симв ол ы
мифических
персонажей
и
б)
как
инструменты
для
свершения
кровавых
жертвоприношений,
связанных
со
смено й
власти
по
истечении
установленного
жре ца ми
срока
правления
вождей.
Надписи
имеют
календарно-хронологические
указ ан ия
и
связаны
с
определенными
церемониями,
соотносимыми
с
пяти-,
двенадцати-,
девятнадцати-
и
шестидесятилетними
хронологическими
циклами.
См.
табл. XV.
181

Примеры:
muk ir toḷ muk aḷa say «главное место [ лу ны],
сияющего
вождя
власть,
пятый
[год правления ]»,
X «десятый [ год
правления
]»,
oḷi maṉ XII paṇṭu «светлого царя 12 -л ет ие»,
XI «одиннадцатый [г од
правления]»,
LXXVI «семьдесят шестой [г од
пр авл ения
]»,
poḻ vēn kā XIX «владыка времени,
покровитель,
девятнадцатый
[год правления ]».
Эпиграфические
тексты
исторического
пе риод а
в
структурно-сти­
листическом
отношении
демонстрируют
выразительную
параллель
с
протоиндийскими
надписями
на
храмовом
оруж ии .
Приведем
пример
одной
из
форм ул,
да ти ров ок,
употреблявшейся
в
дра в ид ской
эпиг ра ­
ф ик е: kō-t -taṉi-Iravikku cellaniṉṟa yāṇṭu patinēḻu «царю Тани -Ир а ви
принадлежащий
текущий
год
пр авл ения
се м на дц ат ый » (Звелебил,
1964).
В
позднейшей
индийской
традиции,
особенно
в
неортодоксальных
культовых
п роце ду рах,
ко пья
и
другие
в иды
оружия
могли
заменять
традиционные
изображения
божества
или
сопутствовали
им,
требо­
ва ли
поклонения,
жертв,
расценивались
как
места
обитания
божества
в
момент
совершения
адресованного
им
ритуала
(Уайтхед, 1921, с. 46).
Свидетельства
старотамильских
текс тов
неоспоримо
показывают,
что
копье
у
древних
тамилов
бы ло
ва жным
объектом
культового
поч ит ан ия,
связанным
с
ритуалами,
адресованными
«юному богу»
Муругану.
Копь е
устанавливалось
на
земле,
или
им
ма нипу лир ова л
жрец,
который
назывался
всл ед
за
Муруганом
vēl-aṉ «копьеносец»,
и
экстатические
танцы
вокруг
копья
знаменовали
обряд
почитания
божества.
Коп ье
Муругана
имеет
л ис тообра зн ый
наконечник,
совпа­
дающий
по
форме
с
протоиндийским.
Многочисленные
этнографические
свидетельства
о
к ультов ом
употреблении
копья
находятся
в
полном
согласии
с
литературными
и
фольклорными
данным и.
Копье,
трезубец
или
просто
палка,
вотк­
182

ну тые
в
землю
под
дерево,
—
часто
встречаемый
в
сельских
святи­
ли щах
Южной
Индии
символ
божества
(Уайтхед, 1921, с. 118, 124).
Всеиндийский
праздник
почитания
оружия
(санскр .
āyudhapuja)
имеет
сво и
особенности
в
разных
районах
Ин дии.
На
севере
Индии
он
иногда
сливается
с
други м и
праздниками,
становясь
их
составной
частью,
на
юге
же
является
самостоятельным
и
весьма
пышным
церемониалом.
Аналогичное
отношение
к
оруж ию
засвидетельство­
ва но
и
в
других
цивилизациях,
например,
в
Месопотамии
(копье
Мардука,
стилос
Набу
и
т. п.).
ЗНАКИ
ОТЛИЧИЯ
Небольшую
в
количественном
отношении,
но
весьма
интересную
тематическую
груп пу
об раз уют
над писи
с
титулатурой
на
объектах,
кот орые
условно
мож но
наз ват ь
зн ак ами
от лич ия
(инсигниями).
Первая
подгруппа
этого
типа
представлена
браслетами.
Обычай
носить
браслеты
на
руках
и
на
ногах
в
качестве
украшений,
а
первоначально
—
главным
образом
в
качестве
амулетов,
был
широко
распространен
в
городах
хараппской
культуры,
как
и
поз же
повсеме­
стн о
в
Ин дии.
Обычно
их
дел али
из
серебра,
з олот а,
ф аян са,
б р онзы,
ракушек.
Необычность
появления
глиняных
браслетов
в
Мохенджо-
Даро
была
отмечена
еще
Маккеем.
Он
п ред полож ил,
что
браслеты
ли бо
и зг отов ляли сь
из
священной
глины,
либ о
предназначались
для
осо бой
категории
лиц.
Он
же
обрат ил
внимание
на
тщательность
отделки
глиняных
браслетов,
которые
не
поражали
изысканной
кра с отой
и
изяществом,
но
отличались
строгой
простотой.
На
неко­
торы х
браслетах
Э.Маккей
обнаружил
аккуратно
выполненные
над­
пис и
(Маккей, 1938).
Сейчас
в
распоряжении
исследователей
протоиндийской
культуры
множество
глиняных
браслетов
разной
степени
сохранности.
Надписи
имеются
ли шь
на
не которы х
из
них ,
например:
maṉ mut «царь первый».
По
содержанию
надписей
можно
предположить,
что
браслеты
принадлежали
лицам,
облеченным
особыми
полномочиями,
например
183
mut «первый»,
vēn mut «владыка первый»,

властью
(духовной или светской), и являлись символическим атри­
бутом
их
особого
социального
стату са .
Из
приведенных
примеров
явствует,
что
роль
св ое обр азно го
дифференциального
признака,
выделяющего
эту
груп пу
надписей
на
бра с лет ах,
выполняет
з нак
.
Смысл
этого
зн ака
в
протоиндийс­
ких
текстах
определен
преимущественно
методом
позиционной
ста­
тис ти ки
как
«первый в ряду» .
На
этом
основании
он
отождествлен
с
д рав идско й
морфемой
mut —
с
тем
же
исходным
значением.
Не
останавливаясь
подробно
на
вс ех
главных
и
пр оиз во дных
значениях
э той
морфемы,
отм ет им
лиш ь
некоторые
из
них :
та мил.
mut-al
«начало,
первый
в
ряд у,
месте
и
т .п.,
прич ина ,
основание,
бог
как
первопричина,
изначальный,
старейший,
главный,
лучш и й», mut-al-
v-aṉ «первый,
главный,
глава,
отец,
цар ь », mut-al-vi «знатная жен ­
щи на», mut-ali «глава,
владыка,
религиозный
л ид ер»; малаялам
mut-an -ma «величие,
п ре вос ход с тво», mut-al-van, mut-ali «глава,
г лав ны й»; тода moeil «ценная вещь»; каннада mod-al «первенство»,
mod-alu «глава,
н а чал ьни к»; телугу mod-alu «главная персона или
лицо », mod-ati «первый,
главный».
Производные
э той
морфемы
упот ребл я ю тся
в
специализирован­
ном
значении,
например
тамил.
mut-ali (обычно во множественном
уважительном)
обозначает
кастовый
титул
и
указывает
на
пр ина д­
ле жн ость
к
земледельческой
касте.
В
ра нних
текстах
производные
этой
морфемы
употребляются
и
как
имена-эпитеты
мифических
персонажей,
например
vānavar-mutalvaṉ « пер вый
среди
небожите­
л ей», Брахма, peru-mutali «великий,
первый».
Браслеты,
иногда
называемые
kāppu (производное от тамил.
kā
«защищать,
о хр а нят ь »), часто употребляются у дравидов как амуле­
ты-обереги
и
участвуют
как
центральный
атрибут
в
некоторых
ри туа льн ых
церемониях,
связанных
с
обрядами
жизненного
цикла.
Средневековые
тамильские
гимны
бха кто в
и
некоторые
данные
живой
драв идско й
культ ово й
практики
свидетельствуют
об
употреблении
браслетов
в
качестве
материального
символа
божества
или
его
заме­
стителя
в
ритуальных
п роце дура х.
Сакральная
символика
браслетов
нашла
яркое
воплощение
и
в
эпических
памя т ник ах
дравидов.
Протоиндийские
тексты
демонстрируют
значительную
степень
продвинутости
по
линии
специализации
исходного,
главного
з нач ения
мо рф емы
mut-.
При
отсутствии
экстралингвистических
данных
тр уд­
но
конкретизировать
это
значение
и
выяснить
сфер у
употребления
слова.
Можно
ли шь
предполагать,
что
на
бр ас лет ах,
служивших
184

ат ри бут ами
в ысоки х
должностных
лиц,
напис а н
титул
с
общим
значением
«первый,
гл ав ный» (иногда с уточнениями) .
Ср еди
остатков
хараппской
материальной
культуры
браслеты
остаются
существовать
как
изолированное
явление,
в сл едств ие
чего
выяснение
их
глубинной
семантики
и
уточнение
назн аче ни я
крайне
затруднительно.
Нет
достаточного
материала
и
для
аналогических
сопоставлений,
которые
позволили
бы
компенсировать
дефектность
комплекса.
В
традиционном
архаическом
обществе,
каким
было
протоиндий­
ское,
ве щь
изготавливалась,
потреблялась
и
воспринималась
карди­
нально
и ным
образом,
чем
в
современном
нетрадиционном
обществе.
Кажд ая
вещь
имела
определенный
семиотический
ст атус ,
который
характеризовался
наб ор ом
фу нк ций,
позволяющих
и
ритуальное
и
утилитарное
ее
употребление
(Байбурин, 1981).
Семантика
вещей
традиционной
ку льту ры
складывалась
из
многих
составляющих.
Со­
зданная
традиционным
мастером
в
соответствии
с
каноническими
установлениями
ку льтур ы,
хорошо
известными
ауд итор ии ,
для
кот о­
рой
она
предназначалась,
вещ ь
не
был а
рассчитана
для
передачи
новой,
закодированной
в
ней
информации
(например,
св оей
формой
или
декором)
пассив но й
ауд ит ории ,
а
являлась
как
бы
«возбудителем»
уже
известной
информации.
Мастер
ли шь
транслировал
оп ред еле н­
ную
форму,
аудитории
же
принадлежала
акти вн ая
роль
восприятия
зн ачени я
ве щи.
Контекст,
в
котором
функ ционир ова л а
вещь,
был
хоро шо
известен
об еим
сторонам
так ого
акта
коммуникации.
Часто
в ещь
приобретала
то
или
ин ое
значение
именно
благодаря
своему
окружению,
кон те кс ту,
т.е .
реальной
бытовой
или
ритуальной
си ту­
ации,
в
которой
она
участвовала.
Поэтому
без
знания
контекста
бытования
браслетов
выявить
их
семантику
и
интерпретировать
их
наз нач ени е
с
достоверностью
пока
не
представляется
возможным.
Вторая
подгруппа
рассматриваемого
типа
на дписе й
представлена
уникальным
предметом
—
нагрудной
по двес кой
(пекторалью).
См.
табл. XIX,10.
Насколько
позволяют
судить
доступные
источники,
других
п одо­
бных
ей
находок
ар хеолог ам и
не
обнаружено.
По дв еска
имеет
форму
круглого
диска
6—7
см
в
диаметре,
толщиной
1 см.
Материал
—
легкий
желтый
стеатит
(Маккей, 1938, т .1, с .546).
Подвеска
отлича­
ется
тщательностью
отде лки
и
рисунка:
в
знак
ду ги
(опрокинутый)
вписан
знак
, под ним
—
символическое
обозначение
теку ще го
г ода
(штандарт- т ур ) .
Та ким
образом,
ук азан
определенный
год
60-
ле тия
тура.
185

По
предположению
археологов,
рельеф,
изображающий
ту ра
и
штандарт,
первоначально
был
заполнен
цветной
пастой,
хотя
следов
ее
не
сохранилось.
Э.Маккей
пре дп ола гал,
что
по две ска
могла
упот ре бля тьс я
в
осо­
бых
церемониальных
случаях
(там же,
с .546).
Надпись
на
по две ске
состоит
из
дв ух
знаков
—
mi maṟu
«высокий герой» .
В
протоиндийских
текстах
з нак
имеет
следующие
значения,
определенные
на
основании
позиционных
характеристик: «запись,
знак,
второй,
сл еду ющ ий,
храбрый,
воин,
герой,
сокрытие,
убежище,
защищать».
В
дравидских
языках
исторического
времени
семантическое
пол е
морфемы
maṟ-
иллюстрируется
следующими
значениями:
та мил.
maṟ- a m «храбрость,
сила,
по беда,
мужество,
см е рть,
убийство,
бог
смерти
Ям а », maṟ - ali «вражда,
смерть,
борьба»,maṟ-avoṉ«убивать»,
maṟ-av-ai «нечто свирепое по природе», maṟ- av-oṉ « бо ец,
м аль чик
10—14
лет», maṟ-a-v-oṉ «обитатель
пус тын и
или
горной
местности,
принадлежащий
касте
охотн и ков ,
командир,
герой,
вои н »; малаялам
maṟ- am «война,
ссо р а », maṟ -ali «смерть,
бог
смерти
Яма», maṟ-a-v-ar
«маравары,
обозначение
тамильского
племени
вои н ов»; тулу mar-ava
«кастовый титул» .
Ср.
также
тамил.
maṟu «отрицать,
проверять,
кон троли ров а ть,
отвергать,
о ткл о ня ть », малаялам marikka «нападать,
за де ржи в ат ь», каннада maruvasala «враг,
про т ив ник».
В
позднейших
др ав идски х
текстах
производные
эт ой
морф ем ы
имеют
широкое
употребление
в
теонимике
и
титулатуре,
засвиде­
тельствованное
уже
в
самы х
ранних
тамильских
текстах:
marajyon,
maṟaiyavan «Брахма,
Юпи те р,
бра хм ан», maṟai-mutal «бог»
—
и мя-
эпите т
Ш ив ы, maṟai-kō, maṟaiyan «владыка,
пок ров ит ель
тайно г о
писания»
—
имена-эпитеты
богов.
Совокупный
анализ
смыслового
соде ржа ни я
дравидских
морфем
и
значения
протоиндийского
зн ака
позволяет
заключить,
что
поле
значений
рассматриваемого
денотата
в
хараппском
языке
характери­
зуется
двумя
основными
смысловыми
координатами: 1)значением,
ассоциируемым
с
социальным
статусом,
и
2) значением,
ассоцииру­
емым
с
во зр ас тным
статусом.
На
этом
основании
можно
допустить,
что
«прототипное значение» (в терминах Ч. Фил м ор а)
протоиндий­
ско го
знак а
соотносится
с
ук аз анием
на
некий
статус
в
с исте ме
социального
ранжирования
хараппского
общества.
Ес ли
это
доп уще­
ние
у даст ся
подтвердить
и
доказать,
то
тем
самым
буд ет
определено
186

семантическое
ядро
рассматриваемого
знака,
а
отсюда
можно
бу дет
вывести
и
его
периферийные
значения.
Обыч ный
способ
выяс не ния
семантики
зна ка
—
по
совокупности
различных
кон тек ст ов
—
в
данном
случае
сразу
же
отпадает
(в силу
скудости
и
однообразной
лапидарности
протоиндийских
текстов).
Единственной
возможностью
остается
обращение
к
контексту
р еаль­
ного
мира,
причем
рамки
предполагаемого
поиска
заданы
приведен­
ной
выше
семантической
характеристикой
дравидских
мо р фем:
она
ук азы в ает,
что
с лед ует
вести
поис к
в
сф ере
социальной
жизни.
Многочисленные
синх р о нные
аналогии
и
данные
более
поз дн их
периодов
в
развитии
дре вне индий ско го
общества,
кот орые
остаются
за
рамками
работы,
позволяют
п редп ол ожи ть,
что
система
социаль­
н ого
регулирования
в
хараппском
обществе
могла
базироваться
на
категориально
оформленной
сист е ме
возрастных
статусов.
Термин
на
на грудн ой
подвеске,
ве роят но,
был
обозначением
возрастного
ста тус а
юношей-воинов,
а
сама
по две ска
могл а
принадлежать
вождю,
изб и­
раемому
из
числа
группы
социально
одновозрастных
индивидов,
пребывающих
в
одном
статусе,
и
вручаться
ему,
например,
в
ритуале
посвящения
его
в
сан.
Изложенная
выше
классификация
протоиндийских
надписей
и
их
кр атки й
обзор
показывают,
что
подавляющее
большинство
историко-
культурных
св еден ий,
которые
можно
из
них
почерпнуть,
относятся
к
религиозно-мифологической
сфере,
—
именно
она
являлась
миро­
воззренческим
ядром,
группировавшим
вокруг
се бя
культурные
ц ен­
ности,
нормативные
обра зц ы
и
значения.
Так им
обра зом ,
информа­
ция
протоиндийских
пись ме нных
и сточ ни ков
не
тол ько
скудна
в
количественном
отношении
и
тематически
ограничена,
но
и
рас п ре­
делена
кр айне
неравномерно,
свидетельствуя
преимущественно
о
религиозно-мифологических
координатах
жизни
хараппского
о бще­
ства.
Множество
имен
собственных
реальных
и
мифических
л иц,
астрономическая
и
хронологическая
номенклатура,
календарная
тер­
минология
—
вот
те
«обломки»
зна н ий,
которые
можно
п оче рпн уть
из
хараппских
письменных
свидетельств
и
кото р ые
сов р еме нный
исследователь должен
скреплять
с
помощью
весьма
скуд ны х
све дений ,
а
иногда
и
с
помощью
зыбких
теоретических
рассуждений.
Следует
учитывать
и
то
обстоятельство,
что
подавляющее
боль­
шинство
людей
в
протоиндийском
общ ест ве
были
скорее
всего
негра­
мотными.
Письменность
был а
не
единс тве нным
и,
по-видимому,
не
главным
средством
человеческой
коммуникации.
Грамотность
явл я­
лась
привилегией
жреческой
элиты,
основная
же
м асса
населения
о бра щала сь
к
устному
рассказу
как
к
осно вно му
источнику
св едений.
187

Поэтому
протоиндийские
тексты
отражают
«картину мира», в значи­
тель ной
степени
обусловленную
образованностью
этого
слоя
и
его
местом
в
иерархической
ст рукт уре
общества.
Весь
ус тны й,
письменно
не
фиксированный
пласт
куль тур ы
остается
нам
неизвестен,
между
тем
он
смог
бы
ста ть
кл ючом
к
расшифровке
содержания
з начи тел ь­
ной
части
письменных
тексто в .
По
этой
пр ичин е
фрагменты
общей
картины
культуры,
во ссо зд анные
на
основании
текстов,
буд ут
неиз ­
беж но
с мещ ены
в
сторону
пись менн ог о
фиксированного
аспекта.
Каковы
в
эт их
обстоятельствах
реальные
и
до стижи мые
условия,
делающие
возможным
использование
протоиндийских
вербальных
текстов
в
качестве
ис точн ик ов
исторических
и
этн оку льту рн ых
св е­
дений?
Можно
ли
на
их
основании
составить
полное
или
хотя
бы
частичное
представление
о
культуре
протоиндийского
о бще ства
и
ее
этнических
особенностях?
Думается,
что
все
сод ерж ан ие
настоящей
главы
убеждает
в
том,
что
эти
и
близкие
им
воп рос ы
едв а
ли
можно
рассматривать
изолированно,
ибо
они
составляют
час ть
общего
кр уга
проблем,
касающихся
путей
и
способов
реконструкции
главных
элементов
протоиндийской
ку льтур ы
и
социальной
действительности.
Перерыв
письменной
к ульт уры
вследствие
гибели
протоиндийской
цив или зац ии
не
означает,
что
весь
ма тер иал
ку льтур но й
традиции
бесследно
исч ез:
он
был
интегрирован
в
пос ле дую щей
культуре
Индийского
субконтинента.
Преемственные
связи
между
ни ми,
от­
меченные
еще
первыми
исследователями
хараппской
цивил из а ции,
по
ме ре
дальнейшего
изучения
выявляются
все
отчетливее.
Это
вселяет
надежду,
что
перспективы
исследования
про т о инди йских
надписей
не
столь
безнадежны,
как
казалось
в
само м
начале
работы
с
ним и.

Глава
VII
ИКОНОГРАФИЧЕСКИЕ
И
СИМ ВОЛИЧ ЕС КИЕ
ТЕКСТЫ
С лед ующая
групп а
текстов,
ожидающих
своего
рассмотрения,
—
это
тексты,
невербальные
по
способу
выражения,
т.е .
относящиеся
к
нелингвистической
к о мму ник ации.
Сюда
относятся
прежде
всего
иконографические
тексты
—
изображения,
сопровождающие
надписи
или
без
ни х,
которые,
по
выражению
Ю.В.Кнорозова,
составляют
самостоятельную
отра сл ь
сигнализации
(Кнорозов, 1972, с .234).
Ос­
новной
акцент
в
восприятии
э тих
текстов
делается
на
их
семантиче­
с кой
значимости.
Заключенный
в
них
смысл
усваивался
носителями
хараппской
кул ьтур ы
непосредственно,
без
промежуточного
перевода
на
естес тве нный
язык.
Кром е
то го,
иконографические
тексты
обла­
дают
максимальной
моделирующей
способностью
—
в
э том
их
ц ен­
ность
для
исследователя
протоиндийской
к ультуры .
Придерживаясь
системного
по дх ода
к
проблемам
интерпретации
э тих
памятников,
мы
рассматриваем
источники
этого
ти па
как
совокупность
тек ст ов,
т.е .
сигналов,
пространственно
определенным
образом
организованных
(Кнорозов, 1973, с. 3 31—334).
Чтение
подо­
бных
текстов,
которому
в
большинстве
случаев
должна
предшество­
вать
дешифровка,
как
и
в
случае
с
вербальными
текстами,
опирается
на
контекст,
заданный
в
э том
случае
семантической
ситуацией:
так,
изображение,
сопровождающее
жертвенную
надп ись ,
буд ет
«читать­
ся»
иначе,
чем
сопровождающее
именную
печать.
Произведения
и зоб рази те л ьного
тв орче ств а
в
практике
историко­
этнографических
исследований
используются
уже
давно
как
полно­
ценные
исторические
свидетельства,
и
обосновывать
это т
тезис
до­
полнительно
нет
ни како й
необходимости.
«Изобразительные знаки
обладают
тем
преимуществом,
чт о,
подразумевая
внешнее
наглядное
сходство
между
обозначаемым
и
обозначающим,
с трук турой
знака
и
его
содержанием,
они
не
тр ебую т
для
понима ния
сложных
ко дов
(наивному адресату подобного сообщения кажется,
что
он
вообще
не
пользуется
в
данном
случае
никаким
ко до м)» (Лотман, 1970, с .37).
Существенно
важным
при
работе
с
протоиндийскими
текстами
ка же тся
один
мо м ент,
достойный
специального
внимания.
Иконогра­
фические
материалы
(равно как и символика), организованные пре­
189

имущественно
по
сюжетно-формульному
ти пу,
не
со общ ают
с веде­
ния ,
а
п робуж да ют
их
в
восприятии
зрителей,
вв одя
их
—
по
це пи
ассоциаций
—
в
ц ело стн ую,
не
расчлененную
анал ит ическ и
(как при
современных
исследованиях)
сис т ему
обра зов ,
кодирующих
то
же
семантическое
пространство,
что
и
тексты
протоиндийских
н адпи сей,
так
что
расшифровка
текстов
одной
группы
приближает
нас
к
постижению
смысла
другой,
образуя
своего
рода
семантическую
перекличку.
Разумеется,
речь
идет
не
о
пр ямом
содержательном
совпадении,
а
об
изоморфизме
семантических
рядов
в
разных
кл ас­
сификационных
системах,
с
по мощ ью
кот орых
хараппская
культура
отражала
ми р.
Хотелось
бы
отметить
также,
что
знакомство
с
памятниками
протоиндийской
культуры
убеждает
не
в
принадлежности
их
к
особому
разряду
продуктов
«пралогичного», в терминологии К.Л е ви-
Брюля,
пронизанного
мистикой
мышления
наших
далек и х
предков,
а
дем он ст рируе т
скорее
эмоционально-эстетическое
богатство
их
во спр ия тия
окруж аю ще го
мира,
глубокое
эмпирическое
знание
живой
природы
и
тем
сам ым
обосновывает
мотивы
их
тв орче ств а
реальными
п отреб но стя ми
организации
колле кт ив н ого
поведения.
В
это й
связи
вызывает
со мне ние
правомерность
употребления
т ер мина
«искусство»
применительно
к
протоиндийскому
изобрази­
те льн ому
материалу.
Эт от
термин
априорно,
еще
до
анализа
и сточ­
ников,
вводит
их
в
круг
особых
явлений,
где
эстетическая
ценность
выделяется
как
преобладающая.
Тем
самым
конкретно-историческое
о смыс ле ние
протоиндийских
памятников
может
быть
смещено
далеко
в
сторон у
от
реально
существовавшей
ретроспективы.
В
круг
рассмотрения
протоиндийского
художественного
тв орче ст­
ва
может
быть
включена
мелкая
скульптура,
графика,
резьба
по
кости,
ро спись
(главным образом на предметах хозяйственного на­
значения), т.е.
то,
что
принято
наз ыват ь
«мобильным искусством»
с
оговоренными
выш е
коррективами
к
те р мину
«искусство» . Мо ну мен­
тального,
наскального
искусства,
пещерных
ро спис ей,
барельефов,
стел
ср еди
ос тат ков
материальной
культуры
в
хараппских
городах
не
обнаружено.
Прежде
чем
переходить
к
рассмотрению
к онк рет ного
п ротои нди й­
ского
изобразительного
материала,
над лежи т
сдел ать
несколько
уточ­
не ний
терминологического
характера.
По
отношению
знака
к
денотату
в
семиотике
вслед
за
Ч .С.Пир со м,
заложившим
общие
основы
семиотики,
выделяют
три
осно вны х
в ида
знакообозначения
и
соответственно
три
основных
тип а
знаков
(Пирс,
1983).
К
первой
группе
относятся
иконические
знаки,
действие
190

которы х
ос нов ано
на
внешнем,
фактическом
подобии
означающего
и
означаемого,
например,
рисунок
с
натуры
или
фотография
человека.
В
протоиндийском
изобразительном
материале
э тот
тип
знаков
ши­
роко
уп отре би те лен
и
применяется
обычно
как
зна к
для
класса
объектов,
например,
изображения
деревьев,
животных,
птиц.
Вопрос
о
реальном
или
вымышленном
мифологическом
(с нашей,
находя­
щейся
за
пределами
традиции
точки
зрения,
но
не
с
позиции
носителей
традиции)
существовании
тех
или
иных
обозначаемых
объектов
или
сущностей
не
имеет
для
на ших
цел ей
значения:
боги
был и
не
менее
реальны,
чем
люди,
а
мифа м
верили
так
же,
как
мы
сейчас
верим
историческим
преданиям.
Некоторые
объекты
из обра же ны
в
соответствии
с
пиктографиче­
ско й
традицией,
в
отдельных
св оих
проявлениях
близкой
к
так
называемому
«рентгеновскому стилю», подобному тому,
который
встречается
в
детских
ри сун ка х: «Рисунок ребенка не представляет
того
объекта,
который
находится
пе ред
ним
и
на
кото р ый
он
часто
д аже
не
смотрит,
но
дает
представление
объекта,
как
он
его
видит
в
уме,
в
аспекте...
модели
внутри...
Конечная
работа
может
содержать
таки е
аспекты
модели,
которые
не
могу т
быт ь
видны,
в
то
время
как
други е ,
бро саю щие ся
в
глаза,
м огут
со вер ше нно
игнорироваться» (Луко, 1930, с.167).
Примером
та кого
изображения
служит
ри суно к
храмовой
постройки
на
д во йном
оттиске,
приведенный
М.Ватсом
(Ватс, 1940, с .130) и описанный
Ю.В.Кнорозовым,
который
является
скорее
планом,
чем
рисунком.
Ко
второй
груп пе
знаков
относятся
инде ксы
(индексальные зна­
к и) , действие которых основано на рельефно существующей смежно­
сти
означающего
и
означаемого,
т .е.
на
ассоциации
по
смежности.
Например,
характерная
сердцеобразная
форма
л ис тьев
указывает
на
изображение
дерева
ашваттхи
(пипал, «мировое дерево»).
К
третьей
групп е
относятся
символы-знаки,
действие
которых
осн ов ано
на
установленном
для
данной
кул ьту ры
соглашении
или
правиле,
соединяющем
означающее
и
означаемое,
и
не
обязательно
связано
с
внешним
фактическим
подобием
или
ассоциативной
сме ж­
ностью
(Пирс, 1983, с.59—60).
Интерпретация
эт их
знаков-символов
за вис ит
целиком
от
знания
конвенциональных
установлений
культу­
ры.
Так,
например,
круг
с
восемью
точками
внизу
ствола
«мирового
де ре ва»
на
протоиндийской
храмовой
печати
може т
об озн ача ть,
с корее
всего,
круг
земли
с
отмеченными
основными
направлениями,
показанный
по
пиктографической
традиции
так,
как
он
в иден
сверху
(Кнорозов, 1972, с . 182).
В ыдел ение
названных
тр ех
типов
изобразительных
знаков
удобно
191

для
работы
и
построения
строгого
и
экономного
н аучн ого
описания
протоиндийской
изобразительной
системы.
Однако
н ужно
осознавать,
что
жестких
границ,
разделяющих
эти
зн аки,
равно
как
и
жестко
закрепленного
за
каждым
знаком
употребления
его
в
роли
символа,
инд ек са
или
иконического
знака,
в
протоиндийском
материале
нет .
Так,
зн аки
некоторых
животных
могут
у пот реб лят ься
в
роли
икони­
ческих
и
символических,
в
первом
случ ае
обозначая
самих
себя,
а
во
втором
выступая
в
роли
символов
календарных
сезо но в.
Обзорное
рассмотрение
семантики
и
синтактики
знаков
из об ра­
зительного
мат ер иала
протоиндийцев
де мон с триру ет
выс оку ю
с те­
пень
сложности
э той
сист емы ,
причем
ее
коммуникативная
и
м оде­
лирующая
фу нк ции
были,
вероятно,
значительно
ус иле ны
по
ср ав­
нению
с
европейскими
моделями
искусства.
Осно вну ю
массу
составляют
де рев ья
(в соответствии с иконогра­
фическим
пра в илом
стилизованные,
что
затрудняет
их
опознание),
образующие
самостоятельную
композицию,
т .е.
встречающиеся
из о­
лированно
или
в
сценах
с
животными
—
по
преимуществу
травояд­
н ыми,
крупнорогатыми
(тур,
буйвол,
бык,
зебу)
—
и
а нт ропом орф­
н ыми
существами.
Изображения
мелких
рогатых
животных
преобла­
дают
на
керамике
(козы,
антилопы,
о ле ни).
Редко
встречаются
изображения
зайца,
черепахи.
На
ранних
тонких
каменных
пластин
­
ках
нередки
изображения
р ыбы.
В
сложных
сценах
встречаются
также
изображения
водоплавающей
птицы
с
дли н ной
изогнутой
шеей
(сцена
жертвоприношения
боги н е), змеи у платформы под деревом,
дву х
змей
на
хв ос тах
у
трона
божеств,
дв ух
змей
в
сцене
с
л етящей
птицей,
об ез ьяны
(Кнорозов, 1972, с. 178—198).
На
целом
ряде
изображений
животные
показаны
группами,
чаще
всего
вереницей,
как
бы
следующими
д руг
за
другом.
По
мнению
Ю
В.
Кнорозова,
в
большинстве
случ ае в
они
композиционно
не
с вя­
заны
друг
с
другом
(по принципу изолированного изображения)
и
употреблены
в
качестве
символов,
например,
симв ол ов
сезо но в,
направлений
стран
света
и
т.п .
Их
роль
в
э том
качестве
бу дет
рассмотрена
в
пос ледн ей
главе.
См.
табл. XVII.
Значительную
—
и
по
количеству,
и
по
семантической
нагрузке
—
группу
составляют
иконографические
изображения
божеств,
в
боль­
шинстве
сл уча ев
антропоморфных,
но
часто
скомбинированных
с
животными.
См.
табл. XVIII.
В
сценах
встречаются
следующие
мифич е ск ие
пер со на жи:
бык
с
человеческим
лицом,
бог
с
рогами
быка,
винторогий
козел
с
челове­
ческим
лицом,
бог-копьеносец,
убивающий
буйвола,
рогатый
тигр,
бог
дерева,
бог
с
двумя
тиграми,
ад оран т
у
«мирового дерева», богиня
192

с
рогами
и
хвостом
коровы,
адорантка
на
ветке
дерева
перед
тигром,
богиня
с
веткой
на
голове,
богиня
в
эротической
сцене
с
богом-быком,
богиня
с
гавиалом,
богиня
с
распущенными
волосами,
два
персонажа
у
«мирового дерева», два персонажа с расколотым деревом,
два
ад оран та
перед
богом
на
троне,
три
богини,
три
лучника,
четыре
«носителя эмблем», пять адоранток с буйволом,
семь
богинь
(Кноро ­
зо в, 1972, с. 202—203).
Кроме
перечисленных
сюжетов
на
протоиндийских
п ечатях
и
оттисках
изображен
ряд
сцен,
в
которых
участвуют
несколько
пер ­
сонажей.
Эти
сц ены
большинством
исследователей
интерпретированы
как
относящиеся
безу сло в но
к
обрядово-мифологической
сфере.
Рискуя
повториться,
отметим
все
же,
что
религиозные
филиа ции
всегда
способствовали
сохранению
преемственных
уз,
длительному
сохранению
скво зны х
инвариантных
че рт
культуры,
идущих
от
глубокой
архаики,
—
все
это
со здает
благоприятные
возможности
для
реконструкции
основных
характеристик
стиля
и
основ
п ротои нд ий­
ской
культуры,
исходные
варианты
которых
запечатлены
в
ха ра пп­
ск ом
изобразительном
творчестве.
Традиционная
общеиндийская
культура
всегда
был а
сопряжена
с
религиозно-мифологической
идео ло г ией,
и
мифологическая
мо дель
ми ра
был а
ее
неотъемлемым
компонентом.
Фундаментальная
зави­
симость
культуры
от
рели гио зн о-м и фоло гиче ск ой
идеологии
не
озна­
ча ет
полного
растворения
фено ме нов
куль туры
в
рели ги озн ом
созна­
ни и:
нельзя
забывать,
что
для
такого
сознания
религиозная
и дея
выполняет
ту
же
фу нк цию,
какую
для
нас
выполняет
идея
научного
знания.
Отсюда
следует,
что
некоторые
методы
семантической
интерпре­
тации
пр о т оин дийских
изобразительных
памятников
выводимы
из
общих
закономерностей
мифологического
мышления,
а
другие
опре­
де ляют ся
по
преимуществу
стилевыми
характеристиками
данной
ку льтурн ой
традиции.
Во
избежание
недоразумений
сл еду ет
уточнить,
что
под
терм и ном
«миф»
в
настоящей
работе
понимается
не
тольк о
вербальный
текст,
но
си ст ема
представлений,
парадигматическая
единица,
для
которой
вербальный
текст
является
одной
из
возможных,
но
не
единственной
реализацией.
Возможности
адекватного
понимания
семантики
ми­
фов
—
в
вербальном,
ико ни чес ком
или
ин ом
отражении
—
резко
сниж ен ы
тем
обстоятельством,
что
мифы
не
соответствуют
карди­
на льн ым
представлениям
нашей
современной
культуры,
развиваю­
щей
культ
рационального
мышления,
когда
прерогативы
разума
по луча ют
высшую
санкцию.
Мифы
же
отра ж ают
преимущественно
193

