ФАТИХ
АМИРХАН
ч
ПЕРЕПУТЬЕ
1 руб. 50 коп.

ФАТИХ
W'AMMPXAH g₽
t НА ПЕРЕПУТЬЕ I



КАЗАНЬ
ТАТАРСКОЕ
КНИЖНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
1979
Перевод с татарского
Г. ХАНТЕМИРОВОЙ
БИБЛИОТЕКА ТАТАРСКОГО РОМАНА
ФАТИХ
АМИРХАН
НА ПЕРЕПУТЬЕ
РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
С(Тат)
А62
©Перевод на рус. яэ. Татарское книжное издательство, 1979.
Фатих Амирхан — выдаю-
щийся татарский писатель
начала XX века. Его творче-
ство развивалось в обстанов-
ке подъема национально-осво-
бодительной борьбы, вызван-
ной революцией 1905 года.
Это время характеризуется
утверждением критического
реализма в передовой татар-
ской литературе, представите-
лем которой был Ф. Амирхан-
В своей художественной про-
зе, пьесах, публицистике,
статьях он ярко обнажает
контрасты современной ему
жизни, пытается нарисовать
облик человека завтрашнего
дня.
Фатих Амирхан родился
в 1886 году в Казани, в семье
муллы. Он получил духовное
образование, но уже в медре-
се «Мухаммедия», где учился
с 1895 года, увлекся художе-
ственной литературой и стал
посещать открытый в нем
русский класс, изучать рус-
ский язык и литературу. Хотя
«Мухаммедия» была новоме-
тодным медресе (в программу
обучения был введен татар-
ский язык и такие общеобра-
зовательные предметы, как
география и математика),
Фатих понял, что необходи-
мых ему знаний в этой школе
он не получит. Вскоре он ста-
новится во главе реформист-
ского движения шакирдов —
учащихся медресе, требовав-
ших полного упразднения
средневековой схоластики в
обучении, широкого введения
общеобразовательных предме*
тов. Движение шакирдов бы-
ло связано с революционно-
освободительным движением
и поддерживалось большеви-
ками.
За активное участие в дви-
жении шакирдов Ф. Амирхан
был исключен из медресе.
Он самостоятельно подгото-
вился к экзаменам и сдал экс-
терном за полный курс гим-
назии.
В конце 1905 года Ф. Амир-
хан стал одним из организа-
торов подпольной газеты ша-
кирдов «Аль-Ислах» («Рефор-
ма»), В 1906 году интересы
шакирдского движения при-
водят его в Петербург и
Москву. Здесь он слушает
лекции, углубляет свои знания
в области русской и всеобщей
истории и литературы.
В 1907 году в Казани на-
чала выходить легальная га-
зета «Аль-Ислах», отражав-
шая интересы демократиче-
ской молодежи. Ф. Амирхан
стал ее редактором. В газете
сотрудничали лучшие предста-
вители революционной татар-
ской интеллигенции — Хусаин
Ямашев (1882—1912), редак-
тор первой большевистской
татарской газеты «Урал», поэт
Габдулла Тукай, публицист
5
Гафур Кулахметов, драматург
Галиасгар Камал.
В «Аль-Ислах» были опуб-
ликованы первые художе-
ственные произведения самого
Ф. Амирхана. Художествен-
ной прозе писателя с самого
начала были присущи акту-
альность и гражданствен-
ность, глубина психологическо-
го анализа, мастерство
композиции. Писатель, обеспо-
коенный судьбой своего наро-
да, выступает против пустой
суеты, отживших привычек,
мешающих людям жить. Поч-
ти во всех своих произведени-
ях Ф. Амирхан решительно
становится иа защиту угне-
тенной татарской женщины.
Не все в творчестве
Ф. Амирхана равноценно,
однако нельзя не отметить
отразившиеся в нем жизнелю-
бие, душевное здоровье ху-
дожника, несмотря на тяже-
лую болезнь, лишившую его
в 1907 году ног.
Скончался Ф. Амирхан
сорока лет, в 1926 году.
В настоящем сборнике чи-
тателю предлагаются лучшие
рассказы и повести писателя
в переводе на русский языкв
ТАТАРКА
Посвящаю девушкам мусульман-
ского Востока, не желающим быть
погребенными заживо.
Фатих
1
Годилась девочка...
Она была такой же, как и все люди: в ее воле было
шевелить руками, ногами, вертеть головкой, смотреть,
куда захочется, и никто на это не мог наложить запрета.
Правда, иногда ее пеленали и принуждали не двигать-
ся. Но она могла протестовать: плакать, кричать, и свою
решимость никому не позволять отнимать у нее свободу
могла выразить тем, что прямо смотрела в глаза своим
притеснителям.
Когда она родилась, она была человеческим суще-
ством: могла улыбаться, показать, что она радуется
нежданно открывшемуся перед ней миру; вольна про-
тивиться и тем самым выказать, что она может желать
чего-то или не желать и что сама природа дала ей силы
для сопротивления.
Родилась девочка...
Ее, как и других детей, положили в колыбель; мать и
отец дали ей место в сердцах своих рядом с сыновьями.'
Девочка жила в той же комнате, где мальчики, ее коси-
ли и водили по тем же улицам, по которым ходили маль-
чики, ее грело то же солнце, она мерзла от той же стужи,
что и мальчики; как и мальчики, она могла свободно
7
думать о том, что ей приходило в голову, наравне с ними
могла радоваться и переживать то, что занимало ее
мысли, ее разум, трогало ее сердце.
Щедрое солнце озаряло и ее золотыми лучами, теп-
лый ветер приносил и ей нежные запахи весны, юные
цветы ласкали и ее взор — природа подносила ей те же
дары, что и другим людям.
2
Родилась девочка...
И она была живым существом. Так было до шести
лет. Но с шести лет какая-то темная сила на своем тайном
судилище приговорила ее за совершение никому не ве-
домого греха к погребению заживо и принялась медленно
душить ее в тисках какой-то безжалостной машины до
тех пор, пока из нее не окажется выжатой последняя кап-
ля жизни. Она приказала заживо похоронить татарку,
когда еще не перестало биться ее сердце и не остыло
тело.
Татарке исполнилось шесть лет.
Братья — младший пяти лет и старший семи лет —•
иногда обижали ее — то ударят, то дернут за косичку.
Как и всякое живое существо, она могла противиться на»
силию: ударят — ответить тем же, за косичку дернут —
укусить обидчику палец, расцарапать лицо. Но темная
сила, осудившая татарку на смерть, не могла допустить,
чтобы жертва ее обладала такой свободой, и заставила
живую куклу, именуемую матерью, передать татарке
свое повеление:
— Девочке драться с мальчиками не положено, это
неприлично!
С этого дня девочке было велено защищаться от на»
падения братьев, лишь прибегая к покровительству
взрослых.
Неопытную девочку обманули. Она не знала, что была
приговорена к погребению заживо и что с этого первого
запрета началось исполнение вынесенного ей смертного
приговора.
Татарке исполнилось семь лет...
Прежде она могла бегать по улицам вместе с маль-
чиками, с такими же детьми, как и сама. Но темная сила
не желала, чтобы ее жертва пользовалась такой свобо-
8
дой. Живая кукла (мать девочки) повторяла, как попу-
гай, повеление темной силы:
— Девочке играть с мальчиками не положено, это
неприлично!
Девочка не могла поверить запрету, противному чело-
веческой природе, жизни, свободе, гуманности. Тогда
темная сила заставила отца татарки повторить приказ:
— Девочке играть с мальчиками не подобает, это
неприлично!
Недоверие татарки было поколеблено. Окружавшие
ее люди повторили то же самое:
— Девочке играть с мальчиками не подобает, это
неприлично!
И теперь татарка поверила, ведь она думала, что
люди желают ей добра. Но жизнь решила сопротивлять-
ся. Ей казалось, что она победит врагов, если вызовет их
на суд разума.
— Почему не положено? Почему неприлично? —спро-
сила жизнь.
Татарка молчала. Вместо нее ответила темная сила:
— Так повелели отец, мать, дед и бабка!
Жизнь поразилась. Она не думала услышать столь
бессмысленный, бесчеловечный ответ.
Темная сила торжествовала: она победила. Своей
жертве, татарке, она вручила маленькие мертвые куклы.
Разлученная с другими детьми, лишенная вольного
воздуха, свободы, девочка взяла в руки проклятые подар-
ки темной силы и стала разглядывать их с недоумением.
Она не знала, зачем они ей.
Темная сила подослала к ней живых кукол, именуе-
мых «сестра», «мать», «бабушка», «тетка», и заставила
их обучить девочку игре с неживыми куклами. Живые
куклы были искренне убеждены, что играть надо, подра-
жая их жизни, ходить в гости, устраивать свадьбы:
приезды жениха, приемы молодицы, вокруг сваты и
сватьи, раздача подарков... Истинного смысла всех этих
действий татарка еще не понимала. Но девочке, для ко-
торой считалось неприличным играть с мальчиками, не
оставалось других игр, и она принялась играть со зло-
вещим подарком темной силы.
— Эта кукла — мальчик, а эта — девочка. Кукла-
мальчик берет в жены куклу-девочку; свадьба, приехал
9
жених; молодицу приняли в доме мужа; молодица поеха-
ла в гости к своим родителям...
Татарка все играла, играла да играла...
Темная сила, притаившись в углу, наблюдала за ней
с усмешкой.
— Это ты готовишься к будущему: такова твоя бу-
дущая жизнь.
3
Татарку отдали учиться к абыстай — жене муллы.
У девочки возник вопрос: «Почему мальчиков Гали,
Вали и Биктемира отдали учиться в школу, а меня пове-
ли к абыстай?» Тут темная сила пришла в ярость:
— Девочкам учиться с мальчиками нельзя!
Живые куклы дружно закивали:
— Да, да, нельзя!
Жизнь пыталась защищаться:
— Почему? Почему нельзя?
Живые куклы завопили:
— Потому что стыдно! Неприлично! Не положено!
Отец с его «мужским разумом» подтвердил:
— Да, да, стыдно!
Жизнь, собрав все силы, снова повторила свой вопрос:
— Но почему?
Отец угрожающе взъерошил короткие усы, живые
куклы нахмурились и так сморщились, что люди в стра-
хе разбежались бы, если бы не знали, что перед ними
только куклы.
— Как почему?! Да потому что не подобает, непри-
лично!
Теперь темной силе добиться своей конечной цели
было легко: самое главное она поручила другой живой
кукле, учительнице, называемой абыстай, своей давниш-
ней преданной служительнице. Наставница хорошо
знала свои обязанности — превратить татарку в такую
же живую куклу, какой была сама. Воодушевленная
темной силой, вооруженная сорокалетним опытом, она
знала короткий и очень легкий путь к превращению та-
тарки в живую куклу; три года разными способами она
внушала девочке одну и ту же «истину»: женщины — су-
щества совершенно иные, чем мужчины. Девочке эта
«наука» уже не показалась странной: ведь она так много
to
слышала об этом от живых кукол дома. Учительница
добивалась и большего: все три года она твердила татар-
ке, что она и все женщины — соблазн, грех.
Жизнь гневно протестовала:
— Неправда! Я — не соблазн, я — человек! Да» че-
ловек!
Вдохновленная темной силой, учительница выложила
перед татаркой кучу книг, рукописных и печатных.
В книгах было написано, что весь женский род есть
соблазн.
— Почему?
— Так сказано в книгах! — ответила учительница.
Темная сила погрозила девочке кулаком:
— Попробуй не верить старшим! Я тебе!
4
Татарке исполнилось тринадцать лет...
Ей дали бесформенный полосатый мешок, который
прячет живых кукол от глаза людского, от солнца и луны.
Живая кукла, мать девочки, сказала ей:
Дочь моя, тебе исполнилось тринадцать лет. С этого
дня и до самой могилы ты должна накрываться этим с
головы до ног!
Рыжебородый отец с короткими торчащими усами
подтвердил:
— Закрывайся этим до самой могилы!
Татарка ничего не могла понять.
— Почему? — спрашивала она в отчаянии.
Живые куклы прямо не ответили на вопрос и лишь
добавили:
— Если встретишь человека с бритой головой и в
малахае, называемого мужчиной, закрой лицо краем
покрывала!
— Но почему? — горестно спросила жизнь.
Ответила учительница:
— Лицо твое, волосы, все тело — соблазн, а соблазн
должно скрывать. Мужчины глядят на тебя с вожделе-
нием, и потому ты должна прятаться от них.
Жизнь плакала кровавыми слезами, она, горемычная,
еще никогда не слышала ничего более унизительного.
А учительница еще два года стрекотала над ухом
татарки:
11
<— Да, мужчины глядят на тебя с вожделением!
Обессилившая, угасшая жизнь не осмелилась еще раз
спросить «почему»; темная сила, оскалив зубы, грозила
ей кулаком.
— Тебе пятнадцать лет. Теперь тебе стыдно ходить на
уроки и показываться мужчинам! — заявили девочке
живые куклы.
Жизнь была тяжко больна —она не возразила.
Темная сила между тем повторила свои наставления}
— Ты теперь знаешь, что ты — существо, не равное
мужчине, ты — соблазн, тебе стыдно показываться людям
на глаза. Ты узнала все, что тебе полагалось. А знать
больше стыдно. Да, неприлично!
5
Живые куклы и толстопузый отец дали татарке стро-
гий наказ:
— Вот тебе четыре стены, стереги их, они же будут
стеречь тебя до тех пор, пока не найдется для тебя жи-
вотное, именуемое мужем, которому ты будешь служить
игрушкой.
Темная сила пояснила:
— Окно в шесть переплетов — твое солнце, пять ком-
нат дома заменят тебе пять частей света: Европу, Азию,
Африку, Америку и Австралию; хилые цветы на подо-
коннике— твои сады, поля и леса; затхлая вода в кум-
гане и в тазу сойдет за реки, озера и моря; спертый
воздух, отравленный запахами угля, бараньего сала и
благовонного масла, для тебя — вольный воздух всей
земли; крики плач и перебранка, которые ты будешь еже-
дневно слушать дома,—твоя музыка; семь или восемь
живых кукол и отец заменят тебе полуторамиллиардное
население земного шара, а науку и философию — плод
тысячелетних усилий человечества — возместит тебе
«священное» твое невежество.
Жизнь лишь вздохнула. Последним своим усилием
она подвела татарку к окну.
Была пятница — священный день. Мимо окна шел
кривоногий лавочник. Татарка взглянула на него, а для
живых кукол это означало, что она «влюбилась» в него.
Лавочник приосанился, сверкнул глазками, «любовно»
спросил:
12
— Почему сидишь одна, красавица?
В субботу девушке уже запретили сидеть у окна, и
она только прохаживалась около него. Мимо прошел ша-
кирд, сгорбись коромыслом. Татарка в него тоже «влю-
билась». Шакирд ответил: «Брови твои что калим, хурыл
гайнем!» 1 — и решил сегодни же написать ей любовное
письмо на разрисованной цветочками бумаге.
В воскресенье татарка получила приказ: не сметь
подходить к окну. Она все же подошла украдкой. Мимо
шел сын муллы в куцей чалме на свежевыбритой голове.
Татарка «влюбилась» и в него. Сынок муллы поправил
чалму, чтобы она выглидела щеголеватей, и прищурив*
шись, прикинул в уме выгоды женитьбы на дочери баи;
он решил сегодни же передать девушке через старуху
«любовное» послание, где опишет свою грусть и тоску.
В понедельник девушка опасливо подкралась к окну.
На сытой лошади проехал толстобрюхий бай с сынком.
У сынка маслиные глазки, шапка набекрень. Девушка
«влюбилась» в сынка. Байский сынок подмигнул ей и
подумал, что эту девушку, пожалуй, можно сделать своей
питой любовницей. Старый же бай смекнул, что со вре-
менем мог бы женитьси на ней, сделав ее второй женой.
6
Но и случайные взглиды в окно, эти предсмертные
судороги жизни, вызвали недовольство темной силы.
Живые куклы повелели татарке:
— Ты сосватана за Биктемира, и стать его рабой —•
твой долг.
«Мудрый» отец изрек ей свое наставление:
— Воли Биктемира дди теби божьи воли!
Темнаи сила с самодовольной усмешкой объивила:
— Отныне ты избавлиешьси от митежницы, именуе-
мой жизнью, и становишьси живой куклой. До самой
могилы будешь служить ему. Вот мои заповедь.
Отцы — один, продававший живую куклу, другой, по-
купавший ее дли сына,— стали торговатьси.
— Ну, уважаемый Зайнетдин, мехер — пнтьсот руб-
лей.
— Нет, дорого. Так и быть, возьми четыреста!
1 «Гурия моя!» (арабск.).
13
— Э, нет, уважаемый Зайнетдин, прибавь пятьдесят!
— Ну, бог с тобой, так и быть, в придачу дам платье,
шитое позументом.
Вначале позвали в дом много живых кукол и накор-
мили их. Татарке они нанесли много тряпок, безделушек.
Затем позвали толпу глупцов, игрушками которых
были живые куклы. Их тоже накормили. Среди них был
один человек в чалме; он прочитал молитву, подул на
присутствующих. И с этой минуты толпа глупцов стала
верить, что татарка стала игрушкой Биктемира.
— Ты (имярек) согласен отдать свою родную дочь за
Биктемира, сына Зайнетдина, за четыреста пятьдесят
рублей и платье с позументом?
— Отдаю, отдаю!
— А ты, Зайнетдин, берешь татарку сыну своему
Биктемиру в жены за четыреста пятьдесят рублей и
платье с позументом?
— Беру, беру!
После этого татарку и Биктемира, как полагалось,
четверо суток держали взаперти. Настало время везти
татарку в дом мужа.
Живая кукла дала ей последнее наставление:
— Слушайся мужа, дочь моя, будь прахом под его
ногами!
«Премудрый» отец все твердил:
— Воля Биктемира — божья воля!
Убедившись, что жизнь теперь умолкла, темная сила,
глядя на татарку, громко объявила:
— Вот теперь ты стала настоящей куклой!
7
Биктемир запер живую куклу в четырех стенах.
— Вот тебе четыре стены, ты должна стеречь их до
самой могилы. А я, когда захочу, приду поиграть с тобой!
Темная сила стояла в углу и поучала:
— Твоя святая обязанность — быть игрушкой мужа и
рожать детей, чтобы продолжать на земле род таких же,
как вы, глупцов!
Приказ Биктемира был во взгляде его, татарка, ис-
полняя его повеление, склонилась перед темной силой:
— Да, я знаю, хорошо знаю, что рождена только для
этого.
14
Темная сила, отметив про себя, что и теперь не слыш-
но голоса жизни, расхохоталась:
— Наконец-то татарка превратилась в живую куклу!
С торжествующим хохотом темная сила вышла из
угла на свет.
— Татарка погребена заживо!
А в это время ученики медресе «Жамигыль-Азхар» в
Египте, чтецы Корана в стамбульской мечети Айя-София,
стоящей бок о бок с парламентом, учрежденным для
«защиты» национальных прав, мусульмане Индии, Серен-
диба, присевшие под коричным деревом, отшельники-ас-
кеты, ютящиеся по углам медресе в Курсе, мусульмане-
паломники среди развалин города Булгары и паломники
всего земного шара, собравшиеся в Мекке, повторяли
стих из Корана:
— День страшного суда — это день, когда заживо
погребенную девушку спросят, за совершение какого
греха она умерщвлена...
11 мая 1909 года
ПРАЗДНИКИ
I
По окончании вечерней молитвы в канун праздника
после поста Вали-абзый вышел из мечети взволно-
ванный, помягчевший душой, с влажными глазами, с
сердцем, погруженным в печаль, словно он лишился чего-
то очень дорогого. Жена его, Гайникамал-абыстай, как
всегда в канун праздника, за вечерним чаем выглядела
тоже опечаленной. Она знала, что старик ее в такой День
всегда пребывает в унынии, потому и сама принимала
грустный вид и говорила слова, приличествующие на-
строению мужа. Конец поста в месяц рамазан, вносивший
какое-то разнообразие в монотонное течение их жизни,
почему-то вселял в сердца стариков печаль, навевал
тоскливые думы; кто знает: суждено ли встретить рама-
зан будущего года в радости и благоденствии? И от не-
возможности ответить на этот вопрос у них щемило
сердце.
Не выдержав долгого молчания, Гайникамал-абыстай
заговорила первая.
— Вот и священный рамазан прошел. Привел бы нам
бог и в будущем встретить праздники в радости и бла-
годенствии.
-— Аминь, мать. Кажется, только что миновал рама-
зан прошлого года, а уже идут первые дни священного
месяца. Жизнь течет так незаметно, что и не видишь ее...
Вали-абзый умолк, ему показалось, что все, что он
мог выразить словами, он уже сказал, а что не выска-
зано, того и словами не передашь. Чувства, которые не
выразить словом, относились и к минувшему рамазану,
и к месяцам поста в пору девичества Гайникамал, ко
16
дням молодости самого Вали, когда он, бывало, в ще-
гольской бобровой шапке на торжественной дополнитель-
ной вечерней молитве во время поста посматривал на де-
вушек. При мысли, что прошлые дни не вернутся, сердца
стариков охватила глухая щемящая тоска.
Гайникамал-абыстай, чтобы не очень поддаваться
грусти, ушла хлопотать по хозяйству, готовиться к зав-
трашнему приему гостей по случаю праздника. А Вали-
абзый остался со своими грустными думами. Не выдер-
жав, он все же сказал жене, что не следует предаваться
житейским заботам, а священный вечер подобает про-
водить в молитвах. Истово помолившись, он велел суп-
руге приготовить наутро воду для омовения, снял ичиги,
медленно, сосредоточенно размотал портянки, почесал
между пальцами ног и улегся спать.
Когда Вали-абзый проснулся, было еще темно, однако
он вскочил с постели, чтобы успеть пораньше захватить
место в мечети. Дрожа от холода, совершил омовение,
надел новехонькие белые штаны и рубаху, обмотал ноги
вышитыми портянками, натянул новые ичиги, надел
выходной чапан, водрузил на голову сделанную на заказ
чалму, а поверх чапана надел шубу с опушкой из выдры,
застегнул ее на все пуговицы и обильно надушился бла-
говонным маслом, недавно купленным в магазине Утя-
гановых. Потом сложил приготовленные для раздачи ми-
лостыни деньги в два платочка: в один медяки по копей-
ке, в другой — серебряные монеты, а затем поспешил в
мечеть.
В мечети все было так же, как и вечером, в канун
праздника: теснота, духота, тяжелый запах кожи... Все
это хорошо было знакомо Вали-абзый. Наставления
имама тоже были хорошо известны — вот уже тридцать
пять лет они читались по старой рукописной книге. Дей-
ствие их на Вали-абзый было то же, что и накануне ве-
чером. При словах, произнесенных муллой по-татарски, а
потом по-арабски: «Бэн сезне гыйбадэт очен хэлык итмэ-
демме? Вэ ма хэлэкъте эль-жиннэ вэл-инсэ, димедем-
ме?» * — он горько заплакал, а часть публики сладко
• <И спросил великий аллах в день страшного суда: не сот-
ворил ли я вас для служения богу? Не сотворил ли я людей н
бесов?> Транскрипция арабских текстов здесь и далее дана в со-
ответствии с принятой в двухтомнике Фатиха Амирхана: Фатих
Эмирхан. Сайланма эсэрлэр ике томда. Казань, 1957.
17
захрапела. Проповедь прошла так же, как всегда: когда
имам с чувством произносил торжественные слова мо-
литвы, при этом горделиво, как хорошая скаковая ло-
шадь, мотая головой, глаза Вали-абзый, как и в прошлые
годы, увлажнились. Он был растроган.
Раздача подаяний происходила точно так же, как и
прежде: муллы, расстелив перед собой платочки, сидели
лицом к публике; сыновья мулл, чтецы Корана, празд-
ничной молитвы и прочие, кому полагалась милостыня,
постарались занять места тоже на виду. Они сидели,
заглядывая в руки проходивших и произнося свое: «Да
будет ублаготворен аллах!»
Вали-абзый вернулся домой. Дома все было, как и в
прежние годы: Гайникамал-абыстай встретила богодан-
ного супруга целованием руки. Супруги обменялись по-
желаниями встретить будущий праздник в радости и бла-
годенствии. Праздничный стол был накрыт как обычно
в этот день: снедь расставлена на привычных местах, в
центре стола красовалось праздничное угощение. Как
всегда, на скатерть стекал мед с жареных лепешек.
Габдельгаллям, сын Вали-абзый, точно так же, как и
в прошлый праздник, поздоровался с отцом. По виду он
был такой же, как и тогда: тщательно выбритая белая
гладкая голова его покрыта новенькой черной тюбетей-
кой, на плечах казакин с длинным разрезом позади, из-
под воротника казакина выступает белый мягкий ворот-
ник рубашки, на ногах ичиги с блеском, поверх них длин-
ные брюки до щиколоток.
Хотя Вали-абзый и не нравилось щегольство сына (он
считал, что такое пристало только бездельникам), его
утешала мысль, что Габдельгаллям, слава богу, не в
пример некоторым отпрыскам баев, не принял русского
обличья. Вообще-то он догадывался, что сын распутни-
чает, и сокрушался по этому поводу, но все же сознание
того, что сын, не то что многие его сверстники, не превра-
тился в «русского», гордостью наполняло душу.
После утреннего чая для встречи гостей явился Хуса-
ин, доверенный Вали-абзый. Теперь Вали-абзый оста-
валось, как было заведено, облачиться в лисью шубу,
сесть в щегольский экипаж с великолепной лошадью и
отправиться на кладбище, а на обратном пути нанести
визиты друзьям-приятелям, родным и близким и поздра-
вить их с праздником.
18
Почтенный Вали не изменил заведенному обычаю и
в этом году. Наказав Хусаину насильно заставлять явив-
шихся с поздравлениями гостей пить чай, а муллам и
подобному им люду подавать милостыню в соответствии
с их саном из специально приготовленных для этого
денег, Вали-абзый вышел. Он не был бессердечным к
беднякам: нищему, встретившемуся ему во дворе и про-
тянувшему руку со словами: «Почтенный бай, подайте
милостыню!» — достал из кармана двухкопеечную моне-
ту серебром и не заикнулся, чтобы тот вернул копейку
сдачи. Усевшись в экипаж, он сказал сыну как бы оправ-
дывая свою расточительность:
— Священная книга велит в день праздника давать
милостыню побольше.
Вали-абзый и Габдельгаллям умели держаться соот-
ветственно своему положению. Проносясь по улицам в
хорошем экипаже на сытой лошади, они восседали с
важным видом, как богачи, при этом, несмотря на теп-
лый день, Вали-абзый еще плотнее запахивал на себе
лисью шубу, а Габдельгаллям, свысока поглядывая по
сторонам масляными глазками, лихо сдвигал набекрень
шапку. Словом, оба они, отец и сын, вели себя так, как
им и полагалось, и во всех отношениях отличались от
бедняков. Если Вали-абзый считал, что к этому обязы-
вает его высокое происхождение, то Габдельгаллям был
уверен, что выделяется среди прочих своими личными
достоинствами. Как будто и не столь уж значительным
было то, что их лошадь бежала красивой рысью, обгоняя
попадавшихся на пути кляч, однако Вали-абзый и Габ-
дельгаллям были этим весьма довольны и чувствовали
себя вполне счастливыми.
На кладбище все было так же, как в прошлые годы;
те же могилы и камни, те же нищие и дервиши, те же
духовные лица, нанятые для чтения Корана. Наши герои,
как и прежде, прочитали молитву, роздали милостыню,
снова уселись в экипаж и поехали наносить визиты.
Считая праздничные визиты делом особенно важным,
отец и сын очень боялись совершить ошибку: нанести
визит тем, кому не положено, и обойти поздравлениями
тех, кого надлежало почтить. Вот почему они делали это
с особым тщанием и по заранее обдуманному порядку.
19
2
Первый визит Вали-абзый решил нанести молодому
Габдельмажиту.
— Отец его был хорошим человеком и моим дру-
гом,— объяснил он сыну.
Габдельмажит принадлежал к той части татарской
молодежи, которая жила на европейский лад, носил
длинные усы, костюм европейского покроя и недолюбли-
вал консервативно настроенных татар. О том, что жена
и сестры Габдельмажита не прятали от мужчин своих
лиц, появлялись на улицах в шляпках и танцевали на
вечерах, было известно обществу на Сенном базаре.
Поэтому старики осуждали эту семью и постоянно сплет-
ничали о ней, а самого Габдельмажита многие друзья
его покойного отца бойкотировали.
Впрочем, Габдельмажита и его семью это мало тро-
гало, они ничуть не горевали о том, что старики по
праздникам нечасто заезжали благословить их.
Нельзя сказать поэтому, чтобы Вали-абзый не коле-
бался, прежде чем решиться навестить Габдельмажита,
но былая дружба с его отцом все же взяла верх.
Представшая их глазам картина — необычное убран-
ство комнаты, накрытый к чаю стол, присутствие в со-
седней комнате (дверь в нее была открыта) девушек и
женщин в обществе молодых людей с небритыми голо-
вами — показалась им чуждой.
Непривычно было видеть на стенах картины с изобра-
жением живых существ, огромный рояль в углу и русские
куличи на столе вместо традиционных праздничных та-
тарских пирогов. Но еще более возмутительным показа-
лось общество молодых людей с небритыми головами без
тюбетеек, девушек и женщин с маленькими калфаками.
Вали-абзый не верил своим глазам. Ему казалось,
что у мусульман такого не может быть, он пытался
внушить себе, что перед ним русские, хотя молодые люди
громко разговаривали по-татарски. Он даже почувство-
вал себя обязанным, собрав всю свою решимость, объ-
яснить этим людям, что они поступают противно ша-
риату.
Только теперь Вали-абзый окончательно поверил
тому, что говорили об этой семье на Сенном базаре. Да,
теперь он доподлинно знал, что даже среди татар не-
го
дворянского происхождения встречаются нескромные
женщины и мужчины, не прикрывающие волосы тюбе-
тейкой.
Сердце Вали-абзый сжалось, ему хотелось зарыдать,
завопить диким голосом. Но... он понимал, что все это
бесполезно и ничего не изменит.
Габдельгаллям испытывал иные чувства. Ему пока-
залось, что он видит сон... Не верилось, что это такие
же татары, как и он, что они только приняли русское
обличье. Вон красивая смуглая девушка беседует с та-
ким же красивым молодым человеком, сидящим напро-
тив, беседует, ни от кого не таясь. Он видел все это
сквозь какой-то туман. Неужели это возможно?! И Габ-
дельгалляму очень хотелось, чтобы его, после того как
он выпьет здесь чашку чая, пригласили в соседнюю
комнату.
Габдельмажит потчевал Вали-абзый и его сына
чаем, занимал их разговорами о празднике, о толкотне
на кладбище, о разных пустяках.
Вали-абзый, как бы не были оскорблены его рели-
гиозные чувства, был терпелив, сдержан, старался не
выдать своего волнения.
Из соседней комнаты вышел молодой человек без
тюбетейки и стал прощаться.
— Почему так скоро? — спросил его Габдельмажит.
— Спешу на репетицию. Завтра участвую в литера-
турном вечере.
— Не забудь оставить для нас четыре билета в чет-
вертом ряду.
Вали-абзый не мог упустить столь удобного случая
для вмешательства.
— Послушай, любезный, этот вечер... как там — ли-
тературы или шайтана — устраиваешь ты?
— Да, мы.
— Так, так. А как на это смотрят твои родители?
— Не знаю. Ведь их здесь нет.
— Да, да, понимаю. Но ты же сын ахуна. Наш ахун
человек отменно религиозный, может ли он одобрить
такие дела?
— Если бы это касалось его лично, то действительно
необходимо было бы получить его согласие. А так как
дело это тех, кто участвует в литературном вечере, и тех,
кто явится на него, то согласия ахуна вовсе не требуется.
21
Вали-абзый не выдержал столь непочтительных ре-
чей: надулся, побагровел, выпучил глаза. Подступив-
шее к горлу возмущение вылилось само собой.
— Ах, вот как! Теперь тебе и разрешения родителей
не надо! По-твоему, выходит, родителям дела нет до
собственных детей! Стало быть, вам, как и русским,
можно таскаться по всяким местам, плясать с женщи-
нами, и до этого никому нет дела, да?!
— Конечно. Кому до этого дело? — рассмеялся мо-
лодой человек.— Вы, дедушка, не горячитесь, криком и
бранью нас не проймешь. Нам же это смешно и только.
Вали-абзый постарался успокоиться. Он хорошо знал,
что сын ахуна прав: их ничем не удивишь и не испуга-
ешь криком.
— Я говорю так, потому что мне жаль вас, мне жаль
молодежь, которая берет с вас пример. Э, да что гово-
рить с человеком, который и бога не боится, и людей
не стыдится! Ну что ж, идите, пляшите у всех на гла-
зах в обнимку с женщинами!
Молодой человек, усмехнувшись, вынул из кармана
папиросу и закурил. Подобное поведение было воспри-
нято Вали-абзый как оскорбление его старости.
— Давно бы так и сказали,— продолжал сын аху-
на.— Вы жалеете нас, а я вас — за то, что вы невеже-
ственные, жалкие люди. Особенно жаль вот этих.— Он
показал на Габдельгалляма.— Вот вы говорили о совести.
Интересная это штука, совесть. Вы считаете бесстыд-
ством, если женщина не прячет своего лица. А я считаю
постыдным то, что один человек прячется от другого,
покрыв голову уродливым чапаном и кутаясь, даже
когда жарко, в теплую шаль. Вы считаете неприличным
то, что я не брею голову и отпускаю волосы, а я стыжусь
ходить с бритой головой. Интересно, не правда ли?
— Слава богу, наш сын еще не пошел по вашим
стопам, и его нечего жалеть.
Молодой человек оскорбительно рассмеялся. Лицо
его выражало презрение. Видно, беседа доставила ему
удовольствие.
Габдельгаллям пристально следил за кольцами дыма
от папиросы. Его одолевали противоречивые чувства.
Хотя ему очень не нравилось это неприличное общество,
поведение этих людей, однако нравоучения отца он
22
слышал не раз, и они ему уже порядком надоели. Сын
ахуна был как будто и прав и неправ.
«Кому до этого дело? — продолжало звучать в ушах
Габдельгалляма.— Особенно жаль вот этих... один че-
ловек прячется от другого... стыжусь ходить с бритой
головой...»
Габдельгаллям не мог простить сыну ахуна русского
покроя его одежды, но его белоснежные манжеты и
элегантные штиблеты казались очень красивыми. «Поду-
мать только, какие у него белые зубы, такие белые, что
даже зло берет. Та смуглая девушка с темными вес-
нушками, наверно, любит его. Конечно, любит. Какой
он счастливый, этот молодой человек! Но упаси бог,
упаси бог, ведь ему уготован ад! Нам, мусульманам,
это не годится...» — проносилось в его голове.
Нельзя сказать, что Вали-абзый был тоже недово-
лен спором. Он теперь окончательно убедился, что нель-
зя увещевать того, кто не стесняется людей, но его все
же мучило сознание своего бессилия перед «собака-
ми», и от этого хотелось плакать.
3
На второй день праздника улицы Казани утопали в
грязи, сыпал мелкий дождь, все было окутано тоскливой
мглой. Вчера Габдельгаллям изрядно перебрал, «празд-
нуя» с приятелями, поэтому у него болела голова и он
был не в духе.
Вали-абзый провел ночь неспокойно, его тревожило,
как бы сын не вздумал пойти на литературный вечер,
ведь тогда Якуб-Козел и Гайфулла Джамали на Сенном
базаре при всем народе попрекнут его в лицо. Поэтому
утром он позвал Габдельгалляма к себе.
— Ну вот, сынок,, ты сам вчера видел, какие без-
божники устраивают’ эти нечестивые вечера. Можешь
пойди куда угодно, но туда — ни ногой! Нет на это на-
шего позволенья!
Габдельгаллям, взглянув, по обыкновению, на отца
исподлобья, пробормотал: «Хорошо, отец»,— и отпра-
вился принимать гостей.
Время проходило скучно, однообразно, только и дела,
что разливать чай гостям. «И впрямь не пойти ли? Нет.
Можно наткнуться на знакомых. Но зато там будет эта
23
веселая смуглая девушка. Она будет там непременно.
А если узнает отец? Тогда не миновать бури. У всех
только и разговору, что об этих вечерах. Хотя бы разок
посмотреть, что это такое». В конце концов Габдель-
галлям решил заглянуть ненадолго.
Когда он пришел к этому решению, сердце его заби-
лось гулко, как у человека, собирающегося спрыгнуть
с крыши, его охватил безотчетный страх. Как только
гости ушли, он тщательно умылся душистым мылом,
надушил носовые платки и одежду так, чтобы от него
уже издали пахло духами, потом в укромном местечке
надел под казакин белый воротничок, хранившийся в
тайне от отца, и вышел из дома.
У ярко освещенного здания купеческого собрания
уже начинала собираться публика. Он в нерешительно-
сти потоптался у входа, и наконец торопливо, точно бо-
ясь, что его задержат, прошмыгнул в подъезд вслед за
татарином в шляпе и его спутницей.
В кассе сидела девушка с маленьким калфаком на
голове, рядом с ней — молодой человек без тюбетейки.
Они продавали билеты, о чем-то переговариваясь между
собой. Часть публики толпилась в гардеробе, многие
уже входили в фойе. Всюду сновали симпатичные мо-
лодые люди с небритыми головами, с какими-то бу-
мажками в руках.
Девушки здесь были без жемчугов, белил и румян,
однако они и без этого были красивые, даже очень.
Они спокойно разговаривали с мужчинами и весело
смеялись. Оживленный гул наполнял помещение. Габ-
дельгаллям купил билет за сорок пять копеек и вошел.
Вон в дальнем конце фойе, болтая и смеясь, расха-
живают двое молодых людей и с ними две девушки.
А неподалеку от них прогуливался сын Ахмета-мурзы с
двумя молодыми людьми, одетыми в куртки с медными
пуговицами. Вот все трое подошли к только что вошед-
шим девушкам, поздоровались. А вон и сын ахуна, тот
самый, что вчера спорил с отцом. Размахивая бумажкой,
он оживленно разговаривал с каким-то молодым чело-
веком.
А вот и та смуглая девушка. Сын ахуна поспешил
ей навстречу, поздоровался, и они пошли рядом, даже
не взглянув на Габдельгалляма. И не только они, дру-
гие тоже не обращали на него никакого внимания. Вон
24
девушки на глазах Габдельгалляма поздоровались, по
меньшей мере, с десятью мужчинами, а на него даже не
посмотрели. А как красиво поблескивает булавка в
галстуке вон того нарядного молодого человека! Почему
Габдельгалляму нельзя носить такие булавки?
Нет, что ему здесь делать? Здесь нет подобных ему.
Вдруг в дверь просунулась чья-то голова с блестя-
щими глазами. Это был Гайфулла Джамали. Пропал!
Завтра же доложит отцу. Он ведь только тем и зани-
мается, что шпионит за другими. Габдельгаллям, тя-
жело ступая, вышел в вестибюль.
— Нет, дядя Джамали, здесь нет ничего интересного
для нас.
— Да, да, сплошь одни русские и им подобные.
— Я ухожу.
И Габдельгаллям ушел. Ушел, чтобы не возвра-
щаться домой до утра. «Нет, это для нас, мусульман, не
годится»,— говорил он себе по дороге. Габдельгаллям
сдержал слово, данное отцу, он не потратил времени
на литературный вечер.
А завтра Вали-абзый, которому придется оплачивать
ночь, проведенную сыном в одном заведении, убедится,
что сын его действительно не танцевал на литературном
вечере, и снова порадуется, что он не «из русских».
1908 год
КАК СПОСОБСТВОВАТЬ
ПРОГРЕССУ НАЦИИ
(Первые годы начала XX века)
1
Хусаин учился в одном из новометодных медресе.
Он придерживался передовых взглядов, преуспевал
в науках и прилежно изучал книгу «Гакаид». Он давно
сетовал на то, что нынешние медресе сделались при-
станищем схоластики, и верил в необходимость изуче-
ния комментария к Корану, преданий о жизни и деяниях
пророка Мухаммеда и новых наук. Когда при встрече
с шакирдами, его единомышленниками, заходила речь
об отсталости нации, он соглашался с ними, убежденно,
без тени сомнения, говорил, что беда заключается в том,
что в медресе не изучали комментарий к Корану и ха-
дисы, что все мусульмане разобщены.
Внешне Хусаин отличался от других шакирдов. Он
не носил, например, длиннополый казакин, хотя это и
было против правил медресе, а надевал удлиненный пид-
жак, сшитый портным-татарином, на важные званые
обеды ходил в накрахмаленном воротнике, который
приберегал специально для таких случаев, волосы на
голове у него были длиннее, чем у других шакирдов, и
завитки кокетливо выглядывали из-под тюбетейки. Он
не пропускал ни одну новую брошюрку, второй год
выписывал газету «Тарджеман», аккуратно посещал
разные собрания, куда сходились интеллигенты. В каж-
дый приезд казия Сагита в Казань он являлся к нему в
гостиницу, чтобы выразить свое почтение и выслушать
его новые идеи. И как результат этих посещений день
26
ото дня возрастало преклонение перед комментарием к
Корану и хадисами, и он все больше верил в необхо-
димость объединения мусульман в общества.
Хусаин знал, что обязанность каждого человека, по-
добного ему, то есть понимавшего, что «наш век — век
прогресса», и ведавшего, в чем состоит прогресс нации,
незамедлительно взяться за дело, и он перешел к дей-
ствию. По его разумению, нынче для объединения му-
сульман надобно создавать различные общества, ибо
тогда и наступит прогресс. Поэтому прежде всего над-
лежит организовать общество, и он заговорил об этом с
шакирдами, которые, по его мнению, проповедовали
новые идеи. Вскоре Хусаин организовал такое общество
из шести членов. Собрание общества решили провести в
четверг в одном из номеров гостиницы «Сарай». Каждый
из членов общества должен был явиться туда со статьей
или готовой речью.
2
В четверг в два часа дня Хусаин уже находился в
нужном номере «Сарая». Сегодня ему предстояло уви-
деть плоды своих первых шагов по пути прогресса на-
ции. Он не мог не любоваться собой. Без сомнения, за
очень короткий срок созданное им общество разрастет-
ся и намного двинет вперед дело прогресса нации.
Вскоре явились еще два члена нового общества —
Юсуф и Мухаммеджан. Первый воображал себя поэтом,
пищущим тонкие и глубокомысленные стихи, второй
был «прогрессистом-исследователем» — ответы на но-
вые идеи он изыскивал в аятах Корана и хадисах.
И сейчас выражение важности и гордости на их лицах
было так велико, что вряд ли сам председатель англий-
ской палаты лордов превзошел бы их в этом отношении.
Они поздоровались с Хусаином, протянув ему только
одну руку *, и убедившись, что в номере нет посторон-
них, сняли головные уборы. Расхаживая по комнате, они
принялись рассуждать о той пользе, которую принесет
их общество нации. Юсуф был особенно доволен собой:
от радости он вспотел, часто вытирал лицо, шумно шмы-
1 Мусульмане по обычаю приветствуют друг друга, протяги-
вая обе руки соазу.— Поим, переводчика.
27
гал носом и все порывался вытащить из кармана листки
со стихами. Наконец пришли остальные три члена об-
щества. Длинный с продолговатым лицом русый миша-
рин был старше всех, он мнил себя умнее и образован-
нее всех присутствующих. Поэтому он ожидал от других
членов общества особого почтения к своей персоне и к
своим идеям.
Шакирды, долго не раздумывая, заказали приборы
на шесть человек и восемнадцать перемячей. Потом,
проверив, нет ли в коридоре гостиницы подозрительных
людей, заперли дверь номера на ключ и приступили к
делу.
3
В самом начале заседания Хусаин стоя произнес
речь, которую готовил три дня. Речь была длинная, и,
если отбросить повторения, содержание ее сводилось
к следующему: нация наша отстала, между тем как
русская и другие нации прогрессировали. Наша нация
отстала потому, что не следовала заветам Корана и ха-
дисам, не признавала один из важнейших аятов Корана
об объединении, гласящего: «Вэ эгътэсыйму бихэблил-
лахи жэмиган вэ лэ тэфэррэку» *. Другие нации, напри-
мер японцы, в силу того что объединились, ушли далеко
вперед в своем развитии. Но мы, мусульмане, предали
забвению истину, что Коран воплощает в себе все науки
и что мусульмане первыми посеяли по всему земному
шару семена знаний, мы отдали знания другим нациям,
сами разобщились и потому очутились в плачевном по-
ложении. В нынешние времена способствовать прогрессу
нации можно только с помощью различных обществ,
и, если все мусульмане объединятся, тогда все будет в
порядке. И потому долг каждого мусульманина — объ-
единиться. Настоящее их общество поможет им испол-
нить этот свой долг.
После речи Хусаин хотел предложить избрать пред-
седателя общества. Но, зная, что мишарин хочет быть
председателем и если выбрать его,— а он человек уп-
рямый,— возникнут большие неудобства, он предложил
пока председателя не избирать, а ограничиться избра-
* Указующий путь к прогрессу (арабск.).
28
нием секретаря. Эфенди мишарин и эфенди Мухаммед-
жан запротестовали и заявили, что все общества у раз»
витых наций имеют председателя, и настаивали на из-
брании председателя. Тогда Хусаин привел слова казия
Сагита: «В Европе все общества бывают без председате-
ля» — и вышел победителем.
Секретарем общества был избран Хусаин. Затем
обсудили вопрос о присвоении обществу наименования.
Юсуф предложил назвать его «Багыйсе тэрэккый» *. По
мнению Мухаммеджана, их обществу следовало присво-
ить наименование «Эль-моэмине кэл-боньяни яшэдде
бэгзаху бэг-зан»1 2. Хусаин полагал, что общество надо
назвать «Единство». Молчавший до сих пор эфенди
мишарин поднялся и уверенным тоном заявил, что об-
щество надо наречь «Эль горвэтель воска», то есть «На-
дежная опора». Нельзя сказать, что доводы его были
слабы. Во-первых, так назвал свою книгу философ ис-
лама Джамалетдин Эль-Афгани, во-вторых, слова взяты
из Корана, и оттого принадлежит каждому мусульмани-
ну, в-третьих, звучит красиво. Но Хусаин почему-то не
принял во внимание его соображения и упорствовал в
своем желании общество назвать «Единство». Впрочем,
нельзя сказать, что и его доводы были неубедительны.
По его мнению, у передовых турок общества всегда
называются либо «иттифак», либо «иттихат»3. Осталь-
ные члены общества, кроме эфенди мишарина и эфенди
Мухаммеджана, поддержали Хусаина, и было решено
назвать общество «Аль иттихат», то есть «Единение».
Теперь дошла очередь до чтения статей членов об-
щества. После небольшого церемонного упрашивания друг
друга начать первым, Мухаммеджан с горделивым видом
извлек из кармана довольно большой лист бумаги, вы-
прямился, откашлялся и принялся читать. Его сочинение
начиналось словами: «После хвалы и славословия ал-
лаху мы говорим: наша мусульманская нация отстала,
не прогрессирует, ибо мы распинали ногами предания о
словах и деяниях прославленного нашего пророка...» —•
все необходимое для прогресса нации подтверждалось
1 Ведущий к прогрессу (арабск.).
2 Мусульмане, словно кирпичи одного здания, должны дер-
жаться друг друга и стоять нераздельно (арабск.).
• Иттифак — союз; иттихат — единство (арабск.).
29
ссылками на аяты Корана и на хадисы; далее цитиро-
вались слова пророка: «талэбэль-гыйльми фаризатен,
отлэбель-гыйльмэ вэ лэу биссыйни», то есть «Постигать
науки — долг мусульманина, за знаниями можно отпра-
виться даже в Китай». Далее следовало перечисление
аятов, в которых указывалось на необходимость объеди-
нения мусульман, говорилось также о вреде медресе
старого кадимистского толка, о том, что шакирды сов-
сем не обучаются канонам правильного произношения
при чтении Корана, а между тем в книге «Жэзэрия»
сказано: «Вэль-эхзе биттэжвиди хэтмен лазимен, мэн
лэм йожэувидель Коръанэ асимен» ’.
Окончив чтение статьи, Мухаммеджан обвел слуша-
телей довольными масляными глазками: он указал путь
нации и она не мешкая, по его разумению, гладко
покатится по пути прогресса. Члены общества попросили
эфенди мишарина огласить свою статью, но тот отказал-
ся, ибо в его-де статье говорится о весьма важных
вещах и, дабы произвести цельное впечатление на слу-
шателей, он желал бы читать последним. Очередь дошла
до Госсама-эфенди. Он слыл передовым и «просвещен-
ным» шакирдом, ибо прочитал много турецких романов
и был известен своим мастерством сочинять.
Госсам-эфенди окинул членов общества таким взгля-
дом, будто наперед знал, что они ахнут от удивления;
когда услышат, как ловко сочинена его статья. Статья
была насыщена турецкими оборотами, читал он жеман-
но: «Ради каковой цели надобны общества? Общества —
суть опора рода человеческого, они служат опорой
прогресса нации. Сколько ни есть на земном шаре раз-
витых наций, все они достигли прогресса благодаря
обществам. Смотрите, господа, как ушли вперед другие
нации. Вот перед вами небольшие японские острова.
Японцы благодаря своим обществам обогнали великую
китайскую нацию...» Госсам-эфенди далее доказывал,
что англичане были побеждены бурами только с по-
мощью обществ, общества помогали прогрессу и фран-
цузской нации, Америка была открыта только благодаря
обществам. Вначале создавались в этих странах неболь-
шие общества, затем они объединялись в крупные и
1 Коран надо читать по таджвиду, чтение его без таджвида
есть грех (арабск.),
30
поэтому всем мусульманам, как утверждалось в конце
статьи, надлежало объединиться в союз.
Хотя слушатели и не высказывали своего мнения по
поводу статьи Госсама-эфенди, он, уверенный в том, что
они в восторге от изложенных им мыслей, обвел их вы-
сокомерным взглядом, который говорил: «Видите, как
я написал! Ведь здорово, а?» Впрочем, этот его вопрос
не остался без ответа: его глаза встретились с глазами
эфенди мишарина — пристальный, долгий взгляд кото-
рого следовало понимать так: «Ты написал красно по-
тому, что читал много турецких романов, зато увидишь,
какие глубокие исследования в моей статье!» Но они
друг друга не поняли, поэтому '«единение и союз му-
сульманской нации» не нарушились.
После Госсама-эфенди попросили читать Юсуфа, но
он выразил желание читать последним. Волей-не-
волей пришлось читать эфенди мишарину. Это был рос-
лый, широкоплечий господин, знающий себе цену. Он
обратился к собравшимся с шуткой:
— Я бы тоже читал стоя, да боюсь, вам придется
смотреть на меня, вытянув шеи...— хихикнул он. Он го-
ворил с сильным мишарским акцентом, казалось, что
он коверкает татарские слова.
Его длинная «речь» начиналась по-арабски со сла-
вословия аллаху и пророку. Дальше шло уведомление
мусульман о том, что в сем мире появились миссионеры.
Мишарин разоблачал их с помощью священного Корана,
предания и статей Сагита-эфенди. Эфенди мишарин зло
высмеивал неверующих и уничтожал их в споре. О них
говорилось так: «О проклятые безбожники, если чело-
век вам скажет: «Я сегодня видел лодку, сделанную не
плотником, а появившуюся сама собой, вы не верите
этому. Но как вы можете утверждать, что земля и небо
сотворены помимо воли аллаха?!» Здесь эфенди ми-
шарин гордо оглядел слушателей с видом полководца,
выигравшего сражение. Теперь он непоколебимо уверился
в том, что у его твердолобых врагов-безбожников со-
весть не пробудилась. Конец статьи был еще серьезнее,
еще внушительнее: «Если они и впредь будут идти про-
тив нашей веры, то, я клянусь сотворившим землю и
небеса, наш долг — уехать на земли ислама!» Эфенди
Мухаммеджан, не дотерпев до конца чтения, выкрикнул:
— Молодец, браво!
31
Эфенди мишарин мысленно сказал себе по-арабски:
«Ла йэгърифе зэвил-фазлы илла зовир» *. Он откашлял-
ся, вытер лоб платком и принялся доедать половинку
перемяча.
Теперь предстояло читать Юсуфу. Он хорошо знал,
как было значительно его стихотворение, и не хотел чи-
тать как прозу. Он поднялся, медленными шагами прой-
дя на середину комнаты, расставил ноги и принялся
декламировать с особым воодушевлением:
Ах, наша спящая нация!
Проснись же, пришло время очнуться.
Если ты не проснешься, то в маске невежества
Наши лики погибнут, будут побиты...
Юсуф в длинной, растянутой касыде просил слуша-
телей способствовать прогрессу нации. Конец ее был
куда изящнее начала:
Ах, мусульманин, проснись же, проснись, проснись,
Если аллаху будет угодно, наша нация будет прогрессиро-
вать.
— Браво! — раздались возгласы.
Юсуф блаженствовал от сознания, что сделался
национальным поэтом. Члены общества «Единение»
для увековечения сего драгоценного литературного
памятника решили послать его в газету «Тарджеман»
для опубликования.
Перед тем как разойтись, эфенди мишарин и эфен-
ди Мухаммеджан сообщили радостную весть о том, что
к следующему сбору членов общества «Единение» обя-
зательно переведут «Бэян-аль-синэ».
4
Было уже четыре часа дня — пришло время рас-
ходиться. Члены общества «Единение» уплатили поло-
вому по одиннадцать копеек каждый и вышли из но-
мера ради предосторожности по двое. Эфенди Миша-
рина и Мухаммеджана-эфенди при виде школьников
1 Великого человека могут оцепить только умные люди
(арабск),
32
охватило горестное чувство сожаления за их безбожие
и они подумали, какое это было бы благое дело, если
бы можно было прочесть им статью эфенди мишарина,
только что прослушанную в номере. Госсам-эфенди
уходил с чувством веры в то, что если мусульмане соз-
дадут общества, они, несомненно, достигнут прогресса;
Хусаин-эфенди с жалостью смотрел вслед проезжав-
шим по улице ямщикам, которые понятия не имели о
том, как необходимо состоять в обществе; а все вместе
члены нового общества «Единение» твердо верили,
что теперь, после организации их союза, дела нации
непременно пойдут в гору.
1908 год
БЛАЖЕННЫЙ ДЕНЬ
1
Гайниджамал туго заплела свои короткие волосы и,
потянув за косички, слегка развела их в стороны.
Гладко зачесанные волосы неприятно заблестели.
— Бабушка Мухип, я успела и косы заплести, а
ты еше и не думала собираться. Поторопись, ради
бога. Мы ведь не можем, как другие, идти, когда нам
захочется. Уж если идти, то надо пораньше, чтобы не
спеша поглядеть все.
У Гайниджамал были причины торопить старуш-
ку—сегодня они собирались на ярмарку в Ташьяк.
На долгожданную весеннюю ярмарку. Поэтому по-стару-
шечьи медленные сборы Мухип вызывали у девушки
нетерпение и досаду— драгоценные мгновения, кото-
рые она могла провести на ярмарке, тратятся впустую
дома.
Справедливое замечание Гайниджамал старушка не
оставила без внимания.
— Сейчас, детка, сейчас. Одеться мне недолго. Ког-
да ты будешь готова, я не задержу тебя.— И старуха
вышла в соседнюю комнату.
Гайниджамал надела шерстяное платье с оборками
на широком подоле и начала прихорашиваться перед
зеркалом. Ее нельзя назвать красивой. Но и дурнуш-
кой не назовешь: голубые глаза под светлыми бровями,
довольно красивый нос, легкие милые веснушки. После
получасового втирания белил и румян лицо девушки
изменилось, и — не странно ли? — оно не похорошело,
а подурнело. Пытаясь скрыть веснушки, которые ей
очень шли, Гайниджамал так старательно покрыла
34
лицо белилами, что теперь оно походило на хорошо
выбеленную печь, а ее красивый нос казался сделан-
ным из фосфора и приклеенным. Голубые глаза, густо
обведенные сурьмой, стали устрашающе безобразными;
так же уродливо выделялись теперь и насурьмленные
брови.
Затем Гайниджамал оделась. Несмотря на жару,
она накинула на голову теплый платок и взяла в руки
долгополый чапан в белую полоску.
— Ах, бабушка, я уже готова, а ты все еще во-
зишься. Как будто нарочно медлишь. Пожалуйста, со-
бирайся поскорей.
Девушка с тоскливым нетерпением посмотрела на
старушку, которая все еще не была одета, и суетливо
будто что-то искала, ходила из одной комнаты в дру-
гую.
— Я сейчас, дитя мое, сейчас. Вот только никак не
найду теплую шаль,— ответила Мухип и засеменила
еще чаще.
„ Гайниджамал тоже принялась искать шаль. Она
торопилась на ярмарку еще и по другой причине. Ее
отец Махмут-хазрет, бедный мулла одного из прихо-
дов Казани, добывал средства к существованию про-
поведью суфизма и был вынужден вести жизнь «строго
по шариату», вернее, хотел, чтобы прихожане считали
его праведником. Поэтому он очень неохотно отпускал
домочадцев в места увеселений, подобные ярмарке в
Ташьяке. Гайниджамал опасалась, что отец может
вернуться и тогда им придется уходить под его тя-
желым взглядом.
Наконец шаль нашлась.
2
Одетая во все теплое, Гайниджамал долго искала
шаль старой Мухип и ей стало жарко. Спускаясь по
лестнице, она вытерла потное лицо и набросила на
голову чапан. Пока Мухип мелкими шажками переби-
рала ступеньки, девушка была уже у ворот. Она не
стала ждать старушку и замедлила шаги лишь дале-
ко за воротами. Походка Гайниджамал, ее манера дер-
жаться были обычными для татарской девушки: сту-
пала она косолапо и шла не прямо, а беспорядочно
35
перебегая с одной стороны тротуара на другую, то и
дело заглядываясь на что-нибудь, натыкалась на
встречных, на столбы; заметив татарина, торопливо
закрывала от него лицо, но украдкой смотрела на про-
хожего с острым любопытством.
Вскоре Мухип поравнялась с девушкой. Они долго
шли молча. Завидя встречных мужчин-татар, Мухип
проворно оттесняла Гайниджамал к стенам домов,
становясь таким образом как бы изгородью между
девушкой и мужчинами, состоящей пусть из одного
колышка.
— Может, на трамвае поедем? Говорят, билет стоит
всего три копейки,— попросила Гайниджамал, когда
они очутились на улице, где шли трамваи.
— Там много мужчин,— не согласилась Мухип.
Они вышли к Булаку. Вода в нем поднялась высо-
ко, и многие горожане, пользуясь ясным теплым днем,
катались на лодках. Гайниджамал невольно загляде-
лась на этих счастливцев. Лица катающихся светились
какой-то особенной радостью, их разговор то и дело
перебивал смех, а весла лодок поблескивали как-то
задорно, вода, казалось радостно расступалась перед
ними, и на ее поверхности оставался легкий, быстро
исчезающий след. Очень близко от Гайниджамал про-
плыл в небольшой лодке студент с девушкой. Она уз-
нала студента. Это был Закир, сын старого муллы,
брат которого учился с отцом Гайниджамал и который
умер года четыре назад. Гайниджамал хорошо знала
Закира в лицо, потому что он проходил мимо окон их
дома почти каждый день, и она при случае наблюдала
за ним. Мухип тоже узнала Закира.
— Посмотри-ка на этого негодника—так и ест
глазами ту русскую.-— Старуха показала пальцем на
Закира.
— Как это неприлично! — вспыхнула от возмуще-
ния Гайниджамал, но сквозь толстый слой белил
краска на ее лице не проступила.—Он, наверное, пер-
вый раз в жизни увидел русскую девушку.
Она вдруг остановилась, не закончив своей мысли.
Гайниджамал не была «влюблена» в Закира из-за
его «слишком русского обличья», особенно из-за того,
что он не брил голову. Но из всех молодых людей,
проходивших по их улице, Закир был самым красивым
36
и щеголеватым, а потому нельзя сказать, чтобы Гай-
ниджамал была к нему совершенно равнодушна. Те-
перь, увидев Закира с русской девушкой, она испыта-
ла глухую ревность. «Такой молодой, красивый мусуль-
манин— и враг нашей веры...» — подумала Гайниджа-
мал, не найдя других слов для выражения своих мыс-
лей. «Враг нашей веры...— беспомощно повторила она
про себя.— А дальше что?..» Вопрос оставался без
ответа. «Может, мне жаль, что пропадает такой юно-
ша? Но ведь он нашел то, что сам хотел... Нет, не
жаль его... нет... уж и не знаю, что тут сказать...»
— Ах, бабушка Мухип, жарко. Сейчас на улице не
видно мусульман. Я сниму чапан и понесу его в ру-
ке,— обратилась она к Мухип, которая шла, сердито
глядя вслед лодке Закира.
— Ой, дитя мое, как бы мне от твоих родителей не
попало,— вздохнула старуха.
Не дожидаясь ее согласия, Гайниджамал скинула
чапан. Мухип не настаивала.
3
Был третий час, когда Гайниджамал и Мухип до-
брались до Ташьяка. Посетители ярмарки, большей
частью татарки, ходили беспорядочными группами.
В толпе то и дело раздавались выкрики: «Послушай,
сватья!», «Погляди-ка, сестрица!», «А, невестка!», ко-
торыми обменивались родственницы и знакомые. Возле
женщин крутились плохо одетые, грязные ребятишки,
оглашая ярмарку криками и пронзительными звуками
всевозможных дудок, свистулек, свирелей, колоколь-
чиков.
Гайниджамал и Мухип смешались с толпой. Ста-
руха шла, озираясь по сторонам, выискивая знакомых
женщин, а встретив, не упускала случая переброситься
несколькими словами. Гайниджамал внимательно
осматривала выставленные товары, а с еще большим
любопытством глядела на смазливых приказчиков-та-
тар. Остановились перед окнами кондитерской. Вдруг
через стеклянную витрину Мухип увидела у прилавка
Закира и его спутницу, русскую девушку. Они что-то
покупали.
37
—• Все равно нам надо взять хороших пряников.
Зайдем и заодно поглядим на их кривлянье,— предло-
жила старуха, показывая Гайниджамал на Закира.
Войдя в магазин, Мухип посмотрела на Закира в
упор. «Ага, попался!» — говорил ее осуждающий взгляд.
Ей хотелось пристыдить юношу. Но Закир то ли не за-
метил старуху, то ли просто не обратил на нее внима«
ния, и продолжал вести себя как ни в чем не бывало.
Старой Мухип так и не удалось его пристыдить.
Гайниджамал разглядывала больше спутницу Заки*
ра. Она показалась ей хорошенькой, хотя и не была
накрашена. Чувство, похожее на ревность, вспыхнуло
с новой силой, но она понимала, что бессильна отнять
Закира у этой русской девушки. Ее слабую душу охва*
тила щемящая боль.
Закир совершенно не замечал Гайниджамал и,
словно поддразнивая ее, весело улыбался своей спут-
нице, разговаривая с ней на русском языке, непонят-
ном Гайниджамал. «Этой русской» Закир купил шо-
коладные конфеты в нарядной коробке, потом попро-
сил продавца красиво перевязать коробку и уплатил
за нее целый рубль, а при выходе из магазина забот-
ливо поддерживал девушку под руку. С той минуты
Гайниджамал стала врагом Закира. В ее сердце под-
нялась бессильная злоба.
— Вот какие они, родственники мулл-новометодни-
ков. Недаром твой отец говорил, что это — народ ис-
порченный,— сказала пораженная Мухип Гайниджа-
мал, затем обратилась к продавцу:— Если фунт два-
дцать пять копеек, гузмум. Трисет булно дурго. Хуру-
ший дай!1
Изрядно поторговавшись, старуха купила фунт пря-
ников.
За какой-нибудь час Гайниджамал и Мухип успели
несколько раз осмотреть все уголки Ташьяка: у бала-
гана поглазели на говорящую куклу, послушали ее с
захватывающим интересом, хотя раньше слышали ее
раз сорок; встав в уголок, поели трехкопеечного моро-
женого; затем отправились в татарскую лавку выбрать
бумазеи на платье. Франтоватый приказчик, юркий и
1 Искаженное русское; «Если отдадите по 25 копеек, то возь-
мем. Тридцать—больно дорого. Дай нам хороших (пряников)!»
38
бойкий на язык татарин, расхваливал товар, не жалея
слов и доводя покупателя до изнеможения.
— Материя замечательная, свеженькая, как шест-
надцатилетняя девушка! Такой и в самой Бухаре не
найдете! Нет, сестрица, таким красоткам, как ты, про-
даем беа обмана,— безостановочно сыпал приказчик.—
Хе, хе, хе!
Гайниджамал была очарована красноречием при-
казчика-щеголя, даже злость на Закира утихла на
время. Она уже представляла себя женой приказчика.
— Фи, какой противный! Тошнит от твоих слов!—
улыбнулась она приказчику.
Ей казалось, что ее слова и улыбка были очень к
месту. Франт ответил ей значительной улыбкой, как-то
особенно выразительно вздернул бровью и подкрутил
ус. Возможно, эта сцена продлилась бы и дольше, если
бы не вмешалась Мухип. Она нашла, что Гайниджамал
проявила «непослушание», а приказчик, не разбираясь,
лезет куда не следует.
— Ну, парень, хватит! Не очень-то скаль зубы! По-
нимай свое место! Мы пришли сюда, зная, чья это
лавка, с твоим хозяином тоже знакомы,— сердито про-
говорила она и повернулась к выходу.
Последние слова Мухип возымели свое действие:
глаза приказчика мгновенно померкли, в них появи-
лось жалкое выражение. Он был совсем иного мнения
о старухах, сопровождающих молодых девушек. Что ж,
ошибся на этот раз.
— Боже упаси, бабушка, мы не из таких... Погля-
дите вот этот сорт. Дешевле сорока пяти копеек вы
нигде не купите...
Наконец женщины купили бумазею и вышли из ма-
газина.
4
Как только они покинули лавку, Мухип заторопи-
лась домой. Гайниджамал упросила ее погулять около
кремля, но старуха отказалась задерживаться долго и
все отчитывала девушку:
— Такое поведение не пристало дочери хороших
родителей. Надо самой держаться скромно, а то ведь
для них все одинаковы.
39
Гайниджамал впервые видела Мухип такой рассер-
женной. Она всегда была ласковой и, обращаясь к де-
вушке, называла не иначе как «дитя мое». Теперь сло-
ва старухи казались Гайниджамал чужими, страшны-
ми, нагоняли тоску. Она сама не понимала, отчего ей
стало не по себе. Желая перевести разговор на другое,
Гайниджамал заговорила о Закире.
— А Закир-абзый каков! Не стыдясь, открыто, при
всем народе держит под руку эту русскую, точно боит-
ся, что она сбежит...
<— Теперь времена пошли такие. Дай волю, никто
из вас не постыдится. Вас останавливает только то,
что вам воли не дают.
Гайниджамал не ответила. Пытаясь освободиться
от неясного страха, овладевшего ею, она стала думать
о Закире и его русской спутнице, о коробке шоколада,
о том, как Закир выложил «целый рубль». Но мысли
эти вызывали в ней только досаду. Она попробовала
думать о «красивом» приказчике и «красивых» его сло-
вах. Но это напоминало ей сердитые слова Мухип и
лишь усилило чувство непонятного страха.
— Мужчины идут, набрось чапан!
Гайниджамал накинула на голову чапан и зашага-
ла быстрее.
5
Они вернулись домой в половине пятого.
Жена муллы, мать Гайниджамал, только что возвра-
тившаяся из гостей, встретила дочь словами:
— Отец сердился, отпустил, говорит, на час, а ты
ходишь три, если, говорит, не умеет ценить это, пусть
в другой раз не просит позволенья.
Так встретила мать свою дочь, ходившую раз-
влечься.
Гайниджамал быстро переоделась и принялась за
домашние дела. И все же сегодня был один из немно-
гих счастливых дней в ее девичьей жизни.
Июнь 1910 года
МОЯ АВТОБИОГРАФИЯ
1
Я родился в январе 188... года на рассвете. Если поч-
тенные читатели обратят внимание на то, что я ро-
дился в начале нового года и на заре, думаю, они по-
верят в то, что я человек не пустой. Как и всякое дело
у татар, рождение мое для меня не было делом зара-
нее обдуманным. Еще за полчаса до появления на свет
я даже не думал об этом. Как и каждый татарин, пос-
ле рождения я не стал ломать голову над тем, для
какой цели я родился, а решил, что мне следует посту-
пать так же, как поступали мои предки,— я заревел
во весь голос; плакал я, плакал, сколько минут про-
плакал, не знаю,— ведь тогда я еще не умел узнавать
время по часам. Когда мое тельце завернули в старую
отцовскую рубаху и дали грудь, я умолк. Я ведь истое
дитя татарина: раз сыт, одет, зачем же еще плакать,
чего мне еще недостает? У собравшихся вокруг меня
женщин от радости рты растянулись до ушей, словно
они попали в рай:
— Мальчик! Мальчик!..
«А, вон оно что! — подумал я.— Стало быть, у
этих людей быть мальчиком почетно. Это надо учесть».
Не скрою от читателей: когда я подрос, стал нахо-
дить все больше и больше выгод от такого мнения о
мальчиках. При виде девочки или женщины нет-нет
да окину их свысока уничтожающим взглядом: «Эх
ты, тряпичная голова, скажу я тебе, знаешь, каким
почетом пользуются мужчины? А ты не смогла родить-
ся мужчиной, бедняжка!»
41
Родившись, люди растут. Решив, что они, наверно,
знают, что делают, я тоже стал расти. Расту да расту,
просто страсть как быстро расту, прямо остановиться
не могу, и зубы прорезались, и ходить начал, и гово-
рить начал, словом, все было как положено.
Однако такой быстрый рост мне самому показался
не особенно выгодным. На мою голову посыпалось
множество бед: то обожгу ноги крапивой, то в погоне
за стрекозой упаду и ушибу руку, то мама нашлепает
за то, что дразнил соседского мальчишку,— все это
пришлось испытать мне, бедняге. Но самая страшная
из бед, от которой я просто изнемогал, случилась вес-
ной: гуси, бродившие со своими гусятами на лужайке
возле нашего кладбища, почему-то невзлюбили' меня
с первой же встречи. Где бы они ни завидели меня,
гонятся за мной с устрашающим шипением. Гусыня с
выводком считала вазифаи казыясыннан *, вытянув
шею, гнаться за мной. Даже мой отчаянный крик: «Ма-
ма, гуси!» — не пугал тиранов. Так из-за этих врагов
светлые и веселые весенние дни становились для меня
мрачными и страшными.
К тому времени окончательно выяснилось, что я
буду служителем искусства. Читатели, конечно, могут
подумать, что я хвастаю, но что поделаешь, не могу
умолчать, излагая свою автобиографию, о тех своих
достоинствах, которые бросались в глаза: к пяти-шести
годам я стал коллекционером черепков фарфоровой по«
суды. После долгих стараний я сумел собрать замена-
тельную коллекцию. Чтобы показать, насколько она
была совершенной, уместно привести мнение одного из
крупнейших коллекционеров того времени Габдельба-
ри-эфенди. Габдельбари-эфенди, семилетний энергич-
ный и самоотверженный собиратель черепков, всегда
говорил мне:
— Таких хороших черепков, как у тебя, ни у кого
нет.
Читатели, понятно, подумают, что я снова хвас-
таюсь, что же поделаешь. Не могу не упом'януть о том,
что я с малых лет очень полюбил мечеть — стал ходить
на моления с пяти лет. Правда, в то время я не важ-
ничал, совершая обряд омовения, случалось даже, что
1 Своим гусиным долгом(арабск,).
42
во время вечерней дополнительной молитвы в период
поста я нечаянно засыпал на подоконнике и падал как
мяч на спины взрослых дядей, которые в это время как
раз склонялись в земном поклоне. А в промежутке меж-
ду земными поклонами я успевал потолковать со стоя-
щими рядом мальчиками о глиняных хлебцах, слепленных
мною перед самым уходом в Мечеть. Но поскольку мои
молитвы были усердны и совершались с самыми чис-
тыми намерениями, мой намаз не нарушался из-за
пустяков и считался действительным. Как-то раз ста-
рик Вали, не ведавший о подобной чистоте моего на-
маза, заметил мне: «Махдум, во время намаза разго-
варивать нельзя!» Но я посоветовал ему самому со-
вершать моление, переговариваясь со стоящим с ним
рядом стариком Сагитом, сказав, что от этого правила
совершения намаза не нарушаются, и он замолчал.
В те годы удары, ниспосланные небом, заставили
меня прибегать ко всяческим хитростям. Против каж-
дого удара злой судьбы я стал придумывать средство
защиты: если, бывало, вытянув шею, на меня нападает
гусыня, я науськиваю на нее свою беленькую красивую
собачку, и пока они дерутся, я удираю; если начинает
задираться мальчишка сильнее меня, я сперва с вы-
зывающим, бесстрашным видом кричу: «А ну, подойди
сюда, я тебе кишки выпущу!»— а когда он начинал
приближаться, я делал вид, что пускаюсь наутек, с
тем чтобы в самый неожиданный момент вдруг повер-
нуться к нему лицом и двинуть его по роже. Он оста-
вался реветь, а я удирал домой. А если случалось,
мама хотела за какую-нибудь провинность меня отлу-
пить, я живо залезал на крышу и, дождавшись там
часа намаза, потихоньку спускался и отправлялся в ме-
четь. А возвращался оттуда домой, смиренно идя ря-
дом с отцом. У кого хватит совести бить ангелопо-
добное дитя, которое с таким кротким видом возвра-
щается из мечети!
2
На седьмом году меня отдали в школу. Наш учи*
тель был толстым, ленивым мишарином. Он показал
мне нарисованные на бумаге знаки, похожие на фар-
форовые черепки, и сказал, что один из них — пропис*
43
ная буква «б», а другой — простое «б». Спорить с ним
я не стал, хотя прекрасно знал, что это было изобра-
жение черепков, и сделал вид, будто верю, что одно
из них — простое «б», другое — еще что-то и всякая
прочая ерунда. Со временем учитель показал мне изоб-
ражения сковородников и велел называть их — то, ко-
торое поменьше, «хамзой», а которое побольше — «гай-
ном». Ничего не поделаешь, раз заставляют — стал
называть сковородники «хамзой» и «гайном». Наконец
последним было лживое утверждение учителя, будто
изображение щипцов для сахара — это «лэм-алиф».
С того дня, как я поверил в этот обман, меня стали
называть грамотным ребенком. Будучи сыном муллы,
я с малых лет отлично усвоил, что звание муллы —
самое почетное и высокое после пророка и его спод-
вижников. Понемногу я стал готовиться к этому зва-
нию, вырабатывая нужные манеры и поведение. Из
старого отцовского казакина из полушелковой бухар-
ской ткани мне сшили халат, из отцовской же старой
чалмы соорудили маленькую чалму, а из маминого
зонтика я выдернул ручку и превратил ее в посох, с
которым стал ходить в мечеть. В таком виде я появ-
лялся в мечети во время намаза, а наши приходские
бородатые младенцы, вместо того, чтобы называть
меня маленьким клоуном, называли маленьким муллой...
Уже в те годы я познакомился с почтенным хазре-
том, ныне покойным Фатхуллой. Мне приходилось
встречаться с ним очень часто, в разное время, и он
представал передо мной в разных видах: и молодым, и
старым, и толстым, и тонким, и черноглазым, и голу-
боглазым, и рослым, и низеньким.
Народ в те времена был умнее самого Ходжи Нас-
ретдина, независимее мюрида ишана из Кизляу, смыш-
ленее мишарина, который водит ученого медведя, а
потому был весьма предан «ученому» духовенству и
относился с большой любовью и почтением к Фат-
хулле-хазрету.
Я тоже стал постепенно готовиться к тому, чтобы
подняться до положения почтенного Фатхуллы.
Уже на второй год учебы в школе я получил от
учителей очень ценные сведения о постыдных вещах.
44
Пусть господь даст моему первому учителю рай на
том свете и богатство на этом. Он, бедняга, всегда
поучал меня: «Нужным вещам ты научишься и тогда,
когда станешь взрослым, а пока маленький, старайся
выучиться тому, чему не надо!...» Помню как сегодня,
однажды Фатхулла-хазрет пришел к нам в образе бе-
лобородого старца. Мне захотелось рассказать ему
свой урок. Он спросил меня:
— Соблюдение каких условий делает действитель-
ным омовение?
И когда я ответил без единой запинки, он восклик-
нул:
— Слава великому аллаху, слава великому аллаху,
сынок! Вижу, прилежно учишься, если так будешь
учиться, станешь таким же, как я, ученым муллой.
Да и как было не сказать этого, когда семилетний
ребенок бойко отчеканивает такие вещи, о которых
даже взрослые стесняются говорить, на такого ребенка
нетрудно возглагать надежды, что он со временем ста-
нет не только таким, как почтенный Фатхулла-хазрет,
но и постоянным редактором журнала «Вера и жизнь».
В другой раз Фатхулла-хазрет пришел к нам в
арабском летнем халате, в образе чернобородого па-
ломника, нанятого богачом для того, чтобы совершил
за него паломничество в Мекку. Он спросил у меня:
— Из каких обязательных действий состоит омо-
вение?
Я принялся что-то болтать и в заключение ответил:
— ... и трижды высморкаться...
Фатхулла-хазрет, желая показать, что весьма дово-
лен моими знаниями, дал мне в виде поощрения ми-
лостыню — десять копеек серебром.
Через год-другой меня отдали в одно из известных
в Казани медресе. В этом медресе был учитель по
имени Петушитдин, который обучал меня арабскому
синтаксису. Это был рослый, широкоплечий, чернобро-
вый, с темными веснушками татарин. Хотя он среди
учителей не выделялся знаниями, но славился своими
способностями к политике и воспитанию. Его политика
и способ воспитания были очень просты: стоило одному
из шакирдов надеть тюбетейку чуть набок, как наш
Петушитдин вызывал его к себе.
45
— Ты, парень, почему это надел тюбетейку набек-
рень?
— Да я, хальфа, нечаянно, просто не заметил.
— А, ты еще разговариваешь, мальчишка! Ложись
сейчас же!
Бедный шакирд ложился, вытянувшись, и Пету-
шитдин принимался нещадно сечь его.
Господин учитель и меня учил хорошим манерам:
если я не успевал подать ему кумган и калоши, когда
он выходил для омовения, он целый день сопел сердито,
временами всхрапывая страшно и неприятно, а при
обращении ко мне коротко и гнусаво бросал:
— Мальчик!
В такие дни он казался мне страшнее гусыни с вы-
водком.
Как-то раз я пожаловался на него седобородому
Фатхулле. Однако последний не только нашел правиль-
ным поведение учителя Петушитдина, но и счел его
очень мудрым и сказал, что в ученом мире знатоков
ислама каждому подобному действию есть одобритель-
ное название. Умение расхаживать с устрашающим
детей видом и говорить в нос, оказывается, называет-
ся «вэкарь» * *, а умение высечь не угодившего учителю
шакирда — «тээдип» 2.
Учитель Петушитдин наряду с синтаксисом прочи-
тал мне также написанную по-арабски книгу о ме-
сячных и родах. После этого я принялся за книгу под
названием «Исагужи». Я слышал, что Фатхулла-хазрет
весьма усердно изучал эту книгу, поэтому я тоже по-
старался. В результате моего старания через месяц я
узнал, что я есть «хайване натыйк»3.
Итак, теперь я —говорящая скотина! Учитель Пе-
тушитдин тоже говорящая скотина! Фатхулла-хазрет —
тоже говорящая скотина!
Самой большой пользой от изучения «Исагужи»
было то, что у меня сменился учитель: вместо Петушит-
дина книгу проходил со мной другой учитель, человек
мягкого нрава, кроткий, с характером дервиша, прямо-
1 Достоинство (арабск.).
г Воспитание, привитие хороших манер (арабск.),
• Говорящая скотина (арабск.).
46
душный и симпатичный. Теперь мой учитель — мулла
в одной из деревень Хвалынского уезда, и я всегда по-
минаю его только добром.
В эти годы я научился ругаться и цапался с первым
попавшим мне на глаза шакирдом. О своей новой
привычке я рассказал Фатхулле-хазрету и, чтобы до-
казать свое умение, обругал и его. Неожиданно он об-
радовался и, одобрительно потрепав меня по спине,
наградил высоким званием моназыйр. В те же годы я
подружился с господином Сагди (теперь он в редак-
ции газеты «Вакыт»). Он был поклонником арабской
литературы и одним из первых шакирдов, выступивших
против схоластики в медресе. Он и на меня оказал
большое влияние и таким образом стал главным винов-
ником того, что из меня не вышел второй Фатхулла-
хазрет.
Тогда же я начал увлекаться арабской и турецкой
литературой, стал прочитывать все вновь выходящие
татарские книги. А такие книги, как «Гакаид» и «Тах-
зиб», которые были моими учебниками в медресе, я
прочитал лишь для того, чтобы уметь ругаться при
встречах с Фатхуллой-хазретом. Вскоре началось бро-
жение среди шакирдов, и я был одним из первых, кто
примкнул к их движению.
Однажды мы потребовали у мударриса, чтобы в
медресе были введены новые науки и философия ре-
лигии. Господин мударрис явился к нам с таким видом,
будто внял нашим требованиям, и огласил новые пра-
вила. Важнейшими из них были:
1.	Все пять намазов шакирд совершает в мечети.
2.	Одежду, волосы и усы шакирд носит согласно
установлениям ислама: усы не отращивать, бороду не
брить и носить одежду, подобающую голэма элбисэсе-
нэ молазэмэт *.
3.	Не хохотать, громко не разговаривать.
Прочитав этот свод правил, господин мударрис
произнес очень длинную речь и объявил: если правила
будут соблюдаться, считать, что в медресе произведена
реформа, что дело не в знаниях, а в их плодотворности.
1 Ученым богословам (арабск.).
47
После этого многие шакирды махнули рукой на
занятия в медресе, заявив, что если главное —«плодот-
ворность», то знаний можно и не иметь.
К весне «смута» усилилась, шакирды предъявили
господину мударрису те же требования. Мударрис, не
желая, чтобы смута разрасталась, обещал к будущей
осени ввести новые науки, а с текущего года — читать
курс философии религии.
Занятия по философии религии проходили очень
интересно. Господин мударрис прежде всего разделил
разум на два вида: разум здоровый и разум, к которо-
му примешано рассуждение,— нездоровый. Разум, ве-
рящий всему, что написано в книгах толкования уста-
новлений ислама, есть разум здоровый, разум же, от-
равленный сомнением и неверием, есть разум нездо-
ровый. И мударрис стал толковать философию всех
суждений, исходя из подобного здорового разума.
— Мудрость тэяммима безгранична, Здоровый
разум не будет этого отрицать. Правда, европейские
атеисты не верят суждениям. Но как было уже сказа-
но, умы сегодняшней Европы, поскольку их суждения
не отмерены мерой шариата, испорчены рассуждения-
ми и не заслуживают доверия.
Смысл и философия сэтрэ безграничны. Ни один
обладатель здорового разума не согласится показывать
красивое и привлекательное лицо своей жены посто-
роннему мужчине, на это решится только испорченный
человек...
Услышав подобные суждения, я тоже захотел стать
обладателем «здорового разума» и для этого решил
придерживаться мнения, что женщин надо скрывать от
мужских взоров. Я и до сих пор, если желаю знать,
обладает ли человек здоровым разумом или у него
разум нездоровый, смотрю, как он относится к тэямми-
му или к сэтрэ. Например, таким способом я узнал,
что доносчик Ишми обладает здоровым разумом, а у
Толстого разум испорченный.
В этот период жизни я уже перестал стремиться
быть таким, как Фатхулла-хазрет, и завидовать ува-
жению, каким он пользовался у окружающих. И при
встречах мы стали вздорить с ним из-за пустяков.
Прежде мы спорили только о том, извечен или прехо-
дящ мир, или насколько доказательна книга «Хэкае^ы
48
эшья». А теперь предметом наших споров стала учеб-
ная программа медресе, религиозные взгляды рефор-
маторов Египта и тому подобное. И кто бы ни побеж-
дал в этих спорах — я или Фатхулла-хазрет, в обоих
случаях ссора кончалась для меня плохо. Потому что
в конце разговора он объявлял, что я потерял право
попасть в рай и обнимать там гурий. Фатхулла-хазрет,
принимая разные обличья, не раз пытался образумить
меня, наставить на путь истинный, пробовал запугивать
адом или говорил, что если я не сумею стать муллой,
то могу умереть с голоду. Но ничего не помогло. С той
поры он стал считать меня «погибшим». При встречах
я подзадориваю его. Если почтенным читателям прихо-
дилось подзадоривать такого человека, как Фатхулла-
хазрет, они поймут, какое это веселое занятие!
Наконец я «прошел программу» медресе. Иначе
говоря, я изучил «Муллу Джалиля», «Тэузих» и другие
книги, которые засоряли мозги многим и многим та-
тарским юношам* и окончил курс обучения в медресе.
Если бы я желал получить звание имама и хатиба-
мударриса, то есть муллы — проповедника прихода с
правом заведования медресе, у меня достало бы для
этого полученных в медресе знаний, но мне хотелось
остаться обыкновенным человеком, поэтому я взялся
за учебу заново.
Я принялся изучать русский язык. Вот ведь какое
дело! Коли не хочешь стать мударрисом и муллой,
заново становись учеником. Если бы я знал себе цену,
я давно бы стал мударрисом и воспитал бы немало
таких, как Фатхулла-хазрет. Или же — если бы я по-
верил в то, что весь мир погряз в пороках и только
я один остался чист, стал бы одним из «жеребцов» жур-
нала «Вера и жизнь», пребывающих в сознании несо-
крушимого своего превосходства, которое присуще лишь
круглым невеждам.
