Л См., напр.. Шашков А. Г Урало-сибирская старообрядческая литература XVII
XVIII вв. основные направления развития // Литература Урала, история и совре-
менность: Сб. статей С 181-190 Он же. Урало-сибирские литературные связи Вы-
говских старообрядцев в XVI11 веке // Литература Урала, история и современность
Сб. статей. Вып. 2. С 187-195

26	Страда Витторио. Хронотоп России. С. 7

27	Рак В. Д. Распространение просветительских идей в Сибири (источники пере-
водов в тобольских изданиях 1789-1794 гг.) // Рак В. Д. Русские литературные
сборники и периодические издания второй половины XVIII века: (Иностранные ис-
точники, состав, техника компиляции). СПб., 1998. С. 227.

26	См,- Брайтман С Н Историческая поэтика: Уч пособие. М., 2001.

29	Серебренников Н В. Опыт формирования областнической литературы. Томск,
2004. С 36.
Раздел 1

УРАЛ ГЛАЗАМИ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ:
МИФОПОЭТИКА, ИДЕОЛОГИЯ, ЭТНОГРАФИЯ

В конце XIX в. на страницах своего «Восточного обозрения» вдох-
новитель и теоретик сибирского областничества Н. М. Ядринцев точно
отметил уязвимые места литературы путешествий. Сетуя на то, что
«настоящего этнографического исследования в Сибири еще не начи-
налось», автор указал причину такого печального положения вещей.
«Обыкновенно этнографическое исследование соединялось в Сиби-
ри с географическим; а так как путешественникам всегда представ-
лялось более интереса исследовать terra incognita, то они спешили
обыкновенно к пустыням, торопясь проехать заселенные места и ог-
раничиваясь поверхностным их обзором»’.

Справедливость наблюдения Н. М. Ядриицева едва ли можно
оспорить. Запрограммированной особенностью авторской позиции
литератора-путешественника является эстетический акцепт на неиз-
вестном и экзотическом, обнаружение которого оправдывает как само
путешествие, так и рождающийся — синхронно с ним или ретрос-
пективно — текст. Напротив того, если длительное географическое
перемещение заставляет наблюдателя констатировать ту же «рутину
жизни», что царствовала в исходной точке странствия и словно вы-
талкивала человека на поиск нового то в таком случае в путеше-
ствии исчезает побудительный мотив, а в травелоге (тексте о нем) —
всякое содержание. В самом деле, если везде одно и то же — зачем
ездить? «Кто же ездит в Америку и Египет! — сокрушался Илья
Ильич Обломов, отрицавший, как известно, целесообразность вся-
кого передвижения. — Англичане: так уж те так господом Богом
устроены; да и негде им жить- го у себя»2.
Наивный обломовский рационализм, объяснявший страсть евро-
пейца к перемещению теснотой его, как правило, совсем не обшир-
ной родины, находил параллели в литературе путешествий XIX в.
Увлечение «чудесами» и скандальными подробностями жизни на
окраине постепенно вытеснялось из «серьезной» литературы, а на-
рождающееся краеведение — реалистическое но сути своего мирови-
депия — закономерно декларировало почтительный интерес именно
к повседневности, что в идеале должно было деэкзотизировать тра-
диционную установку путешественника и заменить ее академичес-
ким объективизмом. Соратник и друг Н. М. Ядринцева Г. Н. Иота-
нин в своих многолетних путешествиях по Азии придерживался
именно этого подхода.

Однако то, что в XIX столетии стало уделом тенденциозных за-
меток о провинции (против которых неоднократно восставал
Н. М. Ядрипцев), второсортной поэзии местного колорита, в XVII и
XVIII веках, в пору младенчества этнографии и прочих гуманитар
пых наук, составляло самую суть и основную интригу описаний ма-
лознакомых территорий. Характерной особенностью русской ситуа-
ции являлось то, что в состав этих территорий попали практически
все земли к востоку от Волги, обладавшие в течение длительного
времени противоречивым статусом внугрироссийской провинции
(поскольку непосредственно примыкали к сердцевине государства и
ничем не были от нее отделены) и одновременно иррегулярного
«фронтирного» мира, где располагалось казачество, где бушевали
разинщина и пугачевщина, куда уходили старообрядцы. Едва ли не
важнейшим ландшафтом внутри этого русского Wild East был, вне
всякого сомнения, Урал.

Будучи одним из ключевых ландшафтных миров геокультурпого
ареала России, Урал, именовавшийся на первых порах Камнем, Ка-
менным Поясом, Великим Поясом и т. д., стал известен в качестве
литературной реальности задолго до того, как он открылся русским
и европейцам в качестве реальности географической. Чрезвычайно
продуктивная еще в античных землеописаниях мифопоэтика дале-
ких гор на северо-востоке, знаменовавших крайний предел извест-
ного на то время мира, задавала определенный типологический фон
для позднейших оценок настоящего Урала.

Как известно, еще Геродот (V в. до и. э.) помещал антропоморф-
ных уродов и монстров Скифии «у подошвы высоких гор». Что на-
ходится за ними, греческий историк предполагать не осмелился. «Путь
туда пересечен высокими горами, через которые никто не в силах
перейти»3 Современник Геродота Дамаст дополняет эти сведения
информацией о Рифейских горах и живущих неподалеку or них ги-
перборейцах4 Так была сконструирована статичная номенклатура
легендарных образов, территориально приуроченных к неизвестным
землям северо-востока. По мере усложнения представлений о гор-
ном рельефе Рифей, Гиперборейские горы, хребты Имауса неоднок-
ратно отождествлялись с тем или иным реальным горным массивом,
попадавшим в поле зрения древнего европейского землсописателя5.
Слагаемые исходного географического мифа комбинировались, но
само их число оставалось на удивление стабильным с античности
вплоть до эпохи Ренессанса. Всякий раз отправляющийся па Восток
путешественник должен был отыскать соответствие Рифею, выяс-
нять, где живут счастливые гиперборейцы, есть ли где-то вдалеке
стена Гога и Магога с затворенными за нею Александром Македон-
ским «нечистыми» народами и т. д.

Неоднократно предпринимавшиеся в науке попытки наполнить
конкретным содержанием античные и средневековые рассказы о
плешивцах, исседопах, астомах, кинокефалах и проч, остались толь-
ко па уровне догадок — более или менее правдоподобных Гораздо
существеннее здесь методологический аспект. Дело вовсе не в том,
что в древнее землеведение попадали какие-то искаженные известия
об истинном Урале и живших подле пего аборигенах, известия, по-
зволяющие современному исследователю очистить их от наслоений
мифологизации и открыть «реалистическое» содержание, годное к
применению в качестве исторического источника. Дело в том, что
архетип, реализуясь в тексте, опережал описание подлинного ланд-
шафта, а точнее, вовсе в таком описании не нуждался. Справедливо
в этой связи давнее и очень трезвое суждение М. П. Алексеева о
последователях Геродота. «...Все эти писатели в еще большей степе-
ни, чем Геродот, обязаны греческой поэзии и мифологии; у них чув-
ствуется уже чисто книжная передача традиционного предания и
полное отсутствие подновляющих его свежих наблюдений»6 Эта
ситуация практически не изменилась к концу периода средневеко-
вья, когда европейские культуры стояли на пороге Нового времени,
а географический кругозор европейца, да и русского человека, был
несопоставим с античными знаниями. «Дивии люди» и «чудесные
земли» обсуждались в литературе не менее интенсивно, только ло-
кализировались на все более дальних границах известного мира,
который, ло мере его освоения превращался в рутинную, немарки-
рованную поверхность, подлежащую новой символизации. «Соглас-
но традиции средневекового миропредставления пишет отечествен-
ный исследователь хронографов, — там, на краю ойкумены, их (мои
стров. — К. А.) просто не могло не быть, а уж то, на кого они были
похожи, порой зависело, (а порой и не зависело) от местных усло-
вий. <...> В самом общем виде можно было бы сказать, что миф сам
подбирает себе реальность...»7.

Мифопоэтические представления о Рифее и гиперборейцах со
временем начали совмещаться с природоведческим интересом. Так,
по Аристотелю, па Рифее берут начало многие реки, сам же он,
таким образом, оказывается водоразделом8 — этот мотив доживет до
первых описаний настоящего Урала, из которого, как гласит Еси-
повская летопись (1636), «реки многия изстекоша, ови ноидоша к
Росийскому царству, ови же в Сибирьскую землю»9.