соц иа льн о-п си хологи че ск ую
сторону
существования
людей
и
апелли­
рую т
глав н ым
образом
к
чувствованию,
к
эмоциональному
настрою,
ког да
логи чес ки е
аргументы
и
рациональные
пос трое ни я
от ход ят
на
второй
план.
Средства
интеллектуального
анализа,
как
правило
применяемые
при
исследовании
мифов,
едв а
ли
адекватны
мифиче­
ск ому
материалу.
С
их
помощью
мы
можем
обнаружить
в
мифа х
ск орее
всего
мно же ство
несообразностей,
туманностей,
неясных
ме ст,
противоречий,
вопиюще
не
укладывающихся
в
стройный
образ
наших
мыс ле й.
В
результате
мы
оказываемся
в
положении
людей,
вы нуж­
денных
выбирать,
как
отметил
К .Л ев и - Стр ос, «между тривиально­
стью
и
со ф измо м» (Леви -С трос , 1983, с .184).
Важно
отметить
специально
и
отличие
общепринятого
западного
восприятия
мифа
от
такового
внутри
инди йско й
традиции,
и
отн оше­
ние
к
мифа м
в
Инди и.
Н аход ясь
у
истоков
традиционной
инди йско й
культуры,
мифы
были
основным
способом
организации
к ультурн ого
и
мыслительного
материала.
Кажется
несомненным,
что
и
в
эпоху
создания,
и
в
последующие
пер иод ы
своего
существования
мифы
воспринимались
их
создателями
как
актуальная
программа,
орг ан и­
зующая
по веде ние
в
определенной
типовой
ситуации
и
объясняющая
ее.
В
качестве
моделирующих
сист ем
мифы
служили
одной
из
глав н ых
функций
человеческой
сигнализации
—
мнемонической
и
тем
сам ым
фиксировали,
х ра нили
и
передавали
ценностно-значимые
установки
и
традиционные
нормы
в
разных
сферах
жизни.
Функционируя
как
живые
и
действенные
творения,
в
которые
как
бы
впрессованы
эмпирические
знания
и
наблюдения
предшествующих
поколений,
мифы,
говоря
языком
сов ре менн ой
науки,
выполняли
в
Индии
ин­
формационно-управляющую
ро ль,
ко тора я
сохраняется
за
ними
до
сег о
времени.
Такое
восприятие
миф ов
четко
сформулировано
в
эссе
И. Ганди
«Вечная Индия»: «Наши мифы и легенды
—
это
не
повест­
вования
былых
времен,
а
живой
опыт,
через
который
проходит
каждое
новое
поколение.
Это
важная
часть
повседневной
жиз ни
Индии»
(Открытие Индии, 1987, c.VIII).
Можно
надеяться,
что
вырабатывание
исследовательской
установ­
ки,
предполагающей
подобный
подход
и
ориентированной
на
поиск
главных
семантических
составляющих
мифов,
позволит
обнаружить
в
них
общую
единую
схему,
к ото рая
организует
в
разных
пл анах
и
направлениях
цик лы
представлений,
ценностно-значимые
для
но си­
телей
хара п пс кой
куль туры .
Мифы,
рассмотренные
в
таком
рак урсе ,
перестанут
бы ть
ме ртв ым
конгломератом
непонятных
и
чуждых
метафор
и
образов,
пленяющих
или
пугающих
своей
экзотикой,
и
не
194

будут
восприниматься
как
недо ст о вер ный
вым ысе л,
искажающий
ре альн ос ть,
или
как
плод
буйн ой
параноидальной
фа нта зии
индийцев.
В
эт ой
связи
наибольший
интерес
представляют
сцены,
изобра­
женные
на
п еч атях
и
оттисках.
Печа ти
и
отт ис ки
со
сценами
заготавливались,
по
всей
вероятно­
сти,
по
случаю
праздничных
ритуалов,
кот орые
б ыли
по
условиям
т ого
времени
главным
средством
регулирования
соц и альн ой
жизни
и
обеспечивали
б л агоп ол учное
(т. е.
не
отк лон яюще е ся
от
установлен­
ных
традицией
норм)
существование
коллектива.
В
сценах
представлены
протоиндийские
святилища:
деревья,
ок­
руженные
пла тф орм ой
или
оградой,
дерево
с
эмблемой
бо жеств а,
столб
с
эмблемой
бож ес тв а, «дерево тигра в лесу»
и
т.п .
Обрядовые
сцены
изображают
кормление
животного,
угощение
змеи,
поклонение
де рев у,
почитание
божества,
богиню
в
дереве
и
пр.
Некоторые
сц ены
изображают
появление
бож ес тв а, «брак богов»,
обряды
инициа ции, «бой быков» (Кнорозов, 1972, с. 2 12 —213).
В
некоторых
случаях
в
одном
изображении
соединяется
несколько
сцен,
например:
тризавр
—
ко за
у
дерева,
тризавр
—
эротическая
сцена
—
птица
—
две
к озы
у
де ре в а, «бог дерева»
—
«тигр у дерева»
—
свастика
—
сло н.
Встречаются
так же
комбинации
сцен,
оттиснутых
разными
печатями
на
гранях
одного
объекта.
Все
изображения,
как
правило,
выполнены
схематично
с
оп реде­
ленными
элементами
стилизации.
Изобразительные
памятники
хараппской
культуры
м огут
быть
подвергнуты
различным
к л ассифик ация м
в
зависимости
от
целей
анал из а:
по
сюжетам,
по
мифическим
персонажам,
по
изобразитель­
ным
формам
и
по
дру гим
признакам.
В
задачи
семиотического
анализа
иконографии
входит
опр ед еле­
ние
того,
какие
ти пы
изобразительных
знаков
встречаются
в
сценах
и
изолированно,
в
каком
отношении
они
находятся
к
обозначаемым
ими
объектам
или
ситуациям,
как
они
воспринимались
в
той
среде,
которую
обслуживали,
и
т.п .
При
исследовании
иконографии
ис то­
рического
пе ри ода
эти
вопросы
пола га ютс я
уже
известными.
Для
протоиндийского
материала
они
выя с нены
л ишь
отчасти,
поэ том у
дешифровку
смысл а
изображений
нельзя
считать
завершенной.
Здесь
стоит
специально
отметить
глубокую
(в хронологическом
смысле
слова)
взаимосвязь
протоиндийской
системы
письма
и
иконо­
графии,
обусловленную
тем
обстоятельством,
что
и
та
и
другая
восходят
к
общему
прототипу
—
древней
пиктографии.
В
этом
смысле
цен но сть
протоиндийского
материала
состоит
в
том,
что
он
обнару­
живает
следы
этого
разрывающегося
единс тв а.
Так,
например,
зн ак,
195

изображающий
и
означающий
женщину,
же ну,
и
изображение
боги­
ни-матери
в
таких
сюжетах,
как
богиня
в
дереве,
порой
оказываются
тождественны
друг
другу.
Разработка
темы
изображения,
ее
исполнение
существенным
образом
отличаются
от
привычных
для
нас
стан дар то в.
«Передача
сообщения
о
ситуации
до стиг а ется
пут ем
копирования
того,
что
видит
(или воображает)
подающий
сигнал
наблюдатель
на
протяжении
определенного
отрезка
времени
(подразумевается,
что
сам
на бл юда­
тель
остается
не из ме нным).
Адресат,
наблюдая
копию
ситуации,
пол у чает
о
ней
такое
же
представление,
как
наблюдатель.
Каждая
ситуация
может
быт ь
описана
неопределенным,
но
конечным
коли­
чеством
фраз...
При
копировании
применяется
контурная
про е кция
на
плоскость...
При
э том
исключаются
наблюдаемые
объекты,
не
имеющие
(по мнению изображающего)
отношения
к
коп ируе м ой
ситуации
или
несущественные,
теряется
ряд
набл юд аем ых
признаков
и
дается
приблизительная
(в пределах,
допускающих
опознание)
передача
ко нту ра
и
цвета.
Кроме
того,
имеют
мес то
искажения,
обусловленные
применяемым
материалом
и
орудием,
а
так же
квали­
фикацией
и
состоянием
изображающего», —
таковы
наблюдения
Ю.В.Кнорозова
(1963, с . 240) над особенностями изображений,
сопро­
вождающих
тек сты
майя,
в
полной
мере
при ложи м ые
к
протоиндий­
ск ому
изобразительному
материалу.
Применяя
методику,
апробированную
Ю.В.Кнорозовым
при
исс­
ледовании
из обра зит ел ьн ого
материала
в
эпиг ра фик е
майя ,
отметим,
что
и
в
протоиндийском
изобразительном
материале
наб лю даю тся
те
же
типы
расположения
предметов
на
экспозиционном
поле: 1)ста­
диально
наиболее
раннее
из олир ова н ное
расположение:
пр едм еты
изображены
в
непо ср едст в енн ой
близости,
но
семантически
н еза ви­
симы
д руг
от
д руга , 2) более позднее масштабное изображение:
расположение
предметов
на
экспозиционном
поле
соответствует
их
действительному
или
воображаемому
расположению,
зафиксирован­
ному
в
определенный
период
времени,
при
э том
для
каждого
предмета
может
быть
сво я
точка
наблюдения,
всл едс т вие
чего
предметы
пока­
заны
как
бы
с
разных
точек
зр е ния , 3) иллюзорное расположение
изображаемых
предметов:
оно
соответствует
их
видимому
(или вооб­
ра жа е мому)
в
данный
момент
из
данной
точки
пространственному
расположению
(Кнорозов, 1963, с. 240). Так им о бр азо м,
изобразитель­
ное
творчество
протоиндийцев,
как
и
в
други х
архаических
ци вил и­
за ци ях,
было
ориентировано
не
на
реалистическую
интерпретацию
действительности,
оно
как
бы
пренебрегало
эмпирическими
огран и­
че ния ми
и
служ ил о,
являясь
особым
кодом,
целя м
к омм уник а ции,
196

т.е .
передавало
определенные
сообщения.
Предполагалось,
что
адре­
сат
по
набору
изображенных
пр едм ето в,
их
взаимному
расположению
и
по
други м
признакам
воспримет
смысл
сообщения
адекватно.
Протоиндийская
изобразительная
система
совмещала
по
меньшей
мере
две
системы
передачи
информации:1)внешнюю,
изобразитель­
ную
и
2) внутреннюю,
семантическую,
к оторы е
сл о жным
обра зом
взаимовлияли
и
взаимообусловливали
дру г
друга.
Знаки
в
изобразительном
творчестве
протоиндийцев
имели
опр е­
деленный
смыс л,
примерно
столь
же
определенный,
как
слова
есте­
ственного
язы ка.
При
определении
семантики
изобразительных
зна­
ков
и
символов
вс тают
приблизительно
те
же
проблемы,
что
и
при
описании
хараппской
лек сик и,
в
ч астно ст и,
полисемия
знаков,
отно­
шен ие
их
к
объ ек там
(денотатам), которые они изображают .
Изоли­
ров ан ное
изучение
семантики
без
обращения
к
синт ак ти ке
(соотно­
шение
между
знаками
в
пределах
одной
сист емы
или
группы
знаков)
и
прагматике
(соотношение знаков и интерпретаторов)
невозможно,
так
как
в
объективной
ре а льно сти
все
три
стороны
пр оце сса
суще с т­
вовали
нераздельно,
и
разделить
их
насильственно
можно
лиш ь
в
интересах
анали за.
Указанное
отношение
предполагает
подход
к
протоиндийскому
изобразительному
материалу
не
как
к
искусствоведческой
по
преиму­
щес тв у,
но
как
к
и ст ори ко- кул ьтурн ой
проблеме,
ко гда
главное
внимание
сосредоточивается
на
семантической
структуре
изобража­
емого,
а
не
на
его
оценочно-эстетической
характеристике.
Продемонстрируем
подобный
под ход
двумя
примерами.
Первый
из
них
относится
к
небольшой
количественно,
но
чрезвычайно
важной
в
ценностно-значимом
отношении
группе
изображений,
связанных
со
священным
бра ком .
Этому
сюжету
посвящен
ряд
с цен:
бра к
«богини
с
ве тк ой»
с
«богом- бык ом », брак богов в образе быка и коровы,
б рак
богини
земли
с
гавиалом,
бра к
богини
в
виде
а нтроп ом орф ной
богини
и
ти гра , «брак деревьев»
и
т. п.
(Кнорозов, 1972, с.22 4—228, формаль­
ное
описание
изображений).
Как
и
в
пр едыду щ их
случаях,
бу дем
основываться
преимущественно
на
«косвенных свидетельствах».
Мотиву
сакрального
брака
принадлежит
одно
из
первостепенных
мест
в
традиционной
мифологии
на
пр от яже нии
в сей
истории
ее
существования
от
протоиндийской
архаики
до
наших
дней.
Дело
не
тол ько
в
том ,
что
к
этому
мотиву
вынужден
обра щ ать ся
каждый
индиец,
ибо
он
отражает
исто ки
всякой
человеческой
жиз ни
как
таковой,
и
уже
од но
это
служит
достаточно
глубок им
основанием
для
интереса
к
подобным
сюжетам.
Дело
еще
и
в
то м,
что
брачные
мифы
выразительно
иллюстрируют
ту
идею
п олярн ости ,
воплощенную
в
197

половом
диморфизме,
которая
послужила
ос н овой
и
моделью
для
различных
классификационных
систем
и
которая
формировала
мн о­
гие
фундаментальные
символы
и нду истс кой
мифологии.
Ми фы
о
браках
богов
в
архаической
протоиндийской
и
преемст­
венно
связанной
с
ней
индуистской
мифо-ритуальной
традиции
со­
ставляют
ли бо
важнейшую
в
ст рукт урно м
отношении
часть,
либо
ядро
различных
ритуально-мифологических
комплексов.
Количество
та­
ких
мифов
чрезвычайно
велико
и
могло
бы
составить
весьма
обш ир­
ный
корп ус
текстов.
Общая
картина
мифологической
семантики
мож ет
быть
на ри со­
ва на
на
примере
о сно вных
семантических
противопоставлений,
ко­
торые
сводятся
во едино ,
как
в
фокусе,
в
образах
центральных
мифич е с ких
персонажей
—
богов-партнеров
в
са кр аль ном
браке.
И
парадигматическое
и
семантическое
значение
элементов
м ифа
п ол­
ностью
выясняется
лиш ь
при
сопоставлении
ряда
сюжетов,
входящих
полностью
или
частично
в
единую
сист ем у
брач ны х
мифов,
кот ора я,
в
свою
очередь,
встраивается
в
д ругие ,
более
об ши рные
сист емы
кул ьтур ы.
Совершенно
очевидно,
что
в
каждой
группе
мифов
будут
св ои
различия
и
несоответствия,
что
их
происхождение
и
уп отр еб ле­
ние
поднимает
це лый
ряд
проблем,
требующих
своего
иссл едо в ани я.
О днако
наша
задача
—
выяснение
семантики
—
позволяет
обойтись
без
пол но го
обзора
все х
существующих
ф орм
брачных
мифов:
нам
важнее
выделить
семантическое
инвариантное
ядро,
которое
реали­
зовалось
в
различных
конкретных
вариантах.
Центральная
роль
в
бра чн ых
мифах
отв о дится ,
как
правило,
б ог ине.
И
протоиндийская
богиня-мать
—
суп руга
божества,
и
поз д­
нейшие
исторические
и
локальные
трансформации
этого
божества
являют
со бой
сложные
по
своему
происхождению,
контаминирован­
ные
об раз ы.
В
них
можно
вычленить
и
о бщ еинд ийски е
черты,
и
местные,
порой
глуб оки е
и
многослойные
субстраты,
а
также
разде­
лить
представления,
относящиеся
к
жреческой
ре лиг ии
и
имеющие
стихийно-народные
корни.
Ядром
мифического
обра за
является
имя :
оно
от р ажает
сокровенную,
священную
часть
персонажа
и
служит
его
главной
характеристикой
(Гонда, 1970).
Име на
богинь,
так
же
как
их
иконографический
облик,
отмечены
чертами
вегетативной
символики
и
связаны
ассоциативно
с
оп ре де­
ле нным и
пр иро дны ми
явлениями
или
служат
топонимическим
обоз­
начением.
Формула
имени
богини
в
о бщем
ви де
выглядит
следующим
образом: «мать явления/места/природного
объекта».
И
вербально
выраженные
имена
богинь,
и
особенности
их
облика,
и
иконическое
значение
символических
заместителей
(субститутов)
богинь
в
риту­
198

але
передают
одно
и
то
же
соде ржа ни е,
отсылающее
нас
к
иде е
блага,
процветания,
плодородия.
Хтонические
черты
ее
об ра за , «раститель­
ные»
метафоры
и
ассоциации
с
материнством
и
плодородием
высту­
па ют
на
первый
пл ан
в
полисемии
связанных
с
бо г иней
семантических
признаков.
Сущностно
важной
характеристикой
бог ини
является
ее
п ри уро­
че нно сть
к
определенному
месту,
укоре н ен нос ть
на
определенной
территории.
Богиня
в
миф ах
описывается
(и«показывается»
в
рит у­
але )
как
пребывающая
в
четко
оч ерче нн ом
месте,
чаще
всего
в
каком-нибудь
святилище,
храме,
пространстве,
ил и,
точнее,
в
сакра­
лиз ова нно м
центре
этого
пространства,
с
к оторы м
она
отождествля­
ется.
Здесь
богиня
живет
и
магически
«правит»
прилежащей
землей,
ча ще
всего
пространственно
четко
очерченной.
Ассо ци ации
богини
с
местом
обитания,
с
землей,
плодоносной
почвой
в
мифа х
«проигры ­
вают с я»
на
разных
уровнях:
в
вербальных
текстах,
в
рит уа л ьных
действиях,
жестах
и
т .д.
Представление
о
семантическом
тождестве
богини
с
землей
связано
не
т олько
с
идеей
плодородия,
оби ли я,
блага,
но
и
с
идеями
смер т и:
из
ее
темного,
плодоносного
чрева
жизнь
выходит,
но
в
нег о
же
она
и
возвращается
после
смер т и.
Характеристики
богов-супругов
в
п олной
м ере
демонстрируют
дуалистический
символизм
и
являют
собой
схему
семантических
оппозиций,
дополняющих
черты,
свойственные
богине
по
принципу
полярности.
Па ры
противоположных
характеристик
и меют
отн оше­
ния
дополнительности.
Имена
богов
в
тех
случаях,
когда
они
уверенно
этимологизиру­
ются,
тяготеют
к
зо не
сакрального,
с лужа
обозначением
какого-либо
биокосмического
цикла.
Ч аще
всего
он
не
имеет
столь
же
определен­
но й,
как
богиня,
пространственной
характеристики:
он
«приходит»
к
ней
из
м ест,
внешних
по
отношению
к
ее
те ррит ории .
Если
богиня
преимущественно
свя зан а
с
пространством,
то
в
образе
б ога- с упруга
доминируют
связи
со
временем,
ч аще
всего
с
периодически
по в торя­
ю щим ися
временными
циклами.
Брачный
ритуал
в
миф ах
имеет
строгую
временную
приурочен­
ность
и
связан
чаще
всего
с
важными
при ро дным и
биологическими
цик лам и,
а
также
с
сельскохозяйственными
и
социально
значимыми
временными
вехами.
Так
временная
при урочен н ость
брачного
риту­
ала
получает
семантическую
мотивировку
во
взаимообусловливаю­
щих
темах
природного
времени,
сельскохозяйственных
трудовых
циклов
и
возрастных
стад ий
человека
в
их
социальном
оформлении
—
все
эти
циклические
времена
в
мифах,
посвященных
браку
богов,
как
199

бы
пул ьси рую т
д руг
в
друге,
и
эта
пульсация
показана
на
фо не
извечных
мир о вых
устоев.
В
праздничном
календаре
индусов
бр ак
богов
приурочен,
как
правило,
к
важнейшим
фазам
сельскохозяйственного
цикла
и
яв ля­
ется
одним
из
важнейших
праздничных
ри туа лов
года.
Бр ак
богов
в
мифологических
текстах
и
в
ритуальных
сценариях
глубоко
символичен,
и
к орни
этого
символизма,
уход ящи е
в
глубин­
ные
пласты
человеческого
существования,
придают
са кра льном у
бра ку
дополнительную
семантическую
мотивировку,
повышающую
его
ценностную
значимость
в
глазах
носителей
куль турн ой
тр адици и.
Согласно
традиционным
инд ийски м
мировоззренческим
представ­
лениям,
сакральный
бра к
соп ряж ен
с
космогонией.
Ф.Б.Я.Кейпер,
проанализировавший
мифы
о
первотворении,
пришел
к
определен­
ному
за ключе н ию: «Вряд ли можно,
конечно,
отрицать,
что
индий­
с кие
мифы
о
нач але
мироздания
обнаруживают
некоторое
сходство
с
зачатием
человеческого
су щес т ва» (Кейпер, 1986, с . 142).
В
дравидоязычном
ареа ле
Ин дии
обнаруживаются
более
арха ич ­
ные
варианты
мифов
о
первотворении,
демонстрирующие
их
безус­
ловную
связь
с
сакральным
бра ком
(Шульман, 1980, с .60 и др .) .
Пр о цесс
творения,
который
периодически
повторяется
в
бесконечных
временных
циклах,
подчинен
в
брач ны х
мифах
универсальной
ми­
фической
сх еме.
Она
свя зан а
с
понятием
к онца
определенного
ми ро­
вого
временного
пе рио да
и
начала
следующего,
разделенных
по лос ой
мрака
и
вод ног о
хаоса,
потопа.
Залог
нов ой
жизни
обеспечивается
эт им
разрушением
и
имманентно
в
нем
содержится.
В
бра чн ых
мифах
эт от
залог
чаще
всего
символизируется
мужским
сем енем .
Так
же,
через
хаос
и
тьму,
возникает
жизнь,
которой
предшествует
смерть,
—
и
эт от
параллелизм
связывает
м ифы
о
са кра льн ом
браке
не
толь ко
с
космогоническими
мотивами,
но
и
с
темой
жертвоприношения.
К
самому
глубинному
и
семантически,
вероятно,
наиболее
древ­
нему
с лою
в
мифах
о
браках
богов
относится
представление
об
особой
са кра льн ой
силе.
Именно
оно
скорее
все го
является
устойчивым
ядром,
доминантой,
организующей
миф
в
целокупную
сист е му
пре д­
ставлений.
Материалы
дравидских
брачных
мифов
отражают
в осп ри­
ят ие
э той
си лы
не
как
безличной
и
сверхъестественной,
т ипа
маны
или
оренды,
известных
по
этнографическим
описаниям
примитивных
народов,
а
скорее
как
конкретной
жизненной
энергии,
ассоциируемой
в
сознании
носителей
традиции
скорее
вс его
с
жаром,
пылом,
накалом
страсти,
близким
«магическому жару», в терминологии М. Э лиа д е.
Эта
сила,
эротическая
по
характеру,
понимаемая
скор ее
в
аспекте
жен ско й
сексуальной
энергии,
амбивалентна
в
своих
проявлениях.
200

Она
может
быт ь
со зида юще й
и
разрушительной,
может
приносить
процветание
и
благоденствие
и
может
ввергать
во
м рак
и
х аос.
Для
обеспечения
положительного
действия
с илы
ее
надлежит
ограничи­
вать,
к онт роли ров ать
и
правильно
расходовать
(Дубянский, 1989,
с. 23—25).
В
таком
«обуздании»
сил ы,
охлаждении
жара,
могущего
стать
смертоносным
и
состоит
глубинный
смысл
и
це ль
ритуала
сакрального
брака
у
богов
и
соответственно
у
людей,
следующих
в
своем
поведении
божественной
мод е ли.
П оск ольку
обстоятельства,
при
которых
к онт роль
си лы
мож ет
осуществиться,
оказываются
неодинаковыми,
то
и
комбинации
семантических
с ост ав ля ющих,
о
которых
шла
ре чь
выше,
могут
бы ть
различными.
Вероятно,
аналогичная
семантика
была
присуща
бракам
богов,
изображенных
в
пр о тои ндий ских
сценах,
причем
там
можно
прос ле­
дить
образные
истоки
некоторых
семантических
представлений,
ко­
торые
в
поздних
миф ах
остались
существовать
в
стертом,
неявном
виде.
Уверенно
говорить
о
главных
семантических
составляющих
брачных
протоиндийских
мифов
можно
бу дет
позже,
в
рамках
рас­
смотрения
всего
комплекса
протоиндийской
мифологии.
Одн ако
и
сей ча с,
в
п оряд ке
предварительного
заключения
можно
констатиро­
ва ть
безусловную
при уроче нн ост ь
брака
богов
к
определенным
пр и­
родным
феноменам
и
связанным
с
ними
циклам
сельскохозяйствен­
ных
ра бот,
хтонические
черт ы
образа
богини,
вегетативную
симво­
лику
обоих
бра чны х
партнеров,
связь
бра ка
богов
с
циклом
жертво­
приношений.
Значащая
функция,
а
следовательно,
и
действенная
(в столь
дл ит ельн ой
куль тур но й
традиции)
си ла
брачных
ми фов
обусловлена
не
тольк о
и
не
столько
определенным
набором
семантических
блоков,
показанных
выш е,
сколько
способом
их
сочетания
между
собой.
Все
брачные
мифы
связаны
определенной
парадигматической
и
семанти­
ческой
«рамой», внутри которой эти блоки могут комбинироваться
между
собой
по-разному.
В
эт их
комбинациях,
в
э той
символической
с ист еме
противоположные
характеристики
бо жеств ен ных
бр ач ных
партнеров
полностью
раскрывают
свое
глубинное
значение,
и
его
надо
определить
для
каж дог о
брачного
мифа
в
отдельности,
что,
как
мы
надеемся,
составит
предмет
буду щи х
ис сле дов аний.
Второй
пример,
демонстрирующий
подход
к
протоиндийскому
изобразительному
материалу
как
к
ис тор ик о- куль турн ой
проблеме,
связан
с
сюжетом,
тематически
примыкающим
к
предыдущему,
т. е.
к
протоиндийским
сценам,
изображающим
бра к
богов.
Его
сложность
(и потому особая притягательность)
состоит
в
том,
что
сюж ет
э тот
известен
в
одном
экземпляре
и
не
имеет
ни
дублетов,
ни
аналогов.
201

Он
каса ет ся
сцены,
изображающей
богиню
с
к ольц ом
—
одного
из
персонажей
протоиндийской
мифологии,
представленных
с
угнетаю­
щей
неполнотой,
насколько
можно
су дить
по
до ступ но му
наличному
материалу.
Это
единственное
изображение
впервые
было
засвидетель­
ствовано
в
публикации
Э.Маккея
(Маккей, 1938, табл . CII 5, CII 8).
Полное
формальное
описание
сцены,
выполненной
на
одностороннем
оттиске,
дано
Ю. В .К но р озо вым : «Слева дерево,
ствол
до
к роны
толст ый ,
внизу
неровная
платформа,
верхушка
изогнута
влево,
крон а
начинается
с
с ере дины
ст в ола,
ветви
ид ут
по чти
гори з онт альн о
(кроме
вершины,
где
они
направлены
вверх
под
угл ом
45°), листья показаны
штрихами
вверх
и
вниз
от
ветки
под
углом
45°.
Справа
вделан
в
платформу
столб
(толщина которого равна
то лщ ине
ствола).
На
верхушке
рог а
бы ка
(судя по развалу)
и
ветка,
загнутая
влево
(детали неясны,
возможно,
пок аз аны
лис ть я).
Слева
под
рог ом
короткая
двойная
(женская)
коса...
Справа
на
рог
надето
большое
„кольцо“,
воз м ожно,
украшение,
принесенное
в
дар
богине.
Справа
от
столба
стоит
в
профиль
головой
вправо
бык...
Над
быком
поч ти
гори зон та л ьно,
с
наклоном
влево,
обнаженная
богиня
с
к ороткой
двойной
(женской)
косой,
перелетающая
через
быка.
Правая
нога
вытянута,
левая
оп ущен а
вниз ,
слегка
с огнут а
в
колене
и
почти
касается
спины
быка.
Голова,
спина
и
правая
нога
вытя ну ты
в
одну
линию.
Правая
рука
вытянута
над
с пиной .
Л евая
рука
согнута
в
локте
под
прямым
углом
и
напра влен а
на кл онно
влево
и
вниз,
почти
касаясь
„кольца" .
Сцена
в
целом,
несомненно,
изображает
посещение
богиней
своего
святилища
по
случаю
принесения
ей
в
дар
(драгоценного?) „кольца"»
(Кнорозов, 1972, с .228—229).
См.
табл.ХIХ, 1.
С
тех
по р,
насколько
можно
судить
по
доступным
публикациям,
летающая
богиня,
несмотря
на
свою
интригующую
за га дочн ост ь,
не
привлекала
в нима ния
исследователей.
Сцена
прил е та
бог ини
за
к ольц ом
в
силу
своего
указанного
выш е
особого
и
обособленного
положения
тр еб ует
внимательного
и
все сто ­
ро ннег о
анализа
в сех
частей
и
деталей
изображения.
С
известной
до лей
уверенности
сразу
же
можно
заключить,
что
сцена
изображает
ри ту аль ное
событие
(по-видимому,
в
его
кульми­
национном
в оп лоще ни и ), скорее всего приуроченное к конкретной
эколого-хозяйственной
ситуации
или
связанное
с
эпизодом
социаль­
ной
жиз ни
коллектива.
Мастер-резчик,
изображавший
сцену,
ориентировался
на
«иконо-
графический
м е то д», на воспроизведение существующих образцов и
моделей
рит уальн о- м иф ологи чес кого
ассортимента.
В
медленно
р аз­
202

вивающихся
и
относительно
устойчивых
традиционных
си стем ах
мировоззренческие
образы
и
представления
претерпевают
незн ач и­
те льн ые
изменения
в
течение
бол ь ших
временных
промежутков.
Исх о д но е, «этимологическое»
значение
ритуально-мифологического
комплекса
может
со
временем
с тать
неактуальным,
уй ти
в
пе р ифе­
рийную
обл аст ь
культуры,
забы тьс я
или
сте рет ься
в
по сл едую щих
переосмыслениях,
но
все
изменения
будут
происходить
в
пределах
одного,
или,
точ не е,
одн оро дн ого
семантического
поля
и
поэ том у
не
являются
принципиально
невосстановимыми.
Вследствие
этого
про­
то ин дийс кую
сцену,
несмотря
на
ее
изолированное
существование,
как
явление
традиционной
к ульт уры
целесообразнее
анализировать,
учитывая
изменения
в
диахронии,
ибо
она
«не отрицает,
а
проясняет
сущность
синхронной
организации
для
каждо г о
мо м ент а» (Лотман,
1974, с.4).
Исследователи
неоднократно
отмечали,
что
в
исторически
или
типологически
близких
традиционных
культурах
просматрива­
ются
од ни
и
те
же
«тематические конфигурации» (по терминологии
С.Ю. Не к л юд о ва ), но они представлены с разной степенью полноты,
че ткос ти
и
выразительности.
Некоторые
элементы
таких
инв ар иа нт­
ных
тем
«проявляются лишь косвенно,
их
природа
зачастую
усколь­
з ает
от
непосредственного
исследования
и
может
быть
вскрыта
только
по
сравнению
с
ины ми,
чужеродными
фо рма ция ми,
в
которых
они
по лучи ли
преимущественное
ра зв и тие » (Неклюдов, 1977, с . 198).
Это
обстоятельство
каж ется
важным
при
интерпретации
семантики
инте ­
ресующего
нас
изображения.
Характер
протоиндийского
материала
таков,
что
оставляет
надеж­
ду
в
лучшем
случае
на
возможность
создания
рабочей
гипотезы,
поз в оляюще й
в
изв естн ой
степени
объяснить
удовлетворительным
(непротиворечивым)
о бра зом
сцену
прил е та
богини.
Следует
помнить
и
о
том
важном
обстоятельстве,
что
п ротои н­
дийский
материал
(и письменный,
и
иконографический,
и
символи­
ч еский )
допустимо
рассматривать
на
разных
уров н ях,
получая
при
это м
разные
картины,
выраженные
в
категориях
не с кольк их
мо дел ей
культуры
(Лотман, 1969, с .477).
Очевидно,
исследовательская
уста­
новка,
ори ен ти рующа я
на
поиски
однозначного
реше н ия
и
ед инст ­
вен но
правильного
варианта
реконструкции,
методически
порочна.
Автор
не
ставит
пер ед
собой
этой
заве дом о
невыполнимой
задачи
и
отдает
себе
отче т
в
гипотетическом
характере
предлагаемых
рекон­
струкций,
не
аб солю ти з ируя
свою
позицию.
Таковы
некоторые
предварительные
замечания,
которыми
не­
обходимо
предварить
анализ
протоиндийской
сцены .
Оттиск
с
изображением
с цены
прилета
богини
местами
пов ре ж­
203

ден,
к
т ому
же
не
все
детали
надежно
воспроизведены
в
доступных
изданиях,
поэ том у
ре чь
пойдет
лишь
о
тех
компонентах
изображения,
в
четком
отождествлении
которых
есть
определенная
уверенность.
Ана лиз
отдельных
элементов
сцены
це ле сооб раз но
начать
со
стоящего
справа
от
столба
быка
по
той
простой
причине,
что
он
не
входит
в
общую
композицию
ее.
Здесь
использован
принцип
изоли­
рованного
изображения,
когда
предметы
«размещаются на экспози­
ционном
п оле
независимо
д руг
от
дру га,
хотя
и
в
непосредственной
бл изос т и» (Кнорозов, 1963, с .240).
Е сть
основания
пр ед пол ага ть,
что
бык
в
сце не
выступает
в
качестве
символа,
обозначающего
один
из
шести
микросезонов.
Устройству
протоиндийского
календаря
посвящена
целиком
следую­
щая
гл ава,
что
избавляет
нас
от
замечаний
пояснительного
характера.
Отметим
ли шь,
что
символами
се зон ов
в
одной
из
календарных
структур
был и
животные
и
среди
них
—
бык,
который
означал
в
этой
классификационной
системе
сезон,
приходящийся
на
май—июнь,
—
«время пота», иссушающих ветров,
пыльных
бурь
и
нестерпимой
жары.
Выразительную
характеристику
этого
вре мен и
оставил
А.Е.С не сар ев : «Все кругом иссушено и серо,
поднимающиеся
с
д орог
и
п олей
облака
пыли
ослепляют
глаза
и
делают
дыхание
тяжелым,
в
воздухе
нависает
мг ла,
дающая
све ту
желтовато-красный
оттенок,
частые
пожары
вспыхивают
среди
иссохшей
травы
и
бамбуков.
Человеку
в
эти
месяцы
живется
трудно,
ск от,
не
находя
травы
и
обглодав
чахлые
листья
деревьев,
гибнет
ми лли она м и» (Снесарев,
1926, с .65).
Подобные
климатические
условия
—
д оста точн о
веский
аргумент
в
пользу
того,
что
протоиндийцы
имели серьезные
основания
взывать
к
богине.
Они
становятся
еще
б олее
убедительными,
есл и
учесть,
что
следующий
за
«временем пота»
период
—
приход
му ссо на,
несущего
дождь,
—
самый
важный
в
экономике
Индии,
ибо
«его
характер
определяет
собой
или
радости,
или
слезы
земледельческой
Инд ии» (там же,
с .66).
Принимая
интерпретацию
изображения
быка
в
качестве
маркера
сезона
(убедительно аргументированной альтернативы мы не можем
пре д ло жит ь), мы тем самым получаем основание заключить,
что
рит у ал,
отраженный
в
сцене
прилета
богини,
был
приурочен
к
важнейшему
климатическому
явлению
в
жиз ни
индийск ог о
земле­
дельца
—
пр их оду
муссона.
Изображенное
в
сцене
слева
дерево,
окруженное
платформой,
не
може т
вызывать
никаких
недоумений:
это
типичное
архаическое
святилище.
Со
времен
протоиндийской
древности
до
наших
дне й,
сохра н яяс ь
преимущественно
в
сельской
Ин дии,
сакрализация
де­
204

