Alain Badiou
La Relation
énigmatique
entre politique et
philosophie
Germina
Paris, 2011

Ален Бадью
Загадочное
отношение
философии и
политики
иои,
Москва, 2013

Ален Бадью. Загадочное отношение философии и
политики/Перевод с французского — Институт Об-
щегуманитарных Исследований, 2013 — 112 стр.
Перевод с французского Дмитрий Кралечкин
Загадочность отношения философии и политики в том,
что между ними находится третий элемент - демократия.
Философия начинается с демократии, но не всегда
заканчивается на ней, поскольку требует не релятивизма
и не многообразия мнений, а истины, обязательной для
всякого разумного существа и ограничивающей, на
первый взгляд, пространство демократии. Может быть,
демократия важнее философии (как считал Рорти) или
же все-таки философия важнее демократии (Платон)?
Бадью показывает, что можно выйти из этого тупика,
если пойти по пути справедливости.
ISBN 978-5-88230-450-7
© Alain Badiou, 2011
©Germina2011
© ИОИ, 2013

Первый из текстов этого сборника пред-
ставляет собой лекцию, прочитанную Але-
ном Бадью 23 октября 2010 года в рамках
«Дней Алена Бадью», которые прошли 22,
23 и 24 октября в Париже в «Эколь Нормаль
Сюперьёр» (рю д'Ульм), а также в Кампусе
Кордельеров. Затем Ален Бадью решил при-
соединить к этому текста два других, также
прочитанных в виде лекций и дополняющих
первый текст: «Фигуру солдата» и «Полити-
ку как неэкспрессивную диалектику». Мы
выражаем ему наше живейшее признание.
В равной мере мы благодарим Изабель Водо
(Isabelle Vodoz) за дружескую и во всех от-
ношениях решающую помощь, которая она
оказала при работе над этим сборником.
5

Загадочное отношение
философии и политики

Прежде чем приступить к парадоксаль-
ному отношению философии и политики, я
хотел бы рассмотреть достаточно простой
вопрос - о будущем самой философии.
Я начну со ссылки на одного из моих
учителей - Луи Альтюссера. По Альтюс-
серу, рождение марксизма - не нечто про-
стое. Оно зависело от двух революций,
двух крупных интеллектуальных событий.
Во-первых, от научного события, а имен-
но создания Марксом науки истории, имя
которой - «исторический материализм».
Второе событие философского толка - это
создание Марксом и другими нового тече-
ния, называющегося «диалектическим ма-
териализмом». Мы можем сказать, что но-
вая философия требуется для прояснения
9

Ален Бадью
новой науки и помощи при её рождении.
Так, философия Платона была затребована
появлением математики, философия Канта
- физикой Ньютона. Всё довольно просто.
В этих рамках можно сформулировать не-
сколько элементарных соображений отно-
сительного будущего философии.
Перво-наперво можно сказать, что это
будущее зависит, в основном, не от фило-
софии и её истории, а от новых фактов в
определенных областях, которые сами по
себе не имеют философской природы. В
частности, от фактов, относящихся к обла-
сти науки. Такую роль играла математика
для Платона, Декарта или Лейбница, фи-
зика - для Канта, Уайтхеда или Поппера,
история - для Гегеля или Маркса, биология
- для Ницше, Бергсона или Делёза.
Я, в свою очередь, совершенно согласен
с тем, что философия зависит от опреде-
ленных нефилософских областей, и я на-
звал их «условиями» философии. Я хотел
бы просто напомнить, что не ограничиваю
условия философии становлением науки. Я
предлагаю более широкий список условий,
10

Загадочное отношение философии и политики
относящихся к четырем разным типам - к
науке, но также политике, искусству и люб-
ви. Так, к примеру, мои работы зависят от
нового понятия бесконечности, но также от
новых форм революционной политики, от
великих поэтических произведений Мал-
ларме, Рембо, Пессоа, Мандельштама или
Уоллеса Стивенса, прозы Сэмюэля Беккета,
от новых форм любви, которые возникли в
контексте психоанализа, а также в резуль-
тате полного преобразования всех вопро-
сов, связанных с сексуацией и «гендером».
Тогда можно было бы сказать, что буду-
щее философии зависит от её способности
постепенно приспосабливаться к измене-
нию этих условий. То есть можно сказать,
что философия, таким образом, всегда при-
ходит второй, после того, как нефилософ-
ская новизна уже состоялась.
Собственно, таким и был вывод Гегеля.
Для него философия - это птица мудро-
сти, а птица мудрости - это сова. Но сова
вылетает лишь тогда, когда день закончен.
Философия - дисциплина, которая прихо-
дит после дня познания, опыта, реальной
11

Ален Бадью
жизни - в самом начале ночи. Очевидно,
поставленная нами проблема будущего фи-
лософии таким образом решена. У нас два
варианта. Первый: начнется новый день
творческих экспериментов в области нау-
ки, политики, искусства и любви, и у нас
будет новый вечер для философии. Второй
вариант: наша цивилизация себя исчерпа-
ла, и мы можем представить лишь мрачное
будущее, будущее вечных сумерек. Таким
образом, будущее философии будет заклю-
чаться в её медленной смерти, медленном
умирании в ночи. Философия будет сведе-
на к тому, что мы читаем в начале прекрас-
ного текста Сэмюэля Беккета «Компания»:
«В черноте кому-то дается голос». Голос, у
которого нет ни значения, ни слушателя.
И действительно, от Гегеля и Огюста
Конта до Ницше, Хайдеггера и Деррида, а
также у Витгенштейна и Карнапа, мы обна-
руживаем философскую идею вероятной
смерти философии, во всяком случае, в её
классической форме метафизики. Так буду
ли я - как записной хулитель господствую-
щей формы нашего времени и решитель-
12

Загадочное отношение философии и политики
ный критик капитало-парламентаризма
- проповедовать конец или непременное
преодоление философии? Вам известно,
что я занимаю другую позицию. Как раз
наоборот, мне важно, чтобы философия,
как я говорю в первом «Манифесте фило-
софии», сделала « ещё один шаг».
Дело в том, что этот крайне распростра-
ненный тезис о смерти философии, постмо-
дернистский тезис о преодолении филосо-
фии новыми формами интеллектуальности
- более смешанными, более разнородными
и менее догматичными, отягощен много-
численными проблемами.
Первая, пусть в определенном смысле
слишком формальная, выглядит так: идея
о конце философии давно стала типично
философской идеей. Кроме того, часто это
вполне позитивная идея. По Гегелю, фило-
софия достигла своего конца, поскольку
философия способна понять, что такое аб-
солютное познание. По Марксу, философия
как интерпретация мира может быть заме-
нена конкретной трансформацией того же
самого мира. По Ницше, негативная аб-
13

Ален Бадью
стракция, которой представляется старая
философия, должна быть разрушена ради
освобождения жизненного утверждения,
большого «Да!», высказанного всему су-
ществующему. А по мысли аналитического
направления, метафизические фразы, ко-
торые являются совершенно бессмыслен-
ными, должны быть деконструированы и
заменены ясными предложениями и аргу-
ментами, подчиняющимися парадигме со-
временной логики.
Во всех этих случаях мы видим, что гром-
кие заявления о смерти философии в целом
и метафизики в частности с большой веро-
ятностью являются риторическим прие-
мом, позволяющим указать на новый путь,
новую цель в самой философии. Лучший
способ сказать «Я - новый философ» - это,
вероятно, произнести следующую пафос-
ную речь: «Философия закончена, филосо-
фия мертва! И я считаю, что с меня начнет-
ся нечто совершенно новое. Не философия,
но мысль! Не философия, но жизненная
сила! Не философия, а новый рациональ-
ный язык! То есть, не старая философия, а
14

Загадочное отношение философии и политики
новая, которая - по удивительному совпа-
дению - оказывается моей философией».
Поэтому возможно, что будущее фило-
софии всегда будет сохранять форму вос-
крешения. Старая философия, как старый
человек, умерла, но эта смерть, на самом
деле, является рождением нового человека,
нового философа.
Однако есть тесная связь между вос-
крешением и бессмертием, между самым
значительным изменением - переходом от
смерти к жизни, и наиболее полным отсут-
ствием изменения, обнаруживающимся,
как нас захватывает радость спасения.
Возможно, повторение мотива конца фи-
лософии вместе со связанным с ним и так
же повторяющимся мотивом нового начала
мысли является знаком фундаментальной
неподвижности философии как таковой.
Вполне может быть так, что философии не-
обходимо ставить свою преемственность,
свою повторимость под знак драматиче-
ской пары рождения и смерти.
Достигнув этого пункта, мы можем вер-
нуться к работам Альтюссера. Ведь Аль-
15

Ален Бадью
тюссер, утверждая, что философия зависит
от науки, говорит в то же время нечто весь-
ма странное, а именно, что у философии
вообще нет истории, что она всегда - одно
и то же. В этом случае проблема будуще-
го философии проста: её будущее - это её
прошлое.
Только представьте себе: вот Альтюссер,
великий марксист, ставший последним за-
щитником старой схоластической концеп-
ции philosophia perennis, то есть философии
как чистого повторения того же самого,
философии в стиле Ницше - как вечного
возвращения того же самого.
Но что представляет это «то же самое»? В
чем заключается эта тождественность того
же самого, которая равноценна антиисто-
рической судьбе философии? Этот вопрос,
очевидно, возвращает нас к старой дискус-
сии об истинной природе философии. Из-
вестно, в целом, два основных направления.
Согласно первому, философия - это, по су-
ществу, рефлексивное познание. Познание
истин в теоретической области, познание
ценностей в области практической. И в
16

Загадочное отношение философии и политики
этом случае нам надо организовать обуче-
ние и передачу этих двух фундаментальных
форм знания. Следовательно, форма, под-
ходящая философии, - это форма школы.
Философ - это профессор, как Кант, Гегель,
Гуссерль, Хайдеггер и многие другие, вклю-
чая меня самого. Он организует рациональ-
ную передачу и обсуждение вопросов, свя-
занных с истиной и ценностями. На самом
деле, именно философия во времена греков
изобрела саму форму Школы.
Вторая возможность - в том, что фило-
софия, на самом деле, не является познани-
ем - ни теоретическим, ни практическим.
Она состоит в прямом преобразовании
субъекта, то есть это вид радикального
обращения, полное перевертывание су-
ществования. Следовательно, она весьма
близка к религии, хотя её средства исклю-
чительно рациональны; она весьма близка
к любви, но не опирается на силу желания;
очень близка к участию в политической
борьбе, но не ограничена необходимостью
централизованной организации; не менее
близка к художественному творению, хотя
17

Ален Бадью
не имеет чувственных инструментов ис-
кусства; и столь же близка к научному по-
знанию, хотя и не обладает формализмом
математики или эмпирическими и техни-
ческими инструментами физики. Согласно
этому второму направлению, философия -
не обязательно то, что относится к школе,
ученичеству, передаче и профессорам. Это
свободное обращение одного к кому-то
другому. Так Сократ говорил с юношами на
улицах Афин, Декарт писал письма прин-
цессе Елизавете, а Жан-Жак Руссо писал
свою «Исповедь»; это то же, что стихотво-
рения Ницше, романы и пьесы Жана-Поля
Сартра и, если вы позволите мне такой
нарциссический жест, мои собственные
театральные произведения и романы, как и
утвердительный, воинственный стиль, ко-
торый, я думаю, питает мои философские
тексты, даже наиболее сложные.
Иначе говоря: можно понимать фило-
софию, если использовать термины Лака-
на, как форму дискурса Университета, дело
профессоров и учеников в рационально
организованных институтах. Это вечная
18