Что касается истории того, как я стал писателем,
то это дело давнее. Уже с трех лет я начал писать на
полях отцовских книг похожие на морские волны строч-
ки, которые были понятны только мне одному. Роди-
телям, видимо, не очень понравилось, что я так рано
стал писателем, они принялись ставить книги повыше,
чтоб я не мог достать их. Впрочем, я не унывал, ре-
шив, что и помимо книжных полей найдется на чем
49
писать, окунув палец в чернила, начертил такие же
волнообразные линии на лице младшего брата. Однако
маме не понравился этот вид моей писательской дея-
тельности. Она стала тереть щеки брата, стараясь от-
мыть водой и мылом мои записи, в которые я вложил
столько творческих усилий. Потом, когда я начал
учиться в школе и в руки мне попали перо и бумага,
ставшие теперь моей собственностью и подчинившиеся
моей воле, выяснилось, что писательский талант у меня
в крови. Я девяносто девять раз переписал статью из
школьного учебника, в которой говорилось следующее:
«Воспитанный ребенок не должен разговаривать при
взрослых, смеяться при взрослых, кашлять при взрос-
лых, вращать белками глаз при взрослых, крутить
большим пальцем при взрослых...» А в четырнадцать
лет сам начал писать статьи, из которых философия
так и лезла,— для запрещенных рукописных журналов,
издававшихся в медресе. Когда же стали выходить та-
тарские газеты и журналы, я сначала писал в один из
журналов, потом стал главным редактором одной га-
зеты и так далее, и так далее...
Свою автобиографию, пожалуй, на этом можно и
прервать. Потому что дальше следуют события новей-
шие. А события интересно описывать только после того,
как они немного устареют. Может быть, некоторые
юноши и девушки, читающие эту книгу, скажут обо
мне с осуждением: «Ба, да господин Ташмухаммед1
никогда не любил! Если бы ему довелось познать
любовь, он непременно написал бы об этом!» Но как
говорится, «питать сомнение — грех». Не шпионьте
друг за другом, не осуждайте, господа. О таких вещах
можно говорить только как о тайне — друг другу на
ушко.
1 августа 1911 года
1 Ташмухаммед — один из псевдонимов Ф. Амирхана.
СЧАСТЛИВЫЕ МИНУТЫ
— Г"1 ытики вы! Всю свою жизнь только и знаете
* Л плакаться!
Рэшат вышел из-за стола, окинув всех усталым,
печальным взглядом своих прекрасных карих глаз,
обычно таких живых и искрящихся радостью.
За столом только что кончили говорить о скуке,
бессмысленности жизни.
Сняв золотое пенсне и протирая стекла платком,
Рэшат продолжал;
— Вы сами не умеете жить, не умеете сделать
жизнь интересной и только плачетесь, что она скучна,
бессмысленна. Нет! Тысячу раз нет! В жизни есть и
смысл и интерес, только надо уметь найти их. Все вы
чересчур умны; хотите жить рассудком, поэтому-то
жизнь для вас и бессмысленна, и неинтересна. Если бы
вы попробовали жить сердцем, чувствами, то не гово-
рили бы так! Вот мне скоро исполнится двадцать четы-
ре. За четверть века у меня было всего несколько счаст-
ливых минут, но эти считанные минуты внесли в мою
жизнь смысл и интерес на все двадцать четыре года.
И еще до сих пор эти оставшиеся далеко позади вол-
шебные рубиновые солнца продолжают озарять мою
жизнь. Нет! Вы можете говорить что угодно, но жизнь,
в которой были подобные минуты, я не могу назвать
бессмысленной и скучной...
При этих словах из глаз Рэшата исчезла усталость,
и снова зажглась радость.
Обществу за столом наскучили унылые разговоры.
Собравшиеся принялись упрашивать Рэшата расска-
зать об этих чудесных минутах его жизни.
Рэшат, немного поколебавшись, согласился. Отки-
нувшись на спинку мягкого кресла и поправив пенсне,
он начал:
51
— Я расскажу вам, господа, о самых первых счаст-
ливых минутах моей жизни.
В ту пору мне было восемнадцать лет. День этот
помню как сегодня. Было семнадцатое мая, близился
вечер. Этот теплый, ароматный, тихий вечер, наступив-
ший после дивного ясного дня, я встретил на дальнем
берегу озера Кабан, на деревянном мосту близ Бота-
нического сада.
Сюда должна была прийти, как мы условились, Аля.
— Значит, русская? — прервав Рэшата, прозвучал
вопрос.
Спрашивала Фатыма. Рэшат дружески улыбнулся.
— Пока, господа, я не скажу вам, какой националь-
ности была девушка, которую я буду называть Алей.
Может быть, вы сами по ее поведению и поступкам
догадаетесь, русская она или татарка. Разумеется,
Аля — ее вымышленное имя. Вы вправе предполагать,
что полное ее имя может быть и Галия и Александра.
Затем он продолжил свой рассказ.
— Знаете, господа, каким восхитительным было
озеро Кабан в ту весну!
Я стоял на мосту, прислушиваясь к тихим всплес-
кам воды,— от легких порывов теплого весеннего ветер-
ка она то и дело покрывалась мелкой рябью и билась
о сваи,— к звукам скрипки, доносившимся откуда-то
издалека, и неотрывно смотрел на дорогу, по которой
должна была прийти Аля.
Пламя вечерней зари, которое оставил на небе ти-
хий закат, угасало. На землю, на воду спокойно и ве-
личаво опускалась звездная ночь.
Вот кто-то идет. К мосту спешит невысокая, полная
девушка, она ступает с той легкостью и изяществом,
на которые способны только девушки. Знакомая фи-
гура, знакомые шаги волнуют мое сердце, заставляют
его биться в страстном порыве: это, конечно, Аля.
Да, это была она. Разве мои глаза, мое сердце мог-
ли ошибиться? Разве может быть еще у кого-нибудь,
кроме Али, такая фигура, поступь, которая заставляла
бы биться мое сердце в таком упоении?
Почему-то сначала мы оба сделали вид, будто не за-
метили друг друга; она прошла мимо меня и останови-
лась на другом конце моста, я остался на месте. Мне
хотелось подойти к ней, очень хотелось, но не хватало
62
смелости, решимости! Казалось, что это будет непри-
лично, нехорошо.
О, боже! Если бы она сама подошла ко мне!
Не знаю, прошла ли минута или больше, но вдруг
мы оба одновременно стронулись с места и, сами того
не замечая, пошли навстречу друг другу.
— Рэшат, вы давно здесь? А я вас не заметила.
В этот день Аля была более прекрасна, мила и привле-
кательна, чем всегда,— вся какая-то особенная, все в
ней улыбалось: и радостные лучистые глаза, и немного
пухлые, но тонкого рисунка темно-красные губы, все
ее лицо.
Улыбается, нарочно сердце томит...1
Чуть широкое, смуглое лицо, как та весенняя ночь,
было озарено сиянием ее чарующей улыбки.
Мы подошли к перилам моста и, опершись на них
локтями, несколько секунд смотрели на воду. Какая-то
неведомая сила толкнула нас друг к другу и мы сплели
наши руки; я почувствовал в своей руке теплоту полной
Алиной руки. Все существо мое пронизала несказанная
волшебная сладость.
Только вы, господа, не подумайте чего-нибудь дур-
ного; не подумайте, пожалуйста, что в эту минуту я был
охвачен каким-то животным чувством. Нет! Клянусь
богом, который создал Алю, богом, который дал подоб-
ные счастливые минуты, нет! В эти минуты я благого-
вел перед красотой, изяществом, нежностью Али.
Мы подняли головы и тихо заговорили.
Говор и смех людей, катающихся по озеру на лод-
ках, отзвуки городского шума мешали нам слышать
друг друга, и казалось, будто мы говорим шепотом.
Поэтому простые, незначительные слова перестали быть
простыми, превратились в очень важные, значительные,
полные особого смысла.
О! Внешне эти слова объясняли обыденное, житей-
ское, но их внутренний смысл говорил о чудесном,
слова загорались, пламенели, расцветали; они пели о
том, как мы оба красивы, молоды и счастливы.
Вон на другом берегу озера виднеется, вся в огнях,
1 Из Сагита Рамиева. — Ф. А.
53
большая фабрика. Из окон пяти этажей льется яркий
свет, гул множества машин доносится смутным ворко-
ванием.
Кто знает, может быть, это вовсе не фабрика, а дво-
рец халифа Харун-ар-Рашида?
Аля приблизила ко мне сияющие глаза.
— Взгляните-ка на берега Кабана. Сегодня здесь
особенно красиво.
— Дал— согласился я.— Вон лес на той стороне
кажется большим темным пятном, огоньки дач в лесу —
далекими звездами, а ближняя деревня — легкой
тенью; камыши и кусты под нами тихо шелестят, вторя
нашей беседе...
Так разговаривали мы с Алей долго, очень долго и
не могли наговориться. Временами она приближала
свое лицо к моему, потом опять отодвигалась. Как-то
раз она быля так близко, что ее тепло я почувствовал
всем своим существом. Стоило мне чуть откинуть пра-
вую руку — и Аля была бы в моих объятиях. Сердце
мое бешено забилось.
О боже! Но ведь у меня нет на это смелости, сил!
И рука моя, ослабев, обессилев, затрепетала в лег-
кой дрожи, осталась недвижной. Впрочем, это длилось
недолго; через минуту Аля отодвинулась от меня и от-
толкнулась от перил. Я тоже поднял голову и повер-
нулся к ней. Щеки ее горели, глаза искрились, пламе-
нели. Она учащенно дышала и, казалось, сквозь тонкую
розовую блузку до слуха моего доносится громкое бие-
ние ее сердца.
— Алечка, вам не холодно?
— Нет, не холодно... Нам пора идти: дома меня,
наверное, совсем потеряли.
— Нет, давайте постоим еще немного. Здесь так
хорошо, так красиво. Побудем еще немножко, Алечка.
Аля осталась, ей тоже не хотелось уходить.
Несколько минут мы стояли молча. К кам при-
ближалась лодка, в которой скрипка и гармонь выво-
дили мелодию песни «Река Сакмар». Вот лодка про-
плыла мимо нас.
Растут ивы на берегу Сакмар-реки,
Цветут девушки в объятиях юношей...—
мысленно пропел я слова песни.
54
Когда лодка исчезла, Аля повернулась ко мне.
— Вот что, Рэшат. Ведь я позвала вас сюда, чтобы
проститься. Завтра я уезжаю с мамой в деревню.
— Ах, зачем вы мне говорите это, Алечка! Ведь
своими словами вы отнимаете радость самой счастливой
ночи в моей жизни.
Мы снова разговорились. Она сказала мне несколь-
ко ласковых слов и потом объявила, что пробудет в
деревне самое большее недели две.
Край неба начал светлеть; с озера повеяло утренней
прохладой. Аля забеспокоилась, сказала, что ей доста-
нется от матери.
— Постоим еще немного, ну совсем немного, здесь
так чудесно, так красиво, Алечка! — попросил я.
Она опять осталась.
Рассвело. На другом берегу Кабана стали вырисо-
вываться лес, деревня, маленькие домики; вот в высо-
ких липах Ботанического сада, в кустах возле дач
защебетали птицы; иные из них заливались с особен-
ным старанием; подул свежий утренний ветерок...
Аля, будто прощаясь с этой красотой, минуты две
помолчала.
— Пойдемте, Рэшат! Мне и так достанется от мамы.
— Еще только пять минут, Алечка...
— Эти пять минут мы проведем около наших ворот.
Хорошо? Ну, хорошо, Рэшатик? — Аля ласково улыб-
нулась прекрасными, чуть усталыми от бессонной ночи
глазами.
Вы только подумайте, ведь она впервые так ласко-
во называет меня: Рэшатик!.. Это слово в устах Али
звучало особенно ласково и прекрасно.
О боже, как я целовал бы эти уста, которые так
мило произносят мое имя, целовал бы их до безумия!
Я взял озябшую маленькую руку Али, положил ее
на свою, и мы направились домой.
Этот милый мост, это красивое озеро, эта поэти-
ческая картина, эта счастливая ночь — все-все осталось
позади, и теперь мы с Алей уходили вдвоем, только
вдвоем.
Мы молча шли вдоль длинного забора, на который
свешивались, затеняли наш путь густые ветви высоких
деревьев. Когда миновали забор, Аля слегка прижа-
лась ко мне, голова ее касалась моих плеч, мы снова
55
заговорили. Мы проходили мимо садов, в которых
только что проснулись птицы, мимо домов, обитатели
которых еще крепко спали.
У ворот Алиного дома мы остановились и поверну-
лись друг к другу. На лбу Али поблескивали растре-
панные, выбившиеся из-под шелкового шарфа темные
завитки волос; прекрасные, лучистые, смеющиеся гла-
за были прямо против моих губ. И вдруг эти глаза,
эти завитки, околдовав меня, начали притягивать
к себе: хотелось, о, как хотелось приблизиться к ним.
Поцеловать нежно, осторожно блестящие, чуть растре-
панные пряди! Для этого стоило сделать всего лишь
одно движение — слегка наклониться вперед, но я не
смог сделать этого.
Как можно быть таким грубым, чтобы решиться
поцеловать эти прелестные завитки!
Светлые минуты, подобно блестящим каплям дож-
дя, торопясь и обгоняя друг друга, бежали, бежали,
бежали... Хотя мы думали постоять у ворот только пять
минут, простояли десять, двадцать, полчаса. А небо
становилось все светлей и светлей.
Вот солнце, как бы подавая о себе весть, послало
на землю первые свои лучи; вот какая-то фабрика дала
долгий, протяжный гудок; вот с другого края ответили
ей еще более протяжным, заунывным гудком.
Аля будто удивляясь, прислушивалась к этим звукам.
— Ну, Рэшатик, до свиданья! Теперь мы увидимся
с вами только недели через две-три,— промолвила она,
когда смолкли отзвуки гудков и опять стало тихо.
И положила свои маленькие руки мне на ладони. Она
посмотрела на меня каким-то грустным, смущенным
взглядом. Я совсем растерялся. Осторожно и нежно,
сжав ее прохладные пальцы в своих горячих ладонях,
я потянул их к себе. Загоревшись каким-то странным
любовным волнением, какой-то жадной страстью, кото-
рой сам стыдился, я посмотрел в ее прекрасные глаза,
сияющие нежностью. Аля покраснела и опустила голо-
ву. Я тоже покраснел, но не мог оторвать от нее взгляда.
Некоторое время мы стояли тихо, безмолвно. Уси-
лием воли я подавил в себе сладостное волнение и хо-
тел поцеловать лишь опущенные веки Али, но в этот
миг она подняла на меня глаза и, словно отгадав мое
56
намерение, застенчиво, стыдливо улыбнулась. После
такого взгляда я уже не отважился поцеловать ее.
Аля тихо, осторожно кашлянула.
— Ну, милый Рэшатик, nopal До свиданья! — Она
попыталась высвободить свои руки, но я не выпускал
их. Тогда она вся выпрямилась, подняла голову выше
и спросила: — Вы не забудете меня?
— Ах, разве я смогу забыть вас?..— начал было
я и вдруг почувствовал краешком губ своих быстрый
поцелуй. Аля вырвала руки и побежала к калитке.
О боже! Сон это или явь? Какой добрый ангел по-
слал мне такие счастливые сны?..
Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что
это был не сон, а сладостная явь; с моих уст сорвался
шепот: «Алечка!»
Всем своим существом, сердцем, каждой жилкой
я ощутил свой голос, проникнутый страстью, любовью,
счастьем.
Аля была уже у дверей дома. Но, видно, и она по-
чувствовала в моем шепоте страсть, любовь, жар сердца
и счастье,— она обернулась, взглянула на меня и, сияя
улыбкой, движением бровей простилась со мной. В ее
лучистых глазах я отчетливо различил отражение той
же страсти, любви, огня и счастья, которыми был про-
никнут мой голос.
Я смотрел, как она открыла дверь и переступила
порог. Но вот Аля снова обернулась ко мне и в знак
прощания снова повела бровями, улыбнулась радост-
ными, счастливыми глазами и закрыла дверь.
О боже! Может быть, ты создал эту девушку из того
сияния, из которого сотворил ангелов?
Я побрел домой. До сих пор я не замечал: оказы-
вается, солнце уже обратило свое лучезарное лицо
к земле; сегодня оно светило особенно ярко, щедро рас-
сыпая по земле пылающие алмазные капли. Впервые
за свою жизнь видел я такое ослепительное утро. Вот
пастух заиграл на своем незатейливом рожке, должно
быть, он — отличный музыкант, а рожок, наверное,
упал к нему прямо с неба: такие чудные, мелодичные
звуки я слышал впервые. Начали попадаться редкие
прохожие. Все они, наверное, очень хорошие, очень
честные, безгрешные люди: об этом говорили их глаза.
57
О создатель, сотворивший земную красоту, сотво-
ривший Алю, как сумел ты в столь короткий миг оза-
рить жизнь таким сиянием?..
Так закончил Рэшат свой рассказ и, взволнованный,
закурил.
— Вы, господа,— продолжал он затем,— можете
говорить что угодно, но я не могу сказать, что жизнь
неинтересна. Я не могу жаловаться на жизнь, которая
дарит такие счастливые ночи и таких ангелов, как
Аля.— Рэшат обвел взглядом слушавших.
Салим, высокий, широкоплечий, смуглый молодой
человек, поднялся со стула, выпрямился и начал ходить
по комнате.
— Если ты настолько наивен, что не отважился по-
целовать девушку, которая сама просилась к тебе в
объятия, то я не удивляюсь, что ты так восторгаешься
жизнью. Я целовал сотни девушек, сотням девушек на
таких же мостах и озерах лгал, уверяя, что люблю, и,
слушая от них такую же ложь, силился показать, как
я счастлив, но, однако, никогда счастлив не был...
— Ты сам виноват в этом, дорогой,— прервал его
Рэшат.— Ты жил на свете не душой, а только плотью
своей, и ты лгал. Ты слышал слова любви только от
таких девушек, которые, подобно тебе, жили не душой,
а рассудком, и тоже лгали, произнося слово «люблю».
Фатыма, с большим интересом слушавшая Рэшата,
подперев шеки руками, спросила:
— Ведь ваша Аля русская?
Рэшат задумчиво улыбнулся.
— Да, Фатыма-туташ. В те времена наши первые
Али были русские девушки. Ибо тогда любить татар-
ских девушек строго запрещалось, разрешалось только
жениться на них, делать их третьей женой, обрезать
им косы и таскать за волосы.
Фатыма смущенно улыбнулась.
— Вы говорили, что трижды пережили счастливые
минуты, а нам рассказали только об одном случае.
Если можно, расскажите и о других дорогих вам ми-
нутах жизни,— сказала она и, снова подперев щеки
руками, приготовилась слушать.
Рэшат вопросительно оглядел остальных.
— Ну, Рэшат, давай рассказывай! — попросил и
Салим,— Иногда бывает весело послушать сентимен-
58
тальные истории. Тем более, что ты рассказываешь
увлекательно, красочно.
Рэшат, глядя на Салима, сделал жест османских
турок: поднес руку к губам, затем ко лбу и наклонил
голову в знак того, что готов к услугам.
— Это за твой комплимент,— сказал он.
И Рэшат начал рассказ.
— Это было, господа, четыре года назад. В один
из самых жарких июльских дней я отправился в Услон.
Вы, конечно, знаете, что деревня эта расположена на
другом берегу Волги, напротив Казани, и раскинулась
в поэтическом беспорядке у подножия довольно высо-
кой горы. Маленькие домики, словно кубики, рассыпан-
пые чьей-то мощной рукой, разбросаны там и сям, куч-
ками и поодиночке, одни стоят крепко, другие покоси-
лись.
В Услоне мне нужно было увидеть некоего госпо-
дина Тарифа и познакомиться с ним. Хотя я был в од-
ной рубашке, изнывал от жары. Бродя по беспорядоч-
но разбросанным улицам, я миновал ряд небольших
домиков, обширных садов и наконец очутился у ворот
нужного мне дома. Судя по плану, который начертил
мне приятель, в этом доме и должен был жить госпо-
дин Тариф. Я вошел в ворота. Во дворе мне встрети-
лась довольно хорошо одетая старая татарка.
— Абыстай, здесь живет Тариф-эфенди?
— Здесь-то здесь, но сейчас его нет дома.
— А скоро он вернется?
Старуха, сгорбившись, повернулась в сторону сада
и крикнула старческим, но пронзительным голосом:
— Хуршит! Хуршит!
Из сада ответил мягкий, чистый, молодой голос, по-
том зашелестели листья, хрустнули ветви, в кустах
сверкнули два лучистых, жгуче-черных глаза, а затем
показалась и сама обладательница прекрасных глаз:
к плетню подошла девушка лет семнадцати-восемнад-
цати, пышные короткие черные волосы в мелких куд-
ряшках были слегка растрепаны.
Пораженный, я даже забыл, где нахожусь. Ах!
Какая нежданная радость, какое нежданное счастье!
Ведь это — Хуршит, которую я так искал.
Уже четвертый месяц я искал эти волшебные глаза;
искал их сердцем, всей душой, но найти не мог. Я по-
59
знакомился с Хуршит ранней весной на каком-то ве-
чере, пробыл с ней всего полчаса. И говорил с ней лишь
полчаса, и только полчаса был озарен сиянием ее лу-
чистых, волшебных, искрящихся глаз.
Теперь, увидев Хуршит, я невольно шагнул ей на-
встречу, приподнял шляпу и приветствовал ее легким
поклоном, но... она, не ответив на мое приветствие, по-
спешно перевела взор на старуху. На ее вопрос: «Ты не
спросила Тарифа, когда он вернется домой?»—Хур-
шит коротко, мягким голосом ответила: «Нет!»— и по-
вернулась, чтобы уйти.
Снова хрустнули ветки, снова зашелестели листья,
и короткие, кудрявые волосы Хуршит скрылись за лист-
вой. Подобно летнему солнцу, которое уходит за высо-
кие горы, за грозные моря и темные леса, она исчезла,
оставив за собой сияющий след.
Как понять ее равнодушие? Гордость ли это, по-
рожденная сознанием своей красоты, или непостоянство,
присущее молодым красавицам? Глаза, только три
месяца назад озарявшие меня светом любви, сегодня
оттолкнули меня, Рэшата, который неустанно искал
ее целых три месяца, оттолкнули с таким обидным
равнодушием...
Минуту я стоял в растерянности, уставившись на
кусты, скрывшие Хуршит. И наконец очнулся, как
человек, который в испуге просыпается от тяжелых
сновидений, неловко выпрямился, поправил шляпу, и
почему-то стараясь не глядеть на старуху, ушел со
двора.
Часа через три, когда спала жара и воздух посве-
жел, я снова вернулся сюда.
Кто знает, может быть, Хуршит не узнала меня?
А если бы узнала, то, может, тоже обрадовалась встре-
че, как и я.
— Не вернулся ли Гариф-эфенди? — спросил я
проходившую по двору девушку-служанку.
В ответ на ее «Нет еще» я, стараясь говорить вну-
шительным басом, громко сказал:
— Все же сходи в дом, узнай, доченька! Если он
вернулся, передай вот это.— И вручил ей свою визит-
ную карточку.
В одном из окон легонько колыхнулась кисейная
занавеска: там стояла Хуршит; но, заметив, что я
60
смотрю в окно, отошла: наверное, сейчас выйдет ко
мне!
Вышла служанка.
— Говорила ведь, так и есть — не вернулся еще.
А ту бумажку я отдала апа. Она обещала отдать ее
«самому», когда вернется.
Это кому—«самому»? Гарифу-эфенди? Зачем мне
Гариф? Зачем мне этот эфенди? Да, днем, когда я ехал
в Услон, он мне действительно был нужен. А теперь
мне нужна Хуршит. Только Хуршит!.. Она, конечно, по-
нимает это. Увидев на визитной карточке мое имя,
Хуршит должна понять. Невозможно, чтобы девушка
с такими лучистыми глазами, с такими чудесными кудря-
ми не поняла бы простой истины. Она просто кокетни-
чает, хочет, чтобы я умолял ее; она кичится своей кра-
сотой... Бог с ней!
Я еще раз взглянул на кисейную занавеску. Но
она, теперь застыв в неподвижности, наводила уныние
и тоску: ведь возле нее не было Хуршит!
Я ушел, но, дойдя до перекрестка, невольно огля-
нулся и посмотрел на выходившие на улицу окна дома
Хуршит: у одного из них кто-то стоял. И человек этот
одним легким кивком головы простился со мной. Это,
наверное, она.
Впрочем, нельзя доверять моим близоруким гла-
зам. Возможно, это была не Хуршит, а старуха, и,
может, она наклонила голову, бормоча молитву, кото-
рую привезла от ишана из Кизляу...
Я пришел на пристань, откуда небольшие пароходы
переправляли пассажиров в Казань: надо уехать, за-
быться, найти какое-то утешение!
У пристани стоял неказистый пароходишко, на носу
и корме его разместились люди, а посредине — лошади
с упряжкой; он важно и терпеливо ждал, когда набе-
рется побольше народу. На пристани — теснота, суто-
лока, гвалт. Здесь были молодые девушки, дамы в воз-
душных, похожих на райские одеяния, летних платьях;
молодые люди в легких, изысканных костюмах... При-
стань и палуба судна пестрели людьми, которые любо-
вались Волгой, плывущими по ней пароходами, солн-
цем, клонившимся к закату, и разглядывали друг дру-
га. Но все это мне представлялось скучным, тоскливым;
61
унылыми казались и Волга, и пароходы, и закат солнца,
и люди, рассматривавшие друг друга.
Я прошел на нос парохода и, не зная куда девать-
ся в ожидании отплытия, принялся ходить взад и впе-
ред.
Вот пароход дал второй пронзительный, свистящий
гудок. Шум и суета на пристани усилились, провожаю-
щие стали прощаться с отъезжающими.
Я прошел на палубу, с тоской и нетерпением огля-
дывая бестолково галдевшую на пристани толпу. Не-
ожиданно мой взгляд застыл, сердце замерло и вдруг
забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит
из груди.
Кажется, у меня начинается бред: я вижу Хуршит!
Да это действительно она!
Собравшись с силами, я взглянул на нее. И словно
божественное сияние ослепило меня.
Хуршит покраснела и опустила большие, с длинны-
ми черными ресницами, темные глаза. Потом снова
подняла их, снова опустила и, когда пароходик дал тре-
тий гудок, густо покраснев, остановила на мне печаль-
ный взгляд.
Во всем существе своем я почувствовал удивитель-
ную легкость, казалось, я сейчас могу взлететь; и что
сама палуба, воздух, окружавший меня, насыщенный
паром, толкали меня навстречу Хуршит.
Уже убирали сходни.
Боже, что мне делать, что делать? Мне нужно сойти,
но это уже невозможно. Ну что же делать?
Вдруг Хуршит побледнела, отвела от меня взгляд
и, посмотрев вниз, быстрым, решительным шагом по-
дошла к краю пристани. Остановилась и секунду поко-
лебавшись, будто взлетела на крыльях — прыгнула на
палубу парохода.
У-уф!.. Еще полчаса назад душа моя была окутана
черными тучами; три минуты назад тучи эти внезапно
рассеялись, но еще гремел гром, сверкали молнии, а в
тот миг, когда Хуршит очутилась на пароходе, все
исчезло и наступил удивительный ясный солнечный день.
О, как светло, как тихо, какое несказанное блажен-
ство!..
Когда пароход отходил от Услона, я уже был рядом
с Хуршит.
62
— Что с вами, Хуршит? Сердце ваше бьется так
сильно, его биение заглушает даже шум пароходных
колес.
Грудь Хуршит под молочно-белой кофточкой то
высоко поднималась, то опускалась. Отчетливо слыша-
лось громкое, лихорадочное биение ее сердца.
Хуршит, не ответив на мой вопрос, повернулась
лицом к воде и устремила взгляд на разрезавший вод-
ную гладь нос парохода. Я, замерев от волнения, стоял
рядом и смотрел на ее лицо, на ее длинные ресницы,
на тени в ее больших, прекрасных глазах. Какие длин-
ные стрелы ресниц, какие удивительно загадочные це-
ломудренные глаза, какие алые щеки!
Легкий встречный ветерок играл ее локонами, вы-
бившимися из-под белоснежного шарфика. Вот они,
совсем освободившись от шарфика, рассыпались по ро-
зовым щекам и, словно черные шелковые нити, шалов-
лйво поблескивали в задумчивых бледных лучах захо-
дящего солнца. Поправив волосы, Хуршит отвела взгляд
от воды и повернулась ко мне.
— Куда вы исчезли, Хуршит? Я ищу вас вот уже
четвертый месяц.
— В самом деле?.. Впрочем, ведь такие вещи обя-
зан говорить каждый любезный кавалер...
— Поверьте, Хуршит, моей искренности!..
Я рассказал, как искал ее, как тосковал по ней, как
мечтал ее увидеть; я рассказывал долго, горячо, взвол-
нованно. Хуршит слушала, глядя прямо перед собой, и
лишь время от времени поднимала на меня глаза.
— Ия скучала, и я очень хотела вас видеть, но не
искала, а избегала вас,— сказала она тихо, словно
говорила сама с собой.
— Избегали? Хуршит!
— Да, избегала. Вот и сегодня хотела избежать
встречи, стараясь всеми силами, но не смогла. Видите,
я сама пришла сюда, пришла против своей воли...
— Хуршит! — воскликнул я и остановился в расте-
рянности.
Поправляя растрепавшиеся от ветра волосы и глядя
куда-то вдаль, на оставшиеся позади Услонские горы,
она продолжала так же тихо, будто разговаривала сама
с собой:
—- Ведь я шла на пристань, чтобы проводить вас,
63
а сама все думала: господи, хоть бы пароход ушел до
моего прихода, но в то же, время торопилась, боясь
опоздать. Когда раздался второй свисток, я обрадова-
лась, думая, что пароход сейчас уйдет, а сама бежала,
чтобы успеть до его отхода.
— Отчего же, Хуршит? Отчего? Вам хочется меня
мучить? Да? Только из-за этого?
Хуршит сидела, перебирая и разглаживая бахрому
спадающего на колени шарфика, и не отвечала. Вдруг
она выпрямилась и, не отрывая глаз от бахромы, по-
просила:
— Пока об этом хватит, хорошо?
— Только одно слово, Хуршит. Ответьте на один
вопрос. Ответьте одним словом!
— Оставим, Рэшат, эти разговоры только на десять
минут. Мне пока не хочется говорить об этом. Мне
трудно...
Говоря это, Хуршит подняла на меня грустные глаза.
Они, эти удивительные глаза, были печальны, они неж-
но, ласково просили не мучить ее, не говорить того,
чего она не хотела. Я не мог не покориться ее приказу.
О боже, если бы ты послал вместе с пророком из-
раильтян Мусой и глаза Хуршит, он отказался бы по-
клоняться золотому тельцу и подчинился бы твоим по-
велениям!
Пароходик был уже на середине Волги.
Легкий, прохладный ветерок усилился; волны, розо-
вато-желтые от лучей заходящего солнца, которое толь-
ко что скрылось за гору, стали крупнее, выше. Вон по-
зади нас показались два больших парохода, они, слов-
но лебеди, прилетевшие из далеких стран, разрезали
белой грудью желто-розовую гладь реки, поднимая ис-
крящиеся водяные брызги. Казалось, пароходы стара-
ются обогнать друг друга и от нестрепимого жара в
груди тяжело вздыхают, охают, выпуская в небо чер-
ный дым.
Мы молча смотрели на эту картину.
— Вы, Хуршит, живете в одной из самых живопис-
ных окрестностей Казани,— прервал я молчание.
— Так переезжайте к нам.
— Об этом я уже подумал в ту минуту, когда уви-
дел вас на пристани. Я перееду сюда. Непременно пере-
64
еду. Тогда вы не сможете прятаться от меня. Не правда
ли, Хуршит?
Она побледнела так, как бледнеют от сильного испу-
га, и взглянула на меня широко раскрытыми глазами.
— Нет, нет, не переезжайте; пожалуйста, не пере-
езжайте, Рэшат, не надо...
В ее испуганном голосе, в прекрасных глазах была
мольба и еще что-то необъяснимое.
— Что с вами, Хуршит? Что случилось? Почему вы
так испугались?
Я смотрел в ее глаза, полные неизъяснимой моль-
бы, и сам готов был заплакать.
О боже, что она делает со мной? Почему она так
мучает меня?
Хуршит не ответила на мой вопрос и, уставившись
в мою грудь, опять повторила:
— Не переезжайте, Рэшат, не надо, я сказала это
не подумав.— И снова подняла на меня широко рас-
крытые глаза.
— Что с вами, Хуршит? Почему вы так избегаете
меня? Отчего ваши глаза так грустны и в них такая
мольба? Если вы не хотите, чтобы я переезжал в Услон,
пожалуйста, я не перееду; ведь я хотел это сделать
только ради вас, чтобы почаще видеться с вами. Госпо-
ди, ну почему вы так жестоко отталкиваете меня? За
что вы так меня мучаете?
— Ах, Рэшат, вы еще ничего не знаете. Вы не знаете,
как я страдала, но прошу вас, потерпите немного, по-
терпите всего десять минут! Я все расскажу вам.
Она снова остановила взгляд на моей груди. Ее
длинные черные ресницы казались шелковыми стрела-
ми, вонзавшимися в мое сердце. Ветер, уже давно
играющий шелковой бахромой ее шарфа, вдруг забро-
сил его конец на мою грудь. Хуршит, кажется, не об-
ратила внимания на это. Нежно, бережно, словно дра-
гоценность, взял я в руки шелковистую бахрому, кото-
рая принадлежала Хуршит и совсем еще недавно каса-
лась ее груди, коленей; окончательно выбившись из-под
шарфика, волосы ее свободно играли с ее алыми щека-
ми, прекрасными глазами, с длинными ресницами, неж-
но целовали их и как бы закрывали от дурного глаза.
Раза два Хуршит пыталась привести в порядок
расшалившиеся пряди, но не смогла заставить слушать-
65
ся и предоставила их своей воле. Нежась и ласкаясь,
пряди снова рассыпались в капризном беспорядке и
снова принялись целовать ресницы, глаза и щеки Хур-
шит.
— О господи, как мне надоели эти волосы!
— Не говорите так, Хуршит, у вас такие чудесные,
красивые кудри, что просто грех говорить подобные
слова. Они влюблены в ваши глаза.
Два больших парохода догнали нас и вскоре оста-
вили позади; один из них дал гудок, он разнесся по
всей реке, затем загудел и второй, мощные, раскатис-
тые звуки отдались эхом в лесах и горах. Наше суде-
нышко запрыгало, закачалось на высоких волнах, остав-
ленных пароходами.
Через несколько минут мы прибыли в Казань. Пас-
сажиры с шумом поднялись с мест, сгрудились у сход-
ней и начали торопливо спускаться с парохода. Мы
с Хуршит остались на месте. Некоторое время она
смотрела, как выходили пассажиры, затем резко обер-
нулась ко мне:
— До свидания, Рэшат, вы сходите, а я останусь
здесь.
Удивленный ее словами и неожиданно сухим тоном,
я в растерянности посмотрел на нее и, испугавшись ее
чрезмерной бледности, поспешно спросил:
— Что с вами, Хуршит? Почему вы гоните меня?
Хуршит опустила глаза, бледные щеки ее порозовели.
— Зачем вы приехали сегодня в Услон? Зачем
смутили мой покой? Ведь мне нельзя было приходить
на пристань, нельзя было садиться на пароход, гово-
рить с вами... Понимаете, нельзя было, я избегала вас...
Когда-нибудь я все же забыла бы вас... Ах, зачем вы
приехали в Услон? Зачем передали визитную карточку?
Зачем обернулись и посмотрели на мое окно глазами,
которые околдовывают меня? Ведь вы губите меня,
Рэшат! Понимаете, губите... Боже, что мне делать?..
Хуршит облокотилась правой рукой на спинку длин-
ной скамейки, на которой мы сидели, а другой закрыла
лицо. Я совсем растерялся.
— Простите, Хуршит! Но ведь я не знал, что вы там
живете... А впрочем, если бы и знал, все равно приехал
бы; тем более приехал бы; я просто не смог бы не при-
66
ехать... Ведь я ищу вас вот уже четвертый месяц. Се-
годня меня с вами свел сам бог... Хуршит, я люблю вас...
Я мягко дотронулся до ее левой руки, бессильно
упавшей на колени. Она быстро подняла голову, вы-
прямилась, мягким, но решительным движением высво-
бодила руку и торопливо произнесла:
— Меня нельзя любить, Рэшат! Я не свободна,
я замужем!
Она была бледна и задыхалась. Но уже через се-
кунду снова порозовела и, словно освободившись от
какой-то тяжести, спокойно и глубоко вздохнула.
— Ян сам так подумал... Равнодушие, с которым вы
встретили меня сегодня днем, и те слова, которые не-
давно говорили, уже подготовили меня...— Я остано-
вился, чтобы успокоить дыхание.— Вы так молоды, вы
еще совсем ребенок, и уже замужем? И вас нельзя
любить? Но нет, я все равно буду любить вас, Хуршит.
Ведь я не говорю вам: «И вы любите меня». Но что же
мне делать, если я люблю вас?..
Хуршит снова трепетно, глубоко вздохнула.
— Рэшат, прошу вас, уходите, ну, пожалуйста,
уходите. И больше никогда, никогда не приезжайте в
Услон, не показывайтесь мне на глаза... Рэшат, ради
бога, уходите и никогда больше не ищите встречи со
мной.
— Хуршит! — начал было я, но она подняла на
меня глаза, которые стали теперь еще более печаль-
ными, и произнесла:
— Рэшат, ради бога, уходите. Я прошу, умоляю вас,
уходите и больше никогда не являйтесь; дорогой мой,
не приезжайте... Забудьте меня, и я, может быть, если
мы не будем видеться несколько лет, смогу забыть вас.
Милый мой, уходите...— Она протянула мне руку, про-
щаясь.
Заблестевшие на ее глазах слезы до глубины души
тронули меня: я почувствовал, как к моему горлу под-
катился комок. Я взял протянутую руку Хуршит, осто-
рожно и бережно поцеловал ее и, совершенно не созна-
вая, куда, зачем иду, сошел с парохода и побрел вслед
за последними пассажирами, уходящими с пристани.
Куда же я иду? Ведь я ухожу... Вдруг я почувство-
вал, как что-то жгучее и горькое сдавило мне сердце.
Я обернулся и взглянул на ту скамейку, где мы недавно
67
сидели. Хуршит там не было! Подобно ангелам, прино-
сящим счастливые сновидения, чудесное настроение и
доброе расположение духа, Хуршит исчезла в мгнове-
ние ока.
Я застыл на месте. Глаза мои искали ее по всему
пароходу, потом я поднял голову и увидел только что
появившуюся на небе звезду. Но Хуршит не было и там,
я стал оглядывать пристань — и все же нашел ее: она
стояла, подавшись всем телом вперед, будто готовая
полететь, кинуться ко мне в объятия.
— Рэшат! — вырвался у нее приглушенный, но
полный пламенной страсти возглас.
Я шагнул к ней и вмиг, словно на крыльях архан-
гела Гавриила, очутился подле нее.
— Хуршит! Почему ты прогнала меня?
— Не уходи! Побудь со мной еще только полчаса.
Не уходи, Рэшат!
Она говорила взволнованно, красивое лицо ее горе-
ло, а черные глаза опаляли меня.
Рэшат прервал рассказ и, взглянув на Салима,
произнес:
— Вот, мелла Салим, если бы в моей жизни не было
больше ничего, кроме тех счастливых минут, которые я
пережил, слушая слова Хуршит: «Не уходи! Останься
еще только на полчаса! Не уходи, Рэшат!»—даже тогда
я не смог бы сказать, что жизнь скучна.
— Мы уже знаем, что ты герой, что ты никогда не
жалуешься,— усмехнулся Салим.
— Ну, а потом, Рэшат-эфенди? — нетерпеливо спро-
сила Фатыма, глядя в упор на Рэшата, который заку«
ривал папиросу.
— Потом?.. Потом я пробыл с Хуршит не полчаса,
а целых два часа. Воспоминания об этих двух часах,
об этих светлых, как жемчуг, и чистых, как слеза, мгно-
вениях озаряют всю мою молодость.
Рэшат снова умолк. Фатыма недовольно, как изба-
лованное дитя, нахмурила брови и сказала капризным
тоном:
— Ну-ну, Рэшат-эфенди! Если рассказывать так,
как рассказываете вы, то «Войну и мир» можно пере-
дать в двадцати словах...
— В таком случае, расскажите, что за счастливые
минуты пережили вы в третий раз,— попросила Махи-
68
ра, внимательно слушавшая его рассказ. Она взглянула
на Рэшата, потом перевела взгляд на остальных.
Рэшат пообещал рассказать об этом после ужина.
Заговорили о Хуршит; некоторые стали перебирать
знакомых девушек и женщин и, называя то или иное
имя, спрашивали Рэшата, не ее ли он имел в виду.
— Рэшат не хочет рассказать конец этой истории.
А жаль, ведь в ней самая суть и заключается,— сказал
Салим, как-то странно блеснув глазами и многозначи-
тельно кашлянув.
После ужина по просьбе Фатымы и Махиры Рэшат
продолжил свой рассказ.
— Это случилось, господа, недавно, два года назад.
Было третье июля, я сдал последний экзамен на ат-
тестат зрелости. Как я очутился в своей квартире —
даже сам не помню. В два прыжка спустился по лест-
нице гимназии, насчитывающей двадцать пять ступе-
нек, выбежал во двор, перекувыркнулся несколько
раз — и тут же, кажется, оказался у себя дома. Потом
помчался к бабушке, которая уже целую неделю жила
в гостинице, ожидая окончания моих экзаменов.
— Бабушка, экзамены кончились! Выдержал! Вы-
держал!
Я подпрыгнул раз пять, обхватил за плечи высо-
кую, полную, с величественной осанкой бабушку и за-
кружил ее по комнате.
— Ой, ой, сынок, тише, у меня же ноги болят! —
вскрикнула бедная бабушка и еле вырвалась из моих
объятий.
— Эх ты, бабуля, ничего-то ты не понимаешь. Че-
ловек экзамены сдал, а ты говоришь про свои больные
ноги. Плюнь ты на них, главное—не получать двоек
по латыни и космографии...
Подурачившись вдоволь, я немного успокоился и
опустился на стул. Бабушка спросила, скоро ли я стану
доктором.
— Ты, бабушка, сама доктор; и наш покойный де-
душка тоже был доктором.
— Вот дурень, ну совсем дурень,— улыбнулась ба-
бушка.— Ты уж со своими якзаминами, кажется, совсем
помешался.
Потом мы заговорили об отъезде. Бабушка собира-
лась ехать на серные воды лечить свои больные ноги,
а я должен был сопровождать ее.
69
Мы отправились в Самарскую губернию. На целеб-
ные воды близ бедной русской деревеньки приезжали
со всех концов необъятной России. Неподалеку от ис-
точников были выстроены красивые дома и разбит хотя
и небольшой, но веселый парк.
Как только мы устроились, я сразу же потащил ба-
бушку в парк. Было около семи часов вечера, жара уже
спала, играла музыка; широкие, длинные аллеи, посы-
панные красным толченым кирпичом, заполняли гуляю-
щие.
Я нашел для бабушки тихое, укромное удобное место,
а сам присоединился к группе гуляющих.
Видимо, моя фуражка с голубым околышем, куплен-
ная только третьего дня, и тужурка с орлами на пуго-
вицах привлекли внимание публики, особенно девушек,
которые бросали на меня пристальные взгляды. Среди
гуляющих я был единственным в студенческой форме.
Кто знает, может быть, их внимание привлекала вовсе
не моя форма, а светившиеся в моих глазах, на лице
моем, во всем моем облике радость, восторг, ими я был
переполнен.
О боже, какая это прекрасная штука — жизнь! Каж-
дая ее минута расцветает по-своему.
Вот одна из двух молоденьких девушек, идущих
мне навстречу, быстрым, незаметным движением броси-
ла мне ярко-красный цветок. Я ловко поймал его и при-
колол на груди. Вслед за ними шли еще три девушки,
одна из них — еврейка с блестящими жгуче-черными
глазами,— поравнявшись со мной, проговорила по-
русски, но с еврейским акцентом:
— Вы заметили новенького? Видимо, он приехал не-
давно. Итак, сегодня на горизонте появился молодой
красивый студент.
Я улыбнулся ей одними глазами в знак почтения.
Спустя полчаса я направился к бабушке, справить-
ся о ее самочувствии. Рядом с ней села дряхлая, увяд-
шая, сморщенная старушка.
— А! Хаерниса-абыстай, здравствуйте! И вы, зна-
чит, приехали? С кем? Не с Каримом ли?
— Нет, я приехала с двумя дочерьми — Разией и
Марьям.
Когда я услыхал имя Разии, старушка сразу пока-
залась мне озаренной чудным сиянием, перестала быть
70
для меня древней старухой и превратилась в человека,
необходимого миру и мне.
Вот какие волшебные имена бывают на свете!
Минут через десять на дорожке, утопающей в цве-
тах, появилась и сама Разия.
Как она выросла, как заметно похорошела; она вся
была подобна свежей, только что распустившейся чуд-
ной благоухающей розе.
Она шла мне навстречу с двумя девушками и, слег-
ка наклонившись вперед и повернув голову в их сторо-
ну, что-то говорила им по-русски. С восхищением и
любовью, оставляющей в сердце самые радужные сле-
ды, смотрел.я на вьющиеся концы ее темных кос, на
ее красиво склоненный тонкий, стройный стан, похожий
на молодую, гибкую ветвь таволги. Когда между нами
осталось шагов пять, она кончила говорить, выпрями-
лась и тут увидела меня. Ее розовое лицо мгновенно
вспыхнуло, карие глаза под черными ресницами словно
обессилели, и она опустила их. Я ощутил легкую дрожь
в коленях, будто слегка опьянел, и присел на скамью,
решив проследить, куда свернет Разия со своими по-
другами. Они повернули и пошли обратно по той же
аллее. Проходя мимо, Разия старалась не смотреть на
меня, но ее спутницы оглядели меня очень вниматель-
но, не скрывая своего интереса.
Дойдя до конца аллеи, девушки, сгрудившись, о чем-
то оживленно заговорили. Разия бросила на меня
быстрый взгляд поверх плеча стоявшей перед ней де-
вушки.
Какой милый, мягкий, выразительный взгляд! На-
верное, так смотрят только ангелы и только на хороших,
добрых людей!
Вот девушки снова пошли в мою сторону; Марьям,
младшая сестра Разии, девочка лет тринадцати-четыр-
надцати, отделилась от остальных и направилась ко
мне. Вот и Разия, окинув меня мягким, очень мягким
взглядом, отошла от подруг и присоединилась к
Марьям.
— Рэшат-абый, вы, видно, не узнали нас?
— А, Марьям, как ты выросла! Ты стала совсем
взрослой.— Я поздоровался с девочкой и шагнул на-
встречу Разии.— Разия! Очень рад встрече! Узнав от
71
Хаернисы-абыстай, что вы здесь, я очень хотел вас
видеть.
Разия вспыхнула, смутилась и, стараясь не отво-
дить от меня застыдившихся глаз, протянула мне свою
маленькую розоватую руку.
— Вы, оказывается, совсем забыли нас, Рэшат-
абый, мы два раза прошли мимо вас, но вы так нас и
не узнали.
— О нет, Разия, узнал, еще как узнал. Я узнал вас
сразу... Но я не знал, можно ли к вам подойти поздо-
роваться. Ведь вы, наверное, помните, как четыре года
назад нас разлучили с вами — вас спрятали и запре-
тили видеться со мной.
Тонкие губы крохотного рта, темные изогнутые
брови, кроткие глаза осветились веселой улыбкой.
— Но теперь этот запрет уже снят!
— Очень рад. В этом вам, наверное, помог Карим?
— Да, брат помог мне во многом. В нынешнем году
я сдала экзамены за четыре класса...
Ее совсем еще юное, милое лицо сияло детской и
вместе с тем задумчивой радостью.
На другой день неведомая божественная сила заста-
вила меня отправиться в парк пораньше, в пятом часу
вечера. Там было пусто, точно в заброшенных разва-
линах; стояла нестерпимая жара, как в пустыне Саха-
ре, и царилаг безмолвная тишина, точно в Аграфе. Я по-
брел по одной из усыпанных песком дорожек. Вдруг на
противоположном конце ее я увидел девушку с зонти-
ком.
Неужели Разия?
Это ее целомудренное изящество, это ее красивые
маленькие ножки, это ее легкая походка (она шагала,
ставя носки слегка врозь). Ну, конечно же, она! Она!
Какое счастье! С появлением Разии парк совершенно
преобразился: до этого похожий на заброшенные раз-
валины, на пустыню Сахару, на Аграф,— стал вдруг
просторнее, наполнился радостью и светом, напоминая
райские кущи.
Мир ожил; мы с Разией оказались друг подле друга,
— Разия! Отчего вы так рано собрались в парк?
— Просто так. А вы?
— А я надеялся встретить вас.
72
Разия залилась краской, стыдливо улыбнулась и
ничего не ответила. Ее руку, протянутую мне для при-
ветствия, я положил на свою, и мы пошли под руку.
— Разия, вы выросли, но нисколько не изменились,
остались таким же ангелом. Еще в ту пору, когда мы
вместе играли в мяч, вы были красивы, а теперь похо-
рошели еще больше. Я очень рад, что встретил своего
старого друга.
— Я часто спрашивала о вас у брата.
— Спасибо... Помните: вы очень боялись кошек и
я пугал вас, грозя посадить кошку вам на плечи?.. Вы
убегали, но я загонял вас в какой-нибудь угол и драз-
нил. А помните, как вы называли меня, прося, чтобы я
оставил вас в покое?
Я повернулся к ней вполоборота и посмотрел в ее
улыбающиеся выразительные глаза. Они застыдились,
смутились и попытались спрятаться от меня, но не
смогли.
— Я говорила: «Рэшат-абый, мой соловушка».—
И Разия застенчиво засмеялась.
— Как жаль, что сейчас здесь нет кошки, а то я
снова заставил бы вас говорить мне «соловушка мой».
— Но теперь я уже не боюсь кошек.
Разия по-детски передернула плечами и снова за-
смеялась.
Мы сели на скамейку, стоявшую в тени большого
старого дерева. Солнечные блики, падавшие на землю
сквозь листву, то шаловливо, словно светлые шарики,
перекатывались у наших ног, то исчезали. Разия, ста-
раясь спрятать от меня глаза, неотрывно смотрела на
эти солнечные шарики. Я сидел, повернувшись к ней,
о чем-то рассказывал, о чем-то спрашивал, лаская и
целуя взглядом ее полные розовые щеки, открытую
белую шею, ее маленькие красивые уши.
— Разия, вы когда-нибудь видели свои уши?
— А что, они в пыли?
Она застыдилась, покраснела и поднесла было к
уху платочек.
Я быстро схватил ее руку.
— Нет, нет! Я задал этот вопрос потому, что если
бы вы их видели, вы сами бы влюбились в них.
Она прикрыла уши волосами и произнесла ко-
кетливо:
73
— Ну, Рэшаг, перестаньте смеяться надо мной.
— Нет, я не смеюсь...
Но Разия прервала меня и показала на лес, нахо-
дившийся в полуверсте от парка:
— Да, Рэшат, вы, верно, еще не были в том лесу?
Ведь здесь прекрасный лес.
— Давайте пойдем туда.
— Только ненадолго, хорошо? — Она смотрела на
меня мягким, чарующим взглядом, и в глазах ее я за-
метил скрытую нежность. — Хорошо? Мне нельзя опаз-
дывать...
От прохладного, свежего лесного воздуха мы оба
почувствовали себя бодрее и как будто стали еще мо-
ложе.
— Какой чудесный воздух! Как здесь красиво, ка-
кой великолепный лес, Разия!
— Вам нравится? Я очень люблю этот лес.
На звуки музыки, доносившиеся из парка, лес отве-
чал многоголосыми птичьими трелями. Старый, могу-
чий зеленый лес от звуков музыки и разноголосого
птичьего щебета то звенел, то гудел, то печально сто-
нал, то, весело посмеиваясь, снова звенел и снова гудел...
Когда мы вошли в лес, Разия почему-то высвободи-
ла руку и пошла чуть поодаль от меня.
— Разия, почему вы так дичитесь? Или вы боитесь
меня?
Разия залилась краской — я этого никак не ожи-
дал — и едва слышно прошептала:
— Я вас стесняюсь, Рэшат.
Я осторожно взял ее маленькую руку, снова, как
прежде, положил на свою и, глядя ей прямо в глаза,
произнес:
— Что? Стесняетесь меня? Глупенькая. Пять лет
назад вы не стеснялись называть меня «мой соловушка»!
Разия подняла на меня все еще смущенные, но уже
радостные, смеющиеся глаза.
О, какой взгляд! Сама Венера излучала сияние с
далекого неба!
Мы свернули на узкую тропинку и углубились в
чащу. Нас окружили густые зеленые ветви.
Узкая тропинка заставила нас приблизиться вплот-
ную друг к другу. Стараясь увернуться от царапающих-
ся веток, Разия плотно прижалась ко мне.
74
— Послушайте, Рэшат, а мы не заблудимся? — она
испуганно глянула на меня.
— Какой у вас удивительный взгляд, Разия! В ва-
ших глазах отражается ваша невинная душа, ваше
чистое сердце. Какой ангел наградил вас таким взгля-
дом?
Тропинка вывела нас на поляну. По зеленому
ковру рука творца щедро рассыпала яркие пестрые
цветы и мелкие листочки самых причудливых форм.
Цветы встретили нас радостной улыбкой и тихими по-
клонами. Поляна была окаймлена изумрудной изго-
родью, а крышей над ней было белое облако с алыми
от последних лучей закатного солнца краями.
— Посмотрите, Разия, в какой чудесный шатер мы
попали: вот вам прекрасные цветы, вот изумрудная
стена, а над нами светлая, с алой каймой крыша. Этот
необыкновенный шатер принадлежит только нам двоим...
— Да, здесь очень красиво. Давайте посидим не-
много, а потом пойдем обратно.
Она остановилась посреди поляны. Ее глаза лучи-
лись тихим, мягким светом, и куда бы она ни кинула
взор — все озарялось этим сиянием. И меня они одари-
ли лаской и негой.
— Нет, сегодня мы уже не вернемся. Переночуем в
лесу,— сказал я, наклонив к ней лицо и в упор глядя
на нее.
Она слегка отстранилась от меня.
— О, мне нельзя задерживаться, Рэшат.
— Ничего не поделаешь, придется остаться,— ска-
зал я и, снова приблизив к ней лицо, засмеялся, под-
дразнивая ее, точно в детстве.
Она весело, шаловливо засмеялась.
— А если я назову вас «мой соловушка»?
— Если назовете? Ну, если назовете... тогда, воз-
можно, я соглашусь вернуться, когда вы этого захотите...
Разия, нагнувшись, сорвала несколько розовых и
красных цветков и приколола к моей рубашке. Потом
мы сели на траву и принялись вспоминать былое: слова
лились нескончаемым потоком, легко и непринужденно;
словно жемчуг, словно драгоценные камни, они нани-
зывались одно за другим ровно и красиво.
Откровенность, искренность Разии, ее чистый, звон-
кий смех с мягкими переливами, движения и жесты,
75
исполненные красоты, изящества и молодости, взгляд
карих глаз, светившихся сквозь темные ресницы лю-
бовью и дружеским чувством, ее маленькие очень кра-
сивые розоватые руки, игравшие то травинкой, то кистя-
ми шнура, которым я был подпоясан, придавали нашей
беседе особый таинственный смысл, особую значимость.
Я был очарован красотой Разии и никак не мог на нее
наглядеться.
— Разия, скажите, отчего вы так прекрасны?
— Пойдемте, Рэшат, домой. Ведь уже наступил вечер.
— Нет, Разия, посидим еще немного. Здесь так хо-
рошо, так красиво. Мне не хочется расставаться с вами.
Мы посидели еще с полчаса, поговорили, посмея-
лись. Небосклон потемнел, в лесу стало прохладно,
звезды, то разгораясь, то тускнея, струили бледное зеле-
новатое сияние; подобно красивым глазам прекрасных
девушек, они горели сами и, вызывая зависть у других
звезд, заставляли и их загораться, смотрели на нас,
приветливо улыбаясь.
— Рэшат, которая из звезд ваша? — сказала Разия,
глядя в темное небо.
— Моя звезда не на небе: вот она, со мной ря-
дом,— ответил я и взял ее за руку.
Разия легонько ударила меня по руке, высвободила
свою и быстро встала.
— Пусть вон та звезда будет вашей. Хорошо, Рэ-
шат? — Она показала на одну из звезд.— Очень кра-
сивая звезда, теперь я буду называть ее «Рэшат». А
вон та — моя.
— Ее я буду называть «Разия». Но она не так
прекрасна, как вы.
Я взял Разию под руку, и мы пустились в обратный
путь. Далекие небесные красавицы тоже последовали
за нами Они все так же струили свое зеленоватое сия-
ние, все так же мигали и приветливо улыбались нам.
А «Разия» и «Рэшат» горели ярче, чем все остальные
звезды, они с эмпиреев посылали привет своим друзь-
ям, обитавшим на земле.
Мы пошли по той же узкой тропинке. Разия, сторо-
нясь ветвей, облокотилась на мою руку, и я почувство-
вал, как сильно бьется ее сердце.
— Я очень скучала по вас, Рэшат. А как только
76
узнала от мамы, что вы должны приехать сюда, с
нетерпением стала ждать вас...
Я не дал ей договорить до конца, не помня себя,
обнял за талию и осторожно поцеловал в лоб, оказав-
шийся как раз против моих губ. Она попыталась вы-
рваться из моих объятий и отстранилась.
— Стыдно, Рэшат!
Я еще крепче обнял ее и приблизил к себе ее лицо,
которое она пыталась спрятать от меня, поцеловал в
глаза.
— Я люблю тебя, Разия! Я люблю тебя!
— Рэшат, пусти, ради бога пусти! — Она снова сде-
лала слабую попытку высвободиться и старалась спря-
тать лицо, но, не спрятавшись, уткнулась лицом в мое
плечо и прижалась ко мне.— Ах, Рэшат, как стыдно!
Я целовал ее шею, уши, волосы. Теперь она вся
была в моих объятиях. Одной рукой я обхватил ее за
тонкую талию, другой обнял за плечи и крепко прижал
к своей груди, но тут же, боясь причинить ей боль,
отпустил, потом снова прижал и снова отпустил. Она
стояла, бессильно опустив голову на мое плечо. Я
опять целовал ее шею, волосы...
Еще через минуту она отстранилась от меня и по-
вернулась ко мне спиной.
— Мне стыдно, Рэшат!
Не обращая внимания на ее смущение, на ее жела-
ние убежать, я обнял ее, запрокинул ей голову и поце-
ловал в губы.
— Кого ты стыдишься? Глядящих на нас с вышины
«Разии» и «Рэшата»? Не стыдись их! Они тоже любят
друг друга; если бы это было не так, они не сияли бы
столь весело, не горели бы так ярко...
На этом Рэшат закончил свой рассказ.
— А как же Хуршит? Вы забыли ее? — через мину-
ту спросила Фатыма.
— Да. — Рэшат сидел, слегка сгорбившись, потом
неловко выпрямился. — Хотел я этого или не хотел, но
я должен был ее забыть, ибо она сама просила меня
об этом. Спустя неделю после того счастливого вечера
я узнал, что Хуршит и Гариф-эфенди переехали в дру-
гой город. И вплоть до нынешнего года мы с ней боль-
ше не встречались. Но в этом году своенравная судьба
77
свела нас вновь. От Хуршит я узнал, что у нее есть
двухлетняя дочь.
— Я очень рад нашей встрече, Хуршит! Мне сразу
вспомнились счастливые дни молодости, Услонские
горы. А вы нисколько не изменились, все по-прежнему
молоды, милы и красивы, — сказал я ей.
Рэшат встал и принялся ходить по комнате, Салим,
положив руку на его плечо, зашагал рядом, проговорив:
— Хорошо, если ты мог удовлетвориться только
этим. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.
Фатыма села к роялю и начала перебирать ноты;
вскоре в комнате зазвучала музыка из «Фауста»;
Ах, расскажите вы ей, цветы мои,
Как люблю ее, как тоскую...
Ах, расскажите вы ей, цветы мои...
Март 1912 года
МУЛЛА ПРИШЕЛ ПОУЧАТЬ
(Сюжет заимствован)
Закир, увидев, как мимо окна быстрыми шагами
прошел мулла в огромной бухарской чалме и по-
лосатом халате из бухарской тонкой полушелко-
вой ткани, несказанно обрадовался:
— А, это благословенный дамелла! Он, драгоценней-
ший мой, верно, пожаловал ко мне. Давненько не ви-
дался я с ним, годика этак три или четыре, соскучился
я по бедняге. Видно, он тоже заскучал по мне...
Да, к Закиру шел мулла, на вид лет пятидесяти-
шестидесяти, получивший образование в Бухаре и быв-
ший мударрисом медресе, где учился Закир.
Четыре года назад Закир окончил медресе и теперь
жил в Казани, готовясь к экзаменам на аттестат зре-
лости.
— Мухаммет Закир эждиш, ышту ли?1—раздался
за дверью голос муллы, нещадно коверкавшего русский
язык.
Подпрыгивая и лихо насвистывая «Приветственный
марш», Закир вышел встречать своего бывшего настав-
ника. В дверях стоял седобородый мулла. На переко-
шенном от злобы лице — выпученные глаза, съехавший
куда-то в сторону нос.
— Как говорят русские, сколько лет, сколько зим,
тэхсир! — восторженно воскликнул Закир, подбежал к
мулле, обнял и расцеловал его.— Добро пожаловать,
тэхсир! Добро пожаловать! Как я соскучился по тебе!
Своим посещением ты оказал мне честь. Спасибо. Идем
ко мне в комнату! — И он, порывистым движением под-
хватив гостя под руку, увлек его за собой.
1 Искаженное русское: «Мухаммед Закир здесь, что ли?»
79
Мулла был ошеломлен таким приемом. Пытаясь вы-
свободить руку, он пробормотал для важности слова в
нос:
— Тиши, мелла Закир, тише. Что ты делаешь?
Но Закир не только не отпустил его локоть, а, ухва-
тив еще крепче, весело захохотал:
— Чего там «тише»! Если бы ты встретился с лю-
бимым наставником, с которым не виделся добрых че-
тыре года, то был бы рад так же, как и я. Я соскучил-
ся, стосковался по тебе, тэхсир! — говорил он, стреми-
тельно увлекая муллу в комнату.
Мулле оставалось только растерянно лепетать:
— Мелла Закир, что ты делаешь?..
Закир же захохотал еще раскатистей.
— Тэхсир, брось это, не называй меня больше мел-
лой. Как изволишь видеть, благословенный, на мне
одежда — русская. Ношу пояс, который в прежние вре-
мена считался принадлежностью одежды нечестивца, на
голове — волосы длиной с целый вершок, чуть короче,
чем волосы святых пророков Гайсы и Мухаммеда... Да
разве таким бывает мелла? Тэхсир, разве можно ос-
корблять такого человека, называя его меллой? Теперь
называй меня мирзой, ученым человеком! — Он широ-
ким жестом дружески хлопнул муллу по плечу.
Выражение растерянности на лице муллы сменилось
гневом. Он, утратив всю свою важность, солидность, за-
пальчиво произнес:
— Я, мелла Закир, пришел не для того, чтобы ты
издевался надо мной, а для того...
Но Закир, прервав его ласковым, дружеским тоном,
возразил:
— Тэхсир, не торопись. Мы еще успеем поговорить о
том, для чего ты пришел: эль-гаджлэте минэшшей-
тан!1—добавил он по-арабски.— Не так ли? Раздевай-
ся и располагайся на этом канапе.
Быстрыми шагами он подвел муллу к дивану, заста-
вил грузно опуститься на сиденье, сдернул с него чалму
и повесил ее на гвоздь.
— А теперь, тэхсир, рассказывай, как поживаешь,
как здоровье твоих жен? Дети, поди, стали уже взрос-
лыми? Здорова ли твоя старшенькая дочка Хамдия-ту-
1 Поспешность от шайтана (арабск.).
80
таш? Она теперь, верно, первая красавица города. Еще
в те времена, когда я учился в медресе, она готова была
кружить головы шакирдам. А младшую дочку вы, вер-
но, отдали — благодарение богу! — в гимназию, и теперь
она плюет на такие штуки, как обычай прятать лицо от
мужчин?— безостановочно говорил Закир, не давая мул-
ле вставить слово.
Мулла побагровел, напыжился. Изумление и гнев
лишили его способности соображать. Он долго молчал.
Наконец, собравшись с духом, выдавил из себя про-
тяжно-гнусавым голосом:
— Я, мелла Закир, пришел сюда не для того, чтобы
слушать твои мерзкие речи, а явился по просьбе твоего
отца, чтобы...
Но Закир опять не дал ему закончить и с живостью
возразил:
— Брось ты! «Пришел сюда не для того, чтобы
слушать твои мерзкие речи». Вот потому-то, чтобы не
говорить об обмывании и подмывании, я и завел разго-
вор о твоей семье, о дочках. Ты, благословенный пото-
мок пророка, можешь приехать для какой угодно
цели. Но, ей-богу, нет греха в том, что ты по-дружески,
полюбовно побеседуешь с братом мусульманином. На-
против, ты сотворишь не грех, а благое дело. Сколько
лет мы прожили с тобой в одном городе, где ты был
моим наставником, а я — твоим учеником. Мы с тобой,
слава аллаху, не ссорились, ни разу не повздорили.
Правда, иногда ты обижал меня своим неуместным вы-
сокомерием и кичливостью, но я прощаю тебе... Ты со-
скучился и пришел ко мне — я рад тебя видеть. И вот,
слава богу, мы увиделись. Мы еще отведем душу за бе-
седой. Если у тебя есть дело ко мне — обсудив и это,
обо всем переговорим... За четыре года увиделись впер-
вые, и не думай уходить так скоро...— скороговоркой
выпалил Закир и, не ожидая ответа вконец обескуражен-
ного муллы, открыл дверь в соседнюю комнату:— По-
жалуйста, поставьте нам самовар! Ко мне в гости при-
шел мой дорогой учитель, с которым я давно не ви-
делся!
Затем порывистым движением достал из кармана ко-
робку папирос, открыл крышку и протянул гостю.
— Ну-ка, тэхсир, покурим немного, пока нам при-
готовят чай!
81
Видя, что оторопевший мулла с крайним возмуще-
нием смотрит на него, не трогая коробки с папиросами,
Закир сам взял папиросу и с беспечным видом закурил.
Пустив дым поверх головы муллы, он спросил:
— Может, ты, тэхсир, любишь класть табак под
язык? Я сейчас распоряжусь, через две минуты прине-
сут такой табак...
Закир легкой походкой вышел из комнаты. Терпе-
ние муллы иссякло. И когда Закир вернулся, тот уже
уходил. Закир подбежал к нему и усадил на место.
— Да, я вижу, что твои мерзости дошли до преде-
ла... Так глумиться над своим наставником...Я пришел
по просьбе твоего отца, чтобы...— начал было оконча-
тельно сбитый с толку мулла, но Закир не дал ему за-
кончить.
— Что за выражения? О каких мерзостях, о каком
глумлении над учителем ты говоришь? Напротив, я те-
перь забыл многие из своих дурных привычек той поры,
когда был помощником учителя медресе,— возразил За-
кир с веселым смехом и добавил:— В таком случае, мо-
жет, до чая в картишки сыграем? — Он взял со стола
колоду карт и подошел к мулле.— Во что умеешь иг-
рать, тэхсир? В преферанс ты, верно, играешь плохо. Это
не такая глупая игра, чтобы ее могли постичь бухарские
шакирды. Может, сыграем в «двадцать одно»? Не хо-
чешь на деньги, срежемся в «свои козыри»...
Между тем из соседней комнаты Закиру подали что-
то завернутое в бумажку.
— Вот, тэхсир, табак, который кладут под язык.
Прошу, бери, не стесняйся, здесь чужих нет,— с весе-
лой усмешкой Закир положил перед муллой табак.
Взбешенный мулла, заикаясь от волнения, завопил:
— Бессовестный! Срамник!.. Я... по просьбе твоего
отца... наставлять и поучать тебя... а ты...
Мулла встал, чтобы уйти, но Закир, взяв его за пле-
чи, снова усадил на диван.
— Ну, какой же я бессовестный?— задушевным то-
ном сказал Закир.— Бессовестный, что хочу угостить
своего любимого учителя табаком? Да тебе, тэхсир, нет
нужды стесняться: здесь чужих нет, а я твой ученик и
давно знаю, что ты любишь класть табак под язык. По-
жалуйста, не стесняйся. Как говорится, элкэрамэте ла
82
торэдде'. Я велел сходить за ним именно для того, что-
бы угостить тебя. Бери, клади под язык... Ты, тэхсир,
говоришь, приехал, чтобы наставлять меня на путь ис-
тины, дать благие советы. Плюнь на наставления! Плюнь
да поучения! Тебе и без того, наверное, надоело настав-
лять и увещевать своих прихожан и шакирдов... Нраво-
учения, проповеди — занятие стародавнее, разве что для
забавы можно почитать об этом в книге наставлений
«Дорратеннасихин»...
Разъяренный поведением и речами Закира, мулла
кинулся к своей чалме. Но Закир ласковым движением,
будто удерживая убегающего ребенка, опять усадил
его на место.
— Э, тэхсир, и не думай уходить. Даже и не помыш-
ляй! — Закир говорил доверительным, дружеским то-
ном.— Что я, ума, что ли, лишился, чтобы отпустить,
даже не попотчевав чаем, своего дорогого учителя, кото-
рого не видел целых четыре года. Нет и нет! — Закир,
широко улыбаясь, взглянул в глаза мулле и, видя, что
тот по-прежнему сердится, приоткрыл дверь соседней
комнаты:—Марьям-туташ, вот дамелла собрался ухо-
дить, не откушав чаю!
— Это невозможно, хазрет! Никак невозможно! Сей-
час я приготовлю для вас чай! — отозвался из комнаты
звонкий нежный голосок.
Мулла понял, что обладательницей голоса была хо-
рошенькая девушка. Он заколебался, гнев его вмиг ис-
чез, нервы удивительным образом успокоились, он пере-
стал ерзать и уже не порывался уходить. Закир рас-
смеялся.
— Давно бы так, тэхсир. Ломаться в присутствии
своего ученика — как это непростительно!
Мулла, успокоившись, почувствовал, должно быть,
некоторую неловкость оттого, что столь быстро утра-
тил свою важность и солидность. Он попытался еще раз
объяснить Закиру цель своего прихода.
— Я пришел сюда, мелла Закир,— заговорил он, важ-
но гнусавя,— по просьбе твоего отца. Он просил меня
по приезде в Казань посетить тебя и наставить на путь
истинный...
Закир заулыбался.
1 Почести не отвергают (арабск.).
83
— Оставь, тэхсир, это скучное занятие. Неужели
нельзя прожить на свете без того, чтобы не поучать, не
наставлять друг друга? Давай лучше перекинемся в
карты. А не хочешь, я спою тебе арию из «Демона». Ах,
если бы ты слышал, как исполняют ее в городском теат-
ре! Чудесно, восхитительно!
Закир вскочил, встал в углу комнаты и запел:
Не плачь, дитя, не плачь напрасно.
Твоя слеза на труп безгласный
Живой росой не упадет...
— Забыл, как дальше! У меня не баритон, мой го-
лос не совсем подходит для этой арии. Но все же немного
получается. Как ты думаешь, тэхсир, а?
В то время как окончательно обескураженный мул-
ла сидел, не зная, что отвечать, как вести себя, в ком-
нату вошла со скатертью в руках прелестная, изумитель-
ной красоты девушка лет семнадцати-восемнадцати.
Закир, подхватив муллу под руку, подвел его к де-
вушке.
— Разрешите, Марьям-туташ, представить вам мо-
его дорогого учителя дамеллу Гайнетдина, одного из
почтенных ученых мударрисов Каргалы! — произнес он
и, повернувшись к мулле, добавил:—Поздоровайся с
Марьям-туташ одной рукой, как это подобает воспи-
танным людям. Она — барышня, веди себя чуточку по
русским обычаям!
Мулла вспыхнул, покраснел, но все же поздоровался
с девушкой «по-ягрупейски»— одной, а не обеими ру-
ками.
Закир одобрительно похлопал его по плечу.
— Вот так! Правильно, тэхсир! А ты говоришь «уй-
ду», «пришел наставлять». Плюнь на все это! Неужели
ты думаешь, что люди не могут относиться друг к другу
просто, по-человечески?
Марьям вышла из комнаты, и мулла сделал послед-
нюю попытку сказать о цели своего прихода.
— Послушай, мелла Закир, я ведь пришел не в гос-
ти, а явился по просьбе твоего отца, чтобы...
— Знаю, очень хорошо знаю, тэхсир. Нет нужды
мне объяснять. Говоришь, пришел по просьбе отца?
Очень хорошо! В другой раз, бог даст, приходите вме-
сте с моим отцом. Если захватишь свою молодую вто-
84
рую жену, и того лучше! А ежели с вами приедет Хам-
дия-туташ и она умеет танцевать, мы вам покажем, как
танцуют вальс. В другой раз, бог даст, приезжайте все
вместе...
За чаем, чтобы развлечь гостя, хозяин предложил
мулле научить его играть в карты.
— Послушай, мелла Закир...— начал было тот воз-
ражать, но Закир уже звал девушку:
— Марьям-туташ, сейчас дамелла будет учиться
играть в карты, приходите поглядеть!
В комнате появилась девушка, и мулла не успел вы-
сказаться до конца.
— Ты, тэхсир, издавна слыл либералом. Слышал я,
будто в последние годы стал доказывать, что обучаться
по карабашевской грамматике — дело негреховное,—
усмехнулся Закир.
Спустя час в карты играли уже втроем: Закир, мул-
ла и Марьям.
— Нет, тэхсир, даму нельзя крыть солдатом. Это
так же не положено, как класть на толкование Корана
книгу мусульманского права,— заявил Закир, взглянув
на карту, которой крыл мулла.
Мулла захихикал с довольным видом.
— Ты, я вижу, еще не совсем забыл религию, стало
быть, не осквернился окончательно. Если нельзя крыть
солдатом, на тебе деда и в придачу возьми своего туза.
Забираю, если не умеешь сидеть молча. Хи, хи, хи...
— Вот так, тэхсир, ты остался в дураках! Марьям*
туташ должна щелкнуть тебе по носу десять раз,— че-
рез пять минут объявил Закир.
Марьям щелкала по носу муллы, а Закир считал и
приговаривал:
— Раз, два, три... сильнее, Марьям-туташ. Четыре,
пять... вот так, еще сильнее, Марьям-туташ, чтобы в
другой раз неповадно было ему пытаться поучать дру-
гих... шесть, семь... десять! Смотри, тэхсир, как бы нос
твой не распух!
Мулла захихикал.
— Хи, хи, хи, вот глупец, простак. Разве распухнет
нос оттого, что по нему щелкает такой нежный пальчик!
1912 год
САМИГУЛЛА-АБЗЫЙ
В доме всем ведала Магитап-абыстай, но о чае и са-
харе заботился сам хозяин, почтенный Самигулла.
Садясь к столу, Самигулла-абзый первым делом
брал в руки чайницу и легонько встряхивал ее, потом
открывал крышку, заглядывал внутрь, нюхал, после чего
каждый божий день заводил с женой такой разговор:
— Мать, чаю-то у тебя осталось маловато.
— Почему это мало? И половину еще не заварила.
— Нет, его хватит ненадолго... Который теперь нач-
нешь: кузнецовский, который я принес намедни, или
тот, утямишевский, что куплен третьего дня? Хотя у
нас, слава богу, еще должно быть с фунтик того чаю,
того самого, с зеленым ярлыком, который я купил еще
летом. Можно его начать.
— Какой подвернется, тот и начнем. Не хватало еще
из-за этого голову загодя ломать.
— Нет, мать, ты не права. Давай-ка попробуем
того, что с зеленым ярлычком. Мы, правда, летом пили
его. Однако, говорю, как бы он от долгого лежания вку-
са не потерял.
— Потому-то я твержу тебе: не покупай каждый раз
много чаю. Он, может, и вправду выдыхается от вре-
мени.
— Нет, мать, ты не права. Хорошо, когда дома чаю
вдоволь. Неловко, если он весь выйдет.
Покончив с чаем, Самигулла-абзый встряхивал за-
крытую сахарницу, потом открывал крышку, сосредото-
ченно разглядывая сахар, а иной раз даже ощупывал
два-три куска.
— Мать, у нас, верно, еще много сахару?— спраши-
вал он жену. И что бы Магитап-абыстай ни отвечала,—
86
много ли, мало ли сахару, он заключал:— Как-нибудь,
бог даст, закуплю сахару побольше.
Если же случалось, что почтенный Самигулла выхо-
дил к столу раньше, чем успевали заварить чай, у его
жены хлопот прибавлялось.
— Послушай, мать, может, поменьше класть чаю: я
много не пью, разве что сама собираешься побольше по-
пить. Однако и мало не клади, ведь дети тоже будут
пить,— говорил он и с деловым видом наблюдал за тем,
как Магитап-абыстай заваривала чай.
— Нет, мать, если еще чуток не добавишь, будет ма-
ловато,— останавливал он жену в тот момент, когда та
подносила к чайнику ложечку с чаем.
— Нет, это много, много, женушка. Мы не бог весть
сколько пьем! — испуганно вскрикивал он, все так же
внимательно следя за второй ложкой чая.
— Ну, мать, что-то уж совсем заскупилась. Придет-
ся еще добавить на кончике ложки,— просил он, уви-
дев, что жена отсыпала в чайницу половину ложки.
Лишь после того, как чай окончательно отмеривал-
ся, а чайник водружался на самовар, с лица Самигул-
лы-абзый сходило озабоченное выражение, и он успо-
каивался. Когда же чай начинал завариваться, он, сняв
чайник с конфорки, подносил его к носу.
— Ароматный, душистый! На, понюхай и ты, мать.
Чрезмерная забота Самигуллы о чае и сахаре порой
доставляла большие неприятности жене. Одна из таких
неприятностей случилась года два назад. Это было,
когда они выдали дочь замуж. Сыграли свадьбу, честь
честью приняли жениха, словом, сделали все, что пола-
гается в таких случаях. И вот Самигулла-абзый и Ма-
гитап-абыстай как-то пригласили свата и сватью поси-
деть в семейном кругу. Для гостей торжественно накры-
ли стол к чаю.
Молодица принялась готовить чай. Самигулла-аб-
зый, по своему обыкновению, с деловитой озабоченно-
стью наблюдал за ней.
Дочь всыпала в чайник одну ложечку чая, другую и
уже сунулась в чайницу за третьей, но тут Самигулла-
абзый не выдержал:
— Хватит, дочка, хватит! Ведь ты уже две ложки
положила! — остановил ее отец и, как всегда в таких
87
случаях, добавил:—Я много не пью, мать тоже. Только
вот гости, может, любят почаевничать.
Сват со сватьей смущенно переглянулись и поспеши-
ли заверить:
— Нет, нет, хватит, нам совсем не хочется пить.
Магитап-абыстай и ее дочь не знали, куда деваться
от стыда. Гости выпили по чашке, тотчас опрокинули их
на блюдце вверх дном (в знак того, что они больше не
хотят), и никакие уговоры выпить по второй чашке не
помогли.
— Такие важные гости бывают, можно сказать, раз
в жизни. И надо же болтать такое. Будто для свата и
сватьи даже чаю жалко. Осрамились, да и только,— уко-
ряли Самигуллу-абзый жена и дочь после ухода гостей.
— Нет, старая, ты не права...— начал было он оправ-
дываться, желая доказать полную благопристойность
своего поступка, но не нашелся, что сказать, и лишь до-
бавил:— Нет, мать, это не так. Чай надо заваривать как
следует. Если он хорошенько не заварится, от него пу-
чит живот. Чаю мне не жалко, ведь одного кузнецовско-
го лежит у нас непочатых фунтов шесть. Ежели класть1
в чайник много чаю, он не заварится...
Этот печальный случай на время охладил интерес
хозяина дома к чаю и сахару. Теперь он, садясь к столу,
уже не встряхивал чайницу и сахарницу. Но спустя не-
делю неприятность забылась и он снова взял заботы о
чае и сахаре на себя.
А в этом году из-за пристрастия Самигуллы-абзый
к «чайным делам» с ним снова случился конфуз. Он со-
брался ехать с сыном на Макарьевскую ярмарку.
— Послушай, мать, завтра вечером, бог даст, вы-
едем. Не годится, когда сборы в дорогу начинаются в
день отъезда. Я думаю уже сегодня сложить кое-какие
вещички,— объявил он жене.
Магитап-абыстай отыскала его саквояж.
— Женушка, какого бы чаю мне взять в дорогу? —
спросил он, перебирая пачки фунтового чаю. Под конец,
когда ни одна из них не пришлась ему по душе, он взял
чайницу, стоявшую на столе, открыл крышку и, загля-
нув внутрь, понюхал.
— Женушка, тут тоже, оказывается, чаю маловато
осталось. Ну-ка, принеси мне вон ту пачку «Каравана»,
88
что лежит третьей сверху. Я насыплю в чайницу, а что
останется, в дорогу возьму.
Но стоило Магитап-абыстай подать ему пачку «Ка-
равана», как намерения мужа изменились.
— Нет, мать, это не то. Пусть этот чай полежит. Его
после ярмарки славно будет пить. Дай мне лучше вон
ту пачку утямишевского, что лежит второй снизу. Чай
этот как раз подойдет для дороги.
Магитап-абыстай пришлось из-под горки фунтового
чая достать требуемую пачку. Однако, когда Самигулла-
абзый повертел в руках пачку и понюхал сквозь оберт*
ку, ему показалось, что и этот чай не совсем хорош.
— Нет, женушка, не надо. Кажется, для дороги луч-
ше подойдет вон тот чаек с золотым ярлычком, который
лежит в самом низу,— хотел он попробовать другой
сорт, но жена возразила:
— Да будет тебе, распечатай ту, что в руках.
— Нет, мать, чай чаю — рознь. Иные сорта неспод-
ручно брать на пароход,— ответил Самигулла-абзый, но
не стал упрямиться и принялся вскрывать пачку, кото-
рая была у него в руках.
Надо сказать, распечатывание чая было одним из
любимых занятий почтенного Самигуллы. Он продел ы-
вал это серьезно, с особой торжественностью и, распе-
чатав пачку, оглядывался вокруг с победоносным ви-
дом. Помолчав, звал жену: «Готово, мать!»
Вот и теперь он так же торжественно вскрыл пачку,
понюхал, похлопал, еще что-то проделал с нею и лишь
после этого, позвав жену, стал помогать ей ссыпать чай
в чайницу. Чтобы чай не рассыпался, он держал сложен-
ные в виде воронки ладони у горлышка чайницы. В чай-
ницу ушло только полпачки. Остатки Самигулла-абзый
снова понюхал, потом с торжественным, деловым ви-
дом положил в саквояж. После этого он, вытянув ноги,
посидел несколько минут на полу возле саквояжа. Но
сборы Самигуллы-абзый на этом не кончились.
— Мать, а как мне быть с сахаром?— спросил он
жену.
— Захватишь с собой,— ответила Магитап-абыстай.
— Взять-то возьму, только какой: может, отколешь
от целой головы, или лучше взять из того, что был нако-
лот раньше? А может, дашь пиленого?
— Так какого же тебе дать-то?
89
— Да вот сам я и думаю. Была не была, мать, при-
неси и того и другого, поглядим, подумаем.
Когда принесли сахар всех сортов, Самигулла при-
дирчиво оглядел надколотую сверху сахарную голову,
берясь то за один, то за другой угол плотного кулька,
встряхнул лежавший перед ним колотый сахар. Погре-
мел коробкой с пиленым сахаром, открыв крышку, до-
стал оттуда два куска, попробовал сжать их пальцами
и положил обратно.
— В пиленом сахаре, мать, сладости мало, не возь-
му его в дорогу. Придется тебе дать мне колотого. Хотя,
смотри, если тебе кажется, что его дома мало остается,
можешь наколоть мне от целой головы. Впрочем, когда
же ты успеешь? Ведь сахар надо сложить теперь же...
Ну, ладно, мать, так и быть: возьму колотый. Если пе-
редумаю, вместо него всегда можно будет взять другой.
Почтенный Самигулла расстелил большой лист бу-
маги и стал перекладывать в него колотый сахар: по-
ложил одну горсть, вторую, третью; но после четвертой
задумался.
— Не много ль, мать?
— Коли много, отложи.
— Да, старая, придется так и сделать.
Он отложил одну горсть, другую и снова задумался.
— Нет, мать, этак совсем мало стало.
— Ну, так добавь.
— Да, старуха, так и придется сделать.— Самигул-
ла-абзый захватил горсть, но высыпал не всю — оста-
вив в руке три кусочка и после некоторого раздумья
бросил их в кучку, которую оставлял дома.
Наконец все было сделано. Самигулла-абзый с той
осторожностью, какой требует это важное дело, завер-
нул сахар в бумагу и положил в саквояж, потом, уста-
ло вздохнув, взглянул на часы.
— Ай-яй, уже девять часов, из-за сборов в дорогу на
базар опоздаешь! — спохватился он.
Вернувшись с базара, Самигулла-абзый открыл сак-
вояж, осмотрел чай и сахар.
— Нет, пожалуй, чаю я взял многовато. Дай мне
бумажку, отсыплю малость, оставлю дома, а когда чай-
ница освободится, ты уж сама без меня пересыпь его
туда.
90
Так он и сделал. Потом развернул бумагу с сахаром.
Видно, Самигулле-абзый показалось, что сахару мало-
вато, и он, ни слова ни говоря, добавил в пакет еще
пять-шесть кусков.
Утром в день отъезда Самигулла-абзый заставил
жену найти жестяную коробку из-под чая и пересыпал
в нее приготовленный на дорогу чай, а для сахара велел
принести картонную коробку из-под конфет, после чего
обратился к сыну:
— Чай и сахар я приготовил, а ты, Хакимулла, со-
бери остальное, да смотри, чтоб все было готово. Как
вернусь с базара, сразу поедем на пристань.