ревьев
как
вместилищ
божеств
и
иных
мифических
персонажей
был а
неотъемлемой
че ртой
религиозно-культовой
жизни.
Дерево,
несущее
животворящую
силу
и
нас ыще нно е
магической
энергией,
традицион­
но
воспринималось
как
алт ар ь,
наделялось
разнообразными
сак рал ь­
ными
«способностями»
и
бы ло
одним
из
важных
объ ект ов
культового
почитания.
К
сожалению,
породу
дерева
определить
невозможно:
рис уно к,
сделанный
протоиндийским
резчиком,
схематичен
и
не
передает
каких-либо
особенностей.
Ск орее
всего,
это
не
результат
спешки
или
небр ежн о сти.
Как
в
древнейшей
глиптике
Двуречья,
так
и
в
прото­
инди йско й
признаки
кон кре тно го
пространства,
например
ландшаф­
та,
не
передаются,
на
них
намекают,
указывают.
Каждый
мотив
здесь
—
прежде
всего
символ
определенного,
известного
в
данной
куль турн ой
среде
контекста.
Поэтому
дерево
в
протоиндийской
сцене
указывает
как
элемент
«пейзажа»
на
вполне
конкретное,
богатое
ритуально-мифологическими
ассоциациями
пространство
и
на
увязку
с
ним
конкретного
персонажа
или
группы
таковых.
Ф олькло рны е
об раз цы
словесного
тв орче ст ва
с
их
корреляцией
персонажей
и
качественно
окра ш ен ного
пространства
позволят
нам
приблизиться
к
особенностям
восприятия
пространства
и
его
изображения
у
п рото­
индийцев.
Лишь
такими
общ ими
знаниями
мы
можем
об озн ачи ть
пока
семантику
дерева
с
пла тф орм ой
в
сцене
прил е та
богини.
Изобразительный
мотив,
соотносящий
богиню
и
дерево,
столь
глубоко
укоренен
в
древнеиндийской
мифологии,
фо лькл оре
и
куль­
товой
сф ере
и
столь
выразительна
его
брачная
символика,
что
останавливаться
на
э том
вопросе
специально
нет
необходимости.
Для
древнеземледельческого
мировосприятия
вообще
характерно
тяготе­
ние
дерева
как
символа
цветения
и
плодоношения
к
к ругу
ассоциаций,
связанных
с
женским
началом.
Хараппская
цивилизация
не
состав­
ляет
исключения:
достаточно
вспомнить
изображения
прот оин ди й­
ско й
богини
в
развилке
дерева,
под
аркой
с
листьями,
в
растительных
головных
уборах.
Классиками
этнологии
давно
по каза на
интерпретация
обрядов,
совершаемых
при
священном
дереве,
как
с акр альн ого
брака.
Обычно
подобный
ритуал
бывает
п риуроч ен
к
какому-либо
важному
в
хозяй­
ств енн ом
отношении
календарному
периоду.
У
нас
нет
оснований
усматривать
в
протоиндийском
мотиве
«богиня— д ер ево »
и ную
семан­
тику,
отли чн ую
от
этого
устойчивого
стереотипа.
Ит ак,
мы
попытались
выявить
семантику
изобразительных
фра г­
ментов
протоиндийской
сцены,
располагающихся
на
периферии
ком ­
позиции.
Перейдем
к
изобразительным
мотивам,
помещенным
в
205

цент ре
и,
следовательно,
обладающим
наибольшей
семантической
нагрузкой.
Последовательность
нашего
анализа
продиктована
тем
обстоятельством,
что
пространство
протоиндийского
изображения
членилось
на
участки
разной
смысловой
и
информативной
нагружен­
ности,
степень
которой
увеличивалась
от
периферии
к
це нт ру;
пер­
сонажи
и
предметы
занимали
строго
определенное
место
—
соответ­
ственно
их
назначению.
Такими
центральными,
выделенными,
тем
самым
максимально
значимыми
являются
мотивы
«богиня— к ол ьц о»
и
«богиня —бы к » (последний дан в виде символического заместите­
ля
—
столба
с
бычь им и
ро г ами).
Для
выявления
семантики
кольца
мы
имеем
л ишь
од ну
во з мож­
но с ть : «прогнать»
его
по
всем
известным
(близким или отдаленным)
контекстам,
которые
нам
предоставляют
«косвенные свидетельства»,
и
выя вит ь
отраженное
в
них
сцепление
ассоциативных
связей
и
представлений,
уподоблений,
характеризующих
э тот
об ъе кт.
Ма те­
риал
для
сопоставлений,
как
и
в
други х
случаях,
можно
поч ерп н уть
ли шь
в
диахронных
и
син хр о нных
свидетельствах
друг их
к ульт ур.
По
су ти
дела,
мы
можем
раб отат ь
с
поздними
трансформациями
семантики
кольца
в
духе
тра дици он но го
для
индийской
культуры
рит уальн о- м иф ологи че ск ого
осмысления.
Но
коль
скоро
са мо
н аправ ­
ление
по сле дую щих
изменений
бы ло
задано
первоначальной
семан­
тикой,
подобная
работа
может
послужить
ос но вой
для
определения
семантического
я дра
интересующего
нас
символа.
В
поисках
поз дн их
трансформаций
значения,
связанного
с
глав­
ным
атрибутом
б ог ини,
мы
ре шили
уде лит ь
внима ние
и
тем
сюжетам,
которы е
непосредственно
не
был и
сопоставимы
с
протоиндийским,
но
фиксировали
некоторые
ва жные
детали:
они
могли
представить
ма­
териал,
существенный
для
реконструкции
смысловой
периферии
символа,
и,
кроме
того,
помочь
«нащупать»
многозначность
искомого
семантического
п оля.
Поэтому
в
пои ск ах
кон те кс тов
мы
обращались
к
различным
мифологическим
текстам,
принадлежащим
о бще инди й­
ской
традиции:
повествовательным,
изобразительным,
действенным
(подробнее см.:
Аль беди ль ,
Л ев из и, 1987, с .117—129).
Изобразительные
материалы
свидетельствуют
о
популярности
мотива
«богиня с кольцом»
в
традиционной
инд ийско й
иконографии,
глубокой
укор ен ен нос ти
его
в
сист еме
символических
образов
и
классификационных
соответствий
традиционной
мифологии.
Столь
же
устойчивыми,
как
правило,
оказываются
сюжеты
и
фор му лы
словесного
фольклорного
творчества.
Мифические
персонажи,
отра­
женные
в
изобразительных
формах,
не
нуждались
в
детальной
передаче,
ибо
они
были
хорошо
известны
из
сл ов есных
текстов.
Как
206

отмечал
Л.
Леви-Брюль.
«пластические воспроизведения никак не
могли
выражать
все
сложное
содержание
мифов.
Однако
их
бывало
достаточно,
чтобы
в оск рес ить
в
сознании
туземцев
это
сложное
содержание
при
посредстве
изображения,
рисующего
мифическую
ли чнос ть
или
животное.
Стоило
туземцам
взглянуть
на
это
из обр а­
жение,
чтобы
в
их
уме
воскресли
те
эпизоды,
известные
всем,
от
мала
до
велика,
в
ко тор ых
эта
мифическая
личн ос ть
и
это
животное
являются
г еро я ми» (Леви- Брю ль, 1937, с.414—415).
Учитывая
ука ­
занную
особенность
восприятия,
мы
сочли
правомерным
для
«воск­
решения
эпизодов,
известных
всем»
протоиндийцам,
но
не
известным
н ам,
обратиться
прежде
всего
к
фольк лорн ым
сюжетам.
По
наблю­
дениям
К.В .Чи с тов а, «фольклор на архаической стадии играет интег ­
рирующую
роль
не
т олько
в
обрядовой
сфере,
но
и
во
в сей
сфер е
духовной
к ультуры » (Чистов, 1979, с .4 —5).
Как
известно,
в
фол ьк­
лоре
мех аниз м
сюжетообразования
кардинально
отли че н
от
такового
в
авторском
литературном
творчестве.
Сюжетное
яд ро
в
фо лькло ре
реал из у ется
«в системе ключевых мотивов,
выступающих
в
качестве
уст ойчи в ых
знаков
сюже тно й
ситуации...
Это
проявление
традицио­
нал из ма
как
видового
признака
устного
тв орче ств а
объясняется
г лу­
бинной
семантикой
подобных
знаков,
в
которых
заключены
и
при­
чи ны
их
тесной
свя зи » (Неклюдов, 1977, с . 196).
Отсюда
следует,
что
реализация
интересующего
нас
образа
богини
с
к ольц ом
может
обнаружиться
в
ключевых
мотивах,
организующих
сю жеты
повест­
вовательной
индийской
мифологии.
Действительно,
выразительная
аналогия
искомому
персонажу
обнаруживается
в
др ави дско м
эпосе
на
тамильском
язы ке
«Силаппа -
д и ка рам » («Повесть о браслете»). Самая ранняя версия его датируется
(очень приблизительно по разным источникам) 400—800
гг.
н .э.
Сюж ет
эпоса
(в кратком изложении)
выглядит
следующим
образом.
В
древнем
тамильском
царстве
Чо ла
сын
богатого
торговца
Ковалана
женится
на
добродетельной
красавице
Каннахи.
Наслаждение
семей­
ным
счастьем
длится
недолго.
Во
время
праздника
солнечного
бож е­
ства
Ковалан
встречает
знаменитую
гетеру
Мадави
и
оказывается
плененным
ее
чарами.
Но
и
зд есь
с час тье
оказалось
недолговечным.
П оссо р ившись
с
М адави ,
Ковалан
возвращается
к
сво ей
преданной
жене,
к ото рая
все
это
время
см ир енно
и
безропотно
ждала
му жа.
Ни
слова
упрека
не
услышал
Ковалан
от
жены
и
тогда,
когда
признался,
что
промотал
все
с вое
состояние.
В
ответ
на
это
Каннахи
отдала
ему
свою
последнюю
драгоценность
—
золотые
ножные
браслеты.
Ковалан
отправился
продать
эти
браслеты
в
ст олиц у
княжества.
Здесь
он
был
оклеветан
ювелиром
царя,
нак ану не
укравшим
у
цар ицы
точно
такой
207

же,
как
у
Ковалана,
браслет,
и
по
злом у
навету
был
казнен.
Разгневанная
содеянной
несправедливостью,
Каннах и
спалила
город,
вырвав
с вою
грудь
и
ввергнув
город
в
пуч ину
огня.
Этому
акт у
возмездия
предшествовало
восстановление
справедливости:
Каннахи
разбила
браслет
перед
глазами
царя,
чтобы
показать
заключенный
в
нем
алмаз
(внутри царского браслета была жемчужина), и в этот
момент
у пал
на
землю
царский
зон т,
треснул
царский
скипетр
(в
знак
божественного
подтверждения
содеянной
несправедливости)
и
сам
властелин
Мадуры
расстался
с
жизнью.
Эпос,
популярный
на
Юге
Индии
до
сих
пор,
существует
зд есь
не
только
в
унифицированной
литературной
вер с ии,
к оторую
можно
рассматривать
как
пример
переработки
мифа
в
историческое
и
мора­
лизаторское
повествование,
но
и
в
местных
вариантах,
в кл ючающи х
устные
импр овиз а ции
сказителей.
Интересующая
нас
тема
браслетов
в
литературной
версии
да на
в
стертом
в иде,
в
то
время
как
в
мес тн ых
вар иант ах
магия
браслетов
отчетливо
выделена,
и
можно,
не
боясь
преувеличения,
сказать,
что
именно
браслеты
являются
главными
«действующими лицами» (точнее,
действующими
предметами)
пове­
ствования.
В
одной
из
устных
версий
эпо са
говорится,
что
Каннахи
родилась
с
невидимыми
браслетами
на
ногах,
снять
которые
ник ак
невозможно,
причем
колец
этих
никогда
не
касался
кузнец.
В
другой
версии
Каннахи,
не
сумевшая
сн ять
браслеты,
обращается
за
по­
мощью
к
богине
Минакши.
Сообщается,
что
когда
браслеты
снимали,
они
«выли»
от
боли.
Согласно
одной
из
вер си й,
Канн ахи
достаточно
просто
взять
браслеты
в
руки,
что бы
реализовать
сво ю
магическую
силу
и
превратиться
в
богиню
Кали
(Бек, 1972, с. 23—35).
Таким
обр азо м,
структура
сюжета
в
др ав идско м
эпосе
оп реде ля­
ет ся
соотнесенностью
женского
персонажа
с
кольцами-браслетами.
Особенности
символизма
браслетов
пр озра чн ы,
и
именно
эта
их
семантика
формирует
основу
взаимодействия
главных
действующих
лиц
и
определяет
сюжетный
ход
эпоса.
Другой,
не
менее
выразительный
аналог
богине
протоиндийской
сцены
и
одновременно
параллель
тамильской
Каннах и
являет
собой
сингальская
богиня
Паттини,
культ
которой
был
принесен
на
Ланку
южноиндийскими
колонистами
в
X—XII
вв.
(Краснодембская, 1982,
с. 88).
Формы
кул ьтов ого
почитания
богини
различаются
в
разных
частях
острова.
Например,
на
юге
богиню
символически
почитают
в
ви де
ветки
дерева
и
браслетов,
при
этом
н ика ких
антропоморфных
изображений
богини
в
хра ме
м ожет
и
не
быть.
В
не которы х
рай он ах
острова
ри туа лы
почитания
богини
несут
черт ы
демонического
куль­
та.
В
подобных
обрядовых
действиях
богиню
изображает
жрец,
к
208

наряду
которого
обязательно
добавляются
браслеты
в
качестве
сим­
в ола
богини.
Магия
браслетов
в
сингальских
ритуальных
по чит а ниях
Паттини
весьма
отче тли в а:
им
приписывается
мощн ая
сила,
браслет
може т
снять
ко лдо в ские
чары,
испепелить
злонамеренных
духов,
изг на ть
вредоносные
си лы
и
т.п.
(там же,
с .88—89).
В
ю ж нои ндийско й
бар дич еск ой
по эз ии,
равно
как
и
в
сфе ре
культа,
разного
р ода
кольца
не
только
выступают
в
рол и
символиче­
ск их
заместителей
бо жеств а,
но
широко
употребляются
как
важный
ритуальный
инструмент
с
отчетливо
выраженной
защитной
функ­
цией.
Дравидские
названия
этих
колец
этимологически
восходят
к
кор ню
kā- со значением « защит а», «охрана». Известный исследователь
юж но индий ско го
ритуала
К.Ди ль
объясняет
подобные
кольца,
околь­
цовывания,
окружения
определенного
предмета
или
пространства
как
своеобразную
янтру
(мистическуюдиаграмму). Она очерчивает круг,
закл ю чая
внутрь
рит уал ьн ого
пространства
человека,
часть
его
тела,
предметы,
и
служит
двум
целям:
во-первых,
защищает
от
в нешн их
злонамеренных
си л,
во-вторых,
не
допускает
утечки
внутренней
сакральной
энергии,
обеспечивающей
д олжн ое
качество
и
эффектив­
ность
ритуала,
за
пределы
этого
круга .
При
э том
предполагается,
что
энергия,
разлитая
повсеместно,
во
в ремя
совершения
ритуала
о казы­
вается
заключенной,
сконцентрированной
в
ограниченном
кольцом
круг е
(Диль, 1956, с. 176, 252, 273, 296).
Таким
образом,
ра ссмо т р енные
в
диахронии
иконографические
материалы
и
соответствующие
им
ф ольк лорн ые
сюже ты,
равно
как
и
ритуально-мифологическая
символика,
отче тли во
демонстрируют
определенные
сакрально-ценностные
представления,
связанные
с
раз­
ного
род а
кольцами.
На
основании
приведенных
свидетельств
можно
попытаться
ре­
ко нс труи ров ать
семантику
кольца
протоиндийской
богини,
помня
при
этом,
что
материальный
пр ед мет
в
традиционной
культуре
обладает
не
одной,
а
набором
фун к ций,
сочетающих
и
практические
и
симво­
лические
требования,
соответствуя
и
прагматическим
и
рит уальн ым
целям.
Перечислим
в
обобщенном
виде
те
функ ц ии
кольца,
которые
мы
сейчас
можем
выделить,
не
забывая
при
этом
о
неотделенности
с ак ральн ого
и
профанического
в
восприятии
кольца
протоиндийцами.
Во-первых,
мы
можем
с
известной
д олей
ув ере нн ости
говорить
о
социально-религиозной
функ ц ии
кольца.
Кольцо
могло
быт ь
ри ту­
альным
предметом,
прин ос имым
богине
в
качестве
жертвенного
подношения.
Можно
предположить,
что
оно
относилось
к
числу
предписанных
культовых
по дно шен ий,
по доб но
тому,
как
в
Шумере
и
более
п оз дних
городах
Двуречья
было
распространено
почитание
209

богинь
дарами
в
в иде
украшений.
Аналогичная
пр ак тика
до
сих
пор
сохраняется
в
сельских
районах
Индии,
составляя
глав н ое
содержание
умилостивительных
обрядов,
посвященных
богиням.
Во-вторых,
бесспорно
выделяется
эстетическая
функция
кольца.
Изображение
на
отт ис ке
нечетко,
различимы
ли шь
кон туры
кольца,
но
ка жет ся
естественным
предположить,
что
оформ ле н ие
его
соот­
ветствовало
хараппским
представлениям
о
красоте:
вря д
ли
богине
станут
подносить
уродливо
сработанную
вещь,
рискуя
вызвать
ее
неудовольствие.
В- тре ть их,
к ольцо
могло
выступать
в
качестве
мено во й
ед ини цы.
Такое
заключение
к ажет ся
правомерным
на
основании
аналогий
с
древнеегипетским
материалом.
Распространенной
единицей
стоимо­
сти
в
Древнем
Египте
был
д ибан
(дебен); по первоначальному
значению
—
ко льцо,
металлический
ножной
браслет;
со
временем
он
стал
наз ван ием
не
самого
предмета,
а
мер ы
стоимости
(Богословский,
1982, с .4—11).
После
совершения
ритуала
кольцо
м огло
храниться
в
казне
святилища,
составляя
его
валютный
фонд.
Возможно,
оно
выполнялось
из
ценных
металлов.
И,
наконец,
в-четвертых,
важнейшей
является,
скорее
всего,
магическая
функция
кольца,
обусловившая
его
участие
в
ритуале.
Она
могла
быт ь
связана
с
архаическими
представлениями
о
защ и­
щенном
от
воздействия
вредоносных
сил
замкнутом
пространстве,
очерч ен ном
кругом
(Леруа- Г ура н, 1965, с. 155). Основываясь на этом,
мы
можем
предположить
в
реконструируемом
семантическом
ядре
импл ик а ции,
связанные
с
уподоблением
«богиня
—
определенная
час ть
пр о ст ра нст ва » (например,
протоиндийское
селение,
где
совер­
ша лся
ритуал).
Ритуально-символический
изоморфизм
женской
ми­
фической
пер сон ы
и
опекаемой
ею
те рри тори и
закреплен
во
многих
местностях
Индии
вплоть
до
наших
дне й.
Восприятие
гор ода
как
отгороженного
пространства,
уподобляемого
женскому
персонажу
или
отождествляемого
с
ним,
восходит
к
бол ее
общему
архаическому
обра зу
матери-земли.
Здес ь
коренятся
истоки
семантического
пред­
ставления,
связывающего
женское
плодоносящее
начало
с
п рост ран­
ством,
где
все
существующее
воспринималось
как
им
порожденное:
сопоставление,
отождествление
город а
с
женщиной
в
определенном
обра зе
—
сюжет
мифопоэтических
творений
в
ближневосточной
тра ди ци и . «Переклички между образами города и девы (м атер и)
столь
о биль ны
и
далеко
идущи,
что
ча сто
бывает
трудно
р еши ть,
и дет
ли
речь
о
специализации
женского
персонажа
или
о
феминизации
(,,партенизации“) пространства .
Об раз
города-девы
метафоричен
дв о­
як о:
город
—
метафора
дев ы
и
дев а
—
метафора
г о ро да» (Топоров,
210

1981, с .58).
В.Н .Т опоров
выделяет
класс
текстов,
где
город-дева,
город-женщина
«не просто сравнение и даже не уподобление и
персонификация:
собственно
город
и
есть
д ев а» (там же).
Отсюда
мы
можем
заключить,
что
мотив
кольца
контаминирует
не
толь ко
с
охранной,
за щи щаю щей
силой,
но
и
с
ее
реальным
воплощением.
Осталось
рассмотреть
по сл едний
изобразительный
мотив
—
«бо ­
ги н я— бык». Он может быть интерпретирован на основании известных
фактов
этнографии.
Так,
из
сезо нны х
ритуалов
в
н еоли ти чес ком
Чатал-Хююке
определяющим
является
круг
представлений,
св язан ­
ных
с
бо г иней
(порождающим началом)
и
быком
(умирающим нача­
л ом ) , тождественным мужскому мифическому существу ( Ме л л арт,
1967, с. 124—125).
В
шумерских
эпических
произведениях
герой
сравнивается
с
туром,
быком;
диким
быком
именуется
Думузи
в
песнопениях
священного
брака
и
т.п .
(Поэзия и проза, 1973, с . 73,
129).
С
эт ими
данными
вполне
согласуются
свидетельства,
почерпнутые
из
ряда
описаний
индийских
ритуалов,
в
частности
из
описания
юж но инди йско го
обряда
брака
богини
и
демона
(Бек,
б.г.).
Ритуал
ежегодно
совершается
в
святилище
богини-покровитель­
ницы
селения
Мариаммы.
В
течение
недели
или
дольше
перед
святилищем
поклоняются
столбу
—
обрубленному
стволу
дерева,
который
специально
устанавливается
для
э той
цели
и
символизирует
супруга
богини.
Р ядом
водружается
сосуд,
наполненный
водой,
кот о­
рый
символизирует
богиню
в
рит уа ле.
Жр ец
повязывает
защитные
кольца
из
нитей
во круг
каждо г о
предмета,
участвующего
в
ритуале.
Затем
читает
мантры
и
совершает
символический
с ваде бный
обряд,
соединяющий
символических
бра чн ых
партнеров:
сосуд
с
водой
и
столб.
Рит у аль ная
свадьба
длится
примерно
недел ю
и
завершается
рит уа л ьным
убиением
«супруга»
—
столб
выкапывают
и
топят
в
колодце.
Отметим
не которы е
подробности,
ва жные
для
нашего
анал из а.
Во-первых,
в
ритуале
многократно
обыгрывается
идея
кольца,
ок оль­
цовывания,
окружения
в
указанном
выше
символическом
осм ысл е­
нии:
в
заключение
ритуала
сама
богиня
в
своем
символическом
воплощении
совершает
объезд,
т .е.
окружает
кол ьцом
защиты
весь
храмовый
комплекс,
где
проводится
рит уа льн ое
празднество
в
ее
честь.
Во-вторых,
время
праздничного
ритуала,
как
бы
оно
ни
в арьи ро­
валось
в
разных
местностях,
стабильно
п риуроче но
к
жаркому
пери­
о ду,
предшествующему
муссону.
По
мнению
Б.Бек,
выбор
эт ого
211

«горячего периода»
обусловлен
тем,
что
богиня
—
владычица
мест­
ности
—
ассоциируется
с
гн ево м,
жаром,
эпидемиями
разных
болез­
ней,
свирепствующими
в
этот
период
(Бек,
б. г.).
В- тре ть их,
стволу
дерева,
символизирующему
суп руга
богини,
при су щи
черты,
которые
истолковываются
в
духе
все
той
же
риту­
альной
метафоры
с ак ральн ого
брака.
Кром е
очевидных
фаллических
ко ннот а ций
столб
обязательно
имеет
три
расходящиеся
ветви
на
верхушке,
символизирующие
трезубец
Шивы
и
тем
самым
ук азы ва­
ющие
на
определенный
комплекс
ассоциаций.
Обращаясь
к
протои н­
дийской
сцене,
отметим,
что
рога
и
в етка
на
столбе,
где
висит
к ольц о,
есть
не
что
иное,
как
головной
у бор
одного
из
пяти
главных
божеств
протоиндийского
пантеона.
Это
придает
дополнительную
уве рен но сть
в
истолковывании
«рогатого столба»
в
сцене
как
символического
заместителя
с упруга
прилетающей
богини.
Соединяя
все
нит и
анализа,
мож но
представить
следующую
семантическую
интерпретацию
протоиндийской
сце ны.
Она
передает
посредством
иконических
знаков
сезонный
ритуал,
посвященный
перемене
климатического
ци кла
и
приз ва нный
магическим
путем
об еспе ч ить
своевременный
п риход
м усс она
и
отвратить
силы,
навле­
кающие
бедст ви я.
Можно
определить
семантическое
я дро
доминант­
ных
символов,
центральных
в
данном
ритуале
(богиня—к о ль цо— ро ­
гатый
столб—дерево).
В
поня т иях
ассоциативной
связи
архаической
культуры
столб
символизирует
са кра л ьного
суп руга
богини.
Эроти ­
ческое
со еди нени е
богини
и
ее
суп руга
призвано
привести
к
равно­
вес но му
сост о я нию,
заключить
в
кон трол и руем ое
магическое
кольцо
сакральную
энергию,
ответственную
за
благоденствие
коллектива.
Сюда
входит
ряд
магически
управляемых
я вле ний:
своевременный
приход
муссона,
плодородие
почвы,
обильный
урожай
и
т.п .
Здесь
же
присутствует
охранительная
символика,
воплощенная
в
маг ии
коль­
ца.
Таким
образом,
онтологически
связывается
во еди но
большой
комп ле кс
понятий
и
представлений,
как
бы
сплавляющий
силы,
присущие
людям,
предметам
и
яв лен иям
природы.
Предлагаемая
интерпретация
предварительна,
она
ни
в
ко ей
мере
не
претендует
на
однозначность
и
окон ча те льнос ть
выво до в.
Она
прежде
всего
призвана
продемонстрировать,
какими
путями
и
спосо­
бами
можно
«добираться»
до
семантики
протоиндийских
иконографи­
ческих
текстов.
По-видимому,
главное,
о
чем
сле дуе т
помнить
при
раб оте
с
текстами
этого
рода,
—
необходимость
изучать
их
не
изолированно,
а
с
уче том
тог о
обстоятельства,
что
они
представляют
собой
од ну
из
сторон
единого
к ул ьтурн о-и ст орич ес кого
явления,
с
которым
они
связаны
нерасторжимым
внутренним
единством.
212

Е сли
иконографические
знаки
изображают
—
по
определению
—
мифических
персонажей
со
сво йс т венн ыми
им
атрибутами,
п олож е­
ниями,
сюжетами
во
в сей
возможной
кон кре тн ост и,
то
следующий
класс
тек ст ов
—
символических
—
построен
на
ин ой
основе:
они
обозначают,
указывают
на
существование
тех
или
иных
ст рукт ур,
уп оряд очен н ой
фиксации
которых
они
и
обязаны
св оим
существова­
нием.
Отношение
между
означаемым
и
озн а чающ им
(денотатом и
референтом)
здесь
такж е
строится
на
принципиально
ин ой
основе
и
связано
прежде
всего
с
конвенциональными
установлениями
культу­
ры.
Класс
символических
знаков
в
протоиндийском
кул ьтур но м
на­
следии
безусловно
заслуживает
отдельного
рассмотрения
и
может
быть
с
полным
ос но ван ием
в ыдел ен
как
самостоятельная
отрасль
с игна лиз а ции.
Количество
символов
в
тек ст ах
невелико:
в
качестве
таковых
уп отре б ляютс я
сердцеобразный
ли ст
дерева
ашваттха;
так
называемые
штандарты;
сердцеобразный
симв о л,
напоминающий
очертаниями
лис т
ашваттхи,
встречающийся
на
плече
тура;
р азл ич­
ные
геометрические
ф игуры
—
свастика,
решетка,
круг
с
8 точками,
круг
с
18 лучами, «круг земель»
с
16 точками,
ро мб оо бр азный
символ
направлений
и
т .п.
(Кнорозов, 1972, с . 179—182).
См.
табл .IX, 4—8.
Часть
знаков,
выступающих
в
роли
символов,
употребляется
и
как
зн аки
пись м а.
Тогда
они
рассматриваются
в
круге
вербальных
исто ч ни ков
и
имеют
иную
семантику,
нежели
в
функ ци и
символи­
ческого
знака.
Основная
задача
при
работе
с
символическими
зна кам и
состоит,
как
и
в
случае
с
другими
видами
те ксто в,
в
поисках
такого
толкования
каждого
знака,
которое
объяснило
бы
все
варианты
их
употребления
непротиворечивым
образом.
Покажем,
как
реализуется
эта
задача
на
примере
выяснения
семантики
пр о тои ндий ских
штан дар то в.
Как
неоднократно
повторялось,
изображения
и
символы,
сопро­
вождающие
надп иси
или
начертанные
изолированно
на
разных
ар­
хеол оги чес ки х
объектах,
первые
исследователи
хараппской
кул ьтур ы
пытались
оп ре де лить
посредством
либо
диахронных
сопоставлений
их
с
аналогами
в
последующей
инди йско й
традиции,
преемственно
сохраняющейся
на
субконтиненте,
ли бо
синхронных,
находя
парал­
л ели
в
сов ре менн ой
протоиндийской
циви лиз ации .
Для
штандарта
такой
уверенной
параллели
они
не
обнаружили
и
отн есл и
его
к
разряду
культ ов ых
предметов,
подтверждая
высказанное
Г.Чайлдом
определение
такой
ид е нтифи ка ции,
принятое
у
археологов,
как
213

«научное выражение того,
что
мы
не
знаем,
для
че го
они
предназна­
ч али сь » (Чайлд, 1956, с.276).
Особые
функции
этого
предмета
и
его
особая
смысловая
нагру­
женность
ни
у
кого
не
вызывали
сомнения,
но
все
попытки
конкре­
тизировать
смысл
или
хотя
бы
определить
семантику
в
общ ем
вид е
ли бо
приводили
в
тупик,
либо
давали
неубедительные
результаты.
Дж.Маршалл,
работая
преимущественно
с
материалами
Мохенд­
жо-Даро,
определил
непонятный
предмет
как
курильницу,
состоящую
из
дву х
сосудов,
укрепленных
на
одной
ножке:
в
верхней
час ти
помещали
благовония,
а
в
нижней
—
огонь.
Основанием
для
такой
идентификации
п ослуж ило
изображение
«курильницы»
на
печати,
где
Д ж. Ма ршалл
усмотрел
языки
пламени,
окружающие
нижний
сосуд
(Маршалл,
1931, т . 3, табл.X II I, 22).
По
мнению
ученого,
курильница
был а
объектом
самостоятельного
культового
почитания,
ибо
она
встречается
на
некоторых
протоиндийских
объектах
отдельно,
без
дополнительных
изображений,
а
иногда
изображаются
отдельно
ее
части
—
верхняя
или
нижняя,
которые
к
том у
же
несут
адоранты
в
праздничной
процессии
(там же,
т.1, с.6 9).
М.Ватс
полностью
принял
ид е нтифи ка цию
Ма рша лла
и
подтвер­
дил
ее
на
хараппском
материале.
Усиливая
аргументацию
своего
предшественника,
М.Ватс
отметил,
что
отдельные
изображения
«ку ­
рильницы»
встречаются
на
тонких
каменных
пластинках
из
ранних
слоев
Хараппы
и
хронологически
предшествуют
печ атя м
из
Мохен­
джо-Даро,
где
этот
пр едм ет
встречается
чаще
всего
в
композиции
с
туром-единорогом,
который
повернут
к
ней
го ловой .
Э.Маккей,
работавший
в
другом
рег ио не
протоиндийской
циви­
лизации,
Чанху-Даро,
обнаружил
немало
печатей
с
ту ром -е ди норо­
гом
перед
все
тем
же
з ага дочн ым
куль тов ым
предметом,
но
был
бол ее
осторожен
в
его
отождествлении
с
курильницей.
Он
отметил
разные
варианты
этого
о бъект а
и
ука зал ,
что
н екот орые
изображения
его
имеют
вид
плетеных
изделий.
Верхнюю
ча сть
о бъе кта
на
одной
из
печатей
он
назвал
«перевернутой круглодонной корзиной», в других
случаях
отме т ил
пл ос кую
или
вогнутую
верхушку
(Маккей, 1943,
с. 33).
Указывая
на
неоднозначность
толкований
не пон ятн ого
объекта
сво ими
предшественниками
(его называли не только курильницей,
но
и
клеткой,
и
к орм ушкой
для
скота), Э.Маккей
воздержался
от
ка кого- ли бо
определенного
и
однозначного
отождествления
загадоч­
ного
и
непонятного
предмета,
оставив
существовать
его
в
качестве
проблемы,
ждущей
своего
разрешения.
Последующие
десятилетия
прибавили
еще
одну
поп ы тку
в
от ож­
дествлении
загадочного
«ритуального предмета»
и
в
интерпретации
214

его
не
менее
загадочной
семантики.
Индийский
ученый
И.Махадеван
определил
его
как
«священную цедилку», которая употреблялась для
приготовления
сомы,
а
изображения
с
эти м
предметом
—
как
сце ны
ри туа льн ого
приготовления
сомы
и
жертвоприношения,
подобные
описанным
в
«Ригведе» (Махадеван, 1985, с .219—268).
В
публикации
советской
группы
1972 г.
Ю.В.Кнорозов
дал
фо р­
мальный
анализ
в сех
известных
к
том у
времени
протоиндийских
изображений
и
символов.
Загадочный
предмет,
существовавший
до
тех
пор
в
ст ат усе
«курильницы», «корзины», «клетки»
и
т.п .
был
определен
в
э той
пуб л ик ации
как
штандарт
—
комбинация
дв ух
символов
—
навершия
и
базы,
передающих
календарно-хронологи­
ческий
смысл
(Кнорозов, 1972, с. 235—236).
Было
установлено,
что
и
навершие
и
ба за
могут
встречаться
отдельно
как
самостоятельные
символы,
также
не сущ ие
календарно-хронологический
смысл.
В
ка­
честве
навершия
уп отре бля ю тся
5 символов,
в
качестве
ба зы
—
6.
Символы
многообразно
варьируются,
сохраняя
при
этом
св ои
ха рак­
терные
признаки.
См.
табл.IX,2 иXVI.
Все
6 символов -б аз
встречаются
в
двух
вариантах
—
простом
и
так
называемом
«звездном».
В
по сл еднем
вдоль
контура
снаружи
добавлены
кружки
с
точ кой
в
сер едине
(точка не всегда просматри­
в ае тся), иногда штрихи,
которые,
по
все й
вероятности,
и
были
пр инят ы
за
язы ки
пл амени
Дж.Ма рш а ллом .
Контекстом
—
в
широком
смысле
—
для
выявления
семантики
шта нд арт ов
можно
рассматривать
календарно-хронологические
уста­
новл е ния
хараппской
культуры.
Они
подробно
рассмотрены
в
пос ле д­
ней
главе.
Здесь
нет
нужды
дублировать
ее
содержание,
разрывая
линию
целостного
изложения
—
стоит
ли шь
ограничиться
общим
замечанием
относительно
семантики
штандарта.
Каждый
конкретный
штандарт
представляет
собой
сочетание
одн ого
из
пят и
наверший
с
одной
из
12 баз,
при
э том
навершие
без
базы
могло
обозначать
о дно
из
пяти
12-летий
в
60-летнем
цикле
Юпитера,
база
без
навершия
—
год
12-летия,
а
полный
вариант
(т. е.
база
с
навершием)
мог
обозначать
определенный
год
в
60-летнем цикле Юпитера и являться его девизом
(Кнорозов, 1972, с.238—239).
Пять
наверший
ш тан да ртов
сопостав­
лялись
с
5-летними югами
—
астрономическим
цик л ом,
считающимся
ис кон но
индийским
(там же,
с.2 4 2).
На
нынешнем
эта пе
из уч ения
пр о то инди йских
те кс тов
каж ется
возможным
угл уби ть
интерпретацию
календарно-хронологической
семантики
штандарта
и
попытаться
«нащупать»
границы
той
реаль­
ности,
которая
был а
с
нею
соп ряж ен а.
При
попытках
воссоздать
эту
ре альн ос ть
к ажет ся
наибо лее
целесообразным
нач ать
с
вопроса
о
т ом,
215

