новый
МИР

9
1970

НОВЫЙ МИР
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО - ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
№ 9

Год издания XLVI

ОРГАН

СОЮЗА

П И С А I É Л Е И

Сентябрь, 1970 г.

СССР

СОДЕРЖАНИЕ
МАКСИМ ТАНК. Новые стихи. Перевел с белорусского Яков Хелемский
СЕРГЕЙ НАРОВЧАТОВ. О главном, стихотворение
БОРИС ВАСИЛЬЕВ. Иванов катер, повесть. Окончание
ЕФИМ ДОРОШ. Пятнадцать лет спустя. Деревенский дневник. 1967
И. ИСАКОВ. Каспий, 1920 год. Из дневника командира «Деятельного».
Окончание
74
Американская поэзия протеста, стихи. Перевели с английского Петр Вегин,
Валерий Минутин, Ю. Школенко
102
ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ. Мои позывные — RAEM

Стр.
3
6
7
39

НО

ПУБЛИЦИСТИКА
А. ВОЛКОВ. «Работа на себя»

156

ПУБЛИКАЦИИ И СООБЩЕНИЯ

К. ГРИГОРЬЕВ, Б ХАНДРОС. Эммануил Казакевич и генерал Выдриган
(История одной переписки)
168
ОТКЛИКИ И КОММЕНТАРИИ
Л. ЧЕРНАЯ. Три биографии Вернера фон Брауна

188

В МИРЕ ИСКУССТВА

Л. АННИНСКИЙ. Сбывшееся предчувствие. Из опыта советского кино

194

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Ю. КУЗЬМЕНКО. Человек творящий. Статья первая
И. ПИТЛЯР. «Ты — репортер жизни...» (К 100-летию со дня рождения
А И. Куприна)
С. ФРЕЙЛИХ. «Несказанное, синее, нежное...» (Этюды о Сергее Есенине)

219

248
256

(См. на обороте)

ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ИЗВЕСТИЯ СОВЕТОВ ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ СССР»
Москва

СОДЕРЖАНИЕ (окончание)
Стр.

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

260

Литература и искусство

Ал. Михайлов. Подвиг
Рассказы романиста.

века.— Р. Орлова.

Сабурбия.— Эдуард

Бабаев.

Политика и наука

272

И. Матюшина. Комментарий к ленинской статье.— С. Долецкий. Мысли,
которые рождает книга доктора Спока.

КОРОТКО О КНИГАХ — Г. Павлова.— Нора Аргунова. Песенка Са­
вояра. ♦ А. М а й к а п а р.— А. Б. Гольденвейзер. Статьи, материалы,
воспоминания. ФВ. Портно в.— Поль Верлен. Лирика. ♦ Ал. Грин­
берг.— Осип Пятницкий. Избранные воспоминания и статьи
284
КНИЖНЫЕ НОВИНКИ

287

МАКСИМ ТАНК
★

НОВЫЕ СТИХИ
С белорусского
* *
*

Пожалуй, ни одна из королевских династий
Не может соперничать в долговечности
С тем бессмертным мужицким родом,
Чей трон состоял из простого лемеха,
Подпертого косой и серпом,
Топором и навозными вилами.

Пожалуй, ни одна история
Коронованной фамилии
Не может соперничать с летописью
Моей мужицкой династии.
Ее строки начертаны головешками
Сожженных помещичьих имений,
Стиснутыми кулаками,
Тяжелыми, как гнев.
Ее авторы, не зная грамоты,
Вместо подписей поставили крестики.

Палачи вырывали не раз
Страницы из этой летописи,
Перечеркивали историю рода
Плетьми и штыками,
Но строки ее,
Словно кровь сквозь бинты,
Проступают сквозь борозды пашни,
Сквозь мои бессонные песни.
* *
*

На весах озер
Взвешиваются рыбачьи лодки,
Перелетные облака
И птицы.
Г

МАКСИМ ГАНК

4

На чашу озера Мястра
Легла грозовая туча.
И оно слегка опустилось.
Потом на озеро Нарочь
Легла чеканная тень
Партизанского обелиска.
И она перевесила.

Так постоянно качаются чаши озер
Под радугами и тучами,
Под звездами и солнцем.
Сколько раз на этих весах,
Безошибочных и чутких,
Взвешивались —
Мое сердце,
Мои мысли,
Мои строки.
* *
*

Эта земля
Ничем не балует.
Когда поедете по нашим местам,
Передние колеса
Могут захлебнуться болотом,
Задние — поперхнуться песком.

Когда начнете пахать,
Плут может извлечь из почвы
Замшелый валун
Или гром позабытой мины.
Если захотите поставить дом
И станете валить строевые сосны,
Ваш топор будет в зазубринах <
От пуль, засевших в каждом стволе.

Глядя со стороны,
Трудно, пожалуй, понять,
Отчего, прощаясь, каждый из нас
Берет с собой горстку
Тревожной этой земли.

ОПТИМИЗМ
Я прочитал предания
О сотворении света
И пророчества
О его конце.
Невесело стало.
Но я вспомнил,
Что в школе нас учили:
«Материя пребудет вечно».

НОВЫЕ СТИХИ

5

Кажется, я на пятерку
Сдал этот самый урок.
Но я и сегодня
Не перестаю
Удивляться вечности.

Идя на работу,
Я на всякий случай скупаю
В магазине игрушек
Для знакомых малышей
Всевозможные кубики,
Складной алфавит,
Сборный конструктор —
Всё, из чего ребята,
Наделенные пылкой фантазией,
Если понадобится,
Всегда сумеют
Сотворить удивительный мир
Не хуже нашего.

Откуда в тебе столько радости,
Что и я начинаю смеяться?^
Откуда в тебе столько грусти,
Что и я впадаю в отчаяние?

Откуда в тебе столько света,
Что я и в ночи тебя вижу?
Откуда в тебе столько мрака,
Что и днем, как слепой, блуждаю?
Перевел Яков Хелемский.

СЕРГЕИ НАРОВЧАТОВ

О ГЛАВНОМ
Не будет ничего тошнее,
Живи еще хоть сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.

Стою в намокшей плащ-палатке,
Надвинув каску на глаза,
Ругая всласть и без оглядки
Все то, что можно и нельзя.
Сегодня лопнуло терпенье,
Осточертел проклятый дождь,—
Пока поднимут в наступленье,
До ручки, кажется, дойдешь.

Ведь как-никак мы в сорок пятом,
Победа — вот она! Видна!
Выходит срок служить солдатам,
А лишь окончится война.
Тогда — то, главное, случится!..
И мне, мальчишке, невдомек,
Что ничего не приключится,
Чего б я лучше делать смог.
Что ни главнее, ни важнее
Я не увижу в сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.

БОРИС ВАСИЛЬЕВ
★

ИВАНОВ КАТЕР
*
Повесть

У

Никифорова дома Иван остановился. Переложил кулек с конфе­

тами в левую руку, правой долго вытирал мокрый лоб: никак не
мог решиться постучать в эту до трещинок знакомую дверь.
— Можно, хозяева? — ненатурально бодро крикнул он, заглянув
в маленькие темные сени.
В доме было тихо. Иван прошел внутрь, нащупал вторую дверь —
в комнаты,— постучал. Опять никто не ответил, и он открыл эту дверь,
и еще раз — все так же бодро — спросил:
— Можно, что ли?
— Кто? — спросили из-за перегородки.
— Я, Бурлаков.
Иван прикрыл дверь и старательно вытирал ноги. Он узнал по голо­
су Федора, хотя голос этот и показался ему странно приглушенным.
Федор больше ничего не говорил, и Иван все тер и тер подошвы о ста­
рый, грязный половик. С печи, не мигая, смотрели четыре глаза: стари­
ки, не шевелясь, сидели там и молчали, как сычи.
— Ну, входи, раз пришел,— с неудовольствием сказал Федор.—
Чего ты там?
Иван поздоровался со стариками, но они не ответили. Он прошел
в комнату: Федор полусидел на кровати, обложенный подушками. На
коленях у него лежал лист фанеры, а на нем — пузырек с клеем и стопка
исписанных ученических тетрадей. Сбоку, у стены, спал ребенок.
— Здравствуй,— угрюмо сказал Федор.— Ну, что скажешь?
— Да вот...— Иван растерянно развел руками.— Навестить решил.
Детишкам гостинца...
— Гостинец?..— Глаза Федора странно блеснули, он даже припод­
нялся на локтях, стараясь рассмотреть, что именно положил Иван
на стол.— А мне гостинца не захватил? Нет?
— Ты что это, Федя? — с испугом спросил Иван.— Что, худо? Ты
лежи, лежи...
— Восемь пудов поднимал,— задумчиво и спокойно
перебил
Федор.— Восемь пудов. А теперь—вот!..— Он подкинул в воздух ис­
писанные фиолетовыми каракулями листы.— Вот, видал? Кульки клею.
Копейка — кулек. Кто виноват, а? Молчишь?.. За славой все гнался.
Получил славу? Тебе, хромому черту, хорошо: ты один, здоров, как бык.
А у меня — семь ртов. А я — кульки клею. Кулечки — малину прода­
* Окончание. Начало см. «Новый мир» № 8 с. г.

8

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

вать. Заработок — ровно на «Байкал». И то спасибо, свояк помог. Все
занятие, артель «напрасный труд»...
В сенях хлопнула дверь. Федор рванулся.
— Кто?
— Да я, я, господи,— устало и безразлично сказала Паша. Вошла
в комнату, увидела Ивана, качнулась, прислонилась к косяку и тихо
сказала — Здравствуйте, Иван Трофимыч...
— Принесла? — заглушив Иванов ответ, нетерпеливо спросил Федор.
— Принесла,— сказала Паша и достала из кошелки четвертинку.—
Вот, Иван Трофимыч, все, что даете мне, на водку уходит. Каждый день
требует. Каждый божий день...
Она опустилась на стул, все еще держа четвертинку в руке.
— Ну?.. Давай, ну?..— зло и беспокойно закричал Федор.
— А что делать, а? — тихо продолжала Паша, не обратив на него
внимания.— Ведь криком кричит от боли, исходит весь. А выпьет —
вроде легче.
— Яд ведь,— сказал Иван.— Губишь ведь, Прасковья, опомнись.
— Знаю,— покорно согласилась она.— Врач специально предупреж­
дал: ни капли.
— Ну, давай, чего болтаешь?..— грубо закричал Федор.
— Зачем же ты... — начал Иван.
— А что делать? — опять спросила она.— Вы крики его послушай­
те, хоть раз послушайте. Ведь Ольку уже напугал: плачет она ночами,
дергается. Ну, что делать, Иван Трофимыч, ну хоть посоветуйте...
— Давай, зараза!..— крикнул Федор.— Давай, а то такой концерт
устрою...
Иван шагнул к столу, взял из рук Паши бутылку, все до капли вы­
лил в большую эмалированную кружку.
— На!..— Он резко сунул кружку Федору.— Пей!.. Ну?..
Федор взял кружку, но пить не стал. Глядел исподлобья: кружка
дрожала в руке, водка выплескивалась на детские тетради.
— А ведь был мужик,— тихо продолжал Иван.— Восемь пудов под­
нимал. Характер имел.
— Раздавило меня...— опустив голову, сказал Федор.— Как червя,
раздавило...
— Гляди, до чего семью довел, гляди, глаза не прячь!.. Старики на
печке шевельнуться боятся, девчонка по ночам плачет, Паша — тень
одна осталась. А ты все куражишься, Федор, все ломаешься, безобраз­
ничаешь...— Он закурил, отошел к окну. Крикнул, не оглядываясь: — Ну
пей, чего дрожишь? Пей при госте один, если уж и мужика в тебе
не осталось!..
Тишина стояла в доме. Ворохнулся на кровати ребенок, почмокал
сладко губами и затих. У стола плакала Шаша, а Федор не поднимал
головы.
— Паша, слышь-ко,— вдруг тихо сказал он.— Ты, это... Ты рюмки
бы подала, что ли...
— Федя!..— выкрикнула Паша и, рухнув к ногам мужа, судорожно
обняла их.— Федя! Феденька!..
Федор гладил ее по голове и, шмыгая носом, отворачивался: не хо­
тел, чтобы видели слезы.
— Ну, что ты? Ну, Паша? Ну, неудобно: гость пришел, а ты... Дай­
ка нам рюмочки лучше. Рюмочки, огурчика...
— Сейчас. Феденька, сейчас,— с торопливой готовностью сказала
Паша, вставая.
Всхлипывая и ладонями вытирая слезы, прошла на кухню. Иван

ИВАНОВ КАТЕР

9

молчал. Федор повозился, то ли устраиваясь поудобнее, то ли от сму­
щения. Сказал:
— Не сердись, Трофимыч. Не выдержал. Жалко себя стало, силы
своей...— Он помолчал.— Ты знаешь... Знаешь, в суд я подал.
— Знаю.
— Ну, вот...— Федор вздохнул.— Затаскают тебя, поди.
— Меня-то ладно.— Иван потушил окурок, вернулся к Федору.—
Меня-то ладно, Федя. Тут хуже дело получается. Так получается, что
работяг ты премии лишишь. Квартальной премии. А ведь они-то ни в чем
перед тобой не виноваты.
— Как?
— На первое место по району вышли. А если суд, то, сам пони­
маешь, срежут. Знамя-то еще, может, оставят, а премию...
Вошла Паша, принесла две рюмки, тарелку с огурцами.
Мужчины молча чокнулись, несколько торжественно выпили. Федор
сунул в рот огурец, сказал деловито:
— Надо, Паша, к Ефиму Лазаревичу сходить и забрать назад то
заявление.
Паша молча посмотрела на Ивана.
— Это свояк нам затмение устроил,— виновато улыбнулся Федор.—
Хорошо, до позора дело не дошло. Сходишь, Паша?
— Схожу.
— Ну, молодец,— с облегчением вздохнул Федор.— Умница ты
у меня и душа добрая. Будь здоров, капитан, и не сердись: тошно мне,
знаешь...
И вновь Иван уходил со смятением в душе. Шел, глядя под ноги,
не узнавая встречных, пытаясь понять, не слишком ли дорогой ценой за­
платил он, не пустив в Волгу прорвавшийся лес. Ни до чего он так
и не додумался, но твердо понял, что не успокоится, пока хоть маломальски не наладит Никифоровым жизнь...
«Волгарь» по-прежнему бегал по затону, но Иван, занявшись дела­
ми Федора, меньше бывал на катере, и Сергей один мотался из конца
в конец. Намотавшись за день, вечером аккуратно шел на занятия:
кажется, ему даже нравилась эта непомерная нагрузка. Он был общи­
тельнее Ивана, быстрее сходился с людьми, и вскоре само собой получи­
лось, что его фамилия стала чаще упоминаться на летучках, чем фами­
лия законного капитана «Волгаря».
В субботу Иван побежал в местком: Пронин тянул с решением
о ссуде. С утра катер нарядили тащить воз, и Еленка решила устроить
генеральную приборку. Долго мыла кубрик, выколачивала на корме
одеяла, морила клопов, которые нет-нет да и появлялись на катере.
Сергей посмеивался:
— Смотри до дыр не промой!
Еленка сухо глянула — они почти не разговаривали — и принялась
за трап. Выскребла каждую ступеньку, начала протирать перила и вдруг
остановилась: на перилах химическим карандашом были выписаны три
имени: «ЛЮСЯ, КЛАВА, ВАЛЯ». Еленка хорошо знала этих девчонок —
молоденьких кубометристок с запани. Знала и молву, которая ходила
по поселку о трех подружках, зазывно голосивших двусмысленные
частушки субботними вечерами. Глянула снизу на широкую спину Сер­
гея, ссутуленную над штурвалом, усмехнулась и перенесла тряпку
повыше.
В воскресенье Иван надел выходной костюм, сказал, ни к кому не
обращаясь:
— К Сашку схожу.

10

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

Полез наверх, налегая на поручни. Сергей догнал его уже на палубе:
— Когда вернешься?
— А когда надо?
— Догадлив ты, капитан,— заулыбался Сергей.— Ну, часам к семи,
думаю.
Иван коротко кивнул и похромал к носу. Сергей последил, как
неуклюже перебирался он на затопленную баржу, как, сильно раскачи­
ваясь, шагал к лестнице, ведущей в поселок: по тропинке он больше уже
не поднимался.
Еленка убирала со стола. Сергей помолчал, прикидывая, как начать
разговор: отношения были сложными.
— Как день провести думаешь?
— Мешаю, что ли? — не оглядываясь, спросила она.
— Почему мешаешь? Наоборот, предложение имею.—Он замолчал,
но она продолжала так же медленно, старательно вытирать стол.— По­
едем на острова?
— Вдвоем?
— Шестеро поедем. Компанией.
— Лишняя я в вашей компании.— Еленка прошла в свой закуток,
грохнула кастрюлями.
— Глупая.— Он вдруг шагнул, крепко обнял. Она рванулась, но он
не отпустил. Зашептал в ухо: — Разве тебя забудешь?
— Пусти.— Она мягко высвободилась.— Не надо. Прошу тебя.
Пожалуйста.
В тоне ее было что-то такое, что он сразу перестал настаивать.
— С радостью бы с тобой вдвоем на острова уехал, но — догово­
рился, неудобно. В одиннадцать ребята из рыбнадзора придут. А потом
за девчонками заедем. Ну, гуляют ребята с ними, ну, как тут отвер­
тишься?..— Он помолчал.— Поедем?
— Было бы куда уйти, Сережа,— ушла бы, не оглядываясь...
Гости прибыли точно. Красный, конопатый капитан катера рыбо­
охраны нес заботливо упакованную от посторонних глаз выпивку и аво­
ську отборных, еще живых лещей. Быстрый, цыганистого вида инспектор
притащил завернутый в мешковину предмет:
— Тебе, Сергей.
Сергей развернул: это была новая сеть с крестовиной и растяжками:
люлька. Мелкоячеистая, почти на три метра.
— Ну, теперь с рыбкой будем! — радостно сказал Сергей.— Те­
перь— порядок!
Девчонок было двое: Люся и Клава. Худенькая, с лисьим личиком
и тонкими, как палки, ногами Люся с визгом бросилась на шею крас­
норожему здоровяку-капитану. Сонная, круглая, как арбуз, Клава дер­
жалась степенно: подала каждому руку, покивала и уселась на мотор­
ный люк, подобрав толстые губы.
Сергей гнал катер к островам, мужчины держались в рубке: были
они женатыми, и хоть семьи их жили далеко отсюда, все же побаива­
лись молвы.
У дальнего островка Сергей причалил. Мужчины развели костер
на мягком, прогретом солнцем песке. Потом дружно, в шесть ножей чи­
стили рыбу.
За обедом мужчины поили девушек портвейном, много было шуток
и смеха. Еленка совсем было оттаяла, но тут угрюмый инспектор начал
скучно тискать равнодушную Клаву. Рыжий захохотал, хлопнул верт­
лявую Люську:
— Гуляем девки!..
Сергей по-хозяйски потянулся к Еленке, но она резко вскочила,

ИВАНОВ КАТЕР

11

отбила руку и, спрятав глаза, кинулась на катер. Прикрыла дверь, спу­
стилась в кубрик и вдруг расплакалась, упав на диван.
Когда успокоилась, голосов уже не было слышно: гости то ли дре­
мали, загорая на песке, то ли ушли в глубь острова. Еленка напряженно
прислушивалась, пытаясь угадать, где они сейчас, но в кубрик доносил­
ся только плеск воды, шуршащий перекат камыша да резкие крики чаек.
Потом грохнули по палубе шаги, и на трапе показался Сергей: он нес
бутылку вина и тарелку с конфетами.
— Подлизываться пришел,— улыбнулся он.
— Где они?
— Гуляют,— он хохотнул, не удержавшись.— Природа, Еленка,
своего требует.
— Женатые ведь.
— А что им, убудет, что ли?
— И ты таким будешь, когда женишься?
— Я-то? — Сергей налил вина, хлебнул.— Это смотря на ком же­
нюсь. Если муж налево свернул, так в том, Еленка, жена виновата.
— Жена всегда виновата.
— Ну, не скажи. Вот у меня кореш в Саратове...— Он вдруг за­
молчал, точно вспомнив что-то.— А ты чего не пьешь? Веселей гляди,
матрос! Чего там, мир ведь, а?
А глаза никак не хотели улыбаться. Холодные и колючие, жили они
отдельно от него — шумного, подчеркнуто веселого.
— Фальшивый ты.— Еленка вздохнула.— Ох, какой же ты фаль­
шивый!
— Ну, что там — фальшивый, фальшивый. Какой есть...
Гости вернулись к ужину: усталые, равнодушные, далекие друг от
друга. Мужчины держались особняком: капитан усердно скоблил тол­
стую можжевелину с хитро загнутым корнем; инспектор лег в тень, при­
крывшись от мух рубахой. Сергей помогал женщинам с готовкой, таин­
ственно подмигивал, ухмылялся. Еленка злилась, но молчала. Улыба­
лась, пряча злые глаза, все снесла и выпросила-таки крепкую можжеве­
ловую палку.
— Это — вам,— сказала она Ивану вечером, когда они остались
одни в кубрике.— Не знаю, может, коротка.
Иван взял палку, примерил:
— В самый раз.
Равнодушно поставил в угол, начал стелить постель.
— Вы простите меня, Иван Трофимыч,— еле слышно сказала
Еленка.
На секунду он замер, завяз в рубахе. Сказал глухо:
— Ты бы вышла. Раздеваюсь я.
Еленка качнулась, прижала руки к груди. Спотыкаясь, взбежала
по трапу.
Иван лег к стене, закрыл глаза. Может, надо было шагнуть к Елен­
ке, шагнуть и обнять, и все бы вернулось, но он сразу же прогнал эту
мысль.
Он отрезал Еленку, отрезал по самому сердцу. Нет, совсем не за то,
что она в запальчивости наврала ему, не за ложь — за правду: она про­
сто жалела его.
Утром встал с глухой, уже привычной головной болью. Поднялся на
палубу: на корме Сергей собирал новую люльку. Иван тупо посмотрел
на широко раскинутую сеть:
— Что это?
— Подарок.—- горделиво улыбнулся Сергей.— Кончилась наша ку­
старщина, капитан.

12

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Закона не знаешь?
— Законы, капитан, для дураков пишут. Для дураков да для судей,
когда эти дураки попадаются.
Иван метнулся в кубрик. Выскочил оттуда, молча отстранил Сергея
и полоснул по сети остро отточенным ножом.
— Ты что?
— А я — дурак,— запинаясь от ярости, сказал Иван.— Тот дурак,
для которого законы пишут.
И опять широко, уже не примериваясь, резанул сеть.
— Не смей!..— Сергей, не рассчитав, с силой толкнул капитана.
Иван отлетел к борту, ударился о леер. Нож, выскользнув, упал
в воду. Иван тяжело поднялся, шагнул к сети, скомкал. Сергей ухватил­
ся за другой конец:
. — Рыбинспектор дал. Понятно тебе?.. Сам дал, лично!..
— Не дам!..— Иван, задыхаясь, рвал сеть к себе.— Не позволю!..
— Моя сеть, ясно? Мне подарили! Мне, ясно? .
Тяжело дыша, они почти упирались лбами. Сергей был здоровее
и помаленьку, по частям перетягивал сеть, мотая Ивана по всей корме.
— Оставь! Слышишь?.. Добром прошу,— бормотал он.
Иван вдруг бросил сеть и, схватив с палубы тяжелую крестовину,
далеко швырнул ее в воду.
— Вот так-то, Прасолов. Так-то лучше будет. Спокойнее.
— Твою мать...— сквозь зубы выругался Сергей.— Добро, капитан,
побеседовали. В жизни этой беседы не позабуду.
— Уходи с катера.— Иван закурил, затянулся, говорил почти спо­
койно.— Сам уходи. Не сработаемся.
— За бабу считаешься? — тихо спросил Сергей.— Эх, мужик назы­
вается! Дерьмо собачье.
Швырнул в воду исполосованную сеть, пошел к рубке.
Навстречу вылезла Еленка.
— Завтракать.
— Идем.— Иван встал.— Я сказал тебе, Сергей. Все.
— Не задержусь, капитан. Теперь не задержусь, не думай!..
Но задержаться Сергею все-таки пришлось: он задумал досрочно
выпустить своих радистов. Просьбу встретили недоверчиво, но пошли на­
встречу: создали комиссию, в состав которой вошли директор, главный
инженер и по собственной охоте Пронин.
Группа не подвела Сергея: из пятнадцати выпускников четырна­
дцать получили свидетельства. Пятнадцатый слушатель—Еленка —
не явился на экзамены. Сергею объявили благодарность в приказе и на­
градили именными часами. Он был очень доволен и ради такого случая
закатил на катере торжественный ужин.
— Не откажешься, капитан?
— Можно,— сказал Иван.
Сергей пригласил всю комиссию, но пришли только Володька Про­
нин да парторг Пахомов. Пронин держался официально, говорил тосты,
но быстро опьянел и стал пялить глаза на Еленку. Еленка развесели­
лась, краснела, закрывалась рукой.
Спьяну Пронин принимал Еленку и Сергея за молодоженов, лез
с поздравлениями, журил, что скрыли правду.
— Волжская свадьба!..—кричал он, требуя внимания.— Катера —
все в цветах! Музыка! Народное гулянье!.. Товарищ Прасолов, возродим
народные обычаи? Возродим?..
Пахомов пил мало. Вел с Иваном тихий мужской разговор о лесе,
заработках, хозрасчете, который в порядке эксперимента хотели ввести

ИВАНОВ КАТЕР

13

на их запани с будущего года. Он не поддерживал этого новшества,
хмурился:
— Опять, значит, рубль гнать будем, да? А сознательность?
— Без рубля тоже не проживешь.
— Правильно. Но вот ты мне скажи: хорошо зарабатываешь?
— Хватает.
— Вот. Ты — передовой, ты из премий не вылезаешь, по высшей
сеточке пятый год без промаха. Почему? Потому, что ты нам проценты
даешь, а мы тебе — соответственно. А при этой самой новой экономике
что будет? А то будет, что станешь ты, передовик, получать куда меньше,
чем сейчас.
— Почему? — не понял Иван.
— А потому. Сейчас откуда фонд зарплаты идет? Оттуда.— Пахо­
мов важно поднял к темному потолку толстый палец.— Существуют
утвержденные ставки, кому сколько полагается. А будет что? Будет
фонд зарплаты исчисляться из прибылей, и станем мы его делить на всех
чохом. А какой он будет, этот фонд, после всех отчислений? Неизвестно.
А ну—запань прорвет? А ну — катер на мель сядет? А ну—еще что?
Вот и получится шиш без масла.
— Этого я не понимаю,— вздохнул Иван.— Работать надо хорошо —
и запань не прорвет, и на мель никто не сядет...
— Комнату! — вдруг заорал Пронин.— Товарищ Пахомов, сделаем
комнату молодоженам?
Иван поднял голову, удивленно посмотрел на Еленку. Она с весе­
лым вызовом встретила его взгляд, и он сразу отвел глаза.
— Комнату?—Пахомов, не понимая, моргал белесыми ресницами.
— Не надо им комнату,— глухо сказал Иван, уставясь в стол.
— Нет, надо! — озорно сказала Еленка.— Очень даже надо!
— Им — не надо,— упрямо повторил Иван.— Старикам лучше дай­
те. Столько лет на барже...
Разошлись за полночь. Сергей пошел провожать. Еленка, напевая,
убирала со стола. Иван начал стелить постель, спросил вдруг:
— Поздравить можно?
— С чем, Иван Трофимыч?
— Ну, с этим... Комнату вон обещали. И вообще.
— Можно, Иван Трофимыч.— В Еленку вселился какой-то бес:
хотелось озорничать.— На свадьбу-то придете?
— Ну, что ж, поздравляю,— не глядя, сказал Иван и, забыв о по­
стели, тяжело полез на палубу.
— Далеко ли собрался? — спросил Сергей, встретив его у рубки.
— Порыбачить хочу,— хмуро сказал Иван.— Давно не рыбачил.
— Гляди не опаздывай: я завтра с утра занят.
— Ладно.— Иван поковылял к носу.—В шесть вернусь.
Сергей спустился в кубрик. Сказал, усмехнувшись:
— Розыгрыш наш Ивану против шерстки: рыбачить пошел.
— Надоели вы мне,— вздохнула Еленка.— Все надоели. Для себя
жить буду. Вот как. Для себя.
Сергей потушил свет, разделся, лег. В кубрике было тихо, только
чуть поскрипывал борт, касаясь затопленной баржи. Сергей думал о том,
как хорошо прошел вечер, и о том, какой серьезный и деловой разговор
вел он, провожая парторга до дома. Завтра начнут ставить на катера
рации: дело это поручено лично ему и...
— Спишь?..— странным приглушенным шепотом спросила вдруг
Еленка.
Сергей спрыгнул с дивана...

14

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

Два дня Сергей только ночевал на «Волгаре»: устанавливал на кате­
рах передатчики, регулировал, налаживал связь. Он работал с азартом,
умел подчинить людей своей веселой настойчивости. Дело, запланиро­
ванное на неделю, провернул за двое суток, получил крупную премию,
ходил в триумфаторах. Резко сократились холостые пробеги катеров.
А Иван жил молчком. Молчком работал, молчком ел, молчком ку­
рил на палубе. Он не заговаривал больше об уходе Сергея с катера, по­
нимая, что уходить-то надо ему. Он проиграл эту молчаливую битву за
первенство на «Волгаре» и, оставаясь капитаном, фактически был просто
третьим лишним. И не было сил бороться. Просто — жил, и все.
Тихо жил.
В воскресенье он надел выходной костюм, прихватил новую палку:
шел к Сашку. Еленка вручила ему сверток с пойманной накануне рыбой,
спросила, когда вернется.
— В семь,— сказал он.— Пойдете куда?
— Не знаю.
— Як тому, что ногу ломит,— пояснил Иван.— Ломит с вечера.
Как бы грозы не было.
— Да какая гроза! — засмеялся Сергей. — Барометр в диспетчер­
ской на великой суши вторую неделю застрял.
— Мой барометр поточнее,— сказал Иван и полез из кубрика.
День был безветренным, сонным, белесым от зноя. С утра на при­
стани толпился народ: люди собрались в Юрьевец, но рейсовый запаз­
дывал где-то вверху, в Красногорье. Мужчины прели в темных выход­
ных пиджаках, поругивали пароходство, курили. Сергей из любопытства
пошел узнавать, вернулся с рыжим капитаном и рыбинспектором.
— А народ-то зря на пристани топчется: рейсового не будет. В Крас­
ногорье винт о топляк сломал, при мне диспетчер звонил.
— Ну, Сергей, на тебя вся надежда,— улыбнулся рыжий.— Не
срывай нам мероприятие.
— Ты что, капитан? Это тебе не по нашим дебрям ходить: там,
в Юрьевце, документы нужны.
— А ты к пристани не швартуйся — и документдв никто не спросит.
— Деньгу можно зашибить немалую,— понизив голос, сказал инс­
пектор.— Гляди, сколько рублей на берегу мается.
— Деньги само собой,— нажимал капитан.— Главное — людям
помочь: выходной пропадает.
— Это верно...— заколебался Сергей.
— Ой, Сережа, не соглашайся,— вмешалась Еленка.— Нельзя так,
не положено. И Иван Трофимыч не позволит.
— Ну, на Трофимыча-то я облокотился,— усмехнулся Сергей.— А
вот если в Юрьевце засекут...
— Не засекут,— убеждал капитан.— В Ямском долу отшвартуешь­
ся, я проведу.
— Там, между прочим, совхозный сад,— сладко причмокнул инспек­
тор.— Вишни уродились — дай бог!..
— Без штанов с этой вишней останетесь,— сердито сказала Елен­
ка: боялась, что Сергея уговорят.— Собаки — как лошади.
— У Лешки все собаки знакомые! — захохотал капитан.— Уж какнибудь, хозяйка, корзиночку сообразим.
— Уговорил! — крикнул Сергей, заметно волнуясь от принятого ре­
шения.— Уговорил, рыжий черт! Командуй погрузку!..
Насажали полный катер. Женщины и дети разместились внизу, где
сердитая разнаряженная Шура с нефтянки отвоевала полдивана. Муж­
чины толпились на палубе набились в рубку, торчали под окнами: Сер­
гей с трудом видел фарватер.

ИВАНОВ КАТЕР

15

Капитан нахально собирал деньги: два рубля с взрослого, рубль —
с ребенка. Ворчали, но платили: не сидеть же на берегу, ожидая, пока
починят рейсовый.
На носу голосисто пели Клава и Люся. На моторном люке обвет­
ренные плотовщики азартно рубились в «петуха». Еленка сидела с
бабами в кубрике, болтала, настороженно встречая колючие взгляды
Шуры.
Над разомлевшей рекой плыло марево. Тяжко было дышать, но
«Волгарь» бежал ходко, и ходовой ветерок сушил липкий, изнуритель­
ный пот.
С остановками одолев крутую лестницу, Иван нашел знакомый дом
запертым. Покурил на скамейке у калитки и пошел назад, на берег, по­
тому что идти больше было некуда.
Уже у лестницы он подумал, что своим внезапным появлением на­
рушит планы Сергея и Еленки. Вспомнил, как предупредительно собира­
ла его Еленка к Сашку: теперь в этом он увидел одно нетерпение.
Вспомнил и затоптался: идти на катер было нельзя.
Тогда он, обогнув причалы поверху, выбрался к реке на окраине
возле развалин старой мельницы. Берег был пустынен. Иван снял пид­
жак и сел на бревно.
Против него торчали в небе клыки грейфера: Васин топлякоподъемник расчищал здесь дно. У борта стояла лодка, на палубе мелькал ктото: Иван напряг зрение, с трудом угадал Васю. Видно, молодые собира­
лись на берег или решили испытать новый мотор.
Иван никогда не завидовал ни молодости, ни здоровью, ни силе, но
счастью завидовал. Выпадает же такой номер людям, какой выпал Васе
и Лидухе. И любовь есть, и дружба, и время пожить, и детей воспитать,
и женить их, и нянчить внуков, и спокойно, с достоинством рассчитаться
за прошлое в окружении тех, с кем рядом прожил эту жизнь. Об этом
и должно мечтать человеку и завидовать этому не грех, потому что рож­
ден человек для доброго труда и очень простой радости...
Он не обратил внимания на стрекот мотора, а когда очнулся, Вася
уже заглушил движок, и лодка мягко ткнулась в берег.
— А мы глядим, кто это сидит? — весело крикнул Вася.— Лидуха
вас первая узнала: глазастая она.
— Айда с нами, Иван Трофимыч,— предложила Лида.
— Да что вы! — Иван растерялся, встал, начал надевать пиджак.—
Вы молодые, гуляйте, а я так...
— Шагайте в лодку, Иван Трофимыч,— сказал Вася, упираясь вес­
лом, чтобы не сносило корму.— Покатаемся, рыбки половим: я удочки
захватил.
— Рыбка-то есть,— улыбнулся Иван и поднял с песка пакет.—
Сашку нес, да никого дома не застал.
Перебрались на острова. Ловили рыбу: просто так, для забавы. Со­
бирали ягоды, искали грибы, но не нашли: стояла сушь, и хоть грибам
по всем законам полагалось уже пойти, в этом году они запаздывали.
Лида сварила уху, позвала обедать.
— Эх, выпить нечего!—вздохнул Вася.— Лидуха моя насчет этого
кремень: иссохнешь, пока допросишься. Строга!..
— Это правильно,— тихо сказал Иван.— Вот что значит — жена.
Ты, Василий, всегда слушай ее, держись за нее.
Ничего не сказал Иван особенного, но Вася и Лида услышали в этом
что-то тревожное. Переглянулись, и Вася упрямо мотнул коротко стри­
женной головой:
— Скажу я, Лидуха.

16

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Не надо.
— Нет, скажу! — Вася бросил ложку, уперся взглядом в Ивана.—
Надо честно, без обмана. Правду надо вам знать, Иван Трофимыч.
— Ой, зря!..— вздохнула Лида.
— Обманывает она вас,— твердо сказал Вася.— Еленка обманы­
вает. С этим. С Сергеем.
— Знаю.— Иван еще ниже опустил голову.
Вася растерянно замолчал. Иван хлебал уху, не поднимая глаз и не
чувствуя вкуса. Ныла, не переставая, перебитая давним осколком нога.
От чая он отказался. Лег на траву, закрыл глаза. За костром перего­
варивались шепотом, осторожно звякая посудой: считали, что он спит.
А он думал о том, о чем уже все знали.
Холодный ветерок налетел неожиданно, зашуршав в камышах. Иван
сразу очнулся. Сел, обеспокоенно обшарил глазами небо: на севере
тяжело слоилось сухое рыжее марево.
— Собирайтесь,— сказал он, вставая.— Сейчас шквал ударит.
Втроем побросали вещи в лодку, поспешно расселись. Иван с силой
греб, отводя от берега, Вася возился с мотором. Ветер то сникал, то снова
прорывался, крепчая раз от разу. По реке пятнами разбегалась рябь...

Первый удар «Волгарь» принял в лоб, как только вышли в море.
Тупо сунулся в волну, не смог вовремя вынырнуть, и вода хлынула через
борт. Девчонки с визгом посыпались к рубке.
— Ходче давай! — крикнул рыжий капитан.— Шквал идет.
Сергей до предела отдал сектор газа. Старенький движок с натугой
выжимал обороты. Ветер бил в лицо, гасил скорость, прижимал нос
к волне. Вода каталась по палубе.
Плотовщики побросали карты. Вытягивая шеи, с беспокойством по­
глядывали вокруг, прикидывали, сколько осталось до Юрьевца. Степа­
ныч торопливо увязывал на корме корзины, накрывал их клеенкой,
а ветер рвал ее из рук, и она флагом развевалась за катером.
— Давай обороты, Сергей,— бормотал рыжий.— До бури бы про­
скочить.
В кубрике смолкли женские голоса, только испуганно скулил ребе­
нок. Волны ходили вровень с иллюминаторами.
— Тыр-пыр...— хмурился инспектор Лешка.— Тяжело идем.
— Насажали,— сквозь зубы сказал Сергей.— Говорил же...
В кармане у него лежали скомканные рубли, и ругать было некого.
Он не боялся, но трезво оценивал опасность: катер не держал волны
даже при максимальных оборотах.
— Баллов пять будет,— сказал капитан.— Как думаешь?
Сергей промолчал. Инспектор выглянул в дверь.
— Эй, девки, вниз ступайте. Мокро тут.
— Да-а,— протянула Люся.— Туда зайдешь — назад не выберешься.
Сергей глянул на щиток и не поверил собственным глазам: стрелка
масляного манометра мертво стояла на нуле. Он тупо смотрел на нее,
даже протер стекло пальцем: стрелка не шелохнулась. Рядом что-то
бубнил капитан, Сергей не слушал: его вдруг бросило в жар. Он бес­
смысленно глянул на рыжего и рванул сектор газа на себя. Двигатель
смолк.
— Ты что? — тихо спросил капитан.— Ты с ума сошел?
— Давление на нуле.— Сергей вытер пот.— Давай в мотор, Сашка.
Катер быстро терял ход. Волна швырнула его в сторону, развернула,
положила на бок. Что-то с грохотом покатилось по палубе, в кубрике
пронзительно закричали женщины.

ИВАНОВ КАТЕР

17

— Держи к волне!..— крикнул капитан, скатываясь по трапу в мо­
торное отделение.
— Баб не пускай!..— закричал Сергей, всем телом налегая
на штурвал.
Женщины, толкая друг друга, с криком лезли по узкому трапу.
Лешка спихивал их обратно, хрипло матерился, бил по рукам, рвал
платья. А они, теснясь, все лезли и лезли, и от крика их Сергей не слы­
шал голоса капитана из моторного отсека.
Катер заливало водой. Она хлестала в носовой трюм, переливалась
в рубку, текла по трапу в кубрик. Ругался Степаныч: корзины смыло за
борт, клубника моталась по волнам. Визжала Клавка, со страху взо­
бравшись на крышу рубки.
Капитана швыряло из стороны в сторону в тесном и темном мотор­
ном отсеке. Дважды он налетал на раскаленный выхлопной коллектор,
прожег новый пиджак, до крови рассадил руку. Вылез грязный, злой:
— Не нашел. Заводи!..
— Нельзя!..— кричал Сергей.— Двигатель запорем!..
Катер тяжело болтался на волнах. Сергей с огромным напряжением
удерживал нос к волне.
— Моряк, твою мать!..— Капитан рванул Сергея от штурвала.—
Пусти! Потопишь всех, сволочь!..
— Уйди!..— Сергей бросил штурвал, с силой ударил капитана
в лицо.— Вон из рубки! Вон! Убью, гад!..
— Заводи мотор!..
Неуправляемый катер сразу же развернуло, положило на бок. Волна
ударила в распахнутую дверь рубки, окатила Сергея, рыжего, Лешку.
Дико закричали женщины в тесном кубрике. Лешка схватил капитана,
оторвал от Сергея.
— Уходи!..— вытолкал из рубки, крикнул Сергеи.— Ставь на вол­
ну! Носом на волну!..
И снова с остервенением, со злобой схватился с обезумевшими жен­
щинами.
Шмыгая разбитым в кровь носом, Сергей кое-как выровнял тяже­
лый, залитый водой «Волгарь», огляделся.
Их снесло назад, к перекатам левого берега. По обе стороны тор­
чали из пены шесты, обозначавшие мели. Волны катились через них,
вздымая тучи песка, местами совсем обнажая дно.
Катер терял плавучесть. Неповоротливый и бессильный, он плохо
слушался руля, ложился на волну. Пока еще Сергею удавалось ставить
его на киль, но вот-вот должен был наступить момент, когда катер
не успеет выпрямиться, его накроет, и тогда на поверхности останется
только то, что само по себе способно плавать. Сергей дал горючее и вклю­
чил стартер.
— Назад? — спросил Лешка.— Лучше не пробуй.
— На мель выброшу,— сказал Сергей.— Выброшу на мель, как-ни­
будь добредете до берега.
Он подождал волны, успел развернуть катер и на гребне ее пошел
к берегу, дав двигателю максимальную нагрузку. Дно чиркнуло о песок,
катер дернулся, и волна схлынула, оставив его на мели. Сергей заглушил
мотор, махнул рукой Лешке:
— Выпускай.
Мокрые напуганные женщины повалили из кубрика. Кричали, пла­
кали, метались по катеру, проклинали Сергея.
Катер болтался на волнах, то ложась на борт, то встряхиваясь, когда
подходила волна. Люди цеплялись за железо, друг за друга: палуба
качалась под ногами.
2

«Новый мир» Хе 9

18

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Ну, миленок, погоди!..— кричала разлохмаченная, в разорванном
на груди платье Шура.— Я так не оставлю! Я все напишу, куда следовает!..
Но паники не было. Плотовщики, Лешка и опомнившийся рыжий
капитан быстро навели порядок.
— На берег надо,— сказал Лешка.— Если ветер усилится — пере­
вернет катер. Либо с палубы смоет: всех не удержишь.
— Идите.— Сергей безуспешно раскуривал мокрую сигарету.— Тут
мелко. Линем свяжетесь — добредете.
— А тебе к рыбам захотелось?— тихо спросил инспектор.— Уйдем —
катер полегчает и—хана. Через три дня всплывешь — глядеть страшно
будет.
— Вот только — как дойдете?..— вслух размышлял Сергей, словно
не слыша, что говорит Лешка.— Первому с багром надо...
— Ну, веди. Ты — длинный, волна не накроет...
Сергей, обвязавшись линем, первым прыгнул за борт. Волна швыр­
нула к катеру, но он уперся багром, устоял. За ним попрыгали осталь­
ные, мужчины несли детей. Брели по грудь, оступались, падали, хлебали
мутную воду: только песок хрустел на зубах.
Вылезли на крутой глиняный откос. Лешка и рыжий капитан пыта­
лись развести костер: сырые спички, что Лешка пронес в кепке, не раз­
горались, гасли одна за другой. Женщины в кустах отжимали мокрые
платья, кутали ребятишек. Плотовщик достал чудом сохраненную сухую
папиросу, отдал Сергею:
— Держи, парень. Не знаю, как ты один назад дойдешь.
Сергей понял, что возвращаться придется. Буркнул, пряча вздох:
— Доберусь.
Сергей отдал недокуренную папиросу, взял багор:
— До людей дойдете — шумните там. Долго не продержимся.
— Будет сделано, парень.
Сергей на заду сполз с обрыва, побежал по мели, держа багор напе­
ревес. Он бежал от отчаяния, чувствуя, что вот-вот, еще минута, и остат­
ки решимости окончательно покинут его. Волны били в лицо, дно ухо­
дило из-под ног. Он падал, отплевываясь, поднимался, снова шел и снова
падал. В двух шагах от катера его сбило с ног огромным раскоряченным
пнем, затянуло под него, поволокло по грунту. В ужасе он бился под
цепкими корнями, выпустил багор, но вылез, встал и, почти теряя созна­
ние, уцепился за леер залитого водой «Волгаря». Прижался грудью
к ржавому борту, закрыл глаза. Волны били в спину, перекатывались
через голову, ноги подбрасывало, тянуло под киль, но теперь он был спа­
сен и отдыхал, копя силы, чтобы взобраться на палубу.
Он не расслышал голоса, но почувствовал руки, которые тянули его
вверх, на катер. Поднял голову, увидел Еленку: мокрые патлы, расцара­
панное в кровь лицо, раскрытый в крике рот. Он кое-как взобрался на
танцующую палубу, не смог встать и пополз по скользкому железу.
Еленка тащила его за пояс, падала, когда сбивала волна, и все говорила
и говорила, и он опять не слышал ее. В рубке он поднялся на ноги, и они
плотно задраили дверь.
— Сережа! — Плача, она целовала его мокрое лицо.— Я знала, что
вернешься за мной, что не бросишь!..
— Ну, ладно,— сказал он и сел на рундук, усадив ее рядом. Катер
швыряло, и они качались, как ваньки-встаньки.— Ты чего с нами-то
не пошла?
— Так ведь кубрик залило. Постели мокрые, хлеб, крупа — все мок­
рое. Пока прибралась — вы уж за борт попрыгали. Я испугалась сперва,
а потом поняла, что вернешься, что не бросишь меня тут.

ИВАНОВ КАТЕР

>9

— Да.— Теперь Сергею казалось, что так оно и было.— Я глянул
там, а тебя нет. Ну, и... И катер оставлять нельзя, не положено, под суд
пойти можно. Да не реви же ты, господи! Спасут.
— Я не от страха реву, Сереженька, я — от счастья. Ведь не верила,
что любишь, совсем не верила, дура проклятая. А ты едва не утоп
из-за меня!..
Катер снова кинуло на бок, Еленка слетела с рундука и осталась
стоять на коленях перед ним.
— Где поцарапалась?
— Это? — Она коснулась щеки и засмеялась.— Это Шурка меня
угостила. Помнишь, толстая эта, с нефтянки?
— Да...— сказал он.— Много воды в кубрике?
— Много. Сверху налилось и, по-моему, с машины течет: переборка
старая, в щелях вся.
— Отливать надо.— Он отстранил ее, встал, держась за стену.—
Давай-ка работать.
Долго отливали воду, но убывала она медленно: волны по-прежнему
захлестывали катер. А потом пошел тяжелый густой дождь, и Сергей
с остервенением швырнул ведра: отливать было бесполезно.
Рация не работала: то ли разболтало ее от качки, то ли залило акку­
муляторы. Сергей попытался было наладить ее, но бросил, ничего не до­
бившись. Сидели в сумрачном кубрике, забравшись с ногами на диван,
кутались в сырые одеяла. Ветер не утихал, катер валяло с боку на бок,
плескалась вода в кубрике, заливая диваны. Еленку мутило от болтанки,
усталости и голода...
Грузный топлякоподъемник тоже било и раскачивало, клыки грей­
фера лязгали над палубой. Но суденышко было хорошо расчалено, яко­
ря прочно держали грунт, и Вася не беспокоился. Пили чай в теплой,
чистенькой комнатке, нахваливали мотор:
— На веслах ни за что бы до шквала не выгребли. Сила мотор,
а, Иван Трофимыч?
— Мотор добрый,— соглашался Иван: его тревожило, догадался ли
Сергей зачалить корму.— Как бы катерок мой о баржу не побило...
— Напрасно переживаете, Иван Трофимыч. Помощник у вас опыт­
ный, сообразит.
Досидели до вечера, когда пошел дождь и волнение чуть утихло.
Иван попросил лодку: не терпелось глянуть на катер. Вася с Лидой по­
пытались его отговорить, но Иван был непреклонен.
— Съезжать пора, хозяева дорогие. Загостился. А лодку утречком
доставлю, не беспокойтесь.
— Ладно, сам отвезу,—сказал Вася.— Достань-ка, Лидуха, плащи.
Лодку швыряло по волнам, но мотор выгребал легко, и Вася умело
держал курс. Вода звонко хлестала в нос, брызги разлетались в воздухе:
шли сквозь сплошную завесу. Плащи сразу намокли, коробом оседлав
плечи. Вася радовался.
— Сила мотор, Трофимыч!..
Волны перекатывались через баржу, били в берег: «Волгаря»
не было. Вася растерянно оглядывался:
— Куда же это Сергей подался?
Берег прятался в густой пелене дождя. Спросить было не у кого.
— Правь к «Быстрому»!..
«Быстрый» стоял в затишке за тяжелым корпусом плавучего крана.
Подошли. Вася зачалил лодку за леер, Иван поднялся на палубу. Долго
стучал в задраенную дверь рубки. Наконец она с лязгом приоткрылась —
на пороге стоял сонный моторист.
2*

20

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Иван Трофимыч?..— Он обалдело моргал, словно не веря гла­
зам.— А «Волгарь» где?
— Не знаю,— сказал Иван.— У тебя хотел спросить...
— Это да! — удивился моторист.— Да он же в Юрьевец утром
пошел. Я думал, вы повели... А тут люди болтают, что потоп в устье...
— Кто потоп?
— Да катер ваш. Может, врут.
— А ну, Петр, заводи «Быстрый». Где Антон Сергеич?
— Капитан на берегу, а завести не удастся, Иван Трофимыч. На ре­
монте стоим, головку с блока сняли, завтра перебирать...
Иван, не слушая, уже хромал по палубе. Слез в лодку, глянул
ошалело:
— Несчастье, видать. Петр говорит, потоп, мол, катер. В устье потоп,
на перекатах.
— Да что вы, Иван Трофимыч...
— Давай, Вася. Христом богом прошу: давай туда сбегаем. На ре­
монте «Быстрый».
— Как же, Иван Трофимыч?.. Это ж часов шесть ходу. И бензину
не хватит.
— Люди ведь там, Вася! А бензину мы в Козловке достанем, на ше­
стом «Гансе». У них бочка целая, сам на прошлой неделе возил. Надо
ведь, Вася!
Гнали на максимальных оборотах. Теперь ветер дул в лицо, сек дождем: невозможно было смотреть. Вася щурился, отворачивал голову, те­
ряя из виду нос лодки. Иван курил папиросу за папиросой. По мокрой
спине барабанил дождь.
Так шли они часа полтора. Уже показались сквозь сплошную завесу
дождя первые избы Козловки, когда раздался вдруг мокрый треск и лод­
ку рвануло куда-то вверх. Взревел на мгновение выкинутый в воздух мо­
тор, все стихло, и Иван очутился в воде. Вынырнул, ослепленный, оглу­
шенный, не соображая, что произошло. Сапоги, мокрый плащ, одежда
тянули вниз, волны накрывали с головой. Он увидел перед собой тре­
угольную бревенчатую платформу бакена. Подплыл, загребая из послед­
них сил, кое-как взобрался, вцепился в пляшущий на волнах бакен.
— Василий!..
Его рвало, бил кашель, выворачивая грудь. Передохнув, огляделся:
ни лодки, ни весел, ни обломков. Только черный огромный топляк тан­
цевал невдалеке на волнах, то показывая толстый комель, то вновь скры­
ваясь под водой.
— Василий!.. Василий!..
Вроде мелькнула в мутной бешеной круговерти белая Васина голо­
ва. Вроде плыл он размашистыми саженками к берегу, но, как ни всма­
тривался Иван, толком разобрать ничего было нельзя. Вода, вода, вода,
одна вода была кругом, и то ли Васина голова, то ли просто пена мель­
кает на поверхности — понять невозможно.
Вот и все. И не цепляйся ты больше за мокрый холодный бакен за­
дубелыми руками. Даже если стерпишь, если удержишься до случайной
лодки, как посмотришь в глаза Лидухе? Как глянешь в глаза людям, ка­
питан неизвестно где потопленного катера? Почему ты еще живой, когда
злая вода таскает по дну Еленку и Васю?
Но, видно, жила в нем сила посильнее этих мыслей. Трясся в ознобе,
стонал. А держался крепко, изо всех сил держался.
Сняли через час. Вася — в телогрейке с чужого плеча — с трудом
разжал закостеневшие пальцы. Перетащили в лодку, силой открыли рот,
влили спирту. Иван очухался, огляделся, спросил:
— Вася?.. Живой?,.

ИВАНОВ КАТЕР

21

— Живой, Трофимыч, живой!..— смеялся Вася.— Не чаял вас на ба­
кене найти. Кошку мужики захватили да багры. Там искать думали.
Фельдшер вон по берегу бегает: откачивать вас собрался.
Двое мужиков из колхоза имени Первого мая, усмехаясь, погляды­
вали на них, покачивали головами. Они и радовались, что спасли чело­
века, и осуждали Ивана, что полез в бурю на утлой лодчонке, словно
неопытный горожанин.
— Лодку-то утопили. Жалко, а?..
— Топляк проглядел. А жалко — чего жалеть-то теперь? Главное,
вы живы, Иван Трофимыч, а лодку наживем. И мотор достанем: мужики
говорят, тут метра три глубина, не боле.
— Про катер мой не слыхал?
— На мель он сел, Трофимыч,— сказал один из мужиков.— Акку­
рат на перекате, что по левому берегу. Там они его, значит, и оставили,
а сами до берега добрели и подались вроде в Ольховку.
— Все сошли?
— Слыхал, все.
— Ой, туда мне надо, мужики,— забеспокоился. Иван.
— Водки тебе надо,— улыбнулся второй.— Выпить водки и залечь
на печи под тулупом. А туда мы сами сходим. Вот затишеет чуток —
и сходим...

Стихло только к утру. Колхозный катер вышел из Козловки с рас­
светом; Ивана не взяли, как он ни настаивал. Его еще бил озноб, он ле­
жал в медпункте под двумя тулупами, и председатель колхоза ехать ему
запретил.
«Волгарь» был залит водой. Еленка и Сергей с ночи дрожали в хо­
лодной рубке. Катер огруз, влез в песок, и спасателю сдернуть его не уда­
лось. Надо было идти за подмогой, и капитан забрал Еленку с собой:
Сергей наотрез отказался покинуть судно. Попросил только оставить
курево.
«Волгарь» сдернули двумя катерами, да и то после того, как отка­
чали воду. К полудню отбуксировали в затон, подвели к барже. Иван
сам принял чалку, закрепил, молча полез в моторное отделение.
— Заклинило,— сказал Сергей. Он сидел наверху, на трапе, свесив
ноги в моторный отсек.
Иван попробовал провернуть двигатель ломиком за маховик. Вис
всей тяжестью, согнул ломик — двигатель не провернулся.
— Я же говорю: заклинило,— повторил Сергей.
— Под суд пойдешь,— негромко сказал Иван и полез наверх прямо
на Сергея.
Сергей вжался в стенку, пропустил. Иван прошел на нос, с грохотом
откинул люк. Из кубрика выглянула испуганная Еленка:
— Молчит?..
— Через час вернусь,— вдруг сказал Сергей и спрыгнул на берег
как стоял: в мятых рабочих штанах, грязной рубахе.
Он почти бежал по берегу, и злоба душила его. Ему пригрозили,
угроза была реальной, и теперь в дело вступали другие законы.
Ему повезло: Пахомов был на месте и — один. Сергей почти оттолк­
нул секретаршу, застрявшую в дверях. Ввалился грязный, задыхающий­
ся. Пахомов строго сдвинул брови, указал на стул.
Рассказывать Сергей умел. Он ничего не скрывал: ни того, что
пошел в рейс без разрешения, ни того, что загубил мотор, ни того, что
первым спрыгнул за борт тонущего катера. Но про деньги не сказал
ни слова, и все выходило так, словно действовал он если и не совсем
по закону, то все же из добрых побуждений.

22

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

Пахомов слушал молча, по-прежнему строго насупив брови. Молча­
ние его очень пугало Сергея: он стал увядать, вязнуть в рассказе, повто­
ряться, но тут парторг неожиданно начал проявлять любопытство, пере­
бивать вопросами, и Сергей, воспрянув, ловко и стройно закруглил покая­
ние, вызвавшись оплатить ремонт из собственного кармана.
— Зарплаты не хватит,— нахмурился Пахомов.— Пустое обещание.
— На книжке есть,— заверил Сергей.— Производство не должно
страдать от моего легкомыслия.
— Правильно,— сказал Пахомов.— Это ты правильно рассудил,
одобряю. Я понимаю, действовал ты активно. Сам в воду полез, людей
на берег вывел. Все это в плюс тебе, но могут быть серьезные нарекания.
Жалобы. А если жалоба в письменном виде — сам понимаешь, не откли­
кнуться не имеем права. Вот и соображай.
— Спасибо, Павел Петрович,— с чувством сказал Сергей.— Вот по­
говорил с вами и вроде душу облегчил. Нет, вы не подумайте чего: за то,
что напортачил, отвечу. По всей строгости, сознаю. А с души вы у меня
груз все-таки сняли. Спасибо вам за это большое.
Он уже шел к дверям, когда Пахомов остановил его:
— А Бурлаков что думает?
■— А что ему думать, Павел Петрович? — как можно проще спросил
Сергей.— Он ведь не ходил с нами, он тут ни при чем.
— То есть как это ни при чем? Он капитан, он за все отвечает.
— Так-то оно так, но ведь формально...
— Ну, ладно, поглядим. Иди, действуй. Не задерживаю.
Сергей на цыпочках вышел из кабинета и тихо притворил за собою
дверь.
Он вернулся на катер и весь день вместе с Иваном прокрутился
в моторном отделении. Вычерпали воду, досуха тряпками протерли дни­
ще. Двигатель не трогали: до прихода комиссии не велено было к нему
касаться. Еленка шуровала в кубрике.
Работали молча. Раз только Еленка заикнулась насчет обеда, но
Иван хмуро сказал:
— Не заработали.
К вечеру кончили. Иван хотел было заняться палубой, но Сергей
решительно отказался:
— Дела у меня.
Иван не спрашивал, что за дела. Прошел на палубу, ковырялся там
один: только грохот стоял.
Сергей спустился в кубрик. Еленка протирала пол, высоко подотк­
нув короткую юбку.
— Дела, Еленка. Действовать надо, а то навесят нам, что и в жизнь
не разогнешься.
— Скоро вернешься?
— Постараюсь. А что?
— Ничего.— Она улыбнулась.— Скучать буду.
— Ну, поскучай.— Сергей переоделся, сунул в карман деньги
и вышел.
Он не хотел расспрашивать Ивана, да и встречным опасался прямо
ставить вопрос: юлил, балагурил, выпытывал и вызнал-таки нужный
ему адрес.
В ответ на стук долго брехала собака. Потом послышались шаги,
приглушенный голос спросил:
— Кто?
— С «Волгаря»! Сергей Прасолов. По делу.
Калитка приоткрылась, и в щели показалась массивная фигура Сте­
паныча. За спиной яростно билась на цепи собака.

ИВАНОВ КАТЕР

23

— Чего тебе?
— Поговорить.
— Не о чем нам говорить.
Он хотел захлопнуть калитку, но Сергей подставил ногу.
— Долг за мной, Степаныч. Клубнику ты по моей вине утопил. Со­
весть велит рассчитаться.
— Совесть?..— Степаныч захохотал.— Ну, проходи.
Прошли в дом. Толстая жена в упор смотрела на Сергея и только
моргнула в ответ на его: «Добрый вечер, хозяюшка».
— Ну, садись,— сказал Степаныч.— Значит, прищучило начальство?
— Начальству об этом знать не положено,— улыбнулся Сергей.—
И если договоримся, то и беспокоить его не будем.
— Смотря как договоримся...
— По совести.— Степаныч был калач тертый, и Сергей держал ухо
востро.— Во сколько убытки ставишь?
— Во сколько?..— Степаныч прикидывал, как бы не продешевить.—
Ну, это как считать...
— Клубники две корзины,— вдруг быстро сказала жена.— Одна
к одной ягодки, перебранные...
— Не мешай! — прикрикнул Степаныч.— Ступай вон на кухню да
жрать мне приготовь... С работы я,— пояснил он, когда жена вышла.
— Значит, в самый цвет угадал,— сказал Сергей и выудил из кар­
мана бутылку.
— Полагаешь, что договоримся? — усмехнулся Степаныч.
— Начальство тебе убытки не оплатит, это ты и сам понимаешь.
А я — оплачу.
— За что?
— За что?..— Сергей прикурил, раздумывая, стоит ли играть в от­
крытую. Решил рискнуть: мужик был жадным.— За то, чтобы началь­
ство не беспокоить.
— Полста.
— Ого!..
— А ты как думал? Клубника — раз. Костюм праздничный изма­
рал — два. И мое беспокойство тоже не задаром.
— Любую половину.
— Четвертной, значит? Нет, парень, поищи дураков. Мы тоже пони­
маем, чего ты ко мне прискакал...
Торговались долго, зло, как на рынке. Сергей хватал бутылку, шел
к дверям, возвращался. Столковались на тридцати, распили водку, долго
клялись друг другу забыть эту историю.

Утром пришла комиссия: представитель главного инженера, моло­
дой мастер из ремонтных мастерских и капитан «Быстрого» Антон
Сергеевич. Иван хотел поговорить с ним, но держался Антон Сергеевич
официально:
— Поглядим. Лишнего не напишем.
Лишнее и не понадобилось. Согласно акту авария произошла по вине
экипажа: сорвало штуцер масляного фильтра.
— Согласны, Иван Трофимыч? — спросил представитель главного
инженера.
— Моя вина,— сказал Иван.
— Тогда подпишите.
Иван подписал. Комиссия удалилась, приказав готовить двигатель
к монтажу. Двигатель готовить Иван не стал, а полез в кубрик за клю­
кой. Вылез, сказал, не глядя:

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

24

— Я — к старикам. Вернусь поздно.

— Вот мы и опять одни,— сказала Еленка.— До самой ночи одни.
— Поскучать тебе придется, Еленка,— вздохнул Сергей.— Дела
у меня, понимаешь...
— /Чожет, отложишь?
— Нельзя. Земля под нами колышется.
Она молча смотрела, как он бреется; как надевает праздничный ко­
стюм, как старательно причесывается перед зеркалом, и в сердце ее
возникала тревога. Подошла вдруг, обняла:
— Не уходи, Сережа.
— Не могу.— Он мягко высвободился.— Нельзя, Еленка. Надо, чтоб
комар носа не подточил.
— Когда вернешься? — угасшим голосом спросила она.
— Вернусь?..— Он задержался на трапе.— Не хочу обманывать:
поздно. Ночью приду, не жди.
Сергей ушел, прогрохотав над головой ботинками. Еленка села
к столу и тихо заплакала.

Дом пять, с палисадничком... Вот он, такой же, как все на этой
улице, только наличники попроще. Те же тюлевые занавески, те же фи­
кусы да столетники.
Сергей очень не хотел входить в этот дом. Это было во сто крат
хуже, чем пить со Степанычем водку.
— Шура дома? — с наигранной небрежностью спросил он у тощей,
пронзительно любопытной хозяйки, без стука войдя в дом.
— До-ома,— неторопливо протянула она, в упор разглядывая его.—
Вон в ту дверь...
Он постучал и, не ожидая ответа, приоткрыл дверь:
— Можно?
Шура сидела на широкой, как телега, деревянной кровати и ложкой
хлебала кислое молоко из большой кастрюли. Увидев его, она словно
окаменела. Он плотно прикрыл за собой дверь, блеснул зубами:
— Приятного аппетита!
— Ты зачем? — Она поискала, куда поставить кастрюлю, и поста­
вила ее на пол у кровати. Ложка, звякнув, утонула в простокваше.—
Ты чего тут?
— Соскучился,— с вызовом сказал он и сел на единственный стул
у тумбочки, заставленной флаконами и баночками.— Не прогонишь?
Она молча смотрела на него, часто моргая короткими ресницами.
В старательности, с которой она пыталась сообразить, как он здесь ока­
зался, было что-то детское. Сергей не дал ей опомниться:
— Тоска меня заела, Шуренок. Такая тоска, что хоть криком кричи,
честное слово. Думал я, думал и надумал к тебе прийти, прощения про­
сить. Обидел я тебя, очень обидел, знаю. Черт возьми, как это полу­
чается? И не хочешь, а иной раз не справишься с настроением, обидишь
хорошего человека, а потом локти кусаешь... Один я тут, Шурок, совсем
один, чужой, понимаешь?
Он говорил приглушенно, мягко, жалостливо: ворковал. Шура слу­
шала не слова, а голос, который звучал все тише, все печальнее, и сердце
ее уже сладко и тревожно замирало в груди. Сергей взял ее руку, погла­
дил, не вырвалась, только спросила деловито:
— Тебя хозяйка видела?
— Тощая такая? Как селедка?
— Тебе уйти надо,— озабоченно сказала она.— Я потом проведу,
если хочешь.

ИВАНОВ КАТЕР

25

— Боишься?
Если бы ты на мне жениться собирался, мне бы наплевать на них
было. А так, когда гуляем просто, нельзя. В день на всю улицу ославят.
Он вышел, демонстративно распрощавшись с хозяйкой. До вечера
они гуляли по берегу, а когда стемнело, Шура провела его в комнату.
Здесь он грубо обнял ее, а она только шептала:
— Тише. Стенка тонкая. Тише...
На катер возвращался с рассветом. Шагал, задыхаясь от омерзения,
тер лицо. На берегу разделся до пояса, долго мылся, скреб грудь песком.
Одевшись, босиком прошел на катер. На носках спустился в кубрик,
шагнул в свой угол...
Утром он опять побежал к Пахомову. Долго ждал, пока можно
будет потолковать с глазу на глаз. Курил в коридоре, прятал от знако­
мых лицо, думал.
Он отвел возможные удары. Два пассажира «Волгаря» имели осно­
вания посчитаться именно с ним, но он блокировал их действия. Конечно,
не исключено, что напишет кто-нибудь еще, но та жалоба уже не может
быть направлена лично против него, против Сергея Прасолова.
Он ни словом не обмолвился об этом с Пахомовым. Поговорили
о заключении технической комиссии, о возмещении убытков. Пахомов
не расспрашивал, держался настороженно, и Сергей снова грубовато
порадовался:
— Посоветуешься с вами, Павел Петрович, и словно камень
с сердца. Легче дышится. Действовать хочется, Павел Петрович, честное
слово!..
— Ну, ну, ты не очень-то это... словами бросайся,— сердито сказал
Пахомов, но улыбку сдержать не мог.
— Неужели вы во мне сомневаетесь? — как можно проникновеннее
спросил Сергей.— Я знаю, чем грех замаливать. Знаю и выполню.
— Вот это—разговор! — с удовольствием сказал Пахомов и впер­
вые за два свидания пожал Сергею руку.— Действуй, товарищ Прасолов.
И опять, как в тот раз, спросил об Иване, когда Сергей уже выходил
из кабинета. Спросил просто, как бы между прочим, но Сергей уловил
в его тоне оскорбленное самолюбие:
— А Бурлаков, конечно, занят по горло?
— Да не сказал бы, Павел Петрович,— рискнул Сергей.— Вчера,
например, к шкиперу на баржу с обеда ушел.
— А посоветоваться — времени нет,— с неудовольствием сказал
Пахомов.— Ну-ну...
И было в этом привычно служебном «ну-ну» что-то такое, что Сергей
на миг пожалел о своих точно рассчитанных словах.

Никто не хотел заводить «дела», но оно завелось словно само собой.
В пятницу назначили общее собрание.
— Насчет того, за так возил Прасолов или за денежку, нету у меня
мнения,— говорил капитан «Быстрого» Антон Сергеич.— Кто говорит:
да, кто помалкивает, а кто наоборот: на общественных, мол, началах.
Зал клуба был набит до отказа. Вел собрание Пронин.
— Так что будем считать — за совесть вез Прасолов...
— Точно! — пробасил Степаныч.— Именно что за совесть!
Захохотали:
— Степаныч у нас — первый спец насчет совести!
— Так и считаем,— продолжал Антон Сергеич.— И все-таки по-раз­
ному Бурлаков и Прасолов провели то воскресенье, и вина у них разная.

26

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

Прасолов оставался за капитана, он и виноват в первую голову. А Бур­
лаков не сумел правильно воспитать экипаж, вот как я полагаю. Что ска­
жешь, Иван Трофимыч?
— Вину свою полностью признаю,— с места сказал Иван.— Обя­
зуюсь прощение заслужить.
— К дате! — крикнули из зала.
— Что? — опросил директор.
— К дате! Ну, какая там на очереди?
— День кино!
— Давай, председатель, закругляй! Все ясно-понятно!
Сергей прошел к трибуне и долго молчал, облизывая пересохшие
губы. В голове путалось, ощущение чего-то непоправимого мешало го­
ворить. Он понимал, что надо ломать возникшее у собрания представле­
ние о его личной вине. Он все продумал, он твердо знал, что в самом
начале должен удивить людей, а уж потом поворачивать их в нужную
ему сторону. Он продумал все и все-таки боялся...
— Надо быть честным,— глухо, словно сквозь стиснутые зубы, ска­
зал он.— Честным перед коллективом, перед своими товарищами. Тут
одним признанием не обойдешься, тут нужно все как на ладони. В прят­
ки играть с вами я не хочу и не буду.
Собрание насторожилось. Легкий говорок, летавший по залу, притих:
слушали напряженно.
— Я виноват не столько в том, что вы знаете, сколько в том, что
от вас скрыл! — вдруг выкрикнул Сергей.
Он прошел к президиуму и положил на стол горсть скомканных
рублей.
— Что это? — удивился Пахомов.
— Я вез за деньги. Я использовал катер в целях личного обогаще­
ния. Мне стыдно, товарищи!..
Гул прошелестел по рядам, и собрание опять смолкло.
— Я ночей не спал. Я думал, кого мы обманываем, товарищи?
Мы себя обманываем. Мы себе врем, товарищи!..
Вновь пробежал гул, на этот раз недоуменный. Сергей поднял руку:
— Сейчас все расскажу. В начале работы моей на «Волгаре» по­
шли мы заправляться. И я, я лично сделал так, что получили мы одно
масло. Сделал потому, что у «Волгаря» перерасход по топливу свыше
двух тонн. Было это, товарищ Бурлаков?
Иван привстал, провел рукой по лицу и снова сел. А Еленка, сидев­
шая в другом конце зала, поспешно закивала.
— Пойдем дальше. По ведомости на нашем катере числится четыре
человека. Зарплата идет четверым, а работают трое. Один из матро­
сов — фигура фиктивная, он только в ведомости расписывается, а рабо­
тать никогда, ни часу еще не работал! Так ведь это же обман, това­
рищи!..
Гулом взорвался зал, и опять Сергей притушил этот гул, подняв
руку. Теперь он держал собрание в своих руках, теперь от него зависело,
куда и как повернуть.
— А теперь — самое главное. Купил известный вам шкипер Игнат
Григорьич телку, и понадобилось телке сено. И вот в следующее воскре­
сенье взяли мы катер, пошли к Лукониной топи и выкосили там всю
траву. Всю, под бритву! Погрузили, пошли назад, а нас колхозники
перехватили. Но и тут нам удалось уйти и свалить это ворованное сено
на барже у шкипера для прокорма его личной скотины! Нас судить надо,
товарищи!

ИВАНОВ КАТЕР

27

Последние слова утонули в шуме:
— Бурлакову слово! Пусть объяснит!..
Ас травой решать надо, товарищи! Это — не шутка!..
Чего же ты, Прасолов, раньше молчал? Думал, сойдет?
— Тише, не кончил он еще...
— Он еще скажет! Он еще отчудит!..
— Тихо, товарищи, тихо!..
С трудом успокоили зал. Сергей залпом выпил стакан воды, про­
должал:
Вот в чем я повинен. И я хочу точку на этом поставить. Хватит,
товарищи! Жить надо честно!..
Опять поднялся шум. Сергей не пошел на свое место, а сел в пер­
вом ряду, в уголке. Пронин перекричал гул:
— Слово предоставляется Бурлакову!..
Стихло в зале. Иван медленно поднялся, долго шел по проходу.
Стал возле стола, растерянно оглядел зал:
— Все правильно.
И замолчал. И собрание молчало, ожидая, что он еще скажет. По­
том Пронин спросил:
— Все, Иван Трофимыч?
Иван посмотрел на него невидящими глазами, тихо сказал:
— Подлец он. Неужели вы не видите?
В зале зашумели:
— Что он сказал?..
— Громче, Трофимыч!..
— Я говорю, что Прасолов подлец,— громко сказал Иван.— Ни­
кого не щадит: ни стариков одиноких, ни Пашу. Разве ж можно так?
Разве можно за счет чужого несчастья?.. Да волк он!..
— Давайте без оскорблений,— сказал Антон Сергеич.— Вину свою
признаете?
Иван крепко сжал челюсти. Глянул через плечо.
— Нет.
— Как нет?.. Сам же только что сказал, что правильно...
— Все правильно, а вины моей нет,— упрямо повторил Иван.—
Нет моей вины, не признаю.
И шаркая, пошел на место. В зале молчали.
— Странно мне Бурлакова слышать! — вскочил вдруг Антон
Сергеич.— Знаю его давно, считал, что хорошо знаю, а выходит, не
знаю совсем. Удивил ты меня, Иван Трофимыч. У тебя получается, что
правду товарищам сказать — подлец, а сено украсть у колхоза —
Друг!
И сел на место. Сергей с облегчением расправил плечи и откинулся
к спинке стула. А собрание по-прежнему помалкивало. Пронин огляды­
вал зал:
— Ну, товарищи, кто хочет высказаться?..
— Я хочу высказаться,— сказал Николай Николаич.
Он не пошел к трибуне, а выйдя к рампе, остановился против
Сергея. В зале вдруг стало очень тихо, и в этой тишине Николай Ни­
колаич негромко спросил:
— Почему вы уволились из Саратовского порта, Прасолов?
— Я уволился по собственному желанию.
— В середине навигации?
— Смешной вопрос! — крикнул Сергей.— Захотел и уволился!..
— Я все равно выясню это, Прасолов. Выясню! — Николай Ни­
колаич повысил голос.— А вот к Бурлакову у меня вопросов нет. Я Бур­
лакова с детства знаю. И вы знаете!..

28

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Точно! — восторженно и звонко крикнул Вася и зааплодировал.
В зале зашумели, а к столу уже шел угрюмый бригадир плотовщи­
ков Андрей Филиппыч. Стал рядом с трибуной, привычно расставив
ноги, нахмурился.
— Трофимыча не оправдываю. Нет. Дров, понимаешь ли, много.
Наломал, значит, без надобности. Солярка, значит, и матрос этот. Так.
Опять же — сено. Вот главный вопрос! Моя скотина или колхозная —
она все одно по несознательности жрать просит. А корма где?
— Не о кормах же у нас вопрос, Андрей Филиппыч,— сказал Па­
хомов.— Давай ближе к теме.
— К теме?..— Плотовщик вздохнул, потоптался.— К теме, чго ж,
все ясно. Не оправдываю. Нет. Только вопрос: для кого Трофимыч ста­
рался? Для себя?..
Зал неожиданно рассмеялся.
— То-то вот и есть. Осудим мы его, конечно. И правильно. А толь­
ко так скажу: если мне, не дай бог, нужда какая припрет, так я не
к тебе, парень, побегу, хоть ты тут и рвал на грудях тельняшку.
Я к Трофимычу побегу, понимаешь ли...
Последние слова потонули в аплодисментах. Сергей уже не подни­
мал глаз.
— Да жук он, Прасолов этот!..— кричали из зала.
— Ну, не скажи: похитрее: правду-матку резал — аж кровь
хлестала!..
— Гнать его, сукинова сына, товарищи!..
— Врете! — вдруг выкрикнула Еленка, вскочив.— Врете вы все
потому, что струсили! Вам правду в лицо сказали, а вы, тараканы не­
счастные, гнать за это, да? Друг за дружку стоите, друг дружку покры­
ваете, а как чужой кто, так — вон, да? Вон?!
Она рванулась к выходу, не сдерживая слез. В президиуме поднял­
ся директор.
— Это все — нервы,— негромко сказал он.— А вот — документы.
Два письма: копии адресованы в обком и в газету «Водник». И вот что
сказано в этих письмах. Первое: обман с горючим и приписки моточасов
капитаном Бурлаковым. Второе: о несчастье с Федором Никифоровым.
Говорится, что несчастье это произошло потому, что капитан Бурлаков
не справился с катером из-за... больной ноги. Поэтому автор письма
требует привлечь Бурлакова к суду...
— Кем подписано? — крикнул Вася.— Кто подписал?
— Письма анонимные.
— А анонимные — так в гальюн их!..
— Тихо! — крикнул Пахомов.— Тут не орать, тут думать надо, то­
варищи дорогие!..
После долгих споров обоим — и Бурлакову и Прасолову — записали
по выговору, и Сергей при людях с трудом сдержал радость.
— Ну, все, Еленка, теперь — полный ход,— взволнованно говорил
он вечером в кубрике.— Завтра пойду к Федорову: пусть ставит на ка­
тер только нас с тобой. Кровь из носу, а должны вдвоем справиться.
Должны!
— А Иван как же?
— А Иван пусть на берегу кантуется, с ним дело кончено. Пусть
слесарит или в складе кладовщиком. Тут закон, Еленка, один: не сумел
удержаться — падай, покуда не зацепишься.
— Хороший он человек...— вздохнула Еленка.
— Хороший человек — это еще не профессия.

ИВАНОВ КАТЕР

29

Он обнял ее. Еленка посмотрела прямо в глаза тревожным взгля­
дом, сказала тихо:
— Не надо. Иван войдет...
Да не придет он, не жди! Он небось опять к старикам подался.
И вообще забудь о нем. Забудь все. Вдвоем мы теперь. Вдвоем,
понятно?

Наутрр Ивана вызвали в район. Он долго ходил по инстанциям,
писал объяснительные, признавал, что Прасолов говорил правду, и тут
же упорно отрицал свою вину. Его пытались убеждать, разъясняли, по­
том махнули рукой. Велели работать, замаливать грех: с этим Иван
не спорил.
С попутной машиной вернулся домой и, как было приказано, при­
шел прямо к директору. Долго не принимали: он курил в коридоре. На­
конец пригласили в кабинет.
— А, товарищ Бурлаков. Присаживайтесь.— Директор подал ру­
ку.— Ну, какие дела?
Иван коротко рассказал. Директор кивал, не глядя. Потом спро­
сил — вдруг, не дослушав:
•— Как считаете, Прасолов справится с катером?
— Вообще-то...— Иван замолчал. Он понял вопрос, понял, что
стояло за ним, понял все и сказал: — Справится, Юрий Иваныч.
— Ав плавсоставе служить вам больше нельзя.— Директор вздох­
нул и впервые глянул на Ивана.— Извините, нельзя.
— Юрий Иваныч...— Иван встал, качнулся, уцепился за спинку
стула.— Юрий Иваныч, я никогда не просил... И выполнял всегда. Бла­
годарности имею...
— Нельзя, товарищ Бурлаков,— с ноткой раздражения сказал ди­
ректор.— Я тоже подчиняюсь законам. Вот так. Идите в отдел кадров,
там что-нибудь подберут. Я дал указание. До свидания. Идите.
Иван шел в отдел кадров, ни с кем не здороваясь, глядя сквозь лю­
дей, а серую праздничную кепку нес в руке, забыв надеть при выходе
из кабинета. Так он и вошел к начальнику.
— Здоров,— сказал Николай Николаич.— Садись. Кури.
Он ни о чем не спрашивал. Иван курил медленно, долго разгляды­
вал огонек папиросы, стряхивал пепел в огнеупорную ладонь. Николай
Николаич терпеливо ждал.
— Уволили,— растерянно сказал Иван.
— Знаю,— подтвердил начальник.— Обижаться на это смысла нет:
по состоянию здоровья тебя давно на берег списать надо.
— Берег...— Иван горько усмехнулся, прошел к окну, высыпал пе­
пел.— Где он, мой берег, Николай Николаич?..
— Привыкнешь. Трофимыч. Ой, к чему человек привыкнуть может,
это даже вообразить себе невозможно!..
— Ик тому, что дома нет, тоже привыкнуть можно?
— Смотря что домом считать. Был катер домом, будет — мастер­
ская. Или ты, может, куда еще хочешь?
— Все равно.
— Ну, коли все равно, так слушай меня. Пойдешь мастером по топ­
ливной аппаратуре. Работа чистая, тонкая. Вдумчивая работа, как раз
для тебя. При мастерской каптерка имеется. Я с начальством договорил­
ся: будешь там жить. Поставишь коечку, столик...
— Хватит с меня исключений. Как все желаю. Как все.
— В общежитии сплошняком одна сезонная молодежь, Они, под­
лецы, по летнему времени в три утра спать ложатся. Там ты враз око­
чуришься, это я тебе точно говорю.

30

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Нет уж, Николаич, давай как все,— упрямился Иван.
— Нет места в общежитии, все, точка! — вспылил начальник.— Ему
как лучше хотят, а он свое. Ишь какой ты обидчивый, Иван!..
— Обидчивый?..— Иван серьезно посмотрел на него, снова полез
за папиросами.— Нет, Николай Николаич, на себя, на жизнь свою оби­
жаться — это пустое. А больше мне не на кого обижаться. Да, не на ко­
го. Все правильно. Пашу уволил?
— Уволил,— вздохнул Николай Николаич.— Эх, признал бы ты
свою вину на собрании!.. Признал бы вину, и все было бы как надо.
— Какую вину? — строго спросил Иван.— Разве ж можно людям
в беде не помочь? Подлецом надо быть, чтоб не помочь.
— Эх, Иван!—Начальник стукнул кулаком о стол и выругался.—
Говорил же я тебе, предупреждал. Ну, да что прожитое вспоминать...
Помолчали. Иван спросил, не глядя:
— Со стариками-то как решили?
— Не решали еще. Колхозу сообщили: бригадира ихнего видел.
Радуется: сенцо-то задарма получил...
В цеху Ивану понравилось: каждая вещь знала место, чувствовал­
ся порядок. Да и народ в большинстве был пожилой, степенный: на ре­
гулировку топливных насосов мальчишек не поставишь. Встретили Ива­
на как старого знакомого. Начальник цеха показал что к чему, позна­
комил с бригадой, определил к месту.
— А жить будешь здесь, Трофимыч.— Он открыл дверь в углу,
пропустил вперед Ивана.— Здесь у нас тихо: в одну смену работаем.
Комнатка была маленькой, метров шесть. В углу стоял столик, та­
буретка и голая железная койка. Окно, пол, даже стены были тщатель­
но вымыты, а подоконник и рама окрашены заново: его ждали, о нем
думали, и горячая волна благодарности ударила вдруг Ивану в голову,
закружила, и он поспешно сел.
— Ну, спасибо тебе...
Но в комнатке никого уже не было: начальник ушел по своим
делам...
Так вот, значит, какое оно, это последнее его жилье. Ему не было
тягостно от этих мыслей. Самое главное — приют этот последний теперь
был у него. А значит, были и люди, которым еще нужен он, Иван Бур­
лаков, значит, рано еще списывать его со счетов, значит, нужно и
можно жить....
Он договорился с начальником, что переедет сегодня же, а завтра
с утра заступит на смену. Теперь следовало пойти на катер за вещами,
и — странное дело! — он уже не боялся этого.
На выходе он столкнулся с Михалычем. Оба обрадовались встрече,
долго жали руки, улыбались друг другу.
— Ах, Иван Трофимыч, родимый ты мой, все знаю, все!..— частил
Михалыч, держа Ивана за руку.— Аккурат вчера узнал, утром вчера.
Прихожу на работу, а мне говорят: уделай каптерочку под жилье. Для
Ивана Трофимыча, мол...
— Так это ты уделал, Михалыч?
— Да пустое это, пустое. Нюрку, старшенькую свою, вызвал: она
у меня проворная. Ты на катер, что ли? Может, помочь?
— Какая там помощь, Михалыч. Пожитков — всего ничего.
— Ну, наживешь еще. А уж вечерком к нам пожалуй, Иван Тро­
фимыч, не обидь. Ждем тебя. Харчишек жена сготовила, посидим, по­
беседуем. Уважь, Трофимыч.

ИВАНОВ КАТЕР

31

Отказывать Иван не умел: согласился. Обрадованный Михалыч
ушел, а Иван направился к причалам. Идти пришлось долго, потому
что встречные останавливали его на каждом шагу, расспрашивая, что
было в районе и как он теперь устроился.
Еще издалека Иван увидел свой катер, и что-то дрогнуло в нем.
Оживление, вызванное новым жильем и встречами, спало, печаль
с новой силой овладела им, и шел он теперь медленно, и никого уже
не видел вокруг, кроме своего катера.
Катер стоял на старом месте, у затопленной баржи. Людей не было
видно, но когда Иван подошел ближе, то разглядел худую сутулую фи­
гуру на носу. Он остановился, всматриваясь, и тут только заметил, что
надписи «Волгарь» больше нет, а вместо нее стоит прежняя цифра «17».
И художник — теперь Иван узнал его — закрашивает на ведрах буквы
и пишет по трафарету ту же цифру «17»...
С ремонтом управились быстро: Сергей не вылезал из цеха, рабо­
тал за двоих, исхудал, измотался, но Семнадцатый вступил в строй
куда раньше намеченного срока.
— Ну, теперь повертимся! — радостно говорил Сергей.— Теперь,
девочка, конец сонному царству!
Вертеться действительно приходилось, но Сергей был отличным ор­
ганизатором. Каждый вечер он надолго уходил в диспетчерскую, обзва­
нивал участки, всеми правдами и неправдами добивался удобных наря­
дов и загодя составлял график. К минимуму сократил простои, беспо­
щадно строчил акты за малейшее опоздание, не стеснялся звонить и са­
мому директору. Нажил врагов, но в первую же декаду вдвое перевыпол­
нил план.
Случалось, что на руле стояла Еленка. Сергей настойчиво учил
ее, втолковывал правила, знакомил с двигателем. Вначале Еленка боя­
лась штурвала, от страха делалась бестолковой, но Сергей был неумо­
лим:
— Полегонечку, девочка, полегонечку!
Теперь он все чаще называл ее девочкой. Еленке не нравилось это
новое обращение: в нем не было ни ласки, ни тепла, и внутренне она
чувствовала, что это — просто привычка, что таких «девочек» у Сергея
было хоть пруд пруди. Но не умела с ним спорить, боялась насмешек,
со страхом вспоминала его сухие, жесткие глаза, что глянули на нее
в то воскресенье, когда ездили на острова. Она хотела мира, тихой семей­
ной радости. Ей казалось, что в этом и заключается счастье, и когда
Лида в упор спросила, счастлива ли она, Еленка, не задумываясь,
ответила:
— Очень!
— А жениться думает ли?
— Некогда сейчас,— отвернувшись, сказала Еленка.— Вдвоем ведь
работаем. И комнаты пока не дают. Вот, когда дадут...
— Он так сказал?
— Сказал,— соврала Еленка и покраснела.
Они встретились у магазина. Еленка поздоровалась, хотела шмыг­
нуть мимо, но Лидуха так некстати завела этот разговор.
— Нет, ты не думай, он хороший,— поспешно добавила Еленка,
испугавшись, что Лида правильно истолкует ее смущение.— Только
трудно ему сейчас.
Лида, странно усмехнувшись, промолчала, и Еленка, краснея и за­
пинаясь, стала неуклюже переводить разговор: спросила, нашел ли Вася
мотор.
— Нашел,— сказала Лида.— Глубоко только: три метра с полови­
ной. Катер нужен: с лодки его не подымешь.

32

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Так сходим!..— Еленка очень обрадовалась.— Хоть завтра схо­
дим туда на нашем...
Лида поблагодарила, но Еленка, загоревшись, обещала любую по­
мощь, и Лидуха заулыбалась. Расстались почти как прежде, договорив­
шись, что завтра после работы Сергей подгонит Семнадцатый к топлякоподъемнику.
— Никуда не пойдем! — резко перебил ее Сергей, когда она рас­
сказала ему о встрече.
— Как же можно?..— растерялась Еленка.— Вася ведь к нам тогда
шел, из-за нас ведь все. И обещала я: ждут...
— Подождут и перестанут,— отрезал Сергей.— Пусть оформляет
через диспетчерскую: дадут наряд — пойду.
— Нет, завтра пойдем!..— крикнула Еленка.— Люди помочь про­
сят, а ты — наряд, диспетчер!.. Пойдем, и все. Как прежде ходили,
при Иване Тро...
Она вдруг осеклась, замолчала, опустила голову. Сергей молча
курил за столом.
— Вот что, Елена,— сказал он наконец, и Еленка опять увидела
его жесткие, словно застекленные глаза.— Заруби на будущее: против
меня ни полслова. Я здесь хозяин, я один решаю.
— А я, выходит, никто?
— А ты знай свое место! — крикнул он.— И цени его, пока я вы­
водов не сделал!..

Скандалами, жалобами и беспощадными актами за малейший про­
стой Сергей все-таки добился своего: катер работал теперь по строгому
часовому графику. И снова на всех летучках все чаще и чаще поминали
Семнадцатый, но никто уже не называл его Ивановым. Разве что неис­
правимые консерваторы из старых капитанов, да и то как-то походя,
словно стесняясь. Но и Сергеевым катером тоже никто не называл.
— Не любят нас, Сережа,— с горечью сказала Еленка.— Бабенки
меня совсем привечать перестали, а мужики усмехаются.
— Нам с ними не детей крестить,— отмахнулся Сергей.— Доплаваем навигацию, снимут выговор, сыграем свадьбу, а там поглядим.
Может, и подадимся отсюда: в Сибири рек много...
Он говорил о Сибири, о тамошних заработках, а Еленка ничего
не соображала. Она глядела на него во все глаза, и лицо его двоилось,
расплывалось перед нею, потому что слезы мешали смотреть.
Вот так он впервые сказал о свадьбе. И именно потому, что сказал
вскользь, среди других дел, Еленка поняла, что это серьезно.- Она удер­
жала себя, не кинулась на шею, а, спрятав слезы, стала обстоятельно
обсуждать предполагаемую жизнь в Сибири.
Она научилась угадывать его желания и хватать на лету то, что
он только собирался сказать. Сергей смело нагружал ее работой, на­
учил водить катер, посылал в диспетчерскую за нарядами или в конто­
ру с рапортичками. Вначале она очень не любила эти поручения, стес­
нялась, но постепенно страх перед людьми прошел, она стала держать­
ся свободно, и Сергей не шутя утверждал, что через год сделает из нее
помощника капитана.
— Главное, людей не бойся,— поучал он.— Пусть лучше они тебя
боятся.— Он вздохнул.— Наряд на завтра хороший был, да сорвался,
из графика нас вышибли. Я в контору схожу, а ты побудь: плотник дол­
жен прийти.
Плотник пришел к концу смены. Еленка услышала чужие шаги, на­
сторожилась, но он окликнул:

ИВАНОВ КАТЕР

33

— Хозяин!
Поднялась в рубку, увидела сквозь стекло Михалыча и задержа­
лась: опять судьба сталкивала ее с той, прошедшей жизнью, о которой
она часто думала, но о которой так хотела забыть.
Здравствуйте,— сказала она, выходя на палубу.
Здоров.— Он мельком глянул, размечая прямоугольник.— А хо­
зяин где?
— В контору ушел.
— А-а.
Он не обращал на нее внимания, продолжая обмерять толстые
брусья и доски. Обмерив, достал лучковую пилу, приспособился пилить,
уперев брус в носовой люк.
— Что это вы строите?
Михалыч задержал пилу, странно, боком глянул на Еленку.
— Что строите, спрашиваю?
— Постамент,— сказал он, снова начиная пилить.— Гроб на него
поставят.
— Гроб?.. Какой гроб? Зачем?
— За тем, что человек здесь работал. Здесь работал, здесь и по­
следний путь должен...
Хватаясь руками за железную стену рубки, Еленка медленно спол­
зала на палубу. Михалыч бросился, подхватил, с тревогой глядя на ее
белое, как молоко, лицо.
— Ну, чего ты, чего, а?.. Ах ты господи...
— Он?..
— Да не он, не он, господи! Думал, знаешь ты... Федор Никифоров
помер вчера. Враз помер — как лежал, так и вытянулся... Ну, вставай,
вставай, чего сомлела?
Еленка молча отстранила Михалыча, цепляясь за рубку, пошла
к дверям. В дверях остановилась:
— А я подумала...
— Жив он покуда,— строго сказал Михалыч.

Утром Еленка надела синее шерстяное платье. Сергей ничего
не сказал, но, позавтракав, тоже переоделся и повязал галстук.
После завтрака они долго мыкались по своему печально празднич­
ному суденышку. Катер одиноко притулился у баржи: соседи с зарей
ушли в рейсы. Еленка поминутно спрашивала:
— Не пора?
— К десяти велено.
Она бесцельно слонялась по катеру. Спускалась в кубрик, вновь
поднималась на палубу. Сергей молча курил на моторном люке.
— .Не пора?..— вздохнула Еленка.
— Оркестра не слышно.
— А будет оркестр-то?
— Обещали.
— Это хорошо, это по-человечески...— Еленка походила вдоль бор­
та, удивилась.— А люди хоть бы что. Работают.
— Да,— Сергей вздохнул.— А у нас —- простой.
— Как ты можешь так...
— Только без слез,— поморщился Сергей.— Сама же заметила,
что люди работают. А мы что, не люди?
— Не знаю, кто мы,— помолчав, сказала Еленка.— Когда ты такое
говоришь, то мне кажется: нет, не люди.
3

«Новый мир» № 9

34

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

Где-то вдали пропела труба, грохнул барабан. Еленка замолчала,
подавшись вперед, вслушиваясь. Сергей прошел в рубку, завел двига­
тель, высунулся:
— Отдай чалку!..
Семнадцатый, мелко подрагивая, пошел к пассажирской пристани...
Скорбное шествие медленно приближалось. Играл оркестр, но зву­
ки его то и дело перекрывались исступленными женскими криками.
Впереди два мальчика несли крышку. Крышка была тяжелой, Вовка
положил ее на плечи и шел вслепую, нащупывая ногами дорогу. Он
не заметил поворота к пристани, и Пронин руками направил его в нуж­
ную сторону, Сергей взял у мальчишек крышку и прислонил ее к рубке.
Четверо мужчин на полотенцах несли гроб. Иван, позвякивая орде­
нами, припадал на хромую ногу, и от этого голова Федора болталась
из стороны в сторону. За гробом шли Паша и сестра покойного.
Музыка смолкла. Провожающие и оркестранты устраивались на ка­
тере, негромко переговариваясь.
— Где пионеры? Пионеры не приходили? — волновался Пронин.
— Отчаливать? — спросил Сергей.
— Погоди, Прасолов. Еще маленько погоди.
Естественный ход похорон нарушился. Люди переминались с ноги
на ногу, шушукались, музыканты брякали трубами. Наконец крепкогру­
дая вожатая привела десяток ребятишек. Пронин оживился, деятельно
объяснял, как стоять в почетном карауле, когда сменяться. Дети слуша­
ли плохо, со страхом поглядывая на белое костистое лицо Федора.
— Детишек-то напрасно сюда,— сказал Иван.— Не годится им
на мертвяков глядеть.
— Положено так,— с неудовольствием ответил Пронин.— Прасолов,
отчаливай.
Сергей завел двигатель. Пронин побежал на корму, шепнул музы­
кантам. Тяжко ударили тарелки. Пронин вытащил платок, помахал.
Замерло движение на реке. А как только Семнадцатый отвалил
от пристани, торжественно взревели пароходные гудки. И опять заголо­
сила сестра, заплакали бабы, а гудки все ревели и ревели, провожая
в последний путь помощника капитана Федора Никифорова.
Кладбище было на той стороне, и гудки ревели, пока катер не пере­
сек реку. Сергей причалил к дощатой пристани, заглушил мотор, вышел
из рубки. Крышку с ребятишками уже ссадили на берег, но никто боль­
ше не высаживался, потому что мужчины еще не переправили гроб.
Возле него сменилась последняя четверка перепуганных детей, Пронин
дал команду, и Сергей шагнул вперед, берясь за тот край полотенца,
который прежде держал Иван.
— Не надо,— сказал Иван.— Оставь.
— Тяжело тебе: в гору.
— Ничего.— Иван перекинул через плечо полотенце.— Взяли.
На кладбище гроб опустили рядом с могилой, провожающие стол­
пились вокруг, перемешались, тесня друг друга, и Еленка оказалась
в самой гуще. Пронин открыл митинг, говорил, по счастью, коротко
и не по бумажке. Потом выступал еще кто-то — Еленка не слышала,—
и вперед вышел Иван. Он долго мял в руках кепку, глядя в лицо Федо­
ра, а кругом стало вдруг так тихо, что Еленка испугалась. Она начала
уже прорываться вперед, когда Иван сказал:
— Девять навигаций плавал я с Федором Семенычем. И льдом
нас затирало, и на мель мы садились, и мерзли, и мокли, и тонули —
все было. При мне у него и дети родились, и дом он поставил, и покале­
чился тоже при мне...

ИВАНОВ КАТЕР

35

Не при тебе, а из-за тебя!..— выкрикнул одинокий голос, и Елен­
ка узнала Степаныча.
По толпе пробежал гул. Пронин и Вася метнулись к Степанычу,
а Наша со стоном выдохнула:
— Не надо, не надо!.. Просила ведь вас, господи!..
Верно,— тихо сказал Иван.— Только судить меня он один мог,
а больше никто. Мы с ним душа в душу жили, душа в душу. И если бы­
ло что не так, если виноват я, то он и решал и судил. Вот так. Никого
больше меж нами не было и не надо. Прощай, Федор Семеныч, прощай,
друг, и прости меня.
Он с трудом опустился на колени, коснулся губами белого лба, встал
и, ни на кого не глядя, пошел прямо на толпу. Люди раздались, про­
пуская его, и опять сомкнулись в одно целое. Пронин махнул рукой,
оркестр заиграл марш. Заплакали, заголосили бабы, затолкались, про­
бираясь к гробу, а потом, перекрывая плач, резко и деловито застучал
молоток. Еленка закрыла лицо руками, шагнула прочь от этого страшного
последнего стука, уткнулась лбом в чей-то жесткий пиджак и замерла.
Тяжелая рука осторожно обняла ее плечи и держала так, словно защи­
щая, загораживая от всех бед и напастей. Она приподняла голову: это
был Иван.
На обратном пути шли быстро, без музыки и гудков. Оркестранты
толпились на корме, курили, переговаривались. Два раза там вспыхнул
было смех, но Иван прошел, устыдил: больше не смеялись.
Паша бродила по катеру, тихо приглашала помянуть Федора.
Сергей отказался, но Еленку отпустил: сообразил, что вышло бы совсем
неудобно. Ссадил всех у пассажирской пристани.
В доме уже был накрыт стол: Лида оставалась за хозяйку. Первой,
как положено, помянули Федора, выпили в торжественном молчании,
а потом разошлись, заговорили. Еленка хотела было уйти, но в дверях
столкнулась с Иваном.
— Ты куда это?
— На катер, Иван Трофимыч.
— Успеешь еще.
Он сразу прошел к столу: нес из погреба заливное. Еленка постоя­
ла, подумала и вернулась.
Он не глядел на нее, разговаривал коротко, но уйти она уже не мог­
ла: хотелось объяснить, как больно за стариков, за Федора, как перепу­
галась она вчера, когда пришел Михалыч. Ей вдруг показалось, что
после этого объяснения все станет на свои места, и жизнь опять потечет
мирно, привычно и спокойно.
Но поговорить так и не успела, потому что в комнату вошел Сергей.
Тихо поздоровался, потоптался у порога, окликнул:
— Еленка!..
— К столу прошу, Сергей Павлыч.— Паша уже тянула его за ру­
кав.— К столу...
— Нет, нет, что вы,— отговаривался он.— Я ведь за Еленкой толь­
ко: баржу со скотом на утро нарядили...
— Нет уж, уважьте, Сергей Павлыч. В память мужа моего, Федора
Семеновича...
— Ну разве что за добрую память.— Сергей нехотя прошел, взял
стакан, сказал громко: — Земля чтоб пухом ему.
Выпил, хотел уйти, но тут гости вернулись к столу, оттиснули в угол.
С ним никто не заговаривал, но поначалу Сергей растерялся, выпил еще,
а потом вылезать было уже неудобно. Слушал, что говорят, помал­
кивал, ел.
— Как движок после ремонта? Тянет?
3*

36

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

Иван спросил вдруг, походя, вроде из вежливости, чтобы не молчал
гость за общим столом. Сергей вздрогнул, поспешно проглотил кусок.
— Тянет. Нормально, в общем. Ну, в пятом цилиндре выработка
большая, а так ничего. Конечно, масло жрет по-прежнему, даже боль­
ше. Но я на это специальные рапортички пишу и у главного механика
заверяю. Чтоб потом собак не вешали...
Он замолчал, поняв, что оправдывается, как нашкодивший маль­
чишка. Заметил, что шум за столом утих, что все слушают сейчас только
его. Слушают недобро и серьезно. Нахмурился, потянулся за бутылкой,
но Вася перехватил эту бутылку и налил всем, а ему плеснул, что
осталось.
— Да уж про рапортички мы наслышаны,— усмехнулся бригадир
плотовщиков.— Хорошо наслышаны, понимаешь ли.
Два этих незначительных события — подчеркнутое невнимание Ва­
силия и насмешливое презрение плотовщика — сразу успокоили Сергея.
Место виноватого, уничижительного состояния заняла привычная агрес­
сивная злоба. Сергей с облегчением закурил, не притрагиваясь больше
к стакану.
— Работать надо,— резко сказал он.— Не вкалывать по старинке,
как привыкли, а организовывать ее. Планировать. Газеты-то читаете
или только селедку в них заворачиваете? НОТ, слыхали? Научная орга­
низация труда. И здесь надо беспощадно. Без всяких там сватьев, брать­
ев и добрых знакомых. Не умеешь, устарел, недопонимаешь — значит,
отойди и не мешай.
— Работать, стало быть, не умеем? Не умеем, стало быть? — спро­
сил Михалыч.
— Он нас учить приехал,— усмехнулся Вася.— По собственному
желанию из города Саратова.
Иван молчал. Слушал спокойно, покуривал, не глядя на Сергея.
А Сергей очень хотел, чтобы он заговорил. Чтобы высказался, заспорил,
чтобы выложил обиды. Вот тогда бы он прижал его доводами, уничто­
жил, высмеял, заставил бы замолчать. Но Иван только слушал.
И Еленка слушала. Сидела напротив, ловя каждое слово, пыталась
понять, разобраться. Сергей все время видел ее, чувствовал ее напря­
жение и поэтому тянул, всеми силами тянул Ивана на спор.
— Учиться никому не вредно,— еще резче продолжал он.— Вы тут
добренькие очень: свояк свояка видит издалека. А работа этого не лю­
бит. Работа злость любит.
Он повторялся, талдычил одно и то же, понимал это, злился, но но­
вые аргументы упорно не лезли в голову. И замолчать уже было нельзя,
потому что чересчур уж невозмутимым, чересчур спокойным и уверен­
ным был Иван.
— Вы что, не видите, какой бой идет? По всей стране — сражение.
За новое отношение к труду. Деловое отношение,— он очень обрадовал­
ся, что нашел наконец нужное слово.— Деловое! И деловые люди сего­
дня все должны определять. А деловому человеку нежности всякие
ни к чему. И пусть поначалу жестоко, пусть слабенькие там всякие, пусть
страдают...
— А зачем? — негромко спросил Иван.
— Зачем? А затем, что вы, как кандалы на ногах, у нас. Висите,
путаете, темпы снижаете...
— Чего — темпы? — все так же негромко, спокойно допытывался
Иван.
— Чего? Построения коммунизма, вот чего!..
— Так ведь коммунизм — это не павильон на выставке,— сказал
Иван.

ИВАНОВ КАТЕР

37

От неожиданности Сергей не нашелся что сказать, да так и остался
с открытым ртом.
— Правильно! — радостно крикнул Вася.— Точно вы ему врезали,
Иван Трофимыч!
— Чтобы радостно всем,— зачастил Михалыч — Чтоб справедли­
вость, чтоб уважение было!
— И чтобы без таких, как ты! — вдруг с ненавистью выкрикнул
Вася.— На порог таких не пустим!
—^Да, парень, опять ты не в ту сторону тельняшку рванул,— с ус­
мешкой сказал плотовщик.— Играешь по-крупному, к банку, понимаешь
ли, рвешься, а сам как был, так и остался: весь мокрый и рупь в руке.
За столом дружно рассмеялись. Даже сидевший поодаль Степаныч
пронзительно захихикал:
— Рупь в руке! Точно про него! Ну, точно! Он ведь, это, ко мне
бегал, мужики, да! Просил, значит, чтоб я не жаловался. Рупь в руке!..
Отсмеялись. Иван сказал тихо:
— Ты прости нас, Паша. Забылись.
— Ничего. Он веселье любил...
Сергей, путаясь и злясь, пытался что-то сказать — уже не слушали.
Плотовщик встал, заглушил басом:
— Одно могу сказать тебе, парень: ступай-ка ты к Николай Ни­
колаичу, пока, понимаешь ли, не поздно. И просись отсюда... по собст­
венному желанию.
И стал прощаться с хозяйкой. Сергей крикнул Еленке:
— Пошли!
Еленка молча затрясла головой, отвернулась. Сергей растерянно
топтался у дверей:
— Ну, что ты? Ну, кому говорю?..
— А она — не хочет,— сказала Лида, загородив Еленку.— Не же­
на еще, не командуй.
— А ты на нее рапортичку напиши! — крикнул Вася.
Сергей вышел, остервенело хлопнув дверью.

— Явилась?
Было два часа ночи, но Сергей так и не ложился. Табачный дым
слоями стоял в кубрике, консервная банка, заменявшая пепельницу,
была полна окурков.
— Я уж думал в милицию...
Он увидел ее глаза и замолчал. Спрятал улыбочку, наигранную
веселость, сказал заботливо:
— Ложись, девочка. Часа три еще поспать успеешь. Ложись.
Еленка молча прошла в свой угол. Сергей начал стелить постель,
но тишина становилась уже невыносимой, и он сказал весело:
— Дали мне сегодня прикурить, правда?
Он вдруг замолчал: раскрыв на диване чемодан, Еленка спокойно,
неторопливо укладывала вещи. Расправляла каждую складочку, огла­
живала швы.
— Ты куда?
Она окинула его долгим взглядом, снова склонилась к чемодану.
Он шагнул, хотел захлопнуть крышку, но она не позволила.
— Да ты что? — тихо спросил он.
Еленка молча продолжала укладываться. Заглядывала в шкафчики,
вынимала вещи, уложила свою кружку.
— Ты что, вправду? Да отвечай же, когда спрашивают!..
— Не кричи.

38

БОРИС ВАСИЛЬЕВ

— Да ты... ты... Дура ты! — Он бросился к ней, обнял.— Ишь чего
удумала. Брось ты это, брось. Тяжело? Ну, уедем отсюда. Завтра уедем,
слышишь? Подам заявление. Не могу без тебя, честно говорю.
Он целовал ее, а она стояла как каменная, опустив руки.
— Вот и распишемся завтра,— бормотал сн.— Распишемся и сразу
уедем...
Она спокойно отстранила его, и он сразу замолчал. Закурил, отвер­
нулся. Еленка неторопливо закрыла чемодан, долгим, словно вдруг по­
взрослевшим взглядом окинула до последней царапинки знакомый куб­
рик и, взяв вещи, пошла к трапу. Сергей бросился было наперерез, но
она так глянула, что он попятился.
Темная, по-осеннему неприветливая ночь стояла над рекой, когда
Еленка вышла на палубу. Только светились фонари на плавучих кранах
да вверх по реке уходила цепочка бакенов. Еленка вздохнула и, плотно
прикрыв дверь рубки, пошла к сходням.
С грохотом распахнув железную дверь, Сергей выбежал на палубу.
Огляделся, крикнул:
— Еленка!..
Всхлипнули сходни да плеснула вода за крутым бортом.

