А. Кашина-Евреинова. ПОДПОЛЬЕ ГЕНИЯ
Моему „старому" муту—
Н. Н. Ев реи н о в у
от „молодой*4 мены.

А. ИАШИНАЕВРЕИНОВА.
ПОДПОЛЬЕ ГЕНИЯ
(Сексуальные источники
творчества Достоевского)
Рисунок на обложке работы Н. П. АКИМОВА.
Издательство .ТРЕТЬЯ СТРАЖА-.
ПЕТРОГРАД
its.

А. Кашина-Евреинова
ПОДПОЛЬЕ
ГЕНИЯ
Сексуальные источники
творчества
Достоевского
Ж
ЛЕНИНГРАД СП «АТУС» 1991

ББК 83.Р1
К 31
Печ. по изд.: А. Кашина-Евреинова. Подполье гения. Птг, 1923.
Кашина-Евреи нова А.
К 31
Подполье гения: сексуальные источники творчества
Достоевского. — Л.: АТУС, 1991. — 64с.
ISBN 5-85875-009-5
«Подполье гения» — исследование, в основе которого лежит знаменитая теория
психоанализа 3. Фрейда. Книга А. Кашинон-Евренновой дает возможность по-новому, с
непривычной современному советскому читателю точки зрения осмыслить творчество
Ф. М. Достоевского.
Для широкого круга читателей.
0303040000—17
85875-91 б€3 объявл. ББК 83 р,
© Художественное оформление,
ISBN 5-85875-009-5 примечания издательства «Гангут», 1991.

Глава I.
ИДЕОЛОГИЯ ПОЛА В ВЕКАХ.
Когда в обществе темой разговора является половой
вопрос, чувствуешь какую-то странную неловкость, как
будто, говоря о столь естественном для человека,
совершаешь что-то постыдное. Тем непонятнее и тем страннее
такое отношение, когда глубже вдумаешься в этот вопрос.
Ведь все, что мы ни видим живого, развивающегося,
все это обязано своим возникновением одной силе,
движущей мир, — полу. Грандиозность этого стимула, его
бесконечное могущество совершенно логично
«обожествлялось», возводилось в культ древними, как мистически
непонятный, неисчерпаемый, «божественный» источник
жизни.
Изучая древнеиндусские мифы, насчитывающие
тысячелетия существования, мы узнаем, что первое завоевание
природы человеком — добывание огня — мыслилось, как
случка мужского и женского начала. Schroder*, переводя
Ригведу, дает тому пример: «Вот огниво, сказано там,
рождающее (мужской кремень) приготовлено! Принеси
сюда госпожу племени (женский кремень). В общих
кремнях покоится плод любви, который уже помещен в
беременную женщину... В нее, которая уже раздвинула
ноги, он входит, как опытный и знающий» . Здесь
зажигание огня явно изображено в виде совокупления
мужчины и женщины.
* Прим. ред. см. в конце книги.
1 Пер. v. Schroder'a в "Misterium und Misnus in Rigveda". S. 260.
5

Таких примеров, символизирующих половой акт
зажиганием огня, можно найти неограниченное количество в
мифах, дошедших до нас.
Следующее завоевание человека — обработка земли
точно так же мыслилось, как половой акт, как coitus
богов земли.
Блестящим и простейшим доказательством этому
являются результаты лингвистических исследований Klein-
pauP я*, который установил, что в латинском, греческом
и некоторых восточных языках слово «пахать» является
синонимом «совершать coitus»1**. Кроме того,
освежающая и возрождающая землю гроза всегда мыслилась, как
акт оплодотворения земли, где сверкающая молния
приравнивалась к напряженному фаллосу, а следующий за
ней дождь — к семени мужчины, земля же вся —
воспринимающий семя женский орган2. Следствием из этого при-
равнения плодоносной деятельности земли к половой
жизни человека и являются различные эротические ритуалы,
игры, совершаемые на празднествах, приурочиваемых к
наиболее важным (для сельского населения) моментам
года. Такими моментами являются: 1) зимний
солнцеворот (возрождение земли), 2) цветение, оплодотворение
(весна) и, наконец, сбор плодов (осень)3. Любое из
фольклористических исследований покажет совершенно
точное распределение праздников — именно по этим трем
моментам года.
Если мы обратимся к Элладе, создавшей законченный
фаллический культ (phallus — мужской член), то увидим,
что одним из важнейших ритуалов сельских дионисии
(зимний праздник — возрождение земли) было ношение
фаллофорами (специально выбираемые люди!) в
процессии грандиозного phallus'a, как эмблемы всей
органической жизни. На этих эллинских празднествах Дионису
(богу плодородия), кроме ношения фаллоса, одним из
непременных священных ритуалов являлось публичное
совершение coitus'a и другие недвусмысленные публичные
эротические «действа»4.
Raizel der Sprache. S. 136.
: Отсюда, вероятно, к земле всегда прилагается женский эпитет
«матери».
3 В Греции: в декабре — сельские дионисии; весной — амфистерии
и осенью — линией (выжимка винограда).
4 Греция же создала культ Приапа (сын Диониса —
оплодотворитель скота), бога, изображаемого всегда с напряженным членом
(греческие медали и камеи).
6

Frazer (The golden Bought) *объясняет эти действия
празднующих людей, как демонстрацию перед природой
с желанием вызвать у нее подражание в обильном
оплодотворении (симпатическая теория). Rank**, изучая
бытующую старину и пытаясь выяснить происхождение тех
или иных обычаев, указывает, что не только греки на
сельских дионисиях публично предавались половым
излишествам, но что этот обычай сохранился и до сих пор, именно
«при засеивании земли... голая пара совершает на
пахотной земле половой акт, чтобы побудить почву к
подражанию»1 (аналогичное с Frazer'oM объяснение). Этот факт
является еще одной иллюстрацией тому, что полу
приписывалось такое бесконечное могущество, что все
наиболее важные завоевания свои человек отожествлял со своей
половой жизнью.
Поскольку это и теперь еще сохранилось у народов, не
порабощенных христианско-западной культурой, мы
можем судить, кроме указания Rank'a, по тому, что фетиши
дикарей (отводящие злых демонов) по большей части
изображают все тот же священный фаллос, что дикари,
не носящие вообще одежд, часто украшают (не
закрывая) свои половые органы из почтительного отношения
к ним2.
В Индии, стране с многовековой культурой, до сих
пор святые, спасающиеся в храмах, дают целовать
бесплодным женщинам изображение священного фаллоса3.
Даже в Японии, столь сильно приблизившейся к западной
культуре, до сих пор, несмотря на преследования
правительства, можно найти остатки фаллического культа4.
Все эти факты, не относящиеся прямо к моей теме, я
привела только для того, чтобы показать разницу в
отношении к половому вопросу, которая существует между
дохристианской моралью и нашей церковно-христианской.
Откуда же произошло это смещение понятия
величественного и значительного на замалчиваемое, неудобо-
говоримое, «стыдное»?
Обожествление, возвеличение значения пола было уби-
1 Otto Rank и Sachs. Значение психоанализа в науке о духе,
стр. 21.
2 Тому примеров много в очерке Н. Ellis'a "La pudeur", франц.
перев. в изд. Mercure de France.
3 Энциклоп. словарь Брокгауза и Ефрона изд. 1902 г.,т. XXXV,
стр. 266, статья Н. О. Фаллический культ.
4 Там же.
7

то христианством. Правда, христианство разрешило:
«плодитесь и размножайтесь и населяйте землю», но это не
идеал его. Идеалом оно поставило отречение, уход от
жизни, аскетизм («да оставит жену свою и да последует за
мной»). И долгими веками церковь, сначала гонимая и тем
более пленительная, а затем уже властная, сулящая
строгие кары в будущей жизни за нарушение законов
Христа, взывала к пастве, требуя воздержания, требуя
отказа от половых удовольствий, осуждая их, как позорное
угождение плоти, как греховное падение. И находились
сильные духом, отказывавшиеся во имя Христово от
плоти, уничтожавшие ее постом, молитвой, самобичеванием;
и они делались «святыми» — идеалами для тех, кто не мог
вместить жертвы отречения. А невместившие этой жертвы,
перед которыми все время неотступно стоял нравственный
идеал, так усиленно и продолжительно вдалбливаемый
могущественной церковью, — они, по слабости духа,
отдавая дань полу, конечно, не могли не относиться к нему,
как к греху, как к наущению дьявола.
И из рук светлого, радостного, увенчанного Диониса
половое начало было передано в руки злобного, мрачного
Дьявола-искусителя.
Такова была эволюция, произведенная христианской
церковью за время с первых веков христианства до конца
средневековья. С эпохой ренессанса началось как будто
прояснение — дьявол уже потерял столь ощутимую
реальность, но формулы нравственности, правда, только как
маложизненные правила, остались те же, с тою разницей,
что экстаз отречения выродился в мелкое лицемерие,
но лицемерие общеобязательное.
Если беззастенчивая проповедь половой любви
древних, их «Ars amatoria»* и далекие от чувства
стыдливости комедии Аристофана, где все вещи называются
своими именами, строго осуждались грозными монахами
средневековья, то у поколений, отодвинутых от средневековья
длинными веками, осуждение и убежденность в
греховности плотских удовольствий выродились в ханжество.
Строгие правила отречения от мирской жизни,
продиктованные экстазом суровых монахов, превратились в
сухие догмы, не согретые внутренним огнем, но «общество»,
как всегда косно держащееся за внешность, еще не может
отрешиться от «правил нравственности», за которыми уже
ничего не стоит. Вместо отречения с неизбежными
компромиссами мы наследуем «хороший тон порядочных
людей», где низкопробный разврат находит себе уютный
8

утолок, но где простое выражение, завернутое в бумажку
научности, как «половые органы», неизбежно вызывает
недоумевающие взгляды в лучшем случае и хихикающий
огонек в глазах — в худшем.
Как реакция на это изуродование миропонимания, при
котором являлось возможным всерьез рассказывать
анекдоты о романтических героях, выбрасывающих розовую
вату вместо экскрементов, и героинях, находящих
новорожденных детей под капустным листом, уже в начале
прошлого столетия раздался мощный крик.
Он исходил из уст Шопенгауэра.
В главе «Метафизика половой любви»'своего
главного труда Шопенгауэр подходит вплотную к вопросу о
значении пола в любви и сразу все романтические вздохи
и устремления поэтов окатывает как ушатом воды. «Мы
привыкли, — говорит он, — видеть что поэты
занимаются преимущественно изображением половой любви...
Все эти произведения (т. е. лирические, романтические
и др.) в своем главном содержании не что иное, как
многосторонние, краткие или пространные описания половой
страсти... И если Лихтенберг* в своем очерке «О
могуществе любви», так же как и Рошфуко **, оспаривает и
отрицает реальность и естественность этого чувства, то это
с их стороны большое заблуждение2».
И дальше, подтверждая только что выставленное
положение, он подчеркивает исключительную значительность
его в жизни человека, так часто не замечаемую
сознательно, а чаще бессознательно игнорируемую людьми.
«Всякая влюбленность, какой бы эфирный вид она себе
ни придавала, имеет свои корни исключительно в
половом инстинкте»*. Сам, заранее предчувствуя громы,
которые посыплются на его смелое заявление, он
оговаривается: «впрочем, меньше всего могу я рассчитывать на
одобрение тех, кто сам одержим любовной страстью и кто
в избытке чувств хотел бы выразить ее в самых высоких
и эфирных образах: таким людям моя теория покажется
слишком материальной, хотя она, в сущности,
метафизична и трансцендентна»4.
1 Шопенгауэр: «Мир. клк воли и представление», глава 44, перевод
Айхенвальда.
- Там же.
J Там же.
1 Там же.

Правда, Шопенгауэр подчеркивает роль полового
инстинкта только при наличии любви, влюбленности,
моментов, когда он выявляется полностью; но зная, с одной
стороны, как силен этот инстинкт в эти моменты, с
другой — что ничто, не будучи заложено в человеке
потенциально, не может выявиться актуально в ту минуту, когда
по той или иной причине снимаются печати с обычно
крепко сдерживаемого, — можно смело заключить, что
этот инстинкт является одним из главных составных
частей нашей психической машины и его влияние
неизбежно на всю нашу психическую жизнь.
Вот как пишет об этом Пшибышевский* в начале
нашего столетия:
«В начале был пол. Ничего, кроме него — и все в нем.
Пол был бесцельное, безбрежное ane'iQoy** древнего Анак-
симандра, когда он грезил о первоначальном Я. Пол —
это основная субстанция жизни, содержание развития,
внутренняя сущность индивидуальности. Это была сила,
которая привела частицы эфира в неописуемое
стремление соединяться друг с другом, вызвала в них горячие
вибрации и создала свет. И стал пол безмерно жадным.
Он изменялся в бесконечной эволюции и не мог
успокоиться. Он бешено стремился к счастью в трохитах, он
ржал по наслаждению в первой метадзое, разорвав на
две части первоначальное существо и, разделив самого
себя на два пола, жестоко, грубо, ко взаимному
разрушению, только для того, чтобы создать новое, более
утонченное существо, которое могло бы изобрести еще более
сложную оргию удовлетворения для вечно голодных
демонов его похоти.
Таким образом пол создал, наконец, для себя мозг».
Этими торжественными аккордами начинает
Пшибышевский свою «Заупокойную мессу».
А В. В. Розанов*** в конце своей жизни воскликнул:
«Электричество, вулканы, свет, громы, «молот» — все
фалл и фалл. «Космогония», символы мира — все фалл
и фалл. Сосна, пихта, ель, особенно шишка еловая, вид
дерева, купол неба — все фаллообразно. Все — «он»,
везде— «он»1. И наконец, за этими интуитивными
прозрениями раздались голоса отцов науки Штейнаха **** и
Воронова *****, разгадавших «проблему омоложения».
Путем операции полового аппарата (перевязки семя-
1 Стрелец 1922 г. Письмо к Гсплербаху от 6/Х-18 г.
10

провода) создается возрождение половой потенции у
стариков, за которым, как неизбежный логический вывод,
следует возрождение всей психической деятельности у
оперированного субъекта.
Насколько на открытиях Воронова и Штейнаха будет
строиться наша будущность — покажет время. Но этот
блестящий опыт несомненно указал путь к раскрытию
секрета «вечной молодости», которая идет все из того же
источника — нашего пола.
Таков путь от первобытных народов, обожествлявших
могущественный половой орган, до ученых,
экспериментирующих с ним и из этих экспериментов намечающих
пути к вечной жизни.
Но заключительным и разрешающим аккордом ко всем
этим умозаключениям, провидениям и научным
экспериментам явилось гениальнейшее открытие знаменитого
психоаналитика, профессора Зигмунда Фрейда — его теория
психосексуального монизма.
За последнее тридцатилетие, может быть сорокалетие
(не берусь точно определить) появилось мощное
научное течение, которое ищет корни психической жизни
человека в его сексуальности. Знаменитый своими
открытиями по психоанализу, «маг и волшебник», раскрывающий
глубинные тайны души человека, Зигмунд Фрейд
является создателем этого научного течения (Фрейдова наука).
Базируясь на тысяче исследований над
нервнобольными, произведя бесчисленное количество психоанализов,
Фрейд приходит к заключению: «Психоневрозы, поскольку
это видно из опыта, обусловлены силами сексуального
влечения: это положение я понимаю не только в том
смысле, что энергия полового влечения вносит свою долю
в те силы, которые лежат в основе болезненных
симптомов, но я решительно утверждаю, что участие
сексуальной энергии составляет постоянный и самый
важный источник неврозов»1. В своих лекциях «О
психоанализе», читанных им на празднике по поводу 20-летия
существования Clark University in Worcester Mass* в
1909 г., он еще шире формулирует вышеизложенное
положение: «Сведение неврозных симптомов на
эротические влечения привело нас к некоторым неожиданным
формулам относительно сущности и тенденции неврозных
заболеваний. Мы видим, что люди заболевают, если им
нельзя удовлетворить свою эротическую потребность
1 Фрейд. «Теория полового влечения», стр. 34.
11