Специальный интерес представляет проблема соотношения ле-
гендарных северо-восточных гор с Имаусом, меридиональным хреб-
том в Азии, идея которого была предложена римским географом
Клавдием Птолемеем (II в.). Концепция Птолемея является продол-
жением учения Страбона (I в. до и. э. — I в. н. э.) о Тавре, горном
кряже, который «опоясывает этот материк (Азию. — К. А.) прибли-
зительно в середине, простираясь с запада на восток, причем одну
часть его оставляет к северу, а другую — к югу. Греки называют одну
из этих частей “лежащей по эту сторону”, а другую — “по гу сторону
Тавра”»19. Однако, как подчеркивает Д. Н Анучин, начавшаяся тор-
говля Рима с Индией заставила античных географов дополнить ин
формацию о Тавре. «...И вот явилось представление, что, кроме длин-
ной широтной горной цени, внутри Азии имеется еще меридиональ-
ная, идущая с юга на север, и которая должна отходить от широт-
ной. Эта меридиональная цепь получила у известного географа Пто-
лемея название Имаус и повела к делению Азиатской Скифии, т. е.
всей средней и северной Азии, на две части: Скифию по сю и по ту
сторону Имауса»”. Через некоторое время и широтная, и меридио
нальная горные цепи получили название Имауса12. Согласно этим
античным воззрениям, горные цепи обрели взаимосвязь, закономер-
ное пропорциональное расположение, превратившись, по сути, во
всемирную горную систему.

Дожив до Нового времени, архаичные представления об Имаусе,
о «костяке земли»13 пересеклись с первыми наблюдениями реально-
го Урала. В путевых заметках Избранта Идеса и Адама Бранда, па
картах С. У. Ремезова, в работах В. Н Татищева Уральский хребет,
как правило, оказывается частью этой всемирной горной гряды,
Сибирь же с опорой па античные источники преображается соответ
ственпо в Скифию «за Имаем»14. Проекция Урала на легендарный
Имаус заставляет первых описателей и картографов размещать Ка
мель не столько меридионально (т. е. в соответствии с реальным
положением вещей), сколько вокруг всей Сибири. Так, в «Чертеж-
ной книге Сибири» С. У. Ремезова Уральские горы «показаны не в
виде хребта меридионального направления (что, как известно, харак-
терно для Урала), а в виде сильно изогнутой дуги, окаймляющей
бассейны сибирских рек»15. Весьма вероятно, что эта мифо-географи-
ческая концепция повлияла и на литературную образность С. У. Ре-
мезова, писавшего в 1697-1698 гг.; «Облежит грапию жилья окол-
пых сосед вечное основание превысокий Камень вкруг всю (здесь и
далее в цитатах курсив наш. — К. А.) Сибирскую землю»16.

Представления античных авторов о северо-востоке известного мира
имели колоссальную инерцию. Еще в первой половине XIX столе-
тия выдающийся немецкий географ Александр Гумбольдт, совер-
шивший в 1829 г. путешествие но России, писал своему русскому
покровителю министру Е. Ф. Канкрипу: «Прекрасные исследования
и карты полковника Генса... дали мне ясное представление о после-
дних ответвлениях большого горного пояса... Наши русские карты
не содержат в себе из этого еще ничего а то, что они, как, например,
большая карта внутренней Азии Генштаба, показывают в виде гор-
ных цепей между Уралом и Алтаем поперек степи, то оказалось
фантазией охочих до гор топографов...»17 Горные цепи «между Ура-
лом и Алтаем поперек степи» являются, вероятнее всего, последним
отголоском античных концепций Тавра и Имауса.

Летописная статья 1096 г.

В христианскую эпоху восточные горы как цивилизационный ру-
беж закономерно обрели для европейского наблюдателя эсхатологи-
ческий смысл16 Древнерусская культура не была здесь исключением:
в Повести временных лет под 1096 г. мы сталкиваемся с первым не-
сомненно «уральским» по своей географической референции эпизо
дом, окрашенным в апокалиптические тона и композиционно интер-
полирующим рассказы о половецких нашествиях и междоусобных
княжеских раздорах, признаках надвигающегося «конца времен».
Указав всю цепочку информаторов (Гюрята Рогович, «отрок»
Гюряты, печерские югорцы), через которых снедения дошли до него
самого, составитель летописи поведал своим читателям о чудесном
северном народе, живущем там, где «суть горы заидуче в луку моря»'9.
С пародом этим югорцы начинают немой торг — обычай, хорошо
известный современному этнографу. Поскольку язык незнакомцев
югре непонятен («и есть не разумети языку их»), общение происхо-
дит с помощью жестов. Таинственные люди «...кажуть на железо, и
помаваюгь рукою, просяще железа; и аще кго дасть имъ ножь ли, ли
секиру, и они дають скорою противу»20.

Между тем топографические «декорации» этого торгового дей-
ства (горы, «им же высота ако до небесе», «оконце мало», высечен-
ное «в горе той») имеют символическое значение и соотносятся с
начальным фрагментом «Откровения» Мефодия Патарского, пове-
ствующим о запертых Александром Македонским на краю света за
двумя горами «нечистых человеках», которые «в последняя же дни»
выйдут из-за преграды и пленят христианский мир21. Дважды со-
славшись на сочинение, приписываемое Мефодию Патарскому22, со-
ставитель летописи рассматривает неведомый народ из рассказа
Гюряты именно как тех самых апокалиптических варваров. «Мне же
рекшто к Гюряте: “Си суть людье заклепении Александром Маке-
доньскым цесарем”»23. Причем тот факт, что, по словам югорцев,
«людье» этиг/же «секуть гору, хотящее высечися»24, должен, но идее,
лишь усугубить в историческом сознании современников драматизм
и злободневность летописного рассказа.

Таким образом, перспектива восприятия и интерпретации древ
нерусским автором первых сведений о северном Приуралье25 типич-
на для средневековой картины мира: «иное» понимается как враж-
дебное и незамедлительно вписывается в один из эсхатологических
сюжетов, часто и по разным поводам возникавших в русской средне-
вековой словесности26.

Югорский дорожник Сигизмунда Герберштейна

В свои знаменитые «Записки о Московии» (1549) Сигизмунд
Герберш гейм, австрийский дипломат, дважды в 1517 и в 1526 гг.
посетивший Россию, включил так называемый Югорский дорож-
ник — описание маршрута в Сибирь через территорию полярного
Урала Документ имеет русское происхождение («Все, что я сооб
щил доселе, дословно переведено мной из доставленного мне рус-
ского дорожника», — пишет Герберштеин27). Создан он, как предпо-
ложил А. И. Плигузов, в среде новгородских торговых людей XJV-
XV вв.28 и является важной вехой в процессе интеллектуального,
идеологического и литературного освоения ландшафта русского Во-
стока.

Дорожник подразделяется на две части, которые, впрочем, едва
ли идентифицировались ноздпесредневековым читателем как раз-
ные элементы композиции: разграничительная линия внутри струк-
туры текста видна именно современному специалисту, поскольку
опа отделяет рутинное описание известных авторам земель от увле-
кательных сведений явно легендарного происхождения. «За реками
Печорой и Щугром у горы Каменный Пояс, опять-таки у моря, па
соседних островах и около крепости Пустозерска обитают разнооб-
разные и бесчисленные народы, которые зовутся одним общим име-
нем “самоядь”, т. е., так сказать, “едящие самих себя"»29. Именно
здесь, у гор Пояса, составители текста проводят черту цивилизаци-
онного разлома, за которой люди все более утрачивают человечес-
кие черты, природа становится ирреальной, а география условной.

Так, по версии дорожника, река Обь вытекает из «Китайского
озера», от которого «в весьма большом числе приходят черные люди,
не владеющие общепонятной речью»30, в Лукоморье, в свою очередь,
обитают человекоподобные существа, умирающие точно 27 ноября и
оживающие 24 апреля «наподобие лягушек снова»3', в устье Оби
находится идол Золотая Баба, а за рекой Tachnin (река, как извест-
но, один из наиболее распространенных архетипов границы) «...жи-
вут люди чудовищного вида: у одних из них наподобие зверей все
тело обросло шерстью, у других собачьи головы, третьи совершенно
лишены шеи и вместо головы у них грудь или (у других) длинные
руки, но без пог»32 и т. д.