ЕФИМ ДОРОШ
★

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Деревенский дневник. 1967

IK1 Райгород я приехал в этот раз не прямым путем, а сделав изрядный
Jlz/ крюк, чтобы посмотреть Залесье, куда чуть ли не каждое лето при­

глашал меня съездить с ним Николай Семенович, но я все не мог
собраться. Сейчас, когда вот уже три года моего друга нет в живых, я ре­
шил побывать в заштатном райцентре не столько из интереса к этому
старинному торговому селу, сколько ради памяти Николая Семеновича.
А тут еще случилось, что в те же места ехал один мой знакомый, ро­
дом из-под Залесья, который и село обещал показать, и приглашал но­
чевать в расположенной рядом лесной деревеньке, где жила его тетка.
Ехали мы по преимуществу хвойным лесом, откуда, когда мы оста­
навливались и выходили из машины, тянуло сухим, горячим смолистым
духом. Лес почти всюду был мелкий, однако встречались и большие ста­
рые ели, иногда сосны. Трава в лесу стояла редкая, сгоревшая, отдельны­
ми былинками, под ногами потрескивали шишки, пересохшие сучки.
В полях из стороны в сторону ходила рожь, пестревшая васильками.
Здесь было ветрено, однако так же жарко, как и в лесу. Встречались де­
ревни и села с ободранными церквами той провинциальной архитектуры
начала и середины девятнадцатого века, которую я назвал бы кустодиев­
ской, потому что поэтичность ее впервые открыл Кустодиев.
Залесье обозначилось издалека усеченной темной башней неизвест­
ного назначения, торчавшей над постепенно выходившими из-за гори­
зонта широко расползшимися домиками с редкими купами деревьев
между ними.
Башня оказалась колокольней — высокой, в стиле ампир, с колонна­
ми и фронтончиками, все уменьшающимися кверху. Согласно с модой
конца прошлого века колокольня была обшита железом, теперь уже
ржавым, в иных местах содранным. Глава колокольни, должно быть за­
вершавшаяся шпилем, была начисто снесена, из кирпичного свода росли
березки.
Под стать колокольне была и церковь — большая, с просевшим сфе­
рическим куполом, судя по всему, не раз перестраивавшаяся для каких-то
хозяйственных нужд, частью не то разобранная, не то сохранившая
остатки недостроенной пристройки. Вокруг церкви топорщился репейник,
внутри поблескивало битое стекло и воняло заброшенным отхожим
местом.
«Пятнадцать лет спустя» — заключительная часть «Деревенского дневника» Ефима
Дороша. печатавшегося на протяжении многих лет главным образом в нашем журнале.
См. «Новый мир», № 7, 1958; №7, 1961; № 10, 1962; № б, 1964; № 1, 1965; №№ 1 и 2, 1969.

40

ЕФИМ ДОРОШ

Площадь перед церковью была вся освещена солнцем, и не^ было на
ней ни души. Возле пыльного сквера был врыт столб с голубой таблич­
кой, на которой белела буква «Р», означающая, что здесь разрешена
стоянка автомашин. Каменные лавки по краям площади чернели проема­
ми открытых дверей, за которыми угадывались тишина и прохлада.
Впрочем, иные из лавок, должно быть за ненадобностью, были упраздне­
ны, судя по пыльным стеклам, в них помещались склады здешнего сов­
хоза.
Мы свернули в зеленую улицу, спускавшуюся к блестевшему в ее
конце пруду. На другом берегу пруда теснились по косогору серебристые
металлические решетки, деревянные кресты и обелиски кладбища.
По одну сторону улицы, чуть ли не во всю ее длину, стояли среди
старых лип деревянные, земской архитектуры здания больницы, а по
другую — обветшалый домик с запущенным палисадником, парадным
крыльцом под навесом и заглохшим садом за вывалившимся наружу за­
бором,— не мещанский, а какой-то, я бы сказал, уездно-интеллигентский,
в котором, по словам моего спутника, доживает век земский доктор.
В других улицах, таких же зеленых и тихих, машина наша вспугива­
ла дремавших на солнце кур, поспешно поднимавшихся и бежавших
прочь.
На площади, куда мы вернулись, я обнаружил еще двухэтажный,
недавней постройки кирпичный дом с широким, приплюснутым подобием
фронтона, выкрашенный в красный цвет, впрочем слинявший. Должно
быть, в доме предполагалось разместить районные учреждения. На нем
не было ни одной вывески, и нельзя было определить, кто его теперь за­
нимает.
Из села был вынут некогда механизм торговли, приводившийся в
движение окрестным сельским хозяйством. Жизнедеятельность его в те­
чение ряда лет поддерживалась работой учреждений. Теперь, когда и это
вынули, село являло собою сонный вид.
Погромыхивая кузовом, проехал запыленный автобус.
Помятое такси остановилось посреди площади, высадило приехав­
шую в отпуск семью с чемоданами и эмалированными ведрами под гри­
бы и варенье. Возле квасного ларька, в котором сидела толстая баба в
белом, загрязнившемся на груди халате, довольный собою малый, достав
из кармана бутылку, разливал по кружкам вермут — себе и старику с
ржаной буханкой под мышкой. Чокнувшись, они выпили и стали запи­
вать квасом.
Попросили и мы себе квасу.
Спутник мой предложил ехать в Омшарово, откуда он и был
родом.
Омшарово стояло на горе, внизу которой простирался клочковатый,
местами зажелтевший луг и текла речка Мой спутник сказал, что купал­
ся здесь мальчишкой. Речка теперь вся заросла, только недалеко от
моста, в некоем расширении, блестела среди сусака и стрелолиста
вода. '
От воды, покачиваясь под коромыслом с полными ведрами, подни­
малась в гору молодая женщина, худощавая, с несколько поблекшим ли­
цом. Мой спутник окликнул ее, спросил, не дочь ли она таких-то, и наз­
вал по имени. Женщина ответила утвердительно. Тогда он сказал,
гордясь своей памятью, что узнал ее сразу, и снова спросил, узнала ли
она его. Женщина застенчиво проговорила: «Миша» — и тут же попра­
вилась: «Михаил».
Она сказала, отвечая на вопросы моего спутника, что мать жива, а
отец года три как помер, что нет, она не замужем, спросила, ну, а он

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

41

как, и он ответил, самодовольно посмеиваясь: знаешь, как москвичи — в
Третьяковке по году не бывают, в Дворец спорта еле вырвутся, только
и радости, что телевизор да «спидола». Затем, показав за реку, он поин­
тересовался, куда девалась манихинская колокольня — все-таки памят­
ник! Она объяснила, что церковь закрыли, так как народу ничего не
осталось, колокольню же разобрали на кирпич, и с некоторой отчужден­
ностью, пожалуй, даже с вызовом добавила, что она-де дома молится.
Я подумал, что этим заявлением она словно бы хочет уравнять себя
со своим сверстником, показать, что и у нее, кроме обычного круга ма­
териальных интересов, есть еще и другие — духовные, не менее значи­
тельные, нежели те, какими, по ее представлениям, тот жил в городе.
Мой спутник повел меня посмотреть место, где некогда стоял дом
его отца. Пока мы шли вдоль белевшего на солнце булыжного шоссе,
пролегавшего среди двух порядков изб с заросшими бурьяном пустыря­
ми между ними, он рассказывал, как это случилось, что отец оставил
деревню.
Отец был шубником, рассказывал он, крестьянства не любил, хозяй­
ство вела мать. Как у каждого мастера, у него водились деньги, и од­
нажды, всем на удивление, он купил рысака. Когда подошла коллекти­
визация, на отца донесли, что он кулак, на рысаке раскатывает. Отец,
испугавшцсь, сбежал в Москву, выучился на шофера, потом даже нарко­
ма возил.
Последнее мой спутник сообщил с удовлетворением.
Мы постояли над заросшими буграми и ямами, как бы включенны­
ми в некий невидимый прямоугольник. По углам его и между ними тор­
чали среди пустырника и лопухов полусгнившие столбы, так называемые
«стулья», тридцать с лишним лет тому назад служившие опорой всему
дому.
Из соседнего дома вышла пожилая женщина, приветливо поздоро­
валась, стала спрашивать моего спутника, надолго ли он да как живет,
стала рассказывать, словно не видела его все эти годы, что вот уже че­
тырнадцать лет вдовеет, что муж умер на операционном столе, ему то­
лько сорок сравнялось, а мой спутник, будто она этого не знала, стал
говорить, каким работником был ее муж, на все руки мастер, не пил, не
курил, да вот поди ж ты — от язвы помер!
Женщина продолжала рассказывать, что ей уже пятьдесят четыре,
что зарабатывает она хорошо, когда шестьдесят, когда меньше; и корову
держит, и овечек, и куры у нее, хвастала она своей хозяйственностью, и
вон сколько картошки насадила, и луку, и моркови, и огурцов...
Она пригласила взглянуть на огород за исправной изгородью, и я
залюбовался бороздами высоко окученной, обильно цветущей картошки,
чисто прополотыми, без единой травинки между ними, грядками овощей.
Я поинтересовался, как она управляется с продажей всего этою
добра, да ведь еще молоко у нее и мясо, а до ближайшего рынка до­
вольно далеко, на что женщина ответила, что летом внуки у нее живут,
иногда и сыновья с женами, если на курорт не поедут, зимой же она
отправляет им с кем-либо из соседей или кто из них сам приедет, кар­
тошку, и овощи, и мясо, и творог, еще и валенки отдаст скатать.
И грибов-то она им насушит и насолит, и брусники намочит...
Мой спутник спросил, как живут сыновья, и она сказала, что хоро­
шо, старшие, вишь, женаты, младший же после армии, не заезжая до­
мой, прямо к ним поехал, на хорошее место поступил, только вот не же­
нится никак, хотя получает подходяще, и вино стал попивать. /Мой спут­
ник принялся было осуждать его, но женщина вступилась за сына.
Не так чтобы сильно он пил, сказала она, с себя не пропивает, на нем

42

ЕФИМ ДОРОШ

все хорошее, с товарищами пьет, говорит: пока неженатый, надо погу­
лять.
Так мы разговаривали с ней, и она, рассказывая, как хотела сосва­
тать сыну невесту и тот стал смеяться, сказал: искала бы себе жениха,—
а на что он ей, мужик, она сама управляется, и в войну обходилась без
мужа, и теперь вот уже четырнадцать лет,— она перемежала все это
приглашениями зайти в избу, уверяла, что самовар у нее поспеет мигом,
и можно было понять, что живется ей одиноко, скучно.
Но нам надо было ехать, и мы распрощались.
Мы ехали лесом, сухой глинистой дорогой, казавшейся розовой в
стоявшем здесь зеленом сумраке. По временам лес расступался, откры­
вал окруженные стеной берез и осин небольшие поля ржи либо овса,
пожни с белевшими среди них платочками ворошивших сено баб. Нако­
нец, за расступившимися деревьями открылась тихая, в десяток изб, де­
ревенька.
Тетку моего спутника мы застали в постели, в полутемной от близ­
кого леса горнице большого пустынного дома. Накануне она пошла было
в лес за сеном, ее застигла гроза, да еще с градом, и она сегодня даже не
вставала — соседка и корову спустила, и овечек выгнала. Все это она
рассказала нам, вскочив с постели и сунув ноги в валенки.
Затем она подхватила самовар, кинулась из избы, вернулась, тяже­
ло опустила его у печки, разожгла лучину, мгновенно пославшую в про­
горелую трубу стремительно замелькавшее пламя, и вскоре дом напол­
нился шумом поспевающего самовара, звяканьем собираемой на стол по­
суды.
После чая мы отправились с моим спутником погулять, прошли
опушкой леса, и я все дивился обилию голубики, пока не сообразил, что
в деревне мало ребят, так как молодежь поуезжала, бабам же не до
ягод.
Мы вышли в поле, встретили возвращавшихся с пожни баб, узнавших
и весело окликнувших моего спутника, и хотя были они все немолодые,
умаявшиеся на работе, а спутник мой годился им в сыновья, разговор
они с ним завели озорной, потешаясь над тем, как он смущался.
Спать меня положили на полу в клети, куда из сеней вел высокий
приступок. В волоковое оконце долго светила вечерняя заря, и я разгля­
дывал подвешенные к потолку кузовки и плетушки, висевшие по стенам
косы, серпы, грабли, сдвинутые в углы кадки и бадейки,— смотрел и ло­
вил себя на том, что называю все это крестьянское именье выморочным,
хотя и хозяйка еще жива, и где-то у нее живут сын и дочь.
Утром, собравшись ехать, я узнал, что до Райгорода можно добрать­
ся, не заезжая в Залесье: шоссе здесь совсем рядом. Правда, дорога к
нему непроезжая, но сейчас сухо, утильщик вон недавно проехал.
И верно, спустя какой-нибудь час, огибая кусты и деревья, хлестав­
шие ветками, вымащивая еловыми лапами черневшие среди травы рыт­
вины, я достиг накатанного проселка, за поворотом которого открылась
преградившая ему путь несколько приподнятая жесткая полоса ас­
фальта.
Я выехал на шоссе, по которому в летучем блеске стекла и ни­
келя, предупреждающе сигналя, мчались машины, и ощутил вдруг себя
вовлеченным в иную жизнь, движущуюся иными скоростями и в иных
ритмах.
При въезде в Райгород я оставляю асфальт. Некоторое время, по­
скрипывая и переваливаясь с боку на бок, машина катится по неровному
и пыльному булыжнику. И вот уже со стесненным тревогой и радостью
сердцем, словно возвращаясь в дом, где родился и вырос, я въезжаю в
распахнутые Дарьей Васильевной и Михаилом Васильевичем ворота.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

43

*

*

*

Я еду в Ужбол. Усевшись в автобус, я вспоминаю, что впервые по­
бывал в этом селе, так много значившем для меня впоследствии, пятна­
дцать лет назад, почти день в день. В Райгород я тогда приехал поздним
июльским вечером, после только что прошедшего дождя. Не найдя на
вокзале человека, который должен был меня встретить, я тронулся пеш­
ком по длинной сумеречной улице, описание которой, по случайному
совпадению чуть ли не в тот же самый час летнего вечера, много лет спу­
стя прочитал у одного замечательного русского писателя.
«Летние долгие сумерки... — вспоминаю я не то рассказ знаменито­
го писателя, не то мои собственные тогдашние впечатления.— Вдали все
еще брезжит свет зари, но город давно пуст, безлюден,— один карауль­
щик с колотушкой в руке медленно бредет по длинной пыльной улице.
Тепло, тихо, грустно... И несказанно прекрасны очертания церквей над
сумраком земли, на чуть зеленоватом далеком закатном небе».
Кроме караульщика и пыли, все было точно таким.
Помнится, я долго стоял, залюбовавшись открывшейся картиной.
В конце улицы, над приземистой аркадой гостиного двора, слегка
освещенной изнутри тусклым светом витрин, смутно белели теснившиеся
одна к другой церкви и поблескивали, отражая зарю, крутые бока луже­
ных куполов с едва мерцавшими над ними золотыми крестами.
Утром, после того как из райкома долго звонили во все учреждения,
справляясь, нет ли попутной машины в сторону Ужбола, я трясся в ку­
зове исполкомовской полуторки, в кабине которой сидел председатель
райплана, сперва по разбитой, с остатками асфальта, пыльной, так назы­
ваемой автомобильной дороге, а потом, когда мы свернули, по чисто про­
мытому вчерашним дождем старому земскому булыжнику.
В последующие годы, уже не корреспондентом газеты, как в тот пер­
вый мой приезд, а частным лицом, проживая то в Ужболе, то в Райгороде, я обычно проделывал весь этот путь пешком, по тропинке вдоль шос­
се, иной раз в обществе баб, поспешавших на базар с молоком либо яго­
дами или неторопливо возвращавшихся с базара.
Из года в год все выше и тенистее становились тополя, между кото­
рыми вилась в траве тропинка, в иных местах мягкая, потная; поднято
было, спрофилировано и залито гудроном шоссе, по которому, с треском
разрывая воздух, все больше и больше проносилось машин.
Теперь вот и в Ужбол пошел автобус. Я поглядываю в окно на пло­
щадь перед несказанно прекрасными церквами, которыми некогда любо­
вался знаменитый писатель. В первый мой приезд, да и долгие годы спу­
стя здесь останавливались машины, чаще всего грузовые, следующие со
стороны Москвы или областного центра,— и, боже мой, сколько же на­
роду кидалось им навстречу с мешками, в которых болтались пустые би­
доны, с корзинами, чемоданами. Каждый еще на ходу спрашивал, куда
идет машина, цепляясь за высокие ее борта, норовил вскочить, томимый
древней боязнью расстояния. И сейчас здесь стоят машины. Длинные
комфортабельные «икарусы», совершающие дальние рейсы, останавли­
ваются посреди площади. Сельские автобусы — поменьше и поскром­
нее — стоят перед белыми табличками с большой красной буквой «А»,
прикрепленными к стенам чуть ли не всех зданий, выходящих на
площадь.
Посадивший меня «безо время» шофер объяснил это свое движение
души тем обстоятельством, что иначе, как здесь выговаривают, «бабуш­
ки» затолкают, и мне приходит на мысль, что среди набившихся в авто­
бус женщин с пустыми корзинами и бидонами могут быть и давнишние
мои попутчицы, что и меня, надо полагать, называют «дедушкой».

44

ЕФИМ ПОРОШ

Последней втискивается в автобус и остается стоять у дверей круп­
ная, широкая в кости, белокурая девушка в синем с белым, полосатом
платье, стриженая, завитая, с подбритыми, наведенными черным бровя­
ми, ясноглазая, чуть скуластая, с вспотевшим розовым лицом.
Она глядит так покойно и такая у нее почти детская доверчивая
улыбка — хотя стоять ей, прижатой к металлической стойке-поручню, с
потрескивающими у ног чьими-то корзинами, очень неудобно,— что я без­
отчетно любуюсь ее молодым здоровьем, доброжелательностью, пока
вдруг к этому моему чувству не примешивается некое воспоминание, точ­
нее сказать, сквозь черты рослой молодой женщины как бы начинает
проступать смутно улавливаемый мною облик маленькой худенькой
девочки — белоголовой, скуластенькой, со смышлеными, то и дело
потупляющимися от смущения глазками, в длинном испачканном плать­
ишке.
Галька!
Однако прошло столько лет, и сходство между той деревенской де­
вочкой — мне почему-то запомнилось, в самую жару обувавшей тяжелые
башмаки, а в дождь бегавшей разутой,— сходство между тем забросышем, росшей без отца дочерью телятницы Шурки Вирикиной и этой не го
чтобы выхоленной, просто здоровой, сияющей своей чистотой и откры­
тостью женщиной было таким неуловимым, призрачным, мгновенно ис­
чезающим, что я и в мыслях не держал спросить ее, не Галька ли она
Вирикина.
Мне было достаточно того, что я вспомнил те давние годы в Ужболе,
милую, вызывавшую во мне щемящую жалость Гальку, и темноволосую,
голубоглазую красавицу Нину Якимову, счастливую своим, для деревни
чудаковатым, на диво заботливым отцом, и другую Нину, внешность ко­
торой не удержалась в моей памяти, вытесненная, должно быть, обли­
ком ее степенного и рассудительного деда Павла Ивановича Сурикова,—
мне было этого достаточно, и я был счастлив тем, что вспомнил всех
подружек моей старшей дочери и еще каких-то совсем уж маленьких,
водившихся с меньшой дочерью, всех их, собиравшихся у нашего дома,
особенно в те часы, когда хозяйка, Наталья Кузьминична, придя с поля,
принималась вырезывать им из огурцов бадейки, ведра, чашки, ко­
рыта...
И вдруг из того давнего времени раздается застенчивый голос:
— А Наташа почему не приехала?
— Галька!
Я забрасываю ее вопросами, и Галька отвечает, что работает в об­
ластном городе, замужем, теперь вот гостит у матери, пока декретный
отпуск не кончился, а Нина Якимова фармацевтом в Павловске, другая
Нина еще учится, Павел Иванович совсем плох, забываться стал.
И опять о себе, что муж хороший, живут хорошо...
Вскинувшиеся вдруг «бабушки» принялись протискиваться вперед,
к выходу, сокрушая все вокруг переброшенными через плечо на полотен­
це бидонами и корзинами, и нас с Галькой оттеснили друг от друга.

Ужбол, представляется мне, стал зеленее. Травой заросла некогда
выбитая не хуже тока земля перед домом Натальи Кузьминичны, где
девчата отплясывали елецкого. И перед бывшим клубом, лет шесть на­
зад перестроенным в обыкновенную избу, все заросло травой. Зазеле­
нели все те места, где с булыжного шоссе съезжали к избам машины.
Есть и еще нечто в облике села, кроме раскустившейся повсеместно
муравки,— например, отсутствие некоего центра, где бы ожидал хозяина
пропыленный «газик» и покуривали сидящие без дела мужики, куда бы

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

45

кто-либо поспешал и откуда озабоченный уходил,— есть и еще приметы,
едва уловимые, правда позволяющие с уверенностью сказать, что село
утратило свое руководящее в производственном процессе положение.
Случилось это еще в тот год, когда последний председатель колхоза
перевел контору из Ужбола в Урскол. Однако то обстоятельство, что до
Урскола километра четыре, что попасть туда из города и оттуда в город
можно только через Ужбол,— это столь выгодное по отношению к соседу
местоположение упраздненной колхозной столицы позволяло ее обита­
телям постоянно знать, кто из начальства проехал в колхоз, находится
ли в конторе проживающий в городе председатель, что привезли, что ве­
зут в поставку. Ревность, с какой следили в Ужболе за всем, что проис­
ходило в занявшем первенствующее положение соседнем селе, созда­
вала иллюзию, будто и Ужбол стоит в центре совершающихся в колхозе
событий.
Но однажды весной, когда уже отсеялись,— все это три года назад
мне рассказывала Сонька,— председатель, приехав из города, собрал
колхозников и объявил, что колхоз, к которому присоединили еще три,
стал совхозом, а он, председатель, его директором, и добавил: хотите не
хотите, а дело сделано, вопрос решенный.
На счету колхоза оставались деньги, и бывший председатель, по со­
вету председателя райисполкома, чтобы не отдавать их государству, ку­
пил полный комплект инструментов для духового оркестра, ознамено­
вав трубным гласом возникновение гигантского, в тридцать сел, хозяй­
ства.
Дирекция совхоза обосновалась в Рыбном, куда добраться можно
было только лишь с оказией, дважды пересаживаясь, проехав два кило­
метра до Московского шоссе, затем до Рыбнинской повертки километров
девять, и там еще семь либо восемь. Впрочем, ужбольцы туда и не езди­
ли. Не ездили они и к управляющему отделением Ромке Глебушкину,
обосновавшемуся в Медведях, откуда за ним каждое утро приходила
машина, возившая его и на обед и с обеда... Рассказывая обо всем этом,
ужбольцы говорили, что и в Рыбное и в Медведи ездить им непочто. С
них достаточно было бригадира, которым поначалу стал Ваня Суриков,
сын Павла Ивановича, до седых волос сохранивший уменьшительное
это имя.
Так вот и остался Ужбол за штатом.
Наталья Кузьминична, по обыкновению встретившая меня несколь­
ко растерянно, словно мы с ней незнакомы или видались бог знает когда,
так что она сразу и не сообразит, кто это перед ней, застенчиво улыба­
ется, негромко восклицает: «Приехали!» — и, как это было и в прошлый
мой приезд, зимой, не то спрашивает, не то сообщает: «Сильно поху­
дала я».
Она рассказывает, что всю весну пролежала в больнице, так что и
усадьбу не сажала, ребята уж без нее что сумели, то и посадили: одно­
му ведь из города приезжать, а другому и того дальше, из Козьмодемьян.
Я уже знаю, что Андрей, младший сын Натальи Кузьминичны, рабо­
тавший в Райгороде и поэтому остававшийся жить дома, после недавне­
го разукрупнения района, к слову сказать укрупненного всего лишь пять
лет назад, переехал в Козьмодемьяны, где он работает, как не без гор­
дости говорит Наталья Кузьминична, главным инженером над всеми
колхозами.
Наталья Кузьминична жалуется, что и есть ей ничего нельзя, и тяже­
сти поднимать, летом-то еще ладно, печь не топить, да и Виктор из го­
рода прибежит, день велик, а зимой не только воды, и дров надо при­
нести.

46

ЕФИМ ДОРОШ

Я говорю, что на зиму надо ей к кому-нибудь из сыновей пере­
езжать.
Но она возражает, что если уехать, то все померзнет, нечего будет
и посадить весной,— это уж всему конец, и дому и хозяйству.
Я не отваживаюсь сказать, что ни дом, ни хозяйство ей не нужны.
Да это и не так, если иметь в виду не одну лишь материальную сто­
рону, потому что и дом, глядящий пятью своими окнами на улицу и
двумя — на соседние дома, его передняя изба с изразчатой печью, смеж­
ная с нею горница, мост, летник, подызбица; и усадьба с вишенником,
картошкой, с грядами лука, огурцов, помидор; и весь существующий
тысячу лет Ужбол — все это составляет духовную суть жизни Натальи
Кузьминичны.
Сколько раз, словно она при этом была, хотя речь шла о событии,
случившемся лет за двадцать пять до ее замужества, рассказывала мне
Наталья Кузьминична, как свекор, когда строил дом, поднял бревно, на­
дорвался и вскоре помер. Она любила рассказывать, как при свекрови
все теснились в зимнике, а изба с горницей были как музей, где только
на пасху сидели с гостями,— это уж после смерти мужа, когда свекровь
состарилась и она сама стала хозяйкой, перешли жить в переднюю избу.
С домом связаны воспоминания о многих людях — о квартировав­
шем здесь Андрее Владимировиче, например, которого Наталья Кузьми­
нична сперва согласилась пустить в горницу, но когда тот пришел с ве­
щами, сказала, что передумала, и на его недоуменный вопрос, куда же
он пойдет на ночь глядя, возразила: «А куда хочешь!», однако смило­
стивилась и оставила жить; или о стоявших однажды осенью солдатах,
приезжавших копать картошку, среди которых был не то Хасан, не то
Гасан, мошенник не хуже Андрея, служившего в ту пору в армии. То,
что Наталья Кузьминична все это до сих пор помнит, объясняется не
бедностью впечатлениями, как может показаться, но душевным ее бо­
гатством.
И про усадьбу она рассказывает не только в тех случаях, когда чтолибо уродило или не уродило, хотя ради лишней десятки, перекинув че­
рез плечо две связанные корзины с помидорами, пересаживаясь с по­
путной машины в городской автобус, потом в поезд и с поезда снова в
автобус, ездила, бывало, километров за шестьдесят в областной город.
Про усадьбу она еще любит рассказывать, как нашла в малине вы­
водок ежей, принесла в подоле домой, а девчонки посадили их в подыз­
бицу и ежи разбежались; или как шла она однажды на полдни с моей
меньшой дочкой, и та запуталась в траве, упала, плачет, а трава в том
году на усадьбе была такая высокая, что девчонки и не видать.
Она и сейчас вспоминает это происшествие, узнав, что заблудившая­
ся в траве тринадцать лет назад девочка поступает в институт, удивляет­
ся и одновременно сокрушается быстротечностью времени. Была ведь
и она здоровая, рассуждает она, хоть и работала за два узла ржи, да
вот сломалась, и принимается жаловаться на то, что те, кто дотянул до
совхоза, получают тридцать рублей пенсии, а она всего тринадцать.
Темный румянец Натальи Кузьминичны кажется горячечным на
резко обозначенных скулах, глаза блестят, словно у нее и впрямь жар;
она представляется мне не столько состарившейся, сколько больной. Я
не найдусь, что сказать ей, чтобы убедить в необходимости оставить Уж­
бол, который ведь для нее не просто местожительство, как вдруг, с при­
сущей ей детской оживленностью, улыбнувшись, она спрашивает, не до­
стану ли я в Москве синей водички — голову мыть, и рассказывает, что
была в городе в бане, увидела, как одна женщина этой синей водичкой
мыла голову, и попросила попробовать — уж такая она мылкая, такая
от нее вода мягкая, но только купить здесь нигде не купишь.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

47

По обыкновению, после Натальи Кузьминичны я отправляюсь к
Соньке. Не дай бог нарушить издавна заведенный порядок и переменить
очередность визитов. Сама Наталья Кузьминична замкнется и ничего не
скажет, зато уж каждая из ее приятельниц сочтет необходимым забежать
и полюбопытствовать: была ли она дома и правда ли, что приезжали
москвичи?
Сонька еще не пришла с фермы. Мать ее, тетка Лизавета, говорит,
что она скоро придет, и объясняет, что доярки в совхозе выходят к во­
сьми и работают до двенадцати, после чего до двух обед, а потом рабо­
тают до шести, и никто не опаздывает, не то что в колхозе, где одна к
восьми выйдет, другая к девяти, а третья говорит, что вовсе не выйдет:
ей стирать нужно... И выходной у всех, и отпуск две недели.
Тетка Лизавета рассказывает, что живут они слава богу, Сонька по­
лучает когда сто, а когда и больше — с кормами, вишь, плохо, коровы
дают мало, так и то меньше шестидесяти не выходит. И телевизор они
купили, и стиральную машину, и диван, чтобы ей, Лизавете, спать было
где, потому что лежанку они сломали, спать-от и негде стало.
Она угощает меня молоком, и я спрашиваю, больше для разговора,
нежели всерьез, так как ответ знаю наперед, не собираются ли они с
Сонькой купить корову, на что тетка Лизавета возражает, что не­
почто: молока с фермы дают сколько хочешь да еще двух козочек они
держат.
Я вспоминаю, как три года назад, когда я примерно об эту же по­
ру приехал в Райгород, в тот же день, возвращаясь с рынка, к Дарье
Васильевне зашла Сонька, увидев меня, стала, как водится, спрашивать
про того, про другого из моих близких, отчего не приезжают, да скоро
ли соберутся, однако я чувствовал, что ей не терпится что-то рассказать
мне и только приличия побуждают ее сперва расспросить гостя.
Не выдержав, она вдруг проговорила:
— А я корову купила!
И стала рассказывать, как осенью, в октябре, заменяла больную до­
ярку — ее ведь всюду суют, она безотказная — и услышала, как зоотех­
ник говорил, что скоро будут телок продавать, поскольку план по пого­
ловью перевыполнен и на зиму такое количество голов оставлять не­
зачем.
Ей и запало на мысль купить телку.
Сказала она об этом матери, а та возражает: да что ты, да нам и не
купить ее — денег нет и не прокормить, съест она нас. Но ей очень хоте­
лось иметь корову, у нее ведь никогда не было коровы, когда-то еще до
войны мать держала корову, так она, Сонька, маленькая тогда была.
Стала она прикидывать. Девяносто рублей у нее есть — правда, она
костюм собралась шить, материал уже купила, осталось за приклад и
шитво в ателье заплатить, ну да наплевать, обойдется старым костюмом.
Еще у нее есть три козы — рублей девяносто можно выручить. Да два
поросенка кормится. Хоть и не время, одного, какой побольше, можно
зарезать и мясо продать. Еще в кассе взаимопомощи можно сколько-ни­
будь взять.
Так она все рассудила, еле утра дождалась.
Прибежала на ферму, спрашивает зоотехника: правда ли, что коров
будут продавать? Правда, говорит. А когда? Может, говорит, завтра.
Стала она, рассказывала Сонька, приглядываться к коровам.
В это время делили стельных телок между двумя доярками — те на­
бирали себе по группе. И вот одну телку никоторая не берет. А телка
важная, большая, хорошая, только вымя маленькое, потому и не берут.
Сонька рассказывала, как ходила вокруг красавицы коровы и пере­
живала: а ну-ка ее какая из доярок возьмет! Слушала, как доярки ее ха­

48

ЕФИМ ДОРОШ

ют, и опять переживала: может, и вправду нехороша корова. А корова
все больше ей нравилась, и было жалко, что такую красавицу сдадут, на
мясо.
И вдруг она решилась, спросила зоотехника, можно она эту корову
возьмет. Пожалуйста, отвечает зоотехник, только хватит ли у тебя де­
нег— корова большая, а продавать будем живым весом. У нее же всех
денег триста восемь рублей. Прикинула она, должно хватить. Вешайте,
говорит. Взвесили. Корова потянула в аккурат на триста три рубля.
Помнится, рассказывая все это, Сонька самой интонацией переда­
вала то состояние озабоченности, надежды, колебаний, тревоги, реши­
мости, сомнений и радости, в каком попеременно перебывала, покупая
корову.
Когда же она стала рассказывать, как привела ее домой — а уже
холодно было,— как огородила на дворе стайку и поставила корову, в
голосе ее слышалось ликование, счастье. Она так и сказала, что была
сама не своя от счастья, потом добавила, что и тревожилась почему-то.
Утром она сразу же пошла к корове. Батюшки, отелилась корова!
Только и было забот, что обмыть теленка... И не видели, как отелилась.
Взяли теленка в избу, огородили ему место, да изба-то у них — Не
повернешься, пришлось перевести во двор. Окутали они с матерью стай­
ку, утеплили, так и перезимовала телочка во дворе. Всю зиму были с
молоком: корова ведь в ноябре отелилась, искусственница она. И с мясом
были — второго поросенка зарезали. Получилось не по-материному: не
съела их корова. Сама себя оправдала и еще молоко оставалось.
Одно только тревожило Соньку: теперь ведь у них совхоз...
В ответ на мой недоуменный и вопрошающий взгляд она и расска­
зала мне про собрание, на котором им объявили, что они уже больше не
колхозники, и про купленный на колхозные деньги духовой оркестр.
Спустя некоторое время я случайно встретил Соньку возле мясоком­
бината. Она тащила за привязанную к рогам веревку едва поспевавшую
за нею телочку. Мы остановились, и Сонька рассказала мне, что хотела
было сдать телочку на мясокомбинат, но там не принимают, много скота
пригнали, а зарезать и продать мясом — дня три проканителишься.
Я спросил, что это ей вздумалось продавать теленка среди лета, про­
держала бы до осени, но Сонька объяснила, что в стадо телочку не бе­
рут.
Тем временем телочка, уставившись на нас безмятежным взглядом,
пустила пахучую струю, забрызгав Сонькины туфли. Сонька спохвати­
лась, сказала, что ей нужно в кафе, может, они возьмут телочку.
В то лето, когда я бывал в Ужболе, Сонька постоянно угощала меня
молоком, причем всякий раз с удовольствием слушала, как я его хвалю.
Корова продолжала оставаться для нее нечаянной радостью, к которой,
как это бывает в детстве, не можешь, да и не хочешь привыкнуть.
А потом я узнал, что осенью, прослышав, что совхоз будто и пасти
не разрешит, и покоситься не даст, Сонька взяла и продала корову. Вско­
ре она приехала в Москву с товаром, рассказала, что еще хорошо прода­
ла, теперь многие продают и цены упали, стала спрашивать, где ей ку­
пить стиральную машину, похвасталась, что собирается купить те­
левизор.
Эти покупки, как и другие, подобные им, были внове, особенно для
тетки Лизаветы, не устававшей ахать и удивляться,— разве имела
она или ее дети такой вот портфель или велосипед, не говоря о телеви­
зоре и стиральной машине! — эти покупки доставляли удовольствие, но
не вызывали чувств, подобных тем, какими сопровождалась покупка
коровы.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

49

Должно быть, потому, что рассказ об этих приобретениях звучал бы
похвальбой, Сонька и не распространялась о них, тогда как о корове
в свое время рассказывала часто, всякий раз с новыми подробностями.
Я спрашиваю тетку Лизавету, много ли в Ужболе коров, она прини­
мается считать, сбивается со счета, снова считает, наконец говорит, что
двадцать пять. Мне становится интересно, сколько же их было в те годы,
когда я здесь постоянно жил летом — в пятьдесят четвертом, пятьдесят
пятом, пятьдесят шестом. Помнится, стадо тогда занимало чуть ли не всю
улицу. Как это ни странно, тогдашних жителей села и обстоятельства их
жизни тетка Лизавета помнит куда лучше, чем нынешних: сейчас ведь
из леснины понаехали, замечает она. Подумав несколько, тетка Лизаве­
та говорит, что в те годы, о которых я спрашиваю, коров было около ста
или за девяносто, иной год больше, иной меньше, потому что кто-нибудь
обязательно стельную телку оставлял.
Соньки все нет и нет, и я покуда выхожу посмотреть недавно отстро­
енный дом ее соседей Суриковых. Дом сложен из серого силикатного
кирпича, с высокой подызбицей, двускатной шиферной крышей и примы­
кающим сзади деревянным двором с кирпичными же столбами, еще не
достроенным — осталось вставить в пазы выбранные из старого дома,
обрезанные и зачищенные бревна, чем как раз и занимаются Иван Пав­
лович с сыном.
Иван Павлович поседел, говорит о себе, что он уже дед.
Об отце он рассказывает, что тот ко всему безразличен, только ино­
гда, будто очнувшись, с беспокойством спрашивает: и чего это вы стро­
иться затеяли и откуда у вас деньги? — словно не он хозяин деньгам.
Это единственная семья во всем Ужболе, где девяностолетний отец,
путающий день с ночью, после молочного принимающийся есть соленое,
не только что всерьез, а свято почитается полновластным хозяином. До
сих пор все поступающие в дом деньги хранятся в том же потаенном и
каждому в семье известном месте, куда бог весть когда начал их класть
отец, и каждая трата совершается сообразно с установленными им пра­
вилами.
В подобных отношениях нет и тени нарочитости, как это бывает в
иных интеллигентных семьях, просто здесь привыкли, что отец, когда бы­
вают гости, сидит на своем постоянном месте, хотя случается, что он
вдруг забудет, где находится, и станет собираться домой, и если предсто­
ит какая-нибудь покупка или другой денежный расход, то сын либо сно­
ха обязательно скажут, что берут столько-то денег для того-то и того-то.
Должно быть, привыкнув к тому, что каждый, кто видит впервые его
новый дом, спрашивает, для чего он так высоко вывел подызбицу, или
же, напротив, ради удовольствия рассказать, как умно он все обладил,
Иван Павлович объясняет мне, что под жильем у него будет котельная
и баня.
Мне это нравится, однако я высказываю опасение, что в доме заве­
дется сырость. Тетка Лизавета, вышедшая вслед за мной, говорит, что
вся деревня считает — сыро будет. Иван Павлович возражает, рассказы­
вает, как у него будет устроен сток воды, вентиляция. Тут я вспоминаю,
что в древних царских хоромах Московского Кремля мыленка помеща­
лась если не в одном ярусе со спальными покоями, то здесь же в
подклете.
Я спрашиваю Ивана Павловича, не лучше ли, раз уж его дом мало
чем отличается от городского, строить в деревне многоэтажные дома, что
и-делается уже в некоторых местах,— с водопроводом, газом, ванной...
Иван Павлович решительно возражает.
Газ и водопровод, говорит он, могут быть и в одноквартирном доме.
4

«Новый мир» № 9

50

ЕФИМ ДОРОШ

Он говорит, что деревня должна быть деревней, у деревенского че­
ловека должна быть животина какая-нибудь, усадьба, чтобы вышел из
дому и тут же — земля. Помнится, нечто подобное писал мне в одну из
газетных кампаний против личного хозяйства не то майор, не то подпол­
ковник, родом крестьянин. Он писал, что точно так же, как у хорошего
слесаря дети с малых лет привыкают дома к молотку и тискам, так и
крестьянские дети, переступив порог, научаются чувствовать ногами жи­
вую землю, обонять запахи животных, различать их голоса и повадку.
Я говорю об этом Ивану Павловичу, и он, согласившись, замечает, что,
привыкнув в течение чуть ли не пятидесяти лет видеть по утрам, какая
роса на траве, как стелется дым, как ведут себя куры, он может почти
без ошибки определить, каков будет день, а в деревне это даже шоферу
нужно.
Крестьянин должен оставаться крестьянином, безразлично, ездит ли
он на лошади или на автомобиле, пашет землю сохой или тракторным
плугом, доит коров и стрижет овец вручную или с помощью электри­
чества.

Построились в Ужболе не одни Суриковы. Повсюду среди бревенча-тых домов, по преимуществу серых от времени, хотя встречаются и об­
шитые вагонкой, покрашенные масляной краской, резко выделяются
светло-серые домики из силикатного кирпича под шиферными крышами
в два ската.
Это архитектура двух или трех прямых линий, ни солнце, ни дождь,
ни движение облаков не способны отозваться в глухом материале ее пло­
скостей, она выключена из природы. В таком доме не только тепло и хо­
лод вырабатываются машиной, но и песня и зрелище одни и те же од­
новременно во многих домах. Мне приходит на мысль, что здесь конец
крестьянскому искусству, которое начинается с выруба на конце окорен­
ного бревна, связанного с поперечным бревном таким же вырубом, отку­
да и пятистенка, и пятиглавый собор.
Живые горизонтали рубленой стены, пересекаемые вертикалями ок­
руглых торцов, с тою же естественностью соотносятся с русской приро­
дой, с какою крестьянин, выглянув поутру в окошко, говорит: «Ободневает!»
Нужны были тысячелетия постоянного общения с природой, чтобы
одним словом определить наступление нового дня, нужно было чувство­
вать язык и его созвучия, как мастер чувствует материал, чтобы сказать
о предстоящих заботах: «Лови Петра с утра — ободняет, так завоняет».
Мне вспоминается знакомый литератор, человек неглупый и просве­
щенный, сказавший однажды, что деревня со всеми этими ее «ободняло»,
«поветь», «прясло» и прочей патриархальщиной — реакционный пережи­
ток. Учеными подсчитано, продолжал он, что при современном развитии
науки и техники достаточно десяти, даже восьми процентов населения,
чтобы произвести потребное стране количество продовольствия и сель­
скохозяйственного сырья. Однако даже и такое количество работников
трудно удержать в деревне, потому что никто не хочет жить в условиях
хуже городских, заключил мой литератор, поэтому вместо трехсот — трех­
сот пятидесяти нынешних деревень каждого из районов Средней России
следует построить тридцать пять, сорок крупных благоустроенных по­
селков.
Я подивился легкости, с какою это все говорилось.
Он принялся рассуждать об экономии строительных материалов, ес­
ли строить многоэтажные дома, о сокращении расходов на строительст­
во водопроводной и канализационной сети, электрических и газовых ли­
чин, если население будет сосредоточено в немногих населенных пунктах,

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

51

наконец, о возможности в таком случае проложить к этим населенным
пунктам дороги с улучшенным покрытием, а я тем временем размышлял
о том, что ни одна из подобных выгод, ни все они, вместе взятые, не мо­
гут служить побудительной причиной уничтожения множества столе­
тиями складывавшихся сельских поселений и постройки взамен несколь­
ких новых.
Слово «деревня» упоминается в письменных источниках уже в че­
тырнадцатом веке, а слово «село» встречается на первых страницах ле­
тописей. В течение столетий их существования смысл этих слов менялся.
Деревней еще в шестнадцатом веке называли не самое селение, со­
стоявшее обычно в то время из одного — трех дворов, а участок земли,
точнее сказать, комплекс угодий: пашенной земли, покосов, леса... «Ку­
пить деревню» означало приобретение такого комплекса земель различ­
ного назначения, который в целом составлял деревню. В этом сказыва­
лась мысль, что деревня есть хозяйственное целое, особое хозяйство.
Таково было, по-видимому, древнейшее значение слова «деревня»,
заметил Степан Борисович Веселовский, в книге которого «Село и де­
ревня Северо-Восточной Руси XIV—XVI вв.» я нашел приведенные здесь
сведения.
Следовательно, «земля» и «деревня» почти синонимы.
А село с древнейших времен было населенным владением, княжес­
ким или боярским, в котором, кроме главного селения с владельческим
двором, могло быть множество мелких — деревень. Село было админи­
стративно-хозяйственным центром княжеского и боярского владения, в
котором вокруг владельческого двора стали возникать дворы господских
холопов.
В семнадцатом веке в понятие «деревня» входили уже крестьянские
дворы, о чем свидетельствуют купчие того времени, совершаемые не то­
лько на землю, но и на крестьян с их дворами. Да и сами деревенские
поселения стали крупнее, утратили первоначальный тип отдельного па­
шенного хозяйства с отдельным двором или двумя-тремя дворами, поя­
вившимися в результате деления основного двора. Процесс укрупнения
селений и ликвидации мелких деревень-хуторов начался задолго до
этого.
Примерно с четырнадцатого — пятнадцатого веков начинает менять­
ся и характер села, приближаясь к тому типу, какой в иных своих чер­
тах памятен еще и мне. Сперва, кроме холопов, стали поселяться вокруг
господского двора так называемые сироты, как именовались в Древней
Руси некоторые из крестьян, затем, чуть ли не с четырнадцатого века,
постепенно входит в обычай ставить в селе приходскую церковь. После
устройства приходской церкви, говорится у Веселовского, селу остава­
лось стянуть крестьян из мелких деревень в свою околицу, и тогда, на­
конец, оно приобрело тот вид и то значение, которые имело в семнадца­
том — девятнадцатом веках. Остается сказать, что церковь, даже если
она упразднена или вовсе сломана, для людей моего поколения все еще
служит единственным признаком, по которому можно отличить село от
деревни.
Больше всего изменилось в течение веков понятие «погост».
Почти каждый, кому знакомо это слово, скажет, что погост — это
кладбище; некоторые еще вспомнят, что сравнительно недавно в средней
полосе, то есть на территории бывшей Руси княжеских уделов, погостом
называли и бесприходный храм при сельском кладбище, чаще всего рас­
положенном особняком от окрестных селений. Однако здесь же, напри­
мер, под Ростовом Великим, мне встретилось брошенное поселение —
Благовещенский погост, от которого остались развалины церкви и не­
скольких домов, где лет сорок назад обитал церковный причт и помеща4*

52

ЕФИМ ДОРОЩ

лась школа. Такого рода погосты были нередки в Ростовском уезде, в
иных из них поселялись и крестьяне и торговцы, от других, запустевших
еще в прошлом веке, осталось слово «погост» в названии какого-либо
урочища, и все они были сельскими приходами. По дороге на Ростов
есть деревня Погост, без какого-либо признака церкви, что заставляет
предположить существование на ее месте постоялого двора, где оста­
навливались «гостить» проезжие, а вообще-то говоря — купцы, по-древ­
нерусски — «гости».
Веселовский приводит употребляемое в бывшей Смоленской губер­
нии, в значении большой дороги, слово «гостинец». Он говорит о пого­
стах как правительственных подразделениях уезда, упраздненных
в 1775 году.
Погосты, возникшие еще во времена великой княгини Ольги, были
местом, куда население определенной округи привозило приезжавшему
сюда князю дани и оброки, искало суда, где, возможно, князь и его дру­
жинники торговали с приезжими купцами,- поэтому естественно, что
после принятия христианства здесь ставились церкви и поселялся причт,
устраивались кладбища, если они не существовали уже в языческие вре­
мена.
Однако только на новгородском Севере, как писал Веселовский в на­
чале тридцатых годов, слово «погост» употребляется в различных значе­
ниях, охватывающих все признаки погоста Киевской Руси: погост —
сельский приход, грулпа деревень одного прихода, волость, постоялый
двор, этап сухого или водного пути, который делают без отдыха. Во всех
же других местах первоначальное значение этого слова, изменяясь с те­
чением времени, расщепилось, если можно так выразиться, на составные
части.
Задавшись вопросом, почему погосты, будучи административно-по­
датными, судебными и торговыми центрами, центрами церковных прихо­
дов и мирского самоуправления, вместе с тем не стали населенными
пунктами, Веселовский говорит, что население вообще не селилось в круп­
ных селениях.
В одном из попутных замечаний он утверждает, что там, где крестья­
не пользовались наибольшей свободой выбора, они предпочитали селить­
ся мелкими деревнями. Объяснение этому я нашел в словах Веселовско­
го о том, что следствием заселения и освоения земель мелкими деревнями
было то, что деревенские участки были очень разнообразны по площади
земли. Хозяйственный комплекс деревенских владений образовывался
в зависимости от рельефа и свойств почвы, условий водоснабжения, ме­
стных ресурсов вообще, то есть от ландшафта местности, как говорят
географы.
Отсюда можно заключить, что ни один из тех институтов, который,
к удовольствию или неудовольствию сельского населения, обслуживал
его, следовательно, был ему необходим, при выборе места жительства не
мог сравниться с тем значением, какое имела земля — «ландшафт ме­
стности».
И хотя крестьянин и его труд претерпели значительные изменения с
тех пор, как погосты были своего рода культурными центрами, хотя
современный крупный сельский поселок, агрогород, как писали лет два­
дцать назад, что наводило на мысль о социальных мечтаниях великих уто­
пистов, способен удовлетворить действительные, насущно необходимые
нужды крестьянина, все же земля, и только земля, должна решать, где
ему жить.
Укрупнение сельских поселений совершается по планам, разрабо­
танным соответствующими инстанциями, но еще в большей мере — сти­

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

53

хийно: обитатели мелких деревень, бросая родовые гнезда, переезжают
в крупные поселки, на центральные усадьбы колхозов и совхозов, осо­
бенно последних, где и школа, и магазин, и медпункт, и кино, а что до
работы, то больше всего нужны люди на фермах, которые обычно здесь
и находятся.
Вспомнившийся мне сейчас литератор, подозревая, должно быть, что
идея сселения мелких деревень в крупные поселки может показаться мне
волюнтаристской, возникшей в городских кабинетах, как это случалось
уже в отношении деревни, поспешил сообщить, что в его родных местах
за последние годы население небольших деревенек сократилось на три
четверти, тогда как в больших селах оно увеличилось на одну треть.
Помнится, нечто похожее я прочитал в одной из тех так называемых
писательских статей, авторы которых, с энтузиазмом ратующие за все
новое, иной раз прямо противоположное тому, за что они ратовали всего
лишь год назад, представляются мне принадлежащими к тому сорту
людей, какие, переезжая на новую квартиру, поспешно обзаводятся
сплошь новой мебелью, нисколько не сожалея о тех вещах, среди кото­
рых долго жили, что можно бы оправдать в очень молодом человеке, сво­
бодном от воспоминаний, в человеке же зрелом выдает лишенного памяти
мещанина.
Мне представляется, что экономист или социолог, рассуждая о преи­
муществах крупных сельских поселков перед мелкими, не обязан брать
во внимание то обстоятельство, что с этих деревенек и погостов начина­
лась Россия, однако было бы безнравственным, если бы писатель, пускай
он и считает естественным их исчезновение, не испытывал при этом пе­
чали, как безнравственно не скорбеть и не печаловаться о дожившем до
предела дней старом человеке, при всей естественности его смерти.
И нельзя не думать об истлевающих в брошенной земле костях, при­
надлежавших тем, кто некогда дал жизнь ушедшим на новые места
людям.
Впрочем, нравственная сторона дела определяется взглядами раз­
мышляющего о нем человека, его душевным складом, тогда как целесо­
образность — выгодой, в данном случае не одних лишь непосредствен­
ных участников, то есть тех, кто переехал в большое село, но всего об­
щества...
Всякий раз, приезжая в Москву, Сонька среди прочих новостей рас­
сказывает, что вот такой-то уехал из села и такой-то, причем почти все­
гда в областной город, когда же я спрашиваю, что сталось с домом, она
отвечает, что дом продали. Мне интересно узнать, кто купил дом, и
Сонька, как само собой разумеющееся, говорит: «А из леснины» — то есть
из той части района, где до сих пор на многие километры протянулись
леса с озерами и болотами, среди которых незадолго до войны кем-то
будто бы найдено было деревянное, обитое железом изображение мед­
ведя, которому некогда поклонялись на всем пространстве от здешних
мест до Белого озера. Я всегда спрашиваю, какие причины побуждают
людей уезжать из лесных деревенек, и Сонька каждый раз объясняет,
что там же глушь, до автобуса километров пять, шесть пешком топай, а
в Ужболе автобус, город рядом, и резоны эти, судя по тому, как она го­
ворит, представляются ей настолько бесспорными, что я не отваживаюсь
продолжать разговор, хотя здесь, казалось бы, он только и начинается.
Я мог бы рассказать, как в здешних местах, где чуть ли не тысячу
лет пашут землю, гуляючи осенью в лесу, вдруг ощутил под ногами,
под слоем опавших листьев, как бы поперечные складки или рубцы, по
которым росли березы, и догадался, что лес вырос
заброшенной
пашне.

54

ЕФИМ ДОРОШ

А позапрошлым летом в Вологодской области мне случилось побы­
вать на некоем брошенном лет тридцать назад погосте — расположен­
ном в стороне от сельских поселений кладбище с церковью и домами
причта, и я подивился тому, что каменные церковные ворота с оградой
стояли посреди непроходимого, заросшего крупными сочными растения­
ми болота.
Я понял, что там, где некогда была наезженная грунтовая дорога,
где по церковному двору и между могилами пролегали протоптанные
многими поколениями людей тропинки, едва только человек ушел из
этих мест — выступила наружу подпочвенная вода, выросли тростники,
сусак, осока.
В обоих случаях я сперва подумал о том подвиге, какой совершил
русский землепашец, обживая в течение веков поросшие лесом и заболо­
ченные пространства Северо-Восточной Руси и Заволжья, однако тут же
меня охватила тревога за будущее земель, население которых оставляет
их, отправляясь на поиски не только сытой, но еще и удобной жизни.
Я хорошо знаю, что в северо-восточных, северных и северо-западных
районах России, как только человек оставит землю, пускай он пахал ее
до этого столетиями, она зарастет лесом, заболотится, и никто не убедит
меня, будто бы можно, поселившись вдалеке от пашни, оставаться хо­
зяином ей, если не иметь в виду отхожее земледелие, встречавшееся у
нас в древности. Однако при этом я допускаю, что тому или иному уро­
вню развития техники соответствует определенное расстояние, на какое
человек может отдалиться от «ландшафта местности», которым кор­
мится.
Но современный колхозник, не говоря уж о рабочем совхоза, состоит
в столь отдаленных и непрямых связях с землей, что сокращение удоб­
ных площадей в хозяйстве не сразу и не катастрофически скажется на
его достатке, а когда скажется, то побудит переехать в какой-либо про­
мышленный центр, в совхоз на благодатные земли, самый же непред­
приимчивый удовольствуется усадьбой.
Однако если не нужда, не хлеб насущный, то что же еще может за­
ставить вольного в своем выборе крестьянина жить в условиях, значите­
льно худших, чем городские? А они хуже даже в таком сравнительно
благоустроенном селе, как Ужбол, от которого до города километров
шесть по автомобильной дороге, а до Москвы — двести, причем автобу­
сы ходят.
Сколько бы ни ратовали иные литераторы за русскую печь — а есть
и такие, взгляды которых противоположны взглядам моего знакомого,—
сколько бы ни доказывали они, что и для тепла, и для приготовления
пищи нет ничего удобнее и экономичнее, крестьянин предпочитает
ей водяное отопление, а если можно достать баллоны, то и газовую
плиту.
Я высоко ставлю материальную культуру русской деревни, и не то
что печь, даже соху и лапти не считаю признаком отсталости, но только
в какое время и при каких обстоятельствах: ведь и паровой двигатель
уступил место электричеству и двигателю внутреннего сгорания, если же
не считаться с этим, легко попасть в положение того барина, какой по­
лагал, что одевается по-русски, мужики же принимали его за персия­
нина.
Достаточно вообразить исторически сложившуюся карту деревен­
ской России, достаточно помнить, что, при всех социально-экономических
и технических изменениях, в сельскохозяйственном производстве, как и
тысячу лет назад, основа всему земля, чтобы, решая коренную для стра­

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

55

ны задачу, исходить из естественного сочетания того нового, что при­
несла с собой современная цивилизация, с национальными особен­
ностями.
Мне думается, что если бы существующие проселки спрофилировать,
покрыть твердым покрытием и обезопасить от действия грунтовых вод,
причем все это незамедлительно, а затем постепенно, имея для этого ти­
повые проекты, учитывающие местные особенности, застроить деревен­
ские поселения современными домами с водопроводом и канализацией,
с электричеством, газом, центральным отоплением и телефоном,— все
это есть в подмосковных дачных поселках, но почему-то отсутствует в
расположенных неподалеку деревеньках, хотя в них люди живут не вре­
менно и не ради отдыха, но постоянно и для работы,— мне думается, что
если хозяевам этих одноквартирных в три, четыре комнаты домов дать
дешевый и прочный автомобиль или мотоцикл, которые в наш техниче­
ский век для огромного большинства могут служить не только средством
передвижения, но одновременно источником радости, то в деревне будет
жить столько людей, сколько требуется для рационального ведения хо­
зяйства.
Что же до культурного и бытового обслуживания этих сравнитель­
но небольших, по-современному устроенных поселков, то владельцу авто­
мобиля не составит труда проехать километров десять — пятнадцать по
благоустроенной, расчищаемой зимой дороге в некий центр, чтобы сде­
лать покупки, заказать костюм, посмотреть фильм или спектакль, пока­
заться врачу, посидеть в кафе, в ресторане, наконец просто людей по­
смотреть и себя показать, ездят же ради всего этого жители больших
городов за столько же примерно километров, а детей в школу и из школы
будут возить специальные автобусы.
Правда, проектировщики укрупненных сельских поселений с много­
этажными домами, наслышан я, приводят тот же резон, что и мой лите­
ратор, противник деревенской патриархальщины, — дешевизна и быстро­
та мгновенного преображения расползшихся по косогорам деревенек в
регулярные, одиноко возвышающиеся среди полей и перелесков «чудогорода», однако, подсчитывая сэкономленный при этом кирпич, кровель­
ный материал, электропровод, трубы и прочее, эти люди не берут во вни­
мание, сколько хлеба, овощей, мяса и молока способна дать, пускай не
мгновенно, в перспективе, обрекаемая на бесплодие земля «беспереспективных» селений.
Мне приходит на мысль еще и то, что такое вот произведение архи­
тектуры, как этот двухэтажный кирпичный барак с деревянными веран­
дами в торцовой его части, у которого я остановился, дивясь его убо­
жеству и несообразности,— а бывают еще и трехэтажные, даже четырех­
этажные, почему-то с плоскими крышами, скорее уместные на Юге или
на Востоке, нежели на Севере с его обложными дождями и обильными
снегопадами,— что застроенные подобными домами далеко отстоящие
один от другого поселки разрушат мягкие очертания российской равни­
ны, тогда как небольшие домики постоянно находящихся в поле зрения
деревень, отличающиеся от избы только лишь объемами своими, возмож­
но, материалом да еще фаянсово-никелевым комфортом, сообщат некие
новые черты отечественному пейзажу, не лишая его при этом националь­
ного своеобразия.
Перед домом протянулись сооруженные из всякого подручного ма­
териала так называемые «сарайки» и торчит несколько в стороне доща­
тая, о двух отделениях постройка, назначение которой выдают непросы­
хающие, по-видимому, подтеки и мешающийся с их зловонием запах
хлорной извести.

56

ЕФИМ ДОРОШ

Ни деревца, ни грядки нет вокруг. На выбитой, запачканной курами
земле поблескивают втоптанные в нее стеклышки, белые, голубые че­
репки.
Я оглянулся назад, на протянувшееся под гору село.
Отсюда, с расстояния, оно снова приобрело ту общность; какая, ког­
да я шел селом, казалось мне, уже исчезает. Жесткость линий кирпич­
ных и шлакобетонных домиков, их светло-серый или резко-белый цвет
смягчены были расстоянием, они почти сливались с деревянными изба­
ми, и я подумал, что точно так же, если взять расстояние историческое,
среди курных, под соломой избенок с волоковыми оконцами глядели то­
пившиеся по-белому, крытые тесом избы с бычьими пузырями в окон­
ницах.
Особенности тех новых изб распространялись на все прочие, пускай
не повторявшие их в точности, и по прошествии времени складывалось
новое единообразие, новая общность, черты которой нисколько не про­
тивостояли предыдущей, представлялись такими же коренными, нацио­
нальными.
Затем появлялись крылечки с точеными столбиками и стекло в оста­
вавшихся небольшими окошках, наличники и причелины, украшенные
глухой резьбой, железные крыши и водостоки в кружевном железе, кру­
жево сквозной деревянной резьбы, застекленные сплошь крыльца... С
каждым таким новшеством деревенская общность распадалась, однако
крестьянская переимчивость и стремление быть «как все» постепенно
восстанавливали ее; она всякий раз становилась другой, оставаясь при
этом национальной.
Успокоительные эти мысли побуждают задуматься и над тем, что
бытие обитателя маленького поселения, связывающее его с природой,
кладет свою печать на все, поступающее сюда извне, сообщает мягкость
сухим и жестким линиям, окрашивает в чистые, яркие цвета предметы,
казалось бы, с такой окраской не соотносящиеся, в чем легко удостове­
риться, проехав по средней России, где в небольшом городке или в де­
ревне можно встретить шлакобетонный домик, выкрашенный голубой
масляной краской, блистающую малиновым лаком ребристую шиферную
крышу, фронтон с исполинским сердцевидным вырезом, а уж телевизо­
ры в подобных домиках убирают не хуже икон — тюлевыми занавеска­
ми, бумажными розанами.
Провинция обминает и перерабатывает все то, что приходит извне.
Способна ли она переделать на свой манер и этот дом с его двух­
этажными верандами из плохо оструганного теса, застекленными мелки­
ми зеленоватыми стеклышками, с его прямыми козырьками над щелясты­
ми дверьми, с его невысокой, в два отлогих ската крышей,— способна
ли она сообщить нечто от своей непосредственности этой таре для
жилья?
Из дома выходит Сонька. Она удивляется мне, спрашивает, переби­
вая себя ахами да охами, давно ли приехал да почему один, затем,
отвечая на мои вопросы, объясняет, что дом этот построен для живот­
новодов, так как на ферме работать некому: свои не хотят, берут при­
езжих.
Она и сама заявила, что последний год работает. И здоровье нару­
шено, и мать стала старая, и за Колькой глаз нужен. Всех денег все рав­
но не заработаешь, слава богу — ремонт дому сделали, из вещей кое-что
купили. А с коровами этими ни усадьбу прополоть, ни тетрадки у Кольки
проверить. Да, вишь, не отпускают, суля гея на тот год в Сочи послать.
А в дом этот она ходила — скотник здесь живет.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

57

Сонька рассмеялась, и с той доброжелательностью, с какою у нас го­
ворят о пьяных, причем даже женщины, если только это не муж и не
отец, сказала, что скотник так набрался за день — и где они его пьют на
ферме! — пришлось домой предоставить, неровен час в навозе утонул бы.
Она стала рассказывать, как этот самый малый однажды тонул.
Случилось это ней в феврале, ней в марте, но только до женского
дня, еще не начинали навоз возить, и лежало его возле фермы — цель­
ный кавказский хребет. Как-то под вечер, перед самой дойкой, прибега­
ет подружка, с которой они вдвоем дежурили, и говорит испуганным го­
лосом, что кто-то за фермой рёвит, да таково страшно, вроде из-под
земли.
Побежали они к подружкиным коровам, откуда та слышала голос,—
ничего не слыхать. Стоят, прислушиваются, рассуждают: не помстилось
ли девке? Как вдруг заревит, и уж без останова, будто нечистый кого
тащит.
— Натоха! — вспомнили они скотника.— Куда он подевался?
Он же навоз выгребал. Повезет вагонетку — и причаститься бегает.
Выбежали наружу — вагонетка у края рельса висит. А под ней гора,
под горой прорва, и не подойти — склизко. Ясно-понятно, Натоха с
этой горы и сверзился, у него, кричамши, голоса уже нет, один рык зве­
риный.
Посунулись они, посунулись, глянули вниз — вон он, сердечный, на­
возную ванну принимает. Подружка сбегала за веревкой, кричит Натохе: «Протягай руки!» — и с одного раза захлестнула петлю. Стали та­
щить, да где там! Петля ему запястья стянула, режет... Он пуще преж­
него ревит.
Подружка перекинула веревку через вагонетку, а Сонька сбегала за
досками, покидала с краю ямы, встала потверже. Взяла она тесину, ста­
ла окапывать Натоху, под задницу его подпихивать, а подружка тянет.
Выволокли борова.
Сшибли с него брансбоем самую гущину, а уж туалет супруге оста­
вили.
Слушая Соньку, я представил себе, какова «спираль воздуха» в ком­
натках этого дома, для чего не обязательно тонуть в навозе, достаточно
вернуться с фермы в эту тесноту, где ни моста, как именуют в Ужболе
сени, ни крытого двора, ни всего прочего простора, каким окружаем
свое жилье самостоятельный крестьянин, где можно посушиться, почи­
ститься.
Но Натоха и ему подобные едва ли крестьяне, кем бы ни писались
они, потому что, только лишившись корней, потеряв представление о том,
что такое сосед, улица, мир, которые в десятом колене будут помнить,
как человек тонул в навозе, можно допустить себя до такого позора.
Сонька рассказывает, как ей работается, говорит, что заработок мал,
хотя в сравнении с прежними годами в колхозе он подходящий, когда
семьдесят в-месяц, когда семьдесят пять — коровы мало доят. А лают
мало из-за того, что корма плохие. С Опорного — это еще Андрей Вла­
димирович, спасибо ему, осушал да сеял — много накосили, и сено хоро­
шее, но его забрали в Козищево, где овцы, а им привезли «трубку» с
озерины.
Вообще план по молоку совхоз выполняет главным образом за счет
Медведской фермы, у них и пастбища хорошие,— а какие пастбища в
Ужболе!

На землях вокруг озера, где теперь три мановением руки созданных
совхоза, уже на моей памяти было десятка полтора“ колхозов, до этого

58.

ЕФИМ ДОРОШ

трижды укрупнявшихся, а деревень и сел входит в них множество. И
хотя каждому колхозу, было время, вменялось в обязанность произво­
дить и зерно, и картофель, и овощи, иметь все мыслимые фермы, вплоть
до «птице» и «коне», однако сложившаяся в течение столетий специали­
зация в главных своих чертах сохранялась. То ли потому, что живы бы­
ли специалисты, знавшие местные особенности, то ли по другой причине,
колхозам вокруг озера, сверх прочего, планировали все, что было в здеш­
них традициях. Да и сами председатели, разумеется, самостоятельные
хозяева, что называется, с молоком матери впитали, что лук, чеснок,
морковь, огурцы, зеленый горошек упускать нельзя, этим отцы и деды
жили, а чтобы уважить начальство — надо соблюдать «многоотраслевой
принцип».
Сонька приглашает посмотреть усадьбу — «товары».
Это бывает каждое лето, сегодня, должно быть, в пятнадцатый раз,
хотя усадьба одна и та же, и растет на ней все то же, разве что иной год
лучше уродиг лук, в другой — картошка или огурцы не зададутся.
Я знаю наперед, как Сонька, проходя мимо, нарвет пригоршню ви­
шен, как она, тоже мимоходом, наберет малины; углядев на диво акку­
ратный, весь в игольчатых пупырышках огурец, деликатно оботрет его
и протянет мне, держа стоймя; или, рассказывая, например, что козля­
там, едва коза объягнится, рубят головы и выбрасывают, потому что мо­
лока много запрашивают, она одновременно, одной рукой, как-то по-особенному перебирая пальцами, подроет куст скороспелого картофеля, пе­
ресчитает клубни и покажет на вытянутой ладони,— все это я наперед
знаю, все это вошло в обычай и оттого, должно быть, доставляет покой­
ную радость.
Это — коренная жизнь, которая состоит из повторения одного и то­
го же, хотя и меняющегося, и этим самым связываются поколения, скла­
дываются традиции.

Чай, по обыкновению, я пью у Натальи Кузьминичны.
Сонька знает это и уже не предлагает мне чаю, даже ради соблюде­
ния «этикета», как бывало в прежние годы, не обижается, замечает, сло­
вно это само собою разумеется, что придет следом, только переоденется,
и в словах ее угадывается еще и другой смысл, некая общая наша тай­
на, как это случается между давно и хорошо знающими друг друга
людьми.
Покамест Наталья Кузьминична наставляет самовар, я брожу по
дому.
Отсюда начался для меня Райгород.
Я захожу в горницу, рубленые стены которой, цвета пчелиного вос­
ка, и собранный из широких досок, заподлицо с матицами, потолок тепло
розовеют от предвечернего солнца,— так и при Петре, и при Грозном,
и при Владимире Святославиче розовели вокруг человека сосновые
стены.
Из этой горницы, где солнечным, сырым после дождя вечером пят­
надцать лет назад Андрей Владимирович, мелиоратор, рассказывал мне
об озере Кайово и его котловине, которые видны были нам поверх домов
на противоположной стороне улицы, я будто впервые увидел Россию,
причем сразу от Рюрика и до наших дней, хотя, казалось мне, знал ее
хорошо.
Здесь, а позднее в Райгороде в уездном домике неподалеку от озе­
ра и в древней кремлевской башне я жил в течение двенадцати лет, на­
жил верных друзей и столь же постоянных недругов, и теперь, близко к

59

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

шестидесяти годам, понимаю, что то была счастливейшая пора моей
жизни.
Слышно, как скрипит, поднимая подвешенный к притолоке груз,
входная дверь,— Сонька, должно быть, пришла. Я иду в избу. На узком
столе, снова занявшем свое место в красном углу, кипит самовар, попа­
хивая жаркими углями. Здесь все как было. Только горка, стоявшая
ребром к стене, выгораживая угол с окошком напротив печи, как вынес­
ли ее после женитьбы Андрея, переменившего всю меблировку, так и
осталась на мосту. И еще лавок нет. Переезжая в Козьмодемьяны, мо­
лодые оставили свои фанерованные дубом стулья, не подходившие к по­
лированному столу.
Сонька достает из-под передника бутылку «столичной» — с недав­
них пор у нее всегда стоит такая бутылка, припасенная для хороших
гостей.
Наталья Кузьминична ставит пузатенькие рюмочки с полустершейся
надписью: «Кушай», я разливаю водку, и мы выпиваем «со сви­
даньицем!».
*

*

*

Утром, как всегда в Райгороде, из-за перегородки слышится голос
Михаила Васильевича, обычно начинающего день какой-либо сентен­
цией. «На деле бог разума прибавит!» — говорит он, и я представляю
себе стоящую перед ним Дарью Васильевну с кусками мяса в руках,
робко ожидающую указаний: щи варить или суп и какой кусок на что
употребить.
Покамест я завтракаю, старик говорит, имея в виду решение горсо­
вета сломать соседние деревянные дома и построить на их месте камен­
ный: «Бездумное веление, как в церкви поют», затем выговаривает Дарье
Васильевне, переварившей яйца: «Бестолковое старание — хуже ле­
жания».
Знаменитые часы Михаила Васильевича вызванивают третью чет­
верть.
— Восемь! — говорит он, и когда я замечаю, что еще только без
четверти, меланхолически машет рукой: — Мне поезда не отправлять.
По давней привычке, иду прогуляться на озеро.
Как всегда в этот утренний час, к Дмитриевскому монастырю, где
детсад, катят на велосипедах отцы, у которых спереди, на раме, сидит
малец. Поспешают матери, волоча за руку сонных, спотыкающихся
детей.
Озеро у монастыря чистое, еще не заросло. Весь берег в желтой тре­
сте — в разодранном и перепутавшемся тростнике, вынесенном сюда по
весне льдинами, в которые он вмерз, и оставленном здесь. Среди этого
переплетения лежат толстые оранжевые корневища в светлых пятнах,
показывающих, откуда шли побеги, в длинных и тонких корнях с одной
стороны.
К воде гонит гусей знакомый малый — охотник и рыбак по призва­
нию, а по профессии — не знаю кто: в каждый мой приезд он на новом
месте.
Он принимается рассказывать, до чего же умная птица гусь.
Прежде он держал уток — охотился, и всегда у него утки были. Од­
нако утки — глупые, уйдут на озеро и не вернутся, к соседям сколько раз
уходили... И кур он держал — тоже возни с ними. В огород уйдут, рас­
копают там все, не оберешься хлопот... Курица — самая глупая птица!
А гуси — тем скажешь: нельзя,— они и не ходят.

60

ЕФИМ ДОРОШ

Гуси у него из яиц'выведенные. Положил четыре яйца под кури­
цу. Вывелись гусята. Двое слабеньких получилось. У них — это... как
его...
Он никак не может подобрать слово поделикатнее, чтобы объяснить,
в чем порок гусят, даже руками помогает себе, наконец вспомнил — зад­
ки! У них на задках пуха не было. Наседка попалась маленькая, не про­
грела как следует эти два яичка, вот и получились голенькие задки. Со­
всем слабые гусята!.. А двое вот этих — гусак и гусыня — нормальные.
Покамест он рассказывает, гусак направляется к воде, зовет
гусыню.
Гусыня мешкает, идет, останавливаясь в нерешительности, малый
отгоняет ее от воды подальше, а гусак следует своим путем, продолжает
звать гусыню. Малый говорит ему: ну, иди, иди. Все равно к ней вернешь­
ся. Гусак уже в воду вошел, постоял, покричал и вернулся к гусыне.
Я прощаюсь с малым,—отсюда мне видно, как вверху, перед мона­
стырем, подошедший автобус делает круг. «До свиданьица!» — говорит
малый.
На автобусной остановке, наискосок от нашего дома, две старухи,
тощая и рыхлая, обсуждают, совсем ли здесь закончили работу или еще
что сделают, кроме обложенной бетонными брусками щебеночной пло­
щадки.
Тощая старуха говорит, что сделали площадку, чтобы не в грязь вы­
саживаться, не в грязи ожидать, и больше ничего делать не станут. Рых­
лая возражает:
— Навес сделают!
— А вот и не сделают,— заявляет тощая,— окна в доме загородит.
— Ну, тогда ожидальную скамейку,— несмело замечает рыхлая.
— Скамейку куда ни шло,— подумав, соглашается тощая.
В автобусе, пока мы садились, шофер с кондукторшей, большой, ко­
стистой, загорелой женщиной, обсуждали загородное происшествие.
Нынче утром шла вдоль шоссе школьная экскурсия. Один из мальчиков,
играя мячом, закинул его на шоссе, побежал за ним и попал под автобус.
Кондукторша возмущается учительницей, школьниками, сочувствует шо­
феру.“
Рыхлая старуха, вздохнув, говорит, что внук ее нисколько не слу­
шается. Мать смертным боем его бьет, ее он боится, а бабку ни вот
столько. Идет она с ним куда-либо, он вырывается, бежит, разве его
удержишь. Кабы отец!
— Плохо держим,— говорит осуждающе кондукторша.
Можно понять, что она имеет в виду не одних детей, но и отцов.
Возле гостиного я выхожу. Приземистые, кривоватые его аркады
свежо покрашены в желтое с белым. Вывески всюду новые, на стекле.
Сквозь витрины в глубине аркад поблескивает новое из белых метйллических труб, стекла, цветного пластика и прессованных плит оборудо­
вание.
В продовольственном магазине, где на красном пластике прилавка,
за стеклянными, в металлических стойках, щитками лежат рядами утки,
румяная, вся из округлостей, толстая женщина спрашивает мясника, бу­
дет ли говядина. Мясник, торопясь куда-то, на ходу отвечает, что к ве­
черу будет свинина. Женщина не то чтобы переспросила, а сказала както так, что он, уже в дверях «подсобки», куда шел, вынужден был пов­
торить: «Свинина будет». А когда он повторил, она сказала игриво:
«Я сама свинина, мне бы телятинки». Но мясник ее кокетства не
принял.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

61

А в соседнем «уцененном» магазине, куда я забрел, полупустом и
пахнущем затхлостью, покупательница спрашивает, есть ли у них «тан­
кетки», продавщица отвечает, что есть, только неважные: «Ни шагу
назад!»
Неподалеку от этого магазина, перед «Кулинарией», стоят две ста­
рухи: одна — невысокая ростом, румяная, благообразная, собирается
уже уходить, другая — ростом повыше, жилистая, прокуренная, плохо
одетая, по-видимому, только что подошла. Благообразная, уже прощаясь,
должно быть повторяя, умильно говорит: «Зайди, милая, зайди. Пензия же. Возьми сто грамм. Я вот взяла — до того хорошо. Сейчас пойду
обедать».
Перед магазином напротив, откуда гремят спортивные марши, обры­
ваются, перемежаясь томными, с придыханиями песенками о том, как
хорошо у костра или в палатке, причем создается впечатление, что это
образ жизни всего населения страны, всем стихиям предпочитающего
пургу,—перед магазином напротив, обняв разных размеров картонные
коробки с изображениями рюмок, счастливые обладатели радиол и
современного идола — телевизора, бережно опускают новокупку на си­
дение «газика» или в застланную соломой телегу.
Я иду мимо торговых рядов, занявших собою две главные, скрещи­
вающиеся магистрали и параллельные им улицы,— так называемый
«центр». Здания здесь все двухэтажные, восемнадцатого и первых трех
четвертей девятнадцатого века, с аркадами под вторым этажом, большей
частью, выгоды ради, заложенными еще в начале нашего столетия, с та­
кими же аркадами, протянувшимися в виде галереи вдоль первого этажа
и оставленными открытыми, с расшитыми во время перестроек полу­
круглыми окнами вторых этажей, с обрубленными капителями колонн,
с железными, окованными переплетающимися брусьями дверями и став­
нями, с лепными рогами изобилия между окон, заказанными книгочиемлавочником, и пятиконечными звездами на фронтонах, выложенными из
кирпича по приказу воителя двадцатых годов, с портиками, к которым
сзади пристроены стены. Чуть ли не два столетия провинциальной рус­
ской архитектуры представлены здесь, и пурист пришел бы в ужас от
того, как это все выглядит, для меня же это милая сердцу не одна лишь
каменная, но и социальная летопись. Только бы это не ломали, стыдясь
«некультурности», как мещанин стыдится не по моде одетого родствен­
ника. А придет время, все это будет отреставрировано, под аркадами
станут торговать сувенирами, кустодиевские тройки будут мчать тури­
стов, музеем станет живая жизнь...
Но не встретимся мы здесь с моим другом Петром Николаевичем,
старым райкомовским шофером, который — вот он, по обыкновению не­
бритый, ничуть не изменившийся,— радостно улыбаясь, поспешает мне
навстречу.
В последние годы мой приезд в Райгород несколько раз вызван был
необходимостью участвовать в записи на пленку колокольного звона, и
он говорит, как же это так, приехал, мол, а колокола не звонили. Он
осведомляется, был ли я в «детском саду», и я догадываюсь, что речь
о райкоме, новое здание которого, все в больших квадратных окнах, и
впрямь смахивает на детский сад. Впрочем, некоторый сарказм, послы­
шавшийся мне в вопросе, можно объяснить еще и тем, что новый секре­
тарь — бывший комсомольский работник, первым делом распорядился
перевести вечного райкомовского шофера в автоколонну — тихо ездит!
Я сажусь в новенький, вагончиком, автобус, с недавних пор курси­
рующий по кольцевому маршруту от центра, окраинными улочками, с
заездом на вокзал, и прозванный скорым на слово райгородцем —«спут­
ник».

62

ЕФИМ ДОРОШ

Где-то на переломе маршрута, когда автобус следует уже к центру,
входит мужчина лет под тридцать, с бидончиком, а за ним — женщина
того же возраста, здороваются, женщина спрашивает: «За молоком?» —
мужчина отвечает: «Нет, за вином», и женщина принимает это за шутку.
Но и мужчина, и кое-кто из пассажиров возражают, что нет — за вином,
теперь всюду разливное вино — ив «Кулинарии», и в «Лакомке», и в
кафе.
Мужчина говорит, что давеча в «Лакомке» брал, там по рублю во­
семьдесят, ничего — понравилось, а теперь хочет в «Кулинарии» попро­
бовать.
Тут и кондукторша вступает в разговор, осведомляется, сколько же
градусов в этом вине. Восемнадцать, говорят, отвечает мужчина, но он
думает: раз разливное, то шестнадцать будет... Конечно, шестнадцать,
говорит другая женщина, они небось женили его. И еще мужчина, как
само собою разумеющееся, ему хорошо известное, подтверждает: же­
нили!
Меж тем первый мужчина, словно задетый этим, чтобы доказать, что
вино стоящее, крепкое, говорит, что они тут взяли ведро по рублю сорок
за литр, и было их девять человек, так не помнят, как домой дошли.
К этим его словам, заинтересовавшись уже всерьез, пассажиры от­
носятся со всей необходимой деловитостью, принимаются считать, ско­
лько же вышло на брата, если взяли ведро, да на девять человек, да по
рублю сорок за литр. Давешний мужчина, со знанием дела утверждав­
ший, что вино женили, заявляет: «В ведре десять литров». Кондукторша
множит рубль сорок на десять, полученную сумму делит на девять — ко­
личество выпивавших, и все с удовлетворением говорят, что ничего, под­
ходяще.
Я выхожу вместе со всеми у торговых рядов, где садился.
Такие поездки — одно из любимых моих здешних развлечений.
Мужчина с бидончиком, поспешая в «Кулинарию», предлагает жен­
щине, садившейся с ним в автобус, сходить нынче в кино. Та отвечает,
что нет, не хочется, и не то чтобы спрашивает, скорее утверждает:
«С Нюркой пьешь!» Мужчина смеется, убегает мелкой побежкой, пома­
хивая бидончиком.
Можно еще зайти на почту, точнее на «переговорную».
Миловидная, заметно поблекшая женщина, пятнадцать лет назад
пришедшая сюда девчонкой, приветливо улыбается, говорит:
— Опять приехали!
Затем, словно это вчера случилось и мы еще с ней об этом не говорили, сообщает со вздохом:
— А приятель ваш, старичок, помер! — Ио Сергее Сергеевиче, ар­
хитекторе, замечает, что он уехал и вот не едет.
Наши посещения переговорной были ведь ее молодостью!
Но об этом не хочется вспоминать — о томительных и тревожных
минутах ожидания, о радости или печали после состоявшегося разгово­
ра, о том, как мы уходили отсюда, объединенные общей неудачей, если
по какой-либо причине отсутствовала связь, как успокаивали того, к ко­
му почему-то не явились по вызову или у кого молчал домашний те­
лефон.
А вот и стол с автографами досужливых или скучающих посети­
телей.
Среди росчерков и женских профилей я нахожу то, что искал — сти­
хийно возникающую по временам переписку какой-нибудь стайки моло­
дежи. «Я люблю Вовку Юшина».— «Любовь — это бурное море с хоро­
шим пловцом. Жека Иванова».— «Жизнь — это счастье, да?» — «Пожи­
вешь, увидишь. Валя Ющенко».

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

63

Боже мой, я же знал этих девушек и юношей совсем детьми.
А теперь пришел и их черед.
Рядом с почтой — парикмахерская.
Когда я подхожу, уборщица вывешивает табличку: «Закрыто на
обед».
Она несколько поторопилась, так как до обеда еще минут пятна­
дцать, и я прошу впустить меня. Однако она неумолима, как закон. Откры­
вает дверь кассирша, предлагает сесть, говорит, что сейчас меня об­
служат.
Уборщица ругается: эдак и в магазин не сбегаешь!
Горбатенький мастер, худощавый и седоватый, ровным, не без резо­
нерства тоном объясняет уборщице, что рабочее время еще не вышло, вы­
говаривает ей, зачем она волнуется, говорит, что рабочего человека надо
любить, уважать его надо...
— Мы все рабочие,— рассуждает он,— ты, уборщица, и я, мастер,
и клиент... А если у тебя дома неприятности, сдержись, не вымещай на
людях, мало ли что у кого дома случается. Придешь после работы до­
мой— и лавируй... А здесь — работа!
— Я вот вас обслужу,— обращается он ко мне.— Что прикажете, то
и сделаю. А навязывать вам ничего не буду — может, вам не по средст­
вам! Но если вы идете в гости, я вам посоветую поодеколониться, чтобы
от вас хорошо пахло, это уж обязательно, если идете в гости, для вежли­
вости. Другой, бывает, не знает, так это обязанность мастера.
Признаться, сперва меня раздражает ровный, несколько скрипучий
голос мастера, выдающий его уверенность в правоте своих слов, однако,
вслушавшись в смысл этих слов, я и к тону, каким он выговаривает их,
отношусь по-другому. Говорит тихий, честный человек, живущий, можно
предположить, нелегко, но исповедующий известные принципы, пусть не
очень широкие, однако в силу его убежденности позволяющие ему твер­
до стоять на ногах,— он прав, его не сшибешь, он маленький, но он прав.
Закончив работу и оглядев меня, мастер говорит со вздохом, что
возраст мой волосом себя оказывает, и, попросив разрешение, пощелки­
вая ножницами, едва касается ими моих бровей, ноздрей, кончиков ушей.
После парикмахерской, расширяя поле обзора, поднимаюсь на кре­
постной вал, звездчатый от хорошо сохранившихся бастионов, охваты­
вающий центр с торговыми рядами, собор и несколько сдвинутый к озе­
ру кремль.
Жарко!
Среди высоких некошеных трав во множестве парят синие стрекозы,
перелетывают изумрудные мухи, кружит и жужжит мошкара, пчелы ра­
ботают. Травы стоят крупные, колосистые, в обильном цвету — костер,
канареечник, пырей, ежй,— они как бы в истоме, пресыщены питающими
их туками.
А бастионы уже выкошены, вынесенные вперед, хотя и несколько оп­
лывшие за три с лишним столетия, они отчетливо рисуются на заболо­
ченной луговине — остатках древнего рва — прямыми контурами своих
четвероугольников, расширяющихся книзу, и наклонными вовне плоско­
стями.
За бывшим рынком, переведенным отсюда в недавно отреставриро­
ванный Мытный двор хорошего провинциального «ампира», в укромном
зеленом уголке под крепостным валом готовится к пиршеству компания
человек в восемь. Они сидят, подкорчив ноги, вокруг вина и закусок,
расставленных в траве, а один из них, то и дело поглядывая на подни­
маемую им бутылку, к которой прижат согнутый большой палец, по-брат­
ски разливает вино в стаканы и кружки, взятые, надо полагать, в сосед­
нем доме.

64

ЕФИМ ДОРОШ

Увидев меня, ребята не смущаются, но и безразличия не выказывают^ напротив, весело, не без озорства приглашают: давайте подсажи­
вайтесь!
Я иду валами, а слева, то показывая одни лишь главы над крышами
домов, а то и кусок стены с варовыми щелями или башню под островер­
хим шатром в разрыве между строениями, неотступно следует за м-ной
кремль.
Но вот он открывается с высокого вала весь впереди меня.
Каждая часть кремля отлично разработана, живет как бы наособи­
цу, но все они связаны воедино, причудливо и вместе с тем гармонично.
Вот собрались вместе три островерхие башни — средняя четырехуголь­
ная с четырехскатным шатром и боковые круглые с круглыми же шатра­
ми. Они служат известным обрамлением церкви Спаса-на-сенях, кото­
рая, вся белая, как бы в золотой митре, с золочеными деревянными под­
зорами на треугольных завершениях стен, возвышается над кремлев­
ской стеной с этими башнями. Все это образует некий выступ, сбоку ко­
торого, несколько в глубине, соединенный с кремлем переходом, стоит
пятиглавый Григорий Богослов — казалось бы, его следовало сломать
и продолжить стену, подчиняясь прямолинейности замысла, но тогда
пропало бы дорогое каменное сооружение и одновременно исчез бы не­
ожиданный художественный эффект. Старинные мастера были по-хо­
зяйски расчетливы, не теряя в художестве.
Я отхожу несколько назад, заранее радуясь тому, что увижу, и
все три башни собираются вдруг вместе, их островерхие шатры тесно
торчат.
Затем открывается другой своей стороной Григорий Богослов — не­
высокий, с пятью свободно расставленными зелеными главами, которым
вторит поднятое высоко над кремлевской стеной собранное вместе пятиглавие Иоанна Богослова. Храм этот, посвященный евангелисту, как бы
расширяет и разрабатывает мотив соседнего скромного храма, постав­
ленного в память жившего три с лишним столетия спустя скорее поэта,
нежели епископа, подчеркивая иерархическое различие между двумя
богословами.
С этого места вала, поверх стен, охвативших пространство кремля,
видны пучки пятиглавий и четыре вытянувшиеся в ряд главы звонни­
цы,— барабаны их то выше, то ниже, стоят они то теснее, то реже, мако­
вицы над ними то пучинистые, репкой, то острые, луковкой, а на собо­
ре — исполинские, круглящиеся, и все это серебряное, зеленое, золо­
тое...
Я перехожу с места на место — и все перемещается, каждый раз
иное сочетание зданий и архитектурных подробностей, иной зрительный
эффект.
Домой я возвращаюсь пешком.
Я люблю это неспешное возвращение боковыми улочками, когда оби­
татели этих по преимуществу одноэтажных домиков, отработав на фаб­
рике, в учреждении или в каких-либо мастерских, наскоро поев, пока еще
жарко и поливать огороды нельзя, ворошат сено перед домом на улице,
везут с озера тресту в огромных, словно из-под матраца, мешках, либо
еще что, прикрытое рядном, припасают воду для поливки, причем меня
всегда восхищает великое разнообразие тележек и тачек — то с одним,
от мотороллера, колесом, то с двумя велосипедными или даже авто­
мобильными, то с четырьмя чугунными, небольшими, бог весть из-под
чего.
Жара сваливает, и начинается час поливки.
Вся земля с трех сторон Дмитриевского монастыря и на выходящих

65

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

к нему улочках раскопана, разделана грядами, только что политая, она
черна, и на этой ее черноте отчетливо видны в неярком свете летней се­
верной ночи торчащие отдельными пучками перья лука, кудрявые кусти­
ки картофеля посреди холмиков земли, метелочки протянувшейся попе­
речными рядками моркови, пластающиеся листочки огурцов.
Весь город занят сейчас земляной работой, и земля, обильно поли­
тая вечером, прогретая в течение дня, ежечасно гонит и гонит всякое по­
лезное произрастание — все выше, все ближе к поре плодоношения.
Перед сном — тихое говорение на лавочках у ворот.
А в городском саду, под радиолу, в слепящем свете подвешенной
над деревянной площадкой сильной лампы, девушки, час назад еще бо­
сые, с мокрыми от поливки подолами, теперь же все на «шпильках», в
сквозистых блузках и порхающих юбочках, в красных, золотых, палевых,
седых и розовых высоких прическах маркиз — самозабвенно кружат и
кружат в танце.
Полвека тому назад, оплакивая исчезающую поэзию русской про­
винции, в ту пору только что открытую по преимуществу художниками,
тогда как многие писатели видели в ней одно лишь невежество и дикость,
хотя почти все из провинции вышли, искусствовед и художник Г. Луком­
ский писал:
«Конечно, нет уж тех нот то бесшабашной, то богоспасаемой и мо­
литвенно-смиренной России. Но есть гостинодворская с аркадами, кру­
тосклонная с златоверхими храмами, с заборами, охватывающими виш­
невые садики, с беседками в городских садах и палисадниках, заросших
бузиной и смородиной,— провинциальная Россия!.. Нет раздолья съест­
ного, хмельного, трактирного быта нет, нег троек, бубенцов, нет многого,
что, как красивая характерная колоритная сцена, просилось на полотно;
и скоро, скоро уйдет навсегда все это от мира... Но есть все-таки само­
вар, есть семечек лущение, есть говор, судачение на скамеечках у ка­
литочки, есть вывески глазастые, заманчивые, есть пастухи, есть —
б ы т...»
Помнится, когда я впервые прочитал это, мне почудилась в словах
влюбленного в русскую провинцию открывателя ее художественной ха­
рактерности только меланхолическая иеремиада, и я вспомнил мудрое
речение Дмитрия Ростовского: «Всякому свой век не нравен, мимошедшие лета ублажаем». Да и почему бы этому веку, пронесшемуся револю­
ционным вихрем по стране, разрушившему не одни лишь трактиры, но и
многие златоверхие храмы,— думал я по прочтении статьи Лукомско­
го,— почему бы ему прийтись по нраву художнику, суть жизни которого
состояла в разыскании и защите отечественной старины, по преимуще­
ству провинциальной.
Но в иеремиаде, как я понимаю сейчас, содержалось и упование.
«Есть — бы т...» — писал Лукомский. А быт и бытие, иначе сказать,
существование, пребывание вживе, жизнь,— слова одного корня.
*

*

*

Шестой час утра — сырой и серый. Над озером, если взглянуть вле­
во от монастыря, белеет кремль с тусклым в такой час серебром и золо­
том глав и крестов над лишенной теней и потому легкой, воздушной гро­
мадой.
Озеро тихое, гладкое, едва розовеющее на востоке.
По берегу желтеются в траве мелкие цветочки.
5

«Новый мир» № 9

66

ЕФИМ ДОРОШ

Утки выводят утят на прогулку. В заливчиках сидят чайки. Они си­
дят на воде, задрав хвост; птица вся белая, только головка с шеей чер­
ные. В таком положении чайки чем-то напоминают мне уток. Странно,
почему эти птицы в начале века олицетворяли собою поэтичность. И кричат-то они неприятно, пронзительно. Сидят и кричат и вдруг взлетают из
осоки, из рогоза, словно сами себя подняли этим криком, а вокруг них
неумело летают детеныши; полетают некоторое время и плюхаются на
воду.
Из-за угловой башни, словно не было этих трех лет, старушка выго­
няет овечек. Она такая же горбатенькая и ветхая, в тряпичных чуньках
на нетвердых ногах, в перекрутившихся просторных чулках. И овца с
двумя ярочками будто те же самые, что в отношении последних было
бы чудом, и такие же они стриженые, как три года тому назад об эту
пору.
Я и удивился и обрадовался.
Помнится, в то утро, как и сейчас, овцу старуха держала на верев­
ке, а ягнята паслись свободно, пощипывали траву, скакали, кидались
вдруг в сторону, затем в другую. Трава местами повалилась, была
затоптана, и я еще подумал: святое дело делает старуха, пася здесь
овечек.
И тут как раз послышался некий архангельский глас:
— Не пасите здесь скотину. В табун надо гнать или держать дома.
Слова эти принадлежали вышедшему из-за башни пожилому, кряжи­
стому краснолицему мужчине в сапогах, в черной суконной кепке и в су­
конной же, защитного цвета гимнастерке — коменданту или просто пен­
сионеру.
Старушка не расслышала, переспросила: «Чего?» Мужчина началь­
нически повторил, что здесь скотину выпасать запрещается, на то есть
табун. Но старушка, то ли из-за глухоты, то ли потому, что не могла со­
отнести начальнических слов, их грозного тона, со своими овечками, сно­
ва ничего не поняла, подошла поближе, кротко переспросила: «Чего?»
Мужчина словно бы оскорбился, взревел, однако по уставу —
на «вы».
— Если будете выпасать скотину, загоним на общий двор!
Ни в тот мой приезд, ни в последующие я старушку больше не
видел.
Я не помню, чтобы в тот год издано было какое-либо административ­
ное распоряжение, запрещающее пасти скот, даже крупный рогатый, в
таких местах, как прибрежная полоса озера возле монастыря, где маль­
чишки жгут костры, выжигая проплешины, где мотоциклисты, меняя
масло, заливают им граву, где участники «тройственных союзов» остав­
ляют битые бутылки, где после иного хозяйственного мужичка, выломав­
шего на ремонт печки несколько кирпичин из старинной монастырской
ограды, торчат в траве осколки, а все это, вместе взятое, губительно и
неотвратимо сказывается на растительном сообществе, благоприятствуя
чернобыльнику, лопухам и крапиве,— в то лето было другое, было запре­
щено прогонять стадо городом, а плестись со своей коровенкой или коза­
ми в некоторых случаях через весь город, причем дважды, утром и вече­
ром, не у каждого доставало сил и времени, что и побудило многих отка­
заться от скотины.
И еще оказывалось так называемое моральное воздействие, на­
чавшееся, впрочем, лет за пять до искоренения моей старушки с овеч­
ками.
Помнится, году в пятьдесят девятом Николай Семенович, держав­
ший корову, поскольку молоко, и сметана, и творог, особенно же воскрес­

67

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

ная ватрушка с творогом, были не только любимы им, но в иные годы
составляли чуть ли не единственное гастрономическое удовольствие, от­
правился, побуждаемый к этому Петровной, домоправительницей, жен­
щиной в равной мере преданной и властной, в большое подгороднее се­
ло, где, говорили, можно было купить сено, так как село это оказалось
в пределах областного города, расширившего свои границы, держать
скотину кому-либо из его жителей запрещалось, и все они распродавали
сенные запасы.
Вернулся Николай Семенович домой не только без сена, но и чрез­
вычайно рассерженный, раскричался, что пора с этим кончать, он агро­
ном, преподаватель техникума, а не спекулянт, и распорядился корову
незамедлительно продать, что и было выполнено присмиревшей Петров­
ной, впервые за тридцать лет увидевшей почитаемого ею кроткого хо­
зяина в гневе.
К тому времени в городе из тысячи коров осталось двести.
А сейчас, по прошествии еще восьми лет, только восемь.
Без малого тысяча коров пошла под нож из-за административного
рвения людей, о которых говорят, что они и лоб расшибут, коли заста­
вишь их богу молиться, да еще из-за торопящихся всюду поспеть первы­
ми доброхотов, с которых ведь и не спросишь, поскольку они ни за что
не отвечают, и нигде их не сыщешь, потому что ущерб, причиненный ими
народу, обнаруживается тогда, когда они усердствуют уже по другому
поводу.
Я как-то спросил Александра Ивановича Кривдова, нашего соседа,
человека в городе известного и всеми уважаемого, знатока и любителя
природы, десятилетиями создававшего на заболоченном участке возле
дома культурную почву и вырастившего прекрасный плодовый сад, чи­
тал ли он хотя бы одно постановление, прямо запрещающее у них в го­
роде иметь коров, однако, сколько он ни вспоминал, ничего определенно­
го не вспомнил.
Запрещать, сказал он, вроде не запрещали, но осуждали крепко,
писали в газете, что коровы объедают зелень, ну и срамили, у кого ко­
ровы.
Старушка, пасущая по берегу озера своих овечек, к великой радости
моей, выстояла в единоборстве с краснолицым Голиафом в суконной, за­
щитного цвета гимнастерке и хромовых сапогах, мне думается, только
лишь потому, что овечки ей и навозцу настоят на грядочку, и шерсти она
с них напрядет на носки да на варежки, и мясца продаст по осени — то
есть нужды своей ради, и еще, быть может, потому, что, не читая про­
изведений местных фельетонистов, не ведала за собой никакого греха.
*

*

*

В ту последнюю весну наших с Николаем Семеновичем встреч мы
много гуляли с ним по городу, ездили по окрестным местам, прогулки
продолжались и летом, а поздней осенью, не веря случившемуся, я шел
с ночного поезда с какими-то случайными попутчиками, и всем нам, ока­
залось, нужен был дом Николая Семеновича, потому что все это были
неизвестные мне его друзья, родственники, ученики. Мы вошли в зава­
ленную шубами кухню, а оттуда — в так знакомую, будто опустевшую, с
венками вдоль стен странно преобразившуюся комнату, наискосок кото­
рой, что уже одним этим больно отозвалось в сердце, протянулся тот са­
мый стол, за которым в течение стольких лет мы сиживали, и на столе, в
гробу,— Николай Семенович.
Я сижу на скамеечке перед могилой Николая Семеновича, на кото­
рой, множеством сиреневых, красных, лиловых и розовых мотыльков, пе5*

68

ЕФИМ ДОРОШ

релегевших и через ограду, пестреют цветы душистого горошка, и мне
вспоминается не день похорон, на редкость морозный для ноября, не все
удлинявшееся, пока мы шли городом, траурное шествие, в голове которо­
го все четыре километра до кладбища покачивался на плечах открытый
гроб, и не поминки в тесно заставленной столами квартире, куда все за­
ходили и откуда, помянув покойника, тихо выходили различных сосло­
вий и состояний люди, как написали бы в старину,— мне вспоминается
апрель того же года и наша с Николаем Семеновичем поездка в Сарское
городище.
Был пятый час очень теплого солнечного дня.
Небо на северо-востоке, за озером, стояло сизое, в сплошной туче,
и когда мы садились в машину, два раза сверкнули белые, прямолиней­
ные, пробежавшие сверху вниз молнии и дважды глухо ударил гром.
Но дождь так и не собрался.
Машину мы оставили на шоссе и стали спускаться в долину реки.
С шоссе виден был ее изгиб, крутой, обрывистый, красноватый бе­
рег с протянувшимися над рекой избами и пятиглавой церковкой. Река
делает здесь петли, поворачивает, уходит под железнодорожный мост.
Она блестела в этот предвечерний час, и старицы ее блестели на зелено­
ватой земле.
За железной дорогой торчали изжелта-зеленые после зимы сосенки,
и, если вглядеться, светлелись среди них приземистые карликовые
осинки.
Это и было Сарское городище.
Преодолев ямины, буераки, перейдя через железную дорогу, мы под­
нялись к городищу и вошли в него со стороны, которая не была защище­
на рекой, через «горло» петли, какую образовала в этом месте Сара.
Внутри этой петли, повторяя ее, высился земляной вал.
Я оглянулся вокруг, на опоясавшие городище зеленоватые склоны,
от гребня которых сразу же начиналось небо, и хотя понимал, что за
семьсот с лишним лет вал оплыл, а пространство земли внутри него, то­
же в яминах, оставленных археологами или добытчиками гравия, за­
росшее травой и мелкими деревцами, поднялось настолько, что обзор
отсюда был совсем иной, нежели в ту давнюю пору, все же я не мог не
вспомнить, что в самом начале тринадцатого века войска некоего князя
«поидоша по Волзе вниз», «пометаша возы, накопи полезоша», отправи­
лись к Переяславлю «воюючи», и «быша на Городище на реце Сарре у
святой Марины...».
Я помнил, что в летописи назывался апрель.
В тот же вечер дома, полистав Лаврентьевскую летопись, я устано­
вил, что было это «апреля 9, на Велик день», подсчитал, какая разница
была тогда в календарях, и вышло, что мы с Николаем Семеновичем по­
бывали в Сарском городище спустя семьсот пятьдесят восемь лет и три
дня.
Мы поднялись на вал.
Желтовато-серая весенняя земля простиралась вокруг.
По всему горизонту желтели голые холмы, кое-где поросшие сос­
нячком или ельничком. Машины, по временам блистая отразившимся в
них солнцем, бежали далеко на шоссе. Долго шел длинный товарный
состав.
Я переместил взгляд на то, что было ближе.
Река петляла по всей видимой плоскости земли и, когда мы пошли
по валу, показывала то нагорный, то полевой берег. В одном месте во
впадинах крутого берега неровными узкими полосами серел снег. На
низменном берегу зеленоватые прутья ивняка были тесно унизаны серы­

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

69

ми длинными шелковистыми сережками. Река бежала быстро, вода ее
была еще желтая, огибая городище, она блестела то в одном, то в дру­
гом месте.
Сильно пахло свежестью — водой, землей, молодыми побегами...
Так было и на пасху семьсот пятьдесят восемь лет тому назад.
Николай Семенович помалкивал, что было на него не похоже, и если
бы я не знал его так хорошо, то мог бы подумать, что ему недужится.
Вдруг он проговорил, показав на реку и на всюду блестевшие старицы:
— Весной, во время разлива, река вспоминает свое прошлое.
Тою же весной или в самом начале лета, гуляючи, мы зашли с Нико­
лаем Семеновичем в бывший митрополичий сад, примыкающий к кремлю
со стороны озера. День стоял жаркий и тихий. В саду, хотя и рядом с
озером, было еще жарче и тише. Воздух здесь был влажный, теплич­
ный — от сыроватой ли земли, от множества ли сочных растений. Осле­
пительно белели, отражая солнце, стены и башни кремля. Яблони стояли
в обильном цвету, только объемностью своих крон отделяясь от плоских
белых стен.
Прямоугольное пространство сада, с одной стороны ограниченное
стеной кремля, а с трех других — кирпичной оградой, в две трети ниже
кремлевской, было как бы наполнено недвижимым запахом яблоневого
цвета.
Только поскрипывание жестяных флюгарок-прапорцев на шатрах
башен и на дымниках кремлевских зданий выдавало слабый ток возду­
ха вверху.
Николай Семенович рассказывал, что сад этот здесь уже третий.
Первый был насажен в семнадцатом веке при владыке, построившем
кремль, и с переводом кафедры в губернский город в конце восемнадца­
того века пришел в запустение, заглох, как, впрочем, и все остальное.
Во второй раз, уже в девятнадцатом веке, сад насадил соборный
причет, владевший им до революции, даже несколько позже, однако, с
упразднением собора, оставшись без хозяина, и этот сад пребывал в за­
пустении, покамест городские власти не устроили здесь детский парк.
Засохшие деревья вырубили, поставили беседки, качели, устроили раз­
ного рода игры и аттракционы, однако замечено было, что дети сюда не
ходят.
Выяснилось, что здесь очень жарко.
— Это ведь южная сторона, да еще кремль отражает солнечные лу­
чи — его кирпичные стены, при владыке-строителе, как и теперь, после
реставрации, побеленные,— продолжал рассказывать Николай Семено­
вич.— И кирпичная ограда закрывает ток воздуха со стороны озера, при­
чем вышина ее так рассчитана, чтобы одновременно не закрыть доступ
солнцу.
Русские садовники семнадцатого века все это учли, определяя ме­
сто под митрополичий сад. Они создали здесь микроклимат. Примерно
это Воронежская область или север Ростовской, полагал Николай Семе­
нович.
Детский парк перевели отсюда, а здесь, по мысли Николая Семено­
вича, сельскохозяйственный техникум, где он тогда работал, насадил
сад.
Это и был третий, впрочем, потом поделенный между служащими
музея.
Я и сейчас помню, словно это было вчера, а не три года тому назад,
как под синим небом, среди лопухов, овальные листья которых огром­
ностью своею напоминали тропические растения, стояли в жарком и
влажном воздухе в виду белых башен и стен короткоствольные корена­

ЕФИМ ДОРОШ

70

стые яблони, простершие во все стороны утыканные крупными цветами
ветки, соединяя настоящее с давно прошедшим, однако не исчезнувшим.
Обе вспомнившиеся мне встречи я приношу на могилу друга.
*

*

*

Иван Федосеевич, в то лето уже третий год пребывавший на пенсии,
приехав однажды из областного города, где он поселился, объявил, не
успев поздороваться, как говорится, с порога, словно это была чрезвы­
чайная новость, что в колхозах района перевели огурцы и помидоры, на­
чинают переводить лук и картошку...
Признаться, я посчитал это некоторым преувеличением, следствием
ревности человека, ушедшего от дел, пускай и добровольно, потому что
сокращение площадей под овощами, картофелем и луком, как и падение
их урожайности, началось давно, о чем мы часто толковали с моим дру­
гом еще в бытность его председателем колхоза, он же говорил об этом
так, будто только что совершено было преступление и виновники его
найдены.
Впрочем, тою же осенью, проездом на курорт, зашел ко мне в Мо­
скве Кирилл Федорович, бывший председатель колхоза «Россия», у ко­
торого, по моим представлениям, не было оснований откровенничать со
мной, и вот, разговорившись, он рассказал, что паточный завод, в сырье­
вом отделе которого он работает агрономом, в тридцать восьмом году
заготавливал столько картофеля, сколько сейчас едва ли производит вся
область.
А сравнительно недавно, просматривая свои записи, я обнаружил,
что до революции луком здесь было занято, округло, две с половиной
тысячи десятин, году в сороковом, тоже несколько округляя цифру,
тысяча сто гектаров, в сорок седьмом году — семьсот, сейчас — четыре­
ста пятьдесят.
Затем мне встретилась газета, в которой пространно опровергалось
утверждение столичного литератора, побывавшего в здешних местах,
будто в районе озера Кайово, издавна славившемся производством ово­
щей, цикория и зеленого горошка, производство этих культур пришло в
упадок, причем газета, чтобы уличить литератора в недобросовестности,
привела цифры дореволюционных сборов горошка и нынешних, из чего
следовало, что сейчас его производят в неизмеримое число раз больше,
нежели прежде.
Я нисколько не усомнился в точности и той и другой цифры.
Тут был лишь тот фокус, если употребить это деликатное слово, что
в старое время горошек продавали сушеным, а сейчас его сдают сырьем.
Непосвященный человек мог посчитать литератора клеветником.
Обо всем этом я размышлял по пути в областной город.
Иван Федосеевич, которого я предупредил о приезде, ожидал меня,
припас местного изготовления виски, которое с некоторых пор он счита­
ет единственным достойным серьезного человека напитком, причем упор­
но именует его в женском роде «виска» и выпивает не больше рюмки.
После чая он попросил свозить его на могилу матери.
Незадолго до смерти мать Ивана Федосеевича поселилась у старше­
го его сына в большом селе на московской дороге, куда, случись ей уме­
реть зимой или осенью, легко будет приехать хоронить ее всем родствен­
никам, поскольку и автобусы ходят, и попутные машины, и откуда со­
всем близко до расположенного невдалеке села с действующей церковью.
Это ее намерение Иван Федосеевич одобрил.
Будучи не то что атеистом, пришедшим к отрицанию бога путем раз­
мышлений, а самым разнастоящим безбожником формации двадцатых

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

71

годов, какой, не тратя время на праздные, по его мнению, мысли, раз и
навсегда решил, что бога нег, потому что его не может быть, Иван Федо­
сеевич, как всякий истинный крестьянин, чтил обычай и уважал тради­
цию, почему, например, звал в гости если не на октябрьскую, то в пре­
стольный праздник, который воспринимался им, как и многими крестья­
нами, скорее как праздник деревенский, семейный, нежели религиозный,
а уж старого человека, вроде матери, полагал естественным хоронить с
попом.
Этим последним он напоминал мне одного моего знакомого, бывше­
го крестьянина, тоже коммуниста двадцатых годов, который, услышав,
как его однодеревенцы и сверстники, московские интеллигенты, потеша­
лись над подругой их молодости, некогда отличавшейся чрезмерной до­
ступностью, а в пожилых годах взявшей за правило отпевать всех покой­
ников в округе, поскольку здесь не осталось ни одной церкви,— услышав
скабрезные шуточки о раскаявшейся грешнице, неожиданно для всех
рассвирепел, прокричал застрявшие в памяти еще с уроков закона
божьего слова о грешнице и камне, каковой пускай кинет в нее тот, кто
тут безгрешен, затем, успокоившись, свойственным ему докторальным
тоном старого пропагандиста проговорил:
— Лошадь падет — ее захлестнут веревкой и уволокут; умрет воен­
ный — его хоронят с оркестром и отдают салют, иному даже орудийный;
коммунисту или просто заслуженному товарищу положены речи и музы­
ка; а старушке — поп или хотя бы какая-нибудь бабка.
Быть может, потому, что едем мы на могилу его матери, Иван Федо­
сеевич вспоминает детство, как жили они в доме деда, еще не отде­
ленные.
— Дед наш,— рассказывает он,— был богатый мужик. И была у не­
го дочка, тетка моя, очень любила книжки читать. Она все гуляла с учи­
телем, как оказалось, социал-демократом, а его взяли и увезли в черной
карете. После этого никто уж девку за себя не брал, все отвернулись.
А тут приехал из Питера на побывку кривой Коська, совсем бедный пар­
нишка. Дед его позвал, поговорил с ним и выдал за него дочь. Купил он
ему дом в городе, вписал его в мещане, дал немного деньжонок. Коська,
теперь уже Костянтин, а вскорости и Костянтин Авдокеич, ваше степен­
ство, открыл в рядах лавку игрушек и спортивного инвентаря, сказать
по-сегодняшнему, а потом и мастерскую дома, где делали лыжи, санки...
Спустя время открыл он еще и лавчонку в соборной ограде, где торговал
книгами и календарями, и газетный киоск напротив гимназии,— тогда
это была бойкая улица, с вокзала и на вокзал ездили, это теперь все ав­
тобусами да машинами и в Москву и в областной город... Держал еще
Костянтин Авдокеич, то есть дядя, мальчишек-газетчиков. Газеты бы­
ли,— перечисляет Иван Федосеевич,— «Новое время», «Русское слово»,
«Копейка», «Утро России»,— и говорит, что дед погорел, а вскорости и
помер, семья обеднела, и дядя Костянтин, почитая их своими благоде­
телями, взял его жить к себе, почему он все так хорошо помнит.
— У дяди были круглые рекламные тумбы, на которые наклеива­
лись афиши. Бывало, приедет в город труппа, и принесут дяде афиши
или текст, чтобы он заказал в типографии: мол, такого-то числа в мест­
ном офицерском собрании имеет быть... Тут уж я варю клейстер, запря­
гая мерина — был у нас серый мерин,— и еду клеить. Бабы деревенские
собираются, глазеют: что такое? А я кричу: война, бабоньки! Генерал
Куропаткин... Богатым и почтенным людям афишу относил на квартиру:
городскому голове, воинскому начальнику... У городского головы выно­
сили гривенник. Держал дядя еще и карусели, и перевоз на озере дер­
жал, и лодочную станцию с парусной яхтой... А зимой — каток с военной
музыкой. Зимою же, бывало, по базарным дням запряжем мерина,—

Ie!