вследствие внешних препятствий или вследствие
внутреннего недостатка в приспособляемости»1.
Сжато формулированное, такое положение Фрейда
открывает нам беспредельные горизонты для исследования
и уразумения человеческой души. Все бесчисленные
опыты, наблюдения и записи, сделанные Фрейдом как над
больными, так и над здоровыми, и рассеянные по его
книгам, устанавливают нам биение нашего пола,
прикрытого ложными одеждами. Фрейд обращается к
исследованию сновидения — и анализ его дает потрясающую
картину истинного смысла сновидений2. При малейшем
уклоне психики от нормы (а ведь такой уклон наблюдается
почти у всех измызганных, издерганных нервами
жителей городов, искателей «утонченности», вечно голодных
духом существ) сновидения эти изобличают наш
неудовлетворенный пол.
Занимается ли Фрейд исследованием нервнобольного
ребенка 3, и здесь точно так же устанавливает он
происхождение болезни от нарождающегося стремления к
половому удовлетворению (ребенку запрещают ласкаться к
матери, находя его ласки носящими эротический характер, —
он заболевает). Взрослый же, в силу тех или иных
обстоятельств не имеющий возможности удовлетворить свои
эротические запросы, всегда уходит в болезнь. Все
виды нервного заболевания следуют из неудовлетворенного
полового желания: таково основное положение
замечательнейшего психоаналитика.
Попробуем теперь применить данные Фрейдовой науки
(игнорируя малоубедительных врагов ее4) к Достоев-
1 «О психоанализе». Лекция V, стр. 59.
2 Фрейд. «Толкование сновидений».
3 Психоанализ детского страха.
4 Но и враги ее, как, например, гейдельбергский проф. Кронфельдт,
написавший целую книгу с целью отрицательной критики Фрейда
(Кронфельдт. «Психологическая механика») не могут не согласиться, «что
проникновение исследователя (т. е. Фрейда) в душевную жизнь
больных, как и смелая комбинирующая интуиция, которая им при чтом
руководит, должны остаться образцами врачебного искусства» (стр. 5).
Наш русский философ, проф. Франк, разбирая книгу Штекеля,
ученика Фрейда, «Что на дне души таится», не может не заметить, что
«психологическая проницательность Фрейда в исследовании влияния
бессознательной сферы, в особенности ранних бессознательных или
подсознательных проявлений сексуального инстинкта на нормальное и
ненормальное сознание, совершенно бесспорна» («Русская мысль».
1912 г., № 7).
12

скому, как к духовному отцу всех его нервных, эпилептич-
ных, душевно нездоровых героев.
Ведь все герои Достоевского — от Неточки Незвановой
до Федора Павловича Карамазова — чрезвычайно близки,
родственны друг другу, несмотря на разность идей,
устремлений. Все это духовные дети одного отца, и по этим,
столь внутренне схожим детям мы можем постичь и отца.
Но прежде чем подойти к духовному облику
Достоевского, к выяснению его внутренней сущности, я хотела
остановить внимание на нескольких внешних фактах из
жизни Достоевского. Эти факты немаловажны и
показательны для его духа. Ведь как ни утверждай, что «сознанье
определяет бытие», но никак нельзя не согласиться, что
без бытия сознанью бы, пожалуй, нечего было делать.
Итак, обратимся к «бытию» Достоевского.

Глава II
ЛИЧНЫЕ РОМАНЫ ДОСТОЕВСКОГО,
КАК ОСТАТОЧНАЯ ОТ ТВОРЧЕСТВА
ПОЛОВАЯ ЭНЕРГИЯ.
Проф. И. И. Лапшин1, говоря о влиянии полового
влечения на творчество, о неразрывной связи этих двух
сильнейших, но разнополюсных устремлений, делает
ссылку на Шопенгауэра, который, сознавая взаимодействие
этих сил, пишет: «в дни и часы, когда влечение к
сладострастию проявляется с наибольшей силой... пылающее
вожделение... именно тогда высшие духовные силы —
лучшее сознание — готовы к величайшей активности».
(Moebius. Schopenhauer: 56). Т. е. движение таково — из
нашего сладострастного возбуждения, при нажиме воли и
при интеллекте, влекомом высшими целями, рождается
напряженное творчество. Сам Шопенгауэр говорит: «...в
подобные часы переживаешь более, чем в годы душевной
тупости»2. Но всегда ли возможно трансформировать
низшее желание в высшие стремления? Не бывает ли, даже
при максимальном волевом усилии, направленном на то,
чтобы перевести стремление снизу наверх, остаточного
законного желания удовлетворить естественные
требования тела? Нельзя постоянно начисто переводить
напряженное желание из одной плоскости в другую.
Психика может не выдержать. Вспомним известный анекдот
о цыгане, желавшем приучить не есть свою лошадь:
«...совсем почти есть не стала, но через несколько дней
1 «Философия изобретения и изобретение в философии», ч. II,
глава «Творческий эрос и архитектонический инстинкт».
2 Там же.
14

сдохла». Так и с низшими желаниями: переводя до
бесконечности в высшие — в творчество, можно постоянной
половой неудовлетворенностью загнать себя в психоз. Но
так как у Достоевского несомненно его творчество, столь
пламенное, столь истощающее нервные силы, поглощало
большую часть и его низших желаний, то интересно
посмотреть, каковы же были у него остаточные, уже
исчерпанные творчеством, половые удовлетворения. У меня
убогий биографический материал (да и кто достанет
большие и интереснейшие сведения из столь секретной
области), но и все изложенные далее данные, приняв во
внимание, что это лишь остаток от пожирающего нервы
творчества, дают представление о раздиравшей его
существо сладострастной силе1.
Петербургский период начала его литературной
карьеры, по-видимому, был необычайно бурен в половом
отношении. Здесь чувственность его толкала не только к
«порядочным» женщинам, а и «погибшие, но милые
создания» тоже не забывались... Так, он жалуется брату
в письме: «Минушки, Кларушки, Марианны похорошели
донельзя, но стоят страшных денег». И дальше: «На днях
Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за
беспорядочную жизнь»2. И хотя д-р Ризенкампф3, часто
встречавшийся с ним в этот период, и думает, что у
Достоевского не было привязанности к хорошеньким женщинам,
но тут же и он добавляет: «...может быть в этом
отношении он скрывал кое-что».
Достоевский постоянно пишет о собственном
беспутстве, и потом уже в Сибири с ужасом вспоминает о своей
петербургской жизни4.
В чем там был ужас — сказать наверное, по
имеющимся у меня биографическим сведениям, трудно, но
1 Разговаривая как-то по этому поводу с К. И. Чуковским,
раздобывшем интересные и совершенно новые материалы о Некрасове
и попутно о Достоевском (см. «Каменное сердце»), я с чрезвычайным
интересом выслушала от него такую характеристику Достоевского: «Да,
для меня совершенно ясно, что как Некрасов, так и Достоевский недели
не могли прожить без женщины».
2 Письмо от 16 ноября 1845 г.
3 См. его воспоминания о Достоевском.
4 См. «Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского» О.
Миллера. «По собственным словам Ф. М-ча он сошел бы с ума, если бы
не катастрофа, которая переломила его жизнь (занесено в записную
книжку Анной Григорьевной)».
15

здесь интересно первое впечатление Страхова*, до
некоторой степени проливающее свет на направление ума
Достоевского. Правда, это впечатление Страхова относится к
более позднему времени (к периоду издания «Времени»),
но и оно может быть интересно как характеризующее
общий тон мыслей Достоевского1. «С удивлением
замечал я, что тут не придавалось никакой важности всякого
рода физическим излишествам и отступлениям от
нормального порядка... Безобразие духовное судилось тонко
и строго, безобразие плотское не ставилось ни во что.
Эта странная эмансипация плоти действовала
соблазнительно и в некоторых случаях повела к последствиям,
о которых больно и страшно вспомнить... Некоторые на
моих глазах умирали или сходили с ума от физических
грехов»2.
Все это говорится о кружке писателей,
сгруппировавшихся около Достоевского по возвращении его из ссылки.
Может быть Страхов и преувеличивает остроту
положения (умирали! сходили с ума!), но что такое
впечатление беспардонной разнузданности плоти, по-видимому,
было, и именно от самого Достоевского, он повторяет уже
несколькими годами позднее в своем письме к Толстому.
Но к этому письму я вернусь дальше. Пока я только
хотела этим впечатлением Страхова пролить хоть какой-
нибудь свет на общее состояние психики Достоевского,
вызывавшееся, может быть, половыми излишествами,
объектами которых нередко являлись даже Минушки, Кла-
рушки, и tutti quanti**. Тем более что Достоевский был
в это время постоянно в состоянии острого возбуждения,
под влиянием быстрого и исключительного успе::а
«Бедных людей». Потекли деньги, слава кружила голову.
Поступавшие деньги тратились без замедления на дорогую
квартиру, на весь его тогдашний train de vie***, на
женщин, которые «так хороши, но стоят так дорого». Что
половое возбуждение его страстной натуры было тогда чрезвы-
1 Страхов. Воспоминания. Первая встреча, стр. 273—274.
2 Насколько это впечатление записано в смягченной форме,
взгляните на отзыв о нем самого Страхова в письме к Толстому (от 28
ноября 1883 г.) почти через три года после смерти Достоевского: «Много
случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ
вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем
щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во
всем». «Переписка Страхова с Толстым», изд. Толстовского музея.
16

чайно напряженным, это вполне естественно следует из
общего нервного напряжения.
Факты, следовавшие за первым петербургским
периодом — именно крепость, каторга, — казалось бы,
совершенно исключают всякую возможность что-либо узнать,
так или иначе подтверждающее мои предположения. Что
я знаю о его увлечениях и страстях за время
пребывания в тюрьме? Конечно, ничего. Но с 1849 г., с самого
заключения в крепость, в письмах к брату Михаилу
Михайловичу Достоевский жалуется на злостный геморрой,
который мучит его до 1864 года, пока у него не делается
воспаление мочевого пузыря1. (Заметьте, что жалобы
начинаются непосредственно после бурной петербургской
жизни и собственных уверений в беспутстве и разврате).
Беру популярно написанную брошюру д-ра Рипке о
геморрое2 и читаю: «Моментами, способствующими
появлению геморроя, следует считать воспалительное
раздражение заднего прохода, прямой кишки и мочевого
пузыря3, половые излишества, онанизм, злоупотребление
спиртными напитками. Все эти моменты усиливают прилив
крови к нижней области таза, следовательно, ведут к
переполнению сосудов кровью и расширению их».
Кроме перечисленных моментов д-р Рипке указывает
на сидячую жизнь, полнокровие, что едва ли было у
Достоевского первого буйного петербургского периода.
(Заметим, что арест был 23 апреля, а 18 июля
Достоевский говорит о геморрое, как о старой, привычной
болезни; очевидно, он начался у него значительно
раньше заключения в тюрьму).
Делать вывод предоставляю читающему.
Мои изыскания в области физиологической жизни
Достоевского не ограничиваются геморроем. Вторым
патологическим моментом, указующим на болезненный
перелом организма за время каторги, связанный с
принудительным сексуальным постом, является эпилепсия.
Binswanger* дает такое определение эпилепсии:
«Эпилепсия есть хроническое заболевание центральной нерв-
1 Письма от 18 июля 49 г., 27 августа 49 г., 29 октября 50 г.,
9 февраля 64 г. и др. .
2 Д-р Рипке. «Геморрой и его лечение».
3 Воспаление мочевого пузыря у Достоевского б,ыло значительно
позднее, и оно не могло быть причиною геморроя, наоборот, явилось
следствием его (письмо от 9/11-64 г.).
17

ной системы, которое состоит в часто повторяющихся
судорожных припадках с потерей сознания». Этим
определением эпилепсии как хронической болезни
центральной нервной системы был переброшен твердый мост к
учению Фрейда о сексуальной подкладке неврозов. «Люди
заболевают, если им нельзя реально удовлетворить свою
эротическую потребность», — повторяю я еще раз
цитированную фразу Фрейда. На каторге Достоевскому нельзя
было ее удовлетворить (вспомним, с каким ужасом
говорит он в «Мертвом доме», о «женщинах» редких
каторжан). Эта потребность была в нем, по-видимому,
настолько сильна, что клокотавшая и не находившая исхода
сексуальность от времени до времени разрешалась в
нервных припадках, вылившихся со временем в хроническую,
не поддающуюся лечению форму — в эпилепсию.
Замечательно, что до каторги он переживал мучительные
приступы психического недуга, каторга принесла успокоение
и... эпилепсию. Вспомнив теорию Фрейда, что болезнь
является эквивалентом, почти до конца исчерпывающим
половую потребность, может станет понятен и
Достоевский.
Психические недуги прекращаются у Достоевского
еще, может быть, потому, что сразу по выходе из каторги
он сходится со своей будущей женой — Марией
Дмитриевной, которую его дочь характеризует, как женщину
«восточных страстей», в жилах которой бурлила кровь
ее предков — страстных мамелюков1. Что это были
за страсти, что за любовь — мы можем только
догадываться.
Связь длилась с 1854 по 1857 год. Мария
Дмитриевна успела за это время овдоветь, собраться замуж
за Достоевского, потом переменить решение, чуть не выйдя
за другого, тем временем завела, помимо претендентов
на ее руку, любовника (домашнего учителя из Кузнецка)
и, наконец, сочеталась браком с Достоевским в
феврале 1857 г.2.
Если судить по свидетельству Любови (Aimee)
Достоевской, то это просто какой-то дьявол в юбке.
Достаточно указать, как она невестой проводит вечер накануне
свадьбы: Am Vorabend ihrer Hochzeit hatte M. D. die
1 Dostoevski, geschildert von seiner Tochter (die erste Ehe). Rein-
hardt Verlag. Munchen.*
2 О всех перипетиях любви Достоевского к первой своей жене
рассказано в воспоминаниях бар. Врангеля.
18