как
от но сил ись
жители
И ндско й
долины
к
явлениям
природы,
в
тесной
свя зи
с
которой
они
жили.
Эти
люди,
говоря
словами
Р. Эм ерс она,
видели
«природу лицом к
лицу»
и
в
от ли чие
от
нас
имели
«исконную связь со вселенной».
Для
тог о
чтобы
выжить,
им
необходимо
бы ло
«отдаться природе,
чьи
жиз не нные
потоки
струятся
в округ
нас
и
сквозь
нас,
зо вя
нас
дар уем ой
ими
силой
к
действиям,
согласным
с
пр и род ой » (Эмерсон, 1986, с. 23).
Им
необходимо
бы ло
прислушиваться
к
природным
космическим
ритмам
и
строить
в
соответствии
с
ними
св ою
жиз нь
—
быт,
хозя йс тв о,
культуру.
Вниманием
к
природе,
ее
ри тма м,
процессам
самооргани­
зац ии
и
саморазвития
пронизана
вся
история
существования
харап­
п ской
культуры,
равно
как
и
преемственно
связанной
с
ней
поздней­
шей
индийской
к ультур ы.
Вопрос
об
устройстве
мир а,
о
его
фундаментальных
базисных
элементах
не
тол ько
мог
быт ь
поставлен
носителями
высо ко й
прото­
ин дийс кой
ци вил из ации,
но
и
ре шен
ими
в
соответствии
с
уровнем
зна ний
т ого
времени.
Р асск азы вая
о
«вере индийцев относительно разумных и чувст­
венных
со зд аний», Бируни пишет,
что,
по
их
представлениям,«всякое
сложное
предполагает
простые
элементы,
из
которых
оно
состоит
и
на
кот орые
снова
может
бы ть
ра злож ен о.
То,
ч ему
при с уще
всеобщее
бытие
в
мире,
—
это
пя ть
элементов;
по
представлению
индийцев,
они
сл еду ющи е:
небо,
ветер,
огонь,
вода
и
зе м ля» (Бируни, 1963,
с .81).
Представление
о
пяти
элементах,
которым
индийцы
придавали
фундаментальное
значение,
уходит
своими
корн ям и
в
глубокую
древность.
Кажет ся
правомерным
и
обоснованным
полагать,
что
семантика
протоиндийских
наверший
тяг оте ет
именно
к
этому
к ругу
древних
и
распространенных
во
в сей
древнеземледельческой
ойкумене
пред­
ставлений
и
что
пять
пр о тои ндий ских
наверший
штандартов
допу­
ст имо
сопоставить
с
пятью
космическими
первоэлементами.
Какие
основания,
по
нашему
мнению,
делают
доказательной
подобную
интерпретацию?
Это
прежде
всего
свидетельства,
которые
могут
быть
п очер пн уты
в
текстах,
именуемых
космологическими.
Пытаясь
проследить
их
с
доступного
для
исторического
н аб люде­
ния
времени,
мы
обнаруживаем
ближайшие
к
протоиндийскому
материалу
(по времени существования и по ареалу бытования)
пар алл ели
уже
в
ведийских
текстах.
В
«Ригведе»
—
древнейшем
письменном
памятнике
Индии
нет
подробного
описания
ха оса
и
а кта
творения
во
вс ей
пол н оте
и
последовательности
этапов,
как
и
в
текстах
ины х
архаических
традиций.
Тем
не
менее
в
этом
памятнике
имеется
216

ряд
гимнов,
где
излагаются
отдельные
эт апы
творения
(X мандала
«Ригведы», в меньшей степени V
и
VII) и так называемые брах­
модья
—
диалогическая
час ть
ритуала,
содержащая
во про сы
и
ответы
на
темы
о
строении
космоса.
О
космогонических
фрагментах
«Ригве­
ды»
можно
судить
по
сл еду ющ ему
примеру,
взятому
из
X мандалы:
«В первом веке богов из не -с ущ его
возникло
сущее.
Затем
возникло
пространство
мира,
оно
из
прародительницы.
Земля
возникла
из
прародительницы.
Из
земли
возникло
пространство
мира,
из
Адити
возник
Дакша...
Затем
возникли
б ог и...» (Топоров, 1971, с.25).
Брахмодья
построены
как
воп рос ы
жреца
и
о тветы
на
них
брах­
мана.
Например,
жрец
(udgātar) спрашивает: «Кто знает пуп этой
вселенной?
Кто
знает,
откуда
ро дил ась
лу на ?».
Брахман
отвечает:«Я
зн аю
пуп
вселенной.
Зна ю
небо
и
землю,
воздушное
пространство.
Зн аю
мест о
рождения
великого
солнца.
Знаю
так же
лу ну
и
отку да
она
родится» (там же,
с .29).
Для
наших
целей
важно
отметить
приуроченность
словесных
по единко в
на
космологические
те мы
по­
добного
типа
к
новогоднему
ритуалу,
к
смен е
одного
временного
цикла
дру г им,
т .е.
связь
их
с
существующими
в
инди йско й
культуре
способами
о тсч ета
и
измерения
времени
(Кейпер, 1960, с.280). Т а к им
образом,
в
текстах
«Ригведы»
выд ел ена
семантическая
группа
косми­
ческих
эле мен тов ,
од нако
чи сло
их
кол еб лет ся
от
текста
к
те кс ту,
так
же
как
последовательность
их
перечисления.
В
отдельную,
четко
фиксируемую
группу
космические
первоэлементы
не
вы дел ены,
хотя
по
разным
текстам
восстанавливается
их
полный
набор:
земля,
воздушное
пространство,
небо,
огон ь,
вода.
В
более
по здних
текстах
—
упанишадах
и
эпических
источни­
ках
—
отче тлив о
выявляются
элементы,
ле жащ ие
в
основе
м ира
и
в
кос мич еск ом
и
в
человеческом
аспектах,
что
служит
базой
для
выстраивания
устойчивых
рядов
отождествлений.
Так,
в
«Тайттирия -
уп ани шаде » (I, 1, 2) сказано: «Поистине из этого Атмана возникло
пространство,
из
пространства
—
ветер,
из
ветра
—
огонь,
из
ог ня
—
вода,
из
воды
—
земля,
из
земли
—
травы,
из
тра в
—
пища,
из
пи щи
—
ч ел о ве к» (Топоров, 1971, с. 32).
Важно
отметить,
что
здесь
первоэлементы
не
тол ько
отобраны
и
соответствующим
образом
в ыдел ены,
но
и
организованы
в
определен­
ной
последовательности,
об раз уя
цепочку,
где
последовательность
или
иерархия
их
существенно
в ажна
для
характеристики
древнеин­
дийско й
к ульт урн ой
традиции.
Зафиксированная
в
упанишадах
древ­
неиндийская
схема
первоэлементов
та к ова : «Земля,
огонь,
воздушное
пространство,
со лн це,
небо...
Это
в
восходящем
пор я дке.
Теперь
в
217

нисходящем
порядке.
Н ебо,
солнце,
воздушное
прос тра нс тв о,
огонь,
земля
(Чхандогья- уп ан и ша да , II, 2, 1—2) (Топоров, 1971, с .53).
Встречаются
перечни
элементов
и
с
другой
последовательностью:
«вода
—
arca, то,
что
бы ло
пе ной
воды,
затвердело,
и
это
стало
землей.
Он
изнурил
себя.
И
от
не го ...
воз ник
блеск,
его
сущность,
к оторы й
есть
о го н ь» (Брихадараньяка-упа ни ша д а, I,2,1), или « во д а...
ветер...
воздушное
пространство...» (тамже, III,6,1), или «небо—земля—
вода—солнце—огонь—луна» (там же, I,5,10).
В
«Тайттирия- у пан и­
ш аде», в разделе,
где
трактуется
«о соединении в пяти частях
—
относительно
м и ров», перечень первоэлементов выглядит следующим
об р азо м: «земля
—
предшествующий
элемент,
небо
—
последующий
элемент,
воздушное
пространство
—
соединение,
ветер
—
средство
сое ди нения ».
И
зде сь
ж е: «Огонь
—
предшествующий
элемент,
солнце
—
последующий
элемент,
во да
—
со е динен ие,
мо лния
—
средство
со ед инен ия » (Тайттирия-у па ниш а д а , I, 3, 1—2) (Топоров,
1971, с.53).
Пур а ны,
сод ержа щ ие
обширные
мифиче с к ие
сведения,
излагают
космографические
представления,
где
первоэлементы
даны
в
такой
последовательности:
землю
—
ядро
мирового
яйца
—
охватывает
плотная
скорлупа
(aṇḍakaṭāha), которую последовательно окружают
слои
п лот ной
воды
(ghanatoya), плотного огня (ghanatejas), плотного
воздуха
(ghanavāta) и эфира (akāṣa) (Кирфель, 1920, с .55).
Старокитайская
традиция,
сохранившая
много
тек ст ов
с
перечис­
лением
и
к л ассифи ка цией
пяти
элементов,
состав
ко тор ых
отличается
от
индийского
варианта,
так же
приводит
их
в
разных
последователь­
ностях
в
зависимости
от
то го,
ид ет
ли
ре чь
о
«космогоническом»
(дерево—о г онь —в од а— м ета лл— зе мля)
или
о
«современном» (ме­
талл—вода—дерево—огонь—земля)
порядке
(Нидэм, 1956, с .253—
255).
Приведенные
текстовые
свидетельства
убедительно
показывают,
что
в
Индии
с
древнейших
времен
существовало
представление
о
четырех-пяти
первоэлементах,
которые
с лу жили
субстратом,
ст рои­
тельным
материалом
и
основным
аг ен том
и
для
сот воре н ия
космоса,
и
для
сотворения
человека.
Поздние
религиозно-философские
т ечени я,
в ыро сшие
из
упани­
ш ад,
по
преимуществу
сохраняют
натурфилософский
подход,
выра­
жающийся
в
учении
о
п яти
великих
с тих иях
или
космических
первоэлементах
(mahābhuti).
Фундаментом
сист ем ы
служит
чаще
всего
их
корреляция
с
пя тью
органами
чувств,
на
основании
че го
выделяется
пять
субстанций:
земля,
вода,
огонь,
воздух
и
акаша
(«эфир»). Эти элементы служили основой и средством для построения
218

о бшир ных
классификационных
систем,
где
они
соотносились
с
боже­
ствами,
странами
света,
сезонами
года,
временем
суток,
животным
определенного
типа
или
вида,
растением,
цветом,
запахом,
ча с тями
человеческого
тела
и
т.д.
Иконографические
материалы
подкрепляют
текстовые
свидетель­
ства.
Традиция
изображения
ве лик их
стихий
или
первоэлементов
геометрическими
фигурами
такж е
сохранилась
в
Индии,
по
вс ей
вероятности,
с
древнейших
времен.
Известны,
например,
тантриче­
ские
варианты
отождествления
элементов:
земли
—
с
квадратом,
воды
—
с
полумесяцем,
огн я
—
с
треугольником,
ветра
—
с
шести­
угольником,
эфир а
—
с
кругом.
В
агамах
—
сборниках
ри туа льн ых
правил
и
предписаний
в
Юж ной
Индии
—
пяти
первоэлементам
отводится
основополагающее
значение.
В
специальных
таблицах,
показывающих
соотношения
между
различными
феноменами,
каждый
из
пяти
элементов
п ред­
ставлен
соответствующей
бук вой ,
геометрической
фи гуро й,
бож ес т­
вом,
цветом
и
т .п.
(Диль, 1956, с. 314—315).
Так,
чакра
(геометри­
ческое
изображение)
земли
соотносится
с
буквой
Na (первый слог в
пятислоговой
мантре,
обр ащ енн ой
к
Ши ве ), богом Брахмой,
из об ра­
жением
юно ши
(тамил.
paḻan), углом квадрата,
гласной
«а», соколом,
вкусом
сладкого,
числом
10, богиней Сарасвати,
временем
суток
—
час
и
три
четверти
и
т.п .
(там же,
с .314).
Коли че ств о
примеров,
подобных
приведенным
вы ше,
можно
легк о
увеличить.
Все
они
с
непреложностью
демонстрируют
глубокую
ук орен ен н ость
в
традиционной
инди йско й
культуре
представления
о
пяти
«великих (т . е.
основных,
главных)
п е рв оэле мен та х», составля­
ющих
онтологический
аспект
религиозных
систем
и
философских
учений.
Раз лич ный
порядок
следования
элементов
едва
ли
стоит
объяснять
невнимательностью
или
небрежностью
авторов
или
пере­
писчиков
те ксто в.
Ск орее
всего,
безразличие
к
строгой
иерархии
в
последовательности
элементов
можно
объяснить
особым
пониманием
их
функциональной
роли.
Протоиндийский
канон
изображения
пя ти
в елик их
первоэлемен­
тов ,
запечатленный
в
навершиях
штандартов,
отличается
от
поздней­
ших
вариантов,
продемонстрированных
выше
прим е ра ми,
большей
строгостью
и
упорядоченностью.
Рассматривая
эт от
канон
в
качестве
отдаленного
ген ети чес ко го
предшественника
для
онтологических
по­
строений
исторического
времени,
сле дуе т,
очевидно,
учитывать,
что
подлинная
преемственность
традиции
не
тождественна
буквальному
воспроизведению
ее
внешних
атр ибу то в.
Осно в ывая сь
на
историко-культурных
сопоставительных
данных,
219

можно
пре дп ола гат ь,
что
так
называемая
«решетка»
символизировала
землю,
навершие
с
вертикальной
штри хов кой
—
воду,
с
зигзагооб­
ра з ной,
разделенной
горизонтальными
полосками,
—
огонь,
с
верти­
кальной
штри хов кой ,
разделенной
горизонтальными
полосками,
—
ветер,
и,
нак о нец,
навершие
с
полукружиями
—
небо
или
прос тра н­
ст во.
Вт орая
составляющая
штандартов
—
базы
по
фо рме
и
по
ха рак­
тер у
внутренней
штриховки
был и
истолкованы
Ю. В.К нороз овы м
как
условные
обозначения
каких-то
конкретных
растений,
отождествле­
ние
которых
весьма
затруднительно
прежде
всего
из-за
недостаточно
ясных
деталей
в
самих
пр ото и ндий ских
изображениях.
Иногда
штан­
дарты
ком би ни рую тся
с
животными,
символизирующими
сезоны,
и,
очевидно,
являются
такж е
символами
сезонов.
Кроме
того,
в
сложном
6-лучевом
символе,
аналогичном
символу
с
6 головами животных,
сохранена
голова
тура,
а
остальные
«лучи»
оканчиваются
раститель­
ными
символами,
к
сожалению
плохо
различимыми
на
ф отогра фи и.
Никакого
серьезного
альтернативного
вари ант а,
насколько
нам
известно,
не
б ыло
представлено.
Для
древнеиндийской
традиции,
как
и
для
друг их
архаических
традиций
Востока,
было
характерным
решать
задачи
космологических
классификаций
с
помощью
сезонных
растений
и
животных.
Носителю
современной
городской
цивилизации
это
к аж ется
экзотичным,
но
для
людей
древнего
периода
трудно
представить
себе
б олее
бли зко го
посредника
между
человеком
и
циклическим
природным
временем,
способного
с
большей
наглядностью
и
выразительностью
выполнять
роль
классифицирующих
знаков
в
космологических
и
других
постро­
ениях.
Цикличность
природного
растительного
мира,
периодическая
п ов торяе м ость
и
обновление
традиционно
использовались
в
Инди и
для
измерения
и
отс че та
времени:
для
определения
возраста
человека,
границ
сезонов,
начала
тех
или
иных
сезонных
ра бот
и
т .п.
В
древности
растениям
пр иписыв ал ос ь
важное
ри туа льн ое
значение,
отголоски
которого
сейчас
звучат
иногда
в
литературных
произведе­
ниях,
запечатлеваются
в
памятниках
ис кусс тв а,
прослеживаются
в
этнографических
описаниях.
Примеров
подобного
ро да
мож но
приве­
сти
множество.
Ограничимся
здесь
л ишь
немногими
из
них,
взяв
их
из
древнетамильской
поэзии.
Наш
вы бор
обусловлен
тем,
что
тамилы
в
большей
степени,
нежели
другие
дравидские
нар оды ,
сохраняют
бл изо сть
к
древнему
о бщедр ави дском у
состоянию,
причем
не
только
в
языке,
о
чем
сказано
в
соответствующем
месте
книги,
но
и
в
других
сферах
культуры.
Вследствие
этого
древнетамильские
аналогии
п ред­
220

ставляются
нам
наиболее
репрезентативными,
когда
ре чь
ид ет
о
явлениях
культуры
дра ви доя зы чной
хараппской
цив илиз а ции.
Каждый
древнетамильский
правитель
име л
растение,
служившее
символом
его
вл аст и:
у
Чолов
была
пальмира,
у
Пандьев
—
маргоза,
у
династии
Че ра
—
эбеновое
дер ево .
Из
цветов
эт их
растений
делали
гирлянды,
служившие
опознавательным
знаком
для
представителей
той
или
ин ой
династии.
Опр еде ле нным и
цветами
обозначались
разные
стадии
похода
или
разные
вид ы
боевых
действий.
В
древнетамильском
поэт ич ес ком
каноне,
предусматривавшем
соответствие
определенной
любовной
ситуации
определенному
ландшафту,
сезону,
времени
сут ок,
каждая
тема
(tiṇai) названа определенным растением ( фит о ­
нимом ),
которое
используется
для
обозначения
времени,
места,
ситуации,
поэтической
идеи
и
т.п.
Та к,
например,
муллей
—
жасмин
(Jasminium trichotomum), кустарник с белыми цветами,
расцветаю­
щий
с
приходом
до ждей
и
тем
самым
м арк иру ющий
эт от
сезо н,
обозначал
сезон
начала
до жде й,
определенный
ландшафт
(холмы,
пастбища,
л еса ), который должен был служить фоном при описании
разлуки,
поэтическую
те му,
основным
содержанием
которой
бы ла
разлука
супругов.
Куриньджи
—
горное
растение
Strobilantes, цвету ­
щее
раз
в
4—12
лет
(в зависимости от разновидности), обозначало
одновременно
и
горный
ландшафт,
и
холодный
сезо н,
и
н очное
время
суток ,
и
поэтическую
тем у
любви
с
первого
взгляда
или
тайной
лю бви,
предшествовавшей
с упруж ес кой
(Дубянский, 1989).
Эти
примеры
явственно
показывают
метафорическую
соположен­
ность
(или даже архаическую тождественность)
рядов,
где
с
помощью
назв аний
растений
выражались
природные
и
человеческие
я вле ния
и
состояния,
а
наименования
растений
порождали
в
сознании
носителей
культуры
многослойные
ассоциации
и
о бра зы,
пронизанные
эти ми
глубокими
ассоциациями,
связывающими
мир
человеческий
с
п ри­
родным.
Ро ль
растений
как
космологических
ин те рпре тат оров
в
древнеин­
дийской
традиции
демонстрируется
и
отождествлением
растений
и
планет.
Та к,
Марсу
посвящено
растение
кхадира
(Mimosa katechu),
Меркурию
—
апарамарга
(Achryzanthesaspera), Юпитеру
—
ашваттха
(Ficus religiosa, pipal), Венере
—
удумбара
(Ficus glomerata), Сатур­
ну
—
шами
(Prosopic spicigera), Луне
—
паласа
(Butea frondosa),
Солн цу
—
арка
(Calotropic gigantea).
Особая
космологическая
отмеченность
рас тен ий
прослеживается
во
всей
инди йско й
культуре
вплоть
до
настоящего
времени.
Поэтому
к аже тся
естественным
и
правомерным
предположение,
что
симв ол ы
растений
могли
функционировать
как
особые
маркеры
в
исч ис ле нии
221

р иту альн ого
и
бытового
времени
и
в
протоиндийское
время,
ибо
сами
растения
служили
—
в
си лу
своих
биологических
особенностей
—
удобными
вехами
для
измерения
жизненных
сроков,
сезо нов
и
других
временных
циклов.
Дать
ботаническую
атрибуцию
протоиндийских
растений,
легших
в
основу
символов
—
баз
штандартов,
ка жет ся
весьма
затруднитель­
ным,
ес ли
вообще
выполнимым.
В
настоящее
вре мя
долина
Инда,
где
н ек огда
расцветала
протоиндийская
цивилизация,
являет
собой
то,
что
принято
называть
антропогенным
ландшафтом,
где
осталось
с лишк ом
м ало
следов
пышной
былой
растительности,
чтобы
питать
надежду
отыс ка ть
сред и
них
сохранившихся
потомков
тех
растений,
которые
послужили
прототипами
для
протоиндийских
календарных
символов.
Остается
уповать
л ишь
на
счастливую
находку
в
каком-
нибудь
историческом
сочинении,
не
столь
далеко,
как
мы,
отстоящем
от
протоиндийской
цив ил из ации
во
времени
и
пространстве.
Таким
обр азо м,
нынешний
э тап
исследования
протоиндийских
те кс тов
д елает
для
на с,
как
можно
надеяться,
более
проз рач ной
семантику
ва жных
протоиндийских
календарно-хронологических
символов-штандартов.
Приведенные
в ыше
рассуждения
позволяют
интерпретировать
навершия
ш та нд артов
как
сим во лы
пят и
пер во эле­
ментов
(стихий), а базы
—
как
сим во лы
растений,
вегетационные
про цесс ы
которых
отождествлялись
с
определенными
временными
отрезками
и
служили
эталонами
для
их
измерения.
Классификационные
ря ды
отождествлений,
изобилием
и
всеп ро ­
ницаемостью
которых
отмечена
вся
древнеиндийская
литература,
существовали
и
в
протоиндийское
время.
Так,
ряд
из
пяти
стихий
—
первоэлементов
может
быть
сопоставлен
с
пя тью
свастиками,
пят ью
правителями
(
koḷ -kar), терминологическое значение кото­
рых
не
вполне
ясно,
пят ью
царями
(
kō), пятью богами на
троне,
пятью
хранителями
(
kā), пятью животными
—
сим ­
волами
направлений
и
пятью
сторонами
света.
Пример
со
штандартами
завершает
краткий
обзор
символических
текстов,
а
глава
—
обзор
всех
типов
доступных
сейчас
источников,
так
или
ина че
дон есши х
до
нас
свидетельства
хараппского
культур­
ного
наследия.
Следующая
глава
на
примере
протоиндийского
календаря
и
хро­
нологии
приз ва на
показать,
каким
образом
эти
источники
«работа­
222

ют», т.е.
отвечают
на
конкретно
заданный
вопрос,
касающийся
определенных
категориальных
установлений
ку льтуры .

Глава
VIII
КАЛЕНДАРЬ
И
ХРОНОЛОГИЯ
ПРОТОИНДИЙЦЕВ
Каждая
традиционная
культура
вырабатывала
св ои
представле­
ния
о
времени,
которые
составляли
ее
уникальные
и
фу нд ам ент аль­
ные
основы:
определенный
тип
традиционной
к уль туры
подразуме­
вает
определенное
понимание
времени.
Это
понимание
от раж ало сь
пр ежде
всего
в
способах
и
формах
измерения
времени,
позже
оф ор­
мленных
в
сист емы ,
именуемые
календарными.
В
календаре
не
только
отражались,
но
и
фиксировались
для
мнемонических
целей
и
передавались
в
памяти
поколений
иско нные
основы
ку льту ры,
выраженные
и
закрепленные
во
временных
отно­
шениях.
Поэтому
без
знания
календаря
и
его
конструктивных
прин­
ципов,
связанных
с
особенностями традиционного
развития
ку льтур ы,
нельзя
претендовать
на
ее
адекватное
п о стиже ние.
Все
сказанное
в
полной
ме ре
относится
к
протоиндийскому
календарю,
Обращение
к
нему
важно
и
с
точ ки
зрения
общего
изучения
истории
человеческой
мысли,
с
глубокой
древности
бившей­
ся
над
загадкой
времени
и
его
измерением.
«Большое количество
фактов,
эмпирических
обобщений,
гип оте з
и
научных
тео рий ,
науч­
ных
моделей,
которыми
можно
бы ло
воспользоваться
при
научной
работе
над
временем,
собраны
до
XX в.,
без
этого
не
произошло
бы,
конечно,
переживаемого
сдвига
мысли...
Ими
мож но
воспользоваться
и
их
обн ять
только
при
историческом
подходе
к
проблеме
времени...
В
такой
проблеме,
как
проблема
времени,
надо
при
это м
ид ти
вглубь
возможно
дальше,
так
как
она
исто р ич ески
стала
пер ед
научной
и
философской
мыслью
одн ой
из
п е рвых » (Вернадский, 1975, с. 117).
К
эти м
словам
В.И.Вернадского
можно
добавить
ли шь,
что
не
только
в
философской,
но
и
в
хозяйственно-бытовой,
а
также
в
к ульту рно й
сферах
проблема
времени
и
проблема
его
измерения
бы ла
е сли
не
само й
первой,
то
од ной
из
первых
задач,
требовавших
решения.
Эти м
обосновывается
ин те рес
к
ней
с
этнографической
позиции.
Знание
о
временных
представлениях
и
о
способах
измерения
времени
протоиндийцами
может
оказаться
полезным
и
с
более
ши­
рокой,
нежели
сугубо
этнографическая,
позиции.
Она
выразительно
обоз на чен а
в
пр едисл ов ии
к
книге
И.Пригожина
и
И.Стенгерс
«По ­
224

рядок
из
х аос а», написанном известным американским футурологом
О.Тоффлером,
который
назвал
проблему
времени
«головоломной»
и
«возникающей буквально на каждом шагу»: «Пересмотр понятия
времени
—
неотъемлемая
составная
часть
гра нд иоз ной
революции,
происходящей
в
современной
науке
и
к уль туре » (Тоффлер, 1986,
с .20).
Об о снов ывая
свою
мысль,
О.Тоффлер
далее
пишет: «В соци­
альных
науках
время,
по
существу,
остается
огромным
белым
пя т­
ном...
Не смот ря
на
ра ст ущее
сознание
различий
в
ку льту рн ых
концепциях
времени,
социальные
науки внесли незначительный вклад
в
создание
самосогласованной
теории
времени» (там же,
с.21—22).
Представляется,
что
обращение
к
протоиндийской
временной
топике,
как
и
к
темпоральным
представлениям
д ругих
традиционных
культур,
сумеет
помочь
нам
ориентироваться
в
том
сложном
современном
про цес се,
который
И.Пригожин
ф ормули ру ет
т ак : «Наука вновь
открывает
для
се бя
вр ем я» (Пригожин,
С т енг ер с, 1986, с.35).
Итак,
протоиндийский
календарь,
отра ж ающи й
фундаментальные
н атур­
философские
представления
его
создателей,
мы
вправе
рассматривать
как
дошедшее
до
нас
послание
отд але нн ой
во
времени
и
пространстве
культуры,
содержание
которого
может
оказаться
небесполезным
для
решения
некоторых
наших
современных
проблем.
Прежде
чем
мы
обратимся
к
известным
и
доступным
нам
кален­
дарным
з нания м
протоиндийцев,
надлежит
че тко
уяснить,
на
как их
основаниях
они
строили
с вои
отношения
с
природой
и
какой
смысл
они
вкладывали
в
поня т ие
«время».
Первый
воп рос
требует
специальной
оговорки
по
той
причине,
что
отношение
про тоин ди йц ев
к
окружающей
их
природе
кардиналь­
ным
образом
отли чалос ь
от
на шег о.
Создатели
протоиндийской
ци­
вилизации
не
считали
се бя
венцом
творения,
упивающимся
м ог уще­
ством
своего
разума
на ст олько,
что
он
не
обязан
ждать
милостей
от
природы
и
должен
их
брать,
не
задумываясь
о
последствиях.
Напро­
тив,
человек
отводил
себе
весьма
скромное
мест о
представителя
одного
из
многочисленных
биологических
видов,
состоящих
в
от но­
шениях
обмена
с
природой,
не
выделяющего
себя
и
тем
бол ее
не
противопоставляющего
себя
всему
ос та льно му
природному
окруже­
нию.
К
земле,
к
своей
экологической
ни ше
он
был
привязан
трудом
и
всем
традиционным
ук лад ом
жизни.
Можно
представить
с ебе,
что
человек
той
далекой
эп охи
вел
ди алог
с
природой
на
правах
скромного
вопрошателя
(при этом отнюдь не дрожащего от страха перед спон ­
танно
изменяющейся
пр ирод ой), сознающего ограниченность своих
возможностей
и
не
дерзавшего
ее
покорить
или
выказывать
люб опы т­
ст во
по
поводу
неподвластных
ему
тайн.
Чувство
гипертрофирован­
225

ного
антропоцентризма
было
е му,
по
всей
вероятности,
чуж до.
Трудно
в ооб рази ть
се бе,
как
отнеслись
бы
в
архаическом
протоиндийском
коллективе
к
человеку,
дерзнувшему
п ре длож ить
идею
об
изм е нении
русла
Инда,
направлении
его
течения
вспять
или
о
досрочном
посеве
пшеницы
без
предваряющих
его
надлежащих
ритуалов.
Поэтому
при
анализе
свидетельств
о
календарных
зн ани ях
протоиндийцев
не обх о­
димо
помнить,
что
они
зародились
и
существовали
в
историко-куль­
турном
контексте,
отли чн ом
от
тог о,
в
каком
мы
привыкли
во спр и­
нимать
соответствующие
календарные
конструкции.
В
противном
случае
интерпретация
этих
знаний
может
оказаться
мн имо й.
Что
к асает ся
смы сла
слова
«время», то здесь специальные заме­
чания
нужны
потому,
что
и
в
обыденной
жиз ни,
и
в
науке
это
слово
мы
употребляем,
как
правило,
не
беспокоясь
о
его
семантических
темнотах.
Иногда,
не
без
удивления,
мы
вдруг
обнаруживаем,
что
время
геолога,
фи зика ,
математика
и
наш е
эмпирическое
время
различаются
между
собой,
причем
не
толь ко
количественно,
но
и
качественно.
Это
отмечал
в
с вое
время
В.И .В ер надский: «Время
физика,
несомненно,
не
ест ь
отвлеченное
время
математика
или
философа,
и
оно
в
разных
явлениях
проявляется
в
столь
различных
формах,
что
мы
вынуждены
это
отме ча ть
в
нашем
эмпирическом
з на нии.
Мы
го вори м
об
историческом,
геологическом,
космическом
и
т. п.
временах.
Удобно
отличать
биологическое
время,
в
пределах
к оторого
проявляются
жизненные
я вл ения » (Вернадский,
1980,
с .274).
Б иол оги че ское
время
В.И .В ер надск ий
считал
главным
време­
нем
в
био сфер е.
И
метрика
времени,
и
его
качественные
характери­
стики
прод уци рую тся
дея тел ьн ос тью
живого
вещества,
т. е.
живых
организмов,
которые
ра ст ут,
размножаются,
умирают.
Именно
со
скоростью
их
роста
и
размножения
В .И.В ер надс кий
связывал
течение
времени
(тамже). Представления о времени протоиндийцев,
вид им о,
ближе
всего
к
представлениям
есте ств ои спыта тел ей
в
пр ив еденн ом
выше
изложении
В.И.Вернадского.
Стои т
обратить
вним а ние
такж е
и
на
термин
«календарь» .
Он
обозначает
определенную
систему
упорядоченного
счета
времени
и
в
этом
смысл е
уп отре бл яет ся
сейчас
для
обозначения
подобных
сист ем
у
всех
времен
и
народов.
Между
тем
сл ово
«календарь», латинское
по
своему
происхождению,
восходит
к
словам
calendarium и calendae
(первое число каждого месяца в римском календаре) .
Долговые
проценты
в
Древнем
Риме
было
при н ято
платить
в
первый
день
к аж дого
месяца,
что
отмечалось
в
долговой
книге
(calendarium).
Следовательно,
употребление
сл ова
«календарь»
применительно
к
с истем е
счета
времени
протоиндийцев
неизбежно
вносит
не кот орую
226

аберрацию
и
не
отражает
особенностей
временных
представлений
в
Индии
того
пер ио да.
Никоим
образом
не
оспаривая
правомерность
этого
термина,
ставшего
интернациональным,
стоит
все
же
помнить,
что
способы
измерения
времени
у
протоиндийцев
проходили
через
другие
«фильтры»
культуры
и
получали
ин ое
наименование.
Протоиндийский
календарь
в
целостном
и
завершенном
виде
ни
в
надписях,
ни
в
изобразительном
м атер иал е,
ни
в
символической
гр афик е
не
дается.
Он
восстанавливается
по
датировкам,
встречаю­
щи мся
главным
обра зом
в
жертвенных
надписях,
и
выводится
из
интерпретации
некоторых
изобразительных
сцен
и
символов,
сопро­
вождающих
тексты
(см .
табл.
XIX).
Надписи,
на
основе
кот орых
рек он ст руиру ютс я
протоиндийские
си ст емы
измерения
и
счета
вре­
ме ни,
специфичны
не
то лько
в
том
см ысл е,
что
они
информативно
ску дны,
лапидарны,
отражают
фрагменты
канувшей
в
п рошлое
дей­
ств и те льнос ти
и
порождены
весьма
далекой
от
нас
во
времени
и
пространстве
культурой.
Более
серьезная
сложность,
мешающая
адек­
ватно
и
полн оц ен но
освоить
и
воспринять
календарную
информацию,
состоит
в
то м,
что
содержащие
ее
тексты
представляют
собой
не
описания,
пус ть
даже
краткие,
изобилующие
эллиптическими
конст­
рукциями
и
сложной
фразеологией,
а
являются
либо
своеобразными
инс тр ук ция ми,
напоминающими,
когда
и
как ой
ритуал
надлежит
совершить,
либо
чем-то
вроде
к вит а нций,
подтверждающих,
что
ритуальные
воззвания
и
жертвы
достигли
или
по
крайней
м ере
посланы
адресату
(например,
божеству,
ответственному
за
своевре­
менный
п риход
муссона)
и
теперь
должн ы
воспоследовать
чаемые
плоды
(например,
обильный
дождь,
богатый
урожай
и
т.п. ).
Отда ле н­
ной
аналогией
подобного
род а
текстов
в
н ашей
культуре
могут
служить
плакаты
(например,
приглашающие
всех
на
выборы,
где
текст
сопровождается
картинкой-подсказкой).
Адекватное
понимание
см ысла
таких
текстов
предполагает
мы с­
ленное
«договаривание»
подразумеваемых
вербальных
с трук тур.
Это
в
с вою
оче ред ь,
как
неоднократно
повторялось,
влечет
за
собой
изучение
кул ьтур ны х
традиций,
пр едм етных
типовых
ситуаций
и
т. п.
—
всего
того,
что
являлось
контекстом,
живой
с оц иок ультур ной
традиционной
действительностью.
Эт им
целям
наилучшим
обр аз ом
служит
семиотический
подход
—
он
связан
с
доведением
анализа
до
выявления
смысловых
структур
и,
по
возможности,
до
определения
всего
ряд а
ассоциаций,
связывающих
эти
значения.
Для
этого
при­
ход итс я
обра ща тьс я
к
культурной
традиции
исторического
времени
—
наследнице
протоиндийской
и
по
наблюдаемой,
сохранившейся
в
памяти
коллектива
информ а ции
восстанавливать
исходную.
227

Кр уг
вопросов,
связанных
с
протоиндийским
календарем,
столь
обширен,
что
для
полного
их
освещения
понадобилась
бы
объемистая
монография.
Задачи
настоящей
главы
скромнее.
Они
сводятся
к
тому,
чт обы
очертить
контуры
некоторых
проблем,
встающих
при
исследо­
ван ии
календаря
как
феномена
протоиндийской
цив ил из ации,
и
показать,
каким
образом
эти
задачи
можно
реализовать,
привлекая
различные
ви ды
х ар аппск их
источников.
В
целях
удобства
и
экономности
опис а ния
каж етс я
целесообраз­
ным
рассматривать
протоиндийскую
сис тему
счета
времени
как
моделирующую,
от раж аю щую
определенный
способ
семиотизации
временных
представлений
в
архаической
культуре.
Эт от
способ
вы­
является,
во-первых,
в
своеобразной
внутренней
структуре
сист ем ы
(выделение определенных единиц времени и их соотношение между
соб ой), во- вт оры х,
в
специальной
терминологии
и
символике
(обоз ­
начение
временных
еди ниц )
и,
в-третьих,
в
специальной
номенкла­
туре
(серии календарных наименований) .
Здесь
сл ед ует
отметить
одн у
самоочевидную
вещь:
сами
протоиндийцы,
естественно,
жил и
в
соответствии
со
своими
временными
представлениями
и
не
помыш­
ляли
ни
о
моделировании,
ни
о
способах
семиотизации.
Но
для
нас
подобный
подход
—
один
из
удобных
способов
по з нания
исторической
действительности.
Насколько
позволяет
определить
современный
уров ен ь
изученно­
сти
протоиндийской
культуры,
в
ее
системе
счета
времени
ис поль зо­
валось
не с кольк о,
условно
говоря,
по дсист ем ,
различающихся
вну т­
р е нними
структурами
года.
Эти
подсистемы,
вызванные
к
жизни
в
разное
время
и
разными
целями,
обслуживали
разные
сферы
жизни.
Суд я
по
протоиндийским
текстам
(и надписям,
и
изображениям,
и
с им во лик е ), в доступное историческому наблюдению время сущест­
во ва ния
протоиндийской
цивилизации
эти
разные
по д сист емы
об ра­
зовали
сложное
напластование,
где
различные
слои
взаимопроникали
и
переплетались
д руг
с
другом.
В
интересах
анализа
мы
попытаемся
насильственно
расчленить
это
сращение
и
выд ел ить
каждую
подси­
стему.
По
в сей
вероятности,
к
древнейшим
пластам
протоиндийского
календаря
относится
деление
на
микросезоны,
связанное
с
нуждами
интенсивного
собирательства
и
по
времени
прои схож де ни я
восходя­
щее
к
неолиту.
Позже,
со
становлением
производящих
форм
хозяй­
ства
и
с
развитием
земледелия,
на
основе
этого
д елен ия
складывался
счет
времени,
ориентированный
на
солнечный
(тропический)
год
—
п ери од,
на
пр от яже нии
которого
про ис хо дит
смена
времен
года,
знание
и
предсказание
которой
важны
для
земледельца.
Так,
по
всей
228