ЕФИМ ДОРОШ

продолжает рассказывать Иван Федосеевич,— и едем в большие торго­
вые села книжками торговать. Был у нас такой ящик, две доски у него
сверху чуть подлиннее, а в концах их дырки сделанные, куда, по приезде
на место, вставлялись шесты, на которые навешивался навес, с одной
стороны наполовину откинутый, так что получалось у нас вроде прилав­
ка. Разложим книжки, дядя велит мне кричать: у тебя-де голос силь­
ный,— а без крику книжку ведь не продашь! — добавляет уж от себя
Иван Федосеевич.— Сам дядя зябкий был — поторгуем, а он скажет:
«Торгуй, Ваня, торгуй, а я пойду в трактир чайку попью»,— он знал, что
копейки его не возьму.
Последнее Иван Федосеевич говорит не без гордости.
Мы сворачиваем с шоссе и вскоре останавливаемся возле несколько
обветшалой, с посеревшей от времени штукатуркой, ампирной церкви с
большой, во весь фронтон, писанной на жести иконой над входным пор­
тиком.
Я спрашиваю по привычке: какая церковь?
Иван Федосеевич не совсем твердо отвечает: Введенская...
Выйдя из машины, он живо подбегает к церковному портику и тоном
мальчишки, опадавшего загадку, с некоторым торжеством говорит: вон
и на картинке введенье — бабка Христа дочку в церкву ведет.
Он спрашивает, известно ли мне, отчего Ивана Богослова рисуют с
перстами на устах, и, так как я ничего сказать не могу, снисходительно
объясняет, что Иван Богослов хотел сообщить людям, когда будет конец
света, а бог ему и скажи: «Иван Богослов, не двоесловь, закуси перст».
— Это мать рассказывала,— добавляет он.
Кладбище позади церкви, на крутом берегу реки, таком высоком,
что ее и не видать, пока не подойдешь ближе. По всему низменному бе­
регу, сколько видит глаз, покойно стоят под вечереющим небом некоше­
ные хлеба. Лучшего места для вечного упокоения старой крестьянки не
сыщешь.
Мне вспоминается один из давних моих приездов к Ивану Федосе­
евичу.
Дом оказался на замке, однако я зачем-то посмотрел в окно и уви­
дел его мать, праздно, в несколько напряженной позе, как мне вообрази­
лось, сидящую на диване, что было странно среди бела дня, потому что
старуха всегда была чем-либо занята — то перебирала проросшую кар­
тошку, то полола гряды, то обрезала лук, а зимой пряла шерсть или
вязала носки, и все это буквально согнутая пополам: у нее давно уже
после падения или ушиба был поврежден позвоночник. Я постучался, и
она вышла ко мне через нежилую, запиравшуюся на зиму, половину до­
ма. Она сказала, что Иван Федосеевич болен, приходил врач, сказал, что
грипп, не велел никого пускать: говори, мол, что дома нет. Поэтому, по­
думал я, и сидела она с такой напряженностью, готовая кинуться на за­
щиту сына.
Она сказала, что меня, конечно, пустит... да Иван спит.
— Может, грамотку оставишь,— подумав, предложила она.
Мы стоим с Иваном Федосеевичем у могильной ограды, внутри ко­
торой словно бы оставлено место еще для одной могилы. Он пробует, не
осел ли за зиму какой-либо из угловых столбиков, не перекосилась ли
решетка, затем с удовлетворением говорит, что и себе приготовил здесь
место.
Элегичность моих размышлений прерывает голос Ивана Федосееви­
ча, должно быть уже второй раз толкующего мне о чем-то, я переспра­
шиваю нерасслышанные слова, и он говорит, что статью надо хорошую
написать.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

73

Я не возьму в толк, о чем это он.
Тогда, осердясь на мою непонятливость, с обычным в подобных слу­
чаях восклицанием: «От ты, боже мой!», он рассказывает, что на этот год
району дали план по луку три тысячи тонн, а один его колхоз давал две
тысячи: пятьсот заводу в Ржищах, пятьсот райпотребсоюзу, и еще тыся­
чу на Урал отправлял. До войны же тридцать тысяч производил район.
И заявляет, что едет в Москву — в министерство...
*

*

*

Возвращаюсь я в Райгород под вечер, с набежавшими вдруг туч­
ками.
Под ними, кажется мне, еще просторнее стала вокруг земля. Перед
самым городом, справа, за сизой дымкой,— чуть розовеет; там садится
солнце. А все остальное небо становится иссиня-серым, аспидным,
плотным...
Вокруг гремит, молнии сверкают, где-то рядом бродит гроза.
А в городе льет тихий теплый вечерний дождик.
*

*

*

Эта поездка моя в Райгород, надеюсь, не последняя. И все же в чемто она итоговая, подводящая черту под пятнадцатью годами моей жизни
и одновременно освобождающая от некоего обета. «Ныне отпущаеши» —
звучат во мне исполненные удовлетворения и печали разрешительные
слова.
Я благодарен судьбе, что она дала мне увидеть, как движется жизнь.
И если сравнить то, что было здесь пятнадцать лет назад, с сегодняш­
ним днем, можно сказать — человек стал жить лучше.

И. ИСАКОВ
★

КАСПИЙ, 1920 ГОД
*
Из дневника командира «Деятельного»

Парламентер

В

жизни часто случается так, что одно и то же событие, происшед­

шее на глазах многих людей, воспринимается ими не всегда одинако’
во... Это явление зависит от многих объективных и субъективных факто­
ров, из которых немалую роль играет то обстоятельство, насколько не­
ожиданно возникло и как быстротечно протекало наблюдаемое событие.
Так же часто в жизни случается, что первое впечатление об измене­
нии в окружающей нас среде, особенно если событие протекает внезапно,
врезается в памяти в том виде, в каком оно представилось (за­
фиксировалось) в сознании в первый момент наблюдения или обнаруже­
ния. Позже, когда свидетельства других очевидцев, достоверные доку­
менты и даже бесстрастные фотоснимки удостоверяют, что фактически
это событие протекало немного иначе, очень трудно, а иногда даже невоз­
можно отказаться от первого впечатления, и оно продолжает жить в па­
мяти даже вопреки объективным доказательствам противного.
Вот одну из особенностей восприятия наблюдаемого и своеобразной
аберрации зрительной памяти можно проиллюстрировать на примере с
флагом английского парламентера.
В 9 часов 55 минут утра из-за головы энзелийского мола внезапно
выскочил новый катер и был тоже принят за торпедный. Прежде чем
кто-либо смог отчетливо рассмотреть его в бинокль, всем бросилось в гла­
за белое пятно, принятое за бурун.
Только счастливый шанс спас английского парламентера от залпа
75-мм орудий. Готовность пушек и людей была, можно сказать,
«нулевая» в связи с тем, что после предыдущей атаки торпедного
катера комендоры все время держали на прицеле выход из порта, тем
более что других объектов для стрельбы пока им не было указано. Поми­
мо этого, наводя прицельные трубы на оконечность мола, наводчики
автоматически могли рассматривать все, что попадало в поле зрения
оптических прицелов, что делалось за молом, в глубине гавани. А это
интересовало всех.
Счастливый шанс англичанина заключался в том, что штурман
Арвид Буш, поймавший его в бинокль раньше других, произнес громко
два слова: «Белый флаг».
Продолжение фразы Буша: «...очевидно, идет сдаваться», сказанное
по молодости лет и незнанию истории, никого не заинтересовало, но наОкончание. Начало см. «Новый мир» №№ 7, 8 с. г.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

75

жать замыкатель «ревуна» после такой реплики, конечно, было невоз­
можно. Еще через минуту выяснилось, что это не торпедный, а рейдовый
катер под полосатым тентом от солнца и идет он не тридцати- или соро­
каузловым ходом, а от силы десяти — двенадцати, и что на переднем
флагштоке у него большой белый флаг, который вместе с трепыхающим­
ся тентом и был принят за пенный бурун.
Недаром говорят, что у кого-то «глаза велики». Страх не страх, но
напряженная готовность к подвоху врага даже в период перемирия сде­
лала свое дело. К счастью, все кончилось благополучно.
Поскольку «Деятельный» находился ближе всех к молу, катер с пар­
ламентером направился к нему.
Вот тут-то и начинается проблема субъективности зрительной
памяти.
К. И. Самойлов, отличный советский адмирал, достойный во всех
отношениях человек, очень правдиво (за исключением отдельных частно­
стей) описавший Энзелийскую операцию в своей книге «На канонерской
лодке «Ленин»1, утверждает, что катер парламентера имел впереди вмес­
то флага прикрепленный белый китель.
Б. П. Гаврилов, бывший главарт и один из флагманов флотилии,
выдержанный командир, пользующийся громадным авторитетом, благо­
даря большому опыту и длительности службы, в своих воспоминаниях
пишет: «...из гавани выскочил быстроходный катер с громадным белым
флагом размером с простыню...»1
2.
Наряду с этими свидетельствами в трех письмах, посланных на про­
тяжении пяти лет, в течение которых собирались воспоминания участни­
ков, В. А. Снежинский утверждает и продолжает утверждать по сей день,
что: «...на носовом флагштоке катера развевались дамские панталоны...»3.
Никакие ссылки на Самойлова, Гаврилова и других не помогают.
Объясняя происшедшее явной спешкой, в условиях которой, очевидно,
снаряжали парламентера, и ссылаясь на других товарищей с «Деятель­
ного», также увидевших эту принадлежность дамского туалета, тов. Сне­
жинский совершенно серьезно не считает возможным отказаться от своей
версии.
Остается сказать, что в моем дневнике упомянуто о «куске белой
материи в качестве парламентерского флага». В те годы способность
замечать вокруг корабля все обычное и особенно необычное, без чего
невозможно формирование хотя бы посредственного капитана, была раз­
вита у меня довольно сильно, поэтому утверждаю, что, если бы англича­
нин шел с панталонами вместо гюйса, этот факт наверное оставил бы
след в записках командира «Деятельного».
Конечно, для истории эта деталь не имеет никакого значения. Одна­
ко она небезынтересна как показатель одного из симптомов падения ав­
торитета противника по мере выяснения его растерянности, ошибок
и слабостей, явившихся следствием главным образом того, что он был
застигнут врасплох.
Ведь наши товарищи готовились к ожесточенной схватке, имели
очень тяжелые задачи — лезть с 75-мм пушками под огонь шестидюй­
мовок; маневрировать в районе, считавшемся опасным из-за мин,
не имея тральщиков; кожановцам пришлось высаживаться, можно ска­
зать, «повзводно», если не «поотделенно», на берег, на котором против­
ник располагал усиленной бригадой из трех английских и двух индусских
1 К. И. Самойлов. На канонерской лодке «Ленин». Редиздат Морведа.
1924, стр. 11.
2 Краткая рукопись воспоминаний Б. П. Гаврилова.
3 Три письма В. А. Снежинского в адрес автора (из числа пятнадцати других,
с воспоминаниями о Волге, Астрахани и Каспии) за 1950. 1958 и 1959 годы.

Л.

76

И. ИСАКОВ

батальонов общей численностью до двух тысяч человек. В то же время
те же товарищи видели неудачный взлет самолета, неудачную атаку тор­
педного катера, «бледный» залп одной из батарей, переползание расте­
рянных «томми» обратно к Казьяну, и, наконец, они узнали о просьбе
английского командования о прекращении огня.
Вот почему церемония встречи парламентера могла зафиксировать­
ся в сознании некоторых товарищей в непочтительном для врага виде,
причем совершенно искренне, ибо его уже не уважали... При иных об­
стоятельствах боя версия с простыней, кителем и другими частями
туалета как со знаком слишком поспешных сборов не могла бы воз­
никнуть и закрепиться в памяти участников.

Когда катер явно повернул в направлении мостика «Деятельного»,
то неожиданно для всех, стоящих на нем, всегда невозмутимый начдив,
до этого момента абсолютно спокойный, вдруг заволновался и, поспешно
спускаясь с мостика, предложил:
— Передаю вам временное командование группой!.. Поскорее пере­
правьте его к командующему, а меня, ради бога, увольте от встречи!..
Меня здесь нет!
Теперь наступила моя очередь смущаться. Было досадно из-за своего
внешнего вида1. Но помимо того, смутила первая мысль, которая пришла
в голову: «Как объясняться с парламентером? На каком языке?» Весьма
сомнительные знания школьных лет, позволявшие во время плавания на
Дальнем Востоке болтать на интернациональном портовом жаргоне,
давно улетучились из головы из-за полного отсутствия практики
с 1915 года.
Но... мы недооценили гибкость и опыт колонизаторов. Не успел катер
поравняться с мостиком, как типичный офицер британской пехоты (ры­
жеватый, худой, подтянутый, в «хаки», с голыми коленками), приложив
руку к козырьку, почти без акцента крикнул:
— Прошу разрешения подойти к борту.
Тем самым он показал знание не только русского языка, но и мор­
ского хорошего тона. Первое делало честь Интеллидженс сервис, а вто­
рое — традиционному воспитанию островитян, у которых даже армейцы
знают морские обычаи.
Мне пришлось, сойдя с мостика к трапу, выслушать официальное
представление капитана королевских войск Джона Крачлея, явившегося
«от имени командира 39-й пехотной бригады, бригадного генерала Батмэн-Чемпэйна, для переговоров с командующим Красным Флотом».
Не отходя от трапа, я написал в тетрадь семафоров донесение и прика­
зал передать его прожектором на «Либкнехт», приступив к нудной
миссии — развлекать посланца, пока не придет ответ от комфлота.
Нетрудно было начать с комплимента в связи с отличным знанием
Крачлеем русского языка.
— О, я имел удовольствие несколько лет прослужить клерком на
английском предприятии в Юзовке!— И дальше последовали сладкие
и восторженные выражения, адресованные «этой чудесной стране». По­
скольку он жил в царской России, то нетрудно было догадаться, к кому
и чему относились приятные воспоминания англичанина.
Через десять — пятнадцать минут беседы можно было убедиться,
что перед вами не обычный строевой офицер, а человек даже без вы­
правки, но с относительно широким общим и специальным образова­
Небритый и измятый, так как спал на мостике урывками, на сигнальных флагах.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

77

нием Г Капитан был явно озабочен, хотя пытался усиленно это скрыть.
Он непрестанно шарил глазами по кораблю, но больше посматривал по
сторонам, фиксируя боевой порядок эскадры, пытаясь во всем разобрать­
ся, все запомнить. Поскольку он впервые был на большевистском ко­
рабле (о чем так и заявил), то, не скрывая любопытства, рассматривал
внешний вид командиров и матросов, стараясь в то же время оценивать
их взаимоотношения.
Интересно отметить, что хотя никто никого специально не преду­
преждал, но верхняя команда как-то сама подтянулась; товарищи начали
при обращении козырять, приказания выполнять бегом, отвечая громким
«есть!» (мол, знай наших, тоже службу понимаем!).
Но, несмотря на внешнее благополучие в начале дипломатического
приема, через несколько минут произошел первый неприятный казус.
Не желая пускать гостя на мостик, я в то же время не мог пригласить его
вниз, где отсиживался Чириков, так что весь разговор продолжался на
шкафуте, у трапа. Не предупрежденный сигнальный старшина (моя
вина!), не подозревавший о лингвистических талантах гостя, лихо сбежал
с мостика и, откозырнув, доложил: «Так что приказано задержать воз­
можно дольше, а затем направить на «Карла Либкнехта»!»
Пришлось пуститься в импровизацию на тему о том, что, очевидно,
комфлот не хочет допустить, чтобы парламентер мог попасть в зону огня.
Но несостоятельность подобной версии была тотчас разбита сообра­
зительным бывшим донецким клерком:
— Во-первых, мы с берега не стреляем, поэтому на флагманском
корабле безопасно так же, как и у вас! А во-вторых, главная цель моей
миссии заключается именно в том, чтобы добиться прекращения огня
с вашей стороны! Поэтому я настаиваю на свидании с
командующим!
Провалившись в качестве дипломата, я решил направить англича­
нина «по этапу». Флагманский корабль за последние минуты еще больше
удалился на ост, в сторону высадки, и наиболее близким к нам кораблем
оказался крейсер «Роза Люксембург».
И тут произошел второй казус.
Пока мы стояли у трапа в ожидании ответа с флагманского корабля,
английский катер сдали под корму и поставили на бакштов. Находив­
шиеся по расписанию на юте (а отмены боевой тревоги не было) сгру­
дились на самой корме. От нас не было видно, что там происходит.
Когда же, продолжая разговаривать, мы прошли кормовой мостик,
а товарищи предупредительно расступились, то Крачлей позеленел, уви­
дев в руках улыбающегося индуса-рулевого небольшой красный флажок,
аккуратно прибитый к маленькому древку.
У капитана хватило выдержки не устроить истерику, но несколько
слов, сказанных им внешне спокойно на хинди или каком-то другом
языке, заставили вытянувшегося индуса посереть, а флажок выпал из
его руки и тихо свалился за борт катера, к великому возмущению наблю­
давших за этой сценой.
Не ожидая реакции, Крачлей прыгнул в катер, который тотчас отва­
лил и пошел по моей рекомендации в направлении к крейсеру «Роза
Люксембург», где его могли развлекать первоклассным французским
языком, которым в совершенстве владел главарт. Как потом оказалось,
на это обстоятельство Крачлей обратил особое внимание и упорно рас­
спрашивал Б. П. Гаврилова, где и когда он изучил этот язык. Но выпол­
1 Должности своей Крачлей не раскрывал. В одной из статей В. А. Кукеля он
называется начальником разведки. Это бесспорно так, причем я полагаю, что он
являлся начразведотом высшего штаба и попал в Энзели вместе с бригадиром из
Решта.

78

И. ИСАКОВ

нение миссии парламентера не продвинулось ни на шаг. Повторилась та
же процедура запроса флагманского корабля и ожидания указаний. Все
же, очевидно, совместно с Гавриловым мы выполнили задание, так как
вскоре затем последовало разрешение направить его на «Карла Либкнех­
та», причем комфлот сам пошел как бы навстречу, приблизившись к ме­
ридиану Казьяна. Когда же Крачлей поднялся на борт миноносца, по­
следний круто развернулся и опять пошел на ост.
Перемирие в форме томительной паузы продолжалось.
Иранское солнце (недаром оно на государственном флаге!) начи­
нало серьезно давать о себе знать.
Пологая зыбь от норд-оста стала более ощутимой. Корабли очень
лениво переваливались с борта на борт.
Но штиль был настолько полный, что поверхность моря была как
бы маслянистой и под солнцем слепила глаза.
Следующий раздел можно было бы назвать «Разложение колониаль­
ных войск посредством агитации». Но, к сожалению, мы на «Деятель­
ном» к этой задаче абсолютно не были подготовлены. И если некоторые
индусские солдаты действительно вышли из повиновения своим коло­
ниальным начальникам (а это подтверждалось появлением перебежчи­
ков и другими фактами), то причиной тому служила не наивная агита­
ция наших товарищей, а результат воздействия более серьезных факто­
ров и в первую очередь — победы над англичанами и их капитуляция.
Когда «Либкнехт», приняв на борт парламентера, дал ход, то
английский катер оказался один среди вражеской эскадры, вдали от
порта и, очевидно, не успев получить какие-либо указания. Старшинаиндус не рискнул возвращаться в гавань без офицера, поэтому после
некоторого колебания направился к «Деятельному» и, подойдя вплотную,
попросился жестами на бакштов, к своим «старым друзьям». Кое-кто из
наших прибалтийских моряков (кажется, Гертнер) знал английский мор­
ской жаргон, с помощью которого и усиленной жестикуляции в течение
более двух часов товарищи пытались подружиться с индусами, а заодно
и прощупать их настроения. Но, к сожалению, чем более возвышенные
и отвлеченные идеи хотелось внушить индусам, тем больше не хватало
слов, жестов и даже пальцев.
Характерно, что маленький катер с экипажем всего в три человека
являлся как бы миниатюрным сколком с грандиозной колониальной
системы.
Три ранга (старшина, капрал, рядовой) и три разных народности
были легко различимы. Но можно ручаться, что они, кроме того, пред­
ставляли три разные касты и различные религии. Маленький ковчег,
в котором социальная дистанция от статного старшины до моториста
была еще большей, чем между «цивилизованным» рулевым и английским
капитаном. И этот подбор был не случайным и сделан не сегодня, для
выхода с парламентером. Подобные сочетания — результат длительного
опыта колонизаторов, вся история которых по управлению Индией явля­
ется историей подавления восстаний и научила мешать сплочению,
разъединять,— вот в чем был смысл подбора.
Когда один из наших моряков, вскрыв банку флотских консервов
и прикрыв ее большой горбушкой вкусного хлеба, протянул, улыбаясь,
старшине, то последний даже отвернулся. Это было принято за своеоб­
разную церемонию деликатности. Мало ли у кого какие обычаи.
Тогда добрая душа моряка заставила его свеситься за борт и поста­
вить банку на корму катера. Индус сделал вид, что ничего не видит. Но
как только из-под тента медленно потянулась черная рука моториста,
старшина поддел банку носком желтого ботинка, и все угощение поле­

КАСПИЙ, 1920 ГОД

79

тело в море. При этом на его лице была мина величайшей брезгливости.
Черная рука исчезла мгновенно.
Негодование наших товарищей было настолько велико, что пришлось
вмешаться командиру: убеждать, что индус—мусульманин, что он при­
нял мясо за свиное, и наговорить еще что-то о секте неприкасаемых
и много другой ерунды, лишь бы утихомирить страсти и не очень пока­
зать полное свое незнание этих людей.
Важно то, что «воспитание», полученное индусами от колонизаторов,
и специфический подбор команды катера сделали свое дело. Флажки они
взяли как сувениры, как игрушки и, очевидно, перед приемом «сахиба»
на борт выкинули их в воду. Никакого контакта не получилось. Един­
ственно, что должны были понять индусы, что большевики с ними не
воюют и им зла не желают.
Но важнее было то, что позже, когда созрели для этого объективные
условия, не помогло британцам ни многообразие каст и религий, ни
рекордный процент неграмотности населения, ни изощренная система
тонкого обмана, натравливания друг на друга, так же как не помогли
танки, самолеты и карательные экспедиции против непокорных племен.
Наивная попытка агитации товарищей с «Деятельного», конечно, не
могла иметь успеха. Но можно быть уверенными, что оба индусских ба­
тальона, вернувшись на родину, были неплохими агитаторами, рассказы­
вая о бегстве англичан из Баку, о восстановлении советской власти
в Азербайджане и о капитуляции войск его величества в Энзели. И этим
способствовали развитию общего процесса борьбы за независимость
Индии.
Пауза

Томительная пауза продолжалась.
Дали обед команде — «не отходя с боевых постов». Это когда вто­
рые номера и подручные разносят бачки к пушкам, в погреба, кочегарки
и машины.
Дольше, хлопотно, но зато в любой момент можно открыть огонь
или дать реверс машинам.

Настроение поднялось.
Несмотря на боевую готовность — курение, разговор, шутки.
Прошло больше пяти часов после первого залпа, а мы не знаем, что
будет через минуту.
Возможно, англичане прекратят сопротивление, но возможно, что за
время перемирия они, оправившись от «побудки», подготовили какойлибо сюрприз. Ведь теперь они знают состав наших сил, знают, что за­
держалась высадка десанта, что у Кепречала была только демонстра­
ция, что кавдивизион подтянется не раньше вечера, что с моря к нам не
подходят никакие дополнительные силы... и многое другое из того, что
можно было увидеть и подсчитать за пять часов наблюдения с берега.
Поэтому не исключено, что они откроют огонь из неотгаданных еще ба­
тарей и всей бригадой атакуют высаженную часть десанта, угрожая в
то же время ударить ему в тыл со стороны Решта.
Сейчас полдень, но высажено еще только около половины кожановцев!
Неопределенность изводит.
Но оказывается, на войне нужен не только порыв, напор, концентра­
ция воли и энергии для атаки, но иногда надо иметь выдержку и терпе­
ние для той же цели, для достижения успеха.

80

И. ИСАКОВ

Давно истекли два часа, условленных как время перемирия. Хотя
момент его начала и конца юридически не оформлялся, но исходя из
фактического времени переговоров, можно считать, что ориентировочно
боевые действия должны были прекратиться в 8 часов 30 минут, в крайнехМ случае в 9 часов 00 минут.
Если исходить из этой предпосылки, то формально перемирие долж­
но было окончиться в 10 часов 30 минут или в 11 часов 00 минут. Между
тем наступил полдень, и пока нигде огонь не возобновлялся.
Общая обстановка определялась к этому времени следующим поло­
жением на различных участках:
английский парламентер, капитан Крачлей, находился на флагман­
ском миноносце «Карл Либкнехт»; никакого ответа не последовало;
мотивировалось это обстоятельство тем, что не поступило указаний из
Тегерана или Багдада;
десантные подразделения продолжали медленно высаживаться;
один поток усиливал главные силы Кожанова, обращенные фронтом
к Казьяну;
второй поток высаживающихся шел на усиление заслона в сто­
рону Решта;
Гаврилов с группой своих кораблей держался под машинами против
Казьяна, готовый в любой момент открыть огонь;
группа Чирикова продолжала держаться в одной-двух милях от
входа в порт, ведя наблюдение за гаванью и лиманом;
наконец, кавдивизион продолжал безостановочно двигаться по при­
брежной дороге на юг, нарочито не портя линии связи, предоставляя воз­
можность персидским чиновникам или английским агентам доносить
о своем движении.
Во вражеском стане происходили на первый взгляд малозаметные,
но очень существенные изменения.
Выход английского катера с белым флагом, который наблюдался
всеми в городе, Казьяне и в порту, очевидно, был понят различными
группами людей по-своему.
Во всяком случае мы стали замечать признаки некоторого оживле­
ния. Кое-где показались люди. В лимане появились одиночные киржимы.
Над некоторыми зданиями и на судах стали подниматься флаги.
Вот эти одиночные признаки постепенно стали умножаться, и при­
близительно к полдню можно было наблюдать следующую картину:
набережная и коренная часть мола стала заполняться народом;
на большинстве судов подняты национальные русские флаги (трех­
цветные) ; но, кроме того, на некоторых еще и флаги расцвечи­
вания!
Но, пожалуй, самым значительным из наблюдаемого надо было счи­
тать увеличение движения по лиману киржимов, шлюпок, катеров и двух
маленьких пароходиков, которые постепенно слились в сплошной поток—
по трассе из порта в направлении на юго-восток. Из-за мола, землечер­
палки на фарватере, камышовых зарослей и казьянского парка все эти
плавучие средства сразу же скрывались из видимости. Но карта безоши­
бочно говорила, что этот поток устремлен в устье реки Пир-Базар и ведет
кратчайшим путем к Решту.
Происходит поспешная эвакуация белых, полубелых и всех англий­
ских приспешников, которых не устраивала встреча с большевиками.
Так Энзели переправлял всех наших врагов в Решт по кратчай­
шему пути.
Трасса была вне дальности пушек «Деятельного». Чириков, напом­
нив о перемирии, категорически запретил подойти к молу и расстроить
огнем планомерность этой эвакуации.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

81

Комфлот был далеко, да еще на борту у него был парламентер.
Позже мы убедились, что эвакуация не была планомерной и даже
не эвакуацией, а паническим бегством, или, по терминологии белых,
«драпом».
Но все же он состоялся беспрепятственно, хотя и налегке.
Это обстоятельство объясняет то, что мы не захватили поч­
ти ни одного пленного.

Окончание перемирия
Когда около 12 часов 40 минут со стороны пляжа у Хуммама послы­
шался орудийный выстрел, а затем редкие залпы более крупного ка­
либра, все почувствовали своеобразное ощущение облегчения.
Бой так бой! Все же лучше, чем это елозание на месте и полная
неопределенность.
Однако для нашей группы и группы Гаврилова обстановка не прояс­
нилась. Берег молчал, никто не атаковывал из гавани.
Народ на молу и пристанях сначала шарахнулся, но видя, что мы
огня не открываем, выжидающе остановился, прижимаясь к строениям.
Флаги на белогвардейских судах не спускались. Усилилось движе­
ние по лиману на Решт. Но начдив не разрешил приблизиться к молу
и открыть огонь по удиравшим. По-своему он был прав — при этом неиз­
бежно пострадали бы некоторые персы и их имущество. Кроме того,
среди уезжающих могли быть местные жители, решившие переждать
исход событий где-либо подальше от наших пушек.
Опять полная готовность и ни одного выстрела.

Позже мы узнали, что англичане явно затягивали ответ. Кто это
делал — генерал Чемпэйн или его высшее начальство? — сказать трудно.
Но если двух часов для переговоров с Тегераном или Багдадом было
мало, то к полудню истекло уже более пяти часов с момента первого
залпа, о чем энзелийский штаб бесспорно донес до команды.
Кроме того, с крейсеров и канлодок стали наблюдать накапливание
людей и машин в восточной части казьянского парка.
На что рассчитывали англичане — сказать трудно, поскольку они
так и не опубликовали документов об этой операции. Возможно, что
дело было до банальности обыденно и что не было никакой хитрости,
а верховный комиссар Великобритании на Ближнем Востоке не захотел
брать на себя ответственность за капитуляцию британских войск и про­
сто отмалчивался, предоставив командиру бригады и его пря­
мому начальнику командиру 13-й дивизии1 выпутываться самим из этого
крайне тяжелого положения.
Так или иначе, но советскому командованию было абсолютно невы­
годно затянуть вопрос о капитуляции врага до темноты, что автомати­
чески повлекло бы перенесение его на следующий день. За ночь могли
исчезнуть как люди, так и предметы, в захвате которых мы были заин­
тересованы.
Не подлежало сомнению, что ночная атака торпедных катеров имела
бы гораздо больше шансов на успех, чем утренняя попытка.
Наконец, с каждым часом по направлению на Решт уплывали сотни,
если не тысячи белогвардейцев.
Поскольку к полудню уже высадилась почти половина кожановцев,
все мы, стоявшие на мостике «Деятельного», внутренне одобрили реше­
ние командования.
1 Он же «командующий британскими силами
штабом в Казвине или Тегеране.
6

«Новый мир» № 9

в

Северо-Западной

Персии», го

И. ИСАКОВ

82

У всех, как говорится, чесались руки, но... пришлось терпеливо вы­
жидать, слушая методичный артиллерийский огонь, доносившийся
с востока.

Комиссар поднялся на мостик и рассказал, что очень волнуется
индус, старшина катера, все время посматривающий в ту сторону, куда
ушел «Либкнехт» с его капитаном. Характерно, что два других члена
экипажа оставались совершенно равнодушными к судьбе своего белого
властелина.
Добился разрешения начдива отправить катер в порт. Дело в том,
что в случае необходимости дать ход все равно бакштов придется отдать
или обрубить. На просьбу индуса разрешить идти в район высадки отве­
тил категорическим запретом. Там бой, и катер могут принять за тор­
педный. Чтобы не сбежал, полпути его провожал «Дерзкий».
Чуть не повторился эпизод с встречей торпедного катера. Это и был
настоящий боевой катер, но, выйдя из-за оконечности мола, он сразу
пошел вдоль восточного берега. Затем, прежде чем мы определили эле­
менты его движения, показался большой всплеск, и катер, развернув­
шись на пятке, скрылся опять за молом.
Значительно позже, к концу дня, когда были захвачены все трофей­
ные корабли, включая и «матку» английских катеров—пароход «Кама»1,
удалось узнать, что этот торпедный катер выходил не с целью атаки. Он
сбросил в море свою торпеду и большой ящик с бортовыми пулеметами,
взрывателями и другими приборами от катеров и торпед, чтобы обесце­
нить наши трофеи. Топить это добро на глазах у всего порта, да еще на
малых глубинах хитрые враги не захотели.
Никого из участников этой «операции» мы, конечно, не застали —
после своего выхода за мол они бежали в Решт. Взорвать или поджечь
самые катера они не рискнули: настроение моряков, решивших сдаться
советской флотилии, это исключало. А рисковать собой не захотел ни
один из белогвардейцев, оказавшийся в Энзели 18 мая 1920 года.

Новое перемирие
Вялый огонь в районе Хуммам — Казьян (восточная окраина) по­
степенно стал затихать и затем прекратился.
Это взмолился бригадный генерал войск его величества, обещая
незамедлительно дать ответ.
Комфлот согласился продлить перемирие до 20 часов по местному
времени, но на этот раз никто уже не сомневался в окончательном исходе
дела. Однако чтобы избежать лишних жертв, надо было, чтобы англий­
ская сторона официально признала готовность принять все советские
условия. Генерал же или колебался, или чего-то выжидал.
Заданный срок окончания перемирия, который приходился на сумер­
ки, ничем разумным объяснить нельзя. Не берусь высказывать оконча­
тельное суждение — я не присутствовал при принятии решения и не знаю
доводов,— но по-прежнему думаю, что над комфлотом продолжал тяго­
теть все тот же факт медленности выгрузки десанта. Действительно, под
вечер была закончена высадка всех бойцов и выгрузка значительного
количества грузов с так называемых «судов снабжения». Но никто
1 В период первой мировой войны плавучие базы специального назначения как
в документах, так и в литературе назывались «авиаматки», «матки подлодок» и т. д.
Позже научная классификация привела к дифференциации на «плавбазы», «авиатранс­
порта» и т. д.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

83

никогда не возвращался к вопросу о сроке второго перемирия — англи­
чане капитулировали задолго до его наступления.
Итак, десант продолжал высаживаться главным образом при помо­
щи неутомимого «Володарского».
Все пушки молчали.
На берегу уже никто ни от кого не прятался. Пожалуй, можно было
наблюдать элементы «братания» наших моряков с «томми», хотя англий­
ские офицеры грозили своими стеками, не рискуя подходить вплотную.
Расцветились все белые суда.
Поток на Решт через лиман стал менее плотным. Очевидно, главная
масса схлынула.

Первыми признаками благополучного окончания операции явились
еще большее нарастание толпы на молу и своеобразный визит энзелийского губернатора.
Полагаю, что история международных отношений еще не зафикси­
ровала такого оригинального визита.

Из-за мола медленно- выполз рейдовый буксир с высокой трубой
и, переваливаясь на зыби с борта на борт, направился к крейсеру «Роза
Люксембург». Очевидно, выбор направления определился сравнительно
большими размерами советского корабля и флагом (Гаврилова) на форстеньге. Однако сообразив, как потом выяснилось, что до крейсера идти
значительно дальше, чем к «Деятельному», буксир повернул к нам.
Помимо национального флага на гафеле, на стеньге развевался
огромный желтый штандарт с усатым львом и солнцем за его спиной,
занимая почти половину высоты мачты и лениво заполаскивая своим
полотнищем от качки и хода корабля.
Сомнений не оставалось: приближалось высокое начальство с высо­
кой миссией.
Зато свое собственное начальство (Чириков) опять поспешно скры­
лось в кают-компании.

На корме очень старенького и на редкость грязного и промаслен­
ного буксира, видно наспех, была расчищена площадка, устланная хоро­
шим ковром, на который поставили массивное кабинетное кресло с высо­
кой спинкой.
Восседал на этом своеобразном троне тучный перс с животом
необъятных размеров, в черном костюме и шапочке, с золотой цепью на
животе и с огромными перстнями почти на каждом пальце. Вокруг
кресла — почтительная свита. Слева из-за спины протягивалась как
будто сама собой чаша с лимоном, а справа так же почтительно — тазик
для слюны.
Чуть впереди, у борта, стоял толмач, балансируя на качке, чтобы
не упасть во время глубоких поклонов. При каждой фразе, сказанной
губернатором или командиром миноносца, он изгибался вдвое от почти­
тельности, но говорил по-русски так плохо, что почти невозможно было
понять те три-четыре слова, которыми он оперировал.
На визитера жалко было смотреть... Он, очевидно, не выносил
никакой качки и в это губительное путешествие, наверное, пустился толь­
ко потому, что многочасовое ожидание разгрома его резиденции артил­
лерийскими снарядами с неизбежными в последующем «большевист­
скими зверствами» было еще страшнее и невыносимее.
Начальник гарнизона (явная синекура, ибо с приходом оккупантов
у него было не больше одной караульной роты), пользовавшийся пра6*

84

И. ИСАКОВ

вами генерал-губернатора, слыл открытым англофилом и удрал в Решт
после первого утреннего залпа, чем показал недюжинные способности
в умении оценивать обстановку. Про него говорили, что он трепетал при
имени Кучук-хана, отлично ладил с англичанами и грабил народ не по
чину. Он сам был заранее уверен, что советское командование не проя­
вит должного уважения к его званию. Гражданский губернатор, которого
мы имели честь видеть, представлявший интересы местной компрадор­
ской и торговой буржуазии, был более гибким политиком, но вряд ли его
отношение к большевикам значительно отличалось от мнений и чувств
его военного коллеги. Можно предполагать, что он просто не успел
удрать, и теперь — под нажимом купеческих старейшин и консулов —
ему пришлось пуститься в это героическое и вдвойне опасное плавание.
Шкипер-перс, давая то «малый вперед», то «малый назад» и перека­
тывая штурвал с борта на борт, удерживал корму своего буксира против
мостика миноносца, что ему вполне удавалось. Несмотря на это, у него
был напуганный и несчастный вид, возможно потому, что шкипер был
бессилен против зыби. Из-за нее буксир раскачивался как хотел и даже
периодически взлетал на уровень нашего планшира или же проваливал­
ся ниже обнажавшейся ватерлинии «Деятельного». В эти моменты мы
должны были казаться губернатору возносящимися на небо, а он сам,
зажмурив глаза, в который раз ожидал безвозвратного низвержения
в пучину.
Но аллах велик! Он создал море, и он же создал губернаторов. В его
власти и дать и взять. Инш-алла! Будь прокляты большевики, ради кото­
рых приходится переносить такие муки. Это в тысячу раз тяжелее и уни­
зительнее, чем стоять часами в приемной у английского майора — комен­
данта Энзели. История говорит, что один из властителей приказал вы­
сечь непокорное море. Но сейчас можно было ручаться, что, вернувшись
на берег, этот властитель прикажет высечь всех тех, кто был свидетелем
непокорности Каспийского моря.
Бросался в глаза трепет, с которым прислушивались подчиненные
его превосходительства к каждому его слову (или стону). Страх перед
ним помогал чинам свиты переносить и даже не замечать качку. Боюсь,
что капитану попадет больше других — буксир раскачивался совершенно
непочтительно.
Страдал губернатор совершенно очевидно.
Пятнисто-зеленый, вцепившись толстыми пальцами в подлокотник,
он боялся смотреть по сторонам и, упершись остекленевшим взором в ос­
нование дымовой трубы, попеременно испускал длинные струи слюны
(в подставляемый тазик), облизывал лимон (подаваемый из-под другого
локтя), после чего изрекал короткую фразу, выждав момент, когда кор­
ма буксира шла вверх. Когда же ют проваливался в подошву между
двух гребней зыби, у его превосходительства в предсмертной тоске окру­
глялись выпуклые глаза, и мы все деликатно отворачивались, чтобы не
видеть момента его мученической кончины.
Попытка переправить губернатора к «Карлу Либкнехту» или хотя
бы к «Розе Люксембург» была категорически отвергнута.
С интервалами, синхронными с периодом колебания поверхности
моря, мы услышали в очень произвольном переводе и в очень витиеватой
форме много пустопорожних фраз, продиктованных традиционной во­
сточной вежливостью. Но если отбросить повороты и пустоты, то преры­
вистую речь губернатора можно свести к следующим трем фразам:
«...его превосходительство глубоко взволнован и непомерно рад...
больше того — он исключительно счастлив видеть в Энзели доблестных
посланцев великого северного соседа...

КАСПИЙ, 1920 ГОД

85

...его переполняют (тазик!) самые искренние и самые сладостные
(лимон!) чувства... от счастья этой встречи...
...поэтому его превосходительство хотел бы узнать, когда дорогие
гости... уйдут обратно (тазик и затем лимон!)... к берегам своей вели­
кой и благословенной страны?»
Заверив визитера относительно отсутствия у меня полномочий вы­
ступать за командующего, ответил, что, предполагаю, все окончится
к взаимному удовлетворению. Мы пришли за русским имуществом,
с персами не воюем. И приветы и вопрос будут тотчас переданы совет­
скому командованию.
Беспомощно, как ребенок, зажмурившись на развороте буксира, вко­
нец обессилевший губернатор отбыл обратно в порт.
Капитуляция
Еще через некоторое время, несмотря на то что срок перемирия
далеко не истек, получили радио-«клэром» от флагмана: «Англичане
капитулировали. Поздравляю победой».
Это произошло относительно неожиданно и не совсем понятно.
Как, на каких условиях?
Узюаем в свое время, а пока объявили готовность № 2 и впервые
отошли от пушек и с других постов, оставив соответствующую смену.
К великой радости механика и его духов, разрешил выключить одновре­
менно два котла. Кой-кого из машинистов и кочегаров поднимали наверх
с признаками теплового удара.
Чириков уговорил Сергея Авдонкина сходить на истребителе в порт
и забрать лоцманов: никто из нас не знал правил входа. Сережа всех
развеселил. Он возвратился минут через сорок, стоя на носу в англий­
ском пробковом шлеме «здравствуй-прощай» (два козырька — спереди
и сзади), и был принят издали за нового парламентера.
Бесспорно, Чемпэйн еще в период первого перемирия решил, что ему
придется ретироваться, и оттягивал сдачу из двух соображений. Пер­
вое—надо было получить прямое разрешение на уход из Энзели либо от
комдива-13, либо от верховного комиссара Великобритании. Но оба
молчали или давали советы, которые снимали с них ответственность за
последствия (мы можем только предполагать, так как точных сведений
не имеем). Второе — надо было добиться от советского командующего
таких условий капитуляции, которые можно было бы потом представить
в виде «добровольного оставления Энзели». А это значит — уйти с ору­
жием в руках и в полном составе, не оставив пленных. К счастью, боль­
шевики на это пошли. А что касается белогвардейцев, их флота, имуще­
ства и т. д., то британцу было на это наплевать, лишь бы спасти свою
шкуру и (относительно) репутацию. Конец колебаниям пришел от
Хуммама.
Чемпэйну не могло нравиться то, что развернутый на подступах
к Казьяну 9-й Ворчестерский батальон начал контакты («братание»)
с «красной морской пехотой». Последовало приказание сменить его
7-м Норс-Стаффордским батальоном, который еще не соприкасался с на­
шими матросами.
Кожановцы, увидя цепи новых солдат, выходящих из Казьяна, за­
легли и открыли огонь. Стаффордцы тоже залегли и открыли огонь, а что
касается ворчестерцев, то те, оказавшись между двух огней, шарахну­
лись и просто побежали, пригибаясь к земле
«Володарский» успел сбить один пулемет, а «Австралия» даже не
смогла сделать залпа, как на шоссе выскочил на «фордике» парламентер

86

И. ИСАКОВ

с белым флагом. На счастье, все произошло на глазах у комфлота
и у Крачлея. Порядок был быстро восстановлен, однако наши десант­
ники, преследуя удиравших, захватили не менее полукилометра на под­
ходах к Казьяну. Генерал решил больше не испытывать судьбу и дал
радио в адрес Крачлея с предложением кончать все переговоры на уже
договоренных условиях.
Комфлот потребовал четырех заложников из числа офицеров
и комиссию для сдачи трофеев. Согласие было тотчас получено. Не знаю,
как хитрые англичане добились того, что ни один пункт соглашения
не был зафиксирован на бумаге. Но дело было сделано.
Танкерный флот был дороже протокола.
Конечно, все рады такому удачному окончанию операции, но ника­
кого общего и громкого ликования не видно. Причина не только в том,
что финал операции прошел тихо и в стороне от нас, но главным образом
в исключительном напряжении и утомлении. Хотя боевую тревогу дали
в точке развертывания, никто не спал с ночи и все стали на боевые посты
задолго до рассвета.
Решающую роль сыграл психологический фактор. Если бы заранее
знать, что победа придет так относительно легко, сохранилось бы больше
сил и сейчас гремело бы «ура» и танцы под баян. Но с 7 утра до 17 часов
все работали у пушек и механизмов в непрерывном ожидании артил­
лерийских залпов с берега, атак торпедных катеров, возможного подры­
ва на минах и т. д. Можно ждать час-два... и больше. Но через четырепять часов появляется утомление, а через девять-десять часов наступает
не только сильное утомление, но и апатия.
Эти же десять часов напряжения подтвердили, как высока была
дисциплина и политическая сознательность наших моряков.

Утомление было настолько сильным, что как-то по инерции в голове
вертелись «очередные» мысли:
надо почистить пушки; потом труднее будет сдирать нагар;
как придется входить в порт? с лоцманом или рискнуть без? и т. д.
и т. п.
А ведь по сути дела внутри должно было все петь и кричать:
задача, поставленная Москвой, выполнена!
главное в том, что белый флот не потоплен и, очевидно, возьмем его
в полной исправности!
англичане с позором изгнаны!
белых как организованной силы на Каспии не существует!
войне на этом театре — конец!
Но пока не прошел шум в ушах от стрельбы, пока не кончил изны­
вать от жары и утомления, пока не восстановилась способность остро
воспринимать окружающее, все эти мысли как будто возникали в голове
другого человека, стоящего рядом.
Когда «Либкнехт», предшествуемый истребителем, проходил
мимо нас в гавань, то при сближении с «Деятельным» комфлот поздра­
вил С. А. Чирикова с победой и поручил ему наблюдение за порядком
на рейде.
В поле нашего обзора все было нормально, и мы двинулись на
восток посмотреть, как идут дела у Кожанова. Оказалось, что высадка
бойцов по существу закончена, шлюпки, снующие между транспортами
и пляжем, перевозят остатки какого-то снаряжения. Но зато на берегу
открылась незабываемая картина.
Ветераны-кожановцы, участники боя, так вспоминают этот эпизод

КАСПИЙ, 1920 ГОД

отступления английских войск на Решт: «...по шоссе тянулся бесконечный
поток вражеских частей. Ехали на машинах, на лошадях, на ослах...» L
Этот поток как бы процеживался сквозь своеобразное сито, так как
по обе стороны дороги были развернуты пулеметные, а за ними стрелко­
вые взводы кожановцев.
Осликов не помню, хотя они состояли «на вооружении» английской
бригады, но зато хорошо запомнилось, как позади замыкающего бата­
льона индусов в тюрбанах самым последним эшелоном шла вереница
санитарных «фордиков». Благодаря белому парусиновому навесу (фурго­
ну) с красными крестами они резко выделялись на фоне пыльного шоссе
и окружающих желтых песков. Но доверчивые советские моряки, наблю­
давшие за выходом капитулировавших джентльменов, не подозревали,
что под красным крестом вывозятся не раненые (остав­
ленные в лазарете Казьяна), а замки от орудий береговых
батарей.
Через несколько минут, оставив заслон на дороге, головной отряд
из состава десанта без единого выстрела двинулся в направлении Казья­
на и стал исчезать в его садах и рощах.
С «Австралии», стоявшей ближе всех к берегу, нам сказали, что
первым двинулся в Решт бригадный генерал со своим штабом, не поже­
лавший лично встречаться с большевистским командованием.
Если заглянуть в документы того дня, то можно найти следующую
лаконичную фразу:
«Вечером английский генерал Чемпэйн ввиду безнадежности своего
положения заявил, что он решил эвакуировать Энзели и просил про­
пустить его войска в Решт».
Разрешение было дано.
Тем самым английские войска, уходя с личным вооружением и нахо­
дящимся на колесах (полевые пушки, автомобили и повозки разного
назначения), оставляли нам не только «имущество России», но и свои
береговые батареи, боезапас, а также склады с оружием, снаряжением
и прочим имуществом, которые становились нашим военным трофеем.
Случаи подобного окончания боевых действий известны из военной
истории и называются почетной капитуляцией, когда побеж­
денный отпускается из осажденного лагеря или крепости со знаменем
и личным оружием.
Откровенно говоря, в этой процедуре не так уж много почетного для
тех, кому приходится оставлять на поле боя и свое или награбленное
добро. Но за ошибки надо платить. Теперь пришла очередь для колони­
заторов расплачиваться за свои непомерные аппетиты, за презрение
к порабощенным народам (азербайджанцам, персам) и за недооценку
сил Советской России и ее исторической роли. Но, верные своим тради­
циям вероломства, англичане не сумели удержаться на позициях почет­
ной капитуляции.
Соглашения, подобные заключенному в Энзели, не всегда оформля­
ются документами, но это не исключает необходимости обязательного
выполнения их условий для обеих сторон. Нарушение такого соглашения
обманным путем является бесчестным нарушением данного слова. Меж­
ду тем британское командование под прикрытием международного сим­
волического знака Красного Креста в лазаретных автомашинах вместо
своих раненых, подброшенных нам, тайно вывезло замки от виккерсовских пушек с береговых батарей (и частично снятых с кораблей),
чтобы оставляемые трофеи сделать для большевиков бесполезным сталь­
ным ломом. Но затем, когда обман был обнаружен, комендант Казьяна,
1 «Вспоминая былые походы». Сборник. Горьковское книжное издательство. 1959,
стр. 216.

88

И. ИСАКОВ

в звании майора, попросил разрешения вывезти приобретенную им
в Энзели ванну и рояль в обмен на подлежащие возвращению орудийные
замки. Предложение, недостойное базарного торгаша, не то чтобы офи­
цера, так как и у лавочников есть своя купеческая этика,
Таким поступком почетная капитуляция была самими англичанами
превращена в позорную капитуляцию.
Вот, очевидно, еще одна из причин, почему «эвакуация Энзели в
1920 году» не нашла своего места в истории британской армии.
Впрочем, замки мы все равно получили бы — штаб комфлота
догадался взять в качестве заложников четырех британских офицеров
(включая Крачлея). Очевидно, этим объясняется тот факт, что выделен­
ная генералом комиссия по передаче имущества работала очень быстро
и действительно помогла нашей трофейной комиссии.
Правда, был еще один случай попытки скрыть от нас хранилище
автомобильного и авиационного горючего и смазочных масел, оборудо­
ванное в большом подземном складе (блиндаже) на окраине Казьяна, в
котором бензин хранился в больших жестяных бидонах (экспортная про­
дукция Нобеля и других бакинских фирм). Но еще 19 мая утром один
шофер-индус, узнав о наших затруднениях, показал этот склад. После
этого флотилия могла насытить не только свои потребности, но и на­
чать открытую продажу бензина персам, чтобы получить оборотные
средства на расплату с рабочими, грузившими трофейное имущество,
и на другие надобности.
Это сокрытие склада, очевидно, было индивидуальным проявлением
инициативы, так как в остальном англичане, признав свое поражение,
стремились возможно скорей покончить с Энзели, убраться подальше и...
забыть о нем. Этим же объясняется поспешный отъезд Чемпэйна и от­
сутствие каких-либо официальных документов о
капитуляции. Громадные белогвардейские трофеи и несчетное иму­
щество его величества были сданы на словах, а приняты односто­
ронними актами нашей комиссии.
Англичане хотели, чтобы не осталось следов поражения, и формаль­
но они этого добились.
Правда, были сведущие люди, которые уверяли, что такая поспеш­
ность объяснялась тем, что в связи с нашим занятием Энзели активизи­
ровались действия дажгалийцев. Поэтому была угроза нападения Кучукхана на Решт и блокирования дороги на Казвин.
Возможно. Но мне было абсолютно не до этого — верный своим при­
вычкам, комфлот назначил командира «Деятельного» заместителем
председателя трофейной комиссии, не освобождая от командования ми­
ноносцем.
Так же как в Петровске, моими помощниками стали командиры
и моряки «Деятельного». И опять ни они, ни я не имели опыта в этом
хлопотливом и сложном деле. Пришлось импровизировать и учиться
на ходу.

Прежде чем перейти к оценке итогов Энзелийской операции, необ­
ходимо кратко изложенное описание того, как она представлялась
с мостика одного из миноносцев, дополнить некоторыми сведениями
и впечатлениями, почерпнутыми позднее.
Влияние случайных факторов

В ходе и исходе военных действий случайные факторы часто играют
значительную роль. Степень влияния случайных факторов, которые
обычно воспринимаются как неожиданные, определяется не только тем,

КАСПИЙ, 1920 ГОД

89

насколько враждующие были бдительны, или, как говорится, насторо­
же. Важно, насколько были убеждены бойцы обеих сторон в своей
идейной правоте и насколько они оказались морально стойкими. Физи­
ческая закалка и наличие здоровой нервной системы и психики также
играют положительную роль для противодействия случайным и неожи­
данным факторам или для их нейтрализации, но, пожалуй, решающую
роль может сыграть наличие хорошо организованной и гибкой системы
управления. Последняя позволяет возможно раньше узнать о появлении
(или проявлении) неожиданного, случайного фактора и быстро оценить
его и принять необходимые контрмеры.
Отсутствие или недостаточность перечисленных качеств может при­
вести к растерянности перед случайным и неблагоприятным событием
(явлением или фактом).
В общем виде случайностью является объективное стечение обстоя
*
тельств, которое не могло быть своевременно предвидено или предусмот­
рено, почему его проявление так часто воспринимается как неожиданное
и незакономерное. Чем реже происходит подобный случай, тем больше
шансов, что он будет неожидан, непредусмотрен.
Степень воздействия элементов случайности может быть совершенно
незначительной и даже остаться вовсе незамеченной, но иногда может
повлиять очень сильно на ход событий. Все зависит от характера самой
случайности, ее соответствия совершающемуся процессу, в сферу влия­
ния которого эта случайность начинает включаться, и от того, насколько
подготовлены окружающие, чтобы заметить, осмыслить и учесть в после­
дующих своих действиях этот новый, случайный фактор.
Естественно, что случайности могут быть благоприятными для
одной из сторон и, наоборот, такими, влияние которых неблагоприятно
для нас, но помогает осуществлению намерений противника.
Случайный факт, как правило, является относительно редким,
необычным фактором, вернее — еще не распознанным. В противном слу­
чае, при сравнительно частом появлении данного фактора, вероятность
его повторения возрастает, выясняется закономерность его появления,
и тем самым он перестает быть случайностью. В тех условиях, когда
изучаемые факторы многократны и могут быть выражены числами, они
становятся объектом математического анализа вероятности ожидания
(теории вероятности).
Изучение исторических работ, касающихся исследования причин
успехов или поражений в различных войнах, операциях или сражениях,
показывает, что буржуазная историография опирается на установив­
шуюся традицию преувеличения роли и влияния случайных факторов.
Это является одним из следствий идеалистической философии, отвергаю­
щей объективные закономерности в явлениях природы и общества.
Тем более эта тенденция господствует в мемуарной литературе, кото­
рая насыщена примерами самореабилитации за счет ссылок на случай­
ные факторы, якобы помешавшие осуществлению «гениальных» наме­
рений и планов.
Возвращаясь к Энзелийской операции, интересно напомнить такие
примеры воздействия случайных факторов.
1. Разность во времени на два часа, которую штаб
флотилии не учитывал (забыл, вернее, не знал о ней), помогла нам
потому, что «побудка» англичан произошла задолго до того, как обычно
делался утренний подъем в лагере и на батареях.
2. Первый снаряд 130-мм, попавший в помещение
штаба, также был в значительной мере случайным, о чем было уже
рассказано.

90

И. ИСАКОВ

Но когда мы осмотрелись на берегу после операции, то дополни­
тельно выяснили еще два случайных фактора, бесспорно сыгравших
свою роль.
3. Комбриг Чемпэйн только накануне прибыл из
Решта в Энзели с частью своего штаба для инспектирования гар­
низона и хода строительства батарей. Мы этого не знали. Когда за его
подписью пришла первая радиограмма, то в штабе считали, что все идет
нормально и что начальник отвечает как старший.
На самом деле события протекали так.
Случайно в эту ночь застрявший в Энзели генерал в 7 часов 19 минут
был разбужен разрывами снарядов в Казьяне.
В 7 часов 25 минут ему доложили первые впечатления о том, что
делается на взморье и что помещение штаба разбито.
В 7 часов 30 минут Чемпэйн узнал, что огонь ведется на фронте
от Кивру до Кечелала. А еще через 30 минут, когда он привел себя
в порядок и, дав все указания, выехал в направлении на Решт, то своими
глазами увидел разбитый «фордик» на шоссе, отползающих «томми»,
транспорта, готовящие высадку, и тральщик, нащупывающий подходы
к пляжу против Хуммама.
Отбывая, командир 39-й бригады, конечно, дал указания начальнику
гарнизона «отразить врага!»... «держаться до последнего»... «что он сам
немедленно выступит из Решта с подкреплениями» и многое другое
в том же духе.
Сам ли генерал догадался возвратиться или настояли офицеры
штаба — не ясно и не важно. Но важно то, что когда он возвратился
в Казьян и временно организовал свой КП в одном из низеньких складов,
стоявших «в тени» разгромленного штабного здания,— в этот момент ему
доложили, что связь по проводам с Рештом прервана, причем не слу­
чайно, а «красной морской пехотой».
Оставался связной самолет и... путь на катере через Пир-Базар.
Но к чести генерала надо сказать, что как только на его имя была полу­
чена ультимативная радиограмма, он не счел для себя возможным удрать
по тому пути, по которому уже, давя друг друга, бежали белогвардейцы.
На него смотрели подчиненные.
Надо было отвечать... и Чемпэйн вступил в игру, затеяв нарочито
длительные переговоры с большевистским командованием.
Он сразу понял, что первый раунд им проигран, когда после нашей
удачной демонстрации началась фактическая высадка кожановского
десанта. А что она не была обеспечена высадочными плавсредствами
и протянется до вечера, генерал не знал и, конечно, предположить не мог.
Итак, присутствие Чемпэйна в Энзели явилось случайным совпаде­
нием. Он мог приехать на инспекцию на два дня раньше или наметить ее
на два дня позже. Больше того, можно утверждать, что если бы он ожи­
дал атаку Энзели на рассвете 18 мая, то наверное бы не поехал,
а занялся бы проблемой управления контроперацией с учетом сил
в Реште, Казвине и других пунктах, причем по-своему был бы прав.
Что же дало это случайное совпадение?
Весь военный исторический опыт подсказывает, что чем дальше
находится старший начальник от места боя, тем тверже ставит он задачи,
тем большего упорства добивается от войск и тем реже соглашается
на капитуляцию. Особенно это характерно для нравов колониаль­
ных войск.
Вот почему можно утверждать, что эта случайность помогла нам
одержать победу с такими малыми потерями.
С момента, когда Чемпэйн понял, что ему придется претерпеть
участь своей бригады, все его стремления были направлены на то, чтобы

91

КАСПИЙ, 1920 ГОД

возможно с меньшими потерями и позором вывернуться из этой мрачной
истории. И надо сказать, это ему в значительной мере удалось1.
4.
Последний пример влияния случайного фактора.
Главарт Гаврилов, принимая трофеи, определил, что для окончания
строительства двух (трехорудийных) шестидюймовых батарей англича­
нам оставалось полтора суток. Боезапас был уже подвезен.
Что батареи есть или строятся, мы читали в разведсводках. Но сте­
пень их готовности и боеспособности не знали. Коммодор Д. Т. Норрис,
командовавший Каспийским флотом в 1918—1919 годах, уезжая в Теге­
ран (в качестве главы морской миссии), оставил в Энзели до пятидесяти
моряков королевского флота. Познакомиться с ними из-за их мобильно­
сти не удалось, но поскольку все 120- и 150-миллиметровые пушки были
морских образцов, присланных Адмиралтейством, надо полагать, берего­
вые батареи получили бы квалифицированную прислугу, имевшую опыт
стрельбы по морским целям.
Полтора суток — элемент случайный и благоприятный для нас.
Если бы операция началась 20 или 21 мая, мы все равно победили бы,
но число жертв было бы значительно больше.

Вопросы о потерях

Некоторые товарищи, только что пришедшие из Астрахани, уже
через пять дней, в Баку, спрашивали нас: «Что это за операция и бой,
если всего два десятка раненых и убитых?»
Конечно, статистика потерь является одним из показателей напря­
женности, упорства боя или операции. Но нельзя только цифрами потерь
определять значимость боя или операции, а тем более ее итогов.
История знает много жестоких кровопролитий — но без толку; упор­
ных боев с громадными потерями, не давших реальных результатов
ни одной из сторон.
С давних времен (можно вспомнить хотя бы Цезаря) считалось, что
тот полководец выше, кто умеет добиться победы малой кровью. То. что
было непреложным для национальных, а тем более для революционных
войн, когда бойца уважали, ценили и любили, стало расцениваться иначе
с тех пор, как империализм научился мобилизовать «пушечное мясо»
обманными лозунгами или принудительно.
В кайзеровской и гитлеровской армиях были генералы, «знамени­
тые» тем, что могли положить несколько дивизий ради какой-либо «вы­
соты 210» на карте, не имевшей такого значения, чтобы ради захвата ее
жертвовать десятками тысяч солдат.
Да, под Энзели с нашей стороны было один-два убитых и больше
десятка раненых, из числа кожанцев. Точных списков не сохрани­
лось, но я утверждаю, что раненых среди десантников было боль­
ше. 19 мая лично видел группу более десяти человек с забинтован­
ными головами и подвязанными руками. Их прислали ко мне для
отправки в Баку на трофейных кораблях, но они категорически отказа­
лись грузиться и разбрелись по своим подразделениям. Подъем настрое­
ния у всех бойцов был так велик, что ранения скрывались.
Что касается англичан, то цифры их потерь тоже занижены,
но по другим мотивам.
1 Остается упомянуть о самолете. Когда линии связи были перерезаны, решено
было послать в Решт связной самолет, но готовили его слишком поспешно, на взлете
отказал мотор, и самолет с трудом уцелел, сев на рисовое поле. Это тоже явилось
одним из реальных следствий «энзелийской побудки».

И. ИСАКОВ

92

Когда в санитарных фурах вывозились орудийные замки, то послед­
ние были под койками, а на койках для маскировки лежали действи­
тельно раненые и трупы убитых. Кроме того, в Казьяне англичане «под­
бросили» нам около двух десятков раненых, оставленных в лагерном
«околотке» (лазарете). Поскольку Чемпэйн изобразил все события
как... «добровольный уход английских войск из Энзели, по договоренно­
сти с советским командованием», то никаких раненых или убитых
не должно было быть.
Чтобы покончить с этим вопросом, остается напомнить Бакинскую
операцию XI армии.
С момента форсирования рубежа реки Самур и до занятия Баку
армия потеряла приблизительно столько же, сколько и флотилия под
Энзели. Но кто станет измерять количеством потерь значение Бакинской
операции, сыгравшей (вместе с восстанием) огромную роль не только
для войны в Закавказье, а и для всей РСФСР?
И если бы рейд бронепоездов тов. Ефремова, этого подлинного
героя, не проводился так дерзко и стремительно, XI армия все равно
вошла бы в Баку победительницей, но только несколько дней спустя
и ценой тысяч убитых и раненых.

Аплодисменты

Когда миноносцы медленно входили по фарватеру внутрь лимана,
громадная толпа энзелийцев, стоявшая сплошной стеной вдоль мола
и причальных стенок, помахивала приветливо маленькими красными
флажками (наспех состряпанными из материи и бумаги) и горячо апло­
дировала пришельцам.
Думаю, что для условий военного времени такая форма приветствия
победителей не совсем обычна.
Это был своеобразный знак признательности за то, что м«ы изгнали
англичан. Возможно, что кое-кто из бедноты понимал наступление новых
времен для успеха борьбы Кучук-хана. Но, грешным делом, подозреваю,
что больше всего аплодисменты относились к благополучному (для горо­
жан) окончанию боя и даже войны и... сидению в подвалах.

Несостоявшаяся атака
Когда все уходили с рейда, Н. Ю. Озаровскому пришлось по сигналу
комфлота остаться с крейсером «Роза Люксембург» — «для наблюдения
за порядком».
Много времени спустя мы узнали подлинный смысл этого сигнала.
Случилось так, что к началу операции в распоряжении штаба ока­
залась в полной готовности одна из тех рыбниц, скрытно вооруженных
торпедой (укрепленной под днищем, по проекту инженера Бржезинского), которые еще в 1919 году посылались из Астрахани в тыл врага.
В данном случае рыбница была в хорошем техническом состоянии
и имела испытанный экипаж, который прорвался в Баку до прихода
XI армии и флотилии, но не нашел здесь объектов для атаки, поскольку
бело-английский флот уже был в Персии.
Командование флотилии, не исключавшее возможности морского
боя под Энзели, скрытно от всех (даже от участников операции) послало
рыбницу к Энзели с расчетом подхода к порту на рассвете 18 мая.
Задача — утопить дозорный корабль белых или одно из других больших
судов, если они успеют развернуться на внешнем рейде.

93

КАСПИЙ, 1920 ГОД

Очевидно, тот самый штиль, который без приключений привел фло­
тилию к Энзели, заставил заштилеть рыбницу где-то по пути. Теперь
штаб боялся, что экипаж рыбницы, не знавший о конце операции (радио­
приемника они не имели), может атаковать один из советских кораблей
или из тех трофейных, которые скоро пойдут в Баку.
Перехватил ли Озаровский рыбницу или нет, не знаю. Важно, что все
обошлось благополучно1.
Но не менее важно отметить, как оценивал обстановку и противника
штаб и насколько численно мы были слабее, что даже такая рыбница
учитывалась в качестве реальной помощи, если бы враг принял бой
в море или оказал сильное сопротивление в Энзели.
Морские трофеи
Б. П. Гаврилов, в новом качестве председателя трофейной комиссии,
подошел к наружному борту «Деятельного», когда мы еще закрепляли
швартовы.
Тут же договорились, что я как его заместитель беру на себя все.
уто на воде (суда, плавсредства), а он, помимо общего руководства,
будет заниматься всем «добром» на берегу (батареи, склады, казармы,
машины и т. д.).
Передал в распоряжение трофейной комиссии В. Ф. Трибуца 12, как
более подготовленного, а сам, оставив миноносец на Снежинского с боц­
манской командой и расчетами двух пушек, бросился бегом вдоль по
стенке к кораблям бывшего «флота его величества». Мы все еще опаса­
лись, как бы кто-нибудь не устроил диверсию.
Десять вспомогательных крейсеров и девять военных транспортов
и «маток», бывшие некогда лучшими судами танкерного и сухогрузного
(товарно-пассажирского) флота Каспийского моря, не считая многих
«шхун» 3, стояли в порту кормой к стене, на якорях и на приколе у остро­
ва Миан-Магалэ.
К счастью, ни один из кораблей не был поврежден. Но это не от бла­
городства убегавших, а результат все той же «побудки». Если англичане
проспали первый залп, то белые не ломали голову над тем, как спасти
престиж войск его величества. Они просто побежали.
У всех судов нелепый вид: подняты флаги расцвечивания, а шлюп­
балки вывалены за борт, и тали стравлены до воды — признаки паниче­
ского бегства. И так на каждом шагу.
Никаких штабных документов не оказалось, и никто их нам не пере­
давал. Судовые бумаги тоже были в беспорядке, а на некоторых оказа­
лись уничтоженными.
Путаница с учетом кораблей еще усложнялась тем, что часть из них
неоднократно переименовывалась и меняла свое назначение. Были двой­
ники, два «Опыта», три «Усейнова» и другие, были неизвестные суда,
а кое-каких, значащихся в сводках и в списках, не оказалось в натуре.
1 Вообще о судьбе большинства рыбнин ничего не известно, хотя товарищи с
«Деятельного» знают, что на одной из них погибли два коммуниста—комиссар мино­
носца Костин и электрик, захваченные и казненные белыми в Петровске. Из-за неиз­
бежной конспирации о деятельности торпедных рыбниц сохранилось очень мало доку­
ментов. Однако кое-что имеется. Вот исключительно благодарная тема для морского
историка — исследовать их деятельность и подвиги и рассказать нашему народу.
2 Впоследствии адмирал Владимир Филиппович Трибуц.
3 По местной терминологии, самоходные стальные наливные суда водоизмеще­
нием до полутора-двух тысяч тонн в документах назывались «шхунами», очевидно, для
снижения налоговых ставок и портовых сборов, а возможно, из-за хитростей страхо­
вого дела.

94

И. ИСАКОВ

Прошло сорок лет, но я беру на себя смелость утверждать, что
до сего дня нет окончательной ясности с перечнем всех плавучих единиц
Каспийского моря, с показанием их судьбы как у нас, так и у белых L
Но один вопрос прояснился окончательно.
Вспомогательного крейсера «Горчаков» (или «Князь Горчаков»)
в живых не оказалось, чем подтвердилось то, что мы узнали впервые
от морских офицеров, застрявших в Баку.
Действительно, «Горчаков» (однотипный с «Князем Пожарским»)
вышел в последние дни марта 1920 года в операцию против нас на 12-футовом рейде. «Горчаков» ночью отстал от группы «Пожарского», и с тех
пор никто никогда его не видел и не был подобран ни один человек.
Последнее понятно: подрыв и гибель на нашей мине «Пожарского»
нагнали такой страх на белых, что торпедные катера, перегруженные
спасенными с заградителя, никакими поисками заниматься не могли.
Причину гибели никто не знает. Погода была тихая. Может быть,
это дело одной из наших героических рыбниц? Может быть, диверсион­
ный взрыв?
Лично я, как минер, склонен думать, что «Горчаков» подорвался
и затем взорвался на одной из советских мин, поставленных осенью
1919 года 12.
Этот факт гибели неприятельского крейсера остался абсолютно неза­
меченным нашей разведкой. А между тем гибель не одного,
а двух кораблей в течение одних суток, бесспорно,
должна была сильно подорвать моральное состояние белогвардейцев, тем
более когда они убедились, что опоздали с развертыванием, а половина
их минного запаса потеряна с «Пожарским».

Первые отправки в Баку

Кое-кто из авторов потом писал, что на следующий же день, вслед
за занятием Энзели, весь бывший белогвардейский флот с оставшимися
на нем экипажами чуть не с музыкой тронулся в Баку.
На самом деле это протекало не совсем так.
Главная трудность заключалась в личном составе. На судах оста­
лась сравнительно небольшая часть команды и буквально единицы
из администрации. Это были моряки торгового флота, мобилизованные
англичанами в 1918 году, переданные затем белым (в 1919 году) и имев­
шие семьи в Баку или Петровске. Они встретили нас настороженно,
но скоро «отошли» и не скрывали своей радости.
Вражеская агитация запугала многих, и часть моряков совершенно
напрасно тоже бежала в Решт. Что же касается офицеров, юнкеров,
кадетов и даже гимназистов, которыми заполняли редеющие команды,
особенно после Петровска и Баку, то эти совершенно сознательно броси­
лись в глубь чужой страны во главе с капитаном 2-го ранга Бушеном,
который после дезертирства контр-адмирала Сергеева считал себя
«командующим Добровольческим флотом на Каспийском море».
Скатертью дорога! Очевидно, они не знали, что часть их друзей
уже служит своей родине в рядах РККФ, честным трудом стараясь иску­
пить свои ошибки.
1 В этом отношении больше других сделал своими исследованиями кандидат
наук С. Ф. Эдлинский, работник Морфлота СССР.
2 Этому соображению частично отвечает и предполагаемый район катастрофы:
к северу от острова Чечеыь до широты острова Тюлений, куда должны были сноситься
или перемешаться с льдинами мины, поставленные на фланге армии и на подходах
к 12-футовому рейду.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

95

Прежде всего я заставил выйти или вывести на буксире все трофей­
ные суда на внешний рейд. Благо погода была сносная. Надо было их
оторвать от города, куда по привычке, укоренившейся при белых, кое-кто
«сплавлял» инструмент, белье и другой инвентарь. А с берега надо было
пресечь поток спиртных напитков, что тоже было уже установившейся
традицией.
Бегло, на глаз определив состояние судна, выделив из оставшихся
старшин, посадив своего коменданта (с «Деятельного») и добавив
нехватку машинистов и кочегаров, выделенных с эскадры, мы начали
отправлять суда в Баку с вечера 19 мая.
Кое-кто пошел на буксире у более надежного собрата.
А на остальные пришлось распределить моряков, специально при­
сланных из Баку на третьи сутки.
Гаврилов настаивал, чтобы трофейные суда грузили трофейным
имуществом для доставки в Баку, и он по-своему был прав. Поэтому
кое-кого вводили в порт, грузили на палубы или в трюмы, после этого
опять выводили на рейд для формирования своеобразных конвоев.
Конечно, никакого строя или «совместного плавания» не было.
Но на каждые четыре или пять судов, растянувшихся на десять—два­
дцать миль, назначался один крейсер или миноносец, который и при­
сматривал за порядком, учитывая нехватку штурманов и машинной
команды.
К счастью для меня, «Деятельный» был отозван в Баку на третьи
или четвертые сутки, и я с удовольствием передал свои обязанности
командиру «Дельного» Бетковскому, пришедшему в Энзели 19 мая.
Церковные ценности

Что не все из оставшихся на борту были святыми, доказывает такой
случай.
Обходя на катере свое хозяйство, стоявшее на якорях, мы заметили,
что на одном из транспортов не спущен трап, нет вахтенного и никто
даже не выглядывает за борт. После крепких слов сопровождающего
меня Гридина очень неохотно был сброшен штормтрап.
Пять или шесть «расхристанных» морячков, оказавшихся-на палубе,
были полупьяными. Но хуже было то, что мы прервали дележку церков­
ной утвари (иконы, кадила, кресты, книги в окладах и т. д.), выва­
ливавшейся из вскрытого топором ящика и наспех прикрытого брезентом
при нашем появлении.
После громкого заявления, что они «борются с религией, уничтожая
предметы культа», и после наглого предложения войти в долю мне
впервые в эту кампанию пришлось потянуться за наганом.
Спасибо Гридину, а также мотористу и рулевому катера, стоявшего
под бортом с выключенным мотором. Борцы с религией забыли о катере
при анализе соотношения сил.
На что они могли рассчитывать? Ни на что.
Это было затмение мозгов у людей, которые в полдень с непокрытой
головой пили водку, не закусывая, на верхней палубе, находясь на парал­
лели 37 градусов 30 минут. Я южанин и знаю, что в таких условиях пить
раньше захода солнца не рекомендуется, поэтому все преимущества бы­
ли на моей стороне.
(Кстати, о судьбе этих ценностей, которые оказались в нескольких
ящиках. По приходе в Баку доложил. Получил приказание передать все
местной православной епископии, что и было выполнено.)
Комендор «Деятельного» Владимир Гридин не побоялся остаться

И. ИСАКОВ

96

один на борту с воинствующими атеистами, которые через полчаса уже
были менее воинственными и заколачивали ящики с церковным сереб­
ром. После этого, получив всего только трех-четырех наших моряков,
Гридин в качестве и коменданта и капитана довел транспорт благопо­
лучно до Баку.

Когда командующий с начальником штаба обходил прибывающие
из Энзели суда, которые они там не имели случая осмотреть, то на палубе
«Эдисона»1 произошла трогательная сцена.
А. В. Кукель, не дав коменданту закончить рапорт комфлоту, вдруг
вскрикнул:
— Гридин!
— Так точно... Гридин!
Тогда начальник штаба, обняв и расцеловав его, стал объяснять
комфлоту свое неуставное поведение:
— Понимаете... это Гридин с «Керчи». Ведь и вы, Федор Федорович,
видели нашу печальную работу в Новороссийске? Так вот, Гридин был
заместителем председателя судового комитета! Жили и работали душа
в душу. Отчаянный человек! И кто бы мог подумать, что мы встретимся
здесь, после Энзелийской операции?
Посмотрев на золотую надпись на бескозырке («Деятельный»), ком­
флот, обращаясь ко мне, спросил:
— Это, значит, он у вас'служит? Ну как?.. Не бузит?
Пришлось заверить, что комендор с «Керчи» хоть и крепкий орешек,
но моряк и комендор первоклассный.
Улыбающийся комфлот закончил эту оценку брошенным в воздух:
— Представить к награде!
— Есть! — ответили начштаб и я одновременно.
Атаманский значок
Еще вечером 18 мая, бегло осматривая трофейные корабли и уста­
навливая на них свой караул, я с группой попал на палубу вражеского
флагмана.
На «Президенте Крюгере», на котором месяцами жил первый окку­
пант Баку английский генерал Денстервиль со своим штабом, в «дирек­
торском салоне» мы с Гридиным нашли еще теплую брошенную койку
с альковом, шикарным бельем и полковничьим кителём с серебряными
аксельбантами генерального штаба, с «Владимиром» в петлице.
Хозяин каюты так спешил, что нс успел прихватить ничего, кроме
пистолета и бумажника.
Китель он бросил сознательно, так как пижамная куртка, очевидно,
должна была отныне маскировать его далеко не легкое прошлое.
Но самым примечательным в салоне оказался «атаманский значок»,
который в качестве священной реликвии был прикреплен наискось
на переборке.
К бамбуковому древку с кожаной петлей для стремени и золотым
копьевидным наконечником 12 было прибито небольшое квадратное полот­
нище из темно-красного (бордо) бархата, с вытканным золотом по краям
орнаментом. Полотнище было толстое и твердое, как лист жести, с ма­
ленькими кисточками по углам.
1 У автора в записках показан транспорт «Эльбрус», но В. Ф. Гридин утверждает,
что это ошибка,— он был комендантом «Эдисона», о чем у него сохранился документ.
2 Очевидно, для хранения в каюте древко было немного укорочено.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

97

' Посередине стоял на задних лапах грозный медведь, тоже выткан­
ный золотом, вместе с надписью, сделанной славянской вязью: «Никто
не тронет меня безнаказанно».
Сопровождающий нас крюгеровский боцман почтительно доложил,
что в каюте последнее время жил адъютант Бичерахова, а «значок —
собственный его превосходительства, а оставлен был обратно на хра­
нение».
Очевидно, отбывая в Париж, Бичерахов догадался, что там ему ата­
манский значок не пригодится.
Видя трепет боцмана, Гридин не выдержал и... как он выразился,
«подергал за бороду медведя!».
— Авось на этот раз... обойдется безнаказанно! — с задором сказал
Владимир Гридин и с грустным раздумьем прибавил: — А сколько душ
он... загубил безнаказанно!..
Оценка операции

Вряд ли было бы целесообразно излагать личные выводы и оценки
автора — он является одним из участников операции, а следовательно,
ему трудно будет избежать некоторой доли субъективности в своих суж­
дениях. Надо полагать, что больше пользы даст опубликование некото­
рых документов и выписок из них, относящихся к оценке Энзелийской
операции. При этом если использовать разнообразные советские источни­
ки и дополнить их английскими, то можно рассчитывать на достаточную
объективность общего впечатления от результатов этой своеобразной
операции, приведшей к окончанию интервенции и ликвидации доброволь­
ческих сил на Каспийском море.
Прежде всего надо напомнить похвалу такого высокого органа
нашей государственной власти, каким был Совет Труда и Обороны Рес­
публики (сокращенно СТО), возглавляемый В. И. Лениным.
Уже через двое суток после окончания операции—21 мая — СТО,
ставя ближайшую и самую главную задачу Каспийской флотилии, так
оценил итоги ее деятельности:
«После того, как Вы блистательно справились с возложенной бое­
вой задачей, Совет Труда и Обороны временно поручает Вам важную
для социалистической республики задачу, именно вывоз нефти из Баку
на Астрахань...»
Эта выписка из протокола пленарного заседания СТО говорит
не только об исключительно высокой оценке завершающей операции,
но одновременно она указывает, насколько важна была в то время для
государства проблема снабжения нефтью советской промышленности
и транспорта.
Следующим по значимости отзывом об изменении обстановки, кото­
рое произошло в результате Энзелийской операции, надо считать пере­
довую статью «Правды», специально посвященную этому событию
и опубликованную утром следующего дня (22 мая 1920 года) под харак­
терным заголовком: «Каспийское море — советское море».
Яркая и боевая передовица центрального органа РКП (б) начина­
лась фразой: «Разбойник всегда остается разбойником... Так было
и с русскими белогвардейцами...»
И после краткого описания грабежа, учиненного белыми на Кавказе,
и бегства их в Иран «Правда», из дипломатических соображений не упо­
миная о тех, кто помогал им и прикрывал своим оружием, продолжала:
«...Но белогвардейские разбойники просчитались. Наш Красный
флот нашел их в Энзели... Теперь они не могут грабить и топить наши
7

«Новый мир» № 9

98

И. ИСАКОВ

пароходы в Каспийском море. Разбой на этом море уничтожен. Каспий­
ское море превращается в «честное советское море».
Своей передовой статьей «Правда» извещала советский народ
о том, что захват «всего флота и всего награбленного» и установление
безопасности мореплавания явились главным итогом Энзелийской опе­
рации. Вот почему так убедительно звучала концовка: «Наш Красный
флот не отстает в своей доблести от нашей Красной Армии»1.
В этот день не только каспийцы, но и все моряки Балтики, Азовского
моря и других речных и озерных флотилий с радостью и удовлетворе­
нием читали эту оценку их заслуг, так как сопоставление с Красной
Армией было сделано в тот момент, когда ее полки и дивизии героически
и самоотверженно сражались с полчищами, организованными Антантой
для так называемого третьего похода на Советскую
Россию.

Командующий морскими силами А. В. Немитц, который давал дирек­
тивные указания на эту операцию, после получения первых донесений
об ее окончании лаконично, но точно оценил действия флотилии:
«Поздравляю с победоносным окончанием военной кампании на Кас­
пийском море. Доблестный Красный флот блестяще выполнил возложен­
ную на него Советской Республикой боевую задачу первостепенной важ­
ности. 21 мая 1920 г. Коморси Немитц. Комиссар Гайлис».
Революционный Военный Совет Республики не спешил. Свои выводы
он сделал не под впечатлением первых реляций или восторженных теле­
грамм из Баку, а после доставки фельдъегерями отчетных документов
как флотилии, так и армейского командования и Азербайджанского рев­
кома. На основе изучения всех материалов только 7 июня в Москве был
подписан итоговый приказ № 1016, когда плоды энзелийской победы
в виде восемнадцати больших судов, не считая трофейных грузов на них,
средних и малых шхун и шаланд, стояли на бакинском рейде.
Уже на следующий день в Баку, когда был получен текст приказа
(по телеграфу), мы читали и перечитывали с волнением:
«...За проявленную боевую доблесть, энергию и преданность делу
защиты интересов пролетариата Революционный Военный Совет Респуб­
лики постановил:
а) передать всем командирам, комиссарам и всему личному составу
флотилии товарищеский привет и благодарность...
...в) наградить Каспийскую флотилию Почетным Знаменем...»12.
Можно сказать, что с каждым последующим днем значимость победы
Каспийской флотилии все возрастала, потому что реальные последствия
разгрома осиного гнезда в Энзели вполне ощутимо выражались в еже­
дневно возраставшем количестве вывозимой из Баку нефти, острую
потребность в которой продолжали испытывать промышленность и тран­
спорт РСФСР. Вот почему в отчете, представленном Морведом VIII Все­
российскому съезду Советов в декабре 1920 года, вновь были изложены
подробности относительно Энзелийской операции и дана следующая
оценка ее итогов:
1 Интересно отметить, что в том же № ПО «Правды» в оперативной сводке под
рубрикой «Кавказский фронт» впервые было объявлено о занятии 18 мая города Энзели
десантом наших моряков и показаны трофеи. Таким образом, передовая статья как
бы комментировала последние сообщения с фронта и в то же время учитывала оценку
Энзелийской операции, сделанную накануне Советом Труда и Обороны.
2 Приказ РВСР № 1016 от 7 июня 1920 года, Москва. Подписан заместителем пред­
седателя РВСР Э. Склянским и главнокомандующим всеми Вооруженными Силами
Республики С. Каменевым.

КАСПИЙ, 1920 ГОД

99

«...Этим последним актом Каспийская флотилия блестяще закончила
возложенную на нее задачу овладения господством на Каспийском море,
дав возможность стране свободно вывозить нефть — этот могучий двига­
тель промышленности».
Если наши официальные органы печати и официальные публикации
деликатно обходили вопрос об участии англичан в Энзелийской опера­
ции, то Лариса Рейснер не пощадила интервентов:
«18 мая 1920 года регулярные войска Великобритании впервые на
Востоке были побиты в открытом бою и отступили, едва выкупившись
из позорного плена...» Возможно, что она не знала о пленении турками
английского генерала Таунсенда в апреле 1916 года в Кут-эль-Амаре
и о скандальной попытке его выкупить из плена, и потому немного ошиба­
лась в статистике британских поражений. Но, очевидно, Лариса Рейснер
не ошибалась в том, что в Багдадской операции не было энзелийской кон­
цовки: «...Уходя, они в хвосте обоза вытаскивали какие-то ванны (част­
ное имущество майора), рояли и вообще культурные принадлежности...»

Были и такие своеобразные сообщения, опубликованные хотя и в мор­
ском журнале, но в явно кавалерийском стиле: «18 мая 1920 г. лихим
ударом был взят порт Энзели, а вместе с ним и весь судовой состав бе­
логвардейского и английского флота»12.
В положительном духе дают оценку позднейшие советские авторы,
изучавшие итоги операции на основе анализа исторических документов
и свидетельств современников. К ним могут быть отнесены А. К. Селяничев, P. Н. Мордвинов, А. Б. Кадишев, А. А. Маковский и Б. М. Радченко
и многие другие.
Мы сознательно опускаем оценки и выводы непосредственных участ­
ников операции, даже вполне правдивые, на наш взгляд (Н. Ю. Озаровский, К. И. Самойлов, В. А. Кукель и многие другие), чтобы исклю­
чить возможность упреков в субъективизме подобных суждений. Это тем
более целесообразно, что некоторые из рассказчиков либо позабыли мно­
гие факты, либо немного погрешили перед истиной. К числу последних
относится прежде всего сам комфлот Ф. Ф. Раскольников, свидетельства
которого надо принимать очень осторожно и с большими коррективами.
Его заслуг нельзя отрицать как в руководстве по проведению всей
кампании 1920 года, так и при проведении заключительной операции. Но
если оставить в стороне восторженные и немного экзальтированные доне­
сения в Москву, то надо сказать, что позже в ответах и особенно в воспо­
минаниях он был очень нескромен и полностью извратил «авторство»
Энзелийской операции. Серьезнейшее государственное решение, в приня­
тии которого, как видно из документов, принимали участие тт. Склянский,
Каменев, Чичерин и Немитц (то есть быть или не быть операции, выса­
живать ли десант на персидскую территорию или нет и т. д.), Расколь­
ников приписал персонально только себе, скрыв от всех директивную
телеграмму коморси Немитца, полученную в Баку еще 1 мая.
Есть все основания утверждать, что никто из перечисленных товари­
щей, обсуждавших проект директивы на проведение Энзелийской опера­
ции, не рискнул взять на себя окончательное решение, и оно было санк­
ционировано В. И. Лениным. Хотя пока еще не найдены экземпляры
документов с его пометками, но Владимиру Ильичу дважды представля­
1 Лариса Рейснер. Собрание сочинений, т. 1. ГИЗ. М.—Л. 1928, стр. 119—120.
2 Взято из краткой статьи, опубликованной в № 4 журнала «Морской сборник» за
1928 год, подписанной псевдонимом Израфель. Последний дает повод предполагать, что
статья принадлежит перу Израиля Разгона, который перешел во флот после службы
в конном корпусе т. Жлобы в качестве комиссара корпуса.
7*

100

И. ИСАКОВ

лись письменные доклады с просьбой утвердить основные положения
намечаемого плана, вторые оттиски которых сохранились, так же как
и директивные указания, данные комфлоту.
Раскольников воспользовался тем обстоятельством, что по предло­
жению наркоминдела Чичерина комфлоту было приказано заявить пер­
сидским властям, что он действует по своему личному усмотрению,
помимо Москвы. Но Раскольников пошел дальше и приписал себе не
только инициативу в замысле и проведении операции, но и все действия
флагманов, штаба и даже управления огнем отдельных кораблей.
Поскольку все же в его документах и рассказах есть некоторые инте­
ресные детали, их нельзя исключать из обихода наших исследователей.

В заключение надо хотя бы очень кратко показать реакцию врагов
всех мастей на последствия, происшедшие после финала в Энзели.
Как реагировали белые на операцию?
Участники разбежались. Оценивать поражение было некому. Вран­
гелю, которому формально подчинялись «все части Юга России», или его
историкам и публицистам меньше всего было на руку писать об еще
одном поражении, почему и ликвидация добровольческих сил на Каспий­
ском море не попала в реляции.
Что касается английской оценки Энзелийской операции, то самым
красноречивым является молчание о ней.
Нельзя сказать, что вообще отсутствует литература о событиях
на Каспии, в Баку или в Персии. Помимо официальной истории, выпу­
щенной в Лондоне, на английском языке издано значительное количество
воспоминаний непосредственных участников или свидетелей политических
и военных коллизий в период с 1918 по 1920—1921 год включительно
(генералы Денстервиль, Раулинсон, Томсон и многие другие). Но пора­
зительно то, что начиная с весны 1920 года память начинает изменять
всем английским историкам и мемуаристам. Скороговоркой упоминается
о том, что якобы... «в конце 1919 и начале 1920 года в связи с изменив­
шейся обстановкой британские войска были отозваны из Баку, а
затем из Персии...».
Это старая традиция английской военной историографии (и не толь­
ко военной) —детально расписывать победы и умалчивать о поражениях.
Если можно было бы привести хоть пару мелких примеров героизма
или военного искусства англичан, то их бы не забыли в Лондоне, а раз­
дули бы в эффектные эпизоды. Но так как ничего подобного не было,
а детальное изучение могло бы привлечь внимание не только к капитуля­
ции, но и к истории с орудийными замками, роялем, ванной и т. д., то на
моменте ухода из Баку британскими официальными историками была
поставлена точка.
Однако буржуазная общественность Англии и особенно ее «деловые
круги» не могли не обеспокоиться ходом дел на Ближнем Востоке. Глав­
ный рупор хозяев колониальной империи солидный «Таймс» еще в июне
1920 года писал, вернее, кричал: «...Страна (Персия) открыта большевиз­
му, весь английский престиж теперь поставлен на карту. Захват персид­
ского порта Энзели является громадной угрозой, которая может заронить
искру по всему Среднему Востоку...» И после обвинений правительства
его величества в близорукости и нерешительности «Таймс» продолжает:
«Помещение в порту Энзели одной или двух бригад, которые, конечно,
бессильны сопротивляться большевистскому нашествию, не только не мог­
ло иметь никакого политического или военного значения, но и наоборот,
могло лишь причинить ущерб английскому престижу, ибо быстрое отступ­
ление энзелийских войск в глазах Среднего Востока явится лишь свиде­
тельством английского бессилия...»

КАСПИЙ, 1920 ГОД

101

Нельзя отказать редакторам «Таймс» в способности правильно оце­
нивать обстановку.

На приведенных коротких выписках оценка деятельности Каспийской
флотилии не кончается. Что родина и партия помнят заслуги моряков
и что высокая оценка их дел имеет замечательную историче­
скую преемственность, показывает следующее.
За двенадцать дней до оформления акта безоговорочной капитуляции
фашистской Германии, подписанного в поверженном Берлине, Президиум
Верховного Совета СССР издал специальный указ, подписанный Кали­
ниным (27 апреля 1945 года), которым Каспийская военная флотилия
награждалась орденом Красного Знамени «за боевые заслуги перед Ро­
диной в период гражданской войны и в борьбе с немецко-фашистскими
захватчиками в годы Великой Отечественной войны...».
Так возникли и сохранились две взаимосвязанные исторические
линии, которые непреложно живут до наших дней.
С первых дней Великой Октябрьской социалистической революции
партия создала и непрерывно пестовала военную флотилию на Каспий­
ском море, возложив на нее задачу защиты интересов Советского Союза
на этом театре как в военное, так и в мирное время.
Военные моряки-каспийцы, сознавая всю важность и ответственность
тех задач, ради которых была создана флотилия, не жалея сил, старались
оправдать это доверие, учась, работая и воюя так, как этому учит партия.
Эти две линии последовательно сливаются: доверия, внимания,
помощи и оценки заслуг — сверху, и преданности, полной отдачи в работе,
готовности к величайшему напряжению и самопожертвованию — снизу.
1960 г.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА
«Поэзия протеста» — так определяет состояние современной американской поэзии
американский поэт, критик и издатель У. Лоуэнфелс, выпустивший антологию совре­
менной американской поэзии под заглавием «Где Вьетнам?».
В антологии представлено восемьдесят семь поэтов. Озаглавлена она по стихотво­
рению Лоуренса Ферлингетти — одного из наиболее значительных и популярных поэ­
тов современной Америки. Книги его стихов «Картины потерянного мира», «Тайный
смысл вещей», «Кони-Айленд сознания» широко известны за пределами Соединенных
Штатов. Большой известностью пользуются и стихи Денизы Левертов, которая вместе
с Л. Ферлингетти в конце 1967 года была арестована в Окленде у дверей призывного
пункта во время демонстрации против войны во Вьетнаме.
Серьезный общественный резонанс вызвал сборник стихов Грегори Корсо «Да
здравствует человек».
Стихотворение Дадли Рэндола «Дорога на юг» опубликовано в сборнике «Стихи—
антистихи» (1968), изданном издательством «Бродсайд пресс» (Детройт), выпускаю­
щим произведения негритянской литературы Америки.
Стихотворение Дон Л. Ли «Письмо черному солдату» взято из сборника его
стихотворений «Гордость черных» («Бродсайд пресс», 1968).
Стихотворение Гвендолен Брукс «Сначала — в бой. Потом играй на скрипке» вхо­
дит в антологию «Поэзия черных» («Бродсайд пресс», 1969). Гвендолен Брукс — нег­
ритянская поэтесса, хорошо известная читателям США. Особенно популярна ее поэма
«Бунт», написанная после убийства Мартина Люгера Кинга и посвященная его памяти.

ЛЕСЛИ ВУЛФ ХЕДЛИ
★

Глядя на вьетнамскую марку
Я в детстве собирал марки,
их радуга была мне визой
в любые пределы, прерии:
Мадагаскар, Алжир, Индокитай, Босния, Герцеговина.
Страны —
больше, чем просто страны,
люди —
больше, чем просто люди.

Век старел от политики,
и марки впивались нам в пальцы,
как безумные бабочки:
Данциг, Польша, Украина,
и письмо со штемпелем «Республика Испания»
(до того, как бравые немцы
двинулись против людей и стран).

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

103

Мы молоды были. Верили в чудо.
Но дни уползали раненым зверем.

Теперь марширует Америка,
менее доблестная и бравая в своем «кампф».
Будет ли жить вьетнамская марка
или исчезнет Вьетнам с карты человечества?
И может ли коллекционер похвастать,
что выменял марку, где мать с ребенком
сеет рис под американскими бомбами,
на марку, прославлявшую вермахт?
От этих марок вспыхнут альбомы...
Перевел Валерий Минушин.

ФЕЛИКС ПОЛЛАК
★

Монолог «героя»
Я не хотел идти.
Заставили.
Я не хотел умирать.
Назвали желтым.

Я попытался сбежать.
Меня судил трибунал.
Я отказался стрелять.
Назвали слабым.
Приказали в атаку идти.
Меня скосила шрапнель.

От боли я завопил.
Меня отправили в тыл.

В тылу я подох.
Над могилой салютовали.
Пометили крестиком имя мое
И могилу — крестом.

На родине речи произносили.
Я не смел их во лжи уличить.
Сказали, что жизни я не жалел.
А я за нее боролся.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

104

Сказали, что я — пример для всех.
А я пытался сбежать.
Сказали, что мною они горды.
А мне было стыдно за них.
Сказали, что мать может мной гордиться.
Плакала молча мать.

Я боролся за жизнь.
Называли трусом.
Я умер, как трус.
Назвали героем.
Перевел Петр Вегин.

ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ

Мир — превосходное место,
чтобы родиться в нем,
если вы не против того, чтобы он становился
адом,
именно когда все прекрасно,—
ведь даже в раю
не поют
беспрерывно.
Мир — превосходное место,
чтобы родиться в нем,
если вы не против того, чтобы кого-то во все времена
убивали,
а кто-то время от времени

голодал,—

ведь это не так ужасно,
поскольку это не вы.
О, мир — превосходное место,
чтобы родиться в нем,
если вы не против
умов, выживших из ума,
повелевающих вами,
или бомб,
летящих
в ваши запрокинутые лица,
или таких антимоний,
как наше Опозоренное Общество,
молящееся
на своих знаменитых людей,
и своих забытых людей,
и священников,
и прочих охранников,
и различные сегрегации,
и расследования конгресса,
и прочие прелести деградации,
что мы получаем
в наследство.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

щ»
1U«.

Да, мир — наилучшее место
для многих вещей —=
и чтобы смеяться,
и чтобы любить,
и чтобы грустить,
и петь печальные песни, и вдохновляться,
и прогуливаться,
глядя вокруг,
и нюхать цветы,
и на статуи пялиться,
и даже думать,
и целоваться,
и делать детей, и носить штаны,
и махать шляпами,
и танцевать,
и плавать в реках
на пикниках
в разгаре лета,
и вообще
жить.
Да,
но тогда в самый момент расцвета
появляется улыбающийся
гробовщик...
Перевел Валерий Минушин.

Гойя в Америке
На гениальных гравюрах Гойи мы как бы видим
все человечество

именно в тот момент,
когда его впервые назвали .
«страдающим человечеством»,

b подлинной ярости
от собственных несчастий
оно корчится на рисунках.

Стеная,
сгрудились с младенцами

среди штыков,
под небом цементным,
в абстрактном ландшафте, среди выгнутых ветром деревьев,
падающих статуй, и клювов, и крыльев летучих мышей,
виселиц,
трупов и плотоядных петухов,—
так чертовски реальны они,
будто вправду существовали.
И они существуют.
Изменился только ландшафт.
Они все тянутся, тянутся, тянутся вдоль дорог —
жертвы легионеров,
вероломных ветряных мельниц, безумных петухов.
Это все те же люди,
но они еще дальше от дома,

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

106

на узких дорогах

бетонного континента,
уставленного успокоительными рекламами,
иллюстрирующими слабоумные иллюзии счастья.
На этой картине меньше повозок,
но больше калек
в пестрых машинах,
у них какие-то странные лицензии
и двигатели,
что пожирают Америку.
Перевел Петр Вегин.

ДЕНИЗА ЛЕВЕРТОВ
★

Пятидневный дождь
Висит белье на дереве лимонном
под дождем,
и трава длинна и сочна.

Последовательность нарушена, упругость
апельсинно-горького солнечного света
стерта.
Дождь светел,
яркие лохмотья
висят над жесткою листвой.

Носи пурпурное! Срывай зеленые лимоны
с ветвей! Я не хочу забывать,
кто я и что во мне успело выгореть,
я вешаю чистое, мягкое, пустое платье.
Перевел Петр Вегин.

РОБЕРТ ЛОУЭЛЛ
★

Возвращение
Возвращенье домой, в укромный курортный городок,
где уже облысели и предались бизнесу
те, с кем я когда-то играл,
но собаки меня еще узнают по запаху...
Этот мертвый город встает передо мной
после двадцатипятилетнего миража.
Долгое время я по волнам проносился,
о буруны разбивался,
до дна нырял и скользил
мимо зеленых блуждающих огоньков
нервной воды, и встретился я
с усталостью и светом мира.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

107

Мертвее главной улицы этого города нет ничего.
Здесь отмирает древний вяз и холодеет
от цемента цветом в деготь, на нем не рождается
ни листка, ни листка до зимы не задержится, не опадет.

Но мне помнится его пышность.
Как все было просто тогда,
в час доверчивости
и юного лета, когда
эта улица едва затенена,
и здесь на алтаре покорности
тебя я встретил,
жажду в хрупкой плоти.
Это было в пору первого возмужания,
наследие моих мгновений жизни,
жертва каждого ответвления —
все зеленее, все зеленее становилась листва,
но слишком мало давала приюта.

И теперь, при моем возвращении,
облезлые вязы стоят вдоль улицы прямо, как пальмы.
Теперь на фут я выше стал, чем прежде,
и на ботинках пыль мне не видна.

Но иногда я чувствую, как, стекленея,
вращаются мои мысли,
отыскивая лица без имен иль имена без лиц,
и я на каждом шагу
их удивляю. Они приподнимают головы свои
лысые, как у птенцов,
с ушами, обвисшими, как у собак.
Перевел Петр Вегин.

ГРЕГОРИ КОРСО
★

Мне не нужна доброта
Я знал странных сестер Милосердия,
что увечных целуют, ходят за стариками,
утешают конфеткой безумных!
Я видел — черны и печальны, в сумерках
они возят калек возле моря.

Я знал тучных епископов Всепрощения,
хрупкую седовласую леди,
соседа — священника,
знаменитого поэта...
Я знал их всех!
Я видел — черны и печальны, в сумерках
они расклеивают свои индульгенции
на застывших столбах отчаяния!
Перевел Валерий Минушин.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

108

ДОН л. ли
★

Письмо черному солдату
Твои черные братья на родине не хотят
Отправляться на эту войну. Они говорят:
— Никогда партизаны Вьетконга
Не швыряли в нас кличкой «ниггер»,—
Черномазая сволочь, «ниггер».
Когда целится черный солдат,
Восклицают вьетнамцы:
— Мы «ниггеры» тоже,
Почему ты стреляешь?
Перевел Ю. Школенко.

ДАДЛИ РЭИДОЛ
★

Дорога на юг
Черный берег, граница ада,
Железный мост, ветхий вагон.
Кондуктор хрипло белого солдата
Из вагона для черных гонит вон.
К предкам народа, который — мой,
К дому, где жалок даже уют,
К стенам, свидетелям стольких войн,
Я выбираю дорогу на юг.

К земле, где песни, как жалобы нищих,
Где почва красна, как свежий шрам,
Где хлыст как будто по-прежнему свищет
Над моими отцами. О, там, там, там —
Кровь моя там. И еще не поздно
Драться за право, которого не дают,
Право на край, гордый, как звезды.
Я выбираю дорогу на юг.

Тьма кромешная, горы, горы,
Между ними —стрелы церквей.
Бей и пой, колокольный город,
Дым человеческих тел развей!
Костры линчевателей белеют, как вехи,
Лижут кудри, как хлопок, и вьют.
Все горит во мне, человеке,
Я выбираю дорогу на юг.

Земля, где гибли отцы, плодородна,
Реками бёды с холмов текут.
К предкам народа, потомок народа,
Я выбираю дорогу на юг.
Перевел Ю. Школенко.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОЭЗИЯ ПРОТЕСТА

109

ГВЕНДОЛЕН БРУКС
★

Сначала—в бой. Потом играй на скрипке
Сначала — в бой. Потом играй на скрипке,
Потом — по струнам с легким колдовством,
И паузу звучащую — потом,
Знак —в звук потом, потом хлопки, улыбки.
Да, научись играть, не скрежетать,
Смычок умеет бить, как струйка меда,
Смычком не только можно тыкать в морду.
Да, научись сейчас, не надо ждать.
Но бой — сначала, ненависть — сначала,
Гармония пусть будет за спиной,
Сначала — в бой, иди сначала в бой,
И, может быть, не все еще пропало,
И можно цивилизовать пространство
И скрипке собственной сказать: «Ну, здравствуй!»
Перевел Ю. Школен ко.

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ,
Герой Советского Союза
★

МОИ ПОЗЫВНЫЕ—RAEM
ПАПА, МАМА, РОДСТВЕННИКИ И Я

Чем занимались мои предки. Где я родился. К нам едет тетя Гульда.
Домик на Боярах. Общественная жизнь под абажуром с висюльками.
Домашние спектакли. Поездки за границу. Звонок полицмейстеру.
Специальная комиссия. Мы переезжаем в Москву.