Nacht bei ihrem Liebhaber einem, kleinem Hauslehrer,
zugebracht '. *
А вот поездка супругов Достоевских из Сибири в
описании дочери: «Auf jeder Station hinterliess sie ihm
(учителю) einige eilige geschriebene Liebvorte, teilte ihm mit, wo
sie die Nacht zubringen wurden, befahl ihm, auf der vorge-
henden Station anzuhalten, um sie nicht zu uberhelen.
Was mag diese weisse Negeria fur ein Vergnugen daran
gehabt haben, das kindlich gluckliche Gesicht ihres armen
Dichtergatten zu betrachten» 2. **
Такова в изображении Любови Достоевской первая
жена писателя. Темперамент безмерен, необуздан, кроме
того, она хитра, злобна. Прожив 7—8 лет с
Достоевским, находясь все это время в связи с любовником
(домашним учителем), она, наконец, озлобленная тем, что
любовник ее бросил, раскрывает ничего не
подозревавшему мужу, наивно верившему в ее чистоту (?) тайну
своей связи и, бесстыдно-циничная, заключает словами:
«Eine Frau, die etwas auf sich halt, wird niemals einen
Mann lieben konnen, der vier Jahre in Gesellschaft, von
Dieben und Morder im Zuchthause gearbeitet hat»3.***
И семь лет чуткий, обладавший сверхинтуицией
Достоевский не подозревал этого. Уж не ошибается ли
«осведомленная» Любовь Федоровна в объяснении психологии
Достоевского и не было ли у Марии Дмитриевны
Исаевой-Достоевской иных оснований «любовников заводить»
и так ненавидеть своего мужа, как она ненавидела, и не
мирился ли с этими изменами сам Федор Михайлович
в силу тех или иных обстоятельств?4.
Следуя дальше описаниям Л. Достоевской любовных
1 Цит. соч.
- Там же.
л Там же.
4 Тем более что после ее смерти он очень тепло о ней отзывается:
«Другое существо, любившее меня и которое я любил без меры, жена
моя умерла в Москве. Я переехал вслед за нею, не отходя от ее
постели всю зиму 1864 г. и 16 апреля она скончалась... О, друг мой, она
любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не
жили с ней счастливо». (Письмо к Врангелю от 31 марта 1865 г.).
А тот же Врангель рассказывает, как, во время самой пламенной
любви к Марии Дмитриевне, Достоевский увлекался некой Мариной О.,
молодой, красивой, развязной девушкой, и добавляет: «...впоследствии,
когда Достоевский был женат, Марина не раз служила причиной
ревности и раздора между Марией Дмитриевной и Федором
Михайловичем». Воспоминания Врангеля, стр. 82 (в кн. Чешихина «Ф. М.
Достоевский»).
19

драм ее отца, мы узнаем, что абсолютно чуждый
женщин (!) до сих пор (кроме жены, конечно) Достоевский
решил мстить ей той же монетой, т. е. изменой (а не было
ли это просто влечением к новой, более молодой, более
интересной женщине, потому что какая же месть, если
новый роман должен был быть сохранен в строжайшей
тайне от жены — объекта мести).
Он сходится с молодой, «свободомыслящей», своей
слушательницей, очень «пикантной», красивой
девушкой — Полиной Н. Познакомился он с ней, по-видимому,
или в конце 1861 г., или в самом начале 1862 г. Из
«африканских страстей» Марии Дмитриевны он попадает под не
менее «восточно-страстно-мучительные» чары красотки
Полины Н. (По-видимому, таков был вкус, не мог же
«маг и волшебник» психологии так безобразно попадать
впросак на пятом десятке). Летом 1862 года
Достоевский собирается поехать за границу с Полиной, но
внезапно из-за журнальных дел задерживается, Полина
уезжает одна. Через две недели после ее отъезда она пишет
Достоевскому, что полюбила другого и между нею и
Достоевским все и навсегда кончено1. Но Достоевский
мчится все-таки в Париж, где при встрече Полина объявляет
ему, что она нашла идеал мужчины в своем новом
любовнике, что она никогда с ним не расстанется и не вернется
в Россию.
Вот только тут-то Достоевского, как думает Любовь
Федоровна, и разжигает впервые жажда эротических
переживаний. Он пишет Страхову после поражения в
Париже, приглашая его приехать за границу: «Увидим
Неаполь, пройдемся по Риму, чего доброго приласкаем
молодую венецианку в гондоле (а, Николай Николаевич?)
Но... ,,ничего, ничего, молчание41, как говорит Поприщин
в этом же самом случае»2.
Осенью Достоевский возвращается вместе со
Страховым в Россию, а зимой он получает письмо от Полины
с призывом приехать, потому что парижский любовник
ее бросил. Достоевский едет в Париж только за тем,
как думает Любовь Федоровна, чтобы вернуть спокойствие
духа неутешной Полине. Но дело кончается, однако, тем,
1 «Это твоя вина, — пишет Полина, - зачем ты так долго (!)
оставлял меня одну» (весь роман с Полиной цитирую из книги Л.
Достоевской).
2 Письмо из Парижа от 26 июня 1862 г. к II. Н. Страхову,
помещенное в его «Воспоминаниях».
20

что он забирает ее из Парижа и они вместе совершают
путешествие по Рейну, заезжают в Висбаден, где
Достоевский азартно играет в рулетку1, и, наконец,
направляются в Италию2. Сама Л. Достоевская, несмотря на
уверения, что отец ее до 40 лет жил как святой (wie ein
Heiliger), сознается, что в это время он совершает
безумства, толкаемый жаждой эротических переживаний.
Вернувшись снова вместе с Полиной осенью в
Петербург, он узнает, что Мария Дмитриевна безнадежно
больна, и отправляется за нею в Тверь, чтобы отвезти ее
в Москву. Он окружает ее заботами в Москве и проводит
сам всю зиму там до самой ее смерти (16 апреля 1865 г.).
Связь с Полиной, однако, не прекращается, пока
последняя (по словам Л. Достоевской), разочаровавшись в
Достоевском после ругательного приема «Преступления
и наказания», в 1866 году не бросает его. Итак, связь
с Полиной длилась приблизительно 4—5 лет, правда, с
продолжительными перерывами.
После смерти жены Достоевский влюбляется в Анну
Корвин-Круковскую. По воспоминаниям Софьи
Ковалевской, урожденной Круковской, сестры Анны, Достоевский
далеко не платонически любил Анну. Он говорил о страсти,
о желании обладать ею. Как Л. Достоевская ни желает
показать, что это было не более как «литературная
дружба» («litterarische Freundschaft»), но воспоминания
С. Ковалевской повторяют буквальные слова
Достоевского о его любви и страсти к Анне3. Он ей делал
предложение, но Анна, не отвечавшая Достоевскому с пылом,
равным его пылу, отказала. Уехав к себе в имение, она
вскоре получила от Достоевского извещение о его
женитьбе на Анне Григорьевне Сниткиной.
Итак, за время с 1859 по 1867 г. мы проследили
четыре любовных увлечения — сначала Мария Дмитриевна
(со своей «африканской любовью») до 1865 г.,
одновременно с нею завязывается роман с Полиной («восточные
страсти»), с 1861 по 1866 г., к концу связи с Полиной4 он
1 Из этих переживаний родился «Игрок», главная героиня
которого носит имя Полины.
2 Впечатление от Италии было колоссальное, и Достоевский
чувствовал себя, по-видимому, превосходно, тратил широко деньги и
наслаждался жизнью. (По письму к Страхову из Рима от 18
сентября 1863 г.).
' С. Ковалевская. Воспоминания. «Вестник Европы». 1890 г. VIII т.
А Мне трудно установить год по имеющимся у меня источникам.
С. Ковалевская в своих воспоминаниях говорит, что ему было тогда
43 года, то есть это должно было быть или в 1864 г. или в 1865 г., а
21

влюбляется в Анну Корвин-Круковскую (страсть и
желание обладать, по словам С. Ковалевской, и только
«литературная дружба» с намерением жениться без любви,
по словам Л. Достоевской) и, наконец, брошенный
Полиной Н., оставленный ушедшей в лучший мир Марией
Дмитриевной, он женится на своей стенографистке
А. Г. Сниткиной. Усталый, измученный болезнью,
обремененный долголетним опытом и переживаниями, он,
наконец, находит покой и заботы о себе.
Еще маленькое прибавление: два впечатления лиц,
знавших Достоевского. Страхов характеризует его: «...он
был зол, завистлив, развратен... Заметьте, что при
животном сладострастии у него не было никакого чувства
женской красоты и прелести. Лица, наиболее на него
похожие, это герой ,,Записок из подполья", Свидригайлов
и Ставрогин» (!)*. Насколько это впечатление изложено
беспристрастно, я не знаю, но сказано поистине сильно.
Руковожусь здесь только одной житейской незыблемой
истиной: нет дыма без огня. А из такого столба едкого
дыма, как обвинение Страхова, беру ту правду, которая
неизбежно должна в нем таиться, тем более что Страхов
был одним из его ближайших друзей и именно с этой
стороной его характера был хорошо знаком2.
Чешихин-Ветринский 3 во вступительной статье к
книге о Достоевском замечает на ту же тему: «...молодость
Достоевского богата одинаково и страстями, всепокры-
вающим тяготением к миру духовных интересов и, по-
видимому, увлечениями вполне низменного порядка... В
нем, как в его Мите Карамазове, бушевал Содом и
рвался наружу, чтобы поругать и осквернить образ Мадонны».
Почтенный критик, имевший несомненно известные
основания к такой характеристике молодости
Достоевского, не поясняет, к сожалению, в каких границах
понимается им «молодость».
Л. Достоевская говорит, что знакомство началось не ранее выхода
в свет «Преступления и наказания», т. е. не ранее 1866 г. Но
хронологические сведения Л. Достоевской, как очень тенденциозно
искаженные, не заслуживают серьезного внимания.
1 Цитированное письмо Страхова к Толстому.
2 Л. Достоевская называет его в числе лучших друзей (гл. Ein
Liebesabenteur), собрание писем к Страхову, приглашение его на свадьбу
(вторая женитьба) и, главное, письмо из Парижа с приглашением
покутить в Италии.
J Под. ред. Грузинского кн. «Ф. М. Достоевский в воспоминаниях
современников, письмах и заметках».
22

Вот и все скудные биографические материалы,
относящиеся к интересующей меня стороне личности
Достоевского. Эти куски из его жизни не «plat de resistance»*
моей работы и не на этом я хочу ее «строить», но и этот
незначительный материал все же нечто, что «льет воду
на мою мельницу». Если бы после смерти Достоевского
от него ничего не осталось, кроме впечатлений и
воспоминаний лиц, лично его знавших, то тогда, конечно,
психоанализ его личности мне и пришлось бы делать только
по этим материалам. Но так как собственное духовное
наследие Достоевского — его произведения и есть то
главное, что передает нам через пропасти времени его
желания, цели, вкусы, надежды, весь его психический багаж,
то и обратимся к этому наследию, как к главному
источнику для психоанализа.
Нескольку же можно воссоздавать духовную,
а из нее и сексуальную жизнь писателя по его
произведениям, на это ответит сам Зигмунд
Фрейд.
Ведь кроме бегства в болезнь от
неудовлетворенности своих эротических потребностей он
знает еще один выход: «Если враждебная
действительности личность обладает
психологически еще загадочным для нас художественным
дарованием, она может выражать свои
фантазии (эротические) художественными созданиями»1.
Т. е. через творчество перегонять свои эротические
желания в создаваемые образы. Таковой процесс
перегонки Фрейд называет сублимацией (процесс, где
эротические желания бессознательно перегоняются в
другие, высшие, даже часто внешне ничего общего с
сексуальностью не имеющие, стремления). В Достоевском же
сексуальность обладала, по-видимому, такой силой, что даже
разрежаемая припадками эпилепсии, сублимируемая в
творчестве, она гнала его создавать такие образы, как
отец Карамазов, Ставрогин, Свидригайлов и другие,
несравненно более яркие, чем идеалист Зосима. Столь
пристальный интерес к типам, подобным перечисленным, уже
в самом своем направлении кажется чрезвычайно
подозрительным. Chaque vilain trouve sa vilaine**, — говорят
французы, и это относится не только к обывательской
жизни, но и к творчеству.
1 Фрейд. «О психоанализе», гл. V, стр. 61.
23

Если меня спросят, как я могу, не имея достаточных
биографических сведений, так определенно говорить о
внутренней сущности Достоевского только по его
произведениям, то я призову двух критиков — философов
Страхова и Горнфельда* формулировать мой ответ, повторив
ранее сказанное ими.
Страхов скажет: «Достоевский субъективнейший из
романистов, почти всегда создававший лица по образу
и подобию своему»1.
А Горнфельд подтвердит: «Больше, чем кто-либо,
Достоевский писал о себе и больше, чем у кого-либо, его
герои выражают его мысли»2.
Л. Достоевская часто просто ставит знак равенства
между каким-нибудь временем из жизни Достоевского и
созданным им героем (например, Достоевский = Ивану
Карамазову или князю Мышкину в тот или иной момент
его жизни).
Найдя возможное для меня из биографии
Достоевского, относящееся к сексуальной области его жизни,
обращаюсь к его творчеству, где искомый материал так
велик, так разнообразен и так прекрасно выявлен.
1 Страхов. Воспоминания о Достоевском. Глава «Ф. М., как романист
и журналист».
2 Горнфельд. Достоевский в Сборнике Дома литераторов
«Достоевский и Пушкин», стр. 131.
24

Глава III.
СЕКСУАЛЬНОЕ В РОМАНАХ ДОСТОЕВСКОГО.
Все мы — Федоры Павловичи
Карамазовы (из записной книжки
Ф. М. Достоевского).
Все большие вещи Достоевского, за редкими
исключениями (например «Мертвый дом»), строятся на
половом моменте — любовной интриге. Любовная интрига
движет действие «Карамазовых», «Идиота»,
сладострастный Ставрогин и его романы — эссенциальное в «Бесах» \
«Записки из подполья» разрешаются через любовную
интригу. Любовная интрига не только прием для
обострения интереса романа, для нарастания движения, это
нечто идущее из существа Достоевского. Вспомним, что
усложнение любовной интриги, все большее
пропитывание ею романа с годами увеличивалось в творчестве
Достоевского.
Из мира униженных, мира заеденных средой он за
тридцать лет творчества пришел к миру сладострастников
Карамазовых. Поскольку в «Бедных людях», в «Двойнике»
и прочих вещах первого периода любовная интрига не
играет никакой роли, никак не определяет характеров,
постольку все «Карамазовы» с их сладострастием,
энтузиазмом, надрывно-страстным анализом идут из
сексуальности, целиком определяются ею. Таков был творческий
путь Достоевского — он с каждой новой вещью как бы
яснее осознавал или, может быть, бессознательно, но
настойчиво выявлял главную движущую жизнь силу — пол.
1 Вспомним, что ведь вначале весь роман строился только на Став-
рогине и только потом он был видоизменен с пришедшими новыми
целями.