вероятности,
был и
выделены
е стес твен ные
«месяцы», вначале имею­
щие
неопределенную
продолжительность
и
соответствующие
реаль­
ным
экологическим
условиям.
Названия
их
обнаруживаются
на
жертвенных
надписях
из
Хараппы.
Год
в
это й
—
условно
ее
можно
назвать
солнечной
или
земледельческой
—
по дсист ем е
счета
времени
начинался
с
о сеннег о
равноденствия,
т .е.
для
III тысячелетия до н .э.
(времени существования протоиндийской цивилизации)
с
вхождения
Со лнца
в
созвездие
Ск орпи она .
Ниж е
приводится
список
наименований
микросезонов
—
е стес т­
венных
«месяцев»
солнечного
(земледельческого)
года:
I месяц
—
название
не
обн аруж ен о,
229
«начало холода»,
«хорошее время»,
«время капель [ р о ­
сы]»,
«облака,
тум а н»,
«большой подъем
вод ы
[в реке ], ту­
ман »,
«редкие грозы,
ту­
ман»,
«время стоячих об­
лаков»,
«разлив»,
«время стоячих об ­
л аков »,
cil muk
nal kaṭ
cukka kaṭ
muk ir mūṭ
per vai ir mūṭ
kutu cil mūṭ
muk uḷ kaṭ
ni ir
muk uḷ kaṭ

vēṭ kuḻ
«сухие листья»,
kuṭu vay mal kūḻ
«возрастающая
ярость
гроз,
буря»,
mut kūḻ
«гавиал,
буря»,
muḻ
«гром»,
pāy ir
«разлив»,
maṟu mottu muk-or
«яростные
стремительные
об­
лака».
Не
только
интенсивное
собирательство,
но
и
охота
требовали
внимания
к
пространственно-временным
ориентирам,
среди
которых
важнейшую
роль
играло
небо,
а
на
нем
прежде
всего
звездные
узоры
и
движение
лу ны,
а
также
ее
изменения
по
фаз ам.
Поэтому
к
ранним
пластам
протоиндийского
календаря
мо жно
отнести
лунну ю
сис т ему
счета
времени,
основанную,
во-первых,
на
изменении
фаз
л уны
и,
во-вторых,
на
движении
лу ны
чере з
соз ве зд ия.
Доказано,
что
лунный
календарь
мог
существовать
со
времен
палеолита:
палеолитические
охотн ик и
и
собиратели,
по
сур ов ой
жизненной
необходимости
тонкие
наблюдатели
и
стихийные
м атер и­
алисты,
ве ли
наблюдение
за
фазами
лу ны
и
за
движением
ее
по
звездному
небу,
чтобы,
во-первых,
выбирать
на иб олее
удачные
для
охоты
и
собирательства
периоды
и,
во- в торы х,
иметь
надежные
орие нти ры
для
возвращения
домой
пос ле
многодневной
охоты.
Ка­
жется
убедительным
предположение,
что
палеоастрономия
в
своих
основных
параметрах
сформировалась
в
хронологических
рамках
палеолита
(Ларичев,
б .г.,
с.57).
Помимо
указаний,
почерпнутых
в
об щих
закономерностях
раз­
вит ия
и
становления
кал енд ар я,
основания
для
вышеназванного
предположения
дают
наличествующие
в
протоиндийских
текстах
230

свидетельства
об
особо
выделяемых
и
почитаемых
днях
новолуний
иполнолуний.
В
надписях
24 полумесяца обозначены блоком
24 per mi or «24 великие небесные единицы времени».
Соответственно
главными
единицами
измерения
времени
в
такой
подс ист еме
был и,
вероятно,
полумесяцы
(от новолуния до полнолу­
ния ,
от
полнолуния
до
нов ол ун ия)
и
месяцы,
границы
которых
проходили
в
п олнолун и е.
В
дравидских
язы ках
значения
«луна»,
«полнолуние», «месяц», как правило,
сл иты
в
одн ом
сло ве:
тамил.
tiṅḱal «луна,
ме ся ц», каннада tiṅġal «луна,
меся ц », тулу tiṅġoḷu «луна,
ме ся ц», телугу nela «луна,
месяц,
день
п ол н ол уни я», куи ḍānju «луна,
месяц,
сезон,
период
вр еме ни», куви lenju «месяц,
лун а », тамил.
mati
«луна,
месяц,
полная
луна».
По
всей
ве роятн ос ти,
и
сам о
название
месяца
вместе
с
представлением
о
нем
вошло
в
обиход
в
связи
с
наблюдением
за
движением
по
небу.
Приведенный
вы ше
с писок
микросезонов
показывает,
что
назва­
ния
при ро дных
«месяцев»
могли
отражать
толь ко
естественные
кл и­
матические
условия
в
доли не
И нда.
Па лео кли ма толо ги
предполагают,
что,
не см отря
на
изменения
в
сторону
ар идн о сти,
климат
западной
Индии
не
претерпел
серьезных
перемен
в
историческое
время.
Это
да ет
нам
н ек оторую
уверенность
для
сопоставления
современных
климатических
условий
с
условиями
протоиндийского
времени
и
тем
сам ым
для
соотнесения
с
ними
наименований
микросезонов
(Стейн
А ., 1931, с .7).
Разумеется,
подо бная
экстраполяция
возможна
л ишь
в
сугубо
гипотетическом
плане
и
треб уе т
предельной
осторожности,
ибо,
как
отмечал
А. Е.Сне са рев
в
начале
нашего
век а, «тема о климате
Индии
является
довольно
сложной
и
до
сих
пор
представляет
собой
много
неясного
как
с
исторической
точки
зрения,
так
и
с
точки
зрения
хотя
бы
отд але нн ой
возможности
п ре ду га дыв ания » (Снесарев, 1926,
с. 64).
Он
же
указывал
на
непривычную
для
нас
с ерию
времен
го да
и
на
резкий
и
быстрый
переход
от
одного
сезона
к
другому,
который
порой
совершается
в
несколько
дн ей
(там же,
с .63, 65).
Первый
микросезон-«месяц»
в
протоиндийском
солнечном
кален­
д аре
нач инал ся
сразу
после
осеннего
равноденствия,
т.е .
вхождения
солнца
в
со зве здие
Скорпиона
(он приблизительно соответствует
нашему
окт ябр ю).
Это
самое
холодное
время
в
Ин дии.
Октябрь
—
«самый ненадежный переходный месяц,
когда
дожди
еще
не
совсем
закончились,
а
холодная
погода
еще
не
вступила
в
свои
п рав а» (Спейт,
1957, с.62). С октября в долине Инда устанавливается холодная погода
(протоиндийский «м е ся ц» «н ача л о
холода»).
Теперь
до
с ере дины
декабря
будут
держаться
прохладные
дни
и
холодные
н оч и, «дни ясны,
231

красивы
и
пр ия т ны » (Снесарев, 1926, с. 66), что могло отразиться в
протоиндийском
наименовании
«хорошее время» . Затем с ле дуе т « вр е­
мя
рос ы
и
туманов»(тамже)(протоиндийский«месяц»«время
капель
р о сы»).
Конец
декабря—конец
февраля
или
сер едина
марта
—
время
действия
в
долине
Инда
северо-восточного
муссона:
дни
ясн ые
или
слабо
пасмурные,
дуют
сухи е
ветры
континентального
прои схож де­
ния ,
иногда
выпадают
небольшие
случайные
дожди.
Зате м
темпера­
ту ра
повышается,
наступает
сухая
теплая
погода,
зат ем
—
жар а
(протоиндийский «м е ся ц» « засу х а»).
В
феврале
начи нает
прибывать
вода
в
Ин де
в
связи
с
весенним
таянием
снегов
в
Гималаях,
к
се ред ине
марта
уровень
воды
достигает
предельной
высоты
(протоиндийский
«месяц» «бо льш ой
подъем
вод ы »), и в апреле наступает разлив
(протоиндийский «м ес яц» « ра злив»).
Следующий
период
времени
с
и юня
по
сентябрь
—
приход
юго-западного
му ссо на,
несущего
дожди:
дую т
постоянные
океаниче­
ские
ветры,
приносящие
высо к ую
в лаж нос ть,
непрерывные
дожди,
ура ган ы
и
грозовые
бури:
все
это
«читается»
в
наименованиях
протоиндийских
«месяцев» -м икро сез оно в
с
X по XII, причем наиме­
нования
для
XиXI
месяцев
иногда
оказываются
общими.
Накануне
му сс она
зе лен ой
растительности
уже
нет ,
это
«время пота», иссуша­
ющ их
ве тро в,
пыльных
б урь
и
нестерпимой
жары,
о
котором
уже
говорилось
в
пр едыду щей
главе,
в
ан ал изе
сцены
прилета
богини
за
кольцом.
Вероятно,
именно
такое
состояние
прир од ы
отражено
в
наименованиях
VIII и IX
месяцев.
О дно
из
наименований
XI месяца
—
«разлив»
—
соответствует
весеннему
разливу
(VII месяц)
и
передает,
ве роятн о,
кульминационный
момент
о сенне го
р азл ива
Ин­
да,
вызванного
мус сонн ыми
дождями.
Естественные
«месяцы»-микросезоны объединялись в три больших
сезона
по
чет ыре
месяца.
Каждый
большой
се зон
имел
иер ог лифич е­
ское
наз вание,
символическую
маркировку
(от одного до трех кон­
центрических
круж ков )
и
зоо мо р фную
символику:
Iсезон(октябрь—январь)
назывался
cil «холод», маркиро­
вался
одним
кружком,
зооморфный
симво л
по ка
не
выявлен.
IIсезон(февраль—май)
назывался
vēṭ «жара,
за суха »,
маркировался
двумя
кружками,
зооморфный
символ
—
рыба.
См.
табл. XIX,2.
III сезон (июнь—сентябрь)
назывался
mi cur «небесный
вихрь»
и,
возможно,
cuḻ « ли ст», маркировался тремя круж ­
ками,
зооморфный
символ
—
гавиал.
См.
та б л .XIX, 126.
Если
поставить
проблему
семантики
названных
символов,
имея
в
виду
безупречную
док аз ат ельн ос ть,
непротиворечивость
и
аргумен­
232

тированность,
то
нельзя
не
принять,
что
большинство
вы вод ов
не
преступит
предела
предварительных
гипотез.
Т ак,
назв ан ие
«рыбно­
го»
сезона
вполне
могло
отражать
особенности
хозяйства,
связанные
с
рыбным
промыслом:
именно
в
это
время,
в
феврале—марте
в
Ин де
нерестится
р ыба
палла
(Clupea Ilisha), и ее промысел продолжается
до
мая.
Легко
до быва ема
в
это
же
время
в
заливных
поймах
и
рыба
«красная» (Labeo Rohita), которая,
как
и
палла,
является
продуктом
пит ания
(Газеттир, 1907, с .6 5 —74).
Важность
рыбного
промысла
станет
оч ев идно й,
есл и
вспомнить,
что
как
раз
в
это т
период
запасы
от
о сеннег о
урожая
должны
были
иссякнуть,
а
жда ть
плодов
ве сенне го
сб ора
ос тава ло сь
еще
долго,
к
то му
же
он
зависел
от
капризов
му ссо на.
Аналогичным
о бра зом
«гавиалий»
сезон
мог
отражать
в
своем
на зва нии
особенности
поведения
этого
животного,
важные
для
чело­
в ека
как
ориентирующие
природные
приметы.
Детеныши
гавиала
вылупляются
из
яиц
как
раз
пер ед
приходом
муссона.
В
позднейшей
мифологической
и
эпической
традиции
покровителем
сезона
дож дей
был
бог
Ва рун а,
во ссе да ющий
на
макаре
—
мифическом
гибридном
животном,
важнейшей
составной
частью
которого
был
гавиал.
Таким
образом,
заключенные
в
э тих
символах
иде и
могли
отра­
жать
реальную
информативность
названных
в ыше
биологических
объектов,
использованных
в
текстах
как
куль турн ы е
символы.
Вполне
вероятно,
что
символы,
взятые
из
реальной
жиз ни,
связанной
с
хозяйством,
воз буж да ли
у
протоиндийцев
и
дру г ие,
дал ек ие
от
пов седне вно ст и
ассоциации,
которые
не
доступны
нашему
постиже­
ни ю,
как
бы
мы
ни
старались
их
п он ять.
Как
было
сказано
выш е,
жители
долины
Инда
начали
довольно
ра но
использовать
астрономические
яв лен ия
для
измерения
времени.
Календарь,
о сно ва нный
на
астрономических
наблюдениях,
которые
позволяли
предсказывать
см ену
сезонов,
был
необходим
для
выпол­
не ния
некоторых
хозяйственных
работ,
приуроченных
к
определен­
но му
сроку,
например
сооружения
ирригационных
построек
до
раз­
лива
Ин да
или
прихода
муссона.
В
отли чи е
от
микросезонов
—
естественных
месяцев
неравной
д лите льн ост и,
отражающих
природ­
ные
я вл ения
долины
Инда,
—
э тот
календарь
делил
год
на
равные,
симметричные
части.
Астрономический
солнечный
год
основан
на
чет ыр ех
неподвижных
точках
(солнцестояния и равноденствия) .
Год
нач инал ся
с
зим нег о
солнцестояния,
возможно,
в
связи
с
окончанием
сбора
главного
урож а я.
Символом
зимнего
солнцестояния,
се зон а,
начинающего
год,
и
бол ее
широко
—
всего
года,
был
тур.
Таким
образом,
древнейшие
пласты
протоиндийского
календаря
запечатлели
з нания
не
только
прикладной,
но
и
тео рети че ск ой
233

астрономии,
прежде
все го
—
пут и
солнца
и
л уны
сред и
звезд,
различия
между
ними
и
вы те ка ющую
отсюда
воз м ожн ость
со гл асо­
вать
солнечный
и
лунный
год,
приведя
их
в
точ ное
соответствие
друг
другу.
Как
поз же
отмечал
Б иру ни, «... год
у
людей
оказался
дв ух
ви дов:
год
солнечный
и
год
лунный.
Лю ди
не
п ере шли
от
эт их
светил
к
други м ,
так
как
движение
прочих
светил
незаметно
и
мало
доступно
непосредственному
на блю ден ию
гл аз ами
без
помощи
инструментов
и
исследований.
К
том у
же
изменения
времен
и
состояния
атмосферы,
растений
и
животных,
а
такж е
п рочие
перемены
в
част ицах
элементов
и
превращения
одних
в
други е
зависят
от
этих
дв ух
не бесн ых
тел,
ибо
они
велики
и
выделяются
среди
прочих
светил
св оей
ярк ост ью
и
внешним
видо м
и,
кро ме
того,
похож и
д руг
на
др у га» (Бируни, 1957,
с.19).
К
дос тато ч но
древнему
с лою
протоиндийской
сист е мы
счета
времени,
основанной
на
астрономических
наблюдениях,
относится
деление
год а
на
полугодия
между
равноденствиями.
Основанием
для
так ого
заключения
может
быть
интерпретация
изображения
на
ци­
линдрической
протоиндийской
печати
из
Ура
в
Шумере,
где
созвездия
равноденствий
обоз на чен ы
изображениями
зебу
и
скорпиона
(Гэдд,
1933).
В
III тысячелетии до н .э.
солнце
находилось
в
дни
равноден­
ствий
в
созвездиях
Тельца
и
Скорпиона.
Эти
важные
астрономические
вехи
указывали
на
важные
для
хозяйства
периоды,
или,
точнее,
хозяйственно
важные
пер иод ы
го да
определялись
по
астрономическим
указаниям:
та к,
время
о сеннег о
равноденствия
важно
для
определения
сроков
поливного
по сев а.
Отсюда
становится
понятным
центральное
изображение
скорпиона
на
нескольких
оттисках,
го де
он
показан
в
окружении
животных
и
адорантов.
На
одном
из
оттисков
справа
и
сл ева
от
усиков
скорпиона
нанесены
два
р яда
че рточе к:
в
одном
—
15, в другом
—
13(?).
Кажется
заманчивым
п ре дп оложи ть,
что
здесь
день
равноденствия
пок аз ан
как
делящийся
на
две
равные
п олов и­
ны
—
светлую
и
темную,
каждая
по
15 частей (в
соответствии
с
позднейшей
о бще индийс кой
традицией
сутки
делились
на
30 мухур ­
та
—
единиц
времени,
равных
1/30 суток,
и
в
точках
равноденствий
день
и
н очь
имели
равную
продолжительность
по
15 мухурта).
С
появлением
государства
и
сложением
устойчивых
политических
с трук тур
вводится
еще
о дна
си ст ема
счета
времени,
ее
условно
можно
назвать
государственным
календарем.
По
с ути
дела,
ни чего
нового
не
придумывается,
а
про во дит ся
на
уже
имеющихся
основаниях
ре форм а
кал енд ар я,
вызванная
к
жиз ни
причинами
политического
хар ак тер а.
За
обозримое
время
существования
хараппской
циви ли ­
зации
таких
реформ
могло
бы ть
проведено
несколько.
Деление
на
234

полугодия
проходит
теперь
по
солнцестояниям,
начало
год а
пе рен о­
сится
на
день
ле тн его
солнцестояния:
почти
одновременно
с
ним
приходит
в
долину
Инда
юго-западный
му ссо н,
п оэтом у
день
э тот
отмечают
принесением
в
жертву
буй вол а
и
обрядами,
призывающими
дождь.
Начало
год а
переносилось,
ве роятн о,
не
раз
по
пр ичина м
политического
и
идеологического
характера
—
ра сс мот реть
э тот
вопрос
подробно
зд есь
не
представляется
возможным.
На
основе
деления
года
на
микросезоны
был
введен
6-сезонный
год.
Каждый
сезо н
име л
четко
определенную
дли те льн ость
по
60 дней,
сезоны
нумеровались
от
1до3
в
обоих
полугодиях.
Символами
6
сезон ов
был и
пя ть
домашних
животных
(тур?, козел,
короткорогий
ту р,
бык,
одн о
животное
не
опознано)
и
тигр,
защитник
полей
от
поедающих
посевы
трав ояд ны х
(см .
т а б л. XIX, 8) (Кнорозов, 1975,
с .8—9).
Была
разработана
и
вегетативная
символика:
каждый
сезон
обозначался
растительным
символом,
запечатленным
в
так
называе­
мой
базе
штандарта,
имеющей
форму
п олук ругло й
вазы
на
ножке,
внутреннее
пространство
у
которой
заштриховано.
Эти
символы
пок а
не
поддаются
уверенно
аргументированной
интерпретации,
хотя
традиция
использования
природной
цикличности
в
рас ти те льном
ми ре
для
измерения
и
отсче та
времени
для
Индии
обыч на
и
восходит
к
глубокой
арх аик е,
как
б ыло
показано
в
пре дыду щей
главе.
Новые
шесть
сезо но в
не
совпадали
с
парами
соседних
месяцев
больших
4-месячных сезонов.
Сче т
времени
велся
теперь
не
по
концу
се зон а,
как
в
случае
больших
сезо но в,
а
по
началу.
Новый
год
при ходи лс я
на
начало
первого
60-д нев ног о
сезона
(Кнорозов и др. ,
1981, с.54).
Наконец,
п осле дн яя,
четвертая
по дсист е ма
счисления
времени,
выделяемая
в
протоиндийском
календаре,
—
жреческая,
членящая
год
на
так
называемые
нумерованные
месяцы
внутри
больших
четы­
рехмесячных
сезонов.
Эти
нумерованные
месяцы
марк и руютс я
бл о­
ком,
состоящим
из
зна ка
vēḷ «жертва»
с
предшествующей
нумерацией
от
1до4(см.
табл. XIX, 3).
Вероятно,
подробный
календарь
был
необходим
для
установления
сроков
официальных
жертвоприношений,
которые,
согласно
древнему
обычаю,
отмечали
конец
месяца.
Следовательно,
сч ет
велся
по
концу
месяца.
Нуме ро ­
ванный
месяц
боль шо го
сезона
соответствовал,
скорее
всего,
сино д и­
че ско му
месяцу,
кончавшемуся
в
полнолуние.
Соотношение
месяцев
3-сезонного, 6-сезонного
и
жреческого
календарей
представлено
в
следующей
таблице
(там же,
с.56):
235

Нал ич ие
специально
выделенного
риту ал ьн ого
календаря,
где
главными
вехами
измерения
времени
сл ужил и
жертвоприношения,
бы ло
св ойс тв енно
не
тол ько
протоиндийской,
но
и
последующей
индий ско й
к ультур е: «Жертвоприношение
—
...б ыт о вой
календарь,
регу лятор
жиз ни
и
труд а,
педагогический
ресурс
в
семье,
столь
редкое
разнообразие
в
ходе
серой
жиз ни,
т .е.
своего
р ода
развлечение»
(Снесарев, 1981, с.2 2).
Тесная
смысловая
связь
представлений
о
времени
с
жертвопри­
ношением
обнаруживается
при
семантическом
анализе
лексики
«Риг ­
в ед ы» (правомерность обращения к санскритским лингвистическим
данным
при
работе
с
протоиндийскими
текстами
был а
неоднократно
продемонстрирована
и
доказала
свою
состоятельность): «Основное
название
для
времени
в
Ригведе
—
это
ṛtu...
Значение
ṛtu: „опреде ­
ленное,
установленное
время",
„время жертвоприношения", „в ре мя
года",
„определенная,
установленная
пос лед ов ат ельн ос ть",
„поря ­
док",
„регулы".
Образованное
от
этого
имени
наречие
ṛtutha значит
„в определенное,
уста н овле н ное
время",
„во время регулярных жер ­
твоприношений",
„в соответствии с временем года", „ ре г ул яр ное",
„правильное"» (Елизаренкова, 1982, с .34).
Отождествление
жертвоприносительных
р иту алов
и
года,
подраз­
236

деленного
на
сез он ы,
близкое
протоиндийскому,
представлено
в
ряд е
древнеиндийских
брахманических
текстов,
например,
в
«Шатапатха-
бра хм ан е », II, 2,7, 1: «Жертвоприношение
—
это
го д,
поистине
оно
приносится
в
конце
года
т ем,
кто
зн ает,
что
жертвоприношение
—
это
го д,
и
все,
что
делается
в
течение
года,
становится
доступным
ему,
принадлежит
ему,
завоевывается
и м » (Семенцов, 1981, с .149).
По
предположению
В.С.Семенцова,
ṛ tu первоначально могло значить
«время свершения ритуального действия», ср .
ṛtvij «жрец», т .е .
«жер­
тв ующ ий
в
дол ж ное
время» (тамже,
с. 150).
Таковы
о сно вные
четыре
по д сист емы,
формирующие
про тоин ди й­
ский
календарь
и
обусловливающие
его
специфику:
лунная
(охотни­
ков-собирателей),
солнечная
(земледельческая), государственная
(гражданская)
и
жреческая
(ритуальная).
Теперь,
после
«препарирования»
внутреннего
содержания
прото­
инди йско г о
календаря
и
установления
его
с трук туры
и
со ста ва
частей,
приведем
его
исходный
целостный
вид.
I большой сезон ( октя брь—я нва рь ) .
Символ
.
Название,
вероятно,
cil «холод» .
Iмесяц(название
не
обнаружено).
II месяц.
IIvēḷ«вторая
жертва».
cil muk «начало холода».
kāli mal kaṇṭa cil muk II vēḷ «д ля
героя,
владельца
стада,
нач ало
холода,
вторая
жертва»;
III месяц.
IIIvēḷ«третья
жертва».
nalkaṭ«хорошее
время».
taṇṭu nal maṟu-kā nal kaṭ mu vēḷ «с траж у,
благому
герою
в
хорошее
время
третья
же ртв а»; текст сопровождает
изображение
дерева;
к руглы е
штампы;
min pac-at[tu ]-kā nal kaṭ « блис т ающ ему
юноше
в
хорошее
время
[жертва ]»; тонкая пластинка в форме лотоса.
IVмесяц .
IVvēḷ«четвертая
жертва».
237

cukka kaṭ «в р емя
к апель
[росы ]»
en ir-at[tu]-kā cukka kaṭ «восьми
высш им
богам
во
время
капель
[росы ] [ж ерт ва ]»; тонкая пластинка .
II большой сезон ( фе вр а ль—м ай).
Символы:
=
(река),
(рыба).
Названия:
vēṭ « жа ра», «засуха»,
min «рыба» .
I месяц.
vēḷ «пе рв ая
жертва».
mukirmūṭ«облака,
т у ман»,
vēṭ«жара,
за суха »,
malcilmukirmūṭ «для
вождя-лучника,
в
сезон
облаков,
во
вре мя
мг лы
[принесена жертва ]»,
mal cil-ka «вождю - л учни ку
[жертва ]»; тонкая пластинка в
форм е
зайца,
kemaṉ -at [tu ]-kā vēṭ vēḷ « крас ном у
ц арю
во
время
засухи
первая
жертва»,
ke maṉ-at[tu]-kā vēḷ vēṭ «красному
ц арю
перв ая
жертва
[во время ]
засу х и»; тонкая пластинка .
II месяц.
IIvēḷ «вторая
жертва».
per vāy ir mūṭ «бо льш ой
подъем
вод ы
[в реке],
__
kaṭmiorkemaṉat[tu]pervāy
irmūṭ «божественная
небесная
единица
(накшатра), для красного
ц аря
[жертва], когда большой подъем воды,
в
ту м ан»; два кружка
(символ второго большого сезона); тонкая пластинка;
kaṇṭa cil-at[tu ]-kā II vēḷ «герою-
с тре лку
вторая
жертва»; рыба(символ
сезона);
ton pay ir «в помогающий разлив [ ж ерт в а ]», рыба
(символ сезона); возможно,
надп ись
относится
к
III месяцу;
pāyir «в разлив [жертва]»; два кружка (символ
вто рог о
большого
с е зо н а ); тонкая пластинка;
возможно,
н адпись
относится
к
III месяцу;
238
тум ан »,

mātaḍikā-at[tu]IIvēḷ«для
молн и и,
тучи,
покровителя
вторая
жер тв а», два кружка (с имв ол
вт оро го
большого
сезона).
III месяц .
IIIvēḷ«третья
жертва».
kuṭu cil mūṭ « ре дкие
грозы,
тум а н»,
mukuḷkaṭ«время
стоячих
облаков»,
ni ir «разлив» .
per min-in kuṭu cil mūṭ «д ля
великой
звезды,
когда
редкие
грозы,
м гла, [жертва ]»;
tēr ir or ke maṉ- at [tu ]-ka kuṭu
cil mut «колесница
—
высшая
единица
(накшатра), красному нашему
царю
[жертва], когда редкие грозы,
в
туман»; два кружка(символ
вт орог о
большого
сезо н а);
cir-at [tu]-kā muk uḷ kaṭ III vēḷ «богу-
буйволу
во
время
стоя чих
облаков
третья
жертва»;
cukka mut ir-at [tu ] muk uḷ kaṭ «д ля
властелина
капель
[росы ]
во
время
с тоя чих
облаков
[жертва ]»; рыба
(символ сезона);
irormutirat[tu]mukuḷ kaṭ «почитаемое
место
(годовая накшатра)
для
первого
б ога
во
время
с тоячи х
облаков,
третья
жер тв а»;
kemaṉ-at[tu] ni ir III vēḷ «для
красного
ца ря
в
разлив
третья
жертва».
IVмесяц .
IVvēḷ«четвертая
жертва».
mukuḷkaṭ«время
с тоячи х
облаков».
ke-aḷ-at[tu] muk uḷ kaṭ IV vēḷ «для
почи­
таемого
красного
бо га
во
время
с тоячи х
облаков
четвертая
жертва»;
ke maṉ kaṭ- at[tu] IV vēḷ «д ля
красного
царя-бога
четвертая
жертва»; рыба(символ
сезона);
cintu min-a ḷ- at [tu ] IV vēḷ min «для почи­
таемой
звезды
изобилия
четвертая
жертва»; рыба(символ
сезона);
per min-in IV vēḷ «д ля
великой
звезды
четвертая
жертва»;
239

cir-at[tu]-kāIVvēḷ «богу-буйволу
четвертая
же р­
т ва»;
vāḷ-inIVvēḷ«для
акулы
четвертая
жертва»;рыба(сим­
вол
с ез он а ); тонкая пластинка в виде рыбы.
IV vēḷ ir āṇ kā «четвертая жертва,
господин-по­
кровитель»;палочка(для
обожествленного
сосуда?);
ir āṇ kā «господину [ч ет в ерт ая
жертва
]»; сопровождающая
текст
сцена
изображает
жертву
дереву.
III большой сезон (ию нь— се нтя брь) .
Символы:
, гавиал,
дерево
(порода не опознана) .
Названия:
mi cur «небесный вихрь»,
cuḻ « ли ст».
I месяц .
Ivēḷ «первая
жертва».
vēṭkuḻ«сухие
листья».
I vēḷ mi cur «первая жертва в сезон,
ког да
не бесный
ви хр ь»; текст сопровождает изображение дерева с платформой;
koḷ mi or poḻ vēn-at[tu] yāṟu
ammavēḷpā-kapoḻkūḷ«повелитель
—
небесная
единица
(накшатра),
для
владычицы
дня,
госпожи
реки
пер вая
жертва,
ден ь
змей
в
у раг ан»;
сцена,
сопровождающая
тек ст:
змея
на
платформе
под
деревом
(праздник змей);
ke poḻ vēn tōṉ -at [tu ]-kā kōṭu māri «крас­
ному
владыке
д ня,
помощнику
[жертва ], муссонный дождь»; сцена,
сопровождающая
тек ст:
бой
быков,
убийство
буйвола;
kōṭu mari eḻu or-at[tu] cay «муссонный дождь,
жертва
для
хозяина
небес ных
вы со т»; сцена,
сопровождающая
текст:
три
богини
с
поднятыми
руками
(обряд вызывания дождя); три рыбы,
гавиал
и
черепаха;
kuḻ at[tu] «для [ бога] -ю н ош и
[жертва]»; сцена,
сопро­
вождающая
текст:
убийство
буйвола
у
дерева
и
три
богини;
kuḻ at[tu] «для [бога]-юноши
[жертва]»; сцена,
сопро­
вождающая
текст:
тре хгла в ый
т ур,
ко за
у
дере в а;
240

kuḻ at[tu] «для [бога]-юноши
[жертва]»; текст сопро­
вождает
изображение
следов
и
слонотигра;
irmutirvēntaṇṭupoḻ «владыки
времени, [зани­
мающая
]место[в
небе
] жемчужина ( на кш атра), стража день»; сцена,
сопровождающая
текст:
бог
на
троне
и
процессия
со
штандартом;
muk ir ke mut ir-at[tu] «главное место [ лу ны]
(накшатра), красного почитаемого владыки [де н ь ]»; сцена,
сопровож­
дающая
текст:
бог
на
троне ,
адоранты
и
кобра;
mā taḍi kaṭ - at[tu] «бога молнии тучи [д ень]»;
сцена,
сопровождающая
текст:
бог
на
трон е
и
адорант;
paṇṭu paṇṭu at [tu ] «годовщины [д е нь]»; сцена,
сопровож­
дающая
текст:
жертвоприношение
быка,
бог
на
троне
у
постройки,
тигр
у
дерева;
or kuḻ- aḷ-at [tu ] «нашего почитаемого скитальца-
тигра
[день]»; сцена,
сопровождающая
те кст:
ти гр
у
дерева,
обряд
у
дерева,
гавиал
и
вереница
животных;
taṇṭu ika-kā mā taḍi cāṟu kaṇṭa «стража,
почитаемого
пров одн и ка,
молнии
тучи,
достойного
ге роя
[день]»;
сцена,
сопровождающая
те кст:
тур
со
штандартом,
слонотигр,
т игр
у
дерева,
ле во сто ронн яя
свастика,
слон,
козел
и
бог ин я.
II месяц.
IIvēḷ«вторая
жертва».
kuṭu vāymalkūḻ «возрастающая
ярость
гроз,
бу ря,
у раг ан»;
mutkūḻ«гавиал,
бу ря » (возможно,
другой
месяц);
muḻ «г ро м» (возможно,
третий
м ес яц);
ма ргоз а
(?)
or poḻ or-at[tu] mi-ca ēḻ- at[tu]
kuṭu vāy mal kūḻ II vēḷ « наше
солнце
(накшатра), первый 60- дн ев н ый
сезон,
для
сияющей
семерки,
когда
возрастает
ярость
гроз,
в
ура га н,
вторая
жертва»;
paṭ poḻ vēṉ kā-at[tu]-kā mul «творцу,
владыке
времени,
пок ров ите лю
[жертва], когда гром» (возможно,
н адпис ь
относится
к
другому
месяцу);
paṇṭu
iṟ keṟ vēn
II vēḷ «в
текущий
год
для
разруши­
теля,
когда
м ар гоза
[цветет? ], вторая жертва»;
241

cat-at[tu]-kāmutkūḻ «разрушителю [муссону], ког­
да
оживляются
гавиалы,
в
ураган
[жертва]»; текст сопровождает
изображение
гавиала
(символ третьего большого сезона) .
III месяц .
IIIvēḷ «третья
жертва».
kuṭuvāymalkūḻ«возрастающая
ярость
гроз,
буря»,
mottumukkūḻ «стремительные
облака,
буря»,
or poḻ or -at[tu] mi-ca ēḻ - at[tu]
kuṭu vāy mal kūḻ III vēḷ «наш е
солнце
(накшатра), первый 60 - днев ный
сезон,
для
сияющей
семерки,
когда
возрастает
ярость
гроз,
в
урага н ,
третья
жертва»;
mur-oḷi ir cir-at [tu]
mal at[tu] kuṭu vāy mal at[tu] III vēḷ «ю н оша
—
мест о
[луны]
(накшатра)
для
буй вола ,
бойца
и
водяного
владыки,
когда
возрастает
ярость
гро з
и
[дает плоды ]
пипал,
третья
жертва»,
cāṟu min-in-kā mottu muk kūḻ III vēḷ
«шести звездам ( Пл е яд ы), когда стремительные облака,
в
ураган
третья
жертва»;
nal vāḷ- kā «благой акуле [ ж ерт в а]»; три кружка
(символ третьего большого сезона); возможно,
над пись
относится
к
другому
месяцу;
cir-at[tu]-kā pay ir «буйволу в разлив [ же р­
тва
]»; три кружка (с и м вол
третьего
боль шо го
сезо на );
paṇṭu
keṟIII vēḷ «годовое
место
[луны] (на­
к шат ра ) , для муссона третья жертва»; текст сопровождает изображе­
ние
гавиала
(символ третьего большого сезона);
mukirormottukāIIIvēḷ«главное
место
[луны]
(накшатра), для нашего козла- п ок ро вит е ля
третья
жертва»; текст
сопровождает
изображение
козла
и
богини;
. . .yāṟu mottu naṇṭu kāṭu kuḷ « ... реч но й
козел,
правитель,
хозяин
л е са »; текст сопровождает изображение
козла
и
бо гин и.
IV месяц.
IVvēḷ «четвертая
жертва».
242
pāy ir «разлив».