ристократы кичились древностью своих родов. Специалисты по родослов­
ным, копаясь в старых бумагах, рисовали, а иногда и подрисовывали в
угоду клиентам сложную крону развесистых генеалогических деревьев.
времена прошли. Современный человек, охваченный стремительным темпом жиз­
ни XX века, как правило, почти ничего не знает о своих предках. В лучшем слу­
чае ему известны годы рождения отца и матери, на дедушек и бабушек эруди­
ции уже не хватает, а прадеды проступают в воображении какими-то едва ося­
заемыми контурами. Вопрос же о еще более далеких предках сегодня удивитель­
но редко возникает у человека. Не исключено, что они участвовали в крестовых
походах, пересекали океаны, совершали преступления. Мы не знаем, были ли они
воинами или священниками, крепостными или золотоискателями...
О крупных исторических сдвигах мы узнаем из книг. О событиях семейной
летописи до нас не доходит и сотой доли того, что рассказывают книги.
Мои предки пришли в Россию из Германии. Еще в екатерининские времена
для наблюдения за отарами овец на Украине из Тюрингии выписали ветеринара
Кренкеля. В XIX веке в Харькове трудился другой мой предок, пекарь Крен­
кель. Там же, в Харькове, 28 апреля 1863 года родился мой отец. Когда же
совершился переезд в Прибалтику, где родился я, не знаю.
Деда моего звали Эрнст, отца — Теодор. Так уж повелось в семье: два
имени — Эрнст и Теодор. Я — Эрнст, а мой сын — опять Теодор.
Дед был акцизным чиновником. Женился на Вильгельмине Грюнберг.
В приданое за ней дали большой дом и фруктовый сад с малинником, старинной
липовой аллеей и множеством цветов.
Бабушку помню маленькой толстенькой старушкой с одутловатым белым
лицом. Одевалась она всегда во все черное. На голове было какое-то хитрое
сооружение вроде чепчика из черного тюля, на руках черные митенки, плечи
покрыты черной тальмой. Ее излюбленное место было у окна, в углу большой
комнаты. Она дремала там в старинном кресле с боковушками, откуда хорошо
видела всех входящих в дом. Ноги не доставали до пола, и потому ставилась
специальная маленькая скамеечка.
Любимое занятие бабушки — раскладывание пасьянсов, которых она знала
превеликое множество. Две колоды карт хранились в бисерной коробочке. При­

А

Эти

МОИ - ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

1ÎÎ

касаться к этой коробочке мне запрещалось под угрозой всех кар, земных и не­
бесных.
Иногда старушка выходила гулять в сад. Это происходило очень редко и
сопровождалось бесчисленными волнениями. Отодвигались столы, стулья. Кто-то
шел спереди, кто-то сзади, двое с боков. Передвигалась она медленно, едва пере­
бирая ногами. Когда водворялась на свое место, все вздыхали с облегчением.
Умерла в глубокой старости от водянки.
Отец мой родился на две недели раньше срока. Пролежав две недели в
вате, едва выжил. Счастливая бабушка дала зарок посвятить сына богу. Так
отец попал в Дерптский университет (город Юрьев, ныне Тарту) на богословский
факультет и готовился стать пастором. Дело подвигалось. Оставалось два года
учебы. В захудалых церковках в виде практики уже были первые воскресные
проповеди. И вдруг отец внезапно огорчил мою бабушку. Он перешел с бого­
словского на филологический факультет. Стал изучать греческий, латынь и сан­
скрит.
После кончины деда денег на завершение образования не хватило. Отец
поехал в Псков и сдал экстерном экзамены на звание учителя немецкого языка
с правом преподавания в казенных гимназиях, во всех классах.
Через некоторое время его пригласили преподавать в имение какого-то
крупного помещика в Лифляндии. Там он познакомился с молодой преподава­
тельницей Марией Яковлевной Кестнер и вскоре, в 1896 году, женился на ней.
Это была моя мать.
Если родословную отца я почти не знаю, то генеалогическое древо семьи
Кестнер известно мне начиная с 1510 года, когда мой предок Филипп Кестнер
ткал полотно в городке Вальтерсгаузене (Тюрингия). Из соображений гуман­
ности не буду обрушивать на голову читателя все подробности семейной хроники,
составленной каким-то пастором на основании архивных материалов по заказу
моего дяди Фридриха Кестнера.
Среди представителей русско-балтийской ветви Кестнеров, обосновавшейся
в нынешней Прибалтике, были ремесленники и мясники, виноделы и купцы, ак­
цизные чиновники и лесничие, аптекари, пасторы, учителя...
Имела эта семья и своих знаменитостей, упрочавших славу рода. Погова­
ривали, что какой-то Кестнер женился даже на настоящей графине. Другой со­
родич прославился тем, что неподалеку от города Лимы нашел в перуанских
Кордильерах какие-то гигантские кактусы. Третий Кестнер упоминается как вы­
дающийся ученый, прочитавший в Вене доклад об уходе за кожей лица. Шар­
лотта Кестнер состояла в приятельских отношениях с Гёте. Гёте посвятил ей
несколько дружеских стихотворений, подарил закладку для книг, ставшую семей­
ной реликвией, и описал ее в «Страданиях молодого Вертера», даже сохранив
фамилию Кестнер.
Отец начал казенную службу в Сарапуле, затем переехал в Баку, из Баку
в Белосток. Чуть забегая вперед, замечу, что он дослужился до статского совет­
ника (в те годы чины и ордена давались, как правило, за выслугу лет) и имел
три ордена: Анны третьей степени, Станислава первой и второй степени.
Мое появление на свет сопровождалось некоторыми движениями в мире
многочисленных родственников, о чем неоднократно, с обилием подробностей
рассказывал мне отец. На помощь матери из Тарту вызвали сестру отца, тетю
Гульду. Это была моя любимая тетка, чудная женщина с истинно ангельским
характером, хотя из-за природного недостатка зубов улыбка у нее выглядела так,
словно она взяла в рот что-то кислое. Даже рассердившись, что случалось крайне
редко, тетя Гульда смеялась.
Тетя была ласкова и добра. Вечно кому-то помогала. Всегда возилась с ка­
кими-то запаршивевшими щенятами и котятами. Тетя Гульда, как «скорая по­
мощь», выезжала по первому телеграфному вызову на помощь родственникам.
Она являлась на похороны и по случаю рождения ребенка. Везде брала бразды
правления в свои руки. Везде ее благодарили и любили. По рассказам отца,

112

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

очень живым и непосредственным, я представляю себе ее приезд по случаю мое­
го рождения так, словно сам присутствовал при этой встрече.
Даже лошади заулыбались, когда в первых числах января 1904 года тетя
Гульда в зимней дорожной пелерине цвета пыли и поблекшей травы, которую
носили женщины нескольких поколений, вылезла из вагона третьего класса на
перрон станции Белосток. На голове у нее возвышалось какое-то невообразимое
сооружение, долженствующее изображать шляпу. На шнурке, перекинутом через
шею,— муфта из плюша, сбоку на ремне — сафьяновая сумка, по голубой крыш­
ке которой вышиты бисером алые розы. В одной руке тетка держала корзинку с
домашней снедью, в другой — дорожную подушку в полотняном чехле.
С трудом сторговавшись с извозчиком (тетка была не сильна в русском
языке), она покатила на окраину Белостока, называвшуюся «Бояры». Мы сни­
мали там у ветхой генеральши небольшой домик с большим садом. Поселилась
наша семья так далеко потому, что квартиры в Боярах были куда дешевле, чем
в центре города.
Если приезд тети Гульды известен мне лишь по рассказам, то Бояры я
помню отлично. Подъезжать к нашему дому приходилось между двумя глухими
заборами. Но это было бы не страшно, если бы пространство между этими забо­
рами не заполняла лужа, известная на весь Белосток, достойная соперница зна­
менитой миргородской лужи, описанной Гоголем. Эта лужа замерзала лишь в мо­
розы. Что же касается жары, то она была ей совершенно нипочем. Лужа не вы­
сыхала даже в самое засушливое лето, исполняя обязанности своеобразного
рубежа в извозчичьих тарифах. Когда нанимали извозчика на Бояры, он всегда
спрашивал: до лужи или за лужу? «За лужу» стоило на пятачок дороже.
Лужа играла не последнюю роль в нашей детской жизни. Когда извозчик,
боязливо оглядывавшийся на глухие заборы, прилагал все усилия, чтобы вы­
рваться со своей пролеткой, завязшей по ступицы колес, на противоположный
берег, на заборах появлялись мы, мальчишки. С криками команчей, ставших на
тропу войны, открывали мы бомбардировку. Камни летели в лужу> обдавая из­
возчика и седока каскадами грязи. Взбешенный седок шел жаловаться. Мать
порола меня линейкой, которая и по сей день украшает мой письменный стол.
На отмелях лужи всегда можно было найти что-нибудь интересное: проды­
рявленную кастрюлю, заржавевшие консервные банки и даже (мечта жизни)
дохлую кошку.
Кошку торжественно хоронили. Процессия мальчишек и девчонок провожала
ее в последний, скорбный путь, стараясь двигаться подальше от окон, чтобы не
попадаться на глаза взрослым. Увы, во все времена взрослые не в силах понять
прелестей детских игр.
Со временем мы переехали с Бояр поближе к училищу. Новая квартира
была рядом с городским садом, у реки Белой. Впрочем, Белой эту речку можно
было назвать лишь из уважения к ее прошлому. От того, что спускали в нее ко­
жевенные заводы и многочисленные мануфактурные фабрики, вода была такой
густой, что почти не текла.
Отца в городе знали, и был он «персоной грата». Выходя из дома, он оста­
навливался и ждал, когда подъедет конка. И хотя от нашего дома до остановки
было далеко, конка всегда останавливалась прямо у наших ворот. Кондуктор
приветствовал отца. Обращаясь к нему по имени и отчеству, спрашивал, соби­
рается ли он ехать в город.
— Да, поеду,— отвечал отец,— только жена сейчас подойдет!
Лошади махали хвостами. Отец вел светский разговор с кондуктором о по­
годе. Пассажиры терпеливо ждали.
Как в каждом маленьком городе, в Белостоке было принято часто ходить
в гости и принимать гостей. Общественная жизнь текла вокруг семейного стола
под керосиновой лампой с большим абажуром и висюльками из бисера. Угоще­
ние подавалось скромное, но не в нем была суть. Люди собирались, чтобы от­
дохнуть. Мать аккомпанировала, на фисгармонии священнику, прекрасно испол­

МОИ ПОЗЫВНЫЕ —RAEM

113

нявшему украинские песни. Приходил к нам и сын одного из местных фабрикан­
тов, обладатель архимодных жилетов и тоненьких, как иголочки, усов. Закадыч­
ным другом отца стал местный пастор.
Плодовит этот пастор был, как кролик. Дом его кишел детьми, а жена, ма­
ленькая худенькая женщина, держала этот крольчатник в страхе божьем.
По субботам, как и в других домах Белостока, у пастора был банный день.
Вся семья мылась в одной воде, по очереди. Сначала купали самых маленьких.
Последним влезал сам пастор. Как высшее проявление дружеских чувств отцу
предлагалось «покупаться» после всех. Честь была велика, но, разумеется, отец
благодарил и отказывался.
Во время визитов гости обсуждали самые различные проблемы — от самых
далеких до очень близких. И землетрясение в Мессине, и дела в Триполи, и,
разумеется, свои белостокские события, которые всем собравшимся казались не
менее значительными.
Уже давно замечено, что если для физиков и математиков бег времени то­
чен и размерен, то для каждого из нас время течет по-разному. В молодости —
медленнее, в старости — быстрее. В больших городах всегда стремительнее, чем
в маленьких провинциальных местечках. При безделье куда тише, чем в напря­
женной работе...
Я вспомнил об этом потому, что неторопливость провинциального Белостока
оделила меня детством человека XIX века (хотя, как уже говорилось, я родился
почти через четыре года после того, как XX век вступил в свои права).
Одна из причин популярности моего отца среди жителей города — попытка
расширить общественную жизнь и вывести ее из-под абажура керосиновой
лампы.
Он стал инициатором, режиссером и душой любительских детских спектак­
лей. Исполнителями были ученики всех классов. За много месяцев до спектакля
о нем уже говорил весь город. Мамаши вступали с ним в бой — каждая хлопо­
тала для своего птенца роль позаметнее, повыигрышнее. Спектакль репетирова­
ли, рисовали декорации, шили костюмы...
Наконец наступал великий день. Местные дамы с утра трудились над изго­
товлением несметного числа бутербродов. И зрители, и юные актеры собирались
в школе, в актовом зале. Собирались как можно раньше, боясь опоздать и,
естественно, увеличивая сутолоку. Духовой оркестр из учеников увеселял пуб­
лику громоподобными звуками вальса и других танцев. Распорядители с голубы­
ми бантами на плече пытались обуздать шумную непокорную стихию.
Когда спектакль заканчивался, один из его участников читал со сцены
поздравительный адрес и под гром аплодисментов вручал его отцу. Обычно адрес
печатали золотыми буквами на меловой бумаге и вкладывали в роскошный бю­
вар. На следующий день местная пресса, не щадя красок и превосходных степе­
ней, описывала чудеса минувшего вечера. Отец был счастлив, счастлив выполне­
нием своего общественного долга.
Разумеется, спектакли были наивными, больших актерских талантов от
исполнителей не требовали. Главное достоинство их заключалось в том, что они
занимали многих ребят. А какое удовольствие доставлял их родственникам сам
процесс «узнавания» под самодельным гримом исполнителей!
В одном из таких спектаклей, где дело происходило в игрушечном магазине,
участвовал и я. Исполнял роль трубочиста. На мне был прилегающий блестящий
костюм из черного сатина, отцовский цилиндр, маленькая черная лестница, ве­
ревка с грузом и метелка. С этой ролью куклы я справился вполне, тем более
что мои обязанности ограничивались лишь пребыванием на сцене, и не более.
Близость Белостока от границы порождала контрабанду. Все можно было
не только достать, но даже и заказать. Отцу, например, контрабандисты достав­
ляли определенный сорт сигар, которые он любил. Стоили эти сигары, естествен­
но, гораздо дешевле, чем в табачной лавке. Отец любил рассказывать анекдот,
распространенный в те годы в Белостоке, о заказах контрабандистам: любитель
8

«Новый мир» № 9

114

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

собак просит привезти ему из-за границы две таксы. Долго торгуются. Контра­
бандист исчезает. Любитель такс предвкушает получение покупки
и вдруг в
дверь всовывается голова контрабандиста:
— Простите, а что такое такса?
Отец любил путешествовать. Зимой тщательно разрабатывались планы лет­
них поездок. Иногда это были и зарубежные вояжи. Два раза вместе с нами,
детьми, и нянькой уезжали за границу. Временный паспорт для такой поездки
оформлялся очень быстро и стоил всего лишь три рубля.
Попав в Германию, при виде первого шуцмана — полицейского в остроко­
нечной каске, исполненного сознанием своей значительности, я спросил отца:
— Уж не кайзер ли это?
Из путешествия запомнилась мне смена караула в Берлине. Солдаты вы­
брасывали ноги чуть ли не на высоту плеча, показавшуюся мне в первый миг
совершенно недосягаемой для обычного человека. Обед проходил в кабачке, ко­
торый я запомнил на всю жизнь, хотя с тех пор прошло уже более полувека.
Только больное воображение могло придумать такой антураж для «семейного
кабачка», как называлось заведение. Кабачок был оформлен под средневековье.
Вместо стульев — бочонки. В углу — страшные и не во всем понятные орудия
пыток: топор, плаха, дыба и еще что-то другое, от чего у меня на коже просту­
пили мурашки и сразу же пропал аппетит.
Вернувшись домой, отец наделял сувенирами и рассказами о поездке всех
друзей. Таких рассказов хватало на много вечеров... С большим юмором, с оби­
лием подробностей отец вкусно рассказывал о заграничных приключениях.
Провинциально-неторопливая жизнь Белостока была далека от идилличе­
ской. В некоторых отношениях этот город имел мрачную славу: если уж начина­
лась полоса еврейских погромов, без Белостока не обходилось.
Антисемитизм всегда вызывал отвращение у моих родителей. Естественно,
что гонения на евреев, опасности, которым они подвергались, вызывали у отца и
матери сочувствие к преследуемым и желание защитить их от погромщиков.
Помню, как в 1906 году во время погрома через забор нашего сада перелез
еврей, за которым гналась группа хулиганов. Напуганный до смерти, он умолял
мою мать спасти его. Все обошлось благополучно. Мать спрятала его. И еще
долгие годы этот человек приходил к нам в дом с благодарностью.
То же самое, только в больших масштабах, делал и мой отец. Он был ин­
спектором коммерческого училища, а во время отсутствия директора заменял
его. Училище — красивое, с колоннадой, здание екатерининской постройки —
помещалось на одной из центральных улиц. Как-то рано утром прибегает сторож
с тревожной вестью — погром!
Послав сторожа за извозчиком, отец стал облачаться в форму. Он надел
сюртук с тремя орденами. Треугольную шляпу. Вооружился шпагой. Она была
явно неполноценная и входила в форму лишь как дань традициям. Вместе с нож­
нами эта тонюсенькая шпага протыкалась через специальную дырку в левом
кармане сюртука. К тому же моими стараниями она давно уже была сломана.
Но поскольку отец не собирался вытаскивать ее из ножен, шпага имела вполне
презентабельный вид. Для его целей это и было главным. «Оружие» словно
ставило точку, превращая вполне штатского учителя в лицо сугубо офици­
альное.
Улицы были пустынны. Опасаясь погромщиков, жители предпочитали отси­
живаться по домам. Поминутно поторапливая извозчика, отец добрался до учи­
лища.
Начиная от вестибюля, все классы и широкие коридоры были забиты не
только ребятишками всех классов, но и их родственниками чуть ли не до седь­
мого колена.
Плачущие женщины, библейские старики в ермолках, лапсердаках, с белы­
ми, как лунь, пейсами, растерянные, перепуганные дети. Все это выглядело пе­
чально и тревожно.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

115

Что делать? Ведь разнесут все на свете и массовое побоище неминуемо.
Выход найден.
— Барышня, соедините меня, пожалуйста, с господином полицмейстером.
Барышня соединила.
— Канцелярия полицмейстера слушает.
Отец встречался с полицмейстером на всяких вечерах и был с ним знаком.
Конечно, и полицмейстер хорошо знал отца.
— Передайте, что звонил Кренкель. Тут в училище большое скопление
учеников и их родственников. Убедительно прошу прислать официальную охрану,
то ли полицейских, то ли солдат, чтобы не случилось беды.
Ответа не последовало. Кто-то посопел в микрофон и положил трубку.
Через несколько минут второй звонок. Снова сопение, и трубка опять положена.
На третий звонок последовал ответ. Голос официального чиновника из офици­
ального учреждения Российской империи, четко произнося слова, сказал:
— Мы ваше жидовское училище сейчас на воздух поднимем!
Услыхав звук отбоя, повесил трубку и отец. Но что же делать дальше?
Совсем недалеко, в конце квартала, за солидной оградой находился спирто­
водочный завод, или, как его обычно называли,— монополька. Еще рано утром
там появилась команда солдат, ставших на его охрану. Такие ценные объекты
нельзя было подвергать опасности разграбления.
К счастью, офицер, которого отец попросил о помощи, оказался честным,
хорошим человеком. Без всяких околичностей он приказал двум солдатам стать
у дверей училища и охранять его.
Во всю ширину улицы двигались погромщики. Впереди два степенных боро­
дача несли царский портрет, увитый трехцветной лентой государственного флага.
Нестройное пение «Боже, царя храни» перемешивалось с дикими криками, угро­
зами и матерной бранью. Звенели разбитые окна, но стоящие на посту солдаты
произвели впечатление. Толпа прошла мимо. Потолкавшись у монопольки, по­
громщики совсем исчезли. Дети, женщины и старики были спасены.
Погромы весьма нелестно для России освещались в зарубежной печати.
Царское правительство вынуждено было провести следствие, хотя бы показное,
для успокоения умов. В город прибыла «высокая» правительственная комиссия.
Как очевидец событий был вызван на заседание этой комиссии и мой отец.
Огромный темный зал, блестящий паркет, стол, покрытый зеленым сукном. За
столом — большой сановный чин в штанах с золотыми лампасами, в мундире,
со множеством неизвестных обычным смертным орденов. Рядом — военные и
благообразные штатские господа. Все это под сенью огромного, во весь рост,
портрета государя императора.
Отец по простоте душевной рассказал все очень подробно. Сообщил о раз­
говоре с канцелярией полицмейстера. Выразил свое возмущение. Упомянул фа­
милию офицера, поблагодарив его за спасение училища.
Неизвестно, чем кончилось это следствие для офицера, а отцу посоветовали
«по состоянию здоровья» покинуть государственную службу.

ПО ТУ СТОРОНУ СЕМНАДЦАТОГО ГОДА
Дом в Орликовом переулке. Редисочные плантации в банках из-под коп­
чушек. Мамина муфта. Посылки из Юрьева. Оазис ломовых извозчиков.
Мелочная лавка. Волшебное парикмахерское царство. Великий немой.
Мясники и интеллигенты. Игра в перышки. Пожар. Тетя Кюнель. Мой бо­
гатый дядя. Поход в баню. Аврал на пасху.

В 1910 году мы переехали из Белостока в Москву и поселились в Орлико­
вом переулке, во втором или третьем доме направо, считая от Садовой.
В то время Орликов переулок выглядел совершенно иначе. Там, где сейчас
находится огромное здание Министерства сельского хозяйства, стояли маленькие
8*

116

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

домишки. На углу мясная лавка, рядом трактир. Дома одноэтажные, невзрачные,
как на окраинах провинциальных городов. Переулок, да и сама Садовая вымоще­
ны булыжником. Днем и ночью от бесконечных верениц ломовых подвод, еду­
щих к вокзалам, стоял несмолкающий грохот...
Район никак нельзя было считать респектабельным. Выбор квартиры здесь,
как и выбор домика на Боярах в Белостоке, определялся ее стоимостью. Как и
в Белостоке, хозяйкой двухэтажного дома оказалась старая генеральша, которая
жила тут же, внизу. Первый этаж кирпичный, ярко-розового цвета, второй —
рубленый, из бревен, покрашенных в темно-зеленый цвет. Смелое, хотя и весьма
неожиданное сочетание красок.
Мы разместились во втором этаже. Имелось подобие гостиной, затем малю­
сенькая столовая, оклеенные дешевенькими обоями, и такой же скромный каби­
нет отца, в котором стояла лампа с тяжелой медной ножкой и зеленым, про­
зрачного стекла, резервуаром для керосина. Из гостиной наверх в две мансард­
ные комнаты вела крутая и очень узкая лестница. Налево — спальня родителей,
направо помещались сестра и я. Комнатки были крошечными, а потолки настоль­
ко низкими, что их легко удавалось достать рукой. Двери дощатые, со щелями.
Отопление голландское.
Вход в нашу квартиру шел через крутую деревянную лестницу, которая на­
чиналась прямо со двора. Дверь закрывалась огромным железным крючком.
В кухне висел колокольчик, от которого вниз к дверям тянулась проволока. Ни
канализации, ни водопровода дом, разумеется, не имел. Водовоз на кляче еже­
дневно привозил воду. Ведро воды стоило полкопейки. Перед входом в квартиру,
одновременно черным и парадным, стояла дубовая кадка с водой.
Однажды мать, вынося ведро с водой сверху, споткнулась и опрокинула его.
Через многочисленные щели в полу вода хлынула на голову домовладелице. По­
следовал неприятный разговор и сугубая осторожность при мытье полов.
Первое время переезд в Москву приносил маме сплошные огорчения. Квар­
тира, по сравнению с белостокской, убогая. Знакомых, с которыми можно отвести
душу, нет. Все непривычно и неуютно. Но делать было нечего, и оставалось
одно — привыкать, пускать корни на новом месте. Ревмя ревела и сестра, вспо­
миная своих подруг и уютный Белосток.
Моя сестра старше меня на пять с половиной лет. Она родилась 24 июня, а
я 24 декабря. В пору нашего переезда в Москву ей исполнилось двенадцать лет,
и родители сразу же определили ее в женское коммерческое училище на Новой
Басманной. Ходила она в форменном темно-зеленом платье с черным передником
и белым воротничком.
В этом же училище преподавал немецкий язык отец. Домой он приносил
груды ученических тетрадей, стопками возвышавшихся на его письменном столе.
Осторожно, чтобы не мешать, я подходил к отцу, тихонько садился сбоку и с
уважением смотрел, как он черкает в тетрадях красным карандашом.
Лицо отца снизу мягко освещалось лампой. Он много курил и обычно сам
набивал папиросы. Не отрываясь от тетрадей и не глядя на меня, спрашивал:
— Ну что?
Я подходил поближе, и он меня ласкал. У него были рыжие, жесткие усы,
которые так приятно щекотали и пахли табаком.
Отец на несколько минут прерывал работу, отвечал на мои вопросы, что-ни­
будь рассказывал или рисовал мне картинки, а затем снова принимался за свои
бесконечные тетрадки...
Как во всякой приличной семье, командовала в доме мама. Все делалось с
ее ведома, и последнее слово всегда оставалось за ней. Не могу сказать, что
отца это угнетало. Обычно он соглашался со всеми замечаниями и предложения­
ми мамы. Отец был добрым и ласковым человеком. Таким он и запомнился мне.
Дни папиных получек всегда были радостным событием для нас, детей. Мы
смотрели во двор, где появлялась его фигура с кульками в руках. Мы знали: в
этих кульках обязательно будут конфеты и другие вкусные вещи.

ЛЮИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

117

Зимой окна в гостиной и столовой замерзали и покрывались толстым слоем
льда. На подоконник ставилась лампа, и лед постепенно стаивал. Приятным за­
нятием было откалывать ногтем кусочки льда и гонять их по мокрому стеклу.
В погоне за более толстыми кусочками я однажды пустил в ход столовый нож.
Дело кончилось неприятностью — проткнул стекло, после чего ускорять таяние
льда мне категорически запретили.
Зимой излюбленное занятие — цепляться сзади за сани, конечно, с огляд­
кой, чтобы, упаси боже, не увидела мама. Или обследовать каждый сугроб на
улице. Домой появлялся мокрый, наполняя комнату густым запахом конского
навоза.
Летом игры происходили в небольшом, но уютном старинном дворике, какие
любят изображать художники. Двор зарос травой, лопухом и ромашкой. Посреди
стоял старый, бездействующий колодец. Подходить к этому колодцу нам стро­
жайше запрещалось, и потому он выглядел в наших глазах особенно таинствен­
ным и привлекательным.
Вместе с приятелем, золотушным, худым, длинным мальчиком, сыном на­
шего дворника, мы, каждый в меру своих талантов, выдумывали страшные исто­
рии и рассказывали их друг другу до тех пор, пока сами не начинали верить соб­
ственным выдумкам. В этих историях фигурировали сброшенные в наш колодец
трупы, подземные ходы, клады.
И рассказывать и слушать такие истории было очень приятно, и я не за­
ставлял себя ждать, когда мой приятель начинал гундосить под окном:
— Анис! Анис!
«Анис» в его транскрипции означало «Эрнст». Выговорить мое имя иначе
он не мог. Буква «р» и недостаточное количество гласных были для моего ком­
паньона по играм непреодолимой преградой.
Весной отец торжественно сажал редиску в две-три маленькие коробки от
копчушек. Затем под карнизом, где всегда сидели голуби, собирали в бутылки
помет, разбалтывали его с водой, и это шло на поливку редисочных плантаций.
Сбор помета отец сопровождал просветительными рассказами о том, что в Аме­
рике есть места, где высятся целые скалы помета, только там это не помет, а
гуано.
Не помню случая, чтобы редиска хотя бы в малой степени походила на на­
стоящую. Наша редиска получалась длинной и не толще нормальной спички. Но
это не смущало отца. Он приглашал гостей на званый вечер, предупреждая, что
«гвоздем» его будет собственноручно выращенная редиска. Гости получали по
две спички-редиски.
Водка в нашем доме как-то не водилась: отец предпочитал пиво, особенно
Трехгорного завода. Оно продавалось в высоких бутылках с гранями, сужавши­
мися кверху.
Ели мы дома сытно, но без разносолов,— на них не хватало средств. Бюд­
жет был довольно хлипкий. И хотя все расходы скрупулезно записывались, это
не помогало.
Мать любила ходить по магазинам, даже ничего не покупая. Но иногда она
нарушала твердое правило. Обычно это происходило в четверг. Четверг был вол­
нующий день. Именно в этот день во всех мануфактурных магазинах продава­
лись остатки шелков, бархата и прочей милой дамскому сердцу дребедени.
Совершив такую покупку, мать гордая возвращалась домой. Отец, несмотря
на явное нарушение экономии, должен был выражать — и выражал — свои вос­
торги по поводу поразительной дешевизны ее замечательных приобретений.
Большим событием, к которому вся семья долго готовилась, стала покупка
муфты. Мать по нескольку раз обошла все наиболее известные меховые мага­
зины. Вечерами мы выслушивали ее обстоятельные доклады о ценах, фасонах и
качестве всех имевшихся в Москве муфт. Деньги откладывались в продолжение
половины зимы. Только и разговору было, что о муфте. Наконец наступил дол­
гожданный день. В семье все притихло — мама ушла за муфтой.

118

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Муфта была удачной подделкой под дорогой мех, как говорится, «недоро­
гая, но миленькая». Мне разрешалось ее только слегка гладить. В плохую пого­
ду муфта не выводилась. Даже мысль об этом казалась кощунственной. Если на
муфту попадало несколько снежинок, вся семья волновалась.
Помню московскую конку. Как-то раз поехали с матерью в город. У Цвет­
ного бульвара была остановка — тут пристегивали дополнительных лошадей,
чтобы одолеть горку по направлению к Сретенке.
Когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в детский сад на Мясницкой
улице. Первый раз в детский сад меня привела мама. Все мамаши вошли в класс
со своими детьми. Ребят усадили за парты, а мамаш попросили удалиться. Мно­
гие заревели. Был близок к слезам и я. Но вскоре все перезнакомились, и дет­
ский сад стал не таким страшным, как в первый день. Начиналась новая полоса
жизни.
Зимой приходилось вставать рано. Было темно. В холодных комнатах горе­
ли керосиновые лампы. Умывание ледяной водой было неприятной процедурой
и сводилось главным образом к смачиванию носа и ближайших к нему частей
лица.
Мать тем временем готовила бутерброды, наливала нам с сестрой чай с мо­
локом, отцу кофе. Проводив всех троих, она отправлялась по хозяйственным де­
лам и закупкам.
Ко дню рождения кого-либо из нашей семьи и к другим праздникам всегда
приходила посылка от теток из Юрьева. Особенно обильными и интересными
были рождественские посылки. Каждый сверток аккуратно завернут в бумагу и
перевязан ленточкой. На наклейке с именем получателя каллиграфическим по­
черком тети Гульды написаны всякие праздничные поздравления. К каждому па­
кетику привязана маленькая елочная веточка.
В рождественской посылке обязательно имелся мороженый гусь, домашние
пряники, орехи. Я получал коробки с оловянными солдатиками, отец носки —
собственноручной вязки тетки Алисы...
На квартире в Орликовом переулке мы прожили два года и переехали в
переулок Добрая Слободка, дом № 24 (теперь этот переулок называется улица
Чаплыгина).
Как и Орликов переулок, Добрая Слободка не могла претендовать на феше­
небельность и аристократизм. На углу переулка и Садовой-Черногрязской стояла
монополька — магнит для ломовых извозчиков, ездивших по булыжной Садовой.
Ломовики останавливались, привязывали лошадей, зная, что тут всегда найдется
и выпить и закусить. Торговки продавали из ведер огурцы, селедку и капусту.
Тут же у лоточников можно было купить за три копейки два горячих пирожка.
Пироги, чтобы не остывали, закрывались подобием попоны тошнотворного вида,
и никого не смущало, что лицо лоточника порою могло служить иллюстрацией
учебника по венерическим болезням.
В винной лавке обращал на себя внимание каменный изразцовый пол и же­
лезная решетка с очень маленьким окошечком, за которой, как зверь в клетке,
сидел продавец. Касса, вернее ящик с деньгами, тоже помещалась за решеткой,
предусмотрительно отдаленная от окошечка.
На полках загадочно поблескивали сотни «мерзавчиков». И всего-то цена
шесть копеек. Пять копеек — содержимое, копейка — посуда.
Весь низ дома покрывала рябь красных отметок. Происхождение их было
вполне определенное: бутылку горлышком прижимали к стене и лихим движени­
ем освобождали от сургуча, оставляя красный след на стене. Затем — удар ру­
кой по донышку, и живительная влага тут же на улице лилась в горло.
У ломовиков за пазухой всегда было несколько пустых «мерзавчиков» от
предыдущих остановок около монополек. Эти пустые бутылки ходили на уровне
свободно конвертируемой валюты и принимались в уплату всеми торговками. На
нашу мальчишечью долю от этих возлияний оставались пробки, которые мы со­
бирали в водосточной канаве. Пробки в наших играх тоже были валютой.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

119

Мы жили в третьем доме от угла, рядом с мелочной лавкой, неотъемлемым
атрибутом каждого переулочка старой Москвы. В этой лавочке продавалось все,
начиная от керосина и кончая марками и почтовой бумагой. Конечно, все было
низкого качества и не первой свежести, но если приходили нежданные гости, то
кухарка бежала туда за черствыми французскими булками и копченой колбасой,
поседевшей от старости.
Иногда отец и мать давали мне одну или две копейки. Приходилось думать,
как истратить такую сумму денег с наибольшим вкусовым эффектом. За копейку
можно было купить стакан подсолнухов или две ириски. Можно было купить два
черствых мятных пряника или две конфеты. Летом деньги, конечно, тратились
на мороженое. На копейку давали один шарик. Бумажка от мороженого не толь­
ко облизывалась, но тщательно еще жевалась.
Лавчонка была маленькая, темная. Ароматы разнообразной снеди забива­
лись оглушающим запахом керосина. Красовались всякого рода рекламы конди­
теров и табачных фабрикантов, знаменитые гильзы «катык» с головой то ли бе­
дуина, то ли эфиопа на коробке.
Лавочник всегда настораживался, когда мы гурьбой в пять человек явля­
лись для закупки семечек на одну копейку. Но коммерция имеет свои законы, и
нас обслуживали так же, как и любого другого покупателя.
За углом, за монополькой, размещалась парикмахерская: бритье десять ко­
пеек, стрижка пятнадцать. Туда я ходил всегда с отцом. Тут было сплошное бла­
голепие. В витрине загадочно улыбались восковые господа с чудными усами и
проборами. Сразу после того, как замирал звякнувший на входных дверях ко­
локольчик, тебя охватывал теплый, душистый воздух. От шипения газовых го­
релок, блеска зеркал и позвякивания в полном безмолвии ножниц начинало кло­
нить ко сну.
Мастера в белых накрахмаленных халатах казались неземными существа­
ми: так они были изящны, ловки и красивы. Как-то даже неудобно было их, та­
ких чудесных и возвышенных людей, утруждать стрижкой своей лохматой голо­
вы. Если даже сильно щипало, все равно терпел молча.
В 1911 —1912 годах, вплоть до революции, на Земляном валу действовал
рынок. Площадь его ограничивалась с двух сторон двумя огромными домами.
В одном из них — напротив Гороховской улицы — помещалось городское учи­
лище. В другом — напротив Доброй Слободки — второразрядная гостиница
«Фантазия».
Кухня гостиницы была в подвале. Окна ее закрывались железными сетками.
Днем и ночью гудели мощные вытяжные вентиляторы. В холодные зимние дни
здесь толпились нищие и оборванцы: и тепло и пахнет вкусно. Этот гудящий
дом казался мне большим военным кораблем во время боя.
По узким проездам мимо домов протискивались трамваи и обозы. Часто
возникали заторы, сопровождавшиеся шумными спорами: ломовики пускали в
ход мат, вагоновожатые отвечали трамвайными звонками.
В самом начале Покровки, во втором доме налево, помещался писчебумаж­
ный магазин «Одесса». Глаза разбегались от множества интересных вещей.
В магазине густо пахло клеем и ремнями от ранцев. Продавались листы с вырез­
ными игрушками, переводные картинки, перышки всех сортов и видов, тетради,
ранцы, карандаши, пластилин для лепки, разноцветная бумага.
Напротив «Одессы», во втором этаже углового дома, выходившего на По­
кровку и на Садовую-Черногрязскую, я познакомился с Великим немым. Там
располагался небольшой кинотеатр. После революции его назвали «Спартак», а
в ту далекую пору он носил имя другого римлянина — императора Нерона, из­
вестного в истории негодяя. Большим достоинством маленького кинотеатра было
то, что цены на первые ряды были весьма доступны.
Первые ряды — длинные деревянные скамейки — хозяин кинотеатра «Не­
рон» обил кровельным железом. Это было сделано, чтобы мальчишки, занимав­
шие самые дешевые передние места, не ковыряли сиденья перочинными ножами.

120

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Помню, что уже в 1910 году я видел в «Нероне» цветные фильмы. Запом­
нился зеленый пруд, затянутый тиной, зеленый до ядовитости. На берегу пруда
девица в розовой кофточке ломала руки. У нее в недалекохМ прошлом явно про­
изошли какие-то неприятности, от которых она торопилась уйти, нырнув в этот
зеленый пруд. Давно забыл причину неприятностей, одолевших бедную девицу,
но отлично помню другое. В зависимости от переживаний ее розовая кофточка
то тускнела, то разгоралась ярким красным цветом. Объясняется все очень про­
сто — тогда каждый кадрик раскрашивался вручную.
Прошло несколько лет. Фильмы изменились, но они по-прежнему еще не
были явлениями настоящего искусства. Помню, как поразил мое воображение
фильм «Тройка червей». В нем было много автомобилей и еще больше выстре­
лов. С одного автомобиля стреляли по шинам другого, а попали в бак, распола­
гавшийся между передними и задними колесами. Страшнейший взрыв! Кад­
ры крупно снятых колес, летевших по воздуху, и сейчас у меня перед гла­
зами...
В те времена на экране фигурировали Макс Линдер, Поксон и Глупышкин.
Глупышкин карабкался на дома, срывался с карнизов, попадал под трамвай,
опрокидывал торговцев на базаре. Чем больше было битья посуды и окон, тем
восторженнее принимали кинофильм зрители.
Существовала серия отечественных кинодрам. Она так и называлась «Рус­
ская золотая серия». Главные исполнители — Мозжухин и Лисенко. Обязатель­
ными в этих лентах были рысаки, цыганский хор, яхты и вечерние туалеты. Не­
пременно хотя бы одно убийство, а на худой конец самоубийство — из ревности
или просто так, по глупости.
Картины этой серии носили названия «Молчи, грусть, молчи», «Пара гне­
дых», «У камина» и т. д.
В кинематографе я всегда старался остаться на второй сеанс, пытаясь обма­
нуть бдительную билетершу, но иногда в дверях появлялся отец и уводил меня
домой.
Наш дом был деревянным, плохоньким. Во дворе, во флигелях, жили раз­
носчики яблок, портнихи и мелкие чиновники Не переводились и коечные жиль­
цы, которые за три—пять рублей в месяц ютились в комнатах за ситцевыми за­
навесками.
При въезде в ворота нашего дома, чтобы они не пострадали от телег, были
врыты две здоровенные каменные тумбы. Такие тумбы стояли тогда у ворот по
всей Москве. Они служили желанным местом для лиц, расположенных к общест­
венной жизни и к созерцательности. Ворота походили на крепостные. Все желез­
ные части добротные, кованые, рассчитанные на века.
Наша квартира размещалась во втором этаже. Под нами жила семья мяс­
ников. Лавка их была недалеко, за углом.
Строгий старик в купеческом кафтане, с волосами, стриженными «под гор­
шок», и в картузе держал в повиновении всю семью. Жена его, забитая старуха,
одевалась в ситцевые платья- старого русского покроя, голову покрывала повой­
ником и славилась своей стряпней. Два великовозрастных сына гнушались ре­
меслом отца, но не гнушались его деньгами. Один из этих раскормленных лобо­
трясов на левой руке всегда носил черную перчатку: однажды, приучаясь к ре­
меслу, он отрубил себе пальцы.
Мясники презрительно относились к нашей семье. Это было естественным
проявлением чувств купца к захиревшей интеллигенции.
В первом этаже — пост, иконы, водка и пироги. Во втором — стопки учени­
ческих тетрадей, энциклопедия, скудные обеды и изобилие музыки. Запахи пиро­
гов и кулебяк часто волновали семью бедного учителя.
Квартира состояла из четырех комнат, темной передней, темного коридора
и полутемной кухни. Отопление голландское, вода имелась, но электрического
света не было. Над обеденным столом висело сооружение из меди с большим
стеклянным абажуром. Теоретически лампу можно было опускать и поднимать

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

121

благодаря противовесу с охотничьей дробью, но всегда наверху что-то заедало, и
поэтому трогать ее не рекомендовалось.
Большим событием явилась замена керосиновой горелки на керосинокалиль­
ную. Надевался колпачок из тончайшей сеточки, лампа разжигалась несколькими
каплями денатурата — и вся семья восторгалась ярким мертвенно-белым светом.
На кухне стояла русская печь, топили ее редко, в основном накануне боль­
ших праздников. Тогда здесь пахло кардамоном, гвоздикой, шафраном. Меня и
сестру в такие дни отсюда было невозможно прогнать. Мы деятельно помогали
матери. В награду нам отдавали на вылизывание миски из-под гоголь-моголя или
сладкого теста. С детства и до сего времени я очень люблю есть сырое тесто.
Кухонька была маленькая. Окно выходило на черную лестницу, со стенами,
обитыми железом. Кухарка спала в маленьком куточке за печкой, за ситцевой
занавеской. Кухарки иногда менялись. Запомнилась мне одна — сухонькая, ма­
ленькая старушка Дарья. Она носила повойник, соблюдала все посты. Во время
поста угощала меня какой-то особенной, очень вкусной кисло-сладкой похлебкой,
состоящей в основном из дрожжей. Дарья умела рассказывать страшные сказки.
Хорошо было сидеть за кухонным столом, покрытым клеенкой, и слушать
эти незатейливые сказки. От маленькой лампы, висевшей на стене, пахло немнож­
ко керосином, от печки — дровами. По печке изредка пробегали тараканы и, ше­
веля усами, исчезали в своих щелях. Когда рассказ становился очень уж жут­
ким, я боялся поднять глаза и взглянуть на темное окно — вдруг там появится
какая-нибудь ужасная рожа. После таких рассказов страшно было идти через
темную переднюю в жилые комнаты.
Накануне великого поста в Москве бывал так называемый постный базар.
Это происходило у Устьинского моста. В палатках торговали мороженой рыбой,
всеми видами баранок, бубликов и сушек, клюквой, сушеными и солеными гри­
бами.
Дарья всегда делала запасы на время поста, и я лакомился у нее всем этим.
Зимой ходил гулять с матерью по бульвару Чистых Прудов. Там для детей
устраивалась ледяная высокая горка, но у меня санок не было. Я ревел белугой
и требовал санки. Реветь и ждать пришлось долго.
Летом играли в бабки, лапту и перышки. Современным детям, оснащенным
новейшей техникой в виде самопишущих и шариковых ручек, неведом тот пест­
рый и разнообразный мир ученических перышек, который так памятен людям
моего поколения. Перышки выпускались десятками типов, с двухзначными и
трехзначными номерами — от мягких или тоненьких до широких лопаточек рон­
до, позволявших писать с немыслимой сегодня витиеватостью. Не знают совре­
менные дети и азарта игр, связанных с перышками, игр, в которые можно было
играть не только на переменах, но и на уроках, с соседом по парте, замаскиро­
вавшись спиной впереди сидящего. Вооружившись перышком, надо было одним
движением перевернуть перышко другого игрока «на спину» — и оно тотчас же
переходило в твою собственность. Карманы были всегда полны перьями всех фа­
сонов и видов.
Много хлопот выпало моим близким, когда я заболел не то скарлатиной, не
то дифтеритом. Сестра этой болезнью не болела. После семейного совета ей
вместе с отцом пришлось переселиться в паршивенькие меблирашки «Волга».
Сестра ревмя ревела — моя болезнь совпала с рождественскими школьными ка­
никулами. Срывались и гости, и подруги, и елка.
За мной ухаживала мама. Когда мама и кухарка уходили из дома, я, разде­
тый, босиком шел в комнату, где стояла елка, чтобы рассмотреть елочные укра­
шения и подарки, присланные тетками из Юрьева.
Ясно, что вставать и бродить по комнатам мне строго запрещалось. С тру­
дом, опираясь о стены, шатаясь от слабости, я добирался обратно до кровати.
Приходила мама, и у меня хватало хитрости просить ее подробно рассказать о
подарках, которых я якобы не видал.
Когда я выздоровел, приехали какие-то страшные дяденьки в белых хала
*

122

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

тах с особым ведром. Они заклеили окна и двери бумажными полосками и что-то
жгли в этом ведре. Во всей квартире долго стоял противный резкий запах.
Зимой по воскресеньям отправлялись в Сокольники кататься на лыжах. Го­
товили и упаковывали бутерброды. Тепло одетые, мы на шестом номере трамвая
подкатывали прямо к Сокольническому кругу.
Под залог верхней одежды получали лыжи и отправлялись в глубь Соколь­
ников — к Богородску, к лабиринту, к Чертову мосту.
Вдоволь набегавшись на лыжах и съев промерзшие бутерброды, от которых
в зубах ломило, мы в сумерки возвращались домой. Нас уже ждали с обедом.
Несмотря на усталость, после обеда громоздились на трамвай № 31 и ехали на
Арбатскую площадь в кинотеатр «Художественный». В нем фильмы шли первым
экраном.
Отец был очень веселым человеком, любил пошутить и частенько подтруни­
вал над нами. Однажды, я уж и не помню, что он сказал, но шутка мне не пон­
равилась, и я замахнулся на отца...
Ай, что тут было! Отец меня ни разу в жизни не порол, это было делом
моей мамаши. С особенным рвением принялась она тут же за экзекуцию. Я, ве­
роятно, орал так, что слышно было на улице. Напрасно было цепляться ногами
за стулья, столы и косяки дверей. Меня нещадно выпороли. Родительская власть
утверждала себя на моих ягодицах.
Потом я униженно просил прощения и, всхлипывая, должен был еще вы­
слушать страшное нравоучение о том, что у тех, кто поднимал руку на родите­
лей, после смерти из могилы вырастает рука. И не поймешь, что неприятней —
порка или такие мрачные перспективы.
Мать давала уроки немецкого языка в богатых домах. Я часто провожал ее
до трамвайной остановки на углу Покровки и Садовой и вместе с ней дожидался
трамвая. Наступала минута горькой разлуки. Мать уже на площадке, смотрит на
меня и ласково прощается, а я плачу:
— Мама, мне скучно без тебя, не уезжай!
Мама, конечно, огорчалась, а я, захлебываясь слезами, пытался догнать
трамвай. Наконец, видя тщетность этой попытки, я останавливался и уныло брел
домой. Да, плохо, когда уезжает мама...
Однажды, услышав разговор родителей о трудностях жизни и искренно же­
лая помочь им, я предложил: буду рисовать картинки и продавать их на углу.
Для осуществления этого плана мне выдали гривенник на акварельные краски и
кисточки. Была перепорчена вся бумага в доме, но повысить уровень нашего бла­
госостояния не удалось.
Еще в Белостоке мать брала уроки пения и даже выступала на благотвори­
тельных вечерах. В столовой стояло пианино и маленькая фисгармония. Мать
часто пела украинские песни и, конечно, все модные романсы и песенки: вальс
«Осенний сон», «Осенние скрипки». Новинкой 1912 года было и аргентинское
танго. Его везде играли, пели, напевали и насвистывали. Появился даже модный
цвет танго. Блузки — танго, чулки — танго, конфеты — танго, не изобрели
разве что только котлет танго.
У отца была сослуживица по женскому коммерческому училищу — Ольга
Федоровна Кюнель. Ольга Федоровна, или «тетя Кюнель», как мы ее звали, бы­
ла у нас частой гостьей. Мы ее любили: она была веселой и всегда приносила
что-нибудь вкусное: конфеты, пирожное, торт или фрукты.
В те времена мода была на полных женщин. В оценке качеств невест тех
времен не последнюю роль играл их чистый вес. С этой точки зрения тетя Кю­
нель была сверхмодной женщиной. Она поражала всех своими мощными фор­
мами и походила на настоящую валькирию.
В журналах в угоду моде печаталось много реклам различных средств для
развития бюста. Некоторые объявления были украшены соответствующими иллю­
страциями — «до и после употребления». «До» — худая, как щепка, несчастная
на вид женщина. «После» — необъятный бюст и довольная физиономия с кокет­

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

123

ливым взглядом: дескать, знай наших. Так вот бюст тети Кюнель был явно как
«после употребления».
Приходя к нам, тетя Кюнель нежно прижимала мою голову к бюсту. Я за­
дыхался и чувствовал себя так, словно с головой окунулся в квашню с тестом.
Но принесенные конфеты примиряли и с этим неприятным обстоятельством.
Второй нашей постоянной гостьей была Сашетт. Так все ее и звали — просто
Сашетт. Она тоже была учительницей. В отличие от тети Кюнель — маленького
росточка и сухонькая. Годы шли, а Сашетт неизменно сохраняла вид вечной ста­
рой девы. Всегда веселая, она очень следила за своей внешностью и нарядами.
Сашетт обычно приезжала на извозчике. Зимой на санках. Иногда и нас,
детей, она катала по вечерней зимней Москве на санках. Было много снега, в
переулках горели керосиновые фонари, а на главных улицах шипели и мигали
электрические фонари с угольными электродами. Возвращались, топая по дере­
вянной скрипящей лестнице, в нашу маленькую уютную столовую с модными
тюлевыми занавесками, гарнитуром резной столовой мебели из светлого ореха,
с шипящей керосинокалильной лампой.
Обстановка столовой была подарена друзьями отца в день его свадьбы. Она
путешествовала с моими родителями из Юрьева в Баку, из Баку в Белосток, из
Белостока в Москву и просуществовала до 1924 года. В 1924 году, когда наша
семья стала распадаться (отец умер, сестра уехала, я отправился на свою первую
зимовку в Арктику) и матери пришлось из отдельной квартиры перебраться в
одну комнату, все, за исключением часов с боем, подаренных с пожеланием,
чтобы они отбивали только счастливые времена, было продано.
Но все это произошло через много лет, а до этого под нашей лампой с би­
рюзовыми висюльками было проведено много счастливых минут.
Большим событием стала покупка письменного стола для отца. Родители
долго ходили, выискивали и приценялись. Наконец стол куплен, привезен и во­
дворен на место. Дешевый, то, что сейчас называется «ширпотреб», но обтянутый
полагающимся в таких случаях зеленым сукном, он выглядел вполне представи­
тельно. Так как вместе с родителями мы прочувствовали все разговоры, сомне­
ния и соображения, предшествовавшие его покупке, стол вызывал у нас глубокое
почтение. Опасение, как бы не задеть его во время детских игр, не оставляло нас
ни на минуту.
Вскоре верхняя доска рассохлась, и сукно лопнуло. Священный страх перед
столом стал уменьшаться. Затем кухарка опрокинула чернильницу. Скандал по
этому поводу продолжался несколько дней, но ореол стола померк. Трещина и
пятно сделали свое дело, мы стали с ним запанибрата, опять можно было спо­
койно двигаться и дышать. Мне запомнилась эта история — свидетельство того,
сколь тягостно соприкосновение с безупречным.
В угловой комнате жил один из семи братьев моей матери, дядя Гуго. Дядя
жил на полном пансионе и, видимо, щедро платил, так как его пожелания были
для всех, и в первую очередь для кухарки, законом.
Дядя Гуго был закоренелым холостяком. Жгучий брюнет, с бледным цветом
лица, он не возбуждал детских симпатий, да и не умел с нами ладить.
Работа в качестве главного бухгалтера фирмы Феттер и Гингель в Варсо­
нофьевском переулке, торговавшей всякими металлическими изделиями, хорошо
оплачивалась и позволяла ему жить вполне безбедно.
В комнате у него было интересно. Там всегда имелись образцы всех товаров
его фирмы: столярный и плотничий инструмент, ножи, вилки, ложки, всякого
рода замки, ружья, револьверы, металлическая посуда, сервизы из польского се­
ребра, бритвы и т. д. Некоторые из этих вещей сохранились у меня до сих пор.
Особое внимание мой богатый родственник уделял своей одежде и внеш­
ности. Темные и светлые костюмы, сшитые по последней моде, в идеальном по­
рядке висели в шкафу на специальных патентованных вешалках. Десятки гал­
стуков, красивых шелковых платочков для грудного кармашка, обувь всех цве­
тов и фасонов — все это было в мужском арсенале дяди.

124

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Волосы он причесывал на косой пробор и так обильно мазал бриолином, что
голова блестела, как черный монолитный шар. На тОхМ месте, где он обычно си­
дел за столом, от дядиного затылка на темно-бордовых обоях образовалась жир­
ное пятно. Когда наш дом пошел на слОхМ, я прибегал смотреть на его разборку
и видел это пятно на обоях.
В качестве головного убора, как все денди своего времени, дядя Гуго при­
знавал только котелок. Когда в темной передней никого не было, я украдкой
брал дядин котелок, гладил его и заглядывал внутрь. Внутренний ободок котел­
ка (самого лучшего и обязательно заграничной марки) был из нежнейшей светложелтой кожи, обивка (назвать ее будничным словом «подкладка» язык не пово­
рачивается) — из искрящегося, белого, как фирновый снег, шелка. В центре до­
нышка — фабричные марки: короны, британские львы, какие-то сказочно-заман­
чивые гербы. Обязательно надо было понюхать: хороший бриолин и хороший
одеколон давали приятный букет. Во время своих изысканий я всегда был на­
чеку, чтобы не быть пойманным врасплох. Услышав шаги, клал котелок обратно
и встречал вошедшего с невинным видом.
Дядя пил коньяки только заграничных марок, душился только заграничны­
ми духами, носил лайковые и замшевые перчатки по последнему воплю моды и
вообще казался нам неземны.м существом. В наших глазах он был просто набо­
бом. Но этот набоб болел туберкулезом и закончил свое земное существование в
1915 году в полном одиночестве, среди чужих людей, в легочном санатории в
Финляндии.
Большим событием было субботнее посещение бани. Баня была недалеко, за
три дома от нас. Она и сейчас еще существует.
Вместе с отцом шли в первый разряд. Сразу же, начиная с вешалки, нас
встречала оранжерейная атмосфера. Пахло сырыми простынями, паром, мылом
и вениками. Коврики и дорожки скрадывали все звуки. На диванах сидели пышу­
щие жаром, распаренные посетители.
Вытянутая нога лежала на табуретке, свеча в медном подсвечнике освеща­
ла ногу, и старичок в ситцевой длинной рубашке, как жрец, священнодействуя,
бритвой старательно скреб мозоль.
Когда открывалась железная, плачущая потом дверь в баню, слышался ад­
ский грохот шаек, нечленораздельные -выкрики и плеск воды. Покупалось казан­
ское мыло — желтый прямоугольник был охвачен деревянной рамкой — и коко­
совая круглая, как блин, мочалка. Эти блины у продавца были нанизаны на
палку.
Торжественно отмечали в доме различные праздники. В дни рождений мать
извлекала старинный семейный рецепт, написанный выцветшими чернилами на
полуистлевшей бумаге, и пекла традиционный крендель. Вокруг кренделя — ма­
ленькие свечи, число которых соответствовало исполнившимся годам, посереди­
не большая свеча — предстоящий год.
И все же манипуляции, сопутствовавшие дню рождения, меркли по сравне­
нию с тем, что происходило в нашем доме на пасху. Вот уж был воистину боль­
шой аврал. И хотя никто не подавал команды «свистать всех наверх», вся семья
собиралась в кухне, напоминавшей в эти дни встревоженный муравейник. Тру­
дились не покладая рук.
В кипятке отмачивалась шкурка сладкого миндаля. Сестра не знала, как
приступить к очистке: ведь кипяток горячий, пальцами в него не влезешь.
— Дочка, а вот смотри, в северо-западной части Патагонии существует та­
кой способ доставания отмоченного миндаля из кипятка...— И, взяв чайную
ложку, отец доставал миндаль.
Всем семейством до одури протирали творог сквозь сито, на терке обдира­
лась цедра лимона, толкли в ступке корицу, мускатный орех. Пахло праздником,
все были заняты. У матери от жары на кухне лицо приобретало цвет спелого
помидора.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

J 25

Красить яйца было делом детей. Для лучшего блеска уже покрашенные
яйца смазывались шкваркой от грудинки. Часть яиц обкладывалась луковичной
шелухой и на ночь заматывалась в тряпочки с крепким уксусом.
Кухарка получала пасху, кулич и яйца отдельно. Свои яства она носила в
церковь святить.
В первый день пасхи на дворе все мальчишки были чистенько одеты. Двор­
ник ослеплял своей красной рубашкой с надетым поверх черным жилетом.
Хотя православная и лютеранская пасхи не совпадали и вообще мы слыли
за нехристей, но тем не менее появлялись и с черного и с парадного хода вере­
ницы поздравителей: дворник, городовые, почтальоны, трубочист и вообще мно­
жество каких-то лиц, которых никто никогда не видел.
Господа (отец и мать) с любезными улыбками принимали поздравления по
случаю воскресения Христа. Кучка полтинников и двугривенных, специально
приготовленных по случаю такого радостного события, таяла. С часу дня уже
начиналось время приема гостей.
Когда праздники проходили, родители с облегчением переводили дыхание.

В ГИМНАЗИИ ДЛЯ БОГАЧЕЙ

Шинель или не шинель? Рысаки и керосиновый бидон. Мои соученики —
Соня Гаррель, Анатолий Горюнов, Борис Ливанов. «Царь Эдип» и «Крас­
ная Шапочка». За музыкантским столиком в богатом доме. История сол­
датских ботинок. Мои друзья—книги. Коллекция дореволюционного школь­
ника. Бегство от пристава. Упаковщик посылок и расклейщик афиш.

Родители хотели дать мне хорошее образование, а для этого надо было
прежде всего окончить гимназию. Почему-то считалось, что в казенных гимнази­
ях преподают хуже, чем в частных, и меня определили в реформатскую гимназию
при швейцарской церкви. Плата там, как и в большинстве частных учебных за­
ведений, была значительно выше, чем в казенных. Вероятно, поэтому они и счи­
тались лучшими.
Отдавая меня в реформатскую гимназию, родители руководствовались са­
мыми лучшими намерениями и, конечно, желали мне добра. Им и в голову не
приходило, какое множество детских огорчений и неприятных переживаний доста­
вило мне пребывание в этой «лучшей» гимназии.
Теперь, вспоминая свое детство, я понимаю, что неприятности имели клас­
совую подоплеку. Это, быть может, звучит несколько громко, но было именно
так, хотя тогда этого не понимали ни отец, ни я. Боюсь, что сведения моего отца
о классах ограничивались восемью классами школы, где он преподавал, а также
первым, вторым и третьим классами на железной дороге. О всех прочих классах,
существовавших в человеческом обществе, огец пребывал в блаженном неве­
дении.
В частных гимназиях форма не была обязательной. Но зачем же тогда ста­
новиться гимназистом, если не носить шинели?
К счастью, родители поняли жизненную важность этого вопроса. И насту­
пил наконец тот долгожданный день, когда мы с матерью пошли в магазин го­
тового платья.
Увы! Покупка шинели принесла мне лишь разочарование. Шинель и не ши­
нель...
Из практических соображений была куплена не шинель, а похожая на нее
зимняя шуба на вате. А соображения эти были крайне просты — мать купила
шубу, потому что она стоила на несколько рублей дешевле, так как была сшита
из какой-то мягкой темно-серой материи, совсем не похожей на серое со сталь­
ным оттенком, жесткое гимназическое сукно Я попытался было что-то лепетать,
но спорить с матерью было делом безнадежным.

126

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Так восторжествовало известное положение о базисе и надстройке. В нашей
семье был неважный базис, отсюда неважной получилась и «надстройка»
мы­
шиного цвета, да еще с какими-то пупырышками. Но шинель была не единствен­
ным огорчением.
...Уже была пора идти в школу, но кончился керосин, и я, схватив привыч­
ный двадцатифунтовый бидон, обернутый старыми газетами, на рысях помчался
в ближайшую лавочку.
На этот раз меня ждал страшный удар. Он настиг меня не из-за угла, а по­
середи дороги. Навстречу мне на чудном рысаке, со здоровущим кучером на
облучке, укрытые медвежьей полостью, промчались в школу мои одноклассни­
ки — братья Рабенек, сыновья мануфактурного фабриканта. Они жили в соб­
ственном особняке в конце переулка.
Свет померк! Все кончилось! Они меня заметили, и теперь весь класс бу­
дет обсуждать злободневную тему: а Кренкель керосин носит. По нравам нашей
гимназии это было занятием совершенно неприличным.
С керосиновым бидоном в руках, обливаясь слезами, я рассказал матери о
случившемся, но особого сочувствия не встретил и после безрезультатных заяв­
лений, что не пойду в школу, не хочу в школу, все же в зареванном виде был
туда отправлен.
В нашей гимназии было совместное обучение, что в царское время случа­
лось не часто. Находилась гимназия на Маросейке между Армянским и Девятин­
ским переулками, потом переехала в Трехсвятский переулок (сегодня — Боль­
шой Вузовский).
Учились в ней преимущественно дети состоятельных родителей — коммер­
сантов, чиновников, адвокатов, представителей разных фирм. Сын школьного
врача Густав Тюрк, сын еще одного учителя и я представляли собой наименее
имущую часть класса. Разумеется, отношения с одноклассниками мерялись не
только имущественным положением. Далеко не все были детьми миллионеров,
не все приезжали в гимназию на рысаках. Среди моих школьных товарищей
были славные ребята, а некоторые стали впоследствии людьми известными.
Не так давно, посетив свою бывшую одноклассницу Соню Гаррель, артистку
Московского Художественного театра, я вспомнил с ней товарищей нашей юно­
сти. Соня — не единственная служительница искусства, вышедшая из стен нашей
гимназии. Вот, например, братья Бендель. Младший — наш одноклассник, вто­
рой был на класс старше. Именно этот второй и стал впоследствии народным
артистом РСФСР А. И. Горюновым, игравшим в Театре имени Вахтангова, а
также раскрывшим свое блестящее комедийное дарование в фильмах «Праздник
святого Йоргена», «Три товарища», «Вратарь» и других.
К сожалению, я плохо помню Анатолия Горюнова в гимназические годы.
И это, вероятно, естественно. Он, как и народный артист СССР Борис Ливанов,
был на класс старше, а старшеклассники для нас, как, впрочем, для школьников
всех поколений, выглядели уже совсем другими людьми, чьи тумаки по школь­
ной иерархической лестнице мы аккуратно передавали своим младшим товари­
щам. Но если с Горюновым после школы встретиться не довелось, то Борис Ли­
ванов несколько раз бывал у меня, доставив огромное наслаждение своими рас­
сказами, на которые этот потрясающе интересный человек великий мастер.
Не помню точно, был ли в нашей гимназии драматический кружок, который
позволял моим одаренным товарищам как-то развернуть свои актерские способ­
ности. Но полагаю, что такой кружок был, так как с интересом гимназистов к
театру, которого, сознаюсь, я не проявлял, связано еще одно воспоминание.
Дело в том, что отец мой в поисках заработка перерабатывал на школьный лад
разные произведения — от «Царя Эдипа» до «Красной Шапочки». Хорошо пом­
ню, как время от времени директор приказывал мне:
— Скажи-ка отцу, чтобы он завтра прислал с тобой «Красную Шапочку»!
На следующий день, кроме тяжелого ранца, я пер в школу перекинутые

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

127

через плечо связки этой проклятой «Красной Шапочки». Впрочем, если это спо­
собствовало первым шагам к сцене моих товарищей, ставших знаменитыми
актерами, то я больше не жалею об этом.
К началу моей учебы в гимназии относится и история, которую я сейчас
расскажу. Она произошла в 1913 году. Мне было тогда девять лет.
В погожий день, рано утром, моя мать почему-то обратила особое внимание
на мое утреннее умывание. Были осмотрены и уши, и шея, и ногти. В дальней­
шем все прояснилось — мы идем встречать царя! Это, конечно, здорово интерес­
но. По такому случаю можно было и помыться, тем более — кто его знает? —
может быть, царь заинтересуется моими ушами и шеей.
И вот мы стоим с матерью на тротуаре на Тверской улице напротив Англий­
ского клуба (ныне Музей революции). Царь прибывал на Белорусский вокзал и
должен был проследовать по Тверской в Кремль на празднование трехсотлетия
дома Романовых.
Публики было не очень много. Стояли вдоль тротуаров. Важные приставы
в парадной форме, в белых перчатках, поглядывая на верхние этажи домов, по­
крикивали: «Закройте окна». Первый ряд — цепочка дворников в белоснежных
фартуках и с надраенными до блеска медными бляхами. Огромные городовые,
все усатые (где только их всех набрали?), с огромными револьверами на боку,
олицетворяли власть предержащую.
А вот и кортеж. На дутике (так назывались пролетки на дутых колесах,
кстати, это были самые дорогие извозчики) ехал генерал-губернатор. Отличный
рысак, лакированная на совесть коляска, на козлах бородатый кучер с иконо­
писным лицом в кучерской шляпе с павлиньими перьями, перевязанный по си­
нему кафтану ярко-красным кушаком.
Двигались медленно. Раздавалось громкое цоканье копыт по булыжнику
Тверской улицы. Губернатор ехал стоя, держа руку все время под козырек. Ле­
вой рукой он держался за кушак кучера, а лицо все время было обращено к
царю.
Царь ехал в просторной открытой шестиместной карете. Он был в форме
полковника и сидя, поворачиваясь то налево, то направо, козырял. Рядом сиде­
ла царица, вся в белом, в огромной белой же шляпе со страусовыми перьями.
Все кричали «ура», и я кричал.
Шестерка белых лошадей, украшенных султанами, вместе с царем исчезла
в направлении Кремля. Вечером на Театральной площади была иллюминация.
На фронтоне «Метрополя» электрическими лампочками была выведена надпись:
«Боже, царя храни».
Как известно, это пожелание не было выполнено.
Много, много лет спустя я посетил купеческий особняк в нынешнем Сверд­
ловске — последнее обиталище последнего царя. Самое сильное впечатление про­
извела на меня узенькая зеленая полоска — хлебная карточка самой плохой ка­
тегории. В графе «занятие» было написано: «Бывший император».
Одна из первых социальных неприятностей, на которые гимназия как-то не
скупилась, связана с Робкой Карнацем, сыном владельца карандашной фабрики,
носящей ныне имя Сакко и Ванцетти. Однажды на рождество Робка пригласил в
гости одноклассников вместе с классной дамой. Ничего хорошего для меня из
этого приглашения не получилось.
Собрались мы в особняке с островерхой крышей, рядом с фабрикой. До не­
давнего времени он еще стоял на Валовой улице. Теперь его снесли.
Уютная столовая. Потолок тонет в темноте, а лампа под огромным абажуром
ярко освещает празднично убранный стол. Милые! Чего там только не было!
Несколько тортов с невероятными украшениями, вазы с фруктами, варенье,
пастила, орехи, кексы, невиданные по красоте конфеты — все это переливалось
всеми цветами радуги.

128

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Но мне не повезло. За круглым столом, на которохМ возвышалось это вели­
колепие, не хватило мест. Вместе с Густей Тюрком я был посажен за музыкант­
ский столик в углу, в темноте. Мы с Густей были друзьями и, как я уже писал
раньше, своего рода незаможниками среди отпрысков всяких дельцов и фабри­
кантов. Своими кулаками я благородно защищал хилого Густю, в дальнейшем
почему-то ставшего толстовцем.
Так вот, с будущим толстовцем мы и сели, как изгои, за этот чертов музы­
кантский стол. Тут было все иначе. Торт дали только одного сорта, да и то по
куску без роз. Чая с лимоном не дали, а из кувшина налили остатки какао. Мы
мрачно жевали то, что перепадало с большого стола, и удивлялись щебетанию
нашей классной дамы, живописавшей родителям Робки, какой он чудесный
мальчик. Потом всех развезли на хозяйских лошадях, а мы с Густей поехали на
трамвае.
Впрочем, музыкантский стол был для меня сладким воспоминанием по
сравнению с другой историей, историей с ботинками, надолго запомнившейся и
мне, и моим одноклассникам.
У меня было много дядюшек. Они потихонечку один за другим умирали, а
их доспехи поступали в мою пользу. Я был рослым пареньком. Некоторые вещи
годились даже без перешивки, и я поневоле донашивал модные в клетку пиджаки
и полосатые брюки моих усопших родственников. Но если со штанами и пиджа­
ками еще можно было как-то мириться, то обувная проблема достигла для меня
воистину шекспировского трагизма. Носил я недоношенные все теми же дядями
ботинки: модные и длинные-предлинные. По ширине они еще годились, но длина
их была непомерно велика, и носки некогда щегольских штиблет загибались на
моих ногах, как лыжи. Спотыкаться на лестницах и даже на ровном месте от этих
задранных носков для меня было делохМ обычным. Отсюда мечта, красивая голу­
бая мечта — иметь настоящие, купленные специально для меня ботинки.
Что может быть более желанным и привлекательным для мальчишки две­
надцати лет, как не самые настоящие солдатские башмаки! Такие башмаки
стоили значительно дешевле обычной обуви, и поэтому против их покупки осо­
бых возражений со стороны родителей не возникло. Итак, решено: я покупаю
себе солдатские башмаки!
Всю неделю меня инструктировали, как нужно примерять ботинки, где дер­
жать деньги, как остерегаться жуликов. Эти наставления были вполне уместны,
ибо целью похода был знаменитый Сухаревский рынок, или, как его просто на­
зывали, Сухаревка.
Рынок начинался у Спасских казарм. Спиной к стене сидели калеки и сле­
пые и, распевая гнусавыми голосами, пытались разжалобить прохожих. А рядом
уже шла торговля с рук. Продавалось все, что мог поднять и нести человек
средней физической силы,— от веера со страусовыми перьями до продавленного
пружинного дивана, современника Наполеона, глядя на который трудно было
определить, чего там больше — ржавых пружин или клопов.
Родительские наставления были выполнены, и покупка совершилась. На
следующее утро я проснулся с радостной мыслью: «У меня новые солдатские
ботинки, сегодня я пойду в них в школу».
День выдался чудесный. Апрельское солнце щедро грело, и безоблачное
небо не предвещало ничего плохого. Правда, если положить руку на сердце, бо­
тинки были и великоваты и тяжеловаты, но, несмотря на это, я не чуял под со­
бой ног. Мне казалось, что прохожие любуются моими башмаками и одобряют
мой вкус.
Все, что говорилось на первом уроке, прошло мимо моих ушей, так как
внимание было полностью направлено под парту, на разглядывание обновки.
Однако дальнейшие события приняли для меня несколько неожиданный
оборот. Окна нашего класса хотя и выходили на солнечную сторону, но после
зимы еще не открывались. В классе было жарко и душно. Мои ботинки разогре­
лись и стали излучать пронзительный и неистребимый запах. По всем законам

МОИ ПОЗЫВНЫЕ —RAEM

129

диффузии он распространялся все дальше и дальше. Скоро воздух во всем клас­
се наполнился ароматом моих башмаков.
Перемена кончилась, и мы опять уселись за парты. В класс вошла учитель­
ница немецкого языка Вера Борисовна. Это была нестареющая блондинка с
птичьим лицом и лошадиными зубами. Мы ее боялись и поэтому, естественно,
недолюбливали. Переступив порог, она поморщилась и, поведя носом, обратилась
к нам:
— Чем это пахнет?
Уже сморщенный носик заставил екнуть мое сердце, а от вопроса, имеюще­
го прямое отношение ко мне, внутри что-то оборвалось и пригвоздило меня к
месту. Для меня померк свет чудесного весеннего дня, я плохо соображал, лицо
и уши у меня горели алым пламенем. Словно сквозь сон я услышал чей-то
ответ:
— Это у Кренкеля новые ботинки...
Раздался стук парт, все сели, а я, как пораженный столбняком, продолжал
стоять.
— А ну-ка, Кренкель, подойди сюда...
Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем я сдвинулся с места.
Путь на Голгофу, наверное, выглядел увеселительной прогулкой по сравнению, с
тем, что выпало на мою долю. Когда я шагал от своей последней парты до учи­
тельской кафедры, насмешливые взгляды моих сверстников жгли, не зная по­
щады. Мне хотелось спрятать свои ноги, но куда и как? Кончилось мое счастье,
башмаки сразу стали ненавистными.
Как ни долог был скорбный путь, но в конце концов я дошел до лобного
места. Учительница долго молча и насмешливо разглядывала мои башмаки.
— Так, значит, новые башмаки?.. Сколько же ты за них заплатил?
Вопрос задел самую больную струну.
Я невнятно пролепетал цену, и всем все стало ясно.
Цена была вдвое меньше, чем на ботинки моих одноклассников.
Не помню, как я вернулся на свое место, но историю с ботинками запомнил
на всю жизнь.
Целительная сила юности сделала свое дело. Жизнь продолжалась.
Каждый день, приходя из гимназии, я снимал «приличное платье», надевал
заплатанную куртку и потертые штаны, превращаясь, по обстоятельствам, то в
футболиста, то в страстного читателя, но далеко не всегда в того прилежного
мальчика, каким хотели видеть меня мои родители.
В мою жизнь вошла книга. Я поднимался по традиционным ступеням, по
которым шли читатели многих поколений. Ко дню рождения мне дарили бес­
смертные сказки Андерсена, конечно, Гулливера, Робинзона Крузо...
Я не задерживаюсь на том периоде, когда, ужасаясь, приходилось пережи­
вать злоключения Красной Шапочки, братца Иванушки и сестрицы Аленушки.
И они, эти славные персонажи, сделали свое доброе дело, оставшись в памяти
на всю жизнь.
Следующим этапом было известное чтиво. Именно чтиво, другого названия,
пожалуй, и не подберешь. По давности лет не стыдно сознаться в этом увлече­
нии. Да кто из моего поколения не знал Ната Пинкертона, его верного друга Бо­
ба Моррисона, Шерлока Холмса (не конандойлевского, а семикопеечного), Ника
Картера и знаменитого русского сыщика Путилина!
Одни обложки чего стоили! Раскрытые гробы, скелеты в кандалах, пышно­
грудые красавицы с двумя револьверами (одного мало!) в руках. Несмотря на
«технические» трудности (где прятать эти перлы и как читать?), чтиво поглоща­
лось солидными дозами. Запретный плод, как всегда, сладок.
Шло время, и вкус менялся. На смену пришли авторы, имена которых
нельзя даже произносить на однохМ вздохе с вышеупомянутой «литературой»:
Джек Лондон, Майн Рид, Фенимор Купер, Жюль Верн...
Сильные личности, выведенные в произведениях этих писателей и действо­
9

«Новый мир» № 9

130

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

вавшие, как правило, в сложных обстоятельствах, были мне по душе. Впрочем,
это естественно. Мальчишкам всегда хочется быть сильными, и общество силь­
ных они предпочитают обществу умных. Я им завидовал: ну до чего же у них
была интересная жизнь!
Спасибо Борису Варсанофьевичу Игнатьеву, нашему преподавателю геогра­
фии. Его уроки были для меня оазисохм среди прочих гимназических премудро­
стей. Не думал я тогда, елозя не совсем уверенно указкой по карте, под строгим
взглядом любимого учителя, что я полюблю Арктику и отдам ей лучшие годы
жизни.
Вспоминаю обо всем этом с гордостью. С гордостью думаю: вот какие мы
молодцы, мальчишки! Если бы, научившись читать и писать, мы не превраща­
лись в исследователей, идущих в мир по самым разным тропинкам, человечество
никогда бы не накопило того огромного богатства, которое составляет сегодня
арсенал его знаний.
Однако с точки зрения обогащения человечества наши первые гимназичес­
кие исследования носили не очень продуктивный характер, хотя в них легко об­
наружить и черты времени, и, наоборот, классическую вечность, как, например,
собирание почтовых марок. Не буду задерживаться на марках, интерес к которым
у мальчишеского племени не меркнет, а вот о своих других интересах поста­
раюсь рассказать. Таких коллекционеров, к числу которых я принадлежал, буду­
чи гимназистом, сегодня, пожалуй, не сыщешь, даже если очень захочешь.
Одно из моих (да не только моих) увлечений — сбор номеров автомобилей.
От моего дома до гимназии меня отделяли примерно четыре трамвайные оста­
новки. По дороге мне попадалось примерно от двух до семи автомобилей, не бо­
лее. Я записывал их номера — занятие, которое при сегодняшнем потоке машин
было бы просто бессмысленным. Но тогда автомобили встречались в Москве не
чаще сиамских котов. Записать номер было безусловной удачей. На большой
перемене мы вытаскивали свои записные книжки и очень гордились, когда нам
попадался какой-нибудь необычный, ни у кого другого не записанный номер.
Обсуждение особенностей машин, номера которых попадали в наши блокноты,
было бесспорной пользой такого коллекционирования.
Когда началась первая мировая война, автомобильные номера уступили
место другому увлечению. Мы воспылали страстью к собиранию плакатов, при­
зывавших подписываться на военный заем. Это были большие, очень красочные
листы с изображением Кузьмы Крючкова, богатырей, разных батальных сцен
и т. д.
Плакаты расклеивались на заборах и стенах по всей Москве. Зимой их
очень легко было оторвать. Клей замерзал, достаточно было подковырнуть один
уголочек и потом аккуратненько тянуть плакат, чтобы клейстер с треском и
грохотом лопнул. Лист отрывался и попадал тебе в руки.
Как-то поздно, часов в восемь вечера, когда было уже совсем темно, я воз­
вращался из гимназии. Такого рода возвращения стали для нас привычными,
так как в нашей гимназии был развернут госпиталь и мы занимались в здании
наших соседей, пускавших нас в свои классы только во вторую смену. Так вот,
в темноте я подходил к своему дому. Перед нашим подъездом стоял довольно
длинный и, я бы сказал, солидно-фундаментальный забор. На заборе подряд было
наклеено большое количество займовых плакатов самого последнего выпуска с
абсолютно новым рисунком. Разумеется, такой плакат нужно было обязательно
«заиметь», чтобы на следующий день похвастаться в гимназии. Я отколупнул
уголок, привычно снял этот огромный лист и даже не стал его складывать, по­
тому что до подъезда оставались какие-то считанные шаги.
С плакатом в руках я завернул за угол строительного забора, где, осве­
щаемые газовым фонарем, были ворота нашего дома. И каков же был мой ужас:
около ворот стоял пристав нашего участка и нажимал звонок к дворнику.
— Молодой человек! Это зачем же вы плакаты срываете?
Я пролепетал что-то невнятное.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ - RAEM

нику.

131

Подождите, подождите! — Пристав продолжал нажимать звонок к двор­

Пока дворник не откликнулся на начальственный зов, я сообразил, что все
решает быстрота. Дворник меня отлично знал, и, если бы он меня увидел, провал
был бы полнейший. Отдав себе ясный отчет в происходящем, я ринулся бежать
по темному переулку. Пристав закричал что-то вроде «стой, стой!», даже засви­
стел в свисток, но я «бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла». Благопо­
лучно выскочив на Садовую, я обежал квартал и потом, гихонько озираясь, чтобы
снова не напороться на пристава, вернулся домой. Весь день я волновался, ожи­
дая продолжения этой истории. Но все обошлось. Пристав так и не разыскал
меня, а судьба посмеялась надо мной, и из срывщика плакатов я вскоре стал
расклейщиком афиш.
В годы войны я никуда не ездил на летние каникулы, а оставался в Москве
и работал во Всероссийском земском союзе. Это были мои первые заработки.
Сначала носил «посылки для военнопленных», а потом повысил свою квалифика­
цию и стал упаковщиком этих посылок. Затем вечерами после уроков занимался
у частного хозяйчика расклейкой всяких объявлений, плакатов и афиш. Работа
была тяжелая. Имелось три цены: первая — за наклейки просто так, с земли,
насколько рук хватает. Вторая — за наклеивание с табуретки. Чтобы заплатили
третью цену, надо было ходить со стремянкой и со своей картофельной мукой
для клейстера. Я научился хорошо разводить клейстер, заваривая его в ближай­
ших чайных и трактирах.
Маршруты составлял мне хозяин по каким-то одному ему известным зако­
номерностям. География этой коммерции так и осталась для меня тайной. Впро­
чем, я не пытался в нее вникнуть. Моя задача была клеить, и не более. Некото­
рые из этих маршрутов были просто зверскими. Например, Садовое кольцо. На­
чав поход рано утром, я почти никогда не успевал закончить его до наступления
темноты.
"Хозяин проверял нашу работу. Он ходил по городу маршрутами, которые
задавал нам, проверяя примерное количество наклейных плакатов. Поэтому вы­
бросить хотя бы половину, что я бы сделал с полным удовольствием, было не­
возможно. Груз при этой работе приходилось тащить изрядный: громадные
рулоны афиш, стремянка, кисть, ведро с клейстером. Особенно плохо работать
было на ветру. Смертельными врагами были дворники.
Этому афишному бизнесу пришел конец в начале 1917 года. Как-то хозяин
дал мне ворох маленьких афишек и велел лепить их несколько необычным
путем:
— Иди по Бульварному кольцу и расклеивай афишки на каждом трамвай­
ном столбе так, чтобы их можно было читать из окон трамвая.
Афиши были отпечатаны по заказу какого-то частного врача и рекламиро­
вали венерологический кабинет весьма сомнительного свойства. Я уже и раньше
подумывал о том, что пора закруглять эту деятельность. Объявление венеролога
стало последней каплей. Я отмыл руки от клейстера, и афишное дело ушло для
меня в невозвратимое прошлое.
Я СТАНОВЛЮСЬ ВЗРОСЛЫМ
Гимназист с папиросой. Большевик или меньшевик? Хлеб, который надо
было брить перед едой. Бесплатный трамвай. Осина из Главпрофобра.
Отто Шмидт, которого я тогда не знал. Суп «карие глазки». В бойскаутском
отряде. «Малолетний преступник». Черное знамя анархии. Конфирмация.
Сословие мешочников. Красноармейский паек. Рабочий, миллионер и
испольщик.

Когда произошла Февральская революция, мне было четырнадцать лет и
учился я в пятом классе. Запомнилось мне это событие по разным обстоятель­
ствам, но в основном по разговорам, происходившим в нашем доме.
9*

132

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Не могу сказать, что отец мой был крупным политиком, но порассуждать оо
этой сложной материи он, как большинство русских интеллигентов, очень любил,
черпая факты для размышлений из газет «Раннее утро» и «Русские ведомости».
Они были очень разные. «Раннее утро» -- газета, так сказать, облегченного типа.
Не то чтобы бульварная, но с большим процентом легкомысленности, направлен­
ной на то, чтобы сделать ее как можно более «читабельной». «Русские ведо­
мости», напротив, считались органом в высшей степени серьезным.
Весьма подробно обсуждалось дома происшедшее в ночь с 16 на 17 де­
кабря 1916 года убийство Григория Распутина в доме князя Феликса Юсупова.
Здесь знаменитый «старец», чья «деятельность» дорого обошлась нашей родине,
был убит хозяином дома Феликсом Юсуповым, великим князем Дмитрием Пав­
ловичем и известным черносотенным депутатом Государственной думы помещи­
ком Пуришкевичем.
Эта история подняла большой шум. О ней много писали, а еще больше го­
ворили. Часть этих разговоров достигла и нашего дома. Помню, что разговоры
эти происходили у нас под большим секретом, а под еще большим секретом чи­
тались ходившие в списках тексты речей, произнесенных на каком-то заседании
Государственной думы какими-то депутатами. В этих разговорах особенно часто
слышались фамилии черносотенцев Пуришкевича и Маркова-второго. Но хотя в
нашем доме и пытались следить за политическими событиями, когда произошла
Февральская революция, никто в этих де iax по существу не разбирался.
Как я прореагировал на революцию? Прежде всего не пошел в гимназию.
Решил, что революция — значит, свобода, равенство и братство и учиться уже
не обязательно. Я достал большой красный бант и пришпилил его на гимназиче­
скую шинель. Около Земляного вала (сейчас этого дома уже давно нет) ютилась
маленькая табачная лавочка. Я купил десяток папирос — назывались они «Дя­
дя Костя» (по имени знаменитого артиста Варламова) — и почувствовал себя
совершенно раскрепощенным — шел по улице с красным бантом на груди и
курил.
Улицы в этот день были грязные, никто не убирал снег. У нас на СадовойЧерногрязской горел полицейский участок. Я полюбовался этим интересным
зрелищем и пошел в центр города на Воскресенскую площадь к Городской думе,
в здании которой сейчас находится Музей Ленина.
На площади перед думой кто-то говорил речь. Потом где-то недалеко стали
стрелять. Все куда-то шарахнулись. И я шарахнулся. Потом опять стало тихо,
и несколько студентов с красными повязками и старыми берданками повели двух
довольно сильно помятых городовых. Все окружающие бодро выкрикивали раз­
ные слова в адрес этих растрепанных городовых. Каждый чувствовал себя не­
множко победителем.
В эти дни отца особенно часто навещали студенты коммерческого института,
где он также преподавал. Отец всегда славился большой общительностью, сту­
денты его любили и потому не раз бывали в нашем доме. Но сейчас, испытывая
большую потребность в обмене мыслями и наблюдениями, они буквально не вы­
ходили из отцовского кабинета.
Хорошо помню одного из них. Звали его Миша. Это был настоящий сиби­
ряк — косая сажень в плечах, энергичный, темпераментный. Забыв о моем воз­
расте, Миша задал мне вопрос, волновавший его в эти дни:
— Ты большевик или меньшевик?
Естественно, что больше — это лучше, чем меньше. Я посмотрел на Мишу
и убежденно ответил:
— Большевик!
Миша обрадовался:
— Молодец! И дальше будь таким.
Последние годы войны были наполнены многочисленными трудностями.
Хозяйство страны таяло, как тонкая льдинка на солнышке Разруха и голод на­
растали с неимоверной скоростью. Многие думали, что революция сразу же при­

МОИ ПОЗЫВНЫЕ —RAEM

133

несет стране иную жизнь, но не тут-то было. Минул февраль, царь отрекся от
престола, а жизнь не только оставалась очень трудной, но, напротив, день ото
дня становилась все тяжелее.
День мой начинался рано. В пять утра меня поднимали, я шел к булочной
и становился в очередь. В кулаке — туго зажатые хлебные карточки. Разжи­
мать кулак не рекомендовалось. В случае потери карточки не возобновлялись.
Я стоял с пяти утра до открытия магазина, причем подчас безрезультатно. Ког­
да очередь подходила, иногда объявляли: хлеб кончился. Беда заключалась в
том, что на следующий день неото-варенные хлебные талоны уже были недей­
ствительны. Считалось, что раз прожил день, то и не надо.
Хлеб тех лет даже трудно назвать хлебом. Это было нечто ужасное, имено­
вавшееся «колобашками». По форме колобашки походили на нынешние десяти­
копеечные ситники. Но, естественно, муки в них было меньше всего, и потому
они напоминали ежей. Из них буквально торчал кое-как размолотый овес. Перед
употреблением такой хлеб нужно было чуть ли не брить.
И все-таки колобашки были гораздо приятнее неотоваренных талонов. На
несколько часов они кое-как заклеивали кишки. Можно было считать, что свой
паек ты получаешь не зря и вроде как бы поел хлеба. О прочих продуктах оста­
валось только вспоминать. Их добывали разными путями.
Трудности затягивались. В стране происходили большие перемены. Насту­
пило время Великой Октябрьской социалистической революции. Не хочу обма­
нывать читателя, уверяя, что уже тогда понимал ее значение. Я был еще мал, в
социальных изменениях разбирался слабо, и мой жизненный горизонт ограничи­
вался главным образом домашними хозяйственными делами, превращавшимися
подчас в подлинную борьбу за существование.
Об этой поре, о решавшихся тогда грандиозных задачах написано много
книг, хорошо известных читателю. Я же, рассказывая об этой эпохе (а это дей­
ствительно была эпоха), ограничусь лишь тем, что попало в поле моего зрения.
Мать моя устроилась на работу, уже не помню в качестве кого, в Главпрофобр — Главное управление профессионального образования.
Это учреждение находилось на Поварской (ныне улица Воровского), в са­
мом начале, по правой стороне. Проезд в Москве на трамвае был тогда бесплат­
ным. Платить не нужно, но и ехать трудно. Трамваи ходили не только набитыми
изнутри, но и обвешанными снаружи. Чтобы не опоздать на службу, спокойнее
и удобнее было передвигаться пешком. Так моя мама и делала. Каждый день от
Чистых Прудов до Поварской и обратно она ходила пешком.
Обратная дорога была особенно трудной. Мама шла с рюкзаком, в котором
несла ценный груз. Где-то во дворе Главпрофобра она ежедневно получала два
полена мокрой-премокрой осины. (Такое по тем временам удавалось далеко не
всем, а точнее, очень немногим.) Обстоятельство немаловажное, ибо, кажется,
Амундсен сказал, что человек может привыкнуть ко всему, кроме холода. Наша
квартира состояла из четырех комнат, из которых законсервировано было три,
потому что не было топлива. Посередине четвертой, в которой жила вся семья,
стояла, как алтарь доброго Бога Тепла,«буржуйка». Эта весьма популярная в
первые годы революции печка из листового железа была выполнена на самом
высоком уровне. Изнутри ее выложили кирпичом. Не в пример другим «буржуй­
кам», наша более или менее — хотя скорее менее, нежели более — держала
тепло.
Мамина осина моими стараниями превращалась в щепки, и мы немедленно
ставили их на просушку около нашей «буржуйки». Щепки подсыхали, но запах
мокрого дерева из комнаты не выветривался. Попросту все время воняло пси­
ной — эти запахи очень похожи. И тем не менее мы были благодарны и Главпрофобру, и маминой предприимчивости. Каждый вечер мы имели пусть малень­
кую, но все же возможность согреться.
Жизнь - хитрая штука. Она вкладывает свои сюжеты почище самого изоб­
ретательного романиста. Расщепляя мокрые осиновые поленья, слушая мамины

134

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

рассказы о ее новой службе, я и не подозревал, как близко находился от чело­
века, которому довелось впоследствии сыграть в моей жизни огромную роль.
Существует документ, подписанный 20 февраля 1920 года Владимиром
Ильичем Лениным. Напечатанный на бланке Совета Народных Комиссаров, с
традиционным обозначением места: «Москва, Кремль», этот документ свидетель­
ствует, что «предъявитель сего товарищ Отто Юльевич Шмидт Советом Народ­
ных Комиссаров утвержден в заседании 19 февраля с./г. заместителем Предсе­
дателя Главного комитета профессионально-технического образования со вклю­
чением по должности в состав коллегии Народного к[омиссариа]та просвещения».
Отто Юльевичу Шмидту было тогда двадцать девять лет.
В 1913 году Шмидт окончил Киевский университет по физико-математиче­
скому факультету. Его учителем был известный ученый — профессор Граве,
впоследствии почетный академик. Профессор высоко оценил способности учени­
ка и оставил его в университете. Однако очень скоро молодой человек переез­
жает в Петербург. В 1918 году он становится большевиком.
Разумеется, в те времена я не только не был знаком со Шмидтом, но, стыд­
но сознаться, даже не знал, что он является высшим маминым начальником.
Однако я не могу не сказать здесь хотя бы несколько слов о нем, о его деятель­
ности в те годы, так как этому человеку, повторяю, суждено было оказать исклю­
чительное влияние на мою жизнь. Я без преувеличения должен назвать Отто
Юльевича своим духовным отцом.
Шмидт был незаурядной личностью, и естественно, что, вступив в партию
большевиков, он привлек к себе внимание Ленина, называвшего его «задиристым
Отто Юльевичем» и посылавшего молодого коммуниста на трудные и ответ­
ственные участки: в Наркомпрод, Наркомфин, Наркомпрос. Будучи в Наркомпроде начальником управления по продуктообмену, Шмидт провел воистину ти­
таническую работу. Он руководил также налоговой работой в Наркомфине и был
одним из тех, кто готовил в 1921 году обмен денег. В Главпрофобре и Наркомпросе разрабатывал обширную программу подготовки квалифицированных спе­
циалистов, в которых так нуждалась страна.
Широкая эрудиция Шмидта, круг его интересов поражают. Я и по сей день
удивляюсь, как могли в одной личности ужиться такие многочисленные и в то
же время разнообразные интересы. Впоследствии мне много приходилось рабо­
тать вместе со Шмидтом, многому у него научиться. Читатель не раз встретится
с этим замечательным человеком на страницах моих записок. Но все вышеска­
занное прошу рассматривать только как предисловие к встрече со Шмидтом, о
которой речь впереди.
Несмотря на трудности времени, я все продолжал образование. Правда,
происходило это несколько своеобразно. Считалось, что образование я получал,
но знаний прибавлялось немного. Два года я ходил в единую трудовую школу.
Она располагалась совсем близко от дома, в Мало-Харитоньевском переулке, в
здании бывшего епархиального училища. В старое время там учились поповские
дочки. После революции они разбежались, а поскольку природа не терпит пусто­
ты, в этом здании была организована единая трудовая школа.
Я был крепким, рослым пареньком, и мне доверили весьма важное дело —
доставку супа. Каждый день к 12 часам я должен был привезти в огромных би­
донах суп. Нельзя сказать, что он представлял собой высокое произведение ку­
линарного искусства. Те, кто читал роман В. Каверина «Два капитана», вероят­
но, помнят повара, произносившего при пробе одно из двух слов: «отрава» (это
означало, что есть можно) и «могила» (значит, суп надо вылить). Хотя по терми­
нологии каверинского повара наш суп был явной отравой, носил он несколько
иное название. Суп именовался «карие глазки» и представлял собой мутную воду
со скромны-м числом крупинок пшена. В подтверждение поговорки о том, что в
мутной воде хорошо ловить рыбку, счастливцы нет-нет да выуживали из супа
голову воблы. В честь этих рыбьих голов, редких, как золотые самородки, и
получил наш суп свое поэтическое название.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

135

Ни о какой учебе, конечно, не было речи. Не было ни экзаменов, ни бумаги,
ни карандашей. Но «карие глазки» влекли нас, как магнит, и два года мы акку­
ратно посещали школу.
Голодные и трудные годы, когда большая часть времени и энергии уходила
на поиски пропитания, запомнились мне на всю жизнь. Наше бытие во многом
определялось датами выдачи пайков и тем, что в эти пайки включалось. Помню,
как однажды в Главпрофобр привезли огромную бочку, наполненную тертой
свеклой, и стали раздавать эту свеклу сотрудникам. Большей мерзости я в своей
жизни никогда не ел. Но даже из этого натертого месива мы что-то пытались де­
лать. И шпарили, и жарили, и варили, хотя от наших стараний свекла не стала
более съедобной.
Однажды мать послала меня на Мясницкую, где в одном подвале давали по
полмешка картошки. Ее давали потому, что уже наступил март, картошка от­
таяла и наполовину сгнила. Домой я пришел насквозь промокший. Даже после
того, как я привел в порядок верхнюю одежду, пятно на память об этой картош­
ке так и осталось на моем пальто.
Всей семьей терли картошку, отмучивали ее в воде, добывая чистую хоро­
шую картофельную муку...
Чтобы рассказать о следующем периоде моей деятельности, придется сна­
чала сделать небольшое отступление.
Еще до революции, занимаясь в гимназии, я состоял в отряде бойскаутов.
Как известно, бойскауты — буржуазная детская организация, но руководитель
нашего отряда, бухгалтер Бессонов, был славным человеком. Он искренне хотел
как-то по-хорошему занять мальчишек.
Отряд состоял из нескольких патрулей. Каждый патруль назывался именем
какого-нибудь зверя или птицы. Всем, кто входил в него, полагалось уметь под­
ражать крику этого зверя. Патрули давали ребятам какую-либо полезную специ­
альность — фотографа, сигнальщика, телеграфиста, художника и т. д. Закончив
обучение, нужно было выдержать соответствующие экзамены. Только после это­
го скаут получал право носить на левом рукаве нашивку, подтверждавшую, что
он специалист в такой-то области. Программа скаутов предусматривала и разные
физические занятия. Одним словом, все было организовано очень хорошо.
Так обстояло дело до революции. Казалось бы, после революции про отряд
бойскаутов можно было бы только вспоминать. Однако благодаря энергии наше­
го командира отряд не только продолжал существовать, но и делал полезное для
народа дело.
Командир наш выглядел бравым парнем. Он поражал своей изумительной
собранностью и подтянутостью. Всегда идеально выбрит (он был на три года
старше меня), всегда в начищенных ботинках, в гимнастерке без единой скла­
дочки — одним словом, непререкаемый авторитет для любого бойскаута.
Недавно, производя археологические раскопки в культурном слое собствен­
ной квартиры, образующемся, как учит археология, около любого человеческого
жилища, я обнаружил маленькую и очень постаревшую фотографию. На ней
изображено трое — два рядовых бойскаута (один из них я) и наш командир.
И если мы, рядовые, в каких-то застиранных гимнастерках, то командир — во
френче, в белой рубашке и аккуратно завязанном галстуке. Собранность, прису­
щая ему всю жизнь, так и сквозит с этой плохонькой любительской фотокар­
точки.
Дисциплину он держал великолепно, никогда не прибегая к приказам и
окрикам. Все делалось спокойно, но внушительно/ хотя, в общем, он держался с
нами, сопляками, весьма демократично.
Впоследствии жизнь не раз сталкивала меня с этим человеком — Владими­
ром Адольфовичем Шнейдеровым. Он плавал на «Сибирякове», где я был ра­
дистом. Сегодня он народный артист РСФСР, известный кинорежиссер, прези­
дент клуба кинопутешественников — одной из лучших передач советского теле­

136

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

видения. По старой памяти приглашает он участвовать в некоторых передачах
этого клуба и меня.
Так вот, именно Володя Шнейдеров с его блестящими организационными
способностями устроил так, что нашему отряду в Московском военном округе
доверили всю внутригородскую связь.
В общем-то, мы были самыми обыкновенными курьерами, каких немало
можно встретить в разных учреждениях и сегодня. И сегодня многие школьники
старших классов, студенты вечерних техникумов и институтов совмещают учебу
с курьерскими обязанностями. Однако наша банальная по существу служба была
обставлена невероятно романтично. Мы получили маленькие французские само­
каты «пежо», которые при необходимости можно было сложить и нести за спи­
ной в ранце. Выдали нам и оружие — японские карабины. Правда, патроны
были спрятаны от нас за семью замками и карабины мы получили незаряженны­
ми, но все выглядело очень эффектно — развозили мы почту на французских
самокатах с японскими карабинами за плечами. Мы страшно гордились и техМ и
другихм (ведь то, что карабины не заряжены, никто, кроме нас, не знал) и счита­
ли себя маленьким военным подразделением. Тем более что ходили мы в военной
форме.
Правда, в этохм военном великолепии были и свои неудобства. К солдат­
ским ботинкам, которые мы носили, полагались обмотки, не раз служившие
источником мелких неприятностей. Трехметровые черные змеи обмоток отлича­
лись одним довольно-таки постоянным неудобством — они разматывались в са­
мых неподходящих местах. Особенно это было неудобно, когда обмотки разма­
тывались на самокате. Они немедленно попадали под велосипедную цепь, и
нужно было как-то элеганто соскочить, чтобы не грохнуться тут же на улице,
под копыта какого-нибудь ломовика.
Летом наш отряд разбивал свой лагерь в Сокольниках. Здесь мы проводили
военные игры. Нам выдавали холостые патроны, и в ночной тишине мы время
от времени пугали окрестных дачников бешеной пальбой. Стреляли мы холосты­
ми, но дачники все равно побаивались наших военных упражнений. Кончилось
все тем, что после многочисленных жалоб наши военные игры были запрещены.
Из скаутского отряда я скоро выбыл по причине неожиданного и, естест­
венно, не очень приятного знакомства с Уголовным кодексом. Дело было так.
Не помню у кого, я то ли купил, то ли выменял настоящий наган, который для
меня, как для любого мальчишки, представлялся пределом человеческих мечта­
ний. Однако долго у меня этот наган не задержался. В результате какого-то
сложного обмена он попал в руки если не настоящего, то безусловно начинающе­
го бандита. Подозрительный молодой человек был другом моего приятеля по
бойскаутскому отряду.
У этих двух бойких молодых людей возникла бесхитростная, как теперь го­
ворят, «задумка» — они решили ограбить склад писчебумажных принадлежно­
стей. Нацепив фальшивые усы, покупатель моего нагана засунул его в один
карман, связку отмычек и карманный фонарь — в другой, за пояс заткнул писто­
лет «монте-кристо». В таком полуковбойском-полугангстерском обличье он на­
правился к складу, где был быстренько задержан.
Следствие проводилось весьма решительно. Особенно интересовало сле­
дователей оружие. И разумеется, не столь трещотка «монте-кристо», сколь бое­
вой револьвер.
— Где купил наган?
Незадачливый налетчик показал на своего приятеля, а тот без задержек
переадресовал следователей в мою квартиру. По этой коротенькой цепочке до
меня добрались очень быстро.
В тот же вечер, к ужасу моих родителей, к нам пожаловали с обыском.
Другого оружия агент уголовного розыска и дворник не нашли, но зато им уда­
лось обнаружить кучу стреляных гильз и несколько целехоньких боевых натро­
нов. Но все это было бы полбеды, если бы не усы. Эти рыжие усы уже давно

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

137

валялись в нашем доме, купленные моим отцом для забавы. Обычная карнаваль­
ная игрушка — усы на проволочке. Стоило воткнуть эту проволочку в ноздри —
и ты сразу же становишься усачом. Беда заключалась в том, что в таких же
усах незадачливый бандит пошел на свою «операцию». Вот почему, обнаружив
усы и в нашей квартире, следствие сразу же увидело в этом факте весьма мно­
гозначительную связь. Забрали усы, патроны, а вместе с ними заодно забрали и
меня.
Повели меня в милицию. Поспал я на каком-то дощатом топчане, а на сле­
дующее утро в сопровождении милиционера меня отвели на Рождественский
бульвар, в дом 15. Это красивый старинный дом. Всякий раз, когда я теперь про­
езжаю мимо него на трамвае, я вспоминаю эту историю. Вторую ночь я провел
уже здесь, а затем попал в Дом предварительного заключения уголовного розыс­
ка, находившийся тогда сразу за Центральным рынком, на Цветном бульваре.
В новой камере было обширное общество — человек пятьдесят—шестьдесят.
Самая разнообразная публика. И мужчины и женщины. Если нужно было пойти
в уборную, то полагалось стать к дверям и дождаться, пока наберется еще пятьшесть страдальцев. Только тогда нас под охраной вели в туалет. Ну, точь-в-точь,
как водили Швейка, когда жандармский вахмистр принял его за русского
шпиона.
Обстановка в камере была спартанская. Спали на полу. Никаких подушек не
полагалось. Тюремная камера не дворец. Подушки выглядели бы в ней явным
излишеством. В этой же камере я научился делать стаканы из бутылок. Делался
такой стакан обычно втроем. Двое, взяв обыкновенную веревку, как бы пилили
этой веревкой бутылку. В полном соответствии с законами физики то место бу­
тылки, по которому терла веревка, нагревалось, а на горячее стекло третий ка­
пал холодной водой. Бутылка тотчас же распадалась на две части.
Потом меня перевели в другую камеру, где было уже человек пять-шесть.
Там меня разыскали родственники. И, о радость, мне принесли в камеру пере­
дачу. Увы, радость длилась даже не минуты, а лишь секунды. Кто-то наподдал
по моей посылке. Она разлетелась во все стороны. На мою долю осталась лишь
картонная коробка, в которую эта посылка была упакована.
А тем временем не торопясь, обстоятельно следствие продвигалось вперед
положенной ему дорогой. Первый вопрос, который мне задал следователь:
— Сколько было приводов?
Я знал, что приводы есть в динамо-машине, к станкам, но про уголовные
приводы услышал впервые, немедленно задав глупый вопрос:
— А что это такое?
Мне посоветовали не прикидываться. Мол, ничего тебе не поможет. Следо­
ватель долго расспрашивал меня: откуда, как и почему. Я все рассказал по-чест­
ному, и он, памятуя о том, что мне еще не было шестнадцати лет, передал мою
персону в комиссию по делам несовершеннолетних преступников.
Очень благообразный старый человек, совершенно белый, в длиннополом
сюртуке, долго стыдил меня. По тому, как профессионально он это делал, я при­
шел к заключению, что старик из бывших преподавателей. Затем он вызвал
моего отца. Эти два работника воспитания быстро нашли общий язык, и я был
выпущен на поруки, просидев около трех недель, но без судимости, что впослед­
ствии облегчало заполнение разного рода анкет.
Для всякого другого такая порция холодного душа была бы, наверное, более
чем достаточной. Но мной владела неизъяснимая тяга к оружию. Тяга эта была
столь сильна, что я чуть-чуть не совершил другой, прямо скажем, куда более
опасной глупости.
На Тверской улице (ныне улица Горького) напротив Алексеевской глазной
больницы, на углу переулка, который теперь перекрыт пропилеями гостиницы
«Минск», стоял одноэтажный дом. У входа огромная черная вывеска с яркими
белыми буквами: «Клуб анархистов-интернационалистов».
Личности, обвешанные самыми разными бомбами и револьверами, и демон­

138

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

страции под черным флагом с надписью «Анархия
мать порядка», с черепом
и скрещенными костями будоражили мое воображение. К тому же я был глубо
ко убежден, что, запишись я в этот клуб, никто не посмотрит, что мне нет шест­
надцати лет и хоть плохонький револьвер, но получу.
К счастью, этого не случилось. Вспоминая эту историю, я часто думаю, что,
наверное, есть все же бог пьяных и дураков. Он явился ко мне в строгом образе
моего отца. Высмеян я был столь жестоко, что порядок на всю жизнь победил
анархию и нездоровый интерес к оружию был начисто утрачен.
Порцию нравоучений я схлопотал солидную И, произнося очень правильные
слова, родители не раз напирали на мое церковное совершеннолетие, на то, что
я уже взрослый человек. Да, действительно, в том же 1918 году я прошел обряд
конфирмации и с точки зрения лютеранской религии стал совершеннолетним,
хотя, честно говоря, не очень-то знал и знаю, какие догмы защищал генерал этой
церкви Мартин Лютер.
Латинское слово «конфирмация» означает утверждение молодого человека
как христианина. Для того, чтобы пройти этот обряд, надо ходить в церковь и
изучать катехизис, где сформулированы основные десять заповедей христиан­
ства. Ходил на эти краткосрочные курсы по изучению катехизиса й я.
Мать моя ужасно сокрушалась — на конфирмацию полагалось пойти во
всем новом. Ну где уж тут новое! И все же мама постаралась и одну новую
вещь нашла. Где-то в семейных закромах удалось обнаружить пару совершенно
новых, ни разу не надеванных носков.
В ободранном костюме, стоптанных ботинках, но в новых носках я пошел в
Старосадский переулок, в церковь святого Петра и Павла, представляться госпо­
ду богу. В дальнейшем, как большинство московских церквей, она превратилась
в цивильное учреждение. Сначала в ее здании размещалось кино «Арктика», за­
тем мастерская безочкового стереоскопического кино изобретателя Иванова.
Сейчас там фабрика «Диафильм».
Все было как полагается. Играл орган. Вместе с группой конфирмантов я
шел по центральному проходу к невысокому барьеру, перед которым, став на
колени, мы должны были вкусить жидкого кагора, символизировавшего кровь
Христову, и закусить маленькой облаткой, похожей на аспириновую,— символ
тела Христова.
Девушки были в белых платьях. Молодые люди в черных костюмах, а я в
новых носках. Это было очень элегантно.
Так я стал христианином. И замечу, что это высокое звание меня до сих
пор не очень обременяет.
* * *

Вскоре после того, как меня выпустили из уголовного розыска и отдали отцу
на поруки, со всей остротой встала проблема работы. Надо было куда-то при­
страиваться. Этим делом занялся мой зять, вернее будущий зять, так как тогда
он был еще только женихом моей сестры. Эрнст Тиммс был симпатичный па­
рень. Латыш по национальности, он служил в латышских частях, так много сде­
лавших для революции. Был демобилизован в связи с открытой формой туберку­
леза.
Каким-то образом мой зятек узнал, что требуются сопровождающие для
поездов, которые расходились по разным городам нашей страны с посылками
пресловутой американской ассоциации помощи голодающим — «АРА».
Мой зятек привел меня на Большую Никитскую в дом, где сейчас находится
турецкое посольство. Оба мы были в явно ободранном состоянии и, вероятно, не
вызывали своим видом большого доверия. С нами беседовал какой-то америка­
нец, словно сошедший с картинки. В спортивном костюме, брюки гольф. Выбри­
тый, чистый, надушенный. А мы, обветшавшие, выглядели рядом с ним людьми
другого мира. Контакта не получилось В сопровождающие продовольственных
поездов нас не взяли, и мы пошли в мешочники.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ —RAEM

139

Надо заметить, что в те годы мешочники были чуть ли не сословием. Не
могу сказать, что они составляли лучшую часть человечества, но обстоятельства
сложились так, что к этой части примкнули и мы с мужем моей сестры. С ним-то
я и отправился в вояж по хлебным местам России.
Дома собрали все, что только можно было обменять. Какие-то початые ка­
тушки ниток. Какой-то огрызок мыда. Какие-то старые пиджаки. Более или ме­
нее нерастрепанные полотенца. В общем, вполне нищенский скарб, с которым мы
и поехали.
Существовали тогда поезда, называвшиеся почему-то «Максим». Огромный
состав товарных вагонов. Внутри вагона — никаких досок, никаких лавок, ниче­
го. Набивалась туда самая разношерстная публика. Поезд шел без расписания.
И куда он полз, тоже не было точно известно. Так, более или менее соображали,
в каком направлении, и все. Мы с мужем моей сестры тоже понимали, что дви­
жемся куда-то на восток.
Когда наш «Максим» отъехал от Москвы, на станциях стали появляться
продукты, о которых мы забыли не только каковы они на вкус, но и как выгля­
дят. Это было сырое молоко, топленое молоко и огурцы. Я напился вдоволь мо­
лока, нажрался огурцов. Последствия оказались самыми неприятными.
С большим трудом я дожидался остановки поезда. Едва раздавался скрип
тормозов и знакомый толчок, первой заботой было выскочить из вагона и стре­
мительно забраться под этот же вагон.
Однажды поезд остановился перед светофором на высокой песчаной насыпи.
Я нырнул под вагон. Но паровоз тут же свистнул, и состав тронулся. Перепу­
ганный, я едва выскочил из-под колес. Ноги скользили, уходили вместе с песком.
Сердобольные люди протягивали руки, но ухватиться за них было трудно: вопервых, достаточно высоко, во-вторых, я мог протянуть только одну руку, так
как другой поддерживал уже расстегнутые штаны. Но с одной рукой ничего не
выходило, а поезд начал набирать ход. Тогда, плюнув на стыд, я протянул обе
руки. Штаны мгновенно свалились, но меня втащили в вагон, где я довольно
долго был мишенью для острот, не доставлявших почему-то мне особого удо­
вольствия.
На остановках наш поезд стоял обычно далеко от станции, на подъездных
путях, и ожидал возможности проскочить дальше. Ехали в нем какие-то бабушки,
торопившиеся неизвестно куда и неизвестно зачем. Но в основном они тоже были
мешочницы.
И старые и молодые, просыпаясь ночью, спрашивали:
— Чего стоим?
— Паровоз меняют!
— А на что меняют?
«На что меняют» было тогда главным вопросом.
Так мы доехали до Симбирска, перевалили Волгу. Куда-то в сторону Бу­
гульмы мы добрались уже в пустом товарном составе, пересев на него в Сим­
бирске. И не то чтобы подчиняясь интуиции, а просто так — остановились, вы­
лезли и пошли. Протопав километров восемь или десять, попали в татарскую
деревню.
Кое-как объяснившись, стали разбираться, чья же это территория, кто тут
командует? Нам объяснили, что деревня на ничьей земле и пока тут никто не
командует.
— В эту сторону,— махнули на восток рукой,— белые, а в противополож­
ную как будто бы красные.
Мы зашли в дом. Половину комнаты занимали полати. На них лежали одея­
ла. Полати были одновременно и столом и постелью. Еда происходила тут же,
для этого только надо было сесть по-турецки, подвернуть ноги калачиком. По­
пали мы к хорошим людям. На полатях появился эмалированный таз с дымящей­
ся отварной кониной. Можно себе представить, как мы наелись! Тут же за­
легли спать.