Сам Герберштейн, человек европейского Ренессанса, старается
Дистанцироваться от этих сведений, в которых усматривает «кое-что
фантастическое и едва вероятное»33, однако же аккуратно воспроиз-
водит на страницах своего сочинения всю полученную информацию.
Позиция Герберштейна вообще мало напоминает распространивши-
еся в это время в Европе в результате становления научной картины
мира скептические воззрения на чудеса географических окраин.
Нигилизм новейших ученых, таких, например, как поляк Матвей
Меховский, дошел уже до отрицания географической догмы, суще-
ствовавшей с античных времен, — Рифейских гор34 На фоне Мехов-
ского, издавшего в 1517 г. свою книгу «Трактат о двух Сарматиях»,
Герберштейн предстает явным «архаистом». Указав, что за Печорой
«простираются до самых берегов ее высочайшие горы, вершины ко
торых вследствие постоянно дующего ветра совершенно лишены
всякого леса и едва ли даже не травы»35, автор «Записок о Моско-
вии» подытожил: «Во владениях государя московского можно уви-
деть только эти горы, которые, вероятно, представлялись древним
Рифейскими или Гиперборейскими»36. Урал, таким образом, отож-
дествляется с легендарным Рифеем, причем Земному Поясу сообща-
ются и некоторые признаки Рифея. Так, мотив пронизывающего ветра,
лишившего, по словам Герберштейна, горы па северо-востоке Руси
всякой растительности, восходит, вероятнее всего, к европейской
географической мифологии средних веков, где он является фрагмен-
том древних описаний восточных гор. Так, на одну из карт рубежа
VIH-IX вв нанесен следующий текст: «Рифейские горы... названы
от беспрерывного напора ветров, так как “рифеп” по-гречески озна-
чает “напор”»37.

Важной особенностью Югорского дорожника является топони-
мика Урала. Герберштейн делает очевидный акцент на названиях
гор. Эти названия были зафиксированы находившимся в его распо-
ряжении письменным источником, а также, вероятно, сообщались
устно русскими информаторами австрийского дипломата «Качен-
ный Пояс», «Пояс мира и земли», «Земной Пояс», «Пояс Мира»,
«Столп», Cingulum mundi во всех этих вариантах названий Урала
и его отдельных фрагментов отразилось, по верному замечанию Е. За-
мысловского, космологическое значение гор, воспринимавшихся рус-
скими как земной аналог небесного устройства, состоявшего из семи
«поясов»38.

Кроме того, как представляется, нужно учесть и свойственное
всем славянским культурам мифопоэтическое представление о по
ясе — детали одежды, но одновременно и универсальной границе,
отделяющей позитивно отмеченный «верх» человеческого тела от
его «низа», соотнесенного со скотством и хаосом39. Внутренне не-
противоречивое устройство традиционной культуры предполагало
перенесение семантических параметров человека, микрокосма, на
мироустройство как таковое, макрокосм. Закономерно поэтому по-
явление в поэтической системе Югорского дорожника, как и в це-
лом ряде типологически сходных с ним текстов, монстроподобных
существ именно за горами Большого Пояса «Описание нуги за
Камень было желанным поводом к разворачиванию цветного шат-
ра легендарно-утопической географии», — справедливо отмечает
А. И. Плигузов4®.

Идентификация восточной горной границы известного европей-
цу мира, размещение химерических полулюдей-полузверей за этой
символической линией позволяет видеть в Герберштейне продолжа-
теля традиций мифологизирующей географии, почти всегда выходя-
щей за рамки объективного научного знания и соприкасающейся с
фольклором и литературой. И тем не менее именно благодаря авст-
рийскому автору европейская культура получает, по существу, пер-
вые более или менее достоверные сведения об Уральских горах, по-
степенно выходящих из пространства запутанного и противоречиво-
го «баснословия» и превращающихся в реальность как таковую. Текст
Югорского дорожника, сопровожденный комментариями Герберш-
тейна, представляет собой по отношению к Уралу гибрид объектив-
ного природоописания и типовых мифологем, сконструированных
еще в античную эпоху. Следующим этапом развития темы станут
наблюдения путешественника-очевидца, пытающегося не только со-
отнести увиденное с географическими представлениями древности,
но и сообщить восточным горам новые значения, производные от
современных геополитических и идеологических контекстов.

Урал в записках путешественников XVII в.

(протопоп Аввакум, Николай Спафарий, Избрант Идее
и Адам Бранд)

Успехи экспедиции Ермака 1581-1584 гг. и последующее завое-
вание Сибири позволили надежно закрепить за Русским государ-
ством большую часть Урала, превратив его, с административной точки
зрения, во внутрироссийскую территорию. Однако двойственное
положение новообретенпых земель, которые, с одной стороны, сде-
лались частью Московии, а с другой — долго еще считались особым
Сибирским «царством», способствовало тому, что и Уральский хре-
бет сохранил за собой статус границы — на сей раз не межгосудар-
ственной, а парадоксальной внутригосударственной разграничитель-
ной линии

Русские источники XVII столетия совершенно четко квалифици-
руют Камень как рубеж. «Сих же царств, Росийскаго и Сибирьские
земли, облежит Камень превысочайший зело, яко досязати инем хол-
мом до облак небесных...», — говорится в Есиповской летописи41.
Причем на первых порах Урал относили именно к Сибири, как са
мостоятсльная ландшафтная реальность он не рассматривался. Юрий
Крижанич писал в 1680 г. о землях в районе реки Камы: «Место это
есть копен России и начало Сибири»42. 13 «Книге записной», лето-
писном своде 1687 г.. «Верхотурский Камень» опять-таки определя-
ется как начало безбрежной восточной «украины» России. «По тому
царствующему граду Сибири старой и ио речке Сибирке вся страна
Сибирская от Верхотурскато Камени, и до Лены, и до Даурские
земли, и до моря нареченна бысть Сибирью»43. Впрочем, полному
знаковому уподоблению Урала восточным колониям препятствова-
ло опять-таки пограничное назначение горного хребта: в начале
XVII столетия в разных местах «чрезкаменпого» пути появляются
таможенные заставы, причем правительство строго следит за тем,
чтобы количество дорог в Сибирь через Урал было минимальным44.

Отличительной особенностью упоминаний об Урале в дошедших
до нас записках путешественников, исторических документах XVII в.
является сам образ повествователя. Теперь это в подавляющем боль-
шинстве случаев очевидец, направляющийся через Урал в ссылку,
как протопоп Аввакум и Юрий Крижанич, или с дипломатической
миссией в Китай, как Николай Спафарий, Избрант Идее и Адам
Бранд. Ситуация непосредственного наблюдения прежде диковин-
ных земель резко снижает гиперболизм и экзотизм рассказа о них.
Исключительно показателен в этой связи пример «Жития» прото-
попа Аввакума, высланного из Москвы в Тобольск осенью 1653 г.
Проехав через Соль Вычегодскую, Соль Камскую, Верхотурье, Ту-
ринский острог45, Аввакум не удостоил Урал ни единым словом:
«Таже послали меня в ссылку з женою и детми. И колико дорогою
было нужды, тово всево говорить много, разве малое помянуть. Про-
топопица родила младенца, больную в телеге и потащили. До То-
больска три тысячи верст, недель с тринатцеть волокли телегами и
водою, и сапми половину пути»46. Зато свое изображение сибирско-
го Забайкалья Аввакум как предположили комментаторы его «Жи-
тия»47, строит па начальном фрагменте Есиповской летописи, в ко-
тором речь идет как раз об Уральских горах. Аввакум, по всей види-
мости, читал летопись Саввы Есипова в Тобольске в конце своих
сибирских странствий и запомнил ее первый раздел «о Сибирской
стране». В нем говорится: «На сем же Камени ростяху дереве раз-
личное- кедри и ироччая. В них же жительство имеют зверие раз-
личнии, ови подобии на снедение человеком, ови же на украшение и
па одеяние риз» и т. д.48 В трансформированном виде этот эпизод
отразился в рассказе Аввакума о горах у «Байкалова моря»: «Около
его (Байкала. — К А.) горы высокия, утесы каменпыя, и зело высо-
ки — двагцеть тысящ верст и больши волочился, а не видал нигде
таких гор. На верху их полатки и повалуши, врата и столпы, и огра-
да все богоделаиное. Чеснок на них и лук ростет больши романов-
ского и слаток добре» и т. д.49 Очевидно, насколько далек оказался
Аввакум от мифопоэтики границы Руси и Сибири. Под его пером
природоописательная зарисовка Есиповской летописи становится
стилистическим топосом, при этом качества Урала как знаковой еди-
ницы ландшафта не вызывают писательского интереса.