(Вспомним, что Шопенгауэр сказал о подкладке самых
возвышенно-романтических устремлений, за которыми
стоит простое половое влечение, и под этим углом зрения
взглянем на романтические стихи Шиллера, сказанные
Иваном Карамазовым Катерине Ивановне, на
влюбленность Подростка в Ахмакову и пр.).
Эта сила вырывалась часто в гиперболических
размерах, в извращениях, в исступленном сладострастии.
Сейчас, для начала этой главы, чтобы сразу
установить собственный взгляд Достоевского на
неотъемлемость, непреложность половой силы, превосходящей
человеческие волевые возможности, я обращаюсь к диалогу
между Алешей и Митей в начале «Карамазовых». Здесь
говорится не о простом половом влечении, а о его ги-
перстезии, почти извращениях. Но Достоевский, как и
Фрейд, по-видимому, считал, что «уже в самом
нормальном половом акте можно отметить такие черты, развитие
которых ведет к уклонениям, описываемым под именем
извращений (перверзий)»1.
«Исповедь горячего сердца». Митя с душевным
надсадом, в припадке экстазного самоуничижения,
рассказывает Алеше о мерзостях, им совершенных, о «невинной
девочке», которую он в темноте, на тройке, к поцелуям
принудил, «и позволила, много позволила», хвастает он о
своем, из темных истоков сладострастия идущем,
поступке по отношению к невесте своей Катерине Ивановне, о
прочей «дряни» и «цветочках поль-де-коковских». Его
слушает целомудренный Алеша, тихий мальчик, в рясе
послушника, тот образ, который завладел Достоевским после
длинного жизненного и творческого пути. (Ведь, вероятно,
он, и только он, и являлся выразителем его конечной
вполне сформировавшейся идеологии). И вот этот самый
Алеша, покраснев от рассказов Мити, говорит:
— Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела,
а за то, что я то же самое, что ты. Только я на самой
низшей ступеньке, а ты вверху. Кто ступил на нижнюю
ступеньку, тот все равно непременно вступит и на
верхнюю.
— Стало быть, совсем не вступать?
— Кому можно — совсем не вступать.
— А тебе можно?
1 Фрейд. сТеория полового влечения», стр. 19.
26

— Кажется, нет1.
«Кажется, нет», — ответил Алеша, потому что
чувствовал уже бурлящую, безумствующую плоть, увенчанную
духом высоким и чистым, к Великому обращенным, но венец
этот держался на Звере, родившемся от Федора
Павловича Карамазова, и потому Звере неукротимом, Звере,
прельщающемся идеалами содомскими.
Сюда же, сразу мне хочется всунуть одну мысль
Фрейда, которая настолько разительна по сходству с
мыслью, лежащей в этом диалоге, что даже для ее
выражения взято буквально то же сравнение, именно — все
возрастающая лестница половых желаний. Фрейд говорит:
«то обстоятельство, что мы можем расположить половые
вариации по степеням в виде лестницы, ведущей от полного
здоровья (нормального влечения) к душевной болезни
(извращениям, доводящим до невроза и даже до
сумасшествия), является чрезвычайно важным. Я бы думал, что
этот факт служит указанием на то, что возбуждение со
стороны половой сферы принадлежит к таким
переживаниям, которые и в норме очень плохо подчиняются высшим
душевным силам»2.
Для меня эти дра изображения — художественное
в виде диалога между братьями и научное определение
Фрейда — являются совпадающими. «Кому нельзя», как
выражается Алеша, тот должен идти вверх по лестнице,
т. е. должен подчиняться бессознательному половому
влечению, какие бы размеры оно ни принимало, «не
повинующемуся высшим душевным силам», как определяет
Фрейд.
Что для меня очень знаменательно, так это борьба двух
начал у Алеши после смерти старца Зосимы. Старец
любимый, Алешин идеальный человек умер, Алеша ждет
чуда, он весь в своем Духе, в ожидании, что вот чудо
совершится и тогда он поверит на всю жизнь, воочию
убедившись в великом торжестве Духа. Но старец
«провонял», и темный Демон изгоняет Духа — Алеша
сознательно, а может быть именно бессознательно (потеряв
опору для высших-то душевных сил?), идет к Грушеньке,
женщине сомнительного поведения, о несомнительных
целях которой ему говорит Ракитин. Пусть, пусть! раз
1 «Братья Карамазовы», глава «Исповедь горячего сердца». В
анекдотах стр. 191. (По изд. Маркса).
2 «Теория полового влечения», стр. 18.

чуда нет, пусть будет хуже, как можно хуже. И
«исступленное целомудрие» не спасает его. Наоборот, может быть,
потому что оно исступленное, т. е. уже здесь надсадное,
больное, неестественное, и потому что чудо не совершилось
(а тогда во имя чего себя сдерживать!), именно потому
Федор Павлович и заговорил в Алеше и толкнул его
в грязь, самую страшную грязь, страшную потому, что
Алеша знал о роли Грушеньки в жизни Мити и отца.
И сам туда же, наверх по ступенькам!
Алешино заявление о неизбежности подъема по
лестнице возрастающих сексуальных желаний — исходная точка
для анализа созданных Достоевским типов. Я хочу
установить в процессе анализа свой путь — поднимаюсь по
возрастной лестнице. От Неточки Незвановой до
«Бобка» — от детей до покойничков.
Детей много у Достоевского, и целый его роман по
имени героини («Неточка Незванова») посвящен психологии
детской души. Остановимся на нем на минуту.
Два ребенка: Неточка и княжна Катя, связующее
их звено — любовь. Какая любовь? Надрывная,
истеричная, с бледнеющими лицами при разлуке, с
мучительством друг друга (любимый мотив Достоевского).
Вот как Достоевский рассказывает о ней: «она
(Катя) целовала меня как безумная, целовала мне лицо,
глаза, губы, шею, руки; она рыдала, как в истерике;
я крепко прижалась к ней, и мы сладко радостно обнялись
как друзья, как любовники»1.
Это именно любовники, страстные, измученные
любовью, безумеющие при встрече, как все влюбленные
Достоевского. За детским платьицем, за двенадцатью
годами та же вулканическая сила жизни — пол, которая
требует своего выявления, правда, в форме, не
оскорбляющей глаз, соответствующей возрасту. И в двенадцать лет
она выявляется в болезненной привязанности, в страстной
влюбленности в подругу. Тут и романтизм, и слезы, и
мучения, и жертвы, все элементы романа взрослых. Вот сцена
из «Неточки Незвановой».
(Ночью на одной кровати).
Неточка. За что же ты меня все любить не хотела?
Катя. Так... Да что я говорю! ведь я тебя все любила!
все любила! уж потом и терпеть не могла; думаю, зацелую
я ее когда-нибудь или исщиплю всю до смерти. Вот тебе,
глупенькая ты этакая! (И княжна ущипнула Неточку.)
1 155-я стр.
28

И дальше:
Н. Катя! Катя! Боже мой, какая ты хорошенькая!
К. Не правда ли? Ну, теперь что хочешь со мной, то
и делай! Тирань меня, щипни меня, пожалуйста, ущипни
меня! Голубчик мой, ущипни!
Н. Шалунья!
К. Ну а еще что?
Н. Дурочка...
К. А еще?
Н. А еще поцелуй меня.
И мы поцеловались, плакали, хохотали, у нас губы
распухли от поцелуев1.
Здесь слишком мало того детского, к чему мы
привыкли, здесь столь же мучительные, столь же страстные
сцены, какие мы читаем в «Карамазовых», и княжна Катя
уже не сама ли Катерина Ивановна, невеста Мити
Карамазова, до того эта девочка, ее психология, поступки
по отношению к Неточке похожи на действия Катерины
Ивановны по отношению к Мите Карамазову. И черты
характера те же - гордость, властность, своеволие рядом
с великодушным, пламенным, добрым сердцем.
Страсти в Катерине Ивановне понятны; это взрослая,
развившаяся женщина, влекомая своим темпераментом,
любовью, влекомая половым инстинктом, сказал бы
Шопенгауэр, вскрывший тайну страстных романтиков.
Княжна Катя — еще девочка, но аналогия ее страстей, ее бурь
так же велики с тем же у Катерины Ивановны, что
почти не различаешь их (вспомните Катю, завязывающую
башмак Неточки, и Катерину Ивановну, целующую
ручку Грушеньки). И Достоевский, предугадавший
открытие Фрейда о сексуальном влечении у детей, показал
через художественное произведение, что как взрослые,
так и дети движутся в той же орбите полового влечения,
страсти, требующей разряжения. Отсюда эти мучения
со щипками, с укусами, жертвой, желанье задушить
поцелуем, истерия.
Следующий возраст — шестнадцать лет — Лиза Хох-
лакова. Бесенок. Истеричка. Странные порывы, странные
желанья, странные восторги. Она с надрывным смешком
восхищается, «что жид трехлетнему мальчику сначала
все пальчики обрезал, а потом распял на стене, прибил
гвоздями и распял»2. И она вскрикивает после этого
1 158-я стр.
2 «Братья Карамазовы», глава «Бесенок», стр. 691.
29

увлекательного рассказа: «Восторг!». Откуда этот
восторг? Откуда эта истерика, это странное желание говорить
самые жестокие вещи и потом больно наказывать себя,
ущемляя палец между дверьми? Циничный Иван
Карамазов, но наделенный изумительной карамазовской
интуицией (как хорошо и тонко отметил профессор Карсавин
эту карамазовскую интуицию!1), ставит диагноз Лизе в
разговоре с Алешей:
И. Шестнадцати лет еще нет, кажется, а уж
предлагается?
А. Как предлагается?—воскликнул Алеша.
И. Известно, как развратные женщины
предлагаются2.
Иван Карамазов циник, и диагноз его циничен, но
за ним правда. Лиза созрела или близка к созреванию,
и зрелые соки мучат, томят ее, требуют
удовлетворения, и в результате она пишет странные записки Ивану
Карамазову, мучает Алешу, мать, бьется в истериках.
Как изумительно написана Лиза Хохлакова, как
изумительно разглядел Достоевский этот страшный,
обывательски называемый «переходным» шестнадцатилетний
возраст, когда происходит последний сброс всех
навязываемых детством стеснений для пола.
И все дети, даже младшие по возрасту, внушают
Достоевскому такой же пристальный, почти болезненный
интерес, направленный главным образом на странную
страстность, в сущности говоря на моменты проявления
полового чувства. Обычная детская психология, о которой
мы читаем в книжках по этому вопросу и которая до
странности ничего общего не имеет с психологией
взрослого, совершенно отсутствует у Достоевского. Его дети —
это маленькие взрослые, их психология — психология
недоразвившихся взрослых. Они так же любят, так же
мучают, бьются в истериках, естественно, что так же их
пол толкает к определенным действиям. Результат этих
толчков: странная любовь между Катей и Неточкой,
странное поведение Лизы Хохлаковой.
Истерия Лизы, слезы и поцелуи Неточки и Кати —
их уход от неудовлетворенности, их странные поступки
и слова — компенсация неосуществленных желаний.
Предтечей Лизы как образа, но более взрослой по
1 Журнал «Начала», статья Л. П. Карсавина «Федор Павлович,
как идеолог любви».
2 «Братья Карамазовы», глава «Не ты, не ты», стр. 710.
30

годам, является Аглая Епанчина («Идиот»). Те же
действия, те же странности и даже тот же эпитет прилагают
к ней, как и к Лизе, называя ее «бесенком»1. И у нее
пристальный интерес к загадочным, но привлекательным,
запретным сведениям, и с ее слов мы знаем, «что я уже
не маленькая, я еще два года назад нарочно два романа
Поль де Кока * прочла, чтобы про все узнать* 2.
(Вспомним, что Поль де Кок во времена Аглаи был самым
«пикантным» писателем).
Как Лиза, так и Аглая еще сами не знают, чего они
хотят, но, томимые желаньем, мечутся, безумствуют,
бредят. А Алеша, старший их по возрасту, уже знает, знает
хорошо, что ему не избежать подъема по лестнице
половых желаний. Может быть, "потому он так покорно,
подчинившись фатуму, и идет к Грушеньке после смерти
старца.
Вот несколько восходящих ступеней Алешиной —
Фрейдовой лестницы: княжна Катя, Неточка, Лиза Хох-
лакова, Аглая Епанчина, уже знающий, но
целомудренный еще Алеша, и, наконец мы поднимаемся на некоторую
высоту и доходим до лиц «со стажем», прошедших уже
много ступеней; перед нами: Ставрогин, Свидригайлов,
Федор Павлович Карамазов3.
«Документы по истории литературы и общественности.
Достоевский», где помещены три ненапечатанные главы
из «Бесов», дают чрезвычайно важный ключ к пониманию
Ставрогина. Эта «маска», как озаглавил свой анализ
Ставрогина Волынский4, эта загадочная натура, что-то
непонятное, странное, жуткое и в жуткости
тянуще-пленительное, тот, кто проходит через весь роман, как
существо фантастическое, этот Ставрогин вскрывается в
своей исповеди и делается понятным. Без исповеди
только догадки, после исповеди — понимание образа.
Недаром В. Переверзев5, разбирая манеру письма
Достоевского, говорит: «изображение отношений людей между со-
1 «Идиот», стр. 355. Лиз. Прокоф.: «Самовольный скверный
бесенок! нигилистка, чудачка, безумная, злая, злая, злая! О, Господи,
как она будет несчастна!»
2 Там же, стр. 465.
3 Я не останавливаюсь на Ламберте и Подростке. Случай с
проституткой, избитой Ламбертом, Подросток со студентом и их
преследования ночью на бульваре молоденьких девушек — все это из той же
области.
4 Волынский. «Ф. М. Достоевский», глава «Маска».
5 В. Переверзев. «Творчество Достоевского», стр. 44.
31

бою предшествует в произведениях Достоевского
изображению характеров, т. е. он любит начинать с действия...
Но начиная с действия или, что то же самое, с середины,
как знакомит нас с началом? С помощью какого приема
обрисовывает он характеры, отношения, из которых
возникло действие? — У Достоевского герои не только
действуют, но в определенные моменты действия они
рассказывают о прошлом, обрисовывают свой характер в
длинных исповедях». И вот эта-то исповедь Ставрогина,
ненапечатанная в романе, и является тем недостающим
звеном, которое своим отсутствием разорвало цепь образа и
придало загадочность и таинственность всей фигуре
Ставрогина. Каким же рисуется Ставрогин в своих
записках, т. е. там, где он говорит последнюю правду о себе?
Начинает он так: «Я, Николай Ставрогин,
отставной офицер, в 186... году жил в Петербурге, предаваясь
разврату...» Дальше он говорит о своем «зверином
сладострастии», которым он одарен и которое всегда «вызывал»,
и повествует о гнусном случае, когда, влекомый
совершенно стихийным сладострастием, он изнасиловал маленькую
девочку, дочь хозяйки меблированной комнаты, той
комнаты, где он устраивал свидания с горничной своей
любовницы, с которой был в связи. Эта исповедь
производит жуткое, фантастическое впечатление.
Одновременно: хромая идиотка-жена Мария Тимофеевна,
любовница — дама его круга, любовница — ее горничная,
изнасилование девочки, почти ребенка, и собственное
заверение в зверином сладострастии. Какой-то поток
неудержимого инстинкта, который рвет и, смывает все границы
дозволенного на пути. Когда он сам на другой день после
насилия трусит законной кары за свое преступление (и как
трусит!), то понятно, насколько стихийно и неудержимо это
сладострастие, если ни человеческие, ни божеские законы
его сдержать не смогли. Здесь Алешино заявление «кто
вступил на нижнюю ступеньку, тот все равно вступит и на
верхнюю» блестяще подтверждается. Так делать может
только влекомый безудержной силой, действующей вне
сознания, стирающей сознание в ничто.
Чрезвычайно интересно и противоречит всем
заявлениям Ставрогина о его воле, которою он всякий порыв
может сдержать, факт изнасилования Матреши, описание
его настроения перед преступлением, когда надвигался
эротический экстаз. Это, несомненно, та неудержимая,
необъяснимая, непонятная нашему плоскому ratio* стихия,
32