140

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Наутро, наменяв, кажется, два пуда муки, подсолнухов, четверть мешка го­
роха, мы пошли обратно. Проникнув в какой-то товарный состав, добрались до
Симбирска, а оттуда уже и до Москвы.
Я был рад, что вернулся домой. Мешочничать мне не понравилось, но
проблема поисков хлеба была отнюдь не снята с повестки дня. Нужно было ду­
мать о заработке. Отец начал болеть и не работал. Основным кормильцем семьи
стал я.
Я поступил помощником электромонтера в инженерное управление. Это ин­
женерное управление ведало всеми казармами. Моим объектом стала казарма
войск внутренней охраны на Покровке (теперь этого дома на улице Чернышев­
ского уже нет). Я занимался там поддержанием электропроводки в нужном по­
рядке и считался вольнонаемным красноармейцем. Как таковому, мне был поло­
жен красноармейский паек.
Я приносил домой полкотелка разваренной пшеницы. В маленьком фунти­
ке — две или три чайных ложки сахарного песка. Иногда давали даже мороже­
ную конину. Тогда дома наступал настоящий праздник.
Отец мой был очень общительным. Даже в самые трудные годы его неиз­
менно навещали друзья. Шагая в ногу с временем, гости приходили со своим
харчем. Один принесет несколько лепешек сахарина. Другой — какие-то изуми­
тельные оладьи из картофельной шелухи, и все начинают спрашивать рецепт
приготовления. Один раз у нас был даже винегрет. Где-то достали кормовую
свеклу. Свекла с кониной была лакомством.
Вскоре я переменил работу, что немало способствовало расширению моего
технического диапазона. Один из знакомых моего огца имел на углу Солянки
малюсенькую ремонтную мастерскую. Там чинили мясорубки, примусы, ка­
стрюльки, детские коляски. Так я стал подручным механика и еще ближе приоб­
щился к технике.
Техника, с которой я имел дело, отвечала потребности эпохи. Это были же­
лезные печурки всевозможных фасонов и стилей. Наша мастерская, маленькая,
полутемная, заполненная запахом бензина и керосина, равно как и шумом паяль­
ной лампы, выглядела, если хотите, своеобразным символом времени. На Урал­
машзавод она вроде бы не была похожа ни с какой стороны. Но, несмотря на
это, не воздать ей дани уважения, не найти место на какой-либо полочке истории,
просто невозможно.
После разрухи первой мировой войны страна напоминала человека, одетого
в лохмотья. Все обветшало и износилось. Заводы и фабрики работали сначала
на войну с Германией, затем на оборону молодой республики. Никто не занимал­
ся техникой быта, не до этого тогда было. Но ведь сотни тысяч, даже миллионы
людей ежедневно хотели одеваться, обучаться, варить завтрак, обед и ужин. Вот
почему не чинить, не паять кастрюли было просто невозможно. Вот почему в те
годы мастерских, подобных нашей, было очень много. Они ютились, как поганки,
в самых неожиданных местах — в пустующих магазинах, подъездах, подворот­
нях...
Мой хозяин, хороший, славный человек, был жертвой тогдашнего всеобщего
интереса к печкам. Для него, как, впрочем, и для многих, любимой темой разго­
воров было обсуждение той или иной буржуечно-отопительной системы. Охот­
ничьи рассказы о том, как мало топлива берет та или иная «буржуйка», достав­
ляли ему неизменное наслаждение Для этого человека печка-«буржуйка» засло­
нила все на свете. И он спел свою лебединую песню, создав настоящий шедевр
Каркас его «буржуйки», сделанный из железа, был начинен кирпичами. Печка
имела настоящую духовку, водогрейную коробку и была даже облицована ка­
фельными плитами. Паломничество друзей и знакомых к этому домашнему ком­
байну, элегантному, как английский лорд, наполняло сердце моего хозяина не­
изъяснимой радостью.
В глазах моих родителей человек, создавший столь совершенную печь, вы­
глядел по меньшей мере Джемсом Уаттом или Фултоном. Они не сомневались,

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

141

что главные двери в обширный мир техники лежат для меня, конечно, через ма­
стерскую их приятеля, которая почиталась в нашем доме как храм современной
техники.
Наша мастерская ютилась в крошечном помещении. Раньше в нем была
лавчонка. Входная дверь, витрина, прилавок внутри мастерской и полки по сте­
нам были покрыты обильным слоем копоти от примусов и керосинок, проходив­
ших через наши руки. Дом, в котором мы помещались, от старости врос в
землю. Но по тем временам наша мастерская была гигантской — ведь, кроме
хозяина, имелась еще одна пара рабочих рук, принадлежавших мне.
Я был одновременно рабочим, миллионером и испольщиком, как называли
крестьян, обрабатывавших участок за половину урожая. Рабочим потому, что де­
лал работу. Миллионером, так как расплата шла на миллионы. Испольщиком,
ибо половину этих миллионов отдавал хозяину.
Миллионов было тогда много, и ходили они на уровне современных пятаков.
Прожжешь головку примуса — заказчик выкладывает шесть миллионов. Поло­
вину из них, как положено, отдаешь хозяину. Три миллиона заработал. Об этих
миллионах в нашей литературе написано немало. Но, чтобы заземлить представ­
ление об их возможностях, расскажу, как котировались они на Сухаревке, кото­
рая, без преувеличения, была тогда главным московским универмагом.
Носил я свои миллионы исключительно в продовольственный отдел этого
универмага, а распорядиться ими можно было в разных вариантах, но на одном и
том же уровне. За миллион можно было купить шесть картофельных лепешек,
поджаренных на каком-нибудь машинном масле. Выглядели они в высшей сте­
пени аппетитно,— подрумяненные, завлекательные. Пахли ароматно. На вкус,
правда, похуже, но есть все же было можно. Миллион платили за полдесятка
ирисок, которые почему-то назывались кромскими. Есть такой город Кромы, на­
верное, оттуда их и доставляли на Сухаревку.
В общем, покупательная стоимость миллиона была довольна ограниченна.
И когда мне уж очень хотелось полакомиться, то действовал я весьма осмотри­
тельно, так как позволить себе мог очень немного. А соблазнов было предоста­
точно. Торговала Сухаревка, подманивая покупателя, всем, чем могла. Торговка
жидкой пшенной кашей держала ее в ведре, под которым стоял примус. Она со­
блазняла ароматом. Продавец какого-то подозрительного коричневого напитка
больше надеялся на завлекательные слова. Он кричал:
— А вот настоящая горячая какава на натуральном сахарине!
Нетрудно догадаться, что миллионы расходились быстрее, чем приходили.
Отсюда наша непритязательность в выборе заказчиков. Мы точили ножи мясо­
рубок. Вставляли днища в проржавевшие керосинки «Грец». Латали кастрюли.
Подбирали ключи. Лихо превращали хорошие замки в плохие, так как подходя­
щих болванок для ключей не было. Точили и правили бритвы, в связи с чем
руки мои до локтей были прекрасно выбриты. Ведь прежде чем вернуть бритву
клиенту, ее надо было как следует испробовать.
Нам не приносили в ремонт паровозов, но я не сомневался, что если бы и
нашелся клиент с такой машинкой, мой хозяин не отказался бы. Паровоз так
паровоз. Конечно, для его ремонта необходимо депо, но что делать, когда жизнь
подсказывает иное.
Гул моторов не заполнял нашу мастерскую. Приводные ремни, масленно
поблескивая, не шуршали в ее стенах. Все это объясняется лишь тем, что ни
моторов, ни ремней у нас не было. Техническим потолком был точильный камень
с ножным приводом от сломанной зингеровской швейной машинки.
Клиенты наши жили рядом. Это были главным образом женщины из сосед­
них домов, смотревшие на нас как на волшебников, когда мы врачевали ту рух­
лядь, которую они нам притаскивали. Кое-что из этой рухляди я помню даже
теперь, спустя почти полвека. Не забуду одну чадолюбивую мамашу, появляв­
шуюся каждые три дня с детской коляской, плававшей, вероятно, еще в Ноевом
ковчеге. Заказ всегда был неизменным: сделать новые спицы и новую нарезку

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

142

колесных втулок. Металл был плохой. Резьба не держалась. Заказу этому, каза­
лось, не было конца, как и многословным жалобам на низкое качество ремонта,
на которые хозяйка коляски, прямо скажем, не скупилась.
И все же формула «клиент всегда прав» торжествовала в нашем заведении,
как в лучших предприятиях Европы и Америки. Хозяин был общительным чело­
веком, обладавшим к тому же завидным терпением. Он внимательно выслуши­
вал клиентов, которые, не щадя времени и красок, многословно повествовали о
потрясающих подробностях и обстоятельствах, при которых затерялся ключ от
дверей или прохудилась кастрюля.
Радостно и приветливо встречал он и нашу вторую постоянную клиентку.
Старушка всегда приходила с одной и той же кастрюлей, в которой варила кашу.
Никакие уговоры, никакие самые популярные объяснения того, что в запаянной
кастрюле можно кипятить воду, варить суп, но ни при каких обстоятельствах
нельзя варить кашу, не помогали. Старушка посещала нас аккуратно через два
дня на третий.
Каждый маленький хозяин всегда мечтает о фантастически большом заказе.
И вот мы однажды этот заказ получили. Нам предложили сделать проводку в
церкви на Воронцовом поле.
Нарушая все божеские законы, мы по воскресеньям, с кувалдами и метал­
лическими клиньями в руках, пробивали полутораметровые старинные стены, из­
рыгая потоки хулы по поводу хорошего качества строительных работ, выполнен­
ных несколько сот лет назад. Церковь была большая и нетопленная. Но, штурмуя
ее почти крепостные стены, мы согревались довольно быстро.
Однажды, поставив огромной высоты раздвижную лестницу, я под потолком
занимался проводкой, протягивая шнур к большой центральной люстре. Я от­
лично понимал, что падать с такой высоты не рекомендуется. Однако лестница
внезапно поехала, а затем и грохнулась. Послышался мелодичный звон посыпав­
шихся хрустальных подвесок. Выбирая между хрусталем и жизнью, я предпо­
чел последнюю и водрузился на люстре.
И мной были в горячке сказаны не те слова, которые бывают угодны богу.
И заказчики наши остались от этого не в восторге. Только святые угодники, на­
писанные на стенах, молча внимали неуместным в храме мирским разговорам.
Так продолжалось изо дня в день. Менялись кастрюли, бритвы, керосинки,
а глубокого вторжения в мир техники, на которое рассчитывали мои родители,
явно не последовало. Каждый день я топал по Покровскому бульвару, украшен­
ному зеленым металлическим писсуаром, который помнят московские старожи­
лы. (Несколько лет назад мы увидели такое же сооружение в кинофильме «Скан­
дал в Клошмерле».) Затем мой путь шел по Подколокольному переулку, мимо
Хитрова рынка.
Знаменитая московская клоака доживала свои последние годы. И все же не
в диковинку были типы самого мрачного свойства, провожавшие тебя недобрым
взглядом. Но вскоре эта дорога для меня кончилась. Тропа, вымощенная прого­
ревшими примусами, горелками и детскими колясками, показалась мне чересчур
тернистой, и, отчаявшись пробиться к успеху, я повернул свой жизненный путь
совсем в другую сторону.
У ВОРОТ В МИР РАДИО
Заманчивое объявление. Шуховская радиобашня. Курсы на Гороховской
улице. Первый ученик и первый провал. Громкоговорители на площадях
Москвы. Солист дядя Миша. И а автомобиле в погоню за радиоволнами.
Нэповская Москва. Траурные дни. Новости из эфира. Червонцы и пол­
тинники. Метрическая система.

Обстоятельством, заставившим меня совершить весьма крутой жизненный
поворот, стало объявление, призывавшее поступить на курсы радиотелегра­
фистов. Однажды в 1921 году, возвращаясь из мастерской, я обнаружил его на

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

143

стене. Наверное, в этот момент я более всего походил на героя толстов­
ской «Аэлиты» красноармейца Гусева, собравшегося по объявлению лететь на
Марс.
Мои представления о радиотёхнике (немногим большие, чем у Гусева о
межпланетных путешествиях) ограничивались главным образом несколькими
страницами из физики Краевича, классического курса русских дореволюционных
средних учебных заведений. И о Попове, и о Маркони, и о Герце я знал ничуть
не больше, чем о Ньютоне или Галилее, поминавшихся в этой пухлой и, к слову
сказать, совсем не плохо написанной книге.
Я долго читал и перечитывал объявление. Мимо шли люди. Никого, кроме
меня, этот листок не привлек, а я стоял и думал. К тому времени мне чертовски
надоело чинить кастрюли. Загадочный мир радиоволн, да в придачу еще усилен­
ное питание для тех, кто в этот мир проникнет,— все это было совсем не плохим
вариантом дальнейшего жизненного устройства.
Но все же, чтобы быть честным, замечу: кроме усиленного питания, сыграв­
шего не последнюю роль в принятом решении, желание войти в мир радио подо­
гревалось и некоторыми другими причинами. Одна из них — строительство в
1920 году на Шаболовке знаменитой шуховской радиомачты, вскоре ставшей
символом нашей отечественной радиосвязи.
В те времена Москва почти ничего не строила, а скорее даже разрушала —
в «буржуйках» сгорали остатки заборов. А тут вдруг стройка, да еще такая необыч­
ная. Из запасов военного ведомства строители башни получили десять тысяч пу­
дов железа. Башня росла как своеобразный призрак — высокая, бесплотная,
прозрачная и очень таинственная. Эта таинственность была многообещающей —
ведь если страна позволила себе роскошь строить, значит речь идет о деле боль­
шой важности. Отсюда и ореол романтики, которым была в моих глазах окруже­
на башня.
Про шуховскую башню было тогда много разговоров, казавшихся просто
фантастическими. А вот откуда взялись радиокурсы, это стало известно мне уже
позднее. Возникновение этих курсов тесно связано с огромным интересом к ра­
дио Владимира Ильича Ленина.
Не буду повторять широко известных сведений о том, как В. И. Ленин поль­
зовался радиотелеграфом, как ценил радио. Ограничусь лишь напоминанием:
после переезда Советского правительства в Москву, Ходынская радиостанция
приняла первую радиограмму, адресованную Владимиру Ильичу. Радиостанцию
из военного ведомства передали в Наркомпочтель. Радио стало средством граж­
данской связи.
И вот для гражданской связи, дела очень важного, понадобились люди.
Профсоюз радиоспециалистов объединял тогда всего 2500 человек. Не приходит­
ся доказывать, что этого было мало. Так возникли организованные этим профсо­
юзом радиокурсы, зов которых я прочитал на листке объявления.
Семейный совет заседал недолго. Взвесив все за и против, дружно решили,
что хуже не будет. С родительским благословением я и направился на Горохов­
скую улицу, 16, ныне улицу Казакова, и не подозревая, что вхожу в тот мир
сигналов, который на всю жизнь станет моим миром.
Без особых формальностей меня записали в число слушателей. Народ со­
брался разный. Кроме таких же недоучившихся гимназистов, оказались и люди
бывалые — инвалиды, участники мировой и гражданской войн. Занимались доб­
росовестно. Времени терять зря не хотели ни слушатели, ни педагоги, а так как
радиосвязь была еще молода, то сама собой по ходу занятий перед нами откры­
валась история того дела, которому предстояло служить.
Эту историю демонстрировала прежде всего наша аппаратура — громоздкие,
в высшей степени нескладные ящики, при помощи которых и происходил про­
цесс обучения. Передняя эбонитовая панель такого приемника имела толщину
около двух пальцев. Под эбонит были загнаны огромные медные или латунные
контакты. Для настройки приемника приходилось поворачивать ручки. Было это

144

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

явно не дамским делом, требуя изрядной физической силы. Потому-то в радисты,
как мы тогда шутили, брали только настоящих мужчин.
На приемниках, с которыми занимались, четко читалась надпись: РОБТиТ —
«Российское общество беспроволочных телеграфов и телефонов». Название было
забавное, если учесть, что радиотелеграф в то время уже существовал, а вот
радиотелефона не было и в помине.
В освещении истории русской радиотехники есть свои пики и провалы.
Очень подробно освещено возникновение радио, история взаимоотношений Попо­
ва и Маркони. Потом почти на четверть века — разрыв, до появления Нижего­
родской радиолаборатории, детища молодой советской власти. Чтобы читатель
получил хотя бы самую краткую картину событий, отделявших Нижегородскую
лабораторию от Попова, хочется представить ему русскую радиопромышленность,
изделия которой стояли на столах наших учебных аудиторий.
Настоящей радиопромышленности царская Россия не имела. Правда, исто­
рики насчитали восемь предприятий в Петрограде и пять в Москве, но каждое из
них по мощности не превосходило среднюю мастерскую и заводом при всем же­
лании даже тогда быть названо не могло.
РОБТиТ, чья аппаратура занимала почетное место на наших столах, возник
по инициативе инженера С. М. Айзенштейна в 1907 году, но русским это обще­
ство было лишь первые два года. Потом большую часть акций приобрел Маркони.
Немалую роль играли в руководстве РОБТиТом англичане.
Вообще картина производства была чрезвычайно пестра. В нашей дорево­
люционной радиопромышленности, представлявшей, естественно, отрасль военной
промышленности, действовала даже фирма «Телефункен», принадлежавшая кайзе­
ровской Германии, врагу России в первой мировой войне. И все же, несмотря на
это, становление русской радиопромышленности позволило сделать первые шаги
таким выдающимся инженерам и ученым, как Н. Д. Папалекси, Л. И. Мандель­
штам, М. В. Шулейкин, А. Ф. Шорин, В. П. Вологдин и многие, многие другие.
Эти люди вошли в историю отечественной радиотехнйки. Их имена, имею­
щие мировую известность, в годы моей учебы мы произносили с почтением. Все
они, несмотря на тяжелую обстановку, двигали и развивали нашу радиотехнику.
На наших занятиях многие преподаватели ссылались на их авторитет, хотя тогда
они еще не успели стать авторами многочисленных толстых книг.
Первое практическое использование открытия А. С. Попова — снятие сев­
шего на камни броненосца «Генерал-адмирал Апраксин». Поборником беспрово­
лочной радиосвязи стал и знаменитый адмирал С. О. Макаров, чье имя нераз­
рывно связано и с полярными исследованиями Все это немало способствовало
тому, что эпоха разношерстных радиокомпаний, пытавшихся взять в свои руки
снабжение России радиотехническими средствами, закончилась созданием круп­
нейшего по тем временам учреждения — «Радиотелеграфного депо» морского
ведомства, предтечи «Радиотелеграфного завода» морского ведомства. А завод
этот сделал очень многое для освобождения страны от иностранной радиозависи­
мости.
Хочется привлечь внимание читателя к этим и многим другим фактам. Я не
вправе писать о них подробно хотя бы потому, что был тогда мальчишкой, начи­
нающим свое радиотехническое образование.
Сидели мы в классе одетые. Кто в полушубке, кто в теплом пальто, но
большинство — в военных шинелях. Холодно было так, что даже шапок мы не
снимали, с трудом засовывая под шапку наушники. За столом сидел преподава­
тель, тоже в шапке, и стучал ключом что-то по азбуке морзе. Надо заметить, что
азбука морзе — дело нехитрое, надо только набить руку. Вот мы и набивали,
стараясь тренироваться каждый день и как можно больше.
Усиленное питание, обещанное в афише, нам действительно выдавали. Мы
получал и без карточек кусок черного хлеба величиной в спичечную коробку, на
который намазывалась ложка повидла. Что говорить — сильнейшая поддержка,
моральная, разумеется.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ - RAEM

145

Наш важнейший предмет — азбуку морзе преподавал нам товарищ Булга­
ков, симпатичнейший мужчина средних пет, имевший к тому времени большой
опыт практической работы. Он был в числе очень немногих радистов, успевших
уже к тому времени перезимовать в Арктике. Мы очень любили этого преподава­
теля, рассказывавшего нам всякие интересные истории. Пожалуй, эти истории и
дали мне первые сведения о настоящей Арктике. Не той, про которую пи­
шут в романах, а той, которая все время рядом с нами в холодных северных ши­
ротах.
Конечно, мы слушали Булгакова развесив уши. Он перезимовал на станции
Югорский Шар. О своей зимовке говорил просто, как о работе, как о будничной
жизни. Отсюда возникало ощущение полной достоверности его рассказов. Оказы­
вается, что почта туда не ходит. Жены пишут в Архангельск почтовые открытки,
там они попадают на радиостанцию, знаменитую Исакогорку, которая и передает
дальше на север эти короткие домашние сообщения.
Но не нужно думать, что радиосвязь, в которой мы практиковались, про­
текала только от одного стола учебного класса до другого. Имели мы свою прак­
тическую радиостанцию, с которой держали учебную связь. Одна станция была
на курсах, на Гороховской улице, вторая — в Новом Иерусалиме. Это недалеко
от Москвы, и сейчас этот городок называется Истра. В годы войны фашисты
безжалостно разрушили стоявший там прекрасный архитектурный памятник —
Новоиерусалимский монастырь.
Тренировались мы на прием сообщений РОСТА, которые передавала Ходынская радиостанция. В определенные часы Ходынка начинала передавать азбукой
морзе «Всем, всем, всем!». Это были сведения, которые на следующий день печа­
тались во всех газетах, принимавших эти сообщения. Таким образом, прием
«Вестника РОСТА» был нашим практическим занятием.
Через год был выпуск Я отличился. Принимал быстрее всех — сто пятьде­
сят букв в минуту — и на правах первого ученика был направлен на Люберецкую
приемную станцию. Если сейчас ехать на поезде, го сразу за Люберцами по ле­
вую сторону виден большой каменный дом и огромное количество антенн и радио­
мачт, а в мое время там стояло два засыпных барака и одна радиомачта.
Назначением этой радиостанции был прием сообщений прессы всех стран.
Полученные сведения передавались в дальнейшем в редакции наших централь­
ных газет.
Пришел я туда, на свое первое дежурство, но прежде чем допустить меня к
работе, заведующий радиостанцией, нелюдимый и черный, как таракан, това­
рищ, решил проверить возможности своего нового сотрудника. Он сел за прием­
ник какой-то допотопной конструкции, примерно того же почтенного возраста,
как и те, на которых нас учили, дал мне наушники, надел параллельный телефон,
и мы стали принимать. Помню, как сейчас, принимали Лион. Для радиста все
равно на каком языке передают. Он может записать на любом языке, не зная его,
потому, что надо писать буковку за буковкой — и все будет в порядке.
Заведующий радиостанцией стал бойко писать, а я нарисовал на верху листа
одну букву, посередине вторую, в конце, в правом уголочке, еще одну — и иссяк.
Заведующий посмотрел на меня косым недобрым взглядом, встал и ушел, не
сказав ни слова. Через пять минут на стене появился приказ: меня увольняли за
полной профессиональной непригодностью. Так печально началась моя радио­
карьера.
Пришлось взмолиться. Попросил хотя бы две недели, без зарплаты, для
практики ходить и принимать эти сводки. Наверное, заведующий, вопреки своему
мрачному облику, был добрым человеком и понимал разницу между приемом
сигналов с большой громкостью от одного и того же преподавателя и приемом
при атмосферных помехах и плохой слышимости, да к тому же, когда вроде как
держишь экзамен. Через неделю все было нормально, начал работать в коллек­
тиве радиостанции.
1Q

«Новый мир» № 9

146

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Я становился на ноги, понимая, что семье надо помогать. В эти годы, и без
того нелегкие, заболел мой отец.
Всю жизнь он был щуплым, суховатым, на вид болезненным, но на моей
памяти ничем серьезным не хворал. Теперь же он стал худеть и задыхаться.
Врачи сказали — эмфизема легких. Но, наверное, это было что-то другое, го­
раздо худшее.
Как всегда, папа держался мужественно, делая вид, что все в порядке. Пере­
силивая себя, ходил на работу в школу, бывшую женскую гимназию Валицкой,
располагавшуюся на Садовой. Однажды он шел туда вместе с матерью. В Фурманном переулке, прислонившись к чугунному столбу газового фонаря, отец вне­
запно сказал:
— Слушай, мама, я больше не могу!
С этого дня он слег. Хорошо помню его руки с крупными узлами вен. Эти
руки всегда трудились, а тут они бессильно легли на одеяло. Но и тяжело боль­
ной, отец оставался верным себе, сохранив присущее ему жизнелюбие и увлечен­
ность. Стал изучать испанский язык. Это неожиданное занятие очень увлекло и
принесло ему радость. Изучение языка побудило заинтересоваться всем испан­
ским. Где-то он вычитал, что на острове Майорка растет трава эспарту. Из этой
травы островитяне плетут какую-то особенно легкую обувь. В Москве обувь была
проблемой, вероятно, большей, чем на Майорке. Отсюда желание отца написать
статью с призывом к разведению этой экзотической травы.
Однажды, вернувшись с работы, я рассказал, что слышал Испанию. Это
произвело огромное впечатление. Отец просто расцвел. Всем знакомым и род­
ственникам было сообщено:
— Эрнст собственными ушами слышал Испанию!
Для отца было неважно, что испанской речи я не слыхал — в наушниках
звучали точки и тире азбуки морзе. Особенность сигналов заключалась лишь в
том, что они вышли из-под ключа испанского радиста.
Папа много курил. Так продолжалось до последнего дня. Курил махорку,
набивая ее в папиросные гильзы. Но к тому времени запасы гильз были исчер­
паны, а купить папиросную бумагу стало делом невозможным. Отец был очень
доволен, когда я ему эту папиросную бумагу достал.
Добыча выглядела несколько необычно — это были копировальные книги
московских купцов, толстые фолианты из папиросной бумаги, на которую пере­
водилась деловая переписка. Не нужно говорить, что по тем временам для мос­
ковских курильщиков копии купеческих бумаг представляли ценность.
Аккуратно разрезая страницы копировальных книг на небольшие прямо­
угольнички, отец накручивал эти прямоугольнички на карандаш и склеивал
гильзы. Затем самодельные гильзы набивались махоркой, которую я получал по
пайку.
Болезнь брала свое, и все чаще отец просил:
— Сынок, помоги подышать!
Я садился к нему на кровать и, нажимая ладонями на грудь, облегчал вы­
дох. Чем сильнее выдох, тем глубже вдох. На некоторое время отцу дышалось
легче.
Даже тяжело больной, он прежде всего думал о нас. Иногда в моем пайке
оказывалось несколько кусков сахару. Они аккуратно делились на четыре части:
матери, сестре, отцу и мне. Когда на следующий день от сахара не оставалось и
следа, отец вытаскивал свой кусок и отдавал матери:
— Ешь, ешь! Ты работаешь, тебе надо сохранять здоровье.
В декабре 1921 года мы устроили елку, потому что нам очень хотелось по­
радовать папу. В той единственной теплой комнате, где мы все ютились, места
не оказалось, и мы поставили елку в одной из холодных комнат. Украшением по­
служили найденные нами какие-то огрызки свечей, старые игрушки. Отец к тому
времени стал совсем худеньким и легоньким. Я поднял его с постели, завернул

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

147

в шубу и на руках перенес к елке. Отец прижался ко мне, заплакал и сказал
сквозь слезы:
— Это моя последняя елка!
14 января 1922 года пасмурным зимним утром отец умер.
В холодной столовой его положили на диван. Достали гроб. Приехали зна­
комые и друзья. Отец лежал в своей потертой вельветовой курточке, в каких-то
картонных туфельках. Стали заколачивать гроб. Все пришлось делать самим.
Я взял в руки молоток, но забить гвоздь оказалось не по силам. Душили слезы.
Никакого похоронного транспорта в Москве тогда не было. Муж моей сестры
перехватил на дороге какие-то розвальни. В этих деревенских санях лежала со­
лома. Лошаденка по грязному, изъезженному московскому снегу потащила гроб
через Разгуляй на кладбище «Введенские горы», а мы все шли за этими роз­
вальнями пешком.
Стук первого мерзлого комка земли, ударившегося о гроб в этой зимней
могиле, не забуду никогда...
* * *

Каждый день я отправлялся в Люберцы. Садился за приемник, надевал на­
ушники. В наушниках щелкало и трещало атмосферное электричество. В этом
треске естественных сигналов нужно было отыскать главное, за что мне, соб­
ственно говоря, платили деньги,— ряды точек и тире, ручейки, из которых
и сливался поток информации, ежедневно наполнявший море газетных
полос.
Снимая наушники, я попадал тоже в мир избранных — жрецов эфира, а по­
просту говоря, моих коллег-радистов, с их повседневными заботами. Этот беспо­
койный мир пришелся мне по вкусу. Стало ясно: менять его на что-либо другое
не стану.
Я был молод. Радио не многим старше меня. Вот почему меняли мы свой
облик со стремительностью, присущей переходному возрасту. Одна из таких ве­
ликих перемен в деле, которому я служил,— изобретение радиотелефона. Гово­
рят, что какой-то радист на северной зимовке чуть с ума не сошел, когда, надев
наушники, вместо привычных точек и тире услыхал в них человеческий голос.
Сейчас это выглядит забавным анекдотом, но человеческая речь, прозвучавшая
в наушниках после четвертьвекового владычества азбуки морзе, для нас, про­
фессионалов, была настоящим чудом.
Разумеется, и на нашей радиостанции по этому поводу велось много раз­
говоров. Стремительный рост радиотехники предвещал, что радиотелефон тоже
недолго останется младенцем. Мы прекрасно понимали, что ему принадлежит
большое будущее. Именно в ту пору, когда радиотехника преподносила нам, прак­
тикам, приятные сюрпризы один за другим, я услыхал впервые о Нижегородской
радиолаборатории — сердце радиотехнических исследований молодой Советской
республики. Впервые услышал имя человека, с которым мне пришлось вскоре
встретиться,— замечательного инженера Михаила Александровича Бонч-Бруе­
вича.
Казалось бы, положение нашей страны тех лет довольно точно определяла
поговорка: «Не до жиру, быть бы живу». Однако то, что сделали вопреки этой
поговорке советские радисты, поразило их коллег в других странах. Осваивая
новую радиотелефонную технику, Наркомпочтель обратился к германскому ми­
нистерству почт и телеграфов с предложением провести совместный опыт дву­
сторонних радиотелефонных разговоров Москва — Берлин. Предложение было
принято. Наш представитель отправился в Берлин, чтобы вместе с .известным
ученым Арко и главным директором фирмы «Телефункен» слушать голос
Москвы.
Радиосвидание назначили на 18 часов. Москва говорила по-русски и по-не­
мецки. Берлин слушал, но ответить не смог. Директор «Телефункена» заявил,
что у них что-то испортилось.

10*

148

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

Радиоразговор этот с Берлином — первая радиотелефонная дальняя связь
в Европе — происходил в 1920 году, а двумя годами позже в полный голос за­
говорила Московская центральная радиотелефонная станция.
Официальное открытие станции произошло в день пятилетия Великой Ок­
тябрьской революции, 7 ноября 1922 года. И поскольку не могу соперничать в
красноречии с документами, приведу с небольшими сокращениями текст заметки,
появившейся в «Известиях». Безвестный летописец от журналистики рассказал
об этом событии так:
«7 ноября около 5 часов вечера Московская центральная радиотелефонная
станция дала первый организованный для широких масс радиоконцерт с участи­
ем артистов и артисток.
Радиоконцерт слушали все приемные станции республики. Концерт был
также воспроизведен громкоговорящими телефонами, поставленными на Теат­
ральной, Елоховской и Серпуховской площадях.
Была сделана специальная установка в столовой Трехгорной мануфактуры.
Концерт был начат и закончен «Интернационалом»...
Особо большое стечение слушателей наблюдалось в рабочих районах. На
Трехгорке концерт собрал до двух с половиной тысяч человек.
...Вчера получена радиограмма из Ташкента и из Обдорска, в которой бла­
годарят артистов и устроителей концерта, причем в радиограмме из Обдорска
говорится, что благодаря этому концерту праздник за Полярным кругом был дей­
ствительно редким праздником».
В общем, сообщение «Известий» верно передавало впечатление от первых
радиоконцертов. Однако, чтобы это впечатление было более полным,— две ма­
ленькие подробности...
Первые радиоконцерты передавала радиостанция имени Коминтерна, стояв­
шая неподалеку от той самой Гороховской улицы, на которой- я приобщался к
радиотехнической премудрости. Радиомачты выросли прямо среди домов, подле
церкви на тихой улочке, которую вскоре переименовали по этому поводу из Воз­
несенской в улицу Радио.
Улочка была маленькой, неприметной, однако вошла не только в историю
радиотехники, но и в историю советской авиационной науки. В 1924 году, под
руководством нашего замечательного ученого Сергея Алексеевича Чаплыгина,
на Вознесенской, еще не успевшей стать улицей Радио, началось строительство
Центрального аэрогидродинамического института имени H. Е. Жуковского, более
известного под коротким названием ЦАГИ. С С. А. Чаплыгиным я долго жил в
одном доме на улице, носящей теперь его имя.
Оставим историю строительства ЦАГИ специалистам по авиации и сосредо­
точимся на радиостанции, откуда впервые в эфир вышел голос Москвы. Под
радиотелефонные передачи, большую по тому времени новинку, станция эта не
была оборудована. Никаких радиостудий на ней не имелось. Первые радиокон­
церты проходили под открытым небом. Микрофон выносили во двор, сюда же
собирались артисты — и концерт начинался.
Иногда артисты запаздывали, но работников радиостанции это не очень сму­
щало. Они хорошо знали, что сторож дядя Миша всегда выручит. И действитель­
но, если нужно было заполнить какую-нибудь неожиданную паузу, то приглашали
дядю Мишу, который хорошо играл на баяне.
Дядя Миша не раз выдавал в эфир свой бесхитростный репертуар и начал
было уже уважать в себе талант, когда в один прекрасный день произошла не­
приятная заминка. Чем-то недовольный дядя Миша перед тем, как развести меха
баяна, сделал какое-то краткое, но весьма выразительное заявление, наполненное
совсем не эфирными словами. После этого его напрочь отторгли от артистиче­
ской деятельности, предложив сосредоточиться на обязанностях сторожа.
Второй забавный случай произошел с одной из наших знаменитых певиц.
Исполнив какую-то арию, она села в свой допотопный автомобильчик’, потеряв­
ший за счет несметного количества ремонтов красоту первозданных форм, и по­

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

149

просила шофера как можно быстрее ехать к Большому театру. Певица оче.-:ь
спешила, так как на Театральной площади стояли огромные по тем временахМ
картонные репродукторы, из которых она рассчитывала услышать свой голос.
Сегодня на человека, вознамерившегося обогнать радиоволны, посмотрели
бы как на дикаря из племени мумбо-юмбо. Тогда же это были средние пред­
ставления о радиотехнике среднего человека. Право, он знал о ней не больше,
чем знает сегодня о квантовой механике, неэвклидовой геометрии или теле­
кинезе.
Стремительное развитие радиотехники затягивало меня, и я несся в бурля­
щем потоке этих событий, словно на утлой лодчонке. Нельзя сказать, что лодчон­
ка была неуправляемой. Напротив, я понял, что завоевать полные права граж­
данства в волшебном мире радио можно лишь при одном условии — надо было
обзаводиться знаниями. Без знаний я рисковал и в радиотехнике остаться на всю
жизнь кастрюльным мастером. Такая перспектива мне явно не улыбалась.
Учебе в радиотехникуме имени Подбельского я обязан многим. Отсутствие
образования, наверное, лишило бы меня возможности увидеть многое, что мне
посчастливилось увидеть и пережить.
Постигая глубины радиотехники (а в ту пору они были не очень глубоки, и
это, несомненно, облегчало проникновение в них), я продолжал работу на Любе­
рецкой радиостанции. Что говорить! Это было очень трудно, но я рад, что слу­
чилось именно так. Работа в Люберцах обогатила меня, помогла стать человеком
и гражданином.
Работа на радиостанции, собиравшей воедино сообщения мировой прессы,
ведущих телеграфных агентств печати, позволила по-новому взглянуть на то, что
меня окружало, понять события, происходившие в стране и за ее пределами.
Одно из этих событий — введение по инициативе В. И. Ленина новой экономиче­
ской политики.
Нэп очень быстро изменил облик Москвы. Во-первых, появились булочные,
а в этих булочных — все сорта и все виды черного и белого хлеба, о которых
уже и вспоминать-то перестали. И калачи, и французские булки, ситный, пекле­
ванный, рижский, ржаной/'заварной...
Открылись кондитерские. Одна отличная кондитерская была на Кузнецком
мосту, там, где сейчас находится зоологический магазин, а другая великолеп­
ная — у Покровских ворот. В Столешниковом переулке, там, где сейчас неболь­
шая площадь, находилось кафе, которое специализировалось на сбитых сливках.
Начали торговать мануфактурные магазины, магазины обуви и готового
платья. На окнах квартир вывешивались записки, сообщавшие, что там можно
получить домашние обеды. Видимо, финансовые инспекторы в то время не очень
бушевали, и поэтому домашние хозяйки варили домашние обеды, и чуть ли не
в каждом третьем доме можно было кушать эти обеды.
Нэп ощущался повсюду. В нашем переулке открылась молочная, в кото­
рой продавались и отличные колбасы, ветчина. Просто диву даешься, откуда нэп­
маны все это доставали. Пирожные были очень вкусные, со сбитыми сливками.
Папиросы появились отличные: «аллегро», «червонец».
В оперетте Потапчиной (это сейчас Театр Маяковского на улице Герцена)
был я на каком-то спектакле. Спектакль забыл, но то, что произошло после него,
помню. Какой-то мужчина объявил:
— Граждане, не толпитесь у входа. Проверка документов.
В те времена такие облавы на дезертиров устраивались довольно часто.
Конечно, многого еще не хватало. Медленно ползли по городу трамваи, на
которых гроздьями висели пассажиры. Ютились в подъездах и подворотнях
мастерские, вроде той, которую я недавно покинул. По улицам, жадно подбирая
папиросные окурки, бродили чумазые беспризорники. Но, с сумками через плечо,
уже бегали и другие мальчишки — газетчики. Они громко выкрикивали новости,
львиная доля которых проходила через нашу радиостанцию. За пятачок предла­

150

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

гались «Известия», «Правда» и новая, родившаяся в конце 1923 года «Вечерняя
Москва», которую я, как старожил нашей столицы, полюбил на многие годы.
Но, прежде чем рассказывать о ворохе событий, обрушившихся на людей
моего поколения в 1924 году, расскажу все то, что запомнил о горестном собы­
тии, о большом несчастье, которое принес нашему народу январь 1924 года.
В трескучие январские морозы, которые в тот год были особенно люты, ворва­
лась страшная весть:
УМЕР ЛЕНИН!

На всю жизнь врезались в мою память эти дни. Жестокий, я бы сказал
пронзительный, мороз. Толпы людей, понуро шагавшие по московским улицам.
Опущенные головы. Приспущенные красные флаги с безмерно тяжелыми траур­
ными полосами.
Заиндевевшие, промороженные буквально до костей, люди шли к центру
города, к Дому Союзов, в Колонном зале которого лежал Ленин. Пробыв потом
много лет в Арктике, я никогда так остро не ощущал холод, как в эти январские
дни в Москве. И дело было не в свирепости московских морозов. Кроме холода
снаружи, шел еще и ледяной холод откуда-то изнутри, от самого сердца.
Сопротивляясь морозу, мы брели к центру города. И чем ближе к центру,
тем медленнее становилось движение человеческих толп. Подле Политехнического
музея горели костры. Такие же костры горели и на многих других улицах. Жгли
какие-то старые, развалившиеся дома. Жгли и огромные бревна. Они полыхали,
не давая замерзнуть тем, кто шел к Ленину. Люди грелись у костров и шли
снова, безмолвные, взволнованные, подавленные.
Порядок был идеальный. Те, кто организовал похороны, хорошо понимали,
как безжалостен этот лютый мороз. Вдруг мимо нашей колонны проехал грузо­
вичок. С этого грузовичка, из большой бочки, кто-то выгребал голыми руками
тавот, разбрасывая замерзшие куски прямо в толпу. О чистом вазелине и по­
мышлять не приходилось. Его просто не было. Люди ловили куски тавота, дели­
лись друг с другом, чтобы помазать себе носы и щеки.
В центре города шли рядами по три-четыре человека. Сначала мы подня­
лись по Большой Дмитровке, дошли до Сголешникова переулка, снова повернули
и направились к дверям Дома Союзов.
Внутри здания было так же холодно, как и на улице,— двери были распах­
нуты настежь. Обнажив головы, безмолвно застыли люди в почетном карауле.
Рядом с членами правительства, с красными командирами, рабочими, представи­
телями интеллигенции стояли и бородатые крестьяне в армяках, овчинных полу­
шубках, а кое-кто даже и в лаптях. Паркетный пол, хотя и устланный ковровыми
дорожками, был в снегу. Его натаскивали на ногах, а холодно было так, что снег
не таял. Тихо играла траурная музыка, усугубляя тяжесть лежавшего на душе
горя. Люди шли медленно и молча. Иногда лишь эту тишину нарушали громкие
всхлипывания...
В эти дни особенно дробно стучал радиотелеграф нашей станции. Весь мир
откликался на горестное событие. Наших полпредов, как назывались тогда совет­
ские послы за границей, посещали члены правительств и государственные деяте­
ли. Они приносили сочувствие своих государств. Пролетариат всего Мира выра­
жал свою великую скорбь. В Чехословакии, перед зданием полпредства, состоя­
лись траурные манифестации. Норвежская коммунистическая партия выпустила
манифест, призывавший всех норвежских рабочих в день похорон, в 11 утра,
приостановить на 5 минут работу. Многие французские газеты вышли с траур­
ными рамками. Шведские коммунисты назвали Ленина «Колумбом мирового про­
летариата». Приостановили работу и немецкие рабочие...
Разумеется, рассказывая обо всем этом, я привожу здесь лишь небольшие
крохи, капли того океана информации, которая хлынула на нас в связи с кончи­
ной Владимира Ильича. И все же я не мог не рассказать об этом. Слишком ве­

МОИ ПОЗЫВНЫЕ — RAEM

151

лика была скорбь народа всей земли, чтобы не оставить навсегда зарубку в
душах тех, кто тогда жил и работал.
В эти часы напряженной работы, а работать нам действительно пришлось
дьявольски много, я полнее, чем когда-либо в своей жизни, ощутил то, что скры­
вается за словами, которые мы так часто произносим и пишем, но в которые да­
леко не всегда вдумываемся с достаточной глубиной — международная солидар­
ность. Ощутил я и то, какой большой вклад в укрепление этой солидарности
вносим мы, радисты. И если еще недавно, поступая на радиокурсы, я шел, под­
стегиваемый сообщением об усиленном питании, то в эти дни меня наполнила
исполинская гордость за свою профессию, которую я увидел в совсем новом све­
те, coiBceM в новом качестве.
Миллион человек проводил Владимира Ильича в последний скорбный путь.
Сотни миллионов людей в жарких и холодных странах были в эти часы мыслен­
но с теми, кто шел за гробом по промерзшей заиндевелой Москве.
Но начало 1924 года вместе с грустным несло в себе и много радостного.
Произошел перелом в международной жизни. Завершилось всемирное признание
первого государства рабочих и крестьян. Англия, Италия, Норвегия устанавлива­
ли с СССР дипломатические отношения. Начались советско-японские переговоры.
Прибыл в Москву первый греческий посол.
Помимо столь значительных государственных событий происходили и более
мелкие. Запомнилось сообщение о князе Феликсе Юсупове. Собрав драгоцен­
ности, он покинул нашу страну. А так как князь привык жить по-княжески, то
вскоре после приезда за границу он заложил два портрета кисти Рембрандта,
стоившие огромных денег, американскому миллионеру Уайденеру.
В том же году Юсупов отправился в Америку выкупать заложенные полот­
на. Однако дело приняло неожиданный оборот. Народный комиссариат иностран­
ных дел СССР заявил, что картины являются собственностью СССР, так как вы­
везены из нашей страны уже после издания декрета о конфискации имущества
буржуазии, бежавшей за границу. Наркоминдел весьма недвусмысленно потребо­
вал возвращения советскому народу драгоценных полотен.
Не помню, чем кончилась эта история, но шуму она наделала много. Я рас­
сказал о ней как об одном из типичных для своего времени, спокойных,
но авторитетных выступлений нашего молодого наркоминдела на мировой арене.
Тогда же я впервые услышал и имя человека, которое впоследствии прокли­
нали миллионы и десятки миллионов людей. В конце февраля 1924 года в Мюн­
хене, в здании кадетского корпуса, началось слушание дела Людендорфа и Гит­
лера, обвинявшихся в мятеже с целью государственного переворота. Мы привык­
ли писать и говорить об этом факте несколько иронично, но одна деталь, которая
мне запомнилась, выглядит так, что улыбаться не хочется: возле здания, где слу­
шалось дело, были выставлены патрули и пулеметы.
Ну и для того, чтобы завершить эти несколько страничек о времени, в ко­
тором прошла моя юность, немного о делах житейских.
Одна из заметных перемен, связанных с нэпом,— появление червонцев.
Червонец был первой «весомой» денежной единицей с золотым содержанием.
Золота в нем содержалось ровно столько же, сколько в царской десятирублевке,
что, безусловно, производило сильное впечатление на публику, привыкшую к без­
удержному падению «лимонов», или, как их официально называли, «совзнаков».
Червонцы были очень приятные деньги. Великолепная бумага. Радужная
эмблема, похожая на нынешнюю эмблему фестиваля молодежи (что-то круглое
с лепестками). Червонцы имели одну особенность — они менялись в цене. Каж­
дый день они становились дороже, потому что, помимо червонца, существовали
еще и обыкновенные деньги. Каждый день газеты объявляли курс червонца.
Курс этот все время повышался, и поэтому многие кассиры и бухгалтеры имели
крупные неприятности, когда задерживали зарплату — ведь получалось, что со­
всем не одно и то же получить ее сегодня или завтра. Вокруг этого темными
людьми совершались какие-то финансовые махинации. Не знаю сути этих комби­

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

152

наций, да и волновали они меня мало. Главной заботой было заработать этот
червонец.
В середине февраля 1924 года появилась наконец и звонкая серебряная
монета: рубль, полтинник, двугривенный, пятиалтынный и гривенник. Газеты ра­
достно писали: «Чеканка серебра налажена. Очередь за медной монетой».
На первый взгляд сообщение третьестепенное, ан, нет! И гривенники и пя­
тиалтынные и последовавшие за ними пятаки и гроши (существовала в те годы
такая монета — половина копейки) были реальным и весьма веским доказатель­
ством укрепления, упорядочения наших финансов. Царство ничего не стоящих
миллионов уходило в прошлое. Уходило навсегда.
Это радовало. И понимаешь гордость управляющего фабриками Гознака
Енукидзе, заявившего по поводу бывших миллионов: «Осталось только некоторое
количество знаков для хранения в музее».
Сдавались в архив миллионы, а одновременно происходила и другая рефор­
ма — уходили в такое же безвозвратное прошлое вековые меры царской Рос­
сии — пуды, фунты, вершки, аршины, сажени, золотники. Страна переходила на
мз!рическую систему, которая сегодня кажется нам существующей извечно.
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ

Рассказы морского волка. Даешь Тасманию и Рио-де-Жанейро! Васильев­
ский остров — это не остров Пасхи. Грузовоз «Профсоюз» и его маши­
нист. Что сказал начальник отдела кадров. Я иду в Адмиралтейство.
Встреча с Матусевичем. Красавец в жарком бушлате. Архангельск — во­
рота в Арктику. Как чайки Соловецкий монастырь спасли. Маточкин Шар.
Мои товарищи по первой зимовке. Талант нашего Пауля. Зауряд-врач
Федосеев. В магнитном павильоне. Костя Зенков. Наша великая стройка.
Белое безмолвие. Снова Москва.

В жизни я повидал много разной разности. Приходилось попадать в весьма
неприятные положения. Все это научило меня совмещать, казалось бы, несов­
местимые вещи: веру в случай с умением энергично отстаивать и защищать свои
жизненные взгляды. Я бы сказал, что случайность и необходимость как-то склад­
но сосуществовали и сосуществуют в моей жизни.
Одно из моих жизненных убеждений, с которого хочется начать рассказ о
проникновении в Арктику, состоит в том, что где-то наверху, куда космонавты
еще не залетают, работает в поте лица небесная канцелярия. Как во всяком при­
личном учреждении, есть, наверное, в небесной канцелярии управление кадрами,
в котором ведется знаменитая книга живота и смерти.
Не знаю, что начертано в такой книге по поводу Кренкеля, но если там за­
писано, что мой удел отравиться кильками, то ни чтение журнала «Здоровье»,
ни систематическое заглатывание витаминов А, В и С уже не поможет, хотя это
вовсе не означает, что не надо принимать витамины или звать врача, когда тебе
становится худо.
Нечто похожее произошло и с Арктикой. Не хочу врать, что с пятилетнего
возраста готов был всецело отдаться решению проблем Арктики, что с утра до
ночи грезил айсбергами, моржами и белыми медведями. Я уже писал, что увле­
кался географией и даже получал за это в гимназии пятерки, но арктические
истории поражали мое воображение ничуть не больше тропических. Ливингстон
или Стенли в моих глазах выглядели не хуже Нансена или Норденшельда. Одним
словом, Арктика не имела в моем сознании ни малейшего преимущества до той
поры, про которую я хочу рассказать.
В 1924 году произошел большой поворот в моей жизни. Потянуло побро­
дить. Страстно захотелось на море. Произошло это, вероятно, потому, что по на­
туре своей — я человек практики и действия. Люблю живое дело. Если оно меня
увлекает — работаю не щадя сил. В канцелярии я бы умер со скуки и был бы
похоронен без речей и духового оркестра.

МОИ ПОЗЫВНЫЕ —RAEM

153

Эти черты моего характера — закономерность. Но была в моем первом се­
верном походе и большая случайность...
Всю жизнь я верю в симпатии и антипатии, в любовь с первого взгляда, во
флюиды, возникающие у людей при знакомстве и определяющие их отношения.
Всю жизнь мое неизменное правило — думать о людях хорошо. Когда я знаком­
люсь с человеком, всегда исхожу из того, что он хороший человек. Несколько
раз случалось и так, что личность, показавшаяся поначалу чрезвычайно симпа­
тичной, потом иных слов, как «сукин сын», не заслуживала. Убедиться в этом
всегда бывало в высшей степени досадно. Я обычно ругал себя дураком и просто­
филей, но своего отношения к людям так и не изменил.
Так вот, случай, о котором я упомянул выше, явился ко мне в образе сим­
патичнейшего молодого человека...
Так уж нескладно получилось: запомнил его облик, дом, в котором он Жил
рядом со мной, но начисто забыл имя и фамилию. Он был лет на пять старше
меня. Очень подтянутый, спортивный, обращавший на себя всеобщее внимание
тем, что ходил в шляпе. Шляп тогда не носили — они считались отрыжкой ста­
рого мира. Головной убор моего знакомого был едва ли не единственным во всей
Москве.
Мы познакомились. Он был студентом какого-то высшего учебного заведе­
ния. Я работал радистом на Люберецкой радиостанции и учился в радиотехнику­
ме на той же Гороховской улице, где размещались радиокурсы, которые я неза­
долго до этого окончил.
Ах, какой это был герой! Вот бы мне быть таким! Ну, куда уж! В отличие
от меня он был прилично одет, и все сидело на нем с каким-то особым шиком.
Ни в какое сравнение не могла идти моя разномастная, предельно потрепанная
одежда. Но не это было главным.
Новый знакомый покорил меня грандиозным житейским опытом, который
сумел приобрести за свои двадцать пять лет. Как он рассказывал о смерчах, по­
жарах в пампасах, борьбе со льдом и героике моряков! Будучи два месяца прак­
тикантом-машинистом на портовом буксире, он избороздил весь Финский залив
вдоль и поперек.
Моему знакомому потрясающе повезло: за два месяца ему лично пришлось
пережить все то, что случалось с людьми на море начиная со времен Одиссея.
Ужасно жаль, что я забыл имя этой выдающейся личности, потерял его для гря­
дущих поколений. Благоговейно внимая его повествованиям, я мог только безум­
но завидовать и думать, что это неповторимая судьба и таких людей не было и
больше не будет.
Рассказы морского волка сделали свое дело: вперед, хочу быть судовым ра­
дистом! Даешь острова Кука, Тасманию и Рио-де-Жанейро! Очертя голову я
устремился в открытое море. С трепетом взял у своего знакомого записку. На
обрывке бумаги карандашом было нацарапано: «Петя! Помоги этому парню. Он
в доску свой...»
Это была моя путевка в жизнь.
Петя оказался машинистом грузового суденышка «Профсоюз» и какими-то
неведомыми путями должен был помочь мне выйти на просторы мирового оке­
ана. В словах «в доску свой», по-видимому, и заключалась полная гарантия
успеха.
Москва тогда еще не была портом пяти морей, а корабли, как известно, от­
ходят от пристани. На собственный кошт я отправился в Ленинград. Через неко­
торое время с куском мыла и полотенцем в кармане, с мечтой уплыть в далекие
страны, переполнявшей юную мятущуюся душу, стоял я на брегах Невы.
На мое счастье, «Профсоюз» стоял в Ленинграде, пришвартовавшись к Мас­
ляному Буяну, на Васильевском острове, недалеко от горного института. Впервые
в жизни я вступил на борт корабля. Боже! Как восхитительно пахнет смоляными
канатами, машинным маслом и каким-то чеважнепким супом!
Петя деловито о^ьедохмился, где я собираюсь ночевать. Узнав, что в «Евро­

154

ЭРНСТ КРЕНКЕЛЬ

пейской» и «Астории» для меня номеров не забронировано, он предложил спать
на его койке, так как сам ночевал дома, на берегу.
— Я скажу коку, чтобы он давал тебе миску супа, но на второе не рассчи­
тывай.
Началась роскошная жизнь. Спал в кубрике, в носовой части корабля.
Матрацы отсутствовали. О простынях и одеялах даже говорить не приходится.
Вместо подушки — жесткий пробковый спасательный пояс. Болели бока и голо­
ва, но зато я был на настоящем корабле и засыпал под плеск невской воды.
Утро застало меня на палубе. Как чудесно выглядит Нева! Мосты, красивые
здания, торопливые моторные лодки, медленные буксиры и стоящие в ожидании
ремонта большие, настоящие корабли.
Море рядом, но Огненная Земля не стала ближе ни на один метр. А выйти
в море хочется. И вот, в поисках этого выхода, я брожу по Васильевскому остро­
ву. Конечно, Васильевский остров не остров Пасхи, но здесь, на углу Девятой
линии, стоял нужный мне дом. Не могу сказать, что он показался мне чем-либо
примечательным. Только много лет спустя я обнаружил, что дом буквально об­
леплен мемориальными досками. В старые времена здание принадлежало Акаде­
мии наук, и в нем жили многие профессора университета, в том числе весьма
известные и даже знаменитые. В то время, когда к этому дому прибрел я, в нем
размещался отдел кадров Балтийского пароходства.
Начальник отдела кадров был демократ. Пробиться к нему не составило ни
малейшего труда, но разговор оказался весьма и весьма кратким:
— Хочу быть морским радистом!
Начальник сочувственно посмотрел на меня, покачал головой и задумчиво
сказал:
— Э... милый! Не успел задницу от школьной скамьи отодрать, а уже спе­
шишь в загранрейсы? Да известно тебе, что в загранку ходят теперь всего два
корабля? Посмотри, сколько опытных радистов болтается у подъезда.
Этого я не знал, а узнав, понял, что больше начальника задерживать явно
не стоит. И, получив от ворот поворот, сделал единственное, что оставалось де­
лать,— стал толкаться среди безработных морских радистов, которых оказалось
у подъезда этого дома действительно великое множество.
Десятки радистов слонялись без дела. Проведя несколько часов у подъезда
в их обществе, я наслушался всяких историй от этих настоящих морских волков.
Недосказанным окончанием всех разговоров была одна невеселая мысль:
— А работы-то нет и нет...
Еще в Москве я постарался придать себе сугубо морской вид. Но разве в
Москве можно купить настоящую морскую фуражку? У меня оказалось только
жалкое подобие таковой. Конечно, надо бы иметь тельняшку, но и она была у
меня тоже какой-то не настоящей. Вместо бело-синих полос — красно-синие.
Последним мазком в портрете морского волка, рисовавшемся в моем вооб­
ражении, должна была стать трубка. Какой же моряк без трубки? Без нее этот
автопортрет был бы не портретом, а жалким эскизом.
Была моя трубочка плохонькой и грошовой, и табак был не «кепстен», а ма­
хорка, но все вместе взятое: фуражка, тельняшка и трубка — придавало мне
(правда, только по моему мнению) облик бывалого моряка.
День за днем я слонялся вокруг конторы пароходства. Рассчитывать оста­
валось только на два варианта: или от внезапной вспышки чумы перемрет вся
очередь, кроме меня, или же немедленно появятся откуда-то десятки пароходов
и возникнет небывалый спрос на радистов. Оставалось надеяться только на чудо,
но чуда не произошло.
В середине дня наступал час обеда. Обычно он происходил за углом, на
Девятой линии, где находилась столовая, бывшая недавно трактиром и даже не
успевшая сменить свою вывеску. Но все — грязные скатерти и невкусную пи­
щу — можно было простить за одно ее название: «Золотой якорь». Внешность
скромных посетителей столовой отнюдь не говорила о недавнем возвращении с

МОИ ПОЗЫВНЫЕ —RAEM

155

Острова сокровищ. Их лица были без шрамов, никто не стрелял и не было ни
единого человека с черной повязкой на глазу. Все чинно хлебали жиденький суп,
ели треску, а самые богатые после долгого колебания, под одобрительные взгля­
ды остальных, заказывали кружку пива, к которому, как бесплатное приложение,
полагалось блюдечко моченого гороха.
Однажды на нашу биржу пришло сообщение, что можно устроиться ра­
дистом на маленький речной кораблик, бегавший от Ленинграда до Шлиссель­
бургской крепости по Неве. Я даже ринулся к этому кораблику, но, видно, в кни­
ге живота и смерти по этому поводу было записано нечто иное, и кораблик про­
шел мимо. Я огорчился. Касса моя пустела, был я приезжий, мой оптимизм на­
чал ощущать весьма неприятную вибрацию, которую в общежитии принято назы­
вать дрожью в коленках.
Шли дни. Несмотря на бешеную экономию, деньги таяли, «Профсоюз» со­
бирался уходить, а это было чревато потерей бесплатного ночлега, но в конце
концов, как в настоящем романе, счастье должно было улыбнуться, и оно улыб­
нулось!
Однажды кто-то из радистов сказал мне:
— Видишь на том берегу желтый дом со шпилем? Это Адмиралтейство.
Я вчера там был. Собирается экспедиция в Северный Ледовитый океан для сме­
ны личного состава на каком-то острове. Им срочно нужен радист, но платят они
мало и на целый год надо ехать куда-то к черту на кулички...
Не дослушав объяснений, я уже мчался в указанном направлении. Я не знал
и не мог знать, что этот поход в Адмиралтейство был именно тем «его величе­
ством случаем», который врывается в жизнь людей, чтобы властно повернуть ее
б совсем неожиданном направлении. Именно в эту минуту, определившую мою
жизнь и работу на долгие годы, я шагнул к Полярному кругу.
(Продолжение следует)

ПУБЛИЦИСТИКА

А. ВОЛКОВ

★

«РАБОТА НА СЕБЯ»
I
римерно год назад мне довелось присутствовать на совещании в Невском меж­

П

районном производственном управлении Ленинградской области, и меня поразило
выступление директора одного совхоза.
— Хоть расстреляйте, а я не могу принять такое поголовье коров, какое плани­
руется,— заявил директор с трибуны.
Он так и сказал — «расстреляйте», и я буквально привожу его слова, понимая их
несуразность, потому что из этого видно состояние директора — так может сказать толь­
ко доведенный до отчаяния человек. Чем же? Оказывается, сознанием своей беспомощ­
ности перед масштабами развития производства, которые предлагались. Директор уве­
рял, что коллектив не способен «переварить» довольно неожиданно выделенные ему
большие средства. Руководитель хозяйства смотрел на них не как на благо, а словно
на скалу, обрушившуюся на его плечи, которую он не способен удержать и которая его
должна раздавить.
Вспоминаю другое — эпизоды того времени, когда специально составляли списки
отстающих хозяйств, чтобы оказывать им особую помощь. Бывало так: дали колхозу
или совхозу дополнительную технику, выделили удобрения, предоставили для приобре­
тения одного и другого кредит, а дело вперед ничуть не двинулось. Техника исполь­
зуется плохо, удобрения никак с железнодорожной станции не вывезут, а все потому,
что не произошло изменения в главном — в отношении людей к производству. Люди
порой оказывались опять-таки неготовыми «переварить» дополнительные материаль­
ные ресурсы, им выделенные, или не были заинтересованы, не видели смысла в допол­
нительных усилиях, которые для этого требовались.
Но вот факт совершенно противоположного свойства.
В 1968 году два члена звена Владимира Первицкого из Кубанского института ис­
пытаний тракторов и сельхозмашин — Николай Пруглов и Константин Михайлов—бы­
ли направлены в хозяйства, которые на протяжении многих лет собирали низкие уро­
жаи. Поставили опыты. Поле делили пополам: на одной половине работали хозяева,
на другой — гость, все средства производства были одинаковыми. Результаты оказа­
лись поразительными. Николай Пруглов на своем участке в колхозе «Путь Ильича» Но­
вокубанского района собрал по 41 центнеру зерна с гектара, а хозяева — по 16,7. Кон­
стантин Михайлов в совхозе «Эркин-Юртский» Карачаево-Черкесии снял 46,3 центнера
зерна с гектара, а механизаторы хозяйства на своей половине поля — 18,7. Как видим,
сугубо материальные агенты в повышении урожая не участвовали. Но очень материаль­
но, весомо выразилась разница в мастерстве механизаторов и, я бы сказал, самолюбие,
что ли, рабочих из звена Владимира Первицкого, их ответственность перед коллекти­
вом, который поручил им представлять себя.
Почему все это вспомнилось?

«РАБОТА НА СЕБЯ»

.157

Вот почему: промышленное и сельскохозяйственное производство страны вступи­
ло в пору интенсивного развития. Процесс объективный, но он сознательно направ­
ляется партией и государством. Июльский (1970 года) Пленум ЦК КПСС наметил ме­
ры укрепления материально-технической базы земледелия и животноводства, опреде­
лил, что нужно сделать для научно-технического прогресса в деревне. В сельскохозяй­
ственное производство и отрасли, с ним связанные, за годы новой пятилегки будут
вложены большие средства. Очевидно: для того, чтобы получать хорошую отдачу, до­
биться высокой эффективности производства и максимально возможного роста произ­
водительности труда, необходимо держать во внимании все воздействующие на это
факторы. Тут и пропорциональность вложений, их комплексность, адресация по наибо­
лее перспективным направлениям развития науки и техники, учет местных природноклиматических условий в процессе строительства специализированных комплексов и мно­
гое другое. В заботах о капиталовложениях, механизации, специализации производства,
как неоднократно обращала на это внимание наша партия, не следует терять из поля
зрения человека, во имя которого все это делается и от которого, с другой стороны, за­
висит успех любых хозяйственных акций.

II
Интересно в связи с этим обратить внимание на те тенденции, которые просле­
живает наука в производстве. Притом нас должно, видимо, интересовать и промыш­
ленное производство, поскольку по интенсификации оно опережает сельское хозяйство
и многие тенденции вырисовываются здесь значительно яснее. Ученые приходят к вы­
воду, что интенсификация, научно-технический прогресс, совершенствование средств
производства не принижают, как порой полагают, а, напротив, повышают роль челове­
ка (его знаний, квалификации, его отношения к труду) в достижении экономических
целей. Обнаруживается в этом смысле некая своеобразная спираль.
Вот цеховой мастер средних веков, скажем, каретник. Его ремесло граничит с ис­
кусством, его знаниями, навыками, вкусом и мастерством определяется количество и
качество изделий, на них он часто с гордостью ставит свою роспись. А вот герой Чап­
лина из фильма «Новые времена». В течение всего рабочего дня он выполняет одну и
ту же операцию, собственно, одно движение — закручивает гайки на движущемся кон­
вейере. Одно и то же, одно и то же — буквально до одурения; эти гайки он видит по­
том вместо пуговиц на платье девушки и даже носа мастера. Знания, сообразительность
тут не нужны; такой труд отупляет, уродует человека, превращая его из мыслящего,
деятельного субъекта в какой-то живой механизм. Известный прогрессивный исследова­
тель автоматизации С. Лилли приводит выразительный факт: рабочий, который много
лет подряд выполнял одну и ту же операцию — закручивал болты на конвейере сбор­
ки задних мостов автомобиля — перешел на другую работу, где должен был сортиро­
вать черешни, черную — налево, белую — направо. Хотя оплата была здесь выше, все
условия лучше, он через неделю попросил расчет, мотивируя это так: «Ответствен­
ность— вот что меня удручает. Всегда думай, думай, думай!» Эпизод просто
страшный.
■ И вот, наконец, работник, управляющий процессами в автоматизированном хими­
ческом производстве, или наладчик каких-то совершенных машин. Затраты физическо­
го труда у него могут быть ничтожными, здесь «труд,— говоря словами К. Маркса,—
выступает уже не столько заключенным в процесс производства, сколько таким, при
котором человек является по отношению к самому процессу производства его надзира­
телем и регулятором...»1. Успех производства при этом в огромной мере определяется
знанием, квалификацией человека, так же как у каретника, только это уже на совсем
ином уровне развития производительных сил.
Не говорю уже о самом очевидном: участок производства, порученный работни­
ку, все увеличивается, средств производства на него приходится все больше, значит, и
ответственность его за экономические результаты хозяйствования быстро возрастает.
1 «Большевик», №

11 —12,

1939, стр. 62.

А. ВОЛКОВ

158

Простейший пример: сломал лопату—одно дело, ущерб невелик, вывел из строя экс­
каватор — совсем другое, технологическую линию — того хуже. Даже простой сложной
машины обходится очень дорого, потому что велики амортизационные отчисления, а
срок морального старения техники быстро сокращается.
Хочется подчеркнуть то, к чему мы потом вернемся: высококвалифициро­
ванного работника трудно заставить хорошо трудиться, не просто и порой невоз­
можно контролировать выполняемые им операции, если качество прямо не отражается
на его именно продукте, а сказывается только потом в плодах труда какого-то коллек­
тива. Такой работник должен хотеть хорошо трудиться и сам себя контроли­
ровать.
В своем рассуждении я поначалу несколько отрешился от социальных условий, а
ведь К. Маркс убедительно показал, что превращение рабочего в придаток маши­
ны является следствием причин не только и не столько технических, сколько социаль­
ных, следствием отчуждения труда.
Известны высказывания, например, Генри Форда (II), профессора Гартмана и
других капиталистических предпринимателей, экономистов, философов по поводу того,
как хорошо бы добиться от работника полной отдачи сил, умственной энергии, зна­
ний; как много могло бы это дать. Однако подобные рассуждения звучат порой не­
сколько пессимистически, в плане несбыточного желания. Известно и то, что в разви­
тых капиталистических странах все чаще используются такие меры, как продажа ра­
бочим акций предприятия, на котором они трудятся, различные формы участия рабо­
чих в прибыли, точнее — отчисление им от хозяйских доходов такой доли, которая
определяется самим хозяином и, уж конечно, не идет ему в ущерб. Задача очевидна—со­
здать у человека представление, что он не эксплуатируемый наемный работник, а хоть
з какой-то степени, но совладелец предприятия, поэтому, значит, должен денно и нощ­
но печься об его успехе. Той же цели служат и пропагандистские меры в духе дока­
зательства единства интересов рабочих и капиталистов как членов неделимого индуст­
риального общества. Предприниматели не жалеют денег на такие вещи. На предприя­
тиях США действует более пятисот бюро, включающих «специалистов по человеческим
отношениям», свыше четырехсот промышленных корпораций содержат специальные
социологические и социально-психологические институты или отделы. Нельзя недооце­
нивать всех этих мер воздействия на работника. Однако основного противоречия — меж­
ду общественным характером труда и частнокапиталистической формой присвоения его
результатов, между наемным трудом и капиталом — они, конечно, не разрешают. Хозяин
и его наемный работник неизбежно противостоят друг другу, психология работника не­
избежно формируется в том направлении, чтобы, как подметил В. И. Ленин, «освобо­
диться от лишней тяготы» и «урвать хоть кусок у буржуазии»1. Как бы ни стре­
мились идеологи капитализма приукрасить наемные отношения, неизменной остается
их суть, а потому рабочий, как писал еще Маркс, «...в своем труде не утверждает себя,
а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным, не развертывает свободно
свою физическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую природу и разру­
шает свой дух»1
2. Наемный труд, утверждает К. Маркс, подобно рабскому и крепост­
ному труду, представляет собой лишь переходную и низшую форму труда, «...которая
должна уступить место ассоциированному труду, выполняемому добровольно, с готов­
ностью и воодушевлением»3.

Октябрьская социалистическая революция положила начало новым отношениям
людей, основу которых составляет общественная собственность на средства производ­
ства и «равенство общественного положения» 4. На этой основе, в силу того, что перед
человеком после долгих лет эксплуатации возникла возможность «работы на с еб я»5, стало реальным создание таких условий, при которых работник может и, глав­
ное, хочет максимально проявить свои способности. На это наше преимущество неодно1
2
8
4
5

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 36, стр. 199.
К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М. 1956, стр. 563.
К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 16, стр. 9.
В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 24, стр. 364.
Т а м же, т. 35, стр. 196.

«РАБОТА НА СЕБЯ»

15-9

кратно обращали внимание классики марксизма-ленинизма, а теперь уже в силу самого
развития производительных сил складываются благоприятные обстоятельства для его
возрастания. Почему я говорю об этом как о возможности? Потому что важно, ду­
мается, осознать по-настоящему значение этого фактора и, не полагаясь на самопро­
извольное, стихийное развитие того, что уже достигнуто, целенаправленно действовать.
Ф. Энгельс в письме Отто Бёнигку справедливо заметил, что социалистическое общество
«не является... какой-то раз навсегда данной вещью», его надо рассматривать «как
подверженное постоянным изменениям и преобразованиям»1.
Современный уровень развития производства таков, что позволяет наблюдать
представленную нами «спираль» не только в ретроспективном плане, исследуя много­
вековую историю, но и в нашем времени — правда, в несколько ином виде и в разных
производствах. Наше время как раз характерно тем и, я бы сказал, тем сложно, что в
нем уживаются ручной труд (особенно много его в сельском хозяйстве, в частности в
животноводстве, много в сфере обслуживания), частично или полностью механизиро­
ванный труд, а также в разной степени автоматизированные процессы. У нас вместе с
этИхМ и вследствие различного уровня развития производительных сил, хотя собствен­
ность на средства производства является общественной, уровни экономического обоб­
ществления в разных отраслях производства и сферы обслуживания также различны.
Достаточно сравнить, скажем, парикмахерские и железную дорогу. Парикмахер со свои­
ми ножницами и даже электрической машинкой может работать хоть в одиночку, а на
железной дороге немыслимо представить полную автономию даже в пределах большо­
го участка, отделения дороги. Говоря о роли человека в производстве и о производст­
венных отношениях, нельзя, видимо, не учитывать эти существующие различия, это
многообразие ступеней в характере труда и обобществления производства. Игнорирова­
ние современной своеобразной «мозаики», возникающей из разного уровня технической
вооруженности и экономического обобществления производства, приводит и к ошибкам
и к спорам, когда ученые, исследующие автоматизированное производство, например,
никак не могут понять ученых, рекомендующих те или иные меры для сельского хозяй­
ства. Во избежание недоразумений я должен оговориться, что ориентируюсь в своих рас­
суждениях главным образом на сельскохозяйственное производство, хотя некоторые
выводы имеют, думается, более широкое значение. Это касается и самой постановки
вопроса: если роль человека в производстве возрастает, если, как пишет тот же
С. Лилли, «темпы дальнейшего развития будут, вероятно, определяться скорее социаль­
ными, чем техническими факторами», то что же нужно сделать нам для большей заинте­
ресованности человека в успехе производства, каковы в наших условиях определяющие
это факторы и что сейчас требует особого внимания?

III
Сошлюсь на конкретный пример из сельскохозяйственной практики, чрезвычайно,
думается, многозначительный. В прошлом году я был в Зауралье, и в Курганском об­
коме партии мне рассказали, что победитель всесоюзных соревнований 1968 года по
классу гусеничных машин Владимир Планков в своем совхозе «Такташинский» зани­
мает по выработке на трактор восьмое-девятое место, а в заработке отстал от передо­
вых и того дальше. Он завоевал все первые призы на районных, областных, зональ­
ных соревнованиях пахарей и дошел до высшей ступени всесоюзного пьедестала по­
чета, но у себя в хозяйстве три предыдущих года Владимир все время был в «серед­
нячках». Что же это за парадокс?
Объяснение его насколько просто, настолько и удивительно: во время состязаний
труд механизатора оценивали прежде, всего по качеству, а на совхозном поле — по ко­
личеству, хотя как раз совхозная земля суммирует плюсы и минусы пахоты не просто
в баллах — в центнерах урожая.
Примечательно, что на соревнования, на самые первые, районные, Планков попал
почти случайно. Ему просто повезло, что соревнования проводились именно здесь, в
1 «Письма о «Капитале». Политиздат. М. 1968, стр. 495.

l€0

A. ВОЛКОВ

«Такташинском». Другие хозяйства подбирали кандидатов по привычному принципу:
у кого выше выработка, чье имя долгие годы пишется на Доске почета. А Владимир,
как уже говорилось, никогда не числился ни среди лучших механизаторов совхоза, ни
тем более района. Просто в «Такташинском», готовясь принять соревнующихся и вы­
бирая для состязаний поля, хорошо ознакомились с правилами, условиями соревнова­
ний. Руководители хозяйства рассказывали потом: «Мы поняли, что главное
качество
и в пахоте и в уходе за машиной, и тогда решили: надо найти и выставить от совхоза
ребят подобросовестнее. Пусть у него там не очень уж с показателями, важнее, чтобы
старательным был».
С некоторым смущением показывал мне Володя многочисленные «трофеи», за­
воеванные в один год: кроме символических призов, часы, радиола, телевизор, магни­
тофон, кинокамера с проектором, мотоцикл с коляской (еще один такой мотоцикл он
подарил отцу — тоже механизатору, своему учителю). Призы — это хорошо, но в обыч­
ном, будничном труде добросовестный пахарь (а Владимир считает, что в совхозе есть
мастера, умеющие работать не хуже его) часто оказывается в невыгодном положении
по сравнению с менее добросовестными, разве что вот нежданно-негаданно выбьется в
чемпионы. При отличном качестве, утверждает Планков, иную норму даже выполнить
трудно, но ведь все построено так, что механизатор должен непременно стремиться ее
перевыполнить. И вот тут-то могут и возникать противоречия и с общественным интере­
сом, и даже подчас с собственной совестью. На самом же деле все эти нормы и рас­
ценки должны быть нацелены на стимулирование эффективности общественного труда,
заинтересованности в его результатах каждого человека.
Работники Курганского обкома партии справедливо усмотрели в этом факте сложное переплетение проблем производственных и нравственных. Во время соревнований,
когда многие трактористы, причем из лучших, набирали всего пятьдесят—шестьдесят
баллов из ста возможных, здесь убедились, как много теряют хозяйства оттого, что
земля обрабатывается не лучшим образом (при этом я вспоминал завидные урожаи
курганцев). И только потому, оказывается, что человек либо недостаточно хорошо
знает дело, либо недостаточно добросовестен, причем первое зачастую является след­
ствием второго. А недобросовестность тоже, думается, не биологическое качество от­
дельного индивида, скорее это следствие определенных обстоятельств. Вот в «Такта­
шинском» как раз сложилась ситуация, при которой работник не только не заинтересо­
ван в лучшем исполнении данной конкретной операции, но под постоянным воздейст­
вием неверно направленных стимулов можег определенным образом в дурном смысле
воспитываться. Особенно пагубное воздействие сложившаяся ситуация может оказать
на молодых рабочих. Да и оказывает, конечно.

На первый взгляд вся беда видится именно в системе оплаты труда, в индиви­
дуальной сдельщине. Но разве для нас новость, что индивидуальная сдельщина может
в определенных условиях вызывать у работника отнюдь не коллективистские, а скорее
эгоистические побуждения, порождать противоречие его интересов общественным? Из­
вестно, что еще Маркс подметил разъединяющее действие сдельщины на людей. Груп­
па английских экономистов, выпустившая в 1958 году книгу «Производительность тру­
да и экономические стимулы»,— Д. Девисон, П. Флоренс, Б. Грей, П. Росс — почти
буквально повторила Марксову формулировку, говоря об итогах исследования, про­
веденного при переходе предприятий на сдельно-прогрессивную оплату. Авторы пишут,
чю разрывы в заработках породили дух конкуренции и «почти все проинтервьюиро­
ванные признали, что после введения экономических стимулов (сдельщины.— А. В.)
произошло обострение личных
взаимоотношений». При капита­
листическом найме это вполне понятно: каждый сам по себе имеет отношения с
нанимателем, больше сделает — больше от него получает, а от труда товарищей его
оплата может и не зависеть совсем, если сам процесс производства, его технология не
делает эту зависимость обязательной. Но и тогда она проявляется лишь в пределах не­
большой группы, а не всего предприятия. Рабочие одной профессии, напротив, часто
сказываются в конкурентном положении: прежде всего, конечно, никто не хочет по­
пасть в армию безработных. Но почему же у нас-то, в условиях общественной собст­

«РАБОТА НА СЕБЯ»

161

венности на средства производства, индивидуальная сдельщина тоже порой оказывает
нежелательное воздействие на человека, на коллектив? Почему, например, мы нередко
наблюдаем недоброжелательное отношение к передовику производства, которому, кавалось бы, все должны быть благодарны, поскольку он больше всех вкладывает сил в раз­
витие общественного производства, в накопление общественного богатства? Почему ин­
дивидуальный интерес может возобладать над общественным? Почему, наконец, мы не
откажемся от этой самой сдельщины, которую ругаем в печати особенно активно по
крайней мере лет десять?
За последние годы принимались энергичнейшие и массовые поиски наиболее со­
вершенных форм оплаты труда. Чуть ли не в каждом колхозе и совхозе изобретали
свою систему оплаты и организации труда, каждый уважающий себя хозяйственник
имеет на этот счет свое мнение, вынашивает свои планы преобразований, и нет недо­
статка в экспериментах. Результаты? Есть, конечно, определенные достижения, но по­
рой и вреда от изобретательства не меньше, чем пользы. Системы оплаты труда все
усложняются, превращаются в нагромождение всяческих доплат к основному заработ­
ку— за превышение плана, за качество, за экономию и т. д. и т. п. Колхозники порой
толком и разобраться не могут, за что получают дополнительные доходы, а в этом слу­
чае их стимулирующее воздействие равно нулю. В иных хозяйствах условия оплаты
труда ежегодно меняются, а это создает неуверенность у работников в правильности
оценки их деятельности, особенно если смены происходят без достаточного разъясне­
ния существа дела и без обсуждения их целесообразности в коллективе. Пожалуй, эти
«бедствия» особенно характерны для колхозов, но не только для них. Исследования
специалистов на ленинградских промышленных предприятиях показали, что и там
в случаях, когда чело-век оставляет свою работу, неудовлетворенность зарплатой вы­
зывается не просто ее размерами, но в значительной степени такими моментами, как
неустойчивость заработка, несправедливость оплаты, несоответствие ее затраченному
труду, порядок распределения поощрительных фондов.
Чем же обусловлены неудачи или, скажем мягче, недостаточная результатив­
ность столь массовых поисков? Думается, тем, что на оплату труда пытаются порой
взвалить непосильную «ношу», отводят ей более значительную роль, чем она в дей­
ствительности может сыграть. Представляется, что из Марксовой формулы «общест­
венное бытие определяет общественное сознание», из ленинских известных положений
о роли материального интереса делались порой чересчур прямолинейные практические
выводы: вместо совершенствования экономических отношений, действительно состав­
ляющих основу общественных отношений, мы увлекались, да и сейчас многие увлека­
ются технологией стимулирования конкретного труда отдельного работника. Что я имею
в виду?

Прежде всего — принципы формирования фондов оплаты. Долгое время они со­
здавались вне зависимости от экономического итога хозяйствования коллектива, а на
основе норм и расценок на отдельные операции. Экономисты уже писали об этом не
раз, но мне хочется подчеркнуть здесь вот какую сторону: для работника оплата вы­
глядела не частью общественного дохода, которая приходится из общего котла на его
долю, а произвольно определенной неким «посторонним ценовщиком» (если воспользо­
ваться выражением Н. Г. Чернышевского) «ценой» труда этого работника. Причем
такая «цена», как известно, довольно произвольно изменялась, в частности, при уве­
личении производства продукции в расчете на человека, даже если это происходило не
за счет включения в дело дополнительных средств производства, а только путем ин­
тенсификации труда. Не надо, наверное, объяснять, каково моральное воздействие этою фактора.

Экономическая реформа положила начало иному принципу формирования фон­
дов распределения — в зависимости от экономических итогов хозяйствования. Извест­
но, что А. Н. Косыгин в докладе на сентябрьском Пленуме ЦК КПСС высказал мысль
об отмене со временем регламентации на фонд оплаты. Известно, что на Щекинском
комбинате и ряде других предприятий испытываются формы организации труда и сти­
мулирования, при которых коллектив как бы сам себе платит из того, что создано его
11

«Новый мир» № 9

162

А. ВОЛКОВ

трудом. Но инерция прежнего подхода к делу тяготеет над нами, и даже в колхозах,
которые всегда жили за счет того, что заработали, с введением гарантированной опла­
ты (шаг, несомненно, прогрессивный) во многих случаях из-за неумелых администра­
тивных акций колхозники утратили драгоценное, я бы сказал, чувство распределения
заработанного, а вместе с этим, несомненно, и долю хозяйского чувства.
Поиск наиболее эффективных методов стимулирования отдельного работника все­
гда, видимо, должен начинаться с изучения положения коллектива предприятия, его
отношений с другими коллективами, с обществом в целом. Этот принцип нашел отра­
жение в решениях мартовского и сентябрьского (1965 года) Пленумов ЦК КПСС,
и если что-то не удавалось в стимулировании, то главным образом в случаях отступле­
ния от этого принципа. Об этом, впрочем, тоже уже немало сказано.
Другая сторона вопроса состоит в том, что оплата труда, стимулирование луч­
шего выполнения тех или иных операций рассматривались порой вне связи со многими
иными факторами, воздействующими на отношение человека к труду, а этим и самого
человека порой как бы упрощали до примитивной модели.
Вспоминается такая ситуация: секретарь обкома партии и председатель колхоза
ехали в поезде. Председатель колхоза жаловался: уходит молодежь, стареет село. Ухо­
дит, несмотря на то, что оплата труда в хозяйстве достигла 5 рублей 30 копеек на че­
ловеко-день — высокая оплата! Считали когда-то, будто все дело именно в материаль­
ном стимуле: дай парню, девушке хороший заработок — и они не уйдут в город. Те­
перь убеждаемся: все гораздо сложнее.
Секретарь обкома упрекал председателя, что он и правление артели мало внима­
ния уделяют культурно-бытовым вопросам. Приводил в пример другой колхоз, где хо­
рошо поставлено культурно-бытовое обслуживание селян, организована двухсменная
работа, налажено дело с отпусками. Доказывал: молодежь здесь охотнее остается.

Позже секретарю обкома пришлось беседовать с шофером того хозяйства, где
председательствует его попутчик. Парень решил уйти на завод, причем на меньшую
ставку, чем получал в колхозе. Объяснил это так: «Что заработок? У меня три выходных
костюма, другая одежка справная, а все висит в шкафу и надевать почти не приходит­
ся. Телевизор вот стоит, а смотреть не приходится. Мало свободного времени — то в по­
ле, то у себя по хозяйству занят. На заводе порядка больше, время свое рабочее зна­
ешь. А тут председатель, крутой он у нас, заявил: «Делай, как я сказал, и все тут».

Как видим, здесь наблюдается довольно любопытное обстоятельство: повышение
оплаты труда и рост благосостояния не только не содействуют закреплению работника
на данном производстве, а, напротив, побуждают его искать другое место, где он мог
бы воспользоваться теми благами, которые приобретены добросовестным трудом. С дру­
гой стороны, в человеке развивается чувство собственного достоинства, и он, может
быть, перестает мириться с тем, на что раньше не обращал внимания.
Конечно, мы в полной мере сознаем важность не только материальных, но и мо­
ральных стимулов. Однако порою последние понимаются упрощенно; порой все сво­
дится к символам общественного признания — вручению флажков, занесению передови­
ков на Доску почета. Хотя это важно, отдельные акции мало что значат. Речь должна
идти о формировании в каждом коллективе, у всех работников не просто заинтересован­
ности в частной операции, в «конечных результатах производства» даже, как мы назы­
ваем итоги года, а определенного устойчивого отношения к труду, о хозяйском, учи­
тывающем перспективы, нужды завтрашнего дня взгляде на все происходящее в кол­
хозе, совхозе. Для этого необходимо отрешиться от представления, будто можно пока­
зать человеку «длинный рубль» — и он немедленно станет лучше трудиться, будто
стоит построить клуб—и тут же вся молодежь побежит на танцы, немедленно позабыв
о желании уехать в город, скажем, для продолжения учебы. И уже не просто о стиму­
лах, о неких внешних и временных побудителях должна идти речь, а именно об инте­
ресе, о внутренней постоянной «тяге», если можно так выразиться, о внутренних каче­
ствах, которые и формируются, конечно же, не под воздействием отдельного фактора,
а системы их, в определенной атмосфере. Здесь, как в земледелии, действует закон ми­
нимума: в почве может быть много питательных веществ, но нс хватает одного, и ко­

«РАБОТА НА СЕБЯ»

163

личество1л именно этого вещества, которого не хватает, будет определяться размер
урожая. Вспомните «бочку Либиха», наглядно иллюстрирующую названный агрономи­
ческий закон: вода может быть налита в бочку лишь до уровня самого короткого зве­
на, как бы ни велики были другие звенья. Каждый, наверное, согласится, что десяток
почетных грамот, выданных, скажем, дирекцией совхоза, может быть перечеркнут порой
одним грубым окриком, одним несправедливым поступком по отношению к человеку,
награжденному этими грамотами. Отдельные стимулы, даже акции общественного при­
знания по отношению к труду того или иного члена коллектива могут быть действен­
ны лишь на общем фоне, а меры наказания, как известно, тоже наиболее эффективны
тогда, когда человек понимает их справедливость и признает авторитет людей, уполно­
моченных их осуществить.
Главный моральный стимул, если уж пользоваться общепринятой терминологией,
состоит в том, что человек сознает себя хозяином производства, определяющим вместе
с другими членами коллектива судьбы развития своего предприятия, вместе со всеми
членами общества — судьбы своей страны.
— Ох, уж эти крутые председатели!— говорил мне секретарь обкома, которого
взволновал случай с шофером.— Сколько вреда наносит производству их стремление
укрепить дисциплину лишь окриком, угрозой наказания, попытки управлять делами
с помощью только команды, не советуясь с коллективом, не считаясь с мнением лю­
дей. И тот вот парень, шофер, быть может, не ушел бы в город, если бы сам на собра­
нии вместе с другими колхозниками решал, когда и сколько нужно трудиться, как орга­
низовать двухсменку, кому и когда дать отпуск. И другое: если бы жил не только се­
годняшним днем, но видел перспективы развития производства, увеличения дохода,
а отсюда — перспективы улучшения культурно-бытовых условий в селе, если бы сам
вместе с другими определял сроки, когда и что конкретно можно будет сделать. Не­
сомненно, одно из главных средств закрепления молодежи в деревне — дать ей воз­
можность почувствовать себя в числе хозяев села и вершителем всех его судеб в бу­
дущем, найти конкретные формы реального осуществления этих высоких прав при
столь же высокой ответственности за все. Впрочем, речь должна идти не только о мо­
лодежи.

IV
К сожалению, так думают не все. Недостаточный порой эффект от изменений в
оплате труда, примитивное понимание морального стимулирования и связанные с этим
разочарования способствовали кое-где возрождению в последнее время поисков в
области усиления административных методов. Вот специальный корреспондент «Изве­
стий» С. Ярмолюк приводит высказывание молодого сельского специалиста: «Надо
возвращаться (!) к каким-то жестким мерам, если мы действительно хотим нала­
дить в колхозах дисциплину». И автор корреспонденции показывает, что это не случайно
брошенные слова, а определенная система представлений, напоминающая «закручива­
ние гаек», несущая, конечно, реальную опасность. А возникла она тоже как реакция на
отрицательные явления в производстве, на факты трудовой недисциплинированности
или равнодушия к делу. Определенное распространение подобных взглядов среди хо­
зяйственных руководителей не удивительно: ничего не придумаешь проще и «легче».

Но вот крупный экономист (фамилию его не называю потому, что не имею воз­
можности в данной статье рассмотреть его концепцию во всей полноте и достаточно
обстоятельно) выступает с научным докладом, в котором утверждает, что рабочая
сила — ив условиях социализма товар, должна быть товаром, который покупается
государством, предстающим в лице людей, «специализирующихся на управлении». Со­
циалистический уровень развития производства, утверждает экономист, еще не созда­
ет условий для самоуправления и, следовательно, для прямого распоряжения обще­
ственной собственностью (отсутствие достаточного свободного времени и всесторонне­
го развития).
Не выдерживает критики концепция «менеджерского», или «элитарного», социа­
лизма, получившая, в частности, отражение в работах некоторых чешских ученых. Сто­

164

А. ВОЛКОВ

ронники этой концепции исходят из утверждения решающей роли в производстве
и обществе технической интеллигенции, профессиональной элиты и отрицания возмож­
ности демократического управления производством. Логика их рассуждений такова:
современным предприятием необходимо руководить научно, количественное большин­
ство здесь не может быть решающим Здесь не имеют место «демократические права»
в управлении предприятиями. Самым главным принципом здесь является наука и науч­
ные дисциплины. Выгоды, вытекающие из возможности заинтересовать работников в ру­
ководстве предприятием так, чтобы они чувствовали, что речь идет об их предприятии,
не так велики, как могло бы сначала показаться.

Можно ли спорить с тем, что предприятием нужно руководить научно? Нет, ко­
нечно. Стоит ли отрицать роль опытного специалиста и организатора в успехе произ­
водства? Напротив, хочется привести примеры, подтверждающие эффективность зрело­
го и квалифицированного руководства. Но ведь сторонники взглядов, с которыми мы
спорим, делают из подобных исследований вывод, будто принципы научного управления
и демократизма в управлении производством несовместимы, одно противопостав­
ляется другому. Наука и научные дисциплины, провозглашаемые главным прин­
ципом, оказываются чем-то стоящим над демократией, над интересами масс,
по крайней мере независимыми от этих интересов. И речь ведь идет, собственно, не о
науке, а о применении ее в конкретном производстве, на конкретном предприятии. Не­
вольно хочется привести высказывание по этому поводу Иржи Хроустовского, кото­
рый писал в «Господарских новинах»: «Защитникам менеджерской системы хотелось
бы только сказать: если кто-либо отказывает работникам предприятий в способности
совместно решать принципиальные проблемы развития своего предприятия, то — исходя
из принципа, что проблемы предприятия представляются ясно и понятно и рабочие их
хорошо знают, так как ими живут,— нужно спросить, как можно себе представить уча­
стие граждан в управлении государством, проблемы которого неизмеримо более слож­
ны, чем проблемы предприятия?»
Преувеличение роли «технократии», профессиональной элиты связано, несомненно,
с развитием технического прогресса. Думается только, сторонники подобных взглядов
забывают, во-первых, о том, что технический прогресс резко поднимает и профессио­
нальный уровень, техническую и общую грамотность не только интеллигенции, но так­
же рабочих, способствует в конечном итоге стиранию граней между физическим и ум­
ственным трудом. Видный польский экономист Э. Липинский, используя данные со­
циологов, утверждает, что лишь незначительная часть людей (около пяти процентов)
способна проявлять необходимую в руководящей работе инициативу, обладает опреде­
ленным организаторским талантом. Но притом он специально подчеркивает: «Если
предъявляется требование профессионального знания дела, то из этого вовсе не следу­
ет, что руководящий состав должен набираться исключительно из людей, имеющих
высшее образование. Среди рабочих есть такой же процент лиц, обладающих даром
инициативы, как и среди имеющих дипломы инженеров... Правда, никто не рождает­
ся со всеми необходимыми для получения руководящего поста кзалификациями, но пу­
тем соответственного отбора людей и систематического повышения квалификации ра­
бочий коллектив может, несомненно, доставлять многочисленных кандидатов на руково­
дящие должности».
л

Разумеется, что с развитием научно-технического прогресса специализация про­
изводства, а следовательно, и производителей все углубляется. И если сейчас химик
все труднее понимает физика, не говоря уже о филологе, то чем дальше, тем меньше
химик одной отрасли исследований или производства будет понимать химика другой
отрасли знаний. Но означает ли это, что взаимопонимание между людьми будет нару­
шено до такой степени, что они не смогут коллективно решать самые главные, прин­
ципиальные вопросы развития народного хозяйства? Никто не призывает устраивать
голосование по поводу технологии приготовления капрона, даже по поводу количества
удобрений, необходимых на гектар пашни, но вог стоит ли выпускать капроновые
кофточки, не пользующиеся спросом, следует ли тратить удобрения на культуры, кото­
рые в данных природно-климатических условиях невыгодно выращивать^ можно ли до­

«РАБОТА НА СЕБЯ»

165

верять производство специалисту, который недостаточно квалифицирован или недобро­
совестен, как лучше стимулировать выпуск продукции более высокого качества — эти
и множество других важнейших вопросов хозяйствования люди могут и должны ре­
шать коллективно. Если же встать на точку зрения тех, кто противопоставляет науч­
ные и демократические принципы управления производством, придется признать, что
научно-технический прогресс медленно, но верно уничтожает демократию. Об этом както напоминать-то неудобно, но все-таки приходится: отрицать право большинства тру­
дящихся на управление производством—значит отрицать не только производственную
демократию, но демократию вообще, ибо основные отношения в обществе — производ­
ственные отношения. Гражданская свобода личности, как убедительно показал Маркс,
начинается с освобождения труда.
Доказательство непригодности для практики рекомендаций сторонников админи­
стрирования может быть, пожалуй, даже сведено к ответу на один вопрос, оставляю­
щий в стороне чисто моральные аспекты: сторонники этой концепции утверждают, что
она обеспечит более высокую в сравнении с капитализмом эффективность производ­
ства, а следовательно, и более высокий жизненный уровень для трудящихся. Но так
ли это? Нет никаких оснований на это надеяться. Во-первых, как говорилось еще вна­
чале, современного работника все труднее заставить хорошо трудиться, нужно, что­
бы он этого хотел. Во-вторых, капиталистическая система с ее жестокой конкурен­
цией и эксплуатацией окажется в смысле «заставить» более последовательной. Не пред­
ставляют же, наверное, даже сторонники всякого рода «закручивания гаек», что именно
в этом — кто крепче закрутит — должны мы соревноваться с капитализмом.
Если бы только от таланта организатора зависел успех, скажем, подъема сель­
ского хозяйства, то, вероятно, нашлось бы в стране достаточное количество нужных
людей для колхозов. Задача состояла бы тогда лишь в том, чтобы в каждой деревне
обнаружить и поставить к руководству те пять процентов людей, которые, по средним
расчетам Липинского, должны обладать организаторским талантом. Но не секрет, что
даже известное привлечение в колхозы и совхозы специалистов из города в пятидеся­
тые годы не сыграло очень уж значительной роли в развитии производства. Среди три­
дцатитысячников были талантливые и самоотверженные люди, они искренне хотели по­
мочь селу, но не многим из них удалось в трудных условиях того времени добиться
сколько-нибудь заметных результатов, а положение в сельском хозяйстве в целом ме­
нялось в зависимости от комплекса общегосударственных мер.
За полувековую нашу историю в трудных поисках и в сложнейших ситуациях, в
которые ставила страну и международная обстановка, и собственные внутренние труд­
ности, мы испробовали многое. Использовались различные методы управления. Сопо­
ставление позволяет делать достаточно определенные выводы, и они сделаны партией.
В ее документах 1964—1965 годов убедительно прозвучало: поиски на пути администри­
рования бесперспективны. Экономическая реформа, начатая мартовским и сентябрьским
Пленумами ЦК КПСС, поддержанная и развитая XXIII съездом партии, являет собой
такое совершенствование производственных отношений, такой комплекс мер, которые
способствуют активизации творчества масс, повышению интереса к труду и ответствен­
ности за его результаты в каждом работнике, воспитанию хозяйского чувства и
сознательной дисциплины.

V
,
Это ленинское определение — «сознательная дисциплина», смысл его точен и по­
нятен. Сознательная дисциплина соответствует философскому понятию свободы, опре­
деляемому как осознанная необходимость. Говоря об основах новой производственной
дисциплины, В. И. Ленин так характеризовал ее: «Дисциплина доверия... дисциплина
товарищеская, дисциплина всяческого уважения, дисциплина самостоятельности и
инициативы»1.
Разумеется, сознательная дисциплина — это все-таки не анархия, а именно дис­
циплина, твердо поддерживаемая коллективом, обществом, однако суть ее, реальную
1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 36, стр. 500.

166

А. ВОЛКОВ

основу составляет осознание человеком своих интересов в коллективе и коллектива
в обществе, интересов материальных и духовных. Если говорить о сельском хозяйстве,
то принцип максимального совпадения устремлений всех трех партнеров в производ­
стве—человека, коллектива, государства—провозгласил
мартовский (1965 года)
Пленум ЦК КПСС: что выгодно одному, должно быть выгодно и другим. Разумеет­
ся, интересы части и целого совпадают не всегда, но дело в том, чтобы постоянно со­
вершенствовать экономические отношения, добиваясь совпадения в тенденции. Этой
задаче, в частности, должно отвечать развитие экономической реформы.
Очень выразительный эпизод, позволяющий ясно увидеть связь экономических мер
реформы и отношения человека к труду, рассказал мне В. И. Черный, первый секретарь
Тамбовского обкотла КПСС. Василий Ильич познакомился с токарем, который обраба­
тывал какую-то крупную деталь, и спросил, что именно он делает.
— Вот деру,— ответил рабочий и добавил: — Деру, деру, да и удеру!
— Почему же вдруг «удеру»? — удивился секретарь.
Оказывается, токарь крайне не удовлетворен своим трудом. Во-первых, будучи ква­
лифицированным мастером, он выполняет простую работу, не соответствующую его
знаниям. Во-вторых, из огромной болванки вытачивает маленькую деталь — «только
стружку успеваю таскать—главная работа!». Эта бесхозяйственность, порча металла
собственными руками его раздражает, он сознает бессмыслицу положения. А вот са­
мое главное — не может на это повлиять. Где-то кем-то в силу каких-то обстоятельств
запланирована отливка таких именно болванок и поставка их предприятию. Даже ди­
ректор не может от них отказаться и, скажем, закупить другие болванки в другом ме­
сте.
Здесь определенно вырисовываются по крайней мере две причины конфликта.
Возник он прежде всего в силу фондированного распределения средств производ­
ства; при рыночных отношениях предприятие выбрало бы поставщика, который может
поставлять отливки необходимых размеров. Уже из этого видно, как важно выполнение
Директивы XXIII съезда КПСС о замене фондирования плановым распределением
средств производства путем оптовой торговли. Можно привести и другие доказатель­
ства прямой связи повышения творческой активности людей, укрепления трудовой дис­
циплины и других категорий этого плана с такими факторами, как ценообразование,
формирование фондов предприятия, права его, методы планирования. И если что-то
не удается еще в процессе реформы, если не достигнуты еще желаемые результаты, то
причины следует искать прежде всего здесь, находить пути дальнейшего совершенство­
вания экономических отношений, а не шарахаться назад к администрированию. Соб­
ственно, попытки возврата к администрированию, даже локального характера, представ­
ляются мне результатом недостаточной последовательности в осуществлении реформы.
Другая причина конфликта, о котором рассказал секретарь Тамбовского обкома
КПСС, связана, мне думается, с проблемой дальнейшей демократизации управления
производством, начиная с предприятия. В докладе на сентябрьском Пленуме ЦК говори­
лось, что «совершенствование хозяйственного управления немыслимо без дальнейшего
развития его демократических основ, без значительного усиления участия масс в управ­
лении производством. Должна быть высоко поднята роль коллективов предприятия,
заводской общественности при решении вопросов планирования, мобилизации • внутрен­
них резервов производства, оценки результатов работы и стимулирования работников...
Надо всемерно развивать у всех работников чувство хозяина в отношении к производ­
ству»1. В докладе, посвященном столетию со дня рождения В. И. Ленина, Л. И. Бреж­
нев также обратил особое внимание на вовлечение всех трудящихся в управление де­
лами своих предприятий. Это насущное требование жизни.

Сейчас возникло уже то положение, что оплата труда рабочего, скажем, в сов­
хозе, формирование фондов материального поощрения и социально-культурных меро­
приятий, как и фонда развития производства, в значительной мере зависит от экономи* А. Н. Косыгин. Об улучшении управления промышленностью, совершенство­
вании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного про­
изводства. М. 1965, стр. 57.

«РАБОТА НА СЕБЯ»

167

ческих результатов деятельности предприятия, каждый рабочий эту зависимость начал
ощущать. Однако средства его влияния на конечные результаты хозяйствования в мас­
штабе предприятия, даже подразделения, цеха, используются еще недостаточно, и меха­
низм, обеспечивающий результативность проявления активности рабочего, оставляет
желать много лучшего.
Сейчас, как известно, ставятся некоторые эксперименты, но надо сказать, что уси­
лия науки и практики в этом направлении еще довольно робки. Среди хозяйственных
руководителей модно, я бы сказал, изучение приемов управления, применяемых за ру­
бежом, в капиталистических странах. Разумеется, многое из зарубежного опыта орга­
низации производства и управления можно и следует использовать, однако есть или
должна быть принципиальная разница между искусством менеджера, имеющего дело
с наемными, по сути подневольными работниками, и мастерством организатора равно­
правных ассоциированных производителей. Увлечение зарубежным опытом совсем не
казалось бы чрезмерным, если бы при этом мы еще более глубоко изучали свой бога­
тейший опыт самоуправления, накопленный в колхозах, опыт, равного которому не
имеет ни одна страна. Я имею в виду не просто перенесение его на все предприятия,
а прежде всего глубокое осмысление, причем не только положительных, но и отрица­
тельных сторон. Изучение, разработка и практическое применение конкретных форм
участия рабочих в управлении производством представляется важнейшим фактором
воспитания хозяйского чувства в людях и сознательной дисциплины, а следовательно,
более успешного решения всех экономических и социальных задач.
Социализм, тем более коммунизм, может и должен создать более высокую, чем
при капитализме, производительность труда именно за счет заботы о ней каждого тру­
женика. Победит в экономическом соревновании двух систем не та, где положение не­
посредственного производителя, труженика сведено к роли автомата в чуждом ему, вла­
ствующем над ним общественном механизме; победит тот общественный строй, кото­
рый обеспечит вовлечение всех трудящихся в активный и сознательный процесс сози­
дания. «Коммунизм,— писал В. И. Ленин,— есть высшая, против капиталистической,
производительность труда добровольных, сознательных, объединенных, использующих
передовую технику, рабочих»1. Он обращал внимание на этот источник роста произво­
дительности труда как на важнейший,
1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 39, стр. 22.

БГУБЛИЖЭДЖ И СООБЩЕНИЯ

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС
★

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ

И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН
(История одной переписки)
Удивительные вещи хранятся иногда во фронтовых бумагах ветеранов войны. Вот,
пожалуйста, познакомьтесь с двумя документами.

Первый:

«Командиру 4-й курсантской запасной стрелковой бригады
от командира 354-го КЗСП
подполковника Выдригана 3. П.
Рапорт
Точно так же, как рыба рвется из аквариума в широкие речные про­
сторы, так и солдат рвется в бой, тем более солдат, участвовавший в трех
войнах — империалистической, Гражданской и Отечественной, прошед­
ший в рядах армии 28 лет своей 44-летней жизни.
На войне погибли оба мои сына, Александр и Николай,— молодые
командиры Красной Армии. Жажда мести, ненависть к врагам горят
в груди.
Прошу направить меня в Действующую армию.
3. Выдриган.
10/3 1942 г.»
Второй:

«Командиру 354-го курсантского запасного стрелкового полка
подполковнику Выдригану 3. П.
от адъютанта командира 354-го КЗСП
мл. лейтенанта Казакевича Э. Г.
Рапорт
Узнав о том, что Вы подаете рапорт командиру КЗСБ о направлении
Вас в Действующую армию, на Южный фронт, прошу Вас убедительно:
возьмите с собой и меня.
Высоко ценя Ваши качества командира Красной Армии, я хочу быть
на фронте с Вами. Можете не сомневаться в том, что я готов на любые
невзгоды и на смерть, если она будет необходима для победы.
Э. Казакевич.
27/4 1942 г.»

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

169

Вряд ли командир полка и его адъютант предполагали тогда, какую роль сыграют
эти рапорты в их личной судьбе, особенно в судьбе писателя Эммануила Генриховича
Казакевича. Война случайно свела этих людей, таких несхожих на первый взгляд, и
сдружила их, как оказалось, на всю жизнь.

На одной из зеленых улиц Херсона мы беседуем с хозяином уютного домика, ге­
нерал-майором в отставке Захаром Петровичем Выдриганом. Эти рапорты — из его
личного архива. Тут же — несколько десятков писем Казакевича, его стихи, фотографии,
книги.
— Это был самый плохой адъютант за всю мою военную службу.— Сквозь стек­
ла очков на нас смотрят улыбающиеся глаза Захара Петровича. Потом он серьезно до­
бавляет: — И это был самый замечательный человек. И прекрасный офицер-разведчик.
Нам хочется расспросить Захара Петровича об одной загадочной истории в био­
графии Казакевича. Вскользь о ней упоминалось в книге А. Бочарова «Эммануил Каза­
кевич». Там сказано: «В июле 1941 года писатель ушел добровольцем в армию, уча­
ствовал в битве под Москвой. Переведенный в одну из тыловых частей, он настойчиво
рвался на фронт. После нескольких отказов командования он исчез из тыловой части,
а некоторое время спустя стало известно, что Казакевич — на переднем крае: ходит в
поиски, выполняет боевые задания».
Как это было?
— В январе 1942 года наш полк набирался сил,— вспоминает бывший ко­
мандир той «тыловой части» 3. П. Выдриган.— Как-то во время строевых занятий бро­
сился мне в глаза худощавый нескладный сержант в очках. Ногу из всех сил тянет.
Хромает, но, говорят, не жалуется. Вызвал я его к себе. Оказалось: ополченец-москвич,
член Союза писателей. Уже был в боях, ранен, снова хочет воевать. Мне этот неловкий,
кругом штатский сержант, «доходяга», как тогда говорили, сразу понравился. Умный,
прямой, знающий. У меня-то с образованием негусто было — ЦПШ, церковноприход­
ская школа, а свои академии я в основном на фронте проходил. Правда, любил всю
жизнь хорошие книги. А Казакевич — ну просто ходячая библиотека...

Одним словом, направил его для начала в самый отсталый батальон. Для про­
верки. Он там сразу стал всеобщим любимцем. Немного позже послал я его на кратко­
срочные курсы младших лейтенантов. После курсов назначил своим адъютантом. Я вам
говорил: ужасный был адъютант. Но уже тогда я понял: человек он верный и смелый.
Тут и прибыло сообщение о гибели моих сыновей — одна похоронная за другой.
Я и раньше не мог усидеть в тылу, хотя понимал, что кому-то надо обучать солдат для
фронта. Но рана уже не мучила меня, и я просил назначения на передовую. А когда
узнал о гибели сыновей, стал особенно настойчиво добиваться выезда на фронт. И
адъютант мой не отставал от меня. Писали рапорты: я — начальству, он — мне. А пока
суд да дело, пронюхали в штабе бригады, что у меня в адъютантах член Союза писа­
телей, и забрали Казакевича в редакцию бригадной многотиражки.
Наконец в мае 1943 года дали мне дивизию на Западном фронте, и я отправился
на передовую. А Казакевичу ни рапорты, ни письма не помогают. Тогда пришлось нам
пойти на хитрость. Назначил я своей властью Казакевича командиром разведроты. За­
очно, разумеется. Выписал ему удостоверение. Послал за ним сержанта с пред­
писанием: мол, младшему лейтенанту Казакевичу, якобы срочно командированному
для пополнения разведроты, немедленно явиться на место службы в такую-то ди­
визию. Прибыл он и действительно принял роту разведчиков — приказ есть приказ.
Тем временем его разыскивали в тылу и даже собирались арестовать за дезертирство.
Настоящую погоню устроили... Но поскольку дезертиры на фронт, а тем более в раз­
ведку, как правило, не бегут, да и я ходатайствовал как мог,— военная прокуратура
дела заводить не стала. Позже, приняв другую дивизию, я уже вполне официально че­
рез соответствующие инстанции добился перевода Казакевича, ставшего к тому време­
ни первоклассным офицером-разведчиком, к нам в 76-ю дивизию...

Много месяцев спустя после рассказа Выдригана мы встретились с вдовой *писа
теля — Галиной Осиповной Казакевич, которая познакомила нас с письмами и днев­
никовыми записями Эммануила Генриховича. Из писем, относящихся к весне 1943 года,

170

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС

видно, как упорно и настойчиво рвался Казакевич на фронт« Вот отрывки из некото­
рых его писем к жене и друзьям:

«...Ты должна присоединить свои молитвы к моим стараниям попасть на фронт в
дивизию, формируемую моим полковником. Он делает все. чтобы забрать меня к себе.
В мало знающих меня командирах это вызывает чувство удивления, изумления: поче­
му полковник, имеющий возможность взять к себе майора и капитана — старых слу­
жак, опытных воинов, хочет взять только лейтенанта, да еще не кадрового, да еще
в очках. Они не знают, что даже в вопросах сугубо военных, тактических он очень счи­
тается с моим мнением. Вообще ход войны, вернее моего военного существования,
убеждает меня, что не стань я поэтом, я был бы военным. Но быть поэтом слишком
большое, хотя и горькое счастье, чтобы я мог променять его на нескладное счастье
быть солдатом. Но теперь последнее необходимо, и этой необходимости нужно подчи­
няться наилучшим образом...
Меня отсюда не хотят отпускать. Делают это из соображений деловых — я рабо­
таю хорошо, и из дружеских — нечего, мол, ехать на фронт. Сиди здесь — чем тебе пло­
хо? Но этим мне делают медвежью услугу. Все равно — на фронт нужно идти...»
(10 мая 1943 года).