Иное дело записки европейцев XVII в. В отличие от русских
людей питомцы европейской культуры были, как и их предшествен-
ники, чрезвычайно увлечены проблемой границы между Европой и
Азией. Вопрос об окончании «своих» земель и начале «чужого» про-
странства был важнейшим слагаемым европейской идентичности в
эпоху Ренессанса и великих географических открытий50. В это вре-
мя выстраивался евроноцентричпый мир, средоточие которого дол-
жно было обязательно чем-то отделяться от периферии. В случае с
колониями в Ост и Вест-Индии все было просто: естественными
границами являлись океанские просторы, преодоление которых и
означало со времен Христофора Колумба попадание в «иную» дей-
ствительность — мир апостольского служения, схваток с дикарями и
возможного быстрого обогащения. Что же являлось европейским
рубежом на северо-востоке? Ответ на этот вопрос на первых порах
могли дать только русские, по рассказам которых составлялись ев-
ропейские карты; самих европейцев, как известно, в Сибирь долгое
время не пускали. Но лед недоверия рано или поздно должен был
начать гаять. Сначала свои взоры на Москву обращают выходцы из
Восточной Европы, постепенно становящейся «буферной зоной»
между империями. В 1659 г. в Россию приезжает хорват Юрий Кри-
жанич, в 1671 г. — молдаванин Николай Милеску Спафарий. В кон-
це столетия, в преддверии петровских преобразований, па русскую
службу начинают брать выходцев из западноевропейских стран. Так,
во главе русского посольства в Китае в 1692-1695 гг. оказывается
уроженец Шлезвиг-Голштейна, голландец по происхождению Из-
брант Идее.

Культурно-символический субстрат записок иностранных дипло-
матов о восточных землях Русского государства стабилен по своему
составу. Так, Николай Спафарий, руководитель дипломатической
миссии в Китай в 1675-1678 гг., начинает свое «Описание славной
реки Иртыша» со ссылок на «древних и нынешних греческих и ла-
тинских земпоописателей»51, четко давая попять, что классика ан -
тичной географической литературы сохраняет свой авторитет и для
путешественника XVII столетия. Следующий прием абсолютно ожи-
даем в этом контексте: наблюдаемые экзотические реалии проециру-
ются на античные географические мифы, которые, таким образом,
обретают — в прямом и переносном смысле — почву под ногами.
«А лес по Иртышу есть разный... <...> А потом следует лес тот, кото-
рый идет и по Оби реке, и по всему Сибирскому государству до
самого до Окианского моря, который преславный есть и превеликий
и именуется от земпоописателей по-еллипски “Эркиниос или", а ио-
латински “Эрциниос силва", се есть, Эркипский лес; и тот лес идет
возле берега Окиапа ... чуть не по всей земле, оттого и первый лес па
свете и преимепитый у всех земпоописателей есть, однако же нигде
пет такого пространного и великого, как в Сибирском государстве»52.
В свою очередь, «греки-аргонавты», по Спафарию, ходили в Сибирь
за соболем, который «у греков старых и у латинов именуется златая
кожа»53. Следуя за Герберштейном, Спафарий отождествляет Урал с
Рифеем: «...А вершины реки Тобола текут из Верхотурской горы,
которая по-русски слывет Каменный пояс, а по-еллински Ори Ри-
фея ке Иперворяа, а по-латински Монтес Рифеи ке Ипербореи, се'
есть горы Рифейские выше севера»54. В перечне, который пока со-
стоит из Эркинского леса, золотою руна и Гиперборейских гор, дол-
жны появиться и населяющие этот экзотический мир люди. Ими
становятся монголы, обитающие за Селеигинским острогом, где
«...кончается Сибирское государство и начинается государство Мун-
гальское. Мунгалы суть те, о которых пишет Библия, — Гог и Магог,
потому что они называют себя Маголь»55. Так Зауралье обретает под
пером Спафария свой нормативный облик, полностью согласующийся
с традицией. Движение за пределы Гипербореи неизбежно должно
было привести, по логике средневекового путешественника, к встре-
че с народом Гога и Магога. Этим народом оказываются, правда, не
северо-уральские или сибирские аборигены (едва ди Спафарий мог
уже серьезно отождествлять их с апокалиптическими варварами).
В роли Гога и Магога оказываются монгольские степняки.

Несколько раз в своем произведении автор затрагивает проблему
границы между Европой и Азией В этой теме у Спафария библей-
ские мотивы переплетаются с идеологией. С одной стороны, «...не
токмо величиною Азия есть больше иных частей света, но и обили-
ем всяким, что человеку надобно, наипаче же древностью превосхо-
дит все части, потому что в Азии рай сотворен был от Бога, такоже
и первозданные паши праотцы Адам и Ева тут же созданы были и
тамо род их пожил и до потопа»56. С другой стороны, выступая как
предтеча идеологов новой русской государственности, Спафарий
отмечает в своей отписке Алексею Михайловичу то, на что вряд ли
обращали внимание русские люди XVII столетия всемирный харак-
тер державы русского царя определяется распространением его вла-
сти над двумя континентами. Так задается перспектива будущей
концептуализации России как европейской империи с «владения-
ми» в Азии. Стоя на берегу Оби, которую он считает границей меж-
ду двумя частями света, автор молит «преблагого Бога, который дал
толикую препространную власть над Европою и над Асией тебе,
великому государю, вашему царскому величеству (как иному из хри-
стианских монархов никому не дал), дабы распространил царство и
государство вашего царского величества и над иными частями света
и победоносцем объявил»57.

Несколько раз упомянув реку Обь в качестве границы между
континентами, что соответствовало некоторым современным воззре-
ниям, Спафарий, однако, не уверен в правильности выбора. Автор
характерным образом колеблется, ему представляется, что более ло-
гично провести символическую линию по Дону (в полном соответ-
ствии с идеями древнегреческих ученых), а затем «к левому берегу
Двины реки и Архангельскому городу»58, ибо расстояние от Дона до
Оби чрезвычайно велико, и соединение обеих рек в рамках единого
разграничительного водного потока есть насилие над географичес-
кими реалиями, с которыми человек XVII в. был знаком уже неиз-
меримо лучше, чем античный землеописатель. Урал же как граница
континентов не рассматривается Спафарием вовсе. Зияющая пусто-
та между Доном и Обью еще не фрагментируется и не заполняется
новой символической реальностью, что и заставляет Спафария или
отодвигать границу к западу, к Двине, или же вновь по умолчанию
склоняться к версии рубежа по Оби. Подобные сомнения показа-
тельны для символике географических исканий XVII в„ связанных
с конструированием европейского восточного рубежа и попытками
соединить объективные знания об Урале и Сибири с архетипами
античных землеописаний.
Любопытным примером оценки европейцем русского Востока и, в
частности, Урала являются путевые записки Избрапта Идеса и Адама
Бранда, участников дипломатической миссии в Китай 1692-1695 гг.
Независимо от достижимости поставленных перед ним царской ад-
министрацией политических целей. Идее, руководитель посольства,
хорошо осознавал беспрецедентность самого путешествия. Свою по-
ездку он считал «благоприятным обстоятельством», которое «дало
мне счастливый случай объехать славящиеся своей красотой, но до
сих пор малоизвестные области Сибири и Китая, по которым никогда
не путешествовал ни один германец (курсив наш. — К. А.)»39.

Фрагменты наблюдений Идеса, восходящие к легендарным пред-
ставлениям о «далеких землях», переданы в его записках традици-
онно: экс-центрическое направление путешествия предопределяет
наличие хорошо знакомых нам мотивов. Своеобразной точкой от-
счета в символическом хронотопе посольства является Москва, вос-
принимающаяся как середина мира, поскольку «...жители ее повсю-
ду считают, что до любой границы 120 миль»60. Преодоление восточ-
ного рубежа Европы и углубление в просторы Азии приводит Иде-
са, как двадцать лет назад Спафария, в земли Гога и Магога, которы-
ми снова объявляются монголы61.

