/
Текст
Перевод с английского
Е. С КУБРЯКОВОЙ и В. П. МУРАТ
Комментарий
Е. С КУБРЯКОВОЙ
Под редакцией и с предисловием
М М. ГУХМАН
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС» МОСКВА 1968
LANGUAGE
by
Leonard Bloomfield
Professor of Germanic Philology
in the University of Chicago
HOLT, RINEHART AND WINSTON
NEW YORK • CHICAGO • SAN FRANCISCO-
TORONTO, 1964
АННОТАЦИЯ
Леонард Блумфилд — видный американский лингвист, один
из теоретиков современного зарубежного языкознания.
В его известной книге «Язык», русский перевод которой
публикуется впервые, излагается новая по сравнению с
младограмматической традицией точка зрения на язык,
а также на принципы лингвистического анализа и описания.
Книга снабжена новейшей библиографией и критическими
примечаниями.
Редакция учебников русского языка и литературы по лингвистике
7-1-1
150—66
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга Л. Блумфилда «Language», предлагаемая в русском пере-
воде вниманию советского читателя, занимает в истории амери-
канского языкознания XX в. место, аналогичное тому, какое
занимает известная работа Ф. де Соссюра в истории европейского
языкознания. Определяющая роль книги Л. Блумфилда объяс-
няется отнюдь не только тем, что «она стала учебником во всех
областях лингвистических исследований для целого поколения
американцев» значительно более существенным оказывается
тот неоспоримый факт, что изложенные здесь положения о зада-
чах, принципах и методах лингвистических исследований стали
основой развития дескриптивной лингвистики — направления,
занимавшего в течение четверти века (1933—1957) господствующее
положение в американском языкознании. Л. Блумфилд факти-
чески является главой и теоретиком этого направления. Не только
для непосредственных учеников и последователей Л. Блумфилда
(Б. Блох, Дж. Трейгер, 3. С. Хэррис и др.), то есть для предста-
вителей так называемой Йельской школы, идеи этой книги были
опорной базой теоретических построений и методических приемов;
работы ученых, занимавших более самостоятельные позиции (ср.,
например, работы К. Л. Пайка, Ю. Найда, Ч. Вёгелина), обнару-
живают также сильнейшее влияние этих идей. В этой связи при-
ходится признать справедливость замечания Р. Робинза о том,
что большинство языковедов США считают себя в каком-то смысле
учениками Л. Блумфилда независимо от того, учились они
у него или нет 1 2.
1 Э. Хауген, Направления в современном языкознании, «Новое в
лингвистике», вып. I, М., 1960, стр. 245; ср. также R. A. Hall, American
linguistics 1925—1950, «Archivum Linguisticum», vol. 3, 1951, fasc. 2.
2 R. H. Robins, General linguistics, London, 1964, стр. 32—33.
О влиянии Л. Блумфилда на американское языкознание ср. также Н. Д.
Арутюнова, Е. С. Кубрякова, Проблемы морфологии в трудах
американских дескриптивистов, сб. «Вопросы теории языка в современной
зарубежной лингвистике», М., 1961; Н. Д. А р у т ю и о в а, Г. А. К л и м о в,
Е. С. Кубрякова, Американский структурализм, сб. «Основные направле-
ния структурализма», М., 1964; С. F. ana F. М. V о е g е 1 i п, On the history
6
ПРЕДИСЛОВИЕ
Показательно, чтоб начале40-х гг. направление, возглавляемое
Л. Блумфилдом и определяемое им как механицизм или физи-
кализм, заняло ведущее положение в деятельности американского
лингвистического общества.
Характеризуя в 1944 г. деятельность общества за 20 лет на
страницах журнала «Language», один из его членов специально
отмечал постепенно осуществлявшуюся победу школы Блумфилда
над другими направлениями американского языкознания 3.
Языковед с широким кругом интересов, владевший материалом
языков разных семей (германист и индоевропеист по своей спе-
циальной филологической подготовке, Блумфилд много работал
в области изучения языков американских индейцев), Л, Блумфилд
начинал свой лингвистический путь в рамках традиционного
языкознания. Первая его книга по вопросам общего языко-
знания — «Введение в изучение языка» (1914) — обнаруживает еще
значительное влияние младограмматических традиций, а также
психолого-лингвистических построений В. Вундта. Резкий перелом
наступает в 20-е годы. Именно в эти годы, то есть почти одновре-
менно с первыми работами Пражской школы, Блумфилд выступает
с декларацией новой лингвистической теории и методики 4.
Как и в развитии других наук, в языкознании 20-х — начала
30-х гг. особенно остро встает проблема метода, тесно связанная с
определением задач и содержания лингвистической науки. Важ-
ность этих вопросов была обусловлена рядом причин: новыми
требованиями к принципам научного анализа, возникшими в зна-
чительной степени под влиянием достижений в других областях
человеческих знаний 5; постановкой новых проблем общей теории
языка; воздействием разносторонних связей языкознания с другими
науками: психологией, математикой, физиологией, логикой. Раз-
рыв с господствующими традициями прошлого, выражающийся
прежде всего в резкой критике младограмматической традиции,
характеризует развитие лингвистической мысли как в Америке,
так и в Европе, объединяя Женевскую и Пражскую школы с на-
правлением работ Л. Блумфилда 20-х гг.6. В этой связи показа-
тельны такие факты, как публикация некоторых статей Блумфилда
в пражских «Travaux», а тем более включение им в примечания к
книге «Язык» прямых ссылок не только на Ф. де Соссюра, но и на
работы Н. С. Трубецкого и других представителей Пражского
of structuralizing in 20 century America, «Anthropological Linguistics», vol. 5,
1963, № 1, стр. 19—20.
3 «Language», vol. XIX, 1944, № 2, стр. 19.
4 L. В 1 о о m f i e. 1 d, A set of postulates for the science of language,
«Language», vol. II, 1926, № 3.
6 M. M. Гу хм ан, Исторические и методологические основы структу-
рализма, сб. «Основные направления структурализма», М., 1964, стр. 19—23.
6 М. М. Г у х м а и, Указ, раб., стр. 23—24.
предисловие
7
кружка. Поэтому ошибочно было бы отделять развитие системы
взглядов Л. Блумфилда от направления идей, определяющих
развитие мирового языкознания того периода. Вместе с тем необ-
ходимо учитывать и специфические национальные особенности
американского языкознания в целом и лингвистической концепции
Л. Блумфилда в частности. Интерес к методике лингвистического
анализа и рассмотрение этого вопроса как центрального для всякой
лингвистической теории были в США связаны с изучением и сис-
тематическим описанием многочисленных языков американских
индейцев: традиционные приемы лингвистического описания, сло-
жившиеся по преимуществу в результате анализа индоевропей-
ских языков, оказались непригодными для языков с совершенно
иной структурой. Практически уже Ф. Боас в своем двухтомном
«Руководстве по языкам американских индейцев»7 вынужден был
от них отказаться, хотя никакой строгой системы операциональ-
ных процедур он не создал. Приоритет в этой области, бесспорно,
принадлежит Л. Блумфилду. Л. Блумфилд был фактически первым
языковедом, который не только остро поставил вопрос о необхо-
димости создать строгий объективный метод анализа и описания
языка, но и выдвинул эту проблему в качестве основной зада-
чи теоретического языкознания. Именно стремлением решить эту
задачу на основе фактов самого языка, а не путем перенесения в
языкознание категорий других дисциплин объясняется и резкая
полемика как против представителей традиционной грамматики,
так и против исследований «менталистского» толка, столь характер-
ная для многих работ Л. Блумфилда, особенно же для его книги
«Язык». Вместе с тем постановка этих проблем стимулировалась
в американском языкознании, а особенно в работах Л. Блумфилда,
влиянием бихевиоризма 8. Влияние этой психологической школы
на лингвистическую концепцию Блумфилда — факт общеизвест-
ный. Л. Блумфилд сам неоднократно подчеркивал близость «лин-
гвистического механицизма», как он называл свою концепцию в
конце 20-х гг., к бихевиоризму А. П. Вейса9.
Впервые новые идеи получили реализацию в краткой програм-
мной статье «А set of postulates for the science of language», опубли-
кованной в 1926 г. в журнале «Language». Здесь уже наметилось
7 F. Boas, Handbook of American Indian languages, vol. I, Washing-
ton, 1911; vol. II, Washington, 1922.
8 Об операционализме в психологии и особенно в бихевиористской кон-
цепции см. кн. «Современная психология в капиталистических странах»,
стр. 46—56.
9 А. Р. Weiss, Behaviorism and behavior, «Psychological Review»,
vol. 31, 1924; он ж e, A theoretical basis of human behavior. Ed. 2, Colum-
bus, 1929. Подробнее о связях Л. Блумфилда с бихевиоризмом см.
М. S с h 1 а и с h, Early behaviorist psychology and contemporary linguistics,
«Word», vol. 2, 1946, № 1.
8
ПРЕДИСЛОВИЕ
определение языка как одной из форм поведения человека, выяви-
лись ведущие принципы так называемого формализованного ана-
лиза языка, а также был впервые применен метод аксиоматиче-
ского изложения, то есть в свернутом виде была изложена общая
теория языка и методика лингвистического анализа, столь харак-
терные для нового лингвистического направления 10 11. Более под-
робно и в эксплицитной форме те же положения легли в основу
ряда глав книги Блумфилда «Язык». Однако в отличие от статьи,
содержащей только суммарное изложение новой лингвистической
концепции, данная книга является не только теоретическим тру-
дом, но и своеобразным учебным пособием, включающим все не-
обходимые, с точки зрения ее автора, сведения по разным лингви-
стическим проблемам. Это обусловило неоднородный характер
всего труда. В литературе неоднократно отмечалась 11 как нерав-
ноценность отдельных глав, так и то, что книга фактически распа-
дается на две части. Главы II и V — XVI дают изложение теоре-
тических основ нового направления и предлагаемой методики
лингвистического анализа, причем объектом рассмотрения яв-
ляется языковая статика, языковые факты, рассматриваемые как
некая данность, иными словами, эти главы построены на основе
чисто синхронного анализа языка; употребляя терминологию, ис-
пользованную Блумфилдом в очерке истории языкознания, изло-
женную здесь концепцию можно было бы назвать философско-
дескриптивной. Остальные главы содержат важнейшие сведения
о языках мира, о типах письменности, о соотношении функцио-
нальных разновидностей языка — литературного языка, просто-
речия, социальных и территориальных диалектов, о языковых про-
цессах, включая спонтанные изменения и разные типы языковых
влияний, о разных аспектах лингвистической науки (сравнитель-
но-историческом языкознании, диалектологии). Однако как в
первой, так и во второй части одинаково используется огромный
фактический материал разноструктурных языков, а во второй
части широко привлекаются факты истории отдельных индоев-
ропейских языков. Привлечение разноструктурного материала
способствует созданию своеобразных типологических очерков; осо-
бенно это замечание относится к первой части, где все главы стро-
ятся на основе широкого типологического сопоставления, а приме-
няемая методика лингвистического анализа рассматривается в
известном смысле как универсальная, независящая от типов языко-
вых структур. Естественно, что некоторые сведения и наблюде-
10 О значении упомянутой статьи в развитии американского языкозна-
ния см. С F. and F. М V о е g е 1 i п, On the history of structuralizing in 20
century.
11 Ср., например, R. A. H a 1 1, In memoriam Leonard Bloomfield, «Lin-
gua», vol. 2, 1949, № 2.
предисловие
9
ния, даваемые в главах, имеющих скорее учебный характер, уста-
рели и не соответствуют современному положению тех или иных
языков или не отражают уровень современного развития науки.
Это прежде всего относится к IV главе книги («Языки мира»),
данные которой настолько устарели, что целесообразным оказа-
лось совершенно ее исключить, тем более что ничего оригиналь-
ного, связанного с системой лингвистических взглядов Блумфилда,
в ней не содержится. Устарели некоторые представления и схемы
глав, посвященных компаративистике и диалектологии. Уровень
разработки сравнительной грамматики индоевропейских и гер-
манских языков был в те годы иным, чем в настоящее время. Хотя
Л. Блумфилд уделяет в этой книге большое внимание социальной
дифференциации языка, вопрос о соотношении языка разных со-
циальных групп получает нередко упрощенное и потому неверное
освещение. В частности, и проблемы, связанные с образованием
единой общенациональной нормы, не получают необходимого ос-
вещения ввиду того, что не показаны качественные отличия в соот-
ношении литературного языка и диалектов в разные исторические
периоды; освещение этой проблемы в применении, например, к
немецкому языку основано на старых работах, поскольку иссле-
дования Т. Фрингса и его школы, опубликованные в конце 30-х гг.,
не могли быть приняты во внимание. Однако все эти разделы за-
нимают подчиненное место в книге и имеют второстепенное зна-
чение. Не они определяют лицо книги.
* * *
Общую теорию языка, изложенную во II главе данной книги,
Л. Блумфилд называет материалистической, или механистической,
и противопоставляет ее менталистским построениям, под которыми
он понимал как психологизм XIX в., так и разные варианты фоссле-
рианства12. Вслед за Л. Блумфилдом аналогичное определение этой
концепции повторяется многими языковедами, в том числе Л. Гре-
ем и Дж. Бонфанте. Л. Грей, в частности, писал по этому поводу:
«Механистическое рассмотрение языка ведет свое начало от теории
поведения (la theoriedu conduitionalisme), если мне будет позволено
создать слово для перевода английского бихевиоризма, или, как
его называет господин Блумфилд, физикализма. Последний яв-
ляется материалистической и позитивистской системой...» 13 Все
общие характеристики языка даются Блумфилдом с позиций
12 См. в особенности его полемику с Лео Шпицером: L. В 1 о о m f i е 1 (I,
Secondary and tertiary responses to language, «Language», vol. XX, № 4, стр. 275
и сл.
13 L. Gray, Mechanisme et mentalisme en langage, «Acta Linguistica^
Copenhague, vol. V, fasc. 2, 1949, стр. (?7.
10
ПРЕДИСЛОВИЕ
бихевиоризма: ср. определение языка как особой формы поведения
человека; сведение коммуникативной функции языка к цепи сти-
мулов и реакций, а социальной природы речевой деятельности
к процессам одного порядка с биологическими процессами. Пока-
зательно, что в этой системе теоретических постулат «биологиче-
ская сущность», основа языковых и неязыковых стимулов одна
и та же, различие лишь в том, что языковая реакция в известной
мере является «субститутом» практических реакций; но и это раз-
личие между двумя типами реакций существует, по мнению Блум-
филда, только для лингвиста, поскольку последний изучает именно
речь. С другой стороны, Блумфилд отмечает, что некоторые биоло-
гические процессы еще и социальны («биосоциальные» процессы),
это те процессы, которые возникают при общении людей. Но в
понятие «общение» Блумфилд вкладывает свое содержание: для
него это такой же «биологический акт», как любые другие формы
приспособления человека к среде и его реакции на внешние сти-
мулы. Обращает на себя внимание и тот факт, что в качестве при-
меров речевого процесса Блумфилд всегда выбирает простейшие
ситуации, связанные с удовлетворением простейших потребностей
(ср. в книге пример с яблоком). Тем самым фактически снимаются
все сложные проблемы, связанные с соотношением языка и мыш-
ления, ролью языка в формировании понятийного мышления ит. д.
Для лингвистической теории Блумфилда они являются лжепро-
блемами, порожденными «метафизической» трактовкой основных
языковедческих вопросов 14. Таким образом, «материалистическая»,
или «механистическая», точка зрения на сущность языка оказы-
вается одним из вариантов вульгарного материализма позитивист-
ского толка. Позитивизм пронизывает и во многом справедливую
критику Блумфилдом так называемогоментализма. Следует специ-
ально отметить, что в известной степени именно эти теоретиче-
ские основы механицизма определили понимание объекта и задач
лингвистической науки в работах Блумфилда и специально в его
книге «Язык», то есть определили те положения в его общетеоре-
тических построениях, которые оказали наибольшее влияние на
последующее развитие американского языкознания.
* * *
Основным объектом лингвистического исследования, по мысли
Блумфилда, является речевой отрезок, данный в высказывании.
14 Подробнее с изложением своих взглядов на мышление, понятия, идеи
Л. Блумфилд выступил впоследствии в специальной статье «Language or ideas?»
(см. «Language», vol. ХП, 1936, № 2); в ней он впервые заявляет о своей бли-
зости к логическому позитивизму Р. Карнапа и О. Нейрата. Показательна
в этом отношении и более поздняя монография «Linguistic aspects of science»
(New York, 1939).
ПРЕДИСЛОВИЕ
tt
Это та конкретная реальность, с которой в процессе своих наблю-
дений сталкивается языковед. Ведь речевой отрезок, акт речи —
центральное звено бихевиористического ряда, который по замыслу
автора вскрывает механику речевой деятельности: говорящий —►
высказывание —> слушающий. Центральное звено извлекается
из этого ряда, изолируется от других звеньев и рассматривается
как единственная объективная данность и вместе с тем как исход-
ный момент лингвистического анализа и описания. Поэтому язык
определяется как «совокупность высказываний, которые могут быть
сделаны в данной языковой группе». Тем самым практически сни-
мается рассмотрение языка как системы, возможное только на
основе обобщения и интерпретации фактов, полученных в не-
посредственном наблюдении. Иными словами, Блумфилд стремится
не выходить за пределы фактов, данных в опыте, вести весь линг-
вистический анализ на уровне наблюдения, исключить все, что
соотнесено с уровнем обобщения. Бесспорно, этот своеобразный
лингвистический позитивизм обнаруживает влияние теоретических
основ бихевиоризма и вместе с темой диаметрально противоположен
не только соссюровскому учению о языке, но и ведущим структу-
ральным направлениям в европейском языкознании. А. Мартине
совершенно справедливо указывал, что такое определение языка
противоречит структуральному подходу к языковым фактам, ибо
для структуралиста наиболее важной является интерпретация
наблюдаемых фактов с тем, чтобы таким путем достигнуть языковой
реальности 15 16. В дальнейшем у Блумфилда это ведет к исключи-
тельному господству, особенно в грамматической теории, синтаг-
матического аспекта рассмотрения. Любая парадигматика как
построение, основанное на обобщении и системном рассмотрении
фактов, тем самым исключается. Так, уже в этой книге Л. Блум-
филда были заложены предпосылки будущей грамматической мо-
дели без парадигматики, которая была создана в работах амери-
канских дескриптивистов 16. Основной задачей языкознания ста-
новится поэтому анализ речевого отрезка, выделение элементов,
конструирующих высказывание, описание организации, или аран-
жировки, этих элементов; языкознание—наука дескриптивная:
описание и классификации — ее важнейшее содержание. В этой
связи на первый план выдвигаются сама методика лингви-
стического анализа, приемы описания, последовательность про-
15 А. М а г t i n е t, Structural linguistics, «Antropology today», Chicago,
1953, стр. 575.
16 С. H. Hockett, Two models of grammatical description, «Word»,
vol. 10, 1954, № 2—3, стр. 210; ср. в этой связи: Н. Д. Арутюнова,
Г. А. Климов, Е. С. Кубрякова, Американский структурализм,
стр. 285, 286; ср. также критические замечания по этому поводу в статье:
К. Y. Т е е t е г, Descriptive linguistics in Amerika: Triviality vs. irrelevance,
«Word», vol. 10, 1964, № 2—3.
предисловие
it
цедур, выработка терминологии, иными словами — создание де-
скриптивной техники. Как в более ранней статье, так и в данной
книге Л. Блумфилд неоднократно справедливо упрекает описатель-
ные работы, созданные на основе традиционных схем, за их субъек-
тивизм, отсутствие точного языка, отсутствие строгости процедур.
Его несомненная заслуга состоит в попытке создать непротиворе-
чивую строгую модель описания речевого отрезка, хотя сам он не
сумел избежать непоследовательности и противоречий. Но именно
под его влиянием основным содержанием лингвистических иссле-
дований его учеников и последователей становится выработка
операциональных приемов формализованного анализа и описания17.
Исходными данными в этих работах являются: а) речевой отрезок;
б) система операциональных приемов членения этого отрезка и
объединения конституирующих его элементов в классы. Резуль-
тат — конструируемая языковедом модель.
* * *
Одним из важнейших принципов объективного анализа языка
Л. Блумфилд считает формализацию описания. В более поздней
работе он специально отмечает, что только формальная сторона
языка может быть объектом научного описания и классификации.
«Любое высказывание,— указывает Блумфилд в книге «Язык»,—
может быть точно описано в терминах лексических и грамматиче-
ских; необходимо только помнить, что значение не может быть опре-
делено в терминах нашей науки». Точно так же возможно полное
описание морфемы, но нельзя описать ее значение. Обоснование это-
го тезиса Блумфилд находит в конкретной ситуативности каждого
значения: значение —это «ситуация говорящего-»- речь—> реакция
слушающего»; поэтому Блумфилд полагает, что если бы понадоби-
лось дать точное значение каждой языковой формы, то необходимо
было бы знать все о мире говорящего. А так как знания лингвиста
ограниченны, он и не может включать рассмотрение значения в свое
исследование. Нетрудно заметить, что Блумфилд фактически сме-
шивает содержание высказывания, которое может относиться к
различнейшим сферам жизненной практики человека, и значение
17 Ср., например, В. Bloch and G. Trager, Outline of linguistic
analysis, Baltimore, 1942, где основная задача лингвистики определяется как
анализ и классификация фактов речи (стр. 8); ср. также Ch. Hockett,
A system of descriptive phonology, «Language», vol. 18, 1942, № 1; Z. S. H a r-
r i s, Methods in structural linguistics, Chicago, 1951, стр. 9. Очень показа-
тельна в этой связи характеристика дескриптивной лингвистики в статье
Р. Уэллза (R. Wells, Some neglected opportunities in descriptive linguistics,
«Antropological Linguistics», vol. 5, 1963, № 1): «ряд рекомендаций об описа-
нии... техника, метатеория лингвистики» (стр. 38); там же отмечается феноме-
нализм данного направления (стр. 40).
ПРЕДИСЛОВИЕ ]3
языковых единиц. Характерно, что в применении своей методики
лингвистического анализа к конкретному языковому материалу
он фактически отказывается от принципов языкознания «без зна-
чения», ставших столь популярными в 40-е и 50-е гг. в работах
лингвистов Йельской школы. Отрицательное отношение к вклю-
чению значения в лингвистическое исследование остается у Блум-
филда скорее декларацией, хотя и используется им в процессе
критического рассмотрения положений и схем традиционных опи-
саний. Вместе с тем характерно, что, например, в фонологии не
только дистинктивные черты, свойственные конкретному языку,
выделяются на основании семантического критерия (ср. сопоста-
вительную характеристику роли изменения высоты тона в англий-
ском и китайском языках), но прямо указывается, что установить
фонологическую систему какого-либо языка можно только при
учете значения, поскольку изучение звуков речи безотносительно
к значению — это абстракция. Устанавливая уровни описания
языка и последовательность процедур, Блумфилд выделяет фоно-
логию и семантику, причем последняя делится на грамматику и
словарь. В этой связи он указывает, что после фонологического
анализа языка следует установить, какие значения связаны с язы-
ковыми формами, при этом значение рассматривается как неотъем-
лемая составная часть языковой формы; ср. определение: «фо-
нетическая форма, имеющая значение, и есть языковая форма».
Казалось бы, с точки зрения, изложенной специально в главе «Зна-
чение», лингвист не должен изучать значение грамматических форм
и классов. Именно к такому пониманию задач дескриптивной линг-
вистики пришли некоторые представители Йельской школы, но
Блумфилд, в отличие от своих учеников, специально оговаривает
особый характер значения грамматических форм. Выделение клас-
сов грамматических форм, их признаков обнаруживает поэтому
противоречивость и двойственность. Справедливо критикуя уязви-
мость системы частей речи, принятой в традиционной грамматике,
Блумфилд полагает, что ее ошибки являются следствием исполь-
зования лексико-семантических критериев; сам он при этом на-
стаивает на чисто функциональном и структурном принципе,
подчеркивая, что учет значения языковой формы ведет к отказу
от научного анализа. Но те функции, на основе которых он вы-
деляет грамматические классы слов,— это различные значения,
иногда даже не маркированные специальным показателем: ср.,
например, класс слов, обозначающий деятеля. Иными словами,
стремясь по возможности формализовать описание языка, Блум-
филд не создал последовательной формализованной модели именно
потому, что он, быть может даже вопреки своим теоретическим ус-
тремлениям, понимал невозможность элиминировать из описания
значимую сторону языка. Некоторые его ученики попытались
14
ПРЕДИСЛОВИИ
быть более последовательными и создать непротиворечивую фор-
мализованную модель описания. Однако история языкознания за
последнее десятилетие показала, что вопреки своей непоследова-
тельности Блумфилд был на более правильном пути, чем они.
* * *
Если высказывание рассматривалось в книге Блумфилда как
основной объект языкознания, то морфема выделялась в его ме-
тодике лингвистического анализа в качестве основной единицы
измерения и аранжировки грамматических форм, конституирую-
щих речевой отрезок. Слово как определенная языковая единица
практически исключается из анализа. Это в равной мере харак-
терно как для Блумфилда, так и впоследствии для многих дескрип-
тивистов. Не случайно Хоккетт определял недескриптивную языко-
вую модель как модель «слово и парадигма». Обе эти единицы от-
сутствуют уже у Блумфилда. Ведущая позиция морфемы особенно
ясно выступает в членении высказывания по методу непосредст-
венно составляющих, поскольку она неизменно является конечным
составляющим, то есть основным элементом, из которого строится
целое. Высказывание или предложение — это только последова-
тельность определенным образом организованных морфем. Ха-
рактерно, что в этой связи оказывается нечеткой граница между
сложным словом и словосочетанием, а нередко и между словообразо-
ванием и словоизменением. Противопоставление свободных и сгя-
занных форм, бесспорно, очень существенное для правильного
понимания статуса разных единиц, не является достаточным кри-
терием разграничения сложного слова и словосочетания, посколь-
ку и сложное слово может члениться на свободные формы: поэтому
у Блумфилда структурно нет различий между blackberry и John
fell; более того, в дихотомии сложная форма — простая форма
в класс сложных форм наряду с John ran попадает не только black-
berry, но и boyish. Определение слова как «минимальной сво-
бодной формы» практически соотнесено с простыми словами, а
указание, что свободная форма, которая не является словосоче-
танием, должна быть определена как слово, в свою очередь не дает
необходимых критериев. Поглощение слова морфемой выражается
и в том, что lexicon, по мнению Блумфилда, должен включать все
морфемы языка. Вместе с тем практически нет и дистинктивных
признаков предложения, поскольку и словосочетание, и предло-
жение включают свободные формы. Указание Блумфилда, что
отличием предложения является абсолютная позиция, отсутствие
включения, явно недостаточно,так как не только придаточные пред-
ложения не удовлетворяют этому требованию, но и простое пред-
ложение может быть включено в сложный период. Синтаксис у
ПРЕДИСЛОВИЕ
IS
Блумфилда сводится в конце концов к аранжировке морфем и за-
нимает поэтому подчиненное положение по отношению к морфо-
логии. Выше отмечалось, что не делается принципиального разли-
чия между словообразованием и словоизменением, однако точнее
было бы сказать, что это различие иррелевантно для анализа, прин-
ципы которого разработал Блумфилд. Словоизменение неразрывно
связано с парадигматикой, словообразование предполагает вклю-
чение таких понятий, как основная и производная форма, т. е.
включение процесса, Блумфилд же стремился дать синхронный
анализ речевого отрезка как линейной последовательности мини-
мальных единиц, взятых в чистой статике. Предложенные им
приемы исследования представляли собой первую попытку после-
довательного применения этих принципов. В этом его несомненная
заслуга. Это и позволяет считать Блумфилда одним из родо-
начальников современной науки о языке.
* * *
Новое понимание содержания и задач языкознания обусло-
вило и создание новой лингвистической терминологии. Блумфилд
создал целую серию новых терминов, получивших распростране-
ние не только в дескриптивной лингвистике. В связи с этим
адекватный перевод его монографии представлял значительные
трудности. Новые термины, введенные Блумфилдом, лишь позд-
нее получили строго формальное определение, в данной же книге
многие из них имеют расплывчатое содержание; ср feature «яв-
ление», «признак», «особенность». Ряд терминов до сих пор не
имеет точного русского эквивалента; так, expression, букв, «вы-
ражение», употребляется у Блумфилда и по отношению к группе
слов и по отношению к отдельному слову; термин phrase, букв,
«фраза»,— и по отношению к словосочетанию и по отношению к
предложению. К тому же Блумфилд нередко не разграничивает
некоторые понятия, которые в настоящее время не только раз-
граничиваются, но и противопоставляются: в первую очередь
это относится к терминам «язык» и «речь», «система» и «структура».
Учитывая все это, переводчики были вынуждены, сообразуясь
с существующей традицией, прибегать в зависимости от контекста
к использованию в разных ситуациях синонимов, к передаче ряда
терминов описательными оборотами или же — в самых спорных
случаях — к тому, чтобы помещать рядом с русским термином
его английский эквивалент. Все эти случаи зафиксированы с
помощью перекрестных ссылок в именном указателе, который и
поможет читателю ориентироваться во всей ма< се терминов, ис-
пользованных Л. Блумфилдом на страницах настоящей книги.
Л1. Гухман,
Глава I
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
1.1. Язык играет огромную роль в нашей жизни. Вероятно,
именно потому, что мы так с ним свыклись, мы редко обращаем
на него внимание, принимая его, подобно дыханию или ходьбе, за
нечто само собой разумеющееся. Значение языка исключительно'
велико — ведь во многом именно благодаря языку человек отли-
чается от животных. И тем не менее проблемы языка не находят
отражения ни в наших учебных программах, ни в теоретических
построениях наших философов.
Только в некоторых случаях лингвистические проблемы ста-
новятся предметом обсуждения в среде людей, получивших эле-
ментарное образование. Так, иногда возникает вопрос о «правиль-
ности» употребления, о том, например, как «лучше» сказать:
it’s I или it’s me «это я». Ход рассуждения здесь обычно подчи-
няется вполне определенной схеме и за ответом по возможности
обращаются к нормам правописания. Так, например, поступают
в том случае, если хотят установить, следует ли произносить t
в словах типа often или soften Если же обращение к правописанию
ничего не дает, апеллируют к авторитетам: полагают, что одно про-
изношение безусловно верно, а другое столь же безусловно не-
верно и что ученые мужи, особенно авторы грамматик и словарей,
могут разрешить наши сомнения. В большинстве случаев, однако,
обходятся и без этого и пытаются найти ответ с помощью всякого
рода философских рассуждений, оперируя такими терминами, как
«субъект», «объект», «предикат» и т. д. Таков обычный подход
к лингвистическим проблемам с точки зрения здравого смысла.
Но, подобно многому другому, выдаваемому за здравый смысл,
этот подход не так уж прост и наивен и восходит в конечном
счете к теориям античных и средневековых философов.
Научное изучение языка, основанное на всестороннем и углуб-
ленном наблюдении, началось только в прошлом столетии. Исклю-
чение составляют некоторые более ранние работы, на которых мы
остановимся ниже. Лингвистика — наука о языке — еще только
зарождается. Знания, которыми она располагает, не стали
еще неотъемлемой частью нашего традиционного образования,
18
ГЛАВА I
и преподавание «грамматики» и других лингвистических дисцип-
лин в наших школах ограничивается традиционными воззрениями.
Приступая к изучению языка, многие испытывают трудности, выз-
ванные не усвоением методов или результатов, которые достаточно
просты, но необходимостью преодолеть предвзятые взгляды, на-
вязанные нам школой
I. 2. Древние греки обладали даром задумываться над тем, что
другим народам казалось само собой разумеющимся. Они смело
и с неослабевающим интересом размышляли о происхождении,
истории и строении языка. Наши традиционные представления о
языке унаследованы в основном именно от древних греков.
Геродот (V в. до и э.) рассказывает нам о том, как египетский
фараон Псамметих, для того чтобы узнать, какой из народов на
земле является древнейшим (что бы под этим ни понимать), поме-
стил двух новорожденных детей в сад, изолировав их от людей.
Начав говорить, дети якобы произнесли слово bekos, которое
означало «хлеб» по-фригийски.
Платон (427—347 гг. до н. э ) в своем диалоге «Кратил» оста-
навливается на происхождении слов и, в частности, на вопросе
о том, какова связь между вещами и словами, называющими эти
вещи,— является ли она естественной и необходимой или просто
результатом соглашения между людьми Этот диалог дает извест-
ное представление о вековом споре между аналогистами, по мнению
которых язык связан с вещами по своей природе и потому в своей
основе закономерен и логичен, и аномалистами, которые отрицали
все это и подчеркивали хаотичность языковой структуры.
Аналогисты считали, что происхождение языка и подлинное
значение слов можно установить по их форме. Науку об этом они
называли этимологией Мы можем проиллюстрировать их теорию
примерами из английского языка. Слово blackbird «дрозд» совер-
шенно явно состоит из black «черный» и bird «птица». Птицу наз-
вали так из-за ее цвета, и, действительно, дрозды — это птицы,
и притом черные. Подобным же образом греки сделали бы заклю-
чение о существовании некой глубокой внутренней связи между
словами gooseberry «крыжовник» (букв, «гусиная ягода») и goose
«гусь»; задача этимолога как раз и заключалась бы в том, чтобы эту
связь обнаружить. Слово mushroom «гриб» представляло бы в этом
плане еще большие трудности. Отдельные компоненты слова часто
подвергаются изменениям: так, breakfast «завтрак», несмотря на
иное звучание слов break «ломать» и fast «пост», явно осмысляется
как еда, которой мы «прерываем пост», a manly «мужественный» —
это краткая форма от man-like «подобный, подобающий мужчине».
Однако в греческом языке, как и в английском, большинство
слов не поддается такому анализу. Так, early «рано» оканчивается,
как и manly, на -1у, но другая его часть неясна. Слово woman «жец-
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
19
щина» сходно со словом man «мужчина», но что представляет собой
первый слог этого слова? Остаются еще и простые короткие слова
типа man, boy, good, bad, eat, run, которые не похожи ни на какие
другие слова. В подобных случаях греки, как и их ученики — рим-
ляне, прибегали к догадкам. Так, греческое слово lithos «камень»
они объясняли как образованное от сочетания lian theein «слиш-
ком много бегать», потому что именно этого камни как раз и не
делают. Аналогичный латинский пример стал притчей во языцех:
Incus a non lucendo «роща (Incus *) называется так потому, что в
ней мало света (lucendo **)».
Во всяком случае, приведенные этимологии свидетельствуют
о том, что греки понимали, что языковые формы с течением вре-
мени изменяются. В систематическом изучении этих изменений
современные исследователи и нашли ключ к решению большинства
лингвистических проблем. Однако сами античные ученые так и
не смогли подойти к детальному анализу языковых изменений.
Древние греки не изучали никаких других языков, кроме соб-
ственного; они считали само собой разумеющимся, что структура
их языка воплощает универсальные формы человеческой мысли
или даже всего мироздания. В соответствии с этим все свои грам-
матические наблюдения они ограничивали одним лишь греческим
языком и облекали их в философскую форму. Они выделили в
своем языке части речи, синтаксические конструкции, такие,
в частности, как подлежащее плюс сказуемое, основные слово-
изменительные категории — род, число, падеж, лицо, время,
наклонение. Они определяли их, используя для этого не реальные
языковые формы, но абстрактные термины, которые должны были
передать значение того или иного класса языковых явлений. Наи-
более отчетливо и полно эти теории представлены в грамматиках
Дионисия Фракийского (II в. до н. э.) и Аполлония Дискола
(II в. н. э.).
Грекам принадлежат и некоторые конкретные наблюдения,
но эта сторона их учения оказала, к сожалению, меньшее влияние
на последующие поколения. Их великие эпические поэмы «Или-
ада» и «Одиссея», которые они рассматривали в известном смысле
как священные книги, были созданы на древнегреческом языке,
с которым мы познакомились только благодаря этим памятникам.
Чтобы понять эти тексты и сделать с них копии, приходилось изу-
чать их язык. Наиболее известным в данной области был Аристарх
(около 216—144 г. до н. э.). Другие произведения греческой ли-
тературы создавались на отдельных местных диалектах в их тра-
диционной форме: у греков были все возможности для сравнения
Что буквально означает «освещенный».— Прим перев.
** То есть буквально «от неосвещенное™».— Прим, перев.
ГЛАВА I
to
нескольких различных форм своего языка. Когда язык великих
афинских писателей IV в. устарел, он стал предметом специального
изучения, поскольку являлся образцом письменной речи того
времени. Подобная работа требовала тщательного наблюдения над
фактами. Некоторые более поздние грамматисты, особенно
Геродиан, сын Аполлония Дискола, собрали ценные сведения
по таким вопросам, как словоизменение и ударение в древнегре-
ческом языке.
1.3. Шаг вперед по сравнению с теми общими размышлениями
о языке, которые мы находим у греков, был сделан только в
XVIII в., когда ученые перестали рассматривать язык как дар
бога и были выдвинуты различные теории происхождения языка.
Язык стали понимать как изобретение древних героев или как
порождение мистического народного духа. Предполагали, что язык
возник из попыток людей подражать звукам (теория «bow-wow»),
или из естественных звуковых реакций (теория «ding-dong»), или
из эмоциональных выкриков и восклицаний (теория «pooh-pooh»).
В этимологическом объяснении языковых форм никакого сдвига
не наблюдалось. Вольтеру приписывают слова о том, что этимо-
логия — это наука, в которой согласные значат очень мало, а
гласные — и того меньше.
Римляне создавали грамматики латинского языка по образцу
греческих; наиболее известными из них являются сочинения
Доната (IV в. н. э.) и Присциана (VI в. н. э.), служившие учебными
пособиями на протяжении всего Средневековья. В средние века,
когда латынь переживала переход от своего древнего состояния
к тем формам, которые известны сейчас как романские языки
(французский, итальянский, испанский и т. д.), по традиции
продолжали писать — по мере сил и умения — на древнем
классическом латинском языке. Средневековые схоласты как в
странах латинского языка, так и в других странах изучали
только классическую латынь. Философы-схоласты установили
такие особенности латинского грамматического строя, как проти-
вопоставление существительных и прилагательных, а также
различие между согласованием, управлением и приложением.
Их вклад был значительно меньшим, чем вклад античных ученых,
у которых было по крайней мере то преимущество, что для них
изучаемые языки были родными. В эпоху Средневековья ученые
считали классическую латынь логически образцовой формой че-
ловеческой речи. В более поздние времена эта доктрина привела
к созданию общих грамматик, которые должны были показать,
что структура различных языков, в особенности латыни, вопло-
щает универсальные каноны логики. Наиболее известной из этих
грамматик является «Grammaire generale et raisonnee» Пор-Ройяля,
появившаяся в 1660 г. Указанная доктрина просуществовала
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
21
вплоть до XIX в., ее можно обнаружить, например, в работе спе-
циалиста по классической филологии Готфрида Хермана «De
emendanda ratione Graecae grammaticae» (1801). Эта доктрина
все еще находит отражение в нашей школьной традиции, которая
до сих пор пытается применять к языку критерии логики. До на-
ших дней философы иногда обращаются в поисках конечных ис-
тин о мироздании к тому, что на самом деле является не чем иным,
как формальными особенностями того или иного языка.
Печальным следствием идеи универсальной грамматики была
вера в то, что грамматист или лексикограф, опираясь на свои
мыслительные способности, может установить логические основы
языка и определить, как люди должны говорить. В XVIII в. рас-
пространение образования привело к тому, что многие носители
диалектов начали усваивать формы речи высших классов. Это
было на руку сторонникам строгой регламентации языка: они
создали нормативные грамматики, в которых наблюдения над
живым употреблением часто подменяются спекулятивными рас-
суждениями. Вера в «авторитеты», как и некоторые надуманные
правила (например, правило употребления глаголов shall и will),
до сих пор бытуют в наших школах.
Средневековые ученые признавали лишь классическую латынь—
в том ее виде,~в каком она отражена в книгах; интерес к другим
формам речи был весьма незначителен. В эпоху Возрождения го-
ризонты расширяются. К концу средних веков входит в моду
изучение греческого языка, а вскоре после этого — древнееврей-
ского и арабского. И, что еще более важно, ученые в различных
странах начинают проявлять интерес к живым языкам своего
времени.
Эра географических открытий принесла поверхностное знание
многих языков. Путешественники привозили из своих путешествий
словари, а миссионеры переводили религиозные книги на языки
вновь открытых стран. Некоторые из них даже составляли грам-
матики и словари экзотических языков. Испанские священники
начали эту работу еще в XVI в., им мы обязаны целым рядом работ
о языках Америки и Филиппин. Эти сочинения можно использо-
вать лишь с большой осторожностью: не имея специальной подго-
товки в изучении звуков чужой речи, их авторы не могли сделать
точных записей, и, будучи знакомы лишь с терминологией латин-
ской грамматики, искажали эти языки, стремясь подвести их под
схему латинского. Вплоть до настоящего времени люди без спе-
циальной лингвистической подготовки создают работы подоб-
ного рода. При этом было затрачено впустую много труда и упу-
щено немало ценных сведений.
Развитие торговли и путешествий привело также к созданию
грамматик и словарей разных языков, с которыми приходилось
22
ГЛАВА 1
иметь дело. О широте лингвистических горизонтов конца XVIII в.
можно судить по словарю, изданному в 1786 г. П. С. Палласом
(1741—1811) по указанию русской императрицы Екатерины II
и содержащему 285 слов на более чем двухстах языках Европы и
Азии. Второе издание этого словаря (1791 г.) включало еще 80 язы-
ков, в том числе некоторые языки Африки и Америки. С 1806 по
1817 г. публиковался четырехтомный труд И. К. Аделунга и
И. С. Фатера под названием «Митридат», где приведена молитва
«Отче наш» в переводе почти на 500 языков.
Еще в эпоху Возрождения у ряда ученых появился интерес
к древним памятникам их родных языков. Франциск Юниус
(1589—1677) проделал огромную работу по изучению древнейших
памятников английского и близкородственных ему языков — фриз-
ского, нидерландского, немецкого, скандинавских и готского. Гот-
ский язык, уже тогда бывший языком мертвым, Юниус знал по
знаменитому «Серебряному кодексу» — в то время только что
обнаруженной рукописи VI в. н. э.; этот кодекс содержал фрагмен-
ты из перевода Евангелия. Юниус опубликовал его текст вместе
с англосаксонским текстом Евангелия. Джордж Хикс (1642—1715)
продолжил эту работу, опубликовав готскую и англосаксонскую
грамматику и «Thesaurus»,— свод разнообразных сведений о более
ранних этапах развития английского и,других родственных ему
языков.
1.4. Сказанное выше позволяет нам представить себе уровень
знаний о языке, достигнутый к XVIII в.Ученые XVIII в. определяли
грамматические особенности языка в философских терминах, игно-
рировали структурные различия между языками и затемняли их,
пытаясь втиснуть описания этих языков в рамки латинской грам-
матики. Они не изучали звуков речи и смешивали их с графиче-
скими знаками алфавита. Это неумение различать живую речь
и письмо приводило также к неправильным представлениям об
истории языка. Ученые XVIII в видели, что в эпоху Средневековья
и позднее высокообразованные люди писали (и даже говорили)
на хорошем латинском языке, тогда как менее образованные и
невнимательные писцы делали много ошибок. Не понимая, что
традиция писать по-латыни является искусственной и академич-
ной, они приходили к выводу, что языки сохраняются благодаря их
использованию образованными людьми и людьми, следящими за
своей речью, и изменяются из-за искажений, вносимых просто-
народьем. Применительно к современным языкам, например
английскому, они полагали, соответственно, что речевые формы,
которые встречаются в книгах и речевой практике высших клас-
сов, отражают более древний и самобытный язык, от которого в
процессе «языкового упадка» отпочковывались, портя его, «вуль-
гаризмы» простых людей. Грамматисты считали себя поэтому
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
23
вправе предписывать языку вымышленные правила, выведенные
на логических основаниях.
Эти ложные представления мешали ученым использовать ма-
териал, который имелся в их распоряжении: современные им языки
и диалекты, памятники древних языков, сведения об экзотиче-
ских языках и особенно документы, отражающие последовательные
стадии развития одного и того же языка, например англосаксон-
ского (древнеанглийского) и современного английского языка или
латыни и современных романских языков. Было известно о сход-
стве, существовавшем между отдельными языками, но теория
языкового упадка отбивала охоту систематически изучать языко-
вые связи, поскольку изменения, которые вели, скажем, от латыни
к современному французскому, рассматривались как случайные
искажения.
Иллюзия, будто латинский язык продолжает жить в неизменном
виде наряду с романскими языками, привела к попыткам вывести
один современный язык из другого. В большинстве случаев таким
языком, от которого произошли все другие, считался древнеев-
рейский, хотя некоторые ученые думали иначе. Так, например,
Горопиус Беканус из Антверпена, руководствуясь патриотиче-
скими чувствами, возводил все языки к нидерландскому.
Было очевидно, что наиболее распространенные языки Европы
распадаются на три группы; большое сходство внутри языков этих
групп обнаруживается при сопоставлении следующих слов:
Германская группа Романская группа Славянская группа
«рука» англ, hand нидерл. hand нем. Hand датск. haand шведск. hand франц, main ит. mano исп. mano русск. рука польск. r§ka чешек, ruka сербск. рука
«нога»
англ, foot нидерл. voet нем. Fusz датск. fod шведск. fot франц, pied ит. piede исп pie русск. нога польск. noga чешек, noha сербск. нога
«зима»
англ, winter нидерл. winter нем. Winter датск. vinter шведск. vinter франц, hiver ит. inverno исп. invierno русск. зима польск. zima чешек, zima сербск. зима
24
ГЛАВА 1
Германская группа Романская группа Славянская группа
«пить»
англ, drink франц, boire русск. пить
нидерл. drinken ит. Ьеге польск. pic
нем. trinken исп. beber чешек, piti
датск. drikke сербск. пити
шведск. dricka
Можно было также заметить наличие сходных черт, хотя и ме-
нее ярких, между самими группами языков. Это сходство в более
широком плане распространяется и на некоторые другие языки,
в частности на такие, как греческий; приведем примеры:
«мать»: греч meter, лат. mater (ср. также современные формы
слова в романских языках), русск. мать (род. п. матери; ср.
также сходные формы в других славянских языках), англ, mother
(ср. также сходные формы в других германских языках);
«два»: греч. duo, лат. duo, русск. два, англ, two;
«три»: греч treis, лат. tres, русск. три, англ, three;
«(он) есть»: греч esti, лат est, русск. есть, англ, is (нем. ist).
I. 5. За пределами Европы у целого ряда народов лингвисти-
ческие теории возникли главным образом на основе изучения древ-
них рукописей. Арабы создали грамматику классического араб-
ского языка, представленного Кораном; по образцу этой грамма-
тики создали древнееврейскую грамматику евреи мусульманских
стран. С этой традицией европейские ученые познакомились в
эпоху Возрождения Термин «корень», например, как обозначение
центральной части слова восходит к древнееврейской грамматике.
На Дальнем Востоке китайцы обладали большими познаниями
в области лингвистических наук, особенно в сфере лексикографии.
Японская грамматика, по-видимому, развивалась совершенно
независимо
Однако та совокупность знаний, которой было суждено корен-
ным образом революционизировать представления о языке у евро-
пейцев, родилась в Индии В качестве священных текстов брамины
хранили некоторые очень древние собрания гимнов. Наиболее
древний из них — так называемая «Ригведа», отдельные части
которой датируются, даже по самым скромным подсчетам, примерно
1200 г. до н. э. По мере того как язык этих текстов устаревал,
правильное их чтение и верное истолкование стало задачей осо-
бого слоя образованных людей Возникший при этом интерес к
языку получал, таким образом, практическое применение. Среди
индусов, как и среди американцев, разные классы общества гово-
рили по-разному, и, по-видимому, ряд обстоятельств приводил
к тому, что представители высших классов перенимали формы
речи низщцх классов. Мы видим, что индийские грамматисты инте-
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
25
ресовались не только священными текстами, но и языком высшей
касты и составляли правила и списки форм, характеризующие
правильную разновидность речи, которую они называли санскри-
том. Впоследствии они создали правила систематического описа-
ния грамматики и словаря, и труд многих и многих поколений
ученых-грамматистов в этой области должен был предшествовать
написанию самого древнего из дошедших до нас трактатов —
грамматике Панини. Грамматика Панини, датируемая приблизи-
тельно от 350 до 250 г. до н. э., является одним из величайших
памятников человеческого разума. В ней описываются с мельчай-
шими подробностями все случаи словоизменения, словообразова-
ния и словосложения, а также все синтаксические обороты, встре-
чающиеся в санскрите. До настоящего времени никакой другой
язык не был описан с таким совершенством. Может быть, именно
благодаря этому мастерскому описанию санскрит стал с течением
времени официальным литературным языком всей браминской
Индии. Спустя долгое время после того, как на санскрите пере-
стали говорить как на живом языке, он продолжал оставаться
(подобно классической латыни в Европе) искусственным средством
общения для всех пишущих на научные и литературные темы.
Уже в XVI и XVII вв. отдельные сведения о санскрите и ин-
дийской грамматике проникли в Европу через посредство миссио-
неров. В XVIII в. благодаря англичанам, побывавшим в Индии,
эти сведения стали более достоверными. Примерно с начала
XIX в. знание санскрита стало обязательной частью подготовки
европейского ученого.
1.6. На примере индийских грамматик европейские ученые
впервые познакомились с полным и точным описанием языка,
основанным не на теории, но на наблюдении. Более того, знаком-
ство с санскритом открыло возможности сравнительного изучения
языков.
Прежде всего понятие языкового родства получило блестящее
подтверждение в самом факте существования в далекой Индии язы-
ка, родственного известным европейским языкам. Ср., например,
санскритские параллели приведенным выше словам:
mata «мать», вин. п. mataram;
dvau «два»;
tray ah «три»;
asti «он есть».
Еще более важным было то. что благодаря точным и система-
тическим индийским грамматикам ученые получили возможность
глубже заглянуть внутрь структуры языка. До того времени уда-
валось подметить лишь какое-то неясное, с трудом улавливаемое
сходство языков, поскольку существовавшие грамматики, пост-
роенные по образцу греческих, не выделяли отчетливо особен-
26
ГЛАВА I
ностей каждого языка. Индийские грамматисты научили европей-
цев анализировать языковые формы. При сравнении составных
частей этих форм сходные черты, которые дотоле вырисовывались
лишь смутно, оказалось возможным установить вполне точно
и определенно.
Прежние нечеткие взгляды на родство языков продолжали еще
жить известное время благодаря представлению о том, что евро-
пейские языки произошли от санскрита. Но вскоре это представ-
ление уступило место несомненно более правильному объяснению,
а именно, что санскрит, латынь, греческий и т. д.— это различ-
ные, более поздние формы какого-то доисторического языка. Эта
мысль была впервые высказана, по-видимому, первым крупным
европейским санскритологом сэром Вильямом Джоунзом (1746—
1794) в речи, произнесенной в 1786 г.: санскрит обнаруживает
такое явное сходство с греческим и латинским языками, что оно не
может быть результатом простой случайности, но свидетельствует
скорее о том, что все эти три языка «возникли из одного общего
источника, который, возможно, уже не существует»; и в равной
степени готский язык (то есть германские языки) и кельтский име-
ют, по всей вероятности, то же происхождение.
Однако для сравнения этих языков нужны были описательные
сведения о каждом из них. Но перспектива сравнения и то, что
подобное сравнение позволяло узнать о древних языковых формах,
переселении племен, происхождении народов и обычаев, казались
настолько заманчивыми, что никому не представлялась привле-
кательной банальная задача проанализировать и другие языки
так, как был изучен санскрит. Европейские ученые хорошо знали
латынь и греческий, большинство из них говорило на каком-либо
германском языке, родном для них. Сталкиваясь с точными фор-
мулировками санскритской грамматики или тщательно проанали-
зированными лексическими формами, они обычно могли вспомнить
аналогичные явления и в каком-нибудь из более известных им
языков. На деле, однако, успех подобного сравнения оказывался
временным: достаточно часто компаративисту приходилось обра-
щаться предварительно к анализу материала, чтобы установить
те или иные факты, и нередко ученые из-за отсутствия системати-
чески обработанного материала шли по ложному пути. Если бы
в распоряжении европейских ученых были описания родственных
языков, подобные описаниям санскрита в индийских граммати-
ках, сравнительное изучение индоевропейских (как их теперь на-
зывают) языков двинулось бы вперед гораздо быстрее и надеж-
нее. И все же, несмотря на недостаточность знаний, благодаря
энтузиазму ученых историческое и сравнительное изучение индо-
европейских языков стало одним из основных и наиболее успеш-
ных разделов европейской науки XIX в.
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
27
Языки Персии, или так называемые иранские языки, настолько
близки санскриту, что их родство было очевидным с самого начала.
Подобное же сходство, хотя и менее явное, было обнаружено между
балтийскими (литовский, латышский, древнепрусский) и славян-
скими языками. Предположение Джоунза о родстве германских
языков с латинским, греческим и санскритом сразу же оправда-
лось, как и его догадка относительно родства названных выше
языков и языков кельтских (ирландский, валлийский, корнуэль-
ский, бретонский и древний язык Галлии). Позднее оказалось,
что армянский и албанский языки, а также и некоторые древние
языки, известные нам только по скудным письменным свидетель-
ствам, также принадлежат к индоевропейской семье.
Несмотря на известные частные разногласия, вскоре вполне
определились общие предпосылки исторического и сравнительного
изучения языков. Языки с течением времени изменяются. Кажу-
щиеся исключения, такие, как латынь, которую использовали в
средние века и в новое время (или санскрит в Индии), свидетель-
ствуют только о том, что в результате длительного обучения люди
могут научиться воспроизводить язык древних памятников. Этот
подвиг овладения древними языками не имеет ничего общего с
передачей языка от родителей к детям. Всякая письменность —
сравнительно недавнее изобретение, остающееся почти до наших
дней принадлежностью немногих избранных: влияние письма на
формы и развитие живой речи весьма незначительно.
Если язык используется на обширной территории или если
он благодаря переселению народов получает распространение в
нескольких обособленных районах, он будет по-разному изменяться
в разных местах, и в результате образуются родственные языки,
как, например, итальянский, французский, испанский, португаль-
ский, румынский и иные романские диалекты. Из этого мы заключа-
ем, что другие группы родственных языков, такие, как германские
(или славянские, или кельтские), которые обнаруживают аналогич-
ное сходство, возникли таким же образом. Только историче-
ской случайностью можно объяснить отсутствие для этих групп
языков письменных памятников более раннего периода, относя-
щихся к эпохе до дифференциации этих языков. Такие незафикси-
рованные языки-родоначальники мы называем языком-основой 1
(германский я.-о., славянский я.-о., кельтский я.-о. и т. д.). Подоб-
1 Термин «язык-основа» выбран здесь не совсем удачно — ведь он дол-
жен означать только то, что у нас отсутствуют письменные памятники дан-
ного языка. У немецких ученых есть лучший способ — префикс иг- [ср.
русск. «пра-».— Прим, перев.], с помощью которого они образуют для этой
цели названия Urgermanisch «прагерманский», Urslavisch «праславянский»,
Urkeltisch «пракельтский» и т. д. [этими терминами мы и будем пользо-
ваться в настоящем переводе.— Прим, перев.].
28
ГЛАВА I
ным же образом, обнаружив, что все эти языки и группы (санскрит,
иранские, армянский, греческий, албанский, латинский, кельт-
ские, германские, балтийские, славянские) близки настолько,что
случайным совпадением этого объяснить нельзя, мы объединяем их
в индоевропейскую семью языков и вместе с Джоунзом заключаем,
что все они — различные формы единого доисторического языка,
который мы называем индоевропейским языком-основой.
Метод сравнения был также ясен с самого начала. Любое явле-
ние, общее для всех или нескольких родственных языков, должно
было иметь место на предшествующей, общей стадии их развития —
в языке-родоначальнике. Так, из приведенных выше форм для слова
«мать» ясно, что в индоевропейском праязыке это слово должно
было начинаться со звука, который на письме мы обозначаем бук-
вой т. В тех случаях, когда факты родственных языков не согла-
суются друг с другом, это означает, по-видимому, что некоторые
из языков или все они подверглись какому-то изменению. Так,
ясно, что второй согласный в слове «мать» был в индоевропейском
праязыке близок к t и что звук th [0] (так же, как и более старый
звук d в древнеанглийской форме modor) появился как результат
изменений.
1.7. Начало систематическому сравнению индоевропейских
языков было положено трактатом Ф. Боппа (1791-—1867) о глаголь-
ных окончаниях в санскрите, греческом, латинском, персидском
и германских языках, опубликованным в 1816 г. В 1818 г. Расмус
Кристиан Раск (1787—1832) доказал, что слова в германских язы-
ках обнаруживают в своем звучании закономерные формальные со-
ответствия со словами других индоевропейских языков.Так, напри-
мер, там, где в других языках звучит р, в германских языках мы
находим f; ср. англ, father — лат. pater; англ, foot — лат. pes;
англ, five — греч. pente; англ, few —лат. panel. В 1819 г. Я- Гримм
(1787—1863) опубликовал первый том своей «Грамматики немец-
кого языка», которая в действительности являлась сравнительной
грамматикой германских языков (готского, скандинавских, англий-
ского, фризского, нидерландского и немецкого), а не просто грамма-
тикой немецкого, как это можно было бы решить, судя по заглавию
книги. Во втором издании этого тома (1822) Гримм дал систематиче-
ское описание соответствий, существующих между согласными
германских и других индоевропейских языков. С того времени
эти соответствия в системе согласных носят название закона
Гримма Сами эти соответствия имеют лишь частное историческое
значение, но они сыграли выдающуюся роль, поскольку они
показали, что действия людей в массе не являются абсолютно
хаотичными, а могут подчиняться закономерностям даже в таких
несущественных моментах, как способ произнесения отдельных
звуков в потоке речи. Сравнение германских языков, данное
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
29
Гриммом, до сих пор является непревзойденным. Следующие три
тома его книги появились в 1826, 1831 и 1837 гг., а пятый том,
в котором должно было завершиться описание синтаксиса, так
и не увидел света.
В 1833 г. Бопп начал публикацию обширного труда по сравни-
тельной грамматике индоевропейских языков. С 1833 по 1836 г.
выходило первое издание «Этимологических изысканий» Августа
Фридриха Потта (1802 —1887). Термин «этимология» здесь, как
и во всех современных исследованиях, приобрел точное значение:
этимология языковой формы — это не что иное, как ее история, ко-
торая прослеживается на основе более старых форм того же языка
и форм родственных языков, представляющих собой различные
варианты одной и той же праформы. Так, этимологию английского
слова mother «мать» можно установить, указав, что оно является
современной формой древнеанглийского слова modor (IX в.), что
оно родственно древнеисландскому тбЭег, древнефризскому
moder, древнесаксонскому modar, древневерхненемецкому muotei
(эти формы взяты из древнейших памятников соответствующих
языков). Все эти формы — разошедшиеся варианты единого пра-
германского слова, условно обозначаемого нами как *moder, и
все они в свою очередь «родственны» санскритскому mata, аве-
стийскому (древнеиранскому) mata, древнеармянскому mair,
древнегреческому meter, албанскому motre (которое, однако, оз-
начает «сестра»), латинскому mater, древнеирландскому mathir,
литовскому mote (со значением «жена»), старославянскому (сла-
вянскому) mati и другим соответствующим формам в каждой из
названных здесь групп языков в том смысле, что все они — раз-
личные позднейшие формы единого праиндоевропейского слова,
которое мы можем условно обозначить как *mater. Как показы-
вает данный пример, этимологии в современном смысле слова не
обязательно раскрывают нам древнейшее, более прозрачное зна-
чение слова. Нашими современными этимологиями мы во многом
обязаны исследованиям Потта.
В последующие десятилетия развитие науки шло столь стре-
мительно, что как небольшие исследования, так и более обширные
руководства быстро устаревали. Так, книга Боппа, несмотря на
переиздания, была вытеснена «Компендиумом по сравнительной
грамматике индоевропейских языков» Августа Шлейхера (1823—
1868). В 1886 г. Карл Бругманн (1849—1919) и Бертольд Дель-
брюк (1842—1922) начали публикацию «Сравнительной грамматики
индоевропейских языков»; общепризнанным изданием, на которое
обычно делаются все ссылки, является второе издание этой книги,
выходившее с 1897 по 1916 г.
По мере продвижения работы появлялись другие, более деталь-
ные исследования, посвященные отдельным группам индоевропей-
SO г ЛА BA 1
ской семьи языков, аналогичные замечательной работе Гримма по
германским языкам. Фридрих Диц (1794—1876) положил начало
серьезному изучению романских языков, создав грамматику этих
языков (1836—1844). Иоганн Каспар Цейс (1806—1856) в своей
«Кельтской грамматике» (1853) впервые обратился к кельтскому
материалу, а Франц фон Миклошич (1813—1891) создал сравни-
тельную грамматику славянских языков (1852—1875).
1.8. Перечисленные исследования важны не только потому,
что они проливают свет на многие вопросы истории и археологии,
но прежде всего потому, что они сообщают нам многое о языке
человека. Хотя индоевропейские языки имели общее происхожде-
ние, в дальнейшем они стали развиваться независимо друг от друга:
в распоряжении исследователя были теперь многочисленные факты
изменений человеческой речи, которые позволили ему сделать
некоторые обобщения о ходе этих изменений.
Чтобы понять, как шло изменение языков, надо было спеку-
лятивные рассуждения, характерные для прошлых эпох, заменить
результатами научной индукции. Американский ученый Вильям
Дуайт Уитни (1827—1894) написал книги «Язык и изучение языка»
(1867) и «Жизнь и развитие языка» (1874), которые были переве-
дены на ряд европейских языков. В наши дни они представляются
несколько неполными, но они отнюдь не устарели и по-прежнему
могут служить превосходным введением в изучение языка. В 1880 г.
появилась книга Г Пауля (1846—1921) «Принципы истории языка»,
которая в своих последующих изданиях (5-е издание ее вышло
в 1920 г.*) стала классическим сочинением по вопросам истори-
ческого языкознания. «Принципы» Пауля иллюстрируют на очень
богатом материале процессы лингвистических изменений, вскры-
тые индоевропеистами Менее увлекательная, чем работа Уитни,
но превосходящая последнюю своей методичностью и большим
фактическим материалом, эта книга оказала огромное влияние
на лингвистические исследования Ученые позднейших поколений
недооценивают ее в ущерб себе. Кроме сухости стиля, «Принципы»
Пауля страдают также рядом недостатков, кажущихся сейчас
очевидными, поскольку они отражают ограниченность линг-
вистической мысли XIX в.
Одним из таких недостатков является игнорирование дескрип-
тивного анализа языка. Пауль соглашался с тем, что такое
описание языков необходимо, но сам он ограничивался рассмот-
рением проблем, связанных лишь с языковыми изменениями Этот
недостаток присущ не только Паулю, но и всей его эпохе. Мы
можем изучать лингвистические изменения только путем сравнения
родственных языков или различных стадий исторического разви-
В 1960 г. вышло русское издание этой книги.— Прим. ред.
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
31
тия одного и того же языка. Так, например, установив сходные и
различные черты английского, фризского, нидерландского, немец-
кого, скандинавских и готского языков, мы можем получить пред-
ставление о более древнем языке («прагерманском»), от которого
они с течением времени ответвились, а затем изучить изменения,
происшедшие позднее в каждом из этих языков. Или же при
сравнении памятников древнеанглийского(например, сочинений ко-
роля Альфреда) с современным английским языком можно увидеть,
какие изменения претерпел английский язык за последнее тыся-
челетие. Несомненно, возможность такого сопоставления зависит
от того, насколько хорошо мы знаем явления, подлежащие срав-
нению. Например, наши сведения о словосложении (в словах,
подобных blackbird «дрозд» или footsore «стертость ног») в ряде
германских языков явно недостаточны, поэтому мы не можем
успешно осуществить сравнительный анализ в этой области,
который показал бы принципы словосложения германского пра-
языка и то, как эти приемы менялись на протяжении истории
каждого из германских языков. Исследователи истории языка
XIX в. страдали от этих ограничений, но, по-видимому, не осозна-
вали причин подобных затруднений.
Другим слабым местом «Принципов» Т1ауля является его по-
стоянное обращение к «психологическим» истолкованиям. Каждое
свое суждение о языке он сопровождает экскурсом в психические
процессы, которые якобы происходят у говорящих. В действитель-
ности же единственным доказательством таких психических про-
цессов является лингвистический процесс; ссылки на психические
процессы не помогают в выяснении вопроса, а только затемняют
его. Как в книге Пауля, так и во многих современных теориях
ясно видна связь с философскими построениями древних греков.
Пауль и большинство его современников имели дело только с ин-
доевропейскими языками и, игнорируя проблемы описания языков,
отказывались изучать языки, история которых была неизвестной.
В силу такой ограниченности они оказались лишенными возмож-
ности изучать иные типы грамматических структур, которые
открыли бы им глаза на то, что даже основные особенности грамма-
тики индоевропейских языков, такие, в частности, как деление по
частям речи, отнюдь не являются универсальными. Считая подоб-
ные явления универсальными, они прибегали при рассмотрении
основ языка к философским и психологическим псевдообъяснениям.
1.9. Наряду с мощным потоком исторических исследований
существовал хотя и небольшой, но все более расширявшийся
поток исследований и в области общего языкознания. Индийская
грамматика санскрита никогда полностью не забывалась, и хотя
многие молодые лингвисты применяли принципы этой грамма-
тики, не зная о ее существовании, их учителя, которым была
32
ГЛАВА I
известна история- науки, ценили ее очень высоко. Нельзя было
обойтись и без описательного изучения малоизвестных индоевро-
пейских языков. Не случайно поэтому, что лучшие из этих описа-
ний — труды в области славянских и балтийских языков — были
созданы Августом Лескиным (1840—1916), ученым, который
играл ведущую роль в разработке исторических методов исследо-
вания. Чаще всего, однако, описательные исследования создава-
лись обособленно от основного потока исторических работ.Некото-
рых ученых привлекало структурное своеобразие языков за преде-
лами индоевропейской семьи, несмотря на то, что история этих
языков была неизвестной Другие ученые исследовали множество
языков, чтобы получить представление о человеческой речи с
философской точки зрения. По правде говоря, подавляющая
часть описательных работ, созданных в предшествующие периоды,
нам сейчас почти непонятна, потому что философские воззрения,
которыми они пропитаны, нам совершенно чужды.
Первой значительной книгой по общему языкознанию явился
трактат о многообразии языков Вильгельма фон Гумбольдта
(1767—1835), вышедший в 1836 г. Г. Штейнталь (1823—1899),
помимо более общих работ по основным вопросам языкознания,
опубликовал в 1861 г. трактат о важнейших типах языковой
структуры. Сочинение Г. фон Габеленца (1840 — 1893), появивше-
еся в 1891 г., носит гораздо менее философский характер. Высшим
достижением этого направления является замечательная книга
о языке философа и психолога Вильгельма Вундта (1832—1920),
которая была опубликована в 1900 г. в качестве первой части
трактата по социальной психологии. Вундт строил свою психоло-
гию языка на основе всех имевшихся в его распоряжении описаний
языков. Сейчас очень интересно перечитывать критические за-
мечания в адрес этой книги, высказанные специалистом по индоев-
ропейским языкам Дельбрюком и опубликованные год спустя после
выхода этого труда, а также ответ самого Вундта Дельбрюк воз-
ражает против того, что Вундт использует языки, история которых
неизвестна. Единственным аспектом языка, достойным изучения,
является, по его мнению, изменение языка в ходе времени
С другой стороны, Вундт настаивает на важности психологиче-
ского объяснения, выдержанного в духе его системы, тогда как
Дельбрюк утверждает, что не имеет значения, какой конкретной
психологической системе окажет предпочтение лингвист
Со временем некоторых исследователей все больше и больше
начинает интересовать связь между историческими и дескриптив-
ными исследованиями. Отто Бётлинг (1815—1904), осуществивший
издание грамматики Панини .в Европе, применил дескриптивный
метод к языку совершенно иной структуры — к якутскому языку
азиатской части России (1851). Фридрих Мюллер (1834—1898)
ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА
33
опубликовал очерки по языкознанию (1876—1888), включавшие
краткие сведения о языках мира, независимо от того, можно ли было
исследовать их с исторической точки зрения Франц Николаус
Финк (1867—1910) как в теоретическом очерке (1905), так и в не-
большой книге (1910), посвященной описательному анализу восьми
неродственных языков, подчеркивал, что дескриптивное исследо-
вание должно явиться основой как для исторических изысканий,
так и для философских обобщений. Фердинанд де Соссюр (1857 —
1913) в течение многих лет развивал это положение в своих уни-
верситетских лекциях. После его смерти они были опубликованы
в виде книги (1915).
Наиболее убедительным в этом отношении было историческое
рассмотрение других языковых семей, помимо индоевропейской.
С одной стороны, здесь была совершенно очевидной необходимость
дескриптивных данных в качестве предпосылки для компарати-
вистских работ. С другой стороны, выяснилось, что процессы линг-
вистического изменения одинаковы для всех языков независимо
от их грамматической структуры. Сравнительное изучение финно-
угорских языков (финского, лопарского, венгерского и родствен-
ных им) началось еще в 1799 г. и с тех пор значительно продвину-
лось вперед. Второй том замечательного трактата Гумбольдта
заложил основы сравнительной грамматики языков малайско-поли-
незийской семьи. В настоящее время имеются также сравнитель-
ные исследования языков и других семей — таких, как семитская
или как банту в Африке. Наконец, ученые, работающие в области
американских языков, также не сомневались в важности дескрип-
тивных данных: только к северу от Мексики существуют десятки
абсолютно не связанных между собой групп языков, демонстри-
рующих самые различные типы структур. При необходимости
фиксировать совершенно незнакомые формы речи ученые скоро
убедились в том, что философские предубеждения были только
помехой в их работе. __
Слияние двух указанных потоков исследований — сравни-
тельно-исторического и философско-описательного — позволило
определить те принципы, которые еще не были ясны великим
индоевропеистам XIX в., в частности Г. Паулю 'Всякое историче-
ское исследование языка строится на сравнений" двух или более
рядов дескриптивных данных. Его точность и полнота целиком
зависят от точности и полноты этих данных Чтобы описать
язык, не нужно никаких сведений из области истории; факти-
чески исследователь, который позволит подобным сведениям пов-
лиять на его описание, неизбежно исказит материал. Наши описа-
ния должны быть прежде всего непредвзятыми, если мы хотим,
чтобы они послужили прочной базой для сравнительных иссле-
дований.
84
ГЛАВА I
Единственными плодотворными обобщениями в языкознании
являются обобщения индуктивные. Явления, которые мы считаем
универсальными, могут отсутствовать в первом же новом языке,
с которым мы столкнемся Такие явления, как, например, разли-
чение глагола и имени в качестве особых частей речи, характерные
для одних языков, отсутствуют в других. То обстоятельство, что
некоторые явления широко распространены, во всяком случае,
заслуживает внимания и требует объяснения Когда в нашем
распоряжении будут исчерпывающие сведения о многих языках,
мы сможем снова вернуться к проблемам общей грамматики и дать
объяснение этим схождениям и расхождениям, но подобная работа,
когда мы к ней обратимся, будет не спекулятивной, а индуктивной.
Что же касается изменений в языке, то у нас достаточно данных,
свидетельствующих о том, что общие процессы изменения одина-
ковы во всех языках и протекают в одном направлении. Даже,
казалось бы, самые индивидуальные типы изменений в действи-
тельности происходят аналогичным образом, но совершенно не-
зависимо в самых различных языках. И эти явления тоже
когда-нибудь, когда наши знания будут обширнее, можно будет
подвергнуть систематическому анализу и сделать на его основе
плодотворные обобщения.
Глава 11
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
П.1. Труднее всего в языкознании сделать первый шаг. Много
раз ученые, казалось бы, подходили к изучению языка, на самом
деле так его и не начиная Наука о языке возникла на базе более
или менее практических занятий, таких, как применение письма,
изучение литературы и особенно древних памятников и установ-
ление норм изысканной речи, можно, однако, потратить на эти
занятия любое количество времени, так и не приступив по существу
к подлинно научному изучению языка. Поскольку отдельные
ученые склонны повторять ошибки прошлого, небесполезно пого-
ворить обо всех этих вопросах, с тем чтобы отграничить их от
предмета нашей книги.
Письмо — это не язык, но всего лишь способ фиксации языка
с помощью видимых знаков. В некоторых странах, например,
таких, как Китай, Египет и Месопотамия, письменность возникла
много тысяч лет тому назад, но для большинства языков, на ко-
торых говорят сегодня, она была создана относительно недавно
или до сих пор не создана вообще. Более того, до возникновения
книгопечатания грамотными были лишь очень немногие люди. На
всех языках на протяжении почти всей их истории говорили люди,
не умевшие ни читать, ни писать, но языки таких народов ничуть
не менее устойчивы, регулярны и богаты, чем языки народов, об-
ладающих письменностью. Язык остается тем же самым незави-
симо от того, какая система письма используется для его передачи,
подобно тому как человек остается самим собой, как бы его ни фото-
графировали. Так, у японцев существует три системы письма, а
сейчас создается четвертая. Когда турки в 1928 г. перешли на
латинский алфавит, заменивший арабский, они продолжали го-
ворить на том же языке, что и раньше. Для того чтобы изучить
письменность, мы должны знать кое-что о языке, но обратного
сказать нельзя. Разумеется, мы черпаем сведения о языке прошлых
эпох в основном из письменных источников, и по этой причине мы
должны, правда в другой связи, изучать историю письма; это
обстоятельство, однако, в действительности осложняет дело.
Нужно быть чрезвычайно осторожным, делая выводы о живой
2*
$g ГЛ А вл II
речи на основе письменных знаков. Часто при этом мы оши-
баемся, и мы всегда должны предпочитать слову написан-
ному слово звучащее.
Художественные произведения, будь они в устной или (как
это теперь принято) в письменной форме, состоят из прекрасных
или в каком-либо ином аспекте примечательных высказываний.
Изучающий литературу, рассматривая высказывания определен-
ных лиц (например, Шекспира), исследует их содержание и свое-
образие формы. Интересы филолога еще шире, ибо он занимается
выяснением культурной значимости и истоков изучаемых им
текстов. С другой стороны, языковеда в равной мере интересует
язык всех людей, а индивидуальные черты, которыми язык ве-
ликого писателя отличается от обычной речи его времени и его
страны, интересуют языковеда не больше, чем индивидуальные
особенности речи любого другого человека, и гораздо меньше, чем
особенности речи, общие для всех говорящих.
Понятие изысканной, или «правильной», речи — это побоч-
ный продукт определенных социальных условий. Лингвист обя-
зан изучать эти факты так же, как он изучает другие языковые
явления. То обстоятельство, что говорящие называют одну ре-
чевую форму «хорошей», или «правильной», а другую — «пло-
хой», или «неправильной», — это лишь какая-то доля имеющихся
улингвиста сведений о данной форме. Само собой разумеется,
/лингвист не может игнорировать какую-либо часть материала,
(как не может фальсифицировать свои записи: он наблюдает все
языковые формы непредвзято. Одной из его задач является выяс-
нение того, при каких обстоятельствах говорящие характеризуют
ту или иную языковую форму так, а не иначе и — применительно
к каждой отдельной форме — почему они характеризуют ее именно
тал1_йочему, например, многие считают, что сказать по-английски
ain’t плохо, a am not хорошо. Мы коснулись только одной проблемы
языкознания, и поскольку она не является центральной, к ее раз-
решению можно приступить лишь после того, как станут извест-
ными многие другие факты. Как это ни странно, люди без специ-
ального лингвистического образования тратят много сил и энергии
на бесплодные обсуждения подобных вопросов, так и не прибли-
зившись к подлинно научному изучению языка. А только это и
могло бы дать им ключ к решению поставленной проблемы.
Изучающий письмо, литературу, или филологию, или пра-
вильную речь, если он достаточно последователен и целеустрем-
лен, сможет понять (после ряда тщетных попыток), что ему бы
следовало изучить сначала язык и лишь затем вернуться к постав-
ленным вопросам. Мы можем избавить себя от этого окольного
пути, сразу обратившись к наблюдению за нормальной речью.
Начнем с рассмотрения акта речи в самых простых условиях.
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
37
П.2. Предположим, что Джек и Джилл идут вдоль изгороди.
Джилл голодна. Она видит яблоко на дереве. Она издает звук,
в образовании которого участвуют гортань, язык и губы. Джек
перепрыгивает через изгородь, влезает на дерево, срывает яблоко,
приносит его Джилл и кладет его ей в руку. Джилл ест яблоко.
Такую последовательность событий можно изучать с разных сто-
рон, но мы, изучающие язык, будем, естественно, различать здесь
самый акт речи и другие явления, которые мы назовем практи-
ческими событиями. С указанной точки зрения все происшедшее
распадается во времени на три части:
А. Практические события, предшествовавшие акту речи.
В. Речь
С. Практические события, последовавшие за актом речи.
Обратимся сначала к практическим событиям А и С. События
А касаются главным образом говорящего — Джилл. Она была
голодна, то есть некоторые из ее мускулов сокращались, и выде-
лялись определенные соки, особенно в ее желудке. Возможно,
она также испытывала и жажду: ее язык и горло были сухими.
Световые волны, отраженные от красного яблока, попали ей в
глаза. Рядом с собой она увидела Джека, и теперь в действие
вступают ее прежние отношения с Джеко^. Предположим, что
они представляли собой какие-то обычные отношения — такие,
как отношения между братом и сестрой или мужем и женой. Все
эти события, которые предшествуют речи Джилл и касаются ее,
мы называем стимулом говорящего.
Рассмотрим теперь С — практические события, которые про-
изошли после того, как Джилл заговорила. Они касаются главным
образом слушающего, Джека, и заключаются в том, что он срывает
яблоко и дает его Джилл, Практические события, которые следуют
за речью и касаются слушающего, мы называем реакцией слуша-
ющего. События, следующие за речью, касаются также весьма
существенным образом и Джилл: она берет яблоко и съедает его.
С самого начала очевидно, что вся наша история зависит от
каких-то более отдаленных обстоятельств, связанных с А и С.
Не всякие Джек и Джилл вели бы себя подобным образом. Если
бы Джилл была застенчива или была бы плохого мнения о Джеке,
она могла бы испытывать голод, видеть яблоко и тем не менее ни-
чего не сказать. Если бы Джек плохо к ней относился, он мог бы
не принести ей яблока, даже если бы она его об этом попросила.
Речевой акт (и, как мы увидим дальше, его воплощение в слове),
а также весь ход практических событий до и после речи зависят
от всей истории жизни говорящего и слушающего. В данном слу-
чае мы исходим из того, что все эти предопределяющие факторы
были таковы, что привели именно к той истории, которую мы из-
ложили. Сделав такое предположение, мы хотим теперь выяснить,
38
ГЛАВА II
какую же роль играло во всей этой истории речевое высказыва-
ние В.
Если бы Джилл была одна, она могла бы быть так же голодна,
так же хотела бы пить и, возможно, видела бы то же яблоко. Если
бы у нее хватило ловкости и силы, чтобы перелезть через изгородь
и забраться на дерево, она могла бы достать яблоко и съесть его;
в противном случае она осталась бы голодной. Положение Джилл
в одиночестве почти аналогично положению бессловесного живот-
ного. Если животное испытывает голод и видит или чует пищу,
оно тянется по направлению к ней. От силы и ловкости животного
зависит, удастся ли ему получить пищу. Чувство голода, а также
вид и запах пищи являются стимулом (который мы обозначим
S), а движение к пище - реакцией (ее мы обозначим R). Джилл
в одиночестве и бессловесное животное действуют только в одном
направлении, а именно:
S----------->R.
Если их попытка увенчается успехом, они получат пищу, если
нет, если они недостаточно сильны или ловки для того, чтобы
достать пищу с помощью действия R, они останутся голодными.
Конечно, для благополучия Джилл очень важно, чтобы она
получила яблоко. И хотя в большинстве случаев это не вопрос
жизни и смерти, иногда дело обстоит именно так. В конечном счете,
однако, именно та Джилл или то животное, которые получают
пищу, имеют гораздо больше шансов на то, чтобы выжить и оста-
вить потомство. Вот почему любое средство, способствующее по-
лучению яблока, представляет для Джилл огромную ценность.
В рассказанном нами случае говорящая Джилл прибегает как раз
к такому средству. В самом начале у Джилл, вероятно, те же шансы
получить яблоко что и у Джилл без Джека или у бессловесного
животного. Однако у говорящей Джилл вдобавок к этому есть еще
один шанс, которого нет у других. Вместо того чтобы перелезть
через изгородь и взобраться на дерево, она делает несколько
слабых движений горлом и ртом и производит легкий шум. И
сразу же за нее начинает действовать Джек. Он совершает то,
что было бы не под силу Джилл, и в конце концов она получает
яблоко. Язык позволяет одному человеку осуществить реакцию
(R), когда другой человек имеет стимул (S).
В идеальном случае в группе людей, говорящих друг с другом,
в распоряжении каждого человека — сила и ловкость всех членов
этой группы. Чем разнообразнее индивидуальные способности
этих людей, тем шире диапазон возможностей, контролируемых
каждым из них. Только одному из них нужно уметь хорошо ка-
рабкаться по деревьям, и он сможет достать фрукты для всех
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
39
остальных; только одному нужно быть хорошим рыболовом, и
он сможет снабжать.всех остальных рыбой и т. д. Разделение труда,
а вместе с тем и все функционирование человеческого общества воз-
можны именно благодаря языку.
П.З. Остается еще рассмотреть В — момент речи в нашем
примере. Это, разумеется, та часть событий, которая для нас как
исследователей языка представляет главный интерес. Во всей
нашей работе мы изучаем именно В, тогда как А и С интересуют
нас лишь постольку, поскольку они связаны с В. Благодаря таким
наукам, как физиология и физика, мы знаем о речевом акте доста-
точно, чтобы выделить в нем три части:
(В 1) Говорящий, Джилл, привел в действие свои голосовые
связки (два небольших мускула в области адамова яблока), ниж-
нюю челюсть, язык и т. д. таким образом, что воздуху была при-
дана форма звуковых волн. Эти движения говорящего являются
реакцией на стимул S. Вместо практической (или действенной)
реакции R, а именно вместо того, чтобы реально начать доставать
яблоко, Джилл приводит в движение органы речи, то есть произ-
водит речевую (или замещающую) реакцию, которую мы обозначим
строчным г. Таким образом, у Джилл как у лица говорящего есть
не один, а два способа реагировать на стимул:
S---------->R (практическая реакция)
S---------->г (речевая замещающая реакция).
В нашем примере она выбрала второй способ.
(В 2) Звуковые волны во рту Джилл приводят в сходное
волновое движение окружающий воздух.
(В 3) Эти звуковые волны достигают барабанных перепонок
Джека и заставляют их вибрировать, воздействуя на его нервы:
Джек слышит речь. Это служит стимулом для Джека, и мы видим,
как он бежит, достает яблоко и дает его Джилл, и все происходит
точно так, как если бы сам он был голоден и видел яблоко, то есть
имел бы тот же стимул, что и Джилл. Наблюдатель с другой пла-
неты, который не знал бы о существовании такого явления, как
человеческая речь, должен был бы заключить, что где-то в теле
Джека есть какой-то орган чувств, который сообщил ему: «Джилл
голодна и видит вон там яблоко». Короче говоря, Джек как лицо
говорящее реагирует на два вида стимулов: практические стимулы
типа S (такие, как голод и вид пищи) и речевые (или замещающие)
стимулы (определенные вибрации его барабанных перепонок),
которые мы обозначим строчным s. Когда Джек совершает нечто
(скажем, достает яблоко), его действия могут быть вызваны не
только каким-либо практическим стимулом, как это бывает у жи-
вотных (например, голодом или видом яблока), но, столь же часто,
40
ГЛАВА II
речевым стимулом. Его действия (R) могут быть подсказаны по-
буждениями двоякого рода:
(практический стимул) S-------——>R,
(речевой замещающий стимул) s-------------->R.
Очевидно, связь между движением голосовых связок Джилл
(В 1) и восприятием Джека (В 3) очень мало подвержена каким бы
то ни было изменениям, поскольку она сопряжена только с про-
хождением звуковых волн через воздух (В 2). Если мы представим
эту связь в виде пунктирной линии, мы можем изобразить два типа
человеческой реакции на стимул в виде двух следующих схем:
неречевая реакция: S-------—>R,
реакция, опосредованная
речью: S-----——>- г . ...... s-----> R.
Различие между двумя этими типами совершенно очевидно.
Неречевая реакция возникает только у того лица, которое испы-
тывает стимул; человек, который получает стимул, является един-
ственным, кто может ответить на него реакцией. Ответная реакция
в свою очередь ограничена только теми действиями, которые мо-
жет совершить лицо, получившее стимул. В отличие от этого реак-
ция, опосредованная речью, может иметь место и у того лица,
которое практического стимула не испытало. Лицо, которое полу-
чает стимул, может побудить другое лицо к той или иной реакции,
а это другое лицо может сделать то, что для самого говорящего
было бы невозможным Стрелки на наших схемах показывают по-
следовательность событий в теле человека, последовательность,
которая, как мы полагаем, вызывается какой-то особенностью
нашей нервной системы. Следовательно, неречевая реакция может
иметь место только в теле того человека, который получил стимул.
С другой стороны, при реакции, опосредованной речью, имеется
связующее звено — звуковые волны,— оно изображается пунктир-
ной линией. Реакция, опосредованная речью, может иметь место
в теле любого человека, слышащего речь; следовательно, в этом
случае возможности реакции возрастают бесконечно, поскольку
разные слушающие могут быть способны на самые разнообразные
действия. Через пропасть, существующую между телами гово-
рящего и слушающего и разделяющую две нервные системы, —
перебрасывается мост в виде звуковых волн
Как в случае речевой, так и в случае неречевой реакции основ-
ные моменты с биологической точки зрения одинаковы, а именно S
(голод и вид пищи) и R (движения, благодаря которым удается или
не удается достать пищу). Они составляют практический аспект
происходящего Речевой акт s ... г - это только способ
с помощью которого S и R могут возникнуть у различных индиви-
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
41
дуумов. Для нормального человека интерес представляет только
S и R; и хотя он использует речь и преуспевает благодаря ей,
он не обращает на нее внимания. Произнеся слово «яблоко» или
услышав его, человек не утолит голода. Слово, как и вообще лю-
бая речь,— это лишь способ призвать на помощь других людей.
Исследователей языка интересует прежде всего именно речевой
акт (s г), хотя и не представляющий ценности сам по
себе, но являющийся средством к достижению великих целей. Мы
различаем язык как предмет нашего изучения и реальные или
практические события — стимулы и реакции. Когда нечто, кажу-
щееся совершенно незначительным, оказывается тесно связанным
с более важными вещами, мы говорим, что это нечто имеет в конце
концов какое-то «значение», а именно: оно «обозначает» эти более
важные вещи. Поэтому мы и говорим, что бечевое высказывание,
тривиальное и несущественное само по сете-, важно, так как оно
имеет значение: значение складывается из тех немаловажных яв-
лений, с которыми связано речевое высказывание (В), то есть
из практических событий (А и С).~7
II.4. До известного предела некоторые животные тоже реаги-
руют на стимулы, получаемые от других животных. Так, например,
поразительная слаженность действий у муравьев или пчел объяс-
няется, по-видимому, какой-то формой взаимодействия Исполь-
зование звуков в качестве такого средства достаточно распростра-
нено: например, сверчки призывают других сверчков своеобразным
скрипом, вызываемым трением ноги сверчка о его тело Неко-
торые животные, подобно человеку, используют звуки голоса.
Птицы производят звуковые волны посредством нижней гортани
(syrinx), пары язычковообразных органов у верхушки легких.
Более высокоразвитые млекопитающие имеют гортань (larynx) —
хрящевидное образование (у человека — адамово яблоко) в верх-
ней части дыхательного горла. Внутри гортани справа и слева
вдоль стенок расположены два выступающих мускула Когда эти
мускулы, голосовые связки, туго натягиваются, струя выходящего
воздуха заставляет их регулярно вибрировать, что и порождает
звук. Такой звук мы называем голосом.
Человеческая речь отличается от сигналоподобных действий
животных, даже тех, которые используют голос, огромным разно-
образием звуков. Собаки, например, производят звуки двух
или трех типов — они, скажем, лают, рычат или воют: одна собака
может заставить другую действовать только с помощью этих не-
скольких сигналов Попугаи способны произвести множество
типов звуков, но совершенно очевидно, что они не реагируют по-
разному на разные звуки. Человек произносит множество различ-
ных звуков и использует это разнообразие: под влиянием стиму-
лов определенного рода он производит определенные голосовые
42
ГЛАВА ll
движения, и его товарищи, слыша те же самые звуки, соответствую-
щим образом на них реагируют. Коротко говоря, в человеческой
речи разные звуки имеют разное значение. Изучать это соответст-
вие определенных звуков определенным значениям и значит изу-
чать язык.
Это соответствие и позволяет людям воздействовать друг на
друга с большой эффективностью. Когда мы сообщаем кому-ни-
будь, например, адрес дома, которого он никогда не видел, мы
совершаем нечто, недоступное ни одному животному. Дело не толь-
ко в том, что в распоряжении человека оказываются способности
многих других людей, но и в том, что сотрудничество людей отли-
чается большой точностью. Объем и слаженность подобных совмест-
ных действий и являются мерилом успеха нашей социальной орга-
низации. Термин общество или социальный организм — это отнюдь
не метафора. Социальный коллектив людей — это на самом деле
единица более высокого порядка, чем отдельная особь, подобно
тому как и многоклеточное животное — единица более высокой
организации по сравнению с одноклеточным. Отдельные клетки
в многоклеточном организме взаимодействуют при помощи такого
устройства, как нервная система, индивидуумы в человеческом
обществе взаимодействуют с помощью звуковых волн.
Различные сферы, в которых нам оказывает помощь язык,
так хорошо известны, что мы упомянем только некоторые из них.
Мы можемлщз^ать сообщение. Когда какие-нибудь фермеры или
представители торгового мира говорят: «Нам нужен мост через
эту реку», — то это же высказывание может быть повторено на
собрании горожан, в законодательном органе штата, в бюро до-
рог, в конструкторском бюро и в конторе подрядчика, много раз
переходя как бы по эстафете от одного говорящего к другому,
и так до тех пор, пока наконец в ответ на стимул, исходящий от
фермеров, отряд рабочих не совершит ряд практических (реальных)
действий, построив мост. С этой особенностью речи - возможно-
' стыо передавать ее — тесно связан и ее абстракты <й характер.
Акты речи, служащие посредником между практическим стимулом
и практической реакцией, не дают непосредственного практиче-
ского результата. Вот почему им можно придать самые разные
формы с одним лишь условием, что при переходе к конечной прак-
тической реакции они будут истолкованы правильно. Инженер,
который проектирует мост, не должен сам оперировать конкрет-
ными реальными балками и перекладинами — он имеет дело с
языковыми формами (такими, как цифры при расчетах). Если он
допустит какую-нибудь ошибку, то не причинит никакого мате-
риального ущерба: ему следует только заменить неверно выбран-
ную языковую форму (например, неверную цифру) правильной пе-
ред тем, как он начнет строительство. В этом состоит важность
ИСПОЛЬЗОНА НИЕ ЯЗЫКА
43
говорения с самим собой, или мышления. В детстве мы разговари-
ваем сами с собой вслух, но, одергиваемые старшими, скоро при-
выкаем подавлять в себе звукопроизводящие движения и заменяем
их движениями чуть заметными и беззвучными: мы «думаем сло-
вами», про себя. Полезность такого мышления может быть проил-
люстрирована на примере процесса счета. Наша способность счи-
тать, не прибегая к помощи речи, чрезвычайно ограниченна, и в
этом может убедиться любой, бросив взгляд, например, на ряд
книг на полке. Сказать, что количество предметов в двух наборах
одинаково,—значит сказать следующее: если мы возьмем один пред-
мет из первого набора, поместим его рядом с предметом из второго
и будем продолжать эту процедуру, переставляя каждый раз лишь
по одному предмету, мы не получим в остатке ни одного непарного
предмета. Но ведь это можно сделать ье всегда. Предметы могут
быть слишком тяжелыми, чтобы их передвигать, или они могут
находиться в разных уголках земного шара, или они могут суще-
ствовать в разное время (как, например, стадо овец до и после
бури). Здесь и вступает в действие язык Числительные один,
два, три, четыре — это просто серия слов, которые мы научились
произносить в определенном порядке для замены описанною выше
процесса. Используя эти слова, мы можем «сосчитать» любое
количество предметов, поставив последние во взаимно-однозначное
соответствие (так это называют математики) с числительными, то
есть, говоря «один» вместо первого предмета, «два» вместо второго,
«три» вместо следующего и т. д. до тех пор, пока все предметы дан-
ного набора не будут исчерпаны. При этом надо, конечно, следить,
чтобы каждый предмет назывался лишь один раз. Предположим,
что, когда мы сказали «девятнадцать», все предметы оказались
сосчитанными. Впоследствии, в любое время и в любом месте, мы
можем решить, равно ли количество предметов в каком-то ином
наборе количеству предметов в данном наборе или нет, при помощи
простого повторения процесса счета с новым набором. Матема-
тика — это идеальное использование языка — состоит лишь в
уточнении указанного процесса. Использование чисел — самый
простой и самый ясный случай целесообразности говорения с самим
собой, но существуют и многие другие. Мы думаем, прежде чем
что-либо совершить.
II.5. Конкретные звуки речи, которые произносят люди под
влиянием конкретных стимулов, у разных групп людей не одина-
ковы. Люди говорят на многих языках, у руппа людей, которая
использует одну и ту же систему речевых сигналов, представляет
собой языковой коллектив. Очевидно, язык потому и выполняет свое
назначение, что разные люди используют его одинаково. Каждый
член той или иной социальной группы должен при соответствующих
обстоятельствах произносить определенные звуки речи и, слыша
44
ГЛАВА II
как эти звуки произносит кто-то другой, надлежащим образом на
них реагировать. Он должен понятно говорить и должен понимать,
что говорят другие. Это положение сохраняет силу даже для наи-
менее цивилизованных народов; везде, где есть человек, он го-
ворит.
Каждый ребенок, рожденный в определенном коллективе,
приобретает соответствующие навыки речи и реакции на речь
в первые же годы своей жизни. Это, без сомнения, величайший ин-
теллектуальный подвиг, который когда-либо приходится совер-
шать человеку. Мы не знаем точно, как дети учатся говорить, но,
очевидно, этот процесс заключается примерно в следующем:
1) Под влиянием разнообразных стимулов ребенок производит
и повторяет какие-то звуки. Эта способность является, по-види-
мому, наследственной. Предположим, ребенок произносит какой-
то звук, который мы изобразим как da, хотя, разумеется, фактиче-
ски движения его органов речи и получающиеся звуки отличаются
от тех звуков, которые обычно используются в речи англичан.
Звуковые вибрации доходят до барабанных перепонок ребенка
в тот момент, когда он продолжает повторять эти движения. Так
рождается навык: когда ребенок слышит сходный звук, он склонен
производить ртом те же движения, повторяя тот же звук da. Такое
лепетание учит его воспроизводить те звуки, которые он слышит.
2) Какой-либо человек, скажем, мать ребенка, произносит в
его присутствии звук, напоминающий один из слогов его лепета.
Например, она говорит doll «кукла». Когда эти звуки достигнут
слуха ребенка, в действие вступает его первый навык, и он лепе-
чет слог da, наиболее близкий слову doll. Мы говорим, что ребе-
нок начинает «подражать». Взрослые, вероятно, наблюдали этот
процесс повсеместно, так как, пожалуй, в каждом языке сущест-
вуют, по-видимому, определенные «детские» слова, напоминающие
лепет ребенка, слова, подобные «мама», «дада»; они обязаны
своей популярностью, несомненно, тому, что детям легко их по-
вторять.
3) Мать, разумеется, употребляет те или иные слова, когда нали-
цо соответствующий стимул. Она говорит doll «кукла», когда она
действительно показывает или дает ребенку куклу. Ребенок виДит
куклу, берет ее и одновременно слышит и говорит слово doll (то
есть da), и это повторяется до тех пор, пока ребенок не выработает
нового навыка: достаточно ему увидеть куклу или потрогать ее,
чтобы он сказал da. Теперь он уже овладел словом. Взрослым оно
может показаться не похожим ни на одно из известных им слов,
но в этом виновато только несовершенное произношение ребенка.
Вряд ли дети вообще изобретают слова.
4) Привычка говорить da при виде куклы ведет к появлению
и других навыков. Предположим, например, что изо дня в день
ИСПОЛЬЗОВА НИЕ ЯЗЫКА
45
ребенку дают его куклу (и он говорит da, da, da) сразу же после
купания. У него складывается привычка говорить da, da после
купания; это означает, что, если однажды мать забудет дать ему
куклу, он тем не менее закричит da, da после ванны. «Он просит
свою куклу»,— скажет мать, и она права, потому что, несомненно,
в языке взрослых «просить о чем-либо» или «хотеть чего-либо»
является лишь более сложным типом одной и той же ситуации.
Ребенок подошел к абстрактной или смешанной (displaced) речи: он
называет предмет, даже когда этот предмет отсутствует.
5) Речь ребенка совершенствуется по мере достижения опреде-
ленных результатов. Если он говорит достаточно внятно, старшие
понимают его, то есть дают ему его куклу. Когда это происходит,
вид и осязание куклы действуют как дополнительный стимул, и
ребенок упражняется, повторяя удачный вариант слова. С другой
стороны, если от произносит свое da, da неправильно, то есть если
оно резко отличается от обычной формы взрослых — doll, то его
родители не получают стимула и не дают ребенку куклы. Вместо
того чтобы -получить дополнительный стимул в виде реальной
куклы, с которой можно играть, ребенок подвергается теперь
другим отвлекающим стимулам, или, быть может, попав в непри-
вычную для него ситуацию, когда, скажем, после ванны он не по-
лучит куклы, он начинает капризничать, что также перебивает
его недавние впечатления. Иными словами, вероятнее всего его
более совершенные попытки говорить закрепятся путем повторе-
ния, а неудачные — постепенно сотрутся. Этот процесс никогда
не прекращается. Так, если на более поздних стадиях обучения
ребенок скажет Daddy bringed it [что примерно аналогично рус-
скому «Папа принесел это».— Прим, перев.J, то в ответ он услы-
шит обескураживающее: «Нет, ты должен сказать правильно:
Daddy brought it „Отец принес это“»; но если он скажет: «Папа
принес это»,— он скорее всего услышит в ответ то же самое: «Да,
папа принес это» — и получит желаемое.
В то же время и в ходе того же процесса ребенок учится также
играть и роль слушающего. Когда он возится с куклой, он слышит
свое da, da и слово doll, произносимое матерью. Спустя какое-то
время достаточно ему услышать эти звуки, чтобы он начал играть
с куклой. Мать говорит ему: «Помаши рукой папе»,— и тогда,
когда ребенок делает это сам, по своей инициативе, и тогда, когда
она подымает руку ребенка и машет ею. Так у ребенка формируются
навыки действовать определенным образом, когда он слышит речь.
Два указанных аспекта речевых навыков все более и более
сливаются воедино, поскольку обе эти фазы всегда имеют место
одновременно. В каждом случае, когда ребенок овладевает связью
S----------->г (например, учится при виде куклы говорить doll),
он овладевает также и связью s---------(например, услыхав
46
ГЛАВА 11
слово doll, тянется за куклой или берет ее). После того как ребенок
постиг целый ряд подобных двусторонних явлений, у пего выраба-
тывается навык, в силу которого один тип связи обязательно
влечет за собой возникновение другого: как только ребенок
выучивает новое слово, он приобретает способность реагировать
на него, слыша это слово от других, и, наоборот, как только он
осознает, как надо реагировать на какое-либо слово, он обычно
уже в состоянии произносить его в надлежащем случае.
Из этих двух процессов второй представляется более трудным,
и часто можно встретить взрослых, понимающих многие речевые
формы, которые они никогда не употребляют в своей собственной
речи или пользуются ими очень редко.
II.6. События, представленные ранее на нашей схеме пунктир-
ной линией, достаточно хорошо известны и понятны. Поток вы-
ходящего воздуха встречает на своем пути препятствие в виде
голосовых связок говорящего, его языка, губ и т. д., в результате
чего образуются звуковые волны. Эти волны распространяются
по воздуху и достигают барабанных перепонок слушающего,
заставляя их вибрировать в унисон. Однако явления, которые
мы изобразили стрелками, весьма неясны. [Нам непонятен меха-
низм, заставляющий людей в определенньыГ'ситуациях говорить
определенные вещи, или механизм, заставляющий их надлежащим
образом реагировать, когда те или иные звуки речи достигают их
слуха. По-видимому, эти механизмы представляют собой какую-
то часть нашей общей способности реагировать на стимулы, будь
то звуки речи или что-либо иное. Эти механизмы изучаются в
физиологии и особенно в психологии. Изучать их в конкретном
применении к языку — значщт изучать психологию речи, или
лингвистическую психологию. В силу разделения научного труда
лингвист имеет дело только (Треневым сигналом (г s);
он недостаточно компетентен, чтобы заниматься проблемами фи-
зиологии или психологии. Данные лингвиста, изучающего рече-
вые сигналы, будут представлять тем большую ценность для пси-
холога, чем менее они искажены теми или иными предвзятыми
мнениями из области психологии. Как мы видели, многие из линг-
вистов прошлого не считались с этим; они обесценивали и портили
свои работы, пытаясь все осмыслить с позиции той или иной пси-
хологической теории. Мы тем скорее избежим этой ошибки, чем
внимательнее изучим некоторые из наиболее очевидных аспектов
психологии языка. /
Механизм, который управляет речью, должен быть очень
сложным и тонким. Даже если нам многое известно о говорящем
и непосредственных стимулах, воздействующих на него, мы обычно
не в состоянии предсказать, будет ли он вообще говорить и что
именно скажет. Мы изложили нашу историю о Джеке и Джилл
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
47
как нечто нам известное постфактум Если бы мы при этом при-
сутствовали, мы бы не могли заранее предвидеть, произнесет ли
Джилл что-нибудь, увидев яблоко, и какие именно слова она про-
изнесет в том случае, если заговорит. Даже предположив, что она
попросит яблоко, мы не смогли бы предсказать, начнет ли она
свою просьбу словами «я голодна», или скажет «пожалуйста»,
или «я хочу это яблоко», или «достань мне то яблоко», или «мне
так захотелось яблока» и т. д.; возможности здесь почти безгра-
ничны. Это бесконечное множество возможностей привело к
возникновению двух теорий человеческого поведения, включая
речь.
Теория менталистов, более старая и до сих пор имеющая
большое число приверженцев как среди неспециалистов, так и
среди людей науки, исходит из того, что вариативность челове-
ческого поведения объясняется вмешательством какого-то нефи-
зического фактора — духа или воли или рассудка (греческое
psyche «душа», откуда термин психология), наличествующего у
каждого человека. Дух же, согласно менталистской точке зрения,
коренным образом отличается от материальных объектов и, сле-
довательно, подчиняется другим, чем они, видам причинной связи
или вообще ей неподвластен. Заговорит ли Джилл и какие слова
она произнесет, зависит, следовательно, от некоего акта ее рас-
судка или воли, и, поскольку ее рассудок или воля не подчи-
няются причинно-следственным связям материального мира, мы
не можем предугадать ее действия заранее.
Материалистическая (или, точнее, механистическая) теория
исходит из того, что вариативность человеческого поведения, вклю-
чая речь, объясняется только тем, что человеческое тело — это
очень сложная система. Поступки людей, согласно материалисти-
ческой точке зрения, являются частью причинно-следственных
отношений, ничем не отличающихся от тех, которые мы обнаружи-
ваем, скажем, при изучении физики или химии. Однако тело че-
ловека представляет собой настолько сложную структуру, что
даже такое сравнительно простое изменение, как, например,
попадание на сетчатку глаза световых волн от красного яблока,
может послужить толчком к очень сложной цепи последствий,
причем даже незначительное изменение в состоянии тела может
явиться причиной больших различий в реакции на световые волны.
Мы могли бы предсказать заранее поступки того или иного че-
ловека (например, заговорит ли он в ответ на определенный сти-
мул, и если да, то какие именно слова он употребит), только если
бы мы точно знали строение его тела в данный момент, или, что
в конечном итоге то же самое, если бы мы точно знали строение
его организма на какой-то более ранней ступени, скажем, при
рождении или до него, и имели бы, далее, сведения обо всех
48
ГЛАВА ГI
последующих изменениях в этом организме, в том числе обо
всех стимулах, которые когда-либо на него воздействовали.
Нервная система — это как раз и есть та часть человеческого
организма, которая отвечает за это тонкое и подвижное устрой-
ство. Нервная система — очень сложный регулирующий меха-
низм, с помощью которого изменение в одной части тела (напри-
мер, получение зрительного стимула) приводит к изменению в
какой-то другой его части (скажем, к реакции в виде попытки
достать что-либо рукой или движения голосовых связок и языка).
Совершенно ясно, далее, что нервная система изменяется на время
или даже навсегда именно в результате такого процесса управле-
ния: наши реакции в большой степени зависят от нашего преж-
него поведения в ответ на те или иные сходные стимулы. Заговорит
ли Джилл, зависит в значительной мере от того, любит ли она
яблоки, и от опыта ее прежних отношений с Джеком.
Мы запоминаем, накапливаем навыки и учимся. Нервная си-
стема — это, очевидно, спусковой механизм: весьма незначитель-
ное изменение может, как спичка, взорвать огромный склад взрыв-
чатых веществ. Если вернуться к нашему случаю, то только так
мы и можем объяснить тот факт, что такие широкие по своему
диапазону действия, какими являются те, с помощью кото-
рых Джек достает яблоко, вызываются совершенно незначи-
тельными обстоятельствами, например легким прикосновением
воздушных волн к его барабанным перепонкам.
Функционирование нервной системы не поддается наблюдению
извне, и у самого человека нет органов чувств (подобных тем,
которые он имеет, скажем, для управления мускулами руки),
при помощи которых он мог бы наблюдать за тем, что происходит
в его нервной системе. Вот почему психологу приходится прибе-
гать к косвенным методам наблюдения.
II.7. Одним из таких методов является эксперимент. Пси-
холог подвергает ряд людей воздействию тщательно продуман-
ных заранее стимулов при простейших условиях и фиксирует ре-
акцию на них. Обычно он просит также испытуемых заняться
«самоанализом», то есть описать возможно более подробно, что
происходит с ними, когда они получают стимул. Здесь психологи
часто допускают ошибки из-за отсутствия лингвистических зна-
ний. Ошибкой, например, является предположение, согласно
которому язык будто бы позволяет человеку наблюдать за такими
явлениями, которые он не воспринимает своими органами чувств,
например за функционированием его собственной нервной системы.
Единственное преимущество испытуемого, сообщающего о том,
что с ним происходит, заключается в том, что он может рассказать
о таких побуждениях, за которыми посторонний человек просле-
дить не может, скажем, о боли в глазу или о сухости в горле
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
49
Даже в этом случае мы не должны забывать, что язык — дело воспи-
тания и навыка; человек может оказаться неспособным сообщить
о тех или иных побуждениях просто потому, что в его запасе
речевых навыков нет соответствующих формул. Так обстоит дело
со многими менее значительными явлениями, такими, как несу-
щественные процессы в наших внутренних органах. Часто само
строение нашего тела приводит нас к неправильным суждениям:
мы точно показываем врачу то место, где ощущаем боль, он же
находит повреждение совсем не в указанном месте, а там, где
он может его обнаружить благодаря своему опыту на основании
нашего неправильного описания. В этом отношении многие пси-
хологи совершают ошибку: сначала они приучают своих пациен-
тов использовать ряд специальных терминов для неясных сти-
мулов, а затем на основе использования этих терминов пытаются
строить какие-то выводы.
Патологические случаи расстройства речи отражают, по-види-
мому, общие нарушения регулировки или поражение организма
и не проливают света на особенности механизма речи. Заикание
(stuttering), по всей видимости, вызывается нарушением специа-
лизации двух полушарий головного мозга: у нормального гово-
рящего левое полушарие (или, если он левша, то правое) управ-
ляет более тонкими операциями, такими, как процесс речи; у
заики эта специализация не полная. Невнятное произношение
отдельных звуков (stammering) в тех случаях, когда оно не выз-
вано анатомическими дефектами органов речи, объясняется, ве-
роятно, аналогичными нарушениями. Ранения головы и заболе-
вания, поражающие мозг, часто приводят к афазии — наруше-
ниям в способе производства речевых реакций и в восприятии
речи. Доктор Генри Хэд, которому представились широкие
возможности изучения афазии у раненых солдат, различает че-
тыре типа афатиков:
Тип 1 хорошо реагирует на речь других людей и в более лег-
ких случаях употребляет слова по назначению, но неправильно
произносит или путает их; в тяжелых случаях больной не
может сказать почти ничего, кроме «да» или «нет». Пациент
с трудом сообщает: «Я знаю, что это не... верное (correct) произ-
ношение ... Я не всегда ... попраляю (corret) его ... потому что
я не смог бы произнести его правильно... в пяти или шести слу-
чаях... пока кто-либо не подскажет мне». В одном из более
серьезных случаев больной в ответ на вопрос, как его зовут, от-
вечал: «Хонус» («Honus») вместо «Томас» и говорил erst [o:st]
вместо first [fo:stl «первый» и hend [hendl вместо second I'sekandl
«второй».
Тип 2 довольно хорошо реагирует на простую речь и пра-
вильно произносит слова и короткие словосочетания, но исполь-
50
ГЛАВА ГI
зует необычные конструкции. Он может говорить на совершенно
непонятном жаргоне, хотя каждое отдельное слово и правильно.
На вопрос: «Играете ли вы в какие-нибудь игры?» — больной от-
вечает: «Играл в игры, да, играл в одну, днем, сад». Он говорит:
«Выйти, лечь, идти спать, иногда уходит. Если сижу в кухне,
двигаясь вокруг и работая, делается мне хуже на это». Он заме-
чает: «Странная вещь, это хуже, подобная вещь» — ив качестве
объяснения пишет слова «как» и «у». Как мы увидим далее,
структура нормального языка заставляет нас различать лекси-
ческие и грамматические навыки речи; у пациента данного типа
нарушены последние.
Тип 3 с трудом реагирует на названия объектов и испыты-
вает затруднения в поисках нужных слов, особенно названий
конкретных предметов. Его произношение и размещение слов
вполне правильны, но ему приходится прибегать к искусным
описательным оборотам для замены слов, которые он не может
вспомнить. Вместо «ножницы» больной говорит «то, чем ре-
жут», вместо «черный» — «люди, которые мертвы., другие люди,
которые не умерли, имеют этот цвет». Он может употребить и
не то слово, например «пуговицы» вместо «ножницы». Забывает
он главным образом названия конкретных предметов. Это состоя-
ние напоминает во много раз увеличенные затруднения, которые
испытывают иногда нормальные люди, стараясь вспомнить то
или иное имя или название предмета, особенно в минуты рассе-
янности, возбуждения или усталости.
Тип 4 часто реагирует неудовлетворительно на речь других.
Он не испытывает затруднений при произнесении отдельных слов,
но не может закончить связного высказывания. Примечательно,
что подобные больные страдают от апраксии: они не могут найти
дороги и теряются, даже если их поместить, скажем, на проти-
воположной стороне улицы. Один больной рассказывал: «Мне
кажется, я не понимаю всего того, что вы говорите, и тогда я за-
бываю, что мне нужно делать». Другой пациент признавался:
«Когда я сижу за столом, я очень медленно нахожу то, что мне
нужно, например молочник; я не могу сразу его обнаружить.
Я вижу все вместе, но не различаю отдельных предметов. Когда
мне нужны соль, перец или ложка, я внезапно осознаю их нали-
чие». Расстройство речи проявляется и в следующем ответе
больного: «Да, да, я знаю, различие между сиделкой и сестрой,
сестра в голубом, а сиделка .. о, я все перепутал, обычная одежда
сиделки — белая, голубая...»
Уже с 1861 г., когда Брока доказал, что повреждение третьей
лобной извилины левого полушария головного мозга сопровож-
дается афазией, ведется спор о том, не функционирует ли центр
Брока и другие области коры головного мозга в качестве особых
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
61
центров речевой деятельности. Хэд обнаружил определенное
соответствие между различными областями повреждения и каж-
дым из установленных им четырех типов афазии.
Можно доказать, что существует функциональная связь опре-
деленных участков коры головного мозга с конкретными органами
человека: повреждение одного участка мозга сопровождается
параличом правой ноги, повреждение другого участка вызывает
потерю способности реагировать на раздражение левого края сет-
чатки и т. д. Что касается речи, то это очень сложный процесс,
при котором всевозможные раздражения ведут к совершенно оп-
ределенным движениям гортани и рта; эти последние, однако,
не являются в физиологическом смысле «органами речи», потому
что и у человека и у не владеющего речью животного они первично
выполняют иные биологические функции. Таким образом, многие
повреждения нервной системы ведут к расстройству речи, причем
неодинаковые повреждения приводят к разным последствиям, но
отдельные точки коры головного мозга, бесспорно, не связаны
с конкретными социально значимыми явлениями речи, такими,
как слова или синтаксис. Это с очевидностью следует из тех про-
тиворечивых результатов, к которым приводят поиски различного
вида «речевых центров». Можно ожидать, что физиологам удастся
получить лучшие результаты, если они будут искать определенные
корреляции между точками коры головного мозга и конкретными
физиологическими актами, связанными с речью, такими, как
движение определенных мускулов или передача кинестетических
стимулов гортани и языка. Ошибочность поисков корреляции
между анатомически определенными частями нервной системы
и социально обусловленной деятельностью становится особенно
наглядной, когда мы наблюдаем, как физиологи ищут «визуаль-
ный словесный центр», который якобы контролирует чтение и
письмо. С таким же успехом можно было бы искать в мозгу и осо-
бый центр, который управлял бы телеграфированием или вожде-
нием автомобиля или применением того или иного современного
изобретения.
( С физиологической точки зрения язык не является функцио-
нальным единством, но складывается из великого множества про-
цессов, которые объединяются в единый всеобъемлющий комплекс
навыков, возникающий благодаря повторяемости стимулов на
протяжении всей предшествующей жизни человек^?
II.8. Другим способом изучения реакций человека являются
массовые наблюдения. Некоторые действия исключительно ши-
роко варьируются у отдельного человека, но носят довольно
постоянный характер у больших групп людей. Мы не можем
предсказать, вступит ли в брак какое-либо определенное лицо
в течение последующих двенадцати месяцев, совершат ли
82
ГЛАВА II
самоубийства какие-либо конкретные люди, и кто именно попа-
дет в тюрьму, но, имея данные за несколько последних лет для
достаточно большого коллектива (а, может быть, также и другие
сведения, касающиеся, например, экономических условий), ста-
тистики могут предсказать общее количество браков, самоубийств,
преступлений и т. д., которые будут иметь место.
Если бы оказалось возможным и заслуживающим внимания
зафиксировать каждое речевое высказывание в каком-либо боль-
шом коллективе, мы, несомненно, смогли бы определить заранее,
сколько раз данное высказывание, например, такое, как «доброе
утро», или «я люблю тебя», или «сколько стоят теперь апельсины?»,
будет сказано за определенное количество дней. Детальное ис-
следование подобного рода помогло бы многое узнать, особенно
о тех изменениях, которые постоянно происходят в каждом языке.
Существует, однако, другой и более простой способ изучения
человеческих поступков в массе — это исследование традици-
онных общепринятых действий Когда мы попадаем в чужую
страну, мы скоро усваиваем многие из установившихся там норм
поведения Мы знакомимся там с денежными знаками, с системой
мер и весов, правилами уличного движения (надо ли держаться
правой стороны, как в Америке и Германии, или левой, как в
Англии и Швеции), с правилами хорошего тона, часами приема
пищи и т. д. Путешественник не собирает статистических сведе-
ний: самое минимальное количество наблюдений направляет его
по правильному пути и заставляет его принимать правильные
решения, которые подтверждаются или уточняются по мере на-
копления опыта Лингвист оказывается здесь в более выигрышном
положении— ни в какой другой области деятельность коллектива
людей не регламентирована так строго, как в области языка. Ог-
ромные группы людей строят все свои высказывания, используя
один и тот же запас лексических форм и грамматических кон-
струкций Именно поэтому исследователь-лингвист может описы-
вать речевые навыки какого-либо коллектива, не прибегая к ста-
тисгике. Разумеется, он должен работать добросовестно и фикси-
ровать каждую форму, которую он обнаружит, не пытаясь укло-
няться от выполнения этой задачи, апеллируя к здравому смыслу
читателя или обращаясь к структуре какого-нибудь другого языка
или к какой-либо психологической теории, и, самое главное, он
не должен отбирать или искажать факты, подтасовывая их соот-
ветственно своим взглядам на то, что говорящим следовало бы
сказать Помимо огромной важности этой работы для изучения
языка, тщательно выполненное и непредвзятое описание такого
рода служит документом первостепенного значения и для психо-
логии. Опасность заключается здесь в менталистских взглядах,
бытующих в психологии, которые могут побудить исследователя
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
88
апеллировать к чисто духовным стандартам, вместо того чтобы
регистрировать факты. Сказать, например, что сочетания слов,
которые «ощущаются» как сложные слова, имеют только одно
сильное ударение (например, англ, blackbird «дрозд» в отличие от
black bird «черная птица»),— значит решительно ничего не ска-
зать, поскольку у нас нет способов узнать, что «ощущают» гово-
рящие: задача исследователя и состоит в том, чтобы с помощью
какого-либо доступного восприятию критерия или, если он не
найдет такого, с помощью списка показать нам, какие сочетания
слов произносятся с одним сильным ударением
Ученый, который придерживается материалистической ги-
потезы в психологии, вряд ли совершит такую ошибку. В виде
исходного принципа можно утверждать, что во всех науках,
которые, подобно языкознанию, занимаются изучением конкрет-
ных типов человеческой деятельности, ученый должен поступать
так, как если бы он придерживался материалистической точки
зрения. Практическая целесообразность — один из убедительней-
ших доводов в пользу научного материализма
Исследователь, который ведет массовые наблюдения, полу-
чая с их помощью сведения о речевых навыках того или иного
коллектива, ничего не может сообщить нам о тех изменениях,
которые происходят в языке данного, как и любого другого кол-
лектива. Эти изменения можно было бы установить лишь путем
подлинно статистического наблюдения на протяжении длитель-
ного отрезка времени. Из-за отсутствия подобных данных мы
совершенно не осведомлены о явлениях, связанных с языко-
выми изменениями. Однако и в этом отношении науке о языке
повезло, потому что сравнительный и географический методы ис-
следования, опять-таки в силу того, что наблюдения проводятся
здесь на широком материале, заменили многое из того, что можно
было бы надеяться получить с помощью статистики Выигрышное
положение нашей науки в данном случае связано с тем фактом,
что^язык — это простейшая и самая главная из всех наших со-
циальных (то есть свойственных только человеку) форм поведе-
нияГ~Однако в другом отношении изучение языковых измене-
нийюбязано своим успехом простой случайности, а именно суще-
ствованию письменных памятников прошлого.
11.9. Стимул, который вызывает речь, приводит также и к
некоторым другим реакциям. Одни из них недоступны глазу —
таковы движения мускулов или желез, которые не имеют непо-
средственного значения для людей, окружающих говорящего.
Другие —это важные ответные двигательные реакции, такие,
как передвижение или перемещение объектов. Еще один вид ре-
акций — это реакции, видимые глазом, но не являющиеся непо-
средственно значимыми — они не меняют расположения объектов,
54
ГЛАВА 11
но они наряду с речью служат стимулами для слушающего. Та-
ковы выражение лица, мимика, тон голоса (в той мере, в какой
он отступает от языкового узуса), незначительные манипуляции
с предметами (ср. привычку теребить что-либо в руках) и прежде
всего жест.
Жесты сопровождают любую речь. По своему характеру и
интенсивности они не одинаковы у отдельных говорящих, но в
значительной степени обусловлены традициями общества. Итальян-
цы жестикулируют сильнее, чем народы, говорящие по-английски.
В нашей цивилизации люди привилегированных классов жести-
кулируют меньше других. В какой-то мере отдельные жесты ус-
ловны и различны у разных народов. Прощаясь, англичане
машут ладонью от себя, неаполитанцы же держат при этом руку
наоборот — ладонью к себе.
Едва ли не большинство жестов связано с прямым указанием
и образной характеристикой. Американские индейцы равнинных
и лесных племен сопровождают свой рассказ ненавязчивыми же-
стами, чуждыми нам, но абсолютно понятными: руку, ладонью
к себе, с большим пальцем, поднятым кверху, держат перед глаза-
ми, чтобы изобразить слежку; удар кулака по ладони означает вы-
стрел; два пальца изображают идущего человека, а четыре —
бегущую лошадь Даже там, где жесты носят символический ха-
рактер, они все же продолжают оставаться понятными — так,
например, показывая назад, через плечо, символизируют нечто
прошедшее.
Некоторые коллективы обладают языком жестов, который
в надлежащих случаях они используют вместо речи. Такой язык
жестов существует у неаполитанцев низших классов, у монахов-
траппистов (давших обет молчания), у американских индейцев
западных равнин (где на войне или в торговле сталкивались пле-
мена, говорящие на разных языках) и среди групп глухонемых
Вполне очевидно, что подобные языки жестов явились простым
развитием обычных жестов и что любой и каждый сложный или
не сразу понятный жест основан на традициях обычной речи.
Даже такой образный жест, как указывание назад для обозна-
чения прошедшего времени, связан, вероятно, с языковым навы-
ком, согласно которому значения «позади» и «в прошлом» пере-
даются одним и тем же словом. Каково бы ни было происхо-
ждение языка и жестов, жесты так долго играли второстепенную
роль при господстве языка, что они потеряли следы своей
былой независимости. Рассказы о народах, чьи языки настолько
неполноценны, что их приходится восполнять жестами,— чистый
вымысел. Несомненно, издаваемые животными звуки — а из них
и произошел язык — возникли первоначально как двигательные
реакции (ср. сокращение диафрагмы и сужение гортани), лишь
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА
88
случайно порождавшие звук. Однако кажется бесспорным, что
в дальнейшем своем развитии язык всегда опережал жесты.
Передвигая предметы так, чтобы они оставляли следы на других
предметах, можно прийти к метке и рисунку. Этот вид реакции
имеет большое значение, так как он ведет к созданию постоянной
метки, которая может служить повторным стимулом, даже спустя
какое-то время, причем метка может быть использована для пере-
дачи стимула людям, находящимся на определенном расстоянии.
Безусловно, по этой причине для многих народов рисунки, помимо
чисто эстетической ценности, которую они сохраняют для нас,
обладают еще и магической силой.
В некоторых уголках мира рисунки развились в письмо. Мы
рассмотрим детали этого процесса несколько позже, а здесь отме-
тим только, что действие, связанное с начертанием, становится
подчиненным языку: изображение линий определенной конфигура-
ции начинает связываться с произнесением определенной языко-
войформы — как ее сопроводитель или субститут.
[Искусство условного обозначения конкретных форм речи при
помощи конкретных видимых знаков значительно способствует
эффективности использования языка. Говорящего можно слышать
только на недалеком расстоянии и только несколько мгновений.
Письменный текст может быть перенесен в любое место и сохранен
на любой период времени. За одно и то же время мы можем больше
увидеть, чем услышать, и нам легче оперировать видимыми пред-
метами: схемы, диаграммы, вычисления на бумаге и сходные при-
емы позволяют нам иметь дело с весьма сложными материями.
Речевые стимулы людей, находящихся на расстоянии, особенно
людей прошлого, доступны нам благодаря письму. Это и де-
лает возможным накопление знаний. Последующие поколения
используют результаты, добытые учеными прошлого, и прилагают
свою энергию к тому, на чем остановились последние. Вместо того
чтобы все начинать с самого начала, наука все быстрее и быстрее
идет вперед, накапливая знания. Говорят, что по мере того, как
мы накапливаем все больше и больше знаний о все возрастающем
количестве речевых реакций высокоодаренных людей или специа-
листов высокой квалификации, мы все больше приближаемся,
как к некоему идеальному пределу, к такому состоянию, когда
все события в мире — настоящие, прошедшие и будущие — будут
сведены (в символической форме, на которую может реагиро-
вать любой читатель) к размерам большой библиотеки. Не слу-
чайно изобретение книгопечатания, позволяющее воспроизвести
любой письменный памятник в любом необходимом количестве
экземпляров, вызвало переворот во всех областях нашей жизни,
который длится уже несколько столетий и все еще не завер-
шился.
56
ГЛАВА II
Нет надобности останавливаться на значении других способов
фиксации, передачи и распространения речи, таких, как телеграф,
телефон, фонограф и радио. Важность этих способов для простых
случаев использования языка вполне очевидна (мы знаем, напри-
мер, какую пользу приносит существование беспроволочного
телеграфа в случае кораблекрушения).
В конечном итоге все, что способствует жизнедеятельности
языка, имеет еще один — косвенный,— но более важный резуль-
тат. Даже акт речи, не вызывающий какой-либо конкретной непо-
средственной реакции, может изменить предрасположение слуша-
теля к дальнейшим реакциям: прекрасное стихотворение, напри-
мер, может сделать слушающего более чувствительным к восприя-
тию последующих стимулов. Такая общая утонченность и усиление
реакций человека требует интенсивного языкового взаимодейст-
вия. Образование, или культура, каким бы термином мы это ни
называли, зависят от повторения и публикации возможно боль-
шего количества речевых высказываний.
Глава III
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
111.1. Языковой коллектив (speech community)— это группа
людей, взаимодействующих посредством речи (§ II.5) Все так
называемые высшие формы деятельности человека, то есть спе-
цифические для него виды деятельности, порождены тесным
сотрудничеством между отдельными людьми, которое мы называем
обществом, и это сотрудничество в свою очередь осуществляется с
помощью языка; таким образом, языковой коллектив — это наи-
более значительная из социальных группировок. Другие виды
социальных связей, такие, как экономические, политические или
культурные группировки, в какой-то мере соотнесены с языковыми
группировками, но обычно не совпадают с ними. Так, особенности
культуры почти всегда имеют гораздо более широкое распростра-
нение, чем какой-либо отдельный язык. До прихода белого чело-
века, например, каждое независимое племя индейцев, имевшее свой
собственный язык, составляло не только особый языковой коллек-
тив, но также отдельную политическую и экономическую еди-
ницу, однако по своей религии и общей культуре оно было
сходно с соседними племенами. При более сложных условиях
связь между языком и другими группировками оказывается еще
меньшей. Языковой коллектив, который складывается из всех гово-
рящих по-английски, делится политически на Соединенные Штаты
и Британскую империю, причем обе эти государственные единицы
можно делить в свою очередь и дальше; экономически Соединен-
ные Штаты и Канада связаны более тесно, чем политически; по
своей же культуре Америка является частью огромной террито-
рии, которая находится под влиянием культуры западноевропей-
ской. С другой стороны, даже самая небольшая из этих группи-
ровок, политически представляющая собой Соединенные Штаты,
включает людей, которые не говорят по-английски: американских
индейцев, говорящих на испанском языке жителей Юго-Запада,
а также лингвистически неассимилировавшихся иммигрантов.
Колониальная зависимость ставит один языковой коллектив в по-
литическую и экономическую зависимость от другого, иноземного.
В некоторых странах население делится на несколько языковых
68 ГЛАВА III
коллективов, которые сосуществуют, территориально никак не
выделяясь: в городах Польши жители говорят по-польски и по-
немецки *, по своей религии первые — католики, а вторые —
иудеи, и еще до недавнего времени очень немногие представители
каждой из этих групп утруждали себя знакомством с языком дру-
гой группы.
До сих пор мы ничего не говорили о биологических группи-
ровках, так как они в отличие от других группировок не обязаны
своим существованием языку. Большинство браков происходит,
разумеется, между людьми, говорящими на одном языке, так что
языковой коллектив - это всегда нечто вроде кровнородственной
группы. Исключения из этого правила, однако, весьма часты:
в брак могут вступать лица, говорящие на разных языках, причем
одно из них обычно усваивает язык другого, и, что еще более
важно, определенные языковые коллективы ассимилируют целые
группы иноземцев - иммигрантов, побежденных или пленников.
Подобные отклонения настолько многочисленны, что если бы у
нас были соответствующие данные, мы бы, несомненно, обнару-
жили совсем немного людей, чьи предки несколько поколений
тому назад говорили бы на том же самом языке. Но для нас важен
только тот факт, что особенности языка не наследуются биологи-
чески. Ребенок кричит при рождении и, несомненно, в любом слу-
чае спустя какое-то время начинает агукать и лепетать, но то,
каким языком он овладевает, зависит исключительно от окруже-
ния. Ребенок, попадающий в какую-либо среду как найденыш
или приемыш, выучивает язык этой среды совершенно так же,
как ребенок, принадлежащий к этой среде по рождению. Когда
принятый в новую среду ребенок начнет говорить, в его языке не
обнаружится никаких следов того языка, на котором говорили его
родители. Каковы бы ни были наследственные различия в строе-
нии гортани, рта, губ и т. д. у нормальных человеческих существ,
можно с уверенностью утверждать, что эти различия не влияют на
движения, из которых складывается язык. Ребенок учится гово-
рить так, как i оворят люди вокруг него. Первый язык, на котором
человек научается говорить, и есть его родной язык, и он говорит
на данном языке как его носитель.
III.2. Языковые коллективы далеко не совпадают по своей
величине. Так, свой собственный язык имеют многие племена
американских индейцев, состоящие всего из нескольких сотен
людей. С другой стороны, некоторые языковые коллективы даже
до развития современных средств коммуникации и передвижения
были очень большими. В первые века нашей эры миллионы людей
на обширных пространствах в районе Средиземного моря говорили
* Имеется в виду идиш.— Прим. ред.
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
59
на латинском и греческом языках. В современных условиях неко-
торые языковые коллективы выросли до огромной величины *.
111.3. Трудность или даже невозможность в каждом отдельном
случае точного подсчета количества людей, составляющих один и
тот же языковой коллектив, не является случайной, но вытекает
из самой природы языковых коллективов. При достаточно внима-
тельном наблюдении мы могли бы убедиться, что никогда два
человека или даже один и тот же человек в разное время не говорят
абсолютно одинаково. Правда, в относительно гомогенной группе
говорящих, например среди коренных жителей среднезападной
части Соединенных Штатов, говорящих по-английски, навыки речи
гораздо более единообразны, чем это можно было бы ожидать при
существующих потребностях общения. Доказательством служит тот
факт, что, когда посторонний — например, житель юга США, ан-
гличанин или иностранец, овладевший английским языком,— попа-
дает в их среду, его речь может быть настолько близка их речи,
что ни малейшей трудности в общении между ними не возникает,
и тем не менее она будет разительно отличаться своими неулови-
мыми особенностями, например «акцентом» или «идиомами». Вместе
с тем существуют большие различия даже в речи коренных уро-
женцев такой относительно единообразной группы, как американцы
среднезападной части Соединенных Штатов, и, как мы уже видели,
еще большие различия в пределах языкового коллектива (напри-
мер, английского), взятого в целом. Эти различия играют весьма
важную роль в истории языков; лингвист вынужден относиться к
ним со всей серьезностью, несмотря на то что порой в своей работе
ему все же приходится временно их игнорировать. Поступая так,
он просто прибегает к методу абстракции, методу, необходимому
в научном исследовании, и все же результаты, полученные таким
образом, должны быть проверены, прежде чем их можно будет
использовать в дальнейшей работе.
Различия между говорящими являются отчасти результатом
особенностей физического сложения и, может быть, чисто индиви-
дуальных особенностей; мы узнаем голоса наших друзей, когда они
находятся в соседней комнате (или когда мы с ними начинаем
разговаривать по телефону). Некоторые люди проявляют гораздо
большие способности к языку, чем другие: они запоминают больше
слов и оборотов речи, применяют их удачнее в той или иной
ситуации, а также наиболее выразительно их сочетают; верши-
ной в этом смысле является литературный гений. Иногда обы-
чай предписывает определенные языковые формы определенным
людям; например, солдаты, хорошо вышколенные слуги и дети
* Продолжение этого параграфа редакция сочла возможным снять
ввиду того, что цифровые данные, приведенные автором, слишком устарели.—
Прим. ред.
60
ГЛАВА III
в некоторых школах учатся говорить sir «сэр» или ma’m «мэм»
определенным лицам, которые им тем же не отвечают. Такие вос-
клицания, как Goodness gracious! или Dear me! «Праведный боже!»,
«Ну и ну!», используются в основном женщинами. В некоторых
коллективах для мужчин и женщин приняты разные формы речи.
Классическим примером подобного рода является язык кариб-
ских индейцев; языком такого же типа является недавно обнару-
женный язык индейцев яна в северной Калифорнии. Приведем
несколько слов из языка яна:
В языке мужчин В языке женщин
«огонь» ’auna ’auh
«мой огонь» ’aunija ’au’nich'
«олень» bana ba'
«медведь гризли» t'en’na t'et ‘.
Различия между этими двумя рядами форм могут быть сформу-
лированы лишь с помощью довольно сложного набора правил.
111.4. Наиболее существенные различия в языке одного кол-
лектива связаны с различиями в интенсивности общения. Ребенок
учится говорить так, как говорят люди вокруг него, но мы не
должны думать, чго этот процесс когда-нибудь закончится: нет
такого часа или дня, когда мы могли бы объявить, что человек
закончил учиться говорить; напротив, до конца своих дней гово-
рящий продолжает делать то же, что делает, учась говорить, ре
бенок. Данное нами описание этого процесса (см. § II.5) во многих
отношениях можно рассматривать как замедленное отображение
обычных процессов речи. Язык каждого говорящего (за исклю-
чением индивидуальных особенностей, которые нами здесь во вни
мание не принимаются) — это результат сложения всего того, чтс
он слышал от других людей.
Представим себе огромную карту, на которой каждый член
данного коллектива отмечен точкой. Представим себе, далее, что
каждый раз, когда кто-либо из говорящих произносит предло
жение, на этой карте проводится стрелка от точки, изображаю
щей говорящего, к точке, изображающей каждого из его слуша-
телей. К концу определенного периода времени, например через
семьдесят лет, эта карта показала бы нам интенсивность общения
в данном коллективе. Окажется, что некоторые из говорящих
находились в постоянном общении: от одного из них к другому
будет проведено много стрелок, и даже целые серии стрелок будут
соединять их, пересекая на своем пути еще одного, двух или трех
посредников. На другом полюсе окажутся совершенно изолиро-
ванные друг от друга говорящие, которые никогда друг друга не
слышали. Они окажутся соединенными длинными цепочками стре-
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
61
лок, т. е. лишь опосредованно, через многих других говорящих-
Если бы нам потребовалось объяснит^ сходство и различие между
отдельными говорящими в коллективе или, что то же, предсказать
степень сходства для каких-либо двух данных говорящих, то пер-
вым шагом к этому был бы подсчет и анализ стрелок и серий стре-
лок, соединяющих соответствующие точки на нашей воображае-
мой карте. Попытаемся теперь показать, что это действительно
явилось бы лишь первым шагом; читатель настоящей книги, на-
пример, скорее повторит речевую форму, которую он слышал от
какого-нибудь прославленного лектора, чем форму, услышанную
от подметальщика улиц.
Карту, о которой только что шла речь, создать невозможно.
Непреодолимой трудностью, причем весьма существенной, был бы
фактор времени: начав с лиц, живущих в настоящее время, мы
должны были бы обозначить точкой каждого говорящего, чей голос
достигал когда-либо слуха кого-либо из живущих теперь, а затем
ставить также точку для каждого говорящего, которого когда-
либо слышали эти говорящие, и так далее, вплоть до Альфреда
Великого и еще дальше, в глубь веков, вплоть до первобытного
человека на самой заре его существования: наш язык целиком
и полностью зависит от языка наших предков.
Поскольку же создать такую карту мы не можем, нам прихо-
дится опираться вместо этого на изучение косвенных данных
и прибегать к гипотетическим построениям. Мы полагаем, что
различия в интенсивности общения в пределах одного языкового
коллектива не являются только персональными и индивидуаль-
ными: сам языковой коллектив делится на различные системы таких
подгрупп, внутри которых люди говорят друг с другом чаще, чем
с людьми вне такой подгруппы. Рассматривая систему стрелок
как некую сетку, мы можем сказать, что в этой сети устного обще-
ния подгруппы отделяются друг от друга линиями просвета (lines
of weakness). Подобные линии просвета и, соответственно, языковые
различия внутри одного коллектива могут быть территориаль-
ными •— связанными только с географической обособленностью —
и нетерриториальными, или, как мы их обычно называем, социаль-
ными. В странах, где языковой коллектив распространился и обо-
сновался недавно, территориальные различия относительно неве-
лики, как, например, в Соединенных Штатах (особенно западной
их части) или в России *; в странах, которые были относительно
давно заселены одним языковым коллективом, местные различия
гораздо значительнее, как, например, в Англии, где на английском
языке говорят более полутора тысяч лет, или во Франции, где на
* Аналогия, проведенная автором между Россией и США, несколько
неудачна, поскольку на некоторой части территории России на славянских
диалектах говорят не менее двух тысячелетий.— Прим. ред.
62
ГЛАВА 111
латинском языке (теперь называемом французским) говорили на
протяжении более двух тысячелетий.
111.5. Мы рассмотрим сначала более простой случай — по-
ложение в Соединенных Штатах. Здесь наиболее заметно расслое-
ние языка, соответствующее делению на социальные классы. Дети,
которые родились в образованных, привилегированных семьях,
в семьях с достатком и традициями, усваивают язык, который
обычно известен как «хороший» английский. Лингвист предпочи-
тает именовать его ни к чему не обязывающим, нейтральным терми-
ном литературный (standard) английский. Дети, которым повезло
меньше, усваивают «плохой», или «вульгарный», язык, или, как
его предпочитает называть лингвист, нелитературный английский.
Так, например, I have попе, I haven’t any, I haven’t got any — это
литературный («хороший») английский, но I ain’t got попе — не-
литературный («плохой») английский.
Эти два основных типа американского английского занимают
далеко не одинаковое положение. Литературные формы исполь-
зуются в школе, в церкви и во всех случаях официального
общения затрагивающих все общество, например в суде или
законодательных органах. Все наше письмо (если только оно не
используется в шутку) базируется на литературных формах, и
именно эти формы фиксируются в грамматиках и словарях и пре-
подносятся в учебниках иностранцам, которые хотят выучить
английский язык Обе группы говорящих — как те, кто говорит
на литературном, так и те, кто говорит на нелитературном англий-
ском,— единодушно называют литературные формы «хорошими»,
или «правильными», а нелитературные формы — «плохими», «вуль-
гарными», «неправильными» или даже «неанглийскими». Говоря-
щий на литературном английском не затрудняет себя изучением
нелитературных форм, однако многие говорящие на нелитератур-
ном английском пытаются употреблять литературные формы.
Рожденный в менее привилегированной среде, достигая известного
положения, например богатства или политического веса, почти
обязательно выучит в меру своих сил литературные формы
речи; действительно, заметные упущения такого рода, даже
единичные — I seen it или I done it — могут поставить под удар
достигнутое им положение.
Но и в самом литературном языке существуют некоторые
менее заметные различия. И в этом случае также различные формы
оцениваются неодинаково. Про жителя Чикаго, например, который
в таких словах, как laugh «смеяться», half «половина», bath «ванна»,
dance «танец», can’t «не могу», произносит ah (как в father «отец»)
вместо более обычного а (как в слове man «человек»), скажут,
что он говорит на английском языке «более аристократическом».
Однако в случаях, подобных этому, мнения людей расходятся:
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
63
многие жители Чикаго считают формы с ah глупыми и аффекти-
рованными. Говорящие на литературном айглийском часто спорят
о том, какая форма «лучше» —it’s I или it’s me «это я», forehead или
forrid «лоб». Однако такие споры так и остаются безрезультатными;
поскольку спорящие никак не могут договориться о том, что зна-
чит «лучше». К этому вопросу мы еще вернемся.
В пределах литературного языка, далее, существуют разли-
чия, которые, несомненно, зависят от интенсивности общения:
неодинаковые в экономическом отношении классы, например слои
самых богатых людей и так называемая средняя буржуазия с ее
многочисленными прослойками, тоже различаются по своему
языку. Наконец, существуют расхождения, связанные с разли-
чиями в образовании, которые зависят как от разных семейных
традиций, так и от школы. Эти расхождения перекрещиваются
с менее важным делением людей по профессиям: группы ремес-
ленников, торговцев, инженеров, юристов, медиков, ученых,
артистов и т. д. также характеризуются своими языковыми осо-
бенностями. Наконец, и язык спорта и всякого рода хобби —
занятий в часы досуга — также имеют по крайней мере свой
собственный словарь. Различиями, связанными с возрастными
группами, мы займемся позже; фактор возраста — огромная сила,
но она действует почти незаметно и очень редко проявляется на
том уровне, который нас сейчас интересует, разве что только в
пристрастии молодых людей к сленгу.
Наиболее устойчивые и разительные расхождения, даже в Сое-
диненных Штатах и даже в английском литературном языке,—
это различия географические. В Соединенных Штатах существуют
три большие географические разновидности литературного ан-
глийского языка: Новой Англии, Центрального Запада и Юга.
В пределах этих разновидностей существуют и менее значитель-
ные местные различия: говорящие на литературном языке из ранее
заселенных частей страны очень часто довольно точно узнают,
откуда их собеседник родом. Диапазон расхождений в литератур-
ном английском языке Америки особенно значителен в области
произношения: совершенно разное произношение, какое можно
услышать, например, в Северной Каролине и Чикаго, одинаково
воспринимается как литературное. Только от сценического про-
изношения мы требуем единообразия, и здесь актеры придержива-
ются скорее британского, чем американского типа. В Англии также
существуют подобные региональные типы языка, но по своей зна
чимости они далеко не равноценны. Самой высокой оценки в соци-
альном плане удостаивается оксфордский (public school) англий-
ский язык юга. Бесчисленные промежуточные типы, существующие
между ним и явно провинциальными вариантами литературного
английского языка, пользуются тем меньшим престижем, чем
64
ГЛАВА 1П
больше они отклоняются от наиболее популярного типа англий-
ского языка. Будет ли признан обществом говорящий на литера-
турном английском языке родом из Шотландии, Йоркшира или
Ланкашира, зависит частично и от того, насколько его произноше-
ние приближается к типу языка, характерному для высших клас-
сов юга Англии. В Англии (в отличие от Соединенных Штатов)
провинциальная окраска литературного языка связана с соци-
альным положением говорящих.
III.6. Нелитературная речь характеризуется еще большим
разнообразием, чем литературная. Чем выше социальное положе-
ние говорящего на нелитературном языке, тем больше его язык
приближается к литературной норме. На более высокой ступени
находятся говорящие, использующие вариант языка, близкий к
литературному, в который лишь вкраплены отдельные нелитера-
турные формы; иногда и их произношение выделяется своей ярко
выраженной провинциальной окраской. На низшей ступени —
безошибочно узнаваемые сельские жители и пролетариат, которые
не претендуют на употребление литературных форм.
Помимо этих постепенных градаций, разные группы говоря-
щих на нелитературном английском языке обладают своими
собственными языковыми формами. Профессиональные группы,
такие, как рыбаки, рабочие молочных ферм, булочники, пиво-
вары и т. д., имеют свой особый профессиональный язык. Осо-
бенно это относится к небольшим группам, отрезанным так или
иначе от основного коллектива и использующим сугубо специфи-
ческие формы речи. Так, на особой разновидности нелитератур-
ного английского языка обычно говорили моряки. Бродяги и
некоторые категории преступников имеют свои собственные ре-
чевые формы; то же самое наблюдается у циркачей и различных
бродячих трупп. Среди говорящих на нелитературном немецком
языке своими языковыми особенностями различаются, например,
христиане и евреи, а в отдельных местах также католики и про-
тестанты. Если какая-либо группа вступает в конфликт с осталь-
ной частью общества, она может использовать свои речевые осо-
бенности в качестве тайного диалекта, как, например, говорящие
по-английски цыгане. Во многих странах такие тайные диалекты
создаются преступниками.
Однако наибольшее разнообразие в нелитературной речи свя-
зано с географическими особенностями. Территориальные раз-
личия, которые мы встречаем даже в литературной речи Соеди-
ненных Штатов, еще более заметны у тех, кто использует нелите-
ратурную речь. В отдаленных районах ранее заселенных частей
страны эти местные черты выражены особенно ярко, в связи с чем
подобные формы языка можно охарактеризовать как местные
диалекты.
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
65
В языковых коллективах, которые уже давно обосновались на
той или иной территории (например, у французов или у англичан
в Великобритании), местные диалекты играют гораздо большую
роль. В таких коллективах нелитературная форма языка может
быть, конечно, в грубых чертах и без резкой демаркационной
линии разделена на просторечие — не единообразную, но, во вся-
ком случае, понятную по всей стране форму языка, и местные ди-
алекты, которые настолько различны в разных местах, что гово-
рящие, разделенные известным расстоянием, могут уже не пони-
мать друг друга. В подобных странах просторечием пользуется
«низшая прослойка среднего класса» — наиболее честолюбивые
мелкие торговцы, ремесленники и городские рабочие; на местных
же диалектах говорят крестьяне и беднейшая часть городского
населения.
Местные диалекты имеют огромное значение для лингвиста
не только потому, что большое их разнообразие уже само по себе
дает ему материал для исследования, но и потому, что происхожде-
ние и историю литературного языка и просторечия можно понять
только при учете местных диалектов. В последние же десятилетия
лингвисты пришли к пониманию того, что диалектография является
ключом и ко многим другим проблемам
В таких странах, как Франция, Италия или Германия, лучше
изученных в этом плане, чем Англия, каждая деревня, или, уж
во всяком случае, каждая группа из двух-трех селений, имеет
свой собственный местный диалект *. Различия между соседними
местными диалектами обычно незначительны, но вполне ощутимы.
Жители деревень охотно объясняют, чем их речь отличается от
речи соседей, и часто дразнят их за это. Различия между двумя
соседними территориями невелики, но, путешествуя в одном и
том же направлении, можно заметить, как эти различия накапли-
ваются до такой степени, что жители районов, расположенных на
противоположных концах страны, уже не понимают друг друга,
хотя между районами, где они живут, нет резкой языковой демар-
кационной линии. Любая такая территория с постепенными пере-
ходами называется диалектным ареалом.
В пределах диалектного ареала можно отделить друг от друга
линиями те районы, которые отличаются какой-либо языковой
особенностью. Такие линии называются изоглоссами. Если какая-
либо деревня обладает уникальной языковой особенностью, изоглос-
са, основанная на этой особенности, будет просто линией вокруг
данной деревни. С другой стороны, если какая-либо особенность
характерна для большой части диалектного ареала, изоглосса
такого явления будет выглядеть как длинная черта, делящая весь
* Точнее, говор.— Прим. ред.
3 Блумфилд
66
ГЛАВА 111
диалектный ареал на две части. В Германии, например, в северных
диалектах слово «кусать» произносится со звуком t (как в англий-
ском языке — bite), но в южных диалектах оно произносится со
звуком s (как в литературном немецком языке — beiszen); изо-
глосса, разделяющая эти две формы, представляет собой длинную
ломаную линию, проходящую с востока на запад через всю терри-
торию распространения немецкого языка. На севере и северо-
востоке Англии можно выделить область, где прошедшее время
глагола bring «приносить» имеет форму brang. Диалектологические
атласы — собрание карт различных языковых ареалов с нане-
сенными на них изоглоссами — важное орудие в руках лингвиста.
В различных странах отношение говорящих к местным диа-
лектам не одинаково. В Англии местные диалекты обладают не-
большим престижем: представители высших классов не пользуются
ими, а говорящие на местных диалектах, поднимающиеся по со-
циальной лестнице, пытаются избавиться от них, даже если они
усваивают вместо диалекта какую-либо из форм просторечия.
Напротив, у немцев в течение прошлого века родилась своеобраз-
ная романтическая привязанность к местным диалектам. Тогда
как представители среднего сословия, не уверенные в своем со-
циальном положении, стараются избегать диалектных форм, часть
немецкой аристократии считает делом чести говорить на своем
местном диалекте. В немецкой части Швейцарии это заходит еще
дальше: даже те швейцарцы, которые принадлежат к высшим клас-
сам и знают литературный немецкий язык, употребляют в качестве
обычного средства общения в своей семье и со своими соседями
местные диалекты.
111.7. Основные разновидности языка в сложном по составу
языковом коллективе могут быть расклассифицированы приблизи-
тельно следующим образом:
1) письменный литературный язык', используется при наиболее
официальных формах общения и на письме (пример: I have none);
2) разговорный литературный язык — язык привилегированных
классов (пример: I haven’t any или I haven’t got any — в Англии
произносится обязательно с южным, оксфордским (public school)
произношением и интонацией);
3) областной литературный язык-, в Соединенных Штатах,
пожалуй, не отличается от разговорного литературного языка,
используемого «средними» классами, но несколько варьируется
от одной местности к другой (пример: I haven’t any или I haven’t
got any — как в Англии, но с интонациями и звуками, отклоняю-
щимися от оксфордского стандарта);
4) просторечие-, резко отличается от 1, 2 и 3 разновидностей,
употребляется в европейских странах «низшей прослойкой сред-
него сословия», а в Соединенных Штатах — почти всеми, кроме
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
67
тех, кто пользуется 2 и 3 разновидностями; имеет территориаль-
ные различия, но без резких местных особенностей (пример: I ain’t
got none);
5) местные диалекты', на них говорят наименее привилеги-
рованные классы; в Соединенных Штатах местные диалекты едва
намечаются; в Швейцарии же они используются в качестве «до-
машнего» языка также и другими классами; язык одной деревни
почти всегда отличается от языка другой; расхождения между
ними настолько существенны, что часто говорящие на одном мест-
ном диалекте совершенно не понимают говорящих на других
диалектах; к тому же местные диалекты совершенно непонятны
для говорящих на разновидностях языка, указанных в пунктах
2, 3, 4 (пример: a hae папе).
II 1.8. Рассмотрение различий, существующих в языковом
коллективе, показало, что члены языкового коллектива могут
говорить столь одинаково, что любой из них будет понимать
любого другого; с другой стороны, язык их может различаться
так сильно, что люди, живущие на небольшом расстоянии, вообще
не поймут друг друга. Примером первого рода может служить
племя индейцев, насчитывающее всего несколько сотен человек,
примером последнего— разбросанные на большой территории язы-
ковые коллективы, подобные английскому, в котором, например,
американец и йоркширец, говорящий на диалекте, совершенно
не понимают друг друга. В действительности, однако, мы не
можем четко разграничить эти два случая, потому что между
пониманием и непониманием существуют всевозможные промежу-
точные ступени. Поймут ли американец и йоркширец друг друга,
может зависеть от интеллекта данных двух индивидуумов, от опыта
их обращения с чужими диалектами или языками, от их состояния
в данный момент, от того, насколько ситуация, в которой они
находятся, способствует выяснению значения речевого высказы-
вания, и т. д. Существуют также и бесчисленные градации между
областной и литературной разновидностями языка; один из собе-
седников или они оба могут идти на уступки друг другу ради луч-
шего взаимопонимания, причем такие уступки совершаются обычно
в сторону приближения к литературному языку.
Все это не позволяет нам точно очертить границы многих
языковых коллективов. Ясными можно назвать те случаи, когда
два взаимно непонятных языка граничат друг с другом, как,
например, английский и испанский на юго-западе США. Здесь
родной язык каждого из говорящих, если, конечно, простоты
ради мы не будем принимать во внимание языки индейцев или
недавних иммигрантов,— это либо английский, либо испанский,
и мы можем провести некую воображаемую линию, языковую
границу, которая отделит говорящих по-английски от говорящих
68
ГЛАВА Ill
по-испански. Эта языковая граница, разумеется, не является про-
стой и застывшей линией между двумя территориально обособлен-
ными языковыми массивами. В форме языковых островков здесь,
в сплошном испанском окружении, будут встречаться целые по-
селения говорящих по-английски, и, наоборот, мы обнаружим
также и испанские языковые островки, окруженные языковыми
коллективами, говорящими по-английски. Мы обнаружим, далее,
что семьи и отдельные индивидуумы одной группы живут среди
людей другой группы, и их придется выделить, очертив отдель-
ные маленькие круги вдоль нашей языковой границы. Языковая
граница предстает, таким образом, не только в виде большой
ломаной линии, но и в виде многочисленных небольших замкнутых
кривых вокруг языковых островков, причем некоторые из них
включают только одну семью или даже одного человека. Несмотря
на свою геометрическую сложность и постоянные изменения,
происходящие каждый день, эта языковая граница отражает тем
не менее вполне очевидное различие. Правда, ученые-лингвисты
обнаружили между английским и испанским языками такое сход-
ство, которое неопровержимо доказывает родство данных языков;
но и Сходство и родство этих языков является слишком отдаленным,
чтобы каким бы то ни было образом повлиять на рассматриваемый
здесь вопрос.
То же самое можно сказать, например, и о немецком и датском
языках: через полуостров Ютландию, как раз к северу от города
Фленсбурга, можно было бы провести границу между этими двумя
языками, причем эта граница обнаружила бы в миниатюре те же
черты, что и англо-испанская граница на юго-западе США.
В данном случае, однако, сходство между этими двумя языками
является достаточно близким, чтобы подвести нас к дальнейшим
выводам. Хотя говорящие на этих языках и не понимают друг
друга, сходство между ними столь велико, что для доказательства
их родства не требуется никаких специальных исследований. Раз-
личие между немецким и датским языками, если бы вообще можно
было сопоставлять столь разные вещи, не больше, чем, например,
между немецкими местными диалектами в Шлезвиге, с одной сто-
роны, и в Швейцарии — с другой. Немецкий и датский — там, где
они соприкасаются друг с другом,— характеризуются различиями
не большими, чем те, которые могут существовать и в пределах
одного территориально разобщенного языкового коллектива, с
той только разницей, что между подобными диалектами вклини-
ваются промежуточные переходные типы, тогда как между не-
мецким и датским языками таких переходных диалектов мы не
находим.
Чисто условный характер разграничения подобных явлений
в других случаях выступает еще более отчетливо. Мы говорим о
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
69
французском и итальянском как об отдельных языках, так же как
о шведском и норвежском или польском и чешском, потому’ что
соответствующие страны, политически самостоятельны и исполь-
зуют разные литературные языки, но различия между местными
языковыми формами на границах указанных языков во всех этих
случаях сравнительно незначительны и не превышают тех раз-
личий, которые имеют место в пределах каждого из языковых кол-
лективов. Вопрос, таким образом, сводится к следующему: какова
та степень различия между двумя соседними языковыми формами,
которая оправдывает установление языковой границы? Само собой
очевидно, однако, что определить с достаточной точностью эту сте-
пень различия невозможно. В некоторых случаях, несомненно,
наша привычная терминология оказывается неприменимой к кон-
кретным языковым условиям. Соотношение местных диалектов не
позволяет провести границу между тем, что мы называем немецким,
и тем, что мы называем голландско-фламандским языками: в лин-
гвистическом отношении голландско-немецкая языковая область
едина, она делится преимущественно политически, лингвистиче-
ской эту границу можно назвать только в том смысле, что страны,
различающиеся политически, используют и разные литературные
языки. В целом термин языковой коллектив имеет только относитель-
ное значение. Возможность общения между отдельными группами
или даже между отдельными людьми колеблется от нуля до абсо-
лютного понимания. Очевидно, что и промежуточные ступени
также значительно способствуют человеческому благосостоянию
и прогрессу.
111.9. Возможности общения возрастают, а языковые границы
между языковыми коллективами сглаживаются благодаря еще
одному очень важному фактору, а именно использованию ино-
странных языков. Последнее отнюдь не является достижением
исключительно современности; среди народов более примитивной
культуры, как, например, среди ряда племен американских
индейцев, некоторые люди часто говорят на языках ряда соседних
племен. Этот фактор — владение иностранными языками — не
поддается измерению, поскольку степень такого владения может
быть весьма различной; например, знание языка может оказаться
довольно поверхностным, не имеющим, собственно, никакого
практического значения. Если изучающий иностранный язык
способен на нем изъясняться, его можно считать говорящим на этом
иностранном языке. Как мы уже видели, значимость таких языков,
как английский или индонезийский, объясняется частично их
использованием иностранцами. Довольно часто, как, например,
среди образованных классов Индии, английский язык служит
средством общения между людьми, не понимающими родных
языков друг друга.
ГЛАВА III
ТО
Некоторые люди полностью отказываются от своего родного
языка, заменяя его иностранным. Это нередко наблюдается среди
иммигрантов в Соединенных Штатах. Если иммигрант не остается
в окружении выходцев из своей страны и особенно если он всту-
пает в брак с человеком другой национальности, он чаще всего
теряет возможность пользоваться своим родным языком. Это в
большей мере относится к малообразованным людям, которые
спустя какое-то время могут совершенно забыть свой язык. Такие
люди понимают свой родной язык, когда им случается его слышать,
но уже не могут говорить на нем свободно или даже понятно.
У них произошла смена языка-, их единственное средство общения
теперь — английский язык, который является для них не родным,
но усвоенным. Иногда, однако, эти люди владеют английским весьма
несовершенно и находятся поэтому в положении лиц, которые
не могут говорить хорошо ни на одном языке.
Другим, более обычным случаем смены языка является смена
языка у детей иммигрантов. Очень часто родители говорят на
своем родном языке дома и передают его в качестве такового своим
детям, но дети, как только они начинают играть вне дома или
посещать школу, отказываются говорить на этом языке и начинают
со временем говорить только по-английски, забывая родной язык
почти полностью. Английский язык становится для них тем, что
можно было бы назвать языком взрослых (adult language). Как пра-
вило, они прекрасно владеют этим новым языком, то есть не от-
личаются от окружающих их американцев, но в ряде случаев все же
переносят на него отдельные особенности своего родного языка.
На родном же языке они не говорят совсем или говорят очень
плохо, несколько лучше они сохраняют, однако, пассивное
понимание этого языка. Изучение аналогичных случаев в Уэльсе,
где дети родителей, говорящих по-валлийски, переходят на ан-
глийский язык, показывает, что этот процесс замедляет развитие
детей.
111.10. Иногда изучающий иностранный язык овладевает
им настолько хорошо, что его нельзя отличить от говорящего
на данном языке как па родном. Это наблюдается порой и при
смене языка в зрелом возрасте, но чаще — при смене языка в
детстве, аналогичной той, которую мы только что описали. В тех
случаях, когда совершенное усвоение иностранного языка не
сопровождается утратой родного языка, возникает билингвизм
(двуязычие), заключающийся в одинаковом владении двумя язы-
ками. Только в детстве у людей бывают достаточно эластичные
мускулы и нервы, а также достаточно возможностей и досуга, чтобы
в совершенстве овладеть иностранным языком; тем не менее билинг-
визм и у взрослых встречается чаще, чем это можно было бы пред-
положить, причем не только у иммигрантов, но также в результате
ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ
71
путешествий, обучения за границей и тому подобных контактов.
Разумеется, нельзя точно определить степень владения языком,
при которой человек, хорошо знающий тот или иной иностранный
язык, становится двуязычным; градации здесь относительны.
Обычно говорящий на двух языках усваивает второй язык в
раннем детстве. Это часто имеет место в языковых коллективах,
расположенных неподалеку от языковой границы, или тогда,
когда, скажем, семья живет в иноязычном окружении, а также
в тех случаях, когда родители говорят на разных языках. Дети
в семьях многих состоятельных европейцев становятся двуязыч-
ными благодаря няням и гувернанткам-иностранкам. В немецкой
Швейцарии образованные лица двуязычны в том смысле, что они
говорят и на своем местном диалекте и на резко от него отличаю-
щемся литературном немецком. В Соединенных Штатах дети более
образованных иммигрантов также двуязычны; подобное развитие
отличается от смены языка, имеющей место у менее привилегиро-
ванных групп населения. Во всех случаях билингвизма два языка,
по-видимому, играют неодинаковую роль в жизни говорящего.
Обычно один язык — это язык общения в семье (home language), а
другой служит средством общения в более широком плане; но
возможны и другие соотношения. То обстоятельство, что мы
чаще встречаем билингвизм у людей искусства или ученых, сви-
детельствует, возможно, о благоприятном воздействии билин-
гвизма на общее развитие ребенка. Однако, с другой стороны,
это может значить просто, что билингвизм является результатом
более благоприятных общих условий в детстве.
Глава V *
ФОНЕМА
V.l. В главе II мы выделили три последовательные ступени в
акте речи: А — ситуация, в которой находится говорящий; В —
произнесение им звуков речи и воздействие их на барабанные пе-
репонки слушающего и С — реакция слушающего. Из этих трех
типов событий А и С включают все ситуации, которые могут побу-
дить человека говорить, и все поступки, которые слушающий может
совершить в ответ. В сумме А и С составляют тот мир, в котором
мы живем. С другой стороны, В (звуки речи)— это только средство,
позволяющее нам реагировать на ситуации, которые в противном
случае не оказали бы на нас никакого воздействия, или средство,
побуждающее нас реагировать более точно на ситуации, которые
в противном случае могли бы вызвать менее адекватные реакции.
В принципе исследователя языка интересует только сама речь (В);
изучение ситуаций говорящего и реакций слушающего эквивалент-
но всей сумме человеческих знаний. Если бы нам были точно изве-
стны ситуации каждого говорящего и реакции каждого слушающе-
го, а это сделало бы нас почти всеведущими, мы могли бы просто
зарегистрировать эти два факта как значение (А — С) любого дан-
ного речевого высказывания (В) и четко отделить наше исследова-
ние от всех других областей знания. То обстоятельство, что сами
речевые высказывания тоже играют известную роль в ситуации
говорящего и реакции слушающего, могло бы усложнить дело, но
эта трудность не была бы непреодолимой. Языкознание в таком
идеальном случае включало бы два главных вида исследова-
ний: фонетику, в которой явления речи мы изучали бы безотно-
сительно к их значению, исследуя только звукопроизводящие
движения говорящего, звуковые волны и работу барабанных пере-
понок слушающего, и семантику, в которой мы изучали бы связь
этих явлений с особенностями значения, показывая, что определен-
ный тип звуков речи произносится в определенных типах ситуа-
ций и побуждает слушающего к определенной реакции — совер-
шению определенных типов поступков.
* Предыдущая, 4-я глава «Языки мира» в настоящем издании опу-
скается в связи с тем, что материал, излагаемый в ней, отчасти устарел.—
Прим. ред.
ФОНЕМА
73
В действительности, однако, наше знание о мире, в котором
мы живем, настолько несовершенно, что мы лишь в редких слу-
чаях можем точно сформулировать значение какой-либо языковой
формы. Ситуации (А), которые приводят к высказыванию, и реак-
ции слушающего (С) включают многие явления, до сих пор не под-
властные науке. Даже если бы мы знали об окружающем нас мире
гораздо больше, чем мы знаем теперь, нам все же пришлось бы
считаться с особыми предрасположениями говорящего и слушаю-
щего. Мы не можем предсказать, заговорит ли в данной ситуации
данный человек, а если заговорит, то какие слова он произнесет,
и мы не можем предсказать, как он будет реагировать на данное
высказывание.
Не вызывает сомнений, конечно, что нас интересует не столько
каждый индивидуум, сколько весь коллектив в целом. Мы не
вдаемся в анализ мельчайших процессов, происходящих в нервной
системе человека, произносящего, скажем, слово «яблоко», а до-
вольствуемся скорее выяснением того, что слово «яблоко» в общем
и целом для всех членов данного коллектива означает определен-
ный вид фрукта. Однако, как только мы пытаемся вникнуть
в этот вопрос более обстоятельно, мы обнаруживаем, что согла-
сованность в коллективе далека от совершенства и что каждый
человек использует языковые формы совершенно индивидуально.
V.2. Исследование языка можно проводить без специальных
оговорок и преамбул только до тех пор, пока мы не обращаем
внимания на значение того, что говорится. Эта сторона изучения
языка известна как фонетика {экспериментальная фонетика, лабо-
раторная фонетика). Фонетика может изучать либо звукопроиз-
водящие движения говорящего {физиологическая фонетика), либо
возникающие при этом звуковые волны {физическая, или акустиче-
ская фонетика)-, в нашем распоряжении нет пока средств для
изучения работы барабанной перепонки слушающего.
Физиологическая фонетика начинается с наблюдения. Так,
например, ларингоскоп — это особое приспособление с зеркалом,
которое позволяет исследователю видеть голосовые связки другого
человека (или свои собственные). Как и другие приспособления
этого рода, он мешает нормальной речи и может быть использован
только в течение весьма непродолжительного периода наблюдения.
Хорошую службу могут сослужить и рентгеновские лучи —
разумеется, там, где их можно применить: положение языка, на-
пример, можно сфотографировать, если поместить тонкую металли-
ческую полоску или пластинку поверх языка. С помощью других
приспособлений получают косвенные сведения. Так, искусственное
нёбо, покрытое красящим веществом, помещается в рот; после того
как говорящий произнесет звук, те места, где язык коснулся нёба,
можно узнать по отсутствию на них красящего вещества. Боль-
74
ГЛАВА V
шинство подобных приборов устроено так, что к какой-либо части
того или иного органа речи говорящего, скажем, к адамову яблоку,
прикрепляется лампочка. Особое устройство преобразует эти дви-
жения в движения кончика пера, передвигающегося вверх и вниз
по бумажной ленте. Эту бумажную ленту заставляют двигаться с
постоянной скоростью, так что движения кончика пера вверх и
вниз отражаются на бумаге в виде волнообразной кривой. Такое
записывающее устройство называется кимографом. В акустической
фонетике регистрируются звуковые волны. Записи такого рода
делаются на валиках фонографа; фонетистам до сих пор еще не
удалось проанализировать большинство особенностей таких за-
писей.
Значительная часть наших сведений о звуках речи получена
благодаря только что описанным методам. Однако лабораторная
фонетика не позволяет связать звук речи со значением: она рас-
сматривает звуки речи лишь как мускульные усилия или как
движения воздуха, безотносительно к их использованию в про-
цессе общения. На этом уровне мы обнаруживаем, что звуки речи
предельно сложны и бесконечно разнообразны.
Даже короткая речь имеет определенную продолжительность:
она состоит из непрерывной последовательности движений и зву-
ковых волн. Независимо от того, на сколько последовательных
частей мы разделим нашу запись в целях более детального иссле-
дования, всегда можно представить себе еще более дробное члене-
ние. Речевое высказывание •— это то, что математики называют
континуумом, его можно рассматривать как состоящее из любого
желаемого количества последовательных частей.
Речевые высказывания бесконечно разнообразны. Наш повсе-
дневный опыт показывает, что разные люди говорят по-разному,
поскольку мы можем узнавать людей по их голосам. Фонетист же
устанавливает, что нет и двух высказываний, которые были бы
совершенно одинаковы.
Вполне очевидно, однако, что язык функционирует благодаря
сходству, существующему между отдельными высказываниями.
Высказывания, которые в обычной жизни мы описываем как со-
стоящие из «одних и тех же» языковых форм, скажем, отдельные
произнесения предложения «я голоден», содержат, по-видимому,
некоторые постоянные черты, общие для звуковых волн во всех про-
изнесениях «одной и той же» языковой формы. Только исходя из та-
кого предположения, мы и можем объяснить наше повседневное ис-
пользование языка. Однако фонетист не может убедиться в наличии
этих постоянных особенностей, пока он игнорирует значение того,
что говорится. Предположим, например, что у него есть записи
высказывания, которое можно было бы отождествить как отражаю-
щее слог man, произнесенный с двумя разными интонациями. Если
ФОНЕМА
75
языком, которому принадлежит данное высказывание, является
английский, то мы должны сказать, что в обоих случаях мы имеем
дело с одной и той же языковой формой, а именно со словом man
«человек», но если бы таким языком был китайский, наши две
записи могли бы отражать две разные языковые формы, поскольку
в китайском языке различие в тоне связано с различием в значе-
нии. В китайском слово man с высоким восходящим тоном значит
«обманывать», а слово man с нисходящим тоном значит «медленный».
До тех пор, пока мы не принимаем во внимание значения, мы не
можем решить, «одинаковы» или «различны» две произнесенные
формы. Фонетист не может сказать нам, какие языковые черты
важны для общения, а какие несущественны. Явления, которые
играют важную роль в одних языках или диалектах, могут не
играть никакой роли в других.
V.3. Тот факт, что произнесенный два раза, но с разным ин-
тонационным рисунком слог man представляет собой одну и ту же
языковую форму в английском языке, но разные языковые формы
в китайском, свидетельствует о зависимости функционирования
языка от того, что одни фонетические явления различаются в
соответствии с навыками и традицией, тогда как другие не
различаются. Фонетические характеристики того или иного выска-
зывания, которые можно было бы зарегистрировать в лаборато-
рии,— это общие акустические признаки данного высказывания.
Некоторые из этих акустических признаков несущественны (то
есть не являются дистинктивными (различительными)), другие
связаны со значениями и играют важную роль при общении (яв-
ляются дистинктивными). Различие между дистинктивными и
недистинктивными фонетическими признаками полностью зави-
сит от навыков говорящих. Признак, являющийся дистинктив-
ным в одном языке, может выступать как недистинктивный в
другом.
Поскольку дистинктивные признаки высказывания можно уста-
новить только тогда, когда нам ясно его значение, мы не в со-
стоянии выявить их на уровне чистой фонетики. Мы знаем, что
различие между двумя английскими формами man «человек» и men
«люди» дистинктивно, ибо из повседневной жизни нам известно,
что эти две формы используются при разных обстоятельствах.
Возможно, что какой-либо другой науке, помимо лингвистики,
когда-нибудь удастся охарактеризовать это различие в точных тер-
минах и учесть даже такой случай, когда мы употребляем man
«человек» не в значении какого-либо индивида (например: man
wants but little here below «много ли человеку на земле нужно»).
Как бы то ни было, указанное различие нельзя выявить посред-
ством чисто фонетического наблюдения: в некоторых языках разли-
чие гласных звуков типа man и men не играет дистинктивной роли.
76
ГЛАВА V
Чтобы установить дистинктивные признаки какого-либо языка,
мы должны выйти за пределы области чистой фонетики и дей-
ствовать так, как если бы наука уже шагнула далеко вперед
и определила все те ситуации и реакции, которые и образуют
значение языковых форм. Когда мы имеем дело со своим родным
языком, мы полагаемся на наш повседневный опыт, веря в то, что
он подскажет нам, «одинаковы» или «различны» те или другие
языковые формы. Так, мы обнаруживаем, что слово man, произне-
сенное в английском языке разным тоном, все же представляет
собой «одно и то же» слово с одним и тем же значением, но что
man и men (или pan «сковорода» и реп «перо») — это «различные»
слова с различными значениями. Имея дело с чужим языком,
мы вынуждены узнавать подобные вещи самостоятельно, учась
на собственных ошибках, или выяснять значения у кого-то, кто
знает язык.
Изучением значимых звуков речи занимается фонология или
практическая фонетика. Фонология предполагает рассмотрение
значений. Значения языковых форм можно было бы научно опре-
делить только в том случае, если бы все отрасли знания, вклю-
чая, в частности, психологию и физиологию, были бы близки к
совершенству. А до того времени фонология, а вместе с ней и весь
семантический аспект исследования языка строится на основе оп-
ределенного допущения, главного постулата всей лингвистики:
мы должны исходить из предположения, что в каждом языковом
коллективе некоторые высказывания сходны по форме и значению.
V.4. Даже небольшое число опытов покажет, что количество
значимых признаков языковой формы ограничено. В этом отноше-
нии значимые признаки прямо противоположны общим акустиче-
ским признакам, которые, как мы уже говорили, образуют некую
протяженность и могут быть подразделены на любое желаемое коли-
чество частей. Для того чтобы установить дистинктивные признаки
форм родного языка, нужно лишь определить, какие из звуковых
особенностей речи являются «различными» для целей обще-
ния. Предположим, например, что мы начинаем со слова pin «бу-
лавка»: проделав небольшой опыт и повторив ряд слов вслух, мы
вскоре обнаружим следующие черты сходства и различия:
1) pin «булавка» оканчивается на тот же звук, что и fin «плав-
ник», sin «грех», tin «олово», но начинается иначе; подобное сходство
известно нам благодаря существующей традиции рифмовать в
стихах конечные формы;
2) pin содержит те же звуки, что и in «в», но к этому добав-
ляется еще что-то в начале;
3) pin оканчивается на тот же звук, что man «человек», sun
«солнце», hen «курица», но сходство здесь менее значительное, чем
в случаях 1 и 2;
ФОНЕМА
77
4) pin начинается с того же звука, что pig «свинья», pill «пи-
люля», pit «яма», но оканчивается иначе;
5) pin начинается с того же звука, что pat «хлопать», push «тол-
кать», peg «колышек», но сходства между ними меньше, чем в слу-
чае 4;
6) pin начинается и заканчивается так же, как реп «перо»,
pan «сковорода», pun «каламбур», но их средние части различны;
7) pin начинается и заканчивается отлично от dig «копать»,
fish «рыба», mill «мельница», но средняя часть у них одна и
та же.
Подобным образом, изменяя каждую из трех частей слова pin,
мы можем обнаружить формы, которые напоминают его лишь час-
тично. Мы можем изменить сначала одну, а затем вторую из этих
частей, и все же частичное сходство сохранится: если мы изменим
первую часть, а затем вторую, мы получим серию, подобную
pin — tin — tan; если же мы изменим первую часть, а затем тре-
тью, мы получим серию pin — tin — tick; если мы изменим вторую
часть, а затем третью, мы получим серию pin — pan — pack;
изменив все три части, мы полностью разрушим сходство, как в
pin — tin — tan — tack.
Сколько бы опытов мы в дальнейшем ни проводили, никаких
новых заменимых частей в слове pin нам больше обнаружить не
удастся; отсюда мы делаем вывод, что дистинктивными признаками
этого слова являются три неделимые далее единицы. Каждая из
этих единиц встречается также и в других сочетаниях, но она не
поддается дальнейшему членению на основе частичного сходства:
каждая из этих трех единиц является минимальной единицей раз-
личительного фонетического признака, или фонемой. Так, мы гово-
рим, что слово pin состоит из трех фонем: первая из них встре-
чается также в pet, pack, push и многих других словах; вторая —
также в fig, hit, miss и многих других словах; третья — также
в tan, run, hen и многих других словах. В слове pin наше бук-
венное письмо изображает эти три фонемы тремя буквами: р, i и п,
но традиции письма — ненадежная опора. В слове thick, напри-
мер, первая фонема отражается на письме группой из двух букв —•
th, а третья — группой ск.
Небольшой тренировки будет достаточно, чтобы научиться узна-
вать ту или иную фонему даже тогда, когда она встречается в
различных частях слова, например в pin «булавка», apple «яблоко»,
тор «швабра». Иногда наш запас слов оказывается недостаточным
для быстрого установления сходства и различия. Так, например,
слово then «затем», по-видимому, состоит из трех фонем, но (осо-
бенно под влиянием навыков письма) у нас может возникнуть
вопрос: является ли начальная фонема здесь той же, что в слове
thick «толстый», или иной? Как только мы встречаем пару thigh
78
ГЛАВА V
«бедро» — thy «твой» или mouth «рот» — mouthe «изрекать», мы
обнаруживаем, что эти фонемы различны.
V.5. Итак, среди общих акустических признаков любого вы-
сказывания некоторые из них выступают как дистинктивные, по-
вторяясь в узнаваемой и относительно постоянной форме в отдель-
ных высказываниях. Эти дистинктивные признаки встречаются в
виде скоплений или пучков, каждый из которых мы называем фо-
немой. Говорящий путем тренировки привык производить звуко-
образующие движения с таким расчетом, чтобы в звуковых волнах
наличествовали фонематические признаки; он привык реагировать
лишь на эти признаки и игнорировать всю остальную массу аку-
стических явлений, достигающих его слуха.
Было бы бесполезно пытаться произнести дистинктивные при-
знаки в чистом виде, отдельно от недистинктивных. Так, англий-
ское слово как таковое не обладает дистинктивным тоновым рисун-
ком — тоновые характеристики, сопровождающие его произнесение
в каждом высказывании, не имеют дистинктивной силы,— но про-
изнести слово, например слово man, без всякого тонового сопро-
вождения мы, конечно, не можем: в каждом случае его произне-
сение будет сопровождать какой-то тоновый рисунок — ровный,
повышающийся, понижающийся, высокий, средний, низкий и т. д.
Фонемы языка — это не звуки, но лишь те признаки звуков, кото-
рые говорящие научились производить и узнавать в потоке живой
речи, подобно тому как водители научились останавливаться
перед красным сигналом, будь то электрический светофор, лампа,
флаг или что-либо иное, хотя вне этих реальных сигналов для
водителя никакого красного цвета в чистом виде не существует.
При тщательном наблюдении, особенно над неродным языком,
мы часто обнаруживаем широкий диапазон недистинктивных при-
знаков и относительно ограниченное количество признаков ди-
стинктивных. В языке индейцев меномини в слове, обозначающем
воду, которое я передаю здесь как nipew, средний согласный кажет-
ся нам то звуком р, то звуком Ь. Для этого языка фонематическим
(то есть существенным) признаком является просто смыкание губ
без прохождения воздуха через нос. Все остальное, в том числе
признаки, которые в английском языке дифференцируют р и Ь,
не является дистинктивным. С другой стороны, легкий выдох воз-
духа перед согласным или слабая смычка в гортани — и то и другое
ускользнуло бы, вероятно, от слуха англичанина — дали бы в
языке меномини две совершенно различные фонемы, каждая из
которых отличалась бы от обычной фонемы р — Ь.
Подобным же образом китаец, не предупрежденный заранее,
столкнулся бы со значительными трудностями прежде, чем он по-
нял бы, что в английском языке слова имеют одно и то же значение
(являются «теми же») независимо от тона.
ФОНЕМА
79
Недистинктивные признаки получают частично довольно тра-
диционное толкование. Когда иностранец воспроизводит фонемати-
ческие значимости какого-либо языка так, чтобы его поняли, но
не распределяет при этом недистинктивные признаки так, как
этого требуют навыки данного языка, мы утверждаем, что он гово-
рит на этом языке довольно хорошо, но с иностранным «акцентом».
В английском языке, например, начальные фонемы таких слов,
как pin, tin, kick, произносятся со слабым выдохом воздуха (ас-
пирацией) после размыкания преграды, но когда им предшест-
вует s, как в spin «прясть», stick «палка», skin «шкура», придыха-
ние обычно отсутствует. Поскольку данное различие не является
дистинктивным, иностранец, который не может его воспроизвести,
все же будет понят, но его речь покажется англичанину стран-
ной. Такую ошибку обычно совершают, например, французы,
так как во французском языке фонемы, напоминающие английские
р, t, к, произносятся всегда без придыхания. С другой стороны,
англичане и американцы, говорящие по-французски достаточно
хорошо, чтобы их понимали, будут тем не менее, вероятно, удив-
лять своих слушателей, произнося р, t, к с придыханием.
Недистинктивные признаки распределяются самым различным
образом. В большинстве разновидностей английского языка в США
фонема t в словах типа water «вода» или butter «масло» часто сво-
дится к мгновенному прикосновению кончика языка к валику за
верхними деснами: согласно навыкам американцев, произнесен-
ный таким образом звук вполне достаточен, чтобы представить
фонему. В Англии этот вариант неизвестен, и его скорее всего
истолкуют как вариант фонемы d, и может статься, что американца
не поймут, когда он попросит воды (water).
В обычном случае существует предел вариативности недистин-
ктивных признаков: каждую фонему стремятся отличать от всех
других фонем языка. Так, мы произносим гласную в слове реп
«перо» всегда по-разному, но совсем не так, как гласную в слове
pin «булавка», и совсем по-иному, чем в слове pan «сковорода»:
различия между этими тремя типами строго выдерживаются.
V.6. Тот факт, что различия, которые являются фонематиче-
скими в одном языке или диалекте, не играют существенной роли
в других, а также то обстоятельство, что границы между отдель-
ными фонемами в различных диалектах или языках не одинаковы,
выступает особенно ясно, когда мы слышим иностранную речь
или сами пытаемся говорить на иностранном языке. Выше мы при-
вели пример того, как американца могут не понять в Англии. Ука-
жем далее, что в американском варианте английского языка
гласный в словах fob «обманывать», bomb «бомба», hot «горячий»
гораздо ближе к гласному в словах far «далеко», balm «бальзам»,
ра «папа», чем в британском варианте английского языка; в некр-
80
ГЛАВА V
торых разновидностях американского варианта английского языка
эти два ряда слов содержат, по существу, один и тот же гласный.
Более того, на юге Англии не произносят г в словах типа far. Лон-
донский кебмен не понял, когда я попросил отвезти меня в Comedy
Theatre (театр Комедии). Я забылся и произнес первый гласный
слова comedy на американский манер, а это могло быть понято
англичанином только как гласная фонема в слове типа саг «маши-
на», то есть, по существу, я попросил отвезти меня в некий несуще-
ствующий Carmody Theatre (театр Кармоди).
Когда мы пытаемся говорить на иностранном языке или диа-
лекте, мы склонны заменять фонемы этого языка наиболее близки-
ми фонемами нашего родного языка или диалекта. Иногда фонемы
нашего родного языка и языка иностранного частично совпадают,
так что на каком-то временном отрезке мы произносим данный
звук правильно, но на другом отрезке фонема уже не похожа на
соответствующий иностранный звук.Так, американец, который про-
износит французское слово meme «даже» с гласной английского сло-
ва ma’m «мадам», будет лишь какую-то часть времени произносить
звук, вполне отвечающий требованиям, предъявляемым к произ-
ношению этой французской фонемы; большую же часть времени
он произносит звук, явно отличающийся от того, который привык
слышать в этом слове француз.
Спасает положение в так случаях то, что неточность наблю-
дается и в речи самих носителей того или иного языка. Когда мы
слышим речь иностранца, мы реагируем на нее так, как если бы она
содержала звуки, акустически близкие фонемам нашего родного
языка. Мы замечаем расхождения и утверждаем, что иностранец
говорит нечетко или со странным «акцентом», но не понимаем, в
чем тут дело. Так, в нашем примере, француз в большинстве случаев
поймет meme, произнесенное американцем, даже если оно содер-
жит гласный, никогда не встречающийся в этом слове в произно-
шении самого француза. Однако, если мы сильно исказим произ-
ношение фонемы иностранного языка или если произнесенный нами
звук окажется похожим на какую-либо другую фонему этого
языка, нас могут понять неверно. Так, в некоторых случаях ma’m,
которое американец произнесет вместо французского meme, не
будет понято, поскольку француз примет этот гласный за другую
фонему, встречающуюся, например, в таких словах, как lame
«лезвие».
Затруднения окажутся еще более серьезными, если две или
три фонемы иностранного языка будут напоминать одну фонему
нашего. Опыт изучения языка в детском возрасте приучает нас
игнорировать различия, не являющиеся в нашем языке фонемати-
ческими. Говорящий по-английски не услышит никакого различия
между такими формами в языке меномини, как a’ kah «да, деист.
ФОНЕМА
81
вительно», ahkah «чайник» и первой частью слова akahsemen
«слива» В первой из этих форм фонеме, напоминающей англий-
ское к, предшествует слабая смычка в гортани (гортанный при-
ступ), который я обозначил апострофом; во второй форме фонеме
к предшествует выдох воздуха (аспирация), которую я обозначил
как h; в третьей форме и то и другое отсутствует. Говорящий на
английском языке с детства приучен не реагировать на гортан-
ную смычку или легкое придыхание перед согласным; если кто-
либо из собеседников и произнесет иногда такой звук, мы не
обращаем на это никакого внимания.
В свою очередь индеец меномини не воспринимает различия
между звуками, подобными английским t и d. Слова bad «пло-
хой» и bat «летучая мышь» звучат для пего одинаково. Наглядно
это можно видеть на примере перевода на язык меномини слова
Swede «швед». Они перевели его на свой язык так, как если бы
оно звучало sweet «сладкий, приятный», то есть словом sayewenet
«тот, кто сладок, приятен». В языке меномини существует фонема,
которая напоминает одновременно и t, и d, и, несомненно, индеец
меномини часто произносит варианты этой фонемы, которые по-
падают в сферу английской фонемы t, а иногда и варианты, по-
падающие в сферу английской фонемы d, но уже с детства он при-
вык не обращать внимания на эти звуковые различия.
Когда мы пытаемся говорить н иностранном языке, мы заме-
няем в таких случаях несколько чужих фонем одной-единственной
фонемой нашего родного языка. Те, для кого этот иностранный
язык является родным, в свою очередь реагируют на фонему на-
шего языка так, как если бы это была фонема их собственного
языка. Так, немец не услышит никакого различия между началь-
ными фонемами в английских словах tin «олово» и thin «тон-
кий», поскольку обе они напоминают одну и ту же фонему
немецкого языка. Когда он говорит по-английски, он произно-
сит только эту одну немецкую фонему. Англичанин, слушая
его, реагирует на данную фонему так, как если бы это была ан-
глийская фонема t; как бы то ни было, мы правы, делая выводе
том, что немец не проводит различия между tin и thin. Точно
так же, когда англичанин слушает немецкую речь, он будет
реагировать на две разные фонемы этого языка, как если бы
они были тождественны той английской фонеме, которая высту-
пает в начале слов типа cat «кошка», и вследствие этого ему не
удастся дифференцировать некоторые слова, совершенно различ-
ные с точки зрения немца.
В других случаях та единая фонема, которой мы заменяем
несколько фонем иностранного языка, является акустически про-
межуточным звуком, и говорящему на данном языке кажется,
что мы попеременно употребляем то один звук, то другой. Так,
82
ГЛАВА V
у многих немцев, например эльзасцев, есть только одна фонема
промежуточного акустического типа в сфере английских р и Ь,
и, говоря по-английски, они используют ее и вместо фонемы р,
и вместо фонемы Ь. Таким образом, когда немцы произносят слово
pie «пирог», внимание англичан привлекает отклонение в сто-
рону Ь, и они воспринимают это слово как buy «покупать»; с
другой стороны, когда немцы употребляют свою промежуточную
фонему в слове buy «покупать», англичан поражает отклонение
в сторону р, и они воспринимают это слово как pie «пирог». Вот
почему англичанам (да и французам) кажется, что немцы могут
произносить и р, и Ь, но упорно их смешивают.
Наибольшая трудность возникает тогда, когда в каком-либо
языке в качестве значимых используются такие признаки, кото-
рые в нашем языке подобной роли не играют. Англичанин, слушая
речь на китайском языке (или на каком-либо ином из немногих
других аналогичных языков), не сможет понимать ее или сам
говорить понятно на китайском до тех пор, пока не обнаружит и не
приучит себя слышать и воспроизводить относительные различия
в тоне, являющиеся значимыми в этом языке для каждого слога.
Сначала он вообще не реагирует на них: ведь в детстве его не
научили замечать различия в тоне, которые наблюдаются при
разном произнесении, скажем, слова man «человек». Напротив,
китайский ребенок приучен по-разному реагировать на разные
типы тонового рисунка.
Когда в иностранном языке имеется лишь одна фонема общего
акустического типа, которой в нашем родном языке соответствует
более чем одна фонема, нам часто кажется, что иностранец по
непоняткой причине не дифференцирует совершенно различные
звуки. Так, одна фонема р — b в языке меномини или эльзасском
немецком будет воспринята англичанином то как р, то как Ь.
Некоторые люди обладают особой способностью слышать и вос-
производить звуки иностранного языка; про таких людей мы го-
ворим, что они хорошо имитируют звуки или что у них хороший
слух. Однако и большинство других людей, если они будут доста-
точно часто слышать иностранную речь или если их будут тща-
тельно обучать, со временем научатся понимать этот язык и вра-
зумительно на нем изъясняться. Фонетисты-практики иногда до-
стигают поистине огромной виртуозности в различении и воспро-
изведении всевозможных необычных звуков. В этом, разумеется,
скрывается известная опасность для лингвистического анализа.
Научившись различать многие типы звуков, фонетист может об-
ратиться к какому-либо языку, новому или уже известному, и
настаивать на фиксации всех тех особенностей, которые он теперь
умеет распознавать, даже если в этом языке они не выполняют ди-
С'гинктивнрй функции и не играют никакой роли. Так, научив-
ФОНЕМА
83
шись, скажем, при изучении китайского языка слышать различие
между придыхательными р, t, к (которые обычно произносятся в
таких английских словах, как pin, tin, kick) и аналогичными зву-
ками без придыхания (как произнес бы их француз или как ан-
гличане произносят их обычно в словах типа spin, stick, skin),
фонетист может излишне усложнить свои фонетические записи на
английском, отмечая придыхание везде, где бы он его ни услы-
шал, тогда как в действительности наличие или отсутствие
придыхания никак не связано со значением того, что произно-
сится. Основное возражение вызывает непоследовательность по-
добной методики. Способности и знания фонетиста обусловлены
рядом личных и случайных факторов. Он воспринимает те аку-
стические явления, которые дифференцируются в языках, так или
иначе ему известных. Даже в его наиболее «точных» записях не-
избежно упускаются бесчисленные недистинктивные признаки, а те
из них, которые отражены, выбраны в силу все тех же случайных
и личных факторов. Лингвист вправе описать все акустические
явления, которые он способен услышать, при условии, если он не
смешивает их с явлениями фонематическими. Он должен помнить,
что его восприятие недистинктивных признаков целиком зависит
от тех личных познаний, которыми он по воле судьбы обладает,
и что его самая тщательно выполненная запись даже отдаленно
не может приблизиться к механической.
Только два вида лингвистических записей научно состоятель-
ны. Одним из них является фиксация общих акустических при-
знаков приборами, подобная той, которую получают в фонетиче-
ской лаборатории. Другим — фонематическая запись, игнорирую-
щая все особенности, не являющиеся в данном языке дистинктив-
ными. До тех пор пока наши знания в области акустики не шагнут
далеко вперед по сравнению с современными, для любых научных
исследований, принимающих во внимание значение произноси-
мого, может быть использован лишь этот последний вид записи.
В действительности фонетисту-экспериментатору обычно из-
вестен, правда из других источников, фонематический характер
изучаемых им звуков речи. Он обычно формулирует результаты
своих наблюдений не в чисто акустических терминах, но скорее
в терминах, заимствованных им из практической фонетики.
V.7. Для того чтобы представить наши наблюдения в виде
записи, необходимо иметь систему условных знаков, в которой
для каждой фонемы изучаемого языка было бы свое обозначение.
Такой набор знаков составляет фонетический алфавит, а фикса-
ция речи с помощью этих знаков — фонетическую транскрипцию
(или просто транскрипцию).
Принцип однозначного соответствия знаков и фонем в извест-
ной степени характеризует и наше традиционное буквенное письмо.
84
ГЛАВА V
но здесь он для целей лингвистического исследования проводится
недостаточно последовательно. Мы пишем sun «солнце» и son
«сын» по-разному, хотя фонема здесь одна и та же, но lead «сви-
нец» и lead «вести» одинаково, хотя фонемы здесь различны. Сло-
ва oh «ой», owe «быть должным», so «так», sew «шить», sow «сеять»,
hoe «мотыга», beau «щеголь», though «хотя» заканчиваются одной
и той же фонемой, по-разному представленной на письме; напро-
тив, слова though «хотя», bough «сук», through «через», cough
«кашлять», tough «плотный», hiccough «икать» оканчиваются на
разные фонемы, но все они пишутся на конце с -ough. Буква х
в английском языке по существу является лишней, ибо она пере-
дает те же фонемы, что и сочетания ks (как в tax «налог») или gz
(как в examine «экзаменовать»); точно так же лишней является
и буква с, поскольку она передает те же фонемы, что и к (в cat
«ксшка») или s (в cent «цент»). Несмотря на то что в английском
языке имеется особая буква j для начальной фонемы слов типа
jam «джем», эта же фонема передается и буквой g, как в слове
gem «драгоценность». В литературном английском языке Чикаго
тридцать две простые первичные фонемы; двадцати шести букв
английского алфавита для фонетической записи здесь явно не-
достаточно. Некоторые фонемы мы обозначаем сочетаниями из
двух букв (диграфами)-, таковы th для начальной фонемы в слове
thin «тонкий», ch — в слове chin «подбородок», sh — в слове
shin «голень» и ng — для конечной фонемы в слове sing «петь».
Это ведет и к дальнейшим непоследовательностям: в then «тогда»
мы обозначаем как th уже другую фонему, не ту, что в thin, а в
hothouse «теплица» — две фонемы, обычно передаваемые двумя
различными буквами t и h. В Thomas «Томас» th имеет то же зна-
чение, что и фонема, обычно передаваемая буквой t. В слове
singer «певец» ng используется для передачи одной фонемы, как
и в sing «петь», но в finger «палец» буквы ng изображают эту фо-
нему -{-фонему, обычно обозначаемую буквой g, как в go «ходить».
Традиционное алфавитное письмо является точным только в
немногих языках, например в испанском, чешском, польском и
финском, где оно было создано или усовершенствовано людьми,
изучившими фонемный состав своих языков
V.8. В силу несовершенства традиционного письма и отсут-
ствия в нашем так называемом «латинском» алфавите достаточ-
ного количества знаков, ученые предложили несколько типов
фонетической транскрипции.
Некоторые из этих систем полностью отходят от наших тради-
ционных навыков письма. Примером тому может служить «Visible
speech» Бэлла, которая известна главным образом потому, что
ее использовал Генри Суит (1845—1912). Условными знаками
этой транскрипции являются упрощенные условные изображе-
ФОНЕМА
85
ния органов речи в положении произнесения разных фонем.
Применять данную систему в записях весьма затруднительно, а
в печатных изданиях к тому же очень дорого.
Другой системой, отклоняющейся от существующей традиции,
является «неалфавитное обозначение» (analphabetic notation)
Есперсена. Каждая фонема представлена здесь целым рядом услов-
ных обозначений, состоящих из греческих букв и арабских цифр,
а латинские буквы выступают как указатели типа звуков Каждая
греческая буква обозначает орган речи, а каждая цифра — сте-
пень раствора; так, а обозначает губы, 0 — смычку, а в целом
<хО употребляется в формуле, служащей для обозначения любой
фонемы, при произнесении которой губы образуют смычку; ср.
английские р, b и ш. Формула английской фонемы т, например
в слове man «человек», будет такой: «0 62 el, где 62 означает, что
задняя часть твердого нёба опущена, а el — что голосовые связки
вибрируют. Преимущества подобной системы обозначения оче-
видны, но она, разумеется, не предназначена для записи цельных
высказываний.
Большинство фонетических алфавитов представляет собой те
или иные видоизменения традиционного алфавита. К обычным
буквам здесь добавляются такие знаки, как маленькие заглавные
буквы, буквы греческого алфавита, измененные начертания обыч-
ных букв и буквы с дополнительными, так называемыми диакри-
тическими знаками, как, например, а или а. Существует немало
разновидностей подобных алфавитов, например: алфавит Лепси-
уса, используемый для африканских языков; алфавит Лунделла,
используемый для шведских диалектов; алфавит Бремера — для
немецких диалектов; алфавит Американской антропологической
ассоциации, используемый для индейских языков Америки. В на-
стоящей книге мы пользуемся алфавитом Международной фоне-
тической ассоциации Этот алфавит был разработан Эллисом,
Суитом, Пасси и Даниэлем Джоунзом. В примитивной форме
фонетический алфавит дается в «правилах произношения», пред-
посылаемых большинству словарей. Сходные приемы сложи-
лись и в традиционных системах письма некоторых языков:
употребление двух точек над гласными буквами в немецком ал-
фавите (а, о, й) или диакритических знаков в чешском (с для ch,
s для sh); русский и сербский алфавиты пополнили греческий
алфавит рядом новых букв.