«Да, я хочу уехать... Что касается твоих опасений, что комдив обо мне забудет,
то они нереальны. Я вчера получил от него телеграмму: «Конне мая жди нарочного!»
Видишь, он посылает ко мне с фронта нарочного, чтобы вручить мне документы и про­
водить меня!
Единственное «но»: ПУМВО и мое начальство. Но я, желая уехать, добьюсь свое­
го. А в крайнем случае... Уехать на фронт — не преступление же в самом деле! Война
так война!» (27 мая 1943 года).
«...Итак — спешу тебе сообщить новость, которая тебе, вероятно, не покажется
очень приятной: я еду на фронт, в дивизию моего полковника, на должность помощ­
ника начальника разведывательного отдела штаба дивизии...» (22 июня 1943 года).

25 июня 1943 года, перед самым «побегом», Казакевич оставляет письмо на имя
своего непосредственного начальника, редактора газеты «Боевые резервы» старшего лей­
тенанта Т. В. Измалкова:
«Друг Измалков!
Когда ты будешь читать это письмо, я буду уже приближаться к фронту — к пред­
мету моих мечтаний на протяжении последнего года.
Думаю, что ты поймешь меня. Я просто понял, что волей судьбы я другим путем
на фронт не попаду. Когда я был в Москве, я просил помочь мне уехать на наш фронт.
Просил я и у Портнова, и у Косолапова, и у майора Чмыхова, и полковника Стрельни­
кова. Некоторые из них воспринимали мою просьбу дружественно, но не подавая ника­
ких надежд, некоторые просто говорили, что это невозможно. Мои влиятельные знакомые
в Москве много раз обещали мне помочь, но все эти обещания кончались ничем.
Об этом же я говорил не раз с майором Пакиным и с майором Ждановым. Оба
говорили, что мы вскорости поедем на фронт всей бригадой. Это говорили в прошлом
году, это же говорили в этом году.
Между тем я хочу, искренне хочу быть на фронте. Это не поза «удальца» или
голые слова хвастуна. Это — вопрос моего горячего желания и, если хочешь, дальнейшей
литературной жизни Поэтому я, зачисленный в штаты 51-й СД Действующей армии,
отправляюсь в путь-дорогу.
Тебе прекрасно известно, что жилось мне тогда превосходно, что работал
я неплохо. И ты и майор Пакин ценили меня. Я ухожу не от плохой жизни к хорошей.
Я хочу воевать, раз уж война на свете, да еще такая.
Не поминай меня лихом и прости, что я это делаю таким образом. Я хочу ехать
на фронт и приносить делу победы максимальную пользу. А другого пути не вижу...
...Т. В. Дай прочесть этот прощальный стих моим товарищам».

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

171

Все эти письма мы прочитали потом. А тогда, впервые услышав от Выдригана
подробности «бегства» Казакевича на фронт, мы были поражены этой удивительной
историей. И тут же вдруг вспомнили, что нечто похожее, кажется, уже где-то читали.
Ну, конечно, у того же Казакевича! Аниканов — помните? — правая рука Травкина из
«Звезды». Ведь и он бежал на фронт из запасного полка, где ему жилось, «как зажи­
точному колхознику».
Захар Петрович подтверждает наше «открытие». Он вообще считает, что чуть ли
не все герои «Звезды» — реальные люди. Самого Казакевича он видит и в Травкине, и
в поэте Мещерском.
— А начальник штаба Галиев со своей неизменной буркойэто уж точно мой
начштаба Атаев, ныне генерал-майор, послевоенный ашхабадский военком,— говорит
Выдриган — Военфельдшер Улыбышева — это Ольга Федоровна Утешева, живет в Бре­
сте, по-моему, она переписывалась с Катей, радисткой, ее и в жизни так звали. И Ма­
мочкин — он тоже есть, уже не такой, правда, чубатый. Остепенился. Учительствует у
нас на Херсонщине, зовут его Иван Григорьевич Чухрай.
— Ну, а вы, очевидно, полковник Сербиченко?
Вопрос, конечно, лишний.
Генерал достает папку, в которой собраны копии писем Казакевича. Протягивает
нам несколько писем. Вот одно из них, от 21 марта 1947 года:

«Дорогой Захар Петрович!
На днях отослал Вам журнал «Знамя» с моей повестью.
Вчера редакция «Знамени» получила небольшое письмо от некоего сержанта
Кокорева. Привожу Вам подлинный текст этого письма.
«Дорогая редакция! Через Вас я хочу обратиться к автору повести «Звезда»
т. Казакевичу, повесть которого была опубликована в первом номере Вашего журнала
за 1947 год.
Читая эту повесть, в полковнике Сербиченко я увидел черты моего бывшего коман­
дира 354-го запасного стрелкового полка, полковника, а ныне генерал-майора Выдригана
Захара Петровича.
Он также участвовал со своей дивизией в боях под Ковелем, брал его со своей
дивизией, и за эту операцию ему было присвоено звание генерал-майора.
Я прошу т. Казакевича дать мне ответ, правильны ли мои предположения.
С приветом, сержант Кокорев.

Вот это письмо! Как видите, кое-кто начинает Вас узнавать в Сербиченко...»
Прошло больше года после выхода в свет «Звезды», а почта продолжала прино­
сить отклики читателей, узнававших в повести знакомых персонажей и события. В пись­
ме от 17 мая 1948 года Казакевич писал Выдригану: «...Посылаю Вам копию письма,
полученного мной от бывшего бойца роты связи 76-й СД. Думаю, оно будет интересно
для Вас».

Далее шло само читательское письмо:

«Уважаемый тов. Казакевич!
Пишет Вам бывший солдат роты связи 76-й Ельницкой стрелковой дивизии. Я чи­
тал Вашу повесть и снова пережил весну 1944 года под Ковелем, поход от Сарн до
Ковеля — все это теперь уже далекое, но незабываемое время.
Читал Вашу книгу и чувствовал, как будто с фронтовыми товарищами вспоминаю
те дни,. Мне кажется, что Вы описываете именно нашу 76-ю Ельницкую дивизию. И, черт
возьми, если Вы и еще сто человек будут утверждать, что полковник Сербиченко —
не наш командир дивизии полковник Выдриган, а военфельдшер Улыбышева и начштаба
Галиев (только под другими фамилиями, конечно) не из нашей дивизии, я все равно
не поверю.

172

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС

Мне кажется, что я видел Вас — по-моему, Вы были нач. разведки дивизии,—
вспоминаю капитана в очках. По-моему, Вы были ранены летом 1944 года где-то за
Бугом и после этого в нашу дивизию не возвращались.
Хорошую, правильную, правдивую книгу Вы написали. Большое Вам спасибо за
это, спасибо солдата».

Мы не можем не привести отрывок еще из одного письма. В 1966 году, после того
как «Литературная газета» напечатала наш рассказ о замечательной дружбе и перепис­
ке Казакевича и Выдригана, мы получили письмо из Бреста от заведующей детскими
яслями, бывшего старшего лейтенанта медицинской службы Ольги Федоровны
Утешевой-Василенко, той самой, которая была прототипом военфельдшера Улыбышевой из повести «Звезда».

«...C Казакевичем мне,— вспоминает Ольга Федоровна,— приходилось встречаться
часто, так как, будучи фельдшером батальона связи, я обслуживала и разведроту.
Помню, однажды во время подготовки группы к операции я объясняла разведчикам,
как оказывать себе и товарищам первую помощь. Вдруг зашел в блиндаж Захарий
Петрович. Я обратила внимание на то, какими печальными глазами смотрел он на
Казакевича. Тот тут же сказал: «Товарищ полковник, мое место только здесь и боль­
ше нигде». Полковник еще раз напомнил группе, как поступать в случае осложнений.
Я вместе с санинструктором Таисией Кучеренко пошла проводить группу до того места,
где еще можно было идти в полный рост. Казакевич всю дорогу шутил, тихонько на­
певал, кажется, из «Орленка». Потом отдал нам свой носовой платок, а Таиса вложила
ему в карман маскхалата свой платочек — так у нас было заведено, делалось это в на­
дежде на благополучное возвращение в часть. Прощаясь, Казакевич пожал нам руки,
мы возвратились, а они ушли по своему маршруту. Точно не помню, через сутки или
двое группа возвратилась с «языком», которого тогда чуть было не задавили кляпом.
Захарий Петрович был тогда очень доволен Казакевичем...

По роду службы Казакевич часто находился в блиндаже командира дивизии.
Бывало, после того, как даст все указания, объяснит что и как, Захарий Петрович
подойдет к Казакевичу, потеребит его чубчик, стиснет плечи его и скажет: «Ну, давай
лапу — и в добрый час!» Казакевич по всем правилам сделает «кругом» и четким ша­
гом уходит, а Захарий Петрович подойдет к столу, задумается, постучит пальцем по
карте, погладит свою лысину, потрогает черные усы, вздохнет и скажет: «Ой, як я
люблю цього хлопця за його мужн!сть!»
Однажды на рассвете мы с санинструктором Таисией спешили на НП, когда нас
догнал связной и, задыхаясь от волнения, сообщил, что привели раненого Казакевича.
Примчались мы и застали такую картину: Казакевич сидит, нога перевязана портянкой,
глаза ввалились, страшно грязный, уставший, в сторонке лежит связанный немец.
Оказывается, двух раненых разведчиков, которые были с Казакевичем, увезли прямо
в медсанбат. Я сделала перевязку. Когда усаживали Казакевича на лошадь, он ругал­
ся от страшной боли, повторял свое любимое: «ах, твою бригаду», «ах, твою диви­
зию»... За этого «языка» Казакевича, кажется, наградили.
...Видела я его и плачущим. Когда под Ковелем тяжело ранило Захария Петро­
вича. Мы старались все сделать, чтобы облегчить страдания раненого комдива. Каза­
кевич, помню, подбежал ко мне и спросил: «Скажи, Оля, он будет жить?» Как мальчик,
сжал в руках пилотку, сказал: «Скажи, что да!..»

Генерал часто вел с Казакевичем разговоры о том, как надо требовать от сол­
дата и что делать для того, чтобы быть душой солдата, и действительно, Казакевич
всегда жил одной жизнью со своими разведчиками. Его, молодого командира, сол­
даты уважали за простоту в обращении с ними. Он был им другом и советчиком,
а после одной разведки за «языком» солдаты полюбили его за находчивость и му­
жество.
Был он очень веселым человеком Я и сейчас, закрыв глаза, вижу его — быстрого
в движениях, когда что-то рассказывал, обязательно в ладонях ловко покручивал

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

173

карандаш: подбросит, поймает за кончик, положит в карман и продолжает рассказ
с жестами, потом, засунув руки в карманы брюк и выпятив вперед плечи (мы все при
этом часто хлопали его по сутуловатой спине, чтобы не страдала выправка), начнет
маленькими шажками ходить по блиндажу, в котором полный шаг не дашь, и расска­
жет что-нибудь такое, что все насмеются, расфантазируются и на время забудут про
фронт, про немцев, про войну...
Я много слышала от разведчиков, что они любили ходить с ним в разведку, зная
и веря в его находчивость, мужество и храбрость. А любили его за ум и доброту. Сол­
даты часто делились своими переживаниями, читали ему письма из дома, просили
иногда помочь написать письмо. Я сама была несказанно благодарна Казакевичу за то,
что помог мне разыскать родных... Недавно снова перечитала «Звезду». Читала и
плакала. Узнавала и Катю, и Мамочкина, и Травкина, и комдива нашего — Захария
Петровича Выдригана...»

«Оказывается, люди узнают в Сербиченко Вас,— писал Казакевич.— Что ж, это
не далеко от истины...»
Кто помнит полковника Сербиченко из «Звезды», тот легко поймет, почему так
привязался Казакевич к своему командиру. Впрочем, еще лучше это можно понять по
письмам самого писателя Большинство из них генерал впервые передал нам тогда для
публикации. Долгие годы они хранились в его архиве — эти яркие свидетельства боль­
шой мужской дружбы.
Первое письмо Казакевич написал Выдригану в февральские дни 1943 года,
когда находился в Москве в командировке от своей газеты «Боевые резервы». Восполь­
зовавшись оказией, он послал своему бывшему командиру короткую весточку:

«Дорогой товарищ полковник!
Пользуясь случаем, горячо поздравляю Вас с 25-летием Красной Армии, Чет­
верть века Вы верой и правдой служили в ее рядах, и для меня Вы — образец коман­
дира нашей Армии.
Мне исполняется в этот же день 30 лет. Я, таким образом, на 5 лет старше нашей
Армии. Для меня это тройной праздник. Вступая в сороковые годы своей жизни, я,
если жив буду, не забуду никогда, что этот жизненный рубеж связан у меня с Вашим
именем.
Крепко жму Вашу руку.
...23 февраля буду пить за здоровье!
Ваш Эм. Казакевич».
Это еще была не переписка, а так — поздравление с праздником, случайное пись­
мецо, отправленное с оказией. Потом Казакевич «сбежит» к Выдригану на фронт и
они будут служить рядом. В этот период Казакевич будет писать стихи в честь люби­
мого командира — да-да, стихи (их немало осталось в генеральском архиве), большей
частью, скажем прямо, весьма наивные, такие, которые принято называть «альбом­
ными», хотя в той ситуации скорее бы подошло название «блокнотные стихи», Не бу­
дем к ним чрезмерно требовательными: в той окопной обстановке они — поверьте фрон­
товикам — воспринимались совсем не так, как сейчас. Например, такие строки:

«3. П. ВЫДРИГАНУ

...Сегодня снова нам не спать.
Как угрожающе красивы
Ракет бриллиантовые гривы,
И гул разрывов им под стать.
Безмолвье, буря, ветер, мгла,
А ты в своем ночном блиндаже
Застыл, как часовой на страже,

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС

174

У освещенного стола.
...Меж тем, как, примостясь ловчей,
Солдаты на ночных дорогах
Ползут, встают и вновь ползут,
Меж тем, как из тылов везут
Патроны на скрипучих дрогах,
2Меж тем, как десять дней подряд
Берут бойцы все ту ж высотку,
А некий олух хлещет водку
И утром требует наград...
...Меж тем, как все это творится
С грехом и болью пополам,
Твой голос, как ночная птица,
Летит по дальним проводам.
В глазах телефониста страх,
Радист охрип, как будто спьяна,
А ты выходишь утром рано
С привычной шуткой на устах..
Э. Казакевич.

76-я Ельнипкая СД. Под Ковелем.
Март, 44 г.».
Настоящая переписка началась после войны, когда фронтовые друзья оказались
вдали друг от друга.
Сразу же после окончания войны Выдриган был направлен для прохождения
службы домой. Казакевич еще почти целый год продолжал служить на территории
Германии. В конце 1945 года он писал Выдригану «из Саксонии дубовой, из Тюрингии
сосновой»:

«Дорогой товарищ генерал! Получил только что Вашу открытку, которой очень
обрадовался...
Итак, Вы очутились дома, в некоей Н-ской части Н-ского округа: «И адрес —
не город, а округ, и не переулок, а полк». Мое представление о Вашем городе весьма
смутное: что-то кавалерийское, что-то пехотное и — непролазная грязь. Может быть, я
ошибаюсь, особенно насчет грязи (в зимнее время!). Но очень хочу узнать род Вашей
работы, хочу туда попасть хоть на несколько дней, чтобы повидать Вас и крепко об­
нять, как второго отца своего...»
В самом начале 1946 года Казакевич получил открытку от Выдригана, в которой
сообщалось, что сын его, летчик Николай, давно считавшийся погибшим, жив.
«От всей души поздравляю Вас с тем, что нашелся Ваш сын Николай. Я себе
представляю, какая это была радость для Вас. Буду рад с ним познакомиться и найти
в нем Ваши черты. Солдат-то он хороший, это ясно...» — радуясь за друга, писал Каза­
кевич 16 января 1946 года.
Но радость эта оказалась преждевременной. А сама судьба Николая Выдригана
сложилась так необыкновенно и драматично, что о ней следует рассказать.
Читатель, вероятно, помнит из приведенного выше рассказа генерала, что он почти
всю войну считал обоих сыновей своих — Николая и Александра — погибшими. Почти
одновременно он получил две похоронные. «Александр Захарович Выдриган,— говори­
лось в одной,—посмертно насажден орденом Ленина»; вторая была совсем короткой:
«Николай Захарович Выдриган погиб смертью храбрых...»
Однажды, уже после окончания войны с Германией, летом 1945 года по Всесоюз­
ному радио передавали репортаж из Потсдама. Рассказывалось там и о таком любо­
пытном эпизоде: представитель бургомистра старого города — бывшей резиденции

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

175

прусских королей и германских империалистов — вручал советскому генералу Выдри­
гану (его дивизия первой ворвалась в Потсдам) ключ от фамильного замка императо­
ров. Эту-то передачу случайно услышал на аэродроме летчик Николай Захарович Выд­
риган, тот самый, который, считалось, «погиб смертью храбрых».
Но он не погиб! С похоронной на него в 42-м году явно поторопились. Оправив­
шись после тяжелого ранения, Николай возвратился в строй и успешно сражался до
самой победы. Теперь, услышав по радио об отце, которого он тоже считал погибшим,
Николай быстро сумел разыскать его. Между сыном и отцом завязалась переписка.
В одном из писем генерал рассказал сыну, что во время войны начал писать книгу
военных мемуаров, назвал ее «Жизнь солдата», а посвятил памяти «погибших сыно­
вей». В ответном письме от 11 декабря 1945 года Николай писал:
«В своей книге ты сделал посвящение нам с Шурой, ты был уверен, что мы
никогда тебя не опозорим как отца. И мы выполнили свой долг с честью.
Шура сражался, ты знаешь, хорошо, а я — ты видишь по моему фото...»

С присланной фотографии на генерала смотрел молодой офицер, кавалер многих
боевых наград, Герой Советского Союза. За годы войны Николай Выдриган сделал
669 боевых вылетов, сбил 19 вражеских самолетов. Вместе с другими героями участ­
вовал в параде Победы в Москве.
Ну, а теперь, в мирные дни, Николай продолжал служить в Военно-Воздушных
Силах. Настойчиво приглашал «батька» в гости. И вскоре Захар Петрович, уточнив
место, где служит Николай, наконец, полетел на встречу с сыном.
Легко представить, что творилось на душе у генерала, когда самолет приземлил­
ся. Он нетерпеливо ступил на землю, где перед ним в строгом строю стояли летчики
эскадрильи во главе со своим командиром. Генерал жадно искал среди встречающих
сына. Николая среди них почему-то не было.

Тревожно забилось сердце... Укатанная земля военного аэродрома поплыла под
ногами... И будто сквозь туман услышал Захар Петрович слова' командира эскад­
рильи:
— Сегодня при выполнении задания погиб Герой Советского Союза летчик
Николай Выдриган.
Несчастье случилось в день приезда отца.
...Так «воскрес» и снова погиб, теперь уже навсегда, сын генерала, летчик Ни­
колай Выдриган. Захар Петрович увез тело сына на свою родину, похоронив его на
Херсонщине, в селе Козацком, где из поколения в поколение жил, пахал землю, а ког­
да надо было, уходил на защиту отчизны славный казацкий род Выдриганов. Там же,
рядом с могилой сына, в январе 1967 года будет похоронен и сам Захар Петрович
Выдриган...
...А в те трагические дни, тяжело перенося гибель так неожиданно найденного и
безвозвратно потерянного сына, Захар Петрович еще сильнее потянулся к своему
другу, оставшемуся служить в Германии.

«Просто странно молчишь ты, как в воду канул...» — с тревогой пишет он из Там­

бова.
И вслед за тем посылает несколько открыток. В одной из них он в шутку мечтает
об общем доме:

«Здравствуй, дорогой друг! Получил твое письмо
и благодарен тебе.
...Новостей нет. Кроме того, что болел недели две
Херсоне дом. Планировал. Первое время думал строить
тами для тебя, Лебедева.. чтобы летом ходить по рекам
на причал. Сверху мой «бьюик» и твой «паккард». Да

и телеграмму. От души рад
и думал, как буду строить в
плавучий, с мотором, с каю­
и морям, а зимой становиться
раздумал. Наверно, придется

К. ГРИГОРЬЕВ. Б. ХАНДРОС

176

строить дом. Поэтому и зародилась идея просить тебя сфотографировать тЗхМ краси­
вую дачу...
Ну, пока. Ждем фото, и плана, и заявления в компаньоны...»

В письме, которое Казакевич писал тогда жене, мы читаем:
«Получил сегодня письмо от генерала Выдригана — моего старого командира...
Он очень меня любит, как и я его. Вообще мне везло на командиров. Впрочем, я был
хороший солдат. Я говорю «был», потому что после войны я уже не тот, хочется вер­
нуться к столу и перу...»

В письме к Выдригану он пишет:
«...Предполагаем, что поеду в Россию в феврале или марте. Мне даже весело
становится, когда я представляю себе нашу встречу. Я вам посылал новогоднюю теле­
грамму по военному телеграфу. Получили Вы ее?
Действительно, нам все-таки здорово везло, если не считать нескольких дырок
от пуль и осколков Но что и Вы и я сумели сохранить — это бодрость, природный
оптимизм, трезвый и веселый взгляд на жизнь. Читаю я Ваши письма, особенно по­
следнее, и думаю: старый солдат все еще не успокоился. Все еще тянет его в неведо­
мые дали, все еще одолевают высокие думы и заботы обо всем мире! Обнимаю Вас,
Захарий Петрович!»

27 января 1946 года — новое письмо:
«Дорогой Захарий Петрович! Получил Вашу открытку. Да, Вы, пожалуй, правы,
я действительно оброс и поэтому сижу здесь еще до сих пор. Но сидеть мне здесь
осталось не больше двух месяцев, затем я поеду домой, на родную Русь.
...Я занимаюсь в основном обобщением опыта войны в разведке. Написал боль­
шую работу: «Заметки об обороне немцами городов». Ее сильно расхвалили. Теперь
пишу еще больший труд: «Организация и проведение поиска по захвату контрольного
пленного». В этой работе несколько раз упоминается Ваше имя — как Вы меня учили
весги разведку, советы Ваши, как старшего разведчика, и т. д. Работа обещает быть
интересной. Это будет объемистый труд, где я постараюсь обобщить весь опыт орга­
низации поисков — мой и других разведчиков.
Кроме того, я по-прежнему делаю заметки для будущих моих работ...»

Будущая работа — это, видимо, повесть «Звезда». И представляется нам, что
тогда, делая наброски будущей повести, скажем, рисуя в своем воображении образ
комдива Сербиченко, Казакевич безусловно видел перед собой Захара Петровича Выд­
ригана, бывшего унтер-офицера, георгиевского кавалера, лихого разведчика-пластуна
времен первой мировой войны, нынешнего командира дивизии и «отца разведчиков».
Вот это место в «Звезде»:
«...Настроение комдива изменилось при виде разведчиков. Полковник Сербиченко
начал службу в 1915 году пешим разведчиком. В разведчиках получил он боевое кре­
щение и заслужил георгиевский крест. Разведчики остались его слабостью навсегда.
Его сердце играло при виде их зеленых маскхалатов, загорелых лиц и бесшумного
шага...»

Чем не Выдриган, которого Казакевич в приведенном выше письме вскользь на­
зывает «старшим разведчиком»? А заканчивается это письмо опять-таки словами
признательности бывшему командиру:
«...Я часто думаю, какое счастье для меня — найти такого человека на войне,
как Вы, который сделал меня солдатом, хоть и плохим...
Жму Вашу руку, товарищ генерал,
Ваш Эм. Казакевич».

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

177

Шутя, конечно, называет себя Эммануил Генрихович плохим солдатом — он был,
как мы знаем, прекрасным солдатом и офицером. И, надо сказать, он отлично понимал
это, кай говорится, знал себе цену. Вот, например, как он писал о себе — серьезно, но
и не без обычной иронии — в письме жене с фронта 25 июля 1944 года:

«Вот итог за три года и один месяц: я совершил не менее пяти подлинных под­
вигов; в самые трудные минуты был весел и бодр; и подбадривал других; но боялся
противника; не лебезил перед начальством; не старался искать укрытия от невзгод, а
шел им навстречу и побеждал их; любил подчиненных и был любим ими; оставался
верен воспоминаниям о тебе и двух детских жизнях — нашей плоти; сохранял юмор,
веру и любовь к жизни во всех случаях; был пять раз представлен к награждению
орденами и получил пока только один орден; из рядового стал капитаном; из простого
бойца — начальником разведки дивизии; будучи почти слепым, был прекрасным сол­
датом и хорошим разведчиком; не использовал своей профессии писателя и плохое
зрение для устройства своей жизни подальше от пуль; имел одну контузию и два
ранения...»

Он был, повторяем, прекрасным солдатом и офицером, но кончилась война —
и его тотчас же потянуло к мирной жизни, к письменному столу. В письмах этой поры
все больше начинает звучать новая нотка — тоска Казакевича по литературной работе.
Теперь он рвется домой с таким же жаром, как в свое время стремился на фронт.
И как тогда, он пишет рапорт за рапортом. Правда, теперь он может позволить себе
и шутливый, вероятно, единственный в своем роде вариант:
«Начальнику ШТАРМА

от капитана Казакевича Э. Г.
Рапорт

Ввиду того, что я слеп, как сова,
И на раненых ногах хожу, как гусь,
Я гожусь для войны едва-едва,
А для мирного времени совсем не гожусь.
К тому ж сознаюсь, откровенный и прямой,
Что в военном деле не смыслю ничего,
Поэтому прошу отпустить меня домой
Немедленно с получением сего...»
Наконец, демобилизовавшись, Казакевич приезжает в Москву. А жилья — нет.
Узнав об этом, Выдриган забирает к себе свою сестру, а в освободившуюся комнатку
в Хамовническом переулке вселяет Казакевича с семьей. Ну что ж, жить, как говорится,
можно. Хуже обстоит дело с условиями для работы над книгой, и генерал это пре­
красно понимает:

«Здравствуйте, уважаемая Галя! — пишет он жене Казакевича.—Очень жаль, что
Эмме приходится работать в таких условиях. Может быть, ему было бы лучше приехать
к нам и у нас кончать свою работу. Я не понимаю труда писателя, но нужна хотя бы
крохотная отдельная комната...»
И все же именно здесь написал Казакевич свою «Звезду». Жилось ему в этот пер­
вый послевоенный год особенно трудно. 13 декабря 1946 года он писал генералу:
«...У меня дела резко улучшились. Я закончил повесть о разведчиках. Она...
появится в № 1 журнала «Знамя» за 1947 год, а позже выйдет отдельной книгой...
И журнал и книжку я Вам вышлю, как только они выйдут.
Будут деньги, а это дело печально важное в нынешние времена.
Часто вспоминаю Вас и очень хочу повидаться, но придется отложить на весну.
Здесь холода страшные начинаются.
12

«Новый мир» № 9

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС

178

Ох, Захарий Петрович, когда вспоминаю Вас, и Ваше лицо, и нашу совместную
службу, полную все-таки какой-то волшебной романтики, даже душе тепло становится.
Увидимся обязательно в 1947 г.— этот год должен быть у меня благополучным годом.
Моя повесть заслужила в литературных кругах очень высокую оценку — пожалуй, выше
того, что она заслуживает. Хвалят без конца. Но я не буду зазнаваться, можете быть
уверены. Буду продолжать работать.
Привет Вам от жены и бедных девочек, которые порядочно настрадались послед­
нее время, пока я сидел и работал, не зная, что получится. И получилось! В хамовни­
ческой трущобе запахло хорошей жизнью».
Через три недели, 4 января 1947 года:

«...Спасибо за ласковые письма и добрые новогодние пожелания. Желаю и Вам от
всей души счастья и радостей всевозможных в наступившелМ 1947 г.
У меня дела идут хорошо, даже превосходно. Только бы не сглазить. Повесть моя
будет напечатана в 1-м январском номере журнала «Знамя». Кроме того, она выйдет в
издательстве «Московский рабочий» отдельным изданием, с иллюстрациями. И то и дру­
гое я Вам, конечно, пришлю. Пишу сейчас следующую повесть под условным названием
«Падение Берлина». Постараюсь в этой вещи по-настоящему показать завершающий
этап войны, Берлинское сражение, судьбы разных людей на этом великом фоне. Поже­
лайте мне удачи.

Материально я также, естественно, вылез. Теперь это дело прошлое, поэтому можно
сказать: если я со своими детишками выдержал последние 2 м-ца без дров, и часто без
еды, да еще написал вещь, которая признана хорошей,— мне приходится удивляться
себе самому и терпению моей многострадальной семьи. Теперь это позади. Начали
жить хорошо, будет же еще лучше. За Ваши советы спасибо Вам. Я учту их в своей
жизни, ибо знаю, что они даны настоящим другом и от всей души.

Портрет Николая я получил и закажу его в ближайшие же дни. Мастерскую тако­
го рода я нашел на Арбате.
Очень хочется встретиться с Вами, поговорить о многом, но сейчас это невозможно.
Как только сумею — приеду к Вам хоть на несколько дней...

Когда я пишу о войне, я много думаю о Вас, о Вашем влиянии на мою жизнь.
Чудесное воспоминание о нашей совместной службе и те знания, которые Вы мне дали
на практике войны, неизмеримо обогащают меня и помогают писать. Как все-таки здо­
рово, что я встретил Вас! Вы увидите из моих произведений, что Ваши наглядные уроки
не прошли даром для меня!»
С этого времени Казакевич посвящает генерала во все свои литературные дела.
«...Пишу теперь большую повесть, которую думаю кончить месяца через два,—
сообщает он в письме от 27 мая 1947 года.— Очень хочется Вас повидать и поговорить,
благо новостей немало.
Моя «Звезда» имеет огромный успех. 23 мая в «Известиях» и «Комсомольской
правде» напечатаны восторженные отзывы об этой вещи. 24 мая очень теплые рецензии
опубликованы в газетах «Московский комсомолец» и «Красный воин». Были отзывы в
«Красном флоте» и других газетах — и все отзывы очень положительные. Это очень
хорошо — может быть, не так для меня, как для Женечки и Лялечки, которым это даст
возможность нормально жить».

Из письма от 28 октября 1947 года:

«...Только что приехал из дома отдыха под Москвой, где заканчивал свою новую
книгу... Многое хотелось бы Вам сказать, а в письме разве напишешь? У меня дела
неплохие, моя маленькая «Звездочка» кормит мою семью довольно исправно, она вышла
уже в нескольких изданиях...

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

179

Вторую книгу я почти закончил. Она будет печататься в журнале «Знамя» в 48-м
году (февраль—март). Это роман под названием «Весна в Европе». Там рассказываю
о последнем походе Великой Отечественной войны — февраль — май 1945 г. (вступление
в Германию, осада Шнайдемюля, взятие Альтдамма, прорыв на Одере, взятие Берлина,
выход на Эльбу). Читавшие книгу говорят, что очень хорошо, предсказывают крупный
успех.
Главная проблема — квартирная. Пока что я снял комнату, но трудно работать
при наличии двух детей и в ожидании третьего ребенка. Да, Захар Петрович, жду треть­
его ребенка, желательно сына.
Правда, Союз писателей должен получить по постановлению Совета Министров
квартиры, и мне обещают дать.
Жду, таким образом. Хорошо было б с Вами встретиться, вспомнить подробности
германского похода. Ведь я тогда находился в штабе армии, далеко от войск, и о мно­
гом следовало бы расспросить такого человека, как Вы, Захар Петрович,— человека на­
блюдательного, остроглазого, все замечающего и все понимающего. Однако и в этом,
1947 году не удастся мне свидеться с Вами, но уже в 48-м году увидимся обязательно,
я приеду, что бы ни случилось. Тем более войной не пахнет и чудовищная кампания,
ведущаяся против нас за границей,— это далеко не война, это лишь идеологическая
подготовка с весьма дальним прицелом...»

Иногда они меняются ролями, теперь уже случается, что и генерал просит совета,
ищет моральной поддержки своего фронтового друга.
«...Из Вашего письма я понял, что Вас одолевают сомнения и горести и что на душе
у Вас не очень весело,— пишет Казакевич 3 февраля 1948 года.— Я Вас прекрасно по­
нимаю. У Вас военная душа, и хотя Вы ненавидите войну, но уже с этим ничего не поде­
лаешь— там Ваше место, там прошла вся Ваша жизнь. Я много думаю о Вас...

...Я иду в гору, кажется. О том, что моя «Звезда» имела неожиданно огромный
успех, Вы знаете... Только что я закончил еще одну маленькую повесть из военной жизни
начала войны. Надеюсь, что, несмотря на нынешние огромные трудности в литературе,
пройдет хорошо и эта повесть. Одновременно я заканчиваю роман «Весна в Европе»,
о котором я Вам уже писал.

Итак, я иду в гору и не зазнаюсь. Ваша школа все-таки сказывается.
...Мои дела довольно хороши. Союз писателей обещает дать квартиру, может быть,
в ближайшие дни. «Звезда» моя переведена на английский, французский, немецкий и
испанский языки, так что я вышел, так сказать, на «мировую арену».
Ну, дорогой Захар Петрович, на этом кончаю.
Желаю Вам всего доброго. Весной увидимся обязательно. Я еще не стал, как Вы
знаете, домоседом, несмотря на писательскую славу, окружающую меня теперь».
Здесь Казакевич между прочим сообщил, что закончил «маленькую повесть из
военной жизни начала войны». Он имел в виду «Двое в степи». Вскоре он снова напи­
шет о ней Выдригану в письме от 17 мая 1948 года:

«...Вот уже наступил май, а я все еще не побывал у Вас. Но у меня действительно
столько разных крупных и мелких дел, что просто невозможно пока к Вам поехать. Вопервых, нам дали квартиру.
А мебели никакой нет, все это надо достать, обставить комнаты, устроиться, одним
словом. Во-вторых, меня гонят с романом, который я почти закончил. В-третьих, у нас
прибавление в семье — и это тоже несколько осложняет жизнь.

Все ж таки я думаю, что летом приеду к Вам: семья будет на даче, роман я с
божьей помощью кончу — и тогда сумею уехать.
В номере пять журнала «Знамя» напечатана моя повесть «Двое в степи». Журнал
я Вам вышлю. Прочитайте это новое творение и напишите мне о нем...»
12*

180

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС
Выдриган пр-очитал новую вещь своего друга и написал, что повесть ему понрави-

лась.
«Ваше письмо с оценкой моей второй повести получил,— писал ему Казакевич
30 июля 1948 года.— Должен Вам сказать, что «Двое в степи», несмотря на холодную
оценку ее в печати, имеют огромный успех среди читателей и незаинтересованных писа­
телей... Очень многие оценивают эту вещь выше «Звезды», и, пожалуй, в художествен­
ном отношении она действительно выше, Впрочем, это не играет особой роли. Надо
работать дальше, делать свое дело.
Я собираюсь приехать к Вам в августе. В точности буду знать через несколько
дней.
Поговорим всласть — есть о чем».
Повесть «Двое в степи», как известно, была подвергнута резкой критике и вновь
появилась в свет в 1962 году, в новой редакции. Тогда, в 1948 году, генерал, видимо, был
серьезно взволнован делами своего друга:

«Здравствуй, дорогой Эмма! — пишет он 16 ноября 1948 года.— Наконец получил
долгожданное письмо, которое ты обещал в своей открытке. Рад и благодарен за
письмо. Откровенно пишу, что я почему-то ждал письма немного другого содержания,
а именно: твоего мнения по поводу заметки в «Лит. газете». Но ты ничего не написал
по этому вопросу...
Одним словом, трудись, не бойся, пойми, что нам всем нужна литература с душой
современного советского человека, смотрящего в будущее. Ну, а ежели какая неудача...
Я верю в твой ум, трудолюбие. Я знаю прожитую тобой жизнь и жизнь твоей семьи...»
Неделю спустя, 22 ноября 1948 года, Казакевич отвечает:

«...Сегодня получил Ваше сердечное письмо, за которое благодарен от всей души.
Я не писал Вам о моих литературных делах не потому, что хотел что-нибудь
скрыть: во-первых, это невозможно, а во-вторых, не требуется. Нет, просто я сам читал
неблагоприятные отзывы о «Д. в степи» настолько спокойно, что не считал это такой
важной темой для писем. Говорю Вам, не рисуясь и не притворяясь: отношусь совер­
шенно спокойно к этой критике. Судьба писателя — наука сложная и никогда не сот­
кана из одних удовольствий...
Я заканчиваю свой роман, и это важно. Кончу его в новом году. Работаю так мно­
го и только по ночам, что начались головокружения. Но чем больше меня ругают, тем
больше я работаю. Слава богу, что я способен на это, и для меня это значит, что я чегонибудь стою».
Можно было предположить, что генерал останется доволен своим другом — его
боевым духом, принципиальностью, работоспособностью. Так оно и было, если судить
по письму Выдригана от 5 декабря 1948 года.

«Здравствуй, дорогой Эмма, большое спасибо за письмо,— писал генерал.— Я очень
доволен, что правильно понимаешь свое положение в обществе. Сейчас я больше, чем
когда-либо, уверен в том, что ты стал инженером человеческих душ по своему призвашмо служить нам всем».
Наконец-то сбылась их давняя мечта — Эммануил Генрихович приехал к Выдригану в Херсон. Перед тем в нескольких письмах Казакевич то и дело возвращался к раз­
говору о предстоящей поездке.
«...Мне стыдно, что почти через три года после войны мы еще не встретились, ни о
чем еще не поговорили, не окинули наше прошлое — вдвоем — пристальным и проница­
тельным взглядом. Однако я уверен, что в 48-м году эта встреча состоится обязательно.
Обещаю Вам, что приеду хоть на несколько дней, и мы обо всем поговорим...»

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

181

«Дорогой Захар Петрович!

Я Вам не ответил на последнее письмо потому, что решался вопрос о моей поездке
в Херсон. Наконец вопрос решился. 2 или 3 сентября я выеду к Вам.
Наконец мы увидимся. С радостью предвкушаю нашу встречу. Поговорим обо
всем...»
И говорили обо всем, и «окидывали вдвоем — пристальным и проницательным
взглядом» — пройденные годы, военные и мирные, и побывали на родине Выдригана —
в селе Козацком, где писатель познакомился и, как всегда, быстро сдружился с земля­
ками генерала.
Вскоре после этого визита он писал Захару Петровичу (16 ноября 1948 года):

«Сегодня я отослал в село Козацкое, в школу, избранную библиотечку художест­
венной литературы. Пусть читают. Приятно сделать что-нибудь полезное для Вашего
родного села. Вчера получил письмо из «Червоного маяка», от начинающего писателя
Покутного. Способный парень. Присланный им кусочек повести написан неплохо. Из
него может выйти толк. На днях напишу ему подробный отзыв. Он пишет мне, что Вы
были еще раз в совхозе, у Антона Захаровича. Пошлю, кстати, старику свою «Звезду».
У меня осталось о старом виноделе хорошее воспоминание.

Как Ваша жизнь, Захар Петрович? Моя — в непрерывном упорном труде. Я по­
ставил перед собой задачу к 15 декабря закончить роман. Работаю ночи напролет и
стараюсь ничем не отвлекаться...»
Работал Казакевич и в самом деле не жалея себя.

«Дома у меня все в порядке, хотя я никого из домашних почти не вижу. Работаю
ночью, когда спят, а днем сплю или хожу по делам,— писал он в те дни.— Работаете
ли Вы? Вызывали ли Вас в обком? Сейчас уже шесть часов утра. Собираюсь ложиться
спать».

Генерал прекрасно понимал, что его бывший адъютант стал настоящим и крупным
писателем. Он гордился им и ревностно следил за его работой, а Казакевич в свою оче­
редь считал своим долгом постоянно держать друга в курсе всех своих творческих
планов.
31 января 1949 года Казакевич писал:

«На днях приехал из Горького, с Сормовского завода. Ездил туда в связи с тем,
что заводу исполняется 100 лег и Союз писателей выпускает к юбилею этого старого
русского завода книгу, в которой я буду, участвовать очерком.
У меня все, в общем, в порядке... Дети растут, родители старятся. Роман свой я
все еще не закончил — расширяю и улучшаю его. Дается с трудом — ведь страшно,
особенно после критики («Двоих в степи»),— хочется написать хорошо со всех точек
зрения, а это трудное дело. «Двое в степи», после первоначальных сдержанных отзывов,
получили наконец оценку... Оценка — отрицательная.
Что ж, за битого Двух небитых дают! Надо просто учесть все в дальнейшей ра­
боте. Я и стараюсь учесть. Поживем — увидим.

...Дорогой Захар Петрович, думаю о Вас всегда с большим и настоящим дружес­
ким чувством и очень хочу Вас видеть. Думаю, что скоро пришлю Вам свой роман —
частицу самого себя. А летом 49-го года, если буду жив, обязательно к Вам приеду на
короткий срок...»

Писатель по-прежнему очень дорожит мнением Выдригана. Когда кто-то из фрон­
товых приятелей пожаловался генералу на то, что Казакевич, дескать, став лауреатом,
зазнался, Захар Петрович не преминул, конечно, отчитать «своего Эмму», как он его
всегда называл. Казакевич написал настоящее объяснение.

182

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС

«...Только что получил письмо Ваше, которое Галя переслала мне сюда, в Ленин­
град, из Москвы. Я просто удивлен Вашими словами о том, что при встрече я не узнаю
фронтовых приятелей.
Никогда этого со мной не было и не могло быть. Вы больше, чем кто-нибудь дру­
гой, знаете меня и, я уверен, никогда не поверите разговорам о моем высокомерии.
В связи с моим лауреатством я получил бесчисленные телеграфные и письменные
поздравления, среди них много от бывших фронтовых товарищей. Я ответил всем без
исключения, хотя среди них были такие, которые во время... (неразборчиво) мало мной
интересовались и нынче в друзья лезут задним числом. Только на одно письмо я не от­
ветил — Б—ну, помните этого дурачка, ничтожного и вредного, он был начальником
разведки до меня.
Я получил письмо от Атаева — он ашхабадский облвоенком. Квасков — помните,
комбат в 93-м СП — облвоенком в Ташаузе, в Туркмении. Вишняков — он был комисса­
ром б-на и ныне председатель Ржевского горсовета Всех не упомнишь.
То, что Вы пишете о моей дальнейшей работе и о главном ее герое, очень глубокая
и умная мысль. Пора писать о нашем времени в полный голос. Конечно, всего не на­
пишешь, но и того, что можно писать, вполне достаточно на человеческую жизнь.
В этом году побываю у Вас в Херсоне, обо всем поговорим, в том числе о
возможных переменах климата... Обсудим, что можно, чего нельзя и как это все
сделать.
Я сижу в Ленинграде скоро месяц. И кончаю свой роман «Весна в Европе», или
«Начало мира» — не знаю, как назову. Это о последних неделях войны, включая взятие
Берлина. Там есть ленинградские эпизоды — один из героев ленинградец,— и я вынужден
был поехать сюда. 15 июля выеду в Москву.
Ленинград прекрасен, несмотря на очень хмурую погоду с дождями. Это дейст­
вительно один из самых красивых городов в мире. Да, здорово строили старики!
Крепко обнимаю Вас, старый друг-отец. Не верьте плохому, что обо мне говорят.
Я ничуть не изменился, я ненавижу чванство!»
В переписке между друзьями иногда наступали неожиданные интервалы. Чаще
всего это происходило оттого, что кто-то из них бывал сильно загружен работой. Иног­
да случались и другие причины.

«Прошу прощения за долгое молчание,— писал Казакевич 15 сентября 1949 года.—
У меня было, как Вы можете догадаться, столько разных осложнений, что не было на­
строения писать, портить Вам настроение. Да и что напишешь в письме...
Мои дела таковы: после долгих перипетий мой роман пошел! Он появится в трех
номерах «Знамени» — восьмом, девятом и десятом. Как только выйдут, вышлю немед­
ленно. Роман прочитан Фадеевым, Твардовским и др. и получил высокую оценку.

Очень рад, что Вы работаете на интересной, хотя трудной работе. Вы на легких
работах и не работали вовсе никогда. Я верю в Вас и знаю, что если Вы возьметесь
за что-нибудь всерьез — все сделаете».
Снова наступает перерыв в переписке, теперь уже, кажется, по вине генерала. Во
всяком случае Казакевич недоумевает — 3 июня 1950 года он пишет:

«Дорогой Захар Петрович!
Мне очень жалко, что переписка наша с Вами оборвалась так неожиданно и без
всякой причины. Может быть, Вы на меня за что-то обиделись? Так не лучше ли просто
по-дружески написать об этом. Впрочем, виноват и я, вероятно.
Пока что желаю Вам наилучших успехов в работе.
Посылаю Вам свою «Весну на Одере», только что вышедшую из печати.
Люблю Вас по-прежнему и обязательно постараюсь повидаться с Вами, если не
в этом, то в будущем году. Не собираетесь ли Вы в отпуск? Вот было бы хорошо, если
бы Вы приехали к нам. Я на днях получаю новую, большую квартиру. В середине июня

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

183

уезжаю на длительный срок в колхоз Владимирской области (Вязниковский р-н). Как
обоснуюсь, сообщу Вам свой адрес.
Обнимаю Вас и жму руку. Дружеский привет от Галины Осиповны и детей».
В этот период в жизни Захара Петровича происходят большие и важные переме­
ны. У Выдригана появилась новая семья, родились два сына, которым он дал имена тех
двух, павших смертью храбрых. Своими новостями и радостями он делится с другом.
26 августа 1950 года Казакевич пишет Выдригану:

«С большой радостью и, пожалуй, с волнением читал я и мои домашние Ваше
письмо. Наконец-то Вы написали мне и сообщили о таком большом количестве важней­
ших изменений в Вашей жизни, о которых я даже и не подозревал. Поздравляю, хотя
и с опозданием, Вас и Вашу жену, во-первых, со свадьбой, во-вторых, с появлением
на божий свет двух милых мальчуганов — Александра и Николая.
Большое спасибо за высокую оценку моей книги. Служу Советскому Союзу!
Живу я теперь во Владимирской области в небольшой деревне, вместе со всей
семьей. Наблюдаю жизнь и пишу понемногу. Я забрал с собой часть своей библиотеки,
много бумаги и чернил. Готовлюсь в будущем писать большой роман, действие которого
разворачивается на протяжении 25 лет —с 1924 по 1950 год. Работа большая, рассчитан­
ная лет на десять. В ней я хочу показать многосторонне и по возможности глубоко
жизнь советского общества на протяжении этого исторического двадцатипятилетия...
Как видите, планы большие: нэп, коллективизация, пятилетки, война, послевоенное
время. Крестьянство, рабочий класс, дипломатия, разведка, армия, интеллигенция. Вот
на какое дело меня занесло! Подумать страшно, но сделать надо.
Очень хочется повидаться с Вами и посмотреть на Вас теперь, после тех больших
перемен, которые произошли в Вашей жизни. Люблю Вас по-прежнему и считаю Вас,
как раньше, своим единственным военным учителем. Если я хоть немного знаю войну
и военных и если я пишу хоть мало-мальски хорошо, то я в большой степени отношу
это за счет Вашего отношения ко мне и за счет той большой школы, которую я прошел
под Вашим руководством.
Недавно я получил письмо от полковника Корниленко. Помните его? Он был на­
чальником отдела кадров армии. Я вспомнил о том, как он однажды хотел забрать меня
к себе на работу в отдел кадров. Я уже в то время был начальником разведки 76-й
дивизии. Я отказался от этого довольно заманчивого предложения. Вспоминая теперь
это все, я очень рад, что отказался и остался служить с Вами дальше, вместе с Вами
пережил Ковельскую операцию и Ваше ранение в Ковеле. Если бы не это, я бы, вероят­
но, не смог бы написать «Звезду» и, пожалуй, «Весну на Одере»...»

Обычно сдержанный на похвалы, Казакевич чуть ли не в каждом письме снова и
снова отдает дань уважения Выдригану, его мужеству, военному опыту и человеческой
мудрости. Делает он это не только в письмах к другу. В 1953 году писатель в офици­
альном заявлении к херсонским властям дал блестящую характеристику своему быв­
шему командиру:
«...Выдриган был бесстрашным командиром, которого любили и высоко ценили
подчиненные ему военнослужащие, а также его начальство, в том числе такие, как мар­
шал Рокоссовский, генерал-полковник Крылов... и др. Мы, разведчики, особенно ценили
Выдригана как справедливого и храброго начальника, для которого советский воинский
долг был превыше всего. Опытный военный, проведший три войны, раненный шесть раз,
старый член партии, он во многом являлся для нас образцом советского командира.
В моих произведениях — повести «Звезда» и романе «Весна на Одере» — Выдриган
частично изображен в образах полковника Сербиченко («Звезда») и генерала Тараса
Петровича Середы («Весна на Одере»), Немало моих сослуживцев по дивизии узнавали
Выдригана в этих литературных героях...»

Вся жизнь Выдригана, по мнению Казакевича, могла служить материалом для
большого романа. Еще с фронтовых времен была у друзей мысль издать мемуары Заха­

184

К. ГРИГОРЬЕВ, Б. ХАНДРОС

ра Петровича «Жизнь солдата». Первые наброски были сделаны во время войны, потом
они не раз возвращались к этой теме. В письме от 7 апреля 1952 года Казакевич писал:

«...Могу Вас немножко обрадовать: я стал искать и нашел в своих бумагах черно­
вик Ваших воспоминаний, написанный моим почерком, видимо, сразу после победы.
Там описано многое, но мы с Вами как-нибудь на досуге дополним. Хорошая привыч­
ка — не выкидывать старые бумаги. Что касается внешнего оформления книги, то мож­
но ее оформить похлестче, чем она была раньше...»

Увы, повседневные дела и заботы так и не позволили довести это дело до конца.
А забот было немало. Читатель, вероятно, помнит, как на первых послевоенных порах
было трудно Казакевичу: не было жилья, заработки были мизерные, поскольку дни и
ночи писатель отдавал работе над «Звездой». Генерал в ту пору—чем только мог —
помогал Казакевичу начинать новую жизнь. Когда в 1951 году стало трудно Выдригану
(заболели оба его маленьких сына, необходимы были дефицитные лекарства, калорийные
продукты, а в Херсоне с этим обстояло тогда туго), Казакевич все делал, чтобы помочь
другу. 13 октября 1951 года Выдриган пишет:
«Дорогие Эмма и Галя!
Искренне благодарим Вас за Вашу помощь и заботу о детках. Сейчас, как никогда,
Ваша помощь нужна была, трудно даже установить причину болезни Шуры. Коля уже
выздоровел. Присланное Вами крепко помогает выхаживать ребят. Еще раз большое
спасибо за труды и заботы...»

К тому же генерал проявляет еще особую и, пожалуй, излишнюю щепетильность:'
«...Дорогой Эмма, я хотел бы, чтобы ты был всегда мне другом, а для этого надо
тебе выполнить еще одну мою дружескую и отцовскую просьбу. Эта просьба заклю­
чается в следующем. Там, где ты вводишь свою семью в расходы на нашу семью, говори
(пиши), сколько это стоит. Для того, чтобы я мог возместить ваши расходы. Пойми,
Эмма, это так нужно во имя крепости нашей дружбы...»

Позже, когда сыновья подросли, генерал решил — по семейной традиции — сделать
их профессиональными военными, определить в суворовское училище. В Херсоне учи­
лища нет, а устроить ребят в другом городе было не так-то легко (из двух братьев-близ­
нецов приняли только одного — Шуру), и тогда генерал, как обычно, обратился за по­
мощью к Казакевичу.
«...Дорогой Эмма! Прости за стариковскую откровенность. Для того, чтобы устроить
ребят, надо много сил и энергии, которые я растерял.
Когда отбирали в Херсоне в суворовское училище, было всего одно место на пер­
вый курс. Кандидатов было много, в том числе Шура и Коля. Шуру приняли. По по­
воду Коли я написал такое прошение:
«Начальнику Кавказского суворовского военного училища
генерал-майору тов. Ракову
от генерал-майора в запасе
Выдригана 3. П.
Просьба
Очень прошу Вас, партийную и комсомольскую организацию зачислить сына Ни­
колая на I курс вверенного Вам училища. Зачислением Вы удовлетворите искреннее его
желание стать военным и заменить погибшего старшего брата.
Его дед П. Выдриган, дядя Е. Выдриган, тетя Е. Выдриган в 1918—1919 годах
смертью храбрых пали за советскую власть.
Старшие братья Александр и Николай, офицеры (Николай — Герой Советского
Союза),— оба погибли в рядах Советской Армии.

ЭММАНУИЛ

КАЗАКЕВИЧ И

ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

185

Я — член партии с 1919 года. Доброволец старой армии — с февраля 1915 года по
декабрь 1917 года. С декабря 1917 года по 1946 год служил в Советской Армии.
Прошу пойти навстречу патриотическому желанию моих сыновей продлить воен­
ные традиции семьи...»
Захар Петрович любил показывать Казакевичу всякие свои официальные бумаги —
рапорты, заявления, прошения, рассчитывая на то, что писатель отредактирует их и, как
говорил Выдриган, «пройдется рукой мастера». Так было и во время устройства Николая
в училище. 20 мая 1962 года генерал в письме благодарил Казакевича, почему-то даже
называя его торжественно на «вы»:

«Дорогой Эммануил Генрихович! Простите, что задержался с письмом. Ждал из­
вещения из Москвы о Николае. 20 мая получил долгожданную бумажку, от всего серд­
ца выражаю Вам свою благодарность за будущее Николая...»
Чувство локтя и взаимовыручки, возникшее и окрепшее еще на фронте, не поки­
дало их никогда: оба каким-то особым мужским чутьем угадывали, в чем нуждается
друг, как идут у него дела, стараясь вовремя прийти на помощь. Получив известие о
том, что обе дочери Казакевича стали студентками, генерал писал:

«Дорогой Эмма!
...Рады, что определили Женю и Люсю. Ведь мы знаем, что это не так легко и
что это очень и очень ответственный момент в жизни не только детей, но и родителей.
Это определяет профиль их будущей жизни. Откровенно, я болел за вас. Галя слабая
здоровьем, а ты — рубака.
Эмма, ты ничего не написал о материальной стороне. Ведь это так важно. Мне
почему-то кажется, что ты уже весь в долгах, и это отражается на твоей творческой
работе, здоровье детей и Гали, ты-то привык ко всему. Но семья у тебя все же немного
избалована, и ее сажать на жесткую норму нельзя. Я думал и сейчас думаю: ты ска­
жешь, а чем я могу помочь? Я уже говорил тебе и писал, что в конце концов можно
загнать мой дом».
Ну и, естественно, генерал, как старший по возрасту и более умудренный жизнен­
ным опытом, не упускал случая дать своему младшему другу тот или иной житейский
совет. Узнав, например, что писатель вдруг стал сильно увлекаться охотой, генерал пре­
достерегает его:
«...Насчет охоты Эммы — за успехи рад. Но хочу предупредить: охота — вещь хо­
рошая, но и она часто так увлекает людей, что они забывают обо всем. Пусть моя про­
поведь будет лучше неправильной, но я хотел бы, чтобы Эмма уделял охоте меньше
времени. Помнил об одном, что сил и времени не нужно жалеть для: партии — семьи —
избранной профессии. Остальное нужно только как средство, пополняющее твою волю и
здоровье для призванной работы. Охота незаметно заберет много здоровья и средств.
Я предпочитаю лучше выезжать с семьей на лыжную прогулку...»

Перечитываем письма Казакевича и Выдригана — и не перестаем удивляться.
Сколько нитей былой фронтовой дружбы незаметно рвались уже в первые послевоенные
годы, когда вчерашние фронтовики начинали новую жизнь, каждый свою, со своими
трудностями и сложностями. У героев нашего рассказа, казалось, тоже были в новой
для них мирной жизни разные пути и цели, и жили они в разных городах, и офраз жиз­
ни был у каждого иной, но их поистине необыкновенная дружба, их душевная тяга
друг к другу оказались сильнее времени и расстояний. И шли письма из месяца в ме­
сяц, из года в год — из Херсона в Москву, из Москвы в Херсон...

«Я пишу, заканчиваю большую повесть.

186

К. ГРИГОРЬЕВ. Б. ХАНДРОС

У нас в семье случилось большое несчастье: 16
дочка Леночка. У нее был врожденный порок сердца,
скончалась на девятом месяце своей трудной маленькой
Настроение, понятно, не ахти какое. Но так или
свои обязанности» (из письма от 30 марта 1952 года).

марта умерла маленькая наша
и, несмотря на все меры, она
жизни.
иначе надо жить и выполнять

«...Заканчиваю повесть — тоже военную. Все время занят ею и хничем другим не
занимаюсь, даже здесь, на курорте.
Очень хочется Вас повидать, поговорить, рассказать Вам и послушать. Если будет
малейшая возможность, мы заедем к Вам хоть на несколько дней во второй половине
августа. Дети очень хотят Вас увидеть и вообще побывать на Украине, в Херсоне, о ко­
тором я им много рассказываю» (2 июня 1952 года).

«...Живем мы, слава богу, потихоньку, тихо и мирно, чего и Вам желаем. Я рабо­
таю над новым романом, который собираюсь кончить еще в этом году, если ничего не
помешает и если я сам не поленюсь.
У меня с Галей возник следующий проект: отправиться всей семьей в Херсон на
машине в июне или в июле, с тем чтобы дети пожили на юге, вдоволь поели фруктов,
арбузов и т. д., покатались на лодочках и пароходиках по Днепру.
Что касается меня, то я с великим удовольствием повидаюсь с Вами при этой ока­
зии. Сколько накопилось тем для разговоров за это время. Особенно за последнее! Кста­
ти, мы сможем восстановить Вашу книгу... Первоначальный ее экземпляр у меня есть,
я его привезу» (7 мая 1953 года).

«...Очень рады были получить от Вас весточку. Я в марте был месяц в Венгрии
в составе советской делегации. После этого написаны очерки. Недавно был несколько
дней в Вашем городе, вспомнил про Вас, Вы ведь там служили перед уходом в запас.
Городок хороший.
В этом году постараюсь закончить роман «Дом на площади». Из-за поездки в
Венгрию он сильно задержался...» (10 апреля 1954 года).

«Спасибо за желание помочь. К счастью, дела мои обстоят не так плохо. На днях
выходит в Воениздате отдельным изданием «Сердце друга» Это даст мне возможность
спокойно кончить работу над романом «Дом на площади»...
...Настроение у меня очень хорошее — многое в нашей жизни стало лучше и инте­
реснее. Только засуха на юге вмешалась не вовремя» (15 октября 1954 года).
«Очень рад, что Вы так бодро настроены... Я пишу теперь новую вещь и стараюсь
поменьше прислушиваться к внешней суете, которая иногда имеет гораздо меньше зна­
чения, чем это представляется на первый взгляд.
У меня большие планы — собираюсь совершить длительную поездку на Урал, по­
жить среди рабочего класса. Я обязательно сделаю это в будущем году...» (16 сентября
1956 года).

«Вот она, наконец, моя «Синяя тетрадь»,— повесть, которую я писал около двух
лет, а затем пытался напечатать, на что ушло еще три с половиной года. Посылаю Вам,
дорогой друг, свою повесть...» (10 апреля 1961 года).

Переписка продолжалась до последних дней жизни Эммануила Генриховича — он
умер 24 сентября 1962 года, не дожив полугода до своего пятидесятилетия. Всеми
делами и мыслями, радостями и огорчениями делился писатель со своим старым и
верным другом фронтовых и послевоенных лет.
Последним письмом, копию которого дал нам Захар Петрович Выдриган, было то,
которое он написал 30 ноября 1962 года, спустя два с лишним месяца после смерти
Эммануила Генриховича. Письмо это, адресованное вдове писателя, пронизано такой

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ И ГЕНЕРАЛ ВЫДРИГАН

187

отцовской привязанностью «к Эмме», такой глубокой любовью, какую может заслужить
только большой, только настоящий человек. А именно таким был Казакевич.
«Дорогая Галина Осиповна!
Я пишу свою автобиографическую повесть под названием «Жизнь солдата». Есте­
ственно, в ней упоминаю о своем дорогом и верном друге Эммануиле Генриховиче Каза­
кевиче. Годы у нас с ним были разные, но мы были одинаковы. Мы так дополняли друг
друга, что просто это трудно не только сказать, но и объяснить.
Вы понимаете, Галя, там, где надо, Эмма старел, а я молодел. Там, где необходимо
было ему спокойствие, он брал его у меня, хохла. Там, где надо было погорячиться, я
брал у Эммы.
У нас не было секретов друг от друга. Он меня считал отцом, но я не считал его
сыном, потому что он был больше похож на рассудительного и верного друга.
Когда он был в чем-либо убежден, он никогда не отказывался от своих убеждений
в угоду самым большим начальникам. За что я его и любил.
Он был честен не только перед людьми, но и сам перед собой. А это в жизни делать
очень трудно.
Он был храбрый. Он любил жизнь и умел жить так, как должен жить человек.
Пьяным я Эмму никогда не видел. Даже тогда, когда все вокруг было пьяно, он
и его второй отец сидели трезвые и радовались минутам заслуженной друзьями воль­
ности.
Он так же, как и я, имел слабость: храбрым прощать многое, трусам — ничего.
Женщинам всегда и во всем уступать, кроме семьи, родины и партии. Это была
наша с ним святая троица. Те годы, что я был с ним, он до забвения самого себя любил
Вас, Галя, и дочерей.
У нас с ним был дружеский договор: если что случится с кем-либо из нас, то остав­
шийся все делает для семьи погибшего как друг и отец. Правда, в то время у меня не
было никого, о сынах я знал, что они погибли, а жены-друга не имел. Я знал по его
рассказам Вас, Женю, Лелю и в меру своих сил сберегал его для вас, мои дорогие...»

Письма... Сами по себе они, быть может, сильнее иных пространных повествований
передают характер и взаимоотношения этих двух удивительно цельных людей. Своими
письмами они, сами того не ведая, почти два десятилетия как бы писали в соавторстве
волнующую повесть о себе. И нам, прикоснувшимся к этим письмам, звучащим, как
строки баллад, все время приходилось сдерживать себя, чтобы не показаться многослов­
ными. Боясь быть назойливыми, мы старались не мешать душевному и искреннему раз­
говору наших героев. Их переписка представляется нам яркой и примечательной стра­
ницей, которая с равным основанием может войти и в историю советской литературы,
и в историю Великой Отечественной войны.
Писатель и генерал... Армия и литература... На войне многое переплелось, переме­
шалось, а то и поменялось ролями. Писатель становился на войне солдатом, офицером,
разведчиком, не разлучающимся с автоматом. А генералу в то время доводилось бывать
и учителем жизни, духовным наставником, «вторым отцом». Славный сын украинского
народа, человек большого сердца и ума, Захар Петрович Выдриган был на протяжении
двадцати лет духовным отцом талантливого русского писателя. Это признание самого
Казакевича, несклонного к сентиментам. Прекрасное содружество дало прекрасные
плоды. Те, кто читал книги Казакевича, узнали многое о войне, о времени, о советских
людях, о себе. Всем этим сегодняшний и будущий читатель обязан автору — писателю
Казакевичу. И его замечательному другу — генералу Выдригану.
Херсон —^иев —Москва
1966—1970.

ОТКЛИКИ И КОММЕНТАРИИ

ТРИ БИОГРАФИИ
ВЕРНЕРА ФОН БРАУНА

ФРГ
«Бунте
иллюстрирте»
(«Иллюстри рованна я
смесь») №№ 6 — 29 за
1969 год. Год издания
5-й. Оффенбург. Издатель
и редактор Франц Бурда.

Еженедельник «Бунте иллюстрирте» — один из самых
многотиражных западногерманских журналов. Редакторы
★
«Бунте» хвастливо заявляют, что его «раскупают миллио­
ны». И это действительно так. Легкое чтиво, которое поставляет еженедельник, по душе
обывателю. Однако «Бунте», так же как и другие иллюстрированные еженедельники в
ФРГ, не ограничивает свою деятельность пересказом сплетен из жизни кинозвезд и ко­
ронованных особ. У него есть и свои политические задачи.
«Гвоздь» полугодового комплекта «Бунте» за прошлый год — обширнейший, пе­
чатавшийся в двадцати четырех номерах, материал о блистательной карьере Вернера
фон Брауна, любимца Гитлера, создателя ракет «фау-2», которыми фашисты обстре­
ливали Западную Европу, а ныне одного из главных «ракетчиков» США.
Идет этот материал под рубрикой «татзахенберихт», что приблизительно означает
жанр документальной повести. Документальных повестей в ФРГ появилось в наши дни
великое множество. Западным немцам надоели мифы, вымысел, тенденциозность, про­
паганда, ложь. Они жаждут строгих фактов, документов, правды. Но обывателю невдо­
мек, что под вывеской документальной прозы ему зачастую преподносят ту же ложь,
препарированные факты, тенденциозные данные.
Итак, перед нами жизнеописание Вернера фон Брауна под названием «Прорыв к
звездам», с подзаголовком «Авторизованная биография создателя лунной ракеты в
записи Бернда Руланда».
Внимательно изучив это произведение, убеждаешься, что оно многослойно и что
еженедельник предлагает своим читателям не одну, а сразу три биографии Брауна —
на разные вкусы и потребности! Эти три биографии Брауна, разумеется, не отделены ни
звездочками, ни подзаголовками, они идут вперемежку. Тем не менее для удобства мы *
выделим их и рассмотрим каждую в отдельности.
Биография № 1 (идиллически-проамериканская). В Германии жил мальчик
по имени Вернер по фамилии Браун. Когда Вернеру минуло четырнадцать, мама пода­
рила ему телескоп. И это сыграло решающую роль в судьбе современной космонавтики.
Мальчик начал смотреть на звезды и мечтать о межпланетных путешествиях. Юношей
Браун принялся за конструирование ракет. Опытный полигон, на котором он работал,
почему-то попал в ведение военного министерства, и у Вернера появился друг по фами­
лии Дернберг. Он почему-то был кадровым военным: сперва капитаном, потом полков­
ником, потом генералом. И почему-то делал оружие в обход Версальского договора,
который запрещал побежденным немецким милитаристам вооружаться. Все это проис­
ходило в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Но вот к власти в Германии
пришли фашисты, которые почему-то тоже заинтересовались деятельностью Брауна и
Дернберга. Браун принялся выполнять программу, разработанную и утвержденную
самим Гитлером. Потом почему-то началась война. Гитлер заторопил Дернберга и
Брауна — ему срочно нужно было новое секретное оружие. И Браун был рад стараться.
Но ему мешали несознательные антифашисты. Они передали планы Брауна—Дернберга
за границу, а потом сообщили и координаты ракетного центра фашистов в Пенемюнде.
Не помог даже Гиммлер, который почему-то стал непосредственным шефом Брауна.

ОТКЛИКИ И КОММЕНТАРИИ

1*89

К-Пенемюнде прорвались союзные бомбардировщики. Одаако Браун благополучно пе­
режил бомбежку. Его объекты были переведены в гигантские штольни под землей. И оя
наладил в 1944 году серийное производство ракет «фау-2», у которых был только один
конструктивный недостаток — ими нельзя было вести прицельный огонь. Поэтому ра­
кеты поражали в основном гражданское население Лондона, Антверпена, Парижа,
Лилля. Однако, несмотря на «фау-2», нацистская Германия проиграла войну (сам
Браун не был в этом виноват!). И вообще война была не его стихия. Его стихией были
ракеты. В глубине души он всегда мечтал о межпланетных полетах. В конце 1945 года
Браун отправился на Запад к американским оккупационным войскам, потихоньку
сообщил своим ближайшим сотрудникам, что он всегда питал «тайную слабость к
США». У американцев Браун был сперва на скромном жаловании, хотя и вывез с по­
мощью Дернберга пять ящиков чертежей «фау-2». Но потом он выдвинулся. И вот
итог его жизни: вилла, яхта, личный самолет, красивая жена, две дочери и маленький
сын Петер.

Биография №2 (профашистско-националистическая). Она вполне в стиле
реваншистской пропаганды и журналов типа «Бунте». Цель таких биографий, о
ком бы ни шла речь — о нацистском преступнике Бальдуре фон Ширахе (его
мемуары печатались в журнале «Штерн») или о Брауне,— показать фашистскую
Германию во всем ее «блеске». Сила подобных биографий не в тексте, а в иллюстра­
циях. Жизнеописание Брауна дало «Бунте» богатый иллюстративный материал, посколь­
ку Браун всегда вращался в высшем фашистском обществе. И вот мы видим бесчислен­
ные снимки Брауна с главарями коричневого рейха (их куда больше, чем снимков вил­
лы Брауна и его дочерей...). Фашистский генералитет в полной форме и при всех рега­
лиях. Браухич, Кейтель. Нацистские фюреры: Шпеер, Геринг, Гиммлер. Гитлер осмат­
ривает ракеты. Гитлер в фас. Гитлер в профиль. Ганна Рейч — женщина ас, личный
пилот Гитлера и близкая приятельница Брауна... Между строк — наглое хвастовство.
Фашистская Германия создала чудеса военной техники! Ого, какие мы были молодцы!
А режим какой у нас был — весь мир дрожал перед нами и работал на нас!
До чего же хочется определенной категории немцев восстановить старые кумиры
и реставрировать нацистскую идеологию, слегка «подправив» ее! Со времени военной
катастрофы Германии и разгрома фашизма прошло уже четверть века. Выросло целое
поколение людей, которое знает об ужасах гитлеризма только понаслышке,— за их душами-то и охотится сейчас реакция в ФРГ. Бывшие нацисты не хотят уняться, не заме­
чая, что мир уже не тот, что в самой Западной Германии появились мощные силы, про­
тиводействующие политике реванша.

Для всех профашистских, реваншистских и милитаристских сил Вернер фон
Браун — находка, клад! Прежде всего он олицетворение «стойкости» немецкого духа:
пройдя фашистские огонь и воду, снова всплыл на поверхность. Пользуясь его именем,
можно вытащить и старый фашистский тезис о «приоритете» немецкой научной мысли.
Хотя волей-неволей даже «Бунте» вынужден признать, что зачинателем космической
эры был Циолковский.
Для неонацистской пропаганды удобно и то, что в годы фашизма Браун не бун­
товал: он был «своим», продвигался по чиновной лестнице, не возражал, когда гестапо
арестовывало его сотрудников, благоговел перед авторитетом Гитлера. Ив то же время
этот «свой» занимался наукой. И не каким-либо там абстрактным «интеллигентским»
умствованием, а наукой, связанной с производством оружия. В программе неонацист­
ской партии НДП сказано: «Главной задачей является развитие отечественной военной
промышленности и расширение военно-технических исследований». Фон Брауна вполне
можно провозгласить сейчас патриархом
«военно-технических
исследований» в
гитлеровском рейхе. Правда, для откровенных реваншистов и неонацистов в биографии
Брауна есть и небольшой изъян — как-никак он живет сейчас не на берегах Рейна, а в
штате Алабама, как-никак он связан не с немецкими монополиями, а с американскими.
Но западногерманская реакция мирилась и не с такими изъянами.

И все же вторая биография фашистского ракетчика Вернера фон Брауна в «Бун­
те» также играет второстепенную роль. Главную же играет биография номер три.

ISO

ОТКЛИКИ

И

КОММЕНТАРИИ

Биография №3 (технократическая). Эту биографию необходимо предварить
хотя бы несколькими словами о чрезвычайно модной «технократической теории», кото­
рая распространяется сейчас и в Старом и в Новом свете. Именно она-то и делает
жизнеописание Брауна в «Бунте» достойным пристального внимания. Согласно эфой
теории, в XX веке в связи с небывалыми успехами науки и техники сформировалась
особая каста ученых-технократов, которая стоит над правительствами, над социальноэкономическими строями. Сторонники этой теории иногда прямо, а чаще завуалированно
утверждают: неважно, что создают мужи науки — оружие, орудия пыток или противо­
раковую вакцину. Важен поиск, работа научной мысли! Дипломы и звания технократов
подобны средневековым индульгенциям: они дают право на отпущение грехов. Какому
бы режиму они ни служили, главное — их мозговой потенциал. Совесть для них — руди­
ментарное понятие.
«Теория» эта глубоко аморальна и крайне опасна. И это хорошо понимают лучшие
представители ученого мира, которые считают себя ответственными за все, что проис­
ходит на Земле и которые никогда не отделяли совести ученого от гражданской совести.
Ученые эти не раз поднимали свой голос, предостерегая политиков тех стран, где они
жили и работали, от беззаконий. Даже в фашистской Германии, где начиналась карьера
фон Брауна, некоторые его коллеги клали голову на плаху, чтобы помешать войне и
фашизму. Но те, кому технократическая теория на руку, об этом и не вспоминают.
Зато для подтверждения теории о существовании технократии фигура фон Брауна —
в прошлом штурмбанфюрера СС, а ныне одного из крупнейших бизнесменов от науки
в США — подходит как нельзя лучше.
Но отвлечемся на время от документальной повести Руланда в «Бунте иллюстрир­
те» и обратимся к подлинным документам недавнего прошлого.
Действительно ли Вернер фон Браун был свободен от того общества, где он
создавал свои ракеты? Действительно ли ученые и наука в рейхе Гитлера были авто­
номны и аполитичны?
Вернер фон Браун по своему происхождению принадлежал к той реакционной
клике, которая привела фашистов к власти и была их надежной опорой. Отец Брауна,
помещик, стал министром в «кабинете баронов» Папена, открывшем Гитлеру дорогу
в канцлерское кресло. После 1933 года он вместе с Шахтом проводил валютные махи­
нации, чтобы обеспечить перевооружение Германии. Один из трех братьев Вернера фон
Брауна был дипломатом у Риббентропа. И занимает поныне важный дипломатический
пост — он посол ФРГ во Франции. Второй брат, младший, работал с Брауном в Пене­
мюнде, а теперь он — один из директоров концерна Крейслера в Детройте. Словом,
семейство Браунов — это клан, принадлежащий к реакционным верхам буржуазного
общества. И не наука, а связи и капиталы держали его на поверхности.
Далее. Когда Вернер Браун начал делать свою карьеру, немецкая наука была
фактически разгромлена. Часть немецких ученых во главе с Эйнштейном эмигрировала
из Германии. Часть пошла на компромисс с Гитлером и долгие годы прозябала в изоля­
ции от мировой науки, будучи обречена на бесплодие. Часть — наиболее беспринцип­
ная — начала перестраиваться, приспособляясь к гитлеровской политике и идеологии.
Но этим все не ограничилось. Старые интеллигенты всегда были подозрительны фюреру.
И он начал создавать «свою» нацистскую интеллигенцию, заполняя вакуум, образовав­
шийся в научных и учебных учреждениях страны, преданными ему функционерами и
бюрократами (а не технократами!). Их труды срочно издавались. Им срочно присваи­
вали ученые звания и степени. Приведем только один пример из жизни университета
имени Фридриха Вильгельма, в котором фон Браун получил свой диплом. После
1933 года в этом университете выдвинулся некий Карл Эмиль Беккер, армейский пол­
ковник. Он начал читать курс «общей военной техники» и получил профессорское зва­
ние. Некий Эрих Шуман возглавил II физическое отделение университета и организо­
вал кафедру военной техники. Профессор медицины Беренс начал читать курс «боевых
газов и смежных областей». Его коллега Шум получил кафедру военной хирургии
Ректором университета Фридриха Вильгельма был при нацистах Эйген Фишер, который
возглавлял в то же время институт антропологии и наследственности, где разрабаты­
валась столь же антинаучная, сколь и кровожадная расовая теория. Еще одним «свети-

ОТКЛИКИ И КОММЕНТАРИИ
F91

ZXZCZ.‘ фр“ри”в""“” ™

°»р

ф«

Ф““ 1750 ""’™" ‘“0°”“ •
ппп X РакеТН0И TeXHHKt ГДе падвизался Браун, царила не «игра мысли., а интриги
нХТТТ Л°Н0СЫ'
°ДН0Г0 И3 С0ЗДаТелей пеРвых немецких ракет, Рудольфа
ичДие
РЭЛИ 6Г° Патенты и заставили эмигрировать из Германии. Многие другие
ученые и инженеры были отстранены от работ в этой области, как недостаточноТти

тически - и расово - благонадежные. Вот из какой научной среды вышел Браун! А вот
как он в нее вошел. Об этом легкомысленно рассказал не кто .иной, как тот же Руланд
на страницах «Бунте иллюстрирте». В июле 1943 года Браун прокрутил Гитлеру пленку
на которой были сняты пробные запуски «фау-2». И Гитлер вдруг воскликнул: «Благо­
дарю вас, господин профессор...» Этого было достаточно. Через несколько недель В
Пенемюнде на имя Брауна прибыл профессорский диплом, подписанный
подпив
не ученымиэкспертами, а Гитлером и начальником его канцелярии Мейснером. В свою” очередь
вновь испеченный профессор Браун «с почтением выслушал» технические советы Гит­
лера и через «несколько дней велел разработать его (Гитлера) теорию». Предложения
фюрера, заявил Браун, «оказались правильными. Мы создали совершенно новую систе­

му, которая показала себя, как более действенная» (цитируем из «Бунте иллюстрирте»).
Вот кто, оказывается, был научным руководителем Брауна. Какая уж тут авто­
номия науки! Какая уж тут независимость технократической касты!
Впрочем, в применении к фашистскому режиму апологеты технократической тео­
рии делают одну существенную поправку. Они утверждают, что в условиях тоталитар­
ного строя ученые вынуждены идти на сделку со своей совестью. Намеки на это есть
и в биографии Брауна в «Бунте». Действительно, после 1939 года из Германии нельзя
было уехать, там свирепствовал террор, жизнь человека не стоила ни гроша, и ученые,
которые были на государственной службе, не могли перейти в частную фирму, всех их
«засекретили» и лишили возможности выбора. И все же это не означало, что у людей
науки был только один путь—путь безоговорочного служения Гитлеру. Были и другие
пути, только эти пути вели не к деньгам, не к почету, не к привилегиям и не к высшему
нацистскому ордену — «кресту с мечами и брильянтами», которым был награжден Браун.
С судьбой Вернера фон Брауна тесно переплелась судьба двух талантливых
ученых — физика Ганса Генриха Куммерова и химика Эрхарда Томфора. Куммерову
и Томфору, имевшим большие связи среди оппозиционной немецкой интеллигенции,
удалось составить документ, в котором они очень точно обрисовали ракетную програм­
му Брауна—Гитлера. (Заказы для этой программы на первых порах выполнялись на
десятках заводов в Германии, что и дало ученым возможность проникнуть в тайны
ракетного дела.) Документ этот был с огромным риском переправлен в Осло, а оттуда
в Лондон. В сентябре 1942 года Куммеров, Томфор и жена Куммерова Инга Куммеров,
мать троих детей, были схвачены гестапо по делу антифашистской организации Шуль­
це— Бойзена—Харнака. (О том, что Куммеров и Томфор фактически раскрыли фашист­
скую ракетную программу, гестаповцы так и не узнали.) В 1943 году после нечелове­
ческих пыток все трое были казнены. Вот что написал из тюрьмы Куммеров своему
другу:
«Дорогой друг! Шлю тебе прощальные приветы. Я умираю так же, как и многие
другие в этой войне. Но я всегда боролся против национал-социализма, за военное
поражение Германии. И если бы моя работа и работа моих друзей увенчалась успехом,
не было бы всех тех бесчисленных жертв, которые еще будут в этой войне...»
Куммеров и Томфор были настоящими героями. Таких героев было немало в фа­
шистской Германии. Но еще больше там было людей, которые хоть и не отваживались
на открытую борьбу против гитлеризма, но в меру своих сил и возможностей саботи­
ровали военную программу Гитлера. Среди этих людей многие имели дипломы и зва­
ния. Пусть они и не говорили открыто «нет», пусть не участвовали в антифашистском

ОТКЛИКИ

И

КОММЕНТАРИИ

Ю2
движении. Пусть они просто

не

помогали

своими знаниями фашистам. Но на­

сколько они все же были выше таких, как Браун!
Существует и еще один, на наш взгляд, самый опасный аспект легенды о техно­
кратии Этот аспект заключается в том, что ради чистой науки, мол, все дозволено.
И что ученая каста должна быть тем самым судима по иным законам и меркам, чем
простые смертные. Тезис этот — вариация известного тезиса: цель оправдывает сред­
ства. Не будем ссылаться на опыт истории, показавший, что нет ине было таких целей,
которые оправдывали бы произвол, насилие, жестокость, рабский труд, безнравствен­
ность, военную лихорадку. Останемся в рамках биографии Брауна и покажем, каковы
были его «научные» цели и каковы были средства для достижения этих целей.
Первые ракеты «фау-2» фашистская Германия направила на Англию в 1944 году,
то есть тогда, когда всем более или менее осведомленным людям в рейхе, в том числе
и технократам, было ясно, что эти ракеты не изменят хода войны и приведут только к
новому ненужному кровопролитию. Стоит напомнить, что окончательное название раке­
там Брауна — Дернберга (раньше они назывались «А-4», «агрегат-4») дал Геббельс.
Фау_ первая буква немецкого слова «фергельтунг» — возмездие. Но понятно, что речь
шла не о возмездии, а о мести. С помощью агрегатов Брауна Гитлер хотел отомстить
союзникам, всему миру за свои неудачи, поражения, просчеты, бессилие. Так что в этом
плане у Брауна и у его штаба не могло быть никаких иллюзий. Их ракеты были сред­
ством бессмысленного массового уничтожения людей. Не могло быть у технократов и
другого рода иллюзий. Иллюзий о том, что программа создания секретного оружия
могла бы превратиться, скажем, в программу полетов в космос.
Для выполнения своей ракетной программы нацисты с самого начала направили
на производство тысячи узников концлагерей, главным образом Бухенвальда. А когда
Дернберг—Браун перешли к серийному изготовлению «фау-2», из Бухенвальда потя­
нулся эшелон за эшелоном. Смертников сгоняли в новый лагерь. Группенфюрер СС Ганс
Каммлер строил руками нацистских жертв подземные ракетные заводы. Новый конц­
лагерь, обслуживающий эти заводы, получил название ДОРА. Никто не должен был
выйти из лагеря ДОРА живым. «Это был ужаснейший из всех ужасных лагерей на
немецкой земле»,— сказал профессор Вальтер Бартель, многолетний узник Бухенвальда,
автор многих трудов о фашистских концлагерях. Французские участники Сопротивления
называли ДОРА «кладбищем французов». Здесь мы приведем только одно свидетель­
ство польского антифашиста Адама Кабала, чудом пережившего ужасы ДОРА. Вот что
рассказал Кабала в 1957 году:
«...Немецкие ученые во-главе с Вернером фон Брауном ежедневно наблюдали
все, что творилось в лагере. Когда они проходили по подземным переходам, то видели,
как терзали заключенных, видели их непосильный труд, их муки... Много раз проходил
он (Браун) мимо входа в зал 36. Полуистлевшие деревянные нары, где спали узники,
длиною в шесть метров, занимали три четверти этого зала. В конце зала, рядом со вхо­
дом А, разыгрывался самый позорный акт трагедии ДОРА. Туда каждый день сва­
ливали людей, которых убила нечеловеческая работа и садисты-надсмотрщики. Там
всегда лежала гора трупов. Профессор Вернер Браун проходил мимо этой горы так
близко, что почти касался мертвецов... Даже сами узники не могли вынести этого зре­
лища. Людям выворачивало все внутренности, они падали в обморок... Но профессор
Вернер фон Браун, который проходил мимо груды тел, даже не поворачивал головы...»
В «Бунте иллюстрирте» лагерю ДОРА посвящено несколько абзацев. Фон Браун
отрицает, что эсэсовцы нарочно умерщвляли людей, морили их голодом, избивали и
мучили: ведь это... «снизило бы производительность труда». И далее он говорит: и все
же положение узников «тяжелым грузом лежало на душе каждого порядочного чело­
века. Не могу отрицать». Какие жалкие и какие циничные оговорки!
На этом можно было бы поставить точку, если бы рядом со снимками Брауна в
кругу нацистских генералов и фюреров не было недавних снимков того же Брауна в
кругу американских космонавтов. Такие снимки помещают не только западногерманские
еженедельники, но и газеты и журналы всех буржуазных стран... И вот перелястываешь глянцевитые, яркие страницы «Бунте иллюстрирте», богатого преуспе­
вающего, «сытого» журнала, если так можно сказать о журнале, смотришь на лицо

ОТКЛИКИ И КОММЕНТАРИИ

193

сытого, преуспевающего, загорелого, на редкость моложавого Вернера фон Брауна и
невольно задаешь себе вопрос: неужели на земле нет истинного возмездия? Не мести,
а именно возмездия? И неужели пять ящиков Дернберга—Брауна с чертежами «фау-2»
перевесили у американцев чувство если не справедливости, то хотя бы естественной
брезгливости? И неужели бывший генерал СС, строивший свою карьеру на костях людей,
может называться в нашем мире ученым?
Нет, не убедил нас западногерманский журнал «Бунте», что для науки личность
ученого ничего не значит. Мы по-прежнему твердо верим в то, что в нашу сложную
эпоху каждый ученый как раз и обязан выбрать не только над чем ему работать, но
и кому он станет служить. Такой выбор сделали в свое время Эйнштейн и Ферми,
покинувшие свои страны. И совсем недавно Оппенгеймер, который отказался работать
на американский империализм. Такой выбор сделали и /Макс Борн, и Отто Ган, и мно­
гие другие представители мировой науки, саботировавшие милитаристскую программу
фашистов. Свой выбор сделал и Браун. И этого нельзя ни забыть, ни простить.
Л. ЧЕРНАЯ.

13

«Новый мир» № 9

В МИРЕ ИСКУССТВА

Л. АННИНСКИЙ
★

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
Из опыта советского кино
етом 1968 года в Новосибирске

со­

то есть рубрику рядом с другими рубри­
ками. Соответствующие фильмы «учат»,
циологи отобрали несколько тысяч
как­ жить, поступать и т. д. Конечно,
кинозрителей и устроили среди них своеоб
к существу художественного творчества та­
разное голосование: хотели выяснить, ка­
кие рубрики имеют примерно такое же от­
кого типа фильмы имеют спрос. Для
ношение, как инвентарные номера полотен
удобства картины были разбиты на несколь­
в музее к смене направлений в живописи.
ко категорий, которые я привожу не без
У фильма, сделанного специально на «нрав­
смущения; впрочем, если помнить, что речь
ственную тему», сколько бы он ни шумел
идет не о фильмах, а о типах фильмов,
то можно принять и такие рубрики: «экра­
при выходе в прокат, есть только одна пер­
спектива: кануть в Лету в качестве еще од­
низации», «развлекательные»,
«моральноного урока прикладной морали, тогда как
этические»... Люди отвечали «да» или «нет».
действительное развитие в искусстве мо­
Результаты этого тайного голосования
рального потенциала всегда связано с боль­
надо было бы вывесить на всех перекрест­
шой исторической проблематикой; других
ках. Дело в том, что морально-этическая
путей к человеку у искусства нет.
тема победила... не то слово, она букваль­
но подавила все остальное, она вышла на
Говорю это затем, чтобы сразу отделить
абсолютное первое место с колоссальным
духовные поиски искусства от популярного
отрывом от остальных.
сейчас социологического учета настроений
публики. Отдавая дань социологии, хочу
Вы скажете, что нет ничего смешнее, чем
оговорить то существенное обстоятельство,
выделять «морально-этические»
сюжеты,
что она свидетельствует отнюдь не об ис­
что такие сюжеты легко выделить лишь в
кусстве, а скорее лишь — о настроениях
среднепрофессиональной или ремесленной
аудитории. Тогда зачем нам эта стати­
продукции, что
любой действительно
стика?
сильный фильм с неизбежностью несет в
себе нравственный пафос независимо от
Затем, что «настроения публики» в свою
внешней темы. Да, это верно. Искусство не
очередь свидетельствуют о духовных ожи­
поддается механическому делению на руб­
даниях, накопившихся в обществе, а это
рики, и, честно сказать, попадись мне та
уже имеет прямую связь с пафосом искусст­
анкета, я не знал бы, куда отнести фильм
ва. За интересом к «моралистике» таится в
«Летят журавли» — к картинам «о войне»
людях желание осмыслить путь личности,
или к «морально-этическим». Тем не менее
личностный аспект исторической логики,
это факт: огромное число кинозрителей ви­
связь личности и истории — одним словом,
дят в морально-этической проблематике
весь тот комплекс идей, который философы
пусть наиважнейшую, но все-таки т е м у,
еще недавно метафорически, а теперь, ка­

А

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ

жется, уже и терминологически, объеди­
няют словами: проблематика чело­
века.
Этот аспект тем более труден, что он, по­
жалуй, и нов. Послевоенное советское кино
исследовано детально в десятках книг и в
сотнях статей — как с точки зрения граж­
данской проблематики, так и с точки зрения
художественного
мастерства. Моральная
проблема исследовалась в этой связи не как
линия духовного синтеза, объясняющая и
позицию, и стиль художника, а именно как
«очередная тема», то есть в том самом поведенчески-прикладном аспекте, которому,
как я убежден, каждый раз в ходе разви­
тия искусства и уготована Лета. Так что ис­
следование «проблемы человека» в после­
военном советском кино — задача слишком
ответственная, чтобы замахиваться на нее
в одиночку,— но хочу... взять пробу, что ли:
на каком-то конкретном примере, в какойто определенный момент развития наше­
го послевоенного кино — сопоставить этиче­
ские версии человека. Понятно, что для это­
го нужен момент выразительный (несколь­
ко крупных фильмов, явно связанных при
одновременном появлении либо прямой по­
лемикой, либо иной творческой взаимозави­
симостью). Нужен, одним словом, «пик раз­
думий».
В нашем кинематографе последних деся­
тилетий (я здесь не говорю о советской
классике двадцатых и тридцатых годов, о
ней написано много; было бы интересно
сопоставить, например, этические версии
человека у великого трио Эйзенштейн—
Пудовкин—Довженко,— не содержательно­
тематические линии и не стилистику, а имен­
но этику; или, скажем, можно исследовать
«нравственный климат» такой картины, как
«Чапаев», именно здесь поискать причину
поразительного воздействия этой ленты на
людей; но сузим фронт, как предупреждает
нас наш знаменитый соотечественник, ни­
кто не обнимет необъятного, не будем и
мы),— так вот, если взять наше кино толь­
ко последних десятилетий, то и здесь мож­
но найти ряд таких «пиков раздумья», ког­
да версии человека сопоставляются особен­
но рельефно.
Можно взять середину шестидесятых го­
дов — годы обновления и смены стилей,
когда от сугубого психологического анали­
тизма (все углублявшегося затем в «Крыль­
ях» Л. Шепитько, в фильмах А. Митты,
Ф. Довлатяна) сразу наметились поворо­
13*

195
ты — к
яркой, личностной, субъективной
экспрессии С. Параджанова, к прямой
гражданской публицистичности А. Салты­
кова в «Председателе» и М. Ромма в «Обык­
новенном фашизме», к спонтанной жизнен­
ной силе фильмов В. Шукшина, к реконст­
руктивной исторической истовости С. Бон­
дарчука...
Можно взять и другой момент, именно —
1962 год, когда одновременно появились
«Иваново детство» А. Тарковского, «А если
это любовь?» Ю. Райзмана, «Человек идет
за солнцем» М. Калика, «Девять дней одно­
го года» М. Ромма — аналитические версии
человека, остро столкнувшиеся между со­
бой и все вместе утвердившие на экране тот
самый усугубленный психологический ана­
литизм...
Можно взять середину пятидесятых го­
дов, точнее 1956—1957 годы, момент, когда
споры о «Павле Корчагине» А. Алова и
В. Наумова соединились с неожиданным
триумфом чухраевского «Сорок первого», а
бурные диспуты о первой ленте Ф. Миронера и М. Хуциева сменились потрясением,
которое произвели в душах калатозовские
«Журавли». Странный, яркий, противоречи­
вый момент, сплетение разнородных и вро­
де бы несообщающихся стилей, эмоциональ­
ный накал и «спорность попыток», неурав­
новешенность «становящихся форм» и не­
ожиданность выводов, изумление критики
и радость предчувствий... типичное «нача­
ло периода».
В старину говорили, что журавли, по
народным поверьям, обладали способно­
стью предчувствовать будущие великие со­
бытия.
Хочу взять для разговора именно этот
момент нашего послевоенного кино — сере­
дину пятидесятых годов — по причине, по­
жалуй, субъективной. У людей моего воз­
раста и опыта есть особое пристрастие к
«Журавлям»; я имею в виду то воздействие,
которое имел этот фильм на нас, только
кончивших университеты молодых людей,
которые «не поспели на фронт». Если вер­
но, что война, обошедшая нас огнем, тем
сильнее настигла нас душевной болью,— то
решающую роль в осознании нами отгремев­
шей войны как раз сыграли такие вот собы­
тия, как фильм М. Калатозова. Я помню,
как воспринял тогда эту картину: впервые
гибель солдата разверзлась в моем созна­
нии как трагедия, где ничего нельзя попра­
вить и вернуть. Все мы были дети солдат...

196

Я еще ничего не понял тогда, только по­
чувствовал: что-то подломилось в душе и
что-то началось.
...Как подавленно молчал до середины
фильма зрительный зал Каннского фести­
валя, и у Самойловой сжималось сердце, и
как при сцене гибели Бориса она заплакала
от обиды, а потом увидела, что плачет
около нее Даниэль Дарьё. и как потом, уже
при выходе из Дворца фестивалей, Самой­
лова попала в кольцо репортеров, и «свер­
шилось неслыханное» — они убрали свою
профессиональную технику и молча апло­
дировали ей.
...И как замер в Москве гигантский зри­
тельный зал «Ударника», слушая Самойло­
ву, а она, стоя на трибуне перед этим мо­
рем глаз, мучительно старалась объяс­
нить, что же это такое сделали они своим
фильмом, и все тихо повторяла: «Мы хотели
показать людей...» — и в мертвой паузе
слушала зал и опять говорила: «Просто
людей, понимаете?..» — и чувствовала, что
ничего не может объяснить...
...И как ничего не могли объяснить друг
другу старые кинематографисты, члены
художественного
совета
«Мосфильма»,
принявшие только что сделанную картину,
и как просили друг у друга прощения за
отсутствие логики, и как молчаливый Ка­
латозов только и мог сказать им, что в
жизни его это самая счастливая работа.
На всех уровнях зрительского восприятия
произошел какой-то качественный сдвиг,
словно размыло преграду между обычным
искусством, воспринимаемым извне, и бы­
тием, которым живешь. И этот размыв гра­
ницы, произведенный фильмом, ощущался
немедленно и в любой аудитории. Задним
числом начали обсуждать, спорить, объ­
яснять. Пока смотрели — просто забыва­
лись. В ту пору я, разумеется, не писал о
кино и не очень-то отличал одного режиссе­
ра от другого — просто пошел на новый
фильм, посмотрел и двигался к выходу
как в тумане, не понимая, что со мной.
У выхода я увидел двух женщин: одна
пыталась успокоить другую, а та, другая,
глядя куда-то внутрь себя, все повторяла:
«Он погиб, он погиб...» Ей было лет за со­
рок... Что она имела в виду? Фильм или
самую жизнь свою? Да и знала ли она эту
грань? Я говорю: она выглядела едва на
сорок, и было слишком понятно, что озна­
чают на лицах женщин эти рано выцвет­
шие, погашенные одиночеством глаза. Сотни

Л. АННИНСКИЙ

международных наград и десятки миллио­
нов купленных билетов никогда не пере­
весят в моем сознании тех слез, которыми
умылись люди на этой картине. Воистину
она отворила в нас слезы.
«Летят журавли» знаменует новый этап в
советском кинематографе. Он же и завер­
шает предшествующее движение — как
бы собирает воедино все поиски пере­
ходного времени, дает новый отсчет.
Переходное время длилось к тому вре­
мени уже лет пять. Это было время новых
имен и новых тем; росло число фильмов и
число попыток, расширялся фронт жанров
и тем, и уже рядом с монументальными
полотнами о полководцах тихонько
и
скромненько ожила мелодрама, и какаянибудь «Неоконченная повесть» казалась
нам верхом лирической недосказанности, а
«Верные друзья» — пределом демократиче­
ской простоты, а «Человек родился» — сим­
волом отчаянной смелости. До поры до
времени это пестрое и несколько сумбурное
многообразие впрямь было богатством: на
свежевспаханном поле все пошло в рост.
Появление «Журавлей» отчеркнуло этот
пестрый период, подвело ему итог. Но
«Журавли» были подготовлены в недрах
этого переходного периода — подготовлены
технологически, подготовлены и психологи­
чески. Технологически — в том смысле, что
люди, сделавшие эту ленту, отрабатывали
новые киноприемы экспериментально и про­
изводственно — в «Первом
эшелоне», в
«Верных друзьях», в «Сорок первом»...
Психологически — потому, что предшеству­
ющие «Журавлям» фильмы подготовили и
обострили в массовом зрителе новое со­
стояние: подспудно они выявили в душах
тот самый нравственный вопрос о чело­
веке, ответ на который дан в «Журав­
лях».
Из этих переходных, предшествовавших
фильмов я хочу вспомнить три, которые,
может быть, и не являются кинематографи­
ческой классикой (во всяком случае я бы
не отнес их к классике, и уж в профессио­
нальном отношении рядом с ними легко
поставить еще несколько тогда же снятых
не худших лент). Но я беру их потому, что
в них рельефно очертилось главное — эти­
ческие поиски нашего кино.
Это спор о «Павле Корчагине», это бур­
ный триумф «Сорок первого» и это неяр­
кий, но прочный успех «Весны на Заречной
улице».

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
Место этих лент в истории послевоенного
советского кино определяется, конечно, не
только той этической темой, которую я
хочу проследить, но всем комплексом идей­
но содержательных сторон. Фильм А. Ало­
ва и В. Наумова, воскрешавший на экране
гражданскую войну, повлиял на режиссеров,
разрабатывавших эту тему позднее. Свое­
образным маяком (на который шли, от ко­
торого уходили) сделалась и первая лента
М. Хуциева, который попытался по-новому
показать рабочего. Не говоря уже о том,
что «Журавли» М. Калатозова — непосред­
ственно и прежде всего — открыли в на­
шем кино новую страницу осмысления Ве­
ликой Отечественной войны. Этот идейно­
тематический ракурс достаточно подробно
исследован нашей кинокритикой примени­
тельно к названным фильмам. Я хогел бы
сосредоточиться на иной стороне — не на
теме, а на душевном состоянии, подвигав­
шем художников к той или иной теме.
Итак, А. Алов и В. Наумов.

Задача, которую поставили перед собой
эти режиссеры, казалась предельно ясной.
Никого не смущал тот факт, что за полто­
ра десятилетия до этого «Как закалялась
сталь» уже была отснята М. Донским,— та
бесхитростная лента военных лет выделяла
у Н. Островского лишь цепочку эпизодов,
связанных с нашествием на Шепетовку ок­
купантов; в ту пору, когда М. Донской сни­
мал фильм, другие аспекты были нелепы:
Гитлер шел к Москве. Лента М. Донского
выполнила свою задачу, но с той поры про­
шло пятнадцать лет. К середине пятидеся­
тых годов книга Н. Островского уже никак
не ассоциировалась с той первой экраниза­
цией. Так что когда два молодых режиссера
в Киеве решили поставить фильм о Павле
Корчагине, это не вызвало никаких сомне­
ний. Необходимость такой работы не надо
было никому доказывать, и Алов с Наумо­
вым не тратили красноречия. В скромном
интервью «Советской культуре» они оброни­
ли несколько общих фраз о том, что они,
молодые режиссеры, помнят об ответствен­
ности. Молодые режиссеры задумали сде­
лать фильм героический, романтический и
основу для фильма нашли точно: бури и
вихри гражданской войны, записанные од­
ним из ее участников, всецело преданным
борьбе. Взявши героический прицел, Алов
и Наумов точно вышли к цели (ни один
прорицатель не мог бы, однако, предска­

197

зать ту реакцию, которую вызвал их фильм
по выходе на экран). Но прежде предста­
вим себе этих режиссеров. Их судьбы и то
общее, что их связывало. В момент, когда
в середине пятидесятых годов они решили
поставить по мотивам книги Н. Остров­
ского романтическую картину, Александру
Алову было тридцать три года, Владимиру
Наумову — двадцать девять. Четыре года
разницы у Алова ушли на войну: он окон­
чил среднюю школу в сорок первом. Нау­
мов — в сорок пятом. Они одновременно
пришли во ВГИК, один с фронта, другой —
после средней школы. Остальное было об­
щим, и прежде всего — великий романтизм,
впитанный в предвоенную пору. Их учитель
Игорь Савченко умер в Киеве в 1951 году,
не закончив «Тараса Шевченко». Алов и
Наумов монтировали ленту своего учителя.
Это определило их путь: и то, что после
окончания института поехали в Киев, и то,
что решили работать вместе.
Первая их работа — «Тревожная моло­
дость» — была снята в 1954 году по широ­
ко читаемой повести В. Беляева «Старая
крепость». Сегодня этот фильм кажется
наивным. Нормальный детский приключен­
ческий фильм, сделанный к тому же на
ходких киноприемах. В подражание Эйзен­
штейну — ритмичные
вихревые
скачки,
люди, веером разлетающиеся от ударов,
беззащитные и смешные. В подражание
Довженко — романтические скорбные пла­
ны; комиссара ведут на расстрел — белая
повязка, песня на устах... И что-то от брать­
ев Васильевых — в том, как сыграл Борис
Бабочкин секретаря ЦК КП (б) У; впрочем, в
этой роли он напоминал не только Чапае­
ва, но и Чиркова — Максима: лукавый юмо­
рок в сильном, стальном человеке. Конечно,
в ленте Алова и Наумова все это было вто­
ричным, но цитировали они отнюдь не все
подряд. Они восстанавливали в правах ки­
ностили конца двадцатых — начала тридца­
тых годов, они жаждали вернуть кинема­
тограф к кинематографу. Если употребить
слова поэта, они тоже хотели вернуть ему
«звучание первородное»: эйзенштейновское,
довженковское... В то время как в среднем
прокате цвела театральность, и жирная цве­
товая гамма вытесняла с экрана линию, и
медлительные биографические картины по­
давляли старательным психологизмом (все
было сугубо психологично: раздумья адми­
рала Ушакова на мостике, путешествие от­
пускников на плоту, полевые работы в кол­

198

хозах),— из этого истового киномира два
молодых режиссера рванулись... куда? В не­
забываемое прошлое! В резкую, веселую,
графичную ритмику, в «монтаж аттракцио­
нов», где если и нет психологизма, зато
есть динамика и чистота и где летит ку­
вырком вся декоративная,
тяжеловесная
фактура. Теперь, ретроспективно, вы угады­
ваете в «Тревожной молодости» основные
черты стиля Алова и Наумова:
ненависть к охотнорядству, к тупой пло­
ти, к опереточному самодовольству сыто­
сти... то самое, что потом, в «Ветре», даст
парадоксальную и нелепую фигуру про­
ститутки, вываливающейся в революцию
прямо из картежно-кружевных бонтонов, а
еще позднее, в «Мире входящему», выявит­
ся у Алова и Наумова хрустом разбитой
посуды под колесами войны, исковеркан­
ными вещами, развеянным, раздробленным,
раскромсанным бытом — эти мечтатели все­
гда не любили быта;
упоительное, несколько абстрактное дви­
жение, которое противостоит этому нелепо­
му миру вещности: ветер в глаза, смерть
на бегу, на ходу, на скорости, когда не чув­
ствуешь веса своего, когда остается одна
эта взмывающая, яростная сила духа.
Говоря о том новом стиле, который вопло­
тили в нашем кино Алов и Наумов, надо
правильно почувствовать не кинематогра­
фические, а жизненные его истоки. Очень
легко, даже и исходя из собственных вы­
сказываний авторов, свести их творческую
манеру к реакции на те или иные стили
тогдашнего кино. В их стремительной ро­
мантичности легко усмотреть реакцию и на
эстетику неореализма, и на многокрасочную
тяжеловесность кинобиографий предшество­
вавшего времени,— не следует, однако, пере­
оценивать эту стилистическую полемику,
тем более что она велась отнюдь не против
лучших образцов, а уже против эклектиче­
ских подражаний. Если во времена дебюта
Алова и Наумова призрак неореализма чу­
дился во всяком урбанистическом пейзаже
с бельем на веревках, то кто теперь по­
мнит эти стилевые окраины,— Россел^ни и
Де Сантис за них не в ответе. Кто теперь
помнит проходные ленты пышно-декоратив­
ного стиля,— так ведь с ними, а не с
«Александром Невским» Эйзенштейна мож­
но усмотреть полемику в «Павле Корчаги­
не». И кто бы вспомнил сейчас картину
Алова и Наумова, если бы она исчерпыва­
лась реакцией на третьестепенные ленты

Л. АННИНСКИЙ

своего времени? Источник ее успеха таился
отнюдь не в реакции на «помпезность» (та­
кую точку зрения высказывал, например,
Н. Погодин, но об этом ниже), а в жизнен­
ной попытке дать действительную версию
человека; эта версия была подкреплена, вопервых, живым интересом людей к книге
Н. Островского и, во-вторых, что не менее
важно, собственной гражданской позици­
ей художников. Представители двух совет­
ских поколений — военного и послевоенно­
го, они были объединены впитанной с дет­
ства романтической верой в революцию. Эта
романтическая вера была той коренной ос­
новой, что обусловила художественный
строй ленты Алова и Наумова — стили лишь
в условно-филологической плоскости отве­
чают друг другу, в реальности они отве­
чают действительной жажде людей так или
иначе выразить свой духовный мир, вы­
явить образ человеческий.
Романтическая версия человека у Алова и
Наумова строилась на фундаменте веры во
всепобеждающую
силу
революционной
убежденности. Но они истолковали эту
веру с почти математической прямолиней­
ностью. В жизнеописании Н. Островского
Алов и Наумов выделили лишь одну ли­
нию: преодоление страдания силой веры.
Ослепший, прикованный к постели Корча­
гин, нечеловеческим усилием воли собираю­
щий себя для написания исповеди,— траги­
ческий этот финал вынесен вперед, в эпи­
граф фильма. Сама жизнь выстраивается в
картине как подготозка и оправдание этого
финала. Игрушечно-маленькая Шепетовка
с кривыми улочками и шатающимися плет­
нями, снятая общим планом, похожа на
макет; Павка не живет здесь, он дан как
нездешний символ: белая рубаха, как у
«Овода», застывшее лицо,— это не жизнь
здесь и сейчас, это принципиальная возмож­
ность иной жизни. Потом игрушечный фон
города сменяется задымленным горизонтом
сражений, Корчагин скачет с шашкой наго­
ло, пригнувшись к гриве коня, кричит:
«Даешь!»—и это тоже не быт, а песня, не
будни, а оживающая легенда.
Быт в картине есть, но — на другом по­
люсе; это мельтешащий фон, жирный, не­
лепый, гнусный чад киевской обыватель­
щины, толстые полуголые бабы в узких
коммунальных коридорах, лоснящиеся спе­
кулянты в переполненных вагонах, какой-то
старик в женском платке, продающий гло­
бус, какие-то зады и локти, мешки и шу­

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
бы
сопящий, тесный, ненавидимый Ало­
вым и Наумовым мир охотнорядства. Кор­
чагин проходит сквозь эту массу отчужден­
но и ненавидяще, он резко приближен к
нам; его лицо открыто, чисто и скованно;
ни одного душевного движения нельзя про­
честь на этом лице, но всей своей отрешен­
ностью, ввалившимися щеками, белым лбом,
точеными чертами оно противостоит этой
неодухотворенной плоти. Алов и Наумов
засняли в роли Павла молодого тогда Ва­
силия Ланового — им нужен был тип под­
вижника, Лановой вполне подходил: во
властном режиссерском рисунке он должен
был не столько сыграть, сколько обозна­
чить волю и духовность; он это сделал; его
актерская скованность даже помогла ему —•
он создал эмблему фанатической верности
долгу и идее.
Сегодня, тринадцать лет спустя, этот
фильм смотрится со сложным чувством. Вам
не хватает, пожалуй, простоты — под фана­
тической маской подвижника вы не чув­
ствуете человека. Не чувствуете вы человеч­
ности и в юм, как снят весь этот окружаю­
щий подвижника, ненавистный авторам быт;
сегодня вам мешает мысль о том, что старик
в женском платке не от хорошей жизни по­
шел торговать глобусом,— за эксцентрич­
ностью его фигуры вы ловите следы реаль­
ной драмы: ведь учились же раньше по это­
му глобусу дети этого старика; виноват ли
он в том, чем кончается его жизнь, не ви­
новат ли — во всяком случае эта фигура вы­
зывает отнюдь не ощущение победоносного
небрежения... Но именно так интерпретиро­
вали человека Алов и Наумов: очищенная от
всего человеческого духовность, ножом про­
ходящая сквозь очищенную от всего чело­
веческого вещную плоть. Здесь романтиче­
ское доведено до предела — до фанатизма,
до ненависти ко всему, что не может встать
на эту гипотетическую высоту духа.
Из трех женских образов романа «Как
закалялась сталь» Алов и Наумов вывели
вперед Риту Устинович — наименее разра­
ботанный в книге характер. У Островского
Рита написана нерезко, это как бы вообра­
женный символ любви, соединившейся с
идейностью, как бы несбывшаяся мечта.
В фильме Рита — главная героиня, и разрыв
Павла с нею, смирение чувства, аскетиче­
ское самоотречение героя становится ре­
шающим для авторов картины поступком;
этот мотив разработан подробно и любо­
пытно акцентирован. Я процитирую диалоги

199

фильма, выделив в них слова, которых не
было у Островского, слова, вписанные Ало­
вым и Наумовым:
«— Все еще вертишь мельницу, товарищ
Корчагин? Разве время теперь горевать о
любви? Не хватает, значит, мужества уда­
рить по сердцу кулаком.
Ну, скажи
себе:
ты больше не увидишь
ее никогд а...
— Рита!
Товарищ мой дорог о й!
— Не надо, Павлуша.
— Скажи мне,
можем ли мы?
Имеем ли мы право говорить
сейчас обо все м...
— Я думаю, не имеем... если
это о себе. Будет время, Пав­
луш а... Я часто думаю о нем.
Иногда
устанешь,
закроешь
глаза
и
думаешь...
Хорошее
будет
время.
А
сейчас
не
над о...
— ...Я потерял сейчас очень многое. Но
осталось у меня несравненно больше...»