Однако Идесом, в отличие от Спафария, русские представления
об Урале как границе Руси и Сибири усвоены хорошо и «наложены»
на идею восточного рубежа всей Европы. Еще пока не в самом Ураль-
ском хребте, по в стекающих с него реках дипломат видит водные
пределы Европы и начало Азии. «Плывя по Каме, мы оставили Евро-
пу и вступили в Азию, и я в первый день Троицы сошел с судна на
берег и в последний раз пообедал па европейской траве, покрывавшей
красивый высокий зеленый холм»62. Характерна смена эмоциональ-
ного тона в восприятии действительности после преодоления сакра-
ментальной символической линии. «Попав таким образом из Европы
в Азию и достигнув азиатской реки Чусовой, нашли мы эту реку
далеко не столь приятной, как красавица-Кама — замечательная река,
богатая всякого рода рыбой»63. Впрочем, экзотизирующая установка
путешественника может подкрепляться не только негативными впе-
чатлениями, но и также и положительными, что, в принципе, не толь-
ко не дезавуирует экзотику, но обогащает и разнообразит ее, прибли-
жая к утопии. О татарах, живущих возле Тюмени, спутник Идеса
Адам Бранд пишет следующее: «Не могу не указать на великолепное
качество этих народов — щедрость, более редкое у живущих восточ-
нее, но чрезвычайно развитое здесь. Не было случая, чтобы мы про-
ехали мимо самой захудалой слободы и нас. бы не снабдили всяким
продовольствием, иногда даже пушниной без всякого ответного по-
дарка. Это нас в высшей степени удивляло»64.

Важное наблюдение Идеса об Урале относится к протяженности
горного хребта, который в соответствии с представлениями времени
считался горной цепью всемирного масштаба. Приводящаяся ниже
обширная цитата из записок дипломата расценивается позднейшим
комментатором как возможная интерполяция амстердамских изда-
телей Избрапта Идеса65, что, впрочем, не снижает ее ценности: даже
в случае постороннего вторжения в текст автора перед нами отраже-
ние массовых, стереотипных взглядов на ландшафт Европы и Азии,
точка зрения не одного Идеса, но какой-то части (большинства?)
европейских наблюдателей66. Итак, в завершающей части своего со-
чинения руководитель русской дипломатической миссии задается
вопросом, что же представляют собой Уральские горы.

«Теперь я обращусь к Поясу, или Хребтовым горам мира. Это
каменные горы, которые в сечении, по точнейшим наблюдениям,
образуют хребет, или пояс. Он берет свое начало от Печорского
озера и тянется без всякого отклонения до области Верхотурья, куда
входит Верхотурский Волок. Эти горы можно перейти только здесь.
Отсюда Пояс идет мимо острога Утки до области уфимских татар, в
горах которой берет свое начало река Уфа, а на восток текут реки
Нитра, Туна и т. д. <...> Отсюда горы идут на юг, к калмыцкой
границе. <...> Далее горы идут на восток, вдоль калмыцкой степи и
границ Сибири, мимо двух озер. Из одного озера — Зайсана — берет
свое начало Обь, из другого — Калькулан — Иртыш. От большого
озера Калькулан упомянутые Хребтовые горы вновь поворачивают
на юг, и здесь берет свое начало Енисей, впадающий в Татарское
Ледовитое море.

Как разветвляются эти горы но направлению к югу и как они
кончаются. Еще южнее Пояс изгибается, идя лукой по направлению
к северо-востоку и к югу. К северу идет он вдоль Енисея, а на юг —
мимо озера Косогол, из которого берет свое начало река Селенга,
впадающая в Байкальское озеро. Отсюда Пояс идет еще далее, до
песчаной пустыни, в монгольскую землю, и после нескольких дней
пути но этой пустыне покидает ее и опять продолжает свой путь на
*ог, вплоть до Великой китайской стены, и далее па восток, до Ко-
рейского моря»67.
Эта концепция, вероятнее всего, восходит к античным воззрениям
на Имаус, всеазиатскую горную систему, ответвления которой игра-
ют, в том числе, и разграничительную роль. Тем не менее Идее выра-
жает, no-видимому, одну из распространенных, но отнюдь не един-
ственную точку зрения на геокультурпое назначение Урала. Приме-
чательно, что его спутник Адам Бранд, во всем остальном соглашаясь
со своим патроном, противоречит ему именно в вопросе о границе
между Европой и Азией. Как много раныпе для Спафария, для Бран-
да она проходит по Оби Так, в перечне рек Русского государства он
упоминает Обь, образующую «границу между Европой и Азией»68
Однако и Бранд не отличается здесь последовательностью: позднее,
описывая реалии уральского ландшафта, он назовет пограничной ре-
кой Нейву69, подобно тому, как Идее считал ею Каму.

Как видим, путешественники XVII в. рассматривали восточные
«украины» молодого русского государства весьма неопределенно с
точки зрения потенциально содержащихся в новообретеиных коло-
ниях России геокультурпых и геополитических смыслов. Относя-
щиеся к Уралу и Сибири литературные зарисовки русских и иност-
ранных авторов продолжали зклектически сочетать в себе объектив-
ное природоописание с мифологией и этнографию с эсхатологией.
Вместе с тем, шаг вперед по сравнению с традицией прошлого был
сделан; географические архетипы в этих текстах превратились уже
только в глухие отголоски старинных воззрений, мифология явно
теряла былое влияние. Петровские преобразования и эпоха Просве-
щения ознаменовали собой новый этап в процессе интеллектуально-
го освоения восточного ландшафта. Ясная политическая доктрина
повой государственности способствовала конкретизации репертуара
символических ролей Уральского региона, становлению его в каче-
стве особой геокультурной реальности.

Урал в текстах эпохи Просвещения

(В. Н. Татищев, Г. И. Новицкий, В. Ф. Зуев, А. Н. Радищев)

Сформировавшийся к XV1I1 столетию диапазон оценок Урала
был чрезвычайно широк — хребет ассоциировался го с Рифеем и
всемирной горной системой, идущей «кругом всея земли», то вооб-
ще, как у Аввакума, игнорировался. Разнобой во мнениях свиде-
тельствовал лишь об одном «уральское» знаковое поле было лише-
но своего внутреннего стержня, смыслового «центра тяжести», ос-
новной идеи, которая, вне зависимости от субъективного отношения
к ней, выглядела бы весомо и авторитетно. Вследствие этого недо-
статка путешественники в своих замечаниях об Урале делали раз-
ные, плохо сочетавшиеся друг с другом акцепты. Нередко можно
наблюдать, как монументальный Рифей преображался в это время
просто в «горы весьма длинные, но не особенно высокие» (Юрий
Крижанич)70. Пограничная реальность Урала все еще оставалась без
логичного и внятного осмысления, которое актуализировало бы одну
ее семантическую составляющую, сделав ее доминантой, а все ос-
тальные либо подчинило бы этой последней, либо проигнорировало.
Подобная комбинация могла быть осуществлена только после вклю-
чения Урала в идеологический контекст, в котором разрабатывались
мифология власти и сюжеты национально-государственного само-
определения. Петровская эпоха, с которой вообще связано интен-
сивное освоение Урала и превращение его в военно-экономический
хребет молодой империи, создала условия для возникновения имен-
но такого рода оценок.

По утвердившемуся в пауке мнению71, роль первооткрывателя
геостратегического значения Уральского хребта принадлежит В. Н. Та-
тищеву. Его построения, изложенные в работах 1730-х гг., основыва-
ются на убежденности автора в том, что Россия, будучи во всем
подобной европейским империям и являясь неотъемлемой частью
европейской цивилизации, обязана, как и метрополии Запада, обла-
дать колониальными землями, располагающимися за пределами ее
собственно европейской территории. Под пером Татищева геополи-
тический облик старой Руси, «протяженного, бесформенного скоп-
ления земель и народов, покрывающего территорию от Восточно-
Европейской равнины до северной Азии и Тихоокеанского побере-
жья»72, был революционным образом трансформирован. Классичес-
кая функция идеологии, «имеющей дело с продуманными система-
ми мысли» (А. Я. Гуревич), заключается в известном огрублении и
схематизации сложной и многообразной реальности, придании ей
структурированного вида, который объявляется рационально пости-
жимой и единственно возможной нормой. Излишне говорить, на-
сколько органично было нововведение Татищева для культуры Про-
свещения с его тяготением к систематизации мира и созданию раз-
ного рода классификаций.