которую никаким человеческим сознанием не отвратишь.
«У меня начинало биться сердце»,— говорит он,
предчувствуя экстаз; и дальше: «я целовал ей лицо и ноги. И
все что-то шептал ей, как пьяный».
Стихия прорвалась и буйствует.
И Достоевский, желая еще раз указать на
неизмеримую бездну воли Ставрогина, сделал ремарку в момент
нарастания возбуждения: «вот тут-то я вдруг спросил
себя: могу ли я остановиться, и тотчас же ответил, что
могу» '. Сделал эту ремарку, но, сделав ее, зачеркнул,
потому что инстинктом почувствовал ее психологическую
неправду. Воля у Ставрогина была вырвана, изничтожена
его инстинктом. Наступало полное торжество иной воли,
звериной, сверхчеловеческой, внеморальной.
Насколько эта сила понятна, близка Достоевскому,
видно из того трепета, из того сопереживания с героем,
с каким он описывает этот случай, ее острого, воспаленного
проявления. И весь Ставрогин, не идет ли он из этой
звериной воли, проявившейся в мире в зверином
сладострастии? Ведь его психика как-то между прочим
реагирует на вопросы социальные, философские, религиозные,
и занимается он ими, скорей, из снобизма, и только
тогда горит он ярким огнем, когда будят в нем его родное —
животное, звериное. Ведь Ставрогин прежде всего
несомненно сладострастник, и это сладострастие снедает,
точит его. Воля его велика, да, велика настолько, что он
может вынести публичную пощечину, не дрогнув ни одним
мускулом, ею он порабощает всех, но и на ней есть
ахиллесова пята — его сладострастие, которое, как и Ахиллеса
его пята, губит Ставрогина. Сладострастие толкает его
к вывертам, разворачивает его естество, взгоняет по
Фрейдовой — Алешиной лестнице к новым и новым
удовлетворениям, жаждет, для обострения, всяких
противоестественных психологических положений, вроде
жены-хромоножки. Ставрогин старается инстинктивно побороть его,
уходя в революцию, которая по существу ему чужда
и смешна, ибо он от другой стихии! И в конце концов
гибнет от своего сладострастия! Гибнет, как ненашед-
ший точки опоры, чтобы перевернуть землю, как нена-
шедший исхода для стихийного сладострастия.
Мне часто кажется: не потому ли повесился
Ставрогин, что оказался «смешным», т. е. импотентом (я так
1 Стр. 20, примечание 2-е.
33

понимаю), в глазах Лизы в ту знаменитую ночь, после
«бала гувернанток»? Мужчина, убедившись в своей
импотенции, теряет уверенность в себе, часто впадает в
психически болезненное состояние, результатом которого
нередко может быть самоубийство. Тем более такой
«насыщенный» мужским, как Ставрогин, с таким звериным
сладострастием, и в глазах кого? — Лизы — этой
исключительно пленительной для него в сексуальном
отношении женщины. Вся жизнь Ставрогина, все его мысли,
деяния, все они проходят через его романы. Как бы он
ни анализировал, куда бы он ни бросался, всюду, как
неотступная тень, за ним следует его сладострастие. Оно
регулирует всю его деятельность. И Петр Верховенский,
угадывая его мысли (сам Достоевский великим чутьем
угадал дать должный толчок роману), хочет купить
участие Ставрогина в революции, заплатив ему Лизой.
Всюду женщины, куда бы ни направил свой ищущий,
пытливый глаз Ставрогин. В романе их несколько, между
строк читаются многие. Предложение Верховенским
Лизы — знаменательный для меня штрих в романе, потому
что здесь в последний и вновь подтверждающий раз
вылезает сладострастный, ненасытный Ставрогин, понятый
или, вернее, угаданный бестиальным Верховенским1.
«Преступление и наказание». Свидригайлов.
Он сразу же заявляет: «я человек развратный и празд-
1 В Московском издательстве «Поморье» недавно появилась
книжка Ю. Александровича «Матрешкина проблема» (Исповедь
Ставрогина— проблема женской души). Проблемой книжки Ю.
Александровича является вопрос, почему Достоевский пренебрег душой
Матрешки — жертвы Ставрогина. «Или душа этой маленькой женщины
Матрешки, с грязными кулачками, менее ценна, чем душа князя (?)
Ставрогина?» — спрашивает автор. Уж не подозревает ли Ю.
Александрович Достоевского заинтересованным только в «аристократических»
душах, а не в душах «пролетариата с мозолистыми руками». Неужели
догадка моя верна, и Ю. Александрович хотел на Достоевского взглянуть
глазами, видящими только сегодняшний день. Достоевский писал то, что
хотел его гений, и нельзя его спрашивать, да еще так иронически
«неужели возможно ограничиться моментальной фотографией
(Матрешки) и на том остановиться, обратясь к «любимцу публики» Ставрогину?»
Ставрогин не «любимец публики» только (как ненужно, как зло), а
концентрированные думы и муки Достоевского. Почему Достоевский,
неглижируя душой Матрешки («моментальная фотография»), обращается
к Ставрогину? Потому что он интересует Достоевского. И здесь нельзя
спрашивать, а тем более невозможно отвечать, как нельзя
спрашивать, почему Лермонтов занимался поэзией, а не сделался
революционером. Еще один момент интересует меня, почему это г. Александрович
думает, что только «во имя спекуляции, только для улицы, только
из желания нажить, публикуют исповедь Ставрогина». Праведный судья!
34

ный1». И вот его идеология разврата: «зачем же мне
бросать женщин, коли я хоть до них охотник? По крайней
мере занятие».
Раскольников. Так вы здесь только на разврат один
и надеетесь?
С. Ну так что ж, ну и на разврат! Дался вам
разврат. В этом разврате по крайней мере есть нечто
постоянное, основанное даже на природе и не подверженное
фантазии, нечто всегдашним, разожженным угольком в
крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и
долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь.
Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
Р. Чему же тут радоваться? Это болезнь, и
опасная.
С. А вот вы куда! Я согласен, что это болезнь,
как все переходящее через меру, но ведь это, во-первых,
у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во
всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но ведь что ж
делать! Не будь этого, ведь этак застрелиться
пожалуй пришлось бы2.
Вот его философия и идеология разврата. Вся жизнь
его построена на этом самом разврате, а без него
«застрелиться бы пришлось». Это тот же Ставрогин, но сразу
же, без покрывала обнажающий свою сущность, более
определенный и обуженный в смысле интеллектуальных
запросов, тот же Ставрогин, не могущий, бессильный уйти
от своего сладострастия. Ставрогин, убегая от своего
сладострастия, искательствовал в революции, в
путешествиях, в острых, неестественных психологических
положениях. Свидригайлов проще, меньше по масштабу, он
Да неужели исповедь Ставрогина только потому и издали, что она
«ходко» (капитальчик наживем) пойдет? Только для этого? Еще г.
Александрович вопит о том, что, мол, нарушили священную волю
Достоевского, опубликовав главы, которые очень похожи на слухи о преступлении
самого Достоевского. Так ведь если бы сам Достоевский хотел скрыть
то, в чем его обвиняют, то он бы не писал этого для опубликования, а,
написав, если бы и раздумал печатать (кто знает, почему он не
напечатал), не читал бы их Каткову и другим? Нет, не потому, г.
Александрович, публикуют черновики Достоевского, что «жрать хочется» (ах, как
скверно думаете вы о людях, работавших над утомительною разборкой
архива Достоевского), а потому, что мы, любящие Достоевского, не
обвиняя, не оправдывая его (права не имеем), прочтем с глубоким
интересом и поймем многое, многое непонятное в «Бесах» и возблагодарим
судьбу, что столь интересная вещь, как «Исповедь», не исчезла с лица
земли.
1 Стр. 287.
2 Стр. 467.
35

искательствует в подъеме на воздушном шаре, в
шулерстве, в шатанье по грязным трактирам '. И тот, и другой
топят, умеряют свое сладострастие в этих искательствах.
Но умерить безмерное не могут, и тот, и другой
падают жертвами стихии, сея жертвы ее на своем пути.
И напрасно Свидригайлов заявляет, что он «хоть» до
женщин охотник, «хоть» до разврата. Он именно только
до этого одного и охотник, только это и является
двигателем его жизни. Для параллели глубины их
сладострастия Достоевский сам взял одну и ту же мерку —
насилие ребенка. Ставрогин в исповеди рассказывает
сам о себе, о Свидригайлове же рассказывает
осведомленный Лужин. И тому, и другому нужен, неизбежно
нужен какой-то последний надсад половых устремлений,
какое-то reductio ad absurdum.* Аналогия насилия Сви-
дригайлова и насилия Ставрогина простирается до того,
что как жертва Ставрогина, Матреша, так и жертва
Свидригайлова вешаются после насилия. Когда два
аналогичных факта повторяются в двух романах, отодвинутых
друг от друга пятью годами («Преступление и
наказание»— 1865 г., «Бесы»— 1870 г.), то такой факт
является чрезвычайно знаменательным. Поскольку этот
самый факт был почти какой-то idee fixe ** Достоевского,
мы можем убедиться еще раз из воспоминаний Софьи
Ковалевской о рассказе самого автора о нем. Она,
будучи четырнадцатилетним подростком, остро запомнила
его (по-видимому, такое впечатление произвел рассказ
о нем самого Достоевского) и рассказывает много лет
спустя, как Достоевский сам видел тогда этот эпизод
насилия в будущем романе: герой романа просыпается
утром (он не молодой уже человек) в самом
гармоничном, благодушном настроении у себя в усадьбе и вдруг
какое-то тяжелое, непонятное ему чувство, где-то далеко-
далеко в сознании начинает тревожить его. Беспокойство
растет, гнет увеличивается, рождается в образах, и тогда2
1 Что заявление Страхова о сходстве Достоевского с Ставрогиным
и Свидригайловым, может быть, и имело некоторое основание, это
подтверждается многими общими их вкусами: так, Достоевский, в первый
особенно период жизни в Петербурге, страшно любил шататься по
грязным трактирам, а мы знаем, что это же является одним из главных
развлечений Ставрогина — Свидригайлова.
^ У меня нет под рукой «Вестника Европы», где помещены
воспоминанья С. Ковалевской, поэтому точно цитирую только то, что было
сделано в выписке (взято в кавычки). Предыдущее же содержание
рассказа передаю по очень точным воспоминаниям, но своими словами.
36

«вспомнил он, как однажды, после разгульной ночи и
подзадоренный пьяными товарищами, он изнасиловал
десятилетнюю девочку»1. Снова факт насилия над
несовершеннолетней, и невольно ставишь себе вопрос: почему так
интенсивно, так неотступно возвращался к нему
Достоевский 2?
Но дальше о Свидригайлове. Этот циник весь
проходит в романе под ферулой своей страсти к Дунечке,
окончившейся для него трагически. Застаем его на самом
рассказе о его любви: «у меня началось с самого
неудержимого сладострастного порыва»3, «уверяю вас, что этот
взгляд мне снился; шелест платья ее я уже не мог
выносить. Правда, я думал, что со мной сделается падучая,
никогда не воображал, что могу дойти до такого
исступления» (падучая! самое разительное изображение для
Достоевского, ведь о силе падучей он так прекрасно знал!).
«Верите ли, я до того тогда врезался, что скажи она мне:
зарежь или отрави Марфу Петровну и женись на мне —
это тотчас же было бы сделано»4.
Опять тот же Алешин мотив: нет законов морали
и совести — здесь пол, рожденный прежде всего и
властвующий над всем. Достоевский много раз подчеркивал
полную ничтожность всех преград, как преград совести,
так и закона, перед неудержимым устремлением
инстинкта. Рок, фатум, Алешино «кому йельзя не взойти по
лестнице», все равно как это назвать, но это безудержная
сила, сопротивление которой бессмысленно.
Насколько эта сила живуча, неизбывна, присуща всем
возрастам, мы знаем, когда раскрываем «Братьев
Карамазовых».
Федор Павлович Карамазов.
Вот новое явление этой силы. Явление почти отврати-
1 «Вестник Европы», 1890 г., август, стр. 626.
2 Вероятно, сплетня о насилии самим Достоевским
несовершеннолетней имела все-таки свои основания. «Говорят», что Страхов это
определенно утверждал, «говорят», что Венгеров слышал об этом от
Тургенева и Висковатова, «говорят», что Булгаков на такой вопрос мог только
ответить: «может быть, это и клевета». И многие другие исследователи
и лица, близко знавшие Достоевского, не совсем склонны считать это
за чистую клевету. Я не знаю ничего наверное (да и кто же знает?) £
вместе с К. И. Чуковским, с которым говорила по этому поводу, могу только
сказать: «Это не то, что про человека наболтать, будто он на базаре
дыню съел».
3 Стр. 472.
4 Стр. 474—475.
37

тельное, без всякой обаятельности. В то время, как у Сви-
дригайлова и Ставрогина просвечивало иногда сквозь
толщу их инстинкта какое-то иное искание, испробованье
своих сил в других направлениях, дерзание, — Федор
Павлович весь в женщинах, весь в желании вновь и вновь
проявлять свой пол. Свидригайлову жутко от «банки
с пауками», Ставрогина томит ненужность его
существования, для Федора Павловича все вопросы застилаются
возможностью близости Грушеньки. Старая развалина,
человек, стоящий одной ногой у гроба, мыслями
всеми стоит около Грушеньки, предвкушая ночами в
одиночестве возможные наслаждения. Женщина для него
половина всего, как он сам выражается, потому что
другая половина для жизни, цель которой удовлетворение
сладострастия, он сам. Из этих двух половин слагается
мир Федора Павловича. И отсюда ясно следует его
философия: apres moi le deluge. *
Он не гонится даже за красивыми, яркими цветами,
нет, женщина, как носительница своего пола, для него
уже все. «Для меня... даже во всю мою жизнь не было
безобразной женщины, вот мое правило! Даже вьель-
фильки, и в тех иногда отыщешь такое, что только диву
даешься на прочих дураков, как это ей состариться дали
и до сих пор не заметили!»1. Он не загораживает свой
инстинкт ширмой красоты, которая прельстила Свидри-
гайлова в Дунечке, обаятельности и остроты Лизы,
пленившей Ставрогина. Только женщина, носительница
своего органа, а такою может быть и идиотка Елизавета
Смердящая. Профессор Карсавин**, высокий диалектик
и остроумный парадоксалист, пишет об идеологии любви
Федора Павловича, но как ни велико остроумие и
диалектика Л. П. — все-таки кажется неуместным здесь
говорить об идеологии, хотя, как и сам он
оговаривается, — идеология не совсем то же самое, что идеализм.
Об идеализме Федора Павловича странно, конечно,
думать, смотря на него и слушая его речи, но и идеология
(idea — идея, logos — наука, учение — наука об идеях),
как теория, как мыслимое отвлечение от данного факта,
неприменима к субъекту, движущемуся в вихре похоти
и инстинкта, каков Федор Павлович. Где Федору
Павловичу осмыслить, хоть он и не глуп, такую
неизмеримую силу плоти, которая внедрилась в нем, где ему про-
1 Глава «За коньячком», стр. 169.
38

тивиться анализом тому, за горло хватающему желанию,
которое бессонной ночью с мыслями о Грушеньке
заставляет его приписывать бессмысленное слово на Грушень-
кином пакете: «и цыпленочку».
Федор Павлович вполне закончен в своем устремлении:
все ясно, все обнажено, все выявлено, как неотступно,
вне всяких эстетических, моральных и иных законов
движущийся инстинкт. Все то, что так торжественно
излагает о первобытном поле Пшибышевский, все это
целиком, если не в столь торжественной форме, применимо
к Федору Павловичу. Он захлебывается в
сладострастном удовольствии и от Лизаветы Смердящей, и от
«невинных глазок кликушечки», и от «мовешек», «вьель-
филек», и сам Достоевский коротко его характеризует
«как сладострастнейшего человека, во всю свою жизнь
в один миг готового прильнуть к какой угодно юбке,
только бы та его поманила»1.
Федор Павлович отчетлив, вполне определенен в
романе, его круг, круг отживающего сладострастника, замкнут
в одном устремлении.
Куда же устремляет свои помыслы человек, куда,
вернее, устремляется сладострастник, когда земные
счеты кончаются?
Вот «Бобок», несколько страниц из переживаний
людей, перешедших границу царства, лежащего по ту
сторону добра и зла. Чем же полны думы этих милых
покойничков, что волнует эти трупики, так похожие на
нас, людей (ведь даже в карты играют, даже
философствуют от могильной скуки!)? И забегая вперед,
отвечаю полным возмущения криком Достоевского: «разврат
в таком месте, разврат последних упований, разврат
дряблых и гниющих трупов и — даже не щадя
последних мгновений сознания! им подарены эти мгновенья»...2.
Да, разврат. Самый последний, самый отвратительный.
Вот что видит Достоевский после того, как опустится
занавес за последними словами пьесы. Вот суждения
одного из этих актеров, уже ушедшего со сцены: «на земле
жить и не лгать невозможно, ибо жизнь и ложь —
синонимы. Ну, а здесь мы для смеху будем не лгать. Мы
все будем вслух рассказывать наши истории и уж
ничего не стыдиться. Я прежде всех про себя расскажу.
Я, знаете, из плотоядных. Все это вверху было связано
1 Стр. 9, глава «История одной семейки».
2 «Бобок», стр. 229, «Дневник писателя», 1873 г.
39