В принципе ни один фонетический алфавит ничуть не лучше
и не хуже.другого, потому что все, что нам нужно,— это несколь-
ко десятков знаков, которых было бы достаточно, чтобы отразить
каждую фонему любого языка. На практике, однако, все фоне-
тические алфавиты страдают серьезными недостатками. В то
время, когда эти алфавиты изобретались, фонологические прин-
86
ГЛАВА V
ципы не были еще четко определены. Составители алфавитов пред-
полагали, что алфавиты окажутся достаточно богатыми и гибкими
и позволят обозначить особым знаком любую акустическую раз-
новидность, которая может встретиться в том или ином языке.
В наши дни стало очевидно, что подобная запись должна быть
тождественной записи звуковых волн приборами, которая не
бывает одинаковой ни для каких двух высказываний. В действи-
тельности фонологический принцип так или иначе проникал и
сюда, и обычно особым знаком обозначали каждую фонему, но
сами эти знаки были дифференцированы и усложнены диакритиче-
скими значками, что было вызвано стремлением «точно» передать
акустические признаки. При этом различались только те раз-
новидности, которые удалось заметить фонетисту. Генри Суит соз-
дал относительно простую систему, основанную на латинском ал-
фавите, которую он назвал Romic и которая предназначалась
для использования параллельно с системой Бэлла. Когда фоноло-
гический принцип стал для него ясным, он понял, что его метод
обозначения будет вполне пригоден и в том случае, если его
значительно упростить. В соответствии с этим Суит создал упро-
щенную форму записи с условным знаком для каждой фонемы и
назвал ее Broad Romic, но продолжал, однако, считать, что более
сложная форма (Narrow Romic) в известном смысле «более
точна» и больше подходит для научных целей.
Из системы нотации Суита вырос алфавит Международной фо-
нетической ассоциации, который состоит, следовательно, из ла-
тинских букв в сочетании с рядом искусственных символов и не-
которых диакритических знаков. Несколько видоизменив эту
систему, мы используем ее и в настоящей книге, помещая, как
это принято, все, что изображается знаками фонетической тран-
скрипции, в квадратные скобки.
V.9. Принципы, на которых построен Международный фоне-
тический алфавит, заключаются в том, что обычные буквы исполь-
зуются в значениях, приближающихся к тем, которые они имеют
в ряде основных европейских языков. В том случае, когда число
фонем того или иного типа превышает количество обычных букв,
к последним добавляются искусственные знаки или диакрити-
ческие значки. Так, если в каком-либо языке существует только
одна t-образная фонема, мы обозначаем ее обычной буквой t
независимо от того, насколько она акустически близка к звуку It)
в английском, французском или каком-нибудь другом языке;
но если в данном языке существуют две фонемы этого общего типа,
мы можем обозначить только одну из них как It], прибегая для
обозначения другой к заглавному [ т) или курсивному [/] или
другому аналогичному знаку. Если в каком-либо языке сущест-
вуют две е-образные фонемы, близкие звуку е в английском реп
ФОНЕМА
87
«перо», мы используем букву [е] для одной из них, а для другой —
особый знак [е], как в английском pan [реп] «сковорода».
Эти принципы, сформулированные Международной фонети-
ческой ассоциацией еще в 1912 г., нарушались даже членами самой
ассоциации, и большинство ученых не смогло полностью порвать
с традициями того времени, когда фонологический принцип еще
не был разработан. Так, можно видеть, что многие авторы исполь-
зуют необычные условные знаки для обозначения английских
фонем, поскольку, как все признают, английские фонемы отли-
чаются от аналогичных типов, скажем, французских фонем.
Например, закрепив символ [о] за французской фонемой в еаи
«вода», эти авторы отказываются использовать его для записи
английской гласной в слове son «сын», так как эта английская фо-
нема не похожа на французскую. В настоящем издании мы в этом
и некоторых других вопросах несколько отойдем от фонетических
символов, принятых Международной фонетической ассоциацией,
но не от ее принципов.
В тех случаях, когда рассматривается несколько языков или
диалектов, каждый из них следует записывать, оперируя его
собственными фонемами; различия, в той мере, в какой мы их
можем установить, заслуживают, очевидно, особого словесного
описания, но они не должны препятствовать использованию опре-
деленных знаков. Так, даже фонетист, который полагает, что
может точно охарактеризовать различие между фонемами лите-
ратурного английского языка, как на нем говорят, с одной сто-
роны, в Чикаго, с другой — в Лондоне, отнюдь не сделает свои
выводы более убедительными, введя необычные знаки для лондон-
ского или чикагского ряда фонем; он лишь еще больше усложнит
дело, если придумает диковинные знаки для обоих этих рядов
на том основании, что обычные буквы уже были, как ему известно,
использованы для записи несколько отличающихся фонем какого-
либо иного языка.
Принцип однозначного соответствия фонемы и знака для ее
обозначения можно модифицировать без всякого ущерба только
тогда, когда это не приводит к двусмысленности. Вполне целе-
сообразно, например, там, где это не вызовет недоразумений,
отойти от строгого проведения указанного принципа в том случае,
если это позволит избегнуть употребления лишних условных
знаков, не вполне понятных читателю и дорогостоящих при пе-
чатании. В некоторых языках звуки, подобные английским [р, t, к],
произносимые с небольшим придыханием после них, отличаются
от звуков, подобных французским [р, t, kJ, которые не сопровожда-
ются такой аспирацией; если в данном языке отсутствует фонема,
обозначаемая [Ы, или если такая фонема есть, но она никогда
не встречается после [р, t, к], вполне допустимо и разумно для
88
ГЛАВА V
обозначения упомянутого выше типа фонем использовать состав-
ные знаки [ph, th, kh].
V. 10. Проблема аутентичной записи языков осложняется не
только наличием нескольких фонетических алфавитов и непосле-
довательностью их применения, но также и тем, что наряду
с фонетической транскрипцией часто используются два других
приема.
Одним из них является цитация форм в их традиционном напи-
сании. Чаще всего она имеет место, когда в рассматриваемом языке
употребляется латинский алфавит. При этом автор либо пред-
полагает, что его читателю произношение известно, либо, как
в случае с древними языками, он может не заботиться о произно-
шении. Цитация часто полезна для тех, кто знаком с обычной
орфографией; однако лучше было бы приводить также и транскрип-
цию, ср., например, французское еаи [о] «вода». Даже в при-
менении к древним языкам часто целесообразно дать хотя бы
приблизительное представление о произношении, например:
др.-англ, geoc [jok] «ярмо, иго». Только в таких языках, как
чешский или финский, традиционная орфография которых носит
чисто фонетический характер, можно обойтись без транскрипции.
В латинском языке при цитации достаточно привести форму с
указанием долготы гласных (например, атаге «любить»), посколь-
ку, как нам известно, орфография латинского языка строилась
на фонетической основе, с тем лишь исключением, что различие
между долгими и краткими гласными в ней никак не отража-
лось.
Для языков, использующих другие алфавиты (нелатинские),
цитацией пользуются реже. К сожалению, она часто встречается
в применении к греческому и менее часто — в применении к рус-
скому языку; и то и другое крайне нежелательно. Некоторые
роскошные издания, цитируя примеры из древнееврейского, араб-
ского и санскритского языков, злоупотребляют шрифтами этих
языков. Единственным разумным исключением здесь следует
признать такие формы письма, как китайская и древнеегипетская.
Знаки их, как мы увидим далее, имеют смысловую валентность,
которую невозможно передать фонетическими средствами.
Для языков, применяющих не латинский алфавит, а другие
формы письма, вместо транскрипции часто используется трансли-
терация. Транслитерация заключается в том, что за каждым
знаком национального алфавита закрепляется определенная буква
или группа букв латинского алфавита или даже какое-нибудь
условное обозначение; таким образом, традиционная орфография
данного языка воспроизводится с помощью латинских букв.
К сожалению, для транслитерации различных языков сложились
различные традиции. Так, при транслитерации санскрита латин-
ФОНЕМА
89
ское с передает санскритскую букву, обозначавшую фонему, очень
похожую на начальную фонему в таком английском слове, как
chin «подбородок», тогда как при транслитерации славянского
алфавита латинское с передает букву, обозначающую фонему,
сходную с английским сочетанием ts в hats «шляпы». В большин-
стве случаев в лингвистических исследованиях целесообразнее
было бы прибегать к фонетической транскрипции.
V. 11. Составить список фонем собственного языка нетрудно,
даже если отбросить ту помощь, которую оказывает нам алфавит-
ное письмо. Следует только начать с небольшого числа слов,
(что мы и проделали выше со словом pin «булавка»), для того чтобы
убедиться, что мы установили все фонемы языка. Число простых
первичных фонем колеблется в различных языках примерно от
пятнадцати до пятидесяти. В литературном английском языке
Чикаго их тридцать две. Сложные фонемы представляют собой
сочетания простых фонем, которые с точки зрения значения и
структуры слов функционируют как единое целое. Так, дифтонг
в слове типа buy «покупать» можно рассматривать как сочетание
гласной слова far «далеко» с начальной фонемой слова yes «да».
В литературном английском языке восемь таких сочетаний.
Несколько труднее выявить вторичные фонемы. Они не пред-
ставляют собой частей каких-либо простых значимых языковых
форм, взятых изолированно, но появляются только тогда, когда две
и более языковые формы объединяются в более крупную форму, а
также при определенном использовании языковых форм, особенно
в функции предложения. Так, в английском языке при соедине-
нии нескольких простых элементов речи в слово из двух или более
слогов, всегда используется вторичная фонема — ударение, ко-
торая состоит в более громком произнесении одного слога по
сравнению со всеми другими: в слове foretell «предсказывать»
мы произносим tell громче, чем fore, но в слове foresight «пред-
видение» fore звучит громче, чем sight. У существительного con-
test «состязание» ударение стоит на первом слоге, а у глагола
contest «состязаться» — на втором. Высота тона используется
в английском языке в качестве фонемы преимущественно в конце
предложения, например при противопоставлении вопроса (At
four o’clock? «В четыре часа?») ответу (At four o’clock. «В четыре
часа».). Примечательно, что в таких языках, как китайский,
а также и во многих других тоны используются в качестве первич-
ных фонем. Вторичные фонемы труднее поддаются наблюдению,
чем первичные, потому что они встречаются только в сочетаниях
или в особых случаях использования простых форм (например,
John? в противоположность John).
Принципы, которые мы только что изложили, вероятно, по-
зволят каждому, кто знаком с использованием письма, разработать
90
ГЛАВА V
систему транскрипции своего языка. В данной книге англий-
ские примеры транскрибируются, если нет особых оговорок,
в соответствии с тем, как формы литературного английского языка
произносятся в Чикаго. Для этого необходимы тридцать два ус-
ловных знака для простых первичных фонем и девять —для вто-
ричных.
[al alms [amz]
[al odd [ad]
[bl big [big]
[cl chin [cinl
[d] dig [dig]
[3] then [3en]
[e] egg [eg]
[e] add [ed]
ft] fan [fen]
ig] give [giv]
fh] hand [hend]
Первичные фонемы
[i] pin [pin]
[j] yes [jes]
[j] gem [jem]
Ek] cat [ket]
[1] lamb [lem]
[m] miss [mis]
[n] knot [not]
[rj] sing [siijl
[ol up [op]
[o] ought [ot]
Epi pin [pin]
[r] rod [rad]
is] sod [sad]
[£] shove [sov]
[t] tin [tin]
[0] thin [0in]
[u] put [put]
[vl van [ven]
[w] wag [weg]
[z] zip [zip]
[z] rouge [ruwz]
Сложные первичные фонемы
[ij] bee [bij]
[juw] few [fjuw]
[ow] go [gow]
laj] buy Ibaj]
[aw] bough [bawl
fej] bay [bej]
[oj] boy [boj]
[uw] do [duw]
Вторичные фонемы
["] — ставится перед первичными условными знаками, обозна-
чая самое сильное ударение: That’s minel [det s"majnl]
«Это мое!»
[' 1 — ставится перед первичными условными знаками, обозна-
чая обычное ударение: forgiving [for'giviij] «прощающий,
снисходительный»; I’ve seen it [aj v 'sijn it] «Я это видел».
[z ] — ставится перед первичными условными знаками, обозна-
чая менее сильное ударение: dining-room ['dajnirj zruwm]
«столовая»; Keep it up [zkijp it 'op] «Продолжай».
[ , ] — ставится под одним из первичных условных знаков [1, ш,
п, г], обозначая слабое ударение, которое делает данную
первичную фонему громче, чем предшествующие или по-
следующие: coral [zkarl] «коралл», alum ['elm] «квасцы»,
apron ['ejprnl «фартук», pattern f'petrn] «образец, модель» *.
1 Ср. с приведенными выше формы типа Carl [karl], elm [elm]. Привыч-
ным и не вызывающим недоразумений является также постановка знака [,]
под условными обозначениями [1, ш, п, г], когда эти последние фонемы про-
износятся громче, чем те, которые им предшествуют, или те, которые за ними
следуют (и соответственно, как мы говорим, образуют слог), даже несмотря
на то обстоятельство, что для этого не требуется никакого усиления ударения,
как в bottle ['but]], bottom ['ba tm], button ['botij], bird [brd]; см. § VII. 10
ФОНЕМА
91
[. ] — ставится после первичных условных знаков, обозначая
нисходящую интонацию в конце утверждения: I’ve seen
it [aj v 'sijn it.] «Я видел это.»
Ц ] — ставится после первичных условных знаков и обозначает
восходяще-нисходящую интонацию в конце вопросов,
требующих при ответе иных речевых форм, чем yes «да»
и по «нет»: Who’s seen it? ['huw z 'sijn itj «Кто видел это?».
[?] — ставится после первичных условных знаков, обозначая
восходящую интонацию в конце вопросов, требующих
ответа «да» или «нет»: Have you seen it? [hev juw'sijn it?]
«Вы видели это?»
[! ] — ставится после первичных условных знаков, обозначая
резкий сдвиг в интонационном рисунке при восклицаниях:
It’s on fire! [it s an'fajr!] «Горит!», Seven o’clock?! ['sevn
o"klak?!] «Семь часов?!»
[, ] — ставится между первичными условными знаками, обозна-
чая паузу, которой часто предшествует восходящая инто-
нация, свидетельствующая о том, что предложение не за-
вершено: John, the older boy, is away at school ['jctn, Sij
'owldr 'boj, iz e'wey et 'skuwl.l «Джона, старшего маль-
чика, нет, он в школе.»
Глава VI
ТИПЫ ФОНЕМ
V I. 1. Тогда как общие принципы, рассмотренные нами в пре-
дыдущей главе, позволяют исследователю анализировать фонети-
ческую структуру его собственного языка, они мало что дают ему
в качестве отправного пункта для понимания чужого языка. Иссле-
дователь, слушающий чужую речь, замечает те из общих аку-
стических признаков, которые выступают как фонемы в его
собственном языке или в других известных ему языках, но у него
нет возможности узнать, являются ли они значимыми в том язы-
ке, который он сейчас анализирует. Более того, он не замечает
тех акустических явлений, которые не значимы в его собственном
языке или в языках, изучавшихся им ранее, но являются тако-
выми в этом новом для него языке. В его первых записях отме-
чаются нерелевантные различия, но отсутствует описание различий
существенных. Даже механическая запись не окажет ему помощи
на этой стадии, поскольку в ней будут зафиксированы общие аку-
стические признаки, но не будет указано, какие из них являются
значимыми. Только определив, какие из высказываний одинаковы
по значению, а какие — различны, исследователь сможет выявить
и фонематические различия. До тех пор пока анализ значения
остается неподвластным науке, исследование и запись языков
будет искусством или делом практической сноровки.
Опыт показывает, что приобрести это умение гораздо легче
тому, кому известны типы звуков речи, которые являются дистин-
ктивными в разных языках. В то же время следует помнить, что в
любом новом языке могут обнаружиться совершенно непредвиден-
ные различия. Подобные сведения проще всего усвоить, если
облечь их в форму описания артикуляций органов речи. Такого
рода описание и составляет то, что мы называем практической
фонетикой. После того как исследователь определил, какие из
общих акустических признаков значимы в данном языке, его
описание значимых признаков может быть проиллюстрировано
механической записью.
V I.2. Специальных органов речи не существует, и звуки речи
производятся теми же органами, которые используются для дыха-
ния и еды. Многие звуки речи образуются, когда выходящий
ТИПЫ ФОНЕМ
93
воздух наталкивается на какие-либо преграды. Исключение со-
ставляют лишь звуки всасывающие, или щелкающие. В качестве
неязыкового знака, выражающего удивление и сочувствие, мы
иногда издаем такой щелкающий звук (аналогичный звук про-
изводят, подгоняя лошадь), прижимая язык к валику, располо-
женному сразу же за верхними зубами — английские писатели
изображают его как tut, tut!. Разнообразные щелкающие, обра-
зуемые в разных частях ротовой полости, используются в каче-
стве звуков языка в некоторых африканских языках.
V I.3. Первую преграду выходящий воздух может встретить
в гортани. Гортань представляет собой хрящевидное образование
в начале дыхательного горла, выступающее снаружи в виде ада-
мова яблока. Внутри, с правой и левой стороны, в гортани рас-
полагаются два продолговатых мускульных выступа — голосовые
связки. Отверстие между ними, через которое проходит воздух,
называется голосовой щелью. При нормальном дыхании голосовые
связки расслаблены и воздушная струя свободно проходит через
голосовую щель. В задней части гортани голосовые связки при-
крепляются к двум подвижным хрящевым петлям — черпаловид-
ным хрящам. Благодаря сложным мускульным приспособлениям,
голосовым связкам и черпаловидным хрящам можно придать раз-
личные положения: от положения полного раскрытия при нормаль-
ном дыхании до положения полного смыкания, которое можно
продемонстрировать, задержав дыхание при широко открытом
рте. В разных языках используются различные промежуточные
положения голосовой щели.
Одним из них является положение, при котором образуется
голос. При образовании голоса голосовые связки довольно плотно
сближаются, так что воздух может проходить только через опре-
деленные интервалы времени. При этом поток воздуха заставляет
голосовые связки вибрировать; частота вибраций колеблется при-
близительно от восьмидесяти до тысячи вибраций в секунду.
Именно эти вибрации, передаваемые окружающему воздуху, вос-
принимаются нашим слухом как музыкальный звук, который мы
называем голосом. Голос играет роль не во всех звуках речи; мы
различаем звонкие и глухие звуки речи. Если положить палец на
адамово яблоко или, еще лучше, если плотно прижать ладони
к ушам и затем произнести звонкий звук, например [v] или [z],
то можно ощутить голос в виде дрожания или вибрации. Напротив,
при произнесении глухих звуков, например [f] или [s], этого не
ощущается. По-видимому, в каждом языке по крайней мере не-
сколько фонем характеризуется, помимо других своих постоянных
признаков, и отсутствием голоса. При образовании большинства
глухих звуков голосовая щель широко раскрыта, как и при нор-
мальном дыхании.
94
ГЛАВА VI
Различные приспособления позволяют нам менять не только
громкость или высоту звуков речи, но также и качество их
резонанса. Последнее, то есть такие явления, как «головной ре-
гистр», «грудной регистр», «приглушенный звук», «металлический
звук» и им подобные, до сих пор не объяснены с физиологической
точки зрения.
Среди положений, промежуточных между дыханием и голосом,
следует упомянуть еще некоторые. Если голосовые связки раздви-
нуты настолько, что голос уже не звучит чисто, но сопровождается
звуком трения, вызываемым воздухом, проходящим через голо-
совую щель, мы получаем полушепот (murmur). В английском
языке безударные гласные часто произносятся именно так. В ка-
честве фонемы этот полушепот выступает в чешском языке, где
его можно затранскрибировать знаком [h], который используется
и в традиционной орфографии этого языка. Если голосовая щель
раскрыта еще больше, голоса уже нет и остается только звук
трения. Он характеризует английскую фонему [h], например
в hand [hend] «рука». Другое промежуточное положение голосовая
щель принимает при шепоте (whisper), когда только хрящевая
часть голосовой щели, то есть щель между черпаловидными хря-
щами, открыта, но голосовые связки сомкнуты. То, что обычно
называют «шептанием», наблюдается тогда, когда голос заменяется
шепотом, а глухие звуки произносятся, как в обычной речи.
Звуковые волны, возникающие в результате вибрации голосо-
вых связок при образовании голоса, модифицируются в зави-
симости от формы и упругости прохода, по которому они выходят
наружу. Если сргвнчть голосовые связки с язычками духовых
инструментов, то можно рассматривать ротовое отверстие, или,
вернее, всю полость от голосовых связок до губ, включая в не-
которых случаях и полость носа, как резонирующую камеру. При-
давая ротовому отверстию различную форму, перекрывая выход
воздуха либо через рот, либо через нос, а также напрягая или
расслабляя мускулы этой полости, мы изменяем конфигурацию
образующихся звуковых волн.
В отличие от музыкальных звуков шумы, которые складывают-
ся из нерегулярных сочетаний звуковых волн, могут быть обра-
зованы с помощью голосовой щели, языка или губ. Такие звонкие
звуки, как [a, m, 1],— звуки чисто музыкальные, то есть они
относительно свободны от шума, тогда как такие звуки, как [v, zl,
состоят из шума + музыкальный звук голоса. Глухие целиком
состоят из шумов, например [р, f, s].
V I.4. Когда воздух минует гортань, он при нормальном дыха-
нии проходит через нос. Однако в большинстве случаев в процессе
речи мы перекрываем носовую полость, приподнимая мягкое нёбо,
которое представляет собой подвижную заднюю часть твердого
ТИПЫ ФОНЕМ
95
нёба и оканчивается сзади маленьким язычком, свисающим вниз
в центре рта. Если стать перед зеркалом и спокойно дышать через
нос и рот, а потом отчетливо произнести [а], можно увидеть, осо-
бенно если наблюдать за маленьким язычком, как приподнимается
мягкое нёбо. Когда мягкое нёбо поднято, его края соприкасаются
с задней стенкой гортани, закрывая тем самым проход воздуху
через нос. Большинство звуков речи — чисто ротовые звуки:
мягкое нёбо полностью приподнято, и воздух совершенно не про-
ходит через нос. Если мягкое нёбо поднято не полностью, часть
воздуха попадает в нос, и звуки речи приобретают особый призвук.
Такие звуки называются назализованными. В английском языке
различие между чисто ротовыми и назализованными звуками не
является дистинктивным; мы часто назализуем гласные перед фо-
немами [гл, п, 1]] и после них. Мы часто назализуем звуки больше,
чем обычно, когда мы устали или ослабели. В некоторых языках,
однако, назализованные звуки, как правило гласные, являются
отдельными фонемами, отличными от аналогичных звуков без на-
зализации. Назализацию обычно обозначают небольшим крючком
под буквой (так, например, принято в традиционной орфографии
польского языка), или тильдой над буквой (как в португальской
орфографии и Международном фонетическом алфавите), или над-
строчным[ п], как в данной книге. Во французском языке сущест-
вует четыре назализованных гласных фонемы, отличающихся от
соответствующих чисто ротовых гласных: bas [ba] «чулок», но
banc [ba п] «скамья».
Если мягкое нёбо не поднято, а выход воздуха через рот по
какой-либо причине затруднен, тогда, как и при нормальном
дыхании, воздух выходит через нос. Произносимые при этом фоне-
мы называются носовыми (или назальными). В английском языке—•
три носовые фонемы: [гл], при которой сомкнуты губы; [п], при
которой язык прикасается к деснам, и [г}1, как в sing [sii;] «петь»,
при которой задняя часть языка прикасается к нёбу. Эти звуки
являются чисто музыкальными и характеризуются теми резо-
нансами, которые им придаются различной формой ротовой и
носовой полостей. В некоторых языках, однако, имеются глухие
носовые фонемы. Последние распознаются не столько по очень
слабому шуму трения, вызываемому потоком выдыхаемого воз-
духа, сколько по контрасту с предшествующим или последующим
звуками, а также по наличию промежуточного недистинктивного
глайда, образуемого в то время, когда голосовые связки меняют
свое положение.
Назализацию можно наглядно продемонстрировать следующим
образом: если взять листок бумаги и держать его горизонтально,
так, чтобы одним концом он упирался в верхнюю губу, а проти-
воположным — в холодное оконное стекло, то при произнесении
96
ГЛАВА VI
чисто ротового звука, такого, как [а], стекло запотеет только
под бумагой, а при произнесении назализованного звука, такого,
как [ап], влага выступит и под и над бумагой; при произнесении
чисто носового звука, например [гл], влага на стекле появится
только над листком бумаги.
VI.5. Мы изменяем форму ротовой полосгПи, придавая нижней
челюсти, языку и губам разные положения, а, кроме того, мы ме-
няем резонанс, напрягая или расслабляя мускулы горла и рта.
Таким способом в каждом языке образуются фонемы, являющиеся
музыкальными звуками, например английские [а] в palm [pam]
«ладонь», [i] в pin [pin] «булавка», [и] в put [put] «класть», [г]
в rubber ['robr] «резина» и т. д. При произнесении некоторых из
этих звуков язык действительно прикасается к нёбу, но при этом
с одной или обеих сторон остается достаточно места для того,
чтобы воздух мог пройти без особого шума трения; такие звуки
называются латеральными (или боковыми), подобно английскому
[1], как в слове little [zlitl] «маленький». У глухих латеральных,
которые встречаются в валлийском языке и во многих индейских
языках Америки, шум трения, образуемый при прохождении
потока воздуха, гораздо слышнее, чем у глухих носовых.
Мы образуем звуки во рту движениями языка и губ. Если по-
ложение этих органов (или голосовой щели) таково, что проход
для воздуха сильно сужен, выходящий воздух производит шум
трения: фонемы, характеризующиеся этим шумом, называются
спирантами {фрикативными). Они могут быть глухими, как ан-
глийские [1] и [s], или звонкими, как [v] или [г]. Поскольку сила
трения может варьироваться в очень широких пределах, практи-
чески нельзя провести границы между спирантами и музыкаль-
ными звуками —такими, как [i] или [1]; особенно это относится к
звонким спирантам, которые встречаются в различных языках с
разной степенью сужения
Если языку или губам (или голосовой щели) придать такое
положение, при котором для воздуха не остается прохода и он
накапливается за преградой, и затем внезапно разомкнуть пре-
граду, то воздух будет выходить наружу с небольшим хлопком или
взрывом; звуки, полученные таким образом, называются смычными
{мгновенными, взрывными), например английские глухие [р, t, к]
или звонкие [b, d, g]. Характерной чертой взрывного звука обыч-
но является взрыв {эксплозия), но иногда для характеристики
подобного звука достаточно образования смычки {имплозии) — пол-
ной или даже кратковременной; так, в английском языке иногда
избегают эксплозии при произнесении конечных [р, t, к]. Такие
разновидности узнаются по контрасту с тем, что им предшествует
или следует за ними (будь то внезапное прекращение звука или
моментальная пауза), или по переходным звукам, образуемым
ТИПЫ ФОНЕМ
97
при движении языка или губ; во время смычки при произнесении
звонкого взрывного можно услышать также приглушенный звук
голоса.
Поскольку губы, язык и маленький язычок эластичны, им мо-
жет быть придано такое положение, при котором воздух заставляет
их вибрировать, перемежая моменты смычки и раскрытия. Такие
вибрирующие {дрожащие) встречаются во многих языках; приме-
ром этого звука может служить «раскатистое г» в британском
варианте английского языка, как в red «красный» или в horrid
«ужасный».
Мы рассмотрим основные типы фонем в следующем порядке:
шумные:
взрывные, или смычные,
вибранты, или вибрирующие
спиранты, или фрикативные
музыкальные:
носовые,
боковые,
гласные.
VI. 6. Взрывные фонемы встречаются, пожалуй, в любом языке.
В английском языке три типа взрывных различаются по месту их
образования: лабиальные (более точно —билабиальные), при ко-
торых смычку образуют губы — [р, bl; дентальные (более точно—
альвеолярные, или, лучше, — гингивальные), при которых кон-
чик языка образует смычку, прикасаясь к валику, расположенному
сразу же за верхними деснами — [t, d], и велярные (в более старых
работах они неправильно назывались гуттуральными), при ко-
торых задняя часть языка прижимается к мягкому нёбу — [k, g].
Последние два типа звуков отличаются большим количеством
разновидностей, обусловленных подвижностью языка. Смычка
может быть образована с помощью кончика языка {апикальная
артикуляция) или его более широкой передней части {корональная
артикуляция), язык может смыкаться с краем верхних зубов
{интердентальная позиция), с задней частью верхних зубов {пост-
дентальная позиция), с валиком за верхними зубами {гингивальная
позиция), или даже с участками, расположенными еще выше на
твердом нёбе {церебральная, или какуминальная, иначе — инверти-
рованная, или куполообразная (domal), позиция). Так, апикальная
артикуляция в куполообразной позиции (кончик языка дотраги-
вается до самой высокой точки нёба) характеризует недистинктив-
ный вариант обычного гингивального [t, d] в американском ва-
рианте английского языка. Во французском языке звуки, наиболее
близкие английским [t, dl, произносятся не гингивально, но пост-
дентально (кончик языка или вся его передняя часть прижимается
98
ГЛАВА VI
к задней поверхности зубов). В санскрите и многих современных
языках Индии постдентальные [t, d] и церебральные (обычно их
транскрибируют буквой с точкой под нею или курсивом, или, как
в нашей книге, небольшими заглавными буквами) [Т, D] — От-
четливо различающиеся фонемы.
Подобным же образом и разные части задней спинки языка
(дорсальная артикуляция) могут подниматься, прикасаясь к раз-
ным частям твердого нёба. Обычно различают переднюю, или па-
латальную, позицию и заднюю, или велярную, и, еще глубже на-
зад — увулярную позицию. В английском языке у велярных [k, g]
перед некоторыми звуками смычка перемещена вперед, как в kin
«род», give «давать», перед другими же звуками, например в cook
«повар», good «хороший», смычка несколько перемещена назад,
причем оба типа звуков противопоставляются велярным [k, g]
в словах calm «спокойный», guard «стража», но эти варианты
не являются фонологически дистинктивными. В некоторых языках,
например в венгерском, палатальный и велярный типы составляют
>азные фонемы, которые в транскрипции изображаются знаком
с! для палатального и [к] для велярного глухого взрывного.
3 арабском языке велярный глухой взрывной [к] и увулярный
глухой взрывной [q] —две разные фонемы.
Гортанные, или ларингальные, взрывные образуются при плот-
ном сближении и затем быстром размыкании голосовых связок
под давлением воздуха. В английском языке этот звук произно-
сится иногда перед начальным ударным гласным, когда говорят
с напряжением; в немецком же языке эта особенность анлаута
является обычной нормой; в качестве фонемы гортанный взрыв
встречается во многих языках, например в датском, где сущест-
вует фонематическое различие между, скажем, hun [hun] «она» и
hund [hun?] «собака».
Что касается способа образования смычки, то, помимо проти-
вопоставления глухих и звонких, могут широко варьироваться так-
же сила давления воздуха и интенсивность движения губ и языка:
и давление воздуха, и движения губ и языка умеренны при обра-
зовании слабых (lenes), но значительны при образовании сильных
(fortes). У слабых (solution-lenes) раскрытие происходит относи-
тельно медленно, взрыв ослабляется. За глухими взрывными
может следовать глухое придыхание (аспирация), оно же может
и предшествовать глухому взрывному (пре-аспирация). Звонкие
взрывные в свою очередь тоже могут сопровождаться (как в пре-
позиции, так и в постпозиции) глухим выдохом или приглушенным
шумом. Смычка может происходить одновременно в двух местах,
как во взрывных типа [gb], которые встречаются в некоторых аф-
риканских языках. Во многих языках имеются глоттализованные
.(globalized) ротовые взрывные [р, t, к], у которых гортанный взрыв
ТИПЫ ФОНЕМ
99
происходит одновременно или непосредственно до или после рас-
крытия смычки во рту. В английском языке глухие взрывные явля-
ются сильными придыхательными, но в качестве недистинктивных
вариантов возможны и другие их разновидности, особенно непри-
дыхательные слабые после Is], как в словах spin «прясть», stone
«камень», skin «кожа». Английские звонкие взрывные относятся
к слабым; в начале или в конце слова они не остаются звонкими
на протяжении всего своего звучания. Во французском языке глу-
хие смычные [р, t, к] —сильные, их недистинктивные варианты
могут сопровождаться одновременным гортанным взрывом, но
они никогда не бывают придыхательными; звонкие [b, d, g] —
слабые, это более звонкие звуки, чем соответствующие звуки в
английском языке. На севере Китая придыхательные и неприды-
хательные глухие взрывные — различные фонемы, то есть [pha]
противопоставлено [ра], а звонкие взрывные встречаются только в
качестве недистинктивных вариантов последних. Во многих южно-
немецких диалектах различаются глухие непридыхательные силь-
ные и слабые, которые в транскрипции можно изобразить в ви-
де [р, t, к] и [b, d, g]; звонкие варианты не являются
дистинктивными. В санскрите было четыре ряда взрывных: глу-
хой непридыхательный [р], придыхательный [ph], звонкий не-
придыхательный [bl и придыхательный [ЬЫ.
V I.7. Самым обычным вибрантом (trill) является апикальный
вибрант или вибрант, при произнесении которого дрожит кончик
языка, образуя прерывистую смычку. Таково «дрожащее» г в
британском варианте английского языка, в итальянском, русском
и многих других языках. В чешском языке различаются две фо-
немы этого типа, причем одна из них сопровождается сильным
шумом трения. Увулярный (язычковый) вибрант, при произнесении
которого маленький язычок дрожит, соприкасаясь с приподнятой
спинкой языка, встречается в датском языке, в более распростра-
ненном типе произношения французского, немецкого и нидерланд-
ского языков и в некоторых разновидностях английского (так
называемое «нортумбрийское картавое г»), В указанных языках,
так же как в норвежском и шведском, увулярный и апикальный
вибранты представляют собой территориальные варианты одной
и той же фонемы. Фонетически вибрант изображается как [г];
если в каком-либо языке имеется больше одного вибранта, то
другую фонему того же типа удобно изобразить как [RJ.
Если кончик языка совершает только одно колебательное дви-
жение, соприкасаясь с деснами или твердым нёбом, мы получаем
язычный щелкающий звук (flip). В центрально-западной разновидно-
сти американского варианта английского языка в таких формах,
как water «вода», butter «масло», at all «совсем», в качестве неди-
стинктивного варианта [t] встречается звонкий гингивальный
4*
100
ГЛАВА VI
язычный щелкающий; разные типы этого звука наблюдаются и в
диалектах норвежского и шведского языков.
V I.8. Место образования спирантов в английском языке иное,
чем взрывных. В одной паре, а именно при образовании лабио-
дентальных [f, vl, поток воздуха устремляется между верхними
зубами и нижней губой. При произнесении дентальных [0, 3],
как в thin [0in] «тонкий» и then [Sen] «тогда», передняя часть языка
прикасается к верхним зубам. Гингивальные спиранты английского
языка [s, z] — это сибилянты, или свистящие-, при их образовании
язык напряжен и, набухая по краям, закрывает проход так, что
остается только узкий канал, по которому воздух с силой направ-
ляется к деснам и зубам, производя звучное шипение или свист.
Если язык при этом несколько смещается — в английском языке
его слегка оттягивают назад,— воздух устремляется к деснам и
зубам с меньшей силой и, по-видимому, прежде чем выйти наружу,
совершает вихревые движения: в английском языке подобные ши-
пящие (hushes) или анормальные сибилянты выступают как отдель-
ные фонемы [s, й]; ср., например, shin [sin] «голень» или vision
[Zvizn]1 «видение». В каждой из этих позиций противопоставля-
ются звонкий и глухой. Возможны и многие другие варианты, на-
пример билабиальные спиранты, при произнесении которых сбли-
жаются губы (глухая разновидность такого звука встречается в
японском языке, звонкая —в испанском). Во французском языке
свистящие образуются постдентально: англичанину кажется, что
французы слегка шепелявят. В немецком языке, где [z] отсутст-
вует, для произнесения [s] губы выпячиваются вперед, чтобы уси-
лить вихревой звук. В шведском языке звук [s] произносится при
наличии очень широкой щели и звучит весьма странно для слуха
англичанина.
В английском языке нет дорсальных спирантов, но они встре-
чаются во многих языках и значительно различаются по месту
образования; так, например, возможна и латеральная разновид-
ность этих спирантов. В немецком языке существует глухой пала-
тальный спирант, при произнесении которого средняя часть языка
поднимается к самой высокой точке твердого нёба; в качестве
его недистинктивного варианта выступает велярная разновид-
ность — глухой спирант, по месту образования сходный с англий-
скими [k, g, г)]. В обычной транскрипции немецкого языка исполь-
зуются два условных знака: [q] —для изображения палатальной
разновидности, как в ich [i<j] «я», и [х] —для передачи велярной
разновидности, как в ach [ах] «ох», но вообще-то нужен только
1 В Международной фонетической транскрипции используются другие
обозначения — «вытянутое s» и «вытянутое г»; здесь мы предпочли знаки,
принятые в традиционной орфографии чешского языка и во многих системах
транскрипции.
ТИПЫ ФОНЕМ
101
один условный знак, поскольку обе указанные разновидности за-
висят от предшествующей фонемы. Звонкий спирант [у] того же
места образования встречается в некоторых типах немецкого про-
изношения в качестве варианта взрывного [gl; в нидерландском и
новогреческом языках они образуют отдельные фонемы. Увулярный
(язычковый) спирант встречается в датском языке как вариант
увулярного вибранта, в других же языках эти звуки являются
разными фонемами.
В английском языке имеется глухой гортанный спирант [h],
как в hit [hit] «ударять», when [hwen] «когда», hew [hjuw] «рубить»,
при произнесении которого трение возникает в результате прохож-
дения воздуха через слегка приоткрытую голосовую щель. В чеш-
ском языке есть подобный ему звук, при произнесении которого
шум трения сопровождается голосовыми вибрациями (полушепот).
Другая пара гортанных спирантов — глухой («хриплый h») и
звонкий («ауш») — встречается в арабском языке; говорят, что
их отличительной чертой является напряжение мускулов гор-
тани.
По способу образования спиранты, вероятно, менее многооб-
разны, чем взрывные. Среди языков, в которых по способу образо-
вания различается два типа звуков, во французском языке [v, z, z]
озвончаются более полно, чем в английском. В некоторых язы-
ках встречаются глоттализованные спиранты, то есть такие спи-
ранты, которые сопровождаются гортанным взрывом; гортанный
взрыв может также предшествовать спирантам или следовать за
ними.
V I.9. По месту образования носовые (или назальные) во многом
совпадают со взрывными; в английском языке [гл, п, у] образуются
там же, где и взрывные. В соответствии с тем же принципом во
французском языке [п] образуется постдентально, подобно [t, d[.
С другой стороны, во французском нет велярного носового, но
есть соответствующий палатальный, при произнесении которого
смычка образуется вследствие подъема средней части языка к са-
мой высокой точке твердого нёба, как в слове signe [sijt] «знак».
В санскрите и современных индийских языках различаются, так
же как и в группе взрывных фонем, носовое дентальное [п] и
какуминальное [N],
V I.10. В английском языке латеральный [1] является апикаль-
ным, а по месту образования —это звук гингивальный; в конце
слов, однако, используется его недистинктивный вариант, при про-
изнесении которого средняя часть языка значительно опускается:
ср., например, less «меньше» и well «хорошо». В немецком и фран-
цузском языках [1] произносится так, что вся поверхность языка
приподнята больше, чем в английском, и при этом возникает
совершенно иное акустическое впечатление; во французском языке,
102
ГЛАВА VI
кроме того, смычка является постдентальной. В итальянском язы-
ке встречается палатальный латеральный, отличающийся от ден-
тального; он характеризуется тем, что спинка языка соприкасается
с самой высокой точкой твердого нёба, оставляя, однако, свободным
проход для воздуха с одной или с обеих сторон: figlio KfiAol
«сын». В некоторых языках американских индейцев имеются целые
серии латеральных, различающихся как по месту образования,
так и по наличию или отсутствию глоттализации и назализации.
Глухие латеральные, особенно в том случае, если смычка достаточно
экстенсивна, приближаются по своему характеру к спирантам;
звонкие же латеральные, особенно в том случае, когда точка со-
прикосновения очень мала, сливаются с гласными. Именно поэто-
му одна из двух латеральных фонем в польском языке звучит для
англичанина почти как [w]. С другой стороны, на Центральном
Западе Америки гласная [г], например в red [red] «красный», fur
[fr] «мех» или far [far] «далеко», очень близка к латеральному:
кончик языка поднимается ретрофлексивно, не образуя при этом
полной смычки. В транскрипции мы используем для такого звука
[г], как для вибрантов в других языках. Это удобно, поскольку
указанный звук и вибрант британского варианта английского
языка представляют собой территориальные варианты одной и
той же фонемы.
V I. 11. Гласные представляют собой разновидности звуков,
образованных голосом, и при их произнесении не происходит ни
смычки, ни трения, ни соприкосновения языка или губ. Обычно
они бывают звонкими; в некоторых языках, однако, они разли-
чаются по голосу как гласные, произнесенные приглушенно (muff-
led), гласные полушепотные (murmured), с медленным вибриро-
ванием голосовых связок, и шепотные гласные (whispered), при
которых трение воздуха, проходящего между черпаловидными
хрящами, заменяет вибрацию голосовых связок Г
В каждом языке можно выделить по крайней мере несколько
гласных фонем. Различие между этими фонемами связано, по-ви-
димому, в основном с положением языка и состоит с акусти-
ческой точки зрения в различном распределении обертонов. Но
даже эти принципы могут вызывать возражения; в дальнейшем
при описании положения языка автор будет следовать общепри-
нятому методу, который обладает тем преимуществом, что он от-
1 В отличие от гласных другие звуки (взрывные, вибранты, спиранты,
носовые, боковые) называются иногда согласными. В нашей школьной грам-
матике термины «гласный» и «согласный» используются крайне непоследо-
вательно и относятся скорее к буквам, чем к звукам. При описании конкрет-
ных языков эти термины удобнее использовать в ином значении, дополняя их
такими терминами, как «сонант» или «полугласный». О применении указан-
ных терминов речь пойдет в следующей главе.
ТИПЫ ФОНЕМ
103
ражает отношения между отдельными гласными, реально суще-
ствующие в фонетических и грамматических системах многих
языков. Другими факторами, обусловливающими различия между
отдельными гласными фонемами, являются напряженность и не-
напряженность языка и других мускулов, а также различное
положение губ: их выпячивание или растягивание.
В центрально-западном типе американского варианта англий-
ского языка различаются девять гласных фонем. Одна из них [г],
о которой мы уже говорили, выделяется вследствие ретрофлек-
сивной позиции языка. Другие восемь фонем образуют систему,
которую можно было бы назвать системой двух четверок. По поло-
жению языка гласные распадаются на пары, каждая из которых
состоит из передней гласной, образованной в результате подъема
средней части языка к самой высокой точке твердого нёба, и задней
гласной, образованной путем подъема задней части языка к мяг-
кому нёбу. Четыре пары различаются по степени приближения
языка к твердому нёбу. Таким образом выделяются четыре сту-
пени подъема: верхняя, средневерхняя, средненижняя, нижняя.
Вместо терминов верхний и нижний некоторые лингвисты исполь-
зуют термины закрытый и открытый. Все вышесказанное позво-
ляет представить схему гласных в следующем виде:
Передние
верхние i
средневерхние е
средненижние 8
нижние а
Задние
п
о
о
а
Примерами являются английские in «в», inn [in] «гостиница»,
egg [eg] «яйцо», add [edl «прибавлять», alms [amz] «милостыня»,
put [put] «класть», up lop] «вверх», ought bt] «должен», odd [ad]
«странный». Эти фонемы подвержены значительному недистинктив-
ному варьированию, зависящему частично от окружающих фонем.
К этому вопросу мы обратимся позднее.
В английском языке на юге Великобритании существует почти
та же система, но дистрибуция задних гласных в ней несколько
иная, и по степени закрытости гласные в словах, подобных up
и odd, как бы меняются местами: в слове odd [od] «странный»
произносится более узкая разновидность гласного среднего подъ-
ема, а в up [ар] «вверх» — гласный нижнего подъема. Тем не
менее сложилась традиция транскрибировать гласные британского
варианта английского языка не с помощью указанных здесь сим-
волов, согласующихся с принципами Международного фонетиче-
ского алфавита, но посредством особых знаков, которые должны
напомнить читателю (что, кстати говоря, не имеет никакого отно-
104
ГЛАВА VI
шения к делу) о различиях, существующих между английскими
и французскими гласными фонемами.
В чикагском про- В британском про- В британском
изношении соот- изношении соот- произношении
ветственно прин- ветственно прин- (реально)
ципам МФА ципам МФА
inn in in Ш
egg eg eg eg
add sd ed asd
alms amz amz a:mz
put put put put
odd ad od od
ought □t □t o:t
up op ap др
Девятой гласной фонеме, которую мы транскрибировали для
центрально-западного американского варианта английского языка
как [г], например в bird [brd] «птица», на юге Великобритании, в
Новой Англии и на юге Америки соответствуют разные звуки.
Перед гласными в британском варианте английского языка вы-
ступает вибрант, образуемый кончиком языка и транскрибируе-
мый как [г], например в слове red [red] «красный»; там, где на
Центральном Западе Америки [г] после гласных произносится,
в британском варианте наблюдается модификация (в некоторых
случаях — удлинение) гласного, что обозначается двоеточием
[:], как в part [pa:t] «часть», form [fo:m] «форма»; с другой сторо-
ны, там, где в центрально-западном диалекте звук [г] не стоит ни
перед гласным, ни после него, в британском варианте используется
гласный, промежуточный между передним и задним гласным,
транскрибируемый в виде [о:] или [о], как в слове bird [ba:d] «пти-
ца» или bitter [zbita] «горький».
VI. 12. В некоторых центрально-западных разновидностях аме-
риканского варианта английского языка [а] и [а] не различаются.
Гласный нижнего подъема в устах таких говорящих кажется мне
похожим на [а] и в alms и в odd. В их фонологической системе этот
гласный не относится ни к «передним», ни к «задним», но яв-
ляется индифферентным, поскольку в этом варианте существует
лишь одна нижняя гласная фонема. Сходная система гласных,
однако без необычного гласного [г], обнаруживается в итальян-
ском языке Мы можем назвать подобную систему системой семи
гласных-.
Передние Индифферентные Задние
верхние i U
средневерхние е О
средненижние 8 0
нижние а
ТИПЫ ФОНЕМ
105
Примерами из итальянского языка могут служить: si [si]
«да», pesca ['pesca] «рыбная ловля», pesca ['peska] «персик», tu
[tu] «ты», polio ['polio] «цыпленок», olla ['э11а] «горшок», ama
['ama] «(он) любит».
В некоторых языках система гласных более проста, напри-
мер система пяти гласных в испанском или русском языках:
Передние
верхние i
средние е
Индифферентные
Задние
и
о
нижние
Примеры из испанского языка: si [si] «да», pesca ['peska] «рыб-
ная ловля», tu [tu] «ты», porno ['porno] «яблоко», ama ['ama] «он
любит».
Еще более проста система трех гласных, которая встречается
в таких языках, как тагальский:
Передние Индифферентные Задние
верхние i и
нижние а
Чем меньше фонем в системе вокализма, тем больше возмож-
ностей для появления недистинктивных вариантов у каждой из
фонем. В испанском языке, например, средний гласный варьирует-
ся, с нашей точки зрения, между гласными более высокими и бо-
лее низкими, характеризуясь акустически теми же признаками,
что и гласные итальянского языка, но в последнем эти гласные
являются разными фонемами. Широкому варьированию подвер-
гаются и русские гласные, причем оно зависит в основном от пред-
шествующих или последующих фонем, особенно странным для
англичанина кажется один из вариантов передней гласной верх-
него подъема, как в слове сын [sin], потому что при произнесе-
нии этого варианта язык оттягивается назад гораздо дальше, чем
при произнесении любого варианта переднего гласного верхнего
подъема в английском языке.
Наконец, в трехчленной системе гласных тагальского языка
каждая гласная фонема имеет такой широкий диапазон, который
нам кажется невероятным: варианты фонем в тагальском языке,
условно обозначенные в приведенной выше таблице знаками [i]
и [и], колеблются в своих пределах от позиций, типичных для
английских гласных верхнего подъема, до позиций, характерных
для английских средне-нижних гласных.
VI. 13. Различное положение губ не играет в произнесении
гласных американского варианта английского языка никакой роли,
за исключением одного незначительного обстоятельства, о кото-
ром мы еще скажем. Однако в других языках положение губ
106
ГЛАВА VI
усиливает своеобразие различных гласных: передние гласные
сопровождаются растягиванием губ (оттягиванием уголков рта),
а задние — выпячиванием или округлением губ. В принципе чем
выше гласные, тем более заметны движения губ. Эти особенности
характерны для большинства европейских языков и благодаря им
гласные этих языков отличаются от английских гласных. Но
и в самих этих языках обнаруживаются известные различия.
Так, в скандинавских языках, особенно в шведском, задние глас-
ные лабиализуются сильнее гласных других европейских языков:
у шведского [о], как в слове bo [Ьо:] «обитать», положение языка
примерно соответствует положению языка при произнесении немец-
кого или французского [о] (ср. нем. so [zo:] «так» или франц, beau
[bo] «красивый»), но по очень сильному округлению губ это швед-
ское [о] соответствует немецкому или французскому верхнему
гласному [и] (ср. нем. du [du:] «ты» или франц, bout [bu] «конец»);
англичанину этот звук кажется чем-то средним между [о] и [и].
В названных языках положение губ используется в качестве
дистинктивного признака в фонемных оппозициях. Чаще всего
встречается противопоставление обычных передних гласных (с
растянутыми губами) лабиализованным передним гласным — с по-
ложением губ, характерным для соответствующих задних глас-
ных. Так, во французском языке, кроме восьми гласных фонем,
распределяющихся так же, как и гласные американского варианта
английского языка, существуют еще три лабиализованные глас-
ные переднего ряда:
Передние Задние
нелабиали- лабиали- (лабиали-
зованн ые зовапные зованные)
верхние i У U
средневерхние е 0 О
средненижние 8 ое э
нижние а а
Примеры:
fini [fini] «кончено», ete [ete] «лето», lait [Is] «молоко», bat [ba]
«он бьет»;
rue [ry] «улица», feu [fo] «огонь», peuple [poepl] «народ»;
roue [rul «колесо», eau [о] «вода», homme [эш] «человек», bas
[ba] «низкий».
К ним нужно добавить еще четыре назализованных гласных
(см. § VI. 4), существующих в качестве отдельных фонем: pain
[р8п ] «хлеб», bon [bon 1 «хороший», un [oen ] «один», banc [ban ] «ска-
мья». К тому же во французском языке имеется и более краткий
вариант [ое], транскрибируемый в виде [э], как в слове cheval
[Saval] «лошадь».
ТИПЫ ФОНЕМ
107
Знаки [у, 01 взяты из традиционной орфографии датского
языка; в немецкой и финской орфографии для этого используются
знаки й и б-
Лабиализованные передние гласные можно научиться произ-
носить, практикуясь в округлении губ перед зеркалом; научив-
шись произносить передние гласные типа [i, е, s] с растянутыми
уголками губ и задние гласные типа [и, о, э] с выпяченными и
округленными губами, надо произнести [I] и постараться, удержи-
вая язык в том же положении, округлить губы как для образова-
ния [и]; в результате получится [у]. Таким же образом можно
перейти от [е] к [о] и от [el к [ое].
Еще один тип противопоставления создается путем использо-
вания нелабиализованных задних гласных в противовес лабиа-
лизованным. Этим новым фактором обусловлена существую-
щая в турецком языке трехмерная система гласных: каждая из
гласных фонем может быть либо передней, либо задней, либо верх-
ней, либо нижней и либо лабиализованной, либо нелабиализо-
ванной.
Передние Задние
пелабиали- лабиализо- пелабиали лабиали-
зованные ванные зованные зованные
верхние i У I U
нижние е 0 а О
VI. 14. Наконец, еще одним важным фактором при образовании
гласных является напряженное или ненапряженное положение мус-
кулов: на наш слух, гласные первого типа звучат более четко и
даже, может быть, излишне отчетливо, поскольку все английские
гласные — ненапряженные. Некоторые авторы вместо терминов
«напряженный» и «ненапряженный» пользуются терминами «узкий»
и «широкий». Наиболее разительным отличием французских глас-
ных от английских является их напряженность. Именно эта
относительная напряженность, правда вместе с особым положе-
нием губ, отличает от английских и итальянские гласные, хотя
оба языка имеют одинаковое количество гласных.
Напряженность и ненапряженность используются для разли-
чения фонем в немецком и нидерландском языках. В немецком
языке и — в несколько меньшей степени —• в нидерландском на-
пряженные гласные по сравнению с ненапряженными являются
также и более длительными (фактор, о котором мы еще будем го-
ворить). Если обозначить напряженность гласных в сочетании
с их большей долготой двоеточием после знака, то для указанных
языков получается следующая система, где в каждой из позиций
мы обнаруживаем пару фонем Е
1 В нидерландском языке краткое [о] отсутствует.
108
ГЛАВА VI
Передние Индиффе- рентные Задние (лабиали- зованные)
нелабиали- зованные лабиали- зованные
верхние i: i у: У и: и
средние е: е о: 0 о: о
нижние а: а
Примеры из немецкого языка:
ihn [i:n] «его», in [in] «в», Beet [be:t] «цветочная грядка»,
Bett [bet] «кровать»;
Tur [ty:г] «дверь», hiibsch [hyps] «красивый», Konig ['koinikl
«король», zwolf [tsvolf] «двенадцать»;
Fusz [fu:s] «нога», Flusz [flus] «река», hoch [ho:x] «высокий»,
Loch [lox] «дыра», kam [ka:m] «пришел», Kamm [kam] «гребенка».
Различия между гласными фонемами в разных языках еще не-
достаточно изучены. Более того, вполне вероятно, что даже одна
и та же фонема в одном и том же языке часто может быть образо-
вана различными движениями органов речи, но со сходным (а
для коренного жителя страны идентичным) акустическим эффек-
том: можно предположить, что в таких случаях изменение дви-
жений одного органа (например, различие в положении языка)
компенсируется несколько видоизмененными движениями какого-
либо другого органа (скажем, каким-то иным движением гортани)
Глава VII
МОДИФИКАЦИИ
VII.1. Типичные артикуляции органов речи, охарактеризован-
ные в предыдущей главе, следует рассматривать как своего рода
основу, которая может различным образом видоизменяться. Изме-
нению могут подвергаться: время, в течение которого длится
звук; громкость, с которой он произносится; музыкальный тон
голоса при образовании звука; положение органов речи, не прини-
мающих непосредственного участия в определяющей данный звук
артикуляции; характер перехода органов речи от одной опреде-
ляющей артикуляции к другой. Различение основных звуков речи,
с одной стороны, и их модификаций —с другой, удобно для нашего
изложения, но оно не всегда строго проводится в самих фонетичес-
ких системах. Во многих языках некоторые из перечисленных выше
явлений включаются в один ряд с основными фонемами. Так, мы
видели, что признаки высоты тона используются как первичные
фонемы в китайском языке, а долгота является дистинктивным
признаком первичных фонем в немецком. С другой стороны, в
большинстве языков указанное различие между звуками речи и
их модификациями имеет тот смысл, что некоторые из модификаций
используются в качестве вторичных фонем — фонем, которые не
являются частью простейших языковых форм, но лишь характе-
ризуют сочетание или особое использование таких форм.
VII. 2. Долгота (или количество) — это относительная продол-
жительность времени, в течение которого органы речи удержи-
ваются в определенном положении. В ряде языков противопостав-
ляются два и более типа долгот звуков речи. Так, мы уже видели
(см. § VI. 14), что в немецком языке напряженные гласные произ-
носятся с большей долготой, чем ненапряженные, и это различие
звуков по долготе более заметно, чем различие по напряженности.
Знаком долготы служит двоеточие после обозначения соответст-
вующего звука; ср., например, нем. Beet [be:t] «клумба» в отличие
от Bett [bet] «кровать». При необходимости указать и на другие
ступени долготы можно использовать одну точку или какие-либо
иные знаки. Другим способом обозначения долготы является
удвоенное написание; этот способ используется в орфографии
финского языка; ср. kaappi «шкаф» с долгими [а] и [р].
110
ГЛАВА VJ1
В американском варианте английского языка долгота гласных
не является дистинктивным признаком. Гласные нижнего и средне-
нижнего подъема, как в pan «сковорода», palm «ладонь», pod
«стручок», pawn «заклад», характеризуются большей долготой,
чем другие гласные, ср pin «булавка», реп «перо», pun «каламбур»,
pull «тянуть». Более того, все английские гласные произносятся
с большей долготой перед звонкими, чем перед глухими: так, [е]
в pan «сковорода», pad «подушка» продолжительнее, чем в pat
«похлопывать» или pack «паковать», a [i] в pin «булавка», bid
«просить» продолжительнее, чем в pit «яма» и bit «кусок». Эти
различия, разумеется, нельзя считать дистинктивными, поскольку
они обусловлены высотой гласного и последующими фонемами.
Занимаясь проблемой количества звука, часто удобно ввести
условную единицу его относительной продолжительности — мору.
Так, если мы говорим, что краткий гласный длится одну мору,
долгие гласные того же языка мы можем определить как длящиеся
полторы или две моры
Во французском языке различие между долгими и краткими
гласными проявляется весьма своеобразно. Долгие гласные встре-
чаются в слове только перед конечным согласным или группой
согласных: тем самым уже одно наличие долгого гласного указы-
вает во французском языке, что следующий согласный или группа
согласных завершает слово. Более того, долгота гласных в этой
позиции чаще всего целиком зависит от природы самих фонем.
Назализованные гласные [а11, 8П, о11, ое" ] и гласные [о, о] в этой
позиции всегда являются долгими: tante [tan t] «тетя», faute [fo:t]
«ошибка». Остальные гласные оказываются долгими, если в исходе
слова имеются [j, г, v, vr, z, z], как в cave [ka:v] «подвал», vert
[ve:r] «зеленый». Долгота гласных является дистинктивной только
в тех случаях, которые не охватываются двумя сформулирован-
ными выше правилами, например в bete [be:t] «зверь» в от-
личие от bette [bst] «свекла».
Долгие согласные встречаются в английском языке в словосо-
четаниях и сложных словах, таких, как pen-knife ['реп znaif]
«перочинный нож» или eat two ['ijt 'tuw[ «съесть двоих». В отдель-
ном слове [пп] встречается только как один из вариантов произ-
ношения форм типа meanness ['mijnnes] «низость» наряду с ['mij-
nes]. Противопоставление двух согласных, различных по коли-
честву, внутри простого слова — обычное явление в итальянском
языке, например: fatto ['fatto] «сделанный», но fato ['fato] «судь-
ба»; то же наблюдается в финском и некоторых других языках.
В шведском и норвежском долгие согласные встречаются всегда
после краткого гласного под ударением и, следовательно, разли-
чие согласных по количеству не является здесь дистинктивным.
В нидерландском языке долгие согласные отсутствуют; даже когда
МОДИФИКАЦИИ
111
в словосочетании сталкиваются два одинаковых согласных, они
длятся не более одной моры, и словосочетание, состоящее из dat,
[dat] «то» и tai [tai] «число», звучит как ['da 'tai].
VI 1.3. Ударение —то есть интенсивность или громкость —
обусловлено большей амплитудой звуковых волн и связано с
более энергичными движениями, такими, как нагнетание большего
количества воздуха, более тесное сближение голосовых связок
при образовании голоса и более энергичное использование муску-
лов при ротовых артикуляциях. В английском языке существуют
три вторичные фонемы, выделяющиеся по степени возрастания
ударения; им противостоит безударное произнесение фонем.
Самым сильным ударением ["] в английском языке отличаются
эмфатические формы, употребляемые обычно при противопо-
ставлении или возражении; сильное или обычное ударение [']
падает, как правило, на один из слогов каждого слова; слабое,
или второстепенное ударение [J характеризует один или несколь-
ко слогов в сложных словах или многосложных образованиях.
В словосочетаниях сильное ударение в некоторых словах заме-
няется слабым ударением или вовсе опускается, например:
This is ту parking-place ['dis iz "maj 'parkiij zplejs!] «Это место
стоянки моей машины»;
It isn't ту fault, and it is your fault [it "iz nt "maj 'folt, en
it "iz "juwr 'folt.l «Это не моя вина, но ваша вина»;
insert [in'srt] «вставлять»; ['insrtl «вставка»;
I’m going out [aj т ,gowiij'awt.] «Я выхожу (из дому)»;
Let’s go back ['let s ,gow 'bek.] «Давай вернемся обратно»;
business-man ['biznes ?тгп] «делец»;
gentleman ['jentlmn] «джентльмен»;
dominating ['dami znejtii)l «господствующий».
domination [,dami'nejsn] «господство»
Такая же система ударений существует во всех германских
языках и во многих других, например в итальянском, испанском,
славянских и китайском языках. В языках, использующих ударе-
ние подобным образом, оно характеризует сочетания языковых
форм; типичным случаем при этом является использование одного
сильного ударения в каждом слове словосочетания, причем безу-
дарные или слабоударные слова оказываются фактически исклю-
чением из общей нормы. Однако в ряде языков с этим типом уда-
рения существуют простые языковые формы (например, нечлени-
мые слова), состоящие из более чем одного слога, которые можно
дифференцировать по месту ударения. Так, в русском языке
['gorot] «город» и [mo'ros] «мороз» — это простые слова, не со-
держащие ни префикса, ни суффикса; здесь, следовательно, место
ударения имеет значение первичной фонемы.
112
ГЛАВА VII
В других языках степень громкости используется как неди-
стинктивный признак. В языке меномини, например, предложение
звучит — в отношении возрастания и падения ударения — со-
вершенно аналогично английскому, но сами эти подъемы и падения
полностью обусловлены первичными фонемами и со значением
никак не связаны. Во французском языке дистрибуция ударения
игргет лишь роль своеобразного жеста: обычно конец слово-
сочетания звучит громче, чем остальная его часть; иногда, в эм-
фатической речи, особенно громко произносится какой-то другой
слог; довольно часто можно слышать длинную последовательность
слогов с очень незначительными колебаниями ударения.
VI 1.4. Языки, использующие ударение, различаются потому,
как они его применяют. В английском языке существует недистин-
ктивное варьирование, при котором гласные в безударных словах
и слогах выступают в «ослабленной» форме: они произносятся
более кратко и образуются при меньшем напряжении мускулов,
голос иногда заметно приглушен, а язык стремится принять некое
устойчивое положение, близкое к средне-верхнему подъему. Сте-
пень «ослабления» колеблется от высказывания к высказыванию
и значительно разнится в различных территориальных и социаль-
ных типах литературного английского языка. Фонетисты часто
используют для ослабленных гласных особые знаки, но в этом
нет необходимости, поскольку различия не являются дистинктив-
ными, но целиком зависят от безударной позиции. Безударные
гласные — это более краткие, менее напряженные, смазанные
варианты ударных гласных. Сравним, например, полнозвучное
[е] в test ['test] «испытание» с ослабленным [el в contest ['kantest I
«состязание»; подобное ослабленное [е] появляется также в аме-
риканском варианте английского языка в таких формах, как
glasses ['glesez] «стаканы», landed ['lended] «приземлившийся»;
во всех этих случаях в английском языке Великобритании звучит,
по-видимому, более высокий гласный. Сходным образом можно
сравнить полнозвучное [о] в seen and unseen ["on'sijn] «видимый
и невидимый» с его ослабленным вариантом в undo [on'duw] «уни-
чтожить сделанное»; ослабленное [о] появляется также в таких
формах, как cautious ['koaos] «осторожный», parrot ['perotl «по-
пугай».
В других случаях в ослабленных слогах происходит выпадение
фонем или замена одной гласной фонемы другой; различные сту-
пени ослабления обычно сосуществуют:
concert ['kansrt] «согласие»
address ['edres] «обращение»
relay ['rijlejl «переключатель»
concerted [kon'srted] «согласо-
ванный»
address [e'dres] «обращаться»
return [re'trn] «возвращение?
МОДИФИКАЦИИ
113
vacate ['vejkejt]
«освобождать»
protest ['prowtest] «протест»
rebel ['rebll «мятежник»
atom I'etml «атом»
maintenance ['mejntnnsl
«поддержка»
vacation [vej'kejsn, ve'kejsn]
«каникулы»
protest [prow'test, pro'test]
«протестовать»
rebel [re'bel] «восставать»
atomic [e'tamik] «атомный»
maintain [mejn'tejn, mn'tejn]
«поддерживать»
В подобных случаях различные ступени ослабления сосуще-
ствуют бок о бок и используются в зависимости от скорости про-
изнесения и характера (официальный, непринужденный и т. д.)
высказывания. Существуют также территориальные и социальные
различия. Американец произносит dictionary «словарь» как [zdiksn-
zejrij], secretary «секретарь» как [zsekreztejrij] (ср. secretarial
[rsekreztejrij 1 ]); англичанин использует более слабые формы и про-
износит ['diksnril, ['sekritril. С другой стороны, в таких формах,
как Latin ['letnl «латынь», Martin ['martnl «Мартин», подобная
степень ослабления считается в Англии явно нелитературной, и
соответствующими литературными формами здесь являются
['letin, zma:tin].
Не во всех языках, использующих ударение в качестве дистин-
ктивного признака, безударные гласные ослабляются. В герман-
ских языках, помимо английского, гласные безударных слогов
произносятся совершенно так же, как гласные в ударных слогах.
Безударные гласные в немецких словах Monat [zmo:nat] «месяц»,
Kleinod ['klajnoit] «дра! оценность», Armut [zarmu:t] «бедность»
полностью совпадают с ударными гласными в hat [hat] «имеет»,
Not [no:t] «нужда», Mut [mu:tI «мужество». И только один глас-
ный — краткое [е] — выступает в этих языках в безударном по-
ложении в ослабленной форме. Так, в немецких словах hatte
[zhatel «имел» или gebadet [ge'ba.det] «выкупанный» гласный [е]
произносится более кратко и при менее поднятом и менее переднем
положении языка, чем в слове Bett [bet] «кровать», а в форме Ьа-
den [zba:den] «купаться» второй слог акустически сходен с вторым
слогом английского слова sodden [zsadn] «промокший» и сильно
отличается от нем. denn [den] «ибо». Фонетисты часто отмечают
это ослабление, используя знак [э] для безударной формы [el и
транскрибируя hatte как [zhato], a baden как [zba:dan] или
[zba:dnJ, но это излишне, поскольку сам знак ударения уже ука-
зывает на ослабление.
В других языках, использующих ударение, таких, как итальян-
ский, испанский, чешский, польский, не существует особых без-
ударных вариантов ни для каких гласных; ср., например, англ.
114
ГЛАВА Vll
restitution [/esti'tuwsn] «восстановление» с ит. restituzione [res-
titu'tsjone]. В таком чешском слове, как kozel ['kozel] «козел», [е]
характеризуется таким же полным образованием, как и в слове
zelenec ['zelenets] «вечнозеленое растение».
VI 1.5. Языки, использующие ударение, различаются также в
зависимости от того, где начинается возрастание громкости.
В английском языке, если ударение падает на первый слог, гром-
кость начинает возрастать с самого начала слова. В соответствии
с этим существует различие между парами слов типа:
a name [е 'nejm] «имя»
that sod ['Set 'sad] «эта
земля»
that stuff ['Set 'stof] «это
вещество»
an aim [en 'ejm] «цель»;
that’s odd ['det s 'ad] «это
странно»;
that’s tough ['Set s 'tofl «это
трудно».
Аналогичная норма распространена в немецком и скандинав-
ских языках; в немецком языке, например, начало ударения
выделяется настолько сильно, что перед начальным гласным удар-
ного слова или элемента оно часто принимает форму (недистинк-
тивного) гортанного взрыва, как в ein Arm [ajn 'arm] «рука» или
Verein [fer-'ajn] «объединение», где ver--это безударный пре-
фикс.
С другой стороны во многих языках, использующих ударение,
начало ударения, приступ, полностью регулируется характером
первичных фонем. В нидерландском языке, например, там, где
гласному ударного слога предшествует один согласный, последний
всегда произносится громко, независимо от членимости на слова
или других факторов, связанных со значением: een аат «один ам»
(мера, равная 40 галлонам) и ееп паат «имя» произносятся оди-
наково [е'па:т], а сочетание, подобное het ander oog «другой глаз»,
звучит как [e'tande'ro:x]. Та же норма существует в итальян-
ском, испанском и славянских языках.
VI 1.6. Различия по высоте тона, то есть в частоте колебаний
музыкального звука голоса, используются в английском языке,
как, вероятно, и в большинстве языков, в качестве вторичных
фонем. Реально существующие акустические формы чрезвычайно
многообразны; зафиксированы также и известные территориальные
варианты. Восходящий тон в Thank you! «Благодарю вас!» в устах
англичанина удивляет американца, поскольку восходящий тон
в некоторых утверждениях часто кажется американцу признаком
вопроса, требующего положительного или отрицательного ответа.
Более того, признаки высоты тона широко используются в той же
функции, что и жесты, когда мы говорим резко, насмешливо,
раздраженно, ласково, ободряюще и т. д. В английском языке и
вообще в языках Европы высота тона представляет собой такое
МОДИФИКАЦИИ
115
акустическое явление, в котором варианты, подобные вариантам
жестов, недистинктивны сами по себе; однако они социально зна-
чимы и тесно смыкаются с собственно лингвистическими различия-
ми. Исследование социально значимых, но недистинктивных мо-
делей языка, исследование, по существу еще только начатое, будет,
таким образом, в значительной мере связано с изучением высоты
тона. По этой же причине нелегко определить те случаи, когда
признаки высоты тона получают в английском языке статус под-
линно вторичных фонем.
Бесспорно, конец предложения (термин, которому мы еще
дадим определение) всегда отмечен каким-нибудь особым распреде-
лением высоты тона. Мы можем произнести слова It’s ten o’clock,
I have to go home «Десять часов, мне нужно идти домой» как одно
предложение с завершающей интонацией только в конце, или
как два предложения — с одной завершающей интонацией на
слове clock и другой —-в конце: It’s ten o’clock. I have to go home.
За завершающей интонацией может последовать пауза любой
продолжительности либо вообще прекращение речи.
В пределах завершающей интонации можно выделить ряд фо-
нематических различий: It’s ten o’clock, как утверждение отличает-
ся от It’s ten o’clock? — вопроса; последний заканчивается повы-
шением, а не понижением тона. Различие в интонационном рисунке
существует и у разных типов вопросов, а именно между вопросом,
требующим ответа «да» или «нет», например: It’s ten o’clock?
«Десять часов?» или Did you see the show? «Вы видели это пред-
ставление?», и вопросом, требующим дополнительного разъяс-
нения, то есть вопросом, на который следует ответить особым сло-
вом или словосочетанием, например: What time is it? «Который
час?» или Who saw the show? «Кто видел это представление?»
Последний тип вопроса произносится с меньшим повышением тона
в конце; в транскрипции этот тип вопроса можно изобразить пере-
вернутым вопросительным знаком [J. Указанное различие четко
выступает при противопоставлении двух типов вопросов: вопроса,
требующего разъяснения, и вопроса, требующего ответа «да» или
«нет», в котором спрашивается, следует ли отвечать на этот вопрос,
требующий разъяснения, например: Who saw the show? ['huw 'so
de 'sowJ «Кто видел это представление?» — это вопрос о дейст-
вующем лице, о том, кто видел это представление, но Who saw the
show? ['huw'so de 'sow?] означает «Вы меня об этом спрашиваете?»
(то есть: «Вы спрашиваете, кто видел это представление?»)-
Все три названных выше типа завершающей интонации можно
обнаружить в следующем примере. Если кто-то скажет: I’m the
man, who... who ... «Я тот, кто... кто», то его собеседник может
помочь ему, произнеся с завершающей интонацией утверждение
Who took the money [huw'tuk de 'monij.l «Кто взял деньги.» Это
11в ГЛАВА VII
противостоит вопросу, требующему разъяснения: Who took the
money? ['huw 'tuk 3e 'monijj «Кто взял деньги?», на который со-
беседник, желающий удостовериться, что именно таков вопрос,
или желающий использовать его как формальный отправной пункт,
может ответить вопросом, требующим ответа «да» или «нет», а
именно: Who took the money? ['huw 'tuk de 'monij?] — I’ll tell
you who took it ... «Кто взял деньги? — Я скажу вам, кто их взял».
Оказывается, далее, что предложения всех трех типов могут
отклоняться от предложений с описанными типами интонации, а
также и ударения, когда говорящий реагирует на сильный стимул.
Несомненно, мы имеем все основания выделить для этих случаев
одну вторичную фонему восклицательной интонации (знак [!])
и предположить, что все разновидности внутри такого типа, на-
пример интонация гнева, удивления, призыва, насмешки и т. п.,
являются недистинктивными вариантами, подобными жестам Фо-
нема восклицания выступает в сочетании со всеми тремя фонемами
завершающей интонации. Ср. John ['jan.] как ответ на вопрос, и
John! ['jan!] как призыв к тому, чтобы собеседник (Джон) пришел
или слушал; точно так же John? ['jan?l как простой вопрос («Это
Джон?») противопоставляется тому же вопросу, сопровождаемому
восклицательной интонацией: John?! ['jan?!] («Я надеюсь, что не
Джон!»); и, наконец, Who was watching the door [<:] «Кто стерег
дверь?» противостоит восклицательному Who was watching the
door [fi! 1, произнесенному в критических обстоятельствах или при
катастрофе.
В качестве пятой вторичной фонемы тона в английском языке
следует выделить интонацию паузы (pause-pitch) или интонацию
незаконченности высказывания (suspension-pitch) [,], которая со-
стоит в повышении тона перед паузой внутри предложения Опа
используется в отличие от завершающих интонаций, чтобы пока-
зать, что предложение еще не закончено в том месте, где в против-
ном случае форма словосочетания позволила бы завершить предло-
жение: I was waiting there [,] when in came the man «Я ждал там
[,] как вдруг вошел человек »; John [,] the idiot [, I missed us. «Джон
[,] этот идиот [,] не застал нас.» (в противоположность: John the
Baptist was preaching. «Иоанн Креститель читал проповедь.»); The
man [,] who was carrying a bag [,] came up to our door. «Человек
[,] несший мешок [,] подошел к нашей двери » (подразумевается
только один человек); ср.: The man who was carrying a bag came
up to our door, где речь идет об одном человеке из нескольких.
VI 1.7. Итак, в английском языке и ударение, и высота тона
играют роль лишь вторичных фонем, но их функции несколько
различны. Фонемы ударения проявляются только тогда, когда
два или более элемента языка объединяются в одну форму: в про-
стом слове, подобном John, не содержится дистинктивных призна-
МОДИФИКАЦИИ
117
ков ударения. Чтобы выделить ударение как дистинктивный при-
знак, надо обратиться к словосочетанию, или сложному слову,
или по крайней мере к слову, состоящему из двух или более
частей, например contest «состязание». Напротив, фонемы высоты
тона (интонации) встречаются в каждом высказывании и наличе-
ствуют даже при произнесении отдельного слова, например:
John!, John?, John. С другой стороны, фонемы высоты тона в
английском языке в принципе не закреплены за какими-либо кон-
кретными словами или словосочетаниями, но варьируются в зави-
симости от значения в формах, идентичных в других отношениях.
Во многих языках, в отличие от английского, вторичные фоне-
мы высоты тона используются так, как в английском языке ис-
пользуется ударение в словах или словосочетаниях, состоящих
из более чем одного элемента. В шведском и норвежском языках,
например в двусложном слове, один из слогов характеризуется
обычным сильным ударением совершенно так же, как в англий-
ском языке, но в дополнение к этому ударные слоги характери-
зуются разной высотой тона. Ударение может сопровождаться
восходящим топом, создавая акустическое впечатление, во многом
сходное с впечатлением от сильного ударения в английском языке;
ср. в норвежском языке ['boner] «крестьяне» или ['akscl] «плечо»
в противоположность [ 'boner] «бобы» и [ vaksel 1 «ось», где ударение
сопровождается нисходящим тоном. Эта дистипктивная роль тоно-
вого рисунка слова тем более примечательна, что во всех осталь-
ных отношениях использование вторичных фонем высоты тона и
ударения в шведском и норвежском языках весьма близко к анг-
лийскому.
Считается, что в японском языке различаются два соотноси-
тельных тона: обычный тон и более высокий тон; так, в [hana]
«нос» оба слога произносятся с обычным тоном, в ['hana] «нача-
ло» более высоким тоном характеризуется первый слог, а в [ha'na]
«цветок» — второй; вторичных фонем словесного ударения здесь,
по-видимому, вообще нет.
В других языках признаки высоты тона используются как пер-
вичные фонемы. В северном китайском различаются четыре таких
фонемы; их можно обозначить цифрами:
[*] высокий тон: [та1] «мать»;
[2] высокий восходящий: [та2] «конопля»;
[3] низкий восходящий: [та3] «лошадь»;
[4] низкий нисходящий: [та4] «бранить»
Говорят, что в кантонском имеется шесть таких тонов. Пер-
вичные фонемы тона в действительности встречаются в очень
многих языках либо в виде нескольких простых типов, как в ли-
товском, сербском и древнегреческом, либо в виде кажущегося
118
ГЛАВА VI!
нам поразительным многообразия типов, как в некоторых африкан-
ских языках. Следует отметить, что и в американском варианте
английского языка существует, хотя и недистинктивцое, варьиро-
вание высоты тона ударных гласных: перед глухим звуком, как в
тар «карта» или mat «матрас», тоновый рисунок прост, но перед
звонким, как в mad «сумасшедший» или man «человек», американ-
цы обычно используют восходяще-нисходящий тон, который особен-
но заметен при сильном ударении.
VI 1.8. Получив известное представление о том, как образуется
фонема, мы можем обратиться к рассмотрению различных модифи-
каций в способе ее образования. Так, английские фонемы [k, g]
образуются смыканием задней части языка с мягким нёбом: при
внимательном наблюдении мы обнаруживаем, что смычка переме-
щается вперед, когда следующей фонемой является передняя глас-
ная, как в kin [kin] «род», keen [kijn] «острый», give [giv] «давать»,
gear [gijr] «шестерня», или назад — перед задней гласной, как в
cook [kuk] «повар», coop [kuwp] «курятник», good [gud 1 «хороший»,
goose [guws] «гусь» по сравнению с тем положением, которое мы
могли бы назвать нормальным, как в саг [каг] «автомобиль», сгу
[krajl «крик», guard [gard 1 «стража», gray [grej] «серый». Англий-
ская фонема [h] образуется при таком положении рта, которое
является характерным для образования последующей гласной. Эти
варианты не являются дистинктивными, поскольку они целиком
обусловлены последующей фонемой. В применении к тем языкам,
где подобные различия окажутся дистинктивными, мы не вправе
называть их «модификациями», поскольку в таких языках они пред-
ставляют собой существенные признаки фонем. С таким же успехом
мы могли бы использовать термин «модификация» применительно
к участию или неучастию голоса при образовании шумных, к на-
личию или отсутствию назализации, или к округлению и растяги-
ванию губ при произнесении гласных. Вместе с тем некоторые
менее изученные явления, играющие фонематическую роль в ряде
языков, удобно рассматривать именно как модификации.
Наиболее важное из них — палатализация: во время образова-
ния согласной язык и губы принимают, в той мере, в какой это
не нарушает основных признаков фонемы, позицию передней
гласной, как при [i] или [е]. Так, английские [к] или [g] подвер-
гаются недистинктивной палатализации перед передними глас-
ными. Палатализация в качестве дистинктивного признака осо-
бенно характерна для некоторых славянских языков. В русском
языке, например, большинство согласных фонем образует пары,
в которых простой звук противостоит как отдельная фонема звуку
палатализованному. Для транскрибирования палатализованных
звуков использовались различные знаки, например: точка, дужка,
циркумфлекс (Л) над буквой, надстрочное ', апостроф после буквы,
МОДИФИКАЦИИ
119
иногда курсив. В настоящей работе мы принимаем именно послед-
нее, поскольку это наиболее удобно для печати. В русском слове
типа [paZ] «пять» при произнесении обоих согласных уголки рта
растянуты, а язык поднят до положения, характерною для перед-
них гласных. В случае [/] это означает, разумеется, что когда
кончик и передняя часть языка смыкаются с верхними зубами,
спинка языка приподнимается к твёрдому нёбу; подобным же
образом обстоит дело в таких словах, как ['dada] «дядя» или
['папа] «няня». Дистинктивный характер этого различия прояв-
ляется в таких случаях, как [bit] «быт», [bi/] «быть», [&i/] «бить».
В некоторых языках различаются еще и веляризованные соглас-
ные, при произнесении которых язык оттягивается так же, как
при образовании заднего гласного. Если при образовании соглас-
ного губы округлены, его называют лабиализованным. Два указан-
ных типа модификации объединяются при произнесении лабио-
веляризованных согласных.
VI 1.9. Способ перехода органов речи от покоя к образованию
фонемы, или от образования одной фонемы к образованию другой,
или от образования фонемы к покою часто обнаруживает опреде-
ленные особенности, которые можно назвать термином переход
(transition). Этот термин вполне приемлем, когда подобные осо-
бенности не являются дистинктивными; но когда они выполняют
дистинктивную функцию, мы уже не вправе характеризовать
одни из существенных признаков фонемы как основные, а другие —
как связанные с явлением перехода (transitional)
В английском языке при переходе от отсутствия звука к звон-
кому взрывному, как в bay «залив», day «день», gay «веселый»,
звонкость возникает постепенно, а при переходе от этих звуков к
паузе, как в ebb «отлив», add «добавлять», egg «яйцо», звонкость
постепенно затухает. Во французском языке положение иное.
Здесь взрывные в указанных позициях обладают одинаковой звон-
костью от самого начала до самого конца. При переходе от паузы
к ударной гласной в английском языке голос вступает постепенно,
тогда как в немецком языке Северной Германии сначала смыкается
голосовая щель, а затем внезапно на полную силу включается
голос, в связи с чем образуется недистинктивный гортанный взрыв.
Иногда в английском языке в качестве недистинктивного вари-
анта мы встречаем приступ, подобный немецкому, и наоборот, по-
степенные переходы, характерные для английского языка,— в не-
мецком. Во французском языке и нелитературном языке юга
Англии можно зафиксировать третью недистинктивную разновид-
ность приступа, при которой голосовая щель принимает положе-
ние, типичное для [h]. В литературном английском и в немецком
языках эта разновидность обладает дистинктивной функцией: ср.
англ, heart [hart] «сердце» и art [art] «искусство». При переходе
120
ГЛАВА VI1
от гласного к паузе в названных выше языках мы обнаруживаем
слабый конечный звук скольжения (глайд), но в других языках
наблюдается [hl-подобная артикуляция или же звук резко обры-
вается, заканчиваясь гортанным взрывом. В ряде языков эти раз-
личия являются фонематическими. При переходе от глухого
взрывного к звонкому звуку, особенно гласному, озвончение на-
чинается одновременно со взрывом или же может на мгновение
задержаться. И в том и в другом случае голос может включаться
незаметно или с гортанным взрывом. Подобные различия в ряде
языков являются фонематическими, они были рассмотрены в
§ VI.6. Перед палатализованными согласными или после них могут
появляться глайды, напоминающие передние гласные. Сходным
образом веляризованные согласные могут сопровождаться глан-
дами, напоминающими задние гласные.
В последовательностях согласных основную особенность пере-
хода от одного звука к другому следует, по-видимому, свя-
зывать с различием между закрытым и открытым переходом.
Для английского языка характерен закрытый переход. При пере-
ходе от одного взрывного к другому в английском языке вторая
смычка образуется до раскрытия первой: в таком слове, как actor
['ektr 1 «актер», кончик языка прикасается к деснам, начиная арти-
куляцию [t] еще до того, как задняя часть языка отошла от мяг-
кого нёба, завершив произнесение [к]. Для французского языка
характерен открытый переход: в слове acteur [aktoe:r] «актер» [kJ
раскрывается прежде, чем кончик языка прикоснется к зубам для
произнесения [t] Подобным же образом в сочетаниях взрывного
со спирантом в английском языке наблюдается закрытый пере-
ход, как в Betsy «Бетси», cupful «чашка (чего-либо)», it shall
«должно»: еще до раскрытия смычки органы речи, насколько
это возможно, принимают положение последующего спиранта,
вследствие чего эксплозия у взрывного осуществляется неполно.
Такой переход отличается от открытого перехода во французском
языке, где смычка взрывного полностью размыкается до начала
произношения спиранта, как в cette scene [set se:n] «эта сцена»,
etappe facile [etap fasil] «легкая стадия», cette chaise [set se:z]
«этот стул». Аналогичное различие наблюдается и в так называемых
удвоенных согласных, то есть сочетаниях, где одна и та же соглас-
ная фонема повторяется подряд дважды. В английском языке
формы, подобные grab-bag ['greb ,begl «сумка», hot time ['hat
'tajml «горячее время», pen-knife ['pen ,najfl «перочинный нож»,
характеризуются лишь одной смычкой для групп [bb, tt, пп],
с той только разницей, что сама смычка длится дольше, чем смычка
отдельного согласного. Удвоенный согласный характеризуется
также различием в ударении между имплозией (в наших примерах
слабой) и эксплозией (в наших примерах сильной). Во французском
МОДИФИКАНИИ
121
языке в подобных группах, например в cette table [set tabl] «этот
стол», как правило, наблюдается два размыкания — с имплозией
и эксплозией для каждого из двух согласных.
Если в каком-либо языке встречаются оба типа перехода, их
различие может быть использовано в качестве фонематического
признака. Так, в польском языке, как и во французском, чаще
всего наблюдается открытый переход; ср. trzy [tsi] «три», однако
сочетание [t] и [s] имеет место также и при закрытом переходе и
выступает тогда как самостоятельная фонема, которую можно обо-
значить как [с], например, в czy [ci] «либо». Существует и еще одна
самостоятельная фонема — палатализованный вариант [cl, как
в ci [ci] «тебе».
В последнем примере мы сталкиваемся со сложными фонемами,
то есть со звуками, которые напоминают последовательности двух
или более фонем одного и того же языка, но известным образом
отличаются от таких сочетаний и используются в качестве само-
стоятельных фонем. Многие из сложных фонем состоят, как в на-
шем примере, из взрывного в сочетании со спирантом или каким-
нибудь другим невзрывным согласным; подобные фонемы называю-
тся аффрикатами. В английском языке, где все группы согласных
характеризуются закрытым переходом, это явление не может
быть использовано как фонематический признак. Тем не менее
в английском языке существуют две аффрикативные фонемы: [с],
как в church Icrcl «церковь», и [j], как в judge [joj] «судья». Эти
аффрикаты всегда палатализованы, и именно это отличает их от
сочетаний [t] плюс [s], как в beet-sugar ['bijt ,sugr] «свекольный
сахар», it shall [it'sei] «оно должно», или от сочетаний [di плюс [z],
как в did Jeanne [did 'zanl «сделала Жанна»1.
VI 1.10. Рассмотрение сочетаний гласных и других звуков,
в которых преобладает музыкальный тон, позволяет обнаружить
их большое разнообразие, причем многие типы перехода в том
или ином языке являются дистинктивными.
В любой последовательности звуков некоторые из них воспри-
нимаются как более звучные: различия в сонорности играют важ-
ную роль в явлениях перехода у гласных и звуков, подобных глас-
ным. Так, при прочих равных условиях (особенно это касается
ударения) нижний гласный, например [а], является более со-
норным, чем верхний гласный, например [i]; любой гласный
более сонорен, чем согласный; i оговые, дрожащие и боковые
характеризуются большей сонорностью, чем взрывные или спи-
ранты; свистящие [s, z] с их концентрацией потока воздушной
струи в узком проходе более сонорны, чем другие спиранты;
1 Фонетисты часто обозначают английские аффрикаты при помощи зна-
ков t и вытянутого s, т. е. J, а также d и вытянутого z, т. е. j, постав-
ленных рядом или соединенных дужкой.
122
ГЛАВА VII
спиранты более сонорны, чем взрывные, а звонкие согласные
более сонорны, чем глухие. В любой последовательности фонем
будет таким образом наблюдаться уменьшение и увеличение сонор-
ности. В ряду tatatata звуки [а] будут более сонорными, чем [t].
В следующем примере различаются —• обозначаемые посредством
цифр — четыре степени сонорности.
Jack caught a red bird
[jek kot e red brd]
314 414 1 213 323
«Джек поймал красную птицу»
Совершенно очевидно, что некоторые из фонем более сонорны,
чем фонемы (или паузы), которые им непосредственно предшествуют
или следуют за ними. Это справедливо по отношению к фонемам,
отмеченным в нашем примере цифрой 1, и в одном случае — циф-
рой 2, а именно [г] в слове bird, но не [г] в red. Любая такая фонема
выступает как вершина сонорности, то есть как звук слогообразу-
ющий-, остальные фонемы являются неслогообразующими. Так, [е]
в red «красный» и [г] в bird «птица» являются слогообразующими,
но [г] в red и [d] в bird — звуки неслогообразующие. Считается,
что в высказывании столько слогов (или естественных слогов),
сколько в нем слогообразующих звуков. Принципы слогоделения
играют важную роль в фонетической структуре всех языков.
В каждом языке в качестве слогообразующих выступают только
определенные фонемы, хотя в принципе каждый звук может быть
более сонорным, чем его окружение. Междометия pst! [pst!] и sh!
Isll, с помощью которых мы призываем к тишине, отличаются от
обычных слов английского языка тем, что в них звуки Is] и Is]
используются в качестве слогообразующих. Практически боль-
шинство фонем в любом языке является неслогообразующим,
например англ, [р, t, kJ; их называют согласными. Другие фоне-
мы — их меньше — встречаются только как слогообразующие,
такогы англ, [е, о, а]; их называют гласными. В большинстве язы-
ков существует еще третья, промежуточная группа — сонанты —
фонемы, которые могут выступать как в позиции слогообразую-
щих, так и в позиции неслогообразующих. В американском ва-
рианте английского языка в его центрально-западной разновид-
ности [г] является слогообразующим в bird [brd 1 «птица», но не-
слогообразующим в red [red] «красный».
Является ли сонант в том или ином слове слогообразующим
или нет, зависит в разных языках от разных обстоятельств. Если
слогообразующий характер сонанта зависит целиком от окружа-
ющих его фонем (как в bird или red), различие это нельзя считать
дистипктивным, и в транскрипции для этого звука достаточно од-
ного условного обозначения. Во многих случаях, однако, слогооб-
разующий или неслогообразующий характер сонанта устанавли-
МОДИФИКАЦИИ
123
вается произвольно и с ним связывается фонематическое различие.
Так, в stirring ['strip] «волнующий» [г] является слогообразующим,
но в string [strip] «веревка» [г] не является таковым; во втором
слоге слова pattern ['petrn] «модель» [г] —• слогообразующий
звук, а [п] — неслогообразующий, но во втором слоге patron
['pejtrn] «покровитель», напротив, слогообразующим звуком яв-
ляется [п], а неслогообразующим — [г]. В подобных случаях
нам нужны особые условные обозначения для каждой из двух фо-
нем. К сожалению, наши навыки транскрипции в этом отношении
не отличаются ни единообразием, ни последовательностью. Лишь
изредка в таких случаях мы прибегаем к разным знакам: так,
[i, и, у] обычно используются для обозначения слогообразующих,
a [j, w> ц] —Для соответствующих неслогообразующих сонантов;
многие, однако, употребляют знаки [i, и, у] и для обозначения
неслогообразующих. Другим способом обозначения тех же зву-
ков является небольшая дужка под такими знаками, как [i, и, у,
е, о, а], для указания на то, что они выступают в неслогообразую-
щей функции. С другой стороны, чтобы указать на слогообразую-
щую функцию таких звуков, как [г, 1, ш, п], внизу обычно до-
бавляют точку, кружок или вертикальную черту.
Когда слогообразующая или неслогообразующая роль сонанта
обусловлена окружающими фонемами (или паузой), мы говорим о
естественной дистрибуции. Так, в литературном немецком языке
фонемы [i, и] являются неслогообразующими, когда они предше-
ствуют гласному или следуют за ним, во всех остальных позици-
ях— это слогообразующие звуки. Неслоговое [и] встречается
только после [а], как в Haus [haws] «дом»; неслоговое [i] встре-
чается после [а], как в Ei [aj] «яйцо», после [о] (или [о]), как в
neu [noj, noj] «новый», а также перед гласными и [и], как в ja
[ja:] «да», jung [jurj] «молодой». Варианты, следующие за гласным,
характеризуются более низким подъемом языка, а неслоговое [i],
которое встречается перед слоговыми звуками, произносится при
значительном сужении, превращаясь в звук явно фрикативный.
Но эти различия не являются дистинктивными; для звуков пер-
вого типа употребляют знаки [i, и], а для последнего — []*].
В тех случаях, когда слогообразующая или неслогообразую-
щая функция сонантов не зависит от окружающих фонем, разли-
чие между ними является фонематическим. В некоторых языках
сонант становится слогообразующим при небольшом усилении
ударения. В английском языке это слоговое ударение функциони-
рует как вторичная фонема. В речи американцев Центрального
Запада благодаря слоговому ударению [г] в ударных слогах
становится слоговым; ср. stirring [zstrirj] «волнующий» в отличие
от string [striij] «веревка» или erring ['rig ] «ошибающийся» в отли-
чие от ring ['rig ] «кольцо». В безударных слогах сонанты [г, 1, т, п]
124
ГЛАВА Vll
часто являются слогообразующими в силу естественной дистри-
буции, как в butter ['botrl «масло», bottle ['batll «бутылка»,
bottom ['batml «дно», button ['botnl «пуговица», но в других слу-
чаях их слогообразующая роль обусловлена использованием сло-
гового ударения. Так, слоговое ударение отделяет 1г1 от пред-
шествующего [г] (ср. error ['err] «ошибка», bearer ['bejrr] «но-
сильщик») или от предшествующего [г] (ср. stirrer [zstrrl «возбу-
дитель»), и часто именно оно определяет, какой из стоящих рядом
сонантов является слогообразующим.
apron ['ejprn] «фартук»
pickerel ['pikrll «щучка»
coral [zkarl] «коралл»
char’em ['car ml «чистить их»
maintenance ['mejntnns]
«поддержка»
pattern ['petrnl «модель»
minstrel ['minstrl ]«менестрель»
Carl [karl] «Карл»
charm [carm] «очарование»
penance ['penns] «епитимья»
Благодаря слоговому ударению сонанты [г, 1, т, п] могут стать
слоговыми даже перед более открытой фонемой:
battery ['betrij! «батарея»
hastily I'hejstlij] «поспешно»
anatomy [e'netmijl «анатомия»
botany ['batnij] «ботаника»
pantry ['pentrijl «кладовая»
chastely ['cejstlij] «целомуд-
ренно»
met me ['met mij] «встретил
меня»
chutney ['cotnij] «род припра-
вы»
Таким образом, слоговое ударение играет в этой разновид-
ности английского языка роль вторичной фонемы. Если бы в тех
примерах, где слогообразующая роль сонанта целиком зависит
от характера окружающих фонем, мы опустили бы небольшую вер-
тикальную черточку под слоговыми [г, 1, ш, п] (как это и следо-
вало бы сделать), то в остальных случаях эта черточка могла бы
служить регулярным обозначением слогового ударения.
В некоторых языках в связи с использованием слогового уда-
рения соотношение звуков по естественной сонорности коренным
образом меняется: так, в южнонемецких диалектах, в формах,
подобных [liabl «дорогой», [guatl «хороший» и [gryan] «зеленый»,
в качестве слогообразующих выступают [i, и, у], тогда как [а]
оказывается неслогообразующим.
Другой тип дистрибуции наблюдается при использовании ар-
тикуляторных различий для подчеркивания слогообразующей или
неслогообразующей функции сонантов. Чаще это сводится к об-
разованию неслогообразующего варианта при более тесной
МОДИФИКАЦИИ
125
смычке, чем у слогообразующего варианта. В английском языке
сонанты [i] и [и] встречаются в качестве неслоговых перед глас-
ными и после них; обозначив эти неслоговые звуки как [j]
и [w], мы получим [j] в yes [jes] «да», say [sej] «сказать», buy
[baj] «покупать», boy [boj] «мальчик» и [w] ewell [wel] «хорошо»,
go [gow] «идти» и now [naw] «теперь». В этих примерах неслоговая
функция [j, w] обусловлена естественной сонорностью звуков, по-
скольку более открытый гласный предшествует [j, w] или следует
за ними. Именно поэтому реально существующее варьирование в
способе образования этих звуков здесь недистинктивно: [j, w]
после гласных, особенно в сочетаниях [aj, oj, aw], произносятся
очень открыто, и [а] здесь заметно отличается от обычного [а].
Перед гласным, как в yes, well, [j] произносится при более высо-
ком и более переднем положении языка, чем слогообразующее
[i], a [w] характеризуется более высоким положением языка,
чем слоговое [и], и образуется при слабом сужении губ. Имен-
но эти последние различия используются в английском языке
как фонематические: даже тогда, когда функция звуков не обуслов-
лена их естественной сонорностью, мы отличаем более закрытые
неслоговые [j, w] в качестве самостоятельных фонем от более
открытых слоговых [1, и]. Так, мы дифференцируем [uw] в ooze
[uwz] «сочиться», и [wu] в wood [wud] «лес», или [ij] в ease [ijz]
«покой» и редко встречающееся [ji], как в сленговом yip [jip]
«взвизгивать»; можно встретить даже такие сочетания, как [jij,
wuw], например yeast [jijst] «дрожжи», woo [wuw] «ухаживать».
Когда в одном ударном слоге сталкиваются два различных члена
ряда [1, и, г], первый из них является неслоговым: you [juw]
«вы», yearn Ijrn] «жаждать», win [win] «побеждать», work [wrk]
«работать», rid [rid] «избавлять», roof [ruf, ruwf] «крыша». Вместе
с тем безударным слогам присущи и противопоставления типа hire
[hajr] «нанимать» : higher [zhajr] «выше», pair [pejr] «пара» : payer
[zpejr] «плательщик», sore [sowr] «рана» : sower [zsowr] «сеятель».
Неслоговой сонант, который в силу известной модификации от-
личается фонематически от соответствующего слогового сонанта,
называется полугласным.
Во французском языке верхние гласные [i, и, у] также произ-
носятся с более интенсивной смычкой и более напряженно, когда
они выступают как неслоговые, например: hier [je:r] «вчера», oie
[wa] «гусь», ail [a:j] «чеснок», huile [qil] «масло». Здесь они рас-
сматриваются как отдельные полугласные фонемы, благода-
ря чему oui [wi] «да» противопоставляется houille [u:j] «антра-
цит» и становится возможным сочетание [ij], как в fille [fi:j]
«дочь».
VI 1.11. Гласные и сонанты, сочетаясь, образуют сложные фо-
немы, называемые дифтонгами, или, если эти сочетания включают
126
ГЛАВА VII
три компонента,— трифтонгами. Следует ли то или иное сочета-
ние фонем рассматривать как сложную фонему, зависит целиком
от фонетической структуры данного языка. В английском языке,
например, такие сочетания, как [je] в yes или [we] в well, рассмат-
риваются как две фонемы, подобно любому сочетанию согласный +
гласный, но сочетания гласного с полугласным рассматриваются
как сложные фонемы. В английском языке существует семь таких
сочетаний, а также один трифтонг, состоящий из полугласного 4'
гласный 4- полугласный:
see [sij] «видеть»
say [sejl «сказать»
buy [baj] «купить»
boy [bojl «мальчик»
do [duw] «делать»
go [gow] «идти»
bow [baw] «кланяться»
few [fjuw] «мало»
seeing ['sijirj] «видящий»
saying ['sejipl «говорящий»
buying ['bajirj] «покупающий»
boyish [zboji§] «мальчишеский»
doing ['duwirj] «делающий»
going ['gowipl «идущий»
bowing ['bawirjl «кланяющий-
ся»
fewer ['fjuwrl «меньше».
Как будет показано в следующей главе, в фонетической струк-
туре английских языковых форм эти группы играют ту же роль,
что и простые гласные фонемы. В дифтонгах часто наблюдаются
своеобразные недистинктивные модификации компонентов, осо-
бенно [a, j, w], отмеченные нами выше, но это имеет лишь второ-
степенное значение. Основным для дифтонгов является их своеоб-
разная структурная характеристика. Другой недистинктивной
особенностью дифтонгов английского языка является то, что во
многих разновидностях американского произношения они приоб-
ретают особое звучание перед [г]: в этой позиции они приближа-
ются по характеру к простым долгим и довольно напряженным
гласным:
gear [gijr] «механизм» sure [§uwr] «уверенный»
air [ejr] «воздух» oar [owr] «весело»
fire [fajr] «огонь» hour [awr] «час».
В некоторых типах произношения эти модифицированные раз-
новидности отличаются от любого простого гласного, ср., напри-
мер:
Mary [zmejrij] «Мэри»
wore [wowr] «носил», hoarse
[howrs] «хриплый»
horse [hors] «лошадь»
war [wor] «война».
merry ['merij] «веселый»
marry ['merij] «жениться»
Однако во многих типах произношения часть указанных раз-
личий или все они отсутствуют; так, в положении перед [г] не ветре-
МОДИФИКАЦИИ
Г 27
чаются либо некоторые из дифтонгов, либо некоторые из простых
гласных.
Дифтонги имеют место также и в языках, где слоговые и не-
слоговые гласные не функционируют как отдельные фонемы. В не-
мецком языке сочетания [aj], как в Eis lajs] «лед», [oj], как в
ней [noj] «новый», и [aw], как в Haus [haws] «дом», рассматриваются
со структурной точки зрения в качестве единых фонем. Как и в
английском языке, их составляющие существенно отличаются от
соответствующих обычных звуков; неслоговым звукам присуще
скорее качество гласных среднего, а не верхнего подъема; в част-
ности, [oj] существует во многих вариантах, напоминая в некото-
рых случаях сочетание лабиализованных передних гласных, ска-
жем [йц].
Дифтонги, подобные английским или немецким, в которых
первая часть является слогообразующей, называются нисходя-
щими, в отличие от восходящих, первая часть которых — несло-
гообразующая. Так, во французском языке сочетания, подобные
[je], как в fier [fje:r] «гордый», и [wa], как в moi [mwa] «я», рас-
сматриваются в структуре этого языка как единые фонемы; в
итальянском же языке сочетания [je, wo] рассматриваются как диф-
тонги, как и [je, we] в испанском.
В некоторых языках существуют сложные фонемы, состоящие
из слогообразующих гласных и неслогообразующих согласных.
В литовском языке [1, г, т, п] никогда не бывают слогообразующи-
ми, но группы [al, ar, am, ап] рассматриваются с точки зрения
структуры языка и его акцентуации как дифтонги, то есть наравне
с [aj] или [aw],
VI 1.12. Поскольку слогоделение связано с относительной
громкостью фонем, оно может поддерживаться дистрибуцией уда-
рения или, наоборот, вступать с ним в противоречие. В большин-
стве языков слогоделение поддерживается ударением. Так, во
французском языке, где ударение не имеет дистинктивной функ-
ции, каждый слог выделяется небольшим усилением ударения на
слогообразующем звуке; если перед слогообразующим звуком
стоит только один неслогообразующий, усиление ударения начи-
нается с этого неслогообразующего звука; если же слогообразую-
щему звуку предшествуют два неслогообразующих, различные
сочетания ведут себя неодинаково: pertinacite [per-ti-na-si-te]
«упрямство», patronnesse [pa-tro-nes] «патронесса». Эта дистрибу-
ция усиления и ослабления ударения не является дистинктивным
признаком, поскольку она целиком обусловлена характером пер-
вичных фонем. Вот почему французская речь кажется англи-
чанину слишком быстрой, напоминающей дробь барабана. То же
явление наблюдается и во многих других языках, использую-
щих ударение, например в итальянском, испанском, польском,
128
ГЛАВА VIt
чешском и даже русском, причем в последнем существует не только
ударение, выполняющее дистинктивную функцию, но еще и ослаб-
ление гласных безударных слогов Таким образом, в итальянских
словах pertinacia [per-ti-'na-cal «упрямство» или patronessa [ра-
tro-'nes-sal «патронесса» слоги выделяются благодаря повышению
и понижению ударения, что хорошо заметно в ударных слогах
и слабо выражено в остальных
В английском, как и в других германских языках, безударные
слоги не разграничиваются с помощью подъема или спада ударе-
ния. В таких словах, как dimity ['dimitijl «кисея» или patroness
Bpejtrones], ударение после кульминации на первом слоге просто
снимается Очевидно, здесь имеется три слога, поскольку налицо
три вершины естественной сонорности, но где кончается один слог
и начинается другой, сказать невозможно В таких формах, как
pertinacity [prti'nesitij] «упрямство» или procrastination [proz-
kresti'neisn 1 «промедление», начало ударных слогов отчетливо
отмечается вступлением ударения, но другие слоговые границы
никак не обозначены.
Дистрибуция ударения может создавать вершины сонорности,
которые не зависят от естественной сонорности фонем Как мы
видели, в английском языке фонемы [г, 1, т, п] могут быть более
звучными, чем окружающие фонемы, и потому слогообразующими
благодаря небольшому усилению ударения
Дистрибуция ударения может даже вступать в противоречие с
естественной сонорностью В таком сочетании, как [dzd], [z] более
сонорно, чем оба [d], а в [kst 1 звук [s] более сонирен, чем сосед-
ние взрывные, однако в английском языке одно сильное у дарение
в таких формах, как adzed [edzd] «обтесанный», text [tekst]
«текст» или step [stepl «шаг», настолько сильно, что оно подавляет
эти незначительные различия в сонорности В некоторых языках,
использующих ударение, подобным образом нивелируется сонор-
ность даже по преимуществу музыкальных звуков- так, русские
благодаря ударению произносят как односложные такие слова,
как [1Ьа] «лба», [rta] «рта», а поляки —trwa [trva] «оно длится»,
msza [msa] «месса».
Глава VI11
ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
VII 1.1. Описания звуков речи, подобные тем, которые были
приведены в двух последних главах, обязаны своим возникнове-
нием лишь случайным наблюдениям. Эти описания даются в тер-
минах, характеризующих артикуляции, совершаемые говорящим:
более точные наблюдения над физиологической стороной речи,
возможно, покажут, что некоторые из них неверны. Но, что еще
более важно, отмеченные различия и разновидности, такие, ска-
жем, как различие между французскими и английскими глухими
взрывными [р, t, к], были установлены не на основании строгих
принципов (какие, быть может, когда-нибудь предоставит в наше
распоряжение акустическая фонетика), но обязаны своим суще-
ствованием тому случайному обстоятельству, что исследователь,
обладавший хорошим слухом, был знаком с обоими языками. По-
добно тому как наблюдение за южнонемецкими диалектами или за
какими-либо из языков американских индейцев внесет что-то новое
в наши знания о вариантах глухих взрывных, почерпнутые при
изучении литературного английского и французского языков, по-
добно этому исследование почти любого нового диалекта расширит
наши познания о диапазоне тех различий, которые может обна-
ружить фонетист. Объем исследований часто случаен, их точность
сомнительна, а термины, которые при этом используются, лишены
четкого содержания. Практическая фонетика — это своего рода
искусство, причем для изучения языков часто очень полезное, но
научная ценность его невелика.
По указанным причинам анализ общего акустического впе-
чатления от того или иного языка лежит за пределами наших воз-
можностей. Мы можем объяснить некоторые из чисто внешних
особенностей языка: так, англичанину кажется, что итальянцы
говорят «скороговоркой», а это в действительности объясняется
своеобразием слогоделения; «гортанное» же звучание нидерланд-
ского обусловлено использованием увулярных вибрантов (§ VI. 7)
и велярных спирантов (§ VI. 8). В общем, однако, такие наблю-
дения над «артикуляционной базой» языка неизбежно расплывчаты
и неопределенны. Известно, например, что англичане (в отличие,
130
ГЛАВА VIII
скажем, от французов или немцев) оттягивают челюсть назад, в
центральном и западном типах американского варианта англий-
ского языка к этому добавляется тенденция поднимать кончик
языка. Немцы и французы (в отличие от англичан) выдвигают че-
люсть вперед и более энергично используют мускулы — при этом
немцы прибегают к широким быстрым движениям, французы же —
к менее резким, но более точным движениям, особенно в передней
части рта. Датчане стягивают мускулы по направлению к средней
линии рта. Такие наблюдения часто полезны для понимания или
имитирования произношения, но они отличаются неясностью и не-
точностью. Точных и достоверных сведений можно ждать только
от экспериментальной фонетики.
Для языка, однако, важно не то, как он звучит. Артикуляции,
совершаемые говорящим, воздушные волны, а также вибрации ба-
рабанных перепонок слушающего (В) сами по себе имеют лишь вто-
ростепенное значение. В языке важно то, что он служит для уста-
новления связи между стимулом говорящего (А) (см. § II. 2) и
реакцией слушающего (С) (см. § II. 2). Эта связь зависит, как мы
видели (§ V. 4), от относительно небольшого числа признаков аку-
стической формы — от тех признаков, которые мы • ’ываем фоне-
мами. Для функционирования языка необходимо л. щ чтобы
каждая фонема безоговорочно отличалась от всех осталын. [ онем
данного языка. За исключением необходимости такой дифферен-
циации, объем варьирования фонемы и ее акустический характер
нерелевантны. Любой язык со всеми его основными значимостями
(values) можно заменить любой иной системой четко различающих-
ся сигналов, при том условии, что каждая из фонем этого языка
будет заменена одним сигналом. Подобное замещение и произво-
дится при правильной фонетической транскрипции, то есть такой,
которая удовлетворяет требованиям точности и адекватности и ис-
пользует для каждой из фонем один и только один условный знак.
Такое замещение, еще несовершенное, но вполне пригодное для
практических целей, происходит и в традиционном алфавитном
письме. Следовательно, важность фонемы заключается не в дей-
ствительной конфигурации ее звуковых волн, но лишь в различии
между этой конфигурацией и конфигурациями всех остальных
фонем данного языка.
Именно поэтому даже совершенное знание акустики еще не
дает само по себе понимания фонетической структуры языка. Нам
всегда необходимо, кроме того, знать еще, какие из общих акусти-
ческих признаков, судя по значениям, представляются говорящим
на данном языке «одними и теми же», а какие — «разными». Един-
ственное, чем мы должны здесь руководствоваться,—это ситуа-
ция, в которой находится говорящий, и реакция слушающего.
Любое описание, в котором дистинктивные признаки не отделяются
ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
131
от недистинктивных, расскажет нам очень мало или даже не рас-
скажет ничего о структуре языка. В этом отношении механическая
запись обладает по крайней мере тем преимуществом, что она не
искажает акустических фактов. «Точные» записи, сделанные от
руки фонетистами-энтузиастами, обычно настойчиво фиксируют
нерелевантные акустические различия, внимание к которым
объясняется, собственно, только тем обстоятельством, что иссле-
дователь научился на них реагировать. На этом основании вполне
возможно обнаружить один и тот же состав «звуков» в языках с
абсолютно различной фонематической структурой. Так, например,
в двух каких-либо языках можно обнаружить семь сходных глас-
ных «звуков», но в языке В — это семь разных фонем, а в языке А
звуки [е] и [э] могут быть недистинктивными вариантами [а],
а [е, о] —соответственно вариантами [i, и]. В обоих языках могут
оказаться как бы две разновидности гласных по долготе, но эти
различия могут быть фонематическими только в языке А (как в
немецком языке), а в языке В они будут выступать как неди-
стинктивные варианты фонем. В обоих языках могут встретиться
простые и придыхательные глухие взрывные, но в языке А это
будут различные фонемы, а в языке В — лишь недистинктивные
варианты фонем. Далее, и в А, и в В могут наблюдаться ряды звон-
ких спирантов, но они могут быть разными фонемами в языке В,
а в языке А существовать лишь как варианты взрывных между
гласными.
Для структуры языка, то есть для тех функций, которые он
выполняет, существенное значение имеют лишь фонемы этого язы-
ка. Описание недистинктивных признаков также могло бы пред-
ставлять большой интерес, но для этого оно должно было бы быть
более полным и более многосторонним, чем все те описания, кото-
рые нам известны до сих пор.
VII 1.2. Перечень или таблица фонем какого-либо языка не
должна поэтому включать никаких недистинктивных признаков.
Подобные списки или таблицы составляются обычно на основании
данных практической фонетической классификации. Так, в аме-
риканском варианте английского языка (Чикаго) выделяются:
взрывные
глухие
звонкие
аффрикаты
глухие
звонкие
спиранты
глухие
звонкие
р t к
b d g
с
J
f 0 s S h
v S z z
132
ГЛАВА VIII
носовые
латеральные > (боковые)
вибранты
полугласные
гласные
верхние
средневерхние
средненижние
нижние
вторичные фонемы
ударение " ' ,
слоговое ударение
интонации . ё ? ! ,
m п р
1
г
j W
i u
е о
е э
а а
Таблицы, подобные этой, даже если из них и исключены не-
дистинктивные явления, тем не менее нерелевантны для структуры
языка потому, что фонемы в них группируются соответственно
представлениям лингвиста об их физиологическом характере, но
не в соответствии с той ролью, которую отдельные фонемы играют
в функционировании языка. Так, наша таблица не показывает,
например, что две носовые фонемы [т] и [и] выступают иногда в
качестве слогообразующих в безударных слогах (ср. bottom I'batm]
«дно», button ['botn]«nyroBHua», тогда как третья, [rjl, такой функ-
ции не выполняет. Не видно из таблицы и того, что [1] становится
слогообразующим только в безударных слогах, как в bottle
['batll «бутылка», тогда как [г] может быть слоговым независимо
от ударения, как в learner [Чгпг] «учащийся». Из нее не видно,
какие гласные и полугласные сочетаются в сложные фонемы. Чтобы
отразить эти структурные моменты, понадобилась бы дополнитель-
ная таблица. Вот нечто вроде такой таблицы:
I. Первичные фонемы-.
к. Согласные, всегда или иногда неслогообразующие:
1. Шумные (mutes) согласные, всегда неслогообразующие:
[ptkbdgcjfOsshv б z z р].
2. Сонанты, иногда слогообразующие:
а. Полусогласные, их способность к слогообразованию за-
висит от окружения и слогового ударения:
1) консонантоиды, слогообразующие только в безудар-
ных слогах: [m, п, 1],
2) вокалоиды, слогообразующие также и в ударных
слогах: [г];
Ь. полугласные, их способность к слогообразованию зави-
сит также от способа артикуляции; образуют диф-
тонги: 1) неслогообразующие: [j w],
ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
133
2) слогообразующие-, [i ul.
В. Гласные, всегда слогообразующие:
1. Дифтонги и трифтонги, сложные фонемы: [ij uw ej ow
aj aw oj juwl.
2. Простые гласные-, [e о e э а а].
II. Вторичные фонемы-.
А. Слоговое ударение, падает на полусогласные: 1,1
В. Фразовое ударение, падает на значимые формы: [" ' J.
С. Интонация, завершающая высказывание:
1. Срединная-. [,];
2. Конечная-. [. ё ? !].
VII 1.3. Функции, которые фонемы выполняют в структуре
языка, в действительности гораздо более многообразны, чем те,
которые здесь указаны; фактически мы легко могли бы продемон-
стрировать, что нет ни одной фонемы, функции которой полностью
совпадали бы с функциями другой.
Поскольку каждое высказывание, согласно определению, со-
держит по крайней мере одну слогообразующую фонему, по-
стольку наиболее простое описание фонетической структуры ка-
кого-либо языка заключается в констатации того, какие из несло-
гообразующих фонем или какие группы неслогообразующих фонем
(их сочетания) возможны в трех позициях: начальной — перед
первой слогообразующей фонемой высказывания; конечной —
после последней слогообразующей фонемы высказывания, и сре-
динной — между слогообразующими фонемами.
В этом отношении дифтонги и трифтонги английского языка
играют ту же роль, что и простые гласные. Именно благодаря этому
факту мы классифицируем их как сложные фонемы, а не как про-
стые последовательности фонем.
Для удобства перед каждой фонемой или группой фонем я буду
ставить цифру, которая указывает на ту или иную особенность
в их структурном качестве.
Обратившись к неслогообразующим фонемам, выступающим в
начальной позиции, мы сразу же убедимся в том, что две из них
никогда не встречаются в начале высказывания; таковы (1) [г; /].
При этом мы не принимаем во внимание такие иностранные
формы, как, например, французское имя Jeanne [zan].
Далее, шесть из неслогообразующих фонем, встречающихся
в начальной позиции, никогда не выступают в качестве членов
начального сочетания согласных: это (2) [v, 3, z, с, j, jl.
Начальные сочетания согласных всегда начинаются с одной из
следующих неслогообразующих фонем: (3) [р, t, k, b, d, g, f, 0,
s, §, Ы. Здесь мы наблюдаем строгое соответствие между структур-
ной группировкой и нашим физиологическим описанием, поскольку
134
ГЛАВА V111
наша структурная группа (3) полностью совпадает с физиологи-
ческими группами взрывных и глухих спирантов.
Если первым в сочетании согласных оказывается (4) Is], за
ним может следовать одна из фонем ряда (5) [р, t, k, f, m, п], как
в словах spin «прясть», stay «оставаться», sky «небо», sphere «сфе-
ра», small «небольшой», snail «улитка».
За всеми начальными фонемами группы (3) и сочетаниями (4)
[s] с (6) [р, t, к] может следовать одна из фонем ряда (7) [w, г, 1]
с перечисленными ниже ограничениями:
(8) [w] никогда не встречается после (9) [р, b, f, s] или после
сочетаний (4) [s] с (10) [tl. Реально засвидетельствованы только
такие сочетания, которые мы наблюдаем, например, в словах типа
twin «близнец», quick «быстрый», dwell «обитать», Gwynne «Гвин»,
thwart «перечить», swim «плавать», when [hwen] «когда», squall
«шквал»;
(11) [г] никогда не встречается после (12) [s, hl; возможны,
следовательно, только те сочетания согласных, которые начинают
слова pray «молиться», tray «поднос», crow «ворона», bray «крик
(осла)», dray «подвода», gray «серый», fray «драка», three «три»,
shrink «сжиматься», spray «ветка», stray «заблудиться», scratch
«царапина».
(13) [1] никогда не встречается после (14) [t, d, 0, s, h] или после
сочетаний (4) [s] с (15) [к]. Существуют, следовательно, только
такие сочетания согласных, которые представлены в словах play
«игра», clay «глина», blue «синий», glue «клей», flew «летал», slew
«убил», split «расщелина».
VII 1.4. Перейдем теперь к рассмотрению конечных сочетаний
согласных. Все они подчиняются общему правилу, согласно кото-
рому одна и та же фонема никогда не встречается в двух соседних
позициях: таких конечных групп, как [ss] или [tt], не существует.
Это правило оказывается верным и применительно к начальным со-
четаниям, что можно заключить из приведенного выше описания
начальных сочетаний, но, как мы увидим дальше, по отношению к
срединным сочетаниям согласных оно неприменимо.
Мы уже определили сочетания гласных с [j] или [w] как слож-
ные фонемы (дифтонги) и в силу этого не можем рассматривать
полугласные в подобных сочетаниях как конечные неслогообра-
зующие фонемы или как составные части сочетаний двух фонем.
Если в соответствии с этим мы исключим такие случаи (например,
say [sej] «говорить», go [gow] «идти»), то обнаружим, что (16) [h, j,
w] не встречаются в качестве конечных неслогообразующих звуков
или членов конечных сочетаний. Все остальные неслогообразую-
щие фонемы могут выполнять обе указанные функции.
Английские конечные сочетания согласных состоят из двух,
трех или четырех неслогообразующих. Их комбинации проще всего
фонетическая структура
135
описать, указав, что каждое сочетание содержит главную финаль-
ную (конечную) согласную, которой может предшествовать пре-
финальная, которой в свою очередь может предшествовать вторая
префинальная согласная; за главной финальной может также сле-
довать постфинальная согласная. В результате получается шесть
возможных случаев:
одна главная финаль-
ная согласная
префинальная + глав-
ная финальная
вторая префинальная +
+ префинальная +
-фглавная финальная
Без постфинальной
согласной
bet [-tl «пари»
test [-st] «опыт»
я text [-kst] «текст»
С постфинальной
согласной
bets [-ts] «пари»
tests [-sts] «опыты»
texts [-ksts] «тексты»
В качестве постфинальных встречаются (17) [t, d, s, z]. В фор-
мах, подобных test или text, мы называем [-t] главной финальной,
потому что существуют и формы tests, texts, в которых к ней при-
бавляется еще одна согласная (постфинальная); но в такой форме,
как wished [wist] «хотел», мы называем [t] постфинальной, потому
что параллельно сочетанию [-St] нет сочетания с еще одной до-
полнительной согласной: такого конечного сочетания, как, ска-
жем, [-sts], в английском языке не существует.
Возможность появления постфинальных согласных ограни-
чена тремя важными моментами: постфинальные (18) [t, s] —
единственные согласные, которые встречаются после главных фи-
нальных (19) [р, t, к, с, f, 0, s, s]; эти же постфинальные согласные
никогда не встречаются после каких-либо иных звуков; а пост-
финальные (20) [t, d] —'единственные, которые встречаются после
главных финальных (21) [с, j, s, z, s, z], Следует отметить, что ряд
(19) совпадает, если добавить [h], с физиологическим классом
глухих звуков и что ряд (21) охватывает физиологические классы
аффрикат, свистящих и шипящих. В соответствии с указанными
ограничениями главные финальные согласные могут быть сгруп-
пированы в шесть классов:
За согласными (19), но не (21), могут следовать [t, s], как,
например, за [р] в help, helped, helps «помогать, помогал, помо-
гает».
За согласными, не относящимися ни к группе (19), ни к (21),
могут следовать [d, z], как, например, за [Ь] в grab, grabbed,
grabs «схватывать, схватил, схватывает».
За согласными групп (19) и (21) может следовать только [t],
как, например, за [с! в reach, reached «достигать, достиг».
136
ГЛАВА VIII
За согласными (21), но не (19), может следовать только [dl,
как, например, за []] в urge, urged «побуждать, побуждал».
За [t] в (19), но не в (21), согласно правилу, исключающему
удвоение звука, может следовать только [si, например wait, waits
«ждать, ждет».
За fd] в (19) и в (21), согласно тому же правилу, может сле-
довать только [z], например fold, folds «складывать, склады-
вает».
Обратимся теперь к префинальным согласным. Главные соглас-
ные (22) [g, 3, z, ц, г] никогда не сопровождаются префинальными,
а согласные (23) [b, g, c,j, v, s] никогда не встречаются в качестве
префинальных. Остальные комбинации подчиняются следующим
дальнейшим ограничениям:
Префинальные (24) [1, г] не встречаются перед главным финаль-
ным (25) [zl. Возможны, таким образом, только те сочетания, ко-
торые появляются в следующих примерах: harp «арфа», barb «зу-
бец», heart «сердце», hard «твердый», hark «слушать», march «марш»,
barge «баржа», scarf «шарф», carve «вырезать», hearth «очаг», farce
«фарс», harsh «грубый», arm «рука», barn «амбар»; help «помощь»,
bulb «луковица», belt «пояс», held «держал», milk «молоко», filch
«украсть», bilge «днище (лодки)», pelf «деньги», delve «копать»,
wealth «богатство», else «еще», Welsh «валлийский», elm «вяз»,
kiln «печь для обжига».
Префинальное (25) [п] встречается только перед главными
финальными (27) [t, d, с, j, 0, s, z], как в ant «муравей», sand «пе-
сок», pinch «щипать», range «объем», month «месяц»,once «однажды»,
bronze «бронза».
Префинальное (28) [ml встречается только перед главными фи-
нальными (29) [р, t, f, 0], как в camp «лагерь», dreamt «мечтал»,
nymph «нимфа»; в сочетании с (30) [0] оно встречается со вторым
префинальным (11) [г]: warmth «тепло».
Префинальное (31) [rjl встречается только перед (32) [к, 0],
как в link «звено», length «длина».
Префинальное (4) [s] встречается только перед (6) [р, t, к],
как в wasp «оса», test «опыт», ask «спрашивать». Перед (10) [t]
ему также может предшествовать второе префинальное (15) [к],
как в text «текст».
Префинальные (33) [3, z] встречаются только перед главным
финальным (28) [ml, как в rhythm «ритм», chasm «бездна».
Префинальное (10) [t 1 встречается только перед главными фи-
нальными (34) [0, si, как в eighth [ejt0] «восьмой», Ritz (ср. слен-
говую форму ritzed [ritstl «осадил, унизил», где добавляется еще
постфинальное [t]). Сочетание его с главным финальным (4) [s]
встречается также при втором префинальном (11) [г] в quartz
«кварц».
ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
137
Префинальное (35) [dl встречается только перед (36) [0, zl,
как в width «ширина», adze «тесать».
Префинальные (37) (р, к] встречаются только перед главными
финальными (18) [t, s], как в crypt «склеп», lapse «ошибка», act
«акт», tax «налог». Из указанных двух звуков префинальное (15)
[к] перед главным финальным (4) [s] встречается также со вторым
префинальным (31) [р], как в minx «кокетка» (ср. сленговую форму
jinxed [jirjkst 1 «принес несчастье», где добавляется постфинальное
It]); другое постфинальное (Ipl) встречается при втором префи-
нальном (28) [ml: glimpse «проблеск», tempt «искушать».
Префинальное (38) [f] встречается только перед (10) [tl, как в
lift «лифт».
Срединные неслогообразующие состоят в английском языке из
всевозможных сочетаний финальной плюс начальная, начиная от
зияния, то есть полного отсутствия неслоговой согласной, как в
saw it ['so it] «увидел это», до таких сочетаний, которые мы встре-
чаем в glimpsed strips [-mpst str-] «мельком увидел ленты», вклю-
чая и повторения одной и той же фонемы, как в that time ]-t t-]
«в это время» или ten nights[-n п-] «десять ночей».
VII 1.5. Рассмотрение тридцати восьми функциональных рядов
неслогообразующих фонем показывает, что такой классификации
достаточно для определения каждой из неслогообразующих фонем
английского языка. Подобным же образом можно было бы опреде-
лить большинство или, возможно, даже все слогообразующие фо-
немы английского языка по той роли, которую они играют в
его структуре. В связи с тем, что разновидности литературного ан-
глийского языка различаются по дистрибуции слогообразую-
щих фонем, я назову лишь некоторые из особенностей их модели-
рования.
Из полусогласных только [г] встречается в ударных слогах,
ио оно никогда не появляется перед [г]. Слогообразующая полу-
гласная [и] выделяется тем, что не встречается в начальном поло-
жении, а в середине слова стоит только перед [t, k, d, s, s, 1], ср. put
«положить», took «взял», wood «лес», puss «кошка», push «толкать»,
pull «тащить»; [и] может находиться также перед [f, гп], как в roof
«крыша», room «комната», но здесь с ним всегда соперничает более
изысканный вариант с [uw]. В конечном положении ни [i] ни [и]
не встречаются.
Из гласных [ е, а] не появляются перед полугласными (в дифтон-
гических сочетаниях), а [э] не встречается перед [w]. В конце
слов встречаются только [э, а]; ср. saw «пила», та «мама». Гласный
[а] появляется только перед [z, m, г], ср. garage «гараж», calm
«спокойный», far «далеко», и перед [3] в середине слова, ср. father
«отец». Фонемы [i, е, е, а] встречаются перед [г] только в том
случае, если дальше следует другая гласная, как в spirit «дух»,
138
ГЛАВА VIГ Г
herring «сельдь», marry «жениться», sorry «огорченный»; [о] встре-
чается только перед префинальным [г]; ср. horn «рог», horse «ло-
шадь», north «север»; во многих типах произношения сочетание
[or] отсутствует вообще. Гласная [э] произносится перед [г], толь-
ко если ей предшествует [w], как в war «война», dwarf «карлик».
Гласная [а] встречается перед [g] только как менее распространен-
ный вариант [о]; ср. log «бревно», fog «туман».
Из дифтонгов только [ij, ej, owl появляются перед [rs], как в
fierce «свирепый», scarce «редкий», course «курс»; перед другими
сочетаниями префинального [г] допускаются только дифтонги [ow],
ср. cord «веревка», fork «вилка», torn «разорванный», и [ej] в не-
многих словах, звучащих как диалектизмы: laird «помещик»,
cairn «пирамида из камней».
Перед префинальным [1] единственными допустимыми дифтон-
гами являются [ij, aj, ow], причем первые два встречаются только
тогда, когда за ними следует [d], как в field «поле», mild «мягкий»,
old «старый», cold «холодный». Перед префинальным [п] только
[aj, aw] встречаются без всяких ограничений, как в pint «пинта»,
mount «гора», bind «связать», bound «связанный»; [aj, ej] появля-
ются, когда за ними следует [t], как в paint «краска», point «точ-
ка». Перед [р] дифтонги не встречаются.
Трифтонг [juw] отличается от обычных сочетаний [j] с глас-
ным или дифтонгом (ср. yank «рывок», year «год», Yale «Йейл»)
тем, что он встречается после начальных согласных [р, k, b, g, f,
h, v, m, n], как в pew «церковная скамья», cue «улика», beauty «кра-
сота», gules «красный», few «мало», view «вид», muse «размышлять»,
new «новый», и после сочетаний [sp, sk], как в spew «изрыгать»,
skew «косой». После [п] вместо [juw] может произноситься менее
изысканный вариант с [uw], но, с другой стороны, после [t, d, 0,
s, 1, st] в изысканном произношении звучит [juw], a [uw] является
более обычным вариантом; ср. tune «мелодия», dew «роса», thews
«мускулы», sue «преследовать в судебном порядке», lute «лютня»,
stew «тушеное мясо».
Позднее мы увидим, что грамматическая структура языка
включает и такие группировки фонем, которые не были опи-
саны при рассмотрении групп фонем с точки зрения порядка сле-
дования элементов.
VII 1.6. Структурное моделирование отличается значительным
своеобразием в каждом языке, что и заставляет нас устанавливать
разные типы сложных фонем. В немецком языке, например, в целом
существует структурная схема, весьма близкая к английской, но
с некоторыми разительными отличиями. Звонкие взрывные и спи-
ранты [b, d, g, v, z] никогда не встречаются в конечном поло-
жении. Начальные группы могут быть описаны просто только в
том случае, если рассматривать аффрикаты [pf, ts] как сложные
ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
139
фонемы, ср. аффрикаты в словах Pfund [pfunt] «фунт», zehn [tse:nl
«десять», zwei [tsvaj] «два». Единственными дифтонгами являются
[aj, aw, oj]. Требование простоты описания приводит к тому,
что фонетисты предпочитают описывать их скорее как [ai,
au, oil, поскольку никаких недоразумений из-за этого не проис-
ходит. Французская система отличается от немецкой не только
конкретными сочетаниями согласных, но и более общими особен-
ностями. Дифтонги здесь являются восходящими — [je, wal. Одна-
ко основное отличие заключается в использовании гласной фонемы
[э], появление которой в значительной степени обусловлено фо-
нетической моделью, в связи с чем, пожалуй, можно утверждать,
что она играет роль скорее вторичной, чем первичной фонемы. Фо-
нема [э] встречается там, где без нее возникало бы недопустимое
сочетание согласных. Так, она появляется в le chat [1э sa] «кот»,
потому что [1s] в качестве начального сочетания исключается, но
этой фонемы нет в Thomme [1 от] «человек», где подобного соче-
тания не возникает. Она появляется в cheval [sovall «лошадь»,
потому что сочетание [sv] в начальном положении не допускается,
но поскольку оно возможно в срединной позиции, говорят un che-
val [oen sval] «одна лошадь». Срединные сочетания ограничены в
основном двумя согласными; так, [rt] возможно в качестве конеч-
ного сочетания, как в porte [port] «несет», но, если за ним следует
слово с начальным согласным, между ними вклинивается [э], как в
porte bien [porta bjenI «чувствует себя хорошо». С совершенно иной
системой мы сталкиваемся в таком языке, как язык равнинных
кри. Здесь фонемы группируются в пять рядов: 1) гласные [а, а:,
е:, i, i:, и, о:] —это единственные слогообразующие фонемы
данного языка; 2) согласные — четырех типов: взрывные [р, t, к],
включая аффрикату [с]; спиранты [s, h]; носовые [m, п]; по-
лугласные [j, w], В начальном положении возможны: отсутствие
согласной; любая согласная, взрывная, спирант или носовая +
+ полугласная. В срединном положении возможны: любая со-
гласная; взрывная, спирант или носовая + полугласная; спи-
рант + взрывная; спирант + взрывная + полугласная. В конеч-
ном положении возможна лишь одна согласная. В языке фокс
с его примерно аналогичным моделированием не допускаются
конечные согласные: каждое высказывание оканчивается краткой
гласной.
Несмотря на то что английский язык исключительно богат
сочетаниями согласных, в других языках можно обнаружить и
такие сочетания, которые в нем отсутствуют; в нем нет, например,
начальных [pf-, pfl-, pfr-, ts-, tsv-, Sv-, kn-, gn-], которые имеются
в немецком языке; ср. Pflaume ['pflawmel «слива», schwer [sve:r]
«тяжелый», Knie [kni:] «колено»; или таких сочетаний .согласных,
как в русском языке: [tku] «тку», [mnu] «мну», [Sci] «щи», [/Scu]
140
ГЛАВА VIII
«льщу». Конечные сочетания согласных, чуждые английскому
языку, встречаются, например, в немецком слове Herbst [herpst]
«осень» или в русском [borscl «борщ».
VII 1.7. Поскольку мы определили фонемы как мельчайшие
единицы, которые создают различия в значении, мы теперь можем
определить каждую отдельную фонему в соответствии с той ролью,
какую она выполняет в структурной модели языковых форм. Мы
видим, в частности, что структурная модель заставляет нас также
выделять сложные фонемы, напоминающие последовательности
других фонем, но играющие роль простых фонем, и что даже очень
слабые акустические различия, такие, как слоговое ударение на
[г, 1, т, п] в английском языке или большая напряженность [j, wl
по сравнению со слоговыми [i, и], могут привести к образованию
особых фонем.
При таком определении фонемы рассматриваются как единицы
сигнализации; значащие формы языка могут быть описаны как
аранжировки первичных и вторичных фонем. Если взять доста-
точно большое количество речевых высказываний, то можно вы-
считать относительную частотность фонем и сочетаний фонем.
Лингвисты пренебрегали этой задачей, и ее монополизировали
дилетанты, которые путали фонемы с буквами. Если принять об-
щее количество фонем в тексте за 100%, то недавние подсчеты,
произведенные для английского языка, показывают следующую
частотность согласных фонем (в процентах):
п 7,24 t 7,13 3 3,43 z 2,97 р 2,04 f 1,84 g 0,74 j 0,60
г 6,88 ш 2,78 b 1,81 с 0,52
s 4,55 к 2,71 h 1,81 j 0,44
d 4,31 v 2,28 0 0,96 0 0,37
1 3,74 w 2,08 s 0,82 z 0,05
Цифры для [г, 1, ш, п] включают и случаи их употребления в
качестве слогообразующих; цифры для [j] и [w] не включают слу-
чаев появления этих фонем в качестве членов дифтонгов или триф-
тонгов. Подсчет гласных фонем дал слишком противоречивые ре-
зультаты, чтобы их можно было легко интерпретировать. По всей
видимости, самой употребительной фонемой является [е] с частот-
ностью примерно 8%; затем следует [ij] — частотность приблизи-
тельно 6%; далее идет [е] — 3,5%. Цифры, полученные для групп
фонем, использованы быть не могут. Из приведенных вычислений
и подобных им подсчетов вполне очевидно, что фонемы языка в от-
ношении частотности выполняют совершенно разную роль. Более
того, здесь существует, по-видимому, известное сходство между
языками: так, в языках, имеющих, подобно английскому, два типа
взрывных ([р, t, к] в отличие от [b, d,gl), глухой взрывный в каждой
ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
141
паре встречается чаще, чем соответствующий ему звонкий, напри-
мер, [t] встречается чаще, чем [d]. Желательно, однако, было бы
изучить этот вопрос более тщательно.
VII 1.8. Мы показали три способа изучения звуков речи. Фо-
нетика в узком смысле — то есть экспериментальная фонетика —-
дает нам чисто акустическое или физиологическое описание зву-
ков. Она устанавливает только общие акустические признаки. На
практике в экспериментальной фонетике исследователь обычно
выбирает для изучения такое явление, которое, как подсказывает
его непрофессиональный опыт, составляет характерную черту ка-
кой-либо фонемы. Что касается практической фонетики, то это сво-
его рода искусство или мастерство, но не наука; фонетист-практик
откровенно признает, что исходит из тех единиц, к выделению ко-
торых его привела повседневная практика, и пытается объяснить,
как говорящие их произносят. Термин «фонология» выдвигается
иногда в противовес двум указанным формам фонетики: фоно-
логия не обращает внимания на акустическую природу фонем,
но просто принимает их как различные единицы. Каждая фонема
определяется в фонологии по ее роли в структуре языковых форм.
Очень важно помнить, что и практическая фонетика, и фонология
предполагают знание значений — без этого нельзя было бы уста-
новить ни одного фонематического признака.
Описание языка, следовательно, начинается с фонологии, в
которой определяются все фонемы и констатируется, какие соче-
тания фонем возможны. Любое сочетание фонем, которое встре-
чается в том или ином языке, произносимо в этом языке и представ-
ляет собой фонетическую форму. Сочетание [mnu], например, в
английском языке непроизносимо, но сочетание [men] произносимо
и является фонетической формой.
После того как фонологический состав языка описан, следует
выяснить, какие значения закреплены за определенными фонети-
ческими формами. Эта стадия описания называется семантикой.
Обычно ее делят на две части — грамматику и лексику.
Фонетическая форма, которая обладает значением, является
языковой формой. Так, любое английское предложение, словосо-
четание или слово — это языковая форма, так же как и значащий
слог, например слог [mel 1 в maltreat «дурно обращаться» или слог
[топ] в Monday «понедельник»; значащая форма может даже со-
стоять из одной фонемы, например [si, которая значит «больше,
чем один» в таких формах множественного числа, как hats «шляпы»,
caps «шапки», books «книги». В последующих главах мы увидим,
какая связь существует между значениями и языковыми формами.
Глава IX
ЗНАЧЕНИЕ
IX.1. Изучение звуков речи в отрыве от значения — это аб-
стракция; в действительности звуки речи используются в каче-
стве сигналов. Мы определили значение языковой формы как си-
туацию, в которой говорящий ее произносит, и как реакцию, кото-
рую она вызывает у слушающего. Ситуация, в которой находится
говорящий, и реакция слушающего тесно связаны благодаря тому,
что каждый из нас может в равной степени выступать и как гово-
рящий, и как слушающий. В причинной цепи событий
ситуация говорящего гэ-*- речь реакция слушающего
ситуация говорящего как нечто более раннее представляет со-
бой обычно более простое явление, чем реакция слушающего;
именно поэтому мы всегда рассматриваем и определяем значения,
исходя из стимула говорящего
Ситуации, которые побуждают человека говорить, охватывают
все предметы и события во Вселенной Чтобы дать научно точное
определение значения для каждой формы языка, мы должны были
бы иметь точные научные сведения обо всем, что окружает говоря-
щего. Однако реальный объем человеческих знаний чрезвычайно
мал. Мы можем правильно определить значение той или иной
языковой формы лишь в том случае, если это значение относится
к чему-либо, о чем мы обладаем достаточными научными познания-
ми. Мы можем определить названия минералов, например, в тер-
минах химии или минералогии, когда мы говорим, что обычным зна-
чением английского слова salt «соль» является «поваренная соль
(NaCl)»; мы можем определить названия растений или животных
с помощью специальных терминов из области ботаники или зооло-
гии, но у нас нет способа точно определить такие слова, как love
«любовь» или hate «ненависть», связанные с ситуациями, которые
еще не были точно расклассифицированы, — а ведь таких слов
подавляющее большинство.
Более того, даже в тех случаях, когда в нашем распоряжении
имеется какая-либо научная (то есть общепризнанная и точная)
классификация, мы часто обнаруживаем, что значения в том или
ином языке с ней не согласуются. Так, кит по-немецки называется
ЗНАЧЕН HE
143
«рыбой»: Walfisch [zval-zfis], а то, что в английском называется
bat, по-немецки называется «мышью»: Fledermaus ['fle^er-jnaws]
[ср. русск. «летучая мышь».— Прим, перев.}
Физика рассматривает цветовой спектр как непрерывную шка-
лу световых волн разной длины, колеблющихся от 40 до 72 сто-
тысячных миллиметра, но в различных языках эта шкала членится
по-разному и совершенно произвольно, без точных границ —
ср. значения таких английских названий цвета, как violet
«фиолетовый», blue «синий», green «зеленый», yellow «желтый»,
orange «оранжевый», red «красный». Названия цвета в других язы-
ках свидетельствуют об иной градации цветовой шкалы. Родство
людей также кажется весьма простым делом, но термины родства,
используемые в языках мира, исключительно трудны для
анализа.
Определение значений является таким образом уязвимым зве-
ном в науке о языке и останется таковым до тех пор, пока челове-
ческие познания не сделают огромного шага вперед по сравнению
с современным их состоянием. На практике мы определяем зна-
чение той или иной языковой формы, где это возможно, с помощью
терминов какой-либо другой науки. Там же, где это невозможно,
мы прибегаем к окольным приемам. Одним из них является показ
предмета, его демонстрация. Так, если бы кто-нибудь не знал
значения слова «яблоко», мы могли бы помочь ему, дав ему яблоко
или показав на яблоко, и продолжали бы давать ему яблоки или
показывать на них до тех пор, пока он не перестал бы ошибаться
и не стал бы употреблять слово «яблоко» как это обычно принято.
Таков в основном тот процесс, благодаря которому дети учатся
использовать языковые формы Если бы спрашивающий достаточно
хорошо понимал наш язык, мы могли бы определить слово яблоко
с помощью парафразы, то есть так, как делают наши словари, ис-
пользуя развернутое описание, которое подходило бы ко всем тем
ситуациям, что и слово яблоко, сформулировав свое определение,
например, так: «Хорошо известный, твердый, с гладкой кожей,
круглый или продолговатый плод деревьев рода Malus, весьма раз-
нообразный по величине, форме, цвету и степени сладости». Или
же, если бы мы достаточно хорошо знали язык спрашивающего, то
мы могли бы ответить ему путем перевода, то есть произнося при-
близительно эквивалентную форму его языка: если бы, например,
спрашивающий был французом, для передачи значения «яблоко»
мы могли бы использовать роште [рэт]. Такой метод определения
значения применяется в наших двуязычных словарях.
IX.2. Ситуации, которые побуждают нас произнести какую-
нибудь языковую форму, исключительно многообразны. Фило-
софы утверждают, что двух совершенно одинаковых ситуаций в
действительности не существует. Даже в течение относительно
144
ГЛАВА IX
непродолжительного времени каждый из нас использует слово
яблоко применительно ко многим конкретным плодам, различным
по величине, форме, окраске, запаху, вкусу и т. д. В простых слу-
чаях, в таких, например, как со словом яблоко, все члены языко-
вого коллектива с детства обучены использовать данную языковую
форму, когда ситуация (в данном примере определенный предмет)
обладает известными, сравнительно легко определимыми харак-
теристиками. Но даже и в случаях, подобных этим, наше употреб-
ление никогда не является совершенно единообразным; большин-
ство же языковых форм характеризуется еще менее четко очерчен-
ными значениями. Вместе с тем вполне очевидно, что мы должны
дифференцировать недистинктивные признаки ситуации, такие,
как величина, форма, окраска и т. д. какого-либо конкретного
яблока, и дистинктивные признаки или языковое значение (семан-
тические признаки), которые являются общими для всех ситуаций,
вызывающих произнесение данной языковой формы, то есть при-
знаки, являющиеся общими для всех предметов, которые люди,
говорящие по-английски, называют apple «яблоко».
Поскольку наше исследование обычно касается только дистинк-
тивных признаков формы и значения, я буду в дальнейшем опус-
кать определения «языковой» или «дистинктивный» и буду го-
ворить просто о формах и значениях, игнорируя существование
недистинктивных признаков. О форме часто говорят, что она
выражает значение.
IX.3. Даже если бы в нашем распоряжении имелось точное
определение значения, закрепленного за каждой из форм языка,
и в этом случае мы столкнулись бы с трудностями, правда, иного
рода. Очень важным компонентом каждой ситуации является фи-
зическое состояние говорящего. Последнее включает, разумеется,
определенную предрасположенность его нервной системы, что
является результатом всего его прошлого опыта как языкового,
так и всякого другого, вплоть до настоящего момента, не говоря
уже о наследственности или о факторах, действовавших до его
рождения. Если бы мы могли сохранять внешнюю ситуацию без
всяких изменений и вводили бы в нее разных людей, мы все же не
были бы в состоянии измерить тот жизненный опыт, который каж-
дый говорящий принесет с собой, и тем самым были бы не в состоя-
нии предсказать, какую из языковых форм он выберет и заговорит
ли он вообще.
Больше того, если бы мы обладали безукоризненными определе-
ниями значений, мы и тогда обнаружили бы, что, произнося многие
высказывания, говорящий вовсе не находился именно в тех ситуа-
циях, которые мы определили. Люди часто произносят слово «ябло-
ко», когда никакого яблока не видно. Мы можем назвать это
смещенной (displaced) речью. Частотность и важность смещенной
ЗНАЧЕНИЕ
145
речи вполне очевидны. Вспомним, например, ребенка, который «про-
сит»свою куклу (§11.5).Замещающая (relayed) речь представляет со-
бой чрезвычайно важную форму использования языка: говорящий А
видит несколько яблок и упоминает о них в разговоре с В, который
их не видел; говорящий В передает эту новость С, С передает ее D,
a D — Е и т. д., и может случиться так, что ни один из этих людей
так и не видел яблок, а вот говорящий X приходит и наконец
съедает эти яблоки. И в других случаях мы также нередко произно-
сим языковые формы, когда типичный стимул отсутствует. Напри-
мер, умирающий с голоду нищий у дверей говорит: «я голоден»,
и хозяйка дает ему поесть; этот пример, говорим мы, воплощает
первичное или словарное значение языковой формы «я голоден».
Капризный ребенок, когда его укладывают спать, говорит: «я го-
лоден», но мать, зная все его уловки, отвечает тем, что отправляет
его в кровать. Это уже пример смещенной речи. Примечательным
при этом является то обстоятельство, что, если бы иностранец спро-
сил о значении формы «я голоден», оба — и мать и ребенок —
в большинстве случаев определили бы ее, исходя из словарного
значения. Ложь, ирония, шутка, поэзия, художественный вымысел
и т. д., по-видимому, так же древни и, несомненно, так же широко
распространены, как и язык. Как только мы узнаем словарное
значение какой-либо формы, мы получаем полную возможность
использовать ее в смещенной речи; словари и учебники иностран-
ных языков должны сообщать нам только словарные значения.
Использование смещенной речи является производным от первич-
ных значений языка; осуществляется оно довольно единообразно
и специального обсуждения не требует. Тем не менее возмож-
ность смещенной речи усугубляет нашу неуверенность в том, ка-
кие из форм произнесет данный говорящий (если он вообще заго-
ворит) в той или иной ситуации.
IX.4. Приверженцы менталистской психологии полагают, что
они могут избежать трудностей определения значений, поскольку
они считают, что до произнесения языковой формы в говорящем
происходит некий нефизический процесс — возникает мысль, по-
нятие, образ, ощущение, волевой акт или нечто подобное этому — и
что соответствующим же образом в слушающем, воспринявшем зву-
ковые волны, происходит эквивалентный или коррелирующий мы-
слительный процесс. Менталист поэтому может определить значение
языковой формы как специфический мыслительный процесс, ко-
торый имеет место в каждом говорящем и слушающем в связи с
произнесением или восприятием данной языковой формы. У гово-
рящего, который произносит слово «яблоко», в мыслях уже создан
образ яблока, и это слово вызывает сходный образ в сознании
слушающего. Для менталиста таким образом язык является вы-
ражением мыслей, ощущений или желаний.
146
ГЛАВА IX
Механист такого объяснения не принимает. Он полагает, что
мыслительные образы, ощущения и т. п.— это всего лишь общепри-
нятые названия для разнообразных телесных движений, которые
в той мере, в какой они связаны с языком, могут в целом быть
разделены на три группы:
1) широко распространенные процессы, в значительной сте-
пени одинаковые для разных людей; они обладают известной со-
циальной значимостью и представлены такими обычными языко-
выми формами, как я голоден (сердит, испуган, огорчен, доволен-,
у меня болит голова и т. д.)-,
2) малозаметные и исключительно многообразные небольшие
мускульные движения и секреторная деятельность желез, различ-
ные у разных людей; они не имеют непосредственной социальной
значимости и потому обычными языковыми формами не представ-
лены;
3) беззвучные движения органов речи, заменяющие обычные
артикуляторные движения, но не видимые для других людей
(«говорение с самим собой, внутренняя речь»; см. § II.4).
Механисты рассматривают процессы первой группы как явле-
ния, которые говорящий может наблюдать лучше, чем кто-либо
другой; многообразные проблемы, связанные со значением, такие,
например, как смещенная речь (капризный ребенок, говорящий
«я голоден»), важны и здесь не меньше, чем где бы то ни было. Ме-
ханисты, далее, полагают, что процессы, отнесенные ко второй
группе,— это индивидуальные навыки, сложившиеся в результате
особенностей образования и другого опыта; говорящий описывает
их как образы, ощущения и т. д., и они своеобразны не только для
каждого говорящего, но и для каждого акта речи. Говорящий,
который скажет: «У меня был мысленный образ яблока», на самом
деле гов.орит: «Я реагировал на какие-то неясные внутренние сти-
мулы, которые ассоциировались когда-то в моем прошлом со
стимулом от яблока». Беззвучная речь в группе 3 понимается ме-
ханистом как простое производное от навыка обычного речевого
высказывания; когда нас уверяют в том, что говорящий неслышно
совершал артикуляторные движения, соответствующие произ-
несению определенного высказывания («думал про себя»), мы стал-
киваемся с абсолютно той же проблемой, что и в том случае, когда
он произнесет ту же самую речевую форму вслух. Таким образом,
в целом «мыслительные процессы» представляются механисту лишь
традиционными терминами для физиологических процессов, кото-
рые 1) либо подходят под определение значения в качестве ситуа-
ции говорящего, 2) либо настолько отдаленно связаны с речевым
высказыванием, что их роль в ситуации говорящего созершенно
незначительна, 3) либо являются не чем иным, как воспроизведе-
нием речевых высказываний,
ЗНАЧЕНИВ
147
Хотя это различие во взглядах играет решающую роль в нашем
понимании основ языка, так же как и других видов человеческой
деятельности, и хотя менталисты при всех обсуждениях проблемы
значения находятся в серьезной зависимости от своей терминоло-
гии, спор этот на самом деле не имеет к проблеме языкового зна-
чения почти никакого отношения. Явления, которые менталист
называет мыслительными процессами, а механист классифицирует
по-иному, в каждом случае касаются лишь одного человека: каж-
дый из нас реагирует на эти явления, когда они происходят внутри
нас, но не способен реагировать на них, когда они имеют место в
ком-то другом. О мыслительных процессах или внутренних фи-
зиологических процессах других людей мы узнаем только из рече-
вых высказываний этих людей или из иных действий, доступных
наблюдению. Поскольку этим и исчерпывается все, с чем нам при-
ходится работать, менталист на практике определяет значения со-
вершенно так же, как и механист, то есть с помощью реальных си-
туаций. Так, менталист в определении яблока как «представления
о хорошо известном, твердом ... и т. д. плоде», подобно механисту,
опускает два первых слова. В действительности, вывод о том, что
у всех говорящих (как и у него самого) было представление о ябло-
ке, он обычно делает либо на основании того, что говорящий ис-
пользовал слово «яблоко», либо исходя из какого-то более опре-
деленного высказывания самого говорящего (скажем, «у меня было
мысленное представление о яблоке»). Фактически, следовательно,
все лингвисты—как менталисты, так и механисты — определяют
значения в терминах ситуации говорящего, а когда это может что-то
дополнительно пояснить, и в терминах реакции слушающего.
IX.5. Языковые значения более конкретны, чем значения, свя-
занные с неязыковыми актами. Значительная часть совместных
действий людей осуществляется не с помощью языка, а посредством
жестов (например, указания на что-либо) или путем перемещения
предметов (например, положив предмет в чью-либо руку или
бросив предмет на землю), или посредством контакта (подталкивая
или лаская), а также посредством неязыковых звуков, как без
участия голоса (ср. щелканье пальцами, аплодисменты), так и
при участии последнего (смех, плач), и т. д.
В этой связи мы должны особо упомянуть неязыковые (неди-
стинктивные) свойства звуков речи, такие, как жалобный, серди-
тый, приказывающий, тягучий тон голоса; манера разговаривать
является, по существу, почти так же, как и сама речь, нашим наи-
более эффективным способом сигнализации. Языковые формы при-
водят, однако, чаще всего к гораздо более точной, определенной
и тонкой координации, чем та, которая-может быть достигнута в
результате применения неязыковых средств. Чтобы убедиться в
этом, достаточно прислушаться к нескольким случайным речевым
148
ГЛАВА IX
отрезкам: Четыре фута и три с половиной дюйма.— Если я не дам
о себе знать к восьми часам, отправляйтесь без меня.— Где малень-
кая бутылочка нашатырного спирта? Кажущиеся исключения, та-
кие, как сложные системы жестов, язык глухонемых, сигнальные
коды, использование письма, телеграфирование и т. д., оказы-
ваются на поверку не чем иным, как производными языка.
Поскольку у нас нет способа определить большинство значений
или продемонстрировать их стабильность, мы вынуждены при
изучении языка принять в качестве предпосылки положение о кон-
кретном и устойчивом характере языка точно так же, как мы исхо-
дим из этого в нашем каждодневном общении с людьми. Мы можем
сформулировать это предположение в качестве основного допу-
щения, или постулата лингвистики (§ V. 3), а именно:
В определенных коллективах (языковых коллективах) некоторые
речевые высказывания сходны по форме и значению.
Эта ценная особенность языковых форм достигается за счет ра-
циональности. Неязыковые средства коммуникации основываются
непосредственно на нашем физическом строении или же возни-
кают как следствие простых социальных ситуаций, но связь язы-
ковых форм со значениями совершенно произвольна. То, чю анг-
личане называют horse «лошадь», немцы называют Pferd [pfe:rt],
французы — cheval [saval], индейцы кри — [misatim] и т. д.;
один ряд звуков столь же не мотивирован, как и другой.
Наше основное допущение подразумевает, что каждая языко-
вая форма имеет постоянное и специальное значение. Если какие-
либо формы фонематически различны, мы предполагаем, что и их
значения также различны,— например, что каждая форма такого
ряда, как quick «быстрый», fast «скорый», swift «поспешный», rapid
«стремительный», speedy «проворный», отличается от всех осталь-
ных какими-то постоянными и общепонятными оттенками значе-
ния. Коротко говоря, мы предполагаем, что подлинных синонимов
в действительности не существует. С другой стороны, из нашего
допущения вытекает и то, что если какие-то формы семантически
различны (то есть различны по языковому значению), они уже не
«одно и то же», даже если их фонетическая форма тождественна.
Так, в английском языке фонетическая форма [bejr] имеет три раз-
личных значения: bear «нести, порождать», bear «медведь» и
bare «непокрытый». Подобным же образом [pejr] является предста-
вителем двух существительных (pear «груша» и pair «пара») и гла-
гола (pare «срезать») и т. д. Читателю сразу вспомнятся и другие
многочисленные примеры. Различные языковые формы, которые
имеют одну и ту же фонетическую форму (и различаются, таким
образом, только по значению), называются омонимами. Поскольку
точно определять значения мы не умеем, мы не всегда можем сразу
решить, имеет ли данная фонетическая форма в различных слу-
ЗНАЧЕ НИВ
149
чаях своего употребления всегда одно и то же значение или пред-
ставляет собой ряд омонимов. Так, английский глагол bear «нести»
в bear a burden «переносить какую-либо тяжесть», bear troubles
«переносить затруднения», bear fruit «приносить плоды», bear off-
spring «приносить потомство» можно рассматривать либо как одну
и ту же форму, либо как ряд из двух или даже более омонимов.
Подобным же образом по-разному можно рассматривать и charge,
например в charge the cannon with grapeshot «заряжать пушку
крупной картечью», charge the man with larceny «обвинить чело-
века в воровстве», charge the gloves to me «отнесите стоимость
перчаток на мой счет», charge him a stiff price «назначь ему высокую
цену», но charge в предложении The infantry will charge the fort
«Пехота будет атаковать форт», очевидно, является уже чем-то
иным. Sloth «леность» и sloth «ленивец» (животное) одними говоря-
щими, вероятно, трактуются как омонимы, тогда как для других
они представляют единое значение. Все это свидетельствует, раз-
умеется, о том, что наше основное допущение справедливо только в
известных пределах, хотя в целом истинность этого допущения
признается не только в лингвистическом исследовании, но и во
всей нашей практике использования языка.
IX.6. Хотя лингвист не может определять значения и должен
обращаться за помощью к представителям других наук или к об-
щеизвестным истинам, тем не менее во многих случаях он, получив
определение значений одних форм, может с их помощью опреде-
лить значения и других форм. Математик, выступая в качестве
лингвиста, не может определить термины типа один или складывать,
но если мы дадим ему их определения, то он сможет определить два
как «один-фодин», а три как «один-)-два» и так до бесконечности.
То, что мы отчетливо видим в языке математики, где денотация отли-
чается большой точностью, проявляется также и во многих обычных
языковых формах. Если значения английского прошедшего времени
и слова go «идти» раскрыты, лингвист может определить went
«шел» как «прошедшее время от go». Если различия мужского и
женского пола для лингвиста определены, он может уверить нас
в том, что именно таково различие между он и она, лев и львица,
гусак и гусыня, баран и овца. Лингвист обладает подобной уверен-
ностью во многих случаях, когда язык по какому-нибудь очевид-
ному фонетическому или грамматическому признаку группирует
ряд таких форм в формальные классы: в любом из формальных клас-
сов каждая форма содержит элемент (общее значение класса),
одинаковый для всех форм данного формального класса. Так, все
английские существительные принадлежат к одному формальному
классу, и каждое английское существительное, соответственно,
имеет значение, которое, если оно раз определено (скажем, как
«предмет»), мы можем приписать любой субстантивной форме этого
150
ГЛАВА IX
языка. Английские существительные, далее, подразделяются на два
класса —класс единственного и класс множественного числа; зная,
каковы значения этих двух классов, мы приписываем одно из
этих значений любому существительному.
В каждом языке мы обнаруживаем определенные формы, за-
местители (субституты), значения которых сводятся по преиму-
ществу или целиком к значениям классов (class-meanings). В англий-
ском языке самую большую группу заместителей составляют место-
имения. Местоимения обнаруживают очень интересное сочетание
значений. Основным их признаком является обозначение опреде-
ленных формальных классов; так, somebody «кто-то», someone
«некто» имеют следующие классифицирующие значения: субстан-
тивные слова, единственное число, личные слова; he «он» обладает
значением классов: субстантивные слова, единственное число, лич-
ные слова, мужской род; it «оно» имеет значения классов: субстан-
тивные слова, единственное число, неличные слова; местоимению
they «они» присущи значения классов: субстантивные слова и мно-
жественное число. Далее, местоимение может содержать элемент
значения, который позволяет ему замещать какую-либо конкрет-
ную субстантивную форму. Так, местоимения some «какой-либо»,
попе «никакой» показывают, что в виду имеется то существитель-
ное, которое недавно упоминалось (Here are apples: take some «Вот
яблоки, возьми какое-нибудь»); в отличие от этого something
«что-либо», somebody «кто-либо», someone «некто», nothing «ничто»,
nobody «никто», no one «никто» подобных сведений не сообщают.
Наконец, некоторые местоимения содержат элемент значения,
который сообщает нам, какой из ряда предметов конкретно имеется
в виду. Так, he «он», she «она», it «оно», they «они» подразумевают
не только то, что определенный вид (скажем, полицейские) был уже
упомянут, но и- то, что его конкретный представитель (например,
«офицер Смит» или «тот, который стоит на углу») был таким обра-
зом опознан. Эта раз установленная особенность значения будет
обнаруживаться и во многих других формах английского языка;
она встречается, по-видимому, в чистом своем виде в значении
определенного артикля the, потому что это маленькое слово говорит
нам лишь о том, что следующее за ним существительное обозначает
уже отождествленного представителя какого-либо вида.
Итак, в целом мы можем утверждать, что известные значения,
будучи раз определены, могут быть опознаны как повторяющиеся в
целой серии форм. В частности, вышеупомянутый тип значения,
который связан с отождествлением отдельных предметов опре-
деленного вида — причем отождествление осуществляется путем
отбора, включения, исключения или перечисления,— вызывает
весьма единообразную реакцию у разных людей и повторяется с
относительным однообразием в разных языках. Подобные типы
ЗНАЧЕН ИВ
151
значения соответственно порождают особенно точные формы языка,
которые мы называем математическими.
IX.7. Голосовые жесты (vocal gestures), обслуживающие наибо-
лее примитивные типы коммуникации, встречаются не только вне
речи, как при нечленораздельном выкрике, но и в сочетании с
языковыми формами наряду с другими недистинктивными призна-
ками звуков речи, такими, как «тон голоса». По-видимому, некото-
рые традиционные языковые формы занимают здесь фактически
промежуточное положение. Так, мы видели, что в английском языке
восклицания pst [pst] и sh [s], с помощью которых мы призываем
к тишине, нарушают фонетическую модель, поскольку в качестве
слогообразующих в них используются относительно несонорные
фонемы [s, s]. Менее значительные отклонения от фонетической
модели наблюдаются иногда в словах, значение которых сходно
со значением указующего жеста. В английском языке начальная
фонема [S] засвидетельствована только в словах с указательным
или относительным значением, таких, как this «этот», that «тот»,
the (определенный артикль), then «тогда», there «там», though «хотя»;
в русском языке фонема [е] встречается в начальном положении
только в указательных словах, например [zeto] «это».
Нефонематические признаки, подобные жестам, могут оказа-
ться в значительной мере закрепленными. В языке равнинных
кри слово [е:] «да» обычно произносится с дифтонгическим глай-
дом в гласном и с конечным гортанным взрывом, то есть примерно
как [ее:?], хотя ни один из этих признаков не выступает в данном
языке как фонематический. В английском сленге время от времени
входят в моду и закрепляются за определенными значениями свое-
образные интонационные модели; так, в последние годы Yeah?
«Да ну?» и Is that so? «Разве?», произносимые со своеобразным
видоизменением вопросительной интонации, использовались в
качестве шутливых вульгаризмов, выражающих сомнение.
Последнее высказывание встречается также в форме Is zat so?,
которая иллюстрирует другую сторону необычных языковых явле-
ний — шутливое неправильное произношение. Так, например, вы-
ражение Please, oxcuse * me явно свидетельствует о потугах на
остроумие. Подобные искажения приобретают определенный смысл
благодаря сходству с другими языковыми формами (в нашем при-
мере — со словом ох «бык») или с языковыми формами иностран-
цев, а также юворящих на нелитературном языке или детей, как,
например, в шутливом произношении [oj] вместо [г] в словах,
подобных bird «птица» (подражание нью-йоркскому просторечию),
или в использовании детского лепета (Atta boy! Atta dirl! «Моло-
дец!»).
Вместо excuse «извините».— Прим, перев.
152
ГЛАВА IX
Для некоторых оборотов существуют параллельные слитные
и усеченные формы, в которых фонетическая модель утрачивается.
Таковы обычные формулы общения, принятые в том или ином кол-
лективе, например формулы приветствия или обращения. Так,
How do you do? «Здравствуйте!» сокращается на все лады самым
различным образом. В результате появляются формы, которые
нельзя зафиксировать с помощью английских фонем; о произно-
шении их дает лишь смутное представление такая запись, как
[j'duwj или [d'duwj. How are you? «Как вы поживаете?» звучит
приблизительно как [hwaji hajj; madam выступает как [tn] в
Yes’m «Да, сударыня». Такие параллельные формы встречаются
только в составе определенных оборотов. Например, спрашивая
How do you do it? ['haw ju'duwitj «Как вы это делаете?», мы
сверхнеразборчивой сокращенной формой не пользуемся. Подоб-
ные сокращенные формы встречаются во многих языках; их отно-
шение к нормальной речи неясно, но, очевидно, они представляют
собой некую разновидность неязыковой (sub-linguistic) комму-
никации, в которой обычное значение языковых форм не играет
никакой роли.
Используя звуки голоса, мы можем с помощью самой прибли-
зительной имитации передать любой звук, как, например, когда
мы подражаем крикам животных или воспроизводим шум какой-
либо машины. Таким же путем можно передавать и звуки речи:
например, говоря о человеке, который шепелявит, можно его
передразнить: I am tired of his eternal yeth, yeth «Мне надоели его
бесконечные yeth, yeth». Самым распространенным случаем такого
рода является гипостаза — ссылка на фонетически нормальную
языковую форму, например, тогда, когда мы говорим: This is
only an if «Это только если», или There is always a but «Всегда су-
ществует какое-то но», или когда мы рассуждаем о слове «normalcy»
«нормальность», или о the name Smith «имя Смит». Можно даже
говорить о частях слов, как я говорю в этой книге об английском
суффиксе -ish в слове boyish «мальчишеский». Гипостаза тесно
связана с цитированием, повторением какой-либо речи.
IX.8. Особенности форм, рассмотренные в предыдущем пара-
графе, заключаются в отклонениях от обычной корреляции между
фонетической формой и ее словарным значением. Но даже в тех
случаях, когда такого отклонения нет и рассматривается нормаль-
ная фонетическая форма и ее словарное значение, последнее будет
тем не менее представлять собой очень сложное явление. Мы уже
убедились в том, что наших современных знаний недостаточно,
для того чтобы раскрыть все запутанные обстоятельства, связан-
ные со значением. Существуют, однако, два основных признака
словарного значения языковых форм, предполагающие как раз
такое пояснение, которое мы в силах дать.
ЗНАЧЕНHE
153
Очень многие языковые формы используются для более чем
одной типичной ситуации. В английском языке слово head «голова»
употребляется в значениях «предводитель армии» (the head of an
army), «передняя, головная часть чего-либо, например процессии»
(the head of a procession), «глава дома» (the head of a household),
«исток реки» (the head of a river) и даже «кочан капусты» (the
head of a cabbage); слово mouth «рот» — в значениях «горлышко
бутылки» (the mouth of a bottle), «жерло пушки» (the mouth of a
cannon) и «устье реки» (the mouth of a river); слово eye «глаз» —
в значении «ушко иглы» (the eye of a needle) и мн. ч. eyes в значении
«петли для крючков на платье» (hooks and eyes on a dress); слово
teeth «зубы» используют применительно к «зубьям пилы» (the teeth
of a saw); слово tongue «язык» — применительно к «язычку ботинка»
(the tongue of a shoe); слово neck «шея» обозначает также «горлышко
бутылки» (the neck of a bottle), а выражение a neck of the woods
значит «перелесок»; говорят о «ручках» (arms), «ножках» (legs) и
«спинке» (back) стула; о «подножии» (foot) горы, о «сердцевине»
(hearts) сельдерея и т. д. Мужчину можно назвать fox «лиса», ass
«осел», dirty dog «грязная собака»; женщину — peach «красавица»
(букв, «персик»), lemon «уродина» (букв, «лимон»), cat «кошка»,
goose «гусыня»; люди по своим способностям могут быть «проница-
тельными» и «сообразительными» (букв, «острыми» —sharp и keen)
и «глупыми» (букв, «тупыми» — dull); они могут быть «смышлены-
ми» (букв, «яркими» — bright) или «недалекими» (букв, «туман-
ными» - foggy); «горячими» (warm) или «холодными» (cold) по
своему темпераменту; «честными» (букв, «прямыми» — straight) и
«нечестными» (букв, «кривыми» — crooked) по своему поведению;
человек может находиться в неопределенном положении (букв,
«висеть в воздухе» — up in the air), «недоумевать» (букв, «быть в
море» —at sea), «вспылить, выйти из себя» (букв, «с ручки долой»
(из бейсбола) —off the handle), «быть не в своем уме, заблуждаться»
(букв, «сойти с основания» — off his base) или быть даже «вне себя»
(beside himself), в действительности не сдвинувшись с места. Чита-
тель и сам мог бы увеличить число подобных примеров до беско-
нечности; нет ничего скучнее, чем перечисление и классификация
таких «метафор».
Весьма примечательно, что при рассмотрении этих вариантов
значения мы уверены и единодушны в том, что одно из значений
является центральным (или прямым значением), а все другие —
периферийными (marginal) (метафорическими, или переносными).
Центральное значение имеет преимущество в том смысле, что мы
всегда понимаем ту или иную форму (то есть реагируем на нее)
в ее центральном значении до тех пор, пока что-либо в практичес-
кой ситуации не заставит нас обратиться к поискам переносного
значения. Если мы услышим, как кто-то говорит: There goes а
154
ГЛАВА IX
fox! «Вон лиса!», мы обернемся в надежде увидеть настоящую лису,
а если это полностью исключено, мы скорее всего примем ска-
занное за смещенную речь (например, за игру или какую-то
часть сказки). Только если какие-нибудь обстоятельства в данной
ситуации вынудят нас,—скажем, если говорящий укажет на ка-
кого-либо человека, — мы поймем данную форму в переносном
смысле. Даже если бы мы услышали, как кто-то говорит: The
fox promised to help her «Лиса обещала помочь ей», мы подумали
бы скорее о сказке, чем о «лисе» как о «бессовестном и хитром че-
ловеке». Иногда реальные признаки, заставляющие нас воспри-
нимать форму в ее переносном значении, даны уже в самом выска-
зывании: Old Mr. Smith is a fox «Старый мистер Смит — лиса»
обязательно будет воспринято в переносном значении, потому что
мы не титулуем реальных лисиц «мистером» и не даем им имен.
Высказывание Не married a lemon (букв. «Он женился на лимоне»)
вынуждает нас обратиться к переносному значению только потому,
что мы знаем, что люди не вступают в брак с плодами. С другой
стороны, в особых практических ситуациях все это может изме-
ниться. Люди, которые живут неподалеку от индейцев племени
Лисиц (Fox), воспримут, без особых усилий, слово fox «лиса» в
наших примерах в переносном значении: «представитель племени
Лисиц».
В некоторых случаях переносное значение лингвистически
обусловлено соседней формой. Слово cat всегда имеет переносное
значение, когда за ним следует суффикс -kin (catkin обозначает
«сережку на дереве»), а слово pussy — если оно встречается в слож-
ном слове pussy-willow «верба» (букв, «кошачья ива»); тоже можно
сказать и о слове eye, когда за ним следует суффикс -let (eyelet
«глазок»). Слова dog «собака», monkey «обезьяна», beard «борода»,
когда они сопровождаются глагольными приметами (например,
частицей to), всегда имеют переносное значение: to dog someone’s
footsteps «выслеживать кого-либо»; don’t monkey with that «не
играй этим»; to beard a lion in his den «смело подходить к опасному
человеку». Подобные языковые явления могут быть чисто негатив-
ными: глагол give out, употребленный без дополнения (his money
gave out «его деньги кончились»; our horses gave out «наши лошади
выдохлись»), всегда имеет переносное значение «быть на исходе».
В этих случаях переносное значение опознается самой структурой
языка. Даже тот лингвист, который не пытался бы определять
значения, должен был бы отметить, что give out как непереходный
глагол означает нечто иное (то есть является иной формой), чем
переходный глагол give out (he gave out tickets «он выдавал биле-
ты») .
Во многих случаях мы не знаем, как рассматривать данную
форму — как одну форму с несколькими значениями или как ряд
ЗНАЧЕН ME
155
омонимов. Примерами такого рода могут служить английские
слова air «атмосфера; напев, мелодия; манера» (в последнем зна-
чении форма встречается и во множественном числе: airs, что зна-
чит «высокомерие, важничанье»); key «ключ» как инструмент для
запирания и отмыкания и «ключ» — в музыке, charge «атаковать;
нагружать; обвинять; вносить в дебет»; sloth — название живот-
ного «ленивец» и «леность».
Мы все склонны ошибаться, полагая, что переносные значения
нашего языка естественны и вообще неизбежны в человеческом
языке, тем более что они встречаются также и в других европей-
ских языках. Последнее обстоятельство, однако, является резуль-
татом общности наших культурных традиций — хотя переносные
значения имеются во всех языках, те или иные конкретные пере-
носные значения в любом данном языке не следует считать чем-то
само собой разумеющимся. Ни во французском, ни в немецком
языке никто не говорит о глазке иголки (ср. англ, eye of a needle)
или ухе зерна (ср. англ, ear of a grain). Говорить foot of mountain
«подножие горы» вполне естественно для любого европейца, но
это выглядит бессмыслицей для индейца меномини и, несомненно,
также для многих других народов. С другой стороны, в меномини
[una:? new] «он ставит его в положение» имеет также переносное
значение «он обирает с него насекомых (вшей)». В русском языке
[no'ga] «нога» не используется применительно к столу или стулу.
Это переносное значение появляется только у уменьшительного
слова f'noska] «ножка (стола или стула)». В соответствии с этим,
когда лингвист пытается определить значение, он без всякого
ущерба игнорирует использование смещенной речи, но делает
все возможное, чтобы учесть все случаи переносного значения.
Все это относится также и к другому типу производных зна-
чений — к суженному значению, с той лишь разницей, что мы бо-
лее подготовлены к восприятию формы в суженном значении. Прак-
тическая ситуация позволяет англичанину понимать слово саг
в разных суженных значениях в предложениях: The diner is the
second car forward «Вагон-ресторан — второй вагон от начала»;
Does the car stop at this corner? «Останавливается ли трамвай на
этом углу?»; Bring the car close to the curb «Поставь машину к обо-
чине». Когда мы слышим требование «позвать доктора», мы сразу
понимаем, что речь идет о докторе медицины. Английское слово
burner в первую очередь означает «лицо или инструмент, которые
сжигают что-либо», но обычно, в суженном значении, так называют
газовую горелку, дающую определенную разновидность пламени.
Для садоводов слово bulb — это «луковица», но для электриков —
«электрическая лампа». Слово glass обычно обозначает «стакан»
или «зеркало», но во множественном числе glasses — это «очки».
Суженные значения трудно определить, потому что в конце концов
156
ГЛАВА IX
каждый случай появления той или иной формы подсказан какой-
либо одной практической ситуацией, которая вовсе не должна
предусматривать все возможности значения: «яблоком» называют
то зеленое, то красное яблоко и т. д.
В некоторых сочетаниях суженное значение благодаря формаль-
ным показателям выделяется и самим языком. Так, например,
blackbird — это не просто «черная птица», а «дрозд», и в этом со-
четании значение слова black «черный» значительно сужено; то
же происходит и в словах blueberry «черника» (букв, «синяя ягода»)
whitefish «сиг» (букв, «белая рыба») и им подобных.
Расширенные значения встречаются менее часто. Слово cat
«кошка», как правило, означает домашнее животное, но иногда
мы используем это слово более широко и называем «кошками»
львов, тигров и т. д.; слово dog «собака», однако, подобным об-
разом не используется и не включает волков или лисиц. С другой
стороны, в поэзии с тем же значением используется слово hound,
которое служит также шутливым обозначением собак любой по-
роды. Нередко расширенное значение выделяется и самой струк-
турой языка и проявляется только тогда, когда слову сопутствуют
какие-либо определенные формы. Так, английское слово meat
означает «съедобное мясо», но в meat and drink «еда и питье» оно
означает еду вообще, так же как и в слове sweetmeats «леденцы»
(букв, «сладкая еда»); слово fowl имеет значение «съедобная птица,
дичь», но в fish, flesh or fowl «рыба, зверь или птица» или в fowl
of the air «воздушные твари» оно означает любых птиц вообще.
Очень часто говорящие на том или ином языке не различают
центральных и периферийных значений в тех случаях, когда по-
сторонний наблюдатель может увидеть два разных значения, свя-
занных с разными ситуациями; так, английское слово day означает
период в двадцать четыре часа, что соответствует шведскому слову
dygn [dygn], или светлую часть этого периода (в противополож-
ность ночи), что соответствует шведскому слову dag [da:g] *.
IX.9. Другим важным проявлением неустойчивости значения
оказывается наличие дополнительных оттенков значения, которые
мы называем коннотацией. Значение какой-либо формы для го-
ворящего — это только производное от ситуаций, в которых он
эту форму слышал. Если он слышит ее не очень часто или при
весьма необычных обстоятельствах, его применение данной формы
может не совпадать с общепринятым. Давая четкие определения
значений, мы боремся с такими индивидуальными отклонениями —
в этом основное назначение наших словарей. В области научной
терминологии нам удается сохранить значения почти свободными
* Таким образом, английское слово day охватывает значения, переда-
ваемые в русском языке, как и в шведском, двумя разными словами: 1) сутки
и 2) день.— Прим, перее.
ЗНАЧЕЧНЕ
157
от сопутствующих коннотаций, хотя и здесь наши попытки не
всегда успешны; например, число 13 имеет для многих людей ин-
тенсивную коннотацию.
Наиболее важные коннотации возникают у форм в связи с тем,
что их используют определенные социальные слои говорящих.
Формы, которые употребляются говорящими менее привилегиро-
ванных классов, часто кажутся нам грубыми, уродливыми, вульгар-
ными. Формы I ain’t got попе [нечто вроде русск. «у меня ничего
нету».— Прим, перев.], I seen it, I done it [вместо: I saw it «я видел
это» и I did it «я сделал это». — Прим, перев.] звучат чудовищно для
говорящего на литературном английском языке. Это ощущение, од-
нако, может быть несколько смягчено благодаря тем или иным осо-
бым обстоятельствам; речевые формы бродяг или деклассированных
элементов могут поражать вульгарностью и грубым остроумием, а
речевые формы деревенских жителей могут казаться нам хотя и
безыскусными, но поэтичными. Формы, используемые говорящими
более привилегированных классов, часто воспринимаются нами как
чересчур официальные, манерные, излишне аффектированные.
Большинство американцев Центрального Запада находит подобную
коннотацию у форм типа laugh «смеяться», bath «ванна», can’t
«не может», произнесенных с [а] вместо [е], а также у таких форм,
как tune «мелодия», sue «преследовать в судебном порядке», stupid
«глупый», произнесенных с [juw] вместо [uw],
К этим коннотациям близки локальные коннотации, связан-
ные с местными языковыми особенностями: шотландские или ир-
ландские обороты обладают своим колоритом, то же можно ска-
зать о некоторых подлинных или предполагаемых англицизмах
в Америке, таких, как luggage «багаж» (вместо baggage) или же
обращении old chap «старина», old dear «дружище».
Даже в языковых коллективах, не имеющих письменности, не-
которые формы считаются (справедливо или ошибочно) архаизма-
ми- у народов, обладающих письменными памятниками, послед-
ние служат дополнительным источником архаичных форм. Приме-
рами для английского языка могут служить старые формы 2-го
лица единственного числа (thou hast «ты имеешь»), формы 3-го
лица на -th (he hath «он имеет»), старые формы настоящего време-
ни сослагательного наклонения (if this betreason «если это из-
мена»), местоимения уе «вы» и многие формы, подобные eve «ка-
нун», e’en «даже», e’er «всегда», morn «утро», anent «относительно»
и т. д. Сохранению особой афористической формы иногда способ-
ствуют широко употребительные обороты. Например, старый тип
конструкции предложения сохраняется в немногих пословицах,
таких, как First come, first served «Кто первый пришел, того пер-
вого и обслужили» или Old saint, young sinner «В старости святой,
смолоду грешник»,
158
ГЛАВА IX
Коннотация технических терминов зависит от положения и ав-
торитета той профессии или ремесла, откуда они почерпнуты.
Морские термины звучат для нас как что-то меткое, честное и
беззаботное: abaft «сзади (кормы)», aloft «наверху», the cut of his
jib «внешний вид (человека)», stand by «быть наготове»; юридиче-
ские термины представляются нам точными и немного мудреными:
without let or hindrance «без помех и препятствий», in the premises
«во вступительной части документа», heirs and assigns «наследники
и правопреемники»; термины деклассированных элементов грубы,
но метки: a stickup «налет, ограбление», a shot (of whiskey) «глоток
спиртного», get pinched «попасться».
Коннотация книжных форм более неопределенна, но встре-
чается она чаще: почти каждая разговорная форма имеет парал-
лельную форму с сопутствующим книжным оттенком.
Обычная Книжная
Не came too soon.
«Он пришел слишком рано.»
It’s too bad.
«Это очень плохо.»
Where’re you going?
«Куда вы идете?»
now
«сейчас»
if he comes
«если он придет»
so (that) you don’t lose it.
«чтобы вы этого не потеряли»
Не arrived prematurely.
«Он прибыл до срока.»
It is regrettable.
«Это достойно сожаления.»
What is your destination?
«Куда вы направляетесь?»
at present
«в настоящее время»
in case (in case that; in the event
that; in the contingency that) he
comes; should he come, ...
«В случае, если (при условии,
если ему случится прийти;
если ему случайно удастся)
он придет, если бы он при-
шел,..»
in order that you may not lose
it; lest you lose it.
«Для того, чтобы вы не могли
это потерять; во избежание
того, что вы это потеряете».
Как показывают эти примеры, книжные, изысканные и уста-
ревшие дополнительные оттенки значения во многих формах сли-
ваются воедино. В официальной речи и на письме мы обычно
предпочитаем книжные формы, но до определенного предела: тот,
кто использует слишком много подобных форм, говорит высоко-
парно или пишет нудно.
ЗНАЧЕНИВ
189
Заимствованные языковые формы имеют свои собственные кон-
нотации, отражающие наше отношение к иностранцам. Отличи-
тельные признаки этих форм могут заключаться в звуковых
особенностях или в фонетическом моделировании: garage «гараж»,
mirage «мираж», rouge «румяна»; a je пе sais quoi «нечто невразу-
мительное»; olla podrida «мешанина», chile con came «мексикан-
ское блюдо из мяса и красного перца»; dolce far niente «сладкое
ничегонеделание», fortissimo «фортиссимо»; Zeitgeist «дух време-
ни», Wanderlust «страсть к путешествиям»; intelligentsia «интелли-
генция». В других примерах чуждые черты проявляются в самой
конструкции; таковы английские обороты по французской мо-
дели: marriage of convenience «брак по расчету», that goes without
saying «само собой разумеется». Подобные коннотации обыгрыва-
ются при создании шуточных, пародийных иностранных форм,
таких, как nix come erouse «ничего не выходит» (подражание
немецкому); ish gabibble «не мое дело» (по-видимому, подражание
еврейско-немецкому). Школьники используют шутливые псевдо-
латинизмы, употребляя, например, ничего не значащую форму
quid sidi quidit или макаронические стишки: Boyibus kissibus
priti girlorum, girlibus likibus, wanti somorum *.
Во многих языках, и пожалуй, это особенно заметно в англий-
ском, содержится большое количество полу иностранных или книж-
но-иностранных форм —целый класс форм со своими стилистически
своеобразными моделями и особыми принципами словообразова-
ния. Английские учебные пособия по риторике выделяют эти формы
как «латино-французскую» часть словаря в противовес «исконным»
или «англосаксонским» формам. Коннотация, однако, не обуслов-
лена непосредственно происхождением этих форм. Слово chair
«стул», например, является по своему происхождению латино-
французским, но оно не относится к иностранной книжной лексике
английского языка. Основной формальной характеристикой таких
книжно-иностранных форм в английском языке является, по-ви-
димому, использование определенных ударных суффиксов или
сочетаний суффиксов, например, [-itij] ability «способность»,
t-'ejsn] education «образование». Другим их признаком является
наличие определенных фонетических альтернаций, таких, как
[sijv] в receive «получать», но [sep] в reception «получение» и [sij]
в receipt «получка», или [vajd] в provide «снабжать», но [vid]
в provident «предусмотрительный», [viz] в visible «видимый», но
[viz] в provision «снабжение». Этих отличительных черт достаточ-
но, чтобы выделить определенные слова и составные части слов
как книжные и иностранные; особенно это относится к префиксам
* Переделка англ. Boys kiss pretty girls, girls like it, want some more
«Юноши целуют хорошеньких девушек, девушкам это нравится, хотят еще».-—
Прим, перев.
160
ГЛАВА IX
(ab-, ad-, con-, de-, dis-, ex-, in-, per-, pre-, pro-, re-, trans-); частично
и сами эти префиксы демонстрируют особые фонетические альтер-
нации, как, например, в con-tain «содержать», но collect «собирать»,
correct «поправлять», или ab-jure «отрекаться», но abs-tain «воздер-
живаться». С семантической точки зрения своеобразие английских
заимствованных книжных форм проявляется в непостоянных и
очень узких значениях их сочетаний; представляется совершенно
невозможным установить, например, какое-либо постоянное зна-
чение для таких элементов, как [sijv] в conceive «понимать», de-
ceive «обманывать», perceive «воспринимать», receive «получать», или
[tend] в attend «посещать», contend «бороться», distend «надувать»,
pretend «притворяться», или [d(j)uws] в adduce «приводить», conduce
«способствовать», deduce «выводить», induce «побуждать», produce
«производить», reduce «уменьшать». Сопутствующий оттенок зна-
чения в этих формах имеет скорее книжный характер: способность
говорящего применять эти формы является мерой его образован-
ности. Ошибки в использовании этих форм (малапропизм) сразу
выдают недостаточную образованность говорящего. Малообразо-
ванный говорящий многие такие формы не понимает, и в этом смыс-
ле он лишен возможности участвовать в некоторых типах комму-
никации; он может взять реванш, используя такие пародийные
книжные формы, как absquatulate «навострить лыжи», discombobu-
1 ate «расстроить», rambunctious «сердитый», scrumptious «великолеп-
ный». Заимствованный книжный слой лексики такого рода имеет-
ся во многих языках: в романских языках —он латинского проис-
хождения и в значительной степени идентичен английскому; в
русском языке, кроме отдельных вкраплений того же типа, встре-
чаются книжные формы из старославянского; в турецком языке
особый слой лексики составляют персидские и арабские слова;
в персидском — арабские; подобным же образом в языках Индии
используются санскритские формы.
В противовес коннотациям книжно-иностранным, коннотации
сленговых форм носят шутливый и непринужденный характер:
используют эти формы молодежь, спортсмены, игроки, декласси-
рованные элементы, преступники, а также в известной мере и мно-
гие другие говорящие, причем в неофициальной и свободной об-
становке. Примеры такого рода хорошо известны: это английские
guy, gink, gazebo, gazook, bloke, bird — для обозначения муж-
чины, rod или gat —для обозначения пистолета и т. д.; слен-
говая форма может одновременно являться и заимствованной,
например: loco «тронутый», sabby «кумекать», vamoose «смыва-
ться» взяты из испанского языка. Эти формы имеют в основном
шутливый характер. Когда сленговая форма находится в употреб-
лении довольно долго, ее начинает вытеснять какая-нибудь новая
шутка или острота.
ЗНАЧЕНИВ
161
IX.10. Разновидности коннотаций бесчисленны, не поддаются
определению, и в целом их трудно отграничить от прямых денота-
тивных значений. В конечном счете каждая языковая форма имеет
свою собственную эмоциональную окраску, сходную для всего
языкового коллектива, но она, в свою очередь, видоизменяется
для каждого говорящего или даже сводится на нет ввиду той кон-
нотации, которую данная форма приобретает для него в связи с его
индивидуальным опытом. Было бы разумно, однако, кратко оха-
рактеризовать еще два типа коннотаций, которые выделяются
своей относительной ясностью
Во многих языковых коллективах некоторые неприличные
языковые формы произносятся только при известных ограничен-
ных обстоятельствах: говорящий, который нарушит эти ограниче-
ния, будет пристыжен или наказан. Строгость запрета колеблется
от мягких правил приличия до безусловного и полного табу Не-
приличные формы относятся чаще всего к определенным сферам
значения, и нередко параллельно с ними существуют формы с тем
же прямым значением, но без оттенка непристойности, как, на-
пример, англ, prostitute «проститутка» наряду с неприличнььм
whore «шлюха»
Некоторые избег аемые формы обозначают предметы или лю-
дей, о которых нельзя говорить небрежно, без должного почтения,
или, быть может, то, что вообще нельзя называть. В английском
языке многие религиозные термины, такие, как God «бог», devil
«дьявол», heaven «рай» hell «ад», Christ «Христос», Jesus «Иисус»,
damn «проклятье» употребляются только в серьезной речи Нару-
шение этого правила грозит говорящему порицанием или остра-
кизмом; с другой стороны, в определенном обществе или при опре-
деленных условиях нарушение правил придает речи непринуж-
денность Во многих коллективах табу налагается для некото-
рых лиц при тех или иных обстоятельствах на имена людей.
Так, индейцы-мужчины племени кри не должны произносить
имен своих сестер, а также имен других женщин, находящихся
с ними в родстве; они объясняют это, говоря: «Я ее слишком
уважаю»
Другим случаем запретов является табу, налагаемое на так
называемые непристойные формы. В английском языке существует
строжайшее табу на ряд языковых форм, значение которых свя-
зано с экскреторной функцией, а также на некоторые формы
со значением продолжения рода.
Третий тип избегаемых коннотаций менее универсален; стара-
ются избегать зловещих языковых форм, которые обозначают что-
либо болезненное или опасное. Так, избегают слов die «умирать» и
death «смерть» (заменяя их оборотом if anything should happen to
me «если что-либо co мной случится»), а также названий некоторые
6 Ьл> мфилд
162
ГЛАВА IX
заболеваний. Другие люди стараются не упоминать о левой руке
или громе и молнии.
В некоторых коллективах избегают упоминать названия зве-
рей, на которых охотятся, не только во время охоты, но и вообще.
В особых условиях (например, во время войны) стремятся не про-
износить те или иные языковые формы, а иногда применяют
иносказательную, инвертированную (inverted) речь, то есть говорят
противоположное тому, что хотят сказать.
IX. 11. Вторым, более специализированным типом коннотации,
который здесь следует отметить, является усиление значения. Наи-
более характерными усилительными формами служат восклица-
ния. Для них в английском языке существует не только особая
вторичная фонема [!], но и определенные языковые формы —меж-
дометия, такие, например, как oh! «ох!», ah! «ах!», ouch! «ой!». Все
подобные формы отражают весьма сильный стимул, но отличаются
своими коннотациями от обычных утверждений, в которых гово-
рящий просто констатирует, что он подвергается действию какого-
либо сильного стимула.
Некоторые языковые формы характеризуются известной жи-
востью, что сближает их с восклицаниями; это наблюдается, на-
пример, в тех случаях, когда на первое место мы ставим определен-
ные наречия: Away ran John «Прочь убежал Джон»; Away he ran
(букв «Прочь он убежал»), В связном повествовании подобный
же оттенок появляется и при менее резком изменении порядка
слов: Yesterday he came (and said...)«B4epa он пришел (и сказал...)»
звучит более живо, чем Не came yesterday... «Он пришел вчера...»
В английском языке настоящее историческое при изложении про-
шедших событий звучит либо изысканно, как при пересказе пьесы
или повести, либо, в обычной речи, чуть-чуть вульгарно: Then he
comes back and says to me... «Тут он возвращается и говорит мне...»
Английский язык особенно богат другим типом усилительных
форм —формами символическими. Коннотация символических форм
состоит в том, что они более непосредственно иллюстрируют то
или иное значение, чем обычные языковые формы. Объяснение
этого явления надо искать в грамматической структуре языка,
и мы займемся этим позднее. Говорящему кажется, что звуки здесь
особенно соответствуют содержанию. Примерами таких форм яв-
ляются flip «щелкать», flap «хлопать», flop «шлепать», flitter «пор-
хать», flimmer «трепетать», flicker «мерцать», flutter «развеваться»,
flash «сверкать», flush «вспыхивать», flare «ярко вспыхивать»,
glare «сиять», glitter «блестеть», glow «светиться», gloat «пожирать
глазами», glimmer «тускло светить», bang «хлопнуть», bump «уда-
рять», lump «тяжело ступать», thump «наносить тяжелый удар»,
thwack «бить», whack «колотить», sniff «сопеть», sniffle «фыркать»,
snuff «задуть свечу», sizzle «шипеть», wheeze «хрипеть». Языки, в
ЗНАЧЕНИЕ
163
которых имеются символические формы, часто обнаруживают не-
которые совпадения, но, вероятно, еще чаще расходятся в отно-
шении типов звуков и ассоциируемых с ними значений. Особым,
чрезвычайно широко распространенным типом символических форм
являются повторы форм с известным фонетическим видоизмене-
нием, например: snip-snap, zig-zag, riff-raff, jim-jams, fiddle-fadd-
le, teeny-tiny, ship-shape, hodge-podge, hugger-mugger, honky-tonk*.
Очень близки к ним звукоподражательные, или ономатопоэти-
ческие, усилительные формы, которые обозначают звук или пред-
мет, издающий тот или иной звук; звукоподражательная речевая
форма и воспроизводит этот звук: cock-a-doodle-doo, meeow, moo,
baa**. Многие названия птиц имеют именно такое происхождение:
cuckoo «кукушка», bob-white «пересмешник», whip-poor-will «пти-
ца, напоминающая козодоя» Нередко встречаются и удвоенные
формы: bow-wow, ding-dong, pee-wee, choo-choo, chug-chug. В от-
дельных языках эти формы различны; например, французская со-
бака лает gnaf-gnaf [paf jiaf 1, а немецкий колокольчик звенит
bim-bam.
Среди приведенных нами форм некоторые воспринимаются как
специфически детские по коннотации; это так называемые детские
формы. Наиболее известными из них являются papa «папа» и
mama «мама». В английском языке почти каждый удвоенный слог
может быть использован почти с любым значением в качестве та-
кого детского слова. В каждой семье рождаются свои собственные
слова типа Pdijdij 'dajdaj, 'dajdij, 'mijmij, 'wawaL Благодаря этому
ребенок получает речевые формы, которые он может сравнительно
легко воспроизводить, а это помогает взрослым преобразовать
лепет ребенка в общепринятые сигналы.
Уменьшительные и ласкательные имена и связанные с ними
коннотации в основном совпадают с коннотациями детских форм.
В английском языке сравнительно мало уменьшительных имен
типа Люлю, которые по своей форме (удвоение слога) напоминают
детские языковые формы; напротив, во французском языке этот
тип очень широко распространен: Мими, Нана и т. д. Английские
уменьшительные имена менее однотипны Том, Вилли, Эд, Пэт,
Дэн, Майк могут быть структурно описаны как сокращения пол-
ных имен; по-иному обстоит дело, когда в качестве уменьшитель-
ного от имени Роберт выступает Боб, от Эдварда — Нед, от Вилья-
ма — Билл, от Ричарда — Дик и от Джона —Джек. В некоторых
из них встречается уменьшительный суффикс [-ij], как в Пегги,
Мэгги (для Маргариты), Фанни (для Фрэнсис), Джонни, Вилли,
Билли.
* Ср. русск. цап-царап., дин-дон, фигли-мигли и т д.— Прим nepeq.
** Ср. русск. кукареку, мяу, му-у.., бээ...— Прим, перев.
jg4 ГЛАВА IX
Коннотация так называемых бессмысленных, (nonsense) форм
также содержит известный момент усиления. Некоторые из них,
хотя и являющиеся общепринятыми, не имеют вообще никакой де-
нотации (прямого значения), например английские формы tra-la-la,
hey-diddle-diddle, tarara-boom-de-ay; значение других явно рас-
плывчато: fol-de-rol [примерно соответствует русскому «ну и ну!» —
Прим, перев.], gadget [что-либо очень незначительное, чепуха,
ерунда.— Прим, перев.], conniption fits [соответствует русск.