Выступая носителем старинного географического мифа об Имау-
се и недвусмысленно считая Урал его частью, Татищев в 1736 г.
предложил прекратить полемику о границе между Азией и Европой
и провести ее по вершинам Уральского хребта. Тот факт, что эта
идея уже нашла отражение в труде шведского ученого Ф. И Стра-
ленберга, изданном в 1730 г., не смущал Татищева, ибо, по его сло-
вам, «...я в 1720-м году в бытность оного Страленберга в Тобольске
при сочинении им ландкарты и в 1725-м в Стокгольме ему совето-
вал сии горы за границу восприять»73. Выбор русского историка
основывался не только на естественно-природной особенности Ура-
ла как водораздела (на это обстоятельство автор обращает внимание
своего читателя в первую очередь). Большое значение имел учет
традиции. Согласно одному ее уважаемому представителю, Помпо-
нию Меле, Танаис, считавшийся практически без исключения всеми
античными и средневековыми учеными восточной границей Евро-
пы, стекает именно с Рифейских гор74. Подобного же мнения при-
держивался и Плиний Старший, на которого как раз и ссылался
Татищев75. Урал же, как мы помним, еще со времен Герберштейна
отождествлялся с Рифеем. Возникшая в сознании историка и гео-
графа XVIII в. последовательность связанных друг с другом геогра-
фических объектов (а точнее, образов) сделала возможным проведе-
ние границы от Дона (Танаиса) на север именно по Уралу Таким
образом, пустота северо-восточного европейского фронтира была
заполнена, а Российской империи была сообщена историческая роль
совмещать в своем территориальном устройстве европейское начало
с азиатским.

Екатеринбург. Фрагмент гравюры. XVIII в.
В отличие от привычных «сибирского царства» или «государ-
ства». азиатская часть России отныне расценивается именно как
«владение», подобное заморским доминионам европейских стран. У
Татищева появляется формулировка «вторая часть Империи Рус-
ской во Азии», а также ратьяснепие: «Понеже Росийская империя
беспрекословно в Еуропс главное, а к тому в Азии владение име-
ет...»76 Одновременно с постулированием дихотомии империи и ее
«остранепной» азиатской «части» (отнюдь не «продолжения», идея
которого появится значительно позднее) повышается и знаковый
статус Уральского хребта. В татищевском перечне «знатнейших и
примечания достойных» гор Уралу отведено почетное первое место.
«Уральские горы суть знатнейшие во всей империи и по признанию
разумеются за те, которые у древних описателей назывались Гипер-
бореи и Рифеи»77. Таким образом, Татищев в своих историко-гео-
графических исследованиях, основанных па прекрасном знании ураль-
ских реалий, с которыми он не раз сталкивался воочию, примирил
сразу несколько традиций: античные сведения о Рифее были атрибу-
тированы как слухи об Урале и Сибири, граница Европы по Дону
была продлена на север по Уральскому хребту, версии же рек-границ
(Кама, Нейва, Обь) были при этом отброшены. Наконец, границей
Европы и Азии был объявлен горный хребет, с которым сами русские
уже давно ассоциировали рубеж Руси и Сибири. Несмотря па то, что
поначалу концепция русского историка встретила много возражений78,
сочетание этих факторов предопределило укоренение версии Татище-
ва в научном и массовом сознании как России, так и Европы79

Вообще заметим, что в XVIII в. оценки Урала становятся более
узко-профессиональными. На этом фоне широкомасштабная исто-
риософская концептуализация Рифея Татищевым предстает скорее
исключением из правила, продолжением традиции прошлого. Не слу-
чайно исследовательский взгляд Татищева ретроспективен: все ос-
новные его аргументы восходят к классическим трудам, а из совре-
менников ученого интересует, пожалуй, один только Стралепберг.
Революционные по своему значению, но тезисно-декларативные за-
метки Татищева, беглые записки дипломатов-путешественников в
XVIII столетии уступают место первым «монографическим» образ-
цам этнографии и историографии, академическим описаниям терри-
тории, содержащим в себе огромное количество сугубо научных све-
дений Устраняющий» взгляд со стороны, который всегда предпо-
лагает известну ю дистанцию между субъектом и объектом наблюде
ния. сменяется «рассматриванием» ландшафта словно через увели-
чительное стекло; решение фундаментальных вопросов уходит в про-
шлое, а па первый план выдвигаются утилитарные проблемы эконо-
мической «пользы» Урала. Во второй половине XVIII в., особенно в
фолиантах академиков И. Лепехина, П С. Палласа и др., Урал обре-
тает тот «горно-металлургический» и «заводской» облик, в котором
ему предстоит существовать в русской словесности вплоть до XX в.

Вместе с тем, в текстах, подобных «Краткому описанию о народе
остяцком» Григория Новицкого (1715), отражалась гипичная для
культуры фроптира деятельность проповедника-миссионера. Распро-
странение русской церковью христианства в среде урало-сибирских
аборигенов подразумевало своеобразное решение проблемы инако-
вости колонизируемых территорий. Крещение аборигенов, приво-
дившее к их конфессиональному отождествлению с русскими, в ли-
тературной и оценочно-идеологической перспективе означало деэк-
зотизацию образа жизни коренного населения, перекодирование «чу-
жого» в «свое». Со временем эта установка стала мертвенно-офици-
озной и превратилась в требование сделать туземца «русским чело-
веком по вере, языку и образу жизни», повлиять на него «в духе
православия, самодержавия и русской народности»80.

Деятельным участником просветительской работы сибирской
митрополии в обском крае в начале XVIII в. был Григорий Ильич
Новицкий, украинец, сосланный в Тобольск по делу гетмана Мазе-
пы. Экспедиции, в состав которой он вошел, сопутствовал указ Пет-
ра 1 от 6 декабря 1714 г., написанный на имя митрополита Феодора
(новое имя Филофея Лещинского, принятое при переходе в схи-
му)81. В монаршем рескрипте Феодору предписывалось «...ехать... во
всю землю вогульскую и остяцкую и во все уезды и в татары, и в
тунгусы, и в якуты, и в волостях их ... кумиры и кумирницы и
нечестивым их чтилища, и то по сему нашему в<еликого> г<осуда-
ря> указу пожечь, а их вогуличев и остяков и татар и всех инозем-
цев божиею помощию и своими труды приводить в христианскую
веру...»82. Г Новицкий оказался не только ревностным исполните-
лем своих обязанностей (после 1721 г. он, надзирая па обращенны-
ми в православие остяками, был ими убит83), но также и самобыт-
ным писателем, сумевшим отразить все трудности предприятия схи-
монаха Феодора, бок о бок с которым, иногда под пулями и под
свист стрел туземцев, он нес евангельскую проповедь до самого «Лди-
сгого окияпа»84.
В сочинении Новицкого, питомца Киево Могилянской академии,
сочетаются две стилистико-тематические тенденции церковно-идеа-
лизирукяцая, некоторые топосы которой находят явные соответствия
в традиции русской апостольской агиографии, и научно-онисатель
пая, которая уже целиком связана с мировоззрением человека
XVIII столетия Этот «гибридный» характер жанрово-поэтической
организации текста сообщает памятнику несомненное своеобразие.

В соответствии с законами русской средневековой книжности
Новицкий создает концептуальное произведение. Крещение остяков
(ханты) и вогулов (манси) вписано автором как в сибирскую облас-
тную, так и в национальную историю. Вводная часть «Краткого опи-
сания» содержит обширный фрагмент из Есиповской летописи, в
котором рассказывается о географии, этнографии Сибири и о том,
как эта земля была завоевана Ермаком. Все эти данные естествен-
ным образом задают исторический масштаб для деяний русских
миссионеров, словно продолжающих дело, начатое еще во времена
Ивана Грозного.