гнилыми веревками. Долой веревки, проживем эти два
месяца в самой бесстыдной правде! Заголимся и
обнажимся!»1.
— Обнажимся, обнажимся! — закричали со всех
сторон взвинченные до экстаза покойнички. И дальше после
недолгих дебатов это новое развлеченье принимается. Но
перу Достоевского было, по-видимому, не под силу
изображение той мутной реки сладострастия и разврата,
которая должна была разлиться. И он останавливается.
Но (как это странно!) в этих покойниках мы видим
часто героев его романов. Этот предводитель заголения,
кто он? Может быть, это циничный Петр Верховенский,
может быть, Свидригайлов, может быть, сбросивший
маску Ставрогин, а может быть (horribile dictu!) * и сам
философ эвклидовского толка — Иван Карамазов. Ведь
когда об этом подумаешь, то не кажется фантазией без
реальных опор.
А Авдотья Игнатьевна, может быть, это мадам Хохла-
кова, только за гранью, где можно не лгать и не
стыдиться.
И хихикающая Катишь не потусторонняя ли Лиза
из «Карамазовых»?
Не хочу продолжать эти догадки, да они и не нужны.
Но одно нужно и важно. Эти покойнички уж очень
похожи на живых героев Достоевского, если не в
отдельности каждый, то целиком. И интересно и поучительно
для читателя, что же делают, думают и говорят они там,
где уже можно не лгать, не стыдиться. Они
развратничают, развратничают. Это их всех без различия пола,
возраста, общественного положения и титула объединяет,
воодушевляет и увлекает. Хотел ли сознательно указать
«Бобком» Достоевский на эту живучесть и силу пола
(правда, здесь в самом дурном преломлении — в
разврате), или это было бессознательно, но «Бобок» так жуток,
так остер, что после прочтения его смотришь на все
творчество Достоевского совсем иными глазами. Ведь
отойдя от «Бобка» и обратившись к романам, невольно видишь
продолжение за некоторыми его героями, невольно
втискиваешь их в могилку и думаешь: да что бы там
сказал князь Валковский («Униженные и оскорбленные»),
столь циничный и в этом мире, что бы там стал
рассказывать Ламберт («Подросток»), какое бы направление при-
1 «Бобок», стр. 227.
40

няли мысли самого Подростка, уже здесь
забавляющегося странной игрой в сквернословие, преследуя вечером
приличную, беззащитную девочку? Даже «Горячее
сердце» — пламенный Митя Карамазов берется под
подозрение после его исповеди в анекдотах, после невинной
девочки, дочки чиновника, после всех подробных и
смачных рассказов о своем «сладострастии насекомого». И
на кого ни направишь свой взор после «Бобка», всюду
мерещится то же, то же. И уж сам Раскольников,
пламенно стремящийся к мировой справедливости и
заплативший за нее разбитой жизнью на каторге, сам Родя
Раскольников внушает какое-то жуткое подозрение,
которое хочешь отогнать, но которое настойчиво
вертится: «а уж не сладострастник ли и ты?». Ведь стоит
только вспомнить маленький диалог между ним и Свидри-
гайловым:
Свидригайлов. А знаете ли, я нарочно буду вам
эдакие вещи рассказывать, чтобы слышать ваши вскри-
киванья. Наслажденье!
Раскольников. Еще бы вам не ощущать
наслажденье — разве для исшаркавшегося развратника
рассказывать о таких похождениях, имея в виду какое-нибудь
чудовищное намерение в этом же роде, не наслажденье,
да еще при таких обстоятельствах и такому человеку,
как я... разжигает!
— Ну если так, — даже с некоторым удивленьем
ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если
так, то вы и сами порядочный циник. Материал, по
крайней мере, заключаете огромный. Сознавать много можете.
Много... ну да и вы и делать-то много можете1.
Диагноз поставлен и поставлен испытанным в
тонкостях и извилинах именно этой психологии Свидригай-
ловым.
А если «гнилые веревки», по выражению Клиневича,
только связывают и Раскольникова, что если за всеми
идеями о переустройстве мира стоит только
притушенное этими идеями сладострастие? «Сознавать много
могут» ведь многие, многие у Достоевского, но что если
они только пока не делают то, что сознают, а
истерически выискивают иное направление своему сознанию.
И все их безумные идеи, истерические поступки и больные
слова — только результат еще не сброшенных «гнилых ве-
1 Стр. 479.
41

ревок», за которыми обнаружится их настоящая
сущность — ненасытная плотоядность? И не сшиты ли все
они этими самыми веревками, которые часто рвутся
под напором сильной струи истинной их сущности —
надрыва на неудовлетворенном половом чувстве. Фрейд
говорит: «человек, душевно нездоровый в каком бы то
ни было отношении: социальном, этическом и т. д.,
согласно моим наблюдениям, непременно ненормален и в своей
половой жизни»1. Ведь все они — герои его романов —
больны, надсажены. И не нужно ли нам посмотреть здесь
по направлению, указываемому пальцем Фрейда, — по
направлению к неудовлетворенному полу. Не ставя
окончательного диагноза, я попробую анализом ослабить все
еще связывающие «веревки» — высветлить темные места
жестокости в романах Достоевского и через них прийти
уже к окончательному диагнозу.
«Теория полового влечения», стр. 18.
42

Глава IV.
ЖЕСТОКОСТЬ И СЛАДОСТРАСТЬЕ.
Секрет остроты впечатления от творчества
Достоевского заключается в напряженном до боли
разворачивании им всех тайных импульсов души его героев. С
какой-то беспредельной жадностью набрасывается он на
своих героев и переворачивает их во все стороны до тех
пор, пока не найдет все мельчайшие психические
винтики, определяющие их поступки. Так, герой «Записок
из подполья» на протяжении многих страниц, то
паясничая, то подымаясь до пафоса, расписывает свое подполье.
Достоевский любуется, упивается, терзается, сомневается
вместе со своим героем. Недаром всю повесть ему
нужно было написать от лица самого героя, ибо тонкости
мучительства чужой души впечатлительнее и
непосредственнее доходят до читателя, когда автор рассказывает
их как свои. Мучительство над своими героями
Достоевский преподносит во всевозможных видах — от
утонченнейшей пытки любовью (Грушенька и Митя Карамазов,
Катерина Ивановна и Иван Карамазов, Настасья
Филипповна и Рогожин, Раскольников и Соня, Ставрогин
и Лиза и др.) до описания зверской порки своей жены
мужиком1, до любовного собирания Иваном
Карамазовым фактов жестокости над детьми. Достоевский
уснащает обильно все свои вещи этими мучительными
фактами — ведь сколько их собрал один только Иван Ка-
1 «Дневник писателя» за 1873 г., рассказ «Среда».
43

рамазов! Это льется, как неудержимый поток, от
бурления которого у плывущего по нему читателя кружится
голова. Недаром многие, даже очень интеллигентные,
тонкие люди, разделяющие вполне нравственные идеалы
Достоевского, не могут читать его. Достоевский
обилием мучительства действует чисто физически на читателя,
причиняя ему боль. Это основное главное впечатление
от его творчества. Он ставит героя в невыносимое
положение, терзает его всеми терзаниями Дантова ада и на
этой канве создает его образ. Он почти любуется иногда
этими муками : страдания героя — момент наивысшего
подъема мысли Достоевского. Он любит эти страдания —
из них он черпает свой творческий подъем. Только ими
он создает ту напряженную атмосферу, которая разлита
во всех его произведениях. Именно это любование
жестокостью, обильное уснащение своих романов фактами
мучительства делает их такими острыми, так
возбуждающими мысль. Достоевский упорно роется в душе
своего героя, пока не доберется до злого, до
мучительства, и сочетание мучительства и, присущего всем людям,
добра и дает острую для читателя картину разодранности
души. Моменты злых побуждений, поступков, слов (здесь
Достоевский не останавливается ни перед какими
крайностями, например «Исповедь» Ставрогина), которых так
много у Достоевского, и создают потрясающее по остроте
впечатление. Вероятно, это обилие моментов выявления
жестокости и той страстности, с которой Достоевский
их описывает, и дало мысль Михайловскому отнести
Достоевского к тем людям, которые мучат других «не
из корысти, не ради мести, не потому, чтобы те люди
им как-нибудь поперек дороги стали, а для
удовлетворения своей мучительской наклонности»1. А Тургенев
пишет по поводу этой статьи: «Прочел я также статью
Михайловского о Достоевском. Он верно подметил
основную черту его творчества. Он мог бы вспомнить, что и
во французской литературе было такое же явление, а
именно пресловутый маркиз де Сад»2. Тургенев ставит
точку над «и» и обзывает Достоевского садистом. Но и
более беспристрастный, чем Тургенев (вспомним его
вражду с Достоевским), В. Чешихин не может не сказать:
1 Михайловский, т. V, статья «Жестокий талант», стр. 58.
2 Письмо к Салтыкову от 24/IX, 1882 г.
44

«Жестокость в Достоевском — роковой спутник
эпилепсии, и данная черта преломляется, как болезненное
пристрастие к кропотливому анализу и настойчивому
созерцанию острых страданий и мук человеческой души. Резко
бросается в писаниях Достоевского указание, настойчиво
повторяемое, о той мере страдания, при которой находит,
наконец, острое чувство наслаждения в самом этом
страдании. Едва ли можно считать эту особенность
человеческой психики чем-то безусловно свойственным всегда и всем
людям и необходимо признать ее как черту, особливо
свойственную Достоевскому и болезненно близкую к са-
дическому извращению»1.
Жестокость, мучительство —лейтмотив творчества
Достоевского, вскрыванье всего злого, мучительного в
душах своих героев — секрет силы впечатления от его
творчества.
Откуда он идет? Из каких источников психики
самого Достоевского? Ибо все его герои, их муки и
мучительства, конечно, омыты кровью самого автора,
выросли из его личных дум и переживаний!
Михайловский, Тургенев и Чешихин почти в один
голос говорят: из любви самого Достоевского мучить
других, что ему доставляет наслаждение, а последние двое
определенно квалифицируют эту черту, как вид
полового извращения — садизм. Что такое садизм? Гиперстези-
рованное половое влечение, для возбуждения которого
субъект должен или причинить кому-нибудь боль,
муки, оскорбление в действительности, или думать о них
(умственный садизм). Но можно ли так уверенно,
твердо, безапелляционно назвать Достоевского садистом
(называя человека садистом, я понимаю под этим
осознанное желание к тем или иным поступкам. Я
сознательно мучаю, потому что мне это доставляет удовольствие?).
Вспомним его проповедь страдания, самоотречения, весь
его высоконравственный пафос. Эта комбинация
сознательного садиста и христианнейшего моралиста не
укладывается вместе. Но Крафт-Эбинг *, специалист по
половому извращению, знает комбинацию, вмещающую в
одном человеке два столь разнополюсных тяготения.
«Существует масса индивидуумов, — говорит он, — которых,
несмотря на их живое сострадание, привлекает все, что
1 «Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников, письмах
и заметках», предисловие Ч. Ветринского (В. Чешихина).
45

связано с муками и смертью. Несмотря на внутренний
протест, они, под влиянием какой-то темной силы,
стремятся к подобным зрелищам. И это еще не садизм,
пока нет сознательного полового элемента при этом,
хотя возможно, что какие-то неясные нити соединяют эти
явления с скрытыми элементами садизма»1.
Сам Достоевский говорит: «есть что-то веселящее
в страдании ближнего», т. е. страдание другого
доставляет удовольствие смотрящему. Половое ли это^удоволь-
ствие? Да, поскольку всякое нервное возбуждение
человека легко может перейти в половое. И, может быть,
вообще у всех нас каждый наш «подъем настроения»
на пятьдесят процентов содержит половой элемент;
вспомним, например, что, придя в «хорошее настроение»
после выпитого вина, у человека, даже с нормальным
половым влечением, таковое влечение всегда без исключения
увеличивается в данный момент. Вино же только
простейший механический возбудитель нервной системы по
сравнению с более сложными и чисто психическими
возбудителями. Созерцание несчастий ближнего создает
веселящее, радостное, т. е. нервно-повышенное состояние
у смотрящего по Достоевскому, тем самым оно создает
известный, часто, вероятно, очень многими
несознаваемый подъем полового влечения. Достоевский в своих
произведениях любит созерцать мучения героев. В его
пристальном анализе их мучительных переживаний
слишком много его собственного увлечения. Только
описывая их мучения, он приходит в то полупьяное,
полубезумное экстазное возбуждение, которое может создавать
такие вещи, как рассказ о порке мужиком своей жены.
Достоевский возбужден этой экзекуцией, он летит «вверх
пятками», как выражается Митя Карамазов, он почти
вне себя. Из факта этой порки Достоевский создает для
себя целую раздирающую душу картину, он старается
из бабы сделать какое-то утонченно-нежное создание,
чтобы больнее ею чувствовалась несправедливость
наказания. И вот тут-то, почти гикая сам, захлебываясь от
собственного удовольствия, он расписывает психологию
экзекутора-мужика. Привожу выдержки из этого
рассказа.
Сначала мужик для собственного удовольствия куриц
вешал: «поймает курицу и повесит ее за ноги, вниз го-
1 «Половая психопатология», стр. 140.
46

ловой, так, для удовольствия; это его развлекало:
превосходная, характернейшая черта!» — добавляет
Достоевский. Это добавление Достоевского от себя о превос-
ходности данной черты, с какой бы горькой иронией
ни было произнесено, создает уже сразу немного
подозрительное впечатление. На минутку — за справкой по
этому поводу к Крафту-Эбингу: «Во многих случаях
садисты, которые не могут решиться на преступление в
отношении человека или вообще не могут видеть
человеческие страдания, пользуются для возбуждения похоти
созерцанием умирающих животных и умерщвлением их» '.
(Этой ссылкой на Крафта-Эбинга я хотела только
сразу указать на несомненность садического извращения
у описываемого Достоевским мужика). Но наш
мужичок повешенными курицами не удовлетворялся; его
излюбленным удовольствием было — бить жену. «Вынет
половицу, просунет в отверстие ее (жены) ноги, а
половицу притиснет и бьет, и бьет». Еще .разнообразие
удовольствия: «морил тоже голодом, по три дня не давал
хлеба. Положит на полку хлеб, ее подзовет и скажет:
не смей трогать хлеба, это мой хлеб». Опять,
восклицает Достоевский, «чрезвычайно характерная черта». А
то еще вариация на ту же тему: «видали ли вы, как
мужик сечет жену? Я видал. Он начинает веревкой или
ремнем. Мужицкая жизнь лишена эстетических
наслаждений — музыки, театров, журналов; естественно надо
чем-нибудь восполнить ее. Связав жену, наш мужичок
начинал должно быть методически хладнокровно, сонливо
даже, мерными ударами, не слушая криков и молений,
т. е. именно слушая их, слушая с наслаждением, а то
какое бы наслаждение ему бить?».
Это замечательно. Здесь все замечательно.
Замечательно, что Достоевский видел это, что так глубоко
понял, так остро описал. А дальше он, чтобы еще
грандиознее, еще острее представить страдания этой избиваемой
женщины, додумывается: «мне кажется, что если бы она
забеременела от него, самое последнее время, то это
была бы еще характернейшая и необходимейшая
черта, чтобы восполнить обстановку». Да, беременную-то,
да еще «на последях», этак часа полтора по голой...
Хлестко! Только у Достоевского до таких острот можно
дочитаться.
1 «Половая психопатология;*, стр. 137.
47