Чувствуете? В словах, написанных рукой
Островского, нет и следа жалостности;
эти слова жестоки и просты, настолько
просты, что мысль об аскетизме не приходит
в голову: эти люди сами себе никогда не ка­
зались аскетами.
В словах, вписанных авторами в пятиде­
сятые годы, сквозит боль, ранимость, сожа­
ление. Алов и Наумов видят все как
бы помягчевшими глазами; они потрясены
тем, что для Островского было естествен­
ным,— Островский «ударил по сердцу кула­
ком», Алов и Наумов зажмурились от боли:
стальная воля Корчагина стала для них
предметом изумленного восхищения.

Это изумление сделало главным эпизодом
фильма Боярку, строительство узкоколейки.
Огромный барак, по которому ходят клубы
пара от дыхания; люди лежат вповалку
на полу; дождь, снег, грязь. Чахоточные,
тифозные, голодные
комсомольцы проби­
вают дорогу; бегут малодушные, остаются
фанатически преданные. И финал: красный
факелок знамени на желто-коричневой груде
дров. Горячечная энергия духа, сила воли,
напор веры, побеждающей все и вся,—
цветовая гамма отражала здесь не красоту
и многообразие, а энергию и собранность
мира: ни одного синего, ни одного зеленого,
успокаивающего глаз пятна — все желтое,
коричневое, бурое, бордовое, рыжее, и — как

200
венец этого разгоряченного цветового потО’
ка — красный флаг на груде дров...
Алов и Наумов не просто воссоздали мир
революционной романтики в том очищен­
ном, откристаллизованном варианте, какой
существовал в их сознании. Они сделали
этот мир подвига аргументом в споре, по­
тому что спор назрел — назрел интерес к
внутренней организации души героя... И вот
два романтических режиссера заставили за­
мерзшего, вымокшего, несдавшегося ком­
сомольца двадцатых годов поднять лицо и
сказать с экрана в зал: «Вспомнят люди про
это или не вспомнят?.. Может, найдутся,
которые скажут: не было этого? Не спали
вповалку, не мерзли, не кормили вшей?..
Пусть помнят, пусть все помнят: как мерз­
ли, голодали, холодали, все, все, все!..»
Аргумент попал в точку.
В начале 1957 года, едва Алов и Нау­
мов привезли свой фильм в Москву, мол­
ниеносно вспыхнула дискуссия.
«Комсомольская правда» на протяжении
пяти недель выступила четырежды. «А так
ли закалялась сталь?» — спрашивали три
московских студента в номере от 7 февраля
(потом все трое, кажется, стали литератур­
ными критиками). «Сталь закалялась не
так»,— отвечал им в одном из следующих
номеров секретарь Сумского обкома комсо­
мола. Интересно, что каждое из этих про­
странных критичных выступлений газета
сопровождала читательскими письмами, сре­
ди которых были и восторженные. «А вы
что думаете об этом фильме?» — демокра­
тично спрашивала редакция. Давая выход
критическим настроениям, газета все же
оберегала фильм от разгромных оценок, и в
этом была своя логика: картина все-таки
шла по всей стране, местная печать встре­
чала ее одобрительными рецензиями; при
всех спорных моментах фильм приковывал
внимание новой молодежи к героической
книге Островского. «Комсомольская прав­
да» отдавала себе отчет, что в общем ба­
лансе эта полезная работа фильма переве­
шивает. И все же...
...И все же — «сталь закалялась не так!».
Нет приподнятости, бодрости, раскованно­
сти, писали комсомольские работники. Где
Павел-заводила? Где веселый гармонист,
где вихрастый жизнелюб? Почему такая
жертвенность, обреченность в фильме, по­
чему такая аскеза? Ведь комсомольцы два­
дцатых годов «и любили, и женились, и
умели жить семьей...».

Л. АННИНСКИЙ
Этот последний аргумент — из статьи трех
студентов, Вл. Стеценко, Св. Котенко и
В. Недзвецкого, еще не ставших в ту пору
литераторами. Я не склонен сейчас задним
числом придираться к их методологии —
методология тут, конечно, студенческая. Но
меня интересует общественное настроение —
оно реальность. Тем более что в стенах
«Мосфильма», где спор о «Павле Корчаги­
не» вели мастера киноискусства, методоло­
гия была ненамного искуснее.
Иван Пырьев сказал о фильме: «Грязь,
вши, тиф. Ничего светлого. Мы умели ра­
доваться жизни, а не ходили «обреченными
на страдание». Опять-таки мы теперь мо­
жем спокойно воспринимать столь страст­
ное отрицание фильма, равно как и версию,
будто Алов и Наумов поддались влиянию
итальянского неореализма. Конечно, если
вы видели хоть один итальянский фильм
неореалистического стиля, вы оцените всю
фантастичность сближения этого стиля с
романтичной и даже в чем-то условной
лентой Алова и Наумова. Но, повторяю,
люди всегда говорят на языке своего вре­
мени: неореализмом в ту пору могли назы­
вать все, что вызывало сомнения, я хочу
понять существо сомнений, пусть неловко
выраженных, а И. Пырьев суть уловил.
Суть эта вполне выявилась в той дискус­
сии,
которую опубликовал в феврале
1957 года журнал «Искусство кино». Иску­
шенные мастера кино понимали, что речь
идет не просто о хорошем или плохом
фильме, а о направлении поисков кинемато­
графа. Вот смысл трех решающих возраже­
ний И. Пырьеву и вот три аргумента в за­
щиту концепции Алова и Наумова.
Ф. Эрмлер: Да, картина «вшивая». Но
такова была правда. Пусть молодые посмот­
рят, какой кровью их отцы платили за то,
чтобы сегодня они могли учиться в универ­
ситетах!
Н. Погодин: Да, жертвенность! Да,
конечно, этот оптимизм принципиально от­
личен от того, до которого докатились мы в
«Кавалере Золотой Звезды»... Этот фильм —
настоящее произведение социалистического
реализма дорапповских времен, не испор­
ченного поздними теориями и не засоренно­
го догмами бесконфликтности и розовой
воды.
Л. Погожева: Да, жертвенность, да,
напряжение духа, да, да, да! Но авторы
имели право и на такую трактовку. Глав­
ное, традиционный кинематографический

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ

паренек из народа, вояка с гитарой и пе­
сенкой здесь отсутствует!
Теперь давайте еще раз пройдем по этим
ступенечкам, начиная с самого простого,
эрмлеровского аргумента. Было в двадца­
тые годы так или было эдак — спор со­
вершенно наивный. Ибо в жизни всегда
бывает и так и эдак. Правы те, кто говорит:
мы смеялись и играли на гармошках. И пра­
вы те, кто говорит: мы мерзли, болели, уми­
рали. Все было! Более того, даже и у Ост­
ровского непосредственно отражены обе
стороны той действительности — книга на­
писана по следам событий. Скажу, наконец,
последнее: Алов и Наумов тоже, наверное,
воображали, что они восстанавливают эпо­
ху двадцатых годов как есть. По свидетель­
ству очевидца, они рассуждали так: давайка покажем, «как же все это было на самом
деле». А показали то, что на самом деле
было в их сознании 1957 года.
А было это то самое желание, о котором
шла речь выше: «вернуть словам звучание
их первородное!»
Это первородное звучание, по верной
мысли Н. Погодина, выводило их к стилевой
аскетике. Теперь спуститесь еще на сту­
пеньку, к реплике Л. Погожевой: был ли
иной вариант целостного человека, не отре­
шенно-аскетический? Был. Паренек с гита­
рой и песнями! Но в том-то и дело, что
этот компромиссный ход для Алова и Нау­
мова оказался неприемлем. Заметьте, кста­
ти, этого «паренька с гитарой» — отсюда
начнется Марлен Хуциев... Но сейчас перед
нами — простейший, юношеский, прямоли­
нейный вариант этического поиска: ника­
ких компромиссов.
К чему это ведет?
К жертвенности? Да! К аскетизму? Да! Ко
вшам, к фанатизму, к незамутненной вере!
Красиво? Очень! Этот порыв молодых
режиссеров прозвучал благородно и страст­
но. И что же? Мастера кинематографа
вспомнили свою молодость, дрогнули серд­
цем — защитили Алова и Наумова от упре­
ков: их подкупило благородство и страсть.
По-другому отреагировали новые практики,
позиция которых была куда реалистичнее.
Писавшие письма в газету комсомольские
работники остро почувствовали другую сто­
рону фильма — наивность. Хоть бы гармош­
ку оставили, аскеты несчастные! — этот
упрек, странный с точки зрения эстетиче­
ской теории, тем не менее представляется
мне очень и очень реальным: представьте
себе, что надо было этим самым комсомоль­

201
ским работникам пятьдесят седьмого года
идти в молодежь, а молодежь эта новая
читала новые книжки, переезжала в новые
дома и училась-таки в университетах — од­
ним словом, она продолжала жить и рабо­
тать отнюдь не в условиях двадцатого года,
и простой аскетикой ее увлечь было трудно.
Едва примерили к человеку аскетический
стиль, как человек и взбунтовался: мне с
гармонью легче!
Теперь я хочу обратить ваше внимание на
самый
интересный (с моей точки
зрения) отклик на «Павла Корчагина». По­
явился он в «Известиях». Написал его Гри­
горий Чухрай, сверстник Алова и Наумова,
только что сделавший свою первую картину
из той же самой эпохи — революции и граж­
данской войны. Мировая слава, которая
была суждена «Сорок первому», еще не
успела стать реальностью, и Чухрай не
знал еще, что его интерпретация темы про­
изведет фурор в мировой кинокритике. Но,
чуткий и гибкий, он понимал, конечно, что
ищет совсем в другом направлении, чем
Алов и Наумов. Их жесткость, резкость,
их ригорическая энергия были ему чужды.
Он, однако, поддержал фильм своих товари­
щей. В двухстах строках рецензии на «Пав­
ла Корчагина» Чухрай говорил не столько
о существе предложенной Аловым и Наумо­
вым этической концепции, сколько о святом
художническом их праве на самостоя­
тельную интерпретацию классического тек­
ста. Наверное, Чухрай в этот момент думал
о себе: только что он проделал с расска­
зом Лавренева то же самое.
В одном месте Г. Чухрай коснулся суще­
ства дела: «Если бы Алов и Наумов дали
зрителю возможность пережить счастье так,
как они дали нам возможность пережить
с Корчагиным лишения и трудности...»
Он имел полное право на такое «если
бы...». Сам Чухрай сделал именно это:
предложил зрителю позитивную концепцию
счастья. Притом он не называл аскезу
жизнелюбием, а лишения и трудности —
решением проблемы человека. Он, повто­
ряю, искал — в диаметрально противопо­
ложном направлении.

Творческая история фильма Г. Чухрая
«Сорок первый» началась с того, что худо­
жественный совет «Мосфильма» предска­
зал: грубая и некультурная представитель­
ница красных Марютка будет шокировать
своей «рыбьей холерой» нынешнюю обра­

202

зованную публику; белогвардейский же по­
ручик Говоруха-Отрок интеллигентностью
своей зрителя подкупит, так что в момент,
когда Марютка в порыве классовых чувств
пристрелит своего любимого, симпатии бу­
дут отнюдь не на ее стороне. Движимый
соответствующей заботой, худсовет «Мос­
фильма» самую идею повторной экраниза­
ции лавреневского рассказа «Сорок пер­
вый», как говорится, зарубил на корню.
Чухрай, однако, сумел обосновать свою
идею и фильм снял.
Дальнейшее известно: поток восторгов,
мировая слава, триумф на фестивале в
Каннах.
Хочу обратить внимание читателя на одну
деталь в этом нарастании успеха. За месяц
до того, как на Каннском фестивале карти­
на Чухрая собрала неслыханные лавры, на
«Мосфильме» состоялась творческая кон­
ференция киноработников; и вот эта конфе­
ренция в специальной анкете признала
«Сорок первый» лучшим
фильмом
года. Чем объяснить эту поразительную
перемену? Ведь прошло не так много вре­
мени — какие-нибудь год-полтора; значит,
в той же исторической, так сказать, ситуа­
ции те же самые люди, что ужасались чухраевскому замыслу, теперь дружно проголо­
совали за него. Что произошло?
Произошло следующее: они увидели, что
снял Чухрай.
И по мере того, как по всему миру ка­
тилась волна шумных откликов на фильм,
покровительственные оценки в нашей печати
стали сменяться откровенным ликованием;
начинающий мосфильмовский режиссер на
глазах вырастал в мэтра; было ясно: что-то
открыл он собой, что-то ознаменовал, что-то
выявил — не в строгом лавреневском рас­
сказе, уже и отснятом когда-то Протаза­
новым, но в нас что-то выявил, так что мир
впился глазами в эти два километра пленки
и принялся дискутировать.
Зарубежные отклики на «Сорок пер­
вый» — тема скорее для историка кино, чем
для критика; даже там, где эти отклики ка­
саются сути, а не подогревают сенсацию,
они не объясняют самого главного: необ­
ходимости появления именно такого фильма
в нашем кино; я вообще думаю, что объ­
яснять такие вещи можно только исходя из
внутренней ситуации искусства, а не извне;
поэтому реакция «мирового зрителя» ни­
когда не перевешивает того взаимодействия,
в какое лента вступает со зрителем «у себя

Л. АННИНСКИЙ

дома»; здесь возможны, конечно, и исклю­
чения (всесветная слава Бергмана, еще не­
известного в Швеции), но не в данном слу­
чае. Что до «Сорок первого», го в его вос­
приятии зрителями и критиками разных
стран и типов мышления мне интересна
одна побочная черта, относящаяся скорее к
социопсихологии, чем
к киноискусству:
удовлетворение от фильма обратно пропор­
ционально мере «благополучности» нацио­
нальной истории и прямо пропорционально
мере ее драматизма. Полюс похвал распо­
лагается в старой континентальной Европе.
Не буду цитировать, сошлюсь только на
Марселя Блистена, оценка которого нам
еще понадобится: французский критик был
растроган тем, что Чухрай «не старается до­
казать ничего, кроме величия и силы люб­
ви». Заметим эту трактовку и пойдем даль­
ше. На краю европейского континента оцен­
ки ползут вниз, восторги бледнеют; доста­
точно переправиться через Ла-Манш — и
ликование сменяется иронией. «Мы никогда
не думали дожить до такого времени, когда
в советском фильме покажут обнаженное
тело!—хихикают лондонские кинообозреваватели.— Нам казалось, что русские любят,
сидя на тракторах, и обмениваются любез­
ностями по поводу масштабов производства,
но похоже, что мы все заблуждались...»
Что журналисты из «Дейли миррор» и
«Ивнинг ньюз» заблуждались, самоочевид­
но. Я хотел бы понять, почему они так
старательно эксплуатируют свои заблужде­
ния. Тому есть исторические причины. Че­
стертон.
сравнивая национальные типы
француза и англичанина, писал, что анг­
лийское высокомерие лишь с той стороны
пролива кажется намеренным чванством, на
самом деле это естественное следствие ве­
ковой устойчивости традиций, так что англи­
чане не виноваты в тысячелетнем благопо­
лучии своего островного положения, кото­
рое сделало их такими шутниками. Когда
«Дейли экспресс» назвала фильм Чухрая
«самой успешной попыткой Советов пока­
зать свой образ жизни путем смешения
пропаганды с сексом на воде» (берем
красивых артистов, макаем их в ближай­
ший пруд или океан, пока одежда не при­
липнет к телу, а там пусть они говорят что
угодно и т. д.),— так вот, я думаю, что
нужны были и впрямь века благополучия,
чтобы выработать такое непробиваемое
чувство юмора, и нужно очень хорошее на­
строение, чтобы по поводу финального вы­

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
стрела Марютки сказать: «Русские кинора­
ботники знают, что делать, когда у них на­
лицо парень, девушка и вода». (По этой
схеме можно построить много аналогий,
Мария Стюарт знала, что делала, когда
Елизавета отрубила ей голову; британские
военачальники знали, что делали, когда
Клейст спихнул их в море под Дюнкер­
ком, и т. д.) Лента Чухрая слабо действует
на относительно благополучную зритель­
скую аудиторию: истерзанная войной конти­
нентальная Европа
растрогалась, полная
наивного оптимизма Америка разводит ру­
ками; англичане критиковали Чухрая с
аристократической иронией,
американцы
режут с ковбойской прямотой: они спо­
собны оценить пастельные тона пустынных
и морских пейзажей и этнические типы,
крупными планами
снятые «гениальным
Урусевским», но они не понимают, при чем
тут красные и белые, почему женщина стре­
ляет в мужчину и почему жюри Каннского
фестиваля дает фильму премию за сцена­
рий, да еще за гуманный сюжет. На разных
концах Тихого океана цивилизованные ки­
нокритики пытаются понять новый совет­
ский фильм: японцы хвалят цвет; новозе­
ландцы вслед за своими старшими братья­
ми англичанами потрясены тем, что русские
объясняются в любви друг другу, а не трак­
торам, однако они призывают купить фильм
непременно, так как в нем доказано, что
любовь и политика прекрасно совмещают­
ся; китайская критика кипит гневом по
поводу этого самого «совмещения» и обви­
няет Чухрая в компромиссе с буржуазным
гедонизмом. На пресс-конференции в одной
из буржуазных газет Олегу Стриженову
задают вопрос: «Есть ли тут социалистиче­
ский реализм?» «Конечно, есть»,— отвечает
Стриженов. «Конечно, нет, вы в этом убе­
дитесь сами»,— мгновенно добавляет в скоб­
ках газета. И все это пишется об одном и
том же фильме! Наше кругосветное путеше­
ствие вслед за лентой Чухрая подходит к
концу; в этом спектре мы видели все цвета:
от ликования до иронии, от злости до уми­
ления, но одно соединяет все эти цвета в
спектр, сводит все эти мнения воедино: «Со­
рок первый» Чухрая должен обозначить в
советском кинематографе некий новый этап,
и если во всем мире кипят такие страсти,
то уж в советской кинокритике, как пред­
сказывают кинообозреватели, должен гря­
нуть настоящий шквал дискуссий.
И что же? В советской кинокритике нет и

203

намека на дискуссию; на советском экране
«Сорок первый» идет на «ура»: у этой лен­
ты просто нет противников. Вот заглавия
рецензий в советской печати, центральной
и местной: «Фильм о революционном долге»,
«Революционный долг побеждает», «Фильм
о мужестве и долге», «Фильм о мужестве»,
«Фильм о незабываемом прошлом», «Этих
дней не смолкнет слава», «Горячее дыха­
ние героических дней», «Романтика герои­
ческих будней»,
«Героика революции»,
«Это не флирт».
Теперь оценим тот факт, что авторы всех
этих рецензий смотрели ту же самую
ленту, что и француз, сказавший: Чухрай
«не старается доказать ничего, кроме вели­
чия и силы любви». Если диапазон этих
расхождений покажется вам следствием
одной лишь зрительской субъективности, то
я прошу вас сопоставить два свидетельства
одного и того же человека. Эти свидетель­
ства тем более любопытны, что принадле­
жат они самому автору фильма, киноре­
жиссеру Григорию Чухраю, который искрен­
не соглашался с Клодом Шабролем в том,
что смысл ленты — именно в «поразитель­
ной красоте» кадров, и одновременно иск­
ренне соглашался с тем, что задачей филь­
ма была никакая не красота кадров, а ге­
роическая романтика незабываемых лет
гражданской войны.
Так все же — где истина? Там ли, где па­
рижанин МарСель Блистен видит отсутствие
всякой дидактики и сплошной артистизм,—
и Чухрай это подтверждает? Или там, где
хабаровец Николай Рогаль не видит ника­
кого артистизма, а лишь утверждение
идеи,— и Чухрай это подтверждает?
Отвечаю: и там, и здесь. Этот фильм сво­
его рода уникум: в нем сумели увидеть
«свое» люди настолько разных воззрений,
что предположить в них согласие относитель­
но существа картины можно только
в бреду. Притом, это отнюдь не тот хре­
стоматийный случай, когда мировой шедевр
побуждает людей разных взглядов воздать
ему должное: Шекспир может «не нравить­
ся», но его нельзя не признать. Нет, здесь
явно не тот случай. Во-первых, перед кри­
тиками предстал не шедевр, подтвержден­
ный веками, а новый фильм, касавшийся
живых вопросов. И потом — отношение к
нему складывалось по иному принципу: эту
картину вполне можно было не признать,
но она... нравилась. Она давала каждому
свое. Она артистично соединяла разные на­

Л. АННИНСКИЙ

204
чала. Она наполнила лавреневский сюжет
новым духом, придала ему новое звучание
и даже не выявила контраста. Да, для «за­
воевания симпатий» это была изумительно
ценная лента. Но нас интересует другое:
версия человека.
Человек у Чухрая не имел ничего обще­
го с той аскезой, в которой осознавали
человека Алов и Наумов. Можно даже ска­
зать, что фильм Чухрая прямо отвечал на
эту аскетическую версию, причем отвечал
вовремя (вспомним реакцию зрителей на
«Павла Корчагина»). Но это был все-таки
«легкий» ответ. Легкость, с которой люди
противоположных воззрений находили пле­
нительные стороны в фильме Чухрая, сви­
детельствовала отнюдь не только об арти­
стизме и вкусе его создателя,— в податли­
во-гибкой фактуре ленты явно отсутствовал
какой-то «скелет», там не было ничего, что
могло бы «сломаться», что могло бы поме­
шать, «не позволить» вывертывать смысл
картины туда и сюда. Этот костяк, стер­
жень в этической сфере дается только лич­
ностью, ее необратимой судьбой, ее единст­
венным выбором. Так вот, поищем в сти­
листической этой красоте стержень.

Припомним стиль Бориса
«Сорок первом»:

Лавренева в

«Сверкающее кольцо казачьих сабель под
утро распалось на мгновенье на севере,
подрезанное горячими струйками пулемета,
и в щель прорвался лихорадочным по­
следним упором малиновый комиссар Ев­
сюков.

Всего вырвались из смертного круга в
Бархатной котловине малиновый Евсюков,
двадцать три и Марютка...
Увертливым махом степной разъяренной
чекалки убегали в зернь-пески бесконеч­
ные...»
Специалист легко определит время напи­
сания этого текста: первая половина два­
дцатых годов. Орнаментальная проза. При­
чудливый вихрь гражданской войны, скру­
чивающий судьбы людей в фантастические
узоры. Белый поручик, взятый в плен, выне­
сен аральским штормом на пустынный ост­
ров вместе с красной рыбачкой Марюткой;
их нечаянная любовь похожа на сон, кото­
рый Марютка при появлении белых обры­
вает выстрелом в поручика. Лавренев рас­
сказывает всю эту историю во взвинченном
стиле, тронутом нервной иронией, в его
рассказе нет ни лирики, ни созерцания, а

есть дьявольская парадоксальность ситуа­
ции, властно диктующая свой стиль и ге­
роям и самому автору, так что когда Марюткина пуля разносит череп поручику и
синеглазенький падает в воду, Лавренев
подробно выписывает, как плавает в воде
на розовой нити нерва выбитый из орбиты
синий глаз,— не любовь, а эпизод чертова
шабаша, где человеческое раздроблено в
мозаику и сам автор пишет такой же пры­
гающей от возбуждения рукой.

Яков Протазанов, отснявший рассказ
Лавренева вскоре после его появления, от­
нюдь не был заражен лавреневской нерв­
ностью: он отснял ленту как профессионал
киноповествования — динамичные
пере­
стрелки с погонями сменялись этюдами, где
актеры разыгрывали запретную страсть:
Коваль-Самборский отлично играл дворян­
ские манеры, Ада Войцик представляла
соблазнительную и здоровую
молодую
девушку (ничего общего не имеющую с
лавреневской узкоглазой и быстрой Марют­
кой); роман, который разыгрался между
ними на аральском безлюдье, имел в своем
основании не сопоставление душ, а простой
перепад типажей: актеры хорошо отыграли
этюды на тему «связь аристократа и про­
стушки»; комические сцены точно чередо­
вались с чувствительными; в одном из чув­
ствительных эпизодов героиня стреляла в
героя, и фильм кончался.

Таковы были руины, на которых Чухрай
стал возводить свое здание.
В сущности, он ушел от обоих предшест­
венников. Лавреневская нервная взвинчен­
ность была ему не нужна, так что малино­
вая куртка комиссара Евсюкова была заме­
нена шинелью, выгоревшей до нежной бе­
лизны. Но и протазановское профессиональ­
ное спокойствие было Чухраю несвойст­
венно: ему казались кощунственными ко­
мические отыгрыши любовной
интриги,
ему мешали бы крупно поданные детали
быта. Чухрай шел к совершенно другой
цели.
«Это время навсегда ушло от нас и на­
всегда осталось с нами...» Авторская реп­
лика эта, выплывшая из титров под раз­
меренные виолончельные волны музыки
Н. Крюкова, сразу отделила от нас дейст­
вие дымчатой вуалью. Элегически и обоб­
щенно возникли фигуры бойцов, веду­
щих через пески пленного офицера. И от
певучей ли, сладостной музыки, от длинных

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ

ли наплывов, когда медленно пронизывают
друг друга уравновешенные кадры, от ров­
ности ли переходов со спокойных общих пла­
нов на спокойные средние планы — возник
в фильме Чухрая этот отрешенно-меланхо­
лический, чуждый всякой иронии плавный
ритм. Ритм, подхваченный Сергеем Урусевским, который именно с этого фильма на­
чался как оператор-виртуоз.

О работах Урусевского написаны горы
статей. В чем секрет цвета в «Сорок пер­
вом»? Каким удивительным образом голу­
боватые барханы, и розовая водяная пыль
прибоя, и белесые гимнастерки, и кремовость неба сливаются в единую симфонию?
Несколько раз смотрел и, кажется, чувст­
вую, вот секрет: нет глубоких теней, нет
резких провалов тона, нет локальной мо­
щи, но есть мягкая золотистость, есть палевость и бархат цвета, матовая, ласкающая,
умеренная теплота.
Тоска по теплу — оттаивание от тоски.
Не уверен, подошла ли бы такая гамма
нервно-подвижной прозе Лавренева или
энергической и холодноватой повествовательности Протазанова, но она удивительно
подошла гибкому жизнелюбию Чухрая.
Там, где Протазанов давал лишь тороп­
ливые обозначения места действия, Чухрай
развернул поэму о человеке и природе. У
Чухрая песок становится лирической темой,
объектом любования, это не протазановская «географическая степь» с некрасивыми
реальными кочками — это песок чистый, ро­
зовый, изысканно вьющийся крупными вол­
нами, по которым вьются более мелкие
складки, и все это соединяется в чарующий
узор, и в разных ракурсах плывут, ныряя и
изгибаясь в узоре, светло-фиолетовые тени
верблюдов, составляя коллекцию видов ка­
равана, колдовеки красивых, нездешних.

У Протазанова был информационный
кадр — море. Он обозначал факт: отряд вы­
шел к Аралу. У Чухрая море становится
предметом любовного созерцания, мы ви­
дим всю муаровую синюю ширь его, и упру­
гий кремовый парус, и тот же парус, на­
мокший в воде и тускло сверкающий при
лунном свете, мы видим белую пену и ро­
зовую пыль прибоя, и упругость штормовой
волны, и жидкое сверкание мелководья, и
голубизну глубины, и застывшее серебро
тихой заводи, и живое серебро воды, пере­
текающей через камень, и влажный блеск
камня, и матовую палевость песка, впитав­

205

шего воду,— море под солнцем, море под
розовыми облаками, море под ветром. И
это тонкое любование красотою стихий и
предметов становится главной темой кар­
тины, и вот уж нас околдовывает фактура
огня, шелковые ленты костра, алмазы углей
в печке, жидкий блеск догорающих прутьев,
голубой стынущий пепел... и короткая
вспышка кресала в синеве ночи... и вялый
отсвет георгиевского креста... фактура пред­
метов, поверхностей, вещей.
И так же фактурно красивы здесь люди,
их тела, их лица. Протазанов в нужный
момент, во имя развития интриги, приот­
крывал на мгновенье колено обольститель­
ной Марютки, приоткрывал умело: ровно
настолько, чтобы заинтересовать почтен­
нейшую публику, не больше! Протазанов
знал публику и знал меру. Чухрай вовсе не
собирается интриговать нас, он хочет боль­
шего — он дает нам почувствовать красо­
ту обнаженного тела... Мы помним, что,
глядя эти сцены, английские критики упа­
ли в притворный обморок, но они, я ду­
маю, просто не поняли Чухрая. Чухрай
вовсе не хочет эпатировать нас, у него в
обнаженной натуре нет ни следа сексуаль­
ной чувственности; в этом смысле он совер­
шенно целомудрен; он нигде не дает обна­
женной фигуры в целом, но дает лишь ее
фрагменты, любуясь теплотой кожи, или
влажностью губ, или соломенными круп­
ными прядями волос Стриженова, или пе­
пельным веером волос Извицкой, поднятых
порывом ветра.
Существо эстетики Чухрая и Урусевско­
го в этом фильме — природная красота
человека и его любви.
Даже и ненависть, объясняющая фи­
нальный выстрел Марютки. как-то удиви­
тельно «красива» в этой картине,— эта не­
нависть — скорее модификация природной
любви, чем порождение социальных харак­
теров. Здесь дело вообще не в характерах
и драма не из них вытекает. У Чухрая не
просто утрачены лавреневские характеры, и
столичная горожанка Изольда Извицкая
похожа на лавреневскую Марютку с ее
косым разрезом желтых кошачьих глаз не
больше, чем волоокая Ада Войцик. Они обе
не очень-то подходят по типу, но суть, по­
вторяю, не в этом. Главное, что грубые вы­
крики, срывающиеся с розовых губ Извиц­
кой, никак не свяжешь с ее внутренним пе­
реживанием. Равно как и Олег Стриженов,
который хоть по внешности и подходит к

206

роли потомственного дворянина и филоло­
га, благородно пошедшего защищать роди­
ну от немцев, но когда он объявляет нам о
своем желании «поскрипеть зубами и покусаться по-волчьи», то это точно так же
■идет мимо его внутреннего облика, не за­
девая его, как выкрик «рыбья холера!»
проходит мимо нежного лица Извицкой по­
добно еще одному экзотическому украше­
нию.
У Чухрая душевность настолько легка,
что существует наряду с сюжетом и неза­
висимо от сюжета. В этой робинзонаде все
настолько мягко, гибко и красиво, что про­
исходит парадокс: не только стрельба и
вражда исторической схватки не мешают
героям любить, но и их любовь настолько
воздушна, поэтична и бесплотна, что она
как-то не мешает драматической фабуле.
Воистину нужна была гибкость Чухрая,
подвижность и податливость его доброты,
чтобы так естественно соединить в одном
фильме жестокий героический сюжет и тро­
гательно вписавшееся в него безобидное
счастливое жизнелюбие.
Перечитайте заглавия хвалебных рецен­
зий из нашей прессы, которые я привел вы­
ше,— все начинаются с того, что Чухрай
верен
историко-революционной
правде.
И все благодарны ему за то, что внутри
этого сюжета он расковал способность че­
ловека к простым чувствам и элементарным
радостям.

Теперь обернитесь к Алову и Наумову —
и вы сразу уловите суть состоявшейся дис­
куссии: чухраевская героиня любить умеет,
а вот герой Алова и Наумова не умеет
любить, не умеет радоваться бытию, не
умеет ценить его простой вкус, и вообще
(помните?) хоть бы гармошку оставили!..
Я не думаю, что гармошка дала бы
фильму Алова и Наумова взыскуемую гар­
монию. Подлинной гармонии я не вижу и
в подчеркнуто гармоническом фильме Чух­
рая. Праздничная красота «Сорок первого»
так же художественно условна, как аске­
тическая красота «Павла Корчагина».
Чухрай выявил — по контрасту — стрем­
ление к теплоте, к соразмерности, к душев­
ности. Оба фильма были нацелены на од­
но, на внутренне целостную душу, нс дали
как бы негатив и позитив — два условных
варианта этики. Обе версии человека исхо­
дили из абстрактного — из гипотегическижизнелюбивого человека, они поместили

Л. АННИНСКИЙ
героя в условной среде, и его еще нужно
было опереть на новую историческую поч­
ву. Прежде чем это сделал М. Калатозов
в «Журавлях», это попытался сделать М.
Хуциев в «Весне на Заречной улице». Ис­
торическая почва была им интерпретиро­
вана в облике обыкновенной сегодняшней
земли с обыкновенными домиками и с обык­
новенными людьми в домиках. Это тоже
была гипотеза, но она исходила не из ле­
генд, а из быта.

Вот как Феликс Миронер и Марлен Ху­
циев сформулировали свой пафос: «Стале­
вар поднял очки — и мы увидели глаза, в
которых видна была усталость...»
И все? — спросите вы. И это то самое,
из-за чего было сломано столько копий? И
за эти «усталые глаза» газеты награждали
молодого Хуциева
эпитетом «смелый»?
И эта благополучнейшая картина, когда
молодые авторы привезли ее из Одессы в
Москву, вызвала такие споры, в ходе кото­
рых называли ее неореалистической вари­
ацией на тему «барышня и хулиган»?
Сегодня эти упреки могут вызвать толь­
ко улыбку. Какая барышня? Какой ху­
лиган? Сюжетная интрига «Весны на За­
речной улице» кажется сегодня настолько
благостной, что можно подумать, будто все
эти споры шли вокруг какого-то другого
фильма. Барышня — это молодая учитель­
ница, приезжающая работать в вечернюю
школу одного из индустриальных городов
Юга. Хулиган — это сталевар, передовик
производства, который учится в этой самой
школе для взрослых и влюбляется в свою
учительницу. И никакой страсти — одни
вздохи, взгляды, словесные признания да
одна целомудренная и почти случайная по­
щечина... вот и вся любовь. Сегодня этот
сюжет выглядит робким и непритязатель­
ным; да честно сказать, сценарий Ф. Миронера и тогда, в середине прошлого деся­
тилетия, был довольно банальным. Приезд
молодого специалиста, какой-нибудь наив­
ной девушки, на периферию был проход­
ным сюжетом; на эту тему писались горы
повестей; прозрение наивной и книжкой
души, которой рабочие люди открывают
глаза на жизнь, было общим местом литера­
туры, включая, конечно, и «величественную
многоголосую симфонию гудков», звучащую
у Миронера за кадром.
Не менее традиционной была и другая
сюжетная линия: прозрение самого рабоче­

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
го парня — приобщение этого грубоватого
носителя мужественности к Рахманинову,
Блоку и интеллигентности было тогда в ли­
тературе одним из самых распространен­
ных мотивов,— вы вспоминаете Сергея Ан­
тонова, вспоминаете «Школу для взрос­
лых» Нагибина, вспоминаете череду так
называемых «женских» чувствительных по­
вестей прошлого десятилетия. Даже у Ксе­
нии Львовой чистейшая и воздушнейшая
сентиментальность могла показаться про­
граммной: ее отважная сердобольность то­
же казалась антитезой догме; самое боль­
шое завоевание литературы в этом плане,
самую крайнюю точку продвижения прозы
в этом направлении обозначила Вера Па­
нова — Хуциев просто пошел по одной из
торных тропок. Он пошел осторожно и ос­
мотрительно, хотя некоторым критикам его
лента и показалась отчаянно смелой. Когда
«Весна на Заречной улице» появилась на
экране — о чем писали рецензенты? О Том,
что авторы не’побоялись (цитата из
«Советской Киргизии») дать мелодию гита­
ры в течение всего фильма. О том, что они
не боятся (опять цитата) показать от­
рицательные черты в характере героя. О
том, что молодая учительница впервые ви­
дит своих учеников расположившимися... у
стойки (это страшное многоточие — тоже
из рецензии). Успокою читателей: на экране
парни пьют невинное пиво.

207
нии советского кино, которая связана с
вниманием и интересом к обыкновенному
герою. Я имею в виду не антураж, а имен­
но моральную проблему обыкновенности,—
в этом смысле бабочкинский Чапаев, про­
низанный как характер обертонами про­
стоты и каждодневности, остается все-таки
характером легендарного плана, легендар­
ность его облика лишь острее ощущается в
контрасте с житейской обыкновенностью.
Нет, речь идет именно о судьбе обыкновен­
ного героя как о специфической нравствен­
ной проблеме, как об особой этической теме
советского киноискусства. «Машенька»—вот,
конечно, самый точный пример (но не един­
ственный: вспомним «Подруги», «Три то­
варища»). В предвоенную пору тема обык­
новенного человека в нашем кино возника­
ет как диалектическое отрицание обыкно­
венности душевной. Обыкновенный человек
приобщается к борьбе времени, его жизнь
вырастает, наполняется,
поднимается в
этой борьбе,— маленькая круглоглазая Ма­
шенька, сыгранная Караваевой, знает, что
в наступающей схватке, в боевой цепи ее
место не занято, что она необходима, что
она нужна,— здесь есть обыкновенность
облика героини, но нет ощущения обыкно­
венности ее жизни.

Бросим теперь взгляд вперед, в шести­
десятые — семидесятые годы, туда, напри­
мер, где Василий Шукшин представляет
нашему вниманию своих
обыкновенных
Улыбка, с которой мы сегодня огляды­
парней: здесь «обыкновенность» уже не
ваемся на эти комплименты,— завоевание
воспринимается как ступень к эпической
нашего времени; тогда этот самый «обык­
и необыкновенной высоте, здесь внешняя
новенный быт» был горячим местом в эс­
обыкновенность героя выставлена как мо­
тетике; отправившись по следам литерату­
рально самоценный акт, содержащий в се­
ры, кинематограф попал не просто в пере­
бе своеобразную философскую антитезу
улочек, где стоят одноэтажные дома, где
рассудочности и абстрактному интеллекту:
люди живут, рожают, пьют... пиво, которое
шукшинский Иванушка-дурачок есть, в
покупают в магазинах, между прочим, за
деньги,— кинематограф попал в нерв дис^1* ' сущности, философ, причем не философ чикуссии о герое вообще, вот почему споры, 1 стого разума, а философ жизни, бытия как
такового... если хотите, он прямой оппонент
которые сопровождали это путешествие
роммовских физиков, но главное — и здесь
Хуциева в быт, были куда серьезней само­
перед нами мнимая заурядность, зауряд­
го предмета споров. «Весна на Заречной
ность как путь к незаурядности.
улице» и теперь хорошо смотрится, это
Фильм содержит программный интерес к
приятная лента, но чтобы представить се­
обыкновенному герою. Хуциев своими сред­
бе, какую роль она сыграла в то время, на­
ствами строит образ современного ему по­
до почувствовать в ней не просто произве­
ложительного героя. Его фильм остается
дение киноискусства, но слово в искус­
одной из плодотворных попыток нашего
стве — в той самой дискуссии о человеке,
послевоенного кино понять характер ново­
которую мы сейчас прослеживаем.
го рабочего, но этот проблемно-тематиче­
Чтобы понять существо этической гипо­
ский аспект, как я уже говорил, подробно
тезы Хуциева, попробуем найти его пер­
разобран нашей критикой. В данном слу­
вой ленте место на той стилистической ли­

208

Л. АННИНСКИЙ

Хуциев делают то, что надо,— прерывают
чае меня интересует хуциевская версия
ленту на многоточии за секунду до объяс­
человека, в которой прежде всего надо
нения; эта незавершенность, открытость
объяснить самый акцент на «обыкновенно­
сюжега в ту пору могла тоже показаться
сти». Откуда он? Откуда «быт», «проза»? —
завоеванием, как пиво на экране; открыты­
ведь что угодно, но «прозаиком» Хуциева
ми финалами гордились, и один из самых
не назовешь, он весь устремлен к духовно­
благостных
(и
завершенных сюжетно)
му, и быт сам по себе (я убежден в этом)
фильмов
того
времени
завлекательно назы­
не имеет для него никакой цены. Я думаю,
вался «Неоконченная повесть».
здесь сыграла роль ситуация появления
Чувствительный сюжет «Весны на Зареч­
первой ленты Хуциева и, в частности, тот
ной улице» дополнялся индустриальным
обостренный интерес, который в ту пору
фоном. Здесь почти буквально снимал спе­
испытывало наше искусство к этой самой
«обыкновенности». Особенно литература.
цовку сталевар, вытирал пот со лба... Те­
Не будем забывать, что в тот момент сти­
перь он — обыкновенный человек, но и те­
листика Веры Пановой еще не утратила
перь он трогательно прекрасен. Стараясь
своей боевой новизны, и «Кружилиха» все
примирить две эти версии — монументаль­
еще казалась чуть ли не линией фронта в
ную и обыкновенную, —Миронер и Хуциев
эстетике, и любое соприкосновение с «бы­
проделывали простую операцию: переоде­
том» вызывало цепную реакцию критиков,
вали рабочего героя из спецовки в костюм
видевших в бытовом аксессуаре, кроме все­
и обратно; провожали учительницу из
го прочего, еще и символ «направления».
класса в мартеновский цех и обратно. Они
Хуциев непроизвольно попал в полосу та­
искали соединения того и другого.
ких дискуссий — у него не было к ним ни­
Люди, видевшие зрелые работы Хуциева
какой предрасположенности. Лирик, уст­
шестидесятых годов, поймут мое желание
ремленный в душевные дали человека, он
открыть в его первой картине элементы бу­
невзначай наткнулся на «быт», толкнул,
дущей эстетики. Пусть это даже «задний
так сказать, шкаф с посудой; то-то было
ум», но ведь где-то же начинались длинные
звону! — и «принижение», и «обытовление»,
внутренние монологи фильма «Мне 20 лет»
и «слишком много пьют». Нет ничего более
с медленными проходами по московским
несовместимого, чем Хуциев и «обытовле­
бульварам, где-то же началось и самое
ние»,— но вышло так, что эти стихии сов­
ощущение трепещущей, замирающей, со­
пали... Каждый начинает там, где стоит;
бравшейся внутри человека душевности,
примем тот факт, что Хуциев
начал
ощущение, которое прозвучало здесь гар­
с «обыкновенной истории».
монично и уверенно, а в последующих
С истории того, как рабочий парень
фильмах Хуциева наполнилось новой тре­
влюбился в учительницу, а та испугалась.
вогой!
Хуциевское
позднейшее откры­
Актерски все это сделано очень ординарно.
тие — это прозрачность душ, когда сквозь
Н. Иванова в роли учительницы скованна,
убогое и временное просвечивает в челове­
заторможенна. Н. Рыбников в роли рабочего
ке, живет, пульсирует духовное и оба эти
несколько живее; его манера (напоминаю­
начала тонко взвешены и взаимопроникают
щая Алейникова) слегка иронизировать и
друг в друга — не как внешнее действие,
одновременно верить в свои поступки сооб­
но именно как просвеченное состояние...
щает картине живое актерское обаяние, но
Но это все будет потом, после.
все же и работа Рыбникова не более чем
В «Весне на Заречной улице» хуциевское
цепь этюдов, в которых типажность пере­
едва проглядывает сквозь щели мелодрама­
межается чувствительностью; этюды сы­
тического сюжета. В чем? В том, как ка­
граны весело: парень мнется у доски, гру­
тятся капли дождя по стеклу, и сквозь кап­
бит, теряется, потом подступает к девушке
ли
видны вдали заводские корпуса, и тат­
с объяснениями: «Брезгуете, значит, рабо­
ры идут под гитарную мелодию задушев­
чим?» — но когда в финале чувство побеж­
нейшей песни Мокроусова: «Но ты мне,
дает и весенним днем, застав учительницу
улица родная, и в непогоду дорога...» —
в школе одну, этот парень встречает нако­
и талые, текучие, переходные
пейзажи
нец ее влюбленные глаза — фильм надо
срочно кончать, потому что содержание
осени и весны создают настроение вечной
любви здесь чисто символично и что делать
перемены. В том, что лица героев некраси­
с героями дальше — не ясно. Миронер и
вы, и чтобы почувствовать их обаяние, на­

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ

до вживаться в их мимику, в перемены их
настроения, в их движущуюся душевность.
Лучшие кадры фильма, как бы символи­
зирующие его стилистику,— это вечерняя
заснеженная улица, тусклые фонари сквозь
кружащийся снежок и рабочие парни, иду­
щие вдоль белых палисадников. Все это
может показаться нелепым: гитара под кру­
жащимся снегом, широкие ватные плечи
тогдашних пальто... и вместе с тем все уди­
вительно свое, удивительно органичное:
люди здесь живут. Основная черта это­
го хуциевского мира: у него чуть размыты
края, он доверчив, он раскрыт для влия­
ний.

Теперь мы сказали
ховности.

бы: он

жаждет ду­

Музыка Рахманинова входит в эту ги­
тарную околицу. Александр Блок звучит
вслед за нехитрыми стихами вихрастого
Феди, не ломая этого мира, но осторожно
поднимая его. Фильм Хуциева был устрем­
лен к духовности; имея в виду чисто
тематический ракурс ленты, мы можем
сказать, что этот фильм был ориенти­
рован на душевные богатства рабочего, на
его внутреннюю красоту, на его чуткость к
красоте. Если проследить развитие рабо­
чей темы в нашем кино от «Весны на За­
речной улице», через «Высоту» к «Трем
дням Виктора Чернышева», то именно ду­
ховная красота везде будет прослежена
как внутренний ориентир; Хуциев не толь­
ко положил начало этой одухотворенной
версии рабочего-героя в кино — он дал и
наиболее точное стилистическое воплоще­
ние ее. Духовность у Хуциева не предше­
ствует бытию как абстрактная ценность, но
как бы высвечивается изнутри бытия —
высвечивается как возможность.

Теперь вспомните исступленную, воюю­
щую с плотью духовность Алова и Наумова
в «Павле Корчагине», вспомните не менее
условную попытку одухотворить красоту
плоти в «Сорок первом» Чухрая — и вы по­
чувствуете, почему подчеркнуто скромная
лента Миронера и Хуциева в контексте
нашего кино середины пятидесятых годов
оказалась так необходима. Это была по­
пытка соединить нравственное раздумье о
человеке с реальностью, с конкретной жиз­
нью, с послевоенной действительностью,
взятой в самом повседневном варианте.
В первых двух случаях всеобщее состо­
яние было выявлено в гипотетических си­
14

«Новый мир» № 9

209
туациях. Здесь оно выявилось в реальной
фактуре. Здесь взяли того самого обыкно­
венного парня с гитарой, которого, каза­
лось, начисто уничтожили Алов и Наумов
своим «Корчагиным», и выявили в нем кра­
соту душевную. Эта красота была доступ­
на и понятна. Она ориентировалась не на
романтическую высь, но на реальное душев­
ное состояние людей.
Гимн отрешенной
духовности у Алова и Наумова звучал,
как резкий звук трубы из легенды; гимн
естественной природности в «Сорок пер­
вом» звучал так же условно, хотя и
в другой тональности. Миронер и Хуциев
попытались дать версию, противостоящую
всякой исключительности. Они поэтизиро­
вали обыкновенность, они воспели сораз­
мерность и мягкость, мирный лиризм, ду­
шевную тихую гармонию, близкую понят­
ность красоты.

От «Весны на Заречной улице», кстати,
берет начало та непритязательная сенти­
ментальность, мода на трогательные и не­
красивые мордочки героинь, на босые нож­
ки, шлепающие по лужам, вся та растрепан­
ная и партикулярная стилистика, которая
распространилась впоследствии в третье­
степенных фильмах «из жизни молодежи»,
пока она не была в конце шестидеся­
тых годов вытеснена динамизмом и «не­
обыкновенностью»
приключенчества.
От
Хуциева идет в нашем кино и другая ли­
ния: в поэтичность духа, в проникновен­
ность психологизма, в мечтательность —
то, что впоследствии составило зрелый
стиль самого Хуциева...
Но какова была роль «Весны на Зареч­
ной улице» в этической ситуации нашего
кино середины пятидесятых годов? Это
была замечательная попытка синтеза, цен­
ная даже там, где она оказалась неудачей.
Так или иначе, она пыталась дать антите­
зу крайностям. Зрители, взбудораженные
и раздраженные Аловым и Наумовым,
умиленные и успокоенные Чухраем, смот­
рели с доверием и благодарностью, как гу­
ляют по тихой Заречной улице парни и па­
дает вечерний снежок на гитару. И все-та­
ки путь вперед лежал через отказ от этой
душевной обыкновенности. Ибо душевная
терапия Хуциева оставляла за скобками то,
чем определялось состояние людей,— вой­
ну, потрясенное ощущение причастности к
исторической драме, реальное участие че­
ловека в большой истории, вне осмысления

210
которого всякая душевная терапия остава­
лась условностью. И уже сделан был тот
самый фильм, который должен был взор­
вать это зыбкое равновесие обыкновенной
душевности и обыкновенного быта, отме­
нить всю эту психологическую терапию
ударом хирургического ножа. История зва­
ла человека на очную ставку, и уйти от
этого все равно было нельзя: историческая
реальность, ее великая драма должна была
пройти сквозь душу личности. Вот эта-то
новая глава из жизни человека, обручен­
ного с Историей, и была раскрыта фильмом
Калатозова «Летят журавли».

...Итак, он потрясал, этот фильм. И ос­
тавлял мучительную неудовлетворенность.
Два взаимоисключающих чувства терзали
людей, посмотревших этот фильм: потрясе­
ние и недоумение. Никто не брался отри­
цать душераздирающей силы этой ленты,
но даже и проницательные критики не все­
гда умели объяснить это воздействие;
М. Туровская восклицала: и да, и нет, во
мне все ссорится, в фильме все нелогично,
все несправедливо, и я не понимаю,
чем я потрясена.

В причудливом этом произведении спле­
лись, соединились элементы парадоксально
несоединимые; это детище можно было по­
любить или оттолкнуть, но трудно было
объяснить. Новизна и непривычность эти­
ческой ситуации в нем удивительно под­
крепилась странным соединением творче­
ских стилей. Попробуем начать анализ
именно со стилистики, с художественной
ткани, где смешалось пять манер, пять ин­
дивидуальных типов мироощущения, пять
художественных судеб. Эти пятеро: сцена­
рист Виктор Розов, режиссер Михаил Ка­
латозов, оператор Сергей Урусевский и
два актера — Алексей Баталов и Татьяна
Самойлова.
Акварельный и нежно-романтичный Вик­
тор Розов в ту пору еще только искал сво­
его читателя, в сущности, из всех его пьес
в ту пору была популярна только одна —
«В добрый час». Уже и в ней выявился тот
характерный для Розова конфликт между
грубой, плотской, мещанской средой и
нежной, полудетской, голубиной душевно­
стью, тот конфликт, который определил и
его дальнейшую работу, и его успех как
драматурга. «Вечно живые» были модифи­
кацией розовской эмоциональной темы на
сугубо героическом, не вполне розовском

Л. АННИНСКИЙ
материале; среди «школьных» и «юноше­
ских» пьес Розова этот реквием павшим
остался стоять особняком, как проба и ва­
риация, не получившая дальнейшего разви­
тия; и в общем, эта пьеса оказалась дале­
ко не лучшей у Розова; она была не впол­
не органична; сквозь скорбный сюжет
слишком уж просвечивала типично розовская, несколько сентиментальная колли­
зия, сохранявшая к тому же колоссальную
инерцию театрально-актерской обкатанности. Эту пьесу очень просто было разы­
грать в театральном духе и заснять более
или менее грамотно: она ложилась в старое
ложе «актерского кино» без всяких усилий,
здесь все имело свой «простой уровень»:
жадные и грубые обыватели противостояли
слабым, душевным, честным людям; гру­
бые люди вызывали отвращение, честные
люди вызывали жалость; в сущности, глу­
пенькую и наивную Веронику надобно бы­
ло у Розова лишь простить, потому
что не столько она изменила ушедшему на
фронт жениху, сколько ее похитили и об­
манули низкие и гадкие приобретатели.
Жалость к обыкновенному человеку—вот
что несла в себе драматургия Розова; на­
помним себе, что в ту пору это чувство
вполне могло отворять сердца; Розов вы­
ступал здесь прямым последователем Веры
Пановой, уже целое десятилетие воевавшей
за этих обыкновенных людей; правда, Ве­
ра Панова рисовала своих героев углем
или карандашом, что в сороковые годы бы­
ло стилистической антитезой маслу; когда
в пятидесятые годы эстафету подхватил
Розов, уголь и карандаш уже слишком во­
шли в обиход, и Розов стал писать па­
стелью и акварелью,— нежный Розов, чут­
кий Розов, поэт полутонов, сочувствия и
понимания. Эта чувствительная стилистика
вполне могла дать на экране либо ходяче­
сентиментальный (в худшем случае), либо
подкупающе-человечный эквивалент, но в
этом лучшем варианте мы имели бы просто
еще одну «Весну на Заречной улице».
Однако эта нежная материя попала во
властные режиссерские руки Михаила Кала­
тозова.

Что можно было сказать тогда об этом
мастере?
Прежде всего — кинематографист до моз­
га костей, художник, мыслящий не столько
зыбкими чувствами, сколько четкой пласти­
кой экрана. Снимал он фильмы разные: яр­
кую публицистическую ленту о целинниках,

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
еще годом раньше — благодушный фильм
«Верные друзья», а еще за несколько лет
до того — «Заговор обреченных», где акте­
ры с невероятной страстью разыгрывали сю­
жет Н. Вирты. Между постановками у Ка­
латозова бывали длительные простои, после
которых критики говорили о втором рож­
дении режиссера, о третьем рождении. В той
неразборчивости, с какой он брался ставить
разнородные сценарии, можно было усмот­
реть профессиональную холодность масте­
ра... но старики-то знали, какой темпера­
мент заложен в этом молчаливом мастере,—
старики помнили виртуозное, бешеное кру­
жение самолета в наивном фильме «Муже­
ство». Старики помнили и другое: там, за
десятилетиями молчания и четкой професси­
ональной режиссуры, была «Соль Сванетии», сенсационный дебют молодого Калатозишвили, фильм сверхбуйной пластики,
где артистически завершенные кадры со­
единялись в яростную, ритмичную цепь, где
ожившая камера смеялась и надрывалась,
прыгала и умирала вместе с героями. В
сущности, Калатозов никогда и не чувст­
вовал особой зависимости ни от актеров,
ни от литературного сценария, для него ки­
ноприем всегда был достаточным средством
для выявления художественной концепции,
а уж киноприемами он владел и прошел в
кино все стадии производства: был меха­
ником, склейщиком пленки, был виртуозным
оператором, потом стал постановщиком; по
верному замечанию одного критика, ни у
одного другого режиссера так не ощуща­
лось операторское прошлое, как у Калато­
зова; Калатозов не отрицал этого, он даже
считал это достоинством; он был способен
ставить любой сценарий, потому что его
властное и чисто кинематографическое мыш­
ление могло работать параллельно сцена­
рию; оно опиралось не на литературно­
сюжетную и не на актерскую, а на экранно­
пластическую логику.
Строго говоря, взрывной, неожиданный,
мощный темперамент Калатозова был абсо­
лютно противоположен акварельной неж­
ности розовской пьесы; эту пьесу Калатозов
мог бы лишь начисто переосмыслить и пере­
создать — найдись только человек, который
сумел бы заснять на пленку все калатозовское неистовство.
Этот человек нашелся, и именно он стал
решающим союзником Калатозова — Сергей
Урусевский, которого после «Журавлей»
кто-то из критиков, соответственно тогдаш­

14*

211

ней языковой моде, назвал оператором но­
мер один.
Он был похож на Калатозова прежде все­
го своим виртуозным кинематографическим
профессионализмом, который тоже, каза­
лось, способен осуществляться на любом те­
матическом направлении. Ведь именно Уру­
севский всего только за год до «Журавлей»
снял с Чухраем «Сорок первый» Достаточ­
но сравнить те плавные красоты с безум­
ным, нервным бегом камеры в «Журавлях»,
чтобы представить себе всю меру неожидан­
ности, сокрытой в Урусевском. Оператор­
ская ткань «Журавлей» давно уже описана
в учебниках: живая камера, катастрофиче­
ские ракурсы, динамическая и бегущая ком­
позиция, ритмическое построение не просто
кадра, но целостной сцены, то есть кадр,
продиктованный ритмом смены кадров,
течения кадров, непрерывного измене­
ния кадров. И этот же самый Урусевский
снимал Райзману и Пудовкину бархатнозолотые пейзажи в «Кавалере Золотой Звез­
ды» и в «Возвращении Василия Бортнико­
ва»! И это он же, Сергей Урусевский, на
заре туманной юности, в 1947 году, сняв на
размытом фоне «Сельскую учительницу»,
уничтожил пресловутый канон отчетливости
и проложил дорогу той самой операторской
школе, которая должна была в конце кон­
цов увенчаться роскошными пейзажами
«Сорок первого»... И после всего этого —
нервные, графичные, черно-белые, трагиче­
ски острые ракурсы «Журавлей».
Впрочем, и это удивительное явление мо­
жно было предчувствовать: когда-то, в да­
лекие двадцатые годы, когда молодой Кала­
тозов общался с Маяковским, молодой
график, студент ВХУТЕИНа Урусевский
учился у Родченко. И Калатозов и Урусев­
ский тяготели к аналитической стилистике
двадцатых годов, чуждой и намека на чув­
ствительность и сентименты,— это был иде­
альный кинематографический тандем. Оба,
наверное, думали, что «дело не в актерах»,
а в ритме монтажа и в построении кадра. И,
наверное, Урусевский мог бы снять «Соль
Сванетии», окажись он в свои двадцать лет
на месте Калатозова. Во всяком случае у
обоих были одни истоки и одни патриархи.
Весь напряженнейший драматизм раннего
советского кино, эта жажда мыслить непо­
средственным сопоставлением стихий или
категорий, и эта обнаженная контрастность,
и жесткость, и резкость возродились в ра­
боте двух кинематографических авторов

21$

Л. АННИНСКИЙ

то казался порочащим звание советского мо­
«Журавлей». В их руки и попала нежная
лодого человека. Саша Румянцев — почему
материя розовской пьесы.
он дерется, почему ездит на буфере? Борис
Этот противоречивый параллелограмм сил
Бороздин — опять дерется да еще носит под
отразился в актерском составе фильма. Ак­
шинелью шарф... что есть самое страшное
варельную доброту — розовское начало —
шалопайство для солдата»... Баталов чув­
воплотил в фильме молодой Алексей Бата­
ствовал, что внешняя обыкновенность, при­
лов, исполнитель роли Бориса. Баталову бы­
крывающая в его герое стальную волю, не­
ло в тот момент меньше тридцати лет, он
сет содержательную нагрузку. Интересно,
имел за плечами школу-студию ЛАХАТ и две
что в это же самое время аналогичный ха­
крупные роли в кино: молодого Алексея в
рактер создавался в фильме Сегеля и Ку­
«Большой семье» и Сашу Румянцева в «Де­
лиджанова «Дом, в котором я живу» — там
ле Румянцева». Характер Бориса из «Жу­
тоже тихо, никого не полоша, уходил на
равлей» точнейшим образом продолжил ли­
фронт обыкновенный москвич; с этой роли
нию его поисков: год спустя Баталов сыграл
начинался киноартист Михаил Ульянов. Ин­
Володю Устименко в «Дорогом моем чело­
тересно и другое: опять-таки в это же самое
веке»,— он последовательно искал новый
время в фильме А. Иванова «Солдаты» был
тип героя, тип определенно положительный и
воссоздан близкий характер, но Смоктунов­
вместе с тем мягкий, тонкий, интеллигент­
ский избрал для своего воюющего интелли­
ный. У Алексея Баталова по видимости
гента Фарбера принципиально иные краски.
было мало общего с его знаменитым дядей,
Сравните Бороздина из «Журавлей» и
известным киноактером двадцатых и три­
Фарбера из «Солдат» — и вы получите от­
дцатых годов Николаем Бадаловым — «фа­
даленную нравственную модель «Девяти
мильная улыбка» и обаяние, в остальном
все иное: там — напор, задор, веселая агрес­
дней одного года».
сивность, здесь — скромность, мягкость,
Здесь, в «Журавлях», Алексей Баталов
сдержанность. И все же Алексей Баталов
еще не имел перед собой интеллектуального
в главном продолжал играть то же, что иг­
оппонента, какого он пять лет спустя полу­
рал Николай Баталов,— оба любили людей
чил в лице Смоктуновского. Здесь он был
убежденных, и эта железная убежденность
безраздельным представителем оттаиваю­
была их темой, только у молодого Баталова
щей душевности — той самой душевности,
она как бы ушла внутрь, утеряла внешнюю
которую настойчиво созидал драматург
звонкость. Его герой — это натура последо­
Виктор Розов.
вательная, цельная и волевая, это положи­
Калатозов и Урусевский круто переложи­
тельный герой в точнейшем смысле слова,
ли рули: они испытали розовскую душев­
это человек железной определенности, но он
ность на исторический излом. Нормальная
всегда утеплен у Алексея Баталова необыч­
жизнь обаятельного баталовского героя бы­
ным обаянием, он окрашен живыми оберто­
ла не просто оборвана в фильме войной, она
нами, он осложнен интеллигентностью. Бата­
была пронизана каким-то пронзительным и
ловский вариант положительного героя ос­
странным светом внутри фильма. Да, полу­
тавался замечательным открытием нашего
чился фильм странный, причудливый, соеди­
кино вплоть до 1962 года, когда обаятель­
няющий мягкую душевность и слепящую
но-жесткий физик Гусев встретился в «Де­
резкость. И воплощением этой его странно­
вяти днях одного года» с мягким обаянием
сти явилась главная героиня, вставшая ря­
Куликова и произошла знаменитая актер­
дом с баталовским Борисом.
ская дуэль Баталов — Смоктуновский. Но
Рядом с обыкновенным парнем — необык­
это тема для особого разговора. Вернемся
новенная, неловкая, загадочная, вздорная и
к герою «Журавлей» Борису Бороздину,
бездонная женская натура. Каким чутьем
обыкновеннейшему московскому парню, ко­
уловил Калатозов в Татьяне Самойловой
торый, никого не предупреждая, тихо запи­
эту странную и столь символичную для его
сывается в добровольцы: та мягкая свобо­
да, которой наградил своего героя Баталов,
фильма индивидуальность? Самойловой в
была для своего времени не меньшим от­
тот момент было двадцать три года; подоб­
крытием, чем розовская драматургия неж­
но Баталову, она вышла из артистической
ного сердца. Баталов писал: «Каждый по­
семьи и училась в Щукинском училище, но
ложительный герой, которого я играл, на
не имела столь счастливых данных для
том или ином этапе создания фильма комулегкой сценической карьеры Если бы не

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
Мансурова, вообще неизвестно, какой она
стала бы артисткой: ее не брали за «специ­
фическую внешность», она вечно шла по
разряду «неопределенных» — слишком тя­
жела для комедии и слишком легка для
драмы; «асимметричное и странноватое» ли­
цо Самойловой не подходило ни под клас­
сический тип строгой красоты, ни под клас­
сический типаж милой субретки — нужна
была совершенно новая и неповторимая сю­
жетная ситуация, чтобы выплеснулась скры­
тая в этом характере духовная сила.
Калатозов угадал и это мгновенье, и эту
ситуацию. Настолько точно угадал, что ду­
шевной энергии, которая высвободилась при
этом взрыве, хватило еще на целую роль,—
и три года спустя Самойлова еще раз
пережила трагедию Вероники, но уже на
условном сюжете, в «Неотправленном пись­
ме», на этот раз, кажется, и исчерпав откры­
тый ею характер. После чего наступило для
Самойловой трудное десятилетие рядовых
актерских работ, недалеко стоящих от са­
мой первой ее роли — от «мексиканки»,
изображенной ею в «^Мексиканце», хотя те­
перь уже на любых новых ее работах ле­
жал отблеск «Журавлей», и режиссеры го­
товы были под любым предлогом ввести в
фильм ее лицо, ставшее на весь свет извест­
ным. Неуспех позднейших появлений Самой­
ловой на экране вплоть до «Анны Карени­
ной» (где она стяжала наконец чисто про­
фессиональные лавры) имел ту же основу,
что и успех Самойловой в «Журавлях». Ее
лицо неповторимо. Оно необычно, непра­
вильно, оно нетипажно и, соответственно,
не поддается тиражированию. Оно противо­
речиво. В нем есть что-то простодушно-на­
ивное, какая-то неискушенная естествен­
ность — беличий разрез глаз над скулами
(Белка — так зовут ее героиню в «Журав­
лях») и живость беззащитного существа. В
облике Самойловой эта естественная жи­
вость была лишь первым приближением к
характеру — там, внутри, живость эта зами­
рала в мучительном, меланхолическом оце­
пенении, там контуры терялись, там могла
быть
бездна, бездна отрешения или
бездна страсти, там начиналось то самое
глубоко личное, неповторимое, индивидуаль­
ное бытие, которое и приковывало ваш
взгляд к лицу Самойловой. Эта женщина
была бы невообразима в роли счастливи­
цы — ее странное лицо указывало на осо­
бый склад души, словно созданной для ис­
пытания на излом.

213

Калатозов почувствовал это.
Самойлова-то и соединила его фильм во­
едино, стала его центром и средоточием. Ес­
ли в Баталове выявилась розовская душев­
ная нежность, а Урусевский воплотил на эк.
ране неистовую страстность Калатозова, то
Самойлова дала как бы замок, сомкнула два
этих начала,— в ее причудливой натуре вы­
явилось и отпечаталось их парадоксальное
столкновение. Столкновение же это — столк­
новение мягкости и жесткости, душевной
раскованности и нечеловеческого напряже­
ния сил, элементарной человечности и ло­
мающей все логики войны — стало главной
темой фильма. Актерский рисунок оказался
в эпицентре огромной гражданской пробле­
мы — человек и война.
Проследим развитие этой проблемы в хо­
де фильма.
Войны нетв начале ленты. Она изгна­
на из экспозиции вопреки логике самой
пьесы Розова (которая начинается со слова
«светомаскировка»).
Властью режиссера
Калатозов убирает войну из экспозиции;
он готовит ее как неожиданность, как удар
и стихию, он пускает голубей на сверкающие
торцы Красной площади, это яркое, рас­
светное, пустынное московское утро подхо­
дит скорее для 1957, чем для 1941 года, це­
лая часть (десятая часть фильма!) посвяще­
на этой лирической экспозиции со смешны­
ми и трогательными пробегами по лестнице
и с ощущением полной невообразимости
войны в этом утреннем мире, чтобы война
обрушилась на него как наваждение и чтобы
герой, уснувший под утро и разбуженный
криком «война!», мог, не открывая глаз,
промычать: «Ну и пусть...»
Только теперь, собственно, в фильме начи­
нается драматургическое действие, где чест­
ный Борис уходит воевать, а трусливый
Марк остается и завладевает Белкой-Веро­
никой, и она, поняв свою ошибку, изгоняет
его. Это сценическое действие сохранено в
фильме, оно сжато (там, где оно недоста­
точно сжато,— в сценах эвакуации, напри­
мер,— там сохраняется и театральщина), но
в целом эта интрига задвинута на перифе­
рию фильма; она лишь слабо подкрепляет
то пластическое звучание темы, которое
развернуто в экспозиции, само же развитие
темы фильма опирается вовсе не на сю­
жетную интригу, а на пять чисто кинемато­
графических эпизодов, ради которых Кала­
тозов властно «взрезал» пьесу и в которых
решается все.

214

Л. АННИНСКИЙ

антураж, сам режиссерский аспект этого
Первый такой эпизод — проводы Бориса.
киноэпизода: театрализованный грохот бом­
Фигурка Вероники, потерянная в грохоте и
бежки, гаснущий свет, разлетевшиеся от
дыме проходящей по улице танковой колон­
ветра занавески — во всем этом есть что-то
ны. Кружащаяся, гудящая толпа, сквозь
искусственно-романтическое,
что-то под­
которую Белка не может пробиться к Бори­
строенное, и Марк, играющий на рояле,
су. Кружащаяся в этой толпе, сорвавшаяся
какой-то оперный соблазнитель, совершенно
с места кинокамера. Плачущие лица, скорб­
невыносимый после обаятельного Баталова.
ные лица, целая череда лиц — толпа, рас­
И наконец, само «соблазнение» — град по­
павшаяся на лица, и лица, вкованные в тол­
щечин и знаменитые восемнадцать «нет!»,
пу! — и опять отчаявшееся кружение каме­
брошенные в лицо Марку, и потом его туф­
ры вслед за растерянной Вероникой. И на­
ли, давящие осколки стекол на паркете,— во
конец — лицо Бориса, стоящего в строю. Он
всем этом есть, конечно, раздражающая
ждет ее, он обижен, растерян, но уже зажал
бутафорская символика, которую вынести
себя в тиски воли, ибо он в строю и все уже
не просто.
кончено для него... Все кончено, хотя все
еще отчаянно бежит к нему через толпу его
Так что же произошло? Несчастье, стече­
невеста и все еще кружится следом за ней
ние обстоятельств, почти насилие? Или из­
операторская камера, словно потрясенная
мена, тронувшая самую душу Вероники?
открытием: вот они еще живы, и тянутся
Измена? Но это не вяжется ни с чем; зна­
друг к другу, и могут даже издали увидеть
чительная натура, которую играет Самой­
друг друга — а ведь уже все кончено.
лова, по логике характеров не должна бы­
Острое отчаяние этой сцены сцеплено с
ла бы прельститься таким откровенным ни­
драматургической линией лишь
внешне,
чтожеством, как Марк. Нет, это несчастье,
внутренне оно адресовано к беззащитной и
шок, случай... но тогда он не должен был
безмятежной экспозиции: так приходит в
бы иметь последствий, между тем она в ыдействие система киносредств, прямо откры­
ходит замуж за этого оперного соблаз­
вающая драму душ: кружились двое влюб­
нителя! Вы чувствуете: с точки зрения нор­
ленных по пустынной лестнице — и вот за­
мальной, человеческой логики этот эпизод
кружила их толпа, разлучила война, а дуабсурден... «Падение» Вероники идет здесь
ши-то все по-прежнему раскрыты навстречу
не от нее, а от авторской воли; по меткому
друг другу, души-то еще ничего не почув­
выражению М. Папавы, Вероника приго­
ствовали.
ворена автором к падению, но — как точ­
Жизнь Вероники разламывается позже —
но почувствовал тот же М. Папава— без
с ударом бомбы, убившей ее родителей. Их
этой странной, раздражающей сцены не бы­
характеристика в драматургическом и ак­
ло бы фильма.
терском отношении почти условна: мы даже
Это последнее — суть дела, центр этиче­
не запомнили двух этих стариков. Нам
ской ситуации. Да, приговорена к страда­
важно здесь другое — внутреннее круше­
нию, в коем не вольна. Бессмысленный сю­
ние осиротевшей души: пробег Вероники по
жетный ход — если судить по логике нор­
•искореженной лестнице — провал и обломки
мального, естественного существования. Но
на месте ее квартиры, и пустота, пустота —
в том-то и дело, что контекст фильма ис­
бессмысленное тиканье часов в пустоте, и
ключал мысль о естественности и обыкно­
жуткий провал в душе: оказывается, жизнь
венности.
ничего не стоит: одно мгновенье — и ты уже
сирота и одинока, а все еще живешь и дви­
Поэтом обыкновенности уже был в ту по­
жешься...
ру М. Хуциев. «Журавли» явились, конечно,
полной антитезой его стилю и его этике.
В сущности, в этот момент уже предска­
зана вся странная, причудливая, оскорби­
Много позже М. Хуциев, уже автор «Меся­
тельная сцена «измены» Вероники. Именно
ца мая», признался в одной из бесед, что он
эта сцена вызвала в свое время дебаты
так и не смог принять калатозовского филь­
критиков, и положа руку на сердце — у кри­
ма, что чуть ли не единственной сценой, его
тиков были основания: никакой логикой эту
тронувшей, была... сцена вечеринки в эва­
сцену не объяснишь. В самом деле, оскорби­
куации (то есть, с моей точки зрения, сла­
телен не только факт измены Вероники
бейшая, театральнейшая в фильме). Скуд­
Борису с его братом Марком — оскорбитель­
ная простота быта, правда повседневности,
ным, кощунственным может показаться сам
жалкий «разгул» с патефоном — вся эта ил­

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
люстративная эмпирика таила для Хуциева
какие-то потенции; даже и позднее, через
много лет после «Весны на Заречной улице»,
Хуциев все-таки исходит из органичного
бытового ритма — всякая сломанность, пла­
стическая резкость и зияющая незавершен­
ность продолжает отталкивать его.
Калатозов же на этом «сломе логики»
построил все. Несколько лет спустя в бесе­
де с корреспондентом «Литературной газе­
ты» автор «Журавлей» заговорил о «взгляде
сверху», об «обобщениях», о «перспекти­
ве»... Иными словами (переведем все это на
язык нашей темы), он заговорил о таком
взгляде на человека, когда моральные тер­
зания предстают оправданными и возна­
гражденными, а нравственное бытие — ло­
гичным, нормальным и естественным. Кор­
респондент сопоставил эти новые идеи
М. Калатозова с причудливой фактурой
«Журавлей», где моральное страдание как
раз не было вознаграждено и даже не было
скомпенсировано в выразительном строе
фильма, и, соблюдая, конечно, все правила
такта, осторожно спросил ю, что должен был
спросить на его месте всякий корреспондент:
«Вы в свое время создали фильм «Летят
журавли». И кому-то, наверное, это может
показаться противоречащим вашим сего­
дняшним мыслям». «Почему же?» — спросил
Калатозов. «Видите ли,— стал подыскивать
слова корреспондент.— Это не мои мысли,
но это мысли, которые могут возникнуть...
Вероника — это ведь тот самый мечущийся
по жизни, неустроенный человек.. » — «Ви­
дите ли,— заметил тогда в свою очередь
Калатозов,— в свое время о Веронике го­
ворили даже «порочная героиня». Так что
мысли, «которые могут возникнуть», меня не
удивляют. Но, видите ли... не мы изломали
героиню — ее изломала война».

Последняя фраза М. Калатозова и выяв­
ляет коренной пункт этической концепции
фильма. Человек изломан исторической бу­
рей. И он никуда не может уйти от своей
судьбы, ибо вне этого эпического конфликта
он все равно не мыслит своего существова­
ния. Он не может осуществиться как лич­
ность ни в какой иной сфере, кроме как в
сфере исторической логики и борьбы. Но он
должен осуществиться как личность. Та­
кова моральная ситуация фильма. И таков
его художественный стиль: здесь все при­
чудливо, неровно, скорбно, не «нормально».
Не потому ли так вписалась в фильм невы­
носимая, абсурдная сцена «соблазнения»,

215

что здесь доведена до последней явствен­
ности вся сиротливая потерянность герои­
ни, вся та неожиданная боль, которую об­
рушила война на ее едва раскрывшуюся ду­
шу? Это никакое не «падение» женщины в
пошлом смысле слова — это трагедия вой­
ны, павшая на самую незащищенную, са­
мую наивную душу. Калатозов знает, что
дает ему в этой ситуации право на жалость:
слишком жестоко испытание, слишком
страшна проба на излом. Построив сцену
душевной гибели Вероники на бутафорскилживых, на обманно-романтических элемен­
тах, Калатозов мгновенно же и снял весь
этот антураж монтажным стыком, перебро­
сив действие с туфель Марка, давящих стек­
ло на паркете, к солдатским сапогам Бори­
са, утопающим во фронтовой грязи.
За странной сценой «падения» героини
следует сильнейшая сцена ленты — смерть
героя. Эти восемьдесят метров пленки неда­
ром вошли в золотой фонд мирового кино,
и воистину ни до, ни после ни Калатозову,
ни Урусевскому не удавалось создать ни­
чего подобного. Гибель человека,— боже, в
какую страшную, в какую длительную ду­
шевную агонию вытягивается это мгнове­
нье... Выстрел донесся, и уже дрогнуло ли­
цо Бориса, он еще не знает, что убит, он
смотрит вверх, и плывут в еще живых гла­
зах живые березы, и в смертном видении, в
призрачном кружении этом возникает все та
же самая родная лестница и Вероника в
подвенечном платье. Они спускаются по
этой лестнице под звон бокалов, а сквозь
эту грезу все стоит перед нами помертвев­
шее лицо солдата, и мы знаем, что все обор­
вано, что ничего не будет — ни Вероники,
ни свадьбы, ни лестницы, а он все длит это
мгновенье, словно боится пошевельнуться,
словно можно еще исправить что-то... слов­
но смерть можно «исправить». Каждое мгно­
венье этих нескольких минут экранного вре­
мени, в какие растянули Калатозов и Урусевский миг смерти, мы ощущаем беспово­
ротность смерти. Все причудливое движение
картины собрано здесь как в фокусе: и эти
трогательные несбыточные свадебные наря­
ды (как удивительно преломилась в них чи­
сто розовская 1 мечта о тихом, красивом, ду­
шевном счастье), и неумолимость пресекаю­
щей все войны. «Помогите!» — кричат, да
1 Виктор Розов потом пришел и сам к
образу белой фаты как символу чистой люб­
ви и душевности,— вспомните «В день
свадьбы».

216
как поможешь, если война, если стреляют,
если убил и... «Помогите!» — «Боря, что с
тобой, Боря? Ты ранен, ты ранен, Боря?» —
и он, уже далекий от этой живой суеты, по­
следним усилием воли, последним движени­
ем губ прощается: «Я не ранен, я...»
Эта страшная, разрывающая душу сцена
находится точно посередине фильма; она
есть философский, нравственный и художе­
ственный центр его. Всем своим существом
чувствую, как эта сцена держит всю кар­
тину, без нее все рухнет и прежде всего
обесценится образ, созданный Самойловой.
Какая тут связь и каким образом агония
солдата (где актерское мастерство Батало­
ва явно оттеснено властной режиссерской
темой: мгновения разорваны, раздвинуты в
вечность, и, строго говоря, тут нечего иг­
рать, тут нельзя играть) —так вот: в какой
магнетической связи находится эта агония
солдата с несчастьем женщины, его не до­
ждавшейся? Есть, конечно, одно объяснение,
кощунственное в своей элементарности:
смерть его — уж не возмездие ли за «изме­
ну»? Но этот морально-прикладной вари­
ант потому и выложен на сюжетную поверх­
ность, чтобы не казался истинным,— доста­
точно мысленно приложить такое объясне­
ние к такому фильму, чтобы сразу же и
отбросить его. Нет, здесь другая связь. Ги­
бель Бориса — не возмездие за «измену»,
это нечто совсем противоположное: союз в
несчастье. Гибель Бориса есть апофеоз не­
исчерпаемости человеческой жизни, челове­
ческой личности, которая даже и в момент
гибели не примиряется с концом, и словно
не вся умирает, и всей силою духовной тя­
ги зовет близкую душу, и хочет передать ей
себя, и отрицает смерть. Эта гибель есть
не «возмездие», а искупление для ге­
роини. С этой секунды е е душа начинает
жить по новому закону, теперь-то и откры­
вается в ней та самая неисчерпаемость лич­
ности, которая держит человека выпрямлен­
ным в любой, даже смертельной ситуации.
И знаменательно, что эта сцена, разрешаю­
щая этическую тему фильма, находится
композиционно в самом его центре. Ступень
за ступенью поднимал нас Калатозов к это­
му апофеозу скорби; ступень за ступенью
он будет теперь бережно сводить нас вниз,
к разрешению боли. Композиция второй по­
ловины фильма зеркально отразит первую
половину: бурная сцена «падения» Верони­
ки будет искуплена бурной сценой ее бун­
та — когда она ворвется к Марку на вече­

Л. АННИНСКИЙ

ринку и разорвет опостылевшее сожитель­
ство. И трагическое отчаяние проводов Бо­
риса тоже будет искуплено, и так же будет
бежать Вероника, и опять сорвется с места
камера, и замелькают блики и пятна — сце­
на попытки самоубийства героини зеркально
отразит сцену проводов: тогда она потеря­
ла Бориса — теперь она спасет из-под колес
мальчишку Борьку. И наконец, будет финал
с цветами и рыдания героини вплетутся в
бравурный марш победы — ив этом умиро­
творении будет преображена и возвращена
нам та давняя, не ведавшая зла наивность,
когда скакали влюбленные на одной ножке
по пустынной, залитой солнцем мирной сто­
лице.
Этот фильм оставляет ощущение острой
печали, он не утоляет возбужденной в нас
жажды нравственного воздаяния: здесь ис­
купление не завершено, здесь за любовь
не воздано или воздано чисто символически,
здесь крестная мука героини, возвращаю­
щей себе человеческое достоинство, не воз­
награждена ничем, здесь добро и верность
упираются в неумолимость трагедии. Не по­
тому ли художественное мышление в этой
ленте казалось столь причудливым и выпа­
дало из логики, и потому, говоря «да» филь­
му, зрители тут же говорили «нет»? Ни
причудливая эта логика выявила в людях
реальную боль, и, говоря «нет», они плакали
точно так же, как плакали, говоря «да». По­
тому что «логика» была сломана во имя
ценности безмерно большей — во имя живой
человеческой личности, не вмещающейся ни
в какие рамки: ни в отвлеченно-возвышен­
ные, ни в уютно-обытовленные. Сломав рам­
ки, фильм «Летят журавли» нащупал совер­
шенно новую точку художественного отсче­
та — точку зрения данной, единственной
судьбы, неповторимой и «непоправимой».
В сущности, кто-нибудь должен был сде­
лать в ту пору такой фильм — он был неиз­
бежен; в то время когда Калатозов и Уру­
севский снимали «Журавлей», Александр
Иванов ставил с Виктором Некрасовым
«Солдат» на «Ленфильме», а Яков Сегель и
Лев Кулиджанов на студии имени Горь­
кого снимали «Дом, в котором я живу». Ни
одна из этих картин не стала событием ми­
рового экрана, но обе шли в том же направ­
лении, что «Журавли».

Но и это выяснилось не сразу. И если
вначале потянулась нить в дальнейшую фак­
туру войны на экране, в черные окопы «Сол­
дат», в мужскую горечь «Судьбы человека»,

СБЫВШЕЕСЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ
в молчаливые березы «Иванова детства» —
ко всем тем фильмам шестидесятых годов,
где была воссоздана психологическая прав­
да войны (после чего уже только стала по­
степенно отходить военная тема к художе­
ственно-хроникальному,
детективному
и
приключенческому жанрам), другая, и более
важная, линия идет в чисто моральную
проблематику шестидесятых годов: через
«Балладу о солдате» Г. Чухрая—к «Девя­
ти дням одного года» М. Ромма, от драмы
выбора—к спорам о выборе нравственного
пути: здесь звуки оттаивают, слов становит­
ся все больше, и низвергаются водопады
споров — у роммовских физиков, у хуциевских лириков, у всех этих новых интеллек­
туалов эпохи спутников. «Журавли» — свое­
образный перекресток, вернее — исход. И
это точка, где моральная проблематика,
под знаком обновления которой в нашем
кино пройдет целое десятилетие, еще не от­
делилась от живого и страшного опыта вой­
ны, еще не стала чистым знанием. И это
точка, где военная тема впервые после вой­
ны предстала в нашем киноискусстве как
сфера сугубого и преимущественного раз­
думья о путях личности.

*

*

*

Чем определяется ценность разобранных
выше фильмов для теперешнего кино? Ка­
ков смысл нынешнего интереса к этим лен­
там пятидесятых годов? Какою частью сво­
его художественного потенциала они входят
в сегодняшний опыт советского киноискус­
ства? Да, наше сегодняшнее кино стало бо­
гаче, многообразнее, шире; за полтора деся­
тилетия, прошедшие с описанной нами поры,
оно освоило новые жизненные пласты, по­
ставило новые общественные и гражданские
проблемы, накопило новые выразительные
средства.

Оно стало богаче уже в том смысле, что
раздвинуло фронт своих интересов далеко
в глубь истории, в глубь истоков культуры.
Оно вновь обратилось теперь к событиям
второй мировой войны, к событиям револю­
ционных лет, к такому поворотному момен­
ту русской истории, как 1812 год. Сегодняш­
ними глазами оно перечитало лучшие книги
русской классики, приблизив нас к раздумь­
ям писателей, составивших славу нашей ли­
тературы. Оно, теперешнее киноискусство,
обратилось к глубинным истокам и неуми­
рающим сокровищам русской культуры.

217

Современное советское кино испытало
напор новых тем, новых, теперь рождаю­
щихся в жизни характеров; вглядываясь в
новые народные типы, оно дало замечатель­
ные портреты людей деревни; оно увлек­
лось учеными и красотой их труда; оно ис­
пытало, наконец, острый интерес к молодо­
му человеку наших дней, своеобразно вклю­
чившись в дискуссию о путях молодежи.

Напор новых тем, проблем, настроений по­
влиял и на образный строй киноискусства,
сообщил ему новую динамику, активизиро­
вал поиски; монтажное мышление обнови­
лось; переменился стиль игры, так что
фильмы десятилетней давности с их про­
стыми красками и скрупулезно продуманны­
ми интерьерами на тесном экране — уже мо­
гут показаться скромными после тепереш­
них картин.
Все так. И тем не менее нравственный
опыт тех лент, о которых мы вели речь вы­
ше, ощутим в живом опыте нынешнего со­
ветского кино. Он ощутим не столько даже
в профессионально-стилевой сфере, не столь­
ко как тематический багаж (здесь, повторяю,
мы ушли вперед), а в сфере этической,
и именно как нравственный опыт, где, как
известно, однажды бывшее уже нельзя
сделать небывшим и ценность осознания
личности остается в известном смысле на­
всегда. Лучшие сегодняшние фильмы: исто­
рико-революционные и военно-патриотиче­
ские, окрашенные героикой или социальным
аналитизмом, граждански- публицистические
или воспитательно-лирические, поднимаю­
щие широкие проблемы современной народ­
ной жизни или посвященные конкретным и
более частным проблемам,— лучшие филь­
мы нашего кино так или иначе во всех жан­
ровых вариантах содержат личностный
аспект и моральную проблему человека —
не как тематический пункт, а как естествен­
ный органичный опыт.
Это можно почувствовать и в многофигур­
ной фреске «Освобождения», где историче­
ская битва осмыслена и через судьбы лю­
дей, влиявших на ее исход. И в таком «ло­
кальном» фильме о войне, как «Крылья»,
где судьба человека дана крупным планом...
И в самой «Судьбе человека», где героика
судьбы неотделима от трагизма судьбы.

Любопытным примером нового осмысле­
ния революционной темы может служить
фильм «Сердце матери», где образ вождя
решен через «человеческую», «материнскую»

218

характеристику; вне личностной интроспек­
ции была бы немыслима образная струк­
тура и такой картины, как «Ленин в Поль­
ше».
Или возьмем «современную тему». Возь­
мем «Мертвый сезон», где традиционно-за­
хватывающее действие, какое раньше дало
нам «Подвиг разведчика», решено через
сугубую психологическую динамику. Такую
ленту, как «Никто не хотел умирать», где
личностно-психологический аспект социаль­
ной борьбы воздействует мощнее, чем ас­
пект событийно-батальный... Или «Предсе­
датель» — фильм, давший нам один из силь­

Л. АННИНСКИЙ

нейших народных характеров послевоенного
кино... Или лирический вариант народного
характера в фильме «Живет такой парень».
В разных концах нынешнего советского
киноискусства, во всех содержательных его
пластах, во всех жанровых планах ощу­
щается опыт нравственного анализа «дан­
ной человеческой судьбы», опыт исследова­
ния личности «на рандеву с историей»,
опыт, копившийся нашим искусством во все
периоды его развития, включая и тот мо­
мент, когда впервые после войны вгляделось
оно пристально в лицо овдовевшей сол­
датки.

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

Ю. КУЗЬМЕНКО

★

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
СТАТЬЯ ПЕРВАЯ

1
ряду больших и малых памятных дат
есть одна, неразрывно связанная с
историей становления социалистической ху­
дожественной культуры. Семь десятилетий
назад, в начале 1901 года, Максим Горький
создал пьесу «Мещане», впервые вывел на
сцену нового героя. И как свидетельствует
о том хотя бы недавний успех «Мещан» в
постановке Г. Товстоногова, время оказа­
лось невластным над основным в содержа­
нии пьесы. Нравственные, психологические,
социальные проблемы, которые несет в се­
бе этот первый вестник новой художествен­
ной эпохи, отнюдь не потеряли своей жиз­
ненной важности и для нас, переступивших
порог последней трети XX века.
Перечитывая пьесу, поражаешься, как
много здесь говорят о жизни. Любой пер­
сонаж выходит на сцену со своим понима­
нием — или непониманием — того, что та­
кое жизнь, позиция каждого в конечном
счете определяется отношением к жизни,
к ее сложившимся устоям.
«Мужчина должен знать, что ему нужно
делать в жизни»,— говорит в самом начале
Поля. И ссылается на Нила: «Он знает».
Старик Бессеменов тоже знает. Он далек
от мучительных терзаний Булычова: «Я вот
жил-жил, да спрашиваю: ты зачем живешь?»
О прожитой им жизни Бессеменов вспоми­
нает без каких-либо сожалений, с чувством
добросовестно выполненного долга: «Чем
гордитесь? Что сделали? А мы — жили! Ра­
ботали... строили дома... для вас...» И еще:
«51 — пятьдесят восемь лет растягивал жи­
лы мои в трудах ради детей».
Это добавление — «для вас» — чрезвы­
чайно существенно. Смысл жизни старши­

ны малярного цеха Василия Васильевича
Бессеменова неотделим от наличия семей­
ного семени, от сохранения и воспро­
изводства в детях того жизненного уклада,
в создание которого он внес свою лепту.
«Выходи замуж, живи законным поряд­
ком»,— втолковывает Бессеменов нехитрую
житейскую мудрость Татьяне. Так заведе­
но, больше для дочери ничего не требуется.
«Вон Филиппа Назарова сын,—говорит Бес­
семенов Петру,— кончил учиться, женился,
взял с приданым, две тыщи в год получает...
в члены управы попадет». Что может быть
лучше этого образца житейского благопо­
лучия? Во всяком случае отклонения от
этих программ не должны колебать репу­
тации дома, выходить за пределы допусти­
мого. Пусть Петр живет с постоялкой — но
на время и, главное, тихо. Пусть у Татьяны
пока не ладится с замужеством — не было
бы только колючей людской молвы. Отступ­
ничество детей от предназначенной им
судьбы воспринимается Бессеменовым как
потрясение основ, нарушение естественного
хода жизни.
Как же относится к жизни Нил?
С одной стороны, уже в первой сцене
становится известным, что накануне вече­
ром Нил опять выступал с «проповедью
бодрости, любви к жизни». Эту проповедь
Нил не раз повторит и в дальнейшем. Но
говорит он и другое: «Как ненавижу... всю
жизнь эту... гнилую жизнь!»
Для Нила мир не представляет чего-то
совершенно однородного, неделимого, цело­
го: он приобрел прямо противоположные
качества, стал развертываться в разных из­
мерениях. Есть мир естественных человече­
ских отношений, простых чувств, тяжелого,
но чем-то радостного труда — эту жизнь

220

Нил готов утверждать и прославлять. Есть
мар фальшивых условностей, копеечного
расчета, бесконечных стонов и ссор — это
липучее мещанское болото Нил действитель­
но ненавидит всеми силами души.
В этой новой, другой системе ценно­
стей, которая неумолимо надвигается на
Бессеменова, представления о нормальном и
ненормальном, естественном и неестествен­
ном коренным образом меняются. В пьесе
возникает образ «здоровья» — синоним ду­
ховного и физического освобождения чело­
века из плена бессеменовского образа жи­
зни. «Здесь — нездорово»,— отзывается Те­
терев о доме «образцового мещанина». И
говорит Нилу: «Ты здоров и достоин идти,
куда хочешь». «Здоровый, веселый, про­
стой»,— характеризует
своего
будущего
зятя Перчихин. Напротив, жалобы Петра и
Татьяны на жизнь, их неспособность «пере­
вернуться», найти для себя точки опоры —
прямое следствие царящей здесь атмосферы
нездоровья, признаки тяжкого духовного
недуга.
В наше время заметнее, чем прежде, что
Нил в изображении Горького — не только
антипод бессеменовского жизненного уст­
ройства, точнее — отнюдь не абстрактная
его противоположность. В известной мере
он несет на себе отпечаток тех обстоятельств
и условий, которые он преодэлевает, из
которых он вышел. Нил совершенно не же­
лает понять состояния Татьяны, отделыва­
ется в разговорах с ней поверхностными но­
тациями. Он так и не заметил, что своим
объяснением с Полей невзначай «толкнул»
Тетерева, лишил его последней надежды.
Подчас беспричинна, вызывающе подчеркну­
та неделикатность Нила в отношениях с
Бессеменовым. В своем отталкивании от
старого мира Нил как бы не различает от­
тенков, равным образом винит в
«порче жизни» как хозяина, так и жертву
существующих условий. По мнению Тать­
яны, Нил и подобные ему жизнерадостные,
целеустремленные люди «ведут себя, как
богачи, которым нет дела до того, что чув­
ствует нищий».
Слово «богачи», мелькнувшее в сравне­
нии Татьяны, оказывается, однако, не лишен­
ным и своего прямого значения. Обретенная
человеком цельность, полнота характера,
уверенность в своих созидательных возмож­
ностях — и впрямь бесценное богатство,
предвестье близких изменений жизни. Нил
не участвует еще в революционной борьбе,

Ю. КУЗЬМЕНКО

но из него бьет неуемная заразительная
энергия, он весь — готовность к действию.
Он свободен в самом несвободном, опутан­
ном всяческими цепями угнетения обществе,
потому что он не признает права этого об­
щества диктовать ему свои условия. «Ты —
не стращай меня! — говорит Нил Петру.—
Я ближе и лучше тебя знаю, что жизнь —
тяжела, что порою она омерзительно жест­
ка, что разнузданная, грубая сила жмет и
давит человека, я знаю это,— это мне не
нравится, возмущает меня! Я такого поряд­
ка — не хочу! Я знаю, что жизнь — дело
серьезное, но неустроенное... что оно потре­
бует для своего устройства все силы и спо­
собности мои. Я знаю и то, что я — не бо­
гатырь, а просто — честный, здоровый чело­
век, и я все-таки говорю: ничего! Наша
возьмет! И я на все средства души моей
удовлетворю мое желание вмешаться в са­
мую гущу жизни... месить ее и так и эдак...
тому — помешать, этому — помочь... вот в
чем радость жизни!»
Расхождение Бессеменова и Нила с са­
мого начала — конфликт социальный. При
первом же своем появлении Бессеменов во­
прошает не детей, а самое жизнь: что она
несет? «Наш порядок вам не нравится, это
мы видим, чувствуем... а какой свой поря­
док вы придумали? Вот он, вопрос?» Точно
так же Нил чувствует себя вправе говорить
«наша возьмет»: он черпает свою уверен­
ность в новой атмосфере жизни, он высту­
пает представителем сил, которым принад­
лежит будущее.
Между этими двумя полюсами бессеме­
новского дома, рядом с так или иначе
деятелями, сознающими свою прича­
стность к строительству жизни, находятся
люди, выключенные из ее потока. «Выклю­
чен» Петр — правда, по пророчеству Тетере­
ва, лишь на время. «Выключена» — и беспо­
воротно— раздавленная условиями жизни
Татьяна. Живет без особых забот на деньги
покойного мужа искусительница Петра Еле­
на («Сама я живу, как умею, делаю, что хо­
чу...»). Нашел свою свободу в стороне от
жизни, где дерут друг у друга изо рта ку­
сок хлеба, бессеменовский мудрый шут Пер­
чихин. «Ничего у меня нет, никому я не
мешаю... вроде как не на земле, а на возду­
хе живу».
Бытие вне системы, враждебной челове­
ку, приобрело характер сознательной пози­
ции у певчего Тетерева. «Живешь ты зря...
ни к чему»,— упрекает его Бессеменов.

221

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
«Мне благороднее пьянствовать и погибать,
чем жить и работать на тебя и подобных
тебе»,— парирует тот. Тетерев видит в себе
«вещественное доказательство того, что че­
ловеку негде, нечем, незачем жить...^>. «Вся
жизнь — твой дом, твое строение. И отто­
го— мне негде жить, мещанин!»
Перед человеком, находящимся в мире
горьковской пьесы, как перед витязем на
распутье, открываются, таким образом, три
дороги. Можно взять на себя ответствен­
ность за сохранение сложившегося «закон­
ного порядка», передавать дальше эстафету
бессеменовского благополучия. Можно ка­
ким-то образом выйти из игры, стать на по­
зицию демонстративного неучастия в функ­
ционировании буржуазно-мещанского обще­
ственного механизма. Наконец, можно всту­
пить на путь борьбы с этим механизмом.
Этот третий путь в произведении Горького
предстает как самый перспективный, един­
ственно достойный человека. Пьеса зовет
отбросить прочь отзвучавшую, уже никуда
не годную партитуру человеческих отноше­
ний, построить жизнь по-новому, сыграть в
решительный момент «что-то фортиссимо».

Такова расстановка сил, такова суть кон­
фликта, который развертывается в доме
провинциального
российского
мещанина
Василия Васильевича Бессеменова. И так
же, как этот частный конфликт носит одно­
временно всеобщий характер, выражает со­
бой глубокое переосмысление в революцион­
ную эпоху человеческих ценностей, значе­
ние самой пьесы Горького выходит за пре­
делы ее непосредственного содержания. В
«Мещанах» удивительно переплетены «кон­
цы» и «начала» художественного развития,
многочисленные нити протягиваются отсю­
да в прошлое — в мир русской классической
литературы, и в будущее—в литературу
социалистического реализма. Анализ «Ме­
щан» дает много интересного и важного для
постановки
проблем «Горький — Чехов»,
«Горький — Толстой»,
«Горький — Леонид
Андреев».
Я не ставлю перед собой задачи рассма­
тривать эти проблемы с академической
обстоятельностью. Известно, что им посвя­
щена уже обширная литература. Коснусь
только некоторых моментов, важных для
дальнейших размышлений.
В нашей науке бесповоротно преодолен
взгляд на русскую классическую литературу
свысока, с точки зрения того, что она «не

сумела», «не показала», «не увидела», «не
раскрыла». В целом ряде работ советских
исследователей убедительнейшим образом
показано, что в пределах конкретной исто­
рической действительности прошлого века с
ее реальными возможностями передовая
русская литература увидела столь многое,
раскрыла это увиденное так глубоко, что ее
воздействие на мировую культуру сказыва­
ется до настоящего времени. Русская клас­
сическая литература вплотную подошла к
открытиям Горького, сделала необходим ы м этот дальнейший шаг в художест­
венном развитии.
Эйнштейна однажды спросили, в чем, по
его мнению, заключается то новое, что он
внес в науку. Ответ великого ученого ока­
зался предельно кратким. «Новой,—заметил
он,— была мысль о том, что значение пре­
образования Лоренца выходит за рамки
уравнений Максвелла и касается сущности
пространства и времени»1. Легко себе пред­
ставить столь же лаконичный ответ Горько­
го на вопрос о его вкладе в художествен­
ную культуру. «Новым в моих произведе­
ниях,— мог бы сказать он,— является то,
что единство человека и мира, которое ут­
верждалось творчеством Толстого и Чехо­
ва, достигается в революционном переуст­
ройстве жизни...»
Известно, однако, что это «немногое» со­
ставило в мировом литературно-художест­
венном процессе целую эпоху.
Не так давно была опубликована пере­
писка Горького и Леонида Андреева, чрез­
вычайно существенная для понимания важ­
нейшего, переломного момента в истории
русской литературы. И мне показалось осо­
бенно проницательным одно суждение Ан­
дреева, высказанное в письме от 13 августа
1907 года. «...Понимаю тебя как очень нем­
ногие»,—писал Леонид Андреев Горькому
в дни особенно оголтелых нападок с раз­
ных сторон на пролетарского писателя. То,
что считается ныне «падением» Горького,
продолжал он, «один только я верно оце­
ниваю как новый подъе.м на новую огром­
ную, небывалую высоту». «Еще больше ска­
жу тебе: едва ли есть в России, а может
быть и в мире, человек, чей дух стоял бы так
высоко, как твой. И если теперешние писания
твои не удаются тебе и еще долго не будут
удаваться, то причина — в новизне и гени­
1 К. Зелиг Альберт Эйнштейн
М. 1964, стр. 60.

«Атомиздат».