«вот те на».— Прим, перев.]. Любой говорящий может свободно
придумать такие формы; собственно говоря, каждая придуманная
форма и является бессмысленной формой до тех пор, пока гово-
рящему не удастся — а это почти безнадежно — заставить других
говорящих принять эту форму в качестве сигнала с определенным
значением.
Глава X
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
Х.1. Наше описание показало пока только то, что каждый
язык состоит из ряда сигналов —языковых форм. Каждая языко-
вая форма — это закрепленное сочетание сигнальных единиц —
фонем. В каждом языке количество фонем и количество реально
засвидетельствованных сочетаний фонем строго ограничено Произ-
нося языковую форму, говорящий побуждает своих слушателей
реагировать на известную ситуацию; эта ситуация и реакции на
нее составляют языковое значение формы Мы исходим из допущения,
что каждая языковая форма имеет постоянное и определенное
значение, отличное от значения любой другой языковой формы дан-
ного языка. Так, слыша, как ту или иную языковую форму, на-
пример форму «я голоден», произносят несколько раз, мы пред-
полагаем:
1) что звуковые различия здесь нерелевантны (не являются
фонетическими);
2) что ситуации, в которых находятся разные говорящие,
содержат известные черты общности и что различия между этими
ситуациями нерелевантны (не являются семантическими),
3) что данное языковое значение отличается от значений любых
других форм языка
Мы уже убедились в том, что истинность этого допущения не
может быть доказана, поскольку ситуации, в которых находится
говорящий, и реакции слушающего могут затрагивать почти все
на свете и, в частности, зависят в значительной степени от состоя-
ния нервной системы говорящих в данный момент. Более того,
когда мы обращаемся к историческим изменениям в языке, мы
имеем дело с фактами, применительно к которым наши допущения
не имеют силы. В самых общих чертах, однако, наши допущения
подтверждаются именно тем, что с помощью языковых сигналов
говорящие способны весьма эффективно осуществлять сотрудниче-
ство. При описании языка нас интересует в первую очередь, как
достигается это сотрудничество в тот или иной момент в том или
ином языковом коллективе, а не случайные неудачи этого сотруд-
ничества или его изменение в ходе истории. Таким образом,
166
ГЛАВА X
дескриптивное лингвистическое исследование заключается в не-
сколько ригористическом и статическом анализе языковых форм, в
основе которого лежит допущение, что все языковые формы обла-
дают постоянными и поддающимися определению значениями
(§ IX. 5).
И все же наше основное допущение должно быть с самого
начала видоизменено, однако в совершенно другом направлении.
Зафиксировав достаточно большое количество форм языка, мы
всегда обнаруживаем одну особенность, которую мы до сих пор
в нашем изложении оставляли без внимания: частичное сходство
языковых форм. Предположим, что мы слышим, как говорящий
произносит:
John ran «Джон бежал»,
а немного спустя услышим, как он или другой говорящий скажет:
John fell «Джон упал».
Мы сразу же осознаем, что обе эти формы — John ran и John fell —
частично фонетически сходны, поскольку обе они содержат элемент
John [janl, а кроме того, наш практический опыт подсказывает
нам, что и значения здесь обнаруживают соответствующее сходство:
во всех случаях, когда форма содержит фонетический элемент
[jan], ее значение указывает на определенного мужчину или юношу
в данном коллективе И действительно, если нам посчастливится,
мы можем услышать, как кто-либо произнесет форму John! саму
по себе, то есть совершенно отдельно, без какого бы то ни было
сопровождения
Рассмотрев несколько таких случаев, мы будем вынуждены
видоизменить основное допущение лингвистики, сформулировав
его следующим образом: в языковом коллективе некоторые вы-
сказывания сходны или частично сходны по звучанию и значению.
Общей частью частично сходных высказываний (в нашем приме-
ре — John) является какая-то фонетическая форма с постоянным
значением: она отвечает, следовательно, определению языковой
формы Части, которые не являются общими в частично сходных
высказываниях (в нашем примере ran в одном высказывании и
fell в другом), могут тоже в свою очередь оказаться языковыми фор-
мами. Услышав одну форму — John ran «Джон бежал»,—мы мо-
жем позднее услышать форму Bill ran «Билл бежал» и, быть может,
даже (например, в ответ на вопрос) изолированную форму Ran
«Бежал». То же можно сказать и о компоненте fell «упал» в John
fell «Джон упал»: мы можем услышать и такую форму, как Dan
fell «Дан упал» или даже просто Fell «Упал».
В других случаях, однако, мы тщетно будем ждать появления
изолированной формы: зная формы John, Bill и Dan, мы можем
услышать формы Johnny, Billy и Danny и предположить, что
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
167
возможно изолированное употребление -у [-ij] примерно с таким
значением, как little «маленький», но тут нас ждет разочарование.
Точно так же, будучи знакомы с формами play «играть» и dance
«танцевать», мы можем услышать формы playing «играющий» и
dancing «танцующий», но тщетно будем надеяться услышать изоли-
рованную форму -ing [-irjl, что могло бы рассеять наши сомнения
относительно несколько расплывчатого значения этого слога. Не-
смотря на тот факт, что некоторые компоненты не употребляются
отдельно, но только в качестве частей более крупных форм, мы
тем не менее называем эти компоненты языковыми формами, по-
скольку они являются фонетическими формами, такими, как [ij]
или [iy], и обладают постоянными значениями. Языковая форма,
которая никогда не встречается изолированно, называется свя-
занной формой (bound form); все другие формы (как, например,
John ran, или John, или run, или running) являются свободными
формами (free forms).
В других случаях мы напрасно ждем появления формы даже в
виде составной части какой-либо другой формы. Услышав, напри-
мер, форму cranberry «клюква», мы вскоре узнаем ее компонент
berry «ягода» и в других формах, например, в blackberry «черная
смородина» (букв, «черная ягода»), а может быть, даже услышим
его совершенно отдельно. Однако с первым компонентом формы
cranberry дело обстоит иначе: мы не только будем напрасно ждать
появления в изолированном виде формы •''сгап, но сколько бы
мы ни старались, мы никогда не встретим этот элемент нигде боль-
ше, кроме единственного сочетания cranberry, и нам не удастся
добиться от говорящих никакой другой формы, которая содержала
бы элемент сгап-. Чисто практически, работая с языком в «полевых
условиях», мы скоро убеждаемся, насколько бессмысленно пытать-
ся получить такие формы: наши вопросы только путают говорящих,
и они могут захотеть отделаться от нас какими-либо поспешными
утверждениями, вроде такого: «О да, я думаю, сгап значит „крас-
ный"». Если мы избежим подобной ловушки, мы придем к выводу,
что элемент сгап- встречается только в сочетании cranberry. Тем
не менее, поскольку этот элемент имеет постоянную фонетическую
форму и поскольку его значение постоянно в том смысле, что
cranberry «клюква» — это определенный вид ягоды, отличный
от всех других видов ягод, мы говорим, что сгап — это также
языковая форма. Опыт показывает, что данный случай допускает
обобщение: уникальные элементы, встречающиеся только в одном
сочетании,— это тоже языковые формы*.
* Ср., например, в русском языке элемент куман- в слове «куманика»
по сравнению с другими словами этого рода: клубника, черника, земляника,
голубика и т. п.— Прим, перев.
168
ГЛАВА X
Иногда мы оказываемся не в состоянии решить, являются ли
фонетически одинаковые формы тождественными по значению или
нет. Так, straw- в strawberry «земляника» фонетически совпадает
costraw- в strawflower «бессмертник» и изолированным straw «соло-
ма», но «одинаковы» ли здесь значения, мы сказать не можем.
Если мы спросим об этом говорящих по-английски, они ответят
на этот вопрос по-разному и окажутся ничуть не более компетент-
ными в этом вопросе, чем мы. Эта трудность — лишь частный слу-
чай общих затруднений, с которыми мы сталкиваемся в семан-
тике: в окружающем нас практическом мире нет четких и точных
границ.
Х.2. Итак, мы видим, что некоторые языковые формы обладают
частичным фонетико-семантическим сходством с другими формами,
например: John ran, John fell, Bill ran, Bill fell; Johnny, Billy;
playing, dancing; blackberry, cranberry; strawberry, strawflower.
Языковая форма, обладающая частичным фонетико-семантиче-
ским сходством с другой языковой формой, называется сложной
(или комплексной, complex) формой.
Общая часть каких-либо (двух и более) комплексных форм яв-
ляется языковой формой; она является составляющим (или компо-
нентом) данных комплексных форм. Про составляющие говорят,
что они содержатся в комплексных формах (или включаются, или
входят в них). Если комплексная форма, кроме общей части, содер-
жит еще какой-либо остаток, такой, например, каксгап- в cranberry,
который не встречается ни в какой другой комплексной форме, то
этот остаток тоже представляет собой языковую форму; он является
уникальным составляющим комплексной формы. Составляющими в
перечисленных выше примерах являются формы John, ran, Bill,
fell, play, dance, black, berry, straw, flower, cran- (уникальное со-
ставляющее формы cranberry), -у (связанная форма, которая вы-
ступает составляющим в Johnny, Billy), -ing (связанная форма,
представляющая собой составляющее в формах playing, dancing).
В любой комплексной форме про составляющие говорят, что они
сопровождают другие составляющие.
Языковая форма, лишенная частичного фонетико-семантиче-
ского сходства с какой-либо другой формой, называется простой
формой, или морфемой. Так, bird «птица», play «играть», dance
«танцевать», сгап-, -у, -ing—это морфемы. Морфемы могут ха-
рактеризоваться частичным фонетическим сходством, как, напри-
мер, burr «картавить» и bird «птица», или даже омонимией, напри-
мер pear «груша», pair «пара», pare «подрезать», но это сходство
является чисто фонетическим, и ему не соответствует сходство
семантическое.
Из всего сказанного следует, что каждая комплексная форма
целиком разлагается — в той мере, в какой это касается ее фонети-
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
169
чески определимых составляющих,—на морфемы. Количество таких
конечных составляющих может быть очень велико. Английская
форма Poor John ran away «Бедный Джон убежал прочь» состоит
из пяти морфем: poor, John, ran, а- (связанная форма, повторяю-
щаяся, например, в aground «на мели», ashore «на берегу», aloft
«наверху», around «вокруг») и way. Впрочем, структура комплек-
сных форм отнюдь не всегда столь проста: мы не могли бы понять
языковые формы, если бы просто свели все комплексные формы к
их конечным составляющим. Любой человек, говорящий по-англий-
ски, который задался бы подобной целью, без сомнения, сказал
бы нам, что непосредственно составляющими Poor John ran away
являются две формы: poor John «бедный Джон» и ran away «убежал
прочь»; что каждая из них в свою очередь представляет собой
комплексную форму; что непосредственно составляющими ran away
будут морфема ran и комплексная форма away, составляющие кото-
рой - морфемы а- и way, и что составляющими poor John являются
морфемы poor и John. Только таким путем надлежащий анализ
(то есть такой, при котором учитываются значения) приведет к
выделению конечных составляющих морфем Причины этого мы
вскроем несколько позже.
Х.З. Морфема может быть описана фонетически, поскольку
она состоит из одной или более фонем, но ее значение не может
быть проанализировано в пределах самой нашей науки. Например,
мы видели, что морфема pin «булавка» обладает фонетическим
сходством с другими морфемами, такими, как pig «поросенок»,
реп «перо», tin «олово», ten «десять», и на основе этого сходства ее
можно расчленить и описать с помощью трех фонем (§ V. 4), но,
поскольку эти черты сходства не связаны со сходством значений,
мы не можем приписать фонемам никакого значения и не можем,
не выходя за пределы нашей науки, исследовать значения морфем.
Значение морфемы мы назовем семемой. Лингвист исходит из того,
что каждая семема представляет собой постоянную и определенную
единицу значения, отличающуюся от всех других значений, то
есть от всех других семем данного языка, но дальше этого линг-
вист пойти не может. В структуре таких морфем, как wolf «волк»,
fox «лиса» и dog «собака», нет ничего, что указывало бы на связь
их значений; это проблема для зоолога Можно всячески при-
ветствовать как известное практическое подспорье для лингвиста
определение этих значений, данное зоологом, но оно не может быть
ни подтверждено, ни отвергнуто на основании данных нашей науки.
Действующая система сигналов, каковой является человече-
ский язык, может содержать лишь небольшое количество сиг-
нальных единиц, но то, о чем сообщают сигналы — в данном слу-
чае все содержание окружающего нас мира,— может быть бес-
конечно многообразным.
170
ГЛАВА X
Таким образом, сигналы (языковые формы с морфемами в ка-
честве наименьших сигналов) состоят из различных сочетаний сиг-
нальных единиц (фонем), и каждое такое сочетание произвольно
закрепляется за определенным явлением окружающего нас мира
(семемой). Можно анализировать сигналы, но не то, что они сооб-
щают.
Это еще раз подтверждает тот общий принцип, согласно кото-
рому изучение языка всегда должно отправляться от фонетиче-
ской формы, а не от значения. Фонетические формы — скажем,
весь запас морфем языка — могут быть описаны в терминах фонем
и их последовательностей, и на этом основании они могут быть
расклассифицированы и перечислены в каком-либо удобном по-
рядке, например в алфавитном; значения же — в нашем примере
семемы языка — мог бы проанализировать или систематически
перечислить разве что только всеведущий исследователь.
Х.4. Поскольку каждая комплексная форма целиком строится
из морфем, полный список морфем исчерпал бы также все фонети-
ческие формы данного языка. Весь запас морфем языка представ-
ляет собой его лексикон. Однако даже если бы нам был известен
лексикон какого-либо языка и мы бы имели достаточно достовер-
ные сведения о каждой семеме, мы все же и тогда могли бы не по-
нять формы этого языка. В каждом высказывании содержится
ряд важных черт, которые нельзя объяснить, исходя только из
лексикона. Мы видели, например, что пять морфем — John, poor,
ran, way, а-, из которых складывается форма Poor John ran
away, еще не объясняют полностью значения этого высказывания.
Частично это значение зависит от расположения морфем, напри-
мер от порядка следования, в котором они встречаются в указан-
ной комплексной форме. В каждом языке некоторые значения вы-
ражаются аранжировкой (расположением) его форм. Так, в англий-
ском языке John hit Bill «Джон ударил Билла» и Bill hit John
«Билл ударил Джона» различаются по своему значению только
благодаря различному порядку следования морфем в этих двух
высказываниях.
Значимые аранжировки форм и составляют грамматику языка.
В общем существуют, по-видимому, четыре типа аранжировки
языковых форм.
1) Порядок следования —это последовательность, в которой про-
износятся составляющие комплексной формы. Роль порядка следо-
вания сказывается особенно ярко в таких противопоставлениях,
как John hit Bill и Bill hit John *. С другой стороны, *Bill John
hit уже не является английской формой, потому что в этом языке
составляющие не могут быть расположены в указанном порядке.
Ср. русск. «Мать любит дочь» и «Дочь любит мать».— Прим, перев.
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
171
Подобным же образом play-ing «играющий» —это форма, но * *ing-
play * — нет. Иногда различие в порядке следования форм сопря-
жено с особыми коннотациями: так, Away ran John звучит более
эмоционально, чем John ran away **.
2) Модуляция — это использование вторичных фонем. Вторич-
ными фонемами, как мы помним (см. § V. 11), называются фонемы,
которые появляются не в отдельных морфемах, но характеризуют
грамматические аранжировки морфем. Морфема, подобная John
[jan] или run [гоп], представляет собой на самом деле абстракцию,
потому что в каждом реальном высказывании эта морфема сопро-
вождается какой-либо из вторичных фонем, передающих граммати-
ческое значение. Если морфема в английском языке произносится
изолированно, она сопровождается какой-нибудь вторичной фоне-
мой интонации (см. § VII. 6), то есть она звучит либо John!, либо
John?, либо John [J. В последнем случае ей сопутствует нисходя-
щая завершающая интонация, как при ответе на вопрос, и нет та-
кой нейтральной или абстрактной формы, в которой морфема не
сопровождалась бы той или иной завершающей интонацией. В
комплексных формах английского языка некоторые составляющие
всегда сопровождаются вторичными фонемами ударения (§ VII. 3);
так, различие в месте ударения отличает существительное convict
«осужденный» от глагола convict «осуждать».
3) Фонетическая модификация — это изменение, затрагивающее
первичные фонемы какой-либо формы. Так, например, когда формы
do [duw] и not [nett 1 объединяются в комплексную форму don’t «не
делай», то [uw] в do обычно заменяется [ow], и когда это проис-
ходит, not утрачивает свою гласную, в связи с чем сочетание звучит
как [dow nt], В данном примере модификация не обязательна, и
мы располагаем также неизмененной формой do not с иной конно-
тацией. В других случаях выбирать не приходится. Так, суффикс
-ess со значением женского пола, например в count-ess «граф-иня»,
добавляется также к слову duke ]d(j)uwk] «герцог», но в этом со-
четании форма duke превращается в duch- [doc-], и все слово звучит
duchess f'doces] «герцогиня».
Строго говоря, мы должны были бы сказать, что морфема в
таких случаях имеет две (а иногда и больше) разные фонетические
формы, как, например, not [nat] и [nt], do [duw] и [dow], duke и
duch-, и что каждый из таких альтернантов появляется лишь при
определенных условиях. В наших примерах, однако, один из
альтернантов обладает гораздо большей употребительностью, чем
другой, и является поэтому основным альтернантом. В других
* Ср. нечто вроде русск. «ющий-игра».— Прим, перев.
* Ср русск «Убежал Джон» и «Джон убежал».— Прим, перев.
172
ГЛ A BA X
случаях альтернанты более равноценны. Например, в случае run
«бегать» и ran «бежал» ни один из альтернантов не связан с нали-
чием какой-либо сопровождающей формы, и мы могли бы коле-
баться при выборе основного альтернанта. Однако в таких слу-
чаях, как keep : kep-t «держать — держал», форма прошедшего
времени содержит альтернант (кер-), который встречается только
в сопровождении определенной формы (-t); в соответствии с этим,
чтобы получить возможно более однотипные формулировки, мы
принимаем за основные формы инфинитив (keep, run) и описываем
альтернанты, которые встречаются в прошедшем времени (кер-,
ran) как формы фонетически модифицированные. Мы встретим и
другие случаи, когда выбор окажется более затруднительным; сле-
дует, конечно, так выбирать основной альтернант, чтобы в конеч-
ном итоге получилось наиболее простое описание фактов
4) Селекция, или выбор, форм вводит фактор значения, потому что
употребление разных форм при тождественной во всех остальных
отношениях грамматической аранжировке приводит к различным
значениям. Так, некоторые из морфем, произнесенные с воскли-
цательной завершающей интонацией, являются средством выраже-
ния зова или призыва к вниманию (John! «Джон!», Воу! «Маль-
чик!»), тогда как другие, произнесенные с той же самой интонацией,
передают приказ (Run! «Беги!», Jump! «Прыгай!»). Это различие
простирается и на комплексные формы (ср. Mr. Smith! «Мистер
Смит!», Teacher! «Учитель!» в отличие от Run away! «Убегай!»,
Backwater! «Прилив!»). Таким образом можно заключить, что
формы, которые произносятся с восклицательной завершающей ин-
тонацией и имеют значение призыва, составляют благодаря этому
обстоятельству особый формальный класс английского языка. Мы
можем назвать его формальным классом «личных субстантивных
выражений» Подобным же образом формы, произносимые с вос-
клицательной завершающей интонацией и имеющие значение при-
каза, именно поэтому составляют в английском языке формальный
класс «инфинитивных оборотов». Является ли данное воскли-
цание призывом или приказанием, определяется выборомодной из
форм двух указанных классов
Значение комплексной формы зависит также отчасти и от селек-
ции (выбора) составляющих форм Так, drink milk «пить молоко»
и watch John «караулить Джона» называют действия и, как мы
только что видели, являются инфинитивными оборотами, но
fresh milk «свежее молоко» и poor John «бедный Джон» называют
предметы и являются поэтому оборотами субстантивными. Вто-
рые составляющие — milk и John — здесь одни и те же, и разли-
чие в значении зависит от выбора первого составляющего. Из-за
этого различия формы drink и watch принадлежат к одному фор-
мальному классу английского языка (к классу переходных гла-
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
173
голов), а формы fresh и poor — к другому классу (к классу при-
лагательных).
Принципы селекции обычно очень сложны, причем формальные
классы подразделяются еще и на подклассы. В английском языке,
соединив формы John «Джон» или the boys «мальчики» (формаль-
ный класс «номинативных субстантивных выражений») с такой фор-
мой, как ran «бежал» или went home «пошел домой» (формальный
класс «личных глагольных выражений»), мы получим комплексную
форму, значение которой состоит в том, что предмет «совершает»
данное действие (John ran «Джон бежал», the boys ran «мальчики
бежали», John went home «Джон пошел домой», the boys went
home «мальчики пошли домой»). Эти особенности селекции допол-
няются еще одним явлением. Так, например, англичане говорят:
John runs fast «Джон бежит быстро», но the boys run fast «мальчики
бегут быстро», то есть они никогда не соединяют эти компоненты в
ином порядке, а именно: John «Джон» с run fast «бегут быстро» или
the boys «мальчики» с формой runs fast «бежит быстро». Формальный
класс номинативных выражений делится на два подкласса («един-
ственш е число» и «множественное число»), и на такие же два под-
класса делится формальный класс личных глагольных выраже-
ний; в комплексных формах, означающих, что предмет совершает
какое-либо действие, оба составляющих согласуются в отношении
подкласса «единственного» или «множественного» числа. В ла-
тинском языке pater filium amat (или filium pater amat) значит
«отец любит сына», а форма patrem filius amat (или filius patrem
amat) значит «сын любит отца». Формы pater «отец» и filius «сын»
относятся к определенному формальному классу («именительный
падеж»), формы которого в сочетании с таким глаголом, как amat
«он любит», обозначают того, кто совершает действие. Формы pat-
rem «отца» и filium «сына» относятся к другому формальному классу
(«винительный падеж»), формы которого в сочетании с таким глаго-
лом, как amat, обозначают то, что «подвергается» данному дей-
ствию,—«объект» или «направленность действия» («object» или
«goal»).
Принципы селекции часто в высшей степени произвольны и
прихотливы. Мы сочетаем prince «принц», author «автор», sculptor
«скульптор» с суффиксом -ess (ср. русск. -веса) в словах princess
«принцесса», authoress, sculptress (в последнем случае с фонети-
ческой модификацией [г] в [г]), но не слова king «король», singer
«певец», painter «художник». В силу этого слова первого ряда от-
носятся к формальному классу, из которого слова второго ряда
исключены.
Х.5. Указанные особенности грамматической аранжировки
встречаются в различных комбинациях, но, как правило, их можно
выделить и описать каждую отдельно. Простейший признак грам-
174
ГЛ A BA X
матической аранжировки называется грамматическим признаком,
или таксемой. Таксема в грамматике —это то же, что фонема
в лексиконе, а именно — минимальная единица языковой формы.
Как и фонема, таксема, взятая сама по себе, изолированно,
лишена значения. Подобно тому как сочетания фонем или, реже,
отдельно взятые фонемы существуют как реальные лексические
сигналы (фонетические формы), так и сочетания таксем, или, что
довольно часто, отдельные таксемы выступают в качестве обще-
принятых грамматических аранжировок, тактических форм. Фо-
нетическая форма вместе со своим значением составляет языковую
форму, тактическая форма вместе со своим значением составляет
грамматическую форму. Когда потребуется подчеркнуть чисто лек-
сический характер языковой формы в противовес правилам аран-
жировки, которым она подчиняется, мы будем говорить о ней как
о лексической форме. Применительно к лексическим формам мы
определили наименьшие значащие единицы как морфемы, а их
значения — как семемы; подобным же образом можно говорить
о наименьших значащих единицах грамматической формы — таг-
мемах и об их значениях — эписемемах.
Высказывание Run! «Бежать!», например, содержит два грам-
матических признака (таксемы): модуляцию в виде восклицатель-
ной завершающей интонации и признак, относящийся к селек-
ции форм, который состоит в использовании инфинитива глагола
(противопоставленного такой именной форме, как John!). Каждая
из этих двух таксем оказывается в английском языке тактической
формой, поскольку каждая из них широко используется в качестве
сигнальной единицы. Рассматривая каждую из таксем вместе
с ее значением, мы опишем их как единицы грамматической формы
(тагмемы). Тагмема восклицательной завершающей интонации
сочетается с любой лексической формой и придает ей такое грам-
матическое значение (эписемему), которое можно в общих чертах
охарактеризовать, пожалуй, как «сильный стимул». Тагмема се-
лекции, благодаря которой инфинитивные формы выделяются
в особый формальный класс, тоже имеет определенное граммати-
ческое значение (эписемему), которое мы можем назвать значением
класса и определить в общих чертах как «действие».
Тагмема может состоять более чем из одной таксемы. Так,
в формах, подобных John ran «Джон бежал», poor John ran away
«бедный Джон убежал», the boys are here «мальчики здесь»,
I know «я знаю», мы обнаруживаем несколько таксем. Одно со-
ставляющее принадлежит к формальному классу номинативных
выражений (John, poor John, the boys, I). Другое составляющее
принадлежит к формальному классу личных глагольных выра-
жений (ran, ran away, are here, know). Следующая таксема — так-
сема селекции — связывает определенные личные глагольные вы-
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
175
ражения с определенными номинативными выражениями; так,
составляющие в трех примерах I am, John is, you аге не являются
взаимозаменимыми и не могут быть переставлены. Таксема по-
рядка следования помещает номинативное выражение перед лично-
глагольным: англичане не говорят *гап John. Другие таксемы по-
рядка следования, частично нарушающие обычный порядок, встре-
чаются в особых случаях типа did John run? away ran John; will
John? Таксема модуляции имеет место только тогда, когда номи-
нативное выражение не находится под ударением, как в I know
[aj 'now] «я знаю». Таксемы фонетической модификации появля-
ются также в специальных случаях, таких, как John’s here «Джон
здесь» (с [z] вместо is) или I’d go «я бы пошел» (с [d] вместо would).
Итак, ни одна из этих таксем, взятая сама по себе, не имеет ника-
кого значения, но, взятые вместе, они образуют грамматическую
форму, тагмему, значение которой заключается в том, что одно
составляющее (номинативное выражение) «совершает» другое со-
ставляющее (лично-глагольное выражение).
Если мы произнесем John ran! с восклицательной интонацией,
то получим сложную грамматическую форму с тремя тагмемами:
одной из них является «сильный стимул», второй —«(объект) совер-
шает (действие)», а третья имеет эписемему «завершенного и нового»
высказывания и выражается формально признаком селекции, кото-
рый состоит в использовании словосочетания «действующее лицо —
действие» в качестве предложения.
Х.6. Любое высказывание может быть исчерпывающе описано
в терминах лексических и грамматических форм; следует только
помнить при этом, что значения не могут быть определены в тер-
минах нашей науки.
Каждая морфема может быть исчерпывающе описана (без учета
ее значения) как состоящая из одной или более фонем в опре-
деленной аранжировке. Так, морфема duke «герцог» состоит из
простых и сложных фонем, расположенных в порядке [d], [juwl,
[к], а морфема -ess состоит из фонем [е| и Is], расположенных
в указанном порядке. Каждая комплексная форма может быть ис-
черпывающе описана (без учета ее значения) через ее непосредствен-
но составляющие и грамматические признаки (таксемы), характери-
зующие расположение составляющих ее форм. Так, комплексная
форма duchess ['docesl «герцогиня» состоит из непосредственно
составляющих duke [djuwk] и -ess [esl, сгруппированных сле-
дующим образом:
Селекция. Составляющее duke относится к особому классу
форм в английском языке, которые сочетаются с формой -ess.
Этот формальный класс включает, например, такие формы, как
count «граф», prince «принц», lion «лев», tiger «тигр», author «ав-
тор», waiter «слуга», но не формы man «человек», boy «мальчик»,
176
ГЛ A BA X
dog «собака», singer «певец»; это подкласс более обширного формаль-
ного класса личных имен существительных мужского пола. Форма
-ess образует сама по себе небольшой формальный класс на том
основании, что она (и только она) сочетается именно с формами
того класса, который был охарактеризован выше. Все эти факты,
вместе взятые, можно рассматривать как единую таксему селекции.
Порядок следования. Форма -ess ставится после сочетающейся
с ней формы.
Модуляция. Форма -ess произносится без ударения; на сочета-
ющуюся с ней форму падает сильное ударение.
Фонетическая модификация. [iuw] в duke заменяется [о], а
[к] - [с].
Если нам даны формы duke и -ess, то констатации указанных
выше четырех грамматических признаков достаточно для исчер-
пывающего описания комплексной формы duchess.
Каждое реально существующее высказывание может быть ис-
черпывающе описано в терминах лексических форм и сопутствую-
щих им грамматических признаков Так, высказывание Duchess!
состоит из лексической формы duchess и двух таксем — восклица-
тельной завершающей интонации и селекции субстантивного вы-
ражения.
Если бы какая-нибудь наука предоставила в наше распоря-
жение определения значений рассматриваемых здесь единиц, уста-
новив, в частности, значения (семемы) двух морфем (а именно
duke и -ess) и значения (эписемемы) трех тагмем (аранжировки
duke и ess, использования восклицательной завершающей инто-
нации, селекции субстантивного выражения), тогда значение вы-
сказывания Duchess! было бы исчерпывающе проанализировано и
определено.
Х.7. Грамматические формы не составляют исключения из
того общего положения —строго говоря, его следовало бы на-
звать скорее допущением,— что язык может передавать только
такие значения, которые закреплены за известными формальными
признаками: говорящие могут общаться только с помощью сигна-
лов. Многие исследователи языка были введены в заблуждение
тем обстоятельством, что формальные признаки в грамматике —
это не фонемы или сочетания фонем, которые мы можем произне-
сти и затранскрибировать, но лишь аранжировка (arrangement)
фонетических форм. В этом заблуждении повинна прежде всего
наша школьная традиция: если бы не эта традиция, то, может
быть, и не было бы ничего сложного в том, например, что в англий-
ском языке John hit Bill и Bill hit John сообщают о двух разных
ситуациях, или что convict с ударением на первом слоге значит
нечто иное, чем convict с ударением на втором, или что существует
разница в значении между формами John!, John? и John.
ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ
177
Такие формы, как John или run, взятые абстрактно, без указа-
ния, например, на завершающую интонацию, являются, собственно
говоря, не реальными языковыми формами, а лишь лексическими
формами. Языковая форма, как она произносится в действитель-
ности, всегда содержит какую-то грамматическую форму. Как бы
ни была проста рассматриваемая форма и как бы мы ее ни произ-
носили, мы уже совершили известный выбор, в силу которого вы-
сказывание передает — в добавление к лексическому содержанию —
известное грамматическое значение; мы также использовали ту
или иную интонационную модель, которая, во всяком случае
в английском языке, придает высказыванию такие грамматические
значения, как «утверждение», «вопрос, требующий ответа „да“ или
„нет"» .«вопрос, требующий развернутого ответа» или «восклица-
ние».
Грамматические формы в языке могут быть сгруппированы в
три больших класса:
1) когда какая-либо форма произносится изолированно (то
есть не является составляющим более крупной формы), она вы-
ступает как определенный тип предложения. Так, в английском
языке использование вторичной фонемы [!] приводит к образова-
нию предложения восклицательного типа, а использование суб-
стантивного выражения — к типу призывного предложения
(J ohn!).
2) Когда две формы или, что более редко, несколько форм про-
износятся вместе, в качестве составляющих какой-либо комплекс-
ной формы, то грамматические признаки, которые их объеди-
няют, составляют конструкцию. Так, грамматические признаки,
с помощью которых duke и -ess сочетаются в форме duchess,
или грамматические признаки, с помощью которых poor John и
ran away сочетаются в форме poor John ran away, составляют кон-
струкцию.
3) Третий большой класс грамматических форм следует, по-
видимому, выделить для тех случаев, когда какая-либо форма
регулярно выступает в качестве общепринятого заместителя
для любой формы целого класса других форм. Так, особенности
селекции, в соответствии с которыми форма he «он» в английском
языке служит общепринятым эквивалентом для целого класса
других форм, таких, как John «Джон», poor John «бедный Джон»,
a policeman «полицейский», the man I saw yesterday «человек,
которого я видел вчера», whoever did this «кто бы это ни сделал»
и т. д. (эти формы в силу указанного обстоятельства образуют фор-
мальный класс «субстантивных выражений мужского рода един-
ственного числа»), должны, без сомнения, рассматриваться как
пример грамматических форм третьего класса, которые мы можем
назвать субститутами (заместителями).
Глава XI
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
XI.1. В любом высказывании языковая форма выступает либо
как составляющее какой-либо более крупной формы, например
John в высказывании John ran away «Джон убежал», либо как не-
зависимая форма, не входящая в состав другой, более крупной
(комплексной) языковой формы, как, например, John в восклицании
John! В тех случаях, когда языковая форма является частью более
сложной формы, говорят, что она находится во включенной пози-
ции', в противном случае говорят, что она находится в абсолютной
позиции и образует предложение.
Форма, которая в одном высказывании фигурирует как пред-
ложение, в другом высказывании может оказаться во включенной
позиции. В приведенном выше восклицании John! это слово пред-
ставляет собой предложение, а в восклицании Poor John! «Бедный
Джон!» оно выступает уже во включенной позиции. В последнем
случае восклицание Poor John! является предложением, но в
высказывании Poor John ran away «Бедный Джон убежал» poor
John находится во включенной позиции. Точно так же приведенное
выше высказывание Poor John ran away представляет собой пред-
ложение, но в другом высказывании When the dog barked, poor
John ran away «Когда собака залаяла, бедный Джон убежал», оно
уже не является таковым, а выступает во включенной позиции.
Высказывание может состоять более чем из одного предложения.
Это имеет место в тех случаях, когда оно содержит несколько язы-
ковых форм, не объединенных в какую-либо более сложную форму
посредством той или иной значимой общепринятой грамматиче-
ской аранжировки (то есть с помощью какой-либо конструкции),
например: How are you? It’s a fine day. Are you going to play tennis
this afternoon? «Как поживаете? Прекрасная погода. Собираетесь
играть в теннис после обеда?» Каковы бы ни были реальные связи
между этими тремя формами, грамматическая аранжировка, ко-
торая объединяла бы их в единую, более крупную форму, здесь от-
сутствует: данное высказывание состоит из трех предложений.
Очевидно, таким образом, что предложения в любом высказы-
вании разграничиваются уже в силу того простого обстоятельства,
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
179
Что каждое предложение —это независимая языковая форма, не
включенная посредством той или иной грамматической конструк-
ции в какую-либо более сложную языковую форму. Однако в боль-
шинстве языков, а возможно, и во всех, предложения отграничива-
ются друг от друга при помощи различных таксем, которые также
используются для дифференциации различных типов пред-
ложений.
В английском, как и многих других языках, предложения вы-
деляются благодаря модуляции — использованию вторичных фо-
нем. В английском языке, например, вторичные фонемы интона-
ции маркируют конец предложения, а также служат для диффе-
ренциации трех основных типов предложений: John ran away [.]
«Джон убежал [.]»; John ran away [?] «Джон убежал [?]»; Who
ran away [ J «Кто убежал [ц]». Каждому из них в свою оче-
редь можно придать дополнительно восклицательную интона-
цию, в результате чего получается шесть типов предложений
(см. § VI1. 6).
Использование вторичных фонем для выделения конца предло-
жений делает возможной конструкцию, известную как паратаксис,
при которой две формы, не объединенные никакой другой кон-
струкцией, связаны только одной интонацией. Так, если мы
скажем: It’s ten o’clock [.] I have to go home [.] «Десять часов [.]
Мне пора идти домой [.]» с завершающей нисходящей интонацией
утверждения на o’clock, то получим два предложения; если же мы
опустим завершающую интонацию (заменив ее паузой), то обе
формы соединятся благодаря конструкции паратаксиса в единое
предложение: It’s ten o’clock [,] I have to go home [.].
Следующей особенностью модуляции в английском предложе-
нии и в предложениях многих других языков является использо-
вание вторичных фонем для эмфатического выделения отдельных
частей предложения. В английском языке для этих целей служит
самое сильное ударение (Now it’s ту turn «Теперь моя очередь»;
см. § VII.3). Эмфатический элемент в английском языке может
быть выделен также при помощи особых конструкций (It was
John who did it «Джон, вот кто это сделал») или порядка слов
(4wm/ he ran «Он как побежит прочь»). В тех языках, где ударение
несигнификативно, подобные методы имеют широкое распростра-
нение, как, например, во французском языке: C’est Jean qui l’a
fait [s e zan ki 1 a fe] «Жан, вот кто это сделал». В ряде языков до
или после эмфатических элементов употребляются специальные
слова, как в тагальском [ikaw 'ijcP arj nag'sa:bi nijan] «Вы (эмфа-
тическая частица) тот-кто-сказал это», то есть «Вы сами это ска-
зали», или в языке меномини [zjo:hpeh 'niw, kan 'wenah 'wa:pah]
«Сегодня (эмфатическая частица), не (эмфатическая частица) зав-
тра». В английском языке сильное ударение может падать даже на
180
ГЛАВА XI
формы, которые обычно не несут ударения: of, for и by the people
«о народе, для народа, с помощью народа», immigration и emigration
«иммиграция» и «эмиграция».
XI.2. Кроме различий в модуляции, для выделения разных
типов предложения служат также и признаки, связанные с селек-
цией форм. Так обстоит дело в некоторых вышеприведенных при-
мерах, где эмфатический элемент выделяется благодаря особой
конструкции или использованию специальной частицы. В англий-
ском языке вопросы, требующие развернутого ответа, характери-
зуются не только особой фонемой интонации Ц], но и особой так-
семой селекции: форма, используемая в качестве вопроса этого
типа, либо состоит из специального слова или словосочетания,
которое можно назвать вопросительным субститутом (замести-
телем), либо содержит такое слово или словосочетание, как who?
«кто?», with whom? «с кем?»: Who ran away? «Кто убежал прочь?»,
With whom was he talking? «С кем он говорил?»
Пожалуй, во всех языках различают два основных типа пред-
ложений, которые можно назвать полными предложениями и не-
полными (эллиптическими —minor) предложениями. Их различия
связаны с таксемой селекции: определенные формы являются в
том или ином языке излюбленными (предпочтительными) формами
предложения-, когда подобная излюбленная форма используется
в качестве предложения, она будет представлять собой полное пред-
ложение; когда же в качестве предложения используется какая-
либо иная форма, то это будет уже неполное предложение. В ан-
глийском языке имеются две такие наиболее излюбленные формы
предложения. Одна представлена словосочетанием действующее
лицо —действие, словосочетанием, структура которого совпадает
с конструкцией «действующее лицо —действие»: John ran away.,
Who ran away?, Did John run away? Другая форма предложения —
приказ — состоит из инфинитива глагола с определителями или
без них: Соте! «Приди!», Be good! «Будь хорошим!» Этот тип пред-
ложения всегда произносится с восклицательной интонацией. Ин-
финитив может сопровождаться словом you «вы», указывающим
на действующее лицо: You be good! Как видно из приведенных при-
меров, значение полного предложения представляет собой нечто
вроде «законченного высказывания, сообщающего что-то новое»;
иными словами, говорящий подразумевает, что сказанное им пол-
ностью охватывает какое-либо событие или распоряжение и что
это так или иначе меняет ситуацию слушающего. Чем более нето-
роплива и обдуманна речь, тем более вероятно, что предложения
в ней будут относиться к подобному типу полных предложений.
Природа эписемемы полных предложений дала повод для много-
численных философских споров; определение этого (как и любого
иного) значения выходит за пределы лингвистики. Было бы серь-
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
181
езной ошибкой пытаться использовать данное значение (как и
вообще любое значение), а не формальные признаки в качестве
отправного пункта лингвистического исследования.
Очень многие из современных индоевропейских языков отда-
ют, как английский язык, предпочтение типу предложения «де-
ятель — действие». Некоторые языки, например остальные гер-
манские и французский, сходны также и в том, что форма «деятель —
действие» является словосочетанием, в котором действующее лицо
и действие выражаются обычно отдельными словами или словосоче-
таниями. Однако в ряде других индоевропейских языков, напри-
мер в итальянском и испанском, а также в славянских, деятель
и действие — связанные формы, составляющие одно слово: ит.
canto ГкапКо]«(я) пою», canti [zkant-i]«(ты) поешь», cant-a [zkant-a]
«(он, она, оно) поет» и т. д. Слово, которое содержит наиболее
употребительную форму предложения своего языка, представляет
собой слово-предложение.
В некоторых языках существует несколько основных типов
предложений. В русском языке, например, так же как в итальян-
ском, зафиксировано слово-предложение типа «деятель —дей-
ствие», которое является личной глагольной формой: Ipo'jul «Пою»,
[pozjos] «Поешь», [pozjot] «(Он, она, оно) поет» и т. д. Кроме того,
встречается также еще один тип полного предложения: [izvan
du'rak] «Иван-дурак», [sol'dat 'xrabr] «Солдат храбр», [ozZets
'doma] «Отец дома». В этом втором типе один компонент, который
произносится первым, является существительным; другой компо-
нент — существительное, к которому приравнивается первый ком-
понент, или прилагательное (прилагательные в этом случае имеют
особую форму), или наречная форма.
Когда в языке существует более чем один тип полных пред-
ложений, общим для них может являться наличие конструкций из
двух частей. Обычным названием для таких наиболее употреби-
тельных двусоставных форм предложения является термин преди-
кативные. В предикации компонент, имеющий наибольшее значе-
ние предметности, называется подлежащим, а другая часть —
сказуемым. Из двух типов предикативных предложений в русском
языке первый называется повествовательным, а второй —прирав-
нивающим (equational). Для языков, подобных английскому или
итальянскому, которые имеют только один тип двусоставного
предложения, эти термины излишни, хотя они довольно употре-
бительны: говорят, что John ran «Джон бежал» — предикативный
тип предложения, в котором действующее лицо (John) является
подлежащим, а действие (ran) — сказуемым.
В латинском языке существовали те же типы полных предло-
жений, что и в русском, но повествовательные предложения были
представлены двумя разновидностями: одна — с конструкцией
182
ГЛАВА XI
«деятель —действие»: Cantat «Он (она, оно) поет», Amat «Он (она,
оно) любит», а другая —с конструкцией «объект действия —дей-
ствие»: Cantatur «Это поется», Amatur «Он (она, оно) любим». Дру-
гой, приравнивающий, тип был менее распространен, чем в русском
языке: Beatus ille «Тот счастлив».
В тагальском языке зафиксировано пять типов предикации,
характеризующихся следующей общей особенностью: когда на
первом месте стоит подлежащее, то между ним и сказуемым вкли-
нивается частица [aj ] (после гласных — [j]); если же имеет место
обратный порядок, то эта частица отсутствует.
Так, например, здесь нам известен прежде всего приравниваю-
щий тип: [ag 'ba:ta j maba'it] «ребенок хороший», или, с обрат-
ным порядком слов: [maba7it ay 7ba:ta?l «хороший ребенок», то
есть «ребенок хорош». Существует также четыре повествователь-
ных типа, в которых сказуемыми служат подвижные* (transient)
слова, обозначающие явления в четырех различных отношениях
к действию. Приведем четыре типа подобных подвижных слов:
деятель: [pu'mu:tul] «тот, кто резал»;
объект действия: [piznu:tul] «нечто срезанное»;
орудие действия: [ipiznu:tul 1 «то, чем режут»;
место: [рinu'tu: 1 ап «то, на чем режут или от чего отрезают».
Эти подвижные слова отнюдь не связаны обязательно, в от-
личие от английских глаголов, с предикативной позицией; с рав-
ным успехом они могут выступать, например, в приравнивающих
предложениях ([ag pu'mu:tul aj si 'hwanl «тот, кто производил
резку, был Джон»), но в предикативной позиции они образуют
четыре типа повествовательных предикативных предложений:
«деятель — действие»:
[sja j pu'mu:tul nay 7ka:huj] «он отрезал (кусок) дерева»;
«объект действия — действие»:
[piznu:tul nja ag zka:huj] «был отрезан им (кусок) дерева»,
то есть «он отрезал (кусок) дерева»;
«орудие действия — действие»:
[ipiznu:tul nja ag zgu:luk] «было-срезано-при-помощи-им но-
жом-боло», то есть «он срезал при помощи боло»;
«место — действие»:
[pinuztu:lan nja ag zka:huj] «было-отрезано-от им-дерева», то
есть «он отрезал (кусок) дерева».
В грузинском языке различается предложение-действие, на-
пример: ['v-ts^er 1 «я пишу», и предложение чувственного восприя-
тия, например: ['m-e-smi-sl «мне-звук-есть», то есть «я слышу».
Правда, такие различия никогда не проводятся с абсолютной по-
* Этим термином обозначаются слова, выступающие в предложении
в разных синтаксических позициях.— Прим. ред.
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
18S
следовательностью; так, видение классифицируется здесь как дей-
ствие: ['v-naxav] «я-вижу».
Не все наиболее употребительные формы предложения имеют
двусоставную структуру. Так, повеление в английском языке
состоит просто из инфинитивной формы (come; be good) и лишь
изредка включает действующее лицо (you be good). В немецком
языке, помимо типа предложения «действующее лицо — действие»,
близко напоминающего английский тип, существует еще безлич-
ная разновидность, которая отличается от этого типа отсутствием
действующего лица: mir ist kalt [mi:r ist zkalt] «мне холодно»;
hier wird getanzt ['hi:r virt ge'tantst] «здесь танцуют». В русском
языке имеется также безличный тип предложений, который отли-
чается от приравнивающей предикации тем, что в нем отсутствует
подлежащее: t'nuzno] «Нужно».
XI.3. В английском языке имеется подтип полных предложе-
ний, которые можно было бы назвать предложениями действия,
выраженного эксплицитно (explicit-action type); в этом типе пред-
ложения действие сосредоточивается вокруг глагола do, does,
did «делать, делает, сделал». Таксема селекции проявляется здесь
в противопоставлениях типа I heard him «Я слышал его» и I did
hear him «Я действительно слышал его». Указанный тип предло-
жений используется в ряде случаев. Когда эмфатическим элементом
предложения является глагол (произнесенный с самым сильным
ударением), то в предложении обычного типа эмфатически выде-
ляется лексическое значение (семема) глагола, например: I heard
him «Я слышал его» (но не видел), или Run home! «Беги домой!»
(а не иди). В предложениях эксплицитно выраженного действия
эмфатически выделяется наличие события как такового (в проти-
вопоставление его отсутствию) или же какое-то определенное
время (прошедшее или настоящее) действия, как в I did hear
him «Я действительно слышал его» или Do run home! «Давай,
беги домой». Указанный тип предложения используют также в
тех случаях, когда глагол сопровождается частицей not, как в
I didn’t hear him «Я не слышал его» или Don’t run away «Не
убегай». Таким образом, в английском языке с помощью так-
семы селекции выделяется тип отрицательного полного пред-
ложения.
Далее, в пределах нашего типа предложения эксплицитно
выраженного действия мы различаем подтипы, в которых глагол
do, does, did предшествует действующему лицу. Эта инвертирован-
ная разновидность встречается в английском языке в формальных
вопросах, требующих ответа «да» или «нет» и характеризующихся
также особой вопросительной интонацией: Did John run away?
«Убежал ли Джон?»: Didn’t John run away? «А разве Джон не
убежал?» в отличие от обычного типа без инверсии (не-формаль-
184
ГЛАВА XI
ного): John ran away? «Джон убежал?» или John didn’t run away?
«А Джон не убежал?»
Описанные только что явления не имеют таких широких парал-
лелей в других языках, как более общие особенности английских
полных предложений. В немецком языке, например, отрицатель-
ное наречие не требует построения особого предложения: Er kommt
nicht [e:r 'komt 'nixtl «Он не придет» (букв, «он придет не»)
строится так же, как Er kommt bald [e:r 'komt <balt 1 «Он придет
скоро». Другие языки, однако, сходны с английским в том, что
в них используются особые типы предложения, отрицательные по
своему содержанию. В финском языке отрицательные предложения
характеризуются особой конструкцией: глагол (подобно итальян-
скому глаголу, он выражает и действующее лицо и действие одним
словом-предложением) является специальным отрицательным гла-
голом, который может уточняться инфинитивообразной формой
другого глагола:
luen «(я) читаю» en lue «я-не чита(ю)»
luet «(ты) читаешь» et lue «ты-не чита(ешь)»
lukee «(он) читает» ei lue «он-не чита(ет)».
В меномини существуют три главных типа полных предложе-
ний — приравнивающие, повествовательные и отрицательные:
повествовательное: [pi:wl «Он-приходит»;
приравнивающее: [enu? pajiatl «Он —тот, кто приходит», то
есть «Это он приходит»;
отрицательное: [kan upiananl «Не он-приходит», то есть «Он не
приходит».
В отрицательном типе предложения выделяются две части:
с одной стороны, отрицательное слово [кап] с разными оконча-
ниями, а с другой — остальная часть предложения, отмеченная
использованием особых глагольных форм.
Специальные типы полных предложений для построения фор-
мальных вопросов распространены более широко. В немецком язы-
ке употребляются такие формы конструкции «действующее лицо —
деятель», при которых глагол предшествует действующему лицу:
Kommt er? ['komt е:г?[ «Придет он?» в отличие от Er kommt [е:г
'komt] «Он придет». Во французском языке также используются
особые вопросительные конструкции: «Жан идет?» передается
либо как Jean vient-il? [zan vjent i?], то есть букв. «Жан, идет
он?», либо как Est-ce que Jean vient? [eskoza11 vjen?] букв. «Есть
это, что Жан идет?» В меномини каждый из основных трех типов
полных предложений имеет свой вопросительный подтип:
повествовательный: [pi:??] «Он идет?»;
приравнивающий: [enut pajiat?] «Он (вопрос) тот, который
идет?», то есть «Это он идет?»;
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИИ
185
отрицательный: [капе:? upianan?] «Не (вопрос) он-идет (отри-
цание)?», то есть «Разве он (не) идет?».
В других языках специальный тип предложений для формаль-
ных вопросов, требующих ответа «да» или «нет», отсутствует, но
в некоторых из них употребляются особые вопросительные слова,
как в латинском языке: venitne? [we'nit пе?] «Идет ли он?» или
num ven it? «Неужели он идет?» (при ожидании отрицательного
ответа) в отличие от venit? «Он идет?». Такое использование спе-
циальных небольших слов (частиц) для выделения формальных
вопросов, требующих ответа «да» или «нет», встречается во многих
языках, например в русском, китайском, тагальском, кри и т. д.
Многие языки сходны с английским в том, что вопросы, тре-
бующие развернутого ответа, отмечены в них присутствием особых
слов, однако в деталях языки различаются: в тагальском языке и
меномини, например, вопрос подобного рода выражается прирав-
нивающим предложением: меномини [awe:? pajiat ^1 «Кто тот-кото-
рый-идет?», то есть «Кто идет?».
В английском языке повеление служит примером особого
типа предложений, используемых как восклицательные. И в дру-
гих языках можно встретить особые типы полных предложений,
которые используются в качестве разного рода восклицаний. В ме-
номини их два: одно служит для выражения удивления, когда
событие представляется новым и неожиданным, а другое — для
выражения разочарования, когда ожидаемого не произошло.
Удивление
повествовательное: [piasah!]
приравнивающее: [enusa? pajiat!]
отрицательное: [kasa? upianan!]
«Итак, он идет!»;
«Итак, это он, тот, кто идет!»;
«Итак, он не идет!».
Разочарование
повествовательное: [piapah!]
приравнивающее: [enupa?
pajiat!]
отрицательное: [кара? upianan!]
«Но он шел!»;
«Но ведь именно это он, тот,
кто шел!»;
«Но он же не шел!».
XI.4. Предложение, которое не содержит обычной, наиболее
употребительной формы предложения, является неполным, или эл-
липтическим. Некоторые формы встречаются преимущественно в ка-
честве неполных предложений, не вступая совсем или вступая очень
редко в непаратаксические конструкции; такими формами являются
междометия. Междометия представляют собой или особые слова,
например ouch «ой», oh «ах, ох», sh «тш-ш», gosh «боже», hello
«хелло», sir «сэр», ma’m «мадам», yes «да», или же словосочетания^
18в ГЛАВА XI
(вторичные междометия), часто весьма своеобразные по конструк-
ции, например: dear me «ну и ну», goodness me «боже мой», good-
ness gracious «господи», goodness sakes alive «ради бога», oh dear
«ох, батюшки», by golly «ей-богу», you angel «вы ангел», please
«пожалуйста», thank you «спасибо», good-bye «до свидания».
В целом подобные предложения, по-видимому, являются либо
дополняющими (completive), либо восклицательными. Дополняю-
щий тип предложения состоит из формы, которая просто уточняет
ситуацию, то есть более раннее высказывание, а также жест или
просто наличие предмета: This one. «Вот этот.», Tomorrow morning.
«Завтра утром.», Gladly, if I сап. «С радостью, если смогу.», When-
ever you’re ready. «Как только гы будете готовы.», Неге. «Здесь.»,
When? «Когда?», With whom? «С кем?», Mr. Brown- Mr. Smith.
«Мистер Браун —Мистер Смит.» (представляя людей друг другу),
Drugs. «Лекарства.», State Street. «Стейт-стрит.». Встречаются
эти формы в основном при ответе на вопрос; для таких случаев
имеются и специальные дополняющие междометия yes «да» и по
«нет». Но даже в этом одни языки не похожи на другие: француз
скажет si «да» в ответ на вопрос с отрицанием, например в ответ на
вопрос «Разве он не идет?», но oui [wi] «да» в ответ на другие вопро-
сы, например: «Он идет?» В некоторых языках подобных междо-
метий нет. В польском языке на вопросы отвечают с помощью обыч-
ных наречий — утвердительного tak «так» и отрицательного nie
Inel «нет» Финн строит утвердительный ответ при помощи обыч-
ной формы (ср. Tulette-ko kaupungista? — Tulemme. «Вы идете-ли
из города? — Идем.»), а отрицательный — с псмсщью отрицатель-
ного глагола (Tunnette-ko herra Lehdon? —Еп (или: En tunne)
«Знаете-ли вы мистера Лехто? — Я-не.» (или: «Я-не знаю»).
Восклицательные неполные предложения появляются под вли-
янием очень сильного стимула. Они состоят из междометий или
обычных форм, не принадлежащих, однако, к излюбленным типам
предложения, и часто характеризуются паратаксисом: Ouch, damn
it! «Ой, будь оно проклято!», This way, please! «Сюда, пожалуйста!».
Субстантивная форма, называющая слушателя, используется
в английском языке как требование его присутствия или внимания:
John! «Джон!», Little boy! «Малыш!», You with the glasses! «Эй вы,
в очках!». С паратаксисом: Hello, John! «Хелло, Джон!», Соте
here, little boy! «Иди сюда, малыш!» Этим целям служат чаще всего
формы обращения sir и ma’m; в русском языке для этого исполь-
зуется междометие Is], как в [da-s] «да-с, сударь; да-с, сударыня» *
без различия пола. Во многих языках существуют специальные
звательные формы; например, звательная форма лат. Balbus (имя
мужчины) звучит как Balbe, или, в языке фокс, от слова [iskwe:
* В русском языке эти формы устарели.— Прим. ред.
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИИ
187
wa] «женщина» образуется звательная форма [iskwe], а от слова
[iskwe:wak] «женщины» —звательная форма [iSkwe:tike]. В мено-
мини термины родства имеют особые, в высшей степени нерегуляр-
ные звательные формы: [ne?neh] «мой старший брат» имеет зва-
тельную форму [папе:?], a [neki:jah] «моя мать» — [пе?е:Ы. Другие
слова, когда они используются в качестве обращений, характери-
зуются кратким гласным на месте долгого: [mete:muh] «женщи-
на», звательная форма [metemuh], В санскрите звательные формы
были безударными.
Иногда мы встречаем неполные предложения афористического
типа (см. IX. 9), употребляемые, собственно, почти наравне с пол-
ными предложениями: в английском языке примерами такого рода
могут служить: The more you have, the more you want «Чем
больше имеешь, тем больше желаешь»; The more, the merrier «Чем
больше, тем лучше»; First come, first served «Кто первый пришел,
того первого и обслужили»; Old saint, young sinner «В старости
святой, смолоду грешник».
XI.5. Во многих языках предложение характеризуется также
одним селективным признаком, более общим, чем все те, о которых
речь шла до сих пор: некоторые языковые формы, названные нами
связанными (см § X. 1), никогда не используются как предложе-
ния. В английском языке примерами могут служить -ess [es]
в countess «графиня», lioness «львица», duchess «герцогиня» и т. д.,
или -ish [is] в boyish «мальчишеский», childish «ребячливый»,
greenish «зеленоватый» и т. д., а также [s] в hats «шляпы», books
«книги», cups «чашки» и т. д. Это самые настоящие языковые фор-
мы, и они передают значение, но они встречаются только в соста-
ве целой конструкции как части более крупных форм. Формы,
которые могут выступать как предложения, — это свободные фор-
мы. Связанные формы имеются не во всех языках. Они, по-ви-
димому, отсутствуют в современном китайском.
Свободная форма, которая целиком складывается из двух (или
более) менее крупных свободных форм, как, например, poor John
или John ran away, или yes, sir, представляет собой словосочетание
(phrase). Свободная форма, которая не является словосочета-
нием, представляет собой слово. Слово, следовательно,— это сво-
бодная форма, которая не сводится полностью к (двум или более)
менее крупным свободным формам. Короче говоря, слово—это
минимальная свободная форма.
Поскольку в потоке живой речи могут быть выделены лишь сво-
бодные формы, слово в качестве такой минимальной свободной фор-
мы играет очень важную роль в нашем понимании языка. Наимень-
шей единицей языка в повседневной жизни является именно слово.
Наши словари дают списки слов языка; и для любых целей, за
исключением систематического изучения языка, это, несомненно
188
ГЛАВА XI
более полезно, чем перечисление морфем. Деление языковых форм
на слова привычно для нас, потому что по традиции мы на письме
и в печатном тексте отделяем слова интервалами. Люди, которые
не умеют читать и писать, испытывают трудности, когда их по
тем или иным причинам просят произвести членение высказывания
на слова. В английском языке эти трудности менее значительны, чем
в некоторых других языках, например во французском. Однако то
обстоятельство, что отделение слов интервалами стало частью
наших норм письма, показывает, что признание слова единицей
речи не кажется говорящим неестественным; и действительно, за
исключением определенных спорных случаев, люди легко учатся
производить подобный анализ.
Согласно нашей школьной традиции, мы часто говорим о таких
формах, как book, books «книга, книги» или do, does, did, done
«делать, делает, делал, сделанный», как о «различных формах од-
ного и того же слова». Это, разумеется, не точно, поскольку между
членами подобных рядов существуют различия как в форме, так
и в значении Приведенные выше формы являются различными
языковыми формами, а следовательно, и различными словами.
В других случаях непоследовательность наших навыков пись-
ма может порождать известные сомнения. Так, англичане одинако-
во пишут John’s в John’s ready «Джон готов», где John «Джон» и
[z], то есть альтернант is, — два разных слова, и John’s в John’s
hat «шляпа Джона», где John’s —это одно слово, состоящее из
John и связанной формы ’s [-z] — показателя принадлежности.
Они пишут the boy’s «мальчика», как если бы это было два
или три слова, тогда как, строго говоря, это только одно слово,
поскольку непосредственно составляющими здесь являются the
boy и притяжательное [-z], а последнее представляет собой свя-
занную форму. Это ясно из таких случаев, как the king of England’s
«короля Англии» или the man I saw yesterday’s «человека, которого
я видел вчера», значение которых показывает, что [-z] связано со
всем предыдущим словосочетанием так, что вместе они составляют
единое длинное слово.
XI.6. Во многих языках, однако, невозможно последовательно
разграничить словосочетания и слова, с одной стороны, и слова и
связанные формы —с другой. Лингвист не может бесконечно
ждать, пока в силу счастливой случайности он наконец услышит
ту или иную форму в качестве предложения, то есть употреблен-
ную изолированно. Некоторые формы используются в качестве
предложения очень редко. Опрос или эксперименты могут привести
к самым различным реакциям со стороны слушателей. Разве такие
английские формы, как the (определенный артикль), а (неопре-
деленный артикль), is «есть», and «и» произносятся когда-либо
отдельно? Можно представить себе следующий диалог; Is? — No;
ТИПЫ ПРЕ ДЛОЖЕНИ Й
189
was «Есть? — Нет; был». Говорят, что слово because «потому что» —
излюбленный ответ женщин. Нетерпеливый слушатель спрашивает:
And? «И?», и мы можем представить, как смущенный говорящий
произносит, колеблясь: The.., и слушающие его понимают. Если
исключить такие надуманные ситуации, то в силу особенностей
общей структуры языка одна классификация оказывается для на-
ших целей более удобной, чем другая. Так, хотя форма the и редко
используется самостоятельно, но она играет почти ту же роль в
языке, что и формы this «этот» и that «тот», которые свободно об-
разуют предложения; подобный параллелизм позволяет нам счи-
тать the отдельным словом:
this thing : that thing : the thing
«эта вещь» : «та вещь» : «(определенная) вещь»
this : that : (the).
В других случаях трудность связана с явлениями фонетической
модификации. Формы [z] в John’s ready «Джон готов» и [ml в
I’m hungry «Я голоден» или [nt] в Don’t! «Не надо!» в английском
языке самостоятельно не употребляются, но мы вынуждены при-
знать их словами, поскольку они представляют собой не что иное,
как альтернанты самостоятельных форм is, am, not. Во француз-
ском языке мы встречаем даже такой случай, когда одна фонема
выступает как представитель двух слов: аи [о] в словосочетании
типа au roi [о rwal «королю» возникает в результате фонетической
модификации двух слов —а [а] [передающего значение русского
дательного падежа] и 1е [1э]— определенного артикля. Эго [о]
омонимично словам еаи «вода» и haut «высокий».
В некоторых случаях спорныеформы являются скорее единица-
ми грамматической селекции, чем модификации, и тем не менее,
исходя из структуры языка в целом, их правильнее классифициро-
вать как отдельные слова. Несколько слов подобного рода имеется
также во французском языке. Абсолютные формы, например moi
[mwa] «я, меня» и lui [Iqil «он, его» в определенных конструкциях
заменяются более короткими формами, обычно не употребляемыми
самостоятельно, например: je [zo] «я», me [тэ] «меня», il [il] «он»,
1е [ 1э] «его», ср. Je le connais [2э 1 кэпе] «Я знаю его», Il те connait
[il т кэпе] «Он знает меня». Замену абсолютных форм подобными
конъюнктными формами следует описывать скорее как признак
селекции, чем модификации; несмотря на это, конъюнктные фор-
мы — главным образом вследствие их параллелизма с абсолютными
формами — имеют статус слов.
Менее важным пограничным случаем является использование
связанных форм при гипостазе (см.§ IX. 7), скажем, когда англи-
чане говорят: a girl in her teens «девушка в возрасте от тринад-
цати до двадцати лет», или о разного рода isms и ologies.
190
ГЛАВА XI
На другом полюсе находятся формы, стоящие на границе
между словами и словосочетаниями. Так, форма blackbird «дрозд»
напоминает двусловное словосочетание (black bird «черная пти-
ца»), но при последовательном описании английского языка нам
придется признать эту форму единым (сложным) словом. В данном
случае различие между словом и словосочетанием выражено четко:
в blackbird второе слово характеризуется не обычным, сильным,
а более слабым ударением, а такое различие в английском языке
носит фонематический характер и, будучи формальным, соотно-
сится с семантическим различием между blackbird и black bird.
Противопоставления, однако, далеко не всегда бывают столь яс-
ными: ice-cream ['ajs ,krijm] «мороженое», произнесенное с одним
сильным ударением, будет рассматриваться как одно (сложное)
слово, но при ином произношении—['ajs 'krijml, т е. с двумя силь-
ными ударениями — оно будет являться двусловным словосочета-
нием. Подобные варианты существуют и у messenger boy «посыль-
ный» и у lady friend «подруга».
Критерий ударения, однако, не помогает нам в таких формах,
как devil-may-care «бесшабашный», или в таких, как a devil-may-
care manner «бесшабашные манеры» или j ack-in-the- pul pit (в ка-
честве названия растения). Если бы нам встретилась форма devil-
may-care-ish, мы без колебания рассматривали бы ее как единое
слово, поскольку одним из непосредственно составляющих ее
была бы связанная форма -ish. Формы типа devil-may-care тракту-
ются как слова (слова-словосочетания) в силу несколько иных
признаков, которые в системе английского языка ставят их в
один ряд с другими словами. Одним из таких признаков является
их специфическая функция. В качестве словосочетания devil-may-
care было бы конструкцией «действующее лицо —действие», но в
качестве слова-словосочетания оно занимает то же место, что и
прилагательное. Другим признаком этих образований является
их неделимость: название растения jack-in-the-pulрit нельзя изме-
нить, вставив перед словом pulpit (букв, «кафедра проповедника»)
слово little «маленький», но в соответствующем словосочетании
подобная или какая-либо иная вставка была бы вполне допу-
стимой.
Последняя особенность, а именно невозможность прервать сло-
во другими формами, сохраняет силу почти всегда. Так, в англий-
ском языке можно сказать: black — I should say, bluish-black —
birds «черные — я сказал бы иссиня-черные — птицы», но пре-
рвать сложное слово blackbirds подобным образом было бы невоз-
можно. Исключения из этого правила настолько редки, что они
кажутся почти патологическими. Так, в готском языке существо-
вала связанная форма [ga-], которая в качестве префикса присое-
динялась преимущественно к глаголам: ['se:hwi] «он должен был
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
191
бы видеть», [ga 'se:hwil «он должен был бы быть в состоянии видеть».
Однако иногда между [ga-] и остальной частью глагола вклини-
ваются другие слова; ср. перевод евангелия от Марка (8, 23):
['frah ina ga- u hwa 'se:hwi] «Он спросил у него, видел ли [и] он
что-либо [hwa]».
Ни один из этих критериев не может быть применен достаточно
последовательно: многие формы лежат на границе между связан-
ными формами и словами или между словами и словосочетаниями.
Строго разграничить формы, употребляемые самостоятельно, и
формы, которые в изолированном употреблении не встречаются,
невозможно.
XI.7. Слово не является по своему существу фонетической
единицей: мы не отделяем посредством пауз или других фонетиче-
ских признаков те отрезки речи, которые можно было бы произ-
нести изолированно. Тем не менее в различных языках существуют
разные фонетические способы выделения слова как особой единицы;
в одних языках это проявляется очень ярко, как в английском, а в
других, как во французском,— весьма слабо.
В качестве свободной, несвязанной формы слово может нахо-
диться в абсолютной позиции; вследствие этого оно подчиняется
фонетическому моделированию соответствующего языка. Во всяком
случае, оно обязательно должно содержать по крайней мере одну
фонему, обычно являющуюся слогообразующей. Однако этот прин-
цип иногда нарушается —ср. английские междометия sh [si и
pst [pst]. Начальные и конечные согласные, а также сочетания со-
гласных в слове всегда такие же, как в начале или в конце ре-
чевого отрезка; так, ни одно английское слово не начинается с
[0] или [mb] и ни одно не кончается [h] или [mb].
Помимо этого, во многих языках существуют и другие ограни-
чения, касающиеся фонетической структуры слова. Мы можем об-
наружить, что некоторые из допустимых срединных сочетаний со-
гласных не встречаются внутри отдельного слова; так, допустимые
в английском языке сочетания [sc, vt, tsv, ststr] (ср. rash child
«неосторожный ребенок», give ten «дать десять», it’s very cold
«очень холодно», least strong «наименее сильный») или такие двой-
ные согласные, как [nn, tt, bbl (ср. ten nights «десять ночей»,
that time «то время», nab Bill «схватить Билла»), в пределах про-
стых слов не встречаются. Напротив, во французском языке, с его
вставным [э] и в языках, подобных фокс и самоа, где согласные
в конце слова не встречаются, в словосочетании допускаются те
же сочетания согласных, что и внутри слова.
Ряд языков имеет своеобразные ограничения, известные как
гармония гласных-, она состоит в том, что в соседних слогах слова
допускаются лишь определенные сочетания гласных. Так, в ту-
рецком языке гласные в слове бывают либо все передними ([i, у,
ГЛАВА XI
1И
е, 0], как в [sevildirememek] «не быть в состоянии вызывать лю-
бовь»), либо все задними ([Т, и, а, о], как в [jazildiramamak] «быть
не в состоянии заставить написать»).
В китайском языке мы встречаем крайний случай структурного
разграничения слов; каждое слово состоит из одного слога и из
двух или трех первичных фонем: из неслогообразующей простой
или сложной фонемы в начале и слогообразующей простой или
сложной фонемы в конце, а также из одного из тонов (§ VII. 7);
начальный неслогообразующий может отсутствовать; связанных
форм в китайском языке нет
В английском и многих других языках каждое слово отмечено
тем, что содержит одно и только одно главное ударение (forgiving
«снисходительный», convict «осуждать» и convict «осужденный»).
В ряде языков слово как отдельная единица отграничено еще более
четко благодаря тому, что место ударения определенным образом
связано с концом или началом слова: в чешском и исландском язы-
ках ударение падает на первый слог слова, в кри оно приходится на
третий слог от конца (тип ударения antepenult), в польском — на
предпоследний (тип ударения penult). В латинском языке ударение
падало на предпоследний слог, как в amamus [a'ma:mus] «мы лю-
бим». Если же этот слог содержал краткий гласный, за которым
следовал только один согласный, ударным становился третий
слог от конца, как в capimus ['kapimus] «мы берем». В таких языках
ударение является показателем границ слова, то есть указывает
на его начало или конец, но поскольку ударение здесь закреплено,
оно не может служить для разграничения различных слов В италь-
янском, испанском и новогреческом языках ударение всегда при-
ходится на один из трех последних слогов слова. В древнегрече-
ском языке слово характеризовалось либо простым ударением на
одном из трех последних слогов, либо сложным ударением на
одном из двух последних слогов, причем существовали и дальней-
шие ограничения, обусловленные характером первичных фонем
в этих слогах.
В некоторых языках, использующих ударение, как, например,
в английском, в словах с ударением на первом слоге ударение
вступает в силу сразу в начале слова; ср. a name «имя» и ап
aim «цель», that scold «та брюзга» и that’s cold «холодно» (VII. 5).
В других языках, например нидерландском, итальянском, испан-
ском и славянских, вступление ударения регулируется чисто фо-
нетическими правилами; начало ударения приходится на соглас-
ный, который предшествует ударному гласному, даже если этот
согласный относится к другому слову; ср. ит. un altro [u'n altrol
«другой». В таких языках, как французский, где фонемы ударения
отсутствуют, слова как особые единицы подобным образом выде-
лены быть не могут.
ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
193
Фонетическое выделение слова как отдельной единицы в слу-
чаях, подобных приведенным выше, затрудняется в основном двумя
факторами. Слова, которые в качестве своих непосредственно со-
ставляющих содержат две или больше свободных форм, с фонети-
ческой точки зрения обычно ведут себя как словосочетания.
В английском языке сложные слова могут иметь такие же средин-
ные комбинации согласных, что и словосочетания: stove-top [vtl
«верх печи», chest-strap Iststr] «нагрудная повязка», pen-knife
Inn] «перочинный нож», grab-bag [bbl — вид лотереи; производ-
ные от таких словосочетаний могут иметь даже более чем одно
сильное ударение: old-maidish ['owld 'mejdis] «стародевичий»,
jack-in-the-pulpit [zjek in Ээ 'pulpit]—название растения.
С другой стороны, слова во включенной позиции подвержены
модуляциям и фонетическим модификациям, которые могут снять
фонетические признаки, маркирующие слово. Так, отрицание not
в словосочетании don’t ['dow nt] теряет и свое сильное ударение и
свой слогообразующий гласный; словосочетание can’t «не могу»
омонимично со словом cant «жаргон»; ср. также lock it «запри это»
и locket «медальон»; feed her ]'fijd г] «покорми ее» и feeder «едок»
и т. д. В обычном произношении сочетания at all [e't э1] «совсем»
ударение начинается с [t] слова at *. Такими вариантами во вклю-
ченной позиции, при которых слово утрачивает фонетические при-
знаки, характеризующие его в абсолютной позиции, мы займемся
в следующей главе. Здесь же следует лишь отметить, что в этих
преобразованных словосочетаниях могут все же сохраняться, хотя
и в меньшей степени, те приметы, по которым опознаются слова, по-
скольку словосочетания содержат такие фонетические последова-
тельности, которые в отдельных словах не встречаются. Так, ко-
нечная последовательность [ownt] допускается в английском языке,
но она имеет место только в словосочетаниях don’t и won’t, но не
в отдельном слове. В южнонемецких диалектах некоторые началь-
ные сочетания согласных, такие, как [tn, tst], встречаются в сло-
восочетаниях, возникая как фонетические модификации первого
слова, например: [t naxt] «ночь», [t sta:st] «ты стоишь», но они
не встречаются ни в одном отдельном слове. В севернокитайском
словосочетание может заканчиваться слогообразующим + [г], как
в [<jjaw3 'ma г3] «маленькая лошадь», но только в результате фо-
нетической модификации двух слов — в нашем примере [та3!
«лошадь» и [г2] «сын, ребенок, маленький».
В немногих языках, не использующих связанных форм, слово
приобретает как бы двойную значимость, поскольку оно является
наименьшей единицей не только свободной формы, но и наимень-
* Что делает его равнозначным словосочетанию a tall... «высокий...».—
Прим, перев.
1 Блумфилд
194
шей единицей языковой формы вообще. В языках же, использу-
ющих связанные формы, слово имеет исключительно важное
значение в структурном отношении, так как конструкции, в кото-
рых свободные формы выступают в словосочетаниях, разительно
отличаются от конструкций, в которых свободные или связан-
ные формы выступают в слове В соответствии с этим граммати-
ка таких языков делится на две части — синтаксис и морфологию.
Вместе с тем конструкции сложных слов, а в известной мере и
слов, производных от словосочетаний, занимают промежуточное
положение.
Глава XII
СИНТАКСИС
XI 1.1. Согласно традиции, грамматика большинства языков
рассматривается в двух разделах — синтаксисе и морфологии.
Типы предложения, о которых мы говорили в предыдущей главе,
изучаются в синтаксисе, как, впрочем, и типы субституции (они
будут охарактеризованы в гл. XV), но грамматические конструк-
ции, к освещению которых мы обращаемся в настоящей главе,
относятся обычно в какой-то степени и к морфологии. Существуют
значительные расхождения по вопросу о целесообразности такого
деления и об объеме двух этих разделов. В языках, где есть свя-
занные формы, конструкции, в которых эти связанные формы
играют определенную роль, коренным образом отличаются от
конструкций, непосредственно составляющими которых являются
свободные формы Именно поэтому конструкции первого рода рас-
сматриваются в самостоятельном разделе—морфологии Трудность
здесь заключается в том, что, тогда как определенные формальные
отношения, например связь между he «он» и him «его, ему», вы-
ражаются в использовании связанных форм, семантическое раз-
личие между ними может быть установлено лишь в терминах син-
таксической конструкции; так, например, he служит для указания
на действующее лицо (he ran «он бежал»), a him — на лицо, под-
вергаемое действию (hit him «ударил его»). Но несмотря на эти
трудности, традиционное деление вполне оправдано; следует лишь
иметь в виду, что в подобных случаях значение, заключенное
в морфологической конструкции, следует определять на основе син-
таксиса, а не только исходя из практической жизни Синтакси-
ческие конструкции, следовательно,— это такие конструкции,
в которых ни одно из непосредственно составляющих не является
связанной формой. Случаи, лежащие на границе между морфоло-
гией и синтаксисом, относятся главным образом к сфере сложных
слов и слов-словосочетаний.
XI 1.2. Свободные формы (слова и словосочетания) языка вы-
ступают в составе более крупных несвязанных форм (словосоче-
таний), организуемых посредством таксем модуляции, фонети-
ческой модификации, селекции и порядка следования. Любой
7*
196
ГЛАВА XI!
повторяющийся и обладающий значением набор таких таксем
является синтаксической конструкцией. В английском языке,
например, конструкция «действующее лицо—действие» встреча-
ется в таких словосочетаниях, как:
John ran «Джон бежал»
John fell «Джон упал»
Bill ran «Билл бежал»
Bill fell «Билл упал»
Our horses ran away «Наши лошади убежали».
В этих примерах мы, во-первых, обнаруживаем таксемы селек-
ции. Один из компонентов (John, Bill, our horses) —форма, от-
носящаяся к большому классу, который мы называем номинатив-
ными выражениями-, такая форма, как ran «бежал» или very good
«очень хорошо», не может быть использована в этом качестве.
Другой компонент (ran «бежал», fell «упал», ran away «убежал») —
форма другого большого класса, который мы называем личными
глагольными выражениями-, форма, подобная John или very good
«очень хорошо», в свою очередь не может быть использована в таком
качестве. Во-вторых, мы обнаруживаем здесь таксему порядка сле-
дования: номинативное выражение предшествует личному глаголь-
ному выражению. Нет необходимости останавливаться на других
многочисленных типах и подтипах этой конструкции, которые
позволили бы пополнить список таксем или изменить его. Зна-
чение данной конструкции заключается в следующем: всё то, что
обозначается термином «субстантивное выражение», является дей-
ствующим лицом, которое совершает действие, обозначаемое тер-
мином «личное глагольное выражение». Два указанных непосред-
ственно составляющих этой английской конструкции не являются
взаимозаменяемыми. Мы говорим, что конструкциям присущи две
позиции, которые можно было бы назвать позицией действую-
щего лица и позицией действия. Одни английские слова и словосо-
четания могут выступать в позиции действующего лица, другие —
в позиции действия. Позиции, в которых данная форма может
встречаться, и есть ее функции или, обобщенно, ее функция. Все
формы, которые могут выступать в данной позиции, составляют
тем самым определенный формальный класс. Так, все английские
слова и словосочетания, которые могут выступать в позиции дей-
ствующего лица в конструкции «деятель —действие», составляют
огромный формальный класс, и мы будем называть его «классом
номинативных выражений»; подобным же образом все английские
слова и словосочетания, которые могут выступать в позиции дей-
ствия в той же конструкции, составляют второй обширный фор-
СИНТАКСИС
197
мальный класс, и мы назовем его «классом личных глагольных вы-
ражений».
XII.3. Поскольку в качестве составляющих в словосочетаниях
выступают свободные формы, говорящий может отделять их друг
от друга посредством пауз. Паузы в большинстве случаев недистиак-
тивны; они имеют место главным образом тогда, когда составляю-
щие представляют собой длинные словосочетания; в английском
языке им обычно предшествует паузовая интонация.
Как мы уже видели (§ XI.1), свободные формы, которые не
объединяются далее в конструкции, могут объединяться с помощью
паратаксиса, то есть простого отсутствия фонетического признака
конца предложения, как в It’s ten o’clock [ J I have to go home [.]
«Уже десять часов [,] мне пора идти домой [.]». При обычном
паратаксисе в английском языке паузовая интонация появляется
между составляющими, но существует также особая разновидность—
тесный (close) паратаксис, то есть непосредственное примыкание —
без паузовой интонации, например please come «пожалуйста,
приходи» или yes sir «да, сэр».
Особой разновидностью паратаксиса является также использо-
вание полусамостоятельных форм, которые и грамматически, и по
своему значению дублируют известные части тех форм, которые
сочетаются с ними в паратаксисе: John, he ran away «Джон, он
убежал». Во французском языке это явление регулярно исполь-
зуется в некоторых типах вопросов; ср. Jean quand est-il venu?
[zan kant et i vny?l «Жан, когда он пришел?»
Парентеза (вводные слова) —это тоже разновидность паратак-
сиса; в случае парентезы одна форма прерывает другую. В англий-
ском языке такую вводную форму обычно обрамляет паузовая
интонация: I saw the boy [,] I mean Smith’s boy [,] running across
the street [.] «Я видел, как мальчик, я говорю о сыне Смита, пере-
бегал улицу». В такой форме, как Won’t you please come? «Не смо-
жете ли вы (пожалуйста) прийти?», please — это парентеза непо-
средственно примыкающего типа (close parenthesis), и произно-
сится она без паузы.
Термин аппозиция (приложение) используется в тех случаях,
когда формы, объединенные посредством паратаксиса, граммати-
чески эквивалентны, но не эквивалентны по своим значениям, на-
пример: John [,] the poor boy «Джон, бедный мальчик». Когда ап-
позиционная группа выступает во включенной позиции, один из
ее членов оказывается эквивалентным вводному слову: John [,] the
poor boy [,] ran away[.] «Джон, бедный мальчик, убежал». В англий-
ском языке имеется также и тесная [или непосредственная] (close)
аппозиция без паузовой интонации: king John «король Джон»,
John Brown «Джон Браун», John the Baptist «Иоанн Креститель»,
Mr. Brown «мистер Браун», mount Everest «гора Эверест» и т. д.
198
ГЛАВА XII
Довольно часто на конструкцию оказывают влияние и нелинг-
вистические факторы; тем не менее то, что сказал говорящий,
всегда обладает каким-либо значением, если, разумеется, он произ-
нес хотя бы одну свободную форму. При апозиопезе говорящий не
договаривает начатого высказывания или его прерывают: I thought
he ...«Я думал, он...». При анаколуфе он как бы начинает выска-
зывание заново: It’s high time we —-oh, well, I guess it won’t
matter. «Уже пора нам— ладно, я думаю, это не имеет значения».
Когда говорящий колеблется и запинается, в английском и некото-
рых других языках он может прибегнуть к специальным вводным
формам, например: [г] или [е], ср. Mr.— ah —Sniffen «Мистер —
хм —Сниффен», или Mr.— what you may call him —-Sniffen «Ми-
стер — как его там —Сниффен» или that —thingainajig —trans-
mitter «этот — как бишь его — передатчик».
XI 1.4. Особенности модуляции и фонетической модификации
играют важную роль во многих синтаксических конструкциях:
это так называемые явления сандхи х. Форма слова или словосо-
четания, произнесенная изолированно, называется абсолютной
(самостоятельной) формой; формы, которые встречаются во вклю-
ченных позициях, называются сандхи-формами. Так, в английском
языке абсолютной формой неопределенного артикля является
а Ге] ]. Эта форма встречается во включенной позиции, только когда
артикль является эмфатическим элементом, а следующее за ним
слово начинается с согласного, как в not a house, but the house
«не какой-то дом, а именно этот, вполне определенный». Если сле-
дующее за ним слово начинается с гласного, то вместо а мы полу-
чаем сандхи-форму ап Izen], как в not an uncle, but her uncle «не
вообще какой-то дядя, а ее дядя».
Особенности модуляции проявляются в том, что в случаях,
когда а, ап не являются эмфатическими элементами, они произно-
сятся как безударные слоги: a house [e'haws] «дом», an arm [еп 'arm]
«рука». В английском языке слово в абсолютной форме имеет
одно сильное ударение; мы можем поэтому сказать, что в форме
сандхи при отсутствии сильного ударения слово произносится
так, как если бы оно составляло часть другого слова. Сандхи-фор-
мы такого рода употребляются во многих языках; они известны
под названием атонических (безударных) форм. Этот термин не
совсем удачен, поскольку своеобразие подобных форм не всегда
связано с отсутствием ударения. Во’ французском словосочетании
I’homme [1 эт] «человек» артикль 1е Пэ] является атоническим по-
тому, что его сандхи-форма [1] не может быть произнесена изоли-
1 Этот термин, как и многие другие специальные термины языкознания,
восходит к древним индийским грамматикам. Буквально sandhi означает
«соединяя вместе».
СИНТАКСИС
199
рованно, ибо это противоречило бы фонетической модели француз-
ского языка (в ней отсутствует гласный). В польском словосоче-
тании ['do nuk] «до ног» ударение падает на атонический предлог
do, потому что ударение в польском языке ставится на предпослед-
нем слоге каждого слова, а предлог do в данном случае как раз
и рассматривается как часть следующего слова.
Атоническая форма, которая рассматривается как часть сле-
дующего за ней слова — а именно таковы те примеры, которые мы
до сих пор приводили,— называется проклитической. Атоническая
форма, которая рассматривается как часть предшествующего ей
слова, называется энклитической. Так, в I saw him [aj 'so im]
«Я видел его» [aj] является проклитикой, a [im]—энклитикой.
Сандхи, при котором а заменяется ап, или сандхи, в силу кото-
рого те или иные слова в словосочетаниях оказываются безудар-
ными,—это примеры обязательного, или облигаторного сандхи.
Другие случаи сандхи в английском языке являются факультатив-
ными (необязательными), так как параллельно им существуют не-
измененные варианты, которые обычно характеризуются допол-
нительным значением, подчеркивая официальность или приподня-
тость речи; так, например, выпадение [h] в him не имеет места в
более изысканном варианте I saw him [aj 'so him]. Наряду с формой
сандхи в did you? f'dij uw?], won’t you f'wowncuw?], at all [e'tol]
(в американском английском co звонким вариантом щелкающего
язычного [t]) мы встречаем и более изысканные варианты ['did
juw? 'wownt juw? et 'oil.
Иногда сандхи-формы трудно произнести изолированно; так
обстоит дело в английском языке в целом ряде примеров:
Абсолютная форма Сандхи-форма
is ['iz] [z] John’s ready «Джон готов»
[s] Dick’s ready «Дик готов»
has I'hez] [z] John’s got it «Джон получил это»
am ['em] [m] I’m ready «Я готов»
are I'ar ] [r] We’re waiting «Мы ждем»
have ['hev] [v] I’ve got it «Я получил это»
had ['h ed ] [d] He’d seen it «Он видел это»
would ['wud] [d] He’d see it «Он хотел бы видеть это»
will ['will [1] I’ll go «Я пойду»
[1] That’ll do «Этого достаточно»
them ['Sem] [m] Watch’em «Следи за ними»
not ['not] [nt] It isn’t «Нет (не есть)»
[nt] I won’t «Я не хочу»
[t] I can’t «Я не могу»
and ['end! [n] bread and butter «хлеб с маслом» 1
200
ГЛАВА XU
Во французском языке сандхи встречается очень часто. Так,
определенный артикль женского рода la [lai теряет [а] перед
гласным или дифтонгом: la femme [la fam] «женщина», но Гепсге
[1апкг] «чернила», 1’oie [1 wal «гусь». Прилагательное мужского
рода се [so] «этот» приобретает дополнительное It] перед теми
же звуками: се couteau Iso kutol «этот нож», но cet homme [sot
от] «этот человек». К местоимению во множественном числе, если
за ним следует глагол, начинающийся с гласного, добавляется
[z]: vous faites [vu fet 1 «вы делаете», но vousetes [vuz e:t] «выесть».
Подобным же образом ведут себя и определители существительных
во множественном числе: les femmes [le fam] «женщины», но les
hommes [lez эт] «мужчины».
К глагольным формам 1 и 2 лица перед определенными началь-
ными гласными добавляется [z], в 3 лице — [t] : va [va] «ты пойди»,
но vas-y [vaz i] «ты пойди туда»; elle est [el е] «она есть», но est-
elle? [et el?] «есть ли она?». У некоторых прилагательных мужского
рода перед гласным появляется в результате сандхи дополнитель-
ный согласный: un grand ganjon [оеп gran garso11 ] «большой маль-
чик», но un grand homme [сеп grant от] «великий человек».
В тех языках, где слово может произноситься с различной вы-
сотой тона, модификации тона играют известную роль и в сандхи.
Так, в китайском языке наряду с абсолютной формой [Ч1] «один»
существуют сандхи-формы [р4 phi2 Wl «одна лошадь» и [i2 ко
'ran2] «один человек».
Модификация начальных фонем в связи с сандхи наблюдается
реже, чем фонем в конце слова; она встречается в кельтских языках;
ср. в современном ирландском:
Абсолютная форма
[zbo:] «корова»
I'uv] «яйцо»
['bam] «белый»
['bog] «мягкий»
f'bris] «разбить»
Сандхи форма
[an 'vo:l «(определенная) корова»
[аг 'то:] «наша корова»
[an 'tuv] «(определенное) яйцо»
[па 'nuv] «(определенных) яиц»
[a 'huv] «ее яйцо»
['bo: 'va:n] «белая корова»
['го: 'vog] «очень мягкий»
[do 'vr 1й] «действительно разбил».
XI 1.5. Приведенные нами примеры иллюстрировали пока слу-
чаи только особого, или нерегулярного, сандхи, специфичного для
определенных форм и конструкций. Общее, или регулярное, санд-
хи — это сандхи, затрагивающее все слова в коротком (тесно
спаянном) словосочетании. В некоторых разновидностях англий-
ского языка, например в языке Новой Англии или юга Велико-
СИНТАКСИС
201
британии, к словам, которые в абсолютной позиции заканчиваются
на гласный, перед последующим начальным гласным добавляется
[г]: water ['wota] «вода», но the water is [дэ 'wotar iz] «вода есть»;
idea [aj 'dija] «идея», но the idea is [Sij aj'dijar 1г]«идея заключается
в том...». Когда во французском языке сталкиваются три соглас-
ных, в конце слова появляется дополнительное [а]; так, porte
(port] «несет» и bien [bje11] «хорошо» выступают внутри словосо-
четания как porte bien [ports bje11] «чувствует (себя) хорошо».
Слово, первый слог которого в абсолютной форме содержит [а],—
либо потому, что в данном слове нет другого слогообразующего
гласного, либо потому, что в противном случае слово начиналось
бы с недозволенного во французском языке сочетания согласных
(§ VIII.6), —теряет это [а] в тех словосочетаниях, где это не приводит
к недопустимому скоплению согласных, ср. определенный артикль
1е [1э], но I’hornme [1 am] «человек»; cheval [gaval] «лошадь», но
un cheval [oen sval] «одна лошадь»; je [za] «я», пе [па] «не», 1е [1э]
«оно»; demande [damand] «прошу», но je пе le demande pas [za п 1э
dmand pa] «я не прошу этого» и si je пе le demande pas [si z па 1
damand pa] «если я не прошу этого».
В санскрите наблюдается широкое распространение регуляр-
ного сандхи; так, конечное [ah] абсолютной формы дает в связи с
сандхи следующие варианты: абсолютная форма: [de/vah] «бо-
жество»; формы с сандхи: [de:'vas 'tatra] «тот бог там», [de:'va^
carati] «бог странствует», [de:'va e:ti] «бог идет», [de/vo: dada:ti]
«бог дает». Если после -ah следует наречие ['atra] «здесь», то изме-
нение распространяется и на начальную фонему этого слова:
[de/vo: tra] «бог здесь». Некоторые слова, однако, ведут себя по-
иному: так, ['punah] «опять» дает ['punar dada:ti] «опять он дает»,
['рипаг 'atra] «опять здесь». Разные группы слов могут выделяться
благодаря сандхи какой-либо структурной особенностью. Так,
в некоторых разновидностях нидерландского языка абсолютные
формы heb ['hep] «имею» и stop [stop] «останавливаюсь» по-раз-
ному изменяются под влиянием сандхи: heb ik ['heb ek?] «имею ли
я?», но stop ik? ['stop ek?] «останавливаюсь ли я?». Слова, содер-
жащие звонкий согласный в формах сандхи, имеют этот звук и во
гсех остальных случаях (кроме позиции в конце слова), например
hebben ['hebe] «иметь», в отличие от stoppen ['stopel «останавли-
ваться». Различия в формах сандхи, связанные с подобными мор-
фологическими особенностями, могут быть названы напоминающим
сандхи (reminiscent sandhi).
В некоторых языках сандхи играет столь важную роль, что
оказывает воздействие на конечные звуки слов в словосочетании,
вводя для них дальнейшие ограничения, помимо обычных ограни-
чений, действующих в данном языке в середине слова. Так, в сан-
скрите последовательность [ta] разрешается в срединной позиции,
202
ГЛАВА XII
как в I'patati] «он падает», нов тесно спаянных словосочетаниях
[t 1 в конце слова перед гласным заменяется [dl; ср. абсолютную
форму ['tat] «то», но ['tad asti] «то есть».
XI 1.6. Важную роль в синтаксисе большинства языков играют
таксемы селекции; синтаксис в основном и сводится к определению
этих таксем —• к констатации, например, того, при каких обстоя-
тельствах (с какими сопровождающими формами, а если эти формы
остаются неизменными, то с каким различием в значении) много-
численные формальные классы (скажем, глаголы изъявительного
или сослагательного наклонения или существительные в датель-
ном и винительном падежах и т. д.) появляются в синтаксических
конструкциях. Мы уже видели, что таксемы селекции определяют
границы формальных классов. Эти классы наиболее многочислен-
ны в языках, которые особенно широко используют таксемы се-
лекции. Синтаксические конструкции языка отделяют один боль-
шой класс свободных форм от другого; ср., например, в английском
языке номинативные выражения и личные глагольные выражения.
Поскольку в разных языках представлены различные конструк-
ции, формальные классы этих языков также различны. Как мы
увидим далее, обширные формальные классы в языке описываются
наиболее просто в терминах классов слов (таких, например, как
традиционные «части речи»), потому что формальный класс слово-
сочетания определяется, как правило, исходя из характеристики
одного или нескольких слов, в него входящих.
В языках, которые широко используют таксемы селекции, круп-
ные формальные классы подразделяются на более мелкие. Так, в
английском языке конструкция «действующее лицо — действие»,
кроме обычных таксем селекции, обнаруживает еще и некоторые
более специализированные таксемы того же рода. С номинативными
выражениями John «Джон» или that horse «та лошадь» мы можем
сочетать личное глагольное выражение runs fast «бежит быстро»,
но не выражение run fast «бегут быстро»; напротив, для номина-
тивного выражения John and Bill «Джон и Билл» или horses «ло-
шади» производится противоположный выбор. Именно поэтому
мы признаем, что в каждом из двух указанных формальных клас-
сов существует два подкласса, которые мы называем единственное
и множественное число, причем номинативное выражение в един-
ственном числе сочетается только с личным глагольным выраже-
нием в единственном числе, а номинативное выражение во мно-
жественном числе — только с личным глагольным выражением во
множественном числе. Определить эти подклассы на основе значе-
ния нам бы не удалось; это доказывают случаи, подобные wheat
grows «пшеница растет», но oats grow «овес растет» (букв, «овсы
растут»). Дальнейшее исследование позволяет установить некото-
рые другие разновидности селекции;
СИНТАКСИС
203
1) многие личные глагольные выражения, такие, как can, had,
went, сочетаются с любым действующим лицом;
2) другие, типа run : runs, демонстрируют двоякую возмож-
ность сочетаемости, как это описано выше;
3) одно из них — was : were — тоже демонстрирует аналогич-
ную двоякую возможность селекции, но ее реализация не совпа-
дает с предыдущим случаем;
4) наконец, ряд am : is : аге демонстрирует тройную селекцию,
причем здесь существует специальная форма, которая сочетается
только с действующим лицом I «я», то есть именно та форма, по
отношению к которой различаются случаи 2 и 3.
(1)
А I сап
«я могу»
В the boy can
«мальчик мо-
жет»
С the boys can
«мальчики мо-
гут»
А = В=С
(2)
I run
«я бегу»
the boy runs
«мальчик бе-
жит»
the boys run
«мальчики бе-
гут»
А = С
(3)
1 was
«я был»
the boy was
«мальчик был»
the boys were
«мальчики были»
А = В
(4)
I ат
«я есмь»
the boy is
«мальчик есть»
the boys are
«мальчики
суть»
Итак, в сфере номинативных выражений и личных глагольных
выражений мы обнаруживаем тройное подразделение, вызываемое
таксемами селекции; из номинативных выражений подкласс А
содержит только одну форму I «я»; подкласс В охватывает все те
выражения, которые сочетаются с такими личными глагольными
выражениями, как runs, was, is; наконец, подкласс С содержит но-
минативные выражения, которые сочетаются с такими личными
глагольными выражениями, как run, were, аге. Фактически наше
определение трех указанных подклассов базируется на основе соче-
таемости с одной из трех личных глагольных форм — am : is : аге.
И наоборот, мы определяем подклассы личных глагольных выраже-
ний, указывая, с какими из номинативных выражений (скажем, I,
the boy, the boys) они встречаются.
Этот более частный тип селекции в случаях, подобных опи-
санному выше, в принципе ничем не отличается от более об-
щего типа, посредством которого в английском языке дифферен-
цируются такие обширные формальные классы, как номинативные
выражения, с одной стороны, и личные глагольные выражения —
с другой; наблюдается, однако, известное различие в деталях.
Более частный тип селекции, благодаря которому крупные фор-
мальные классы подразделяются на отдельные подтипы, назы-
вается согласованием. В самых общих чертах, без проведения
204
ГЛАВА XU
каких-либо четких границ, можно выделить три основных типа
согласования.
XII.7. В нашем примере взят простейший тип согласования,
обычно называемый собственно согласованием (concord или con-
gruence): если в качестве действующего лица выступает форма
из подкласса А, то действие должно быть выражено формой под-
класса А, и т. д. Иногда существование одного из таких подразде-
лений находит отражение в структуре данного языка и с помощью
иных средств. Так, в нашем примере классы В иС номинативных
выражений устанавливаются в английском языке с помощью дру-
гих средств, а именно —-благодаря использованию определителей
this «этот», that «тот» с классом В, a these «эти», those «те» — с клас-
сом С; англичане говорят this boy «этот мальчик», this wheat «эта
пшеница», но these boys «эти мальчики», these oats «эти овсы».
Вследствие этого мы считаем, что дифференциация на единственное
и множественное число присуща в первую очередь номинативным
выражениям, тогда как личные глагольные выражения лишь со-
гласуются с ними. По той же причине мы говорим, что формы
this, that, these, those согласуются с определяемой ими субстан-
тивной формой. Собственно согласование играет большую роль
во многих языках; ср., например, флексии прилагательных в
большинстве индоевропейских языков, которые согласуются с
разными подклассами существительных (число, род, падеж): ср.
нем. der Knabe [der 'kna:be] «этот мальчик», ich sehe den Knaben
[ix 'ze:e den 'kna:ben] «я вижу этого мальчика», die Knaben
[di: 'kna:ben] «эти мальчики», где выбор der, den, die обуслов-
лен подклассами существительного (единственное и множественное
число, именительный и винительный падеж); в das Haus [das 'haws]
«этот дом» das, в противопоставление der, выбирается в соответствии
с так называемыми группировками по роду, на которые делятся
существительные немецкого языка. Родовые классы (gender-clas-
ses) — это условные классы, каждый из которых требует от опре-
деленных видов сопровождающих слов различных конгруэнтных
форм. В немецком языке существует три таких класса; для каж-
дого из них я привожу словосочетания, показывающие согласова-
ние с определенным артиклем и прилагательным kalt «холодный»:
мужской род: der Hut [der zhu:t] «шляпа», kalter Wein [,kal-
ter 'vajn] «холодное вино»;
женский род: dieUhr [di: 'u:r] «часы», kalte Milch [(kalte 'milx]
«холодное молоко»;
средний род: das Haus [das' haws] «дом», kaltes Wasser [tkaltes
'vaser] «холодная вода».
Во французском языке два рода —мужской: le couteau [lakuto]
«нож» и женский: la fourchette [la furget] «вилка». Некоторые
СИНТАКСИС
205
языки семьи банту насчитывают до двадцати родовых классов су-
ществительных.
XI 1.8. В других случаях вспомогательная таксема селекции
связана с синтаксической позицией формы. Например, в англий-
ском языке говорят I know «я знаю», но watch me «сторожи меня»,
beside me «рядом со мной». Выбор между формами I «я» (he «он»,
she «она», they «они», we «мы») и те «меня» (him «его», her «ее»,
them «их», us «пас») зависит от позиции формы: первый класс
форм (I и т. д.) типичен для позиции действующего лица, второй
(те и т. д.) — для позиции дополнения в конструкции «действие—
объект действия» (watch me) или для позиции обстоятельства в
обстоятельственной конструкции (beside me). Этот тип селекции
называется управлением-, про сопровождающую форму (know, watch,
beside) говорят, что она управляет той или иной выбранной формой
(I или те) или требует или вызывает ее. Управление, как и соб-
ственно согласование, играет важную роль во многих языках, в том
числе и во многих индоевропейских языках. Так, в латинском языке
разные глаголы управляют различными падежными формами суб-
стантивного дополнения: videt bovem «он видит быка», nocet bovi
«он вредит быку», Qtitur bove «он использует быка», meminit bovis
«он помнит быка». Подобным же образом разные типы главных пред-
ложений могут управлять различными формами подчиненных им
глаголов, как во французском je pense qu’il vient Пэ pans k i vjen]
«я думаю, что он придет», но je ne pense pas qu-il vienne [zo n pans
pa k i vjen] «я не думаю, что он придет».
Идентичность и неидентичность предметов во многих языках
различается благодаря селективным признакам, близким к уп-
равлению. По-английски говорят he washed him «он мыл его»,
когда действующее лицо и лицо, испытывающее действие, не иден-
тичны, но he washed himself «он мылся» (возвратная форма), когда
речь идет об одном и том же лице. В шведском языке таким образом
различают идентичность или неидентичность действующего лица
и лица, обладающего чем-либо: han tog sin hatt [han 'to:g si:n
zhat] «он взял свою (собственную) шляпу» и han tog hans hatt
[hans 'hat] «он взял его (чью-то чужую) шляпу». В алгонкинских
языках в определенном контексте используются различные формы
для разных, неидентичных (одушевленных) третьих лиц. В языке
кри, например, если говорят сначала о каком-то одном человеке,
а затем о каком-либо другом, то первого из них именуют ['па:
pe:wl «человек», а второго — посредством так называемой об-
виативной формы — ['na:pe:waL Таким образом, в языке кри
различаются следующие случаи (главное действующее лицо мы
обозначаем как А, а другое (обвиативное) — как В):
['utinam u'tastutin] «он (А) взял свою (А) шляпу»
['utinam utastu'tinijiw] «он (А) взял его (В) шляпу»
206
ГЛАВА XII
['utina 'mijiwa u'tastutin] «он (В) взял его (А) шляпу»
[utina'mijiwa utastu'tinijiw] «он (В) взял свою (В) шляпу».
XI 1.9. При третьем типе согласования —перекрестном согла-
совании (cross-reference) — подклассы характеризуются актуали-
зированным повторением форм, с которыми они сочетаются. Это
дублирование осуществляется при помощи субститутов, похожих
на английские местоимения. В нелитературном английском это
наблюдается в таких формах, как John his knife «Джон, его нож»
или John he ran away «Джон, он убежал»; здесь в форме his
knife «его нож» ещё раз, вторично, обозначается владелец муж-
ского пола, который более определенно назван сопровождающей
полусамостоятельной формой John; подобно этому, и he в he ran
away напоминает о действующем лице —Джоне, в отличие, ска-
жем, от Мэри в Mary her knife «Мэри, ее нож», или Mary she
ran away «Мэри, она убежала». Во французском языке перекре-
стное согласование встречается в литературном языке, особенно в
определенных типах вопросов, например: Jean ой est-il? [zan и
et i?l «Жан, где он?», то есть «Где Жан?» (§ XI 1.3). В латинском
языке в личной форме глагола, например cantat «он (она, оно) поет»,
содержится заместительное указание на действующее лицо; оно свя-
зано путем перекрестного согласования с субстантивным выраже-
нием, в котором действующее лицо названо особо; ср. puella cantat
«девочка она-поет». Во многих языках глагольные формы вклю-
чают заместительное (местоименное) упоминание и действующего
лица, и того, кто подвергается действию, как в языке кри: ['wa:
pame:w] «он видел его или ее»; в связи с этим благодаря перекре-
стному согласованию достигается еще более точное указание и на
действующее лицо и на лицо, подвергаемое действию ['wa:pame:w
'atimwa a'wa na:pe:w] «он-видел-ее (обвиатив) собаку (обвиа-
тив) тот человек», то есть «человек видел собаку». Аналогичным
образом во многих языках в характеристику существительного,
обозначающего чей-либо предмет, включается местоименное ука-
зание на владельца предмета; ср. в языке кри: I'astutin] «шляпа»,
но [ni'tastutin] «моя шляпа», [ki'tastutin] «твоя шляпа», [u'tastu-
tin] «его, ее, его шляпа»; поэтому, когда владелец упоминается в
другом слове или словосочетании, мы можем отметить наличие
перекрестного согласования, например: ['ca:n u'tastutin] «Джон,
его-шляпа», что, собственно, значит «шляпа Джона».
XI 1.10. В каждой синтаксической конструкции налицо две (а
иногда и больше) свободные формы, образующие словосочетание,
которое мы могли бы назвать итоговым, результирующим (resul-
tant). Такое словосочетание может относиться к иному формаль-
ному классу, чем его составляющие. Так, John ran «Джон бежал»
не является ни номинативным выражением (как John), ни личным
I лагольным выражением (как ran). Поэтому мы говорим, что англий-
СИНТАКСИС
207
ская конструкция «действующее лицо —действие» является экзо-
центрической: результирующее словосочетание не принадлежит ни
к одному формальному классу его непосредственно составляющих.
С другой стороны, может оказаться и так, что результирующее
словосочетание относится к тому же формальному классу, что и
одно (или несколько) из его составляющих. Например, poor
John «бедный Джон» —-это выражение с именем собственным;
именем собственным является и его составляющее John; формы
John и poor John выполняют в общем одну и ту же функцию. Имен-
но поэтому мы говорим, что в английском языке оценочно-предмет-
ная конструкция (character-substance) — poor John «бедный Джон»,
fresh milk «свежее молоко» и т. д.— является эндоцентрической.
Экзоцентрические конструкции в любом языке немногочислен-
ны. В английском языке, кроме конструкции «деятель —действие»,
имеется также обстоятельственная конструкция [или конструкция
релятивно-пространственная, relation-axis]: beside John «рядом с
Джоном», with me «со мной», in the house «в доме», by running away
«убежав прочь». Составляющими здесь являются предложные кон-
струкции или выражения с винительным падежом, но результирую-
щее словосочетание выполняет здесь функцию, отличную от функ-
ции и того, и другого выражения, и появляется оно в совершенно
иных синтаксических позициях (например, в качестве определителя
к глаголам: sit beside J ohn «сидеть рядом с Джоном», или существи-
тельным: the boy beside John «мальчик рядом с Джоном»). Другой
экзоцентрической конструкцией в английском языке является кон-
струкция подчинения. Ее составляющими в одном из типов (подчине-
нии в придаточном предложении) являются единицы, обозначающие
подчинение, и словосочетание «деятель —действие»: if J ohn ran away
«если Джон убежал»; получающееся в результате словосочетание
выполняет иные функции, чем оба его составляющих, оно высту-
пает в качестве определителя (придаточного предложения). В дру-
гом типе подчинения (подчинения в словосочетаниях) составляю-
щими являются единицы, обозначающие подчинение, и любая
другая форма, преимущественно субстантивная: as I «как я»,
than John «чем Джон», и результирующее словосочетание выполняет
функцию определителя (as big as I «такой же большой, как я», big-
ger than John «больше, чем Джон»). Несмотря на то что результиру-
ющее словосочетание в экзоцентрической конструкции выполняет
функцию, отличную от той, какую выполняет любое из его состав-
ляющих, тем не менее одно из составляющих обычно является спе-
цифичным для данной конструкции и благодаря этому используется
для характеристики получающегося в результате словосочетания.
Так, в английском языке личные формы глагола, предлоги и подчи-
нительные союзы постоянно встречаются в только что описанных эк-
зоцентрических конструкциях и достаточны для их характеристики.
208
ГЛАВА XU
Эндоцентрические конструкции бывают двоякого рода: сочини-
тельные (или серийные, co-ordinative, serial) и подчинительные (или
атрибутивные, attributive). В первом типе результирующее слово-
сочетание относится к тому же формальному классу, что два или
более из его составляющих. Так, словосочетание boys and girls
«девочки и мальчики» принадлежит к тому же формальному клас-
су, что и его составляющие boys и girls. Эти составляющие являются
членами сочинения, другое же составляющее—and -сочинительный
союз, связка (co-ordinator). Иногда сочинительный союз отсутствует:
books, papers, pens, pencils, blotters (were all lying ...) «книги, бу-
маги, перья, карандаши, промокательная бумага (все лежало...)»;
в других случаях каждому члену соответствует свой сочинительный
союз: both Bill and John «и Билл и Джон», either Bill or John
«либо Билл, либо Джон». Кроме этого между результирующим
словосочетанием и его членами могут наблюдаться и менее суще-
ственные различия, касающиеся принадлежности словосочетания
и его членов к тем или иным формальным классам; так, Bill
and John передает множественность, хотя каждый из членов этого
словосочетания употреблен в единственном числе.
В подчинительных эндоцентрических конструкциях результи-
рующее словосочетание относится к тому же формальному классу,
что и одно из его составляющих, которое мы называем главным
(head): так, poor John «бедный Джон» принадлежит к тому же фор-
мальному классу, что и форма John, которую мы соответственно
называем главной, другой член словосочетания — в нашем при-
мере— poor —является атрибутом. Последний в свою очередь
может являться подчинительным словосочетанием: в very fresh
milk «очень свежее молоко» непосредственно составляющими яв-
ляются: milk (главное) и very fresh (атрибут), а это последнее в
свою очередь состоит из главного члена fresh и атрибута very.
В этом смысле различается несколько степеней подчинения: в
very fresh milk их три: 1) milk, 2) fresh, 3) very. Подобным же об-
разом и главный член может выступать в виде атрибутивной кон-
струкции: словосочетание this fresh milk «это свежее молоко» со-
стоит из атрибута this и главного члена fresh milk, а он в свою
очередь — из атрибута fresh и главного члена milk.
XI 1.11. Если все синтаксические конструкции, входящие в
состав словосочетания, являются эндоцентрическими, то это сло-
восочетание должно содержать в ряду своих конечных составляю-
щих какое-либо слово (или несколько слов, членов сочинительной
группы), которое входит в тот же формальный класс, что и все
словосочетание. Это слово является центром (center) словосоче-
тания. В словосочетании all this fresh milk «все это свежее молоко»
центром является слово milk, а в словосочетании all this fresh
bread and sweet butter «весь этот свежий хлеб и несоленое масло»
СИНТАКСИС
209
центрами словосочетания являются слова bread «хлеб» и butter
«масло». Поскольку большинство конструкций в том или ином язы-
ке представляет собой эндоцентрические конструкции, в боль-
шинстве словосочетаний обнаруживается центр: словосочетание
обычно относится к тому же формальному классу, что и какое-то
слово, содержащееся в нем. Исключения составляют словосоче-
тания, являющиеся экзоцентрическими конструкциями, но и они,
как мы видели, могут быть определены в терминах классов слов.
Синтаксические формальные классы словосочетаний могут быть,
следовательно, выведены из синтаксических формальных классов
слов: формальные классы в синтаксисе наиболее просто опи-
сываются в терминах классов слов. Так, в английском языке суб-
стантивное выражение — это либо слово (такое, как John), кото-
рое относится к данному формальному классу {существительных,
substantive), либо словосочетание (такое, как poor John), центром
которого является существительное. Точно так же английское
личное глагольное выражение — это либо слово (таксе, как ran),
которое относится к данному формальному классу {личных глаго-
лов, finite verb), либо словосочетание (такое, как ran away), цент-
ром которого является личная форма глагола. В английском языке
словосочетание «деятель — действие» (такое, как J ohn ran или
poor John ran away) не относится ни к одному из тех формальных
классов, к которым принадлежат составляющие его слова, по-
скольку его конструкция экзоцентрична; однако сам формальный
класс подобных словосочетаний определяется их конструкцией:
они состоят из номинативного выражения и личного глагольного
выражения (расположенных определенным образом), а это в ко-
нечном счете снова сводит весь вопрос к определению классов слов.
Термин части речи традиционно применяется по отношению к
наиболее обширным и существенным классам слов в языке, и по-
этому в соответствии с только что изложенным принципом можно
утверждать, что синтаксические формальные классы описываются
в терминах частей речи, которые они включают. Впрочем, невоз-
можно установить абсолютно последовательную схему классифи-
кации частей речи, потому что отдельные классы слов частично
совпадают и пересекаются друг с другом.
Говоря о формальных классах, мы используем термин «выраже-
ние», охватывающий и слова, и словосочетания: так, John—это
субстантивное слово, poor J ohn — субстантивное словосочетание,
а обе формы — субстантивные выражения.
В пределах крупных формальных классов, содержащих и слова,
и (благодаря эндоцентрическим конструкциям) значительное число
разных комбинаций словосочетаний, могут существовать подклас-
сы, обусловленные незначительными расхождениями в построении
словосочетаний. Так, например, когда атрибут типа fresh «свежий»,
210
ГЛАВА XU
good «хороший» или sweet «сладкий» соединяется с главным членом
milk «молоко», как во fresh milk «свежее молоко», ток полученному
словосочетанию могут присоединяться еще и другие атрибуты, ср.
good, sweet, fresh milk: это словосочетание выполняет совершенно
ту же функцию, что и его центр (и главный член), в данном слу-
чае — слово milk. Если, однако, к такой форме, как milk или fresh
milk, мы присоединим атрибут this «это», то полученное в резуль-
тате словосочетание this milk или this fresh milk будет выпол-
нять не совсем ту функцию, что его центр, или главный член,
поскольку это словосочетание уже нельзя соединить с такими
атрибутами, как good или sweet. Конструкцию в this milk, this
fresh milk мы называем частично закрытой (partially closed).
К этой конструкции можно добавить по существу только один
атрибут all, как в all this milk «все это молоко» или all
this fresh milk «все это свежее молоко». Когда атрибут all при-
соединен, конструкция становится закрытой, и ни один из
атрибутов этого типа (прилагательных) сюда добавлен быть
не может.
XI 1.12. Примером таксемы порядка следования является такая
аранжировка, в соответствии с которой форма действующего лица
предшествует форме действия в обычном типе английской кон-
струкции «деятель — действие»: John ran. В языках, где исполь-
зуются очень сложные таксемы селекции, порядок следования
является в большинстве случаев недистинктивным и передает
лишь определенные коннотации. В таком латинском словосо-
четании, как pater amat filium «отец любит сына», синтаксические
отношения являются полностью селективными (перекрестное со-
гласование и управление), и слова могут располагаться в любом
порядке (pater filium amat; filium pater amat и т. д.), разница
здесь лишь в эмфазе и живости. В английском языке таксемы по-
рядка следования появляются для передачи различия между кон-
струкцией «деятель —• действие» и «действие — объект действия»,
как в John ran «Джон побежал» и catch John «лови Джона».
Различие между John hit Bill «Джон ударил Билла» и Bill hit
John «Билл ударил Джона» зависит полностью от порядка следо-
вания. В общем, однако, таксемы порядка следования в английском
языке встречаются параллельно таксемам селекции. Языки, кото-
рые как в этом отношении, так и по конфигурации синтаксической
системы в целом сходны с английским, могут тем не менее резко
отличаться друг от друга своими таксемами порядка следования.
Так, литературный немецкий отличен от английского тем, что в
нем глаголу в личной форме может предшествовать только один
атрибут (слово или словосочетание): heute spielen wir Ball
[zhojte zspi:len vi:r 'ball «сегодня мы играем в мяч». Далее,
некоторые элементы ставятся в немецком языке всегда в конец
СИНТАКСИС
211
предложения: определенные наречия — ich stehe um sieben Uhr
auf [ix '§te:e um 'zi:ben 'u:r 'awf] «я встаю в семь часов»;
причастия — ich habe ihn heute gesehen [ix zha:be i:n 'hojte
ge'zem] «я его сегодня видел»; инфинитивы — ich werde ihn heute
sehen [ix zverde i:n 'hojte 'ze:nl «я его сегодня увижу»; глаголы
придаточного предложения — wenn ich ihn heute sehe [ven ix
i:n 'hojte 'ze:e[ «если я его сегодня увижу».
Во французском языке существует сложная и строгая система
расположения определенных заместительных («конъюнктных») со-
проводителей глагола. В обычном (не вопросительном) типе пред-
ложения здесь различается семь позиций таких элементов, пред-
шествующих личной форме глагола:
1) действующее лицо, например: je [zol «я», il [il] «он, оно»,
ils [il] «они», on [on ] —неопределенно-личное местоимение, се
[so] «оно, то»;
2) отрицательное наречие: пе [по] «не»;
3) более отдаленные объекты 1-го и 2-го лица, например: те
[то] «мне», vous [vu] «вам» и возвратная частица se [so] «себя,
самому себе, самой себе, самим себе»;
4) более близкие объекты действия, например: те [то] «меня»,
vous [vu] «вас», se [so] «саму, самого, самих себя», 1е [1э] «его»,
les [1е] «их»;
5) более отдаленные объекты 3-го лица: lui [Iqu] «ей, ему»,
leur [1ое:г] «им»;
6) наречие у [i] «там, туда, к нему, к ним»;
7) наречие еп [ап ] «оттуда, от него, от них».
Примеры: (1—2—3—4) il ne me le donne pas [i п mo 1 don pal
«он не дает мне этого»;
(1 —3—6—7) il m’y еп donne [i m j an don] «он дает мне (часть)
этого там»;
(1 —4—5) on le lui donne [оп lo Iqi don] «дают это ему»;
(1— 2—6—7) il п’у еп а pas [i п j апп а pa] «там их нет» (букв,
«оно не имеет их там»).
Иногда порядок следования служит и средством более тонкого
разграничения. Во французском языке большинство прилагатель-
ных следует за существительными, к которым они относятся:
une maison blanche [yn mezon blans] «белый дом»; но в некоторых
случаях одни прилагательные предшествуют существительным (une
belle maison [yn bel mezon ] «красивый дом»), другие могут предше-
ствовать существительному только при изменении значения или
с эмфатической или усилительной коннотациями: une barbe
noire [yn barbo nwa:r] «черная борода»: une noire trahison
[yn nwa:r traizo11 ] «черная измена»; un livre excellent lcenli:vr
eksela11] «превосходная книга» : un excellent livre «великолеп-
ная книга». В некоторых случаях разница в значении еще более
212
ГЛАВА XII
существенна: un livre cher [cen li:vra §e:r] «дорогостоящая
книга» : un cher ami [cen se:r ami] «дорогой друг»; sa propre main
[sa ргэргэ me" ] «его собственная рука» : une main propre [yn me"
ргэрг] «чистая рука».
Если оценивать таксемы порядка следования с точки зрения
экономии языковых средств, то они окажутся очень выигрышными,
поскольку формы и не могут произноситься иначе, как в изве-
стной последовательности; однако лишь в немногих языках по-
рядок следования используется в чистом виде: почти всегда он
лишь дополняет таксемы селекции.
XI 1.13. Наличие многих частей речи является специфической
особенностью индоевропейских языков. В языке, подобном англий-
скому, независимо от того, на каких конструкциях будет основы-
ваться наша классификация, существует не менее полудюжины
частей речи: существительное, глагол, прилагательное, наречие,
предлог, сочинительные и подчинительные союзы, а также междо-
метия. Большинство языков, однако, содержит меньшее число
частей речи. Весьма распространенным является распределение
слов по трем типам (в семитских и алгонкинских языках); обычно
один из них напоминает наши существительные, а другой — наши
глаголы. Было бы ошибкой полагать, что наша система частей
речи отражает универсальные особенности человеческого языка.
Если такие классы, как предметы, действия и качества, существуют
и вне нашего языка, в качестве физических реалий или реалий
психологии человека, тогда можно утверждать, что они суще-
ствуют повсюду в мире, но и тогда мы должны отметить, что во
многих языках соответствующие части речи отсутствуют.
В языках с небольшим количеством частей речи синтаксические
формальные классы проявляются скорее в словосочетаниях. Часто
принадлежность словосочетания к такому классу узнается по
какому-либо особому слову — показателю (marker), строго говоря,
такой показатель и форма, которую он сопровождает, объединяют-
ся в экзоцентрическую конструкцию, которая и определяет фор-
мальный класс словосочетания. Помимо указанной особенности
селекции, подобные конструкции часто опознаются и по порядку
слов.
Классическим примером такого рода является китайский язык.
Частями речи здесь являются полные слова и частицы (то есть по-
казатели). Основных конструкций три:
1) Наиболее широко распространенной конструкцией предло-
жения является конструкция «.субъект и предикат», в основном
сходная с конструкцией «деятель — действие» в английском языке.
Субъект предшествует предикату: [tha1 'xaw3] «он хороший»,
[tha1' laj2] «он пришел». В ряде случаев, в зависимости от различия
формальных классов, предикат маркируется частицей [ьэЧ, кото-
СИНТАКСИС
213
рая ставится непосредственно перед ним: [tha1 So4 'xaw3 (zan2]
«он (частица) хороший человек», то есть «он хороший чело-
век».
2) Существует также эндоцентрическая конструкция, в которой
атрибут предшествует главному члену, по значению она напоми-
нает аналогичные английские конструкции: ['xaw3 zzon2] «хороший
человек», ['man4 ,chy4] «медленно идти», то есть «идти медленно».
Атрибут в некоторых случаях отмечается частицей [ti1], которая
ставится сразу же после него: [(tiij3zxaw3 ti2'zon2] «очень хороший
человек», [,wo3 'ti2'fu4 chin1] «я (частица) отец», то есть «мой отец»;
['tso4 со2 ti1 zzon2| «сидит (частица) человек», то есть «сидящий
человек»; [/wo3\je3/tso4 ti 'pi3] «я пишу (частица) кисточка», что
значит «кисточка, которой я пишу»,— в последнем примере атри-
бутом является словосочетание, построенное по типу конструкции
«субъект—-предикат»; ['maj3 ti'su1] «купить (частица) книга», то
есть «купленная книга».
3) Вторая эндоцентрическая конструкция, в которой атрибут
следует за главным членом, напоминает скорее английские кон-
струкции: конструкцию «действие — объект действия» и обстоя-
тельственную конструкцию: [ ^wan1 'man2] «закрой дверь», lztsaj4
'cug1 kwo] «в Китае». Мы можем назвать эту конструкцию кон-
струкцией «действие — объект действия», правда, лишь прибли-
зительно, чтобы отличить ее от типа 2.
Таксемы селекции состоят в основном в маркировании формаль-
ного класса, который служит в качестве субъекта в первом случае,
главного члена — во втором и объекта действия — в третьем и напо-
минает субстантивные выражения английского языка. К этому фор-
мальному классу (мы можем назвать его объектным выражением}
с полным правом могут быть отнесены, собственно, лишь несколько
слов; таковы слова-заместители типа [tha1] «он, она» или [wo3]
«я». Другие объектные выражения являются словосочетаниями с
различными показателями. Самые распространенные из таких по-
казателей —-некоторые частицы, употребляемые в препозиции как
атрибуты 2-го типа, например: [со4] «этот», [па4] «тот», [па3]
«который, какой?». Таким образом, ['сэ4 ко4] будет означать «этот
кусок», то есть «это (эта вещь)». В большинстве примеров эти по-
казатели не присоединяются непосредственно к полному слову;
исключение составляют лишь отдельные случаи, подобные [ко4]
в последнем примере. Такие слова составляют формальный
класс счетных слов (или нумеративов, numeratives); словосоче-
тание «частица + счетное слово» присоединяется к обычному
полному слову в конструкции 2, например: [сэ ко 'гэп2] «этот
(отдельный) человек»; [,wu3 ,ljarj4 'cha1] «пять (штук) повозка»,
что значит «пять повозок». Другой тип объектных выраже-
ний характеризуется частицей [ti1], которая ставится после них:
S14
ГЛАВА Xll
[zmaj4 'su1 ti] «продавать книга (частица)», что значит «продавец
книг».
Таким же путем строятся и сложные словосочетания: [tha1
'taw1 'thjen2 li3 'chy4] «он вступать поле внутрь идти», что зна-
чит «он идет в поле»; здесь первое слово —субъект, а остальная
часть словосочетания—предикат; в предикате последнее слово
является главным членом, а три остальных — атрибутом; атри-
бут состоит из действия [taw4] «вступать» и направления действия
[zthjen2 li3] «поле внутрь», в котором одно слово определяет
другое. В предложении [ni3 'mej2 pa3'maj3'mej2 ti rchjen3 'kej3 wo3]
«вы не брать покупать уголь (частица ) деньги давать я» первое
слово—субъект, все остальные — предикат; предикат состоит из
атрибута [mej2] «нет» и главного члена; пять первых слов в нем
являются опять-таки атрибутом, а два последних — ['kej3 wo3]
«давать я»—главным членом, представленным конструкцией «дей-
ствие— объект действия». В атрибуте, состоящем из пяти слов,—
[pa3 'inaj3 'mej2 ti ,chjen3] «брать покупать уголь (частица) день-
ги»,— первое слово обозначает действие, а остальные — объект
действия; последний состоит из главного члена [chjen3] «деньги» и
атрибута I tnaj3 'mej2 ti], который маркируется как таковой час-
тицей [ti1], добавляемой к словосочетанию [,maj3 'mej2! «покупать
уголь», конструкцией которого является «действие —• объект дей-
ствия». Таким образом, рассматриваемое предложение имеет зна-
чение: «вы не берущий покупать-уголь-деньги дать мне», то есть
«вы не дали мне денег, чтобы купить уголь».
В тагальском языке полные слова и частицы также являются
частями речи, но здесь полные слова подразделяются на два класса,
которые мы могли бы назвать статическим (static) и подвижным
(transient). Последний напоминает наши глаголы, поскольку члены
этого класса тоже образуют особый вид предикации (повествова-
тельный тип с четырьмя подтипами; см. § XI. 2) и характеризуются
морфологическими различиями, связанными с выражением вре-
мени и модальности, но вместе с тем эти слова отличаются от ан-
глийских глаголов тем, что, с одной стороны, они не ограничены
выполнением функции предиката и, с другой — здесь существуют
и неповествовательные типы предикатов. Главными конструкциями
являются субъект и предикат, маркированные иногда порядком
слов (предикат предшествует субъекту), а иногда частицей [aj] +
порядок следования (субъект предшествует предикату, маркиро-
ванному начальным [aj]; см. § XI.2). Субъект и приравнивающий
предикат маркируются при помощи селекции: класс форм, встре-
чающийся в данных позициях, напоминает английские субстантив-
ные выражения и в еще большей степени объектные выражения
китайского языка. Несколько слов-заместителей, таких, как [a'kul
«я» и [si'jal «он, она», включаются в этот класс с полным на то
СИНТАКСИС
215
основанием; все другие объектные выражения представляют со-
бой словосочетания, которые характеризуются наличием извест-
ных атрибутов, ндпример [isa g 'ba:ta?] «один ребенок», или
определенных частиц, главным образом [si] — перед именами,
например: [si 'hwan] «Джон», и [ад] перед другими формами,
например: [arj 'ba:ta?l «ребенок», [ag pu'la] «красное», то есть
«краснота»; [ад zpu:tul] «разрез», или (для иллюстрации под-
вижных форм): [ag pu'mu:tul] «тот, кто резал»; [ад pi'nu:tul]
«то, что было разрезано»; lag ipi'nu:tul] «то, чем было разреза-
но»; [ад pinu'tu:lan] «то, от чего было отрезано». Существует
четыре типа атрибутивных конструкций. В одном из них ча-
стица [па] (после гласных — [д]) вклинивается между главным
членом и атрибутом при любом порядке следования, напри-
мер: [ag 'ba:ta д sumu:'su:lat] или [ад sumu:'su:lat па 'ba:ta?l
«пишущий ребенок»; [ад pu'la д pan'ju] «красный платок»,
[ад pan'ju д i'tu] «этот платок». В другом — атрибутивной кон-
струкции более узкого диапазона —частица отсутствует, ср.:
[hin'di: a'ku] «не я», [hin'di: maba'it] «не хороший». В третьем
типе атрибутивных конструкций атрибутом является объектное
выражение в особой форме; так, [a'ku] «я» заменяется [ku], а
[si'ja] «он, она» заменяется [ni'ja], кроме того, вместо частицы [si]
употребляется [ni], а вместо частицы [ад] — [nag] : [ад pu'la
nag pan'ju aj matig'kad] «красный цвет платка ярок»; [ag'ba:ta j
ku'ma:in nag 'ka:nin] «ребенок съел (немного) риса» (конструкция
«деятель —действие»); [ki'na:in nag ba:ta? ag 'ka:nin] «рис был
съеден ребенком» (конструкция «объект действия—действие»);
см. также примеры в§Х1.2. В четвертом типе атрибутивных кон-
струкций атрибутом также является объектное выражение: [si]
заменяется [kaj], a [ag] —[sa]; атрибут указывает на местонахож-
дение: [ag 'ba:ta j na'na:ug sa 'ba:hajl «ребенок вышел из дома».
X11.14. Частные особенности синтаксиса нередко очень сложны,
и их трудно описать. В этом смысле любое достаточно полное опи-
сание грамматики таких языков, как английский, немецкий, латин-
ский или французский, скажет нам гораздо больше, чем абстракт-
ные рассуждения. Однако в большинстве исследований сущность
синтаксиса затемняется из-за использования философских, а не
формальных определений конструкций и классов. В качестве иллю-
страции более сложных синтаксических свойств мы рассмотрим
главные черты одной из конструкций в современном (разговорном
литературном) английском языке — конструкции, которую можно
назвать оценочно-предметной (character-substance), например fresh
milk «свежее молоко».
Это — атрибутивная конструкция, и главный член ее всегда яв-
ляется субстантивным выражением, то есть либо существительным,
либо эндоцентрическим словосочетанием с существительным в
216
ГЛАВА XII
центре. Существительное —это особый класс слов; подобно всем
формальным классам, его следует определять, исходя из его грам-
матических признаков; некоторые из этих признаков будут объяс-
нены нами в дальнейшем. Когда этот класс получает определение,
оказывается, что его общее значение может быть сформулировано
примерно так: «предмет такой-то и такой-то разновидности», на-
пример: boy «мальчик», stone «камень», water «вода», kindness
«доброта». Атрибутом в такой конструкции всегда является
адъективное выражение, то есть прилагательное или эндоцентри-
ческое словосочетание с прилагательным в центре. Прилагательное
в английском языке —это класс слов (часть речи), определяемый
именно благодаря их функции в оценочно-предметной конструк-
ции, о которой сейчас идет речь. В ходе анализа общее зна-
чение этого класса будет определено примерно так: «свойство
отдельных представителей определенного рода предметов»; при-
меры: big «большой», red «красный», this «этот», some «некий».
Кроме указанных черт селекции, оценочно-предметная конструк-
ция характеризуется и некоторыми особенностями порядка сле-
дования: адъективное выражение предшествует субстантивному:
poor John «бедный Джон», fresh milk «свежее молоко».
Прилагательные подразделяются на два класса - описатель-
ные и лимитирующие-, э,то вызвано тем, что, когда в одном словосо-
четании встречаются прилагательные, принадлежащие к сбоим
классам, лимитирующее прилагательное предшествует группе
«описательное прилагательное-1-существительное» и уточняет ее.
Так, в форме, подобной this fresh milk «это свежее молоко», непо-
средственно составляющими являются лимитирующее прилагатель-
ное this и субстантивное словосочетание fresh milk, которое в свою
очередь состоит из описательного прилагательного fresh и суще-
ствительного milk. Именно благодаря этому различию оценочно-
предметная конструкция предстает в виде двух подтипов: каче-
ственно-предметной конструкции, в которой атрибутом является
описательное адъективное выражение, и лимитирующе-предмет-
ной конструкции, в которой атрибутом служит лимитирующее
прилагательное.
Как качественно-предметная конструкция, так и формальный
класс описательных прилагательных делятся на несколько типов
в зависимости от особенностей порядка следования. Так, по-анг-
лийски говорят: big black sheep «большая черная овца», но никогда
не скажут *black big sheep; говорится kind old man «добрый ста-
рый человек», но не *old kind man и т. д. Останавливаться на этих
подтипах особо мы не будем. Значение формального класса опи-
сательных прилагательных в самых общих чертах может быть
определено так: «качественные характеристики отдельных пред-
метов».
СИНТАКСИС
217
Формальный класс лимитирующих прилагательных гораздо
меньше по объему, чем класс описательных прилагательных, и
составляет в действительности то, что мы далее определим как
нерегулярный формальный класс, то есть такой формальный класс,
который приходится описывать при помощи перечня форм; тем
не менее границу между лимитирующими и описательными при-
лагательными четко установить нельзя. Общее значение класса
лимитирующих прилагательных в результате последующего об-
суждения будет сформулировано примерно так: «варьирующиеся
(variable) характеристики отдельных предметов».
Лимитирующие прилагательные английского языка делятся
на два подкласса: детерминативы (determiners) и количествен-
ные (или нумеративы, numeratives). Эти два класса имеют множе-
ство подразделений и, более того, пересекаются с некоторыми
другими классами.
Детерминативы выделяются благодаря тому обстоятельству,
что некоторые типы субстантивных выражений (такие, как house
«дом» или big house «большой дом») всегда сопровождаются тем
или иным детерминативом (например: this house «этот дом», a big
house «какой-то большой дом»). Общее значение этого класса при-
близительно может быть определено как «отождествляющие (опо-
знавательные) характеристики отдельных предметов». Навык обя-
зательного употребления некоторых субстантивных выражений
с детерминативом присущ ряду языков, например современным
романским и германским языкам. Однако во многих языках эта
закономерность отсутствует; в латинском языке, например, domus
«дом» не требует никакого детерминатива, и эта форма употреб-
ляется вне зависимости от того, имеется ли в виду какой-то не-
известный или вполне определенный дом.
По ряду признаков детерминативы можно разделить на два
класса — определенные и неопределенные детерминативы. Из этих
признаков мы отметим лишь один: определенному детерминативу
может предшествовать количественное прилагательное all (как
в all the water «вся эта вода»), но перед неопределенным детерми-
нативом all стоять не может (ср. some в some water «какая-то вода»).
Определенными детерминативами являются: любое притяжа-
тельное прилагательное (John’s book «книга Джона», my house
«мой дом»), слова this (these) «этот (эти)», that (those) «тот (те)» и
определенный артикль the. Класс притяжательных прилагатель-
ных определяется в терминах морфологии. Следует заметить, что
в итальянском языке, где оценочно-предметная конструкция во
многом аналогична английской, притяжательные прилагатель-
ные в качестве детерминативов не употребляются: il mio amico
[il mio a'miko] «(определенный) мой друг» (то есть «мой друг»)
отличается от un [un] mio amico «(какой-то) мой друг» (что значит
218
ГЛАВА XII
«один из моих друзей»). Общее значение класса определенных де-
терминативов можно определить как ^отождествленные [опознан-
ные] предметы» (identified specimens). Точная констатация того,
как эти предметы отождествляются, — это чисто практический во-
прос, не поддающийся контролю со стороны лингвиста. Отождеств-
ление заключается в определении принадлежности какому-либо
лицу (John’s book «книга Джона»),в установлении пространствен-
ных связей по отношению к говорящему (this house «этот дом»),
в описании посредством какой-либо сопровождающей языковой
формы (the house I saw «дом, который я видел») или в чисто ситуа-
тивных обстоятельствах (the sky «(определенное) небо», the chair-
man «(определенный) председатель»), в числе которых принимается
во внимание и более раннее упоминание в речи (I saw a man, but
the man did not see me «Я видел какого-то человека, но этот (опре-
деленный) человек не видел меня»). Определенные детерминативы
this: these и that: those отличаются от других тем, что согласуются
с числовыми классами существительных (ср. this house : these houses
«этот дом : эти дома»).
К неопределенным детерминативам относятся: а (ап) (неопре-
деленный артикль), any «любой», each «каждый», either «один (из
двух)», every «всякий», neither «ни один (из двух)», по «никакой»,
one «тот, кто (что)», some «какой-то», what «что», whatever «какой
бы ни», which «который», whichever «какой бы ни» и словосочетания
many а «многие», such а «такой», what а «что за...» Общее значение
класса: «неотождествленные [неопознанные] предметы».
Неопределенный артикль а характеризуется своеобразной
сандхи-формой ап, которая появляется перед гласными. Слово
one встречается не только в качестве неопределенного детермина-
тива (one man «некий человек»), но и в совершенно иной функции
(ср. a big one «тот, большой», if one only knew «если бы кто только
знал»); это явление мы называем расщеплением класса (class-
cleavage). Значения многих неопределенных детерминативов в
какой-то части можно определить лингвистически на основе грам-
матических признаков более широкого содержания, чем те, с ко-
торыми мы до сих пор имели дело. Так, what «что» и which «какой,
который» — это вопросительные слова, вводящие вопросы, кото-
рые требуют развернутого ответа и которые побуждают говорящего
произнести какую-либо языковую форму (what man? «что за чело-
век?», which man? «какой человек?»), Whatever «какой бы ни» и
whichever «какой бы ни» — это относительные детерминативы, по-
казывающие, что связанные с ними существительные являются
частью придаточного предложения (whatever book you take ...
«какую бы книгу вы ни взяли...»). No «нет» и neither «никакой
(из двух)» — отрицательные детерминативы, исключающие все
предметы. Each «каждый», which «который» и whichever «какой
СИНТАКСИС
219
угодно, какой бы ни» указывают на ограниченные возможности
выбора, то есть подразумевают, что предметы, о которых идет
речь, принадлежат к известной части или к известному целому
той или иной разновидности предметов (which book? «какая из
книг?», which parent? «отец или мать?»); either «любой (из двух)»,
neither «ни один (из двух)» еще в большей степени сужают возмож-
ности выбора, ограничивая его выбором только из двух объектов.
Некоторые детерминативы являются безударными (за исклю-
чением, разумеется, тех случаев, когда они эмфатически выделены):
ту «мой», our «наш», your «ваш», his «его», her «ее», its «его», their
«их» и определенный и неопределенный артикли the и а; другие
иногда безударны, а иногда произносятся с вторичным ударе-
нием.
Тем типам субстантивных выражений, которые всегда вклю-
чают какой-либо детерминатив, предшествуют, при отсутствии
более конкретных детерминативов, артикли — определенный the
или неопределенный а, значение которых является не чем иным,
как общим значением формальных классов, к которым они соот-
ветственно относятся. Грамматическая классификация, подобная
классификации на определенность и неопределенность, всегда со-
провождает те или иные грамматические явления (в данном слу-
чае — типы субстантивных выражений, требующие детерминати-
ва) — это так называемая категориальная классификация. Можно
сказать, что в английском языке категориями определенности и
неопределенности фактически охватывается весь класс субстантив-
ных выражений, поскольку даже те типы субстантивных выраже-
ний, которые не всегда включают детерминативы, относятся либо
к определенным, либо к неопределенным: John, например,— это
определенное субстантивное выражение, a kindness «доброта» —
неопределенное.
В зависимости от употребления или неупотребления детерми-
нативов, английские субстантивные выражения распадаются на
целый ряд примечательных подклассов:
I. Имена (имена собственные) встречаются только в единствен-
ном числе, употребляются всегда без детерминативов и всегда
определенны: John, Chicago. Общее значение класса — «род объек-
тов, включающий только одного представителя». К сожалению,
объем работы не позволяет нам пи здесь, ни в дальнейшем оста-
новиться на описании некоторых частных деталей, скажем,
на тех случаях деления этого класса, которое наблюдается, когда
имя собственное выступает также и в функции имени нарицатель-
ного, например при омонимии (two Johns «два Джона», this John
«этот Джон»). Не останавливаемся мы также на подклассах этого
класса, например на подклассе названий рек, которым всегда
предшествует артикль the (ср. the Mississippi).
220
ГЛ A BA XII
II. Нарицательным существительным присущи обе категории—
как определенности, так и неопределенности. Общее значение клас-
са — «род объектов, включающий более одного представителя».
Во множественном числе они требуют детерминатива для катего-
рии определенности (the houses), но не для категории неопределен-
ности (ср. форму houses, соответствующую форме единственного
числа a house).
А. И счисляемые существительные в единственном числе требуют
того или иного детерминатива (the house, a house). Общее значение
класса — «род предметов, включающий более одного представи-
теля, причем представители этого рода уже не могут быть ни
разделены, ни слиты».
Б. Неисчисляемые существительные требуют детерминатива
только для категории определенности (the milk : milk). Общее
значение класса — «род предметов, включающий более одного
предмета, причем представители этого рода могут быть разде-
лены или соединены».
1. Вещественные существительные не соединяются с неопреде-
ленным артиклем а и не имеют множественного числа (the milk :
milk). Общее значение класса то же, что и класса Б в целом,
с той дополнительной оговоркой, что представители этого класса
«.существуют независимо друг от друга».
2. Абстрактные существительные, употребленные в единствен-
ном числе с категориальным значением неопределенности, охваты-
вают при отсутствии детерминатива всех представителей этого
рода (life is short «жизнь коротка»); во множественном числе при
наличии детерминатива представители этого рода мыслятся как
нечто отдельное (a useful life «плодотворная жизнь»; nine lives
«девять жизней»). Общее значение класса то же, что и класса Б
в целом, с той лишь оговоркой, что представители этого рода
«существуют только как проявление (качества, действия, связи)
других предметов».
В типе II часто наблюдается процесс, представляющий значи-
тельный интерес, а именно переход из одного класса в другой;
ср. an egg «(одно) яйцо», eggs «яйца» (А), но he got egg on his neck-
tie «ему на галстук попало яйцо» (Б 1); coffee «кофе (вообще)»
(Б 1), но an expensive coffee «дорогостоящий (сорт) кофе» (А).
Лимитирующие прилагательные другого класса, класса счетных
или количественных слов, делятся на несколько подклассов, из
которых мы некоторые просто упомянем. Два из них — all «все»
и both «оба» — предшествуют детерминативам (all the apples «все
(эти) яблоки»), все остальные следуют за ними (the other apples
«(те) другие яблоки»). Однако два из них предшествуют не-
определенному артиклю в словосочетаниях, выступающих как
детерминативы: many a, such а. Количественным словам few
СИНТАКСИв
22/
«немного», hundred «сто», thousand «тысяча» и тем словам, которые
образованы с помощью суффикса -ion (million и т. д.), предшест-
вует в словосочетаниях, выступающих как количественные при
существительных во множественном числе (a hundred years «его
лет»), неопределенный артикль а. Количественные same «тот же»,
very «тот самый», one «единственный» (это последнее по классу
отличается от детерминатива one «какой-либо») употребляются
только с существительными, которые характеризуются категорией
определенности (this same book «эта же самая книга», the very day
«тот самый день», my one hope «моя единственная надежда»); коли-
чественные прилагательные much «много», тоге «больше», less
«меньше» употребляются только с существительными, которым
присуща категория неопределенности (much water «много воды»);
количественное all «весь» используется и с определенными, и с
неопределенными существительными, но только при наличии опре-
деленных детерминативов (all the milk «все (это) молоко», all milk
«все молоко»). Некоторые количественные слова, например, такие,
как both «оба», few «немного», many «много», и слова, обозначаю-
щие более крупные числа, употребляются только с существитель-
ными во множественном числе; другие, как, например, one «один»,
much «много», little «мало»,— только с существительными в един-
ственном числе. Некоторые количественные прилагательные вы-
полняют также и иные синтаксические функции, например, many
и few — это предикативные прилагательные (they were many «их
было много»), но all и both — полупредикативные определения,
(the boys were both there «оба мальчика были там»). К некоторым
другим примечательным аспектам классификации английских ко-
личественных прилагательных мы обратимся при рассмотрении
субститутивного замещения субстантивных выражений (см. гл. XV).
Глава XIII
МОРФОЛОГИЯ
XIII.1. Под морфологией языка мы понимаем конструкции, в
которых в качестве составляющих выступают связанные формы.
Согласно определению, результирующие формы представляют собой
либо связанные формы, либо слова, но они никогда не являются
словосочетаниями. Таким образом, мы можем сказать, что морфо-
логия рассматривает строение слов и частей слов, тогда как син-
таксис имеет дело с конструкциями словосочетаний. К пограничной
области относятся слова-словосочетания (jack-in-the-pu 1 pit — на-
звание растения) и некоторые сложные слова (blackbird «дрозд»),
которые хотя и не содержат связанных форм в качестве своих не-
посредственно составляющих, но все же в известных отношениях
обнаруживают скорее морфологический, чем синтаксический тип
конструкции.
В целом, морфологические конструкции более сложны, чем
конструкции синтаксические. Различительные признаки модифи-
кации и модуляции более многочисленны и часто нерегулярны,
то есть ограничены конкретными составляющими или их комби-
нациями. Порядок следования составляющих почти всегда строго
фиксирован и не допускает таких сопряженных с различными
коннотациями вариантов, как John ran away «Джон убежал»:
Away ran John «Убежал Джон». Особенности селекции огра-
ничивают весьма индивидуально и часто прихотливо выбор тех
составляющих, которые могут быть объединены в комплексную
форму.
Вследствие этого языки различаются в области морфологии
больше, чем в области синтаксиса. Морфологическое многообра-
зие языков столь велико, что оно не допускает сведения к упро-
щенной классификационной схеме.
Согласно одной такой схеме, выделяют языки аналитические,
которые мало используют связанные формы, и языки синтетиче-
ские, использующие связанные формы в большом количестве.
На одном полюсе находится такой аналитический язык, как со-
временный китайский, где каждое слово является односложной
морфемой или сложным словом или словом-словосочетанием; на
МОРФОЛОГИЯ
223
другом — столь синтетический язык, как эскимосский, в котором
длинные цепочки связанных форм объединяются в одно слово,
например: [a:wlisa-ut-iss?ar-si-niarpu-ijal «я ищу что-либо подхо-
дящее для лесы». Это различие, однако, следует признать отно-
сительным, за исключением языков, занимающих в данной клас-
сификации крайние позиции, подобно китайскому и эскимосскому;
любой язык может в одних отношениях быть более аналитическим,
а в других — более синтетическим, чем какой-то иной язык. Со-
гласно другой классификации, языки делятся на четыре морфоло-
гических типа: изолирующий, агглютинативный, полисинтетиче-
ский и флективный. Изолирующими считались такие языки, кото-
рые, подобно китайскому, не используют связанных форм; в аг-
глютинативных языках, как полагали, связанные формы просто
следуют одна за другой, и общеизвестным примером такого языка
служил турецкий; в полисинтетических языках семантически важ-
ные элементы, например приглагольное дополнение, выражаются
при помощи связанных форм, как в эскимосском; во флективных
языках наблюдается слияние различных с семантической точки
зрения явлений либо в единой связанной форме, либо в тесно спа-
янных связанных формах; ср., например, суффикс -б в латинской
форме атб «(я) люблю», который выражает следующие значения:
«говорящий является действующим лицом», «действует только
одно лицо», «действие происходит в настоящем времени», «действие
реальное (а не просто возможное или гипотетическое)». Различия
между указанными типами языков весьма разнородны, причем
последние три типа никогда не получали четкого определения.
XIII.2. Поскольку говорящий не может выделить связанные
формы, произнося их изолированно, он обычно не в состоянии
охарактеризовать структуру слов. Морфология требует системати-
ческого исследования. Древние греки добились некоторых успехов
в этом направлении, но в основном применяемая сейчас лингвиста-
ми методика была разработана индийскими грамматистами. Неза-
висимо от того, насколько совершенным будет наш метод анализа,
сама неуловимая природа значений всегда будет порождать труд-
ности, особенно в тех случаях, когда неясные смысловые отноше-
ния сопровождаются формальной нерегулярностью. Рассматривая,
например, английский ряд goose «гусь»—gosling «гусенок»—-goose-
berry «крыжовник»—gander «гусак», придется, по всей вероят-
ности, согласиться, что первые две формы в этом ряду морфоло-
гически связаны, поскольку [gaz-1 в gosling представляет собой
фонетическую модификацию goose, тогда как [guwz-] в gooseberry
не подходит к названным формам по значению; с другой стороны,
формальное сходство [g-] в goose и gander настолько слабо, что
можно сомневаться, облекает ли в действительности оно в язы-
ковую форму существующие здесь смысловые связи. С трудностью
224
ГЛАВА XIII
этого последнего рода мы сталкиваемся также при анализе пары
duck «утка» : drake «селезень», общей частью которых является
[d...k], Оказывается, что в этих случаях бесполезно обращаться
к носителям языка, поскольку они не производят морфологическо-
го анализа; а если мы будем затруднять их подобными вопросами,
то зачастую получим в ответ нечто непоследовательное или неле-
пое. В тех случаях, когда известна история языка, нередко выяс-
няется, что на более ранних ступенях его развития не существова-
ло никакой неясности; так, например, оказывается, что несколько
столетий назад gooseberry имело форму *grose-berry и не об-
наруживало никакой связи с goose. Совершенно очевидно, однако,
что подобные факты ничего не говорят нам о том, как обстоит дело
в современном английском языке.
Описывая явления модуляции и модификации, имеющие место
в синтаксисе, мы, естественно, принимаем за отправной пункт
абсолютную форму слова или словосочетания; связанная же фор-
ма, которая существует в нескольких вариантах, может получить
несколько совершенно различных форм описания в зависимости от
того, какой альтернант будет принят за основной. Например,
суффикс множественного числа у английских существительных
встречается обычно в трех формах: [-ez] (glasses «стаканы»), [-zl
(cards «карты»), [-s] (books «книги»); выбирая каждую из них по
очереди за исходную, можно создать три совершенно различных
описания одних и тех же фактов.
Очень часто возникают и другие трудности. Иногда, например,
оказывается, что грамматическое явление, скажем, фонетиче-
ская модификация, почему-то передает значение, которое выра-
жается обычно особой языковой формой; ср. man «человек»: теп
«люди», где чередование гласных играет роль суффикса множест-
венного числа. В других случаях грамматический признак мо-
жет вообще отсутствовать: единая фонетическая форма, как при
омонимии, передает два значения, которые обычно дифференци-
руются посредством языковых форм, например единственное и
множественное число существительного в the sheep (grazes) «овца
(щиплет траву)» : the sheep (graze) «овцы (щиплют траву)». Здесь
индийским грамматистам удалось найти на первый взгляд не-
сколько искусственный, но на практике в высшей степени удоб-
ный способ описания посредством нулевого элемента-, в sheep:
sheep суффикс множественного числа заменяется нулем, то есть
отсутствием всякого суффикса.
XII 1.3. При наличии этих и других трудностей любая непо-
следовательность в методике может вызвать большую путаницу
при дескриптивном анализе морфологии. Прежде всего необхо-
димо строго придерживаться принципа непосредственно состав-
ляющих (см. § X. 2). Применение этого принципа дает возможность
МОРФОЛОГИЯ
225
с самого начала выделить определенные классы слов в соответствии
с их непосредственно составляющими.
А. Вторичные слова, содержащие свободные формы:
1. Сложные слова (compound), содержащие более одной свобод-
ной формы: door-knob «дверная ручка», wild-animal-tamer
«укротитель диких зверей». Включенные свободные формы
являются компонентами сложных слов: в наших примерах
такими компонентами являются слова door «дверь», knob
«ручка (двери)», tamer «укротитель» и словосочетание wild
animal «дикий зверь».
2. Производные вторичные слова, содержащие одну свободную
форму: boyish «мальчишеский», old-maidish «стародевичий».
Включенная свободная форма называется исходной фор-
мой; в наших примерах исходными формами являются слово
boy «мальчик» и словосочетание old maid «старая дева».
Б. Первичные слова, не содержащие свободных форм:
1. Производные первичные слова, содержащие более одной
связанной формы: re-ceive «получать», de-ceive «обманы-
вать», con-ceive «понимать», re-tain «удерживать», de-tain
«задерживать», con-tain «содержать».
2. Слова-морфемы, состоящие из одной свободной морфемы:
man «человек», boy «мальчик», cut «резать», run «бежать»,
red «красный», big «большой».
Принцип непосредственно составляющих приводит нас к тому
выводу, что, например, форму gentlemanly «по-джентльменски»
следует рассматривать не как сложное слово, но как вторичное
производное, поскольку его непосредственно составляющими явля-
ются связанная форма -1у и исходная форма gentleman; слово
gentlemanly является вторичным производным (так называемым
сложно-производным, de-compound), в основе которого лежит
сложное слово. Подобным же образом door-knobs «дверные руч-
ки» —-это не просто сложное слово, но производное сложное сло-
во, состоящее из связанной формы [-z] и исходной формы door-
knob.
Принцип непосредственно составляющих заставляет нас при-
нимать в расчет и структурный порядок составляющих, который
может отличаться от их фактической последовательности; так,
ungentlemanly «не по-джентльменски» состоит из un- и gentleman-
ly со связанной формой, помещенной в начале, a gentlemanly со-
стоит из gentleman и -1у со связанной формой в конце.
Х1П.4, Для иллюстрации сравнительно простых морфологи-
ческих аранжировок мы можем обратиться к таким конструк-
циям вторичной деривации, как, например, множественное число
8 Блумфилд
226
ГЛАВА XIII
существительных (glass-es «стаканы») и прошедшее время глаголов
(land-ed «приземлился») в английском языке.
Что касается селекции, то связанные формы в обоих указанных
случаях уникальны, но исходные формы принадлежат к двум
большим формальным классам: существительные множественного
числа образованы от существительных единственного числа (как
glasses «стаканы» от glass «стакан»), а прошедшее время глаголов —
от инфинитива глаголов (как landed «приземлился» от land «при-
земляться»), Другими, менее важными таксемами селекции мы
займемся позднее.
Что касается порядка следования, то в обоих рассматриваемых
случаях связанные формы следуют после исходной.
Ввиду общих особенностей модуляции, присущих почти всем
морфологическим конструкциям английского языка, ударение
сохраняется за исходной формой, а связанная форма безударна.
Таксемы фонетической модификации более сложны и обнаружи-
вают ряд особенностей, характерных для морфологического строя
многих языков.
Начнем с того, что связанная форма встречается в виде несколь-
ких альтернантов, различие между которыми в данном случае
объясняется фонетической модификацией:
glass : glasses 1-ez] «стакан—стаканы»
pen : pens [-z] «перо — перья»
book : books [-si «книга — книги».
По мере накопления материала мы вскоре убеждаемся в том,
что характер связанной формы обусловлен конечной фонемой той
исходной формы, которую данная связанная форма сопровождает:
[-ezl появляется после шипящих, свистящих и аффрикат (glasses
«стаканы», roses «розы», dishes «тарелки», garages «гаражи», churches
«церкви», bridges «мосты»); [-zl — после всех остальных звонких
фонем (saws «пилы», boys «мальчики», ribs «ребра», sleeves «рука-
ва», pens «перья», hills «холмы», cars «автомобили»), a [-s] —после
всех остальных глухих фонем (books «книги», cliffs «утесы»). По-
скольку различия между тремя этими альтернантами [-ez, -z, -s]
могут быть описаны в терминах фонетической модификации, мы
говорим, что они являются фонетическими альтернантами. По-
скольку же дистрибуция трех указанных альтернантов осуществ-
ляется в соответствии с определенным языковым свойством сопро-
вождающей формы, мы говорим, что данная альтернация регуляр-
на. И, наконец, поскольку обусловливающим признаком в сопро-
вождающей форме является признак фонематический (а именно —
качество конечной фонемы), мы говорим, что альтернация является
автоматической.
МОРФОЛОГИЯ
227
Регулярные альтернации играют большую роль в морфологии
большинства языков. Однако не все регулярные альтернации явля-
ются фонетическими или автоматическими. В немецком языке,
например, существительные в единственном числе благодаря не-
которым синтаксическим особенностям делятся на три формальных
класса, которые известны как родовые (см. § XII. 7); далее, су-
ществительные множественного числа в этом же языке образуются
от существительных единственного числа путем добавления свя-
занных форм, различающихся в зависимости от рода исходной
формы:
к существительным мужского рода прибавляется [-el, что со-
провождается определенными изменениями гласных: der Hut
[hu:t] «шляпа» : Hiite [zhy:tel «шляпы»; der Sohn [zo:n] «сын» :
Sohne ['z0:nel «сыновья»; der Baum [bawm] «дерево» : Baume
['bojme] «деревья»;
к существительным среднего рода прибавляется [-el, но из-
менения гласной не происходит: das Jahr [ja:r] «год» : Jahre
[zja:rel «годы»; das Boot [bo:t] «лодка» : Boote [zbo:tel «лодки»;
das Tier [ti:r] «зверь» : Tiere [zti:rel «звери»;
к существительным женского рода добавляется [-en]: die
Uhr [u:r] «часы» : Uhren ['u:ren] «часы»; die Last [last] «груз»:
Lasten [Hasten] «грузы»; die Frau [fraw] «женщина» : Frauen
['frawen] «женщины».
Эта альтернация (за исключением некоторых частных явле-
ний, которые нам нет надобности здесь рассматривать) регулярна,
но она не является фонетической, поскольку из трех альтернан-
тов — [-е] с изменением гласной, [-е] и [-еп] — последний не яв-
ляется в системе данного языка с фонетической точки зрения род-
ственным первым двум; альтернация не является и автоматической,
но представляет собой грамматическую альтернацию, поскольку
она обусловлена не фонетическими, а грамматическими (в нашем
примере — синтаксическими) особенностями исходной формы.
XII 1.5. Мы все еще не описали — в терминах фонетической
модификации — родство трех альтернантов [-ez, -z, -s] связанной
формы, которая появляется во множественном числе у англий-
ских существительных. Вполне очевидно, что в соответствии
с тем, какую из трех форм мы выберем в качестве отправной точки
при нашем описании, возможны и три совершенно различные фор-
мулировки. Нашей целью, в конечном итоге, является создание
наиболее простой системы формулировок, которая бы позволила
описать факты английского языка. При этом выбор разных воз-
можностей и их сопоставление нередко требуют значительного
труда. В данном случае трудности, с которыми мы сталкиваемся,
невелики, потому что наша альтернация имеет точную параллель
в английском синтаксисе; энклитическое слово, которое при
228
ГЛАВА XIII
независимом употреблении выступает как is ['iz], альтернирует
совершенно так же, как суффикс множественного числа:
Bess’s ready [iz, ez]1 «Бэсс готова»
John’s ready [z] «Джон готов»
Dick’s ready [si «Дик готов».
Поскольку в этом случае абсолютная форма is по необходимости
служит отправной точкой описания, простейшая формулировка
при анализе альтернантов суффикса множественного числа до-
стигается также и в том случае, если мы примем [-ez] в качестве
основного альтернанта для связанной формы. Мы можем утвер-
ждать, следовательно, что в английском языке любая морфема
типа [iz, ez], находясь в безударной позиции, утрачивает гласный
после всех фонем, за исключением свистящих, шипящих и аффри-
кат, и что, кроме того, [z] после глухих звуков заменяется фонемой
[s]. Это относится также и к альтернации глагольного суффикса
в 3-м лице настоящего времени глагола (ср. misses, runs, breaks
«(он) пропускает, бежит, ломает») и к альтернации суффикса притя-
жательных прилагательных (ср. Bess’s, John’s, Dick’s). Более того,
все сказанное выше заставляет нас прибегнуть к аналогичной фор-
мулировке и при описании суффикса прошедшего времени глаго-
лов. Этот суффикс выступает в трех аналогичных альтернантах:
land : landed
live : lived
dance: danced
[-ed] «приземлиться : приземлился»
[-d] «жить : жил»
[-t] «танцевать : танцевал»,
и мы без колебаний можем теперь принять [-edl за основную
форму нашего описания, утверждая, что эта форма утрачивает
свой гласный после всех фонем, за исключением дентальных
взрывных, а затем заменяет [dl фонемой [tl после всех глухих
звуков.
XII 1.6. Обзор английских существительных множественного
числа сразу же покажет нам, что положения, которые мы сформу-
лировали выше, сохраняют свою силу для неограниченно большого
числа форм, но не для некоторых немногочисленных исключений.
В ряде случаев составляющая форма во множественном числе
фонетически отличается от лежащей в ее основе формы единст-
венного числа:
knife [najf] :
mouth [mawQl :
house [haws] :
knives [najv-zl
mouths [maw3-zl
houses ['hawz-ezl
«нож : ножи»
«рот : рты»
«дом : дома».
1 В тех разновидностях английского произношения, где [е] и [i] в без-
ударной позиции различаются, [1] используется как в связанной форме (glass-
es), так и в слове (Bess’s).
МОРФОЛОГИЯ
229
Мы можем описать особенности этих форм множественного
числа, утверждая, что конечные [f, 9, s] исходной формы единст-
венного числа заменяются [v, д, zl до присоединения к ней связан-
ной формы. Слово «до» в этой формулировке означает, что в ка-
честве альтернанта связанной формы здесь выступает тот, который
соответствует звуку, возникшему в результате субституции; так,
во множественном числе к knife добавляется не [-si, а [-z]; «сначала»
[-f] заменяется [-vl, а «затем» присоединяется соответствующий
альтернант [-zl. Слова «до, после, сначала, затем» и т. д. в подоб-
ных формулировках указывают на порядок описания. Действитель-
ная последовательность составляющих и их структурный порядок
(§ XIII. 3) — это часть самого языка, но порядок описания грам-
матических явлений —это своего рода фикция, которая является
не чем иным, как следствием применяемого нами метода описания
форм; само собой разумеется, что говорящий, использующий, на-
пример, форму knives «ножи», не заменяет «сначала» [fl на [vl
и не прибавляет к ней «затем» [-zl — он просто произносит извест-
ную форму (knives), которая в одних отношениях напоминает некую
другую известную форму (а именно knife), а в других отличается
от нее.
Если бы английские существительные множественного числа,
исходная форма которых характеризуется указанным озвонче-
нием конечного спиранта, обладали какими-либо общими фо-
нетическими или грамматическими чертами, отличающими их
от всех других существительных, мы могли бы описать эту особен-
ность как регулярный альтернант. Однако в данном случае дело,
по-видимому, обстоит не так; в английском языке имеются еще и
такие формы множественного числа, как cliffs «утесы», myths
«мифы», creases «складки», у которых [f, 9, s] исходной формы изме-
нениям не подвергаются. Мы можем сформулировать наше правило
так, чтобы оно охватывало одну группу, но должны будем тогда
дополнить его списком тех случаев, которые под это общее правило
не подходят. Тот ряд форм, который не охватывается общей фор-
мулировкой, но должен быть отражен в виде списка, называется
нерегулярным. Мы стараемся, разумеется, построить описание с
таким расчетом, чтобы общим правилом было охвачено как можно
больше форм. Наш выбор часто определяется тем обстоятельством,
что одна группа форм достаточно велика по своему объему и,
таким образом, может быть подведена под то или иное общее пра-
вило, но не может быть представлена в виде списка.
В случае с английскими существительными на [-si мы как раз
сталкиваемся с обстоятельствами такого рода, потому что house ;
houses представляет собой единственный пример, где [-si заменяется
[-zl во множественном числе, в то время как бесконечно большое
количество существительных сохраняет во множественном числе
230
ГЛАВА XIII
конечное [-s] своей исходной формы (glasses «стекла», creases
«складки», curses «проклятия», dances «танцы» и т. д.). Наш список
в данном случае включает только одну форму — houses как уни-
кальную нерегулярную форму. Список форм множественного числа,
в которых [9] исходной формы заменяется [3], также невелик и
охватывает только формы baths «ванны», paths «тропы», cloths
«одежды», mouths «рты» (а для некоторых говорящих, кроме того,
еще и laths «планки», oaths «клятвы», truths «истины», youths
«юноши»); с другой стороны, мы встречаем целый ряд употреби-
тельных форм, например months «месяцы», widths «широты»,
drouths «засухи», myths «мифы», hearths «очаги», где подобная за-
мена отсутствует; еще более показательно сохранение [0] при об-
разовании таких форм множественного числа, которые не являются
традиционными и которые создаются говорящим, никогда их
раньше не слышавшим: the McGraths, napropaths, monoliths.
В случае с [-fl список оказывается более длинным: knives «ножи»,
wives «жены», lives «жизни», calves «телята», halves «половины»,
thieves «воры», leaves «листья», sheaves «снопы», beeves «быки»,
loaves «батоны», elves «эльфы», shelves «полки» (а для некоторых
говорящих также и hooves «копыта», rooves «крыши», scarves
«шарфы», dwarves «карлики», wharves «пристани»); мы называем
эти формы нерегулярными не только потому, что в противовес им
существуют такие формы, как cliffs «утесы», toughs «головорезы»,
reefs «рифы», oafs «дурачки», но и на основании таких менее рас-
пространенных или окказиональных форм, как (some good) laughs
(букв, «несколько добрых порций смеха»), (general) staffs «(гене-
ральные) штабы», monographs «монографии».
Там, где сосуществуют две параллельные формы, например
laths [leOsl или [leSz] «планки», roofs или rooves «крыши», между
вариантами, как правило, обнаруживается небольшое различие в
коннотации. Существительное beef «говяжье мясо, говядина» как
неисчисляемое существительное (§ XII. 14) обычно вообще не имеет
параллельной формы множественного числа; форма множественного
числа beeves «быки, скот»—это специализированное производ-
ное, поскольку в своем значении оно отходит от значения «говяди-
на» и обладает архаически-поэтической коннотацией.
Мы также можем походя отметить, что грамматические призна-
ки, о которых мы говорили, обусловливают особенности фонети-
ческой модели (§ VIII. 5), так как на этой основе выделяют такие
группы, как свистящие-шипящие-аффрикаты, дентальные взрыв-
ные, звонкие, глухие и т. д., и устанавливают связи между [f, 9, s]
и [v, 3, zl или между [t] и [dl.
Мы можем описать «озвончение конечного спиранта плюс
суффикс [-ez, -z, -s]» как нерегулярный альтернант регулярного
суффикса множественного числа [-ez, -z, -si; нерегулярность qq-
МОРФОЛОГИЯ
231
стоит здесь в известной фонетической модификации исходной
формы. Аналогичная модификация сопровождается модификацией
слогообразующей гласной в уникальной нерегулярной паре staff :
staves «посох : посохи». В cloth [kh0] : clothes [klowz] мы имеем
уникальную нерегулярную форму множественного числа со спе-
циализированным значением («одежда, одеяние») наряду с нерегу-
лярной формой множественного числа cloths [kloSz] с обычным
значением «куски материи».
Омонимичный суффикс глаголов 3-го лица настоящего времени
сопровождается фонетической модификацией исходной формы в
do Iduw] : does [dozl «делать : делает», say [sej] : says [sezl «гово-
рить : говорит», have lhev] : has [hezl «иметь : имеет».
Суффикс прошедшего времени bed, -d, -t] сопровождается фо-
нетической модификацией у следующих нерегулярных форм:
say : said «говорить : говорил», flee : fled «бежать : бежал», hear
[hijr] : heard [hrd] «слышать : слышал», keep : kept «держать :
держал» (и подобным же образом crept «ползал», slept «спал»,
swept «чистил», wept «плакал»; leaped и leapt «прыгал» являются
вариантами), do : did «делать: делал», sell : sold «продавать : про-
дал» (и подобным же образом told «рассказал»), make : made «де-
лать : делал», have : had «иметь : имел».
X111.7. В некоторых случаях связанная форма выступает в нео-
бычном виде. В die : dice «игральная кость : игральные кости» аль-
тернант [-s] появляется вопреки общему правилу; в penny : репсе
«одни пенни: монета в несколько пенни (от двух до одиннадцати)»
та же особенность сопровождается, параллельно со специализацией
значения, модификацией исходной формы (утратой [-ij]) вотличиеот
обычного варианта —pennies «любое количество отдельных монет».
В прошедшем времени мы находим [-t] вместо [-d] в вариантах
с архаичным оттенком: burnt «горел», learnt «учился». Если счи-
тать, что недопустимое в английском языке конечное сочетание
[-dt] заменяется [-t], то мы можем отнести сюда еще и формы bent
«нагнулся», lent «одолжил», sent «послал», spent «тратил», built
«построил»—с [-t] вместо l-edl.
Оба составляющих демонстрируют нерегулярную фонетическую
модификацию в feel : felt «чувствовать : чувствовал», а также и в
dealt «имел дело», knelt «преклонил колени», dreamt «мечтал»,
meant «подразумевал». Если считать, что недопустимые в конце
слов сочетания согласных [-vt, -zt] заменяются [-ft,-st], то мы
можем отнести сюда и leave : left «покидать : покинул» и lose: lost
«терять : терял». Связанная форма выступает в виде альтернанта
[-t], а не I-d], а исходная форма меняет свою слогообразующую
фонему и все, что за ней следует, на Ы: seek [sijk]: sought [sot]
«искать : искал» и подобным же образом bought «купил», brought
«принес», caught «поймал», taught «учил», thought «думал».
232
ГЛАВА XIII
В самых крайних случаях один из альтернантов совершенно не
похож на другие. В ох : oxen «бык : быки» связанной формой,
добавляемой во множественном числе, является [-п] вместо [-ez, -z,
-si. Если в языке не оказывается параллельных случаев, которые
служили бы основанием для объяснения отклоняющихся форм в
терминах фонетической модификации, то альтернант такого рода
называется супплетивным-, так, [-п] в oxen является супплетивным
альтернантом [-ez, -z, -s], потому что в грамматике английского
языка не существует фонетической модификации [-ez] в [-и].
В других случаях супплетивное преобразование испытывает сама
исходная форма. Наряду с обычным образованием kind : kinder
«добрый : добрее», warm : warmer «теплый : теплее» и т. д. в ан-
глийском языке есть форма good : better «хороший : лучше», где
исходная форма good заменяется совершенно другой формой —
bet-, которую мы описываем, соответственно, как супплетивный
альтернант формы good. Точно так же инфинитив be «быть»
подвергается супплетивному преобразованию, превращаясь в
[i-] в форме 3-го лица настоящего времени is [iz] «(он) есть». В child:
children «ребенок : дети» супплетивный альтернант связанной фор-
мы [-гп] сопровождается фонетической модификацией исходной
формы.
Другим крайним случаем является нулевой альтернант (см.
§ XIII.2); он присущ тем формам, в которых полностью отсутству-
ет одно из составляющих; ср., например, формы множественного
числа английских слов sheep «овца», deer «олень», moose «лось»,
fish «рыба» и т. д. Эти формы множественного числа нерегулярны,
ибо, хотя некоторые из них (например, сорта рыбы типа perch
«окунь», bass «морской окунь», pickerel «молодая щука») и можно
классифицировать по чисто практическим признакам их значения,
никаких формальных признаков, по которым мы могли бы их опре-
делить, не существует. Суффикс прошедшего времени глаголов
представлен нулевым альтернантом в формах bet «держать, дер-
жал пари», let «пустить, пустил», set «ставить, ставил», wet «мо-
чить, мочил», hit «ударить, ударил», split «расщепить, расщепил»,
slit «расколоть, расколол», cut «порезать, порезал», shut «за-
крыть, закрыл», put «положить, положил», beat «бить, бил»,
cast «бросить, бросил», cost «стоить, стоил», burst «лопнуть, лоп-
нул», shed «пролить, пролил», spread «распространиться, рас-
пространился», wed «женить(ся), женил(ся)». Суффикс 3-го лица
настоящего времени имеет нулевой альтернант в сап «может»,
shall «должен», will «хочет», must «должен», may «может» и в оп-
ределенных конструкциях (например, с определителем not «нет»)
в формах need "«нуждается», dare «смеет». Данная граммати-
ческая альтернация является регулярной, поскольку перечислен-
ные глаголы характеризуются особой синтаксической функцией —
МОРФОЛОГ И fl
233
все они соединяются с инфинитивом другого глагола без пред-
лога to. Суффикс посессивных прилагательных [-ez, -г, -s]
имеет нулевой альтернант лишь в одном случае, а именно после
исходной формы, которая оканчивается суффиксом множествен-
ного числа [-ez, -z, -s], как the-boys’ «(принадлежащее) тем маль-
чикам».
Нулевой альтернант может сопровождаться модификацией в
сопутствующей ему форме. Так, во множественном числе сущест-
вительных geese «гуси», teeth «зубы», feet «ноги», mice «мыши»,
lice «вши», men «люди», women [/wimn] «женщины» к форме един-
ственного числа не добавляется никакой связанной формы, но в
ней появляется иной слогообразующий гласный. В этих формах
множественного числа определенный грамматический признак —
фонетическая модификация — выражает известное значение (а
именно семему «.более чем один предмет»), которое в обычных слу-
чаях передается посредством специальной языковой формы (а
именно посредством морфемы [-ez, -z, -s]). Мы можем сказать, что
«субституция [ij]» (взамен ударной слогообразующей фонемы исход-
ной формы) в geese, teeth, feet, «субституция [aj]» в mice, lice, «суб-
ституция [e]» в men и «субституция [i]» в women—это альтернанты
обычного суффикса множественного числа —заместительные аль-
тернанты или субституты. В прошедшем времени английских
глаголов мы встречаем субституцию разных слогообразующих,
заменяющую [-ed, -d, -t], например:
[al got «получил», shot «выстрелил», trod «ступил»;
[e] drank «выпил», sank «погрузился», shrank «отшатнулся»,
rang «позвонил», sang «спел», sprang «прыгнул», began «на-
чал», ran «бежал», swam «плавал», sat «сел», spat «плю-
нул»;
[e] bled «кровоточил», fed «кормил», led «вел», read «читал»,
met «встретил», held «держал», fell «упал»;
[i] bit «укусил», lit «зажег», hid «спрятал», slid «скользнул»;
[э] saw «видел», fought «сражался»;
[ol clung «цеплялся», flung «кинул(ся)», hung «висел», slung
«швырнул», swung «качнул», spun «прял», won «выиграл»,
dug «вырыл», stuck «воткнул», struck «ударил»;
[ul shook «потряс», took «взял»;
[ejl ate «съел», gave «дал», came «пришел», lay «лежал»;
[aw] bound «связал», found «нашел», ground «перемолол»,
wound «вил(ся)»;
[ow] clove «расколол», drove «гнал», wove «ткал», bore «нес»,
swore «поклялся», tore «разорвал», wore «износил», broke
«сломал», spoke «говорил», woke «проснулся», chose «выбрал»,
froze «замерз», rose «встал», smote «ударил», wrote «написал»,
234
ГЛАВА XIII
rode «ехал (верхом)», stole «украл», shone «сверкал» и ва-
риант dove «нырял» наряду с правильным dived;
l(j)uw] knew «знал», blew «дул», flew «летал», slew «убил»,
drew «тянул», grew «рос», threw «кинул».
В stand : stood «стоять : стоял» мы сталкиваемся с более слож-
ным случаем — с альтернантом, который можно было бы описать
как «субституцию [и] и утрату [п]».
Нулевой альтернант замещает связанную форму, а супплетив-
ный альтернант — исходную в таких словах, как be : was «быть:
был», go : went «идти : шел», I : ту «я : мой», we : our «мы : наш»,
she : her «она : ее», bad : worse «плохой : хуже».
В таких случаях, как have [hev] : had [he-d] «иметь ; имел» или
make [mejk] : made [mej-d] «делать : сделал», одно из составляющих
модифицируется вследствие утраты фонемы. Это можно определить
как минусовый, или отрицательный, признак (minus-feature); по-
добно нулевым элементам или субституции, минусовый признак
может появляться независимо, сам по себе. Так, прилагательные
регулярного типа во французском языке выступают всегда только в
одной форме, независимо от того, сопровождают ли они существи-
тельное мужского или женского рода, например: rouge [ru:z]
«красный» : un livre rouge [cen li:vroru:z] «красная книга»—муж-
ского рода и une plume rouge [yn plym ru:z] «красное перо» — жен-
ского рода. Однако у довольно большого числа нерегулярных при-
лагательных формы женского и мужского рода различаются: un
livre vert [ve : г] «зеленая книга», но une plume verte [vert] «зеле-
ное перо». Таким образом:
Мужской род Женский род
plat [pla] «плоский» platte [plat]
laid [1е] «безобразный» laide [led]
distinct [disten ] «отчетливый» distincte [distenkt]
long [1оп ] «длинный» longue [lo4g]
bas [ba] «низкий» basse [ba: s]
gris [gri] «серый» grise [gri: z]
frais [fre] «свежий» fraiche [fre : s]
gentil [zanti] «нежный» gentille [zanti: j]
leger [le'e] «легкий» legere [leze:r]
soul [su] «пьяный» soule [sul]
plein [plen ] «полный» pleine [p4e:n]
Очевидно, здесь возможны две формы описания. Мы можем
взять за основу формы мужского рода и констатировать, какие со-
гласные добавляются в каждом случае при образовании формы жен-
ского рода, а это приведет, конечно, к чрезмерно сложному опи-
МОРФОЛОГИЯ
235
санйю. С другой стороны, если за основу взять формы женского
рода, мы можем описать нерегулярный тип посредством простого
правила, согласно которому формы мужского рода образуются от
форм женского рода с помощью минусового признака, а именно
путем отсечения конечного согласного или сочетания [-kt]. Если
мы изберем второй путь, мы обнаружим также и то, что все другие
расхождения между указанными формами как в отношении коли-
чества гласного, так и в отношении назализации (см. последний
пример) встречаются и в других областях французской морфологии
и могут быть в значительной степени отнесены за счет существую-
щей фонетической модели.
Последняя часть нашего изложения показала, что слово может
иметь характер вторичного производного и состоять тем не менее
только из одной морфемы, правда, в сочетании с нулевым при-
знаком (sheep «овцы» как форма мн. ч.; cut «резал» как форма прош.
вр.), субституционным признаком (men «люди» [ср. man «человек»],
sang «пел» [ср. sing «петь»]), супплетивностью (went «шел» [ср. go
«идти»], worse «хуже» [ср. bad «плохой»]) или минусовым при-
знаком (франц, vert «зеленый» [ср. verte «зеленая»]). Мы рассмат-
риваем эти слова как вторичные производные и подчеркиваем их
своеобразие, называя их особым термином — вторичные слова-
морфемы.
XII 1.8. Связанные формы, которые при вторичной деривации
присоединяются к исходной форме, называются аффиксами. Аф-
фиксы, предшествующие исходной форме, называются префиксами,
как be- в be-head «обезглавливать»; те, которые следуют за исход-
ной формой, называются суффиксами, как [-ez] в glasses «стаканы»
или [-ish] в boyish «мальчишеский». Аффиксы, вставляемые внутрь
исходной формы, называются инфиксами-, так, в тагальском языке
используется ряд инфиксов, которые присоединяются к первой
гласной исходной формы: от ['su:lat] «письмо» образуются формы
[su'mudat] «(тот, кто) писал», с инфиксом [-um-], и [si'nu:lat] «(то,
что) было написано», с инфиксом [-in-].
Редупликация — это аффикс, который представляет собой пов-
торяющуюся часть исходной формы: тагальское [su:-'su:lat] «(тот,
кто) будет писать», ['ga:mit] «вещь в употреблении» — [ga:-'ga:mit]
«(тот, кто) будет использовать». Редупликация может быть различ-
ной по своему объему: з языке индейцев племени фокс мы находим
[wa:pame:wa] «он смотрит на него» : [wa:-wa:pame:wa] «он осмат-
ривает его», [wa:pa-wa:pame:wa] «он продолжает смотреть на него».
Фонетически редуплицированная часть может отличаться от исход-
ной формы в соответствии с обычной для данного языка нормой:
др.-греч. ['phajnej] «оно сияет, появляется» : [pam-'phajnejl «оно
сияет ярко»; скр. Ebharti] «он держит» : ['bi:bharti] «он держится»,
Pbhari-bharti] «он держится очень стойко».
236
ГЛАВА XIII
X. 111.9. Выше мы видели, что в тех случаях, когда формы обна-
руживают частичное сходство, возникает вопрос, какую из них
целесообразнее принять за исходную; нередко ответ на этот вопрос
дает сама структура языка, так как, выбрав один путь, мы при-
ходим к излишне усложненному описанию, а выбрав другой — к
сравнительно простому. Руководствуясь теми же соображениями,
мы иногда вынуждены создавать исходную форму искусственно.
Так, в немецком языке звонкие шумные [b, d, g, v, z] не допуска-
ются в конце слова и заменяются соответствующими глухими фо-
немами. На основании этого мы получаем следующие ряды:
Исходная форма
Gras [gra:s] «трава»
Haus [haws] «дом»
Spasz [spars] «шутка»
aus [aws] «из»
Производная форма
grasen ['gra:z-en] «пастись»
hausen ['hawz-enl «держать дом,
вести дело»
spaszen ['spars-en] «шутить»
auszen ['aws-en] «снаружи»
Совершенно очевидно, что если бы мы приняли за основные реаль-
но существующие исходные формы, мы должны были бы составить
длинный список, чтобы показать, какие из форм при дерива-
ции появляются с [z] вместо [si. С другой стороны, если исходить
из искусственной исходной формы, формы с [-г]типа [gra:z-, hawz-]
в отличие от [spars, aws], необходимость такого списка отпадает,
и однотипное конечное [-s], которое реально появляется в само-
стоятельных формах, мы можем объяснить законами конца слова
в немецком языке. Подобное рассмотрение применимо для других
звонких шумных; ср., например:
rund [runt] «круглый» runde ['rund-e] «круглые»
bunt [bunt] «цветной, пестрый» bunte ['bunt-e] «пестрые»,
где мы теоретически устанавливаем исходную форму [rund-]
в отличие от [bunt]. Как мы уже видели, в некоторых языках эти
гипотетические формы появляются также в словосочетании в связи
с напоминающим сандхи (§ XI 1.5).
Аналогично этому, хотя в некоторых языках определенные
сочетания согласных не допускаются в конце слова, они тем не
менее встречаются во включенных свободных формах; ср. формы
следующих существительных в языке меномини:
Единственное число
(нулевой суффикс)
[nene:h] «моя рука»
[mete:h] «сердце»
[wi:ki:h] «березовая кора»
Множественное число
(суффикс [-ап])
[nene:hkan] «мои руки»
[mete:hjan] «сердца»
[wi:ki:hsan] «куски березовой
коры»
МОРФОЛОГИЯ
237
[neke:?cenehl «мой большой [nek8:?cene:hcjan] «мои боль-
палец» шие пальцы»
[pe:hcekuna:hl «медицинский [pe:hcekuna:htjan] «медицин-
пакет» ские пакеты».
Само собой разумеется, что описание, в котором за основные
были бы взяты формы единственного числа, должно было бы по-
казать с помощью сложнейших списков, какие согласные из
[k, j, s, cj, tj] появляются перед суффиксом; проще и естественнее,
однако, исходить при описании не из свободных форм в абсолютной
позиции, но брать их за основу в том виде, в каком они появляются
перед суффиксами, например [wi:ki:hs-] и т. п.
Другой пример можно заимствовать из языка самоа, в котором
согласные в конце слов вообще не допускаются и в котором
представлены, например, следующие ряды:
Без суффикса В соединении с суффиксом [-iaj
[tani] «плакать» [tanisia] «плакавший»
[inu] «пить» [inumia] «пивший»
[ulu] «входить» [ulufia] «вошедший»
Совершенно ясно, что наиболее целесообразно при описании
представить исходные формы гипотетически, т. е. в виде [tanis-,
inum-, uluf-1.
XIII.10. Очень часто известную роль в морфологических
конструкциях играет модуляция вторичных фонем. В английском
языке аффиксы обычно безударны, как в be-wail-ing «оплакива-
ющий», friend-1 i-ness «дружелюбие» и т. д. В заимствованной книж-
ной лексике английского языка сдвиг ударения на аффикс является
таксемой у многих вторично-производных слов. Так, для некото-
рых суффиксов характерно пресуффиксальное ударение-, ударение
падает на слог, предшествующий данному суффиксу, независимо
от природы самого слога; таков суффикс -ity в able : ability
«способный : способность», formal : formality «формальный : фор-
мальность», major : majority «главный : главенство, большинство»;
[-jnl — в music : musician «музыка : музыкант», audit : audition
«проверять: проверка голосов», educate : education «воспитывать :
воспитание, образование»; [-ik] — в demon: demonic «демон : де-
монический», anarchist : anarchistic «анархист : анархический»,
angel : angelic «ангел — ангельский». При образовании некото-
рых английских заимствованных существительных и прилага-
тельных книжного стиля от глаголов ударение ставится на префикс:
от глагола insert [in'srt] «включать» образуется существительное
insert ['insrt] «вкладыш»; аналогично обстоит дело и для слов
238
ГЛАВА XIII
contract «контрактовать» и «контракт», convict «осуждать» й «осу-
жденный», convert «обращать» и «обращенный», converse «общаться»
и «общение», discourse «беседовать» и «беседа», protest «протесто-
вать» и «протест», project «проектировать» и «проект», rebel «вос-
ставать» и «повстанец», transfer «переносить» и «перенос». В других
случаях подобная модуляция наблюдается одновременно с суффик-
сом: conceive : concept «понимать : понятие», perceive : percept
«воспринимать : результат восприятия», portend : portent «пред-
вещать : предзнаменование»; в ряде случаев исходный глагол при-
ходится воссоздавать теоретически, например для precept «на-
ставление».
В некоторых языках модуляция имеет более широкое рас-
пространение. В санскрите при определенных суффиксах про-
изводные формы сохраняют то же ударение, что и исходная
форма:
['ке:<;а-] «волосы» : ['ke’.tja-vant-l «имеющий длинные во-
лосы»
[pu'tra-] «сын» : [pu'tra-vant-] «имеющий сына».
При других суффиксах ударение передвигается на первый
слог:
Григиза-] «человек» : ['pa:wru§-e:ja-l «исходящий отчеловека»
[va'sti-] «пузырь» : ['vast-e:jа-] «пузыря».
Для третьих характерно пресуффиксальное ударение:
['purusa-l «человек» : [puru'sa-ta:-] «человеческая природа»
[de/va-1 «бог» : [de/va-ta:-] «божество».
Суффиксы могут быть ударными сами по себе:
['rsi-l «мудрец» : [a:rs-e:'jа-] «потомок мудреца»
[sa'rama:-] (имя собственное) : [sa:ram-e/ja] «потомок Сарамы».
Наконец, некоторые аффиксы требуют иного ударения, чем
в исходной форме:
['atithi-l «гость» : [adi'th-ja-] «гостеприимство»
[pali'ta-] «седой» : ['padit-ja-] «седина».
В тагальском языке в качестве вспомогательных фонем ис-
пользуются и ударение и удлинение гласных; три суффикса, имею-
щие форму [-ап], различаются по использованию этих моду-
ляций.
МОРФОЛОГИЯ
239
Суффикс [-ап]1 характеризуется пресуффиксальным ударе-
нием и долгой гласной в первом слоге исходной формы:
[zi:big] «любовь» : [i:'bi:gan] «любовная связь»
[i'num] «питье» : [i:znu:man] «выпивка».
Значение его можно сформулировать так: «действие (часто вза-
имное или коллективное), выполняемое более чем одним дейст-
вующим лицом».
Суффикс [-ап]2 оказывается ударным тогда, когда в исходном
слове ударение приходится на первый слог; в противном случае
этот суффикс функционирует так же, как [-ап]1:
[ztu:lug] «сон» : [tulu'gan] «место для спанья»
[ku'lup] «заключение» : [ku/lu:r)an] «место заключения»
Значение его в данном случае: «место действия более чем одного
действующего лица или место повторного действия».
Суффикс [-ап]3 характеризуется пресуффиксальным ударением,
когда в исходном слове ударение падает на первый слог; он сам
является ударным, когда в исходном слове ударение стоит на
последнем слоге; никакого удлинения гласного, кроме требуемого
фонетической моделью, здесь не происходит:
a) ['sa:gir)] «банан»
[ku'lurj] «заключение»
б) [zpu:tul] «отрезок»
[la'kas] «сила»
[sazgi:rjan] «банановая плантация»
[kulu'rjan] «клетка, клеть»
[pu'tu:lan] «(то, что) может быть
отрезано от чего-либо»
[laka'san] «(то, к чему) можно при-
ложить силу».
Значения суффикса в этих случаях следующие: а) «объект,
который служит местоположением для исходного объекта, действия
и т. д.», и б) «то, на что можно оказать воздействие».
В языках со вспомогательными фонемами тона эти последние
могут играть известную роль в морфологии. Так, в шведском
языке суффикс -ег действующего лица выступает в результирую-
щей форме со сложной словесной интонацией, обычной для много-
сложных образований (§ VII. 7): глагольная основа [le:s-] «читать»
образует laser [ vIe:ser] «читатель»; однако окончание настоящего
времени -ег требует в полученной форме простой словесной инто-
нации — (han) laser ['le:ser] «(он) читает».
XIII. 11. Во всех исследованиях структуры слова очень важно
строго соблюдать принцип непосредственно составляющих. В та-
гальском языке исходная форма [zta:wa] «смех» редуплицируется
при образовании производного [ta:'ta:wa] «(тот, кто) будет смеять-
ся»; в свою очередь эта форма лежит в основе производного с ин-
фиксом [-urn], а именно [tuma:'ta:wa] «(тот, кто сейчас) смеется»,
240
ГЛАВА XIII
С другой стороны, форма ['pi:lit] «усилие» сначала принимает ин-
фикс [-um-], что дает [pu'mi:lit] «(тот, кто) затратил усилие»,
и только затем редуплицируется, образуя [-pu:pu'mi:lit], которое
в свою очередь лежит в основе формы [nag-pu:puzmi:lit] «(тот, кто)
делает последнее усилие». Строгое соблюдение указанного прин-
ципа тем более важно, что время от времени встречаются формы,
которые ставят его под сомнение. В тагальском языке существует
префикс [рад-] (ср. [a'tip] «кровля» : [pag-a'tip] «(то, что) исполь-
зуется в качестве материала для покрытия крыш»; [д] в этом
префиксе и определенные начальные согласные в сопровождаю-
щей форме подвергаются фонетической модификации —• мы можем
назвать ее морфологическим сандхи,—-в результате которой, на-
пример, при соединении данного префикса с ['pu:tull «порез» в
производном [pa-'mu:tul] «(то, что) используется для резания»,
происходит замена сочетания [-ц] + [р-] звуком [ml. В некоторых
формах, однако, мы сталкиваемся с непоследовательностью в
структурном порядке элементов. Так, на первый взгляд кажется,
что в форме [pa-mu-'rnuitul] «многокраиюе резание», судя по
фактической последовательности ее частей, редупликация была
произведена «до» присоединения префикса; в то же время нали-
чие [т-] вместо [р-] как в редуплицированной, так и в глав-
ной части свидетельствует о том, что префикс присоединен «до»
редупликации. Неупорядоченное и непродуманное описание не
смогло бы раскрыть своеобразия форм, подобных приведенным
выше.
XIII.12. В языках со сложным морфологическим строем мы
можем наблюдать иерархию конструкций: комплексное слово может
быть описано только так, как если бы разные его составные ча-
сти, аффиксы, модификации и т. д. присоединялись к основ-
ной форме в определенном порядке. Так, в английском языке слово
actresses «актрисы» состоит, прежде всего, из actress «актриса» и
[-ez] — суффикса множественного числа, так же как lasses «де-
вушки» состоит из lass и [-ez]; actress в свою очередь состоит из
actor «актер» и [-ess] - суффикса со значением «женского пола»,
точно так же, как countess «графиня» состоит из count и [-ess].
Наконец, actor состоит из act «играть» и [-г] — суффикса деятеля.
Мы не смогли бы найти параллельные конструкции, оправдываю-
щие членение формы actresses, скажем, на actor и -esses. В языках
подобного типа, следовательно, можно различать несколько иерар-
хических ступеней морфологической структуры.
Во многих языках эти иерархические ряды распадаются на
классы: в структуре комплексного слова, если исходить из его непо-
средственно составляющих, прежде всего обнаруживается внешний
слой словоизменительных конструкций, а затем — внутренний
слой конструкций словообразовательных. В нашем последнем при-
МОРФОЛОГИЯ
241
мере внешний, словоизменительный слой представлен конструк-
цией actress + [-ez], а внутренний, словообразовательный,— ос-
тающимися конструкциями actor + [-ess] и act + [-г].
Это различие, однако, не всегда удается четко провести. Оно
связано с целым рядом явлений. Словоизменительные конструк-
ции обычно являются закрытыми или частично закрытыми (см.
§ XII. 11), так что слово, содержащее словоизменительную кон-
струкцию (слово с флексией), уже не может фигурировать в качестве
составляющего ни в одной морфологической конструкции или же
только в определенных словоизменительных конструкциях. Так,
английская форма actresses, например, может входить только в
одну морфологическую конструкцию, а именно участвовать в обра-
зовании притяжательного прилагательного actresses’ (с нулевым
альтернантом суффикса [-ez, -z, -s]; см. § XIII. 7). Эта последняя
форма в свою очередь уже не может вступать ни в какую морфо-
логическую конструкцию; она полностью закрыта.
Другой особенностью словоизменения в отличие от словообразо-
вания является строгий параллелизм исходной и результирующей
форм. Так, в английском языке почти все существительные един-
ственного числа лежат в основе соответствующих производных
от них существительных множественного числа и, наоборот, почти
все существительные множественного числа являются производ-
ными от существительных единственного числа. Таким образом,
существительные в английском языке встречаются, как правило, в
двух параллельных рядах: существительное в единственном числе
(hat «шляпа») и производное от него существительное во множе-
ственном числе (hats «шляпы»). Если говорящему известно одно
из них, он обычно сразу же может образовать другое. Каждый
такой ряд форм называется парадигматическим рядом, или пара-
дигмой, а каждая форма в таком ряду называется словоизмени-
тельной формой. В некоторых языках имеются разветвленные
парадигмы, включающие много подобных форм. Так, в латинском
глагол характеризуется примерно 125 словоизменительными
формами, такими, как ашаге «любить», ашо «я люблю», amas
«ты любишь», amat «он любит», amamus «мы любим», amem «пусть я
полюблю», amor «я любим» и т. д.; наличие одной формы обычно
является гарантией существования и всех остальных. Именно этот
параллелизм словоизменительных форм заставляет нас рассмат-
ривать одну фонетическую форму типа sheep как ряд омонимов:
существительное единственного числа sheep «овца» (соответствует
форме lamb «ягненок») и существительное множественного числа
sheep «овцы» (соответствует форме lambs «ягнята»). Этот же парал-
лелизм заставляет нас также считать совершенно различные фоне-
тические формы, такие, например, как go : went «идти : шел», мор-
фологически соотнесенными (супплетивными) и рассматривать go
242
ГЛАВА XIII
как инфинитив (параллельно, скажем, show «показать»), a went —
как форму прошедшего времени (параллельно, следовательно,
форме showed «показал»). Следует отметить, однако, что указанный
параллелизм не всегда является абсолютно полным. В дефектных
парадигмах некоторые из словоизменительных форм отсутствуют:
так, в английском языке глаголы сап «могу», may «могу», shall
«должен», will «хочу», must «должен» не имеют инфинитива, у
must отсутствует еще и прошедшее время; scissors «ножницы» не
имеет единственного числа. Если, как в приведенных примерах,
оказывается, что отсутствующая форма лежит в основе реально
засвидетельствованных форм, целесообразнее всего принять за
исходную некую гипотетическую форму, скажем, несуществую-
щий инфинитив *сап или единственное число *scissor-. С другой
стороны, некоторые нерегулярные парадигмы чрезмерно дифферен-
цированы. Так, одной-единственной форме обычной парадигмы
глагола, например play (to play «играть», I play «я играю», we
play «мы играем), в парадигме глагола be «быть» соответствуют три
формы (to be «быть», I am «я есмь», we аге «мы есть»), а одной форме
played «играл» соответствуют формы (I) was, (we) were, been. Су-
ществование даже одной чрезмерно дифференцированной пара-
дигмы указывает на омонимию в регулярных парадигмах.
Параллелизм словоизменительных форм неразрывно связан
еще с одной особенностью: различные словоизменительные формы
выполняют и разные синтаксические функции. Если мы говорим
the boys chauffe «мальчики водят машину», то, согласно синтакси-
ческому приему согласования (§ XII. 7), мы должны в случае,
если действующим лицом будет the boy «один мальчик», употре-
бить форму chauffes «водит». Иные соотношения наблюдаются в
словоизменительных формах настоящего и прошедшего времени
английского глагола: параллелизм plays : played не вызывается
никакими синтаксическими правилами, но проводится тем не
менее столь же строго.