После его ухода все было собрано, уложено, связано
в узлы. Но почтенный Самигулла-абзый вернулся с ба-
зара с новым планом. Он осмотрел саквояж, узлы.
— Нет, мать, так не годится. Мы положили чай и
сахар в саквояж, а их надо сложить в узел с подушка-
ми,— заключил он после осмотра.
Открыли саквояж, развязали аккуратно стянутый
ремнями узел. Самигулла-абзый взял в руки свертки с
чаем и сахаром.
— Знаешь, мать,— промолвил он после долгого раз-
думья.— Возьму-ка я в дорогу нераспечатанную пачку
фунтового чая. Принеси-ка тот, с золотым ярлычком. На
пароходе такой чай хорошо заваривать. Остаток допьем
в Макарьеве.
Однако этим дело не кончилось.
— Пожалуй, и сахар мы взяли не тот. Выложи, ста-
руха, обратно колотый и дай нам пиленый. Почему?
Потому что на пароходе чай пьют внакладку. Пилено-
го сахара на стакан как раз два куска приходится. А
вот колотого не знаешь, сколько и положить.
Торопясь на пароход, вернулся с базара Хакимулла.
Увидев развязанный узел и отца, все еще возившегося
с чаем и сахаром, он опешил.
— Отец, что ты делаешь? Ведь пароход отходит че-
рез полчаса, а ты все впустую возишься с чаем да са-
харом.
— Нет, сынок, ты не прав... Все надо делать с тол-
ком. Что мы станем делать в дороге с негодным чаем?
Бог даст, успеем на пароход.
Как ни торопился Хакимулла, на упаковку вещей
ушло еще четверть часа.
91
Путешественники поспешно сели в повозку. Когда
лошадь тронулась, Самигулла-абзый обернулся к жене:
— Ну, с богом, старушка! Ты уж сама распорядись
насчет чая, который мы положили в жестяную коробку!
Но не прошло, пожалуй, и часа, как наши путеше-
ственники вернулись: Хакимулла — с расстроенным ви-
дом, Самигулла-абзый — с виноватым.
— Нам, видно, мать, не суждено было уехать с этим
пароходом. Только подъехали, глядим: он уже отходит
от пристани,— смиренно взглянул на жену Самигулла-
абзый.
— Конечно, всегда так бывает, когда возишься с
пустяками,— прибавил сын.
— Нет, ты не прав, Хакимулла,— возразил отец и
хотел было доказать, что в этом виноват не он, а судь-
ба, но, не найдя никаких доводов, сказал то, что пришло
в голову, лишь бы не молчать:— Это был последний па-
роход. А когда собираешься ехать последним парохо-
дом, всегда что-нибудь случается. Завтра, бог даст, по-
едем утренним.
За вечерним чаем Самигуллу-абзый осенила новая
превосходная мысль, но при сыне он не решился поде-
литься ею с женой. «Нет, Хакимулла не прав.* Не зна-
ег что к чему. Еще неопытен»,— подумал он. Ему не
терпелось поделиться новым планом с Магитап-абыстай,
от этого желания у него даже в горле защекотало.
— Мать, у меня к тебе есть дело,— обратился он к
жене после чаепития.
Старики ушли в свою комнату.
Лицо Самигуллы-абзый расплылось в довольной
улыбке. Подойдя к жене, он с таинственным видом со-
общил:
— По дороге домой я придумал замечательную шту-
ку. Что бы ты думала, старуха, а? Отгадай-ка! — Сча-
стливо улыбаясь, он поглядел на жену. Но она так и не
догадалась, и Самигулла-абзый объявил ей, ликуя: —
С Макарьевской ярмарки привезу всем гостинец: зеле-
ный чай и бухарский сахар!
— Ой, хорошо ли это будет? Ведь никто так не де-
лает,— усомнилась Магитап-абыстай.
— То-то и оно, что этого никто не делает. Я одному
удивляюсь: как до сих пор такое никому в голову не
пришло.,.
92
Самигулла-абзый, поделившись своей мыслью с же-
ной, весь вечер находился в отличном расположении
духа. Об опоздании на пароход, о неопытности Хаки-
муллы он уже почти не думал.
В этот вечер старики улеглись спать раньше обычно-
го. Лежа в постели, Самигулла-абзый начал тормошить
сладко задремавшую жену:
— Как ты думаешь, мать, сколько фунтов зеленого
чая привести с ярмарки для гостинцев?
Видя, что жена не отвечает, Самигулла-абзый ска-
зал примирительно:
— Ладно, спи, мать. Завтра подумаем.
Помолчав немного, он опять обратился к крепко
спящей жене:
— В наше отсутствие можете распечатать чай в зе-
леной обертке. Я, бог даст, и для вас привезу зеленого
чая вдоволь.
Однако Самигуллу-абзый сильно клонило ко сну.
Поэтому так и осталось неизвестным, то ли приснилось
ему, то ли сказал наяву, да только его никто не слышал:
«Зеленый чай... хитрая выдумка... сама распорядишь-
ся... зеленый чай... сахар... хар...»
В эту ночь почтенному Самигулле приснился чудес-
ный, сладкий сон. Будто он гуляет в большом саду, а в
этом саду на деревьях, похожих на яблони, вместо яб-
лок растут пачки фунтового чая. Будто он трогает, нюха-
ет их и радостно восклицает: «Очень ароматный, души-
стый!» Но неожиданно поднимается сильный ветер,
от его порывов пачки чая попадали на землю, а он, Са-
мигулла-абзый, велит отнести одну из пачек домой,
чтобы понюхала и Магитап-абыстай; и будто в саду под
деревьями вместо травы растут обернутые, в бумагу са-
харные головы, а садовником здесь сам почтенный Са-
мигулла-абзый...
Отраден и сладок был тот сон!
1916 год
ЦВЕТЫ ПРИНЕСИТЕ МНЕ!
Посвящается товарищам, закончив»
шим с победой гражданскую войну
и вернувшимся на трудовой фронт.
Нежные на вид, с дивным запахом... Хочу любовать»
ся гармонией поэзии, созданной природой из
цветов, хочу вдыхать их аромат: принесите мне цветы!
Пусть нежные блики, что сродни радуге на небе пос-
ле весенних дождей, сверкают на их прекрасных лепест-
ках; пусть цветы источают все ароматы, которые толь-
ко возможны в природе и которые являют собой во-
площение поэзии благоухания.
Разве изящные искусства, что создают поэзию из
слов, цвета, музыки, не могут создать поэзию из аро-
матов? Принесите мне благоухающие цветы!
Цветы принесите мне! Пусть их бутоны улыбнутся
мне и покажут скрытые в них оттенки цвета алого, го-
лубого, красного, желтого, фиолетового; пусть их чуд-
ные лики, исполненные прелести и изящества, одарят
меня радостной улыбкой ароматов. Пусть свежие бутоны
напомнят мне молодость, опьяненную золотыми грезами!
Пусть свежие, только что распустившиеся цветы заменят
мне мою молодость, увядшую, не сумев раскрыть свои
бутоны.
Цветы принесите мне! Я расставлю их около моих
перьев, еще не исписанных тетрадей, которые и не будут
исписаны. Я рассыплю их вокруг, чтобы они своим сия-
нием образовали радугу, а благоуханием — волшебное
море запахов: они невольно привлекут к себе взор и
обоняние.
Принесите, принесите мне цветы! Пусть их восхити-
тельные запахи опьянят меня, человека, который не был
94
опьянен даже вином так, как того хотел, и который даже
в дни любви не был опьянен до конца. Пусть их весе-
лые, приветливые лики влекут к себе мой взор, который
всегда был так переменчив, всегда что-то искал и не мог
найти; пусть цветы дадут поэтический покой моему
скорбному сердцу — оно всегда было беспокойным, всег-
да устремлялось куда-то вдаль, за горизонт, но никог-
да не могло обрести то, чего искало; пусть цветы овеют
мою грусть и тоску своим ароматом!
Ландыши принесите мне! Пусть они будут чисты, как
слезы молодой девушки, плачущей от неудач первой
любви, а чашечки бело-молочных ландышей слепят
взор своей белизной. Ландыши снились мне еще на ро-
зовой заре моей юности, в ту пору, когда я сквозь сом-
кнутые ресницы представлял то ли во сне, то ли наяву
свою молодость в эфирных красках. В ту пору они были
не просто белыми, как теперь, тогда над их белизной,
как над жемчугом, витал светло-голубой ореол и в его
бликах переливались розоватые волны.
Принесите мне ландыши! Я вспомню поэтические
сны тех счастливых дней. Мне ландыши принесите!
Пусть около меня благоухает их мучительно-пьянящий
прохладный запах; быть может, в их пронзительно неж-
ном запахе я встречусь с моей молодостью, промельк-
нувшей без счастья, хотя счастье и было возможно!
Жасмин, резеду принесите мне! Когда-то их запахи
окутывали меня мягкими розовыми волнами и прони-
кали в глубь моего существа, звали, увлекали далеко за
горизонт, куда-то ввысь, выше фиолетово-розовых ле-
тучих облаков. Первая любовь пришла ко мне, окутан-
ная благоуханием резеды: наполните все вокруг меня
запахом резеды! Сладкая тоска первой любви, поэтиче-
ская грусть и волшебное счастье ее пришли ко мне в па-
хучих волнах жасмина. Принесите мне жасмин, прине-
сите мне резеду! Пусть их нежное, волшебное благоуха-
ние, схожее с серенадой безумной любви, рождает во
мне жаркую мечту, желание счастья, любви! А знаете
ли вы, что между музыкой и ароматом цветов есть уди-
вительное родство?
Розы принесите мне! Пусть это будут розы, что вы-
росли у подножия величественных, полных поэзии гор
Кавказа. Белые, желтые, розовые, черные, голубые и
цвета пламени розы я смешаю с моими красными розами;
95
их радостным ликом, схожим с ликом младенца,
впервые улубнувшимся жизни, я буду любоваться часа-
ми. Принесите мне розы! В их тонком, ласкающем, мяг-
ко окутывающем меня благоухании есть ощущение бла-
женной тишины, дающей отдохновенье душе. После
молодости, прошедшей среди бурь, громов и молний, я
так нуждаюсь в покое, который источает аромат роз.
Принесите мне розы! Я погружусь в море их запаха,
буду качаться на его волнах.
Дивные тюльпаны, покрывающие луга Гарлема 1, рас-
сказывают мне о красоте сотен так непохожих друг на
друга цветов, явившихся ка свет благодаря смешению
множества их сортов. Но мне принесите розы! Я посею
их на расстилающихся передо мной обширных лугах, я
взращу их, буду нежить и лелеять. Мои луга с розами
затмят вековую славу красоты цветочных лугов Гарле-
ма. Благоухание, которое будет источать мой луг, даст
отдохновенье уставшим, истомленным.
Ах, послушайте же, принесите, принесите мне цветы!
1921 год
1 Гарлем — небольшой городок в Нидерландах, где выра-
щивают самые нежные цветы для всей Европы. — Ф. А.
ПЕРВЫЕ ПОРЫВЫ
Житный рынок для меня самое неинтересное и скуч-
ное место: ни одной девушки там не увидишь, не
встретишь ни одного человека с открытым, доверчи-
вым лицом. Но зато легко натолкнуться на под-
наторевшего в купле-продаже мелкого купца с плутова-
тыми глазами, всем своим видом желающего показать,
что его не проведешь, или на агентов торговых фирм.
Такие люди находят удовольствие в том, чтобы как мож-
но ловчее обмануть мужика, купить у него товар за
бесценок, чтобы потом посмеяться над ним же. Обычно
эти купчики и агенты, торгуясь, пускают в ход изжеван-
ные, затасканные шуточки — их избитые приемы сба-
вить цену на зерно, надуть продавца известны всем му-
жикам, хотя бы раз побывавшим на базаре.
Кроме этих типов, на житном рынке увидишь мужи-
ка, который изо всех сил стремится все свое красноре-
чие, изворотливость и проницательность употребить на
то, чтобы не продешевить при продаже и несмотря на то,
что на его лице озабоченность беспрестанно сменяется
тревогой, он пытается все же хитрить с покупателем, но
все равно бывает обманут; мужика, пытающегося быть
умным, но все-таки оказавшегося в дураках: несмотря
на все его старания быть зорким и бойким на язык, он
все же становится посмешищем в глазах покупателей,
этих тертых калачей.
Сегодня на торжище было точно так же, как всегда.
— Эй, дядя, почем овес?
— Пятьдесят копеек, братец.
— Так отвези, дяденька, свой овес в Москву, гово-
рят, там за него дают по пятьдесят копеек с половиной!
— Так говори свою цену!
97
— Пока есть покупатель, который дает деньги чис-
тоганом, поспеши продать.
Сегодня покупателей зерна для фирм мало, поэтому
мелкие торговцы и редкие агенты выжидают, когда му-
жик помягчает.
— Почем пшеница, князь?
— Рупь двадцать, знакум.
— Рупь целковый не хочешь?
— Рупь двадцать дал да не давал; тебе, знакум че-
ловек, дам за рупь двадцать.
— Ты, князь, голодный год жди, тогда у тебя за рупь
сорок куплю, хи, хи, хи...
Русский покупатель в поддевке, в черном засаленном
картузе хихикает с таким видом, будто ему очень хо-
чется смеяться, хотя ему совсем не смешно. Продавец,
татарин, мужик средних лет, несмотря на жару, в по-
рванном в двух-трех местах чекмене и в теплой шапке,
при последних словах покупателя отворачивается и не-
заметно сплевывает, бормоча про себя: «Тьфу! Чтоб вет-
ром сдуло твои слова с уст! Типун тебе на язык!» Тем
временем русский покупатель подходит к другому му-
жику. Здесь толстый, красный мужчина в каракулевой
шапке, в поношенном старомодном казакине рядится
с другим продавцом.
— Ты, дядя, если думаешь продать свой товар, на-
зывай настоящую цену.
— Да это и есть настоящая цена, бай. Уже давали
шестьдесят четыре копейки, а я прошу семьдесят. Тебе
же, мусульманину, отдам по шестьдесят пять копеек.
— Ты что, думаешь, что твоя ржаная мука пойдет
на выпечку булочек господам?
— Из этой муки если испечешь, слава аллаху, бу-
лочки — не осрамишься.
— Мы уже видели твою муку, почтенный; болтушку
из нее не будет есть даже корова помещика. Тебе дают
хорошую цену, как мусульманину, чтобы обратно не во-
зил: по шестьдесят две копейки, но ты все разумеешь
по-мужичьи, не понимаешь этого.
— А ты, бай, не тужи, обратно не повезем. Не ку-
пишь ты — купит вон русский; уже давали по шестьде-
сят семь копеек. Как наступит страдная пора, так на
вашем базаре никого не увидите...
— А как придет осень, вы, чтобы уплатить налоги
98
за землю, начнете продавать своих коров, тогда сами
придете на базар и будете упрашивать нас купить по
сорок копеек... хи, хи, хи...
Тоскливо здесь. Но все равно я не спешу продать
свою гречиху! Если мы кончим дела рано, то мой по-
путчик, мужик из нашей деревни, будет торопиться до-
мой, а мне не хочется так скоро возвращаться в дерев-
ню, мне хочется как можно дольше побыть в городе Б.,
где есть возможность встретить Сару. Я отлично знаю,
что на базаре ее не увижу. Но дело не в этом. Мне надо
провести здесь утро, чтобы приблизить момент, когда
можно будет ее увидеть. Сладостные мечты, которые
охватили меня по пути сюда, когда передо мной предста-
ли очертания города Б., вера в то, что я увижу Сару,
радость и подъем, которые я испытал при виде ее дома,
теперь оставили меня, я предался сомнениям, неверию в
возможность встречи с ней, я стал думать о том, как
изобрести способ повидать ее.
Душа томилась, изнывала в нетерпении и тоске. «О,
бог мой, неужели я и в этот раз не увижу ее?..» От этой
мысли все мое существо охватывало чувство обездолен-
ности, хотелось излиться в слезах и жалобах. Но я ведь
еще доподлинно не знаю, что ее не увижу, еще ничего
не предпринял, чтобы встретить ее, и кажется, пока нет
причин томиться. Но душа все равно объята страхом,
тоской...
— Нашу гречиху покупают только для угощения хаз-
рета! — с сильным акцентом говорит стоящий рядом со
мной чуваш.
— Наверно, таких, как ты сам, длинногривых хаз-
ретов угощают такой сорной гречихой, как твоя, мы же
своих мулл потчуем рисом,— отвечает ему татарин, на-
рочно выговаривая татарские слова на чувашский лад
и осклабившись в оскорбительной усмешке.
Я прислушался.
— Когда есть такая гречиха, с рисом надо погодить.
— У длинногривых мулл от риса живот болит, хи,
хи, хи... Рис подходит только для хазретов в чалме...
На вот тебе восемьдесят две копейки и ни гроша больше!
Продавец и покупатель без конца трясут друг другу
руки: чуваш просит восемьдесят пять копеек, татарин
дает восемьдесят три. Чуваш уверяет покупателя, что
в деревне уже кончилась гречиха, что сами деревенские
99
не видят ее, и пытается поднять цену до восьмидесяти
четырех копеек, но татарин утешает его весьма друже-
ски:
— Когда у вас в деревне кончится гречиха, приез-
жайте ко мне, я не буду просить у вас по восемьдесят
четыре копейки, а отдам всего за четыре копейки фунт!
При этом он раскатисто хохочет.
Мы с попутчиком продали гречиху, отвезли ее хо-
зяину и отправились на квартиру, где всегда останавли-
вались, и сели пить чай. Хотя и проголодался, я не мог
спокойно пить и есть, в душе было смятенье. Сердце би-
лось часто, горестно из-за того, что зря проходит вре-
мя. Мне хотелось придумать план, как увидеть Сару,
но ничего путного в голову не приходило, отрывочные,
беспорядочные мысли только мешали мне. Мое нетер-
пение, мои метания граничили с безумием.
После чая я умылся, вычистил штиблеты, старую
шапку сменил на кепку, которая была спрятана на этот
случай в кармане. И только когда вышел на улицу, за-
дал себе вопрос: куда идти? Известно куда — туда, где
есть возможность увидеть ее. Но где это может быть?
О боже, знать бы, дома ли она сейчас!
Мысли путались, но ноги сами шли на улицу, где
живет Сара.
Пока добирался, много раз мне казалось, что она
вышла из дома и свернула на другую улицу, что я могу
запоздать на несколько минут и тогда лишусь возмож-
ности увидеть ее. Очутившись на ее улице, я замедлил
шаги, устремил глаза на ее дом и стал ждать: сейчас
она покажется в воротах или будет мило выглядывать
из калитки, а может быть, подойдет к окну, поднимет
кисейную занавеску, откроет его, сядет и будет глядеть
на улицу. По мере того, как я приближался к ее дому,
ожидание усиливалось, становилось мучительнее. Мне
стало казаться, что терпение мое иссякает. О бог мой,
бог мой, о бог мой!..
Только оказавшись около дома Сары, я убедился,
что ее нет ни у окна, ни у калитки, нет нигде. Неожи-
данно волнение, вызванное страстным, нетерпеливым
ожиданием, исчезло, душу объяло горькое чувство обез-
доленности: увижу ли ее? Увижу ли?..
Когда я миновал ее дом, мне показалось, что калит-
ка открылась. С внезапной обуявшей меня надеждой я
100
обернулся, но около ворот не было ни одной живой
души. Увижу ли ее? Увижу ли?..
Пока шел до конца улицы, не раз оборачивался: сла-
бая надежда заставляла меня оглядываться, но каждый
раз я безжалостно обманывался. Потом безотчетно по-
вернул назад: а может быть, Сара сейчас подошла к
окну или подойдет; кто знает, быть может, она сейчас
покажется у калитки. Преисполненный надежды и ожида-
ний, я зашагал обратно. По мере приближения к ее дому
ожидание становилось все мучительнее. Увижу ли ее?..
Но хотя бы какая-нибудь перемена была заметна
около ее ворот, хотя бы кисейные занавески шевель-
нулись! Нет, такое уж мое безотрадное счастье!
Я медленно четыре раза прошелся по улице туда и
обратно, посидел на длинной деревянной скамейке око-
ло дома напротив. Отсюда отчетливо были видны окна
и ворота дома Сары. В эти полчаса, которые я провел
на скамейке, мной владели бессвязные, порой проти-
воречивые чувства, они, сменяя друг друга, кружились,
образуя путаный клубок, изводили, мучили меня. Мне
казалось, что сейчас выйдет Сара и пойдет вдоль ули-
цы: я последую за ней, буду шагать за ней долго, пока
она не зайдет куда-нибудь... А может быть, сейчас ее и
дома-то нет. Наверно, ушла куда-нибудь и сегодня со-
всем не вернется... Какой стыд, какой позор сидеть здесь!
Разве люди не замечают, что я четыре раза прошелся
по улице, а потом уселся на скамейке и не свожу глаз
с дома дамеллы Гузаира?.. И разве заметивший меня не
поймет, что я высматриваю одну из дочерей хазрета? По-
зор и стыд: сын простого деревенского муллы, шакирд,
а тянется к кому — к гимназистке, которая ровня хану...
Как я смешон... Нет, сегодня она не покажется. Зря на-
рядился, надел кепку, готовился к встрече со вчераш-
него дня, и теперь все мои порывы, воодушевление —
все, все напрасно...
Вдруг щелкнула задвижка калитки. Мое сердце под-
прыгнуло, затрепетало, разгорелось жарко, но из калит-
ки вышел мальчик, за ним другой, а следом показалась
грубоватая на вид служанка. И только? Да, из дома
вышли только они, закрыли за собой калитку и пошли
своей дорогой. Волнение мое улеглось, пламя, охватив-
щее, сердце, погасло. Душу снова объяло чувство обез-
доленности, недовольства собой. Сколько времени я
101
буду здесь сидеть? Сколько буду ждать? Может быть,
Сары нет дома, и она не вернется до самого вечера!..
А ведь меня, наверное, ждут мужики, мои попутчики,
ждут, чтобы вместе вернуться в деревню..
Нежданно-негаданно я ощутил в себе отвагу, это
была смелость отчаяния. Я поднялся и, словно притяги-
ваемый магнитом, подошел к калитке дома Сары. Не
давая себе возможности раздумывать и колебаться, я
бесстрашно толкнул ее и очутился во дворе. От сильно-
го биения сердца захватило дыхание, в висках гудело,
во всем существе чувствовалась легкая дрожь; опасное
и страшное дело, которое я совершал, требовало от меня
геройства, и в то же время я испытывал горький страх
от сознания, что и теперь могу ее не увидеть. Раз я
оказался во дворе, нельзя стоять около калитки. Пы-
таясь ступать смело и скрыть волнение не только от
посторонних, но и от самого себя, я подошел к парад-
ному крыльцу. Хозяйственные постройки заслоняли
окна, выходившие вэ двор, поэтому я их заметил, толь-
ко подойдя близко. Я нечаянно кинул взгляд на одно
из них, и мой взор запламенел. Я не верил своим гла-
зам. Не верил, что мог так близко, так ясно видеть то,
что находилось от меня всего в нескольких шагах!
Нет, я не ошибся: у открытого, без занавески, окна
сидела Сара. Книга, которую она читала, лежала на
подоконнике, и Сара, положив локти на подоконник,
склонилась над ней.
Я замер, боясь вздохнуть, сделать движение, выдать
себя невольным шорохом. Вся душа моя была объята
счастьем, блаженством. Я был пьян от счастья. Не знаю,
сколько времени я пребывал в таком состоянии — миг,
час или всю жизнь человека, прожившего долго, долго.
Хорошо помню только одно: я не смог неотрывно смот-
реть на Сару, что-то похожее на страх заставляло меня
отводить от нее взор. То ли это была робость, то ли
чувство стыда перед самим собой, то ли Страх выдать
себя, ведь Сара каждый миг могла поднять глаза и
увидеть меня,— я этого не знаю. Одно только хорошо
знаю: не смог я тогда воспользоваться этим благоприят-
ным случаем, не смог досыта наглядеться на Сару: я
взглядывал на нее урывками, несмело, тайком.
Голос служанки, показавшейся с черного хода: «Ту-
таш, тут пришел какой-то русский парень!»—заставил
102
Сару поднять на меня глаза. Под ее огненным взором я,
вспыхнув, окончательно растерялся. Сара выпрямилась,
легким движением головы попыталась привести в по-
рядок волосы, рас$репавшиеся оттого, что она сидела
склонившись над книгой. Но это не помогло, и она по-
правила волосы рукой.
— Что вам угодно?— спросила она меня по-русски.
От сладостного волнения у меня закружилась голова.
От счастливого смущения кровь прилила к лицу — ка-
залось, кожа на лице вот-вот лопнет. Какое было бы
счастье, если бы я смог так же правильно, красиво от-
ветить по-русски на вопрос, заданный на русском язы-
ке. Сара поняла бы, что перед ней стоит образованный
молодой человек. Но по-русски я говорил кое-как —
с таким произношением только посмешищем быть в ее
глазах.
— Я сын муллы Салимжана из деревни К.,— отве-
тил я по-татарски.— В прошлый свой приезд я приво-
зил от отца письмо к дамелле, теперь зашел узнать, не
будет ли ответа на него. Если есть ответ, я мог бы за-
хватить его...
Дальше я стал бормотать что-то путаное, бессвяз-
ное. Дескать, зашел узнать, не будет ли какого поруче-
ния... что-де теперь в деревне страдное время и не при-
ходится часто бывать в городе и так далее. Я хорошо
понимал, что мои слова не имели отношения к ранее
сказанному, да и Сара не расслышала их. Пытался ли
я скрыть свое смущение или желал, чтобы мое бормо-
танье помогло мне скрыть от Сары истинную причину
моего появления у них, или говорил это все я непроиз-
вольно — этого не знаю. Мои слова были похожи на
невнятный лепет провинившегося шакирда, которого
журит учитель.
— Я узнаю у папы,— ответила Сара и поднялась.
Слово «папа» прозвучало у нее с детской ласковостью.
Только когда Сара исчезла, я немного пришел в
себя, обрел способность отдать себе отчет в происходя-
щем. Я удивлялся собственной храбрости, тому, что су-
мел из ничтожного повода выдумать причину и решился
зайти сюда, моя отвага меня радовала — она принесла
мне такую удачу. Я нетерпеливо ждал появления Сары,
за секунду я успел соскучиться по ней, но в то же вре-
мя не хотел, чтобы она вернулась скоро,— я хотел, что-
103
бы ожидание мое и надежды снова видеть ее длились
как можно дольше: если она вернется, мне придется
сразу же уйти отсюда!
— Папа сказал, что поручения никакого не будет,
он благодарит и передает мелле Салимжану привет,—
сообщила Сара, вернувшись, и села на место. Было за-
метно, что она рада продолжить прерванное чтение.
«Как она прекрасна, как удивительно кротка, какой
у нее чудный голос!»—думал я, переполненный радост-
ными чувствами. Я в последний раз устремил на нее
взор, полный чувства и огня, дотронулся рукой до кепки
в знак прощания и повернулся к калитке. Ведь все рус-
ские, а также гимназисты, когда прощаются с кем-ни-
будь, притрагиваются к головному убору таким мане-
ром. Этим движением я хотел дать понять Саре, что
перед ней не просто сын деревенского муллы, а моло-
дой человек, которому известны правила приличия,
принятые у образованных людей.
Выйдя за калитку, я некоторое время шел опьянен-
ный счастьем, чувством удовлетворения собой. Не про-
пали даром приезд в город Б. и мои старания увидеть
Сару, и то, что я надел кепку, вычистил штиблеты, под-
тянулся весь — ничто не было сделано зря, успех пре-
взошел ожидания... Я был доволен собой, доволен тем,
что представился Саре как сын муллы Салимжана из
деревни К. и, прощаясь с ней, притронулся рукой к кеп-
ке, сшитой целиком по русской моде. Однако немного
погодя к чувству счастья, удовлетворения собой стало
примешиваться чувство какой-то ущербности, душу мою
постепенно охватывала тревога. Мне еще не был изве-
стен источник, откуда появилась тоска в день, когда я
одержал такую победу. Но источник существовал. О
бог мой, бог мой, откуда и отчего это ощущение, эта
непонятная тоска?..
Не прошло и часу после посещения дома Сары, как
мы выехали в обратный путь. Еще не миновали город-
ские улицы, а я уже скучал по Саре. Но между этим
томлением и прежней моей тоской была большая раз-
ница. Прежде грусть уводила меня в сладостные, пе-
чальные мечтания. В сегодняшней же тоске не было тех
блаженных, тихих дум, а были горечь, тревога, уныние;
В голове бродили мрачные, далекие от надежд, мысли,
1922 год
ЗНАЛИ БЫ — НЕ ЗНАКОМИЛИСЬ
Несколько слов перед началом
Было бы ошибкой полагать, что
рассказчик, ведя рассказ от первого
лица, представляет собой автора.
В данном случае эта общепринятая
форма повествования употреблена
лишь для того, чтобы полнее выра-
зить мысль автора.
Фатих
I
В один из жарких августовских дней на казанской
пристани общества «Кавказ и Меркурий» большая
толпа пассажиров ждала запоздавший пароход на Ниж-
ний. Трудно было среди шумной толпы сосредоточить
внимание на ком-нибудь. Однако многие невольно оста-
навливали взгляд на простенько одетой невысокой де-
вушке лет шестнадцати — семнадцати, сидевшей на
скамье у кассы, положив подле себя саквояж с вещами.
У нее были темные блестящие глаза и длинные черные
косы за спиной.
Пробило уже три, а пароход, который должен был
отправиться в Нижний в четыре, и не показывался. Пас-
сажиры заметно волновались, одни шли еще раз про-
гуляться до устья Казанки, занесенной песчаными нано-
сами, другие, насвистывая, расхаживали по пристани,
третьи подремывали на скамейках.
Мое внимание привлек татарин, спускавшийся к
пристани. Это был молодой человек лет двадцати пяти —
105
двадцати шести, в старомодном, облегавшем талию
казакине, в каракулевой шапке. Видимо, он был не из
богатых, саквояж и узел нес сам. Я, естественно, не стал
наблюдать, как он будет приближаться, отвел от него
взгляд и углубился в чтение газеты. А когда, немного
подождав, снова поднял глаза, увидел его неподалеку
от себя. В руках у него была газета «Новая Русь». Мне
это показалось несколько необычным: по виду истый
татарин, а интересуется русской газетой, да притом
еще столичной. Я присмотрелся к незнакомцу. Грустный,
задумчивый взгляд голубых глаз, белозубый рот, про*
стая, поношенная, но опрятная одежда сразу же распо*
дожили меня к нему. Видимо, и девушке, сидящей на
скамье, он показался не совсем обычным. Она время от
времени поглядывала на него, широко раскрыв кра*
сивые глаза. Почувствовав на себе наши взгляды, тэта*
рин отвел глаза от газеты, посмотрел на девушку, потом
на меня.
В это время снизу донесся низкий, мощный гудок
парохода. В минуту возле кассы третьего класса обра-
зовалась давка. У меня был заказан билет во второй
класс, поэтому я продолжал сидеть, не проявляя ника-
кого беспокойства. Татарин успел занять очередь у са-
мого окошка, а девушка, хотя и сидела близко от кассы,
была оттиснута толпой и теперь стояла с растерянным
видом. Тогда татарин обратился к девушке —на хоро-
шем русском языке предложил взять билет и для нее,
а ее попросил приглядеть за его вещами. Девушка
протянула ему скомканную трехрублевую бумажку, ей
нужен был билет до Нижнего, затем перетащила свои
узлы поближе к его вещам.
Я направился за своим билетом.
2
Когда я вернулся с билетом, у кассы третьего класса
уже не было ни девушки, ни татарина. У пристани стоял
пароход «Фельдмаршал Суворов», от колес его шел пар,
где-то раздавалось назойливое шипение. Пассажиры,
тесня друг друга, взбирались на пароход. Пока я
устраивался в каюте, прошло, наверно, с полчаса. Я вы-
шел на палубу первого класса. Молодых людей здесь
было мало, но шумных, богато разодетых женщин, ста-
106
рых и нестарых купцов, лысых и пузатых, сидящих за
пивом, было предостаточно. Почти полное отсутствие
молодежи огорчило меня, я знал по опыту, как скучно
целые сутки в пути проводить в одиночестве. Отлично
знал я и то, что если познакомишься с русскими куп-
цами, то придется либо разговаривать о Нижегородской
ярмарке, либо опустошать бутылки с пивом, либо, заку-
порившись в салоне, играть в преферанс на крупные
суммы и проигрываться вконец. Все это не прельщало
меня, и я решил завести знакомство с тем татарином,
интеллигентное лицо которого привлекло мое внимание.
Но его на палубе не было.
Из дверей первого класса вышел богато, но безвкусно
одетый молодой человек лет двадцати. На нем была
дорогая тройка, на пальцах сверкали два золотых
перстня с большими камнями, на раздвоенной золотой
цепочке часов болталось множество брелоков. Хотя на
лице молодого человека заметны были монгольские
черты, однако его подстриженные ежиком светлые во-
лосы не были прикрыты тюбетейкой, и, естественно, очень
трудно было предположить в нем татарина. Только его
манера держаться — желание выставить напоказ свое
богатство — да масляные глазки выдавали в нем пред-
ставителя хорошо известного мне типа людей. Походкой
избалованного ребенка молодой человек сошел с паро-
хода. Я перешел на другую сторону палубы и стал
прогуливаться, греясь на солнце. Через четверть часа
я вернулся на палубу первого класса; теперь байский
сынок,— так я назвал этого богача,— сидел за столиком
и просматривал русские юмористические журналы,
купленные, очевидно, на пристани; за одним столиком
с ним сидел какой-то русский, мужчина лет сорока,
и тоже перелистывал журнал. Я остановился непода-
леку от них и принялся разглядывать публику на при-
стани. Вдруг байский сынок громко расхохотался и
обратился к соседу:
— Нравится вам это?
Я оглянулся. На странице журнала был изображен
тощий осел со множеством седоков на спине. Байский
сынок расхохотался опять, разглядывая рисунок, и,
взглянув на соседа, проговорил:
— Уй-юй, много на один осел.
107
Вглядевшись, я прочитал надпись под рисунком;
«Бунтовщики едут к англичанам с жалобой на нашего
царя». Оторвав взгляд от рисунка, молодой человек
ткнул пальцем в журнал, который перелистывал русский.
— Там чего есть?
Ломаная русская речь молодого человека подтвер-
дила правильность моей догадки о его происхождении.
Между тем пароход, дав третий гудок, отчалил от
пристани. И тут в толпе я заметил девушку, которую
видел на пристани. Публика па палубе и пристани
замахала платочками, мужчины закурили. А девушка
стояла не двигаясь. Когда пароход был довольно далеко
от Казани, публика разбрелась с палубы кто куда, и я
смог рассмотреть девушку лучше. Задумчивый взгляд
ее милых черных глаз, ее маленькая фигурка, симпа-
гичное, еще не утратившее детской чистоты лицо
произвели на меня странное впечатление. Во мне роди-
лось желание полюбить ее какой-то непорочной, ангель-
ской любовью. Вдруг на палубе появился байский сын.
Встав между мной и девушкой, он уперся в нее масля-
ными глазками бывалого распутника. Этот взгляд
оскорбил мои чувства и наверняка осквернил ангельскую
душу девушки. К счастью, позади нас раздался чей-то
голос: «Гайса!»
Байский сынок повернулся и ушел в одну из кают
первого класса. Я оглянулся с намерением посмотреть,
кто его звал, но никого не увидел и направился в зал
второго класса пить чай.
3
Усевшись за столик, я взял свежий номер одной из
татарских газет. К столику подошел юноша в студен-
ческой форме, высокого роста, с тонким худощавым
лицом.
— Я не стесню вас, если закажу за этим столом
чай? — обратился он ко мне.
— Пожалуйста,— ответил я.
Положив свои вещи, студент потянулся к звонку.
Я пробежал глазами газету и, не найдя в ней ничего
интересного, принялся читать объявления. Эта полоса
была само совершенство. Если бы редкие статьи были
сплошь заменены объявлениями, я бы и тогда не посе-
108
товал на отсутствие статей. Покончив с объявлениями,
я отложил газету в сторону. Студент тем временем
наслаждался чаем с апельсином, изящно, как истый
аристократ, извлекая тонкими, длинными пальцами
конфеты из коробки. Допив стакан чаю, он обратился
ко мне:
— Простите, на каком языке газета?
— На татарском,— ответил я.
— Вы мусульманин?
Я отлично понял, что называя меня мусульманином,
студент интересовался не религией моей, а националь-
ностью. Он, видимо, знал, что многие татары-консер-
ваторы очень не любили называться татарами. Именно
поэтому я и ответил с несколько татарским акцентом:
— Да, я татарин.
Мы разговорились. Студент спросил между прочим,
какого направления придерживается газета, которую я
читал. Сперва я не нашелся, что ответить.
— Направление такое — кто шлет статьи, не требуя
гонорара, тот в ней и печатается. Впрочем, объявления
в ней куда интереснее,— ответил я полушутя, полусерь-
езно.
— Да, мусульмане в России пошли уже не те,— за-
метил студент.— У нас в городе С. сыновья богатых
татар одеваются на европейский манер. Да вот и вы,
если бы не сказали сами, я не предположил бы, что вы
татарин.
Мне это не понравилось.
— Да,— вздохнул я,— одежда наша меняется.
Но сами мы остаемся прежними: все то же невежество
и то же увлечение чисто внешним. А вот перенять евро-
пейские взгляды на жизнь не желаем. Вот, например,
здесь в первом классе едет один сынок богатого тата-
рина. Одет он по-европейски, но за какой-нибудь час я
успел убедиться: он ничем не отличается от тех, кто
носит истинно татарскую одежду, пожалуй, даже еще
более невоспитан и груб.
Студент улыбнулся.
— Вы очень строго судите. Нельзя забывать и о том,
насколько трудно произвести коренные изменения в их
понятиях. Ведь они порождены экономическими усло-
виями их жизни на протяжении веков.
109
Потом студент спросил меня, знаком ли я с этим
молодым богачом. Я ответил, что нет. Тогда он сообщил
мне, что это Гайса Азизов, сын богатого татарина из
местечка, расположенного неподалеку от города С., и что
теперь он вместе с сестрой и матерью едет на Макарь-
евскую ярмарку.
— Если хотите, я познакомлю вас с ними. Сестру
его зовут Разия, это премилая девушка, она прилично
говорит по-русски,— добавил мой собеседник.
— Вы их хорошо знаете?
—- Да. Моя сестра дает Разии уроки русского языка.
•— Если они узнают мое имя, боюсь, не захотят
со мной знакомиться,— возразил я.— В прошлом году
я написал в казанскую молодежную газету статью с
разоблачением проделок одного из их родственников.
Моя фамилия, должно быть, ненавистна им и в какой-то
мере даже внушает страх.
— О, не беспокойтесь, я представлю вас как русского.
А если я скажу, что вы татарин, так они вообще отка-
жутся знакомиться. В прошлом году в купеческом клубе
я представил им молодого татарина, выдав его за рус-
ского, и все сошло великолепно. Одному только удив-
ляюсь: почему татарки избегают знакомиться со своими
соплеменниками, а с нами, с русскими, нет?
Я не знал, что отвечать, поэтому обратил все в шутку.
— Вероятно, татарки при виде татар теряют веру в
себя.
Студент улыбнулся.
Фамилия богачей Азизовых была широко известна
среди татар. Мне захотелось узнать их поближе, поэтому
я сказал студенту:
— В таком случае, прошу вас, познакомьте меня с
ними. А чтобы нас не изобличили в обмане, теперь же
договоримся о моем имени. Представьте меня как
Льва Захаровича Петрова.
Собеседник согласился при условии, что я не буду
разоблачать себя на протяжении всего путешествия.
Я обещал. Сунув газету в карман, я только было при-
нялся за чай, как в дверях появился Гайса. Он с на-
пускной невозмутимостью поздоровался со студентом и
высокомерно-покровительственным тоном обитателя пер-
вого класса, соблаговолившего снизойти до второго,
проговорил:
но
— Ну, как? Может быть, угостите меня пивом?
Выразив согласие, студент указал на меня:
— С этим господином я познакомился здесь. Прошу,
знакомьтесь.
Гайса протянул мне короткие мясистые пальцы, уни-
занные кольцами.
— Потомственный почетный гражданин Азизов.
Студент подозвал официанта и велел принести пиво,
но Гайса, выразив опасение, что его может увидеть мать,
предложил, чтобы подали все в каюту. Студент пригла-
сил и меня. Я человек непьющий, но мне захотелось
поближе узнать Гансу, и я принял предложение.
4
Когда мы вошли в каюту, на столе уже стояло две
бутылки пива и три бокала. Гайса внимательно прочи-
тал этикетки на бутылках и стал возмущаться, обра-
щаясь то ко мне, то к студенту:
— Вот подлецы! Дали пиво от Петцольда. Его со-
вершенно нельзя пить. Надо заказывать от Калинкина.
Видя, что ни я, ни студент никак не реагируем на
его слова, он вызвал официанта и с видом человека,
совершающего важное дело, приказал:
— Что это за свинство! Живо унеси все обратно!
Принес петцольдовского. Принеси от Калинкина! —
и, обращаясь ко мне, продолжал: — Вы любите калин-
кивское?
Я ответил, что не знаю, никогда не пил. Гайса
презрительно усмехнулся.
— Вот чудак, не пил лучшего во всей России пива.
Пока мы рассаживались в тесной одноместной каю-
те, официант успел обменять пиво. Студент и Гайса
опорожнили свои стаканы.
— Пейте, а то останетесь ни с чем.
— Неважно, пейте сами, я непьющий,— ответил я.
Студент снова наполнил стаканы, а Гайса вступил
со мною в спор.
— Хотите щегольнуть нравственностью? Ха, ха, ха!
Женское дело! Ха, ха, ха! Молодой мужчина должен
быть удалым джигитом!
Не желая портить ему настроение, я не возразил,
а только заметил:
111
— У меня больное сердце. Врачи строго-настрого
запретили мне пить.
— Верь этим докторам. Они наговорят. От пива
человек делается только здоровее.—Он посмотрел на
меня в упор и опорожнил стакан.
Мои собеседники усердно опустошали стакан за ста-
каном, бутылку за бутылкой, официант приносил еше и
еще. Гайса заметно пьянел. Видимо, по этой причине он
расщедрился.
— Господа, сейчас я угощу вас чем-то таким, чего
вы еще никогда не пили — это вам не по карману.—
Он позвал официанта и приказал принести «Спотыкач».
Разговор шел, разумеется, на русском языке, и все
слова, касающиеся напитков, Гайса выговаривал чисто
и правильно. Принесли «Спотыкач». После первой же
рюмки нос у Гайсы покраснел, глаза налились кровью
и заблестели. Он становился все веселей и словоохот-
ливей. Студент тоже порозовел, глаза затуманились и,
казалось, смотрели в какую-то неведомую даль. Гайса
вынул из кармана серебряный портсигар и положил ег>
на стол, чтоб показать множество выгравированных на
нем монограмм.
— Знаете ли вы, господа, что это за сигары? Отец
выписывает их из Германии, чтобы угощать начальство.
У нас их несколько ящиков. А известно ли вам, сколько
стоит каждая сигара? Полтина серебром. Не верите?
Вот, ей-богу, полтинник. Эти сигары курят только не-
мецкие князья.
Не встретив с нашей стороны возражений, Гайса
перешел на другое.
— К нам приезжает много всякого начальства. Кто
ни поедет на охоту, завернет обязательно к нам. Вы ведь
знаете нашего земского начальника Николая Алексе-
евича? — обратился он к студенту.— Он большой друг
папы. О, понимаете ли, господа, у него есть дочь Вера
Николаевна. Вот это красавица! Полная, здоровая, сло-
вом, первый сорт. А знаете, Вера меня очень любит.
Стоит мне только появиться у них, как глаза у Веры
так и разгораются.— Гайса некоторое время глядел на
меня в упор. Хотел, видимо, знать, какое впечатление
производит на меня его бахвальство. Ничего не заметив
на моем лице, он довольствовался вопросом; — Ну как,
вам понравилась сигара?
112
Не желая омрачать его веселое настроение, я отве-
тил:
— Да, неплохо.
— Потому-то она и стоит полтину серебром,— за-
смеялся Гайса самодовольно.— Вот то-то и оно — пол-
тинник серебром каждая штука. А вы видели, какую
надпись на портсигаре сделал мой двоюродный брат? —
обратился он к молчаливо сидящему студенту и показал
на выгравированное золотыми буквами какое-то имя.—
Это сделано в Москве. И знаете, сколько это стоит?
Сорок пять рублей. Вот какая дорогая работа.
— Точно такую же монограмму можно было бы
сделать за шесть рублей,— возразил студент.
— Ну нет, ей-богу, не сделаете. Посмотрите, что это
за работа!
— Могу сделать точно так же и за шесть рублей.
— Ей-богу, нет! Плохо вы в этом деле разбирае-
тесь,— возразил Гайса и взглянул на меня, как бы ища
поддержки.
Студент перестал спорить, выпил свое пиво и снова
налил. Минуты две мои собеседники были заняты
поглощением пива, но Гайса не желал молчать и за-
говорил снова, обращаясь к студенту:
— Вы помните нашего управляющего Павла Нико-
лаевича? Ушел от нас. И знаете почему? Приревновал
ко мне свою жену. Очень любила она меня. Каждый
раз, бывало, говорила мне: «Гайсечка, жила я и в Пе-
тербурге и в Москве, а такого молодца, как ты, еще
нигде не встречала».
Затуманенные глаза студента вдруг оживились.
— И зачем вы только врете-, Гайса? Ведь она вас
выгнала из дому, а ваш отец сделал за это выговор
Павлу Николаевичу, и тот вынужден был уйти.
— Нет, нет, ей-богу, нет! Значит, вы верите какому-то
управляющему, а мне нет?
— Об этом мне рассказывал не Павел Николаевич,
а другой человек. А жена Павла Николаевича, я слы-
шал, подает на вас в суд.
— Ну и пусть подает! Мы еще покажем им, кто мы
такие!
Мои собеседники порядком захмелели, и речь их
становилась до того бессвязной, что частенько я не мог
уловить смысла.
113
Гайса обернулся ко мне:
— А та девушка, брюнетка, ведь недурная штучка?
Только вот откормить бы ее немножко. Как по-вашему,
а? — И, не дожидаясь ответа, продолжал:—А как
познакомился с ней этот оборванец?
— Какой оборванец?
— Да тот молодой татарин с голубыми глазами!
Они расхаживали тут, когда я пришел. Обязательно
познакомлюсь с ней. Она поглядела прямо на меня.
Только вот мать меня позвала, а то уже познакомился
бы. Она глядела только на меня.
Наглое хвастовство Гайсы возмутило меня. Я отлично
видел, как он впился тогда своими масляными глазками
в девушку, а она не удостоила его даже взглядом. Но я
продолжал молча слушать Гайсу: уж очень хотелось
понять эту манию бахвальства у таких вот байских
сынков.
— Сколько дали бы вы за то, чтобы поцеловать эту
девушку? — продолжал Гайса.— Десять, тридцать руб-
лей? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Я бы дал сто.
Не верите? Только приведите ее, ей-богу, дам сто рублей.
Зловонием разврата разило от его слов. И эти бу-
тылки на столе, это пьянство, эта жизнь татарских бур-
жуа, взлелеявших сынков, подобных Гайсе, этот студент
с затуманенным взором, прислушивавшийся к его речам,
и сам Гайса, уверенный в том, что можно купить любовь
ангельски чистой девушки на сотенные бумажки,— все
это подступило к горлу и не давало дышать.
И я оставил своих пьяных собеседников.
5
Я вышел на палубу. Солнце только что село, задум-
чивая вечерняя заря еще не сошла с небосвода. В воз-
духе чувствуется легкая прохлада, струи воды слабо
поблескивают в тускло-багряных лучах, чайки с криком
носятся над пароходом. Костры рыбаков придают бере-
гам Волги какой-то первобытный вид. Огни бакенов
на перекатах, точно бесовские очи, таинственно по-
смеиваются. Неумолчный шум колес парохода, его гудки
встречным пароходам и плотам, эхом отдаваясь вокруг,
уводят мои мысли далеко, далеко. Земное существование
рисуется мне в самом привлекательном свете, рождает
во мне желание любить какое-нибудь существо за его
114
духовную и физическую красоту. Хочется быть любимым
этим существом, испытать великое счастье любви, стать
героем какого-нибудь удивительного любовного романа...
«О боже,— вздыхаю я, прогуливаясь по палубе,—
сколько в природе красоты, сколько поэзии, не поддаю-
щейся описанию, сколько светлого и прекрасного в
жизни!.. А люди не умеют пользоваться этими дарами и
красоте жизни предпочитают тесные, смрадные комнаты
публичных домов...»
Короткая прогулка по палубе рассеяла тяжелые
мысли и чувства, с какими я вышел от пьяниц. Полной
грудью вдыхая свежий воздух, я сел на одну из скамеек
и стал любоваться окрестностями, глядя на все жад-
ными глазами. Поминутно меняющиеся картины, воз-
можно, занимали бы меня и дальше, если бы моего
слуха не коснулся вдруг обрывок чьего-то разговора:
— Ни одной татарки...
Я повернул голову в сторону, откуда послышался
голос, и заметил на скамейке уже знакомых читателям
молодого татарина и темноволосую девушку. Хотя они
сидели довольно близко от меня, голоса их я слышал
неясно. Из обрывков их разговора я понял,.что татарин
на хорошем русском языке рассказывал девушке о
Московском университете, а она расспрашивала его о
московской жизни. Я теперь затруднялся определить,
кто же был этот татарин: его речь, манеры и взгляд
изобличали интеллигентного человека, а одет он был
как истый приверженец старины.
В это время на другом конце палубы показались две
женщины. Одна из них — молодая, среднего роста,
светловолосая девушка лет семнадцати-восемнадцати,
одетая по-европейски. Но к волосам ее был прикреплен
изящный татарский калфак, а поверх наброшен белый
шарфик. Ее спутница, довольно полная, низенькая жен-
щина лет сорока — сорока пяти с желтым шарфом на го-
лове, шагала, переваливаясь, как утка. Лицом молодая
девушка очень походила на Гайсу, и я заключил, что
передо мной была его сестра Разия с матерью. Разия
выступала медленно, держалась прямо, высокомерно
глядя перед собой. Ее толстая мать шла, бесцеремонно
оглядывая сидящих на скамейках пассажиров, и что-то
рассказывала дочери. Подойдя к скамейке, где сидела
знакомая читателю парочка, Разия вдруг заспешила и
115
с миной полного безразличия на лице прошла мимо,
стараясь не глядеть в их сторону. Мать ее, напротив,
нарочно чуть отстала от дочери и взглянула сперва на
татарина, потом на девушку, снова перевела глаза на
татарина и, разглядывая их в упор, презрительно усме-
халась.
— Теперь всякий сброд из молодых мусульман
путается с русскими женщинами,— проговорила она,
поравнявшись с Разией и проходя мимо моей скамейки.
Разия, повернувшись к матери, что-то ответила ей,
но я не расслышал. На меня же она раза два бросила
гордый взгляд. Огней на пароходе еще не зажигали,
поэтому я не смог в сумерках разглядеть черты ее лица,
успел только заметить, что изящество ее фигуры не скра-
дывалось, как у большинства татарок, широким одеянием.
Ее гордый, надменный взгляд, калфак на ее волосах,
собранных в красивую прическу, который очень шел ей,—
все это произвело на меня приятное впечатление.
Через несколько минут после ухода женщин ко мне
подошли студент и Гайса, хмельные, с красными физио-
номиями.
— Амы ищем вас, куда вы скрылись? — завидя меня,
крикнул Гайса.
Заметив на соседней скамье молодого татарина и
девушку, он сел на край моей скамьи, поближе к ним.
Подсел и студент.
— Люблю вечернюю летнюю прохладу,— проговорил
Гайса, дыша полной грудью. Минуты две он пристально
смотрел на девушку, а потом сказал нарочно громко,
чтобы все слышали: — Люблю девушек с длинными чер-
ными волосами, вот таких, как наша соседка.
— До чего же отвратительны эти распутники,
пойдем отсюда,— сказала девушка, как бы отвечая на
замечание Гайсы, и встала. За ней поднялся и татарин.
Слова ее не произвели на Гайсу никакого впечатле-
ния, но мне стало неприятно, что у нее может сложиться
и обо мне плохое мнение, поскольку я сидел в обществе
Гайсы.
— Что, заслужили? — обратился я к нему, не скры-
вая своего презрения.— Думаю, впредь вы не осмелитесь
делать подобные комплименты девушкам, которых ви-
дите в первый раз.
— Эх вы, младенец! Вы не понимаете ее хитрости,—
116
возразил он, вращая налитыми кровью глазами.— Этот
татарин приревновал ее ко мне, она вынуждена была
сказать так. Если бы она знала, кто я, постыдилась бы
даже пройти мимо меня с таким оборванцем.
В конце палубы снова показалась Разия с матерью,
и я не стал спорить с Гайсой. Когда женщины поравня-
лись с нашей скамьей, мать Гайсы предложила сыну и
студенту пройтись вместе с ними. Разия мельком огля-
дела меня. Друзья встали и ушли, а я остался сидеть.
Стемнело; огни на реке, волны, отражавшие эти огни,
костер на плоту, плывшем у самого берега, то увели-
чивающиеся, то уменьшающиеся тени людей, столпив-
шихся около костра,— все вместе создавало какой-то
фантастический мир, «царство джиннов».
Минут через семь-восемь снова показались Разия и
ее спутники. Поравнявшись со мной, студент вдруг обра-
тился ко мне:
— Господин Петров, разрешите представить вас
дамам.
Я встал и, назвав свою вымышленную фамилию,
представился сперва матери, а потом и дочери.
6
Сначала я шел рядом с ханум. Разговорившись, я
узнал, что ее звали Фарханой Ахмедовной. Русский язык
Фарханы-абыстай изрядно хромал, но она умела бойко
подыскивать нужные слова; с первой же минуты нетруд-
но было заметить, что это разговорчивая особа, и мне
не стоило особого труда завязать с ней беседу. Начав
с упоминания о прохладе сегодняшнего вечера, мы
быстро перешли на красоты Волги, на обилие рыбы в
ее водах. Вскоре абыстай втянула меня в спор о том,
какая рыба подходит для ухи, а какую лучше жарить.
Я знал не больше двух-трех названий рыб, естественно,
мне не очень-то пришлось распространяться, я только
соглашался с доводами абыстай. В наш разговор вме-
шалась Разия.
— Мама очень любит стерлядь, а я ее не выношу.
Очень часто поэтому у нас бывают споры относительно
обеда.
Разия говорила по-русски с некоторыми граммати-
ческими ошибками, однако не только по сравнению с
матерью, но и с братом она владела русским языком
значительно лучше.
117
-— Почему же вы так не любите стерлядь? — обра-
тился я к ней.
— Сама не знаю. Говорят, на вкус и цвет товарищей
нет,— ответила Разия, подавшись немного вперед и
обернувшись ко мне; я поспешил поравняться с ней и,
желая перевести разговор на более общую тему, сказал:
— По сравнению с братом вы хорошо говорите
по-русски.
Видимо, мой комплимент ей понравился, она вспых-
нула.
— Разве?
Я подтвердил и начал расспрашивать, как и сколько
времени она училась русскому языку, что читала. Разия
говорила негромко, отвечала подробно. По ее словам,
она уже три года берет уроки русского языка, а в этом
году изучала немного французский, назвала несколько
романов, которые читала; но среди них не оказалось
ничего значительного, все это были переводы с француз-
ского, легкие, бессодержательные вещи. Потом мы
заговорили о музыке и пении. Выяснилось, что из татар-
ских песен Разия умеет играть только «Тевкиляу», все
остальное — романсы и танцевальные мелодии. Ни одной
татарской песни петь она не умела и знала только
несколько русских романсов. Беседуя, мы раза три
обошли палубу. За нами, также оживленно разговари-
вая, шли мать с сыном и студент. Возможно, мы так и
прогуливались бы, не случись одного непредвиденного
события. Из третьего класса на палубу вышли три тата-
рина средних лет с молитвенными ковриками. Одеты
они были, несмотря на лето, тепло. Пристально оглядев
нас, они заговорили между собой нарочито громко
по-татарски.
— Тут, оказывается, мусульманки гуляют с русскими
любовниками.
— Нынче время такое настало. Скоро мусульманки
и замуж будут выходить за русских!
— Мусульман жена урским гуляет!—добавил пер-
вый по-русски, рассчитьщая, что его поймут все.
Мне стало смешно, но на наших дам эти слова
произвели самое неприятное впечатление, поэтому, когда
мы очутились у дверей салона первого класса, они ре-
шили удалиться с палубы и пригласили нас к себе.
118
7
Мне нужно было зайти в свою каюту, поэтому в са-
лон я пришел минут через десять. Шторы на окнах были
уже опущены, а мои знакомые сидели за столом, беседуя.
— Вы больше не видели этих татар? — встревоженно
спросила меня мать Разии.
Я ответил, что не видел, и успокоенная абыстай,
поглубже усевшись в кресло, возобновила прерванный
моим приходом разговор.
— Это самые последние сплетники, их отец до седых
волос дожил, а только и занят пересудами. Даже их
четырнадцатилетняя дочь не занимается ничем, кроме
сплетен,— промывала косточки своим знакомым наша
абыстай.
Я взял стул и сел напротив Разии. Когда мадам
умолкла, я обратился к девушке:
— Есть ли у татар своя литература? Кто ваши пи*
сатели? Интересуетесь ли вы этой литературой?
Ее ответы были наивны, но характерны.
— На татарском языке интересных книг мало.
— Все же?
— «Абугалисина», «Тысяча и одна ночь»...
Через полчаса вся компания, кроме Разии, усевшись
за зеленый стол, играла в преферанс; Разия с большим
интересом смотрела в карты матери.
— Просто четвертые!
— Семь первых!
Игру вел Гайса. Прошло немного времени, он остался
без единой карты и аккуратно вписал поверх черты
шестизначную цифру.
Студент играл осторожно, не входя в азарт, предва*
рительно глядя на взятки, торгуясь. Мне карты не выхо-
дили, поэтому я все время пасовал, Гайса с пятью взят-
ками дошел до семи и писал только одно: «кур.». Мадам
играла бойко, но ей не везло.
Закончили часам к двенадцати, при подсчете оказа-
лось, что я проиграл сорок две копейки, Гайса — двена-
дцать рублей тридцать пять копеек, мадам выиграла
рубль четыре копейки, студент — одиннадцать рублей
семьдесят три копейки.
Покончив с расчетами, мы поднялись. Восхищаясь
красотой ночи над Волгой, ее чудным воздухом, я пред-
119
ложил Разии погулять по палубе. Девушка была не
прочь, но мать остановила ее, сказав по-татарски:
— Те татары снова выругают тебя.
Я притворился непонимающим, и Разия, сославшись
на то, что ей хочется спать, отказалась. Я и студент
простились с дамами. Студент отправился в свою каюту,
а я решил еще раз пройтись по палубе.
Медленными шагами дошел я до кормы и снова
увидел молодого татарина с русской девушкой. Они си-
дели на скамейке. Юноша при свете лампы читал вслух
какую-то книгу, а девушка с удовольствием слушала
его. Я присел неподалеку, решив при случае познако-
миться с ними. Через несколько минут я установил, что
они читают «Яму» Куприна.
— Вам не холодно? — спросил молодой человек, пре-
рвав чтение.
Услышав «нет», он снова углубился в чтение. За те
десять-пятнадцать минут, что я сидел вблизи от них, они
не обратили на меня ни малейшего внимания, поэтому
я счел за лучшее пойти к себе в каюту и лечь.
8
После утреннего чая, часов около десяти, я вышел
на палубу. День был ясный, теплый. Мимо нас проплы-
вали холмы, редкие деревья; крошечные буксирные
пароходики изо всех сил тянули огромные баржи, а ка-
питаны, и без того краснощекие, побагровев от натуги,
выкрикивали что-то в рупоры. За кормой кружились
чайки, ловя на лету куски булки, которые кидали им
пассажиры... Словом, все шло своим чередом, и, кажется,
никто ничего не потерял от того, что я просидел в своей
каюте до десяти утра...
Я стал прохаживаться у дверей салона первого
класса и столкнулся с Гайсой, который, как ни в чем не
бывало, беседовал с тем молодым татарином. Фамиль-
ярно поздоровавшись со мной, он обратился по-татарски
к своему собеседнику:
— Однажды я поразил даже немца. Я заговорил с
ним по-немецки, притом даже лучше, чем он. Он не
поверил мне, что я татарин, говорит, что вы, верно,
немец.
120
— Стало быть, вы отлично владеете немецким язы-
ком,— заметил его собеседник.
— А нам нельзя его плохо знать. Ведь у нас бы-
вают такие большие господа. Все начальство, когда
выезжает на охоту, гостит у нас.
— А, вот как? — улыбнулся татарин. Усмешка его
выражала такое презрение, что вместо Гайсы покрас-
нел я.
А Гайса, ничего не заметив, продолжал:
— В прошлом году, летом, отец говорит мне: «Тебе
бы, Гайса, сдать экзамены и стать доктором». За чем же,
говорю, дело стало? Подготовился за какие-нибудь
месяца два-три, являюсь на экзамен. Инспектор как
увидел меня, только рукой махнул. Да мы, говорит,
тебя и без экзаменов знаем.
— Стало быть, теперь вы студент?
•— Нет, экзамены я сдал, а в студенты не пошел.
— Почему?
— Ну его к черту! Лучше офицером стану.
Татарин снова насмешливо улыбнулся.
В это время в салоне кто-то стал наигрывать на
пианино «матчеш». Гайса, прервав разговор, начал дер-
гать плечами, дрыгать ногой, постукивать пальцами по
деревянному столику.
— Вы знаете, что играют? — спросил он своего
собеседника.
— Нет.
— Это танец, и называется он «матчеш». Я так
здорово его танцую, что в клубе все диву даются. Его
играют во всех порядочных заведениях, в больших
ресторанах, в летних садах, клубах. А это, наверное,
сестра моя играет. В наших краях ни одна барышня-
дворянка не умеет играть так, как она. Я тоже играю,
но хуже.
— Значит, в ваших краях она первая пианистка?
- Да.
Гайса, помолчав немного, принялся насвистывать
«матчеш». Потом снова заговорил, указывая на меня:
— Вчера я здорово обчистил этого русского. Мы иг-
рали с ним в карты, я выиграл у него сорок два рубля.
Он думал, дай, мол, я обставлю этого бая, да не тут-то
было! Гайса не даст так просто обыграть себя. Я и у
121
себя в клубе так: сперва немного поддамся, а потом
проучу всех до единого.
— Как видно, вы отличный игрок.
— Говорю же, что в один прием выиграл сорок два
рубля. Это еще пустяки. Бывает, что выигрываю и до
пяти тысяч.
В это время из салона вышла Разия и с беспокой-
ством осмотрелась. Я подошел к ней и поклонился. Се-
годня она показалась мне еще милее, чем вчера. В ее
застенчивом взгляде угадывалась скромность, присущая
большинству татарских девушек. Мы пошли рядом.
Разия была молчалива, поэтому говорить больше
приходилось мне. Нечего греха таить, порой мы произно-
сили пустые, незначительные слова лишь для того, чтобы
не молчать. Мы прошли на другой конец палубы, где
не было ни Гайсы, ни его собеседника. Неожиданно
для самого себя я сказал:
— Разия-туташ, хотите, я открою вам один секрет?
Я собирался сказать ей правду о себе и назвать свою
настоящую фамилию.
— О, расскажите, пожалуйста, я очень люблю слу-
шать всякие секреты,— попросила она, глядя на меня
большими глазами.
— Нет, подождем пока,— испугался я своей сме-
лости.
— Если вы не собирались говорить, зачем же тогда
спрашивали меня?
— Я, видите ли, хотел, да раздумал,
— Нет, вы, конечно, скажете.
— ??
— Скажите непременно, слышите?!
Разия настаивала, и я не знал, как быть. Почему-то
я боялся говорить ей правду, мне казалось, что она,
узнав, кто я, отшатнется, убежит от меня.
— Ну, я жду. Ведь вы скажете, не правда ли? Ска-
жете?
— Вот что, Разия-туташ, я скажу вам об этом, когда
пароход прибудет в Нижний.
— Значит, даете слово? Скажете? — Она застенчиво
подала мне маленькую теплую руку.
Я крепко пожал ее в знак согласия. Навстречу нам
шла ее мать.
122
— По той стороне ходят татары, надо идти к себе,—
сказала она дочери по-татарски.
Мать и дочь скрылись в дверях первого класса.
На другой стороне палубы шел жаркий спор. Кроме
Гайсы и его собеседника, молодого татарина, тут было
еще трое мужчин в старомодной татарской одежде.
Один из них был в белой шапке, и я заключил, что это
мулла. Подойдя к ним, я прислушался к их спору.
— С точки зрения священного шариата,— говорил
мужчина в белой шапке,— головной убор и пояс языч-
ника — это знаки неверных. Вот, братец, если ты доселе
по своему невежеству носил ремень, то теперь должен
изрезать его на куски и выбросить.
Мужчина в белой шапке потянул молодого татарина
за пояс, который был у того под казакином, поверх
рубашки.
Я понял, в чем дело. Мужчина в белой шапке был
возмущен тем, что молодой человек поверх русской
рубашки носил ремень. Ему поддакивал Гайса.
— Да, мой уважаемый, я тоже полагаю, что повязы-
ваться поясом мусульманину не пристало.
Мужчина в белой шапке окончательно распалился.
— Я не из старомодных, я новометодник. Вот тоже
одет на русский лад,— показал он на Гайсу,— но не
затянулся поясом, и с точки зрения религии ему ничего
не скажешь. Только с точки зрения нации это непри-
лично.— Он смотрел тр на Гайсу, то на молодого тата-
рина, то на своих товарищей.
Молодой татарин слушал речь муллы с пренебре-
жительной улыбкой.
— Мы с вами, видимо, религию понимаем по-раз-
ному,— сказал он, когда мулла смолк.— Моя религия —
это моя совесть. Все, что моя совесть не находит
предосудительным, я не считаю дурным.
— Мало ли что ваша совесть не найдет дурным...
Религия не может подчиняться вашей совести,— с кис-
лой миной возразил Гайса.
— Нет, братец мой,— продолжал мулла весьма вну-
шительно,— ты, оказывается, не знаешь, что такое ре-
лигия, тебе еще надо поучиться у тех, кто знает ее.
Религии до твоей совести нет никакого дела; твоя со-
весть, может, велит людей убивать...
Теперь только я понял, что молодой татарин — один
123
из представителей нашей новой интеллигенции. Понял
я и то, что он бессилен пояснить мулле свою мысль.
Я не выдержал, вмешался в разговор.
— Хазрет, как же вы можете утверждать, что рели-
гии нет дела до совести человека? Ведь в книге изрече-
ний пророка Мухаммеда сказано: «Эль-исме ма хакэ
нэфсекэ вэ кэрихтэ эн ятталигы галэйхиннас» 1,— ска-
зал я по-арабски.
Мои собеседники, до сих пор принимавшие меня за
русского, уставились на меня с неподдельным изумле-
нием. Гайса оторопел, молодой татарин окинул меня
дружеским взглядом, а мулла обрел дар речи только
минуты через две.
— Чей вы сын, мой эфенди? — спросил он.
Я понял, что тайна моя раскрыта, и назвал себя.
Молодой татарин встал, протянул мне руку.
— О вас я много слышал от своих друзей в Казани.
Рад познакомиться с вами.
Гайса, услышав мою фамилию, проговорил, не тая
злости:
— Скрывает свое имя для того, чтобы познакомиться
с женщинами. Мужик!..— и отправился в свой первый
класс.
Молодому человеку я сказал, что еше вчера хотел
познакомиться с ним, но не смог; я спросил, как его
зовут, но он ответил:
— Скажу после.
Мулла вернулся к нашему спору и говорил еще
долго. Я отвечал ему, главным образом, изречениями
из «Сахиха» Бухари и Муслима. Нет нужды скрывать,
что, заметив, с каким трудом подбирает мулла арабские
слова и как часто ошибается, я все больше входил в
в азарт и, пользуясь тугодумием муллы, не раз посрам-
лял его. Спор закончился, мулла оглядел присутствую-
щих.
— Нам и раньше доводилось слышать, что в Казани
есть люди, которые постигли учение ислама, но приня-
лись учиться по-русски и обратились в русских, а теперь
вот довелось увидеть их собственными глазами.— В сло-
вах его звучало что-то среднее между хулой и лестью.
1 «Грех—это деяние, которое смущает душу твою, и ты по-
этому не хочешь, чтобы об этом знали другие».
124
9
Спустя три четверти часа я, молодой татарин и его
знакомая сидели за столиком на палубе и пили чай.
Теперь я хорошо знал своих новых знакомых. Молодого
татарина звали Сайфельмулюк Муртазин, он был сту-
дентом Московского университета. Молодая девушка,
единственная дочь небогатых родителей, окончила гим-
назию и теперь ехала в Москву на курсы.
Хотя мы познакомились совсем недавно, беседа наша
быстро приняла непринужденный характер, точно мы
были давними друзьями. Переговорили о многом, по-
смеялись, посетовали на жизнь — словом, беседовали в
свое удовольствие. К сожалению, продолжалось это
недолго — впереди показался Нижний Новгород. Под
конец речь зашла о Гайсе, и я поведал своим новым
друзьям все то, что уже известно читателю.
— Жаль, что такие типы стали попадаться среди
татарской молодежи все чаще и чаще. Только в этом
году я встретил уже трех молодых людей, похожих на
Гайсу,— вздохнул Сайфельмулюк.
— Подобные типы водятся не только у вас, но и у
нас, русских. Видно, у торгашей, независимо от нацио-
нальности, много общего,— сказала девушка.
Вскоре я расстался с моими новыми друзьями. Мы
обменялись адресами, и они ушли вниз.
Я рассчитался с официантом и отправился в каюту,
чтобы собраться. Упаковав вещи, снова вышел на па-
лубу.
Пароход причалил.
Пассажиры, толпясь, начали выходить. Я, по своему
обыкновению, намеревался сойти последним. Среди
пассажиров я заметил Муртазина и его спутницу. Свои
вещи он поручил матросу, а сам, держась с достоин-
ством, нес вещи девушки. Обернувшись, девушка уви-
дела меня. Я приподнял шляпу, крикнул: «Счастливого
пути!», она кивнула. Вслед за ней обернулся Муртазин
и крикнул по-русски:
— Пишите! Не забывайте!
Когда толпа пассажиров схлынула, из дверей пер-
вого класса высунулась голова Гайсы. Он сделал знак
двум смахивающим на приказчиков татарам, стоявшим
на пристани; те торопливо поднялись на пароход. Вскоре
125
они уже возвращались с большими узлами. За ними
следовали Гайса, его мать и чуть поодаль — Разия.
Проходя мимо меня, Фархана-абыстай с Гайсой перего-
варивались, и до меня долетели слова:
— Татарин всегда остается татарином; хоть и в
шляпе, а все мужик...
Разия, на лице которой по-прежнему отражалась
только скромность, бросила на меня открытый взгляд.
Я слегка приподнял шляпу, но не уловил, кивнула ли
она мне в ответ. Они уже сошли с парохода, а я про-
должал глядеть им вслед.
На пристани Разия оглянулась и посмотрела на
меня. Я снова снял шляпу. Она улыбнулась едва за-
метно и кивнула мне.
Видя, что все пассажиры сошли, я велел матросу
взять мои вещи. Я был уже на сходнях, как вдруг по-
зади себя услышал голос:
— Барин, а барин! Подождите!
Я оглянулся: меня звала служанка с парохода. Она
подала мне свернутую бумажку.
— Та барышня-татарка велела вам передать,— по-
яснила она.
Я сунул записку в карман и дал служанке на чай
пятьдесят копеек.
На мостике пристани я достал записку и стал на
ходу читать ее. Написано было мелким почерком, не-
правильным татарским языком.
«Уважаемый господин!..
Когда вы были «русский», вы обещали открыть мне
один секрет. Теперь, обратившись в мусульманина, вы,
надеюсь, не нарушите своего обещания. Завтра я с
двоюродными сестрами иду в театр. Приходите и вы.
Никому не говорите, что вы мусульманин. Да, чуть не
забыла: почему вы с самого начала не сказали мне,
что вы мусульманин? Ведь было бы очень хорошо, если
бы об этом знала я, а мама и брат не знали. До сви-
дания. Приходите же, хорошо?
Не обессудьте, пишу второпях, втайне от всех. Очень
прошу вас, записку эту никому не показывайте.
Разия».
Дочитал я записку уже возле извозчика. Матрос,
уложив мои вещи, ждал чаевых. Среди отъезжающих
я заметил русского студента с парохода. Когда я са-
126
дился в пролетку, он уже отъезжал и, махнув мне на
прощание фуражкой, крикнул:
— До свидания! Мне досталось из-за вас ото всех,
кроме Разии. Но ничего. Я еду в «Московские номера».
Я тоже помахал шляпой.
— Ия туда, там и встретимся.
Когда тощая лошаденка тронулась, я мысленно от-
ветил на записку Разии:
— Приду, Разия, приду! Обязательно приду завтра
в театр, чтобы увидеть тебя!
14 сентября — 12 октября 1909 года
СОН В КАНУН ПРАЗДНИКА
(Фантастический рассказ)
тот маленький рассказ был напечатан два года
назад в четвертом номере газеты «Эль-ислах».
Поскольку публике известно, что рассказы, которые
печатаются в газетах, большей частью как следует не
продуманы и сочиняются по заказу, считаю излишним
извещать, что этот мой рассказ — одно из таких сочи-
нений. Только хочу сказать, что, когда писался конец,
начало его уже было напечатано. Поэтому, сколько
бы недостатков ни заметили читатели в таких расска-
зах, они не должны удивляться. Готовя к печати рас-
сказ, я почти не правил его: это был мой первый рас-
сказ, и для меня желательно оставить его в первона-
чальном виде.
1909 год, 5 октября	Фатих
Говорят, кто не изведал радости наяву, тот не за-
бывает радости приснившейся. Весьма справедливые
слова: сон, приснившийся мне в прошлом году нака-
нуне праздника, не забылся и теперь, он держится в
памяти уже целый год. Судьба, посылая подобные сны,
то ли решила подзадорить меня, то ли хотела заронить
во мне надежду, что в жизни существует не только
тьма, но и свет. Но как.бы то ни было, она пожелала
преподнести мне нечто необычное; сон тот оставил в
душе моей неизгладимое впечатление.
Мне приснился наш праздник. В татарском клубе,
отделанном как бы в европейском стиле, однако укра-
128
шенном лучшим из того, что могло дать- искусство Во-
стока, собрались тысячи людей из интеллигенции, мо-
лодые татары и татарки, чтобы поздравить друг друга
с праздником.
Среди собравшихся учащиеся, юноши и девушки та-
тарских гимназий, училищ различных ремесел, студен-
ты и студентки университетов; татарская молодежь,
которая обучалась в университетах России, Турции,
стране, имеющей констнтутционную монархию *, а
также в университетах стран Западной Европы; здесь
были артисты и артистки наших национальных театров;
старый профессор права Гали — человек с приветли-
вым лицом, профессор медицины и первый врач города
Гумер, известнейший в России математик профессор
Мустафа, из философов был Ибрагим, от знатоков об-
щественных наук — известный социалист Ахмет, зна-
менитый специалист по электротехнике Сулейман, сде-
лавший несколько открытий и изобретений в области
электротехники, инженер-архитектор Рашид; татарские
адвокаты, врачи, инженеры, историки, педагоги; татар-
ские женщины — юристы, учительницы; татарские пи-
сатели и писательницы, произведения которых переве-
дены на европейские языки и на языки народов Азии,
Одни были в костюме европейского покроя, дру-
гие — одеты по-восточному. Одежда на всех сидела
безупречно. Были и такие, кто, переняв все изысканное
из европейского и восточного костюма, предпочел
одеться на европейско-восточный манер. Изящные кал-
факи татарок, одинаково признанные женщинами Ев-
ропы и Востока, красовались на пышных прическах.
Мелодичная татарская речь, свободная от режущих
слух твердых «к» и «г», звучала повсюду.
Публика все время была в движении, одни входи-
ли в зал, другие выходили, третьи шли в буфет, заку-
сывали, пили кофе — словом, это человеческое море
все время находилось в движении...
1 С того момента, как Турция была названа страной консти-
туционной монархии, прошло восемь месяцев и двадцать шесть
дней — фантастическое предположение стало действительностью.
Кто знает, может быть, и другие вещи, которые кажутся в расска-
зе фантазией, когда-нибудь претворятся в действительность? —
Ф. А,
129
Я расхаживал среди этих людей, ошалев от радо-
сти, большая часть их, поскольку они являлись члена-
ми клуба, были мои знакомые, а некоторые — даже
близкие друзья. Я утонул в этом море людей, как толь-
ко переступил порог. Друзья подходили ко мне, с лю-
безной улыбкой пожимали мне руку, целовали, по-
здравляли с праздником и высказывали пожелание,
чтобы в будущем я встретил немало праздников, подоб-
ных этому. Искренне радуясь, я желал им того же
самого. Поздравления кончились. Я отправился бро-
дить по комнатам клуба,
2
Когда я вошел в комнату для игр, студент-татарин
играл в шахматы с курсисткой, русской девушкой;
девушка обращалась к партнеру по-татарски, а студент
отвечал по-русски. В сторонке три девушки, два моло-
дых человека и старик сосредоточенно играли во что-
то. Когда я выходил из комнаты, до меня донесся го-
лос курсистки, говорившей: «Юк, сезнен ход» 1, и от-
вет ее партнера: «Да, верно».
Я направился в библиотеку клуба. На столе, что
стоял посреди комнаты, были разложены газеты и жур-
налы на различных языках; за столом сидело много
юношей и девушек, а также пожилые мужчины и жен-
щины и каждый читал что-нибудь свое. Я подсел к
ним и стал просматривать газеты и журналы. Из кипы
газет с множеством наименований я извлек газету под
названием «Татары» и развернул ее; на первой стра-
нице невольно бросилось в глаза объявление: «По слу-
чаю праздника наша газета не будет выходить три дня,
поэтому сегодняшний номер дается на четырнадцати
страницах». Газета «Татары» была такой же ежеднев-
ной газетой, как и «Русское слово». Я окинул взглядом
ее страницы и даже при беглом осмотре обратили на
себя внимание такие статьи: «Мнение английских и
немецких политиков о последней речи в Думе Яхьи-
эфенди»; «Приближаются дни выборов муфтия и ка-
1 Нет, ваш ход (татарск.).
130
зиев»; «Татарские студенты в Англии»; «Во вновь от-
крытые гимназии в Бухаре приглашаются татарские
учителя»; «Честь полета первого человека на Марс
принадлежит татарскому юноше»; «Русская печать о
последнем произведении Махмуда-эфенди»; «Биктемир-
эфенди Джантемиров избран почетным членом Париж-
ской академии наук»; «В татарских гимназиях не хва-
тает мест для желающих учиться» и еще многие по-
добные заголовки. В разделе, посвященном изящным
искусствам, сообщалось, что картина Риза-эфенди про-
дана в Париже за шестьдесят тысяч франков, что та-
тарский химик на выставке в Лондоне получил за свое
открытие премию Гран-при и что на выставке в Брюс-
селе татарская типография за качество работы удо-
стоена такой же премии. Ознакомившись с разделом
театра и музыки, я узнал, что сегодня в клубе трудя-
щихся пойдет комедия «Издатели и поклонники жур-
нала «Вера и жизнь», а потом дадут водевиль: «Про-
грессист, сторонник правильного чтения «Корана»; что
в Городском театре в честь праздника будет поставлена
трагедия «Жизнь татарской молодежи в переходную
эпоху» и что в нескольких залах состоятся большие
концерты с участием татарских артистов, кроме того,
сообщалось, что татарская опера приедет в наш город
в начале января.
Оставив газету, я принялся листать журналы. Один
за другим брал в руки «Научный журнал», «Журнал
по вопросам этики и литературы», «Наша новая лите-
ратура», «Журнал по делам торговли», «Политический
мир», «Искусство», «Литература Европы», журнал по
живописи «Новые картины», популярные иллюстриро-
ванные журналы, а также специальные — «Медицина»,
«Математика», «История», «Религия» — и юмористиче-
ские — «Бес», «Будильник», «Достанется», «Что ты
наделал?». Просматривая книги, сложенные на краю
стола, я увидел двенадцатитомную «Историю татар»,
«Древние произведения булгар» в двух томах и недав-
но изданную, но уже переведенную на несколько евро-
пейских языков книгу татарского писателя Хамита-
эфенди под названием «Гибель». О том, что это было
двадцать первое издание татарской истории, я прочи-
тал на титульном листе.
131
3
Сегодня вечером в клубе ожидался концерт с об-
ширной программой. По звонку я понял, что пора за-
нимать места, и поспешил в зрительный зал. Все ряды
огромного зала были заполнены, от говора людей сто-
ял глухой, нестройный гул.
Снова прозвучал звонок. На эстраде появился сим-
патичный молодой человек лет двадцати пяти, с бритым
лицом. Шум в зале мгновенно стих. К роялю села пре-
лестная, как ангел, девушка-татарка и начала играть,
артист, однако, молчал. Наконец он сделал девушке
знак рукой, и та заиграла сначала. Артист запел мощ-
ным, ласкающим слух басом арию из оперы «Во имя
человечества» на либретто татарского поэта. Ария кон-
чилась, зал зазвенел аплодисментами, и казалось, что
он вот-вот взмоет ввысь. Певец поклонился публике и
изчез. Его заменила грациозная девушка лет двадца-
ти — двадцати двух. Пока затихал шум в зале, она
тихо переговаривалась с пианисткой. Когда гул улегся,
полилась грустная, протяжная мелодия. Артистка пела
романс «Неужели ты позабыл те вечера?» Голос певи-
цы был нежен, мелодичен и чист, как звуки серебря-
ного колокольчика...
Концерт шел по намеченной программе: на рояле
исполнялись патетические сонаты; певцы волновали
слушателей своим искусством — в глазах людей свети-
лись радость и счастье. Так прошло первое отделение
концерта. Люди поднялись с мест,
4
Через полчаса началось второе отделение концерта.
В этом отделении предлагалось несколько инсцениро-
вок. Среди них были такие, как «Урок учителя в татар-
ском медресе четырнадцатого века», «Религиозная про-
поведь татарина с Сенного базара», «Речь муллы
прежних веков, хватившего опиум». Эти поучительные
сценки, сыгранные артистами с большим мастерством,
заставили публику смеяться от души. Особенно разве-
селил всех «Урок учителя...»
В заключение выступал татарский скрипач и ис-
полнял пьесу собственного сочинения — «Печаль».
132
Скрипач, на вид лет сорока, вышел к публике со своим
другом-скрипкой, несколько раз провел смычком по
струнам и, сосредоточившись, тихонько заиграл... Пуб-
лика слушала, не решаясь перевести дыхание. Всех
сидящих в зале захватило одно сильное чувство — из
глаз невольно катились слезы... Я, забывшись, погру-
зился в мир печали, ощущал ее всем своим существом.
Но в печали этой не было безысходности, это было
светлое, легкое чувство. Скрипач играл минут десять.
Если бы музыка лилась дольше, я бы, наверное, не
выдержал и заплакал громко, навзрыд, может быть,
вместе со мной плакал бы весь зал. Но, к счастью, дело
до этого не дошло.
Скрипка умолкла. Публика несколько мгновений
изумленно молчала, а потом, придя в себя, неистово
зааплодировала. Русская девушка, сидевшая рядом со
мной, вытирая слезы, наклонилась ко мне и сказала:
«Такую печальную музыку мог сочинить только татар-
ский композитор и исполнить только татарский скри-
пач». Я горделиво ответил: «Да, только татарин, и
только татарский скрипач так мог».
Концерт окончился. Пожилые серьезные люди, не
желая терять впечатления от концерта, спешили ра-
зойтись по домам. В клубе осталась только молодежь,
скоро должны были начаться танцы.
5
Прошло немного времени, и в танцевальном зале
раздались звуки рояля. Нежная мелодия звала на гра-
циозный танец... Весь зал дышал молодостью, счастьем.
Радость светилась во всех глазах — голубых, синих и
черных. Когда партнеры в такт музыке делали энер-
гичные па, девушки, это само воплощение изящества,
отвечали плавными движениями. Все в зале, как один
человек, размеренно двигались из стороны в сторону,
и музыка, присоединяясь к их веселью, звучала еще
радостней...
Неожиданно над моим ухом раздался голос: «Уже
время праздничного молебна!» Это был голос отца.
Как ни трудно было расстаться с приснившейся мне
жизнью, я распростился с ней навсегда.
133
Я принужден был одеться, дрожа от холода, и пой-
ти в мечеть на праздничную молитву. Так я и сделал.
В мечети сидело много народу, одни спали похрапы-
вая, другие — присвистывая, а иные — тихо. Мулла
пыжился, читая старую книгу в потрепанной бухарской
обложке, и, пытаясь перевести арабские фразы, обиль-
но уснащал речь оборотами «предположим», «сказать
к примеру», путался в своих объяснениях и лепетал:
«Если взять фрукты, то надобен один саг, а ежели пше-
ницу, то полсага, ячменя — столько-то саг». Своим
бормотанием он наводил сон на прихожан, и тут мне
вдруг вспомнилась приснившаяся игра артиста, изобра-
жавшего глупого муллу, и это рассмешило меня.
К концу проповеди воздух в мечети был такой тя-
желый, что кружилась голова и учащенно стучало серд-
це, а запах благовонного масла с примесью резкого
духа кожи, исходившего от новых ичиг, бил в нос и
вызывал тошноту.