Загадочное отношение философии и политики
схоластическая позиция Аристотеля. Или
же её можно понимать как наиболее ради-
кальную форму дискурса Господина, дело
личного участия, в котором первым шагом
идет воинственное утверждение (в частно-
сти - против софистов и ученого сомнения,
которым чествует себя Университет).
В соответствии с этим вторым взглядом
на вещи, философия - не познание и даже
не познание познания. Это действие. Мож-
но было бы сказать, что философия опреде-
ляется не правилами дискурса, а единично-
стью акта. Именно этот акт враги Сократа
назвали «развращением молодежи». И, как
Вы знаете, из-за него Сократ и был осужден
на смерть. «Развращать молодежь» - это,
в общем, весьма подходящее наименова-
ние философского акта. При условии, что
мы правильно понимаем, что значит «раз-
вращать». «Развращать», в данном случае,
означает учить возможности отказаться от
всякого слепого повиновения установлен-
ным мнениям. Развращать - значит давать
молодежи определенные средства, позво-
ляющие изменить мнения относительно
19

Ален Бадью
социальных норм, заменить дискуссией и
рациональной критикой подражание и одо-
брение и даже, если поднимать принципи-
альный вопрос, заменить восстанием под-
чинение. Но такое восстание не является
ни спонтанным, ни агрессивным, посколь-
ку оно вытекает из принципов и критики,
предложенных для всеобщего обсуждения.
В стихотворениях Рембо встречается
странное выражение - «логические восста-
ния». Наверно, это хорошее определение
философского акта. И не случайно, что мой
старый друг-враг, замечательный философ
Жак Рансьер, создал в 1970-х годах важный
журнал, который как раз так и назывался -
«Логические восстания».
Но если подлинная сущность философии
- быть актом, мы можем лучше понять при-
чину, по которой, с точки зрения Луи Аль-
тюссера, не существует настоящей истории
философии. В своих собственных работах
Альтюссер предлагает говорить, что дей-
ствующая функция философии - разделять
мнения. И, если точнее, разделять мнения
20

Загадочное отношение философии и политики
о научном познании или, говоря в целом,
разделять сами теоретические формы дея-
тельности.
Что это за разделение? В конечном счете,
это разделение на материализм и идеализм.
Как марксист, Альтюссер считал, что мате-
риализм - это революционная рамка теоре-
тической деятельности, тогда как идеализм
- консервативная. Его конечное определе-
ние выглядело так: философия - это своео-
бразная политическая борьба в теоретиче-
ском поле.
Но независимо от этого марксистского
вывода мы можем сделать два замечания.
1) Философский акт всегда выступает в
форме определенного решения, отделения,
четкого различия. Между знанием и мне-
нием, между правильными мнениями и
ложными, между истиной и ложью, между
Богом и Злом, между мудростью и безуми-
ем, между утвердительной позицией и чи-
сто критической, и т.д.
21

Ален Бадью
2) У философского акта всегда есть нор-
мативная сторона. Разделение - это ещё
и иерархия. В случае марксизма хороший
термин - это материализм, а плохой - это
идеализм. Однако, в целом, можно заме-
тить, что разделение, проводимое в поня-
тиях или в опыте, на деле всегда является
способом навязать, особенно молодежи,
новую иерархию. И, если говорить о нега-
тивных сторонах, результатом будет интел-
лектуальное крушение установленного по-
рядка и старой иерархии.
То есть мы находим в философии некий
инвариант, нечто вроде влечения к повто-
рению или вечного возвращения того же
самого. Но эта неизменность относится к
порядку действия, а не познания. Это субъ-
ективность, для которой знание во всех его
формах - лишь одно средство из многих.
Философия - это акт реорганизации
всех видов теоретического и практическо-
го опыта за счет предложения нового боль-
шого нормативного разделения, которое
22

Загадочное отношение философии и политики
подрывает установленный интеллектуаль-
ный порядок и обещает новые ценности,
превосходящие общепринятые. Форма все-
го этого - это более или менее свободное
обращение к каждому, но прежде всего к
молодежи; поскольку философ отлично по-
нимает, что именно молодым людям надо
определиться в жизни и что чаще им проще
пойти на риск логического восстания.
Все это объясняет, почему философия в
определенной мере всегда оказывается од-
ним и тем же. Конечно, всякий философ
думает, что его творчество - совершенно
новое. Это по-человечески понятно. Мно-
гие историки философии показывали на-
личие абсолютных разрывов. Например,
после Декарта очевидно, что метафизика
должна принимать за образец своей рацио-
нальной конструкции современную науку.
После Кант заявляют, что классическая ме-
тафизика больше невозможна. А после Вит-
генштейна запрещается забывать о том, что
изучение языка - сердце философии. Та-
ким образом, мы получаем рационалисти-
ческий поворот, критический и языковой.
23

Ален Бадью
Но, на самом деле, в философии нет ничего
необратимого. Нет абсолютного поворота.
Многие философы могут сегодня находить
у Платона или Лейбница более интересные
и стимулирующие их моменты, чем похо-
жие, казалось бы, по своей силе моменты у
Хайдеггера или Витгенштейна. Дело в том,
что их собственная матрица в значитель-
ной степени совпадает с матрицей Платона
или Лейбница. Лишь тот факт, что фило-
софия - это повторение её акта, проясняет
наличие внутреннего родства между фило-
софами. Делёз с Лейбницем и Спинозой;
Сартр с Декартом и Гегелем; Мерло-Понти
с Бергсоном и Аристотелем; я с Платоном
и Гегелем; Славой Жижек с Кантом и Шел-
лингом. И, возможно, в течение трех тысяч
лет все со всеми.
Однако, если философский факт фор-
мально остается тем же самым, являясь
возвращением того же самого, необходимо
объяснить изменение исторического кон-
текста. Поскольку акт совершается в раз-
ных условиях. Когда философ предлагает
новое разделение или новую иерархию для
24

Загадочное отношение философии и политики
опыта своего времени, дело в том, что не-
давно проявило себя новое интеллектуаль-
ное творение, новая истина. То есть, с его
точки зрения, мы должны принять послед-
ствия нового события в реальных условиях
философии.
Несколько примеров. Платон предложил
разделение между чувственным и умопо-
стигаемым в условиях геометрии Евдок-
са и постпифагорейского понятия числа и
меры. Гегель ввел историю и становление в
абсолютную Идею под влиянием поразив-
шей его новизны Французской революции.
Ницше разработал диалектическое отно-
шение между греческой трагедией и рожде-
нием философии на фоне сумбура чувств,
вызванного в нем открытием музыкальной
драмы Вагнера. А Деррида преобразовал
классический подход к жестким метафизи-
ческим оппозициям - в значительной части
по причине растущей и неустранимой зна-
чимости в нашем опыте их женского аспек-
та.
Вот почему мы можем, в конечном счете,
говорить о творческом повторении. Есть
25

Ален Бадью
нечто инвариантное в форме жеста, жеста
разделения. Но существует также необхо-
димость изменять некоторые аспекты фи-
лософского жеста под давлением опреде-
ленных обстоятельств и их последствий. То
есть у нас есть форма, и, с другой стороны,
у нас есть изменчивая форма этой единой
формы. Вот почему мы четко распознаем
философов и философии, несмотря на их
огромные различия и бурные конфликты.
Кант сказал, что история философии - это
поле битвы. И он был совершенно прав. Но
это также повторение одной и той же битвы
на одном и том же поле. Здесь может приго-
диться музыкальный пример. Становление
философии осуществляется в соответствии
с классической формой темы и вариаций.
Повторение - это тема, а постоянная но-
визна - вариации.
И всё это происходит после определен-
ных событий политики, искусства, науки,
любви - событий, которые задали необ-
ходимость новой вариации на ту же тему.
Таким образом, гегелевский тезис в опреде-
26

Загадочное отношение философии и политики
ленном смысле истинен. Совершенно вер-
но то, что мы, философы, работаем ночью,
после дня подлинного становления новой
истины. Мне вспоминается блистательное
стихотворение Уоллеса Стивенса, название
которого - «Человек, несущий вещь» - на-
поминает название картины. Стивене пи-
шет: «Мы должны терпеть наши мысли в
течение всей ночи». Увы, такова судьба фи-
лософов и философии. Он продолжает: «До
того момента, как сверкающая очевидность
восстанет, застыв в холоде». Да, мы верим
и надеемся, что однажды «сверкающая оче-
видность» восстанет, застыв в звездном хо-
лоде своей предельной формы. Это будет
последняя стадия философии, абсолютная
Идея, полное откровение. Но это не проис-
ходит. Напротив, когда в дне живых истин
нечто случается, мы должны повторить фи-
лософский акт и создать новую вариацию.
Таким образом, будущее философии яв-
ляется, как и её прошлое, творческим по-
вторением. И нам всегда придется терпеть
наши мысли в течение всей ночи.
27

Ален Бадью
Из этих ночных мыслей ни одна, без со-
мнений, не важна нам сегодня больше, чем
мысль, составляющая единый узел с поли-
тическим условием. И причина проста: по-
литика сама находится, по большому счету,
в положении ночи мышления. Однако фи-
лософ, который не может смириться с тем,
чтобы его собственное ночное положение
было следствием ночи конкретных истин,
пытается разглядеть вдалеке, на горизонте,
проблески предвестий. Этим он напомина-
ет Дозорного в самом начале «Агамемнона»
Эсхила:
«Год уже в дозоре я,
Лежу на крыше, словно верный пес
цепной.
Познал я звезд полночные собрания,
Владык лучистых неба, приносящих нам
Чредою неизменной стужу зимнюю
И летний зной»**
Перевод С. Апта.
28

Загадочное отношение философии и политики
Философ - это субъект науки такого
рода, он живет как пес в ночи, сохраняя
верность Внешнему. Но радость ему дает
предвестие утра. И снова Эсхил:
«О, если 6 моему труду бессонному
Благой конец пришел. Блесни же,
зарево!»
Именно в последние недели в нашей
стране было ещё раз доказано, что у на-
рода есть предрасположенность к изобре-
тению в ночи некоторых новых форм утра.
У нас есть, по крайней мере, проблески воз-
можного зарева радости. Философ, есте-
ственно, на своей подстилке, пропитанной
росой, приоткрывает один глаз. Он подме-
чает прояснения.
Вам известно, что в населении существу-
ет четыре больших группы, от которых,
судя по последним двадцати годам, можно
ждать того, что они ускользнут от мрачной
дисциплины актуального порядка. Мы зна-
ем это, поскольку каждый из этих коллек-
29