При существовании нескольких рядов словоизменения полу-
чаются сложные парадигмы; словоизменение английского сущест-
вительного включает, например, одну внешнюю конструкцию —
образование притяжательного прилагательного — и одну внутрен-
нюю конструкцию — образование множественного числа:
Ед. ч. Мн. ч.
Именительно-винительный падеж man men
Притяжательное прилагательное man’s men’s
Весьма разветвленная и сложная парадигма присуща латин-
скому глаголу: внешний слой форм обозначает различных деяте-
лей или объекты, которые подвергаются действию, причем эти фор-
мы дифференцируются в отношении лица (говорящий, слушающий,
МОРФОЛОГИЯ
243
третье лицо), числа (единственное и множественное), залога (дей-
ствующее лицо или лицо, подвергшееся действию); внутренний слой
форм передает временные различия (настоящее, прошедшее и
будущее) и различия в наклонении (реальное, предположитель-
ное, нереальное); и еще более глубокий внутренний слой форм
передает различия по завершенности действия (имперфектив-
ное, перфективное).
XIII. 13. Мы подошли, наконец, к очень важной особенности
словоизменения, близкой к тем, которые мы уже назвали,— дери-
вационному единству парадигм. Не каждая словоизменительная
форма той или иной парадигмы участвует в словосложении и
словообразовании, но парадигма в целом бывает представлена
какой-либо одной формой. В английском языке формы парадигмы
существительного представлены единственным числом, как в man-
slaughter «человекоубийство», mannish «мужеподобная», а формы
глагольной парадигмы — инфинитивом, как в playground «пло-
щадка для игр», player «игрок». В английском языке парадигма
состоит из исходного слова (которое само по себе тоже является
членом определенной парадигмы) и нескольких вторичных про-
изводных, содержащих это исходное слово; в качестве составля-
ющего при дальнейшем словопроизводстве и словосложении па-
радигма в целом представлена исходной формой; в соответствии с
этим можно сказать, что в английском языке имеется словоизме-
нение, словопроизводство и словосложение.
Во многих языках, особенно в тех, морфология которых более
сложна, ни одну из форм парадигмы нельзя рассматривать как
лежащую в основе всех остальных. Так, парадигмы правильных
глаголов в немецком языке содержат некий общий элемент, кото-
рый не тождествен ни одной из словоизменительных форм. Напри-
мер, в парадигме, представленной формами lachen f'lax-en] «сме-
яться», (ich) lache ['lax-el «(я) смеюсь», (er) lacht [lax-t] «(он)
смеется», (er) lachte ['lax-te] «(он) смеялся», gelacht [ge-'lax-t] при-
частие «осмеянный» и т. д., во всех словоизменительных формах
обнаруживается общий элемент lach- [lax-], но ни одна из этих
форм не состоит просто из этого элемента lach- без какого бы то
ни было аффикса. При вторичной деривации и словосложении
парадигма оказывается представленной той же формой; ср. Lacher
['lax-er] «тот, кто смеется» и Lachkrampf ['lax-Jcrampf] «приступ
смеха». Это lach-, строго говоря, является связанной формой; оно
называется ядром (kernel) или основой (stem) парадигмы. Немецкий
глагол может служить иллюстрацией основоизменения, основопроиз-
водства и основосложения. В нашем описании мы обычно рассмат-
риваем основу, как если бы она являлась свободной формой.
В некоторых языках подобного типа общий элемент в пара-
дигме отличается и от основы, которая представляет парадигму
444
ГЛАВА XI11
в производных и сложных словах. Так, в древнегреческом языке в
именной парадигме флексии присоединялись к основе. Парадигма
содержала общий элемент, ядро, во многом аналогичное глаголь-
ной основе в немецком языке, например [hipp-1 «лошадь»:
Ед. ч. Мн. ч.
Именительный ['hipp-osl ['hipp-oj 1
Звательный ['hipp-el ['hipp-oj 1
Винительный ['hipp-on] ['hipp-owsl
Дательный ['hipp-o:jl ['hipp-ojs]
Родительный ['hipp-owl ['hipp-o:n[
Однако у вторичных производных парадигма представлена не
общим элементом [hipp-], но особой производящей формой [hipp-o-1,
как в [hip'po-te:s] «всадник», или, с утратой [о] в результате фо-
нетической модификации, как в [hipp-izkosj «относящееся к ло-
шадям». Аналогичным образом и в качестве компонента сложного
слова парадигма представлена особой формой словосложения, омо-
нимичной производящей форме: [hippo-'kantharos] «(шутл.) жук
для езды верхом». Итак, мы различаем ядро [hipp-1, которое по-
является реально во всех формах (следует, правда, иметь в виду,
что в принципе ядро может подвергаться фонетическим моди-
фикациям), и основу [hipp-o-1, на которой базируются все осталь-
ные производные.
Некоторые исключения из принципа парадигматического един-
ства являются на поверку лишь кажущимися. Например, форма
притяжательного прилагательного в таких сложных словах, как
bull’s-eye «круглое слуховое окно, иллюминатор» (букв, «бычий
глаз»), или форма мн. ч. в longlegs «долгоножка» (букв, «длинные
ноги») обусловлены, как мы увидим дальше, структурой словосоче-
тания, лежащего в основе подобных сложных слов. Однако встре-
чаются и настоящие исключения. В немецком языке имеется суф-
фикс -chen [-хеп] со значением «маленький», который образует вто-
ричные производные от существительных: ср. Tisch [tisl «стол»:
Tischchen ['tis-xen] «столик». В системе морфологии немецкого
языка подобная конструкция является словообразовательной; но
в ряде немногочисленных случаев суффикс [-хеп] присоединяет-
ся к существительным, которые уже имеют флексию множествен-
ного числа: наряду с Kind [kint] «дитя»: Kindchen Bkint-xen]
«дитенок» существует и производная форма Kinderchen ['kinder-
-хеп] «детишки», в основе которой лежит форма множественного
числа Kinder ['kinder] «дети». Если бы в языке было большое ко-
личество форм такого рода, следовало бы просто сказать, что в
нем не различаются морфологические пласты, которые обозна-
чаются терминами «словоизменение» и «словообразование».
Глава XIV
ТИПЫ СОЧЕТАНИЙ МОРФЕМ
XIV. 1. Из трех типов морфологических конструкций, которые
можно выделить на основе природы их составляющих (сложные
слова, вторичные производные и первичные производные) (см.
§ХШ.З), наиболее близки к синтаксическим конструкциям кон-
струкции сложных слов.
В сложных словах в качестве непосредственно составляющих
выступают две (или более) свободные формы (door-knob «ручка
двери»). Согласно принципу непосредственно составляющих, в
языке обычно разграничивают сложные слова, производные от
словосочетаний (ср., например, old-maidish «стародевичий» —
вторичное производное, в основе которого лежит словосочетание
old maid «старая дева»), и производные отсложных слов (как, на-
пример, gentlemanly «по-джентльменски», являющееся вторич-
ным производным, в основе которого лежит сложное слово gentle-
man «джентльмен»), В применении к сложным словам принцип
непосредственно составляющих обычно связан с определенным
структурным порядком элементов; так, сложное слово wild-
animal-house «помещение для диких зверей» состоит, скажем,
не из трех членов —wild «дикий», animal «зверь» и house «поме-
щение» и не из членов wild «дикий» и animal-house «зверинец»,
но из компонентов wild animal (словосочетание) и house; подобным
же образом сложное слово doorknob-wiper «чистильщик дверных
ручек» состоит, несомненно, из членов door-knob «ручка двери» и
wiper «чистильщик», а не из door «дверь» и knob-wiper «ручка-
чистильщик».
Грамматические признаки, которые заставляют нас выделять
сложные слова, различны в различных языках, но в некоторых язы-
ках такой класс форм вообще отсутствует. Между словом и слово-
сочетанием может существовать множество промежуточных слу-
чаев, и довольно часто провести между ними четкую границу
невозможно. Формы, которые мы относим к сложным словам, об-
наруживают известные особенности, присущие в соответствующем
языке отдельным словам в отличие от словосочетаний.
По значению сложные слова обычно более специализиэованы,
чем словосочетания; например, blackbird «дрозд», обозначающее
246
ГЛАВА XIV
птицу определенного рода, имеет более узкое значение, чем слово-
сочетание black bird «черная птица», которое обозначает любую
птицу такого цвета. Очень распространенной ошибкой является
стремление использовать это различие в качестве критерия, по-
зволяющего отграничить сложное слово от словосочетания. Мы
не можем измерять значения с подобной степенью точности; более
того, многие словосочетания столь же специализированы по зна-
чению, как и любое сложное слово: в словосочетаниях a queer
bird «чудак» (букв, «странная птица») и meat and drink «самое ос-
новное» (букв, «еда и питье») слова bird и meat имеют столь же
специализированное значение, как и в составе сложных слов jailbird
«закоренелый преступник» (букв, «тюремная птица») и sweetmeats
«леденцы» (букв, «сладкая еда»).
XIV.2. В тех языках, где каждое слово характеризуется только
одним сильным ударением, благодаря этому признаку сложные
слова отличаются от словосочетаний. В английском языке сильное
ударение падает обычно на первый компонент, тогда как другой
компонент характеризуется более слабым ударением; ср. door-
knob ['dowr-znab] «дверная ручка», upkeep [zop-ykijp] «ремонт».
Некоторые сложные слова отклоняются от указанного правила, и
второй компонент у них оказывается безударным; ср. gentleman
['jentlmnl «джентльмен», Frenchman Ffrencmnl «француз» в отли-
чие от milkman ['milk-^en] «продавец молока». Некоторые типы
сложных слов, главным образом сложные слова, компонентами
которых являются наречия и предлоги, имеют ударение на втором
компоненте: without «без», upon «на». Вследствие этого, если слово,
которое в словосочетании характеризуется всегда только сильным
ударением, употреблено с более слабым или минимальным ударе-
нием, то мы определяем его как компонент сложного слова; на-
пример, ice-cream Fajs-Jkrijm] «мороженое» —это сложное слово,
но ice cream [zajs 'krijm] — это словосочетание, хотя различия в
денотативном значении здесь нет. Однако, если в качестве первого
члена сложного слова выступает словосочетание, оно сохраняет
все главные ударения: в wild-animal-house ['wajld-'enimj-^aws]
распределение ударения свидетельствует только о том, что house —
это компонент сложного слова; остальное в данной структуре уста-
навливается на основе других критериев.
Что касается фонетической модели, то сложные слова обычно
сходны со словосочетаниями: в английском языке сочетания типа
[vtl в shrovetide «масленица» или [пп] в pen-knife «перочинный
нож» не встречаются внутри простых слов. Фонетические модифика-
ции типа сандхи маркируют сложное слово как единое слово толь-
ко тогда, когда они отличаются от сандхи, наблюдающегося в син-
таксисе того же языка. Так, gooseberry Fguwzbrij] «крыжовник» —
явно сложное слово, потому что замены [s] на [z] в синтаксисе
ТИПЫ СОЧЕТАНИЙ МОРФЕМ
247
английского языка не происходит; эта замена встречается только в
морфологии; ср. gosling ['gazligl. Точно так же во французском
языке: pied-a-terre [pjet-a-terr] «временное жилище» (букв, «нога
на земле») наряду с pied [pjel «нога», или pot-au-feu [pot-o-fa]
«бульон» (букв, «горшок на огне») наряду с pot [ро] «горшок»,
или vinaigre [vin-egr] «уксус» (букв, «кислое вино») наряду с vin
[ven ] «вино» выступают как сложные слова, поскольку у сущест-
вительных французского языка подобные типы сандхи характерны
не для словосочетаний, а только для структуры слова, например:
pieter [pjetel «бежать (о птице)», potage [pota:z] «густая похлебка»,
vinaire [vine:r] «имеющий отношение к вину»; ср., например, сло-
восочетание vin aigre [venegr] «кислое вино».
Сложное слово может быть отмечено и более разительными фо-
нетическими модификациями; так, в приводимых ниже примерах
первый компонент подвергается более заметным изменениям, чем в
каком бы то ни было словосочетании соответствующего языка: holy
['howlij] «святой»: holiday [zhalidej] «праздник», moon «луна»:
Monday «понедельник», two [tuw] «два»: twopence ['topns] «монетка
в два пенса»; др.-англ. ['fe:owerl «четыре»: ['fi3er-(fe:te] «четырехно-
гий». В примерах, приводимых ниже, таким видоизменениям под-
вергается второй компонент сложного слова; ср.скр. [na:wh] «ко-
рабль»: [ati-'nuh] «покинувший корабль»; др.-греч. [pa'te:r] «отец»:
[ew-'pato:r] «благородный»; гот. dags «день»: fidur-dogs «четырех-
дневный». Оба члена изменяются; ср. англ, breakfast ['brekfest]
«завтрак», blackguard ['blegrdl «негодяй», boatswain ['bowsnl
«боцман», forecastle ['fowksl] «бак, полубак»; в некоторых случаях
существует также и параллельная форма без всякой модификации,
как у слов forehead ['fared] «лоб», waistcoat ['wesket] «жилет». В
крайних случаях, без сомнения, подобная форма может быть на-
столько отличной от самостоятельного слова, что остается неясным,
следует ли считать ее компонентом сложного слова или аффиксом:
формы типа fortnight ['fort-^ajt, 'fortnet] «две недели» лежат на
границе между сложным и простым словом.
Порядок следования компонентов сложного слова может быть
фиксированным, тогда как в словосочетании он свободный; ср.
bread-and-butter ['bred-n-^otrl «бутерброд с маслом» в отличие от
словосочетания she bought bread and butter «она купила хлеб и
масло» или she bought butter and bread «она купила масло и хлеб».
Однако и этот критерий не всегда применим, так как порядок
следования в словосочетании тоже может быть фиксированным:
в английском языке существует также особое словосочетание
['bred n'botr], которое имеет то же значение и тот же порядок сле-
дования, что и соответствующее сложное слово. Контрастирующий
порядок слов —это более надежный критерий: франц. Ыапс-Ьес
[blan-bsk] «желторотый юнец, молокосос» (букв, «белый клюв»)
248
ГЛАВА XIV
считается сложным словом, потому что-прилагательные типа Ыапс
в словосочетании всегда следуют за существительным: Ьес Ыапс
«клюв белый». Примерами из английского языка могут служить
to housekeep «вести хозяйство», to backslide «впасть в грех», to
undergo «испытывать», поскольку в словосочетании дополнение,
выраженное существительным типа house, или наречия типа back
и under обычно следуют за глаголом (keep house, slide back).
XIV. 3. Из всех различительных признаков, позволяющих
разграничивать сложные слова и словосочетания, наиболее рас-
пространенными, но вместе с тем наиболее многообразными и
труднее всего поддающимися изучению следует признать граммати-
ческие признаки селекции.
Яснее всего это проявляется в языках, где наблюдается сложе-
ние основ (см. § XIII. 13). Основа типа нем. lach-, которая является
в таком сложном слове, как Lachkrampf ['lax-^krampfl «приступ
смеха», представителем целой глагольной парадигмы, но не встре-
чается фактически в качестве самостоятельного слова, безошибоч-
но отличает данное сложное слово от любого словосочетания.
Еще более ясен случай, когда основа сложного слова, например
др.-греч. [hippo-] «лошадь», формально отличается от всех слово-
изменительных форм парадигмы и характеризует сложное слово
уже своей неизменяемостью. Так, [hippo-1 сочетается с другой
основой, например с ['kantharol «жук», и образует основу слож-
ного слова [hippo-'kantharo-l, хотя и остается неизменной при
склонении этого сложного слова: им. п. [hippo'kantharo-s], вин. п.
[hippo'kantharo-nl и т. д.
Даже если компонент сложного слова формально совпадает с
каким-либо словом, он тем не менее может характеризовать слож-
ное слово. В древнегреческом языке словоизменительные формы
существительного строились путем присоединения суффиксов.
Таким образом, первый член сложной основы существительного
оставался одним и тем же во всех формах парадигмы. Так, если
в склонении словосочетания со значением «новый город» каждый
из его членов выступает в разных словоизменительных формах:
именительныи
винительный
родительный
[ne'a: polisl
[ne'a:n zpolin]
[ne”a:s 'poleo:sl и т. д.,
то сложная основа [ne'a:-poli-l «Неаполь», первый член которой
стоит в именительном падеже ед. ч., сохраняет его во всех слово-
изменительных формах без изменения:
именительныи
винительный
родительный
[ne'a:polis]
[ne'a: polin ]
[nea:'poleo:sl.
ТИПЫ СОЧЕТАНИЙ МОРФЕМ
249
В немецком языке прилагательное имеет формы словоизмене-
ния; исходная форма используется как приглагольный элемент:
Das ist rot [das ist 'ro:t[ «Это красное», а производные формы с
окончаниями выступают как определители к существительным:
roter Wein ['ro:ter 'vajn] «красное вино». Отсутствие словоизмени-
тельных суффиксов характеризует, следовательно, эту основу в
такой форме, как Rotwein ['ro:t-,vajnl «красное вино», как
компонент сложного слова.
Использование префиксов и суффиксов может помочь нам опре-
делить начало и конец слова или основы. В немецком причастие
прошедшего времени глаголов образуется прибавлением к основе
префикса [ge-1 и суффикса [-t], например gelacht [ge-'lax-t] «сме-
явшийся». Положение этих аффиксов показывает нам, таким об-
разом, что форма geliebkost [ge-'li:pzko:s-t] «обласканный» — это
одно слово, образованное от сложной основы, но что liebgehabt
[zli:p ge-,hap-t] «понравившийся, приглянувшийся» — это слово-
сочетание из двух слов. Это дает нам критерий для классификации
и других форм словоизменения, таких, как инфинитивы liebkosen
['li:p-zko:zen] «ласкать» и liebhaben [zli:p zha:ben] «любить».
Иногда компонент сложного слова походит на какую-то
словоизменительную форму, однако подобная форма была бы не-
возможна в словосочетании. Так, [-z, -s] у первых членов англий-
ских слов bondsman «крепостной», kinsman «родственник», lands-
man «сухопутный житель, не моряк», marksman «меткий стрелок»
напоминает суффикс притяжательных прилагательных, но в слово-
сочетании притяжательные прилагательные bond’s, land’s и пр. так
не употребляются. Во французском языке прилагательное grande
[grandl «большой», как в une grande maison [yn grand mezon]
«большой дом», будучи употреблено при существительном муж-
ского рода, теряет конечный согласный: un grand ganjon [oen gran
garson] «большой мальчик»; в качестве компонента сложного слова
эта форма, однако, встречается также в сочетании с некоторыми
существительными женского рода: grand’mere [gran-ms:r] «бабуш-
ка», grand’porte [gran-port] «главный вход». Компоненты сложных
слов этого типа особенно распространены в немецком языке: в
Sonnenschein ['zonen-^ajn] «солнечный свет» первый компонент
Sonne имеет форму, которая в словосочетании могла бы быть по-
нята только как форма множественного числа; BGeburtstag [ge'bu-
rts-zta:k] «день рождения» [-s] — это окончание родительного па-
дежа, но существительное женского рода die Geburt «рождение»,
употребленное как отдельное слово, не может иметь подобного окон-
чания родительного падежа.
Компонент сложного слова может характеризоваться каким-
либо словообразовательным признаком, отличающим его от само-
стоятельного слова. В древнегреческом языке существовала в
250
ГЛАВА XIV
высшей степени нерегулярная глагольная парадигма, содержащая
такие формы, как [da'mao:] «я приручаю», [e'dmerthe:] «он был при-
ручен» и т. д., которые грамматисты для удобства описывают, исходя
из основы [dame:-]. От этой парадигмы образуются, с одной сто-
роны, самостоятельное существительное со значением действую-
щего лица [dme:'te:rl «укротитель», а с другой стороны, уже с иным
суффиксом, тоже существительное со значением действующего
лица [-damo-], которое употребляется только в качестве второго
компонента сложных слов, например [hip'po-damo-s] «укрощающий
коней». Сложные слова, которым присущи те или иные специфиче-
ские словообразовательные признаки, называются синтети-
ческими сложными словами. Синтетические сложные слова особенно
характерны для ранних периодов истории индоевропейских язы-
ков, но это явление никоим образом нельзя считать исчезнувшим.
В английском языке глагол to black «ваксить, чистить (обувь)»
лежит в основе самостоятельного существительного со значением
имени действующего лица —blacker «чистильщик» (как в a bla-
cker of boots «чистильщик обуви»), но, кроме того, от него образо-
вано с помощью нулевого показателя существительное с тем же
значением действующего лица -black, которое появляется только в
составе сложного слова boot-black «чистильщик обуви»; подобным
же образом от to sweep «мести, чистить» образованы sweeper «чис-
тильщик» и второй компонент сложного слова chimney-sweep «тру-
бочист». Даже формы, подобные long-tailed «длиннохвостый» или
red-bearded «рыжебородый» было бы неправильно описывать как
содержащие слова tailed «хвостатый» или bearded «бородатый»
(подобно tailed monkeys «хвостатые обезьяны», bearded lady «бо-
родатая леди»); напротив, естественно было бы считать их произ-
водными от таких словосочетаний, как long tail «длинный хвост»
или red beard «рыжая борода», от которых они отличаются наличием
суффикса -ed. Это в свою очередь равносильно утверждению о том,
что использование сложных слов типа long-tailed, red-bearded не
зависит от существования слов tailed и bearded: свидетельством
тому служат формы, подобные blue-eyed «голубоглазый», four-
footed «четвероногий», snub-nosed «курносый». Другим типом
синтетических сложных слов в современном английском языке
является three-master «трехмачтовое судно», thousand-legger «ты-
сяченожка».
В английском языке свободно образуются такие сложные сло-
ва, как meat-eater «мясоед» и meat-eating «употребление мяса в
пищу, мясоедение», но нет сложных глаголов типа *to meat-eat;
такие глаголы представляют собой отдельные исключения: ср.
to housekeep «вести хозяйство», to bootlick «лизать сапоги, пресмы-
каться». Разумеется, наряду с соответствующими сложными сло-
вами существуют слова, подобные eater «тот, кто ест» и eating «еда».
ТИПЫ СОЧЕТАНИЙ МОРФЕМ
251
Синтетический характер рассмотренных выше образований заклю-
чается лишь в том, что словосочетаниям типа eat meat только
тогда соответствуют сложные слова, когда к таким словосочета-
ниям добавляется -ег или -ing. Тип meat-eating и meat-eater
можно определить как полусинтетические сложные слова.
XIV. 4. Среди признаков сложных слов, отличающих их от
словосочетаний и встречающихся довольно часто, можно назвать
признак неделимости (indivisibility) (§ XI. 6). Мы можем сказать:
black — I should say, bluish-black — birds «черные — я бы ска-
зал, иссиня-черные — птицы», но мы не прерываем подобным об-
разом сложных слов, например blackbird. Однако в ряде случаев
отнесение формы к сложным словам диктуется иными обстоятель-
ствами, даже вопреки тому, что данное слово можно прервать. Так,
в языке фокс форму [ne-pje:ci-wa:pam-a:-pena] «мы пришли (чтобы)
увидеть его (ее, их)» следует рассматривать как сложное слово,
потому что словоизменительный префикс [пе-] «я (но не ты)»,
словоизменительные суффиксы [-а:-] «его, ее, их» и множественного
числа 1-го лица [-репа] безошибочно указывают на начало и конец
слова (§ XIV. 3). Компонентами сложного слова являются частица
[pjerci] «сюда» и глагольная основа [wa:pam-] «увидеть (одушев-
ленный предмет)». Вместе с тем в языке фокс между компонентами
таких сложных слов нередко вставляются слова или даже короткие
словосочетания, ср. [ne-pje:ci-keta:nesa-wa:pam-a:-pena] «мы при-
шли, чтобы увидеть ее, твою дочь». В немецком языке компоненты
сложных слов могут сочетаться в целые серии: Singvogel I'zig-
yfjer:gel] «певчие птицы», Raubvogel ['rawp’/eigel] «хищные птицы»,
но Sing- oder Raubvogel ['zig-o^er-'rawp-Je^el] «певчие или хищ-
ные птицы».
Как правило, компонент сложного слова, в отличие от слова
в словосочетании, не может служить составляющим в синтаксиче-
ской конструкции. Слово black «черный» в словосочетании black
birds «черные птицы» может быть уточнено определителем very
«очень» (very black birds «очень черные птицы»), но слово black
в blackbird «дрозд» такого определителя иметь не может. На
этом основании мы вынуждены признать сложными словами не-
которые образования французского языка: так, sage-femme [sa:z-
fam] «повивальная бабка» нужно считать сложным словом в
противовес омонимичному словосочетанию со значением «мудрая
женщина», потому что только в последнем случае составляющее
sage может сопровождаться определителем: tres sage femme
[trе sa:z fam] «очень мудрая женщина». Это ограничение, однако,
как и предыдущее, иногда отсутствует в формах, которые благо-
даря другим признакам характеризуются как сложные слова.
В санскрите, например, где в силу особенностей основосложения
четко маркируется первый член сложных слов, он тем не менее
252
ГЛАВА XIV
может иногда иметь при себе определяющее слово, ср. [citta-pra-
ma'thini: de:'va:na:m zapi] «ум-смущающий богов даже» (т. е.
«смущающий даже умы богов»), где родительный падеж множест-
венного числа «богов» является синтаксическим определителем
компонента сложного слова [citta-J «ум».
XIV. 5. Описание и классификация тех форм, которые в силу
особенностей структуры языка мы вынуждены определять как
сложные слова, обусловливается своеобразием данного языка. Лин-
гвисты часто совершают ошибку, считая само собой разумеющейся
универсальность тех типов сложных слов, которые существуют в
их родном языке. Основные типы сложных слов в различных язы-
ках действительно в какой-то мере сходны, и это сходство еще
надлежит исследовать; однако детали процесса словосложения
и особенно налагаемые на него ограничения в различных языках не
одинаковы. Эти различия настолько велики, что они препятствуют
созданию единой схемы классификации сложных слов, которая
подходила бы ко всем языкам. Тем не менее полезными представ-
ляются два аспекта такой классификации.
При классификации сложных слов можно, во-первых, исходить
из соотношения их компонентов. При этом, с одной стороны, мы
получаем синтаксические сложные слова, члены которых находятся
в тех же грамматических отношениях, что и слова в словосочета-
нии: так, в английском языке члены сложных слов blackbird «дрозд»
и whitecap «белый гребень на волнах, барашек» (различия между
этими двумя примерами мы рассмотрим позднее) обнаруживают ту
же конструкцию «прилагательное + существительное», что и сло-
ва в словосочетаниях black bird «черная птица» и white cap «белая
шапка». С другой стороны, им противостоят асинтаксические слож-
ные слова типа door-knob, отношения между членами которых не
имеют прямых параллелей в синтаксисе английского языка,
поскольку здесь нет такого типа словосочетаний, как *door
knob.
Синтаксические сложные слова отличаются от словосочетаний
лишь теми самыми основными признаками, которые (в данном языке)
дифференцируют сложные слова и словосочетания — в английском
языке, следовательно, главным образом наличием только одного
сильного ударения. Они могут отличаться от соответствующих
словосочетаний и лексически; ср. dreadnaught «дредноут» и соответ-
ствующее ему словосочетание dread naught «не бойся ничего» с
архаической коннотацией (обычным словосочетанием было бы
fear nothing). Мы можем выделить подклассы синтаксических
сложных слов, исходя из синтаксических конструкций, аналогией
которым являются отношения между членами сложных слов. Ср. в
английском языке конструкции: «прилагательное + существитель-
ное» (blackbird «дрозд», whitecap «гребень волны», bull’s-eye «иллю-
ТИПЫ СОЧЕТАНИИ МОРФЕМ
253
минатор»), глагол с объектом, выраженным существительным
(lickspittle «льстец, подлиза», dreadnaught «дредноут»), глагол с
наречием (gadabout «бродяга»), причастие прошедшего времени
с наречием (castaway «отщепенец») и т. д.
Многие сложные слова находятся на границе между собственно
синтаксическими и асинтаксическими образованиями: отношения
между их членами соответствуют какой-то синтаксической кон-
струкции, но вместе с тем сложное слово в известной степени
отходит от словосочетания. Так, например, сложный глагол to
housekeep отличается от словосочетания keep house «вести хозяй-
ство» уже порядком слов. В подобных случаях можно говорить о
различных видах полусинтаксических сложных слов. Разный по-
рядок слов мы встречаем также и в keep up «пища, пропитание»,
в противоположность upkeep «ремонт, содержание», или во
французском blanc-bec и bee blanc (§ XIV. 2). При сравнении turn-
key «тюремщик» и turn the key или turn keys «поворачивать ключ(и)»
можно видеть различие в использовании артикля и категории чис-
ла. Даже о таких случаях, как blue-eyed «синеглазый», three-mas-
ter «трехмачтовое судно» и meat-eater «мясоед», если рассматри-
вать их как синтетические сложные слова, можно сказать, что они
соответствуют словосочетаниям blue eyes «синие глаза», three
masts «три мачты», eat meat «есть мясо», но отличаются от них ря-
дом простых формальных признаков, в том числе и тем, что ко
второму члену добавляются связанные формы -ed и -ег. Во фран-
цузском языке boite-a-lettres [bwa:t-a-letr], букв, «ящик для
писем» и boite-aux-lettres [bwait-o-letr], букв, «ящик для (опре-
деленных) писем», оба со значением «почтовый ящик», отличаются
от обычного словосочетания — boite pour des lettres [bwa:t pu:r
de letr] «ящик для писем» — выбором предлога и использованием
артикля; употребление а и некоторых других предлогов вместо бо-
лее специализированных, а также различие артиклей (в частности,
использование нулевого артикля вместо типичной для словосоче-
тания формы des) являются во французском языке отличительными
признаками, позволяющими выделить особый класс полусинтак-
сических сложных слов.
В тех языках, где можно выделить полусинтаксические слож-
ные слова, их можно расклассифицировать далее на том же осно-
вании, что и синтаксические сложные слова: так, в полусинтакси-
ческом сложном слове blue-eyed «синеглазый» члены его образуют
такую же конструкцию, как и члены синтаксического сложного
слова blackbird «дрозд»; в three-master «трехмачтовое судно» они
образуют такую же конструкцию, как в three-day «трехдневный»,
в housekeep «вести хозяйство» и turnkey «тюремщик» — такую же,
как в lickspittle «льстец», а в upkeep «ремонт, содержание» —
ту же, что в gadabout «бродяга».
254
ГЛАВА XIV
Асинтаксические сложные слова состоят из таких компонентов,
которые не сочетаются между собой в синтаксических конструкциях
данного языка. Так, в door-knob «дверная ручка», horsefly «сле-
пень», bedroom «спальня», salt-cellar «солонка», tomcat «кот» име-
ются два существительных, объединенных в конструкции, которые
не встречаются в синтаксисе английского языка. Другие асинтак-
сические типы сложных слов в английском языке можно проиллю-
стрировать следующими примерами: fly-blown «засиженный му-
хами», frost-bitten «отмороженный»; crestfallen «упавший духом»,
footsore «с больными (стертыми) ногами», fireproof «огнеупорный»,
foolhardy «безрассудный»; by-law «распоряжение местных властей»,
by-path «забытая тропа», everglade «болотистая низменность»; di-
ning-room «столовая», swimming-hole «место для купанья»; bind-
weed «вьюнок», cry-baby «плакса», driveway «проезд», playground
«площадка для игр», blowpipe «паяльная трубка»; broadcast «пере-
давать по радио», dry-clean «подвергать химической чистке», fore-
tell «предсказывать»; somewhere «где-либо», everywhere «повсюду»,
nowhere «нигде». Сложные слова, компоненты которых не вполне
ясны, например smokestack «труба паровоза (или парохода)»,
mushroom «гриб», так же как и сложные слова, содержащие уни-
кальные компоненты, например: cranberry «клюква», huckleberry
«черника», zigzag «зигзаг», choo-choo «ту-ту», следует, разумеется,
классифицировать как асинтаксические.
Несмотря на то что отношения между членами асинтаксических
сложных слов неизбежно оказываются расплывчатыми, мы все
же можем подвести и класс асинтаксических образований под ос-
новные группировки синтаксических и полусинтаксических слож-
ных слов, несколько расширив эти понятия. В английском языке,
например, сочинительные или связующие (copulative) отношения,
которые мы наблюдаем в полусинтаксических сложных словах типа
bittersweet «горько-сладкий» (ср. со словосочетанием bitter and
sweet «горький и сладкий»), можно увидеть также и в асинтакси-
ческих сложных словах типа zigzag «зигзаг», fuzzy-wuzzy «лохма-
тый», choo-choo «ту-ту». Большинство асинтаксических сложных
слов в известном смысле напоминает конструкцию «атрибут +
главный член»: door-knob, bulldog, cranberry. На основании такого
сравнения можно провести различие между копулятивными (свя-
зующими-, скр. dvandva) и детерминативными (атрибутивны-
ми или подчинительными-, скр. tatpurusha) сложными словами;
такое деление перекрещивается с делением на синтаксические,
полусинтаксические и асинтаксические сложные слова. Можно
было бы отметить и более мелкие подразделения. Так, индий-
ские грамматисты выделяли в копулятивных сложных словах осо-
бую подгруппу с повторяющимися тождественными компонентами
(amredita) типа choo-choo «ту-ту», bye-bye «бай-бай», goody-goody
ТИПЫ СОЧЕТАНИ И МОРФЕМ
255
«ханжеский». В английском языке мы также можем выделить оп-
ределенный класс сложных слов, компоненты которых различают-
ся лишь фонетически, и к тому же весьма незначительно: zigzag
«зигзаг», flimflam «вздор», pell-mell «путаница», fuzzy-wuzzy «лох-
матый». Индийские ученые считали также целесообразным выде-
лять среди детерминативных сложных слов специальный класс
синтаксических сложных слов, состоящих из атрибута и главного
члена (karmadharaya), типа blackbird «дрозд».
XIV.6. Классификация сложных слов часто строится также и
на основе другого признака — отношения сложного слова в целом
к своим компонентам. Нередко к сложным словам применяется
разграничение конструкций на эндоцентрические и экзоцентри-
ческие, о которых мы уже упоминали в синтаксисе (§ XII. 10).
Поскольку blackbird «дрозд» — это действительно определенный
род птиц, a door-knob «дверная ручка» — действительно вид руч-
ки, мы можем утверждать, что данные сложные слова выполняют
ту же функцию, что и их главные члены: это эндоцентрические
сложные слова. С другой стороны, в gadabout «бродяга» и turnkey
«тюремщик» главным членом является инфинитив глагола, но
само сложное слово является существительным. Подобные слож-
ные слова являются экзоцентрическими (скр. bahuvrihi). Если в
качестве примера взять копулятивный тип сложных слов, то, ска-
жем, прилагательное bittersweet («горький и сладкий одновре-
менно») эндоцентрично, поскольку сложное слово, как и его ком-
поненты bitter и sweet, связанные сочинительной связью, выпол-
няет функцию прилагательного, но название растения bitter-
sweet — экзоцентрично, так как, будучи существительным, оно
отличается по своей грамматической функции от двух своих ком-
понентов — прилагательных. Другой тип английских экзоцент-
рических сложных слов представляет собой сочетание прилага-
тельного с существительным: two-pound «двухфунтовый», five-
cent «пятицентовый», half-mile «полумильный», (in) apple-pie
(order) «в строжайшем порядке».
Различие в принадлежности к тем или иным формальным
классам может быть и менее значительным, но все же проявляется
в системе языка. В английском языке существительные longlegs
«долгоножка», bright-eyes «ясноглазый» (сущ.), butterfingers
«неловкий человек», «растяпа» являются экзоцентрическими,
потому что они употребляются как в единственном, так и во
множественном числе (that longlegs «та долгоножка», those
longlegs «те долгоножки»), в последнем случае — с нулевым аф-
фиксом. Во французском языке существительное rouge-gorge
[ru:z-gorz] «реполов» (букв, «красное горло») экзоцентрично, по-
скольку оно принадлежит к классу существительных мужского
рода (le rouge-gorge), тогда как главный член — существительное
256
ГЛАВА XIV
женского рода (la gorge «горло»). В английском языке у сложных
слов типа «прилагательное + главный член-существительное», на-
пример: sure-footed «устойчивый», blue-eyed «голубоглазый»,
straight-backed «несгибаемый», синтетический суффикс [-ed, -d, -tj
полностью согласуется с экзоцентрическим характером образова-
ния; в их классификации, однако, возможны и известные колебания,
поскольку -footed, -eyed, -backed можно рассматривать и как при-
лагательные (ср. horned «рогатый», bearded «бородатый»). Типы
сложных слов, вроде clambake «пикник» и upkeep «ремонт, со-
держание», в грамматике английского языка правильнее описывать
как эндоцентрические, потому что их главные компоненты -bake
и -keep можно рассматривать как имена действия, образованные
с помощью нулевого суффикса от глаголов; если бы в английском
языке нулевые элементы не участвовали столь широко в словопро-
изводстве, и в частности при образовании многочисленных типов
имен действия, мы должны были бы считать эти сложные слова
экзоцентрическими. Подобным же образом наше описание будет
более эффективным, если мы отнесем bootblack «чистильщик обуви»
и chimney-sweep «трубочист» к эндоцентрическим сложным словам,
рассматривая -black и -sweep как названия действующих лиц.
С другой стороны, огромный класс английских сложных слов,
представленный такими образованиями, как whitecap «гребень
волны», longnose «длиннонос», swallow-tail «фрак», blue-coat «поли-
цейский», blue-stocking «синий чулок», red-head «рыжеголовый»,
short-horn «новичок; короткорогий скот» (хотя они и выполняют
функции существительного и имеют существительное в качестве
своего главного компонента), по-видимому, следует рассмат-
ривать как экзоцентрический; здесь конструкция указывает
именно на то, что данный предмет не принадлежит к тому же
роду предметов, что и главный компонент. Сложные слова этого
типа значат: «предмет, обладающий таким-то и таким-то предме-
том (второй компонент) такого-то и такого-то качества (первый
компонент)». Это сказывается и в том, что согласование по числу
(longlegs «долгоножка») и по одушевленности — неодушевлен-
ности (nose...it; longnose... he, she) иногда нарушается. В three-
master «трехмачтовое судно» и thousand-legger «тысяченожка»
синтетический суффикс подтверждает экзоцентрические отноше-
ния. Тем не менее существуют и промежуточные, пограничные
случаи, препятствующие установлению четких и определенных
границ. Сложное слово blue-bottle «род мухи» (букв, «голубая
бутылочка») эндоцентрично, если считать, что насекомое дейст-
вительно напоминает бутылку, но экзоцентрично, если мы настаи-
ваем на том, что «бутылочка» — это только часть насекомого.
Индийские грамматисты выделяли два особых подкласса экзо-
центрических сложных слов, а именно нумеративы (dvigu) —
ТИПЫ СОЧЕТАНИЙ МОРФЕМ
257
существительные с числительным в качестве первого компонента
(например, англ, sixpence «шестипенсовик», twelvemonth «двенад-
цать месяцев», fortnight «две недели») и адвербиальные сложные
слова (avyayibhava), т. е. наречия с существительным в качестве
главного компонента (ср. bareback «верхом на неоседланной ло-
шади, без седла», barefoot «босиком», hotfoot «поспешно») или
с подчиненным ему существительным (например, англ, uphill
«в гору», downstream «вниз по течению», indoors «внутри дома»,
overseas «за морем»).
XIV.7. Во вторичных производных словах мы находим в ка-
честве непосредственно составляющего одну свободную форму —
словосочетание (как в old-maidish «стародевичий») или слово
(как в mannish «мужеподобная»), В последнем случае слово,
лежащее в основе производного, может быть сложным (как в
gentlemanly «по-джентльменски») или в свою очередь производ-
ным (как в actresses «актрисы», где лежащее в основе слово actress
«актриса» само является вторичным производным от исходного
слова actor «ы<тер»). Мы видели, однако, что при описании не-
которых языков целесообразно опираться на гипотетические
исходные формы, а именно основы (stems), что позволяет нам клас-
сифицировать некоторые образования как вторичные производ-
ные, хотя они, строго говоря, свободных форм не содержат
(§ XIII. 13). К аналогичному приему прибегают и при описании
форм, подобных английским scissors «ножницы» и oats «овес»,
для которых в качестве исходных мы выдвигаем гипотетические
формы scissor-, oat-; на том же основании мы классифицируем
cranberry «клюква», oatmeal «овсянка», scissor-bill — название
птицы как сложные слова.
В этих случаях исходная свободная форма, фактическая или
гипотетическая, сопровождается либо аффиксом, либо, как мы по-
казали в гл. XIII, каким-либо грамматическим признаком.
Во многих языках вторичные производные делятся прежде
всего на словоизменительные и словообразовательные формы
(см. § XII 1.12), но следует отметить еще раз, что языки такого
рода содержат часто вместе с тем и промежуточные формы, подоб-
ные, например, английским beeves «быки, стадо» или clothes
«одеяние, одежда», которые по существу напоминают словоизме-
нительные формы, но отличаются от них некоторыми формаль-
ными и семантическими особенностями. Точно так же и learned
['Irned] «ученый», drunken «пьяный», laden «обремененный», sodden
«промокший», molten «расплавленный» и сленговая форма broke
«на мели, без денег» отклоняются от правильных словоизме-
нительных форм—причастий прошедшего времени learned [Irndl
«выученный», drunk «выпитый», loaded «заряженный», seethed
«кипящий», melted «растаявший», broken «сломанный».
9 Блумфилд
258
ГЛАВА XfV
Словоизменительные формы могут быть сравнительно легко
описаны, поскольку они выступают в параллельных парадигма-
тических рядах; традиционная грамматика наиболее известных
языков дает нам более или менее полное представление о слово-
изменительных системах этих языков. Следует заметить, однако,
что нашим традиционным грамматикам недостает известной ком-
пактности, и они вновь и вновь возвращаются к описанию одних
и тех же признаков, встречающихся в разных парадигматиче-
ских типах. Так, в латинской грамматике окончание именитель-
ного падежа единственного числа -s упоминается каждый раз
отдельно для разных типов имен; ср. amicus «друг», lapis «ка-
мень», dux «вождь», tussis «кашель», manus «рука», facies «лицо»,
тогда как, несомненно, о нем следовало бы сказать всего один раз,
точно указав, где оно используется, а где — нет.
Словообразование представляет гораздо большие трудности,
и в наших традиционных грамматиках им, как правило, пренеб-
регают. Главное затруднение заключается в том, чтобы выя-
вить существующие сочетания. В очень большом числе случаев
нам приходится довольствоваться тем, что мы определяем ту или
иную конструкцию как нерегулярную и составляем список подоб-
ных форм. Только такой список может, например, сообщить нам,
от каких существительных мужского рода с помощью суффикса
-ess образуются в английском языке существительные, обозна-
чающие лиц женского пола (ср. countess «графиня», lioness «льви-
ца»), причем, по всей вероятности, потребуется еще один допол-
нительный список, который указал бы нам, в каких из этих про-
изводных конечное [г] замещается неслогообразующим [г], как
в waiter: waitress «официант : официантка», tiger — tigress «тигр :
: тигрица», так как регулярным, по-видимому, является тип про-
изводных без такого изменения; ср. author : authoress «автор :
женщина-автор». Отдельные случаи типа duke : duchess «гер-
цог : герцогиня», master : mistress «господин : госпожа», thief: thie-
vess «вор : воровка» потребовали бы особого упоминания и пере-
числения.
Как только мы установим ту или иную словообразовательную
конструкцию, мы будем в состоянии определить и типичное для
нее значение, а затем, как в случаях словоизменения, искать
дальнейшие параллели. Английский суффикс -ess, например,
имеет легко определимое языковое значение не только из-за па-
раллелизма всех таких рядов, как count «граф»: countess «графиня»,
lion «лев» : lioness «львица», но и потому, что в системе англий-
ской грамматики благодаря противопоставлению he : she «он : она»
опознается и значение производных с суффиксом -ess. В соответст-
вии с этим мы сможем далее решить, так же как это имело место
при анализе словоизменения, наблюдаются ли аналогичные отноше-
ТИПЫ СОЧЕТАНИЙ МОРФЕМ fgg
ния и в какой-либо иной паре форм, скажем, в man : woman «муж-
чина : женщина». А это в свою очередь позволит нам сформули-
ровать дополнительные правила, напоминающие наши описания
парадигм, которые дают возможность обнаружить различные
формальные аспекты той или иной грамматически определенной
семантической единицы. Так, мы обнаруживаем, что семема «самка
такого-то самца» выражается не только суффиксом -ess, но и путем
словосложения (ср., например, elephant-cow, she-elephant «сло-
ниха», nanny-goat «коза»), а также супплетивностью: ram : ewe
«баран : овца», boar : sow «боров : свинья». Некоторые из таких
пар характеризуются обратной деривацией, то есть название жи-
вотного мужского пола является производным от названия самки;
ср. goose : gander «гусыня : гусак»; duck ; drake «утка : селезень».
Подобным же образом нам, вероятно, потребовался бы полный
список форм, чтобы определить, какие из английских прилага-
тельных лежат в основе форм сравнительной степени на -ег типа
kinder «добрее», shorter «короче», longer «длиннее» Обладая таким
списком, мы могли бы установить и семантически эквивалент-
ные им пары типа good : better «хороший : лучше», much : more
«много : больше», little : less «маленький : меньше», bad : worse
«плохой : хуже».
В других группах семантические отношения грамматически
не выражены. Так, англичане образуют большое количество
глаголов от существительных посредством различных изменений,
включая и нулевой элемент, но значения подобных производных
глаголов по сравнению с существительным, от которого они обра-
зованы, весьма многообразны: to man «комплектовать», to dog
«выслеживать», to beard «смело выступать против», to nose «вы-
ведывать», to milk «доить», to tree «загонять (кошку) на дерево»,
to table «класть на стол», to skin «сдирать кожу», to bottle «разли-
вать в бутылки», to father «усыновлять», to fish «ловить рыбу»,
to clown «паясничать» и т. д. Точно так же образуются глаголы
от прилагательных с несколькими оттенками значения - «ста-
новиться таким-то» или «сделать (объект действия) таким-то и
таким-то» — при помощи различных формальных приемов:
нулевого элемента: to smoothe «сглаживать»;
нулевого элемента, от сравнительной степени прилагатель-
ного: to lower «снижать»;
нулевого элемента, от качественного имени: old : to age «ста-
рый : стареть»;
модификации гласного: full : to fill «полный : наполнять»;
супплетивное™ (?): dead : to kill «мертвый : убивать»;
префиксов: enable «давать право», embitter «ожесточать»,
refresh «освежать», assure «уверять», insure «страховать», be-
little «умалять»;
9*
!60
ГЛАВА XIV
суффикса -еп: brighten «проясняться»;
суффикса -еп, от имени, обозначающего качество: long :
lengthen «длинный : удлинять».
К этому списку мы должны добавить также и значительное
число книжных заимствований : equal : equalize «равный : прирав-
нивать»; archaic : archaize «архаичный : архаизировать»; English :
anglicize «английский : англизировать»; simple : simplify «про-
стой : упрощать»; vile : vilify «подлый : чернить»; liquid : lique-
fy «жидкий : превращать в жидкость»; valid : validate «действи-
тельный : объявлять действительным»; long : elongate «длинный :
удлинять»; different : differentiate «различный : различать»; debi-
le: debilitate «слабый : расслаблять», public : publish «публичный :
публиковать».
Когда словопроизводство осуществляется с помощью граммати-
ческих средств, таких, как фонетическая модификация (man :
: men «человек : люди»; mouth : to mouthe «рот : изрекать»), или
модуляция (convict «осуждать» : convict «осужденный»), или суп-
плетивность (go : went «идти : шел»), или нулевые элементы
(cut : cut «резать : резал»; sheep : sheep «овца : овцы»; man : to
man «человек : комплектовать»), мы можем столкнуться с целым
рядом трудностей при определении того, какую из ряда форм
целесообразнее принять за исходную. В английском языке более
простое описание получается в том случае, если за исходные
принять неправильные парадигмы (например: man : men «человек :
люди» или run : ran «бежать : бежал»), а регулярные парадигмы
рассматривать как производные (например, to man «комплекто-
вать» или a run «бег, пробежка»), В большинстве случаев, однако,
подобные признаки отсутствуют; так, в примерах типа play
«игра, играть», push «толчок, толкать», jump «прыжок, прыгать»,
dance «танец, танцевать» нам очень трудно решить, что принять
за исходную форму — существительное или глагол. Каким бы
ни было наше решение, производное слово (то есть глагол to man
от существительного man, или существительное a run от глагола
to run) часто не содержит никакого аффикса, и его следует опи-
сывать (по причинам, которые будут освещены ниже) как вторич-
ное корневое слово.
Подобным же образом производные от словосочетаний типа
old-maidish, образованные от словосочетания old maid, не пред-
ставляют особых затруднений тогда, когда они содержат слово-
образовательный аффикс, например -ish, но когда словосочетание
сопровождается только нулевым элементом, как в jack-in-the-
pulpit или devil-may-care, то мы имеем трудный случай слов-слово-
сочетаний. Они отличаются от словосочетаний тем, что их нельзя
прервать и нельзя синтаксически распространить; нередко их
особенностью является также экзоцентрический характер.
ТИПЫ СОЧЕТАНИИ МОРФЕМ
261
XIV.8. Первичные слова не содержат никаких свободных
форм в числе своих непосредственно составляющих. Они могут
быть простыми, как boy «мальчик», run «бежать», red «красный»,
and «и», in «в», ouch «ой», или комплексными, включающими две
или более связанных формы: per-ceive «постигать», per-tain «иметь
отношение», de-ceive «обманывать», de-tain «задерживать».
Связанные формы, из которых складывается первичное ком-
плексное слово, выделяются, несомненно, на основе частич-
ного сходства, как в приведенных выше примерах. Во многих
языках первичные слова обнаруживают структурное сходство
с вторичными словами. Так, в английском языке первичные слова
hammer «молоток», rudder «руль», spider «паук» напоминают
такие вторичные слова, как dance-r «танцовщик», lead-er «вождь»,
ride-r «ездок». Остаточную часть первичного слова, которая на-
поминает словообразовательный суффикс вторичного слова (в
наших примерах -ег), можно назвать первичным аффиксом. Так,
мы можем сказать, что первичные слова hammer, rudder, spider
содержат первичный суффикс -ег. Остающаяся часть первичного
слова — в наших примерах слог [hem-] в hammer, [rod-] в rudder,
[spajd-] в spider называется корнем (root). Корень играет в
первичных словах ту же роль, что и исходная форма (например,
dance «танцевать», lead «вести», ride «ехать») во вторичных словах
(dancer, leader, rider).
Разграничение первичных аффиксов и корней оправдано тем,
что первичных аффиксов сравнительно немного и значения их
отличаются расплывчатостью, тогда как корни весьма многочис-
ленны и имеют сравнительно четко очерченные значения1.
В соответствии с предлагаемой терминологией первичные
слова, не содержащие никакого составляющего, напоминающего
аффикс (ср. boy, run, red), определяются как первичные корневые
слова. Корни, которые встречаются в первичных корневых сло-
вах,— это свободные корни, в отличие от связанных корней,
которые наблюдаются только в сочетании с первичными аффик-
сами; ср. корень [spajd-] в spider. Первичные аффиксы могут иметь
в высшей степени расплывчатое значение и выступать как обяза-
тельное сопровождение (детерминатив'} корня. В английском языке
1 Лингвисты прошлого, смешивавшие проблему описания языка с со-
вершенно другой (и гораздо более сложной) проблемой выяснения его истори-
ческого происхождения, приписывали корням мистические свойства, в осо-
бенности применительно к древним эпохам. Иногда нам и сейчас приходится
слышать утверждение о том, что корни, которые мы выделяем, некогда упо-
треблялись как самостоятельные слова. Вряд ли нужно доказывать, что это
утверждение совершенно необоснованно: корни, как и все связанные формы,—
это не что иное, как единицы, устанавливаемые на основе частичного сходства
между словами. Наш анализ ничего не говорит нам о более ранних ступенях
развития исследуемого языка.
ГЛАВА XIV
i6i
наиболее распространенные первичные суффиксы не содержат
указания даже на часть речи. Так, суффикс -ег мы встречаем в
spider «паук», bitter «горький», linger «медлить», ever «всегда»,
under «под»; -1е — в bottle «бутылка», little «маленький», hustle
«торопить»; -ow — в furrow «борозда», yellow «желтый», borrow
«брать взаймы». В других случаях значение первичных аффиксов
более определенно: так, -оск в hummock «пригорок», mattock
«мотыга», hassock «кочка» и т. д. образует существительные, обо-
значающие бесформенные предметы умеренной величины, и это
подтверждается использованием -оск в качестве вторичного суф-
фикса (расщепление класса) в словах типа hillock «холмик»,
bullock «вол». Наши заимствованные книжные префиксы полу-
чают нечеткое, но определимое значение благодаря противо-
поставлениям типа con-tain «содержать», de-tain «задержать»,
per-tain «принадлежать», re-tain «удержать». Однако в некоторых
языках первичным аффиксам присущи более или менее конкрет-
ные значения. Так, в алгонкинских языках используются первич-
ные суффиксы, обозначающие состояние веществ (твердый, как
дерево, твердый, как камень, жидкий, струнообразный, круглый
предмет), орудия, части тела, животных, женщину, ребенка (но,
очевидно, не взрослых мужчин). Например, в языке меномини
глагольная форма [kepa:hkwaham] «он кладет покрышку на это»
содержит основу [kepa:hkwah-], состоящую из корня [кер-] «пре-
града для открывания» и первичных суффиксов [-a:hkw-] «дерево
или другое твердое тело той же плотности», а также [-ah-] —
«воздействие орудием на неодушевленный предмет». Аналогичным
образом в меномини глагольная основа [akuapi:nam] «он берет
это из воды» состоит из корня [akua-] «изъятие из какой-либо
среды» и суффиксов [-epi:-] «жидкий» и [-еп-] «воздействовать на
объект рукой»; [ni:sunak] «два каноэ» — это частица, состоящая
из корня [ni:sw-] «два» и первичного суффикса [-unak] «каноэ».
Те же аффиксы используются также и при образовании вторич-
ных производных. Некоторые из них восходят к самостоятельным
словам или основам; так, в языке фокс [pje:tehkwe:we:wa[ «он
приводит женщину или женщин» является непереходным глаго-
лом (то есть он не может быть использован с объектом — при-
мерно так, как если бы по-английски было сказано: *he woman-
-brings «он женщиноприводит») и содержит первичный суффикс
[-ehkwe:we:-] «женщина», восходящий к существительному [ih-
kwe:wa] «женщина». В языке меномини генетически тождествен-
ное ему [-ehkiwe:] (ср. [pi:tehkiwe;w] с тем же значением) ни с
каким существительным уже не связано, поскольку прежнее
существительное со значением «женщина» в этом языке устарело,
а реально употребляемым слором является [mete:muh] «жен-
щина».
ТИПЫ СОЧЕТАЙ И И МОРФЕМ
263
В некоторых языках первичные аффиксы, образованные
от существительных, используются для передачи примерно тех
же значений, какие выражаются английскими синтаксическими
конструкциями глагола с прямым объектом действия. Это явле-
ние известно как инкорпорация-, классическим примером инкорпо-
рации служит нахуатл — язык ацтеков, где такое существитель-
ное, как [naka-tl] «мясо», представлено в качестве префикса
глагольной формы [ni-naka-kwa] «я-мясо-ем», то есть «я ем мясо».
Корень может встречаться либо в одном первичном слове,
что характерно для большинства самых обычных английских кор-
ней типа man «человек», boy «мальчик», cut «резать», red «крас-
ный», nast- (в nasty «противный»), ham- (в hammer «молоток»),
либо в целой серии первичных слов, что характерно для многих
из заимствованных корней типа [-sijv] в deceive «обманывать»,
conceive «понимать», perceive «воспринимать», receive «получать».
И в том и в другом случае первичное слово может лежать в основе
целого ряда вторичных производных; так, man лежит в основе
men «люди», man’s «человека, человеческий», men’s «людей, люд-
ской», mannish «мужеподобная», manly «мужественный», (to) man
«комплектовать» (mans «комплектует», manned «укомплектовал»,
manning «комплектующий»); от deceive образуются deceiver «об-
манщик», deceit «обман, хитрость», deception «обман, ложь»,
deceptive «обманчивый»; от conceive образуются conceivable
«понятный», conceit «самомнение, тщеславие», concept «понятие»,
conception «понимание, концепция», conceptual «понятийный»;
perceive лежит в основе perceiver «тот, кто воспринимает», per-
cept «объект (результат) восприятия», perceptive «восприимчи-
вый», perception «восприятие», perceptible «ощутимый, восприни-
маемый», perceptual «осознаваемый»; от receive образуется receiver
«получатель», receipt «расписка в получении, рецепт», recep-
tion «получение, прием», receptive «восприимчивый», receptacle
«вместилище, приемник». Более того, вторичные производные, по-
добные приведенным выше, могут существовать и при отсутствии
соответствующего первичного слова; так, в английском языке нет
такого первичного слова, как *preceive, но есть слова precept
«наставление», preceptor «наставник», которые целесообразнее всего
описывать как вторичные производные от гипотетической исход-
ной формы *pre-ceive.
Корни языка составляют самый обширный класс его мор-
фологических форм и являются соответственно носителями самых
разнообразных и частных значений. Яснее всего это видно в таких
языках, как английский, где корни фигурируют в качестве сво-
бодных форм, например: boy, man, cut, run, red, blue, green,
brown, white, black и т. д. Четко ограниченное значение обнару-
живается также и в связанных корнях типа yell- в yellow
264
ГЛАВА XIV
«желтый», purp- в purple «пурпурный», nast- в nasty «противный»
и т. д. В большинстве языков, однако, существуют также и корни
с весьма неясным значением — таковы, например, в английском
книжные заимствованные корни типа -ceive, -tain, -fer (conceive
«понимать», contain «содержать», confer «обсуждать, сопоставлять»).
Так, в частности, обстоит дело в языках, где первичные аффиксы
сравнительно изменчивы и своеобразны по своему значению.
Как только мы установили корень, мы сталкиваемся с воз-
можностью его модификации. Эта возможность вполне очевидна,
когда корень встречается в качестве конечного составляющего
во вторичном производном слове; так, во вторичном производ-
ном duchess модификация слова duke, лежащего в его основе,
является в то же самое время модификацией корня duke, а во
вторичных производных sang, sung, song «пел, пропетый, песня»
модификации формы sing «петь», лежащие в основе этих форм,
являются одновременно и модификациями корня sing. Альтерни-
рующие разновидности корня в некоторых языках настолько
многообразны, что исследователь может испытывать большие
затруднения при выборе основной формы. В древнегреческом
языке мы обнаруживаем альтернанты [dame:-, dme:-, dmo-,
dama-, dam-[ в формах [e-'dame:] «он приручил», [е-'dme:-the:]
«он был приручен», ['dmo:-s] «раб», [da'ma-o:] «я приручаю»,
[hip/po-dam-o-s] «укрощающий коней». Все наше описание древне-
греческой морфологии, включая даже деление производных
на первичные и вторичные, будет зависеть от выбора основной
формы для корней указанного типа. В германских языках моди-
фикации корня —• с аффиксоподобными детерминативами или без
них — наблюдаются в словах с символической коннотацией;
ср. flap «удар», flip «легкий удар», flop «шлепок». Если принять
за основную форму flap, то flip и flop можно описать как произ-
водные, образованные посредством субституции [i] со значением
«меньше, точнее» или [а] со значением «сильнее, глуше». Ср.
сходные случаи с субституцией [i]: snap : snip «цапнуть : ре-
зать», snatch : snitch «схватить : утащить», snuff : sniff «сопеть :
фыркать», bang : bing «хлопнуть : звякнуть», yap : yip «тяв-
кать : скулить»; с субституцией [ij]:squall : squeal «вопить : виз-
жать», squawk : squeak «крякать : пищать», crack : creak «тре-
щать : скрипеть», gloom : gleam «мрак : слабый свет», tiny : teeny
«маленький : крошечный»; с субституцией [о]: mash : mush «раз-
давливать : разминать», flash : flush «вспыхнуть : покраснеть»,
crash : crush «давить : мять». На первый взгляд, мы должны былй
бы описывать эти формы как вторичные производные, поскольку
можно сказать, что слово flap лежит в основе слов flip, flop,
но вполне возможно, что детализированное описание мор-
фологии английского языка было бы более эффективным, если бы
ТИПЫ СОЧЕТАНИИ МОРФЕМ
265
мы рассматривали слова, подобные flip, flop, как первичные мо-
дификации «корня flap-», а не возводили бы их к реально сущест-
вующему слову flap.
Корни в пределах одного языка обычно однотипны по своей
структуре. В английском языке они представляют собой одно-
сложные элементы, такие, как man, cut, red; многие из них яв-
ляются свободными формами и встречаются в виде корневых слов,
но многие другие, такие, как [spajd-j в spider, [hem-] в hammer
и особенно книжные заимствованные корни типа [-sijvj в con-
ceive, perceive, являются связанными формами. Некоторые из
этих связанных корней оканчиваются на сочетания согласных,
которые не встречаются в конце слов, например: [lomb-] в lumber
«громыхать» или [lirjg-j в linger «медлить». В русском языке корни
односложны, за исключением тех, которые имеют [1] или [г]
между гласными ряда [е, of, например [''golod-j «голод», Bgorod-]
«город». Мы уже видели пример изменчивости корня в древне-
греческом; для этого языка, как, вероятно, и для индоевропей-
ского праязыка, мы, по-видимому, должны выделить корни разных
типов: односложные, как в [do:-] «давать», и двусложные, как в
[dame:-] «приручать». В севернокитайском языке все корни пред-
ставляют собой односложные свободные формы, состоящие с фо-
нетической точки зрения из начального согласного или сочетания
согласных (которые, впрочем, могут и отсутствовать) и конеч-
ного слогообразующего (включая дифтонги с неслоговыми [j, w,
n, rj]), а также определенного тона. Для малайских языков харак-
терны двусложные корни с ударением на первом или на втором
слоге, как в тагальском языке в корневых словах [zba:haj] «дом»
или [ka'maj] «рука». В семитских языках корень состоит из не-
произносимого остова, включающего три согласных; поэтому в
каждом первичном слове к корню добавляется морфологический
элемент — определенная схема гласных. Так, в современном
арабском языке Египта корень типа [k-t-b-] «писать» зафикси-
рован в таких словах, как [katab] «он писал», [ka:tib] «пишущий»,
[kita:b] «книга», и, с префиксами: [ma-ka:tib] «места для писания,
рабочие кабинеты», [ma-ktab] «место для писания, рабочий каби-
нет», [je-ktub] «он пишет»; подобным же образом корень [g-1-s]
«сидеть» появляется в [galas] «он сидел», [ga:lis] «сидящий (чело-
век)», [ma-ga:lis] «советы», [ma-glas] «совет».
В немногих языках, таких, как китайский, структура корня
абсолютно однотипна; в других языках мы обнаруживаем ряд
корней, более кратких, чем нормальный тип корня. Весьма при-
мечательно, что эти более краткие корни принадлежат всегда к
той грамматической или семантической сфере, которая может
быть описана, если оперировать терминами английской грамма-
тики, как сфера местоимений, союзов и предлогов. В немецком
266
ГЛАВА XIV
языке с его структурой корня, в значительной мере напомина-
ющей английскую, определенный артикль содержит корень [d-],
так как в формах der, dem, den и т. д. остальная часть слова
(-er, -ет, -еп и т. д.) в каждом случае представляет собой обычное
окончание, выступающее также и в словоизменительных формах
прилагательных, например: rot-er, rot-em, rot-en — от rot «крас-
ный». То же самое относится и к вопросительному местоимению
«кто?» в таких формах, как wer, wem, wen. В малайских и семит-
ских языках многие из относящихся к этой семантической сфере
слов состоят только из одного слога, ср. тагальское [at] «и» или
синтаксические частицы [arj] — показатель объектного выраже-
ния, [aj] — показатель предикативности, [па]—показатель атри-
бутивности. Семантическая сфера здесь примерно та же, в кото-
рой английский язык употребляет безударные слова.
XIV.9. По-видимому, в большинстве языков многие корни
тождественны морфемам. Даже в таких случаях, как английские
sing : sang : sung : song или flap : flip : flop, при адекватном опи-
сании одни формы будут рассматриваться как основные, а дру-
гие — как вторичные производные или как первичные производ-
ные с фонетическими модификациями корня. Однако в некоторых
случаях мы обнаруживаем отчетливо выраженное фонетико-се-
мантическое сходство между образованиями, которые мы считаем
разными корнями. Местоименные слова в английском языке, по
всей вероятности, лучше всего описать как содержащие однослож-
ные корни, напоминающие друг друга, особенно в отношении
начальных согласных:
[d-]: the — определенный артикль, this «этот», that «тот»,
then «тогда», there «там», thith-er «туда», thus «так»;
[hw-]: what «что, какой», when «когда», where «где», whith-er
«куда», which «который», why «почему»; с модификацией
[hw-] в [h]—who «кто», how «как»;
[s-]: so «так», such «такой»;
[n-J: по «нет», not «не», none «никто, ничто», пог «ни; и не»,
nev-er «никогда», neith-er «никто (из двух)».
Сложность морфологической структуры корня проявляется
в английском языке значительно более отчетливо в символических
словах; в них мы можем различить (правда, с разной степенью
очевидности и за исключением сомнительных случаев, выступаю-
щих как пограничные) систему начальных и конечных корнеоб-
разующих морфем с расплывчатым значением. Совершенно оче-
видно, что с их структурой ассоциируется интенсивная символи-
ческая коннотация. Так, мы встречаем повторяющиеся начальные
сочетания согласных;
ТИПЫ СОЧЕТАНИИ МОРФЕМ
267
[П-] «движущийся свет» : flash «вспышка», flare «сияние», flame
«пламя», flick-er «мерцание», flimm-er «тусклый свет»;
[fl-] «движение в воздухе» : fly «полет», flap «взмах (крыльев)»,
flit «порхание» (flutt-er «порхать, перепархивать»);
[gl-] «неподвижный свет»: glow «зарево», glare «ослепитель-
ный блеск», gloat «пристальный взгляд», gloom «мрак»
(gleam «слабый свет, мерцание», gloam-ing «сумерки»,
glimm-er «мерцание, тусклый свет»), glint «отблеск»;
[si-] «гладкое, влажное»: slime «слизь», slush «слякоть»,
slop «лужа», slobb-er «слюна», slip «скольжение, скольз-
кое место», slide «ледяная гора»;
[кг-] «шумный удар»: crash «грохот, треск», crack «треск,
удар» (creak «скрип»), crunch «хруст»;
[skr-J «скрипучий резкий удар или звук»: scratch «скрип»,
scrape «шарканье, скрип», scream «визг»;
[sn-] «звук дыхания»: sniff «фыркать» (snuff «сопеть»), snore
«храпеть», snort «пыхтеть», snot «сморкаться»;
sn- ] «быстрое отделение или движение»: snap «цапнуть, уку-
сить, откусить» (snip «резать»), snatch «хватать» (snitch
«стянуть»);
[sn-] «нечто связанное с ползанием»: snake «змея», snail
«улитка», sneak «красться», snoop «лезть в чужие дела»;
[]-] «движение вверх—вниз»: jump «прыгать», jounce «тря-
стись», jig «двигаться толчками, танцевать джигу»
(jog «толкать, трясти», jugg-le «показывать фокусы, жон-
глировать»), jangle «издавать резкие, нестройные звуки»
(jingle «звякать»);
[Ь-] «глухой удар»: bang «удар, стук», bash «сильный удар»,
bounce «глухой, внезапный удар», biff «сильный удар»,
bump «глухой удар, столкновение», bat «дубина, бита;
летучая мышь».
Так же неопределенны и значения, ассоциируемые с конеч-
ными согласными:
[-е§] «очень резкое, энергичное движение»: bash «бить, силь-
но ударять», clash «сталкивать, лязгать», crash «грохо-
тать», dash «бросить, швырнуть», flash «ослепительно
сверкнуть, пронестись», gash «наносить глубокую рану»,
mash «раздавить», gnash «скрежетать (зубами)», slash
«рубить», splash «шлепнуться»;
[-ejr] «сильный свет или звук»: blare «рев», flare «сияние»,
glare «блеск», stare «пристальный взгляд»;
[-awns] «быстрое движение»: bounce «отскакивать», jounce «уда-
ряться», pounce «пробивать», trounce «бить, пороть»;
[-im], в большинстве случаев с детерминативом [-г], «слабый
свет или звук»: dim «смутный», flimmer «мерцание»,
268
ГЛАВА XIV
glimmer «тусклый свет», simmer «шипение», shimmer
«мерцающий свет»;
[-ompl «нечто неуклюжее, бесформенное»: bump «шишка»,
clump «глыба», chump «чурбан», dump «свалка», frump
«карга», hump «горб», lump «ком», rump «огузок»,
stump «обрубок», slump «оползень», thump «удар (ду-
бинкой)»;
I-et], с детерминативом [-г], «расчленяющее движение»: bat-
ter «долбить», clatter «стучать, греметь», chatter «бол-
тать», spatter «разбрызгивать», shatter «раздроблять»,
scatter «рассеивать», rattle «греметь», prattle «лепетать».
В этом последнем примере мы встречаемся с формальной осо-
бенностью, которая подтверждает нашу классификацию. В мор-
фологии английского языка не существует общего ограничения на
появление [-г] или [1] в качестве суффиксов, и, в частности, они
не исключаются и при наличии [г, 11 в составе слова: формы типа
brother «брат», rather «скорее», river «река», reader «читатель»,
reaper «жнец» или little «маленький», ladle «ковш», label «ярлык»
довольно распространены. Однако символические корни, содер-
жащие [г], никогда не принимают детерминативного суффикса
[-г]; вместо него они присоединяют [-1]. И наоборот, символиче-
ские корни, включающие [1], никогда не имеют детерминатива
[-1], но содержат [-г]:; символические корни типа brabble «прере-
каться» или blabber «болтать» вполне возможны, но *brabber
или *ЫаЬЫе — нет.
Анализ таких частных явлений, как корнеобразующие морфемы,
неизбежно будет крайне неполным и неопределенным, поскольку
фонетическое сходство, например, звука [Ь-1 в словах box «бить»,
beat «бить», bang «ударять» представляет какую-либо языковую
форму только тогда, когда оно сопровождается и семантическим
сходством, а для измерения или определения последнего, являю-
щегося частью окружающего нас практического мира, у нас нет
никаких критериев.
Глава XV
СУБСТИТУЦИЯ
XV. 1. Рассмотрев типы предложений (глава XI) и конструк-
ций (главы XII, XIII, XIV), обратимся теперь к третьему типу
значимой грамматической аранжировки — субституции (см.
§Х. 7).
Субститут — это языковая форма или грамматическое явле-
ние, которое при известных повторяющихся обстоятельствах заме-
няет любую из языковых форм, принадлежащих к данному клас-
су. Так, в английском языке субститут I «я» замещает любое суб-
стантивное выражение единственного числа, при условии если
это субстантивное выражение обозначает говорящего в том вы-
сказывании, где используется субститут.
Грамматическое своеобразие субституции связано с призна-
ками селекции: субститут заменяет только формы какого-то
определенного класса, который мы можем назвать сферой дейст-
вия (domain) данного субститута; так, сфера субститута I в англий-
ском языке — формальный класс субстантивных выражений.
Субститут отличается от обычных языковых форм, таких, как
thing «вещь», person «лицо», object «предмет», тем, что сферу его
действия можно определить грамматически. Вопрос о том, можно
ли такую обычную форму, как, например, thing «вещь», даже с
самым широким значением, использовать применительно к той
или иной практической ситуации, является практическим вопро-
сом значения; эквивалентность субститута, напротив, обусловлена
грамматически. Так, независимо от того, к кому или к чему мы
адресуемся, мы можем назвать этого реального или воображаемого
собеседника, обозначенного в форме субстантивного выражения,
посредством субститута you «вы»; для этого нам не нужно практи-
чески знать то лицо —человека, животное, предмет или абстрак-
цию,—к которому мы обращаемся как к собеседнику.
Субституты характеризуются также и другими особенностями:
часто это короткие слова и во многих языках они безударны;
субституты нередко имеют нерегулярные формы словоизменения
и словообразования (I «я», те «меня», ту «мой») и особые синтак-
сические конструкции. Во многих языках они выступают в виде
370
ГЛАВА XV
связанных форм, и их можно тогда охарактеризовать морфологи-
чески, например их позицией в структурной последовательности.
XV. 2. Одним из элементов значения каждого субститута
является общее значение того формального класса (class-mea-
ning), который служит сферой действия данного субститута. Общим
значением класса, например, у субститута you «вы» является общее
значение класса английских субстантивных выражений; общим
значением класса для I «я»—значение субстантивных выражений
единственного числа, а общим значением класса субститутов they
«они» и we «мы» — значение субстантивных выражений множе-
ственного числа.
Некоторые субституты имеют еще и более специальное зна-
чение, которого у соответствующего формального класса нет, но да-
же и в этих случаях ряд субститутов систематически представляет
всю сферу их действия. Так, who «кто» и what «что» вместе охваты-
вают общее значение класса английских субстантивных выра-
жений. Аналогичным образом he «он», she «она» и it «оно» вместе
покрывают общее значение класса субстантивных выражений
единственного числа; в пределах этого ряда he и she охватывают
ту же субсферу, что и who «кто», a it — ту же субсферу, что и what
«что», а различие между he «он» и she «она» предполагает еще и
дальнейшее самостоятельное разделение. По этой причине в за-
висимости от нашего выбора субститутов субстантивные выражения
английского языка делятся на подклассы личных (заменяемых
who «кто» и he — she «он — она») и неличных (заменяемых what
«что» и it «оно») выражений; далее личные субстантивные выраже-
ния единственного числа в свою очередь делятся на подклассы
мужского рода (заменяемые посредством he «он») и женского рода
(заменяемые посредством she «она»).
В добавление к общему значению класса каждый субститут
обладает еще одним элементом значения — типовым значением суб-
ститута; оно сводится к обычным обстоятельствам, при которых
осуществляется субституция. Так, I «я» заменяет любое субстан-
тивное выражение единственного числа (эта его сфера определяет
общее значение класса у I), при условии если данное субстантив-
ное выражение обозначает говорящего того самого высказывания,
в котором участвует I; это и есть типовое значение субститута I.
Обстоятельства, при которых осуществляется субституция, яв-
ляются практическими обстоятельствами, которые лингвист, соб-
ственно говоря, точно определить не может. Они очень сильно
различаются по своим деталям в различных языках; говоря на
иностранном языке, мы испытываем огромные затруднения, ста-
раясь правильно использовать субституты.
XV.3. Тем не менее нам представляется вполне оправданным
выйти на какое-то время за пределы лингвистики и обратиться к
СУБСТИТУЦИЯ
271
тем проблемам, с которыми сталкиваются здесь социологи или
психологи. Мы сразу же обнаруживаем, что различные типы суб-
ституции отражают элементарные обстоятельства акта произне-
сения речевого высказывания. Значения субститутов I «я», we
«мы» и you «вы» основаны на соотношении говорящий — слу-
шающий. Значения this «этот», here «здесь», now «теперь» и that
«тот», there «там», then «тогда» отражают пространственную и вре-
менную удаленность от говорящего или от говорящего и слушаю-
щего. Вопросительный тип who «кто», what «что», where «где»,
when «когда» стимулирует слушающего к произнесению какой-то
языковой формы. Отрицательный тип nobody «никто», nothing
«ничто», nowhere «нигде», never «никогда» исключает возможность
определенной языковой формы. Эти типы удивительно широко
распространены и единообразны (за исключением отдельных част-
ностей) во всех языках земного шара; среди них мы находим ти-
пы, выражающие практические связи, на которые человеческие
существа реагируют более однотипно, чем на любые иные отно-
шения,—это связи количественные и отождествляющие; ср., на-
пример, такие, как позитивно-негативные all «все», some «некото-
рый», any «любой», same «тот же самый», other «другой», и прежде
всего числительные: one «один», two «два», three «три» и т. д. Имен-
но на этих отношениях и связях основывается язык науки; из язы-
ковых форм, выражающих эти отношения, и складывается словарь
математики. Многие из этих субституционных типов имеют дело
с категориями вида и отдельной особи: они выбирают или отождест-
вляют индивидуумов (all «все», some «некоторые», any «любой»,
each «каждый», every «каждый», попе «никто» и т. д.) из какого-то
вида. Вероятно, во всех языках существует формальный класс
объектных выражений с общим значением класса «разновид-
ность, представленная отдельными особями». Поэтому субституты
объектных выражений, местоименные слова (pronominals), обычно
обнаруживают наиболее разнообразные типы субституционных
значений. В английском языке, где объектные выражения пред-
ставляют собой особую часть речи —существительное, субституты
существительного тоже составляют особую часть речи — место-
имение', существительные и местоимения вместе образуют более
крупную часть речи — субстантивные слова (substantive). Место-
имения отличаются от существительных, в частности, тем, что они
не сопровождаются определителями, выраженными прилагатель-
ными (ср. § XII. 14).
Далее, некоторые типы субститутов в значительной степени
характеризуются тем обстоятельством, что замещаемая ими форма
недавно встречалась в речи. Так, когда мы говорим Ask that poli-
ceman, and he will tell you «Спросите у того полисмена, и он вам
скажет», субститут he «оц» означает, помимо всего прочего, что
272
ГЛ A BA XV
субстантивное выражение мужского рода единственного числа,
которое было заменено субститутом, упоминалось совсем недавно.
Субститут, который на это указывает, является анафорическим или
зависимым субститутом, а недавно произнесенная замещенная
форма —его предшественником, антецедентом (antecedent). Одна-
ко это различие, по-видимому, никогда последовательно не прово-
дится: мы нередко сталкиваемся со случаями независимого использо-
вания субститутов, которые, как правило, выступают в качестве
зависимых. Таково, например, независимое использование it «оно»
в It’s raining «Идет дождь». У независимых субститутов нет пред-
варяющих форм (антецедентов) — они указывают на определенный
формальный класс и могут даже обладать сложным отождествляю-
щим или количественным значением субституционного типа (на-
пример: somebody «кто-либо», nobody «никто»), но они не указы-
вают, какая именно форма данного класса (например, какое
конкретное существительное) была замещена.
В целом, следовательно, значения субституционных типов скла-
дываются из элементарных отличительных черт той ситуации,
в какой произносится речь. Эти черты настолько просты, что чаще
всего их можно передать жестами: I «я», you «вы», this «этот»,
that «тот», попе «никто», one «один», two «два», all «все» и т. д.
По своей семантической близости к неязыковым формам реакции
указанные субституты, особенно субституты типа this и that, напо-
минают междометия; подобно междометиям, они иногда отклоня-
ются от фонетической модели того или иного языка (см. § IX. 7).
Поскольку, помимо общего значения класса замещаемых форм,
субституционный тип отражает и значение субститута в це-
лом, то мы можем с уверенностью сказать, что значения субсти-
тутов, с одной стороны, более всеобъемлющи и абстрактны, а с
другой —более просты и постоянны, чем значения обычных язы-
ковых форм. В своем общем значении класса субституты на один шаг
дальше, чем обычные формы, уходят от практической действитель-
ности, поскольку они обозначают не реальные предметы, а грам-
матические формальные классы; субституты — это, так сказать,
языковые формы второй степени. В своем значении субституты
к тому же более примитивны, чем обычные языковые формы, по-
скольку они обозначают простые явления той непосредственной
ситуации, в которой произносится речь.
Практическую полезность субституции увидеть не трудно.
Субститут употребляется чаще, чем любая другая из форм той же
сферы; следовательно, его легче произнести и узнать. Более того,
субституты в большинстве случаев представляют собой короткие
формы, и нередко, как в английском языке, они безударны или,
как во французском языке, по-иному приспособлены для быстрого
И легкого произнесения. Несмотря на такую экономию, субституты
СУБСТИТУЦИЯ
273
часто оказывают более надежное и точное действие, чем конкрет-
ные формы. Если на вопрос: Would you like some fine, fresh canta-
loupes? «Не хотите ли превосходных свежих дынь?» последует от-
вет: How much are cantaloupes? «Сколько стоят дыни?», то этот
ответ, вероятно, повлечет за собой задержку реакции или непра-
вильную реакцию («непонимание»), чем ответ How much are they?
«А почем они?» Особенно это справедливо в отношении таких суб-
ститутов, как I «я», значение которых понятно абсолютно всем,
тогда как упоминание конкретного имени говорящего для мно-
гих слушающих ничего бы не значило.
XV.4. Вернувшись в сферу лингвистики, мы можем теперь
почувствовать себя несколько более уверенно в определении значе-
ний субститутов благодаря тому, что мы узнали из нашего практи-
ческого экскурса. Мы замечаем также, что во многих языках зна-
чения субститутов повторяются в других формах: например, в анг-
лийском языке — у лимитирующих прилагательных (см. § XII. 14).
Значение субститута you «вы» можно сформулировать следую-
щим образом:
А. Общее значение класса: то же, что и у формального класса
субстантивных выражений, скажем, «предмет или пред-
меты».
Б. Типовое значение субститута: «слушающий».
Значение субститута he «он» можно сформулировать следую-
щим образом:
А. Общие значения класса:
1) Определимые в терминах формальных классов:
а) то же, что значение формального класса субстантивных
выражений единственного числа: скажем, «один предмет»;
б) то же, что значение формального класса, определяемого
субститутами who «кто», someone «кто-то», например
«лицо».
2) Создающие формальный класс, который иным путем не
выделяется: he используется только в применении к опре-
деленным объектам (лицам) единственного числа (остальные
замещаются she «она»), которые, таким образом, состав-
ляют подкласс с общим значением класса: «мужской род».
Б. Типовые значения субститута:
1) Анафора: he подразумевает, почти во всех случаях своего
употребления, что имя, обозначающее какой-то вид объек-
тов (лицо мужского пола), было недавно упомянуто, и та-
ким образом he означает одного из индивидуумов этого
Рида, скажем, «недавно упомянутый»,
274
ГЛАВА
2) Ограничение', he подразумевает, что данного индивидуума
можно узнать среди всех индивидуумов упомянутого вида;
этот элемент значения тот же, что значение синтаксиче-
ской категории определенных существительных (см. § XII.
14), и его можно сформулировать, скажем, как «отожде-
ствленный индивидуум».
XV.5. Субституты, субституционный тип которых сводится
только к анафоре, являются (простыми) анафорическими субсти-
тутами: помимо общего значения класса (которое, конечно, раз-
личается в зависимости от грамматических формальных классов
тех или иных языков), они указывают лишь на то, что конкретная
форма, которая замещается в данном случае (антецедент), только
что упоминалась. В английском личные глагольные выражения
анафорически замещаются формами do, does, did, например: Bill
will misbehave just as John did «Билл будет себя дурно вести, так
же как это делал Джон». Антецедент здесь — misbehave «плохо
себя вести»; соответственно, замещенная форма — misbehaved
«плохо себя вел». Несколько глагольных парадигм в английском
находятся за пределами сферы действия этой субституции: be
«быть», have «иметь», will, shall —вспомогательные глаголы бу-
дущего времени, сап «может», may «может», must «должен»; ср.
Bill will be bad just as John was (а не did) «Билл будет плохим,
таким же, каким был Джон». Существительные в английском языке
анафорически замещаются формой one (мн. ч. ones) при условии,
если их сопровождает определение, выраженное прилагательным:
I prefer a hard pencil to a soft one, hard pencils to soft ones «Я пред-
почитаю твердый карандаш мягкому, твердые карандаши мягким».
При подобном использовании one в качестве анафорического место-
имения оно отличается по своей принадлежности к формальному
классу от некоторых атрибутивных употреблений слова one «один»
(см. § XII. 14) и, в частности, тем, что образует множественное
число — ones. Подробно об этой анафорической субституции мы
скажем позднее (см. § XV. 8—10).
Придаточным предложениям, вводимым посредством as «как»,
than «чем», в английском языке присущ второй вид анафоры
для замещения личных глагольных выражений: мы можем ска-
зать не только Mary dances better than Jane does «Мэри танцует
лучше, чем танцует Джейн», но и Mary dances better than Jane
«Мэри танцует лучше, чем Джейн». Этот последний тип можно
описать, сказав, что (после as и than) действующее лицо (J апе)
является анафорическим субститутом для конструкций «дейст-
вующее лицо — действие» (Jane dances); или мы можем сказать,
что нулевой признак служит (после as и than) в качестве анафо-
рического субститута для личных глагольных выражений со-
СУБСТИТУЦИЯ
275
провождающих обозначение действующего лица. Другой случай
анафорического нулевого признака в английском языке — за-
мещение инфинитива после предлога to (как в I haven’t seen it,
but hope to «Я не видел этого, но надеюсь увидеть»), а также после
личных глагольных форм, принимающих определение, выражен-
ное инфинитивом без to (как в I’ll come if I сап «я приду, если смо-
гу»), Аналогичным образом нулевая анафора используется для
причастий после форм be и have, как в You were running faster
than I was «Вы бежали быстрее, чем бежал я»; I havent’t seen it,
but Bill has «Я не видел этого, но Билл видел». Нулевая анафора
для существительных, сопровождаемых прилагательными, упо-
требительна в английском языке только для вещественных су-
ществительных, как в 1 like sour milk better than fresh «Я люблю
кислое молоко больше, чем свежее». Для других существитель-
ных мы используем анафорические one, ones, за исключением не-
которых случаев, когда они стоят после определенных лими-
тирующих прилагательных.
Хотя некоторые формы простой анафорической субститу-
ции встречаются, по-видимому, во всех языках, детали этого явле-
ния весьма многообразны. Использование one, ones — своеобразная
черта английского языка; в родственных ему языках, обладающих
подобной же структурой, нулевая анафора применяется совершен-
но свободно для существительных, следующих за прилагательными;
ср. нем. grosze Hunde und kleine ['gro:se 'hunde unt 'klajnel «боль-
шие собаки и маленькие»; франц, des grandes pommes et des petites
[de grand pom e de ptit] «большие яблоки и маленькие». В некото-
рых языках подлежащее в типах полных предложений может быть
заменено нулевой анафорой; так, в китайском языке на утвержде-
ние, подобное [wo3 zjurj4 i2 khwaj 'pu4[ «Мне нужен (один) кусок
материи», ответом может быть ['jurj4 i4 'phi1 mo?l «Нужен один ру-
лон (вопросительная частица)?» В тагальском языке это явление
наблюдается в придаточных предложениях, например: [arj 'pu:nu>
aj tu'mu:bu? harj'gaij sa mag'bu.’ija] «Дерево (предикативная час-
тица) росло, пока не (атрибутивная частица) принесло-плоды».
XV.6. Вероятно, во всех языках используются местоименные
субституты, в которых анафора сочетается с определенной иден-
тификацией: замещенная форма — это отождествленный пред-
ставитель вида, указанного антецедентом Таков, как мы видели,
смысл английского местоимения he «он», употребленного, на-
пример, в Ask a policeman, and he will tell you «Спросите у поли-
смена, и он скажет вам». Субституты подобного рода часто, но
ошибочно называют «анафорическими»; более удачным назва-
нием было бы определительные (definite). В большинстве языков,
включая и английский, определительными субститутами не поль-
зуются, если антецедентом является говорящий или слушающий
276
ГЛАВА XV
или если антецедент охватывает и того и другого; по этой причине
об определительных субститутах часто говорят как о субститутах
3-го лица. Они обычно характеризуются теми же своеобразными
особенностями, что и субституты, указывающие на слушающего
или говорящего.
Английские определительные местоимения или местоимения
3-го лица — he «он», she «она», it «оно», they «они» — различны для
замещенных форм единственного и множественного числа, а в
единственном числе—для личных и неличных антецедентов',
личными являются he, she в отличие от неличного it. Как мы ви-
дели, различие между единственным и множественным числом в
английском языке передается и иначе (например, с помощью окон-
чаний существительных: boy «мальчик», boys «мальчики»); это же
относится и к дифференциации личных и неличных местоимений.
В пределах класса личных слов, однако, противопостав-
ление между he «он», которое используется с антецедентом муж-
ского рода, и she «она» — с антецедентом женского рода, прово-
дится в английском языке в других случаях (ср. употребление суф-
фикса -ess; см. § XIV. 7) непоследовательно. Поэтому именно
противопоставление между местоименными формами he и she соз-
дает основу для классификации английских одушевленных су-
ществительных на существительные мужского рода (то есть те,
для которых определительным субститутом служит he) и суще-
ствительные женского рода (то есть те, для которых используется
субститут she). С семантической точки зрения эта классифика-
ция довольно хорошо согласуется с биологическим делением на
мужской и женский пол.
В языках, где существительные различаются по родам (см.
§ XII. 7), местоимения 3-голица обычно дифференцируются соответ-
ственно роду антецедента. Так, в немецком языке существитель-
ные мужского рода, такие, как der Mann [der 'man] «человек, муж-
чина», der Hut [hu:t] «шляпа», имеют субститут 3-го лица ег [е:г],
как в er ist grosz [е:г ist 'gro:s] «он большой», где словом ег обо-
значается и человек, и шляпа, и любой другой антецедент, при-
надлежащий по типу согласования к «мужскому» классу;
существительные женского рода, такие, как die Frau [die'fraw]
«женщина», die Uhr [u:r] «часы», имеют субститут 3-го лица sie
[zi:], как в sie ist grosz «она большая»;
существительные среднего рода, такие, как das Haus [das
'haws] «дом» или das Weib [vajp] «женщина, жена», имеют субститут
3-го лица es [es], как в es ist grosz «оно большое».
Это противопоставление, непохожее на противопоставление he
и she в английском языке, совпадает с различием в форме определи-
телей к существительным (например, у определенного артикля
der : die : das).
СУБСТИТУЦИЯ 277
Значение определительного отождествления, т. е. способ, с помо-
щью которого отдельная особь отождествляется как представитель
какого-то определенного вида, названного в антецеденте, варьиру-
ется в различных языках, и определить его было бы, вероятно,
очень трудно. Важно, однако, заметить, что в языках, где суще-
ствует категория «определительных» (definite) сопроводителей к
существительным (таких, как в английском языке определенный
артикль the, this «этот», that «тот», my «мой», John’s «Джона»
и т. д.; см. § XII. 14), определительное местоимение отождеств-
ляет отдельную особь точно так же, как то или иное определение
отождествляет определяемое им существительное; так, he после
антецедента policeman равноценно по значению (за исключением
того своеобразного смысла, который связан с использованием из-
вестного субститута) словосочетанию the policeman. Остается упо-
мянуть также и о некоторых широко распространенных особен-
ностях, например о том не очень обычном для английского языка
случае, когда определительное местоимение произносится раньше,
чем его антецедент: Не is foolish who says so «Тот глуп, кто так
говорит». Если же антецедент представляет собой предикативный
член, стоящий после какой-либо формы глагола to be «быть»,
то в качестве определительного местоимения обычно употребляется
it, независимо от числа, одушевленности или пола: It was a two-
storey house «Это был двухэтажный дом»; It’s he «Это он»; It’s me
(I) «Это я»; It’s the boys «Это мальчики». Вместо инфинитивного
словосочетания в качестве действующего лица (actor)* (to scold
the boys was foolish «бранить мальчиков было глупо») англичане
чаще употребляют it, а инфинитивное словосочетание следует в
непосредственном паратаксисе (см. § XII. 2): It was foolish to scold
the boys «Было глупо бранить мальчиков». Словосочетание «дей-
ствующее лицо —действие», подобное You can’t come «Вы не мо-
жете прийти», не может выступать в качестве действующего лица,
но оно вполне возможно в непосредственном паратаксисе с it
в качестве действующего лица: It’s too bad you can’t come «Очень
плохо, что вы не можете прийти». Такое использование определи-
тельного местоимения как вводящего, предваряющего (anticipatory)
слова распространяется в немецком почти на любое действующее
лицо, но лишь при том условии, что местоимение идет первым;
так, наряду с ein Mann kam in den Garten [ajn 'man 'ka:m in den
'garten] «человек вошел в сад» существует форма es kam ein Mann
in den Garten, где использование es напоминает использование
наречия there «там» в английском языке. Если существительное
в паратаксисе стоит во множественном числе, в немецком языке es
сопровождается глаголом, также стоящим во множественном
* Практически речь идет о подлежащем.— Прим. ред.
278
ГЛ A BA XV
числе: наряду с zwei Aianner kamen in den Garten [tsvaj 'mener
'karmen] «два человека вошли в сад» существует форма es kamen
zwei Manner in den Garten.
Во французском языке определительное местоимение замещает
прилагательное: etes-vous heureux?—je le suis [e:t vu oero?—zo 1 sqi]
«Вы счастливы? — Да». Весьма близко к этому и употребление
определительных местоимений в периферийных случаях без вся-
кого антецедента, как в английском сленге: Beat it «Удирай»,
Cheese it «Берегись», Не hot-footed it home «Он побежал домой»,
Let ’er go! «Не мешайте!, Пусть ее!» Говорящие по-английски
употребляют they «они» в качестве названия действующего лица,
когда таковым являются люди вообще*: They say Smith is doing
very well «Говорят, что Смит весьма преуспевает». Наиболее рас-
пространенные конструкции подобного рода представлены псевдо-
безличным использованием определительного местоимения в ка-
честве чисто формального действующего лица, что характерно для
языков, где предпочтительной является конструкция «действую-
щее лицо — действие» : It’s raining «Идет дождь»; It’s a shame
«Позор». Такое построение наблюдается иногда наряду с подлинно
безличной конструкцией (см. § XI. 2). Так, в немецком рядом с
действительно безличными Mir war kalt [mi:r va:r zkalt] «Мне было
холодно», Hier wird getanzt [zhi:r virt ge'tantstl «Здесь танцуют»
определительное местоимение es может выступать как действующее
лицо, при условии если оно в словосочетании стоит на первом
месте: es war mir kalt; es wird hier getanzt. В финском языке без-
личные и псевдо-безличные формы служат для передачи различных
значений: puhutaan «говорят» (англ, there is talking) является под-
линно безличным; но sadaa «идет дождь» содержит определительный
субститут действующего лица (he, she, it), точно так же, как puhuu
«он, она, оно говорит».
XV.7. Определительные субституты не используются в боль-
шинстве языков в тех случаях, когда замещаемая форма обозна-
чает говорящего или слушающего или группу, включающую эти
лица; в таком случае употребляется иной тип субститутов — лич-
ные субституты. Субститут 1-го лица I «я» замещает упоминание
о говорящем, субститут 2-го лица thou «ты» — о слушающем. Это
независимые субституты, не требующие никакого предваритель-
ного произнесения замещаемой формы.
В добавление к субститутам I и thou в большинстве языков
используются также особые формы для групп людей, включаю-
щих говорящего или слушающего или и того и другого. Так, в
английском языке субститутом для группы людей, включающей
говорящего, является we «мы»; если в эту группу включен не гово-
* Неопределенно-личные формы.— Прим, ред.
СУБСТИТУЦИ Я
279
рящий, но слушающий, субститутом будет уе «вы». Во многих язы-
ках все три возможности строго различаются, как, например, в
тагальском, где наряду с [a'ku] «я» и [i'kawl «ты» существуют сле-
дующие формы, напоминающие формы множественного числа:
включает только говорящего (эксклюзивное местоимение 1-го
лица множественного числа): [ka'mi] «мы»,
включает говорящего и слушающего (инклюзивное местоимение
1-го лица множественного числа): [zta:ju] «мы», «мы с тобой»,
включает только слушающего (2-е лицо множественного числа):
[ka'jul «вы».
Аналогичным образом языки, различающие двойственное чис-
ло, допускают, как в языке самоа, пять комбинаций: «я-и-он»,
«я-и-ты», «вы-двое», «я-и-они», «я-и-ты-и-он (-или-они)», «ты-и-они».
Немногие языки в личных местоимениях различают также трой-
ственное число («три лица»).
В английском языке thou «ты» и уе «вы» представляют собой
устаревшие формы; своеобразной особенностью современного
английского языка является использование одной и той же формы
you «вы» как для слушающего, так и для группы лиц, включаю-
щей слушающего.
Во многих языках разные субституты 2-го лица используются
в зависимости от различных социальных отношений между говоря-
щим и слушающим. Так, во французском языке vous [vu] «вы»
используется почти так же, как в английском языке you и для един-
ственного, и для множественного числа, но если слушающий —
близкий родственник, друг, маленький ребенок или не-человек
(а, скажем, бог), тогда употребляется особая интимная форма
единственного числа toi [twa], В немецком языке местоимение 3-го
лица множественного числа Sie применяется также и для 2-го
лица единственного и множественного числа: Sie spaszen [zi: 'spa:-
sen] — это и «они шутят», и «вы (в единственном и во множествен-
ном числе) шутите», но в интимных формах, употребление которых
во многом сходно с использованием подобных форм во французском
языке, различается единственное и множественное число: du spa-
szest [du:spa:sest] «ты шутишь», ihr spaszt [i:r bpa:st] «вы шу-
тите».
Значение субститутов 2-го лица ограничивается в некоторых
языках тем обстоятельством, что они не встречаются в почтитель-
ной речи; вместо этого слушающего называют определенными поч-
тительными терминами (ваша честь, ваше превосходительство, ваше
величество). В шведском или польском языке говорят, например,
«Как мать себя чувствует?» или «Не придет ли господин завтра?»,
где слова, выделенные курсивом, обозначают слушающего. В не-
которых языках, таких, как японский или малайский, разли-
чается несколько субститутов и для 1-го и для 2-го лица, в зави-
280
ГЛ A BA XV
симости от отношений субординации между говорящим и слуша-
ющим.
Личные субституты и определительные субституты (3-го лица)
группируются во многих языках на основании их общих призна-
ков в некую замкнутую систему лично-определительных субсти-
тутов. В английском языке как ряд he, she, it, they, так и ряд I,
we, you (thou, ye) является в словосочетании безударным; боль-
шинство таких субститутов имеет особую форму винительного
падежа (те «меня», us «нас», him «его», her «ее», them «их», thee
«тебя»); большинство других образует иррегулярные притяжатель-
ные прилагательные (ту «мой», our «наш», his «его», her «ее», their
«их», thy «твой»), причем некоторые из этих прилагательных
имеют особую форму для нулевой анафоры (mine «мой» и т. д.,
см. XV. 5). Во французском языке лично-определительные ме-
стоимения имеют особые (конъюнктные, conjunct) формы, когда
они встречаются в качестве действующего лица или объекта при
глаголе (см. § XII. 12); они имеют разные падежные формы для
разных позиций, что вообще не свойственно субстантивным сло-
вам французского языка; более того, от них образуются при-
тяжательные прилагательные: moi [mwa] «я», mon chapeau [mo’1
йаро] «моя шляпа», тогда как для других субстантивных слов это
не характерно: le chapeau de Jean [1э §аро d za11)] «шляпа Жана».
Очень часто лично-определительные субституты встречаются в
особых синтаксических конструкциях. Так, в английском, немец-
ком и французском языках личные глагольные формы имеют раз-
ные показатели согласования для разных лиц, выступающих в
качестве имени действующего лица: ср. англ. I ат «я есть»: thou
art «ты есть»: he is «он есть»; франц, nous savons [nu savon] «мы
знаем», vous savez [vu save] «вы знаете», elles savent [el saw]
«они (женский род) знают», ils savent [i saw] «они знают».
Лично-определительные местоимения могут даже характеризо-
ваться довольно стройной структурой. Так, в алгонкинских языках
начальный элемент [ке-] встречается в формах, включающих слу-
шающего; если форма не включает слушающего, то [пе-] обозна-
чает говорящего; если не включается ни говорящий, ни слушаю-
щий, то в начале стоит [we-]; ср. в языке меномини:
[kenah] «ты» [kena?] «мы» (инкл.) [kenua?] «вы»
[nenah] «я» [пепа?] «мы» (экскл.)
[wenah] «он» [wenua?] «они». В * * *
В языке самоа, где дифференцируется двойственное и множе-
ственное число, существуют:
[а?и] «я» [ima:ua] «мы двое» (экскл.) [ima:tou] «мы» (экскл.)
[ita:ua] «мы двое» (инкл.) [itartou] «мы» (инкл.)
СУБСТИТУЦИЯ
281
[?ое] «ты» [?oulua] «вы двое»
[ia] «он» [ila:ua] «они двое»
[?outou] «вы»
[ilaitou] «они».
Различение двойственно-тройственно-множественного числа
наблюдается в языке о-ва Аннатом (Меланезия):
[ainjak] «я», [aijumrau] «мы двое» (экскл.), [aijumtai] «мы
трое» (экскл.), [aijama] «мы» (экскл.);
[akaijaul «мы двое»( инкл.), [akataijj «мы трое» (инкл.), [akaija]
«мы» (инкл.);
[aiek] «ты», [aijaurau] «вы двое», [aijautaij] «вы трое», [aijaua]
«вы»;
[aien] «он», [arau] «они двое», [ahtaij] «они трое», [ага]
«они».
Во многих языках лично-определительные субституты высту-
пают как связанные формы. Так, в латинском языке личные формы
глагола содержали определительно-личный показатель действу-
ющего лица или объекта:
атб «я люблю», amas «ты любишь», amat «он (она, оно) любит»,
amamus «мы любим», amatis «вы любите», amant «они любят»;
amor «меня любят», amaris «тебя любят», amatur «его (ее, его)
любят», amamur «нас любят», amamini «вас любят», amantur
«их любят».
В некоторых языках подобным же образом в глагольную форму
включается и действующее лицо и объект действия; ср. в языке
кри: [nisa:kiha:w] «я люблю его», [nisa:kiha:wak] «я люблю их»,
[kisa:kiha:w] «ты любишь его», [nisa:kihik] «он любит меня»,
[nisa:kihikuna:n] «он любит нас» (экскл.), [kisa:kihitina:n] «мы
любим тебя», [kisa:kihitin] «я люблю тебя» и т. д., через всю об-
ширную парадигму.
В языке кри в связанной форме выступает также владелец
предмета: [nitastutin] «моя шляпа», [kitastutin] «твоя шляпа»,
[utastutin] «его шляпа» и т. д. Во всех этих случаях связанная
форма 3-го лица может быть предвосхищена в антецеденте-сущест-
вительном: лат. pater amat «отец он-любит; отец любит» (см.
§ XII. 9).
Лично-определительная система может дополняться за счет
различения тождественности и нетождественности, как, например,
при дифференциации те «меня» и myself «меня самого», где по-
следняя форма подразумевает тождество с действующим лицом
(I washed myself «я помылся», то есть «я мылся сам»; см. § XII. 8);
ср. также исл. hans «его» и sin «свой». Эти различия проявляются
также и в связанных формах, например в обвиативных формах
алгонкинских языков (см. § XII. 8); аналогичным образом в древ-
негреческом языке наряду с обычным выражением действующего
лица посредством связанной формы, как в ['elowsel «он мыл»,
282
ГЛАВА XV
существовала форма среднего залога, означавшая, что действую-
щее лицо одновременно само подвергается действию: [e'lowsato]
«он мылся (сам)» или «он мыл для себя».
Другие виды уточнения менее распространены; так, в языке
кри наряду с глаголом, выражающим действующее лицо и его
объект ([ninituma:w] «Я спрашиваю о нем, зову его», [ninitute:n]
«Я прошу это»), и формой, выражающей действующее лицо и два
объекта действия ([ninitutamawa:w] «Я прошу у него это»), суще-
ствует также форма, выражающая действующее лицо, объект
и заинтересованное лицо ([ninitutamwam] «Я прошу это в связи с
ним», то есть «для того, чтобы он это использовал» или «по его
приказанию»),
XV.8. Указательные (demonstrative), или деиктические (deictic),
типы субституции основаны на относительной близости к говоря-
щему или слушающему. В английском языке два типа таких субсти-
тутов; они обозначают более близкий и более дальний ряды явле-
ний и совпадают по значению с лимитирующими прилагательными
this «этот» и that «тот» (см. § XII. 14). Указательные субституты мо-
гут быть зависимыми (то есть они могут соотноситься анафорически
с какой-то предшествующей языковой формой, называющей некую
разновидность) или независимыми. Однако и в том и в другом
случае они отождествляют индивидуальный предмет в пределах
какой-то (названной или неназванной) разновидности. Субститу-
ция данного типа в английском языке осуществляется при помощи
местоимений this «этот» (these «эти»), that «тот» (those «те»), которые
входят в иной класс, чем омонимичные лимитирующие прилага-
тельные, а также отличаются от словосочетаний этих прилагатель-
ных с анафорическим one (см. § XV. 5). Эти формы обычно не ис-
пользуются для замены одушевленных существительных, посколь-
ку, например, использование this и these в This is my brother «Это
мой брат», These are my brothers «Это мои братья» нельзя рассма-
тривать как замещение одушевленных существительных. Зависи-
мыми субститутами в единственном числе являются this one «этот»,
that one «тот», а независимыми — this, that; отсюда следует раз-
личие между, скажем, такими случаями, как Of these books,
I like this one better than that one «Из этих книг мне эта нравится
больше, чем та», и конструкциями с необозначенными предметами:
I like this better than that «Мне нравится это больше, чем то».
Во множественном числе, однако, these и those в обоих случаях
употребляются без анафорического ones.
Во французском языке мы сталкиваемся с более дифференциро-
ванной системой. Здесь существуют три типа указательной лими-
тации и субституции: общий тип, от которого два других специ-
альных типа отличаются тем, что в них добавлены наречия ci
[si] для более близкого положения и la [1а] для более далекого.
СУБСТИТУЦИЯ
283
Формы лимитирующего прилагательного, зависимого местоимения
и независимого местоимения различны:
Прилагательное Зависимое местоимение Независимое местои\ение
Единственное число Мужской род се [sa] celui [salqi] ce [sa]
Женский род cette [set] celle [sei]
Множественное число Мужской род ces [se] ceux [so]
Женский род ces [se] celles [sei]
Например: cette plume-ci [set plym si] «это перо»; De ces deux
plumes, je prefere celle-ci a celle-la [da se do plym, za prefe:r sei si a
sei la] «Из этих двух перьев я предпочитаю это тому», но о нена-
званных предметах: Je prefere ceci a cela [sa si a sa la] «Я предпо-
читаю это тому». Местоимения без ci и la встречаются лишь в опре-
деленных конструкциях: De ces deux plumes, je prefere celle que
vous avez [sei ka vuz ave] «Из этих двух перьев я предпочитаю то,
что у вас»; ср. также употребление независимого местоимения в
C’est assez [s et ase] «Этого достаточно».
Указательные типы субституции не всегда четко отграничи-
ваются от определительных; подобным же образом указательные
лимитирующие определители могут смешиваться с простыми пока-
зателями определенности (типа определенного артикля the). В не-
мецком языке в ряде диалектов существует только одна парадигма,
безударные формы которой используются в качестве определенного
артикля: der Mann [der 'man] «человек», а при наличии ударения —
в качестве указательного лимитирующего прилагательного: der
Mann [zde:r 'man] «тот человек», или как местоимение: der [zde:r]
«тот (кто...)». Такое использование der очень похоже на исполь-
зование определительного местоимения ег [е:г] «он», и основным
различием является, по всей вероятности, использование der (но
не ег) во втором из двух паратактически соединенных полных
предложений: Es war einmal ein Mann, der hatte drei Sohne [es
'va:r ajnzma:l ajn 'man, de:r ,hate zdraj 'zo:ne] «Жил однажды
человек, у которого было (букв, «тот-который имел») три сына».
Во многих языках указательная субституция представлена
большим количеством типов; так, в некоторых диалектах англий-
ского языка к противопоставлению this «этот» и that «тот» добав-
ляется уоп «вон тот» для обозначения предметов еще более далеких.
В латинском языке местоимение hie употребляли для предметов,
которые находились ближе всего к говорящему, iste — для тех
предметов, которые ближе всего были к слушающему, и ille —
для отстоящих дальше всех. В языке квакиутл проводится анало-
284
ГЛАВА XV
гичное различие, но число форм здесь в два раза больше в связи с
тем, что здесь противопоставляются также предметы, находящиеся
«в поле зрения» и «вне поля зрения». В языке кри имеются
[awa] «этот», [ana] «тот», а также [o.ja] «то, что недавно было в
наличии, но сейчас находится вне поля зрения». В эскимосском
языке можно обнаружить целый ряд форм: [шаппа] «этот (пред-
мет)», [anna] «тот, который расположен к северу», [qanna]
«тот, который расположен к югу», [раппа] «тот, который располо-
жен к востоку», [каппа] «тот, который расположен здесь, внизу»,
[sanna] «тот, который расположен внизу, в море», fiijrja] «тот
(предмет)» и т. д.
Помимо местоимений, в английском языке встречаются еще и
адвербиальные формы: here «здесь»: there «там», hither «сюда»:
thither «туда», hence «отсюда»: thence «оттуда», now «теперь»:
then «тогда»; в этих формах на th-, однако, указание нередко сли-
вается с простой анафорой: Going to the circus? I’m going there
too «Идете в цирк? Я иду туда тоже». Аналогичным образом so
«так» (и как архаизм также thus «так, таким образом») является
как указательным, так и (чаще) анафорическим (I hope to do so
«Я надеюсь так и сделать»). Формы, подобные (do it) this way «(сде-
лай это) таким образом», this sort (of thing), this kind (of thing)
«подобного рода (вещь)», лежат на границе между субститутами и
обычными языковыми формами.
XV.9. Вопросительные субституты побуждают слушающего в
своем ответе либо указать на род предмета, либо отождествить
индивидуума, поэтому в английском языке вопросительные субсти-
туты встречаются только в вопросах, требующих развернутого от-
вета. Среди местоимений мы находим независимое who? «кто?»
(аккузатив whom «кого?») для одушевленных и what? «что?»
для неодушевленных предметов; они относятся как ко всему роду
в целом, так и к отдельным особям данного рода. Только для не-
одушевленных предметов употребляется также независимое which?
«который?», используемое при отождествлении отдельного пред-
мета в пределах какой-то ограниченной группы, но не рода в це-
лом. Зависимыми субститутами, требующими отождествления
индивидуумов в пределах какой-то ограниченной группы, являют-
ся which one?, which ones?, «который из?, которые из?»
Кроме этих местоимений, мы можем отметить вопросительные
субституты where? «где?», whither? «куда?», whence? «откуда?»,
when? «когда?», how? «как?», why? «почему?» В некоторых язы-
ках, например в меномини, встречаются вопросительные глаголь-
ные субституты [we?se:kewj «какой он?».
Закрепление вопросительных форм за определенными синтак-
сическими позициями весьма распространено. Так, часто они огра-
ничены позициями в предикате двусоставного типа предложения.
СУБСТИТУЦИЯ
285
Порядок слов и глагольная форма во множественном числе в Who
аге they? «Кто они?», What are those things? «Что представляют со-
бой эти вещи?» демонстрируют как раз особенности подобного рода.
В современном французском языке неличное quoi [kwaj «что?»
почти никогда не используется в качестве субъекта действия или
его объекта, но, напротив, фигурирует как предикативный член и
выступает в специальной конъюнктной форме que [кэ], как в
Qu’est-ce que c’est [k е s кэ s еД «Что есть это, которое это есть?
Что это такое?» и Qu’est-ce qu’il a vu? [k е s k il a vyi] «Что это та-
кое, что он видел? Что он видел?» В некоторых языках вопроси-
тельные субституты всегда являются предикатами приравниваю-
щих предложений, как в тагальском языке: [zsi:nu ад nagbi'gaj
sa i'ju^] «Кто тот-кто-дал тебе? — Кто дал это тебе?», или в мено-
мини: [awe:? pe:muhneti] «Кто тот-идущий мимо? — Ктоидеттам?»
XV. 10. Различные возможности выбора отдельных предметов
из того или иного рода предметов представлены самыми разнообраз-
ными замещающими формами и особенно местоимениями. В англий-
ском языке почти все формы подобного рода состоят из лимити-
рующих прилагательных с анафорическим one, ones (см. § XV. 5)
или же образуются путем субстантивации тех же слов, то есть
путем их перехода в другой формальный класс. Существует нема-
ло различий, которые, правда, не всегда строго проводятся, между
зависимой и независимой субституцией, а в пределах последней —
между личным (одушевленным) и неличным (неодушевленным)
классами. Роль различных лимитирующих прилагательных не-
одинакова; эти различия вводят еще один признак, который не-
обходимо учитывать при их классификации (см. § XII. 14).
1) Некоторые лимитирующие прилаг ательные, подобно обыч-
ным прилагательным, могут в сочетании с one, ones выступать
как анафорические субституты. Так обстоит дело, как мы видели,
с this, that в единственном числе и при определенных условиях с
which?, what?. Данное положение сохраняет силу в применении к
each «каждый», every «каждый», whatever «какой бы ни», whichever
«какой бы ни» и к сочетаниям many а «многие», such а «такой»,
what а «что за». Так, мы говорим: Не was pleased with the child-
ren and gave each one a penny «Он остался доволен детьми и дал
каждому по пенни». В качестве независимых субститутов в англий-
ском языке используются this «этот», that «тот», which «который»,
what «какой», whichever «какой бы ни», whatever «какой бы ни»,
но только применительно к неодушевленным предметам; форме
every соответствуют личные формы everybody «все, каждый
(человек)», everyone «все, каждый (человек)» и неличное everything
«всё»; у местоимения each независимой формы нет.
2) Лимитирующие прилагательные either «каждый из двух»,
former «первый из вышеупомянутых двух», latter «последний из
286
ГЛАВА XV
двух вышеупомянутых», last «последний», neither «ни один из
двух», «ни тот, ни другой», other «другой», such «такой», а также
порядковые числительные first «первый», second «второй» и т. д.
употребляются как сами по себе, так и в сочетании с анафориче-
скими one, ones. Эти варианты различаются главным образом
оттенками значений. Так, англичане говорят: Here are the books;
take either (one) «Вот книги; возьми любую (из них)». Слово
other «другой» образует особый подкласс в силу того, что оно
имеет форму множественного числа others : You keep this book and
I’ll take the others (the other ones) «Вы подержите эту книгу, а я
возьму другие (другие книги)». При независимом употреблении
эти слова используются преимущественно как неличные.
3) Особенностью остальных лимитирующих прилагательных
является то, что они не соединяются с анафорическим one, ones.
Так, англичане говорят: Here are the books; take one (two, three,
any, both, all, a few, some и т. д.) «Вот книги, возьми одну (две,
три, любую, обе, все, несколько, какие-либо и т. д.)». Независимые
субституты обнаруживают огромное многообразие. Так, all «все»
используется как неличное: All is not lost «Не все потеряно»;
That’s all «Вот и все». Напротив, one, будучи безударным, яв-
ляется личным: One hardly knows what to say «Не знаешь, что и
сказать». Несколько форм употребляется независимо лишь в сло-
жениях; таковы личные somebody «кто-то», someone «некто»,
anybody «любой», anyone «всякий» и неличные something «что-
то», anything «что угодно».
4) Несколько лимитирующих прилагательных характеризуется
рядом необычных черт. Артикль the в сочетании с анафорическим
one, ones образует зависимый субститут при том условии, если да-
лее следует какое-либо другое определение: the one(s) on the table
«тот (те), что на столе»; в других случаях он не встречается в ме-
стоименном употреблении, а вместо него употребляется определи-
тельное местоимение. Неопределенный артикль а в сочетании с
другими прилагательными не оказывает влияния на функцию по-
следних: many a one «многие», another (one) «другое (что-нибудь)».
С другой стороны, артикль а может сопровождаться анафорическим
one только в эмфатической форме not a one «ни один». Во всех
ог гальных случаях его местоименного использования one заме-
няет a: take an apple «возьми яблоко» соответствует местоимен-
ному take one «возьми одно». Определителю по «не» параллелен
зависимый субститут попе «никто, ничто, ни один», но обычно мы
используем вместо него сочетание not с any (I didn’t see any «Я не
видел ни одного»); независимыми субститутами являются сложные
слова nobody «никто», по one «ни один», nothing «ничто» (архаизм
naught «ничто»).
Из указанных типов субституции отрицательный, разу-
СУБСТИТУЦИЯ
287
меется, представлен во всех языках и часто характеризуется осо-
бым своеобразием. К нему относятся также неместоименные no-
where «нигде», never «никогда» и разговорное nohow «никак». Во
многих языках, как и в большинстве форм нелитературного анг-
лийского, эти субституты сопровождаются общим отрицательным
наречием: I can’t see nothing «Я ничего не вижу». Количественные
типы (all «все», one «один», two «два», three «три» и т. д.) также,
очевидно, универсальны. Что касается селективных типов суб-
ституции, то здесь наблюдается большое разнообразие. В ряде
языков существуют такие типы субституции, для которых в анг-
лийском языке нет точных соответствий. Так, в русском языке
некто подразумевает, что говорящий может отождествить индиви-
дуума (но не делает этого) (ср. в английском языке Someone told
me the other day that... «Кто-то сказал мне недавно, что...»), тогда
как кто-нибудь не указывает на такую возможность (ср. англ.
There’s someone at the door «У двери кто-то есть»). Еще один тип —
кое-кто — подразумевает, что в других случаях выбирается дру-
гой индивидуум (ср. англ. Now and then someone tries «Время от
времени кое-кто пытается»).
XV.И. Субституты часто бывают связаны с особыми синтакси-
ческими функциями; так, мы уже видели, что вопросительные
субституты в английском и многих других языках ограничены
определенными позициями в предложении. В ряде языков суще-
ствуют особые местоимения для предикативного использования.
В языке меномини, например, наряду с формами типа [nenah]
«я», [enuh] «тот, кто» (одушевленное),[eneh 1 «тот» (неодушевленное)
имеются параллельные формы, которые встречаются только в ка-
честве предикатов; нормальный субститут выступаете [kehkemam
eneh] «он -знает-это ту (вещь); он знает это», но предикативная фор-
ма— в [ene? ks:hkenah] «та (вещь), та-которую-он-знает; вот что он
знает» или в [enu? ke:hkenah] «тот (человек), тот-кто-знает-это;
тот человек —это тот, кто знает это». Подобные предикативные
формы изменяются по тем же категориям, что и глагол, то есть
принимают, например, особые окончания для выражения катего-
рии вопросительного настоящего [enet ke:hkenah?] «Это то, кото-
рое он знает? Это та вещь, которую он знает’» или настоящего,
выражающего удивление: [enesa? ke:hkenahl] «Так это и есть то,
что он знает!» и т. д.
Релятивные (относительные) субституты английского языка
принадлежат к довольно широко распространенному, но отнюдь
не универсальному типу: субститут указывает, что словосочетание,
в котором он фигурирует, является включенной (или завершающей)
формой. В английском языке такие словосочетания имеют ту же
структуру, что и наиболее употребительный тип полного предло-
жения (конструкция «действующее лицо—действие»), и только
288
ГЛАВА XV
наличие релятивного субститута отличает их от полных предло-
жений. Английские релятивные субституты who (whom) «кто (ко-
го)», which «который», where «где»,when «когда», that «что, который»
отличаются от других субститутов тем, что принадлежат к иному
классу. Они или словосочетание, которое их содержит, находятся
на первом месте в придаточном предложении. В первую оче-
редь сюда относится анафорическое that, личное who и неличное
which: the boy who (that) ran away «мальчик, который убежал»,
the book which (that) he read «книга, которую он читал»; the house
in which we lived «дом, в котором мы жили». Если релятивный суб-
ститут занимает в придаточном предложении место объекта при
глаголе, предложного обстоятельства или предикативного члена,
то здесь возможен также и нулевой субститут: the man I saw
«человек, (которого) я видел»; the house we lived in «дом, мы
жили в (котором)», the hero he was «герой, (каким) он был».
В обычной английской речи относительные придаточные предложе-
ния отождествляют индивидуальный антецедент; в более официаль-
ном стиле мы встречаем также неотождествляющие относительные
придаточные предложения с модуляциями, характерными для па-
ратактического предложения: The man, who was carrying a big
bag, came up to the gate «Человек, который нес большой мешок,
подошел к воротам».
В языках с падежными формами окончания относительных ме-
стоимений, как правило, обусловлены соответствующими формами
в придаточном предложении: I saw the boy who ran away «Я видел
(того) мальчика, который убежал»; The boy whom I saw ran away;
«(Тот) мальчик, которого я видел, убежал». В латыни нормальной
формой было бы in hac vita quam nunc ego dego «В этой жизни,
которую я сейчас веду», где антецедент vita стоит в аблативе (бла-
годаря управлению предлога in), а относительное местоимение
quam «которую» — в аккузативе, как объект глагола dego. Однако
в языках со сложной системой словоизменения можно иногда
наблюдать притяжение (attraction) относительного местоимения к
той словоизменительной форме, которая присуща собственно ан-
тецеденту: в латинской форме vita in hac qua nunc ego dego, име-
ющей то же значение, что и приведенная выше нормальная форма,
относительное местоимение qua стоит в аблативе и согласуется с
антецедентом, а не в аккузативе, что следовало бы ожидать в силу
его позиции в придаточном предложении.
Независимые релятивные субституты, не имея антецедентов,
позволяют придаточному предложению заменить указание на тот
или иной род предмета: Take what (ever) you want «Возьми что
(только) ты пожелаешь»; Ask whom (ever) you like «Спроси кого
(только) хочешь»; Whoever says so is mistaken «Кто бы так ни го-
ворил, ошибается». В английском языке такие предложения ис-
еувституция 289
пользуются так же, как паратактические определения к полному
предложению: Whatever he says, I don’t believe him «Что бы он ни
сказал, я ему не верю». Подобное же различие между зависимыми
и независимыми случаями субституции выступает в английских
адвербиальных субститутах: зависимое: the time (when) he did it
«время, (когда) он это сделал»; the house where we lived «дом, где
мы жили»; независимое: We’ll see him when he gets here «Мы уви-
дим его, когда он придет сюда»; We visit them whenever we can
«Мы навещаем их, когда только можем»; We take them where(ver)
we find them «Мы покупаем их, где бы мы их ни встретили».
Глава XVI
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
XVI. 1 Значимые явления языковой сигнализации бывают двух
видов: лексические формы, которые состоят из фонем, и грамма-
тические формы, которые состоят из таксем (признаков аранжиров-
ки; см. § X. 5). Если мы расширим термин лексический так, чтобы
он охватывал все формы, которые можно описать в терминах фо-
нем, включая даже такие формы, которые уже содержат определен-
ные грамматические признаки (например, poor John «бедный
Джон», или duchess «герцогиня», или ran «бежал»), то параллелизм
лексических и грамматических признаков можно продемонстри-
ровать при помощи следующей системы терминов:
1) Наименьшая и не имеющая значения единица языковой сиг-
нализации: фемема-,
а) лексическая: фонема-,
б) грамматическая: таксема-,
2) Наименьшая единица языковой сигнализации, имеющая зна-
чение: глоссема-, значение глоссемы — ноэма;
а) лексическая: морфема-, значение морфемы — семема-,
б) грамматическая: тагмема-, значение тагмемы—эписе-
мема-,
3) Значимая единица языковой сигнализации, наименьшая или
комплексная: языковая форма-, значение языковой формы — язы-
ковое значение-,
а) лексическая: лексическая форма-, значение лексической
формы — лексическое значение-,
б) грамматическая: грамматическая форма-, значение грам-
матической формы — грамматическое значение.
Каждая лексическая форма связана с грамматическими фор-
мами в двух направлениях. С одной стороны, лексическая форма,
даже когда она взята сама по себе, абстрагированно, обнаружи-
вает значимую грамматическую структуру. Если это комплексная
форма, она обнаруживает определенную морфологическую или
синтаксическую конструкцию (duchess, poor John); если же это
морфема, она м - кет характеризоваться теми или иными морфо-
логическими признаками (будучи, например, модифицированной
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
291
морфемой; ср. men «люди» или ran «бежал»; см. § Х1П.7). В немо-
дифицированной морфеме (man «человек», run «бежать») отсутствие
грамматической конструкции может рассматриваться как положи-
тельный ее признак. С другой стороны, лексическая форма в любом
конкретном высказывании, являясь особой языковой формой,
всегда сопровождается той или иной грамматической формой. Она
выступает в определенной функции, и случаи, в которых преиму-
щественно данная лексическая форма встречается, составляют
в совокупности ее грамматическую функцию. Лексическая форма
появляется в предложениях определенного типа или, если это
связанная форма, она вообще в качестве предложения не высту-
пает; она может занимать определенную позицию в определен-
ных конструкциях или, если это междометие, появляться лишь
в немногих конструкциях или вообще в них не встречаться; нако-
нец, она бывает замещенной формой при некоторых типах суб-
ституции, а если это субститут, она появляется как замещаю-
щая форма в определенных субституциях. Функции лексических
форм создаются таксемами селекции, которые помогают образо-
ванию грамматических форм. Лексические формы, выполняющие
какие-либо общие функции, принадлежат к одному формальному
классу.
Функции лексических форм представляют собой очень сложную
систему. Некоторые функции, являясь общими для большого числа
форм, характеризуют обширный формальный класс; так, в англий-
ском языке функции, которые характеризуют формальный класс
субстантивных выражений (служащих для образования такого типа
предложений, как обращение; занимающих при глаголе позицию
действующего лица, или прямого объекта, или же позицию об-
стоятельства с предлогом; лежащих в основе притяжательных при-
лагательных и т. п.), являются общими для практически неогра-
ниченного количества слов и словосочетаний. На основе различных
функций могут возникать частично совпадающие формальные
классы. Так, выполнение функции действующего лица характерно
для субстантивных выражений и для типично инфинитивных сло-
восочетаний (to scold the boys would be foolish «бранить мальчиков
было бы глупо»). Другие функции могут быть ограничены весьма
немногочисленными лексическими формами или вообще только
одной лексической формой; например, словосочетания, концент-
рирующиеся вокруг существительного way «путь, способ», являют-
ся, по-видимому, единственными субстантивными выражениями,
которые функционируют как наречия образа действия и которым со-
ответствует вопросительный субститут how? «как?» (this way «таким
путем (образом, способом)», the way I do «так, как я делаю» и т. д.).
Отдельные лексические формы могут вследствие попеременной
принадлежности к разным формальным классам (см. § XII.14)
10*
292
ГЛАВА XVI
обнаруживать необычные сочетания функций. Так, egg «яйцо»
является в английском языке исчисляемым существительным (the
egg, an egg), но оно встречается также и как вещественное суще-
ствительное (Не spilled egg on his necktie «Он запачкал яйцом гал-
стук»). Salt «соль» — вещественное существительное и, соответст-
венно, имеет множественное число только в специализированном
значении «виды, разновидности соли». Однако, перейдя в дру-
гой подкласс, существующий внутри данного класса, salt образует
также и форму множественного числа salts «соли» (как в Epsom
salts «сернокислый магний, английская соль») со значением «со-
стоящий из частиц», и в этом смысле оно принадлежит к тому же
подклассу, что oats «овес», grits «овсяная крупа» и т. п. Англий-
ское слово man «человек» —это исчисляемое, личное существи-
тельное мужского пола (a man, the man..., he), но, входя одно-
временно в другой класс, оно может рассматриваться также и
как имя собственное, как, например, в man wants but little
«много ли человеку надо»; man is a mammal «человек — мле-
копитающее животное». Слово one из-за сложности своих функ-
ций принадлежит, собственно, к пяти разным формальным
классам. В качестве детерминатива (см. § XII.14) оно подчи-
няется правилу, согласно которому всем исчисляемым сущест-
вительным в единственном числе должен предшествовать опре-
делитель из указанного класса (one house «один дом», one mile
«одна миля»); в качестве обычного числительного one встречается
вместе с определенными детерминативами (the one man «тот са-
мый (один ) человек», this one book «эта одна книга», my one friend
«мой один-единственный друг»); one замещает неопределенный ар-
тикль а с анафорой существительного (см. § XV. 10), когда ника-
кого другого определителя нет: Here are some apples; take one
«Вот несколько яблок; возьми себе одно»; оно употребляется в
качестве независимого местоимения со значением «любой че-
ловек вообще». При этом one всегда безударно и лежит в основе
производных one’s «свой» и oneself «себя» (one can’t help oneself
«самого себя не превозмочь»); и, наконец, one является анафори-
ческим субститутом для существительных после прилагательного,
и в этом случае оно образует множественное число —- ones (the
big box and the small one «большой ящик и маленький», these
boxes and the ones in the kitchen «эти ящики и те, что на кух-
не»; см. § XV. 5).
XVI.2. Грамматика языка включает таким образом сложную
систему правил (таксем селекции), согласно которым каждая
лексическая форма используется только в определенных установ-
ленных функциях; каждая лексическая форма закреплена всегда
за обычными формальными классами. Для того чтобы описать грам-
матический строй того или иного языка, нужно определить фор-
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
293
мальные классы каждой лексической формы и выявить, какие при-
знаки побуждают говорящих причислить ту или иную лексическую
форму к определенному формальному классу.
Традиционный ответ на этот вопрос мы встречаем в школьных
грамматиках, где делается попытка установить формальные клас-
сы на основе общих значений того или другого класса — иными
словами, исходя из значений, общих для всех лексических форм
данного формального класса. В школьной грамматике говорится,
например, что существительное—это «название лица, места
или вещи». Такое определение предполагает наличие более обшир-
ных философских и научных знаний, чем те, которыми обладает
человечество, и подразумевает, далее, что формальные классы
языка совпадают с классификациями, которые дал бы философ или
ученый. Является ли, например, fire «огонь» вещью? На протя-
жении более чем столетия физики полагали, что это скорее дей-
ствие или процесс, чем какая-либо вещь. Исходя из этой точки
зрения, глагол burn «гореть» здесь больше подходит, чем суще-
ствительное fire. Наш язык обозначает прилагательным hot
«горячий», существительным heat «жара» и глаголом to heat
«нагревать» то, что физик считает движением частиц (молекул).
Аналогичным же образом в школьной грамматике класс существи-
тельных множественного числа определяется с помощью значения
«более, чем одно (лицо, место, вещь)», но кто сможет на основании
этого догадаться, что oats «овес» — это множественное число, тогда
как wheat «пшеница» — это число единственное? Общие значения
классов, подобно всем другим значениям, не поддаются опреде-
лению в пределах лингвистики и в целом не совпадают со значе-
ниями строго определенных специальных терминов. Принять
такие определения значения, которые в лучшем случае являются
лишь паллиативом, вместо того, чтобы осуществлять отождеств-
ление в формальных терминах,— значит сойти с научных позиций.
Значения классов — это просто совокупность, или, другими
словами, наиболее важные общие факторы грамматических зна-
чений, которые сопутствуют формам. Сформулировать общее зна-
чение класса — значит найти какую-то формулу, включающую
все грамматические значения, в которых употребляются данные
формы. В английском языке личные глагольные формы (runs «бе-
жит», ran away «убежал», is very kind «очень добр», scolded the
boys «бранил(а) мальчиков» и т. п.) встречаются только в одной
позиции и только в одной конструкции, а именно как действие в
конструкции «действующее лицо — действие» (John ran away
«Джон убежал»). Даже тогда, когда они используются изолирован-
но, они выступают только как завершающие предложение, которое,
соответственно, предполагает какое-либо действующее лицо. Те-
перь мы можем сформулировать значение конструкции «дейст-
294
ГЛАВА XVI
вующее лицо — действие» в очень приблизительном виде, как «А
совершает В», где А — номинативное выражение (John), а В —
выражение с личной глагольной формой (ran away). Такая форму-
лировка определяет для нас значения двух указанных позиций:
значение позиции действующего лица — «тот, кто совершает В»,
и значение позиции действия — «то, что совершает А». Следова-
тельно, поскольку в английском языке выражения с личной гла-
гольной формой встречаются всегда в этой и только в этой позиции,
общее значение данного класса тождественно значению этой их
единственной позиции, а именно — «совершено предметом».
Если мы определим общее значение более крупного формаль-
ного класса глаголов как «действие», тогда общим значением
класса личных глагольных выражений в английском языке будет
«(действие), совершенное действующим лицом».
В тех случаях, когда формальный класс характеризуется более
чем одной функцией, общее значение класса определить труднее,
но и здесь оно является не чем иным, как производным от грамма-
тических значений, в которых данные формы употребляются.
В английском языке субстантивные выражения встречаются, на-
пример, в позиции действующего лица в конструкции «действую-
щее лицо — действие» (John ran) с позиционным значением «со-
вершающий действие». Они встречаются в позиции объекта в кон-
струкции «действие — объект действия» (hit John «ударил
Джона») с позиционным значением «тот, кто подвергается дей-
ствию». Они встречаются в позиции обстоятельства в обстоя-
тельственной конструкции (beside John «рядом с Джоном») с
позиционным значением типа «центр, по отношению к которому
что-то совершается». Они имеют место и в морфологической кон-
струкции с посессивным суффиксом (John’s «Джона») и с по-
зиционным значением «обладатель». Не перечисляя всех остальных
функций субстантивных выражений в английском языке, можно
сказать, что общее значение, одинаковое для всех лексических
форм этого формального класса, следующее: «то, что может быть
производителем действия, объектом действия, центром, по отно-
шению к которому что-то совершается, обладателем предметов»
и т. п. Сможем ли мы это представить в виде более короткой фор-
мулы, зависит от имеющейся в нашем распоряжении терминологии;
например, мы можем обобщить только что приведенное общее зна-
чение класса термином «предмет».
Приведенных примеров вполне достаточно, чтобы показать,
что общие значения классов не поддаются строгому и четкому оп-
ределению и потому не могут служить основой для лингвистиче-
ского исследования. Это лишь неясные ситуативные признаки,
которые невозможно определить в терминах лингвистики. Люди,
говорящие по-английски и употребляющие субстантивные выра-
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
295
жения этого языка в рамках общепринятых функций, отнюдь не
руководствуются при этом соображениями о том, обозначает ли
каждая использованная ими лексическая форма предмет. Формаль-
ные классы, подобно другим лингвистическим явлениям, могут
быть определены не в терминах значения, но только в терминах
лингвистических (то есть лексических или грамматических) при-
знаков.
XV 1.3. Формальный класс той или иной лексической формы
обусловлен для говорящего (а следовательно, и для адекватного
описания данного языка) структурой и составом этой формы, на-
личием в ней особого составляющего — показателя (marker) —
или идентичностью самой формы.
1. Комплексная форма обычно причисляется к тому или иному
формальному классу в зависимости от ее структуры и состав-
ляющих. Такое эндоцентрическое словосочетание, как fresh milk
«свежее молоко», принадлежит к тому же формальному классу,
что и его главная часть или его центр (см. § XII. 10). В таком экзо-
центрическом словосочетании, как inthehouse«B доме», содержится
типичное составляющее (в нашем примере предлог in «в»), которое
обусловливает его отнесение к совершенно определенному формаль-
ному классу. Таким образом, формальный класс словосочетания
обычно определяется, в сущности, по формальному классу одного
или более включенных в него слов. По этой причине говорящему
(и грамматисту) не приходится иметь дело с каждым словосочета-
нием в отдельности. Формальный класс почти любого словосочета-
ния известен, если известны синтаксические конструкции и фор-
мальные классы слов. Формальные классы слов являются, следо-
вательно, основными и для синтаксиса. Школьная грамматика
признает это: она пытается, правда, при помощи ошибочных мето-
дов, определить формальные классы слов, особенно наиболее об-
ширные из этих формальных классов (части речи), и затем пока-
зывает, как составляются словосочетания.
2. Иногда функция словосочетания обусловлена каким-либо осо-
бым составляющим, показателем [маркером]. В английском языке,
например, словосочетания, состоящие из предлога to и инфини-
тивного выражения, относятся к особому формальному классу
маркированных инфинитивных словосочетаний, функция которых
отличается от функций немаркированных инфинитивных выраже-
ний, поскольку первые выступают в качестве действующего лица
(to scold the boys was foolish «бранить мальчиков было глупо»),
а также определений к существительным, глаголам и прилагатель-
ным (a chance to go «возможность пойти»; he hopes to go «он надеется
пойти»; glad to go «рад пойти»). Определительные прилагательные
образуют, соединяясь с существительными, словосочетания, кото-
рые характеризуются известной закрытостью; this fresh milk
296
ГЛАВА XVI
«это свежее молоко» не может быть далее дополнено прилагатель-
ными, что отличает его от fresh milk или milk (см. § XII.10). В тех
случаях, когда какой-то небольшой по объему формальный класс
обусловливает особую функцию в словосочетании, формы этого
класса можно рассматривать как показатели. Так, например,
английские определительные прилагательные, предлоги, сочини-
тельные и подчинительные союзы можно считать такими показа-
телями; они образуют небольшие формальные классы, и наличие
в словосочетании какой-либо из форм этого класса в известном
отношении обусловливает формальный класс данного словосочета-
ния. Другими примерами подобных форм могут служить частицы
в китайском и тагальском языках (см. § XI 1.13).
3. Наконец, лексические формы могут условно или нерегулярно
относиться к какому-то формальному классу, на принадлежность
к которому не указывает ни их структура, ни какой-либо показа-
тель. Так, словосочетание in case «в случае, если» имеет структуру
«предлог -J- существительное» и тем не менее употребляется как
подчинительный союз: In case he isn’t there, don’t wait for him
«В случае, если его там нет, не ждите его». Словосочетания this
way «этим способом, так», that way «тем способом», the other way
«иначе», the same way «так же» имеют субстантивную структуру,
но используются они как глагольные определители особого под-
класса (образа действия), и им соответствует вопросительный суб-
ститут how? «как?». Аналогичным образом некоторые существи-
тельные и словосочетания с существительными являются в англий-
ском языке сами по себе или в словосочетаниях глагольными опре-
делителями класса when? «когда?»: Sunday «в воскресенье», last
winter «прошлой зимой», tomorrow morning «завтра утром». Фор-
мальные классы английских слов в значительной степени услов-
ны: ничто не указывает нам на то, что man «человек», boy «маль-
чик», lad «парень», son «сын», father «отец» —существительные
мужского пола, что run «бежать», bother «беспокоиться» — гла-
голы, что sad «грустный», red «красный», green «зеленый» — при-
лагательные и т. д. В высшей степени условно определяется фор-
мальный класс морфем. При исчерпывающем описании того или
иного языка должны быть зафиксированы все формы, функция ко-
торых не обусловлена ни их структурой, ни тем или иным показа-
телем. Описание должно, следовательно, включать лексикон, или
список морфем, с указанием формального класса каждой морфемы,
а также списки всех комплексных форм, функции которых в какой-
то мере нерегулярны.
XV 1.4. Формальные классы не являются взаимоисключающими,
но перекрещиваются и частично совпадают друг с другом, вклю-
чаются один в другой и т. д. Так, в английском языке номинатив-
ные выражения, выступающие в функции действующего лица,
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
297
включают как субстантивные слова, так и маркированные инфини-
тивы (to scold the boys would be foolish «бранить мальчиков было
бы глупо»), С другой стороны, среди субстантивных слов мы нахо-
дим некоторые местоименные формы, которые в силу своей сверх-
дифференцированности не используются в качестве субъекта дей-
ствия: те «меня, мне», us «нам, нас», him «его», her «ее», them «им,
их», whom «кому, кого». Одна группа субстантивных слов — герун-
дии (scolding — букв, «ругание») — принадлежит к тому же
формальному классу, что и инфинитивы и другие глагольные фор-
мы, поскольку герундии выступают в качестве главного члена для
некоторых типов определителей, таких, как объект (scolding the
boys «ругание мальчиков»). По этой причине систему частей речи
в языках, подобных английскому, трудно описать удовлетвори-
тельно: перечень частей речи будет зависеть от того, какие функ-
ции мы сочтем наиболее важными.
Часто, однако, можно провести границу между обширными
формальными классами, подобными упомянутым выше, и мелкими
классами — такими, как класс существительных типа foot «нога»,
goose «гусь», tooth «зуб» или ох «бык» (с неправильными формами
множественного числа). Крупные формальные классы, которые
делят без остатка либо весь лексикон, либо тот или иной важный
формальный класс на формальные классы, приблизительно равные
по величине, называются категориями. Так, части речи английско-
го языка (существительное, глагол, прилагательное ит. д.) являют-
ся категориями этого языка. Категориями следует считать и суще-
ствительные единственного и множественного числа, поскольку
эти два формальных класса, приблизительно равных по величине,
являются подразделениями, полностью охватывающими весь фор-
мальный класс существительных. В целом формы словоизменения,
которые встречаются соответственно в каждой парадигме, также
представляют категории, например различные формы глагольной
парадигмы, включая формы согласования личных глаголов (am : is :
аге или was : were) и пересекающиеся с ними формы времени и
наклонения личных глаголов (he is : he was : he were).
He все категории, однако, являются словоизменительными.
Выбор местоимения he «он» или she «она» влечет за собой деление
всех английских существительных (одушевленных) на категории
мужского и женского пола, но вместе с тем для их различения не
существует ни особого окончания, ни регулярного словопроиз-
водства. В этих целях лишь спорадически используются те или
иные показатели (count «граф»: countess «графиня», Paul «Поль» :
Pauline «Полина», Albert «Альберт» : Alberta «Альберта»), со-
вершенно нерегулярное словопроизводство (duck «утка» : drake
«селезень», goose «гусыня» : gander «гусак»), словосложение
(he-goat «козел», billy-goat «козел», bull-buffallo «буйвол»),
298
ГЛАВА XVI
супплетивные образования (son «сын» : daughter «дочь», ram «ба-
ран» : ewe «овца») или просто переход из одного класса в другой
(a teacher... he «учитель ... он»: a teacher ... she «учительница ...
она»; Francis «Франциск» : Frances «Франческа»),
Далее, некоторые категории являются синтаксическими и
выступают не в словоизменении, а в словосочетаниях. Таковы
категории определенности и неопределенности существительных
(a book «какая-то книга» : the book «известная, определенная кни-
га»), или, в английском языке, категория аспекта (wrote : was
writing), завершенности действия (wrote : had written)*, или за-
лога (wrote : was written «писал : был написан»).
Категории языка, особенно те, которые затрагивают морфо-
логию (book «книга» : books «книги»; he «он» : she «она»), настолько
всепроникающи, что любой человек, стоит ему только начать изу-
чать свой язык, обязательно заметит их. В обычном случае этот
человек, зная только свой родной язык или еще какие-либо дру-
гие, ему близкородственные, может ошибочно принять категории
своего языка за универсальные формы речи, или «человеческого
мышления», или даже самого мироздания. Поэтому значительная
доля того, что считается «логикой» или «метафизикой», представ-
ляет собой не что иное, как неумело перефразированные основные
категории языка, родного для того или иного философа. Задача
лингвистов будущего — сравнение категорий различных языков
и выяснение того, какие из них представляют собой явления уни-
версальные или по крайней мере широко распространенные. Так,
формальный класс, соответствующий английским субстантивным
выражениям с общим значением класса «предмет», существует,
по-видимому, повсеместно, хотя во многих языках это отнюдь не
условный класс, подобно английским существительным, но класс,
обусловленный в значительной степени наличием показателей,
как в малайском или китайском языках (см. § XI 1.13).
XVI.5. Наши знания об окружающем мире свидетельствуют
о том, что некоторые языковые категории соотносятся с классами
реальных предметов. Так, можно допустить, что наш неязыковой
мир действительно состоит из предметов, действий, качеств, свойств
и отношений, которые сопоставимы с существительными, глаго-
лами, прилагательными, наречиями и предлогами английского
языка. Тем не менее и в этом случае оказывается, что во многих
других языках перечисленные классы предметов не находят отра-
жения в соответствующих системах частей речи. Более того, нам
все равно пришлось бы определять части речи английского языка
* Русский перевод не адекватен грамматическому значению английских
форм.— Прим. ред.
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
299
не по их соотношению с различными явлениями реального мира,
но лишь по их функциям в синтаксическом строе английского
языка.
Это отчетливо проявляется в том обстоятельстве, что языки с
разветвленной системой частей речи всегда содержат абстрактные
формы-, в них существуют параллельные формы с одинаковым лек-
сическим значением, которые используются в различных синтак-
сических позициях. Так, глагол типа run «бежать» или прилага-
тельное smooth «гладкий, ровный» не могут выполнять роль дей-
ствующего лица, но для выполнения этой функции имеются формы
абстрактных существительных типа run «бег» (как в The run will
warm you up «Бег согреет вас») и smoothness «гладкость, уравно-
вешенность». Было бы ошибкой полагать, что подобные абстракт-
ные формы встречаются только в языках культурных народов;
они встречаются во всех языках, которые закрепляют различные
формальные классы за различными синтаксическими пози-
циями.
Категории языка, следовательно, нельзя определять в терми-
нах философии; определяя их по формальным признакам, мы
можем столкнуться с большими трудностями при попытках
описания их значений. Чтобы показать это, достаточно обратиться
к некоторым из наиболее известных категорий.
Число, как оно выступает в противопоставлении единственного
и множественного числа в английском языке, приближается, по-
видимому, к какой-то универсальной категории человеческой реак-
ции. Тем не менее случаи, подобные oats «овес» наряду с wheat
«пшеница», или Epsom salts «английская соль» наряду с table salt
«столовая соль», за пределами языка, очевидно, никакого оправда-
ния не имеют.
Категория рода в английском языке сближается с внеязы-
ковым различением личности и пола, но даже здесь некоторые жи-
вотные (the bull «(определенный) бык» ... he или it) и другие пред-
меты (the good ship «(определенное) хорошее судно» ... she или it)
трактуются по-разному. Категории рода в большинстве индоевро-
пейских языков— типа двучленной системы во французском языке
или трехчленной системы в немецком (см. § XI 1.7) — не соответ-
ствуют ничему реальному в мире, и это справедливо в отношении
большинства таких классов. В алгонкинских языках все люди и жи-
вотные относятся к одной категории — «одушевленному» роду, но
к нему относятся также и некоторые предметы, например: «мали-
на», «чайник» и «колено». Все остальные предметы, в том числе и
«земляника», «чаша», «локоть», относятся к другому, «неодушев-
ленному» роду. В некоторых языках банту число подобных клас-
сов доходит до двадцати, причем классификация по числу наслаи-
вается здесь на классификацию по роду.
300
ГЛАВА XVI
Категория падежа — число падежей колеблется от двух, как в
английском (he «он» : him «его»), до двадцати или около этого,
как в финском языке,— напоминает различные ситуации реаль-
ного мира, но при этом в их соотношении никакой последователь-
ности уловить нельзя. Так, в немецком языке объект действия при
глаголе стоит в винительном падеже, как в er bat mich[e:r zba:t mix]
«он попросил меня», но некоторые глаголы требуют объекта в да-
тельном падеже, как в er dankte mir [е:г 'dagkte mi:r] «он поблаго-
дарил меня»; ср. также примеры из латинского языка, приведен-
ные в § XII.8.
Категория времени на первый взгляд представляется рациональ-
ной, особенно в языках типа латинского, где различается на-
стоящее (cantat «он поет»), прошедшее (cantavit «он пел») и будущее
(cantabit «он споет») время, но даже и здесь можно обнаружить,
что эта категория не соответствует нашему внеязыковому опыту:
для передачи прошлых событий в латыни, как и в английском
языке, используется «историческое настоящее», и значения латин-
ских временных форм в целом включают указания не только на
относительное время.
В английском языке категория аспекта различает действие
«точечное» (некоторые грамматисты называют его перфективным
или совершенным), рассматриваемое как бы в целом (Не wrote the
letter «Он написал письмо»), и «длительное» (durative) (некоторые
называют его имперфективным, несовершенным), которое продол-
жается какой-то известный период времени и на протяжении
которого может произойти еще что-то другое (Не was writing the
letter «Он писал письмо»). Для практических ситуаций это значе-
ние трудно уловимо, и в английском языке наблюдаются явные
случаи изменения указанного соотношения: так, некоторые гла-
голы постоянно выступают в «точечных» временах (I think he is
there «Думаю, что он там»; Не is funny «Он смешон») и бывают дли-
тельными только в определенных конструкциях или значениях
(I am thinking of him «Я (все время) думаю о нем»; Не is being
funny «Он смешит»), В русском языке, где виды во многом сходны
с английскими, некоторые глаголы, такие, как «есть» или «пить»,
постоянно выступают в дуративной форме.
Распространенной глагольной категорией, отсутствующей в
английском языке, является итеративность действия, в соответ-
ствии с которой различаются действие однократное и действие пов-
торное, как в русском языке Он бежал домой (как-то однажды)
и Он бегал домой (неоднократно, например каждый день) к
1 В английском языке итеративность не играет никакой роли в глаголь-
ных формах: Не played tennis every day (точечн.) «Он играл в теннис каждый
день» и Не was playing tennis every day (длит.) «Он играл в теннис каждый
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
301
Категория завершенности, или перфективности, противопостав-
ляет имперфективное, незавершенное действие действию перфек-
тивному, завершенному, результаты которого сказываются и в
настоящем: ср. Не writes «Он пишет» и Не has written «Он напи-
сал» (перфект.); Не is writing «Он пишет» (длит.) и Не has been
writing «Он писал» (длит., перфект.); Не wrote «Он написал» и Не
had written «Он написал» (перфект.); Не was writing «Он писал»
(длит.) и Не had been writing «Он написал» (длит., перфект.). Раз-
личие между этими формами едва ли можно определить в терми-
нах практической ситуации, и в разных языках обнаруживается
неодинаковая дистрибуция подобных форм.
В английском языке существует много наклонений, переда-
ющих разное отношение действия к его реальному протеканию.
Морфологически в английском языке дифференцируются «реальное»
(Не is here «Он здесь») и «нереальное» действие (If he were here «Если
бы он был здесь»), но синтаксически здесь выделяется целый ряд
форм, которые характеризуются своеобразным употреблением не-
которых нерегулярных («вспомогательных») глаголов, за которыми
следует инфинитив без частицы to: Не will write «Он хочет напи-
сать»; shall write «должен написать»; can write «может написать»;
must write «должен написать»; may write «возможно, напишет».
Следует отметить, что в этих сочетаниях инфинитив довольно
часто является точечным и только изредка дуративным [длительным]
(I shall be writing «Я буду писать» (длит.)); в русском же языке в
будущем времени, которое довольно точно соответствует англий-
ским сочетаниям с shall или will, вид различается ничуть не менее
последовательно, чем в настоящем или прошедшем времени. Ис-
пользование различных наклонений связано во многих языках с
различиями в синтаксической позиции и согласовании. В англий-
ском языке, например, нереальность выступает только в придаточ-
ных предложениях, вводимых с помощью if «если» или though
«хотя», или в сочетании с формами наклонения, выраженными сло-
восочетаниями: Не would help us «Он помог бы нам» выражает не-
реальность по сравнению с Не will help us «Он поможет нам».
Аналогичные осложнения обнаруживаются при использовании
различных наклонений и в других языках, например во француз-
ском; ср. Je pensequ’il vient [za pans k i vjen] «Думаю, что он при-
дет», где глагол придаточного предложения стоит в изъявительном
(реальном) наклонении, но Jenepense pas qu’il vienne [zo n pcins
день» не отличаются от Не played a set of tennis (точечн ) «Он сыграл партию
в теннис» и Не was playing a set of tennis (длит.) «Он играл партию в теннис»
В латинском, французском и новогреческом повторное действие и длительное
действие слились в один класс: франц. Il ecrivait [il ecrive] значит «Он писал»
(однажды, или многократно, или обычно). В русском языке повторные дей-
ствия рассматриваются как длительные, но в пределах дуративного класса
они отличаются, по крайней мере для некоторых глаголов, от однократных
302
ГЛАВА XVГ
pci к i vjen] «я не думаю, чтобы он пришел», где глагол придаточ-
ного предложения употреблен в сослагательном (возможном)
наклонении.
XVI.6. Как мы видели в § XVI.3, функция некоторых форм
обусловлена их составляющими или их структурой. Если какая-
либо функция обусловлена именно таким образом, говорят,, что
она регулярна-, если же функция не обусловлена подобным образом,
то она считается нерегулярной. Так, если известно, что слова fox
«лиса» и ох «бык» представляют собой нарицательные существитель-
ные единственного числа, которые колеблются между неличным
(средним) и личным мужским родом, то мы можем сказать, что
слову fox присуща регулярная функция сочетания с суффиксом
множественного числа [-ez] в форме foxes «лисы» (поскольку эта
функция наблюдается у бесчисленного множества существитель-
ных единственного числа), но что ох характеризуется нерегулярной
функцией, поскольку оно сочетается с суффиксом множественного
числа [-п]. Лингвисты обычно применяют термины регулярный и
нерегулярный к самой форме и говорят, например, что fox — это
«регулярное» существительное, а ох — «нерегулярное»; следует,
разумеется, специально указать ту функцию, по отношению к
которой употребление этих терминов справедливо, так как в
остальных своих функциях существительные fox и ох совершенно
сходны. Расширительно лингвисты употребляют эти термины так-
же по отношению к результирующим формам, в которых данные
функции проявляются, и говорят, например, что форма множест-
венного числа foxes является регулярной, а форма множествен-
ного числа oxen — нерегулярной.
Говорящий может использовать форму в той или иной регуляр-
ной функции даже в том случае, если он никогда эту форму не
слышал: он, возможно, произнесет форму foxes, даже если никогда
раньше этой конкретной формы множественного числа не встречал.
Однако употребить ту или иную форму в нерегулярной функции
он может, только если когда-либо слышал, как ее используют в
данной функции: oxen «быки» произнесут только те говорящие,
которые слышали эту форму от других говорящих. Таким образом,
при описании языка регулярные функции можно сформулировать
для всего формального класса в целом; можно, например, сформу-
лировать правила регулярного образования множественного числа
английских существительных, не прибегая к перечислению всех
существительных этого языка. Напротив, при нерегулярности
функций мы вынуждены перечислять все формы данного класса:
мы должны выделить существительное ох, к которому во мно-
жественном числе присоединяется -еп, а также существительные
foot «нога», tooth «зуб», goose «гусь», которые образуют множест-
венное число с помощью субститута [ij] и т. п.
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
303
Если принять такое различие, то можно сказать, что любая
форма, которую говорящий способен произнести, не встречая ее
до этого, является регулярной по своим непосредственно составля-
ющим и отражает регулярные функции своих составляющих, а
любая форма, которую говорящий может произнести лишь после
того, как он ее слышал от других говорящих, является нерегуляр-
ной. Строго говоря, следовательно, каждая морфема языка пред-
ставляет собой нерегулярность, поскольку говорящий может ис-
пользовать ее, только услыхав, как ее употребляют другие, а
тот, кто знакомится с описанием какого-либо языка, узнает о
существовании той или иной морфемы лишь в том случае, если
она была зарегистрирована в этом описании специально. Лексикон
по существу представляет собой приложение к грамматике —
это список основных нерегулярных форм. Это становится еще
более очевидным, если принять во внимание значения, по-
скольку значение каждой морфемы принадлежит ей лишь в силу
условной традиции. В таком языке, как английский, где каждая
морфема условно причисляется к какому-либо грамматическому
классу, эта особенность должна быть рассмотрена как нерегуляр-
ность: говорящий должен убедиться на опыте, а лингвист, описы-
вающий язык, особо зафиксировать тот факт, что pin «булавка»
является существительным, spin «прясть» — глаголом, thin «тон-
кий» — прилагательным, in «в» — предлогом и т. д. Эту задачу
обычно также оставляют за лексиконом; грамматика фиксирует
только те виды нерегулярностей, которые присущи не всем мор-
фемам данного языка, а термины регулярный и нерегулярный при-
меняются только по отношению к тем признакам, которые прояв-
ляются в грамматике.
Если допустить такое ограничение, то окажется, что большин-
ство языковых форм регулярно в том смысле, что говорящий, ко-
торому известны их составляющие и грамматическая модель, мо-
жет произнести их, никогда не слыхав раньше; более того, иссле-
дователь не может надеяться перечислить их все, поскольку воз-
можности сочетания практически бесконечны. Так, например, в
английском языке классы номинативных выражений и личных
глагольных выражений настолько обширны, что многие вполне ве-
роятные конструкции «действующее лицо—действие», как, скажем,
A red-headed plumber bought five oranges «Рыжий водопроводчик
купил пять апельсинов», быть может, никогда раньше не были про-
изнесены. Однако никогда нельзя быть уверенным, что подобное
утверждение справедливо по отношению к тому или иному конкрет-
ному сочетанию, которое нам случится услышать. Грамматическая
модель (тип предложения, конструкция или субституция) часто
называется аналогией. Регулярная аналогия позволяет говорящему
произносить языковые формы, которых он раньше не слышал; мы
304
ГЛАВА XVI
говорим, что он произносит их по аналогии со сходными формами,
которые уже встречал.
Напротив, нерегулярная аналогия может охватывать ряд форм,
но говорящий редко произносит новую форму по аналогии с теми,
которые он слышал. Например, словосочетания at least «по край-
ней мере», at most «самое большее», at best «в лучшем случае»,
at worst «в худшем случае», at first «сначала», at last «наконец»
построены по одинаковой модели (at + прилагательное на -st),
но аналогия ограничена только очень небольшим количеством
форм. В at all «совсем» (где прилагательное не кончается на -st
и наблюдается нерегулярное сандхи) и в don’t «не надо» мы стал-
киваемся с уникальной аналогией. Когда в быт вошел автомобиль,
любой говорящий мог с равным успехом образовать сложные слова
automobile-driver «водитель автомобиля» по аналогии с cab-driver
«извозчик» (букв, «водитель кэба»), truck-driver «водитель грузови-
ка» и т. д.; напротив, такое сложное слово, как cranberry «клюква»,
с уникальным первым членом, произносится лишь теми говорящими,
которые его уже слышали. Если мы примем во внимание значения,
мы сможем сказать то же самое о говорящем, который называет
словом blackbird «дрозд» определенную разновидность птиц,
потому что данное сложное слово приобрело это значение в силу
условной традиции. Такая форма, как charlestoner «тот, кто тан-
цует чарльстон», образована по регулярной аналогии с dancer
«тот, кто танцует», waltzer «тот, кто танцует вальс», two-stepper
«тот, кто танцует тустеп» и т. п., но такая форма, как duchess
«герцогиня», уникальна (см. § Х.6). Промежуточными между ними
являются случаи, подобные словам женского рода на -ess, которые
в общем и целом не выходят за пределы традиционных форм: мы
говорим poetess «поэтесса», sculptress «женщина-скульптор», но не
* paintress «художнесса». Иногда, правда, говорящий может продол-
жить эту аналогию, образуя такие формы, как, скажем, profitee-
ress «спекулянтка», swindleress «мошенница». Даже английские
корнеобразующие морфемы (см. § XIV.9) характеризуются извест-
ной гибкостью. Услыхав такую форму, как squunch, со значением
«шагать по мокрой земле, хлюпая и увязая», мы не можем опре-
делить, слышал ли ее говорящий раньше или он использует анало-
гию: [skw-1, как в squirt «разбрызгивать», squash «раздавливать,
расплющивать», и [-one], как в crunch «хрустеть, скрипеть под
ногами».
Регулярные аналогии языка — это не что иное, как навыки
субституции. Предположим, например, что говорящий никогда не
слышал конструкции Give Annie the orange «Дай Анни апельсин»,
но что он слышал и произносил ряд форм, подобных следующим:
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
зм
Baby is hungry. Poor Baby! Baby’s orange. Give Baby the
orange!
«Ребенок голо- «Бедный ребе- «Апельсин ре- «Дай ребенку
ден». нок!» бенка». апельсин!»
Papa is hungry. Poor Papa! Papa’s orange. Give Papa the
orange!
«Папа голоден». «Бедный папа!». «Папин апель- «Дай папе апель-
син». син!»
Bill is hungry. Poor Bill! Bill’s orange. Give Bill the
orange!
«Билл голоден». «Бедный Билл!» «Апельсин Бил- «Дай Биллу
ла». апельсин!»
Annie is hung- Poor Annie! Annie’s orange......................
ry.
«Анни голодна». «Бедная Анни!» «Апельсин Ан-
ни».
Кроме этого, у говорящего уже выработался навык — ана-
логия, в соответствии с которой он использует Annie в тех же
позициях, что и Baby, Papa, Bill, и потому в соответствующей
ситуации он произнесет новую форму Give Annie the orange! «Дай
Анни апельсин!». Когда говорящий произносит комплексную фор-
му, мы в большинстве случаев не в состоянии установить, слышал
ли он ее прежде или образовал ее сам по аналогии с другими форма-
ми. Образование какой-то формы по аналогии с другими формами
напоминает решение пропорционального уравнения, в котором с
левой стороны будет неопределенно большой ряд отношений:
Baby is hungry: Annie is hungry >
Poor Baby: Poor Annie = Give Baby the orange : x
Baby’s orange : Annie’s orange I
или:
dog : dogs «собака : собаки» a
pickle: pickles «пикули» (ед. ч.): «пикули» (мн. ч.) | = radio : х
potato : potatoes «картофелина : картофелины» 1 «приемник»
piano : pianos «рояль : рояли» )
XV 1.7. Сила и богатство языка заключается в морфемах и
тагмемах (типах предложений, конструкциях, субституциях). Ко-
личество морфем и тагмем любого языка исчисляется тысячами.
К тому же в каждом языке существуют еще многочисленные ком-
плексные формы со специализированными значениями, которые
не могут фигурировать в чисто лингвистическом описании, но
которые играют важную роль на практике. Лингвист может, на-
пример, установить, что английские сложные слова типа blackbird
306
ГЛАВА XVI
«дрозд», bluebird «синица», whitefish «сиг» или словосочетания типа
give out «выдавать», fall out «выпадать», throw up «извергать» не-
сут специализированные значения, но он не в состоянии опреде-
лить точно эти значения, хотя в практической жизни они столь же
необходимы и полезны, как и любые другие семемы.
Согласно общераспространенной точке зрения, богатство языка
зависит будто бы от числа используемых в нем различных слов,
но это число не поддается определению, поскольку слова свободно
создаются по аналогии с различными морфологическими конструк-
циями. Например, после того как мы приняли за отдельные слова
play «играть», player «игрок» и dance «танцевать», следует ли нам
выделить в качестве отдельного, четвертого слова dancer «танцор»,
если оно не содержит никакой дополнительной глоссемы? Если
следует, тогда количество слов в каждом языке оказывается прак-
тически бесконечным. Когда нам говорят, что Шекспир в своих
произведениях использовал 20 тысяч различных слов, а Мильтон
в своих поэмах — около 8 тысяч, то мы делаем отсюда ошибочный
вывод, что менее красноречивые говорящие используют гораздо
меньше слов. То, что Шекспир употребил так много различных слов
при таком сравнительно небольшом объеме текста, который за-
ключен в его сочинениях, свидетельствует о гениальности Шек-
спира; однако этот объем текста невелик по сравнению с объемом
речевых высказываний, которые в течение года произнесет даже
неразговорчивый человек. Мифы о крестьянах, рабочих или дика-
рях, которые используют будто бы лишь несколько сотен слов,
ни на чем не основаны. Насколько возможно подсчитать (не при-
нимая, скажем, во внимание словоизменительные формы языка,
подобного английскому), каждый взрослый говорящий употреб-
ляет примерно от 20 тысяч до 30 тысяч слов; если же он получил
образование, то есть если он знаком с какой-либо профессиональ-
ной лексикой и книжными словами, то его словарный запас ока-
жется еще богаче. Более того, каждый человек понимает больше
слов, чем сам использует.
Относительную частотность различных лексических и граммати-
ческих единиц (морфем и тагмем) в том или ином языке можно
изучить в том случае, когда в нашем распоряжении имеются много-
численные записи обычных высказываний. В последующих главах
мы покажем, что отсутствие таких записей — одно из препятствий
для исторического изучения языка, поскольку колебания в час-
тотности глоссем играют важную роль в изменениях, происходящих
во всех языках.
Частотность большинства лексических форм, несомненно, под-
вержена значительным колебаниям, зависящим от различных прак-
тических обстоятельств. Такие слова, как, например, thimble
«наперсток» или stove «печка», возможно, вообще не встретятся
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
307
даже в длинных отрезках речи; тем не менее подобные формы будут
употреблены любым говорящим, как только в них возникнет необ-
ходимость. С другой стороны, наиболее часто встречающиеся фор-
мы как лексические, так и грамматические, постоянно навязывают-
ся говорящему структурой языка. Все произведенные до сих пор
подсчеты имели в качестве объектов только слова. Установлено,
что наиболее распространенные слова (the «определенный артикль»,
to «к», is «есть» и т. д.) неизменно составляют высокий процент
того, что говорится.
XV 1.8. Практический вопрос о том, что можно сказать на раз-
ных языках, часто смешивается с проблемами значения слов и их
категорий. В одном языке словосочетание используется там, где в
другом языке используется одно слово, а в третьем — связанная
форма. Значение, которое является категориальным в одном язы-
ке (как, например, множественность предметов в английском), в
другом языке может выступать только при наличии определенного
практического стимула. Что же касается денотации, то все, что
можно сказать на одном языке, вне всякого сомнения, можно
сказать и на другом. Различия будут касаться только структуры
форм и их коннотаций, то есть оттенков значения. То, для выра-
жения чего в одном языке достаточно одной морфемы, может в
другом языке потребовать длинного словосочетания; то, для чего
в одном языке достаточно одного слова, может в другом языке
быть выражено в виде словосочетания или даже аффикса. Эле-
менты значения, представленные в одном языке, поскольку они в
этом языке относятся к какой-то категории, даже если они нереле-
вантны для практической ситуации, будут отсутствовать в другом
языке. По-английски говорят Pike’s Peak is high «Пик Пайка
высок», употребляя глагол настоящего времени; по-китайски или
по-русски в аналогичном высказывании какой-либо элемент настоя-
щего времени отсутствует.
Поразителен тот факт, что наименьшие единицы сигнализа-
ции — глоссемы —в различных языках существенно различаются
по своей реальной значимости. Это справедливо даже по от-
ношению к близкородственным языкам. Там, где англичане говорят
ride, немцы скажут reiten I'rajten], если речь идет о поездке вер-
хом на лошади, но fahren [zfa:ren], если имеются в виду другие
способы передвижения — в автомобиле, трамвае, поезде и т. п.
Там, где англичанин употребит предлог on «на», немец скажет auf,
если сила тяготения способствует контакту (например, on the table,
но auf dem Tisch «на столе»), но в других случаях немец употребит
предлог ап (например, on the wall, но an der Wand «на стене»).
Английскому morning «утро» соответствует французское matin
[mate11], за исключением тех случаев, когда утро рассматри-
вается как отрезок времени, в течение которого могло произойти
808
ГЛАВА XVI
какое-то событие; ср. I slept all morning «Я спал все утро» или
during the morning «в течение утра»; в этом случае во француз-
ском языке используется производное matinee [matine]. Даже
явления, которые легко поддаются определению и классифика-
ции, совершенно по-разному трактуются в разных языках. Нет
ничего более определенного, чем термины для обозначения про-
стого биологического родства между людьми. И тем не менее, кро-
ме слов, соответствующих английским brother «брат» и sister
«сестра», в немецком языке существует множественное число
Geschwister [ge'svister], включающее оба пола, как в Wieviele
Geschwister haben Sie? [vi: zfi:le ge'svister 'ha.’ben zi:?l «Сколько
у вас братьев и / или сестер?» В некоторых языках здесь исполь-
зуется одно слово независимо от пола, как в тагальском языке;
ср. [kapa'tid]. Английскому brother в тагальском языке соответ-
ствует словосочетание [kapa'tid па la'la:ki], где последнее слово
значит «мужчина», а английскому слову sister «сестра» — [kapa'tid
па ba'ba.-ji], с определением «женщина». С другой стороны, в неко-
торых языках в терминологии родства учитывается относительный
возраст: в китайском языке ['ко1 ко1] «старший брат», ['cjuij1 ti4]
«младший брат», ['cje3 cje3] «старшая сестра», ['mej4 mej4] «млад-
шая сестра». С еще более сложной терминологией мы сталкиваемся
в языке меномини. Лучше всего объяснить ее, используя англий-
ское слово sibling, которое значит «брат или сестра». В меномини
имеются следующие термины: [ne?neh] «мой старший брат»,
[neme:hl «моя старшая сестра», [nehse:h] «мой младший брат или
сестра», [neko:?semaw] «мой брат», если говорит женщина, и «моя
сестра», если говорит мужчина, [ne:hkah] «мой брат» (говоря-
щий— мужчина), [ne:tekehl «моя сестра» (говорящий —жен-
щина). Общее название —термин [ni:tesjanakl «мои братья и
сестры»—-ср. англ, my siblings —используется во множест-
венном числе, если речь идет о родственниках обоего пола и не
все братья и сестры моложе говорящего.
Интересно, что термины родства не только варьируются, как
в вышеприведенных примерах, но и используются в ситуациях,
которые невозможно определить. В языке меномини названия бра-
та и сестры употребляются также в отношении двоюродных братьев
и сестер при условии, если родители кузенов (кузин) того же
самого пола, что и говорящий: мужчина говорит [ne:hkah] о сыне
брата своего отца и т. д. Более того, эти и некоторые другие тер-
мины передаются по наследству: сын сына брата отца называется
тоже [ne:hkahl. Именно поэтому значение по существу зависит от
того, насколько прочно подобные родственные связи сохраняются
в памяти и признаются.
Аналогичным образом и названия растений ни в одном языке
не соответствуют, например, той классификации, которая сущест-
ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА
309
вует в ботанике, не говоря уже о таких расплывчатых терминах,
как tree «дерево», shrub «куст, кустарник», bush «куст, кустарник»,
herb «трава как лекарственное растение», reed «тростник», grass
«трава».
Даже в такой сфере, как числительные, обнаруживается немало
своеобразного. Английская десятеричная система (twenty-two
«двадцать два», thirty-five «тридцать пять» и т. д.) сохраняет
следы двенадцатеричной системы, или системы исчисления по
дюжинам (eleven «одиннадцать», twelve «двенадцать» вместо
*one-teen, *two-teen). Другие нерегулярности являются чисто
формальными; ср. two : twenty : second : half «два : двадцать :
второй : половина» или three : thirteen : thirty : third «три : три-
надцать : тридцать : третий». Далее, коннотации некоторых чис-
лительных, таких, как three «три», seven«ceMb», ШНеепктринад-
цать», или таких дополнительных терминов, как dozen «дюжина»,
score «два десятка», gross «гросс» (двенадцать дюжин), математичес-
ки не могут быть определены. В датском языке существуют остатки
двадцатеричной системы или системы исчисления по двадцати.
Во французском языке от шестидесяти до семидесяти девяти счи-
тают без специального слова для промежуточной цифры —-семи-
десяти: «семьдесят» — это soixante-dix [swascint-dis], букв, «шесть-
десят-десять»; «семьдесят один» - soixante et onze [swascint e onz]
«шестьдесят и одиннадцать» и т. д.; «восемьдесят» — quatre-vingt
[katro ven] «четыре по двадцать»; и затем прибавляют по единице
вплоть до ста; таким образом, «девяносто два» по-французски будет
звучать: quatre-vingt douze [katro ve11 du:zj «четыре раза по двад-
цать и двенадцать». У народов, которым редко приходится исполь-
зовать большие числа, существует очень мало и соответствующих
числительных: говорят, что бушмены хэм считают простыми чис-
лительными только до трех, а для обозначения цифры четыре
употребляют сочетание «два и два» и т. п.
И в других сферах, которые доступны научному анализу,
мы не всегда тем не менее можем получить критерий для языко-
вой классификации. Так, цвет, например, зависит от частоты пре-
ломленных или отраженных световых волн. Видимый спектр пред-
ставляет собой непрерывную шкалу частот. В разных язы-
ках, однако, для различных частей этой шкалы используются
разные названия (ср. такие английские названия цветов, как
red «красный», orange «оранжевый», yellow «желтый», green «зеле-
ный», blue «синий», violet «фиолетовый»; см. § IX. 1). Нам пришлось
бы поломать себе голову, решая, в каких точках цветовой шкалы
фактически начинается и кончается область каждого термина цвета
в английском языке. Если показывать людям цвета, постепенно пе-
реходящие один в другой, то мы скоро обнаружим, что между ча-
стотами, которые называются последовательно, скажем, как «жел-
310
ГЛАВА XVI
тый» или «зеленый», располагается пограничная зона, где обозна-
чения цветов колеблются. Если бы мы вышли за пределы европей-
ской цивилизации, мы бы обнаружили совершенно иное распре-
деление наименований цвета.
Для большинства значений у нас отсутствует даже такое при-
ближение к внеязыковым фактам. Термины, относящиеся к со-
циальному поведению, такие, как love «любовь», friend «друг»,
kind «добрый», hate «ненавидеть», можно было бы определить в
терминах этнографии, фольклора и социологии, при условии если
бы эти науки достигли такого совершенства и точности, о которых
сейчас приходится лишь мечтать.
Значения слов, обозначающих состояние говорящего, ощущае-
мое только самим говорящим, например queasy «испытывающий
тошноту», qualmish «чувствующий приступ тошноты», sad «печаль-
ный», gay «веселый», glad «радостный», happy «счастливый», можно
было бы определить, только если бы мы обладали детальными све-
дениями о том, что происходит в теле живого человека. Но даже
всего этого было бы недостаточно для определения языковых зна-
чений, меньше связанных с практическим опытом, как, например,
категории рода у существительных или категории вида у глаголов.
Нет, по-видимому, никакого реального критерия, с помощью кото-
рого можно было бы определить род существительного в немецком,
французском или латинском языках: охарактеризовать значение
эписемемы «мужской род» в подобных языках — значило бы просто
перечислить показатели существительных мужского рода, а также
существительных, условно относящихся к этому классу, и ска-
зать, что то общее в реальных практических ситуациях, что при-
суще всем этим предметам, и есть «значение» категории мужского
рода. То же относится и к глагольным видам в английском языке:
различие между wrote «написал, писал» и was writing «писал»
настолько трудно уловимо, настолько неодинаково у разных гла-
голов и в различных словосочетаниях, что тот, кто пытается опре-
делить это значение, не сможет сделать ничего лучшего, как при-
бегнуть после изложения основных принципов к иллюстрации ска-
занного с помощью примеров.
Глава XVII
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
XVI 1.1. Язык любого языкового коллектива предстает перед
наблюдателем как сложная сигнальная система, подобная той, ко-
торая была описана в предшествующих главах настоящей книги.
В любой данный момент язык выступает как устойчивая система
лексических и грамматических навыков.
Это, однако, лишь иллюзия. В каждом языке постоянно про-
исходит медленный, но непрекращающийся процесс языковых из-
менений. Прямое свидетельство такого изменения мы имеем в тех
случаях, когда у того или иного языкового коллектива сохраня-
ются письменные памятники, фиксирующие его язык на более ран-
них этапах. Английский язык Библии короля Джеймса или анг-
лийский язык Шекспира не похож на современный английский
язык. Язык Чосера (XIV в.) понятен сейчас для англичан, только
если они пользуются словарем. Английский язык короля Альфреда
Великого (IX в.), дошедший до нас в рукописных памятниках
той эпохи, кажется современным англичанам иностранным язы-
ком; если бы они встретили людей, говорящих на английском языке
того времени, они бы не поняли этого языка, а те в свою очередь —
современного английского.
Темпы языковых изменений нельзя определить в абсолютных
терминах. В юности говорящий не испытывает никаких затрудне-
ний, общаясь со своим дедушкой или бабушкой, а в старости — со
своими внуками, но тысячи лет — то есть примерно тридцати или
сорока поколений — оказалось достаточно, чтобы в английском
языке произошли такие существенные изменения, о масштабе ко-
торых мы только что говорили. На протяжении всего этого пе-
риода, однако, каждой матери, говорившей на лондонском англий-
ском языке, вероятно, казалось, что ее дети учились говорить на
том же самом языке, то есть на языке, который она сама усвоила с
детства. Изменения в языке осуществляются гораздо быстрее,
чем изменения биологические, но, по-видимому, медленнее, чем
изменения других человеческих институтов.
Языковые изменения интересуют нас прежде всего потому,
что только они дают возможность объяснить языковые явления.
312
ГЛАВА XVII
Говорящие перенимают речевые навыки от тех, кто говорил на дан-
ном языке до них; единственное объяснение их навыков и заключено
в навыках предшествующих поколений. Если мы спросим, напри-
мер, почему современные англичане используют форму dog «со-
бака» для обозначения животного «canis domesticus» («домашняя
собака») или, скажем, почему они добавляют суффикс [-ez, -z, -si
для образования множественного числа от существительных един-
ственного числа, то самым правильным будет ответить на этот
вопрос так: потому что они усвоили эти навыки в детстве от окру-
жавших их взрослых; если мы, далее, зададимся тем же вопросом
относительно людей старшего поколения, нам придется в свою
очередь обратиться к навыкам людей предшествующих поколений
и так углубляться в историю до бесконечности. Если бы
нам удалось создать нашу карту интенсивности общения
(см. § III.4), на которой каждый говорящий был бы изображен
точкой, а каждое высказывание—стрелкой, направленной от
точки, изображающей говорящего, к точке или точкам, изобра-
жающим слушающего или слушающих, то мы обнаружили бы,
что наша сетка уходит далеко в прошлое, в глубину времен.
В обычном случае, следовательно, объяснением тех или иных
речевых навыков является просто факт существования подобных
же навыков в более ранний исторический период. В тех же случаях
когда в действие.вступает какое-то языковое изменение, новый ре-
чевой навык объясняется существованием в более ранний период
другого навыка плюс процесс изменения. Например, использова-
ние в английском языке слова meat в значении «съедобное мясо»
является относительно новым навыком; несколько веков назад в
этом значении использовалось слово flesh, а слово meat значило
«еда, пища». Объяснить современное словоупотребление в этом
случае можно 1) навыком, существовавшим ранее, и 2) происшед-
шим изменением. Поскольку процесс языкового изменения ни-
когда не прекращается, оно рано или поздно затрагивает все ре-
чевые навыки в языке; и если язык прошлых эпох нам хорошо
известен, то второй тип объяснения окажется применимым к лю-
бой современной языковой форме.
В связи с тем, что письменные памятники дают нам прямую
информацию о речевых навыках прошлого, первым шагом в изу-
чении языковых изменений является изучение языка этих памят-
ников.
Чтение и письмо стали сейчас для нас настолько привычными,
что мы часто смешиваем эти явления с языком как таковым (см.
§ П.1). Письмо —изобретение сравнительно недавнего времени.
Лишь в немногих языковых коллективах оно имеет более или менее
длительную традицию, но даже здесь им пользовалось до самого
последнего времени лишь весьма ограниченное число людей. Неза-
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМ НИКИ
313
висимо от того, фиксируется ли данное речевое высказывание на
письме или нет, оно остается тем же, и язык в принципе остается
тем же самым, безотносительно к тому, в какой степени речевые
высказывания этого языка получают письменную фиксацию.
Для лингвиста письмо, за исключением некоторых частных
вопросов, — это не что иное, как внешнее средство, подобное
использованию фонографа, которое позволило сохранить для
нашего наблюдения некоторые особенности речи прошлых поко-
лений.
XVI 1.2. Возникновение письма связано с рисованием. По-ви-
димому, всем народам свойственно создавать изображения с по-
мощью рисунка, росписи, резьбы и т. п. Эти изображения, помимо
иных назначений (см. § II.9), служат иногда для передачи сообще-
ний или для напоминания; иными словами, они влияют на поведе-
ние зрителя и могут регулярно употребляться именно в таких
целях. Индейцы Северной Америки являются искусными художни-
ками, и в более древние времена рисунки имели у них ши-
рокое практическое применение. Рассказывают, например, об ин-
дейце племени оджибва, который владел длинным свитком березо-
вой коры, покрытым целой серией изображений. Этими рисунками
он пользовался, когда хотел вспомнить последовательность стихов
в священной песне. Так, третий рисунок изображал лисицу, в
соответствии с тем, что в третьей строфе песни говорится что-то о
лисе; на шестом рисунке была представлена сова, потому что в
шестой строфе говорится о дурном предзнаменовании. Индеец
племени мандан послал торговцу мехами такой рисунок: две пере-
крещивающиеся линии в центре; по одну сторону от этих линий
контурные изображения ружья и бобра и над изображением бобра
двадцать девять параллельных черточек; по другую сторону от
скрещенных линий —рисунки куницы, выдры и буйвола. Изобра-
жение означало: «Я согласен обменять шкурку куницы, шкурку
выдры и шкуру буйвола на ружье и тридцать шкурок бобра».
Подобные записи и послания обычно называются «рисуночным
письмом», но этот термин не вполне удачен. Записи и послания,
так же как и письмо, имеют то преимущество, что их можно сохра-
нять и перевозить, но по сравнению с письмом они гораздо ме-
нее точны, ибо у них нет закрепленной связи с языковыми фор-
мами, почему они и не образуют столь тонко организованной и
слаженной системы.
У нас нет сведений о том, как тот или иной народ переходил
от использования рисунков к письму в подлинном смысле этого
слова. Мы можем лишь догадываться о промежуточных этапах
этого процесса. В использовании изображений мы часто можем
видеть начало подобного перехода, и следы его сохраняются в
реально существующих системах письма.
314
ГЛАВА XV11
В собственно письме используется ограниченное количество
условных символов. Следует, таким образом, предположить, что
при переходе от рисунков к письму изображения становятся услов-
ными. Так, способ изображения каждого животного становится,
например, столь закрепленным, что даже по очень несовершенному
наброску можно сразу же узнать, какое животное имеется в виду.
До известной степени это относится и к рисункам американских
индейцев. В реально существующих системах письма мы часто на-
ходим символы, еще сохраняющие свою связь с рисунками.
В так называемом иероглифическом письме древнего Египта боль-
шинство символов представляют собой условные, но вместе с тем
вполне реалистические изображения, и многие из них действитель-
но обозначают названия именно тех предметов, которые они изобра-
жают; так, рисунок гуся (изображаемого всегда одинаково) обоз-
начает слово [s^P «гусь». И в китайском письме некоторые символы,
как, например, символ для слова [та3] «лошадь», до сих пор на-
поминают изображение тех предметов, которые они обозначают
[в данном случае—лошади]. То же можно сказать о более древних
начертаниях ряда письменных знаков, современные формы кото-
рых такого сходства с называемыми предметами уже не обна-
руживают.
Когда рисунок становится закрепленным, его можно назвать
письменным знаком (character). Письменный знак—это единообраз-
ный и постоянный знак или ряд знаков, которые люди воспроиз-
водят при определенных условиях и на которые они, соответствен-
но, определенным образом реагируют. Как только навык устано-
вился, сходство письменного знака с тем или иным конкрет-
ным предметом становится несущественным и может стереться в
результате изменений в его начертании. Такие изменения часто
связаны с характером материала, используемого для письма. Не-
которые из знаков клинописного письма у народов, населявших
древнюю Месопотамию, явно произошли из рисунков, но в боль-
шинстве случаев это проявляется далеко не столь очевидно: эти
знаки состоят из более длинных и более коротких клинообразных
черточек в различных комбинациях и, по-видимому, получили
такую форму потому, что их выдавливали на сырой глине. В иеро-
глифическом письме древнего Египта знаки вычерчивались очень
тщательно, но для скорого письма тростниковой кисточкой по
папирусу египтяне создали упрощенный и более округлый вариант
письма (известный под названием иератического), в котором
иероглифы утратили уже всякое сходство с рисунками. Англий-
ское письмо восходит в конечном итоге к древнеегипетскому, но
никто не сможет узнать в наших буквах рисунки; в действитель-
1 Гласные звуки древнеегипетского языка нам неизвестны.
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
315
ности же буква F, например, до сих пор сохраняет два рога улит-
ки, которую изображал иероглифический прототип этой буквы.
Другой, более важный этап перехода от рисунков к собственно
письму — установление связи письменных знаков с языковыми
формами. В большинстве ситуаций встречаются такие явления,
которые невозможно изобразить на рисунке; использующему ри-
сунки приходится прибегать ко всякого рода ухищрениям, чтобы
вызвать соответствующую реакцию. Так, индеец, как мы видели,
нарисовал двадцать девять черточек .над своим бобром, чтобы ука-
зать число бобровых шкурок. Вместо того чтобы изображать про-
цесс обмена посредством серии рисунков, индеец обозначил его
двумя пересекающимися линиями и рядами предметов, предна-
значенных для обмена, по обе стороны от них. Индеец оджибва
изобразил «дурное предзнаменование» в виде совы, что, вне всяко-
го сомнения, соответствовало каким-то племенным поверьям.
Мы можем предположить, что когда использующий рисунки
сталкивался с подобными проблемами, он, вероятно, говорил сам
с собой и примерял различные формулировки к трудному для него
сообщению. Язык, в конце концов, и есть наш единственный спо-
соб передачи сообщений, которые не поддаются изображению.
Если мы примем такое предположение, мы сможем тогда понять,
как люди, использовавшие рисунки, стали со временем распола-
гать знаки в том же порядке, что и произносимые слова своего
языка; тем самым у них могла сложиться традиция изображать
каждую часть произносимого высказывания, скажем, каждое сло-
во, тем или иным знаком. Мы можем лишь догадываться о сту-
пенях этого перехода: реально существующие типы письма поз-
воляют высказать о них некоторые предположения.
В известных типах письма некоторые письменные знаки имеют
двойное значение, поскольку они изображают и конкретный пред-
мет, и фонетическую или языковую форму; другие знаки, утратив
рисуночный характер, представляют только фонетическую или
языковую форму; чисто рисуночные знаки, не ассоциируемые с
языковыми формами, становятся вспомогательными. Языковое
значение становится все более важным, по мере того, как знаки
приобретают устойчивые начертания и утрачивают былое сходство
с обозначаемыми предметами. Такие знаки превращаются в символы,
то есть в знаки или группы знаков, условно и в силу традиции изо-
бражающие ту или иную языковую форму. Символ «представляет»
языковую форму в том смысле, что люди пишут его в тех же ситуа-
циях, в каких они произносят данную языковую форму, и реаги-
руют на символ так же, как на услышанную языковую форму.
По существу, пишущий произносит языковую форму до или во
время процесса письма, а слушающий произносит ее во время
чтения; и только после большой практики мы приобретаем
816
ГЛАВА XVII
способность производить эти речевые движения беззвучно и не-
заметно.
XVI 1.3. Языковыми единицами, которые первыми получили
отображение на письме, были, по-видимому, слова. Системы пись-
ма, в которых в произносимом высказывании для каждого слова
используется отдельный символ, известны под неточным названием
идеографического письма. Очень важно для письма именно то, что
знаки в нем обозначают не явления реального мира («идеи»), а
явления языка пишущего; более удачным термином было бы по-
этому словесное, или логографическое, письмо.
Основная трудность при логографическом письме состоит в
создании символов для слов, значение которых невозможно изо-
бразить в виде рисунка. Так, египтяне употребляли знак «го-
ловастика» для обозначения слова «сто тысяч», по-видимому, пото-
му, что головастики были весьма многочисленны в тамошних
болотах. В китайском языке обозначение слова «хороший» пред-
ставляет собой сочетание символов «женщина» и «ребенок».
Наиболее важным приемом такого рода является использо-
вание в подобных случаях символа какого-либо фонетически сход-
ного слова, значение которого можно изобразить при помощи ри-
сунка. Так, древние египтяне использовали знак, изображав-
ший гуся, не только для слова [s?] «гусь», но также и для слова [s?]
«сын», а знак, условно изображавший «шахматную доску»,—
не только для слова [тп] «шашки», но и для слова [тп] «оставать-
ся». В китайском письме условный знак, изображавший расте-
ние «пшеницу», использовался не только для слова со значением
«пшеница», но еще и для омонимичного ему слова, которое значило
«приходить»—совр. сев.-кит. [laj2]. Двусмысленность, возникающая
в подобных случаях, ведет в дальнейшем и к другим изменениям:
вводятся знаки, которые показывают, какое из сходных слов
следует в том или ином случае читать; эти дополнительные
знаки называются ключами (classifiers) или детерминативами
(determinants). В китайском письме, где логографическая си-
стема доведена до совершенства, фонетик (phonetic — так
называется основной символ) и ключ объединяются в единый
сложный иероглиф. Так, символ для [та3] «лошадь» и символ
для [ну3] «женщина» объединяются в сложный иероглиф, слу-
жащий символом для слова [та1] «мать». Символ для [far)1]
«квадрат» в сочетании с символом для [thu2] «земля» обра-
зует сложный символ для [fag1] «квартал»; в соединении с симво-
лом для [sr1] «шелк» он образует сложный символ, передающий
слово [far)3] «прясть». Фонетическая часть сложного символа, как
показывают примеры, не всегда точно отражает звучание слова;
следует, однако, предположить, что в то время и в том диалекте,
где произошло соединение данных символов, сложные символы
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМ ЯТНИКИ
317
(то есть в таком виде, как они были там и тогда созданы) были
фонетически точными.
Логографическая система, как мы видим это на примере ки-
тайского письма, неудобна в том отношении, что говорящим
приходится запоминать символы для каждого слова данного языка.
Все сложные символы китайского письма можно разложить на 214
составляющих («радикалов»), но даже при этом научиться читать
и писать невероятно трудно. С другой стороны, большое преиму-
щество этой системы состоит в том, что символы не связаны с
фонетическим обликом слов. Китайцы, говорящие на множестве
различных диалектов, не понимают друг друга, но на письме и в
печатных изданиях они придерживаются определенных правил
словоупотребления и порядка слов и потому в состоянии понимать
написанное на разных диалектах, а при известной тренировке —
также и произведения древней китайской литературы.
Наши цифры (ведущие свое происхождение из древней Индии)
могут служить примером логографического письма. Так, символ
4 понятен многим народам, хотя англичане прочитают его
как [fowr], немцы — как [fi:r], французы—как [katr] и т. д.
Более того, поскольку мы располагаем цифры в соответствии
со строго установленной традицией, мы можем понять словосо-
четания, составленные из цифр, в любом языке, несмотря на то,
что структура этих сочетаний в различных языках различна: 91,
например, будет понято всеми, хотя англичане скажут не ['najn
'won], a ['najntij 'won], немцы—в обратном порядке — ['ajn
unt 'nojntsik] «один и девяносто», а французы — [katra ven onz]
«четыре раза по двадцать и одиннадцать» и датчане —['е?п э hal
'fenPs], сокр. «один и четыре с половиной раза по двадцать».
XVI 1.4. Возникновение фонетического принципа письма свя-
зано, как мы видим, с приемом передачи слов, не поддающихся
рисуночному изображению, при помощи сходных с ними по зву-
чанию слов, которые можно представить в виде рисунка. Как
только какой-либо символ начинает ассоциироваться с каким-то
конкретным словом, фонетических признаков этого слова может
оказаться достаточно, чтобы вызвать появление символа. В китай-
ском языке, где слова имеют однородную структуру, этот переход
осуществлялся только от слова к слову, а сложные знаки в соот-
ветствии с этой структурой стали изображать как единицы, одина-
ковые по величине. В письменности других языков, где слова могут
быть различной длины, символы слов используются также для
обозначения фонетически сходных частей более длинных слов. Так,
египтяне дважды писали символ [mn] «шахматная доска» для
обозначения слова [mnmn] «двигаться». При помощи последова-
тельности символов для [mg] «тряпка для вытирания пыли» и
[dp] «корзина» они писали слово [m?Dr] «ухо». В соответствии с
318
ГЛАВА XVII
различиями в структуре слов египтяне не всегда обозначали слова
одним символом, но использовали для этого также различные со-
четания логограмм, фонетиков и детерминативов. Аналогичным
образом, в письме ацтеков топонимическое название Teocaltitlan
(букв, «бог-дом-люди») передавалось символами для tentli «губы»,
otli «дорога», calli «дом» и tlantli «зубы»; это вполне понятно,
так как -tli в данных словах представляет собой словоизменитель-
ный суффикс.
Таким образом, символы могут приобретать все более устой-
чивое фонографическое значение: они становятся фонограммами,
то есть символизируют уже не языковые, а фонетические формы.
По-видимому, чаще всего в результате складывается система слого-
вых символов, каждый из которых обозначает один слоговой звук
с предшествующим или последующим неслоговым (или без него).
Клинописное письмо древних жителей Месопотамии достигло
этой стадии развития; в нем существовали обозначения для таких
слогов, как [ma, mi, mu, am, im, um, muk, mut, nam, tim]. Пере-
ходя от народа к народу, оно тем не менее всегда сохраняло особен-
ности логографического письма. Так, например, в древнешумер-
ском слово «бог» обозначалось символом [ап]; когда вавилоняне
научились пользоваться письмом, они заимствовали шумерский
символ в качестве логограммы для вавилонского слова [ilu] «бог»,
который употреблялся также и в качестве детерминатива перед
именами богов. Подобное явление часто имеет место в тех случаях,
когда какая-либо система письма приспособляется для нового язы-
ка; так, в английском языке сохраняются латинские сокращения,
такие, как & (лат. et) для and «и», etc. (лат. et cetera «и другие
вещи») для and so forth «и так далее», i.e. (лат. id est) для that is
«то есть», e.g. (лат. exempli gratia «примера ради») для for instance
«например», 1b. (лат. libra) для pound «фунт» и т. д.
В вавилонском письме слоговой принцип никогда не был дове-
ден до конца; так, один и тот же знак (вертикальный клин и два
небольших клина наискось слева) обозначал слоги [ud, ut, ит,
tarn, par, pir, lax, xis], а логографически — слова [u:mu] «день»,
[samsu] «солнце» и [pi?u] «белый». В древнеперсидской письмен-
ности клинопись развилась в подлинно слоговое письмо со срав-
нительно небольшим количеством знаков, каждый из которых был
представителем какого-либо одного слога. Вообще силлабические
системы письма широко распространены и, по-видимому, легко
создаются. Древние греки на о-ве Кипр пользовались силла-
барием примерно из шестидесяти пяти знаков. Японцы используют
главным образом китайские логографы, пополнив их единицами
из двух силлабариев, которые в свою очередь восходят к китай-
ским иероглифам. Рассказывают, что у народа вай на о-ве Гвинея
существует система из двухсот двадцати шести слоговых знаков.
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
319
Когда люди, знакомые с современной письменностью, создают
систему письма для бесписьменного народа, они иногда убеж-
даются, что легче обучать именно слоговому письму. Так, Сиквейя,
индеец племени чироки, создал для своего языка систему из 85
слоговых символов; у индейцев племени фокс несколько силла-
бариев, причем все они основываются на формах английского
письма, а для языка кри создано слоговое письмо, состоящее из
простых геометрических знаков.
XVI 1.5. В истории письма, по-видимому, только однажды был
сделан шаг вперед по сравнению с силлабическим принципом. Не-
которые из египетских иероглифических и иератических символов
использовались для слогов, содержащих один согласный; при упо-
треблении этих символов различия сопровождающих гласных игно-
рировались, а возникающие вследствие этого затруднения устра-
нялись путем использования детерминативов и логограмм. В
целом существовало двадцать четыре подобных знака для слогов,
состоящих из одного согласного. В ранний период—несомненно,
до 1500 г. до н.э. — народы, говорившие на семитских языках, по-
знакомились с египетским письмом, и у них возникла мысль пере-
дать на письме слова своего языка с помощью двадцати четырех
простейших египетских символов. Это оказалось осуществимым по-
тому, что в структуре семитских языков каждый корень опознается
по его консонантной схеме (см. § XIV. 8); отсутствие обозна-
чений для гласных могло вызвать у читающего сомнение только
относительно некоторых фактов словообразования, о которых он,
впрочем, мог в большинстве случаев догадаться из контекста.
Древнейшие известные нам примеры такого семитского письма
— синайские надписи, датируемые приблизительно между 1800 и
1500 г. до н. э. Один из более поздних стилей написания этих зна-
ков известен как южносемитский; он представлен древними надпи-
сями, а в новое время —’Эфиопским алфавитом. Другой, северно-
семитский, стиль был использован финикийцами, древними евре-
ями и арамейцами. Арамейские разновидности этого письма вклю-
чают современный «древнееврейский» тип, сирийский тип и сов-
ременное арабское письмо. Именно северносемитское письмо в его
финикийской и арамейской разновидностях распространилось,
подвергшись многим видоизменениям, по Азии и Европе.