maṟu mottu muk-or «яростные стремительные облака» .
mā taḍi kā-at [tu ] maṟu mottu muk-or «мол­
нии
тучи,
покровителю,
когда
яростные
стремительные
облака, [жер­
тва
]»;
kemin-or-in-kā maṟu mottu muk or «красной
почитаемой
звезде,
ког да
яростные
стремительные
облака, [жертва]»;
kemaṉ at[tu]kāIVvēḷ «красному
ца рю
четвертая
жертва»; три кружка (символ
третьего
большого
сез она );
keṟ-kāIVvēḷ«муссону
четвертая
же р тва»;
muk-ir... at [tu ]-ā ṇ paḷḷi «главное место [л ун ы ] ( на­
кш ат ра )...
почитателя
до м»; текст сопровождает изображение трех
сплетенных
тигров;
см.
табл.
XIX, 6;
mu min-at [tu]... «. .. трех
звезд
(созвездие Ориона) ...»;
текст
сопровождает
изображение
ско рп ио на,
окруже н ного
животными
(Кнорозов и др., 1981, с .
54—57).
См.
та бл.
XIX, 9а.
Праздник
созвездия
Скорп ио на
изображен
и
в
р яде
други х
сцен,
например,
в
сцене,
сопровождающей
неясную
на дпись ,
где
изобра­
жены
пов е рнут ые
спинами
д руг
к
другу
тигры,
скорпион
и
животные,
на
другой
стороне
оттиска
показан
бой
быков,
рога
которых
одновре­
мен но
являются
усиками
ско р пио на.
На
название
сезо но в
и
приуроченность
к
ним
праздников,
приве­
ден ных
в
надписях,
может
указывать
и
форм а
о бъе кта,
на
которой
надп ись
начертана.
Например,
тонкие
каменные
пластинки
в
форме
рыбы,
двусторонние
отт ис ки
в
форме
ры бы
передают
скоре е
всего
наз в ание
сезона
рыбы,
т.
е.
вт оро го
большого
сез она :
так
над пись
существенно
уточняется
и
дополняется.
Прочтение
календарных
на дпис ей,
приведенное
выше,
является,
по
существу,
перекодировкой
пр ото ин дий ских
надписей
в
языковых
единицах,
близких
к
др ав идско му
звучанию.
В
та ком
ви де
текст
в
значительной
степени
остается
мертвой
массой
языковых
элементов,
а
его
перевод
для
современного
русского
читателя
может
показаться
попросту
невразумительным
из-за
множества
эллиптических
конст­
ру кций
и
непонятности
многих
реалий.
Перевод-интерпретация
и
об ш ирный
мифологический
комментарий
сд ела ли
бы
текст
более
понятным,
но
тем
са мым
объем
главы
увеличился
бы
до
непозволи­
тельных
размеров.
Буквальный
форм а льн ый
пере во д
вполне
удов ле т­
воряет
поставленному
вы ше
у сло вию
—
показать
устройство
прото­
243

инди йско го
календаря,
совмещающего
в
себе
несколько
различных
с трук тур.
В
качестве
основного,
базового
цикла
времени,
с
которым
иногда
отождествлялось
время
вообще,
был
выделен
протоиндийцами
год.
О
семантическом
на полн ении
понятия
«год»
свидетельствуют
и
симво­
лика,
и
изобразительный
материал,
и
на дписи .
Символическое
обозначение
года
—
колесо
с
шестью
спицами
(вероятно,
по
числу
сезо но в)
—
уп отреб л ял ось
не
тольк о
как
графи­
ческий
символ,
но
и
как
зн ак
пис ь ма.
В
роли
первого
он
является
важным
компонентом
в
изображении
тура-единорога,
знаменующего
го д,
на
плече
которого
это т
симво л
начертан.
В
подобном
представлении
о
го де
воплотилась
общая
для
в сех
архаических
цив ил из аций
модель
циклического
времени.
Рит мич е­
ско е
кругов ое
движение,
регул яр ное
повторение
б ыло
основной
су­
щественной
характеристикой
в
восприятии
времени
и
породило
идею
«колеса времени» . « Мо де л ью
всех
событий
в
Солн е чной
сис т еме
считалось
вращение
колеса
или
ряда
коле с,
как
в
птолемеевской
теории
эпициклов
или
в
коперниковской
те ории
орбит,
и
в
любой
такой
теории
буду щ ее
в
некоторой
степени
п овт оряло
прошедшее.
Музыка
сф ер
—
палиндром
—
и
книга
астрономии
читаются
одина­
ков о
в
прямом
и
обратном
направлениях»
—
так
трактовал
Н.Винер
это
архаическое
восприятие
времени
(Винер, 1983, с.
84).
Отождествление
колеса
с
кругом
времени
—
наиболее
совершен­
ная
пространственная
модель
—
сохраняется
во
вс ей
последующей
индийской
культуре,
получ ив
наивысшее
и
детально
разработанное
воплощение
в
учении
«круга времени» (Kālačakra) (Рерих, 1967).
Возможно,
к
эт им
же
индийским
представлениям
о
всецельности
и
завершенной
замкнутости
го да
восходят
идеи
полноты,
предела
и
бессмертия,
связанные
с
идеей
год а
в
древнеиндийской
мифо ло г ии:
впоследствии
именно
они
стали
определяющими
(моделирующими)
в
восприятии
и
изображении
года
в
традиционной
индийской
куль ­
туре .
Дости чь
бессмертия
—
значило
выйти
за
пре дел ы
времени,
его
г од овы х, «колесующих»
человека
вращений
(Семенцов, 1981, с .
80,
148, 150).
Други м
обозначением
года
был
сер дце обр аз ный
символ
.
Кон ­
тексты,
в
которых
он
встречается,
не дву см ысл енно
свидетельствуют
о
его
связи
с
годовым
временным
ци клом :
1) в центре шестилучевой фигуры от этого символа отходят шесть
звериных
голо в
на
загнутых
вправо
шеях
—
зооморфных
символов
сезонов
(см.
таб л.
XIX, 8),
244

2) он помещен в центре 12- л учев ой
фигуры
с
загнутыми
по
часовой
стрелке
лучами,
3) форму сердцеобразного символа имеет тонкая пластинка
—
амулет
с
тремя
концентрическими
окружностями,
передающими,
безусловно,
календарную
информацию,
4) символ используется также в качестве синонима знака
,
обозначающего
год,
встречается
на
плеч е
тура
—
символа
сезона
и
года .
Каж етс я
правомерным
отождествить
это т
сердцеобразный
символ
с
лепестком
лотоса
(графически он совпадает с канонизированным
изображением
в
позднейшей
традиции).
В
индийской
мифологии,
изобразительном
ис ку сств е,
эпосе
исторического
времени
лотос
чр ез­
вычайно
поп ул яре н.
Он
участвует
преимущественно
в
космогониче­
ски х
миф ах,
где
свя зан
главным
образом
с
солнечными
божествами.
Ф.Б.Я.Кейпер
предполагает,
что
существовал
специфический
индий­
ски й
миф,
где
лотос
был
символом
космоса
(земли и солнца),
вырастающим
из
начальных
вод.
«Элементом этого мифа,
заимство­
ванного,
суд я
по
всему,
ариями
у
автохтонного
населения,
является
лотосовый
лепесток,
кото р ый
иногда
вводится
всего
лишь
как
мотив
в
более
старый
космогонический
миф,
а
иногда
становится
суще ст­
венной
его
частью.
Первая
версия
выглядит
следующим
образом:
„Сначала миром были воды,
движущийся
океан;
Праджапати,
став
в ет ром,
покачивался
на
лепестке
лотоса;
он
не
мог
найти
опоры;
он
увидел
это
гнездо
в од,
на
нем
он
сложил
кос те р,
который
ст ал
этой
землей,
и
вот
тогда
он
нашел
опору"» (Кейпер,
1986, с .
120).
Праджапати
отождествляется
с
годом,
что
может
и
не дву смы сл енно
подтвердить
ассоциации,
привязывающие
к
го ду
лотосовый
леп е­
сток,
—
это
вполне
в
духе
сист ем ы
широких
семантических
ото жд е­
ствлений,
излюбленной
индийцами,
где
од ин
символ
с
его
многочис­
ленными
ассоциациями
накладывался
на
другой.
Так им
образом,
каж ется
правомерным
п ред пола га ть,
что
сердцеобразный
символ
изображал
цветок
лотоса,
который
выражал
сложный
комплекс
ассо­
циативных
представлений,
связанных
с
годом.
Символическим
зооморфным
обр азо м,
передающим
представле­
ние
о
солнечном
год е
в
хараппской
культуре,
был
тур .
Он
представлен
на
печати
в
шестилучевой
ф игу ре,
где
вместо
одного
из
лучей
—
голова
тура,
а
также
на
печат и
в
шестилучевой
ф игу ре,
где
лу чи
заменены
головами
животных,
символизирующих
сезоны
(см.
та бл.
XIX, 7, 8).
Голова
тура
выделена
точкой,
указывающей,
очевидно,
что
это т
сезон
открывает
год.
Две
головы
туров
на
длинных
шеях,
из огну тых
как
рога
буйвола,
показаны
на
стволе
«мирового дерева» .
245

Их
гривы
отмечены
12 штрихами,
на
ро ге
каждой
головы
изображены
6 годовых колец (см.
таб л.
XI, 7).
Можно
не
тороп и тьс я
относить
содовые
кольца
на
рогах
туров
к
порождениям
буйной
фантазии
протоиндийцев
или
изм ышл е ниям
особого
«пралогического»
мыш ле­
ния .
Скорее
с лед ует
отдать
дань
их
острой
на блюд ат ель нос ти
и
выразительной
образности,
которая
поз вол ила
им
найти
приемы
соответствий
разных
природных
яв ле ний
путем
установления
их
семантического
тождества.
Как
утверждают
современные
ученые,
«годовые кольца встречаются на деревьях,
рога х
животных,
скелетах
карбонатных
водорослей
и
даже
на
чешуе
р ы б » (Ягодинский, 1985,
с.
14).
Вполне
в ероя тно,
что
протоиндийцы
изобразили
именно
эти
реальные
год овые
кольца
на
рогах
туров ,
выразив
таким
обра зом
идею
календарного
ч л енения
времени.
Друг им
зоо мо р фным
символом
года
был а
фигура,
образованная
телами
трех
сплетенных
тигров,
изображенная
на
односторонней
печати.
Ти гры
переплетены
так,
что
их
тела
и
три
торчащие
л апы
образуют
шестиконечную
ф игур у,
передающую
представление
о
го де
и
шести
его
сезонных
подразделениях
(см.
табл.
XIX, 6) (Маршалл,
1931, т .2, No 386).
Таким
образом,
символы
не
только
передавали
семантику
по ня тия
и
образа
года,
но
и
наглядно
показывали
его
структурное
членение.
По
вс ей
вероятности,
год
в
его
символическом
выражении
(глав ­
ным
обр азо м
как
доминантный
символ
рит уалов )
уже
в
протои н дий­
ское
время
был
важным
звеном
в
той
сложной
сист ем е
кл асси ф ика­
ционных
соответствий
и
отождествлений,
которая
столь
пыш но
раз­
рослась
в
древнеиндийской
мифологии
исторического
времени.
Здесь
символические
связи
год а
как
стержневого
символа
многих
ритуалов
пронизывают
и
одновременно
упо рядочи в аю т
почти
все
осно вн ые
наиболее
це нные
компоненты
куль туры ,
и
прежде
всего
—
жертвоп­
риношения.
Та к,
отождествление
года,
его
мифического
покровителя
Праджапати
и
жертвоприношения
на ходи т
свое
во площе ни е
в
стро­
ительстве
специального
алтаря,
опис анно г о
в
брахманических
те к­
стах:
возведение
его
зан имает
год,
огонь,
зажигаемый
на
нем,
«выращивается»
в
течение
года,
кирпичи,
укладываемые
в
основание
и
я русы
над
ним,
и
по
количеству,
и
по
характеру
представляют
год
и
его
подразделения.
Тем
с амым
ри туа льн ое
построение
алтаря
как
бы
«моделирует»
строительство
го да
(Семенцов, 1981, с .
149—150).
Дополнительные
ассоциации
года
как
идеи-символа
могут
быть
обн а руже ны
при
обращении
к
лингвистическим данным.
В
дравидских
язык ах
обозначение
го да
как
общего
термина,
с
которым
отож дес тв­
246

ляется
зн ак
, восходит к корню со значением «пр ави ть», «управ­
л ять», «контролировать» .
Год
был
эта лон ом
и
гла в ной
мерой
отс че та
при
структурировании
других
единиц
времени.
Более
мелкие
и
более
крупные
членения
временного
потока
образовывали
изоморфные
ряд ы,
где
год
выступал
основным,
стержневым
компонентом,
организующим
всю
сис т ему
календарно-хронологических
представлений
в
едино е
целое.
Важной
чертой
подхода
протоиндийцев
к
де лен ию
времени
на
измеримые
отрезки
было
то,
что
мы
называем
теперь
структурностью:
у стан ав­
ливалась
многоуровневая
сис тем а
соответствий
разных
временных
рядов,
которые
образовывали
не которую
структуру,
о бъед иненн ую
со о тве тств ием
семантики
составляющих
ее
частей.
К
постижению
сущности
этой
с тру ктуры
мы
можем
приблизиться,
обратившись
к
высказыванию
Н. Я.П эр на,
одн ого
из
основателей
современной
хр о­
но би о лог ии : «Каждое мировое явление течет в периодах,
оно
словно
по
мировому
хо ду
взбирается
—
оборот
за
оборотом,
ступень
за
ступенью,
и
это
со зда ет
развитие
или
рост,
и
вместе
с
тем
это
создает
вр ем я » (Пэрна, 1925, с.
58).
Год
членился
на
бол ее
мелкие
циклы:
на
полугодия
(вероятно,
св е тлую
и
темную
половину,
подобно
тому,
как
в
боле е
поздний
период
он
делился
на
«путь богов»
и
«путь предков»), каждое
полугодие
делилось
на
сез он ы,
состоящие
из
месяцев,
месяцы
(лун­
ные)
делились
на
с ве тлую
и
темную
половины,
сутки
—
на
день
и
но чь
и
т. д.
Вероятно,
пр ото и ндий ский
год
содержал
все
те
о сно вные
структурные
подразделения,
кото р ые
засвидетельствованы
в
частях
тра дици он но го
индийского
го да
исторического
времени,
где
1 год = 2 полугодиям,
1 полугодие = 3 сезонам,
1 сезон = 2 месяцам,
1 месяц = 2 полумесяцам,
1 полумесяц =15 суткам.
Далее
по
той
же
модели
делятся
сутки
до
мельчайших
сегментов,
равных
доля м
секу нды.
Так
выстраивался
изоморфизм
временных
рядов.
В
протоиндийских
жертвенных
надписях
иногда
присутствуют
названия
дней.
Для
их
обозначения
использовали
названия
малых
созвездий,
через
которы е
проходит
луна,
двигаясь
по
эклиптике
(санскр.
nakṣatra, дравид.
nāḷ .
Для
маркировки
блоков,выделяющих
названия
«лунных домов», употреблялись специальные наименова ­
н ия.
Пр от ои ндий ские
названия
«лунных домов»
имеют
параллели
в
традиционных
тамильских
и
санскритских
текстах.
247

Год
был
базовой
мо дел ью
для
п остро ен ия
все й
хронологической
архитектоники
протоиндийцев,
вызванной
к
жиз ни
нужд а ми
разви­
вающегося
государства.
По
образцу
с трук туры
год а
выстраивались
ярусы
эпох,
создавая
грандиозный
временной
универсум.
Человеческий
год
был
приравнен
к
суткам
богов,
ибо
год
богов
обязан
б ыть
величественнее
год а
людей.
Тем
сам ым
обосновывалось
продление
ца рс кой
власти,
необходимость
в
котором
возрастала
вместе
с
развитием
ц ивил из ации.
Одним
из
вариантов
большого
год а
бы ло
пятилетие,
осн ов анно е
на
лунно-солнечном
согласовании:
пр о­
до лжи тель нос ть
солнечного
год а
равна
360 дням,
лун ного
—
354,
сино дич ески й
месяц
равен
29.5
дней.
За
пят ь
лет
р аз ница
между
лунным
и
солнечным
календарями
составит
приблизительно
син оди ­
ческий
месяц
в
30 дней,
т.е .
повторится
та
же
фаза,
что
и
5 лет назад.
Каждый
год
пятилетия
имел
божественного
покровителя
(пять богов
на
т р оне ) , был символически связан с одной из стихий,
зоо м ор фным
и
растительным
симв ол ом
и
т.д.
Вероятно,
в
протоиндийской,
как
и
в
поздней
традиции,
устанавливались
ряды
соответствий
между
единицами
разных
сторон
описания,
причем
со отв етс твия
эти,
осно ­
ванные
главным
обр азо м
на
аналогии
или
метафоре,
образовывали
сл ожн ые
переплетения,
так
что
обозначением
временного
под раз де­
ления
мог
выступать
определенный
бог,
стихия,
зверь,
металл,
а
такж е
культурные
(в противоположность природным)
к л ассифик ат о­
ры,
например,
вк ус,
цвет,
геометрическая
фи гура
и
т .п.
Таким
обр азо м,
явления
биологического,
астрономического
и
человеческого
быт ия
связывались
и
переплетались
в
единой
гармонии,
пристрастием
к
к оторой
отличается
вся
традиционная
индийская
культура.
Други м
вариантом
б ольш ого
го да
был
12-ле тн ий
цикл,
основан­
ный
на
согласовании
д виже ния
Солнца
и
Юпи те р а: 12 солнечных лет
приблизительно
равны
11 синодическим периодам Юпитера .
Один
раз
в
12 лет Юпитер можно наблюдать в одной и той же точке
эклиптики.
В
этом
цикле
получается
полный
изоморфизм
году:
каждому
месяцу
го да
соответствует
один
из
годов
Юпитера.
Годы
12- лет не го
цикла
имели
те
же
сим во лы,
что
и
месяцы
6-сезонного
го д а: 12 зверей,
изображенных
на
печатях,
и
12 растительных
символов
(символы 6
сезо но в,
удвоенных
за
с чет
так
называемых
«звездных вариантов»:
Суд я
ио
эти м
символам, 12-летие,
как
и
год,
делилось
на
две
половины,
ве роятн о,
по
модели
года,
на
светлую
и
темную
(звезд­
ную»).
5-летия и
12-летия выступали,
по
всей
вероятности,
как
едини цы,
248

говоря
условно,
царского
счета
времени,
т.е .
времени
правления
обл еч ен ной
властью
особы.
Архаический
государственный
ритуаль­
но-мифологический
комп ле кс
представлений,
связанных
с
персоной
«священного царя», предполагал магическую связь благополучия
государства
—
особенно
в
хозяйственной
и
во ен ной
сферах
—
с
сакральной
сил ой
царя.
Власть
царя
по
традиции
должна
длиться
определенный
с рок
—
«год богов».
Существовал
у
протои н дий ц ев
и
60-л етн ий
ц икл
Юпитера,
со­
вмещавший
5-лет ие
с
12-летием.
Для
обозначения
годов
в
60-летнем
цикле
употреблялось
два
набора
си м во лов: 5 символов стихий (он и
рассмотрены
в
пре дыду щей
главе)
и
12 растительных символов
(удвоенный вариант 6
символов
для
12 сезонов) .
Сочетание
одного
из
п яти
символов
с
одним
из
12 указывало на одно из пяти 12- л ети й
(навершие штандарта)
и
один
из
12годов(база
ш т анд ар та), состав­
ляя,
та ким
образом,
штандарт
—
девиз
определенного
года
те кущ его
60-летия.
Такой
способ
датировки
употреблен
на
большинстве
п еча­
тей
(редко встречается на тонких каменных пластинках).
Наиболее
частая
комбинация
—
тур
со
знаком
го да
на
плече
(колесо или
лепесток
лотоса)
и
штандарт
—
датирует
печать,
иногда
указывая
на
с рок
действия
полномочий
ее
об лад ате ля.
60-летний цикл рассматривался как
«сезон богов», следовательно,
большой
«год богов»
был
определен
в
360 лет .
Звери
сезо нов
на
п еч атях
соответственно
символизировали
60-летия.
В
надписях
на
храмовом
оруж ии
встречаются
да ты
по
19-летнему
циклу
и
его
кратным
(«метонов цикл»).
Возможно,
э тот
ц икл
был
связан
с
ритуальным
убиением
жертвы,
которая,
как
предполагалось,
отправлялась
с
посольскими
функциями
к
богам.
Метонов
ци кл
выражает
лунно-солнечное
уравнение,
где
лунный
календарь
уравнивается
с
солнечным
дополнительным
лу нным
меся­
цем,
который
вставляется
7 раз на протяжении 19 лунных лет .
Этот
цик л,
считающийся
астрономическим
шедев р ом
мирового
масштаба
в
греческой
астрономии,
возводили
к
I тысячелетию до н.э. ,
относя
его
к
числу
завоеванных
на уч ных
высот
Дре вн его
Вавилона.
Даже
простое
описание
хронологической
сист ем ы
протоиндийцев,
данное
по
необходимости
кратко,
показывает,
что
ве сь
их
временной
универсум
воспринимался
как
целостная
си стем а,
организованная
таким
образом,
что
выделяемые
в
ней
компоненты
могут
рас см а три­
ваться
как
подсистемы,
воспроизводящие
ее
с трук туру
на
все х
уров­
н ях.
Главным
свойством,
делающим
эту
сис т ему
це лост ной ,
является
ритм:
экологические
ритмы
увязаны
в
ней
с
космическими
и
че ло ве­
249

ческими,
человеку
остается
ли шь
стараться
«вписаться»
в
эту
общую
гармонию,
чтобы
не
нарушить
мировой
порядок.
Здесь
уместно
еще
раз
о бр атить ся
к
Н. Я.П эр на,
уже
цитированному
выше :
говоря
о
взаимосвязи
биологических
и
астрофизических
ритмов,
он
писал,
что
та
и
другая
периодичность
«вытекает из одного основного корня
—
из
особого
сво йст ва
мировой
жиз ни
проявляться
в
сложно
сплетаю­
щих ся
цикл а х» (Пэрна, 1925, с.
58).
Именно
это
слож ное
сплетение
жизне нны х
циклических
ритмов
просматривается
в
хронологических
п остр оен иях
протоиндийцев.
Особое
внимание
к
ри тму
вообще
свойственно
традиционной
культуре
Ин дии,
и
в
хронологической
архитектонике
оно
выявляется
особенно
четк о.
Т ак,
в
учении
о
космических
циклах
(махаюгах и
махакальпах)
каждая
махаюга
со сто ит
из
4 юг и обозначается
терминами
для
иг ры
в
кости
(крита,
тр ета,
двапара
и
кали)
и
соответствует
кос тям
со
значением
4-3-2 -1.
Теми
же
ц ифр ами
о боз­
начена
длительность
юг:
каж дая
последующая
на
четверть
короче
пр едыду щ ей,
что
передает
идею
ускорения
времени.
Акцент
в
этом
построении
сделан
на
ритме
4-3-2-1 (Лысенко, 1986, с .
110—115).
Унифицированная
столь
стройно
и
симметрично
хрон ологи че ск ая
архитектоника
протоиндийцев,
построенная
на
законах
ритма
и
гармонии,
открывала
глубокую
временную
перспективу,
где,
как
в
анфил ад ах
комнат,
просматривалось
все
мировое
время.
Хронологи­
ческие
построения
протоиндийцев
уход или
в
космическую
бесконеч­
ность
с
ее
монументальным
ритмом
мировых
периодов.
Создателей
э той
сист ем ы
нельзя
упрекнуть
в
том ,
что
они
придерживались
«грубого и узкого антифилософского взгляда на жизнь как на резуль­
тат
случайной
игры
тольк о
земных
сил», —
упрек,
не
без
оснований
предъявленный
А.Л.Чижевским
в
начале
нашего
век а
сво им
совре­
менникам
(Чижевский, 1976, с .
33).
Весь
хронологический
механизм
протоиндийцев
пронизывает
идея
в сео бъем лю щей
и
о смысл енн ой
упорядоченности,
сочетающей
космические
и
земные
силы.
Первые
исследователи
хараппской
культуры,
не
воспринимавшие
адекватно
календарного
смысл а
мно гих
пр о тои ндий ских
изображений
и
символов,
видели
в
них
л ишь
при чуд лив ую
игру
ф ант азии
древних
(Маршалл, 1931, т.
1, с.
68).
Тем
сам ым
они
отдавали
дань
научной
традиции
своего
времени,
когда
в
умах
господствовал
окаменевший
сте рео тип
дикого
туземца
(образ глубокой научной абстракции),
лишенного
интеллекта
и
тех
высот
культуры,
к
которым
причастны
был и
сами
ученые.
Между
тем
есть
все
основания
для
иного
отнош е­
ния
к
создателям
хараппской
ци вил из ации,
как
и
вообще
к
нашим
далеким
предкам,
которые,
по
словам
А .Л.Чи жевс ко го,
«далеко
250

превосходили
нас
остротой
в
искусстве
наблюдений
над
явлениями
природы
и
изысканным
мастерством
логи че ск их
вы водо в» (Чижев­
ски й, 1976, с.
48).
Раскрытие
внутренней,
по
соответствующим
разделам,
структуры
протоиндийского
календаря
и
кр атки й
обзор
хрон ол огиче ск ой
систе­
мы,
предпринятые
выше,
уже
сами
по
себ е,
даже
без
дополнительных
комментариев,
показывают
их
выс оку ю
культурную
ценность.
У ме­
ние
протоиндийцев
измерять
время
—
от
самых
малых
его
отре з ков
до
мировых
масштабов
—
должно
поколебать
чувство
нашего
интел­
лектуального
превосходства
в
поз на нии
законов
пр иро ды,
равно
как
и
чувство
снисходительного
пренебрежения
к
далеким
предкам,
ибо
«измерение времени есть один из основных элементов научного
поз нани я
окруж аю ще го,
и
уточнение
методики
измерения
времени
как
природного
феномена
может
быть
рассматриваемо
как
основная
работ а
научной
мыс ли
в
течение
ст олет ий ...
Измерение
не
ес ть
механический
ак т:
это
ес ть
исследование,
научное
тв орчес тв о,
не из­
бежно
приводящее
к
углу блен и ю
в
свойства
то го
явления,
которое
подлежит
и зме ре нию » (Вернадский, 1975, с .
115).
Конструктивные
принципы
в
системах
измерения
времени
у
протоиндийцев
показывают,
что
их
календарь
и
хронологическая
систе ма
запечатлели
не
т олько
сумму
эмпирических
наблюдений
из
обл ас ти
биологии
и
астрономии,
но
и
дал и
классификацию
естествен­
ных
явлений,
подсказанную
практическим
опытом.
Огромный
массив
наблюдений
и
знаний
систематизирован
и
классифицирован
на
основе
определенных
представлений
о
временных
порядках.
Подход
прот о­
индийцев
к
о смысл ен ию
и
организации
эт их
знан ий
мы
могли
бы
на зва ть
сист е мным ,
ес ли
бы
э тот
современный
термин
не
вносил
известную
аберрацию.
Такой
подход
ориентирован
на
схватывание
особой
сущности
«целого,
мыслимого
как
многое»
и
основан
на
выделении
целостных
свойств,
организующих
некую
структуру
как
сис тему ,
а
не
как
конгломерат
разрозненных
частей
(Шрейдер,
Ша ров, 1982, с .
7).
При
э том
многоуровневая,
но
отнюдь
не
громоз­
д кая
календарно-хронологическая
сист е ма
протоиндийцев,
как
бы ло
показано
выше,
членится
так,
чт о,
из учая
ст рук туру
чл енения ,
можно
изучить
и
существенные
свойства
системы.
Являясь
системой
календарных
знан ий
создателей
хараппской
цивилизации,
упорядочивающей
их
временные
представления,
ка­
лендарь
в
своем
ре альн ом
функционировании
был
влит
в
более
общую
сис те му
протоиндийской
культуры
и
составлял
с
ней
неразрывное
целое.
Поскольку
основная
«работа»
культуры
со ст оит
в
ст рукту рной
организации
окружающего
мира
(Лотман,
Успенский, 1971, с.
146),
251

то
календарь
с
его
сводом
не обх о димых
сведений
был
«ответствен»
за
с вой
уча с ток
куль турн ого
пространства,
где
он
генерировал,
шта м­
повал»
стандарты
восприятия
времени
у
носителей
хараппской
циви ­
лизации,
пропуская
их
через
заданные
культурой
формы.
С
э той
функцией
календаря
связано
другое
существенное
значение
его
как
феномена
культуры,
а
им енн о:
его
способность
быть
аккумулятором
и
транслятором
запаса
сведений
о
временных
представлениях,
нео б­
ходимых
для
нормального
функ цио нир ова ния
коллектива.
Иными
словами,
календарь
был
хранителем
соц и альн ой
памяти
коллектива.
Протоиндийское
общество
было
традиционным,
воспроизводящим
се бя
на
прежней
осно ве.
Социальная
практика
коллектива
сво дил ась
прежде
всего
к
реп родуц и рова н ию
опы та
и
з наний
пре жних
п око ле­
ний,
и
не
в
последнюю
очередь
это
касалось
календарно-хронологи­
ческих
установлений.
Если
вслед
за
Ю.Лотманом
и
Б. Ус пен ским
понимать
культуру
как
ненаследственную
память
коллектива,
о
чем
мы
упомянули
во
В ве дении,
то
е два
ли
по треб ую тся
—
в
доп олне ни е
к
сказанному
—
доказательства
и
пояснения,
демонстрирующие
мощное
организующее
в оз дейс твие
календаря
и
хронологии
в
сист ем е
сохранения
и
передачи
кол лек ти вн ого
опыта
поколений.
Значение
протоиндийского
календаря
как
мощного
ген ери рую ще­
го
механизма
куль туры
мож ет
быть
нагляднее
всего
продемонстри­
ровано
и
п оня то,
если,
рассматривая
календарь
как
определенную
культурную
область,
попытаться
поставить
проблему
ее
гран и ц:
«Проблема той или иной культурной области в ее целом . ..
мож ет
быть
понята
как
проблема
границ
этой
о бл а сти...
Внутренней
терри­
т ории
у
к ульт урн ой
о бл асти
нет:
она
вся
расположена
на
границах,
границы
проходят
повсюду,
через
каждый
момент
ее,
систематическое
един ст во
культуры
уходи т
в
ато мы
культурной
жизни,
как
солнце
о т ражает ся
в
каждой
капле
ее.
Каждый
культурный
акт
существенно
живет
на
границах:
в
э том
его
серьезность
и
значительность,
отвле­
ченный
от
границ,
он
теряет
почв у,
становится
пус тым ,
заносчивым,
вырождается
и
ум ир ает » (Бахтин, 1974, с. 265—266).
Это
глубокое
наблюдение
М.М.Бахтина,
подметившего
конкретную
систематич­
ность
ка жд ого
яв лен ия
культуры
и
причастности
его
еди нств у
куль­
т уры
в
полной
мере
приложимо
к
обл а сти
календарно-временных
з на ний.
Весь
комплекс
календарных
установлений
стол ь
органически
входил
в
сист ем у
мировосприятия
протоиндийцев,
столь
глубоко
пронизывал
все
сф еры
их
ж изни
—
хозяйственную,
ритуальную,
политическую
и
т .п.,
что
едва
ли
уд аст ся
най ти
я вл ение
культуры,
не
соотнесенное
с
календарными
знаниями
или
не
ориентированное
посредством
календаря
в
единстве
культуры.
Ограничимся
з десь
по
252

необходимости
минимальным
количеством
примеров.
При
э том
мы
намеренно
обратимся
к
сюжетам,
уже
интерпретированным
или
затронутым
так
или
иначе
в
п ре дыду щих
гл авах ,
намереваясь
пока­
зать,
какие
новые
семантические
обертоны
д ает
рассмотрение
их
с
по з иций
календарных
установлений.
Обозревая
иконографические
тексты,
мы
отмечали,
что
среди
них
нередки
мифические
сцены,
изображающие
разные
варианты
«брака
богов»
—
магического
обряда,
долженствующего
обеспечить
плодоро­
дие
земли,
и зоби льн ый
урожай
и
тем
с амым
благоденствие
коллек­
тива.
Скорее
всего,
этому
обряду
приписывалось
регулирующее
воздействие
на
ход
календарного
земледельческого
цикла.
О дним
из
выразительных
примеров
подобного
типа
является
сцена,
изобража­
ющая
брак
богини
с
гавиалом:
богиня
показана
леж ащей
нав зн ичь
в
эротической
поз е
(вид сверху,
поэтому
она
показана
как
бы
вверх
н о г ам и), к ней подползает гавиал ( Кн ор о зов, 1972, с. 225). Вспомним,
что
гавиал
—
символическое
обозначение
трет ьего
сезо на
(в трехсе­
зонном
годе ), времени прихода юго -з ап адн о го
му ссо на
в
Индию.
По-видимому,
сцена,
изображающая
брак
бог ини
земли
с
гавиалом,
символизирует
разлив
реки,
связанный
с
приходом
юго-западного
муссона,
несу ще го
ливни.
Согласно
представлениям
древ нег о
земледельца,
для
тог о
чтобы
пошел
дождь
(причем своевременно), необходимо пробудить половую
активность
б оже ств а , «ответственного»
за
э то,
подателя
дождя.
На­
чиная
с
древнейшей
эпохи
и
вплоть
до
нашего
времени
в
круге
представлений
агра рн ой
магии
в
Ин дии
по всем ест но
использовали
эротический
код
с
его
идеей
са крал ьн ого
брака,
где
природные
яв лен ия
получали
эротическое
о смыс лени е.
В
сложившемся
в
и сто­
риче ск ое
время
мифоритуальном
комплексе
природный
(отраженный
в
календарных
установлениях)
и
эротический
ко ды
взаимозаменяют
и
взаимовлияют
друг
на
друга .
Существует
множество
мифов,
легенд,
сказок
и
обрядов,
центральный
сюжет
или
действие
в
которых
осн ов аны
на
представлении
о
тождестве
н ебесно й
влаги
и
семени,
а
дож дь
связывается
с
половой
активностью
бо жеств а,
земля
же
от ож­
дествляется
с
женским
на ча лом.
Оплодотворяющее
действие
влаги
на
землю
описывается
в
эротических
терминах
и
т есно
увязывается
с
определенными
периодами
календарного
цикла.
Следующий
пример
касается
специальных
календарных
с ооруж е­
ний,
представляющих
собой
небезынтересный
культурный
феномен.
Подобные
с ооруже ни я
устанавливались,
по-видимому,
для
отправле­
ния
определенных
культовых
п роце дур,
увязанных
с
тем
или
иным
календарным
событием.
Таково,
например,
сооружение
оград
и
плат­
253

форм
для
священных
деревьев,
установление
эмблем
божества
и
т .п.
Одним
из
примеров
подобного
с ооруже ни я
является
столб,
увенчан­
ный
головным
уб ором
в
вид е
рогов
бы ка
—
символа
б оже ства
(имитация головного убора одного из пяти богов на троне
—
п окро­
вителя
календарного
подразделения); на рогнадевалось кольцо,
приносимое
в
дар
богине
в
сцене
приле т а
б ог ини,
описанной
в
предыдущей
главе.
Рассмотрение
во про са
о
кул ьтур но м
з нач ении
протоиндийского
календаря
не
бу дет
полным,
ес ли
хот я
бы
вкратце
не
коснуться
его
жиз ни
на
индийском
субконтиненте
после
затухания
хараппской
цивилизации.
С
детально
разработанным
и
ст р ойным
протоиндийским
календа­
рем
в
исторический
период
произошло
примерно
то
же,
что
и
с
протоиндийскими
кирпичами:
часть
из
них
был а
разбита
вдребезги
и
уничтожена,
а
час ть
—
в
це лом
виде
или
в
в иде
обломочного
конгломерата
—
бы ла
использована
для
постройки
новых
зд аний .
Комплекс
календарных
з наний
в
позднейшей
Индии,
адстратный
по
отношению
к
протоиндийскому
слою,
являет
собой
весьма
п ес трую
и
полиморфную
картину,
составленную
из
локальных
календарных
си ст ем,
пр испо соб л енных
к
разным
м ес тнос тям
и
к
разным
сферам
жиз ни
в
разное
время.
Для
неграмотного
крестьянина
существует
прежде
всего
кален­
да рь,
о сно ва нный
на
природных
наблюдениях,
важных
для
се льск о­
хозяйственных
работ,
а
так же
праздничный
календарь,
который
сохраняется
жрецами
ме ст ных
храмов
и
который
наряду
с
общ еи н­
дийскими
чертами
содержит
ме стный
к ол орит.
Религиозные
празд­
н ики
отмечаются
по
лун н ому
или
по
лунно-солнечному
календарю.
Для
государственных
ну жд
до
недавнего
времени
употреблялось
несколько
официальных
календарей
и
не
один
де с яток
местных.
Е диный
национальный
индийский
календарь
принят
в
Инди и
с
1957
г ., употребляется и григорианский календарь,
существующий
в
И ндии
с
1757 г.
Не
бу дет
преувеличением
сказать,
что
протоиндийская
календар­
ная
мифология
задала
для
исторического
времени
в
традиционной
и ндийс кой
культуре
своего
род а
парадигму,
с
которой
правомерно
ассоциировать
всю
последующую
ритуалистику
и
магические
комп­
лексы,
прочно
увязываемые
с
календарными
предписаниями,
которые
при
вс ем
их
локальном
и
историческом
разнообразии
обнаруживают
общий
субстратный
слой.
Философские
размышления
о
времени
в
исторический
пер иод ,
за чатки
кот орых
впервые
обнаруживаются
в
упанишадах,
демонст­
254

рируют
развитие
дву х
о сно вных
представлений
о
времени,
возводи­
мых
к
протоиндийской
а р ха ик е : 1) о времени воплощенном,
пребы­
вающем
в
творениях,
состоящем
из
измеримых
частей,
и
2) о времени
невоплощенном,
лишенном
частей,
неизмеримом.
В
древних
и
ср ед­
невековых
текстах
ест ь
упо мина ния
о
древней
ас трол оги чес кой
сис­
теме,
которая
называется
«калавада» .
Здесь
время
рассматривается
как
наивысший
космический
принцип
и
в
то
же
время
как
система
временных
рядов,
организующая
человеческое
бытие
(Щербатской,
1909, с.
48—94).
По дво дя
итоги,
подчеркнем,
что
запечатленные
в
протоиндийском
календаре
представления
о
времени
связаны
прежде
всего
с
и деей
осмысленного
пор ядк а,
упорядоченности,
которы е
взаимно
соотноси­
ли
разные
уровни
природного
и
человеческого
существования.
Эта
идея
выступает
в
контексте
разных
синонимических
рядов,
объеди­
ненных
на
основе
ритмической
зако нос оо бр азно ст и.
Круговое
движе­
ни е,
запечатленное
в
движении
небесного
свода,
трактовалось
как
не кая
идеальная
модель,
по
которой
строились
все
временные
струк­
туры
—
от
человеческой
жиз ни
(круг рождения и смерти)
до
космо­
логии
(круги циклических мировых периодов)
и
позже
—
историо­
гр афи и:
они
совмещались
и
как
бы
просвечивали
др уг
сквозь
друга.
Остается
ли шь
посетовать,
что
нам
недоступен
во
все м
объеме
ритуально-мифологический
материал,
связанный
с
ас трон оми ей
и
облекавший
данные
точных
календарных
з наний
в
живую
ткань
увлекательных
повествований
и
сакральных
действий.
Вместе
со
скудостью
на личн ого
материала
это
обстоятельство
относится
к
числу
удруча ю щи х
и
побуждает
искать
нетривиальные
пу ти
исследования
и
без
то го
трудно
осваиваемого
протоиндийского
материала.
Це лью
последней
глав ы
книги
бы ло
показать
на
примере
кален­
дарных
установлений,
каки м
образом
привлечение
раз нород ны х
ис­
точ ни ков
(археологических,
лингвистических,
естественнонаучных)
пом ога ет
рекон ст руиров а ть
конкретные
явл ен ия
ушедшей
в
прошлое
хараппской
к ультуры .
Кроме
тог о,
хотелось
привлечь
внимание
историков
культуры
к
столь
важному
разделу
знаний
архаической
ци вил из ации,
как
календарь
и
астрономия,
который
ч асто
остается
у
них
в
небрежении.
Между
тем
это
од на
из
многообещающих
областей
исторических
иссл едо ван ий
хотя
бы
потому,
что
астрономия
глубоко
влияла
на
духовный
мир
древних
лю дей
и
играла
далеко
не
посл ед нюю
ро ль
в
формировании
их
традиционных
представлений
об
ок ружа юще м
м ире
и
мес те
человека
в
нем .