Наконец намаз был окончен. Прихожане, пытаясь
поскорее выбраться из мечети, толпились у двери так,
будто их выпускали из тюрьмы: трещали ребра, там и
тут громко причитали те, с кого в давке стащили шубы
или обувь. Картина эта была привычной. А на улице
вид толстопузых, в лисьих шубах, мужчин, которые с
милостивым взором раздавали по полкопейке окружив-
шим их нищим детям, напомнил мне произведение
шведского писателя под названием «Копилка ё форме
свиньи»...
Я вернулся домой. Теперь мне предстояло, несмотря
на отчаянную боль в голове, идти пить чай к родствен-
никам, друзьям, знакомым или же принимать их у
себя. Обычно те, кто имеет хороших лошадей и сани,
чтобы показать другим свой выезд, отправляются на
кладбище, но я туда не ездил, полагая, что одним че-
ловеком, топчущим кладбище, будет меньше.
Я посетил несколько татарских домов. Во всех
семьях хозяева и гости начинали беседу с рассказа о
том, как много народу было на кладбище, а потом об-
менивались сообщениями, рано или поздно они ушли
из мечети после праздничного молебна: «В нашем при-
ходе хазрет отпустил народ в восемь»,— говорили одни;
«А у нас отпустил в половине восьмого»,— радовались
другие.
134
Вернувшись домой, я стал ждать визитеров. Среди
гостей были «зеленые» юнцы и люди, придерживаю-
щиеся старых взглядов. Когда они обменивались на-
смешливыми взглядами, я, чтобы занять их беседой,
расспрашивал стариков о том, какую проповедь читал
имам после праздничного молебна, а у молодежи уз-
навал, как она думает провести праздники.
Так прошел первый день праздника и наступил ве-
чер... На другой день я еще с утра решил пойти в го-
родской театр, но мой товарищ, забежавший ко мне
на часок, напомнил, что из-за предстоящего завтра
большого религиозного праздника у русских сегодня
все увеселения запрещены. Я остался у себя дома.
Сижу в темноте. Не хочется пошевельнутся даже для
того, чтобы зажечь свет. Всю душу, все мое существо
охватила скука, какая бывает только во время татар-
ских праздников, грудь мне сдавила тоска. Но это
была не та светлая печаль, что родилась во сне, это
была глухая, ноющая, жестокая тоска. В этой тоске не
было ни красоты, ни поэзии.
Я уткнулся головой в подушку и замер. Испустив
горестный вздох, я вдруг почувствовал, как из глаз
моих полились безутешные слезы...
Вот это была явь, это была действительность!
А меня пытаются уверить, что это праздничный
день!
18—21 октября 1907 года
ФАТХУЛЛА-ХАЗРЕТ
1
В номере 12764 газеты «Татары», миллионные ти-
ражи которой расходятся среди татар России и
крупных городов Западной Европы, а также среди ос-
манских турков и монголов, в разделе «Из универси-
тетов» сообщалось, что на восьмой день месяца зуль-
хиджа, в день тарвия, профессор Муслимов оживит
труп муллы Фатхуллы Рахматуллина, умершего сорок
два года назад. В связи с этим событием газета давала
краткое жизнеописание Фатхуллы-хазрета. Из этих
сведений явствовало, что Фатхулла-хазрет умер в 1908
году в возрасте пятидесяти лет; в свое время был мул-
лой, владыкой верующих, в одном из приходов Каза-
ни; написал несколько статеек в порнографический
журнал «Вера и жизнь»искал покровительства жи-
вых идолов, именуемых ишанами, которые в тогдаш-
нем татарском обществе были в большом почете, глу-
боко чтил их и был ярым гонителем лучших предста-
вителей татарской интеллигенции.
О предстоящем событии жителям Казани стало из-
вестно в тот же день, в девять часов утра. Все с нетер-
пением ждали момента, когда можно будет узнать при-
1 «Вера и жизнь»— журнал, издававшийся в 1906—1917 гг.
реакционным духовенством. В журнале печатались откровенно
порнографические, бесстыдные статьи. После того, как один из
редакторов журнала в своей статье написал: «Корни разврата —
в женщинах, распутство мужчин идет от них. Женщины не дол-
жны показываться мужчинам. Мы при их виде не можем сдержи*
вать себя», — в татарской прогрессивной печати сторонников указан-
ного журнала стали называть «жеребчики» из журнала «Вера и
жизнь» (прим, автора).
136
вычки и нравы татарского муллы-черносотенца, так
как Фатхулла-хазрет пока что был единственным мул-
лой, кого собирались оживить из числа покойников.
Молодежь поспешила в книжные магазины, чтобы
купить и прочитать комедии из жизни татарского об-
щества начала двадцатого века, особенно из жизни
духовенства. Некоторые отправились в музеи, чтобы
перелистать старинные книги нравоучений и наставле-
ний, а также номера журнала «Вера и жизнь», хра-
нившиеся как доказательство бесстыдства духовных
владык, подобных Фатхулле-хазрету. Старики же еще
раз с отвращением вспомнили о гнусных сторонах та-
тарской жизни в прошлом. Словом, каждый стремился
запастись сведениями, чтобы лучше понять суть и по-
вадки неистового муллы того времени.
Подготовка шла особенно оживленно в доме докто-
ра Ахмета-эфенди, сына Фатхуллы-хазрета. Ахмет-
эфенди лишился отца еще ребенком; благодаря своим
способностям и упорству он окончил университет. Это
был татарский интеллигент, который, по сравнению с
отцом, жил совсем иной жизнью. По правде говоря,
когда решили оживить одного из мулл-мракобесов,
только благодаря стараниям Ахмета-эфенди останови-
ли выбор на покойном Фатхулле. Так, если доктор сво-
им появлением на свет был обязан отцу,— теперь отец
был обязан жизнью сыну. (Очевидно, изречение из ста-
рых книг, гласящее: вэлэдэ салих сэдакаэ жария ’, как
раз подходило для данного случая.)
У Ахмета-эфенди было две дочери — Лейля, восем-
надцати лет, НафисЭ, четырнадцати лет, и сын Зыя,
гимназист.
Дети доктора также нетерпеливо готовились к встре-
че с дедом, спеша прочесть в библиотеке отца старин-
ные книги о жизни татар. У Лейли уже накопилось
множество вопросов к деду: о правах женщин, о том,
как муллы того времени решали женский вопрос...
2
Наступил день тарвия месяца зульхиджа 1950 года.
Ординарный профессор медицины Казанского универ-
1 Доброе дитя —милость божия (арабск.).
137
ситета Муслимов в учебной аудитории, окруженный
студентами всех национальностей, окончив лекции о
методах оживления умерших, объявил своим ученикам,
что сейчас он в виде опыта покажет оживление трупа,
и, обратившись к седобородому доктору лет пятидеся-
ти — это был доктор Ахмет,— попросил его дать крат-
кие сведения о покойнике, которого предстояло ожи-
вить. Ахмет-эфенди объяснил студентам, что перед
ними лежит его покойный отец, бывший казанский мул-
ла Фатхулла Рахматуллин, умерший сорок два года
назад, что труп им был реставрирован за три месяца.
Профессор Муслимов подошел к трупу и довольно
долго пускал в нос и глаза мертвеца какое-то лекар-
ство, а студенты по его указанию сгибали и разгибали
конечности покойника.
Не прошло и часа, как покойник чихнул. Спустя
немного он снова чихнул и возгласил: «Аллах! Благо-
слови, боже!» Теперь профессор попросил студентов
выйти из аудитории — оживленному был необходим
покой.
Еще через час Фатхулла-хазрет открыл глаза, осто-
рожно приподнялся и сел.
Он хотел было по старой привычке крикнуть жёне:
«Мать, дай воду для омовения!» — но, увидев перед
собой двух мужчин, с виду русских, решил, что не на
шутку захворал и его доставили в больницу.
— Думуй надо, тяперьче здурув 1,— сказал он, об-
ращаясь к профессору и мысленно перенесясь домой.
Думал он о том, как бы вернуться к своей абыстай и
поспеть на полуденную молитву. К нему приблизился
доктор Ахмет.
— Отец, я ваш сын Ахмет. Вы, может быть, уже
забыли меня. Я лишился вас совсем маленьким. Сейчас
вы узнаете все, что с вами произошло,— сказал док-
тор и предложил мулле одеться.
Фатхулла-хазрет был немало изумлен тем, что ка-
кой-то мужчина с седой бородкой, с виду русский, за-
являет, будто он — его сын Ахмет. Но решил сперва
все же одеться, ибо был совсем наг, а потом уже раз-
глядеть стоявшего перед ним человека. Быть может,
его глаза плохо видят? Поэтому, не возражая, взял из
1 Искаженная русская фраза: «Домой надо, теперь я здоров»,
138
рук Ахмета-эфенди одежду. Каково же было его удив-
ление, когда обнаружил, что одежда сплошь «русская»;
теперь-то он не верил ни ушам, ни глазам своим. Уж
не снится ли ему все это?
Хазрет размышлял долго, его охватил страх: не
иначе, как эти двое — миссионеры, сперва хотят одеть
его во все русское, а после обратить в неверного; вот
почему один из них, хотя и русский, говорит по-татар-
ски и пытается уверить, что он — его сын Ахмет.
— Знакум, пожалуйста, не делайте меня русским,
прошу вас, не насилуйте меня,—- попросил он Ахмета-
эфенди.
Ахмет-эфенди снова повторил то, что говорил рань-
ше, и объяснил, что хочет одеть его и увезти домой.
Понятно, Фатхулла-хазрет не поверил и собирался
было опять упрашивать, чтобы отпустили его, но, ус-
лышав, как профессор Муслимов на языке эсперанто
сказал Ахмету-эфенди: «Какой упрямый!» — решил,
что перед ним немецкие миссионеры и они собираются
обратить его в христианина. Обливаясь слезами, он
стал одеваться.
Как ни пытались успокоить его профессор и Ахмет-
эфенди, ничто не помогало — Фатхулла-хазрет все боль-
ше убеждался, что имеет дело с немецкими миссионе-
рами и ему придется пойти с доктором Ахметом.
Однако когда доктор предложил отцу надеть на го-
лову цилиндр, тот снова принялся плакать, взывать к
богу.
— Знакум, пожалуйста, не заставляй меня надевать
шапку, которую носят безбожники, наша шариат ни
вилит.
Ахмет-эфенди не понимал, о чем говорил отец, и все
пытался успокоить его.
Хазрет покорился, утешаясь мыслью, что содеянное
под насилием не является нарушением шариата, и нахло-
бучил цилиндр, но тотчас отказался от своего намере-
ния: если в таком виде его заметят прихожане, они
немедля отберут указ духовного управления об опреде-
лении его муллой прихода. И Фатхулла-хазрет снова
впал в уныние, снова залился слезами.
— Знакум, пожалуйста, не насилуй меня, ведь если
меня увидят люди из нашей махалли, мой указ кунчал.
139
Ахмет-эфенди по-прежнему не понимал отца и ста-
рался его успокоить, говоря, что все объяснит дома.
Он пытался убедить хазрета, что нет оснований брезго-
вать цилиндром, который не с чужой головы, а совер-
шенно новый и специально куплен для него. Ахмету-
эфенди с трудом удалось довести отца до автомобиля,
ожидавшего их у подъезда.
— Зачем вы смеетесь надо мной: сажаете в телегу
без лошади? Или думаете, что я — Ходжа Насретдин?—
он попробовал было отказаться сесть в машину, но
Ахмет опять убедил его.
Когда автомобиль быстро покатил по улице, муллой
овладела уверенность в том, что Ахмет и человек, управ-
лявший автомобилем,— колдуны, и, перепуганный,, он
зашептал молитвы, отвращающие колдовство.
Но телега без лошади от его молитв все же не оста-
навливалась, а, завидя на дороге прохожих, пронзитель-
но кричала. Потрясенному Фатхулле-хазрету казалось,
что он мчится на самом драконе. «О создатель, каких
только тварей ты не сотворил!» — вздыхал он.
Ахмет-эфенди, заметив, с каким изумлением отец
разглядывает все вокруг, вертя головой, отчего то и
дело с нее падал цилиндр, невольно вспомнил, в каких
условиях жили татары в старину и понял, как должна
пугать отца современная жизнь.
Автомобиль остановился перед семиэтажным камен-
ным домом. Ахмед-эфенди вышел из автомобиля и хотел
помочь отцу. Но Фатхулла-хазрет запротестовал:
— Почему не везете меня к нашим мусульманам?
Почему скрываете от меня мой дом? Ведь из-за вас я
опоздаю на полуденную молитву. Что скажут люди, если
увидят меня в час намаза в доме нечестивого русского?
Ахмет-эфенди не обращал внимания на его сетова-
ния, и Фатхулле-хазрету пришлось, проливая горькие
слезы, вылезти из автомобиля и войти в дом.
Дома их ждали жена Ахмета-эфенди, дочери и сын.
Дети были рады встрече с дедом и хотели его обнять, но
доктор не разрешил подходить к деду близко и увел
его в приготовленную для него комнату.
Фатхуллу-хазрета встретила молоденькая, миловид-
ная горничная и предложила помочь снять цилиндр.
Мулла не знал, как быть, он оказался как бы между
двух огней: если цилиндр не снимать — останешься в
140
шапке язычника; если снять«— будешь с непокрытой го-
ловой, что опять не положено мусульманину. Но, по-
скольку цилиндр с его головы сняла молодая девушка,
он предпочел остаться с непокрытой головой.
Фатхулла-хазрет был поражен, увидя в доме моло-
дых девушек, не скрывающих своих лиц от мужчин. Без
сомнения, его хотят совратить с помощью этих красавиц,
чтобы затем обратить в кяфира.
Ахмет-эфенди усадил отца в кресло.
— Отец, сейчас тебе подадут обед. После обеда от-
дохнешь, а потом мы обо всем поговорим. Если тебе
что-нибудь понадобится, попроси эту девушку,— сказал
он и вышел.
Ошеломленный мулла растерянно оглядел нарядную
комнату, уставленную причудливыми вещами, статуэт-
ками, с картинами на стенах. А тут еще и хорошенькая
девушка...
Он ничуть не сомневался в том, что они хотят заста-
вить его прикоснуться к девушке, дабы обратить в не-
верного. «Милосердный аллах, пошли мне терпение.
Шайтанны мосаллэт итмэ пошли мне на долю добрые
дела пророка Юсуфа»,— молил он бога.
Служанка накрыла стол к обеду.
— Если я буду вам нужна, нажмите на эту кноп-
ку,— сказала она, уходя.
Фатхулла-хазрет порядком проголодался. Ему хоте-
лось поскорее приняться за еду. Но вот досада, на голо-
ве не было тюбетейки, а садиться за еду с непокрытой
головой — неприлично и большой грех. После мучитель-
ных сомнений он надел на голову цилиндр и только
после этого присел к столу. Увидев красный квас, хаз-
рет перепугался, решив, что его хотят опоить вином и
в пьяном виде обратить в русского. Однако голод одо-
лел страхи, отложив в сторону нож и вилку, он жадно
набросился на еду. Между тем взгляд его бегал по
стенам комнаты и вдруг остановился на портрете, с ко-
торого смотрел старик в старомодной татарской одежде,
в глубокой черной тюбетейке. Фатхулла-хазрет не вы-
держал, вскочил, подбежал ближе: к его изумлению,
под портретом было написано: «Габделькаюм Насыри».
1 Не дай бог воли шайтану (арабск.).
141
— А, слепой Каюм! Недаром этого анафему наше
духовенство считало миссионером. Так оно и есть. Он
заодно с этими миссионерами!
В хазрете взыграли «святые» чувства, и он, схватив
столовый нож, бросился к портрету, взобрался на стул
и порезал изображение Каюма Насыри в нескольких
местах. (Портрет был приобретен Ахметом-эфенди за
сорок тысяч рублей на прошлогодней выставке татар-
ских художников.) Он хотел было накинуться и на дру-
гие картины, но, подумав, что, пожалуй, каждая из них
стоит не меньше рубля и, чего доброго, его заставят
уплатить, а денег у него нет, удержался от соблазна.
Он вернулся к столу, чтобы доесть суп, но нечаянно
нажал локтем на кнопку одного из звонков — тарелка с
суполМ неожиданно скрылась, и вместо нее появилось
жаркое из дичи, «Уж не в раю ли я?» — промелькнуло
в уме оторопевшего муллы. Он взглянул в окно: в этот
миг в воздухе на приставных крыльях пролетели двое
юношей и две девушки. Теперь Фатхулла-хазрет не со-
мневался: он в райских кущах.
— Иннэль-эбрарэ лэфи нэгыйм! Иннель-эбрарэ лэфи
нэгыйм! 1 — прыгая от восторга, повторял он арабское
изречение. Затем принялся размышлять, за какие за-
слуги он очутился здесь. Да, он был врагом джадиди-
стов, этих новометодников. Эльхэмделлилахи раббильга-
лэми 2, он не был в их стане. Искоренял всякую смуту...
и в награду ему — рай!.. Пусть теперь полюбуются на
него проклятые джадидисты, что томятся в аду! Повто-
ряя по-арабски: «Иннэл-фожжары лэфи джэхим! Ясый-
лунэха яуметтин»3,— мулла снова попрыгал на одной
ноге. Но тут ему вспомнились описания рая в книге
«Дорратеннасихин», и радость угасла. Нет, это не рай.
В раю есть реки, в которых течет сладкий шербет, они
называются Кавсар и Сальсабиль, там стоят не камен-
ные дома, а шатры, стены которых выложены изумрудом,
и гурии должны ублажать его. Мулла окончательно
растерялся.
Фатхулла-хазрет съел много, и ему захотелось пить.
Поглядев на красный квас, решил выпить — все равно
1 Святые обитают в раю (арабск.).
2 Слава тебе, вседержец мира (арабск.).
3 В день светопреставления они заслужат это (арабск.)
142
никто не видит, он же не знает, что это такое. А то, что
совершено по неведению,— не грех. Рассудив так, налил
себе квасу. Шипение кваса в стакане напомнило ему о
«чепучих» квасах, которые ему доводилось пить на са-
мых больших свадебных пирах. После сладкого напитка
он снова принялся за еду. Не видя поблизости ни Кав-
сара, ни Сальсабиля, ни шатров, он утешился мыслью,
что все это находится в другом месте и туда поведет
его привратник рая; но все же решить окончательно,
райские ли это места, не мог.
Наконец, Фатхулла-хазрет сыто, с чувством, рыгнул,
погладил себя по животу, выкрикнул привычное: «Слава
аллаху». Затем не спеша поднялся, подошел к окну и
выглянул на улицу,— красивая, с громадными, наряд-
ными домами улица. По воздуху летали люди на крыль-
ях; по земле шагали стройные мужчины, женщины,
девушки в маленьких калфаках на волосах... Вдали
виднелось озеро Кабан, по которому сновали быстро-
ходные пароходики; витрины больших магазинов запол-
няли дорогие товары. Напротив окна возвышалось гро-
мадное здание университета с устремленной ввысь баш-
ней. Мулла совсем смутился. Если это рай, то почему
здесь люди ходят в шляпах и в русской одежде; а если
не рай, то здесь есть такое, о чем в священной книге
сказано: «Ма ля гайне раэт вэ лэ эзэне сэмигать вэ лэ
хатарэ галэ кальби бэшэр»
Конечно, это рай! Какова, однако, премудрость
аллаха — ив раю, оказывается, есть полиция! (Башню
обсерватории университета Фатхулла-хазрет принял за
полицейский участок.) Вот диво божье, и Медного деда
привезли сюда.
Возможно, хазрет еще долго пребывал бы в размыш-
лениях подобного рода, но его мысли прервал голос гор-
ничной:
— Эфенди, не угодно ли еще что-нибудь?
Мулла оглянулся. Горничная, убрав со стола, ожи-
дала его приказаний.
Увидев рядом с собою молодую, нарядно одетую
девушку, хазрет перестал владеть собой. Воскликнув:
«Хурын максуратен фильхиям!»1 2 — он с распростерты-
1 Этого еще не видели глаза, не слышали уши, это не при-
ходило на ум (арабск.),
2 Гурия из райских шатров! (арабск,).
ми объятиями шагнул к горничной. Хазрет вознамерился
было обнять девушку и спросить: «В священной книге
сказано, что на каждого обитателя рая полагается семь-
десят семь гурий, а ты только одна. Где же остальные
семьдесят шесть? Почему они не идут ко мне, не обни-
мают меня?..» Но, к его огорчению, случилось нечто не-
предвиденное: девушка, видя, что старикашка, блестя
масляными глазками, собирается обнять ее, дала ему
звонкую пощечину, круто повернулась и вышла. Фат-
хулла-хазрет остолбенел от удивления и злобы.
— Ах, бесстыдница!.. Девушка, а бьет по лицу муж-
чину! Вот бесстыдница, забыла об изречении «эррид-
жале каувамунэ галэннисаэ» *. Нет это не гурия, это,
конечно, русская, крещеная. Если бы она не была невер-
ной, разве осмелилась бы ходить в моем присутствии с
открытым лицом! Да и не осталась бы с мужчиной
хэлвэте сахихэ1 2. Мулле опять стало казаться, что его
окружают миссионеры. Им овладело уныние. Он раз-
рыдался.
На его голос вошел Ахмет-эфенди.
— Не плачь, отец. Твою мерзкую попытку слезами
не исправишь. Больше не опускайся до тэнэззель3.
Но хазрет был неутешен: он вспомнил, как в былые
времена тискал служанок, но те никогда не давали ему
оплеух и никому об этом не рассказывали...
— Знакум, я ни знал, я бит думал, что она мусуль-
манка, ни знал, что она русская,— тянул он слезливо,
но признаться в том, что принял служанку за гурию рая,
а комнату — за рай, стыдился.
Ахмет-эфенди понял, нто отцу все еще чудятся мис-
сионеры.
— Отец, я вижу, ты не веришь, что я — твой сын
Ахмет. Пойдем в музейную комнату, где хранятся ста-
рые вещи, и ты убедишься, что я — твой сын...
3
Фатхулла-хазрет проснулся в восемь часов утра. Был
канун праздника. В комнату вливался прохладный, чис-
тый воздух, а из крошечного, с игольное ушко, отвер-
1 Мужчины стоят выше женщин (арабск.),
2 Наедине (арабск.).
* Низменных поступков (арабск.).
144
стия под потолком брызгала вода, наполняя комнату
благоуханием сосны. Хазрету, привыкшему в былые вре-
мена, просыпаясь, ощущать только «татарский дух», это
было в диковинку, но приятно и радостно. Он вспомнил,
как горевал вчера, приняв сына за миссионера. Вот
диво, его Ахмет, которого он уже с четырех лет обряжал
в чапан и чалму, превратился в старика с русским об-
личьем. Да, чудно, его сын, которого он прочил в муллы
и который, надеялся он, после смерти отца заступит
его место, теперь стал, прости аллах, инкыйлабиюн *,
ходит с непокрытой головой, дочери его, кажется, при
мужчинах лица не закрывают, в комнатах висят картины.
А таких вещей, как четки, кумган для омовения, нет
и в помине...
В новой жизни Фатхуллы было так много впечатле-
ний, что он не знал, на чем сосредоточиться. Ему при-
помнилось, как он вчера пытался обнять горничную и
как она дала ему пощечину, а об этом стало известно
Ахмету...
Вот ведь какой проклятый народ! Сами позволяют
женщине ходить с открытым лицом, а когда ты, по
наущению сатаны, охваченный вожделением, хочешь
обнять ее — тебя же срамят! Однако самое поразитель-
ное — это оживление покойников! Впрочем, чем только
не занимаются эти нечестивцы. Может быть, они обна-
ружили магическое средство, которое оставил Абуга-
лисина?..
Так размышлял, лежа в постели, Фатхулла-хазрет.
Вдруг он ощутил в сердце странную пустоту, вспомнил,
что теперь у него нет опьяняющего средства магжуна
с примесью опия, которое употребляли в его время.
Конечно, за магжуном можно послать человека на
Сенной базар, в лавку Маймылжана Хафиза, но нет
денег... Мулла встал с постели и, прохаживаясь по
комнате, обдумывал, как ему раздобыть деньги, даже
зашептал молитвы, приносящие деньги. Но деньги ни-
как не появлялись. После долгого раздумья в голове
мелькнула мысль. И он вызвал слугу.
— Послушай, любезный... э... как бишь тебя... У тебя
есть пятиалтынный серебром?
— Есть.
1 Революционером (арабск.).
145
— В таком случае ты купишь мне одно лекарство.
Завтра я верну тебе шестнадцать копеек серебром.
Хазрет взял со стола карандаш, набросал несколько
слов на бумажке и вручил слуге.
— Пойдешь на Сенной базар и там отдашь в соб-
ственные руки галантерейщика Маймылжана Хафиза,
да смотри, не потеряй то, что он тебе даст.
Слуга был предупрежден о том, что, прежде чем
выполнять какое-либо поручение хазрета, он должен
поставить в известность кого-нибудь из домашних. Слу-
га показал записку Лейле. Прочтя записку, она начала
искать в словаре старинных слов значение слова «маг-
жун». Каково же было ее удивление, когда она нашла
такое толкование: «Магжун — опьяняющее вещество,
состоящее из опиума и некоторых других трав, вредных
для мозга человека. Это проклятое снадобье употребля-
ли в старое время муллы и ишаны, обучавшиеся в Бу-
харе. Они всю жизнь ходили, одурманенные магжуном,
Лейля улыбнулась.
— Пусть записка останется у меня. А пока пойди
к дедушке, проводи его в ванную комнату, выкупай и
одень. Скажи, что он через час получит то, что просил.
4
Приняв ванну, Фатхулла-хазрет в картузе — надо
же чем-то прикрыть голову — сидел за столом с семьей
Ахмета-эфенди и пил утренний кофе. Его печалило, что
Ахмет и дети, словно русские, сидят за столом с непо-
крытыми головами, и он уже решил наставить их на
путь истинный увещаниями, а если это не поможет,
припугнуть проклятием и привести их к покаянию. Толь-
ко не мог начать воинственное религиозное наступление;
с того момента, как принял магжун, у него отчаянно
болел живот.
Вдруг он откинулся на спинку кресла и, схватившись
за живот, завопил:
— Ой аллах, живот мой! О милосердный аллах, мой
живот...
Доктор Ахмет тотчас принес лекарство и хотел дать
отцу, но Лейля остановила его:
— Не надо, погодите, папа. Я знаю, в чем дело.
И она принесла другое лекарство.
146
— Сперва прочтите заклинание, подуйте и произне-
сите молитву! — упирался хазрет, но, не выдержав боли,
был вынужден принять лекарство.
Не прошло и пяти минут, как боли прекратились.
— Покойная супруга никогда не давала мне лекар-
ства без заклинания,— усаживаясь в кресло поудобнее,
вспомнил он и кстати осведомился, кто теперь читает
заклинания, когда заболевают мусульмане.
— Доктора,— ответил сын.
Фатхулла-хазрет задумался. Лейля, улыбаясь, спро-
сила:
— Милый дедушка, а вы знаете, от чего у вас болел
живот?
— Кто ведает божьи дела?
— А вот я знаю. Вместо заказанного вами снадобья,
которое вы называете магжун, я приготовила пилюли,
вызывающие боли в животе, и дала их вам.
За столом рассмеялись. Не удержался и Ахмет-эфен-
ди. Мулла был весьма огорчен, что над ним смеется его
собственный сын.
— Ладно, ладно, смейся над отцом. Пусть вон и до-
чери твои издеваются надо мной,— сердито буркнул он.
— Дедушка, теперь нельзя употреблять наркотики,—
улыбнулась Лейля.— В прошлом, может быть, люди по
своему невежеству употребляли то, что было вредно
для мозга, а теперь этого не делают. Если попросите
их в магазине, вам дадут такие средства, от которых за-
болит живот.
Ахмет-эфенди снова улыбнулся. Фатхулла-хазрет, от
злости не зная, что отвечать, пробормотал:
— Если бы вы знали, что такое почтение к родителям
и к духовным лицам, вы бы не сидели за столом с не-
покрытой головой!
Вскоре позвонили. Вошла горничная и вручила Ах-
мет-эфенди визитную карточку.
— Отец, о вас спрашивают члены «Общества исправ-
ления безнравственных»... Это, верно, в связи с тем, что
вы вчера приставали к горничной,— сказал он и, об-
ратясь к служанке, добавил:— Пусть войдут.
Хазрет растерянно заметался по комнате.
— Раз они идут за мной, зачем ты просишь их вой-
ти? Хочешь меня выдать и отправить в участок? О ал-
лах, что мне делать: родной сын отправляет в участок!—
захныкал он,
147
— Милый дедушка,— по-прежнему улыбаясь, заго-
ворила Лейля,— вас поведут туда, где исправляют всех
развратников. В наше время непременно исправляют
всех, кто грязно думает о женщине.
Фатхулла-хазрет начал умолять сына оставить его
дома.
— Нет, отец, я не могу выгораживать тех, кто совер-
шает дурные поступки.
В комнату вошли два молодых человека с пристав-
ными крыльями за спинами.
— Мы явились за Фатхуллой Рахматуллиным! —>
объявили они.
Мулла зарыдал в голос. Однако как ни велико было
его смятение, он не забывал о своем долге нэхи ганиль
монкэр *: как только в комнате появились мужчины, он
живо повернулся к Лейле и Нафисэ.
— Прячьтесь скорее или накройте головы, вошли
посторонние мужчины!
Он ожидал, что жена Ахмета-эфенди и девушки ки-
нутся в другую комнату. Но, к его безграничному изум-
лению, женщины не сдвинулись с места, а Лейля рас-
смеялась.
— Дорогой дедушка, мы ничего дурного не совер-
шили, почему же мы должны скрываться от людей?
Это вам надо прятаться.
Молодые люди попросили хазрета поторопиться. Он
стал требовать от сына одежду, которую видел вчера в
музейной комнате.
— Не желаю выходить на улицу в одежде кяфира и
быть посмешищем!
— Напротив, если вы выйдете на улицу в старинной
одежде, на вас все обратят внимание,— возразил Ах-
мет-эфенди.
Фатхулла-хазрет вышел, горько рыдая и надвинув
на голову картуз козырьком назад.
5
Молодые люди, к крайнему удивлению Фатхуллы-
хазрета, усадили его в корзину, с обеих сторон прикре-
пили ее к своим приставным крыльям и полетели пс
воздуху. Как ни рылся мулла в памяти, отыскивая нуж«
1 Пресекать безнравственность (арабск.).
148
ные молитвы, но такой, про которую было бы сказано:
«читать во время полета», не нашел. От страха душа
ушла в пятки. «Сейчас полечу кубарем вниз, и мне
конец!» — думал он.
Наконец прилетели на место. Сердце Фатхуллы-хаз-
рета стучало, как молот кузнеца. Его привели в какую-
то комнату.
— Посидите здесь, пока вас не вызовут, а когда
назовут ваше имя, идите в ту комнату,— сказали ему.
Фатхулла-хазрет ждал с полчаса. За это время он
прошептал все молитвы, которые могли бы умилостивить
судей, да еще дал зарок пожертвовать, если подобру-
поздорову выберется отсюда, рубль на помин души свя-
того ходжи Багаутдина.
Наконец его позвали:
— Фатхулла Рахматуллин!
Испуганный, едва сдерживая слезы, он вошел в ком-
нату, которую ему указали.
Это была просторная, красиво обставленная комната.
Посередине стоял стол, за столом сидели несколько че-
ловек: женщина средних лет в калфаке, пожилой мулла
с непокрытой головой, одетый в шелковый, но сшитый
просто и красиво, халат, в галстуке и белом воротничке,
и еще двое мужчин, тоже без головных уборов.
Фатхулле-хазрету предложили сесть в мягкое, обитое
черным кресло. Один из мужчин обратился к женщине
в калфаке:
— Прошу вас, расскажите, в чем вина Фатхуллы Рах-
матуллина.
Фатхулла-хазрет покраснел, надулся, заерзал в
кресле.
Женщина встала и произнесла взволнованную, пре-
красную речь. Она говорила о том, что Фатхулла Рах-
матуллин в день тарвия со злым умыслом хотел кос-
нуться девушки; тем самым он оскорбил всех женщин,
за что ему следует определить наказание в виде заклю-
чения в мусульманский монастырь сроком не менее чем
на один месяц.
— Признаете себя виновным? — спросил хазрета
мужчина с непокрытой головой.
— Девушка сама не скрывала от меня своего лица.
Меня попутал шайтан; если бы она прятала лицо, ни-
чего бы не случилось! — ответствовал Фатхулла.
149
Но тут, к счастью, в комнату вошел Ахмет-эфенди,
и с разрешения судей произнес речь в защиту Фатхул-
лы-хазрета.
— Господа! Этот старик был оживлен только вчера,
а умер сорок два года назад. Как вам известно, в начале
двадцатого века муллы предавались распутству. Эти
ничтожные люди в небезызвестном журнале мракобесов
«Вера и жизнь» откровенно писали: «Не показывайте
нам женщин, мы скоты, при виде их мы не можем сдер-
жать себя». Этот жалкий старик — один из тех мулл-
мракобесов, которые из-за своей похотливости требовали,
чтобы женщины закрывали лица. Господа судьи! При-
нимая во внимание, что упомянутый Фатхулла Рахма-
туллин очень далек от нашей высоконравственной жиз-
ни и сталкивается с ней впервые, прошу вас на этот раз
ограничиться наставлением.
Судьи удалились на совещание. Немного погодя, они
вышли и огласили приговор: ограничиться на первый
раз наставлением, если же повторится что-либо подобное,
заключить Фатхуллу Рахматуллина в мусульманский
монастырь сроком на три месяца. Затем один из судей
обратился к мулле, сидевшему с непокрытой головой
рядом с судьями:
— Питаем надежду, что ваше преосвященство наста-
вит на путь истинный этого безнравственного человека.
Мулла вместе с Фатхуллой удалился в другую ком-
нату. Фатхулла-хазрет пробыл там долго. Когда он
вышел к ожидавшему его Ахмету-эфенди, на лбу его
блестели крупные капли пота, а глаза были красные
от слез. Доктор Ахмет понял, что отец был подвергнут
основательному гипнозу, и под руку повел его к авто-
мобилю.
6
Проехав немного, Ахмет решил пройтись с отцом
пешком, показать ему улицы города. Но он очень скоро
пожалел о своей затее: что бы ни увидел Фатхулла-
хазрет, ему все было в диковинку. Он то и дело останав-
ливался и, тыча пальцем, кричал: «Гляди! Гляди! Какая
забавная штука!» Увидев вывески магазинов, принимав-
шие в течение часа все шестьдесят оттенков, он выкри-
кивал: «Гляди, гляди! Только сейчас был красный, те-
перь стал голубой!» А у витрины ювелирного магазина
150
громко заахал: «Милостивый аллах, здесь, верно, собра-
ны все сокровища Каруна Аль-Рашида!» Его то и дело
приходилось сдерживать при встречах с красивыми жен-
щинами в вышитых жемчугом или бисером калфаках.
Зная, что ему больше нечего бояться своих прихожан,
что он от них независим, хазрет был готов побежать за
каждой хорошенькой женщиной.
Ахмет-эфенди ввел отца в большое красивое здание.
На доме была вывеска: «Касса вспомоществования
союза трудящихся». Ахмет-эфенди подошел к одной из
касс, уплатил сто рублей и взамен получил какую-то
бумагу. Поведение сына показалось мулле странным.
Выйдя из помещения, он спросил, за что тот уплатил
сто рублей.
— Мы, вместо того чтобы для пожертвований резать
скот, по мере возможности жертвуем средства в пользу
нетрудоспособных,— ответил Ахмет-эфенди.
— Шкуры жертвенных животных тоже им отдаете?—
спросил изумленный мулла.
— Никаких шкур нет, мы вносим обществу деньги,
и оно обеспечивает нетрудоспособных и их семьи.
Фатхулла-хазрет был поражен.
— А как соглашаются на это имамы ваших прихо-
дов? Право на шкуры жертвенных животных принадле-
жит только духовным лицам и об этом ясно сказано в
«Ибнельгабидине»!
Ахмет-эфенди, поняв, как трудно будет растолковать
отцу все это, сказал:
— Отец, мне придется тебя отдать в начальную шко-
лу, тогда ты поймешь эти вещи.
— Ты что?! Смеешься надо мной! — рассердился
было хазрет, но сын остановил его, сказал, что они по-
толкуют об этом после праздников.
Фатхулла-хазрет шагал, читая вывески и объявления
на татарском языке: «Доктор по внутренним болезням»,
«Хирург», «Зубной врач», «Юрист», «Инженер», у всех
специалистов были татарские фамилии. Вдруг его осе-
нила какая-то мысль, и он, довольный, рассмеялся: так
была хороша эта мысль. На вопрос сына, чему он сме-
ется, ответил, не желая объяснять:
— Скоро узнаешь.
Вскоре наши путешественники очутились перед мра-
морным памятником татарскому философу Юнусу Зые —•
151
его учение получило всемирное признание; памятник
был установлен в центре великолепного сада.
— Разве теперь Медного деда выкрасили в белое? —
спросил Фатхулла-хазрет.
— Какого медного деда? — удивился Ахмет-эфенди.
Фатхулла, обрадованный такой неосведомленностью
сына, приостановился.
— Был в старину такой. Во время Макарьевской
ярмарки, пользуясь отлучкой мужей, в сад приходили
погулять абыстай в зеленых чапанах. В то время наши
мусульмане не забывали аллаха, не отрекались
от всевышнего творца, и женщины, гуляя по саду, ни-
кому не показывали своих лиц. Со мной был случай,
когда я обманулся, приняв старуху за молодую. Кля-
нусь аллахом!..
Они подходили уже к дому, разговор прекратился.
Да и Ахмет-эфенди сомневался теперь уже в возмож-
ности что-либо разъяснить отцу.
7
Войдя в дом, Фатхулла-хазрет бросился в свою ком-
нату и на громадном листе бумаги торопливо написал
крупными буквами: «Правоверный имам-хатиб и мудар-
рис Фатхулла Рахматуллин заклинает от всяческих
болезней и надписывает тарелки священным шафраном.
Милости просим!» Затем проворно спустился к парад-
ному подъезду и под дощечкой с именем доктора Ахме-
та наклеил свое объявление. Вот эта замечательная
мысль и озарила его по дороге домой. Очень довольный
собой, он отправился в комнаты сына.
— А знаете ли вы, что сделал сейчас ваш дед?
— А что вы сделали, милый дедушка? Крепко взгрели
вас там за мерзкий поступок? — спросила Лейля.
Находившиеся в комнате члены семьи доктора Ахме-
та рассмеялись.
— Они просто не знают, кто я такой. Жаль, я расте-
рялся, а то бы... Пусть-ка теперь придут и прочтут мое
объявление!
— Дедушка, о чем вы? О каком объявлении вы го-
ворите?
— Как о каком объявлении? Докторов-то у вас ви-
димо-невидимо, а вот объявления о заклинаниях и над-
152
писывании тарелок я не встретил. Доктора докторами,
а порчу от злого духа без молитв не вылечишь.
Лейля спустилась вниз, прочитала объявление, со-
рвала его и показала всему семейству. Все домашние
смеялись от души. От ярости Фатхулла побагровел, рас-
кричался, но никто на него не обратил внимания.
У дверей раздался звонок. Оказалось, что два мо«
лодых человека пришли по объявлению лечиться молит-
вами. Ахмет-эфенди приказал было не принимать их,
сказать, что объявление было вывешено в шутку, но
хазрет стремглав бросился к двери и провел посетите-
лей в свою комнату.
Не прошло и нескольких минут, как молодые люди,
сердито бранясь, ушли. Следом вышел Фатхулла-хазрет,
тоже злой, утирая лицо.
— Что случилось, милый дедушка? — спросила
Лейля.
— Бысстыжие! Бессовестные! Я зашептал молитву
и только начал было дуть и плевать в лицо одного из
них, как он вытаращив глаза, закричал: «Что вы плюе-
те в лицо?», плюнул в меня и ушел. Безбожники! Без-
законники!
Слушавшие Фатхуллу расхохотались.
— Милый дедушка, джэзаэ сэйеэтен мислеха!1 —•
сквозь смех проговорила Лейля по-арабски.— Вы плю-
нули им в лицо, они в ответ плюнули в вас.
8
Посрамленный, глубоко оскорбленный тем, что идея,
которая казалась ему столь счастливой, была высмеяна,
Фатхулла-хазрет долго лежал у себя в комнате не в
силах опомниться.
Настало время обеда. Все домашние собрались за
столом, Фатхуллу вывели и усадили за стол. Блюда для
него были непривычны. «Даже на больших обедах в
честь духовенства не подавались такие кушанья»,—
думал он, обозревая стол.
Фатхулла-хазрет есть прилично не умел и выпачкал
все пальцы. Звучно чавкая, он облизывал их и обслю-
нявленными пальцами брал еду из общих блюд. Обли-
1 Каково преступление, таково в наказание (арабск.).
153
зав ложку, он совал ее в супник. Усердно вылизывая
свою тарелку после каждого блюда, он выпачкал в жире
не только пальцы, но и нос, и бороду. По старой при-
вычке он за едой то и дело почесывал голову. Семья
Ахмета-эфенди брезгливо наблюдала за его поведением;
наконец девушки не вынесли и, отказавшись от еды,
вышли. Сам Ахмет и его жена, с трудом скрывая чув-
ство отвращения, оставались за столом. Но когда хаз-
рет, наконец насытившись, смачно рыгнул — они тоже,
не выдержав, вышли из столовой. Со стола убрали. Вся
семья, кроме деда, осталась без обеда.
— Дедушка, вы совсем не умеете вести себя за сто-
лом,— заметила огорченная Лейля.
— Мы едим по-мусульмански, а не по-русски! —
напыжился было тот, но Ахмет-эфенди прервал его.
— Отец, завтра праздник. Я покажу тебе много ин-
тересного, чего ты никогда не видел. Тебе покажется
необычной и наша мечеть, и проповедь муллы, и торже-
ственное собрание в клубе, посвященное празднику, и
театр, и концерт... Словом, для тебя все будет ново.
— Дедушка, а сейчас я сыграю на рояле, а Лейля
споет вам,— сказала Нафисэ и села за инструмент.
— Это что за бесстыдство! Петь и веселиться в при-
сутствии родителей и деда!—возмутился мулла.
Но голос его заглушили звуки рояля и песня Лейли.
Лейля пела песню «Тоска», слова которой написал та-
тарский поэт, а музыку — татарский композитор.
Фатхулла размяк, он чувствовал, что все существо
его тает, как масло.
Когда звуки рояля умолкли, он зарыдал:
— Ах, старушка моя, где ты? Где?.. Ах, где ты, ми-
нувшая жизнь!..
9
В праздничный день Фатхуллу-хазрета разбудил
громкий призыв к молитве. Чистый, мелодичный голос
проникал в душу, прохватывал до самых пяток. Мул-
лой овладело доселе не изведанное, блаженное чувство.
Оно вселяло в душу певучую радость, светлые надежды
на будущее. Хазрет слушал его как чудесную музыку.
В призыве совсем не слышались резкие выкрики «Гак!
Гак!», обычные при славословии богу; «Аллах акбар» —
154
то есть бог велик (а их было так много в азане прежних
времен), поэтому ему не хотелось признавать такой при-
зыв к молитве. Когда голос умолк, мулла, словно не же-
лая развеять приятную истому от музыки, некоторое вре-
мя лежал без движения. Но явился слуга и повел его в
ванную комнату, а когда он вышел оттуда, слуга пред-
ложил ему надеть отлично сшитый, свободного покроя,
костюм-тройку. Потрясенный Фатхулла не знал, что и
думатьпро слугу: то ли тот просто дурень, толи бестол-
ковый малый, ничего не смыслящий в намазе и молит-
вах. И он решил растолковать слуге, что сегодня празд-
ник, поэтому ему, Фатхулле-хазрету, следует надеть
чапан и чалму, надушиться благовонным маслом. Но, к
его удивлению, молодому человеку было известно, что
сегодня праздник, и что именно поэтому он предлагает
костюм-тройку.
— Ах ты, бестолочь, ах дурень! Хочешь отправить
меня на праздничную молитву в русской одежде, чтобы
надо мной смеялся весь честной народ? — разгневался
Фатхулла.— Немедленно подай мне чалму и чапан, ина-
че я стану твоим обвинителем перед богом!
Слуга понял, что ему не удастся убедить Фатхуллу-
хазрета, и он вызвал Ахмета-эфенди. Тому стоило пре-
великого труда объяснить отцу, что в их доме нет ни
чапана, ни чалмы, что чапан носят узбеки, а чалму —•
арабы и что казанским татарам это одеяние ни к чему.
Он насилу уговорил его пойти в мечеть на праздничный
молебен в той одежде, в которой тот был. Казалось,
спор закончен, но хазрет вспомнил, что у него на голове
шляпа, а в шляпе грешно не только молиться, но и по-
являться на улице. Он гнусавил, прося сына дать ему
шапку или тюбетейку. Ахмет пытался убедить его, что
теперь все совершают намаз без головного убора, но все
было тщетно.
— Как это так? Где ты видел человека, совершаю-
щего намаз с непокрытой головой? О аллах, зачем
допускаешь, чтобы собственный сын смеялся над отцом?
Мыслимое ли дело, чтобы в доме мусульманина не
было ни одной тюбетейки! Безобразие!..
Поразмыслив, Ахмет снял с головы отца шляпу и
обрезал ее поля ножницами. Теперь хазрет успокоил-
ся— слезы высохли, и брань прекратилась. Ахмет и
Фатхулла прошли в гостиную. Здесь все члены семьи,
155
уже одетые, ждали их. Но, к несчастью, хазрет снова
неожиданно вспомнил: ведь он без чапана и чалмы,
прихожане могут подумать, что он не из духовного сос-
ловия, и при раздаче милостыни ему ничего не подадут!
Снова капризы, снова слезливая мольба.
— Ахмет, сын мой, ради аллаха, прошу, добудь мне
чапан и чалму! Очень тебя прошу...
Расстроенный поразительным упрямством отца, Ах-
мет не знал, что и делать, как вдруг хазрет закричал в
восторге:
— Вот же чапан и чалма! Вы не давали их нарочно,
хотели опозорить меня!
Мулла стоял у вешалки, вцепившись в женское
пальто. Лейля, взглянув на него, рассмеялась.
— Дедушка, да ведь это мое летнее пальто, сшитое
по китайской моде.
Фатхулла-хазрет рассвирепел.
— Думаешь обмануть деда? Смотри, не смей смеять-
ся над чапаном, мол, сшит по китайской моде. А если
это китайская одежда, почему возле нее висит чалма?
Все дружно рассмеялись, а у Нафисэ от хохота в
животе начались колики.
— Дедушка, какая же это чалма? Это женская шля-
па из лебяжьего пуха!
Но пока все смеялись, Фатхулла уже успел облачить-
ся в пальто и шляпу. Девушки, глядя на стоявшего
перед ними седобородого татарина в дамском пальто
китайского фасона и в огромной шляпе из лебяжьего
пуха, покатились со смеху. Ахмет и его жена пытались
урезонить муллу и объяснить, что неприлично ехать на
праздничный молебен в женской одежде, но тот и ухом
не повел.
— Странные вы люди, женщины, у вас носят одежду
духовенства, а мужчины одеваются как русские. Это
дурно, шариат такое не одобряет. У женщины «накый-
сательгакыл вэддин» L
Наконец вышли из дому. Во дворе ожидал автомо-
биль. Ахмет пригласил отца сесть в машину. Хазрет
выглядел презабавно, когда в длинной женской одежде
и пышной женской шляпе, подбирая полы пальто, влезал
в автомобиль. Потом уселись дочери и жена Ахмета.
1 Ум короток, их вера с изъяном (арабск.).
156
— А вы зачем здесь? — Мы ведь едем в мечеть,—
поразился хазрет.
— И мы в мечеть,— ответили женщины.
— Своевольничать? Это что за манеры? Научились у
русских женщин?..
Фатхулла заплакал. Бедняга был в ужасе, ему пока-
залось, что вся семья сына приняла христианство, и все
они отправляются не в мечеть, а в церковь.
— Ну, ладно, ваши души уже погибли, но, ради
аллаха, хоть меня-то не берите с собой в церковь, ради
всего святого; режьте, вешайте меня, но от своей веры
я не отрекусь! — рыдал хазрет, пытаясь выйти из авто-
мобиля.
Доктор Ахмет насилу успокоил его.
— Если так, то куда же едут они? — И показывал
на жену и дочерей Ахмета.
— Вместе с вами едем в мечеть,— ответила Лей-
ля.— Сегодня там будет интересная лекция по филосо-
фии. Наш мулла к своей праздничной проповеди целых
три месяца готовился.
— Вот глупец! Не мог найти ни одного сборника го-
товых проповедей!
Фатхулла-хазрет долго разглагольствовал о том, что
посещение мечети молодыми женщинами вызывает сму-
ту и непотребство, что священной книгой не дозволено
им бывать в мечети.
В разговор вмешался Ахмет.
— Если такое насилие и было возможно лет сорок —
пятьдесят назад, когда верховодили жеребчики из жур-
нала «Вера и жизнь», то теперь, когда их племя почти
выведено и установлено правило заточать оставшихся
в мусульманский монастырь, подобной ерунды нет и в
помине.
Возможно, Ахмет не смог бы убедить Фатхуллу-хаз-
рета, если бы не нашел такой довод: он сказал, что
нынешние казанские баи ходят в мечеть с женами и
дочерьми. Это подействовало на хазрета.
— Вот как? Баи тоже так поступают? Так, так. Они,
видно, нашли какое-нибудь иное толкование шариата,
а вот книга «Ибнельгабидин» разрешает посещение ме-
чети только старухам.
Автомобиль тронулся. От толчка пуховая шляпа с
головы хазрета слетела. Это рассмешило девушек, они
157
предложили деду шпильки, чтобы тот закрепил на го-
лове шляпу. Но хазрет предпочел придерживать ее ру-
кой и сидел с таким выражением, будто не знает, что
им ответить, а сам размышлял: «Подумать только, те-
перь, когда чалму стали носить русские женщины, она
перестала держаться на голове, а в наше время сидела
крепко даже поверх двух тюбетеек».
Фатхулла-хазрет некоторое время был задумчив,
но вскоре очнулся и вспомнил об утреннем призыве к
намазу.
— Однако замечательный голос у вашего муэдзина,—*
заметил он.
К его изумлению, Ахмет-эфенди ответил, что кричал
не муэдзин, а машина со специальной пластинкой.
Слова сына смутили отца, он не сомневался, что
намаз, совершенный под призыв машины, не имел силы,
однако понимал, что говорить это Ахмету бесполезно.
Про себя он решил потолковать об этом с прихожанами,
а пока принялся славить бога. Автомобиль мчался с
быстротой ветра, а хазрет кричал изо всех сил;
— Аллах велик! Аллах велик!..
Вдалеке, в гуще высоких деревьев, показался ми-
нарет мечети.
10
Мечеть находилась верстах в двадцати от Казани в
старом, дремучем лесу; она была выстроена по специ-
альному проекту татарского архитектора, отличалась
добротностью постройки, простотой архитектуры и вме-
щала до двухсот тысяч человек. Сооружение возбуж-
дало в людях чувства страха и тревоги, надежды и уве-
ренности. Среди столетних деревьев заповедного леса
оно выглядело строго и таинственно.
В середине двадцатого века мечеть была уголком от-
дыха от мирской суеты, и в минуты, когда люди, утом-
ленные сутолокой и тревогами жизни, искали отдохно-
вения, порыв искреннего чувства приводил их сюда.
К лесу катился поток автомобилей; они останавли-
вались у опушки, и люди дальше шли пешком. Автомо-
биль Ахмета также остановился у опушки; доктор и
члены его семьи направились в глубь леса. Все они
были охвачены религиозным чувством; но Фатхулла был
158
занят совсем другим: вокруг было много красивых жен-
щин, поэтому хазретом не только не владели возвышен-
ные чувства, но даже будничное, житейское проявлялось
в нем в самой грубой, животной форме. Он шел, стараясь
протиснуться там, где было больше женщин.
И все же мечеть произвела на него впечатление. Лес,
величественное, но отличавшееся простотой здание ме-
чети, красивые девушки — все это напоминало ему та-
инственные дворцы из «Тысячи и одной ночи», он чув-
ствовал себя героем этих сказок.
Здесь владели людьми возвышенные чувства, поэто-
му, возможно, никто не обратил бы внимания на муж-
чину, явившегося сюда в женской одежде. Но, оказав-
шись в дверях мечети рядом с молоденькой женщиной,
хазрет бойко поцеловал незнакомку. Девушка, увидев
перед собой седобородого, с масляными глазками тата-
рина, на миг растерялась, но, опомнившись, маленькой
ручкой отвесила ему оплеуху.
— Нахал! Я заставлю заточить вас в мусульман-
ский монастырь,— с негодованием воскликнула она.
Поступок Фатхуллы-хазрета возмутил присутствую-
щих, а его шутовской наряд невольно вызвал улыбки на
лицах. Фатхуллу немедленно заточили бы в мусуль-
манский монастырь, но вмешалась Лейля, она извини-
лась перед девушкой.
Хазрет, благополучно избежав неприятности, подошел
к сыну и, оправдываясь, сказал:
— Говорил ведь я, раз женщины ходят с открытыми
лицами, быть смуте, вот только что чуть она не под-
нялась.
Ахмета огорчило, что Фатхулла-хазрет даже в пред-
дверии мечети вел себя по-скотски.
— Нет, отец. Не в том мерзость, что здесь присут*
ствуют женщины, а в том, что ты — один из жеребчиков
из «Веры и жизни». Таких скотов нельзя выпускать на
люди,— гневно ответил он и вошел в мечеть. За ним
поплелся и Фатхулла.
Внутренний вид мечети был непривычен хазрету;
справа от двери — большая, широкая площадка, устлан-
ная коврами, в глубине — михраб. Ряды стульев слева
напоминали театральный партер. За ними была другая
ниша, по форме напоминающая михраб, и перед ней
стоял стол. Когда Фатхулла-хазрет вошел в мечеть,
159
большая часть публики уже расположилась на стульях
слева, люди сидели, погрузившись в глубокое раздумье,
а на площадке справа многие стояли на коленях с от-
решенными от мирских забот лицами, некоторые увле-
ченно читали философские книги.
Фатхулла-хазрет был ошеломлен непривычной для
его глаз картиной, но, освоившись, принялся высматри-
вать людей в чалмах, с расстеленными платочками для
сбора милостыни, намереваясь подсесть к ним. Не уви-
дев никого из «духовных», прошел в центр и сел, раз-
ложив перед собой платочек. Однако не замечал, чтобы
кто-нибудь, позванивая монетами, раздавал милостыню.
Это огорчило его. Когда мимо проходили мужчины с
брюшком, он думал, что это, конечно, приходские баи,
и чего только ни делал, желая обратить на себя их вни-
мание: и кашлял, и крякал, и чихал, но все было тщетно,
никто милостыню ему не подавал. Он внимательно
оглядел ряды стульев слева и решил, что именно эти
стулья и есть те парты, которые изобрели джадидисты-
новометодники, и именно они способствовали тому, что
у прихожан исчезли чувство почтения к представителям
духовенства и обязанность подавать им милостыню.
И, чтобы его ценная мысль не пропала даром, Фатхул-
ла-хазрет решил сказать и об этом, когда обратился к
прихожанам по поводу призыва к молитве с помощью
машины.
Но тут установленная на минарете машина таким же
приятным голосом, как и утром, произнесла три раза:
«Намаз! Намаз! Намаз!» Публика повалила на правую
половину мечети. Фатхулла-хазрет, отчаявшись собрать
милостыню, был вынужден убрать с пола платочек. Те-
перь он заботился о том, как бы пристроится для на-
маза рядом с какой-нибудь хорошенькой женщиной. Но
желание его не сбылось. Женщины встали в одной сто-
роне мечети, мужчины — в другой, оставив между ря-
дами проход. Наш хазрет был вынужден усмирить свое
вожделение и стать в ряд с мужчинами.
Он с нетерпением ждал момента, когда имам войдет
в михраб. Каково же было удивление бедняги Фатхул-
лы, когда в михраб вошел седовласый, седобородый
мужчина с непокрытой головой.
— Кяфиру не дозволено возглавлять намаз! — не вы-
держал Фатхулла.
160
Люди, услышав крик, оглянулись. Ахмет, схватив отца
за руку, вышел из рядов, увел его в сторону и усадил на
стул.
— Как я раскаиваюсь в том, что привел в мечеть та-
кого идолопоклонника, как ты, и нарушил религиозный
экстаз молящихся! — в сердцах промолвил Ахмет.
Люди приготовились к молитве. Имам начал молебен.
В михрабе было специальное приспособление, поэтому
голос имама был хорошо слышен всем пятидесяти —
шестидесяти тысячам молящихся. Фатхулла-хазрет
слушал, слушал и снова возмутился: имам читал суры
из Корана на чистейшем татарском языке.
— Ах, проклятый! Ах, богохульник! Перевел Коран
на татарский язык! Вот к чему привели эти новометод-
ники! — забормотал он.
— Отец, ты совсем не слушаешься, когда тебя про-
сят. Я никогда больше не возьму тебя с собой,— строго
предупредил его Ахмет.
Такие слова Ахмет не раз слышал в детстве от отца.
Молебен кончился. Фатхулла-хазрет, опасаясь снова
вызвать недовольство сына, не стал заводить разговора
о том, является ли правильным призыв к молитве с
помощью машины, и о «партах новометодников». По
окончании намаза люди расположились на стульях в
ожидании праздничной проповеди имама. Теперь муж-
чины и женщины сидели вместе.
11
Тот же пожилой имам взошел на трибуну. В мечети
наступила тишина.
— Что это значит: ни тебе проповеди, ни тебе четок,
Коран тоже не читают, а мулла встал у стола, будто он
в управе у русских? —- раздался в тишипе недоумеваю-
щий голос Фатхуллы.
— Сейчас начнется проповедь,— коротко ответил
Ахмет.
Тем временем имам вознес хвалу богу и приступил к
проповеди:
— Господа! Одно из величайших достижений наше-
го времени — это то, что мы теперь можем правильно
смотреть на религию, не смешиваем религию с матери-
риальной жизнью и считаем, что она стоит выше житей-
ского...
161
Старик читал свою проповедь страстно, искусно и
таким приятным голосом, что люди внимали ему всем
сердцем.
Имам сказал много нового о философии религии. Речь
его была не столько проповедью, сколько лекцией уче-
ного. Для Фатхуллы-хазрета проповедь как по форме,
так и по содержанию была не только чуждой, но и со-
вершенно непонятной. До него доносились слова имама:
— Лет тридцать — сорок назад татары полагали,
что религия — это всего лишь один из бытовых обрядов:
им казалось, что телодвижениями, не имеющими ника-
кого отношения к душе, и шевелением губ они обретают
истинную веру. В те времена считалось, что религия —
это нечто материальное и она касается не души, а тела —
рук, ног, коленей. Религия не давала душе отдохновения,
умиротворения, а была тяжелым грузом, уничтожающим
свободу человека: короче говоря, в те времена между
религией и идолопоклонством не было различия, то и
другое было наполнено материальным содержанием;
наряду с принуждением к молитве имели место и такие
действия, которые не вызывались духовной потреб-
ностью...
Подобные высказывания имама окончательно сбили
с толку Фатхуллу.
К его досаде, это оказалось лишь начало проповеди.
Имам продолжал:
— Как я сказал, величайшим достижением нашего
века, огромным шагом вперед является коренная ломка
прежнего взгляда на религию. Теперь мы считаем ее
явлением духовного порядка...
Но имам не успел закончить фразу, как Фатхулла,
забыв, что сын отчитает его за это, крикнул с места:
— Ах, старый пес! Какую ересь несет! Думаешь,
наши прежние ученые знали меньше твоего, старый пес!
Чем тут рассказывать басни, ты бы лучше напомнил
прихожанам о подаянии духовному сословию, объяснил
бы, каких животных нельзя приносить в жертву... Ко-
нечно, ты боишься, что, сказав об этом, совершишь бо-
гоугодное дело!..
Ахмет-эфенди схватил отца за руку и вывел из ме-
чети. Раздосадованный, не глядя на него, он выгова-
ривал:
— Я больше никуда не возьму тебя с собой, тебе
162
надо учиться в начальной школе, где обучают таких, как
ты, оставшихся невеждами стариков. Тебе бы, зная о
своем невежестве, молчать, а ты всюду суешься...
Ахмет знал, что говорит все это зря, ибо бессмыслен-
но ожидать другого от невежды, который родился, вос-
питывался и жил в то время, когда нация была без-
нравственна, фанатична, когда у нее были ошибочные,
неправильные взгляды на мирское и духовное. И он увел
отца домой; религиозное рвение хазрета уже остыло, на
него подействовало предупреждение сына, что тот его
больше никуда с собой не возьмет. Некоторое время шли
молча. Наконец Фатхулла стал извиняться:
— Я не знал, что в ваше время духовным лицам не
позволено говорить в мечети, только потому и загово-
рил. Я думал, у вас люди прислушиваются к слову ду-
ховного лица, хотел указать народу на ошибки вашего
муллы.
Когда добрались до города, навстречу стали часто
попадаться знакомые Ахмета, которые поздравляли его
с праздником.
— А что, они живут в другой махалле? Видно, мулла
их прихода кончил службу раньше,— осенила Фатхул-
лу догадка.
— В Казани другой махалли нет,— к его удивле-
нию, ответил сын.— Зачем строить две мечети для ста —
ста пятидесяти тысяч человек?
— Стало быть, эти люди не ходили на праздничный
молебен?
- Да.
— Вот до чего довели эти джадидисты: люди пере-
стали совершать праздничный намаз.
— У нас не осуждается, если люди не идут в мечеть,
когда им не хочется, напротив, порицается, если чело-
век молится безо всякого религиозного чувства, словно
машина,— ответил Ахмет.
Фатхулла замолк.
12
Дома Фатхуллу-хазрета и Ахмета никто не встретил.
Это мулле показалось странным и диким.
— Где это видано? Глава семьи вернулся с намаза, а
его не встретила жена и не приняла от него чалму?
И чай не приготовила? И нет никого, кто бы точил
ножи, готовился резать жертвенных животных!
Когда сняли верхнюю одежду, хазрет заговорил вну-
шительно, словно изрекал невесть какие премудрости.
— То-то в наше время твердили про прогресс; стало
быть, вот он каков: праздник и на праздник-то не похож,
а богослужение — на богослужение; ты возвращаешься
из мечети — тебя никто не встречает. Так это и есть
ваша свобода?
Довольный своим остроумием, он захихикал.
Вскоре из мечети вернулись жена Ахмета-эфенди,
дочь Нафисэ и сын Зыя. Поздоровавшись с отцом и де-
дом, они сели за стол. Принесли кофе.
>— Что это такое? — расстроился Фатхулла-хазрет,
увидев, что все принялись за кофе.— Разве вы не знаете,
что сегодня следует разговляться супом, сваренным из
мяса жертвенного животного?
За столом засмеялись.
— Мы отлично можем разговляться в кофе,— отве-
тил Зыя.
Из мечети вернулась Лейля.
— Папа, тебе, кажется, не удалось прослушать про-
поведь до конца? —• обратилась она к отцу и протянула
ему книгу.— Я подождала, пока проповедь нашего мул-
лы отпечатали. Вот она.
— Хм, вот диво, в наше время пуграфии 1 одну кни-
гу печатали целый месяц. Теперь, видно, вы постигли
тайны симии и можете печатать книги с помощью за-
клинаний.
Он схватил лежавшую на столе перед Ахметом книгу
и принялся перелистывать ее. Каково же было его удив-
ление, когда он на страницах книги увидел незнакомые
буквы!
— Хм, теперь и религиозные книги стали печатать
русскими буквами. В мое время духовные отцы говори-
ли, что цель новометодников — миссионерство. Так оно
и вышло.
И верно, книга была напечатана не такими буквами,
которые мы теперь употребляем, а измененным уйгур-
ским алфавитом, где буквы без точек и множество глас-
ных.
1 Искаженное русское слово «типография:».
164
— А, вы сами сделали то, что собирался сделать
этот Ильминский,— горько заплакал Фатхулла-хаз-
рет.— Вот какие дела творятся перед концом света!..
Его слова рассмешили молодежь, но Ахмет оставался
серьезен. Когда Фатхулла успокоился, сын сказал:
— Алфавит, который мы приняли, никакого отноше-
ния к Ильминскому не имеет. Это наш национальный
алфавит, в основу которого положен измененный уйгур-
ский; в нем нет букв с точками, достаточно гласных,
он отвечает требованиям нашего языка. Новый алфавит
нам удалось принять после долгих усилий. Теперь даже
османские турки поняли, что арабский алфавит не под-
ходит для тюрко-монгольских языков, и также приняли
уйгурский алфавит с поправками.
Ахмет подробно объяснил, что буквы с точками не-
удобны в употреблении, что с алфавитом, где мало глас-
ных, нельзя выработать правил правописания.
Хазрет надул губы. Лейля, взглянув на него, опять
рассмеялась.
— Дедушка, а вы ведь снова не смогли сдержать
свое вожделение и опять чуть не опозорились.
— Почему опозорился? Пусть будет стыдно женщи-
нам, это они сеют смуту в наших душах!
— Вот странно, вы пристаете к незнакомой девушке
и она же виновата. Оказывается, вы, старые люди, очень
нелогичны.
Мулла еще больше надулся, позабыв даже о том, что
он еще не разговлялся, а потом, спохватившись, шумно
начал тянуть кофе из чашки.
Неугомонная Лейля снова обратилась к нему:
— Дедушка, а для чего вы в мечети сидели на полу
с расстеленным платочком?
— Как зачем? В наше время, когда люди были ве-
рующие, духовные лица каждый праздник сидели с пла-
точками для сбора подаяний.
— Фи, какая гадость! Благочестивое духовное лицо
собирает милостыню!
— Это и есть ваш прогресс — милостыню нельзя по-
лучать!.. Твердили: «свобода», «свобода». Сказал бы
я, что у вас за свобода, что у вас за жизнь...
И Фатхулла, важно выпятив живот, рассказал, как в
былые времена было интересно, вернувшись из мечети в
праздничный день, пересчитывать монеты, а теперь он
165
лишен этого удовольствия. Ахмет-эфенди взглянул на
дочерей.
— Спойте арию «Праздник».
Фатхулла опешил.
— Ну, если уж отец учит дочерей петь...— начал
было он, но Нафисэ уже заиграла на рояле.
Немного погодя послышался дивный голос Лейли:
Сегодня мир объят радостью, красота во всем.
Отчего? Конечно, оттого, что сегодня праздник,
сегодня праздник!
Музыка и голос Лейли уводили слушателей в чудный
мир красоты. Хазрет позабыл, о чем начал говорить. Он
воспылал желанием петь. Песня подходила к концу,
Фатхулла становился все нетерпеливее.
...Я слушал тихое дуновенье ветра праздничного дня...1 —
пропела Лейля последние строки песни.
Но здесь хазрет не выдержал и запел грубым голосом;
Если затачивать калям, затачивай его длиннее,
Если хочешь жениться, сперва застращай ее...
Лейля и Нафисэ весело рассмеялись, музыка и пе-
ние прекратились.
Хотя выходка Фатхуллы-хазрета и рассердила всех,
ибо испортила впечатление от пения Лейли, но вид, с
каким он распевал, выпятив губы, важный и самодо-
вольный, явно наслаждаясь своим голосом, рассмешил
их. Нафисэ, поняв, что музыка действует на деда, реши-
ла подшутить над ним и заиграла «Танец ангела», со-
чиненный три года назад одним татарским композито-
ром. Танец был темпераментный, музыка проникала в
душу, пробегала по всем жилам, руки и ноги сами собой
приходили в движение. Фатхулла не выдержал: вско-
чив с места, пыхтя, фыркая, щелкая пальцами, косолапо
пустился в пляс. Нафисэ ускоряла темп, дед затопал
быстрее. «Эх, и здорово на свете живем! Во даем!» —
выкрикивал он то и дело.
Все смеялись до упаду.
Не выдержав, Нафисэ бросила играть и принялась
хохотать. ХаЗрет и без музыки продолжал некоторое
1 Из Габдуллы Тукаева — Ф. А.
166
время приплясывать и наконец, опомнившись, сел на
место.
— Молодость вспомнил,— пробормотал он, как бы
оправдываясь, и покраснел.
— Дедушка, вы ведь совсем недавно говорили.
«Э, сказал бы, что у вас за жизнь» и сами же кричали:
Эх, и здорово на свете живем!» — со смехом заметила
Лейля.
В одиннадцать часов вся семья начала собираться
в клуб, на торжественное собрание по случаю праздни-
ка. Фатхулла-хазрет перепугался. «Видимо, собираются
ехать на кладбище»,— подумал он и, обернувшись к
девушкам, спросил:
— Что, и вы, бесстыдницы, отправляетесь с отцом
на кладбище?
— Мы ходим на кладбище в будничный день,— отве-
тила Лейля.
Фатхулла пытался было объяснить, что посещение
кладбища женщинами равносильно греху, но, поскольку
на его слова никто не обратил внимания, перевел раз-
говор на другое.
— Так куда же вы собрались? Разве нынче нет
обычая ожидать гостя к чаю по случаю праздника?
— Сейчас мы поедем в клуб, там в час дня состоится
торжественное собрание, и нас поздравят с праздни-
ком,— ответила Лейля.
Она приколола к волосам миниатюрный калфак и
прикрепила на спине крылья из белой шерсти. Лейля
была так прелестна, так нежна, что казалась настоящим
ангелом. Тут взгляд Фатхуллы упал на Нафисэ, выходив-
шую из другой комнаты. Она была одета одинаково с
сестрой и тоже приняла «ангельский вид». Хазрет смо-
трел на девушек, не в силах оторвать взгляда. «И вам
не стыдно идти в общество мужчин такими красивы-
ми?» — хотелось упрекнуть внучек, но, боясь насмешек
Лейли, которая может назвать его жеребчиком из «Веры
и жизни», промолчал. Он почувствовал, что ему хочет-
ся пойти со всеми в клуб.
— Вы, думаю, и меня возьмете в гости? — спросил
он сына.
— Нет, отец, не могу. Я уже по горькому опыту
знаю, что нельзя брать на люди тех, кто не умеет себя
вести в обществе.
167
— Очень прошу тебя, ради бога, Ахмет, возьми
меня с собой. Я не буду отходить от тебя и не сделаю
ничего такого, что тебе может не понравиться.
После долгих просьб Ахмет согласился.
Все вышли на улицу. Глазам Фатхуллы-хазрета
представилась необычная картина: все небо было усея-
но множеством воздушных лодок, девушками и юно-
шами, летавшими на приставных крыльях. (Красивых
девушек с крыльями Фатхулла про себя называл «ан-
гелами», за что считал себя очень грешным и потому
на каждом шагу вздыхал: «Прости меня, аллах!»)
Ахмет, его жена и хазрет сели в автомобиль, а
Лейля, Нафисэ и Зыя весело переговариваясь, поле-
тели.
13
Автомобиль остановился у «Клуба интеллигентов».
Это было величественное здание. У подъездов, распо-
ложенных с разных сторон его, стояли автомобили.
Крылатые юноши и «ангелы» опускались на балкон и
входили в здание через специальные двери для ле-
тающих.
В клубе у Фатхуллы-хазрета закружилась голова:
людей было бесчисленное множество, женщины обра-
тились в «ангелов», лица людей светились радостью и
весельем, человеческое море переливалось из одной
залы в другую. Здесь Фатхуллу поражало все: и ма-
шина, которая поднимала людей наверх, и комнаты с
зеркальными стенами, тысячекратно отражающие че-
ловека, комната леса и рек, увешанная дорогими кар-
тинами... Словом, для хазрета все было в диковинку.
Ахмет-эфенди ввел отца в какую-то комнату, где
Фатхулла, глянув в одну сторону, замер: его и Ахмета
фигуры стали какими-то приземистыми и толстыми;
глянул в другую — фигуры сделались длинными, тон-
кими-тонкими; а с третьей стороны фигуры будто бы
поддразнивали их. Хазрету и в голову не приходило,
что изображения получались в специальных зеркалах,
он был уверен, что неподалеку от них стоят такие урод-
ливые люди. Тыча указательным пальцем, он громко
захохотал.
— Смотри, смотри, Ахмет, какие низенькие, тол-
стые и смешные люди! Вот, вот, погляди сюда, здесь
168
длинные, тонкие, ну, посмотри же поскорей! Ха, ха, ха!
Хи, хи, хи! О аллах, до чего же они потешные! Ну,
погляди же! Ха, ха, ха! Хи, хи, хи!
Ахмет-эфенди незаметно для других хлопнул отца
по руке.
— Показывать пальцем неприлично!
Фатхулла-хазрет, как и обещал, попытался сдержи-
вать себя, но коротышки-толстяки и длиннющие тощие
фигуры все шли им навстречу, и снова он терял вы-
держку:
— Ах ты, боже мой, какие смешные!.. Хи, хи, хи...
Когда Ахмет объяснил, что изображения получают-
ся в специальных зеркалах, хазрет недоверчиво цока-
чал головой.
— О аллах всемилостивый, чего только не выдума-
ют эти русские ради денег!
Пройдя первые комнаты, Ахмет и отец попали в
большой зал. Многие из присутствующих здоровались
с Ахметом, поздравляли с праздником. И хотя здесь
собралось много людей, тесноты не чувствовалось, ибо
зал был огромный. К Ахмету подошел мулла, который
сегодня в мечети был имамом. Они поздравили друг
друга с праздником.
— Это — ваш отец, которого недавно оживили? —
спросил мулла.
Ахмет подтвердил, и мулла попросил познакомить
его с хазретом. Ахмет познакомил. Поздравив Фатхул-
лу с праздником, мулла спросил:
— Хазрет, вас не очень удивляет современная
жизнь?
Фатхулла окинул муллу злым взглядом.
— Вы начисто искоренили религию, и вы за это в
ответе перед аллахом.
Ахмет хотел было остановить отца, но мулла с
улыбкой заметил:
— Очень прошу вас, предоставьте его самому себе.
Мы — не молодежь, мы своими глазами видели прош-
лое.— И, обращаясь к Фатхулле, добавил: — Да, той
религии, которая была в ваше время, теперь не стало.
Фатхулла, опасаясь, что такой разговор может до-
вести до драки, переменил тему.
— Ну, а сколько голов скота забито для жертво-
приношений? Почем нынчы будете отдавать шкуры?
169
— Хазрет, нынче нам перестали давать шкуры
жертвенных животных.
— Вот как? — оживился Фатхулла.— Теперь-то сами
вы убедились, до чего довели эти джадидисты? —
Он победоносно улыбнулся. И, желая доказать, к ка-
ким пагубным последствиям привел прогресс, спросил
муллу: — А как нынче с приглашениями? Часто при-
глашают духовных на обеды?
— Нет, хазрет, нет. Теперь не стало обедов для ду-
ховенства. Я вот вспоминаю, как прежде пузатые баи
зазывали в свои дома мулл, устраивая между ними
диспуты, подобные петушиным боям, и порой скучаю
по этим сборищам,— улыбнулся мулла.
Хазрет собирался было расспросить его еще кое о
чем, но тут раздался звонок к обеду. Появившийся из
толпы Ахмет повел отца в буфет.
14
Около четырех часов дня Фатхулла-хазрет и Ах-
мет-эфенди стояли на балконе «Клуба интеллигентов».
День был ясный, солнце светило весело, люди красиво,
смело летали в воздухе — сегодня был праздник не
только на земле, но и в небесах.
Ахмет-эфенди сделал рукой знак воздушной лодке,
стоявшей неподалеку от них. Лодка, взлетев, остано-
вилась у балкона. Фатхулла и Ахмет сели в нее и по-
летели. Ахмет сказал человеку, управляющему воздуш-
ной лодкой, куда им следует держать путь. Радость
отца была сильнее радости восьмилетнего мальчишки,
которого впервые взяли на ярмарку в Ташьяк.
— Слышь, Ахмет, какие штуки навыдумывали пе-
ред концом света,—он восторженно оглядывался по
сторонам.— Смотри, смотри, как игриво летает вон та
девушка, можно подумать, что это египетская голубка.
Хи, хи, хи...
Неожиданно до слуха Фатхуллы донеслась мелодия.
Он взглянул туда, где звучала музыка, и увидел боль-
шой воздушный корабль, в котором сидело около шес-
тисот — семисот человек. Корабль приближался; на
нем человек сто исполняли на трубах «Воздушный
марш». Фатхулла-хазрет, позабыв и на этот раз о гре-
ховности музыки и пения, принялся слегка приплясы-
170
вать, размахивая платочком, поводя плечами. Хотя все
это выглядело забавно, Ахмет-эфенди, опасаясь, как
бы их лодка не опрокинулась, попросил прекратить
пляску. Через несколько минут воздушный корабль с
музыкой пролетел мимо лодки Ахмета. Водитель лодки
прибавил скорость и полетел вслед за кораблем. Мину-
ты, проведенные Фатхуллой в воздухе, наполненной
музыкой, показались ему самыми счастливыми в жиз-
ни, всем своим существом он ощущал блаженство, ему
чудилось, будто он знает, что означает это состояние,
только никак не может вспомнить. Лодка подлетела к
дому доктора Ахмета, и наши путешественники вышли
из нее на балкон. Музыка постепенно удалялась. И чем
дальше уходила она, тем скорее приходил в себя Фат-
хулла. Вместе с сыном он направился вниз по широкой
лестнице. Музыка здесь уже совсем не слышалась.
И тут сердце хазрета дрогнуло от ужаса: он вспомнил
то, чего никак не мог вспомнить в воздушной лодке:
«Такое блаженное состояние навевает на человека
только музыка проклятого аллахом Даджжаля. Стало
быть, это объявился проклятый Даджжаль!»
— Когда явится Даджжаль, он пойдет на Рум.
И соберутся там восемьдесят тысяч еврейских старей-
шин!..— в ужасе произнес хазрет Фатхулла.— У-у-у,
и-и-и, а-а-а!..— завопил он.— Явился нечистый Дадж-
жаль, это дело его рук! У-у-у, и-и-и, а-а-а!.. Явился
проклятый Даджжаль, скоро явятся Яэджуж и Маэд-
жуж!.. Явится и Даббательарз! У-у-у, и-и-и, а-а-а!..
Мы погибли, пропали! У-у-у, у-у-у!..
15
Пришлось Ахмету вызвать врача по нервным болез-
ням, который лечил гипнозом.
Вначале молодой врач не мог понять, в чем дело, а
когда Ахмет-эфенди на непонятном для Фатхуллы язы-
ке объяснил, доктор, подойдя к хазрету, протянул руку,
тот не только не дал руки, но и близко его к себе не
подпустил.
— Нет, нет, не буду здороваться, уходи прочь, слу-
житель проклятого Даджжаля, ты — исчадие ада! —
замахал он руками, выкрикивая сквозь слезы.
171
Но Фатхулла не смог сопротивляться: доктор, не
обращая внимания на его крики, минуты две присталь-
но смотрел ему в глаза — и тот заснул каким-то легким
сном. Затем доктор подошел к Фатхулле и принялся
поглаживать его по волосам и лицу. Тот вовсе утратил
свою волю и уже больше не сопротивлялся доктору ни
действием, ни рассудком.
— Верь каждому моему слову! — произнес доктор.
— Хорошо,— ответил Фатхулла-хазрет, еле ворочая
языком.
— Даджжаль не явился, слышишь! Не явился!
— Не явился, проклятый Даджжаль не явился,—»
повторил за ним Фатхулла.
— И не явится!
— И не явится,— повторил он.
Заставив Фатхуллу повторить эти слова несколько
раз, доктор снова погладил его по лицу, волосам и ду-
нул на него. Хазрет открыл глаза и, несколько раз
глубоко вздохнув, пришел в себя. И тут он ощутил та-
кое облегчение, будто камень с души сняли.
— Послушай, Ахмет, проклятый Даджжаль не яв-
лялся и не явится. Хм, вот премудрость аллаха, он и
не явится,— обрадованно взглянул Фатхулла на сына.
— Как не явится? Что ты такое говоришь? — смеха
ради возразил отцу Ахмет.
— Нет, Ахмет, ты слушай, что говорит твой отец.
Я говорю тебе, что он не явится. Раз говорю, не явит-
ся,— значит, не явится.
Ахмет и врач громко расхохотались. Молодой врач
простился и ушел.
Для Фатхуллы-хазрета, который был напичкан ус-
трашающими россказнями о конце света и всю жизнь
стенал и осыпал проклятьями Даджжаля, вдруг пове-
рить в то, что он не явится, было несказанной радостью
и блаженством; такого блаженства он не испытывал
даже в те минуты, когда поедал пирог с уткой.
В комнату вошли Лейля и Зыя. Они только что
вернулись из клуба и поэтому не знали, как бушевал
их дед, утверждая, что явился Даджжаль. Увидев их,
хазрет вскочил, подбежал к ним и, будучи не в силах
удержаться от соблазна, сообщил столь радостную
весть:
172
•— Послушай, Зыя, послушай, Лейля, проклятый
Даджжаль, к примеру сказать *, не явится.
— Ав ваше время он собирался явиться?
— Конечно. Тогда все шумели о том, что он явится.
А теперь он не явится.— От радости Фатхулла, как
мальчишка, подпрыгнул на одной ноге.— Теперь, зна-
чит, он решил не являться, да, да, не являться.
Лейля и Зыя смеялись, но хазрет продолжал твер-
дить свое.
Доложили о приходе гостей. Ахмет-эфенди, его жена
и дети вышли из комнаты.
Фатхулла остался один; он хотел, воспользовавшись
случаем, изрезать и остальные картины, подобно тому,
как расправился в канун праздника с портретом Габ-
делькаюма Насыри. Но, оглядев стены, картин не об-
наружил, ибо Ахмет уже распорядился вынести их из
его комнаты.
Тогда Фатхулла принялся шарить на столе. К не-
счастью, среди письменных принадлежностей на пер-
ламутровой крышке коробочки для перьев он заметил
изображения татарских писателей. Мулла обрадовался
возможности совершить благое дело и принялся ра-
зыскивать перочинный ножик. Некогда у себя дома он
соскабливал изображения человеческих годов с китай-
ских чашек и блюдец. По привычке он и теперь хотел,
если найдется нож, соскоблить с крышки эти изобра-
жения. Но, к его великому огорчению, все, хоть чем-
либо напоминавшее нож, было вынесено из комнаты.
Однако он не растерялся: нашел на столе клей и зале-
пил портреты писателей бумагой. Но религиозная проб-
лема перед хазретом возникла снова: на боковых сто-
ронах коробочки он обнаружил изображения птичек.
Только вот Фатхулла точно не мог определить, каковы
они размером: больше мухи или нет. Какой вынести им
приговор? Говорится ли об этом что-нибудь в «Ибнель-
габидине»?
После долгих раздумий Фатхулла, решив, что пред-
осторожность не помешает, заклеил бумагой и птичек.
Только хазрет закончил сражение во славу аллаха,
как в комнате раздался звонок. Не успел он сообра-
1 В дальнейшем Фатхулла часто прибегает к форме речи, при-
нятой у шакирдов в медресе: «сказать к примеру», «допустим» и др.
173
зить, что это означает, как увидел перед собой на
стекле, вделанном в стену, молодого человека, стояв-
шего с беспечным видом. (Стеклом этим было изобре-
тенное в середине двадцатого века телефонное зеркало,
оно показывало в рост говорившего по телефону, а не-
сведущему могло показаться, что перед ним живой
человек.)
«Здравствуй, как дела? Что тебе угодно, милый юно-
ша? Как ты сюда попал?» — хотел было спросить Фат-
хулла, пораженный внезапным появлением в комнате
молодого человека. Он уже было собрался сообщить
ему радостную весть о том, что Даджжаль не явится,
как тот заговорил сам:
— Лейля-туташ дома?
Слова эти выбили из головы муллы все, что он хо-
тел сказать незнакомцу.
— Э, парень, вон ты каков, вон, оказывается, какое
у тебя дело. Ты, стало быть, вошел к девушке, к при-
меру сказать! Не-ет, тебе теперь не удрать отсюда! —
разъярился Фатхулла.
Только молодой человек угроз не слышал, ибо зву-
копередатчик телефона в комнате Фатхуллы не был
включен. Юноша заговорил снова:
— Есть кто-нибудь в комнате? Попросите, пожа-
луйста, Лейлю-туташ.
Фатхулла окончательно рассвирепел:
— Ах, чтоб лопнуть твоим глазам, предположим!
Я сижу перед его глазами, а он спрашивает, есть ли в
комнате кто-нибудь! Ах, бесстыдник, ах, проклятый!
Пришел к девушке, да еще хочет, к примеру сказать,
чтобы дед вызвал ее к нему! Ах ты, подлец, ах, по-
ганец!
Телефон зазвонил снова, и молодой человек снова
спросил:
— Есть кто-нибудь в комнате?
Тут Фатхулла не выдержал, вскочил с места и, ко-
лотя себя в грудь, принялся кричать:
— У-у, безглазая скотина, мерзавец! Если, предпо-
ложим, я не человек, то кто же я? Ах, бесстыжий!..
— Разве в комнате никого нет? — снова спросил
молодой человек, которому не был слишен крик Фат-
хуллы.
Мулла поднял кулаки и затопал ногами.
174
— Довольно, окаянный! Зачем издеваешься надо
мной? Ах, подлец! Ах, проклятый! Сам пробрался к
девушке и не стыдится, да еще издевается над седобо-
родым имамом махалли. А, бесстыжая рожа, я, выхо-
дит, не человек, а чучело?!
Фатхулла вознамерился было наброситься на моло-
дого человека, но, сообразив, что ему, пожалуй, не
справиться с таким крепышом, отказался от этой затеи.
Снова раздался звонок, снова молодой человек про-
изнес:
— Очень прошу позвать к телефону Лейлю-туташ!
— Ах ты, бесстыдник, теперь ты говоришь «теле-
грамма»? Под этим предлогом хочешь, к примеру ска-
зать, поговорить с ней наедине? Погоди, голубчик, если
уж ты вошел сюда, то не удерешь! Я, допустим, доложу
отцу девушки! — И Фатхулла со всех ног бросился вон
из комнаты, а чтобы юноша не сбежал, запер дверь.