Общенациональный смысл деятельности схимонаха Феодора при-
дается частым упоминанием подвигов Стефана Пермского, проло-
жившего в 70-80-е гг. XIV в. дорогу христианству на Урал. Его фи-
гура словно «мерцает» перед глазами читателя в узловых фрагмен-
тах повествования. Так, мы узнаем, что «сей Остяцкий народ в сия
вселися страны наченше от дни святаго Стефана Великия Пермыи
епископа...»85. Отталкиваясь от позитивно-научного наблюдения о
родстве финно-угорских языков по обе стороны Урала, Новицкий
полагает, однако, что остяки — это именно бежавшие от Стефана
самые закоренелые пермяки-язычники. Когда просветитель парода
Коми «тму нечестия и скверну идолобесия от стран Великия Пер-
мыи начат прогонити, тогда мраком идолским одержимыя Пермя-
не света истинны евангельской благодати Божией бежаша в сия
полуночный страны, укривахуся зде, где и доселе с тмою идолобе-
сия пребиваху»86. Здесь они «сохрапиша неизменно язык свой пермь-
ский»87.

Рассказывая об очередном этапе миссионерской кампании, Но-
вицкий говорит об'истории «юрт», называвшихся Атлым (так у
Новицкого). Местность эта «от повествования древних тамошних
жителей была населенна Пансотником (так! — К А.), кудесником
неким, иже со святым Стефаном, епископом Пермским, препираше-
ся от зловерия своего; последи же побежден в злочестии своем убе-
жа с Перму за Камень, в Сиберскую страну и гу поселяем»88 В жи-
тии Стефана, составленном Епифанием Премудрым на рубеже XIV-
XV вв., естественно, нет пи слова о том, что отпущенный восвояси
Пам-сотник отправился в Сибирь. Здесь Новицкий фиксирует изве-
стное в Тобольской губернии еще в конце XIX в. предание жителей
села Алтыма89, предание, точно соответствующее его общим истори
ческим подходам, а, быть может, в чем-то эти подходы и обусловив-
шее Как будто в продолжение темы этнограф пишет о том, что и
среди остяков появился свой Пам — «мал, черп, худ, толико же
злонравен, яко всих отврати лестию своею противно уклопитися»80.
Вскоре, однако, и он был побежден силой христианской проповеди,
как и его «предшественник» более трех веков назад. Этимология
этнонима «остяк» разъясняется в той же историософской перспек-
тиве По мнению Новицкого, остяки были так названы русскими,
поскольку, убежав из Перми, они стали «аки бы останки» языческой
старины на Урале и в Сибири91.

Итак, вся система упоминаний о подвиге св. Стефана призвана
создать эффект исторической преемственности апостольской мис-
сии Феодора по отношению к первым шагам русской колонизации
востока, ознаменовавшихся просветительской деятельностью пермс-
кого епископа. Это столь недвусмысленно выраженное в произведе-
нии чувство истории существенным образом корректирует образ
повествователя, не позволяя ему превратиться в отстраненного на-
блюдателя-фактографа, любая идеологическая установка для кото-
рого — помеха, искажение объективной действительности. Напро-
тив, писательская позиция Новицкого, как видим, всецело способ-
ствует вторжению идеологического начала. Впрочем, и здесь есть
исключения: ни одна из взаимодействующих тенденций построения
текста не преобладает безусловно.

При всем том, что остяки характеризуются Новицким как народ
«в житии своем нерадив, необычен... прост и гражданства всякого
чужд», тем не менее он «подобен лицезрением красоте народом ев-
ропейским; ниже бо зверообразен, ниже коего черностию одержим»82.
Позднее все-таки говорится, что остяк «звероподобен», однако
именно своим «нравообычаем»83. Двойственность этих оценок не-
сколько трансформирует безапелляционные средневековые опреде-
ления сибирских аборигенов как «зверообразных людей»84.

Обусловленное ть авторской установки культурно-идеологическим
контекстом XVIII в. подчеркивается тем обстоятельством, что осве
щение нравов туземцев Новицкий начинает именно с вопросов «граж-
данства». Его отсутствие — корень всех зол. «Обще же все никаких
писмен и учения не имеют, ниже прыем.тют, сего ради ниже уста-
новления какова, ниже законоположения содержать»95. Но при этом
опять-таки аборигены «содержат ... твердое основание естествепнаго
закона, междоусобное друголюбие. <...> Но сей народ остяцкий доб-
ре храпящи естества закон и многия на сем утверждаху добродете-
ли, не слышится убо между има крадеж, убийства и иных обид друг
другу содеваклцих...»96. Просветительский пафос доброго от приро-
ды дикаря вторгается даже в описание языческого культа медведя,
хотя в целом эта тема подана еще с церковных позиций. Клятва на
коже животного кажется Новицкому, с одной стороны, «хитростию
диаволскою», однако с другой — «попущением Божиим», «а не дей-
ствием сатанипым: зане сей разоритель истинны, а не блюститель
оныя, а таковая страсть удержаваше от всякия лжи и неправды их
зане Господь и в языцех понуждаше истипну»97.

Все это резко контрастирует с описаниями «сыроядцев» в офи-
циозно-церковных памятниках, подобных той же Есиповской лето-
писи или Житию Стефана Пермского, где «пермяне» до крещения
являют собой средоточие зла, а после — пример образцовой паствы.
Собственно, подобное дуальное понимание человека как раз и дела-
ло невозможным этнографический экскурс: деталь языческого быта
может попасть в текст лишь тогда, когда этому быту сообщается
хотя бы минимальная ценность. В этом отношении Новицкий — уже
человек новой эпохи. Заведомо более толерантное его отношение к
аборигену создает предпосылку для изучения, а не только обличения.
Миссионер соединяется в авторе с исследователем. В текст входят
нейтральные в оценочном плане зарисовки семейной жизни, эконо-
мики, кулинарии туземцев. Обличительная интонация возвращает-
ся к Новицкому при освещении излишеств остяков, ввергающих их
в «неизцельный недуг», который «живу человеку гнилостию снедает
уста, нос, ноги, и многим все тело...»98. Хаос брачных отношений,
«преизлишнее женорачительство» туземцев подводит автора к раз-
делам «О злочестии идолопоклонепия», а затем «О начале благоче-
стия и о искоренении идолопоклонепия ..», в которых миссионер
снова берет верх над этнографом.

Новицкий прекрасно отдает себе отчет в том, где осуществляется
его миссия. В текстах подобного рода географический детерминизм
обязателен — в этом мы уже могли убедиться, приведя в пример
неподдельный интерес Новицкого к сибирскому летописанию. Пер-
вая глава сочинения начинается с обсуждения проблемы границы
между Европой и Азией. Новицкий присоединяется к распростри
ценной в XVII в. версии границы по Оби. Тобольск, начальная точ-
ка путешествия, следовательно, «еще в Европе содержится»99. Это
«еще» чрезвычайно показательно. Автор явственно ощущает себя на
последнем рубеже цивилизации, его взгляд обращен в совершенно
неведомый мир: в первой 21 строке «Предисловия ко читателю»
четыре раза повторено слово «удивление», два раза «странный», по
разу «чудеса» и «чудный», а еще есть «дивный», «неудобный», «не-
сносен», «ужасный», «зловредителен», «нестерпимый», «неудобь
носимая». Характерно, что и сами остяки предстают как народ «пос-
ледний от людей всего мира»'00. Все эти факты свидетельствуют о
подспудно сохраняющейся в сознании автора архаичной идее рели-
гиозной (в данном случае религиозно-государственной) регламента-
ции хаотического мира непредсказуемой периферии, идее, традици-
онно приурочивавшейся к сибирско-уральскому хронотопу текстов
национальной литературной традиции.