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Читатель,
который
отважился
вместе
с
а в тором
дой ти
до
к онца
книга,
понял,
что
сейчас
невозможно
воссоздать
всю
культурную
эпо ху
протоиндийской
цив ил из ации
зримо,
ощ ути мо
и
орган ич но,
во
всем
множестве
и
своеобразии
ее
взаимосвязей.
Не
при ходи тс я
ожидать,
что
в
ближайшем
бу дущ ем
она
предстанет
как
открытая,
легко
и
свободно
чи таем ая
книга,
в
которой
лиш ь
отдельные
экзо т и­
ческие
места
тре бую т
необременительного
(и для читающего,
и
для
пишущего)
комментария.
В
настоящей
м оногра фи и
ли шь
показаны
осно вны е
пласты
мате­
риала,
которым
располагает
сов р еме нный
исследователь
хараппской
культуры,
и
намечены
некоторые
пут и
дальнейшей
работы
с
ним ,
причем
предлагаемые
в
ходе
изложения
интерпретации,
мот ив и ров­
ки,
выводы
и
решения
тех
или
иных
воп рос ов
носят
в
большинстве
сво ем
гипотетический
характер,
как
бы ло
оговорено
во
Вв ед ении.
В
буду щ ем
надлежит
проделать
огромную
ра боту, «вытягивая»
линии
исследования,
намеченные
в
монографии,
и
доводя
их
до
завершения,
выстраивая
сетку
(говоря метафорически)
со
множеством
пересече­
ний,
позволяющих
верифицировать
предлагаемые
толкования
и
ре­
конструкции,
и
приближаясь
на
основе
имею щег о ся
материала
к
том у,
что
в
современной
этнографической
науке
прин ят о
называть
мо дель ю
или
картиной
мира
—
во
все м
многообразии
составляющих
ее
структур
и
во
в сем
богатстве
их
реализаций.
В
книге
многократно
подчеркивалась
уд руч ающ ая
скудо ст ь
п ро­
тоиндийского
эпиграфического
мат ер иала,
его
предельная
лапид ар ­
ность
и
тем ат иче ская
ограниченность.
Пожалуй,
не
стоит
торопиться
и
делать
из
этого
фа кта
неутешительный
выво д
о
невозможности
ис тори ко- кул ьтурн ого
по зна ния
этого
материала.
Скудость
данных
свидетельствует
прежде
вс его
о
том,
что
проблема
исследования
протоиндийских
т ек стов
защищена
мощным
крепостным
валом
и
прямая
фронтальная
а така
здесь
не
годится.
Зн ачи т,
нужно
искать
обходные
п ути
и
захо дит ь
с
тыла,
активно
используя
обильные
косвенные
свидетельства,
о
кот о рых
гово ри лос ь
в
главе
II.
По
сути,
тематика
каждой
главы
может
быть
развита
далее
и
256

расширена
до
самостоятельного
исследования.
Таи ,
материал
главы
I
будет,
н адо
надеяться,
пополняться
новыми
археологическими
дан­
ным и,
которы е
принесут
дальнейшие
раскопки
в
ар еале
ра сп рост ра­
нения
про т о индийс кой
цив илиз а ции.
На
их
основе
может
быть
уточнен
или
даже
пересмотрен
целый
у зел
вопросов,
связанных
с
географическими
и
хронологическими
рамками
существования
ха­
раппской
культуры,
истоками
ее
зарождения
и
пр ичина ми
упадка,
с
сетью
ее
внешних
и
внут ре нних
торговых
и
политических
контактов.
Новые
арх еологи че ск ие
материалы,
рассмотренные
вместе
с
другими,
смогут,
вероятно,
пролить
свет
и
на
н еяс ную
сейчас
во
мног их
отношениях
проблему
этногенеза
дравидов,
а
также
позволят
уточ­
нить
гипотетическую
связь
между
протодравидскими
и
эламским
языками.
Подобным
же
обр аз ом
множество
други х
проблем,
очерчен­
ных
сейчас
весьма
схематично,
встанут
пер ед
исследователями
во
весь
рост
по
м ере
накопления
археологического
материала.
Предстоит
дальнейшее
уточнение
методических
принципов
ра бо­
ты
с
протоиндийскими
текстами,
правил
си сте мно го
подхода
к
ним
и
выработки
понятийно-терминологического
инструментария,
который
поможет
адекватно
опи са ть
и н окуль турн ые
тексты,
—
сло в ом,
тех
вопросов,
которые
были
затронуты
в
главе
И.
Что
касается
перспектив
дальнейшего
исследования
прот оин ди й­
ского
письма,
то
здесь
прогресс
может
быть
обе спеч ен
открытием
новых
комплексов
надписей
на
ра зног о
рода
арх еологи че ск их
объек­
та х.
Мечтой
каждого
экзегета
пр о тои ндий ских
текс тов
является
обнаружение
билингвы
или
хо тя
бы
монументальной
на дпис и,
но
надежды
на
это
с
каждым
годом
тускнеют.
Остается
неразработанной
целая
серия
вопросов,
относящихся
к
палеографии,
к
принципам
организации
знаков
в
протоиндийской
системе
письма,
рассматриваемых
на
разных
уров ня х
(орфографиче­
ском,
графическом
и
т. д.), к связи письма с другими системами
протоиндийской
культуры,
например
с
орнаментом.
Чрезвычайно
инт ер есно
было
бы
проследить
всю
линию
развития
протоиндийского
письма,
н ачин ая
от
его
возникновения,
истоки
которого
целесообраз­
но
искать
в
ме ст ной
пиктографии,
и
кончая
угасающими
отзвуками
ее
в
мес т ных
исторических
традициях.
Представляется,
что
д аль ней­
шее
развитие
это й
линии
исс ле дов аний
может
послужить
с тим ули­
рующим
фа кт ором
в
изу че нии
прочих
систем
письма,
бытующих
на
т ерри тори и
Инд ос тана .
Лингвистическое
исследование
хараппских
надписей
после
де­
шифровки
сист ем ы
письма
находится
в
начальной
ста ди и,
и
к
полному
филологическому
освоению
текстов
ведет
дл инна я
из ви ли­
257

ст ая
дорога.
Ож ида ют
сво ей
дальнейшей
разработки
проблемы
ф оно­
логии,
морфологии,
морфосинтаксиса,
семантики
и
множество
д ру­
гих.
Ж дет
своего
осуще ст вл ен ия
полное
описание
хара п пс кого
языка
(или языков), и на этом пути стоит немало трудностей,
способы
преодоления
которых
далеко
не
всегда
ясны.
Трудности
эти
связаны,
во-первых,
с
несоответствием
графической
сист ем ы
письма
звуково­
му
строю
языка,
в о-в то рых,
с
неполным
набором
грамматических
яв ле ний,
порожденных
предельной
лап и дар нос тью
надписей,
и,
в-
третьих,
с
огромным
хронологическим
разрывом,
отд еля ющим
харап­
пский
язы к
от
исторически
засвидетельствованных
дравидских
яз ы­
ко в.
Несмотря
на
эти
преграды,
пр о тои ндий ские
надписи
дают
иск­
лючи т ель но
ценный
материал
для
сравнительно-исторического
и зу­
чени я
дравидских
языков.
Он
позволяет
по-новому
поставить
проб ле­
му
определения
генетических
связей
язык а
носителей
протоиндий­
ско й
циви лиз а ции,
древнейшей
на
те рри тори и
Индостана,
а
также
поднимает
цел ый
ряд
вопросов,
связанных
с
культурно-исторически­
ми
и
языковыми
связями
и
границами
дравидоязычного
ареал а.
Ж дет
своего
углубленного
изучения
и
работа
с
протоиндийскими
надписями.
Зде сь,
по-видимому,
надо
стремиться
в
будущем
к
дал ь­
нейшему
прояснению
перспектив
в
интерпретации
отдельных
т ек­
стов,
применяя
и
этимологический
и
комбинаторный
мет о ды,
причем
появление
новых
надписей
может
заставить
переосмыслить
пре дл о­
женные
ранее
толкования.
Наиболее
актуальной
для
отечественной
науки
в идитс я
задача
из д ания
полного
корпуса
протоиндийских
эпиграфических
пам ят ник ов
с
исчерпывающим
научным
аппаратом.
Протоиндийские
изображения
и
символы,
сопровождающие
над­
пис и
или
употребляющиеся
изолированно,
ж дут
полного
и
системно­
го
рассмотрения
как
по
тематическим
группам,
так
и
по
отдельным
сценам,
персонажам,
мотивам
и
символам.
Многообещающей
и
п ло­
дотворной
здесь
к ажет ся
перспектива
фронтального
сопоставления
вербальных
и
иконографических
текстов
—
направление,
до
сих
пор
не
разрабатываемое
(за исключением отдельных попыток) .
Важной
линией
иссл едо в ания
ос тается
сопоставление
ситуаций,
фиксируе­
мых
в
пр от о инди йских
текстах,
со
свидетельствами
классических
исторических
и
мифологических
данных
позднейшего
времени
в
Индии,
рав но
как
и
с
синх р он ными
данными,
почерпнутыми
в
древнеегипетском
и
месо по т амс ком
материале.
О ста ется
незатронутым
целый
ряд
куль туроло гич ес ки х
воп рос ов.
Протоиндийская
культура
опре де ляла сь
не
просто
механическим
о бъе динен ием
составляющих
ее
частей,
но
в
значительной
степени
их
взаимодействием.
Ни
эти
составляющие
части,
ни
п ути
и
способы
258

их
взаимодействия
пока
четко
не
о пр едел ены.
До
сих
пор
не
затра­
гивался
вопрос
о
соотношении
протоиндийской
цив или з ации
и
кул ь­
туры.
Очевидно,
что
цивилизация
являлась
ос но ван ием
и
социальной
средой
эв олюц ии
ку льту ры,
но
понимание
феномена
протоиндийской
циви лиз аци и
в
его
национально-культурной
специфике
отодвигается
в
неопределенное
будущее.
Между
тем
национально-культурная
специфика
свя з ана
с
выявлением
ря да
культурологических
лакун.
Стоило
бы,
в
час тнос ти ,
предпринять
описание
и
анал из
существен­
ных
с
точки
зрения
этнографии
лакун,
связанных
с
отсутствием
в
современной
русской
культуре
реалий,
характерных
для
протоиндий­
ской.
Таков
далеко
не
полный
перечень
воп рос ов
и
проблем,
стоя щ их
сегодня
перед
исследователями
протоиндийских
текстов,
пут и
реше­
ния
которых
видятся
далеко
не
всегда
четко
очерченными.
Работая
в
намеченных
направлениях
и
привлекая
св еде ния
из
смежных
на уч ных
дисциплин,
можно
надеяться
пол учи ть
в
итоге
обнадежива­
ющи е
результаты.
Протоиндийские
тексты
настоятельно
д ик туют
необходимость
комплексного
подхода,
ориентируя
наряду
с
расшире­
нием
традиционной
источниковедческой
ба зы
на
синтезированное
рассмотрение
разных
видов
источников.
Таким
образом,
заключение
настоящей
работы
может
послужить
введением
к
целой
серии
дальнейших
иссл едо ва ний.

СПИСОК
СОКРАЩЕНИЙ
ВФ
—
В оп росы
философии.
М.
НАА
—
Народы
Ази и
и
Африки.
М.
СЭ
—
Советская
этнография.
М.
ТЗС
—
Труды
по
знаковым
системам.
Тарту.
AI
—
Ancient India. Delhi.
АО
— Archiv Orientalni. Praha.
FIC
—
Frontiers of the Indus Civilization. New Delhi, 1984.
HC
—
Harappan Civilization. New Delhi, 1982.
IIJ
—
Indo-Iranian Journal. Dordrecht (Holland).
TC
—
Tamil Culture. Madras.

БИБЛИОГРАФИЯ
Агр ав ал , 1984.
—
Agrawal D. Metal Technology of the Harappa.
—
FIC.
Альбедиль, 1981.
—
Альбедиль
М.Ф .
О
южноиндийских
ритуальных
коромыслах.
—
Материальная
культура
и
мифология.
Л. , 1981.
Альбедиль, 1982.
—
Альбедиль
М .Ф.
Некоторые
проблемы
исследования
пр о то индий­
ск их
текстов.
—
СЭ.
1982, No 1.
Альбедиль
и
др., 1982.
—
Альбедиль
М. Ф.,
Волч ок
Б.Я., Кнорозов Ю.В.
Исследования
протоиндийских
надписей.
—
Забытые
системы
письма.
М. , 1982.
Альбедиль, 1984.
—
Альбедиль
М.Ф.
Протоиндийское
пись м о:
ит оги
и
перспективы
исследования.
—
СЭ.
1984, No 4.
Альбедиль, 1986.
—
Альбедиль
М .Ф.
Т ипы
протоиндийских
надписей.
—
Древние
системы
пи с ьма.
Этническая
семиотика.
М. , 1986.
Альбедиль,
Ле визи , 1987.
—
Альбедиль
М.Ф.,
Лев изи
ЛЛ.
Кольцо
протоиндийской
богини
и
индийс кие
колле к ции
МАЭ.
—
СЭ.
1987, No 2.
Альбедиль, 1988. —
Albedil М.Р. Proto-Indian Temple Inscriptions.
—
Questions of Ethnic
Semiotics. Forgotten Systems of Writing. 12 -th International Congress of Anthropological
and Ethnological Sciences. M., 1988.
Альбедиль
и
др ., 1988.
—
Albedil М .Р , Gurov N.V., Knorozov Yu.V. Stamped Inscriptions
on Proto-Indian Vessels. —
Questions of Ethnic Semiotics. Forgotten Systems of Writing.
12-th International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences. M. , 1988.
А нд ронов, 1978.
—
Анд рон ов
M.C.
Сравнительная
грамматика
дравидийских
языков.
М. , 1978.
Антипов
и
д р., 1989.
—
Антипов
Г.А., Донских О.А., Марковина И.Ю.,
Сорокин
Ю.А.
Текст
как
явление
культуры.
Новосибирск, 1989.
Байбурин, 1981.
—
Байбурин
А.К
Семиотический
статус
вещей.
—
Материальная
культура
и
мифология.
Л., 1981.
Барро у, 1968.
—
Burrow Т.
Collected Papers on Dravidian Linguistics. Annamalainagar,
1968.
Барроу, 1969.
—
Burrow T. (Рец.
н а:] Decipherment of the Proto-Dravidian Inscriptions
of the Indus Civilization by A.Parpola et al.
—
Antiquity, 1969, vol.74, N 4 .
Бахт и н, 1974.
—
Бахтин
М.М .
К
эстетике
слов а.
—
Контекст
1973.
М ., 1974.
Бахтин, 1979.
—
Бахтин
М.М.
Эстетика
словесного
творчества.
М ., 1979.
Бек , 1972.
—
Beck B.E.F . The Study of a Tamil Epic: Several Versions of Silappadikaram
Compared.
—
Journal of Tamil Studies. Madras, 1972, vol.l, N 1.
Бе к,
б.г.
—
Beck B.E.F . The Goddess and the Demon. Preprint, [s.a.].
Бенвенист, 1974.
—
Бенвенист
Э.
Общая
лингвистика.
М ., 1974.
Бибби, 1984.
—
Бибби
Дж.
В
поисках
Дильмуна.
М ., 1984.
Бирвиш, 1981. —
Бирвиш.
М.
Семантика.
—
Н овое
в
зарубежной
лингвистике.
Вып.10.
М ., 1981.
Бируни, 1963.
—
Бируни
А.Р.
Избранные
произведения.
Т.2.
Ташкент, 1957,1963.
Блок, 1986.
—
Блок
М.
Апология
истории.
М. , 1986.
Бо ас , 1911.
—
Boas F. Handbook of American Indian Languages. Washington, 1911.
Богаевский, 1926.
—
Богаевский
Б.
Л.
Восток
и
Запад
в
их
древнейших
связях
(по
поводу
новейших
открытий
в
Индии).
—
Новы й
Восток, 1926, No 12.
261

Богословский, 1982.
—
Богословский
Е.С.
Древнеегипетская
экономика
на
пу ти
к
возникновению
денег.
—
Вестник
древней
истории.
М., 1982, No 1.
Бонгард-Левин, 1962.
—
Бо нг ард-Л еви н
Г.М.
Хараппская
цивилизация
и
«арийская
п робл ема ».
—
СЭ.
1962, No 1.
Бонгард-Левин, 1963. — Бонгард-Левин
Г. М.
Упадок
хараппской
цивилизации
и
вопрос
об
арийском
нашествии.
—
НАА.
М., 1963.
Бонгард-Левин, 1980.
—
Бон гард -Ле в ин
Г.М.
Старые
и
новы е
загадки
хараппской
цивилизации.
—
Индия
1980.
Ежегодник.
М., 1980.
Бонгард-Левин, 1981а.
—
Бон га рд-Ле вин
Г.М .
Некоторые
проблемы
этнокультурной
истории
на родов
Индостана
в
III—I
ты с.
до
н.э.
—
Уз лов ые
проб лем ы
истории
Индии.
М., 1981.
Бонгард-Левин, 1981б.
—
Б он гард-Ле в ин
Г.М.
Этнические
п роце ссы
в
Индостане
(III—I
тыс.
до
н.э.).
Этнические
проб лемы
Центральной
Азии
в
дре вн ост и.
М ., 1981.
Бонгард-Левин,
Гуро в, 1985.
—
Бон гард-Л е вин
Г.М.,
Гуров
Н. В.
Генезис
дравидской
культуры.
—
Вест ни к
АН
СССР.
М., 1985, No 10.
Бонгард-Левин,
Г уро в, 1988.
—
Бон га рд-Л евин
Г .М.,
Гуров
Н.В.
Древнейшая
эт но­
культурная
история
на род ов
Индостана:
итог и,
проблемы,
задачи
исследования.
—
Древн ий
Восток.
Этнокультурные
связи.
М ., 1988.
Бонгард-Левин,
Ил ьин, 1985.
—
Бон гард -Ле в ин
Г .М.,
Ильин
Г.Ф.
Индия
в
дре вно сти.
M. , 1985.
Бра йт, 1982.
—
BrightW. [Рец.
на:] MitchinerJ.E. Studies in the Indus Valley Inscriptions.
N. Delhi, 1981.
—
Journal of the Amer.Orient.Soc. New Haven, 1982, vol.102, N 1.
Брук, 1981. — Брук С.И.
Население
мира:
этнодемографический
справочник.
М., 1981.
Бхат тача рд жи , 1970.
—
Bhattacharji S. The Indian Theogony. Cambridge, 1970.
Бэг, 1985.
—
Bag А. К.
Science and Civilization in India. Vol.l . New Delhi, 1985.
Б юлер, 1 896.
—
Bühler G. Indische Palaeography von circa 350 a.chr.
—
circa 1300 p.chr.
Calcutta, 1896.
Ван-Бьютенен, 1968.
—
Van Buitenen J. А. В.
The Pravargya. An Ancient Indian Iconic
Rirual. Poona, 1968.
В атс , 1940.
—
Vats M.S. Excavation at Harappa. New Delhi, 1940.
Вежбицка, 1983. — Вежбицка А.
Из
книги
«Семантические примитивы».
—
Семиотика.
М ., 1983.
Вернадский, 1975.
—
Вернадский
В. И.
Размышления
натуралиста.
Пространство
и
время
в
неживой
и
живой
при род е.
Т.1.
М., 1975.
Вернадский, 1980.
—
Вернадский
В.И.
Проблемы
биогеохимии.
М. , 1980.
Винер, 1983.
—
В инер
Н.
Кибернетика.
М ., 1983.
Ви но гра дов , 1974.
—
Виноградов
В.В.
Русский
язык.
Грамматическое
учение
о
слове .
М.;
Л., 1974.
В ой с, 1983.
—
Vojce М.В.
The Control of the King over Temples in Ancient India.
—
AO.
1983, vol.51, N 4.
Вол ко в, 1982.
—
Волков
А .А.
Гр амма тол ог ия.
M. , 1982.
Газеттир, 1907.
—
Gazetteer of the Province of Sind. Karachi. Vol.A , 1907.
Гел ь б, 1982.
—
ГельбИ.Е.
Оп ыт
изучения
письма
(основы грамматологии) .
М ., 1982.
Гонда, 1970.
—
GondaJ. Notes on Names and the Name of God in Ancient India. Amsterdam,
1970.
Гордон, 1958.
—
Gordon D.N . The Prehistoric Background of Indian Culture. Bombay,
1958.
Гоф, 1963.
—
GoffВ.Е.
Symbols of Prehistoric Mesopotamia. New Haven—London, 1963.
Грозный, 1941/1942.
—
Hrozny B. Die Inschriften und Kultur der Proto-Indien von
Mohenjo-Daro und Harappa (ca 2500-2000 v.chr).
—
АО.
Bd.12, 1941; Bd.13, 1942.
Гумбольдт, 1984.
—
Гумбол ьд т
В.
О
различии
строения
человеческих
языков
и
его
262

влиянии
на
дух овно е
развитие
че ловеч еск ого
рода.
—
Избранные
тру ды
по
языкознанию.
М. , 1984.
Гупта, 1984.
—
Gupta S.F . Internal Trade of the Harappans.
—
FIC.
Гуревич, 1988.
—
Гуревич
Л.Я.
Историческая
наука
и
историческая
антропология.
—
ВФ.
1988, No 1.
Г ур ов, 1968.
—
Gurov N. V . Prospects for the Linguistic Interpretation of the Proto-Indian
Texts (on the Basis of the Dravidian Languages).
—
Brief Report on the Investigation
of the Proto-Indian Texts. M., 1968.
Гуров , 1970.
—
Гуров
Н.В.
Морфологическая
структура
протоиндийских
надпис е й.
—
Сообщение
об
исследовании
протоиндийских
тек стов.
М ., 1970.
Гуров, 1972а.
—
Гуров
Н.В.
Изучение
протоиндийских
текстов.
—
Сообщение
об
исследовании
протоиндийских
те кст ов.
4.1.
М ., 1972.
Гуров, 1972б.
—
Гуров
Н.В.
Имен н ое
склонение
в
дравидийских
языках
и
ми кр опа­
радигма
протоиндийских
тек стов
(опыт сопоставления).
—
Сообщение
об
иссле­
довании
протоиндийских
текстов.
4.1.
М., 1972.
Г у ров, 1976.
—
Гуров
Н. В.
Южнодравидийская
легенда
о
прародине.
—
НАА.
1976,
No
4.
Г уро в, 1981.
—
Гуров
Н.В.
«Лингвистическая археология»
и
проб лем ы
этногенеза
и
культуры
дравидов.
—
Тезисы
докл.
и
сообщ.
сов.ученых
к
V Междунар. к о нф.
по
санскритологии.
М ., 1981.
Г хош , 1982.
—
Ghosh A. Deurbanization of the Harappan Civilization.
—
HC.
Г эдд, 1933.
—
Gadd B.S . Seals of Ancient Indian Style Found at Ur.
—
Proceedings of the
British Academy. London, 1933, vol.18 .
Дайсон, 1982.
—
Dyson R.H. Paradigm Changes in the Study of the Indus Civilization.
—
HC.
Джоши
и
др., 1984.
—
Joshi F. А . , Madhu Bala, Jassu Ram. The Indus Civilization: A
Reconsideration on the Basis of Distribution Map.
—
FIC.
Джоши,
Парпол а, 1987. — Joshi J.P. and Parpola A. Corpus of Indus Seals and Inscriptions.
Helsinki, 1987 (Memoirs of the Archaeological Survey of India).
Джулинсон, 1974.
—
Julinsson P. The Gonds and their Religion. Stockholm, 1974.
Дикшит, 1979.
—
Dikshit K.N . The Late Harappan Cultures in India.
—
Essays in Indian
Protohistory. Delhi, 1979.
Ди ль , 1956.
—
Diehl C.G. Instrument and Purpose. Studies on Rites and Rituals in South
India. Lund, 1956.
Др ев ние
системы, 1986.
—
Древние
си ст емы
письма.
Этническая
семиотика.
М. , 1986.
Ду бя нс кий, 1989.
—
Дубянский
А.М.
Ритуально-мифологические
истоки
древн ета­
мильской
ли рик и.
М. , 1989.
Дэв и д, 1954.
—
David H.S . The Original Home of the Dravidians, their Wanderings in
Prehistoric Times (В . С. 4 5 00 —1500).
—
TC. 1954, vol.3, N 1.
Дэв ид, 1956. — David H.S . Some Further Contacts and Affinities between the Egypto-Minoan
and Indo-(Dravido)-Sumerian Culture.
—
TC. 1956, vol.5, N 1.
ДЭД , 1961.
—
Burrow T., Emeneau М . В.
A Dravidian Etymological Dictionary. Oxford.
ДЭД,
Пр илож ени е, 1968. — Burrow T., Emeneau М . В. A Dravidian Etymological Dictionary:
Supplement. Oxford. 1968.
Дэ йлз, 1965. — Dales G.F . New Excavation at Mohenjo-Daro. — Archaeology. 1965, vol.18,
N1.
Д эй лз, 1973.
—
Dales G.F. Archaeological and radiocarbon chronologies for protohistoric
South Asia.
—
South Asian Archaeology. Cambridge, 1973.
Елизаренкова, 1982.
—
Елизаренкова
T.Я .
Грамматика
веди йск ого
языка.
М., 1982.
Жариж
и
др., 1979.
—
Jarrige J.-F , Santoni M. Fouilles de Pirak. Vol.1 -2 . Paris, 1979.
263

Жари ж, 1984.
—
Jarrige J.-F . Chronology of the Earlier Periods of the Geater Indus as
Seen from Mehrgarh, Pakistan.
—
South Asian Archaeology. Cambridge, 1984.
Забытые
системы, 1982.
—
Забытые
си с темы
письма.
М ., 1982.
Зайде,
Звелебил, 1970.
—
Zide А .К.K, Svelebil К [ Ре ц.
н а:] Decipherment of the
Proto-Dravidian Inscriptions by A.Parpola et al.
—
III. 1970, vol.12, N 2.
Звелебил, 1964.
—
Zvelebil К Tamil in 550 A.D. An Interpretation of Early Inscriptional
Tamil. Praha, 1964.
Звелебил, 1970.
—
Zvelebil К Comparative Dravidian Phonology. The Hague, 1970.
З велеби л, 1972.
—
Zvelebil К The Descent of the Dravidians.
—
International Journal of
the Dravidian Linguistics. Trivandrum, 1972, vol.l, N 2.
Зве л е би л , 1977. — Zvelebil К A Sketch of Comparative Dravidian Morphology. The Hague,
1977.
Иванов, 1963.
—
Иванов
В.В.
Хеттский
язык.
М ., 1963.
Иванов, 1976.
—
Иванов
В.В.
Очерки
по
истории
семиотики
в
СССР.
М., 1976.
История Древнего
Востока, 1983. — История Древнего Востока.
Зарождение древнейших
классовых
общес тв
и
первые
очаги
рабовладельческой
цивилизации.
4.1: Месо ­
потамия.
М ., 1983.
Источниковедение, 1984.
—
Источниковедение
истории
стран
Древнего
Вос ток а.
Под
ред.
В.И.Кузищина.
М ., 1984.
Ка зал ь, 1964.
—
Casal J.M . Fouilles de Amri. Paris, 1964.
Ка ннинг эм , 1871.
—
Cunningham A. Ancient Geography of India. London, 1871.
Ка ннин гэ м, 1875.
—
Cunningham A. Harappa.
—
Archaeological Survey of India. Report
of the Years 1872—73. Vol.5 . Calcutta, 1875.
Карлгрен, 1929.
—
Karlgren B. Sound and Symbol in Chinese. London, 1929.
Кей пер, 1960.
—
Kuiper F.B.J. The Ancient Verbal Contest.
—
IIJ. 1960, N 4.
Кей пер, 1986.
—
Кейпер
Ф.Б.Я.
Труды
по
ведийской
мифологии.
М ., 1986.
Кир фе ль, 1920.
—
Kirfel Е.
Die Kosmographie der Inder. Leipzig, 1920.
Кле йн , 1984.
—
Клейн
Л. С.
От
Ду ная
до
Инда.
—
Лингвистическая
реконструкция
и
древнейшая
история
Востока.
Те з.
и
докл.
конф.
Ч.1 .
М., 1984.
Кнорозов, 1963.
—
Кнорозов
Ю.В.
Письменность
индейцев
май я.
М.;
Л ., 1963.
Кнорозов, 1965.
—
Кнорозов
Ю. В.
Характеристика
протоиндийского
языка.
—
Пред­
варительное
сообщение
об
исследовании
протоиндийских
тек сто в.
М. , 1965.
Кнорозов, 1968.
—
Knorozov Yu.V. The Formal Analysis of the Proto-Indian Texts. M.,
1968.
Кн оро з ов, 1970.
—
Кнорозов
Ю.В.
Классификация
протоиндийских
блок ов.
—
Сооб­
щение
об
исследовании
протоиндийских
текстов.
Ч.2.
М. , 1970.
Кн оро з ов, 1972.
—
Кнорозов
Ю.В.
Формальное
описание
протоиндийских
из ображ е­
ний.
—
Сообщение
об
исследовании
протоиндийских
текстов.
4.2 .
М. , 1972.
Кн оро з ов, 1973.
—
Кнорозов
Ю.В.
К
вопросу
о
классификации
сиг нали зац ии.
—
Основные
проб лем ы
африканистики.
М. , 1973.
Кн оро з ов, 1975.
—
Кнорозов
Ю.В.
Класси фи кац ия
протоиндийских
надписей.
—
Сообщение
об
исследовании
протоиндийских
тек с тов.
М., 1975.
Кн оро з ов, 1981.
—
Кнорозов
Ю.В.
Протоиндийские
надписи.
К
проблеме
де ш ифров­
ки.
—
СЭ.
1981, No 5.
Кнорозов
и
др. , 1981.
—
Knorozov Yu.V ., Albedil M.F. ,
Volchok B.Y. Report of the
Investigation of the Proto-Indian Texts. M ., 1981. (Proto-Indica. 1979).
Кнорозов, 1982.
—
Кнорозов
Ю .В.
Неизвестные
тексты.
—
Забытые
системы
письма.
М. , 1982.
Кнорозов,
Альбедиль, 1988.
—
Knorozov Yu.V . , Albedil M.F . Dating in Proto-Indian
Texts.
—
12-th International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences.
M., 1988.
264