«Ха, увидев мою ярость, испугался голубчик, хоть
и старается казаться спокойным. Телеграмма, вишь,
говорит,— лихорадочно думал он, спеша к сыну.—
Тот русский, что разносит телеграммы, сроду так не
одевается; на его одежде где только не наляпаны изо-
бражения кривых дудочек; а когда входит в комнату,
он обязательно говорит: «Здравствуй, мулла!..» Ах ты,
подлец, срамник! Это все смута джадидистов! Это
все — проделки муллы Галимджана и его друзей...»
Навстречу по коридору шла Лейля. Крики хазрета
донеслись до комнаты, где сидели гости, и Лейля вы-
шла посмотреть, что заставило бесноваться ее деда.
— А, девочка, ты ведь попалась! — с хитрой улы-
бочкой он погрозил пальцем.— Я вот, к примеру ска-
зать, иду за твоим отцом: я поймал твоего возлюблен-
ного.
Лейля едва сдержала смех, но потом подумала, что
дед, видимо, рехнулся.
— Что с тобой, дедушка? В своем ли ты уме?
— Нет, дочка, не скрывай, не скрывай, твой любов-
ник тоже пытался обмануть меня. После того как я
отругал его, о телеграмме заговорил. Не-ет, вам, к при-
меру сказать, деда не обмануть,— с той же хитрой
улыбочкой заявил Фатхулла.
Лейля не выдержала и расхохоталась.
175
— Ах, бесстыдница! Еще смеется! Вот сейчас от-
таскаю тебя за волосы,— рассердился дед.
— Нет, дедушка, прошли те времена, когда девушек
таскали за волосы.
На шум вышел Ахмет-эфенди. Вцепившись ему в
рукав, Фатхулла потащил его за собой.
— Вот сейчас увидишь, к чему привели эти ново-
методники,— захлебываясь от возбуждения, говорил он
сыну.— Сейчас, предположим, ты убедишься, что жен-
щины, не закрывающие своих лиц от мужчин, ведут к
смуте: я изловил молодого человека, пробравшегося к
твоей дочери...
Ахмет-эфенди ничего не понимал, а Лейля хохота-
ла от души, и это еще больше злило деда. Фатхулла
торопливо открыл дверь. Каково же было его изумле-
ние, когда он увидел, что молодого человека и след
простыл. (Поскольку ему не отвечали, тот просто пе-
рестал звонить.)
— Не-ет, голубчик, шутишь! — закричал Фатхул-
ла.— Не прячься, к примеру сказать, выходи лучше.
Куда ты спрятался? Я все равно тебя найду! — горя-
чился он.
Юноша не показывался, и Фатхулла принялся ис-
кать его под столом, за стульями. Но незнакомец не
отыскивался. Хазрет смутился.
— Клянусь аллахом, он был тут! Он был тут! Он
сказал мне, чтобы я, к примеру сказать, позвал ему
Лейлю. Ах, подлый, как же он вышел отсюда? — оп-
равдывался Фатхулла, красный от стыда.
Ахмет, привыкший относиться к отцу как к неразум-
ному ребёнку, не дожидаясь конца рассказа о проис-
шествии, ушел к гостям.
— Где ваш молодой человек? Найдите мне его! —
со смехом требовала Лейля, глядя на деда, выползав-
шего на четвереньках из-под стола.
Фатхулла, шмыгая носом и ругаясь, указал на то
место, где он видел молодого человека, а сам, не пере-
ставая, шарил по комнате. Лейля уже поняла, в чем
дело, и, едва сдерживая смех, нажала на кнопку аппа-
рата, не включая, однако, звукопередатчика телефона,
и вышла из комнаты.
Окончательно сбитый с толку Фатхулла сел к столу
и, размышляя о том, что нынешним людям нельзя ве-
176
рить, открыл коробку для перьев, чтобы посмотреть,
не спрятался ли там молодой человек. Тут опять раз-
дался звонок, и хазрет, снова увидев перед собой мо-
лодого человека, от изумления минуты две не мог вы-
говорить ни слова.
— Ах, разбойник! Ах, окаянный! Где же ты пря-
тался? — выговорил он наконец.
— Кто у телефона? — спросил молодой человек.
— Ах, проклятый, ты все еще собираешься, к при-
меру сказать, морочить мне голову своей телеграм-
мой? — раскричался Фатхулла.— Разбойник! Если ты,
допустим, разносчик телеграмм, почему сбежал, когда
позвали, предположим, отца твоей любовницы?
Молодой человек, который не мог слышать слов
хазрета, снова о чем-то спросил; но на этот раз он го-
ворил на непонятном для Фатхуллы языке. Это особен-
но разозлило его.
— Если бы ты не был разбойником, не стал бы го-
ворить с мусульманином по-русски, поганец ты этакий!
Ах, бесстыдник, ах, подлец!
По телефону снова зазвучала непонятная для Фат-
хуллы речь. И он совсем растерялся: если пойти за
сыном, этот молодчик сбежит... А парень этот так об-
наглел, что с мусульманином говорит на русском
языке...
Между тем молодой человек, повысив голос, опять
повторил непонятные для Фатхуллы слова. Тут уж
хазрет не выдержал: вне себя от негодования схватил
стул и набросился на молодого человека.
Зеркало разлетелось на сотни осколков, и молодой
человек исчез; с концов оборванных проводов, треща,
посыпались голубоватые искры.
Такого исхода Фатхулла не ожидал, его охватил
ужас. Он решил, что молодой человек был нечистым
духом, и подумал: парень обратился в огонь потому,
что перед тем, как запустить в него стулом, он, Фат-
хулла, не сотворил молитвы, и, если теперь быстренько
не произнесет ее, нечистая сила, приняв разные об-
личья, причинит ему, Фатхулле, немало вреда. Мулла
задрожал, колени его ослабли, сердце забилось так, что,
казалось, готово было разорваться на части. К несча-
стью, ему на память не приходили молитвы, отгоняю-
щие злых духов. В конце концов победила «святая
177
сила»: он начал припоминать святых отроков, спавших
в пещере. Торопливо шепча их имена, он принялся за-
клинать телефонный аппарат:
— Во имя аллаха, милостивого и милосердного!
Ямлиха, Максальмина, Маслина, Кафаштатаюш, Мар-
иуш, Добарнуш!.. Ямлиха, Максальмина, Маслина, Ка-
фаштатаюш... Кытмыр! Ашуф-ф, ашуф-ф-ф!..
Но огонь не погас. Хазрет знал, что огонь, который
не гас от этого заклинания, не от беса. Поэтому решил,
что исчезнувший молодой человек был колдуном и вы-
звал пожар колдовством.
Мулла помчался на кухню.
Изумленный повар увидел, как старик, запыхав-
шись, вбежал в кухню, схватил корзину, в которой
было десятков шесть яиц, и с быстротой пожарника
помчался обратно.
Вбежав в комнату, хазрет поставил корзину на пол
и, восславив господа бога, стал бросать яйца в теле-
фонный аппарат.
— Аллах велик! Аллах велик!
Полетело первое, второе, пятое, десятое яйцо...
Яйца летели в разные стороны, пачкали жижей до-
рогую обстановку комнаты, окончательно добивая те-
лефонный аппарат.
В комнату торопливо вошли Ахмет-эфенди, его дети
и пожилой мулла, которого Фатхулла видел в мечети.
Они не понимали, в чем дело, но, видя, как хазрет с
именем аллаха на устах сражается со стеной и теле-
фонным аппаратом, выбрав своим оружием яйца, не
удержались от смеха. Лейля быстро подошла к прово-
дам, что-то там сделала, и горение прекратилось. Уви-
дев, что огонь погас, Фатхулла обратился к.вошед-
шим:
— Вот видите, к примеру сказать, что сделал ваш
старый дед? На моем месте вы бы, конечно, стояли,
разинув рты... Но каким бы он ни был, ему не устоять
перед славословием аллаху и яйцами. Тот колдун со
зла разбил стекло и, предположим, вызвал пожар.
Считайте милостью аллаха, к примеру сказать, что на
кухне мне попались яйца.
Никто, кроме Лейли, не понимал, в чем дело, но она
так хохотала, что ничего не могла объяснить.
178
16
Из разоренной комнаты, где стены и мебель были
испачканы яйцами, а пол завален осколками стекла,
надо было увести хазрета, чтоб прибрать. Так и сдела-
ли, но сперва объяснили ему, что его «воспитание» «не-
воспитанного молодого человека» с помощью стула
обошлось хозяину в пятьсот рублей, а тушение пожара
яйцами принесло «прибыли» примерно еще на такую
же сумму... Только после этого бравого пожарника
повели к гостям.
Теперь и самому Фатхулле его дела, которые он
десять минут назад совершал с таким рвением, каза-
лись смешными, постыдными. Но он принялся объяс-
нять, что все это делал не он, а всевышний аллах, что
в причинении убытка виновен также не он, ибо такова
судьба, и в оправдание привел длинное арабское изре-
чение. Мало того, из этих событий хазрет даже сделал
вывод в свою пользу,
— Прогресс, прогресс, твердили вы, а ваш прогресс,
к примеру сказать, только послужил причиной смуты.
Если бы не было вашего прогресса, предположим, ни-
чего я сегодня такого не натворил бы. «Элфитнэте
наимэтен лэганэллахы мэн эйказыха» *,— изрек он по-
арабски и добавил: — Поэтому, к примеру сказать,
человек, придумавший этакие горящие «телеграммы»,
проклят аллахом.
Фатхулла и сам начал верить в справедливость сво-
их слов, он искренне обрадовался тому, что зеркальный
телефон придуман не им.
Те, кто слушал его, рассмеялись.
— Смуту вызвал не прогресс, а ваше невежествр,
дедушка,— возразила Лейля.— Если ваше изречение
справедливо, то проклят не тот, кто придумал телефон,
а вы, потому что беспорядки вызвали вы.
Фатхулла вытаращил глаза и, сотворив молитву,
поплевал во все стороны.
Наконец они вошли в комнату, где находились го-
сти. Каково же было удивление Фатхуллы, когда он
увидел, что за столом сидело человек двенадцать, и
1 Смута дремлет, пусть будет проклят аллахом тот, кто ее раз-
будит (арабск..).
179
половину составляли женщины. Жена Ахмета угощала
гостей. Он намеревался отозвать сына в сторону и
пристыдить: зачем, мол, оставил жену с шестью муж-
чинами, но, не желая снова прослыть жеребчиком из
«Веры и жизни», воздержался. (Гости были близкими
друзьями Ахмета, им хотелось воочию видеть муллу-
мракобеса начала века в его натуральном виде, поэто-
му Ахмет, прежде чем привести отца к гостям, ни о чем
его не предупредил, решив ни в чем ему не препятст-
вовать.)
Фатхулла на мужчин почти не обращал внимания,
зато, пристально оглядев дам, он сел напротив одной
из них. Это место он выбрал неспроста: сидящая перед
ним женщина хотя и уступала в красоте остальным го-
стям, зато была пышнее, а поэтому казалась ему
более привлекательной, вполне отвечая его давнишнему
идеалу женщины «мягкой, как перина».
Усевшись поудобнее, он сделал знак руками пожи-
лому мулле и поощрительно проговорил:
— Ну, ну, давайте.
Но имам не понял его жеста и ничего не ответил.
Фатхулла хлопнул по колену соседа справа и опять
повторил свое «ну, ну, давайте»; сосед, видимо, тоже
ничего не понял и удивленно поглядел на него. Тогда
хазрет, молитвенно воздев перед собой ладони, полу-
шепотом начал: «Раббы анзиль...» Дойдя до «ва анта
хайрел...», хазрет рыгнул, отчего у него получилось: «ва
анта хайрел... ррыг... манзилин». Мужчины улыбну-
лись, дамы переглянулись, одна из них прикрыла нос
платочком.
За столом Фатхулла занимался сразу несколькими
делами: ел, то и дело рыгая, не спускал глаз с женщи-
ны напротив, и в то же время подбирал, точно курица
просо, хлебные крошки со стола.
— Послушай, почтенный, как бишь тебя, к примеру
сказать, ты, верно, не любишь райских гурий — не со-
бираешься, предположим, давать за них выкуп,— об-
ратился он к имаму, желая посмеяться над ним за то,
что тот не подбирал крошек, и, довольный своей остро-
той, захихикал.
Большинство гостей, особенно дамы, не понимая, о
чем говорил хазрет, смотрели на него, ожидая объяс-
нений от имама.
180
— В прошлом у татар было принято подбирать
крошки со стола, им говорили, что таким путем они
собирают выкуп за гурий рая,— улыбнулся тот.
Женщины рассмеялись.
— Бедные гурии, как дешево их ценили,— замети-
ла одна из них.
Неожиданно Фатхулла вскочил.
— Пойдем-ка со мной, как бишь тебя там, в другую
комнату, мне надо сказать тебе кое-что,— обратился
он к имаму.
Имам и Фатхулла ушли; гости с улыбкой смотрели
им вслед.
В другой комнате Фатхулла плотно прикрыл дверь
и, ткнув большим пальцем в живот имама, начал:
— Послушай, почтенный, ты, верно, еще не слышал,
к примеру сказать, ведь есть новость.
— Какая?
— Если ты обещаешь не говорить об этом прихо-
жанам, я скажу тебе ее под большим секретом, к при-
меру сказать: проклятый Даджжаль, предположим,
решил не являться. Да, да, к примеру сказать, не яв-
ляться!
Имам знал от Ахмета-эфенди о причине такого за-
явления Фатхуллы, поэтому, едва сдерживая смех, от-
ветил серьезным тоном:
— Ну, о такой радостной вести нельзя не говорить
в приходе. Я сегодня же объявлю эту новость.
— Нет, нет, почтенный, если черни сказать об этом,
она станет непочтительной. Если уж очень хочешь опо-
вестить прихожан, то хотя бы, ради аллаха, не говори,
что это исходит от, эденя,— в испуге попросил он има-
ма. Тот пообещал. Фатхулла успокоился и снова
повторил «радостную весть»:—Да, к примеру сказать,
теперь он решил не являться.
Сообщив «новость», Фатхулла хотел было пойти к
гостям, но имам остановил его.
— Хазрет, вам, верно, известно изречение, глася-
щее: «Вэ зинаэль-гайни энназарын» *?
— Да, конечно, почтенный, я, к примеру сказать,
борясь с новометодниками, сам давал толкование это-
го изречения, вставляя его в проповеди.
1 Прелюбодеяние глаз — во взгляде (арабск,).
181
— Если так, почему вы пристально разглядываете
женщину напротив вас?
От столь неожиданного нападения Фатхулла рас-
терялся и густо покраснел.
— Глаза что река, почтенный... Гм, любовь, поч-
тенный... Влюбленный пророк, слава ему, к примеру
сказать, тоже был Юсуф; Зулейха, слава ей, предпо-
ложим, во влюбленного пророка была Юсуф... Юсуф,
пророк, тоже, слава ему, был Зулейхой...— лепетал он,
путаясь и заикаясь.
Наконец они вернулись к гостям.
17
В семь часов гости разъехались. Ахмет и его до-
машние стали собираться в городской театр. Фатхулла,
услышав слова «татарский театр», разбушевался.
— Идите куда хотите, посещайте любое дурное ме-
сто, но нет вам моего позволения идти, допустим, в
татарский театр!
Но только его брань не возымела никакого дей-
ствия.
Ахмет с женой, глядя на старика, улыбались, а до-
чери смеялись от души. Зыя, поддразнивая деда, ска-
зал:
— Тех, у кого есть билет, пустят в театр и без твое-
го письменного разрешения.
Мулла пытался пустить в ход последнее оружие:
— Тот, кто пойдет в татарский театр, станет кяфи-
ром, ей-богу, к примеру сказать., Да, да, станет нече-
стивым!
Фатхулла был убежден, что после столь внушитель-
ного предупреждения никто не посмеет пойти в театр,
но семья Ахмета продолжала собираться.
— В наше время оружие, которым людей превра-
щали в нечестивых, притупилось. Теперь уж оно не
может причинить нации вреда,— с незаметной для отца
насмешкой в тоне сказал Ахмет.
На Фатхуллу производило странное впечатление
то, что домашние, ничуть не боясь опасности обратить-
ся в кяфиров, продолжали сборы. Привыкший жить
сообразно двум правилам: «не осудят ли другие?» и
«что скажет приход?», он, узнав, что посещение татар-
182
ского театра не осуждается, тоже был готов пойти в
театр, хотя отлично сознавал греховность этого поступ-
ка. Однако он хотел, чтобы Ахмет упросил его пойти:
это позволяло в день светопреставления свалить вину
за посещение театра на «проклятого дьявола-искуси-
теля» и на сына. Зная заранее, что в театре будут де-
вушки и пышнотелые, «мягкие, как перина» женщины,
он загорелся неистовым желанием отправиться туда
как можно скорее.
— Вы что же, к примеру сказать, нашли в Коране
изречение, дозволяющее посещение театра? — спросил
он, резко изменив тон, и замер, ожидая, что сын приве-
дет это изречение. Про себя же решил: если не полу-
чится так, как задумал, и обнаружится «мэфтэ бих
булмаган кавел» \ он хитрым ходом обойдет шариат
и отправится в театр. Однако Ахмет дал совсем неожи-
данный ответ:
— Какой дурак будет искать изречение о том, что
дозволено, а что нет. Для определения дозволенного и
недозволенного не требуется изречения из Корана: все,
что не наносит вред нравственности,— дозволено, а
что наносит вред—не дозволено. Вот тебе изречение
для данного случая.
Фатхулла в душе был недоволен сыном (ведь тот
привел изречение, которого нет в священной книге), но,
боясь, что его не возьмут в театр, промолчал.
18
Ахмет-эфенди и члены его семьи уже закончили
сборы, когда из музейной комнаты вышел Фатхулла с
насурьмленными глазами.
— Вот теперь пусть, к примеру сказать, поглядят
на меня,— сказал он, обращаясь к дочерям Ахмета-
эфенди.— Захочу — пошлю сватов сразу к двум четыр-
надцатилетним девушкам, и никто не осудит меня, к
примеру сказать, хи, хи, хи...
Старик стоял расфранченный, кокетливо вращая
белками глаз и приглаживая брови. Он отказался от
шляпы, в которой ездил в мечеть на праздничную мо-
литву, а надел набекрень новую шляпу, ту самую, в
1 Изречение, которому еще не дано толкование (арабск.),
183
которой был в клубе, предварительно надрезав ее с
двух сторон; штанины брюк, чтобы «соответствовало
шариату», подвернул выше щиколоток. Присутствую-
щие, глядя на него, заулыбались.
— Дедушка, почему вы надели рваную шляпу?
Я принесу вам другую,—Зыя хотел было пойти за шля-
пой, но Фатхулла не повзолил.
— Что ты, что ты, глупый. Вы думаете, что ваш
дед, к примеру сказать, будет носить шляпу с ненад-
резанными краями, что, предположим, он не знает ве-
лений шариата?
Ахмет-эфенди улыбнулся, но молодежь ничего не
поняла.
— Разве в твоем шариате сказано, что если вещь
не рваная, то она осквернена, а как изорвешь ее, ста-
новится хорошей, да? — спросил Зыя и, не ожидая от-
вета, добавил: — Странный этот твой шариат...
Хазрет рассердился, напустился на внука, намере-
ваясь припугнуть его: мол, говорящий подобные ко-
щунственные слова становится кяфиром. Однако, усев-
шись в автомобиль, перестал спорить и предался мыс-
лям о театре.
Сведения о татарском театре были почерпнуты
Фатхуллой только из журнала «Вера и жизнь», поэто-
му он полагал, что театр — это такое место, где муж-
чины танцуют в обнимку с женщинами. Когда он слы-
шал слово «театр», воображение рисовало невесть
что. Этот ревностный служитель аллаха в свое время
с упоением перечитывал оскверненные непристойно-
стями страницы журнала «Вера и жизнь» и, смакуя,
подолгу держал в памяти прочитанное. Теперь, позабыв
о праздничном шуме толпы на улицах, о множестве
людей, летящих в поднебесье на приставных крыльях,
позабыв даже о своих спутниках, он пытался предста-
вить себе, что ожидало его в театре: вот перед ним
множество девушек, женщин... Они обнимают молодых
людей, а те обнимают женщин, иные даже целуются;
вот показалась толстенькая женщина, ему хочется
потанцевать с ней в обнимку, только сперва надо бы
познакомиться. Для знакомства он, пожалуй, пощеко-
чет ее или ущипнет... нет, он не сделает этого: ведь не
знаешь нравов нынешних женщин, может быть, теперь
они не любят играть в щекотку с мужчинами, а если
184
ущипнуть, еще рассердится; вот он обнял пухленькую
женщину и танцует с ней...
Когда воображение нарисовало эту картину, Фат-
хулла вскочил, схватил за плечи сидевшего напротив
сына, бойко затопал ногами, припевая:
Ах, душа-душенька,
Не болят ли твои бока?
Сидевшие в автомобиле не знали, смеяться ли им.
Молодежь решила, что их дед проделывает что-то та-
кое, что «велено шариатом». Ведь вот какие были чу-
деса в прошлом.
Только минуты через две Ахмету удалось остано-
вить отца. Видение рассеялось, толстая женщина, ко-
торую он держал в объятиях, исчезла. Фатхулла огля-
делся вокруг и покраснел. Постыдность его поведения
была настолько очевидной, что это заметил даже он
сам, сторонник «Веры и жизни». Молодежь рассмея-
лась.
— Если ты и в театре будешь показывать свои спо-
собности, нам будет нелегко,— заметил Ахмет.
— Это меня святые наказали... Быть на дурном
пути... гмм... да... Оно, конечно, великий грех, к приме-
ру сказать...— забормотал он и высморкался в полу
своего пальто.
Вскоре автомобиль остановился у театрального
подъезда.
19
Несмотря на то что был уже вечер, на освещенных
электрическими солнцами улицах было светло как
днем. Если что и выдавало вечернее время, то лишь
темнеющее в выси небо да сверкающие где-то в да-
лекой глубине небесного простора луна и звезды. Впро-
чем, люди не давали небу спокойно пребывать во тьме:
электрические солнца при каждом летающем, как ко-
мета, человеке то и дело рассекали темноту. Казалось,
люди, победившие тьму, окружавшую землю, скоро
поднимутся выше, победят ее и там, в далекой выси.
Фатхулла, желая рассеять неприятное чувство, ис-
пытанное им из-за собственного не совсем приличного
поведения, как только вышли из автомобиля, поднял
185
глаза к небу и увидел летающие звезды. Ему показа’
лось, что настал конец света, и он в страхе зашептал
спасительные молитвы, которые пришли ему на
память.
— Ахмет, умоляю тебя, едем скорей домой, к при-
меру сказать. Погляди, предположим, что делается со
звездами; это же значит, что скоро конец света. Уедем
домой, пожалуйста, и дома покаемся в грехах. Аллах
всемилостивый, прости! Аллах, прости!..— шептал он,
показывая на небо.
Ахмет невольно рассмеялся и, прервав поток его
слов, объяснил, что это взмывают ввысь электрические
солнца при летающих людях. От радости Фатхулла
расплылся в улыбке и, проворно расстегнув пальто и
ворот рубашки, поплевал себе на грудь:
— Во имя аллаха, тьфу, тьфу! А то было совсем из
меня дух вон, к примеру сказать...
Ахмету-эфенди и его жене в молодости приходилось
видеть, как таким способом отгоняли от себя страх.
Но дети такого еще не видели, и поступок деда рас-
смешил их.
Пораженный всем виденным, Фатхулла минутку
постоял перед великолепными дверями громадного, не-
оглядных размеров, залитого огнями дворца. Затем все
вошли внутрь и направились к вместительной кабине
подъемной машины. В машине хазрет чувствовал себя
неловко, непривычно.
— А, теперь, значит, стали делать подымающиеся
полы? — заметил он сыну и хотел было сотворить мо-
литву, предусмотренную «на случай, когда встанешь
на поднимающийся пол», но таковой молитвы вспом-
нить не мог и зашептал другую «Рэфэга эс-сэмаэ би-
гайри гамэд» Ч
Скоро они вышли на красивую площадку, где ожив-
ленно сновали люди. С одной стороны площадки шли
ряды дверей. Ахмет и его спутники вошли в одну из
них. Не успел Фатхулла усесться в кресло и произне-
сти: «Ну, к примеру сказать, прочтем молитву», как
сын увел его из комнаты, и они на подъемной машине
поднялись еще выше. Здесь перед муллой открылся
необыкновенно большой чудесный сад. В нем росли
1 Он без опоры подъял небосвод ввысь (арабск).
186
настоящие деревья и цветы, цветы благоухали, напол-
няя воздух чудесным ароматом, на ветвях деревьев
невиданные электрические птицы необычайных расцве-
ток щебетали удивительными голосами. По аллеям,
наполненным благоуханием, прогуливалась публика.
Посреди сада играл оркестр, лились волшебные звуки
скрипок.
У муллы закружилась голова. Он не мог понять,
как очутился в этом саду. Начал было расспрашивать
сына, но тот, не отвечая, подвел его к краю сада и по-
просил взглянуть вниз. Потрясенный Фатхулла далеко
под собой увидел землю и понял, что сад разбит на
крыше. Сердце его сжалось от ужаса, ему показалось,
что сад вот-вот рухнет и он, несчастный, упадет и рас-
шибется. Но, убедившись, что сад стоит прочно, не-
много успокоился. Теперь он задумался над тем, как
столь большой сад разбили на крыше высокого камен-
ного здания.
— Как вы сумели сад Ярматаж 1 поднять, к приме-
ру сказать, на такую высоту? — спросил он сына.
Когда Ахмет-эфенди объяснил/ что сад выращен
здесь, на крыше, Фатхулла хохотал до колик в жи-
воте.
— Вот и скажи, к примеру сказать, что нынче у
людей есть разум. Выходит, никого не стыдясь, зале-
зай, предположим, на крышу и разводи там сад. Вот
потеха, к примеру сказать, вот смех, предположим,
вот глупые! Ох, дурни! Хи, хи, хи...
Устав смеяться, хазрет вынес такое решение: «Эс-
хабдан табигыйннэн, тэбгы табигыйннэн, хэм гомумэн
сэлэфтэн»2, а потому разведение садов на крышах
есть деяцие недозволенное, совершать же недозволен-
ное — значит сбиться с пути истинного. А так как вся-
кое недозволенное должно быть предано огню, этот сад
надлежит уничтожить, не медля ни одного дня. Ахмет
не стал спорить с отцом, и мысли Фатхуллы перекину-
лись на другое: он снова воображал, как будет танце-
вать в театре в обнимку с пухленькой женщиной.
1 То есть Эрмитаж — городской сад в Казани.
2 Никто из сподвижников Мухаммеда, никто из последователей
его сподвижников и никто из святых наших предков не разводил
садов на крышах (арабск.).
187
Мулла внимательно разглядывал попадавшихся на-
встречу женщин, заранее предвкушая удовольствие, ко-
торое получит... потанцевав с одной из них. Поэтому
начала танцев ждал нетерпеливо. Но танцы никак не
начинались, и он заскучал. Тонкими намеками он решил
выпытать у сына, когда же начнут танцевать.
— Мы, верно, будем танцевать в обнимку с жен-
щинами в этом саду? А когда это начнется, предполо-
жим? В котором часу, допустим, начнем? Если я пока
для начала попляшу вон с той женщиной, предполо-
жим, меня не осудят?..
В это время в саду прозвенел звонок, оркестр смолк,
птицы перестали петь, публика широким потоком ус-
тремилась вниз. Радости Фатхуллы не было конца: он
решил, что сейчас начнутся танцы, и, схватив сына за
рукав, начал протискиваться сквозь толпу, чтобы по-
скорее сойти вниз. Но Ахмет не торопился.
— Скорее, а то опоздаем на танцы, пухлых дамо-
чек расхватают те, кто придет раньше нас. Ну, скорей,
к примеру сказать, чтоб твои ноги отсохли!—сердито
торопил он сына.
20
Не успел Фатхулла войти в ложу (это была та са-
мая комната, куда они уже заходили, как только при-
шли в театр) и, садясь в кресло, прошептать: «Сохрани,
аллах!» — как прозвенел звонок и в зале стало темно.
Хазрет хотел закричать: «Ой, Ахмет, мы пропали, к
примеру сказать, сейчас нас бог накажет!» — но не ус-
пел: поднялся занавес. Стало намного светлее. Хазрет
успокоился и стал ждать, чем все это кончится.
Давали двухактную комедию под названием «Чрез-
мерность— дурно», после нее шла трагикомедия в трех
актах «Ревнители веры».
На сцене появился мужчина лет тридцати — три-
дцати пяти, в черной тюбетейке. На нем был хорошо
сшитый, свободного покроя, без талии, татарский ка-
закин, из-под которого выглядывал белый накрахма-
ленный воротничок. Обут он был в штиблеты.
Хотя Фатхуллу и огорчил воротничок мужчины, но,
решив, что молодым баям не надо ставить в вину та-
кой пустяк, он чрезвычайно обрадовался, увидев на
188
молодом человеке татарский казакин и тюбетейку. Не
помня себя от радости, вскочил и выкрикнул во все
горло:
— Вот, к примеру сказать, спасибо тебе, брат! Вот,
предположим, спасибо! За то, что ты, находясь средн
этих проклятых кяфиров, носишь нашу мусульманскую
одежду!
Он хотел сказать еще много, но сын дернул его за
полу, и ему пришлось сократить речь. Зрители в край-
нем недоумении стали искать глазами крикуна. Ахмет-
эфенди, наклонившись к отцу, шепотом предупредил
его, что если еще раз это повторится,— его выставят
из театра.
Тем временем мужчина на сцене подошел к столу
и сел на стул, подобрав ноги под себя.
— Перенимать обычаи Европы нужно с осторожно-
стью. Чрезмерность во всяком деле вредна. Стул у них
перенять,— это куда ни шло, но сидеть на нем, свесив
ноги,— это уже слишком,— заявил он.
Зрители засмеялись. Но мужчина этими словами
пробудил в Фатхулле еще большую симпатию.
— Жена! Жена!.. Тебе говорят! — крикнул человек
на сцене, глядя на дверь.
В дверях показалась женщина в платке, закрываю-
щем только лоб, концы его были завязаны сзади, щеки
оставались открытыми.
— Эй-эй, жена, что ты делаешь? Занавес не опу-
щен, а ты собираешься войти в комнату, не закрыв
волос! — заволновался мужчина.
Женщина завязала концы платка под подбородком,
только после этого подошла к мужу. Мужчина, показы-
вая на лицо жены и на ее руки до браслетов, про-
должал:
— Вот до сих пор шариат позволяет не закрывать.
Я сам. говорил тебе об этом. Но следует остерегаться
чрезмерности: нельзя, не закрывая волос, входить в
комнату при поднятом занавесе... А теперь принеси мне
из восьмидесяти шести томов русских книг те, в кото-
рых лежат бумажные закладки.
Женщина вышла, а мужчина, обращаясь к публике,
продолжал:
— Я вообше-то сторонник свободы и прогресса.
Я за то, чтобы перенимать европейские обычаи, но
189
такие, которые невозбраняются шариатом. Пусть женщи-
ны получают образование, становятся докторами, ин-
женерами, адвокатами; пусть изучают все науки, какие
только есть, ислам не запрещает образование, но..,
нельзя переступать черту, нельзя не закрывать лицо!
Я сторонник умеренности, давайте будем перенимать у
Европы ее науку, ремесла, другие ее преимущества,
но зачем перенимать ненужные идеи? Свобода — хо-
рошая вещь, но чрезмерность — нет!..
Над его словами публика смеялась долго. Фатхул-
ла, услышав о том, что женщина может стать адвока-
том, совсем было разочаровался в мужчине на сцене,
но, когда вслед за этим услышал фразу: «Пусть она
продолжает закрывать лицо», вновь проникся к нему
симпатией, хотя и хотел выкрикнуть: «Если женщина
станет адвокатом, она уже не будет ходить, закрыв-
шись чапаном!» Он верил: если удастся человека на
сцене склонить на свою сторону, тот откажется от
«ошибочной» идеи давать женщинам образование. Тут
на сцену вернулась женщина с десятками книг. Она
оставила их на столе и молча вышла. Мужчина писал
на узком листе бумаги и тут же прочитывал напи-
санное.
— «Не могу терпеть»,— прочитал он и, обращаясь
к публике, произнес; — Кажется, замечательная статья
получится. Какое удачное название!
Зрители рассмеялись. Мужчина с минуту почесывал
затылок, потом опять обратился к публике:
— Пишут, что дар божий принадлежит обществу.
А я, раз бог меня одарил, не отдом! Сказал не отдам,
стало быть не отдам. Разве я стану, когда в руках у
меня энциклопедия, отдавать обществу свой талант?
В энциклопедии я отыскал десятки имен, их надо во
что бы то ни стало втиснуть в статью, она станет от
этого солидней. Пусть знают, каков я!
Он долго перелистывал страницы, где были заклад-
ки, читал что-то, склонив голову набок и выпятив губы.
— Жена! Тебе говорю! Зайди-ка сюда! — крикнул
он, оторвав глаза от книги.
Когда жена вошла, протянул ей... ногу.
— Ну, жена, сними-ка штиблеты. Да, как ни гово-
ри, европейская вещь — это уж европейская вещь:
190
нельзя даже как следует посидеть, подогнув под себя
ноги.
Глядя на эту сцену, Фатхулла блаженствовал и,
позабыв о предупреждении сына, вскочив с места, вы-
крикнул неприятным, грубым голосом:
— Вот, к примеру сказать, спасибо, братец! Да на-
градит тебя аллах! Вот, предположим, молодец! Ай,
молодец! Вот каким бывает, скажу я вам, человек, не
забывший шариата!
Ахмет-эфенди снова энергично дернул отца за полу
его одежды и усадил в кресло. Тем временем мужчина
на сцене был разут, и длинные портянки, вылезшие из
штиблет, валялись на полу, а мужчина, обращаясь к
публике, принялся рассуждать о своих портянках.
— Я не люблю преступать черту. От Европы надо
перенимать то, что не противно здравому смыслу; ув-
лекаться нельзя. Вот я ношу штиблеты, но не увлека-
юсь: носки мне не нужны. Если здраво рассудить, нос-
ки — тоже чрезмерность...
Зрители снова рассмеялись. В ложу доктора Ахмета
вошел один из блюстителей порядка и попросил Фат-
хуллу удалиться за нарушение тишины. Сын и отец под-
нялись в сад.
21
Перед началом второго акта Ахмет и Фатхулла вер-
нулись в ложу. Узнав от сына, что татарин на сцене —
в действительности не такой, что он просто артист,
который лишь изображает этого человека, мулла был
порядком расстроен. Вдобавок его сильно огорчало,
что так долго не начинались «танцы в обнимку». Если
что и утешало его, так это ожидание, что, может быть,
в следующем акте покажут какой-нибудь «камит», что-
нибудь смешное.
Занавес поднялся. Но никакого «камита» не было.
На сцену явился тот же самый мужчина, что и в пер-
вом акте.
Фатхулла повернул свое кресло спинкой к сцене.
— На...ть мне на ваш театр, на...ть мне на ваш
прогресс!
— Вы, сторонники «Веры и жизни», видимо, не уме-
ете разговаривать, не вставив в каждую фразу какое-
191
нибудь гладкое слово,— сказал Зыя, наклонившись к
уху деда.
Тот надул губы и ничего не ответил; так он проси-
дел с полчаса, ожидая начала танцев, но танцы все не
начинались, и он, указывая пальцем на даму в сосед-
ней ложе, шепотом спросил сына:
— Ахмет, что если я, к примеру сказать, пока по-
танцую вон с той смазливой женщиной?
— Сиди спокойно!
Ахмет строго посмотрел на отца, и мулле до конца
действия пришлось сидеть смирно. Вид у него был
жалкий, сиротливый.
После спектакля Ахмет с отцом опять поднялись в
сад. Здесь они встретили господина имама.
22
Перед началом первого действия спектакля «Рев-
нители веры» Фатхулла сидел в кресле первого ряда,
по соседству с имамом. Тот, держа в руках театраль-
ную программу, что-то объяснял Фатхулле-хазрету.
Как указывалось в программе, в пьесе должен быть
показан диспут между глупцом, именуемым ишаном
Ишми, муллой Вали — коршуном по делам вакуфных
имуществ, муллой по имени Сабиржан Альхусайни —
завистником, и еще несколькими приверженцами ста-
рой схоластики, автором книжонки «Если носить на
голове горшок, а на ногах рубаху, не есть ли то при-
знак безбожия?»
Свет погас, со сцены донеслись громкие голоса оже-
сточенно спорящих людей. Поднялся занавес, и Фат-
хулла ахнул: вокруг блюда с пловом сидели муллы в
огромных чалмах и зеленых халатах; размахивая ру-
ками, брызгая слюной, грозя друг другу кулаками, они
яростно спорили. Представшая глазам картина доста-
вила Фатхулле безмерную радость, и он начал изыски-
вать пути, как бы и ему примкнуть к их обществу. Но,
вспомнив, что на нем шляпа и «русская одежда», пе-
редумал. Боясь показаться почтенным муллам в таком
обличье и желая спрятаться от них, он забился поглуб-
же в кресло. Прошло довольно много времени, пока
муллы, охрипнув от спора, один за другим умолкли.
Когда спорщики утихомирились, дурачок Ишми,
192
намереваясь положить конец диспуту, важно протянул
в нос:
— Итак, сказать к примеру, из сих слов ясно, что
те, кто берет соль двумя перстами,— суть кяфиры, ста-
ло быть, они будут пребывать в аду вечно.
Однако хват по делам вакуфного имущества мулла
Вали с ним не согласился.
— Ла носэллим, ла носэллим, ла носэллим!1 Кя-
фиры суть те, сказать к примеру, кто берет соль не
двумя, предположим, а тремя перстами! Берущие соль
тремя перстами, предположим, кяфиры! — завопил он.
В ответ дурачок Ишми закричал:
— Вэ лихэза2 ты сам кяфир! — и кинул в вакуф-
ного коршуна блюдо с пловом. Но, благодарение богу,
блюдо не попало в голову муллы Вали, а упало
на пол.
Фатхулле очень хотелось крикнуть: «Вот спасибо,
тэхсир! Так и следует поступать с молокососами, пред-
положим, которые не почитают духовенство!»
Но окаянная шляпа па голове снова вынудила его
молчать.
В это время на сцену вышел молодой человек в
феске высотой в полтора аршина.
— По той причине, что он носит на голове крас-
ное — он есть красноголовый, а всякий красноголовый
есть кяфир! — выкрикнул дурачок Ишми.
Господин в феске был приверженцем новой схола-
стики; он, не обратив внимания на крик ишана Ишйи,
начал с турецким выговором:
— Почтенные эфенди! Наша мусульманская нация,
безусловно, должна создать общества и союзы. Наша
мусульманская нация должна обратиться к европейцам
с протестом в свою защиту. Наша мусульманская на-
ция, господа мои, должна отказаться от старой схола-
стики и создать новую схоластику...
Тут дурачок Ишми не выдержал.
— Этот кяфир сказал «ихтираг» 3. Ихтираг — важ-
дибель вэджуд сыйфаты 4. А он, заявив так, стал кяфи»
ром, вероотступником. Как толкует книга «Казихан»,
1 Не согласен, не согласен, не согласен! (арабск.).
2 В таком случае (арабск.).
* Создать (арабск.)
4 Создавать — промысел божий (арабск.).
193
написать донос на кяфира — это ваджибээ зиммээ хэр
моэмин вэ мослим вэ эхване дин!1
— Того, что говорит этот красноголовый, нет в ха-
дисе! — привстал с места также и мулла Сабиржан
Альхусайни.— Тот, кто ведет подобные речи, мобтэ-
дигь2, мозыйль3. Как повелевают многие аяты Корана
и хадис, написать на него донос — хадимел-миллэт
вэддин!4
— Этого нет, сказать к примеру, и в книге «Хади-
каи шярхе Тарика»! — вставил свое и коршун по ва-
куфному имуществу.— Этот человек, говоря подобные
вещи, обратился в кяфира. Ежели дамелла Ишми и
мелла Сабир, к примеру сказать, донесут на него, они
совершат богоугодное дело!
Спорящие расшумелись.
— Донос! Донос! Поскорее донос! — вопили хором
дурачок Ишми, вакуфный коршун и мулла Сабиржан.
Молодой господин, сторонник новой схоластики,
старался перекричать их.
— Господа мои! Ислам — это сама свобода! Необ-
ходима свобода слова! Нужна свобода совести! Господа
мои! Наши имамы не читают свои проповеди по-турец-
ки, и оттого...— пытался он продолжить свою речь, но
крики все нарастали. Его перебили.
— Мортэд булдын, кателен фарыз! 5 — закричал
ишан Ишми.
Религиозные чувства Фатхуллы так взыграли, что
он, позабыв о своей «русской» одежде, вскочил с места
и вмиг очутился на сцене.
— Хазрет, дорогой мой хазрет! — кричал он, обни-
мая и целуя ишана Ишми.— Этот человек, к примеру
сказать, конечно, обратился в кяфира, а его жена, пред-
положим, с ним разведена. Убить его не грех, дорогой
мой хазрет!..
Зрители были ошарашены неожиданным зрелищем.
Немедленно опустили занавес. За занавесом еще мину-
ты две раздавался голос Фатхуллы-хазрета: «Мой хазрет,
1 Долг каждого правоверного мусульманина и всех братьев по
вере! (арабск.).
г Искажает (арабск.).
Сбивает с правильного пути (арабск.).
4 Обязанность каждого служителя наций! (арабск.).
6 Ты вероотступник, ты подлежишь смерти! (арабск. и татарск.)
194
душа моя! Этот человек, к примеру сказать, стал те-
перь кяфиром! Жена его, предположим, теперь с ним
разведена!..»
23
Фатхулла еще долго бушевал на сцене: он то бро-
сался на шею артиста, исполнявшего роль ишана-
Ишми, и целовал его в лоб, то целовал в щеки артиста,
исполнявшего роль хвата по вакуфным делам.
— Хотя ты, хазрет, высказал некоторое непочтение
к ишану, предположим, но не наше дело вмешиваться
в дела высокопоставленных лиц... Отойди от него.—
Фатхулла грозил кулаком артисту, исполнявшему роль
приверженца новой схоластики.— У, безбожник! Кя-
фир, проклятый богом!
И снова принимался целовать руки артиста, испол-
нявшего роль ишана Ишми.
Артисты, не понимая в чем дело, не сомневались,
что видят перед собой умалишенного, и поражались
безрассудству человека, приведшего этого сумасшедше-
го в театр.
Религиозный пыл Фатхуллы разгорался; с каждым
взмахом кулака в сторону приверженца новой схола-
стики огонь ненависти сильнее бушевал в его душе.
— Пусть я погибну за веру, к примеру сказать, но
ты, проклятый, предположим, сбил с пути весь мир! —
закричал он трубным голосом, подражая голосу Сеида
Баттала-газы, и, выпрямив руку, наподобие зульфика-
ра, бросился на артиста, исполнявшего роль сторонника
новой схоластики.
Однако его натиск не увенчался победой: служители
успели схватить его.
Тем временем на сцену поспешно поднялись Ахмет
и господин имам. Ахмет объяснил директору театра,
кем был Фатхулла-хазрет.
Мулла всеми силами пытался вырваться из рук
театральных служителей; артисты и директор театра
разглядывали его с усмешкой.
Когда Фатхулла убедился, что собственными сила-
ми ему не вырваться из рук рабочих театра, он умо-
ляюще взглянул на артиста, исполнявшего роль ишана
Ишми.
195
— Мой дорогой хазрет, не отдавай меня в руки
окаянных кяфиров, к примеру сказать. Мой дорогой
хазрет, не допусти погибели на твоих глазах раба
божьего, предположим, защищающего пути аллаха,
прошу тебя, мой хазрет!..
Но тот не отвечал и только улыбался в ответ.
Другой артист, исполнявший роль муллы Сабиржа-
на Альхусайни, достал из кармана сигару и с удоволь-
ствием закурил.
Бедняга Фатхулла замер от удивления: его едино-
мышленник Сабиржан Альхусайни, обучавшийся в мед-
ресе самого ишана Зайнуллы и вышедший оттуда уче-
ным хальфой, писавший статьи в журнал «Вера и
жизнь», рядом со своим единомышленником, на глазах
у всех, точно немец какой, курит «сигарку». Это в его
голове не укладывалось. Фатхулла воззрился на арти-
ста, исполнявшего роль ишана Ишми, ожидая, что тот
набросится на Сабиржана Альхусайни и они жестоко
подерутся. Но ему не посчастливилось видеть потасов-
ку: его увели.
24
Фатхуллу вывели из театра и усадили в автомобиль,
чтобы отвезти домой. Автомобиль тронулся с места, и
только тогда Фатхулла пришел в себя.
— Почему вы не позволили мне, предположим, по-
беседовать, к примеру сказать, с моим дорогим хазре-
том? — заревел во всю глотку Фатхулла.— Почему
меня, допустим, насильно увели с обеда, где были мул-
лы? Окаянные вы богоотступники, проклятые вы, на-
пример, безбожники. Мало того, что вы меллу Сабир-
жана обратили в немца, предположим, а меня насиль-
но увели от высокочтимого ишана, так теперь хотите, к
примеру сказать, обратить в немца и меня...
Ахмет попытался объяснить отцу, что те, кого он ви-
дел на сцене, вовсе не настоящие муллы, а артисты, но
Фатхулла ничего не желал слышать.
— Не лги, несчастный, не лги, к примеру сказать,
безбожник! Только теперь, предположим, я понял вашу
политику. Вы такими же приемами научили меллу Са-
биржана курить, сказать к примеру, сигарку. И ему
вы, предположим, солгали, мол, почтенный ишан — это
196
аркис. А поскольку вам и тому джадидисту-новометод-
нику не удалось нас обмануть, то вы, называя аркисом
почтенного ишана, хотите в свою ловушку заманить и
нас,— нудно тянул он свое.
Ему хотелось побить сына, но при мысли, что эти
безбожники, не посчитавшись с тем, что он имам цело-
го прихода и ученый богослов, расквасят ему нос, мул-
ла не отважился. Его мучили самые противоречивые
предположения. А сын ли ему Ахмет? Он нисколько не
верил в то, что артисты театра были «артистами», вы-
смеивавшими других людей; хотя он и допускал, что
одежду можно переменить, а волосы и бороду выкра-
сить, однако не мог поверить, что лицо можно изменить
так, чтобы оно стало в точности похожим на другое;
но в то же время не понятно поведение ишана Ишми:
явился в татарский театр и заводит диспут, а при виде
татар, одетых на манер русских, спускает им это, не
швырнет в них грязным блюдом.
Хотя Фатхулла думал об этих вещах всю дорогу,
но ни к.какому выводу так и не пришел.
Автомобиль остановился у подъезда, Фатхулла то-
ропливо забился подальше в угол.
— Хоть режь, хоть вешай, только я отсюда не вый-
ду! — заявил он сыну.— Откуда привезли, допустим,
туда и отвезите! Увез меня от моего дорогого хазрета.
Хочешь разлучить меня с ним? Это тебе не беззаконная
страна, где нет, предположим, законов: бог даст, встре-
чу Юсуфа Шайтана-Елга и тогда, к примеру сказать,
я покажу вам всем! Я всех вас отведу к мировому
судье!..
Фатхулла намеревался разглагольствовать еще дол-
го, но Ахмет не отвечал ему, он распорядился поставить
машину в гараж.
— Как трусят кяфиры при упоминании имени миро-
вого! — обрадовался Фатхулла, когда автомобиль тро-
нулся.— А как пригрозил, что скажу Юсуфу Шайтану-
Елга, то он и вовсе перепугался. Жалко, что я был без
чалмы, а то бы сказал еще покрепче. «Мулчайт, ни
сми!» 1 — цыкнул бы я на него,— размышляя так, наш
мулла и не заметил, как очутился в гараже.
1 Искаженное русское; «Молчать! Не смей!».
197
Работник вышел из автомобиля и предложил Фат-
хулле, если он не желает ночевать в гараже, идти
домой. Но тот все еще не верил, что не сможет вер-
нуться к ишану Ишми.
-— Мулчайт! Бездельник! Раз тебе приказал хозяин,
обязан отвезти меня на обед ученых богословов! —
пробовал он бушевать, однако, видя, что работник, не
обращая на него внимания, возится с автомобилем,
решил быть помягче и заговорил в шутливом тоне:
— Нет, братец, ты, к примеру сказать, не шути со
старым человеком, ведь у мене бурада чидой, бира
разный, тек буг одна бит Ч Эти твои дела, предполо-
жим, твоему хозяину ничего хорошего не принесут,
ведь Юсуф Шайтан-Елга и адбакат Гайнетдин, к при-
меру сказать,— почтенные старики моего прихода...
Фатхулла все еще думал, что сын, испугавшись уг-
розы, приказал работнику доставить его к ишану Ишми,
но работник решил подшутить над стариком — он не
стал- упрашивать Фатхуллу, а вышел из гаража, запер
дверь на замок и погасил свет (его предупредили о
том, чтобы не обращал внимания на слова Фатхуллы).
Оставшись в темноте, мулла перепугался и изо всех
сил забарабанил в дверь.
— Откройте, окаянные безбожники! Откройте, вы,
кяфиры! Вам мало того, что натворили, а теперь вы,
например, мучаете имама прихода. Закрыли его в тем-
ный амбар!
Фатхуллу выпустили из гаража и отвели в его ком-
нату.
25
Около часу Фатхулла-хазрет выбежал из своей
комнаты и потребовал кумган. Служанка впервые слы-
шала слово «кумган», поэтому, пока не заглянула в
словарь старинных слов, не могла ничего ответить. Од-
нако ее ответ не удовлетворил Фатхуллу. Она сказала,
что смешно требовать кумган, когда есть прекрасные,
удобные умывальники.
1 Искаженная русская фраза: «У меня борода седая, вера на-
ша хотя и разная, так ведь бог-то один».
198
— Ты — бабе, чава знаешь, хужаин тащи суда —
сердито махнул рукой Фатхулла.
Служанка, считавшая муллу дураком набитым, со
смехом рассказала Ахмету-эфенди о его нелепой прось-
бе. По его распоряжению, в чулане, где хранились
старые вещи, отыскали медный кумган величиной с
теленка.
При виде кумгана наш Фатхулла ожил: он вспом-
нил, что кумган этот достался ему от родственников
старухи Гайниджамал как посмертное пожертвование
с целью искупления грехов покойной.
А ночью хазрет придумал вот что. Он решил окон-
чательно выяснить, удастся ли ему снова увидеться с
ишаном Ишми, и вообще убедиться, действительно ли
он видел ишана, прочитать ночью намаз о ниспослании
аллахом благого сновидения. Перед намазом следова-
ло совершить омовение обязательно из кумгана.
Заполучив кумган, Фатхулла-хазрет сначала вы-
крикнул слова, служившие символом мусульманской
веры: «Нет бога, кроме аллаха, а Мухаммед — пророк
его», и принялся за омовение. Завершая омовение, хаз-
рет перешел к ритуальным жестам: провел ладонями
по шее, затем, омочив три пальца, провел ими по голо-
ве; а когда очередь дошла до ног, на которых были
штиблеты, засомневался: считаются ли штиблеты, из-
готовленные нечестивцами, обувью из сыромятной кожи,
о которой говорится в «Мухтасаре»? Наконец пришел
к выводу, что совершать мясих в штиблетах не дозво-
лено; тогда он разулся, вымыл ноги. Но, как нарочно,
им овладело новое сомнение; он не знал, признается
ли чистой одежда, которая побывала в руках у людей,
схожих с русскими. Ведь один из священных аятов гла-
сит: «Иннэмаль — мошррикунэ нэджесен» 2
Следовательно, вещи, которых касались кяфиры,
ееть нечисть. Мулла разделся, троекратно сполоснул в
воде свою одежду, а сам остался в чем мать родила.
Великолепная ванная комната Ахмета так загряз-
нилась, что стала похожа на баньки деревенских муэд-
зинов. Но мулла, точно босоногий мальчишка, выбе- s
* Искаженная русская фраза: «Ты — баба, что ты понимаешь,
тащи сюда хозяина».
s Кяфиры есть погань (арабск.).
199
жавший под дождь, с чрезвычайно довольным видом
хлюпал по грязи на полу ванной, то развешивая, то
снимая свою одежду.
Часам к четырем ночи он, закончив свои «божеские
дела», напялил часть влажной одежды на себя, а дру-
гую часть накинул на плечи и, дрожа от холода, вер-
нулся в свою комнату.
26
Теперь Фатхуллой овладело новое сомнение: чист ли
молитвенный коврик. По этой причине он вместо ков-
рика употребил свои мокрые брюки, выстиранные в
ванной. Бедняга озяб и пошатывался от охватившей
его дрожи. После намаза, совершенного с такими му-
чениями, он прочитал другие молитвы, пришедшие ему
на память, и лег в постель, повернув лицо в сторону
Каабы.
Измученный своими «религиозными делами», Фат-
хулла заснул очень скоро.
Некоторое время он проспал без сновидений. Но
когда уставшие члены его и мозг отдохнули от ночных
треволнений, ему стали сниться какие-то сны. Это были
путаные, беспорядочные видения из его прошлой и на-
стоящей жизни.
Вот он вместе со своей Хусбижамал-абыстай, заку-
танной в чапан, сидит в автомобиле, они едут за город,
в сад при ферме; в автомобиле лежат завернутые в
красную скатерть пироги с яблоками и маленькие пи-
рожки, жаренные на бараньем сале. А у него во вну-
треннем нагрудном карманчике, в маленькой жестяной
коробке, есть опиум. Он то и дело кладет опиум в рот,
однако ему все мало, никак не хмелеет. Но вдруг все
исчезло, и Фатхулла оказался на свадебном пиру у
одного из баев своей махалли: на расстеленной скатер-
ти — множество яств; но больше всего хазрету понра-
вился плов; вот он, важно наклонив голову к сидящему
рядом старому бухарскому мулле, такому же куриль-
щику опиума, как и сам, на языке фарси спросил, ка-
кой плов предпочитают шакирды медресе Кукельташа,
Старый мулла в ответ, гак же важно наклонив голову,
прочитал на языке фарси какой-то стих, после чего они
оба обратились к хозяину дома и похвалили плов. Вот
200
Фатхулла читает брачную молитву и вдруг, хотя читал
он ее по памяти в течение не одного десятка лет, зап-
нулся, не мог вспомнить продолжения, и сосед его, бу-
харский мулла, поправил его. Фатхулла читал с боль-
шим пылом, но, добравшись до слов: «Имам агзаме
суфый», снова сбился и растерянно бормотал: «Суфый,
суфый, имам агзаме суфый...» Бухарский мулла снова
подсказал ему: «Куфи!» Фатхулла опять продолжал с
жаром: «Имам агзаме суфый куфи рахматуллахи га-
ляйхи...», но из-за спешки вновь сбился. Вместо того
чтобы спросить отца невесты: «Почтенный Садретдин,
сын Бадретдина, отдаешь ли родную дочь в законные
жены, сказать к примеру, Гайнетдину, сыну Зайнетди-
на?» — он сказал: «Почтенный Бадретдин, сын Садрет-
дина, берешь ли ты родную дочь, предположим, себе
в жены?» Люди зароптали удивленно: почему это че-
ловек должен брать в жены свою дочь? Он накинулся
на них с бранью, обозвал их джадидистами-новометод-
никами. Потом это видение исчезло, и хазрет очутился
на тайном сборище бухарских мулл, таких же, как и
сам, курильщиков опиума. Здесь было очень весело:
осуждали тех, кто не желал наслаждаться зрелищем
танца мальчиков и перепелиных боев. Внезапно в ком-
нату влетела девушка невиданной красоты; муллы
вскочили с возгласами: «Тонкобровая гурия моя, кра-
сотка моя!» Они бросились к девушке, толкая друг
друга, падая, жаждя обнять ее, не упал один только
Фатхулла. Девушка крыльями отхлестала мулл по ще-
кам и, пригрозив, что расскажет об этом жителям ма-
халли, улетела. Муллы наконец пришли в себя и под-
вергли обсуждению вопрос: дозволяется ли по шариату
летать? Все дали единодушное толкование: летать —
багыйсе хэрам 1, ибо при полете девушка лица своего
не закрывает; летать — значит давать повод к совер-
шению недозволенного, а поэтому то, что женщина ле-
тала, не закрывая своего лица, послужило поводом к
смуте, а повод к смуте — есть деяние недозволенное.
«Эльфетнэте наимэтен лэганэллахе мэн эйказыха»2,—
изрекли они. Один из них, гнусавый мулла, нашел даже
1 Ведет к недозволенному (арабск.).
2 Смута — это то, что дремлет; кто разбудит смуту, пусть под-
вергнется проклятию аллаха! (арабск.)^
201
подтверждение этому в Коране. По его мнению, судя
по стиху, гласящему: «Вэ ла тайрин ятыйре би джэна-
хэйхи» *, выходит, что летать — деяние недозволенное,
и надо на это наложить запрет, и все бухарские муллы
решили написать статью в журнал «Вера и жизнь» о
греховности полетов, а гнусавый мулла, взяв в руки
камышовое перо, тотчас же сел за статью... Но тут
Фатхулла проснулся; сон его оборвался на самом инте-
ресном месте.
Он долго не мог прийти в себя: ведь только что
был у курильщиков опиума, среди своих друзей, бухар-
ских мулл... и вдруг очутился один в незнакомой, кра-
сиво обставленной комнате... Недоуменно моргая, Фат-
хулла глядел в потолок. Наконец он вспомнил, где на-
ходится, вскочил и принялся торопливо одеваться. Ведь
одежда ночью была очищена по всем правилам шариа-
та, только вся она измялась, штиблеты покорежились,
носки их загнулись кверху. Он начал припоминать, чем
же занимался минувшей ночью, и, вспомнив, что совер-
шил намаз о ниспослании благостного сна, попытался
восстановить в памяти свои сновидения.
27
Когда Фатхулла вышел к утреннему кофе, домаш-
ние встретили его с улыбкой — в измятой одежде он
выглядел презабавно.
— Эфенди, нам надобен, к примеру сказать, сон-
ник. Поищи-ка его, предположим, среди своих книг,—
обратился он к сыну, прежде чем сесть за стол.
Детям Ахмета впервые довелось слышать слово
«сонник». Поэтому они решили, что речь идет об одном
из повелений шариата, и ждали, что же дальше сдела-
ет их дед.
Сын ответил, что в его библиотеке сонника нет.
Муллу эти слова страшно удивили.
— А, испугался? То-то же! Говорит, нет у него сон-
ника. Как это может быть, чтобы среди стольких книг
не было сонника! Мало ли какие сны могут присниться
человеку! Вещий сон — это, предположим, сороковая
часть дара пророчества. Немедленно отыщи мне сон-
1 И шица, летающая на двух крыльях (арабск.).
202
ник, а то, сказать к примеру, мы найдем его в другом
месте. Ты утверждаешь, что ты — мой сын Ахмет; если
ты действительно Ахмет, отвечай, куда подевались
«Разгадка снов» и три «Толкователя снов», оставшиеся
после моей смерти?..
— Я их сдал в музей старинных татарских книг,—
улыбнулся Ахмет.
— Тебе не удастся заставить нас поверить в твою
ложь. Ты боишься, что, если дашь мне, предположим,
сонник, тебе не удастся уверить меня в вашем обмане!
Расшумевшись, Фатхулла сам отправился в библио-
теку Ахмета.
Ахмет вскоре последовал за ним.
Фатхулла, открыв шкаф, рылся в книгах. Однако
книги были напечатаны непонятными для него буквами,
поэтому он, полистав, швырял их на пол.
При появлении сына он не прекратил своего заня-
тия; не глядя на него, пробурчал:
— А еще говорит: у меня библиотека, у меня много
книг, к примеру сказать! А мне н...ть на библиотеку,
набитую русскими побасенками, н...ть на такие книги!
Продолжая выкидывать книги из шкафа, он вдруг
наткнулся на книгу знаменитого татарского философа
Юнуса Зыя, она называлась «Ничтожество разума и
науки перед величием Творца». Фатхулла хотел кинуть
и ее на пол, однако Ахмет остановил его.
— Довольно с тебя и тех книг, которые ты выкинул,
а эту бросать нельзя: даже твое невежество не может
оправдать такого поступка,— тихо, но решительно про-
говорил Ахмет.
Он взял книгу из рук отца и запер шкафы. А чтобы
не слишком расстраивать его, сказал:
— Если тебе так необходим сонник, можно пойти
в хранилище музея старинных книг и посмотреть там
то, что тебе нужно,— и увел отца из библиотеки.
Услышав, что сонник все же можно найти, Фатхул-
ла заметно повеселел.
— Среди стольких книг нет, к примеру сказать, ни
одной стоящей,— заговорил он за столом.— Какую ни
возьмешь, предположим, все русские побасенки. А кя-
фир, к примеру сказать, не будет писать похвалу му-
сульманину. Нечестивец, допустим, напишет только то,
что служит на пользу его веры! Эх, скажу я вам, дура-
203
ки же вы, что покупаете эти прибаутки и платите за
них деньги. Ха, ха, ха... хи, хи, хи... Нынешние люди,
предположим, лишены здравого смысла. А потому ни-
кто из вас не может похвалиться умом.— Довольный
тем, что говорит такие замечательные вещи, он торже-
ствующе оглядел сидящих за столом.
— Большая часть книг там все же на татарском
языке,— заметил с улыбкой Ахмет.— И, кроме русских,
имеются книги на французском, немецком, английском
языках и на языке эсперанто.
— Знать не знаю всяких твоих спиро-миспиро. Раз
они не мусульманские, значит, нечестивые,— не сдавал-
ся Фатхулла.— По мне — что твой немец, что твой спи-
ро — все одно. Никто из них, допустим, не станет пи-
сать в защиту мусульманской веры.
Ахмет понял, что ничего не сумеет втолковать отцу,
и прекратил спор.
— Дедушка, может быть, ты ищешь сонник потому,
что тебе приснился сон? — спросил немного погодя Зыя.
— Да, да, вот именно, я помолился о ниспослании
мне сна, допустим...
Но Зыя прервал его, объявив, что сам мастер тол-
ковать сны.
— Если человеку приснится, будто он упал с кры-
ши, это значит — он ночью свалился с кровати; если
ему снится, что купается в грязном море, значит, нака-
нуне он испачкал ванную комнату и возился в этой
грязи...
Фатхулла, не дослушав, осыпал его бранью.
— Ты, глупец, не скаль зубы и не смейся, допустим,
над шариатом! Вы желали бы, чтобы и дед ваш ходил
нечистым, как вы сами. Всю вашу одежду и вас самих
следует, предположим, троекратно окатить водой из
кумгаиа; так повелевает, допустим, священная книга,—
важно ответствовал Фатхулла, радуясь, что только он
один среди этих невежд знает повеления священной
книги.
За столом засмеялись.
— Уж очень смешные вещи велит делать эта ваша
книга,— заметила Лейля.
— Если поступать как ты и при этом оправдываться
священной книгой, никогда не выберешься из психиа-
трической больницы,— добавил Зыя.
204
— Будь я на месте вашего отца, к примеру сказать,
за такие слова, допустим, отхлестал бы вас по спине
плеткой! — озлился Фатхулла.
За столом снова рассмеялись.
— Ту-ту-ту, тра-та-там, тра-та-там,— пропел, при-
топывая, Зыя. Он подошел к роялю и проиграл начало
«Марша хищников», который звучал в прошлые вре-
мена на войне.
— Да, дедушка, хорошо было в ваше время: хищ-
ники в образе людей избивали своих детей в кровь, но
этим их кровожадность не удовлетворялась, под звуки
«священной» музыки они истребляли друг друга из
ружей, пушек,— сказал Зыя и, не ожидая ответа, вы-
шел в другую комнату.
— Ну, конечно, то, что известно, тебе, не знали, к
примеру сказать, ученые богословы, муджтэхиды,—
пробурчал под нос Фатхулла.
Ахмет предложил отцу поехать в хранилище ста-
ринных книг.
28
Автомобиль Ахмета остановился перед двадцати-
этажным во весь квартал зданием. Над огромной, как
ворота, стеклянной дверью было написано арабскими
буквами: «Хранилище старинных книг».
— А, эти джадидисты, предположим, в свое время с
пеной у рта твердили про какие-то музеи. Стало быть,
этот каменный дом и есть их музей,— заметил Фатхул-
ла, оглядывая здание.
Они вошли внутрь. Пройдя коридор, Ахмет и мулла
попали в зал, где стояла простая, скромная мебель, на
столах лежали объемистые каталоги книг.
На непонятном для отца языке Ахмет о чем-то
переговорил со служащим хранилища и стал просмат-
ривать один из лежавших на столе каталогов. Фатхулла
залился громким смехом.
— Хи, хи, хи, допустим, ой, умираю! Ой, у меня ко-
лики в животе...
— Что случилось, отец?
— Да вот смеюсь над вашей глупостью, смеюсь,
предположим, над вами, над глупостью этих новометод-
ников, хи, хи, хи... ха, ха, ха... Вы, к примеру сказать,
205
стало быть, накупили себе русских книг, а наши, му-
сульманские книги, предположим... предположим, от-
дали в руки немцев... Хи, хи, хи...
Ахмет объяснил отцу, что люди, с которыми он раз-
говаривал, вовсе не немцы, а татары, но Фатхулла
только махнул рукой.
— Впрочем, нынче, к примеру сказать, что мусуль-
манин, что немец — все, предположим, едино! По
правде говоря, все вы — немцы.
Ахмет узнал из каталога, что сонник хранится в
комнате номер сто тридцать семь на двенадцатом
этаже. Вместе с отцом он поднялся туда. Здесь быстро
отыскали нужную книгу.
Фатхулла-хазрет был уверен, что ему не найти
сразу толкования своего сна со всеми подробностями,
поэтому принялся искать толкование снов с такими наз-
ваниями: «Когда снится дружеская пирушка», «Когда
снится собрание ученых богословов», «Когда снится
выезд на прогулку».
Написано обо все этом было старинным слогом:
«ежели приснится, что человек находится на друже-
ской пирушке,— это к добру. Торговля его будет удач-
ной; скоро жена родит сына, лик его будет луноподо-
бен. Слава всевышнему. Аминь»; «ежели приснится, что
человек присутствует на собрании ученых богословов,—
это к добру. Скоро у жены его народится дочь, пре-
красная и счастливая»; «ежели приснится, что человек
едет на прогулку,— это сон тревожный, это к дороге и
к большим хлопотам. Должно подать милостыню».
Хазрет ничего путного в этих толкованиях не нашел
и решил, что, видно, его сны были не от бога, а от са-
таны. Да откуда им быть божественными в таком до-
ме? Ведь священная книга гласит: где есть рисунки
живых существ, ангелы не являются. И он решил
впредь для совершения намаза о ниспослании бла-
гостного сна и для ночевки выбрать такое место, где не
будет картин.
29
Хранилище старинных татарских книг было откры-
то только в нынешнем году.
Ахмет в последнее время был очень занят научной
206
работой и не успел посетить музей. Впрочем, ему, че-
ловеку, родившемуся в начале двадцатого века, по-
добные книги были хорошо знакомы и достаточно
опротивели. Однако сегодня, пользуясь случаем, он
решил посетить музей и показать его отцу.
На дверях сто тридцать седьмой комнаты, где они
ознакомились с сонником, была надпись: «Отдел суеве-
рий, толкователей снов и гадания». В небольшой комна-
те, в шкафах, которые стояли вдоль стен, хранились
тысячи книг. На столе посреди комнаты лежал ката-
лог книг. Ахмет просмотрел его. В предисловии к
указателю говорилось, что сонники и книги всякого
рода гаданий были привезены к татарам из Маверан-
нахра1; что в начале двадцатого века купцы, поль-
зуясь суеверием татар, зарабатывали на продаже по-
добных сонников миллионы. Особенно отличились
торговые фирмы «Братья Шариповы» и «Наследники
Газизия»; в течение долгого времени они отравляли соз-
нание людей всякой вредной чепухой.
Ахмет прочитал отцу эти сведения.
— Подумаешь, нашли о чем писать, дескать, суеве-
рие, к примеру сказать. Зато «Братья Шариповы» и
«Наследники Газизия» не печатали книг джадидистов.
Поэтому-то они и не нравятся таким немцам, как вы.
Загребали на этом миллионы? Ну и что же? Пусть.
Они, предположим, трудились, старались и заработа-
ли; зато они никогда не тратились на одежду,— отве-
тил Фатхулла.
Ахмет улыбнулся, но спорить не стал.
На двери напротив была надпись: «Комната книг
бытия (о правилах поведения)». Обставленная такой
же мебелью, как и предыдущая, она по размерам ока-
залась больше раз в десять — пятнадцать. Хазрет по-
дошел к книжным шкафам.
— Вот где, к примеру сказать, наука, вот где море
знаний. Вот если бы хорошенько изучить эти книги,
предположим, нырнуть в это море и вытащить эти
жемчужины...— бормотал он, оглядывая шкаф, где
стояли книги «Кодури», «Мухтасар» и другие.
Ахмет невольно рассмеялся. Его рассмешило жела-
ние отца, ведь он уже давно в результате многократ-
* Мавераннахр — здесь: Средняя Азия.
207
ного повторения «премудростей», заключенных в по-
добных писаниях, затвердил их наизусть и все же меч-
тал изучать их снова, полагая, что в них заключены
невесть какие сокровища знаний. Перед мысленным
взором Ахмета встали дряхлые муллы конца девятнад-
цатого и начала двадцатого века, стократ зубрившие
«Мухтасар» и снова изучавшие его в сто первый раз.
Ахмет перестал улыбаться, задумался: всего полвека
назад татары жили в таких условиях, когда под видом
учения столько сил и драгоценного времени тратилось
впустую. Теперь они казались ему не смешными, а
жалкими, достойными того, чтобы оплакивать их.
Из предисловия к каталогу Ахмет узнал, что в ста-
рину среди татар распространялись миллионы раз-
личных книг о правилах поведения, и что, кроме книг,
привезенных из Аравии и Бухары, в начале двадцатого
века всякий мало-мальски грамотный учитель, всякий
едва научившийся грамоте шакирд считал своим дол-
гом перед нацией написать и напечатать хотя бы одну
книжицу. Если он не умел переводить с арабского, то
переписывал с татарского,— лишь бы издать нраво-
учительную книжку. Определенная группа бездельни-
ков вместо того, чтобы в труде добывать хлеб насущ-
ный, избрала своим ремеслом сочинение таких книжо-
нок. Если бы они вместо этого перевели с арабского
всего лишь одну книгу — «Кодури», не было бы потра-
чено столько труда, времени и средств. Все это в ка-
талоге подтверждалось цифрами.
Разглядывая шкафы, где хранились «Кодури» и
прочее, Фатхулла все нахваливал эти книги. «Вот где
тэхкыйк вэ тэдкыйк бэхерлэре» ’,— твердил он. Нако-
нец, он набрел на шкаф, где хранились книги о пра-
вилах поведения, написанные на татарском языке для
иовометодных школ.
— Вот эти отвергнутые аллахом джадидисты, к
примеру сказать, погубили мир. Все, видишь ли, им
надо было перевести на татарский язык, этим они ума-
лили ценность науки...
Ахмет прервал его:
— Первым твоим словам могу поверить. Но вторая
* Море знаний, книги, указующие и исследующие истину
(арабск.).
208
твоя фраза ошибочна: джадидисты принизили не нау-
ку, а фанатизм.
Слыша такое, Фатхулла пришел в буйный восторг.
К удивлению редких посетителей музея, он, тараща
глаза, принялся кричать:
— А, вот как?! Стало быть, и ты начал понимать,
предположим, чем занимались эти узкобрючники! Дес-
кать, они обучают в короткий срок! Да разве будет
прок от учения, допустим, которое достается без муки?
Да и будут ли такие знания полезными? Когда мы,
предположим, обучались в священной Бухаре, один
только полный комментарий к «Гакаиду» изучали два
года!
— Поэтому-то и вышли из вас такие замечательные
«ученые»,— невольно улыбнулся Ахмет.
— Вот именно, вот именно! Ты теперь понял?
Однако радость Фатхуллы быстро померкла.
— Джадидисты, которых ты называешь узкобрюч-
никами, были такими же невеждами и реакционерами,
как и ты, от тебя они отличались лишь бесформенной
феской на голове, легким халатом без воротника или
же свободным в талии казакином.
— Почему ты этих узкобрючников сравниваешь со
мной? — рассердился хазрет.— Сами насильно застави-
ли меня надеть, предположим, русскую одежду, и сами
же обзываете джадидистом... Меня заставили силой,
прости меня, творец!
— Все вы — и новометодник, сочинявший книжку
о правилах поведения, и старометодник, дававший уро-
ки по «Мухтасару»,— ничем не отличались друг от
друга. Ваши умы были засорены одним и тем же. Вы
ссорились только потому, что не понимали друг дру-
га,— улыбаясь, взглянул на отца Ахмет.
Фатхулла нахмурился, но спорить не стал... Чтобы
раскусить этих безбожников, надо прожить с ними много
дней. Им все же не удалось переманить его на свою сто-
рону, теперь они пробуют сделать это по-другому: ругают
узкобрючников, утверждая, будто он такой же, как
они, и тем самым хотят сделать его новометодником.
«Создатель, не дай мне сойти с пути истинного! Тво-
рец, не приведи мне быть в стане смутьянов-джадиди-
стов...»— твердил он про себя.
209
Отец и сын прошли в другую комнату, где хра-
нились нравоучительные книги. Фатхулла подошел к
шкафу, где лежали «Тарика», «Хадими» и им подоб-
ные писания.
— Вот где, к примеру сказать, спасение мира
потустороннего и того, в котором мы живем, вот где,
допустим, кладезь знаний для тех, кто хочет стать
человеком!
Из предисловия к каталогу Ахмет узнал, что,
помимо книг «Хадими» и «Тарика» и их переводов, в
татарском обществе прошлых лет были сотни ч тысяч
других, ничем друг от друга не отличавшихся нраво-
учительных книжонок; их писали безграмотные, но мня-
щие себя борцами за прогресс шакирды, в понимании
которых нравственные нормы представлялись порою
как ряд нелепых ритуалов, и бывшие учителя, которые
мечтали стать купцами, а пока кормились писанием
школьных учебников. Вся эта публика полагала своим
долгом перед нацией писать подобную чепуху и бес-
смыслицу. Они поучали: «так не положено», «этак не
полагается», «надо быть терпеливым», забивая подоб-
ными книжонками головы представителям молодого
поколения татарского общества того времени. Если бы,
не тратя столько труда, времени, средств, бумаги и чер-
нил, ограничились переводом с арабского книг «Хади-
ми» и «Тарика», было бы в миллион раз лучше.
Городские музыкальные часы мелодично пробили
четыре. Ахмет сказал отцу, что сейчас книгохранилище
закроется. Видя, что Фатхуллу трудно оторвать от книг,
он пообещал посетить книгохранилище еще раз.
30
Когда Ахмет и Фатхулла вернулись домой, здесь
было человек сорок — пятьдесят гостей — друзей Лей-
ли, Нафисэ и Зыи, собравшихся по случаю праздника.
Девушки и юноши сидели группами, весело разговари-
вая. В углу комнаты раздались звуки рояля; хор жен-
ских и мужских голосов негромко, но согласно запел
песню с бодрым, энергичным мотивом.
Взгляд Фатхуллы приковали к себе молоденькие
«ангелочки». Он стал просить у слуги другую одежду,
которая не была выстирана по правилам шариата.
210
— Послушай, парень, как бишь тебя там,— обра-
тился он к слуге,— принеси мне, к примеру сказать,
вот такое короткое пальто (показал на тужурку), вот
такое, предположим, маленькое пальто (показал на
жилет), потом достань мне брюки вот с такими узки-
ми штанинами.
Зыя, услышав, что дед просит не «очищенную»
по шариату одежду, засмеялся:
— Дедушка, разве для вас не годится одежда,
трижды ополоснутая водой из кумгана? Ведь одежда,
которую вам даст слуга, может оказаться осквернен-
ной?
— Нет, ты, к примеру сказать, мелла Зыя, не
скаль зубы. Женщины, допустим, любят красивую
одежду. На греховное сборище, к примеру сказать,
нельзя надевать одежду, в которой совершаешь намаз.
Вскоре мулла облачился в одежду, принесенную
слугой. Шляпу сдвинул набок, из кармана выставил
кончик платочка. Отправился было к гостям, но тут
появилась Лейля и испортила все дело.
— Ты куда собрался, дедушка?
— Иду побаловаться с девушками.
— Ах, бесстыжий старик! Думаешь, наш вечер —
прежние деревенские посиделки?
— Нет, как бишь тебя там, любезный мелла, ой,
тьфу, тьфу, Лейля... Ты, Лейля, не сердись. Побало-
ваться — это поиграть по-вашему, я говорю про балов-
ство джадидистов, хи, хи, хи, я говорю о танцах в об-
нимку с девушками. Я собираюсь с каждой из них ра-
зок потанцевать.
Лицо Лейли выразило презрение.
— Даже в ваше время поклонников «Веры и жиз-
ни» не пускали в дома, где женщины не закрывали лиц.
А теперь мы и подавно не пустим на свой вечер ни од-
ного из этих скотов. Будешь танцевать в раю со свои-
ми гуриями! — заявила Лейля и хотела уйти.
Фатхулла со слезами на глазах встал в дверях.
— Лейля, послушай меня, Лейля, умница моя,
разреши мне пойти, разреши, к примеру сказать, по-
танцевать в обнимку с девушками. Рай раем, но вот
это проклятое вожделение, допустим, уж так хочется
поплясать на этом свете. Ах, Лейля, душенька, бога
ради, разреши потанцевать, бог все простит, там у
211
вас, верно, к примеру сказать, нет таких, кто бы осу«
дил меня. Все, видно, у вас там новометодники,— про-
сил он, но Лейля была непреклонна и, отстранив его
от двери, ушла.
— Вот теперь и танцуй! — засмеялся Зыя, наблю-
давший эту сцену.
— Ох, молокососы, ох, беспутные, вы хотите, к при-
меру сказать, запретить своему деду? Стану я считать-
ся, к примеру сказать, с такими молокососами! Думае-
те, я сам не смогу пойти? — И он бросился было к
двери, но Зыя сказал:
— Сейчас я пойду и скажу об этом ишану Ишми!
При этих словах внука Фатхулла живо вернулся и
сел на место.
— Вот дурень. Я просто пошутил, к примеру ска-
зать, а ты уж поверил, подумал, что я и в самом деле
хочу танцевать с чужой женщиной...— Он густо по-
краснел и задумался.
«Эти злодеи сперва нагнали страх на всех божьих
служителей, те даже сбежали на край света, их разлу-
чили друг с другом и заставили совершать великие грехи
для того, чтобы потом, сведя их вместе, опозорить пе-
ред светом»,— решил он. Опустив голову на стол, он на-
чал всхлипывать. Сквозь веселый шум, доносившийся
из зала, плач муллы казался каким-то несерьезным,
даже смешным.
Зыя позвал отца. При появлении сына Фатхулла
обратился к нему, вытирая слезы:
— Знакум, прошу тебя, скажи, зачем, к примеру
сказать, так мучаете нас, мусульманское духовенство?
Почему не позволяете нам видеться, допустим, друг с
другом? Зачем вы, предположим, вчера возили меня к
ишану Ишми в шляпе? А муллу Сабирджана, допустим,
вы хитростью научили курить сигарку. Теперь хотите
заставить меня танцевать с чужой женщиной, чтобы
после доложить об этом ишану. Самого же ишана вы,
к примеру сказать, хитростью привели в мусульман-
ский театр и, чтобы добыть себе деньги, срамили его
там, унижали его седины...
Ахмет попытался объяснить отцу, как все обстояло
в действительности. Он снова рассказал ему, как он
был оживлен, но ничто не могло убедить отца.
— Не рассказывай мне басни, которым, к примеру
212
сказать, не поверит и ребенок; дескать, оживил меня с
помощью науки. Черта с два сделаете вы с этой вашей
наукой! — заспорил было Фатхулла.
— Завтра будем оживлять так же, как и тебя, жен-
щину, умершую пятьдесят один год назад. Если хо-
чешь, можешь присутствовать при этом. А уж потом
спорь со мной,— ответил Ахмет.
Фатхулла был озадачен. Но через минуту взял в
руки перо и принялся писать молитву, отвращающую
колдовство. «Коль, коль, саржихан, коль, коль, коль,
маянжихан, коль, коль, коль, паянжихан, коль, коль,
коль хаммаижихан...» Он хотел написать наговор пол-
ностью и повесить себе на шею в виде амулета, когда
завтра отправится смотреть, как будут оживлять мерт-
вую женщину. Так собирался он противостоять обману
докторов, но, к его великому огорчению, не мог вспом-
нить из наговора ничего, кроме одиннадцати слов
«коль» и четырех слов «жихан». Отчаявшись воспроиз-
вести наговор против порчи, он коряво написал, не
ставя точек над буквами, лишь вступление к молитве
«Во имя аллаха», чтобы завтра зашить его в тряпку
и повязать на шею, как талисман.
31
На другой день примерно в десять утра Ахмет-эфен-
ди и Фатхулла приехали в университет. Они вошли в
одну из аудиторий. Посредине большой комнаты стоял
длинный белый стол, вдоль стен были расставлены
различные медицинские приборы, инструменты и шка-
фы с лекарствами. Фатхулла узнал комнату: несколько
дней назад он сам был здесь оживлен.
В комнату внесли и поставили на стол носилки с
покойницей. Вскоре вошли доктора в белых халатах и
профессора. Фатхулле показалось, что он узнал некото-
рых из них — он видел их в тот день, когда его самого
возвращали к жизни.
Профессора Муслимова он узнал сразу, хотел даже,
как в прошлой своей жизни, дотронувшись обеими ру-
ками до головного убора, сказать ему: «Здравствуй,
дохтур!», но вдруг передумал. «Да разве эти прокля-
тущие— такие же доктора, какие были прежде! Ведь
те оказывали мусульманам уважение. А эти — русские
213
миссионеры или смутьяны из джадидистов, обратив-
шиеся в русских без крещения».
Профессор Муслимов также узнал Фатхуллу, он,
чуть улыбаясь, подошел к нему и протянул руку:
— Здравствуйте!
Но Фатхулла испуганно вытаращил глаза.
— А, не пожав мне руки, не можешь меня закол-
довать! Ахмет, к примеру сказать, велел тебе закол-
довать меня? Нет, не бывать этому! — крикнул он,
пятясь назад.
И, чтобы не быть заколдованным, принялся твер-
дить полушепотом суру из Корана: «Да пребудут со
мной ангелы божьи...»
Профессор Муслимов и Ахмет на непонятном для
Фатхуллы языке о чем-то заговорили между собой,
и профессор, усмехнувшись, отошел от муллы. Ахмет,
облачившись в белый халат, подошел к белому столу.
Некоторое время понаблюдав за докторами в хала-
тах, Фатхулла вдруг рассмеялся.
— Ой, вот посмешище! — воскликнул он.— Погля-
дите-ка, они, к примеру сказать, желая быть похожи-
ми на мусульманских богословов, предположим, напя-
лили на себя белые джуббе. А сами, бедняги, и надеть-
то их как следует не умеют: нацепили, к примеру
сказать, задом наперед! — хохотал он.
К нему подошли служители, попросили замолчать и
предупредили, что, если это повторится, его попросят
удалиться из комнаты. «Уж и стыд-то вроде потеряли,
а все же боятся быть посмешищами. Не любят, когда
указываешь им на изъяны»,— заключил он, но, боясь,
что его могут вывести из комнаты, возразить не решился.
Покойницу вынули из носилок и, обнажив верхнюю
часть тела, положили на стол. Доктора проделали с ней
те же процедуры, с помощью которых оживляли Фат-
хуллу.
Некоторое время пристально смотревшему на по-
койницу Фатхулле показалось, что он узнает ее, однако
припомнить в точности не мог: как говорится, на кон-
чике памяти маячил образ, очень схожий с этой жен-
щиной, но пятьдесят лет небытия стерли в памяти при-
меты ее лица, ее имя. Пока доктора делали свое дело,
Фатхулла напряженно пытался вспомнить имя покой-
ницы.
214
Спустя несколько минут, когда покойница в первый
раз чихнула, он узнал ее. Растерянно, немного испу-
ганно, но в то же время с радостным удивлением
воскликнул:
— Смотри, смотри! Да ведь эта наша, к примеру
сказать, сватья! Это сватья Минлесылу! — и шагнул
к столу.
32
Минлесылу была рыхлой, черноволосой женщиной,
умершей пятьдесят один год назад в возрасте двадцати
восьми-двадцати девяти лет. Она воспитывалась по-
старинному и стала законной женой торговца кожами
Ибрагима-бая, человека тоже старинного воспитания.
Прожив с мужем лет двенадцать, умерла.
Минлесылу доводилась Фатхулле сватьей и при
жизни часто бывала у них в доме. И всякий раз, когда
она приходила, он смотрел на нее в дверную щель.
«Пышна, что твоя перина!» — говорил он, охваченный
вожделением.
Когда доктор Ахмет, намереваясь оживить отца,
собирал в могиле его кости, в соседней могиле он об-
наружил и кости Минлесылу, привел их в порядок и
сдал в университетскую клинику. Поэтому решено бы-
ло оживить и ее.
Доктора повозились примерно с час — и Минлесылу,
окончательно ожив, задышала ровно и глубоко, а
еще через пять минут открыла глаза. Голос одного
из докторов: «Если сможете, попробуйте сесть»,—
заставил Минлесылу оглядеться по сторонам. Увидев
около себя людей, русских по обличью, но говоривших
по-татарски, она оторопела.
— Поглядите на этих нечестивых русских! По-му-
сульмански говорят! — воскликнула она.
Занятый до этой минуты вопросом, колдовство это
или нет, Фатхулла, услышав голос Минлесылу, заво-
пил, не помня себя.
— Сватьюшка, закрой лицо! Перед тобой, слава ве-
ликому аллаху, к примеру сказать, стоит мусульманин!