Силлабарии, используемые в Индии, восходят, очевидно,
частично к арамейскому, но преимущественно к финикийскому
письму. Для языков Индии необходимо было указывать гласные
фонемы. Индийцы использовали каждую семитскую букву для
обозначения слога, состоящего из согласного плюс [а], а затем
придумали дополнительные обозначения (диакритические знаки),
которые они добавляли к символу, чтобы передать сочетание соглас-
ного с каким-либо другим гласным. Так, простой знак передавал
320
ГЛАВА XVII
[ba], а тот же знак с различными дополнительными значками —
[ba:, bi, bi:, bu, bu:] и т. п. Далее, индийцы ввели знак, который
показывал, что за согласным вообще не следует никакого гласного,
а также ряд знаков для гласных без согласных. В то же время они
увеличили число основных символов, с тем чтобы для каждой со-
гласной фонемы был отдельный символ. Таким образом они пришли
к системе, которая с абсолютной фонетической точностью фиксиро-
вала формы их языка.
XVI 1.6. Из гсех ответвлений семитского письма, как непосред-
ственных, так и опосредованных, мы остановимся только на том,
которое включает нашу собственную систему письма. Древние гре-
ки переняли финикийскую систему письма и внесли в нее коренные
изменения. Некоторые из финикийских символов обозначали слоги,
содержащие согласные, чуждые греческому языку; так, А переда-
вало гортанный взрыв плюс гласный, О — ларингальный спирант
плюс гласный, а I —согласный [j] плюс гласный. Греки использо-
вали эти лишние символы для обозначения гласных, сочетая два
знака, например ТА, ТО или TI, для изображения одного слога.
Таким путем они подошли к принципу фонематического, или бук-
венного, письма — к принципу, согласно которому каждая фо-
нема обозначалась отдельным знаком. Им не удалось достичь
абсолютной точности только потому, что они не сумели изобрести
достаточного количества символов для гласных: так, они не раз-
граничивали долготу и краткость гласных [a, i, и], тогда как это
разграничение имело в их языке дистинктивную функцию. Позднее
в греческом языке были созданы диакритические знаки для обо-
значения места и качественных различий двух типов словесного
ударения; были созданы также некоторые знаки препинания для
обозначения разновидностей модуляции предложения.
От греков этот алфавит перешел к другим народам Среди-
земноморья. Римляне познакомились с ним, по-видимому, через
посредничество этрусков. В средние века он перешел от греков
к болгарам, сербам и русским, а от римлян, прямо или опосредо-
ванно,—к другим народам Европы.
Приспособление письма для фиксации нового языка происхо-
дит, по всей вероятности, следующим образом: кто-то, владеющий
двумя языками и знакомый с письменностью на одном из них, ре-
шает применить тот же алфавит и к другому известному ему язы-
ку. При этом он может не устранить те недостатки, которые были
присущи алфавиту первого языка, и даже сохранить те буквы,
которые были необходимы в первом языке, но оказались
совершенно лишними во втором. Не исключено, что он не сумеет
придумать новых букв для тех фонем нового языка, которые от-
сутствовали в первом языке. С другой стороны, этот человек или
его последователи может оказаться достаточно умелым и испра-
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
321
вить недостатки алфавита, либо создав новые знаки, либо исполь-
зуя надлежащим образом знаки, которые оказались лишними,
либо прибегнув к помощи полуфонетических приемов, таких, как
применение сочетаний букв для обозначения одной фонемы.
Фонетическая система латинского языка была такова, что
греческий алфавит, в том виде, в каком римляне получили его
(вероятно, от этрусков), оказался вполне пригодным. Один недо-
статок — применение знака С и для [к] и для [g] —римляне
исправили введением видоизмененного знака G для [gl. Более
серьезным делом было отсутствие знаков для различения дол-
гих и кратких гласных; практика обозначения долготы при
помощи черточки над буквой или удвоения буквы не получила
широкого распространения. Необходимости указывать словесное
ударение в латинском языке не было, поскольку оно автоматически
регулировалось в зависимости от характера первичных фонем слова.
Народы, говорившие на германских языках, переняли греко-
латинский алфавит (когда и где, мы не знаем) в форме, несколько
отличной от обычного греческого или латинского типов. Эта форма
алфавита, известная под названием рунической, использовалась
для кратких надписей,преимущественно магического или религиоз-
ного характера, например в эпитафиях. Руническое письмо было
несовершенным, но оно все-таки включало буквы для обозначения
некоторых типично германских фонем, таких, как [9, w, jl. Обыч-
ный порядок букв в алфавите также был иным, чем в греко-ла-
тинском прототипе, а именно: [f u Oarkgwhnijpezstb
е m 1 г) о d]. По этой причине рунический алфавит иногда называют
по первым шести буквам «фусарк» (futhark). Древнейшие руни-
ческие надписи датируются примерно 300 г. н. э. Позднее, когда
германцы были обращены в христианство римскими и ирланд-
скими миссионерами, они отказались от рун в пользу латинского
алфавита. Тем не менее готский епископ Вульфила, создавая в
IV в. алфавит для осуществляемого им перевода Библии, со-
хранил несколько рунических букв, а древнеанглийские священ-
ники в VIII в., когда они стали писать по-английски, сохранили
рунические знаки для [0] и [wl, поскольку в латинском алфавите
знаков для них не было. Только после норманского завоевания
англичане отказались от этих букв, заменив их сочетаниями th и
w (откуда и произошло совр. w). Пяти латинских гласных букв
было для английского языка совершенно недостаточно; с другой
стороны, буквы с, q и х оказались лишними. В современном
английском письме отсутствуют обозначения для фонем [а, е, о,
9, 3, s, z, с, г)], а также для ударения. Этот пробел лишь частично
восполняется использованием диграфов типа th, sh, ch, ng.
В некоторых случаях, однако, алфавит полностью отвечает
фонетической системе языка. В IX в. Кирилл и Мефодий добавили
11 Блумфилд
322
ГЛАВА XV11
к греческому алфавиту ровно столько новых букв, сколько нужно
было для того, чтобы он мог успешно отражать первичные фонемы
старославянского языка. Этот славянский алфавит в его современ-
ной форме хорошо подходит для славянских языков; для сербского
языка были введены некоторые дополнительные буквы. Ряд со-
временных языков имеет соответствующие их особенностям формы
латинского алфавита; в чешском и финском языке это достигается
использованием диакритических значков, а в польском — при-
менением, кроме того, диграфов, например cz для [с] и sz для [§].
XVI 1.7. Принцип алфавитного письма — отдельный знак для
каждой фонемы — применим, разумеется, к любому языку. Недо-
статки существующих систем вызваны главным образом консерва-
тизмом людей, которые пользуются письмом. Пишущие не ана-
лизируют фонетическую систему своего языка, а просто пишут
каждое слово так, как оно писалось их предшественниками. Когда
искусство письма достигает в том или ином коллективе высокого
уровня, общепринятыми и традиционными [при фиксации на пись-
ме] становятся не только написания слов, но даже лексические
и грамматические формы. Таким путем может сложиться литера-
турный диалект, обязательный для всех пишущих на данном язы-
ке, независимо от диалекта, на котором они в действительности
говорят.
Консерватизм с течением времени проявляется и в другом:
нормы письма остаются неизменными даже тогда, когда языковые
формы подвергаются изменениям. Так, например, в латинском
письме буква С изображала фонему [к]. Когда ирландцы и англи-
чане переняли латинский алфавит, они использовали эту букву
для обозначения фонем [к] в своих языках; в древнеанглийском
написание си произносилось как [ku:] «корова» (совр. cow); cinn
«подбородок» звучало [&inn] (совр chin), a scip произносилось как
[s&ip] (совр. ship «корабль»). Позднее в различных диалектах ла-
тинского языка фонема [к] подверглась определенным изменениям.
В Италии [к] перед гласными переднего ряда превратилось в
[с]; например, лат. ['kentum] «сто» дало ит. ['cento]. Римляне пи-
сали это слово как centum, итальянцы и сейчас пишут cento. Во
французском языке латинское [к] перед передними гласными пе-
решло в [s], как в слове [san ] «сто», но и французы по-прежнему
пишут это слово как cent. В английском языке книжные слова были
заимствованы из французского языка, и англичане произносят
здесь [s], хотя по традиции продолжают писать С; ср. слово cent
[sent] «сотня». В латинском языке буквы А, Е, I, О, U использо-
вались для передачи фонем [а, е, i, о, и], и в английском письме
они также употреблялись в этих значениях. Так, в средние века в
английском языке написание, скажем, name передавало форму
['na:me] (совр. name «имя»). К XV в. относится становление ан-
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
323
глийской орфографии в том виде, в каком она существует сейчас.
С этого времени, однако, английские гласные фонемы претерпели
значительные изменения. В итоге англичане не только используют
латинские гласные буквы с новыми значениями — что, в конце
концов, было бы не так уж опасно, —но еще и делают это совершенно
непоследовательно. Они продолжают писать одинаково букву А в
паше «имя», hat «шляпа», all «весь», far «далекий», хотя эти слова
содержат теперь абсолютно разные слогообразующие фонемы.
Звуки, существовавшие в эпоху становления английского право-
писания, но впоследствии исчезнувшие в результате языковых
изменений, продолжают изображаться на письме посредством
«немых» букв, как в написаниях name «имя», know «знать», gnat
«комар», bought «купил», would «хотел бы».
Как только система орфографии устаревает по отношению к
произносимым звукам, находятся ученые писцы, которые начинают
изобретать псевдоархаические написания. Слова debt «долг», doubt
«сомнение», subtle «тонкий» не содержали звука [Ь] в старофран-
цузском языке, из которого они перешли в английский, а писались
и во французском и в английском языках как dette, doute, sutil;
современные написания с b придуманы писцами, которым были из-
вестны отдаленные латинские предшественники этих французских
слов: debitum, dubito, subtilis. Буква s в слове isle «остров» отра-
жает старофранцузское написание isle (из лат. insula); к тому вре-
мени, когда это слово проникло в английский язык, [s] в нем уже
не произносилось (ср. совр. франц, lie [i:l]) и оно, соответственно,
писалось как Не. Писцы не только способствовали распространению
написания этого слова с s, но даже ввели букву s в два сходных
слова, где звука [s] никогда не было, а именно — в исконно англий-
ское слово island «остров» (из др.-англ iglond) и во французское
заимствованное слово aisle «придел» (франц, aile из лат. ala).
Люди, которые видели руническую букву Ь в древнеанглийских
памятниках, но не знали, что она означает [9], приняли ее за осо-
бую разновидность буквы у, и у них сложилось мнение, что опре-
деленный артикль the имел ранее в английском языке форму уе.
XVI 1.8. Из сказанного явствует, что письменные памятники
дают нам лишь очень несовершенную, а часто даже искаженную
картину языка прошлых эпох, картину, которую приходится рас-
шифровывать и истолковывать нередко ценою огромного труда.
Начнем с того, что значение, логографическое или фонографи-
ческое, письменных знаков может быть вообще неизвестно. В таком
случае проблема расшифровки оказывается безнадежной. Наиболь-
шую помощь может оказать здесь двуязычная надпись, где рядом
с нерасшифрованным текстом имеется текст на каком-либо извест-
ном языке; пользу могут принести также некоторые сведения
о языке, на котором сделана надпись, или о содержании этой
11*
324
ГЛАВА XV ГI
надписи. В 1802 г. Георгу Фридриху Гротефенду удалось расшиф-
ровать клинописные надписи на древнеперсидском языке, а в
середине XIX в. целая плеяда исследователей (Е. Хинкс, Роулин-
сон, Опперт) расшифровала надписи на ассиро-вавилонском языке;
в обоих случаях ученые искусно использовали свое знание род-
ственных языков. Клинописные тексты на других языках (шумер-
ском, языке Ванского царства, хеттском) были расшифрованы бла-
годаря двуязычным текстам; таковы, например, похожие на сло-
вари таблицы со списками слов на шумерском, ассирийском и хет-
тском языках. В 1821 г. Жан Франсуа Шампольон начал расшиф-
ровку древнеегипетских письмен, использовав знаменитый Ро-
зеттский камень (найденный французами в 1799 г. и хранящийся
сейчас в Британском музее), на котором высечены параллельные
надписи—иероглифами, более поздней формой египетского письма
и на греческом языке. В 1893 г. Вильгельм Томсен расшифровал
древнетюркские орхонские надписи; Томсен установил, что иссле-
дованное им письмо было буквенным, а язык принадлежал к тюрк-
ской семье. Надписи на хеттском и древнекритском языках, выпол-
ненные письмом, напоминающим иероглифическое, еще не расшиф-
рованы*; что касается рисуночного письма индейцев майя вЦент-
ральной Америке, то здесь были разгаданы лишь отдельные ие-
роглифы, обозначающие месяцы, дни, числа и цвета**.
Когда система письма известна, но неизвестен сам язык, по-
ложение немногим лучше. Наиболее примечательным случаем
подобного рода является этрусский язык древней Италии; до нас
дошли обширные тексты, написанные на одной из разновидностей
греческого алфавита, но мы не можем прочитать их, за исключением
нескольких собственных имен и некоторых других слов. У нас
есть игральные кости с первыми шестью цифрами, написанными
на них, но мы не можем определить, в каком порядке эти цифры
следуют друг за другом. Лидийские надписи, найденные в Малой
Азии, понятны благодаря двуязычному тексту на лидийском и ара-
мейском языках; алфавит их —греческий, а язык, очевидно, род-
ствен этрусскому***.
XVI 1.9. В тех случаях, когда известны и система письма,
и сам язык, наша задача, разумеется, заключается в том, чтобы
* Так называемые хеттские иероглифические надписи дешифрованы-
они написаны на языке, близком лувийскому.—Прим. ред.
** Большой вклад в дело расшифровки письменности индейцев майя внес
советский исследователь Ю. В. Кнорозов (см. его монографию «Письменность
индейцев майя», М.—Л., 1963). — Прим. ред.
*** Благодаря новым исследованиям и новым находкам ученые значи-
тельно пополнили свои знания об этрусском языке: точно установлены зна-
чения более чем ста слов, идентифицировано множество собственных имен.
Довольно хорошо известна этрусская грамматика. Порядок числительных
от 1 до 3 таков: du, zal, ci (далее, возможно: ma^, hud, £а; далее, несом-
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
325
извлечь из текстов все, что можно узнать о фонетике, граммати-
ке и словарном составе этого языка. Фонетическое значение букв
древнего письма мы никогда не сможем установить с достовер-
ностью; так, реальные звуки, представленные даже буквенными
символами языков, подобных древнегреческому, латинскому,
готскому или древнеанглийскому, в известной части неопределен-
ны. Когда письмо становится условным и нефонетическим, ошибки
писцов или то, как они пишут непривычные для них слова, могут
раскрыть действительное фонетическое значение букв. Так, древне-
английские рукописи, начиная с IX в. и вплоть до середины XI в.,
отражают одну и ту же систему словоизменения, в которой в безу-
дарных слогах различались разные гласныеисохранялись конечные
шип; однако случайные описки писцов свидетельствуют о том,
что уже в X в. большинство безударных гласных изменилось в
[е], а конечные [т] и [п] были утрачены; такими описками являют-
ся, например, написания worde вместо обычного worda «слов»
(род. п. мн. ч.), fremme вместо нормального fremman «делать»,
gode вместо godum «хорошим» (дат. п. мн ч.). Если англичанин
в XV в. писал behalf без 1, то можно сделать вывод, что он уже не
произносил [1] в этом слове, хотя по традиции данный символ пи-
шется здесь и по сей день. Так называемые обратные написания
свидетельствуют о том же. В древнеанглийском языке в словах
типа light «свет», bought «купил», eight «восемь» был звук [х],
отраженный до сих пор в их написании через gh. Если мы встречаем
слово deleite (заимствование из старофранцузского deleiter), кото-
рое никогда не содержало звука [х], изображенным на письме как
delight «восторг», мы можем быть уверены, что в словах, подобных
light, [х] в это время уже не произносилось: gh стало для пи-
шущих просто немым графом — непроизносимым сочетанием букв,
указывающим на долготу гласного.
Важным фактором для лингвистического истолкования пись-
менных документов является то, как они выполнены. Надписи,
главным образом на камне, или металле, или, как при клинопис-
ных текстах, на глине, являются, как правило, оригинальными, и
нам приходится здесь считаться только с орфографическими ошиб-
ками у какого-то одного писца или ошибками при диктовке. В боль-
шинстве случаев, однако, пишут на недолговечном материале, и
подобные памятники, прежде чем дойти до нас, многократно копи-
руются. Имеющиеся у нас рукописи произведений на греческом и
латинском языках относятся в основном к средним векам, часто к
позднему Средневековью или к началу нового времени; от древних
ненио: semcp, cezp, nurf). Лидийский язык родствен карийскому, ликийскому,
хеттскому и другим хетто-лувийским языкам. Родствен ли этим языкам эт-
русский, неясно. Лидийский алфавит (как и соседние карийский и ликий-
скнй) не греческий, но родствен греческому.—Прим- ред.
326
ГЛАВА XVIГ
папирусов сохранились в песках Египта только отдельные фраг-
менты. Лишь благодаря счастливой случайности мы располагаем
иногда рукописью древнего текста, восходящей ко времени его
создания, как в случае хэттонской рукописи, содержащей перевод
сочинения папы Григория «Pastoral Саге», осуществленный Аль-
фредом Великим. Писцы не только делали ошибки при переписы-
вании рукописей, особенно там, где они не понимали текста, но
даже вносили изменения в текст, исправляя язык или фальсифи-
цируя содержание. Палеография, изучающая памятники древнего
письма, и разрабатывающая приемы реконструкции древних тек-
стов на основе одной или нескольких неполных копий текстология
развились в самостоятельные отрасли науки. К сожалению, тексто-
логам часто недоставало лингвистических знаний, и наши печатные
издания древних текстов иногда не передают многих ценных в
лингвистическом отношении форм, встречающихся в рукописях.
Иногда тексты письменных памятников прежде, чем дойти
до нас, подвергаются переделке на новый алфавит или новую
систему орфографии. Так случилось с текстами древнегреческих
гомеровских поэм и текстами Авесты. В таких случаях задача
лингвиста — восстановить оригинальные написания и обнаружить
в традиционном тексте искажения или ошибки.
XVI 1.10. При лингвистической интерпретации письменных
памятников нам могут помочь иногда и некоторые побочные обсто-
ятельства. В тех видах художественных произведений, которые
мы объединяем под названием поэтических, автор обязан следовать
определенным фонетическим моделям. В современной английской
поэзии, например, авторы так подбирают слова, чтобы фонемы
ударения появлялись через определенные интервалы, а слова со
сходными окончаниями начиная с ударного слога и до конца
встречались парами или более обширными рядами также через
определенные интервалы. Так, если нам известно, что поэт созда-
вал свои произведения, придерживаясь традиции точных рифм,
мы можем почерпнуть из тех слов, которые он рифмует, много све-
дений, которые, возможно, не отражаются в написании. Чосер
рифмовал, например (слова приводятся в их современном написа-
нии), mean «низкий» с clean «чистый», но не с keen «острый», queen
«королева», green «зеленый» — очевидно, в этих двух рядах слов
он произносил разные гласные. С другой стороны, столь же по-
учительны и случаи непоследовательности. Когда эльзасский
поэт Брант (конец XV в.) использует слово со значением «нет»
в эльзасской форме [nit], рифмуя его, например, с Bitt [bit]
«просьба», а с другой стороны, использует форму, тождественную
совр. литерат. нем. [nixt], рифмуя ее, например, со словом
Geschicht [ge'sixt] «история», то мы знаем, что в это время сов-
ременная литературная форма nicht [nixt] «нет» наряду с местным
ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ
337
вариантом этого слова уже получила широкое распространение.
Даже тогда, когда рифмы используются традиционно, когда они
перестали быть точными с фонетической точки зрения, как в сов-
ременной английской поэзии рифмы move «двигаться» : love
«любить» или scant «скудный»: want «хотеть» и т. п., изучение
этой традиции все же может представлять известный интерес.
Исследование других типов стихосложения приводит к анало-
гичным выводам. В древнегерманской поэзии сильноударные слова
выступали в аллитерационных рядах с одной и той же начальной
согласной, как в house and home «домашний уют», kith and kin
«родные и знакомые, круг близких». Поэтому когда мы видим, что
в древнеисландских эддических песнях ['wega, 'vega] «наносит
удар» аллитерируется с [rejSr] «разгневанный», мы заключаем,
что те, кто создал эту аллитерацию, все еще произносили послед-
нее слово с начальным [wr-], хотя его написание в имеющихся в
нашем распоряжении рукописях в соответствии с более поздним
произношением этого [w] уже не отражает. В греческой и латин-
ской поэзии чередование долгих и кратких слогов строго регули-
ровалось; слог, содержащий долгий гласный, или дифтонг, или
какой-либо гласный, за которым следовал более чем один соглас-
ный, считался долгим; положение слов в строфе часто предостав-
ляет нам таким образом сведения о долготе гласных, которая
находит лишь частичное отражение в орфографии греческого языка,
а в латинской орфографии не отражена совсем.
Известную помощь в интерпретации письменных памятников
может иногда оказать и передача языковых форм одного языка в
другом языке. Так, мы знаем, что в начале нашей эры имя Caesar
передавалось в греческих текстах как kaisar: поскольку в гре-
ческом языке [к] не изменялось в [с] или в какой-либо другой
подобный звук, и, следовательно, это к всегда обозначало фонему
типа [к], такая транскрипция показывает, что и латинский язык
в указанное время, вероятно, все еще сохранял [к-]. Древнекитай-
ская транслитерация индо-арийских имен в буддийских текстах
дает некоторое представление о звуках, которые были закреп-
лены за китайскими логографическими символами.
И наконец, в письменных памятниках могут содержаться
сведения лингвистического характера, как в санскритской грам-
матике и лексиконе (см. § I. 6); более того, индусы были еще и
превосходными фонетистами и интерпретировали письменные
знаки в физиологических терминах. Однако часто к сведениям,
содержащимся в текстах, приходится относиться с недоверием.
Латинские грамматисты мало чем помогают нам в интерпретации
их звуков речи; английские фонетисты ранненовоанглийского пе-
риода тоже смешивали звуки и буквы, и их работы дают лишь
слабое представление о реальном произношении того времени.
Глава XVIII
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
XVIII.1. Как мы видели в главе I, некоторые языки обнару-
живают столь значительное сходство друг с другом, что оно может
быть объяснено лишь их историческими связями в прошлом. Не-
которое сходство, разумеется, может являться результатом уни-
версальных факторов. Такие явления, как фонемы, морфемы,
слова, предложения, конструкции и типы субституции, встреча-
ются во всех языках — они составляют неотъемлемое свойство
человеческой речи. Другие явления, например деление на формаль-
ные классы, подобные классам существительных и глаголов, а
также категории числа, лица, падежа, времени, посессивности
или грамматические позиции действующего лица, приглагольного
дополнения и т. п., не являются универсальными, но тем не менее
они распространены столь широко, что более глубокое их изуче-
ние, несомненно, позволит связать их когда-либо в будущем с
универсальными особенностями человеческого рода. Многие явле-
ния, не имеющие широкого распространения — в том числе не-
которые очень специфические и даже второстепенные,— обнару-
живаются в отдаленных и совершенно неродственных языках;
можно ожидать, что и эти явления также когда-либо прольют свет
на особенности психологии человека.
Иногда сходство между языками еще ни о чем не говорит.
В современном греческом языке [zmati] означает «глаз», как и ма-
лайское слово [mata]. Если бы мы ничего не знали об истории этих
языков, нам пришлось бы внимательно исследовать их лексикон
и грамматический строй в поисках других сходных черт, а затем
взвесить вероятность их исторического родства, принимая во
внимание как число общих черт, так и их место в структуре соот-
ветствующих языков. В действительности же знание более древних
форм как греческого, так и малайского языка позволяет утвер-
ждать, что сходство этих двух слов, означающих «глаз», случайно.
Совр. греч. ['mati] является сравнительно недавним образо-
ванием, восходящим к др.-греч. [om'mation] «глазок», а это слово
было в древнегреческом языке связано как вторично произ-
водное с лежащим в его основе словом Готта] «глаз». С другой
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
329
стороны, малайское слово [mata] в древние времена имело в общем
ту же фонетическую форму, что и сейчас. Даже если вопреки всему,
что нам известно в настоящее время, когда-либо окажется, что
эти два языка родственны, их родство будет относиться к тому
далекому времени, которое предшествовало существованию
индоевропейского и малайско-полинезийского праязыков, и
сходство современных слов со значением «глаз» не будет иметь
к этому родству никакого отношения.
Другие совпадения между языками объясняются заимствова-
нием языковых форм. В современном финском языке существует
немало слов, подобных словам abstraktinen «абстрактный», alma-
nakka «альманах», arkkitehti «архитектор», ballaadi «баллада»
ит. д., то есть терминов из области культуры и науки, имеющих в
Европе повсеместное распространение. Эти термины заимствова-
лись в течение последних столетий из одного европейского языка
в другой и отнюдь не свидетельствуют о родстве языков. Правда,
мы не всегда можем провести границу между такими заимствова-
ниями и нормальным развитием языковых навыков в том или
ином языковом коллективе, но в большинстве случаев эти два
процесса совершенно различны. Если финно-угорские языки и свя-
заны узами родства с индоевропейскими, то это родство восходит
к той эпохе, когда слов «абстрактный», «альманах» и т. д. еще не
было в употреблении.
XVIII.2. Когда в отличие от случаев, приведенных выше,
мы говорим, что сходство между языками объясняется их родст-
вом, мы имеем в виду, что данные языки представляют собой более
поздние формы какого-то ранее существовавшего единого языка.
Для романских языков в нашем распоряжении имеются письмен-
ные памятники такого праязыка, а именно латыни. Распро-
странившись на обширной территории, латинский язык подвергся
в различных частях этой территории различным языковым изме-
нениям, так что в настоящее время разные области заметно отли-
чаются друг от друга по языку, и мы называем эти разошедшиеся
языковые формы «итальянским», «французским», «испанским»
и т. д. языками. Если бы мы смогли проследить развитие языка,
скажем, в Италии, на протяжении последних двух тысяч лет, мы
оказались бы не в состоянии указать тот час, или год, или даже
век, когда «латинский язык» уступил место «итальянскому»,— сами
эти названия совершенно условны. В целом можно сказать, что
любое явление, общее для всех современных территориальных форм
латинского языка, наличествовало в латыни две тысячи лет тому
назад. С другой стороны, если современные формы латыни расхо-
дятся в отношении какого-либо явления, значит, все они или не-
которые из них подверглись в отношении данного явления за
последние две тысячи лет какому-то изменению. Сходные черты
330
ГЛАВА XVIII
особенно наглядно обнаруживаются в фактах, характерных для
повседневной речи,— в наиболее распространенных конструкциях
и формальных классах и в наиболее употребительной части сло-
варного состава. Черты же различия образуют регулярные ряды,
причем каждая из территориальных форм отличается от всех
других неповторимым сочетанием своих особенностей.
Однако в большинстве случаев положение гораздо менее благо-
приятно, поскольку у нас нет письменных памятников соответст-
вующего единого праязыка. Германские языки, например, обна-
руживают между собой не меньшее сходство, чем романские, но
мы не имеем памятников, относящихся к тому времени, когда раз-
личия между ними еще не возникли. Тем не менее сравнительный
метод позволяет сделать в обоих случаях тождественные выводы.
В последнем случае у нас просто отсутствует подтверждение
в виде письменных документов. Мы предполагаем, что в ка-
кой-то период в прошлом существовал германский праязык,
но его языковые формы мы устанавливаем только путем умоза-
ключений. Когда мы приводим подобные формы, мы указываем
на это обстоятельство, помещая перед ними звездочку.
XVIII.3. Сравним, например, следующие слова в современных
литературных английском, нидерландском, немецком, датском и
шведском языках.
Английский Нидерландский Немецкий Датский Шведский
«человек» men man man man? man
«рука» hend hant hant hon? hand
«нога» fut vu:t fu:s fo:?S fo:t
«палец» 'firjgr 'viper 'firjer 'feijpor 'fiper
«дом» haws hoys haws hu:?s hu:s
«зима» 'wintr 'winter 'vinter 'venpdor 'vinter
«лето» 'some 'zo:mer 'zomer 'somor vsomar
«пить» dripk ' drirjke 'tripken 'drego vdrika
«приносить» brio 'brepe 'bripen 'brepo vbripa
«жил» livd 'le.wde 'le:pte 'le:vo5o Vle:vde
Этот список можно продолжить почти до бесконечности; сход-
ных черт так много и они настолько пронизывают собой основной
словарный состав и грамматический строй, что их нельзя объяс-
нить ни случайностью, ни как результат заимствования. Иные
соотношения обнаруживаются, когда сопоставляют факты не
близкородственных языков: ср., например, в разных языках слово
со значением «рука»: франц. [шеп ], русск. [ru'ka], финск. kasi,
или слово со значением «дом»: франц. [mezon], русск. [dom],
финск. talo. Другое примечательное явление —регулярный и си-
стематический характер расхождений в пределах германской
семьи. Там, где в шведском языке мы встречаем сложную интона-
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
331
цию, в датском языке отсутствует гортанный взрыв; там, где в дру-
гих германских языках представлено начальное [f], в датском ему
соответствует начальное [v], там, где в других германских языках
зафиксировано [dl, в немецком языке мы находим [t]. По сути дела
целые ряды форм показывают тождественные расхождения между
отдельными германскими языками. Так, расхождение слогообра-
зующих фонем в словах со значением «дом» подтверждается серией
параллельных форм.
Английский «дом» haws «мышь» maws «вошь» laws «из» awt «коричневый» brawn Нидерландский Немецкий hoys haws moys maws leys 1aws oyt aws broyn brawn Датский hu:?s mu: ?s lu:?s u:P0 bru:?n Шведский hu:s mu:s lu:s u:t bru :n.
Тот факт, что сами расхождения образуют систему, то есть
что различие, скажем, между английским и немецким [aw] и нидер-
ландским [оу] проходит через весь ряд форм, подтверждает нашу
гипотезу об историческом родстве этих форм. Мы предполагаем,
что эти расхождения — результат тех особых изменений, которые
имели место в некоторых или во всех родственных языках. Если
мы продолжим наши наблюдения и привлечем большее число
диалектов в каждом ареале, мы обнаружим много других случаев,
характеризующихся подобным же параллелизмом. В частности,
если вернуться к приведенному выше примеру, то можно обнару-
жить, что формы с гласным [и:] (ср. [hu:s, mu:s] и т. д.) встре-
чаются также и в местных диалектах английского, нидерландского
и немецкого языков, как, например, в шотландском варианте
английского языка.
Далее, обратившись к письменным памятникам этих языков,
мы увидим, что в древнейших памятниках из английского и гол-
ландско-немецкого ареалов, датируемых примерно VIII или IX в.
н. э., формы, представленные в нашем примере, постоянно пишутся
с буквой и, например: hus, mus, lus, ut (южно-немецкое uz), brun.
Поскольку письменность этих народов базировалась на латинской,
где буква и изображала гласные типа [и], мы делаем вывод, что
в IX в. расхождений в слогообразующем гласном рассматриваемых
форм еще не было и что таким слоговым звуком в то время во
всех германских языках являлся [и]; другие данные заставляют
нас предположить, что этим гласным было долгое [и:]. Отсюда мы
заключаем, что в германском праязыке эти формы произносились
с слогообразующим гласным [и:]. Важно, однако, отметить, что
такое описание данной фонемы является лишь дополнительной
деталью; даже если бы мы не строили никаких догадок относитель-
но акустических свойств этой прагерманской фонемы, все равно
332
ГЛАВА XVIII
регулярный характер соответствий как в области схождений, так
и в области расхождений можно было объяснить, лишь предполо-
жив, что в слогообразующей позиции в формах house, mouse вы-
ступала какая-то одна фонема праязыка.
XVII 1.4. Интересно сравнить эти заключения с теми выводами,
к которым мы приходим в более благоприятном случае, то есть в
том случае, когда праязык известен нам по письменным памят-
никам. Сходство между романскими языками столь же велико,
как и между германскими.
Итальянский Ладинский Французский Испанский Румынский
«нос» 'naso nas пе 'naso nas
«голова» 'kapo feaf ssf 'kabo kap
«коза» 'карта 'feavra se:vr 'kabra 'kapra
«боб» 'fava 'fave fs:v 'aba 'fawa 1
Здесь мы следуем той же методике, что и при анализе соответ-
ствий между германскими языками, обращая внимание на местные
особенности в каждом ареале, а также на написания, которые встре-
чаются в более древних памятниках. Различие заключается только
в том, что нам обычно доступны письменные обозначения соответ-
ствующей формы в праязыке — латыни. Романские слова в на-
шем примере — это современные формы тех латинских слов, ко-
торые выступают в памятниках как nasum, caput, capram, fabam.
После того как мы научились делать заключения на основе форм
романских языков, мы можем обнаружить расхождения между
результатами наших реконструкций и письменными памятниками
латинского языка. Эти расхождения особенно интересны потому,
что они проливают свет на достоверность наших выводов в тех
случаях, когда в нашем распоряжении нет свидетельств, остав-
ленных праязыком. Рассмотрим, например, слогообразующий
звук в следующих примерах:
Итальянский Ладинский Французский Испанский Румынский
«цветок» 'fjore flur flce:r 'floara
«узел» 'nodo nuf П0 nod
«обет» 'voto vud V0 bodas1 2
«хвост» 'koda 'kua k0 'kola’ 'koada
Латинские прототипы первых трех из этих слов, так же как и
ряда аналогичных случаев, содержат слоговое о, которое, как мы
полагаем, произносилось как [о:]: florem, nodum, uotum. Для
нашего четвертого слова мы, соответственно, предполагаем про-
тотип, содержащий тот же гласный, то есть имеющий форму
*['ko:dam]. Заключение подобного рода представляет собой ре-
1 Македонская форма
2 Форма множественного числа, имеющая значение «свадьба».
• Измененная форма староиспанского соа, по-внднмому, ['коа].
СРАВНИТЕЛЬНЫ Й МЕТОД
333
конструкцию-, реконструированную форму * ['kordaml или *codam
мы помечаем звездочкой. Однако в письменных памятниках латин-
ского языка слово, обозначающее «хвост», встречается в иной
форме, а именно как caudam (вин. п. ед. ч.; им. п. — cauda). Эта
форма отличается от реконструированной нами формы, поскольку
обычно латинское аи (по-видимому, [aw]) отражается в романских
языках в ином типе соответствий гласных звуков. Так, латинское
aurum «золото» и causam «вещь, дело» представлены в следующем
виде:
Итальянский Ладинский Французский Испанский Румынский
«золото» 'эго э:г 'ого апг
«вещь» 'kosa 'йоге so:z 'kosa
Правда, в имеющихся у нас средневековых латинских рукопи-
сях слово со значением «хвост» иногда пишется как coda, но это
объясняется просто ошибкой переписчиков; в более древних руко-
писях, с которых они были скопированы, возможно, употреблялась
обычная латинская форма cauda. Подобная ошибка была, по-види-
мому, вполне естественной для переписчиков, которые усвоили так
называемое школьное произношение древнелатинских форм, не
различавшее о и аи. Она была почти неизбежной для переписчи-
ков, говоривших на той форме латыни, в которой данное слово уже
содержало, как и в современных языках, гласный звук, звучавший
в словах florem, nodum, votum, а не тот, что представлен в словах
aurum, causam. Глоссы, дошедшие до нас в рукописях IX в., в
которых при объяснении значения слова cauda дается ссыл-
ка на форму coda, подтверждают высказанное выше предполо-
жение: очевидно, первое слово представлялось устаревшим и
трудным, тогда как второе было понятным. Убедительным подтвер-
ждением реконструированной нами формы является то, что в над-
писях, относящихся к более раннему времени, слова, которые обыч-
но пишутся через аи, иногда имеют написание с о, например
написание POLA для имени Paulla в надписи, датируемой 184 г.
до н. э. Мы узнаем далее, что такое произношение -аи- как -о-
было вульгаризмом. Светоний (умерший около 160 г. н. э.) рас-
сказывает нам, что ритор Флор поправил однажды императора
Веспасиана (умер в 79 г. н. э.), произнесшего plostra «повозки, те-
лежки» вместо более элегантного plaustra, и что на следующий день
император отомстил ему, назвав его Flaurus вместо Florus. Что
касается слова cauda, то один из грамматистов IV в. н. э. говорит
о cauda и coda как произносительных вариантах одного слова.
Более того, мы изредка встречаем гиперкорректные формы, по-
добные веспасиановскому Flaurus вместо Florus; надпись, дати-
руемая до начала нашей эры, содержит написание AVSTIA вместо
ostia [o:stia] «двери». В итоге мы приходим к выводу, что наша ре
334
ГЛАВА XVIII
конструкция *coda * [ko:da] вовсе не иллюзорна, но отражает
менее элегантное произношение, реально существовавшее в древ-
ние времена.
Подобные случаи вселяют в нас уверенность в достоверности
реконструированных форм. В латинском письме не указывалась
долгота гласных; написание, например, secale «рожь» могло отра-
жать несколько фонетических типов. Поскольку это слово не встре-
чается в стихах, где его позиция могла бы служить основанием
для определения долготы гласных (см. § XVII. 10), мы не смогли
бы установить его форму, если бы у нас не было данных сравни-
тельного метода: такие формы, как ит. segola ['segola], франц,
seigle [se:gl], показывают, что латинское написание отражает
форму ['serkale], Исследователи романских языков, прежде чем
обращаться к письменным памятникам латинского языка, восста-
навливают соответствующую форму романского праязыка («вуль-
гарную латынь») и рассматривают памятники латинского языка
в свете реконструирование й ими формы.
XVIII.5. Реконструированная форма, следовательно,—это
формула, которая рассказывает нам о том, какие совпадения или
регулярные соответствия фонем обнаруживаются в ряде родствен-
ных языков. Более того, поскольку эти совпадения и соответствия
отражают явления, существовавшие уже в праязыке, рекон-
струированная форма является также своего рода фонематической
схемой исходной древней праформы.
В древнейших памятниках германских языков мы находим сле-
дующие формы слова со значением «отец»:
В готском языке (в тексте, относящемся к IV в. н. э., но дошед-
шем до нас в рукописи VI в.): fadar, по-видимому, I'fadar]; фонема,
обозначенная буквой d, возможно, была спирантом.
В древнеисландском языке (в датируемых XIII в. рукописях
текстов, которые, по крайней мере частично, относятся к гораздо
более раннему времени): fader, fadir, по-видимому, ['fader],
В древнеанглийском (рукописи IX в.): feeder, по-видимому,
['feder] х.
В древнефризском (в относящихся к XIII в. рукописях текстов,
созданных несколько раньше): feder, по-видимому, ['feder],
В древнесаксонском (то есть в северной части голландско-не-
мецкой области, рукописи IX в.): fader, по-видимому, ['fader],
В древневерхненемецком (южная часть голландско-немецкой
области, рукописи IX века): fater, по-видимому, ['faterl.
Мы суммируем приведенные факты, восстанавливая прагерман-
ский прототип как * ['fader]; более того, мы утверждаем, что эта
1 Древнеанглийский слог [-der] изменился в современном английском
языке в [-dr]; поэтому англичане произносят father, mother, gather и т. д. там,
где в древнеанглийском было [-der].
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
335
обобщающая формула одновременно показывает и фонематическую
структуру доисторической формы.
Наша формула отражает следующие наблюдения:
1) Во всех германских языках ударение в этом слове, как
и в большинстве других, падает на первый слог. В нашей формуле
это отмечается знаком ударения, или, поскольку ударение на пер-
вом слоге является в германских языках нормой, мы вообще остав-
ляем ударение необозначенным. В то же время это значит, что в-
германском праязыке данное слово характеризовалось, как и боль-
шинство других слов, определенным фонематическим признаком
(назовем его х), который проявляется во всех современных гер-
манских языках в виде сильного ударения на первом слоге слова.
Разумеется, почти не вызывает сомнения, что этот признак х в
праязыке имел такое же содержание, как и во всех современ-
ных германских языках, а именно: сильное ударение на первом
слоге; но это дополнительное предположение ни в коей мере не
уменьшает обоснованности нашего главного вывода.
2) Во всех древнегерманских языках рассматриваемое слово
начинается с [f]. Если бы у нас не было более древних памятни-
ков, нам пришлось бы принять во внимание тот факт, что в некото-
рых современных диалектах английского и голландско-немецкого
ареалов это слово начинается со звонкого спиранта типа [v],
но и в этом случае территориальное распределение показало бы нам,
что [fl — звук более древний. Как бы то ни было, структурная
значимость символа [f] в нашей формуле заключается лишь в том,
что слово «отец» в германских языках начинается, а в прагерман-
ском начиналось с той же фонемы, что и слова foot, five, fee, free,
fare и т. д., которые также можно условно изобразить при помощи
формул с начальным [f],
3) [al в нашей формуле свидетельствует о том, что в данном
примере представлено то же соответствие, что и в следующих сло-
вах: гот. I'wato:], др.-исл. [vatnl, др.-англ, ['weterl, др.-фриз,
['weterl, др.-сакс, ['watarl, др.-в.-нем. ['wassarl «вода», прагер-
манские формулы: * ['water, 'wato:J;
гот. I'akrsl, др.-исл. [akrl, др.-англ, ['ekerl, др.-фриз, ['ekker],
др.-сакс, Eakkar], др.-в.-нем. ['akxar] «поле», прагерм. формула:
* [zaki az];
гот. [dags], др.-исл. [dagr], др.-англ, [dej 1, др.-фриз. [<1е]],др.-
-сакс. [dag], др.-в.-нем. [tag] «день», прагерм. формула: *['dagazL
Отклонения в этом случае, а именно — др.-англ, [el и др.-фриз.
[е] наряду с [al в других языках,— наблюдаются не во всех фор-
мах; так, например, в нижеследующих словах мы встречаем [а]
во всех диалектах:
гот., др.-англ., др.-сакс., др.-в.-нем. ['faranl, др.-исл., др.-фриз,
j/fara] «ехать», прагерм. формула *['farananj.
336 ГЛАВА XV Г Г Г
И действительно, английское [е] и фризское [el встречаются
при строго определенных фонетических условиях — в однослож-
ных словах типа day и перед [е] следующего слога в словах типа
father, water, acre. Таким образом, мы делаем вывод, что данное
отклонение вызвано более поздним изменением, вероятно, в об-
щем англо-фризском языке-основе. Во всяком случае, у нас есть
все основания устанавливать для данных слов в германском
.праязыке единую структурную фонематическую единицу [а].
4) Акустическое значение готской буквы, которую мы транс-
литерировали как d, точно не известно; это мог быть и взрывный
типа [dl, и спирант типа [3], а возможно, этот звук был не-
устойчивым, и тогда [dl и [31 являлись вариантами одной фонемы.
Древние скандинавские написания свидетельствуют о том, что в
данном ареале произносилось [3]. В западногерманских языках
здесь было, несомненно, [dl, которое в данном случае, как и во
всех ему подобных, отражается в южнонемецких диалектах как
[tl В нашей прагерманской формуле мы указали все это при
помощи символов [dl или [3]; мы предпочитаем первый, потому что
его проще печатать Наша формула отождествляет данную фонему
с фонемой, которая встречается в следующих словах:
др.-исл. [zmo:3erl, др.-англ. ['mo:dorl, др.-фриз. ['mo:derl,
др.-сакс, ['mo.’darl, др.-в.-нем. ['muotar] «мать», прагерм форму-
ла *[/mo:derl;
др.-исл. [mjoSrl, др.-англ, ['meodol, др.-фриз, ['medel, др.-в.-
нем [zmetu] «мед», прагерм формула *[/meduzl;
др.-исл. ['ri:3a], др.-англ [/ri:dan], др.-фриз I'rhda], др.-в,-
нем. [zri:tan] «ехать верхом», прагерм формула —*['rirdananj.
5) В отношении следующей фонемы обнаруживается отклоне-
ние в готском языке, которое, очевидно, вызвано более поздним из-
менением: готское аг всегда соответствует безударному ег других
языков; ср., например, гот. ['hwaOar] и др.-англ. ['hweBer] «кото-
рый из двух»
6) Последней, во всех языках одинаковой, фонемой являегся[г].
XVI 11.6. Хотя у нас нет письменных памятников, которые мог-
ли бы подтвердить наши прагерманские реконструкции, мы иногда
обнаруживаем нечто весьма близкое к ним в очень древних скан-
динавских рунических надписях (§ XVII.6). Возьмем, например,
следующие реконструкции:
гот. [gastsl, др.-исл. [gestr], др.-англ., др.-фриз, [jest], др,-
сакс., др.-в.-нем. [gastl «гость», прагерм. формула: *['gastiz]
Во всех древних диалектах имелось слово [horn] «рог», прагерм.
формула: *[/hornan]
В данном случае наши прагерманские реконструкции длиннее
реально засвидетельствованных форм. Недостаток места не позво-
ляет нам вдаваться здесь в соображения, которые ведут к уста-
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
337
новлению дополнительных фонем; достаточно сказать, что в боль-
шинстве случаев, как ив случае со словом «гость», наличие этих
дополнительных фонем совершенно определенно подтверждается
формами, реально существующими в диалектах; в то же время в дру-
гих случаях, например, таких, как со словом «рог», существование
дополнительных фонем в германском праязыке с очевидностью яв-
ствует из сравнения германских языков, хотя характер этих фонем
можно определить только на основании соображений, к .которым
мы сейчас подошли. В качестве примера я выбрал слова «гость» и
«рог», потому что они встречаются в рунической надписи на Зо-
лотом роге, датируемой приблизительно 400 г. н. э. и найденной
в Дании около Галлехуса. Если эту надпись транслитерировать,
она читается так:
ek hlewagastiz holtirjaz horna tawido
«я, Хлевагастиз (букв, «славы гость»), Хольтинг (мужчина из
рода Хольтов), сделал этот рог». Те же слова в наших прагерман-
ских формулах выглядели бы так: * [zek 'hlewa-^astiz 'holtingaz
'hornan ztawido:n]. Надпись подтверждает, таким образом, пра-
вильность реконструкции конечного слога в gastiz, так же как и
гласного в конечном слоге реконструированной формы *hornan.
В финском, эстонском и лопарском языках, принадлежащих к
финно-угорской семье и, следовательно, неродственных гер-
манским языкам, имеется много слов, которые, очевидно, были
заимствованы из германских языков в древнее время — все данные
позволяют отнести эти заимствования к началу нашей эры. По-
скольку финно-угорские языки подверглись с того времени изме-
нениям, совершенно отличным от тех изменений, которым подверг-
лись германские языки, эти заимствованные формы предоставляют
нам дополнительные и независимые свидетельства о древнем облике
германских слов. Наши реконструкции германских праформ для
слов со значением «кольцо» — др.-англ, [hringl, др.-исл. [hringr]
как *['hringazl, или для слов со значением «король» —др. -англ,
['kyning] как *['kuningazl, или «золото» —-др.-англ, [gold] как
*[zgol0an], или «ярмо» —др.-англ [jok] как *['jokan], подтверж-
даются такими заимствованиями в финском языке, как rengas
«кольцо», kuningas «король», kulta «золото», jukko «ярмо».
XVII 1.7. Сравнительный метод дает возможность произвести
еще более эффективную проверку наших прагерманских рекон-
струкций. Поскольку германские языки являются ветвью индо-
европейской семьи, германские праформы могут быть сопоставле-
ны как отдельные единицы с формами других индоевропейских
языков. Реконструированные формы индоевропейского праязыка
дают нам представление о еще более ранней структуре, из которой
развилась структура форм в германском праязыке.
Из числа приведенных выше примеров наиболее удачны следую-
838
ГЛАВА XVI11
щие два. Наша реконструкция прагерманского * ['gastiz] «гость»
соответствует латинской форме hostis «незнакомец». Путем срав-
нения славянских форм—ст.-слав. ['gosti*], русск. [gos/lnT. д,—
мы восстанавливаем праславянское *[ vgosti]; существует, однако,
подозрение, что эта форма была заимствована из какого-то гер-
манского диалекта и ее, следовательно, не приходится принимать
во внимание. Тем не менее сравнение с латинской формой позво-
ляет нам восстановить, как по стенограмме, индоевропейскую пра-
форму * [ghostis], из которой видно, что второй слог латинской фор-
мы подтверждает Конечные фонемы нашей германской праформы.
Сходным же образом на основе готского [ga'juk] «пара» и
других древнегерманских форм слова со значением «ярмо», и в
частности др.-исл. [ок], др.-англ, [jok], др.-в.-нем. [jox], мы вос-
станавливаем германскую праформу *['jokan], которую подт-
верждает заимствованная в финский язык форма jukko. Фонемы
второго слога этой реконструированной формы в некоторых от-
ношениях нельзя было бы более точно определить, если бы данная
форма не сопоставлялась в свою очередь с формами других индо-
европейских языков. Исходя из санскритского [ju'gam], мы вос-
станавливаем праиндоиранское * [ju'gam]. Далее, в нашем рас-
поряжении имеется греческое [zu'gon] и латинское ['jugurn].
Славянские формы, как, например, старославянское [igo] и
русское ['igo], позволяют нам реконструировать праславянскую
форму *['igo], Корнуэльское iou, валлийское iau указывают на
пракельтское *['jugom]. Даже языки, в которых данное слово
подверглось существенной перестройке (ср. литовское ['jungas]
и армянское luc), проливают некоторый свет на структуру рассмат-
риваемого слова в индоевропейском праязыке. Все эти свидетель-
ства суммированы в индоевропейской формуле *[ju'goml.
Пример со словом «отец» отражает более сложные соотношения.
Скр. [pi'ta:], греч. [pa'te:r], лат. ['paterl, др.-ирл. ['а<Дг], прагерм.
* ['fader] — таковы основные формы, позволяющие нам восста-
новить индоевропейскую формулу * [po'te:r]. Начальная фонема
здесь иллюстрирует простейший случай — постоянный и нормаль-
ный ряд соответствий: начальному [р| индоевропейских языков
обычно соответствует [f] в германских языках и нуль в кельтских;
латинскому ['porkus] «свинья», литовскому [ vparsas] соответствует
прагерманское *['farhaz], древнеанглийское [fearh] (совр. farrow
«опорос») и древнеирландское [orkl, индоевропейская формула:
* ['por&osL
* В своем переводе мы сохраняем систему обозначения старославянских
знаков, принятую Блумфилдом в настоящей книге (см. об этом на стр. 407).
Специально оговариваем, что знак i соответствует ст.-слав, ь, знак у—
рт.-слав. ъ, а знак е: — ст.-слав, ф . — Прим- перед.
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД.
839
Вторая фонема в приведенной выше формуле представляет со-
бой более сложный случай. В наших индоевропейских формулах
мы различаем три краткие гласные фонемы —• [а, о, э], хотя
ни в одном индоевропейском языке нет подобного тройного деле-
ния. Мы поступаем так потому, что соответствия между язы-
ками обнаруживают три возможные комбинации. Мы используем
символ [а] в тех случаях, когда и в индоиранских, и в греческом,
и в латинском, и в германских языках одинаково наличествует
[а]; ср., например:
скр. ['a'jrah], греч. [a'gros], лат. [zager] «поле», прагерм. *['ак-
raz] —индоевропейская формула *[agros],
В тех многочисленных случаях, когда в индоиранских и герман-
ских языках имеется [а], но в греческом, латинском и кельтских —
[о], мы используем знак [о], например:
скр. [a§'Ta:w], греч. [ok'to:], лат. ['okto:] «восемь», прагерм.
*['ahtaw], гот. ['ahtaw], др.-в.-нем. ['ahto] — индоевропейская
формула: *[ofe'to:w].
Знак [э! мы используем для тех случаев, когда в индоиран-
ских языках представлено [i], тогда как в других языках имеется
та же фонема, что и в формах первой группы:
скр. ['sthitih] «положение», греч. ['stasis], прагерм. *['stadiz],
гот. [staQsl, др.-в.-нем. [stat] «место»—индоевропейская формула:
* [sthatis].
По-видимому, формы слов со значением «отец» обнаруживают
именно этот последний тип соответствий; поэтому мы и используем
в приведенной формуле знак [э]. Морфологическая структура
индоевропейского праязыка, как она проявляется в совокупности
всех наших формул, в целом подтверждает тройное разграничение
[а, о, э], поскольку эти три единицы принимают участие в трех
различных типах морфологических чередований.
Третий знак в нашей формуле, рассмотрением которого мы за-
канчиваем свой анализ, иллюстрирует очень интересный ход рас-
суждений. Обычно там, где в других языках встречается [t], в гер-
манских языках мы находим [0]. Так,
скр. ['bhra.Ta:], греч. ['phra:te:r] «член фратрии», лат. ['fra.’ter],
ст.-слав, [bratru], прагерм. *['bro:0er], гот. ['bro:0ar], др.-исл.
l'bro:3er] , др.-англ. ['Ьго:3ог], др.-в.-нем. ['bruoder] «брат» —
индоевропейская формула: *['bhra:te:r];
скр. ['trajahl, греч. [vtrejs], лат. [tre:s], ст.-слав, [trije],
прагерм. *[0ri:z], др.-исл. [0ri:r], др.-в.-нем. [dri:] «три» — ин-
доевропейская формула: *['trejes].
Слово «отец» наряду с некоторыми другими в германском
праязыке было исключением, поскольку оно содержало [d] вместо
[0]. Можно было бы, конечно, предположить, что здесь мы имеем
дело с двумя различными индоевропейскими фонемами, сов-
340
ГЛАВА XVIII
павшими с [t] во всех индоевропейских языках, за исключением
германских, которые одни только различают эти фонемы как [0] и
[d]. Однако в 1876 г. датский лингвист Карл Вернер (1846—1896)
показал, что в ряде случаев, где в германских языках имеется
загадочное [d], этот согласный следует за гласным или дифтонгом,
который в санскрите или греческом не несет ударения; подобное со-
отношение наблюдается достаточно часто, а в морфологической
структуре настолько регулярно, что эго исключает фактор случай-
ности. Различие в словах *[bro:0er] и * [fader] иллюстрирует это
соотношение. Поскольку место словесного ударения в италийских,
кельтских и германских языках обусловлено характером первичных
фонем, мы можем легко представить, что его особенности в каждом
из этих языков вызваны более поздними изменениями. Более того,
санскрит и греческий совпадают в отношении ударения настолько
часто, что хотя место ударения в обоих языках в высшей степени
нерегулярно, мы, не колеблясь, можем отнести эт\ черту к особен-
ностям праязыка. Мы имеем, таким образом, определенную пос-
ледовательность процессов в период, отделяющий индоевропей-
ский праязык от прагерманского,—-в период, который мы назо-
вем протогер манским (догерманским).
Индоевропейский праязык: [t] является отдельной фонемой;
словесное ударение падает на различные слоги в разных словах:
*['bhra:te:r] .«брат», *[po'te:r] «отец».
Протогер манский период:
первое изменение: [t] превращается в [0]:
*['bra:0e:rl, *[fa'0e:r];
второе изменение: [0] после безударного слогообраз} ющего пре-
вращается в [d] — по-видимому, звонкий спирант:
*['bra:0e:r], *[fa'de:r];
третье изменение: ударение передвигается на первый слог
каждого слова; это подводит нас к
прагерманским *[/bro:0er], * ['fader].
Сходным образом соответствия позволяют заглянуть в предысто-
рию каждой ветви индоевропейской семьи языков. Так, лит.
[vkuodas] «пучок, кисточка», вероятно, представляет ту же форму
праязыка, что и латинские cauda и coda «хвост»; если это так,
тогда в свете других соответствий, то есть тогда, когда мы встре-
чаем литовское [ио] параллельно латинскому [о:], мы можем при-
знать coda древнейшей из двух латинских форм, a cauda считать
гиперкорректным (сверхэлегантным) вариантом (см. § XVIII. 4).
Наши реконструкции индоевропейского праязыка нельзя под-
вергнуть никакой проверке при помощи ранее зафиксированных
или реконструированных форм. В последние десятилетия, однако,
было установлено, что хеттский язык, известный нам по клино-
писным памятникам начиная с 1400 г. до н. э., является отдаленно
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
341
родственным индоевропейскому. Соответственно удалось раскрыть
некоторые черты индохеттского праязыка, то есть проследить
более раннюю историю ряда явлений индоевропейского праязыка.
XVII 1.8. Сравнительный метод в принципе ничего не говорит
нам об акустической стороне реконструированных форм, он лишь
устанавливает тождество фонем в реконструированных формах
как тождество повторяющихся единиц. Разительным примером
этого могут служить индонезийские языки. В каждом из них имеет-
ся лишь несколько фонем типа [d, g, 1, г], но разнообразие соответ-
ствий убеждает нас в том, что в праязыке число фонем было го-
раздо большим. Об акустическом характере этих фонем можно лишь
догадываться; знаки, с помощью которых мы их отображаем,
представляют собой не что иное, как названия соответствий. Сле-
дует отметить, что ни на одном из индонезийских языков, кроме
яванского, у нас нет древних письменных памятников; однако
это ни в коей мере не препятствует применению сравнительного
метода. Если мы рассмотрим три языка — тагальский язык (на
о-ве Лусон, Филиппины), яванский и батак (на о-ве Суматра),—
то без труда сможем выделить восемь регулярных типов соответ-
ствий. В нижеследующих примерах согласные, о которых идет речь,
встречаются в середине слова:
Тагальский Яванский Батак Индонезийский праязык
1) 1 1 1 1
«выбирать» zpi:I i? pilik pili *pil ik
2) 1 r r L
«недоставать» 'kir.larj kurarj hurarj *kuLarj
3) 1 r g g
«нос» i'lurj irurj iguD ^Iglll]
4) 1 D d D
«желать» 'hi:Iam iDam idam *hiDamx
5) r d d d
«указывать» 'tu:ru? tuduk tudu *tuduk
6) r d d d
«подстрекать» 'ta:ri? tad i tad i *tadi
7) g g g g
«саго» 'sa:gu sagu sagu */agu2
8) g нуль r Y
«протухший» bu'guk vu? buruk *buyuk
1 Яванское [D] представляет собой купольный (domal) взрывный, отли-
чающийся от дентального [d]. Тагальское слово означает «боль, жгучая боль».
Приведенная здесь батакская форма не зафиксирована для диалекта тоба, из
которого взяты другие примеры, но она встречается в диалекте дайри.
2 Тагальская форма означает «выделение»; в поэтическом использова-
нии—также «сок, кровь».
342
ГЛАВА XVIИ
XVI11.9. Сравнительный метод исходит из того, что в каждой
ветви языков или отдельном языке имеются независимые данные
о формах праязыка и что совпадения или соответствия между
родственными языками позволяют обнаружить его особенности.
Это равносильно допущению, во-первых, того, что первоначаль-
ная этническая общность была абсолютно единообразной в отно-
шении языка, и, во-вторых, того, что она внезапно распалась на
две или более дочерних общности, которые вскоре утратили вся-
кий контакт друг с другом.
Довольно часто сравнительный метод допускает возможность
нескольких таких последовательных распадений в истории отдель-
ного языка. Так, предполагается, например, что германский прая-
зык откололся непосредственно от индоевропейского праязыка. По-
сле этого обособления все изменения в германских языках происхо-
дили независимо от изменений в других родственных языках, и
всякое сходство между германскими и другими индоевропейскими
языками представляет собой нечто унаследованное от эпохи былой
общности. Различия, существующие между индоевропейским и
германским праязыками, объясняются изменениями, имевшими
место в протогерманский период. Совершенно так же сравнительное
языкознание трактует частные сходные черты, присущие западно-
германским языкам (в отличие от скандинавских и готского),
утверждая, что Западногерманская общность откололась быстро и
внезапно от единой общегерманской этнической общности. После
этого раскола наступил протозападногерманский период, в течение
которого складываются особенности, характеризующие запад-
ногерманский праязык. Далее, учитывая своеобразные черты, об-
щие для английского и фризского языков (такие, например, как
[е, е] вместо празападногерманского [а], что былоотмечено выше),
мы можем говорить о протоангло-фризском периоде, в течение ко-
торого произошли изменения, приведшие к формированию англо-
фризского праязыка. За этим периодом следовал протоанглий-
ский период, который подводит нас к формам, встречающимся в
древнейших памятниках английского языка. Таким образом, срав-
нительный метод реконструирует единые праязыки, существовав-
шие в определенные периоды, и выводит изменения, которые имели
место после распадения каждого такого праязыка вплоть до
следующего за ним праязыка или языка, зафиксированного в
письменных памятниках. Сравнительный метод, следовательно,
представляет происхождение языков в виде родословного древа с
последовательными ответвлениями: точки, в которых ветви рас-
ходятся, обозначаются терминами с префиксом пра-\ ветви между
этими точками обозначаются терминами с префиксом прото- и
отражают периоды языковых изменений (см. рис. 1).
XVII 1.10. Первые исследователи индоевропейских языков не
' Английский язык (письменные памятники)
Протоанглийский период
у. Англо-фризский праязык
Протоангло-фризскнй период
-А Западногерманский праязык
\ Протозападногерманский период
ч
ч
Германский праязык
Протогерманский период
ч' 1 >
ч\\ И
,z
Индоевропейский праязык
Рис. 1. (Вверху) Родословное древо индоевропейских языков (Внизу) Часть
родословного древа, показывающая последовательные эпохи в истории анг-
лийского языка.
944
ГЛАВА XVIII
осознавали, что схема родословного древа является не чем иным,
как констатацией применяемого ими метода; они считали, что еди-
ные праязыки и их внезапное и полное распадение — это истори-
чески реальные факты.
Однако наблюдения показывают, что в действительности ни
один языковой коллектив никогда не является совершенно одно-
родным (см. § III.3). Когда мы описываем язык, мы можем игнори-
ровать это отсутствие единообразия и ограничиться каким-либо
условно выбранным типом речи, оставив другие разновидности
для дальнейшего обсуждения; но, изучая языковые изменения,
мы так поступать не можем, потому что все изменения, несомненно,
выступают сначала в виде вариантов тех или иных явлений.
Разумеется, время от времени история предоставляет в наше
распоряжение примеры внезапных расхождений языков так, как
это предполагают представители сравнительного языкознания.
Подобное обособление языков наблюдается при миграции части
языкового коллектива. После того как англы, саксы и юты посе-
лились на Британских островах, они были почти полностью отре-
заны от своих сородичей, оставшихся на континенте. С этого вре-
мени английский язык развивался независимо, и всякое явление,
общее для английского языка и западногерманских диалектов на
континенте, можно рассматривать (в обычном случае) как отра-
жение закономерностей, существовавших до отделения английского
языка. Когда цыгане в средние века начали свою нескончаемую
миграцию из северо-западной Индии, изменения в их языке долж-
ны были начиная с этого времени происходить независимо от каких
бы то ни было языковых изменений, имевших место на их бывшей
родине.
Менее обычным случаем полного и внезапного членения языко-
вого коллектива является распадение его, вызванное вторжением
иноязычного коллектива.
В эпоху Римской империи на латинском языке говорили на
всем протяжении от Италии до Черного моря. В период раннего
Средневековья с севера пришли славяне и расселились таким об-
разом, что эта область оказалась разделенной на две обособленные
части; с того времени развитие румынского языка на востоке про-
исходило независимо от развития других романских языков, и
всякое явление, общее как для румынского, так и для западных
романских языков, можно, по-видимому, с полной гарантией воз-
водить к латыни. В IX в. обширная славянская территория под-
верглась в свою очередь аналогичному расколу, в связи с тем что
венгры, пришедшие с востока, поселились так, что разделили
славянскую территорию на северную и южную части (см. рис. 2).
С этого времени, следовательно, изменения в южнославянских
языках (словенском, сербском, болгарском) происходили незави-
Рис. 2. Восточная Европа' распадение языковых ареалов в результате ино-
земного вторжения. Латинский язык, некогда представлявший собой извест-
ное единство, распался в эпоху Средневековья под натиском славян. В IX в.
эта область в свою очередь подверглась дроблению вследствие вторжения
венгров.
346
ГЛАВА XVIII
симо от изменений, имевших место в северной части территории
распространения славянских языков, и всякие общие для обеих
областей явления датируются, по-видимому, эпохой, предшест-
вующей указанной дифференциации славянских языков.
Однако подобные внезапные обособления языков наблюдаются
не часто. Так, различия, существующие между романскими язы-
ками западного ареала, вызваны, очевидно, отнюдь не географи-
ческим их разделением или вторжением иноязычного языкового
коллектива. За исключением английского и исландского, это от-
носится и к германским языкам, в том числе и к резко выражен-
ному различию между западногерманскими и скандинавскими язы-
ками, граничащими друг с другом на полуострове Ютландия. Оче-
видно, какой-то другой исторический фактор или факторы, помимо
внезапного раскола, могут привести к образованию нескольких
языковых коллективов из одного коллектива; в таком случае у
нас нет уверенности в том, что все изменения после определенного
момента протекают независимо, а следовательно, нет и полной
уверенности в том, что явления, общие для родственных языков,
уже имелись в праязыке. Явление, общее, скажем, для фран-
цузского и итальянского или для нидерландского, немецкого и дат-
ского языков, может быть обусловлено общим изменением, имев-
шим место уже после оформления и некоторых других различий.
XVIII. И. Поскольку сравнительный метод не допускает воз-
можности существования диалектных различий в праязыке или об-
щих изменений в родственных языках, применение его в известной
мере ограниченно. Предположим, например, что в праязыке суще-
ствовали некоторые диалектные различия: эти диалектные разли-
чия должны отразиться в родственных языках как непримиримые
расхождения. Так, некоторые из словоизменительных суффиксов
существительных в германских и балто-славянских языках содер-
жат [гл], но в других индоевропейских языках — [bh], причем
подобное фонетическое соответствие не подтверждается никакими
параллелями.
а) Праиндоевропейское *[-mis], инструментальный падеж мно-
жественного числа: готское ['wulfam] «волкам, волками».
Праиндоевропейское *[-mi:s], инструментальный падеж мно-
жественного числа: литовское [nakti'mis] «ночами», старославян-
ское [nostlmil.
Праиндоевропейское * [-mos], датив — аблатив множественного
числа: литовское [vil'kams] «волкам», старославянское [vlkomul.
б) Праиндоевропейское *[-bhis], инструментальный падеж мно-
жественного числа: санскритское [pad'bhihl «ногами», древне-
ирландское [Пегау] «мужчинами».
Праиндоевропейское *[-bhjos], датив — аблатив множествен-
ного числа: санскритское [pad'bhjah] «к ногам, от ног».
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
341
Праиндоевропейское * [-bhos], датив — аблатив множественного
числа: латинское ['pedibus] «к ногам, от ног», древнекельтское
[ma:trebo] «к матерям».
В подобных случаях сравнительный метод помогает обнару-
жить в праязыке (который рассматривается как язык, не знав-
ший диалектного членения) не одну форму, но различные несовмес-
тимые формы, которые не могут быть определены как альтернанты
или диалектальные варианты. А ведь таких случаев очень много.
С другой стороны, если мы, подобно ученым прошлых поколе-
ний, будем настаивать на том, что расхождения эти объясняются
общими изменениями в истории германских и балто-славянских
языков, тогда, исходя из принципов сравнительного метода, мы
должны признать, что у этих двух языковых ветвей был период
общего развития: мы должны постулировать существование
балто-славяно-германской языковой общности, которая отколо-
лась от индоевропейского праязыка и в свою очередь разделилась
на германскую и балто-славянскую общности. Однако при таком
допущении мы сразу же оказываемся в сетях противоречий, так
как сталкиваемся с другими, совершенно отличными от преды-
дущих, но перекрещивающимися сходными чертами. Так, в балто-
славянских языках, как в индо-иранских, армянском и албанском,
в некоторых формах наблюдаются сибилянты в тех случаях, где в
других языках представлены велярные, например в слове со зна-
чением «сто»:
скр. [<ja'tam], авест. [satani], лит. [ vsimtas], но греч. [he-ka'ton],
лат. ['kentuml, др.-ирл. [ke:S], и.-е.* [fem'tom]. Мы пред-
полагаем, что в таких случаях в индоевропейском праязыке были
палатализованные велярные взрывные.
Сходным образом там, где в четырех вышеупомянутых языко-
вых ветвях мы встречаем велярные взрывные, в других языках
во многих формах мы находим сочетания велярных с лабиальным
элементом или их несомненные модификации; мы предполагаем,
что в праязыке были лабиализованные велярные взрывные,
как в корне вопросительного местоимения:
скр. [kah] «кто?», лит. [kas], ст.-слав, [ku-to], но греч. ['po-
then] «откуда?», лат. [kwo:] «кем, чем?», гот. [hwas] «кто?», и.-е.
*[kwos] «кто?»; ср. также их производные.
Только в ограниченном числе случаев оба ряда языков одинако-
во характеризуются простыми велярными взрывными. Именно
поэтому многие ученые считают, что самое древнее из прослежи-
ваемых наукой членений индоевропейского единства—это чле-
нение на западную группу так называемых «языков-кентум» и
восточную группу так называемых «языков-сатем», хотя мы можем
сказать с уверенностью, что тохарский язык в Центральной Азии
принадлежал к первой группе. Такое деление, как мы увидим,
348
ГЛАВА XVIII
вступает в противоречие с любой теорией, предполагающей суще-
ствование балто-славянского и германского единства.
Далее мы обнаруживаем особые черты сходства между герман-
скими и италийскими языками, например в образовании и исполь-
зовании прошедшего времени глагола или в некоторых особенно-
стях словарного состава (англ, goat «коза»: лат. haedus; гот. gamains
«общий»: лат. communis). Эти факты также противоречат указанным
Рис. 3. Некоторые пересекающиеся »ерты сходства между индоев-
ропейскими языками, противоречащие схеме родословного древа.
Упрощено по сравнению со схемой Шрадера.
I) в некоторых формах сибилянты вместо велярных; 2) падежные
окончания с [т] вместо [bh]; 3) окончания пассива с[г]; 4) префикс ['е-]
в прошедших временах; 5) существительные женского рода с суф-
фиксами мужского рода; 6) перфект, используемый для обозначения
прошедшего времени в целом.
чертам сходства, существующим между германскими и балто-сла-
вянскими языками. Аналогичным образом италийские языки имеют
общие черты, сближающие их, с одной стороны, с кельтскими язы-
ками, а с другой —с греческим (рис. 3).
XVI11.12. По мере того как обнаруживалось все больше и боль-
ше таких фактов, перед учеными, настаивавшими на старых схемах
.родословного древа, возникали неразрешимые проблемы. Какие
бы специфические черты сходства ни признавались доказатель-
ством более близкого родства, всегда' оставались другие факты,
не совместимые с ними, которые можно было объяснить только
при помощи совершенно иной схемы. Решение данного вопроса
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
349
было слишком важным, чтобы от него можно было уклониться,
поскольку в каждом случае оно в корне меняло оценку сходных
черт. Если, например, германские и балто-славянские языки про-
шли период общего развития, тогда никакое совпадение между
ними не может быть использовано для суждения о характере ин-
доевропейского праязыка; если же периода общего развития у них
не было, тогда, согласно принципу родословного древа, такое сов-
падение является фактически надежным доказательством наличия
соответствующей черты в индоевропейском праязыке.
Причина подобных противоречий была указана в 1872 г. Иоган-
ном Шмидтом (1843—1901) в знаменитом исследовании о взаимо-
связях индоевропейских языков. Шмидт показал, что черты особо-
го сходства можно обнаружить у любых двух ветвей индоевропей-
ских языков и что эти черты наиболее многочисленны у тех групп
языков, которые географически расположены ближе всего друг
к другу. Иоганн Шмидт объяснял это с помощью так называемой
теории волн. Различные языковые изменения распространяются
в языковом ареале, подобно волнам, причем каждое изменение
может распространиться лишь на части этого ареала, не совпада-
ющей к тому же с той его частью, которую охватило более раннее
изменение. Результатом движения таких последовательных волн
будет сеть изоглосс (см. § III.6). Прилегающие друг к другу районы
будут обнаруживать наибольшее сходство; в каком бы направлении
мы ни шли, с увеличением расстояния, по мере того как мы пере-
секаем все большее и большее число изоглосс, будут увеличиваться
и различия. Такова в самом деле картина, представляемая мест-
ными диалектами в тех областях, которые мы можем реально на-
блюдать. Предположим теперь, что среди ряда соседних диалек-
тов —' взяв лишь одно измерение, мы обозначим их как А, В, С, D,
Е, F, G, ...X — один диалект, скажем F, приобретает политиче-
ское, экономическое или какое-либо другое превосходство, так
что его соседи в обоих направлениях — сначала Е и G, потом D и
Н, а затем даже С и I, J и К — отказываются от своих особенностей
и со временем начинают говорить только на центральном диалекте
F. После того как это произойдет, окажется, что F граничит с В и
L, то есть с диалектами, от которых F отличается довольно резко,
отделяясь посредством отчетливой языковой границы. Однако сход-
ство между F и В будет большим, чем между F и А и аналогичным
образом между L, М, N,... Х.При этом диалекты, лежащие ближе к
F, несмотря на наличие четко очерченных границ, будут обнару-
живать с ним большее сходство, нежели более отдаленные диалекты.
Изложение этих фактов, объясняющих связи между языками, по-
лучило название теории волн в отличие от более старой теории
родословного древа. В настоящее время мы рассматриваем волновой
процесс и процесс обособления просто как два типа — вероятно,
350
ГЛАВА XV111
два основных типа — исторических процессов, ведущих к диффе-
ренциации языков.
XVIII.13. Таким образом, сравнительный метод — единствен-
ный, имеющийся у нас метод реконструкции доисторического язы-
ка — давал бы точные результаты, если бы речь шла о совершенно
однородных языковых коллективах и внезапном, резком их распа-
дении. Но поскольку эти условия никогда полностью не реализу-
ются, нельзя сказать, что сравнительный метод абсолютно пра-
вильно отображает процесс исторического развития. В тех случаях,
когда реконструкция осуществляется легко (как в случае индо-
европейского слова со значением «отец»), или при наблюдениях, не
столь широких по своему диапазону (как, скажем, при рекон-
струкции романского или германского праязыков), мы имеем
точное представление о структурных особенностях языковой пра-
формы. В тех же случаях, когда сравнение преследует весьма ши-
рокие цели, охватывая либо значительный промежуток времени,
либо обширную территорию, неизбежно обнаруживаются несопо-
ставимые формы или частичные схождения, которые никак не
согласуются со схемой родословного древа. Сравнительный метод
можно было бы применять с полным успехом только при условии
монолитности и однородности праязыка, но наличие несовместимых
форм (таких, как окончания инструментального падежа множест-
венного числа *[-mis] и * [-bhis] в индоевропейском праязыке)
показывает нам, что такое предположение необоснованно. Сравни-
тельный метод предполагает четкую и последовательную диф-
ференциацию отдельных ветвей, однако черты частичного сходства
свидетельствуют о том, что более поздние изменения могут накла-
дываться на изоглоссы, сложившиеся в результате более ранних
изменений, что сходство между соседними языками может объяс-
няться исчезновением промежуточных диалектов (теория волн)
и что в языках, в некоторых отношениях уже разошедшихся,
могут происходить сходные изменения.
Принять то или иное решение нам иногда помогают некоторые
дополнительные факты. Так, санскритское прилагательное [zp i:va: 1
«толстый, жирный» встречается только в индо-иранских языках и
в греческом (ср. греч. [zpi:o:n]), но оно, несомненно, суще-
ствовало в индоевропейском праязыке, что доказывается нере-
гулярностью образования формы женского рода: ср. скр. ['pi:va-
ri:], греч. [zpi:ejra]; ни в том, ни в другом языке новые формы
женского рода подобным путем не образовывались. С другой сто-
роны, германское слово конопля (ср. др.-англ, ['henepl, ср.-ни-
дерл. ['hannep] и т. д.) соответствует греч. ['kannabisl; однако от
Геродота (V в. до н. э.) мы знаем, что конопля была известна грекам
только как чужеземное растение из Фракии и Скифии: это слово
пришло в греческий (а оттуда в латинский) и германские языки
СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД
351
(а оттуда, по-видимому, в славянские) из какого-то другого язы-
ка — по всей вероятности, из какого-то финно-угорского диа-
лекта — в период, предшествовавший догерманскому переходу
[к] в [h] и [Ы в [р]. Если бы не это случайное сообщение, то соот-
ветствие греческой и германской форм заставило бы нас возвести
это слово к индоевропейскому праязыку.
XVIII.14. Реконструкции древних языковых форм иногда про-
ливают свет на некоторые нелингвистические факты минувших
эпох. Если мы считаем, например, что создание древнейших индий-
ских памятников вряд ли можно датировать после 1200 г. до н. э.
или что гомеровские поэмы не могут датироваться позднее 800 г. до
н. э., то мы вынуждены отнести реконструированные нами индоев-
ропейские праформы ко времени, по крайней мере на тысячу лет
предшествовавшему этим датам. Таким образом, история языка,
часто в ее мельчайших деталях, прослеживается на гораздо более
ранних этапах прошлого, чем история какого бы то ни было дру-
гого человеческого института. К сожалению, мы не можем приме-
нить полученные нами знания при изучении этих последних, осо-
бенно потому, что значения языковых форм большей частью не-
определенны. Мы не знаем, где говорили на индоевропейском
праязыке или каким был народ, говоривший на нем; мы не можем
связать формы индоевропейского праязыка с каким-либо конкрет-
ным типом доисторических реалий.
Существительное снег и соответствующий ему глагол представ-
лены в индоевропейских языках настолько широко, что мы можем
исключить Индию из числа возможных мест обитания первона-
чальной индоевропейской общности. Названия же растений, даже
в тех случаях, когда они обнаруживают фонетические соответст-
вия, расходятся по своему значению. Так, лат. ['fa:gus], др.-англ.
[bo:k] означают «бук», тогда как греч. [phe/gos] означает «род
дуба». Аналогичные расхождения в значении наблюдаются и в
других названиях растений; ср. параллели к англ, tree «дерево»,
birch «береза», withe «ивовый прут» (нем. Weide «ива»), oak «дуб»,
corn «зерно» и лат. salix «ива», quercus «дуб», hordeum «ячмень»
(родственно нем. Gerste «ячмень»), скр. [zjavah] «ячмень». Слово
типа лат. glans «желудь» встречается с тем же значением в грече-
ском, армянском и балто-славянских языках.
Среди названий животных название коровы (совр. англ, cow,
скр. [ga:wh], греч. [ vbows], лат. [bo:s], др.-ирл. [Ьо:]) представ-
лено повсеместно, и его древность подтверждается нерегулярностью
формы. Другие обозначения животных встречаются лишь на от-
дельных частях территории распространения индоевропейских
языков; так, слово коза, представленное совр. англ, goat, ограни-
чено, как мы видели, германскими и италийскими языками, а
образования, подобные лат. caper (др.-исл. hafr «коза»), ветре*
352
ГЛАВА XVIII
чаются также и в кельтских языках, тогда как тип скр. [a'jahl,
лит. [ovzi:s] ограничен только этими двумя языками; слова,
соответствующие греч. ['ajksl, встречаются также в армянском и,
вероятно, в иранских языках. Вот перечень других животных, наз-
вания которых демонстрируют одну или несколько лексических
параллелей, охватывающих только часть индоевропейской террито-
рии: лошадь, собака, овца (англ, wool «шерсть», несомненно, вос-
ходит к эпохе индоевропейского праязыка), свинья, волк, медведь,
олень, выдра, бобр, гусь, утка, дрозд, журавль, орел, муха, пчела
(включая англ, название медового напитка — mead, первона-
чально означавшее мед), змея, червяк, рыба. Довольно широко
представлены параллели к словам типа англ, milk и лат. lac
«молоко», а также англ, yoke «ярмо», wheel «колесо», axle «ось
колеса» и нем. Rad «колесо». Можно, таким образом, сделать
вывод, что в эпоху существования индоевропейского языка
крупный рогатый скот был приручен и что уже использовалась
повозка, но названия других животных не свидетельствуют о его
приручении.
Широко распространены глаголы, означающие «прясть»,
«шить», а также другие трудовые процессы, но они часто имеют
неясное или неустойчивое значение. Числительные включали,
вероятно, сто, но не тысячу. Среди терминов родства названия
родственников женщины по браку {брат мужа, сестра мужа
и т. д.) обнаруживают значительное сходство в отличие от названий
родственников мужчины по браку; отсюда можно прийти к за-
ключению, что женщина принималась в семью мужа, которая жила
как большая патриархальная группа. Различные языки дают не-
сколько лексических параллелей для орудий труда и металлов
(золото, серебро, бронза или медь). Некоторые из них, впрочем,
являются заимствованными словами типа hemp «конополя»; так,
несомненно, что греч. I'pelekus] «топор», скр. [para\uh] связаны
с ассирийским [pilakku] и что англ, ахе «топор», silver «серебро»
тоже являются древними заимствованиями. Именно поэтому
ученые относят существование первоначальной индоевропейской
общности к периоду позднего каменного века.
Глава XIX
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
XIX.1. Сравнительный метод, исходивший из гипотезы о су-
ществовании монолитного, не знавшего диалектного членения пра-
языка с последующим внезапным и полным его распадом, имел,
однако, то преимущество, что он показывал, какие из форм не могут
быть объяснены на основе такого допущения. Наличие на террито-
рии распространения индоевропейских языков большого количе-
ства различающихся изоглосс говорит о том, что ветви индоевро-
пейской семьи не возникли путем внезапного распада некой абсо-
лютно монолитной праязыковой общности (см. XVIII. 11, рис. 3).
Мы можем утверждать, что в праязыковой общности еще до ее
распада имелись диалектные различия или же что после обособ-
ления между различными группами образовавшихся дочерних
языковых общностей продолжала сохраняться связь. Оба эти
утверждения равносильны предположению о том, что на террито-
риях или на частях территорий, уже разошедшихся в некоторых
отношениях, все же могут происходить общие изменения. Резуль-
татом последовательных изменений и является сеть изоглосс, рас-
пространившихся по всей территории. Таким образом, изучение
территориальной дифференциации в определенном языковом ареа-
ле — лингвистическая география—дополняет использование срав-
нительного метода.
Местные особенности речи в пределах той или иной террито-
рии всегда привлекали к себе внимание, но их значение было
полностью оценено лишь в последнее время. Грамматисты XVIII в.
полагали, что письменный и нормализованный язык высших клас-
сов более древен и более соответствует требованиям разума, чем
местные речевые формы, которые обязаны своим существова-
нием невежеству и небрежности простого народа. Однако со
временем было замечено, что местные диалекты сохраняют не-
которые архаичные явления, уже не существующие в литера-
турном языке. К концу XVIII в. начали появляться словари диа-
лектов, фиксировавшие лексические особенности нелитературной
речи.
12 Блумфилд
854
ГЛАВА XIX
Успехи исторического языкознания показали, что литератур-
ный язык отнюдь не является древнейшей формой речи, но склады-
вается при определенных исторических условиях на основе мест-
ных диалектов. Так, например, литературный английский язык
представляет собой современную форму не литературного древне-
английского языка, а древнего местного лондонского диалекта,
который стал сначала областным, а потом национальным литера-
турным языком, вобрав в себя с течением времени множество форм
из других местных диалектов и наречий. Тогда обнаружилась дру-
гая крайность. Поскольку в местных диалектах сохранились неко-
торые формы, исчезнувшие из литературного языка, их стали рас-
сматривать как пережиток, причем не изменившийся, какого-то
древнего типа. Даже и сейчас иногда можно услышать, что речь та-
кой-то отдаленной области —«чистейший английский язык елизаве-
тинских времен». Поскольку проникновение форм из других диалек-
тов было замечено только в литературном языке, делали поспешный
вывод, что местные диалекты свободны от такой примеси и что, сле-
довательно, в историческом смысле они более регулярны. Эта по-
зиция нашла отражение в грамматиках диалектов, которые пока-
зывают соотношения, существующие между звуками и флексиями
того или иного местного диалекта и звуками и флексиями языка
на какой-то более древней ступени развития.
Как показали исследования, в каждом языке структура многих
форм подверглась изменению, что было вызвано влиянием форм
других диалектов. Например, др.-англ, [f] обычно отражается
в литературном английском языке как [fl; ср. father «отец», foot
«нога», fill «наполнять», five «пять» и т. д., но в словах vat «чан»
и vixen «лисица, лиса», из др.-англ, [fetl и ['fyksenj оно отражается
как [v], очевидно, потому, что эти слова заимствованы из такого
диалекта, в котором начальное [fl перешло в [v]; и действительно,
это начальное [vl регулярно встречается в некоторых южноанглий-
ских диалектах (уилтширском, дорсетском, сомерсетском, девон-
ском) в таких формах, как ['va3o, vut, vil, vajvl. Некоторые линг-
висты надеялись поэтому найти в местных диалектах известную
фонематическую регулярность (то есть сохранение старых моделей),
нарушенную в литературном языке. В 1876 г. немецкий ученый
Георг Венкер начал с этой целью изучение местных диалектов
Рейнской области в районе Дюссельдорфа; позднее он подверг
исследованию еще более широкую территорию и опубликовал в
1881 г. шесть карт, положивших начало диалектологическому атла-
су северной и центральной Германии. Впоследствии он отказался
от этого плана и занялся обследованием, которое должно было охва-
тить всю территорию Германской империи. Пользуясь поддержкой
правительства, Венкер добился того, что сорок предложений вопро-
сника были переведены на местные диалекты, главным образом
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
355
силами школьных учителей, в более чем сорока тысячах географи-
ческих пунктов. Таким образом, стало возможным нанести на
карту различные местные варианты любого явления и тем самым
показать их территориальное распределение. Начиная с 1926 г.
такие карты, правда в уменьшенном масштабе, стали публико-
ваться под редакцией Ф. Вреде.
Результаты деятельности Венкера, хотя они и были очевидны
с самого начала, оказались весьма неожиданными: выяснилось,
что по отношению к древним речевым формам местные диалекты
отнюдь не более последовательны, чем литературный язык. Линг-
вистическая география только подтвердила выводы сравнительных
исследований, а именно, что различные языковые изменения нерав-
номерно распространяются по той или иной территории. Новый
подход позволил, однако, более пристально и детально рассмотреть
сеть изоглосс.
XIX.2. Итак, в настоящее время мы располагаем тремя основ-
ными аспектами изучения диалектов. Древнейший из них — лекси-
ческий. Первоначально диалектные словари включали только те
формы и значения, которые не совпадали с формами литературного
языка. Этот критерий, разумеется, не выдерживает критики.
В настоящее время считается, что словарь того или иного местного
диалекта должен давать все слова, имеющие хождение в этой форме
нелитературной речи, причем их следует приводить с достаточной
фонетической точностью, а также надлежит уделять внимание
определению значения. Составление диалектного словаря для
целой области или вообще значительной территории представляет
собой гораздо более сложную задачу. Такой словарь должен да-
вать фонематическую модель каждого местного типа речи, и его,
таким образом, вряд ли можно отделить от фонологического ис-
следования. Мы ожидаем в этом случае точных указаний относи-
тельно области распространения каждой из форм, но это гораздо
лучше сделать в виде карты.
Грамматики местных диалектов ограничиваются преимущест-
венно констатацией соответствий, существующих между фонемами
и словоизменительными формами диалекта и языка на более древ-
ней стадии развития. С точки зрения требований современной
науки они должны были бы представлять собой описания, подобные
описанию любого языка, и включать фонологию, синтаксис и мор-
фологию, а также многочисленные тексты. История диалектных
форм может быть изложена лишь в связи с историей форм всей
территории в целом, ибо каждое явление подверглось изменению
или избегло его только в зависимости от того, охватила или не
охватила говорящих на данном местном диалекте та или иная
волна изменений. Создание грамматики целой области представ-
ляет собой еще более сложную задачу. Первой работой подобного
12*
356
ГЛ A BA XIX
рода была баварская грамматика Иоганна Андреаса Шмеллера
(1785—1852), опубликованная в 1821 г. Ее автор, человек, вышед-
ший из народа, работал над созданием своей грамматики совершен-
но один, но она до сих пор остается непревзойденным образцом этого
рода. Что касается английского языка, то фонология английских
диалектов описана в пятом томе работы Эллиса «Early English
pronunciation». Существует также грамматика Джозефа Райта,
опубликованная в связи с его «English Dialect Dictionary». Здесь
мы также, разумеется, ожидаем указания на географические гра-
ницы распространения каждого явления, а это опять-таки лучше
всего было бы осуществить при помощи карт.
Если не считать полного и систематического описания отдельно-
го местного диалекта, географическая карта —это наиболее четкий
и компактный способ констатации тех или иных явлений. Диалек-
тологический атлас — набор таких карт — позволяет нам сравнить
распределение различных явлений путем сопоставления различных
карт; чтобы помочь практически осуществить такое сравнение,
каждая карта в атласе немецких диалектов снабжена вкладным
листком прозрачной бумаги, на котором нанесены основные изо-
глоссы или другие обозначения, имеющиеся на карте.
Помимо само собой разумеющихся требований точности и по-
следовательности, ценность карты во многом зависит от того,
насколько полно зафиксированы на ней диалектные варианты:
чем гуще сеть изоглосс, тем полнее картина.
Однако, для того чтобы зарегистрировать ту или иную мест-
ную форму и составить себе о ней представление, необходимо
установить ее структурную модель в терминах фонематической си-
стемы данного местного диалекта. Кроме того, в местном диалекте
может существовать несколько вариантов произношения или не-
сколько грамматических и лексических типов, различающихся
или не различающихся по значению. Эти варианты могут быть
весьма важны для истории языковых изменений, которые вызвали
их к жизни. Наконец, для того чтобы воспроизвести весь грамма-
тический строй и весь лексикон диалекта, потребовалось бы огром-
ное количество карт; ведь даже очень большой атлас может пре-
доставить в наше распоряжение лишь образцы дистрибуции; по-
этому следует требовать возможно большего числа карт. Все
это вместе взятое объясняет, почему диалектологический атлас
является столь сложным предприятием и почему любой атлас
всегда страдает то одним, то другим недостатком. Так, например,
предложения, на основе которых строится атлас немецких диалек-
тов, были записаны в обычной немецкой орфографии школьными
учителями и другими людьми, не имевшими специальной линг-
вистической подготовки; вне рассмотрения остались многие обшир-
ные части нидерландско-немецкой территории, такие, как Нидер-
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИ Я
357
ланды и Бельгия, Швейцария, Австрия, а также идиш и некоторые
другие языковые островки. Приводимые сведения носят преиму-
щественно фонологический характер, поскольку, за исключением
случаев разительных лексических или грамматических различий,
информанты обычно просто транскрибировали формы, записывая
их так, чтобы они отражали местное произношение; однако именно
фонологическая-сторона проступает в подобной транскрипции наи-
менее ясно. Материалы для французского атласа были собраны
опытным фонетистом Эдмоном Эдмоном; но один человек может,
конечно, посетить лишь ограниченное число мест и пробыть в каж-
дом из них лишь короткое время. По этой причине его карты реги-
стрируют только около шестисот точек на территории распростра-
нения французского языка (Франция и прилегающие к ней районы
Бельгии, Швейцарии и Италии), а сведения собирались в каждом
случае лишь от одного опрашиваемого с помощью вопросника,
включавшего около двух тысяч слов и словосочетаний. Каким бы
тонким слухом Эдмон ни обладал, он не мог определить точно фо-
нологическую систему каждого местного диалекта. Сведения по
фонетике и словарному составу у него более обширны, чем в не-
мецком атласе, но недостатком его труда являются пробелы в сети
изоглосс и отсутствие законченных предложений. Сам атлас был
задуман и разработан Жюлем Жильероном (1854—1926) и появился
полностью (1896—-1908) вместе с приложением о диалектах Кор-
сики. Итальянский атлас К- Яберга и И. Юда начал выходить с
1928 г., его авторы стремятся к максимальной точности и уделяют
большое внимание значениям. Более скромные атласы существуют
для Швабии (составлен X. Фишером и включает 28 карт; опубли-
кован в 1895 г. в связи с исследованием Фишера о швабских диа-
лектах), для Дании (составители В. Беннике и М. Кристенсен,
1898—1912), для Румынии (составлен Г. Вейгандом, 1909), для
Каталонии (А. Гриера, 1923 г. и сл.) и для Бретани (П. Леру,
1924 г. и сл.). Готовятся к печати другие атласы, в том числе об-
следование Новой Англии, проведенное под руководством Г. Ку-
рата. Один исследователь, не прибегая к посторонней помощи,
может охватить лишь небольшую часть той или иной территории
(как, например, Карл Хааг в своем исследовании района Южной
Швабии (1898)) или же ограничиться одним или двумя явлениями,
но проследить их на более обширной территории (как это сделал
Г. Г. Клуке в своем исследовании гласных фонем в словах со зна-
чением «мышь» и «дом» в Нидерландах и Бельгии (1927)).
Само собой разумеется, что к карте или к атласу может быть
приложено исследование, в котором дается определенное истол-
кование зарегистрированных фактов или объясняется их проис-
хождение, как, например, это имеет место в изданиях Фишера,
Хаага и Клуке. Монументальные атласы послужили источником
358
ГЛАВА XIX
для многих исследований, в частности, на материале французского
атласа основаны монографии и статьи Жильерона, а на мате-
риале немецких карт—целая серия исследований под редакцией
Ф. Вреде. •
XI Х.З. Наше изложение ограничивалось до сих пор условиями,
типичными для давно заселенных территорий. Здесь, применитель-
но к сколько-нибудь обширному району, вопроса о монолитности
и единообразии не возникает. Каждая деревня или по крайней
мере каждые две или три деревни имеют свои местные особенности
речи. В целом речь здесь представляет неповторимое сочетание
форм, каждая из которых встречается также в других комбина-
циях в некоторых соседних местностях. На карте, соответствен-
но, любое поселение или небольшая группа поселений будет от-
деляться от каждого из своих соседей одной или несколькими
изоглоссами. В качестве примера (см. рис. 4) воспроизведем неболь-
шую часть карты Хаага, которая показывает швабскую деревню
Бубсхейм (примерно в десяти милях на юго-восток от Ротвайля).
Ближайшие соседние пункты, находящиеся от Бубсхейма на рас-
стоянии менее пяти миль, отделяются от него изоглоссами; лишь
два соседних пункта совпадают друг с другом во всех явлениях,
которые были изучены Хаагом. В таблице (см. рис. 5 на стр. 360)
под названием каждой местности приводятся формы, которыми го-
вор данной местности отличается от форм Бубсхейма, приведенных
в первой колонке; если не приводится никакой формы — значит,
данный говор совпадает с говором Бубсхейма. Цифра перед каждой
формой является одновременно и цифрой, обозначающей соответ-
ствующую изоглоссу на рис. 4.
Если бы мы продолжили изоглоссы, мы увидели бы, что они
расходятся в разных направлениях, разделяя территорию на
различные по величине части. Изоглоссы, обозначенные на наших
рисунках цифрами 1, 2 и 3, четко проходят через всю территорию
Германии; в отношении этих явлений Бубсхейм совпадает с югом
и юго-западом. В отличие от указанных важных линий другие,
как, например, изоглосса 9, окружают лишь небольшие районы:
форма [ztru:nke] «пьяный», засвидетельствованная для Денкинге-
на, употребляется на ограниченной территории. Изоглосса, обо-
значенная цифрой 6, отражается на нашей карте в виде двух ли-
ний; в действительности это части неравномерно извивающейся
линии: в отношении произношения гласной глагола «косить»
Денкинген примыкает к Бубсхейму, хотя в деревнях, расположен-
ных между ними, эту форму произносят иначе. Мы находим даже
такие изоглоссы, которые делят на две части один город; так, по
нижнему Рейну, сразу же к юго-западу от Дуйсбурга, город Каль-
денхаузен разрезан пучком изоглосс: в восточной и западной
частях города говорят на разных говорах.
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
359
Причину такой резкой местной дифференциации следует, оче-
видно, искать в факторе интенсивности общения (см. § III.4).
Каждый говорящий постоянно приспосабливает свои речевые на-
выки к речевым навыкам своих собеседников; он отказывается от
ряда форм, которые использовал раньше, усваивает некоторые
новые и, вероятно, чаще всего изменяет частоту употребления тех
или иных языковых форм, не отказываясь при этом полностью от
добавлена деревня Денкинген с некоторыми из ее изоглосс.
каких-либо старых и не приобретая форм, совершенно для него
новых. Однако жители одного селения, одной деревни или одного
города гораздо больше общаются друг с другом, чем с людьми, жи-
вущими в других местах. Когда какая-либо инновация в речи рас-
пространяется на той или иной территории, граница этого распро-
странения, несомненно, будет совпадать**, уменьшением плотности
сети устного общения; эти линии просвета, поскольку они являются
топографическими линиями, оказываются и границами между го-
родами, деревнями и селениями.
XIX.4. Изоглоссы для различных форм редко совпадают на
всем своем протяжении. Почти каждое явление в сфере фонетики,
лексики или грамматики имеет свою собственную область распро-
странения и потому ограничено своей собственной изоглоссой.
Бубсхейм Рейхен- бах, Эгерсхейм Кёнигс- хейм Маль- штетен Бётинген Денкинген Гос- хейм Вейн* ген
1. ofa „печь“ o:fa
2. uffi „вверх" nuff
3. tsi:t „время" tsejt tsejt
4. baw11 „боб" ba:n Ьэ:п Ьэ:п ba:n ba:11 Ьэ:п
5. e:nt „конец" ajnt ajnt a jnt
6. me:ja „косить" maja maja maja
7. farb „цвет" fa:rb fa:rb
8. alt „старый" a:lt
9. trugka „пьяный” tru:”ka
10. gawn „идти" ga:n
Рис. 5. Десять языковых форм местного диалекта Бубсхейма в Швабии и отличающиеся от них формы соседних диа-
лектов. Там, где никаких форм не приведено, данный диалект совпадает с диалектом Бубсхейма. Нумерация та же,
что и нумерация изоглосс на карте (см. рис. 4). (По Хаагу.)
лингвистическая ГЕОГРАФИя
361
Вывод из этого вполне очевиден, и его хорошо передает сле-
дующий афоризм: у каждого слова своя история.
Слова mouse «мышь» и house «дом» имели в древнегерманский
период одну и ту же гласную фонему — долгое [и:]. Некоторые
современные диалекты, например некоторые шотландские диалек-
ты английского языка, сохраняют этот звук без каких-либо изме-
нений. В других диалектах этот звук изменился, но старая струк-
тура слов сохранилась в том смысле, что оба слова по-прежнему со-
держат одну и ту же слогообразующую фонему; так обстоит дело в
литературном английском и в литературном немецком языках,
где оба слова имеют [awl, и в литературном нидерландском, где
оба слова имеют [оц]. В упомянутом выше исследовании Клуке
прослеживает слогообразующие звуки этих двух слов в современ-
ных местных диалектах Бельгии и Нидерландов. На рис. 6 вос-
произведена карта Клуке в уменьшенном масштабе.
Как свидетельствует карта, восточные районы сохранили пра-
германский гласный [и:] в обоих словах: [mu:s, hu:s].
В ряде районов, неодинаковых по величине, в обоих словах
произносится [у:1: [my:s, hy:s],
В одном районе на крайнем западе в обоих словах звучит [0:]:
[m0:s, h0:s].
На обширной территории в центре в обоих словах произносят
дифтонг типа [04]: [moqs, hoqsl. Поскольку это совпадает с ли-
тературным голландско-фламандским произношением, то такое
произношение распространено в речи говорящих на литературном
языке также и в других районах, но данный факт не находит от-
ражения на карте.
В этих последних трех районах, таким образом, прагерманский
и средненидерландский звук уже не сохранился, но структура
рассмотренных слов осталась неизменной, поскольку их слого-
образующие фонемы по-прежнему совпадают.
Однако, как показывает карта, в трех обширных по величине
районах произносят [и:] в слове [mu:s] «мышь», но [у:] в слове
[hy:s] «дом»; отсюда непоследовательность [mu:s, hy:s]. В этих
районах структурное сходство рассматриваемых слов оказалось на-
рушенным: их слогообразующие фонемы больше не совпадают.
Мы видим, таким образом, что изоглосса, которая отделяет
[mu:s] от [my:s], не совпадает с изоглоссой, отделяющей [hu:s]
от [hy:s]. Из этих двух слов первое слово сохранило древнюю
гласную на большей территории, чем второе. Несомненно, изуче-
ние других слов, которые в средние века содержали [и:], покажет
нам иную дистрибуцию [и:] и других звуков —дистрибуцию, ко-
торая будет лишь частично совпадать с их дистрибуцией в рас-
смотренных формах «мышь» и «дом».
В средние века в определенный период в каком-то культурном
862
ГЛАВА XIX
центре — вероятно, во Фландрии — возник навык произносить
[у:] вместо преобладание!о до того времени [и:]. Отсюда этот на-
вык распространился на большую часть территории, изображен-
Рис 6 Дистрибуция гласных звуков в словах mouse «мышь» и house «дом».
(Область распространения фризского языка заштрихована линиями с точ-
ками.) (По Клуке)
ной на нашей карте, включая и центральный район, где сейчас
произносят дифтонг На побережье, к северу от области распростра-
нения фризского языка, есть район, где говорят по-нидерландски;
этот район, известный как het Bilt, был осушен и заселен при
участии голландцев в начале XVI в., и на его территории, как
показывает карта, распространено произношение с [у:]; более того,
именно [у:], а нестарое [иг] появляется в заимствованных словах,
которые в ранний период нового времени проникли из нидерланд-
лингвистическая география 363
ского в более восточные (нижненемецкие) диалекты голландско-
немецкого ареала и в иностранные языки, такие, как русский и
яванский. В нидерландском языке, перенесенном в колонии, на-
пример в креольском нидерландском языке на Виргинских о-вах,
произносится [у:]. Написания, которые встречаются в письмен-
ных памятниках, а также свидетельства рифм поэтов подтверждают,
что произношение с [у:] широко распространилось вместе с ростом
культурного престижа крупных морских городов на побережье
Голландии в XVI и XVII вв
Эта волна культурной экспансии была приостановлена в вос-
точной части рассматриваемого района, где она столкнулась с
влиянием другого культурного ареала — северонемецких ган-
зейских городов. Изоглоссы для mouse и house и, несомненно, мно-
гие другие являются результатом различного соотношения этих
двух культурных сил Тот, кто предпочитал подражать голландским
чиновникам или торговцам, усваивал произношение с [у], те же,
кто видел образец в ганзейском высшем классе, сохраняли старое
[и:] Часть населения, не претендовавшая на элегантность, так-
же, очевидно, долго сохраняла [и:], но с течением времени [у:]
проникло в язык даже и этого класса Указанный процесс продол-
жается до сих пор: на тех частях территории, где все еще преобла-
дает [и*] —-как там, где произносят [mu:s, hu:s], так и там, где
произносят [mu:s, hy:s],—-крестьянин, когда он старается про-
извести как можно лучшее впечатление, произносит [у:] в словах,
которые в его повседневной речи звучали бы с [и:] Это отноше-
ние к вариантам с [у] проявляется особенно ярко в гиперкоррект-
ных формах, построенных по образцу юродских, используя эле-
гантное [у:], говорящий иногда вводит его там, где оно совершенно
неуместно, произнося, например, [vyrtl вместо [vu:t] «нога» —•
слово, которое ни раньше, ни сейчас высшие классы Нидерландов
с [у:] не произносили.
Слово house «дом» гораздо чаще, чем слово mouse «мышь»,
встречается в официальной речи и в речи людей, которые явля-
ются представителями культурного центра; слово «мышь» бо-
лее ограничено домашними и бытовыми ситуациями Соответ-
ственно мы обнаруживаем, что слово «дом» в характерной для выс-
ших и средних классов форме с [у:] распространяется на районы,
где слово «мышь» сохранилось в старомодной форме с [и:]. Это по-
казывает также, что новаторским и активным было влияние
Голландии, а не влияние ганзейских городов- если бы дело
обстояло иначе, мы должны были бы встретить районы, где house
произносилось бы с [u:], a mouse — с [у:].
В XVI и XVII вв., когда произношение с [у:1 еще только заво-
евывало популярность, возникло, по-видимому, в Антверпене,
еще более новое произношение с [04] вместо считавшегося до тех
364
ГЛАВА XIX
пор изысканным [у:]. Этот новый стиль получил распростране-
ние в голландских городах, и тем самым его успех был обеспечен.
Произношение с [oq], как в литературном нидерландском huis
[h0qs], miiis [moqs], является сейчас единственной подлинно лите-
ратурной формой. На нашей карте область [oq] выглядит так, как
если бы она была наложена сверху на прежнюю сплошную область
[у:], оставляя незахваченными лишь разрозненные участки
по краям. Для этих разрозненных языковых островков на перифе-
рии характерно наличие пережитков как в языке, так и в других
областях человеческой деятельности, которые в центре вытесня-
ются обычно какой-либо новой модой. Показательно также, что
более отдаленные местные диалекты принимают то или иное явле-
ние, в данном случае произношение с [у:], уже тогда, когда в
центральных районах и в языке более привилегированного класса
говорящих это произношение уже давно вытеснено новой модой.
XIX.5. В нашем последнем примере карта не могла отразить
распространение современного литературного голландско-фламанд-
ского произношения с [oq] в районах, где оно не одержало верх
над местными диалектами. Для того чтобы это показать, потребо-
валось бы покрыть всю нашу карту густой сетью мелких точек,
указывающих на формы с [oq], поскольку образованные и стоящие
более высоко в социальном отношении люди на всей этой терри-
тории говорят на литературном нидерландском языке.
Устойчивость старых явлений легче проследить, чем возникнове-
ние новых. Наиболее ценный материал для лингвистической
географии дают реликтовые формы, свидетельствующие о каком-то
более древнем языковом явлении. В 1876 г. И. Винтелер опубли-
ковал монографию о своем родном швейцарско-немецком говоре
селения Керенцен (кантон Гларус), явившуюся по существу пер-
вой серьезной работой, посвященной отдельному местному говору.
В этой работе Винтелер упоминает архаичную форму императива
[lax] «позволь, дай», нерегулярно образованную от основы [las-],
и отмечает, что он не уверен, будет ли кто-нибудь еще употреб-
лять эту форму к моменту издания книги; большинство говорящих
в то время уже употребляло широко распространенную и более
регулярную форму [las] «позволь, дай». Позднее К- Штрайф в
работе 1915 г. специально подчеркивал, что ни разу не встретил
этой старой формы; она была полностью вытеснена формой [las].
В своей работе Винтелер приводит-стихотворение, в котором
жители Гларуса высмеиваются за то, что они используют глаголь-
ные формы настоящего времени множественного числа [hajd]
«(мы, вы, они) имеют» и [wajd] «(мы, вы, они) хотят» — формы,
казавшиеся оскорбительно грубыми для соседей, которые использо-
вали более обычные швейцарские местные формы [hand, wand].
Сорок лет спустя Шграйф приводит аналогичное стихотворение, в
365
ис. 7. Кантон Гларус, Швейцария. В 1915 г. на территории, покрытой
триховкой, еще использовались провинциальные формы множественного
тела глаголов «иметь» и «хотеть» [hajd, wajd]; на остальной территории
потреблялись швейцарско-немецкие формы (hand, wand], (По Штрайфу)
366
ГЛАВА XIX
котором жители центральной части кантона (включая крупнейшую
общину и резиденцию правительства — город Гларус) высмеивают
жителей отдаленных долин за то, что они используют эти же са-
мые формы [hajd, wajd].
Наш рис. 7, основанный на материалах Штрайфа, показывает
дистрибуцию этих форм в 1915 г.: более изысканные и распростра-
Рис. 8. Область распространения французского языка. Прерывистая изоглосса
окружает два окраинных района, покрытых штриховкой, в которых еще ис-
пользуются рефлексы лат. multum «много, очень» (По Гамильшегу.)
[В соответствии с терминологией Л. Блумфилда dutch переводится как
«голландский», термин «нидерландский» используется переводчиками для
обозначения национального литературного языка.—Прим, перев.]
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
367
ненные [hand, wandl преобладают в центральном районе вдоль
реки Линт, в районе, включающем столицу Гларус и свободно
сообщающемся с городом Цюрих (к северо-западу); старые провин-
циальные деревенские формы используются в трех более отдален-
ных районах, в том числе в местечке Керенцен.
Реликтовые формы, как показывает данный пример, имеют
больше всего шансов сохраниться в отдаленных местах и, сле-
довательно, чаще всего встречаются в небольших окраинных
районах. Латинская форма multum «много», удержавшаяся, на-
пример, в итальянском molto Emolto] и испанском mucho ['muco]
«много» и muy [muj] «очень», была вытеснена почти на всей тер-
ритории распространения французского языка такими словами,
как литературное французское tres [tre] «очень» (современная
форма лат. trans «за, на другую сторону, через») иЬеаисоир [boku]
«очень» (которое отражает лат. *bonum colpum «хороший удар»).
На рис. 8 показаны два обособленных окраинных района, где до
сих пор используются современные формы латинского multum.
В латинском языке слово fall it значило «ускользает; обманы-
вает». Через значение «не удается» это слово пришло в старо-
французском языке к значению «недостает, не хватает», а от него
развилось современное французское il faut [i fo] «необходимо,
должно». Подобное, весьма своеобразное развитие значения
вряд ли могло бы произойти независимо более чем в одном месте;
широкое распространение современного выражения il faut на боль-
шей части территории французского языка, очевидно, объясняется
влиянием какого-то центра, по-видимому Парижа. На рис. 9
показано, в незаштрихованной части карты, преобладание в мест-
ных диалектах фонетических эквивалентов литературного француз-
ского il faut. В районах, отмеченных на карте штриховкой, исполь-
зуются другие формы, преимущественно отражающие лат. calet
«горячо; в разгаре». Совершенно ясно, что современная форма рас-
пространилась на юг по Роне, которая была центральным торго-
вым путем. Мы видим в данном случае, как изоглосса, идущая под
прямым углом к главному торговому пути, не пересекает его, но
меняет направление и, сворачивая в сторону, проходит какой-то
путь параллельно торговой артерии, а затем либо пересекает ее,
либо, как в нашем примере, появляется вновь с другой стороны
и затем возвращается обратно, прежде чем принять свое перво-
начальное направление. Изгиб изоглоссы в ту или другую сторону
показывает нам, какая из двух языковых форм распространялась
за счет другой.
XIX. 6. Если мы рассмотрим ряд реликтовых форм, которые
свидетельствуют о каком-то древнем явлении, то получим замеча-
тельную иллюстрацию высказанной недавно мысли о том, что каж-
дое слово имеет свою собственную историю. К латинскому началь-
368
ГЛАВА XIX
Рис 9 Область распространения французского языка На территории, не
покрытой на карте штриховкой, используются формы, отражающие лат
fallit в значении «необходимо». На территории, отмеченной штриховкой,
используются другие формы. (По Ябергу)
ному сочетанию согласных [sk-] во французском языке был присое-
динен так называемый протетический гласный [е-1; ср., например,
следующие четыре слова:
Латинский язык
«лестница»
«чашка»
«писать»
«школа»
scala ['ska:lal
scutella [sku'tella]
scribere ['skri:bere]
schola ['skolal
Современный литературный
французский язык
echelle [esel]
ecuelle [ekqel]
ecrire [ekri:r]
ecole (ekoll
ЛИНГВИСТИЧЕСКА Я ГЕОГРАФИЯ
369
На рис. 10 изображены 6 изолированных и слабо связанных
торговыми отношениями районов, в которых еще употребляют
формы без этого протетического гласного в одном или более из этих
четырех слов, например [kwe:l] «чашка». На них приходится 55 из
638 точек, и они были обследованы Эдмоном (см. § XIX.2). Это
следующие районы:
А. Довольно большая область в Бельгии, в одном месте захо-
дящая за политическую границу Французской республики (Эб,
департамент Арденны) и охватывающая 23 точки Атласа.
Рис. 10. Территория распространения французского языка. Штриховкой
отмечены районы, где произносят бывшее лат. [sk-] без дополнительной на-
чальной гласной. (По Ябергу).
370
ГЛАВА XIX
В. Несколько менее обширная область в департаментах Вогезы
и Мёрт и Мозель, вторгающаяся в Лотарингию, 14 точек.
Слова, у которых все еще употребляются формы без протетического гласного Количество мест, где все еще упот- ребляют формы без протетического гласного
по районам В це- лом
А в С D Е F
Лестница, чашка, писать, школа 2 2
Лестница, чашка, писать 11 1 12
Лестница, чашка, школа 1 3 4
Чашка, писать, школа 1 1
Лестница, чашка 5 6 1 12
Лестница, писать 1 1
Лестница, школа 5 5
Чашка, писать 2 * 1 3 *
Лестница 2 8 3 13
Чашка 1 1
Писать 1 1
Итого: 23 14 1 3 11 3 55 *
* Для слова «чашка» одна точка вызывает сомнение.
Рис. 11. Протетический гласный во французском языке. Распростране-
ние форм в районах, отмеченных штриховкой на рис. 10.
С. Деревня Боби в Швейцарии, 1 точка.
D. Ментона и две другие деревни в департаменте Приморские
Альпы, на границе с Италией, 3 точки.
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
371
Е. Довольно обширный район вдоль границы с Испанией в де-
партаменте Верхние Пиренеи, вторгающийся в соседние департа-
менты, 11 точек.
F. Небольшой внутренний район в гористой части Оверни,
департаменты Верхняя Луара и Пюи-де-Дом, 3 точки.
Особенно интересен тот факт, что большинство селений в этих
отдаленных районах приняло протетический гласный в одном,
двух или трех из наших четырех слов. Так, в районе В, в дерев-
не Сент-Маргерит (Вогезы), говорят [со:1] «лестница» и [kwe:l]
«чашка», но [ekrir] «писать» и [еко:1 ] «школа» согласно современной
норме. Более того, в различных диалектах инновации затрагивают
различные слова; так, в отличие от предыдущего случая в деревне
Гаварни (Верхние Пиренеи, район Е) говорят f'skarlo] «лестница»
и [zsko:lo] «школа», но [esku'de:lo] «чашка» и [eskri'be] «писать».
Только в двух пунктах, причем оба они находятся в районе А,
сохранилось старое начальное сочетание звуков во всех четырех
рассматриваемых словах; в других наблюдаются разнообразные
сочетания старых и новых форм. На рис. 11 в первой колонке
приводятся разные комбинации слов, для которых еще использу-
ются старые формы, а затем число точек (по районам и в целом),
где сохранилась каждая из приведенных комбинаций. Несмотря
на большое разнообразие, отраженное в нашей таблице, ана-
лиз по отдельным словам, приведенный на рис. 12, показывает, что
обыденные слова «лестница» и «чашка» встречаются в старой форме
гораздо чаще, чем «писать» и «школа», которые связаны с официаль-
Слова, у которых все еще используются формы без добавления протетического гласного Количество мест, где все еще использу- ются формы без протетического гласного
по районам В де- лом
А (23) в (14) С(1) D(3) Е(11) F(3)
Лестница 21 14 2 11 1 49
Чашка 20* 6 1 3 3 2 35 *
Писать 16 1 3 20
Школа 2 1 1 8 12
* Одна точка вызывает сомнение.
Рис. 12. Протетический гласный во французском языке. Распространение
форм в районах, отмеченных на рис. 10 штриховкой, по отдельным словам.
372
ГЛАВА XIX
ными учреждениями и более широким культурным горизонтом.
Впрочем, в Боби (район С) именно слово «лестница» имеет новую
форму, но там, где поле для наблюдения более широко, как, на-
пример, в районах А, В и Е, или на всей территории, слова, обо-
значающие «лестницу» и «чашку», находятся, как правило, на пер-
вом месте по числу устаревших форм.
XIX.7. Конечным результатом указанного процесса является
полное исчезновение старых форм. В тех случаях, когда на об-
ширной территории то или иное языковое изменение оказывает-
ся равномерно распространенным, мы можем быть уверены,
что это единообразие в значительной степени объясняется геогра-
фическими условиями. Иногда только топонимика сохраняет следы
борьбы новых и старых форм. Так, на территории распространения
немецкого языка все еще различаются рефлексы двух древних
дифтонгов, которые мы изображаем как [ewl и [iw]; так, в литера-
турном немецком языке произносится [i:] вместо древнего [ewl:
Fliege «муха», Knie «колено», Stiefvater «отчим», tief «глубокий»,
но [oj] — вместо старого [iw]: scheu «застенчивый, робкий», teuer
«дорогой», пепп «девять». Однако в диалекте Гларуса, как и в со-
седних с ним диалектах, это различие было, по-видимому, утрачено
в тех случаях, когда за дифтонгом следовал лабиальный или ве-
лярный согласный.
старое [ew] перед лабиальным или велярным:
«муха» «колено» «сводный» Прагерманский тип Гларус *[/flewgo:n] ['fly:ga] *['knewan] [xny:l *['stewpa-l ['§ty:f-fatorl
«робкий» «дорогой» «девять» старое [iw]: *['skiwhjaz] [sy:x] *['diwrjaz] [ty:r] *['niwnil [ny:n]
Таким образом, оба эти древние типа представлены в диалекте
Гларуса в соответствии с общим развитием диалектов Южной
Германии современным [у:]. Единственная форма, которая наводит
на мысль, что [у:] вместо старого [ewl является в действитель-
ности инновацией,— это слово «глубокий», прагерм. *['dewpaz],
которое выступает в диалекте Гларуса как [tcejf]. Наше предпо-
ложение о том, что дифтонг [cej] был перед лабиальными и веляр-
ными в этой области более древним представителем [ew], под-
тверждается названием местности: ['хпсеj-gra:t], букв, «коленный
хребет».
В юго-западном районе Швейцарии, где говорят на немецком
языке, в словах, подобных drink «пить», древнегерманское [к]
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
373
изменилось в спирант [х], а предшествующий носовой исчез,
как в ['tri:хэ] «пить». Сейчас это бесспорный диалектизм, посколь-
ку в большей части Швейцарии, так же как и на остальной части
голландско-немецкого ареала, в подобных случаях произно-
сят [к]. Так, в Гларусе говорят ['trirjks] «пить» в соответствии с
литературным немецким trinken. Однако данные топонимики по-
казывают нам, что такие отклонения в произношении некогда рас-
пространялись на гораздо большую часть Швейцарии В Гларусе,
дальше к востоку, наряду с обычным словом ['wirjkal] «угол» есть
название горного пастбища I'wixla] «Углы», а наряду с [xrarjkl
«больной» (раньше «кривой») — название другого пастбища:
('xrawx-ta:ll, букв. «Кривая Долина».
XIX.8. Лингвистическая география дает нам, таким образом,
сведения о былом распространении таких языковых явлений, ко-
торые теперь сохраняются только в виде реликтовых форм. В ча-
стности, в тех случаях, когда какое-то явление встречается в обо-
собленных районах, разделенных компактной территорией, на
которой употребляется конкурирующая с ним форма, карту обыч-
но можно истолковать в том смысле, что разрозненные районы были
некогда частью единой целостной территории. Таким образом,
лингвистическая география может показать стратификацию язы-
ковых явлений; так, наш рис. 6, без какого бы то ни было специ-
ального исторического комментария, рассказывает нам, что формы
с [и:] были древнейшими, что они были вытеснены формами с [у:],
а последние в свою очередь — формами с дифтонгами.
Поскольку изоглоссы обычно отмечают и линии ослабления
интенсивности общения, можно ожидать, что карта диалектов
расскажет нам об условиях общения в сменяющие друг друга
периоды. Жители таких стран, как Англия, Германия или Фран-
ция, всегда использовали наименования определенных областей для
обозначения соответствующих диалектов; ср. такие названия, как
«йоркширский диалект», «швабский диалект» или «норманский
диалект». В прошлом ученые принимали эти классификации, не
пытаясь дать им точное определение; позднее многие надеялись,
что лингвистическая география будет способствовать более точным
определениям. Этот вопрос вызвал интерес у сторонников волновой
теории (см. § XVIII.12), поскольку областные типы языков де-
монстрировали возможность дифференциации языковой террито-
рии без внезапного распада единого языка. Более того, вопрос
приобрел и некоторый сентиментальный интерес, так как границы
диалектов в большинстве случаев отражают старые племенные
группировки: если будет доказано, что границы распространения,
скажем, «швабского диалекта» в Германии совпадают с областью
расселения какого-либо древнего племени, тогда еще раз окажется,
что язык проливает свет на условия, существовавшие в прошлом.
374
ГЛАВА XIX
В этом отношении, однако, результаты, полученные с помощью
лингвистической географии, оказались обескураживающими. Они
показали, что почти в каждой деревне имеются свои особые диа-
лектные явления и что поэтому вся территория должна быть по-
крыта сетью изоглосс. Когда обращались к составлению списка
каких-либо характерных местных особенностей, то оказывалось,
что все они в основном располагаются в центре территории и
сходят постепенно на нет. К тому же граница распростране-
ния каждого явления представлена целым рядом изоглосс, отра-
жающих неравномерность распространения данного признака в
разных словах, подобно тому как не совпадают, например, изо-
глоссы для [у:] и [и:] в словах «дом» и «мышь» на востоке Нидер-
ландов (рис. 6). Местный диалект в центре Йоркшира, вШвабии или
Нормандии можно было бы последовательно классифицировать по
названию области его распространения, но в таком случае на пери-
ферии каждой диалектной области располагалась бы целая группа
диалектов, совпадающих лишь в части местных специфических
особенностей. Более того, при таком положении нет никаких
критериев для составления списка важнейших диалектных при-
знаков. Если же выбрать их на иной основе — предположим, не
обращая внимания на существующие классификации местных диа-
лектов по названиям областей,— мы получим совершенно иные
центры средоточия этих признаков и совершенно иные зоны
перехода от одного диалекта к другому.
В результате некоторые исследователи разуверились в возмож-
ности создания какой бы то ни было классификации диалектов, за-
являя, что в пределах диалектной области нет никаких реальных
границ. Так, утверждали, например, что даже на такой террито-
рии, как область распространения западнороманских языков
(итальянский, ладинский, французский, испанский, португаль-
ский), не существует подлинных границ, но только постепенные
переходы: различие между какими-либо двумя соседними пунктами
не более и не менее важно, чем различие между любыми дру-
гими двумя пунктами. В противоположность такой точке зрения
ряд других ученых продолжает строго придерживаться националь-
ных и областных классификаций, настаивая, возможно с некото-
рой мистической горячностью, на терминологии, имеющей отно-
шение к понятиям центра и зоны распространения диалекта.
Изоглоссы на давно заселенной территории действительно на-
столько многочисленны, что дают возможность осуществить почти
любую классификацию диалектов и подтверждают почти любое
утверждение относительно прежней интенсивности коммуникации.
Легко, однако, убедиться (без какого бы то ни было предубежде-
ния), что значимость разных изоглосс неодинакова. Изоглосса,
четко разрезающая целую область и разделяющая ее на две почти
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
375
равные части, или даже изоглосса, четко отделяющая какую-либо
часть всей территории, имеет более важное значение, чем незна-
чительная линия, очерчивающая границы какой-либо узко ло-
кальной формы, бытующей в нескольких деревнях. На наших рис. 4
и 5 изоглоссы 1, 2 и 3, отделяющие юго-западную область от всей
остальной территории распространения немецкого языка, несом-
ненно, более важны, чем, скажем, изоглосса 9, окружающая лишь
несколько деревень. Большая изоглосса указывает на явление,
получившее распространение на большой территории; распростра-
нение такого явления — важное событие в истории языка, более
того, оно может отражать какое-либо нелингвистическое культур-
ное влияние того же масштаба. И как основа для описания крупное
деление, разумеется, более существенно, чем мелкое; фактически
общепринятая классификация диалектов исходит, по-видимому,
из преобладания тех или иных специфических особенностей на
больших частях какого-либо ареала.
Далее, ряд изоглосс, проходящих почти в одном и том же направ-
лении близко друг к другу —так называемый пучок изоглосс,—сви-
детельствует о более значительном историческом процессе и дает
более приемлемую основу для классификации, чем единичная изо-
глосса, отражающая иногда какое-то весьма незначительное явле-
ние. Более того, очевидно, что эти две особенности —-топографиче-
ская значимость и образование пучков изоглосс —часто неразрыв-
но связаны друг с другом. Так, всю Францию разделяет большой
пучок изоглосс, идущих через страну с востока на запад. Эта гра-
ница отражает деление Франции в эпоху Средневековья на две куль-
турные и языковые области —французскую и провансальскую.
Наиболее известным примером скопления изоглосс является
пучок изоглосс, который проходит с востока на запад через голланд-
ско-немецкую территорию, отделяя нижненемецкие диалекты от
верхненемецких. Диалекты различаются в соответствии с тем, как
отражаются в них старые прагерм. глухие взрывные [р, t, к],
которые на юге изменились в спиранты и аффрикаты. Если мы
возьмем в качестве представителей двух типов литературный
нидерландский и литературный немецкий языки, наши изоглоссы
будут тогда разделять формы, подобные следующим:
Северные Южные
«делать» ['ma:kel ['maxen]
«я» [ik] [ixl
«спать» ['si а:ре] ['§la:fen]
«деревня» [dorp] [dorf]
«фунт» [punt] [pfuntl
«кусать» ['bejte] ['bajsen]
«то» [dat] [das]
«к» [tu: ] [tsu:]
376
ГЛАВА XIX
Изоглоссы этих и других форм, содержащих прагерманские
[р, t, kl, образуют большой пучок, иногда совпадая, но в других
случаях расходясь или даже пересекая друг друга. Так, вокруг
Берлина изоглосса слова «делать» наряду со множеством других
изоглосс изгибается к северу, и здесь произносят [ik] «я» с неизме-
нившимся [к], но I'maxen] «делать» с [к], перешедшим в [х]; с дру-
гой стороны, на западе изоглосса слова «я» отклоняется в северо-
западном направлении, так что вокруг Дюссельдорфа произносят
[ix] «я» с изменившимся звуком, но [zma:ken] «делать» с сохра-
нившимся старым [к].
Таким образом, мы обнаруживаем, что территориальное рас-
пределение языковых явлений в пределах диалектного ареала
отнюдь не маловажно и свидетельствуете вполне четком дроблении.
Необходимо лишь сделать две очевидные оговорки: не обязательно
сохранять привычную терминологию, отражающую наименования
определенных областей (см. выше), но если она сохранится, то ей
следует дать новые определения; мы можем очертить границы
между диалектами либо в общем виде, выделяя отдельные зоны,
либо сделать это условно, выбрав какую-то одну изоглоссу в
качестве представителя всего пучка.
XIX.9. Установив языковое членение какой-либо территории,
мы можем сравнить его с другими типами членения на той же тер-
ритории. Сравнение показывает, что важные диалектные границы
сближаются с политическими границами. По-видимому, общность
государственной власти, единство религии и особенно смешанные
браки внутри какой-либо политической общности приводят к от-
носительному единству языка. Предполагают, что в прошлом обра-
зование новой политической границы приводило к возникновению
менее чем через 50 лет известного языкового различия и что изо-
глоссы вдоль прежней, долгое время существовавшей политической
границы сохранялись с небольшим изменением около двухсот лет
после того, как эта граница была уничтожена. Представляется, что
именно таково первичное соотношение языковых и политических
границ. Если основные изоглоссы совпадают с границами распрост-
ранения других явлений культуры, как в Северной Германии —с
различием в постройке крестьянских жилых домов,—или если они
совпадают с географическими барьерами, такими, как реки или
горные хребты, тогда эти совпадения объясняются просто тем
фактом, что и данные явления также соответствуют политическим
границам.
Это особенно ярко обнаруживается в размещении указанных
немецких изоглосс вдоль Рейна. Примерно в 40 км к востоку
от Рейна изоглоссы того крупного пучка, который отделяет ниж-
ненемецкую диалектную область от верхненемецкой, начинают раз-
деляться и, отходя на северо-запад и юго-запад, образуют то,
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
377
Рис. 13. Голландско-немецкая языковая область с изоглоссой [к]/[х] в слове
таке «делать»; в западной части видно расхождение трех других изоглосс,
которые на востоке проходят довольно близко от изоглоссы для слова
make. (По Бехагелю).
что получило название «Рейнского веера» (рис. 13). Изоглосса,
отделяющая северное [к] от южного [х] в слове таке, которая
была условно выбрана в качестве пограничной линии, пересекает
Рейн к северу от города Бенрат и называется, соответственно,
«бенратской линией». Установлено, далее, что эта линия в грубых
чертах соответствует древней северной границе феодальных вла-
дений Берг (к востоку от Рейна) и Юлих (к западу от Рейна).
Изоглосса, которая является границей северного [к] и южного [х]
в слове «я», отклоняется на северо-запад, пересекая Рейн как раз
севернее деревни Урдинген; она известна, соответственно, как
«урдингенская линия», и некоторые лингвисты рассматривают
именно ее, а не изоглоссу для слова make «делать» в качестве услов-
ной границы между нижне- и верхненемецкими диалектами. Урдин-
генская линия точно соответствует северным границам донаполео-
378
ГЛАВА XIX
новских герцогств Юлих и Берг—ликвидированных в 1789 г.
государств, прежние границы которых отражены в бенратской
линии,— и курфюршерства Кёльн. Сразу же к северу от Урдин-
гена город Кальденхаузен рассекается урдингенской линией на
западную часть, где произносят [ех], и восточную, где произносят
[ek]; дело в том, что до 1789 г. западная часть города относилась
к (католическому) курфюршеству Кёльн, а восточная часть —к
(протестантскому) графству Мёр. На нашей карте видны также две
изоглоссы, отходящие на юго-запад. Одна из них — граница
между северным [р] и южным [f] в слове [dorp —dorf] «деревня,
селение»; эта линия в основных чертах соответствует южным гра-
ницам Юлиха, Кёльна и Берга с курфюршеством Трир в 1789 г.
Еще более резко на юг устремляется изоглосса между северным
[t] и южным [s] в слове [dat — das] «то»; и снова эта линия при-
близительно совпадает со старой южной границей курфюршества и
архиепископства Трир.
Все это свидетельствует о том, что распространение языковых
явлений зависит от социальных факторов, среди которых, несом-
ненно, следует назвать интенсивность общения и относительный
престиж различных социальных групп. Важные политические
границы притягивают к себе со временем линии изоглосс. Вместе
с тем очевидно, что особенности некоторых языковых форм также
играют известную роль, поскольку на основе каждой из них воз-
никает особая изоглосса. Как мы видели, в Нидерландах новая
форма слова «дом» распространилась дальше, чем новая форма обы-
денного слова «мышь» (см. § XIX. 4). Вряд ли можно создать
такой научно обоснованный метод, который позволил бы пред-
сказать направление каждой изоглоссы: наличие таких факто-
ров, как престиж говорящих и значение языковых форм (включая
их коннотацию), убивает всякую надежду на возможность такого
метода. Тем не менее лингвистическая география не только способ-
ствует лучшему пониманию внеязыковых факторов, оказывающих
влияние на распространение языковых форм, но предоставляет в
наше распоряжение много конкретных сведений относительно
истории индивидуальных форм; при этом она опирается на данные
об их стратификации и на анализ реликтовых явлений.
Глава XX
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
XX. 1. Письменные памятники более ранних периодов, сход-
ство между языками и многообразие местных диалектов — все
это свидетельствует о том, что с течением времени языки изме-
няются. Например, в древнеанглийских памятниках мы встре-
чаем слово stan «камень», которое фонетически интерпретируется
как [sta:n]; если мы будем считать, что современное английское
слово stone [stown] «камень» является современной формой этого
древнеанглийского слова, развившейся в результате непрерывной
традиции, тогда мы должны предположить, что древнеанглийское
[а:] изменилось здесь в современное [ow]. Если считать, что сход-
ство форм объясняется не случайным совпадением, но сохранением
языковых навыков, тогда следует сделать вывод, что различия
между сходными формами объясняются изменениями в этих язы-
ковых навыках. Ученые прошлого признавали это; они собирали
ряды похожих друг на друга форм (этимологии) и делали вывод о
том, что различия между формами того или иного ряда объясня-
ются языковыми изменениями, но до начала XIX в. никому не уда-
валось классифицировать эти различия. Черты сходства и разли-
чия варьировались от ряда к ряду. Древнеанглийскому bat, кото-
рое мы интерпретируем фонетически как [ba:t], в одном значении
соответствует современное английское boat [bowt] «лодка», а в
другом значении —современное английское bait [bejt] «приманка».
Начальные согласные в таких словах, как лат. dies и англ, day
«день» совпадают, но в лат. duo и англ, two «два» различаются.
Результаты языковых изменений представлялись хаотичным
сочетанием сходных черт и различий. Можно было предпола-
гать, что некоторые из обнаруженных черт сходства совершенно
случайны («ложные этимологии»), но проверить это было невоз-
можно. Нельзя было также добиться четкой формулировки поня-
тия языкового родства, поскольку существование в средние века
памятников латинского языка наряду с памятниками романских
языков искажало вообще всякое представление о хронологии
языковых фактов.
380
ГЛA BA XX
Небесполезно оглянуться на те давно прошедшие времена.
Теперь, когда в нашем распоряжении есть метод, вносящий по-
рядок в определение сходства между языками и проливающий
некоторый свет на природу языкового родства, мы уже готовы
забыть, насколько хаотичны могут быть результаты языковых
изменений, если мы не имеем ключа к их классификации. С начала
XIX в. мы научились классифицировать различия между родст-
венными формами, относя каждое из них к тому или иному виду
языковых изменений. Теперь легко поддаются классификации и те
факты, противоречивость которых ставила в тупик исследователей
прошлого. Случаи сходства, которые не подходят под установлен-
ные типы изменений, сравнительно немногочисленны, и их часто
можно без всякой опасности исключить из рассмотрения как
случайные; так обстоит, например, дело с лат. dies : англ, day —•
как нам теперь известно, это ложная этимология.
Процесс языкового изменения никогда не наблюдался непо-
средственно; и мы сейчас убедимся, что такое наблюдение при на-
ших сегодняшних возможностях немыслимо. Мы полагаем, что
наш метод классификации, как нам кажется, вполне пригодный
(хотя и не безупречный), отражает реально существующие факторы
изменений, отраженные в нашем материале. Положение о том,
чго наиболее простая классификация наблюдаемых фактов яв-
ляется наиболее правильной, свойственно всем наукам; в нашем
случае полезно вспомнить, что наблюдаемые факты (а именно ре-
зультаты языковых изменений, как они обнаруживаются в этимоло-
гиях) оставались непонятными, пока на сцене не появился наш
метод. Первым шагом в развитии сравнительно-исторического ме-
тода были поиски однотипных фонетических соответствий; мы
рассматриваем эти соответствия как результат действия того
фактора изменения, который мы называем фонетическим измене-
нием.
XX. 2. В начале XIX в. лишь немногие ученые последователь-
но и систематически отбирали определенные типы сходных явле-
ний, главным образом случаи фонетического совпадения или
соответствия. Первым заметным шагом в этой области были наблю-
дения Раска и Гримма (см. §1.7) над соответствиями между гер-
манскими и другими индоевропейскими языками. Из беспорядоч-
ной массы сходных форм они выбрали те, которые обнаруживали
однотипные фонетические соответствия. Сформулированные в тер-
минах современного языкознания, эти соответствия представ-
ляются в следующем виде:
1) Глухим взрывным других языковв германских языках соот-
ветствуют глухие спиранты:
[р —f]: лат. pes: англ, foot «нога»; лат. piscis : англ, fish «ры-
ба»; лат. pater: англ, father «отец»;
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
381
[t — 0] : лат. tres : англ, three «три»; лат. tenuis : англ, thin «тон-
кий»; лат. tacere : гот. ['Gahan] «молчать»;
[к — h] : лат. centum : англ, hundred «сто»; лат. caput : англ,
head «голова»; лат. cornu : англ, horn «рог».
2) Звонким взрывным других языков в германских языках
соответствуют глухие взрывные:
[Ь — р] : греч. ['kannabis] : англ, hemp «конопля»;
[d — t] : лат. duo : англ, two «два»; лат. dens : англ, tooth «зуб»;
лат. edere: англ, eat «есть»;
[g — к] : лат. granum : англ, corn «зерно»; лат. genus : англ, kin
«род»; лат. ager : англ, acre «поле, акр».
3) Некоторым придыхательным и спирантам других языков
(которые мы обозначаем сейчас как «рефлексы праиндоевропей-
ских звонких придыхательных») в германских языках соответ-
ствуют звонкие взрывные и спиранты:
скр. [bh], греч. [рЫ, лат. [f], герм, [b, v]: скр. ['bhara:mi],
греч. ['phero:], лат. fero : англ, bear «я несу, нести»; скр. ['bhra:ta: ],
греч. ['phra:te:r], лат. frater : англ, brother «брат»; лат. frangere :
англ, break «ломать»;
скр. [dh], греч. [th], лат. [f], герм, [d, S]: скр. [za-dha:t]
«он положил», греч. [zthe:so:l «я положу», лат. feci «я сделал, со-
вершил» : англ, do «делать»; скр. ['madhu] «мед, напиток из меда»,
греч. ['methu] «вино» : англ, mead «напиток из меда»; скр. ['madh-
jah], лат. medius : англ, mid «средний»;
скр. [h], греч. [kh], лат. [h], герм, [g, у]: скр. [han'sah]: англ,
goose «гусь»; скр. ['vahati] «он везет на телеге», лат. vehit: др.-англ,
wegan «нести, двигать, перевозить»; лат. host is «незнакомец, враг»:
др.-англ, giest «гость».
Единственным основанием для выделения подобных случаев
является убеждение, что эти соответствия слишком часто встре-
чаются или в каком-нибудь ином отношении слишком своеобразны,
чтобы их можно было считать случайными.
XX. 3. Исследователи языка признали эти соответствия (и
назвали их, используя весьма опасную метафору, «законом»
Гримма), потому что классификация, которую они вводят, была
подтверждена дальнейшими исследованиями: новый материал про-
демонстрировал те же соответствия, а случаи, в которых этих
соответствий не наблюдалось, можно было подвести под другие
классификации.
Так, например, среди случаев, в которых не обнаруживается
соответствий, подводимых под закон Гримма, можно выделить
довольно большую группу, где глухим взрывным [р, t, к] других
языков соответствуют те же звуки германских; так, звуку [t]
других языков соответствует германское [J в следующих слу-
чаях:
S82
ГЛАВА XX
скр. [zasti] «он есть», греч. [zesti], лат. est: гот. [ist] «(он) есть»;
лат. captus «взятый, пойманный»: готск. [hafts] «задержанный»;
скр. [aszTa:w] «восемь», греч. [ok'to: 1, лат. octo : гот. [zahtaw].
Во всех приведенных примерах звукам [р, t, к] в германских
языках непосредственно предшествуют глухие спиранты [s, f, h];
анализ же случаев, которые подчиняются соответствиям, устано-
вленным Гриммом, показывает, что в них никогда согласному гер-
манских языков не предшествуют подобные звуки. Таким образом,
анализ ряда форм, оставшихся необъясненными в свете закона
Гримма, привел к установлению нового соотношения: после [s, f, h]
звукам [р, t, к] других индоевропейских языков в германских язы-
ках соответствуют также [р, t, к].
Среди форм, выпадающих из основных соответствий, мы на-
ходим, далее, ряд форм, в которых начальным звонким взрыв-
ным [b, d, g] германских языков в санскрите соответствуют не
[bh, dh, gh], как должно было быть согласно закону Гримма, а
[b, d, g], в греческом же — не ожидаемые [ph, th, kh], а [р, t, к].
Для примера можно привести скр. [zbo:dha:mi] «я наблюдаю»,
греч. [zpewthomaj] «я испытываю»: гот. [ana-zbiwdan] «приказы-
вать», др.-англ. [zbe:odan] «приказывать, объявлять, предлагать»,
англ, bid «приказывать». В 1862 г. Герман Грассман (1809—1877)
обнаружил, что этот тип соотношения встречается там, где следу-
ющий согласный (согласный, следующий за гласным или дифтон-
гом) относится к третьему типу гриммовских соответствий. Иными
словами, в санскрите и греческом придыхательные взрывные в на-
чале двух последовательных слогов стоять не могут, но там, где
в родственных языках встречается такая модель, в санскрите и
греческом первый из двух взрывных неаспирирован: германскому
*[bewda-] в санскрите соответствует не * [bho:dha-], но [bo:dha-],
а в греческом—не *[phewtho-], но [pewtho-]. Следовательно, и
здесь факты, оставшиеся необъясненными в свете закона Гримма,
обнаруживают новые ряды соответствий.
Более того, в последнем случае наши наблюдения подтвержда-
ются и самой структурой языков. В греческом языке некоторые
формы характеризуются редупликацией (см. § XIII. 8), причем
такой, когда префигируется первый согласный исходной основы,
за которым следует гласный: [zdo:so:] «ядам», [zdi-do:mi] «я даю».
Мы обнаруживаем далее, что у основ с начальным придыхатель-
ным взрывным редуплицируемая часть содержит простой взрыв-
ным: [zthe:so:] «я положу», [zti-the:mi] «я кладу». Аналогичное
явление наблюдается и в других морфологических категориях гре-
ческого языка; так, здесь представлена парадигма существительно-
го, форма именительного падежа единственного числа которого
имеет вид ['thriks] «волосы», но другие падежные формы имеют иной
вид, например винительный падеж — ['trikhal; иными словами,
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕН ИЯ
383
в тех случаях, когда после гласного следует придыхательный сог-
ласный, начальным согласным будет [t], а не [th]. Сходным обра-
зом в санскрите при обычной редупликации повторяется первый
согласный: [za-da:t] «он дал», ['da-da:mil «я даю», но если началь-
ный согласный аспирирован, в редупликации появляется простой
взрывный: ['a-dha:tl «он положил», [zda-dha:mi] «я кладу»; анало-
гичные чередования наблюдаются в морфологии санскрита и в дру-
гих случаях. Эти чередования, несомненно, являются результатом
звукового изменения, обнаруженного Грассманом.
XX.4. Если те или иные соответствия нельзя отнести за счет
случайности, значит, они являются следствием каких-то древних
исторических связей, и эти связи, как мы видели, сравнительный
метод реконструирует, постулируя общее происхождение языков от
одного праязыка. В тех случаях, когда факты родственных языков
совпадают, это означает, что данные языки сохранили особенности
праязыка, как, например, [г] в словах со значением «брат», [т]
в словах со значением «мед (напиток)» и «средний» (см. § XX.2)
или [s] в глагольных формах со значением «он есть» (см. § XX.3).
В тех же случаях, когда в корреспонденциях выступают бесспорно
разные фонемы, мы предполагаем, что в одном или нескольких
языках произошли изменения. Так, мы формулируем соответст-
вия, установленные Гриммом, следующим образом:
1) глухие взрывные [р, t,k] индоевропейского праязыка изме-
нились в протогерманском в глухие фрикативные [f, 0, Ы;
2) индоевропейские звонкие взрывные [b, d, g] изменились в
протогерманском в глухие взрывные [р, t, kJ;
3) индоевропейские звонкие придыхательные взрывные [bh,
dh, gh] изменились в протогерманском в звонкие взрывные или
спиранты [b, d, g], в протогреческом — в глухие аспирированные
взрывные [ph, th, kh], в протоиталийском и протолатинском — в [f,
0,h]. В данном случае акустические свойства индоевропейских фо-
нем не являются вполне ясными, и некоторые ученые предпочи-
тают поэтому говорить о глухих спирантах [f, 0, х]. Точно так же
мы не знаем, были ли их рефлексы в германском праязыке взрыв-
ными или спирантами, но все эти сомнения не подрывают наших
выводов относительно самой фонетической модели.
Те ряды соответствий, в которых [р, t, к] наблюдаются также
и в германских языках, требуют для случая 1 известного ограни-
чения: в позиции непосредственно после согласного (в действи-
тельности здесь встречаются собственно только [s, р, к]) индо-
европейские глухие взрывные [р, t, к] в протогерманском языке
никаким изменениям не подвергаются.
Соответствия, установленные Грассманом, с исторической точ-
ки зрения означают, что на определенной ступени развития про-
тогреческого языка формы, которые содержали два соседних
384
ГЛA BA XX
слога с придыхательными взрывными, утратили придыхательность
первого взрывного. Так, мы реконструируем:
Индоевропейский
праязык
* ['bhewdhomaj]
*['dhidhe:mi]
* ['dhr ighml
> Протогреческий
* ['phewthomaj]
*[,thithe:mi]
* ['thrikha]
> Греческий
язык
['pewthomaj]
['tithe.-mil
[ztrikha]
С другой стороны, мы предполагаем, что в именительном падеже
единственного числа слова «волосы» придыхательного звука после
гласного никогда не было; индоевропейское * [dhriks] отражается
в греческом как [thriks]. Отсюда можно далее предположить, что
аналогичные изменения происходили и в протоиндоиранском язы-
ке: индоевропейское *[bhewdho-] отражается в санскрите как
[bo:dha-], а индоевропейское *[dhedhe:-] —как [dadha:-] и т. д.
Следующий шаг в реконструкции исторических процессов свя-
зан с тем обстоятельством, что утрата придыхательности касается в
санскрите [b, d, g], но в греческом [р, t, к]. Это значит, что индоев-
ропейские [bh, dh, gh], когда произошла утрата аспирации, уже
превратились в протогреческом в глухие [ph, th, kh]. Поскольку
в индоиранских языках оглушения не наблюдается, мы делаем
вывод, что дезаспирация в протогреческом и дезаспирация в прото-
индоиранском языках произошли независимо друг от друга.
Итак, интерпретируя фонетические соответствия, которые
обнаруживаются в рассмотренных сходных формах, мы делаем
вывод, что фонемы языка подвержены историческим изменениям.
Такие изменения могут быть ограничены определенными фоне-
тическими условиями; так, в протогерманском [р, t, к] не из-
менялись в [f, 0, h], когда им непосредственно предшествовал
другой глухой согласный, как в * [kaptos]> гот. [hafts]; в прото-
греческом [ph, th, kh] превращались в [р, t, к] только там, где сле-
дующий слог начинался с придыхательного. Этот тип языковых
изменений известен как фонетические изменения (или звуковые
изменения). В современных терминах постулат о звуковых изме-
нениях можно сформулировать в виде следующего предложения:
Фонемы изменяются.
XX.5. После того как мы собрали сходные формы, обнаружи-
вающие установленные соответствия, в отношении остающихся
форм можно предположить две очевидные возможности. Во-первых,
если мы сформулировали то или иное соответствие слишком широ-
ко или, наоборот, слишком узко, тогда более тщательное исследо-
вание или появление новых данных внесет в нашу формулировку
соответствующие коррективы. Замечательным примером подобного
рода было открытие, сделанное Грассманом. Тот факт, что формы,
стоящие особняком, вновь и вновь позволяли обнаружить ранее
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
385
не известные корреляции, является убедительным подтвержде-
нием состоятельности нашего метода. Во-вторых, может оказаться,
что сходные формы не являются разошедшимися вариантами произ-
ношения одной и той же более ранней формы. Гримм, например,
считал, что лат. dies : англ, day «день» —это этимология, которую
нельзя объяснить исходя из установленных им соответствий; и с
того времени, несмотря на многочисленные позднейшие исследова-
ния, все же не было найдено возможности изменить в остальном
вполне правильные классы соответствий так, чтобы они включали
и пару dies : day. Точно так же лат. habere «иметь» : гот. haban,
др.-в.-нем. haben, несмотря на разительное сходство этих форм,
противоречат типам соответствий, которые в остальном вполне
оправдали себя. В подобных случаях мы можем отнести сходство
за счет случайного совпадения, разумея под этим, что оно не вызва-
но никакими историческими связями; так, лат. dies : англ, day
всеми рассматривается в настоящее время как «ложная этимоло-
гия». Сходство может быть вызвано также грамматическим сход-
ством форм в праязыке; так, лат. habere «иметь» и др.-в.-нем. haben
«иметь», видимо, являются потомками соответственно двух основ —
основы * [gha'bhe:-] и основы * [ka'bhe:-], которые в индоевропей-
ском праязыке были морфологически сходными. Наконец, близкие
формы могут быть обязаны своим сходством исторической связи
иного порядка, чем происхождение из общего источника. Так,
лат. dentalis «относящийся к зубу, зубной» и англ, dental «зубной»
похожи друг на друга, но не характеризуются соответствиями (на-
пример, лат. d : англ, t), которые наблюдаются в латинских и
английских рефлексах общих индоевропейских прототипов. Причи-
на этого в том, что dental представляет собой не что иное, как вос-
произведение латинского слова говорящими на английском языке.
Итак, подводя итоги, следует сказать, что формы, отклоняю-
щиеся от установленных типов фонетических соответствий, могут:
1) восходить к общей древней форме и казаться отклонениями
только потому, что нам еще не удалось точно установить фоне-
тическое соответствие; ср., например, скр. l'bo:dha:mi] и англ,
bid «приказывать» до открытия Грассмана;
2) не восходить к общей древней форме, и в этом случае их
сходство может объясняться:
а) случайностью, например, лат. dies: англ, day;
б) частичным морфологическим сходством в праязыке; ср., на-
пример, лат. habere: англ, have,
в) иными историческими отношениями; ср., например, лат.
dentalis : англ, dental.
Если это правильно, тогда анализ сходных форм, не получив-
ших объяснения, приведет нас 1) к открытию новых типов фоне-
тических соответствий; 2а) к устранению ложных этимологий,
386
ГЛАВА XX
26) к более глубокому пониманию морфологической структуры
праязыка, 2в) к установлению новых типов языковых изменений,
не являющихся звуковыми изменениями. Если же анализ не полу-
чивших объяснения форм не приводит к этим результатам — зна-
чит наше построение неверно.
XX.6. В течение первых трех четвертей XIX в. никто, на-
сколько нам известно, не пытался ввести ограничения, подобные
тем, которые были указаны выше. Если ряд сходных форм не
подходил под установленные соответствия, ученые считали себя
вправе предполагать, что эти формы тем не менее родственны со-
вершенно так же, как и обычные формы, а именно восходят к
общему архетипу. С исторической точки зрения, они объясняли
это тем, что звуки речи могли в одних формах изменяться так,
а в других иначе (или вообще не изменяться). Индоевропейское
[d] могло измениться в большинстве протогерманских форм в
[t], как в two «два» (:лат. duo), ten «десять» (:лат. decern), tooth
«зуб» (:лат. dens), eat «есть» (:лат. edere), но остаться якобы неиз-
менным в некоторых других формах, как в day «день» (:лат. dies).
В целом против такого мнения возразить было нечего, ведь
оно действительно выражало похвальную осторожность, однако
лишь до тех пор, пока длительное изучение неясных форм не пока-
зало, что возможности, о которых сказано выше в пунктах 1 и
2 а, б, в, реализовались в таком большом числе случаев, что вероят-
ность спорадических звуковых изменений оказалась исключен-
ной. В 70-х гг. XIX в. многие ученые (и особенно в 1876 г.
Август Лескин; см. § 1.9) пришли к следующему выводу: тщатель-
ный анализ остаточных форм настолько часто приводил к откры-
тию непротиворечивых фактов (1,26, 2в) или к устранению ложных
этимологий (2а), что лингвисты вправе предположить абсолютную
регулярность фонетических изменений. Это означало, с точки зре-
ния нашего метода, что все случаи сходства между формами, кото-
рые не подпадают под установленные классы соответствий, объяс-
няются особенностями звуковых изменений, которые нам еще не
удалось открыть (1), или же они не являются разошедшимися фор-
мами единого прототипа либо потому, что этимология была ложной
(2а), либо потому, что к образованию сходных форм привел какой-
то иной фактор, а не звуковое изменение (26, в). Будучи истолкован-
ным с исторической точки зрения, это положение означает, что
звуковое изменение есть не что иное, как изменение в манере гово-
рящих произносить фонемы, и что оно поэтому оказывает влияние
на фонему в каждом случае ее появления независимо от характера
той или иной конкретной языковой формы, в которой данная фо-
нема встречается. Изменение может затронуть какой-то артику-
ляционный навык, общий для нескольких фонем, как при оглу-
шении звонких взрывных [b, d, g] в протогерманском языке.
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЕ
387
С другой стороны, изменение может затронуть тот или иной навык
артикуляции сочетаний фонем и потому иметь место только при
определенных фонетических условиях, например в том случае, когда
[р, t, к] давали в германском праязыке [f, 0, h], если им не пред-
шествовал другой звук той же группы или [s]; точно так же [ph,
th, kh] в протогреческом языке превращались в [р, t, к] при том
условии, если следующий слог начинался с придыхательного.
Ограничения этих обусловленных звуковых изменений являются,
конечно, чисто фонетическими, поскольку изменению подвергается
только способ артикуляции; фонетические изменения не зависят
от нефонетических факторов, таких, как значение, частотность,
наличие омонимов и т. д. и т. п. у той или иной конкретной языко-
вой формы. В терминах современного языкознания все сказанное
выше можно кратко выразить так: фонемы изменяются, поскольку
термин фонема обозначает минимальную, лишенную значения еди-
ницу сигнализации.
Этот новый принцип был воспринят рядом лингвистов, которых
стали называть «младограмматиками». С другой стороны, не только
ученые старшего поколения, такие, как Георг Курциус (1820—
1885), но также и некоторые более молодые исследователи, особен-
но Гуго Шухардт (1842—1927), отвергали новую гипотезу. Дис-
куссия о преимуществах и недостатках данной теории не прекра-
щается и до сих пор; и в настоящее время мнения лингвистов по
этому вопросу расходятся ничуть не меньше, чем в 70-х гг. XIX в.
В значительной степени эта дискуссия была вызвана просто
тем, что использовалась неудачная терминология. В 70-х гг. XIX в.,
когда специальные термины были менее точны, чем сейчас,
положение о регулярности звуковых изменений получило туман-
ную и метафорическую формулировку: «Фонетические законы не
знают исключений». Совершенно очевидно, что термин «закон»
не имеет здесь точного значения, поскольку звуковое изменение
ни в каком смысле не является законом, но лишь историческим
процессом. Выражение «не знает исключений» также весьма не-
точно передает мысль о том, что нефонетические факторы, напри-
мер частотность или значение конкретных языковых форм, не
оказывают никакого влияния на изменение фонем.
Фактически подлинным предметом спора является вопрос об
объеме классов фонетических соответствий и роли, которую играют
формы, не получившие объяснения. Младограмматики утверждали,
что результаты исследований позволяют сделать вывод о том, что
классы соответствий являются непротиворечивыми, и, кроме того,
доказывают возможность полного объяснения остаточных форм.
Если мы говорим, что индоевропейское [dl выступает в гер-
манских языках как [t], тогда, согласно младограмматикам, сход-
ство лат. dies и англ, day или лат. dentalis и англ- dental не может
388
ГЛАВА XX
быть квалифицировано просто как «исключение», то есть с истори-
ческой точки зрения как факт, обусловленный тем, что говорив-
шие на германском праязыке не осуществили здесь обычного изме-
нения. Данный случай представляет собой проблему, решить кото-
рую можно, либо отказавшись от установленной этимологии как
связанной со случайным сходством (лат. dies: англ, day), либо
дав более точную формулировку фонетического соответствия (от-
крытие Грассмана), либо признав какие-то другие факторы, при-
ведшие к образованию сходных форм (лат. dentalis заимствовано
в английский язык как dental). Младограмматики настаивали, в
частности, на том, что их гипотеза плодотворна и в этом последнем
случае: она позволяет выделить сходные явления, которые
объясняются не звуковыми изменениями, но какими-то иными
факторами, и тем самым подводит к пониманию самих этих фак-
торов.
По существу, следовательно, дискуссия направлена на устране-
ние ложных этимологий, на пересмотр наших формулировок о фо-
нетических соответствиях и на признание существования других
языковых изменений, помимо изменений звуковых.
XX.7. Противники гипотезы младограмматиков утверждают,
что случаи сходства, которые не подходят под установленные типы
фонетических соответствий, могли быть вызваны к жизни просто
спорадическими процессами, или отклонениями от норм, или даже
тем, что звуковые изменения остались неосуществленными. Но
ведь в основе современного исторического языкознания лежит
именно установление классов фонетических соответствий: таким
и только таким путем Раск и Гримм внесли порядок в хаотическое
нагромождение сходных явлений, которое ставило в тупик всех
лингвистов прошлого. Защитники существования спорадических
звуковых изменений, как и младограмматики, отвергают этимоло-
гии, подобные лат. dies : англ, day, и сохраняют лишь некоторые,
обнаруживающие разительное сходство, такие, как лат. habere:
др.-в.-нем. haben или скр. [ko:kilah], греч. I'kokkuks], лат. cucu-
lus: англ, cuckoo «кукушка». Они признают, что у нас нет никаких
критериев для решения подобных вопросов, но настаивают, что
наша неспособность провести границу между случаями первого и
второго рода ничего не доказывает: спорадические звуковые из-
менения якобы имеют место, хотя у нас и нет определенного спо-
соба для их установления.
Младограмматики видят в этом серьезное нарушение научного
метода. Становление нашей науки было связано с появлением мето-
дики, которая исходила из регулярности фонетических изменений;
ее дальнейшие успехи, например открытие Грассмана, основыва-
лись имплицитно на том же самом неизменном допущении. Вполне
возможно, конечно, ЧТО какое-то другое допущение привело бы к
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
389
еще более правильному пониманию фактов, но защитники спора-
дических звуковых изменений ничего подобного не предлагают;
они принимают результаты, полученные благодаря применению
существующего метода, и вместе с тем пытаются объяснить неко-
торые факты при помощи прямо противоположного метода (или,
точнее, при отсутствии метода); метод же этот подвергался провер-
ке на протяжении всех столетий, предшествовавших Раску и
Гримму, и был признан несостоятельным.
При исторической интерпретации фактов теория спорадических
звуковых изменений сталкивается с очень серьезной трудностью.
Если мы предполагаем, что в какой-то форме, скажем в cuckoo
в протогерманском языке, не осуществился переход [к] в [h] и она
продолжает сохранять индоевропейское [к], мы должны также
предположить, что на протяжении многих поколений, когда прото-
германцы в большинстве слов изменили способ артикуляции
индоевропейского [к] и оно проходило через последовательные
акустические типы, такие, как [kh — kx — х — h], в слове cuckoo
те же протогерманцы по-прежнему произносили неизменное
индоевропейское [к]. Если бы это было возможно, тогда каждый
язык в формах, которые не подверглись звуковым изменениям или
отклонились от обычных изменений, изобиловал бы всякого рода
странными, отклоняющимися от нормы звуками. В действитель-
ности же язык оперирует лишь ограниченным набором фонем.
В современном английском языке [к] в cuckoo «кукушка» ничем
не отличается от [к] в таких словах, как cow «корова», calf «те-
ленок», kin «род, семья», которое закономерно развилось из
индоевропейского [g]. Мы должны были бы, следовательно, тогда
предположить, что какое-то более позднее изменение полностью
уподобило сохранившееся индоевропейское [к] в cuckoo гер-
манскому [к], отражающему индоевропейское [gl; поскольку
же каждый язык действует в пределах ограниченной фонетической
системы, мы должны были бы предположить, что в каждом случае
спорадического звукового изменения или в каждом случае сопро-
тивления звуковому изменению звук, отклоняющийся от нормы,
был со временем сведен к какому-то обычному фонематическому
типу и не привлек к себе поэтому внимания исследователей.
В противном случае мы должны были бы обнаружить, скажем, в
современном литературном английском языке какое-то количество
форм, сохранивших звуки английского языка XVIII в., раннего
новоанглийского, среднеанглийского, древнеанглийского, пра-
германского и т. д., не говоря уже об особых звуках, возникших
в результате спорадических изменений в каком-то определенном
направлении.
В действительности же формы, не обнаруживающие обычных
фонетических соответствий, подчиняются фонематической системе
390
ГЛАВА XX
своего языка и своеобразны только в соотношении с другими фор-
мами. Например, звуки, соответствующие в современном литера-
турном английском языке древнеанглийскому [о:], демонстрируют
некоторые явные отклонения; последние, однако, заключаются
просто в наличии неожиданных фонем, но не в отклонении от фоне-
тической системы. Обычно древнеанглийское [о]: отражается как:
[а] перед [s, z] плюс согласный, кроме [t]: goshawk «ястреб-
тетеревятник», gosling «гусенок», blossom «цвет, цветение»;
[э] перед древнеанглийскими согласными плюс [t]: foster «вос-
питывать», soft «мягкий», sought «искал» (др.-англ.sohte), brought
«нес», thought «думал»;
[и] перед [kJ: book «книга», brook «ручей», cook «готовить»,
crook «изгибать», hook «зацеплять», look «смотреть», rook «грач»,
shook «тряс», took «брал»;
[о] перед [п] плюс согласный, кроме [t], и перед согласным
плюс [г]: Monday «понедельник», month «месяц», brother «брат»,
mother «мать», other «другой», rudder «руль»;
[owl перед [nt] и [г], а также из сочетания древнеанглийского
[o:w]: don’t — отрицат. форма от do «делать»; floor «пол», ore
«руда», swore «клялся», toward «в направлении, к», whore «блудни-
ца»; blow «цвести», flow «течь», glow «сверкать», grow «расти»,
low «мычать», row «грести», stow «складывать»;
[uw] в других случаях: do «делать», drew «тащил», shoe «туфля»,
slew «убил», too «также», to «к», woo «ухаживать», brood «выводок»,
food «пища», mood «настроение», hoof «копыто», roof «крыша»,
woof «уток», cool «прохладный», pool «лужа», school «школа»,
stool «табуретка», tool «инструмент», bloom «цветение», broom «мет-
ла», doom «судьба», gloom «мрак», loom «маячить», boon «благо»,
moon «луна», noon «полдень», soon «скоро», spoon «ложка», swoon
«обморок», whoop «возглас», goose «гусь», loose «свободный», boot
«ботинок», moot «нагель», root «корень», soot «сажа», booth «киоск»,
sooth «истина», tooth «зуб», smooth «гладкий», soothe «утешать»,
behoove «следовать», prove «доказывать», ooze «сочиться».
Если мы примем соответствия между древнеанглийским [о:]
и указанными звуками за нормальные (при соответствующих фо-
нетических условиях в каждом случае), то получим в остатке следу-
ющие, противоречащие приведенным выше формы:
[a]: shod «обул», fodder «фураж»;
[awl: bough «сук», slough «болото»;
[el: Wednesday «среда»;
[о]: blood «кровь», flood «наводнение», enough «достаточно»,
tough «жесткий», gum «десна», done «сделанный», must «должен»,
doth «делает», glove «перчатка»;
[owl: woke «проснулся»;
[u]: good «хороший», hoocj $<катощон», stood «стоял», bosom
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
391
«грудь», foot «нога», и иногда hoof «копыто», roof «крыша», broom
«метла», soot «сажа»;
[uwl: moor «болото», roost «насест».
Каждый из этих семи отклоняющихся типов содержит ту или
иную обычную английскую фонему; например, [о] в blood и т. д.
является обычной фонемой [о], которая отражает др.-англ, [и]
в словах типа love «любовь», tongue «язык», son «сын», sun «солнце»,
соте «приходить». В каждом случае отклоняющиеся формы
содержат не какие-либо необычные звуки, но просто нормаль-
ные фонемы; и лишь их дистрибуция противоречит ожиданиям
историка.
XX.8. Что касается поправок, вносимых в установленные груп-
пы соответствий в результате тщательного изучения обособленных
случаев, то младограмматики скоро получили замечательное под-
тверждение своей гипотезы в исследованиях Вернера, который под-
верг анализу германские формы, содержащие [b, d, g] вместо
ожидаемых [f, 0, h] (XVIII. 7). Вернер собрал случаи, подобные
лат. pater: гот. ['fadar], др.-англ, ['feder], где индоевропейское
[t] отражается в германских языках как [d, 3] вместо ожидаемого
[0]. Вообще озвончение спирантов между гласными представ-
ляет собой очень распространенный тип звуковых изменений, и
оно действительно происходило в различное время в истории не-
которых германских языков. Так, прагерманское [0] выступает
как звонкий спирант, совпадая с рефлексом прагерманского
[d] в древнеисландском языке, где, например, ['bro:3er] произно-
силось с тем же согласным, что и ['fader]. В древнеанглийском
языке прагерманское [0] в положении между гласными, несомнен-
но, тоже озвончалось; ср. ['bro:dor], хотя здесь этот звук и не
совпал с [dl, отражающим прагерманское [dl, как в ['federl.
И в древнеисландском, и в древнеанглийском прагерманское [f]
между гласными превратилось в звонкий [v], как в др.-англ, ofen
['oven], совр. англ, oven «печь» (др.-в.-нем. ofan ['ofan]), совпав с
[v], которое восходит к прагерманскому [Ы, как в др.-англ, yfel
['yvell, совр. англ, evil «зло» (др.-в.-нем. ubil ['ybill). Таким об-
разом, если исходить из возможности нерегулярных звуковых
изменений, вполне естественно было бы предположить, что озвон-
чение спирантов в интервокальном положении началось споради-
чески в некоторых словах уже в протогерманский период и что
наличие прагерманского * ['fader] наряду с * l'bro:0er] свидетельст-
вует просто-напросто о начале процесса, нашедшего свое заверше-
ние в реально засвидетельствованных памятниках древнеисланд-
ского, древнеанглийского и древнесаксонского языков. Однако в
1876 г. Вернеру в процессе изучения отклоняющихся форм удалось
установить одно бесспорное соотношение: в изрядном количестве
случаев и в систематически повторяющихся позициях согласные
392
ГЛАВА XX
[b, d, gl появляются в германских языках там, где в санскрите и
греческом (а следовательно, по-видимому, и в индоевропейском
праязыке) перед [р, t, к] был безударный гласный или дифтонг,
как в скр. [pi'ta:], греч. [pa'te.r] : прагерм. *[zfader] в противопо-
ложность скр. [zbhra:ta:], греч. [zphra:te:r] : прагерм. *[zbro:0er].
Аналогичным образом, скр. [z^va?urah] «свекор», отражающее,
очевидно, индоевропейское * [zswe£uros], дает в германских языках
нормальный рефлекс в виде [hl вместо [&], как в др.-в.-нем.
['sweharl. Однако скр. [^vaz<jru:hl «свекровь», отражающее индо-
европейское * [swez£ru:s], выступает в германских языках с [g],
как в древневерхненемецком I'swigar], где [gl является предста-
вителем индоевропейского [fe] после безударного гласного.
Подтверждением такого вывода явился тот факт, что индо-
европейский глухой спирант [s] подвергся аналогичному изме-
нению при аналогичных условиях: Is] предстает в германских
языках как [s], за исключением тех случаев, когда предшествую-
щий слог в индоевропейском праязыке был безударным; тогда [s] в
протогерманском озвончается и выступает как прагерм. [zl, кото-
рое впоследствии в скандинавских и западногерманских языках
переходит в [г]. В парадигмах ряда сильных глаголов германских
языков формы настоящего времени и единственного числа про-
шедшего времени изъявительного наклонения содержат средин-
ные [f, 0, h, s], но во множественном числе и в формах сослага-
тельного наклонения прошедшего времени, а также в причастии
прошедшего времени появляются [b, d, g, z], как, например, в
древнеанглийском языке:
[zweor0an] «становиться», [he: zwearO] «он стал», но [we: 'wur-
don] «мы стали»;
[z£e:osan] «выбирать», [he:z£e:asl «он выбрал», но [we: 'kuron]
«мы выбрали»;
[zwesan] «быть», [he: 'wesl «он был», но [we: 'we:ron] «мы были».
Это чередование, как показал Вернер, соответствует изменению
места словесного ударения в аналогичных парадигмах санскрита;
ср., например, глагольные формы, родственные приведенным выше:
[zvartate:l «он поворачивается, становится», [va-zvarta] «он
повернулся», но [va-vrtizma] «мы повернулись»;
* [zjo:sati ] «он наслаждается, получает удовольствие», [ju-z]o:sa]
«он наслаждался», но [ju-jusizmal «мы наслаждались»;
[zvasati] «он живет, пребывает», [u-zva:sa] «он жил, пребывал»,
но [u:Sizma] «мы жили, пребывали».
Эти факты были столь замечательным подтверждением гипотезы
о регулярности звуковых изменений, что вся тяжесть доказа-
тельств пала теперь на долю противников этой гипотезы: если
анализ остаточных форм позволяет установить подобные кор-
реляции, то мы вправе потребовать достаточно убедительных до-
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
393
водов, прежде чем откажемся от деления форм на подчиняю-
щиеся регулярным соответствиям и остаточные, а также от
нашего принципа тщательного изучения остаточных форм в целях
установления новых соответствий. Вообще можно сомневаться,
сумел ли бы лингвист, довольствующийся гипотезой о «споради-
ческих звуковых изменениях», когда-либо открыть эти корреля-
ции.
Аналогичное подтверждение нашему методу, правда в более
скромных масштабах, дают иногда и случайные наблюдения. В цен-
тральных алгонкинских языках, для которых мы не располагаем
древними письменными памятниками, мы обнаруживаем следую-
щие регулярные соответствия, которые можно условно отобра-
ЗИ' гь с помощью «працентральноалгонкинских» реконструиро-
ванных форм (ПЦА): Фокс Оджибва 1) hk sk Меномини ck Равнинные кри sk Працентрально- алгонкинский ck
2) sk sk sk sk sk
3) hk hk hk sk xk
4) hk hk hk hk hk
5) k ng hk hk nk
Примеры: 1) Фокс [kehkj e:wal «он стар», меномини [kecki:wl, ПЦА
* [keckje:wal.
2) Фокс [askute:wi 1 «огонь», оджибва [ iakude: 1, меномини [esko:-
te:w], кри [iskute:w], ПЦА * [iskute:wi].
3) Фокс [mahkeseihi] «мокасин», оджибва [mahkizin], меномини
Imahke:sen], кри [maskisin], ПЦА *[maxkesini].
4) Фокс [no:hkumesa] «моя бабушка», оджибва [no:hkumis],
меномини [no:hkumeh], кри [no:hkuml, ПЦА *[no:hkumal.
5) Фокс [takeskawe:wa] «он пинает его»,оджибва [tangiskawa:d],
меномини [tahke:skawe:wl, кри [tahkiskawe:w], ПЦА *[tanke&-
kawe.’wa].
И все же остается одна морфема, для которой ни одно из
этих соответствий не подходит; это элемент со значением «красный».
6) Фокс [meskusiwa] «он красен», оджибва [miskuzil, меномини
[mehko:n], кри [mihkusiwl, ПЦА *[meskusiwa].
Если бы мы исходили из гипотезы о спорадических звуковых
изменениях, это исключение не имело бы никакого значения. Одна-
ко, после того как было установлено шестое соответствие, обна-
ружилось, что в отдаленном диалекте кри, который в случаях
1—5 совпадает с равнинными кри, морфема «красный» имеет свое-
образное сочетание согласных [htk], как в [mihtkusiw] «он кра-
394
ГЛАВА XX
сен». В этом случае, следовательно, остаточная форма позволила
обнаружить особую фонетическую единицу праязыка.
Гипотеза о регулярных (иными словами, чисто фонематических)
звуковых изменениях подтверждается теми соответствиями, кото-
рые она позволяет установить; крайне непоследовательно было бы
принимать результаты, которые она предоставляет, и вместе с тем
отвергать ее, когда хотят «объяснить» трудные случаи с помощью
противоположного допущения («спорадических звуковых изме-
нений»).
XX.9. Отношение остаточных форм к другим факторам исто-
рии языка, помимо звуковых изменений, является решающим
моментом в споре о регулярности звуковых изменений. Младо-
грамматики, разумеется, не могли утверждать, что сходство язы-
ков проявляется всегда в регулярных рядах соответствий.
Фактический материал, с которым нам приходится работать, в
высшей степени беспорядочен, настолько беспорядочен, что за
многие столетия исследований, предшествовавшие эпохе Раска и
Гримма, не было найдено никаких важных соответствий. Младо-
грамматики утверждали, однако, что, послетого как будут исклю-
чены соответствия, являющиеся результатом звуковых изменений,
в остаточных формах удастся обнаружить какие-то иные факторы
языковых процессов, помимо звуковых изменений. Так, древне-
английское [а: 1 в ударных слогах обычно выступает в современном
английском языке как [ow]; ср. boat «лодка» (из др.-англ, [bait]),
sore «рана», whole «целый», oath «клятва», snow «снег», stone «ка-
мень», bone «кость», home «дом», dough «тесто», goat «коза» и многие
другие формы. Особняком стоят такие формы, как др.-англ, [bait]:
bait «приманка», др.-англ, [hail]: hale «здоровый», др.-англ, [swam]
«пастух»: swain «деревенский парень». Таким образом, установив,
что древнеанглийское [а:] дает в современном литературном ан-
глийском языке [ow], мы относим не согласующиеся с этим совре-
менные английские формы с [ej] к случаям, не получившим пока
объяснения. Эти остаточные формы не являются результатом
своеобразного спорадического звукового изменения древнеанг-
лийского [а:] в современное [ej]; их особое развитие объясняется
не звуковыми изменениями, но иным фактором языкового измене-
ния. Формы, подобные bait, hale, swain, представляют собой не
продолжение в современном языке древнеанглийских форм с [а:],
но заимствования из скандинавских языков. В тех формах, которые
в древнеанглийском произносились с [а:], в древнеисландском
имелось [ej]; там, где в древнеанглийском звучало [stain, bait,
hail, swam], в древнеисландском говорили [stejnn, bejta, hejll,
swejnn]. Регулярность соответствий объясняется, конечно, общей
традицией, унаследованной от германского праязыка. После на-
шествия скандинавов на Англию английский язык воспринял эти
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
395
скандинавские слова; и именно древнеисландский дифтонг
[ej] предстает перед нами в отклоняющихся формах с современным
английским [ej].
В случаях, подобных приведенному, или в таких случаях,
как лат. dentalis : англ, dental «зубной», противники младограм-
матической гипотезы не выдвигают никаких возражений и согла-
шаются с тем, что сходство форм объясняется здесь заимствованием.
Однако во многих других случаях они предпочитают говорить о
действии нерегулярных звуковых изменений, и, как ни странно,
даже тогда, когда как раз гипотеза младограмматиков дает зна-
чительные результаты.
Особенно часто подобные заблуждения присущи лингвистам,
работающим в области лингвистической географии. В любом диа-
лекте мы обычно находим какую-либо одну древнюю фонему,
которая позже оказывается представленной несколькими фонемами,
как в случае с древнеанглийским [о:] в современных английских
food «пища», good «хороший», blood «кровь» и т. п. (см. § XX.7).
Зачастую одна из них совпадает со старой фонемой, а остальные,
по-видимому, отражают одно или более фонетических изменений.
Так, в американском варианте английского языка на Центральном
Западе gather «собирать» произносят с [е], rather «скорее» — с [е]
или [а], но father «отец» — всегда с [а]. Некоторые говорящие про-
износят [juw] в словах, подобных tune «мелодия», dew «роса»,
stew «тушеное мясо», new «новый» и т. п.; у других в первых трех
типах звучит [uw], но после [п-] обычно сохраняется [juw]; третьи
везде произносят [uw]. Точно так же если мы исследуем соседние
диалекты какой-либо области, то обнаружим постепенные пере-
ходы: в некоторых диалектах звуковое изменение, по-видимому,
совершилось; ср. нидерландский язык, в ряде районов распро-
странения которого в словах mouse и house произносят [у:]
вместо старого [и;] (см. рис. 6); по соседству с ними мы можем
обнаружить диалекты, где изменение осуществилось только в
некоторых формах; так, например, в ряде районов (см. рис. 6)
произносят [hy:sl — с изменившимся гласным, но [mu:s| — с глас-
ным, оставшимся без изменения; наконец, мы можем обнаружить
и территорию, на которой изменившиеся формы отсутствуют (это
также показано на рис. 6) и где все еще продолжают употреблять
старые формы [mu:s, hu:sl. Исходя из гипотезы о спорадических
звуковых изменениях, в подобном случае нельзя сделать никаких
определенных выводов; но, исходя из предположения о регулярных
звуковых изменениях, такого рода дистрибуцию форм можно объяс-
нить без затруднений — нерегулярная дистрибуция показывает,
что новые формы на всей территории или на какой-то ее части вы-
званы не звуковыми изменениями, а заимствованиями. Звуковое
изменение имело место в каком-либо одном центре, и после этого
396
ГЛАВА XX
формы, подвергшиеся изменению, распространились из этого цент-
ра путем языкового заимствования. В других случаях в том или
ином языковом коллективе могло произойти звуковое изменение,
но изменившиеся формы были частично вытеснены старыми фор-
мами, которые распространились из центра, где изменения не
произошло. Исследователи в области лингвистической географии
делают такое заключение и основывают на нем свои реконструкции
языковых и культурных процессов, но многие из них в то же
самое время отвергают гипотезу о регулярности фонетических изме-
нений. Если бы они взяли на себя труд подумать о том, что из этого
вытекает, они скоро убедились бы, что по существу вся их работа
базируется на том предположении, что звуковые изменения регу-
лярны; ведь если допустить возможность нерегулярных звуковых
изменений, тогда употребление [hy:s] наряду с [mu:s] в одном из
диалектов нидерландского или [Лга:<5г1 rather наряду с [zge<5r]
gather в литературном английском не смогло бы служить доказа-
тельством факта языкового заимствования.
XX. 10. Наконец, еще один аспект дискуссии о регулярности
звуковых изменений касается остаточных форм, особое развитие
которых связано с особенностями их значения. Довольно часто
формы, которые отклоняются от обычных фонетических соответ-
ствий, принадлежат к какой-либо определенной, четко маркиро-
ванной семантической группе.
В древнегреческом языке индоевропейское [s] в положении
между гласными в результате звукового изменения было утра-
чено. Так, индоевропейское *[/gewso:] «я пробую на вкус» (гот.
I'kiwsa] «я выбираю») выступает в греческом языке как I'gewo:]
«пробую на вкус»; индоевропейское *[/genesos] «из рода» (скр. [zja-
nasahl проявляется в греческом в виде ['geneosl, позднее — ['ge-
nowsl; индоевропейское *['e:sml «я был» (скр. ['a:samj) предстает
в греческом как [ ve:a], позднее— [ve:l.
В противоположность подобным случаям в древнегреческом
языке зафиксировано значительное количество форм, в которых
старое интервокальное [s] как будто бы сохраняется. По преиму-
ществу этот тип представлен глагольными формами аориста (то
есть прошедшего точечного), в которых суффикс [-S-], указывающий
на время, стоит после конечного гласного корня или глагольной
основы. Так, греческий корень [plew-1 «плыть» (наст. вр. ['pleworl
«я плыву», что соответствует скр. ['plavate:] «он плывет») имеет
форму аориста ['eplewsal «я плыл»; греч. аорист [zetejsa] «я запла-
тил штраф» соответствует скр. ['aca:jsaml «я собрал»; греч. корень
[ste:-l «стоять» (наст. вр. L'histe:mi] «я заставляю стоять») имеет
форму аориста [zeste:sa] «я заставил стоять», которая соответст-
вует ст.-слав. [staxul «я встал», индоевропейский архетип *['esta:-
sml; индоевропейский архетип аориста *[/ebhu:sm] (ст.-слав.
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
397
[byxul «я стал»), по-видимому, представлен греч. ['ephtr.sal «я за-
ставил расти». Противники теории младограмматиков предпола-
гают, что, когда в течение протогреческого периода интервокальное
[s] было ослаблено и в конце концов исчезло, [s] в этих формах
устояло потому, что оно выражало важное значение, а именно зна-
чение аориста. Звуковое изменение, как они утверждают, может
быть приостановлено в тех формах, где оно угрожает уничтожить
какой-либо семантически важный признак.
Согласно гипотезе младограмматиков, звуковое изменение
свободно от влияния семантических факторов и затрагивает только
навыки артикуляции. Если остаточные формы характеризуются
каким-то семантическим признаком, тогда их особое развитие
должно объясняться не звуковыми изменениями, а каким-то дру-
гим фактором языкового изменения, а именно фактором, кото-
рый связан со значениями. В нашем примере звуковое изме-
нение, приведшее к утрате Is] между гласными, уничтожило
все интервокальные [s]; формы, подобные греч. [zeste:sa], не могут
быть продолжением форм, существовавших перед этим звуковым
изменением. Они возникли уже после того, как данное звуковое
изменение завершилось, путем новых сочетаний морфем в ком-
плексные формы в ходе процесса, который мы называем ана-
логическим новообразованием, или изменением по аналогии. В тех
формах, где суффикс аориста не находился в интервокальном по-
ложении, звуковое изменение его не затрагивало. Так, индоев-
ропейский аорист * ['ele:jkwsm] «я оставил» (скр. l'ara:jksam])
предстает в греческом в результате нормального фонетического
развития как ['elejpsal; индоевропейское *[/eje:wksm] «я присое-
динился» (скр. l'aja:wk§am]) предстает в греческом в виде
['ezewksal; индоевропейский корень *[gews-] «вкус» (ср. приведен-
ную выше форму наст. вр. ['gewo:] из греческого языка) в сочета-
нии с суффиксом аориста дал бы основу * [geiws-s-]: поскольку двой-
ное Iss] в протогреческом языке не было утрачено, но лишь впо-
следствии упростилось в [s], греческий аорист ['egewsal «пробую на
вкус» является с фонетической точки зрения нормальным типом.
Таким образом, в греческом языке существовал суффикс аориста
[-S-]; во все времена этот суффикс, несомненно, соединялся со
всякого рода глагольными основами, и наши аористы с [-S-] между
гласными являются просто сочетаниями, которые были созданы
уже после того, как звуковое изменение, затронувшее [-S-], пере-
стало действовать. По моделям, подобным унаследованной форме
настоящего времени I'gewo:] с аористом ['egewsal, был создан для
настоящего времени I'plewo:] новый аорист ['eplewsal. Итак, не-
регулярные формы объясняются не отклонениями в процессе зву-
кового изменения, но, напротив, свидетельствуют об особом фак-
торе языкового изменения — а именно об изменении по аналогии.
898
ГЛАВА XX
Точно так же некоторые исследователи считают, что звуки, не
несущие важного значения, подвержены крайнему ослаблению
и утрате в результате действия нерегулярных звуковых изменений.
Таким образом они объясняют, например, ослабление will до [1]
в формах типа англ. I’ll go «я пойду». Младограмматики отнесли бы
это ослабление скорее за счет того факта, что глагольная форма в
подобных словосочетаниях не имеет ударения: в английском языке
безударные фонемы подверглись серии таких ослаблений и утрат.
XX. 11. Младограмматики определяют звуковое изменение как
чисто фонетический процесс; оно затрагивает какую-то фонему или
какой-то тип фонем либо повсеместно, либо при определенных
строго фонетических условиях; звуковому изменению, по мнению
младограмматиков, не могут ни способствовать, ни мешать се-
мантические особенности форм, содержащих данную фонему.
Результатом звукового изменения, следовательно, как это пред-
ставляется компаративистам, будет ряд регулярных фонемати-
ческих соответствий, таких, как древнеанглийские Lstarn, ba:n,
ba:t, ga:t, ra:d, ha:l]: современные английские [stown, bown,
bowt, gowt, rowd, howl] (stone «камень», bone «кость», boat «лодка»,
goat «коза», road (rode) «дорога» («ехал»), whole «целый»). Однако
этим рядам соответствий почти всегда будут противостоять ряды
форм или отдельные отклоняющиеся формы, такие, как древне-
английские [ba:t, swa:n, ha:l] : современные английские [bejt,
swejn, hejl] (bait «приманка», swain «парень,» hale «здоровый»),
потому что фонетическое изменение — это лишь один из несколь-
ких факторов языкового изменения. Мы можем заранее предполо-
жить, что, каким бы детальным и тщательным наше наблюдение
ни было, мы всегда столкнемся с известными «исключениями»,
потому что с самого момента зарождения звукового изменения,
на всем протяжении его действия и даже после того, как оно
завершилось, формы языка подвергаются непрерывному воздей-
ствию других факторов, в частности таких, как заимствование и
образование по аналогии новых комплексных форм. Звуковые
изменения, как об этом говорят младограмматики, устанавли-
ваются не путем прямого наблюдения, но как известное допуще-
ние. Младограмматики считают, что это допущение правильно,
ибо лишь оно одно позволило лингвистам упорядочить фактиче-
ский материал, а также потому, что только оно привело к достаточ-
но убедительному формулированию других факторов языкового
изменения.
С теоретической точки зрения мы можем осмыслить регуляр-
ность изменения фонем, предположив, что язык состоит из двух
слоев навыков. Один слой является фонематическим: говоря-
щие имеют известные навыки работы голосовых связок, движе-
ния языка и т. д. Эти навыки составляют фонетическую систему
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
399
определенного языка. Другой слой состоит из формально-семантиче-
ских навыков: говорящие обычно произносят некоторые сочета-
ния фонем в ответ на некоторые типы стимулов и реагируют
соответствующим образом, когда слышат такие сочетания. Из этих
навыков складывается грамматика и лексикон языка.
Фонетические навыки того или иного языка можно усвоить,
не используя ни одной из его значимых форм; так, певец может
научиться исполнять какую-либо французскую песню, соблюдая
правильное произношение, или имитатор, не знающий француз-
ского языка, может тем не менее изобразить, как звучит англий-
ский язык в устах француза С другой стороны, если фонемы
чужого языка хотя бы частично совпадают с нашими, мы можем
воспроизводить значимые формы этого языка, не усваивая его
фонетических навыков; так обстоит дело с некоторыми француза-
ми, говорящими по-английски, и с некоторыми англичанами, гово-
рящими по-французски,— они свободно общаются на этих языках,
и их понимают, несмотря на ужасное произношение.
С исторической точки зрения мы представляем себе фонетиче-
ское изменение как постепенное предпочтение, оказываемое одним
недистинктивным вариантам в ущерб другим. Этот процесс можно
было бы проследить только при наличии огромного материала,
записанного на пленку и охватывающего несколько поколений
говорящих. Мы исходили из гипотезы, что такой свод записей —
при условии, если мы смогли бы исключить влияние заимство-
ваний и изменений по аналогии,— показал бы преимуществен-
ный выбор одних вариантов в каком-то одном направлении и
одновременное устранение вариантов противоположного харак-
тера. Так, в древнеанглийском и среднеанглийском формы, подоб-
ные gos «гусь» и ges «гуси», произносились с долгим срединным
гласным. Мы предполагаем, что в течение длительного периода
предпочтение оказывалось более узким вариантам, а более широкие
варианты выходили из употребления, пока наконец не пришло вре-
мя (это было в XVIII в.), когда сохранившиеся варианты стало
можно было уже описать как узкие гласные [u:, i:l; с тех пор
предпочтение оказывается более дифтонгическим вариантам, а
типы с простыми гласными вышли из употребления.
Во все времена недистинктивные акустические признаки языка
были в высшей степени изменчивыми. Даже самая точная фонети-
ческая запись языка в какой-либо определенный момент не смогла
бы рассказать нам, какие из фонем находятся в процессе измене-
ния. Более того, несомненно, что эти недистинктивные субфонем-
ные варианты подвержены заимствованию (имитации) и изменению
по аналогии (систематизации). Это явствует из того факта, что,
когда бы лингвист ни изучал звуковые изменения — а несомненно,
в некоторых случаях памятники, которыми он располагает, или
400
ГЛАВА XX
его собственные наблюдения датируются временем, которое близко
к тому периоду, когда произошло данное звуковое изменение,—
он обнаруживает, что на результатах звукового изменения уже
сказалось влияние этих других факторов. И действительно, когда
мы анализируем подобные субфонемные варианты, мы иногда обна-
руживаем, что они распределяются среди говорящих или системати-
чески выступают в отдельных формах совершенно так же, как язы-
ковые заимствования и изменения по аналогии. В центрально-запад-
ном типе американского варианта английского языка долгота глас-
ных не является дистинктивной, но некоторые говорящие обычно
(хотя, вероятно, не всегда) произносят более краткий вариант
фонемы [а] перед сочетаниями [rk, гр], как в dark «темный», sharp
«резкий», и перед сочетаниями [rd, rt], за которыми следует первич-
ный суффикс [-г, -п], как в barter «менять», Carter «Картер», gar-
den «сад», marten «куница» (Martin «Мартин»). Однако перед вто-
ричным суффиксом [-г, -nl произносится более долгий вариант,
как в starter «стартер», carter «возчик», harden «твердеть»; здесь
наличие простых слов (start «начало», cart «тележка», hard «твер-
дый»), где [а] не подвергается сокращению, привело к предпочте-
нию нормального, более долгого варианта. Слово larder «кладовая»
(которое не входит в разговорный словарь) могло читаться с более
кратким вариантом, но название действующего лица—-larder
(one who lards «тот, кто смазывает салом»), могло быть образовано
только с более долгим типом фонемы [а]. Такая дистрибуция суб-
фонематических вариантов совершенно сходна с результатами из-
менения по аналогии, и каково бы ни было ее происхождение, на
распределение этого навыка среди говорящих, несомненно, ока-
зывает влияние процесс подражания, который можно уподобить
процессу языкового заимствования. Если различие между двумя
вариантами звуков станет дистинктивным, компаративист скажет,
что произошло звуковое изменение, но при этом окажется, что
результаты этого звукового изменения с самого начала сме-
шались с результатами заимствования и изменения по аналогии.
Часто можно наблюдать, что недистинктивный вариант стано-
вится полностью устаревшим. В английском языке XVIII в. фор-
мы, подобные geese «гуси», eight «восемь», goose «гусь», goat «ко-
за», произносились с долгими гласными типа [i:, е:, и:, о:], кото-
рые с тех пор изменились в дифтонгические типы [ij, ej, uw, owl.
Этот сдвиг не оказал никакого влияния на структуру языка,и
транскрипция современного литературного английского языка,
в которой использовались бы символы [i:, е:, и:, о:], была бы в та-
ком случае вполне адекватной. О том, что здесь произошел сдвиг в
абсолютной физиологической и акустической конфигурации этих
фонем, смог бы рассказать нам только фонетист или акустик. Тем
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
401
не менее мы можем заметить, что недифтонгические варианты,
которые сначала были преобладающими, сейчас вышли из употреб-
ления. Если англичанин, владеющий современным литературным
языком, попытается говорить на языке типа немецкого или фран-
цузского, где имеются долгие недифтонгизированные гласные, то
он столкнется с большими трудностями при попытке научиться
произносить эти звуки. Ему так же трудно артикулировать эти
акустические типы (а они существовали в английском языке не
так уж много поколений назад), как французам или немцам —
английские дифтонги. И пусть историк, хотя это и не имеет ни-
какого отношения к делу, уверяет говорящего, что на более ранней
ступени развития его родного языка в нем существовали точно
такие же звуки, все равно говорящий с большим трудом научится
артикулировать звуки, не встречающиеся в его языке.
О звуковом изменении мы говорим только тогда, когда сдвиг
в артикуляции приводит к какому-либо изменению в структуре
языка. В большинстве разновидностей американского варианта
английского языка в формах, подобных got «получил», rod «прут»,
not «не», произносится широкий гласный [а] там, где в английском
языке Великобритании еще сохраняется более древний тип сре-
динного гласного [э]. В некоторых разновидностях литературного
английского языка в Америке это [а] отличается от [а] в формах
типа calm «спокойный», far «далеко», ра «папа» так, что bother
«беспокойство» не рифмуется с father «отец», a bomb «бомба» не
омонимично balm «бальзам» — в фонематической системе никакого
сдвига не произошло. Однако в других разновидностях литератур-
ного английского языка в Америке эти две фонемы совпали — в
got, rod, bother, bomb, calm, far, pa, father, balm — везде звучит
один и тот же широкий гласный [al, и мы говорим, соответственно,
что здесь имело место звуковое изменение. Некоторые говорящие
на этой разновидности языка (так же, как и на некоторых других)
произносят bomb как [born] — эта форма объясняется языковым
заимствованием определенного рода и, следовательно, не может
демонстрировать нормальные корреляции.
В начальных сочетаниях согласных [kn-, gn-1, как в knee
«колено», gnat «комар», взрывный звук был утрачен в начале
XVIII в.; в связи с этим knot «узел» и not «не», knight «рыцарь»
и night «ночь», gnash «скрежетать зубами» и Nash «Нэш» стали
омонимами. Люди, говорящие по-английски, с трудом произ-
носят сейчас подобные начальные сочетания согласных, как, ска-
жем, в немецком Knie [kni: ] «колено».
В голландско-немецком ареале прагерманская фонема [0]
изменилась в направлении [Э], а затем [dl; к концу средних веков
это [d 1 совпало в северной части данной территории с прагерман-
ским [d]. Поэтому в современном литературном нидерландском
402
ГЛАВА XX
языке начальное [d] встречается как в словах, подобных dag [dax]
«день», doen [du:n] «делать», droom [drorml «мечта», где ему в
английском языке соответствует [d] [ср. day, do, dream], так и в
словах, подобных dik [dik] «толстый», doom [do:rn] «шип», drie
[dri:] «три», где этому [dl в английском языке соответствует [0]
[ср. thick, thorn, three]. Указанное различие было совершенно утра-
чено и может быть восстановлено лишь посредством заимствова-
ния из какого-либо языка, в котором оно сохранилось. Излишне
говорить, что голландец или житель северной Германии сталки-
вается с такими значительными трудностями, пытаясь произнести
английское [0], как если бы этого звука в его языке никогда и не
существовало.
Предпочтение, оказываемое одним вариантам за счет других и
ведущее к звуковому изменению,— это явление историческое; если
оно заканчивается, у нас нет гарантии, что оно когда-либо повто-
рится снова. Более поздний процесс может завершиться появле-
нием как раз тех самых акустических типов, которые были уничто-
жены более ранним изменением. Древне- и среднеанглийские долгие
гласные [i:, и:], как в [wi:n, hu:sl, исчезли в ранненовоанглий-
ский период, развившись в сторону дифтонгических звуков в со-
временных wine «вино», house «дом». Однако примерно в это же
время древне- и среднеанглийские долгие гласные среднего подъе-
ма, как в [ge:s, go:s], стали более узкими, в связи с чем в англий-
ском языке XVIII в. в словах, подобных geese «гуси», goose
«гусь», снова появились звуки [i:, u:l. Эти новые [i:, и:] возникли
слишком поздно, чтобы подвергнуться изменению в [aj, awj,
которое охватило среднеанглийские верхние гласные. Аналогич-
ным образом мы должны предположить, что поколения, говорив-
шие на протогреческом языке, в котором фонема [s] между глас-
ными ослабевала, лишь с трудом могли научиться произносить
такой звук, как внятное простое [s] в интервокальном положении,
но после того как изменение завершилось, упрощение долгого
[ss] вновь ввело в язык этот фонетический тип, и (бесспорно, вне
зависимости от этого) новые сочетания типа ['este:sa] (см. § XX. 10)
снова стали вполне удобопроизносимыми. Подобным способом мы
часто можем определить последовательность (относительную хро-
нологию) изменений. Так, например, ясно, что в протогерманский
период индоевропейские [b, d, g] могли перейти в германские [р, t,
к] только после того, как индоевропейские [р, t, к] уже несколько
изменились в направлении германских [f, 0, h], поскольку реаль-
но существующие формы германских языков показывают, что
эти два ряда фонем не совпадали (см. § XX. 2).
Глава XXI
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
XX 1.1. Фонетические изменения, как они были определены
в предыдущей главе, представляют собой изменения в артикуля-
ционных навыках. Строго говоря, подобные изменения не имеют
существенного значения, пока они не затрагивают фонематической
системы языка; на деле, даже имея в распоряжении безукоризнен-
ные записи, мы, вероятно, будем не в состоянии точно определить
тот момент, когда предпочтение, оказываемое известным вариан-
там, заслужит названия исторического изменения. В то время,
когда говорящие на английском языке начали оказывать предпоч-
тение вариантам гласных, произносимым при более высоком подъе-
ме языка, в таких словах, как gos (совр. goose) «гусь» и ges (совр.
geese) «гуси», этот сдвиг не имел абсолютно никакого значения.