Ален Бадью
тивов в своей ещё ограниченной, но исто-
рически верной форме массового движения
доказал возможность формы существова-
ния, не сводящейся к играм экономии и к
государству.
Назовем студенческую и лицейскую мо-
лодежь, которую волнует жизнь и будущее
и которая не так давно одержала победу
по вопросу о «контракте первого найма».
Живое и уверенное движение; победа, ко-
нечно, двусмысленная, но сама субъектив-
ность - многообещающая.
Назовем молодежь из народа, бичуемую
полицией и стигматизацией, - бунтуя, она
периодически поджигает кортежи машин и
пригороды, а её темное мятежное упорство,
пришедшее из глубин времен и управляе-
мое одним-единственным императивом:
«у нас есть причина восстать», обладает, по
крайней мере, одним достоинством - оно
заставляет устроенных людей вздрогнуть.
Назовем массу обычных наемных ра-
ботников, способных по единственному
призыву «вместе, все вместе» днями стоять
зимой на огромных собраниях, мобилизуя
30

Загадочное отношение философии и политики
в некоторых небольших провинциальных
городах до трети всего населения.
Назовем, наконец, новых пришлых про-
летариев, африканцев, азиатов, приехав-
ших с Востока и, как всегда, ещё с девят-
надцатого века, оказывающихся в страте-
гическом центре возможных истинных по-
литик, пролетариев с документами или без,
умеющих организовываться, маршировать,
занимать - в длительной войне сопротив-
ления и борьбе за свои права.
Мы знаем, что слабейшая связь между
этими группами, которая только способна
как-то соединить их, откроет новую эпоху
политического изобретения. И у государ-
ства нет никакой иной основной задачи,
кроме как запрещать всеми наличными
средствами, в том числе и силой, любую
связь, пусть даже ограниченную, между
простонародной молодежью из «приго-
родов» и студентами, между студентами
и массой обычных наемных сотрудников,
между этими сотрудниками и новыми при-
шлыми пролетариями, и даже между про-
31

Ален Бадью
стонародной молодежью и этими пролета-
риями, хотя в этом случае связь и кажется
вполне естественной, наконец, между отца-
ми и детьми; впрочем, чему ещё служила
идеология «не тронь моего брата», состав-
ленная из превознесения молодости и пре-
зрения к той рабочей жизни, которой были
ограничены отцы, хотя во время несколь-
ких крупнейших забастовок семидесятых и
начала восьмидесятых они и смогли пока-
зать свою силу.
Единственная связь, которой по-
рой удавалось закрепиться, - между
интеллектуалами-активистами и новыми
пришлыми пролетариями. Здесь на опыте,
в форме ограниченного действия, проверя-
ются ресурсы долгого политического пере-
хода, который не был бы ничем обязан пар-
ламентскому и профсоюзному скудоумию.
Последний проблеск, замеченный гла-
зом философа, - в том, что в самое послед-
нее время стали на деле проверяться, испы-
тываться связи такого рода, которые всеми
силами тщится запретить единый фронт
государства, профсоюзного руководства и
32

Загадочное отношение философии и политики
партий с «левыми» во главе. Формируются
многосоставные группы, ставящие самим
себе точные задачи: занять это место или
то, сделать злой плакат, расшевелить вялый
профсоюзный аппарат... И тогда, быть мо-
жет сегодня или завтра...
В любом случае будем приветствовать
происходящее, то упорство, с которым пы-
таются покончить с этой эмблемой государ-
ственной коррупции, в отношении которой
мне следует отдать должное, потому что я с
самого начала говорил, о том, до какой сте-
пени она может нам повредить, она, и то,
именем чего она является
Учитывая всё это, я снова попытаюсь
обдумать странную связь, испытываемую
мной на самом глубинном уровне, между
политикой и философией.
Начну с разительного противоречия. С
одной стороны, философия явным и необ-
ходимым образом является демократиче-
ской деятельностью. Я объясню далее, по-
чему.
С другой, политические концепции боль-
шинства философов от Платона до меня са-
33

Ален Бадью
мого, включая Гегеля, Ницше, Витгенштей-
на, Хайдеггера и Делёза не содержат ничего
демократического в обычном смысле сло-
ва. Иными словами: философы, в целом,
не признают единогласно прославляемых
благ парламентского государства и свобо-
ды мнений.
Таким образом, у нас противоречие
между истинной природой философии,
которая, совершенно очевидно, является
демократической концепцией аргументи-
рованного интеллектуального обсуждения
и свободомыслия, и собственно политиче-
скими концепциями философии, которые
часто соглашаются с наличием авторитар-
ной рамки коллективной судьбы человече-
ства и, во всяком случае, не испытывают
никакого увлечения тем политическим ре-
жимом, который господствует в западном
мире.
Существует некое парадоксальное отно-
шение между тремя терминами - демокра-
тией, политикой и философией. Мы долж-
ны перейти от демократии к философии. В
действительности, это и был путь создания
34

Загадочное отношение философии и политики
философии древними греками. Рождение
философии очевидным образом зависит от
изобретения греками первой формы демо-
кратической власти. Но нам также нужно
перейти от философии к политике. В дей-
ствительности, политика, конечно, всегда
была одной из главных забот философии
на протяжении всей истории становления
философии. Но хотя политика является для
философии предметом рефлексии, обычно
достаточно сложно перейти от политики
такого рода к демократии.
Если угодно, демократия - это то, что не-
обходимо философии в начале, но то, что у
нее плохо получается в конце.
Наш вопрос в следующем: что в полити-
ке изменяется философским действием так,
что демократия, первоначально являвшая-
ся необходимостью, становится впослед-
ствии чем-то невозможным или неопреде-
ленным?
Наш ответ будет в том, что затруднение
заключается в отношении между демо-
кратическим понятием свободы и фило-
35

Ален Бадью
софским концептом истины. Одним сло-
вом, если существует некая политическая
истина, она является обязательством для
всякого рационального ума. Но тем самым
свобода сразу же абсолютно ограничивает-
ся. И наоборот, если нет ограничения тако-
го рода, нет и политической истины. Но в
этом случае нет положительного отноше-
ния между философией и политикой.
Три термина - политика, демократия и
философия - в конечном счёте, связаны
вопросом истины. Непрозрачный узловой
момент, в действительности, определяется
темнотой, свойственной самой категории
истины. Проблема в таком случае форму-
лируется так: какова демократическая кон-
цепция истины? Что такое демократическая
универсальность, противостоящая реляти-
визму и скептицизму? Что такое политиче-
ское правило, применяемое ко всем, но без
ограничения со стороны трансцендентной
инстанции?
Начнем, однако же, с начала, с двух сле-
дующих пунктов:
36

Загадочное отношение философии и политики
1) Почему демократия является услови-
ем существования философии?
2) Почему философия часто настолько
не склонна к демократической трактовке
политики?
У философии есть две фундаменталь-
ных характеристики. С одной стороны, это
дискурс, не зависящий от места того, кто
говорит. Если угодно, философия не явля-
ется дискурсом ни короля, ни священника,
ни пророка, ни бога. Нет никакой гарантии
философского дискурса, которая давалась
бы трансцендентной инстанцией, властью
или священной функцией. Философия при-
нимает то, что поиск истины открыт всем.
Философом может быть кто угодно. То, что
он говорит, подтверждается или опровер-
гается не его положением, а лишь содержа-
нием его речи. Или, если говорить на более
техническом языке, философская оценка
определяется не субъективным высказы-
ванием, а лишь объективно высказанным.
Философия - это дискурс, который получа-
ет легитимность только от себя самого.
37

Ален Бадью
И это, очевидно, демократическая харак-
теристика.
Философия совершенно безразлична к
социальной, культурной или религиозной
позиции того, кто говорит или мыслит. Она
принимает то, что может принадлежать
кому угодно. И при этом она доступна для
одобрения или критики без предваритель-
ного отбора тех, кто одобряет или возража-
ет. Она соглашается с тем, что создается для
кого угодно.
То есть мы можем сделать вывод, что фи-
лософия по сущности своей демократична.
Но не стоит забывать, что философия,
которая соглашается быть совершенно
универсальной по своему происхождению,
как и по своему обращению, не могла бы
согласиться быть демократичной в том же
смысле в своих целях или своем предназна-
чении. Кто угодно может быть философом
или слушателем философа. Но не каждое
мнение равноценно любому другому мне-
нию. Аксиома равенства умов никоим об-
разом не равна аксиоме о равенстве мне-
ний. С самого начала философии мы вместе
38

Загадочное отношение философии и политики
с Платоном должны проводить различие, в
первую очередь, между верными мнениями
и ошибочными, а во вторую - между исти-
ной и ложью. В той мере, в какой конечная
цель философии - полностью прояснить
различие между истиной и мнением, она,
конечно, никак не могла бы принять ве-
ликий демократический принцип свободы
мнений. Философия противопоставляет
единство и универсальность истины мно-
жественности и относительности мнений.
Есть и ещё одна причина, которая огра-
ничивает демократическую тенденцию
философии. Философия, конечно, откры-
та для критического суждения. Но эта от-
крытость предполагает принятие общего
правила обсуждения. Мы должны призна-
вать значимость аргументов. И, в конечном
счёте, мы должны признать существование
универсальной логики как формального
условия аксиомы равенства умов. Говоря
метафорически, это «математическая» сто-
рона философии: существует свобода обра-
щения, но также есть необходимость стро-
гого правила обсуждения.
39

Ален Бадью
И, в точности как математика, фило-
софия имеет значение для всех, кто бы ни
был её автором, и не имеет своего особого
языка. Но есть строгое правило выведения
следствий.
Таким образом, когда философия изуча-
ет политику, она не может придерживать-
ся одной лишь линии чистой свободы или
свободы мнений; она рассматривает во-
прос о том, что может представлять собой
политическая истина. Или скажем так: чем
будет политика, если она подчиняется двум
следующим принципам:
- совместимости с философским принци-
пом равенства умов.
- совместимости с философским принци-
пом подчинения множественности мне-
ний универсальности истины?
Можно просто сказать, что равенство
и универсальность - это характеристики
политики, значимой в поле философии.
Классическое имя такой политики - спра-
ведливость. Справедливость означает, что
всякую ситуацию следует рассматривать с
40

Загадочное отношение философии и политики
точки зрения эгалитарной нормы, провоз-
глашаемой в качестве универсальной.
Можно отметить, что в идее справедли-
вости равенство намного важнее свободы.
И универсальность намного важнее част-
ности, идентичности или индивидуально-
сти. Поэтому есть проблема с современным
определением демократии как способом
представления индивидуальных свобод.
Ричард Рорти заявил: «Демократия важ-
нее философии». По сути, этим полити-
ческим принципом Рорти подготавлива-
ет растворение философии в культурном
релятивизме. Но Платон в самом начале
философии говорит прямо противополож-
ное: философия намного важнее демокра-
тии. И если справедливость - это философ-
ское имя политики как истины коллектива,
справедливость важнее свободы.
Многосторонняя критика демократиче-
ской политики, обнаруживаемая у Платона,
отягощена некоторой двусмысленностью.
С одной стороны, это, конечно, его личная
аристократическая позиция. Но, с другой,
это действительно проблема - проблема
41