Колдуэлл, 1856.
—
Caldwell R. A . A Comparative Grammar of the Dravidian or South Indian
Family of Languages. London, 1856.
Кор ост овц ев , 1961.
—
Коростовцев
М .А.
Египетский
язык.
М., 1961.
Корпус, 1925.
—
Corpus Inscriptionum Indicarum. London, 1925, vol.l .
Коскениеми, 1981.
—
Koskenniemi S. Syntactic Methods in the Study of the Nordic South
Asia Conference, Helsinki, 1981.
Крамер, 1964.
—
Kramer S.N. The Indus Civilization and Dilmun: the Sumerian Paradise
Land.
—
Expedition. New York, 1964, vol.6, N 3.
Краснодембская, 1982. — Краснодембская Н.Г.
Традиционное
мировоззрение
сингалов.
М. , 1982.
Кришнамурти, 1961.
—
Krishnamurty Bh. Telugu Verbal Bases. Berkeley—Los Angeles,
1961.
Кришнамурти, 1969.
—
Krishnamurty Bh. Comparative Dravidian Studies.
—
Current
Trends in Linguistics. Vol.5. The Hague, 1969.
Кришнамурти, 1975.
—
Krishnamurty Bh. Gender and Number in Proto-Dravidian.
—
International Journal of the Dravidian Linguistics. Trivandrum, 1975, vol.4, N 2.
Кр у к, 1912.
—
Crook W. Dravidian (Northern India). New York, 1912.
Кр юко в, 1973.
—
Крюк ов
М.В.
Язы к
иньских
надписей.
М., 1973.
Культура
жизнеобеспечения, 1983.
—
Культура
жизне о бес пе ч ения
и
этнос.
Ереван,
1983.
Кушалаппа
Гауда, 1972.
—
Kushalappa Gowda К.A . A Grammar of Kannada Based on
Inscriptions 1000-1400 A.D . Annamalainagar, 1972.
Лайонз, 1978.
—
Лайон з
Д.
Введение
в
теоретическую
лингвистику.
М. , 1978.
Л ал, 1960.
—
Lal В. В.
From Megalitic to the Harappa.
—
AI. 1960, N 16.
Л ал, 1963.
—
Lal В .В.
A Picture Emerges — an Assessment of the Carbon Dating of the
Protohistorical Cultures of the Indo-Pakistan.
—
AI. 1963, vol. 18 -19.
Л ал, 1979a.
—
Lal В. В.
On the Most Frequently used Symbol in the Indus Script.
—
East
and West. Roma, 1979, vol.29, N 1-4.
Л ал, 1979б.
—
Lal В. В.
Kalibangan and the Indus Civilization.
—
Essays in Indian
Protohistory. Delhi, 1979.
Л ал, 1984.
—
Lal В.В.
Some Reflections on the Structure Remains at Kalibangan.
—
FIC.
Ларичев,
б.г .
—
Ларичев
В.Е.
Лунно-солнечная
календарная
система
Мальтинской
культуры.
Новосибирск.
Препринт.
Л еви -Бр юль, 1937.
—
Л еви- Бр юль
Л.
Сверхъестественное
в
первоб ы т ном
мышлении.
М ., 1937.
Леви-Строс, 1962.
—
Lévi-Strauss С.
Pensée Sauvage. Paris, 1962.
Леви-Строс, 1985.
—
Л еви -Строс
Л.
Магия
и
религия.
—
Л ев и-Ст рос
К.
Структурная
антропология.
М. , 1985.
Л еру а-Гуран , 1965.
—
Leroi-Gouran A. Préhistoire de l’Art Occidental. Paris, 1965.
Лосев, 1976.
—
Лосев
А.Ф.
Проблема
си мв ола
и
реалистическое
иск усс тво.
М ., 1976.
Лотман, 1969.
—
Лотман
Ю. М.
О
метаязыке
типологических
описаний
культуры.
—
ТЗС.
1969, вы п. 4.
Лотман, 1970.
—
Лотман
Ю.М.
Структура
художественного
те кст а.
М ., 1970.
Лотман,
Усп енс кий,
1971.
—
Лотман
Ю .М.,
Успенский
Б. А.
О
семиотическом
механизме
культуры.
—
ТЗС.
1971, вы п. 5.
Лотман,
Успенский, 1973.
—
Лотман
Ю.М.,
Успенский
Б.А.
Миф—имя—культура.
—
ТЗС.
1973, вып.6.
Лотман, 1974.
—
Лотман
Ю.М.
Динамическая
мо дель
семиотической
си сте мы.
—
Ин -т
истории
рус.яз.
Пробл.группа
по
эксперим.
и
прикл.лингвистике.
Пре двар и­
тельные
публикации.
М., 1974, вып.60.
265

Лотман, 1981.
—
Лотман
Ю.М.
Мозг—текст—культура—искусственный
интеллект.
—
Семиотика
и
информатика.
М., 1981, вып.17.
Лотман, 1985.
—
Лотман
Ю.М.
Двойственная
природа
тек ст а.
—
Текст
и
культура:
общие
и
частные
проблемы.
М. , 1985.
Луко, 1930.
—
Loquet С .Н .
Art Primitiv. Paris, 1930.
Лысенко, 1986.
—
Лысенко
В.Г.
«Философия природы»
в
Индии:
ат о мизм
шко лы
вайшешика.
М ., 1986.
Майрхофер, 1971.
—
Mayrhofer М.
Aus Namenwelt Alt-Irans. Die zentrale Rolle der
Namenforschung in der Linguistik des Alt-Iranischen.
—
Innsbrucker Beiträge zur
Sprachwissenschaft. Vort.3. Innsbruck, 1971.
Маккей, 1938.
—
Makkey E.J. Further Excavations at Mohenjo-Daro. Vol. 1-2. New Delhi,
1938.
Маккей, 1943.
—
Makkey E.J. Chanchu-Daro Excavation, 1935-1936. New Haven, 1943.
Маккей, 1951.
—
Маккей
Э.
Древнейшая
культура
долины
Инда.
М., 1951.
Ма кко м, 1981.
—
Макком
Дж.К
О
месте
семантики
в
грамматике
языка.
—
Новое
в
зарубежной
лингвистике.
М., 1981, вып.10.
М а кэл пин , 1981.— МсA lpin D. W. Proto-Elamo-Dravidian: The Evedence and its Implication.
Philadelphia, 1981.
Маркарян, 1962.
—
Маркарян
Э .С.
О
концепции
локальных
цивилизаций.
Ереван,
1962.
Маршак, 1970.
—
Marshack A. Notation dans les Gravures du Paléolithique supérieur.
—
Mémoire Université de Bordeaux, 1970.
Маршалл, 1931.
—
Marshall J. Mohenjo-Daro and the Indus Civilization. Vol. 1-3. London,
1931.
Ма ссон ,
Сарианиди, 1973. —Массон В.М., Сарианиди В.Н.
Среднеазиатская
терракота
эпохи
б ронз ы.
М ., 1973.
М асс он,
1981.
—
Массон
В. М.
Алтын-Депе.
—
Труды
Южно-Туркменистанской
археологической
комплексной
эк с пе диции.
Т.18.
Л ., 1981.
М асс он, 1989.
—
Массон
В.М.
Первые
цивилизации.
Л. , 1989.
Махадеван, 1970.
—
Mahadevan I. Dravidian Parallels in Proto-Indian Script.
—
Journal
of Tamil Studies. Madras, 1970, vol.2, N 1.
Махадеван, 1977.
—
Mahadevan I. The Indus Script.
—
Memoirs of the Archaeological
Survey of India. New Delhi, 1977, N 17.
Махадеван, 1985.
—
Mahadevan I. The Cult Object on Unicom Seals: A Sacred Filter? —
Indus Valley to Mekong Delta. Explorations in Epigraphy. Madras, 1985.
Мелларт, 1967.
—
Meilart J. Catal Huyuk. A Neolitic Town in Anatolia. London, 1967.
Мелларт, 1982.
—
Мелларт
Дж.
Древнейшие
цивилизации
Ближнего
Во сток а.
М.,
1982.
Мериджи, 1933.
—
Meriggi Р.
Zur Indus Schrift.
—
Zeitschrift der Deutschen Mor-
genläidischen Gesellschaft Leipzig, 1933, Bd. 12.
Ме хта , 1982.
—
Mehta R.N. Some Rural Harappan Settlements in Gujarat.
—
HC.
Молчанов, 1984.
—
Молчанов
А .А.
Критская
иероглифическая
печать
из
собрания
Афинского
музея
(к вопросу о типологии минойских сфрагистических формул). —
Лингвистическая
реконструкция
и
древнейшая
история
Вос ток а.
Тез.
и
докл.
конф.
Ч.1 .
М ., 1984.
Мон те г ю, 1985.
—
Монтегю
Р.
Универсальная
грамматика.
—
Семиотика
и
инфор­
матика.
Вып. 18.
М. , 1985.
М угх ал, 1973. — Mughal М . К . Present State of Research on the Indus Valley Civilization. —
International Symposium on Mohenjo-Daro. Karachi, 1973.
Мугхал, 1982.
—
Mughal M.R. Recent Archaeological Research in the Cholistan Desert.
—
HC.
266

Мчед л ов, 1978.
—
М чед лов
М.Л.
О
м етод олог ичес ко м
значении
понятия
«цивилиза­
ция».
—
ВФ.
1978, No 8.
Невидимый
город, 1960.
—
City Invisible: A Symposium on Urbanisation and Cultural
Development in the Ancient Near East. Chicago, 1960.
Неклюдов, 1977.
—
Неклюдов
С.Ю.
О
функционально-семантической
природе
зн ака
в
повествовательном
фольклоре.
—
Семиотика
и
художественное
т ворч еств о.
М.,
1977.
Не ру, 1968.
—
J.Nehru’s Speeches. Vol.5. Delhi, 1968.
Не ру, 1975.
—
Не ру
Дж.
Взгляд
на
всемирную
ис тор ию.
Т.1.
М ., 1975.
Н идэм , 1956.
—
Needam J. Science and Civilisation in China. Vol.2 . Cambridge, 1956.
Ноб ль , 1981.
—
Noble A.W. The Architecture and Organisation of Kerala Style Hindu
Temples.
—
Anthropos. Freiburg, 1981, vol.76, N 1.
Олчин
Б.,
Олчин
P. , 1982.
—
Allchin В., Allchin R. The Rise of Civilisation in India and
Pakistan. Cambridge, 1982.
О ль дер огге, 1974.
—
Ольдерогге
Д.А.
Послесловие.
—
Ж.Мак е.
Цивилизация
Африки
южнее
Са ха ры.
М ., 1974.
Оппенхейм, 1980.
—
Оп пенх ейм
А.Л.
Древняя
Месопотамия.
М. , 1980.
Открытие
Инд ии, 1987.
—
Открытие
Индии.
Ф илосо фск ие
и
эстетические
воззрения
в
И ндии
XX в.
М., 1987.
Пандэ,
Р амач ан др ан, 1971.
—
Pande В .М., Ramachandran KS. Bibliography of the
Harappan Culture. Florida, 1971.
Па рпол а
и
др ., 1969a.
—
Parpola A., Koskenniemi S., Parpola S. , Aalto P. Decipherment
of the Proto-Dravidian Inscriptions of the Indus Civilization. Copenhagen, 1969.
Па рпол а
и
др ., 1969б .
—
Parpola A., Koskenniemi S., Parpola S., Aalto P. Progress in
the Decipherment of the Proto-Dravidian Indus Script. — Newsletter of the Scandinavian
Institute of Asian Studies. Copenhagen, 1969.
Пейрос, 1984.
—
Пейрос
И.И.
О
языковых
сближениях
меж ду
сино-тибетскими
и
дравидскими
языками.
—
Лингвистическая
реконструкция
и
древнейшая
история
Востока.
Тез.
и
докл.
конф.
Ч.1.
М., 1984.
Петровский, 1980.
—
Петров ск ий
H.C .
Представления
древних
египтян
о
языковых
явлениях.
—
Ист ор ия
лингвистических
учений:
Д ревни й
м ир.
М., 1980.
Петровский, 1987. — Петровский H.C. Звуковые знаки египетского письма как система.
М. , 1987.
Пи гго т, 1950.
—
Piggott S. Prehistoric India. Baltimore, 1950.
П иг гот, 1961.
—
Piggott S. The Dawn of Civilization. London, 1961.
Пирс , 1983.
—
ПирсЧ.С.
Основания
теории
знаков.
—
Семиотика.
М. , 1983.
Поплинский, 1983.
—
Поплинский
Ю.К
Опыт
типологизации
источников
по
древ ней­
шей
и
древней
истории
Северной
А фрик и.
—
Африканский
сборник.
История.
Этнография.
М., 1983.
Потдар, 1953.
—
Potdar К .
К. Sacrifice in theRigveda. Bombay, 1953.
Пот еб н я, 1958.
—
П оте бня
А. А.
Из
записок
по
русской
грамматике.
Т. 1-2.
М ., 1958.
Пошель, 1982.
—
Possehl G.L . The Harappan Civilization. A Contemporary Perspective.
—
HC.
Поэзия
и
проза, 1973.
—
Поэзия
и
проза
д ревн его
Во сток а.
М. , 1973.
Пра н
Нат х, 1946.
—
Pran Nath. The Decipherment of the Inscriptions of Harappa and
Mohenjo-Daro. The Discovery of the Bilingual Inscription. Benares, 1973.
Пригожин,
Сте нг ерс , 1986.
—
Пр игож ин
И.,
Стенгерс
И.
Порядок
из
хаоса.
М., 1986.
Пурналингам
Пиллай, 1945.
—
Purnalingam Pillai NS. Tamil India. Madras, 1945.
Пэ рн а, 1925.
—
П эрна
И.Я.
Ритм,
жизнь
и
творчество.
М ., 1925.
Ра й, 1963.
—
Ray S.K Indus Script (Memorandum No 1). New Delhi, 1963.
Рай, 1965.
—
Ray S.K Indus Script (Memorandum No 2). New Delhi, 1965.
267

Ра лф
и
др. , 1979.
—
Ralf Е. К., M ichael H.N.,
Нач
М.
Radiocarbon Dates and Reality.
—
Ancient Cities of the Indus. Delhi, 1979.
Рама чан др ан , 1984.
—
Ramachandran K.S. Dating the Indus Civilization.
—
FIC.
Pao, 1973.
—
Rao S.R. C14 Dates as Applicable to Harappan Sites.
—
Radiocarbon and
Indian Archaeology. Bombay, 1973.
Pao, 1982.
—
Rao S.K New Light on the Post-Urban (Late Harappan) Phase of the Indus
Civilization in India.
—
HC.
Рек лю , 1886.
—
Реклю
Э.
Зе мля
и
люди.
Все об щая
география.
Т.8.
СПб . , 1886.
Ре ну, 1955-1959.
—
Renou L. Études Védiques et Panineens. T . 1-4. Paris, 1955-1959.
Ре ну, 1957.
—
Renou L Vedic India. Calcutta, 1957.
Рер их , 1967.
—
Ре рих
Ю. Н.
Studies in the Kalacakra.
—
Рерих
Ю. Н.
Избранные
труд ы.
M., 1967.
Ри вер с, 1906.
—
Rivers W.H .K The Todas. London, 1906.
Рыбаков, 1981.
—
Рыбаков
Б.А.
Язычество
древних
славян.
М., 1981.
Рэйкс, 1964.
—
Raikes KL The End of the Ancient Cities of the Indus.
—
American
Anthropologist. Washington, 1964, vol.66 , N 2.
Рэйкс, 1968.
—
Raikes R.L Kalibangan: Death from Natural Causes.
—
Antiquity. 1968,
vol.42 .
Рябчиков, 1950.
—
Ря бч иков
А.М .
Природа
Индии.
M., 1950.
Санкалия, 1974.
—
Prehistory and Protohistory of India and Pakistan. Poona, 1974.
Са хн и, 1956.
—
Sahni М.К.
Bio-geological Evidence Bearing on the Decline of the Indus
Valley Civilization.
—
Journal of the Paleontological Society of India. Delhi, 1956,
vol.l.
Сек хар, 1963.
—
Sekhar A. S. Evolution of Malayalam. Poona, 1963.
Семенцов, 1981.
—
Се мен цов
В. С.
Проб лем ы
интерпретации
брахманической
прозы.
М ., 1981.
Сетху
Пиллай, 1974.
—
Sethu Pillai R.P . Words and their Significance. Madras, 1974.
Сингх, 1971.
—
Singh G. The Indus Valley Culture seen in the Context of Postglacial
Climatic and Ecological Studies in North-West India.
—
Archaeology and Physical
Anthropology in Oceania. 1971, vol.4, N 2.
Сингх, 1980.
—
Сингх
Г.
География
Индии.
М., 1980.
С ми т, 1905.
—
Smith V.A. The Copper Age and Prehistoric Bronze Implements of India.
—
Indian Antiquary. Calcutta, 1905, vol.35 .
Снесарев, 1926.
—
Снесарев
A.E.
Индия
(страна и народ) .
Вып.1.
Физическая
Индия.
М ., 1926.
Снесарев, 1981.
—
Снесарев
А.Е.
Этнографическая
Индия.
М ., 1981.
Сок ол ов, 1972.
—
Соколов
Э .В.
Культура
и
личность.
Л., 1972.
Соссюр, 1977.
—
Соссюр
Ф.
де.
Труды
по
языкознанию.
Т.1 -2.
М ., 1977.
С пе йт, 1957.
—
Спейт
О.Х.К
Индия
и
Паки стан .
М. , 1957.
Стейн
А., 1931.
—
Stein A. An Archaeological Tour in Gedrosia.
—
Memoirs of the
Archaeological Survey of India. New Delhi, 1931, N 43.
Стейн
Б., 1980. —
Stein B. Peasant State and Society in Medieval South India. Delhi, 1980.
Стоун, 1949.
—
Stone J.C .S. A Second Fixed Point in the Chronology of the Harappa
Culture.
—
Antiquity. 1949, vol.23, N 92.
Страбон, 1964.
—
Стра бо н.
География.
Л., 1964.
Суббарао, 1958.
—
Subbarao В.
Personality of India. Poona, 1958.
Су б ра ма н ьям , 1969. — SubrahmanyamP.S . The Central Dravidian Languages. — Dravidian
Linguistics (Seminar Papers). Annamalainagar, 1969.
Субраманьям, 1971.
—
Subrahmanyam P.S. Reconstruction of Allomorphs.
—
Indian
Linguistics. Poona, 1971, vol.32, N 1.
268

Субраманьям, 1971а.
—
Subrahmanyam P.S . Dravidian Verb Morphology (A Comparative
Study). Annamalainagar, 1971.
Сэпир,
1943.
—
Sapir E. Selected Writing in Language, Culture and Personality.
Berkeley—Los Angeles, 1943.
Т айны
древних
письмен, 1976.
—
Тайн ы
древних
письмен.
Проблемы
дешифровки.
М ., 1976.
Терстон, 1909. — ThurstonЕ.
Castes and Tribes of Southern India. Vol.1-7. Madras, 1909.
Тойнби, 1934.
—
Toynbee A.J. A Study of History. Vol.l. London, 1934.
Тойнби,
1963.
—
Toynbee A.J . Civilization on Trial, and the World and the West.
Cleveland—New York, 1963.
Т оп оро в, 1971.
—
Топоров
Б.Н.
О
структуре
некоторых
архаи чески х
текстов,
соотн о­
симых
с
концепцией
«мирового дерева» .
—
ТЗ С.
1971, вы п. 5.
Топоров, 1981. — Топоров Б.Н.
Текст города-девы и
города-блудницы
в
мифологическом
аспекте.
—
Структура
текста-81.
М. , 1981.
Тоси, 1986.
—
ТосиМ.
От
Шахр и-Со хт е
до
Мохенджо-Даро.
—
Наука
и
чел ове чес тво .
М ., 1986.
Т оф фл ер, 1986.
—
Тоффлер
О.
Предисловие.
—
Приг ожи н
И.,
Стенгерс
И.
Порядок
из
хаоса.
М. , 1986.
Т хак ур, 1959.
—
Thakur U.T. Sindhi Culture. Bombay, 1959.
Тхап ар, 1975.
—
Thapar В . К.
Kalibangan: a Harappan Metropolis beyond the Indus
Valley.
—
Expedition. New York, 1975, vol.l7, N 2.
Т хап ар, 1984.
—
Thapar В.К
Six Decades of Indus Studies.
—
FIC.
Уай т х ед, 1921.
—
Whitehead H. The Village Gods of South India. London, 1921.
Уил ер , 1947.
—
Wheeler M. Harappa 1946: the Defences and cemetry R-37.
—
AI. 1947,
N3.
Уил ер , 1950.
—
Wheeler M. Five Thousand Years of Pakistan. An Archaeological Survey.
London, 1950.
Уил ер , 1959.
—
Wheeler M. Early India and Pakistan to Ashoka. London, 1959.
Уил ер , 1968.
—
Wheeler M. The Indus Civilization. Cambridge, 1968.
Уи л о к, 1980. — W heelock W. A Taxonomy of Mantras in the New- and Full-Moon Sacrifice. —
History of Religion. Chicago, 1980, vol.l9, N 4.
Уоделл, 1925.
—
Wadell L.A. Indo-Sumerian Seals Deciphered. London, 1925.
Ф абри , 1937. — Fabri L. A Sumero-Babylonian Inscription Discovered at Mohenjo-Daro. —
Indian Culture. Calcutta, 1937, April.
Флит, 1908.
—
Fleet J.F . Epigraphy.
—
The Imperial Gazetteer of India. Vol.2. Oxford,
1908.
Флиттнер, 1934. — ФлиттнерН.Д.
Земледельческие
культы
Древней
Месопотамии.
—
Труды
отдела
Востока
Го суда рствен ного
Эрм ит ажа.
Т.1.
Л ., 1934.
Фр анк ф орт , 1939. — Frankfort Н . C i l inder Seals. A Documentary Essay on Art and Religion
of the Ancient Near East. London, 1939.
Франкфорт,
Потье,
1978.
—
Frankfort H, Pottier М.Н.
Sondage Préliminaire sur
l'Établissement Proto-historique Harappeen et Postharappeen de Shortugai.
—
Arts
Asiatiques. Paris, 1978, vol.34 .
Франкфорт, 1984.
—
Frankfort H.P . The Harappan Settlement of Shortugai.
—
FIC.
Фреге, 1977.
—
Фреге
Г.
Смы сл
и
денотат.
—
Семиотика
и
информатика.
Вып.8.
М.,
1977.
Фрейденберг, 1978.
—
Фрейденберг
О.М .
Миф
и
литература
древности.
М. , 1978.
Ф рид ри х, 1979.
—
Ф ридрих
И.
История
письма.
М ., 1979.
Ф эйрс е рвис , 1971.
—
Fairservis W.A . The Roots of Ancient India. London, 1971.
Ф эйрс е рвис , 1976.
—
Fairservis W.A. Excavation at Allahdino.
—
Papers of the Allahdino
Expedition. New York, 1976, N 1.
269

Фэ йрсерви с, 1983.
—
Fairservis W.A. The Script of the Indus Valley Civilization.
—
Scientific American. New York, 1983, vol.248, N 3.
Хаймс, 1975.
—
Хаймс
Д.Х .
Этнография
речи.
—
Новое
в
лингвистике.
Вып.7.
М.,
1975.
Хан, 1965.
—
Khan F.A . Excavation at Kot-Diji.
—
Pakistan Archaeology. Karachi, 1965,
N2.
Хантер, 1934.
—
Hunter G.K The Script of Mohenjo-Daro and Harappa and its Connection
with Other Scripts. London, 1934.
Хевеши, 1933.
—
Hevesy M.G. de. Sur une Écriture Océanienne Paraissant d’Origine
Néolithique.
—
Bulletin de la Société Préhistorique Française. Paris, 1933.
Хокарт, 1936.
—
Hocart А.М .
Kings and Councillors. Cairo, 1936.
Хокарт, 1950.
—
Hocart А. М.
Caste. London, 1950.
Циммер, 1946.
—
Zimmer Н .
Myth and Symbols in Indian Art and Civilization. New York,
1946.
Чай лд, 1941.
—
Child G.V. Man Makes Himself. London, 1941.
Чай лд, 1950.
—
Child G. The Urban Revolution.
—
Town Planning Review. London, 1950,
vol.21 .
Чай лд, 1956.
—
Чайлд
Г.
Д ревнейш и й
Восток
в
свет е
новых
раскопок.
М ., 1956.
Чижевский, 1976.
—
Чижевский
А.Л.
Земное
эхо
солнечных
бурь.
М. , 1976.
Чистов, 1979.
—
Чистов
КВ.
Фольклор
и
культура
этноса.
—
СЭ.
1979, No 4.
Шанкарананда, 1970.
—
Sankarananda Swami. Proto-Indica (A Rejoinder). Calcutta,
1970.
Шанмуган, 1971.
—
Shanmugan S.V . Dravidian Nouns (A Comparative Study). An-
namalainagar, 1971.
Шастри, 1965.
—
Sastri KN. New Light on the Indus Civilization. Vol.2 . Delhi, 1965.
Шолпо, 1941.
—
Шол по
И.А.
Ирриг а ция
в
Древнем
Египте.
—
Уч.зап.
ЛГУ.
Вып.9.
1941, No 78.
Шрейдер,
Ша ров, 1982.
—
Шрейдер
Ю.А.,
Шаров
А.А.
Сис тем ы
и
модели.
М., 1982.
Штамм, 1939.
—
Stamm J.J . Die Akkadische Namengebung. Leipzig, 1939.
Шуль ман , 1980.
—
Shulman D.D. Tamil Temple Myths. Princeton, 1980.
Щербатской, 1909.
—
Щербатской
Ф.И.
Теория
познания
и
логика
по
учению
позднейших
буддистов.
СПб . , 1909.
Щетенко, 1979.
—
Щ ете нко
Ф .Я.
Первобытный
Индостан.
Л., 1979.
Э лв ин, 1951.
—
Elwin V. The Tribal Art of Middle India. Oxford, 1951.
Эме н о, 1955.
—
Emeneau М.В.
Kolami, a Dravidian Language. Berkeley, 1955.
Эме рс он , 1986.
—
Эмерсон
P.
Эссе.
М., 1986.
Эрас, 1940.
—
Heras H. La Escritura Proto-India у sa Descriframicnto.
—
Ampurias.
Barcelona, 1940, vol.l.
ЮНЕСКО , 1968. — U N ESCO and Government of Pakistan. Master Plan for the Preservation
of Mohenjo-Daro. Paris—Karachi, 1968.
Яг о динс кий, 1985.
—
Ягодинский
В.И.
Ритм,
ритм,
ритм.
М., 1985.
Якобсон, 1972.
—
Якобсон
Р.О.
Шифтеры,
глагольные
категории
и
русский
глагол.
—
Прин ци пы
типологического
анал из а
языков
различного
ст роя.
М ., 1972.

SUMMARY
M.F.Albedil. Proto-Indian Civilization. Essays of Culture. The book
deals with the earliest civilization in north-eastern Hindustan which was
in existence there in the 3rd-2nd millennia В .С .
Discovered early in this
century, the proto-Indian civilization has since been an enduring fasci­
nation for scholars in various branches of science, including historians,
ethnologists, archaeologists, and linguists.
This civilization, also known as the Harappan, was discovered by
Indian archaeologists R.B .Sahni and R.D.Banerjee, who started regular
excavations of the mounds at Mohenjo-Daro and Harappa in 1-921-22 .
Excavations has been continued there, with only short breaks, up to this
day. The archaeologists have unearthed about a thousand settlements
ascribed to the Harappan culture, varying in our knowledge of them and
the size of excavated areas there, which fact greatly complicates the
development of their typology. The best studied to-date are major
centres, Mohenjo-Daro and Harappa, and cities of less importance such
as Chanhu-Daro, Kalibangan, and Lothal. All Major settlements were
built according to a regular plan, with most conveniently arranged
interior sections.
The Harappan civilization extended over 1,100 kilometres from north
to south and more than 1,600 kilometres from west to east, an area larger
than that of the combined territory of the then flourishing civilizations
of Ancient Egypt and Mesopotamia. The Harappan culture is tentatively
dated around 2,400-1,800 В. С. Recent excavation has suggested that the
urban-type proto-Indian civilization was a natural product of evolution
of the early agricultural local cultures. There is no final answer to the
problem of degeneration of that civilization; there might have been a
variety of economic, political, and ecological factors at work.
Since its discovery, the cultural legacy of the proto-Indian civilization
has been the focus of intensive, particularly archaeological, research.
From the start, the focus has been on the problem of reading and
interpreting the proto-Indian inscriptions. The book describes major
schools from various countries concerned with the studying of the writing
and language of the inscriptions.
271

In the Soviet Union regular studies of proto-Indian inscriptions began
in 1964. Their results are described in a number of publications. In 1981
there appeared a book bringing together earlier research which claims a
deciphering of the proto-Indian written language. This book details all
the stages of research, which, most importantly, defined the type and
language of proto-Indian writing inscriptions.
The type of writing was identified as morphemic-syllabic, or classic
hieroglyphic system. The language, in turn, generically belongs to the
Dravidian type, as was established in the first publication on that matter
in 1965. The following common attributes supportive of this idea are: (1)
the absence of prefixation and Infixation (There is only postfixation in
compared languages); (2) a strict order in the combinations of postfixes;
(3) the lack of special affixation designating attributes in attributive
compound words; (4) the attribute preceding the modified word; (5)
combinations of the numeral-nouns type, the latter do not possess the
plural suffix. The book also considers the problem of phonetic reading
of the proto-Indian characters and principles of their translation into
Russian.
Today, we know about 3,000 short inscriptions, averaging five to six
characters each, on various archaeological objects, mostly seals and their
impressions. The scarcity of epigraphic material is compounded by its
thematic monotony. A further stumbling block is that prior to the
discovery of the texts nothing at all had been known about the
proto-Indian civilization either in India or elsewhere.
The material under review makes it critical to develop an adequate
method of studying the texts constituting a source of information about
the earliest civilization in India.
This would require expanding the traditional range of sources by the
entire extant products of human activity available for historical investi­
gation. By the manner of the coding and transmission of information all
the sources could be divided into several types (objects of material
culture, linguistic texts, iconographic texts, symbolic texts, and natural-
scientific matter); this corpus of proto-Indian materials is called upon to
cumulatively elucidate the texts as much as possible under the circum­
stances. Structural and system-semiotic analysys methods might possibly
hold the most promise.
There is also a needed in considering the entire material in a
historico-cultural context in order to have an adequate interpretation of
the texts. Mapping out the logical basis and cultural paradigm of the
above civilization would call for archaeological and natural-scientific data
to recreate the economic and cultural conditions in the Indus valley.
272

The book provides a system review of the available corpus of
proto-Indian texts (verbal, iconographic, and symbolic). The chapter on
their typology provides their classification into types with an eye, as far
as is possible, to all meaningful elements of the text. It also reveals the
main types of texts such as inscriptions on seals, weapons, sacrificial
inscriptions etc.), and examines each of them. The historico-cultural data
of inscriptions mostly belongs to the religio-mythological sphere which
then was the nucleus of human wordview. The inscriptions provide a lot
of proper names of real and mythical persons, astronomical and chrono­
logical names, and calendar technical terms. The inscriptions are
attended by depictions of scenes and particular personages as well as
graphic and zoomorphic symbols not yet fully unraveled.
An important element are calendar-chronological names and symbols
suggesting the structure of the proto-Indian calendar.
For reckoning time the proto-Indians employed a number of «sub­
systems» with different internal structure of the year. Those «subsys­
tems» constituted a complex combination of intertwining levels forming
a calendar-chronological system. The study distinguishes and described
the four of those levels: (1) solar (agricultural); (2) lunar (of hunters-
gatherers); (3) state (emerging with enduring state political structures);
(4) priestly (ritual). The proto-Indians had a no less elaborate chrono­
logical system. The year constituted a basic cycle of time-reckoning. It
was the year that other chronological units forming isomorphic series
were modelled on. There were chronological cycles of five, twelve,
nineteen, and sixty years.
To sum up, the book features all the basic types of proto-Indian texts
available to date and suggests ways of interpreting them. It concludes by
pointing out further avenues of studying the proto-Indian inscriptions.

СПИСОК
ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Табл.1. Археологический комплекс Хараппы:
м ужск ие
статуэтки,
фигурки
ж иво­
тных
и
птиц,
мод ель
повозки.
Табл. II.
Археологический
комп л екс
Хараппы:
керамика.
Табл. III. Археологический комплекс Хараппы:
образцы
стилизованного
орнамента
на
керамике.
Табл. IV.
Археологический
комплекс
Хараппы.
Табл. V.
Протоиндийское
письмо.
Таб л.V L
Протоиндийское
письмо.
Табл. VII.
Протоиндийское
письмо.
Табл. VIII.
Протоиндийское
письмо.
Т абл
IX.
Знаки
пис ьм а,
изображение
и
графические
символы:1—
печать
из
Ура
с
изображением
«носильщика»; 1а, 2 —
зна к
письма
«носильщика» (варианты); 3 —
пр о то индийс кий
гребень;4,5 —
изображение
пт иц; 6-8
—
графические
символы.
Табл.Х.
Ти пы
протоиндийских
печатей
разной
формы.
Табл. XI.
Образцы
надписей
на
печатях.
Табл. XII.
Образцы
жертвенных
надписей.
Табл. XIII.
Женские
статуэтки:1,3 —
образцы
надписей
на
головном
уборе.
Табл. XIV.
Надписи
на
мегалитических
сосуд ах
Южной
Индии,
следующие
протоиндийским
образцам: 1,3 —
надписи
на
мегалитах; 2, 4,5 —
надписи
на
протоиндийских
сосу дах.
Таб л. XV.
Образцы
храмового
оруж ия
с
надписями.
Табл.XVI.
Образцы
печатей
с
разными
видами
шта нд ар тов.
Табл.XVII.
Изображения
животных:1—
пятнистая
олениха;2—
тетразавр;3—
гавиал; 4 —
винторогий
козел; 5 —
трикефал;6 —
слон; 7 —
бык-зебу; 8 —
длиннорогий
козел;9—
носорог;10—
тигр;11—
антилопы;12—
политерион.
Табл.XVIII.
Иконографические
сцены.
Табл. XIX.
Сцены
и
символы,
передающие
календарную
информацию.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Таб л. I.

Т абл.
И.

Т абл. III.

Т абл. IV.

Таб л. V.

Т абл. VI.

Т абл. VII.

Т абл. VIII.

Табл.IX.

Т абл. X.

Т абл. XI.

Т абл. XII.

Т абл. XIII.

Т абл. XIV.

Т абл. XV.

Т абл. XVI.

Табл. XVII.

Табл. XVIII.

Табл. XIX.

ОГЛ АВЛЕ НИЕ
Введение
.
.
................................................................................................................................
3
Глава
I.
История
открытия
и
изучения
протоиндийской
цивилизации.................
11
Глава
II.
О бзор
источников
и
их
классификация..............................
...........................
36
Глава
III.
К
реконструкции
хозяйственно-культурного
комплекса
протоиндийской
цивилизации............................................................
..............
53
Глава
IV.
Система
протоиндийского
письма
...................................................................
80
Гла ва
V.
Язык
протоиндийских
надписей.........................................................................
102
Глава
VI.
Тип ы
протоиндийских
надписей..............................
........................................
133
Гла ва
VII.
Иконографические
и
символические
тексты
............................................
189
Глава
VIII.
Календарь
и
хронология
протоиндийцев..............................
....................
224
Заключение
..................................................................................................................................
256
Список
сокращений
...........................................
260
Библиография............................................................
..................................................................
261
Summary ........................................................................................................................................ 271
Список
иллюстраций.................................................................................................................
274
Иллюстрации
..............................................................................................................................
275

Научное
из дан ие
Альбедиль
Маргарита
Федоровна
Протоиндийская
цивилизация
Очерки
культуры
Утверждено
к
печати
Музеем
ан т рополо гии
и
этно граф ии
им.
Петра
Великого
(Кунсткамера)
Российской
Ак адем ии
наук
Заведующий
редакцией
С.С.Цельникер
Редактор
Н.Г.Михайлова
Младший
редактор
Н.Л.Петрова
Художник
Б.Г.Дударев
Художественный
редактор
Э.Л.Эрман
Технический
редактор
М.Г.Гуищна
Корректор
И.И.Тимофеева
ИБ
No
16816
Сдано
в
наб ор
10.12 .92
Подписано
к
печати
07.02.94 г.
Формат
60x881 /j6-
Бумага
офсетная
Гарнитура
таймс.
Печат ь
офсетная
Усл .
п.л.
17,9 .
Усл.
кр.-отт.
18,28
Уч.-изд.л.
18,35 .
Тираж
1100 экз.
И зд.
No
7171.
Зак.
100. «С»-1
Оригинал-макет
подготовлен
Музеем
антропологии
и
этнографии
им.
Пет ра
Великого
(Кунсткамера)
Российской
Академии
наук
Издательская
фирма
„Восточная литература”
РАН
103051, Москва К-51, Цветной бульвар, 21
ЛР
No
0297 от 27.11 .9N0 г.
3-я
типография
РАН
107143, Москва Б-1 4 3, Открытое шоссе, 28