У говорящих не было никакого способа для сравнения акустиче-
ских свойств произносимых ими гласных с акустическими свойст-
вами гласных, которые произносили в тех же языковых формах
несколько поколений назад их предшественники. Когда они слы-
шали речь на диалекте, в котором подобного изменения не произо-
шло, они, возможно, замечали различие, но не могли себе ясно
представить, как это различие возникло. Фонетическое измене-
ние приобретает значение, только если оно приводит к изменению
фонематической модели. Так, например, в ранненовоанглийский
период среднеанглийский гласный [е:1, как в sed [se:d] (совр. seed)
«семя», стал произноситься все более и более узко, пока не совпал с
[е:] в ges [ge:s] «гуси». Это совпадение навсегда изменило дистри-
буцию фонем в формах языка. Далее, среднеанглийское краткое
[el в так называемом «открытом» слоге — то есть перед одним со-
гласным, за которым следовал гласный, как в ete ['etel (совр. eat)
«есть»,— удлинилось и в конце концов совпало с только что упо-
мянутыми долгими гласными. Вследствие этого фонематическая
структура современного английского языка стала отличаться от
структуры английского языка Средневековья. Английская фонема
[ij] является продолжением, наряду с другими, этих трех более
старых фонем; можно отметить, в частности, что совпадение ука-
404
ГЛАВА XXI
занных фонем явилось причиной образования многочисленных
омонимов.
Древне- и ср.-англ, [е:] изменилось в совр. [ij] в heel «пят-
ка», steel «сталь», geese «гуси», queen «королева», green «зеленый»,
meet «встречать», need «нужда», keep «держать».
Древне- и ср.-англ. [е:1 изменилось в совр. [ij] в heal «ис-
целять», meal «прием пищи», cheese «сыр», leave «оставлять»,
clean «чистый», lean «тощий», street «улица», mead «луг», meet
«подобающий».
Древне- и ср.-англ, [е] изменилось в совр. [ij] в steal «красть»,
meal «мука», weave «ткать», lean «наклоняться», quean «распут-
ница», speak «говорить», meat «мясо», mete «граница», eat
«есть», mead «напиток из меда».
С другой стороны, ограничение этого последнего изменения
строго определенной фонетической позицией привело к тому, что
в формах, ранее содержавших одну и ту же фонему, возникли раз-
личные фонемы: старое [е] стало долгим в ср.-англ. weve>weave
«ткать», но не в ср.-англ. weft>weft «уток, ткань». Аналогичным
образом фонетическое изменение, состоявшее в сокращении долгих
гласных перед некоторыми сочетаниями согласных, привело к
образованию различных гласных в meadow «луг» (<др.-англ.
['me:dwe]) и mead «(поэт.) луг», или в kept «держал» (<др.-англ.
['ke:pte]) и keep «держать».
Несколько сот лет назад в английском языке начальное [к]
перед [п] было утрачено: следствием этого явилось изменение в
фонематической системе, которое привело к таким явлениям, как
омонимия knot «узел» и not «не» или knight «рыцарь» и night
«ночь» и чередование [п-] и [-кп-] в know, knowledge: acknowledge
«знать, знание : признавать».
XX 1.2. Общее направление многих звуковых изменений шло в
сторону упрощения артикуляций, образующих звучание любой
данной языковой формы. Так, часто упрощаются группы соглас-
ных. Например, древнеанглийские начальные сочетания [hr, hl,
hn, kn, gn, wrl утратили свои первые согласные; ср. др.-англ.
hring>ring «кольцо», hleapan>leap «прыгать», hnecca>neck «шея»,
cneow>knee «колено», gnagan>gnaw «грызть», wringan>wring
«скручивать». Отпадение [h] в этих группах произошло в эпоху
позднего Средневековья, другие согласные были утрачены в ранне-
новоанглийский период. Нам неизвестно, какой новый фактор воз-
ник в это время и стал способствовать разрушению сочетаний сог-
ласных, которые произносились в течение многих веков без измене-
ний. Сочетания с [hl до сих пор сохраняются в исландском языке;
начальное [kn] встречается не только в других германских язы-
ках (ср. нидерл. knie [kni:], нем. Knie [kni:], датск. [kne:>], шв.
[kne:]), но также в диалектах английского языка на Шетландских
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
405
и Оркнейских о-вах и на северо-востоке Шотландии. Почти столь
же широко, а в английском языке еще шире сохраняется сочета-
ние [gnl; [wr-1 в форме [vr-1 продолжает существовать в скандинав-
ских языках, в северной части голландско-немецкой области,
в том числе и в литературном нидерландском языке, а также в
нескольких разрозненных диалектах английского языка. До тех
пор пока мы не знаем, какие факторы привели к данным измене-
ниям именно в это, а не в другое время, и именно в этом, но не в
другом месте, до тех пор мы не можем утверждать, что нам из-
вестны причины изменения, и таким образом не можем предсказать
его наступление в будущем. Постоянным фактором изменений
является предпочтение более простых вариантов; однако это не
может помочь в установлении соответствий.
Упрощение конечных сочетаний согласных — явление еще
более распространенное. Индоевропейское * [pe:ts] «нога» (им. п.
ед. ч.) выступает в санскрите как [pa:t], а в латыни как pes [pe:sl;
индоевропейское *[/bheronts] «несущий» (им. п. ед. ч. м. р.) пред-
стает в санскрите как ['bharan], а в латыни как ferens [zferens],
позднее [zfere:s]. Именно этот тип изменения приводит к законо-
мерностям, определяющим допустимые конечные звуки (см.
§ VIИ.4),и к морфологическим чередованиям,описанным в§ XIII.9.
Так, центрально-алгонкинское *[axkehkwa] «чайник», мн. ч.
* [axkehkwaki], отразившееся в языке фокс как [ahko:hkwa,
ahko:hko:ki], теряет в языках кри и меномини конечную гласную
и часть сочетания согласных; ср.: [askihk, askihkwak] и [ahke:h,
ahke:hkuk], и таким образом форма множественного числа в этих
языках содержит сочетание согласных, которое нельзя определить,
исходя из формы единственного числа. В английском языке в ко-
нечных [rjgl и [mb] исчез взрывный звук; отсюда противопоставле-
ние long : longer : [hrj—zhrjgr] «длинный, длиннее», climb : clam-
ber [klajm — 'klernbr] «карабкаться: карабканье».
Иногда даже единичные конечные согласные ослабляются или
исчезают. В протогреческом языке были утрачены конечные
[t, dJ; ср. и.-е. *[tod] «то», скр. [tat] ; греч. [to]; конечное [т]
превратилось здесь в [п]; ср. и.-е. *[]u'gom] «ярмо», скр. [ju'gam] :
греч. [zu'gon]. Аналогичные изменения произошли, по-видимому,
и в протогерманском. Иногда утрачиваются все конечные соглас-
ные, и в результате возникает фонетическая модель, в которой
каждое слово оканчивается на гласный. Так случилось в протосла-
вянский период, о чем свидетельствуют формы, подобные ст.-слав,
[to] «то», [igo] «ярмо». Именно такие изменения являются причи-
ной морфологических особенностей ряда языков, например языка
самоа (см. § XIII.9); такая форма языка самоа, как [inu] «пить»
восходит к более древней форме * [inum]; отпавший здесь конечный
согласный сохранился в тагальском языке; ср. [i'numl.
406
ГЛАВА XXI
Когда подобного рода изменения наблюдаются в начале или,
что чаще, в конце слов, то следует предположить, что в тех языках,
где они имели место, существовали в то время какие-то фонети-
ческие показатели границ слова. Если там имелись какие-либо
формы, в которых начало или конец слова не характеризовались
специфическим начальным или конечным произношением, эти
формы не подвергались изменению и сохранялись как формы
сандхи. Таким образом, в среднеанглийском языке конечное [п]
было утрачено (ср. eten>ete, совр. eat «есть»), но артикль ап перед
гласными произносился, видимо, как если бы он был частью сле-
дующего слова, то есть при отсутствии особых фонетических при-
знаков, характерных для конечной позиции; поэтому [п] здесь не
отпадало (подобно конечному [п]), но сохранялось (подобно [п] в
середине слова): a house «дом», но an arm «рука». Лат. vos «вы» дает
франц, vous [vu], но латинские словосочетания типа vos amatis «вы
любите» отразились во французском языке в виде формы сандхи,
ставшей нормой при произнесении vous aimez [vuz ете]. Лат. est «он
есть» дало франц, est [в] «(он) есть», но латинское словосочетание
типа est ille? «есть он?» отражается во французской форме сандхи
est-il? [et i?] «он есть?». Сходным образом индоевропейское *['bhe-
ronts] «несущий» отражено не только в санскритском f'bharan],
о чем говорилось выше, но также и в существовавшем в санскрите
навыке добавлять, согласно сандхи, [s], когда следующее слово
начинается с [t], как в ['bharaNs 'tatral «несущий туда».
XX 1.3. Нередко следствием звукового изменения является
упрощение сочетаний согласных. Так, протолат. *['fulgmen] «вспы-
шка (молнии)» дает лат. fulmen. Здесь группа [Igm] в результате
изменения упростилась в [1m], но группа [1g] в fulgur «вспышка» не
изменилась, как не изменилась и группа [gm] в agmen «войско».
Описывая такие изменения, мы говорим об условиях, при которых
они происходят, как об обусловливающих факторах (или факторах
причинных) и утверждаем, например, что один из них отсутствовал
в случаях, подобных fulgur и agmen, где [g] благодаря этому со-
хранилось. Такая формулировка неточна, поскольку в действи-
тельности-то изменялось [Igm] в [1m], и случаи fulgur, agmen не-
релевантны в этом отношении, но использовать подобные форму-
лировки часто бывает удобно. В результате обусловленного изме-
нения нередко возникает морфологическое чередование. Так, в
латинском языке, при добавлении суффикса -men к agere «вести»
получается agmen «войско», но fulgere «сверкать» дает fulmen
«вспышка (молнии)». Сходным образом протолатинекое [rkn]
переходит в [гп], и рядом с pater «отец»: paternus «отцовский» мы
имеем quercus «дуб»: quernus «дубовый».
Очень часто сочетания звуков изменяются в результате асси-
миляции: положение органов речи при образовании одной фонемы
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
407
уподобляется положению органов речи при образовании другой
фонемы Более распространенным случаем является регрессивная
ассимиляция — изменение предшествующей фонемы.
Так, звонкость или глухость согласного часто изменяется в
соответствии со звонкостью или глухостью последующего соглас-
ного; [s] в goose «гусь» и house «дом» озвончилось в [z] в сочетаниях
gosling «гусенок», husband «муж». Это в свою очередь может вы-
звать возникновение морфологических чередований. В истории
русского языка падение двух кратких гласных (я обозначу их как
[i] и [и]) привело к образованию сочетаний согласных; в этих
сочетаниях взрывный или спирант подвергся затем ассимиляции
по звонкости —• глухости с последующим взрывным или спиран-
том. Старые формы можно видеть в старославянском языке, где
данное изменение места не имело. Так, * [zsvatiba] «свадьба»
даетрусск. ['svadbaj; ср. русск. [svat] «сват». Старославянское
[otube:zati] «отбежать» выступает в русском как [od&e'zat]; ср.
простое ст.-слав. [otul «от, из» : русск. [ot]. С другой сто-
роны, старославянское [podukopati] «подрывать» выступает в
русском как [potko'paH; ср. такжест.-слав. [podu igo] «под ярмо»:
русск. ['pod igo].
Ассимиляция может затронуть движение мягкого нёба, языка
или губ. Если согласные сохраняют какое-либо различие, ассими-
ляция является частичной-, так, в протолатинский период [рп]
ассимилировалось в [шп]; ср. и.-е. *['swepnos] «сон», скр. ['svap-
nah] : лат. somnus. Если различие полностью исчезает, ассимиляция
является полной, и в результате возникает долгий согласный, как
в итальянском sonno ['sonnoL Сходным образом развиваются лат.
octo «восемь» > ит. otto ['otto], лат. ruptum «сломанный» > ит.
rotto ['rotto].
При прогрессивной ассимиляции изменяется последующий со-
гласный. Так, протолат. * [kolnis] «холм» дает лат. collis; ср. также
лит. ['ka:lnas] «гора». Английское слово hill «холм» подверглось
аналогичному изменению ([In] > [11]) в протогерманскую эпоху,
о чем свидетельствуют и.-е. *[pl/nos] «полный», скр. [pu:r'Nah],
лит. ['pilnasl : прагерм. * ['follazj, гот. fulls, др.-англ, full или и.-е.
*['wl:na:] «шерсть», скр. ['и:гыа:1, лит. ['vilnal : прагерм.
*['wollo:], гот. wulla, др.-англ. wull.
XX 1.4. Как ассимилятивные по своей природе можно рассмат-
ривать и многие другие изменения согласных. Так, разновидностью
регрессивной ассимиляции можно считать оглушение конечных
согласных, наблюдавшееся в истории различных языков: открытое
положение голосовых связок, которое наступает в момент завер-
шения речи, предвосхищается при произнесении конечногосоглас-
ного. Так, во многих диалектах голландско-немецкой области,
включая и литературные языки, все конечные взрывные и спиранты
408
ГЛАВА XXI
оглушаются; в результате возникает чередование конечных глу-
хих и срединных звонких (см. § XIII.9):
др.-в.-нем. tag «день» > нов.-в.-нем. Tag [talk], но форма мн. ч.
taga «дни» > Tage ['ta:ge[ с неизмененным [gl;
др.-в.-нем. bad «ванна»>нов.-в.-нем. Bad [ba:t], но род. п.
bades > Bades [zba:desl;
др.-в.-нем. gab «(он) дал» > нов.-в.-нем. gab [ga:p], но форма
мн. ч. gabun «(они) дали» > gaben ['ga:ben[.
Звонкий согласный может сохраниться и в силу сандхи, то
есть в традиционных типах словосочетаний, где он не приходился
на конец речевого высказывания. В литературном немецком языке
этого не происходит; здесь узаконена форма, типичная для ко-
нечного положения каждого отдельного слова. Напротив, в рус-
ском языке мы встречаем не только конечные формы типа pot <
[podu] после отпадения гласного, но в словосочетании и формы с
конечным звонким согласным типа ['pod igo] «под иго». В нидер-
ландском языке существует разновидность такого произношения,
когда старое hebbe «(я) имею» выступает после утраты конечного
гласного не только в форме с [-р], как в ik heb [ek 'hep], но внутри
словосочетания — также в форме сандхи: heb ek? ['heb ek?[
«имею я?». Так объясняется происхождение напоминающего санд-
хи (см. § XII.5).
Весьма распространенным типом изменений является ослабле-
ние согласных между гласными или другими открытыми звуками.
Это изменение близко к ассимиляции, поскольку ослабление
смычки, так же как и озвончение взрывного или спиранта в тех
случаях, когда предыдущий и последующий звуки оказываются
открытыми и звонкими,— это тоже экономия в артикуляции зву-
ков речи. Изменение, которое привело к возникновению в амери-
канском варианте английского языка звонкой переднеязычной раз-
новидности [t], как в water «вода», butter «масло», at all «совсем»
(см. § VI.7), несомненно, было именно такого рода. Латинские
[р, t, к] между гласными в романских языках, как правило, ослаб-
ляются: лат. прат «берег (реки), побережье», setam «шелк»,
focum «очаг» выступают в испанском как riba, seda, fuego «огонь»,
где [b, d, g] являются по своему характеру спирантами, а во
французском — как rive, soie, feu [ri:v, swa, fel. В некоторых язы-
ках, например в протогреческом, в положении между гласными
исчезали звуки [s, j, wl. В полинезийских языках, а в известной
степени в средневековых индо-арийских языках наблюдается пре-
образование старой структуры срединных согласных, во многом
сходное с только что приведенными фактами французского языка.
В истории английского языка отмечается утрата [vl; ср. др.-англ,
['hevde, 'havok, 'hla:vord, 'hla:vdije, 'he:avod, 'navoga:r[>совр.
had «имел», hawk «ястреб», lord «лорд», lady «леди», head
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
409
«голова», auger «бурав»; это изменение произошло, очевидно,
в XIII в.
Если обусловливающие факторы в ходе последующих измене-
ний устраняются, то возникающее чередование носит нерегулярный
характер. Таким образом возникло, например, чередование по
сандхи начальных согласных в ирландском языке (см. § XII.4).
В истории этого языка взрывные между гласными ослабились в
спиранты: ср. и.-е. *[zpibo:mi] «я пью», скр. ['piba:mil : др.-
ирл. ebaim Eevim]. По-видимому, в языке в этот период отдельные
слова слабо выделялись фонетически, и поэтому указанное изме-
нение осуществилось также и в тесно спаянных словосочетаниях;
например, *[eso bowes] «его коровы» (ср. скр. [a'sja 'ga:vahl)
дало совр. [a va:l, в отличие от абсолютной формы [Ьа:] «коровы».
Этот тип сандхи сохранился в ограниченном числе случаев, в част-
ности, например, в приведенном словосочетании после местоимения
[а] «его». Сходным образом [s] между гласными ослабилось в
ирландском языке в [h] и затем исчезло: и.-е. *['sweso:r] «сестра»,
скр. I'svasa:], по-видимому, дало сначала *['sweho:r], а потом
др.-ирл. siur. Точно так же было утрачено конечное [si: галльск.
tarbos «бык» выступает в древнеирландском как tarb. Мы должны,
далее, предположить, что перех'од [s> h] в интервокальной позиции
происходил также в тесно спаянных словосочетаниях, почему
*[esa:s o:wjo] «ее яйцо» (ср. скр. [azsja:h] «ее», где [-h] из [-s])
дало совр. [a huv] «ее яйцо», в отличие от независимой формы
[uv] «яйцо». Иначе говоря, и в этом случае закономерность, ко-
торую мы наблюдаем, сохранилась только в определенных соче-
таниях, например после слова со значением «ее». Сходным обра-
зом [ml сначала переходило в [п], а затем в конце слов исчезало,
но между гласными оно сохранялось; оба явления наблюдаются в
*[neme:tom] «святое место», др.-галльск. [пешеТоп], др.-ирл.
nemed. В эпоху, когда [-ml перешло в [-п], старое *[sen-to:m
o:wjo:m] «из этих яиц» (ср. греч. род. п. мн. ч. [vto:n]) преобразо-
валось в конструкцию, представленную совр. [nanuvl, в отличие от
абсолютной формы [uv] «яйцо». Аналогичному, но более сложному
процессу мы обязаны появлением формы с начальным [t] (как в
[an tuv] «(определенное) яйцо»), представляющим собой результат
сандхи; в конечном итоге это объясняется тем, что индоевро-
пейские местоименные формы именительного-винительного ед. ч.
среднего рода оканчивались на [dl; ср. скр. [tat] «то», лат. id
«оно».
Открытое Вернером изменение в протогерманскую эпоху (см.
§ XVIII. 7; XX. 8) мы можем рассматривать как ослабление глухих
спирантов [f, 0, h, s] в звонкие [v, б, у, z] в положении между
музыкальными звуками; при таком описании ограничение этого
изменения случаями, при которых предыдущий гласный илидиф-
410
ГЛАВА XXI
тонг были безударными, допускает дальнейшую интерпретацию
того же порядка: после сильно ударного гласного за голосовыми
связками скапливается большое количество воздуха, так что от-
крыть их для произнесения глухого спиранта легче, чем сомк-
нуть для произнесения звонкого. Нельзя, однако, считать эти
объяснения взаимосвязанными (объединенными «причинно-след-
ственной связью»), ибо во многих языках глухие спиранты между
гласными сохраняются неизменными, тогда как в других они изме-
няются в звонкие независимо от сильного ударения на предшеству-
ющем гласном. Здесь обусловливающий фактор был также впослед-
ствии устранен другими изменениями: в раннем протогерманском в
противопоставлении * ['werQonon] «становиться»: [wurSu'me] «мы
стали» чередование [0:3] зависело от места ударения; позднее, когда
ударение во всех словах переместилось на первый слог, чередования
в прагерманском *[zwer0anan—'wurdume], древнеанглийском
['weor0an — 'wurdon] были уже немотивированным отклонением
от нормы, таким же, каким является в современном английском
языке соотношение was «был»: were «были» (из прагерм. *['wase—
'werzume]). Аналогичное изменение произошло в истории англий-
ского языка гораздо позднее; оно явилось причиной возникновения
таких различий, как luxury : luxurious ['loksrij —log'zuwrjos]
«роскошь : роскошный» в обычном типе произношения; ср. также
два различных способа передачи французского [s] в формах,
подобных possessor [po'zesr] «владелец». Это изменение включает
также озвончение старого [s] после безударного гласного в суф-
фиксах; ср. glasses «стаканы», misses «промахи», Bess’s «Лизы»;
несколько форм, в том числе dice (форма мн. ч. от die «игральная
кость») и репсе (форма мн. ч. от penny «пенс») демонстрируют со-
хранение [s] после ударного гласного. Непосредственно после
этого изменения формами под ударением были, по всей вероятно-
сти, off [of], with [wi0], is [is], his [his], а безударными — of [ov]
и [wi3, iz, hizl; однако получившееся чередование было впослед-
ствии разрушено: off и of приобрели разную дистрибуцию благо-
даря изменению по аналогии, [wiO] продолжает существовать как
вариант [wi31, а формы на [s] слов is и his вышли из употребле-
ния.
XX 1.5. Согласные часто уподобляются предшествующим или
последующим гласным по положению языка. Наиболее обычный
случай — ассимиляция дентальных и велярных согласных с по-
следующим передним гласным; этот процесс называется палатали-
зацией. Изменение подобного рода, не вызвавшее фонематических
сдвигов, произошло в английском языке, по-видимому, не так дав-
но, поскольку фонетисты уверяют нас, что если [k, g] стоит перед
передним гласным, как в kin, keep, kept, give, geese, get, то язык
образует смычку, продвигаясь гораздо дальше вперед, чем перед
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
411
задним гласным, как в cook, good. В протоанглийском произошло
изменение аналогичного порядка, которое привело, однако, к
сдвигам в фонематической структуре. Сначала палатализованный
вариант [g] — по всей вероятности, эта фонема имела фрикативный
характер —совпал с другой фонемой — [j]. Это изменение в ди-
стрибуции фонем обнаруживается при сравнении с родственными
фонемами нижненемецкого (древнесаксонского) языка, где преж-
няя дистрибуция фонем осталась без изменения.
Нижне-
немецкий
gold
god
gel dan
garn
jok
jar
Прото-
английский
* [gold]
*[go:d]
*['geldan]
*[gern]
* [jok]
*[je:r]
Древне
английский
Совр.
английский
gold [gold]
god [go:d]
gieldan ['jeldan]
gearn [jarn]
geoc [jok]
gear [je:ar]
gold «золото»
good «хороший»
yield «уступать»
yarn «пряжа»
yoke «ярмо»
year «год»
Протоанглийская палатализация оказала влияние на струк-
туру английского языка и тем, что способствовала затемнению
фактора, вызвавшего этот процесс. Задние гласные [о, и], которые
не влияли на предыдущий велярный, изменились, при определен-
ных условиях, в передние гласные [о, у], а позднее — в [е, i]
и совпали со старыми передними гласными, вызывавшими палата-
лизацию. Поэтому на позднейших ступенях развития английского
языка перед передними гласными встречаются как палатализован-
ные, так и непалатализованные велярные.
Палатализованные велярные перед старыми передними глас-
ными:
Протоанглийский >
*['/?e:si]
* [/einn]
* Г gel dan]
*[gern]
Древнеанглийский
ciese [zZei:ese]
cinn [/ein]
gieldan ['jeldan]
gearn [jarn]
Совр. английский
cheese «сыр»
chin «подбородок»
yield «уступать»
yarn «пряжа»
Непалатализованные велярные перед новыми передними глас-
ными:
- Протоанглийский >
* ['ko:ni>'k0:ni]
* ['kunni>'kynni]
* ['go:si>'g0:si]
* ['guldjan>'gyldjan]
Древнеанглийский
cene ['ke:ne]
cynn [kyn]
ges [ge:s]
gyldan ['gyldanl
Совр. английский
keen «острый»
kin «род»
geese «гуси»
gild «золотить»
Третьим фактором подобного рода была утрата (в результате
последующего звукового изменения) обусловливающего явления,
TQ есть переднего гласного [е, i, j], который вызвал палатализацию.
412
ГЛАВА XXI
Палатализованные велярные, за которыми следовал в указан-
ный критический период передний гласный:
Протоанглийский >
* [' drenfej ап]
*['stifei]
* [sengjan]
*['bryggju]
Древнеанглийский ;
drencean ['drenfean]
stice ['stifee]
sengan ['sengan]
brycg [brygg]
Совр. английский
drench «смачивать»
stitch «стежок»
singe «опалять»
bridge «мост»
Непалатализованные велярные, за которыми не следовал пе-
редний гласный:
Протоанглийский
* ['drinkan ]
* ['stikka]
* ['singan]
* ['frogga]
Древнеанглийский
drincan ['drinkan]
sticca ['stikka]
singan ['singan]
frogga ['frogga]
Совр английский
drink «пить»
stick «палка»
sing «петь»
frog «лягушка»
Звуковое изменение, которое мы называем палатализацией,
начинается с образования у согласных вариантов, которые фоне-
тисты называют палатализованными; современные английские
формы в приведенных выше примерах с их [с, j, j] свидетельст-
вуют, что эти палатализованные типы могут подвергнуться и даль-
нейшим изменениям. Подобные изменения в высшей степени рас-
пространены, хотя направление их различно. При изменении
велярных и дентальных довольно часто наблюдается возникнове-
ние аффрикат [с,']] и сибилянтов, как обычных — [s, z], так и менее
обычных — [й, z], В современном английском языке мы отмечаем
развитие [tj > с, dj > J, sj > s, zj > z], как в virtue, Indian, session,
vision ['vrcuw, 'injn, 'sesn, 'vizn] («добродетель», «индеец», «сес-
сия», «зрение»); более литературные варианты, такие, как ['vrt-
juw, 'indjn], появились в результате позднейших изменений Ро-
манские языки обнаруживают в развитии палатализованных ве-
лярных большое разнообразие:
Латинский > Итальянский Французский Испанский
«сто» centum cento cent ciento
['kentum] ['cento] [sci11] ['Qjento]
«нация» gentem gente gens gente
T'gentem] ['j ente] [zan] ['xente]
На части территории распространения французского языка
наблюдается палатализация [к] перед [а]; в средние века, когда
английский язык заимствовал немало французских слов, этот про-
цесс достиг ступени [с], и, таким образом, латинское слово типа
cantare [kan'ta:re] «петь» > ст.-франц, chanter [can'te:r] в англий-
ском языке выступает как chant «воспевать»; сходным образом
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
413
лат. cathedram ['katedraml предстает в английском в виде chair
«стул»; лат. catenam [ka'temaml — как chain «цепь», а лат. cameram
['kameraml —как chamber «комната». В современном литератур-
ном французском языке дальнейшее изменение этого [с] привело
к [s]: chanter, chaire, chaine, chambre [sante, йе:г, Sen, sanbr].
Палатализация играла значительную роль в истории славян-
ских языков: она происходила в различное время с различными
результатами и оказала влияние на все типы согласных, включая
даже лабиальные.
Один из процессов палатализации, обусловливающий фактор
которой был затемнен последующими изменениями, сыграл важную
роль в развитии науки об индоевропейских языках. Одному-един-
ственному гласному [а] индо-иранских языков соответствуют три
гласных [а, е, о] других индоевропейских языков. Так, лат. ager
«поле», equos «лошадь», octo «восемь» родственны скр. ['ajrah,
'agvah, a§'Ta:wl. Долгое время исследователи полагали, что индо-
иранские языки сохранили древнюю индоевропейскую модель
и что система гласных в европейских языках оформилась в резуль-
тате более поздних изменений, происшедших в общий протоевро-
пейский период. Между тем индоевропейские велярные [k, g]
перед [а] в индо-иранских языках иногда совершенно не изменя-
ются, а иногда изменяются в [с, ]]. В 70-х гг. XIX в. несколько ис-
следователей, независимо друг от друга, установили, что эти по-
следние рефлексы объясняются, по-видимому, палатализацией
и что по существу они довольно четко соотносятся с теми случаями,
когда в европейских языках представлено [е]. Так, например,
при наличии задних гласных в языках Европы и велярных
взрывных в индо-иранских языках мы обнаруживаем следующие
соответствия:
и.-е. *[kwod], лат. quod [kwod] «что» : скр. kat- (как первый
компонент сложного слова);
и.-е. *[g"'o:ws], др.-англ cu [ku:J «корова» : скр [ga:wh],
С другой стороны, при переднем гласном [е] в языках Европы
и при аффрикатах вместо велярных взрывных в индо-иранских
языках мы наблюдаем следующие соответствия:
и.-е. *[kwe], лат. que [kwe] «и» : скр. [са];
и.-е. *[gwe:nis], гот. qens [kwe:ns] «жена» : скр. [-]a:nih] (по-
следний член сложных слов).
На основе подобных случаев мы заключаем, что единое [а] в
индо-иранских языках объясняется их последующим развитием: в
протоиндо-иранскую эпоху существовало, очевидно, [е], отлич-
ное от других гласных, и это [е], вероятно, вызвало палатализа-
цию предыдущих велярных взрывных. Более того, поскольку это
[е] совпадает с [е] европейских языков, то такое различие должно
было иметь место уже в индоевропейском праязыке и не могло быть
414
ГЛАВА XXI
вызвано общей инновацией в языках Европы. Это открытие поло-
жило конец предположению о существовании общего праязыка,
промежуточного между индоевропейским праязыком и европей-
скими языками (в противоположность индо-иранским).
XX 1.6. Ослабление или утрата согласных иногда сопровож-
дается компенсирующим удлинением предыдущего гласного. На
большей части территории распространения английского языка
в древнеанглийском сочетании [ht ], сохранившемся и по сей день в
северных диалектах, произошло выпадение [h] при удлинении
предшествующего гласного. Так, др.-англ, niht [niht, nixt] «ночь»,
совр. шотландск. [nixt, next], превратилось в [ni:t], откуда совр.
night [na-jt]. Весьма распространена также утрата свистящих
перед звонкими неслоговыми звуками с компенсирующим удлине-
нием гласного, например: протолатинекое * [zdis-lego:] «я выбираю;
мне нравится» > лат. diligo (ср. dis- в dispendo «я развешиваю» и
lego «я выбираю, собираю»); раннелат. cosmis «милый» > лат. сб-
mis; протолатинское *['kaznos] «седовласый» > лат. canus (ср. в
соседнем пелигнийском италийском диалекте casnar «старик»);
и.-е. *[nisdos] «гнездо» (ср. англ, nest) > лат. nidus.
Если исчезает носовой согласный, то предыдущий гласный
часто назализуется; при этом может наблюдаться также компенси-
рующее удлинение и другие изменения. Таково происхождение
назализованных гласных во многих языках, в том числе и во фран-
цузском: лат. cantare > франц, chanter [sante], лат. centum >
франц, cent [san] «сто» и т. п. В морфологической системе древне-
германских языков встречаются параллельные формы с носовым
звуком и без него; ср. гот. Ebringan — 'bra:hta] «приносить, при-
нес», ['Oankjan —z0a:hta] «думать, подумал». Во всех формах без
[п] представлено [h], которое следует непосредственно за долгим
гласным. Предположение о том, что в этих формах [п] утратилось,
вызвав компенсирующее удлинение, подтверждается сравне-
ниями с другими индоевропейскими языками; ср., напр., лат.
vincere «побеждать»: гот. ['wi:han] «сражаться». Известно к тому
же утверждение исландского грамматиста XII в. о том, что в его
языке в формах, подобных [0е:1 ] «оглобля» (из * [z0inhlo:]), сущест
вовал назализованный гласный. В древнеанглийском языке в по
добных формах [а:] других германских языков отражается как
[о:]; ср. ['bro:hte] «принес», [/0o:hte] «подумал». Есть основания
полагать, что это особое качество гласного является отражением
прежней назализации, поскольку и в других случаях в древне-
английском языке в качестве рефлекса прежнего назализованного
[а] выступает [о:]. Выпадение [п] перед [h] произошло еще в про-
тогерманский период; перед другими глухими спирантами [f, s, 0]
[п] сохранялось в большинстве германских диалектов, но исчезало
В английском, фризском и некоторых смежных диалектах, вызывая
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
415
в свою очередь компенсирующее удлинение. И в этих случаях в
древнеанглийском языке мы также находим [о:], которое является
рефлексом долгого назализованного [а]. Так, совр. англ, five
«пять», us «нас», mouth «рот», soft «мягкий», goose «гусь», other
«другой» встречаются в древнейших немецких памятниках в форме
[finf, uns, mund, sanfto, gans, 'ander] (где [d] отражает старое [0]),
тогда как в древнеанглийском они выступают как [fi:f, u:s, mu:0,
'so:fte, go:s, 'order].
Когда согласный утрачивается в положении между гласными,
то образующаяся последовательность гласных часто подвергается
стяжению в единый гласный или в дифтонгическое сочетание.
Древнейшие английские памятники еще сохраняют [h] между
гласными, но вскоре это h совершенно исчезает из текстов, и в
рукописях появляются написания только с гласными. Так, слово
toe «палец (на ноге)» пишется сначала как tahee, очевидно, ['tarhe],
но очень скоро на месте этого написания мы встречаем только ta
[ta:]; протоанглийский архетип *[0anho:n] «глина» встречается
сначала в форме thohee ' [0o:he], а затем — в форме [0о: 1; готскому
['ahwa] «река» (родственному лат. aqua «вода») соответствует древ-
неанглийское еа [е:а], из протоанглийского *['ahwu 1; готскому
I'sehwan] «видеть» соответствует древнеанглийское seon [seronl.
XX 1.7. Гласные часто уподобляются гласным, которые пред-
шествуют им или следуют за ними в последующем слоге. В течение
раннего Средневековья подобные изменения произошли в боль-
шинстве германских диалектов. Эти изменения в германских язы-
ках известны под названием умлаута-, термином «умлаут» неточно
называют также возникшие в результате указанного процесса
грамматические чередования. Наиболее распространенный тип
умлаута —это частичная ассимиляция ударного заднего гласного
под влиянием последующих [i, j]. Возникающие чередования после
утраты обусловливающего их [i, j] становятся чисто грамматиче-
скими:
Протоанглийский
* [gold]
* I'guldjan] 1
*[mu:s]
*['mu:si]
* [fo:tl
*['fo:ti]
* [gans]
*['gansi]
* [drank]
* ['drank j an]
Древнеанглийский >
gold
gyldan
mus [mu:s]
mys [my:s]
fot [fort]
fet [fe:t]
gos [gors]
ges [gers]
dranc [drank]
drencean ['drenfean]
Совр. английский
gold «золото»
gild «золотить»
mouse «мышь»
mice «мыши»
foot «нога»
feet «ноги»
goose «гусь»
geese «гуси»
drank «пил»
drench «смачивать»
1 [u] в этой форме объясняется более ранней ассимиляцией [о] в гласный
более высокого подъема под влиянием последующего [j].
416
ГЛАВА XXI
В древнеисландском языке существовали также и другие типы
умлаута, например ассимилятивное изменение [а] в задний глас-
ный под влиянием последующего [и]; так, *['saku] «обвинение»
(ср. др.-англ, sacu «спор») > др.-исл. [sok]. Аналогичные из-
менения, сопровождаемые бесспорно упорядочивающими иннова-
циями, привели, очевидно, и к гармонии гласных, весьма характер-
ной для тюрко-татарских и некоторых других языков (см.§ XI.7).
Тенденция к упрощению проявляется наиболее отчетливо в со-
кращении и утрате гласных. В конечных слогах слов и особенно
в конечной позиции это явление наблюдается в самых различных
языках. Из центрально-алгонкинских языков конечные гласные
сохранились только в языке фокс: центральноалгонкинское
*[eleniwa] «человек» дает в языках фокс [neniwa], оджибва [ininil,
меномини [ene’.niw], равнинных кри [ijiniw]. Однако некоторые
типы двусложных слов сокращению не подверглись: *[ehkwa]
«вошь» > фокс [ehkwal, оджибва [ihkwa], меномини [ehkuah],
кри [ihkwa].
В языках с сильным словесным ударением часто ослабляются
или исчезают безударные гласные. Отпадение конечных гласных
(как в др.-англ, (ic) singe > (I) sing «(я) пою») известно под на-
званием апокопы', выпадение же гласных в середине слов (ср. др.-
англ. stanas > stones [stownz] «камни») называется синкопой. Раз-
личие между многосложными формами германского праязыка,
более короткими древнеанглийскими формами и сильно редуциро-
ванными формами современного английского языка объясняется
целым рядом таких преобразований. Так, и.-е. *['bheronom] «акт
несения» (скр. I'bharaNam], прагерм. *['beranan]) дает др.-англ.
Ьегап, ср.-англ. Ьеге и затем совр. англ, (to) bear «нести». Характер-
ный навык употребления некоторых слов в словосочетании так,
как если бы они являлись частью предшествующего или после-
дующего слова, был унаследован еще от индоевропейского
праязыка; когда в протогерманский период каждое слово стало
характеризоваться единым сильным ударением, эти атонические
формы оказались лишенными ударения; позднее ослабление без-
ударных гласных привело к образованию у таких слов ударных и
безударных вариантов по сандхи.Ослабления подобного рода повто-
рялись в истории английского языка неоднократно, но возникаю-
щие чередования, как правило, устранялись благодаря перестрой-
ке, связанной либо с тем, что полные формы начинали использо-
ваться и в безударной позиции, либо с тем, что ослабленные формы
употреблялись в ударных позициях. Так, англ, on «на» в период
Средневековья было неослабленной формой; слабой формой этого
слова являлось а, как в away «прочь» (из др.-англ, on weg [on
'wej] «на пути»); эта слабая форма удержалась в настоящее время
лишь в ограниченном числе сочетаний типа away «прочь», ashore
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
417
«на берег», aground «на мели», aloft «наверху»; неослабленная же
форма используется сейчас и в безударном положении в словосоче-
таниях типа on the table «на столе», но подверглась здесь новому
ослаблению, в результате которого ставшее безударным ]оп] суще-
ствует сейчас параллельно с формой под ударением [ап], как
в go on [gow 'ап] «продолжать». В отличие от этого английское
местоимение I «я», которое встречается как в ударной, так и в
безударной позиции, отражает старую безударную форму, утрати-
вшую конечный согласный (ср. др.-англ, ic); старая ударная форма
сохранилась в [ic] «я», которое встречается в некоторых местных
диалектах. Эти изменения оставили свой след в существовании
безударных вариантов сандхи, таких, например, слов, как is
«(он) есть», но [z] в he’s here «он здесь»; will —вспомогат. глагол
буд. вр., но [1] в I’ll go«H пойду», not «не», но [nt] в isn’t, и в сла-
бых формах некоторых безударных компонентов сложных слов;
man «человек», но [-тп] в gentleman «джентльмен»; swain «парень»,
но [-sn] в boatswain «боцман». Действием того же фактора объя-
сняется краткость французских слов по сравнению с латинскими;
ср. centum > cent [sanl; впрочем, после того как произошли эти
сокращения, французский язык утратил силовое словесное ударе-
ние, и процесс сокращения его форм прекратился.
Если язык проходит через подобного рода изменения в то
время, когда в морфологически связанных формах ударение падает
па разные слоги, то в результате этого может возникнуть в выс-
шей степени нерегулярная морфологическая система. Начало этого
процесса можно наблюдать в английских книжных заимствова-
ниях, где в разных производных словах под ударением оказывают-
ся различные слоги: angel I'ejnjll «ангел», но angelic [en'jelik]
«ангельский» В германском праязыке префиксы в глагольных
формах были безударными, но в большинстве других слов на них
падало ударение; ослабление, которое тогда происходило, раз-
рушило некоторые морфологические ряды, например:
протоангл. *[bi-'ha:tan] «угрожать» > др.-англ. behatan [be-
'ha:tan] , но
протоангл. *['bi-ha:t] «угроза» > др.-англ. beot [be:ot].
Аналогичный процесс в древнеирландском языке привел к то-
му, что его морфологический строй, а учитывая сандхи, и его
синтаксис стали в высшей степени нерегулярными:
протоирл. *['bereti] «он несет» > др.-ирл. berid ['beriSl;
протоирл. *[eks 'beret] «он подтверждает, производит» > др.-
ирл. asbeir [as'ber] «он говорит»;
протоирл. *[ne esti 'eks beret] «не есть что-он-подтверждает»
(то есть «он не подтверждает») > др.-ирл. ni epir [ni/epirl «он не
говорит».
413
ГЛАВА XXI
XXI.8. Некоторые изменения, на первый взгляд, казалось
бы, непохожие на ослабление или сокращение артикуляций,
могут тем не менее повлечь за собой упрощение. В очень многих
языках внутри сочетаний согласных появляются дополнительные
промежуточные согласные. Индоевропейское [sr] выступает в
германских и славянских языках как [str]; так, и.-е. *[srow-]
(ср. скр. ['sravati] «течет») отражено в прагерм. ['strawmaz]
«поток», др.-исл. [strawmr], др.-англ. [stre:am] и в ст.-слав,
[struja] «поток, струя». В английском языке в группах [nr, nl]
неоднократно появлялось вставное [d], а в группах [mr, ml] —
[Ы: др.-англ. ['Ounrian] > (to) thunder «греметь (о громе)»; др.-
англ. ['alre] (вин. п.) > alder «ольха»; в готском языке было как
['timrjanl «строить», так и ['timbrjanl, но в древнеанглийском
можно встретить только ['timbrian] и [je'timbre] «столярная ра-
бота», откуда совр. timber «строительный лес, плотничать»; др.-
англ. ['Oymle] > thimble «наперсток». Эти изменения не связаны
с какими-либо дополнительными движениями органов речи,
но просто заменяют одновременные артикуляции последователь-
ными. Чтобы перейти, например, от [п] к [г], говорящий должен
поднять мягкое нёбо и в то же время перевести язык из положения
смычки в положение вибрации:
[п] [г]
мягкое нёбо опущено в>—> мягкое нёбо приподнято
дентальная смычка »—► положение вибрации
Если при менее точной координации мягкое нёбо приподни-
мается раньше, чем меняется положение языка, то на мгновение
возникает неназализованная смычка, эквивалентная фонеме [dl:
[n] [d] [г]
мягкое нёбо опущено s»-> мягкое нёбо приподнято
дентальная смычка положение вибрации
Выполнить второе, несомненно, легче, чем первое.
И в других случаях кажущееся удлинение формы можно рас-
сматривать как уменьшение трудности ее произнесения. Когда
относительно звучная фонема является неслоговой, она часто
приобретает слогообразующие функции; это явление именуется
санскритским термином сампрасарана (samprasarana). Так, в
нелитературном английском языке elm [elm] «вяз» изменилось в
['elm]. Это явление часто сопровождается и другим изменением,
называемым эпентезой (anaptyxis), которое состоит в появлении
гласного рядом с сонантом, теряющим слогообразующую функцию.
И.-е. * [agTos] «поле» дает протолатинское [agr], где [г], очевидно,
стало слоговым; затем, по-видимому, возник эпентетический глас-
ный, потому что в засвидетельствованной латинской форме ager
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
419
[zager] е обозначает гласный полного образования. Сходным об-
разом, прагерманские формы, подобные *['akraz] «поле», * ['foglazl
«птица», *[/tajknan] «знак», *['maj0maz] «сокровище», утратили
свои безударные гласные во всех древнегерманских диалектах.
Готские формы [akrs, fugls, tajkn, majOms] могли произноситься
как односложные, но, возможно, сонанты в них были слого-
образующими; эпентеза реализовалась в древнеанглийских фор-
мах ['eker, 'fugol, 'tarken, 'ma:3oml, хотя даже здесь нередко
встречаются такие написания, как fugl.
Другое изменение, которое также можно считать упрощением,
произошло в истории ряда языков, использующих ударение: дол-
гота ударных гласных регулируется здесь в зависимости от ха-
рактера последующих фонем. Обычно в «открытых» слогах, то есть
перед одним согласным, за которым снова следует гласный, дол-
гие гласные остаются долгими, а краткие удлиняются; в других
положениях долгие гласные сокращаются, а краткие остаются без
изменения. Так, среднеанглийские долгие гласные остались дол-
гими в формах, подобных clene ['kleinel > clean «чистый», кере
['ке:ре] > keep «держать», топе Гто:пе] > moon «луна», но сокра-
тились в формах, подобных dense > cleanse «чистить», kepte >
kept «держал», mon(en)dai > Monday «понедельник». Напротив,
краткие гласные стали долгими в таких формах, как weve ['wevel >
weave «ткать», stele ['stele! > steal «красть», nose ['nose! >
nose «нос», но остались краткими в формах, подобных weft «уток,
ткань», stelth > stealth (by stealth «тайно, украдкой»), nos(e)-
thirl > nostril «ноздря». В некоторых языках, например в мено-
мини, мы находим очень сложные правила регулирования долготы
и краткости гласных в зависимости от предыдущих и последую-
щих согласных и от числа слогов, отделяющих данный гласный от
наиболее близкого к нему предшествующего долгого гласного.
Полная утрата количественных различий, происшедшая, на-
пример, в греческом языке и в некоторых современных славянских
языках, делает артикуляцию более однотипной. То же самое мож-
но сказать и об устранении дистинктивных различий между сло-
гами по высоте тона, которое наблюдается в названных языках.
Аналогичным образом, перемещение словесного ударения и за-
крепление его за какой-то одной позицией, например за первым
слогом", как в протогерманском или чешском языке, или за пред-
последним слогом, как в польском, также, вероятно, влечет за
собой известное упрощение.
В этом же смысле, то есть как упрощение, можно рассматри-
вать и утрату той или иной фонематической единицы. В герман-
ских языках, за исключением английского и исландского, исчезла
фонема [0] и ее звонкое соответствие [д]; рефлексы этих звуков сов-
падают во фризском и скандинавских языках чаще всего с [tl;
420
ГЛАВА XXI
ср. швед, torn [to:rn] : англ, thorn «шип», с тем же начальным зву-
ком, который представлен в tio [vti:e] : англ, ten «десять»; в се-
верной части голландско-немецкой области рефлексы этих фонем
совпали с [dl; ср. нидерл. doom [do:rn] : англ, thorn, с тем же
начальным звуком, который представлен в doen [du:n] : англ, do
«делать». Древнеанглийское [hl перед согласным, как в niht «ночь»,
или в конечной позиции, как в seah «(я) видел», акустически было,
несомненно, глухим велярным или палатальным спирантом; на
большей части территории распространения английского языка
этот звук исчез или совпал с другими фонемами.
XXI.9. Хотя в результате многих звуковых изменений проис-
ходит сокращение языковых форм, упрощение фонетической сис-
темы или вообще какое-либо другое облегчение произносительных
усилий, все же ни одному исследователю еще не удалось устано-
вить связь между звуковым изменением и каким-либо предшест-
вующим ему явлением: причины звуковых изменений неизвестны.
Когда мы обнаруживаем в каком-либо языке интенсивное сокра-
щение и выпадение гласных, мы можем с полным основанием пред-
положить, что в этом языке было силовое словесное ударение, и все
же во многих языках, имеющих такое ударение, безударные глас-
ные не ослабляются; примерами могут служить такие языки, как
итальянский, испанский, чешский, польский. Изменение [kn-,gn-]
в [п-1 в английском языке кажется вполне естественным — после
того, как оно произошло,— но почему же оно не произошло до
XVIII в. и почему оно не встречается в других германских языках?
Для объяснения фонетических изменений выдвигались всевоз-
можные причины: «раса», климат, географические условия, пища,
виды занятий, общий образ жизни ит. п. Вундт связывал звуковые
изменения с нарастанием скорости речи, а последнее в свою оче-
редь — с ростом культуры и общим интеллектуальным прогрессом
человечества. Можно с уверенностью утверждать, что мы говорим
так быстро и с таким минимальным напряжением, как только воз-
можно, постоянно приближаясь к тому пределу, достигнув кото-
рого мы вынуждены, по просьбе наших собеседников, повторять
наши высказывания; значительная часть звуковых изменений дей-
ствительно так или иначе связана с этим фактором. Однако никакой
постоянный фактор не может объяснить тех конкретных изменений,
которые происходят в данное время и в данном месте, но не в дру-
гое время или в другом месте. Те же соображения заставляют нас
отвергнуть теорию, согласно которой звуковые изменения возни-
кают из ошибок детей при усвоении ими языка. С другой стороны,
возможность влияния временных факторов, подобных названным
выше, то есть изменения места жительства, профессии или пищи,
исключается в силу того, что звуковые изменения происходят слиш-
ком часто и обнаруживают слишком большое разнообразие.
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИX ИЗМЕНЕНИЙ
421
Теория субстрата объясняет звуковые изменения сменой языка:
коллектив, который усваивает новый язык, будет говорить на нем
несовершенно, сохраняя фонетические особенности своего род-
ного языка. Проблема смены языка будет интересовать нас позже,
но в связи с рассматриваемым здесь вопросом важно заметить, что
теория субстрата может объяснить изменения, происходящие толь-
ко тогда, когда люди, говорящие на данном языке, усвоили его в
качестве второго языка. Ни грана здравого смысла нет поэтому в
той мистической версии теории субстрата, согласно которой из-
менения, скажем, в современных германских языках приписыва-
ются влиянию некоего «кельтского субстрата», то есть тому факту,
что много веков назад некоторые кельтские племена усвоили
германские языки. Более того, кельтские языки, которые предшест-
вовали германским в южной Германии, Нидерландах, Англии,
сами были языками завоевателей: эта теория уводит нас в прош-
лое, от «расы» к «расе», для объяснения непонятных «тенденций»,
которые проявляются в реальных исторически засвидетельство-
ванных звуковых изменениях.
Помимо того, что подобные теории не дают возможности уста-
новить никаких соответствий, они опровергаются еще и тем фактом,
что, после того как какое-либо фонетическое явление оказалось
устраненным в результате звукового изменения, последующее
звуковое изменение может повести к восстановлению именно этого
явления Если мы приписываем какое-то конкретное свойство
индоевропейским глухим взрывным [р, t, к], предполагая, напри-
мер, в целях иллюстрации, что они были напряженными (fortes)
непридыхательными, то в германском праязыке, где эти звуки
уже начали изменяться в направлении спирантов [f, 0, hl, они, бес-
спорно, не могли уже произноситься по-старому, подобно тому,
например, как современные англичане неспособны произносить
французские непридыхательные [р, t, kJ. Однако в более позднее
время индоевропейские [b, d, g] изменились в протогерманском
языке в глухие взрывные [р, t, к] Эти новые [р, t, к] не совпали со
звуками первой группы, звуки первой группы уже не имели при-
знаков [р, t, к], превратившись в придыхательные или аффрикаты,
а возможно, даже уже в спиранты; звуки второй группы, с
другой стороны, не подверглись тому изменению, какому под-
верглись звуки первой группы, поскольку, как мы заметили, зву-
ковое изменение [р, t, к] в [f, 0, hl уже завершилось Более точно
мы должны были бы сказать, что звуковое изменение [р, t, к]
уже происходило: новые [р, t, к] вызвали к жизни иной навык,
который не имел никакого отношения к вытеснению старого
навыка. Со временем новые [р, t, к] стали придыхательными,
как в современном английском языке, и ашличане опять оказались
неспособными произносить непридыхательные глухие взрывные.
422
ГЛАВА XXI
Звуковые изменения в английском языке, известные под назва-
нием «великого сдвига гласных», относятся к такому типу процес-
сов, последствия которых, кроме изменения акустических свойств
каждой фонемы, весьма незначительны; долгие гласные станови-
лись все более и более высокими и все больше и больше превра-
щались в дифтонгические типы:
Среднеанглийский > Ранненовоанглийский > Совр. английский
['narmel [ne:ml [nejm] name «имя»
[de:dl [di:d] [dijd] deed «деяние»
[ge:s] [gi:s] [gijs] geese «гуси»
[wi:n] [wejn] [wajn] wine «вино»
[sto:n] [sto:n] [stown] stone «камень»
[go:s] [gu:s] [guws] goose «гусь»
[hu:s] [hows] [haws] house «дом»
Согласно друг ой теории, причину тех или иных звуковых изме-
нений следует искать в особенностях самих форм языка на том
основании, чтоформы с ослабленным значением «смазываются» при
произношении и поэтому постоянно ослабляются и утрачиваются.
Мы уже сталкивались с этой теорией, представляющей собой одну
из доктрин, отрицающих существование чисто фонематических
изменений (см. § XX. 10). Однако у нас нет никаких критериев, с
помощью которых мы могли бы охарактеризовать тот или иной
формальный признак языка как семантически несущественный или
излишний. Если мы признаем ненужными все признаки значения
(features of meaning), за исключением тех деловых денотативных
значений, которыемогутфигурировать, например, при обсуждении
научных проблем, то мы должны ожидать, согласно этой теории,
исчезновения огромного количества форм почти в каждом языке.
Так, словоизменительные окончания прилагательных в современ-
ном немецком языке являются логически избыточными; прилага-
тельные здесь используются совершенно так же, как в английском
языке, и текст, в котором эти окончания опущены, вполне понятен.
Фактически же звуковые изменения часто затемняют такие
признаки, значение которых в высшей степени важно. Так, в
индоевропейском языке не было различия более существенного, чем
различие действующего лица и объекта действия при глаголе.
И тем не менее различие между индоевропейским номинативом на
* [-os] (ср. скр. ['vrkah], греч. [zlukos], лат. lupus, прагерм.
*['wolfaz], гот. wulfs) и аккузативом на *[-от] (ср. скр. ['vrkam],
греч. ['lukon], лат. lupum, прагерм. *['wolfan], гот. wulf) было
затемнено в протоанглийском вследствие ослабления оконча-
ний слов, и таким образом эти два падежа слились, что зафикси-
ровано уже в древнейших английских памятниках, в одной форме
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
429
wulf «волк». В древнеанглийском языке у некоторых типов суще-
ствительных (ср., например, им. п. саги : вин. п. саге «забота»)
это различие все еще сохранялось, но, вероятно, к 1000 г. благо-
даря ослаблению безударных гласных и эти две формы слились в
форме [zkare]. Подобным же образом звуковые изменения приводят
к появлению всякого рода омонимов, таких, как meet «встречать»:
meat «мясо», meed «награда» : mead «луг» : mead «напиток из меда»,
knight «рыцарь» : night «ночь». Классическим примером служит
китайский язык, ибо можно продемонстрировать, что чрезвычайно
широко представленная здесь омонимия, особенно в севернокитай-
ских формах, объясняется фонетическими изменениями. Омонимия
и синкретизм — совпадение словоизменительных категорий —
обычные результаты звуковых изменений.
Впрочем, теория семантического ослабления, по-видимому,
действительно применима к устойчивым формулам, которые ха-
рактеризуются крайней слитностью отдельных элементов (см.
§ IX.7). Исторически эти формулы могут быть объяснены только
как результат ослабления, гораздо более интенсивного, чем обыч-
ные звуковые изменения. Так, англ, good-bye «до свиданья»
представляет собой более старое God be with уе «да будет с вами
бог», ma’m «сударыня» — более старое madam; исп. usted [u'stedl
«Вы» возникло из более старого vuestra merced ['vwestra merged I
«Ваша милость», а русск. [s], как в [da s] «да-с» — из более
старого ['sudar] «сударь». Однако в этих случаях обычная ре-
чевая форма существует наряду со слитной, сокращенной. Крайнее
ослабление указанных форм не получило до сих пор объясне-
ния, но, несомненно, оно связано так или иначе с тем, что можно
было бы назвать сублингвистическим статусом (sublinguistic sta-
tus) этих традиционных формул. Как бы то ни было, такое ослаб-
ление очень не похоже на обычное фонетическое изменение.
Поскольку звуковое изменение — явление историческое, име-
ющее начало и конец, ограниченное определенным временем и
определенной группой говорящих, то причина его не может быть
установлена на основе соображений универсального характера
или наблюдений над говорящими в другие эпохи и в других
местах. Некий фонетист пытался установить причину изме-
нения типа [azna > asnal, происшедшего в доисторическое время
в языке Авесты, путем наблюдений за рядом лиц, которым было
дано указание произносить много раз подряд последовательность
[azna]. Наблюдения за большинством «подопытных» — а это были
французы — не дали никаких результатов, но наконец нашелся
один, который в конце концов произнес [asna]. И радость фоне-
тиста не омрачилась даже после того, как он узнал, что этот испы-
туемый был немцем, в родном языке которого [z 1 встречается толь-
ко перед слогообразующими звуками.
424
ГЛАВА XXI
Было высказано предположение, что если какая-либо фонема
имеет в языке частотность большую, чем известная средняя вели-
чина (см. § VIII.7), то эта фонема будет артикулироваться нечетко
и подвергнется изменению. Верхний предел допустимой частотно-
сти, как предполагают, не одинаков для различных типов фонем;
так, [t 1 составляет в английском языке более чем 7% всей сово-
купности произносимых фонем, и в некоторых других языках
(русском, венгерском, шведском, итальянском) этот глухой ден-
тальный взрывнып характеризуется аналогичной частотностью.
С другой стороны, тип [d] при более низкой относительной частот-
ности (в английском языке — менее чем 5%) должен был бы, со-
гласно этой теории, в любом языке подвергнуться звуковому из-
менению, прежде чем он достигнет относительной частотности,
приближающейся к частотности английского [t]. Относительная
частотность фонемы зависит от частотности тех значимых форм,
которые эту фонему содержат; так, в английском языке частотности
[0] явно благоприятствует высокая частотность определенного ар-
тикля the. Частотность значимых форм подвержена, как мы увидим,
бесконечным колебаниям в соответствии с изменениями в реаль-
ной жизни. Преимущество данной теории перед другими заклю-
чается, следовательно, в том, что она соотносит звуковое изменение
с постоянно присутствующим и вместе с тем в высшей степени из-
менчивым фактором. Эту теорию можно было бы проверить, если
бы можно было определить абсолютный верхний предел частотности
для разных типов фонем и реальную частотность той или иной фо-
немы на той стадии развития языка, которая предшествовала
изменению данной фонемы, например английской фонемы [v] непо-
средственно перед изменением havok > hawk «ястреб». Но и после
этого нам все еще предстояло бы объяснить конкретное направле-
ние данного изменения, поскольку фонемы, относящиеся к одному
общему типу, подвергались в истории различных языков самым
различным изменениям. Против этой теории свидетельствуют,
однако, значительные фонетические различия, которые наблюда-
ются между отдельными языками, и высокая частотность в ряде
языков таких фонетических типов, какие можно назвать необыч-
ными; звук [Э], играющий столь важную роль в английском
языке, был некогда элиминирован (вследствие перехода в [dl
в протозападногерманском); в голландско-немецком ареале он
больше не возникал; в английском языке он позднее был вновь
введен в результате изменения [0] в [Э].
XXI. 10. Некоторые языковые процессы, обычно характеризуе-
мые как звуковые изменения, не подходят под определение фоне-
тического изменения как постепенного преобразования фонематиче-
ских единиц. В различных частях Европы, например, старое пере-
днеязычное вибрирующее [г] было заменено в современную эпоху
ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ
425
увулярным вибрантом. Так произошло в нортумбрийском диалекте
английского языка, в датском, в южнонорвежском и шведском и в
более урбанизованных разновидностях французского (особенно в
Париже) и голландско-немецкого ареала. Помимо того что этот
новый вариант распространялся путем заимствования, где и когда
бы он впервые ни появился, он мог возникнуть только как внезап-
ная замена одного вибранта другим Подобная замена, несомненно,
отличается от постепенной и незаметной перестройки, характер-
ной для фонетического изменения.
Некоторые изменения сводятся к перераспределению фонем.
Наиболее распространенный тип таких изменений — это, по-види-
мому, диссимиляция: когда в какой-то форме фонема или опреде-
ленный тип фонем повторяется, одна из них иногда заменяется дру-
гим звуком. Так, лат. peregrinus «чужестранец, незнакомец» за-
менилось в романских языках типом *pelegrinus, как в ит. pellegri-
по; ср. еще англ, pilgrim «странник», заимствованное из романских
языков; первое из двух [г] было заменено 111. В языках Европы
особенно подвержены такой замене звуки [г, 1, п|; заменяющим
звуком является обычно звук той же группы. Там, где замена
происходит, она подчиняется совершенно определенным прави-
лам, но предсказать ее заранее невозможно. Данное изменение,
если бы оно было доведено до конца, создало бы такое положение,
при котором повторение в пределах слова некоторых звуков, та-
ких, как [г] и |1), полностью бы исключалось, что действительно
наблюдается при образовании звукоподражательных слов в со-
временном английском языке, где представлены clatter «греметь»,
blubber «реветь», но rattle «дребезжать», crackle «трещать» (см.
§ XIV. 9). Возможно, этот тип изменения совершенно отличен от
обычных типов фонетических изменений.
Существует также и такой тип диссимиляции, при котором
одна из сходных фонем выпадает; так, лат. quinque ['kwhnkwej
«пять» заменилось, в романских языках типом *['ki:nkwe]; ср. ит.
cinque I'cinkwe], франц, cinq [senk|.
Существует и несколько других видов фонетического замеще-
ния, которые нельзя, строго говоря, поставить в один ряд с обыч-
ными звуковыми изменениями. При дистантной ассимиляции одна
фонема заменяется другой, близкой по акустическому типу фонеме,
встречающейся в другом месте того же самого слова. Так, и.-е.
* [zpenkwel «пять», скр. ['рапса], греч. t'pente] выступает в латыни
не как *['pinkwe], а как quinque. В протогерманскую эпоху это
слово, по-видимому, подверглось обратной ассимиляции (*['реш-
ре]), поскольку в германском праязыке мы находим * ['fimfe], в
готском и древневерхненемецком — fimf, в древнеанглийском —
fit и т. п. В санскрите представлены [9—9] в словах, где мы ожи-
дали бы [s — 9].
426
ГЛАВА XXI
Метатеза — это перестановка двух фонем в пределах слова.
Так, рядом с закономерным ascian «спрашивать» в древнеанглий-
ском существовало также acsian. В тагальском языке такого рода
изменениями объясняются, по-видимому, некоторые морфологи-
ческие чередования; например, употребление суффикса [-ап] (ср.
[a'sin] «соль»; [as'nan] «быть посоленным») сопровождается иногда
перестановкой двух сталкивающихся согласных: [a'tip] «кровля»:
[ap'tan] «быть покрытым кровлей»; [ta'nim] «посаженное (расте-
ние)» : [tam'nan] «быть посаженным (о растении)». В языках
Европы довольно обычна дистантная метатеза [г —1]. Древнеан-
глийскому alor «ольха» соответствует в древневерхненемецком
не только elira, но также и erila (> совр. Erie); ср. также гот.
['werilo:s] «губы» и др.-англ, weleras. Латинское parabola
«слово» (заимствование из греческого) выступает в испанском как
palabra.
Когда в слове фонема или группа фонем повторяется, одна из
фонем вместе с промежуточными звуками может выпасть; это изме-
нение называется гаплологией. Так, в латинском языке регуляр-
ным существительным, обозначающим агента действия женского
рода от nutrio «я кормлю», было бы *nutri-trix «няня», но в дей-
ствительности существует форма nutrix. Точно так же известное
сложное слово, которое должно было бы иметь нормальную форму
*stipi-pendium «жалованье-плата», выступает в действительности
как stipendium. Древнегреческое [amphi-pho'rews] «большой сосуд
с двумя ручками, амфора» встречается также как [ampho'rews]
— то же». Подобные изменения существенно отличаются от тех,
которые подходят под определение звуковых изменений; воз-
можно, что они сродни скорее таким типам языковых изменений,
которые нам еще предстоит рассмотреть, а именно изменениям по
аналогии и заимствованиям.
Глава XXII
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ
XXI 1.1. Исходя из сформулированного выше постулата 6
фонетических изменениях, языковые изменения можно разделить
на два основных типа. Фонетические изменения затрагивают толь-
ко фонемы и видоизменяют языковые формы, преобразуя только
их фонетический облик. Английская форма wolf «волк» отражает
современное произношение прагерманской формы им. п. *['wolfaz],
вин. п. *['wolfan], а также нескольких других падежных форм, и
совпадение этих форм (синкретизм) является не чем иным, как ре-
зультатом фонетических изменений. Английское [mijdl (meed
«награда», mead «луг», «медовый напиток») отражает современное
произношение древнеанглийских [me:dl «луг», [me:dl «награда» и
['medu] «медовый напиток»; омонимия является простым след-
ствием изменения в навыках артикуляции. После составления
списка фонетических соответствий остается множество необъяснен-
ных случаев, стоящих особняком. Так, установив, что древне-
английское [а:] выступает в современном литературном англий-
ском языке как [owl (ср. [ba:t] > boat «лодка» и т. п.), мы видим
нарушение этого соответствия в том, что древнеанглийское [ba:t]
«приманка» дает современное bait. Установив, что древнеанглий-
ское начальное [f] сохраняется в father «отец», five «пять», foot
«нога» и т. д., мы обнаруживаем отклонение от этого соответствия
в таких рядах, как др.-англ, [fst] : совр. vat «бак» и др.-англ,
['fyksen] : совр. vixen «лиса». Тогда как современная форма cow
«корова» фонетически закономерно соответствует древнеанглий-
скому [ku: ] (так же как house «дом», mouse «мышь», out «из» соответ-
ствуют древнеанглийским [hu:s, mu:s, u:t]), форма множествен-
ного числа cows не может являться современной формой древне-
английского множественного числа [ку:1 «коровы», если принять
во внимание такие случаи, как др.-англ, [hwy:] > why «почему»,
[fу:г] > fire «огонь», [my:s] > mice «мыши». Строго придержи-
ваясь постулата о регулярности фонетических изменений, формы,
подобные bait, vat, vixen, cows, нельзя принимать за современ-
ные звучания древнеанглийских форм, но нужно видеть в них ре-
зультат действия иных факторов, чем просто традиция. Наша за-
428
ГЛАВА ХХ11
дача, следовательно, заключается в том, чтобы найти среди этих
отклоняющихся форм какое-то единообразие или соответствие;
в той мере, в какой это нам удастся, мы подтвердим обоснованность
положения о фонетических изменениях и правомерность тех кон-
кретных фонетических соответствий, которые мы установили.
Младограмматики указывают, что выдвинутое ими положение о
фонетических изменениях оставляет без объяснения формы, кото-
рые хотя и стоят особняком, но обнаруживают поразительные
соответствия и дают нам возможность постигнуть факторы иных,
не звуковых изменений. Противники гипотезы младограмматиков
утверждают, что другое понимание звуковых изменений привело
бы к более четкому осмыслению остаточных форм, но они так и не
подвергли свое утверждение проверке посредством новой класси-
фикации материала.
Если стоящие особняком формы не являются продолжением
древних форм, лишь преобразованных в результате действия опре-
деленных звуковых изменений, значит, они пришли в язык как
инновации. Мы увидим, что два вида инноваций приводят к по-
явлению отклоняющихся форм, а именно: заимствование форм из
других языков (bait из древнеисландского) или из других диалек-
тов (vat, vixen — из южноанглийских местных диалектов) и об-
разование новых комплексных форм (cow-s построено по модели
«существительное единственного числа + суффикс множественно-
го числа, что дает существительное множественного числа»). Эти
два вида инноваций — заимствование и изменение по аналогии —
явятся предметом рассмотрения в последующих главах; сейчас
для нас важно только то, что формы, которые нельзя объяснить,
исходя из фонетических соответствий, проникли в язык в различ-
ные периоды его развития.
XXI 1.2. Если какая-то форма, введенная в язык, получает
широкое распространение и становится общеупотребительной
(как, например, это было с формой cows, которая одержала верх и
стала общепринятой формой множественного числа от cow), то мы
должны предположить, что она с момента ее первого появления в
языке постепенно завоевывала популярность. И наоборот, если
какая-либо старая форма (например, древнеанглийская форма
мн. ч. [ky: 1, которая, согласно нормам фонетического развития,
произносилась бы сейчас как * [kaj]) исчезла, то мы должны пред-
положить, что она прошла через период постепенного упадка, в
течение которого она, по мере того как шли годы, употреблялась
все реже и реже. Изменения в частотности языковых форм являют-
ся важным фактором во всех нефонетических преобразованиях.
Эти изменения можно в известной мере наблюдать и непосредст-
венно, и по имеющимся письменным памятникам. Например, после
появления автомобиля слово garage «гараж», заимствованное из
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ
429
французского, получило в английском языке широкое распростра-
нение. Мы можем назвать имена людей, впервые употребивших
слова chortle «хохотать, заливаться», kodak «кодак» и blurb «ре-
клама». За время, истекшее с момента первого их употребления,
каждое из этих слов стало в английском языке общеупотребитель-
ным. Напротив, исчезновение формы нельзя наблюдать непосред-
ственно, поскольку у нас нет уверенности в том, что она не будет
когда-либо использована вновь, но в более древних письменных
памятниках мы находим немало языковых форм, которые больше
уже никогда не употреблялись. Так, в древнеанглийском языке
['weorQan] «становиться» было одним из самых распространенных
слов: [he: 'wearO 'torn] «он рассердился», [he: je'wearO 'me:re]
«он стал знаменитым», [he: 'wearO of'slejen] «он был убит», [heo
'wearO 'widuwe] «она стала вдовой». В голландско-немецкой об-
ласти этот глагол (нидерл. worden ['wurdel, нем. werden ['verden])
столь же употребителен и по сей день. Общеупотребительное древ-
неанглийское слово со значением «большой» —mycel —сохра-
нилось в шотландском mickle, но исчезло из литературного англий-
ского языка. В имеющихся у нас отрывках перевода Библии на
готский язык слово mother «мать» совершенно вытеснено словом
['ajOi:], а слово father «отец» встречается только один раз (Gala-
tians4, 6), во всех остальных случаях оно заменено словом ['atta],
известным нам по готскому прозвищу короля гуннов Attila, букв,
«маленький отец». Это, по своей первоначальной коннотации,
по-видимому, детское слово, вероятно, так или иначе связано со
словом «отец» в славянских языках; ср. праслав. *[oti'tsi],
русск. [o'/ets], которое в протославянский период, очевидно, вы-
теснило рефлекс и.-е. * [po'te:r].
Чаще всего мы наблюдаем соотносительные колебания в
частотности двух форм; так, в современном американском варианте
английского it’s I и it’s me «это я» или rather «скорее», произноси-
мое с [е] и с [а], безусловно, являются конкурирующими формами.
Форма мн. ч. kine «коровы» наряду с cows все еще, хотя и очень
редко, используется как поэтический архаизм. В произведениях
Елизаветинской эпохи мы еще находим написание fat вместо vat,
что свидетельствует о живучести др.-англ, [fet], которое с той
поры было окончательно вытеснено формой vat. В тех случаях,
когда говорящему известны обе конкурирующие формы, эти фор-
мы различаются дополнительными оттенками значения, поскольку
говорящий слышит их от разных лиц и при различных обстоятель-
ствах.
Колебания в частотности форм можно было бы точно наблю-
дать, если бы в нашем распоряжении были записи каждого вы-
сказывания, произнесенного в языковом коллективе в течение
всего того периода времени, который мы хотим изучить; мы могли
430
ГЛАВА XXII
бы тогда завести картотеку для каждой формы (включая и грамма-
тические формы типа he ran away «он убежал», he fell down «он
упал» в отличие от away he ran «он как убежал», down he fell
«он как упал»); всякий раз, когда произносилось какое-либо вы-
сказывание, мы могли бы сделать отметку для каждой формы этого
высказывания на специальной карточке. Таким образом, мы полу-
чили бы таблицы или диаграммы, которые демонстрировали бы
увеличение и падение частотности каждой формы в течение изу-
чаемого периода. Создать такую систему учета, несомненно, не в
наших силах, но эта воображаемая система дает нам представле-
ние о том, что в действительности происходит во все времена в
каждом языковом коллективе. Мы можем наблюдать подобные из-
менения невооруженным глазом, когда они осуществляются осо-
бенно быстро, как при внезапном появлении и столь же внезап-
ном исчезновении популярных сленговых острых словечек. В мень-
шем масштабе небольшие группы людей и отдельные лица, преда-
ваясь сходным причудам, также способствуют изменению частот-
ности языковых форм в том или ином коллективе; любой из нас
может припомнить излюбленные слова и фразы, которые он, а
вероятно, и его близкие некогда использовали на каждом шагу.
Как правило, однако, изменения в частотности форм происходят
менее быстро и ускользают от непосредственного наблюдения,
но их результаты очевидны и проявляются в различиях, обнару-
живаемых в словарном составе и грамматике при сравнении раз-
ных исторических эпох развития языка, при сопоставлении диа-
лектов какой-нибудь области или родственных языков.
Оставляя пока в стороне вопрос о происхождении новых форм,
который будет интересовать нас в последующих главах, мы долж-
ны сейчас рассмотреть факторы, приводящие к росту или снижению
частотности языковых форм До последнего времени этой темой
никто не занимался, и наши познания в данной области пока еще
далеко не удовлетворительны.
XXI 1.3. Мы, естественно, сразу же зададимся вопросом, не
могут ли какие-либо лингвистически определимые особенности
той или иной формы благоприятствовать или, напротив, мешать ее
использованию. Стилисты и риторики говорят нам, что одни язы-
ковые формы звучат лучше, чем другие. Единственным критерием
фонетического порядка нам представляется следующий: обычно
стремятся избегать повторения фонем или определенных их соче-
таний; так, неодобрение вызывает, например, словосочетание, по-
добное the observation of the systematization of education «наблю-
дение за систематизацией образования». Однако в обычной речи
благозвучие, по-видимому, не играет никакой роли; избитыми
примерами затруднительного произношения являются искусст-
венные сочетания типа Peter Piper picked a peck of pickled peppers
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ
431
«Питер Пайпер схватил изрядную толику маринованного перца» и
She sells sea-shells «Она продает морские ракушки». С другой сто-
роны, различное моделирование повторяющихся фонем, такое, как
аллитерация (hearth and home «домашний очаг и уют», cabbages
and kings «короли и капуста»), ассонанс (a stitch in time saves
nine «один стежок, сделанный вовремя, избавит от девяти»), а
также рифма и ритмические повторы (first come, first served «кто
первый пришел, того первого и обслужат»), видимо, благоприятст-
вует распространению и популярности многих языковых форм.
Употребительности формы обычно способствуют или, напро-
тив, препятствуют скорее семантические, чем формальные факто-
ры. Естественно, однако, предположить, что форма, которая резко
отличается от других форм, сопоставимых с ней по значению,
попадет в немилость. Согласно предположению ряда ученых,
некоторые языковые формы вышли из употребления потому, что
они были короче обычных языковых форм со сходным значением.
Жильерон полагал, например, что лат apis «пчела» исчезло почти
во всех диалектах французского языка, так как в современном
произношении оно состояло бы только из одной фонемы [е]. Тот
факт, что во французском языке есть слова такой же модели с грам-
матическим и реляционным значением, например et [е] «и», не
может считаться контраргументом, но существование слова, по-
добного еаи [о] «вода» (< aquam) действительно свидетельствует
не в пользу данной теории. Очевидно, некоторые глагольные фор-
мы на более ранних ступенях развития индоевропейских языков
вышли из употребления именно потому, что они были более крат-
кими, чем обычные глагольные формы. В языке меномини, как и
во французском и английском языках, по-видимому, допустимы
слова разного объема Слово [o:sl «каноэ» здесь короче, чем обыч-
ные существительные, a [uah] «он использует это» короче, чем обыч-
ные глагольные формы. Эти формы, являющиеся наследием древ-
них времен, в родственных языках по большей части заменены
более длинными производными существительными: ср. централь-
ноалгонкинское *[o:si 1«лодка каноэ», фокс [anake:weni], кри
и оджибва [ci:ma:nl; в кри, правда, имеется также и [o:sij; цен-
тральноалгонкинское *[o.wa] «он использует это» заменено ре-
дуплицированной формой (ср. фокс [ajo:wa]) или другим словом
(ср. кри [a:pacihta:w]). Все это, однако, сомнительно.
Семантический фактор проступает более четко в тех случаях,
когда избегают языковых форм, омонимичных табуированным вы-
ражениям. Читателю не представит трудности вспомнить те или
иные языковые формы, которых он избегает по указанной причине.
В Америке knocked up является формой-табу вместо rendered preg-
nant «забеременевшая»; по этой причине knocked up не употребляет-
ся в значении «усталый, измученный», которое данное выражение
432
ГЛАВА XXI/
имеет в Англии.Франц, connil,connin, англ, coney «кролик» исчезло
в обоих языках потому, что напоминало слово, которое было не-
употребительным как неприличное. По той же причине rooster
и donkey вытесняют cock «петух» и ass «осел» в американском ва-
рианте английского языка. В подобных случаях двусмысленности
реально почти не возникает, но тем не менее некоторые слушающие
реагируют на мощный стимул слова-табу; вызвав насмешку или
замешательство, говорящий начинает в дальнейшем избегать
употребления ни в чем не повинного омонима. Примечателен тот
факт, что само слово-табу оказывается гораздо более живучим, чем
его безвредный омоним.
XXII.4. Указанные примеры наводят на мысль, что омонимия
вообще может наносить ущерб частотности той или иной формы.
Правда, многие омонимы дифференцируются вследствие разли-
чий в грамматической функции, например, в английском языке;
leader (существительное «вождь») и lead’er (инфинитивное слово-
сочетание «вести ее») или bear (существительное «медведь»), bear
(глагол «носить») и bare (прилагательное «неприкрытый, голый»);
во французском языке как [san] произносится sang «кровь», cent
«сто», sans «без», sent «чувствует, чует» и s’en в s’en aller «уйти
прочь». Но даже при сходных грамматических функциях омонимия,
как, например, в случае англ, pear «груша» и pair «пара» или piece
«кусок» и peace «мир» или mead «мед (напиток)» и meed «награда»,
по-видимому, не уменьшает частотности форм.
Тем не менее существуют некоторые данные, свидетельству-
ющие о том, что омонимия может повести к затруднениям в обще-
нии, результатом чего является иногда выпадение из употребле-
ния той или иной формы. Классическим примером этого служит
предложенное Жильероном объяснение факта исчезновения в
юго-западной Франции (см. рис. 14) лат. gallus «петух». На юге
Франции это слово до сих пор используется в его современных
формах [gal] или [хаП. Однако на крайнем юге со значением
«петух» употребляется на довольно обширной территории дру-
гое латинское слово — pullus, совр. [pul], которое первоначально
означало «цыпленок». В юго-западном районе Франции, кроме того,
произошло звуковое изменение, вследствие которого лат. [11]
в конце слова заменилось [t]; так, лат. bellus «прекрасный, пре-
лестный», совр. [bel]1, выступает здесь как [bet]. Изоглосса этого
звукового изменения рассекает область pullus на восточную часть,
где произносят [pul], и западную часть, где произносят [put].
За пределами области употребления pullus мы должны были бы
таким образом ожидать форму * [gat] «петух», соответствующую
обычному южнофранцузскому [gal], но в действительности такой
формы нигде нет; на всей территории с [t], там, где не говорят [put],
1 Лит. франц, bel [bel] перед гласными, beau [bo] — перед согласными.
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ
433
Рис. 14. Юго-западная часть французской диалектной области. На юго-запад
от жирной линии лат. [11] появляется в конечной позиции как [t]. На неза-
штрихованной части территории используются современные формы лат.
gallus «петух». На заштрихованной части используются другие слова.
(По Доза.)
петуха называют либо странными именами, очевидно, сленгового
происхождения, либо используют местные формы слова «фазан» —
ср. [azan] от лат. phasianus, либо же, наконец, употребляют слово
[begej], которое значит «работник на ферме, подручный» и, как
полагают, является рефлексом лат. vicarius «помощник, замести-
тель».
Вместе с тем Жильерон указывает, что форма * [gat] «петух» в
данном ареале была бы омонимична слову «кошка»: [gat] — от лат.
gattus. Эти омонимы, должно быть, причиняли неприятности в
реальной жизни, поэтому форму * [gat] «петух» стали избегать и
заменяли ее другими словами.
Теорию Жильерона подкрепляет и тот примечательный факт,
что изоглосса, отделяющая [azan] и [begej] от обычного [gal],
точно совпадает с изоглоссой, отделяющей [-t] от [-1]; это в выс-
шей степени важно, поскольку вообще изоглоссы, даже изоглоссы,
434
ГЛАВА XXII
отражающие тесно связанные явления, очень редко совпадают
на сколько-нибудь значительном расстоянии.
По соседству с этим районом изоглосса, разделяющая [-t] и
[-1], частично совпадает с изоглоссой, отделяющей [put] от [gal].
Это также поражает и, по-видимому, может быть объяснено только
в том случае, если мы предположим, что в этой части района [-t]
раньше употребляли gallus, а когда произошло изменение [-11]
в [-t], вызывавшее затруднения * [gat] заменили [put], заим-
ствовав его из соседней области, где использовали pullus.
На остальном своем протяжении изоглосса, проходящая между
[-t] и [-1], пересекает область употребления pullus и отделяет за-
падное [put] от восточного [pul]; в районе с pullus указанное зву-
ковое изменение не вызвало никакой омонимии и вообще не за-
тронуло лексикон.
Можно задать вопрос, почему * [gat] «петух», а не [gat] «кошка»
пострадало в результате омонимии? Доза указывает, что морфема
* [gat ] «петух» встречается только в одном этом слове, поскольку
производная форма, лат. gallina «курица», подверглась иным изме-
нениям, дав [garina], тогда как [gat] «кошка» было поддержано
рядом четких производных, таких, как эквиваленты литературного
французского chatte «кошка», chaton «котенок», chatiere «коша-
чья лазейка».
И хотя лишь немногие примеры столь иге убедительны, как
приведенный выше, все же возможно, что омонимия действи-
тельно играет более чем эпизодическую роль в устаревании форм.
Несколько столетий назад в английском языке существовал не
только современный глагол let «разрешать» (который продолжает
парадигму древнеанглийского ['1 ertan]), но также и омонимичный
ему глагол, который значил «мешать» и соответствовал древнеан-
глийскому I'lettanJ. До сих пор сохранились фразы without let
or hindrance «без помехи или препятствия» и a let ball — в теннисе.
Когда Гамлет у Шекспира произносит I’ll make a ghost of him
that lets me, он хочет сказать: «я сделаю привидением (то есть
мертвецом) того, кто мне мешает». После того как это слово стало
омонимом let «разрешать», оно утратило всякую эффективность.
Говорящий, который хотел, чтобы его слушатели остановили кого-
либо, скажем, ребенка, которому угрожала опасность, или вора, и
кричал: «Let him!», мог обнаружить, что его слушатели расступа-
ются и дают ребенку или вору дорогу. Тогда ему пришлось бы до-
бавить Stop him! «Остановите его!» или Hold him! «Держите его!»
После нескольких таких случаев он стал бы с самого начала ис-
пользовать одну из более действенных форм.
XXI 1.5. Часто наряду с правильными или по крайней мере
более правильными сочетаниями мы находим нерегулярные ком-
плексные формы, например: roofs «крыши», hoofs «копыта», dwarfs
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ
435
«карлики» рядом с rooves, hooves, dwarves, или dreamed «мечтал»,
learned «учился» рядом с dreamt, learnt, или you ought to «вам
следовало бы» рядом с you had better примерностей же значением.
В некоторых случаях нерегулярные формы встречаются очень
редко, например, такие, как kine «коровы», еупе «глаза», shoon
«туфли», brethren «братья» по сравнению с cows, eyes, shoes, broth-
ers. Другими примерами являются регулярные forehead ['fowr-
,hed] «лоб», gooseberry ['guws-,berij ] «крыжовник», seamstress
['sijmstresl «швея» в противоположность нерегулярным ['fared,
'guwzbrij, 'semstresl. История показывает нам, что в подобных слу-
чаях нерегулярная форма часто отмирает или выживает только в
особых значениях; так, например, sodden «промокший; отупевший
от пьянства; непропеченный (о хлебе)», старое причастие от seethe
«кипеть, бурлить», выжило только в переносных значениях. Мно-
жественное число от goat «коза», book «книга», cow «корова», если
бы мы продолжали использовать древнеанглийские формы [ge:t,
be:k, ky:], имело бы сейчас вид * [gijt, bijс, kaj 1. Когда история того
или иного языка известна нам на протяжении значительного пе-
риода времени, мы находим много примеров подобного рода, но
действие этого фактора выявить довольно трудно, так как регуляр-
ная форма побеждает далеко не всегда. Употребление регулярной
формы foots вместо feet «ноги» или bringed вместо brought «принес»
наблюдается так редко, что его можно классифицировать как дет-
скую «ошибку» или, у взрослых людей, как «оговорку». Разные
языки, по-видимому в различной степени, терпимо относятся к
нерегулярным формам, но в целом, вероятно, регулярная форма
при благоприятных условиях имеет гораздо больше шансов на
успех, чем ее нерегулярный соперник. Тем не менее очень распро-
страненные формы, такие, как в английском языке парадигма гла-
гола to be «быть» и местоимений I «я», we «мы», he «он», she «она»,
they «они», при всей их сверхдифференцированности, продол-
жают существовать,-несмотря на огромную нерегулярность.
XXII.6. Как уже было отмечено, колебания в частотности
зависят в большинстве случаев не от формальных признаков,
но от значения, и потому не поддаются чисто лингвистическому
анализу. Изменения, которые постоянно происходят в реальной
жизни какого-либо коллектива, неизбежно оказывают влияние
на относительную частотность языковых форм. Появление желез-
ных дорог, трамваев, автомобилей уменьшило частотность многих
терминов, связанных с лошадьми, повозками, упряжью, и увеличи-
ло частотность слов, относящихся к технике.. Даже в самых от-
даленных и консервативных языковых коллективах происходят
постоянные изменения в предметах, о которых говорят; даже если
все остальное остается стабильным, имеются по крайней мере из-
менения, вносимые рождениями и смертью.
436
ГЛАВА XXII
Новый предмет или обычай, входя в моду, способствует воз-
растанию частотности соответствующей языковой формы, старой
или новой; многочисленные примеры можно привести из совре-
менной жизни, из терминологии автомобильного спорта, лётного
дела, радио. Если та или иная жизненная ситуация перестает су-
ществовать, формы, которые использовались в этой ситуации,
неизбежно становятся менее распространенными, а могут и совсем
исчезнуть. Такая судьба постигла, например, в английском
языке термины, связанные с соколиной охотой. И хотя до сих
пор мы ощущаем красоту слов Отелло, мы не понимаем их
смысла:
If 1 do prove her haggard,
Though that her jesses were my dear heart-strings,
I’d whistle her off, and let her down the wind,
To prey at fortune.
«Если это правда
И будут доказательства, что ты
Дичаешь, мой неприрученный сокол,
Прощай, лети, я путы разорву,
Хотя они из нитей сердца сшиты». (Перев. Б. Пастернака)
Слово haggard обозначало дикого неприрученного взрослого
сокола, jesses—кожаные ремешки, прикрепляемые к ногам со-
кола; их не снимали, когда сокола спускали с привязи; если со-
кол летел так, что ветер дул ему в спину, он редко возвращался.
В первые столетия нашей эры у некоторых германских племен
существовал класс людей, занимавших промежуточное положе-
ние между свободными и крепостными и называемых [la:t], юж.-
нем. [ia:ts]. Английская форма этого слова — [ls:t] —встречается
в памятниках, а именно в древнейшем английском кодексе зако-
нов, лишь один раз, и даже здесь это слово объясняется, притом
неправильно, с помощью слова [0e:ow] «раб, крепостной», написан-
ного над строкой. В новой социальной организации переселившихся
в Великобританию племен, говоривших на английском языке,
такого класса людей не было, и это слово вышло из употребления
вместе с соответствующим институтом.
XXII.7. Тенденцию исчезать имеют и слова, находящиеся под
запретом (табу) в силу того, что они являются ритуальными или
предвещающими несчастье. В индоевропейских языках для на-
звания луны, например, используются самые разнообразные слова;
примечательно, что русский язык заимствовал лат. [Л1и:па] как
Пи'па], хотя обычно им заимствовались из латыни только уче-
ные слова. Ритуальным или охотничьим табу, возможно, объяс-
няется исчезновение в германских и балто-славянских языках
индоевропейского названия медведя, сохранившегося в скр.
Kfksah], греч. I'arktos], лат. ursus. В славянских языках оно было
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОвТИ ФОРМ
437
заменено образованием типа русск. [med'uet], первоначально про-
зрачным по структуре сложным словом со значением «едящий
мед». Сходное с этим явление произошло, по-видимому, в мено-
мини, где старое название медведя, сохранившееся в языках фокс
([mahkwa]) и кри ([maskwa]), было заменено [awerhseh] — умень-
шительным образованием, которое, очевидно, первоначально зна-
чило «маленький как-вы-можете-назвать-его». В языке кри ['та:
ci:w] «он идет охотиться» первоначально значило просто «он ухо-
дит» — предполагалось, что существует опасность быть подслу-
шанным дичью или ее представителями — духами. Название ле-
вой стороны, по-видимому, подверглось замене в различных язы-
ках; в индоевропейских языках используются многие слова, среди
которых древнегреческое [ew-'o:-numos], букв, «доброго имени»
является, по всей видимости, эвфемистическим. Можно часто на-
блюдать, как люди избегают неприятных слов, таких, как «уми-
рать», «смерть» (в протогерманский период слова типа англ, die,
death вытеснили индоевропейское слово, представленное латин-
ским mori «умирать»), или названий тяжелых болезней. В ан-
глийском языке слово undertaker «гробовщик» было сначала не-
определенным и уклончивым, но сейчас гробовщики уже стараются
заменить его словом mortician. В подобных случаях, когда не-
приятное заключено в самой реальной ситуации, языковые формы
становятся нежелательными, как только они приобретают слишком
конкретную связь с неприятным содержанием.
Запрещение слов неприличных, очевидно, не приводит к уста-
реванию; слова-табу исключаются из многих или из большинства
социальных ситуаций, но их отнюдь не избегают в других. Слова-
заместители (субституты) могут со временем тоже начать ассоци-
ироваться с соответствующим значением и стать в свою очередь
табу. Так, английское слово whore «шлюха», родственное латин-
скому earns «дорогой», было, по всей вероятности, некогда вежли-
вым заместителем какого-то слова, сейчас для нас утраченного.
Однако в целом слова этого типа, по-видимому, не слишком под-
вержены устареванию.
Реальная ситуация благоприятствует словам, вызывающим
приятную реакцию. В торговле для продавца оказывается выгод-
ным дать привлекательные названия своим товарам. Вероятно,
именно поэтому более общие названия видов иногда заменяют на-
званиями молодых животных; так, англичане говорят,, например,
chicken «цыпленок» вместо hen «курица». Франц, poule [pul] «ку-
рица» и диалектное [pul] «петух» являются продолжением латин-
ского слова со значением «цыпленок». Слово home «дом, домаш-
ний очаг» вместо house пользовалось успехом у спекулянтов зе-
мельными участками. В Германии поезд, который называется
«скорый», приобрел значение «поезд, идущий с малой скоростью»:
438
ГЛАВА XX It
Schnellzug ['snel-(tsu:k], букв, «скорый поезд»; настоящий же
скорый называется Blitzzug ['blits-,tsu:k], букв, «молния-поезд» —
точно так же, как в Соединенных' Штатах first class «первый
класс» на железной дороге означает обычный плацкартный пас-
сажирский вагон.
Часто выгодно обращаться к собеседнику, используя прият-
ные, лестные слова. Обычай употреблять местоимение множествен-
ного числа «вы» вместо местоимения единственного числа «ты»
распространился по Европе еще в средние века. В Англии you
(старая падежная форма дательного-винительногоотуе«вы») оттес-
нило thou «ты» в разряд архаизмов; в нидерландском языке jij
[jejl полностью вытеснило устаревшее thou, но само стало интимной
формой после вторжения первоначально еще более почтительного
и [у:], передававшего Uwe Edelheid ['y:we 'e:delhejt] «Ваше бла-
городие». Почтительные слова такого рода часто вытесняют обыч-
ные субституты второго лица (§ XV.7). Сходным образом, мы
почтительно говорим и о том, что имеет то или иное отношение к
слушающему. По-итальянски «моя жена» будет mia moglie [rnia
'тоЛе], но «ваша жена» — lasua signora [la suasi'pora] «ваша синьо-
ра, супруга». Во французском и немецком перед названиями род-
ственников собеседника обычно употребляются слова «г-н, г-жа»,
например: madame votre mere [madam votr me:r], букв, «госпожа
ваша мать»; в немецком языке, упоминая о муже собеседницы или
жене собеседника, часто используют архаические слова с оттен-
ком уважения: meine Frau [majne 'frawl «моя жена», но Ihre
Frau Gemahlin ['i:re fraw ge'ma:lin] «ваша госпожа супруга» или
mein Mann [mein 'man] «мой муж», но Ihr Herr Gemahl [i:r her
ge'ma:l] «ваш господин супруг». В центральных алгонкинских
языках прямые названия «моя жена» и «твоя жена» являются табу
(в сказках их произносят только великаны-людоеды), а вместо
них говорят чаще «старуха», «та, с которой я живу» или даже «моя
кухарка».
В целом почтительные обозначения лиц распространились за
счет простых слов; так, gentleman «господин» и lady «дама» — более
изысканные слова, чем man «мужчина» и woman «женщина».
XXI 1.8. Общая сила воздействия того или иного слова, вос-
принимаемого как ярко экспрессивное или остроумное, является
мощным фактором в изменении частотности, но, к сожалению, этот
процесс совершенно ускользает от контроля лингвиста. Именно это
приводит, например, к внезапному распространению сленговых
выражений или к столь же внезапному их вытеснению. В 1896 г.
или примерно около этого времени большое распространение в
сленге получило переносное употребление слова rubber «покрывать
резиной» в значении «глазеть, любопытствовать»; через десять лет
оно устарело и только rubberneckwagon «автобус для туристов»
ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ
439
имеет сейчас сколько-нибудь значительную частотность. Далее,
примерно около 1905 г. вошло в моду и столь же внезапно исчезло
междометие skidoo «проваливай» и в том же значении междомет-
ное употребление twenty-three. Возникновение подобных форм
объясняется, очевидно, их эффективностью, то есть их способностью
вызывать ту или иную реакцию у собеседника. Первоначально это
бывает связано с их новизной и удачным, хотя и резким переносом
значения; позднее слушатель правильно и быстро реагирует на
них потому, что он слышал их в благоприятной обстановке и от
привлекательных для него людей. Однако при частом повто-
рении все эти благоприятные факторы исчезают; новизна утрачива-
ется, а яркая метафора стирается, когда переносное значение ста-
новится более привычным, чем значение центральное; особенности
ситуаций и говорящих, ассоциируемые с данной формой, пере-
стают играть какую бы то ни было роль, и сленговая форма отми-
рает. Однако в некоторых случаях оказывается, что более старые
формы тем временем уже вышли из употребления и стали архаич-
ными или узко специализированными; и сленговые формы, геряя
свою остроту, остаются в употреблении как нормальные формы.
Так, лат. caput «голова» продолжает существовать в итальянском
и французском языках в более узком переносном значении, но в
своем основном, центральном значении оно было вытеснено реф-
лексами латинского testa «черепок, горшок» —ср. ит. testa ['tes-
ta], франц, tete [te:t]. Точно так же в немецком языке Haupt
[hawpt], родственное английскому head «голова», продолжает
существовать лишь в переносном употреблении и как поэтический
архаизм, но заменяется в значении «голова» словом Kopf, род-
ственным англ, сир «чашка». Иногда ярко эмоциональное или
остроумное слово, ослабленное в результате частого употребле-
ния, может пострадать от нашествия новых соперников; ср. бес-
численные сленговые названия для «головы», «мужчины»,
«девушки», «убить» или такой ряд, как awfully, terribly, frightfully
(glad to see you) «страшно, ужасно (рад вас видеть)».
Указанный фактор легко распознать в крайних случаях его
проявления, но, несомненно, он фигурирует и во многих других
случаях, которые ускользают от нашего внимания, особенно когда
изменения в частотности форм становятся заметными только
спустя долгое время.
XXI 1.9. Наиболее мощная из всех сил, влияющих на измене-
ние частотности форм, действует совершенно за пределами дося-
гаемости лингвиста: говорящий оказывает предпочтение тем фор-
мам, которые он слышит от определенных говорящих, воздейст-
вующих, по соображениям престижа, на его языковые навыки.
Именно это определяет в бесконечном количестве случаев, скажет
ли говорящий it’s me или it’s I «это я», rather «скорее» с [в] или с
440
ГЛАВА XXII
[a], either «либо» и neither «ни» с [ij] или с [aj], roofs или rooves
«крыши», you ought to или you’d better «вам следует» и т. д., про-
изводя выбор из бесчисленного перечня вариантов и почти синони-
мических форм. Диалектография и история литературных языков
показывает нам, что группы и лица, обладающие меньшим прести-
жем, постоянно подражают то в одном явлении, то в другом языку
более влиятельных социальных группировок. Наиболее интерес-
ные стороны этого процесса выравнивания мы рассмотрим несколь-
ко позже в связи с проблемой языковых заимствований. Можно
предположить, что многие особенности лексикона и грамматики
и некоторые явления фонетики имеют социальную коннотацию,
различную для различных групп и даже для отдельных говоря-
щих. На нашей воображаемой карте интенсивности коммуникации
(см. § III. 4) мы должны были бы дифференцировать стрелки, ве-
дущие от каждого говорящего к его слушателям, при помощи
разных градаций, символизирующих престиж данного говоря-
щего по отношению к каждому слушающему. Если бы в нашем
распоряжении была диаграмма, на которой стрелки несли бы такую
нагрузку, мы могли бы, без сомнения, в значительной степени
предсказать частотность языковых форм в будущем. Разумеется,
больше всего говорящий подвергается воздействию авторитета
взрослых именно в детстве, но на протяжении всей своей жизни он
продолжает видоизменять свою речь соответственно речи тех лю-
дей, на которых он стремится походить или которым он хочет
нравиться.
Глава XXIII
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
XXII 1.1. Многие из языковых форм не являются продолже-
нием форм, существовавших на более ранних ступенях развития
данного языка. Это вполне очевидно в отношении заимствований:
такое слово, как toboggan «кататься на санках», взятое из языка
американских индейцев, никак не могло существовать в Англии
до колонизации Америки, и мы, естественно, не находим его в па-
мятниках английского языка, относящихся к более раннему пе-
риоду. Во многих случаях, однако, новая форма не является заим-
ствованием из чужого языка. Так, форма множественного числа
cows «коровы» не встречается ни в древне-, ни в среднеанглийском
языке. В древнеанглийском языке формой множественного числа
от cu [ku:J (откуда совр. cow «корова») было су [ky:I, которое про-
должает существовать как [kaj] в ряде современных английских
диалектов. Около 1300 г. в английских памятниках появляется
форма куп, сохранившаяся как архаизм в современной поэтиче-
ской форме kine «коровы». И лишь несколько веков спустя мы
встречаем форму cows. В «New English Dictionary» первая ссылка
на форму cows датируется 1607 г., причем эта форма встречается
в нем параллельно с более старой формой: Kine or Cows «Kine или
Cows». Совершенно ясно, что форму cows нельзя считать простым
продолжением kine, претерпевшим лишь известные фонетические
изменения, точно так же как и kine не было продолжением куе:
и в том, и в другом случае в языке появилась новая языковая
форма.
Тот факт, что форма cows не является продолжением более ста-
рых форм, лишь видоизменившихся в результате звуковых изме-
нений, самоочевиден. Однако, строго говоря, это только заклю-
чение, которое мы делаем на основании самого факта фонетиче-
ского расхождения соответствующих форм. Мы знаем, что древне-
английское [у: 1 дает в современном литературном английском язы-
ке [ajl; ср. why «почему», mice «мыши», bride «невеста» из древне-
английских [hwy:, my:s, bry:dl и что современное [aw] (ср. cows)
отражает древнеанглийское [и:] (как в cow «корова», how «как»,
mouse «мышь», out «из») из древнеанглийских [ku:, hu:, mu:s,
442
ГЛАВА XXIII
u:t]. Мы знаем, далее, что современное [z], которое содержится в
cows, добавляется не вследствие какого-либо звукового измене-
ния, но продолжает древнеанглийское [s], как в stones «камни» из
древнеанглийского ['starnasl. Однако во многих случаях новизна
языковой формы не столь очевидна и обнаруживается только путем
систематического сравнения звуков. Форма days «дни», например,
на первый взгляд напоминает древнеанглийскую форму множест-
венного числа dagas, которую мы интерпретируем как ['dagas],
предположительно со спирантом [g], но нормальное фонетиче-
ское развитие древнеанглийской группы звуков [ag] отражено
скорее в таких формах, как ['sage] > saw «пила», ['sagul > saw
«поговорка», ['hagu-'Qorn] > hawthorn «боярышник», ['dragan] >
draw «тащить». Это подтверждается тем, что в раннесреднеанглий-
ском языке для множественного числа от dei «день» мы находим
написания daues, dawes, а также и тем, что написания, соответст-
вующие современной форме days, появляются только около 1200 г.
Если сформулированные нами звуковые корреспонденции верны,
тогда остаточные формы, не получившие объяснения в свете ука-
занных корреспонденций, являются новообразованиями. Одним
из убедительнейших аргументов в пользу положения о регуляр-
ности фонетических изменений является тот факт, что состав этих
остаточных форм (за исключением языковых заимствований, ко-
торые будут рассмотрены нами в последующих главах), проливает
яркий свет на происхождение новообразований. Большинство
форм, возникающих с течением времени и обнаруживающихся
благодаря их отклонению от нормальных фонетических соответ-
ствий, принадлежит к одному и тому же вполне определенному
типу. Это не может быть случайностью, но, напротив, подтверж-
дает нашу гипотезу о фонетических изменениях и, кроме того,
позволяет нам изучить процесс образования новых форм.
Огромное множество форм слов, возникающих в ходе истори-
ческого развития, представляет собой новые комбинации комплекс-
ных форм. Так, форма cows «коровы», возникшая рядом с куе,
kine, состоит из формы единственного числа cow (< др.-англ, [ки:])
и суффикса множественного числа [-z] (< др.-англ, [-as]); анало-
гичным образом, days «дни», возникшее рядом с более старым daws,
состоит из формы единственного числа day (< др.-англ, [dej]) +
+тот же самый суффикс. Анализ значительного числа подобных при-
меров из истории самых различных языков приводит нас к выводу
о том, что навыки аналогии (см. § XVI.6) меняются, что в то
время, когда формой мн. ч. от cow была нерегулярная форма kine,
говорящие могли создать регулярную форму cows, которая затем
начала конкурировать со старой формой. Поэтому такой тип инно-
ваций называется изменением по аналогии. Обычно лингвисты ис-
пользуют этот термин таким образом, что он охватывает и перво-
изменения по аналогии
443
начальное создание новой формы, и ее последующее соперничество
со старой формой. Строго говоря, эти два явления следует разли-
чать. После того как говорящий услышал или произнес новую
форму (скажем, cows), последующее использование им данной фор-
мы или более старой формы (kine) зависит уже от колебаний в час-
тотности, как было показано в предыдущей главе. Тогда вне нашего
поля зрения осталось (а сейчас оно нас интересует прежде всего)
создание нового сочетания (такого, например, как cow-s вместо
kine) говорящим, который раньше его никогда не слышал.
XXII 1.2. В большинстве случаев —и именно эти случаи нам
наиболее понятны — процесс образования новой формы совершен-
но тот же, что и процесс возникновения обычной грамматической
аналогии. Говорящий, который образовал форму cows, никогда
не слыхав ее раньше, сделал это совершенно так же, как он обра-
зует любое другое регулярное существительное множественного
числа, то есть по схеме
sow : sows = cow : х.
Взятый нами в качестве образца ряд (sow : sows «свинья —-сви-
ньи») представляет целую серию примеров (ср. bough : boughs
«сук : сучья», heifer : heifers «телка : телки», stone : stones «ка-
мень : камни» и т. д.), которая в данном случае включает все
регулярные парадигмы существительных английского языка.
Более того, ряды по каждую сторону от знака равенства не огра-
ничены только двумя членами. Образование говорящим такой
формы, как dreamed вместо dreamt [dremt] «мечтал», можно было
бы изобразить посредством следующей таблицы:
scream : screams
= dream : dreams
«кричать» : «кричит»
=«мечтать» : «мечтает»
: screaming : screamer
: dreaming : dreamer
: screamed=
: x
: «кричащий» : «крикун» : «кричал»=
: «мечтающий» : «мечтатель» : х
Психологи иногда возражают против такой формулы на том
основании, что говорящий якобы не способен осуществить весь
тот процесс рассуждения, который подразумевается подобной
моделью. Если бы это возражение было справедливым, лингвисты
были бы лишены права формулировать какие бы то ни было грам-
матические положения, поскольку нормальный говорящий, не
лингвист, не описывает своих речевых навыков, а если мы по глу-
пости просим его это сделать, оказывается абсолютно неспо-
собным правильно их описать. Образованные люди, прошедшие
курс школьной грамматики, переоценивают свою способность фор-
мулировать свои речевые навыки и, что еще хуже, забывают при
этом, что обязаны указанной способностью изощренной философ-
ской традиции. Они рассматривают эту способность как естествен-
444
ГЛАВА XXIII
ный дар, присущий всем людям, и считают себя вправе отрицать
правильность любого положения лингвистики, которое обыч-
ный говорящий не может сформулировать. Следует, однако, по-
стоянно помнить, что говорящий, если только он не получил спе-
циальной подготовки, не умеет описывать свои речевые навыки.
Приведенная нами формула образований по аналогии, а также
изменений по аналогии описывает, подобно всем другим форму-
лировкам языкознания, действия говорящего, но из нее вовсе не
следует, что сам говорящий мог бы дать такое же описание.
Изучая памятники прошлых эпох или сравнивая родственные
языки и диалекты, лингвист обнаружит много случаев расхожде-
ний в формах слов; ср. cows наряду с более старым kine. Навыки в
области морфологии довольно строго закреплены, поэтому сравни-
тельно легко составить списки слов и таблицы склонения и спряже-
ния, которые помогут нам выявить любые инновации. Иначе обстоит
дело с формами словосочетаний. Помимо несовершенства нашей
техники описания в области синтаксиса, развитие которого было
заторможено влиянием предвзятых философских представлений,
синтаксические позиции в языке могут быть заполнены столькими
различными формами, что исследование их провести очень трудно.
Лингвист, который предполагает, что то или иное словосочетание
отклоняется от более древних синтаксических норм данного язы-
ка, окажется в крайнем затруднении при необходимости до-
казать, что этот более древний узус действительно исключал воз-
можность данного словосочетания; не менее трудно определить
точную границу между старым и новым употреблением. И все же,
опираясь на модели уравнений, мы можем иногда обнаружить и
синтаксические инновации. Так, начиная с XVI в. мы отмечаем
в английском языке придаточные предложения, вводимые словом
like «подобно, как» Мы можем изобразить появление этого ново-
образования следующим образом;
to do better than Judith
to do like Judith
«поступать лучше, чем
Джудит»
«поступать, как Джудит»
to do better than Judith did =
x
«поступать лучше, чем посту-
пала Джудит» =
х,
и в результате получается конструкция to do like Judith did «по-
ступать, как поступала Джудит».
Появление нового словосочетания, которое не нарушает син-
таксического узуса, может быть связано с новым лексическим
использованием слов. В таком случае невозможность контролиро-
вать значения (особенно, разумеется, это касается речи прошлых
эпох) является почти непреодолимым препятствием. Практические
ситуации, образующие значение языковой формы, не поддаются
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
445
строгому определению: можно было бы, по существу, сказать, что
каждое новое произнесение языковой формы влечет за собой не-
значительную семантическую инновацию. В английском языке
раньше, а в некоторых диалектах и сейчас слово meat «мясо»
имело значение, близкое к значению food «пища, еда», а слово flesh
«мясо, плоть» свободно использовалось в связи с процессом еды,
как в следующем отрывке (относящемся к 1693 г.): who flesh of
animals refused to eat, nor held all sorts of pulse for lawful meat
«кто отказывался есть мясо животных и не считал бобы законной
пищей». Сложное слово flesh-meat служило какое-то время в ка-
честве компромисса. Преобладание food [совр. «пища»] и fodder
[совр. «фураж»] в тех контекстах, где раньше обычным было слово
meat, и распространение flesh-meat и meat там, где раньше было бы
flesh, следует отнести за счет постепенных сдвигов в употреблении.
Поскольку проследить такие сдвиги трудно, у лингвистов возникла
мысль рассматривать этот процесс как проявление причудливого и
неправильного употребления языковых форм. Если мы вспомним,
что значение языковой формы является для любого говорящего
производным от ситуаций и контекстов, в которых он данную форму
слышал, мы можем обнаружить что и здесь сдвиги являются не
чем иным, как распространением некоторой модели'
leave the bones and bring the : leave the bones and bring the
flesh meat =
= give us bread and flesh . x
«оставь кости и принеси мясо»: «оставь кости и принеси мясо»-
= «дай нам хлеб и мясо» : х
что дает give us bread and meat Как при грамматических, так и
при лексических сдвигах нам несомненно, приходится иметь дело
с одним общим типом инновации, который можно назвать семанти-
ческим изменением по аналогии. Мы отложим рассмотрение лексиче-
ской стороны этого процесса — семантическое изменение — до сле-
дующей главы и обратимся сначала к аспекту, более легко под-
дающемуся анализу и связанному с грамматическими навыками.
XXII 1.3. Отграничить действительное новообразование, когда
говорящий использует форму, которую он раньше не слышал, от
последующей конкуренции между этой новой формой и какой-то
более старой формой мы можем лишь теоретически. Наблюдатель,
который, например, услышал несколько лет назад форму radios
«радиоприемники», мог предположить, что говорящий "никогда
раньше этой формы не слышал и образовал ее по аналогии с обычной
формой множественного числа английских существительных. Од-
нако уверенности в этом у наблюдателя быть не может, поскольку
данная форма с равным успехом могла быть произнесена как теми
446
ГЛАВА ХХ111
говорящими, которые ее раньше слышали, так и теми, которые ее
не слышали никогда. И те, и другие говорящие, зная форму един-
ственного числа radio «радиоприемник», были бы в состоянии
произнести в соответствующей ситуации указанную форму мно-
жественного числа.
Следует отметить, что в подобном случае, затрагивающем четко
очерченные грамматические категории, наше неумение определять
значения не должно нас останавливать. Формула, подобная
Ед. ч. Мн. ч.
piano «фортепиано» : pianos«фортепиано» =
radio «радиоприемник» : х,
сохранит силу, даже если данные нами определения значений этих
категорий (например, «один» и «больше, чем один») окажутся не-
точными.
Форма radios не сталкивается ни с какой более старой формой.
В большинстве же случаев изменений по аналогии трудность
анализа связана именно с существованием более старой формы.
Какой-нибудь наблюдатель, живший около 1600 г. и ставший, пред-
положим, свидетелем наиболее раннего произнесения формы cows,
мог бы, вероятно, сделать те же наблюдения, которые могли сде-
лать несколько лет назад и мы относительно формы radios: не-
сомненно, многие говорящие образовали ее самостоятельно, но их
невозможно отделить от тех говорящих, которые уже слышали эту
форму раньше. Однако форма cows должна была встречаться реже,
поскольку параллельно с ней существовала также традиционная
форма kine. В последовавшей затем конкуренции у новой формы
было то преимущество, что она представляла собой регулярное
образование. Можно с уверенностью сказать, что к возникнове-
нию какой-либо новой формы ведут те же факторы, которые бла-
гоприятствуют частоте употребления какой-либо существующей
формы.
Мы не знаем, почему говорящие произносят иногда новые соче-
тания вместо традиционных форм и почему частотность новых со-
четаний иногда растет. Такая форма, как foots вместо feet «ноги»,
изредка произносится детьми: мы называем это «детской ошибкой»
и надеемся, что ребенок скоро овладеет традиционной формой.
Взрослый человек может сказать foots, когда он устал или возбуж-
ден, но он не повторяет этой формы, и никто ее не усваивает; мы
называем это «оговоркой».
По всей вероятности, на каждой ступени развития языка оп-
ределенные явления относительно устойчивы, а другие — относи-
тельно неустойчивы. Мы должны предположить, что в XVI в. бла-
годаря предшествующим событиям существовало довольно много
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
447
дублетных форм множественного числа (например: eyen : eyes
«глаза», schoon : shoes «туфли», brethren : brothers «братья»), в
силу чего новообразование, подобное cows, было сравнительно
неприметным и вполне приемлемым. В настоящее время, напротив,
такое новообразование, как foots, не имеет, очевидно, шансов вы-
жить, хотя время от времени его и произносят; можно предполо-
жить, что процесс инновации и колебания в частотности происхо-
дят сейчас скорее в сфере форм множественного числа с озвонче-
нием спиранта: hooves : hoofs «копыта», laths [1 ebz : leQs]
«планки» и т. п.
Создание формы типа cow-s является лишь частным эпизо-
дом в процессе возрастания частотности регулярного суффикса
множественного числа [-ez, -z, -si. Семантическое изменение по
аналогии и есть, собственно, изменение в частотности тех или
иных форм, поскольку оно связано с вытеснением некоторых
грамматических и лексических типов. Употреблению какой-либо
формы в новом сочетании с новой сопровождающей формой может
благоприятствовать то, что раньше она уже встречалась с форма-
ми, фонетически или семантически близкими данной Так, употреб-
лению [-z] с формой cow способствовало, вероятно, существование
других форм множественного числа на [-aw-z], например: sows
«свиньи», brows «бр оз и». Известную роль играет также и сходство
значения: sows «свиньи», heifers «телки», ewes «овцы» вовлекают
в свой круг и cows «коровы». Частое совместное употребление в
одном контексте, вероятно, способствует тому, что по образцу
данной модели перестраиваются другие формы. Латинское слово
senatus [se'na:tusl «сенат» характеризовалось неправильным слово-
изменением, в частности формой род. п. senatus [se'na:tu:sl; парал-
лельно этой форме возникает новая форма род. п., образованная
по аналогии с регулярной моделью,— формаsenati [se'na:ti: ] Было
высказано предположение, что основной моделью для этого ново-
образования послужило регулярное существительное popuius
['populus] «народ», род. п. populi [/populi:], поскольку оба слова
обычно употреблялись вместе в словосочетании senatus populusque
[se'na:tus popu'lus kwe] «сенат и народ». Наиболее могуществен-
ными факторами являются, несомненно, факторы количества и ча-
стотности. С одной стороны, регулярные формальные классы уве-
личиваются за счет более мелких групп, но, с другой стороны,
неправильные формы с очень высокой частотностью успешно
сопротивляются процессу инновации. Нерегулярные формы встре-
чаются главным образом среди самых обычных и распространен-
ных слов и словосочетаний языка.
XXII 1.4. Упорядочивающее действие изменений по аналогии
особенно ясно проявляется в словоизменительных парадигмах.
Развитие регулярного способа образования множественного числа
448
ГЛАВА XXIII
в английском языке представляет собой длительную историю по-
следовательного расширения сферы употребления этой модели.
Суффикс [-ez, -z, -s] является современной формой древнеанглий-
ского суффикса [-as], например: stan [sta:n] «камень»—мн. ч.
stanas [zsta:nas] «камни». Этот суффикс относился в древнеанглий-
ском языке только к именительному и винительному падежам
множественного числа; форма родительного падежа мн. ч. stana
[zsta:na] и дательного падежа мн. ч. stanum [zsta:nurii! были бы
представлены сейчас формой stone. Замена этой формы формой
именительно-винительного stones, которая используется теперь
для всех форм множественного числа, независимо от синтак-
сической позиции, является частью более широкого процесса —
процесса утраты падежных окончаний существительных; процесс
этот был связан как с фонетическими изменениями, так и с изме-
нениями по аналогии.
В древнеанглийском языке форма именительно-винитель-
ного падежа множественного числа на -as встречалась только у
одного типа существительных мужского рода (правда, самого мно-
гочисленного). Существовали некоторые классы существительных
мужского рода, которые имели другие формы множественного
числа, например ['sunn! «сын» (совр. son), мн. ч. ['sunal; среди них
был также обширный класс существительных с формой множест-
венного числа на -п, например: ['steorral «звезда» (совр. star),
мн. ч. ['steorranl. У некоторых существительных наблюдались
колебания: [feldl «поле» (совр. field) имело форму множественного
числа [zfelda] или [zfeldasi. Мы не знаем причин возникновения
этих колебаний, но раз они существовали, мы можем считать,
что они также способствовали распространению формы множест-
венного числа на [-as]. Если бы не было привычных колебаний в
случаях, подобных слову [feldl, то у такого новообразования,
как ['sunasl, вместо более старого [zsuna] «сыновья», вряд ли
имелось бы больше шансов на успех, чем у современного foots.
Существительные среднего и женского рода в древнеанглий-
ском языке не имели множественного числа на -s. Примерами
существительных среднего рода являются: [word] (совр. word)
«слово» с омонимичной формой множественного числа; ['sperel
(совр. spear) «копье», форма мн. ч. [zsperul; [ze:aje] (совр. eye)
«глаз», форма мп. ч. ['e:agan], ср также модели образования мно-
жественного числа существительных женского рода: ['karul
(совр. саге) «забота», мн. ч. [zkaraj; [dungel (совр. tongue) «язык»,
ми. ч. [ztungan]; [bo:k] (совр. book) «книга», мн. ч. [Ье:&].
Даже там, где традиционной была форма множественного числа
на -s, звуковые изменения привели к расхождению форм. Так,
раннее озвончение спирантов между гласными привело к обра-
зованию типа knife «нож» : knives «ножи». Другие неправильности
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
449
подобного рода были устранены благодаря новообразованиям.
В протоанглийский период [а] перешло в [е] в односложных словах
и перед [е] следующего слога; после этого изменения [g] перед
передним гласным, а в конечном положении после переднего глас-
ного перешло в [j]. Результатом явился ряд чередований, как в
парадигме слова day «день».
Ед. ч. Мн. ч.
Именительный-винительный [dej] ['dagas]
Дательный ['deje] ['dagum]
Родительный ['dejesj ['daga]
Позднее произошло изменение [g] в [wl, результатом чего в
среднеанглийский период явилась нерегулярность парадигмы:
единственное число dei : множественное число dawes; последняя
форма была, как мы видели, вытеснена регулярным новым сочета-
нием day плюс [-zl.
Выпадение в раннедревнеанглийском [h] между гласными,
сопровождаемое стяжением (см. § XXI.6), привело к появлению
таких парадигм, как парадигма слова «туфля», которая была регу-
лярной в древнеанглийском языке, но вследствие позднейших
фонетических изменений оказалась бы в современном английском
в высшей степени нерегулярной.
Древнеанглий- Современный результат
ский язык фонетических изменений
Ед. ч.
Именительный-винительный [s&o:h] *[sof]
Дательный [s&o: ] [suw]
Родительный [s&o:s] *[sos]
Мн. ч.
Именительный-винительный lsfeo:s) *[sos]
Дательный [s&o:m] *[suwm, sum]
Родительный [s&o:] [suw]
Среди древнеанглийских парадигм других типов интересное
перераспределение форм демонстрирует парадигма существитель-
ного «нога»: Ед. ч. Мн. ч.
Именительный-винительный Дательный Родительный [fo:t] [fe:t] [fe:t] ['fo:tum] ['fo:tes] |'fo:ta]
Здесь формас [о:],совр. foot, была обобщена для всего единст-
венного числа, вытеснив старый дательный падеж, а форма с
[е:], совр. feet, стала играть такую же роль во множественном
числе, вытеснив старые формы дательного и родительного паде-
жей.
450
ГЛАВА XXI11
В некоторых случаях сохранились две формы, но с известным
лексическим различием. Английские слова shade «оттенок» и
shadow «тень» — рефлексы разных форм одной и той же древнеан-
глийской парадигмы:
Древнеанглий- Современный
Ед. ч. ский язык фонетический эквивалент
Именительный ['s&adul [sejd] shade
Другие падежи Мн. ч. ['s&adwe] ['Sedow] shadow
Дательный ['s^adwuml ['sedowl shadow
Другие падежи ['s&adwal ['sedow] shadow
Обе формы — и shade, и shadow — стали обобщенными фор-
мами для всего единственного числа, а также исходными формами
для образования нового регулярного множественного числа —
shades, shadows; соперничество двух получившихся парадигм за-
вершилось их лексической дифференциацией. Слова mead «луг»
и meadow «лужайка, луговина» возникли таким же образом, но в
этом случае колебания частотности, очевидно, завершатся устаре-
ванием формы mead.
Слово «ворота» имело в древнеанглийском языке форму
им.-вин. п. ед. ч. geat [jat] и форму мн. ч. gatu L'gatuJ. Старая
форма единственного числа, которая дала бы совр. *yat, вымерла;
совр. форма gate отражает старое множественное число, а новое
множественное число gates было образовано в соответствии с ре-
гулярной моделью на -s.
Образование по аналогии не ограничено комплексными формами.
По аналогии с теми случаями, когда комплексная форма и простая
форма сосуществуют бок о бок, может быть образована и простая
форма. Среднеанглийское существительное redels (совр. riddle)
«загадка» с омонимичной формой множественного числа подверг-
лось изменению по аналогии по следующей модели:
Мн. ч. Ед. ч.
stones «камни» : stone «камень» =
= redels «загадки» : х,
откуда современная форма единственного числа riddle. Подобный
процесс создания более коротких форм или форм исходных назы-
вается обратной деривацией (back-formation). Другим примером
может служить др.-англ, ['pise] (совр. реа) «горошина», мн. ч.
['pisanl; все формы парадигмы этого слова ведут к совр. pease,
peas [pijz], а единственное число реа представляет собой результат
обратной деривации. Точно так же старофранцузское cherise «виш-
ня» было заимствовано среднеанглийским в форме cheris, откуда
совр. cherries «вишни»; форма ед. ч. cherry создана по аналогии.
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
451
XXII 1.5. При словообразовании наиболее благоприятным
условием для создания форм по аналогии является наличие дери-
вационной модели, обладающей каким-то четким значением. Так,
англичане образуют всевозможные существительные на -ег со
значением действующего лица на основе процесса, который пред-
ставляет собой нормальную грамматическую аналогию. Суффикс
-ег был заимствован в протоанглийский период из латинского язы-
ка и вытеснил несколько исконных моделей. Так, в древнеанглий-
ском языке именем действующего лица от ['huntianl «охотиться»
(совр. to hunt) было ['huntа], которое было затем вытеснено формой
hunter «охотник». В более позднее время слово webster «ткач» было
заменено словом weaver с тем же значением и сохранилось только
как имя собственное. В boot-black «чистильщик обуви» и chimney-
sweep «трубочист» старые формы продолжают существовать лишь
в качестве компонентов сложных слов. Англичане не только об-
разуют новые имена действующего лица, такие, как camouflager
«маскировщик», debunker «разоблачитель», charlestoner «тот, кто
танцует чарльстон», но также создают и обратные образования,
такие, как глагол chauffe [sowf] «везти (кого-либо) в автомобиле»
от chauffeur ['sowfrl «шофер». Аналогию, которая позволяет созда-
вать новые образования, называют «живой».
Старый суффикс -ster в webster может служить примером такой
модели, которую, вероятно, никогда нельзя было бы назвать «ре-
гулярной» или «живой», и тем не менее и у него был свой период
экспансии. Он, по-видимому, обозначал (как и до сих пор обозна-
чает в нидерландском языке) действующее лицо женского пола.
Значение женского рода сохранилось в spinster «старая дева»,
первонач. «пряха». Видимо, значение женского рода не было столь
очевидным во всех словах: суффикс стал безразличным к полу, и
мы встречаем его в tapster «кабатчик», huckster «торговец», teamster
«возница», maltster «солодовник», webster «ткач», dunster «судеб-
ный пристав, бейлиф». Само действие не обязательно было «полез-
ным», о чем свидетельствуют rimester «стихоплет», songster «певец»,
trickster «обманщик», gamester «игрок», punster «остряк». Агента
действия-нечеловека обозначает, например, такое слово, как lobs-
ter «рак», которое, вероятно, восходит к древнеанглийскому
loppestre, первонач. «прыгун». Обозначением неодушевленного
предмета является roadster «экипаж». Прилагательное, а не глагол
или существительное лежит в основе youngster «юноша». После того
как была утрачена связь с женским родом, слова на -ster стали со-
четаться с-ess: huckstress «торговка», songstress «певица», seamstress
«швея». Последнее в результате сокращения гласных перед соче-
танием согласных превратилось в ['semstresl; более правильная
конкурирующая с ним форма ['sijmstresl создана по аналогии и
содержит тот же гласный, что и seam «сшивать», лежащее в ее
15*
452
ГЛАВА XXIII
основе. В случаях, подобных -ster, мы имеем образование, распро-
страняющееся от формы к форме, но так и не достигшее свободы
распространения, характерной для «живых» типов.
Некоторые образования становятся широко употребительными,
так и не закрепив за собой определенной сферы значения. В анг-
лийском языке суффиксы прилагательных -у, -ish,-ly оставались
вполне «живыми» на протяжении всей истории английского языка,
распространяясь от слова к слову и образуя единицы с весьма раз-
нообразными значениями. Так, некоторые словас суффиксом -у
(из древнеанглийского -ig) встречаются уже в древнеанглийских
памятниках (например: mighty «могущественный», misty «туман-
ный», moody «унылый», bloody «кровавый», speedy «быстрый»),
тогда как другие появляются гораздо позже (например: earthy
«земляной, земной», wealthy «состоятельный», hasty «поспешный»,
hearty «сердечный», fiery «огненный, пламенный»). Когда суффикс
прибавляется к словам иностранного происхождения, дата заим-
ствования дает нам представление о возможном предельном «воз-
расте» («terminus post quern») этого новообразования: sugary «са-
харный, приторный», flowery «цветистый», creamy «сливочный,
кремовый». В настоящее время этот суффикс распространяется в
определенных сферах значения, например для передачи значения
«подчеркнутый, аффектированный»: summery «летний» (например,
об одежде), sporty «щегольской», swanky «шикарный», arty «пре-
тендующий на артистичность», booky «ученый» («с претензией на
ученость»). Подобным же образом -ish, которое в ряде образований
является просто суффиксом прилагательных (boyish «отроческий»,
girlish «девический»), распространяется на группу слов со значе-
нием чего-либо «нежелательно, неподобающе похожего», как в
mannish «мужеподобная», womanish «женоподобный» (в отличие от
manly «мужественный», womanly «женственный»), childish «ребя-
ческий» (в отличие от childlike «детский»). Отправной точкой для
семантической специализации суффиксов являются, очевидно, те
формы, в основе которых лежат слова, имеющие особый конкрет-
ный смысл; так, оттенок неприятного у -ish появился от слов, по-
добных loutish «неотесанный», boorish «грубый, невоспитанный»,
swinish «свинский», hoggish «свиноподобный, свинский».
Форма морфологических составляющих подвергается изменению
по аналогии, особенно в сторону расширения. В латинском языке
ряд argentum [ar'gentuml «серебро»: argentarius [argen'ta:riusl
«серебряных дел мастер» представляет собой регулярный тип дери-
вации. В истории французского языка после неоднократно проис-
ходившего отпадения конечных фонем соответствующие формы
превратились в argent [arzan] «серебро»: argentier [arzantje] «сере-
бряных дел мастер». Формула деривации приобрела вид: прибавить
суффикс l-tjej. Таким образом, этот суффикс появляется в словах
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
453
которые (как может указать историк, хотя это совершенно не-
существенно) никогда не содержали [tl в интересующей нас по-
зиции: франц, ferblanc [fer-blanl «белая жесть» (лат. тип *ferrum
blankum «белое железо», с германским прилагательным blank)
лежит в основе ferblantier [ferblantje] «жестянщик»; bijou [bizu]
«драгоценность» (от брет. bizun) лежит в основе bijoutier [bizutje]
«ювелир» и т. д.
Со временем аффикс может уже целиком состоять из таких сро-
сшихся элементов и утратить всякие следы своей первоначальной
формы. В древнеанглийском языке глагольные парадигмы произ-
водились от существительных по модели [wund] «рана» : 1'wundian]
«ранить», и этот тип до сих пор является живым; ср. в wound
«рана» : to wound «ранить», radio «радиоприемник» : to radio «пере-
давать по радио». В некоторых примерах, однако, существительное,
лежащее в основе глагола, само образовано при помощи суффикса
[-еп-1 от прилагательного, как в ряду [fest] «крепкий, сильный» :
['festenl «укрепленное место, крепость» : ['festenianl «делать креп-
ким, укреплять». Благодаря определенным изменениям в частот-
ности или значении,— таким, вероятно, как отмирание или спе-
циализация существительного ['festenl,— пара [fest] «крепкий» :
[zfestenian] «делать крепким» стала служить моделью для ново-
образований по следующей схеме:
fast : fasten = hard : х
«крепкий» : «укреплять» = «твердый» : х,
откуда и получились формы, подобные harden «делать(ся) твердым»,
sharpen «заострять», sweeten «подслащивать», fatten «откармли-
вать», gladden «радовать», в которых суффикс -еп образует глаголы
от прилагательных.
Менее часто до положения аффикса низводятся сравнительно
независимые формы. Так, в суффиксы превращаются иногда в ре-
зультате звуковых изменений члены сложных слов; например, суф-
фикс -ly (manly «мужественный») представляет собой ослабленную
форму слова like «похожий», а суффикс -dom (kingdom «королев-
ство») — слова doom «судьба, положение». Это происходит глав-
ным образом тогда, когда независимое слово выходит из употреб-
ления, как в случае с -hood (ср. childhood «детство»), которое
представляет собой рефлекс древнеанглийского слова [ha:d] «со-
стояние». Немецкое Messer ['meser] «нож» является современной
формой (подвергшейся как фонетическому сокращению, так и сокра-
щению по аналогии) др.-в.-нем. ['messi-rahs], первонач. «еда — нож»
(то есть «нож для еды»), в котором второй член [sahsl «нож» был
искажен вследствие изменения по закону Вернера (см. § XX.8) и по-
следующего изменения [zl в [г]. В немецком Schuster ['su:ster]
«сапожник» уникальный суффикс [-ster] является отражением
старого члена сложного слова [su'te:re] «сапожник.чинящий обувь».
454
ГЛАВА ХХ111
Слияние двух слов в одно наблюдается исключительно редко;
наиболее широко известный пример — происхождение форм буду-
щего времени в романских языках из словосочетаний инфинитив +
«иметь»: лат. amare habeo [a'ma:re 'habeo:] «я имею, должен лю-
бить» > франц. aimerai [emre] «(я) буду любить»; лат. amare habet
[a'ma:re 'habet] «он имеет, должен любить» > франц, aimera
[emra] «(он) будет любить» и т. д. Этот процесс проходил, очевид-
но, при весьма необычных условиях; причем весьма существенно
иметь в виду, что и в латыни, и в романских языках имеется слож-
ная система глагольных окончаний, которые служили в каче-
стве модели для синтетических временных форм.
Структура слова нередко обусловливается обратной дерива-
цией, но установить это, как правило, довольно трудно. Многие
глаголы, относящиеся к пласту книжных заимствований в
словарном составе английского языка, напоминают латинские
причастия прошедшего времени; это тем более удивительно, что
они были заимствованы в английский язык из французского, а
во французском структура латинских причастий прошедшего вре-
мени была затемнена звуковыми изменениями или же они были
вытеснены новообразованиями: лат. agere ['agere] «вести, продол-
жать, делать», причастие прош. вр. actus ['aktusl «приведенный,
сделанный»: франц, agir [azi:r] «действовать», причастие (новооб-
разование) agi [azi] «совершенный»: англ, to act «действовать»;
лат. affligere [af'fli:gere] «сражать, огорчать», причастие afflictus
[af'fliktus] «сраженный, огорченный» : франц, affliger [aflize],
причастие afflige [aflize] : англ, to afflict «поражать, огорчать»;
лат. separare [se:pa'ra:re] «отделять», причастие separatus [se:pa
'ra:tus] : франц, separer [separe], причастие separe [separe]: англ,
to separate «отделять». Отправной точкой для возникновения этой
закономерности в английском языке послужила, очевидно, об-
ратная деривация от существительных на -tion: английские гла-
голы типа act, afflict, separate образованы от существительных
action «действие», affliction «огорчение», separation «отделение» из
лат. actionem, afflictionem, separationem [akti'omem, afflikti'o:
nem, se:para:ti'o:nem] через франц, action, affliction, separation,
в современном произношении: [aksjon, afliksjo11,separasjo11]. Непо-
средственными моделями послужили, по-видимому, случаи типа
communion «общение» : to commune «общаться» (ст.-франц, com-
munion : comuner), а общим фоном была существующая в англий-
ском языке омонимия прилагательного и глагола в случаях типа
warm «теплый»: to warm «греть» = зерага1е«отдельный»: to separate
«отделять». Это предположение подтверждается тем фактом, что
существительные на -tion появляются в английских памятниках в
более раннее время, чем глаголы на -t. Из 108 пар, начинающихся
с А в «New English Dictionary», в 74 случаях существительное
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
455
появляется раньше, чем глагол, например: action в 1330 г., но
to act в 1384 г., affliction в 1303 г., но to afflict в 1393 г. Более
того, мы иногда являемся свидетелями и более позднего появления
глагола с -t: в случае aspiration «дыхание, стремление» : to aspire
«стремиться» английский язык придерживался латино-француз-
ского образца, но около 1700 г. появляется новообразование to
aspirate «произносить с придыханием». Современными образова-
ниями подобного рода являются: evolute «эволюционировать», ко-
торое базируется на evolution «эволюция» и имеет в качестве
соперника более старое evolve; elocute «ораторствовать» — бази-
руется на elocution «красноречие».
XXII 1.6. Почти никто не изучал действия аналогии в слово-
образовании. Современные приемы словообразования в англий-
ском языке создают иллюзию, будто бы сложные слова возникают в
результате простого соположения слов. Вряд ли нужно объяснять
читателю, что современная английская модель, согласно которой
сложное слово равно самостоятельным формам его членов с из-
менением только словесного ударения, на самом деле является
продуктом длинного ряда упорядочивающих изменений по анало-
гии. Так, [''fowr^hed] «лоб» — конкурент формы ['fared], ставшей
нерегулярной в результате звукового изменения,—объясняется
преобразованием по аналогии:
fore «перед», arm «рука» : fore-arm ['fowr^arml «предплечье» =
= fore «перед», head «голова» : х.
В соотношении между сложными словами и самостоятельными
словами часто происходят сдвиги. В индоевропейском праязыке
глагольные основы не использовались в качестве членов сложных
слов; и по сей день в английском языке отсутствует глагольный
тип *to meat-eat «мясо-есть», который соответствовал бы типам су-
ществительного meat-eater «мясоед» и прилагательного meat-eating
«мясоедный» (см. § XIV.3). Однако в некоторых индоевропейских
языках все же развились сложные слова с глагольными компонен-
тами. В английском языке существует несколько нерегулярных
форм типа housekeep «вести домашнее хозяйство», dressmake «шить
платья», backbite «злословить». От сложного существительного,
например whitewash «известковый раствор для побелки, побелка»,
образуется с помощью нулевого элемента глагол to whitewash
«белить», а от него имя действующего лица whitewasher «тот, кто
белит, маляр». Нерегулярное to housekeep представляет собой,
вероятно, обратное образование по следующей модели:
whitewasher «тот, кто белит» : to whitewash «белить» =
=* housekeeper «тот, кто ведет хозяйство» : х.
В своем, ставшем теперь классическим исследовании Герман
Остгоф показал, как подобного рода формы возникли в ряде индо-
европейских языков. В древневерхненемецком языке абстрактные
456
ГЛАВА XXI11
существительные, такие, как ['beta] «молитва», использовались
обычно по традиции в качестве первых компонентов сложных
слов: [zbeta-,hu:sl «молитва-дом» (то есть «дом для молитвы»),
У морфологически связанного с данным существительным глагола
[zbeto:n] «молиться» был иной гласный в суффиксе, и он никак
не ассоциировался со сложным словом. Однако в средние века безу-
дарные гласные были повсеместно ослаблены в [е] и частично
утрачены; вследствие этого в средневерхненемецком языке (около
1200 г.) в ряду, подобном [zbeten] «молиться»: ['betel «молитва»:
['bete-,hu:s] «дом для молитвы», член сложного слова уже походил
в равной степени как на глагол, так и на существительное. Если
существительное становилось менее употребительным или специа-
лизировалось в своем значении, член сложного слова начинал
отождествляться с глагольной основой. Так, частотность слова
['betel «молитва» уменьшилась (в современном языке вместо него
используется другое производное—Gebet [ge'be:t] «молитва») и
в довершение всего оно специализировалось в значении «налог,
пошлина». В результате сложные слова типа Bethaus ['be:t-,hawsl
«дом для молитвы», Bettag ['be:t-,ta:kl «день молитвы», Betschwes-
ter ['be:t-,svester] «сестра по молению» (то есть «монахиня» или
«чрезмерно богомольная женщина») можно охарактеризовать сей-
час только как содержащие основу [be:t-l глагола beten [be:ten]
«молиться». Таким образом, начиная со средних веков новые слож-
ные слова подобного рода образовывались с глагольной основой в
качестве первого компонента, например: Schreibtisch ['srajp-,ti§]
«письменный стол» '— от schreiben «писать», или Lesebuch ['le:ze-
,bu:xj «книга для чтения» — от lesen «читать».
Колебания в частотности между нерегулярными сложными сло-
вами, такими, как ['faredl «лоб», и образованными по аналогии
регулярными вариантами, такими, как ['fowr-,hed], служат мо-
делью для новообразований, в которых неясная форма вытесня-
ется членом сложного слова. Так, inmost «лежащий глубоко
внутри», northmost «самый северный», utmost «крайний, самый отда-
ленный» (и, с упорядочением первого члена, outmost «самый уда-
ленный от центра»), имеющие слово most в качестве второго члена,
являются образованиями по аналогии, которые вытеснили древне-
английский тип ['innemest, 'nordmest, 'u:temestl; [-mestl в этих
словах было специальной формой (с наращением) суффикса пре-
восходной степени [-estl. Подобные упорядочивающие новообра-
зования, которые (как обнаруживает историк) не совпадают с
более ранней структурой данной формы, иногда называются на-
родной этимологией.
XXII 1.7. В словосочетаниях новообразования по аналогии
легче всего заметить, когда они затрагивают структуру отдель-
ных слов. Обусловленные звуковые изменения могут вызвать к
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
457
жизни различные формы какого-либо слова в зависимости от его фо-
нетической позиции в словосочетании. У английских слов, ко-
торые утратили [г] в конечной позиции и перед согласными, но
сохранили его перед гласными, возникли чередующиеся по сандхи
варианты: так, water «вода» в конечной позиции и перед согласными
превратилось в ['woto], но перед гласным в тесно спаянном слово-
сочетании [г] сохранилось: the water is ['wotor iz], the water of
['wotor ovl. Конечный гласный в water совпал теперь с конечным
гласным, например, слова idea [aj'dijo] «мысль», у которого на
конце никогда не было [г]. Это привело к новообразованию:
water ['wots] «вода»: the water is I'wotor iz] «вода есть» =
— idea [aj'dijo] «идея» : x,
в результате чего возникла форма сандхи the idea-r is [aj'dijar iz].
В языке, подобном современному английскому, где существуют
особые фонетические закономерности, касающиеся начала и конца
слова, фонемы в этих позициях редко подчиняются обычным обус-
ловленным звуковым изменениям; для них характерны собствен-
ные обусловленные изменения. В словосочетаниях с безударными
словами условия аналогичны тем, которые существуют в пределах
одного слова. Поэтому чередования по сандхи в английском языке
ограничены в основном случаями типа приведенных выше (...of,
...is) или такими, как don’t, at you ['ecuw], did you ['dijUw]. Более
того, четкое фонетическое разграничение большинства слов, а в
некоторых позициях даже слов безударных благоприятствует со-
хранению или образованию новых вариантов, совпадающих с аб-
солютной формой: do not, at you ['et juw], did you ['did juw].
В тех языках, где границы слов выделяются менее отчетливо,
варианты сандхи возникают в большом количестве и порождают
нерегулярность форм, которая в свою очередь сглаживается благо-
даря новообразованиям. В § XX 1.4 мы рассмотрели происхождение
сандхи в начале слов в ирландском языке. Во французском языке
существительное в целом свободно от чередований, вызываемых
сандхи : такие слова, как pot [ро] «горшок» или pied [pje] «нога»,
в словосочетаниях не изменяются. Однако достаточно взглянуть
на сложные слова, возникшие из словосочетаний (см. § XIV.2),
такие, как pot-au-feu [pot о fa] «горшок-на-огне», то есть «бульон»,
или pied-a-terre [pjet a te:r] «нога-на-земле», то есть «жилище,
помещение», чтобы увидеть, что их очевидная стабильность
объясняется упорядочением, связанным с процессом аналогии.
Глагольные формы 3-го лица ед. ч., которые в эпоху раннего Сред-
невековья были односложными, имеют в формах сандхи в резуль-
тате регулярного фонетического развития конечное [t] перед глас-
ным: лат. est >франц, est [е] «(он) есть», но лат. est ille> франц,
est-il [et i] «есть он?». С другой стороны, глагольные формы,
состоящие из более чем одного слога, этого [t] не содержат: лат.
458
ГЛАВА XXIII
amat «(он) любит» дает франц, aime [em] «любит» даже перед
гласным. Однако модель
[е] : [et i] = [emJ : х
привела к возникновению современной формы сандхи aime-t-il
[emt i] «любит ли он?».
В поздний древнеанглийский период конечное [nJ после без-
ударного гласного было утрачено, за исключением случаев сандхи
перед гласным. Так, eten «есть» превратилось в ete, an hand «рука»
превратилось в a hand, но в an arm «рука (выше локтя)» [п] со-
хранилось. В неопределенном артикле а : ап возникшее чередова-
ние продолжает существовать и сейчас; в раннюю эпоху современ-
ного английского языка все еще говорили my friend «мой друг»:
mine enemy «мой враг». Следует предположить, что в период
отпадения -п границы слов в английском языке не были такими
четкими, как в современном английском. Сохранившееся в ре-
зультате сандхи [п] было обобщено в нескольких случаях в ка-
честве звука, начинающего слово. Древнеанглийское efeta ['evetal
«ящерица» выступает в среднеанглийском как ewte и newte, от-
куда современное newt «тритон». Словосочетание an ewte «(неопред,
артикль) ящерица» произносилось, очевидно, как [a'newte] и
(несомненно, при определенных условиях, связанных с частотой
употребления или значением) подверглось новообразованию:
[a'na:me] «(неопр. артикль)имя» ; ['па:те] «имя» (совр. пате)
= [a'newte] «(неопр. артикль) ящерица» : х,
в результате чего и возникло вышеупомянутое newte. Сходным
образом, eke-name «дополнительное имя» дало начало побочной
форме с п-, совр. nickname «прозвище»; for then anes превратилось
сейчас в for the попсе «на данный случай». Напротив, в некоторых
формах начальное [п] было понято как [п], связанное с сандхи.
Так, др.-англ, nafogar ['navo-^ga.'rl, букв, «ступица колеса, ко-
пье», ср.-англ, navegar было заменено auger «сверло, бурав»;
др.-англ. ['ne:drel дало ср.-англ, naddere и addere, откуда совр.
adder «гадюка»; ст.-франц, парегоп, заимствованное как паргоп,
было заменено apron «фартук».
После указанного отпадения конечного [nl другое звуковое
изменение привело к отпадению некоторых конечных гласных,
в результате чего многие [п[, стоявшие до того в середине слова,
очутились в конечной позиции, как в охепа > oxen «быки». Эти
новые конечные [п[ оказались в конечной позиции слишком поздно,
чтобы подвергнуться редукции, поэтому в английском языке сей-
час, помимо [п], связанного с сандхи и выступающего только перед
гласными, имеется также устойчивое конечное [nl. Это привело к
некоторым весьма сложным последствиям:
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
459
Древнеанглийский
Раннесреднеанглийский
Ед. ч. перед гласным в других позициях
Именительный ох а ох охе
Другие падежи Мн. ч. ох ап oxen охе
Им.-вин. ох ап oxen охе
Дательный oxum oxen охе
Родительный oxen а oxen oxen
Такая сложная парадигма подверглась преобразованию, и в
современном английском языке дистрибуция форм имеет следую-
щий вид: форма ох была закреплена за единственным числом, а
oxen — за множественным.
В большинстве случаев, однако, подобная инновация приводит
в результате не к образованию новой формы слова, но к новому
синтаксическому или лексическому употреблению слов; ср., на-
пример, использование like в качестве союза (см. § XXIII.2). В не-
мецком языке мы встречаем такие аппозитивные группы, как ein
Trunk Wasser [ajn 'trugk Waser] «глоток воды», хотя, исходя из
данных родственных языков, мы могли бы ожидать здесь второе
существительное в форме родительного падежа — Wassers «воды».
Окончание родительного падежа у существительного женского
рода и во множественном числе было в результате фонетических
изменений сокращено до нуля: форма родительного от Milch
[milx] «молоко» (существительное ж. р.) омонимична форме
именительного и винительного падежей. Старое выражение ein
Trunk Wassers было заменено современным ein Trunk Wasser,
возникшим по следующей модели:
Milch trinken «пить молоко»: ein Trunk Milch «глоток молока» =
= Wasser trinken «пить воду» : х.
Этому, без сомнения, способствовало наличие существитель-
ных, у которых в форме род. п. наблюдались колебания между ну-
лем и -es, а также то обстоятельство, что частотность формы род. п.
сокращалась. Представляется вероятным, несмотря на очевидные
трудности, что в ходе дальнейшего изучения будут обнаружены
многие примеры новообразований по аналогии в словосочетании,
новообразований как синтаксических, так и лексических. Наши
философские предубеждения слишком часто заставляли нас ис-
кать причины изменений в отдельном слове и в значении отдель-
ного слова.
XXII 1.8. Для многих новообразований мы не в состоянии ука-
зать модель пропорции, вызвавшую их появление. Мы полагаем,
что это не всегда объясняется нашей неспособностью обнаружить
ряды моделей и что действительно существует тип языкового из-
менения, который напоминает изменения по аналогии, но осуще-
460
ГЛАВА XXIII
ствляется без таких моделей. Эти адаптирующие новообразования
сходны со старой формой, но характеризуются некоторыми изме-
нениями в направлении семантически родственных форм. Так,
из двух сленговых форм — actorine «актриса» и chorine «хо-
ристка» — только первую можно охарактеризовать как результат
процесса аналогии по модели пропорции Paul : Pauline = actor : х.
Что касается chorine, то эта форма, очевидно, так или иначе опи-
рается на actorine, но ряд chorus «хор» : chorine «хористка» никоим
образом не соответствует ряду actor «актер» : actorine «актриса»
ни по форме, ни по значению. Ряд Josephus : Josephine [jow-
'sijfos/jowzefijn] необычен, фонетически нерегулярен и мало
связан по значению. Мы можем сказать только, что многие сущест-
вительные имеют суффикс [-ijn], например chlorine, colleen «де-
вушка» (ирл.), что этот суффикс образует некоторые женские имена
и, в частности, существительное actorine, и что -us в chorus «хор»
носит явно суффиксальный характер, что подтверждается прилага-
тельным choral «хоровой». Этого общего фона, по-видимому,
оказалось достаточно для того, чтобы кто-то произнес chorine,
хотя для этой формы и не существовало точной аналогии.
Если новая форма (например, chorine «хористка») опирается
на традиционную форму (chorus «хор», chorus-girl «хористка»),
но отклоняется от нее в сторону сближения с серией семантически
связанных форм (например, colleen, Pauline и т. д. и в том числе
actorine), то говорят, что она возникла путем адаптации. Как
представляется, адаптации способствует более чем один фактор;
однако все факторы, взятые вместе, не позволили бы нам предска-
зать определенную новую форму. Часто, как в нашем примере,
новая форма имеет шутливую коннотацию; это дополнительное
значение, вероятно, связано с неожиданностью структуры нового
слова, которая вызывает далеко идущие ассоциации. То же можно
сказать и о псевдоученых словах, таких, как scrumptious «велико-
лепный», rambunctious «сердитый, раздражительный», absquatulate
«расположиться, разместиться».
Представляется маловероятным, чтобы эти формы были созданы
несколькими говорящими; мы подозреваем, что они — творения
индивидуальные, обусловленные особенностями речи и жизнен-
ного опыта одного говорящего. Однако они, очевидно, до извест-
ной степени совпадали с общими навыками данного коллектива,
поскольку их подхватили и восприняли другие говорящие.
Некоторые адаптации менее искусственны и приводят просто к
образованию новой формы, которая больше соответствует семанти-
чески родственным формам. Английский язык заимствовал много
французских слов с суффиксом -иге, таких, как measure «мера»,
censure «порицание», fracture «разрыв». Старофранцузские слова
plaisir «удовольствие», loisir «досуг», tresor «сокровище», содер-
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
461
жавшие другие суффиксы, были в английском языке адаптированы
по типу на-иге, потому что [-zr] в формах pleasure «удовольствие»,
leisure «досуг», treasure «сокровище» отражает старое [-zju:r].
Среди английских книжных заимствований egoism «эгоизм» следует
французскому образцу, но egotism «эготизм, самомнение» пред-
ставляет собой образование, адаптированное в направлении despo-
tism «деспотизм», nepotism «непотизм, семейственность».
В романских языках латинское reddere ['reddere] «давать
обратно, возвращать» было в значительной степени вытеснено ти-
пом *rendere, ср. ит. rendere I'rendere], франц, rendre [randr],
откуда англ, render «отдавать». Это *rendere представляет собой
результат адаптации reddere в направлении серии лат. prehendere
[pre'hendere, 'prendere] «брать» > ит. prendere I'prendere], франц,
prendre [prandr]; лат. attendere [at'tendere] «обращать внимание»
> ит. attendere [at'tendere] «ожидать», франц, attendre [atandr]
(ср. другие производные от лат. tendere); лат. vendere ['wemdere]
«продавать» > ит. vendere ['vendere], франц, vendre [vandr]; здесь
главным фактором было, несомненно, слово, означающее «брать»,
с его близкородственным значением.
Иногда центром притяжения оказывается какая-либо одна
форма. Наряду со старым словом gravis «тяжелый» в поздней
латыни существовала также форма grevis, гласный которой, по-
видимому, объясняется влиянием levis «легкий (на вес)». Образо-
вания подобного рода известны под названием скрещений («сплав-
лений», blendings), или контаминаций. Мы не всегда можем быть
уверены, что влияние оказывала только одна форма; в приведен-
ном выше примере образованию grevis способствовало, возможно,
также слово brevis «короткий».
Парадигма слова со значением «нога» (и.-е. * [po:ds], род. п.
*[po'dos], скр. [pa:t], род. п. [pa'dah]) выступает в одном из древ-
негреческих диалектов в своей ожидаемой форме [vpo:s], род. п.
[po'dos], но в аттическом диалекте в именительном падеже она
приобретает совершенно неожиданную форму ['powsl; эта форма
объясняется контаминацией со словом [o'dows] «зуб», род. п.
[o'dontos], являющимся фонетически нормальным рефлексом индо-
европейского типа *[o'donts].
На более ранних стадиях развития германских языков личные
местоимения находились, очевидно, в состоянии неустойчивости.
Древней формой для уе «вы» был, вероятно, германский архетип
*[ju:z, juz], который выступает в готском как jus [ju:s] или [jus].
Другие германские диалекты отражают германский архетип
*[jiz]др.-исл. [е:г], др.-англ, [je:], др.-в.-нем. [ir]. Эта форма
получила объяснение как контаминация * [juz] «вы» с прагерм.
*[wi:z, wiz] «мы», отраженном в готском [wi:s], древнеисландском
lve:r], древнеанглийском [we:], древневерхненемецком [wirj.
462
ГЛАВА XXIII
Сходным образом, в готском языке форма винительного падежа
от «ты» была [0uk], а дательного— [Ous]. Эти формы расходятся с
формами других диалектов, отражающих прагерманские модели —
вин. п. *I'Oiki]: др.-исл. [Oik], др.-англ. [0ек], др.-в.-нем. [dih];
дат. п. *[0iz]: др.-исл. [0е:г], др.-англ. [0е:], др.-в.-нем. [dir].
Готские формы объясняются как контаминации с формой имени-
тельного падежа *[0и:] : гот., др.-исл., др.-англ. [0и:], др.-в.-
нем. [du:]. В качестве своего рода модели для этого могло по-
служить слово «я», которое во всех трех формах имело один и
тот же гласный — гот. [ik, mik, mis); однако точной аналогии,
покрывающей обе парадигмы, нет, и мы могли бы с равным успе-
хом ожидать, что под влиянием [mik, mis] появятся формы
*[0ik, 0isl.
Числительные, по-видимому, подвергались контаминации в
истории самых различных языков. В индоевропейском праязыке
числительное «четыре» имело вид * [kwe'two:res], а «пять» —
*['penk“'e], о чем свидетельствуют скр. [ca'tva:rah, 'рапса] или
литовск. [ketu'ri, pen'ki]. В германских языках оба слова начина-
ются с [fl, которое отражает и.-е. [р], как в англ, four, five; а в
слове «пять», более того, имеется еще [f] вместо [kw] во втором
слоге —ср. гот. [fimf]. В латыни же, наоборот, оба слова начи-
наются с [kw]: quattuor, quinque ['kwattuor, 'kwimkwe]. Все эти
отклоняющиеся формы можно было бы объяснить как вызванные
«дистантной ассимиляцией»; представляется, однако, более ве-
роятным, что изменения, определяемые этими и сходными терми-
нами (см. § XXI. 10), являются в действительности изменениями в
результате контаминации или адаптации. Древнегреческие [hep'ta]
«семь» и [ok'to:] «восемь» дали в одном диалекте контаминирован-
ное [op'to:] «восемь», а в других — [hok'to:]. Слова со значением
«девять» и «десять» —и.-е. *['newn, 'defem], скр. ['nava, 'daga],
лат. novem, decern —оба имеют начальное [d] в славянских и
балтийских языках; ср. ст.-слав. [deventi, desenti].
Психологи установили, что в экспериментальных условиях
восприятие на слух такого слова, как four «четыре», часто является
стимулом к произнесению такого слова, как five «пять», но это, в
конце концов, не объясняет контаминации. Более существен,
вероятно, тот факт, что нередко наблюдаются контаминирующие
«оговорки», например: «1’11 just grun (go «идти» 4- run «бежать»)
over and get it» «Я просто сбежу (схожу бегом) и возьму это».
Новообразования в синтаксисе тоже имеют иногда контамини-
рующий характер. Тип I am friends with him «Я с ним друзья»
был объяснен как вызванный контаминацией I am friendly with him
«Я с ним в дружеских отношениях» и We are friends «Мы —дру-
зья». Нерегулярные явления, подобные «аттракции» относительных
местоимений (см. § XV. 11), имеют, очевидно, то же происхождение.
ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ
463
Природа так называемой «народной этимологии» (см. § XXI11.6)
является в значительной степени адаптирующей и контаминиру-
ющей. Нерегулярная или семантически неясная форма заменяется
новой формой с более нормальной структурой и определенным се-
мантическим содержанием, хотя последнее часто бывает притянуто
за уши. Так, старое sham-fast «быстрый на стыд», то есть «скром-
ный», уступило место регулярному, но странному с семантической
точки зрения сложному слову shame-faced «застенчивый, стыдли-
вый» (букв, «со стыдом на лице»). Старое английское sam-blind,
содержащее устаревший первый компонент sam, который значил
«наполовину», было заменено в елизаветинское время словом sand-
blind «подслеповатый» (букв, «слепой от песка»). Древнеанглийское
bryd-guma l'bry:d-,guma] «новобрачный, жених» было вытеснено
bride-groom, ввиду того что форма guma «мужчина» устарела. Осо-
бенно подвержены такого рода адаптации иностранные слова.
Старофранцузское crevisse, среднеанглийское crevise было заме-
нено cray-fish, craw-fish «рак»; mandragora «мандрагора» превра-
тилось в man-drake; asparagus «спаржа» в более древней нели-
тературной речи было вытеснено формой sparrow-grass. Судя по
таким диалектным формам, как grozet, groser, английское goose-
berry «крыжовник», очевидно, вытеснило более старое *groze-berry;
эти формы отражают заимствованную французскую форму, родст-
венную современному французскому groseille [grozeij] «смородина;
крыжовник».
По всей вероятности, формы, подобные символическим словам,
словам детской речи, уменьшительным именам, создаются скорее на
основе общих формальных моделей, чем по точным моделям ана-
логии. Однако такие формы, как Bob, Dick, существовали, по-ви-
димому, как нарицательные имена существительные, возможно,
с символическими коннотациями, прежде чем они специализирова-
лись в качестве гипохористических форм от Robert, Richard. Было
бы большой ошибкой полагать, что происхождение подобных форм
можно объяснить простой констатацией их созначений.
В отдельных случаях мы знаем, что ту или иную форму изо-
брело отдельное лицо. Наиболее известным примером такой формы
является слово gas «газ», изобретенное в XVII в. голландским хи-
миком ван Бельмонтом. В том отрывке, где ван Бельмонт вводит
это слово, он указывает на его сходство со словом chaos «хаос»,
которое в нидерландском языке по своему произношению не очень
отличается (хотя фонематически оно совершенно отлично) от слова
gas. Более того, ван Бельмонт использовал также технический
термин bias «дутье» — регулярное образование в нидерландском
языке от глагола blazen «дуть».
Совершенно очевидно, что в подобных случаях мы не можем
реконструировать все частные и индивидуальные оттенки значе-
464 ГЛАВА XX HI
ния, которыми наделил слово его изобретатель; мы можем только
гадать, какова была та общая лингвистическая ситуация, которая
привела к появлению слова. Чарльз Доджсон (известный нам как
Льюис Кэрролл) в своей знаменитой поэме «The j abberwocky» (в
книге «Through the looking-glass») использует ряд подобных но-
вообразований и затем объясняет те дополнительные коннотативные
значения, которые они для него имели. По крайней мере одно из
них — chortle «хохотать» — стало широко употребительным. Более
свежими примерами являются торговый термин kodak «кодак»,
изобретенный Джорджем Истмэном, и blurb «реклама» — изо-
бретение Джелетта Бургжесса.
Глава XXIV
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
XXIV. 1. Инновации, затрагивающие не столько грамматиче-
скую функцию той или иной формы, сколько ее лексическое
значение, определяются как изменения значения, или семантиче-
ские изменения.
На то, что у данной формы некогда было иное значение, часто
указывают ге контексты и словосочетания, в которых она встре-
чается в более древних письменных памятниках Так, в переводе
Библии короля Джеймса (1611 г.) говорится о травах и деревьях
(Genesis 1, 29): to you they shall be for meat «вам они будут
пищей». В древнеанглийском переводе этого отрывка использова-
лось также слово mete Отсюда мы делаем вывод, что слово meat
раньше значило «пища», и мы можем убедиться в этом, заглянув
в те иноязычные тексты, с которых были сделаны английские
переводы. Иногда древние авторы сами сообщают нам значение
формы, главным образом с помощью глосс; так, в древнеанглий-
ском глоссарии слово mete используется для перевода лат. cibus,
которое, как мы знаем, означает «пища»
В других случаях сравнение родственных языков демонстри-
рует различие в значении у форм, которые мы с полным основанием
считаем генетически тождественными. Так, англ chin «подборо-
док» совпадает по значению с нем. Kinn и нидерл. kin, но гот kin-
nus и скандинавские формы, от древнеисландского kinn до совре-
менных, значат «щека». В других индоевропейских языках мы
находим греч ['genus] «подбородок», совпадающее по значению с
формами западногерманских языков, но лат. gena «щека» сходно со
значением аналогичных слов в готском и скандинавских языках.
В тоже время скр. ['hanuhl «челюсть» обнаруживает уже третье
значение. Мы заключаем из этого, что старое значение, каким бы
оно ни было, претерпело изменение в некоторых или во всех на-
званных языках.
В третьих случаях, хотя и менее достоверных, происшедшее
семантическое изменение обнаруживается при структурном анали-
зе форм Так, understand «понимать» имело в древнеанглийскую
эпоху то же значение, что и сейчас, но поскольку оно представ-
ГЛАВА XXIV
466
ляет собой сложение stand «стоять» и under «под», то мы делаем
вывод, что в то время, когда это сложное слово было впервые об-
разовано (в качестве новообразования по аналогии), оно, очевид-
но, значило «стоять под». Это предположение становится тем более
вероятным, если учесть тот факт, что under некогда значило также
и «среди, между», так как родственные ему нем. unter и лат. inter
имеют это значение. Так, 1 understand these things «Я понимаю эти
вещи» могло первоначально значить «Я стою среди этих вещей».
В других случаях форма, структура которой при современном со-
стоянии языка ничего не говорит о ее значении, возможно, была
семантически членимой на более раннем этапе. Слово ready
«готовый» имеет суффикс -у, образующий прилагательные, который
добавлен к уникальному корню, но древнеанглийская форма [je-
zre:de], которую, исключая аналогическое преобразование суффик-
са, можно было бы рассматривать как предшественника ready,
значила «быстрый, подходящий, искусный» и была производной от
глагола [zri:dan] «ехать», прош. вр. [ra:dl «ехал», производное
существ, [га:dl «поездка, дорога». Отсюда мы делаем заключение,
что когда [je're:del было впервые создано, оно значило «подходя-
щий или подготовленный для езды».
Подобные выводы иногда оказываются неверными, поскольку
структура данной формы могла сложиться в более позднее время,
чем ее значение. Так, crawfish «рак» и gooseberry «крыжовник» —
результат адаптации crevise и *groze-berry (см. § XXIII.8) —
ничего не могут рассказать нам о своих более старых значениях.
XXIV.2. В настоящее время стало очевидно, что изменение
в значении той или иной языковой формы является не чем иным,
как простым результатом изменения в употреблении данной формы
и языковых форм, семантически с ней связанных. Однако ученые
прошлого подходили к этой проблеме так, как если бы языковая
форма представляла собой относительно постоянную величину,
к которой значение прикрепляется наподобие изменяющегося спут-
ника. Они надеялись путем изучения последовательно сменяющих
друг друга значений той или иной отдельной формы, например
meat «пища» > «мясная пища», вскрыть причины этого изменения.
Это привело их к классификации семантических изменений в со-
ответствии с логическими отношениями, которые связывают после-
довательные значения языковых форм. Они выделяли следующие
классы:
Сужение'.
Др.-англ, mete «пища» > meat «мясо»;
Др.-англ, deor «зверь, животное» > deer «дикое жвачное жи-
вотное особого вида, олень»;
Др.-англ, hund «собака» > hound «охотничья собака особой
породы, гончая».
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ 467
Расширение'
Ср.-англ, bridde «молодой птенец» > bird «птица»;
Ср.-англ, dogge «очень породистая собака» > dog «собака»;
Лат. virtus «качество, присущее мужчине (vir), мужество» >
франц, vertu (> англ, virtue «добродетель») «хорошее качество,
добродетель».
Метафора'.
Прагерм. *[zbitraz] «кусающий» (производное от *['bi:to:]
«кусаю») > англ, bitter «горький на вкус».
Метонимия — значения близки в пространстве или во вре-
мени:
Др.-англ, сбасе «челюсть» > cheek «щека»;
Ст.-франц, joue «щека» > англ, jaw «челюсть».
Синекдоха — значения соотносятся как целое и часть:
Прагерм. *['tu:naz] «изгородь» (как и до сих пор нем. Zaun) >
англ, town «город»;
Протоангл. *[zstobo:] «комната с отоплением» (ср. нем. Stube,
раньше «отапливаемая комната», теперь «комната») >• stove «печь».
Гипербола — переход от более сильного значения к более сла-
бому:
Протофранц. *ex-tonare «ударить громом» > франц, etonner
«удивить» (из старофранцузского английский язык заимствовал
astound «изумлять», astonish «удивлять»).
Литота — переход от более слабого к более сильному значе-
нию:
Протоангл. * ['kwalljanl «мучить» (как и сейчас нем. qualen) >
др.-англ, cwellan «убивать».
Ухудшение значения:
Др.-англ, cnafa «мальчик, слуга» > knave «мошенник».
Улучшение значения:
Др.-англ, cniht «мальчик, слуга» (ср. нем. Knecht «слуга») >
knight «рыцарь».
Собрание примеров, распределенных по подобным классам,
полезно тем, что показывает нам, какие изменения могут происхо-
дить в значении форм. Значения «челюсть», «щека» и «подбородок»,
которые мы находим у слов, родственных английскому слову chin
«подбородок», в других случаях, как было обнаружено, колеблют-
ся; например, у слова cheek — от «челюсть» (древнеанглийское
значение) до «щека» (современное значение); jaw «челюсть» — из
франц, joue «щека» изменилось в противоположном направлении.
468
ГЛАВА XXIV
Значение лат. maxilla «челюсть» изменилось в большинстве совре-
менных диалектов в «щека»; ср. ит. mascella [ma'sella] «щека».
Мы предполагаем, что слово chin, скорее всего, означало «че-
люсть» до того, как оно стало значить «щека» и «подбородок».
Подтверждение этому предположению мы находим в древневерх-
ненемецких глоссах, где латинские molae и maxillae (формы мн. ч.
в значении «челюсть» или «челюсти») переводятся формой множе-
ственного числа kinne. Др.-англ. ['weorOanl «становиться, делать-
ся» и родственные ему слова в других германских языках (такие,
как нем. werden, см.§ XXII.2) согласуются по форме с санскритским
['vartate:] «он вращает», латинским verto «я вращаю», старославян-
ским [vrterti] «вращать», литовским [ver'cu] «я вращаю»; мы прини-
маем эту этимологию потому, что у санскритского слова есть пери-
ферийное значение «становиться», а также и потому, что у англий-
ского turn «поворачивать» наблюдается параллельное развитие; ср.
turn sour «сделаться кислым», turn traitor «стать предателем».
XXIV.3. Рассматриваемое в такой плоскости изменение зна-
чения может указывать на связи между реальными вещами и тем
самым проливать свет на жизнь людей в отдаленные времена.
Английское fee «гонорар» является современной формой пара-
дигмы древнеанглийского feoh, которое значило «поголовье скота;
домашний скот; имущество; деньги». Среди слов того же корня в
других германских языках только готское faihu [zfehu] означает
«имущество»; все остальные, как, например, немецкое Vieh [fi:]
или шведское fa [fed, имеют значение «голова скота; единица по-
головья домашнего скота». То же можно сказать и о родственных
им словах в других индоевропейских языках, таких, как скр.
['pa<jul или лат. реси; но в латинском языке имеются производные
образования pecunia «деньги» и peculium «сбережения, имущество».
Это подтверждает нашу догадку о том, что скот служил в древ-
ние времена средством обмена.
Английское hose «чулки» по форме соответствует нидерланд-
скому hoos [ho:s], немецкому Hose [Zho:ze], однако эти слова в
форме множественного числа обычно означают не «чулки», а «шта-
ны». Скандинавские формы, такие, как древнеисландское hosa,
значили «чулок» или «гамаша». Какая-то древняя форма, предпо-
ложительно западногерманская, вошла в первые столетия нашей
эры в латинский язык, несомненно, через посредничество римских
солдат, потому что в романских языках имеется тип *hosa (ср. ит.
uosa ['wosal) в значении «гамаши». Мы делаем вывод, что в древ-
негерманском языке данное слово обозначало одеяние для ноги,
либо покрывающее ступню, либо заканчивающееся на щико-
лотке. Вокруг бедер мужчины носили другой род одежды —
breeches «штаны, бриджи» (др.-англ. Ьгбс). Английские и сканди-
навские термины не обнаруживают каких-либо изменений, но
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
469
развитие форм в немецком языке свидетельствует, по-видимому,
о том, что на континенте hose позднее стало обозначать брюки.
Таким образом, своеобразная с точки зрения семантики эти-
мология, с одной стороны, и известные явления культуры — с дру-
гой, могут подкреплять друг друга. Немецкое слово Wand [vant]
обозначает стену комнаты, но не толстую стену каменной или
кирпичной кладки. Последнюю называют словом Mauer ['mawerl,
заимствованным из латыни. Немецкое слово Wand звучит как
производное от глагола winden «вить» (прош. вр. wand) (ср. англ,
to wind), но этимологи не могли установить связи между этими
значениями, покаМерингер не показал, что производное существи-
тельное должно было сначала применяться к плетеной изгороди,
т. е. к стенам, которые делались из скрученных ивовых прутьев, по-
крытых глиной. Сходным образом прагерм. * ['wajjuzl «стена» (ср.
гот. waddjus, др.-исл. veggr, др.-англ, wag) возникло, как теперь
считают, как производное от глагола, который означал «вить,
плести». Мы видели уже, что ученые, сочетая семантические и
археологические факты, пытаются пролить свет и на доисториче-
ские условия,— скажем, на те, которые существовали в индоевро-
пейском языковом коллективу (см. § XVIII.14). В этой связи
журнал, посвященный указанным проблемам этимологии, был
назван «Слова и вещи».
Подобно тому как формальные признаки могут возникнуть на
основе самых своеобразных и изменчивых факторов (см. § XXIII.
8), так и значение формы может быть обусловлено ситуациями, ко-
торые мы не в силах восстановить и о которых мы узнаем
только при удачном стечении обстоятельств. Немецкое Kaiser
['kajzerl «император» и русское [tsar] «царь» являются заимство-
ваниями и восходят к латинскому caesar Pkajsar], которое явилось
обобщением имени одного из римлян —Гая Юлия Цезаря (Gaius
Julius Caesar). Это имя считается производным от глагола caedo
«я режу»; человек, которому оно было впервые дано, появился на
свет при помощи хирургической операции, называемой, в силу той
же традиции, «кесаревым сечением» (caesarian). Если бы не это и
если бы нам не были известны исторические факты относительно
Цезаря и Римской империи, мы не смогли бы догадаться, что назва-
ние «императора» произошло от имени собственного. Устаревший
теперь глагол burke «душить, подавлять» (как в to burke oppo-
sition «подавлять сопротивление») был образован от имени неко-
его Burke, убийцы из Эдинбурга, душившего свои жертвы.
Слово pander «сводник» происходит от имени Pandarus; в чосе-
ровской версии древней легенды о Троиле и Крессиде Пандар
выступает в роли посредника. Buncombe «болтовня, ахинея» про-
исходит от названия округа в Северной Каролине: конгрессмен
от этого округа прославился своей болтливостью. Tawdry
470
ГЛАВА XXIV
«безвкусный, аляповатый» происходит от St. Audrey; на ярмарке
в Сент-Одре продавались tawdry lace «тодри» — дешевые и без-
вкусные кружева. Слово landau «ландо» и sedan «седан; закры-
тый кузов» образованы по названию первоначального места их
изготовления. Слово dollar «доллар» в конечном итоге восходит
к немецкому Taler, которое является сокращением от Joachims-
taler, производного от Joachimstal «Долина Иоахима»—места
в Богемии, где в XVI в. чеканили серебро. Римский монетный
двор находился в храме Juno Moneta «Юноны Предостерегающей»,
поэтому римляне использовали слово moneta в значении и «мо-
нетный двор» и «монеты, деньги». Англ, mint «монетный двор»
является протоанглийским заимствованием этого латинского
слова, а английское money «деньги» —-средневековым заимство-
ванием старофранцузского образования, развившегося из того же
латинского слова.
Исследование семантических изменений показывает в первую
очередь, что отвлеченные и абстрактные значения вырастают, как
правило, из более конкретных. Значения типа «точно соответст-
вовать чему-либо (предмету или слову)» снова и снова разви-
ваются из значений «быть близко (к чему-либо)» или «завладеть
(чем-либо)». Так, англ, understand «понимать», как мы видели,
очевидно, раньше значило «стоять близко» или «стоять среди».
Нем. verstehen [fer'ste:enl «понимать», по-видимому, значите
«стоять около» или «стоять перед»; его древнеанглийский эквива-
лент forstandan выступает и в значении «понимать», и в значении
«ограждать, защищать»*. Др.-греч. [e'pistamaj] «я понимаю»
значит буквально «я стою на; настаиваю», а скр. [ava'gacchatil
означает и «он спускается куда-либо», и «он понимает». Ит. capire
[ka'pire] «понимать» является новообразованием по аналогии, осно-
ванным на лат. сареге «схватывать, завладевать». Лат. comprehen-
dere «понимать» означает также и «схватить». Славянское слово со
значением «понимать» (ср. русск. [ро'па/]) является производным
от старого глагола, который значил «схватывать, брать». Периферий-
ное значение «понимать» обнаруживается у английских глаголов
grasp «схватывать», catch on «ухватиться», get «получать, доста-
вать» (как в I don’t get that «я не понимаю этого», букв «я этого
не достаю»). Большинство английских абстрактных слов—это
заимствования из латинского языка, попавшие в английский че-
рез французский язык и в галлицизированной форме; латинские
же первоисточники, и это можно, как правило, проследить, имеют
* Предлагаемая автором реконструкция первоначальных значений гер-
манских глаголов с превербами представляется весьма сомнительной, по-
скольку при этом не учитываются процессы идиоматизации, играющие важ-
ную роль в германском глагольном словообразовании; см. «Сравнительная
грамматика германских языков», т. IV, М., 1966, стр. 207 и сл.— Прим. ред.
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЕ
471
конкретные значения. Так, лат. defimre «определять» значит букв,
«ставить пределы, ограничивать» (finis «конец, граница»). Англ,
eliminate «исключать, уничтожать» имело в латинском языке в
соответствии со своей словообразовательной структурой только
конкретное значение «выгонять из дому», поскольку лат. elfminare
представляет собой по своей структуре синтетическое сложное
слово, состоящее из ех «из, за пределы» и limen «порог».
XXIV.4. Все эти факты, интересные в экстралингвистическом
аспекте, дают нам известное представление о степени вероятности
тех или иных этимологических сравнений, но не показывают, как
значения отдельных языковых форм могут изменяться с тече-
нием времени. Когда мы встречаем какую-то форму, которая
некогда использовалась в значении А, а позднее стала употреблять-
ся в значении Б, то, как мы видим, это является, по всей вероят-
ности, результатом по крайней мере двух сдвигов: расширения
сферы употребления данной формы от ситуаций типа А к ситуа-
циям более обширного типа А —• Б, и затем — частичного устаре-
вания, в силу которого данная форма перестает использоваться в
ситуациях, приближающихся к старому типу А, и, в конце кон-
цов, начинает употребляться только в ситуациях типа Б. В обыч-
ных случаях первый процесс влечет за собой устаревание или огра-
ничение какой-то соперничающей формы, которая постепенно вы-
ходит из употребления в ситуациях Б, а второй — вызывает втор-
жение какой-то соперничающей формы в ситуации типа А. Мы
можем условно изобразить это в виде диаграммы следующим об-
разом:
Значение: «питание, пища» «нечто «съедоб- ное» «съедобная часть тела животного» «мускулистая часть тела жи- вотного»
Первая стадия: food meat flesh flesh
Вторая стадия: food meat »> -* meat flesh
Третья стадия: food »>- -> food meat flesh
Следовательно, в обычном случае нам приходится иметь
здесь дело с колебаниями в частотности, подобными тем, которые
наблюдаются при изменении по аналогии; различие состоит толь-
ко в том, что эти колебания приводят к лексическим, а не грам-
матическим смещениям и поэтому в значительной степени усколь-
зают из поля зрения лингвиста. Вероятно, первым исследовате-
лем, который понял, что семантическое изменение складывается
из расширения сферы употребления и ее сужения, был Герман
Пауль. Пауль видел, что значение формы для любого говорящего
есть не что иное, как результат тех высказываний, в которых он ее
слышал. Конечно, иногда мы используем ту или иную форму в
ситуациях, которые достаточно хорошо покрывают сферу ее зна-
472
ГЛАВА XXIV
чения, ср. определения (a town is a large settlement of people
«город — это крупный населенный пункт») или весьма общие
формулировки (vertebrate animals have a head «у позвоночных
животных есть голова»), В таких случаях форма выступает в своем
общем (general) значении. Однако обычно форма в любом отдель-
ном высказывании отражает гораздо более конкретное жизненное
явление. Когда мы говорим, что John Smith bumped his head
«Джон Смит набил себе шишку на голове», то слово head «голова»
обозначает голову одного конкретного человека. Если говорящий,
находясь вблизи от какого-либо города, говорит: I’m going to
town «Я собираюсь в город», то слово town «город» означает
именно этот конкретный город. В таких случаях языковая форма
выступает в своем окказиональном значении. В выражении Eat
an apple a day «Ешьте по яблоку в день» слово apple «яблоко»
имеет общее значение; если же кто-либо произнесет фразу: Eat
this apple «Съешь это яблоко», то слово apple будет обладать здесь
окказиональным значением: данное яблоко представляет собой,
скажем, большое печеное яблоко. Все периферийные значения яв-
ляются окказиональными, потому что, как показал Пауль, пери-
ферийные значения отличаются от центральных именно тем, что
мы реагируем на них только тогда, когда в силу какой-то причи-
ны понять слово в его центральном значении невозможно (см.
§ IX.8). Центральные значения становятся окказиональными в
тех случаях, когда та или иная ситуация отличается от идеальной
ситуации, соответствующей всему объему значения данной формы.
Таким образом, если говорящий слышал форму только в одном
окказиональном значении или в серии окказиональных значений,
он будет употреблять эту форму только в сходных ситуациях:
его навык может отличаться от навыка других говорящих. Слово
meat использовалось применительно к самым различным блюдам;
но пришло, очевидно, время, когда благодаря вторжению какого-то
другого слова (скажем, food «пища» или dish «блюдо, кушанье»)
многие говорящие стали слышать слово meat только (или почти
исключительно) в тех ситуациях, когда блюдо, о котором шла речь,
действительно было мясным; в своих собственных высказываниях
эти говорящие соответственно стали использовать слово meat
только тогда, когда речь шла о мясной пище. Если говорящий услы-
шит ту или иную форму только в периферийном значении, то он
будет употреблять ее с этим значением так, как если бы оно было
центральным. Иными словами, он будет употреблять данную фор-
му в том значении, в каком другие говорящие используют ее
только при особых обстоятельствах,— подобно городскому ребен-
ку, который пришел к заключению, что свиньи очень правильно
названы «свиньями» из-за их нечистоплотности. В эпоху позднего
Средневековья немецкое слово Kopf, родственное английскому сир
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
473
«чашка», имело основное значение «чашка, ваза, горшок» и пери-
ферийное значение — «голова»; наступило, однако, время, когда
многие говорящие стали слышать это слово лишь в его периферий-
ном значении, потому что в современном немецком языке Kopf
означает только «голова».
XXIV.5. В том объяснении, какое дал семантическим измене-
ниям Г. Пауль, существование периферийных значений и устаре-
вание принимаются как нечто само собой разумеющееся и рас-
сматриваются как процессы, затрагивающие индивидуальные язы-
ковые формы, независимо от конкурирующих форм, которые в
одном случае отступают перед данной формой, а в другом — втор-
гаются в область ее употребления. Тем не менее такой взгляд
является огромным шагом вперед по сравнению с простой класси-
фикацией различий в значении. В частности, это позволило
Г. Паулю детально описать некоторые из случаев, когда устаре-
вание нарушает цельность ранее единой области значения —
процесс, который он назвал изоляцией (обособлением).
Так, наряду с современным центральным значением «мясная
пища» для слова meat существуют еще и сейчас странные пери-
ферийные (на первый взгляд более широкие) случаи его употреб-
ления в таких контекстах, как meat and drink «еда и питье», sweet-
meats «леденцы; засахаренные фрукты»; для обозначения других
кушаний, кроме мясных, слово meat, за исключением указанных
двух выражений, больше не используется; мы можем сказать, что
эти два выражения обособились благодаря вторжению слов из про-
межуточной семантической области, которую теперь в английском
языке представляют слова food, dish. Подобным же образом в
knave значение «мальчик, юноша, слуга» сдвинулось к значению
«негодяй, мошенник», однако использование knave в карточной
игре в качестве названия низшей из трех фигурных карт («валета»)
представляет собой случай обособления более старого значения.
Слово charge является заимствованием из старофранцузского char-
ger, которое первоначально значило «нагружать тележку». Его
многозначность в современном языке объясняется, по-видимому,
экспансией в пограничные сферы, сопровождавшейся устареванием
промежуточных значений. Вследствие этого имя действующего
лица charger больше не используется в значении «переносчик тяже-
стей; вьючное животное», но только в специальном значении
«боевой конь»; значение charge «атаковать (особенно в конном
строю)» является следствием обратной деривации от charger
«боевой конь». Слово board имело в древнеанглийском языке, оче-
видно, то же самое центральное значение, что и сейчас, то есть
«плоский кусок дерева», и кроме того — несколько специализиро-
ванных значений. Одно из них, «щит», полностью отмерло. Дру-
гое — «борт корабля» — дало ряд обособленных форм, таких,
474
ГЛАВА XXIV
как on board «на борту», aboard «на борт», to board (a ship) «сесть
на корабль», «брать (корабль) на абордаж»; последние стали
употребляться более широко применительно и к другим средствам
передвижения, таким, например, как железнодорожные вагоны.
Третье периферийное значение — «стол»—сохранилось в воз-
вышенном стиле речи, например в обороте festive board «празднич-
ный стол». Однако, прежде чем устареть в целом, board «стол»
подверглось дальнейшему переосмыслению и стало означать «ре-
гулярные приемы пищи, питание»; это значение существует и сей-
час; ср. bed and board «ночлег и стол», board and lodging «квар-
тира и стол, пансион», to board (at a boarding-house) «столоваться
(в пансионе)» и т. п. Такое употребление board настолько изолиро-
вано сейчас от board «доска», что мы, вероятно, должны говорить
об этих словах как о двух омонимах.
Древнегерманское прилагательное *['hajlaz] значило «невре-
димый, здоровый, благоденствующий», как и heil, которое до сих
пор означает то же самое в немецком языке; это значение оставило
свой след в английском глаголе to heal «исцелять». У современ-
ного английского слова whole сохранилось только переносное зна-
чение этого слова •— «целый, невредимый». От * ['hajlaz] было об-
разовано также другое прилагательное— * ['hajlagaz], которое
значило «способствующий благоденствию, здоровью или благо-
получию». Это слово, очевидно, использовалось в религиозном
значении, а также при заговорах и заклинаниях. Оно встречается в
готской рунической надписи, но, поскольку епископ Вульфила не
употребляет его в своей Библии, мы можем предполагать, что оно
было связано с языческими верованиями. В других германских
языках оно встречается, начиная с самых первых письменных
памятников, только как эквивалент лат. sanctus «святой». Таким
образом, семантическая связь между whole «целый» и holy «свя-
той» была в английском языке полностью утрачена; даже в не-
мецком языке случай heil «невредимый, процветающий» и heilig
«святой» находится где-то на границе между наличием отдаленной
семантической связи и простой омонимией корней.
Древнеанглийское прилагательное heard «твердый» [ср. совр.
hard] лежало в основе двух наречий —hearde и heardlice; первое
продолжает существовать, сохранив свои старые связи, как hard
«твердо», а второе — hardly «с трудом» — обособилось в отдален-
ном переносном значении «едва, вряд ли» в результате утраты про-
межуточных значений, таких, как «только с трудом».
Обособлению может способствовать устаревание определенной
конструкции. Так, нам трудно установить связь между значением
understand «понимать» и значениями under «под», stand «стоять»
не только потому, что значение «стоять близко к чему-либо»
или «стоять среди чего-либо» устарело уже с доисторических вре-
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
475
мен (это значение было, по-видимому, центральным в период об-
разования данного сложного слова), но также и потому, что кон-
струкция этого сложного слова — предлог + глагол (с ударением
на последнем) — почти исчезла из языка, удержавшись лишь в тех
традиционных формах, которые сохранились в качестве неправиль-
ных образований, таких, например, как undertake «предприни-
мать», undergo «подвергаться», underlie «лежать под чем-либо, в
основе чего-либо», overthrow «опрокидывать, свергать», overcome
«преодолевать», overtake «догонять», forgive «прощать», forget «за-
бывать», forbid «запрещать». Слово straw «солома» (др.-англ, streaw)
и to strew «расстилать» (др.-англ, strewian) были в доисторическое
время морфологически связаны; соответствующие германские архе-
типы: *[/strawwan] «подстилка, то, что разостлано» и *['strawjo:]
«я расстилаю». В это время форма strawberry «клубника» (др.-англ,
streaw-berige, букв, «стелющаяся ягода») характеризовала, оче-
видно, клубнику как ягоду, которая стелется по земле; поскольку
straw специализировалось в значении «сухой стебель, высохшие
стебли» и морфологическая связь со strew исчезла, то первый ком-
понент в strawberry оказался изолированным, с обособившимся
значением в качестве омонима straw.
Фонетические изменения могут ускорить изоляцию или спо-
собствовать ей. Наглядным примером этого рода может служить
ready «готовый», которое слишком далеко отошло от ride «ехать»
и road «дорога»; другими примерами являются holiday «праздник»
и holy «святой», sorry «огорченный» и sore «рана», dear «дорогой» и
dearth «нехватка, голод, недостаток» и особенно whole «целый»
и heal «исцелять», dole «пособие, судьба» и deal «доля», харак-
теризующиеся старым умлаутом (см. § XXI.7). Слово lord «госпо-
дин» (др.-англ, hlaford) означало в эпоху своего создания «хра-
нитель хлеба», несомненно, в смысле «раздающий хлеб, кормилец»;
lady «госпожа» (др.-англ, hlafdige) значило, очевидно, «делающая
(месящая) хлеб». Слово disease значило раньше «отсутствие
непринужденности, неудобство»; в современном специализирован-
ном значении «болезнь» оно еще больше обособилось от dis- и
ease в связи с тем, что префикс имеет отклоняющуюся форму с
[z] вместо [si после безударного гласного (см. § XX 1.4).
Другим благоприятствующим фактором является вторжение
новообразований по аналогии. Обычно они монополизируют цен-
тральное значение и оставляют старой форме только некоторые
периферийные значения. Так, sloth «лень» было первоначально
качественным существительным от slow «медленный», так же как
truth «правда» — от true «правильный, верный». Однако отмирание
суффикса -th, служившего для образования существительных,
обозначающих качества, а, кроме того, появление slowness «мед-
ленность, медлительность», образованного по модели ставшего
476
ГЛАВА XXIV
теперь регулярным словообразования на -ness, привело к изоляции
sloth. Древнеанглийское сложное слово *hiis-wif «хозяйка(дома)»
вследствие различных фонетических изменений приняло форму,
которая продолжает существовать сейчас только с переносным зна-
чением; ср. hussy [Zhozij] «грубая, развязная женщина». В своем
центральном значении оно было вытеснено вновь образованным по
аналогии сочетанием hits и wlf. Последнее в свою очередь в резуль-
тате ряда фонетических изменений приняло форму hussif ('hozef 1,
которая, хотя теперь и устарела, но сохранилась еще в перенос-
ном значении «шкатулка, ящичек со швейными принадлежностя-
ми»; центральное же значение этого слова стало передаваться бо-
лее поздней сложной формой housewife ['haws-,wajf 1. В средневе-
ковом немецком языке от некоторых прилагательных, содержавших
умлаутированный гласный, образовывались производные наре-
чия без умлаута: schoene ['Some] «прекрасный», но schone ['Some]
«прекрасно»; feste «крепкий», но faste «крепко». В современном
языке эти наречия были вытеснены регулярными образованиями,
омонимичными прилагательным: сейчас schon [Som] значит и «пре-
красный», и «прекрасно», a fest — и «крепкий, сильный», и «креп-
ко, сильно», однако старые наречия сохранились в отдаленных
периферийных употреблениях, таких, как schon «уже» и fast
«почти».
Наконец, определенным фактором в процессе обособления слов
следует, очевидно, признать и изменения в реальном мире. Так,
обособление нем. Wand «стена» от winden «вить, плести» объясняет-
ся исчезновением плетеных стен. Латинское penna «перо» (> ст.-
франц. penne) было заимствовано в нидерландский и английский
языки как обозначение «пера для письма» [совр. англ. реп]. Также
и во французском и в немецком языках исконные слова со значе-
нием«перо птицы»—франц, plume [plym] и нем. Feder ['fe:der] —
используются в значении «перо для письма». Гусиные перья вышли
из употребления, что и привело к изоляции этих значений.
XXIV.6. Данное Паулем объяснение семантических измене-
ний не раскрывает причин возникновения периферийных значений
и устаревания форм в отдельных их значениях. То же можно ска-
зать и о так называемых психологических объяснениях, напри-
мер объяснениях, которые мы находим у Вундта и которые просто
пересказывают результаты изменений. Вундт определяет централь-
ное значение как доминирующий элемент значения и показывает,
как этот доминирующий элемент может изменяться, когда форма
начинает встречаться в новых типичных контекстах. Так, когда
meat стало употребляться преимущественно в ситуациях, где речь
шла о мясной пище, доминирующим элементом для все большего и
большего числа говорящих было уже не «пища», а «мясная пища».
Однако такого рода «объяснение» ничего не объясняет.
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
477
Устаревание, играющее известную роль во многих семанти-
ческих изменениях, характеризуется лишь обычным падением
частотности; то немногое, что нам известно о колебаниях частот-
ности в этом направлении (см. гл. XXII), вполне применимо и
здесь. Напротив, распространение какой-либо формы в новом зна-
чении представляет собой особый случай увеличения частотности,
и притом случай очень сложный, поскольку, строго говоря, почти
каждое произнесение формы вызвано новой ситуацией, а степень
новизны не поддается точному измерению. В прошлом исследовате-
ли признавали возможность возникновения периферийных значе-
ний, но не обращались к поискам каких-либо конкретных факто-
ров. По-видимому, они считали те или иные переносы значения,
наблюдавшиеся в известных им языках, чем-то само собой разуме-
ющимся («подножие горы», «горлышкобутылки» и т. п., см. § IX.8).
В действительности, однако, языки в этом отношении различаются,
и при изучении семантических изменений нас прежде всего инте-
ресует приобретение формой нового значения.
Переход к новому значению понятен, когда он просто повторяет
изменение в окружающем нас реальном мире. Ряды объектов, обо-
значаемые такими формами, как ship «корабль», hat «шляпа» или
hose «чулки», изменяются, что связано с изменениями в реальном
мире. Если скот использовался как средство обмена, то вполне
естественным было применить слово fee «скот» и в значении «день-
ги», и если писали гусиными перьями, вполне естественным было
использовать для обозначения этого орудия письма название пера
птицы. Однако в указанных процессах сдвига в лексической струк-
туре языка еще не происходит. Он наступает тогда, когда ученое
заимствованное слово реп «перо (писчее)» противопоставляется
feather «перо (птичье)» или когда fee, с одной стороны, перестает
использоваться для названия скота, а с другой — его позиция в
сфере значения «деньги» становится более шаткой и постепенно за
ним закрепляется сугубо специализированное содержание «сумма
денег, выплачиваемая за услуги или по праву», то есть «гонорар».
Единственным типом семантического расширения, который
сравнительно просто понять, является тот, который можно было
бы назвать случайным типом: те или иные формальные изменения —
звуковое изменение, преобразование по аналогии или заимст-
вование — приводят к тому, что образуется новая единица, сов-
падающая с какой-то старой формой, не очень далекой от перво-
начальной по своему значению. Так, прагерм. *[zawzo:l обозначало
ухо человека или животного; оно отражено в гот. f'awso:], др.-
исл. еуга, др.-нем. ога(> совр. нидерл. оог [о:г]), др.-англ. [ze:are]
и родственно лат. auris, ст.-слав. [ихо] с тем же значением. Пра-
герм. *['ahuz] обозначало зерно растения, с которого не снята
шелуха; оно отражено в гот. ahs, др.-исл. ах, др.-нем. ah и в форме
478
ГЛАВА XXIV
именительного падежа, образованной по аналогии с формами кос-
венных падежей; ср. др.-нем. ahir(>coBp. нидерл. ааг [а:г]), др,-
англ. ['ehher] и ['е:аг], родственно лат. acus «шелуха зерна, мяки-
на». В результате утраты [h] и безударных гласных в английском
языке эти две формы стали фонетически сходными, и поскольку их
значения имели некоторое сходство, то значение «колос» (ear of
grain) стало периферийным (переносным) значением формы ear
«ухо» (ear of an animal). Поскольку древнеанглийские [we:od] «сор-
ная трава» и [we:d] «одеяние» вследствие звукового изменения сов-
пали, то сохранившееся использование последнего в widow’s weeds
«вдовий траур» является сейчас периферийным значением первого.
Конечно, степень близости этих значений не поддается точному
измерению; лексикограф или историк, знающий их происхожде-
ние, будет настаивать на том, что подобные формы — это пары
омонимов. Тем не менее для многих говорящих, вне всякого сомне-
ния, corn «мозоль (на ноге)» представляет собой лишь периферийное
значение corn «зерно». Последнее является продолжением искон-
ного английского слова, а первое заимствовано из старофранцуз-
ского corn (< лат. cornfl «рог», родственного англ, horn «рог»).
Во французском языке allure является абстрактным существитель-
ным, образованным от aller «ходить, идти», и значит «походка, осан-
ка», а в специализированном смысле—«красивая походка, хоро-
шая осанка». Это слово было заимствовано в английский язык;
поскольку оно совпало по форме с глаголом to allure «привлекать,
пленять» (заимствование из старофранцузского aleurer), то allure
стало использоваться также в значении «обаяние». Возможно, что
let в let or hindrance «помеха или препятствие» и a let ball «удар,
который не засчитывается в игре» является для некоторых англи-
чан необычным периферийным использованием let «разрешать» и
что в елизаветинскую эпоху даже let «мешать» трактовалось так же
(см. § XXI 1.4); у нас нет мерила для ответа на такие вопросы.
Фонетические расхождения в подобных случаях могут быть
устранены посредством новообразований. Так, скандинавское
заимствование bflenn «снаряженный, готовый» должно было бы
дать в современном английском языке *[bawn]. Эта форма
фонетически и по значению оказалась настолько близкой рефлексу
древнеанглийского bunden, причастию прош. вр. от bindan «свя-
зывать» (> совр. bound [bawnd], причастие прош. вр. от bind
«связывать»), что была вытеснена новообразованием bound [bawnd];
добавлению [-dl, вероятно, способствовало сандхи. В результате
bound в таких фразах, как bound for England «направляющийся в
Англию», bound to see it «готовый увидеть это» и т. п. выступает как
периферийное значение причастия прошедшего времени bound.
Law «закон» и образованное от него by-law «постановление местной
власти или какой-нибудь организации» являются скандинавскими
вЕМАНТИЧЕОКИЕ ИЗМЕНЕНИЕ
479
заимствованиями. Первым членом в by-law было древнеисландское
[Ьу.т] «поместье, город», о чем свидетельствуют более древние анг-
лийские формы bir-law, bur-law, но преобразование в by-law пре-
вратило его в периферийное использование предлога и наречия by.
Наряду с центральным значением «доставлять удовольствие,
нравиться» слово please имеет еще периферийное значение «хотеть,
изволить»; ср. if you please «если вам угодно». Эта фраза значила
в среднеанглийском «если это вам угодно» (if it pleases you). По-
скольку употребление личных форм глаголов без действующих
лиц и позиция личной формы глагола после объекта воспринима-
лись как архаизм, поскольку частично устаревшим было употреб-
ление сослагательного наклонения (if it please you), поскольку,
наконец, под влиянием аналогии падежные различия (им. п.
уе : дат.-вин. п. you) были утрачены, if you please было осмыслено
как предложение, содержащее действующее лицо и действие; you
оказалось действующим лицом, а «хотеть, изволить» — аномаль-
ным периферийным значением please. По-видимому, те же факторы
действовали в словосочетаниях типа if you like и привели к пол-
ному перевороту в значении глагола like «любить», который
раньше означал «подходить, нравиться»; ср. др.-англ, [he: me/wel
'1 i:ka0] «он мне очень нравится».
При частичном устаревании той или иной формы иногда наблю-
дается сохранение какого-либо одного своеобразного периферий-
ного значения. К уже приведенным выше примерам (meat, board)
можно добавить еще несколько случаев, когда это явление привело
к дальнейшим сдвигам. Латино-французское заимствование favor
имело раньше в английском два четко разграниченных значения.