Спрячь волосы! Волосы! — кричал он, с чувством ог-
лядывая Минлесылу.— Волосы — особенный соблазн!
Пришлось муллу вывести из комнаты.
215
Минлесылу, увидев незнакомую комнату, «русских»,
услышав крики «закрой лицо, здесь мусульманин!»,
совсем растерялась и несколько минут лежала молча.
Когда настало время одевать ее, некоторые из док-
торов вышли из комнаты, а два доктора, женщины,
усадили Минлесылу. Служительница подала ей одеж-
ду. Минлесылу пожелала узнать, где она находится.
— Муя мужик где? 1— спросила она о своем муже
Ибрагиме. Но, услышав, что женщины говорили между
собой по-татарски, воскликнула:— Ой, да ведь вы
точь-в-точь как марджи! Говорили, что и среди мусуль-
манок бывают бабки-повитухи. Выходит, это вы и
есть? А мужья-то у вас есть? А не стараются ли рус-
ские перетянуть вас в свою веру, когда вы с ними вмес-
те работаете? А дети ваши не крестятся? А не запре-
щают вам совершать намаз? Ихние уборные ведь не-
удобны для совершения омовения? А как позволяют
вам мужья служить в таком месте? Спаси аллах, будь
я мужчиной, не позволила бы жене вертеться среди
молодых русских! Если не могут прокормить жену, для
чего женятся! — сыпала она безостановочно.
Женщины-доктора знали татарских женщин девят-
надцатого и начала двадцатого веков только по худо-
жественной литературе, поэтому слушали разглаголь-
ствования Минлесылу с улыбкой. Они мягко объяснили,
что пока ей нельзя говорить много, иначе она ослабеет.
Но Минлесылу все было нипочем.
— Не могу же я отрезать данный мне аллахом
язык только потому, что бабка велит! — сердито взгля-
нула она на врачей.
Служительницы хотели одеть Минлесылу, но та,
видя, что ей принесли одежду «марджи», свирепо от-
толкнула ее и визгливо закричала:
— Что, г... объелись, вы, вшивые марджи! Вы что
думаете, я спятила, надену русский сарафан? Если
вам захотелось стать марджами, думаете, что все та-
кие, как вы? Если вы так уж любите ваши сарафаны,
отдайте их дворянским дочкам» да женам хосулджади-
дов! 2.
Служительницам еще не доводилось слышать такие
1 Искаженное русское: «Где мой муж?»
2 Т. е. ысулджадидов — новометодников.
216
грязные слова, поэтому они решили, что эта бедная
женщина в прежней жизни занималась нехорошими
делами, ибо порядочная не может так браниться.
— Фу, какая противная! — махнула рукой та, что
была помоложе, и вышла.
Пожилой женщине-доктору нравы татарских жен-
щин начала двадцатого века были известны, ибо она
сама встречала их в жизни. Поэтому ее не удивили
брань и упрямство Минлесылу.
— Значит, ты не хочешь надевать одежду, которую
велел надеть твой муж? Эти вещи принес твой муж,
Ибрагим,— сказала она и сделала движение, будто хо-
тела забрать у нее вещи.
Услышав слова «муж велел», Минлесылу согласи-
лась одеться. Но прежде придирчиво ощупала ткань,
из которой были сшиты кофта и юбка.
— Нашел что покупать! Что материя, что цвет ее —
все никудышное! Быть казанским баем и сшить жене
платье из такой материи! Будь я на его месте, посты-
дилась бы, прости меня, аллах! Вот жена Салим-бая
тоже носит сарафан, зато из первосортной материи!
Деньги сумел заплатить, а чтоб выбрать красивую рас-
цветку — глаза, видно, повылазили?.,— честила она му-
жа, одеваясь.
33
Хотя Фатхуллу и вывели из комнаты, он не отходил
от двери, стараясь отыскать в ней щель, через которую
мог бы заглянуть внутрь. Но в добротно сделанной
двери щели не обнаружил. «Нет, так не годится. Меня
выставили оттуда неспроста. Чего онй не сделают,
оставшись наедине с мусульманкой?»— пробурчал
он и, чтобы хоть немножко проникнуть в их тайну, лег
на пол и стал подглядывать из-под двери. Фатхулле
видна была только одна рука Минлесылу.
— Ах, какая полненькая рука! Ах, какая пухлень-
кая!— лепетал он, глотая слюни.— Господи, как бы
не сглазить!
Вдруг он почувствовал, что кто-то легонько толкает
его в спину. Вскочил и увидел перед собой Лейлю.
— Почему ты валяешься на полу, дедушка? — спро-
сила она с усмешкой.
217
Фатхулла-хазрет густо покраснел и в первую мину-
ту не знал, что ответить, однако опомнился и, повер-
нувшись к двери, закричал:
— Сватья, закрой лицо! Сватья, волосы свои, на-
пример, спрячь! Волосы особенно греховны! — и только
после этого обернулся к Лейле: — В комнате лежит с
непокрытой головой наша сватья Минлесылу, я лег на
пол, Мтобы из-под двери крикнуть ей, а ты помешала.
Нашим мусульманским женщинам, сама знаешь, кни-
га велит прятать волосы.
«Дед твой за словом в карман не полезет!» — ух-
мыльнулся он про себя.
Лейля рассмеялась и сделала насмешливую грима-
су, но возражать не стала.
Из комнаты вышли доктора, среди них был и Ах-
мет. Профессор Муслимов, проходя мимо Фатхуллы,
улыбнулся и сказал ему:
— Ну вот, мы «заколдовали» вас и не дотрагиваясь
до вашей руки.
Фатхулла только крякнул, делая вид, что не слы-
шит этих слов.
Ахмет увел отца из университета. Хазрет, задумав-
шись, некоторое время шел молча. Затем пробормо-
тал: «Симия» — и принялся расспрашивать сына:
— А что, вы, верно, предположим, нашли средство,
которое оставил Абугалисина? Его, верно, нашли в
пещере? Старик, что прошел мимо нас,— шейх? Стало
быть, ты тоже изучаешь симию?
Но видя, что сын не отвечает, а только улыбается,
он подумал: «Они, видно, свои знания держат в тай-
не; спаси нас аллах от их злонамеренных дел». Он
сотворил молитву, прося бога дать ему сил противо-
стоять опасности.
По дороге домой Ахмет пригласил отца в картинную
галерею. Здания столь поэтической красоты Фатхулле
не приходилось видеть не только наяву, но и во сне.
Вошли в большой зал. Хазрету сразу бросилась в
глаза картина «Уголок нечестивых у Сенного базара» *.
На переднем плане отчетливо виден дюжий, как бык,
1 Лавочники на Сенном базаре Казани осуждали все прогрес-
сивное в татарской жизни, называя нечестивцами всех, кто стре*
милея к знаниям, культуре.
218
татарин с широким, словно блюдо, веснушчатым лицом.
Фатхулла радостно протянул вперед обе руки и под-
бежал к картине.
— В добром ли здравии пребываете, Габдерахим-
бай? Здоровы ли ваши детки? — Фатхулле показалось,
что бай не подает ему руки потому, что он, Фатхулла,
в русской одежде, а потому мулла добавил: — В моем
положении простительно, Габдерахим-бай. В моем
положении простительно... Давай поздороваемся, я все
расскажу, открою все тайны джадидистов!
Только подойдя вплотную, он понял, что перед ним
не живой человек, а лишь картина, нарисованная на
очень большом полотне.
— О аллах, чего только не сделают- русские ради
денег! — обратился он к сыну.— А я уж совсем было
подумал, что вижу самого Габдерахим-бая.
Ахмет, улыбаясь, спросил, кто такой Габдерахим-
бай.
— Габдерахим-бай Кушмуратов был одним из по-
следователей ишана Ишми. Не жалея ни денег, ни
сил, он закрывал школы везде, где бы ни увидел их.
Ахмет всмотрелся в картину.
— То, что этот человек был туп, видно по его ши-
рокой спине и рыхлому, заплывшему жиром, плоскому
лицу,— заметил он.
Мулла, бурча что-то себе под нос, рассматривал
«Уголок нечестивых». Все в .картине — и вещи и лю-
ди — было знакомо ему. Вот татарин, что широко от-
крыв рот, ковыряется в зубах; и тот, другой, ярый
противник всякой «смуты», низкорослый, в пестрой
шапке, похожий на обезьяну; и рядом с ним коро-
тыш— еще не старый мулла в пестрой чалме — все
они были хорошими знакомыми, даже друзьями хаз-
рета.
Ахмет внимательно вглядывался в лица этих лю-
дей. В их облике проявлялись горделивая глупость и
чванливое хвастовство тем, что они «умные головы»,
их вид невольно вызывал желание высмеять их.
«Было время, когда эти жалкие животные жили
среди татар, надувшись, как индюки, от спеси и чван-
ства. Мало того, они еще поучали других, стремились
«наставить их на путь истинный»,— с горечью подумал
Ахмет.
219
А Фатхулле картина пришлась по душе: он прямо
не мог от нее оторваться, находя на ней все новых
и новых знакомых. Сложив кулаки наподобие трубы,
он продолжал смотреть на картину, подавшись назад.
По мере того, как он отодвигался, картина становилась
ясней и живей. Пятясь, он наткнулся на что-то спиной
и обернулся. То, обо что он ударился, оказалось спи-
ной одного из посетителей, который рассматривал кар-
тину на противоположной стороне. Мужчина оглянул-
ся, Фатхулла окинул его злым взглядом.
— Ты что — ослеп?!
Мужчина оторопел.
— Простите, на спине у меня глаз нет,— тихо от-
ветил он и, отвернувшись, продолжал рассматривать
картину.
— Вот безмозглый, если у тебя на спине нет глаз,
какого черта стоишь на дороге? — продолжал бушевать
мулла.
Мужчина удивленно посмотрел на него и хотел
что-то сказать, но не успел, ибо подошел Ахмет и на
непонятном для его отца языке сказал что-то мужчи-
не. Затем увел Фатхуллу подальше и сокрушенно за-
метил:
— Тебя, отец, все же надо отдать в начальную
школу, чтобы ты научился там правилам приличия.
Хотя Фатхуллу и разозлили такие слова, он, боясь,
что Ахмет с помощью своей науки симии может причи-
нить ему вред, воздержался от брани, только провор-
чал:
— Ладно, если не боишься проклятья, можешь
издеваться над отцом,— и продолжил осмотр картин,
изображавших старый быт татар.
На одной из них была изображена женщина с виду
лет сорока. Лицо ее было свирепо. Брызгая слюной,
она усердно шлепала мальчика лет пяти.
— Что так плохо лупишь парня? Давай шибче!
Шибче! К примеру сказать, иву надо согнуть, пока она
еще тонка! Если будешь бить сызмальства, будет удач-
лив потом! — с важным видом одобрительно поучал
Фатхулла, глядя на картину.
Посетители, находившиеся в зале, с недоумением
оглядывались на него.
На другой картине было изображено, как эту жен-
220
щину колотит муж. Обритый наголо, короткоусый тата-
рин, лет сорока — сорока пяти на вид, надувшись, как
индюк, колошматил свою абыстай. Картина также до-
ставила Фатхулле большое удовольствие.
•— Так, так, пересчитай-ка ребра этой плетке шай-
тана! * Если с ними будешь мягок, они, к примеру ска-
зать, на голову тебе сядут! А если бить покрепче,
предположим, крепче будет и любить! — кричал он в
восторге.
Посетители смотрели на Фатхуллу с испугом.
На третьей картине тот же татарин валялся на зем-
ле пьяный, а полицейский тряс его, тер ему уши. Эту
картину мулла окинул лишь беглым взглядом.
— О, аллах, пошли бедняге воздержание от дурных
поступков. Видать, хороший м'алый, работящий че-
ловек.
Ахмет глянул на отца с усмешкой.
На четвертой картине был изображен татарин в
белом воротничке. Самодовольно улыбаясь, он смот-
трел на одну из двух книг, которые держал в руках. В
одной руке была «Азбука», в другой — нравоучитель-
ная книжка, рассчитанная на тех, кто умел читать по-
татарски и по-арабски. Она могла лишь научить со-
вершать мясих. Под картиной надпись: «Теперь у меня
есть азбука, есть книга о нравственности. Нам не нуж-
на другая литература. Говорят, сам> Толстой свихнулся
на литературе. Так говорят люди».
— А, это мелла Закир,— заметил Фатхулла, взгля-
нув на картину. И, встретив вопросительный взгляд
сына, пояснил: — Хотя мелла Закир и был новометод-
ником, но супруге своей не позволял ходить без чапана.
Он был самый совестливый из джадидистов.
Увидев «глубокомысленную» улыбку господина в
белом воротничке, Ахмет рассмеялся.
На одной из картин был изображен учитель медре-
се. На вид лет тридцати пяти. Собрав складки на лбу,
он старательно изучал «Мухтасарелвикая». Под карти-
ной стояла надпись: «Неразумное животное в девя-
носто восьмой раз повторяет фразу: «Что не навоз, то
не грязь».
Фатхулла внимательно рассмотрел хальфу.
1 Так муллы называли женщину.
221
— Этот хальфа, к примеру сказать, не бездельник.
Он, видимо, из тех, кто горит пламенем познания.
— А мне он кажется бестолковым человеком, мозг
которого засорен всякой чепухой,— возразил Ахмет.
— Элгаязелбиллахи! Элгаязелбиллахи! Истихфаф
гыйльме шэригать кыласын ’. Оскорбляешь образован-
ного богослова. Ты можешь стать кяфиром! — испуган-
но забормотал хазрет и поплевал по сторонам.
На следующей картине были нарисованы четверо
мужчин: один в плоской шапке с оторочкой из караку-
ля, другой — в высокой каракулевой шапке, третий —
в белой шапке, четвертый — в бухарской чалме. «Горш-
ки здорового разума»—гласила надпись. Увидев эту
картину, Фатхулла радостно заулыбался.
—> То-то и оно, ребятки, сами, наконец, поняли, что
у людей, пока они не стали носить всякие там фуражки,
здравого смысла было вдосталь.
С соседней картины смотрели четыре женщины в пар-
човых камзолах и дорогих платьях, расшитых позумен-
том с кистями. Одна из них с сокрушенным видом о
чем-то рассказывала остальным, те слушали с испуган-
ными, горестными лицами.
Внимание Ахмета привлекли озабоченные лица жен-
щин— о чем они разговаривали так серьезно? Он про-
читал надпись под картиной: «Вчера у Марфуги на
смотринах подарков невесте плов был пережарен. Какой
ужас! Сохрани нас аллах от такой беды!..»
Картину Фатхулла рассматривал с особенным удо-
вольствием.
— Интересно, чьи жены, каких баев, эти прелестные
абыстай?
Только успел он произнести эти слова, как близ него
негромко прозвенел звонок. Звук доносился из нагруд-
ного кармана Ахмета. Ахмет вынул оттуда какой то
предмет, похожий на зеркальце, стал смотреть на него.
Через минуту, к изумлению хазрета, зеркальце загово-
рило человеческим голосом.
Перепуганный Фатхулла увидел в зеркальце изобра-
жение Лейли. Ахмет поговорил с дочерью, но из их раз-
говора мулла ничего не понял.
1 Помилуй тебя аллах! Помилуй тебя аллах! Ты унижаешь
человека, верного шариату (арабск.),
222
— Это волшебное зеркало вы, предположим, изобре-
ли с помощью науки симии? — спросил он, когда Ахмет,
закончив разговор, положил зеркальце в карман.
Ахмет объяснил, что это не зеркало, а зеркальный
беспроволочный телефон.
Фатхулла, хотя и не поверил его словам, все же,
боясь, что сын с помощью симии накличет на него беду,
промолчал.
Ахмет, сказав, что дома его ждут дела, стал поторап-
ливать отца.
34
По дороге домой Фатхулла, узнав, что сватья Минле-
сылу находится у них, принял щеголеватый вид, подтя-
нулся, сдвинул шляпу набекрень.
Минлесылу в зале сердито, визгливым голосом зло от-
читывала за что-то жену и детей Ахмета-эфенди. Моло-
дежь, слушая ее, весело хохотала.
Мулла два раза громко кашлянул на всю переднюю
и, войдя в залу, с минуту молча смотрел на Минлесылу.
— Вот вылупил глазища, чучело! — окинув Фатхул-
лу злыми глазами, бросила сватья и, обратившись к жене
Ахмета-эфенди, спросила: — Что это еще за старый хрыч
из русских?
Жена Ахмета ответить не успела.
— Тише, сватья! Что ты такое говоришь? Своего
свата называешь нечестивцем! — не стерпел Фатхул-
ла.— Я, к примеру сказать, слава тебе, аллах, истинный
мусульманин! Я только хотел сказать тебе, чтобы спря-
талась, здесь находится посторонний мужчина...
Но Минлесылу не дала ему договорить.
— Ай! Что за дела творятся на белом свете! —вскрик-
нула она и, закрыв одной рукой голову, другой лицо,
помчалась в соседнюю комнату. На пути она столкну-
лась с Зыей, опрокинула два стула, столик с вазой,
сердито скрылась за дверью и там накрылась платком.
Все в зале были в недоумении.
— Вот, какой бывает, к примеру сказать, женщина,
не утратившая стыда. Видите, девушки? Видишь, сноха?
Вам надо брать пример со сватьи, предположим! — тор-
жествовал хазрет.
Молодежь рассмешили слова деда.
<— О да, разумеется, есть с кого брать пример! —•
223
сквозь смех проговорила Лейля.— Это и есть то, что вы
называете «стыдливостью» и «приличиями»? Странные,
оказывается, это вещи. Боже сохрани нас от такой стыд-
ливости и скромности.
Минлесылу, слушавшая их из другой комнаты, теперь
окончательно уяснила себе, что мужчина, которого она
приняла за русского, оказался ее сватом, муллой Фат-
хуллой, и она заговорила громко, так, чтобы он слы-
шал ее:
— Подумать только, какой бесстыжий человек, этот
наш сват. Чтобы поглазеть на женщину, вырядился рус-
ским! И ведь на какие хитрости пустился, привел меня
в дом какого-то мурзы. А я-то, когда он вошел сюда, не
узнала сразу. Стою и даже не закрываюсь. Милосерд-
ний аллах, пусть этот грех падет на его голову! Я перед
всем светом разоблачу, сват, твои делишки! Я сделаю
так, что все баи в махалле узнают о том, как ты, мулла, на
старости лет на смех людям напялил на голову картуз,
Фатхулла нетерпеливо сделал шаг в двери.
— Зря обижаешь, сватья. Выслушай меня, к приме-
ру сказать...— пробовал он заговорить, но сватья пре-
рвала его.
— Оставь свои россказни, не думай, что это тебе
сойдет!..
— Послушай, тебе говорю, сватья, бога ради, к при-
меру сказать, выслушай меня...— повысив голос, загово-
рил он, сделав еще два-три шага к двери.
Но Минлесылу и на этот раз не дала ему договорить.
— А, теперь ты испугался! Об этом надо было думать
раньше, русский старикашка! Не надо было, обрядив-
шись в русскую одежду, пялить глаза на женщину. Стоит
мне сказать мужу, твоему свату, как он живо отведет
тебя к мировому и заставит отнять у тебя указ!
Фатхулла хазрет с возрастающим нетерпением сделал
еще шаг и при последних словах Минлесылу был уже
под самой дверью.
— Послушай, к примеру сказать, сватья,— говорил
Фатхулла, уставясь на белые блестящие доски двери.—
Не гневайся, допустим, ради аллаха. Я расскажу тебе,
предположим, как было дело. Теперь мы с тобой оба
находимся не среди прежних правоверных мусульман.
Все теперешние люди — враги нашей веры. Нас обоих,
предположим, оживили с помощью науки симии. Я ведь,
224
к примеру сказать, хорошо помню, как сам читал по тебе
заупокойную молитву и хоронил тебя. Твой муж, до-
пустим, из твоих вещей дал мне за отпущение твоих
грехов твой парчовый камзол, а милостыня за похоро-
ны— ваша рыжая корова. А сейчас мы оба находимся
среди врагов нашей религии...
Но и теперь Минлесылу не дала ему закончить речь.
— Хватит болтать пустое! Не рассказывай мне
небылиц! Ты заодно с этими мурзами и поешь их песен-
ку. Имаму прихода стыдно заниматься такими делами.
Все же голос ее звучал теперь мягче, она заметно
успокоилась. Фатхулла, по-прежнему глядя широко от-
крытыми глазами на дверь, тоскливо твердил:
— Вот истинный бог, к примеру сказать, сватья, в
моих словах нет злого умысла даже на копейку. Если не
веришь, на твоих глазах совершу омовение и поклянусь
священным Кораном.
Это окончательно смягчило Минлесылу. Со слов жены
и детей Ахмета она знала, что ее и Фатхуллу-хазрета
оживили. А его готовность поклясться со священным
Кораном в руках повергла ее в смятение. Она не в силах
была постичь, как могли ее оживить, но в то же время
не могла и допустить, чтобы клятвы муллы были лож-
ными.
Фатхулла, чувствуя, что гнев сватьи поостыл, вздох-
нул свободнее и приступил к подробному рассказу:
— Эх, сватья, ты и не знаешь, к примеру сказать,
как я сам, оказавшись среди этих проклятых, много
дней не знал, где нахожусь. Все это — одна симия, к
примеру сказать! В их руки, видно, к примеру сказать,
попала тайная книга Абугалиеины. Сама видишь, сватья,
эти твари одели меня на старости лет в одежду нече-
стивцев. А кормят едой, которая приготовлена без
произнесения божьего имени. Предположим, они раз-
лучили меня с моим шейхом ишаном Ишмухаметом...—
Будучи не в силах продолжать, он залился слезами. Мо-
лодые люди, смеявшиеся, слушая их разговор, видя, как
дед расплакался, растерялись. Впрочем, замешательство
длилось недолго. Зыя, обратившись к деду, проговорил
со смехом:
— Ну, конечно, погубили тебя, беднягу!
— Дедушка, ты утверждал, что даже слушать голос
женщины — грех, что его не должны слышать посторон-
225
ние мужчины, а теперь сам разговариваешь с Минлесы-
лу-абыстай,— сказала Лейля, чтобы остановить слезы
деда.
Хазрет Фатхулла высморкался в полу тужурки и,
утирая слезы, выкрикнул:
— Мулчайт! Не тебе учить своего деда велениям ша-
риата. В книге сказано, что судье, допустим, дозволяется
слышать голос женщины и смотреть на ее лицо, когда
она выступает свидетелем, если она не рабыня.
Однако жена Ахмета и молодежь не поняли, что
хотел сказать Фатхулла. Впрочем, они успели привык-
нуть к тому, что он всегда говорил невразумительные
вещи.
Видя, что ему не возражают, Фатхулла молодцевато
повернулся к двери.
— Слышишь, сватья, как я одним словом заткнул им
рты? Хи, хи, хи! Одно дело — симия, а священный ша-
риат — совсем другое. Они, верно, думали, что, если
постигли симию, то постигнут и науку шариата,— удов-
летворенно хихикал он.
35
Минлесылу, заслышав всхлипывания муллы, тоже
растерялась. Она совсем отчаялась понять эту жизнь.
Чувство потерянности помешало ей прислушаться к сло-
вам Фатхуллы, когда тот, посмеиваясь, хвастал «нау-
кой» шариата. Немного погодя она приоткрыла дверь.
— Милосердный аллах, хоть бы земля поглотила
этих кяфиров! Проклятье вам! Слезы свата не пройдут
вам даром! Постигнет вас божья кара! — выкрикнула
она и боком прошла в другую комнату.
Комната эта была отведена для Минлесылу и, хотя
ей показали комнату час назад, она, бранясь с женой и
детьми Ахмета-эфенди, не успела осмотреть ее хоро-
шенько.
Убранство комнаты и вещи в ней были непривычны
Минлесылу. Первым делом она хотела посмотреться в
зеркало, но оно висело высоко.
—- Фу, вот дурачье! Даже не умеют поставить вещи
как полагается — вон куда повесили! — проговорила она
и подошла к зеркалу. Вдруг оно само опустилось и ос-
тановилось именно на таком уровне, чтобы было удобно
смотреться в него. Минлесылу опешила.
226
— Ай! Это еще что такое? — взвизгнула она.
«Может быть, я нахожусь во дворце у царя волшеб-
ников?»— подумала она, глядясь в зеркало. Ей показа-
лось, что кожа ее лица потемнела, она отошла к туалет-
ному столику. Зеркало поднялось на прежнее место.
Минлесылу долго искала на столике румяна и белила,
но ничего такого не обнаружила. «Н...ть мне на ваш
туалетный стол! Раз на нем нет ничего путного»,— ска-
зала она про себя и повернулась, чтобы звонком вызвать
служанку и потребовать румяна и белила. Неподалеку
от себя заметила три кнопки, похожие на кнопки звон-
ков. Под каждой из них была надпись, но Минлесылу
не могла прочесть ее, так как было написано уйгурски-
ми буквами. Не долго думая, она дотронулась до сред-
ней. Не успела нажать до конца, как два больших окна
в комнате стали медленно открываться.
— Ай! Ой! Что за штука! — вскричала она, подбе-
жала к окну и удивленно стала смотреть на улицу.
Лейля.везла Минлесылу домой в закрытом автомо-
биле, и она не видела ни улицы, ни неба над головой.
Теперь она была потрясена формой каменных зданий,
роскошных зеркальных дворцов.
Из ее окна на бесконечно длинной улице вдали вид-
нелось огромное здание, внешний вид его напоминал
фигуру человека. При виде этого «человека» у Минле-
сылу от ужаса перехватило дыхание, задрожали колени,
она хотела закричать, но не могла. Ей показалось, что
она видит великана Гужа, сына Гуныка, который в ско-
ром времени выпьет всю воду в реках, съест всю пищу
в городах. Минлесылу, собрав все силы, попыталась
крикнуть:
— Пропали мы! Явился Гуж, сын Гуныка! Куда нам
скрыться?..
Минлесылу показалось, что она кричит во всю мочь,
однако голос ее прозвучал так тихо, что никто в доме
не услыхал. Перед замершей от страха Минлесылу на
крыльях пролетел какой-то юноша. Этого она уже не
смогла вынести: охнув, грохнулась на пол и минуты три
лежала, не в силах шевельнуться. Потом медленно под-
ползла к двери и, напрягая последние силы, пронзи-
тельно закричала:
— Караул!.. Гуж, сын Гуныка! Караул, птица Сямя-
ряу!
227
Прибежавшие на крик дети Ахмета-эфенди, увидев
Минлесылу на четвереньках, подумали, что она, вероятно,
делает так по велению шариата, что это ее проявление
стыдливости и скромности. Но, подойдя ближе, заметили
страшную бледность дрожавшей от ужаса Минлесылу.
Они подняли ее с пола, усадили в мягкое кресло, дали
воды, расспросили, что с ней случилось.
Тут подоспел и Фатхулла-хазрет. Увидев его, Минле-
сылу бросила на колени сидевшей рядом с ней Лейли
стакан с водой, который держала в руке, и, подняв
юбку сидевшей по другую сторону от нее Нафисэ, спря-
тала свое лицо и волосы.
Ошарашенная Лейля встала, стряхнула с платья
воду, а Нафисэ, рассердившись и покраснев, принялась
высвобождать из рук Минлесылу свою юбку. Та вынуж-
дена была отпустить ее, но Минлесылу не растерялась,
подбежала к Зыи, стоявшему неподалеку, сдернула с его
плеч тужурку и закрыла ею лицо и волосы.
Наблюдавший эту сцену Фатхулла легонько каш-
лянул.
— Видите, с какой прилежностью сватья выполняет
веления шариата? — сказал он девушкам и вышел.
— Сказала бы я, что это за шариат, если так прояв-
ляются его повеления,— поморщившись, ответила На-
фисэ, все еще не переставая сердиться.
Жена Ахмета, Лейля и Зыя рассмеялись.
После ухода Фатхуллы Минлесылу вернула Зыи
тужурку и поведала присутствующим о причине своего
испуга. А рассказывать она любила длинно, сильно пре-
увеличивая.
— Перед домом, ох, ох, ох!., появился Гуж — сын
Гуныка! Всю воду, говорит, из всех рек выпью. Съем,
говорит, весь хлеб, какой есть в вашем городе. В руках
у него булава. Из глаз искры сыплются. Ах, ох, ах...—
Минлесылу перевела дух, но, видя, что ее слушатели и
не думают пугаться, продолжала:— Я, говорит, разорю
весь ваш город. А ростом он с целую версту! Если не
верите, вон посмотрите из окна моей комнаты...
Не успела Минлесылу договорить, как раздался взрыв
смеха. До этого еще никто не знал, отчего так испуга-
лась Минлесылу, поэтому все были немного озадачены.
А теперь стало ясно, что она испугалась здания, форма
228
которого напоминала человеческую фигуру. Минлесылу
взглянула на них сердито.
— Не скальте зубы, вы, ночные горшки! Это еще не
все,— еще там летает, ах, ах... ах!., птица Сямяряу.
У этой птицы голова точь-в-точь человечья, а туловище
как у птицы. А если бы вы видели, какие громадные
крылья. Один конец — на востоке, другой — на западе!—
Минлесылу снова взглянула на слушателей, но, видя,
что те ни чуточки не испугались, стала рассказывать
дальше:— Ух, ух, ух! Говорят, что Сямяряу сказала:
всех, говорит, людей из этого города перевезут за Каф-
ские горы, на край земли! Ох, ох! Одну женщину с тремя
детьми, говорит, уже туда утащила и бросила там...
Но молодежь, не дослушав до конца, со смехом уда-
лилась из комнаты. Их смешила манера Минлесылу со-
чинять небылицы.
Жена Ахмета объяснила Минлесылу, что та приняла
за Гужа здание, очертаниями своими напоминающее
человеческую фигуру. С трудом удалось убедить Минле-
сылу в этом, показав дом с помощью увеличительных
приборов. Ей также объяснили, что «птица Сямяряу»—
это обыкновенный человек, прикрепивший к себе лета-
тельный аппарат, и попросили взглянуть на небо.
И впрямь, в это время там пролетало несколько че-
ловек. Увидев их, Минлесылу взвизгнула и выкрикнула
грязное бранное слово.
— О аллах, спаси меня! — начала она причитать и
хотела еще что-то добавить, но не успела; в дверях
показались Фатхулла, девушки и Зыя. Минлесылу стрем-
глав вскочила и, опрокинув столик с серебряной ста-
туэткой, забилась в угол, закрыла голову руками и
повернулась к Фатхулле спиной.
Хазрет держал в руках пепельницу для сигар. Мо-
лодежь окружила его, ожидая новых забавных выходок.
— А ну-ка, сватья, во имя аллаха единого и всеми-
лостивого, к примеру сказать, выпей смывки с этого
блюдца,— проговорил Фатхулла и направился в угол,
где стояла Минлесылу. Давеча он поспешил в свою
комнату и, наскоро, без точек, написав на пепельнице
молитву, отпугивающую злых духов и изгоняющую
страх, собирался смывки с молитвы дать выпить Мин-
лесылу.— Это исцелит тебя от испуга, питье с блюдец,
на которых написаны молитвы, помогает, предположим,
229
от многих болезней. Моей супруге, покойнице, к приме»
ру сказать, я почти через день давал попить смывки с
блюдец с молитвами: ей никакая нечистая сила, пред-
положим, не могла нанести вреда. Если у нее, к примеру,
голова заболит, она говаривала мне: «Ну-ка, старый,
напиши мне на тарелке»; если у нее, предположим, жи-
вот заболит, она так же, к примеру сказать, просила дать
ей выпить с тарелки. Покойница моя померла от болез-
ни желудка,— говорил он, вплотную подойдя к Мин-
лесылу.
Минлесылу проворно стянула со стола плюшевую
скатерть, накрыла ею голову и только после этого при-
няла из рук хазрета пепельницу.
— Да благословит тебя аллах, сват. Да я и сама
думала послать к тебе тарелки, чтобы ты написал на них
молитвы. Милостыню за нее я пошлю тебе, когда вер-
нется, бог даст, твой сват Ибрагим.
— Ладно, ладно, сватья, только бы аллах дал тебе
исцеление. Успеется с милостыней,— важно ответствовал
мулла и, ступая бочком, вышел из комнаты. Минлесылу
сняла с головы скатерть, снова накрыла ею стол, потом
из графина, стоявшего на другом столике, налила воды
в пепельницу и, смыв чернильную надпись, выпила. Про-
делала она это так быстро, что ни жена Ахмета, ни
дети его не успели ее остановить.
— Что вы сделали, Минлесылу-абыстай? — восклик-
нула Лейля.— Ведь вы выпили чернила! Они очень ядо-
виты, вас замучает рвота.
Дети Ахмета-эфенди о таких вещах читали только в
романах из жизни татар начала века, но им казалось,
что в книгах описания преувеличены, ибо смехотвор-
ность, нелепость подобных поступков была очевидна для
каждого мало-мальски разумного человека. Однако по-
ступки деда и проделки Минлесылу за минувшие два-три
часа убедили их в правдивости написанного в книгах,
— Стало быть, чернила — хорошее средство от испу-
га? — еле сдерживая смех, спросил Зыя.
Минлесылу не могла ему ответить: ее тошнило. Она
едва успела сесть на один из стульев, как все тело ее
стало содрогаться от рвоты.
— Погубили, проклятые! У вас вода была поганой!
Вы примешали к ней отраву... А-ак, ба-ак, ба-ак... Хо-
тите, чтобы муж разлюбил меня.,. А-ак, ба-ак... ак!
230
36
Хотя после описанных событий Фатхулла хазрет окон-
чательно поверил в то, что живет в совершенно новой
жизни, однако ему никак не верилось, что его оживили.
После размышлений, продолжавшихся час, он при-
шел к такому выводу. По всей вероятности, новометод-
ники, джадидисты, как ни старались привлечь в свой
стан преданных религии и вере благочестивых мулл, ни-
чего не добились. Тогда они отправились в Петербург
и там созвали совет. На этом сборище присутствовали
Гаспринский, мелла Галимджан, казий Ризаэтдин, казий
Габдрашид, сын ахуна Гильмана, Бигиев Муса, Буби-
махдум, Максуди Хади и еще многие, многие другие
джадидисты. И должно быть, эти смутьяны-джадиди-
сты, после долгих совещаний и переговоров окончательно
убедившись в том, что им не обратить в новометодников
преданных религии и вере благочестивых мулл-кади-
мистов и верующих мусульман из баев, постановили
разыскать колдовскую книгу Абугалисины и прибегнуть
к науке симии. С тем они разъехались в разные концы
света и стали искать эту книгу. Деньги для этой цели
им дали, должно быть, русские миссионеры. А когда
миссионерских денег не хватило, им предоставил средства
Ахмет-бай. После долгих поисков кто-то из джадидястов,
видно, обнаружил книгу Абугалисины в одной из пещер.
Он привез ее и показал своим единомышленникам, и те
научились по ней искусству симии. Известно, на что спо-
собны новометодники, овладевшие симией. Как только
завидят почтенного муллу или бая, твердого в своей
вере, они усыпляют его колдовством. И когда смутьяны
таким путем стали хозяевами на свете, ибо не стало лю-
дей, кто бы разоблачил перед народом их мошенниче-
ство,— новометодники за очень короткое время обу-
чили всех по-русски, а на деньги миссионеров выстрои-
ли себе огромные каменные здания, сделали эти удиви-
тельные повозки, а женщинам своим велели ходить, как
русские женщины, с открытыми лицами. Когда же джа-
дидисты осуществили свои крамольные дела, достигли
своей цели, проклятый иблис мог радостно взмахнуть
крылами, и тогда, видимо, принялись оживлять, пробуж-
дать преданных вере и религии мулл и других мусуль-
ман от их продолжительного сна.
1910 год
231
ХАЯТ
1.	Ах, Хаят, как ты прекрасна!
Было майское воскресенье, три часа пополудни. Не*
большой дождь, что час назад прошел над городом,
прибил пыль, освежил жаркий воздух, и день стал еще
прекраснее. Теплый весенний ветер с запада дул тихо,
спокойно, и казалось, нес с собой молодость, обнов-
ление.
На одной из центральных улиц города Н. у ворот дома
купца Гимадова остановился тарантас; с него соскочила
худощавая девушка среднего роста со светло-голубыми
глазами, не очень длинными, но густыми русыми воло-
сами. Она была одета в гимназическую форму. На вид
ей было лет шестнадцать-семнадцать. Легким, нетороп-
ливым шагом она прошла через калитку во двор и оста-
новила проходившую мимо служанку Гимадовых-—де-
вицу с туповатым лицом, одетую в грязное, поношенное
платье.
— Биби, Хаечка дома? — по-русски спросила гим-
назистка.
Лицо Биби расплылось в бессмысленной улыбке, и
она, быстрыми шагами подойдя к решетчатой ограде в
глубине двора, крикнула:
— Хаят-апа, Лиза приехала!
Через минуту из сада выбежала красивая девушка.
Темные глаза ее, подобно волшебным яхонтам, сияли
из-под длинных ресниц, отчего казалось, что ее пре-
лестная головка, нежное белое лицо, вся фигура озарены
этим сиянием.
— О, Лиза! Вот умница, не забыла подругу! — ра-
достно воскликнула Хаят и подбежала к гостье.
Девушки поцеловались, как после долгой разлуки, и
вошли в дом.
232
Дней десять назад родители Лизы выехали на дачу,
расположенную в двух-трех верстах от города, и сегодня,
в воскресенье, Лиза впервые после переезда навестила
подругу.
Лиза поздоровалась с матерью Хаят, протянула ей,
по татарскому обычаю, обе руки и весело объявила, что
приехала забрать Хаят к себе на воскресенье. Газиза-
абыстай встретила Лизу приветливо, на ломаном русском
языке ответила, что без разрешения мужа ей неудобно
отпускать дочку так далеко. Однако Лиза и не думала
отступать.
— Если Бурган Ахметович рассердится, скажите,
что во всем виновата я; я сама попрошу у него проще-
ния,— сказал она и добилась позволения увезти Хаят.
Девушки прошли в комнату Хаят. Ей надобно было
одеться и причесаться. Пока Хаят расчесывала свои
длинные шелковистые черные волосы, Лиза весело рас-
сказывала дачные новости. С особенным удовольствием
она сообщила о том, что среди дачников много молодых
людей и что она успела перезнакомиться с ними.
Когда Хаят причесалась, подруги с удовольствием об-
судили, какое платье ей надеть. Остановились на розо-
вом. Хотя Хаят пошел только шестнадцатый год, этой
зимой она как-то сразу вытянулась и фигурой своей
почти не отличалась от совсем взрослых девушек. Если
что и выдавало ее юные годы, так это тонкая талия, не-
соответствовавшая развитости ее стана. Платье из розо-
вого шелка было сшито в нынешнем году по последней
моде для взрослых девушек.
Хаят надела платье и, по совету Лизы, прикрепила
к волосам, уложенным в нарядную прическу, изящный,
расшитый жемчугом калфак из розового бархата в тон
платью. Казалось, калфак, точно роза, выглянувшая из
копны шелковистых волос, радостно заулыбался. Розо-
вый наряд очень шел нашей Хаят — в нем она казалась
розовым ангелом.
Взглянув на подругу, простодушная Лиза восклик-
нула:
— Ах, Хаят, как ты прекрасна! Ты счастливая, очень
счастливая!
Наконец подруги уехали. Солнце, выглянувшее из-за
белых облаков, казалось, застенчиво улыбалось им
вслед.
233
2.	Две жизни
Хаят и Лиза дружили с детских лет. Отец Хаят,
Бурган Гимадов, вел дела с русскими купцами, и дом
его находился в русском квартале. Поэтому Хаят с ма-
лых лет дружила с русскими детьми и рано научилась
хорошо говорить по-русски.
Дом отца Лизы, офицера Мясникова, находился на
той же улице, что и дом Гимадова, и девочки очень
подружились. Занимаясь поставками интендантству, Бур-
ган Гимадов близко сошелся с Мясниковым, и дружба
девочек скрепилась дружбой их отцов. Но девочек
разъединяло одно: они получали разное воспитание.
Лизу с восьми лет отдали в гимназию, и теперь она
заканчивала ее. А Хаят с семи до четырнадцати лет
обучалась у Малихи-абыстай, жены муллы; минувшей
зимой она прошла с учительницей половину книги «Дур-
ратаннасихин» и на том закончила свое образование.
В то время, в городах, где мало проживало татар, не
было новометодных школ для девочек.
Хотя гимназия старалась воспитывать Лизу в духе
русского национализма, она все-таки знакомила ее и с
русской литературой, пробуждая в душе девушки неяс-
ные искания.
Малиха-абыстай же воспитывала Хаят совершенно в
ином духе. Сперва она долго, трудно обучала ее письму,
затем втолковала ей некоторые испокон веков установ-
ленные для мусульман правила. А твердила она без
устали, и ее усилия не пропали даром. Она привила
своей ученице твердые, исключающие всякие сомнения
и вопросы, взгляды на религию и жизнь; внушила, что
ничего верней, безусловней и необходимей этих правил
на свете нет. Последняя книга, которую изучала Хаят,
«Дурратаннасихин*, как нельзя лучше помогла Малихе-
абыстай закрепить это воспитание Хаят. Хотя и учитель-
нице и ученице смысл книги был понятен лишь наполо-
вину, это не помешало им сделать необходимые выводы.
Девушка с увлечением читала в «Дурратаннасихине»
рассказы о жизни мусульманских святых. Описания
блаженств рая и мук ада оставили в ее душе глубокий
след. Книга эта пробудила в душе Хаят представление
об идеале, она стала страшиться «злых» людей и их
234
«пагубных» дел. В представлении девушки человечество
разделилось на две совершенно различные, противопо-
ложные друг другу части, одни люди в раю, другие —
в аду.
Однако эта полная несхожесть в воспитании не могла
отдалить девочек друг от друга, ибо Хаят и Лиза никог-
да не говорили о серьезных вещах, не интересовались
взглядами друг друга на жизнь. Хаят хорошо говорила
по-русски и, общаясь с русскими, особенно с семьей
Мясниковых, отлично усвоила русские обычаи,— разни-
ца в воспитании подруг казалась незаметной.
По-разному жили семьи Гимадовых и Мясниковых.
Бурган Гимадов вел ничем не примечательную жизнь
татарского купца средней руки. Члены его семьи, не счи-
таясь со своими желаниями и чувствами, должны были
прежде всего соблюдать обычаи и правила, от века
установленные для правоверных мусульман. В семье
же Мясникова, за исключением отдельных момен-
тов, каждый поступал сообразно своим желаниям и
чувствам.
Так росла наша Хаят, испытывая на себе влияние
двух прямо противоположных друг другу жизненных ук-
ладов. Насыщенная развлечениями жизнь русских при-
влекала молодое сердце Хаят. На веселых вечеринках у
Мясниковых и в других русских семьях она танцевала
до трех часов ночи. Но душа ее была в плену представ-
лений и чувств, привитых ей воспитанием в семье, и,
утомленная танцами, ложась спать, она часа два шеп-
тала душеспасительные молитвы. Хаят делила жизнь
людей на два вида: одна жизнь — это та, которой живут
ее родители и все мусульмане, другая — та, которой
живут Мясниковы и все русские. Хаят жила этими обеи-
ми жизнями, однако боясь их смешения, отделяя их друг
от друга невидимым плотным занавесом.
По совету своего приятеля Мясникова, Бурган Гима-
дов этой зимой пригласил к дочери учительницу русского
языка, и Хаят месяцев шесть брала у нее уроки. Способ-
ная, хотя и немного ленивая^ Хаят хорошо овладела
русским разговорным языком, научилась читать и пи-
сать по-русски, усвоила некоторые правила арифметики.
После этого отец девушки да и она сама решили, что
такого образования для нее вполне достаточно...
235
3.	«Хаят, закрой лицо. Вон мусуль-
манин идет!>
Хаят и Лиза, направляясь на дачу, ехали по осве-
женным дождем городским улицам. Казалось, дождь
омыл, омолодил не только природу, но и людей. Приятно
было прокатиться на резвых лошадях Мясниковых,
Но Хаят не могла наслаждаться прогулкой вполне: надо
было закрывать лицо от каждого прохожего татарина.
Впрочем, для Хаят это давно стало привычным делом.
Стоило ей завидеть татарина, как она машинально взма-
хивала маленькой рукой и закрывала краешком шали
три четверти лица. Душу ее томила, теснила эта необ-
ходимость, но она покорялась ей без ропота, думая, что
ни один человек не в силах снять этот гнет.
Лиза давно привыкла к тому, что Хаят закрывала
лицо от мужчин-татар, и, если случалось, что подруга
не успевала вовремя заметить единоверца, она шептала:
— Хаечка, закройся, вон мусульманин идет!
Лиза думала, что поступает так из уважения к рели-
гиозным чувствам подруги.
Миновав городские улицы, лошадь вынесла подруг за
городскую черту. Здесь Хаят вздохнула свободней.
Луг, расцвеченный множеством ярких весенних цве-
тов, благоухал, воздух, немного влажный от близости
Волги, был чист.
Пташки, дорогие гости теплых стран, прилетевшие
погостить на родину Хаят, точно влюбленные в эту кра-
соту природы, немолчно щебетали на понятном только
им языке; резвые бабочки с яркими, разноцветными кры-
лышками летали над цветами, целуясь с ними.
Оживилась и беседа девушек. Лиза подробно и с
явным удовольствием рассказала о своих отношениях с
молодым офицером с соседней дачи — Евгением: поза-
вчера Евгений написал ей письмо с признанием в-любви.
Лиза достала из сумочки это письмо, и подруги прочи-
тали его вместе.
По выражению лица и по интонации Хаят все поня-
ла и тихо, чтобы не слышал кучер, спросила шепотом:
— Лизочка, а правда, Евгений тебе тоже нравится?
Щеки Лизы вспыхнули на секунду.
— Вот увидишь, он и тебе понравится... Он очень
симпатичный,— уклончиво ответила она.
236
В это время девушки ехали по опушке леса, где рас-
положились дачи. Лиза слабым, но приятным сопрано
пропела начало романса:
Еще тобой полны воспоминанья...
Густой старый лес откликнулся эхом:
Еще тобой полны воспоминанья!
И это голос леса по сравнению с Лизиным был глуб-
же, мощнее; звучал он хоть грубее, но величественней.
Наконец подруги приехали.
4.	Время провели весело
Дача, которую снимали Мясниковы, представляла
собой легкое нарядное строение с множеством балкон-
чиков, окна причудливой формы, разноцветные стекла;
по углам здания возвышались башенки. Густые высокие
деревья окружали дом, защищая его от палящих лучей
солнца своей кружевной тенью, принося прохладу в этот
уютный уголок отдыха.
Девушки пробыли в комнатах недолго и вышли в сад.
Это был, собственно, участок леса, обнесенный изго-
родью; тополя, выстроившиеся в ряд с другими старым^
деревьями, благоухали; дорожки, обсаженные цвета-
ми, ласково манили к себе. Сад выходил к высокому,
крутому берегу Волги.
Девушки пошли по аллее. Навстречу им шел Михаил,
брат Лизы. Он радостно протянул руку Хаят.
— Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим! Вы, Хаят,
стали неузнаваемой — выросли, похорошели.
Михаил пошел рядом с подругами.
Михаил, как и Лиза, был другом детства Хаят.
Прошлой осенью он поступил в Казанский университет,
зиму провел в Казани и в город Н. вернулся только
вчера.
Друзья сели на скамью над обрывистым берегом Вол-
ги. Перед ними расстилалась полноводная река, воды
ее струились широко, свободно; небольшие пароходы
тянули баржи, лодки сновали от одного берега к друго-
му; дальше за рекой лежала деревня, на лугу бродило
стадо...
237
Вон показался пассажирский пароход, шум его колес
наполнил всю окрестность; черный дым из трубы то
подымался вверх, то низко стлался над волнами; от-
сюда пароход казался крохотным, хотя он вез сотни
пассажиров. А пассажиры на палубах представлялись
глазу не больше воробьев... Лучи далекого солнца ны-
ряли, шаловливо прыгали по волнам, которые оставлял
за собой пароход.
У друзей, давно не видевшихся друг с другом, оказа-
лось много тем для разговора. Михаил рассказывал о
Казани, о своей жизни там. Хаят поведала о событиях
этой зимы. Лиза почти не принимала участия в разго-
воре, больше слушала. Михаил восхищенно смотрел на
Хаят, при каждом удобном случае говорил ей компли-
менты, заставляя ее краснеть от смущения.
— Послушайте, Хаят,— говорил Михаил,— когда я
уезжал, вы были совсем ребенком, а за какие-нибудь
семь-восемь месяцев стали взрослой девушкой; вы, ве-
роятно, и не подозреваете, что стали первой красавицей
нашего города...
Хаят вспыхнула и опустила глаза.
— Фу, какие у вас злые комары... Так больно куса-
ют,— проговорила она, надушенным платочком отмахи-
ваясь от комаров, и принялась жаловаться на этих ма-
леньких злодеев.
Потом говорили о лесах, реках, путешествиях. Беседа
текла весело, оживленно.
Вскоре доложили о приходе гостей. Лиза и Хаят
пошли встречать их. Михаил остался сидеть на скамье.
5.	«В потомстве грубого Мамая...»
Когда девушки ушли, Михаил откинулся на спинку
скамьи и, вытянув ноги, сел свободнее. Покручивая
кисти голубого шелкового шнура, повязанного поверх
белой чесучовой рубашки, он задумчиво произнес:
— Неужели эта девочка вскружила мне голову?.,
И немудрено. Вот где красота!
Прежде Михаил относился к Хаят просто и сердечно,
как к товарищу детских игр. Да иначе и быть не мог-
ло — ведь опа была ребенком. И все же прошлой осенью,
перед отъездом в Казань, при последней встрече с Хаят,
Михаила охватило неясное, им самим еще не осознанное
238
чувство. Однако новый город, университет, новые знако-
мые заслонили ее образ.
В конце марта этого года Лиза прислала ему фото-
графию, где была снята вместе с Хаят. Сестра писала,
что Хаят за зиму очень выросла и стала еще красивей.
Михаил долго всматривался в знакомые черты и убе-
дился в справедливости ее слов.
С фотографии на Михаила глядела не прежная девоч-
ка, которую он знал с детства и которую можно было
любить как друга,— на него смотрела прелестная моло-
дая девушка. Он попытался представить Хаят такой, ка-
кой знал: ее движения, манеру держаться, выражение
глаз, ее привычку в разговоре слегка поднимать изогну-
тые брови, ее разметавшиеся по спине во время бега
длинные черные косы. Все это нравилось ему и раньше,
но раньше она была ему мила, как бывают милы невин-
ные дети. Теперь же, глядя на карточку, он почувство-
вал, что и косы ее, и ее движения, и все, что относится
к ней, обретает совершенно иной смысл: Хаят стала
казаться ему воплощением всего прекрасного и поэтич-
ного в мире. Сердце его сладко заныло. С того дня Ми-
хаил не забывал о Хаят ни на миг. Драгоценная фото-
графия заняла почетное место на его письменном столе,
стала отдохновением для глаз, когда он, утомленный
чтением, отрывал их от книги.
Сегодняшняя встреча с девушкой всколыхнула его
чувства, и на этот раз они стали еще ясней и определен-
ней.
Михаил, повернувшись, бросил взгляд на аллею, по
которой ушли девушки. Хаят, тонкая, грациозная, легко
и свободно ступала своими маленькими ножками. По
лицу Михаила скользнула улыбка.
— В потомстве грубого Мамая такая девушка!.
6.	«Хаят, я люблю вас»
Дача, где жили Мясниковы, в этом лесу не была
единственной. Красота местности издавна привлекала
богатых горожан, здесь было построено много наряд-
ных дач. Молодежь быстро образовала свой кружок.
В удовольствиях, развлечениях, оставлявших самые
приятные воспоминания, время проходило весело.
Сегодня по случаю воскресенья ко всем дачникам
239
приехали гости. К Мясниковым приехали подруги Лизы
со своими братьями. К шести часам вечера в саду собра-
лось целое общество — человек пятнадцать. Среди них
был и Евгений. Лиза познакомила Хаят с гостями.
Рослый, широкоплечий Евгений не произвел впечатле-
ния на Хаят. На его смуглом лице странно выделялись’
ярко-красные толстые губы.
Молодежь группами разбрелась по саду. Хаят, Лиза
и Евгений пошли вместе. Евгений немного поболтал
с Лизой, потом все свое внимание перенес на Хаят, и,
хотя только что познакомился с девушкой, он, полагая,
что его слова звучат комплиментом, сказал:
— Вы удивительно хорошо говорите по-русски... Вы
почти как русская. Если бы не ваш калфак, никто бы
не заподозрил в вас мусульманку... Впервые встречаю
такую татарку, как вы, и очень рад, что познакомился
с вами... А эта прелестная штучка на голове очень идет
к вашим красивым волосам...
Лиза, шедшая впереди с каким-то молодым челове-
ком, оглянулась, под ее тревожным взглядом Хаят слег-
ка покраснела.
— Лизочка, мне нужно сказать тебе что-то,— позва-
ла она подругу и отошла от Евгения.
Лиза остановилась и наклонила ухо к Хаят.
— Это и есть твой хваленый Евгений? Родная моя,
не обижайся, он мне совсем не понравился. Какой-то
грубый...— шепотом сказала Хаят и взглянула на по-
другу.
Лиза, избегая ее взгляда, натянуто засмеялась:
— Он тебе столько комплиментов наговорил, а ты —
«не нравится...»—Она умолкла, заметив, что Евгений,
отстав от своих спутников, ждет их.
— Пожалуйста, посвятите и меня в ваши секреты,—
попросил он громко, но Хаят, нахмурившись, остано-
вила его:
— Оставьте нас, пожалуйста!
Это было сказано весьма сухо.
В первую секунду Евгений смешался, но тотчас же
нашелся.
— Pardon, у самоедов есть пословица: «Если ока-
жешься меж двух друзей, кости языка переломаешь»,—
проговорил он с напускной веселостью и быстро ото-
шел, примкнув к молодежи, шедшей впереди.
240
Лиза впервые видела Хаят такой суровой и упрек-
нула ее:
— Зачем же так резко?
Но голос ее звучал фальшиво; не дожидаясь ответа
Хаят, Лиза приблизила к ней лицо и жарко зашептала:
— Ты счастливая, Хаят. Тебе даже резкость про-
щают... Ты очень хорошая девушка, хорошая подруга...
Она быстро чмокнула Хаят в лоб и, приложив ладо-
ни к своим горящим щекам, убежала. Лизу терзали
противоречивые чувства: поступок Хаят тронул ее, и в
то же время она испытывала зависть к ее красоте.
Лиза прошла мимо Евгения с равнодушным видом,
подойдя к прежнему собеседнику, принялась беспечно
болтать и смеяться. Только голос ее звучал чуть громче
обычного, и в нем появилась заметная хрипотца.
Хаят стояла не двигаясь, озадаченная поцелуем
Лизы и ее бегством, как вдруг позади себя услышала
шаги приближавшегося к ней Михаила. Встревоженный
видом Хаят, он спросил участливо:
— Друг мой, что с вами? О чем вы задумались? —
И, не дожидаясь ответа, протянул ей букет цветов.
Букет был подобран со вкусом и красиво перевязан.
Хаят приняла цветы и, поднося их к лицу, взглянула
на Михаила с благодарностью. Цветы улыбались ей,
окутывали ее нежным благоуханием.
Михаил, учтиво поклонившись девушке, предложил
ей руку. Они свернули на боковую аллею. По сторонам
посыпанной красным песком дорожки высились могу-
чие старые деревья. Алые лучи заходящего солнца пе-
стрым узором падали сквозь листву на землю. Воздух
был напоен запахом резеды. Птицы, скрываясь в листве,
пели песни, понятные только им самим, их щебетание
придавало таинственность и алым пятнам на дорожке,
и благоуханию резеды.
— Вы только что были радостной и веселой, а те-
перь загрустили и стали похожи на цветок, увядший на
солнце,— проговорил Михаил, слегка склонившись
к Хаят.
Казалось, его мягкий, проникновенный голос исхо-
дил из глубины сердца. Хаят шла, опустив глаза, во
при этих словах быстро глянула на Михаила. В его
карих глазах таилась грусть, широкие, темные, чуть
241
темнее глаз, брови сосредоточенно нахмурены. Хаят
задумчиво улыбнулась и, слегка кашлянув, ответила:
— Нет, я ни о чем не грущу. Должно быть, я устала
от того, что долго пробыла на солнце. «А ведь он очень
милый, этот русский юноша»,— подумала она и посмот-
рела на Михаила так, точно видела его впервые.
Присели на скамью. Обычно общительный Михаил
был молчалив. Хаят заметила это.
— Вы говорите, что я задумчива. А между тем гру-
стите вы, а не я.
Она взглянула на Михаила. Глаза молодого челове-
ка горели. Он мягко улыбнулся и посмотрел ей в глаза.
— Грустен? На то есть причина... И вы виноваты в
этом...
— Михаил Алексеевич, вы, верно, когда жили в Ка-
зани, очень скучали по дому? Не правда ли? — повер-
нула Хаят разговор.
Михаил провел ладонью по подстриженным бобри-
ком волосам.
— Во-первых, Хаят, я вам не Михаил Алексеевич,
а просто Миша, потому что с детства я для вас Миша
и впредь хочу им остаться. Во-вторых, когда я жил в
Казани, я почти не вспоминал о доме, а скучал лишь
по вас...
Его лицо было очень близко от лица Хаят. Она гля-
дела на это симпатичное лицо и видела только мягкий
блеск чуть задумчивых карих глаз; в сердце вспыхнуло
какое-то неясное чувство и током отдалось во всем
ее существе. Это чувство было для Хаят новым. Она
испуганно отстранилась от Михаила и осталась сидеть
недвижима, слегка вытянув ногу и устремив взгляд на
узкий носок ботинка.
Девушка смутно чувствовала, что Михаил хочет
сказать ей о чем-то важном, но не решается, и ей бес-
сознательно хотелось, чтобы это важное не было сказано.
Поднеся цветы к лицу, она, словно обращаясь к ним,
проговорила:
— Вы прежде очень хорошо пели. Спойте что-ни-
будь.
Михаил понял, что слова относились не к цветам,
а к нему, и, не заставляя себя упрашивать, сунул руку
в карман, мягко кашлянул и запел негромким, прият-
ным тенором:
242
В темной аллее заглохшего сада,
Сидя вдвоем на дерновой скамье...
Но, прервав пение, засмеялся:
— Нет, Хаят, чем слушать такой голос, как мой,
послушайте лучше пение вон той птички на дереве. Эта
птица поет для вас, поет вашу красоту.
И — верно. Неведомая птица, спрятавшись в листве
дерева напротив их скамьи, самозабвенно пела, ее звон-
кий голосок заглушал щебетание других птиц.
Взволнованный голос Михаила тронул Хаят своей
искренностью. Сердце ее гулко застучало и затрепета-
ло, она не знала, что отвечать ему. После минутного
молчания Михаил мягко взял ее руку в свою и тихо
промолвил:
— Не сердитесь, Хаят. Я люблю вас...
Он остановился, почувствовав, что рука девушки
выскользнула из его ладони.
Хаят впервые слышала сказанное ей слово «люблю»,
хотя в одном русском романе, прочитанном ею недавно,
встречала слова «любовь», «люблю» и даже пыталась
представить себя на месте героини книги. О любви она
не раз слышала также от своих русских приятельниц.
И все же теперь растерялась, позабыла, как вели себя
в таких случаях приятельницы и героини романа. В от-
вет на признание Михаила она прошептала:
— Вы очень милый!
Хаят вскочила и, закрыв лицо руками, побежала
к главной аллее сада. Михаил бросился за ней. В его
ушах отдавались радостным звоном слова:
— Вы очень милый!..
Хаят почувствовала, как пылают не только щеки,
но и мочки ушей; то, что сейчас произошло между нею
и Михаилом, было похоже на свет, пролившийся сквозь
туман и радостно улыбающийся ей; щеки ее рдели, уши
пламенели еще сильней.
Но прошла минута, и Хаят охватило неясное чув-
ство, похожее на страх, ей почудилось, что в ее душе
от радостного, стыдливого чувства что-то отломилось.
Но что же произошло? В чем изъян? Этого Хаят еще не
могла понять. Юное сердце почувствовало, а разум
еще не успел осознать, в чем был изъян.
Хаят вышла на главную аллею и быстрыми шагами
подошла к группе гостей, собравшихся у длинной са-
243
довой скамьи. Вслед за ней показался Михаил. С тру-
дом удерживая радостное волнение, он проговорил:
— Хаят, вы так быстро бегаете. Я никак не мог вас
догнать.
Один из гостей, студент, встал со скамьи и уступил
Хаят место...
7.	Девичьи годы Хаят прошли в
душевном голоде
В три часа ночи экипаж Мясниковых подкатил
к дому Хаят. Девушку провожали Михаил и Лиза.
Михаил позвонил, служанка открыла дверь. Прощаясь,
Михаил крепко пожал руку Хаят и прошептал:
— Я жду ответа.— И добавил громко, веселым го-
лосом: — Спокойной ночи, приятных сновидений.
То, что слова «я жду ответа» были сказаны Михаи-
лом одним тоном, а пожелание доброй ночи — совсем
иным, придавало особый смысл его первым словам.
Провожающие уехали. Когда они проехали с квар-
тал, Лиза, глядя в небо, заговорила, словно обраща-
ясь к звездам:
— Хаят уже не прежняя, она очень любит пококет-
ничать с молодыми людьми.
Михаил, очнувшись от своих дум, резко возразил:
— Неправда. Ты просто злишься на нее из-за Евге-
ния.— И широко зевнул.
Обозленная Лиза наговорила ему дерзостей, но
Михаил не ответил ей. До самого дома брат и сестра
ехали и угрюмо молчали.
Когда Биби открыла дверь, Хаят протянула ей цветы.
— Поставь в воду и отнеси ко мне.
Девушка на цыпочках стремительно поднялась на-
верх; очутившись в своей комнате, торопливо скинула
верхнюю одежду и бросилась на кровать. Во всем теле
чувствовалась приятная усталость, щеки горели, в душе
теснились впечатления этого удивительного вечера, в
ушах звучал шепот Михаила: «Я жду ответа». Прило-
жив к пылающим щекам прохладные от предутренней
свежести нежные пальцы и часто дыша, она лежала
минуты две-три, глядя в потолок, Вошла Биби с цвета-
ми в вазе.
2М
— Биби, милая, развяжи, пожалуйста, башмак, мне
как-то лень.— Она чуть приподняла ногу.
Биби освободила от узких ботинок маленькие нож-
ки, обтянутые светлыми чулками. Затем убрала платье
Хаят и вышла тяжелым, ленивым шагом.
Хаят поднялась и открыла окно. Движения ее были
медлительны. В саду заливался соловей. Лучезарный
рассвет, прелесть розы, его возлюбленной, вдохновляли
соловья, и он, исторгая из своего маленького тельца тре-
ли, на тысячу ладов пел самую лучшую из своих песен;
он пел так самозабвенно, что казалось, не помнил ни
о чем, кроме своей возлюбленной. Хаят на миг за-
мерла. Ей вспомнились слова Михаила: «Эта птица
поет для вас, поет вашу красоту». Опершись малень-
кими руками о подоконник, она высунулась из окна и
с упоением слушала соловья.
Казалось, соловей и в самом деле поет для Хаят,
поет ее красоту, обещая ей неведомое, светлое счастье,
радостное будущее. Все ее существо погрузилось в сла-
достное забытье; радость алыми лучами проникала в
молодую кровь, звенела в жилах, сердце потонуло в
волнах счастья; подобное счастье способна испытать
лишь страстная, поэтически возвышенная, но неопытная,
доверчивая юная душа, еще не познавшая горечи разо-
чарований.
Хаят несколько мгновений стояла, охваченная поры-
вом всепоглощающего счастья; потом встрепенулась и
с видом человека, вспомнившего о чем-то очень важ-
ном, поспешно отошла от окна и вынула из сумочки
внушительную пачку записок, которые получила во
время игры в почту на вечере. Хотя записки были про-
читаны, и не один раз, она не могла удержаться, чтобы
не перечесть их снова. Записки, кроме одной, полны
были похвал ее красоте. В одной Хаят прочитала: «Вы
красивы, прекрасней волшебных принцесс из восточных
сказок; к сожалению, я очень редко вижу вас». Хаят не
сразу догадалась, кто написал эти слова, но после окон-
чания игры узнала, что автором записки был студент,
уступивший ей место на садовой скамейке. «Мне еще
не приходилось видеть такую красивую девушку, как
вы, сердитой. Впрочем, я шучу, ведь роза не бывает
без шипов! Вы очень холодны ко мне, но вы мне нрави-
тесь!»-— писали в другой. Хаят догадалась, что записку
245
послал Евгений. Но она не знала, что ему сказать, и
оставила его послание без ответа. Одной из самых
длинных была записка Михаила. После подробного
описания того, как его дружеские чувства к ней пере-
шли в любовь, он писал: «Не сердитесь, Хаят, что я от-
крыто пишу вам о своих чувствах. Вы знаете меня с дет-
ства, я не из тех, кто не умеет сдерживать свои порывы.
Но, когда я после восьми месяцев разлуки увидел вас
обаятельной красавицей, я перестал быть прежним Ми-
хаилом и обратился в раба могучей царицы по имени
«любовь». Возможно, вы считаете, что я вам не подхо-
жу оттого, что я русский, но, друг мой, я понял, что
любовь такая сила, которая не признает национальных
различий. Мое счастье в ваших руках, я жду вашего
решенья. Решенье ваше принесет мне или безмерную
радость, или неутешное горе». Прочитав письмо, Хаят
представила себе Михаила. Как глаза его все так же
излучали свет, и он, нежно склонившись к ней, шептал:
«Я жду ответа». Ей представился сад, дорожка и все
то, что произошло тогда; при мысли о своем бегстве
она залилась краской и, сама не зная почему, вскочила
со стула. В зеркале напротив увидела свое красное
лицо. Застыдившись самой себя, она закрыла лицо ру-
ками и поспешно села. В ее воображении одна за дру-
гой проносились картины: вот Михаил запел; сказал
о своей любви к ней и мягко взял ее за руку; вот она
сидит рядом с ним растерянная. И вдруг убежала с пы-
лающим лицом... Да, покраснела и убежала от него.
Воспоминание об этом бегстве всплывало снова и снова.
Ей казалось, что, убежав в ответ на признание в любви,
она поступила дурно, глупо, что это ни на что не по-
хоже.
Из груды записок Хаят взяла одну и, не перечиты-
вая ее, изорвав в клочки, выбросила в окно. Хотя за-
писку писали, стараясь подделаться под мужской по-
черк, однако сразу было заметно, что писала женщина.
Записка была коротенькой: «Слов нет, вы красивы, но
не следует забывать, что вы мусульманка, а юноши эти
русские». Когда Хаят получила эту записку, она разо-
злилась, но тут же забыла о ней. Теперь, вспомнив о за-
писке, опять рассердилась. Неожиданно вспыхнувший
гнев, соединившись с ощущением, встревожившим ее
тогда в аллее, тяжелым камнем лег на сердце. Хаят
246
соорала записки, сунула их в ящик комода и, стараясь
ни о чем не думать, принялась медленно раздеваться.
Оставшись в одной рубашке, подошла к зеркалу, рас-
плела косы и, рассыпав на груди длинные, густые воло-
сы, залюбовалась собой; из ворота рубашки выгляды-
вала нежная, белая шея, под рубашкой выпукло выде-
лялась небольшая грудь; из-под кружев виднелись то-
ченые плечи и тонкие, но не худые руки красивой фор-
мы — все это дополняло красоту ее прелестного лица.
Тревожное чувство исчезло. Радость сознания своей
красоты, которая обещала ей так много счастья, охва-
тила Хаят.
Постояв перед зеркалом несколько мгновений, она
подошла к окну. Уже светало, очертания деревьев стали
отчетливей, соловей без устали пел своей возлюблен-
ной. Хаят бесшумно закрыла окно. «Чит... чит... чиррр»,—
возвещал соловей миру о своей вечной любви. В ушах
Хаят вновь прозвучали слова: «Поет для вас, поет
вашу красоту».
Хаят казалось, что тело ее невесомо, словно сотка-
но из лебяжьего пуха, и она вот-вот взлетит; девушка
бросилась в постель, как в объятия того, еще неведомо-
го любимого, который даст ей радость и счастье; под-
жав ноги, она укрылась легким одеялом и привычно
зашептала длинные молитвы. Приятная усталость в
теле и какая-то путаница в мыслях... Ее клонило ко
сну, и Хаят, осторожно свернув жгутом рассыпавшиеся
волосы, сомкнула было веки, как вдруг возникший из
тьмы Михаил склонился к ней и прошептал: «Я жду».
Мысли Хаят снова взволновались. «Как я должна
была ответить ему?.. Он красивый, милый. Да, да, он
очень, очень милый. Хороши его густые брови, ласковый
взгляд карих глаз... И вообще, что-то в нем есть очень
хорошее. Он меня любит. Да, любит, он хотел поцело-
вать мне руку... А я люблю его? Я... Михаила? Но ведь
Михаил русский!» И Хаят поняла то, чего до сих пор
не осознавала,— между нею и Михаилом лежит про-
пасть. Ей показалось, что до сегодняшнего вечера эту
пропасть скрывали от нее, а теперь неожиданно сдер-
нули завесу и обнажили перед пей что-то холодное,
страшное. Теперь девушка поняла причину смутной
тревоги, закравшейся ей в душу, когда она убежала от
Михаила; он ведь не мусульманин, он — неверный,
247
кяфир! Душу ее объял холод ужаса, леденящий холод,
и, словно желая согреть застывшее от этого холода
сердце, Хаят легла вниз лицом, прижавшись грудью
к маленькой подушке: он не мусульманин, он—кяфир!
Образ ласкового Михаила, который так недавно согре-
вал ей сердце, исчез, и пред ней предстал облик кяфира
Михаила. И этот новый его образ был страшен и холо-
ден; около него она видела ад и служителей ада с их
орудиями расправы над неверными...
Боль в сердце становилась все нестерпимей, ужас и
страх все нарастали. Силясь отогнать новый, страшный
образ Михаила, она постаралась думать о студенте,
уступившем ей место на садовой скамейке, о Евгении
с его полными сочными губами, о молоденьком офицере,
которому во время какой-то игры выпало «наказание»,
и он поцеловал ей руку, она пыталась думать о многих
других русских. Но страх не только не покидал ее, а даже
усиливался: студент был кяфир, толстогубый Евгений —
кяфир, молоденький офицер — тоже кяфир, все, все
кяфиры! Хаят стало казаться, что она затерялась среди
кяфиров. Она уткнулась лицом в подушку так, что
дышать было трудно, и жарко зашептала:
— Боже милосердный, прости меня! Боже, прости!
Этой мольбой она просила у бога защиты от безбож-
ников, защиты от своей любви к кяфиру.
Помолившись, она облегченно вздохнула, обступив-
шие ее кяфиры исчезли.
Хаят легла на спину и положила руки на лоб. «Не
забывайте, что вы — мусульманка, а эти юноши —
русские»,— вдруг вспомнила она записку. Хаят удивило,
почему мысли о кяфирах не пришли ей на ум тогда
на вечере. Образы неверных опять обступили ее.
— Боже, спаси меня! — прошептала она, прячась
под одеяло.
Образы кяфиров исчезли.
«Ах, боже мой, разве мало на свете юношей-мусуль-
ман?»— с укоризной сказала она себе и откинула одеяло.
В памяти начали всплывать образы- молодых татар.
Но почему-то у всех у них на головах малахаи. Снимут
малахаи — а под ними бритые, противные белые голо-
вы, а от малахаев — пар и дурной запах. Хаят с усилием
отогнала наваждение, спросив себя: «Разве все татары
ходят в малахаях?» И на память пришел десяток-другой
248
знакомых байских сынков. Все в белых воротничках и
все пьяные, возвращаются от своих содержанок... (Хаят
слышала о содержанках от знакомых женщин, прихо-
дивших к ним в дом посудачить.) «Мы — мусульмане,—
говорили эти байские сынки,— и потому девушки-му-
сульманки должны скрывать от нас свои лица...» В во-
ображении Хаят снова возникли образы кяфиров.
Вдруг ей пришло в голову, что Михаил мог бы при-
нять мусульманство. Эта мысль начала было согревать
ей душу благодатным теплом, но вдруг все исчезло;
она вспомнила слышанный еще в детстве рассказ ма-
тери о том, что русские, принявшие мусульманство, под-
вергаются казни через повешение.
И мрачные мысли преследовали ее всю ночь неот-
ступно, в памяти возник рассказ матери о дочерях
муфтия, которые, влюбившись в иноверцев, приняли
христианство. Все они были красавицами, но как только
отреклись от ислама, лица их утратили благостность
веры и побледнели до синевы. Став кяфирами, они из
юных дев превратились в старух, начали есть поганую
свинину. Когда-то веселых и счастливых, их одолела
тоска по прежней жизни, по родителям, в душах посе-
лилась печаль.
Хотя она слышала рассказ давно и всего один раз,
видения эти так расстроили Хаят, что у нее разболелась
голова, нервное напряжение не оставляло ее даже во
сне: сомкнутые веки под длинными черными ресницами
непрестанно вздрагивали...
Но вот два ангела вынесли на золотой цепи солнце
из-за Кафских гор, и мир озарился сиянием; на улицах
города началось движение.
Эта ночь, проведенная Хаят в смятении и размыш-
лениях, резко изменила ее отношение к обществу
русских, окружавших ее. Она не в силах была отка-
заться от развлечений и удовольствий, которые давало
ей это общество, но не могла отныне уже отдаваться
развлечениям бездумно, с открытой душой. За внешней
оболочкой веселости в ее душе скрывалось теперь
недоверие, прежней увлеченности не было. Порывы
юного сердца влекли ее к молодым русским, она не
могла их оттолкнуть, но держалась с ними строго, не
допуская их в свою душу.
249
Воздвигнутая ею преграда порой очень мучила девуш-
ку. Но она не сдавалась н, как ни трудно было, всегда
выходила победительницей из борьбы с самой собой.
Частенько ей приходилось безжалостно душить за-
рождавшееся в сердце нежное чувство. Изгнав его, она
ошущала пустоту и тоску. И все же не переступала
черту, которую определила сама, ибо за этой черной
чертой стояли грозные стражи — поблекшие лица до-
черей муфтия, принявших христианство. Лица несчаст-
ных девушек до сих пор продолжали блекнуть, до сих
пор эти девушки жуют поганую свинину, плачут, тоску-
ют по родным и близким. И Хаят еще крепче запирала
свое сердце.
Этими искусственными запретами Хаят обрекла
себя на душевный голод в свои лучшие девичьи годы.
8.	Поскорей бы закончить намаз
Длинные зимние вечера в доме родителей Хаят, как
и в любой татарской купеческой семье средней руки,
текли тоскливо и однообразно. Да иначе и быть не
могло: все торговые дела Бурган-абзый совершал на
базаре, жена и дочь ничего в них не смыслили, да и
не интересовались ими, а он не считал нужным посвя-
щать их в свои дела. Такие развлечения, как музыка,
пение, считались в татарских семьях в лучшем случае
занятием для бездельников, книг на татарско,м языке
в то время, которое я описываю, почти не было, те же,
что имелись, были перечитаны уже не раз...
Декабрьский вечер. В шесть часов Бурган-абзый и
Газиза-абыстай совершили, как всегда, вечерний на-
маз. Потом жена отправилась на кухню готовить ужин,
а муж сел на диван и, сцепив руки, принялся в ожида-
нии трапезы крутить большие пальцы один вокруг дру-
гого.
Хаят, получившая приглашение на вечер к своей
подруге Аминэ, тщательно умылась и только было соб-
ралась сменить расшитые ичиги на ботинки, как в
комнату вошла мать.
— Ужин готов. Сперва поешь, помолись, а потом уж
поезжай.
Хаят попробовала убедить, что она и поужинает и
помолится у подруги. Но та осталась непреклонной.
— Когда есть что покушать в собственном доме,
250
неприлично набрасываться на еду в гостях. И намаз
соверши дома; разве, отказавшись помолиться дома,
ты сделаешь это в гостях?
— Но тогда мне снова надо совершать омовение,—
робко возражала Хаят.
— Ах, дочка, твоя нерадивость к совершению на-
маза меня просто пугает. Боюсь, как бы ты сама не
отняла у себя счастье. Наш покойный отец не прощал,
бывало, ни одного пропущенного нами намаза. «Вы,—
говорил он,— своим нерадением к молитве лишаете дом
спокойствия и благополучия». Да и твой отец недово-
лен, что ты пропускаешь молитвы...
Хаят пришлось покориться. Она торопливо прогло-
тила тарелку лапши, так же поспешно совершила омо-
вение, вымыла ноги и, чтобы не показывать волосы ан-
гелам семейного очага, накрыла голову большим плат-
ком, надела широкое домашнее платье, опустила рука-
ва так, что остались видны только кончики пальцев, и
встала на молитвенный коврик.
Она спешила совершить намаз как можно быстрее,
торопливо читала самые короткие суры Корана. И все
же намаз, как ей показалось, длился нескончаемо дол-
го. Из-за спешки она не могла как следует сосредото-
читься и путала порядок молитв. То ей вдруг начинало
казаться, что при омовении она забыла сделать риту-
альный жест — не провела рукой по голове, то мнилось,
что прочитала лишнюю молитву, а первое приседание
пропустила... Наконец намаз окончен. Хаят быстро от-
била последние поклоны, забросила в угол молитвен-
ный коврик и ушла в свою комнату. Там она переоде-
лась и поправила волосы,— платок, накинутый на го-
лову во время намаза, испортил прическу.
Когда Хаят села в ожидавший ее тарантас, на заин-
девелы,х усах и бороде кучера уже отсвечивали зелено-
ватым блеском лучи только чго выглянувшего полу-
круга луны.
9.	«Они — не для нас, мы — не для
них»
Аминэ, близкая подруга Хаят, была дочерью Муста-
фы Рахимова, первого богача в городе.
Семьи Гимадова и Рахимова сблизились только
детом этого года. Сам Рахимов большую часть времени
251
проводил на своей суконной фабрике в шестидесяти
верстах от города. Жена — Рахима-абыстай — чаще все-
го жила в городе с двумя дочерьми и тремя сыновьями.
Когда Хаят приехала к Аминэ, в ярко освещенном
доме Рахимовых, как всегда, было шумно и оживленно.
В коридоре она встретила русскую горничную, которая
с чайным прибором на подносе направлялась в столо-
вую; из залы, освещенной множеством электрических
лампочек в канделябрах, доносились громкие голоса
гостей, говоривших по-русски.
— Почему так поздно, милочка? — спросила Аминэ,
выходя навстречу Хаят.
— Мама не разрешила пропустить вечерний намаз;
пока совершала омовение и молилась, время и пролете-
ло,— улыбнулась Хаят, поправляя волосы перед зерка-
лом.
— Эти мамы, когда сами были молоды, вероятно,
ни одного намаза не совершили как следует,— замети-
ла Аминэ, расправляя сзади складку на кофточке Хаят,
и добавила: — Пойду ушлю брата из залы.
При встречах с Сагитом, братом Аминэ, Хаят не
закрывала лица, но избегала его общества и не разго-
варивала с ним.
Когда Хаят вошла в залу, Сагит уже выходил, то и
дело оглядываясь на нее. В зале находились Ракия,
старшая сестра Аминэ, их учительница Анна Петровна,
студент Николай Иванович. Летом он давал уроки
младшим братьям Аминэ, а теперь приехал в город на
рождество. Среди гостей присутствовал также гладко
выбритый, изысканно одетый молодой человек, которого
Хаят не знала. Он оказался французом-гувернером,
приглашенным из Москвы к мальчикам Рахимова. Анна
Петровна оживленно беседовала с ним по-французски.
Ракия с увлечением рассказывала что-то Николаю Ива-
новичу, тот с вниманием слушал. Прервав свой рассказ,
Ракия спросила Хаят о причине ее опоздания, справи-
лась о здоровье матери. Студент, взглянув на Хаят
задумчивыми глазами, улыбнулся.
— Хаят Бургановна, я обижен на вас. Вы не отве-
тили на мое письмо, хотя и обещали писать.
Красивые брови Хаят чуть вздрогнули.
— Простите, Николай Иванович, я все собиралась
написать вам, но мне сказали, что ваш адрес изменил-
252
ся. Ракия обещала дать мне ваш новый адрес, но не
смогла его найти.
Студент укоризненно взглянул на Ракию; девушка
заметно покраснела и поспешно ответила:
— Я нашла его позже, но Хаят больше не спраши-
вала, а я забыла напомнить.
Ракия опустила глаза и нервно затеребила брилли-
антовые подвески на браслете.
Вскоре Аминэ увела Хаят к себе. Уютная комната
с двумя большими окнами освещалась электрическими
лампами. В ней все—обивка на креслах и диване, што-
ры на дверях и окнах — было из светло-зеленого плюша.
Два стола — туалетный и письменный — уставлены
всеми необходимыми вещами, причем самыми лучшими
и дорогими; на письменном столе учебники, по которым
училась Аминэ у Анны Петровны,— синтаксис русского
языка, русская история, морфология французского
языка, хрестоматия, несколько иллюстрированных жур-
налов. На стене слева — картина с изображением леса,
напротив — в дорогой раме — изречение из Корана, на-
писанное куфическими письменами. Лес, глядя на ку-
фическую надпись, казалось, весело улыбался, она же,
напротив, насупилась.
Речь зашла о французе-гувернере. Хаят не находила
в нем ничего примечательного. Особенно не нравилось
ей его бритое лицо, на котором рот казался стару-
шечьим. Аминэ, напротив, считала, что он недурен собой,
а то, что он брил усы, ей особенно нравилось.
— Ну, конечно. Степанов ведь тоже бреет усы,—
с лукавой улыбкой погрозила ей пальцем Хаят.
Аминэ обрадованно вспыхнула, оживилась.
— Кстати, сегодня я увижу его. Он участвует в
спектакле.— Она подошла к Хаят и, положив руки на
ее плечи, восторженно проговорила по-русски: — Ах,
какой он очаровательный, дорогая, какой милый!
Живые серые глаза ее радостно заблестели. Хаят
была влюблена в эту восторженность Аминэ, порой ей
самой хотелось быть такой же пылкой, как ее подруга,
но у нее это почему-то не получалось. Хаят бывала
этим искренне огорчена, словно ей недоставало чего-то
очень нужного. Она и теперь от души любовалась весе-
лой возбужденностью подруги,
253
— Но ведь ты, кажется, все еще незнакома с ним? —
спросила она задумчиво, поднимая брови.
Этот вопрос мгновенно, будто на горячие угли плес-
нули водой, охладил пыл Аминэ, Она медленно отошла
от подруги и устало опустилась в кресло. Чуть прику-
сив нижнюю губу, помолчала с минуту, потом сдержан-
но проговорила-:
— Незнакома. И не хочу знакомиться. Русских
можно любить только издали... Люби не люби, все рав-
но, дорогая, они — не для нас, мы — не для них.
Хаят сердцем поняла подругу, лицо ее приняло вы-
ражение холодной трезвости, и она кивнула в знак
согласия.
Подруги замолчали. А потом все тем же сдержанным
ровным голосом Аминэ проговорила:
— Меня беспокоит, что Ракия слишком увлеклась
Николаем Ивановичем... Когда он осенью уехал в уни-
верситет, она от тоски места себе не находила.
Хаят сама заметила, что Ракия с осени очень изме-
нилась, знала, что причиной тому был Николай Ивано-
вич, но считала неудобным говорить об этом с Аминэ.
А теперь, когда подруга заговорила сама, она решила
высказать то, что давно уже занимало ее мысли.
— Да, это несколько странно. По-моему, Николай
Иванович не так уж и красив...— начала было она, но
в этот момент открылась дверь.
В комнату ворвался Сагит; Хаят спокойно поверну-
лась к нему спиной, Аминэ испуганно крикнула:
— Сюда нельзя! Нельзя!
— Ах, виноват! — отпрянул Сагит, сделав вид, что
зашел случайно, хотя отлично знал, что Хаят находится
здесь.
Хаят принялась рассеянно просматривать лежащие
на столе журналы.
— Посмотри-ка вот на эту девушку, дорогая, сейчас
такие кофточки как раз в моде.— Аминэ обратила ее
внимание на один из журналов.— В Москве я видела
такие на очень многих русских женщинах.
В журнале был помещен портрет девушки, которая
окончила в этом году юридический факультет и стала
первой в Европе женщиной-адвокатом. Подруги доско-
нально разбирали фасон ее кофточки, когда их пригла-
сили к чаю,
254
Девушки, взявшись под руку, вышли из комнаты.
В коридоре встретили высокого, худого, сутуловатого
молодого человека в феске. Это был учитель, обучав-
ший младших сыновей Рахимова татарскому языку по
новому методу; он ежедневно в эти часы приходил на
уроки. Заметив девушек, учитель смутился, покраснел
и опустил глаза. Девушки прошли, не глядя на него,
всем своим видом давая понять, что недовольны встре-
чей. Отойдя немного, Аминэ шепнула подруге:
— Оглянись, пожалуйста.
Хаят повернула голову. Учитель стоял у дверей
детской и смотрел им вслед. Как только Хаят огляну-
лась, он поспешно скрылся за дверью.
— Что, наверное, смотрел нам вслед? — спросила
Аминэ с усмешкой.
Хаят кивнула.
— Он всегда так. Терпеть не могу, когда этот про-
тивный смотрит на меня. Ну, если узнает мама, доведет
до сведения его мударриса.
Хаят не ответила. Когда вошли в столовую, все были
в сборе и стол уже накрыт.
10.	Зачем обращать внимание на
слова матери?
В купеческом клубе силами любителей давали «Ре-
визора» Гоголя. А после спектакля — танцы до утра.
В половине девятого вечера в небольшой зал клуба на-
чала стекаться публика. Семь кресел во втором ряду
заняли Рахима-абыстай, ее дочери и гости. Пока про-
звенел только первый звонок, и открытия занавеса при-
шлось ждать довольно-таки долго.