Ален Бадью
некоего противоречия между справедли-
востью и свободой, которое может прийти
к антагонизму.
В связи с этим пунктом полезно прочесть
размышления французских революционе-
ров периода 1792-1794 гг. Столь пугающее
нас понятие «Террора» появляется как раз
в тот момент, когда универсальность, по-
лагаемая в политической истине, вступает
в жесткий конфликт с частным характером
интересов. На субъективном уровне вели-
кие революционеры этой эпохи выражают
этот конфликт, говоря, что там, где добро-
детель дает слабину, террор неизбежен. Но
что такое добродетель? Это политическая
воля или то, что Сен-Жюст называл «об-
щественной сознательностью», которая не-
изменно ставит равенство выше чисто ин-
дивидуальной свободы, а универсальность
принципов - выше интересов частных лиц.
Этот спор вполне актуален. В самом
деле, какая у нас ситуация сегодня, то
есть, я хочу сказать, ситуация устроен-
ных людей, которые сами себя называют
«западными»? Цена, которую приходится
42

Загадочное отношение философии и политики
платить за нашу любимую свободу здесь,
в западном мире, состоит в чудовищном
неравенстве, прежде всего на уровне на-
ших стран, но также и на международном
уровне. С философской точки зрения,
в современном мире нет никакой спра-
ведливости. Соответственно, мы никак
не можем считаться добродетельными в
том смысле, в котором это слово пони-
мали наши великие предшественники-
якобинцы. Но мы льстим себе тем, что
мы больше не террористы. Правда, ещё
Сен-Жюст как раз спрашивал: «Чего хотя
те, кто не хотят ни добродетели, ни тер-
рора?». И ответ: они хотят коррупции.
То есть хотят, чтобы мы погрязли в кор1
рупции, и не желали чего-то большего. В
данном случае я называю «коррупцией»
не столько постыдные выплаты и систе-
му обмена между преступностью и «чест-
ным обществом», всевозможные хище-
ния, которые, как мы знаем, поддержи-
ваются капиталистической экономикой.
Под «коррупцией» я понимаю, главным
образом, то умственное разложение, из-
43

Ален Бадью
за которого мир, столь очевидно чуж-
дый любому принципу, представляется
и принимается большинством тех, кому
он выгоден, словно бы он был лучшим из
миров, так что можно стерпеть и то, что
от его имени ведут войну со всеми теми,
кто оспаривает это отвратительное само-
довольство, и преследуют внутри - как
«не интегрированных в общество» - тех,
кто, придя извне, не готов безоговорочно
согласиться с превосходством капитало-
парламентаризма, им же и провозглашен-
ным.
Воспитываясь в мире, мысль которого
развращена и где несправедливость явля-
ется принципом одновременно тайным
и священным, вооружаясь подручными
средствами против этого развращения, фи-
лософ вряд ли удивится тому, что ему при-
ходится жить в парадоксальной ситуации.
Демократия - это условие философии, но
в то же время демократия не имеет прямо-
го отношения к справедливости, которая,
отстранившись от демократических пре-
лестей индивидуальной свободы, попахи-
44

Загадочное отношение философии и политики
вающих гнильцой, представляется порой в
качестве вынужденного обстоятельствами
союза добродетели и террора. Итак, спра-
ведливость - это философское имя истины
в политическом поле. Таким образом, узел,
составленный тремя терминами - филосо-
фией, демократией и политикой, - остается
непрозрачным.
Теперь мы сделаем ход в сторону - впол-
не классический ход, определяемый мате-
матикой. Математика, вероятно, является
лучшей парадигмой справедливости, кото-
рую только можно найти, что и было сразу
же показано Платоном. В математике у нас
сначала есть определенная первичная сво-
бода - свобода выбора аксиом. Но после
всё полностью определено, всё основано на
логических правилах. Поэтому мы долж-
ны полностью принимать последствия на-
шего первого выбора. И такое принятие
не является свободой, это ограничение,
необходимость: найти верное доказатель-
ство - тяжелый интеллектуальный труд. В
конце концов, всё это и есть универсальное
45

Ален Бадью
равенство в точном смысле: доказательство
является доказательством для каждого без
исключения, кто принимает исходный вы-
бор и логические правила. Итак, у нас есть
выбор, последствия, равенство, универ-
сальность.
В действительности, так мы получаем
парадигму классической революцион-
ной политики, цель которой - справед-
ливость. Нужно начать с принятия фун-
даментального выбора. В историческую
эпоху, которая отсчитывается с великих
якобинцев 1792 года, массово казненных
в 1794 г. после 9 термидора, и заканчива-
ется с последними огнями культурной ре-
волюции в Китае и общемирового «лево-
го движения», то есть примерно в конце
семидесятых годов прошлого века, выбор
осуществляется между тем, что китай-
ские революционеры называют двумя до-
рогами или двумя классами: революци-
онной дорогой и консервативной. Между
рабочим классом и буржуазией. Между
частной жизнью и коллективным дей-
ствием. Затем надо принять последствия
46

Загадочное отношение философии и политики
сделанного выбора, а именно организа-
цию, тяжелую борьбу, жертвы, не свобо-
ду мнений и стиля жизни, а дисциплину,
длительный труд, необходимый, чтобы
найти стратегические инструменты побе-
ды. А результат - это не демократическое
государство в сегодняшнем смысле этого
термина, а диктатура пролетариата, на-
целенная на подавление сопротивления
противника. В то же самое время всё это
представляется совершенно универсаль-
ным, поскольку цель - не власть одного
частного класса или группы, а конец всех
классов и форм неравенства, а в конечном
счете и конец государства как такового.
В рамках этой концепции демократия -
это, на самом деле, имя двух совершенно
разных вещей. Во-первых, это, как говорил
Ленин, название определенной формы го-
сударства, демократического государства
с его выборами, его депутатами, консти-
туционным правительством и т. д. А во-
вторых, это форма массового действия: это
народная или действующая демократия с её
большими митингами, манифестациями,
47

Ален Бадью
бунтами, восстаниями и т.д. Демократия в
первом смысле не имеет никакого прямо-
го отношения к революционной полити-
ке или справедливости. Во втором смысле
демократия не является ни нормой, ни це-
лью. Это средство, а именно: средство про-
движения активного присутствия народа
в политическом поле. Демократия - это не
политическая истина, а одно из средств на-
хождения политической истины.
Но в то же время философия - это, как
мы отметили, демократия, она является
условием нового ученичества, нового ста-
туса дискурса; статуса, у которого нет ни-
какого священного места, так что его ле-
гитимность не могут гарантировать ни ко-
роль, ни священник, ни пророк, ни бог.
Таким образом, мы можем предложить
новую гипотезу, позволяющую полностью
прояснить этот непрозрачный узел. С точ-
ки зрения философии, демократия не яв-
ляется ни нормой, ни законом, ни целью.
Демократия - лишь одно из возможных
средств народного освобождения. Точно
48

Загадочное отношение философии и политики
так же, как математические ограничения -
в равной мере условие философии.
Вот почему мы не можем очевидным об-
разом перейти от философии к демократии,
и при этом демократия является условием
философии.
Это наверняка значит то, что слово «де-
мократия» используется в двух разных
смыслах - как начало философии и как её
итог. В начале - как формальное условие
оно означает, в действительности, подчи-
нение всякой проверки высказанного сво-
бодному протоколу аргументации, не за-
висящему от позиции того, кто говорит, и
принимающему возможность обсуждения
кем угодно. Но в итоге - как реальное де-
мократическое движение - оно обозначает
одно из средств народной политики осво-
бождения.
Я предлагаю называть «коммунизмом»,
понимаемым здесь в качестве философско-
го термина, субъективное существование
единства двух этих смыслов - формального
и реального. А именно: гипотезу места мыс-
ли, в котором формальное условие филосо-
49

Ален Бадью
фии будет само поддерживаться реальным
условием существования демократической
политики, совершенно отличной от совре-
менного демократического государства.
То есть гипотезу места, в котором правит
подчинение свободному протоколу аргу-
ментации, обсуждаемому кем угодно, при-
чем такое правление проистекало бы из ре-
ального существования освободительной
политики. «Коммунизмом» в таком случае
было бы субъективное состояние, в кото-
ром освободительная проекция коллектив-
ного действия была бы в определенном от-
ношении неотличимой от протоколов мыс-
ли, требуемых философией.
Конечно, здесь вы можете распознать
желание Платона, но на этот раз расши-
ренное - с уровня аристократии стражей
до народного коллектива в его целостно-
сти. Это стремление могло бы высказы-
ваться так: везде, где человеческий кол-
лектив действует в эгалитарном направ-
лении, создаются условия, чтобы каждый
был философом. Вот почему в XIX веке
было столько рабочих-философов, жизнь
50

Загадочное отношение философии и политики
и желания которых так хорошо описал
Рансьер. Вот почему во время культурной
революции в Китае на заводах появлялись
рабочие кружки диалектической филосо-
фии. Вспомним также Брехта, для которо-
го театр был возможным, хотя и эфемер-
ным, местом освобождения, причем он
собирался создать общество друзей диа-
лектики.
Таким образом, ключ к непрозрачному
отношению между политикой, демократи-
ей и философии - в том, что независимость
политики создает место, в котором преоб-
разуется демократическое условие филосо-
фии. В этом смысле всякая освободительг
ная политика содержит для философии,
видимой или невидимой, призыв, который
реально осуществляет её универсальность
и который звучит так: поскольку все вме-
сте, значит все коммунисты! А раз все ком-
мунисты, значит все философы!
Как вам известно, фундаментальное
прозрение Платона по этому вопросу со-
стояло лишь в том, что надо передать всё
51

Ален Бадью
руководство аристократии философов,
живущих в условиях равенства жизнью
скромной, добродетельной и коммуни-
стической. Это можно было бы, позаим-
ствовав выражение у Эйнштейна, назвать
частным коммунизмом. Вопрос в том, что
в философии надо перейти к общему ком-
мунизму. Нашему Полису, если это на-
звание ещё подходит для политического
места, образованного мыслью-практикой
политики нашего времени, будет не из-
вестна эта социальная дифференциация,
которую Платон считал неизбежной, так
же как наши демократы, выступающие во
имя «реализма» и запуганные идеей Терро-
ра, считают неизбежными такие вещи, как
собственность, наследство, сосредоточе-
ние богатств, разделение труда, финансо-
вый бандитизм, неоколониальные войны,
преследование бедных и коррупцию. И в
то же время этому Полису будет неизвест-
но различие между источником и обра-
щением, что связано с универсальностью
философии. Пришедшее от всех и предна-
значенное всем - так будет определяться
52

Загадочное отношение философии и политики
существование философии, как только в
условии политики она станет демократи-
ческой в коммунистическом смысле этого
слова - как в истоке, так и в итоге своего
действительного существования.
53

Фигура солдата1
* Лекция, прочитанная на английском языке
в Университете Калифорнии в мае 2006 года, пере-
ведена Изабель Водо (Isabelle Vodoz).
55

В какую бы эпоху мы ни жили, каким бы
ни был исторический период, важно, что-
бы мы поддерживали связь с тем, что пре-
восходит наши способности, с тем, что как
идея существует по ту сторону естествен-
ных потребностей человека как животно-
го. В рамках таких видов ключевого опыта,
как конструирование любви, художествен-
ное творение, научные открытия и поли-
тические свершения, нам открывается воз-
можность превзойти ограничения наших
жизненных и социальных условий. Нам
необходимо столкнуться - в рамках нашей
собственной человеческой природы - с
темным и сильным, но при этом одновре-
менно светоносным и умиротворяющим
элементом нечеловеческого, внутренне
57