Написавший свое исследование об обских самоедах (ненцах)
в 1772 г. Василий Федорович Зуев, будущий академик, был более
сдержан, чем Новицкий, в выражении своей авторской экспрессии
по поводу объекта описания. В. Ф. Зуеву, изучавшему аборигенов
по заданию II. С. Палласа, не довлела миссия христианского пропо-
ведника, он стремился не изменить образ жизни туземцев, но только
осветить их правы и обычаи. Перед нами, таким образом, возникает,
по существу, первый пример отстраненно-научного отношения ис-
следователя к своему специфическому «материалу». Вместе с тем
эта отстраненность была категорией, мыслящейся скорее в идеале,
на практике оценочный слой работы В. Ф. Зуева без труда отделяет-
ся от фактографии и позволяет характеризовать автора как типич-
ного представителя культуры Просвещения. Руссоистский образ
«наивного дикаря», чья непосредственность является укором изощ-
ренной и лживой «цивилизации», В. Ф. Зуеву пока еще неизвестен.
Автор исходит из более архаичной, скорее классицистической идеи
о первобытности как господстве хаоса и предрассудков; в этом смысле
его концепция является светской разновидностью установки Г. Но-
вицкого. Различные в своих культурных основах, они, в общем, до-
статочно близки по структуре. И там, и здесь оценка является мо-
ментом остранения описываемого обьекта.
В «Описании живущих Сибирской Губернии в Березовском уез-
де иноверческих народов Остяков и Самоедцов» (так называется
сочинение Зуева) сохраняется крайне архаичный мотив: географи-
ческая отдаленность от очагов цивилизации означает большую ди-
кость обитающего там человека. Гак, если «остяки и самоедцы» «со-
единяются уже и с российскими народами», то они, по мысли учено-
го, «более обходясь с русскими, более приняли их обыкновений и
поступок и не столь, напротив того, глупы и необходительны, как
прочие»10'. Эти «прочие», в свою очередь, вызывают в сознании ав-
тора не менее архаичный параллелизм полулюдей-полузверей. «...Пос-
ледние, ближайшие к северу самоедцы, коли можно назвать дикими
зверьми, то в сходствен пости едва ошибиться можно ...»,ог. Установ-
ка исследователя, носителя европоцептричного мировоззрения, яв-
лена в этих примерах со всей очевидностью.

Более современный подход Зуева заметен в вопросе о происхож-
дении аборигенов. Новицкий, как мы помним, видел в остяках «ос-
танки» язычников, бежавших за Урал от Стефана Пермского. Зуев,
приводя аналогичную версию происхождения самоедов «от татар,
когда славной разбойник Ермак, разоряя Сибирь, рассеял весь род
татарский по незнакомым сим местам», оспаривает ее и предполага-
ет, что «совершенно за лучшее б их причесть к роду неведомых
прежде бывших в тех местах народов»103. Допуская связь ненцев с их
предшественниками, древними автохтонами Севера, исследователь
дает в целом более сложную картину этногенеза и преодолевает
мифопоэтический схематизм средневековой историософии, предста-
вители которой любили возводить народ к деятельности одного кон-
кретного отца-основателя или к какому-то историческому эпизоду,
или далее, к библейскому сюжету о разделении земли между сыно-
вьями Ноя

Чрезвычайно острапяющим моментом в произведении Зуева яв-
ляется описание гигиены и кулинарии самоедов. Освещая эту тему,
автор не жалеет красок и утверждает, что «сие свинское житие каж-
дому покажется невероятным»10'1. Здесь в текст вторгается столь ха-
рактерная для просветителя-неофита бессильно-негодующая инто-
нация: «Уже сил моих недостает к уверению читателя порочить вов-
се гнусное сих диких народов состояние, которое не в одном их
житии состоит, по и в самой пище, от которой вся жизнь человечес-
кая зависит»105 Пределом острапепия является на первый взгляд
нейтральное замечание, что «ихняя пища им здорова»106. В пресуп-
позиции здесь содержится допущение принципиального различия
не только культурных физиономий, но самой физиологии «просве-
щенного» человека и «дикаря»107. Действительно, подчеркивает Зуев,
«привычка... сделала их совсем особливым людей родом...»'°8, а нео-
быкновенная нечувствительность организма дала явные преимуще-
ства перед русскими: «...остяки и самоедцы, презирающие мысли
болезненные, более спасаются, нежели русские, которые о всякой
болезни с опасностию много думать привыкли»'09. Интересно, что
предпосылка положительного отношения к «иному» дана здесь не
как результат его ассимиляции и уподобления «своему» (это само
собой предполагалось, скажем, миссионерской деятельностью), а как
следствие остраняющих оценок, которые, как видим, могут подразу-
мевать далеко не только обличение.

Описание языческих культов начинается с типичной для XVIII в.
посылки о хаосе беззакония среди аборигенов, между которыми «у
всякого человека почти свой закон в своем чуму особливой»"0. «Заб-
луждение», «глупость» и «дурачество» являются авторскими ремар-
ками, сопровождающими живописание идолопоклонничества. Неиз-
бежно затрагивая тему шаманизма и в полном соответствии с раци-
оналистической картиной мира определяя шамана как «обманщи-
ка», Зуев делает тем не менее важную оговорку: «...Однако мы хотя
и почитаем их невежество обманом, по они, верно, не от хитрости,
по от заблуждения это делают и сами тому ж не неверят»'". Конста-
тация не просто искусного притворства, но веры шамана в свой дар
со временем трансформируется в первые представления о специфи-
ке мифологического мышления. Этот аспект научной позиции Зуева
принадлежит уже культурному мировоззрению нового времени.

Сочинения Г. И Новицкого и В Ф Зуева, написанные па род-
ственном материале и располагающие сходными выводами, при всех
своих различиях демонстрируют одну особенность: нарочитое, вы-
раженное при помощи целого набора приемов дистанцирование ав
тора относительно описываемой этнографической реальности. От-
чуждение писателя-просветителя от аборигена русских восточных
колоний было даже большим, чем в XVII веке, когда в литературе
еще господствовал церковный официоз. В начале колонизации Си-
бири сам факт крещения «сыроядцев» означал, с точки зрения лето-
писца, их уподобление русским. Так, Савва Есипов, давший в экспо-
зиции своего произведения отталкивающую картину жизни племен,
которые «закона не имеют, по идолом покланяются»"2, подытожил
свой рассказ словами о триумфальном распространении христиан-
ства в Сибири («и мнозии иевериии уведевше християискую веру,
крестишася ... и от неверия бысть верни»”3). Понятно, что всякая
необходимость в экзотических мотивах теперь исчезает. Решение
проблемы «другого» происходит у Есипова в рамках христианской
картины мира, располагающей специфическим космополитизмом,
обоснованным апостолом Павлом в его послании к римлянам (Рим.
10:12). Культура XVIII в. осложняет ситуацию конфессиональной
экспансии на восток идеей заведомого различия цивилизации и «ди-
карства», в итоге ожидаемое в рамках эволюционистской доктрины
исторического процесса усиление унифицирующих тенденций ока-
зывается не столь очевидным, а в конце XVIII в., в результате уч-
реждения паместпичеств, Сибирь и вовсе преображается в маска-
радное «колониальное царство» со своим столичным городом, гер-
бом и денежной единицей”4. Численное доминирование русских в
Сибири, обозначившееся еще в начале столетия”5 и только нарас-
тавшее в течение всего XVIII в., было проигнорировано властью,
будто специально сконструировавшей «свой» колониально-экзоти-
ческий мир.

Примечания

' < Ядринцев Н М > Причины предубеждений к Сибири (б/подп.) // Восточное
обозрение. 1883. № 7 С. 2.

' Гончаров И. А. Собр соч.: В 8 т Т. 4 М . 1979 С. 169

1 Алексеев М П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и
писателей Введение, тексты и комментарий XIII-XV11 вв. 2-е изд. Иркутск. 1941
С ХХ ХХ1

’ Там же. С. XXIII

’ См. Архипова Н II, Ястребов Е. В Как были открыты Уральские горы Сверд-
ловск, 1990 С 9-11. Л. А. Ельниикий реконструировал сложную историю сначала
расподобления Рифся и Кавказа в VT-V вв. до н э., а затем их включения в комплекс
позднеантичных представлений о Тавре и Имаусе. См.: Ельницкий Л. А. Знания древ-
них о северных странах М , 1961 С 38, 57, 60-61, 180- 181, 201, 206.

6 Алексеев М П Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и
писателей. С. XXIII

’ Водолазки» Е Г Всемирная история в литературе Древней Руси (на материале
хронографического и палейного повествования XI XV веков) Munchen, 2000. С 99

“ Анучин Д. Н Рельеф поверхности Европейской России в последовательном
развитии о нем представлений // Анучин Д Н, Борзов А А. Рельеф европейской
части СССР М, 1948 С 36.

9 Литературные памятники Тобольского архиерейского дома XVII века / Изд
подг Е К Ромодановская и О. Д Журавель Новосибирск, 2001 С. 20.

Страбон. География. Л , 1964 С. 466.