Вся порозовевшая, Аминэ с нетерпениехм ждала на-
чала представления. Ракия сидела, устремив неподвиж-
ный взгляд на русалку, нарисованную на занавесе;
Хаят часто позевывала; остальные тихо переговарива-
лись между собой. Наконец занавес поднялся. На сцепе
появился Бобчинский, и Аминэ встрепенулась, эту роль
исполнял Степанов; девушка сдвинулась на краешек
сиденья, чтобы быть ближе к сцене, оперлась локтями
на спинку переднего кресла. Сердце ее прыгало, она
волновалась. Хаят, тихонько подтолкнув ее, понимаю-
255
ще улыбнулась. А на сцене перед ними жарко спорили
Бобчинский с Добчинским.
— Он похудел,— шепнула Аминэ подруге.— Правда?
Когда занавес опустился, Аминэ хлопала в ладоши
до тех пор, пока не смолкли последние аплодисменты,
и слабым тоненьким голоском, который не дошел до
сцены, крикнула:
— Браво, Степанов!
В фойе семья Рахимы-абыстай слилась с потоком
гуляющих. Рахима-абыстай шла между Ракией и Ни-
колаем Ивановичем. Почти все состоятельные посетите-
ли купеческого клуба были знакомы с Рахимой-абыстай,
одни кланялись ей издали, другие подходили и подолгу
беседовали.
Потом Рахима-абыстай и все сопровождающие ее
(среди которых были и русские) уселись на стульях
вдоль стен; возле Аминэ и Хаят образовался кружок
русской молодежи: студенты, офицеры, чиновники.
Привлекательное лицо Хаят невольно притягивало
взоры многих. Беседуя с окружавшими ее русскими мо«
лодыми людьми, Хаят вдруг почувствовала на себе чей-
то взгляд. Оглянувшись, она увидела сидевшего непо-
далеку студента. Он смотрел на нее пристально, но
почтительно. Русоволосый, худощавый, с едва проби-
вающимися усиками, студент был одет просто, но со
вкусом. На несколько мгновений глаза их встретились.
Светло-голубые глаза студента были мягки, как
бархат, ласкали, баюкали ее; кроме этих глаз, ничего
примечательного на его лице не было. Но именно по-
этому оно и показалось Хаят интересным, привлека-
тельным, а бархатные глаза продолжали нежно и ласко-
во баюкать ее...
— Посмотри, дорогая, какие чудные глаза,— скло-
нившись к Аминэ, прошептала Хаят.
— Я вижу его здесь впервые. Он, по-видимому, не-
давйо приехал,— проговорила Аминэ, внимательно огля-
дывая юношу.
Один из молодых людей, стоявших возле девушек,
заметив, что подруги перешептываются по-татарски,
весело улыбнулся:
— Ах, если бы я тоже понимал по-татарски! Я узнал
бы, как надо мной смеются девушки.
256
— Хич юк! Без...1 — улыбнулась ему Хаят.
Все рассмеялись.
— Хич юк! Хич юк, мы бельмясь! 2 — ответил ей
молодой человек с улыбкой.
Только тут Хаят спохватилась, что говорила с рус-
ским по-татарски, и тоже невольно рассмеялась. По-
сыпались подходящие к случаю забавные анекдоты.
Немного погодя Хаят заметила, как студент с голубыми
глазами подошел к Николаю Ивановичу, который, от-
делившись от кружка, направлялся к выходу из фойе.
«Хочет с нами познакомиться»,— подумала Хаят. Вся-
кий раз, когда она появлялась в обществе русских, мно-
гие молодые люди выражали желание познакомиться
с ней и придумывали для этого всевозможные предлоги.
Хаят знала, что молодые люди были о ней самого вы-
сокого мнения.
Хаят не ошиблась. Светлоглазый студент вернулся
в фойе, оживленно разговаривая с Николаем Иванови-
чем. Потом уселся неподалеку, а Николай Иванович
направился к Рахиме-абыстай.
— Один студент, вот его карточка, просил меня
представить его вам,— проговорил он, вручая Рахиме-
абыстай визитную карточку.
«Гали Мухаметович Арсланов, студент Московского
университета»,— прочитала та по складам и подняла
глаза на Николая Ивановича.
— Он что, мусульманин? — спросила она, словно это
не было ясно из карточки.
- Да.
— В таком случае скажите, что это невозможно.
— Что же тут такого, что он мусульманин, мама?
Не съест же он нас,— вмешалась Аминэ, но мать сухо
остановила ее:
— Молода еще учить меня.
Тот миг, когда Хаят узнала, что светлоглазый сту-
дент — татарин, был одним из самых светлых мгнове-
ний в ее жизни. В эту минуту ее сердце, ее чувства
ожили: голубые бархатные глаза показались ей удиви-
тельно близкими, родными, свет их проникал в глубину
души. Но эти драгоценные минуты продолжались недол-
го. «Он что, мусульманин?.. Скажите, что невозмож-
1 Совсем нет. Мы... (тат.).
2 Искаженное от «бельмибез»—«не знаем».
257
но»,— этот ответ Рахимы-абыстай заставил Хаят огром-
ным усилием воли обуздать свое сердце, подавить свои
чувства. «Конечно, раз он мусульманин, знакомиться
нельзя»,— подумала она покорно. Бархатные глаза
ушли куда-то далеко, стали недоступными и теперь по-
сылали свой свет уже не на Хаят, а куда-то в сторону.
Святая, такая милая сердцу минута, едва коснувшись
ее души, исчезла. «Что ж такого, что мусульманин?» —
это возражение Аминэ снова было вернуло назад вол-
нующую минуту, но строгий ответ Рахимы-абыстай:
«Молода еще учить меня!»— опять прогнал ее, и теперь
навсегда. Бархатные глаза исчезли. Они были не для
Хаят.
Душа ее, загнанная грубой рукой в неволю, за-
тосковала. И тотчас же что-то неведомое для нее самой
вступило вдруг в единоборство с этой тоской...
Хаят заметно для всех окружающих сникла, по-
тускнела. Открыв свой маленький ротик, она протяжно
зевнула.
Прозвенел звонок, возвещая начало второго дей-
ствия. Публика вошла в зрительный зал и расселась по
местам.
Пока не поднялся занавес, Аминэ часто оборачива-
лась назад, искала кого-то в задних рядах, а когда на-
чалось представление, шепнула:
— Выйдем в туалетную комнату.
Девушки, чувствуя себя очень неловко, пробрались
к выходу.
Выйдя из зала, Аминэ нерешительно остановилась
между буфетом и туалетной комнатой. С минуту молча
смотрела в глаза подруги.
— Что ты наделала, Аминэ! — испугавшись ее взгля-
да, спросила Хаят.
Блестящие серые глаза Аминэ смотрели серьезно,
решительно.
— Зачем нам обращать внимание на слова мамы?
Пойдем и сами познакомимся со студентом-татарином.
Ведь ясно, что он хотел познакомиться с мамой из-за
нас. Ну и что же, что он — татарин? Тем лучше! Не
правда ли, дорогая?
Веселое, красивое, чуть полное лицо Аминэ было
преисполнено решимости и любви к свободе, глаза ме-
тали искры.
258
Хаят растерялась, не знала, на что решиться: ей
тоже хотелось, очень хотелось познакомиться со сту-
дентом. Но неясный страх прокрался в ее душу и отни-
мал у нее всю решимость и всякое желание знакомить-
ся. В голове лихорадочно проносилась одна картина за
другой: вот она познакомилась со студентом с бархат-
ными глазами и беседует с ним по-татарски; вот Рахи-
ма-абыстай очень сердится на нее и Аминэ за то, что
они поступили вопреки ее воле; узнали об этом ее ро-
дители и тоже бранят ее. Недозволенное знакомство ста-
ло известно женщинам и девушкам-татаркам всего го-
рода, и они шепотом передают друг другу: «У Хаят есть
возлюбленный».
Видя, что подруга не решается, Аминэ взялась за
дело смелее: подхватила Хаят под руку и повела к бу-
фету. Хаят повиновалась неохотно, но шла, не отставая.
Не найдя Гали в зрительном зале, Аминэ решила»
что он в буфете. У двери девушки на секунду заколеба-
лись, потом ринулись вперед с таким видом, словно их
втолкнули туда силой. Хаят казалось, что сердце ее
готово выскочить из груди. Впрочем, Аминэ тоже не
оставалась спокойной. Ей хотелось, чтобы все произо-
шло как можно быстрее, чтобы даже не успеть опом-
ниться.
Но и в буфете Гали не было.
Девушки мгновенно успокоились. На сердце стало
легко и покойно. Лишь легкий румянец на щечках по-
друг говорил о пережитом волнении.
Они купили по яблоку и вышли.
— Ах, мучитель, куда же он делся? — вполголоса
проговорила Аминэ.
— Я рада, что мы не встретили его. Если бы об
этом узнала твоя мама, мы оказались бы в неловком
положении. А после и до моей мамы дошло бы,— от-
ветила Хаят.
11.	Да здравствуют русские девушки!
Гали Арсланов был студентом юридического факуль-
тета Московского университета. В город он приехал по
делу на несколько дней. Знакомых у него не было, и
сегодняшний вечер он решил провести в купеческом
клубе.
259
Как в родном городе, так и в университете Гали
общался только с русскими, а о татарских девушках
знал лишь то немногое, что писалось о них в книгах на
русском языке,— они представлялись ему чем-то вроде
улиток, скрытых в своих раковинах.
И вдруг в этом маленьком городке, в его крошечном
клубе, он увидел татарок в калфаках; девушки не за-
крывали лиц от мужчин, подобно русским женщинам
держались в обществе непринужденно. Минута, когда
он увидел этих девушек в калфаках, была для него
незабываемой... Они показались ему светлыми видения-
ми, излучавшими какое-то сияние; это близкие, родные
ему люди, думал Гали, это — первые вестницы вызво-
ления из рабства женщин-мусульманок. В душе возник-
ла доселе неведомая ему гордость своей принадлеж-
ностью к татарской нации, и красота Хаят была при-
ятна ему. Ему хотелось говорить с молодыми девушка-
ми о чем-то значительном, возвышенном, и он решил
непременно познакомиться с ними; он готов был даже
задержаться здесь подольше, чтобы поближе познако-
миться с их семьями. В этом священном городе, пода-
рившем ему свободных девушек в калфаках, не хоте-
лось быть случайным путешественником, он желал стать
здесь своим человеком.
Он сидел в фойе напротив Хаят, раздумывая над
тем, как завяжет знакомство, и, словно боясь, что исчез-
нет сияние, исходящее от этой девушки, осторожно по-
глядывал на нее. «Боже, какая красота! Она прекрасна,
как пери в сказках «Тысяча и одна ночь»,— думал он,
глядя на нее. Тут голубые его глаза встретились с ее
темными, сверкавшими, как яхонты, глазами, взгляды
ласкали и баюкали друг друга. Он заметил, как Хаят
что-то шепнула подруге, и та подняла на него глаза.
В эти минуты Гали чувствовал себя по-настоящему
счастливым. Он слышал, как Хаят ответила стоявшим
вокруг нее русским молодым людям по-татарски, и те
рассмеялись; слышал и то, как один из них, пытаясь
подражать Хаят, произнес: «Хич юк! Хич юк, мы бель-
мясь». Гали и сам невольно рассмеялся, повторив эти
слова про себя. Произношение его не было таким чис-
тым, как у Хаят, но все же слова эти получались у него
лучше, чем у того молодого человека, и он обрадовался
этому,
260
Заметив, что Николай Иванович отошел от Хаят,
Гали догнал его, отрекомендовался запросто и сказал
о своем желании познакомиться, поскольку он татарин,
с этой татарской семьей и с девушками, просил его
стать посредником. Николай Иванович охотно согласил-
ся, и они вместе вернулись в фойе.
Гали был уверен, что Рахима-абыстай и девушки
пожелают с ним познакомиться. Он присел на стул и
стал обдумывать, что скажет для начала. Рахиме-
абыстай он скажет, что бесконечно рад видеть свобод-
ных татарских девушек. Появление таких женщин сви-
детельствует о прогрессе нации; а потом поздравит
девушек с тем, что они первые ласточки, первые вест-
ницы весны...
Николай Иванович вернулся и... извиняющимся го-
лосом сказал:
— Узнав, что вы татарин, они сочли знакомство
с вами невозможным.
Гали почувствовал, как в его душе что-то рухнуло.
Он растерянно молчал. Наконец, собравшись с мысля-
ми, натянуто улыбнулся:
— Странно! Ну, да бог с ними.
Поблагодарив Николая Ивановича за хлопоты, он
поспешил из фойе. Ноги его ступали тяжело, неловко.
Девушки в калфаках, так недавно казавшиеся ему
необыкновенными, теперь утратили в его глазах ореол
прекрасного; к прежним улиткам прибавились еще две.
Разница была лишь в одном: улитки, которых Гали знал
прежде, были грязными, а эти — чистенькими, изящ-
ными...
Гали отправился в буфет и сел за один из столиков.
По соседству с ним пили чай молодая девушка и муж-
чина лет двадцати пяти — двадцати семи; одет он был
так, как обычно одеваются молодые купцы.
Заметив, что девушка поглядывает на него, Гали
посмотрел ей прямо в глаза.
Нервное тонкое лицо девушки, ее беспокойный, но
несмелый взгляд, красивый, капризно сомкнутый рот
показались ему знакомыми. Он перебрал в памяти всех
знакомых, но так и не вспомнил, кто это мог быть.
Вскоре соседи поднялись. Уходя, девушка еще раз
взглянула на него. Теперь Гали уже не сомневался, что
261
знает ее. И опять не мог вспомнить ни имени ее, ни
фамилии и не решился заговорить.
Он снова с досадой подумал о своей попытке позна-
комиться с татарками и вдруг просиял: он вспомнил
имя девушки с красиво очерченным ртом. «Да это же
Ольга Алексеевна! — стукнул он себя по лбу и доба-
вил: — Зачем мне татарки? Да здравствуют русские
девушки!»— и поспешил из буфета.
12.	«Не познакомились с ним мы,
так он нашел себе других знакомых»
Не встретив Гали во время антракта, Аминэ и Хаят
решили, что он ушел из клуба. Это и огорчало, и радо-
вало Хаят, но Аминэ была недовольна и сердилась на
мать.
Спектакль кончился. В ожидании танцев публика
расселась вдоль стен. Осталась на танцы и Рахима-
абыстай со своими девушками.
И тут Хаят увидела Гали под руку с хорошенькой
русской девушкой. Улыбаясь, он о чем-то оживленно
разговаривал с ней, а его голубые бархатные глаза,
которые так недавно ласкали Хаят, теперь были устрем-
лены на эту девушку. Улыбка Гали показалась ей
таинственной, полной особого смысла. И слова, кото-
рые он говорил девушке, по-видимому, тоже были осо-
бенные. Сердце Хаят тоскливо заныло, внутри что-то
оборвалось.
Хаят тихонько толкнула Аминэ.
— Не познакомились с ним мы, так он нашел себе
других знакомых,— сказала она и невесело улыбнулась.
Аминэ внимательно оглядела спутницу Гали.
— Это Ольга, дочь Виноградова, она учится в
Москве. Впрочем, я точно не знаю и говорю только
потому, что она очень похожа на сына Виноградова.
Обида на мать всколыхнулась в Аминэ с новой си-
лой. «Нельзя, видите ли, ее учить...— -думала она, по-
краснев от злости.— Хороша, нечего сказать: спасла
дочерей от съедения»,— язвила она про себя.
Гали окинул подруг мимолетным взглядом и, заме-
тив, что те смотрят на него, быстро перевел глаза на
свою спутницу. Девушка чуть подняла голову и ласково
262
улыбнулась ему, а Гали, глядя на нее своими бархат-
ными глазами, продолжал разговор.
Заиграли вальс, и в зале закружились пары. Девуш-
ки заметили среди танцующих и Степанова. Вся поро-
зовев, Аминэ пристально следила за его движениями.
А Хаят снова отыскала глазами Гали и Ольгу и до
конца вальса смотрела на них, не отрывая глаз. Гали
держался красиво, горделиво, приветливо улыбался
Ольге, но при мысли, что эта танцующая пара не имеет
к ней отношения, Хаят стало скучно.
13.	Тайные слезы
Стояла светлая морозная ночь. От холода щеки
застенчиво рдели, снег под ногами, точно жалуясь, что
его топчут, тоненько скрипел.
Рахима-абыстай вышла с девушками из клуба. Хаят,
Аминэ и Николай Иванович сели в один экипаж и ве-
лели кучеру ехать помедленней. Николай Иванович то
и дело прикрывал уши руками, девушки подсмеивались
над ним: «Николай Иванович, не одолжить ли вам
шаль?»
Ехали шагом. На углу улицы прохаживался в ожи-
дании седока какой-то извозчик и, стараясь согреться,
похлопывал огромными рукавицами, притопывал нога-
ми и время от времени весело выкрикивал: «Эх!» Потом
вдруг перестал топтаться и задорно запел по-татарски:
«Замуж хочу»,— говорила Хуснижамал.
«Иди хоть замуж,
Хоть к черту самому»,—
Отвечает ей мать.
Девушки весело рассмеялись. Николай Иванович по-
смотрел на них в недоумении.
— Я тоже посмеялся бы с. вами, если бы знал при-
чину.
Подруги, едва сдерживая смех, переглянулись.
— Пусть вам объяснит Аминэ,— проговорила, улы-
баясь, Хаят.
— Вот горе-то! Был бы на его месте Гали, ему бы
не пришлось объяснять,— сокрушенно заметила Аминэ
по-татарски, потом перевела Николаю Ивановичу слова
песенки извозчика.
263
Хаят притихла. «Был бы на его месте Гали, ему бы
не пришлось объяснять»,— слышалось ей. И она унес-
лась мыслями далеко, к светло-голубым бархатным
глазам. В этих словах Аминэ заключен был, казалось,
глубокий смысл, в них была сама правда, даже больше,
чем правда. Конечно же, если бы вместо Николая Ива-
новича сидел с ними рядом Гали, он посмеялся бы от
души над забавной частушкой. А они с Аминэ, хотя она
и не имела к ним никакого отношения, наверное, по-
тупились бы смущенно, слушая, как смеется Гали. А как
же иначе? Ведь в куплетах слова о замужестве, они
с Аминэ — девушки на выданье, а Гали — жених. По-
жалуй, и покраснели бы они не столько от смущения,
сколько от удовольствия...
— Хаят Бургановна очень хочет спать.
От голоса Николая Ивановича Хаят очнулась.
Сани стояли у дома Аминэ. У ворот их ждала Ракия,
которая приехала намного раньше. Попрощавшись
с Николаем Ивановичем, подруги направились в дом.
Отстав от них, Ракия о чем-то тихо переговорила с Ни-
колаем Ивановичем и пошла за ними. Учащенное ды-
хание, торопливая походка — все выдавало ее волнение.
Девушки испуганно взглянули на Ракию. Щеки ее пы-
лали от мороза, но глаза говорили о затаенной тоске.
Сердце Аминэ тревожно екнуло.
— Что с тобой? — спросила она тихо.
— Ничего, просто так, голова болит,— ответила Ра-
кия, поправляя выбившиеся из-под шали волосы, и
прошла вперед. В слегка задрожавшем голосе ее чув-
ствовалась неискренность.
Постель для Хаят и Аминэ была приготовлена в
одной комнате. Аминэ, полураздетая, бросилась в мяг-
кое кресло.
— Подойди ко мне,— позвала она Хаят.
Хаят разделась, распустила волосы и, слегка ежась
от холода, присела к Аминэ. Та крепко прижала Хаят
к себе. Глаза ее заблестели.
— Почему нас провожал не Гали?
Хаят грустно улыбнулась.
— Если бы он поехал с нами, он тоже посмеялся бы
над этой песенкой, правда ведь? — спросила она в свою
очередь.
264
Вспомнив извозчика, девушки развеселились и еще
раз посмеялись над его частушкой.
— Он непременно посмеялся бы вместе с нами.
Впрочем, как знать, мужчины иногда не смеются даже
и над очень смешными вещами.
Вскоре девушки улеглись. Бархатные глаза Гали,
его стройная фигура долго еще стояли перед глазами
Хаят. Лишь неодолимое желание спать скрыло нако-
нец во мраке его пленительный образ. Девушка прошеп-
тала молитвы и уснула.
Аминэ не спалось. Она попробовала прочесть длин-
ную молитву, подула на постель, чтобы изгнать злых
духов, мешавших ей спать,—все было тщетно.
Долго лежала она, томясь, как вдруг из соседней
комнаты до ее слуха донеслось тихое рыдание. Кто
это? Почему? Несколько мгновений Аминэ лежала, не
веря себе. Но голос не стихал. Этот плач, скрытый в
глубокой тишине ночи, надрывал ей душу. Аминэ про-
ворно соскочила с кровати и на цыпочках направилась
в комнату, откуда доносились приглушенные всхлипы-
вания. Сжавшись и от тревоги, и от холода, пронизы-
вавшего ее от босых ног до головы, она вошла в ком-
нату Ракии. Сесгра сидела в ночной рубашке у столика
и, опустив голову на руки, тихо плакала.
Сердце Аминэ больно сжалось в предчувствии беды.
Она мягко дотронулась до плеча Ракии.
— Сестричка, что с тобой?
Ракия вздрогнула и подняла голову. Рассеянно, не
понимая, зачем Аминэ очутилась здесь, она взглянула
на нее и принялась вытирать глаза мокрым от слез пла-
точком.
— Умоляю, скажи, что с тобой? — повторила Аминэ,
склонившись к сестре.
— Тоска душит,— уныло прошептала Ракия и снова
прижала к глазам платочек.
Аминэ с минуту растерянно молчала, затем прого-
ворила каким-то чужим, прерывающимся голосом:
— Сколько раз я просила тебя быть осторожней...—
и, не закончив фразы, умолкла.
Ракия не ответила. Сестры поняли друг друга.
Только к шести часам утра Аминэ удалось наконец
заснуть.
265
14.	Хаят тоже не отстала от моды
Общение с семьей Рахимовых не прошло для Хаят
бесследно. Рахимовы жили богато, на широкую ногу.
Это внушало Хаят уважение к ним. Как и в большинстве
татарских семей, Хаят с детства была воспитана в по-
читании и уважении к людям, превосходящим ее своим
богатством.
После знакомства с семьей Рахимовых Хаят стала
находить, что их семья живет убого, скудно. Временами
ее расстраивало, что она не может носить такие платья
и бриллианты, как Аминэ, что у них в доме горела
керосиновая лампа и прислуживала только одна Биби,
а у Рахимовых сияло электричество и содержался целый
штат горничных. Чтобы не обидеть мою Хаят, замечу:
пусть не подумают читатели, что огорчения Хаят были
вызваны завистью. Отнюдь нет! Чувство зависти, так
сильно развитое у некоторой части женщин, было для
нее почти чуждым. Ей просто хотелось пользоваться
теми же благами, что и Аминэ. Чувство Хаят мы назва-
ли бы стремлением к лучшему. А такое чувство не
осуждается даже священной книгой.
Теперь Хаят в своем поведении подражала сестрам
Рахимовым. Ракия и Аминэ не скрывали от мужчин
своих лиц; соблюдение ими предписания шариата сво-
дилось к тому, что они избегали личных знакомств
с мужчинами-татарами и не бывали с ними в одном
обществе. Хаят тоже не отстала от моды: она перестала
закрывать на улице лицо. Мать пробовала бранить ее,
но она не послушалась и сослалась на пример Ракии и
Аминэ. Газиза-абыстай примирилась.
В большой зале у Рахимовых стоял дорогой рояль,
н Ракия недурно играла на нем несколько мелодий. Хаят
пыталась уговорить отца купить рояль, но Бурган-
абзый остался неумолим. Хаят три дня дулась на отца,
на том дело кончилось.
Сестры Рахимовы брали уроки французского языка.
Хаят нынешней зимой, наряду с русской грамматикой
и арифметикой, тоже училась французскому языку.
Если ее закадычная подруга изучает этот язык, разве
может Хаят отставать от нее?
Вначале французский язык показался ей легким и
красивым, и она занималась с увлечением. Но когда
265
дело дошло до грамматики, и учительница стала застав*
лять ее заучивать довольно трудные «сюбжантив», «ир-
регюлиер», Хаят охладела к занятиям. «Довольно
с меня и этих знаний. Не для чего женщине знать
больше»,— решила она.
Так же неохотно занималась она и арифметикой,
русской грамматикой; ей совсем не нравилось учить
правописание буквы «ять» и придаточные предложе-
ния...
И к тому же приближалась весна.
15.	Тоска
Был вечер одного из мартовских четвергов. После
вечернего намаза, как обычно по четвергам, отец Хаят,
не поднимаясь с молитвенного коврика, начал читать
протяжным, старческим голосом одну из сур Корана.
Дрожь в голосе и какое-то неизъяснимое его звуча-
ние, которое трудно передать на бумаге, говорили о том,
что Бурган-абзый всей душой отдавался молитве; в его
голосе звучали и скорбь об усопших, и забота о живых,
и оттенки каких-то еще неведомых, печальных и го-
рестных чувств.
В доме все замерло; Газиза-абыстай, не поднимаясь
с молитвенного коврика, слушала мужа; Хаят, при-
тихшая, сидела в своей комнате. Биби ходила на цы-
почках со всей осторожностью, на какую была способна.
Тишину дома нарушали доносившиеся снаружи вой
метели и свист ветра, бившего в стекла окон; завыва-
ние бури придавало молитве Бургана-абзый еще боль-
шую таинственность и особую силу.
После длинной молитвы старики отправились на
покой, хотя не было еще и девяти часов. Легла вскоре
и Биби.
Хаят по привычке выдвинула ящики комода: вещи,
виденные сто раз, она собиралась пересмотреть в сто
первый... Но разыгравшаяся на дворе вьюга нарушила
ее спокойствие.
Она отложила свое занятие, притихла.
Ветер за окном то пронзительно свистел, то оглу-
шительно ревел, потом начинал выть волком, вопить,
как нечистая сила; и снова свистел, и выл, и ревел...
Над головой, грозя сорваться, скрежетала железная
267
кровля. Трещали оголенные деревья и еще что-то сто-
нало, билось, с силой падало оземь. Звенели стекла
окон, скрипели двери, точно в них ломились люди, при-
шедшие в дом с дурными намерениями.
Хаят сидела, боясь шелохнуться, охваченная каким-
то неопределенным тяжелым чувством. Это была не то
тоска, не то страх. Вдруг она, сбросив оцепенение, вско-
чила и, шепча молитву, охраняющую от бед и несчастий,
бросилась к двери. Открыв ее, остановилась, прислу-
шалась, точно от темных комнат ожидала ответ на
свои мысли. Но мертвящую тишину комнат нарушал
только зловещий вой метели.
Хаят бросилась было вон из комнаты, но с порога
повернула обратно. Темные комнаты внушали ужас, ей
казалось, что в них бродит призрак старухи Халимы,
их родственницы, умершей месяц назад. Шепча спаси-
тельные молитвы, Хаят подошла к лампе, постояла
мгновение в нерешительности, потом схватила ее и, за-
дыхаясь, словно за ней гналось неведомое чудище, по-
бежала к Биби. Комнаты, через которые она пробегала,
с их притаившимися в углу тенями и мертвящей тиши-
ной, нарушаемой разгулявшейся вьюгой, казались де-
вушке жуткими.
Служанка спала безмятежным сном, раскинув руки,
наполовину раскрытая. Лицо ее, как всегда, блестело от
жира, ноздри уродливо раздувались, от тучного тела
исходил тяжелый запах пота. Вид Биби поверг Хаят в
еще большее уныние. И мрачная комната, и отталки-
вающая своим безобразным видом сонная Биби с ма-
ленькой, ветхой подушкой под головой, и тяжелый,
спертый воздух — все это сливалось в одно отталкиваю-
щее, уродливое, гадкое. У Хаят появилось такое ощу-
щение, словно по сердцу водили скребком.
Хаят толкнула ее ногу:
— Вставай, Биби! Да встань же!
Но Биби никак не могла проснуться и прийти в себя.
Наконец очнувшись, она села и, шепча молитву, при-
нялась протирать глаза.
Хаят велела Биби лечь в ее комнате. Полусонная
служанка кое-как постелила себе в углу и тотчас за-
снула. Хаят присела к столу, оперлась на него локтями,
сжала руками голову. Теперь в ее комнате находилось
пусть спящее, но живое существо, и метель ее больше не
268
пугала. Но сердце заныло еше тоскливей. Раньше к этому
чувству безысходности примешивался еще и страх, но
теперь, освободившись от него, Хаят оказалась во власти
отчаянной тоски, охватившей все ее существо. Эта мрач-
ная тишина комнат, монотонная жизнь их обитателей,
ложившихся спать с десяти часов вечера, безобразная
Биби, ее грязная ветхая подушка — все это окружение
Хаят существовало рядом с ее жизнью, все донельзя
было убогим, тоскливым, бессмысленным. Жизнь утра-
чивала всякую привлекательность. Девушке казалось,
что вся ее жизнь заключена в этих вот застывших в
тишине комнатах, в их обитателях, укладывающихся
спать тотчас после вечернего намаза; в этой Биби, ко-
торая спит так некрасиво; в этих темных, вьюжных
ночах... Вся эта жизнь предстала перед ней мрачной,
жуткой, словно скелет.
Тоска, гнетущая, тяжелая, всепоглощающая тоска
объяла Хаят.
Еще год назад, даже в начале этой зимы Хаят была
весела и жизнерадостна и не подозревала, что на свете
может быть такая тоска. А за последние три месяца
вот уже в третий раз ее охватывали приступы тоски.
Она теперь частенько плакала.
Однажды в таком состоянии ее застала Газиза-абыс-
тай. Сперва она пробовала успокоить дочь. «Живешь
хоть не в богатстве, но в довольстве,— урезонивала она
дочь,— надо благодарить бога за все, что он дал нам.
О какой тоске ты говоришь? Что за горе у тебя?» Но
Хаят не переменилась. Тогда мать решила, что это от
порчи, и сорок дней поила дочь «целебной» водой с та-
релки, на которой мулла написал настоем шафрана мо-
литву. Но и «лекарство» не помогло, разве что испор-
тило Хаят желудок...
16.	Когда-нибудь все равно при-
дется выйти замуж
— Ах, боже мой, как же это я скроила,— с досадой
воскликнула Хаят и бросила ножницы на стол.
Перед ней лежал кусок изрезанного батиста. Он
действительно был отрезан не там, где следовало. Хаят
пыталась приладить куски материи и так и эдак, но
ничего не получалось.
269
Теперь придется вставлять кусок на самом видном
месте платья. Негодуя на себя, она сердито оттолкнула
ножницы, швырнула на кровать злополучные куски ба-
тиста. Ножницы были виноваты в том, что неверно реза-
ли, батист — в том, что неправильно разрезался.
В комнату с конвертом в руке вошла Газиза-абыс-
тай. Капризно сдвинув брови, Хаят пожаловалась ма-
тери:
— Мама, оказывается, мне нельзя заниматься делом
в воскресенье—погляди, что я натворила.
Она показала матери куски батиста. Обычно в та-
ких случаях Газиза-абыстай обходилась с дочерью
строго: «Никогда не относишься к делу с вниманием —
сама здесь, а мысли бог знает где»,— выговаривала она
дочери. Но сегодня мать, к удивлению Хаят, ограничи-
лась мягким упреком. Она ласково улыбнулась и
поглядела на дочь, любуясь ее красотой.
— Ладно, доченька, не волнуйся из-за пустяков.
Испортила — сошьешь другое,— ответила она и как-то
неловко протянула дочери конверт.—.Не знаком ли
тебе этот человек?
Не ожидая ответа, поспешно, точно вспомнила о
важном деле, Газиза-абыстай вышла.
В конверте оказалась фотография молодого чело-
века. Чуть сдвинутая на затылок тюбетейка говорила
о том, что перед ней татарин. Хаят тотчас сообразила,
что мать неспроста сунула ей эту карточку. «Ага, сваха
пришла! Ну, конечно. Иначе зачем же мать будет по-
казывать дочери фотографии молодых людей». Сердеч-
ко Хаят забилось, и она принялась внимательно раз-
глядывать карточку.
Юноша был недурен собой: открытый лоб, слегка
изогнутые широкие брови, закрученные кверху пышные
усы, молодецки выпяченная грудь. Хаят нашла его
красивым. На нем был европейский костюм, сшитый
по последней моде. Это тоже понравилось девушке.
Хаят долго, придирчиво, стараясь не пропустить ни
одной детали, рассматривала карточку. После долгого
разглядывания она нашла, что тюбетейка на голове
молодого человека слишком сдвинута назад. «Надо ее
сдвинуть ниже на лоб»,— решила она, заканчивая
осмотр.
270
Заслышав шаги матери, Хаят бросила карточку на
подоконник и сделала вид, что занимается кройкой.
Пытаясь разгадать мысли дочери, Газиза-абыстай
внимательно посмотрела на нее. Но лицо Хаят, как
всегда, было красивым, спокойным, ясным и непрони-
цаемым. Мать смущенно улыбнулась.
— Ты не узнала его, дочка?
— Да я и не посмотрела как следует,— ответила
Хаят, стараясь быть как можно равнодушнее; она взяла
карточку и, бросив на нее мимолетный взгляд, протя-
нула матери: — Нет, я его не знаю.
Газиза-абыстай принялась рассказывать. Это Салих
Фатихов, сын одного из баев города Г., юноша очень
образованный и с добрым сердцем. От него приходили
сваты, и через день-два надо будет дать ответ. При
этих словах Хаят, встав на каблучки, круто поверну-
лась к матери спиной; ее прелестное личико вспыхнуло.
Еще раз повторив, что жених очень богат, добр и обра-
зован, что завтра надо дать определенный ответ, мать
вышла. Фотографию Салиха Фатихова она оставила
на столе.
Хаят несколько секунд стояла неподвижно, потом
медленно опустилась на стул, зажала ладонями горячие
щеки и замерла. Сознание подсказывало, что ей пора
за работу, но девушка не могла за нее приняться: стены
вдруг надвинулись на Хаят, и в комнате стало теснее...
Вот стены уже давят, сжимают ее... Разве можно о чем-
нибудь думать в такой комнате?
Схватив первую попавшуюся в руки книгу, она
сунула в нее фотографию и вышла в сад.
В саду было привольно, весеннее солнце светило
весело, радостно.
Истомленная теснотой комнаты, Хаят в изнеможении
опустилась на садовую скамью; она испытывала странное
состояние, точно ей надо было отдохнуть; она положила
книгу на колени, но не раскрывала ее. Взгляд скользнул
по зеленой листве дерева, отыскивая что-то, неведомое
ей самой. Но оно не отыскивалось. И, верно, оттого, что
она так и не нашла этого неведомого, солнце сквозь
листья веселыми бликами упало ей на глаза и начало
смеяться. Солнце смеялось, а красивые черные глаза
стыдливо прятались.
Хаят пересела на другую скамью. Ощущение уста-
лости прошло, и ей захотелось думать быстро-быстро,
сделать что-то очень-очень нужное. Она раскрыла книгу
и принялась рассматривать фотографию. Теперь кар-
точка показалась ей немного иной, и тюбетейка на го-
лове молодого человека сидела на месте.
Хаят пыталась представить себе голос Салиха. Спер-
ва он заговорил с ней басом; но она решила, что так
говорят только старики. Тогда у него появился бари-
тон, перешедший затем на тенор, но тут Хаят запро-
тестовала, и Салих Фатихов продолжал говорить бари-
тоном.
Потом она попробовала разгадать цвет его глаз, но
неудачно: глаза остались неопределенного цвета, чем-
то средним между карими и черными.
Девушка принялась рисовать в своем воображении
дом Салиха и обстановку, которая окружает его каж-
дый день: жилище его, вероятно, походит на дом Рахи-
мовых; есть там и рояль; Салих всегда ходит в белых
рубашках с накрахмаленным воротничком. Время от
времени он садится за стол, считает на счетах; спать
ложится в два-три часа ночи, встает не раньше десяти-
одиннадцати. Бывает в театрах, в концертах... Но ви-
дения эти были неясными, проступали как в тумане.
Хаят отломила от дерева веточку, пожевала зеле-
ный листок. Он оказался горьким. Тогда она содрала
с веточки кору. Пальцы ее стали зелеными/а оголенная
ветка влажной и липкой...
Хаят сунула фотографию в книгу . и позвала кота
Ваську — он неподалеку грелся на солнце. Васька ле-
ниво открыл глаза, но не двинулся с места: он был оби-
жен, ведь совсем недавно Хаят сердито сбросила его
с колен, где он собирался уютно примоститься. Хаят
встала и пошла по дорожке. У ограды остановилась.
Из соседнего сада донесся чей-то смех. Рассеянно гля-
нула в щелку забора. «А, это Маруся со своим жени-
хом». Она повернулась и пошла бродить по саду.
В другое время Хаят непременно захотелось бы узнать,
что могло так развеселить Марусю; девушка не упусти-
ла бы случая лишний раз подивиться непомерно высо-
кому росту ее жениха, но сейчас это не занимало ее.
Она шла, не думая ни о чем. Попробовала было вер-
272
нуться к мыслям о Салихе и не смогла. Конец от клуб-
ка ее размышлений оказался потерянным...
Внезапно до слуха Хаят донесся назойливый город-
ской шум. Правда, он не затихал с самого утра, но
девушка его почему-то не замечала. Теперь ей неприят-
но резали слух и тупое громыханье по мостовым по-
возок несносных ломовиков, и откуда-то несущиеся не-
ясные крики, дробный цокот лошадиных копыт. Все
это сливалось в резкий диссонанс, и у нее разболелась
голова. Хаят долго сидела, вбирая в себя этот шум и
гвалт. В голове ее не было ничего, кроме ощущения
бесконечного грохота. Вон плывет белое облако, проз-
рачное, как флер. Увлекая за собой стайку других, по-
мельче, оно надвигается прямо на солнце. Хаят хочет-
ся, чтобы оно как можно быстрее добралось до солнца и
закрыло его.
Вот солнце закрылось, повеяло нежной прохладой,
и ветер легким дуновением освежил утомленное жарой
лицо девушки.
Городской шум затих, и Хаят как будто стало по-
легче.
Она собралась снова приняться за разглядывание
фотографии, как вдруг со двора донесся голос Аминэ.
— Я здесь! — крикнула Хаят и поспешила к подруге.
Круглые щеки Аминэ покраснели от жары. Радостно
блестя глазами, она объявила:
— Идем, милая, одевайся, я хочу забрать тебя к нам.
Вечером -поедем в парк — в «Аркадию»!
Хаят задумчиво улыбнулась.
— Нет, сегодня я не отпущу тебя.
В ответ на удивленный взгляд подруги она передала
ей разговор с матерью, протянула фотографию Салиха.
Пока Аминэ рассматривала карточку, Хаят внима-
тельно следила за выражением лица подруги. Аминэ
разглядывала долго, и Хаят почувствовала в ее взгляде
одобрение.
— Выйдешь за него?— спросила Аминэ, вся заго-
ревшись.
— А как ты посоветуешь?— задумчиво улыбнулась
глазами Хаят.
Подруги принялись придирчиво разглядывать фо-
тографию, дорисовывая в воображении все те мелкие
черточки, которые не были заметны на карточке. После
этого началось обсуждение всех «за» и «против».
273
Самым важным доводом против замужества Хаят
считала необходимость уехать из родного города, рас-
статься с родными и друзьями. Для Аминэ это обстоя-
тельство вовсе не было существенным. Когда выходишь
замуж в шестнадцать-семнадцать лет, прежде всего, по
ее мнению, жаль девичьей поры, приходится с этих пор
мучиться с детьми; но если даже решиться, все-таки
страшно как то сделаться на всю жизнь женой человека,
которого не видела, не знаешь, любит он тебя и смо-
жешь ли полюбить его ты.
Нельзя сказать, чтобы у подруг не было доводов «за».
Жених красивый, богатый, будто и благонравный, к
тому же еще образованный — в европейском костюме...
Отказать такому жениху — значит огорчить мать,
отца.
Подруги снова принялись за самое детальное обсуж-
дение. И чем больше они рассуждали, тем меньше ос-
тавалось причин для отказа.
На возражение Хаят, что ей не хочется уезжать из
родного города, Аминэ ответила:
— Не держаться же за материну юбку до старости.
А Хаят, в свою очередь, опровергла доводы подруги.
— Жаль девичьей поры, говоришь. А что хорошего
в нашем девичестве? Другое дело у русских, они хоть
проводят время в развлечениях, любовных историй у
них хоть отбавляй. А мы что видим? Страшно выходить
за незнакомого человека? Но ведь когда бы ни выхо-
дить, всегда будет так...
Она замолчала, словно не в силах высказать все то,
что хотела. Аминэ погрузилась в глубокую задумчи-
вость. Минуты две подруги молчали. Потом, глядя на
Хаят, Аминэ решительно проговорила:
— Выходи за него, дорогая, выходи! Все равно ведь
придется когда-нибудь...
Хаят не ответила. Сухой холодноватый блеск ее глаз
говорил о том, что она согласна с подругой.
17.	А хорош ли ты?
День с его суетой, шумом и духотой путал мысли
Хаят, окутывал ее мозг туманом и ленью, не давая воз-
можности сосредоточиться. Весь день раздумывала она
о том, стоит ли выходить за Салиха, но так и не смог-
274
ла прийти ни к какому решению. Слова Аминэ, сказан-
ные с воодушевлением: «Выходи за него, дорогая, выхо-
ди! Все равно ведь придется когда-нибудь»,— не толь-
ко не помогли Хаят, а, наоборот, поколебали ее реши-
мость. Обычно советы Аминэ помогали ей принимать то
или иное решение. Подруга всегда говорила страстно,
убежденно, не оставляя в душе Хаят сомнений. Но се-
годня Аминэ говорила без прежней уверенности. Она по
своему обыкновению вспыхнула, загорелась, но в словах
ее сквозило сомнение. И потому после встречи с Аминэ
вопрос о замужестве запутался еще больше. «Выходи
за него, дорогая, выходи... С юных лет придется му-*
читься с детьми... Все равно ведь придется когда-нибудь
выходить замуж... Как можно всю жизнь быть женой
незнакомого человека, не зная, полюбит ли он тебя, а ты
его?.. Выходи, дорогая, выходи... Судя по карточке, он
очень красив... Но как можно судить по фотографии? Ты,
наверно, знаешь рябую Варю. На карточке рябинки со-
всем незаметны, и можно подумать — красавица... Выхо-
ди, дорогая, выходи».
Эти противоречивые советы Аминэ, которые она на-
говорила за те четыре часа, что пробыла у подруги, те-
перь беспорядочно теснились в голове у Хаят.
Рябенькую Варю Хаят не только знала, но и дружи-
ла с ней, любила ее за добрый, кроткий нрав. Знала и
то, что ее крупные рябины на фотографии не были за-
метны. На карточке Варя выходила красавицей. Ока-
жись Салих рябым и уродливым, она не то что полю-
бить, а и глядеть на него не сможет. Все это она знала
и оттого жестоко терзалась.
Вот Салих предстал в ее воображении рябым, точно-
с такими же безобразными рябинами, каку Вари. Испу-
гавшись своего видения, Хаят стала гнать от себя этот
образ, но он не уходил. «Да разве это возможно? — по-
думала она, упрекая себя в душе.— И что это я вы-
думала? Как «он» может быть рябым?..» Рябой Салих
сразу исчез, и перед ней предстал Салих-красавец, тот
самый, что на карточке. И все же Хаят решила не вы-
ходить замуж за человека, которого никогда не видела.
«Пока не познакомлюсь с ним, ничего не могу ска-
зать»,— объявит завтра матери. При этой мысли Хаят
сразу же успокоилась и почувствовала себя так легко,
словно исполнила тяжкий долг. Но спокойствие это дли-
275
лось недолго. Знакомиться с молодым человеком после
того, как от него пришла сваха, ей начало казаться не-
приличным. И Салиху и ей будет неловко, стыдно. Го-
ворить им не о чем, станут разглядывать друг друга,
точно они товар, потом отвернутся и расстанутся с тя-
желым чувством. Вот Салих разглядывает ее... Хаят
читает в его глазах: «Ну, девушка, хороша ли ты?» Ей
становится не по себе, она чувствует себя почему-то
униженной... Вот она сама разглядывает Салиха. Он в
свою очередь читает в ее глазах: «А ты каков? Хорош
ли? Годишься ли мне в мужья?» Он тоже смущен. И от-
того Хаят чувствует еще большую неловкость. А Са-
лих, видя, что Хаят застыдилась, смущается еще боль-
ше и хмурится... Оба мучительно краснеют.
Представив себе все это, Хаят и в самом деле густо
покраснела и, закрыв лицо руками, прошептала: «Нет,
никогда, никогда!» Теперь не то что настаивать на встре-
че до свадьбы, она отказалась бы наотрез, даже в том
случае, если бы он сам выразил желание познакомиться
с ней.
Настала ночь. Как все живое в «природе, Хаят люби-
ла весенние ночи. Прохлада, благоухание их рождали
в ее душе какое-то неясное чувство, в чувстве этом
была и легкая грусть, и безотчетная радость, и томле-
ние, и сладостное ожидание чего-то неизвестного. Опья-
ненная весенними ночами, Хаят погружалась в зыбкие
волны блаженства.
Сегодняшняя ночь, окутав Хаят своей прохладой и
весенними запахами, помогла ей наконец принять ре-
шение.
Сев, как обычно, на свое любимое место под окном,
она жадно вдохнула насыщенный ночной влагой и ве-
сенним ароматом воздух и погрузилась в блаженное за-
бытье. И вопрос, который терзал ее с утра, спокойно,
неторопливо разрешился сам собой. Она выйдет за Са-
лиха! Выйдет замуж и избавится от тоски, мучившей ее
в последнее время. Салих заполнит пустоту в ее душе.
На краю неба показалась луна. Она поднялась и ос-
ветила верхушки деревьев тусклым, серебристым све-
том. И чем выше она поднималась, тем короче стано-
вились тени деревьев.
Воображение Хаят снова было занято Салихом. Вот
он в плаще и черной шляпе с широкими полями пробира-
276
ется в тени деревьев. Она видела как-то в театре: влюб-
ленный юноша точно так же шел по саду на свидание
к любимой. Как и у того юноши, в руках у Салиха ги-
тара. Он чудесно играет и громко поет, направляясь к
окну, где сидит Хаят.
Свою песню о любви к Хаят Салих поет без слов и,
хотя серенада звенит на весь сад, никто, кроме Хаят,—
ни отец, ни мать, ни Биби — не слышит ее. Салих про-
бирается по саду, тайком, он направляется к ней. И ко-
нечно, он влезет в окно... А в комнате густым, барха-
тистым голосом станет воспевать ее красоту. Потом за
то, что она согласна выйти за него замуж, он начнет
целовать ее в лоб, в щеки, в губы, в глаза, и пышные
усы Салиха будут щекотать ей лицо...
Представив это, Хаят действительно почувствовала
щекотание на лице, покраснела и, застыдившись самой
себя, бросилась на постель, уткнулась в подушку.
— Боже, дай мне любовь! Боже, прошу тебя, дай
мне любовь на всю жизнь!
Это было самым последним и самым сильным жела-
нием девичьей поры Хаят,
18 июля 1911 года
ЛЮБОВЬ ГАБДЕЛЬБАСЫРА
1
Слух о том, что у бая, купившего дом по соседству
с медресе, есть красавица дочь, произвел почему-то
сильное впечатление на шакирда Габдельбасыра, и он
с особенным нетерпением стал ожидать переезда хозяи-
на в новый дом. Ждал днями, ночами, неделями, меся-
цами...
И когда спустя два с половиной месяца Рауф-бай на-
чал переезжать, первым об этом узнал Габдельбасыр;
однажды утром он вышел во двор и тотчас заметил в со-
седнем дворе, где всегда было тихо, какое-то движение.
Габдельбасыр подошел к забору и увидел сквозь щель
три повозки и работников, торопливо перетаскивавших
аещи. Проторчав у щели довольно долго, Габдельбасыр
установил, что пока приехали только две служанки, и
почему-то решил, что та, которая помоложе, наверное,
прислуживает дочери бая.
«Красавица, должно быть, очень избалована, рас-
кормлена, и у нее своя служанка»,— размышлял Габ-
дельбасыр и, глядя на повозки, пытался определить, что
же из поклажи принадлежит красавице. Не найдя среди
тюков ничего, что можно было бы наверняка отнести к
«девичьим вещам», он решил, что сундук, обитый жел-
той жестью, и есть имущество дочери бая. И он следил
за ним глазами до тех пор, пока два работника не
исчезли вместе с ним в дверях.
«Этот сундук, наверное, битком набит шерстяными и
всякими другими дорогими платьями; там, верно, есть
платья с позументом и бахромой, и когда красавица
разъезжает по гостям, она каждый раз наряжается в
новое платье», Габдельбасыр отвел наконец глаза от
278
двери, в которую внесли сундук, и, нехотя оторвавшись
от щели, отправился в умывальную комнату.
Он совершал омовение долго, старательно, вернее,
это было даже не омовение, а очень тщательное умыва-
ние, с троекратным намыливанием лица и шеи.
«А вдруг красавица приедет уже сегодня и сразу же
увидит меня»,— думал он.
Выйдя из умывальной, Габдельбасыр снова остано-
вился у забора и прильнул к щели. Все вещи уже были
внесены в дом. Подводы ушли, и во дворе видна была
только одна из служанок, та, что прислуживает краса-
вице, она, по-видимому, что-то искала. Габдельбасыр
проникся уверенностью, что скоро покажется сама краса-
вица, и ему не хотелось, чтобы девушка, появившись
во дворе, заметила его через щель: упаси боже, она еще
подумает, что он подглядывает за ее служанкой, и оби-
дится, станет ревновать...
Поэтому Габдельбасыр, оторвав взгляд от служанки,
не стал здесь задерживаться. Он извлек клочок голу-
бой «любовной» бумажки, оказавшейся в кармане, про-
сунул его в щель так, чтобы он был заметен со двора
Рауф-бая, и вернулся в медресе.
За утренним чаем Габдельбасыр пребывал в радост-
ном смятении: красавица, конечно, уже приехала и за-
метила голубую бумажку. Какая счастливая бумажка:
она видела луноподобный лик прелестницы, ее стройный
стан. Габдельбасыру очень хотелось рассказать своим
сотрапезникам о том, что Рауф-бай уже переезжает
в свой дом, об этом значительном событии, которое
внесет в его жизнь столь удивительные перемены. Же-
лание это было настолько сильным, что у него даже за-
чесался язык и защекотало в горле. Но, пораскинув
умом, он понял, что делать этого пока нельзя: тайна
откроется и все догадаются о его будущем романе с
красавицей. А что же это за любовь, если она не
в тайне?
Покончив с чаем, Габдельбасыр набросил на шею по-
лотенце, небрежно накинул на плечи щегольской беш-
мет, в котором ходил только на базар, и, выйдя, будто
для омовения, снова очутился у забора. Но так как во
дворе медресе расхаживали шакирды, заглянуть в щель
удалось лишь мельком. В соседнем дворе опять стояли
279
груженые повозки. Габдельбасыр заменил голубую бу-
мажку на красную, приготовленную заранее.
«Переезжают, милые, переезжают, слава богу, пе-
ребираются. Красавица, верно, тоже приехала, а если
и нет, так скоро приедет... Если она уже здесь, то, ко-
нечно, успела заметить мою голубую бумажку, а теперь,
как только выйдет за чем-нибудь во двор, увидит и крас-
ную. А если она еще не приехала и будет попозже, то
все равно увидит, ведь красная — это не то что голу-
бая, сразу бросится в глаза...»
Габдельбасыр направился в комнату для омовений.
Здесь было пусто, тихо, из кранов умывальника капала
вода, наводя тоску. Габдельбасыр откашлялся, да так
оглушительно, что комната со сводчатым потолком за-
гудела, и затянул натужным и малоприятным для слуха
голосом пришедшие на память арабские любовные
стихи.
С высокого свода откликнулось гулкое эхо, оно, ка-
залось, тоже было проникнуто любовным томлением и
грустью и говорило о его, Габдельбасыра, любви.
Погрустневший Габдельбасыр принялся за омове-
ние. Он умывался старательно, вдохновенно. И снова
три раза вымыл с мылом лицо и руки: «А вдруг увидит
красавица!»
Возвращаясь из умывальной, хотел было еще разок
приложиться к щели, но дорогу пересек мударрис. Габ-
дельбасыр был вынужден пойти за ним. Шагая следом
за мударрисом, который шел на урок, Габдельбасыр
выбросил из головы и щель в заборе, и дочь Рауф-бая.
Но как только мударрис скрылся за дверью, и щель,
и красавица снова заполнили мысли Габдельбасыра.
Может, в это самое время красавица уже вышла во двор,
подошла к забору и теперь любуется его красной бу-
мажкой... И надо же было случиться такому несчастью:
столкнуться с мударрисом! Теперь нужно идти на урок:
сегодня логика и его очередь читать «Тахзиб».
На уроке логики шакирды и мударрис весьма тща-
тельно исследовали разницу между понятиями: «Хосу-
ле сурэтел шэйн физзих» 1 и «Эссурэтел хасыйлэте физ-
зих»2, да еще вздумали устроить диспут на эту тему. * 3
1 Рождение образа вещи в восприятии человека (арабск.).
3 Образ, рожденный в восприятии человека (арабск.),
280
Мысли Габдельбасыра, сидевшего возле учителя, были
далеки от всего происходившего на занятиях. Для него
сегодня было все одинаково, что «рождение образа», что
«образ, рожденный...» А тут еще один из шакирдов в
самых витиеватых выражениях принялся возражать
мударрису. «Вот мерзавец,— с тоской поглядел на него
Габдельбасыр,— прикидывается всезнайкой и будет
теперь болтать до самого обеда».
На обстоятельный и длинный ответ мударриса ша-
кирд опять привел не менее длинное возражение. Габ-
дельбасыр уже ненавидел спорщика как личного врага;
он решительно выбросил из головы урок и принялся ду-
мать о дочери Рауф-бая.
«Лицо у нее, наверное, круглое, белое-белое, брови
черные-пречерные, глаза тоже очень черные, волосы
длинные и темные, из себя она полная, на гладко при-
чесанных волосах кокетливо сидит калфак, на ногах
вышитые шелком сапожки с каблучками, а сама в го-
лубом атласном платье... Габдельбасыр восхищенно ри-
совал в воображении образ девушки, представлявшейся
ему идеалом красоты. В мыслях он обращался к пей не
иначе как «душа моя». Казалось, она говорит ему в от-
вет: «Габдельбасыр мой, душа моя!»
Когда дискуссия закончилась, мударрис заставил
шакирда читать. «Опять читать! — очнулся Габдельба-
сыр от своих грез.— Ей-ей, растянут до самого обеда».
Ему казалось, что, пока он сидит на уроке, во
дворе Рауф-бая непременно случится что-то очень важ-
ное, и он, Габдельбасыр, пропустит это событие. Ему
хотелось сейчас же бежать к забору, но он не решился.
Шакирды затеяли новый спор, а Габдельбасыр про-
должал мечтать о дочери Рауф-бая. «Ручки у красави-
цы маленькие, полненькие, губки аленькие, носик кро-
шечный и чуточку остренький, пальчики на руках коро-
тенькие, пухленькие и на каждом по два золотых коль-
ца»,— пытался он как можно отчетливее представить
себе туманный образ красавицы. В конце концов Габ-
дельбасыру стало казаться, что красавица подарила
ему одно из своих многочисленных колец, говоря: «Вот
тебе, душа моя, подарок от меня!»
«Большое тебе спасибо, душа моя, соловей мой. На
вот и тебе от меня подарок!..» Но дальше дело пошло
не очень-то гладко: чем он может отдарить красавицу?
281
Ведь она не деревенская девушка, не дочь бедняка, ей
надо дарить дорогую вещь. После долгих раз-
мышлений Габдельбасыр решил поднести ей золотое
кольцо с бирюзой. Но тут трезвый внутренний голос
прервал его мечты: «А денег-то и нет!» Но Габдельба-
сыр заглушил этот неприятный голос: «Есть ломбард, и
можно заложить праздничный бешмет, для выхода на
базар бешмет можно будет брать у товарищей, а для
мечети есть жилэн...»
Габдельбасыр очнулся, когда урок уже окончился и
шакирды закрыли книги. Всей душой радовался он
окончанию урока,— наконец-то можно распрямить зане-
мевшие колени.
После полуденной молитвы Габдельбасыр собрался
на базар. Он постарался одеться как можно наряднее:
раза четыре прошелся щеткой по щегольскому бешме-
ту, занял у товарища каракулевую шапку (своей у него
не было), аккуратно расчесал на ней мех, обмотал шею
белым пуховым шарфом, концы которого небрежно вы-
пустил наружу, и, перед тем как выйти, раз пять взгля-
нул в зеркало: «что, если красавица увидит меня в
окно...»
Габдельбасыр не отличался красотой: бесцветные
серые глаза, светлые брови, приплюснутый нос, излиш-
не широкий рот и узкий лоб — все это располагалось на
квадратном лице, которое словно кто-то стиснул у вис-
ков, уничтожив всякую округлость. Габдельбасыр, хотя
и не мог считать себя красивым, все же полагал, что
лицо его весьма привлекательно и должно без сомнения
понравиться красавице.
Выйдя за ворота медресе, Габдельбасыр повернули
дому Рауф-бая, стараясь идти красивой походкой и
держаться как можно прямее. Очутившись у первого
из пяти окон байского дома, он так разволновался, что
не в силах был поднять глаза, чтобы взглянуть на него,
ноги сами понесли его ко второму. Здесь он заставил
себя взглянуть краешком глаза. На окне неподвижно
висела простенькая бязевая занавеска, какие обычно
вешают во время уборки. На третье окно Габдельбасыр
взглянул уже смелее. Но и здесь он увидел такую же
бязевую занавеску. На четвертое, пятое окно Габдель-
басыр смотрел уже с большим вниманием. Однако н
здесь были только белые занавески.
282
«Красавица сидела, наверное, у первого окна и, при-
открыв краешек занавески, глядела на меня»,— решил
Габдельбасыр, сердясь на себя за то, что не смог за-
глянуть в первое окно. Ему страшно хотелось повернуть
назад, но ноги почему-то продолжали идти дальше.
Пройдя изрядное расстояние, он перешел на другую
сторону улицы и, обернувшись, посмотрел на первое
окно. Он был довольно далеко от дома и не смог разли-
чить достаточно ясно, но все же ему показалось, что кра-
ешек занавески приподнят.
«Она там!» — мысленно воскликнул Габдельбасыр,
сокрушаясь от сознания своей робости и радуясь при
мысли, что «красавица» сидела у окна и находилась
так близко от него.
За час прогулки мысль о первом окне ни на минуту
не выходила у него из головы: «Да, да, краешек зана-
вески был приподнят... И если она меня видела, то не-
пременно будет ждать моего возвращения...»
Повернув к медресе, Габдельбасыр ускорил шаги:
ему казалось, что красавица томится ожиданием и оби-
жена на него за то, что он так долго не идет. Он шел
по противоположной стороне улицы, уже издалека при-
стально вглядываясь в окна. И, только очутившись на-
против дома, начал переходить улицу, не спуская глаз
с окон. Вдруг ему показалось, что из среднего окна кто-
то выглянул. От волнения у него задрожали колени, но
взглянуть пристальнее он не решился. Край занавески
при его приближении будто колыхнулся и опустился. Буй-
ная радость охватила Габдельбасыра. Он во все глаза
смотрел на занавеску. «Убежала! Ах, ты мой соловей!
А может, еще за занавеской...» Он не заметил, как ока-
зался в медресе и уже поднимался по лестнице.
Наступил вечер. После чаепития медресе наполни-
лось гудением — шакирды на все голоса зубрили уроки.
Габдельбасыр тоже открыл учебник, но глаза его ниче-
го не хотели видеть на пожелтевших страницах. В во-
ображении продолжал витать образ красавицы, ее круг-
лое лицо, пухленькие пальчики, в ушах раздавался го-
лос, похожий на голос Махфузы, девушки из родной
деревни.
Вдруг ему почудилось, что на пожелтевшей странице
комментариев к «Логике» мелькнули слова: «Красави-
ца сейчас у себя во дворе». Он вскочил, набросил на
283
шею полотенце и торопливо вышел. Был морозный вечер,
высоко в небе горели зеленовато-синие звезды, яркие и
прекрасные. «Милые вы мои звезды!»—умилился Габ-
дельбасыр и поспешил к забору; красной бумажки в
щели не оказалось. Во дворе Рауф-бая возились двое
работников. В окне, выходившем во двор, мелькала чья-
то тень; она то увеличивалась до огромных размеров, то
уменьшалась до нормальной величины.
«Это ее тень!»—решил Габдельбасыр и долго наблю-'
дал за ее движениями. Наконец тень исчезла, в окне
стало темно, видимо, из комнаты унесли лампу. «Ушла,
дорогая моя»,— прошептал Габдельбасыр вдогонку.
В этот вечер Габдельбасыр приготовился ко сну
раньше всех. Ему хотелось поскорее лечь и, закрывшись
с головой, отдаться своим мыслям. Но мешали голоса
товарищей. Он долго, тоскливо ждал, когда все улягут-
ся и потушат свет. Наконец как будто угомонились,
свет всюду погас.
Только в углу еще горела одинокая лампа. Это ша-
кирд, тот самый, что затянул урок логики до обеда,
готовился к очередной дискуссии. Сбросив с головы
одеяло, Габдельбасыр долго смотрел на него. «Вот бы
провалиться ему, безмозглому, опять готовится к дис-
путу»,— с отчаянием думал он и, готовый повесить сво-
его недруга, крикнул со злостью:
— Габдулла, перестань бормотать, спать не даешь!
Его поддержали еще несколько шакирдов, и Габдул-
ла был вынужден, набросив на плечи одеяло, удалиться
с лампой в коридор.
Габдельбасыра охватила дивная, непостижимая ра-
дость! Он лег на спину и, положив руки на лоб, закрыл
глаза. Перед ним возник образ красавицы. Она стояла
обольстительная и готовая броситься к нему в объятия.
Габдельбасыр долго, с закрытыми глазами, любовался
этим чудным, пленительным видением, потом снова спря-
тал голову под одеяло и зашептал: «Иди ко мне, ми-
лая, хочешь в мои объятия, соловей мой? Иди, соло-
вушка мой, иди, яблочко мое!» Слова эти были произ-
несены под одеялом до того тихо, что их не расслышал
и сам Габдельбасыр. Может быть, он и не произносил
их вслух. Красавица вроде бы и шла и не шла к нему.
Вот она стоит перед ним и, кажется, рвется к нему...
«Иди же ко мне, милая, иди! Хочешь в мои объятия,
284
соловушка мой, яблочко мое!»— то ли думал, то ли шеп-
тал Габдельбасыр. И снова красавица то словно хотела
к нему в объятия, то будто бы нет. Раз семь или во-
семь тщетно взывал Габдельбасыр к своей воображае-
мой красавице. И когда это ему порядком наскучило,
красавица вдруг оказалась в его объятиях: не вставая
с постели, он схватил с сундука свой нарядный бешмет,
скатал его в длину, уложил рядом с собой и, обняв, в
страстном порыве нежно и ласково поцеловал. Потом
еще и еще... «Милая, соловушка, яблочко мое налив-
ное...» То, что бешмет лежал безмолвно и не отзывался
на горячие поцелуи, никак не отразилось на счастье
Габдельбасыра: объятия, ласки, поцелуи длились до
полуночи.
2
Время шло, а любовь Габдельбасыра к неведомой
красавице не только не убывала, но разгоралась все
жарче. Теперь Габдельбасыр стал чаще выходить на
улицу, чтобы пройтись под окнами Рауф-бая. Но, не
всегда осмеливаясь на это, он большей частью стоял у
ворот медресе, а если и отваживался пройти мимо* со-
седнего дома, то поднять глаза на окна было свыше его
сил.
Миновала неделя, а Габдельбасыр так ни разу и не
увидел свои? красавицу. Однако это не было помехой
для его любви. Нарядный бешмет каждую ночь превра-
щался в красавицу, покорно ложился в объятия Габ-
дельбасыра, нашептывал ему какие-то удивительные,
обжигающие слова, ласкал, целовал Габдельбасыра,
клялся и уверял. А красная бумажка, которую каждый
вечер Габдельбасыр оставлял в щели забора, пропада-
ла. Ее исчезновение вселяло в Габдельбасыра сладост-
ные надежды, он чувствовал себя так, будто в него
вдохнули новую жизнь. А нарядный бешмет шептал по
ночам: «Я получила твою красную бумажку, жду пись-
ма». Габдельбасыр долго колебался, но однажды вече-
ром решился. «Тебе, моей милой, посылаю привет. О
получении сего извести письменно»,— старательно вы-
вел он на красной бумажке. Сунув ее в щель, он не упу-
стил случая еще раз заглянуть во двор Рауф-бая, хотя,
многократно наблюдая, уже успел досконально изучить
285
его. Там все было по-старому, дворник с метлой в руках
занимался, как всегда, своим делом. Постояв с минуту
и ничего примечательного не увидев, Габдельбасыр хо-
тел было уже отойти от забора, как вдруг на воротах
звякнул колокольчик. Дворник лениво пошел откры-
вать.
«Может быть, это красавица возвратилась домой?»—
предположил Габдельбасыр и остался стоять у щели.
Мысль о том, что сейчас, возможно, он, наконец, уви-
дит ее, обдала жаром. Во двор въехали сани, в них си-
дели две женщины.
«Она!»—воскликнул Габдельбасыр про себя в край-
нем волнении. Ему казалось, что, увидев «ее», следует
совершить что-то особенное, но что именно — не знал.
Не успел он собраться с мыслями, как женщины вы-
лезли из саней и скрылись в парадном подъезде, а в
ушах Габдельбасыра остался ласкающий звон всего
нескольких слов, произнесенных одной из них, «Диляф-
руз, ты наступила мне на платье!» В темноте он не
мог разглядеть их лиц, не мог разобрать, которая из
них это сказала, но и от голоса и от имени впал в не-
описуемый восторг: его красавицу зовут Диляфруз!
Женщины давно ушли в дом, во дворе все стихло, а в
его ушах все еще звучал голос: «Диляфруз, ты наступи-
ла мне на платье! Диляфруз, ты наступила мне на пла-
тье! Диляфруз...»
Просунув свою записку подальше в щель, Габдель-
басыр неторопливо возвратился к себе. Медресе встре-
тило его обычным гулом. Шакирды, точно на свете не
произошло ничего особенного, жили обыденной жизнью:
все так же двигались, все так же разговаривали, смея-
лись, все так же учили уроки, а Габдулла, как всегда,
что-то шептал, готовясь к очередному диспуту. И впер-
вые жизнь в медресе показалась Габдельбасыру стран-
ной, непривычной, чужой. В этот памятный вечер, ког-
да он узнал имя красавицы, эти люди, словно не случи-
лось ничего необыкновенного, преспокойно занимались
своими повседневными делами. До чего же все это жал-
ко, бессмысленно. Охваченный радостным волнением,
Габдельбасыр заходил по нарам, потом вернулся на
свое место. Снова прошелся и снова вернулся к себе.
Потом подошел к товарищу, зубрившему уроки, посидел
рядом с ним. И опять отправился на нары.
2S6
Ему хотелось произнести имя Диляфруз громко, во
всеуслышание. Душу его снедало желание поделиться
с кем-нибудь своей тайной. Он снова подошел было к
товарищу, но у него не хватило духу произнести хотя
бы слово или хотя бы прошептать имя Диляфруз; опять
прошелся по нарам и опять вернулся, сгорая от жела-
ния высказаться. Здорово чесался у него язык, но он
так и не смог выдавить из себя ни слова.
А ночью нарядный бешмет получил имя Диляфруз.
— Душа моя, Диляфруз, яблочко мое! Иди же ко
мне, моя милая, яблочко наливное!
Диляфруз вроде и шла и не шла к нему.
3
На другой день произошло горестное для Габдель-
басыра событие! Рауф-бай привел плотника и заставил
заделать щель в заборе; мало того, он пожаловался му-
даррису, что шакирды начали заводить шашни с его
служанками, и просил пресечь это. Мударрис дал ука-
зание надзирателю, чтобы тот строго-настрого запретил
шакирдам приближаться к забору. А все это случилось
потому, что письмо, которое написал вчера Габдельба-
сыр на красной бумажке, попало в руки кучера, и тот,
решив, что оно адресовано служанке, передал его хо-
зяину.
При мысли, что из этого могла выйти целая история,
Габдельбасыр впал в глубокое уныние и, запершись в
одной из комнат для омовения, горько заплакал. Глу-
бокая, непроходимая пропасть вырыта теперь между
ним и Диляфруз. Злые люди учинили несправедливость,
разлучили безумно влюбленных юношу и девушку, со-
вершили над ними насилие.
Неожиданно к нему вернулся здравый смысл: ведь
он даже не видел дочери Рауф-бая! Может быть, она и
не подозревает о его существовании! Может быть, ее
зовут-то совсем не Диляфруз. А если он даже увидит
ее, так, возможно, еще и не полюбит!. Габдельбасыр
вытер слезы, умылся и, окончательно успокоенный, вер-
нулся в медресе. Ему и вспоминать не хотелось, что
всего каких-нибудь десять минут назад он рыдал,— было
стыдно перед самим собой. И вместе с тем он почувст-
287
вовал в сердце такую щемящую пустоту, что все внутри
у него заныло.
Наступила ночь. В медресе все стихло и погрузи-
лось в сон; не мог заснуть только Габдельбасыр, и на-
рядный бешмет, видя, как загрустил его хозяин, снова
превратился в Диляфруз.
«Диляфруз, душа моя, твой отец приказал заколотить
щель в заборе, он заметил, что ты полюбила меня. Ему
жалко отдавать свою красавицу дочь за бедного ша-
кирда. Диляфруз, дорогая, ты ведь не польстишься на
обыкновенного мужика, когда у тебя есть шакирд? Ты
ведь любишь меня? Ведь только из-за этого твой отец
и велел заделать щель в заборе, не правда ли? Это толь-
ко для отвода глаз сказал он мударрису, что шакирды
заигрывают со служанками, на деле же боится, как бы
не пришлось отдавать тебя мне. Так ведь, душенька
моя? Да разве из-за прислуги станут забивать щель в
заборе? Милая моя Диляфруз, они отобрали у тебя
мое письмо! Теперь ты, бедняжка, наверное, и не зна-
ешь, как переслать мне свое!..»
Грезы эти доставляли Габдельбасыру огромную ра-
дость. Какое счастье, что щель в заборе забили! Это
значит, что «она» получила его письмо! Ее, бедняжку,
мучили, у нее отобрали его письмо. Узнав, что Диляфруз
собирается выйти к нему на свидание, они поспешили
заделать щель!
Чем больше Габдельбасыр думал, тем больше все
это казалось ему правдой. И если бы ему в тот момент
сказали, что его догадки — всего лишь игра воображе-
ния, он ни за что не поверил бы. Нарядный бешмет те-
перь окончательно превратился в Диляфруз и еще бли-
же приник к Габдельбасыру.
— Диляфруз, милая моя, ты хочешь ко мне! Так
иди же, дорогая, иди...
4
На другой день утром Габдельбасыр обратился к
своему приятелю Ахмету:
— Мне надо кое-что сказать тебе, пойдем вместе на
базар.
Характер Ахмета, вернее, не столько характер, сколь-
ко его карие, чуть грустные глаза обладали странным
288
гипнотическим свойством; они словно призывали пове-
рять им тайны. Друзья и просто знакомые доверяли
ему свои секреты, и он хранил их свято.
У Габдельбасыра с Ахметом не было особенной
дружбы, но, испытывая необходимость поделиться с кем-
нибудь своей тайной, он остановил свой выбор на нем.
Вернувшись с полуденной молитвы, они пообедали
и отправились на базар. Некоторое время шли молча;
убедившись, что Габдельбасыр не в силах заговорить
первым, Ахмет мягко обратился к нему сам:
— Что с тобой случилось, дружище? Ходишь в по-
следнее время задумчивый, на занятиях молчишь...
После долгого молчания Габдельбасыр заговорил:
— Эх, друг, если бы ты знал, что со мной...— Он
замялся.— Влюбился я...— выговорил он наконец после
паузы.— Мы с одной девушкой любим друг друга, но ее
родители не хотят выдавать ее за меня...
И Габдельбасыр начал рассказывать не только о
том, что грезилось ему в мечтах; он дополнял свой рас-
сказ подробностями, которые рисовало ему воображе-
ние в настоящую минуту. И сам верил в то, о чем гово-
рил. Верил и переживал.
— Мы любим друг друга с той самой поры, как се-
мья Рауф-бая переехала сюда. Моя Диляфруз вся вы-
сохла и пожелтела, я тоже, видишь... До сих пор мы
виделись с ней по ночам и разговаривали друг с другом
через щель в заборе. Мать ее узнала об этом, и щель
забили. Они мучили мою Диляфруз. Заставляли назвать
мое имя, чтобы меня прогнали из медресе; но Диляфруз
все перетерпела, а имени моего не открыла. И вот вчера
ночью мы уже не смогли увидеться с ней, она, бедняжка
моя, сумела только передать мне записку: «Что мне де-
лать, я боюсь умереть от любви...»— пишет она. Эх,
друг, не знаешь ты, как тяжело приходится влюбленным;
мы не виделись всего одну ночь, а я уже хожу сам не
свой. Если так будет продолжаться — плохи мои дела.
Боюсь, как бы не заболеть от любви... Да где тебе по-
нять, дружище... Отец заявил, пишет Диляфруз, что он
скорей умрет, чем выдаст ее за шакирда...
И друзья погрузились в раздумье. Габдельбасыр и
вправду чувствовал себя влюбленным и насильно раз-
лученным со своей возлюбленной. Горе его было совер-
шенно искренним.
289
— Что же теперь вы собираетесь делать, как она ду-
мает поступить? — прервал наконец Ахмет печальные
думы товарища.
— Не знаем, что и делать, друг... Тяжело, а посо-
ветоваться не с кем. Для того и тайну свою открыл
тебе, что, может, дашь какой-нибудь совет...
Некоторое время шакирды шли в задумчивости.
— А при встречах вы как,— смущенно спросил Ах-
мет,— разговаривали только или же ты и прикасался к
ней?
— Всякое, друг, бывало... целовались, конечно. Од-
нажды она пришла ко мне с конфеткой во рту, так мы
и целовались. Очень сладко получается, друг...
Габдельбасыр не только не сомневался в истинно-
сти своих слов, он переживал сейчас все это заново,
будто это было наяву: вот он и Диляфруз целуются, у
нее. во рту конфета, он ощутил вкус конфеты... По его
спине прошел сладкий трепет... Ему казалось, что он
был счастлив, а теперь утратил свое счастье. Одурманен-
ный этой сладостной отравой, он замолчал.
— Уж очень она меня любит, бедняжка,— продол-
жал Габдельбасыр после паузы.— Однажды приходит
и говорит: «Милый мой Габдельбасыр, ради тебя я гото-
ва пожертвовать жизнью». А один раз повисла у меня на
шее и плачет и плачет. «Почему ты, милая, плачешь,—
спрашиваю я,— или у тебя какие дурные вести?»— «Нет,
говорит, я плачу оттого, что не знаю, как мне быть, ес-
ли бог не соединит нас...»
— А разве вы встречались в таком месте, где можно
было обниматься?—прервал с некоторым недоверием
Ахмет.— Ведь ты говорил, что вы виделись только че-
рез щель в заборе?
Габдельбасыр похолодел, на минуту он осознал, что
вся любовь его только выдумка, в сердце его заползло
тяжелое, тоскливое ощущение пустоты. Чтобы подавить
это мучительное чувство, Габдельбасыру пришлось при-
звать на помощь все силы души, всю изобретательность
своей фантазии.
— Что ж, друг,— вздохнул он после молчания,— и
об этом, видно, придется рассказать тебе. Ладно, так
и быть, скажу. Ты ведь не из тех, кто выдает чужие
тайны... Да, друг, виделись мы с ней и в таком месте,
где можно обниматься. Как-то ночью я перемахнул че-
290
рез ограду прямо к ним во двор. Скажи, что я не без-
рассудный: если бы нас заметили — конец. Уж такова
любовь, друг мой: и голову теряешь и страх куда-то
улетучивается.
Габдельбасыр ясно представил себе, как он, теряя
рассудок и чувство страха, перелез через забор, а Ди-
ляфруз, повиснув у него на шее, заплакала: «И что
только будет со мной, если бог нас не соединит?..» Во-
ображение не ленилось рисовать самые сокровенные
подробности этой трогательной сцены.
— Эх, знал бы ты, какое наслаждение я тогда пе-
режил. Диляфруз в одной рубашке, и только на голове
пуховый платок.
Ахмету от души стало жаль девушку, которая вы-
шла в морозную ночь в одной рубашке, и он испуганно
взглянул на товарища.
— Как она, бедняжка, не закоченела на холоде?
А если бы простудилась?
— Эх, друг,— ответил, не задумываясь, Габдель-
басыр,— любовь такая штука, что ничего не боится.
Озябла, конечно. Хорошо еще, я был в бешмете, снял
с нее платок и укрыл бешметом. А она, моя душечка,
так и прильнула ко мне. «Диляфруз, душа моя, говорю,
простудишься, соловей ты мой».— «Ради тебя, мой ми-
лый, отвечает, согласна и умереть..»
Габдельбасыр даже осекся, почувствовав, как Ди-
ляфруз стала еще ближе, еще любимей. Ему вдруг по-
чудилось жаркое дыхание Диляфруз, ее самозабвенные
слова: «Я готова умереть за тебя, мой милый».
Если поначалу Ахмет и подумывал, что приятель
сочиняет, то теперь он поверил окончательно: Габдель-
басыр весь так и светился любовью и счастьем, а в
самых трогательных местах рассказа преисполнялся
истинной грусти — не верить ему было невозможно. Ах-
мет и сочувствовал неподдельному горю приятеля, и в
то же время завидовал ему. Ведь он любит истинной
любовью и пользуется взаимностью, смог даже обнять
свою возлюбленную и поцеловать ее с конфеткой во
рту. Ему захотелось оказаться на месте Габдельба-
сыра.
На обратном пути, когда до медресе оставалось
пройти еще одну улицу, Габдельбасыр, очнувшись от
дум, проговорил;
291
— Сейчас Диляфруз, душечка моя, верно, сидит у
окна и ждет моего возвращения. Она ведь знала, что
я сегодня пойду на базар.
Ахмету тоже хотелось взглянуть на Диляфруз.
— А у какого окна она ждет тебя?
— Ну, этого я не скажу тебе.
— Почему? Не съем же я ее.
— Я шучу, дружище. Я и сам точно не знаю, у ка-
кого окна она поджидает. Но вот если увидит, что я не
один, так, пожалуй, спрячется за занавеску.
Шакирды дошли до своей улицы, издали показался
дом Рауф-бая. Оба вперили глаза в занавески на ок-
нах. Пока были далеко от дома, Габдельбасыру каза-
лось, что Диляфруз и в самом деле поджидает его у
окошка; но вот дошли до окон, прошли уже мимо, а за
занавесками никто не появлялся. Сердце Габдельбасы-
ра заныло от боли, его снова охватило знакомое чув-
ство пустоты. На короткую долю секунды он осознал,
что и рассказ его, и мысли, и переживаемые им чув-
ства— лишь плод воображения, мираж. Если бы это
ощущение пустоты в его душе длилось чуть дольше, он
впал бы в отчаяние, но, как и всегда, фантазия снова
принялась за работу, и пустота в душе мгновенно ис-
чезла.
— Это ты помешал, она из-за тебя спряталась за
занавеску в первом окне. Разве ты не заметил, что
краешек занавески с той стороны был чуть-чуть при-
поднят? Она сделала мне знак, но я не понял. Навер-
ное, вечером пришлет письмо...
Ахмет, разумеется, не заметил, чтобы уголок зана-
вески в крайнем окне был приподнят. Да и невозмож-
но было разглядеть это с дальнего конца улицы, Габ-
дельбасыр, конечно, тоже не видел ничего, но это ни-
чуть не мешало бурной деятельности его воображения.
Он не только представил, как Диляфруз сидела у окна,
он почувствовал это.
— Если она сегодня пришлет тебе письмо, покажи
его мне,— попросил Ахмет.
Габдельбасыр обещал.
Вечером, когда шакирды ушли в мечеть, Габдель-
басыр уединился в укромном месте, чтобы сочинить
письмо от имени Диляфруз, которое он мог бы пока-
зать Ахмету. Он купил особую бумагу, на которой, по
292
его мнению, пишутся девичьи письма, и красивый кон-
верт. Долго обдумывал содержание и форму послания,
потом, взяв перо в левую руку, чтобы почерк казался
девическим, принялся за письмо.
«Вам, достопочтенному Габдельбасыру, душе души
моей и сердцу сердца моего, посылаю многое множе-
ство приветов. Благодаря твоим, душа моя, молитвам
я, да будет на все воля божья, здорова. Душа моя, ты
тогда был с чужим мужчиной, оттого я и не могла по-
казаться. Сердце замерло, когда я увидела тебя, душа
моя. Увидимся завтра в тот же час и в том месте, ко-
торое тебе известно. Очень прошу тебя прийти. Мне
надо сказать тебе о многом.
Известная вам Диляфруз».
Кончив писать, Габдельбасыр долго глядел на пись-
мо, потом перечитал его дважды. И слог и манера
письма показались ему безупречными. Девушки пишут
именно так; он опрыснул письмо духами, вложил его
в конверт, заклеил, надорвал, вынул обратно, прочитал
еще раз и снова вложил в конверт с тем, чтобы пока-
зать его Ахмету вместе с конвертом.
Когда все улеглись и в медресе настала тишина,
Габдельбасыр показал свое сочинение Ахмету, взяв с
того клятву никому не выдавать его тайны. Могло
статься, что Ахмет узнает запах духов Габдельбасыра,
поэтому он поспешил сообщить ему таинственным
тоном:
— Чувствуешь запах? У меня точно такие же. Это
она отлила мне часть духов из своего флакона.
Когда Ахмет прочитал, Габдельбасыр спрятал дра-
гоценное любовное письмо вместе с конвертом в бу-
мажник. Письмо это было для него так дорого, точно
оно и в самом деле было написано его возлюбленной
Диляфруз. Оно было самым дорогим, самым близким
его сердцу из всех писем, когда-либо полученных им
раньше.
Габдельбасыр и Ахмет еще долго сидели вдвоем.
Габдельбасыр изливал свою душу приятелю. Вера Ах-
мета в его рассказ делала реальным его счастье. Габ-
дельбасыр вернулся на свое место, когда шакирды уже
спали. Он достал из бумажника письмо, еще раз про-
читал его и дважды поцеловал.
293
Нарядный бешмет в эту ночь льнул к Габдельба-
сыру еще горячее.
Все спали, но Габдельбасыр не спал; он чувствовал
себя одновременно и счастливым и несчастным и в бод*
рствовании своем находил отраду.
5
С того дня, как Габдельбасыр открыл Ахмету свою
тайну, он каждый день рассказывал о Диляфруз что-
нибудь новое, и рассказы эти обрастали все новыми
подробностями. Через каждые три дня Габдельбасыр
сочинял от имени своей возлюбленной письма и давал
их читать Ахмету, он сохранял эти письма и свято бе-
рег их как непреложное доказательство своей любви.
Шли недели. Габдельбасыр рассказал о своей «тай-
не» еще четырем или пяти приятелям. Стоило ему на-
чать рассказывать о ней новому лицу, как воображение
его воспламенялось, изобретая все новые и новые под-
робности его «любовной истории». То, о чем он рас-
сказывал днем, ночью с помощью нарядного бешмета
претворялось в действительность. Переживая свой «лю-
бовный роман», Габдельбасыр то был очень счастлив,
то вдруг чувствовал себя глубоко несчастным. Послед-
нее случалось, когда подымал в нем свой голос рассу-
док и он понимал, что любовь его — выдумка. В такие
минуты он чувствовал в сердце пустоту и холод. И ког-
да наступали эти редкие, но нестерпимые минуты ду-
шевной опустошенности, он чувствовал себя очень не-
счастным, словно его разбудили в момент бесконечно
волшебных сновидений, и прекрасные золотые дворцы
его снова рассыпались.
Наступали последние зимние дни. Влажный от таю-
щего снега воздух предвещал весну. И воздух, и запа-
хи весны звали людей из тесноты домов на улицу, на
волю, душа рвалась куда-то в бесконечную даль, кото-
рая, казалось, простиралась до самого горизонта. Габ-
дельбасыр теперь часто выходил за ворота и подолгу
стоял, глядя на дом Рауф-бая. Вот сейчас выйдет Ди-
ляфруз, увидит его, улыбнется и пройдет, приветливо
кивнув ему головой. Но Диляфруз все не выходила.
Как-то вместе с ним вышел на улицу и Ахмет. Не-
ожиданно с внушительным скрипом распахнулись ши-
рокие ворота Рауф-бая, Приятели глядели во все глаза.
294
Сердце Габдельбасыра отчаянно забилось, колени
дрожали, кончики ушей горели, на глаза набежали
слезы. Серая в яблоках лошадь вынесла нарядные сани,
в которых сидели двр женщины, одна из них была с
головой укрыта в чапан, другая укутана пуховою
шалью. Лица женщин были закрыты, разглядеть их
было невозможно, но по их фигурам можно было су-
дить, что одна из них пожилая, другая помоложе. Бы-
строногая сильная лошадь пронесла сани мимо шакир-
дов, точно пролетела на крыльях, они еще долго сле-
дили глазами за исчезающими санями. Заметили ли
женщины шакирдов — осталось неизвестным. «Та, что
в пуховом платке,— Диляфруз!» — с волнением поду-
мал Габдельбасыр и понурился. Ведь Диляфруз даже
не взглянула на него! Его душой снова овладела та пу-
стота, которую он ощущал всякий раз, когда осознавал,
что любовь его существует лишь в его воображении. Но
он быстро подавил это неприятное чувство, а вопроси-
тельный взгляд Ахмета заставил его заговорить.