Ален Бадью
присущим человеческому. Именно по этой
причине Жан-Франсуа Лиотар сказал, что
всем известные «права человека» на самом
деле являются «правами бесконечности».
Поскольку человеческая природа не сво-
дится к животной - в той мере, в какой не-
человеческое является творческой частью
человеческого. Именно в стихии нечелове-
ческого человеческое творение обнаружи-
вает существование той части «человече-
ской природы», которая ещё не существует,
но должна возникнуть. Человечество как
природная целостность не существует во-
все, поскольку оно тождественно точечным
победам, одерживаемым им над имманент-
ным элементом нечеловеческого.
Чтобы принять и поддержать этот опыт
элемента нечеловеческого в нас самих, мы,
являясь людьми как животными, должны
иметь возможность воспользоваться неко-
торыми нематериальными средствами. Мы
должны создать символическое представ-
ление этой человеческой природы, которая
существует вне себя самой, в пугающей и
плодородной стихии нечеловеческого. Та-
58

Загадочное отношение философии и политики
кого рода представление я называю герои-
ческой фигурой. «Фигурой» поскольку тип
действия, который участвует здесь, явля-
ется, по существу, признаваемой формой.
«Героической», поскольку героизм - это и
есть бесконечность, задействованная в че-
ловеческих действиях. Героизм - это свето-
носное проявление в конкретной ситуации
того, что выводит свою человеческую при-
роду за пределы естественных ограничений
человека как животного.
Я искренне верю в то, что наш истори-
ческий момент - момент дезориентиро-
ванный. Прошлый век был, по сути, веком
негативных героических ориентации. Он
определялся ужасным желанием сохра-
нить во имя становящегося человечества
все формы имманентной нечеловечности.
Идея состояла в том, чтобы создать, какова
бы ни была цена, новый мир и нового чело-
века. Для этого были призваны героические
фигуры, порой темные и пугающие. Этот
разрушительный опыт был сосредоточен в
слове «революция». Коммунистическая ре-
волюция, художественное разрушение всех
59

Ален Бадью
искусств, научная и технологическая рево-
люция, сексуальная революция. Фигурой
конца старых традиций был героизм разру-
шения и создания новой реальности ex ni-
hilo. Новый Бог был самим человечеством.
Сегодня вся эта система претерпевает
кризис. Один из симптомов кризиса - воз-
вращение старых традиций и наблюдаемое
нами воскрешение древних мертвых бо-
гов. Такими же древними являются сейчас
и все героические фигуры, что показывает
пример религиозного жертвоприношения
и кровавого фанатизма. Ничего нового не
может прийти в облике этих фигур. Они
показывают расхождение между челове-
ческим и нечеловеческим, а не включение
нечеловеческого в новую эпоху историче-
ского существования человечества. Однако
отсутствие всякой героической фигуры не
всегда лучше древнего жертвоприношения.
Поскольку вместо неё мы получаем пря-
молинейную нечеловечность технологиче-
ского убийства и бюрократический надзор
над всеми сторонами жизни. Мы получаем
кровопролитные или, по меньшей мере, по-
60

Загадочное отношение философии и политики
лицейские войны, в том числе государств
против собственного народа, войны, кото-
рые не предполагают ни малейшей формы
убежденности или веры. В действитель-
ности, в отсутствие активной фигуры, не-
сущей в себе элемент символической твор-
ческой ценности, у нас остается лишь бес-
форменный конфликт между древним ре-
лигиозным жертвоприношением и слепой
волей капиталистического контроля. И эта
война дезориентирует умы многих, превра-
щая, в частности, важные группы молоде-
жи из народа в носителей ориентированно-
го на самое худшее нигилизма и бездумного
отчаяния.
Дезориентация заставляет нас поду-
мать о судьбе героических фигур. Нашу
проблему можно формализовать в новых
терминах, которые, как всегда, являются
терминами очевидной дилеммы. В дезори-
ентированные времена мы не можем при-
нять возвращение прежней смертоносной
фигуры религиозного жертвоприношения,
но также мы не можем принять и полное
отсутствие всякой фигуры и радикальное
61

Ален Бадью
исчезновение всякой идеи героизма. Ведь
две этих гипотезы ведут к концу всякого
диалектического отношения между челове-
чеством и его элементом нечеловеческого,
а потому и к распаду всякого творческого
начала, его растворению в вялом и в то же
время жестоком универсуме управления
сущим. В обоих случаях результатом мо-
жет быть лишь печальный успех того, кого
Ницше называл «последним человеком».
«Последний человек» - это обескровленная
фигура человека, лишенного всякой фигу-
ры. Это нигилистический образ застывшей
природы человека как животного, у кото-
рого отсутствует всякая возможность пре-
одоления себя.
Наша задача - изобрести новую героиче-
скую фигуру, которая не будет ни возвра-
щением древней фигуры религиозного или
национального жертвоприношения, ни ни-
гилистической фигурой последнего челове-
ка. Существует ли в дезориентированном
мире место для нового стиля героизма?
Но начнем с начала. Нам необходимо
проанализировать основные черты фигур в
62

Загадочное отношение философии и политики
последний исторический период. Перечис-
лить их можно так:
Образцовым местом героизма была
война.
Образцом всех героических фигур в ре-
волюционный период - с 1789 г. (начала
Французской революции) до 1976 г. (конца
культурной революции в Китае) - был сол-
дат.
Эта фигура солдата является творением
двух предшествующих веков. Поскольку в
прежние войны героической фигурой был
не солдат, а воин.
Творческая ценность фигуры воина ил-
люстрируется эпопеей, а фигуры солдата
- лирической романтической и построман-
тической поэзией.
В современных образах (кино, телеви-
дения и т. д.) можно отметить ностальгию
по воину, что является знаком разложения
фигуры солдата под давлением индивидуа-
листического нигилизма.
Серьезнейшая проблема - создать обра-
зец героизма вне войны, фигуру, которая не
63

Ален Бадью
будет фигурой ни воина, ни солдата, но при
этом не будет и возвращаться к христиан-
скому пацифизму, который является лишь
пассивной формой жертвоприношения.
Старой фигурой героизма, до Великой
Французской революции была фигура от-
дельного воина. Это была центральная фи-
гура эпической поэзии во всех странах, и
она же поддерживала дворянское и монар-
хическое понимание блистательного под-
вига, выполняющегося в режиме личной
«славы». Эта фигура не формализует дис-
циплину, соотносящуюся с определенной
идеей. Это фигура самоутверждения, про-
движения видимого превосходства. Это
не фигура творческой свободы, поскольку
классический герой, принимающий фор-
му воина, покоряется своей судьбе или же
ссылается на свое наследственное право. В
фигуре воина сочетается победа и судьба,
превосходство и покорность. Воин силен,
но на самом деле у него нет выбора в том,
что касается применения его силы. Часто
его смерть жестока и лишена какого-либо
ясного значения. Фигура воина располага-
64

Загадочное отношение философии и политики
ется, конечно, за пределами человеческой
природы, но лишь потому, что она - между
человеком как животным и богами. На са-
мом деле, это не творение, а, скорее, опреде-
ленное место, определяемое капризом выс-
ших сил. Это аристократическая фигура.
Французская революция заменила ин-
дивидуальную и аристократическую фигу-
ру воина демократической и коллективной
фигурой солдата. В ней было заключено но-
вое воображаемое для отношения межу че-
ловеческим и нечеловеческим. Фундамен-
тальным понятием стал «массовый подъ-
ем», мобилизация всех революционеров из
народа, без оглядки на их условия, против
общего врага. Коллективность этой фигу-
ры определяет само её существо.
Солдат не имеет собственного имени. Он
- часть, осознающая великую дисциплину,
подчиненную власти Идеи. В конечном сче-
те, он анонимен. Вы знаете, что в Париже
под Триумфальной аркой постоянно горит
пламя, прославляющее Неизвестного сол-
дата. И в самом деле, подлинная сущность
символической фигуры солдата - в том, что
65

Ален Бадью
он неизвестен. Его фундаментальное каче-
ство заключается в диалектическом един-
стве отважной смерти и бессмертия, нико-
им образом не отсылающего ни к личной
душе, ни к Богу. Такова демократическая
слава, которая создает нечто бессмертное
вместе с коллективной и анонимной отва-
гой. Мы можем говорить здесь об имма-
нентном бессмертии.
Конечно, это поэтическая идея. Роман-
тизм познакомил нас с идеей того вечно-
го, что внутренне присуще поэтическому
опыту нашего мира, а не иного, священно-
го мира. Так, многие поэты - Виктор Гюго,
Хопкинс, Шарль Пеги, Уоллесом Стивен-
сом, - воспевали солдата как безымянную
фигуру прославления.
Это художественное преобразование
фигуры солдата важно, поскольку, в дей-
ствительности, речь идет в равной мере
и о политическом жесте. Фигура солдата,
очевидно, была образцовой на протяжении
всего революционного периода политики.
«Быть солдатом революции» - вот общее
убеждение тех времен. И, как это часто бы-
66

Загадочное отношение философии и политики
вает, поэзия предвосхищает и проясняет
политическую субъективность. Вот почему
я буду здесь на нее опираться.
Я выбрал для вас два стихотворение -
одно английского поэта Джерарда Мэнли
Хопкинса, написанное в 1888 году, а другое
- американского поэта Уоллеса Стивенса,
написанное в 1944 году. У двух стихотво-
рений есть нечто общее - идея о некоем
взаимном отношении между героизмом
солдата и победой над смертью, победой
анонимной и нерелигиозной, даже если
Хопкинс напрямую поэтизирует христиан-
ские мотивы.
Приведу сначала стихотворение Хоп-
кинса*.
Да. Почему все мы, видя солдата,
благословляем его?
* Бадью цитирует стихотворение Хопкинса
«Солдат» (The Soldier, 1918) в переводе (немного ис-
правленном) Жана Мамбрино (Gérard Manley Нор-
kins, Grandeur de Dieu, traduit de l'anglais et présenté
par Jean Mambrino, Nous, 1999). - Прим. перев.
67

Ален Бадью
Благословлять
Наши красные мундиры, наши синие
воротники?
Большинство из них ведь
Лишь хлипкая глина, и даже
мерзкая глина.
Вот в чем дело: сердце,
Ибо гордо оно и называет отважным
это призвание, угадывает,
Что, надеется что, делает вид, что люди
должны быть не меньше;
Оно воображает, притворяется,
числит, ценит художника
за его искусство;
И охотно на всё ставит высшую пробу,
поскольку всё ловко,
А красное платье сам дух войны
выражает.
Помажьте Христа нашим царем.
Он знает войну, он срок свой солдата
отбыл сполна;
Никто с канатом не ладит лучше его.
И в радости ждет он
Сейчас, и видя где-то, как человек
68

Загадочное отношение философии и политики
делает все, что может человек,
Из любви склоняется к нему,
бросается ему на шею, целует,
И кричит: «О дело сделанное Христом!
Так Бог-ставший-плотью делает тоже:
Приди я снова, - кричит Христос, -
так должно быть».
Только три комментария:
1) Для Хопкинса вопрос как раз в фигу-
ре, образце. Каждый благословляет солда-
та, каждый благословляет сам его внешний
вид - «наши красные мундиры, наши синие
воротники». Дело в том, что этот вид - и
есть «сам дух войны». Солдат соотносится
с видимым, с непосредственной или чув-
ственной символической репрезентацией.
Он является формальной видимостью духа
войны.
2) Почему этот дух войны так важен?
Дело в том, что он является выражением че-
ловеческих способностей, превосходящих
опасность и смерть. Это ситуация, в кото-
рой человеческое существо столь же совер-
шенно и победоносно, как был сам Бог под
69