Первоначальное значение «доброе отношение, склонность, распо-
ложение», откуда производное —«доброедеяние, одолжение, любез-
ность»,— является до настоящего времени центральным; другое —
«выражение лица, внешность» —в целом устарело, но сохранилось
как периферийное значение в ill-favored «уродливый». В афористи-
ческом предложении Kissing goes by favor это слово раньше имело
периферийное значение («мы предпочитаем целовать красивых»),
но теперь приобрело центральное значение («зависит от располо-
жения»), Сходным образом центральным значением prove, proof
было «испытание, проверка», которое сохранилось в афоризме
The proof of pudding is in the eating «Не попробуешь, не узнаешь»
(доел. «Проверить качество пудинга можно, только съев его»).
Это же значение выступало также и в The exception proves the rule
«Исключение проверяет правило», но теперь, когда prove, proof
стало передавать значение «(давать) убедительное доказательство
(в пользу чего-либо)», последнее словосочетание превратилось в
парадокс: «Исключение подтверждает правило».
Древнее индоевропейское и германское отрицательное наречие
480
ГЛАВА XXIV
* [пе] «нет, не» оставило след в таких словах, как по «не, никакой»,
not «не, нет», never «никогда», отражающих старые словосочета-
ния, но в самостоятельном употреблении оно перестало существо-
вать. Его утрата в различных германских языках частично была
вызвана звуковыми изменениями и привела к некоторым своеоб-
разным семантическим ситуациям. В исландском языке оно оста-
вило след в форме, которая, судя по первоначальному составу
словосочетания, не была отрицательной; ср. [hwerr] в *[ne'wajt ek
hwerr] «не знаю я, кто», то есть «я не знаю, кто», которое раз-
вилось вследствие фонетических изменений в др.-исл. ['nokurr,
'nekkwer] «кто-то, любой». В других фонетических окружениях
*[пе] в протоисландском было полностью утрачено. Ряд форм,
которые использовались обычно с отрицанием, должны были
приобрести, очевидно, таким образом два противоположных
значения, поскольку *['ajnan] «однажды» и *[ne 'ajnan] «ни разу,
ни однажды, не» в результате должны были дать одну и ту же
фонетическую форму. В действительности же в древнеисланд-
ском языке многие подобные выражения продолжают существо-
вать с негативным смыслом: *[ne 'ajnan] дает др.-исл. а «не»;
*[ne 'ajnatom] «ни одна вещь» дает др.-исл. at «не»; *[пе
'ajnaz ge] «даже ни один» развилось в др.-исл. [einge] «ни один,
никто»; *[ne 'ajnato:n ge] «даже ни одна вещь» дает etke, ekke
«ничто»; *[ne 'ajwan ge] «ни в какое время» дает eige «нет», *[пе
'mannz ge] «ни даже человек» дает mannge «никто». В немецком
языке, где пебыло заменено nicht [nixt], первоначально «нет вещи»,
двойные значения, вызванные утратой пе в некоторых фонетиче-
ских окружениях, все еще встречаются в сохранившихся памятни-
ках. В памятниках конца средних веков мы находим придаточные
предложения исключения («кроме...») с глаголом в сослагатель-
ном наклонении, образованные как с помощью, так и без помощи
наречия пе, еп, п и имеющие явно одно и то же значение:
с пе: ez еп mac mih nieman troesten, si en tuo z «никто не сможет
меня утешить, кроме нее» (букв, «если она не сделает этого»);
без пе: nieman кап hie froude finden, si zerge «никто не может
найти здесь радости, которая бы не проходила».
Первый из приведенных здесь примеров вполне логичен, но во
втором наблюдается причудливое использование сослагательного
наклонения, которое обязано своим существованием только фоне-
тическому исчезновению пе в подобных контекстах. В наших
примерах мы наблюдаем также наличие или отсутствие пе, еп в
главном предложении наряду с nieman «никто». Это тоже при-
водит к возникновению двусмысленного оборота: и старое dehein
«всякий, любой», и старое пе dehein «не всякий, ни один» должны
были свестись в определенных фонетических контекстах к dehein
«всякий; не всякий». Оба эти значения dehein выступают в более
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
481
древних текстах наряду с пе dehein «не всякий»; из указанных трех
возможностей в современном литературном немецком языке со-
хранилось только dehein «не всякий» (> kein «никакой, не»).
Во французском языке некоторые слова, широко употребляемые
с глаголом и отрицательным наречием, имеют отрицательное зна-
чение даже тогда, когда используются без глагола. Так, pas [pal
«шаг» (< лат. passum) характеризуется подобным двояким ис-
пользованием; ср. je пе vais pas [za п ve ра] «я не иду» (первонач.
«Я не иду ни шагу») и pas mal [pa mal] «недурно; не так плохо»;
personne [person] «лицо, человек» (< лат. personam) также высту-
пает в je пе vois personne [za п vwa person] «я никого не вижу» и в
personne «никто»; rien [rjen] (<лат. rem «вещь») утратило обычные
признаки существительного и встречается в je пе vois rien [za п
vwa rjen] «я ничего не вижу» и как rien «ничто». Такой процесс
получил название стяжения (contagion) или конденсации. Его
можно лучше понять, если мы предположим, что в средневековый
период, период сильного ударения и ослабления гласных, франц,
пе (< лат. поп) в некоторых контекстах по фонетическим причинам
утрачивалось.
Противоположным процессом является утрата значения. Такне
латинские формы, как canto «пою», cantas «поешь», cantat «пост»
(специальное упоминание действующего лица могло добавляться в
виде перекрестной отсылки, см.§ 12.9), представленные вофранцуз-
ском языке в виде chante(s) [sant], используются только с отдель-
ным обозначением действующего лица или изредка в «комплетивной
речи» (completive speech), подобно английским глагольным формам,
Эта утрата глагольной формой местоименного значения действую-
щего лица является, очевидно, результатом изменения по аналогии,
в силу которого тип cantat «поет» был вытеснен типом ille cantat
«тот поет» (> франц, il chante [i Sant] «он поет»). Последнее изме-
нение было объяснено для французского языка как следствие
омонимии различных латинских флексий, вызванной звуковыми
изменениями; однако в английском и немецком языках, где омони-
мия отсутствует, такие формы, как sing, singest, singeth, тем не
менее также требуют обозначения действующего лица.
XXIV.7. Специфические факторы, подобные упомянутым выше,
могут объяснить лишь незначительную часть всего богатства пери-
ферийных значений, с которым мы сталкиваемся в каждом языке.
И лишь совсем недавно ученому Г. Шперберу удалось показать,
что случаи расширения значения отнюдь не следует принимать за
нечто само собой разумеющееся и что первым шагом к их понима-
нию должен явиться анализ контекста, в котором данное новое зна-
чение выступает впервые (если, конечно, этот контекст можно най-
ти). Осуществить такую задачу всегда трудно, потому что для этого
нужно, чтобы ученый очень тщательно наблюдал значения изу-
482
ГЛАВА XXIV
чаемой формы во всех случаях ее прежнего употребления; особен-
но сложно разобраться в негативных явлениях, таких, как, на-
пример, отсутствие у данной формы до определенного времени
того или иного оттенка значения. Более того, в большинстве слу-
чаев такая попытка обречена на неудачу, поскольку памятники
часто не содержат как раз тех оборотов, которые нам необходимы.
Тем не менее Шперберу удалось найти контекст, иллюстрирую-
щий расширение старого значения немецкого Kopf «чаша, ваза,
горшок» в значение «голова»: это новое значение впервые появляет-
ся в имеющихся в нашем распоряжении текстах конца средних
веков, в тех текстах, где описываются батальные сцены и где
речь идет о том, как разбивают чью-то голову. Английским при-
мером аналогичного рода может служить расширение значения bede
«молитва» в «шарик, бусина» (ср. совр. bead): расширение, как
известно, произошло в связи с использованием четок, перебирая
которые, отсчитывали one’s bedes (первонач. «молитвы», затем «не-
большие шарики, нанизанные на нитку»).
В обычном случае семантического расширения следует попы-
таться найти контекст, где рассматриваемая форма может быть
употреблена как в старом, так и в новом значении. Устаревание
других контекстов — в наших примерах нем. Kopf в применении
к глиняным сосудам или англ, bead со значением «молитва» —
приводит к тому, что новое содержание становится, несомненно,
центральным значением. Однако причина расширения — про-
блема совершенно иная. Мы и сейчас задаемся вопросом, почему
средневековый немецкий поэт говорит о воине, разбивающем врагу
«горшок» или «чашу», а набожный англичанин —о счете по молит-
вам, а не по «бусинам»? Шпербер предполагает, что эти переносы
вызваны сильными эмоциями (то есть какими-либо мощными сти-
мулами). Мощные стимулы приводят к тому, что предпочтение
оказывают новым речевым формам в ущерб формам, которые упо-
треблялись в нейтральных контекстах (§ XXI 1.8), но эта общая
тенденция не может объяснить возникновения многих конкретных
периферийных значений.
Методологической ошибкой, тормозившей эту сторону нашей
работы, является свойственная языковедам привычка решать эту
проблему с нелингвистической точки зрения, то есть с точки зрения
значения, а не формы. Когда мы говорим, что слово meat заменило
свое значение «пища» на значение «мясо», мы просто констатируем
фактический результат языкового процесса. В ситуациях, где были
применимы оба слова, слову meat оказывали предпочтение в ущерб
слову flesh, и по образцу подобных случаев его стали использо-
вать также и в ситуациях, где раньше употреблялось только слово
flesh. Сходным же образом слово meat стали вытеснять позднее
такие слова, как food «пища» и dish «блюдо». Этот второй сдвиг,
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
483
возможно, явился следствием первого, поскольку двусмысленность
meat «пища» и meat «мясо» была источником недоразумений в по-
вседневной жизни, скажем на кухне. Возможно, когда-нибудь мы
и узнаем, почему flesh попало в немилость в ситуациях, связанных
с кулинарией.
Поставив вопрос в таком плане, мы сразу же видим, что нор-
мальное расширение значения представляет собой тот же процесс,
что и расширение грамматической функции. Когда по той или иной
причине слову meat стали оказывать предпочтение, а употреби-
тельность слова flesh по той или иной причине стала сокращаться,
произошло, очевидно, расширение модели по такой пропорции
(см. § XXIII. 2):
leave the bones and bring : leave the bones and bring the
the flesh meat =
= give us bread and flesh : x
«оставь кости и принеси мясо» : «оставь кости и принеси мясо»=
= «дай нам хлеба и мяса» : х,
результатом чего явилось новое словосочетание — give us bread
and meat «дай нам хлеба и мяса». Формы слева, содержащие
слово flesh, по-видимому, обладали неприятной коннотацией, ко-
торой не было у форм справа, то есть у форм со словом meat.
Семантическое изменение, следовательно,— это сложный про-
цесс. Он связан с предпочтением одних форм и отказом от других,
и его кульминационной точкой является распространение предпо-
читаемой формы в такие сферы практического применения, кото-
рые до того принадлежали форме, попавшей в немилость. Этот ре-
шающий сдвиг можно наблюдать только в тех случаях, когда нам
удастся встретить обороты, в которых имело место указанное рас-
ширение, а также в том случае, если мы сумеем найти или рекон-
струировать модели тех оборотов, в которых обе формы могли
использоваться поочередно. Находящиеся в нашем распоряжении
памятники фиксируют лишь бесконечно малую долю того, что было
сказано, но и это малое почти всегда представляет собой возвышен-
ную речь, которая избегает новых выражений. В исследованном
Шпербером примере с немецким Kopf «горшок» > «голова» нам
известен контекст, где эта инновация была осуществлена (в сраже-
нии врагу «разбивали голову»); остается лишь задача установить ее
модель. Можно было бы предположить, например, что данная инно-
вация была введена германцами, которые благодаря войнам и ры-
царству были знакомы с тем, как говорящие на романских языках
использовали тип латинского testam, testum «черепок, горшок» >
«голова», вытеснивший во французском и итальянском языках
латинское caput «голова» во всех значениях, за исключением пере-
носных. Мы сталкиваемся с этой сложной проблемой во всех се-
484
ГЛАВА XXIV
мантических изменениях, кроме случайных, таких, как английские
let, bound, ear, которые объясняются теми или иными фонетиче-
скими причинами.
Лучше всего понять происходящий сдвиг мы можем на современ-
ных примерах, когда нам известны и дополнительные оттенки зна-
чения, и практическая подоплека изменений. В течение послед-
них десятилетий рост городов привел к оживленной торговле
городскими участками и домами, к «развитию» отдаленных земель-
ных участков в застроенные домами районы, к спекулятивному
строительству. В то же время престиж лиц, занимающихся этим,
настолько возрос, что особенности их речи стали перениматься
рабочими, язык которых носит подражательный характер, но кото-
рые сильны своей многочисленностью, и «образованными» людьми,
которые гордятся своей мнимой ролью руководителей. Далее,
строители-спекулянты научились использовать любую слабость,
в том числе и сентиментальность, возможного покупателя; они
используют такие речевые формы, содержание которых должно
настроить слушателя в нужном направлении. Во многих выраже-
ниях house «дом» является словом бесцветным, тогда как home
«дом, домашний очаг» — словом сентиментальным:
Сентиментально,
Бесцветно с приятными коннотациями
Smith has a lovely house : Smith has a lovely home =
= a lovely new eight-room house : x
«У Смита прекрасный дом» : «У Смита прекрасный дом»=
= «прекрасный новый дом из
восьми комнат» : х
И вот торговцы начинают называть словом home какую-нибудь
пустую клетушку, в которой никогда никто не жил, и все осталь-
ные копируют их стиль. Возможно также, что слово house, осо-
бенно в нелитературной речи торговцев, страдает от известной
нечеткости вследствие того, что house имеет и такие значения, как
«коммерческое заведение, фирма» (a reliable house «заслуживающая
доверия фирма»); «гостиница»; «зрительный зал»; «театр» (a half-
empty house «полупустой театр, зрительный зал»).
Книжное слово transpire в его использовании в латинском и
французском языках значило «выдыхать или просачиваться (лат.
spirare) через (лат. trans)», а отсюда, как во французском языке,
transpirer [transpire], — «испаряться, выделяться, просачиваться
наружу» и с переносом значения — «стать достоянием гласности
(о новостях)». Придерживаясь старого употребления, по-английски
следовало бы сказать: Of what really happened, very little transpired
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
485
«Из того, что действительно произошло, стало известно очень
немногое». Случай It transpired that the president was out of town
является двусмысленным и допускает два толкования.
По модели:
Бесцветно
It happened that president
was out of town
= What happened, remains a
secret
«Случилось так, что прези-
дента не было в городе»
= «То, что случилось, остается
тайной»
Изысканно-книжно
: It transpired that the presi-
dent... =
: x
: «Стало известно, что президен-
та...» =«
: х
мы получаем теперь невозможный ранее тип What transpired, re-
mains a secret «Что произошло, остается тайной», где transpire
выступает как изысканный синоним happen, occur «происходить».
Подобный параллелизм переноса значения объясняет последо-
вательные вторжения в ту или иную семантическую сферу. Как
только какая-то форма, например terribly, которая значит «так,
что внушает ужас», расширилась и стала использоваться в качестве
более сильного синонима very «очень», расчистился путь для ана-
логичного переноса и у таких слов, как awfully «жутко», fright-
fully «страшно», horribly «ужасно».
Даже тогда, когда рождение периферийного значения произошло
недавно, мы не всегда в состоянии проследить его возникновение.
Оно могло возникнуть в каких-то очень конкретных жизненных об-
стоятельствах, нам не известных, или, что то же самое, оно могло
быть удачным творением какого-то одного говорящего и быть обя-
занным своей формой его индивидуальным вкусам. Можно подозре-
вать, что неожиданное сленговое использование четверть века тому
назад выражения twenty-three в значении «выйди вон» родилось в
той или иной случайной ситуации у спортсменов, игроков в карты,
у преступников или в какой-нибудь другой сомнительной среде;
в пределах этой сферы оно, возможно, было пущено в ход как
острота какого-то одного лица. Поскольку каждая жизненная си- '
туация в действительности неповторима, удачный ответ говоря-
щего, хорошо владеющего языком, возможно, всегда граничит с се-
мантической инновацией. И остроумный человек, и поэт часто
переступают эту грань, и их инновации могут получать широкое
распространение. Однако в значительной степени эти индивидуаль-
ные инновации построены по образцу существующих форм. Поэти-
ческая метафора, как правило, является результатом использований
486 ГЛАВА XX tv
слов обычной речи с переносным значением. Процитируем очень
яркий пример. Когда Уордсворт пишет:
The gods approve
The depth and not the tumult of the soul
«Боги одобряют
Глубину, но не смятение души»,
он просто продолжает и развивает метафорическое употребление,
уже известное для таких выражений, как deep, ruffled или stormy
feelings «глубокие, смятенные или бурные чувства». Осуществив
новый перенос значения по модели указанных старых переносов
значения, Уордсворт оживил «картину».
Образное изречение о том, ч го «язык — это книга увядших мета-
фор», прямо противоположно истине, ибо, напротив, поэзия лишь
запечатлевает неувядающую красоту языка.
Глава XXV
ЗАИМСТВОВАНИЯ
XXV.1. Ребенок, который учится говорить, может приобрести
большинство своих речевых навыков от какого-то одного лица,
скажем от своей матери, но он будет слышать также других гово-
рящих и усвоит некоторые навыки и от них. Даже основные эле-
менты словарного состава и грамматические явления, которые
ребенок усваивает в это время, не повторяют точно навыков кого-
либо из взрослых. На протяжении всей своей жизни говорящий
не перестает перенимать речевые навыки от окружающих, и эти
заимствования, хотя и менее существенные, очень многочисленны
и почерпнуты из всевозможных источников. Некоторые из них
являются звеньями той широкой цепи выравниваний, которые
затрагивают весь языковой коллектив в целом.
Поэтому компаративист или историк, даже если бы он мог сбро-
сить со счетов все семантические изменения и изменения по ана-
логии, все равно должен быть готов к тому, что фонетические со-
ответствия будут нарушаться вследствие передачи языковых форм
от человека к человеку или от одной группы людей к другой. Фак-
тически различные явления в языке любого, отдельно взятого
говорящего, если бы мы могли проследить их происхождение,
восходят к совершенно разным людям и коллективам. Историк
может обнаружить это в тех случаях, когда наблюдаются расхож-
дения в формах. Он видит, например, что формы, которые раньше
в английском языке содержали в определенных фонетических
окружениях краткое [а], выступают на Центральном Западе Аме-
рики с [е]; ср. man «человек», hat «шляпа», bath «ванна», gather
«собирать», lather «пена» и т. д. Такова основная тенденция раз-
вития, хотя отдельные формы могут иметь и совершенно иную
судьбу. Следовательно, когда говорящий произносит [а] в слове
father «отец», где эта же фонема звучала и раньше, а также в более
изысканном варианте слова rather «скорее, предпочтительнее»,
историк делает вывод о том, что где-то в цепи передач данные фор-
мы, очевидно, проникли в язык от говорящих с иными навыками.
Усвоение различных явлений, которые отличаются от явлений,
488
ГЛАВА XXV
существующих в силу основной традиции, называется языковым
заимствованием.
В сфере заимствований мы различаем заимствования диалект-
ные, когда заимствованные явления приходят из того же самого
языкового ареала (как father, rather с [а] в диалекте, где произно-
сят [ е]),и заимствования из области культуры (cultural borrowing),
когда заимствованные явления приходят из другого языка. Про-
вести между ними четкое разграничение можно далеко не всегда,
поскольку нет абсолютного различия между границами диалектов
и границами языков (см. § III.8). В настоящей главе, а также в
главе последующей мы будем говорить о заимствованиях из чу-
жих языков, а в главе XXVII — о заимствованиях из одного диа-
лекта в другой в пределах того или иного ареала.
XXV.2. Каждый языковый коллектив учится чему-то от своих
соседей. Предметы, созданные как природой, так и промышлен-
ностью, переходят от одного коллектива к другому, равно как и
определенные модели—технологические процессы, способы ведения
войны, религиозные обряды или формы индивидуального поведе-
ния. Распространение вещей и обычаев изучают этнографы, которые
называют это культурной диффузией (cultural diffusion). Можно
нанести на карту границы распространения какой-либо особенно-
сти той или иной цивилизации, например выращивания маиса в
доколумбовской Северной Америке. В целом области распростра-
нения различных явлений культуры не совпадают. Вместе с пред-
метами и обычаями от народа к народу часто переходят и язы-
ковые формы, которые их обозначают. Так, англичанин, вла-
деющий французским языком наравне с английским либо в ка-
кой-то мере усвоивший его в качестве иностранного, знакомя своих
соотечественников с тем или иным французским изделием или
реалией, назовет их французским словом: rouge [ru:z] «румяна,
помада», jabot [zabo] «жабо», chauffeur [sofce:r] «шофер», garage
[gara:z] «гараж», camouflage [kamufla:z] «маскировка, камуфляж».
В большинстве случаев мы не в состоянии точно установить момент
действительного введения инновации: сам говорящий, вероятно,
не может быть уверен, слышал ли он или использовал ли когда-
либо раньше данную иностранную форму в своем родном языке.
Одну и ту же форму могут ввести несколько говорящих незави-
симо друг от друга, не слыша один другого. Теоретически, конеч-
но, следует различать действительное введение новой формы и по-
следующие ее повторения одним и тем же говорящим или другими
говорящими; новая форма вступает на путь, который знаменует-
ся колебаниями в частотности. Однако историк обнаруживает,
что некоторые из позднейших приключений заимствованной формы
объясняются ее иноземным характером.
Если тот, кто впервые ввел новую форму, или тот, кто исполь-
ЗАИМСТВОВАНИЯ
489
зовал ее впоследствии, владеет иностранным языком в совершен-
стве, он, возможно, произнесет иностранную форму, сохраняя ее
иностранное звучание и даже используя ее в исконном для нее
контексте. Однако в большинстве случаев он старается избежать
такого двойного мускульного усилия и заменит некоторые ино-
странные артикуляционные навыки речевыми навыками своего
родного языка; например, в английском предложении он произне-
сет французское rouge с английским [г] вместо французского уву-
лярного вибранта и с английским [uwl вместо французского на-
пряженного недифтонгического [и:]. Такая фонетическая субсти-
туция наблюдается в различной степени у разных говорящих
и при разных обстоятельствах; говорящие, которые не обучались
произношению французских фонем, осуществят ее вне всякого
сомнения. Историк охарактеризует это явление как разновидность
адаптации (см. § XXIII.8), при которой иностранная форма видо-
изменяется в соответствии с основными фонетическими навыками
заимствующего языка.
При фонетической субституции говорящие заменяют чужие
звуки фонемами своего языка. Если фонетические системы
близки друг другу, это влечет за собой лишь игнорирование не-
значительных различий. Так, англичане заменяют различные типы
[г] и [1] европейских языков английскими [г] и [1], французские
непридыхательные взрывные — придыхательными взрывными анг-
лийского языка, французские постдентальные—английскими гин-
гивальными (как, например, в tete-a-tete «наедине»), а долгие глас-
ные—английскими дифтонгическими образованиями [ij, uw, ej, owl.
В тех случаях, когда фонетические системы языков менее сходны,
произведенные субституции могут вызвать удивление представи-
телей того языкового коллектива, из языка которого была заим-
ствована форма. Так, индейцы меномини старшего поколения, не
владевшие английским языком, воспроизвели automobile «автомо-
биль» как [atamo:pen]: в меномини имеется лишь один ряд взрыв-
ных—глухие—и нет ни латеральных, ни вибрирующих. В тагаль-
ском языке, где отсутствует тип [fl, испанское [fl было заменено
[pl: ср. [pi'jestal из исп. fiesta ['fjestal «празднование».
Применительно к древним языкам фонетическая субституция
дает нам иногда возможность судить об акустическом соотно-
шении между фонемами двух языков. Латинское название
греков Graeci ['grajki: 1, впоследствии ['greiki:), было заимство-
вано в эпоху раннего христианства в германские языки и высту-
пает здесь с начальным [к], как в гот. krekos, др.-англ, crecas,
др.-в.-нем. kriahha «греки». Очевидно, латинское звонкое взрывное
[g] было акустически ближе к глухому взрывному [к] германских
языков, чем к германской фонеме, которую мы транскрибируем
как [g], скажем, в др.-англ, grene «зеленый»; по-видимому,
490
ГЛАВА XXV
в то время, когда заимствовалось старое название греков, это
германское [g] было спирантом. Латинское [w] в этот период пере-
давалось германским [wl; ср. лат. vinum I'wknurnl «вино» >
др.-англ, win [wi:n] и аналогичные формы в готском и немецком
языках. В эпоху раннего Средневековья латинское [w] изменилось
в звонкий спирант типа [v 1; соответственно эта латинская фонема
в заимствованных словах эпохи миссионерства начиная с VII в.
передавалась в германских языках уже не германским [w], но
германским [f]. Так, латинское versus ['versus] «стихотворение»,
из более древнего ['wersus], выступает в древнеанглийском и
древневерхненемецком языках как fers. Третий этап наблюдается
в новое время: немецкий язык, где старое [w] стало спирантом, и
английский язык, где фонема типа [v] возникла другим путем,
теперь довольно точно воспроизводит латинское [vl; например,
франц, vision [vizjo1 11] (из лат. visionem [wi:si'o:nem] > нем.
[vi'zjo:n], англ, [vizn] т. В чешском языке, где каждое слово
имеет ударение на первом слоге, такая расстановка ударения при-
суща и иностранным словам, например: ['akvarijuml «аквариум»,
['konstelatse] «созвездие», [zs>ofe:r] «шофер».
XXV.3. Если заимствующий народ более или менее знаком с
тем языком, из которого производится заимствование, или если
заимствованные слова достаточно многочисленны, тогда чужие
звуки, акустически не похожие ни на одну из фонем заимству-
ющего языка, могут сохраниться в более или менее точной переда-
че, нарушающей фонетическую систему данного языка. При этом
возникает много территориальных и социальных различий. Так,
французские назализованные гласные сохраняются очень широко
в английском языке даже людьми, не говорящими по-французски,
например франц, salon [salonl > англ, [sa'lo11, 'selonl, франц,
rendez-vous [rande-vul > англ. ['randevuwl, франц, enveloppe
[anv(o)lop] > англ, envelope ['anvelowp]. Однако некоторые гово-
рящие произносят вместо них гласный + [rj], как в ['rarjdevuw],
а другие —гласный +• [п], как в ['randevuwl. Немцы поступают
аналогичным образом; шведы всегда заменяют назализованные
французские гласные гласным-]-[gl. В некоторых формах из фран-
цузского назализованный гласный в английском языке не воспро-
изводится; ср. франц, chiffon [sifon] > англ, ['sifanl; ср. также
более изысканный вариант envelope ['envlowp] «конверт».
Заимствованные таким образом иноязычные звуки могут пол-
ностью закрепиться в языке. Наличие в английском языке соче-
тания [sk] объясняется проникновением скандинавских заимство-
1 Отклонения, которые наблюдаются в этом и аналогичных примерах,
вызваны изменениями, происшедшими в различных языках со времени заим-
ствования.
ЗАИМСТВОВАНИЯ
491
ваний; древнеанглийское [sk] изменилось в позднедревнеанглий-
ский период в [§]; ср. др.-англ. [sko:h] > совр. shoe «туфля».
Скандинавское сочетание согласных [sk] наблюдается не только в
заимствованных словах, таких, как sky «небо», skin «кожа», skirt
«юбка» (наряду с исконным shirt «рубашка»), но также и в новооб-
разованиях, таких, как scatter «разбрасывать», scrawl «каракули»,
scream «вопль»; оно стало неотъемлемой частью английской фоне-
тической системы. Начальные [v-, z-, j-] пришли в английский
язык вместе с французскими словами, такими, как very «очень»,
zest «пикантность; жар», just «справедливый»; все эти три звука
чувствуют себя сейчас в английском языке как дома, а последние
два встречаются в новообразованиях, подобных zip «застежка,
молния», zoom «резкий подъем на самолете, свечка», jab «толчок,
пинок, колющий удар», jounce «ударять(ся), трясти(сь)». Таким
образом, благодаря заимствованиям фонетическая система не-
прерывно изменяется.
После того как фонетическая субституция осуществилась, бо-
лее глубокое знакомство с чужим языком может привести к появ-
лению нового, более правильного варианта передачи иностран-
ной формы. Так, индеец меномини, немного знакомый с английским
языком, больше не произносит [atamo:pen] «автомобиль» (ср. англ,
automobile), но [atamo:pil], а говорящий на современном тагаль-
ском языке скажет уже не [pi'jestal, a [fi'jesta] «празднование».
Тем не менее старая заимствованная форма может сохраниться в
отдельных случаях употребления, например в производных сло-
вах: так, даже современный тагалец произнесет [kapijeszta:han]
«день празднества», где префикс, суффикс и место ударения явля-
ются типичными для тагальского языка; в английском языке про-
изводный глагол envelope [en'velop] «завертывать» всегда звучит
с гласным + [п] в первом слоге.
Аналогичные изменения в заимствованной форме, сближающие
ее с иноязычным оригиналом, могут наблюдаться, правда, на про-
тяжении более длительного промежутка времени, если в заимст-
вующем языке появилась новая фонема, которая больше соответ-
ствует иностранной форме. Так, англ. Greek «грек», нем. Grieche
[zgri:хе] демонстрируют исправления, внесенные в эту форму после
того, как в данных языках развилось звонкое взрывное [gl. Точно
так же англ, verse «стихотворение» является результатом исправ-
ления старого fers; в немецком языке, однако, удержалась старая
форма Vers [fe:rs]. При подобных ревизиях, особенно там, где дело
идет о словах литературного языка, известное влияние могут
оказывать ученые; так, замена более старой формы с [кг-] позд-
нейшей формой Greek была осуществлена, несомненно, благодаря
образованным людям.
Во многих случаях, однако, влияние грамотных людей
492
ГЛАВА XXV
препятствует точной передаче форм. Во-первых, грамотный чело-
век, совершенно не знакомый с иностранным языком, но видев-
ший графическое изображение иностранной формы, воспринимает
ее с точки зрения орфографии своего родного языка. Так, фран-
цузские формы, подобные рисе «красновато-коричневый цвет»,
ruche «рюш», menu «меню», Victor Hugo [pys, rys, many, viktor
ygo], несомненно, произносились бы в английском языке с [ij]
вместо французского [у], если бы не их написание с буквой и,
которое заставляет грамотного англичанина произносить здесь
[(j)uwl, как в [pjuws, ruws, 'menjuw, 'victr 'hjuwgow]. Испанское
Mexico, звучавшее раньше ['mesiko], сейчас ['mexiko], произно-
сится в английском языке с [ks], потому что образованные люди
именно так истолковали букву х; точно так же раньше в английском
языке Don Quixote (исп. [don ki'xote]) передавался как [dan 'kwik-
sat]. Последнее было изменено, бесспорно, под влиянием образо-
ванных людей, в [dan ki'howtij], но старый вариант сохранился
в английском производном слове quixotic [kwik'satik] «донкихот-
ский». Англичане воспроизводят начальное [ts] в tsar «царь» или
tse-tse-fly «муха цеце», но не делают этого в немецких формах,
подобных Zeitgeist [ztsajt-,gajst] > англ. I'zajtgaist] «дух времени»
или Zwieback ['tsvi:bak] > англ, ['zwijbakl «сухарики, печенье»,
где буква z вызывает представление только о [z]. Даже там, где
фонетической трудности не возникает, как в немецких Dachshund
['daks-,hunt] «такса», Wagner ['va:gner], Wiener ['vimer] «венец»,
написание побуждает к такой передаче, как ['des,hawnd, 'wegnr,
'wijnr, 'wijnijl.
Положение еще больше усложняется из-за вмешательства об-
разованных людей, которым кое-что известно о произношении
и орфографии соответствующего иностранного языка. Говорящий,
знакомый с написанием jabot и английской формой ['zebowl (вме-
сто франц, [zabo]), может изменить, например tete-a-tete ['tejte
,tejt] (из франц. [te:t a te:t]) в гиперкорректную форму ['tejtetej I,
без конечного [t]. Образованный англичанин, зная, что parlez-
vous franyais? произносится ['pariej 'vuw 'fran:sej?] (вместо франц,
[parle vu franse]) может намеренно произнести Alliance Frangaise
как [ali'jans 'fransej], хотя французы произносят здесь конечное
[z]: [aljans franse:z].
XXV.4. Заимствованные слова, кроме того, что они содержат
чужие звуки, часто могут нарушать фонетические модели заим-
ствующего языка. Так, начальное немецкое [ts], даже если оста-
вить в стороне орфографию, может вызвать затруднения у многих
говорящих на английском языке. В целом адаптация фонетической
модели происходит вместе с адаптацией морфологической струк-
туры. Так, в garage «гараж» конечное [й], нарушающее фонети-
ческую модель английского языка, заменяется [j], а ударение
ЗАИМСТВОВАНИЯ
493
передвигается так, что получается форма ['garej], которая согла-
суется с суффиксальным типом cabbage «капуста», baggage «ба-
гаж», image «образ». Точно так же наряду с chauffeur [sow'fejr]
«шофер», где произошла нормальная фонетическая субституция, в
английском языке имеется и более полно адаптированное ['sowfr].
При описании языка, таким образом, выделяется слой ино-
странных форм типа английских salon [sa'lo11] «салон», rouge
[ruwz] «румяна», garage [ga'raz] «гараж», звучание которых от-
клоняется от нормы. В некоторых языках описательный анализ
позволяет обнаружить, далее, слой полу иностранных форм, кото-
рые были адаптированы до известной степени, но сохранили не-
которую иностранную специфику, обусловленную определенной
традицией. Таков слой заимствованной книжной лексики англий-
ского языка. Так, франц, preciosite [presiositel подверглось анг-
лизированию лишь настолько, что превратилось в preciosity [рге-
'sjasitij, pre's(j)asitij 1 «изысканность, утонченность»; безударный
префикс, суффикс -ity (с пресуффиксальным ударением) п своеоб-
разное как по форме, так и по семантике соотношение с precious
[zpresosl «драгоценный, манерно-изысканный» препятствуют даль-
нейшей адаптации этой формы. Говорящие на английском языке,
которые вообще используют это слово (а их меньшинство), вклю-
чают его в разряд явлений, отклоняющихся от структуры наиболее
обычных английских слов. Этот вторичный слой речевых навыков
обязан своим существованием с точки зрения истории старым
волнам заимствований, рассмотрением которых мы займемся не-
много позже.
В тех случаях, когда адаптация полностью завершена, как
в chair «стул» (древнее заимствование из старофранцузского) или
в ['Sowfr] chauffeur «шофер», иностранное происхождение формы
стирается и отличить ее от исконных форм не может ни говорящий,
ни, следовательно, лингвист, дающий правдивое описание языка.
Тем не менее историк, изучающий происхождение форм, опреде-
лит ее как форму заимствованную. Так, chair и ['sowfr] chauffeur
на современном этапе развития английского языка являются обыч-
ными английскими словами, но историк, принимая во внимание
их прошлое, охарактеризует их как заимствованные слова.
На всех ступенях развития языка ассимиляция иностранных
слов ставит много проблем. Довольно часто наблюдаются случаи
фонетической диссимиляции (см. § XXI.10) типа франц, marbre >
англ, marble «мрамор». По-видимому, здесь приходится считаться
с самыми разнообразными факторами, в том числе и с адаптацией,
основанной на речевых навыках отдельных говорящих. И тогда,
когда иностранная форма еще только приобретает статус заимст-
вованной формы, и после того, как этот статус уже достигнут, струк-
тура ее обычно остается непонятной. Некоторые языки, а внутри
494
ГЛАВА XXV
языков группы говорящих, знакомые с иностранными и полу-
иностранными формами, мирятся с таким положением дел; в
других случаях при дальнейшей адаптации народная этимология
может сделать форму структурно и лексически более четкой; ср.
англ. *groze > *groze-berry > gooseberry; asparagus > sparrow-
grass; crevise > crayfish > crawfish (cm. § XXIII.8). Классическим
примером подобной адаптации является замена в средневековом
немецком языке старофранцузского arbaleste «арбалет, самострел»
новообразованием Armbrust ['arm-,brust], букв, «рука-грудь».
Заимствованная форма подвергается фонетическим изменениям,
которые происходят в языке после ее усвоения. Это явление отли-
чается от фонетической субституции и других адаптирующих изме-
нений. Мы должны предположить, например, что когда такая ста-
рофранцузская форма, как vision [vi'zjom] (отражающая лат.
[wi:si'o:nem]), была заимствована в средневековый английский
язык, она подверглась незначительной фонетической субституции,
восстановить которую сейчас уже невозможно, и что это вызвало
появление закрепившегося впоследствии адаптированного вари-
анта с ударением на первом слоге. Однако дальнейшие изменения,
которые привели к совр. англ, ['vizn], должны быть отнесены за
счет фонетических изменений, происшедших в английском языке
уже после того, когда это слово было заимствовано. Вместе с
тем эти два процесса не всегда можно различить. После ряда
заимствований между адаптированными английскими формами и
их французскими первоисточниками возникло довольно регулярное
соотношение; всякое новое заимствование из французского языка
можно было адаптировать по образцу более старых заимствований.
Таким образом, расхождение между французским preciosite [рге-
siositel и английским preciosity [pre'sjasitij, pre'sjasitij] объяс-
няется не звуковыми изменениями, происшедшими в английском
языке после заимствования, но просто обычными соответствиями
между французскими и английскими типами — отношениями,
благодаря которым у говорящих по-английски и знакомых с фран-
цузским языком сложились вполне определенные навыки адап-
тации форм.
XXV.5. В тех случаях, когда фактор адаптации можно
учесть, анализ фонетического развития заимствованных форм часто
позволяет определить их фонетический облик в эпоху заимство-
вания, а тем самым определить и приблизительную дату различ-
ных звуковых изменений. Имя Caesar появляется в греческом
языке в написании (с буквами k, a, i), которое для более раннего
времени мы можем интерпретировать как [vkajsar], а для более
позднего — как ['kezsarl; оно появляется в аналогичном написа-
нии в готском языке, где значение диграфа ai точно не установлено
и форма гипотетически могла, следовательно, звучать в равной
ЗАИМСТВОВАНИЯ
495
степени и как [zkajsar] и как [zke:sar]. Данные формы убеждают
нас в том, что к эпохе заимствования этого слова в латинском
языке все еще произносилось начальное [к], и что, следовательно,
развитие в направлении современных форм, подобных ит. cesare
['cezarel, еще не зашло далеко (см. § XXI.5). В западногерман-
ских языках данное слово выступает как др.-в.-нем. keisur, др,-
-сакс. kesur, др.-англ, casere, причем за этим последним скры-
валось, очевидно, звучание [zka:se:rel. Эти формы подтверждают
нашу догадку о том, что в латыни Caesar произносилось с [к];
более того, они свидетельствуют о наличии дифтонга типа [aj]
в первом слоге латинского слова, поскольку соответствие южно-
немецкого ei, северного [е:] и английского [а:] является обычным
рефлексом прагерманского дифтонга; ср. *['stajnaz] «камень» >
др.-в.-нем. stein, др.-сакс. [ste:n], др.-англ. [sta:n]. Таким обра-
зом, в эпоху ранних контактов Рима с германскими народами пер-
вый слог латинского caesar, несомненно, звучал [kaj-1. С другой
стороны, западногерманскиеформы показывают нам, что различные
изменения дифтонга [aj] — в древнесаксонском в [е:] и в древне-
английском в [а:] — имели место уже после ранних контактов
с римлянами. Гласный второго слога и добавление третьего слога
в древнеанглийском языке, вне всякого сомнения, объясняется
какой-то разновидностью адаптации; в частности, английская
форма наводит на мысль о том, что римское слово было воспринято
так, как если бы оно произносилось * [kajzso:rius] > протоангл.
* [zkajso:rjaz]. Это слово было заимствовано из какого-то герман-
ского языка, скорее всего из готского *, славянами; в старосла-
вянском оно выступает как [tse:saril. Далее, в протославянский
период, как нам известно из соответствий между славянскими
словами, [aj] монофтонгизировалось в [е:], азатем [к] перед таким
[е:1 изменилось в [ts]. Так, и.-е. *[kwojzna:] «наказание», авест.
[kaena:], греч. [poj'ne:] выступает в старославянском как [tse:na]
«цена». Таким образом, славянское заимствование, несмотря на
свои явные отклонения, подтверждает нашу реконструкцию древ-
ней германской формы и к тому же позволяет нам датировать
протославянское изменение [kaj] в [tse:] периодом после ранних
заимствований из германских языков, которые, как указывает
история, имели место где-то примерно между 250 и 450 гг. н. э.
Более того, второй и третий слоги славянской формы свидетель-
ствуют о той же адаптации по германскому типу *[Zkajso:rjaz],
что и древнеанглийская форма; мы можем заключить, следова-
тельно, что эта адаптированная форма существовала также и у
готов, хотя в имеющейся у нас готской Библии, отражающей более
книжный тип языка, встречается правильное латинское kaisar.
* g готском языке это слово не засвидетельствовано.— Прим, ред,
496
ГЛАВА XXV
Латинское strata (via) «мощеная дорога» выступает в древне-
саксонском как ['stra:tal, в древневерхненемецком как ['stra:ssal
и в древнеанглийском как ['stre:t]. Мы делаем вывод, что это слово,
подобно caesar, было заимствовано до переселения англов, саксов
и ютов. В исконных словах соответствие немецкого [а:] и англий-
ского [е:1 отражает прагерманское [е:]; ср. *[zde:diz] «деяние»,
гот. [ga-'de:0s], др.-сакс, [da:d], др.-в.-нем. [ta:t], др.-англ. lde:d].
Таким образом мы заключаем, что ко времени, когда было заим-
ствовано лат. strata, в западногерманских языках уже произошло
изменение [е: 1 в [а:], поскольку они используют эту гласную
фонему для передачи лат. [а:]. С другой стороны, англо-фризское
изменение этого [а:] в передний гласный (ср. др.-англ, [е:]) про-
изошло, очевидно, позднее, чем заимствование слова «улица»;
это подтверждается древнефризской формой (зафиксированной,
правда, в гораздо более поздних памятниках), а именно strete.
Срединное [t] в германских словах показывает нам, что в эпоху
заимствования в латинском языке все еще произносилось ['stra:ta],
а не ['stradal (ср. ит. strada). В противоположность только что
сказанному более поздние заимствования, такие, как др.-в.-нем.
[zsi:da] «шелк», [zkri:da] «мел», имеют [d], что соответствует бо-
лее позднему латинскому произношению [zse:da, 'kre:da] при бо-
лее ранних латинских [zse:ta, zkre:ta] (см. § XXI.4). Наконец, [ss]
в верхненемецкой форме ['stra:ssa] свидетельствует о том, что южно-
немецкое изменение германского [t] в середине слова в аффрикаты
и сибилянты (см. § XIX.8) произошло после заимствования латин-
ского strata. Точно так же латинское [zte:gula] «черепица» высту-
пает в древнеанглийском как ['ti:gol] (откуда совр. tile), но в древ-
неверхненемецком оно имеет форму ['tsiagall (откуда совр. нем.
Ziegel [ztsi:gel]): заимствование произошло до верхненемец-
кого передвижения согласных; так обстоит дело с целым рядом
заимствований, относящихся к области техники и предметов, ис-
пользуемых в быту. В отличие от этого, латинские слова из сферы
литературы и науки, которые были заимствованы, по-видимому, в
период миссионерства, начиная с VII в., пришли слишком поздно,
чтобы их могло затронуть верхненемецкое передвижение согласных.
Латинское templum «храм», например, выступает в древневерх-
ненемецком языке как ['tempall, латинское tincta «окрашенное
вещество, чернила» — как ['tinkta], а латинское tegula подвер-
гается вторичному заимствованию и дает древневерхненемецкое
['tegall «горшок, реторта» (> совр. нем. Tiegel [zti:gel]). Аналогич-
ное повторное заимствование последнего слова мы обнаруживаем
и в древнеанглийском ['tijelel, но звуковые изменения здесь не
настолько разительны, чтобы можно было различить два хроноло-
гических слоя заимствований.
Определение хронологической последовательности верхненемец-
ЗАИМСТВОВАНИЯ
497
кого изменения [t] в аффрикаты и сибилянты является поистине
замечательным примером датировки при помощи заимствованных
форм. Германский архетип *['mo:to:] отражен в готском слове
['mo:ta], которое передает греческие слова со значением «налог»
и «место сбора пошлины» (например, в Послании Римлянам (13,7)
и в евангелии отМатфея(9,9—10)); существует также производное
lzrno:ta:ri:sl «сборщик налога, мытарь». Родственное ему древне-
английское [mo:t] встречается один раз в значении «денежная дань»
(евангелие от Матфея 22, 19); средневерхненемецкое ['muosse]
«плата мельнику» демонстрирует регулярное верхненемецкое пе-
редвижение [t 1 в свистящий и в равной степени регулярный пере-
ход [о:] в [ио]. Однако в юго-восточной части немецкой террито-
рии мы находим также древневерхненемецкое ['murtal «пош-
лина» (> совр. Maut) и топоним —название города на Дунае —
['mu:ta:run] (букв, «у взимателей пошлины») (> совр. Mautern).
В этих формах не только отсутствует передвижение [t], но содер-
жится также изолированное [и:] вместо германского [о:]. У нас
есть все основания полагать, что готское [о:] было близко к [и:]
и что в более позднее время оно, возможно, совпадало с послед-
ним. В соответствии с историческими данными, в первой половине
VI в. Теодорик Великий, готский император Италии, распростра-
нил свое господство вплоть до Дуная. Мы предполагаем поэтому,
что немецкое слово является заимствованием из готского и что,
следовательно, в эпоху, когда произошло это заимствование, пра-
германское [t] уже изменилось в баварском диалекте в свистящий;
[t] же готского слова было передано в баварском диалекте посред-
ством рефлекса прагерманского [d]; ср. др.-в.-нем. [hlurtl «гром-
кий» (> совр. laut) из прагерм. *['hlu:daz], др.-англ. [hlu:d].
Распространение готского ['mortal или, скорее, *['mu:ta] подтвер-
ждается также заимствованием в праславянский язык форм *['ту-
to, 'mytaril, например ст.-слав, [mytol «плата, дар», [mytarj]
«мытарь».
XXV.6. С точки зрения грамматики заимствованные формы
подчиняются системе заимствующего языка как в отношении
синтаксиса (some rouge «немного румян», this rouge «эти румяна»),
так и в отношении облигаторных словоизменительных форм (garages
«гаражи»), а также наиболее продуктивных, «живых» конструкций
словосложения (rouge-pot «горшочек румян») и словообразования
(to rouge «румяниться»; she is rouging her face «она румянит лицо»).
Менее часто одновременное заимствование нескольких иностран-
ных форм избавляет от необходимости подобной адаптации; так,
из русского языка в английский язык пришло не только bolshevik
«большевик», но и русская форма множественного числа bolshe-
viki, которую англичане используют наряду с обычной формой
множественного числа bolsheviks. С другой стороны, исконные
498
ГЛАВА XXV
грамматические конструкции, свойственные в эпоху заимство-
вания лишь небольшому числу традиционных форм, вряд ли будут
распространены на иностранные слова. После полной адаптации
заимствованное слово подчиняется тем же самым аналогиям,
что и любое сходное исконное слово. Так, от полностью ас-
симилировавшегося Esowfr] chauffeur «шофер» создано обратное
образование to chauffe I'sowf] «возить на машине»; ср. I had to
chauffe my mother around all day «Мне пришлось весь день возить
мою мать на машине».
Когда из какого-либо одного языка заимствуется значительное
число форм, между иностранными формами могут установиться
свои собственные грамматические отношения. Так, латино-фран-
цузские полукнижные слова имеют в английском языке свою
собственную морфологическую систему (см. § IX.9). По аналогии
с этой системой могут быть созданы новообразования. Так, muti-
nous «мятежный», mutiny «мятеж», mutineer «мятежник» образо-
ваны в английском языке, по образцу латино-французской мор-
фологии, от старого mutine, которое является заимствованием из
франц, mutin; во французском же языке подобных производных нет.
Точно так же due «должный, надлежащий» —’Заимствование из
французского, но duty «долг, пошлина», duteous «послушный дол-
гу», dutiable «подлежащий обложению (таможенной) пошлиной»
(и с исконным английским суффиксом — dutiful «исполненный
сознания долга»), по всей вероятности, не имели источника во
французском языке, но были образованы в английском языке с
помощью французских заимствованных суффиксов. Упомянем
также обратные образования от псевдофранцузских глаголов на
-ate (см. § XXIII.5).
Если какой-то аффикс встречается в достаточно большом числе
иностранных слов, он может быть распространен и на новообразо-
вания из исконного материала. Так, латино-французский суффикс
-ible, -able, как в agreeable «приятный, приемлемый», excusable
«извинительный», variable «изменчивый», был использован и в
таких формах, как bearable «сносный», eatable «съедобный», drin-
kable «годный для питья», в основе которых лежат исконные гла-
голы. Другими примерами французских суффиксов, соединенных с
исконно английскими исходными формами, могут служить breakage
«поломка», hindrance «препятствие», murderous «убийственный»,
bakery «булочная». В латинском языке существительные, обоз-
начающие «человека определенных занятий», образовывались
от других существительных при помощи суффикса -ariu-, как
monetarius «чеканщик, меняла» от moneta «монетный двор, моне-
та»; gemmarius «ювелир» от gemma «драгоценный камень»; telon-
arius «сборщик налогов, мытарь» от telonium «застава, где взимает-
ся дорожный сбор». Многие из них были заимствованы в древне-
ЗАИМСТВОВА НИЯ
499
германские языки; так, в древнеанглийском встречаются myntere,
tolnere, а в древневерхненемецком — gimmari. Однако уже в древ-
нейших германских памятниках можно видеть, что данный ла-
тинский суффикс соединяется с исконно германскими исходными
существительными. Латинскому lana «шерсть»: lanarius «чесальщик
шерсти» соответствует в готском wulla «шерсть» : wullareis ['wu-
Ua:ri:sl «чесальщик шерсти»; ср. также boka «книга» : bokareis
«писец, книжник», mbta «пошлина» : motareis «сборщик пош-
лины» или в древнеанглийском [wejn] «тележка» : ['wejnere]
«возчик». Случаи, подобные древнеанглийскому [re:af] «добыча,
награбленное добро» : ]'re:avere] «грабитель», когда имелся
также морфологически связанный глагол ['re: avian] «грабить, во-
ровать», привели к появлению новообразований по модели ]'ге:-
avian : 're:avere] даже при отсутствии исходного существительного,
как, например, в [zre:dan] «читать» : [zre:dere] «читатель» или
]'wri:tan] «писать» : ['wrhterel «писатель». Так возник английский
суффикс -ег действующего лица, который встречается во всех
германских языках. Совершенно аналогичным образом в гораздо
более позднее время тот же самый суффикс, заимствованный из
испанских пар типа banco ['bankol «банк» : banquero [ban'kero]
«банкир», стал соединяться с исконными словами тагальского
языка, например: [zsi:pa?] «футбол»: [sizpe:ro] «футболист» наряду
с исконным производным [ma:ni'ni:pa?] «футболист».
Если из какого-то одного языка было заимствовано большое
количество слов, то адаптации могли подвергаться под влиянием
чужой структуры даже исконные слова заимствующего языка.
В некоторых диалектах немецкого языка, в том числе и в литера-
турном языке, мы находим исконные слова, ассимилированные по
образцу акцентуации латино-французских заимствований: др.-в.-
нем. ['forhanal «речная форель», I'holuntar] «бузина, сирень»,
['wexxolter] «можжевельник» представлены в современном лите-
ратурном немецком языке в видеЕогеПе [fo'rele], Holunder [ho'lun-
der], Wacholder [va'xolder],
XXV.7. Когда говорящие на каком-либо языке вводят в упо-
требление иноземные предметы, они могут назвать их теми сло-
вами, какими в их родном языке называются сходные вещи.
Принимая христианство, германские народы сохранили, например,
некоторые языческие религиозные термины: god «бог», heaven
«небо», hell «ад» были просто перенесены в новую религию. Не
приходится и говорить, что тот процесс нивелировки, которому эти
слова обязаны своим единообразным отбором в различных герман-
ских языках, является лишь еще одним примером заимствования.
Языческое слово Easter «пасха» используется в английском и не-
мецком языках; нидерландский и скандинавские языки заимствова-
ли древнееврейско-греко-латинское слово pascha (дат.рааэке и т.д.).
500
ГЛАВА XXV
Если же близкого по значению слова в родном языке нет,
можно все же описать новый объект словами родного языка. Так,
греко-латинский специальный термин baptize «крестить» был в
дневнегерманских языках не заимствован, но парафразирован:
готы говорили daupjan, а немцы (вероятно, под влиянием готского)
— tauten «погружать(ся), окунать(ся)»; в древнеанглийском
говорили ['fulljan], по-видимому, из *[/full-wi:hjan] «делать пол-
ностью священным»; Древние скандинавы говорили ['skkrja] «де-
лать светлым и чистым». Это влечет за собой семантическое расши-
рение исконного слова. Языки американских индейцев прибегают
к описательным формам чаще, чем к заимствованию. Так, они пе-
редают whiskey «виски» как «огонь-вода», railroad «железная до-
рога» как «огонь-повозка». Индеец-меномини употребляет [ri:tew-
ew] «он читает», от английского read «читать», менее часто, чем свое
исконное описательное [wa:pahtam], букв, «он смотрит на это».
Электричество индеец-меномини называет «его взгляд» (имея в виду
громовержца), а разговор по телефону обозначает преимуществен-
но как «разговор по маленькой проволоке», а не как [telefo:newew]
«он говорит по телефону»; сложное слово «каучуковая повозка»
более распространено в меномини, чем заимствованное [atamo:pen]
«автомобиль». Орудия труда и кухонная утварь также обознача-
ются описательно терминами родного языка.
Если сам иностранный термин является описательным, описа-
ние может быть воспроизведено в заимствующем языке; особенно
часто это наблюдается в сфере абстрактной лексики. Многие из та-
ких английских специальных терминов представляют собой не что
иное, как переводы латинских и греческих описательных терми-
нов. Так, греч. [sunzejde:sis] «совместное знание, сознание, со-
весть» является производным от глагола [ej'denaj 1 «знать» с пред-
логом [sun] «с». Римляне перевели этот философский термин как
conscientia—сложное слово, составленное из scientia «знание»
и con- «с». Германские языки в свою очередь поступили так же.
В готском[hniQwissi:] «сознание» первый член значит «с», а второй —
абстрактное существительное, образованное от глагола «знать»
по модели греческого языка. В древнеанглийском [je-'wit] и древ-
неверхненемецком [gi-'wissida] префикс имел старое значение «с»; в
нижненемецких и скандинавских формах, таких, как древнеисланд-
ское ['sam-vit], префикс является регулярным заменителем ста-
рого [ga-]. Наконец, славянские языки переводят это слово как
«со» и «весть»; ср. русское ['so-uest] «совесть». Этот процесс, на-
зываемый калькированием (loan-translation), связан с семантиче-
ским изменением; исконные слова или компоненты, которые со-
единяются для образования исконных слов, очевидно, подвер-
гаются расширению значения. Более литературный и возвышенный
стиль во всех языках Европы изобилует семантическими расшире-
ЗАИМСТВОВАНИЯ
501
ниями подобного рода, преимущественно по древнегреческим моде-
лям, причем в качестве посредника часто выступает латинский, а
также французский или немецкий языки.Философы-стоики рассмат-
ривали все более глубокие эмоции как патологические и применя-
ли к ним термин ['pathos] «страдание, болезнь» — абстрактное
существительное от глагола I'paskho:] «я страдаю» (аорист ['ера-
thon] «я страдал»). Римляне перевели его как passio «страдание» —
абстрактное существительное от patior «я страдаю», и именно в
этом значении англичане обычно употребляют заимствованное
passion «страсть, душевное волнение». Немецкие писатели XVII в.,
подражая латинскому словоупотреблению или французскому pas-
sion, создали Leidenschaft «страсть, страдание» — абстрактное су-
ществительное от leiden «страдать»; славянские языки последовали
тому же примеру; ср. русск. [stras/] «страсть» — абстрактное су-
ществительное от [stra'da/1 «страдать». Древнегреческое [рго-
'ballo:] «я бросаю (что-то) перед (кем-то)» имело также переносное
употребление в формах среднего залога — [pro-'ballomaj] «я обви-
няю (кого-либо) в (чем-либо)». Латинское аналогичное сложное
слово, возможно, было калькой: говорили не только canibus cibum
ob-jicere «бросать пищу собакам», но также alicul probra objicere
«упрекать кого-либо за плохие поступки». Это было повторено и в
немецком языке: er wirft den Hunden Futter vor «он бросает пищу
перед собаками» и er wirft mir meine Missetaten vor «он упре-
кает меня за мои проступки». Использование таких слов, как
call, calling, в значении «занятие, призвание» восходит в анг-
лийском языке к хорошо известному понятию христианской
теологии. Английские слова подражают позднелатинскому слову
vocatio — абстрактному существительному от vocare «звать»; ана-
логичным образом немецкое Beruf «призвание, склонность, про-
фессия» образовано от rufen «звать», а русское Fzvanije] —• абст-
рактное существительное от [zva/] «звать». Огромная часть англий-
ской грамматической терминологии пережила этот процесс. Уже
древнегреческие грамматисты использовали слово [ vpto:sis] «па-
дение» с весьма своеобразным расширением — сначала в значении
«словоизменительная форма», а затем, специально,—-«падежная
форма». По такому же пути пошел латинский язык, где casus,
букв, «падение», использовалось аналогичным образом (откуда
англ, заимств. case «падеж»); по образцу латыни в свою очередь
было образовано немецкое Fall «падение, падеж» и такие славян-
ские формы, как русск. [pa'des], которое является книжным ино-
язычным (старославянским) вариантом [pa'dos] «падение». В анг-
лийском языке кальки были в большинстве случаев вытеснены,
как в приведенных выше примерах, латино-французскими полу-
учеными заимствованиями; так, сложная семантическая сфера
лат. communis, теперь охватываемая заимствованным common
502
ГЛАВА XXV
«общий, распространенный», оказала в древнеанглийском языке
влияние на расширение значения аналогичного по структуре
исконного слова ['je-'memel; точно так же обстоит дело в немец-
ком языке в отношении исконных форм gemein и gemeinsam. В рус-
ском языке кальки часто наблюдаются в старославянской форме,
поскольку этот язык был языком теологии.
В менее возвышенных сферах лексики английского языка
мы встречаем галлицизмы, такие, как a marriage of convenience
«брак по расчету», или it goes without saying «само собой разумеет-
ся», или I’ve told him I don’t know how many times «я говорил
ему не знаю сколько раз» и т. п., которые являются дословными
копиями соответствующих французских словосочетаний. Слово
superman «сверхчеловек» представляет собой перевод немецкого
слова, созданного Ницше. Для передачи значения «традиционный»,
«условный», «стилизованный» во французском и немецком языках
используется производное от существительного «стиль», ср. франц,
stylise [stilizej; по этому образцу в английском языке строится
окказиональное образование stylized «стилизованный».
Калькирование осуществляется иногда настолько неуклюже,
что часто влечет за собой неправильное понимание копируемой
формы. Так, древнегреческие грамматисты называли падеж
объекта при глаголе («прямое дополнение») термином [ajtia:-
ti'ke: vpto:sis] «падеж, относящийся к тому, что совершается»,
используя прилагательное, образованное от [ajtia/tos] «совершен-
ный, осуществленный», в основе которого в конечном счете лежало
существительное [aj'tia:] «причина». Этот термин был выбран,
по-видимому, под влиянием существования таких конструкций,
как «он построил дом», где слово «дом» занимало с точки зрения
синтаксиса индоевропейских языков позицию приглагольного
объекта. Однако слово [aj'tia:] имело также переносное значение
«вина, ответственность», и производный глагол ['aj'ti'aomaj] приоб-
рел значение «я обвиняю, порицаю». Вследствие этого латинские
грамматисты неправильно перевели данный греческий грамматиче-
ский термин как accflsativus, то есть как производное от accflso «я
обвиняю». Этот невразумительный термин, accflsativus, был в свою
очередь переведен на русский язык, где название падежа прямого
дополнения «винительный» образовано от [ui'nii] «винить». В языке
меномини, где существует только один ряд (глухой) взрывных,
английское слово Swede «швед» было понято как sweet «сладкий»,
и поэтому из-за неправильной кальки лесорубов-шведов стали
называть словом [saje:wenet], букв, «тот, кто сладок, мил». По-
скольку в этом языке нет ни фонем [1, г], ни звонкого [zl, назва-
ние города Флокс (Phlox, Висконсин) было интерпретировано
как frogs «лягушки» и переведено как [uma:hkahkow-meni:ka:n]
«лягушиный город».
ЗАИМСТВОВАН ИЯ
503
XXV.8. Лексические заимствования из области культуры пока-
зывают, чему один народ научился у другого. Недавние заимство-
вания в английский язык из французского относятся преимуще-
ственно к сфере женской одежды, косметики и предметов роскоши.
Из немецкого языка пришли названия более простых видов пищи
(frankfurter «сосиска», wiener «отбивная», hamburger «рубленый
шницель», sauerkraut «кислая капуста», pretzel «бублик», lager-
beer «легкое немецкое пиво») и некоторые философские и научные
термины (Zeitgeist «дух времени», wanderlust «страсть к путешест-
виям», umlaut «умлаут»). Из итальянского языка были заимство-
ваны музыкальные термины (piano «фортепиано», sonata «соната»,
scherzo «скерцо», virtuoso «виртуоз»). Из Индии пришли pundit
«брамин, ученый муж», thug «убийца, разбойник», curry «кэрри
(особый вид приправы)», calico «коленкор, ситец». Из языков аме-
риканских индейцев англичане восприняли tomahawk «томагавк»,
wampum «ожерелье из раковин», toboggan «кататься на санях»,
moccasin «мокасин». В свою очередь из английского языка в дру-
гие перешли такие названия, как roast beef «ростбиф» и beefsteak
«бифштекс» (ср. франц, bifteck [biftek], русск. [bif'sfeks]), а, кро-
ме того, некоторые термины из жизни высшего общества, как club
«клуб», high life «высший свет», five-o'clock (tea) «файвоклок»,
smoking «смокинг», fashionable «фешенебельный», а также боль-
шое количество спортивных терминов, например: match «матч»,
golf «гольф», football «футбол», baseball «бейсбол», rugby «регби».
Подобные заимствования могут распространяться на обшир-
ной территории, переходя от одного языка к другому вместе
с предметами торговли. Такие слова, как sugar «сахар», pepper
«перец», camphor «камфара», coffee «кофе», tea «чай», tobacco
«табак», получили распространение во всем мире. Конечным
источником слова sugar является, по-видимому, скр. ['garkara:]
«рассыпчатое вещество, бастр, желтый сахарный песок»; различ-
ные формы таких слов, как, например, франц, sucre [sykr], ит.
zucchero ['tsukkero] (откуда нем. Zucker I'tsuker]), греч. ['sakk-
haron] (откуда русск. ['saxar]), объясняются процессами субсти-
туции и адаптации, которые имели место при самых разнообраз-
ных условиях в заимствующих языках и в языке — источнике за-
имствования; исп. azucar [a'Qukar], например, представляет собой
заимствованную арабскую форму с определенным артиклем —
[as sokkar] «сахар», так же как англ, algebra, alcohol, alchemy
содержат арабский артикль [а1]. Именно этот фактор широкой
распространенности заимствованных терминов из области куль-
туры мешает нам реконструировать словарный состав индоевро-
пейского праязыка в случаях, подобных слову hemp «конопля»
(см. § XVIII.14). Слова ахе «топор», sack «мешок», silver «серебро»
встречаются в различных индоевропейских языках, но с такими
604
ГЛАВА XXV
фонетическими особенностями, которые изобличают в них древние
заимствования, по всей вероятности, с Востока. Слово saddle
«седло» зафиксировано во всех германских языках в виде едино-
образного германского *['sadulaz], но поскольку оно содержит
корень «сидеть» с индоевропейским [dl (как в лат. sedeo «я сижу»),
не подвергшимся передвижению, мы должны предположить, что
saddle было заимствовано в германский праязык из какого-то дру-
гого индоевропейского языка, вероятно, из языка юго-восточного
ареала, у одного из кочевых народов, причем заимствовано уже
тогда, когда переход [d>t] завершился. Славянское слово со зна-
чением «сто», старославянское [suto], выделяемое фонетически как
заимствование из какого-то сходного источника, очевидно, иран-
ского языка, относится к той же географической области. Ранние
контакты народов, говоривших на германских языках, с римля-
нами находят отражение в слое заимствований из области культу-
ры, которые относятся к периоду, предшествовавшему переселению
англосаксов: лат. vmum > др.-англ. [wi:n] > совр. wine «вино»;
лат. strata (via) > др.-англ. [stre:t] > совр. street «улица»; лат.
саиро «торговец вином» отражено в др.-англ. ['/se:apian] «поку-
пать» (ср. нем kaufen) и в совр. cheap «дешевый», chapman «стран-
ствующий торговец, коробейник»; лат. mango «торговец рабами,
коробейник» > др.-англ. I'mangere] «торговец» (сохранившееся
в fishmonger «торговец рыбой»); лат. moneta «монетный двор, мо-
нета» > др.-англ, mynet «монета». К этому же слою заимствова-
ний относятся pound «фунт», inch «дюйм», mile «миля»; др.-англ,
[/sirs] «вишня», ['persokl «персик», ['pise] «горох». С другой сто-
роны, римские солдаты и торговцы также многому научились от
германцев. Об этом свидетельствует не только употребление гер-
манских слов латинскими авторами; гораздо более показательно
в этом отношении наличие в романских языках очень древних
германских заимствований. Так, др.-герм. *['werro:] «смятение,
беспорядок» (др.-в.-нем. ['werra]) выступает с обычной субститу-
цией [gw-] на месте герм, [w-] как лат. *['gwerra] «война» в италь-
янском guerra ['gwerra], французском guerre [ge:r] (англ, war
«война» представляет собой, как это часто бывает, обратное заим-
ствование из французского языка в английский); др.-герм.
*['wi:so:] «способ, манера» (др.-англ. [wi:s]) выступает в виде
лат. *['gwi:sal в итальянском и испанском guisa, французском
guise [gi:z]; англ, guise «манера, обычай» — заимствование из
франц., сосуществующее с исконным wise «способ, манера». Герм.
*['wantuz] «рукавица» (нидерл. want, швед, vante) выступает как
лат. *['gwantus] в итальянском guanto «перчатка», французском
gant [gan 1; англ, gauntlet «рукавица» — заимствование из фран-
цузского. Другими германскими словами, которые перешли в
латинский язык в первые столетия нашей эры, являются hose «чул-
ЗАИМСТВОВАНИЯ 505
ки» (> ит. uosa «гамаши, краги»; см. выше§ XXIV.3), soap «мыло»
(> лат. sapo), * ['Qwahljo:] «полотенце» (> франц, touaille, откуда
в свою очередь англ, towel «полотенце»), roast «жарить» (>франц,
rotir, откуда в свою очередь англ, roast «жарить»), helmet «шлем»
(> франц, heaume), crib «кормушка, ясли» (> франц, creche),
flask «фляжка» (> ит. fiasca), harp «арфа» (> франц, harpe). При-
мером кальки может служить также лат. companio «товарищ»
(ср. англ, companion), которое представляет собой синтетическое
сложное слово, состоящее из con- «с, вместе с» и pan is «хлеб» и
построенное по модели германского * [ga-'hlajbo: ], готского
[ga'hlajba] «товарищ» — образования, типичного именно для гер-
манских языков и содержащего префикс * [ga-1 «вместе с, сов-
местно с» и *['hlajbaz] «хлеб» (> англ, loaf «булка, хлебец»).
Глава XXVI
ЗАИМСТВОВАНИЯ в условиях двуязычия
XXV1.1. 3 аимствование языковых форм из области культуры
является обычно процессом обоюдным, он односторонен только в
том смысле, что один народ может дать больше, чем другой. Так,
в период миссионерства, начиная с VII в. и далее, древнеанглий-
ский язык заимствовал такие латинские слова, связанные с
христианством, как church «церковь», minister «священник»,
angel «ангел», devil «дьявол», apostle «апостол», bishop «епископ»,
priest «священник», monk «монах», пип «монахиня», shrine «рака,
гробница», cowl «ряса, сутана», mass «месса», а также копировал
латинские образцы путем калькирования, носам в это время не дал
взамен ничего. Скандинавские языки содержат целый ряд торго-
вых и морских терминов из нижненемецкого, восходящих к пе-
риоду торгового превосходства ганзейских городов в эпоху позд-
него Средневековья; точно так же и в русском языке существует
немало морских терминов из нижненемецкого и нидерландского
языков.
Несмотря на подобные случаи, мы, как правило, можем про-
вести различие между обычным заимствованием и заимствованием
в условиях двуязычия (intimate borrowing), которое наблюдается
в тех случаях, когда на двух языках говорят в территориально и
политически едином коллективе. Такая ситуация возникает по
большей части как следствие завоевания, но иногда, что реже, в
результате мирного переселения. Подобные заимствования носят
односторонний характер: мы различаем язык «высший» (upper), или
господствуюищй, на котором говорят завоеватели или какая-либо
привилегированная группа населения, и язык «низший»* (lower),
на котором говорит побежденный народ или, как в Соединенных
Штатах Америки, рядовые иммигранты. Заимствование идет пре-
имущественно из господствующего языка и очень часто распростра-
няется на языковые формы, не связанные с нововведениями в об-
ласти культуры.
Крайним случаем заимствования в условиях двуязычия являет-
ся взаимодействие языков иммигрантов с английским языком в
Соединенных Штатах. Английский язык — язык господствующий
* В связи с тем что термины «высший» и «низший» применительно
к языку для нас необычны, в настоящем издании они даются в кавычках.
— Прим. ред.
ЗАИМСТВОВАНИЯ в УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
507
— заимствует из языков иммигрантов только определенные, наи-
более характерные слова, такие, как spaghetti «спагетти» из италь-
янского, delicatessen «деликатесы», hamburger «рубленый шницель»
и т. д. (или посредством калькирования — liver-sausage «ливерная
колбаса») из немецкого. Что касается иммигрантов, то они заимст-
вуют гораздо больше слов из области культуры. Говоря на своем
родном языке, они имеют возможность обозначать английскими
названиями любое количество предметов, с которыми они сталки-
ваются, приехав в Америку: baseball «бейсбол», aiderman «олдер-
мен— член городского управления», boss «босс», ticket «билег,
список кандидатов какой-либо партии на выборах». В иных слу-
чаях они создают кальки; ср. нем. erste Papiere «первые бумаги
(для въезда в страну)»*. Основания для заимствования таких слов,
как policeman «полисмен», conductor «кондуктор, проводник»,
street-car «трамвай», depot «железнодорожная станция», road «же-
лезная дорога», fence «изгородь, забор», saloon «бар», менее оче-
видны, но можно все же сказать, что американские разновидности
этих явлений так или иначе отличаются от европейских. Однако в
очень многих случаях даже такое объяснение оказывается неприем-
лемым. Вскоре после того как немец попадает в Америку, он начи-
нает употреблять в своей немецкой речи множество английских
форм, таких, как coat «пальто», bottle «бутылка», kick «пинок»,
change «перемена». Он будет, например, говорить Ich hoffe, Sie
werden’s enjoyen [ix 'hofe, zi: 'verden s en'tsojen] «Я надеюсь,
это доставит вам удовольствие» (ср англ. I hope you’ll enjoy it)
или Ich hab’ einen kalt gecatched [ix ha:p ajnen 'kalt ge'ketst]
«Я простудился» (ср. англ. I’ve caught a cold). Он создает такие
кальки, как Ich gleich’ das nicht [ix 'glajx das 'nixtj «Мне это не
нравится» (ср. англ. I don’t like that), где по образцу английского
like от прилагательного gleich «равный, похожий» образуется
глагол со значением «любить, нравиться» Некоторые из этих вы-
ражений, как, например, последнее, стали общепринятыми в
языке немецких иммигрантов в Америке. Фонетическая, грамма-
тическая и лексическат фазы этих заимствований заслуживают
гораздо более тщательного изучения, чем они до сих пор полу-
чили. Закрепление того или иного iрамматического рода за ан-
глийскими словами в речи немецких и скандинавских иммигран-
тов оказалось весьма плодотворной темой для исследования.
Практическая сторона этого процесса вполне очевидна. На
«высшем» языке говорит господствующая и привилегированная
группа населения, и самые разные средства нажима побуждают
говорящего на низшем языке использовать язык именно данной
* First papers — в Америке — первые документы, подаваемые урожен-
цами других стран, ходатайствующими о принятии в гражданство СЩД.—
Прим, перед.
508
ГЛАВА XXVI
группы. Несовершенное владение этим языком вызывает насмешки
и приводит к серьезным неудобствам. Общаясь со своими това-
рищами на родном языке, говорящий, возможно, будет даже гор-
диться, украшая его заимствованиями из господствующего языка.
В большинстве случаев близкого контактирования «низшим»
языком является язык коренного населения, а «высшим»— язык за-
воевателей. Последние часто составляют меньшинство; процесс за-
имствования редко протекает с такой головокружительной быстро-
той, как в приведенном примере с американскими иммигрантами.
Его скорость зависит, по-видимому, от ряда факторов. Так, если
говорящие на «низшем» языке находятся в соприкосновении с го-
ворящими на том же языке на незавоеванной территории, их язык
будет изменяться менее быстро. Чем малочисленнее завоеватели,
тем медленнее темп заимствования. Другим замедляющим факто-
ром является культурное превосходство побежденного народа,
действительное или отстаиваемое по традиции. Так, в семьях
образованных иммигрантов даже в Америке на протяжении многих
поколений может сохраняться родной язык, и лишь с незначитель-
ной примесью английского языка.
По-видимому, те же самые факторы, разнящиеся, однако, по
степени значимости, могут в конечном счете привести к неупотреб-
лению (отмиранию) одного или другого языка. Количественные дан-
ные играют здесь большую роль, чем в вопросе о заимствованиях.
У иммигрантов Америки процесс отмирания родного языка, как и
заимствование, протекает в очень быстром темпе. Если иммигрант
в языковом отношении изолирован, если его культурный уровень
низок, если, наконец, что очень важно, он вступает в брак с ли-
цом, говорящим на другом языке, он может совершенно прекра-
тить пользоваться своим языком или вообще утратить способ-
ность говорить на нем вразумительно. Английский язык стано-
вится его единственным языком, хотя он, возможно, владеет им
весьма несовершенно; английский язык становится родным языком
его детей. Вероятно, вначале они будут говорить на английском,
внося в него иноязычные навыки, но внешние контакты вскоре
приводят к полному или почти полному устранению этих откло-
нений. В других случаях иммигрант продолжает говорить на
своем родном языке дома; этот язык остается родным языком его
детей, но в школьном возрасте или даже раньше его дети пере-
стают пользоваться им, и их единственным языком становится ан-
глийский. И хотя английский язык детей иммигрантов сохраняет
известный иностранный колорит, они плохо владеют или совсем не
владеют языком своих родителей; двуязычие встречается редко.
В условиях завоевания процесс отмирания языка может затянуться
надолго. Он может захватить два или более поколения говорящих
на двух языках; затем в какой-то период может появиться поколе-
ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
509
ние, которое в зрелом возрасте больше не употребляет «низшего»
языка и передает своим детям уже только один язык — «высший».
Может, однако, случиться и так, что сохранится «низший»
язык, а язык господствующей группы отомрет. Если завоеватели
немногочисленны или особенно если с ними нет женщин, такой
исход вполне вероятен. В случаях не столь крайних завоеватели
продолжают на протяжении многих поколений говорить на своем
собственном языке, но все больше и больше сталкиваются с необ-
ходимостью употреблять также и язык завоеванного народа. Как
только они превращаются просто в двуязычный господствующий
класс, утрата менее необходимого «высшего» языка может про-
изойти очень легко; таков был конец нормано-французского языка
в Англии.
XXV 1.2. Итак, столкновение языков может протекать в самых
различных формах. Все население может, в конце концов, начать
говорить на «высшем» языке: так, латинский язык, принесенный в
Галлию примерно в начале новой эры римскими завоевателями,
через несколько столетий вытеснил кельтский язык галлов. Все
население может начать говорить и на «низшем» языке: норман-
ский французский язык, проникший в Англию в результате нор-
манского завоевания (1066 г.), был через триста лет полностью вы-
теснен английским языком. Может произойти и территориальное
размежевание языков: когда английский язык в V в. н. э. проник в
Великобританию, он оттеснил исконные кельтские языки в отда-
ленные районы острова. В подобных случаях за этим следует борьба
вдоль языковых границ за распространение того или другого язы-
ка. В Англин корнский язык вымер около 1800 г., а валлийский
язык продолжал медленно отступать и терять свои позиции до
самого последнего времени.
Однако во всех случаях именно «.низший» язык преимущественно
заимствует у «высшего». Таким образом, если «высший» язык вы-
живает, он остается таким, как был, за исключением некоторых
заимствований из области культуры, которые он мог бы взять у
любого соседа. Так, романские языки содержат лишь немногие
заимствования, относящиеся к области культуры, из языков,
которые ранее, до римского завоевания, господствовали на тер-
ритории их распространения; в английском языке имеется лишь
несколько подобных заимствований из кельтских языков Велико-
британии, а в американском варианте английского — из языков
американских индейцев или из языков иммигрантов XIX в. В слу-
чае завоевания заимствования из области культуры, встречающие-
ся в «высшем» языке, представляют собой главным образом то-
понимы; вспомним, например, унаследованные от индейцев топо-
нимы в американском варианте английского языка, такие,
как Массачусетс, Висконсин, Мичиган, Иллинойс, Чикаго,
S10
ГЛАВА XXVI
Милуоки, Ошкош, Шебойган, Вокеган, Маскегон. Интересно отме-
тить, что в тех областях Северной Америки, где английский язык
вытеснил нидерландский, французский или испанский, послед-
ние оставили такие же следы, как любые другие «низшие» языки.
Так, из нидерландского языка в английский пришли слова: cold-
slaw «салат из шинкованной капусты», cookie «домашнее печенье»,
cruller «жареный пирожок», spree «веселье, кутеж», scow «шалан-
да», boss «босс» и особенно географические названия: Скулкилл,
Кэтскилл, Гарлем, Боуери. Названия местностей дают ценные
сведения об исчезнувших языках. Так, широкая полоса кельтских
топонимических названий протянулась через всю Европу от Чехо-
словакии до Англии: Вена, Париж, Лондон — все эти названия
кельтского происхождения. Славянские топонимические названия
распространены в Восточной Германии: Берлин, Лейгщиг, Дрез-
ден и пр.
С другой стороны, если выживает «низший» язык, то он со-
храняет следы борьбы, что проявляется в многочисленных заим-
ствованиях. Классическим примером этого может служить англий-
ский язык с его заимствованиями из нормано-французского язы-
ка и его обширным слоем полуученых (латино-французских)
слов. Начало этого процесса было положено битвой при Гастингсе
(1066 г.). Первое появление французских слов в письменных па-
мятниках английского языка приходится преимущественно на
период с 1250 по 1400 г.; это означает, очевидно, что заимствова-
ние в каждом случае имело место фактически за несколько десяти-
летий до указанной даты. Примерно к 1300 г. человек, принадле-
жавший к английской аристократии, независимо от своего проис-
хождения, либо владел двумя языками в равной степени, либо
по крайней мере хорошо владел французским языком как языком
иностранным. Народные массы говорили только по-английски.
В 1362 г. было предписано вести судопроизводство на английском
языке; в том же году речь при открытии парламента была произне-
сена на английском языке. Столкновение двух языков, длившееся
приблизительно с 1100 г. по 1350 г., не оказало, по-видимому,
влияния на фонетическую или грамматическую структуру англий-
ского языка, разве только в гом смысле, что в заимствованных
формах сохранились некоторые своеобразные фонетические черты,
например начальные [v-, z-, J-], и многие особенности морфологи-
ческой системы французского языка. Однако в области лексики
влияние французского языка было огромным. Английский язык
заимствовал слова, относящиеся к управлению государством
(state «государство», crown «корона», reign «царствование», power
«сила, власть», country «страна», people «народ», prince «принц,
государь, князь», duke «герцог», duchess «герцогиня», peer «пэр,
лорд», court «двор»), к юриспруденции (judge «судья», jury «присяж-
ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ двуязычия
511
ные», just «справедливый», sue «возбуждать дело», plea «оправда-
ние, довод, слово для защиты», cause «процесс», accuse «обвинять»,
crime «преступление», marry «вступать в брак», prove «доказы-
вать, утверждать», false «фальшивый», heir «наследник»), к воен-
ному делу (war «война», battle «сражение», arms «оружие»,
soldier «солдат», officer «офицер», navy «флот», siege «осада», danger
«опасность», enemy «враг», march «марш, походное положение»,
force «сила, войско», guard «стража, караул»), к религии и морали
(religion «религия», virgin «дева», angel «ангел», saint «святой»,
preach «проповедовать», pray «молиться», rule «правило, норма»,
save «спасать», tempt «искушать», blame «порицание, ответствен-
ность, вина», order «порядок, приказ, духовный сан», nature «при-
рода», virtue «добродетель», vice «порок», science «наука», grace
«грация, милость, такт», cruel «жестокий», pity «жалость», mercy
«милосердие»), к охоте и спорту (leash «свора», falcon «сокол»,
quarry «добыча», scent «след, чутье», track «след, трек», sport
«спорт», cards «карты», dice «игральные кости», асе «очко, туз»,
suit «масть», trump «козырь», partner «партнер»); много слов
общекультурного значения (honor «честь», glory «слава», fine «пре-
восходный, изысканный, тонкий», noble «благородный», art «ис-
кусство», beauty «красота», color «цвет», figure «фигура, образ,
изображение», paint «заниматься живописью», arch «свод», tower
«башня», column «колонна», ра1асе«дворец», сазНе«замок»), а также
слова, относящиеся к домашнему хозяйству, то есть такие слова,
которые слуги могли усвоить от господина и госпожи (chair «стул»,
table «стол», furniture «мебель», serve «служить», soup «суп», fruit
«фрукты», jelly «желе», boil «варить», fry «жарить», roast «жарить,
печь», toast «гренок, тост»); в этой последней области мы обнару-
живаем часто упоминаемое различие между исконно английскими
названиями живых животных (ох «бык», calf «теленок», swine
«свинья», sheep «овца») и заимствованными из французского языка
названиями их мяса (beef «говядина», veal «телятина», pork «сви-
нина», mutton «баранина»). Следует отметить, что и английские
имена собственные пришли в основном из французского языка,
как, например, Джон, Джеймс, Франческа, Элен, и в том числе
даже те, которые имеют в конечном счете германское происхож-
дение, как Ричард, Роджер, Генри.
XXVI.3. Наличие заимствованных слов в более широкой се-
мантической сфере, чем сфера нововведений в области культуры,
позволяет нам обнаружить сохранившийся «низший» язык, и это
проливает свет не только на историческую обстановку того вре-
мени, но также благодаря показаниям самих заимствованных
слов и на языковые явления более древней эпохи. Немало све-
дений относительно более древних периодов развития герман-
ских языков мы черпаем из заимствованных слов в языках тех
612
ГЛАВА XXVI
народов, которые некогда находились под господством герман-
ских племен.
Финский, лопарский и эстонский языки содержат сотни слов,
явно германских по происхождению, например финские kuningas
«копинг, король», lammas «овца», rengas «кольцо», niekla «игла»,
napakaira «бурав», pelto «поле» (см. § XVIII.6). Эти заимствован-
ные слова встречаются не только в таких семантических сферах,
как политические институты, оружие, инструменты и одежда, но
также среди названий животных, растений, частей тела, мине-
ралов, в сфере абстрактных отношений и отвлеченных свойств.
Поскольку звуковые изменения, имевшие место в финском языке,
отличаются от тех, которые произошли в германских языках, эти
заимствованные слова дополняют результаты, полученные путем
применения сравнительного метода, особенно в связи с тем, что
древнейшие из этих заимствований относятся примерно к началу
нашей эры, то есть ко времени за много веков до появления са-
мых ранних письменных памятников германских языков.
Во всех славянских языках можно найти ряд германских заим-
ствований, проникших, очевидно, еще в протославянский язык.
Более древний слой напоминает германские заимствования в фин-
ском языке, например ст.-слав. [kunendzi] «князь»< * ['kuninga-l,
ст.-слав. [xle:bu] «зерно, хлеб» <; * ['hlajba-] (гот. hlaifs «хлеб»,
англ, loaf «булка, хлебец»), др.-чешек. [neboze:z] «бурав» <;
* ['nabagajza-l. Более поздний пласт, включающий термины куль-
туры греко-латинского происхождения, демонстрирует некоторые
специфически готские особенности; к этому слою относятся такие
слова, как ст.-слав. [kotilu] «котелок, чайник» < *['katila-], ст.-
слав. [mytol «пошлина» < * ['mortal, ст.-слав. [tsersari] «император»
< *['kajso:гjа-] (см. § XXV.5), ст.-слав. [userendzi] «серьга» <;
* ['awsa-hringa-l. Отсюда можно сделать вывод, что более древний
пласт заимствований относится еще к протоготскому периоду и
датируется началом нашей эры, а более поздний пласт восходит
к готскому языку той эпохи, которая представлена в имеющихся
у нас письменных памятниках IV в.
Во время так называемого Великого переселения германские
племена захватывали различные части Римской империи. В латин-
ском языке той эпохи уже существовал ряд старых германских
заимствований из области культуры (см. § 25.8); новые заимст-
вования периода миграции можно узнать отчасти по их географиче-
скому распределению, либо по формальным особенностям, указы-
вающим на диалект завоевателей. Так, гласный в итальянском
elmo ['elmo] «шлем» отражает старое [il, а германское [е] в слове
типа *['helmaz] (др.-англ, helm) выступает как [i] только в гот-
ском языке; готы правили Италией в VI в. С другой стороны, слой
германских слов, характеризующихся передвижением согласных,
ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ ДВУ ЯЗЫЧИЯ
513
подобным верхненемецкому, отражает нашествие и господство
лангобардов. Так, итальянское tattera ['tattera] «хлам» является,
по-видимому, заимствованием из готского, но zazzera ['tsattseral
«длинные волосы» отражает лангобардскую форму того же самого
германского слова. Итальянские ricco «богатый», elso «рукоятка»,
tuffare «нырять, погружаться» также выделяются как заимство-
вания из лангобардского.
Наиболее обширные заимствования из германских языков в
романские обнаруживаются во французском языке. Заимствования
во французский язык из языка франкских завоевателей начиная
с названия самой страны — France «Франция» — наполняют весь
словарный состав. Примерами служат франкск. * ['helm] «шлем» >
ст.-франц, helme (совр. heaume [o:m]); франкск. * ['falda-,sto: 1 i]
«складной стул» > ст.-франц, faldestoel (совр. fauteuil [fotoe:j]
«кресло»); франкск. * [brum] «коричневый»> франц, brun; франкск.
*[bla:w] «голубой» > франц, bleu; франкск. *['hatjan] «ненави-
деть» > франц, hair; франкск. * ['wajdanoin] «добывать, зарабаты-
вать» > ст.-франц. gaagnier (совр. gagner; англ, gain — с тем же
значением - пришло из французского). Этот последний пример
иллюстрирует тот факт, что многие из французских заимствований
в английском языке имеют в конечном итоге германское происхож-
дение. Так, английское ward «опека, стража» является исконной
формой и отражает древнеанглийское ['weardjan]; родственное
ему франкское *['\vardo:n] выступает во французском языке как
garder [garde] «хранить, стеречь» и было заимствовано в английский
язык как guard «стража».
Не удивительно поэтому, что и личные имена в романских
языках в основном германского происхождения, как, например,
франц. Луи, Шарль, Анри, Робер, Роже, Ришар или испанские
Альфонсо (предположительно < гот. * ['ha0u-funs] «готовый к дра-
ке»), Адольфо (предположительно < гот. [za0al-ulfs] «волк земли»).
Имена собственные, характерные для аристократии, продолжают
существовать даже тогда, когда «высший» язык в других сферах
отмирает.
Повторные завоевания могут буквально наводнять язык заим-
ствованиями. Говорят, что в албанском языке в основной словар-
ный фонд входит лишь несколько сотен исконных слов; все осталь-
ные слова представляют собой заимствования из господствовавшие
языков—латинского, романских, греческого, славянских и турец-
кого. Цыгане в Европе говорят на языке индо-арийской семьи. Ка-
залось бы, в различных местах их пребывания они были достаточно
изолированы, чтобы сохранить свой язык, но цыганский язык
всегда выступал в качестве «низшего» языка, который питался
заимствованиями из других языков. Все цыганские диалекты
содержат, в частности, заимствования из греческого языка.
614
ГЛАВА XXVI
Ф. Н. Финк определяет язык немецких цыган просто как такой
диалект цыганского языка, в котором «любое выражение, отсут-
ствующее в словаре», заменяется соответствующим немецким сло-
вом, например ['flikerwa:wa] «я чиню» от нем. flicken «чинить»,
или ['§tu:lo] «стул» от нем. Stuhl. Однако система словоизменения
остается незатронутой; фонетика также явно отличается от не-
мецкой.
Модели «высшего» языка могут оказать влияние даже на грам-
матические формы «низшего» языка. Англицизмы, скажем, не-
мецкого языка иммигрантов в Америке находят много параллелей
в языках побежденных народов; так, говорят, что ладинскому
языку в значительной степени присущ синтаксис соседнего немец-
кого языка, хотя морфемы здесь латинские. В английском языке
мы находим не только латино-французские аффиксы, как в
eatable «съедобный», murderous «убийственный» (см. § XXV.6), но
также некоторые не свойственные ему особенности фонетической
системы, как в zoom «резкий подъем самолета; свечка», jounce
«ударяться». Неразличительные признаки фонем, по-видимому,
не заимствуются. Когда мы наблюдаем, как американец немецкого
происхождения (английский язык которого может в то же время
обнаруживать определенные черты, характерные для немецкого
языка) использует в своем немецком языке американо-английское
[11 или [г], мы можем объяснить это, сказав, что немецкий язык
для него — иностранный.
С изменением политических или культурных условий говорящие
на «низшем» языке могут сделать попытку прекратить или даже
искоренить заимствования. Так, немцы вели долгую и во многом
успешную кампанию против латино-французских заимствований,
а славянские народы — против немецких. В чешском языке из-
бегают даже калек; так, [zana:ska] «отдельная запись (как в гросс-
бухе)» (абстрактное существительное от глагола со значением
«вносить») —калька с нем. Eintragung «внесение, отдельная за-
пись» — заменяется подлинно исконным [za:pis] «запись, записы-
вание».
XXV 1.4. Помимо обычных случаев столкновения языков,
когда «высший» язык, если он сохраняется, остается неизмен-
ным, а «низший» язык, если он продолжает существовать, обога-
щается за счет многих заимствованных слов и калек или даже син-
таксических конструкций, известно немало случаев, когда, по
всей вероятности, происходит нечто иное. Теоретически можно
предположить ряд самых невероятных возможностей. Отвле-
каясь от мистической версии теории субстрата (см. § XXI.9),
можно представить себе, что многочисленное население, несовер-
щенно усвоившее «высший» язык, закрепляет свой вариант этого
языка, что ведет к вытеснению того типа данного языка, на кото-
ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ двуязычия
515
ром говорили высшие классы общества. С другой стороны, мы не
знаем того предела, до которого «низший» язык может видоизме-
няться, продолжая тем не менее существовать. Наконец, можно
представить себе, что столкновение двух языков завершится столь
равномерным смешением, что историк будет не в состоянии ре-
шить, какой слой следует считать основным источником навыков,
а какой — результатом заимствования. Впрочем, мы не знаем,
какие из этих или других предполагаемых осложнений действи-
тельно имели место, и никому еще, видимо, не удалось объяс-
нить конкретные случаи смешения, отклоняющиеся от обычных.
Начиная с конца VIII в. датские и норвежские викинги совер-
шали набеги на Англию и основывали там свои поселения; с 1013
по 1042 г. Англией правили датские короли. Однако скандинавские
элементы в английском языке не соответствуют тому типу заимст-
вований, который оставляет после себя «высший» язык. Они огра-
ничены пределами простейшей, чисто бытовой лексики: egg «яйцо»,
sky «небо», оаг «весло», skin «кожа», gate «ворота», bull «бык»,
bait «приманка», skirt «юбка», fellow «товарищ», husband «муж»,
sister «сестра», law «закон», wrong «неправильный», loose «свобод-
ный», low «низкий», meek «мягкий, кроткий», weak «слабый», give
«давать», take «брать», call «звать», cast «бросать», hit «поражать,
ударять». Наречие и союз though «хотя» является скандина-
визмом, так же как и местоименные формы they «они», their «их»,
them «им»; исконная форма [ml, как в I saw’em «я видел их» (<
др.-англ, him — формы дат. п. мн. ч.), рассматривается сейчас
как безударный вариант заимствованной формы them. Северная
Англия изобилует скандинавскими топонимами. Нам неизвестно,
какие обстоятельства привели к такому своеобразному резуль-
тату. Данные языки были в период их соприкосновения, по всей
вероятности, взаимопонятными. Видимо, соотношение указанных
языков по числу говорящих и по той роли, какую они играли, было
различным в различных местностях и с течением времени под-
вергалось самым различным сдвигам.
Рассмотрение многих необычных типов заимствований приводит
к предположению о том, что в ряде случаев «высший» язык испыты-
вал влияние «низшего». Наиболее ярким примером является испан-
ский язык в Чили. В Чили яростное сопротивление местного на-
селения привело к очень большому наплыву испанских солдат,
которые селились в этой стране и брали в жены местных женщин.
В отличие от остальных стран Латинской Америки в Чили исчезли
местные индейские языки. Здесь говорят только по-испански, и
этот испанский язык отличается в фонетическом отношении от
испанского, на котором говорят (господствующие классы) в осталь-
ных странах Южной Америки. Особенности испанского языка в
Чили объясняются влиянием туземных языков, которые были
516
ГЛАВА XXVI
вытеснены испанским; существует предположение, что это явилось
следствием того, что дети от первых смешанных браков усвоили
фонетические недостатки речи своих матерей.
Некоторые характерные особенности романских языков также
рассматривались как отражение местных языков, вытесненных ла-
тинским. Чтобы принять это положение, необходимо доказать,
что данные явления действительно датируются тем временем, когда
говорящие на языках, предшествовавших латыни, несовершенно
усвоив латинский язык, передали его в такой форме своим детям.
Если бы дело обстояло именно так, мы должны были бы предполо-
жить, что класс должностных лиц и колонистов, говоривших на
латинском языке как на родном, был недостаточно многочислен,
чтобы обеспечить постоянно наличествующий образец, который
привел бы к сглаживанию указанных дефектов. На самом же деле
своеобразные черты романских языков проявляются так поздно,
что подобное объяснение представляется маловероятным, если,
конечно, не прибегать к мистической (атавистической) версии
теории субстрата (см. § XXI.9).
Индо-арийские языки были, очевидно, занесены в Индию срав-
нительно небольшой группой завоевателей и навязаны правящей
кастой на протяжении ее продолжительного господства. Некоторые
из вытесненных языков были родственны современным неиндоевро-
пейским языковым семьям Индии. В языках основной из этих
семей —дравидской —-наряду с дентальными [t, d, п] суще-
ствует какуминальный ряд взрывных [Т, D, N]; среди индоевро-
пейских языков только в индо-арийских различаются эти два ряда,
причем ряд домальных звуков стал в этих языках с течением
времени еще более многочисленным. В индо-арийских языках обна-
руживается также очень древнее смешение [1] и [г]; причину его
видели в субстрате, где был только один из этих звуков или во-
обще отсутствовали оба. Для склонения существительных в индо-
арийских языках более поздней эпохи характерна перестройка,
вследствие которой одни и те же падежные окончания стали до-
бавляться к различным основам единственного и множественного
числа, как в дравидских языках; это пришло на смену типичному
для индоевропейских языков узусу, согласно которому различие
в оформлении единственного и множественного числа реализова-
лось в двух сериях падежных окончаний, прибавлявшихся к еди-
ной для обоих чисел основе.
В славянских языках, особенно в русском и польском, безлич-
ные и партитивные конструкции в значительной степени аналогич-
ны финским. Языки Балканского полуострова обнаруживают
некоторые сходные черты, несмотря на то что они представляют
четыре разные ветви индоевропейских языков: греческую, албан-
скую, славянскую (болгарский, сербский) и романскую (румын-
ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
517
ский). Так, ив албанском, и в болгарском, и в румынском языках
используется определенный артикль, который ставится после су-
ществительного; в балканских языках, как правило, отсутствует
инфинитив. В других частях света мы также обнаруживаем сход-
ные фонетические или грамматические явления, встречающиеся в
неродственных языках. На Кавказе, например, некоторые фонети-
ческие явления присущи как группе неиндоевропейских языков,
так и армянскому и одному из иранских языков — осетинскому.
На северо-западном побережье Северной Америки фонетические
и морфологические особенности характеризуются аналогичным
распространением. Так, в языках килеуте, квакиутл и цимшиан
существуют различные артикли для нарицательных существитель-
ных и для собственных имен, а при употреблении указательных
местоимений учитывается, находится или нет соответствующее
явление в поле зрения говорящего; последняя особенность обна-
руживается также в соседних диалектах чинук и салиш, но не в
диалектах внутренних областей страны. Было высказано пред-
положение, что различные племена похищали друг у друга жен-
щин, которые передавали свой язык с особенностями родного диа-
лекта последующим поколениям.
В тех случаях, когда мы можем наблюдать исторический про-
цесс, мы иногда замечаем, как фонетические и грамматические
навыки переходят из одного языка в другой и при отсутствии фак-
тического господства какого-либо одного языка. Уже в современную
эпоху увулярный вибрант [г] распространился на обширных тер-
риториях Западной Европы и вытеснил [г], произносимое кончиком
языка; в настоящее время во Франции и в голландско-немецком
ареале увулярное [г] характерно скорее для городского насе-
ления, а [г] переднеязычное считается провинциальным или старо-
модным. В конце средних веков на большой части территории
распространения английского, нидерландского и немецкого языков,
в том числе и в социально привилегированных диалектах, наблю-
далась дифтонгизация долгих гласных верхнего подъема. В эпоху
же раннего Средневековья как в латыни, так и в германских язы-
ках имело место возникновение артиклей и аналитических гла-
гольных форм, состоящих из глаголов «иметь», «быть» или «стано-
виться» + причастие прошедшего времени в перфективном или
пассивном значении.
XXVI.5. Остается упомянуть еще один тип необычных заим-
ствований, при рассмотрении которого мы можем быть уверены
по крайней мере в том, что модификации подвергся «высший»
язык, хотя детали этого процесса неясны.
Английские (а теперь в значительной степени и американские)
цыгане утратили свой язык и говорят на вполне нормальной в фо-
нетическом и грамматическом отношении разновидности нелитера-
513
ГЛАВА XXVГ
турного английского языка; однако, общаясь между собой, они
используют примерно от нескольких десятков до нескольких сотен
слов старого цыганского языка. Эти слова произносятся на англий-
ский лад, с английскими фонемами, английскими окончаниями и
синтаксисом. Они составляют названия самых обычных предметов,
а также некоторые грамматические слова, например местоиме-
ния. Их употребляют вперемежку с английскими эквивалентами.
В более старых записях обнаруживается огромное число подобных
слов; можно было, очевидно, произносить длинные речи, используя
почти исключительно цыганские слова, а фонетику и грамматику
английского языка. Современными примерами являются: ['men-
dij] «я», I'ledij] «ты, вы», [so] «все», [kejk] «нет», [роп] «сказать»,
['grajr] «лошадь», [aj 'dow nt 'kam tu 'dik e 'mus e-'cumrn e 'gruvnj
«мне не нравится смотреть, как человек целует корову». Иногда
можно услышать и цыганские словоизменительные формы, на-
пример ['rukjr] —форму множественного числа от [гик] «дерево».
Фонетические и грамматические особенности таких цыганских слов
свидетельствуют о том, что они были заимствованы из чужого
языка людьми, родным языком которых является английский.
Можно предположить, что они унаследованы от лиц, для которых
цыганский был родным, или перешли от цыган, владевших
обоими языками, в английский язык их детей, а также в язык дру-
гих лиц, для которых цыганский язык уже больше не был родным.
Примечательно вместе с тем, что говорящие последнего типа пере-
сыпали свою английскую речь заимствованиями из устаревающего
«низшего» языка. В общих условиях сегрегации эти заимствования
носили, вероятно, шутливый характер; они, конечно, имели и то
преимущество, что делали речь непонятной для посторонних. Аме-
риканцы неанглийского происхождения, уже не говорящие на язы-
ке родителей, иногда в виде шутки используют слова этого языка,
произнося их с английскими звуками и окончаниями. Так, амери-
канские немцы произносят иногда формы типа [swits] «потеть» (от
нем. schwitzen) или [klac] «сплетничать» (от нем. klatschen). Это
явление, по-видимому, наиболее распространено среди говорящих
на немецком языке евреев, живущих в условиях известной обо-
собленности, причем заимствованиями в этих случаях являются
обычно те же самые слова, которые и в немецком языке также
являются специфически еврейскими; к ним относятся полууче-
ные слова, ведущие свое происхождение из литературного древ-
нееврейского, такие, как ['ganef] «вор», [goj] «не еврей», [me'suga]
«сумасшедший», [me'zuma] «деньги», или диалектные формы не-
мецкого идиш, как, например, ['nebix] «бедный малый» (< сред-
неверхненемецкого ['n eb ix] «пусть у меня не будет подобного»).
Вполне вероятно, что цыганские формы в английском языке пред-
ЗАИМСТВОВАНИЯ в УвЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
519
ставляют собой не что иное, как распространение подобного на-
выка в условиях, сделавших его особенно полезным.
Говорящие на «низшем» языке иногда испытывают такие труд-
ности при изучении господствующего языка, что господа, общаясь
с ними, прибегают к «детскому языку». Этот «детский язык» являет-
ся имитацией со стороны хозяев неправильной речи подчиненных.
Есть основания полагать, что эта речь господ отнюдь не является
точным копированием и что некоторые из ее особенностей основа-
ны не на ошибках подчиненных, а на грамматических отношениях,
существующих внутри самого «высшего» языка. В свою оче-
редь подчиненным, которые лишены правильной модели, не оста-
ется теперь ничего лучшего, как усвоить упрощенный «детский»
вариант «высшего» языка. В результате может появиться условный
жаргон. В процессе колонизации последних столетий европейцы
неоднократно передавали рабам и подвластным народам жаргонизи-
рованные варианты своего языка. Португальские жаргоны можно
встретить в различных частях Африки, Индии и Дальнего Вос-
тока; французские жаргоны живут на о-ве Маврикий и в Аннаме *;
на испанском жаргоне раньше говорили на Филиппинах; на англий-
ских жаргонах (известных здесь под названием бич-ла-мар)
говорят на западных островах южных морей, в китайских портах
(пиджин-инглиш), в Сьерра-Леоне и Либерии. К сожалению, хоро-
ших записей этих жаргонов нет. Приведем примеры из бич-ла-мар:
What for you put diss belonga master in fire? Him cost plenty
money and that fellow kai-kai him «Зачем ты поставил хозяйские
блюда в огонь? Они стоили ему много денег, а это разрушило их» —
это сказано повару, положившему столовое серебро в печь.
What for you wipe hands belonga you on clothes belonga essep-
poon? «Зачем ты вытер свои руки о скатерть?»
Kai-kai he finish? «Обед готов?»
You not like soup? He plenty good kai-kai «Разве вам не нравится
суп? Он очень вкусен».
What man you give him stick? «Кому вы отдали палку?»
Me savey go. «Я могу пойти туда».
Несмотря на несовершенные записи, мы, вероятно, можем ре-
конструировать процесс создания подобных речевых форм. В его
основе — отчаянная попытка иностранца говорить по-английски.
Затем говорящий на английском языке презрительно имитирует
данные формы в надежде быть понятым. Эта стадия представлена,
например, линго, жаргоном, которым американец, посещая трущо-
бы или путешествуя за границей, подменяет английский для того,
чтобы его понял иностранец. В приведенных нами примерах мы
замечаем, в частности, что говорящий на английском языке вводит
* Речь идет о бывшей французской колонии в Индокитае.— Прим ред.
620
ГЛАВА XXVI
в свою речь те иностранные слова, которые ему удалось выучить
(kai-kai «есть, кушать» —из какого-то полинезийского языка),
и что он не проводит различия между чужими языками (savey
«знать» из испанского языка фигурирует во всех английских жар-
гонах). Третья ступень изменений связана с тем, что иностранец
неточно воспроизводит упрощенную речь англичанина, и его речь
будет отличаться от речи англичанина в соответствии с фонетиче-
скими и грамматическими навыками его родного языка. Даже при
плохой орфографии в наших примерах можно видеть замену [s]
на [s] в dish и неспособность произнести конечное [д] в belonga
и начальное [sp] в esseppoon вместо spoon «ложка».
Жаргон может стать общеупотребительным в торговле между
людьми различной национальности; тогда мы называем его лингва
франка (lingua franca), используя термин, которым, по-видимому,
обозначали итальянский жаргон в восточной части Средиземного
моря в ранний период нового времени. Пиджин-инглиш, например,
очень широко используется в торговле между китайцами и евро-
пейцами, говорящими не только на английском языке. В Вашинг-
тоне и Орегоне индейцы различных племен, а также и торговцы, го-
ворящие на французском и английском языках, раньше употребля-
ли лингва франка, известный как чинукский жаргон, в основе кото-
рого лежит,как ни странно, жаргонизированная форма языка чинук
с примесью слов из других индейских языков и из английского.
Важно постоянно иметь в виду тот часто игнорируемый факт,
что жаргон, или лингва франка, не является ничьим родным язы-
ком, но только компромиссом между вариантом какого-то языка,
созданным иностранцами, и вариантом этого варианта, созданным
говорящими на данном языке как на родном языке, и т. д., причем
каждая сторона неточно воспроизводит вариант, созданный другой
стороной. Во многих случаях жаргон, или лингва франка, отми-
рает, так и не став родным языком какой-либо группы гово-
рящих. Такой была судьба чинукского жаргона.
Однако в некоторых случаях подчиненная группа не сохраняет
свой родной язык и усваивает жаргон. Это происходит в особен-
ности тогда, когда подчиненную группу составляют выходцы из
разных языковых коллективов, которые могут общаться между со-
бой только посредством жаргона. Так, по-видимому, обстояло дело
в среде негритянских рабов во многих частях Америки. Когда жар-
гон становится единственным языком подчиненной группы, то это
уже креолизованный язык (creolized language). Этот язык имеет
статус «низшего» диалекта языка правящей группы. Он подвергает-
ся постоянному выравниванию и совершенствованию, сближаю-
щему его с последним. Различные типы «негритянского диалекта»,
которые существуют в Соединенных Штатах, обнаруживают не-
которые из последних этапов подобного выравнивания. С улучше-
ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
521
нием социальных условий выравнивание протекает более быстрыми
темпами; результатом является кастовый диалект (caste-dialect);
говорящие на нем встречают ничуть не больше трудностей при
овладении литературным языком (в той мере, в какой это ка-
сается языковых факторов), чем другие говорящие на нелитера-
турном языке.
Остается невыясненным, не может ли декреолизующийся диа-
лект в ходе этого процесса влиять на речь данного коллектива, то
есть не мог ли, например, креолизованный английский язык рабов
южных штатов Америки оказать влияние на местные типы нелите-
ратурного или даже литературного английского языка. В нидер-
ландском языке Южной Африки, так называемом африкаанс (Afri-
caans), обнаруживаются явления, которые напоминают сходные
черты в креолизованных языках, например крайнее упрощение
словоизменения. Поскольку на этом языке говорит весь языковой
коллектив, следовало бы предположить, что у голландских
колонистов при общении с коренными африканцами развилась жар-
гонизированная форма нидерландского языка и что этот жаргон
через посредство слуг из местного населения (особенно нянек-кор-
милиц) оказал затем влияние на язык господствующей верхушки.
В очень редких случаях, когда подчиненная группа, утратив
свой родной язык или языки и владея только креолизованным язы-
ком, высвобождается из-под власти господствующего языка-модели,
креолизованный язык избегает ассимиляции и начинает развивать-
ся независимо. Было засвидетельствовано несколько подобных слу-
чаев. Так, потомки беглых рабов, поселившиеся на о-ве Сан-Томе
у берегов Западной Африки, говорят на креолизованном порту-
гальском языке. На креолизованном нидерландском языке гово-
рили в течение долгого времени на Виргинских о-вах. Две креоли-
зованные формы английского языка употребляются в Суринаме
(Нидерландская Гвиана). На одной из них, известной как нингре-
тонго (Ningre Tongo) или таки-таки (taki-taki), говорят потомки
рабов вдоль всего побережья. Другая креолизованная форма,
более значительно отличающаяся от обычных типов английского
языка, известна как еврейский тонго (Jew-Tongo); на ней говорят
лесные негры (Bush Negroes), живущие вдоль реки Сарамакка,—
потомки рабов, завоевавших в XVIII в. свободу в результате вос-
станий и побегов. Это название обязано своим существованием
тому факту, что некоторыми из рабов владели португальские
евреи. Поразительной чертой английского языка лесных негров
является его чрезвычайная приближенность к фонетике и струк-
туре западноафриканских языков и сохранение значительной
части словарного состава этих языков: если рабы все еще гово-
рили на африканском языке, непонятно, почему они отказались
от него в пользу английского жаргона.
522
ГЛАВА XXVI
Приводимые ниже образцы нингре-тонго взяты из текстов,
записанных М. Д. Герсковичем:
['кот па 'ini:-sej. mi: se 'gi: ju wan 'sani: fo: ju: de 'njam.l
«Войди внутрь. Я Дам тебе что-нибудь поесть».
[a'taki:, 'gran 'tarjgi: fo: 'ju:J «Он сказал: „Большое спасибо"».
[mi: 'njam mi: 'bere 'furu.l «Я наелся так, что у меня полон
живот».
В первой из приводимых ниже пословиц лесных негров на
английском языке, любезно предоставленных в наше распоряже-
ние профессором Герсковичем, цифрами, а также комбинациями
цифр указаны тоны: 1 — восходящий, 2 — ровный, 3 — нисходя-
щий, 13 — восходящий и затем нисходящий, 23 — ровный, а затем
нисходящий и т. п.
[fu13 kri21 ki23 anl tai')13 hop2 wi21] «Полноводный ручей не
вырывает с корнем сорной травы»,—-так говорят, когда кто-либо
хвастается тем, что он собирается совершить.
[efi: ju: sei: ju: hede, te ju: baj hati:, pe ju: poti: epl «Если ты
продашь голову, чтобы купить шляпу, на что ты ее наденешь?»
[pi:ki: macaw faa ganpawl «Маленький топор может срубить
большое дерево».
Глава XXVII
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
XXVI 1.1. Ребенок начинает с того, что усваивает речевые
навыки людей, на попечении которых он находится. Большую
часть навыков он получает от какого-то одного лица, обычно от
своей матери, но он не повторяет речь этого лица точно, поскольку
обычно перенимает некоторые формы и от других людей. Дискус-
сионным остается вопрос, могут ли в нормальном случае возник-
нуть какие-либо устойчивые навыки в результате простой неточ-
ности в таком подражании? Позднее ребенок перенимает речевые
навыки от все большего числа людей; особенно упорно дети под-
ражают во время своих первых контактов за пределами узкого се-
мейного круга. По мере того как идет время, круг людей, которым
ребенок подражает, становится все шире; на протяжении всей своей
жизни говорящий продолжает усваивать речевые навыки от окру-
жающих. В любой момент его язык представляет собой единствен-
ное в своем роде соединение навыков, усвоенных от разных людей.
Очень часто целые группы говорящих проявляют единодушие
в усвоении и одобрительном или неодобрительном отношении к
той или иной языковой форме. В пределах какой-то одной возраст-
ной или профессиональной группы, а также группы людей, живу-
щих по соседству, оборот речи будет переходить от говорящего к
говорящему. Заимствование речевых навыков внутри единого кол-
лектива носит в основном односторонний характер; говорящий
усваивает новые формы и излюбленные выражения в большем ко-
личестве от одних людей, чем от других. В любой группе есть
люди, которым подражают больше, чем другим; они занимают ве-
дущее положение в силу своего могущества и престижа. Раз-
личные группы, как бы нечетко они ни выделялись, тоже осуще-
ствляют подобные односторонние заимствования. Каждый человек
принадлежит более чем к одной языковой подгруппе. Любая из них
испытывает влияние со стороны лиц, которые, согласно каким-то
иным принципам деления, принадлежат к господствующему классу.
Среди своих коллег по профессии говорящий будет подражать тем,
кто, по его мнению, занимает самое высокое «социальное» положе-
ние. Если взять крайний случай, когда говорящий вступает в
524
ГЛАВА XXV II
контакт с лицами, обладающими гораздо большим престижем, чем
он сам, то мы обнаружим, что он будет ревностно копировать не
только их поведение в целом, но также и их речь. Здесь направление
выравнивания наиболее заметно. Простым людям не подражают,
тогда как представители господствующего класса или политиче-
ские деятели являются образцом для большинства тех, кто их слы-
шит. В разговоре с такими людьми простой человек старается не
дать повода к насмешке или обиде; он подавляет те из своих
навыков, какие могут показаться необычными, и пытается снискать
к себе расположение, подражая речи, которую он слышит. После
общения с «великими мира сего» он может сам в своей собственнбй
группе стать образцом для тех, кто не имел такой возможности.
Таким образом, каждый говорящий является посредником между
различными группами людей.
Указанный процесс приспособления касается в основном дета-
лей и заключается чаще в предпочтении определенных языковых
форм, чем в заимствовании совершенно новых. В значительной
мере этот процесс затрагивает, вероятно, неразличительные ва-
рианты звуков. С другой стороны, когда конкурирующие формы
пользуются чем-то вроде равноправия, выбор той или иной может
быть тщательно продуман; так, говорящий обдумывает, скажет ли
он it’s I или it’s me «это я», или произнесет ли он either и neither
с [ij] или с [aj]. В Америке с ее традицией «правильности» языко-
вых форм говорящий задается вопросом: «Какая из форм лучше?»,
вместо того чтобы спросить: «С каких людей я должен брать при-
мер в языке?» Однако в большинстве случаев этот вопрос в дис-
куссию не перерастает.
Каждый говорящий и, в более крупном масштабе, каждая тер-
риториальная или социальная группа действует и как имитатор,
и как образец — как действующая сила в процессе нивелировки.
Ни одно лицо и ни одна группа не выступают всегда только водном
или только в другом качестве, но привилегированные группы,
а также центральные и господствующие языковые коллективы
чаще становятся образцами для подражания, а представители
наиболее бедных классов и жители наиболее отдаленных местно-
стей чаще оказываются в роли имитаторов.
XXVII.2. В ажным историческим процессом в ходе выравни-
вания является рост тех важных форм языка, которые распро-
страняются на все более и более обширных территориях. Пред-
положим, например, что на территории, где существуют местные
диалекты, какой-то город благодаря знаменитым людям, живущим
в нем, или в силу благоприятного географического положения ста-
новится местом неоднократно повторяющегося отправления рели-
гиозных обрядов, политическим или торговым центром. Жители
близлежащих деревень приезжают теперь время от времени в этот
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
525
центральный город. Посещая город, они стремятся избегать тех
форм своей местной речи, которые резко отличаются от городских,
и заменяют их формами, не вызывающими недоразумений или
насмешек. Этими предпочтительными языковыми формами оказы-
ваются обычно формы, имеющие хождение во всех или в большин-
стве территориальных групп; если ни одна из форм не преобла-
дает, выбор обычно падает на ту, которая употребляется в городе-
центре. Когда сельский житель возвращается домой, он продол-
жает употреблять то или иное из этих новых выражений, и
соседи начинают копировать его речь как потому, что они знают,
из какого источника его новые формы происходят, так и потому,
что они стремятся подражать говорящему, который съездил в
центральный город и престиж которого дома от этого заметно по-
высился. Из вторых, третьих и т. д. рук эти выражения могут
проникнуть в еще более отдаленные районы, к людям, живущим еще
дальше от центра. Центральный город становится языковым цен-
тром, формы речи которого, когда против них нет слишком серьез-
ных возражений, становятся «наилучшими» формами для всех
близлежащих областей.
По мере развития торговли и социальной организации этот
процесс повторяется во все большем и большем масштабе. Каждому
центру подражают на какой-то территории. Новая концентрация
политических сил возводит некоторые из этих центров в более высо-
кий ранг; менее значительные центры сами начинают теперь подра-
жать главному центру и продолжают распространять в своих сферах
влияния как его формы, так и свои собственные. Подобное развитие
имело место в средние века в Европе. К концу эпохи Средневековья
в таких странах, как Англия, Франция и Германия, существовал
ряд провинциальных языковых центров, хотя уже к этому времени
во Франции и Англии столицы стали наиболее важными и автори-
тетными языковыми центрами для всей страны. Подобные процес-
сы нивелировки там, где они происходят в крупном масштабе,
отражаются в виде больших пучков изоглосс, обозначающих столк-
новение различных систем культуры, как, например, пучки, отде-
ляющие нижненемецкие диалекты от верхненемецких или северно-
французские от южнофранцузских. Нивелировка языка в пределах
менее крупных территориальных единиц — провинций и даже
приходов — отражается в виде второстепенных изоглосс; так, мы
видим, что границы мелких государств вдоль нижнего течения Рей-
на, уничтоженные вторжением французов в 1789 г., получили
сейчас отражение в менее значительных пучках изоглосс. Все
эти процессы проявлялись бы гораздо яснее, если бы не частое из-
менение политических границ и не столь же частая смена относи-
тельного влияния отдельных городских центров. Но наиболее
изменчивым фактором является все-таки различие между самими
526
ГЛАВА X.XVII
языковыми формами, поскольку некоторые из них распространя-
ются более энергично, чем другие, либо вследствие семантических
причин, либо, что реже, в силу особенностей формальной струк-
туры.
Единообразие языка на какой-либо территории (независимо от
ее величины) может восходить к тому времени, когда соответству-
ющий языковой коллектив впервые расселился на данной тер-
ритории. Например, слово house «дом» получило распространение в
Англии вместе с появлением там английского языка во время
англосаксонского завоевания. Тогда оно имело форму [hu:s],
и в северных диалектах, где до сих пор так и произносят, совре-
менная форма, возможно, является прямым продолжением старой
формы.
Однако нам известно, что в очень многих случаях единообразие
языка не датируется временем заселения той или иной террито-
рии. Так, мы знаем, что дифтонг [aw] в house, mouse и т. д. возник
из старого [и:] через много веков после того, как произошло за-
селение Англии. В подобных случаях ученые прошлых поколений
считали само собой разумеющейся однородность языковых изме-
нений на больших территориях, предполагая, например, что фоне-
тическое изменение [и:] в [aw] произошло на большей части Анг-
лии. В настоящее же время мы считаем, что фактически изменение
произошло в языке сравнительно небольшой группы людей и что
после этого новая форма в ходе языкового заимствования получила
распространение на обширной территории. К этому мнению
нас приводит тот факт, что изоглоссы для параллельных форм
не совпадают. Расхождения изоглосс, подобные расхождению
изоглосс для гласных в словах со значением «мышь» и «дом» в
Нидерландах (см. § XIX.4), подходят под нашу классификацию язы-
ковых заимствований, но не соответствуют нашей классификации
фонетических изменений. Некоторые исследователи видят в этом
основание для отказа от классификаций вообще и настаивают на
том, что «фонетические изменения» распространяются нерегуляр-
ным образом. Однако подобные утверждения несовместимы с пер-
воначальным применением термина «фонетическое изменение» по
отношению к явлениям фонематического параллелизма в родствен-
ных языковых формах (см. § ХХ.4). Иными словами, нам пришлось
бы либо придумать новую классификацию, либо же найти какой-то
способ примирить два вида явлений, охватываемых новым употреб-
лением термина «фонетическое изменение», однако до сих пор никто
даже не попытался осуществить ни то, ни другое. Метод, который
различает единообразное фонетическое изменение и распростра-
нение возникающих в результате вариантов посредством заимство-
вания, является единственной из всех созданных до сих пор тео-
рий, которая соответствует фактам.
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛВКТОВ
627
Даже в тех случаях, когда какое-либо однородное явление
могло являться представителем типа, существовавшего во время
первоначального заселения, может оказаться при более тщатель-
ном изучении, что данное явление пришло на смену существо-
вавшему ранее многообразию. Это может быть обнаружено при
помощи изолированных реликтовых форм (см. § XIX.5) или бла-
годаря своеобразному явлению так называемых гиперкорректных
форм (hyper-forms). Превосходный пример последних приводит
Гамильшег. В ладинском языке Доломитовых Альп латинское
[wi-1 перешло в [и-1 : лат. [wi'kimum] «сосед», например, выступает
здесь как [uzinl. Однако в одном уголке этого района, в долине
Рау, указанного изменения, очевидно, не произошло: лат. [wi-1
представлено здесь как [vi-1; ср. [vizin] «сосед». При этом обна-
руживается странное расхождение. Латинский тип [aw'kellum]
«птица», который выступает в итальянском языке как [uc'cello],
а в ладинском языке Далмации как [ucell и который никогда не
содержал начального [wi-1, имеет в долине Рау форму [vicel]
«птица». Если бы в долине Рау латинское lwi-1 действительно со-
хранилось как [vi-1, то форма [vicel 1 была бы совершенно необъяс-
нимой. Ее можно понять только, если мы предположим, что в диа-
лекте Рау, так же как и в других диалектах Далмации, [wi-1
изменилось в [и-], а затем этот диалект начал заимствовать более
изысканное итальянское [vi-1, заменяя им диалектное [и-]. Посту-
пая так, говорящие на диалекте Рау, зашли слишком далеко и за-
менили [и-] посредством [vi-1 даже в слове *[ucell «птица», где
в итальянском языке было [и-1, а не [vi-1.
Любая изоглосса свидетельствует только о том, что где-то и
в какое-то время произошло звуковое изменение, семантическое
изменение по аналогии или заимствование слова из области куль-
туры, но изоглосса ничего не рассказывает нам о том, где или
когда данное изменение произошло. Форма, явившаяся результатом
этого изменения, получила распространение за пределами данной
территории, а возможно, была оттеснена обратно, причем мы не
знаем, с какими видоизменениями,— и все это в процессе диалект-
ного заимствования, исход которого отражен в соответствующей
изоглоссе. Современная область распространения формы может
даже не включать того пункта, где эта форма зародилась. Было бы
очень наивной ошибкой принимать изоглоссы за границы простых
языковых изменений. Выводы, получаемые с помощью диалекто-
графии, свидетельствуют и о языковых заимствованиях.
XXVI 1.3. Если географическая область распространения язы-
ковой формы объясняется заимствованием, нам предстоит опреде-
лить, кто осуществил первоначальное изменение. Заимствование
термина из области культуры или семантическая инновация по
аналогии могут быть связаны с отдельным говорящим; несом-
528
ГЛАВА XXVII
ненно, гораздо чаще они осуществляются более чем одним говоря-
щим независимо друг от друга. Вероятно, то же самое можно ска-
зать и о недистинктивных отклонениях, которые в конечном счете
ведут к звуковым изменениям, но этот вопрос представляется бо-
лее сложным, поскольку действительное, лингвистически наблю-
даемое изменение является здесь результатом накопления ряда
незначительных вариантов. Говорящий, который оказывает пред-
почтение какому-либо акустическому варианту или утрирует его,
так же как и говорящий, усваивающий этот вариант, просто не-
сколько видоизменили неразличительный признак. К тому вре-
мени, когда последовательный ряд таких изменений приводит к
перестройке фонематической структуры, процесс заимствования,
бесспорно, давно находится в действии. Например, было, вероят-
но, время, когда в Америке определенная часть говорящих на
английском языке оказывала предпочтение более низким и менее
огубленным вариантам гласного в словах типа hot «горячий», cod
«треска», bother «беспокоить(ся)». Бесполезно задавать вопрос, ка-
кое лицо или группа лиц впервые оказали предпочтение этим ва-
риантам; мы должны предположить только, что он или они поль-
зовались престижем в пределах какой-то группы говорящих и что
эта группа в свою очередь оказывала влияние на другие группы
и т. д., по принципу расширяющихся кругов: новым вариантам
посчастливилось принадлежать на протяжении известного времени
и в повторяющихся ситуациях более влиятельным говорящим и
группам говорящих. Это предпочтение продолжалось до тех пор,
пока на большей части территории, но, несомненно, не везде в
одно и то же время гласный в hot, cod, bother совпал с гласным
в far «далеко», palm «ладонь», father «отец». И только в этот
момент наблюдатель мог бы сказать, что звуковое изменение со-
вершилось; однако к этому времени дистрибуция вариантов среди
отдельных говорящих, групп говорящих и территорий была уже
результатом заимствования. Момент совпадения двух прежних
фонем в одной не мог быть точно установлен; несомненно, даже
один и тот же говорящий мог в одно время произносить их по-
разному, а в другое— одинаково. И к тому времени, когда звуко-
вое изменение становится доступным наблюдению, его результат
оказывается смазанным вследствие процесса выравнивания, про-
текающего внутри каждого языкового коллектива.
Лингвистическая классификация языковых изменений на три
больших типа — фонетические изменения, семантические измене-
ния по аналогии и заимствования — это классификация фактов,
являющихся следствием первоначально незаметных и сложных
процессов. Сами процессы как таковые в значительной степени
ускользают от нашего наблюдения, мы можем быть уверены лишь
р том, что простая констатация их результатов будет иметь из-
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
529
вестное отношение к факторам, которые привели к этим резуль-
татам.
Поскольку каждый говорящий выступает как посредник между
группами, к которым он принадлежит, языковые различия внутри
какой-либо диалектной области объясняются просто отсутствием
таких промежуточных говорящих. Влияние языкового центра
вызывает распространение той или иной языковой формы в опре-
деленном направлении, пока в какой-то точке ослабления интенсив-
ности коммуникации эта форма не перестанет находить сторон-
ников. Разные языковые формы, различные по своей семанти-
ческой значимости, с различными формальными характеристиками,
имеющие к тому же различные конкурирующие формы, над кото-
рыми нужно одерживать победу, распространяются с различной
скоростью и на различные расстояния. Более того, продвижение
новой формы может быть остановлено продвижением сопернича-
ющей формы из соседнего языкового центра, или, возможно, просто
в силу того, что в соседнем языковом центре употребляется форма,
не подвергшаяся изменению.
Следует учитывать и еще один возможный источник дифферен-
циации: на какой-либо завоеванной иноязычной территории жители
начинают говорить на новом языке со своеобразными особенно-
стями. Как мы видели (см.§ XXVI.4), этот случай весьма проблема-
тичен, поскольку не было найдено ни одного вполне надежного при-
мера. Следовательно, по большей части дифференциация в преде-
лах одной диалектной области является просто результатом не
доведенного до конца процесса выравнивания.
XXVI 1.4. Расширение территории, затронутой процессом уни-
фикации, а также усиление его интенсивности объясняются рядом
факторов, которые можно суммировать, сказав, что экономические
и политические объединения растут и что средства коммуникации
совершенствуются. Нам мало известно о деталях этого процесса
централизации, потому что наши сведения основываются почти
исключительно на письменных источниках, а письменные доку-
менты в этом вопросе особенно часто вводят в заблуждение. Начнем
с того, что в Европе они обычно написаны на латыни, а не на языке
соответствующей страны. В нелатинских (написанных на местном
языке) памятниках английской и голландско-немецкой областей с
самого начала — то есть с VIII в.— отражаются территориаль-
ные диалекты. Лингвистические данные свидетельствуют, что даже
эти диалекты возникли благодаря определенной степени унифи-
кации, но мы не знаем, в какой мере эта унификация существо-
вала в реальной живой речи. К позднему Средневековью относится
начало процесса централизации в более широких масштабах. На
голландско-немецкой территории мы, в частности, находим три
довольно единообразных типа языка: фламандский («средненидер-
530
ГЛАВА XXVII
ландский»), явно однородный севернонемецкий («средненижнене-
мецкий») на ганзейской территории и южнонемецкий («средневерх-
ненемецкий») в рыцарской литературе южных областей. Язык этих
памятников весьма единообразен на больших территориях.
Иногда мы можем видеть, как устраняются местные особенности.
Севернонемецкий тип строится преимущественно на основе языка
города Любека. Южный тип является своего рода среднеарифме-
тическим между местными диалектами и исключает некоторые из
диалектизмов, сохранившиеся в современных диалектах этого ареа-
ла. В древнегерманских языках личные местоимения имели особые
формы для двойственного и множественного числа; это различие
было снято благодаря распространению форм множественного
числа и на такие случаи, когда речь шла только о двух лицах; но
в некоторых районах для множественного числа стали использо-
ваться старые формы двойственного числа. На большей части тер-
ритории немецкого языка сохранились старые формы множест-
венного числа (ср.-в.-нем. ir «вы», дат. п. iu, вин. п. iuch), но
некоторые области, особенно Бавария и Австрия, пошли вторым
путем: здесь в современных диалектах употребляется старая форма
двойственного числа ess «вы» (дат. и вин. п. enk). Однако в имею-
щихся у нас памятниках средневерхненемецкого языка Баварии
и Австрии почти никогда не встречаются эти местные формы, но
зафиксировано только общенемецкое ir «вы». С другой стороны,
тщательный анализ того или иного текста позволяет точно устано-
вить, в какой части южной Германии он был создан, потому что
многие частные явления еще не были стандартизованы. Так, не-
смотря на то, что поэтические рифмы подчинены определенным
условностям, они вместе с тем выдают местные особенности про-
изношения каждого поэта. Примечательно, что в начале нового
периода, в XV и в начале XVI в., этот южнонемецкий литератур-
ный вариант уже распался, и дошедшие до нас рукописи вновь со
всей определенностью обнаруживают локальный характер вплоть
до времени становления современного национального литератур-
ного языка.
На смену территориальным диалектам приходят современные
литературные языки, которые имеют распространение внутри
границ целой нации. С течением времени эти литературные языки
становятся все более и более единообразными. В большинстве
случаев они складываются на основе того местного диалекта, кото-
рый был присущ «высшим» классам городского центра, ставшего
столицей объединенной нации; современный литературный англий-
ский язык базируется на лондонском диалекте, а современный
литературный французский — на диалекте Парижа. В других
случаях вопрос о том, где сложился современный литературный
язык, остается неясным. Современный литературный немецкий не
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
631
базируется на каком-то одном местном диалекте, но, очевидно,
выкристаллизовался из официального и торгового типа речи, кото-
рый сложился в пограничных восточных районах. Лютер не создал
его, но, использовав его в своем переводе Библии, помог ему до-
биться превосходства. Это подтверждается тем фактом, что памят-
ники литературного немецкого языка вплоть до середины XVIII в.
гораздо менее единообразны и обнаруживают гораздо больше
местных особенностей, чем памятники английского или француз-
ского языков; то же можно сказать и о литературном языке, на
котором говорят в настоящее время.
Каждое современное государство, таким образом, имеет единый
литературный язык (standard language), который используется во
всех сферах официального общения, в церкви и школе и во всех
письменных документах. Как только та или иная языковая группа
достигает политической независимости, или стремится к ней,
или хотя бы отстаивает свою национальную самобытность, она
сразу же приступает к созданию единого литературного языка.
Так, у сербо-хорватов, освободившихся от турецкого владычества,
не было литературного языка; ученый Вук Стефанович Караджич
(1787—1864) создал его на основе своего местного диалекта, на-
писав грамматику и словарь. В Чехии, которая управлялась
из центров, где говорили на немецком языке, в эпоху Реформации
тем не менее сложился единый литературный язык. Великий дея-
тель эпохи Реформации Ян Гус (1369—1415) изобрел, в частно-
сти, великолепную систему правописания. В XVII и XVIII вв. это
движение приостановилось; но к концу указанного периода в связи
с национальным возрождением усилиями филолога Йозефа Доб-
ровского (1753—1829) был создан новый литературный язык, во
многом опирающийся на старый. На памяти живущих и поныне
людей из конгломерата местных диалектов возник литовский лите-
ратурный язык, в настоящее время язык официальный и общерас-
пространенный в пределах Литвы. Группы, не достигшие поли-
тической независимости, например словаки, каталанцы, фризы,
также создали свои литературные языки. Особый интерес представ-
ляет положение в Норвегии. В течение нескольких веков Норве-
гия политически зависела от Дании и в качестве своего националь-
ного языка употребляла литературный датский язык. Это было
вполне доступно для людей, получивших школьное образование, по-
тому что литературный датский язык имел большое сходство с нор-
вежским языком. Норвежцы несколько видоизменили литератур-
ный датский язык, сблизив его с норвежскими языковыми форма-
ми. Этот датско-норвежский риксмол (Riksmaal «государственный
язык») стал родным языком образованных людей «высшего» класса;
для необразованного большинства, говорящего на местных диалек-
тах, он был почти иностранным языком, несмотря на то что после
532
ГЛАВА XXV11
политического отделения Норвегии отДании в 1813 г. он все более
уподоблялся основному типу исконных диалектов. В 40-х годах
XIX в. исследователь языка Ивар Осен (1813—1896) создал другой
литературный язык на основе местных норвежских диалектов и
предложил принять этот литературный язык вместо датско-нор-
вежского. Со многими изменениями и отклонениями этот новый
литературный язык, известный как ландсмол (Landsmaal «народный
язык»), получил широкое распространение, и в настоящее время в
Норвегии существует два официально признанных литературных
языка. Сторонники того и другого языка часто ведут ожесточенные
споры между собой; оба литературных языка благодаря взаимным
уступкам с обеих сторон становятся все более и более сходными.
XXVI 1.5. Детали процесса образования великих националь-
ных литературных языков, таких, как литературный английский,
нам неизвестны, поскольку письменные памятники не дают до-
статочно точной картины. На ранней ступени своего развития
в качестве территориального говора и позднее в качестве местного
(провинциального) диалекта язык, который впоследствии стал лите-
ратурным языком, возможно, широко прибегал к заимствованиям.
Даже впоследствии, до того, как его превосходство вполне опре-
делилось, в него проникали формы со стороны. Так, при нормаль-
ном развитии др.-англ, [у] дает, очевидно, в Лондоне [i], как в
fill «наполнять», kiss «целовать», sin «грех», hill «холм», bridge
«мост»; [о], выступающее в bundle «пучок», thrush «дрозд», от-
ражает, по-видимому, западноанглийский тип, а [е] — в knell
«похоронный звон», merry «веселый» — восточный тип. В bury
['berij] «хоронить» написание указывает на развитие по образцу
западных диалектов, но в действительности здесь произносилось
восточное [е]; в busy [Zbizij] «занятый» мы видим написание, ха-
рактерное для запада Англии, но реально это слово произно-
силось как исконная лондонская форма. Инодиалектные [о] и
[е] вошли в официальную лондонскую речь, должно быть, в очень
раннюю эпоху. Переход старого [ег] в [аг], как в heart «сердце»,
parson «пастор», far «далеко», dark «темный», ’varsity разг, «универ-
ситет» или в clerk «клерк» в британском произношении (в отличие
от развития earth «земля», learn «учиться», person «лицо», univer-
sity «университет» и clerk «клерк» в американском произношении),
носил, по-видимому, локальный характер; формы на [аг] стали
просачиваться в речь лондонского высшего класса начиная с XIV в.
Глаголы 3-го лица ед ч. настоящего времени оканчивались у Чо-
сера на -th (hath «имеет», giveth «дает» и т. д.); современные англий-
ские окончания [-ez, -z, -s] были диалектными (северными) почти
до самой середины XVI в. Особенно большое влияние на английский
язык Лондона в течение первых столетий его господства оказали
восточные районы средней части Англии (the East Midlands).
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
533
В более позднее время литературный язык заимствует из других
диалектов уже только специальные термины, такие, как vat «чан,
кадка», vixen «самка лисицы» (см. § XIX. 1) или laird «помещик»,
cairn «памятник или какой-либо условный знак в виде пирамиды из
камней» (из шотландского) или же, например, hoss, cuss в качестве
шутливых форм вместо horse «лошадь», curse «проклятие»; более
серьезным заимствованием раннего периода является здесь bass
«окунь», заменившее *berse (др. англ, bears).
По мере роста своего авторитета литературный язык оказы-
вает все более широкое и все более глубокое влияние на окружа-
ющие диалекты. Особенно эффективно он воздействует на местные
центры и через них на примыкающие к ним диалекты. Этот про-
цесс протекает относительно медленно. Как мы видели, явления
литературного языка могут дойти до отдаленных диалектов много
времени спустя после того, как они уже были вытеснены в центре,
где они зародились (см. XIX.4). В непосредственной близости
к столице воздействие литературного языка проявляется особенно
сильно; прилегающие к столице диалекты могут быть настолько
пронизаны формами литературного языка, что утрачивают все
свое индивидуальное своеобразие. Рассказывают, например, что
в окружности тридцати миль от Лондона нет ни одной формы, ко-
торую можно было бы охарактеризовать как диалектную.
Литературный язык распространяется в среде говорящих на
территориальных диалектах. Наиболее бедные представители низ-
ших слоев общества не претендуют на овладение литературным
языком, но с ростом благосостояния и образованности он стано-
вится близким для все более и более широких слоев говорящих.
В настоящее время в странах Западной Европы большинство лю-
дей обладает неплохими, хотя и поверхностными знаниями лите-
ратурного языка. Человек, который добивается в жизни успеха,
использует во взрослом состоянии только литературный язык и
только его передает своим детям: литературный язык превращает-
ся в родной диалект «высшего» слоя населения, который становится
все более многочисленным.
Как при постепенной ассимиляции мелких диалектов, так и
при усвоении отдельными говорящими или целыми семьями лите-
ратурного языка полного овладения литературным языком обычно
не происходит. То, что получается в итоге, можно охарактеризо-
вать как просторечие (sub-standard) или в лучшем случае как
окрашенный местными особенностями литературный язык (см.
III.5). Эти типы языка в различных странах расцениваются по-
разному: в Англии их считают «низшими» формами и говорящих
на них принуждают к строго нормированному языку; в Соединен-
ных Штатах или Германии, где литературный язык не является
языком ни одной территориальной группы, нормы менее строги,
534
ГЛАВА XXVII
и равным престижем пользуется неопределенно очерченный ряд
языковых разновидностей. Тот английский язык, который при-
несли в Америку первые поселенцы, представлял собой, видимо,
областные варианты литературного языка и просторечия, а не
местные диалекты. Характерные особенности нелитературного
английского языка в Америке представляют собой, очевидно, ско-
рее общие особенности английских диалектов и английского про-
сторечия в Великобритании, чем особенности, связанные с какими-
либо конкретными территориальными диалектами Англии.
XXVI 1.6. Изучение письменных памятников дает нам мало све-
дений о процессе централизации речи и образовании единых лите-
ратурных языков не только потому, что нормы письма развиваются
в значительной степени независимо от живой речи, но также и по-
тому, что они гораздо быстрее подвергаются упорядочению и затем
оказывают заметное влияние на нормализацию языка. Как мы ви-
дели, даже в ранних письменных записях языков имеется тенден-
ция использовать единообразные знаки, которые скоро стано-
вятся традиционными (см. XVI 1.7). Написания слов в средневеко-
вых рукописях кажутся современному исследователю весьма разно-
характерными, но при более тщательном рассмотрении обнару-
живается, что они в основном вполне традиционны. В конце сред-
них веков, по мере того как расширяется использование письма,
все более и более закрепляются местные типы орфографии. После
изобретения книгопечатания и в связи с распространением гра-
мотности нормы письма становятся одновременно и более унифи-
цированными, и более твердыми; наконец, появляются грамматики
и словари, и зафиксированные в них правила подкрепляют и до-
полняют тот образец, который видит каждый в печатных книгах.
Школьное обучение становится более распространенным, и это
также способствует закреплению традиционных норм письма.
Все эти события скрывают от нас подлинный процесс центра-
лизации разговорного языка. Историк вынужден постоянно иметь
дело с двумя противоположными возможностями. Нормы письма
в своей основе отражают формы, имеющие престиж в живой
речи; с другой стороны, письмо подчиняется нормализации го-
раздо быстрее, а затем воздействует на престиж конкурирующих
разговорных форм. Решающие изменения происходят в устной
речи, но письменный стиль, как только закрепляется та или иная
форма, сохраняет ее в этом виде и может затем перетянуть чашу ве-
сов в сторону этой формы. Мы получаем известное представление
о положении дел в живой речи из случайных «неправильных» на-
писаний и из рифм. Так, случайные написания и рифмы указывают
на конкуренцию в литературном английском языке вариантов с
[aj] и [ojl в словах типа oil «масло», boil «кипеть», join «соединять»;
решающая победа [oj], наблюдавшаяся на протяжении последних
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
53S
двух столетий, несомненно, объясняется тем, что это [oj] совпа-
дало с написанием; мы можем противопоставить этому процессу
неурегулированные до сих пор колебания там, где орфография не
оказывает соответствующего давления; ср. варьирование [а] и
[ е] в американских father «отец», rather «скорее», gather «собирать»,
command «команда» или [а] и [э] в dog «собака», log «бревно», fog
«туман», doll «кукла».
В отношении синтаксиса и словаря материалы письменных па-
мятников не вызывают сомнений, и это оказывает огромное влия-
ние на нормированный литературный язык. В древнеанглийском
языке, да и по сей день в нелитературном английском, некоторые
отрицательные формы требуют отрицательного наречия с личной
формой глагола: I don’t want none «Я не хочу ничего»; норма же
литературного языка возникла, очевидно, сначала на письме как
подражание латинскому синтаксису. С каждым, наверное, бывали
такие случаи, когда, начав произносить слово, он затем осозна-
вал, что не знает, как оно звучит, потому что встречал его только
на письме. Некоторые слова устарели в живой речи и затем были
снова восстановлены из письменных источников: так, sooth «исти-
на», guise «одеяние, манера», prowess «доблесть», paramour «лю-
бовник», behest «повеление», caitiff «трус, негодяй», meed «награ-
да», affray «пугать» были воскрешены поэтами XVIII в.
Более ясное представление о влиянии письменности мы полу-
чаем в тех случаях, когда оно ведет к действительным измене-
ниям в языке. Время от времени при восстановлении древних форм
текст понимается неправильно и тогда может возникнуть слово-при-
зрак (ghost-word). Так, anigh «вблизи» и idlesse «праздность» явля-
ются псевдодревними образованиями, созданными поэтами XIX в.
В знаменитой реплике Гамлета bourne значит «предел», но наши
современники, неправильно истолковав этот отрывок, используют
bourne в значении «королевство». Чосеровская фраза in derring do
that longeth to a knight «в дерзании совершить то, что подобает
рыцарю» была неправильно понята Спенсером, который принял
derring-do за сложное слово со значением «смелые действия» и
ввел эту форму-призрак в возвышенный язык. Неправильное тол-
кование старой буквы привело к возникновению формы-призрака
уе вместо the (см. § XVI 1.7).
Но не только древние написания приводят к изменениям
в живой речи. Если между языковыми формами существует та или
иная конкуренция, то больше шансов на успех имеет та из них,
которая представлена письменной традицией; таким образом, если
написание формы отклоняется от ее произношения, то люди на ос-
новании этого склонны делать вывод о том, что существует более
удачный вариант, который соответствует письменной форме. Осо-
бенно, как представляется, возросло влияние письменной формы в
636
ГЛАВА XXV II
последние столетия в связи с распространением грамотности и
массовым переходом говорящих на диалекте и на просторечии в
ряды говорящих на нормированном литературном языке — именно
эти говорящие, неуверенные в том, что касается в конце концов
чужого для них диалекта, обращаются за руководством к письмен-
ной традиции. Школьный учитель, обычно выходец из бедного
класса, незнакомый со стилем речи «высшего» класса, вынужден
делать вид, что этот стиль ему известен,— а ведь он оказывает
воздействие на подрастающее поколение новых говорящих на
литературном языке. Множество случаев произношения, тожде-
ственного написанию (spelling-pronunciation), получившего боль-
шое распространение в английском и французском языках, объяс-
няется этими причинами. В литературном языке, подобном не-
мецкому, который первоначально не принадлежал ни одному от-
дельному классу или области, этот фактор имеет еще более глубо-
кие корни: разговорный литературный язык здесь в значительной
степени производен от письменного.
В литературном английском языке, как можно наблюдать в
словах sure [suwr] «уверенный» и sugar [zsugrl «сахар», старое
[sju:] развилось в [suw]. Это изменение отражается в окказиональ-
ных написаниях примерно с 1600 г.; ср., например, shuite«костюм»
(совр. suit), shewtid «подходящий» (совр. suited). В руководстве
«Practical Phonography» Джона Джоунза (1701) предписывается
произношение с [s] в assume «предполагать», assure «уверять»,
censure «порицать», consume «потреблять», ensue «происходить»,
insure «страховать», sue «преследовать по суду», suet «нутряное
сало», sugar «сахар». Современные [s] или [sj] в некоторых из пере-
численных слов являются, несомненно, результатом влияния на-
писания на произношение. То же самое можно, по-видимому, ска-
зать и о произношении с [t, d] или [tj, dj 1 слов типа tune «мелодия»,
due «должный», которое вытеснило исконные [с, ]]; об этом свиде-
тельствуют такие формы, как virtue Pvrcuw] «добродетель», sol-
dier Psowljr] «солдат». Английское литературное произношение
слова India «Индия» как ['injo], вероятно, древнее, чем обычное те-
перь в Америке ['indja]. Поскольку в старых конечных сочетаниях
[mb, rjg] взрывный утратился (ср. lamb «ягненок», long «длинный»),
сохранение взрывного в [nd] (ср. hand «рука») также, возможно,
объясняется влиянием написания; в XV, XVI и XVII столетиях
мы иногда встречаем отдельные написания, подобные Ыупе «сле-
пой» (совр. blind), thousan «тысяча» (совр. thousand), poun «фунт»
(совр. pound). Старое [t] в таких формах, как often «часто», soften
«смягчать», fasten «прикреплять» постоянно вводится в речь более
низшего слоя говорящих на литературном английском языке.
Однако наиболее убедительные доказательства мы имеем в тех
случаях, когда чисто графические средства ведут к возникно-
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
537
вению новых языковых форм. Письменные сокращения, такие, как
prof., lab., ес., привели к появлению в студенческом сленге раз-
говорных форм [praf, leb, ek] вместо professor «профессор», labo-
ratory «лаборатория», economics «экономика». А эти разговорные
формы в свою очередь послужили в качестве модели для таких позд-
нейших новообразований, как [kwod] вместо quadrangle «четы-
рехугольник», [dorm] вместо dormitory «спальное помещение».
Формы [ej em, pijem] произошли от сокращений в железнодорож-
ных расписаниях — А. М. (лат. ante meridiem «до полудня») и Р. М.
(лат. post meridiem «после полудня»). Другими примерами явля-
ются: [juw es ejl вместо United States of America «Соединенные
Штаты Америки», [aj sij] вместо Illinois Central (Railrood) «Цент-
ральная (железная дорога) в Иллинойсе» и [ej bij, ej em, em dij,
pij eic dij] вместо полных обозначений ученых степеней Bachelor
of Arts «бакалавр искусств», Master of Arts «магистр искусств»,
Doctor of Medicine «доктор медицины», Doctor of Philosophy «док-
тор философии»; последние в настоящее время менее употребитель-
ны, чем соответствующие сокращенные наименования; более того,
сокращения сохраняют порядок слов исходных латинских терми-
нов. Во французском языке существуют формы, подобные [te
es efl, то есть telegraphe sans fil «беспроволочный телеграф, радио»;
в России многие новые республиканские учреждения известны
под названиями, возникшими из графических сокращений, напри-
мер: [komso'mol] вместо [kommuni's/iceskoj so'jus molo'do/i]
«Коммунистический Союз Молодежи», или [ftsik] вместо [fseros-
'sjiskoj tsen'tra/noj ispol'nife/noj komi'fet] «Всероссийский Цент-
ральный Исполнительный Комитет». Влияние письма осуще-
ствляется через литературный язык, но возникшие таким образом
явления могут со временем просочиться и в другие уровци языка.
Не приходится говорить, что это влияние можно лишь поверхно-
стно охарактеризовать как сдерживающее или упорядочивающее:
заимствования из письменных документов отклоняются от форм,
которые получаются в результате обычного развития.
XXVI 1.7. Наиболее полно влияние заимствований из письмен-
ных источников можно проследить в тех случаях, когда это вли-
яние проявляется в сохранении какой-то языковой формы, резко
отклоняющейся от норм живого языка.
У римлян в I в до н. э. диалект высшего класса — тот латин-
ский язык, который мы находим в сочинениях Цезаря и Цицеро-
на,— был общепризнан в качестве образцового стиля письма
и официального общения. Но шли века, и живой язык все больше
и больше отличался от традиционного языка Цезаря и Цицерона;
однако, поскольку грамотных людей было мало, поддерживать тра-
дицию было нетрудно: каждый, кто учился писать, учился —и это
входило в обучение — использовать формы классической латыни.
888
ГЛАВА XXVii
К V в. н. э. обычному говорящему требовалась, по всей вероятно-
сти, серьезная подготовка, прежде чем он мог бы писать на тра-
диционной форме латыни. При чтении вслух и в официальной речи
существовал, очевидно, обычай следовать письменной форме, но
каждой букве придавалось то фонетическое значение, которое под-
сказывали реально существовавшие формы языка. Так, написа-
ние centum «сто», которое в классический период обозначало фор-
му ['kentuml, теперь стало последовательно произноситься как
['Centum, centum, 'tsentum] и тому подобное в соответствии с фоне-
тическим развитием живого языка, в котором произносили ['/sentu,
'centu, 'tsentu]. Ив настоящее время, читая по-латыни, различные
народы следуют этому обычаю: итальянец прочтет лат. centum как
['centum], потому что в своем родном языке он пишет cento, а
произносит ['cento]; француз прочитает это слово как [sentom],
потому что в своем родном языке он пишет cent, а произносит
[san]; немцы переняли традицию чтения латинских текстов от тех
романских народов, которые произносили с как [ts], и соответствен-
но читают лат. centum как ['tsentum]; в Англии до сих пор можно
еще услышать «английское» произношение латинских слов, когда
centum звучит как ['sentom], поскольку оно восходит к француз-
ской традиции. Подобное традиционное произношение латинских
слов теперь все чаще вытесняется системой, стремящейся рекон-
струировать произношение классической эпохи.
Обычай вести письменное и официальное или научное общение
на классической латыни перешел вместе с христианством к стра-
нам, в которых латинский язык не был распространен. Первые
памятники живых романских языков, а также кельтских и гер-
манских, датируются примерно 700 г.; сначала они немногочислен-
ны, и их число умножается только к XII—XIII вв.; даже спустя
некоторое время после изобретения книгопечатания преобладали
книги на латинском. Поскольку латинский язык все еще остается
официальным языком римской католической церкви, можно ска-
зать, что в качестве письменного и официального языка он исполь-
зуется и в наши дни.
Как только классическая латынь начала устаревать, лица,
не получившие достаточного образования, стали допускать ошибки
на письме. В нелатинских странах это, разумеется, наблюдалось
с того самого момента, как там стали писать по-латыни. Что ка-
сается качества подготовки, то оно было различно в различных
государствах и в разные эпохи. Латынь, на которой писали во
Франции в эпоху Меровингов (с VI по VIII в), бесспорно, не была
классической; в ней обнаруживаются многие характерные черты
разговорного языка авторов — языка, более позднюю форму ко-
торого мы называем французским языком. В IX в. при Карле Ве-
ликом наступает улучшение образования: тексты свидетельствуют
ЗАИМСТВОВАНИЕ ИЗ ДИАЛЕКТОВ ggg
о возвращении к гораздо более традиционной латыни. Общеизвест-
но, что в романских странах, а до некоторой степени, вероятно,
также и в других, ошибки, допускаемые при использовании латы-
ни на письме, предоставляют нам сведения о том реальном языке,
на котором говорили пишущие. Как мы уже видели, ученые прош-
лого неправильно истолковывали эти факты, принимая изменения
в использовании латыни на письме за языковые изменения и делая
заключение, что языковые изменения вызываются невежеством и
небрежностью и представляют собой известного рода регресс
(см. § 1.4). Другая ошибка оказалась более живучей, а именно —
рассмотрение «средневековой латыни» наших памятников как
обычного языка. Когда в этих документах мы находим какую-либо
новую форму, существует лишь очень отдаленная возможность,
что эта форма отражает действительно существовавшую форму
из классической латыни; в подавляющем большинстве случаев
это либо новообразование на основе классической латыни, либо
латинизация какой-то разговорной формы. Так, форма quiditas
«специфическое качество», которая появляется в средневековой
письменной латыни, в целом построена по аналогии форм клас-
сической латыни и не отражает никакой разговорной формы ни
классического, ни средневекового периода. Наличие формы man-
sionaticum «место, где феодал мог бы остановиться на ночь; до-
машнее хозяйство» отнюдь не доказывает, что эта форма употреб-
лялась в классической латыни: перед нами просто латинизация
действительно существовавшей разговорной старофранцузской
формы masnage (или ее протофранцузского архетипа), которая
выступает в более позднем французском языке как mesnage, совр.
menage [тепа:й] «домашнее хозяйство»; английское manage «ру-
ководить, уметь обращаться» восходит к производному глаголу,
французскому menager «беречь, устраивать». Латинизация вполне
верна, разумеется, в том смысле, что masnage — это морфологи-
ческое сочетание, элементы которого, если придать им форму,
какую они могли бы иметь в классической латыни, дали бы *man-
sionaticum: средневековому писцу удалось создать исторически
правильный латинский эквивалент, хотя в действительности в клас-
сической латыни такого сочетания не существовало. Встречая в
меровингских документах перфектную форму presit «взял», мы бы-
ли бы неправы, решив, что это предок форм, подобных итальян-
скому prese ['presel «он взял» или французскому prit [pri]; это
просто ошибка писца, писавшего на латыни, писца, который не
был достаточно хорошо знаком с классической латинской фор-
мой prehendit «он взял» и вместо нее включил псевдолатинскую
форму, основанную на устном употреблении. Эта ошибка говорит
нам о том, что в языке писца уже существовало новообразование
типа лат. *prensit, которое лежит в основе соответствующих форм
540
ГЛАВА XXVH
романских языков и, вероятно, относится к очень раннему вре-
мени, но было бы грубой методической путаницей утверждать,
что романские формы восходят к средневековой латинской форме.
Точно так же, когда в немецких памятниках, написанных на ла-
тыни, мы встречаем слово muta «пошлина», мы не должны видеть
в этом «средневековом латинском» слове источник древневерхне-
немецкого muta «пошлина» (см. § XXV.5); пишущий просто исполь-
зовал в латинском тексте немецкий специальный термин, потому
что он не знал его точного эквивалента; один писатель говорит
даже о nullum teloneum neque quod lingua theodisca muta vocatur
«никакой пошлины или того, что по-немецки называют muta».
Более того, мы находим производные mutarius, mutnarius «сборщик
пошлины»; последнее слово содержит аналогическое -и-, специфич-
ное для морфологии немецкого языка (совр. Mautner). В целом,
следовательно, отклонения от классической латыни, наблюдаемые
у средневековых писцов, могут пролить свет на живую речь того
времени, но их не следует смешивать с реальными предшествен-
никами этой речи даже в тех случаях, когда писцам удалось до-
биться правильной латинизации.
XXVI 1.8. Мы обнаруживаем, далее, что во все времена, а
особенно при современном распространении образования, роман-
ские народы вводили в свою официальную, а затем и в обычную
речь выражения из книжной латыни в фонетической форме их тра-
диционного произношения при чтении. Эти заимствования из
письменного языка известны как ученые слова или, если исполь-
зовать французское выражение, как mots savants [mo savanL
После того как слово из книжной латыни проникло в живое разго-
ворное употребление, оно, разумеется, подверглось изменениям,
которые с того времени произошли в заимствующем языке; однако
за этим иногда следовало восстановление его прежней книжной
формы. Многие латинские слова выступают в том или ином роман-
ском языке как в своей современной форме, прошедшей нормальный
путь развития в качестве так называемого общеупотребительного
слова (popular), так и в полумодернизированной латинской (или
псевдолатинской) форме — в качестве ученого слова.
Лат. redemptionem [redempti'omeml «искупление» выступает
как результат нормального развития в современном французском
rancjon [ranson] «выкуп» (англ, ransom — заимствование из старо-
французского языка), но как книжное заимствование — в совре-
менном французском redemption [redanpsjon] «искупление». В эпоху
книжных заимствований француз, читая по-латыни, использовал
произношение (основанное, как мы видели, на реально существо-
вавших языковых соответствиях), при котором написание, подоб-
ное redemptionem, передавалось звучанием, скажем, [redemp'(t)-
sjo:nem]: различия между ним и современным французским [redan-
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
541
psjon] объясняются последующими изменениями во французском
языке. В действительности подобный путь развития прошли только
некоторые из ученых слов, вероятно, только их меньшинство, но по
образцу этих слов перестраиваются любые новые слова, которые
могут быть восприняты из книг; так, если бы образованный фран-
цуз захотел использовать латинское слово procrastinationem «от-
кладывание со дня на день», он передал бы его, в соответствии с
этими моделями, как procrastination [prokrastinasjo11].
Другими примерами двойного развития могут служить: лат.
fabricam ['fabrikam] «ремесло, мастерская» > франц, forge [forz]
«кузница» и книжное fabrique [fabrik] «фабрика»; лат. fragile
['fragile! «хрупкий» > франц, frele [fre:l] «хрупкий» и книжное
fragile [frazil] «хрупкий»; лат. securum [se:'ku:ruml «безопасный,
надежный» > франц, sur [sy:r] «уверенный», лат. securitatem
[se:ku:ri'ta:temI; франц, surete [syrte] «уверенность, гарантия» и
книжное securite [sekyrite] «безопасность».
Иногда книжное слово попадает в язык довольно рано и претер-
певает определенные звуковые изменения, придающие ему внеш-
не вполне обычный вид. Так, латинское capitulum [ka'pitulum]
«заголовок» было усвоено французским языком достаточно рано,
чтобы оказаться вовлеченным в изменение [ka > са > sa]; оно
выступает в современном французском языке как chapitre [sapitr]
«глава», [г] вместо [1], которое было в латыни, объясняется, по-
видимому, адаптацией того типа, который обычно классифицирует-
ся как аберрантное звуковое изменение (см. § XX 1.10); несомненно,
лишь очень немногие такие изменения действительно вызваны пре-
образованием книжных слов, имевших чуждую для данного языка
форму. В других случаях книжное слово, заимствованное уже пос-
ле того, как произошло звуковое изменение, все же благодаря
адаптации принимает форму, которая частично или полностью
имитирует результаты этого изменения. Так, латинское discipu-
lum ['dis'kipuluml «последователь, ученик» должно было бы в ре-
зультате нормального развития дать в современном итальянском
языке * [de'seppjol; такой формы, однако, в итальянском не суще-
ствует, но книжное заимствование в этом языке частично копирует
указанные изменения гласных, и звучит оно не как * [di'sipulo],
а как discepolo [di'sepolol. Число книжных и полукнижных форм
в западнороманских языках очень велико, и это объясняется тем,
что аналогия в литературных языках получила настолько широкое
распространение, что почти любое латинское или греко-латинское
слово может быть модернизировано.
Среди французских форм, которые были заимствованы в англий-
ский язык в период после норманского завоевания, было много
подобных ученых французских заимствований из книжной латы-
ни. Образованный англичанин, знакомый как с французским язы-
542
ГЛАВА XXVИ
ком, так и с латынью, приобретал навык использовать латин-
ские слова в той форме, какую они имели в качестве mots savants
во французском языке. Как англичане осуществляли адаптацию
в своем собственном языке, мы уже видели (см. § XXV.4). В более
позднее время англичане продолжали использовать на письме
латинские слова. Заимствуя их, они изменяли латинское написа-
ние и произносили эти слова в соответствии с довольно строго
установленной системой правил; эти правила включают: 1) адап-
тации и фонетические преобразования, обычные при использова-
нии слов книжной латыни во французском языке около 1200 г.;
2) адаптации, которые стали обычными при употреблении латино-
французских форм в английском языке, и 3) фонетические преобра-
зования, вызванные звуковыми изменениями, происшедшими в
английском языке со времени норманского завоевания. Так, лат.
procrastinationem, не получившее распространения во француз-
ском языке, заимствовано из книжной латыни в английский язык
в соответствии с названной выше системой аналогий как procrasti-
nation [prO'kresti'nejSnl.
К правилу первому относится, в частности, закономерность,
согласно которой латинские слова заимствуются во французский
язык не в форме именительного падежа единственного числа (лат.
procrastinatio), а в форме винительного или отложительного па-
дежа с утратой окончания: если бы это слово употреблялось в
старофранцузском языке между 1200 и 1300 гг. как книжное заим-
ствование, оно появилось бы как *procrastination *[prokrasti-
na'sjoml, с фонетическими изменениями, которые, подобно выбору
падежной формы, объясняются в конечном счете моделированием
по образцу некнижных французских слов. Остальные отклонения
в реально существующей английской форме, а именно произне-
сение а как [е] во втором слоге, а как [ej] в третьем слоге, произ-
несение [§] вместо ti перед гласным и ослабление конца слова в
]-п], осуществлены по образцу фонетических изменений, проис-
шедших в словах аналогичной структуры, действительно заимст-
вованных в период норманского завоевания, таких, как лат.
nationem > ст.-франц. [na'sjom] > англ, nation ['nejsn] «нация».
Наконец, сдвиг ударения в пресуффиксальное положение копи-
рует адаптацию, которая в английском языке имела место при
подлинном заимствовании из французского. Точно так же, когда
англичане заимствуют из книжной латыни глагол procrastinare,
они передают его как procrastinate «откладывать (со дня на день),
мешкать», добавляя суффикс -ate в соответствии с адаптацией,
которая стала обычной в английском языке (см. § XXIII.5).
Подобным же образом в романские языки и в английский язык
могли заимствоваться не только действительно латинские слова,
но даже новообразования средневековых писцов, такие, как
ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ
543
английское quiddity «сущность», образованное от qu id it as из языка
схоластов. Англичане даже изобретают новые слова по общей
модели латинской морфологии: eventual «возможный», immoral
«безнравственный», fragmentary «фрагментарный» — примеры уче-
ных слов, прообразы которых не встречаются в латыни. Римляне
заимствовали слова из греческого языка, латинизируя их; точно
так же и англичане, заимствуя греческие слова, изменяют их
в соответствии с навыками латинизации, существовавшими у рим-
лян, + навыки галлицизации латинских книжных слов, суще-
ствующие у французов, 4- навыки англизации французских книж-
ных слов, существующие в английском языке. Таким образом,
древнегреческое [philoso'phiа: 1 дает английское [fi'lasofij] philo-
sophy «философия». Так же, как это имело место в латинском языке,
англичане свободно образуют греческие слова: telegraphy «теле-
графирование» представляет с теми же модификациями несуще-
ствующее древнегреческое слово * [te:legra'phia:l «записывание
на расстоянии».
Не приходится и говорить, что мы иногда смешиваем аналогии.
Так, в английском языке в нарушение обычая романских языков
древнегреческое [th] передается как [9], например [mu:tholo-
'gia:] > mythology «мифология». Правда, древнегреческое [th] в
современном греческом языке действительно перешло в [9], но
данный узус в английском языке сложился, по-видимому, незави-
симо от этого изменения и обусловлен только написанием. Более
того, средневековые писцы, воспринимавшие th как неясный гре-
ческий знак и произносившие его просто как t [tI, зачастую встав-
ляли его в слова, не имевшие никакого отношения к греческому
языку. Так, название готов, древнегерманское * [Zgoto:z], зафик-
сировано в средневековых латинских сочинениях не только как
goti, но и KaKgothi, и именно к последнему написанию восходит
современное английское произношение слов Goth «гот» и Gothic
«готский, готический» с [91; употребление [9] в слове Lithuanian
«литовский» может служить современным примером того же псев-
доученого педантизма. Аналогичное явление произошло в англий-
ском языке и с обычным латинским словом auctorem > франц,
autor (совр. auteur [otce:rI) > ср.-англ, autor; в английском языке
оно писалось author «автор» и в конце концов под давлением напи-
сания стало произноситься с [9].
Навыки заимствования книжных слов из классических языков
распространились на другие языки Европы; в каждом из них заим-
ствование книжных слов сопровождается адаптациями, которые
отражают знакомство, непосредственное или опосредствованное, с
использованием письменной латыни говорящими на романских
языках. Так, можно предположить, что немец, произносящий
Nation [na'tsjom] «нация» или Station [sta'tsjom] «станция»,
544
ГЛАВА XXVII
мог бы заимствовать и *Prokrastination * [prokrastina'tsjom], Сход-
ные навыки существуют и в других языках Европы.
Все сказанное выше находит свою аналогию, включая даже
графическую архаизацию разговорных форм (наподобие mansiona-
ticum, presit и др. у средневековых писцов), в использовании сан-
скрита в Индии. В языках Индии графические заимствования из
санскрита известны как tatsama («подобно этому»). Подобно
mots savants в Европе, эти образования показывают нам, как
письменные обозначения влияют на язык.
Глава XXVIП
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА
И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ
XXVII 1.1. Обычно говорящий сталкивается с лингвистически-
ми проблемами всякий раз, когда ему известны вариантные формы,
которые различаются только дополнительными оттенками, напри-
мер: it’s I «это я» и it’s me «это я». Он формулирует стоящую перед
ним проблему, спрашивая: «Как правильно сказать?» В большин-
стве случаев ответить на этот вопрос нетрудно, поскольку социаль-
ные коннотации вполне очевидны, и говорящий знает, что некото-
рые из вариантов, например I done it «я сделамши это», обладают
нежелательными коннотациями и приводят к тому, что окружа-
ющие с неодобрением относятся к тем, кто их употребляет. Это и
имеют в виду, когда говорят, что нежелательный вариант — это
«неправильный» или «плохой английский язык» или даже вообще
«не английский язык». Подобные утверждения, разумеется, не-
верны: нежелательные варианты — это отнюдь не ошибки ино-
странцев, но вполне доброкачественный английский язык, с той
лишь разницей, что они не употребляются в речи более привилеги-
рованных в социальном отношении групп и, таким образом, ока-
зываются за пределами литературных языковых форм. Даже в ме-
нее крупных и менее расчлененных языковых коллективах, где ли-
тературные языковые формы еще не противопоставлены нелитера-
турным, говорящий обычно знает, какие варианты сослужат ему
лучшую службу.
В тех же случаях, когда между вариантными формами явного
различия не существует, не должно возникать вообще никаких
проблем, поскольку совершенно безразлично, какой вариант
выберет говорящий. Говорящий, который сомневается, как ска-
зать — it’s I или it’s me,— слышал эти два варианта от примерно
одних и тех же групп говорящих, поскольку в противном случае эти
формы обладали бы для него вполне определенными коннотациями
желательности или нежелательности. Если же окружающие исполь-
зуют обе формы, выбор одной или другой никак не повлияет на пре-
стиж говорящего. И тем не менее люди тратят на решение подобных
546
ГЛАВА XXVIII
проблем много времени и энергии и испытывают в связи с этим
много треволнений.
В основе наших традиционных воззрений на язык лежит псев-
донаучная доктрина «грамматистов» XVIII в. Эта теория, ко-
торая до сих пор господствует в наших школах, клеймит разно-
го рода формы как «неправильные», игнорируя реальные факты.
Столкнувшись с тем, что термин «неправильный» применяется к
вариантам, не несущим нежелательных коннотаций, говорящий
приходит в смущение и готов заподозрить почти все языковые
формы в «неправильности».
«Грамматисты» не смогли бы сбить с толку большую часть
языкового коллектива, да они и не пытались бы это сделать, если
бы сам коллектив не был готов к восприятию неверных положений.
Почти все говорящие, в том числе и большинство из тех, для ко-
го литературный язык является родным, знают, что существует
тип языка, употребляемый некоторыми другими говорящими, ко-
торый пользуется более высоким престижем. На вершине, разу-
меется, стоит, согласно этим взглядам, наиболее привилегирован-
ная группа, члены которой так же уверены в безупречности своего
языка, как и во всех других вопросах, связанных с хорошими ма-
нерами. У англичан — это аристократия, говорящая на той раз-
новидности английского языка юга Великобритании, которой учат
в привилегированных учебных заведениях [типа Оксфорда]. Мож-
но, однако, предполагать, что даже в пределах этой группы об-
разец печатных книг и менее существенные варианты, вводимые
разными модными кружками, вселяют во многих говорящих
неуверенность и сомнение. Снобизм, то есть стремление подражать
в своих действиях более привилегированной группе, приводит
к тому, что речь нередко принимает неестественную форму: гово-
рящий употребляет формы, не имеющие хождения вереде окружаю-
щих его людей, потому что он полагает (и очень часто ошибочно),
что этим формам оказывает предпочтение какой-то «более высокий»
класс говорящих. Такой говорящий нередко становится жертвой
законодателей языка.
Не случайно, что «грамматисты» появились именно в XVIII и
XIX вв., когда наше общество претерпело огромные изменения:
многие лица и семьи достигли сравнительно привилегированного
положения и должны были перейти от нелитературного языка к
литературному языку. Проблемой, с которой сталкивается гово-
рящий в ходе этого процесса, мы займемся позднее. Как мы те-
перь видим, нормализаторские тенденции имели успех именно бла-
годаря неуверенности в себе тех говорящих, для которых литера-
турный язык не был родным, говорящих, остерегавшихся языковых
форм, которые они слышали от отцов и дедов. В США это ос-
ложняется еще и тем обстоятельством, что многие говорящие,
ЛИНГВИСТ. ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ $47
являющиеся носителями литературного английского языка,— по
происхождению иностранцы, и потому их легко запугать и за-
ставить поверить в то, что та или иная языковая форма, кажущаяся
им естественной, на самом деле якобы «не есть английский язык».
Действительно, неуверенность в своей речи — черта почти
универсальная. Исследователь, который приступает к изучению
незнакомого языка или местного диалекта, часто, получив сведе-
ния от своих информантов, тут же неожиданно обнаруживает, что
они, говоря между собой, используют совершенно иные формы.
Они считают эти формы более «низкими» и стыдятся сообщать их
исследователю. Может оказаться, таким образом, что исследова-
тель зафиксировал язык, не имеющий ничего общего с языком,
который он хочет изучить.
Тенденция совершенствовать язык также является универ-
сальной, но исправления обычно заключаются в усвоении некото-
рых форм, воспринятых от окружающих. Доктрина наших грам-
матистов оказала незначительное влияние на изгнание или
утверждение конкретных языковых форм, но она породила в среде
образованных людей представление о том, что формы, которых
мы не слышали, могут быть «лучше» тех, которые мы реально
слышим и произносим. Единственная опасность, угрожающая го-
ворящему— носителю литературного языка,— это искусствен-
ность речи: если он сноб, педант или если он не уверен в себе, он
может заполнить свою речь (по крайней мере, когда он старается
показать себя с наилучшей стороны) формами, произношение ко-
торых обусловлено написанием, и гротескными «правильными»
формами. Говорящий на литературном языке, являющемся для
него родным, вряд ли найдет основание для замены формы,
которая представляется ему естественной, какой-либо другой
формой. Такие варианты, как it’s I : it’s me, в течение веков
использовались в речи привилегированных слоев английского об-
щества, и нет никаких оснований ломать над ними голову.
Менее часто говорящему приходится выбирать между подлин-
ными и сравнительно четко различающимися вариантами в пре-
делах литературного языка. В Соединенных Штатах говорящий
на центрально-западной разновидности литературного английского
языка произносит гласный [ е] как в словах man «человек», mad
«сумасшедший», mat «коврик», так и в словах laugh «смех», bath
«ванна», can’t «не может»; но он сталкивается с более изысканным
типом литературного языка, где в словах последнего ряда звучит
иной гласный — [а]. Попытается ли он усвоить это более изыскан-
ное произношение —будет зависеть от того, насколько он стре-
мится походить на говорящих, которые его используют. Если
он постоянно находится в их окружении, скажем поселившись в
Новой Англии или Великобритании, он может приобрести этот
548
ГЛАВА XXVIII
новый навык. Следует, однако, помнить, что совершить подобный
переход нелегко и что новообращенный часто склонен использо-
вать новое явление там, где оно неуместно, создавая странные
гиперкорректные формы типа [man] вместо [men] man «человек».
Если говорящий не слышит от окружающих постоянно предпо-
читаемых форм, ему лучше не прибегать к ним. Неестествен-
ная речь неприятна. В Англии, где провинциально окрашен-
ные типы литературного языка считаются низшими по сравнению
с английским языком привилегированных учебных заведений (pub-
lic-school English), данный вопрос может предстать в другом
свете.
Что касается недистинктивных особенностей речи, то положение
здесь иное. Хотя они тоже связаны с определенными навыками,
они не образуют части сигнальной системы и подвержены варьи-
рованию и усовершенствованиям. Подобно тому как можно быть
деликатным и милым в манерах, приятным может быть и «тон голо-
са», то есть можно производить приятное впечатление, определен-
ным образом регулируя недистинктивные акустические признаки.
То же можно сказать и о совокупности недистинктивных и семанти-
ческих признаков, которое мы называем стилем-, здесь также можно
без всякой аффектации использовать подходящие и уместные фор-
мы. К сожалению, в наших пособиях по риторике стиль смешивает-
ся с нелепой проблемой «правильности» речи.
Для говорящего на просторечии или на диалектально окрашен-
ном английском языке овладение литературным английским язы-
ком — трудная задача, сходная с овладением иностранным языком.
Здесь вряд ли могут помочь указания на то, что те или иные на-
выки вызваны «невежеством» или «небрежностью» и являются
«неанглийскими». Большая доля вины в этом отношении лежит
на наших школах. Перед говорящим на нелитературном языке
стоит задача заменить некоторые из форм (например, I seen it
«я видемши это») другими (I saw it «я видел это»), имеющими хож-
дение среди людей, пользующихся большим престижем. Невер-
ная оценка своих сил, скажем излишняя робость, неизбежно
замедлит прогресс говорящего. Неравномерное распределение
благ, причинявшее ему много огорчений уже в детстве,— вина
общества, в котором он живет. Без всякого смущения он должен
попытаться заменить те формы, которые известны ему как нели-
тературные, формами литературными, которые он знает, потому
что действительно их слышал. Вначале он рискует впасть в край-
ность и начинает употреблять гиперурбанизмы, подобные, напри-
мер, I have saw it (возникло по модели I seen it : I saw it = I have
seen it : x). На более поздней ступени он, пытаясь избежать
своей простой диалектной речи, начинает испытывать пристрастие
К напыщенному многословию и чрезмерно усложненному синтак-
ЛИНГВИСТ ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ 54$
сису, а ведь ему скорее следовало бы гордиться простотой речи и
рассматривать ее как известное преимущество, которое он уна-
следовал от своего нелитературного окружения.
XXVIII.2. Общество сталкивается с лингвистическими про-
блемами в связи с системой школьного обучения. Тот, кто привык
разграничивать языковое и неязыковое поведение, согласится с
тем, что наши школы слишком много внимания уделяют первому,
натаскивая детей в речевых реакциях при обучении арифметике,
географии или истории и забывая научить их правильно вести
себя в отношении к окружающему их реальному миру. Несколько
поколений назад в более простом языковом коллективе вопросы
искусства и науки были очень далеки от школы, а технические и
социальные процессы осуществлялись в таком масштабе, какой
делал их (или казалось, делал их) доступными непосредственному
повседневному наблюдению: ребенок усваивал практические зна-
ния вне школы, которой оставалось научить его лишь чтению,
письму и арифметике. И до сих пор школы стараются придержи-
ваться этого образца, несмотря на значительное усложнение со-
временной жизни. Попытки усовершенствования школьного обуче-
ния не имели большого успеха: введение практических (то есть
нелингвистических) занятий принимало форму необдуманных, ско-
ро проходящих увлечений. Учитывая, что все обучение в наших
школах сосредоточено на словесных науках, приходится удив-
ляться тому, как мало осведомлены школьные деятели в обла-
сти лингвистики. Определить, как лучше всего строить обучение,
должны педагоги, но совершенно очевидно, что никакое педагоги-
ческое мастерство не поможет учителю, не знающему того пред-
мета, который он преподает.
К сожалению, наши неверные взгляды на литературный и не-
литературный язык («правильный английский язык») поддержи-
ваются в основном именно нашими школами; их позиция автори-
тарна. Надуманные догмы относительно того, что такое «хороший
английский язык», распространяются и теми, кто стоит во главе
системы образования, и отдельными учителями, абсолютно не
представляющими себе, о чем идет речь, —догмы, подобные пра-
вилам употребления shall и will, или мнимой «неправильности»
прочно укоренившихся оборотов (I’ve got it), или конструкций
(the house he lived in). Различия между литературными и распро-
страненными нелитературными формами (такими, как I saw it «я ви-
дел это» : I seen it «я видемши это») стали между тем не столько
объектом рационального обучения, сколько поводом для нраво-
учений против «невежества», «небрежности» и «дурных влияний».
Более того, все это облекается в форму псевдограмматической док-
трины, которая определяет категории английского языка как
некие философские истины и проводит это в терминах философий
550
ГЛАВА XXVIII
(«существительное — это название лица, места или вещи», «под-
лежащее — это то, о чем говорится», и т. п.).
Главной целью обучения является, разумеется, грамотность.
Хотя английское письмо и носит алфавитный характер, отступле-
ния от алфавитного принципа настолько многочисленны, что со-
ставляют подлинную проблему, решение которой было отложено
на неопределенное время из-за полного непонимания нашими пе-
дагогами соотношения письма и речи. Нет ничего более обескура-
живающего, чем чтение трактатов наших «педагогов-теоретиков»
о методах обучения детей чтению. Объем данной книги не позво-
ляет нам остановиться подробнее на всех разновидностях путаных
воззрений по данному вопросу. В букварях и книгах для началь-
ного чтения, воплощающих эти доктрины, графические формы рас-
положены в совершенном беспорядке, без всякой логической по-
следовательности. На одном полюсе представлена метафизическая
доктрина, которая стремится связать графические символы непо-
средственно с «мыслями» или «понятиями», как будто эти символы
связаны с предметами и ситуациями, а не со звуками речи; на
другом полюсе — так называемые «фонические» методы, которые
смешивают обучение чтению и письму с процессом овладения
речью и задаются целью научить детей производству звуков —
задача, осложняемая полнейшим незнанием элементарной фоне-
тики.
Педагоги должны решить, как следует обучать детей чтению и
письму. Проведенное ими исследование движений глаза может
служить примером прогресса в этом направлении. С другой сто-
роны, они не могут надеяться на успех, пока не познакомятся с тео-
рией письма. Человек, который учится читать, приобретает на-
вык реагировать на вид букв произнесением фонем. Это не зна-
чит, что он учится произносить фонемы; его можно научить читать
только после того, как его фонематические навыки прочно укоре-
нились. Конечно, он не может произносить фонемы изолированно;
заставлять его реагировать, скажем, на букву b произнесением фо-
немы [bl, которая в фонетической системе английского языка не мо-
жет быть произнесена отдельно,— значит нагромождать дополни-
тельные трудности. Таким образом, координацию между буквами и
фонемами следует устанавливать в процессе аналогии, практикуясь
на написаниях, в которых символы имеют однородное значение,
например: bat, cat, fat, hat, mat, pat, rat, sat —can, Dan, fan,
man, pan, ran, tan, van — bib, fib, rib и т. п. Действительную
трудность представляет бесчисленное множество нерегулярных
написаний, которые остаются таковыми, какие бы значения ни
выбирались в качестве регулярных. По-видимому, здесь следу-
ет подвергнуть проверке два метода. Один из них заключается в том,
чтобы учить детей читать фонетическую транскрипцию, а к тра-
ЛИНГВИСТ. ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ 551
диционному письму обращаться только после того, как необхо-
димые навыки чтения в основном закрепились. Другой состоит в
следующем: начинать надо с написаний, которые содержат только
одно фонематическое значение для каждой буквы, то есть с рядов,
подобных приведенным выше, и либо отложить другие написания
до тех пор, пока элементарные навыки не закрепятся, либо вводить
их заранее каким-то продуманным и целесообразным способом.
Нерегулярные написания следует вводить в определенной систе-
ме (немое gh: fight, light, might, night, right, sight, tight; а, про-
износимое перед 1 как [э] : all, ball, call, fall, gall, hall, tall, wall,
halt, malt, salt, bald, false). Может оказаться полезным каким-то
образом выделить (например, различными цветами) немые буквы
и буквы с нерегулярными фонематическими значениями. Методы
обучения, порядок подачи материала и различные второстепенные
моменты можно установить лишь опытным путем, однако с самого
начала необходимо знать, какая цель преследуется.
XXVII 1.3. Трудности английской орфографии в огромной сте-
пени усложняют начальные этапы обучения и отнимают много вре-
мени даже у взрослых. Когда мы видим достойную восхищения
своей последовательностью орфографию испанского, чешского или
финского языков, мы, естественно, хотим, чтобы аналогичная си-
стема была принята и для английского языка. Неверно, что изме-
нить нашу орфографию значило бы «изменить наш язык»: наш язык
останется тем же самым независимо от того, как мы будем писать.
В конечном счете, безусловно, орфография действительно вызывает
некоторые языковые изменения (см. § XXVII.6); эстетически —и
это здесь единственное соображение — мы только выиграли бы,
устранив факты уродливых произношений, обусловленных на-
писанием. Было бы также ошибкой полагать, что английский
язык — какой-то «нефонетический язык», который нельзя после-
довательно изобразить с помощью условных знаков буквенного
письма; как и все языки, английский язык оперирует очень
точно определимым набором фонематических единиц. Нужно было
бы только добиться известного компромисса в произношении
между мэстными разновидностями литературного английского
языка; так, звук [г] в той разновидности английского языка, какая
распространена на Центральном Западе Америки, следовало бы
сохранить, поскольку он позволяет дать простейший фонологи-
ческий анализ таких форм, как британские red [red], far [fa:],
bird [bo:d], bitter ['bits]. С другой стороны, существующее на юге
Англии различие [е] (как в bad) и [а] (как в bath) также следовало
бы, очевидно, сохранить. Нет никаких оснований опасаться, что,
если омонимы (например, pear «груша», pair «пара», pare «подре-
зать, чистить» или piece «кусок», peace «мир») будут писаться оди-
наково, письмо станет непонятным; письмо, отражающее фонемы
552
ГЛАВА XXVIII
языка, столь же понятно, как и сам язык. Более того, современ-
ная английская нерегулярная орфография также грешит именно
в этом отношении, используя тождественные написания для фоне-
матически различных форм, например, такие, как read [rijd, red]
«читаю, читал», lead [lijd, led] «вести, свинец», tear [tijr, tejr]
«слеза, рвать». Образованные люди придерживаются того мнения,
что эксцентрические с графической точки зрения написания, та-
кие, как ghost «призрак» или rhyme «рифма», в известной мере
способствуют закреплению коннотаций этих слов; для незначи-
тельного меньшинства сверхобразованных людей они, несомненно,
создают нечто вроде книжной коннотации, которой хорошие пи-
сатели стремятся избежать. Можно утверждать, что создание
простой и эффективной орфографии для всех разновидностей литера-
турного английского языка не представило бы никакого серьезного
затруднения; введение ее сэкономило бы огромное количество вре-
мени и труда и не только не нанесло бы ущерба английскому язы-
ку, но, напротив, подняло бы общий уровень литературной речи,
вселило бы в говорящих на нелитературном языке уверенность
в себе и устранило бы тенденцию к произношению, обусловлен-
ному написанием.
Подлинные трудности — это трудности экономического и по-
литического порядка. Новая орфография уже через пятьдесят
лет или около того сделала бы весь современный запас печатных
изданий труднодоступным и устаревшим; для наших внуков все
современные печатные тексты стали бы обладать теми же странными
коннотациями, которые имеют для нас написания чосеровского
времени. Это привело бы к хаосу и потребовало бы значительных
издержек на переиздание всех необходимых текстов. Более того,
само изменение, затрагивающее каждого типографа и каждого
школьного учителя (не говоря уже о народе в целом), потребо-
вало бы такого единства мнений и такого сотрудничества в выкор-
чевывании глубоко укоренившихся навыков, которое намного пре-
вышает реально существующие политические и административные
возможности. Несколько лет назад возникло движение за «рефор-
му» английской орфографии, которая сводилась бы к серии мелких
изменений. Незначительные изменения оправдали себя для систем
орфографий таких языков, как испанский, немецкий, нидерланд-
ский, шведский или русский, где нерегулярные написания были
немногочисленны и их можно было устранить или заметно сокра-
тить при помощи простых средств. В английском языке, однако,
разрозненные и бессистемные изменения могут лишь увеличить
трудности; в современной орфографии, например, ни одно англий-
ское слово не заканчивается буквой v; польза от того, чтобы
опустить конечное немое е после v в некоторых словах (заменив,
например, have написанием hav), но оставить его в других, была
ЛИНГВИСТ. ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ 553
бы весьма сомнительной. До тех пор пока основные навыки со-
храняются, небольшие преобразования только усложняют поло-
жение. Можно ожидать, что когда-нибудь в будущем наш социаль-
ный организм достигнет такой степени координации и гибкости,
что согласованное изменение станет наконец возможным или же что
наши теперешние навыки письма и печатного дела сменятся меха-
ническими способами воспроизведения речи.
XXVII 1.4. На более поздней ступени в школьном обучении мы
сталкиваемся с многосторонней проблемой преподавания ино-
странных языков. Ради того, что называют культурной традицией
или преемственностью, известной части населения следует знать
древние языки, особенно латинский и греческий. Для того чтобы
общаться с другими народами, и особенно для того, чтобы под-
держивать технический и научный прогресс, довольно большая
группа людей должна понимать современные иностранные языки.
Значительная часть работы средних школ и колледжей, посвящен-
ная изучению иностранных языков, тратится, однако, впустую:
едва ли один ученик из ста приобретает умение говорить, или по-
нимать, или хотя бы читать на иностранном языке. Скорее, дисцип-
линирующее или «передаточное» (transfer) значение выучивания
произвольно выбранных глоссем иностранного языка можно с
полной уверенностью оценить как сводящееся почти что к нулю.
Осознание всего этого привело к ожесточенным спорам, в част-
ности по вопросу о методах обучения иностранным языкам. Раз-
ные выработанные к настоящему времени «методы» различаются
сколько-нибудь существенно лишь в изложении, но гораздо мень-
ше в действительной школьной практике. Результаты весьма мало
зависят от теоретической основы, на которой строится подача ма-
териала, и очень во многом — от условий преподавания и от ква-
лификации преподавателя; необходимо только избежать некоторых
ошибок, к которым предрасполагает наша традиция.
Лишь меньшая часть населения остается в школе достаточно
долго, чтобы достичь той ступени, на какой начинается обучение
иностранным языкам. В старое время это меньшинство было осуж-
дено еп bloc изучать латынь и греческий. Ожесточенная борьба
против отмены этой традиции представляется неоправданной, по-
скольку ученики не выучивались читать ни на том, ни на другом
языке. Довольно широко распространен еще в наших средних
школах четырехгодичный курс латыни; помимо других факто-
ров, бесплодность этого курса объясняется тем, что почти никто
из учителей не умеет свободно читать по-латински. Обучение со-
временным иностранным языкам ведется лучше, поскольку неко-
торые из учителей знают свой предмет; однако и здесь результаты
едва ли достаточно хороши, чтобы их можно было противопоста-
вить движению за отмену обучения иностранным языкам. В дейст-
554
ГЛАВА XXVIII
вительности очень немногие лица, даже из среды американского
, среднего класса, владеют тем или иным иностранным языком на-
столько, что могут получить от этого известную пользу. Следует
ли увеличивать число таких лиц, и если да, то как следует вести
отбор,— эти вопросы представляют собой сложную проблему педа-
гогики. Мы еще далеки от того, чтобы это определялось способ-
ностями ученика, а не материальными возможностями его родите-
лей в сочетании со случайностью или капризом. Было бы полезно,
в частности, если бы дети американцев иностранного происхожде-
ния изучали язык, который они слышат дома.
Другим вопросом, имеющим всеобщее значение, является во-
прос о возрасте учащихся. При нашем восьмилетием курсе средней
классической школы примерно четыре года жизни каждого ре-
бенка тратится совершенно впустую. Европеец после четырех или
пяти лет пребывания в начальной школе проходит еще восьми-
или девятилетний курс в средней школе, где он получает общее
образование; к концу средней школы он подготовлен к занятиям
специальными предметами Примерно к тому же возрасту амери-
канец успевает прослушать лишь четырехлетний курс наук в
средней школе и, чтобы получить общее образование, должен
пройти еще четырехлетний курс в колледже. Во всех отношениях,
за исключением формального образования, он стал слишком взрос-
лым, чтобы найти удовлетворение в общих или элементарных нау-
ках; таким образом, его уделом становится снобизм и всевозможные
глупости, сделавшие американский колледж притчей во языцех.
Опоздание на четыре года весьма заметно в развитии тех учащихся,
которые продолжают учение, обратившись к специальным наукам;
оно столь же серьезно, хотя и менее очевидно, для огромного боль-
шинства учеников, которые на этом кончают свое образование,
и оно в высшей степени неблагоприятно сказывается на изучении
иностранных языков. Курс восьмилетней классической школы все
больше становится чем-то вроде неприкосновенной священной соб-
ственности официальных лиц и экспертов в области образования;
существует, по-видимому, мало надежды на то, чтобы изучение
предметов, принятых в средней школе, и в частности иностранных
языков, начиналось в школе на пятом или шестом году обучения.
А ведь, вероятно, именно за счет более раннего начала следует
отнести гораздо более значительный успех обучения иностранным
языкам в Европе. Формальный характер этогообучения, многократ-
ные повторения, по возможности простое содержание текстов для
чтения, необходимость игры — все это говорит за то, чтобы начинать
обучение как можно раньше в детстве. Ученик, впервые присту-
пающий к изучению иностранного языка в средней школе или
позднее, склонен заменять простое повторение анализом и таким
образом идти на уступки некомпетентному учителю, который
ЛИНГВИСТ ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ 555
говорит об иностранном языке, вместо того чтобы пользоваться им.
В таком случае и учитель, и ученик воскрешают систему XVIII в.
с ее псевдограмматической доктриной и головоломными перево-
дами.
Целью, которую следует ставить при изучении древних язы-
ков, а для многих учащихся и при изучении современных язы-
ков, является умение читать. Это обстоятельство слишком часто
служит извинением небрежного преподавания. Учащемуся, не зна-
комому со звучанием изучаемого языка, очень трудно научиться
на нем читать. Он не может запомнить форм иностранного языка
до тех пор, пока они представляются ему лишь беспорядочным на-
бором букв. Помимо эстетического фактора, четкая система фоне-
тических навыков, абсолютно правильных или приблизительных,
совершенно необходима для беглого и свободного чтения. Для
учащихся, которые должны научиться говорить на иностранном
языке,— а их должно было бы быть гораздо больше, чем сейчас,—
это положение не нуждается в доказательствах.
Материал, который должен быть изучен —тысячи морфем
и тагмем иностранного языка,— можно усвоить только путем
постоянного повторения. Лексика в силу своего более значи-
тельного объема представляет еще большие трудности. Каждую
вводимую форму следует неоднократно повторять. Во многих из
существующих учебников наблюдается злоупотребление введением
новых слов, которые в последующих уроках больше не повторя-
ются. Практика последнего времени показала, какого огромного
успеха можно добиться, контролируя лексический материал: со-
ставители учебников и учителя должны точно знать, когда вво-
дится новая лексическая единица (в большинстве случаев — новое
слово), и внимательно следить за повторными случаями ее употреб-
ления — последние должны быть достаточно частыми. Словооб-
разование, этот пасынок традиционной школьной грамматики,
должно играть важную роль в преподавании некоторых языков, и в
частности латыни или немецкого. Значения иностранных форм
трудно объяснить. Перевод на родной язык неизбежно будет вводить
учащегося в заблуждение, поскольку семантические единицы
разных языков не совпадают и потому что учащийся под давле-
нием постоянного стимула — формы своего родного языка — почти
наверняка забывает иностранную форму. Основные явления ино-
странного языка нужно преподносить в связи с реальными пред-
метами и ситуациями — скажем, в самой классной комнате, или
на картине. Многое можно почерпнуть из контекста при том
условии, что речевые формы родного языка останутся по воз-
можности на заднем плане.
Грамматическую теорию следует принимать только в том слу-
чае, если она выдерживает проверку с точки зрения полезности,
556
ГЛАВА XXVIII
но даже и тогда ее следует видоизменить и привести в соответствие
с реальными нуждами. В латинском и немецком языках очень
важную роль для понимания играют падежные формы, а в латин-
ском и французском то же значение имеют глагольные формы, но
традиционно и те и другие преподносятся многословно и расплыв-
чато. Заучивание парадигм, в частности, приводит к такому со-
положению форм, какое имеет мало отношения к живой речи и
потому почти не представляет никакой ценности.
Важно, чтобы на всех ступенях лингвистического образования
именно практические цели никогда не упускались из виду. Содер-
жание того, что читается на иностранном языке, должно показы-
вать жизнь и историю народа. И главное, то, что читается или
говорится, должно быть вполне по силам учащимся; решение го-
ловоломок не есть изучение языка.
XXVII 1.5. Применение языкознания к записи и передаче речи,
как в стенографии или кодах, основано на фонематическом прин-
ципе и не нуждается в особом обсуждении. Существует, однако,
одна проблема, для решения которой, очевидно, потребуется при-
бегнуть ко всем ресурсам наших знаний и даже более того. Мы
имеем в виду проблему создания международного языка. Преиму-
щества международного средства общения самоочевидны. Созда-
ние международного языка не повлекло бы за собой отказа от
родных языков говорящих; это значило бы только, что каждый
народ имел бы немало людей, владеющих в качестве иностранного
международным языком. Необходимо только согласиться на ка-
ком-то одном языке, который изучали бы во всех странах. Неодно-
кратно высказывалось мнение, что реально существующие языки
трудны и что выбор одного из них послужил бы поводом для рев-
ности; поэтому были предложены различные искусственные языки.
Единственным типом языка, который имел какой-то успех, яви-
лась упрощенная латынь или романские языки, в том числе
и эсперанто. Языки такого рода являются полуискусственными.
Они сохраняют основные грамматические категории языков За-
падной Европы. В морфологическом отношении они проше, чем
реально существующие языки, а их синтаксис и семантическая
система копируют (зачастую довольно наивно) западноевропейские
модели, причем не было приложено достаточно усилий, чтобы обе-
спечить их единообразие. В области семантики, особенно, едва ли
можно надеяться создать стройную или устойчивую систему;
ведь нет людей, для которых подобные языки были бы родными и
к которым можно было бы обратиться за разрешением сомнений.
Политические трудности, препятствующие тому, чтобы значитель-
ное число людей во всем мире изучало, скажем, эсперанто, ока-
жутся, по-видимому, настолько большими, что скорее всего какой-
либо естественный язык опередит его. Вероятнее всего, будет
ЛИНГВИСТ ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ 557
выбран английский язык; этому мешает главным образом его не-
регулярная система орфографии.
XXVI11.6. Движение за создание международного языка пред-
ставляет собой попытку сделать язык более широко применимым
и более полезным. Можно было бы ожидать, что лингвисты по-
пытаются также увеличить полезность языка, опираясь на внут-
ренние ресурсы и отбирая такие языковые формы, которые при-
ведут к адекватным реакциям в практической жизни. Однако,
по-видимому, все языки достаточно гибки, чтобы обеспечить го-
ворящих такими формами, и не нуждаются в искусственной
помощи. Мы можем создавать научные термины и давать им опре-
деления по своему усмотрению; математические рассуждения
можно перевести на любой язык. Проблема здесь связана не со
структурой языка как таковой, а с практическим его применением.