— Та, что в пуховой шали, и есть Диляфруз. Ви-
дел, как, выезжая из ворот, она мне кивнула? А потом
проехала будто и вовсе меня не знает! Это оттого, что
со мною ты. Ну и плутовка! Лицо закрывает, а сама
глаз с меня не спускает...
Габдельбасыр почти перестал ощущать на сердце
гнетущую пустоту. Он заставил поверить в свои слова
не только Ахмета, но и себя. «В самом деле закрыва-
ется, а сама продолжает Глядеть на меня! Закрывает-
ся, а сама смотрит. Сама закрывается...»
Возможно, Габдельбасыр окончательно подавил бы
это ощущение пустоты, если бы не случилось нечто
непредвиденное: дворник Рауф-бая закрыл ворота, вы-
шел на улицу и принялся мести тротуар, двигаясь по
направлению к шакирдам. Внезапно Ахмет повернулся
к дворнику:
— Кто была эта абыстай в чапане?
Дворник остановился, оперся на метлу.
— Это наша госпожа, жена бая, а та — Газизяба-
ну, его дочка.
Ошеломленный Габдельбасыр беззвучно зашептал:
«Газизябану, Газизябану...» Все смешалось в его голо-
ве. Произошло что-то странное, непонятное, точно на
глазах один человек превратился в другого. И снова
295
ощутил он в себе пустоту, снова овладело им знакомое
гнетущее чувство обездоленности. Душа его стонала,
сердце ныло.
Долго пробыл бы в этом душевном состоянии Габ-
дельбасыр, если бы его не выручил пристальный взгляд
Ахмета: Габдельбасыр ничуть не растерялся, кашлянул
и заговорил с легкой запинкой:
— Ну, вот, дружище... теперь моя тайна стала из-
вестной тебе до конца. Я не имел права открывать тебе
ее настоящее имя. Она даже и в письмах подписыва-
лась как Диляфруз. Мы делали это нарочно, на слу-
чай, если письма попадут в чужие руки.— Выговорив
это, Габдельбасыр заметно успокоился: разумеется,
ничего нет странного, что имя Диляфруз превратилось
в Газизябану. Ведь он, Габдельбасыр, называл свою
возлюбленную по-другому только для того, чтобы со-
хранить ее тайну...
А вечером Габдельбасыр уже сам рассказывал всем
посвященным, что Диляфруз не Диляфруз, а Газизя-
бану.
— Друг мой, от тебя я ничего не скрываю. Настоя-
щее имя девушки, о которой я рассказывал, Газизяба-
ну, а не Диляфруз. Только гебя одного посвящаю в это,
и если расскажешь кому-нибудь, ты мой вечный враг.
После того как Габдельбасыр рассказал то же
самое еще пяти или шести шакирдам, он и сам уверил-
ся в том, что с самого начала знал ее настоящее имя
(как не знать имя своей возлюбленной!), но называл
ее до сей поры Диляфруз только в целях сохранения
тайны... Эта вера еще сильнее разожгла в нем любовь
к неведомой дочери Рауф-бая, и она стала ему еще
ближе. Газизябану, Газизябану!
Это теперь уже не предполагаемое, а настоящее имя
дочери Рауф-бая, да, да, ее подлинное имя, в этом нет
никаких сомнений!
Этой ночью нарядный бешмет преобразился уже не
в Диляфруз, а в Газизябану.
— Милая моя Газизябану, тебя ведь зовут Газизя-
бану, моя дорогая! Твои родители не хотели, конечно,
чтобы я знал твое имя... Газизябану, душа моя, иди же
ко мне, иди...
Но Газизябану, как и Диляфруз, и шла и не шла в
объятия Габдельбасыра.
296
6
Весна была в разгаре, по реке уже шли пароходы;
в молодой листве деревьев пели птицы; их голоса и
весенние запахи, которые разливала по земле помоло-
девшая природа, вносили особую прелесть в юную лю-
бовь юных сердец. Коснулась радость весны и любви
Габдельбасыра: в ней стало больше счастья и жизни,
больше грусти и поэзии. Но именно в эту пору ему
предстояло уехать домой.
Когда точно стал известен день отъезда, Га бдел ь-
басыр долго, обстоятельно, с подробностями рассказы-
вал Ахмету о прощальном свидании с возлюбленной,
сетовал на то, как тяжела, хуже смерти, разлука для
влюбленных.
— Ах, друг, трудно расставаться с любимой... Так
тяжело! В последнее свидание она просто повисла у
меня на шее, и все плачет, плачет: «Ты уедешь домой,
забудешь меня, полюбишь другую». Нет, говорю, душа
моя, яблочко ты мое, ни в жизнь не полюблю другую.
Но она, сердечко мое, не верит. Я — клясться. Все рав-
но не верит. «Ах, боже мой, говорит, зачем я тебя по-
любила...»
На глаза Габдельбасыра, когда он это рассказы-
вал, набежали слезы. А улегшись в постель, он плакал
уже по-настоящему.
Домой уезжал Габдельбасыр на пароходе. По заве-
денному обычаю, его провожали шакирды, остававшие-
ся в медресе. Среди них был и Ахмет.
На пароходе Габдельбасыр, как только пристроил
свои вещи и заказал чай для угощения провожавших
его товарищей, неожиданно исчез. Появился он только
через полчаса, с красными, распухшими от слез глаза-
ми. Все это время он сидел у заливчика за пристанью
и выжимал из себя слезы. Шакирды все были из числа
посвященных в его «тайну», они сочувственно заулыба-
лись, а один лукаво спросил:
— Что, тяжело расставаться с медресе?
На это Габдельбасыр ответил:
— Бедная моя Газизябану, она, ни с чем не счита-
ясь, вырвалась из дому и приехала проводить меня.
Ходил прощаться. У нее от слез так распухли глаза,
297
что не знаю, как она доедет до дому, бедняжка. Если,
говорит, дома и заметят, будь что будет. Да и кучер,
говорит, все равно доложит о том, что она ездила на
пристань. «Ради тебя, говорит, милый, я готова вы-
терпеть все». Я, конечно, тоже не выдержал и за*
плакал.
На глазах Габдельбасыра снова заблестели слезы.
Ночь на пароходе принесла Габдельбасыру нечто не-
ожиданное: его вдруг поразила мысль, почему он до
сих пор не написал Газизябану всамделишнее письмо
и не рассказал ей о своей любви. Письмо можно было
бы передать через дворника, заплатить ему...
Такая затея показалась ему столь возможной, столь
легко осуществимой и столь необходимой, что он ис-
кренне удивился, как до сих пор она не приходила ему
в голову.
«Почему я не сделал этого? Почему?—терзался
он. И Габдельбасыр рассердился на самого себя за то,
что не смог сделать для своего счастья самого просто-
го, самого возможного.— Надо было написать письмо
и передать через дворника... А уж Газизябану, душа
моя, нашла бы способ переслать ответ. И увидеться
можно было бы...»
Думы эти снова породили в душе Габдельбасыра
знакомое ему ощущение пустоты и сиротливости; одна-
ко он быстро подавил эти чувства, дав себе слово, как
только вернется в медресе, написать Газизябану.
Мысль о том, захочет ли она получить от него письмо,
почему-то не приходила ему на ум. Ему казалось, что
тут сомнений быть не может.
Приняв такое решение, он перестал испытывать
пустоту и обездоленность. Однако не было и прежней
легкости в мыслях. Где-то, в самой глубине души, что-
то смущало его покой. Габдельбасыр постарался отде-
латься от сомнений и снова предался привычным меч-
там: вот Газизябану и в самом деле приехала на при-
стань провожать его. Она плачет и плачет: «Милый
Габдельбасыр, как вынести разлуку с тобой... Ты уе-
дешь и забудешь меня, полюбишь другую...» Габдель-
басыр целует ее в лоб, утешает: «Вовек не полюблю
другую, душа моя. Газизябану, сердце мое! Не полюб-
лю, ей-богу, не полюблю, яблочко ты мое наливное...»
298
7
Габдельбасыр был младшим сыном зажиточного
крестьянина и единственный из братьев учился в мед-
ресе. Поэтому, приезжая домой, он не работал по хо-
зяйству, а находился на положении гостя.
Не работал он и в этот приезд. Но и дома ни одно-
го дня не сидел. Каждый день уходил бродить в поле,
то в лес, и всюду, лежа на земле, предавался привыч-
ным грезам. Повторяющиеся изо дня в день одни и те
же картины плыли в его воображении словно по зара-
нее намеченному пути, следовали друг за другом в
строгом порядке. Пока шел по улицам деревни и еще
не миновал мельницу, он ни о чем не думал, но стоило
только войти в рожь, как начинался разговор с Гази-
зябану.
— Газизябану, душа моя, смотри, это наша дерев-
ня! А эта трава называется рожью. Ты, наверно, еще
не видывала ее.
Газизябану льнет к Габдельбасыру, а он целует ее...
На этом месте разговор обычно обрывался и возни-
кал вопрос: каким образом могла очутиться здесь Га-
зизябану? И Габдельбасыр быстро находил ответ. Он
недавно женился на ней и привез показать родителям
молодую жену. Воображение рисовало и подробности:
вся деревня диву далась — как это Габдельбасыр же-
нился на такой красивой, на такой богатой девушке...
Счастью его завидует даже сын местного муллы Са-
фый, хотя и учится в другом, лучшем медресе Казани;
видя, как Габдельбасыр уходит с Газизябану погулять
в поле, он сгорает от зависти. Еще бы! Нельзя не по-
завидовать Габдельбасыру, ведь Сафый — не кресть-
янский сын, а сын муллы, учится в более солидном
медресе, чем Габдельбасыр, да и знаний у него боль-
ше, а вот не смог подцепить такую девушку, как Гази-
зябану. А Габдельбасыр подцепил!.. Родители страшно
довольны, что он женился на такой богатой девушке,
балуют сноху, ухаживают за ней.
Неожиданно в его сладкие грезы врывалась проза
жизни: родители хотя и любят сноху, лапшу на обед
делают из темной муки, баня у них топится по-черно-
му, и все они — и родители и братья —ходят в лап-
299
тях... Это не нравится Газизябану, она стыдит Габдель-
басыра: «Ой, твои родители совсем темные люди».
Габдельбасыр обрывает эти неприятные мысли и
принимается представлять себе в подробностях, как он
едет женихом к Газизябану. Дело происходит зимой.
Он лихо подкатывает к парадному подъезду Рауф-бая
на серой в яблоках лошади. На нем отличная лисья
шуба, на голове каракулевая шапка, взятая у Ахмета...
Вот ему открывают двери, он вбегает и бросается к
Газизябану. Она виснет у него на шее.
«Ах, милый Габдельбасыр, наконец-то бог нас со-
единил! Сколько времени мы любили друг друга, и вот
теперь я стала твоей...» Но в этом месте мечты его опять
обрывались, и он спрашивал себя, почему же до сих
пор не дал знать настоящей Газизябану о своей люб-
ви? На душе у него сразу становилось тоскливо, уны-
ло, и он в сотый раз принимался укорять себя, зачем
не написал ей письмо с признанием в любви. Устав от
бесконечных упреков самому себе, Габдельбасыр давал
слово, как только вернется в медресе, в тот же день
написать настоящее письмо Газизябану. Приняв реше-
ние, Габдельбасыр обдумывал в подробностях, как на-
пишет и как передаст ей письмо, как получит ответ.
Сделать это очень просто, очень легко.
«Напишу, обязательно напишу, как только приеду
в медресе!» — обещал он самому себе.
Но желание превратить воображаемую любовь в
действительную покидало его почему-то очень быстро.
Изголодавшаяся по любви душа не могла удовлетво-
риться любовью, которой еще не было, возможность
которой существовала только в будущем, только в во-
ображении, и Габдельбасыр немедленно отворачивался
от столь непривлекательной правды и принимался за свое.
— Газизябану, может, пойдем в лес, посидим не-
много? Пойдем, моя милая, пойдем... Знаешь, что это за
дерево? Это осина, моя дорогая... Ах ты, мое милое
городское создание, даже осину не знаешь...
Габдельбасыр грезил дни и ночи. И от этих одно-
образных мечтаний, повторявшихся каждый день, каж-
дую ночь, он окончательно занемог. Ему захотелось с
кем-нибудь поделиться.
Стояли последние дни июня. В семью Габдельбасы-
ра приехал погостить близкий родственник шакирд Га-
зов
лиулла. Габдельбасыр с ним дружил, каждое лето они
ездили друг к другу в гости. В нынешнем году приезд
Галиуллы для Габдельбасыра был особенно желанным.
Не успел гость попить чаю с дороги, как Габдельба-
сыр увел его в поле.
Широко, насколько хватало глаз простиралось жел-
тое поле созревшей ржи; под легким теплым ветерком
тихо колыхались колосья; однообразие картины не-
сколько утомляло глаз, но своими просторами, необъ-
ятностью и какой-то законченностью поле это пробуж-
дало в душе чувство уважения.
Габдельбасыр повел гостя по узкой проселочной
дороге, стиснутой с обеих сторон густыми рядами зо-
лотых стеблей. В поле ни единой души, ни звука, лишь
тихо шелестели колосья.
— В этом году мне выпало испытать большую пе-
чаль, друг Галиулла,— заговорил Габдельбасыр.—
У меня есть возлюбленная...
В таком же порядке, в каком он рассказывал Ах-
мету, Габдельбасыр поведал Галиулле историю своей
любви к Газизябану, дочери Рауф-бая, и о ее любви к
нему. Было рассказано и о том, как заделали щель в
заборе, и о том, как он поцеловал Газизябану, держав-
шую конфету во рту, как она ожидала у окна его воз-
вращения с базара, как приезжала на пристань прово-
дить его,— словом, обо всем. Ничто не было пропуще-
но, и все рассказывалось так, будто происходило в
действительности. Габдельбасыр искренне переживал
то, о чем говорил товарищу, и лицо его точно отражало
эти переживания. При этом он не только ничего не
упускал, но добавлял к своему повествованию новые и
новые подробности.
— Прощаясь со мной, она, душенька моя, сняла
со своего пальца золотое кольцо и надела его на мой.
Но у меня его украли. Теперь боюсь даже писать об
этом. Боже сохрани, что она может подумать обо мне.
И без этого бедняжке моей тяжело. Прощаясь рыда-
ла — другую, говорит, там полюбишь. И если теперь
я напишу, что кольцо ее украдено, она ни за что не
поверит, подумает, что я полюбил другую и подарил
кольцо... Эх, друг, знал бы ты, каково любить... Но
когда вернусь, все равно придется признаваться... Вот
удастся ли мне уверить ее?..
301
Габдельбасыр задумался, представляя себе, как он
по возвращении в медресе будет держать ответ перед
Газизябану.
Приятели долго бродили по полю. Рассказывая Га-
лиулле о своей любви, Габдельбасыр испытывал истин-
ное наслаждение.
Вернувшись домой, он перечитал Галиулле все
письма, которые сам же писал от имени своей возлюб-
ленной. А перечитав, нежно их перецеловал и спрятал
в сундук.
Галиулла гостил пять дней. Все эти дни друзья
разговаривали только о Газизябану. Однажды ночью
Габдельбасыр даже сочинил письмо от имени своей
возлюбленной и на другой день показал его Галиулле.
После приветов и любовных излияний в письме стояло:
«Я соскучилась, истосковалась по тебе. Если ты не
приедешь в скором времени, я не выдержу».
Рассказывая Галиулле о своей любви, Габдельба-
сыр так увлекся, что даже забыл, что собирался на-
писать Газизябану настоящее письмо, открыться ей в
своей страсти.
Но по отъезде Галиуллы, когда ему не с кем стало
делиться своей «тайной», он снова вернулся к этой
мысли. Погруженный в свои мечты, он каждый день
бродил по полям, по лесу и, бывало, очнувшись от
грез, давал себе обещание: «Вот вернусь в медресе,
непременно напишу Газизябану, открою ей свою лю-
бовь»,— и снова переселялся в мир мечтаний.
Оттого, что Габдельбасыр беспрестанно думал об
этом и давал себе обещания, желание написать Гази-
зябану и открыться ей овладело им настолько, что ему
не терпелось поскорее вернуться в медресе. Порой его
охватывал страх при мысли, что, пока он находится в
деревне, кто-нибудь из шакирдов, оставшихся на лето
в городе, опередит его и объясниться Газизябану в
любви. Чтобы отогнать неприятные мысли, он старался
на время забыть о своем намерении написать ей.
— Газизябану, милая, кто бы ни написал тебе, ты
ведь не обратишь на него внимания, не оставишь свое-
го любимого?
— Нет, милый Габдельбасыр, нет, умру, но не за-
буду тебя, мой милый! Истосковалась я по тебе, душа
моя!
302
— Милая, мы скоро увидимся. Скоро я вернусь в
медресе... Хочешь ко мне в объятия, милая? Иди же,
дорогая, иди...
Уже в середине июля Габдельбасыр начал готовить-
ся в дорогу. Его отец, чуточку тщеславный старый
мишарин, сперва было противился столь раннему отъ-
езду, но потом сдался. Дело в том, что Габдельбасыр
через своего старшего брата приоткрыл перед отцом
завесу над своей «тайной»: один из казанских богачей
якобы проявил интерес к Габдельбасыру как к ученому
молодому человеку и дал понять, что не прочь выдать
за него единственную дочь. Поэтому-де ему, Габдель-
басыру, необходимо теперь же показаться баю.
Недоверчивый по природе старик на этот раз по-
пался на удочку. Он был весьма высокого мнения о
своих детях (ведь это были его дети!) и верил с пора-
зительным простодушием в безупречность Габдельба-
сыра. Поэтому ему нисколько не показалось удивитель-
ным, что казанский бай заинтересовался его сыном.
«Мой Габдельбасыр не ровня этому Сафыю, сыну
муллы!» — горделиво думал старик и велел сыну соби-
раться в город.
Но стоило Габдельбасыру выехать из дому, как он
перестал думать о письме и отдался обычным грезам:
«Душенька моя Газизябану, я соскучился по тебе и
потому раньше времени возвращаюсь в медресе... Иди,
милая, ко мне на колени, иди, поцелуемся!»
Завидев наконец дом Рауф-бая и медресе, он страш-
но заволновался и почувствовал в сердце знакомое
ощущение обездоленности и пустоты. Это гнетущее
состояние длилось, однако, всего лишь минуту: проез-
жая мимо дома Рауф-бая, он, позабыв обо всем на
свете, впился глазами в окна. В среднем окне занавес-
ка была приподнята, и в окно глядела женщина в кал-
факе. Габдельбасыра бросило в жар: «Это Газизябану!
Она! Она! Это глядит моя милая Газизябану!» От вол-
нения Габдельбасыр больше не мог глядеть на окно и
опустил глаза. Когда же он, справившись с душевным
смятением, поднял глаза, чтобы разглядеть видение,
было уже поздно: дом Рауф-бая остался далеко поза-
ди. Огорченный Габдельбасыр и не заметил, как при-
ехал в медресе.
Ночью он снова принялся робко раздумывать о
303
письме к Газизябану. Но то, что представлялось воз-
можным в деревне, теперь казалось немыслимым, слов-
но было запрещено неведомой темной силой. Теперь
он укорял себя даже за те минуты, в которые допускал
возможность такого письма: дворник вместо Газизяба-
ну, конечно, отдал бы письмо ее матери. А если бы
даже он вручил письмо самой Газизябану, она все рав-
но показала бы его отцу, и Габдельбасыра немедленно
выгнали бы из медресе...
Эти мысли породили в сердце Габдельбасыра зна-
ковое чувство пустоты и обездоленности. От любовного
голода душа его стонала, плакала без слез. Минуты
текли медленно, пока наконец нарядный бешмет снова
не обратился в Газизябану.
— Газизябану, милая, вот я и приехал, родная.
А ты боялась, думала, что я там полюблю другую?
Когда у меня есть ты, разве я могу полюбить другую?
Теперь ты снова со мной, Газизябану, душа моя...
Прошло лето, наступила осень. Ей на смену пришла
и ушла зима, а Габдельбасыр так и не написал письма
Газизябану. Стоило подумать об этом, как сначала ему
становилось страшно, а потом возникало знакомое
горькое ощущение пустоты. Этой зимой Габдельбасыру
по-прежнему не удалось увидеть лица своей возлюб-
ленной. Такой ли была Газизябану, какой представлял
ее Габдельбасыр, или она вовсе не была похожа на об-
раз, созданный в его мечтах, он так и не узнал. Бог
его знает, может быть, Габдельбасыр и встречал на
улице настоящую Газизябану, но не смог признать в
ней своей возлюбленной. Важно было одно: он был
убежден, что видел ее.
А любовь продолжала жить в его сердце и по вы-
ходе из медресе, вплоть до самой женитьбы. Да и став
муллой и женившись, он при встрече с товарищами по
медресе вспоминал о своей Газизябану.
— Ее, душеньку мою, совсем обездолили. Отец не
согласился выдать ее за меня. И когда она узнала о
моей женитьбе, слегла, душенька моя, говорят, в по-
стель и целую неделю плакала, проклиная своих роди-
телей. Да, очень, очень, говорят, плакала! — с чувством
заканчивал он, и ему становилось жалко и Газизябану
и себя.
31 июля 1914 года
КОГДА ПОГАСЛО ПЛАМЯ
1
Шакир, изнуренный полуторамесячным пребывани-
ем в клинике, сегодня, как и в другие дни, с не-
терпением ждал, когда часы пробьют четыре. Уже два
дня его никто не посещал, он ожидал кого-нибудь из
приятелей, надеялся увидеть Асмэ. Шакир присел на
кровати. Появились и первые посетители, но они спе-
шили к другим больным, а к нему — никого. Минуты
текли медленно, томительно, Шакир нервничал. А уже
через полчаса, с чувством безнадежности, смешанным
с раздражением, он спрашивал себя: «Неужели и се-
годня никто не придет?» Конечно, он готов встретить
любого посетителя, но в глубине души хотелось, чтобы
этим посетителем оказалась Асмэ. Прошло еще чет-
верть часа, но ни Асмэ, никто другой не появлялся.
Шакир в отчаянии лег на кровать ничком. «Бог ты
мой, сегодня тоже не пришли!» — с тоской думал он.
«Не пришли» означало: «Не пришла Асмэ». «Если бы
она знала как дорога мне, и особенно здесь...» — неве-
село размышлял он.
А минуты бежали. Шакир попытался лечь поудоб-
нее, и вдруг в дверях увидел Асмэ. Сердце его радост-
но забилось, на душе стало светло. Шакир слабыми
руками оперся на кровать и сел. И тут только заметил,
как следом за Асмэ, двигаясь как-то неловко, показал-
ся его однокурсник, медик Усман. При виде Усмана,
шагавшего на цыпочках, с лукавым выражением лица
и явно фальшивой улыбкой, Шакиру стало не по себе,
и он ощутил странное чувство стеснения.
305
Асмэ и Усман подошли к кровати Шакира. В голу-
бых глазах Асмэ, которые прежде улыбались просто,
открыто, Шакир увидел равнодушие. Он еще не успел
понять до конца, что же случилось, как Усман, холодно
усмехаясь и глядя больше на Асмэ, чем на Шакира,
сказал:
— Вот с трудом уговорил Асмэ-туташ зайти к тебе,
а то она и сегодня не хотела.
У Шакира прервалось дыхание, сжалось сердце,
секунду он молчал, не зная, что сказать, потом, не от-
рывая взора от Асмэ, проговорил сквозь зубы:
— Спасибо.
И сам испугался своего голоса — таким он был
тусклым, замогильным. А Асмэ, с горячим блеском в
глазах, поглядывая на Усмана, возразила с улыбкой:
— Не верьте ему. Шакир, не верьте! Я пришла по
своей воле.
После этих слов Шакиру захотелось рассказать ей
о своих еще неясных обидах. Сказать что-то очень сер-
дечное, простое, как бывало прежде, зажечь в ее душе,
в ее красивых глазах прежний огонь. Ему казалось,
что если он скажет это нужное слово, исчезнут отчуж-
денность, холодность, возникшие между ними с появ-
лением Усмана, и место займут теплое чувство, дружба
и любовь — все то, что было еще два месяца назад. Но
присутствие Усмана как третьего лишнего, странное
поблескивание его глаз, его холодная усмешка, бегаю-
щий взгляд, который он не переставал переводить с
Асмэ на Шакира, не давали возможности сказать Асмэ
единственное, нужное слово, и от невозможности ска-
зать это слово Шакиру казалось, будто его душу при-
давило чем-то холодным, мерзким.
Беседа тянулась вяло, произносились какие-то тягу-
чие слова, не связанные друг с другом. «Неужели Ус-
ман ничего не понимает? — терзался Шакир.— Не по-
нимает, что разговор не получается только из-за него?»
Он взглянул на Усмана: выражение его лица оставалось
холодным, официальным, а улыбка — наигранной, лжи-
вой. И слова, которые он вставлял в беседу только
приличия ради, были лицемерные, ненужные, треску-
чие, будто то были не слова вовсе, а скорлупа ореха,
из которого вылущено ядро.
Все же Усман, кажется, что-то почувствовал по
306
взглядам Шакира: он вдруг стал серьезным и, пытаясь
придать голосу больше искренности проговорил:
— Асмэ-туташ, кажется, нам пора уходить. Я обе-
щал быть в пять часов в одном месте.
Асмэ посмотрела на Усмана горячим взглядом и
протянула Шакиру руку. Нервы Шакира не выдержа-
ли, и он, не отдавая себе отчета в том, что говорит, с
затаенной болью в душе попросил:
— Асмэ, останьтесь еще ненадолго... Пусть Усман
пойдет туда, куда ему надо, вы вернетесь домой на
трамвае, вы же не первый раз ездите так...— Он посмо-
трел на Асмэ темно-карими глазами, казавшимися не-
обыкновенно большими на исхудалом лице. Взгляд
получился горестным, печальным. И теперь уже расте-
рянная Асмэ переводила взор то на Шакира, то на
Усмана.
— Ну что ж, Асмэ-туташ, пошли!—повторил Ус-
ман с лицемерной улыбкой.
Асмэ, стараясь отвести взгляд от Шакира, не уби-
рала протянутой руки. Шакир застыл в напряженном
ожидании... Секунда... другая — и Шакир овладел со-
бой. Он быстро, но слабо пожал ей руку, сказал реши-
тельным тоном:
— Будьте здоровы, спасибо, что зашли! — и тотчас,
отняв руку, протянул ее Усману. «Гости» живо повер-
нулись к двери. Ослабевший от волнений Шакир, пону-
ро сидя на кровати, смотрел вслед визитерам. Усман
шел, чуточку поотстав от Асмэ, все тем же шагом, ка-
ким вошел в палату — на цыпочках, лукаво усмехаясь;
она же ступала, стремясь держаться прямо; ее толстая
коса резко выделялась поверх гимназического платья.
Они ушли...
Нервы Шакира не выдержали: закрыв лицо рука-
ми, он бросился ничком на кровать и, боясь сойти с
ума, пытался думать о разных пустяках. Но о мелочах
не думалось, перед его мысленным взором неизменно
возникали фальшивая улыбка Усмана и его глаза, ко-
торые загорались при взгляде на Асмэ. Такая лживая,
лицемерная улыбка — и это на лице Усмана, которого
он любил, с которым дружил целых четыре года, с пер-
вого дня поступления в университет. Все это для Ша-
кира было ново, неожиданно, вызывало чувство гадли-
вости.
«Думает, дал мне понять, будто Асмэ привел ко
мне он... Впрочем, такое может быть: когда во время
прогулки на морозе у них иссякли темы разговоров и
исчерпаны были поводы для взаимного кокетства,—
кто им запретит трепать мое имя, болтать обо мне, о
моей болезни...» Шакир, недовольный собой, упрекал
себя за то, что при свидании не был находчив. На ос-
корбительные, полные злорадства слова Усмана следо-
вало ответить: «Напрасно ты так мучился, уговаривая
ее. Я вовсе не желаю, чтобы приводили ко мне посети-
телей насильно, я ничуть не нуждаюсь в этом...» В са-
мом деле, зачем ему нужна Асмэ, если она навещает
его по настоянию Усмана?.. Нет, человек, заглянувший
к нему на пять минут с фальшивой улыбочкой на хо-
лодном лице,—лжет... Он лжет. Просто им обоим нуж-
но было обогреться после прогулки на морозе, и когда
не о чем стало говорить, нашелся предлог, и они ради
собственного удовольствия принялись упрашивать друг
друга навестить больного...»
Горестные мысли давили свинцовой тяжестью. В это
мгновенье он был готов отдать все на свете, чтобы за-
быться хотя бы на десять минут, ни о чем не думать.
Тоска охватила сердце, словно из его жизни исчезло
нечто самое нужное и вокруг стало пусто. У него за-
кружилась голова. Ему показалось, что из всех вещей
изъят их смысл, жизнь стала бессмысленной, ненуж-
ной, а потому все на свете стало безразлично... Шакир
откинулся на спину опустошенный, безразличный, впал
в тяжелое, мучительное забытье. Так он пролежал до-
вольно долго. Но постепенно, медлительной чередой
пришли воспоминания и понемногу вернули к жизни.
Первые дни пребывания Шакира в клинике... Асмэ
уже на другой день пришла к нему. Она украсила из-
головье его кровати гвоздиками. Розовые, красные цве-
ты придали несказанно нарядный вид его скромной
больничной койке, своим ароматом освежили тяжелый,
пропитанный лекарствами воздух, вдохнули жизнь, на-
полнили поэзией палату, в которой раздавались только
печальные стоны больных. Асмэ была одной из первых
посетительниц палаты и пробыла с ним до последнего
срока свидания с больными. Полными любви словами,
искренностью заставила Шакира забыть о болезни.
Второе ее посещение было таким же незабываемым,
308
полным возвышенной поэзии и искренности. Ее посеще-
ния стали целительны для Шакира, после ее ухода он
несколько дней чувствовал облегчение, радость.
Воспоминания увели Шакира далеко, в прекрасное
прошлое. Опустошенность, от которой стонала душа,
исчезла; ему почудилось, что в сердце родилось нечто
похожее на смутную надежду. Асмэ — девушка каприз-
ная, взбалмошная, она — раба минуты, ни один из ее
поступков не бывает заранее обдуманным. Если бы она
даже приходила к нему с Усманом не один, а три или
четыре раза, то и это могло оказаться случайностью;
что же касается перемены в ней, которую он почувство-
вал в ее последние два посещения,— так это тоже мо-
жет не иметь отношения ни к нему, ни к Усману... За
ней водилось и такое: минуту назад она, казалось, вся
горела любовью и вдруг внезапно угасала, словно ей
и свет не мил. Да, он знал о таких неожиданных пере-
менах в ее настроении, такое случалось не раз...
Но вот мысли о прошлом внезапно оборвались,
вспомнился Усман, на цыпочках входивший в палату,
холодный взгляд Асмэ и то, как Усман быстро увел
ее. И снова тоскливая тьма заволокла воспоминания
об Асмэ, родившаяся было надежда сменилась безна-
дежностью, в душу проникла опустошенность. Сердце
сжалось от боли. Где-то в очень глубоком уголке его
существа возникла обида на Асмэ, желание никогда не
встречаться с Усманом. Эти чувства не походили на
враждебность, на ревность, скорее это была брезгли-
вость, которую испытываешь при виде мерзких обита-
телей болот.
Весь вечер Шакир находился во власти противоре-
чивых чувств: светлые воспоминания, и надежды чере-
довались с ощущением тягостной пустоты, подозритель-
ности и гадливости. К ночи у него начался жар. Он
почувствовал себя несравненно хуже,- чем в предыду-
щие ночи.
2
В тот день, когда Шакиру стало известно, что бо-
лезнь его отступила, он заторопился с выпиской из
клиники. Желание быть на предстоящем вечере в доме
Давлетгильдиевых, самой богатой в городе семье ин-
309
теллигентов, было сильнее советов докторов пробыть
в клинике еще некоторое время. Ему и без того осто-
чертела клиника, он устал, измучился от вида угасших
лиц больных и больше не мог слышать их тяжелое ды-
хание, мучительные стоны. Душа стремилась прочь, к
веселым, здоровым людям.
Для Шакира возвращение в свою комнату было
приятным и благодатным, будто он достиг наконец
желанного счастья. Все вещи в нарядно обставленной
мягкой мебелью комнате находились на том же месте,
где и стояли до его ухода в клинику, а потому были
привычно близки ему. Портрет Асмэ, который он по-
местил так, чтобы ее взгляд был обращен на кровать,
висел на старом месте, и Асмэ страстным, жизнерадост-
ным взглядом смотрела на комнату и на Шакира.
Едва перешагнув порог, Шакир посмотрел на порт-
рет. Однако вместо обычной радости он испытал не-
приязнь и резко отвел глаза. Он попытался заставить
себя не смотреть на портрет, но не смог с собой спра-
виться, и это было оскорбительно для его самолюбия.
Душевная борьба омрачила сладостное чувство созна-
ния того, что он, наконец, дома, радость обратилась в
беспокойство и тоску. Им снова овладело чувство опу-
стошенности... А туманная надежда укрепляла любовь,
которая все еще жила в его душе и заставляла сильнее
прежнего тосковать по Асмэ, рождало желание видеть
ее, поговорить с ней о причинах ее холодности, объяс-
ниться. Временами Шакиру верилось, что после объяс-
нения между ними исчезнет отчужденность, и в то же
время понимал, что его вера и надежда на откровен-
ную беседу с ней — наивный самообман. Шакир злился
на себя, на свою беспомощность, стыдился себя.
Когда его охватывало чувство веры в Асмэ, он, гля-
дя на портрет, умолял полные любви улыбающиеся
глаза Асмэ исцелить его от мучительных сомнений.
И тут же, отводя взгляд, бранил себя за слабость, тер-
зался уязвленным самолюбием и начинал ненавидеть
портрет, висевший перед ним и ставший причиной его
безмерного унижения.
Шакир был уверен, что сегодня на вечере он встре-
тит Асмэ. Он долго размышлял, как ему держаться с
ней, и все же не пришел к определенному решению, о
котором мог бы сказать: да, это самый верный путь.
310
Однако две вещи решил бесповоротно: если она будет
с Усманом — к ним не подходить; и если заметит, что
она открыто оказывает знаки любви к Усману,— ни
словом не говорить об этом ни ей, ни ему, скрыть от
них свои муки. Но если удостоверится о том, что их от-
ношения— лишь обычная дружба, поговорить с Асмэ
о причинах возникшей между ними отчужденности,
высказать ей свои обиды.
Уже одетый, Шакир, выходя из комнаты, сам не
понимая почему, остановился перед портретом Асмэ и
несколько мгновений смотрел на нее. Ласковая улыбка
красивых глаз, округлая, стройная шея, стан, напоми-
навший ветвь привольно растущей таволги,— весь об-
лик Асмэ был так дорог и близок ему, что он, на се-
кунду позабыв свои обиды, подозрения, то ли вслух, то
ли мысленно воскликнул:
— Моя Асмэ!..
В его возгласе было столько искренности и пламен-
ной любви, что он испугался силы своих чувств. Но
уже через секунду, отрезвев, он устремил на портрет
взгляд, полный сомнений и тоски. «Асмэ, ты — ангел
или одна из миллионов кокеток?..» — вопрошал его
взор.
И как бы не желая услышать ответ на терзавший
его вопрос, торопливо вышел: он знал — сегодня на ве-
чере получит ответ на свой вопрос, и мучился, не в
силах предугадать этот ответ.
3
Когда Шакир явился к Давлетгильдиевым, гости
уже были приглашены к чаю. Чувствуя неловкость за
свое опоздание и прислушиваясь к гомону, доносивше-
муся из комнаты, Шакир направился через нарядный,
опустевший зал к гостям, сидевшим за длинным сто-
лом. Уже разливали чай.
Среди пятидесяти — шестидесяти приглашенных
трудно разглядеть всех сразу, однако Шакир среди
многоголосого, веселого собрания быстро нашел Асмэ
и заметил рядом с ней Усмана. В сердце и голову уда-
рила горячая волна, и тут же обдало холодом. В гла-
зах потемнело, сердце учащенно забилось, застонало.
А веселый говор гостей за столом показался бессмыс-
311
ленным, назойливым шумом. За несколько секунд оце-
нив представшую перед ним картину, сердце решитель-
но отодвинуло в сторону прошлое и погрузилось в тяж-
кую безнадежность.
Шакир, безотчетно подчиняясь давней привычке и
правилам приличия, общим поклоном поздоровался с
гостями и сел, вернее, бросился на стул, предложенный
ему одной из дочерей хозяина. Руки машинально от*
кинули назад волосы, потом что-то сделали с воротнич-
ком, который, хотя и был великоват, сейчас казался
тесным. Шакир машинально отвечал на вопросы зна-
комых о своем здоровье, о клинике и будто бы вклю-
чился в жизнь, бурлившую за столом. Но собственный
голос он слышал издалека и окружающих видел как
бы в тумане. Потом через какую-то минуту очнулся,
словно отрезвел после опьянения. Теперь он уже бо-
ролся с собой, чтобы его взгляд не устремлялся в ко-1
нец стола, туда, где сидела Асмэ. Глазам так и хоте-
лось глянуть на Асмэ, но Шакир с неимоверным, му-
чительным усилием отводил их в сторону. Эту борьбу
чувств, видимо, заметила Фатима, соседка по столу.
— Шакир-эфенди, как удачно у вас получилось,
что вы вышли из клиники и сумели появиться здесь.
Только на прошлой неделе на вечере у Салимовых мы
вспоминали вас и желали вам скорейшего выздоровле-
ния,— сказала она, стараясь завладеть вниманием Ша-
кира. Фатима была известна среди интеллигентных
семей из мусульман как одна из «добрейших» курси-
сток.
В душе Шакир был несказанно благодарен этой
девушке, она спасла его. Ведь это ужасное душевное
состояние могло вылиться наружу. К своему удивле-
нию, Шакир заговорил с ней бодрым, веселым тоном.
Слова лились свободно и ему было неведомо, почему
его речь текла так гладко. Он был находчив, даже ос-
троумен. Невесть как возникали легкие темы для бе-
седы, вспоминались интересные эпизоды из его прош-
лой жизни.
Уютный облик Фатимы, ее искренний смех породили
и в нем желание смеяться. Появилось даже нечто по-
хожее на желание начать жизнь сначала. А тяжелые
переживания, только несколько минут назад владевшие
им, казалось, потонули в этой легкой беседе с Фати-
312
мой и веселом смехе. Но неожиданное опьянение раз-
говором с Фатимой также внезапно исчезло. Он уже
больше не смеялся, слова утратили прежний лукавый
смысл, а истинное содержание слов Фатимы доходило
до его сознания много позже того, как были произне-
сены. Какая-то злосчастная сила вновь влекла его
взор в ту сторону стола, где находились Асмэ и Усман.
Вначале испуганно, а потом с горечью Шакир стал
смотреть на них.
Асмэ временами говорила увлеченно, обжигая пла-
менным взглядом Усмана и гостей, а то вдруг угасала,
и казалось, что она устала и от гостей и от Усмана.
Шакир видел как скрытно для других она два раза
зевнула. Усман много говорил и много смеялся, доволь-
но неуклюже пытаясь ухаживать за Асмэ и сидевшей
от него по другую руку девушкой. И было заметно, что,
несмотря на старания, он все же не мог скрыть чувства
неловкости. Его красивые глаза, взгляд которых в по-
следнее время стал для Шакира непонятен, неесте-
ственно сверкали. Два прошлых свидания в клинике
убедили Шакира, что фальшивый блеск его глаз был
нарочитым, под этой маской он стремился скрыть свои
настоящие чувства. В этом ложном блеске его глаз
Шакир почувствовал некое утешение для себя.
По другую руку Усмана сидела Сара, старая дева
лет двадцати восьми-тридцати. Сара выросла в об-
ществе русских и без особого образования стала «ин-
теллигентной», как дочь состоятельных родителей.
У этой девушки было богатое приданое. Шакиру еще
с прошлого года было известно, что надежды Сары на
некоторых «женихов» не оправдались, и она обратила
свой взор на Усмана. Усман, поощряемый благосклон-
ными взглядами девушки, старался поддерживать ее
надежды.
Вот Усман, наигранно поблескивая глазами, преду-
предительно склонился к Саре, что-то сказав ей, за-
лился притворным смехом, потом повернулся к Асмэ,
повторил те же движения и предложил обеим девуш-
кам конфеты из обтянутых атласом коробок. Сара,
глядя на Усмана несколько свысока, улыбнулась и
попросила подать ей что-то с середины стола и, полу-
чив, поблагодарила. Вот Асмэ погасла, и, пытаясь
скрыть от соседей, зевнула, приложив платочек ко рту.
313
Усману, для того чтобы она опять вспыхнула, приш-
лось, притворно улыбаясь и глядя только на нее долго
о чем-то говорить. А потом точно так же пришлось
поступить с Сарой, дабы и та не рассердилась. Шакир,
наблюдавший эти сцены, видел, в каком неловком по-
ложении находится Усман, а в том, что Асмэ время от
времени угасает, нашел для себя непонятное наслаж-
дение, смешанное со злорадством. Боль в душе посте-
пенно уступила новому чувству...
В поведении Усмана Шакир усмотрел что-то унизи-
тельное для Асмэ и радовался этому. Асмэ, которая не
привыкла уступать первенство, была теперь оскорблена
Усманом из-за какой-то старой девы, из-за ее придан-
ного. Асмэ предпочла ему Усмана и унижена им... Ду-
мая об этом, Шакир испытывал злорадное чувство.
Жгучая боль в сердце смягчилась, ангелоподобный
облик Асмэ в душе его утратил прежнюю ценность...
Шакир окончательно пришел в себя. Через несколь-
ко минут он уже опять оживленно болтал с Фатимой,
вместе с ней смеялся молодым искренним смехом.
— Шакир-эфенди, из клиники вы вернулись очень
задумчивым...
— Почему вы так думаете, Фатима-туташ?
— Только что вы были охвачены глубокой думой...
А потом очнулись.
— Очень может быть, туташ. За последний месяц
пребывания в клинике я... пережил столько, сколько
другие не переживают за несколько лет.
Открытое, дружеское выражение на красивым лице
Фатимы, искренность ее тона делали ее близкой, хоте-
лось рассказать ей, что у него творилось на душе.
Только после больших усилий удалось ему подавить
свое желание.
— Впрочем, я окончательно не выздоровел. Докто-
ра хотели еще на неделю задержать меня в клинике...
4
Фатима поднялась из-за стола одновременно с го-
стями: вместо с ней хотел уйти и Шакир, но какая-то
неведомая сила удержала его на месте. Смутная на-
дежда заставила думать, что, быть может, Асмэ, желая
отделаться от Сары и Усмана, останется одна, тогда
«4
он подойдет к ней. Желание это, оскорбительное для
его самолюбия, в то же время рождало нечто, похожее
на туманную, весьма туманную надежду. Но Асмэ,
поднявшись из-за стола, пошла впереди Усмана и
Сары. Но даже и этот ее поступок не отнял у Шакира
чувства светлого ожидания — ведь Асмэ за столом уга-
сала несколько раз. И это заставило Шакира отдаться
предчувствию ожидания.
«Быть может...» — Шакир думал об этом светло, с
таким теплом, что сам в испуге попытался отогнать
эти мысли. Однако усилия оказались тщетны, мысли
не покидали его: «Быть может...»
Только на третий раз, когда мысль эта посетила
его, он смог додумать ее до конца: «Быть может, все
обстоит не так, как я полагаю... Быть может, ее пове-
дение— не более, как кокетство, каприз...» И Шакир,
словно притягиваемый магнитом, против желания ус-
коряя шаги, направился в зал, куда хлынули гости.
Еще не дойдя до дверей зала, он заметил Усмана, про-
хаживающегося вдвоем с Сарой,— Асмэ с ними не
было. Душу Шакира озарила безмерное счастье, в
сердце окрепла надежда.
Шакир тотчас отыскал Асмэ: она одиноко сидела
в углу, задумчивая, как-то вся потемневшая, и, каза-
лось, не обращала внимания на веселых гостей. Ноги
Шакира сами было понесли его к Асмэ, но он мучи-
тельным усилием воли на несколько секунд задержался
на месте. Самолюбие и гордость попытались остановить
Шакира. «Ведь она оттолкнула тебя... А ты... будто
собачонка, хочешь следовать за ней повсюду...» Но
прошли еще секунды, и Шакир, даже не успев отдать
себе отчета в том, что делает, поспешил в угол зала,
где было больше света. Сердце его, будто влекомое
мощным магнитом, летело к свету. Ноги быстро шага-
ли сами, не желая, чтобы как-то другой занял место
рядом с Асмэ. И вот Шакир лихорадочно прорвался
сквозь толпу и встал рядом. Глаза их встретились, в
мгновение голубые глаза Асмэ оживились, как прежде.
Шакир смешался, несколько секунд они молчали, не
находя слов.
— Асмэ-туташ, можно сесть рядом с вами?
— Да, да, пожалуйста...
— Я очень давно не видел вас,
315
— Последнее время я не раз собиралась навестить
вас, но так и не сумела.
Шакиру захотелось ответить колкостью, на ум при-
ходили слова, одно язвительнее другого. Но он, горько
усмехнувшись, лишь проговорил:
— Я подумал, что Усман-эфенди не позволяет вам.
— Странно, какое он имеет право не позволять мне?..
Шакир не успел возразить, как на рояле заиграли
вальс, а невесть откуда взявшийся Усман предстал перед
Асмэ и чуть ли не в тоне приказа произнес:
— Асмэ-туташ, на вальс! — Он протянул ей руки.
Немного озадаченная Асмэ вопросительно взглянула
на Шакира. Но в глазах его, казавшихся огромными на
похудевшем лице, не было ни просьбы, ни мольбы:
«Останься, не уходи с ним!» В его взгляде сначала
появилось тяжелое равнодушие, сменившееся безмерным
презрением. Асмэ заколебалась, снова взглянула на
Шакира. Но он уже смотрел не на нее, а с презрительной
усмешкой, глазами, полными вражды, щурился на Ус-
мана. Под этим взглядом Усман тон приказа сменил
на мольбу:
— Асмэ-туташ, идемте! Ну-же! Музыка звучит так
весело, зачем вам здесь скучать?!
Асмэ решительно поднялась и положила руки на
плечи Усману; музыка лилась, танцующие пары плыли
друг за другом, словно фантастические волны...
Шакир почувствовал головокружение, в глазах потем-
нело, а музыка и шарканье ног доносились до его слуха
беспорядочным шумом. Облокотившись на угловой сто-
лик, что стоял рядом, он несколько мгновений сидел,
обхватив голову руками. В сердце царила горестная
пустота, казалось, вырвали из него всю середину, оста-
вив только оболочку, и это сделали безжалостные руки,
не знавшие, что такое святыня,— вырвали, выцарапали.
Это чувство опустошенности во многом походило на то,
что он испытывал в клинике, только теперь оно было
обширнее и вместе с тем не столь горькое, как прежде.
«Подлец! — пронеслось в мозгу. Конечно, это отно-
силось к Усману.— Подлец, пользуется моей болезнью,
тем, что не могу танцевать. Если бы я был здоров, он не
осмелился бы на такое». Сердечную пустоту начала
заполнять ядовитая злоба оскорбления.
Сделав три или четыре круга, Усман усадил Асмэ в
316
другом углу зала, где толпились гости, и сам сел там же.
Поступок Усмана взбесил Шакира. В его ожесточении
и Асмэ и все находившиеся в зале люди обратились в
ничто. В зале осталась только одна фигура, именно
фигура, а не человек, вызывавшая в нем чувство гадли-
вости, фальшивая фигура по имени Усман.
«Я должен дать пощечину этому подлецу!» — Шакир,
не помня себя, вскочил и шагнул в сторону Усмана.
Но почему-то стоило ему подняться, как порыв его угас,
нервное напряжение спало, и он спокойно пошел из
зала. На пути попалась Фатима.
— Шакир-эфенди, отчего вы так бледны? Может
быть, вам, еще не вполне оправившемуся после болезни,
вреден здешний шум?
Открытое, прекрасное лицо Фатимы, искренние нотки
в ее голосе удивительно отрезвляюще подействовали
на Шакира. И все, что несколько секунд назад терзало
его с такой силой, вдруг показалось чуждым, будто все
это было не с ним, а с другим человеком. Шакиру хоте-
лось ответить Фатиме задушевно, дружески, даже
ласково, но вместе этого он отвечал невпопад. Его
невразумительные ответы оставили в душе горький
осадок от сознания своей неучтивости.
Потрясенный поступком Усмана, переживая свое
невежливое обращение с Фатимой, Шакир направился
в комнату, где был сервирован стол с винами и за-
кусками.
На столе в центре комнаты стояли дорогие вина,
по бутылке каждой марки, и множество разных закусок.
Вообще-то Шакир был равнодушен к таким вещам,
но теперь стол с винами показался таким желанным.
Тоскливая пустота томила его, принуждала хотя бы на
время забыть весь мир, саму жизнь и все, что теперь
так крепко опутало его. Сердцу, оторванному от есте-
ственной радости, необходима была радость искусствен-
ная. Она бы ускорила его замедленное биение, и Шакиру
впервые в жизни по-настоящему захотелось выпить.
Желание это росло не по минутам, а по секундам.
И Шакир потерял власть над собой. Его не остановило
и то, что гостям еще не было предложено пройти к
столу. В своем нетерпении он трясся как истый алко-
голик, наливая себе полную рюмку вина. Он торопливо
проглотил ее залпом, затем выпил вторую рюмку, за ней
317
последовала третья и только после нее он слегка закусил.
В глотке горело огнем, но он потянулся за четвертой
рюмкой и тут почувствовал необходимость придвинуть
к себе стул, сесть.
На Шакира, ослабевшего после болезни и не при-
выкшего к спиртному, три выпитые рюмки подейство-
вали на удивление быстро: сначала он ощутил в ногах
и руках приятную усталость, начало теплеть в голове,
в каких-то глубинных сосудах мозга; потом теплота
разлилась по всему телу. В глазах посветлело, и все то,
что до сих пор обволакивало его, утратило свой темный,
тоскливый смысл, цвет, и оно, это тяжелое, казалось,
смотрело на него с радостной улыбкой. Какие-то мышцы,
от которых до сих пор неприятно напрягались язык,
глаза, даже уши, теперь расслабились, отдыхали. Пере-
житое, что недавно острыми углами царапало сердце,
мало-помалу утрачивало свою колючесть; то, что было
пережито всего несколько минут назад, потеряло свою
целостность.
«Подлец, отлично зная, что мне нельзя танцевать,
уговорил, умолил Асмэ на вальс... Асмэ же... что же, она
хорошо танцует вальс... А когда она не хотела подняться
с места, его глаза заблестели как бы сквозь слезы...
Ыйк!.. Не терплю фальшивого блеска его глаз... Э-э,
куда же направлялась Фатима, когда встретилась мне?
Добрая девушка... Смеется так чудесно, что хочется
смеяться самому...» — в голове Шакира мелькали
отрывочные, лишенные логики, мысли. При воспомина-
нии о Фатиме он рассмеялся, будто она находилась
рядом. Смех отрезвил его немного.
«Что-то очень быстро начал пьянеть»,— заметил он и
вдруг, не думая больше об Асмэ, Усмане и Фатиме,
погрузился в какое-то беззаботное, радостное бездумье.
Так он посидел некоторое время, но потом опять верну-
лись бессвязные мысли. Однако теперь уже не было
сладостного ощущения первых минут опьянения, и вещи,
о которых он думал, приобрели отчетливо черный цвет.
Почему он изменил своему намерению дать Усману
пощечину?.. Он должен был ударить его... Именно в тот
момент, когда он, влажно поблескивая глазами, умолял
Асмэ пойти с ним танцевать. Раз, два, три!.. Вот тебе
подарок от больного товарища!.. Он, подлец, пользуется
его невероятной слабостью из-за болезни... Раз, два,
318
три... Да, эти слабые руки, когда надо, смогут так уда-
рить по лицу, что свалят с ног... Фу, какая глупость бить
человека по лицу! Как бы он мог выкинуть такое? Он не
совершал такого поступка с тех пор, как начал себя
сознавать, да еще из-за девушки... Фу, какая глупость —
бить человека по лицу. Фи, какая гадость, какой полу-
чился бы скандал...» Одолеваемый такими мыслями,
Шакир торопливо выпил стоявшую перед ним рюмку
вина, решительно поднялся со стула и встал в дверях
зала. Танцы кончились, вид гуляющей по залу публики
казался Шакиру немного неестественным, немного за-
бавным, словно на ленте кинематографа. Легкое голо-
вокружение мешало ему расслышать разговор людей,
в глазах вместо ясности, которую он ощущал в начале
опьянения, стоял туман, и люди, казалось, беспорядочно
столпились. Только после нескольких минут наблюдения
Шакир смог различить среди публики Усмана, Сару и
Асмэ. Асмэ шла между Сарой и Усманом. Он же, скло-
нившись к Саре через Асмэ, что-то рассказывал ей.
Когда они поравнялись с Шакиром,— тот постарался
не смотреть на них. Но слегка насмешливый, равно-
душный взгляд, брошенный Усманом в его сторону,
произвел впечатление электрического тока, подействовал
как горькое отрезвление.
«Подлец, видимо, полагает, что уже торжествует
победу: вон какое выражение придал своим глазам с
влажным блеском... Я должен его застрелить!» Своей
мгновенностью, неожиданностью и смелостью эта мысль
бросила его в нервную дрожь. Шакиру никогда в жизни
не приходила мысль об убийстве человека. Он всегда
отказывался понять подобные преступления, совершен-
ные из-за любви. И оттого испугался пришедшей на ум
мысли. Но вместе с тем он не задавал и не желал
задавать себе вопроса: почему он должен застрелить
Усмана.
«Должен! Это — истина. Такая же истина, как та,
что жизнь человека проходит, что человек все равно
когда-нибудь умрет; такая же истина, как многие дру-
гие истины на свете». Нервная дрожь принудила Ша-
кира опуститься на стул, голова закружилась, в теле
ощущалась слабость, будто его крепко избили. Шакир
впал в забытье: в мозгу возникали только путаные,
319
бессвязные мысли обо всем том, над чем он размышлял
недавно.
Шакир очнулся от говора гостей, собравшихся у
стола с винами. Он сел пить вместе с ними. Теперь, в
полупьяном состоянии он желал только одного: забыться,
погасить черные, страшные мысли и обрести душевный
покой.
5
Шакир вернулся от Давлетгильдиевых в четыре часа
утра и проснулся только в двенадцать дня. Неприятный
привкус во рту, мутная, тупая голова. Он вспомнил, что
вчера вечером напился; его охватил стыд. Сердце за-
мерло от страха. Вероятно, так бывает, когда умирает
близкий, дорогой человек, и ты, наплакавшись, наконец,
засыпаешь, усталый от печали и слез, а когда наутро
просыпаешься и вспоминаешь все, сердце так же вот
цепенеет. Нет, его оцепенение было еще более ужасно;
ведь утрачено то, что наполняло сердце теплом и светом.
Взор Шакира медленно скользнул по портрету Асмэ.
Это не успокоило его. Так созерцание красивых кукол
ничего не дает сердцу, точно так же портрет красавицы,
жившей сто лет назад, в которую влюблялись толпы
мужчин,— он тоже ничего не сказал бы сердцу Шакира.
Вот и портрет Асмэ, который еще вчера заставлял
сердце так сильно биться, теперь был обычным портре-
том одной из многих красивых женщин на свете: он
утратил пламя жизни, от него веяло холодом. Душу
Шакира объял непроницаемый мрак. Казалось, прежде
жившее в душе сияние погасло и душу обволокла буд-
ничная, лишенная всякой поэзии, тьма. Голоса и смех,
доносившиеся из соседней комнаты, гомон жизни,
врывавшийся в окно, все вещи, на которых останавли-
вался взор Шакира,— все стало бессмысленным, вызы-
вало беспросветную скуку.
Это утро, день, последующий за ним, многие утра и
множество дней, что придут вслед за сегодняшним утром,
будут обыденными, бессмысленными и скучными. Суще-
ствование потеряло свой смысл, раскололось на цепь
мельчайших, пустячных, неинтересных событий: было
тоскливо, невероятно тоскливо. Как бы желая отогнать
тоску, он сомкнул веки и попытался дать себе отчет
во вчерашних событиях. Одни из-за опьянения плохо
320
вспоминались, казались туманными, будто ему присни-
лись; другие, напротив, представали перед ним удиви-
тельно ясно, четко.
...Вот в комнату вошла Фатима и увела его от стола
с винами, она так мило просила его не пить больше...
Он принял участие в играх, которые затеяли в зале, и от-
крыто ухаживал за Фатимой. Усман с его жалкими
потугами угодить и Саре, и Асмэ заставил Шакира
забыть о мести, она и показалась ему бессмысленной.
Вечер этот разрушил остатки уважения к Асмэ. Теперь
она уже не занимала прежнего места в его жизни...
Шакиру вдруг расхотелось вспоминать и разбираться
в происшедшем вчера, но все же он с удовлетворением
вспомнил, что во время игр ни разу не подходил к Асмэ
и ничего не делал такого, что бы в ее глазах унизило
его: в ответ на равнодушие Асмэ он отвечал предельным
безразличием. Сознание, что он, несмотря на сильное
опьянение, сумел держаться гордо, в это утро было для
него самым большим утешением.
«Судьба погасила пламя, которое сама же и зажгла
во мне»,— подумал он. Но душа все еще болела, и не
оттого, что он потерял Асмэ; душа болела оттого, что
утратила что-то такое, что придавало всему его суще-
ствованию озарение радости. И вот теперь этот свет
погас.
Всплыли в памяти дорогие, далекие воспоминания о
вечере, когда он познакомился с Асмэ. Это было два
года назад, в третий день праздника курбан-байрам.
Они повстречались на одном из вечеров у близких род-
ственников Асмэ. Тогда она училась в пятом классе
гимназии, была веселой, непоседливой девочкой. Ее гла-
за цвета неба полуденных стран вечно смеялись, вечно
горели. Десятиминутная беседа с ней зажгла в душе
Шакира немеркнущее пламя, которое еще до вчераш-
него дня жило в его душе. О чем они беседовали —
то ведает один бог. Сегодня Шакир смутно припоми-
нает — говорили они о молодости и красоте; в их сло-
вах, помимо их прямого смысла, был скрыт другой,
поэтический смысл. После первой краткой беседы они
расстались только минут на пять, а потом до конца
вечера не разлучались: и хотя о любви ничего не было
сказано, сердцем оба понимали, что каждый произвел
на другого впечатление. Шакир, ощущая это взаимопо-
321
иимание, с чувством возвышенной радости понимал, что
отныне для Асмэ он не просто знакомый молодой чело-
век. Любовь, которая при первой же встрече вырази-
лась в робких, стыдливых взглядах и обычных словах,
которые никак не говорили о любви, имели внутренний,
поэтический смысл, выражая их взаимное чувство,—
любовь эта последние два года жила в них как
священная клятва, которую они как бы когда-то дали
друг другу...
Светлые воспоминания немного разрядили остроту
беспросветного мрака, принесли относительный покой
сердцу, погруженному в мертвенную безнадежность.
Было жаль прошлого. Чтобы отогнать прочь сожаление
о прошлом, Шакир усилием воли заставил себя думать
о последних днях.
...Потом — клиника!.. Достопочтенный Усман-эфенди,
блестя влажными глазами, вмешался в их отношения
с Асмэ, в его чувства... Думы Шакира, покружив в
светлой дали, снова погрузились в тоскливую безнадеж-
ность: Асмэ, какой она была два года назад, исчезла и
перед ним предстала Асмэ вчерашняя, Асмэ Усмана, та,
что была третьей лишней между Усманом и Сарой...
Подняться с постели, умыться Шакиру против обык-
новения было тягостно; это занятие казалось бесцель-
ным, бессмысленным и ничего, кроме уныния и скуки,
не обещало. Умывшись, он сел за стол пить чай. И не-
смотря на жажду, пил чай безо всякого желания. Весе-
лый шум самовара заставил его отдаться каким-то, еще
туманным, размышлениям, но Шакир боялся этого.
После двух стаканов чая он торопливо, будто бы его
ожидало срочное дело, поднялся из-за стола, подошел
к кровати и с минуту деловито смотрел на портрет Асмэ.
Потом спокойно снял портрет со стены, вынул его из
рамки и пустую рамку повесил на место, а портрет
бросил на стол. Затем, все с той же деловитостью,
отыскал альбом с фотографиями, сел за стол, допил
чай; думая о чем-то, не имевшем отношения к Асмэ и
ее снимку, закурил. Покончив с папиросой, он поспешно
перелистал альбом. Аккуратно укрепил карточку Асмэ
на свободном листе альбома, закрыл его и положил на
колени. Дело, которое совершалось им с непонятным
спокойствием, породило в душе какую-то тяжесть. Ведь
это он сам снял со стены рамку с портретом Асмэ, вынул
322
снимок из рамки, которая была приобретена именно
для него, а потом спрятал фотографию в альбом,—
этими действиями как бы окончательно оборвав послед*
ние нити своей любви к Асмэ.
— Конец!
Перед ним, погруженным в безнадежность, длинной
чередой предстали бессмысленные и скучные стороны
жизни. На ум опять пришло сравнение с тяжелыми
чувствами, которые испытываешь, похоронив дорогое и
близкое существо: на душе было уныло, темно, он ощу-
щал холодную опустошенность.
Шакир отнес альбом на место, лег на кровать ничком
и тоном, будто он сообщил кому-то о причине своего
уныния, произнес:
— Пришлось зачеркнуть самые дорогие воспоми-
нания молодости.
Ему было жаль, очень жаль тех двух лет жизни,
которые он потерял, беззаветно любя Асмэ. Ему хоте-
лось вернуть эти годы, прожить их по-другому; хотелось
начать жизнь по-новому. Итог этих потерянных двух
лет — презрение и брезгливость к Усману и равнодушие
к Асмэ — чувства, погасившие в душе пламя поэзии,
сделавшие жизнь прозаичной, сумрачной...
Спустя немного времени, хотя уже было поздно идти
на лекции, Шакир решил пойти в университет. Ему
казалось, что душа его, зиявшая черной пустотой, най-
дет там что-то нужное, и если не заполнится чем-то
новым, то хотя бы обретет какой-то просвет.
В университете лекции уже кончились, студенты
расходились по домам. Под влиянием какого-то смут-
ного толчка Шакир отправился в анатомический театр.
Хорошо знакомое помещение с не менее знакомым
оборудованием было таким же, каким он знал его до
ухода в клинику: на специальных, окованных железом,
столах лежали трупы, доставленные для вскрытия,
погрузившись в спокойное, таинственное ожидание.
Повсюду стоял, раздражающе действуя на нервы, запах
лекарств и трупов. Когда Шакир вошел сюда, он застал,
кроме задержавшегося по делу приват-доцента, двух
студентов и служителей,— старушку, плакавшую около
одного из мертвецов. Шакир поморщился: прежде,
до клиники, он почти каждый день посещал анатоми-
ческий театр и привык к подобным картинам, но за время
323
болезни анатомический театр утратил свою обыденность.
Первые минуты он расхаживал по анатомичке, затем
подошел к покойнику, около которого плакала старушка,
и откинул с его лица покрывало. На померкшем, страш-
но бледном лице красивого, крепкого телосложения,
молодого человека лет двадцати четырех застыло
выражение безнадежности.
— Самоубийца? — спросил Шакир.
— Да. Цианистый калий,— ответила старуха.
И в каждом звуке произнесенных ею слов, в залитых
слезами глазах видилось безмерное горе. Шакир, как бы
желая уверить себя в чем-то, положил руку на лоб мер-
твеца. «Один глоток цианистого калия!» — пронеслось
в его сознании. Холод от таинственно озябшего лба
проник через руку во все тело; Шакир поморщился.
«Глоток цианистого калия — и все кончено: надежда и
безнадежность, горе и радость, сама жизнь — источник
всех переживаний»,— подумал он. Но потом наступило
мгновенье, таинственный миг, когда какая-то сила, ка-
залось, приоткрыла перед ним край, только самый
краешек таинственной завесы, которая скрывала перед
ним жизнь и смерть,— Шакир не сумел охватить взором
это мгновенье и увидеть то, что скрывалось завесой,
и все же миг, когда, казалось, завеса готова была
приоткрыться, вселил в него какую-то неясную, но для
него поразительно новую, несказанно слабую веру во
что-то.
«Нет, глоток цианистого калия не может быть вла-
дыкой всему сущему в жизни; жизнь — это смысл и дух
всего сущего на земле; цианистый калий не должен
побеждать жизнь, он только слабая, ничтожная часть
этого мира, самая слабая углекислота разлагает его...
Он побеждает только тело, которое начинает гнить, как
только перестает в нем пульсировать кровь... Но в су-
ществе самой жизни не может не быть чего-то высшего,
стоящего выше этой «тряпки», человеческого тела, гото-
вого бесследно сгнить... Наши горести, наши радости,
надежды, порывы в невесть какие дали, волшебные
звуки музыки, уносящие нас в небеса, чувство восхи-
щения от созерцания прекрасного, наконец, любовь —
ведь все это не телесные проявления; если это так, го
наше бытие, наше сознание того, что мы существуем,
не связаны с гибелью тела, которое после смерти
324
вначале страшно коченеет, а затем гниет,— наше духов-
ное бытие, наши переживания должны быть несравненно
сильнее его; да, именно так... С этим не может срав-
ниться цианистый калий. Нет никакого сравнения и
быть не может...»
Шакиру эти вещи, с одной стороны, казались ясными
и одновременно поразительно смутными. Мозг, сознание
его, не привыкшее к философским и религиозным раз-
мышлениям, не сумело рассмотреть то, что находилось
за таинственной завесой, которая в какое-то мгновенье
чуть было не открылась перед ним. Но и этот миг заро-
дил в душе Шакира первые семена поиска: в чем тайна
жизни и смерти? Как они соотносятся друг с другом?
В его сознании зародилось нечто жизнеутверждающее,
но еще не оформленное. Это совершенно новое состоя-
ние его души принесло чувство успокоения. Темная
пустота, мучившая его, посветлела, казалось, вот-вот
это ощущение пустоты исчезнет, появится свет.
Шакир покинул анатомический театр и решил прой-
тись по главной улице города. Улица была запружена
учащимися. Молодежь возвращалась домой. Шакир
шагал быстро и вскоре настиг юношу и девушку, шед-
ших рядом. Он безотчетно замедлил шаги: по голосам
он узнал Асмэ и Усмана. Чтобы оправдаться перед
собой в том, что невольно приостановился, он пошел
еще медленнее, закурил и только после этого обогнал
Асмэ и Усмана. Обгоняя их, спокойно поздоровался с
ними. Почувствовав непонятную неловкость, он поста-
рался подавить возникшее чувство сухим, хладнокровным
рассуждением: какое счастье, что он встретил ее в об-
ществе Усмана. Если бы, сохрани бог, она была одна,
пришлось бы подойти к ней. И он бы совершил бесцель-
ный, ненужный поступок. Кто знает, быть может, в его
душе зародилось бы желание обмануть себя...
Дойдя до конца улицы, Шакир, чтобы снова не встре-
тить Асмэ и Усмана, решил поехать домой на трамвае.
Но не проехал он и двух кварталов, как в вагон вошла
Асмэ. Теперь она была одна. Несколько секунд она
отыскивала взглядом свободное место, потом с реши-
тельным видом подошла и села рядом с Шакиром.
— Здравствуйте, Шакир-эфенди! Какой сегодня
мороз!
— Вы озябли, туташ? Может быть, вы долго гуляли
по улице, а может быть...
Шакиру сказать ей было нечего. Две-три минуты
они ехали молча.
— Вы, Шакир-эфенди, прежде так не пили. Вчера
вы ужасно напились.
— Да, я раньше не пил. И впредь пить не буду.
А вчера надо было напиться.
— Почему надо было? Вы ведь еще не совсем опра-
вились после болезни.
— Человек не может жить, не будучи опьянен чем-
нибудь. Вчера я был опьянен только вином.
Он говорил официально, сухо, беседа то и дело
обрывалась. В его словах уже не было скрытого поэти-
ческого смысла, как бывало прежде. Неожиданно для
себя Шакир отчетливо увидел лицо Асмэ, которое рань-
ше он никак не мог ясно различить. Лицо ее было
красиво, но теперь Шакира уже не озаряла своим
сиянием эта красочная, яркая ширма; лицо Асмэ каза-
лось будничным, какое бывает у каждой красивой
девушки. «А, эта барышня еще и брови подводит!..» —
с какой-то беспощадностью подумал он. Эту маленькую
подделку в ее облике Шакир не заметил ни разу за два
года их встреч, и сегодня ее лицо показалось ему совер-
шенно другим, чужим. В образ Асмэ, живущий в его
душе, это открытие внесло крохотное, но будничное,
лишенное всякой поэзии, изменение.
Трамвай приближался к его остановке. Шакир ре-
шительно поднялся и, только подчиняясь правилам
приличия, вежливо, сухо и коротко простился с Асмэ:
— Мне пора выходить. До свидания, туташ.
Все два года ездили они в этом направлении. Тогда
Шакир не выходил на своей остановке, а ехал дальше
проводить Асмэ до дома. Сегодняшний его поступок
показался Шакиру, новым, непривычным. То, что он
холодно простился с ней, не раздумывая, без колебаний,
породило в нем чувство удовлетворения. Но в его
чувстве не было ни поэзии, ни радости.
18 марта 1916 года
ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ*
Абзый (абый) — дядя; слово, прибавляемое к имени при обра-
щении к постороннему мужчине старшего возраста. Близко к поня-
тию «почтенный», «почтеннейший».
Абыстай — госпожа, слово, прибавляемое к имени супруги ду-
ховного лица, состоятельного человека.
«Абугалисина» — популярная фантастическая повесть о великом
ученом, философе, враче и поэте Абу Али ибн-Сине (980—1037),
получившем в Европе известность под именем Авиценны.
Азан — призыв к молитве с минарета мечети.
Аграф (по-арабски: араф) — преграда, своего рода чистилище
между раем и адом.
Алиф — первая буква арабского алфавита (а), изображаемая
в виде вертикальной черты.
Апа — старшая сестра; тетя, тетка, уважительное обращение
к старшей по возрасту женщине.
Ассалям алейкум — форма приветствия, означает: «Мир вам!»
Ахмет-бай Хусаинов (1837—1906) — татарский миллионер в
г. Оренбурге, брат Гани-бая Хусаинова.
Ахун — духовное лицо, ведающее несколькими приходами или
приходами всего города.
Аят — стих Корана.
Байт — былина, историческая песня.
Баруди Галимджан (1857—1921)—казанский мулла, богослов,
владелец торговой фирмы и медресе «Мухаммедия». В 1905 году
участвовал в демонстрации черносотенцев.
Бей (турецк.) — обращение к богатому лицу.
Булгар — политический и культурный центр Волжско-Камской
Болгарии, феодального государства, существовавшего с X до сере-
дины XV века.
* Составили Л. Климович и Г. Хантемирова.
327
Бисмиллах (арабск.) — «Во имя бога», начальные слова рели-
гиозной формулы, с произношения которой мусульманам рекомендо-
валось начинать каждое дело.
Вакуфное имущество, мн. ч. от «вакф» (арабск.) — движимое и
недвижимое имущество, все, что может приносить доход, подарен-
ное мусульманским религиозным организациям с благотворитель-
ной целью.
«Вакыт» («Время») — татарская газета буржуазно-либерально-
го направления, издававшаяся в 1908—1918 годах в Оренбурге.
Вали-мулла — старший сын и наследник оренбургского миллио-
нера Гани-бая Хусаинова (1840—1902), издатель реакционного жур-
нала «Дин вэ магишат» («Вера и жизнь») в Оренбурге.
Гай и —буква арабского алфавита, графически изображаемая
в виде закругленной четверки с длинной изогнутой вправо ручкой.
Сверху над буквой ставится точка.
Гайса — Иисус (Иса). В исламе он почитается как пророк, пред-
шественник Мухаммеда.
«Гакаид» — учебник по мусульманской догматике, составленный
на арабском языке Наджмуддином Насафи (1068—1142).
Даббатульарз — фантастический зверь, который, по религиозной
легенде, появится накануне наступления «последнего часа».
Даджжаль — противник пророков Исы (Иисуса) и Мухаммеда,
который, по религиозным представлениям, должен явиться перед
днем Страшного суда; его мусульманское присловье: «Да будет он
проклят!»
Дамулла (дамелла) — учитель духовной школы; уважительное
обращение к людям, известным своей образованностью.
Дервиши — члены мусульманской общины мистического толка,
в том числе, нищенствующие, собирающие милостыню.
Джами аль-Азхар — соборная мечеть и высшая мусульманская
богословская школа в Каире.
Джебраиль — ангел, соответствующий христианскому архангелу
Гавриилу.
Джинны — духи, демоны, бесы.
Джуббе — длиннополый халат арабского покроя, обычно носив-
шийся лицами духовного звания.
«Дурратаннасихин» («Жемчуг назиданий») — сборник религиоз-
ных наставлений и поучений.
Жилэн — халат, летнее пальто.
Зайнулла (Зайнулла Расулев, 1833—1917)—шейх и ишан дер-
вишского ордена накшбандия.
Земзем — колодец у храма Кааба в Мекке, считавшийся свя-
щенным.
328
Зулейха — жена древнеегипетского вельможи Пентефрия, тщет-
но добивавшаяся любви Юсуфа (по Библии — Иосифа Прекрасно-
го). В исламе Юсуф —пророк. Легенда о Юсуфе и Зулейхе изло-
жена в многочисленных произведениях как религиозного, так и свет-
ского характера и была популярной среди татар.
Зульфикар — острый раздвоенный меч, прославляемый в сказа-
ниях о халифе Али (умер в 661 г.) и возглавленных им войнах
во имя распространения ислама.
Зульхиджа—12-й месяц мусульманского лунного календаря,
Иблис — дьявол.
Н. И. Ильминский (1822—1891) — русский востоковед, педагог
и миссионер консервативного направления.
Имам — предстоятель на молитве в мечети, обычно мулла.
Имам-хатиб — предстоятель на молитве, читающий также про-
поведи (см. хутба).
Ислам (по-арабски букв.: покорность) — религия, последователи
которой называют себя мусульманами. Возник ислам в VII веке и. э.
в Западной Аравии. На территории Татарии начал распространяться
с IX—X веков.
Иттихат — единение.
Иттифак — союз.
Ичиги — татарские национальные сапоги на мягкой подошве,
без каблуков.
Ишан — глава и наставник мусульманской общины дервишей.
Ишми-ишан (Ишмухаммед Динмухаммедов, 1839—1919) —
ярый поборник консервативного духовенства, известный своими свя-
зями с полицией, доносами, в том числе и на мулл-реформистов.
За контрреволюционную деятельность расстрелян в 1919 году.
Кааба — храм в Мекке, почитаемый в исламе. Во время молит-
вы мусульмане обращают свое лицо к Каабе.
Калям — тростниковое или камышовое перо.
Кадимист (от арабск. кадим — древний) — сторонник феодаль-
но-клерикального течения в исламе, консервативного, старомодного,
схоластического.
Казий —судья в шариатском суде.
Калфак — татарская женская шапочка-колпачок, обычно с узо-
рами, вышитыми жемчугом, бисером или золотой ниткой.
Камет — вступительная молитва к намазу.
Карабашевская грамматика.— По ней обучали правильному про-
изношению при чтении Корана; консервативные муллы считали за
грех пользоваться этой грамматикой.
Каргалы — деревня близ Оренбурга, где находилось одно из са-
мых консервативных медресе.
Карн — чтец Корана.
Карун — образ легендарного богача, соответствует библейскому
Корею.
Касыда (арабск.) — ода.
Кафские горы — легендарные горы, опоясывающие землю.
Кукельташ — одно из богатых медресе Бухары, построенное
в XVI веке крупным сановником Кулбаба Кукельташем.
Коран — древнейшая книга на арабском языке, считающаяся
у мусульман священной. Перевод ее на татарский язык консерва-
тивным мусульманским духовенством считался недопустимым.
Кумган — узкогорлый кувшин с ручкой, служащий для ритуаль-
ного омовения.
Курбан-байрам — праздник жертвоприношений у мусульман.
Курса — деревня в бывшем Казанском уезде Казанской гу-
бернии.
Куфическое письмо —одна из старейших форм арабского алфа-
вита. В XIX и начале XX века использовалось у татар для шамаи-
лов.
Кэвиши — кожаные калоши для ичиг.
Кяфир — неверный, не мусульманин.
Лам — буква (л), которая в сочетании с алифом в слове ла
(нет) напоминает щипцы.
Медный дед — так многие жители Казани называли памятник
поэту Г. Р. Державину.
Макарьевская ярмарка — устраивалась близ устья Унжи, лево-
го притока Волги, у города Макарьева.
Марджи — так татары называли русских женщин (происходит
оз имени Мария).
Матчиш — популярный венгерский танец.
Махалля — квартал, приход.
Махдум — почтительное обращение к сыну муллы.
Мелла — вежливое обращение к молодому человеку, окончив-
шему медресе.
Мехер (по-арабски «махр») — выкуп за невесту.
Мирза —писарь, секретарь, вообще образованный человек.
Михраб (арабск.) — ниша в мечети, указывающая сторону мо-
литвенного обращения мусульман во время богослужения.
Мишари — этническая группа поволжских татар, говорят на за-
падном диалекте татарского языка.
Моназыйр (арабск.) — шакирд, умеющий ловко вести полемику
во время занятий в медресе.
Мударрис — старший преподаватель в медресе.
330
Муджтэхид — высшее духовное звание «ревнителя» и толкова-
теля мусульманского богословия и права.
«Мулла Джаляль» — схоластический учебник богословия.
Мурза — дворянское звание, дворянин.
Муса — мусульманский пророк, соответствующий библейскому
Моисею.
«Мухтасар» — краткий курс мусульманского права, сочинение
на арабском языке бухарского законоведа XIV века Убайдуллаха
бен-Масуда, было принято как учебное пособие в медресе.
Муфтий — высшее мусульманское духовное лицо, имеющее пра-
во выносить решение по религиозным и религиозно-юридическим
вопросам.
Муэдзин — низшее мусульманское духовное лицо, в обязанности
которого входит возглашение призыва верующих на молитву.
Мюрид — послушник, последователь ишана.
Мясих — ритуальные движения во время омовения.
Намаз — молитва, совершаемая пятикратно в течение дня (от
зари до зари).
Насыри Каюм (1825—1902)—выдающийся татарский просве-
титель.
Перемяч — круглый жареный пирожок с мясом, традиционное
татарское кушанье.
Пери —фея, ангел, сказочная красавица.
Рамазан — месяц тридцатидневного изнурительного мусульман-
ского поста, в конце которого постящийся готовился к достойной
встрече «ночи предопределения», как к «празднику прощения гре-
хов», духовному отчету за прошедший пост и к началу отбывания
наказания за случаи его нарушения.
Рамиев Сагит (1880—1926)—видный татарский поэт.
Ризван (по-арабски: Рыдван) — согласно мусульманской мифо-
логии, страж ворот рая.
Рум — страны Запада, Византия.
Сабирджан Альхусайни — мулла из Уфы, реакционер, один из
активных авторов журнала «Дин вэ магишат».
Саг — арабская мера веса.
Сеид Баттал-газы — герой многочисленных ближневосточных
сказаний, отважный «борец за веру». Переложения и переводы
с турецкого сказания о его подвигах в прошлом не раз издавались
на татарском языке.
«Сатих» («Достоверный») — два одноименных широко известных
сборника мусульманских преданий, составленных на арабском языке,
из них один богословом Бухари (810—870), а другой его современ-
ником Муслимом (умер в 875 г.).
331
Серендиб — Цейлон.
Симия — средневековая лженаука об изменения волшебным
образом внешнего вида человека и предметов.
Сура — глава Корана.
Суфизм — мусульманский мистицизм (см. дервиши» ишан).
Сэтрэ (арабск.— сатр) — обязанность женщины закрывать лицо
перед мужчинами.
Сямяряу — сказочная птица, феникс, царь птиц (от «симург»-—
тридцать птиц).
Тадж —корона, венец.
Таджвид — изучавшаяся в медресе наука о правильном чтении
Корана.
Тарвия — восьмой день месяца Зульхиджа, день отправления
мусульман-паломников к горе Арафат близ Мекки (Аравия) для
совершения обрядов праздника жертвоприношения.
«Тарджеман» («Переводчик») — буржуазная газета, издавав-
шаяся в 1883—1918 годах в Бахчисарае одним из идеологов пан-
тюркизма Исмаил беем Гаспринским (1851—1914).
«Тарика» —религиозная книга на арабском языке о благочестии.
Ташьяк — весенняя ярмарка в Казани.
«Тахзиб» («Тахзиб уль-мантик ва-ль-калам»)—учебник для
медресе по логике и догматике, составленный в XIV веке бухарским
богословом и законоведом Саададдином Тафтазани.
«Тевкиляу» — популярный татарский народный мотив и песня.
Поется на слова Г. Тукая.
«Тэузих» — книга решения сложных богословских и шариатских
вопросов.
Тэкбир — ритуал мусульманской молитвы перед началом празд-
ничного намаза.
Тэяммим (арабск.— таймяммум) — ритуальное очищение песком
или чем-нибудь другим, сыпучим. Замена ритуала омовения.
Туташ — барышня.
Тэхсир — господин, сударь.
Ураза-байрам — праздник разговенья в первый день следующего
за рамазаном месяца шавваля.
Фетва — решение высшего духовного лица о допустимости по
Корану и шариату того или иного поступка, действия.
Хадж — паломничество в Мекку.
«Хадими» — книга о морали (на арабском языке).
Хадисы — краткие предания о каком-либо поступке, действии
или осуждении, высказывании, возводимом к пророку Мухаммеду
и его сподвижникам.
332
Хазрет — букв.: его присутствие; принятое у татар обращение
к духовному лицу —в смысле: ваше святейшество, почтеннейший.
Хальфа — помощник учителя или младший учитель.
Хамза —значок в арабском алфавите, графически напоминаю-
щий маленький крючок, основанием которому служит небольшой,
проводимый справа налево, наклонный штрих.
Ханум — госпожа, сударыня.
Харун ар-Рашид — арабский халиф, правивший в 786—809 го-
дах в Багдаде.
Ходжа Багаутдин (Бахауддин Накшбанд, умер близ Бухары
в 1389 году)—основатель суфийского ордена накшбандия, который
был распространен и среди татар Волжско-Камского края.
Ходжа Насреддин — популярный у татар персонаж рассказов,
анекдотов.
Хутба — религиозная проповедь.
«Хэкаекы эшья» — книга о природе.
Чапан — халат.
Чекмень — верхняя одежда, род армяка, кафтана, зипуна.
Шакирд — учащийся медресе.
Шамаилы — религиозные тексты, помещенные в рамки под стек-
ло. В быту они служили настенными картинами вместо осуждав-
шихся консервативным духовенством произведений живописи, осо-
бенно с изображением человека и животных.
Шариат — мусульманское законодательство.
Эфенди — господин, сударь.
Юсуф — мусульманский пророк, рассказ о котором, изложенный
в 12-й главе Корана, близок библейской легенде об Иосифе Пре-
красном.
Яджудж и маджудж — мифические злобные племена, которые,
по религиозной легенде, появятся перед концом мира.
Ямлиха, Максальмина и другие отроки, «спавшие в пещере» —
имеется в виду отраженная в Коране легенда, восходящая, по-види-
мому, к более древнему христианскому сирийскому преданию о семи
отроках из Эфеса в Малой Азии, якобы проспавших в пещере 300
или 372 года; Кытмыр — кличка собаки, будто бы сопровождавшей
отроков.
СОДЕРЖАНИЕ
Рассказы
Татарка.......................................  7
Праздники......................................16
Как способствовать прогрессу нации.............26
Блаженный день.................................34
Моя автобиография .	 41
Счастливые минуты..............................51
Мулла пришел поучать	........ 79
Самигулла-абзый................................86
Цветы принесите мне!	•	94
Первые порывы..................................97
Знали бы — не знакомились.....................105
Сон в канун праздника.........................128
Повести
Фатхулла-хазрет...............................136
Хаят..........................................232
Любовь Габдельбасыра..........................278
Когда погасло пламя...........................305
Пояснительный словарь	 ................  327
Фатих Амирхан
НА ПЕРЕПУТЬЕ
Рассказы и повести
Редактор А. Бадюгина
Рецензенты Р. Мустафин, Г. Пау шкал
Художник И. Субаев
Художественный редактор Г. Трифонов
Технический редактор А. Трофимово
Корректоры Н. Соловьева, Ф Шакирова
ИБ № 1610
Слано в набор И/ХТТ-78 г. Подписано
в печать 1/III-79 г. Бумага типографская
No 2, 84хЮ8‘/з2. Учетн.-изд. л. 17,37. Усл.
печ. л. 17,64. Заказ Х-988. Тираж 200 00Q
(80001—150 000). Цена 1 руб, 50 коп.
Татарское книжное издательство.
Казань, ул. Баумана, 19.
Полиграфкомбинат им. К. Якуба Управ-
ления по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли Совета Министров
ТАССР. Казань, ул. Баумана, 19.
Фатих Амирхан.
А62 На перепутье. Рассказы и повести. Пер. с тат.
Г. Хантемировой. Казань, Татарское кн. изд-во,
1979.
336 с.
Классик татарской литературы Фатих Амирхан оставил нам в
своих произведениях яркие реалистические картины жизни татар
в дореволюционной России. Его проза впитала в себя живые богат-
ства народного языка. В книгу включены повести и рассказы «Хаят».
«Фатхулла хазрет», «Счастливый день», «Любовь Габдельбасыра» и др.
В них с присущей писателю глубиной изображается душевная красота
и нелегкая участь татарской женщины до Октября, разоблачается не-
вежество, нравственное убожество и фанатизм служителей религии.
А
70303—105
М132(03)-79
108-79
С(Тат)