Ален Бадью
именем «Христа». И как Христос воплоща-
ет Бога в его спасительной функции, то есть
за пределами простого тождества Бога, без-
ымянный солдат, в котором мы видим «как
человек делает все, что может человек», во-
площает человечество, которое становится
по ту сторону своей животной преходящей
природы, по ту сторону своего трепета пе-
ред смертью. По этой причине, так же, как
истинная сущность Бога достигается в об-
разе Христа, истинная сущность человече-
ства выявляется фигурой солдата.
3) Но эта сущность человеческой при-
роды идет далее простого осуществления.
Она больше экзистенциальна, чем эссенци-
альна. Солдат является фигурой, которая
пре-ображает человеческую природу. Дело
в том, что в действии солдата мы имеет не-
что вечное, точно так же как в смерти Хри-
ста мы имеем Воскресение, новую жизнь.
Об этом свидетельствует крик самого Бога,
видящего солдата: «О дело сделанное-
Христом!».
Наконец, мы можем сказать, что солдат
- это метафора, которая содержит три фун-
70

Загадочное отношение философии и политики
даментальных черты человеческого суще-
ства, захваченного истиной. Во-первых, это
пример для каждого, универсальное обра-
щение; затем, это сам тип того, что может
быть осуществлено кем-либо тогда, когда
думали, всё уже невозможно, это создание
новой возможности; наконец, это пример
того бессмертного или вечного, что есть в
действии, служащем истинной идее. Это
создание имманентного бессмертия.
Все это мы находим и у Стивенса, но в
более меланхоличной тональности. На мой
взгляд, Уоллес Стивене - величайший аме-
риканский поэт XX века. Он родился в 1879
году, так что он был молодым человеком
во время Первой мировой войны. А умер
в 1955 году, то есть ему была известна и
жестокая бойня Второй мировой. Он со-
временник кульминации, но также и конца
универсальности фигуры солдата. Это за-
метно по названиям произведений Стивен-
са в этот период. В 1943 году он публикует
сборник с названием «Часть мира» - оно
отображает идею конца мира как совер-
шенной целостности. В этом сборнике во-
71

Ален Бадью
прос о герое мы встречаем в явном виде:
здесь герою времён войны посвящено ве-
ликое стихотворение, заключение кото-
рого, говорящее о потенции или значении
этой фигуры, остаётся неопределённым.
Выбранное мной стихотворение относится
к сборнику «Приближение к лету». У Сти-
венса лето всегда является именем утверж-
дения, точно так же как солнце - это имя
той точки, в которой бытие и явление не-
различимы. Для Стивенса война перестала
быть естественным местом нового героиз-
ма. Поскольку война - это конец очевидно-
сти солнца и безусловно утвердительного
лета. Вопрос в таком случае ставится так:
как после войн, безоглядно растрачиваю-
щих человеческий материал, ещё может
быть мыслимым «приближение к лету»?
Можем ли мы всё ещё надеяться после смер-
ти образцового солдата на встречу с чем-то
вроде истинного явления бытия и утверди-
тельной мысли? Солдат для Стивенса - это
герой, стоящий на неопределённом пороге
своего необходимого снятия другой фигу-
72

Загадочное отношение философии и политики
рой, тайным шифром которой как раз и яв-
ляется это стихотворение.
Название этого стихотворения - фран-
цузское, «Esthétique du Mal»*. Это цитата
из Бодлера. Название указывает нам как
раз на то, что стихотворение располагается
между эстетикой и злом, между упорству-
ющей красотой фигуры и её меланхоличе-
ским исчезновением. Фигура солдата появ-
ляется в седьмой части стихотворения. Вот
эта часть**:
Как красна роза - рана солдата,
Раны многих солдат, раны всех
Солдат, которые пали, красны от крови,
Солдата времени, выросшего
бессмертным в величии.
* «Эстетика зла». - Прим. перев.
** Бадью цитирует это стихотворение Уолл -
са в переводе (немного исправленном) Кристиана
Каллианиса (Wallace Stevens, Esthétique du Mal, tra-
duction par C. Calliyannis, Europe n° 854-855, juin-
juillet 2000).
73

Ален Бадью
Гора, где приволья вовек не найти,
Разве что более глубокое безразличие
к смерти
И есть приволье, и восстает в темноте,
тенистый холм
Где солдат времени находит
бессмертный покой.
Концентрические круги теней, в себе
Неподвижные, но движущиеся по ветру,
Образуют мистические изгибы во сне
Временном бессмертного красного
солдата на его постели.
Тени его товарищей окружают его
В высокой ночи, лето выдыхает для них
Свой аромат, тяжелую дрему,
И для солдата времени оно выдыхает
летний сон,
В котором рана его хороша, поскольку
такой же была жизнь.
Ни одна часть его никогда не была
частью смерти.
74

Загадочное отношение философии и политики
Женщина проводит рукой по его лбу,
И солдат времени спокойно лежит
под этим прикосновением.
Опять же, три комментария:
1) Солдат здесь, в отличие от произведе-
ния Хопкинса, не представляется в своем
внешнем виде или действии. Он представ-
ляется ранами и смертью. Его цвет - цвет
крови. Но при этом мы видим положитель-
ное преображение, поскольку именно роза
формализует рану («Как красна роза - рана
солдата»). И рана сама, как роза, является
символом благодати жизни: «рана его хо-
роша, поскольку такой же была жизнь». Та:
ким образом, солдат - это утвердительное
опосредование между жизнью и смертью.
2) Солдат составлен временем. Всякий
солдат - «солдат времени». Почему? Пото-
му что война, то есть современная война не
состоит из блестящих битв, в которых уча-
ствуют превосходные войны, упорствую-
щие в своем личном предназначении. Со-
временная война - это длительный период
75

Ален Бадью
страданий миллионов безымянных солдат,
темный период смертности - в грязи и руи-
нах. Но при этом такое время создает нечто
по ту сторону времени, эта смерть создает
нечто по ту сторону смерти. Всё это сти-
хотворение утверждает непрозрачное, но в
поэтическом отношении существенное от-
ношение между временем и бессмертием.
Его формула « солдат времени находит бес-
смертный покой». Такова предельная сила
фигуры солдата в момент его поглощения
варварством государств. В солдате есть что-
то великое, поскольку он, вопреки всему,
анонимно создает связь между временем и
бессмертием, но связь без Бога.
3) Наконец, мы можем сказать, что сол-
дат - это новая форма очевидности солнца,
творческой власти лета. Лето присутствует
в ночи смерти: «В высокой ночи, лето выды-
хает для них / Свой аромат, тяжелую дрему
/ И для солдата времени оно выдыхает лет-
ний сон». В этом смысле, умирающий сол-
дат, к которому прикоснулась очевидность
лета, остается нетронутым смертью. Таков
смысл блестящей, но загадочной формулы:
76

Загадочное отношение философии и политики
«Ни одна часть его никогда не была частью
смерти». Фигура солдата, пусть она и за-
ключена в смертном теле и кровоточащей
ране, никогда не смешивается с различны-
ми формами религиозного жертвоприно-
шения. Мертвый, солдат остается самой
жизнью, розой, бессмертием лета в ночи.
Какой вывод мы можем сделать из всего
этого? Солдат был современным символом
двух весьма важных черт способности лю-
дей как животных создавать нечто за пре-
делами собственных ограничений, то есть
участвовать в создании некоторых вечных
истин. Во-первых, благодаря фигуре сол-
дата нам известно, что это творение может
быть коллективным и имманентным, не
завися при этом от религиозной веры. Во-
вторых, мы знаем, что это творение явля-
ется вечным в самом времени, а не после
времени.
Однако предел фигуры ясно обознача-
ется в обоих стихотворениях. У Хопксина
мы видим, что необходимая метаморфоза
фигуральной славы солдата остается в лоне
христианства. Солдат повторяет акт смерти
77

Ален Бадью
и воскресения. Хопкинс говорит, что мож-
но быть равным нашему Богу. Но что будет,
если Бог умер, как учит нас Ницше? У Сти-
венса мы видим меланхолический остаток
лета и солнца, выражаемый в поэтическом
преображении ран и смерти. Но что будет,
если война полностью превратится в тем-
ную бойню, что и происходит в наши дни?
Поэтическое преображение солдата -
это также блистательное начало конца этой
фигуры. Теперь мы знаем, что наша задача
точна. Период аристократического воина,
как и демократического солдата, остался
позади, и в этом нельзя сомневаться. Но
это не значит, что мы пришли к благостно-
му концу Истории. Напротив, мы живем в
смятении, в насилии и несправедливости.
То есть мы должны создать новые символи-
ческие формы для нашего коллективного
действия. Мы не можем это сделать в кон-
тексте глобального отрицания и «послед-
ней битвы», в противоположность тому,
что делалось на протяжении почти всего
XX века. Мы вынуждены сохранить новые
истины в их локальном утверждении, за-
78

Загадочное отношение философии и политики
жимаемом сетью бесконечных конфликтов.
Мы должны найти новое солнце или, если
в других терминах, новый ментальный пей-
заж. И неважно, каков в настоящий момент
масштаб нашего изобретения, ведь, как го-
ворит Стивене, «Солнце - пейзаж, где бы
оно ни явилось».
79

Политика:
неэкспрессивная
диалектика*
* Лекция, прочитанная на английском языке
в Биркбек-институте гуманитарных наук Лондон-
ского университета 26 ноября 2005 года, переведе-
на на французский Изабель Водо.
81

Я думаю, что мы можем говорить сегод-
ня, обращаясь к прошлому веку, о класси-
ческой революционной политике. И мой
тезис в том, что мы уже вышли за пределы
этой классической революционной поли-
тики, наиболее важной характеристикой
которой является то, что я называю экс-
прессивной диалектикой. Конечно, как и
в классической концепции, политическая
борьба, восстания и революции - это не
структурные последствия, а моменты, и мы
должны схватить момент, назвать обстоя-
тельства и т. д. Однако момент, политиче-
ская борьба выражает и сосредотачивает
в себе общественные противоречия. Вот
почему восстание может быть совершенно
единичным и, в то же время, универсаль-
83

Ален Бадью
ным. Совершенно единичным, поскольку
оно - момент, чистый момент, а универ-
сальным - потому что, в конечном счете,
этот момент является выражением общих
фундаментальных противоречий.
Точно так же - и это ещё один аспект экс-
прессивной диалектики - революционная
партия, революционная организация пред-
ставляет рабочий класс. Мы возвращаемся
к знаменитой фразе Ленина, описывающей
подлинное ядро марксизма: «массы делят-
ся на классы, классы представляются или
выражаются партиями, а партии управ-
ляются вождями». Она показывает, что, в
конечном счете, у нас есть некое единство,
связывающее историческое действие масс с
некоторыми именами собственными. Имя
великого руководителя является символи-
ческим выражением всего становления по-
литического процесса в его целостности.
Если использовать технические термины,
можно было бы сказать, что для перехода
от момента креативности масс к истинному
пониманию классового противоречия нам
нужно подчиниться власти таких имен соб-
84