А то еще для «восполнения» обстановки! Что баба
простая! — она, может быть, и не поймет обиды от избива-
ния ее, для нее это может (страшно подумать!)
выражение мужниной любви. Так чтобы это каждодневное
битье действительно было настоящей жестокостью,
Достоевский придумывает наградить ее утонченнейшей
психикой. «Неужели вы не поверите, что эта женщина в другой
обстановке могла бы быть какой-нибудь Юлией или
Беатриче Шекспира, Гретхен из «Фауста»? И вот эту-то
Беатриче или Гретхен секут, секут, как кошку! Удары
сыплются все чаще, все резче, бесчисленнее; он начинает
разгорячаться, входить во вкус. Вот уже озверел совсем
и сам с удовольствием это знает. Животные крики
страдалицы хмелят его, как вино: «ноги твои буду мыть,
воду эту буду пить», кричит Беатриче нечеловеческим
голосом, наконец затихает, — перестает кричать и только
дико как-то кряхтит, дыханье поминутно обрывается, а
удары тут-то и чаще, тут-то и садче... Он вдруг
бросает ремень, как ошалелый схватывает палку, сучок,
что попало, ломает их с трех последних, ужасных
ударов на ее спине — баста! — Отходит, садится за стол,
вздыхает и принимается за квас»1.
Следя за наказанием мужиком-садистом своей
покорной бабы, что делает Достоевский? Он как-то
судорожно, как во хмелю, как и его мужик, сладострастно
развивает картину. Он представляет себе, приведенный в
экстаз поркой, какое было бы наслаждение, если бы баба
эта была беременна, да еще к этому прибавить тонко
чувствующую душу Беатриче или Гретхен. Достоевский,
как он и сам выражается, «восполняет обстановку». Для
кого он восполняет обстановку? Только для себя. Это
ему нужно, а не мужику. Это ему нужно, чтобы
усилить то темное, непонятное удовольствие, которое
вспыхивает у него при подобных картинах. Это он
прикидывает операцию на разные лады, он сам для себя
создает необычайную трагичность положения бабы. Потому
что он упивается этим моментом власти, моментом выбра-
сыванья свойственного его душе деспотизма, доведенного
до проявления в самых крайних выражениях —
причинении боли другому. Сочувствие, сопереживание с
мучителем слишком велико здесь у Достоевского! Момен-
1 Совершенно тот же мотив проходит у Достоевского в знаменитом
рассказе «Акулькин муж» в «Записках из Мертвого дома».
48

тами так и ждешь, что Достоевский сам загикает и
закричит, нанося хлесткие удары беременной Беатриче.
Не знаю, додумался ли бы до этого мужик, явный
садист, Достоевский же додумывается. Ведь оттого, что
она выше его, а мучитель — грубое животное, ведь от
этого удовольствие власти мучителя должно быть только
сильнее. Достоевскому это переживание близко,
понятно, ибо совершенно ясно, что он на стороне мучителя,
он с ним сопереживает, он от него говорит, он его
подхваливает, он на него смотрит, его психологией
занимается. Избиваемая Беатриче только необходимый
аксессуар в этом представлении. И чем она лучше,
прекраснее, тем переживания главного героя мужика-садиста
острее, сильнее.
Тот же мотив острого удовольствия от насилия над
существом, выше насильника стоящим, расписывает
Митя Карамазов, когда к нему, «подлецу>, как он сам
выражается, пришла за деньгами для отца целомудренная
и гордая Катерина Ивановна: «Красива она была тем
в ту минуту, что она благородная, а я подлец, что она
в величии своего великодушия и жертвы своей за отца,
а я клоп. И вот от меня, клопа и подлеца, она вся
зависит, вся, кругом, и с душой, и с телом. Очерчена.
Я тебе прямо скажу. Эта мысль, мысль фаланги до
такой степени захватила мне сердце, что оно чуть не
истекло от одного томления»1.
Сердце чуть не истекло от одного сознания власти
над женщиной, и какой женщиной — гордой,
жертвующей собой, стоящей в величии своего великодушия! Ведь
Крафт-Эбинг, объясняя источники садизма, говорит, что
«завладеть женщиной, покорить ее — это служит для
мужчины громадным раздражением»2. Раздражением,
конечно, половым, о силе которого так выразительно
говорит Митя. И раздражение тем сильнее, чем
неограниченнее власть и чем утонченнее объект власти. И так как
Достоевский, описывая экзекуцию над бабой и сильно
сопереживая с мужиком, делает это только сам для себя, то
он и додумывается дать бабе психику шекспировской
Джульетты. Это Достоевскому нужно для того, чтобы
докатить свое раздражение до наивысшей точки, а отнюдь
1 «Братья Карамазовы», глава «Исповедь горячего сердца», стр. 136.
2 «Половая психопатология», стр. 98.
49

не мужику, грубо развлекающемуся поркой. И все
романтические интриги в произведениях Достоевского
построены только на этом покорении друг друга, на
выказывании своей власти. Подросток, смакующий свою
власть над Ахмаковой, через имеющиеся у него
компрометирующие ее документы, восклицает: «да разве паук
не любит попавшуюся к нему в паутину мушку?».
Любовь у Достоевского всегда паутина, где один
из героев паук, другой затравленная муха. И чем вязче
паутина, тем сильнее раздражение Достоевского. Ведь
чрезвычайно интересно, что Достоевский, при всей
смелости своего пера, никогда не изобразил нормального
полового акта. Я не помню сейчас вещи, которая бы
строилась на нормальных отношениях мужчины и
женщины. Его герои и героини, говоря обывательски, никогда
не «живут» друг с другом. Весь роман, и самый
напряженный, строится только на раздражении от
мучительства. Если же нормальный сексуальный момент и
прорывается где-нибудь, то ясно чувствуешь, что это не
важное, что это случайное.
На чем же строится любовь, влечение? На
столкновении властных натур, на покорении их, целью
которого является унижение слабого. Как зло смеется Лиза
над Ставрогиным, когда он потерял для нее
загадочность власти! Как грустно кончил свою жизнь Свидри-
гайлов, увидя полное отсутствие к себе интереса Ду-
нечки! Ведь пока он рассчитывал еще на что-то, пока
боролся, пока мираж власти маячил для него впереди —
он получал раздражение, он жил, но когда увидел, что
стрелы летят в пустое место, он покончил со своим
существованием.
Что же это такое? Как же в таких влечениях «без
прикосновения» укладывается эротический момент? Ведь
герои из плоти и крови с сильно выраженным половым
влечением! У определенного круга людей, которым
сознание своей власти дает острое психическое
раздражение, выражающееся в половом удовлетворении, сама
мысль причинить насилие над объектом своего влечения
разрешает половое напряжение, являясь эквивалентом
coitus'a. Такие случаи Крафт-Эбинг называет
умственным садизмом, т. е., имея возможность причинить боль,
муки объекту своего влечения, такой человек, только
думая об этом, получает полное половое удовлетворение,
то ощущение, когда истекает сердце, как выражается
50

Митя. Подойдя таким образом к вопросу, не кажется
ли, что Достоевский, описывая факты мучительства,
сопереживая их со своими героями, тем самым
испытывает острый половой подъем, сильнейшим образом
повышающий творческое напряжение? Памятуя о
заявлении Шопенгауэра, что творчество при сладострастном
возбуждении бывает наиболее напряженное, наиболее
совершенное, может быть, именно потому так разительны
по силе впечатления романы Достоевского, что эти оба
элемента, творческий и эротический, сочетаются в нем,
как ни у кого.
Случай, рассказанный госпожой Починковской1 о том,
как Достоевский ей, честной девушке, бросил мысль,
что негодяи ночью могли бы остановить ее, приняв за
проститутку, блестяще подтверждает мою мысль. — «И
они вам плюнули бы в лицо», — говорил он. Я невольно
вздрогнула при этих словах, — рассказывает она, — и на
минуту закрыла лицо рукою.
— «Вы только представьте себе! — возбужденно
продолжает он, как бы электризуясь моим волнением, — вы,
гордая, чистая девушка, труженица, усталая и
измученная, после целых суток труда, вы идете одна, и вдруг
вам плюют в лицо. — А знаете, — закончил он вдруг с
своей судорожной, измученной и как бы жестокой
улыбкой, — знаете, я бы даже хотел, чтобы это с вами
случилось. Какую бы я вам тогда в защиту речь написал».
Здесь Достоевский высказывается весь до конца.
Он не действительным фактом возмущается, а только
придуманной им самим низостью других, и это его
собственное сочинение чужой подлости в отношении
честной девушки уже экзальтирует его, уже вызывает
жестокую судорожную улыбку, и он уже хочет реализации этой
подлости, чтобы иметь возможность вдохновиться на
потрясающую защитительную речь. Только своя собственная
выдумка чужой подлости приводит в наивысшее
раздражение всю его нервную систему и толкает к
пламенному творчеству. Чешихин, говоря об этом факте, ставит
его в pendant* к мучительству героя «Записок из
подполья» над еще не утерявшей чистоты проституткой, в
1 «Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников, письмах
и заметках» под ред. Грузинского. Воспоминания В. В. Ты-вой
(Починковской), стр. 149.
51

pendant же к этому можно поставить много моментов:
Раскольников, пугающий Соню возможными несчастьями,
связанными с ее профессией, Подросток на бульваре,
мучающий сквернословием порядочную девушку, — все
тот же мотив. Эти факты унижения чистых душ
необычайно волнуют, возбуждают Достоевского, повышая его
творческий дух.
И все мучительства и жестокости, рассеянные по его
романам, нужны были ему самому, доставляя
определенное половое удовлетворение. При своей, очевидно,
обостренной половой деятельности он через творчество, в
котором настойчиво выявлял момент высокого раздражения,
идущий из рассматривания чужих мучений, освобождался
сам от загромождавших его дух половых желаний. И
вся напряженность творчества Достоевского, приводящая
в недоумение как простых читателей, так и его
исследователей, объясняется тем, что он, как никто, сочетал
эротический момент с творческим, результатом которого
являются непревзойденные по напряженности
произведения1. И моменты мучительства, свойственные человеку
и так жирно подчеркнутые Достоевским, в сочетании с
проповедуемой им высокой моралью, дают
поразительную картину. Эти мучительские моменты нужны были
только самому Достоевскому, ибо поддерживали биение
полового чувства, толкая этим к исканию высоких идей.
Увлекаемый своим полом, разряжающимся через
возможность мучить во плоти живущих для него героев,
он описывает нередко случаи чистейшего
клинического садизма. Я нарочно возьму несколько таких
случаев из его романов и параллельно с ними
клинические случаи садизма у Крафт-Эбинга, и каждому
нетрудно будет убедиться, насколько утонченнее, острее
понимал и описывал Достоевский мучительство и
радость от него.
Крафт-Эбинг теоретизирует: «Весьма вероятно, что
слишком большая сдержанность женщины по отношению
половых требований мужа пробуждает у супруга, при
1 Говоря с А. Л. Волынским о книге дочери Достоевского, я
встретила серьезный интерес с его стороны к объяснению литовского
происхождения Достоевского. А. Л. Волынский, долго ища секрет
напряженности творчества Достоевского, несвойственного русским, думал в его
литовском происхождении найти ответ. Это еще лишний раз
подтверждает интерес исследователей к загадочному и непонятному напряжению,
с каким Достоевский всегда писал.
52

наличии гиперсексуальности, садические наклонности...
причем мужчина наслаждается смущением, стыдливостью
жены».
Достоевский иллюстрирует в «Карамазовых».
Ф. П. (о своей жене-кликуше): «Меня эти
невинные глазки как бритвой тогда по душе полоснули».
Достоевский добавляет: «...у развратного человека и
это могло быть сладострастным влечением» 1.
Весь рассказ Федора Павловича сыновьям, как он
доводил кликушу до восторга, — блестящее изображение
тончайших извилин такого переживания. Свидригайлов
очень близок к этой же манере наслаждаться
(иллюстрация к этому — его сватовство к девочке-подростку).
Говоря об ассоциации между сладострастием и
жестокостью, Крафт-Эбинг замечает, что не только
сладострастие садиста родит жестокости, но, наоборот,
причиняемая другому боль часто вызывает у неосознавших
себя садистов прилив сладострастия и тем самым
прививает садические наклонности.
Опять Федор Павлович рассказывает: «В Мокром
я проездом спрашивал старика, а он мне: «...мы очинно,
говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть,
а пороть даем все парням. После эту же, которую ноне
порол, завтра парень в невесты берет, так оно самим
девкам, говорит, у нас повадно». Каковы маркизы де
Сады, а? А как хочешь, оно остроумно»2, добавляет
Федор Павлович.
От порки девки парень приходил в состояние
полового раздражения, которое неудержимо толкало его к
возбудившему объекту — выпоротой девке.
Крафт-Эбинг знает еще один очень любопытный
случай садизма: осквернение женщин пачкающими
веществами («пачкуны»), осквернение отвратительными
ругательствами дает половое раздражение.
Подросток иллюстрирует: «Мы ходили с ним
(товарищем-студентом) вдвоем по всем бульварам и чуть
попозже замечали идущую женщину из порядочных, но
так, что кругом близко не было публики, как тотчас же
приставали к ней. Не говоря ни слова, мы помещались
! "Братья Карамазовы», стр. 1.~>.
-' Глана «Зн коньячком», стр. 159.