Логика и диалектика античности и Средневековья представляют
собой ошибочную попытку получить предельно содержательные
формулы рассуждения. Между тем подлинная система подобного
рода возникла в виде математики. Если мы можем сформулировать
ту или иную ситуацию в терминах математики, математика позво-
лит нам переформулировать эту ситуацию, используя различные
упрощенные формы, а это в конечном итоге приведет к необходимой
практической реакции. Однако указанные процессы зависят от на-
шего понимания реального мира. Задачи констатации ситуации в
математических (обычно количественных) терминах и определения
того, какие типы переформулировки являются уместными (то есть
приводят к правильной реакции), не зависят от языковых явле-
ний. После того как мы определим два как «один плюс один»,
три как «два плюс один», а четыре как «три плюс один», уже
вовсе не лингвист может предупредить нас, что мы попадем в
беду, если начнем теперь действовать, исходя из положения,
что два плюс два равно трем. Все, что может здесь сделать лингви-
стика,— это вскрыть вербальный характер математики и избавить
нас от мистических заблуждений по этому поводу.
Если все сказанное выше верно в отношении сравнительно
простых языковых форм, которые используются в математиче-
ских рассуждениях, оно тем более сохраняет силу для более слож-
ных и неясных форм языка. Лексический и грамматический анализ
не может продемонстрировать истинность или ошибочность той
или иной теории; лингвистика может лишь настроить нас крити-
чески к навыкам словесной реакции. Лингвистика не может
сказать нам, например, имеет ли смысл ставить всяческие препоны
перед одной десятой частью детей, рожденных в данном коллекти-
ве, только потому, что их родители не совершили церемонии бра-
косочетания. Лингвист может лишь отметить, что этот вопрос едва
ли когда-либо обсуждался и что до самого последнего времени
558
ГЛАВА XXVIII
упоминание о нем находилось под запретом. Допуская, что неко-
торые установившиеся порядки несправедливы, лингвист отметит,
что нежелание реагировать на них посредством речи (замалчивание)
является характерным симптомом. На более высоком уровне, когда
такие порядки подвергаются обсуждению, мы часто наблюдаем
языковую реакцию, которая вызывает к жизни действия, имеющие
важное значение сами по себе, но не относящиеся непосредствен-
но к языку; так, например, индеец кри утверждает, что он не про-
износит имени своей сестры потому, что слишком сильно ее ува-
жает. Эта апелляция к каким-то действиям на более высоком
уровне совпадает позднее с попытками рационалистического объяс-
нения—с навыком обсуждать подобные явления в явно рацио-
нальных терминах (в терминах «здравого смысла» или «логики»).
Нечто большее в области практического применения языко-
знания может быть сделано при анализе общераспространенных
(и философско-схоластических) взглядов, которые объясняют
явления, в действительности обусловленные языком. Примеча-
тельно, что во всем мире в народных повериях роль языка преуве-
личивается (ср. магические формулы, заклинания, проклятия, сло-
весные табу и т. п.) и в то же время очевидные и нормальные
результаты применения языка не принимаются в расчет. Когда
одно лицо побуждает другое лицо посредством речи, то, согласно
общераспространенному мнению, одной речи здесь недостаточ-
но — предполагается, что в таком случае передается также некая
нефизическая сущность—понятие или мысль. Когда кто-либо
описывает какой-то поступок прежде, чем его совершить, обще-
распространенное мнение не довольствуется очевидной связью,
но рассматривает речь как более прямое и непосредственное про-
явление метафизической воли или намерения, которое предопреде-
ляет последующий акт. По аналогии в форме телеологических
объяснений это затем переносится на поведение неодушевленных
предметов: деревья стремятся к свету; вода ищет свой собственный
уровень; природа не терпит пустоты.
XXVII 1.7. Хотя лингвист не может вдаваться в объяснение
практических явлений, перед ним все же стоит задача дать класси-
фикацию языковым формам в тех случаях, когда их значения
получают определение в какой-то другой науке. Так, мы можем
поручиться в том, что во всех изученных языках существует ряд
количественных числительных, и можем исследовать граммати-
ческую структуру этих форм, обнаружив, например, что широ-
кое распространение имеет объединение их в группы по де-
сяти— десятеричные системы. Антрополог сразу же объяснит
нам, что это связано с навыком считать по пальцам. Ограничен-
ность наших экстралингвистических познаний, с одной стороны,
и — что для нас еще более важно — отсутствие точных и исчер-
ЛИНГВИСТ ПРАКТИКА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ИАШЕЙ НАУКИ 5S9
пывающих сведений о языках мира—с другой, приводили до
настоящего времени к крушению всех попыток создания общей
грамматики и лексикологии. До тех пор пока мы не сможем про-
должить эти исследования и использовать их результаты, мы не
можем претендовать на сколько-нибудь основательное и глубокое
знание общественных форм поведения человека.
Адекватная дескриптивная информация о языках —это необ-
ходимая посылка для понимания истории. Не вызывает сомне-
ния уже сейчас, что наиболее наглядно исторические изменения
в человеческих отношениях можно видеть именно в изменениях
языка. Но очевидно также и то, что мы должны знать гораздо
больше как о практических (то есть экстралингвистических) со-
бытиях, так и о языковых изменениях, реально имевших место,
прежде чем мы достигнем ступени научной классификации и науч-
ного предвидения. Даже сейчас ясно, что изменения в языке на-
правлены в сторону укорочения слов и упорядочения их построе-
ния: звуковые изменения делают слова более короткими, а изме-
нения по аналогии заменяют нерегулярные образования регуляр-
ными. Скорость и направление этого процесса в различные времена
и в различных местах неодинаковы. Так, и английский, и литов-
ский языки произошли от общего праязыка, но в современном ан-
глийском языке мы находим сравнительно короткие слова и про-
стую морфологию, а в литовском—довольно длинные слова и
сложную морфологию. Результатом процесса упрощения является,
по-видимому, большее количество слов, необходимых для реакции
на сходные практические ситуации; модифицирующие и реляцион-
ные характеристики, а также замещающие формы, которые не-
когда выражались аффиксами или другими морфологическими
средствами, выступают позднее в виде отдельных слов. В конечном
итоге может сложиться такое положение вещей, какое мы наблю-
даем в китайском, где каждое слово представляет собой морфему,
а каждое практическое явление, получающее выражение, полу-
чает его в форме слова или словосочетания.
Методы и результаты лингвистики, несмотря на то что они до-
статочно скромны, сходны с методами и результатами естественных
наук — области, в которой наука добилась наибольших успехов.
И хотя сейчас это только мечта, можно надеяться, что в неда-
леком будущем изучение языка поможет нам понимать поступки
людей и управлять этими поступками.
КОММЕНТАРИЙ
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
И ПРИНЯТЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ В КОММЕНТАРИИ
* перед выходными данными какой-либо работы означает, что она была
указана самим Л Блумфилдом либо в примечаниях, либо в его библио-
графическом списке.
Русские сокращения соответствуют в основном тем, которые приняты
в библиографическом указателе «Общее языкознание», М., 1965 Кроме
них, здесь приняты следующие сокращения:
«История языкознания» — В. А. Звегинцев, История языкознания
XIX н XX веков в очерках и извлечениях, ч 1—2, М., Учпедгиз,
1964—1965.
«Направления» — сб. «Основные направления структурализма», М., «Нау-
ка», 1964
«Новое в лингвистике» — сб. «Новое в лингвистике», вып I — IV, М.,
1960-1965
Из иностранных сокращений в основном используются следующие:
CMF— ж «Casopis pro Modern! Filologii», Прага
UAL —ж «International Journal of American Linguistics», Балтимора.
JAOS — ж «Journal of African and Oriental Studies», Лондон.
LCS — сб. «Language in culture and society. A reader in linguistics and
anthropology». Ed. by D. Hymes, New York, 1964
Preprints — «Preprints of Papers for the Ninth International Congress of
Linguists», Cambridge, 1962.
Proceedings, 1958 — «Proceedings of the 8-th International Congress of Lin-
guists», Oslo, 1958
Proceedings, 1962—«Proceedings of the 9-th International Congress of Lin-
guists», 1962, London, 1964.
RiL— «Readings in Linguistics. The development of descriptive linguistics
in America since 1925», Washington, 1957
SaS — ж. «Slovo a slovesnos », Прага
SIL—ж. «Studies in Linguistics», Норман, Оклахома.
Trends — сб «Trends in European and American linguistics, 1930—1960», ed
by Ch. Mohrmann, A Sommerfelt and J Whatmough, Antwerp, 1961
TCLC—«Travaux du Cercie Linguistique de Copenhague». Копенгаген
TCLP—«Travaux du Cercie Linguistique de Prague», Прага.
TPS—«Transactions of the Philological Society of London», Лондон.
ZAA — «Zeitschrift fiir Anglistik und Amerikanistik», Берлин.
* * *
Комментарий преследует двоякую цель. С одной стороны, он рассчитан
на то, чтобы в свете современного состояния нашей науки уточнить или
дополнить некоторые из данных, приводимых Блумфилдом С другой сто-
роны, он направлен на то, чтобы осветить дальнейшее развитие идей
КОММЕНТАРИЙ
561
Блумфилда и их место в формировании новых течений в лингвистике, в
особенности так называемого дескриптивного направления. Отмечать мел-
кие неточности (в транскрипции, переводах, трактовке отдельных частных
явлений и т. п.) в комментарии мы не считали целесообразным.
Комментарий строится по следующему плану: примечания к отдель-
ным положениям теории Блумфилда даются после краткой характеристики
соответствующей главы в целом. В связи с ограниченным объемом ком-
ментария часть сведений предлагается в форме библиографических отсы-
лок. При составлении комментария были использованы (в библиографиче-
ской их части) материалы примечаний и библиографии самого Л Блум-
филда.
Как пишет Л Блумфилд в своем Предисловии к изданию 1933 г., на-
стоящая книга является переработанным и значительно расширенным вари-
антом его ранней монографии «Introduction to the Study of Language», вы-
шедшей в Нью-Йорке в 1914 г. Указывая, что и эта книга рассчитана не
только на специалистов, но и на широкие читательские круги, Блумфилд
связывает ее публикацию как с общим прогрессом лингвистики за послед-
нее время, так и с тем, что общество стало уделять теперь проблемам
языка гораздо большее внимание.
Примечательно, что пересмотр своей ранней работы Блумфилд связы-
вает прежде всего с отказом от психологической системы В. Вундта: с тех
пор, пишет он, мы убедились по крайней мере в том, что изучение языка
возможно проводить без обращения к какой бы то ни было психологиче-
ской доктрине, и име: но это обеспечивает правильность результатов нашей
науки и делает их еще более ценными для исследователей в смежных об-
ластях знания.
К ГЛАВЕ I
Содержащийся здесь краткий очерк по истории языкознания интересен
не столько своими фактическими данными, которые известны частично и по
другим источникам (Блумфилд ссылается в этой связи на такие работы, как:
В. Delbriick, Einleitung in das Studium der indogermanischen Sprachen,
Leipzig, 1919; H. Pedersen, Linguistic science in the 19-th century, Cambr.,
Mass., 1931; W. Streitberg und and., Geschichte der indogermanischen
Sprachwissenschaft, Strassburg, 1916; H. S t ei n th al, Geschichte der Sprach-
wissenschaft bei den Griechen und Romern, Berlin, 1863 и др.) и в настоящее
время нуждаются в расширении и уточнении (см. ниже), сколько последова-
тельным выделением отдельных направлений в изучении языка. В более де-
тальном изложении взглядов В. Вундта и особенно Г. Пауля отдана дань уче-
ным, оказавшим на Блумфилда значительное влияние на ранних этапах его
творчества (ср. R. A. Hall, In memoriam Leonard Bloomfield, «Lingua»,
vol. 2, 1949, № 2, стр. 121). Основной пафос главы, однако, в высокой оценке
работ, так или иначе подготовлявших возникновение нового подхода к языку.
В первую очередь Блумфилд выделяет в этом смысле труды древнеиндийских
грамматистов, особенно Панини. Именно в Индии, подчеркивает Блумфилд,
родилась «га совокупность знаний, которым было суждено коренным обра-
зом революционизировать представления о языке у европейцев» (стр. 24).
Это же мнение высказывается Блумфилдом и в одной из более ранних его
работ (см. рецензию Блумфилда на кн.: В. L i e b i с h.Konkordanz Panini-
Candra, Breslau, 1928, в «Language», vol. 5, 1929, № 4). Интересно бтметить,
что Блумфилд явился едва ли не первым лингвистом, обратившим внимание
на глубокий параллелизм между рядом положений структурализма и идеями
562
КОММЕНТАРИЙ
древнеиндийских ученых—это обстоятельство послужило впоследствии
(в частности, после изданий Л. Рену) предметом особого рассмотрения. Ср.,
например, Вяч. В. Иванов, Теория фонологических различительных при-
знаков, сб. «Новое в лингвистике», вып. II, стр. 140—141; В. Н. Т опоров,
О некоторых аналогиях к проблемам и методам современного теоретического
языкознания в трудах древнеиндийских грамматиков, «Краткие сообщения
Ин-та народов Азии АН СССР», т. 57, М., 1961, стр 123 и сл.; J. Brough,
Theories of general linguistics in the Sanskrit grammarians, TPS, 1951; M. B.
Emeneau, India and linguistics, JAOS, vol. 75, 1955, стр. 145 и сл.; L. R e-
nout, Etudes vediques et panineennes, t. 1—8, Paris, 1955—1961; V i d у a
N i w a s Misra, The structural framework of Panini’s linguistics, «Proceed-
ings», 1962, стр. 743—747 и др.
Из дополнительной литературы по истории языкознания см.: сб. «Вопро-
сы теории языка в современной зарубежной лингвистике», М., 1961; В. А.
Звегинцев, История языкознания XIX и XX веков в очерках и извле-
чениях, ч. 1—2, М., 1960; «Новое в лингвистике», вып. I—IV, М., 1960—1965;
«Основные направления структурализма», М., «Наука», 1964; В. Томсен,
История языковедения до конца XIX века. С послесловием Р. О. Шор «Крат-
кий очерк истории лингвистических учений от эпохи Возрождения до конца
XIX в.», М., 1938; Н. Arens, Sprachwissenschaft. Der Gang ihrer Entwick-
lung von der Antike bis zur Gegenwart, Freiburg — Munchen, 1955; G. D e v o-
t o, 1 fondamenti della storia linguistica, Firenze, 1955; A. G r a u r, L. Wald,
Scurta istorie a linguisticii, Bucure§ti, 1961; M. I v i t, Pravci i lingvistici,
Ljubljana, 1963; M Leroy, Les grands courants de la linguistique moderne,
Paris — Bruxelles, 1963; В. Malmberg, Nya vagar inom sprakforskningen,
Stockholm, 1958; R. H. R о b i n s, Ancient and mediaeval grammatical theory
in Europe, Lnd., 1957; «Trends in European and American linguistics 1930—
1960», ed. by C. Mohrmann, F. Norman, A Sommerfelt and J Whatmough,
Utrecht, 1961; «Trends in modern linguistics», ed. by C. Mohrmann, F. Norman
and A. Sommerfelt, Utrecht, 1963; P. H. V e r b u r g, Taal en Functionalitet,
Wageningen, 1952.
Работы по истории сравнительно-исторического метода см. в коммента-
риях к гл XVIII
К стр. 33 «Чтобы описать язык, не нужно никаких сведений из об-
ласти истории...» Это положение Блумфилда, неоднократно цитировав-
шееся в специальной литературе, раскрывает один из важнейших для
структурализма принципов синхронного анализа языка, разделявшийся мно-
гими сторонниками данного метода. В то же время следует иметь в виду, что
в целом взгляды Блумфилда и его последователей на соотношение диахро-
нии и синхронии (они комментируются и уточняются в таких работах, как
Ч. Фриз, «Школа» Блумфилда, «Новое в лингвистике», вып. IV, стр.
275—281; Z. S. Harris, Рец на кн.: L Gray, Foundations of language,
N. Y., 1939, «Language», vol. 16, 1940, № 3, стр. 216—218; Ch. F. Hockett,
Implications of Bloomfield’s Algonquian studies, «Language», vol. 24, 1948,
№ 1, стр. 118—121; W. P. Lehmann, Historical linguistics, N. Y., 1962;
E. Nida, Morphology: the descriptive analysis of words, Ann Arbor, 1961,
стр. 3 и др.; ср. также обзор этих взглядов в кн.: J В. С а г г о 1 1, The study
of language, Cambr , Mass., 1955, стр. 48—52) не являлись общепризнанными
даже среди представителей структурального лагеря. Ср., например, аргумента-
цию в защиту иных точек зрения у членов Пражского лингвистического круж-
ка, у представителей Лондонской лингвистической школы и ряда других язы-
коведов: ср., например, Тезисы ПЛК («История языкознания», ч. II, стР. 69
и сл ); В. Т г п k a, Synchronie a diachronie v strukturalnim jazykozpytu, CMF,
гос. XX, 1933,№ 1; W. A 11 e n, On the linguistic study of languages, Cambridge,
КОММЕНТАРИЙ
563
1957, стр. 10—13; A. Martinet, Linguistique structurale et grammaire
comparee, «Travaux de 1’Institute de Linguistique», vol. 1, Paris, 1956, стр. 7—21,
и особенно Э. К о с е р и у, Синхрония, диахрония и история, «Новое в линг-
вистике», вып. III. Несостоятельность дескриптивной точки зрения по дан-
ному вопросу подчеркивалась как советскими, так и некоторыми зарубежными
лингвистами. См., например, О. С. Ахманова, Основные направления
лингвистического структурализма, М., 1955, стр. 6—8; М. М. Г у х м а н,
Методологические и исторические основы структурализма, «Направления»,
стр. 44—45; В. М. Ж и р м у н с к и й, О синхронии и диахронии в языкозна-
нии, ВЯ, 1958, № 5; см. также материалы сб. «О соотношении синхронного
анализа и исторического изучения языков», М., 1960; A. Martinet, The
unity of linguistics, «Word», vol. 10, 1954, № 2—3, стр. 123. Ср. далее A. N e h-
r i n g, Structuralismus und Sprachgeschichte, «Fachtagung ftir indogermanische
und allgemeine Sprachwissenschaft», Innsbruck, 1962. Особенно показа-
тельной для критики блумфилдианских взглядов на задачи истории языка
является рецензия В. Дайвера на книгу В. Лемана по исторической лингви-
стике («Word», vol. 19, 1963, № 1). Следует, однако, различать позицию аме-
риканских ученых по вопросу о роли диахронических данных в синхронном
описании языка, с одной стороны, и их понимание места исторических иссле-
дований в изучении языка вообще — с другой. Именно по этому последнему
вопросу ряд американских лингвистов в своей практической деятельности
отходит от Блумфилда. Самому же Блумфилду трудно поставить в вину не-
дооценку исторического аспекта в исследовании языка. Об этом свидетель-
ствуют его работы по реконструкции протоалгонкинского языка; ср. также
главы XX—XXIV настоящей книги; ср., далее, его высокую оценку резуль-
татов сравнительно-исторического метода в данной главе и главе XVIII. Не-
обходимо также отметить, что если в работах прямых последователей Блум-
филда указанный аспект исследований действительно отходит на задний план
(на это указывает, например, В. Леман в своей статье «Преемственность язы-
кознания», опубликованной в ВЯ, 1966, № 1, стр. 49; об этом же красноре-
чиво свидетельствуют критико-библиографические обзоры по данным вопро-
сам, приведенные Дж. Лейном в журнале «Language», vol. 25, 1949, № 4 и
Дж. Эндрюсом и Дж. Уотмоу в «Trends», стр. 63—80), то это находит истори-
ческое объяснение в антимладограмматической направленности дескрипти-
визма, переживавшего в момент своего становления резкую смену лингви-
стических интересов. Ср. G. S. Lane, Changes ol emphasis in linguistics-
with particular reference to Paul and Bloomfield, «Studies in Philology», vol. 42,
1945 и ответ на эту работу Дж. Трейгера, там же, vol. 43, 1946, стр. 461—462,
К ГЛАВЕ II
Данная глава, имеющая едва ли не основополагающее значение для пони-
мания всей блумфилдовской концепции о языке как одной из форм человече-
ского поведения, посвящается в основном анализу акта речи как в нормальных
условиях, так и при некоторых нарушениях механизма речевой деятель-
ности. Написанная с бихевиористских позиций, глава свидетельствует о не-
сомненной близости взглядов Блумфилда теориям А. Вейса. Это подробно
освещается в статье Ч. Фриза о «школе» Блумфилда («Новое в лингвистике»,
вып. IV, стр. 256 и сл.); на это же указывается и в таких работах, как: Н. Д.
Арутюнова, Г. А. Климов, Е. С. Кубрякова, Американский
структурализм, «Направления», стр. 193; М. М. Г у х м а н, Исторические
и методологические основы структурализма, «Направления», стр. 38; J. R.
Firth, Personality and language in society, в кн.: J. R. Firth, Papers in
linguistics, Lnd., 1958, стр. 179; R. A. H a 1 1, In memoriam Leonard Bloom-
field, стр. 121—122; С. V о e g e 1 i п, Рец. на кн.: L. Bloomfield, Eas-
564
КОММЕНТАРИЙ
tern Ojibwa, Ann Arbor, 1957, «Language», vol. 35, 1959, № 1, стр. 118 и др.
Указания на работы А. Вейса (например: А. Р. W е i s s, A theoretical basis
of human behavior, Columbus, 1929 и др.) даны и в комментариях самого Блум-
филда, где он ссылается также на работы: R. R. М а г е t t, Anthropology,
N. Y., 1911; F. Boas, Handbook of American Indian languages, Washing-
ton, 1911 (1.5); G. A. de L a g u n a, Speech, its function and development,
New Haven, 1927 (рец. на эту кн. А. Вейса см. в «Language», vol. 4, 1928,
К» 1); Е. S а р i г, Language, N. Y., 1921 (русск. перев. кн.: Э. Сепир,
Язык, М., 1934).
В главе рассматривается целый комплекс вопросов, начиная с вопроса
о функциях языка и ряда других средств коммуникации в человеческом об-
ществе и кончая вопросом об определении значения, что тесно связано с да-
ваемой здесь критической оценкой менталистского подхода к изучению языка.
В специальной литературе уже указывалось на то, что сведение языка к ре-
чевому поведению и характеристика акта речи в терминах стимулов и реакций
ведет за собой чрезвычайно упрощенное и схематическое изложение данной
проблемы. Полностью обойден вопрос о специфической роли языка в со-
знательной деятельности человека и о взаимодействии и взаимоотношении
языка и мышления. Фактически все биологические и социальные предпосылки
речи оказываются вообще вне поля зрения Блумфилда, что до крайности
сужает круг рассматриваемых вопросов и лишает освещение многих затро-
нутых здесь важных проблем подлинной глубины.
О бихевиористских концепциях в языкознании и особенно о бихевиоризме
американского языкознания, обычно связываемого прежде всего с именем
Блумфилда, см. подробнее: О. С. Ахманова, Основные направления
лингвистического структурализма, М., 1955, стр. 4—5; М. М. Г у х м а н,
Лингвистический механицизм Л. Блумфилда и дескриптивная лингвистика,
«Труды ИЯ АН СССР», т. IV, М., 1954, стр. 119—126; В. А. 3 в е г и н ц е в,
Современные направления в зарубежном языкознании, «Новое в лингвистике»,
вып. IV, стр. 190—191; он же, Семасиология, М., 1957, стр. 37—42;
С. Д. Кацнельсон, Содержание слова, значение и обозначение, М.—Л.,
1965, стр. 36—39; У. Ф. Леман, Преемственность языкознания, стр. 54;
А С. Чикобава, Проблема языка как предмета языкознания, М., 1959,
стр. 143—151; В. Н. Ярцева, Проблема формы и содержания синтакси-
ческих единиц в трактовке дескриптивистов и менталистов, «Вопросы теории
языка», стр. 100—101; Р. L. А 1 к о п, Behaviorism and linguistics: ап histori-
cal note, «Language and Speech», vol. 2, 1957, № 1—2; A. Gar di ner, The
theory of speech and language, Lnd., 1951, стр. 331—335; H. H о i j e r,
Из выступления на VIII Международном конгрессе лингвистов, «Procee-
dings», 1958, стр. 578 и сл.; сб. «Language, thought, and culture», ed. by
R Henle, Ann Arbor, 1958, гл. 3; M. Leroy, Les grands courants ....
стр. 122, 143—145; R. E. L о n g a c r e, «Language», vol. 32, 1956, № 2,
стр. 299; L. R. P a 1 m e r, An introduction to modern linguistics, Lnd., 1936,
ch. 1; M. S c h 1 a u c h, Early behaviorist psychology and contemporary lin-
guistics, «Word», vol. 2, 1946, № 1; H. S p e r b e r, Behaviorism in linguistics,
«Monatshefte ftir deutschen Unterricht», Bd. 37, 1945, стр. 176—184; S. U 1 1-
m a n n, Principles of semantics, Oxford, 1957, стр. 7—8, 67—69; он же,
Semantics, Oxford, 1964, стр. 11 —13.
Из литературы, продолжающей изучение функций языка с точки зрения
бихевиоризма, cm.:J. W. Black, Speech. Code, meaning, and communication,
N. Y., 1935; C. Cherry, On human communication, A review, a survey, a criti-
cism, N. Y., 1957; «Language, an enquiry into its meaning and function», ed. by
R. N. Anshem, N. Y., 1957; Ch. Morris, Signs, language and behavior, N. Y.,
1946; Ch. E. Osgood, A behavioristic analysis of perception and language
as cognitive phenomena, «Contemporary approaches to cognition», Cambr., Mass.,
1957; K- L. Pike, Language in relation to a unified theory of the structure
КОММЕНТАРИЙ
565
of human behavior, pt. I—III, Glendale, 1954—1960; B. F. S к i n n e r, Verbal
behavior, N. Y., 1957 (рец. на эту книгу О. К- Тихомирова см. в журн. «Word»,
vol. 15, 1959, № 2, рец. Н. Хомского — в журн. «Language», vol. 35, 1959,
№ 1 и в сб. «The structure of language», Prentice Hall, 1964, стр. 547—578); ср.
также G. A. M i 1 1 e r, E. G a 1 1 a n t e г, К- H. P г i b r a m, Plans and the
structure of behavior, N. Y., 1960(русск. перев., M., 1965);сб. «Understanding
and being understood», ed. by H. Hackett and oth., N. Y., 1957.— Критика
идей данного направления содержится также в работах: С. Л. Рубин-
штейн, Принципы и пути развития психологии, М., 1959, стр. 266—307;
сб. «Современная психология в капиталистических странах», М., 1963;
А. Ш а ф ф, Введение в семантику, перев. с польск., М., 1963; A. N. Leon-
tiev, A. A. Leontiev, The social and individual in language, «Lan-
guage and Speech», vol. 2, 1959, pt. 4 и др.
К стр. 41. Об отличиях человеческой речи от сигналоподобных выкри-
ков животных см., напр.: Л. С. Выготский, Поведение животных и
человека, в кп. «Развитие высших психических функций», М., 1960; В я ч. В.
Иванов, Язык в сопоставлении с другими средствами передачи и хранения
информации, М., 1961; А. А. Леонтьев, Возникновение и первоначаль-
ное развитие языка, М., 1963; А. А. Реформатский, Введение в языко-
знание, М., 1960, стр. 10—12; «Animal sounds and communication», ed. by
W. E. Lanyon and T. N. Tavolga, Washington, 1960; E. Benveniste,
Animal communication and human language,«Diogenes», 1952, vol. 1; F. К ainz,
Die ‘Sprache’ der Tiere, Stuttgart, 1961; J. N. S p u h 1 e r, The evolution of
man’s capacity for culture, Animal «languages» and human language, Detroit,
1959, стр. 32—39. Более подробно библиография по теме дана у Т. Шебека
«Language», vol. 39, 1963, № 3, pt. 1).
К стр. 42—43. Сведение мышления к языку и даваемое здесь определение
мышления как говорения с самим собой неверно в силу своей односторонности
и должно быть коренным образом пересмотрено, особенно в свете новейших
работ советских исследователей, посвященных проблемам внутренней речи и
определению языкового мышления. См. поэтому поводу: Б. Г. Ананьев,
К теории внутренней речи в психологии, «Уч. зап. ЛГПИ им. Герцена»,
т. 53, Л., 1946; Б. Ф. Баев, К вопросу о зависимости функциональ-
ных особенностей внутренней речи от содержания мыслительной деятельно-
сти, «Вопросы психологии», 1958, № 6; Л. С. В ы г от с к и й, Мышление и
речь, в кн. «Избранные психологические исследования», М., 1956; П. Я- Г а л fa-
ne р и н, К вопросу о внутренней речи, «Доклады АПН РСФСР», 1957, № 4;
Н. И. Ж и н к и н, Исследование внутренней речи по методике центральных
речевых помех, в сб. «Мышление и речь», М., 1961 (см. также и другие материа-
лы сб.); Н. И. Ж и н к и н, О кодовых переходах во внутренней речи, ВЯ,
1964, № 6; С. Л. Р у б и н ш т е й н, К вопросу о языке, речи и мышлении, ВЯ,
1957, № 2; А. Н. С о к о л о в, Внутренняя речь и понимание, «Уч. зап. Гос.
научно-исслед. ин-та психологии», т. 2, М., 1941; А. Н. Соколов, Дина-
мика и функции внутренней речи (скрытой артикуляции) в процессе мышле-
ния, «Изв. АПН РСФСР», вып. 118, М., 1960; Г. П. Щедровицкий,
«Языковое мышление» и его анализ, ВЯ, 1957, № 1 и др. См. также R. Н.
Robins, General linguistics, Lnd., 1964, стр. 362—364; J. W. M. V e r-
h a a r, Speech, language and inner form (some linguistic remarks on thought),
«Proceedings», 1962, стр. 748—755.
К стр. 44—46. О выработке навыков речи у детей и проблемах детской
речи см. также: * К. В fl h 1 е г, Die geistige Entwicklung des Kindes, Jena,
1929 (русск. перев. 3-го изд. книги см. К. Б ю л е р, Духовное развитие ре-
бенка, М., 1924); Е. Buyssens, Development of speech in mankind, в кн.:
566
КОММЕНТАРИЙ
«Manual of Phonetics», ed. by L. Kaiser, Amsterdam, 1957, стр. 426—436;
P. F г о n z a г о 1 i, Il linguaggio del bambino, Bologna, 1957; A. Gre-
goire, L’apprentissage du langage, I—II, Liege—Paris, 1937—1947; R. J a-
kobson, Kindersprache, Aphasie und allgemeine Lautgesetze, Uppsala, 1942;
H. Kahane, R. Kahane, S. Saporta, The development of the verbal
categories in child language, Baltimore, 1958; W. Leopold, Bibliography
of child language, Evanston, 1952; о н ж e, Speech development of a bilingual
child, vol. 1—4, Evanston, 1939—1949; D. McCarthy, Language develop-
ment in children, N. Y., 1954; K- Ohnesorg, О mluvnfm vyvoji ditete,
Praha, 1948; J. Piaget, The language and thought of the child, перев. c
франц., Lnd., 1959 (русск. перев. с франц, изд. см. Ж- П и а ж е, Речь и мыш-
ление ребенка, М.—Л., 1932); *W. Р г е у е г, Die Sehle des Kindes, Leipzig,
1908; T. Slama-Cazacu, Relajiile dintre gindire §i limba in ontogeneza
(3—7 ani), Bucure§ti, 1957; P. Smoczyhski, Przyswajanie przez dziecko
podstaw systemu j^zykowego, Lodz, 1955; *S. Stern, W. Stern, Die Kin-
dersprache, Leipzig, 1922.
Перечень советских работ no данному вопросу см. в библиографическом
указателе «Общее языкознание» (М., 1965, стр. 175—179). Из более поздних
работ см.: А. А. Леонтьев, Слово в речевой деятельности, М., 1965,
стр. 83 и сл., 164 и сл., где в подстрочных примечаниях, а также в конце книги
приводится обширная библиография по данной проблеме.
К стр. 46 и сл. Если на первых порах формирования дескриптивизма
борьба за высвобождение лингвистики из-под влияния смежных наук, в
частности психологии, была исторически оправданной и знаменовала собой
новый шаг в становлении лингвистики как самостоятельной науки, то в даль-
нейшем полный отказ принимать во внимание соображения и доводы из об-
ласти психологии стал рассматриваться скорее как заблуждение, мешающее
прогрессивному развитию лингвистики. Эта мысль, высказанная первоначаль-
но за пределами американского структурализма (см., например, J. R. F i г t h,
General linguistics and descriptive grammar, TPS, 1951, стр. 82; A. G a r d i-
n e r, The theory of speech and language, Lnd., 1951, стр. 335), позднее на-
шла свое отражение и на страницах американских журналов: ср. R. W е 1 1 s,
Meaning and use, «Word», vol. 10, 1954, № 2—3, стр. 238; J. J. Katz, Menta-
lism in linguistics, «Language», vol. 40, 1964, № 2; K. Y. T e e t e r, Descriptive
linguistics in America: triviality vs. irrelevance, «Word», vol. 20, 1964, № 2,
стр. 201. В связи с этим стали предприниматься попытки уточнить позицию
Блумфилда по данному вопросу, как-то объяснить или оправдать его точку
зрения; ср. Ч. Фриз, «Школа» Блумфилда, «Новое в лингвистике», вып. IV,
стр. 256 и сл.; J. В. С а г г о 1 1, The study of language, Cambr., Mass., 1955,
стр. 80—82; Ch. F. Hockett, Sound change, «Language», vol. 41, 1965,
№ 2, стр. 199—200. Несомненно, однако, что даваемое Блумфилдом описание
механизма речи является односторонним и потому неадекватным (ср. Н. И.
Ж и н к и н, Механизмы речи, М., 1958; В. ПенфилдиЛ. Робертс,
Речь и мозговые механизмы, перев. с англ., М., 1964; А. Н. Соколов,
О речевых механизмах умственной деятельности, «Изв. АПН РСФСР», т. 81,
М., 1956, а также материалы сборника «Мышление и язык», М., 1957, где мно-
гие аспекты указанной темы получают более глубокое освещение).
Более подробно советскую литературу по психологии речи и связям линг-
вистики с психологией см. в обзорах В. А. Артемова («Уч. зап. 1 МГПИИЯ»,
т. 20, ?4., 1960) и А. Н. Раевского (Киев, КГУ, 1958); новейшую зарубежную
(преимущественно американскую) литературу см. в критико-библиографи-
ческих обзорах Дж. Кэрролла (указ, раб., гл. 3) и А. Р. Диболда («Language»,
vol. 40, 1954, № 2, особ. прим, на стр. 198—199); LCS, стр. 34—35.
Из важнейших работ, на которые в данной связи ссылается Блумфилд,
назовем: Э. Сепир, Положение лингвистики как науки, «История языко-
КОММЕНТАРИЙ
567
знания», ч. 1;F. Н. Allport, Social psychology, Boston, 1924; A. P. W e i s s
Linguistics and psychology, «Language», vol. 1, 1925, № 2; W. W u n d t,
Sprachgeschichte und Sprachpsychologie, Leipzig, 1901; он же, Volkerpsycho-
logie, Bd. I. Sprache, Lnd.— N. Y., 1927. — Подробное рассмотрение проблем
см. также: F. К a i п z, Psychologie der Sprache, Bd. I—IV, Stuttgart, 1943—
1956 (см. также изд. 2, включая Bd. V, 1965).
По справедливому замечанию Ч. Вёгелина (см. его рец. на книгу Блум-
филда «Eastern Ojibwa», Ann Arbor, 1957 в журн. «Language», vol. 35, 1959,
№ 1, стр. 114), некоторые идеи Блумфилда в данной области предвосхищают
интересы нового направления, сложившегося на стыке двух наук,— психо-
лингвистики. О ее методах и задачах см.: О. С. А х м а н о в а, О психолинг-
вистике, М., 1957; А. А. Л е о н т ь е в, Психолингвистика и проблема функ-
циональных единиц речи, «Вопросы теории языка», стр. 163—190, а также
материалы двух сборников: «Psycholinguistics: a survey of theory and research
problems», ed. by Ch. E. Osgood and Th. A. Sebeok, Baltimore, 1954 (рец. Д. Олм-
стеда см. «Language», vol. 31, 1955,№ 1); «Psycholinguistics. A book of readings»,
ed. by S. Saporta, N. Y., 1961 (рец. A. P. Диболда см. в «Language», vol. 40,
1964, № 2; П. H. Денисова, M. В. Давыдова, Э. А. Афонова—в ВЯ, 1964, № 4).
стр. 47—48. Это знаменитое место книги, где излагаются две тео-
рии человеческого поведения — менталистская и механистическая — и где
аргументируется неприемлемость первой, оказало огромное влияние на раз-
витие американской лингвистики, обязанной, по словам А. Хилла, своей
антименталистской направленностью именно Блумфилду (см. A. Hill,
Linguistics since Bloomfield, в кн. «Readings in Applied English Linguistics»,
N. Y., 1958, стр. 14). Идеи, изложенные здесь, обосновываются Блумфилдом
и в серии более поздних его работ (см., например, L. Bloomfield, Lan-
guage or ideas?, «Language», vol. 12, 1936, № 2; о н ж e, Secondary and tertiary
responses to language, «Language», vol. 20, 1944, № 2), в которых он по-преж-
нему выступает как приверженец антименталистского подхода к изучению
языка. Об эволюции этих взглядов и их сущности см., помимо работ, указан-
ных выше, Н. Д. Арутюнова, Г. А. Климов, Е. С. Кубрякова,
Американский структурализм, «Направления», стр. 190—193; Г. О. В и н о-
к у р, Эпизод идейной борьбы в западной лингвистике, ВЯ, 1957, № 2;
М. М. Г у х м а н, Исторические и методологические основы структурализма,
«Направления», стр. 38—39; Ч. Ф р и з, Значение и лингвистический анализ,
перев. с англ., «Новое в лингвистике», вып. II, стр. 98—116; Ч. Фриз,
«Школа» Блумфилда, «Новое в лингвистике», вып. IV, стр. 268 и сл.;
J. R. F i г t h, Atlantic linguistics, в кн.: J. R. Firth, Papers in linguistics,
Lnd., 1958, стр. 167—168; Ch. F. Hockett, Biophysics, linguistics, and
the unity of science, «American Scientist», 1948, стр. 558—572; J. J. К a t z,
Mentalism in linguistics, «Language», vol. 40, 1964, № 2; R. Wells, Meaning
and use, «Word», vol. 10, 1954, № 2—3. Для более полной характеристики «мен-
талистских» взглядов в языкознании см также L. Gray, Mechanisme et
mentalisme en lengage, «Acta Linguistica», vol. V, 1949, fasc. 2; H. В a-
s i 1 i u s, Neo-Humboldtian ethnolinguistics, «Word», vol. 8, 1952, № 2;
N. Chomsky, Aspects of the theory of syntax, Cambr., Mass., 1965, стр 4
и 193194.
К стр. 49—51. О нарушениях речи и значении их исследования для
решения лингвистических проблем см.: Вяч. В. Иванов, Лингвистика и
исследование афазии, сб. «Структурно-типологические исследования», М.,
1962; А. Р. Л у р и я, Афазия и анализ речевых процессов, ВЯ, 1959, № 2;
он же, Травматическая афазия, М., 1947. Сведения о советских работах
по патологии речи см. в библиографическом указателе «Структурное и при-
кладное языкознание», М-, 1965, стр. 137—146. Из обширной иностранной
568
КОММЕНТАРИЙ
литературы по вопросу выборочно можно указать на следующие работы:
«Approaches to the study of aphasia», ed. by Ch. Osgood, Urbana, 1963; R. Br an-
i n, Speech disorders, Washington, 1961; K-Goldstein, Language and lan-
guage disturbances, N. Y., 1948; *H. Gutzmann, Sprachheilkunde, Ber-
lin, 1924; *H. Head, Aphasia and kindred disorders of speech, N. Y., 1926;
R. Jakobson, Aphasia as a linguistic problem, в кн. «On expressive lan-
guage», Worcester, 1955; он же, Kindersprache, Aphasie und allgemeine
Lautgesetze, Uppsala, 1942; он же, Two aspects of language and two types
of aphasic disturbances, в кн.: R. Jakobson and M. Halle, Fundamen-
tals of language, ’s-Gravenhage, 1956, pt. II; *A. Kussmaul, Die Storun-
gen der Sprache, Leipzig, 1910; *L. E. Travis, Speech pathology, N. Y.,
1931; F. К a i n z, Linguistisches und Sprachpathologisches, Wien, 1956;
*S. A. K. W i 1 s о n, Aphasia, Lnd., 1926; T. W e i s e n b u r g, К- E.
McBride, Aphasia, N. Y., 1935.
A cmp. 53. О жестовой коммуникации см.: советскую литературу —
в библиографическом указателе «Общее языкознание», М., 1965, стр. 153—
154; зарубежную литературу — в цитировавшейся выше рецензии Диболда,
стр. 200—204. См. также Т. М. Николаева и Б. А. Успенский,
О новых работах по паралингвистике, ВЯ, 1965, № 6; F. Н а у е s, Gestures:
a working bibliography. Repr. from «Southern Folklore Quarterly», Dec. 1957,
vol. 21; LCS, стр. 282—283; сб. «Approaches to Semiotics. Trans, of the India-
na Univ. Conference on Paralinguistics and Kinesics», ed. by Th. A. Sebeok,
Lnd. — The Hague, 1964; R. L. В i r d w h i s t e 11, Introduction to kinesics,
n. p„ 1952.
К ГЛАВЕ III
К. стр. 60. Специально о различии между языком мужчин и женщин
в отдельных языковых коллективах см.: R. Flannery, Men’s and woman’s
speech in Cros Ventre, UAL, vol. 12, 1946, № 1; M. R. H a a s, Men’s and wo-
man’s speech in Koasati, «Language», vol. 20, 1944, № 2; * O. J e s p er s e n,
Language, Lnd.— N. Y., 1923, стр. 237; *E. Sapir, в кн.: Donum natali-
cum Schrijnen», Nijmegen, стр. 79; D. T а у 1 о г, Diachronic note on the
Carib contribution to Island Carib, IJAL, vol. 20, 1954, № 1, стр. 28—29;
библ. LCS, стр. 233.
A cmp. 60—61. О карте, в основе которой лежат данные об интенсивности
коммуникации, см.: Ch. F. Н о с k е t t, Age-grading and linguistic continuity,
«Language», vol. 26, 1950, № 4.
A cmp. 62 и сл. О функциональном расслоении речи и языковых ва-
риантах в пределах одного языка см.: Р. И. Аванесов, Общенародный
язык и местные диалекты на разных этапах развития общества, М., 1954;
О. С. Ахманова, Sociolinguistic variation in Modern English, «Current
Anthropology», vol. 2, 1961, № 3, стр. 269 и сл.; P. P. Гельгардт, О лите-
ратурном языке в географической проекции, ВЯ, 1959, № 3; М. М. Г у х-
м а н, Uber die Begriffe ‘Literatursprache’, 'Sprache der Volkschaft’, 'Natio-
nalsprache’, «Beitrage zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur»,
Bd. 82, 1961, H.3;H. H. Семе н ю к, Некоторые вопросы изучения вариант-
ности, ВЯ, 1965, № 1; В. П. М у р а т, Об основных проблемах стилистики,
М., 1957; R. A. Hall, Introductory linguistics, N. Y., 1964, стр. 21—23;
P. I v i c, On the structure of dialectal differentiation, «Word», vol. 18, 1962,
№ 1—2; J. S. Kenyon, Cultural levels and functional varieties of English, в
сб. «Readings in Applied English Linguistics», N. Y., 1958; H. К u г a t h,
Interrelation between the regional and social dialects, «Preprints», 1962; B.
КОММЕНТАРИЙ
569
U 1 ve st a d, An approach to describing usage of variants in language, Bloom-
ington, 1956; J. Vac he k, On social differentiation of English speech habits,
«Philologica Pragensia», R. 3, 1960, c. 4; библ. LCS, стр. 423—424, 426—427. Ср.
также T. В. Булыгина, Пражская лингвистическая школа, разд. «Иссле-
дования функциональных языков и стилей», «Направления», стр. 115 и сл.
См. также литературу, указанную на стр. 588—589.
К стр. 67 и сл. Об установлении границ отдельных диалектов и воз-
можности измерения различий между языками и диалектами см. также:
К- Хааг, О границах диалектов, в кн. «Немецкая диалектография», М.,
1955 (см. н др. материалы этого сб.); А. Е 1 1 е g а г d, Statistical measurement
of linguistic relationship, «Language», vol. 35, 1959, № 2, pt. 1; G. Fra nce-
s c a t o, Dialect borders and linguistic systems, «Proceedings», 1962; J. H. G r e-
e n b e r g, The measurement of linguistic diversity, «Language», vol. 32, 1956,
№ 1; J. E. G r i m e s, Measures of linguistic divergence, «Proceedings», 1962
(см. также выступления других участников конгресса); J. Е. Grimes,
F. В. A g а г d, Linguistic divergence in Romance, «Language», vol. 35, 1959,
№ 4; Z. S. Harris, Transfer grammar, IJAL, 1954, vol. 20, № 4; G. H e r-
d a n, Mathematics of genealogical relationship between languages, «Procee-
dings», 1962; A. L. К г о e b e r, Statistics, Indo-European, and taxonomy,
«Language», vol. 36, 1960, № 1; J. E. P i e r c e, Crow. vs. Hidatsa in dialect
distance and in glottochronology, IJAL, vol. 20, 1954, № 2; D. W. R e e d,
J. L. S p i c e r, Correlation methods of comparing idiolects in a transition area,
«Language», vol. 28, 1952, № 3, pt. 1.
К стр 69—71. Подробнее о проблемах, связанных с дву- и много-
язычием: библиографические данные о советских работах см. в указателе
«Общее языкознание», М., 1965, стр. 155—157, об иностранных — LCS,
стр. 506—508. Из наиболее важных работ можно указать: материалы сб.
«Colloque sur le multilinguisme», Brazzaville, 1962; A. R. Diebold, Incipient
bilingualism, «Language», vol. 37, 1961, № 2; Ch. A. Ferguson, Di-
glossia, «Word», vol. 15, 1959, № 2; R. A. Hal 1, Bilingualism and applied lin-
guistics, «Zeitschrift fur Phonetik und allgemeine Sprachwissenschaft», Bd. 6,
1952, H. 1; E. H a u g e n, Problems of bilingualism, «Lingua», vol. 2, 1950,
Ns 3; он же, Problems of bilingual description, «General Linguistics», vol. 1,
1954, Ns 1; о н же, Some pleasures and problems of bilingual research, IJAL,
vol. 20, 1954, Ns 2; *D. J. S a e r, F. S m i t h, J. Hughes, The bilingual
problem, Aberystwyth, 1924; V. V 1 a d о m e c, Multilingualism, Leyden,
1963; U. W e i n r e i c h, Languages in contact, N. Y., 1953; он же, Re-
search frontiers in bilingualism studies, «Proceedings», 1958; *M. West,
Bilingualism, Calcutta, 1926. См. еще литературу, указанную на стр. 593 -594.
К ГЛАВАМ V—VIII
При освещении материала в данных главах Блумфилд широко исполь-
зует классическую литературу по общей, экспериментальной и практической
фонетике. Среди лучших исследований в этой области он называет: J.Rous-
s е 1 о t, Principes de phonetique experimentale, Paris, 1897—1908; G. P a n-
concelli-Ca 1 z i a, Experimentelle Phonetik, Berlin—Leipzig, 1921;
он же, Einfiihrung in die angewandte Phonetik, Berlin, 1914; P. P a s s y,
Petite phonetique comparee, Leipzig, 1912; H. Sweet, Handbook of phonetics,
Oxford, 1877; E. S i e v e г s, Grundziige der Phonetik, Leipzig, 1901; O. J es-
p e r s e n, Lehrbuch der Phonetik, Leipzig, 1913; W. V i et or, Elemente
der Phonetik, Leipzig, 1915; D. J о n e s, Outline of English phonetics, Leip-
zig —- Berlin, 1922 и др. С фонологическими взглядами Блумфилда можно
также частично ознакомиться уже по более ранним его работам, особенно
его «Постулатам» (см. L. В 1 о о m f i е 1 d, A set of postulates for the science
570
КОММЕНТАРИЙ
of language, «Language», vol. 11, 1926, № 3; сокращ. русск. перев. работы см.
в «Истории языкознания», вып. 1). Сформулированная в ясной форме, фоно-
логическая концепция Блумфилда, будучи реляционно-физической по своей
сущности, основывается на представлении о фонеме как минимальной разли-
чительной единице языка, которая сама по себе значением не обладает и ко-
торая выделяется в качестве особой единицы лишь в силу своей физической и
структурной противопоставленности всем остальным типам звуков данного
языка.
Хотя в специальной литературе иногда отмечается малая оригинальность
фонологических воззрений Блумфилда по сравнению с его непосредственными
европейскими предшественниками (ем. об этом, например, в работе: А. А. Р е-
форматский, Проблема фонемы в американской лингвистике, «Уч. зап.1
МГПИИЯ», т. V, 1941, вып. I), мнение это может быть признано справедли-
вым лишь с существенными оговорками. Несмотря на известную близость
Блумфилда к таким фонетистам, как Г. Суит, О. Есперсен и особенно Д. Джо-
унз (это подчеркивалось рядом исследователей; см., напр., О. С. А х м а н о-
в а, Фонология, М., 1954, стр. 20—21; Р. Diderichsen, The importance
of distribution versus other criteria in linguistic analysis, «Proceedings», 1958,
стр. 164; Yen Ren Chao, The non-uniqueness of phonemic solutions,
RiL, стр. 39 и др.), и несмотря на менее очевидное, но все же существовавшее
сходство между фонологическими взглядами Блумфилда и Н. С. Трубецкого
(о нем писал Д. Джоунз; см. D. Jones, The phoneme: its nature and use,
Lnd., 1950, стр. 216), которое проявляется, например, в изложении вопроса
о возможной трактовке группы звуков как одно- или многофонемного сочета-
ния, правильнее было бы, по-видимому, говорить не столько об оригинально-
сти или неоригинальности того или иного из первых фонологов или о прямых
влияниях одного ученого на другого, сколько о том, что в период станов-
ления фонологии сходные идеи возникали у многих исследователей неза-
висимо друг от друга. Примечательно в этой связи обратить внимание на почти
полное отсутствие ссылок у Блумфилда на работы представителей Пражского
лингвистического кружка. Важно также подчеркнуть, что если в определении
фонемы и у Джоунза, и у Блумфилда намечаются сходные черты, то в понима-
нии фонемы эти лингвисты резко расходятся (на этот факт обращает внимание
R. I. М а с D a v i d, Рец. на кн.: D. J ones, The phoneme: its nature and
use, Lnd., 1950 в «Language», vol. 28, 1952, №3, pt. 1, стр. 378—379). Важ-
но также подчеркнуть, что критерий смыслоразличения, о котором Блумфилд
говорит постоянно, у Джоунза должной оценки не получает (ср. А. А. Р е-
форматский, К проблеме фонемы и фонологии. «Изв. ОЛЯ»1 т. II,
1952, вып. 5, стр. 469—470 и J. V а с h е k, The Linguistic School of
Prague, Bloomington, 1966, стр 47—48).
Вследствие вышесказанного, оценивая фонологическую концепцию Блум-
филда в целом, следует прежде всего отметить то большое объективное зна-
чение, которое она имела для формирования фонологии и распространения
фонологических взглядов (это указывает, например, в своей обзорной работе
Д. Джоунз: D. J ones, The history and meaning of the term 'Phoneme’, Lnd.,
1957, стр. 19), а также для выработки «американского подхода к фоне-
мике», о котором в связи с учением Блумфилда говорят сторонники дескрип-
тивной лингвистики (ср. А. Н i 1 1, Linguistics since Bloomfield, в кн.: «Rea-
dings in Applied English Linguistics», N. Y., 1958, стр. 14).
«Постблумфилдианская фонемика,— справедливо указывает П. Пос-
тал,— следовала в основном по пути анализа таксономических особенностей,
начало чему было положено теоретическими работами Блумфилда» (Р. Pos-
tal, Boas and the development of phonology, UAL, vol. 30, 1964, № 3, pt. 1,
стр. 276).
Необходимо также при рассмотрении указанных и последующих, грам-
матических, глав книги обратить внимание еще на одну важную их особен-
КОММЕНТАРИЙ
571
ность — на способы подачи материала и исследовательские приемы его ана-
лиза. Строгое следование сформулированным исходным принципам и подроб-
ное их обоснование и разъяснение, четкое определение основных рассматри-
ваемых понятий, логическая последовательность в изложении отдельных про-
блем и пристальное внимание к процедурам анализа — все это составляет
сильнейшую сторону книги Блумфилда и в значительной степени под влиянием
Блумфилда — сильнейшую сторону дескриптивизма с характерным для него
стремлением к общему усовершенствованию методики и техники лингвистиче-
ского анализа, к устрожению применяемых процедур вычленения единиц,
к эксплицитному изложению выработанных аналитических приемов исследо-
вания (ср. Н. Д. Арутюнова, О структурных и традиционных методах
в грамматике, «Филологические науки», 1963, № 4, стр. 172—174).
Подробнее о дескриптивной фонологии см. Н. Д. Арутюнова,
Г. А. К л и м о в, Е. С. Кубрякова, Американский структурализм, «На-
правления», стр. 211—239; Г. Мюллер, Языкознание на новых путях.
Дескриптивная лингвистика в США, в сб. «Общее и индоевропейское языко-
знание», М., 1956, стр. 62—70; А. Кузнецова и В. Мурат, Основные
принципы фонематического анализа в дескриптивной лингвистике и их при-
ложение к материалу русского языка, РЯНШ, 1961, № 5.
О несомненном — и очень длительном — влиянии Блумфилда в области
американской фонологии свидетельствуют как многочисленные специальные
работы, в которых теория Л. Блумфилда, нередко подвергаясь критическому
пересмотру и ревизии, получает вместе с тем свое логическое развитие и за-
вершение, так и исследования по общему языкознанию, где обсуждению фоно-
логических проблем посвящаются особые разделы. Из таких важнейших
работ выборочно можно указать на следующие: Г. Глисон, Введение в де-
скриптивную лингвистику, перев. с англ., М., 1959, стр. 224—258; В. В 1 о с h,
A set of postulates for phonemic analysis, «Language», vol. 24, 1948, № 1;
B. Bloch and Q. T r a g e r, Outline of linguistic analysis, Baltimore, 1942;
Z. S. H a r r i s, Methods in structural linguistics, Chicago, 1951, особ. стр. 59
и сл.; A. Hill, Introduction to linguistic structures. From sound to sentence
in English, N. Y., 1958; Ch. F. Hockett, A system of descriptive phonology,
«Language», vol. 18, 1942, № 1; о н ж e, A manual of phonology, Baltimore,
1955; K- L. P i k e, Phonemics, Ann Arbor, 1947; M. S wa d es h, The phone-
mic principle, «Language», vol. 10, 1934, № 2; W. F. T w a d d e 1 1, On de-
fining the phoneme, Baltimore, 1935. Более детальный перечень американских
фонологических работ см. у Э. Хэмпа (Е. Ham р, General linguistics — the
United States in the fifties, «Trends», стр. 168—169, библ. стр. 180—195) н
Т. Шебека (SIL, vol. 14, 1959, № 1—2).
Хотя Блумфилд и утверждает, что для установления различительных
признаков мы должны покинуть область чистой фонетики, строгого отделе-
ния фонетического уровня от фонологического он не проводит. Это сказы-
вается отчасти в нечетком различении понятий «звук» и «фонема»—послед-
няя нередко отождествляется Блумфилдом с реально произносимым зву-
ком. Об этом же свидетельствует и даваемое здесь определение фонологии
(стр. 76). В целом дескриптивная фонология оказывается очень близкой
фонетике (см. подробнее: Н. Д. А р у т ю н о в а, Г. А. К л и м о в, Е. С.
Кубрякова, Указ, раб., стр. 223; Р. Postal, Boas and the de-
velopment of phonology, I JAL, vol. 30, 1964, №3, pt. 1, стр. 276), причем
это находится в известном противоречии с положением Блумфилда о том,
что «фонология не обращает внимания на акустическую природу фонем,
но просто принимает их как отдельные единицы». Для ознакомления с
иными взглядами на соотношение фонетики и фонологин н предмет по-
следней см.: И. А. Бодуэн де Куртенэ, Фонология, «Избранные
труды по общему языкознанию», т. I, М., 1963; Й. В а х е к, Лингвисти-
ческий словарь Пражской школы, М., 1964, s. v. «Фонология и фонетика»;
572
КОММЕНТАРИЙ
П. С. К у з н е ц о в, Об основных положениях фонологии, ВЯ, 1959, № 2;
А. А. Реформатский, К проблеме фонемы и фонологии, «Изв. ОЛЯ»,
т. II, 1952, вып. 5; Н. С. Трубецкой, Основы фонологии, М., 1960;
С. K-Шаумян, Проблемы теоретической фонологии, М., 1962; Л. В. Щ е р-
б а, О взаимоотношениях дисциплин, изучающих звуки речи, в кн. «Методы
исследования и воспитания слуха и ритма у глухих и тугоухих детей», М.,
1936; Р. Якобсон и М. Халле, Фонология и ее отношение к фонетике,
«Новое в лингвистике», вып. II; A. W. de Q г о о t, Phonologie und Phonetik
als Funktionswissenschaften, TCLP, vol. IV, Praha, 1931; A. Martinet,
Phonology as functional phonetics, Lnd., 1949; A. Rossetti, Despre foneticfi
§i fonologie In lumina materialismului dialectic, в кн.: A. Rossetti, Studii
linguistice, Bucure§ti, 1955; G. L. Trager, The field of linguistics, «Studies
in Linguistics», 1959, № 1; В. T r n k a, О soucasnem stavu badani ve fonologii,
«Slovo a Slovesnost», r. 6, 1940, с. 3 и 4; E. Z w i r n e r, Phonologie und Phone-
tik, «Acta Linguistica», vol. I, 1939. См. также: W. K- Matthews, Pho-
netics and phonology in retrospect, «Lingua», vol. VII, 1958, № 3.
А стр. 76исл. Примечательно, что при изложении данного раздела Блум-
филд ссылается на такие работы, как: J. В. de Courtenay, Versuch einer
Theorie der phonetischen Alternationen, Strassburg, 1895, стр. 9; E. S a p i r,
Sound patterns in language, «Language», vol. I, 1925, № 1; F. de S a u s s u г e,
Cours linguistique generale, Paris, 1922, стр. 55.
К стр. 77. По вопросу определения фонемы у Блумфилда см. в до-
полнение к указанной выше литературе: Э. К о с е р и у, Синхрония, диахро-
ния и история, «Новое в лингвистике», вып. Ill, стр. 267; Н. С. Т р у-
б е ц к о й, Основы фонологии, М., 1960, стр. 49 и сл.; Э. Хэмп, Словарь
американской лингвистической терминологии, М., 1964, s. v. «фонема»;
С. К. Ш а у м я н, Проблемы теоретической фонологии, М., 1962, стр. 12 и сл.;
Е. Ч е р р и, М. X а л л е, Р. Я к о б с о н, К вопросу о логическом описании
языков в их фонологическом аспекте, «Новое в лингвистике», вып. Ill,
стр. 279 и сл.; R. A. Hall, Introductory linguistics, N. Y., 1962, стр. 76;
Z. S. Harris, Methods in structural linguistics, стр. 59—87, где в подстроч-
ных примечаниях приводится обширная литература по вопросу; A. Som-
me г f е 1 t, Sur ,1а nature du phoneme, в его кн.: A. Sommerfelt, Dia-
chronic and synchronic aspects of language, ’s-Qravenhage, 1962.
Интересно отметит.-, что Блумфилд определяет здесь фонему через по-
нятие дистинктивного звукового признака, который он относит иногда не к диф-
ференциальной черте единицы как таковой (аспирации, назализации и т. п.),
а к целой фонеме. Последняя вследствие этого выступает то как минимальная
единица из одного различительного признака, то как единица, объединяющая
несколько таких признаков, их пучок (см. начало V,5). Переводить сочетание
a distinctive feature термином «дифференциальный признак» мы считали вслед-
ствие этого нецелесообразным.
К стр. 83 и сл. Вопрос о возможных видах лингвистических записей
и типах транскрипций, обсуждаемый здесь Блумфилдом, послужил поводом
для дискуссии по проблеме на страницах журнала «Language» (см. vol. 10,
1934, № 1, стр. 40—52 и № 3, стр. 286—290). Для уяснения точки зрения Блум-
филда по этому поводу см. также L. В 1 о о m f i е 1 d, Q. M. В о 1 1 i n g, What
symbols shall we use?, «Language», vol. 3, 1927, № 2; M. X а л л e, Фо-
нологическая система русского языка, «Новое в лингвистике», вып. II,
стр. 303—308; Ch. F. Hockett, Implications of Bloomfield’s Algonquian
studies, «Language», vol 24, 1948, № 1, стр. 122—123.
A cmp.89u сл. Проводимое Блумфилдом деление фонем на первичные и
вторичные и особенно описание последних в гл. VH положило начало в
КОММЕНТАРИЙ
573
американской фонологии более углубленному анализу просодических явле-
ний. Несмотря на то, что в ряде работ была высказана мысль о неправомер-
ности рассмотрения указанных явлений в терминах фонемы (см. J. R. F i г t h,
Sounds and prosodies, в кн.: J. R. Firth, Papers in linguistics, Lnd., 1958,
стр. 122; D. J ones. The history and meaning of the term 'phoneme’, стр. 19—
20; Q. К. Z i p f, The psychobiology of language, Boston, 1935, стр. 324 и др.),
следует признать, что сама попытка распространить фонемный принцип на
исследование суперсегментных особенностей речи оказалась в целом весьма
плодотворной и привела впоследствии к уточнению фонологического статуса
таких явлений, как ударение, тон, интонация и т. п., и к установлению новых
фонологических единиц. Так, объединение указанных явлений в группу вто-
ричных фонем получило логическое развитие в выделении класса особых еди-
ниц — просодем, а идея Блумфилда о различии открытых и закрытых перехо-
дов нашла впоследствии отражение в учении о стыке. Из обширной ныне ли-
тературы по вопросу можно назвать следующие работы, которые считаются
теперь «классическими»: Z. S. Н а г г i s, Simultaneous components in phonolo-
gy, «Language», vol. 20, 1944, № 4; E. Hauge n, Phoneme or prosodeme?,
«Languages, vol. 25, 1949, № 3; A. A. H i 1 1, Suprasegmentals, prosodies, pro-
sodemes, «Languages, vol. 37, 1961, № 4, pt. I; Ch. F. Hockett, A system
of descriptive phonology, «Language», vol. 18, 1942, № 1; W. Q. Moulton,
Juncture in modern standard German, «Language», vol. 23, 1947, № 3; K- L.
Pike, The intonation of American English, Ann Arbor, 1946 (рец. на кн.
P. Уэллза см. в «Language», vol. 23, 1947, № 3); W. F. T wa d de 1 1, Stetson’s
model and the ‘suprasegmental phonemes’, «Language», vol. 29, 1953, № 4;
R. Wells, The pitch phonemes of English, «Language», vol. 21, 1945, № 1.
Ср. также: G.F. Arnold, Stress in English words, «Lingua», vol. VI, 1957,
№ 3; N. C h о m s k у, M. H a 1 1 e, F. L u k о f f, On accent and juncture in
English, «For Roman Jakobson», The Hague, 1956; J. R i s c h e 1, Stress,
juncture and syllabification in phonemic description, «Proceedings», 1962,
стр. 85—93 и соответствующие разделы в монографиях Б. Блока и Дж. Трей-
гера, Г. Глисона, 3. Хэрриса, А. Хилла, Ч. Хоккетта и словаря Э. Хэмпа.
Библиографию по теме см.: К. L. Р i k е, Е. V. Р i к е, Live issues in descrip-
tive linguistics, Santa Ana, 1960, стр. 13—18. Критическое рассмотрение про-
блемы см. Н. Д. А р у т ю н о в а, Г. А. К л и м о в, Е. С. К у б р я к о в а,
Американский структурализм, стр. 224—230.
К стр. 131. Интерпретация шва как варианта разных фонем в безудар-
ной позиции вызвала полемику среди американских лингвистов, в ходе ко-
торой был поднят вопрос о так называемом перекрещивании звуков и возмож-
ности установления четких границ между отдельными фонемами. В дальней-
шем точки зрения по вопросу разошлись; см., напр.: В. Bloch, Phonemic
overlapping, «American Speech», vol. 16, 1941; B. Bloch, G. L. Trager,
The syllabic phonemes of English, «Language», vol. 17, 1941, № 3; D. J о n e s,
The phoneme: its nature and use, Lnd., 1950, стр. 92—98; A. A. Hill, Lin-
guistics since Bloomfield, стр. 15—16; P. Postal, Boas and the development
of phonology, UAL, vol. 30, 1964, № 3, pt. 1, стр. 276.
К стр. 133 и сл. Очень важно обратить внимание на то, что Блумфилд
связывает описание структуры языка в фонологической его части не только с
установлением инвентаря фонем (как первичных, так и — что очень сущест-
венно — вторичных), но и с описанием возможных сочетаний фонем в трех
разных позициях — начале, середине н конце слова. Примечательно также,
что сюда же Блумфилд считает необходимым включить и сведения о частот-
ности отдельных фонем. В данной связи он ссылается на известные исследо-
вания Ципфа. Весь этот круг вопросов, связанный с сочетаемостью и частот-
ностью фонем, продолжает оставаться актуальным и в настоящее время. Ср.
574
КОММЕНТАРИЯ
специальные работы Г. Хердана; ср. также связанные с этой проблематикой
работы: Z. S. Harris, From phoneme to morpheme, «Language», vol. 31,
1955, № 2; Ch. S. Chomsky, The determination of word boundaries in phone-
mic sequences, в сб. «Papers presented at the seminar in mathematical linguis-
tics», n. p., 1955; S. S a p о r t a, Frequency of consonant clusters, «Language»,
vol. 31, 1955, № 1; Ф. X e p a p и, Г. П e й n e p, К построению общего исчис-
ления распределения фонем, перев. с англ., сб. «Математическая лингви-
стика», М., 1964, стр. 11—46; ср. также J. L. D о 1 b у, H.L.Resni-
k о f f , On the structure of written English words, «Language», vol. 40, 1964,
№ 2 и др.
К ГЛАВЕ IX
Посвященная определению значения и его типов, данная глава продол-
жает вместе с тем ход рассуждений, начатый еще в гл. II и связанный с крити-
ческим рассмотрением менталистских концепций языка. Чтобы уяснить себе
сущность точки зрения Блумфилда на проблемы значения — как известно,
этот аспект теории Блумфилда представляется наиболее противоречивым и
двойственным,— необходимо строго дифференцировать два различных мо-
мента его учения: решение вопроса об определении значения и возможности
средствами самой лингвистики прийти к его установлению, с одной стороны, и
решение вопроса о роли критерия значения в лингвистическом анализе, с
другой. Рассматриваемая глава отвечает в основном на первый из этих вопро-
сов. Ее итогом является положение о том, что сам лингвист не в состоянии
определить большинства значений и потому, чтобы выяснить значение сло-
ва, он вынужден обращаться к представителям других наук (стр. 149). Та-
ким образом, семасиология выводится фактически за пределы языкознания
(ср. в данной связи: В. А. 3 в е г и н ц е в, Семасиология, М., 1957, стр. 37;
И. Р. Гальперин, Г. В. Колшанский, Н. А. Слюсарева,О ме-
тодах структурной лингвистики в исследовании словарного состава языка,«Фи-
лологические науки», 1962, № 3, стр. 45—47; F. Q. L о u п s b и г у, A semantic
analysis of the Pawnee kinship usage, «Language», vol. 32, 1956, № 1, стр. 158—
159). Давая разъяснения по этому поводу в своих комментариях, Блумфилд
пишет: «Когда пренебрегают языковыми формами и пытаются изучать значе-
ние или значения чисто абстрактно, на самом деле изучают в общем весь мир;
попытки такого исследования иногда называют семантикой. Если же изучать
языковые формы и их значения, семантика эквивалентна изучению граммати-
ки и лексикона; такое определение семантики и дается в нашем тексте»
(см. L. Bloomfield, Language, N. Y., 1933, Комментарий, стр. 513). И
против такого понимания семантики, однако, нередко возражали (см., на-
пример, J. R. Firth, The technique of semantics, в кн.: J. R. Firth,
Papers in linguistics, Lnd., 1958, стр. 15; S. U 1 1 m a n n, The principles of
semantics, Oxford, 1957, стр. 24—25). Следует также отметить, что резкой
критике подверглись не только положения Блумфилда о месте и объеме семан-
тики, но и его определение значения; см. О. С. Ахманова, Очерки по
общей и русской лексикологии, М., 1957, с гр. 11 —12, 24—26, 71идр.;К-Хан-
с е н, Пути и цели структурализма, ВЯ, 1959, № 4, стр. 98; Н. Д. А р у-
т ю и о в а, Е. С. Кубрякова, Проблемы морфологии в трудах амери-
канских дескриптивистов, «Вопросы теории», стр. 192—197; J. В. С а г г о 1 1,
The study of language, Cambr., Mass., 1955, стр. 27—28 (см. рец. Г. Смита
в «Language», vol. 31, 1955, № 1, стр. 61); F. G. L о u n s b и г у, Указ, раб.,
стр. 188—192; W. Н. Goodenough, Componential analysis and the study
of meaning, «Language», vol. 32, 1956, № 1; E. R e i f 1 e r, Linguistic analy-
sis, meaning and comparative semantics, «Lingua», vol. 3, 1953, № 4; R. H. R o-
b i n s, A problem in the statement of meaning, «Lingua», vol. 3, 1952,
№ 2 и др.
КОММЕНТАРИЙ
575
Нельзя, однако, не обратить внимания на тот факт, что в своей лингви-
стической практике Блумфилд значительно отходит от указанных исходных
теоретических постулатов: об этом свидетельствует, в частности, вполне тра-
диционное рассмотрение семантических проблем (сужения и расширения зна-
чения, образования переносных значений и т. д. и т. и.) здесь и в гл. XXIV.
Примечательно также, что Блумфилд широко использует в этих главах
классическое наследие, ссылаясь на такие работы, как: М. В г ё а 1, Essai de
semantique, Paris, 1908; C. S. R. С о 11 i n, Bibliographical guide to sematology,
Lund, 1914; A. Darmesteter, La vie des mots, Paris, 1918; K- N у г о p,
Ordenes liv, Copenhagen, 1925—1926; H. H a t z f e 1 d, Leitfaden der ver-
gleichenden Bedeutungslehre, Munich, 1928 и др. Наибольшая его непоследова-
тельность сказывается в том, что, объявив установление значения уделом всех
конкретных наук, он считает вместе с тем возможным включить значение в
определение лингвистических единиц. «Очень важно помнить,—пишет, напри-
мер, Блумфилд,— что и практическая фонетика и фонология предполагают
знание значений — без этого нельзя было бы установить ни одного фонема-
тического признака» (стр. 141). С помощью понятия частичного семантико-
фонетического сходства определяется и морфема (см. ниже). Подобное расхож-
дение в оценке семантических факторов наблюдается и в постблумфилдиан-
ский период, где вслед за Блумфилдом одни лингвисты продолжают утвер-
ждать, что анализ языка без обращения к семантике в том или ином виде не-
возможен (такова позиция Ч. Фриза, К- Пайка, Ю Найды, Г. Глисона и др.),
другие же (3. Хэррис, Б. Блок, Дж. Трейгер и др.) пытаются разработать
методы лингвистического анализа, принципиально исключающие учет зна-
чения. Диапазон подобных расхождений был весьма значительным; ср. раз-
ное понимание роли и задач семантики в работах: Y. В а г - Н i 1 1 е 1, Logi-
cal syntax and semantics, «Language», vol. 30,1954, № 2; В. В 1 о c h, Q. L. T r a-
g e r, Outline of linguistic analysis, N. Y., 1942; N. C h о m s k y, Logical syn-
tax and semantics, «Language», vol. 31, 1955, № 1; сб «Formal Semantic Ana-
lysis», ed. by E. A. Hammel, Washington, 1965 («American Anthropologist»,
vol. 67, 1965, № 5, pt. 2); Z. S. H a r r i s, Distributional structure, «Word»,
vol. 10, 1954; он ж e, Methods in structural linguistics, стр. 6—9; H. H о i-
j e r, Native reaction as a criterion in linguistic analysis, «Proceedings», 1958;
M. J о о s, Semology: a linguistic theory of meaning, SIL, 1958, vol. 13; E.
Nida, Analysis of meaning and dictionary making, IJAL, vol. 24, 1958, №4;
он ж e, A system for the description of semantic elements, «Word», vol. 7,
1951, № 1; Ch. E. Osgood, Q. J.Sue i,P. H. Tannenbaum, The mea-
surement of meaning, Urbana, 1957 (рец. Дж. Кэролла см. «Language», vol. 35,
1959, № 1); К- L. P i k e, Language, pt. L, Glendale, 1954, стр. 93—104; C. F.
V о e g e 1 i n, Distinctive features and meaning equivalence, «Language»,
vol. 24, 1948, № 1; о н ж e, Linguistics without meaning and culture without
words, «Word», vol. 5, 1949, № 1; R. W e 1 1 s, Is a structural treatment of mea-
ning possible?, «Proceedings», 1958; LCS, стр. 207—211. В связи с этим резкая
критика американского структурализма за игнорирование значения (помимо
работ, указанных выше, см. также: О. С. Ахманова, И А. Мельчук,
Е. В. Падучева, Р. М. Фрумкина, О точных методах исследования
языка, М., 1961, гл. I и др.; В. А. 3 в е г и н ц е в, Проблема значения в со-
временном зарубежном языкознании, «Новое в лингвистике», вып. II, стр. 4
и сл.; Л. И. Или я, Методы членения синтаксического целого, «Уч. зап.
1 МГПИИЯ», т. 19, М., 1959, стр. 10—16), хотя и должна быть признана спра-
ведливой по существу, не всегда учитывает указанное отсутствие единства
мнений. Небезынтересны в этом смысле и те мотивы, которые заставляли дес-
криптивистов возвращаться к уточнению точки зрения Блумфилда, и те до-
воды, которые они приводят, развивая или пересматривая его исходные по-
стулаты, ср.: Ч. Фри з, «Школа» Блумфилда, стр. 268 и сл ; Ch. С. Fries,
Meaning and linguistic analysis, «Language», vol. 30, 1954, № 1; R. Wells,
576
КОММЕНТАРИЙ
Рец. на кн.: Recherches structurales, Copenhague, 1949, «Language», vol. 27,
1951, № 4; о н же, Meaning and use, «Word», vol. 10, 1954, № 2—3, стр. 238—
243; он же, Some neglected opportunities in descriptive linguistics, «Anthro-
pological Linguistics», vol. 5, 1963, № 1, стр. 38; ср. также H. В a s i 1 i u s,
Neo-Humboldtian ethnolinguistics, «Word», vol. 8, 1952, № 2, стр. 96 и сл.
В целом, следовательно, важно разобраться в причинах, заставивших
ряд американских ученых проповедовать «отказ от значения»; важно также
установить, какую объективную роль сыграли вышеназванные работы, и в том
числе рассматриваемая глава книги, в становлении американского структура-
лизма с его поисками формальных критериев лингвистических единиц, по-
пытками объективизации методики анализа и несомненным уточнением в по-
следнем места семантических факторов. Ср. Ю. Д. А п р е с я н, Современные
методы изучения значений и некоторые проблемы структурной лингвистики,
веб. «Проблемы структурной лингвистики», М., 1963; Н. Д. Арутюнова,
Г. А. К л и м о в, Е. С. К у б р я к о в а, Указ, раб., стр. 192—195; О. С. А х-
мановаи Г. Б. Микаэлян, Современные синтаксические теории, М.,
1963, стр. 22—23; И. И. Р е в з и н, Структуральная лингвистика, семантика
и проблема изучения слова, ВЯ, 1957, № 2, стр. 34 н др.
К ГЛАВАМ X—XVI
Содержащие ясное изложение основ синхронного анализа языка и кон-
кретных приемов его проведения эти главы, посвященные теории грамматики,
долгое время оставались наиболее полным руководством по методике и
технике дескриптивного описания языка, базирующегося на тех принципах, ко-
торые определили специфический облик американского структурализма (ср.
В. А. 3 в е г и н ц е в, Современные направления в зарубежном языкознании,
«Новое в лингвистике», вып. IV, стр. 190 и сл.; R. А. Н а 1 1, In memoriam
Leonard Bloomfield, «Lingua», vol. 2, 1950, № 2, стр. 119—120; C. F. V о e-
g e 1 i n, Рец. на кн.: L. Bloomfield, Eastern Ojibwa, Ann Arbor,' 1957,
в журн. «Language», vol. 35, 1959, Ns 1, стр. 117—118) Именно здесь Блумфилд
знакомит читателя со своим пониманием структуры языка (в этой связи он
ссылается на известные работы Л. Ельмслева, Ф. де Соссюра, Э. Сепира и нек.
др.). Именно здесь он формулирует так называемое «основное допущение линг-
вистики», главный её пос:улат, согласно которому в языковом коллективе
часть языковых форм является сходной по своему содержанию и форме (ср.
А. А. Леонтьев, Слово в речевой деятельности, М., 1965, стр. 62; C.Borg-
strom, The technique of linguistic descriptions, «Acta Linquistica», vol. 5,
1945—1949, fasc. 1, стр. 6; Z. S Harris, Methods in structural linguistics,
Chicago, 1951. стр. 29; см. также IX. 5 наст. изд.). В этих главах подчеркнута
необходимость последовательного различения лексического и грамматического
уровней и выделения особых единиц для каждого из них. В них даны и опре-
деления главных понятий грамматической теории Блумфилда, до настоящего
времени по праву рассматривающиеся как классические (ср. определение
свободных и связанных форм, определение морфемы, определение слова и не-
посредственно составляющих высказывания и т. п.). Здесь, наконец, содер-
жится и учение о формах грамматической аранжировки и вводится понятие
о таких методах лингвистического анализа, как субституция и анализ по НС.
По своему построению гл. X является вводной по отношению к гл.
XI—XV, поскольку последние лишь расширяют и конкретизируют отдельные
наиболее существенные аспекты грамматической теории Блумфилда, в сжа-
той и четкой форме сформулированной уже в данной главе.
К. стр. 168 — 169. Учение о непосредственно составляющих имеет в со-
временной лингвистике самое широкое распространение. Понятие НС, вы-
КОММЕНТАРИЙ
577
двинутое здесь, получило дальнейшее обоснование как в трудах прямых по-
следователей Блумфилда, так и за пределами американской лингвистики —
большой вклад в разработку анализа по НС внесли и советские языковеды.
Подчеркивая важность этого метода, следует отметить, что анализ по НС мо-
жет применяться по отношению к единицам разных уровней языка — фоно-
логического, словообразовательного, грамматического; он оказался плодо-
творным при изучении структуры слова и при исследовании синтаксических
структур. С последним связано и особенно интенсивное использование этого
метода в пределах трансформационной грамматики и выделение в качестве осо-
бого типа порождающих грамматик грамматики непосредственно состав-
ляющих.
Из обширной литературы по вопросу см. выборочно: Ю. Д. А п р е с я н,
Метод непосредственно составляющих и трансформационный метод в струк-
турной лингвистике, РЯНШ, 1962, № 4; О. С. А х м а н о в а, Г. Б. М и к а э-
л я н, Современные синтаксические теории, М., 1963, стр. 7—17; Г. Гли-
сон, Введение в дескриптивную лингвистику, стр. 190 и сл.; Л. И. Илия,
Методы членения синтаксического целого, стр. 18—22; М. А. К у м а х о в,
О соотношении морфемного состава слова и словообразования (к вопросу
о границах применения метода непосредственно составляющих), ВЯ, 1963,
№ 6; Е. В. П а д у ч е в а, О способах представления синтаксической струк-
туры предложения, ВЯ, 1964, № 2, стр. 104; Н. А. С л ю с а р е в а, Лингви-
стический анализ по непосредственно составляющим, ВЯ, 1960, № 6; М. Д.
Степанова, Структура слова и анализ по непосредственно составляющим,
сб. «Проблемы морфологического строя германских языков», М., 1963; Н. Хом-
ский, Три модели описания языка, «Кибернетический сборник», № 2,
М., 1961 (другие работы Н. Хомского см. также в указываемой ниже работе
С. К- Шаумяна, стр. 152); С. К- Ш а у м я н, Структурная лингвистика, М.,
1965, особ. гл. II; Е. В а с h, An introduction to transformational grammars,
N. Y., 1964, особ. стр. 33—34; S. Chatman, Immediate constituents and expan-
sion analysis, «Word», vol. 11, 1955, № 3; N. C h о m s k y, Syntactic structures,
’s-Gravenhage, 1957 (русск. перев. см. в сб. «Новое в лингвистике», вып. II);
Ch. Fr i е s, The structure of English, N. Y., 1952, ch. XII; E. R. G a m m о n,
On representing syntactic structures, «Language», vol. 39, 1963, Ns 3, pt. 1;
Z. S. H a r r i s, From morpheme to utterance, «Language», vol. 22, 1946, № 1;
Ch. Hockett, A course in modern linguistics, N. Y., 1958, стр. 147—156;
о н ж e, Translation via immediate constituents, UAL, vol. 20, 1953, № 4; R. Lon-
ga c r e, String constituent analysis, «Language», vol. 36, 1960, Ns 1; E. A. N i-
3 a, The analysis of grammatical constituents, «Language», vol. 24, 1948, Ns 2;
он же, Morphology, Ann Arbor, 1949, особ. стр. 88—96; К- L. Pike,
Taxemes and immediate constituents, «Language», vol. 19, 1943, Ns 1; R. P i t t-
m a n, Nuclear structures in linguistics, «Language», vol. 24, 1948; P. Pos-
tal, Constituent structure: A study of contemporary models of syntactic des-
cription, Bloomington, 1964; R. Wells, Immediate constituents, «Language»,
vol. 23, 1947, Ns 2.
К cmp. 168— 169. Согласно Блумфилду, каждая комплексная форма
полностью состоит из морфем (впоследствии этот принцип вслед за Ч. Хок-
кеттом стали называть принципом всеобщей сводимости текста к конечному и
исчислимому количеству морфемных единиц; см. Ch. Hockett, Problems
of morphemic analysis, «Language», vol. 23, 1947, Ns 3, стр. 322; он же, Two
models of grammatical description, «Word», vol. 10, 1954, № 2, стр. 214; ср.
также: A. A. Hill, A postulate Tor linguistics in the sixties, «Language»,
vol. 38,1962, Ns 4, стр. 345). В связи с этим поднятый здесь Блумфилдом вопрос
о статусе уникальных составляющих в структуре слова имеет большое значе-
ние. В советской литературе этот вопрос обсуждался не столько под влиянием
идей Блумфилда, сколько в связи с известной полемикой между Г. О. Ви-
578
КОММЕНТАРИЙ
нокуром и А. И. Смирницким; ср. Н. Д. А р у т ю н о в а, Некоторые во-
просы образования и морфологии основ слова, «Филологические науки», 1958,
№ 1, стр. 130—131; Г. О. Винокур, Заметки по русскому словообразо-
ванию, в кн.: «Избранные работы по русскому языку», М., 1959; Е. С. К У б-
р я к о в а, Что такое словообразование, М., 1965, стр. 30—33; А. А. Р е фор-
ма т с к и й, Агглютинация и фузия как две тенденции грамматического
строения слова, сб. «Морфологическая типология и проблема классификации
языков», М.—Л.,1965, стр 76—80; А. И. С м и р н и ц к и й, Некоторые заме-
чания о принципах морфологического анализа основ, «Доклады и сообщения
филол. фак-та МГУ», вып. 5, М., 1948 В зарубежном языкознании он рассмат-
ривается в связи с разработкой правил членения текста на морфологическом
уровне; ср. Г. Г л и с о н, Введение в дескриптивную лингвистику, стр. 121 —
122; Дж. Гринберг, Квантитативный подход к морфологической типоло-
гии языка, «Новое в лингвистике», вып. III, стр.82—83; J.Greenberg,
Essays in linguistics, N. Y., 1957, стр. 24—25; C. L. Ebeling, Linguistic
units, ’s-Gravenhage, 1960, стр. 108 и сл.; S. S a p о r t a, Morpheme alternants
in Spanish, в кн.: «Structural Studies on Spanish Themes», Urbana, 1959, стр. 28;
В. T r n k a, Some thoughts on structural morphology, в кн.: «А Prague School
Reader in Linguistics», Bloomington, 1964, стр. 331 (см. также указанные выше
статьи Ч. Хоккетта и работы, приводящиеся в комментариях к гл XIII).
К стр. 168. О даваемом здесь определении морфемы, служившем мно-
гократно предметом специального обсуждения, см. Н. Д. Арутюнова
и Е. С. Кубрякова, Проблемы морфологии в трудах американских дес-
криптивистов, «Вопросы теории», стр. 192 и сл.; Э. X э м п, Словарь американ-
ской лингвистической терминологии, s. v. «морфема»; С. Е. В a z е 1 1, On the
problem of the morpheme, «Archivum Linguisticum», vol. 1, 1949, fasc. 1; D. L.
В о 1 i n g e r, On defining the morpheme, «Word», vol. 4, 1948, № 1; С. E. E b e-
1 i n g, Linguistic units, стр. 107—133; он же, Phonemics and functional
semantics, «Lingua», vol. 3, 1953, № 3, особ. стр. 315—318; R. Fowler,
Meaning and the theory of the morpheme, «Lingua», vol. 12, 1963, № 2; J. Green-
berg, The definition of linguistic units, в его кн.: «Essays in Linguistics»; Ch.
Hockett, Linguistic elements and their relations, «Language», vol 37,
1961, № 1; К. К о u t s о u d a s, The morpheme reconsidered, UAL, vol. 29,
1963, № 2; B. Strang, Theory and practice in morpheme identification, «Pro-
ceedings», 1962, стр. 361—362 (см также комментарий к гл. XIII).
К стр. 170 и сл. Выделение четырех типов аранжировки форм восходит еще
к Ф. Боасу (см. R. Wells, Archiving and language typology, IJAL, vol. 20,
1954, № 2, стр. 105). P. Уэллз отмечает тенденцию свести их впоследствии к
порядку расположения составляющих элементов (см. R. W е 1 1 s, Some neg-
lected opportunities in descriptive linguistics, стр. 47). Параллельно тради-
ционной схеме описания языка, для которой ключевыми являлись понятия
единицы и процесса, Блумфилд выдвигает основы новой грамматической мо-
дели, которая строится в терминах единиц и их аранжировки, здесь — в тер-
минах аранжировки морфем. Получившая впоследствии название модели IA
(item-arrangement) и противопоставляемая старой модели IP (item-process),
она может по праву рассматриваться как классическая дескриптивная модель
описания языка; см. Ch. Hockett, Two models of grammatical description,
«Word», vol. 10, 1954, № 2—3; Z. Harris, Рец. на кн.: «Selected writings of
E. Sapir in language, culture and personality», в «Language», vol. 27, 1951, № 3;
Ch. V о e g e 1 i n, Model-directed structuralization, «Anthropological Linguis-
tics», vol. 1, 1959, № 1. С ее разработкой и усовершенствованием сопряжен це-
лый период американского структурализма, длившийся примерно до сере-
дины 50-х гг. Начиная с этого времени ограничения данной модели становят-
ся более ясными, н на смену ей постепенно приходят новые процедуры опи-
КОММЕНТАРИЙ
579
сания языка, связанные с формированием так называемого трансформацион-
ного метода. Принципиально отличное от старого рассмотрения языка как
статической структуры понимание его как системы динамической, а отсюда
как порождающего устройства, снова возрождает, хотя и в измененной форме,
мысль о необходимости описания лингвистических явлении в терминах про-
цессов их образования. Понятие о механической аранжировке единиц усту-
пает место понятию о принципах и закономерностях их синтезирования, в
ходе которого лингвистические единицы подвергаются различным преобразо-
ваниям. Важно отметить в этой связи, что и эти идеи были в известной мере
предвосхищены Блумфилдом, который в одной из своих более поздних ра-
бот проводит описание грамматики языка в виде серии морфофонологических,
т. е. процессуальных правил. (См. L. В 1 о о m f i е 1 d, Menomini morphopho-
nemics, TCLP, vol. 8, Prague, 1939.) Следует, таким образом, предположить,
что Блумфилд отнюдь не рассматривал модель 1А как обязательную или един-
ственно допустимую модель описания языка.
К ГЛАВЕ XI
Название главы не вполне отвечает ее содержанию, и основной ее интерес
заключается не столько в приведенной классификации предложений и не-
тривиальном эмпирическом материале, иллюстрирующем выделяемые раз-
новидности конструкций, сколько в детальном обсуждении проблемы слова.
Если дескриптивная лингвистика в посгблумфилдианский период в значитель-
ной мере отказывается от признания слова центральной и глобальной единицей
языка, то здесь мысль об особом положении слова и его исключительной
роли как в повседневном общении (стр. 187), таки в структуре языка (стр. 193 —
194) проводится весьма недвусмысленно. Важным представляется также по-
стулируемый в данной главе разносторонний подход к слову, подчеркивающий
невозможность определения и выделения слова на основе одних фонетических
критериев. Согласно общей концепции Блумфилда о различении в языке
свободных и связанных форм(стр. 167 и сл.),слово определяется как минималь-
ная свободная форма. Таким образом, главное качество слова усматривается
в его потенциальной самостоятельности, в способности выступать в качестве
предложения. Это свойство слова, подчеркивает Блумфилд, и находит в язы-
ке то или иное формальное выражение. Примечательно, что, хотя в ходе раз-
вития дескриптивизма мысли Блумфилда о возможности формального опреде-
ления границ слова и не были полностью преданы забвению (см. подробнее
о работах Р. Уэллза, К- Пайка и др. в этой области у Л. И. И л и я, Методы
членения синтаксического целого, стр. 26—33), внимание исследователей
было направлено скорее на поиски формальных признаков морфемы, и в проти-
вовес традиционной «словесной» модели была создана морфематическая модель
описания грамматики языка (см. Н. Д. Арутюнова, О структурных и
традиционных методах в грамматике, «Филологические науки», 1963, № 4).
К стр. 191. Деление форм на свободные и связанные широко использо-
валось в практике дескриптивного анализа и стало неотъемлемой чертой
американской лингвистики (см. также XII.1), ср.: В. В 1 о с h, G. L. Т г a g е г,
Outline of linguistic analysis, Baltimore, 1942, стр. 54; Z. S. H a r r i s, Me-
thods in structural linguistics, стр. 160—161 ; Ch. F Hockett, A course in
modern linguistics, стр. 168, 409; E. A. N i d a, Morphology, стр. 81; L. С. T h о ra-
ps о n, The problem of the word in Vietnamese, «Word», vol. 19, 1963, № 1
и мн. др. Понятие связанных и свободных форм используется Блумфилдом для
определения слова и словосочетания (см. стр. 167). См. подробнее: У. Ф. Л е-
м а н, Преемственность языкознания, стр. 52; Ch. F. Hockett, Рец. на кн.:
Е. A. N i d a, Morphology, Ann Arbor, 1946, в «Language», vol. 23, 1947, № 3,
стр. 275; R. E. L о n g a c r e, Some fundamental insights of tagmemics, «Lan-
guage», vol. 41, 1965, Ks 1, стр. 74, прим. 20; S. Ullmann, The principle»
19*
580
КОММЕНТАРИЙ
of semantics, стр. 51—52. На их противопоставлении базируется выделение
внутри грамматики морфологии и синтаксиса (см. стр. 194). Вслед за Блум-
филдом эти понятия продолжали считать взаимоисключающими, но уже
Дж. Гринберг обратил внимание на тот факт, что классификация форм в этих
терминах может быть достигнута только на уровне морф, при учете их непо-
средственного окружения. См Дж. Гринберг, Квантитативный подход
к морфологической типологии языков, «Новое в лингвистике», вып. III, стр. 89.
В связи с этим названная классификация при необходимости определения
статуса лингвистической единицы по отношению к системе языка в целом нуж-
далась в известном уточнении. В предложенное деление оказалось необхо-
димым ввести понятие о формах, выступающих в одном окружении как
свободные, а в другом — как связанные (см. Е. С. Кубрякова, Об отно-
сительно связанных (относительно свободных) морфемах языка, ВЯ, 1963,
№ 1). К категории относительно связанных морфем во многих языках
мира могут быть отнесены префиксы, постпозитивные артикли, ряд падежных
флексий и словообразовательных суффиксов, имеющие в языке свободные
корреляты в виде самостоятельных (чаще служебных) слов.
К ГЛАВЕ XII
В данной главе Блумфилд еще раз возвращается к вопросу об определении
объема синтаксиса и его отделении от морфологии. В этой связи он называет
такие работы, как: Е. Р. Morris, On principles and methods in Latin syn-
tax, N. Y., 1901; J. Wackernagel, Vorlesungen fiber Syntax, Ba-
sel, 1924—1926; R. В 1 й m e 1, Einfiihrung in die Syntax, Heidelberg, 1914;
O. Jespersen, The philosophy of grammar, Lnd.—N. Y., 1924
(здесь его особое внимание привлекает учение О. Есперсена о формах связи
грамматических единиц); J R i е s, Was ist Syntax?, Prague, 1927 и др. И в этой
главе, детализирующей представление о различных типах синтаксических
конструкций и о роли четырех типов аранжировки в их организации, по-преж-
нему никак не подчеркивается специфика предложения. (Ср. О. С. А х м а-
нова, Г. Б Микаэлян, Современные синтаксические теории, М., 1963,
стр. 7—36, особ. стр. 10). Вместе с тем здесь рассматриваются многие вопро-
сы, которые с современной точки зрения вряд ли могут быть отнесены к
области синтаксиса. Так, подробное освещение находят здесь явления сандхи,
которые большинство лингвистов изучает в настоящее время в морфонологии.
Парадоксально, что если в постблумфилдианский период намечалась
явная тенденция расширить рамки морфологии и свести описание синтак-
сиса к правилам морфематической модели, то в настоящей главе расшири-
тельное толкование находит скорее синтаксис. Согласно определению Блум-
филда (стр. 195), в синтаксисе следовало бы, например, рассматривать многие
типы сложных слов. Это отмечает и сам автор (см. стр. 244). В то же время,
поскольку Блумфилд отрицает принципиальное отличие морфологии от
синтаксиса и, напротив, подчеркивает их известную одноплановость (оба
эти раздела грамматики равно изучают конструкции), возникающая позд-
нее идея о возможности описания синтаксиса в терминах морфемы (через
классы морфем и их аранжировку) является чисто блумфилдианской. В пе-
риод раннего дескриптивизма эта идея была весьма популярной, ср.
Н. Д. Арутюнов а,Е. С. Кубрякова, Проблемы морфологии в тру-
дах американских дескриптивистов, стр. 232—238; И. И. Р е в з и н, Основ-
ные единицы синтаксического анализа н установление отношений между
ними, сб. «Структурно-типологические исследования», М., 1962, стр. 119—123;
F. Householder, On linguistic primes, «Word», vol. 15, 1959, № 2.
Подобный подход, однако, вызывал резкую критику, особенно среди пред-
ставителей английского структурализма (см. подробнее Е. С. Кубрякова,
КОММЕНТАРИЙ
581
Из истории английского структурализма, «Направления», стр. 327). От Блум-
филда идет и преимущественное рассмотрение комбинаторики элементов
в ущерб изучению парадигматических отношений между лингвистическими
единицами и их классами.
Важно вместе с тем подчеркнуть, что в главе предвосхищены многие идеи,
связанные с разработкой принципов дистрибутивного анализа языка. С од-
ной стороны, это учение о позициях языковых форм, которые используются
для установления формальных классов. Ср. Z. S. Harris, From morpheme
to utterance, особ. стр. 177; он же, Methods in structural linguistics, стр. 249
и др.; см. также: Р. Н. F u г f е у, The semantic and grammatic principles in
linguistic analysis, SIL, vol. 2, 1944, № 3; A. W. de G г о о t, Classification
of word-groups, «Lingua», vol. 6, 1957, № 2; D. H. H у m e s, Positional ana-
lysis of categories, «Word», vol. 11, 1955, № 1; L. R. Micklesen, Form-
classes: structural linguistics and mechanical translation, в сб. «For Roman
Jakobson», стр. 344 и сл. С другой стороны, это понятие о расколе на разные
классы (class-cleavage), в связи с чем Блумфилд описывает функционально
многоплановые слова, попеременная принадлежность которых разным фор-
мальным классам определяется по их роли в организации разных синтаксиче-
ских конструкций, по их вхождению в грамматические контексты разного
типа. Таким образом, Блумфилд весьма близко подходит к мысли о необхо-
димости изучения слова с помощью его непосредственного окружения. (Ср.
понятие ключевой или диагностической позиции, рамки, выдвинутое впослед-
ствии в работах ряда американских ученых.)
Помимо указанных выше работ см. также: 3. С. X э р р и с, Совместная
встречаемость и трансформация в языковой структуре, сб. «Новое в лингви-
стике», вып. II, особ. стр. 530—553; М. Lascelles, A theory in distribu-
tional syntax: classes and constants, «Language and Speech», vol. 3, 1960, № 1.
Критическое освещение проблемы: H. Д. Арутюнова и Е. С. Кубря-
ков а, Указ, раб., стр. 224—232.— У Блумфилда в этом отношении особенно
показательна классификация английских субстантивных выражений (су-
ществительных) по наличию или отсутствию перед ними определенных уточ-
нителей, а также разбор категории местоимений (особ. 15.8 и сл.), демонстри-
рующие указанный подход на фактическом материале.
К стр. 207 — 209. О делении конструкций на эндоцентрические и экзо-
центрические см. также: Л. И. Илия, Методы членения синтаксического
целого, стр. 33—34; G. Н i п с h a, Endocentric vs. exocentric constructions,
«Lingua», vol. 10, 1961, Ns 3; Ch. F. Hockett, A course in modern linguis-
tics, стр. 183—198; ср. также *E. Fabian, Das exozentrische Kompositum
im Deutschen, Leipzig, 1931; A. H e i n z, Funkcja egzocentryczna rzeczownika,
Wroclaw, 1957 и XIV. 6 наст. изд.
К стр. 216 и сл. О лимитирующих прилагательных см. Н. F г е i, A note
on Bloomfield’s limiting adjectives, «English Studies», 1955, № 5.
К ГЛАВЕ XIII
Положения, изложенные в данной главе, сыграли решающую роль в
развитии американского структурализма. Нетрудно проследить прямые ли-
нии преемственности, объединяющие данную главу с целой серией дескрип-
тивных морфологических исследований, продолжающих и критически пере-
сматривающих многие из поставленных здесь вопросов. Из таких важней-
ших проблем в первую очередь следует назвать:
1) проблему определения границ одной морфемы, что в дальнейшем по-
служило стимулом для разработки специальных правил отождествления (идеи-
582
КОММЕНТАРИЙ
тификации) морфем (ср. Г. Глисон, Введение в дескриптивную лингви-
стику, гл. 6; Е. A. N i d a, The identification of morphemes, «Language», vol.
24, 1948, №4; В. M. H. St r a n g, Theory and practice in morpheme identifi-
cation, «Proceedings», 1962);
2) проблему формы существования морфем разного типа — вопрос о так
называемом альтернировании морфемы, что привело впоследствии к выделе-
нию разных типов вариантов (альтернантов) морфемы,— ср. понятия автома-
тического и неавтоматического альтернирования и представительства морфе-
мы через такие единицы, как морф и алломорф (см. Дж. Гринберг,
Квантативный подход к морфологической типологии языка, стр. 74—75;
Z. S. Н а г г i s, Morpheme alternants in linguistic analysis, «Language», vol. 18,
1942, № 3; S. S a p о r t a, Morph, morpheme, archimorpheme, «Word», vol. 12,
1956, № 1; о н ж e, Morpheme alternants in Spanish, в кн.: «Structural stu-
dies on Spanish themes», Urbana, 1959; Ch. F. V о e g e 1 i n, A problem in
morpheme alternants, «Language», vol. 23, 1947, № 3; R. W e 1 1 s, Automatic
alternation, «Language», vol. 25, 1949, № 2 и др.);
3) проблему иерархии отдельных элементов конструкций (layers) и при-
менение для ее изучения метода НС (ср. Е. A. N i d a, The analysis of gramma-
tical constituents, «Language», vol. 24, 1948, Ks 2; ср. также комментарий на
стр. 577 — 578);
4) вопрос о роли семантических факторов в морфологическом анализе
(ср. L. А п t а 1, A new type of dictionary, «Linguistics», 1963, № 1; С. E. В a-
z e 1 1, The choice of criteria in structural linguistics, «Word», vol. 10, 1954,
№ 2—3; он же, Meaning and the morpheme, «Word», vol. 18, 1962, № 1—2;
W. С о a t e s, Meaning in morphemes and compound lexical units, «Preprints»;
R. Fowler, Meaning and the theory of the morpheme, «Lingua», vol. 12,
1963, № 2; W. Winter, Form and meaning in morphological analysis, «Lin-
guistics», 1964, vol. 3; см. также комментарий к стр. 576).
В духе блумфилдианских традиций (нередко при ревизии и пересмотре
взглядов самого Блумфилда) написан и ряд специальных исследований по
теории и практике морфологического анализа. Из многочисленных работ этого
направления укажем выборочно на следующие: В. Bloch, English verb
inflection, «Language», vol. 23, 1947, №4; D. L. Bolinger, Rime, assonan-
ce, and morpheme analysis, «Word», vol 6, 1950, № 2; P. L. G a r v i n, On the
relative tractability of morphological data, «Word», vol. 13, 1957, № 1; J. H.
Greenberg, Essays in linguistics, Chicago, 1957; Z. S. H a r r i s, Atethods
in structural linguistics, ch. 12—19; Ch. F. H о c k e t t, A formal statement
of morphemic analysis, SIL, vol. 10, 1952; он же, Linguistic elements and
their relations, «Language», vol. 37, 1961, № 1; on же, Problems of morphemic
analysis, «Language», vol. 23, 1947, № 4; F. G. L о u n s b u r y, The method
of descriptive morphology, RiL; E. A. N i d a, Morphology, Ann Arbor, 1949
(см. рец. Ч. Хоккетта в «Language», vol. 23, 1947, № 3); К. L. Pike, Lan-
guage, pt. 1, особ. стр. 58—63, 96—100 и др.
К ГЛАВЕ XIV
Если предыдущая глава посвящалась в основном выработке более об-
щих правил описания в морфологии, то настоящая глава содержит подробное
освещение вопросов, связанных с выделением и анализом отдельных морфо-
логических конструкций. Описывая в рамках морфологии простые слова
(корни), формы слов, производные и сложные слова и расширительно
трактуя понятие деривации, Блумфилд дает вместе с тем формальное опре-
деление категорий словоизменения, словопроизводства и словосложения.
Таким образом, у Блумфилда еще подчеркивается специфика этих разрядов,
а словообразование, хотя и включаемое в морфологию, получает подробное
КОММЕНТАРИЙ
583
описание, в последующей же практике дескрипгивистов наблюдается одно-
плановое рассмотрение указанных категорий и фактическое неразличение
деривационных и словоизменительных морфем, а словообразование вообще
не находит себе места среди других лингвистических дисциплин. Вопреки
прямому предостережению и указанию Блумфилда (см. стр. 258) данная
область исследования продолжает оставаться в дескриптивной лингвистике
еще не вполне разработанной. С этим обстоятельством некоторые исследова-
тели склонны связывать и известную ограниченность морфологии, так, как
она понималась в США (см. W. Winter, Form and meaning in morpholo-
gical analysis, стр. 8 и сл.) Следует также отметить, что многие аспекты
анализа применительно к словообразованию, намеченные здесь Блумфилдом,
вообще не получили должного развития, продолжая оставаться как бы неза-
меченными: ср , напр., положение о словообразовательных нулевых элемен-
тах (стр. 25'). ° критериях разграничения сложных слов и словосочетаний
(XIV. 2 и далее), о дифференциации первично- и вторичнопроизводных
(особ. стр. 2>7 и 261), о классификации сложных слов по разным основаниям
(стр. 252) и т. п. Многие из этих положений не потеряли своего значения н
в настоящее время,— об этом наглядно свидетельствует, например, серия
прекрасных работ Г. Марчанда по теории словообразования, в которых
развиваются многие сходные идеи.
К ГЛАВЕ XV
Метод замещения, или подстановки одной формы на место другой, не
является, собственно, приемом одной дескриптивной лингвистики: он исполь-
зовался как в традиционном языкознании, так и в других направлениях струк-
турализма (ср., напр., употребление аналогичного исследовательского метода
в глоссематике, известного здесь под названием коммутации; см. Э. Хау-
ген, Направления в современном языкознании, «Новое в лингвистике*, вып. I,
стр. 249—250; В. П. Мурат, Глоссематическая теория, «Направления»,
стр. 142—143). В дескриптивизме субституция выступает в форме специальной
исследовательской процедуры, направленной на установление пределов чле-
нимости речевой формы, а также на определение статуса взаимозаменимых
элементов высказывания. В отличие от Блумфилда, который был в основном
занят изучением самих форм, служащих в языке для замещения, — субсти-
тутов— последователей Блумфилда больше интересовал вопрос о роли про-
цесса субституции в изучении окружения формы и возможности использовать
субституцию при проведении дистрибутивного анализа. Ср. Н. Д. Ар у т го-
нов а, О структурных и традиционных методах в грамматике, стр. 167—169;
Р. L. G а г v i п, Syntactic units and operations, «Proceedings», 1958, стр. 626—
632; Z. S. H a г r i s, From morpheme to utterance, «Language», vol. 22, -1946,
№ 3; о н ж e, Methods in structural linguistics, особ. стр. 158 и сл.; Ch. F.
Hockett, A course in modern linguistics, стр. 253—261; R. B. Lees,
On the so-called 'substitution in frames’ technique, «General Linguistics», 1964,
vol. 6; D. Olmsted, Substitution and frequency-estimation in linguistic
analysis, IJAL, vol. 27, 1961, № 4.
К ГЛАВЕ XVI
Данная глава, поднимающая вопрос о распределении лексических форм
по отдельным грамматическим классам, касается также установления корре-
ляций, существующих между формальными классами слов и их общим зна-
чением. В ней имеет место попытка определить некоторые объективные кри-
584
КОММЕНТАРИЙ
терпи выделения грамматических категорий и, главное, формально разгра-
ничить единицы плана выражения и плана содержания. В классификации
Блумфилда каждая из языковых форм получает особое наименование в зави-
симости от того, является ли она лексической или грамматической, а также в
зависимости от того, какое значение она выражает. Следует, однако, за-
метить, что при всей плодотворности самой идеи о необходимости нахождения
универсальных единиц для описания грамматической структуры языка и це-
лесообразности выделения разных единиц для разных уровней эта часть
учения Блумфилда не оказала непосредственного влияния на его современ-
ников. Быть может, это объясняется тем, что сама система понятий, предло-
женная Блумфилдом, оказалась громоздкой и недостаточно операциональной.
Примечательно, что из терминов Блумфилда одни были отвергнуты, дру-
гие забыты, и лишь небольшая их часть—и то с существенными изменениями—
была включена в более или менее общепринятый словарь лингвистических
понятий. В высшей степени показательным является в этой связи замечание
К. Пайка о гом, что понятие тагмемы так, как оно раскрывается у Блумфил-
да, является неплодотворным и потому не находит применения ни в теории,
ни в практике лингвистического описания. (См. К. L. Pike, Language as
particle, wave, and field, «Texas Quarterly», vol. II, 1959, № 2, стр. 40. Ср. так-
же выступление Пайка на VIII Международном конгрессе лингвистов, в кото-
ром он говорил об отличии его тагмемной теории от теории Блумфилда, и его
статью «Grammemic theory» в «General Linguistics», 1957, vol. 2. К мнению
Пайка присоединяется и Р. Лонгакр; см. R. Е. L о n g а с г е, String constituent
analysis, «Language», vol. 36, 1960, № 1, стр. 63.) Аналогичные высказывания
можно найти и по поводу других терминов, предложенных Блумфилдом и
ныне употребляющихся с иным значением (ср., например, употребления тер-
минов «ноэма» и «поэтический» в работах Л. Прието и Э. Кошмидера (L. J. Р г i-
i е t о, Principes de noologie, The Hague, 1964, стр. 34—35, 82—128; E. К o-
schmieder, Die noetischen Grundlagen der Syntax, Miinchen, 1952).
Зато по аналогии с данными терминами впоследствии были созданы такие,
как «лексема», «граммема», и мн. др. Наибольшее признание и распростра-
нение из подобных терминов получили, по-видимому, термины «лексема»
и «семема»; ср. S. М Lam b, The sememic approach to structural semantics,
«American Anthropologist», vol 66, 1964, № 3, pt. 2; Newman, Semantic
problems in grammatical systems and lexemes: a search for method, в сб. «Lan-
guage in Culture», ed. by H Hoijer, Chicago, 1954; сб. «Formal Semantic Ana-
lysis», ed. by E. A. Hammel, Washington, 1965; F. G. L о u n s b u г y, A se-
mantic analysis for the Pawnee kinship usage, «Language», vol. 32, 1956, № 1,
стр. 192 и сл.; W H. Goodenough, Componential analysis and the study
of meaning, «Language», vol. 32, 1956, № 1, стр. 197, 206—209; С. E. В a z e 11,
The sememe, «Litera», vol. 1, 1954, стр. 17 и сл., и др.
О критериях выделения формальных классов мы уже говорили выше
(см. комментарии на стр. 582—583).
К стр. 293. О критике определения грамматических категорий в школь-
ных грамматиках, данной Блумфилдом, см. Н. Д. Арутюнова, О струк-
турных и традиционных методах в грамматике, стр. 164—166; J. Т. W а-
t erm an, Perspectives in linguistics. Chicago, 1963, стр 95.
К стр. 296. О необходимости для исчерпывающего описания языка
лексикона, или списка морфем, см. также L A n t а 1, A new type of dictionary,
«Linguistics», 1963, vol. 1; А. А. Леонтьев, ВЯ, 1965, № 2, стр. 118.
К стр. 298и сл. Интересно отметить, что многие высказываемые здесь мысли
сходны со взглядами, развиваемыми в серии более поздних статей Б. Л. Уор-
фа. Помимо этих работ, вопрос о соотношении языковых категорий с миром
КОММЕНТАРИЙ
585
реальных явлений ставит в соответствии с изложенными здесь соображения-
ми М. Эмено (см. М. В. Е m е n е a u, Language and non-linguistic patterns,
«Language», vol. 26, 1950, № 2). Ср. также: LCS, стр. 161 —163; материалы сб.
«Formal Semantic Analysis», ed. by E. A. Hammel, Washington, 1965; S.New-
man, Semantic problems in grammatical systems and lexemes: a search for
method, в сб. «Language in Culture», ed. by H. Hoijer, Chicago, 1954; P. H. Fur-
fey, The semantic and grammatic principles in linguistic analysis, SIL, vol. 2,
1944, № 3 и др.
К ГЛАВЕ XVII
При обсуждении разных систем письма Блумфилд ссылается на такие
работы, как: А. Е г m а п, Die Hieroglyphen, Leipzig, 1912; Н. J е п s е п,
Geschichte der Schrift, Hannover, 1925; В. К а г 1 g r e n, Sound and symbol in
Chinese, Lnd., 1923; B. Meissner, Die Keilschrift, Leipzig, 1913; M.
Sprengling, The alphabet, Chicago, 1931; L. Wimmer, Die Runenschrift,
Berlin, 1887.
Более подробные сведения о советской литературе по вопрос)' см. в биб-
лиографических указателях «Общее языкознание», стр. 157—165; «Структур-
ное и прикладное языкознание», стр. 105—112; о зарубежной — LCS, стр. 325—
329. См. также Д. Дирингер, Алфавит, М., 1963.
Л ГЛАВЕ XVIII
Данная глава содержит лишь самые общие сведения из области сравни-
тельного языкознания и базируется в основном на материале индоевропейских
и особенно германских языков. С точки зрения наших современных пред-
ставлений о задачах и методах сравнительно-исторического языкознания
многие примеры подлежат иной интерпретации, а освещение целого ряда бо-
лее частных проблем (ср. вопрос о сущности реконструированных форм, об
определении родства языков, о возможности существования диалектных раз-
личий в праязыке, о времени возникновения индоевропейской языковой общ-
ности и т. п.) нуждается в пересмотре или уточнении. Вместе с тем следует
иметь в виду, что современники Блумфилда очень высоко оценивали эту часть
книги, справедливо усматривая в ней «едва ли не единственное полное и до-
статочно объективное обсуждение проблем исторического языкознания» в
Америке (см. R. А. Н а 1 1, In mernoriam Leonard Bloomfield, стр. 119—120;
ср. аналогичные высказывания Ф. Агарда н В. Моултона в «Language», vol. 32,
1956, №3, стр. 470). Ясность изложения исходных принципов компаративи-
стики способствует тому, что и поныне глава может служить кратким введе-
нием в методику сравнительно-исторического языкознания. Из многочислен-
ных работ этой тематики можно дополнительно назвать: сб. «Вопросы мето-
дики сравнительно-исторического изучения индоевропейских языков», М.,
1956, где на стр. 308—319 указана и соответствующая литература; В. Г е о р-
г и е в, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, М.,1958;
Э. А. Макаев, Проблемы и методы современного сравнительно-историче-
ского языкознания, ВЯ, 1965, №4; *А. Мейе, Сравнительный метод в ис-
торическом языкознании, М., 1954 (Блумфилд широко использует и другие
работы А. Мейе, ср.: А. М е i 1 1 е t, Les dialectes indo-europeens, Paris, 1922;
он же, Introduction a I’etude comparative des langues indo-europeennes,
Paris, 1912 и др.); W. S. Allen, Phonetics and comparative linguistics, «Archi-
vum Linguisticum», vol. 3, 1951, №2; J. Greenberg, Historical linguistics and
unwritten languages, в кн.: J. Greenberg, Essays in linguistics, Chicago,
1957; W. P. Lehmann, Historical linguistics, N. Y., 1962; O. Szemerenyi,
586
КОММЕНТАРИЙ
Trends and tasks in comparative philology, Lnd., 1962. Более подробные све-
дения о литературе на тему см. в критико-библиографичесю х обзорах:
В. П и з а и и, Общее и индоевропейское языкознание, в кн. «Общее и индо-
европейское языкознание», М., 1956, стр. 128—199; Ф. Ш п е х т, Индоев-
ропейское языкознание от младограмматиков до первой мировой войны, там
же; S. Andrews, J. Whatmough, Comparative and historical linguis-
tics in America, «Trends», стр. 58—81; G. S. L a n e, On the present state of
Indo-European linguistics, «Language», vol. 25, 1949, № 4, а также в библио-
графическом указателе «Общее языкознание», стр. 50—53. См. также работы по
истории сравнительно-исторического метода: А. В. Д е с н и ц к а я, Вопросы
изучения родства индоевропейских языков, М.—Л., 1955; А. М е й е, Введение
в сравнительное изучение индоевропейских языков, М.—Л., 1938, стр. 445—•
471; Н. С. Чемоданов, Сравнительное языкознание в России. Очерк
развития сравнительно-исторического метода в русском языкознании, М.,
1956; Т. Hudson — Williams, A short introduction to the study of
comparative grammar, Cardiff, 1935; H. M. H о e n i g s w a 1 d, On the history
of the comparative method, «Anthropological Linguistics», vol. 5, 1963,
№ 1.
Данные о современном состоянии индоевропеистики содержатся также в
следующих новейших изданиях: Б. В. Г о р н у н г, К вопросу об образовании
индоевропейской языковой общности, М., 1964; Вяч. В. Иванов, Новая
литература о диалектном членении общеиндоевропейского языка, ВЯ, 1956,
№ 2; Э. А. Макаев, Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики,
М., 1965; В. П о р ц и г, Членение индоевропейской языковой области, М.,
1964 (см. также предисловие к этой книге А. В. Деспицкой и рец. на нем. изд.
книги В. Лемана в «Language», vol. 30, 1954, № 4); G. D е v о t о, Origin!
indeuropee, Firenze, 1962; H. К r a h e, Indogermanische Sprachwissenschaft,
I — II, Berlin, 1962—1963; он же, Sprache und Vorzeit, Heidelberg, 1954;
V. Pisani, Concetto storico di «Indeuropeo», в кн. «Indeuropeo e protoisto-
ria», Milano, 1961; он же, Glottologia indeuropea, Torino, 1949; P. T h i e-
m e, Die Heimat indogermanischen Gemeinsprache, Mainz, 1954.
Следует иметь в виду, что здесь указаны только работы по наиболее
общим проблемам индоевропеистики, исследования же по частным вопросам
фонологии, грамматики и т. п. индоевропейских языков читатель может найти
в подстрочных примечаниях и библиографиях к процитированным выше по-
собиям и статьям.
К стр. 329 и сл. О понятии языкового родства см. подробнее: Д. Бон-
фа н т е, Заметки о родстве европейских языков. К истории постановки во-
проса в период с 1200 по 1800 г., «Вестник истории мировой культуры»,
1957, № 4; Б. В. Г о р н у н г, Проблема языкового родства и образование
языковых семей, ВЯ, 1952, № 1; М. М. Г у х м а н, Родство языков и внутрен-
ние законы их развития, «Докл. и сообщ. ИЯ АН СССР», т. 5, М., 1953;
Б. А. Серебренников, Проблемы сравнительно-исторического метода
и происхождение языковых семей, в кн.: «Докл. и сообщ., прочитанные на
научной конференции по языкознанию», М., МГУ, 1952; А. И. С м и р н и ц-
к и й, Сравнительно-исторический метод и определение языкового родства,
М., 1955; W. А 11 е п, Relationship incomparative linguistics, TPS, 1953; A. E 1-
1 e g ft r d, Statistical measurement of linguistic relationship, «Language»,
vol. 35, 1959, №2; J. Greenberg, Genetic relationship among languages,
в кн.: J. Greenberg, Essays in linguistics, Chicago, 1957; E. Gronke, A cri-
terion of relationship between languages, ZAA, Jg. 4, 1956, № 4; G. H e r d a n,
Mathematics of genealogical relationship between languages, «Proceedings»,
1962, стр. 51—58; V. Pisani, Parente linguistique, «Lingua», vol. 3, 1952,
№ 1; J. S i m k o, A criterion of relationship between languages, ZAA, Jg. 5,
1957, № 2.
КОММЕНТАРИЙ
587
К ГЛАВЕ XIX
В дополнение о диалектологии, диалектографии и лингвистической гео-
графии см. сб. «Вопросы теории лингвистической географии» под ред. Р. И.
Аванесова, М., 1962; С. С. В ы с о т с к и й, Методы изучения диалектов, «Докл.
и сообщения ИЯ АН СССР», № 6, М., 1954; В.Дорошевский, Диалектология
и сравнительно-исторический метод в языкознании, ВЯ, 1956, № 4; В. М.
Жирмунский, Методика социальной географии, «Язык и литература»,
1932, вып. 8; о н же, О некоторых проблемах лингвистической географии,
ВЯ, 1954, № 4; С. Д. Кацнельсон, Лингвистическая география и ис-
тория языка, «Бюллетень диалектологического сектора Ин-та русского языка
АН СССР», вып. 4, М., 1948; Р. Г. Пиотровский, Структурализм и
языковедческая практика. Возможна ли структуральная диалектология?
ВЯ, 1957, № 4; О. Н. Т р у б а ч е в, Лингвистическая география и этимо-
логические исследования, ВЯ, 1959, № 1; W. D о г о s z е w s k i, Le structu-
ralisme linguistique et les etudes de geographie dialectale, «Proceedings», 1958,
disc. 564—572; J. Fourquet, Linguistique structurale et dialectologie,
«Veroffentlichungen des Institutes fiir deutsche Sprache und Literatur», Jg. 3,
1956, № 8; R. I. McDavid, Structural linguistics and linguistic geography,
«Orbis», t. X, 1961, № 1; S. P о p, La dialectologie, t. I — II, Louvain, 1950;
E. P u 1 g r a m, Family tree, wave theory and dialectology, «Orbis», t. II, 1953,
№ 1; он же, Structural comparison, diasystems and dialectology, «Linguistics»,
1964, vol. 4; сб. «Readings in Applied English Linguistics», pt. Ill, N. Y., 1958;
R. P. Stockwell, Structural dialectology: a proposal, «American Speech»,
vol. 34, 1959; N. S. Trubetzkoy, Phonologie et geographie linguistique, прчл.
к кн.: N. S. Trubetzkoy, Principes de phonologie, Paris, 1949; U. W e in-
re i c h, Is a structural dialectology possible?, «Word», vol. 10, 1954, № 2—3.
Блумфилд указывает в данной связи на использование таких работ, как:
J. Brerndum -Nielsen, Dialekter og dialektforskning, Copenhagen, 1927;
A. D a uz a t, La geographie linguistique, Paris, 1922; о н ж e, Les patois, Pa-
ris, 1927; К J a b e r g, Sprachgeographie, Aarau, 1908; G. M i 1 1 a r d e t,
Linguistique et dialectologie romanes, Paris, 1923; A. L. T e r r a c h e r, Les
aires morphologiques, Paris, 1914, а также классические издания Жильеро-
на— Эдмона, Хаага, Винтелера, Вагнера, Фрингса и т, п. (Характеристика
последних дана в предисловии В. М. Жирмунского к сб. перев. «Немецкая
диалектография», М., 1955.)
Подробнее о методике установления и интерпретации изоглосс см.:
В. М. Жирмунский, Немецкая диалектология, М.—Л., 1956, стр. 114
и сл.; Э. А. М а к а е в, Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики,
М., 1964, стр. 17—25; О. Н. Мораховская, К вопросам картографи-
рования диалектных различий в области фонетики, в кн.: «Славянское язы-
кознание», М., 1959; В. Г. Орлова, К вопросу об интерпретации изоглосс,
ВЯ, 1961, № 1; Ch. F. Hockett, A course in modern linguistics, стр. 471
и сл.; S. G. W. van der Meer, Interpretatie van isoglosse, «Handelingen van
het XXII Nederlands Philologencongress», Groningen, 1952; R. H. Robins,
General linguistics, стр. 53 и сл.
К ГЛАВЕ XX—XXV
В отличие от первой части книги, характеризующейся большим новатор-
ством как в постановке проблем, так и в их решении, данные главы написаны
скорее в духе младограмматических традиций с их пристальным вниманием
к процессам языкового развития и изменения. Вместе с тем наряду с основными
исследованиями самих младограмматиков, на которые ссылается Блумфилд
(ср. A. L е s k i е п, Die Declination im Slavisch-Litauischen und Germani-
schen, Leipzig, 1876; H. Osthoff, H. Brugmann, Morphologische Un-
588
КОММЕНТАРИЙ
tersuchungen, Leipzig, 1878, предисловие кт. 1; К- Brugmann, Zum heu-
tigen Stand der Sprachwissenschaft, Strassburg, 1885; H. Ziemer, Junggram-
matische Streifziige im Gebiete der Syntax, Colberg, 1883; H. P a u 1, Prinzipien
der Sprachgeschichte, Halle, 1880 и др-), он широко привлекает и критическую
литературу (ср. G. С u г t i и s, Zur Kritik der neuesten Sprachforschung, Leip-
zig, 1885; H. Schuchardt, Uber die Lautgesetze, Berlin, 1885; O. J esp er-
sen, Language, its nature, development, and origin, London—New York, 1923;
W. Horn, Sprachkorper und Sprachfuntkion, Leipzig, 1923 и др.).
В то время как одними лингвистами данная часть книги расценивалась
весьма положительно (см., например, R. A. Hall, American linguistics,
1925—1950, «Archivum Linguisticum», vol. 4, 1952, fasc. 4), другими лингви-
стами высказывалось мнение о том, что рассмотрение этих якобы тривиальных
и неинтересных проблем (например, аналогии) заменяет у Блумфилда обсуж-
дение действительно насущных вопросов исторического языкознания (см.,
например, замечания В. Дайвера в журн. «Word», vol. 19, 1963, № 1, стр. 104—
105). Последнее, однако, вряд ли может быть признано справедливым как в
силу разнообразия и широты проблем, поднимаемых во второй части книги
в целом, так и в силу того, как Блумфилд аргументирует необходимость об-
ращения к проблемам лингвистического изменения. Уже в самом начале
книги Блумфилд писал, что ключ к решению многих лингвистических задач
современные ученые нашли в систематическом изучении языковых изменений
(стр. 19). Развивая эту мысль в гл. XVII, он пишет, что представление о языке
как устойчивой структуре лексических и грамматических навыков — это
иллюзия, ибо язык находится беспрестанно в движении. Именно поэтому,
по его мнению, природа языка может быть познана только путем наблюдения
за изменениями. Рассматриваемые главы и представляют собой попытку
такого наблюдения.
Все сдвиги в языке Блумфилд классифицирует на фонетические и не-
фонетические, а среди последних им выделяются заимствования и изменения
по аналогии (стр. 427, 428 и 528). Уточняя эту классификацию изменений, иду-
щую, по-видимому, еще от А. Мейе (ср. А. М е i 1 1 е t, L’etat actuel des etudes
de linguistique generale, в кн. A. M e i 11 e t, Linguistique historique et linguis-
tique generale, Paris, 1926, стр. 4), Блумфилд указывает, что все нефонетиче-
ские сдвиги подлежат еще более дробной классификации — так, наряду с раз-
ными видами аналогии (гл. XXIII) Блумфилд выделяет и разные типы заим-
ствований (гл. XXV—XXVII). Все эти нефонетические разновидности линг-
вистических изменений Блумфилд пытается связать с колебаниями в частотно-
сти употребления соответствующих форм (гл. XXII), причем в качестве при-
чин таких изменений он называет самые разнообразные — моду, влияние
сленга, развитие словаря науки и техники и его частичное устаревание и т. п.
За всем этим, однако, указывает Блумфилд, стоит значение формы, ее социаль-
ная коннотация.
При всей широте подобного подхода и строгости проведения допущения
о регулярности звуковых изменений, а отсюда и глубине анализа остаточных
явлений — отклонений от установленных типов фонетических соответствий
(это обстоятельство справедливо подчеркивается Ч. Фризом в его работе о
«школе» Блумфилда), Блумфилд почти не останавливается на изучении форм
изменений, вызванных воздействием всей структуры языка на ее отдельные
единицы (ср Э. А. М а к а е в, Понятие давления системы и иерархия языко-
вых единиц, ВЯ, 1962, № 5.— Роль системы языка в процессах изменения была
впервые подчеркнута представителями французской лингвистической школы,
но и они ограничивались по преимуществу изучением этого вопроса приме-
нительно к фонетике; см. А. С о м м е р ф е л ь т, Французская лингвистиче-
ская школа, «Новое в лингвистике», вып. IV, стр. 359 и сл.)
Не случайно поэтому, что та область исследований, которая сегодня
представляется наиболее перспективной — анализ грамматических измене-
КОММЕНТАРИЙ
589
ний,— остается у Блумфилда по существу вне рассмотрения. Однако без
этого, по-видимому, невозможно установление наиболее вероятностных
типов лингвистических преобразований и, в конечном счете, создание струк-
турной типологии в диахроническом плане. Ср. Р. Якобсон, Типологи-
ческие исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание,
«Новое в лингвистике», вып. III. Ср. также: W. С о w g i 1 1, A search for
universals in Indo-European diachronic morphology, в кн.: «Universals of lan-
guage», Cambr., Mass., 1963; V. Tauli, The structural tendencies of languages,
Helsinki, 1958 и др.
Подчеркивая чаще всего изменчивость языка, его текучесть, а не стабиль-
ность его системы, Блумфилд сосредоточивает свое внимание на эмпирическом
описании материала, его систематизированной подаче, его классификации.
Задачей исторического исследования становится изучение замены одних форм
другими, при этом чаще всего — в области фонетики. Ср., однако, правиль-
ное указание Р. Якобсона о том, что «неотъемлемой проблемой диахрониче-
ской лингвистики» является сейчас «проблема устойчивости, статики во
времени» (см. указ, раб., стр. 104). Ср. также А. Мартине, Структурные
вариации в языке, «Новое в лингвистике», вып. IV.
Подобно младограмматикам, Блумфилд и блумфилдианцы исключают
возможность установить и объяснить причины языковых преобразований
(ср. в этой связи: А. Мартине, Принцип экономии в фонетических изме-
нениях, М., 1960, стр. 31—32; A. Martinet, Phonetics and linguistic evo-
lution, в кн. «Manual of phonetics», ed. by L. Kaiser, Amsterdam, 1957, стр 255
и др.; Э. К о с е р и у, Синхрония, диахрония и история, «Новое в лингви-
стике», вып. III, стр. 242, 288 и др.). Нетрудно усмотреть в этих главах и
вполне обоснованную и хорошо аргументированную защиту самой доктрины
младограмматиков с новых позиций. И все же существование принципиаль-
ных расхождений между двумя этими направлениями несомненно: его, однако,
следует усматривать не столько в разном понимании «законов» развития или
в новой методике описаний языковых изменений (ведь Блумфилд проводит,
например, описание звуковых сдвигов в терминах фонемы), сколько в совер-
шенно различном подходе к «принципам истории языка». По существу Блум-
филд вообще не формулирует проблемы языкового развития, лингвистической
эволюции, подменяя изучение всего круга подобных вопросов рассмотрением
типов и форм изменений (ср Р. А. Будагов, Проблемы развития языка,
М,—Л., 1965, стр. 20 и 24).
Вследствие всего вышесказанного весьма показательно, что и многие
сторонники Блумфилда либо вообще отходят от постановки указанной про-
блемы, либо подчиняют решение всех данных вопросов более важной с их
точки зрения проблеме — описанию языка. Именно при таком, преимущест-
венно таксономическом подходе не случайным оказывается и резкий уклон
в сторону разработки формализованных методов констатации, а не объясне-
ния сдвигов, поиски общих формул и констант изменений и г. п. При всей оче-
видной важности этой проблемы ею, однако, нельзя исчерпать всей области
диахронических исследований Намеченный еще у Блумфилда формальный
аспект исследования продолжает оставаться и в настоящее время централь-
ным для многих американских исследований по истории языка.
В качестве примера подобных работ можно привести: Н. М. Н о е п i g s-
w а 1 d, Language change and linguistic reconstruction, Chicago, 1960; W. P.
Lehmann, Historical linguistics, N.Y.,1962; J. W. M a r c h a n d, Internal
reconstruction of phonemic split, «Language», vol. 32, 1956, № 2, pt. 1; E. V. P i-
k e, Phonetic rank and subordination in consonant patterning and historical
change, «Miscellanea Phonetica», 1954, vol. 2; A. A. H i 1 1, Phonetic and phone-
mic change, «Language», vol. 12, 1936, Ns 1.
Из обширнейшей литературы о фонетическом законе выборочно назовем
следующие обзорные работы, включая работы, указанные самим Блумфил-
590
КОММЕНТАРИЙ
дом: А. Мартине, Принцип экономии в фонетических изменениях, М.,
1960; *Г. Пауль, Принципы истории языка, М., 1960, гл. 3; Е. В и у s s е п s,
L’origine des changements phonetique, в кн.: E. Buyssens, Linguistique
historique, Bruxelles — Paris, 1965; *E. Hermann, Lautgesetz und Analogie,
Berlin, 1931; Ch. F. Hockett, Sound change, «Language», vol. 41, 1965, №2;
R. Jakobson, The concept of the sound law and the theleological criterion,
в кн.: R. Jakobson, Selected writings, vol. I, The Hague, 1962; (ср. и дру-
гие работы P. Якобсона, содержащиеся в этом томе, и особенно его раннюю
статью «Prinzipien der historischen Phonologies, TCLP, vol. IV, Praha, 1931);
*P. P a s s y, Etudes sur les changements phonetiques et leurs caracteres gene-
raux, Paris, 1890; E. P u 1 g r a m, Neogrammarians and sound laws, «Orbis», t.
5, 1955, f. 1; K. R о g g e r, Vom Wesen des Lautwandels, Leipzig, 1934;
A. Rossetti, Les changements phonetiques. Aperqu general, Bucure§ti, 1948;
*H. Schuchardt, Uber die Lautgesetze, Berlin, 1885 (см. также Г. HI y-
x a p д т, Избранные статьи по языкознанию, М., 1950); A. Sommerfe 1 t,
Diachronic and synchronic aspects of language, s’-Gravenhage, 1962, разд. II;
*G. K. Z i p f, Relative frequency as a determinant of phonetic change, «Har-
vard Studies in Classical Philology», 1929, vol. 40. Ср. также E. S a p i r,
The concept of phonetic law as tested in primitive languages by Leonard
Bloomfield, в кн.: «Methods in social science», ed. by S. A. Rice, Chicago,
1931, стр. 297 н сл. — Небезынтересно отметить, что к вопросу о природе и
закономерностях фонетических изменений снова вернулись на последнем Меж-
дународном конгрессе лингвистов; ср. Н. М. Hoenigswald, Allophones,
allomorphes and conditioned change; Ch. A. Ladd, The nature of sound chan-
ge; W. P. L e h m a n n, Types of sound change, «Proceedings», 1962 и др.
К cmp. 388 и сл. О критике теории спорадических звуковых измене-
ний, регулярности фонетических соответствий и возможных причинах от-
клонений от них см., помимо названной выше литературы: Ч. Ф р и з, «Шко-
ла» Блу\филда, «Новое в лингвистике», вып. IV, стр. 199—203; J. В. Car-
rol 1, The study of language, стр. 50—51; Ch. F. Hockett, Implications
of Bloomfield’s Algonquian studies, «Language», vol. 24, 1948, № 1, стр. 117—
118. Ср. также: A. W. de G г о о t, Structural linguistics and phonetic law,
«Lnigua», vol. 1, 1948, № 2, особ. стр. 198—206; Y. M a 1 k i e 1, Paradigmatic
resistance to sound change, «Language», vol. 36, 1960, № 3, pt. 1.; J. T. W a-
ter man, Perspectives in linguistics, стр. 89—92.
A cmp. 420 и сл. Приводя обширный материал для описания наиболее обыч-
ных типов звуковых изменений и указывая на общие направления большин-
ства сдвигов, Блумфилд тем не менее выдвигает положение о том, что нельзя
найти причины звуковых изменений, даже обращаясь к соображениям универ-
сального порядка. В свете современных данных это положение, однако, нужда-
ется в некоторых оговорках (см., например, материалы сб. «Universals of lan-
guage», Cambr., Mass., 1963 и особенно статью Г. Хёнигсвальда «Аге there uni-
versals of linguistic change?»). К вопросу о невозможности причинных объясне-
ний в лингвистике Блумфилд возвращается и в своей рецензии на книгу: W. Н а-
v е г s, Handbuch der erklarenden Syntax, Heidelberg, 1931, в «Language»,
vol. 10, 1934, № 1. В дополнение к приведенному выше материалу см. также
поданному вопросу: библ.— LCS, стр. 462—466; L. Brosnahan, Language
and evolution, «Lingua», vol. 9, 1960, № 3; J. H. Greenberg, Language
and evolutionary theory, в его кн.: «Essays in linguistics», Chicago, 1957;
A. Hansen, On the preservation of the word-identity, TCLC, vol. I, Copen-
hague, 1945; *E. Hermann, Lautgesetz und Analogie, Berlin, 1931 (рец. на
эту кн. Блумфилда см. в «Language», vol. 8, 1932, № 3); О. J е s р е г s е п,
Efficiency in linguistic change, Kcbenhavn, 1941; 'о н же, Progress in lan-
guage, Lnd., 1894.; W. L a b о v, The social motivation of a sound change,
КОММЕНТАРИЙ
591
«Word», vol. 19, 1963, № 3; At. L e г о у, Sur le concept d’evolution en linguisti-
que, Bruxelles, 1950; H. G. S c h о g t, La notion de loi dans le phonetique histo-
rique, «Lingua», vol. 10, 1961, № 1; H. P e n z 1, The evidence for phonemic chan-
ges, в кн.: «Studies presented to J. Whatmough», ’s-Gravenhage, 1957; *E. H.
Sturtevant, Linguistic change, Chicago, 1917 (Изд., 2-e, N. Y., 1961);
V. T a u 1 i, Trend of the structural change of languages, «Orbis», t. 12, 1963,
№ 1; G. Z i p f, Human behavior and the principle of least effort, Cambridge,
1949.— О телеологическом принципе в интерпретации языковых изменений у
представителей ПЛК см. Т. В. Булыгин а, Пражская лингвистическая
школа, «Направления», стр. 84—86.
К стр. 441 и сл. Из более общих работ, посвященных специально из-
менениям по аналогии, см.: И. Н. А н а ц к и й, Взаимодействие граммати-
ческой аналогии и омонимии в системе склонения имени существительного
в германских языках, «Труды ИЯ АН СССР», т. IX, М., 1959; В. М. Ж и р-
м у н с к и й, Внутренние законы развития языка и проблемы грамматиче-
ской аналогии, «Труды ИЯ АН СССР», т. IV, М., 1954; Е. Курил ови ч,
О природе так называемых «аналогических» процессов, в кн.: Е. Курил о-
вич, Очерки по лингвистике, М., 1962; Э. А. Макаев, Вопросы именного
склонения в древних германских языках, «Труды ИЯ АН СССР», т. IX, М.,
1959, особ. стр. 10—29; *Г. Пауль, Принципы истории языка, особ. гл. 5,
*С. G о е d е г s, Zur Analogiebildung im Mittel- und Neuenglischen, Kiel,
1884; V. Henry, Essai sur 1’analogie, Paris, 1883; *E. Hermann, Laut-
gesetz und Analogie, Berlin, 1931; S. Kroesch. Analogy as a factor in se-
mantic change, «Language», vol. 2, 1926, № 1; о н же, Change of meaning by
analogy, в кн.: «Studies in honor of H. Collitz», Baltimore, 1930; *W. M a n-
czak, Tendencesgenerales des changements analogiques, I — II, «Lingua», vol. 7,
1958, № 3 и 4; *G. M i d d 1 e t о n, An essay on analogy in syntax, Lnd.,
1892; *F. de Saussure, Cours de linguistique generale, Paris, 1922, стр. 22;
* В. I. Wheeler, Analogy and the scope of its application to language,
Ithaca, 1887.
К стр. 465 и сл. Литература, посвященная вопросам семантических
изменений, особенно применительно к конкретным языкам, практически почти
необозрима. Наиболее полное рассмотрение проблемы см.: Р. А. Б у д а г о в,
Сравнительно-семасиологические исследования, М., МГУ, 1963; материалы сб.
«Законы семантического развития в языке», М., 1961; В. А. 3 в е г и н ц е в,
Семасиология, М., 1957, гл. IX; *Г. Пауль, Принципы истории языка,
гл. IV и др.; А. А. У ф и м ц е в а, Опыт изучения лексики как системы, М.,
1962; A. Bachmann, Zur psychologischen Theorie des sprachlichen Bedeu-
tungswandel, Munich, 1935; * A. D a r m e s t e t e r, La vie des mots, Paris,
1918; F. D о г n s e i f f, Das «Problem des Bedeutungswandel», «Zeitschrift
fiir deutsche Philologies, Bd. 63, 1938; O. Funke, Zum Problem des Bedeu-
tungswandel, «Wiener Beitrage zur englischen Philologies, Bd. 62, 1955; S.
К г о e s c h, Change of meaning by analogy, в кн. «Studies in honor of H. С о 1-
1 i t z», Baltimore, 1930; M. L e u m a n n, Zum Mechanismus des Bedeutungs-
wandel, «Indogermanische Forschungen», Bd. 45, 1927; R. J. M e n n e r, Mul-
tiple meaning and change of meaning in English, «Language», vol. 21, 1945,
№ 1; L. R о u d e t, Sur la classification psychologique des changements seman-
tiques, «Journal de Psychologies, t. 18, 1921; *G. Stern, Meaning and chan-
ge of meaning, Goteborg, 1931; S. Ullman, The principles of semantics,
разд. IV; H. W er n er, Change of meaning: a study of semantic process
through experimental data, «The Journal of General Psychology», vol. 1, 1954.
К стр. 487 и сл. Сведения о заимствованиях, калькировании, адапта-
ции иноязычных форм и т. п. можно почерпнуть как из специальных источ-
ников, указанных Блумфилдом (см., например, Е. В j 6 г k m а п, Scandi-
592
КОММ ЕНТАРИЙ
navian loan-words in Middle English, Halle, 1900—1902; В. С о 1 1 i n d e r,
Die urgermanischen Lehnworter im Finnischen, Uppsala, 1932; F. Gadde,
On the history and use of the suffixes -ery (-ry), -age and -ment in English, Lund,
1910; O. J e s p e r s e n, Growth and structure of the English language, N. Y.,
1929; G. H. M с К n i g h t, English words and their background, N. Y.,
1923 и др.), так и из новейших общих работ по теме; см. выборочно: L. D е-
г о у, L’emprunt linguistique, Paris, 1956; Е. Haugen, The analysis of lin-
guistic borrowing, «Language», vol. 28, 1950, № 2; I. R i z e s c u, Contributii
la studiul calcului lingvistic, Bucure§ti, 1958; библ. LCS, стр. 518—520.
А ГЛАВЕ XXVI
Настоящая глава посвящается особому типу заимствований, которые
наблюдаются при более близком контактировании языков, особенно в j словиях
двуязычия. В ней разбираются также наиболее типичные случаи языковых кон-
тактов. Вследствие этого в дополнение к изложенному здесь можно обратиться
к специальным исследованиям, ставящим вопрос о различных формах взаимо-
действия и контактов языков и последствиях этих процессов. См., напр.;
Г. А. Меновщиков, К вопросу о проницаемости грамматического строя язы-
ка, ВЯ, 1964, № 5; В. Ю. Розенцвейг, О языковых контактах, ВЯ, 1963,
№ 1; о н же, Теория перевода и теория языковых контактов, М., 1961; Б. А. Се-
ребренников, О взаимодействии языков, ВЯ, 1955, № 1; Г. Ш у х а р д т,
К вопросу о языковом смешении, в кн.: Г. Ш у х а р д т, Избранные статьи
по языкознанию, М., 1950; Л. В. Щ е р б а, О понятии смешения языков, в
кн.: Л. В. Щ е р б а, Избранные работы по языкознанию и фонетике, т. I,
Л., 1958; A. R. D i е b о 1 d, A laboratory for language contact, «Anthropolo-
gical Linguistics», vol. 4, 1962, № 1; I. D у e n, Language distribution and mig-
ration theory, «Language», vol. 32, 1956, № 4; J. H. G r e e n b e r g, Language,
diffusion and migration, в кн.: J. H. G r e e n b e r g, Essays in Linguistics,
Chicago, 1957; E. Haugen, Language contact, «Proceedings», 1958; К. H.
Schonfelder, Probleme der Volker-und Sprachmischung, Halle, 1956;
H. Vogt, Contact of languages, «Word», vol. 10, 1954, № 2—3; U. Wein-
r e i c h, Languages in contact, N. Y., 1953; библ. LCS, стр. 518—520.— См.
также 6-й раздел сборника «Psycholinguistics» (N. Y., 1961) и комментарии к
гл III (особенно литературу по вопросам билингвизма).
К стр. 510 и сл. Специально о контактировании английского и фран-
цузского языков: Н. Н. К и л и м о в а, К вопросу о скрещивании англий-
ского языка с французским, «Уч. зап. МОЛИ», т. 36. Труды каф. иностр, яз.,
вып. 2, М., 1956; В. Н. Ярцева, Историческая морфология английского
языка, М.—Л., 1960, гл. V; Б. А. И л ь и ш, История английского языка, М.,
1958, разд. IV; К- Б р у н н е р, История английского языка, т. I, М., ИЛ,
1955, гл. IV (здесь указана и основная литература по вопросу) и т. п.
К стр. 520 и сл. Общие сведения о креолизованных языках и жарго-
нах см.: А. Долгопольский, Против ошибочной концепции «гибрид-
ных» языков (о креольских наречиях), «Уч. зап. МГПИИЯ», т. 7, М., 1955;
В. М. Жирмунский, Национальный язык и социальные диалекты, Л.,
1936, библ, к главе по жаргонам стр. 285—291; R. A. Hall, Introductory
linguistics, стр. 376 и сл.; *0. J espersen, Language, стр. 216 и сл.; ино-
странная библ. — LCS, стр. 403—406, 543—546.
К ГЛАВЕ XXV11
Продолжая рассмотрение основных типов заимствований, Блумфилд
освещает в данной главе пути проникновения речевых форм, принадлежащих
КОММЕНТАРИЙ
593
первоначально одной сфере употребления, в другие варианты речи. В целом
Блумфилд ограничивается при этом обсуждением вопросов о воздействии норм
письменной речи на устную речь и о распространении книжных или ученых
слов (заимствований) в повседневной речи. В центре внимания в данной главе
оказывается, однако, не столько вопрос о диалектных заимствованиях как
таковых, сколько описание процессов языковой унификации, взаимодействия
диалектов и литературного языка и, главное, детали и особенности возник-
новения отдельных литературных языков.
Помимо работ о функциональном расслоении речи и вариантности в язы-
ке, названных в комментариях к гл. Ill (см. стр. 570—571), в этой связи можно
указать выборочно следующую новейшую литературу на тему: сб. «Вопро-
сы формирования и развития национальных языков», М., 1960; М. М. Гу х-
м а н, От языка немецкой народности к немецкому национальному языку,
ч. 1—2, М., 1959 (см. также рец. на эту книгу С. А. Миронова в «Изв. АН
СССР», ОЛЯ, 1961, вып. 3, где указана и библиография по вопросу); Б. В. Г ор-
н у н г, К вопросу о типах и формах взаимодействия языков и диалектов,
«Докл. и сообщ. Ин-та языкознания АН СССР», М., 1952, № 2; В. М. Ж и р-
м у н с к и й, Национальный язык и социальные диалекты, Л., 1936; он
ж е, Образование и развитие национальных языков, ИЯШ, 1952, № 4; М. М.
Маковский, Взаимодействие ареальных вариантов «сленга» и их соот-
ношение с языковым «стандартом», ВЯ, 1963, № 5; Г. В. Степанова,
Об общенародном характере литературного языка, «Уч. зап. ЛГУ», № 161,
серия филол. наук, вып. 18; С. L. В а г п h а г t, Establishing and maintaining
standard patterns of speech, в сб.: «Readings in Applied English Linguistics»,
N. Y., 1958; P. L. G a r v i n, The standard language problem—concepts and
methods, «Anthropological Linguistics», vol. I, 1959, № 2; A. Sommer-
felt, Conditions de la formation d’une langue commune, в кн.: A. S о m m e r-
f e 11, Diachronic and Synchronic Aspects of Language, 's-Gravenhage, 1962;
LCS, стр. 523—526.
А ГЛАВЕ XXVlll
Очерчивая в данной главе круг вопросов лингвистической практики,
Блумфилд связывает их в основном с необходимостью решения следующих
узловых проблем: а) проблем культуры речи и выбора соответствующих ва-
риантов речевых форм в качестве нормы; б) задач школьного обучения и пре-
подавания иностранных языков; в) выработки различных систем записи и пе-
редачи речи; г) проблем создания международного языка. Хотя при обсуж-
дении многих деталей этих вопросов Л. Блумфилд ограничивается довольно
общими рассуждениями и его рекомендации носят нередко абстрактный ха-
рактер, в целом он правильно ратует за пересмотр старых позиций и за боль-
шее внедрение достижений теоретического общего языкознания в практику.
Красной нитью проходит через всю главу мысль об особом значении языка и
науки о языке для жизни и деятельности человека и в связи с этим об исклю-
чительной важности правильного решения лингвистических проблем, с кото-
рыми сталкивается каждый языковой коллектив и все человечество в целом.
Не исключая лингвистику из разряда общественных наук и подчеркивая глу-
бинные связи языка и общества, Блумфилд вместе с тем указывает, что по
своим методам эта научная дисциплина близка точным наукам. Подытоживая
многие важные идеи книги, уже не относящиеся к собственно внутрилингви-
стическим вопросам, эта глава раскрывает более глубоко общий замысел кни-
ги — показать, в чем и как «изучение языка поможет нам понимать поступки
людей и как управлять этими поступками».
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Аббревиатуры см сокращенные фор-
мы
абсолютная позиция 178, 191—193,
201, 237
абсолютные формы 189, 198—201,
224, 228, 409, 457
абстрактная лексика 299, 455—456,
470—471, 500-501, 514
автоматическая альтернация 226—
227
агглютинативные языки 223
адаптация 460—466, 489, 492—499,
503, 541—544, 591
адвербиальные сложные слова 257
адъективные выражения 216
акт речи 11, 36—56, 72—73, 146, 271,
563—564
акустика 83, 92, 129—130, см также
общие акустические признаки
акустическая фонетика 73—74, 83,
92, 129—131, 341
акустические свойства звуков 81, 86,
101 — 102, 108, 114—115, 141, 383,
399—403, 420—422, 425, 489, 548,
см также общие акустические
признаки
аллитерация 327, 431
гчфавит, алфавитное письмо 22, 84 —
89, 130, особ гл XVII, 550
альвеолярные 97
альтернация, альтернанты 171—172,
188, 189, 224—234, 241, 347, 582
амредита 254
анаколуф 197
аналитические языки 222—223
аналогия 303—305, 306, гл XXIII,
особ 442—443, 466, 471, 475 —
478, 498, 527, 528, 539—543,
588—593
анафора, анафорические субституты
272—289, 292
антецедент 272—289
античное языкознание 18—20, 223,
327, 333, 501—502, 561—562
аорист 395—396
апикальная артикуляция 97, 99, 101
апозиопеза 198
апокопа 416
аппозиция (приложение) 20, 197, 459
аранжировка 140, 170—178, 210, 225,
269, 290, 578, 580, 582
артикль 150 — 151, 188 — 189, 198, 200,
204, 217—221, 253, 266, 276—277,
283, 286, 292, 301, 406, 458, 503, 517
артикуляция, навыки артикуляции
92, 108, 109, 111, 120, 124, 129, 130,
146, 386—389, 398—399, 400—401,
403—408, 418—420, 427, 489
архаизмы 157, 230—231, 252, 279,
284, 286, 353, 364, 429, 438, 439,
441, 479, 544
асинтаксические сложные слова 253—
254
аспект 298—300
аспирация 79, 81, 87, 98—99, 131,
си также придыхательные звуки
ассимиляция 406—416, 425, 462,
498—499
атрибут, атрибутивные конструкции
208, 210, 213—216, 254, 255, 266,
274, 275, см также определение
атрибутивные сложные слова 254—
255
афазия 49—51, 567—568
афористические формы 157, 187,
479, 486
аффиксы 235, 237, 238, 243, 247,
249, 255, 257, 260, 262, 307 453,
498 514 559
аффрикаты’ 121, 131, 135, 138 — 139,
226, 228, 230, 375, 412—413, 421,
496—497
Бахуврихи 255—256
безличные формы 183, 278, 516
безударные звуки 94, 111—114, 123—
124, 132, 198, 325, 398, 416, 419—
420, 423, 456, 458, 475
безударные (атонические) формы 111
— 114, 187, 198—200, 219,266,269,
272, 280, 283, 292, 410, 416—417,
457, 515
билабиальные 97, 100
билингвизм см двуязычие
боковые см латеральные
будущее время 243, 274, 300, 454
буква 77, 83—89, 102, 140,314—315,
320—327, 538, 550—551, 555
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
595
буквенное (фонематическое) письмо
83, 320—323, 551
Вводные слова см парентеза
веляризованные 119—120
велярные 97—98, 100—101, 129,
347—348, 372, 410—413, 420
вершина сонорности 122—125
вещественные существительные 220,
275, 292
взаимодействие языков — гл XXVI,
§ 2 и сл , 592—593
взрывные 96—99, 100—102, 119—121,
129, 131—134, 138—139, 228, 230,
336, 339—343, 347, 375, 380—389,
401—402, 405—410, 421, 489, 502,
516 и др
вибранты (вибрирующие) 97, 99—
102, 104, 121—123, 129, 132, 418,
424—425, 489, 517
вид 310, см также аспект
включение, включенная позиция
178—179, 193, 197, 198, 236, 287
возникновение письма 313—323
вопрос, вопросительные конструкции
и предложения 89, 91, 114 —116,
151, 177, 180, 183—186, 197, 206,
218, 271, 284—285
вопросительные местоимения и суб
статуты 218—219, 266, 275, 284—
285, 287, 291, 296, 347
восклицания, восклицательные пред-
ложения 91, 116, 151, 162, 172—
180, 185, 186
восходящие дифтонги 127, 139
время 19, 54, 162, 183, 242—243, 287,
297, 300—301, 328
всасывающие 93
вторично-производные 225, 235, 237,
243, 244, 245, 257—266, 328
вторичные фонемы 89—91, 109, 111,
114—117, 123—124, 132—133, 139,
140, 162, 171, 177, 179, 237, 572
выражение 209, см также атрибу-
тивные, субстантивные и пр вы-
ражения
высказывание 10—12, 14, 38—41, 52,
56, 72—76, 133, 140, 146—147,
170 и др.
гипербола 467
гиперкорректные формы 333—334,
340, 363, 492, 527, 548
гипостаза 152, 189
гипотетические (искусственные) фор-
мы 236—237, 242, 257, 263
глагол, глагольные формы 34, 154,
173, 181—184, 200—203, 205—212,
228, 231—235, 237—238, 242—243,
248, 250, 253, 256, 259, 260, 262,
274—275 и др
глайды 95, 120, 151
гласные 20, 79, 95, 97, 102—108,
109—110, 120—128, 132, 137—138,
139, 228, 265, 319—323, 338—339,
361, 399—400 и др
глоссема 290, 306, 307, 553
глоттализованные 98—99, 101—102
глухие 93 — 102, 110, 118, 121 —
122, 129, 131, 135, 140—141, 226,
228, 230, 236, 375, 380—389, 407 —
410, 414—415, 420, 421, 424, 489,
502
голос 41, 93—94, 97, 102, 112, 114,
119, 120, 147, 151—152, 548
голосовые связки 39, 41, 46, 48, 73,
85, 93—98, 102, 111, 398, 407, 410
гортанные 98, 101, 120, 320
гортанный взрыв 81, 98, 101, 114,
119—120, 151, 320, 331
грамматика 13, 18—22, 24—26, 34,
141, 170, 174, 194, 215, 256, 258,
292—293, 303, 354—356, 399, 430,
440, 534, 555—559, 576—579 и др
грамматическая структура (система)
языка 31, 103, 138, 162, 328, 510,
558, 583
грамматические признаки 149, 173 —
177, 224, 229, 230, 233, 245, 248,
257, 290—295, см также таксема
грамматические формы — гл X, особ.
174—177, гл XVI, особ 290—295,
307, 430, 514 и др
грамматическое значение 171 и сл.,
290—294, 431
границы языков и диалектов 65—71,
349 и сл , 373—376, 488, 509, 570
границы слова 188—194, 406, 457 —
458
гуттуральные 97
Гаплология 426
гармония гласных 191—192, 416
герундий 297
гингивальные 97 —101, 489
Двандва см копу'лятивные сложныа
слова
двойственное число 279—282
596
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
двуязычие 70—71, 320, 323—324,
488—489, гл. XXVI, особ 506—
507, 510, 570, 592—593
дезаспирация 382—384
денотация 149, 161, 307, 422
дентальные 97, 100, 101, 228, 230,
341, 410—415, 418, 424, 516
деривация 225—246, 451—455, 498—
499; см также производные
дескриптивный анализ языка 7—9,
12—14, 30, 32—34, 165—166, 169,
444, 559, см также описание языка
детерминативные сложные слова см
атрибутивные сложные слова
детская речь, особенности детского
языка 44—46, 58, 60, 143, 145, 151,
163, 420, 429, 440, 446, 463, 487
519, 523, 565-566
дефектные парадигмы 242
диакритические знаки 85—86, 95,
319—320, 322
диалект 64—69, 346—350, гл XIX,
430, 444, 463, 518, гл XXVII, особ
527—537, 548—549
диалектные словари и грамматики
353—358
диалектография 65, гл XIX, 440,
527, 587
диалектологические атласы 66, 354—
358
диграф 77, 84, 88, 321, 322, 494
диссимиляция 382—384, 425, 493
дистинктивные (различительные)
признаки 13, 75—83, 92 и далее, гл
VI—VIII, особ 130—131, 141, 144,
248, 320, 400, 419
дистрибуция 79, 103, 106, 112, 115,
123—124, 127—128, 137, 226, 301,
335, 355, 356, 361, 362, 366—367,
370, 376, 391, 400, 403, 410—411,
425, 449, 459, 512, 528, 581—582
дифтонги 89, 125—127, 132—134,
137—140, 200, 265, 361—366, 372—
373, 390, 392, 395, 399—402, 409—
410, 422, 489, 495, 517, 526
дол гота/краткость звуков 107—111,
126, 131, 239, 320—321, 325, 327,
334, 400—404, 407, 419, 421,489, 517
домальная позиция см куполообраз-
ная позиция
дополнение 205, 223, 248, 252, 288,
328, 502
дорсальная артикуляция 98, 100
дрожащие см вибранты
дуративность 300—301
Единственное число см число
Жаргон 519—522, 592
женский род 204, 227, 234—235,
249, 256, 258—259, 270, 276, 283,
348, 350, 448, 451, 459
жесты 54—55, 112, 114—116, 147—
148, 151, 186, 272, 568
Завершающая интонация 115, 171 —
172, 174—177, 179
задние гласные 103—107, 118—119,
192, 415—416
заикание 49
заимствования 159—160, 237, 260,
262—265, 322, 323, 329, 337, 338,
350—352, 363, 385, 388, 395, 396,
398—402, 417, 425, 426, 428—
429, 436—442, 450, 452, 454, 460—
461, 463, 469, 470, 473, 476—479,
гл XXV—XXVII, 591—593 и др
закон Вернера 340, 391—393, 409—
410, 453
закон Грассмана 382—386, 388
закон Гримма 28, 380—389, 402, 496,
497, 504, 512—513
закрытые открытые/гласные 103—
107, 132, 399—408
закрытые конструкции 210, 241, 296
закрытый переход 120
залог 243, 282, 348, 501
замещение, заместительные или за-
мещающие формы см субституция
замещающая речь 145
звательные формы 186—187, 438
звонкие 96—102, НО, 118, 121—122,
131, 138, 140—141, 226, 230, 236,
381—389, 391—392, 407—410
звук, звуковые волны 21—22, 39—
46, 72 и сл , 92—94, 109, 111, 129
и сл , 142, 145, 147, 550 и др.
звуковые (фонетические) изменения
гл XX—XXIII, особ 432, 441—
443, 448—449, 456—459, 475, 480—
481, 494, 512, 526, 528, 541—544,
559, 589—591
значение 12—14, 29, 41—-42, 72—76,
92, 141, гл IX, 165 — 172, 175—176,
187, 188, 195—196, 198, 202, 218,
223, 233, 239, 245—246, 258—262,
266—268, 270, 299, 303—310, 378,
387, 396—398, 422—423, 435—436,
444—445, 451—453, 565, 574—576,
см. также лексическое, граммати-
ческое и т. п. значения
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
59?
Идентификация см отождествление
идеографическое письмо 316—317
иерархия конструкций 240—244,
581—583
иератическое письмо 314—315
иероглифическое письмо 314—319,
324
изменения в языке 19, 27—28, 30,
32, 34, 52—53, 165, 306, 311—312,
322—323, гл XVIII, особ 344—
353, 355, гл XIX —XXVII, 551,
559, 587—591, см также звуковые
изменения, семантические изме
нения и т п
изменения по аналогии 397—399,
410, 426, 428, гл XXIII, 481, 487,
527—528 559, 591, см также ана-
логия
изоглоссы 65—66, 349, 350, 353—
356, 358—363, 373—378, 432—434,
525—527, 587
изолирующие языки 223
изоляция (обособление) 473—476
имена собственные 161, 163, 207, 219,
238, 292, 451, 463, 469, 511,513, 517
имитация 20, 44—46, 82, 129—130,
152, 162—163, 399, 518, 519, 523—
524, 546
имплозия см смычка
инвертированная позиция 97
инвертированная речь 162
индийские грамматисты 24—26, 31 —
32, 223, 224, 254—255, 256—257,
327, 561-562
индифферентные звуки 104—105, 108
инклюзивные местоимения 279—282
инкорпорация 263
иностранные языки 69—71, 79—83,
92, 159—160, 270, 399, гл XXV—
XXVII, особ 488—522, 529, 531,
546—548, 553—556
инструментальная фонетика см экс
периментальная фонетика
интенсивность коммуникации (об-
щения) 60—63, 358—359, 373—
374, 378, 529
интердентальная позиция 97
интонация 66, 74, 91, 115—116,
132, 133, 151, 172—177, 179, 180,
183, 197, 330—331, 572—573, см
также вторичные фонемы, тон
иификс 235, 239—240
инфинитив 172, 174, 180, 183, 211,
226, 232, 233, 241—243, 249, 255,
275
инфинитивные словосочетания (вы-
ражения) 172, 277, 291, 295—297,
432, 454
искусственные языки 556—557
история языкознания — гл I, 561 —
562, см также античное языко-
знание, младограмматики и др.
историческое языкознание 26—27,
32—33, 224, гл XVIII, 354, 375,
559, 561—562
исчисляемые/неисчисляемые сущест-
вительные 220, 230, 292
исходные формы — гл XIII, § 2
и сл , 450, 498—499
Какуминальная позиция 97, 101, 516
калькирование 500—502, 505, 507,
514, 591—592
кармадхарайя 255
карта интенсивности общения (ком-
муникации) 60—61, 440, 568
категория 297—302, 307, 446, 583—
584
кимограф 74
классификация сложных слов 252—
254
классификация существительных
219—221
классификация типов предложения
гл XI 2 и сл
классы слов 209
клинопись 314, 318, 324, 340
ключи (детерминативы) 316, 318, 319
книжные формы (лексика) 158—160,
237, 262, 306, 329, 408, 417, 454,
470—471, 484, 493, 498, 501, 510,
540—544
количественные слова 217—221, см.
также нумеративы, счетные слова
компенсирующее удлинение 414—415
комплексные (сложные) формы 168—
169, 170—178, 222, 240—244, 290,
295—296, 305, 397, 434, 442, 450,
476, 577—578
конечные составляющие 169, 208, 264
конечные сочетания звуков 134—
137, 139, 140, 191—193, 201—202,
231, 235, 236, 267—268, 405-406,
416, 536
коннотация 156—164, 171,210—211,
222, 230, 252, 266—268, 307, 309,
378, 429, 440, 460, 464, 482—485,
545—546, 552
конструкции 159, 177—179, 181, 184,
187, 190, 193—194, гл. XII—XIV,
598
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
особ. 195—196, 210, 222—223,
240—244, 252—256, 258—269, 290—
291, 293, 300, 303—305, 328, 330,
498 и др
конструкция «деятель (действующее
лицо) — действие» 175, 180—184,
190, 196, 202—203, 207, 210, 212—
215, 274, 277, 278, 287, 293—294,
303
конструкция «объект (цель) дейст-
вия— действие» 182, 205, 210,
213—215, 263, 294
конструкция «свойство — субстан-
ция» см. оценочно-предметная кон
струкция
контаминация 461—462
контекст 447, 465, 476, 480—482,
489, 555
конъюнктные формы 189, 211, 280,
285
копулятивные сложные слова 254—
255
корневое слово 260—266
корень 24, 261—268, 319
корональиая артикуляция 97
краткие гласные 339, 407; см также
долгота/краткость звуков
креолизованные языки 520—522, 592
культура («правильность») речи 17,
'36, 62—63, 430—431, 523—524,
545—549, 593
куполообразная позиция 97, 341, 516
Лабиализованные 106—108, 119, 347
лабиальные 97, 347, 372, 413
лабиовелярные 119
лабиодентальные 100
ларингальные см. гортанные
ларингоскоп 73
ласкательные имена 163; см также
уменьшительные имена
латеральные 96, 101—102, 121, 132,
489
лексика 141, 159—160, 325, 330,
359, 400, 440, 444, 471, 500, 510 —
511, 513, 515, 535, 555, 557, 559
лексикография 21, 24, 62, 85, 143,
145, 156, 187—188, 355—359, 478,
534
лексикон 170, 174, гл. XVI, особ
296, 297, 303, 324, 327, 328, 399, 434,
584
лексические формы 174—177, гл.
XVII, особ. 290—295, 307
лексическое значение 290—292, 299,
450, 465; см. также семема
лимитирующие прилагательные 216—
221, 273, 275, 282—283, 285—287,
581
лингва франка 520
лингвистика см. языкознание
лингвистическая география 65, гл.
XIX, особ. 355, 373, 395—396, 587
литературный язык 8—9, 62—69,
322, 353—355, 440, 491, 530—537,
545—552, 593
литота 467
личные глагольные выражения (обо-
роты) 173, 174—175, 196—197,
202—203, 206, 209—210, 274—275,
303
личные формы глагола см. глагол
лицо (личные/неличные формы) 19,
205—206,211,242—243, 269—274,
276, 278—282, 328
логографическое письмо 316—317,
318, 319, 323
Малапропизм 160
маркер см. показатель
математика, язык математики 42—
43, 149, 150—151, 271, 557 , 577
междометия 122, 151, 162, 185—186,
191, 212, 272, 291
Международный фонетический алфа-
вит 85—88, 95, 100, 103—104
международный язык 556—557, 594
ментализм 47, 52—53, 145—147, 564,
567
местные диалекты 8—9, 19, 33,64—69,
71, 349—350, гл. XIX, особ. 353—
355, 524—525, 532—534, 547
место ударения 111, 192, 340, 410, 491
местоимения 150, 200, 204—206, 211,
217—221, 265—266, 271—289, 292,
297, 409, 435, 461—462, 515, 517,
518, 530, 581
метатеза 426
метафора 153—154, 439, 467, 485—•
486
метонимия 467
механизм речи 46—51, 567
механицизм 6—10, 47—48, 53, 146—
147, 567
минусовый признак 234—235
младограмматическая доктрина 30—
31, 387—398, 427, 563, 587—590
множественное число см. число
модели, моделирование 137—140,
151, 152, 177, 191, 199, 230, 235,
239, 272, 303, 326, 354, 356, 397,
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗА! ЕЛЬ
599
428, 431, гл. XXIII, 483, 499,
500, 501, 537, 542; см. также
фонетическая модель языка
модификация гл. VII, 171—176,189,
193, 195, 198—200, 222, 223, 224,
226, 231—233, 240, 244, 246—247,
259, 260, 264, 265
модификации в образовании фонем
118—128
модуляция 171, 174—175, 176, 179,
180, 193, 195, 198, 222, 224, 226,
237, 238, 260, 288
мора НО
морфема 14—15, 168—176, 187 —
188, 222, 228, 233, 235, 266, 268,
290—291, 296, 303—307, 328, 433,
514, 555, 559, 576, 577—582
морфология, морфологическая си-
стема 194, 195, 217, гл. XIII —
XIV, особ. 222—224, 240, 243—
244, 298, 301, 303, 339, 355, 382,
405, 417, 444, 492, 498, 510, 559,
579—583
морфологическая классификация
языков 222—223
морфологические конструкции 195,
222—223, 226, 237, гл. XIV, 290,
294, 306
мужской род 204, 227, 234—235,
249, 255, 258—259, 270, 272, 273,
276, 283, 302, 348, 448
музыкальные звуки 94—97, 101 —108,
121
мышление 42—43, 146 —147
Навыки речи 44—53, 59, 75, 79, 146,
311—312, 329, 359, 379, 398—400,
439, 443—444, 460, 472, 487, 493,
517, 523 и сл., 548, 550—551, 555
назализация 95—96, 102, 118, 235,
414—415
назализованные звуки 95, 106, ПО,
121, 414—415, 490
наклонение 19, 202, 243, 297, 301 —
302, 392, 480
направление действия 173, 214; см.
также объект действия
напряженные/ненапряженные звуки
103, 107—108, 112, 126, 140, 421,
489
наречия 181, 184, 186, 211, 212, 246,
248, 257, 277, 282, 284, 287, 291,
298, 474—476, 480—481, 515, 535
нарицательные существительные
220—221, 302, 463, 517
народная этимология 456, 463, 494
настоящее время 162, 183, 231, 243,
300—301, 307, 396—397
начальные сочетания звуков 133—
134, 139, 151, 162—163, 191—193,
200—201,266—268, 367—372, 401 —
402, 404—406, 409, 492—495, 510
недистинктивные (неразличительные)
признаки 75—83, 92 и сл , гл
VI—VIII, 147, 151, 197, 210,
399—400, 514, 524, 528, 548
независимое употребление субститу-
тов 272—289
нелабиализованные звуки 106—108
нелитературная речь 62—67, 151,
206, 353, 355, 484, 517—518, 521,
534, 535, 545—549, 551
непосредственно составляющие 14,
169, 175, 188, 190, 193 — 196, 207—
208, 216, 222, 224—225, 239—240,
245, 257, 261, 303, 576—577
неполные предложения см. эллип-
тические предложения
неслогообразующие звуки 122—125,
127, 132—138, 192, 258
нисходящие дифтонги 127
номинативные выражения см суб-
стантивные выражения
носовые (назальные) звуки 95—97,
101—102, 121, 132, 139, 337, 414
ноэма 290, 584
нулевые альтернанты 232—234
нулевые элементы или признаки 224,
235, 250, 253, 255, 256, 259, 260,
274—275, 280, 288, 455, 459, 583
нумеративы (счетные или количе-
ственные слова) 213, 217, 220—221,
256—257, 287
Обвиативные формы 205—206, 281
обороты см. выражения
обособление см изоляция
обратная деривация 259, 450—455,
473, 498
обратный порядок слов 182—185
обращение 152, 186, 279, 291; см.
также звательные формы
обстоятельственные конструкции
205—207, 213, 291, 294
обусловленные изменения звуков
387, 406—420, 456—459
общее значение класса форм 149—
150, 174, 216, 218—221, 270—274,
293—295, 298
общее языкознание 32—34, 549 и сд,
600
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
общие акустические признаки 75—
76, 78, 83, 92, 130—131, 141
объект действия 17, 173—175, 182,
205, 253, 262—263, 280—282, 285,
288, 291,294, 297, 300, 422, 479, 502
объектные выражения 213—215, 266,
271
овладение речью в детском возрасте
см. детская речь
огубление см. положение губ
одушевленность/неодушевленность
205, 276, 277, 282, 284, 285—287,
292, 297, 299, 451
озвончение/оглушение 230—231, 391,
447—448
окказиональное значение 472
окказиональные формы 230
окончания см. флексия и суффиксы
омонимы, омонимия 148—149, 154—
155, 189, 193, 219, 224, 231, 241,
242, 244, 251, 316, 387, 401, 404,
423, 427, 431—434, 448, 450, 454,
459, 474, 475, 476, 478, 481, 551
ономатопоэтические формы 163
описание языка 22, 25—26, 31—32,
131, 141, 165 — 166, 172, 175, 190,
215, 224, 227, 229, 234—235, 236—
237, 240, 252, 256, 258—259, 264—
265, 295, 296, 302—303, 305, 344,
355, 356, 375, 443—444, 493, 562,
578
описательное изучение языков в
прошлом 25—34
описательные прилагательные 216—
221
определение, определители 200 , 204,
207, 249, 251, 252, 271, 274—276,
283, 286, 292, 295—297; см также
атрибуты и детерминативы
определен ноет ь/неопределенность
219__220, 298
орфография 17, 88, 94—95, 107, 109,
322—323, 325—327, 492, 531, 534—
537, 550—553, 557
основа 239, 243—244, 248, 249,
250, 251, 257, 262, 264, 453—456,
516
основное допущение лингвистики (ее
основной постулат) 76, 148—149,
165—166, 169—170, 576
основные альтернанты 171—172
открытые гласные 103—108, 133,
399—401, 403, 408
открытый переход 120
относительная хронология 402; см.
также хронология
отождествление 150—151, 205, 217—
218, 271—289, 293, 341, 581
отрицание 183—186, 193, 218, 271,
286—287, 480—481, 535
отрицательный признак см минусо-
вый признак
оценочно-предметная конструкция
207, 215—217
Падеж, падежные формы 19, 173,
202—205, 242, 248, 249, 252, 258,
280, 288, 300, 328, 346—348, 350,
382, 384, 422, 448—450, 459,
501—502, 516, 556
палатализация 118—119, 410—
414
палатализованные звуки 118, 120,
121, 347, 411—414
палатальные 98, 100, 101, 420
палеография 326
парадигма 241—244, 248, 250, 258—
260, 274, 281, 283, 297, 382, 392,
443, 447—450, 459, 461, 556
паратаксис 179, 186, 197, 277, 283,
288—289
парентеза 197
патология (расстройства, нарушения)
речи 49—51, 567
пауза 91, 96, 115—116, 120, 179,
191, 197
первичное (словарное) значение 145,
152
первичные аффиксы 261—264, 400
первичные слова 261—266
первичные производные 225, 245, 257,
261—266
первичные фонемы 84, 89—90, 109,
111—118, 131—133, 139, 140, 171,
192, 340, 572
перевод 143, 465, 500—502, 555
передвижение согласных см. закон
Гримма
передние гласные 103—107, 118—
119, 191—192, 410—414, 449, 496
перекрестное согласование 206, 210,
280, 481
переносное значение 153—155, 156,
435, 439, 474, 478, 482—486, 501 —
502
переход 119—121
переходность/непереходность 154,
172—173, 262
периферийное (маргинальное) зна-
чение 153—156, 470, 472—479,
431—485
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
601
перфективность/имперфективность
243, 300—301, 348, 539
письменные памятники гл. XVII,
331, 379, 529, 532, 534
письмо, письменность 22, 27, 35—36,
51—55, 77, 83-84, 148, 188, 312
и сл., гл. XVII, 331, 534—540,
551—553, 585
подлежащее 19, 181—183, 275; см.
также предикат
подражание см. имитация
подчинение 207—208
подчиненные предложения 207
позиция 178, 182, 196—197, 201,
205—207, 211, 214, 270, 280, 284,
287, 291, 293—294, 299, 301, 328,
444, 457—458, 502, 581
показатели (маркеры) 188, 192,
212—215, 281, 295—296, 310
полисинтетические языки 223
полные предложения 180—185, 275,
283, 287—289
положение губ 96—97, 103, 105—107,
118—119, 407
полугласный 102, 125, 126, 132, 134,
137 — 139
полусогласные 132, 137
порядок следования элементов 137,
170 — 171, 175, 176, 179, 182, 195,
196, 210—212, 216, 222, 225, 229,
240, 247, 253, 284—285, 578
постдентальные 97—98, 100—102, 489
практическая фонетика 76, 82—83
и сл., гл VI—VII, 129, 131—141
праязык 27, 28; гл XVIII; 394, 585—
586
преаспирация 98
предикат, предикация 17, 181—183,
212—214, 266, 275, 277, 284—288
предлоги 199, 207, 212, 246, 253, 265,
275, 288, 295, 296, 303, 304, 307,
475
предложение 14, 112, 115—116, 141,
175, 177, гл. XI, особ 178, 195,
291, 328, 579 и др.
префиксы 159—160, 190—191, 235,
237—238, 240, 249, 251, 259, 263,
348, 417, 475, 491, 493, 500, 505
придаточные предложения 207, 211,
218 , 274, 275, 288 , 301—302, 444,
480
лридыхательные/непридыхательные
99, 131, 381—384, 387, 421, 489
прилагательные 20, 172, 181, 190, 200,
204, 210—212, 216—221, 234, 237,
248, 249, 255—256, 259, 271, 273,
274 , 278 , 285 —287, 293, 295 —299,
303, 304, 350, 422, 451—454, 460,
466, 474
притяжательные прилагательные
217—221, 228, 233, 241—244, 249,
280, 291
притяжение (аттракция) 288, 462
причастие 211, 249, 257, 275, 392,
435, 454, 478, 517
производные слова 193—194, 225,
237—244, 247—250, 257—260, 292,
308—309, 417, 431, 434, 451—456,
460—461, 466, 468—469, 475 —
476, 491, 492, 498, 499—511, 539,
582 и сл.; см. также первич-
ные и вторичные производные
проклиза 199
просторечие 65—66, 151, 533—536,
548
протетический гласный 368—372
прошедшее время 149, 172, 183, 226,
228, 231—235, 241—243, 300—301,
348, 392, 396—397, 454
психология, психологические объяс-
нения в лингвистике 31—32, 46—.
48, 51—53, 76, 145—147, 443,
462, 476, 566—567
психология речи 46—53, 566—567
Различительные признаки см. ди-
стинктивные
распределение см. дистрибуция
расширение значения 156, 467, 477,
481—483, 500—502
реакция 37—56, 72—73, 130, 142,
146—147, 150, 165, 272—273, 299,
315, 399, 432, 557—558
регулярность фонетических измене-
ний 387—402, 526, 590
регулярные/нерегулярные образова-
ния 200, 222, 226—227, 229—234,
242, 258, 260, 297, 302—304, 354,
364, 434—435, гл. XXIII ,475—476,
550—551, 559
редупликация 163, 235, 239—240,
254—255, 382—383
реконструкция 29, 333—341, 350—
352, 383—384, 393, 396, 494—497,
503, 585
реликтовые формы 364, 367—368,
373, 378, 527
ретракция см. положение губ
речевое высказывание см. высказы-
вание
речевой сигнал см. сигнал
602
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
речевой стимул см стимул
речевые навыки см навыки речи
речь 36—56, 57—65, 142, 328, 523—
525, 534—535, 546—547, 550, 553,
563—566
рисуночное письмо 313—315, 324
рифмы 76, 326—327, 363, 431, 530,
534—535
род, родовые классы 19, 149—150,
204—205, 227, 276, 297—298, 310,
507
родство языков 25—30, 68, гл XVIII,
особ 329, 379—383, 430, 586
родословное древо 342—344, 348—350
ротовые звуки, 95—99
руническое письмо 321, 337, 474
Сандхи 198—202, 218, 236, 240,
246—247, 304, 406, 408, 409, 416,
417, 457—458, 478, 580
свистящие см сибилянты
свободные формы 14, 167, 187—198,
202, 206, 225, 236—237, 245, 250—
260, 263, 265, 576, 579—580
связанные формы 167—169, 181,187—
189, 190 — 195, 222—228, 231—235,
253—261, 263—265, 270, 281, 291,
307, 576, 579—580
селекция 172—176 180, 183, 187, 189,
195—196, 202—206, 210—216, 222,
226, 248, 291, 292
семантика 13, 72, 76, 141, 168, 431,
556, 574—576
семантические изменения 445—447,
гл XXIV, 487, 527—528, 593
семема 169, 170, 174, 176, 233, 259,
290, 306, 584
сибилянты 100, 121, 135, 226, 228,
230, 347, 348, 396—397, 412, 414,
496—497
сигнал, сигнализация 43, 46, 130,
140—141, 147 — 148, 163—165, 169 —
170, 174, 176, 290, 307, 311, 387,
548
силлабарий см слоговое письмо
сильные звуки (fortes) 98—99
символические формы 264, 266—268,
463
синекдоха 467
синкопа 416
синкретизм 423, 427
синонимы 148, 439, 440, 485
синтаксис 51, 194, гл XII, особ
195, 222, 224, 246—247, 252, 254,
255, 295, 298, 299, 301, 355, 444,
497, 514, 535, 580—581
синтаксические категории 298
синтаксические конструкции 19, 195,
196—221, 222, 245, 251—253, 263,
269, 290, 295, 514
синтетические сложные слова 250 —
251, 471, 505
синтетические языки 222—223
система языка см структура языка
ситуация 10, 12, гл II, особ 37—47,
72—73, 142—148, 153—156, 165,
176, 180, 186, 189, 269, 272, 300,
301, 307—308, 315, 363, 436, 437
и др
сказуемое 19, 181—182
слабые звуки (lenes) 98—99
сленг 63, 151, 160, 257, 278, 430,
433, 438—439, 460, 485
словарное значение см первичное
словарный запас человека 52, 63,
306—307
словари см лексикография
слово 37, 41—46, 51 ,117, 141, 181,
187 — 195, 222—223, 295—296, 306 —
310, 316, 328, 459, 559, 576—580
слово-морфема 225, 235
слово-предложение 181, 184
слово-словосочетание 190, 195, 222,
244, 260, 457
словоизменение 14—15, 19, 20, 25,
240—244, 248—249, 251, 257, 269,
280, 288, 297, 298, 306, 325, 346—
347, 354, 355, 422—423, 447—450,
497, 514, 518, 582
словообразование 14—15, 25, 240—
244, гл. XIV, особ 257—260, 269,
319, 451—456, 476, 555, 582
словопроизводство 256, 297, 299, 582
словосложение см сложные слова
словосочетания 141, 187 —193, 197,
200—202, 204, 206—210, 222, 245—
260, 280, 287, 288, 295—296, 298,
301, 304, 306—310, 444, 456—459,
465
слог 122—128, 141, 191—192, 237—
239, 261, 266, 318—319, 320, 327,
403, 419
слоговое письмо 318—319
слоговое ударение 123 —124, 132—133
слогоделение 122—129
слогообразующие звуки 122—125,
127, 132 — 137, 151, 191—193, 231 —
234, 258, 331, 361, 418—419
сложные слова 14, 31, 53, ПО—
111, 117, 190, 193—195, 222, 225,
243—259, 286, 304, 437, 445, 451,
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
603
453, 455—457, 463—466, 474—476,
497, 500, 582
сложные фонемы 89—90, 121, 125,
127, 132—134, 138—140, 175, 192
сложные формы см комплексные
формы
смена языка 70—71, 508—509
смещенная речь 45,144—146,154—155
смычка 78, 81, 85, 93, 96—99, 101 —
102, 118—121, 124—125, 411, 418
смычные см взрывные
согласные 20, 102, ПО, 118—122,
126, 132—140, 191, 235, 237, 240,
320____323
согласование 20, 173, 203—206, 276,
297, 301
сокращенные формы 152, 537
сонанты 102, 122—125, 132, 418
сонорность 121—125
составляющие 168 —178, 195—206,
208, 222—225, 232, 231, 245, 251,
295—296, 302—303
социальное расслоение речи 61—67,
112, 490, гл XXVII, особ 523—
‘524, 545—549
сочетания согласных 133—140, 191 —
193, 200—201, 265, 404—407,
418—420, 491, 573—574
сочинение 208, 254
союзы 207—208, 212, 265, 296, 459,
515
спиранты 96—97, 100—101, 120—121,
129—134, 138—139, 229, 230, 320,
334—336, 339—340, 354, 373, 375,
380—389, 391—392, 407—411, 414,
420, 421, 442, 447—448, 490
спорадические звуковые изменения
386 и сл
сравнение языков 26—31, 33, гл
XVIII, 444, 465
сравнительная грамматика 28—30,
339, 346—348, 585—586
сравнительное изучение языков 25 —
31, 33, гл XVIII, 355, 585—586
сравнительный метод 9, 26—28, 53,
гл XVIII, особ 330, 342, 350, 353,
гл XX, особ 383. 512, 565, 585—
586
срединные сочетания звуков 134, 137,
139, 191—193, 200—202, 246, 340—
341, 408—411, 496
средние гласные 103—106, 132
средний залог 281—282
средний род 204, 227, 276, 302, 409,
448
стимул 37—56, 130, 142, 162, 174, 175,
186, 307, 399, 432, 482, 555, 565
структура слова и других языковых
форм 141, 169, 191—194,223—225,
239—244, гл XIV, 290—291, 295—
296, 302, 307, 317—318, 321, 335—
338, 354, 361, 437, 454, 456, 460,
465—466, 471, 493, 499, 577
структура (система) языка 18—20, 22,
25, 32, 33, 52, 127, 131—133, 140,
154, 156, 189, 190, 227, 236, 240,
252, 255, 258, 275, 307, 311, 319,
328, 339, 340, 356, 357, 382, 400,
401, 41/, 477, 497, 499, 557, 573,
см также фонетическая система
языка
структурный порядок следования со-
ставляющих 225, 229, 240, 245, 270
стяжение гласных 415, 449
субстантивные выражения (обороты)
172—177, 196, 202—221, 269—272,
291, 294—296, 298, 303, 581
субстантивные слова 149—150, 186,
204, 209, 271 и др , см также
существительные
субституция, субституты 150, 177,
180, 195, 206, 221, 229,233—235,
264, гл XV, особ 269—270, 291,
304—305, 328, 437—438, 559, 583
субъект 17, 212—214, 285, 297
сужение значения 155—156, 466
супплетивные образования 232, 234—
235, 241—242, 259—260, 298
суффиксы 152, 154, 159—160, 163,
171, 173, 175—177, 187, 221, 223,
224, 228, 231—232, 235—240, 248—
251, 256—262, 268, 276, 294, 302,
304, 312, 318, 346—347, 406, 410,
426, 442, 447—448, 451—456, 460,
466, 475—476, 491, 493, 498—499,
542
существительные 149—150, 175—176,
181, 200, 202, 204—205, 209—216,
225—235, 248—252,255—263,271 —
277, 280, 292—305, 310, 312 и др.
сходство языков или языковых форм
23—26, 27, 31, 67—69, 76—77,
166—167,236, 252, 261, 266, 268,
гл XVIII, особ. 328—330, 349—
350, 379, 380, 385 и др.
счетные слова см нумеративы
Табу 161—162, 431—432, 436—438,
558
тагмема 174—175, 290, 305, 306, 555,
584
604
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
таксема 173—179, 183, 195—196,
202—205,210—213, 226, 237, 290—
293
текстология 325—326
темпы языковых изменений 311
теории происхождения языка 20
теория волн И. Шмидта 349—350, 373
теория субстрата 421, 514, 516
теория языкового упадка 22—23, 539
территориальные различия в языке
61—69, 112—114, 157, 330, 353
и сл., 490, 524 и сл , 529 и сл
термин, терминология 19, 21, 22,
142—143, 149, 156—158, 161, 293,
294, 308, 329, 352, 384, 387, 436, 463,
499—503, 506, 512, 549—550, 557
типовое значение субститутов 270 и сл.
типы звуков (фонем) — гл. VI
типы предложений — гл. XI, особ.
180—183, 195, 205, 211, 269, 303,
305
типы фонетических записей 83—89
тон 75 —78, 82, 89, 91, 109, 114—118,
151, 192, 200, 239, 265, 573, см.
также интонация
топонимические названия 372, 373,
497, 509—510, 515
транскрипция 83—89, 90—91, 98,
100—104, 106,113, 115, 118, 122—
130, 327, 357, 400, 489, 550, 572,
транслитерация 88—89, 327, 336—337
трифтонги 126, 133, 138, 140
тройственное число 279—281
Увулярные 98—101, 129, 425, 489,
517
ударение 20, 53, 89—90, 111—114,
116—118, 121, 123, 127—128, 132,
171, 176, 179—180, 190, 192, 193,
198—199, 219, 226, 237—239, 246,
252, 265, 283, 320, 321, 326, 335,
340, 410, 416—420, 455, 475, 481,
490, 492—493, 542, 573
удвоенные согласные 120—121, 397,
402, 407
указательные местоимения 151, 282—
284
уменьшительные имена 163, 463
умлаут 415—416, 475—476
универсальная грамматика 20—21
универсальные категории 31, 34, 212,
252, 275, 287, 298—299, 328, 423
уникальные элементы (составляющие)
65, 167, 168, 226, 230, 231,254, 304,
453, 466, 577-578
унификация — гл. XXVII, особ. 529
и сл.
управление 20, 205, 210
усиление 162, 164
установление (определение) значения
142 — 151
утверждение 91, 115—116, 275
ученые и полуученые слова 436,
501—502, 510, 540—544
Фемема 290
физиологическая фонетика 73—74
филология 36
флексия 204, 244, 249, 258, 259, 287,
297, 346—348, 350, 354, 422, 448—
449, 454, 459, 481, 516, 532
флективные языки 223
фонема 77—78 и сл , гл. V—VIII,
особ 130—131, 140—141, 165, 169,
174—176, 189, 191—192, 234, 290,
320—323, 328, 384, 386—389, 395,
398—399, 424, 427, 528, 550—551,
569—574
фонематические признаки см ди-
стинктивные признаки
фонетик 316
фонетика — гл. V—VIII, особ. 72—
76, 92, 141, 325, 359,550, 570—572
фонетическая модификация см. мо-
дификация
фонетическая модель (система) язы-
ка 103—107, 109, 122, 123, 126,
гл. VIII, особ. 130—131, 151, 191,
235, 320—322, 355, 357, 383, 389—
390, 401, 403, 411, 413, 420, 489—
492, 510, 514, 528, 550, 573—574
фонетическая субституция 79—82,
489—494, 503—504
фонетические альтернанты 226—228
фонетические изменения см. звуко-
вые изменения
фонетические соответствия 28, 330—
341, 346—348, 367—376, гл. XX,
413—414, 427—428, 442, 487
фонетические формы 141, 148—149,
152, 166—167, 170—172, 174, 176,
224, 241, 315, 318, 329
фонетический алфавит 83—89
фонетический закон 387, 589 и сл.
фонограф 56, 74
фонографическое письмо 318, 323
фонология 76, 141, 355, 569—
574
форма 144 и сл., гл. IX—X, 482, см.
также грамматическая форма, фоне-
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
605
тическая форма, языковая форма
и т п
формальные классы 149—150. 172—
177, 196—197, 202—212, 216—221,
226, 270—274, гл. XVI, 328, 330,
447—448, 583—584
фрикативные см. спиранты
функциональное расслоение речи
62 и сл., гл. XXVII, 568—569, 593
функция 133, 196, 207—210, 242, 255,
286, 287, 291—292, 294—299, 302—
303, 432, 465, 483
Хронология 351, 379, 402, 441, 452,
454—455, 494—497
Центральное (основное) значение
153—154, 156, 439, 472—479, 482
церебральные 97—98
цитация 88, 152
Части речи 19, 31—34, 202, 209,
212—216, 262, 271, 295, 297—299
частицы 179, 182, 183, 185, 212—215,
251, 262, 266, 275, 296, 301, см.
также показатели
частотность фонем и других языковых
форм 140—141, 306—307, 359, 387,
424, гл. XXII, 443—450, 453, 456,
459, 471, 477, 488, 573—574
чередование 224, 227, 339, 392,
405, 406, 407, 409, 410, 415, 426,
449
число 19, 150, 173, 200, 202—204,
218, 220—233, 236—246, 249—
256, 269—283, 292, 293, 297, 299,
302, 308, 312, 328, 346—347, 350,
410, 427—428, 434—435, 438, 441 —
450, 459, 497, 516, 530
числительные 43, 149, 213, 257, 271,
287, 292, 309, 317, 352, 558
членение форм 240—243
чтение 51. 312, 315, 550—551, 555
Шепот, полушепот 94, 101, 102
шипящие 100, 135, 226, 228, 230, см.
также сибилянты
школьная (традиционная) грамма-
тика 20—21, 176, 188, 258, 293,
295, 546—547, 549, 555, 584
шум 94, 98—99
шумные 97—102, 132, 236
Щелкающие 93, 99—100, 199
Эвфемизм 437
экзоцентрические конструкции 207—
209, 212, 255—257, 260, 295,
581
экономия языковых средств 212,
272—273, 408, 420
эксклюзивные местоимения 279—282
экспериментальная фонетика 73—74,
83, 130, 141, 569
эксплозия 96, 121, см. также смыч-
ка
эллиптические (или неполные) пред-
ложения 180 и сл., 185—187
эмфаза 111—112, 179—180, 183, 198,
210, 211, 219, 286
эмфатические частицы 179, 180, 198
энклиза 199, 227—228
эндоцентрические конструкции 207—
209, 213, 215—216, 255—256, 295,
581
эпентеза 418—419
эписемема 174, 175, 176, 180—181,
290, 310
этимология 18—20, 29, 379, 380,
385—388, 468—471
Ядро 243—244 см также корень
слова
язык 43, 48—49, 54—55, 58, 74, 130,
147—148, 170, 176, 305—310, 312—
313, 389, 523, 563 и сл.
единицы языка 187—188, 191
как предмет лингвистики 41 —
42
определение языка 51, 60,
145—147, 169, 311, 486
роль в обществе 17, 38—39,
42—43, 55—56, 145, 148,
351—352, 373, 558—559
язык взрослых 70
язык жестов 54, см. также жест
«язык» животных 41—42
язык-основа см праязык
языковое значение 144, 147, 165, 290,
310; см также значение
языковой коллектив 43, 57—71, 76,
144, 148, 161, 165, 311—312, 329,
344, 346, 350, 429, 435, 469, 488,
506—509, 521, 524, 526, 528, 531,
546—547, 549
языковые изменения см. изменения
в языке
606
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
языковые формы 59, 64, 73—75, 89,
141—144 и сл., гл IX—X, 174,
177—180, 187, 188, 193—194, 223—
224, 233, 269, 271, 272, 284, 290—
291, 303, 312, 315, 318, 322, 441
и сл , 466, 487
языкознание 34—35, 53, 143, 270—
273, 294—295, 444, 557—558
определение 17
основные предпосылки 76,
148—149
предмет исследования и зада-
чи 36, 72—73, 170, 180, 293,
298, 326, гл XXVIII, 566—
567
разделы 72—73, 141
язычковые 99, 101
язычные 99, 100, 199
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ ... 5
ГЛАВА! ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА 17
Г Л А В А II ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА 35
ГЛАВА III ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ 57
Г Л А В А V ФОНЕМА ... 72
ГЛАВА VI ТИПЫ ФОНЕМ .......................... 92
ГЛАВА VII МОДИФИКАЦИИ ... 109
ГЛАВА VIII ФОНЕТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА 129
ГЛАВА IX ЗНАЧЕНИЕ 142
ГЛАВА X ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ ... 165
ГЛАВА XI ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИИ ................... 178
ГЛАВА XII СИНТАКСИС ........ 195
ГЛАВА XIII МОРФОЛОГИЯ . . 222
ГЛАВА XIV ТИПЫ СОЧЕТАНИИ МОРФЕМ . 245
ГЛАВА XV СУБСТИТУЦИЯ 269
Г Л А В А XVI ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА 290
ГЛАВА XVII ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ . 311
ГЛАВА XVIII СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД . 328
ГЛАВА XIX ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ . . 353
ГЛАВА XX ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ . • 379
ГЛАВА XXI ТИПЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ 403
ГЛАВА XXII ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ . 427
ГЛАВА XXIII ИЗМЕНЕНИЯ ПО АНАЛОГИИ ... 441
ГЛАВА XXIV СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ . . 465
ГЛАВА XXV ЗАИМСТВОВАНИЯ 487
ГЛАВА XXVI ЗАИМСТВОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ 506
ГЛАВА XXVII ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ 523
ГЛАВА XXVIII ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА И ПЕРСПЕК
ТИВЫ РАЗВИТИЯ НАШЕЙ НАУКИ.................. 545
КОММЕНТАРИЙ 560
КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ .................. 594
Л Блумфилд
язык
Редактор Л. А. Оборина
Художественный редактор Л. Ф Шканов
Технические редакторы Г. Е. Каледина, А. Г Фирсова
Сдано в производство 7/VII 1966 г.
Подписано к печати 23/П 1968 г. Формат 60 x 90J/ie.
Бум. л 19. Печ. л. 38. Уч.-изд. л. 37,42. Зак. М 1170.
Изд. № 13/5494. Цена 2 р. 56 к
Издательство «Прогресс»
Комитета по печати при Совете Министров СССР
Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 21
лавполиграфпром Комитета по печати при Совете Министров
СССР. Отпечатано в Ленинградской типографии № 2
им. Евг. Соколовой, Измайловский проспект, 29,
с матриц Ордена Трудового Красного Знамени
Первой Образцовой типографии им А А. Жданова
Москва, Ж-54, Валовая, 28.