Загадочное отношение философии и политики
ственных, как ленинизм, сталинизм, троц-
кизм, кастризм, маоизм. И именно поэто-
му вопрос управления, вопрос места имен
собственных в политическом поле сегодня
крайне важен. Ведь эта концепция масс,
классов и имен собственных, являющаяся в
то же время концепцией отношения между
единичностью и универсальностью, между
единичностью имени собственного и про-
тивостоящей ей абсолютной универсаль-
ностью действия масс, весьма сильна. К не-
счастью, по всей вероятности, она исчерпа-
ла себя, подошла к завершению. Моя цель
сегодня просто в том, чтобы открыть путь
для неэкспрессивной концепции политиче-
ской диалектики, то есть концепции, кото-.
рая запрещает подобный переход к имени
собственному от действия масс. В этой но-
вой концепции революционная политика
больше не будет выражением концентри-
рованных общественных противоречий,
то есть она должна стать новым способом
действовать и мыслить коллективное дей-
ствие.
85

Ален Бадью
Итак, политический процесс - это не
единичное выражение объективной реаль-
ности, он в определенном смысле отделен
от нее. Это процесс не выражения, а отде-
ления. Точно так же, как в платоновской
концепции диалектики истина отделена от
мнений или как в лакановской концепции
истина отделена от познания. То есть это не
противоречие и не отрицание, а отделение.
Как видите, я говорю о политике истины,
поскольку я говорю о возможности - ре-
альной и логической - политики отделения.
На поле современной политики, которое, в
определенном смысле, опустошено, явля-
ясь полем битвы, с которого ушли войска,
часто противопоставляют реакционную
политику, например либерализм, базовое
понятие которого - это понятие закона и
порядка, защищающего богатство и власть,
политике революционной, чье базовое по-
нятие - коллективное желание, желание
нового мира справедливости и конца всех
войн. И правда, современная экспрессив-
ная диалектика - это отношение между
охранительными качествами закона и твор-
86

Загадочное отношение философии и политики
ческой способностью желания. Я хотел бы
показать, что в области неэкспрессивной
диалектики реальная политическая истина
размещается вне противопоставления же-
лания и закона.
Начну издалека. И даже с логической
шутки. Предположим, что у вас есть чаша,
обычно наполненная прекрасными фрук-
тами - яблоками, грушами, сливами и зем-
ляникой... Как легко понять, такая чаша
привлекает к себе реальное желание! Но
однажды по неизвестной причине содер-
жимое чаши радикально меняется: наряду
с яблоками, грушами, сливами и земляни-
кой мы находим в ней теперь отвратитель-
ную смесь камней, улиток, комьев грязи,
мертвых лягушек и колючек. Как вы знаете,
такая чаша требует навести порядок: не-
обходимо незамедлительно отделить хоро-
шее от отвратительного. То есть проблема в
данном случае в классификации. Перейдем
же теперь к моей логической шутке. Како-
вы, собственно, корректные части содер-
жимого этой чаши после рассматриваемой
метаморфозы?
87

Ален Бадью
Рассмотрим это содержимое как чистое
множество. Элементы этого множества,
этого содержимого чаши, - это, очевидно,
яблоки, ягоды земляники, колючки, комья
грязи, мертвые лягушки. Всё так. Но каковы
части чаши - или, если угодно, подмноже-
ства, - этого множества, составленного со-
держимым чаши? С одной стороны, мы на-
ходим части, у которых есть определенное
имя. Например - часть, включающая все
ягоды земляники: это часть чаши, вполне
очевидная часть. Вы также можете выбрать
в качестве части всех мертвых лягушек.
Это отвратительная часть, но тем не менее
часть, которая носит определенное имя. Вы
можете равным образом получить боль-
шую и более общую часть, например ту,
что включает все фрукты. Это также часть
с определенным именем. Можно сказать,
что часть такого рода связана в языке с яс-
ным предикатом, то есть это, если угодно,
предикативная часть. Но, с другой сторо-
ны, вы можете получить и более странные
множества. Что сказать о части, состоящей
из двух яблок, трех колючек и трех комьев
88

Загадочное отношение философии и политики
грязи? Это, несомненно, часть содержимо-
го чаши. Но столь же верно и то, что это
часть без имени, без определенного име-
ни. Вы можете составить список элементов
части такого рода или подмножества, то
есть вы можете сказать, что в ней есть. Но
вы не можете назвать общее имя, вам до-
ступно в этом случае лишь перечисление. В
целом же, закон - или то, что называют за-
коном, - это требование разумного поряд-
ка в ситуации такого типа, то есть когда вы
имеете дело с подобной чашей. Закон - это
решение принимать за реально существую-
щие некоторые части чаши коллективной
жизни. Конечно, самое простое решение
- принимать лишь части с определенным
именем - землянику, груши, фрукты, ко-
лючки, грязь, и запрещать части, у которых
нет никакого имени, как, например, у смеси
яблок, колючек и мертвых лягушек. Таким
образом, закон всегда определяет не только
то, что разрешено и что запрещено, но, на
самом деле, то, что существует под опреде-
ленным именем, что нормально, и то, что
является неименуемым и, следовательно,
89

Ален Бадью
на самом деле не существует, то есть то, что
оказывается анормальной частью данной
на практике целостности. Важно отметить,
что закон, в конечном счете, - это всегда
решение о существовании.
Проблема возникает из-за того фак-
та, что определенная часть коллективной
целостности на практике не существует в
рамках легальной концепции. Вопрос за-
кона, в конечном счете, - это не только
юридический или классический вопрос, но
также и вопрос онтологический - решение
о существовании. И, в пределе, это вопрос
об отношении языка и вещей к существо-
ванию, которое конструируется на основе
отношения между словами и вещами, если
говорить в терминах Фуко. В итоге, в обла-
сти закона существует лишь то, что соответ-
ствует ясному описанию. Проблема теперь
возникает на стороне желания. Поскольку
мы можем безо всяких колебаний сказать,
что желание - это всегда желание того, что
в определенном смысле, с точки зрения за-
кона, не существует. Желание - это поиск
того, что располагается за пределами нор-
90

Загадочное отношение философии и политики
мальности закона. Реальный объект под-
линного желания - это всегда нечто вроде
яблока, которое в то же время колючка, то
есть это желание монстра. Почему? Пото-
му что желание - это утверждение чистой
единичности по ту сторону и вопреки нор-
мальности.
Существует очень простой математи-
ческий пример этого отношения между
желанием и законом, между различными
формами существования. Возьмем теорию
множеств, которая представляет собой те-
орию чистой множественности, и рассмо-
трим какое-нибудь, вполне произвольное
множество, любую множественность как.
таковую. Интересно тут то, что благодаря
некоторым техническим инструментам мы
можем формализовать идею такого под-
множества этого множества, которое обла-
дает определенным именем. Вопрос об от-
ношении между существованием и опреде-
ленным именем возможно формализовать
в рамках математической теории множеств.
Говоря точнее, чтобы иметь определенное
91

Ален Бадью
множество, оно должно определяться яс-
ной формулой. Это изобретение величай-
шего логика XX века Курта Гёделя. Он на-
звал подмножество такого типа «конструк-
тивным». Конструктивное подмножество
- это такое подмножество множества, ко-
торое отвечает ясному описанию. Обычно
«конструктивным множеством» называют
то, которое является конструктивным под-
множеством другого множества.
Таким образом, нам открывается воз-
можность того, что я назвал бы большим
законом. Большой закон - это закон закона
или, если угодно, закон того, что реально
представляет возможность того или ино-
го закона. И у нас есть некий математиче-
ский пример закона такого рода, который
является не просто законом, относящимся
к вещам или субъектам, а законом для за-
конов. Большой закон представляется в
форме крайне простой аксиомы, а именно
аксиомы конструктивности, гласящей, что
всякое множество конструктивно. Это и
есть решение о существовании: вы решае-
те, что единственные множества, которые
92

Загадочное отношение философии и политики
существуют, - конструктивны, и у вас есть
простое решение о существовании - про-
стая формула. Все множества конструктив-
ны - вот закон законов. И это подлинная
возможность. Вы можете решить, что все
множества конструктивны. Почему? Пото-
му что математические теоремы, которые
можно доказать в рамках общей теории
множеств, можно точно так же доказать и в
отношении к конструктивным множествам.
Всё то, что истинно в универсуме множеств
вообще, истинно и для универсума, состоя-
щего из одних лишь конструктивных мно-
жеств. Таким образом, и это крайне важно
для общего вопроса о законе, мы можем ре-
шить, что множества являются конструк-
тивными или, что всякая множественность
управляется законом, а раз так, мы ниче-
го не теряем: все, что истинно вообще, в
равной мере истинно и в том случае, если
мы ограничимся конструктивными мно-
жествами. Если мы ничего не теряем, если
поле истины остается таким же при аксиоме
конструктивности, тогда мы можем сделать
примерно такой вывод: закон не является
93

Ален Бадью
ограничением жизни и мысли; в рамках за-
кона свобода жить и мыслить остается той
же самой. Соответствующая математиче-
ская модель говорит о том, что мы ничего
не теряем, когда утверждаем, что все мно-
жества конструктивны, то есть все части
множества конструктивны, то есть все ча-
сти обладают ясным определением. Таким
образом, мы получаем общую и рациональ-
ную классификацию частей - в некотором
смысле, классификацию общества, никоим
образом не теряя в истине.
Здесь важно отметить весьма интерес-
ный факт, просто факт: на практике ни
один математик не допускает аксиому кон-
структивности. Это блестящий порядок,
восхитительный мир, в котором всё кон-
структивно. Но этот блестящий порядок
не вызывает желания у математика, каким
бы консервативным он ни был. Потому что
желание математика - выйти за пределы
ясного порядка именования и конструк-
тивности. Желание математика - это жела-
ние математического монстра. Конечно, он
желает закона - трудно заниматься матема-
94

Загадочное отношение философии и политики
тикой без закона, но желание найти нового
математического монстра выходит за пре-
делы этого закона.
В этом пункте современная математика
сходится с классической теологией. Вам,
конечно, известен знаменитый текст из
«Послания римлянам» св. Павла. В нем
прямая корреляция между законом и же-
ланием проявляется под именем греха: «я
не иначе узнал грех, как посредством за-
кона. Ибо я не понимал бы и пожелания,
если бы закон не говорил: не пожелай».
Грех - это та сторона желания, которая на-
ходит свой объект за пределами и после
предписания, сделанного законом. В ко-
нечном счете, это означает найти объект,.
у которого нет имени.
Математический пример особенно пора-
жает. После Геделя, определения конструк-
тивных множеств и отказа большинства
математиков от аксиомы конструктивно-
сти, вопрос желания математика стал вы-
глядеть следующим образом: как найти не-
конструктивное множество? Вы сразу же
можете понять трудность, политические
95