он по одну сторону, а я по другую, и с самым
спокойным видом, как будто совсем не замечая ее, начинали
между собой самый неблагопристойный разговор. Мы
называли предметы их собственными именами, с самым
безмятежным видом и как будто так следует, и
пускались в такие тонкости, объясняя разные скверности и
свинства, что самое грязное воображение самого
грязного развратника того бы не выдумало. Женщина очень
пугалась, быстро торопилась уйти, но мы тоже
учащали шаги и продолжали свое. Жертве, конечно, ничего
нельзя было сделать, не кричать же ей: свидетелей нет,
да и странно как-то жаловаться. В этих забавах прошло
дней восемь»1.
«Подросток» же дает еще один яркий тип садиста —
Ламберта. Вот его «действительность» — в 20 лет он
украл деньги и на эти деньги развратничал: «...заехали
в гостиницу, — рассказывает Подросток, — взяли номер,
стали есть и пить шампанское; пришла дама... тут я все
это и увидел... про что вам говорил. Потом, когда мы
стали опять пить, он стал ее дразнить и ругать; она
сидела без платья; он отнял платье и когда она стала
браниться и просить платье, чтобы одеться, он начал
ее изо всей силы хлестать по голым плечам хлыстом»2.
Кроме выписанных случаев, несомненно, что даже
несколько раз повторяемое у Достоевского (вызывавшее,
по-видимому, у него интерес) такое половое извращение,
как mania exhibitionis — удовольствие от показывания
своих половых органов, представляло для него интерес
только как причинение кому-то неприятного,
оскорбляющего нравственность чувства. Об этом извращении
рассказывает князь Валковский3, им интересовался
Подросток4, этим же удовольствием злоупотреблял Став-
рогин5.
Все эти случаи развороченного сексуального влечения,
разбросанные во множестве по произведениям
Достоевского, начиная с самых, казалось бы, невинных, как му-
1 «Подросток», стр. 94—95.
2 «Подросток», стр. 95.
3 «Униженные и оскорбленные», стр. 95.
4 «Подросток», стр. 257.
5 «Исповедь», стр. 18, примечание 1-е. «Предаваясь до
шестнадцати лет с необыкновенной неумеренностью пороку, в котором
исповедовался Жан-Жак Руссо». О Жан-Жаке Руссо упоминает Подросток,
как о человеке, страдавшем этим извращением.
54

чительство маленькой княжны Кати («Неточка
Незванова»), до описания уже видов чистейшего полового
извращения, как mania exhibitionis, все это изобличает
в Достоевском такое усиленное любование жестокостью,
такое рассматривание ее со всех сторон, которое не может
не возбудить определенного подозрения в получении им
удовольствия от мысли о подобных фактах.
Как я уже говорила, жестокость является всегда
одним из наиболее сильных возбудителей полового чувства.
Садизм, возникший по этой связи жестокости со
сладострастием, не представляет собою ничего неожиданного,
исключительного. Это почти нормальное (если оно не
принимает каких-нибудь чудовищных размеров) развитие
усиленного полового чувства. Фрейд через свою «теорию
замещения» объясняет его так: сексуальное чувство
большинства мужчин содержит в себе некоторую примесь
агрессивности, наклонности к насилию1.
«Биологическое значение этой наклонности лежит несомненно в
необходимости преодолеть сопротивление сексуального
объекта не только одним ухаживаньем. Садизм при таком
понимании соответствует агрессивному компоненту
полового влечения, сделавшемуся самостоятельным,
утрированному и занявшему, благодаря смещению, главное
место»*, т. е. природная агрессивность, присущая
мужчинам (женщина-садистка рассматривается как
исключение, но, приняв во внимание бисексуальность каждого
из нас, это исключение может стать почти правилом),
доведенная до крайних размеров, порождает у
влекомого выявить свою власть вплоть до причинения боли
объекту влечения. Идя дальше — причинение боли или
иное какое выявление власти, сопровождающее coitus,
в конце концов само по себе может давать настолько
сильный половой эффект, что coitus отпадает или
делается чем-то играющим не главную роль. Первичная
необходимость причинить боль для полового эффекта
превращается в самодовлеющий возбудитель такового.
Этими теоретическими построениями я хотела только
подтвердить фактическое возбуждение Достоевского от
«расписывания удовольствия любителя», как про него выра-
1 Вспомним степень напряженности мужчины при coitus'e, чисто
физическое сопротивление женщины, коитирующей в первый раз, и
напряженность мужчины для его превозможения.
2 «Теория полового влечения», стр. 28.

зился Тургенев1. Сам Достоевский выдумывал муки и
мучительства только потому, что они волновали его самого.
Повышая свое сладострастие через экзекуцию над
героями, он повышал и свое творческое напряжение. Таков
был его путь, но не пройди он его, не было бы у нас
Достоевского. Его пристальный интерес к
«сладострастникам», его непревзойденный анализ мучительского в душе
человека — все это лишь следствие того напряженного
полового возбуждения, которое ему было присуще. И это
напряженное половое биение, это ближайшее
соприкосновение с источником жизни — полом не ослабевало до
конца его дней, несмотря на опустошающие психику
эпилептические припадки, на поглощающее нервные силы
творчество. Как же должен был бить напряженно
половой источник в Достоевском, если результатом
материальным явилось рождение четырех детей при убогих
условиях жизни за границей, при эпилепсии, при
женитьбе на пятом десятке, духовным же результатом —
создание «Карамазовых» стариком шестидесяти лет, этой
сладострастной песни сладострастной любви!
1 Цитированное письмо к Салтыкову.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Для заключения книги я хотела бы еще провести
одну параллель между «бытием» Достоевского и его
выдумками в романах и в последний раз указать на
субъективность его творчества. В «Карамазовых»
помещик Максимов рассказывает про себя, что гоголевский
Ноздрев высек именно его, помещика Максимова1, и,
увлекаясь этим фактом «с видимым удовольствием и
капельку жеманясь», как повествует Достоевский, старается
доказать его реальность.
«У Гоголя все это только в виде аллегорическом,
потому что все фамилии поставил аллегорические.
Ноздрев был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников — это
уже совсем не похоже, потому что он был Шкворнев.
А Фенарди действительно был Фенарди, только не
итальянец, а русский и т. д.».
Так он перебирает всех лиц известного гоголевского
эпизода из «Мертвых душ».
— Да за что высекли-то, высекли-то тебя за что? —
вопил Калганов.
— За образование мое. Мало ли из-за чего люди
могут человека высечь, — кротко и нравоучительно
заключил Максимов.
— Послушайте, послушайте! — так и кипел
Калганов. — Если он лжет, а он часто лжет, то он лжет единст-
1 Глава «Прежний и бесспорный».
57

венно, чтобы доставить всем удовольствие: это ведь не
подло! Другой подличает из-за чего-нибудь, чтобы выгоду
получить, а он просто, он от натуры...
Именно от натуры, для того просто, чтобы выдумать
факт жестокости и им вдохновиться, как было у
Достоевского по рассказу госпожи Починковской.
В параллель к этой выдумке Максимова о том, что
его ни за что выпороли, я хочу поставить упорно
держащийся слух о том, что Достоевского «пороли» на
каторге.
Как иллюстрацию к этому факту привожу письмо
Л. Достоевской в «Новом времени»1:
Письмо в редакцию.
М. Г.
Позвольте мне просить вас поместить в нашей
уважаемой газете следующее опровержение: в одной из
статей «Искателя Жемчуга», помещенной в «Новом
Времени», была приведена следующая выписка из «Утра
России».
Достоевского — ну, этого разночинца — на каторгу
ссылали и там выдрали.
Слова эти глубоко меня возмутили. Отец мой, Федор
Михайлович Достоевский, был не разночинец, а
Потомственный Дворянин, и определением Московского
Дворянского Депутатского Собрания, состоявшимся 28-го
июня 1828 года (т. е. когда моему отцу было 7 лет от
роду), записан в третью часть родословной книги.
Отец мой высоко ставил свое дворянское звание и
перед смертью просил мою мать внести нас, детей, в ту
же книгу, что ею и было исполнено. 30-го сентября
1881 года Московское Дворянское Депутатское
Собрание выдало моей матери официальные документы о
причислении нас к Московскому дворянству.
Не знаю, откуда могла появиться в литературе не-
лепая, ни на чем не основанная легенда о телесном
наказании, которому якобы, был подвергнут мой отец на
1 10 июля 1912 года, № 13048.
58

каторге. Надеюсь, что после этого объяснения перестанут
повторяться эти оскорбительные выдумки.
Любовь Достоевская.
27-го июня 1912 года.
P. S. Прошу другие газеты перепечатать это
опровержение.
Л. Достоевская недоумевает: откуда же мог появиться
этот слух? Действительно, откуда же? Конечно, только
из уст самого Достоевского. Кто же мог
распространить этот слух, кроме него самого? Никто. А мог ли
он сам на себя наговорить под каким-нибудь
болезненным впечатлением «тоже от натуры», налгать? Мог. Это
явствует из изображаемого им Максимова.
В. Боцяновский* рассказывает, что почти доподлинно
известно, что Достоевский являлся к своему злейшему
врагу Тургеневу и рассказывал ему об ужасных своих
поступках1.
По всей вероятности, это именно были такие
«вдохновения от натуры», когда люди без подлости и без
корыстной лжи сами наговаривают на себя такое, что после
их рассказов всем жутко становится.
Достоевского пленяет жестокость. Когда ее мало в
жизни, он сам сочиняет ее, как сочинил госпоже Починков-
ской ее трагический случай, как, вероятно, сам себе
сочинил порку на каторге.
Как я уже говорила, это вдохновляло его,
возбуждало его нервы, окрыляло его творчество.
Выдумывание жестокостей в своих произведениях,
даже в своей собственной жизни, было для него тем, что,
как рассказывает госпожа Починковская, заставляло его
«электризоваться и вызывало судорожно измученную
улыбку».
Жестокость была возбудителем его острого
напряженного вдохновения, подкладкой которого было высокое
половое напряжение, как определяет Шопенгауэр.
Только тогда именно, когда перед его духовными
очами стоял возмутительный случай, пусть даже
выдуманный им самим, он весь дрожал, мысль его интенсивно
работала и рождались такие потрясающие страницы, как,
например, «Бунт» Ивана Карамазова.
1 «Русь», 1908 г., № 159. В. Боцяновский. «Сплетня о Достоевском».
59

Слишком много возмутительного собрал Иван
Карамазов, слишком много любования и размазывания этих
возмутительных фактов, чтобы не сделалось
подозрительным его христианство.
Тургенев сказал Тимирязеву о Достоевском: «Это
самый злобный христианин, какого я встретил в своей
жизни»1.
А так как «злобность» и христианство — две вещи
несовместимые, ибо христианство-то как раз и должно
исключить прежде всего злобность, то нам и приходится
признать, что все христианство Достоевского было только,
как теперь принято говорить, «идеологической
надстройкой» над его жгучим половым устремлением,
вдохновляемым злобностью и жестокостью. Потому все
«христианство» Достоевского и было так сумбурно, потому его
законченные христиане — Зосимы так бедны и бесцветны,
что все было надумано, а не шло от всего существа.
А злобные Иваны Карамазовы, сластолюбивцы Федоры
Павловичи, «насекомые» Мити Карамазовы, циничные
Свидригайловы потому так ярки и разительны, что
рождались они из плоти и крови самого Достоевского.
Все те, что злобствуют, юродствуют, надсадничают,
развратничают, кликушествуют, все те, что выносят на
поругание Мадонну, угождая Содому со всеми его
грехами, все они истинные дети своего отца — Федора
Михайловича Достоевского.
Кончено. Точка. Так вот каков Он. Долго я
мучилась Им, долго вчитывалась годами в его мысли,
вгрызаясь в каждое слово, потрясаясь и восхищаясь каждым
вскользь брошенным штрихом, и томясь бесконечно
ослепительным, истощающим нервы читателя его
творческим напряжением.
Долгие годы был он для меня, как никто в
литературе, загадкой, ибо по силе биения его творческого сердца
нет ему равного нигде! Но теперь я... его знаю.
1 К. Тимирязев. «Наука и демократия», ст. памяти М. М.
Ковалевского, стр. 371.
60

ПРИМЕЧАНИЯ
С. 5. * Шредер Леопольд фон. Нем. санскритист, индолог.
С. 6. * Клейнпауль Рудольф. Нем. писатель, путешественник.
** Половой акт (лат.).
С. 7. * Фрэзер Джеймс Джордж. Изв. англ. религиовед и этнолог
наиб. фунд. исслед. «Золотая ветвь» — посвящено магии и происх.
религий.
** Ранке Отто Фридрих. Физиолог, доктор медицины.
С. 8. * Искусство любви (лат.).
С. 9. * Лихтенберг Георг Кристоф. Нем. писатель, критик.
** Ларошфуко Франсуа де. Франц. писатель — моралист.
С. 10. * Пшибышевский Станислав. Польск. писатель.
** Апейрон — беспредельное (греч.).
*** Розанов Василий Васильевич. Рус. Сов. литературовед, проф.
МГУ.
**** шТейнах Эйген. Австрийск. физиолог. Занимался эксперим.
работой по изменению пола и омолаживанию.
***** Воронов Сергей Александрович. Знаменитый хирург.
Занимался пересадкой половых желез. Работал в Париже.
С. 11. * Университет Кларка в Ворчестере.
С. 16. * Страхов Николай Николаевич. Первый биограф Ф. М.
Достоевского.
** Здесь: все остальные (итал.).
*** Образ жизни (франц.).
С. 17. * Достоевский в описании своей дочери (первый брак).
С. 19. * Вечером перед свадьбой М. Д. провела ночь со своим
любовником, маленьким домашним учителем (нем.).
С. 19. ** На каждой станции она передавала ему (учителю) торопливо
написанное любовное послание, сообщающее ему, где она
проведет ночь, уже при приближении очередной станции нападала
на него, не имея сил сдержаться. О том, что вытворяла эта
белая негритянка для удовлетворения своих необузданных
страстей, несчастный муж — писатель мог прочитать на ее
счастливом личике (нем.).
61

*** Женщина, находящаяся при тебе, ощущает себя в тюрьме, ра-
батает в обществе воров и убийц четыре года, она никогда не
сможет любить одного мужчину (нем.).
С. 22. * Чешихин Василий Евграфович. Писатель, писал под псевд.
Чешихин — Ветринский.
С. 23. * Главное блюдо (франц.).
** Каждый мерзавец находит свою мерзость (франц.).
С. 24. * Горнфельд Аркадий Георгиевич. Писатель.
С. 31. * Де Кок Поль. Популярный франц. писатель — романист.
С. 32. * Рационализм (лат.).
С. 36. * Доведение до асбурда (лат.).
** Навязчивая идея (франц.).
С. 38. * После меня — хоть потоп! (франц.).
** Карсавин Лев Платонович. Рус. религиозный философ и
историк. Труды по философии личности.
С. 40. * Страшно сказать (лат.).
С. 45. * Крафт-Эбинг Рихард. Немецкий врач. Выдающийся психиатр,
крупн. специалист по нервным и психич. заболеваниям.
С. 51. * В продолжение (франц.).
С. 59. * Боцяновский Владимир Феофилактович. Историк, критик,
драматург.
62

Оглавление
Глава I. Идеология пола в веках 5
Глава I!Личные романы Достоевского, как остаточная от
творчества половая энергия .... 14
Глава III. Сексуальное в романах Достоевского . . 25
Глава IV. Жестокость и сладострастье . . 43
Заключение . 57
Примечания .... .61

А. Кашина-Евреинова
ПОДПОЛЬЕ ГЕНИЯ
Сексуальные источники
творчества Достоевского
Редактор Э. Ринкон-Поса
Художник обложки и макета Е. Е. Городная
Художественный редактор Б. А. Денисовский
Технический редактор Т. И. Кий
Корректор М. С. Миляева
Сдано в набор 15.04.91. Подписано в печать 13.06.91. Формат 84Х 108/32. Бумага офсетная.
Гарнитура литерат. Печать офс. Усл. печ. л. 3,36. Усл. кр.-отт. 3.57. Уч.-изд. л. 3,52. Тираж
50 000 экз. Заказ № 6049. Изд. № 17. Цена 3 р.
«Гангут», 193027, Ленинград, ул. Исполкомская, д. 4/6
Ленинградская типография М* 3 Головное предприятие дважды ордена Трудового Красного
Знамени Ленинградского производственного объединения «Типография имени Ивана
Федорова» Государственного комитета СССР по печати. 191126, Ленинград, ул.
Звенигородская, д. 1 1.