Ален Бадью
последствия которой огромны. Она в сле-
дующем: как найти математический объект
без ясного описания, без имени, без места
в классификации, как найти объект, харак-
теристика которого в том, что он не име-
ет имени и не является конструктивным?
В шестидесятые годы прошлого пека Пол
Коэн нашел сложное и элегантное решение,
позволяющее именовать и идентифициро-
вать множество, не являющееся конструк-
тивным, то есть не имеющее ни имени, ни
места в большой классификации предика-
тов, множество без особого предиката. Это
была великая победа желания над законом
на поле самого закона, самой математики.
И, как многие похожие победы, она была
одержана в шестидесятые. Коэн дал некон-
структивным множествам замечательное
название - «родовые» множества. Это изо-
бретение было осуществлено наряду с дру-
гими революционными актами шестидеся-
тых годов.
Известно, что Маркс называет «родовой
сущностью человека» человеческую приро-
ду в движении её собственного освобожде-
96

Загадочное отношение философии и политики
ния, причем «пролетариат», имя «пролета-
риат» - это имя возможности родовой сущ-
ности человека в её утвердительной форме.
«Родовое» - это для Маркса то, что именует
становление универсальности человече-
ского существа, а историческая функция
пролетариата - привести нас к родовой
форме человека. Таким образом, политиче-
ская истина Маркса находится на стороне
родового, а не частного. Если формально,
речь идет о вопросе желания, создания или
изобретения, а не о деле закона, необхо-
димости или сохранения. Для Коэна, как,
впрочем, и для Маркса, чистая универсаль-
ность множественности, множеств может
быть найдена не на стороне правильного,
или ясного определения, а на стороне не-
конструктивности. Истина множеств явля-
ется родовой.
Обсудим теперь последствия всего это-
го в политическом плане. Поле политики
всегда представляется в конкретных ситуа-
циях как диалектическая область закона и
конструктивности, с одной стороны, и как
область желания и родового - с другой. Но
97

Ален Бадью
это ещё никоим образом не политическое
разделение. Нигде вы не найдете людей,
которые выступали бы за желание и про-
тивостояли бы людям, которые были бы
за закон. Политическая борьба не является
прямо и непосредственно борьбой между
родовым и конструктивным. Такая точ-
ка зрения является чисто формальной. В
действительности, мы встречаем разносо-
ставные образования, включающие в себя
закон, порядок, родовое и конструктивное.
Например, фашизм не стоит на стороне ис-
ключительно закона. Как показывают эм-
пирические исследования, фашизм - это
полное разрушение закона ради особой
концепции желания совершенно особого
объекта. Этот объект, являющийся нацио-
нальным и расовым, ни является ни кон-
структивным, ни родовым. Он есть лишь
отрицание некоторых других объектов, их
разрушение. В конечном счете, в фашизме
присутствует мифическое желание объек-
та, истинной сущностью которого являет-
ся смерть. А реальное фашизма - это нечто
вроде закона смерти, который вытекает из
98

Загадочное отношение философии и политики
частного сочетания родового и конструк-
тивного. Важно отметить то, что в класси-
ческой концепции революционная позиция
тоже не располагается целиком на стороне
чистого желания, поскольку содержание
революционного желания - это реализа-
ция родовой сущности человека, которая
представляет собой конец разделённости
желания и закона. В этом случае искомая
цель - нечто вроде слияния закона и жела-
ния, позволяющее достичь своеобразного
творческого утверждения человеческой
природы как таковой. Мы могли бы ска-
зать, что позиция такого рода является за-
коном жизни. Таким образом, классическое
противоречие между фашизмом и револю-.
ционной концепцией предлагает нам два
разных сочетания родового и конструктив-
ного: с одной стороны, это закон смерти, а с
другой - закон жизни.
Чтобы описать нашу актуальную ситуа-
цию, нужно, в действительности, обратить-
ся к двум крупным парадигмам диалекти-
ческого отношения межу законом и жела-
нием. Первая парадигма - идея единства
99

Ален Бадью
закона и желания, осуществляющегося за
счет строгого ограничения легальности же-
лания как такового, то есть за счет отграни-
чения правильного желания. Это, по сути,
соответствует аксиоме конструктивности.
Мы сегодня находимся под властью аксио-
мы конструктивности, а именно ограниче-
ния существующих желаний ясным имено-
ванием желаний нормальных. Реакционная
концепция - концепция самого желания,
то есть это не какое-то простое и жесткое
противостояние закона и желания. Основ-
ная концепция - не представление закона
как чего-то противостоящего желанию.
Напротив, это диктатура нормальных же-
ланий - вместе с достаточно открытой, раз-
умеется, концепцией нормального, но всё
же не настолько, как порой воображают.
Вы, к примеру, можете предположить, что
представительная демократия - это нор-
мальное желание всех людей в нашем мире.
Это, строго говоря, конструктивная теория
политического желания: допускается один-
единственный тип политической фигуры в
качестве конструктивного подмножества
100

Загадочное отношение философии и политики
всех политических возможностей. И вы
можете начать тогда ужасную войну, что-
бы навязать эту форму государства всему
миру. Как можно заметить, это не имеет
ничего общего с законом. В действительно-
сти, результатом оказываются чудовищные
беспорядки. В Ираке вопрос был не в законе
и порядке, а в крови и полном беспорядке.
Но это конструктивный выбор. Цель в дан-
ном случае - навязать всем конструкцию
политического имени, которое считается
совершенно ясным.
Такова первая позиция. Вторая позиция
- идея желания как поиска за пределами
закона чего-то нелегального, но родового..
Идея в том, что политическая универсаль-
ность всегда является развитием новой
концепции, нового сложения социальной
реальности, то есть, если угодно, полным
изменением содержимого чаши. Это новое
сложение - и есть цель политического из-
менения, осуществляющегося между чер-
ными и белыми, мужчинами и женщинами,
богатыми и бедными, разными националь-
101

Ален Бадью
ностями и т.д. Всё это может осуществиться
за пределами определенных имен и ясных
делений. Это практический процесс, поли-
тический процесс, который создает нечто
родовое. Во второй концепции политиче-
ский процесс всегда является локальным
созданием чего-то родового. Вопрос, как
и для Коэна, в том, как найти или создать
часть целостности жизни, которая была бы
родовой. В этом случае всегда появляется
некая диктатура, то, что Руссо называл де-
спотизмом свободы, хотя в наши дни это,
скорее, был бы деспотизм равенства. Идее
нормальных желаний мы должны противо-
поставить активистскую идею желания,
которое постоянно утверждает существо-
вание того, что не имеет имени. В той мере,
в какой это общая часть нашего историче-
ского бытия, мы должны утверждать суще-
ствование того, что существует без имени в
качестве родовой части этого историческо-
го бытия: такова, вероятно, революционная
концепция нашего времени, включающая
возможность, что такого рода трансфор-
мация будет локальной, а не обязательно
102

Загадочное отношение философии и политики
общей или тотальной. Но это не желание
против закона. Я полностью согласен со
Славоем Жижеком, когда он говорит, что
вопрос общей воли - это сегодня централь-
ный вопрос политики. Я бы только заменил
прилагательное и говорил бы не об общей
воле, а о родовой.
Таким образом, мой вывод не будет це-
ликом и полностью политическим. Как это
часто бывает в тех случаях, когда я оказы-
ваюсь на территории чистой возможности,
мой вывод будет поэтическим - я хочу об-
ратиться к великому американскому поэту
Уоллесу Стивенсу. Саймон Кричли недавно
написал великолепную книгу об Уоллесе
Стивенсе, называющуюся «Вещи просто,
есть». Это типично поэтическое, а не по-
литическое утверждение. Поскольку в по-
литическом мире вещи не могут «просто
быть», они там вообще не есть. В одном из
стихотворений Уоллеса Стивенса мы нахо-
дим такую фразу: «Предельной верой долж-
на быть вера в вымысел». Действительно,
я считаю, что самой сложной проблемой
нашего времени является проблема ново-
103

Ален Бадью
го вымысла. Нужно различать вымысел и
идеологию. Поскольку, в общем, идеология
противостоит науке, истине или реально-
сти. Но как мы знаем благодаря Лакану, ис-
тина сама находится в структуре вымысла.
Процесс истины является в равной мере и
процессом нового вымысла. Таким обра-
зом, найти новый большой вымысел - это
возможность обладать последней предель-
ной верой.
В действительности, когда мир пребыва-
ет в сумрачном смятении, как сегодня, мы
должны сохранить нашу предельную веру
благодаря блистательному вымыслу. Про-
блема городской молодежи в отсутствии
вымысла. Это никак не связано с социаль-
ной проблемой. Проблема - в отсутствии
большого вымысла как опоры большой
веры. Таким образом, предельная вера в
родовые истины, предельная возможность
противопоставить родовую волю нормаль-
ным желаниям, такой тип возможности и
вера в возможность такого рода, в родовые
истины - вот что должно быть нашим но-
вым вымыслом. Трудность, несомненно,
104

Загадочное отношение философии и политики
в том, что мы должны найти большой вы-
мысел, не имея его имени собственного.
Таково мое убеждение, даже если я не могу
здесь его по-настоящему доказать. В про-
шлом веке у всех устройств вымысла, ра-
ботавших в политическом поле было имя
собственное. Для меня наша сегодняшняя
проблема - не в том, чтобы отказаться от
вымысла, поскольку без большого вымысла
у нас не будет предельной веры и большой
политики, но, вероятно, в том, как обладать
вымыслом без имени собственного. То есть
речь о том, что должно быть иное соотно-
шение между массами, классами и партия-
ми, другое сложение политического поля,
поскольку большой вымысел - это всегда,
нечто вроде имени новой сборки само-
го политического поля. Большой вымысел
коммунизма, который идет от масс к име-
нам собственным через классовую борьбу,
- это форма классического сложения поли-
тического поля. Нам надо найти новый вы-
мысел, найти предельную веру в локальную
возможность найти нечто родовое.
105

Ален Бадью
В том же стихотворении Уоллес Стивене
пишет о вымысле, о предельной вере, ко-
торая есть вымысел: «Это возможно, воз-
можно, это должно быть возможным». Вот
наша сегодняшняя проблема. Это должно
быть возможным. Несомненно, встает во-
прос о новой форме смелости. Мы, очевид-
но, должны создать реальную возможность
нашего вымысла, который будет родовым
вымыслом в новой форме. Новая локали-
зация, без сомнения, является вопросом о
новой политической смелости. Поиск вы-
мысла - это вопрос справедливости и на-
дежды. Но вопрос возможности вымысла
- это вопрос смелости. Смелость - это имя
того, что не сводится ни к закону, ни к же-
ланию. Это имя субъективности, не сводя-
щейся в диалектике закона и желания в её
обычной форме. И сегодня место полити-
ческого действия, то есть место не теории,
концепции или политической репрезента-
ции, а политического действия как тако-
вого - это как раз и есть нечто такое, что,
не сводясь к желанию или закону, создает
место, всегда локальное место чего-то ро-
106

Загадочное отношение философии и политики
дового, чего-то вроде родовой воли. И об
этом месте скажем, как Стивене: это воз-
можно, возможно, возможно, это должно
быть возможным. Быть может. Мы наде-
емся, мы должны надеяться, что будет воз-
можно найти возможность нашего нового
вымысла.
107

Содержание
Загадочное отношение философии
и политики 7.
Фигура солдата 55
Политика:
неэкспрессивная диалектика 81

Научное издание
Ален Бадью
Загадочное отношение
философии и политики
Перевод Дмитрий Кралечкин