222

альности твоего нового, теперешнего, миро­
ощущения, мирочувствования. Бывают ми­
нуты, когда литература становится малень­
кой — ибо что такое литература? Слова —
приемы — абзацы и главы — чернила и пе­
ро. Все это узенькое, тесное, сковывающее
и беспутно лживое. Все слова, как дешевая
колбаса, начинены всякой дрянью,— как
трудно, как невозможно построить из них
то безгранично новое, совсем новое, что
является сейчас душою твоею...»
Новое «мирочувствование», как известно,
дало о себе знать уже в конце XIX века.
С трудностями его художественного выра­
жения литература начала сталкиваться еще
до Горького или, точнее, одновременно с
Горьким. «Как бы желал вам передать все
то радостное, те признаки приближения
весны, которые чувствую в доходящих до
меня проявлениях жизни со всех сторон»,—
писал в начале девяностых годов Лев Тол­
стой. Хорошо известны близкие к этому
предчувствия А. П. Чехова, которым во
многом обязан знаменитый лирический под­
текст в его позднем творчестве. Достаточно
вспомнить порывы в будущее, которые скра­
шивают грусть, не дают исчезнуть надежде
у героев пьесы «Три сестры». «Пришло вре­
мя, надвигается на всех нас громада, го­
товится здоровая, сильная буря, которая
идет, уже близка и скоро сдует с нашего
общества лень, равнодушие, предубежде­
ние к труду, гнилую скуку». «У меня стра­
стная жажда жизни, борьбы, труда...» Это
говорит Тузенбах. Одна из сестер, Ирина,
вначале тоже видит смысл, цель, счастье
человеческой жизни в том, чтобы быть
«учителем, который учит детей, или маши­
нистом на железной дороге». Вершинин
мечтает
о
«невообразимо
прекрасной,
изумительной жизни», которая наступит
на земле «через двести, триста лет».
Надвигающаяся «здоровая, сильная буря»
из пьесы «Три сестры» созвучна написан­
ной в первые дни нового века «Песне о Бу­
ревестнике». «Гнилая скука», о которой го­
ворит Тузенбах,— та же самая отвергаемая
Нилом «гнилая жизнь». Нил — машинист
на железной дороге, испытывающий ра­
дость от здорового физического труда да­
же на скверном паровозе. Дело, разумеет­
ся, не в буквальном совпадении каких-то
деталей. Дело в органическом идейно-твор­
ческом взаимопроникновении «горьковско­
го» и «чеховского» в этих произведениях и
в то же время — в различиях между ними,

Ю. КУЗЬМЕНКО
которые объясняются не только неповтори­
мой творческой индивидуальностью авто­
ров, носят общественно-исторический ха­
рактер. Пьесы Чехова и Горького можно
рассматривать как два последовательных
этапа в решении той безмерно трудной за­
дачи, о которой говорил Л. Андреев: вы­
ражения с помощью определенных художе­
ственных средств и глав того нового, что
рождалось на рубеже двух веков в обще­
ственном сознании, входило в мироощуще­
ние, мирочувствование, в самую душу
художника.
Настроение, рождавшее силу и бодрость,
на первых порах было словно растворено в
атмосфере, существовало без какой-либо
видимой опоры. Отсюда — особая адекват­
ность этому настроению условных, романти­
ческих форм, отмеченная в свое время
В. Воровским. Отсюда — появление мажор­
ных лирических отступлений и монологов в
произведениях реалистического строя вна­
чале даже как-то «некстати», вне соответ­
ствующего характера героя. Собственно го­
воря, что такое Тузенбах, который, по его
признанию, не трудился в своей жизни ни
одного дня? Или Вершинин, вышедший в
отставку службист-полковник? Или Сатин
в «На дне», произносящий на последней
грани падения великолепные речи о чело­
веке? Герой и идеал, характер и новое ми­
роощущение на этом этапе еще не совсем
«клеятся» друг с другом, не сопряжены ху­
дожественно в нерасторжимое целое.
Горькому предстояло сделать этот даль­
нейший шаг, имевший первостепенное зна­
чение для рождавшегося социалистического
искусства. Примечательны его письма, от­
носящиеся ко времени работы над «Меща­
нами». «Мне хочется солнышка пустить на
сцену, веселого солнышка, русского эдако­
го,— не очень яркого, но любящего все, все
обнимающего. Эх, кабы удалось!» — писал
он из Нижнего Новгорода в конце декабря
1900 года К. Станиславскому. А вот чрезвы­
чайно интересное сообщение из того же
Нижнего Новгорода К- Пятницкому: «Но­
вый век я встретил превосходно, в большой
компании живых духом, здоровых телом,
бодро настроенных людей. Они — верная
порука за то, что новый век — воистину бу­
дет веком духовного обновления. Вера —
вот могучая сила, а они — веруют и в не­
зыблемость идеала, и в свои силы твердо
идти к нему. Все они погибнут в дороге, ед­
ва ли кому из них улыбнется счастье, мно-

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
гие испытают великие мучения,— множест­
во погибнет людей, но еще больше родит их
земля, и — в конце концов — одолеет красо­
та, справедливость, победят лучшие стрем­
ления человека» (январь 1901 года).
Новый социальный характер и давно про­
чувствованное настроение наконец слились
в сознании художника. В «Мещанах» на
сцену вышел герой, которому по плечу исто­
рический оптимизм, для которого, го горь­
ковскому определению, органична и есте­
ственна «спокойная уверенность» «в своей
силе и в своем праве перестраивать жизнь
и все ее порядки по его, Нилову, разуме­
нию». На этом пути осталось немногое, хотя
и не менее трудное: воссоздать открытый
писателем новый типический характер в ти­
пических обстоятельствах.
В самом деле, в «Мещанах» Нил пред­
стает перед нами еще вне сферы своего тру­
да, своей преобразующей общественной
деятельности. Художественная материали­
зация, «сгущение» революционного отноше­
ния к жизни в литературный характер еще
не сопровождается отображением всех фор­
мирующих Нила условий. Новый герой
«вторгся» в драму, не принеся еще с собой
всей конкретности питающего его состояния
мира, не преобразовав своим появлением
других сторон единого художественного ор­
ганизма. Драма не завершена, не преврати­
лась еще в самостоятельный микрокосм, не­
сущий все необходимое в себе самом. Пьеса
разомкнута в действительность, в большей
степени, чем обычно, рассчитана на компен­
сацию извне, на активное сотворчество зри­
телей. Монологи Нила, так же как и мечты
героев Чехова, резонировали с особой,
наэлектризованной таким же настроением
аудиторией, они не нуждались тогда в де­
тальном сценическом обосновании или ло­
гическом разъяснении. И не этим ли объяс­
няется трудность «буквального» воссозда­
ния образа Нила в другие времена, в един­
стве с другой зрительской средой?
Иная линия противоречивого художест­
венного притяжения и отталкивания—Горь­
кий и Толстой.
2 октября 1910 года, меньше чем за месяц
до своего ухода из Ясной Поляны, Лев
Толстой записал в дневнике: «Ночью очень
хорошо, ясно думал о том, как могло бы
быть хорошо художественное изображение
всей пошлости жизни богатых и чиновничьих
классов и крестьянских рабочих, и среди
тех и других хоть по одному духовно жи­

223

вому человеку». И тут же еще раз: «Вчера
чтение рассказа Мопассана навело меня
на желание изобразить пошлость жизни,
как я ее знаю, а ночью пришла в голову
мысль поместить среди этой пошлости жи­
вого духовно человека. О, как хорошо!»
Прислушаемся теперь к творческим пла­
нам А. М. Горького. «Завтра я начну дру­
гую пьесу,— сообщал он К. Пятницкому.—
Она будет поэтична, в ней будет страсть,
в ней будет герой с идеалом...» И не­
сколько дней спустя: «Вы знаете: я напишу
цикл драм... Одну — быт интеллигенции. Ку­
ча людей без идеалов, и вдруг! — среди них
один — с идеалом! Злоба, треск, вой, гро­
хот».
В чем состоит существо того созвучия, ко­
торое обнаруживается в процитированных
только что высказываниях двух великих ху­
дожников? Где находятся точки соприкос­
новения «духовно живого человека» и «ге­
роя с идеалом», о которых пишут Толстой
и Горький, в чем состоят их различия?
Прежде всего заметим, что замысел, «при­
шедший в голову» Толстому бессонной ок­
тябрьской ночью 1910 года под воздейст­
вием рассказа Мопассана, писатель факти­
чески осуществлял на протяжении всей
своей творческой жизни. Андрей Болкон­
ский, Пьер, Анна Каренина, Левин, Нехлю­
дов, Протасов и другие излюбленные тол­
стовские герои — все это «духовно живые
люди», в той или иной степени помещенные
автором среди пошлости жизни. В свою
очередь горьковского «героя с идеалом» мы
находим уже в той его пьесе, которая была
готова к моменту возникновения сообщен­
ных Пятницкому планов,— в «Мещанах». В
«Дачниках», где Горький позднее и с неко­
торыми изменениями реализовал замысел
пьесы о «быте интеллигенции», возмутите­
лем спокойствия других героев, «кучи людей
без идеалов», выступает «идейный человек»
Мария Львовна. Подлинные «герои с идеа­
лом» — Павел Власов и его соратники в
романе «Мать», Кутузов в романе-эпопее
«Жизнь Клима Самгина».
Может быть, все дело в направлении ак­
тивности «духовно живого человека» и «ге­
роя с идеалом»? Первой приходит мысль
о том, что герой Толстого занят поисками
смысла жизни, хочет «дойти до корня» в
понимании ее противоречий, а герой Горько­
го эту жизнь практически перестраивает.
Однако это не совсем так. Деятелен на Бо­
родинском поле Пьер, в непрерывных тру­

224

дах и заботах находится Левин. В то же
время герои Горького нередко вызывают
«злобу, треск, вой, грохот» окружающей их
«кучи людей без идеалов», собственно го­
воря, только своими речами. Очевидно,
здесь не помогут лобовые противопоставле­
ния: надо проникнуть глубже, понять свое­
образие и самой активности, и духовного
богатства того и другого героя.
Новаторство Толстого в области художе­
ственной типизации, как это убедительно
показывает, например, С. Бочаров,— созда­
ние «движущихся типов», определенных, посвоему цельных и в то же время непрерыв­
но меняющихся характеров. Нет такой фор­
мы, в которую мог бы отлиться и оконча­
тельно «затвердеть» этот характер. Его «ду­
ша» — живое, восприимчивое, органическое
образование, для которого застыть — зна­
чит прекратить свое существование. И это
отнюдь не изолированное, замкнутое в себе
кипение настроений, мыслей и чувств. Тол­
стовский «духовно живой человек» не мыс­
лит своего существования вне общей, на­
родной жизни, его внутреннее развитие объ­
ясняется неустанным усвоением, пережива­
нием того, что дает ему окружающий мир.
«Духовно живого человека» не могут об­
мануть никакие заменители истинных чувств,
подлинной общественной деятельности. Он
максималист в своем отношении и к се­
бе, и к окружающей жизни в лучшем, вы­
соком смысле этого слова. Стива Облонский
прав, когда говорит об этом Левину: «Ты
сам цельный характер и хочешь, чтобы вся
жизнь слагалась из цельных явлений».
Андрей Болконский хочет, чтобы государст­
венная, общественная деятельность, в ко­
торой он чувствует свое призвание, была
наполнена большим общечеловеческим со­
держанием, служила единению людей. Пьер
хочет истины и правды во всем, с чем он
сталкивается в призрачном, разъединенном
обществе в годы мира и в очищающем по­
токе всенародного действия в дни войны.
Левин хочет, ни много ни мало, чтобы, живя
для себя, человек вместе с тем жил бы и
для людей, чтобы «свое» и «общее» соеди­
нялись в
нерасторжимом органическом
плане.
Духовные и практические искания тол­
стовского героя неумолимо наталкиваются,
однако, на нечто такое, что оказывается со­
вершенно непреодолимым, от него совсем
не зависящим. Будто бы найден, наконец,
выход, осознан путь своего нравственного

Ю. КУЗЬМЕНКО

освобождения,
соединения
с народной
жизнью,— а на поверку и этот выход при
существующих
условиях
оборачивается
лишь новой иллюзией. Герой вновь остается
наедине с мучительными вопросами. Зачем
он здесь, в этом мире? Что ему делать с его
умом, способностями, чувствами? Где его
настоящее место?
Поведение Феди Протасова в «Живом
ТруПе» — уход из семьи, безумная трата де­
нег, пьянство — освещается с прямо проти­
воположных сторон, входит в две взаимо­
исключающие системы оценок. «Это слабый,
совершенно падший, пьяный человек»,— от­
зывается о нем шокированное «общество».
Слышатся вздохи некой Анны Дмитриевны:
«Ах, какая грязь, какая грязь!» Саша гово­
рит совсем другое: «Он не дурной, а, на­
против, удивительный, удивительный чело­
век,' несмотря на его слабости».
Сам Протасов охотно готов согласиться с
точкой зрения местного общества. «Что моя
жизнь? Разве я не вижу, что я пропал, не
гожусь никуда? Всем и себе в тягость... Не­
годящий я...» И признается однажды: «Я
лишний».
Но почему «негодящий» Федор охотно
отвечает на вопрос князя Абрезкова:' «Как
вы дошли до этого, как вы погубили свою
жизнь?» — «А что я ни делаю, я всегда чув­
ствую, что не то, что надо, и мне стыдно.
Я сейчас говорю с вами, и мне стыдно. А
уж быть предводителем, сидеть в банке —
так стыдно, так стыдно...» Не слишком-то
понимающий Протасова князь интересуется:
«Ну, а труд?» — «Пробовал. Все нехорошо.
Всем я недоволен».— «Ну, а семейная
жизнь?» — допрашивает Протасова в свою
очередь Петушков. «Не было изюминки...
не было игры в нашей жизни». «Я не мог
удовольствоваться той семейной жизнью,
которую она мне давала, и чего-то искал и
увлекался». «Не могу спокойно лгать».
Протасов знает: не много дорог расходит­
ся от того места, где для него еще был воз­
можен выбор. «Всем ведь нам в нашем кру­
гу, в том, в котором я родился, три выбо­
ра—только три: служить, наживать деньги,
увеличивать ту пакость, в которой живешь.
Это мне было противно, может быть, не
умел, но главное, было противно. Второй —
разрушать эту пакость; для этого надо быть
героем, а я не герой. Или третье: забыться—
пить, гулять, петь. Это самое я и делал. И
вот допился».
Выход тяжелый, разрушительный для

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

Протасова, но в его ситуации единственно
его устраивающий. Хотя бы ради тех ми­
нут, когда цыганка /Наша ему «открывает
небо» — поет «Нс вечерняя». Это — «на­
стоящее». Это как бы весть из другого ми­
ра, действительно человеческого. «Удиви­
тельно! И где же делается то все, что тут
высказано?» Как не согласиться Протасову
со словами Ивана Петровича: «Жалкие
люди. Копошатся, хлопочут. И не понима­
ют— ничего не понимают...»
Горькому близко толстовское (и чехов­
ское) отвращение к пошлости пустой, нена­
стоящей жизни. В его произведениях этой
поры также звучит мотив стыда чело­
века за существующий порядок вещей и
себя самого, так или иначе к этому порядку
причастного. Мало того, время сделало этот
стыд еще более жгучим и непереносимым.
Варвара Михайловна в «Дачниках» приз­
нается: иногда вдруг «всем существом по­
чувствуешь себя точно в плену... Все кажет­
ся чужим... И все как-то несерьезно жи­
вут...» Это она честно относит и к самой се­
бе: «Неискренно, некрасиво, скучно уы жи­
вем», «Мы — дачники в нашей стране... ка­
кие-то приезжие люди». Героине горьков­
ской пьесы «хочется уйти куда-то, где жи­
вут простые, здоровые люди, где говорят
другим языком и делают какое-то серьез­
ное, большое, всем нужное дело...» Влас, ее
брат, охвачен тем же ощущением бессмыс­
ленности своего существования среди «ря­
женых» интеллигентов, давным-давно из­
менивших своим юношеским клятвам: «Я
понимаю, понимаю. Мне самому нехорошо...
совестно как-то жить... неловко...», «Тошно
мне... нелепо мне... Я не могу, не умею жить
среди них иначе, чем они живут... и эго ме­
ня уродует... И я отравляюсь пошлостью
их...»
Обращает на себя внимание то, что перед
героями «Дачников» и «Мешан» открыва­
ются ге же самые «три выбора», что и пе­
ред героем «Живого трупа». Тетерев в «Ме­
щанах» по-своему избирает судьбу Прота­
сова: ему, как мы помним, «благороднее
пьянствовать и погибать, чем жить и рабо­
тать» на Бессеменова и подобных ему ме­
щан. А Нил готов, говоря словами Прота­
сова, «разрушать эту пакость», хотя героем
он тоже себя не считает. Потому что приш­
ло другое время — вплотную придвинулась,
опаляя всех своим жарким дыханием, ве­
ликая социальная буря. Потому что появи­
лась возможность того самого всенародного
15

«Новый мир» № 9

225

торжественного действия, которое Толстой
счастливо для себя нашел в Отечественной
войне 1812 года и которое было теперь на­
правлено на преобразование ненавистных
Толстому основ социального устройства. И
не только немногочисленные Атланты духа,
а каждый «честный, здоровый человек» мог
теперь избрать другой, не протасовский,
путь’ почувствовать на своих обыкновенных
человеческих плечах ответственность за
ход истории, частицу веса небесного свода.
Весь опыт великой русской литературы
был в распоряжении Горького, когда он в
романе «Мать» поставил перед собой зада­
чу проследить пробуждение народа в ходе
революционного движения. Ниловна — одна
из тех бесчисленных «людей черной жизни»,
которые, как она потом подумает, «безмысленно и молча работают всю жизнь, ничего
не ожидая». Была и у нее самой «заколоче­
на душа наглухо, ослепла, не слышит», во­
рочались в ней порой лишь «смутные ду­
мы»,— а теперь шаг за шагом в Ниловне
пробуждается человеческое, духовное, креп­
нет чувство собственного достоинства, рас­
крываются многообразные возможности ее
личности. Это выпрямление человеческой
души Горький показывает в какой-то мере
по-толстовски. Речь идет не о форме, а о
том, например, что Ниловну отличают эмо­
циональное восприятие действительности,
нераздельность в ее переживаниях мысли и
чувства. В. Воровский упрекнул Горького,
что психологическим двигателем повести
оказалась не активная воля рабочих, а
любовь матери, что здесь «общественный
элемент подчинен личному». На самом деле
Горький проводит важную — и очень близ­
кую Толстому—мысль о том, что прочность,
сила, перспективность нового движения со­
стоят в неразрывной слитности личного с
общим. Психологический двигатель внут­
ренней эволюции Ниловны — действительно
ее материнское сердце. Благодаря ему -дело
сына стало ее собственным делом, а сама
она в итоге своего развития — «героем с
идеалом», способным чувствовать «за всех
печаль и радость».
«Душу воскресшую — не убыот!» — во­
склицает мать в драматической финальной
сцене книги. И думается вновь, как тесно
сплетены в русской литературе концы и на­
чала ее идейно-художественного движения,
как близки и по времени создания, и по
внутреннему своему существу «Воскресе­
ние» Толстого и «Мать» Горького, и вместе

226

с тем какое огромное общественно-истори­
ческое содержание вместил в себя крохот­
ный промежуток времени между ними, ско­
лько нового принесло это время и в общую
художественную концепцию жизни, и в за­
мечательное достояние русской литерату­
ры — «диалектику души».
Новая историческая ситуация привела к
переоценке самого понятия духовного бо­
гатства героя. «Герой с идеалом» — это «ду­
ховно живой человек» эпохи, когда все со­
циальные, философские, этические програм­
мы и идеалы проходили великую проверку
в революционном творчестве, в реальной об­
щественной практике. Живая текучесть ха­
рактера, которая вчера была благом, се­
годня сплошь и рядом воспринималась как
«межеумочность», отставание от требований
времени. «Ненадежные они все»,— говорит­
ся о весьма «текучих» интеллигентах в
«Дачниках». «Определеннее они должны
быть». Точно так же новая цельность «ге­
роя с идеалом» стала выступать в эстети­
ческой оценке с обратным, положительным
знаком.

Ромен Роллан заметил в частном письме,
написанном в эту же пору, в 1903 году: «В
эпоху, подобную нашей, когда все находит­
ся в процессе становления, действие важнее
всего, и первое произведение искусства, ко­
торое нужно создать,— это новый человек».
Новый человек входил в жизнь в России
на рубеже двух веков в самом деле как по­
разительное явление. Это не был новый че­
ловек вообще — «люди вообще» возможны
только в абстракции. Это была особая, во
многом неповторимая формация личности,
человек, удивительно сочетающий «высоких
дум кипящую отвагу» и трезвость знания,
деловитость и мечту. «Гениальность миро­
ощущения» Горького неотрывна от жизни
и борьбы тех «живых духом, здоровых те­
лом, бодро настроенных людей», с которы­
ми он встречал новый век. Искусство и
жизнь встретились там, где красота эстети­
ческого идеала и красота реального жизнен­
ного характера слились в единый четкий
контур, как два изображения в стекле
дальномера.
Наконец, еще одна общественно-литера­
турная параллель: Горький — Леонид Ан­
дреев.
Между опубликованием «Мещан» (1901)
и «Жизни человека» Л. Андреева (1907)
пролегло несколько чрезвычайно бурных,
насыщенных важнейшими общественными

Ю. КУЗЬМЕНКО
событиями лет, вместивших в себя и расцвет
дружеских отношений этих писателей, и
начало их решительного расхождения.
31 января 1901 года, через неделю после
процитированного
выше
«пророческого»
письма К. Пятницкому, Горький писал
Л. Андрееву: «Ругайте вдребезги мещан, хо­
зяев жизни, тревожьте их, беспокойте!» Не­
сколько позднее снова: «Происходит развал
того философского и этического базиса, на
коем основано благополучие мещанства»,
«Бей мещанина! Ибо он любит везде
воздвигать ограды».
В этих призывах легко услышать отголо­
сок раздумий Горького над социальным ад­
ресом критического пафоса его собствен­
ной пьесы. Раскрыть «развал... философско­
го и этического базиса» частнособственниче­
ского строя, показать тщетность усилий ме­
щан удержать жизнь в рамках воздвигну­
тых ими оград, написать пьесу-памфлет —
такую задачу ставил перед собой писатель.
Но была у его произведения и другая, столь
же социально-активная цель.
«Разрастается чувство человеческого до­
стоинства, здоровое, упругое чувство,— пи­
сал Горький Л. Андрееву тогда же, в янва­
ре 1901 года.— Вырастает человек новый —
личность... сознающая свое право творить
жизнь новую, жизнь яркую, жизнь свобод­
ную, и уже теперь эта личность умеет нена­
видеть всей силою души жизнь теплую,
жизнь сытую, жизнь скучную, жизнь уютно­
мещанскую». Вряд ли можно сомневаться в
том, что эта горьковская характеристика но­
вого человека имеет прямое отношение к
Нилу. И так же как его герой, для которого
высшая радость—активное вмешательство в
жизнь («тому—помешать, этому—помочь»),
писатель стремился своей пьесой укрепить
рождающееся чувство человеческого до­
стоинства, поддержать уверенность челове­
ка в праве творить новую жизнь. «Надо
как-нибудь так изображать события,— за­
метил Горький в одном из писем год спу­
стя,— чтобы они возбуждали живого и здо­
рового человека именно выше забираться в
поступательном, естественном и необходи­
мом помимо его воли шествии вперед».
Леонид Андреев понимал новаторское
значение творческих устремлений Горького.
«У твоих писаний,— отмечал он в 1905 го­
ду,— совсем
особенный, очаровательный
вкус, благородный, сильный, единственный.
И прежде всего: вкус свободы, че­
го-то вольного, широкого, смелого». Тем не

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
менее писатель не заблуждался относитель­
но глубокого отличия от этого горьковского
«гениального мироощущения» своего собст­
венного творческого настроения. «Я чело­
век жизни внутренней, душевной, но не че­
ловек действия»,— констатировал
он
свое первое отличие от Горького. «Ты на­
падаешь на жизнь, я обороняюсь; ты сво­
бодный, я раб...» В третьем лице Андреев
сближал себя с далеко не демократичными
декадентами: «По форме писаний, по темам
своим, по направлению мысли он так же да­
лек от народа, как и они...» Наконец, горь­
кое предчувствие недолговечности возник­
ших сердечных отношений: «В одной тряс­
кой корзинке не могут улежаться железный
горшок с глиняным...»
В чем же видел Леонид Андреев суще­
ство своих поисков? Почему его все меньше
устраивал арсенал изобразительных средств
реализма? «Проблема бытия,— писал он,—•
вот чему безвозвратно отдана мысль моя,
и ничто не заставит ее свернуть в сторону».
Того бытия, которое, по его мнению, не за­
висело от приливов и отливов на поверхно­
сти общественной жизни. Характерно приз­
нание: «Если при успехах революции я смо­
трел мрачно и каркал: так было, так будет,
то сейчас, живя в лесу виселиц, я чувствую
и радость, и непоколебимую уверенность в
победе жизни... А что — не знаю, не знаю.
И знать не буду, пока не отойду от житей­
ской суеты и в дикой пестроте явлений не
усмотрю какого-то великого и еще неведо­
мого мне единства».

Поискам этого неведомого единства и
посвящена
драма
Леонида
Андреева
«Жизнь человека», которая, по его словам,
«не была для меня литературой, а мной
самим, моей душою». Не жизнь в ее кон­
кретных формах, а эхо жизни, ее сгущенная
трагическая сущность должна была, по за­
мыслу Андреева, пройти перед зрителем в
сценах «Рождение Человека и муки мате­
ри», «Любовь и бедность», «Бал у Челове­
ка», «Несчастие Человека», «Смерть Чело­
века». Писатель не хотел ни аллегории, ни
сатиры, он требовал от театра большого
Человека, резких контрастов света и тьмы.
«Пусть будет обнажено не только до мяса,
но до самых костей...»
Л. Андреев говорил, что форму пьесы —
чередование картин человеческой жизни —
ему подсказала живопись. Думается, что
замысел пьесы могло заронить и одно из
писем Горького. «Видишь ли,— писал он
15*

227

Л. Андрееву в мае 1904 года,— человек стоит
между двух бездонных ям — рождение,
смерть... Вот ты и посмотри с этой траги­
ческой стороны...» Человек знает о своей
судьбе. Но «несмотря на знание будущей
гибели... он все работает, все творит...» «Да,
я погибну, я погибну бесследно, но прежде
я построю храмы и создам великие творе­
ния». «Вот человеческий голос. И — поверь
мне — настоящий человек, истинно свобод­
ный, человеческое свое достоинство всегда
ценит, и он всегда мужественно сознает ко­
нечность и свою и всего окружающего».

Леонид Андреев избрал для своего Чело­
века профессию архитектора — не худший
случай для бессмертия. Он поставил своего
Человека между двух бездонных ям — рож­
дение, смерть. Но и «Рождение Человека»
и «Смерть Человека» оказались в его пьесе
глубоко отличными от жизнеутверждающей
концепции Горького. Некто в сером из
неосвещенного угла сцены возглашает бес­
страстным, монотонным голосом: «Вот прой­
дет перед вами вся жизнь Человека, с ее
темным началом и темным концом... В ночи
небытия вспыхнет светильник, зажженный
неведомой рукою,— это жизнь Человека».
«И в слепом неведении своем, томимый
предчувствиями, волнуемый надеждами и
страхом, он покорно совершит круг желез­
ного предначертания». Рождение, жизнь и
смерть Человека сопровождаются реплика­
ми одних и тех же сгорбленных, будто бес­
смертных старух. «Да. Рожают и умирают».
«И вновь рожают... Мне все равно... Доб­
рый или злой, молодой или старый, живой
или мертвый, мне все равно». Реплики эти
раздаются до того самого момента, пока
Человек, некогда легкий, быстрый, с дея­
тельно-свободными и гордыми позами, а
теперь седой и слабый, не обратит в ту
сторону, где находится Некто в сером, сво­
его предсмертного проклятия. «Я прокли­
наю все, данное тобою. Проклинаю день, в
который я родился, проклинаю день, в ко­
торый умру. Проклинаю всю жизнь мою,
ее радости и горе. Проклинаю себя!»
Горький не принял «космического песси­
мизма» Андреева — этого его дара русской
литературе. Он критически отозвался о пье­
се, в которой Андреев, по его мнению,
«слишком оголил своего человека, отдалив
его от действительности, и тем лишил его
трагизма, плоти, крови». Самые резкие
возражения Горького вызвал опубликован­
ный в том же 1907 году рассказ Андреева

228

«Тьма». А в 1912 году он написал: «Чело­
век... утверждающий пассивное отношение
к миру,— кто бы он ни был,— мне вражде­
бен, ибо я всю жизнь утверждал необходи­
мость отношения активного к жизни, к
людям. Здесь я фанатик». Дружеская бли­
зость двух писателей, которой оба так до­
рожили, окончательно осталась позади.
Откуда, однако, вытекал этот андреевский
«космический пессимизм»? Чем объясня­
лось не покидавшее его ощущение обречен­
ности, несвободы человека? Горький не сом­
невался в ответе. Он считал трагизм миро­
ощущения Андреева, его взгляд на людские
дела как суету сует, тлен и самообман
«мещанским страхом жизни», порожде­
нием того самого «философского и этиче­
ского базиса», которому давала решитель­
ный бой пьеса «Мещане».
Любопытно присмотреться еще раз к пер­
вому драматургическому опыту Горького с
этой точки зрения. Как оцениваются здесь
характеры наследников Бессеменова, в чем
состоит их родственная связь с Человеком
Л. Андреева?
Тетерев демонстративно не считает Петра
«предметом одушевленным», предпочитая
ему бродягу-птицелова Перчихина, у кото­
рого «жив дух и жива душа его». Перчихин
в свою очередь видит в детях Бессеменова
людей без свойств («Ничего вы не делаете,
никаких склонностей не имеете...»). Это же
самое волнует главу семейства. «И всего
мне тяжелее,— жалуется Бессеменов,— что
не вижу я в них... никакого характера... ни­
чего эдакого... крепкого. Ведь в каждом че­
ловеке должно быть что-нибудь свое... а они
какие-то... ровно бы без лиц! Вот Нил... он
дерзок... он—разбойник. Но — человек с
лицом!.. Я вот, в молодости, церковное пе­
ние любил... грибы собирать любил... А что
Петр любит?»
Оставим, однако, «гражданина па полча­
са», Петра, у которого, по словам Тетерева,
есть шансы жить в дальнейшем родителям
на утешение, церкви и отечеству на пользу,
в роли покорного слуги общества. Значи­
тельно интереснее в этом смысле образ
Татьяны.
Приходится читать утверждения,
что
Татьяна — наиболее «чеховский» персонаж
пьесы А. М. Горького. Но здесь можно го­
ворить только об очень внешнем, поверхно­
стном сходстве. При всех жалобах чехов­
ских грех сестер на жизнь, которая «заглу­
шала» их, как сорная трава, они живут

Ю. КУЗЬМЕНКО
предчувствием перемен, их не покидает на­
дежда на светлый исход хотя бы в буду­
щем. «Пройдет время, и мы уйдем навеки,
нас забудут, забудут наши лица, голоса и
сколько нас было,— говорит в финале пьесы
«Три сестры» Ольга.— Но страдания наши
перейдут в радость для тех, кто будет жить
после нас...» «Кажется, еще немного, и мы
узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем...»
Татьяна же у Горького настроена совсем
по-другому.
Безысходность — тако­
во ее неизменное душевное состояние, со
временем все обостряющееся.
В отличие от чеховской Ольги Татьяна
«навсегда устала». Куда больше, чем Те­
тереву, ей «негде, нечем, незачем жить».
Жизнь, по ее мнению, «совсем не трагична...
Она течет тихо, однообразно... как большая
мутная река». И ничто не может изменить­
ся. «Ведь жизнь всегда была такая, как те­
перь... мутная, тесная... и всегда будет та­
кая!»

Именно потому, что жизнь в основе своей
всегда одна и та же, Татьяна не может го­
ворить и думать о будущем, не способна
представить себе какой-то другой вариант
своей собственной судьбы. «И я не знаю,
не представляю — что значит жить? Как я
могла бы жить?» Если нет никаких суще­
ственных различий между вчера, сегодня и
завтра, то пустыми условностями становят­
ся и все другие критерии. «Кто — дурен? И
кто — хорош?» «Мне ничто, никогда не ка­
залось достоверным... Когда я говорю — да
или — нет... я это говорю не по убеждению».
Может быть, единственно достоверным
представляется ей вывод: «Я понимаю... по­
няла жестокую логику жизни: кто не может
ни во что верить — тот не может жить».'
Татьяна ощущает себя жертвой теснОгы
и пошлости отцовского дома. Ее «раздави­
ло» все это, лишило малейших возможно­
стей выхода. «Думаешь, я не хотела бы
смотреть на жизнь вот так же весело и
бодро, как ты? — говорит она Цветаевой.—
О, я хочу... но — не могу!»
Совершенно очевидно, что в образе Тать­
яны раскрывается последовательно выра­
женное декадентское мироощущение. Это
отношение к миру, к жизни человека, ли­
шенного своей истинно человеческой, твор­
ческой сущности, обреченного, как говорил
Некто в сером, в слепом неведении покорно
совершить круг железного предначертания.
«Движущаяся лента жизни влечет нас
куда-то — мы сами не знаем куда,— писал

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

один из таких людей.— Являешься скорее
вещью, предметом, нежели живым сущест­
вом». «Все
мне кажется скон­
струированным. Стесненность внутри
меня...». «Невозможно спать, невозможно
бодрствовать,
невозможно
переносить
жизнь, вернее, последовательность жизни».

Я не случайно цитирую здесь Кафку.
Когда я читал интереснейший литературный
и человеческий документ — «Письмо к от­
цу» Франца Кафки, своеобразные ассоциа­
ции заставили вспомнить горьковскую пье­
су. Другая страна, другие подробности бы­
та и характеров, и все же есть что-то неуло­
вимо сходное между созданным фантазией
Горького «арзамасским», как принято счи­
тать, домом старшины малярного цеха Бес­
семенова и пражским домом преуспевающе­
го владельца магазина Германа Кафки. На­
верное, это общее состоит в самой ситуации,
когда и без того разрушительное воздейст­
вие капиталистической действительности как
бы собирается в фокус, многократно усили­
вается в микромире мещанской семьи. Об­
щее и в том, как причудливо порой сила,
самоуверенность, деловая хватка главы та­
кого семейства оборачиваются подавленно­
стью, отчаянием, отвращением к отцовскому
«делу» у следующего поколения.
«Тебе казалось примерно так,— писал
Кафка в своем письме-исповеди в 1919 го­
ду,— всю свою жизнь гы тяжко трудился,
все жертвовал детям и прежде всего мне»,
а видел в ответ неблагодарность, холод­
ность и отчужденность. Отсюда — беспре­
станные упреки. «Я, разумеется, не говорю,
что стал таким, какой я есть, только из-за
твоего воздействия» — все равно «был бы
слабым, робким, нерешительным, беспокой­
ным человеком». Но «в качестве отца ты
был чересчур сильным для меня».
.Я ка­
зался себе жалким, причем не только перед
тобой, но и перед всем миром, ибо ты был
для меня мерой всех вещей». Только в пи­
сательстве «я действительно в чем-то стал
самостоятельным и отделился от тебя, хотя
это немного и напоминает червя, который,
будучи сзади раздавлен ногой, отрывается
средней частью и отползает в сторону».
«...Я ни в чем не испытывал уверенности,
каждую минуту нуждался в новом подт­
верждении моего существования». Попыт­
кам спасения мешало «общее угнетающее
меня состояние страха, слабости, презрения
к самому себе». «Иногда я предстазляю се­

229
бе разостланную карту мира и тебя,распро­
стершегося поперек ее...»
Думается, эти выписки из разных стра­
ниц большого «Письма» подтверждают воз­
можность такого сравнения. И не обнару­
живается ли здесь еще раз то главное, что
лежит в основе соотношения реалистическо­
го и декадентского искусства? В реалисти­
ческую литературу XX века, и в частности
в творчество Горького, также входят дека­
дентское мироощущение и связанный с ншм
характер — но входят как составная часть
сложной картины мира, как один из объек­
тов художественного исследования. Это
отношение к жизни сталкивается с други­
ми, корректируется и в конечном счете от­
вергается общим эмоциональным, идейно­
эстетическим строем произведения. Дека­
дентское же искусство начинается там, где
подобное миропонимание становится все­
поглощающим, единственным, где в качестве
творческого субъекта выступает сам этот
отчужденный характер.

2
Пришло время остановиться, поразмыс­
лить над существом проведенных сопостав­
лений. Анализ первой горьковской пьесы в
ее
живой
связи
с
произведениями
Чехова,
Толстого,
Леонида
Андреева
позволил затронуть некоторые
важные
проблемы гуманистического содержания ли­
тературы, какие-то моменты, сопутствующие
становлению социалистического реализма.
Но что означает в эстетическом и социаль­
ном отношениях эта смена «духовно живо­
го человека» «героем с идеалом»? Является
ли она единственной в своем роде или же
это новое проявление каких-то закономер­
ностей и процессов, уже известных в исто­
рии литературы?
Поиски аналога этому сдвигу в художе­
ственном раскрытии социального характера
заставляют вспомнить прежде всего эволю­
цию образа «лишнего человека» в русской
литературе
пятидесятых — шестидесятых
годов прошлого столетия. Разумеется, не­
обходимо учитывать иной характер эпохи,
иной масштаб общественных и художест­
венных изменений, но сходная направ­
ленность в развитии образа положи­
тельного героя, на мой взгляд, является
бесспорной.
Евгений Онегин с его «умом, кипящим в
действии пустом», с метаниями от балов к

230

уединенью, от книг к путешествиям, не
знающий, что ему делать с собой в этом
мире: «Я молод, жизнь во мне крепка; чего
мне ждать? тоска, тоска!..» Блестящий
Чацкий, единственный духовно живой чело­
век в пошлой атмосфере московских гости­
ных. Внешне невозмутимый, но глубоко чув­
ствующий Печорин с его признанием на гра­
ни возможной смерти: «Пробегаю в памяти
все мое прошедшее и спрашиваю себя не­
вольно: зачем я жил? для какой цели я
родился?.. А, верно, она существовала, и,
верно, было мне назначение высокое, пото­
му что я чувствую в душе моей силы необъ­
ятные...» Рудин, который умел, «ударяя по
одним струнам сердец, заставлять смутно
звенеть и дрожать все другие», который
неустанно говорил «о достоинстве человека,
о значении истинной свободы — говорил го­
рячо, благородно и правдиво...» Лишние лю­
ди безвременья, делавшие что могли для
распространения светлых идеалов, либо ни­
чего не делавшие, потому что. как сказано
у Пушкина, «несносно видеть пред собою
одних обедов длинный ряд, глядеть на
жизнь, как на обряд, и вслед за чинною тол­
пою идти, не разделяя с ней ни общих мне­
ний, ни страстей...» Кто сможет упрекнуть
их в чем-либо, кто посмеет бросить в них
камень?
Посмели, однако, бросили, когда пришло
в литературе время Базарова и Инсарова,
Кирсанова и Лопухова, Рахметова и Добросклонова. Поставили «лишних людей» в
один ряд с угасающим от безделья на своем
диване Ильей Ильичом Обломовым. Объ­
явили их «дряблыми страдальцами», «коп­
тителями неба», высмеяли вконец их «туне­
ядческие сердца».
Да, Писарев несправедлив в этих катего­
рических оценках, в своих непомерных пре­
тензиях к «лишнему человеку» предшест­
вующей поры. Однако вновь задумываешь­
ся над тем, насколько конкретными долж­
ны быть наши суждения о справедливости
или несправедливости гех или иных оценок.
Несправедлив Нил, считая Татьяну столь же
повинной в «порче» жизни, как и ее отец.
Несправедлив порой сам автор «Мещан»:
при чтении переписки Горького и Андреева
трудно отделаться от мысли, чю Горький
где-то недостаточно внимателен к своему
адресату, где-то действительно излишне не­
терпим. Однако есть ситуации, когда такая
несправедливость неизбежна, она выражает
собой резкое повышение требований време­

Ю. КУЗЬМЕНКО
ни к общественному поведению человека,
к объективному смыслу его поступков и
взглядов.
Русская
революционно-демократическая
критика, впрочем, достаточно хорошо пони­
мала причины происходившей в литературе
и общественном сознании переоценки ценно­
стей, в частности изменения отношения к
типу «лишнего
человека». Перечитывая
статьи, давно уже ставшие хрестоматийны­
ми, вновь, как и раньше, поражаешься глу­
бине художественного анализа, точности в
соотнесении искусства и действительности,
прозорливости суждений об условиях, вы­
зывающих появление нового человека в
жизни и нового, поистине положительного
героя в литературе.
«Бельтов и Рудин, люди со стремления­
ми действительно высокими и благородны­
ми,— писал Добролюбов,— не только не
могли проникнуться необходимостью, но да­
же не могли представить себе близкой воз­
можное! и страшной смертельной борьбы с
обстоятельствами, которые их давили». «Об­
щее у всех этих людей то, что в жизни нет
им дела, которое бы для них было жизнен­
ной необходимостью, сердечной святыней,
религией, которое бы органически срослось
с ними, так что отнять его у них значило
бы лишить их жизни». Они еще не дошли
«до той грани, где слово становится делом,
где принцип сливается с внутренней по­
требностью души, исчезает в ней и делается
единственною
силою, двигающей челове­
ком». Потому они «чрезвычайно легко от­
ступаются в практической жизни от своих
идей и планов, чрезвычайно скоро мирятся
с окружающей действительностью, которую,
однако, на словах не перестают считать
пошлою и гадкою».

Обстановка общественного подъема по­
ставила этот тип «в другие отношения к
жизни», обнажила его слабости, подчеркну­
ла в нем обломовские «родовые черты».
Главное же состоит ь том, что литература
подметила новую фазу развития этого типа,
в которой особенно рельефно проступили
его инертность, апатия, фразерство, презре­
ние к «муравьиной работе» окружающих,
неспособность осмыслить свою жизнь, пол­
ная несостоятельность перед силой враж­
дебных обстоятельств, жалкое состояние
нравственного рабства, совершенная ненуж­
ность на свете.
Все это, отмечал Добролюбов, «есть в че­
ловеке явлейие вовсе не природное, а чи­

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

231

сто благоприобретенное». «Его лень и
ческих натур», дали возможность Добролю­
апатия есть создание воспитания и окру­
бову и Писареву многое сказать об этом но­
жающих обстоятельств». «Вы виниге чело­
вом человеке, умеющем слить воедино сло­
века,— добавлял к этому Чернышевский,—
во и дело, «мыслящем работнике», «герое с
всмотритесь прежде он ли в гем виноват,
идеалом» шестидесятых годов. Но приме­
за что вы его вините, или виноваты обстоя­
чательны трезвость, с которой Добролюбов
тельства и привычки общества, всмотритесь
оценивает возможности распространения в
хорошенько, быть может, тут вовсе не ви­
литературе такого героя, ясность понима­
на его, а только беда его». Вина — ред­
ния им того, что преграды на пути «мысля­
кость, исключение из правила, беда — об­
щего работника» в значительной мере на­
щая эпидемия. «Беда требует помощи лицу
ходятся вне литературы, носят обществен­
через устранение обстоятельств, более силь­
ный характер.
ных, нежели его воля». В самом деле, про­
С абсолютной точностью уловил Добро­
должал Чернышевский свои размышления
любов противоречие романа Гончарова:
по поводу повести Тургенева «Ася», чем
несоответствие авторской оценки образа
объяснить несостоятельность подобного ге­
Штольца с его объективным художествен­
роя и в личном rendez-vous, и в обществен­
ным значением. Литература, замечает До­
ных делах? Да потому, что такова жизнь,
бролюбов, «не может забегать слишком
приучившая
его
к
«бледной
мелоч­
далеко вперед жизни». «Штольц не дорос
ности
во
всем».
«Без
приобретения
еще до идеала общественного русского дея­
привычки к самобытному участию в граж­
теля. Да и нельзя еще: рано. Теперь еще,—
данских делах» из ребенка вырастает не
хотя будь семи пядей во лбу, а в заметной
мужчина, а лишь существо мужского пола.
общественной деятельности можешь, по­
«Если из круга моих наблюдений, из сферы
жалуй, быть добродетельным от­
действия, в которой вращаюсь я, исключе­
купщиком Мурадовым, делающим доб­
ны... гражданские мотивы, что остается на­
рые дела из десяти мильонов своего состоя­
блюдать мне? в чем остается участвовать
ния, или благородным помещиком Костанмне? Остается хлопотливая сумятица от­
жогло,— но далее нс
* пойдешь..» В другой
дельных личностей с личными, узкими забо­
статье Добролюбов отметил, что Островский
тами о своем кармане, о своем брюшке или
не случайно дает лишь «два рода отноше­
о своих забавах». «...Какова широта взгля­
ний, к которым человек еще может у нас
да, такова широта и решений», «не одни по­
приложить душу свою,— отношения с енятия сузились во мне от пошлой ограни­
м е й н ы е и отношения по имуще­
ченности, в суете которой я живу; этот ха­
ст в у». «Деятельность общественная мало
затронута в комедиях Островского, и это,
рактер перешел и в мою волю», стал опре­
делять все поступки, короче говоря, «ха­
без сомнения, потому, что сама граждан­
рактер героя верен нашему обществу».
ская жизнь наша, изобилующая формально­
Революционно-демократическая
критика
стями всякого рода, почти не представляет
примеров настоящей деятельности, в кото­
чутко улавливает симптомы того, что время
отвлеченных поисков и благих намерений
рой свободно и широко мог бы выразиться
начинает сменяться временем дела, време­
человек». Поэтому «высший идеал, какой
нем «страшной, смертельной борьбы» за
только может теперь русский художник вы­
звать из теперешней русской жизни»,—это
осуществление высоких
гуманистических
Ольга из романа «Обломов». Если Штольц
идеалов. «Фраза потеряла свое значение»,
не хочет «идти на борьбу с мятежными во­
«все эти герои отодвинулись на второй
просами», решается «смиренно склонить
план», потому что «явилась в самом обще­
голову», то Ольга с ее душевной свободой,
стве потребность настоящего дела», «уже
простотой, ясностью страшится тихого сча­
настало или настает неотлагательно время
стья, она ближе Штольца к новой жизни.
работы
общественной»
(Добролюбов).
«...Я не такая: мне мало этого, мне нужно
«...Тип человека, задумавшегося на распу­
чего-то еще, а чего — не знаю!»
тии, исчерпан сполна» (Салтыков-Щед­
Очевидно, что между «бытовым» и худо­
рин) — нужны герои положительные, дея­
жественным идеалом человека нет и не мо­
тельные.
жет быть полного тождества. Справедли­
Романы Тургенева, который одним из пер­
вый, порядочный, трудолюбивый, честный
вых почувствовал необходимость в литера­
Штольц вполне «идеален» в повседневной
туре деятельных, «сознательно-герои­

232

жизни, однако в романе в самом деле «ма­
ло этого», «нужно чего-то еще», ибо на тер­
ритории искусства, в сфере действия эстети­
ческого идеала герой вступает в несколько
иную, специфическую систему оценок. Здесь
приобретает значение область применения
его сил, степень его влияния на мир, харак­
тер преодолеваемых им препятствий.
О значении реальных условий для созда­
ния литературного героя говорил СалтыковЩедрин. «Исследуя нравственную природу
человека,— писал он,— литература не мо­
жет не касаться и тех общественных ком­
бинаций, среди которых человек проявляет
свою творческую силу». Эти социальные ус­
ловия «представляют не что иное, как со­
здание самого человека, но то же историче­
ское тяготение сделало их настолько плот­
ными и самостоятельными, что и они,
в
свою очередь, могут или вредить, или спо­
спешествовать человеческому развитию». В
настоящее время, отмечал Щедрин, самые
высокие интересы человеческой природы
подчинены интересам второстепенным, но
такое положение не может быть вечным.
«...Изменяемость
общественных
форм...
предрекает человеческому творчеству об­
ширное будущее». '
Подведем некоторые итоги.
Дважды на протяжении полувека в рус­
ской литературе происходила смена героев,
представлявших собой на каждом этапе об­
щественного и литературного развития
«высший идеал», какой только мог русский
художник вызвать из современной ему дей­
ствительности. Первый из этих героев, если
воспользоваться употреблявшимися в раз­
ное время обозначениями,— «лишний чело­
век», «человек распутия», «духовно живой
человек». Герой второго типа — «мыслящий
работник», «сознательно-героическая нату­
ра», «герой с идеалом». Связанные несом­
ненной преемственностью и глубоким внут­
ренним «родством душ», эти герои тем не
менее отличаются разным качеством своего
духовного богатства, разной степенью своей
цельности. Герой второго типа в большей
мере связан с прогрессивной тенденцией об,щественного развития, полнее воплощает в
себе многовековой гуманистический и эсте­
тический идеал. Тем не менее о его качест­
вах надо судить конкретно-исторически.
Каждый из этих героев отвечал условиям
своего времени, с помощью каждого из них
литература успешно решала сгэящие перед
ней общественные и хворческие задачи.

Ю. КУЗЬМЕНКО

Как в середине XIX, гак и на рубеже XX
века тенденция к изменению типа положи­
тельного героя возникала под влиянием
сложного взаимодействия общественных и
художественно-эстетических факторов. И в
том и в другом случае эта тенденция была
связана с атмосферой общественного подъ­
ема, с появлением значительно более об­
ширной, чем прежде, социально-историче­
ской сферы действия, в которой мог выра­
зиться человек.
Какие специфические качества искусства
заставляют его таким образом реагировать
на изменение внешних условий? Находит
ли отражение в эстетической теории эта
особенность художественного творчества?
Наконец, что представляет собой в широ­
ком историко-литературном плане та идей­
но-эстетическая перестройка литературы,
которую мы видели на примере ряда сопо­
ставлений? Попробуем перейти в этот но­
вый круг вопросов, имеющий прямое отно­
шение к сегодняшним заботам нашей лите­
ратуры.

Известно, что первой «исторической» эс­
тетикой в домарксистский период оказалась
эстетика Гегеля. В отличие от Буало и
многих других своих предшественников в
этой области Гегель подходил к искусству
как к живому, меняющемуся явлению, про­
шедшему за время своего развития через
несколько этапов. И характерно, что этот
принцип историзма сразу же позволил Геге­
лю уловить зависимость между отношения­
ми человека с окружающим миром и
эволюцией
художественного
творчества.
Разумеется, подобный «стихийный мате­
риализм» гегелевской эстетики был недоста­
точно последовательным, конечно, он оказы­
вался лишь одним из элементов общей
идеалистической системы. Однако это был
существенный шаг вперед в понимании
исторических закономерностей развития ис­
кусства.
Наиболее благоприятным для художест­
венного творчества Гегель считал герои­
ческое состояние мира Именно на этой
почве, по его мнению, в свое время вырос­
ло истинное, «идеальное» искусство, кото­
рое можег служить своею рода образцом
для наших суждений о природе художест­
венного творчества, точкой отсчета для
оценки современного искусства.
Первой неотъемлемой чертой героической
эпохи, по Гегелю, является глубокое, все­

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

стороннее единство человека и м ир а. Это единство начинается на уровне при­
роды, естественной жизненной среды. Ге­
роический индивид уже выделился из при­
роды, поднялся над первобытной скудо­
стью духовных интересов,— но он еще не
оторвался от своего естественного окруже­
ния, связан с ним бесчисленными узами. В
то же время и «рукотворная» среда, удов­
летворяющая его потребности, еще в зна­
чительной мере является результатом его
собственной деятельности. Наконец — что
самое важное,— при этом состоянии мира и
в области «всеобщих духовных отношений»
идеальные герои не отступают «на задний
план как нечто второстепенное по сравне­
нию с самим по себе уже готовым миром».
Эти отношения присутствуют в индивиде
как нечто теснейшим образом ему принад­
лежащее, и притом не абстрактно, «не в ка­
честве мыслей субъекта, а как свойство
его характера и чувства».
Тесно связана с этим другая черта герои­
ческой эпохи — непосредственная самостоя­
тельность индивида в его общественной
жизнедеятельности. Идеальные герои «или
действуют в эпоху, когда еще нет законов,
‘или сами становятся основателями госу­
дарств, так что право и порядок, закон и
нравы исходят от них и существуют как их
индивидуальное дело, неразрывно связан­
ное с ними». Поэтому «самостоятельный,
крепкий и цельный героический характер не
хочет делить вины и ничего не знает о про­
тивопоставлении субъективных намерений
объективному ■ деянию», «целиком отвечает
за все последствия своих действий».
Гегель называет еще одно условие, с ко­
торым связано возникновение героического
состояния мира,— наличие высокой цели,
затрагивающей данный народ или все чело­
вечество. В соответствии с этим и в искус­
стве непременной чертой героического ха­
рактера «является определенный в себе су­
щественный пафос богатой и полной души».
Полнее всего этот принцип создания ха­
рактера, по мнению Гегеля, находил вопло­
щение в древнегреческом эпосе и в творче­
стве Шекспира. Индивид здесь «всецело
вкладывал себя в одну цель, которую он
четко и полностью выявлял, высказывал,
осуществлял и — в зависимости от обстоя­
тельств — при этом погибал или сохранял
себя».
Отдавая все свои симпатии искусству,
возникавшему на основе героического со­

233
стояния мира, Гегель тем не менее прихо­
дил к выводу, что оно является пройденным
и невозвратимым этапом в истории мировой
художественной культуры. По его мнению, в
XIX веке героическая эпоха бесповоротно
сменилась иным, прозаическим состоянием
мира. Это состояние «развитой государст­
венной жизни», которое характеризуется
упорядоченными, закрепленными в госу­
дарственном праве общественными и нрав­
ственными отношениями, всесторонним раз­
делением труда, появлением сложных, мно­
гократно опосредованных отношений между
человеком и обществом. Такое устройство
жизни, с точки зрения Гегеля закономерно
и даже полезно во многих отношениях, но,
увы, не для искусства, идеальные представ­
ления которого вступают в непримиримое
противоречие с реальной действительно­
стью.
В условиях прозаического состояния мира
«совершаемое отдельными индивидами яв­
ляется чем-то ограниченным в сравнении со
значительностью всего события и полнотой
цели, в осуществление которой они вносят
свой вклад». Целое представляется человеку
«лишь массой подробностей, занятия и дея­
тельности разделены на бесконечное множе­
ство частей, так что на долю индивидов
может выпасть лишь ничтожная частица це­
лого».
Вместе с изменением состояния мира про­
исходит и изменение ведущего типа героя.
Решающая причина этого, по Гегелю, за­
ключается в том, что человек, «вплетенный»
в существующие отношения, «не исходит в
своих действиях из своей собственной це­
лостности», является объектом а не субъек­
том исторического процесса. Он всецело за­
висит «от внешних воздействий, законов,
государственных учреждений, гражданских
отношений» — и независимо от того, «нахо­
дит ли он в них свой собственный внутрен­
ний закон или нечто навязанное ему извне,
он все равно вынужден склониться перед
ними». С какой бы стороны мы ни подхо­
дили к подобному индивиду, находящемуся
в плену у внешних условий, он не дает нам
«зрелища самостоятельной и целостной
жизни, свободы, лежащей в основе понятия
красоты».
Опираясь на эти соображения, Гегель
задавал внимавшим ему слушателям Бер­
линского университета по-своему логичный
вопрос: а являются ли вообще в полном
смысле художественными произве­

234
дения, не раскрывающие перед нами живой
самостоятельности человека? Вправе ли мы
называть искусством искусство, лишенное
возможности выйти за пределы безыдеального прозаического существования? И он
отвечал: «Если исходить из понятия под­
линно идеальных художественных произ­
ведений, то продукты творчества настоя­
щей ступени не выдержат испытания».
По Гегелю, современное искусство зашло
в тупик, оказалось в тисках неразрешимого
противоречия. Оно не может по самой сво­
ей природе не утверждать эстетический
идеал — идеал «свободы, лежащей в осно­
ве понятия красоты». Но этот идеал явно
недостижим, поскольку он неразрывно свя­
зан с невозвратимым героическим состоя­
нием мира. Следовательно, искусство обре­
чено, оно также является пройденной сту­
пенью человеческой истории. В мире все­
объемлющего рационализма и всесторон­
ней зависимости человека эстафету «ино­
бытия духа» принимает от него филосо­
фия...
Что означают выдвинутые Гегелем поня­
тия героического и прозаического состоя­
ний мира? Какова их действительная при­
рода? Чем объяснить, что прогноз Гегеля
в отношении судьбы искусства, как будто
вполне
обоснованный,
оказался неточ­
ным? Ответ на эти вопросы дала социаль­
но-историческая теория марксизма.
В том самом 1845 году, когда закончи­
лась первая публикация «Эстетики» Гегеля,
молодые Маркс и Энгельс с увлечением
работали над «Немецкой идеологией». Это
была их первая попытка дать развернутое
изложение основных моментов нового ми­
ропонимания. И совсем не случайно в сов­
местном труде основоположников марксиз­
ма мы находим острый внутренний спор с
общественно-исторической концепцией Ге­
геля вместе с последовательным развитием
его диалектического метода.
Маркс и Энгельс не могли не сочувство­
вать гегелевской эстетической критике су­
ществующих
общественных
отношений.
Больше того, они развивают положения Ге­
геля о кричащем несоответствии идеала и
реальности, огромных творческих возмож­
ностей человека и их практического осуще­
ствления. Но если для Гегеля «развитое
гражданское» общество навечно замыка­
лось лишь в его современной, буржуазной
форме, то Маркс и Энгельс уже в этой ра­
боте делают решительный теоретический

Ю. КУЗЬМЕНКО

шаг за пределы прозаического состояния
мира.
Огромная сила научного абстрагирова­
ния позволила основоположникам марксиз­
ма уловить в невероятно сложном перепле­
тении исторических явлений своего рода
пульсирование социального творчества, об­
наружить «связный ряд» общественно-эко­
номических формаций, каждая из которых
означает шаг вперед в развитии произво­
дительных сил, а значит, и творческих сил
индивидов, «соответствует... более прогрес­
сивному виду самодеятельности» ’.Ив за­
висимости от того, какой этап своего раз­
вития проходит данный социальный «орга­
низм», человек ощущает себя либо чело­
веком творящим, либо человеком твори­
мым, является или разносторонней, цель­
ной личностью — или ограниченным инди­
видом, пользующимся крохами благ, по­
требностей и интересов, доставшихся на
его долю. «Различие между индивидом как
личностью и случайным индивидом,— гово­
рится в «Немецкой идеологии»,— не просто
логическое различие, а исторический факт» 2.
Маркс и Энгельс рассматривают истори­
ческую диалектику формирования личности
не только в масштабе отдельных общест­
венных формаций. По их мнению, вся исто­
рия представляет собой некий виток спи­
рали, отмечающей для человека его труд­
ный, противоречивый, но в конечном счете
поступательный путь развития. Нижний
отрезок этой спирали — ступень «первона­
чальной
цельности»
человека, которая
объясняется тем, что «он еще не вырабо­
тал полноты своих отношений», не выде­
лился из созданной им материальной и
духовной среды. Думается, что именно эту
ступень и рассматривал с эстетической точ­
ки зрения Гегель, говоря о «героическом
состоянии мира». Вторая ступень, соответ­
ствующая гегелевскому «прозаическому со­
стоянию мира»,— ступень капиталистиче­
ского разделения труда, с которой связана
тенденция к «полной опустошенности» ин­
дивида, всестороннему отчуждению его
творческих сил. «В современную эпоху,—
писали Маркс и Энгельс,— господство вещ­
ных отношений над индивидами, подавле­
ние индивидуальности случайностью при­
няло самую резкую, самую универсальную
1 «Вопросы философии»,
№ 11, 1965,
стр. 128.
* К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения,
т. 3, стр. 71.

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
форму, поставив тем самым перед сущест­
вующими индивидами вполне определенную
задачу» — подчинить своей воле развитие
общественных отношений. «Эта диктуемая
современными отношениями задача совпа­
дает с задачей организовать общество на
коммунистических началах». Коммунизм —
это «подлинное присвоение человеческой
сущности человеком и для человека», это
«полное, происходящее сознательным обра­
зом и с сохранением всего богатства до­
стигнутого развития, возвращение человека
к самому себе как человеку обществен­
ному, т. е. человечному». «Такой комму­
низм. ..=гуманизму». «Свободная индивиду­
альность, основанная на универсальном
развитии индивидов...— таковая третья сту­
пень» Г
Теоретическое разрешение
марксизмом
загадок истории было вместе с тем и раз­
решением загадки искусства, которую обна­
ружил и по-своему истолковал Гегель. До­
казательство
того,
что «прозаическое»
состояние мира отнюдь не вечно, что вме­
сте с преодолением капитализма перед чело­
веком открывается необозримое поле соци­
ального творчества, «снимало» гегелевский
прогноз в отношении дальнейших судеб
искусства, ставило на прочную научную
основу иную, оптимистическую перспективу
художественного развития.

3
Развитие русской общественной мысли в
последние десятилетия XIX века шло под
знаком надвигающейся революционной бу­
ри. Возникла ситуация, когда любой «рус­
ский вопрос» одновременно становился и
общемировым вопросом, когда нельзя было,
что называется, и шагу ступить, не натолк­
нувшись на какие-то кардинальные пробле­
мы человеческого существования. «Вся мо­
лодая Россия только лишь о вековечных
вопросах теперь и толкует,— говорил у
Достоевского Иван Карамазов.— О миро­
вых вопросах, не- иначе: есть ли бог, есть
ли бессмертие? А которые в бога не веруют,
ну те о социализме и об анархизме загово­
рят, о переделке всего человечества по ново­
му штату...»
В самом деле, речь в ту пору шла дале­
ко не только о том, быть или не быть Рос1 <К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», т. 1,
«Искусство», М. 1967, стр. 202, 203, 221.

235

сии страной
окончательно европейской,
капиталистической. Все более неотврати­
мым оказывался всемирно-исторический пе­
релом, ведущий к «переделке человечества
по новому штату»,— и надо было осмыслить
его возможные благотворные последствия,
предугадать связанные с ним опасности.
«Я все чаще задаю себе вопрос,— писал
Павел Анненков Марксу,— не предполагает
ли коммунизм отказа от некоторых пре­
имуществ цивилизации, отречения от неко­
торых прерогатив личности, завоеванных с
таким трудом, и, наконец, не предполагает
ли он весьма трудно достижимого высоко­
го уровня всеобщей нравственности. Конеч­
но, и в этом -случае он прекрасен, но он
перестает тогда быть необходимым продук­
том человеческого развития. Его придется
насаждать с таким же расчетом на успех,
как и при всяких опытах, при всяких нов­
шествах, принудительно вводимых в обще­
стве».
Вся обозримая история человеческой ци­
вилизации до той поры была связана с
резким контрастом в возможностях разви­
тия личности для имущих и неимущих. Труд
миллионов создавал основу, на которой
вырастало прекраснейшее здание художест­
венной и всякой иной культуры. Это «не­
справедливо», слов нет, но не затормозит­
ся ли развитие общества в случае «уравни­
тельного» пользования благами цивилиза­
ции? Не придется ли заплатить за матери­
альный прогресс ценой отступления от
завоеванного уровня духовной культуры,
не явится ли будущее в облике нивелиро­
ванных человеческих множеств, в пепельносером костюме всеобщей уравнительности?
Для П. Анненкова, Г. Гейне и некоторых
других мыслителей и деятелей культуры это
были сомнения, которые не меняли, однако,
их общей позитивной оценки перспектив
коммунистического преобразования челове­
ческого общества. Для Константина Леон­
тьева, напротив, сама эта перспектива озна­
чала путь к некоей энтропии духовной
культуры, к разложению личности и куль­
туры в условиях ненавистной ему демокра­
тии.
В основе работ К. Леонтьева лежит посвоему стройная концепция исторического
развития «государственных организмов» и
целых культур через три неизбежно сменя­
ющих друг друга периода. Все начинается
с «первичной простоты», пишет он в «Визан­
тизме и славянстве», приходит к дифферен­

236
циации, плодотворному неравенству, «цве­
тущей сложности», наконец, завершается
«вторичным смесительным упрощением». По
Леонтьеву, именно в этот последний этап и
вступает, втягивая с собой Россию, евро­
пейская цивилизация. Отсюда две возмож­
ности для России — либо «в этом прогрес­
се подчиниться Европе», либо «устоять в
своей отдельности». «Мы прожили много,
сотворили духом мало и стоим у какого-то
страшного предела».
Приравнение вместо действительной
общности и всеобщности, свойственное, по
известному положению марксизма, буржу­
азной общественно-экономической форма­
ции, Леонтьев считал следствием историче­
ского развития вообще. И понятно, что в
его концепции не оставалось места для
различения буржуазной и социалистической
демократии: зло виделось ему в идеях де­
мократии и равенства вообще. Из этого
К. Леонтьев делал неопровержимый для
него практический вывод: быть в настоя­
щий момент
реакционером, консервато­
ром — это и значит быть истинно прогрес­
сивным общественным деятелем. «До дня
цветения лучше быть парусом или паровым
котлом; после этого невозвратного дня до­
стойнее быть якорем или тормозом для
народов, стремящихся вниз под крутую
гору...»
Опасения перед неведомым будущим —
основа консерватизма автора «Братьев Ка­
рамазовых». При этом, как известно, До­
стоевского волновали
в первую очередь
нравственные
проблемы
«перерождения
человечества от рабства к свободе», его
больше всего страшила возможность «духов­
ного безудержия» в обществе, которое окон­
чательно отбросит сдерживающие узы рели­
гии, будет строиться на атеистических нача­
лах.
«Химия, брат, химия! Нечего делать, ваше
преподобие, подвиньтесь немножко, химия
идет!» — восклицает
Митя
Карамазов.
(Черт, явившийся другому Карамазову, то­
же на химию ссылается: все помутилось,
когда вы «открыли у себя «химическую
молекулу», да «протоплазму», да черт знает
что еще...») «Только как же, спрашиваю,
после того человек-то? Без бога-то и без
будущей жизни? Ведь это, стало быть, те­
перь все позволено, все можно делать?» И
это не вопрос, заданный мимоходом. Он
бьется, пульсируем на всем протяжении
романа, проверяется искушениями Ивана

Ю. КУЗЬМЕНКО
Карамазова, преступлением
Смердякова,
так и не находя сколько-нибудь окончатель­
ного ответа.
Вопрос о боге для Достоевского — не
только вопрос сдерживания «зверя», тая­
щегося, по суждению Ивана Карамазова,
в каждом человеке. Если не во зло, то на
какое благо может употребить человек обре­
тенную им свободу? Какие высшие цели
преследует вся эта затеваемая «переделка
человечества по новому штату»? «Ибо тайна
бытия человеческого не в том, чтобы толь­
ко жить, а в том, для чего жить»,— рас­
суждает Иван. «Нет ничего обольститель­
нее для человека, как свобода его совести,
но нет ничего и мучительнее».
Идеи нравственного, христианского со­
циализма развивает в своих поучениях Але­
ше старец Зосима. «Чтобы переделать мир
по-новому, надо, чтобы люди сами психоло­
гически повернулись на другую дорогу.
Раньше чем не сделаешься в самом деле
всякому братом, не наступит братства».
(Вспомним у П. Анненкова: не предпола­
гает ли коммунизм «весьма трудно дости­
жимого высокого уровня всеобщей нравст­
венности»?) «Великая мысль» о единении
людей сбудется, но сначала должен заклю­
читься царствующий пока везде «Период
человеческого уединени я... Ибо всякийто теперь стремится
отделить свое лицо
наиболее, хочет испытать в себе самом пол­
ноту жизни, а между тем выходит из всех
его усилий вместо полноты жизни лишь пол­
ное самоубийство...» «Ибо все-то в наш век
разделились на единицы, всякий уединяет­
ся в свою нору». Между тем «истинное
обеспечение лица состоит не в личном
уединенном его усилии, а в людской общей
целостности». «И достигли того, что вещей
накопили больше, а радости стало мень­
ше...»
Мировое значение советской художест­
венной классики — ив первую очередь твор­
чества Горького — неотрывно от решения
проблем, поставленных человечеством в ка­
нун великого исторического перелома. Она
показала, что нет никаких «сначала» и
«после» в воспитании нового человека и
формировании новых общественных отно­
шений: в революционной практике оба эти
процесса совершаются одновременно. Она
раскрыла красоту человека из народа, при­
общающегося к борьбе за идеалы социа­
лизма, сделала художественно неопровер­
жимым связанный с революцией расцвет

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
индивидуальностей. Прямо или косвенно
советская литература поверяла новую дей­
ствительность всеми сомнениями, которые
высказывались в предшествующую пору,—
и приходила к выводу о неосновательности
этих сомнений.

' (Прямая перекличка и с Достоевским и с
Леонтьевым слышится, например, в страст­
ных апокалиптических монологах Виссарио­
на Буланина в «Соти» Л. Леонова:
«Слушайте... лягте на землю и слу­
шайте: она орет. Мир гибнет. На этой
остывающей планете остывает и человек...
все кристаллизуется, все приходит к послед­
нему равновесию: нет. еще не Клаузиус, а
только демократия и новый, еще неслыхан­
ный человек». «Цивилизация — вот путь, вы­
рожденье — вот завершение». «Утерялись
все нормы, наступил хамский апогей естест­
венных наук... Душа — функция протоплаз­
мы... Все рассечено и познано, но слушайте:
произошел обман. Познан труп в его мерт­
вых, разделенных частях, а живое единство
ушло невозвратимо». «Человечество заду­
шит сытость и неразлучное счастье Исчезнут
социальные противоречия — источник разви­
тия. Уничтожится потенциал, и другой
потухнет сам собою. Вот уж где — ни
радости, ни печали, ни воздыхания». «Чело­
век прорубит наконец эту голубую скорлу­
пу и вылупится в мир еще незнаемого
цвета... там караулят его еще не испытан­
ные холод и одиночество. И уже не будет
души, огонька, у которого можно было
погреться... Пусто, и даже голову разбить
не обо что!»)
Новаторство советской художественной
классики справедливо рассматривается на­
ми не только на «уровне» ее проблематики,
ее непосредственного идейного содержания.
Оно простирается дальше — к самим эсте­
тическим основам художественного отраже­
ния действительности. А здесь мы и долж­
ны с особой вдумчивостью принимать во
внимание влияние на литературу многооб­
разнейших изменений, происходивших в
революционную эпоху в отношениях чело­
века и мира.

Три гигантские вершины образуют в со­
вокупности историю первых трех десятиле­
тий советского общества. Первая, высочай­
шая из этих вершин при любом масштабе
измерения — социалистическая революция.
Вторая — могучий порыв социалистического
строительства в годы первой пятилетки.

237
Третья — Великая Отечественная война про­
тив фашистского нашествия. Исследователь
общественной психологии, общественного
сознания сможет отметить между этими
высшими точками в жизни народа извест­
ные понижения: настроения и чувства в
годы нэпа, во время трагических и проти­
воречивых событий второй половины три­
дцатых годов. Но эти три вершины так близ­
ко отстоят друг от друга, так слиты между
собой своими основаниями, что — в истори­
ческой перспективе — они предстают как
единая горная гряда. Каждая из них в
отдельности и все они вместе обладают
всеми признаками героического состояния
мира, отнесенного немецким философом в
минувшие эпохи.
Уже в первом литературном памятнике
революции — книге Джона Рида — перед
нами раскрывается потрясенный мир,
в котором буквально все — привычки, отно­
шения, взгляды, «узы порядка и законов» —
пришло в движение, оказалось в процессе
разрушения и становления. «Огромная Рос­
сия распадалась,— писал Джон Рид.— Бес­
форменное общество растаяло, потекло ла­
вой в первозданный жар, и из бурного моря
пламени выплыла могучая и безжалостная
классовая борьба, а вместе с ней еще хруп­
кие, медленно застывающие ядра новых
образований».
Ощущение переживаемых событий как
гигантского исторического катаклизма, срав­
нимого с самыми грозными природными
явлениями, передавали
и многие другие
публицисты и художники. «Теперь все раз­
двинулось, вся земля — как после землетря­
сения...» — писал А. В. Луначарский. «Над
страной
пронесся ураган революции,—
читаем у А. Толстого.— Хватили до самого
неба. Раскидали угли по миру...» «В наши
дни человек подвергается разнообразней­
шим воздействиям буйно взвихренной дей­
ствительности»,— отмечал А. М. Горький.
«Буйно взвихренная действительность» —
особенность не только первых послеоктябрь­
ских лет, когда нарождавшийся социали­
стический мир с оружием в руках отстаи­
вал свое право на существование. Страна
вновь забурлила, пришла в движение, рину­
лась вперед, едва закончилась короткая
передышка, вызванная разрухой, голодом,
ранами многолетней военной поры. «Вся
Россия с корнями пошла»,— повторяют ге­
рои романа А. Малышкина «Люди из захо­
лустья», глядя на толпы, штурмующие на

Ю. КУЗЬМЕНКО

238
станциях дальние эшелоны. Но не в том
только дело, что тысячи и тысячи людей
были сдвинуты «из исконных, отцами еще
обогретых мест», переполняли поезда, выхо­
дили на пыльные шляхи Украины и Бело­
руссии. Дело в том, что огромные челове­
ческие массы прямо и непосредственно бра­
ли в свои руки решение коренных вопро­
сов жизни народа, прямо и непосредствен­
но оказывались на дорогах Истории.
Знаменитая формула марксизма — «вме­
сте с основательностью исторического дей­
ствия будет... расти и объем массы, делом
которой оно является» 1 — получила бле­
стящее подтверждение в ходе обществен­
ного развития. С начала XX века револю­
ционная борьба развивалась вглубь и
вширь, втягивала в свою орбиту новые и
новые человеческие пласты. Наконец, могу­
чий социальный взрыв превратил в груду
развалин здание царизма, потряс до самых
основ устои буржуазного мира, поднял на
поверхность общественной жизни, политиче­
ской борьбы многомиллионные «низы», ли­
шенные до этого элементарных человече­
ских прав. Исчезли, разлетелись в прах все
табели о рангах, по которым строилась
общественная иерархия Российской импе­
рии. Настало, говоря приведенными выше
словами Добролюбова, «время работы об­
щественной», в которой «свободно и широ­
ко» мог выразить себя человек, появилось
дело, которое стало «жизненной необходи­
мостью, сердечной святыней» миллионов
людей. Или, если обратиться снова к «Не­
мецкой идеологии», началось производство
самой «формы общения», возникли условия,
которые «являются условиями самодеятель­
ности» индивидов и создаются «этой их
самодеятельностью»12. Неизмеримо расши­
рилась область свободы — свободы в истин­
ном, глубоком, позитивном смысле, свобо­
ды, определяемой реальными возможностя­
ми воздействия индивида на условия его
жизни.
Известно, с какой настойчивостью В. И.
Ленин подчеркивал особое, принципиаль­
ное значение для социалистического строя
самого широкого демократизма, всесторон­
него развития творческой активности масс.
Только социализм, писал В. И. Ленин, соз­
дает возможность «...втянуть действитель1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения,
т. 2, стр. 90.
2 «Вопросы философии», № 11, 1965, стр.
128.

но большинство трудящихся на арену та­
кой работы, где они могут проявить себя,
развернуть свои способности, обнаружить
таланты...»
Только социализм «...выводит
трудящихся на дорогу самостоятель­
ного творчества новой жизни»2, создает
условия, когда «не меньшинство, не одни
только богатые, не одни только образован­
ные, а настоящая масса, громадное боль­
шинство трудящихся сами строят новую
жизнь, своим опытом решают трудней­
шие вопросы социалистической организа­
ции» 3.
В раннюю эпоху борьбы за социализм
эта творческая самодеятельность трудя­
щихся, разумеется, проявлялась иначе, чем
на других этапах истории советского обще­
ства. На нее накладывали свой отпечаток
атмосфера
революционного
энтузиазма,
бьющая ключом
«праздничная энергия
масс»4, та «народная страсть», о которой
не раз писал В. И. Ленин и которая оказы­
валась не меньшей опорой в борьбе, чем
практическая организация революционных
сил. «Вся новая эра в России,— отмечал
В. И. Ленин,— завоевана и держится толь­
ко народной страстью» 5. И еще, уже с уче­
том опыта Октября: «Революцию осуще­
ствляют, в моменты особого подъема и на­
пряжения всех человеческих способностей,
сознание, воля, страсть, фантазия десятков
миллионов, подхлестываемых самой острой
борьбой классов»6.
«Народная страсть» — это и есть тот са­
мый героический пафос, который рождает­
ся в пору общественного подъема вместе с
появлением великих общенародных целей.
Утвердить на земле новый строй, поборов
ожесточеннейшее сопротивление внутренних
и внешних врагов, создать базу социалисти­
ческой индустрии, выполнив пятилетку за
четыре года, разгромить фашистские пол­
чища, посягнувшие на будущее человечест­
ва, на самое существование Советского го­
сударства,— таковы цели, которые выдви­
гались в ту пору на первый план, собирали
в себе, как в фокусе, все задачи партии и
народа. Эти цели затрагивали глубоко лич­
ные, интимные струны в душе человека и

т.

1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений,
35, стр. 195.
2 Т а м же, стр. 199.
8 Т а м же, т. 37, стр, 61.
4 Т а м же, т. 11, стр. 103.
s Т а м же. т. 13, стр. 82.
• Там же, т. 41, стр. 81,

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

239

в то же время выражали собой потребно­
сти всего общества. Они были безмерно,
фантастически трудны — и вместе с тем до­
стижимы, в достаточной мере реальны. Их
достижение требовало немалого времени —
но, однако, не отодвигалось в неопределен­
ное, слишком далекое будущее. Они несли
в себе перспективы дальнейшего развития,
открывали поистине необозримые дали, но
в данный момент оказывались на переднем
плане, вырисовывались с ослепительной
резкостью.

Тесно связан с этим другой объективный
фактор
резкое ускорение исторического
процесса. «Война подтолкнула историю,—
писал В. И. Ленин,— и она летит теперь с
быстротой локомотива» L «Быстрота обще­
ственного развития за последнее пятилетие
прямо-таки
сверхъестественная» 2,— отме­
чал В. И. Ленин позднее, в 1922 году. «Не­
слыханные перемены, невиданные мятежи»
захлестнули страну и мир, преображая на
глазах у всех самый лик земли. Словно
вспышка молнии, социалистическая револю­
ция бросила ярчайший свет на прошлое,
настоящее и будущее, наполнила смыслом
оставшийся позади путь поисков, жертв и
страданий. Не только теоретик, политик, но
и каждый участник событий стал ощущать
жизнь как направленный
процесс, целью
которого — и целью очень близкой — яв­
ляется бесклассовое коммунистическое об­
щество.
Мы действительно вправе говорить о но­
вом состоянии мира, которое дало о себе
знать уже в конце XIX века и простирает­
ся далеко в глубь двадцатого столетия.
Особенности этого состояния — «текучесть»
общественных
отношений,
изменчивость
среды, быстрота исторического развития,
ясность перспектив, предельная четкость
классового размежевания, особый размах
социальной активности масс, непосредствен­
ная самостоятельность личности, наличие
единого всепоглощающего пафоса. Все эти
слагаемые вместе и каждое из них в от­
дельности вызывали в художественном со­
знании многообразные изменения, имевшие,
однако, свой «общий знаменатель». В эпо­
ху, поэтически названную Л. Леоновым
«утром , новой эры», самые разные до­
роги прежде всего вели к возрождению
художественного эпоса.
т.

1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений,
36, стр. 81.
2 Т а м же, т. 45, стр. 173.

Одной из важнейших закономерностей
развития, как известно, является «повторе­
ние в высшей стадии известных черт, свойств
etc. низшей», «возврат якобы к старому
(отрицание отрицания)»1. Вся природа, все
общественное развитие, по словам В И.
Ленина, доказывали человечеству «...не
только идею движения, но именно движе­
ния с возвратами к исходным пунктам, т. е.
диалектического движения»2.
«Возврат»
эпического
сознания,
эпического героя,
казалось бы давно исчерпанных в ходе раз­
вития искусства, открыл новые, неизвестные
до того возможности
в художественном
воссоздании современной действительности,
сделал советскую художественную классику
особым явлением в мировой культуре.
В эпическом искусстве древности худож­
ник еще не отделял себя от общественного
целого, выступал как бы по его полномо­
чию, от его имени. В новое время точка
зрения искусства, как это показано в ряде
работ советских исследователей, становится
точкой зрения общественного индивида,
предъявляющего свои требования к обще­
ству, художественное произведение воспри­
нимается в качестве индивидуальной кон­
цепции мира. Творчество советских писате­
лей — как бы возврат к этой эпохе, когда
художник, говоря словами Белинского,
«смотрит на событие глазами своего наро­
да, не отделяя от этого события своей лич­
ности». Участвуя в борьбе на стороне со­
циализма, художник сознательно стремил­
ся стать выразителем дум и чаяний трудо­
вого народа, прямо заявлял о своей при­
надлежности к «атакующему классу». Из­
вестна попытка В. Маяковского передать
это стремление «анонимностью» своей поэ­
мы «150 000 000». Конечно, этот экспери­
мент не мог оказаться успешным. Дело
заключалось не в отсутствии фамилии авто­
ра на обложке книги, а в принципиальной
общности
устремлений
художника
и
народа, которая находит в произведениях
искусства индивидуальное, художественно
неповторимое воплощение.
Эпос минувших эпох повествует о какихто вымышленных или действительных собы­
тиях, имевших решающее значение для
судьбы народа. При этом оказывалось не­
важным, когда происходили эти события:
их охватывала, преображала в поэтические12
1 В- И. Ленин. Полное собрание сочинений,
т. 29, стр. 203.
2 Т а м же, стр. 308.

Ю. КУЗЬМЕНКО

240

образы коллективная память ряда поколе­
ний. Реалистическое искусство XIX века,
напротив, чаще всего ограничивается изоб­
ражением того узкого участка действитель­
ности, который находится в поле зрения
частного индивида. История как бы раст­
ворилась в быте, стала касаться каждого
отдельного человека лишь через множество
опосредствующих звеньев. В эпоху социа­
листической революции в книги вновь вры­
вается ветер истории. Разрывая привычные
рамки семейной драмы, перипетий частного
существования, она как бы сама начинает
строить сюжеты, определять завязку и раз­
вязку конфликтов, стягивать незримыми
узами жизненные пути самых различных
персонажей. Открывшиеся взору художни­
ка «становые жилы
закономерностей»
(А. Толстой) позволяют ему освещать с
единой точки зрения, собирать воедино гро­
мадный жизненный материал, безбоязненно
углубляться в видимый хаос мира, в гущу
событий прошлого и настоящего. Наступает
время расцвета советского исторического
романа. Появляется и достигает в шоло­
ховском «Тихом Доне» своей высшей точки
роман-эпопея.
Такой же процесс «как бы возврата к
прошлому» характеризует историческое дви­
жение литературного героя. Долгий путь вел
от эпического героя древности, от монумен­
тальных и разносторонних характеров эпо­
хи Возрождения к «частному», а затем и
«отчужденному» индивиду эпохи заката
буржуазной цивилизации. Оказалось, одна­
ко, что время эпического героя не только
позади, но и впереди. Он вышел на исто­
рическую арену, принеся с собой новое ми­
роощущение, свою особую систему идей­
ных и нравственных ценностей. Таков Павел
Власов из повести М. Горького «Мать» —
первый герой социалистического искусства,
изображенный в процессе борьбы за рево­
люционное преобразование мира. Таков
Шахов из фильма Ф. Эрмлера «Великий
гражданин» — человек величайшей целеуст­
ремленности и энергии, отдающий всего се­
бя без остатка делу практического вопло­
щения вековечных
человеческих идеалов.
Таковы герои картины Б. Иогансона «До­
прос коммунистов», идущие на смерть во
имя светлого будущего. Такова женщинакомиссар в пьесе В. Вишневского «Оптими­
стическая трагедия»...
На мой взгляд повторение на высшей,
стадии известных черт, свойств, особенно­

стей, характерных для низшей стадии, на­
ходит проявление и в способе утвержде­
ния в искусстве эстетического идеала. «Для
эпического обобщения,— говорится в одном
из недавних исследований,— не характерны
те сложные, диалектически-противоречивые
способы утверждения идеала (через отри­
цание, «срывание всех и всяческих масок»,
через тонкий, исследовательски-кропотливый анализ духовной жизни героя и обще­
ства), к которому пришло искусство нового
времени. В эпосе на первом плане — момент
непосредственного и прямого утвержде­
ния» ’. Но именно этот «момент непосред­
ственного и прямого утверждения» стал ха­
рактерной особенностью советской художест­
венной классики. Писатель видел прекрас­
ное в распрямлении человека, в приобще­
нии его к делам и событиям всемирно­
го значения, в широких возможностях воз­
действия личности на окружающий мир —
и утверждал это прекрасное всеми имев­
шимися в его распоряжении художествен­
ными средствами, в том числе и теми, ко­
торые как бы получили новую жизнь, за­
имствовались из творческого арсенала ми­
нувших эпох.

4

Социалистический реализм. Критический
реализм. Модернизм...
Подчас в нашей критике слышатся сето­
вания на то, что гигантское многообразие
литературных явлений далеко не полностью
укладывается в эти теоретические рубрики,
что идейно-эстетическая карта литературы
XX века на деле является значительно более
многоцветной. Куда, например, отнести ши­
рокий поток зарубежной литературы, реа­
листической по своей образной системе, но
узкой по охвату действительности, не под­
нимающейся до социальной критики? Не
надо ли поискать для такой литературы осо­
бое теоретическое обозначение?
Наверное, надо. Наверное, движение на­
шей науки вперед связано и с дальнейшей
отладкой ее теоретического инструмента­
рия, с выработкой такой системы понятий,
которая точнее и полнее всего накладыва­
лась бы на действительный — очень неров­
ный, очень сложный — рельеф мировой ли­
тературы. И все-таки, на мой взгляд, при
решении главных, стратегических проблем
*С. Батракова. О монументальном
образе в советском искусстве. «Вопросы
эстетики», № 7, 1965, стр. 204.

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

нашей науки нет нужды отказываться от
наиболее масштабной «трехцветной» карты
мирового художественного процесса. Она
отражает тот реальный факт, что начиная
с рубежа XIX и XX веков поток художе­
ственной культуры (если говорить, разу­
меется, о главных тенденциях) явственно
разделился на три русла.
Одно из этих течений является прямым
продолжением в современных условиях со­
циального реализма Бальзака и Золя, Го­
голя и Достоевского. Чрезвычайно измени­
лось содержание литературных произведе­
ний этого плана, порой совершенно несопо­
ставима их форма, но сохраняется глав­
ное — контрастное соотнесение эстетическо­
го идеала и реальности, обусловленность
характера и поведения человека конкретны­
ми социально-историческими
факторами.
Социалистический реализм раскрывает диа­
лектическое единство, взаимосвязь дейст­
вительности и эстетического идеала в борь­
бе за коммунистическое преобразование об­
щества, делает неизмеримо больший акцент
на социально-исторической активности че­
ловека. Наконец, линия художественного
декаданса связана с отрицанием, разложе­
нием традиционных гуманистических и эсте­
тических идеалов, с отказом от всех прин­
ципиальных основ классического искусства.
Какими причинами, например, вызваны
отмеченные выше различия героев в твор­
честве А. П. Чехова, М. Горького и Л. Анд­
реева? Или поставим проблему шире: чем
объяснить возникновение и устойчивое су­
ществование в мировой художественной
культуре XX века этих трех расходящихся
линий? Чаще всего мы ищем ответ на эти
вопросы в разном мировоззрении, разном
понимании художниками общественно-исто­
рических процессов и отсюда — в обраще­
нии их к различным, подчас диаметрально
противоположным, принципам художествен­
ного воссоздания действительности. Разу­
меется, это верный ответ. Не будем только
забывать, что и само мировоззрение, миро­
восприятие художника обусловлено каки­
ми-то факторами общественной жизни, ка­
кими-то особенностями его формирования
как человека и творческого деятеля, не
будем забывать, что у всех художественных
течений есть не только идейные, духовные,
но и объективные социально-исторические
корни. За тремя главными литературными
направлениями, о которых идет речь, в ко­
нечном итоге стоят три типа отношений
Iß

«Новый мир» № 9

241

человека из среды, три формации челове­
ческой личности: «частный индивид», дейст­
вующий в пределах ограниченных условий
его жизни, «человек с идеалом», поднимаю­
щийся до сознательного исторического твор­
чества, «отчужденный индивид» — человек
без свойств, или, точнее говоря, со свойст­
вами, целиком отштампованными на кон­
вейере буржуазной пропаганды, рекламы,
массовой культуры.
Горький назвал начинавшийся XX век
«веком духовного обновления». Вспомним
знаменитый горьковский рассказ о степном
племени, загнанном врагами в леса и боло­
та. Из «кольца крепкой тьмы» его вывел
легендарный Данко. «Вставайте, пойдем в
лес и пройдем его сквозь, ведь имеет же он
конец — все на свете имеет конец!» В очах
Данко «светилось много силы и живого
огня», он «был добр и ясен», и когда люди
стали роптать, он поднял над собой, как
факел, свое сердце. «И вот вдруг лес рассту­
пился перед ним», люди «окунулись в мо­
ре солнечного света и чистого воздуха, про­
мытого дождем...». Первыми днями нового
века датирована горьковская «Песня о Бу­
ревестнике», который «гордо, смело и сво­
бодно» реет между молний, пророча побе­
ду: «В гневе грома — чуткий демон — он
давно усталость слышит, он уверен, что не
скроют тучи солнца,— нет; не скроют!»
Та же бурная революционная эпоха рож­
дала совсем другие образы и ассоциации у
младшего современника Горького — Франца
Кафки. «Если поглядеть на нас просто, пожитейски,— писал он в одной из своих ми­
ниатюр,— мы находимся в положении пас­
сажиров, попавших в крушение в длинном
железнодорожном туннеле, и притом в та­
ком месте, где уже не видно света начала,
а свет конца настолько слаб, что взгляд то
и дело ищет его и снова теряет, и даже в
существовании начала и конца нельзя быть
уверенным. А вокруг себя, то ли от смя­
тения чувств, то ли от их обострения, мы
видим одних только чудищ да еще, в за­
висимости от настроения и от раны, захва­
тывающую или утомительную калейдоско­
пическую игру... «Что мне делать?» или
«Зачем мне это делать?» не спрашивают в
этих местах».
Трудно представить себе что-либо более
контрастное и несовместимое, чем эти два
отношения к одному и тому же историче­
скому моменту. Ощущение крушения, ко­
торое терпит человеческая цивилизация,

242
гнетущей толщи стен, окружающих челове­
ка со всех сторон,— и чувство простора,
ослепительный «свет конца», свет выхода,
хлынувший на человека после долгих ски­
таний. Затерянность художника в ледяном
безмолвии мира, безысходность, сомнения,
предваряющие каждое написанное слово,—
и несокрушимая уверенность в начинаю­
щемся духовном обновлении человечества,
прилив бодрости, заставляющий романиста
говорить возвышенной ритмической прозой.
Все, что мы знаем, условно говоря, о «ли­
нии Горького» и «линии Кафки» в искусст­
ве XX века, позволяет утверждать, что пе­
ред нами здесь индивидуальное выражение
двух устойчивых типов мироощущения ху­
дожников, двух творческих программ, ве­
дущих к совершенно различным художест­
венным результатам.
Еще одно контрастное сопоставление —
на этот раз произведений, относящихся к
современной литературе. Поставим на ми­
нуту рядом роман Грэхема Грина «Коме­
дианты» и пьесу Сэмюела Беккета «В ожи­
дании Годо».
Герой Грина с подчеркнуто массовой фа­
милией Браун — человек без роду и племе­
ни, сумевший и родиться в космополитиче­
ском Монако,— живет на острове Гаити.
Только что испытав на себе тяжесть кула­
ков тонтон-макутов папы Дока, он встре­
чается со своей любовницей Мартой — до­
черью немецкого военного преступника. Раз­
говор идет о расстрелах, карательных ме­
рах, предпринятых диктатором после нале­
та на полицейский участок.
«—...Тебе лучше выждать, когда зрители
разойдутся,— сказал я.
— Конечно. Только так это и касается
нас с тобой. Мы ко всему этому не прича­
стны.
— Да. Не очень-то хорошие получились
бы повстанцы, что из тебя, что из меня...
— Мой отец вышел на улицу в 1930 го­
ду, но он стал военным преступником. Вся­
кое действие опасно, правда?
— Да, мы усвоили это на их примере».
А вот мы оказываемся в атмосфере «аб­
сурдистской» пьесы Беккета, где топчутся
у одинокого дерева, тянут то и дело рву­
щуюся нить диалога Эстрагон и Владимир:
«Владимир. Так что же нам делать?
Эстрагон. Давай ничего не будем де­
лать. Оно спокойнее».
Хотя эти двое «не связаны» ни с кем и ни
с чем и одержимы страхом ввязаться во

Ю. КУЗЬМЕНКО

что-то, что их не касается, Эстрагона неиз­
вестно за что избивают какие-то люди.
«Эстрагон. Я ничего такого не делал.
Владимир. Так почему же они тебя
избили?
Эстрагон. Не знаю...
Владимир. Очень может быть, что и
так. Но есть, знаешь, манера держаться,
вот эта манера держаться и есть главное,
если хочешь уцелеть».
Подобие ситуаций еще рельефнее подчер­
кивает грань, отделяющую реализм и дека­
дентство. То, что у Грина имеет точное вре­
менное и пространственное обозначение
(сформированный окружением и обществом
в целом Браун, Гаити, диктатор, тонтонмакуты), переведено Беккетом в план вне­
временной и всечеловеческий. Кто, где, ког­
да — все это абсолютно несущественно для
произведения, которое, как когда-то Л. Анд­
реев в «Жизни человека», автор стремится
обратить к неким абстрактным основам че­
ловеческого существования.
Конкретность изображения в реалистиче­
ском произведении — результат постоянно­
го ощущения и писателя и читателя, что
мир многообразен, что здесь он хуже,
чем там, что вчера люди и обстоятельст­
ва были иными, так же как завтра зави­
сит от направления сегодняшней человече­
ской активности.
«Я принимаю все, как оно есть. И так
почти
весь
мир
поступает,— говорит
Браун.— Человеку надо жить». Пуще всего
он сторонится определенности убеждений.
«Ведь, по сути дела, всякое убеждение —
это какие-то рамки, не так ли?» Однако
герой-повествователь высвечен так, что
возможность сдвигов в его внутреннем об­
лике отнюдь не исключается автором.
«— Вот доктор Мажио — коммунист,—
сказала она.
— Да, должно быть. Я ему завидую. Че­
ловеку повезло — у него есть убеждения».
И еще раз, в конце: «Я позавидовал его
убежденности — убежденности и
чистоте
стремлений».
Конечно, повстанца из Брауна не выш­
ло (да это и невозможно в изображенных
обстоятельствах), но вся суМма его пове­
дения далека от позиции «меня это не ка­
сается». «Я не терплю Конкассера и его
тонтон-макутов. Я не терплю папу Дока...»
Поэтика авангардистского «театра абсур­
да» столь же закономерно вытекает из н евозможности для автора какого-либо

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

иного состояния мира. Человек и мир тако­
вы, каковы они есть, они равны самим се­
бе — и абсурдна мысль об оценке изобра­
жаемого, о какой-либо дистанции между
автором и его героями, о месте и времени
действия, о самом действии как изменении,
преобразовании, психологическом и соци­
альном развитии от чего-то к чему-то. Пред­
меты и явления, лишенные внутреннего
движения, естественно, изолируются друг
от друга. Они ине могут иметь между
собой закономерных внутренних связей, н е
могут быть более или менее важными.
В пьесе Беккета мы попадаем в мир, где
нет ничего сколько-нибудь определенного,
несомненного. Придет ли Годо и у этого ли
дерева они его ждут, тот или этот день
или другой, заходит или восходит солнце,
видели ли они раньше Поццо, был ли вче­
ра мальчик — посланец Годо или мальчика
не было, и вчера ли они его встретили —
все это неважно, потому что «время оста­
новилось», потому что «ничего не происхо­
дит». «Ни в чем нельзя быть уверенным,—
констатируют персонажи пьесы.— Ни за что
нельзя поручиться...»
В начале второго действия более челове­
кообразный Владимир пытается доказать
непрерывно впадающему
в прострацию
Эстрагону, что они оказались на том же
месте, что накануне.
«Владимир. Ты что, не узнаешь?
Эстрагон (внезапно разъяряясь). Уз­
наешь? Что тут узнавать? Всю жизнь я
барахтался в грязи! И ты хочешь, чтобы я
в ней различал какие-то пейзажи...
Владимир. А где же мы, по-твоему,
были вчера вечером?
Эстрагон. Не знаю. Где-то еще. В дру­
гом загоне. Пустоты хватает».
Такую же реакцию вызывает у другого
персонажа в конце пьесы вопрос о времени:
«Поццо (внезапно впадая в ярость).
Вы когда-нибудь перестанете донимать ме­
ня этими вашими приставаниями со вре­
менем? Это же бессмысленно! Когда! Ког­
да! В какой-то день — вам этого мало? —
в какой-то день, такой же, как все другие,
у него отнялся язык, в какой-то день я
ослеп, в какой-то день мы оглохнем... Вот
так рожают, распластанные на могиле,
блеснет день на мгновение, и снова ночь...»
Декадентское искусство верно своим ис­
ходным посылкам: с самого своего возник­
новения и до сегодняшнего дня оно пере­
дает ощущение бессмысленности человече­
16*

243
ского бытия, пустого, остановившегося, не­
изменного пространства и времени. «Ро­
жают и умирают... И вновь рожают»,— воз­
глашали старухи в пьесе Л. Андреева.
«Придерживайся
того
сейчас,
того
здесь, сквозь которое все грядущее про­
валивается
в
прошедшее»,— заявлял
в
«Улиссе» Джойса Стефен Дедалус.
Модернизм, как уже сказано, находит се­
бе опору в известных гранях, явлениях, сто­
ронах объективной реальности. XX век
показал, как податлива, беззащитна перед
воздействиями внешнего мира так называе­
мая человеческая природа, как легко удает­
ся сотворить из индивида послушный вин­
тик военного или бюрократического меха­
низма, частицу одержимой шовинистиче­
ским угаром массы. Этот век открыл, ка­
кую грозную опасность для самого физи­
ческого существования человечества несет
в себе неконтролируемый научно-техниче­
ский прогресс, к каким непредвиденным по­
следствиям может вести сам извечный
творческий поиск. Минувшие десятилетия
заставили понять, до какой чудовищной сте­
пени способен дойти процесс отчуждения—
вплоть до полной замены «естественного»
внутреннего мира индивидуума искусствен­
ным, вплоть до воспроизводства человека
лишь в качестве потребителя, в качестве
звена непрерывного кругооборота матери­
альных ресурсов.
Обширная зона отчуждения, словно мощ­
ная магнитная аномалия, вызвала в искус­
стве многообразные и глубокие смещения.
Стрелка художественного компаса, всегда
имевшая свой «север» и «юг», при всех пе­
ременах обстоятельств упорно державшая
курс на человека-творца, вдруг потеряла
ориентацию. Эстетический идеал — фикция,
если человек безнадежно потерян в самом
себе, если мир таков, каков есть, каким
был и будет всегда. Характер — нелепость,
поскольку новый человек XX века — чело­
век отчужденный — ничем не отличается от
себе подобных. Сюжет — пережиток седой
древности, ибо абсурдно говорить о «раз­
витии действия» там, где ничего не про­
исходит. Вопросы о месте и времени —
явное недоразумение, потому что для су­
ществования современного человека какуюто реальность сохраняют только «здесь» и
«сейчас»...
Сложность заключается в том, что за вы­
четом всяческого шарлатанства и крайних
форм саморазрушения декадентское искус­

244

Ю. КУЗЬМЕНКО

ратуре Сопротивления. Сопротивления про­
ство все-таки остается искусством. Но это
изволу гаитянских и прочих тонтон-макуискусство особого рода — его эмоциональ­
тов. Сопротивления отчуждению человека,
ное воздействие, по справедливому сужде­
превращению его в условиях буржуазного
нию Ю. Давыдова
связано с происходя­
общества в существо, жизнь которого ли­
щим на глазах у публики разложением,
шается смысла.
разрушением, отрицанием традиционного
Пьеса Беккета, в которой с первой же
эстетического идеала. Это искусство опи­
реплики начинает звучать обреченное «ни­
рается на свой, нереалистический тип худо­
чего не поделаешь», представляет для чело­
жественного обобщения: функции всеобще­
века социалистического мира познаватель­
го здесь приобретает любой осколок дейст­
ный интерес как симптом болезни, как фик­
вительности, прямыми выразителями общих
сация ее примет с точки зрения самого
концепций становятся формальная конст­
больного. Но это литература поражения,
рукция, тот или иной художественный при­
ем.
литература человека творимого. Если мы
Однако различия между реалистическим
признаем, что человек последней трети XX
и декадентским искусством выходят за
века стоит перед возможностью либо выйти
пределы эстетики. Они связаны с тем объек­
на безбрежный простор своего развития,
тивным социальным смыслом, который не­
преодолев грозящие ему опасности и труд­
сут художественные произведения, с тем
ности, либо оставить после себя испепелен­
очевидным фактом, что направление дека­
ную планету, о художественном декадансе
дентского искусства стимулируется и зак­
можно сказать, что это искусство апока­
репляется в буржуазном обществе интере­
липсиса, искусство второго варианта исто­
рии.
сами господствующего класса.
Вернемся к произведениям Грина и Бек­
Понять что-либо — не значит принять.
кета. Вспомним примечательную деталь из
Понимание внутренней логики художествен­
разговора Марты с Брауном в романе
ного «авангарда», его реальной социально­
Грина.
исторической основы не противоречит убе­
ждению, что этот путь художественной
«— В каком мрачном мире ты живешь.
теории и практики является ложным. Дей­
Мне жаль тебя. Не меньше, чем моего отца.
ствительность XX века дает неизмеримо
Я долго лежал в постели и думал, что у
большие основания для иного толкования
меня может быть общего с военным пре­
ступником, на совести у которого столько
сути происходящего. Глубочайшую опору
безвинных жертв».
имеет в ней искусство другого «нового че­
ловека» нашей эпохи—искусство человека
А общее между невмешательством и пре­
творящего.
ступлением есть. Неверно, что «всякое дей­
ствие опасно»: социально опасным оказы­
XX век продемонстрировал не только
вается именно бездействие, равнозначное
новые
стороны
процесса
отчуждения,
слабости человека,
обилие
подстерега­
капитуляции перед враждебными человеку
ющих его опасностей. Великой правдой это­
обстоятельствами. «Наш удел — безверие:
го века является прежде всего то, что он
мы восхищаемся Мажио и Смитами — те­
привел в движение самые «неподвижные»
ми, кто отдает себя служению делу, восхи­
континенты, поколебал «незыблемые» обще­
щаемся их мужеством, их цельностью, пре­
ственные устои, поистине стал веком духов­
данностью идее, но кого, как не нас, роб­
ного обновления. Он показал, как велика
ких, не знающих душевного жара,— вер­
бует мир насилия и добра, мир глупых и
сила сопротивления человека неблагоприят­
ным обстоятельствам, какие неизмеримые
мудрых, равнодушных и заблуждающихся.
Мы, завербованные, ничего не выбираем,
созидательные возможности таятся в оду­
хотворенной высокими идеалами народной
мы только живем, «круговорот с Землей
массе. Каждое из событий XX века в от­
свершая, как дерево, и камень, и скала».
дельности может показаться случайностью,
Далекая от утверждения социалистиче­
результатом стечения
каких-то обстоя­
ских идеалов, книга Грина тем не менее
тельств. Взятые вместе, эти события пока­
принадлежит к сегодняшней мировой литезывают, как через все приливы и отливы
социального движения — войны, революции,
1 Ю. Давыдов. Эстетический идеал и
Коммунизм. «Вопросы эстетики», вып. 7-й.
дерзкие порывы в будущее, временные по­
«Искусство». М. 1965, .стр.. 108.
ражения, эксперименты, трагические ошиб­

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ
ки — пробивают себе дорогу потребности
переустройства общества на новых нача­
лах. Это в конечном счете поиски таких
форм человеческого общежития, которые
призваны
обеспечить беспрепятственное
развитие и безопасность населения Земли в
условиях раскованной атомной энергии и
открытого космоса.
В итоговом исследовании литературы XX
века, вероятно, главная линия размежева­
ния определится в прямом соответствии с
той дилеммой, перед которой оказалось в
этом столетии человеческое общество. Но из
этого совсем не следует вывод о простоте
и ясности альтернативы, возникавшей и
возникающей в каждый
данный момент
перед художниками. Даже те писатели
капиталистического мира, для которых этот
выбор в общем и целом не подлежит сом­
нению, не могут уйти от мучительных воп­
росов о своем месте в решении судеб чело­
вечества, о действенности своих творческих
усилий. Что может литература в мире, где
зло имеет на своем вооружении самые сов­
ременные орудия принуждения? Слышен ли
кому-нибудь голос романиста или поэта за
неумолчным шумом пропагандистской ма­
шины империализма, грохотом бомб на
вьетнамской земле, стуком телетайпов на
фондовых биржах? Не является ли стрем­
ление писателей вновь и вновь напоминать
миру о высоких гуманистических ценностях
одним из образчиков сизифова труда?
«Романист перестает писать романы по
той же причине, по какой драматурги пере­
стают писать пьесы. Зависимость от выго­
ды издания не позволяет им создавать кни­
ги, какие им хотелось бы,—пишет американ­
ский литератор Герберт Кабли.— Судьбы
книг решают не редакторы, а бизнесмены...
В продажу пущены авторы, а не книги;
«стоимость» того или иного автора на рын­
ке определяется не качеством его книги, а
экзотическими подробностями его биогра­
фии, его успехом на телевидении, его поло­
жением в обществе или какими-либо откло­
нениями от общепринятой морали». «Наше
положение таково,— признает Г. Бёль,—
что нами манипулируют, нас принуждают
к буржуазности, поскольку писатели в на­
шей стране ведут буржуазное существова­
ние». Тем же самым словом характеризует
воздействие на человека буржуазного об­
щества Ганс Энценсбергер. «Империализм
вырабатывает такое мощное .оружие для
индустриального манипулирования созна­

245

нием, что не зависит больше от литерату­
ры,— пишет
он.— Сегодня
политическая
безвредность всей литературы и даже всей
художественной продукции вообще видна
невооруженным глазом». По мнению индий­
ского литератора Шравана Кумара, на до­
лю писателя
в буржуазном обществе
остается роль трагедийного актера: он мо­
жет изобразить страдание, но не в силах
сделать ничего, чтобы изменить положение
дел. О разрушительном воздействии на та­
лант мира капитала
говорит и молодая
индийская писательница Нирмала Джейн.
«Писатель, вступающий в литературу как
сердитый молодой человек, готовый бороться
против существующего порядка вещей, мед­
ленно и незаметно засасывается огромной
голодной общественной машиной. Если же
его воля к сопротивлению невелика, то са­
мое общество, против которого он восста­
ет, покупает его. В любом случае писатель
становится частью статус-кво».
В самом по себе факте зависимости боль­
шинства художников от господствующих
буржуазных отношений нет ничего нового.
Вспомним ленинское саркастическое: «Сво­
бодны ли вы от вашего буржуазного изда­
теля, господин писатель? от вашей буржу­
азной публики, которая требует от вас
порнографии?.. Свобода буржуазного пи­
сателя, художника, актрисы есть лишь за­
маскированная (или лицемерно маскируе­
мая) зависимость от денежного мешка, от
подкупа, от содержания»1. Ново другое —
все большее понимание своего действитель­
ного положения даже теми художниками,
которые не могут выйти за пределы бур
жуазного сознания, стать на последова­
тельно марксистские позиции. И это откры­
тие нередко ведет их от былой иллюзии
«абсолютной свободы» творчества к пред­
ставлениям об «абсолютной зависимости»
писателя, к отрицанию каких-либо возмож­
ностей искусства вообще, к заявлениям и
действиям самого крайнего, «левацкого»
толка.
Интересны мысли на этот счет того же
Энценсбергера, способного подчас, несмот­
ря на чрезвычайную противоречивость сво­
их собственных общественно-политических
позиций, давать яркие оценки метаниям
буржуазной интеллигенции. По его словам,
в начале нашего века еще была возмож­
1 В. И Ленин. Полное собрание сочинений,
т. 12, стр. 103 —104.

246

ность эпатировать публику всякого рода
новациями в языке, синтаксисе, метафоре,
считать революцией «революцию» в области
эстетических структур. «...B попытке сюрре­
алистов превратить мышеловку, в которой
они оказались, в свою крепость, есть какоето героическое упорство». Иное дело сейчас.
Современные последователи сюрреализма
могут сколько угодно кричать о «бунте»
внутри
искусства — «подобные
призывы
встречают
благожелательное
понимание
правящих институтов и соответственно воз­
награждаются». Элитарное искусство, соз­
даваемое немногими для немногих, вступает
поэтому в новый цикл своего кризиса — в
лихорадочное оживление на собственных
похоронах.
Очень точно, на мой взгляд, раскрывает
социальную природу отчаяния многих пред­
ставителей интеллигенции критик Эрнст
Виммер в австрийской коммунистической
газете «Фольксштимме». Слом лживого об­
щества, пишет он, предполагает координи­
рованную борьбу на многих фронтах, тре­
бует выдержки и терпения. И если дело
где-то не движется, возникает искушение
испробовать крайние меры. Отсюда так на­
зываемая «революция» против литературы.
Теоретической базой этой «революции» в
известной мере являются ловкие софизмы
небезызвестного Герберта Маркузе. Пер­
вый из них: искусство никогда не сможет
стать политическим, не уничтожив при этом
самого себя. Второй: раз искусство прино­
сит человеку какое-то удовлетворение, зна­
чит, это успокаивающее и одурманивающее
средство, эстетическое примирение непри­
миримого, значит, по самой своей природе
оно может быть только утверждающим,
только поддакивающим существующему.
Софизм третий: культура — это единствен­
ная область, где господство капитализма
неустранимо. Литература, буржуазная от
начала до конца, никак не может быть мо­
гильщиком
капитализма. Следовательно,
долой литературу!
«В пылу фантазии,— пишет Э. Виммер,—
легко ликвидировать литературу и искусст­
во. Так же просто и безболезненно, как и
капитализм, на утопической ликвидации ко­
торого уже давно специализируется вели­
кое множество фантастов... В самом деле,
нетрудно усомниться в возможностях ли­
тературы, если потребовать от нее невоз­
можного — не только изменений в сознании
людей, но и немедленного радикального из­

Ю. КУЗЬМЕНКО
менения базиса... Из того факта, что ника­
кая литература никогда не сможет заме­
нить собой действий,—на почве подобных
теорий — рождается
иллюзорный вывод:
попытаться покончить с литературой. Так
искусство, отрицаемое как суррогат удов­
летворения, становится — к великой радости
противников — суррогатом цели атаки».
Мелкобуржуазная психология значитель­
ной части творческой интеллигенции капита­
листических стран верна своим известным
особенностям: одна крайность сменяется
другой, вместо старых иллюзий рождаются
новые, отчаяние, вызванное нетерпеливым
стремлением увидеть труднейшие историче­
ские проблемы осуществленными немедлен­
но и полностью, мешает отличить действи­
тельного противника от ловко подсунутого
тряпичного чучела.
Неумение многих писателей найти точки
опоры для своего участия в борьбе против
старого мира не в последнюю очередь объ­
ясняется боязнью идеологии. С одной сто­
роны, это давняя традиция «беспартийно­
сти» художественного творчества, культиви­
руемая буржуазным обществом, с другой —
своего рода инстинкт самосохранения, воз­
никающий у писателей в условиях все бо­
лее сильного давления на них со стороны
официальных идеологических институтов.
Беда лишь в том, что вместе с заведомо
испорченными компасами писатели отбра­
сывают прочь идеологические навигацион­
ные инструменты вообще: им кажется, что
для творческого постижения жизни впол­
не достаточно их собственных наблюдений,
их художнического чутья.

Американский публицист Джозеф Норт
вспоминает примечательный разговор с Эрне­
стом Хемингуэем о Марксе. «Нет, я не хочу
читать Мавра,— говорил Хемингуэй,— он
только испортит мой стиль. Оглянуться не
успеешь, как я начну употреблять такие
слова, как прибавочная стоимость, абсолют­
ное и относительное обнищание пролетари­
ата, отчуждение, диктатура пролетариа­
та...» Конечно, речь шла не просто о «сти­
ле». Хемингуэй опасался, что марксизм на­
рушит непосредственность его восприятия
действительности, что между ним и окру­
жающей жизнью возникнет искажающая
линза «идеологии».
Такую же попытку добраться до смысла
и значения американской жизни только с по­
мощью средств искусства предпринял Джон

ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ

Стейнбек, пишет другой известный кри­
тик—марксист Филип Боноски. Он с през­
рением относился к научной
социальной
теории, которая якобы всегда фальшива,
всегда пытается втиснуть живую и изме­
няющуюся действительность в рамки пред­
взятой схемы, он хотел встречать жизнь
лицом к лицу, руководствоваться в опреде­
лении того, что «хорошо» и что «плохо»,
лишь своими «ощущениями». И он потер­
пел на этом пути сокрушительное пораже­
ние.
По словам Боноски, писательская «про­
стота» восприятия могла еще кое-как слу­
жить в былые времена, когда считалось,
что над Америкой сияет «солнце демокра­
тического идеала» и речь идет только о
противоречии между идеалом и действитель­
ностью. Но что-то с тех пор изменилось.
Ту истину, что главным противоречием яв­
ляется противоречие между американским
империализмом и народами всего мира, в
том числе и собственным израненным на­
родом, нельзя было постигнуть с помощью
одного «инстинкта». Трагедия Стейнбека —
доказательство того, что
идеологической
«невинности» в Америке приходит конец.
«И вместе с ней должны исчезнуть из на­
шей среды простаки, которым, невзирая на
отсутствие научных знаний, удавалось сох­
ранить простой и чистый взгляд на жизнь
и пытаться правдиво изображать ее. От­
ныне американским художникам, равно как
и художникам ранее сформировавшихся
империалистических стран, придется лицом
к лицу столкнуться с непреложной исти­
ной — они живут в империалистической
стране, и сам по себе этот факт порождает
коррупцию. Чтобы спасти самое себя — это

247
и есть новая истина,— искусство вынужде­
но будет бороться за свое существование
с самым могущественным из всех сущест­
вующих врагов».
Мы далеко ушли от рубежа двух веков,
от «Мещан» Горького, знаменовавших со­
бой качественный шаг вперед в развитии
передового
демократического
искусства,
знаменовавших рождение нового героя —
«человека с идеалом». Но совершенно оче­
видно, что значение
идейно-творческих
принципов, лежащих в основе литературы
социалистического реализма, открывается
во всем его объеме именно здесь. На широ­
ком просторе мирового художественного
развития. Горьковский Нил с его задорным
«Наша возьмет!», вышедший на сцену семь
десятилетий назад, оказался, как мы виде­
ли, лицом к лицу далеко не только с арза­
масским мещанином Василием Васильеви­
чем Бессеменовым. Ему противостояла сис­
тема человеческих
отношений, которая
складывалась и затвердевала веками, его
охватывала жесткая среда, превращавшая
личность в свою безгласную функцию. И эта
«разнузданная, грубая сила», которая, по
словам Нила, «жмет и давит человека», в
его лице натолкнулась на сопротивление,
по меньшей мере равное ее давлению.
Появление в нашем столетии, начиная
буквально с его порога, нового, социали­
стического искусства, нового героя — это
огромный шаг вперед на пути встречного
движения искусства к народу и народа к
искусству, это глубокое внутреннее обновле­
ние художественной культуры, нашедшей
себе опору в социальном переустройстве
старого мира.

И. ПИТЛЯР
★

« ТЫ — РЕПОРТЕР ЖИЗНИ... »
(/( 100-летию со дня рождения А. И. Куприна)
ILv олее полувека отделяет нас от того
JU/ времени, когда Александр Иванович
Куприн находился в зените своей славы,
когда не было в России, наверное, ни од­
ного читателя, которому было бы неизвест­
но это имя Прошли годы (и какие годы!),
а любовь и интерес к его творчеству не
уменьшаются, а, наоборот, кажется, приоб­
ретают все более широкие размеры.
Одно за другим выходят многотомные и
многотиражные собрания его сочинений
(в 1957—1958 годах, в 1964 году, сейчас
подготовлено новое собрание сочинений).
Постоянно выпускаются отдельные его кни­
ги и сборники; на экран выходят фильмы,
поставленные по его произведениям. Ему
посвящаются монографии, диссертации, вос­
поминания. Десятки исследователей серьез­
но занимаются его творчеством, разыски­
вают и публикуют его ранние литературные
опыты, похороненные в старых провинци­
альных газетах.
Недавно в Минске вышла большая книга
«А. И. Куприн о литературе» (издательство
БГУ имени В. И. Ленина, 1969), любовно и
тщательно составленная неутомимым иссле­
дователем
и
«собирателем»
Куприна
Ф. И. Кулешовым.
Почему это так? Почему, в самом деле,
литературная слава приходит и уходит, ли­
тературная мода сменяет одна другую, а
негромкий, в сущности, голос Куприна зву­
чит сейчас по-прежнему отчетливо и живо?
Попробуем разобраться в этих вопросах.
Материалы,
включенные
в
сборник
«А. И. Куприн о литературе», носят во
многом «исповедальный» характер, то есть
раскрывают осмысление писателем его соб­
ственного литературного опыта. Они помо­

гают глубже постичь творческий облик Ку­
прина и, следовательно, «секрет» его писа­
тельского долголетия.
Современная Куприну критика трактова­
ла его обычно как писателя социально ин­
дифферентного, человека «без мировоззре­
ния», чуждого общественной и политиче­
ской борьбы. В свое время к этому мнению
был близок даже В. Воровский, считавший
Куприна в отличие от М. Горького писате­
лем глубоко аполитичным.
Куприн «одинок в нашей жизни,—
писал он в 1910 году.— Одинок, как бывает
одиноким холостяк, утративший способность
любить... И превыше всей этой борьбы, раз­
дирающей народы и классы, он готов по­
ставить единое вечное — женскую любовь»
С этим утверждением сейчас очень труд­
но согласиться.
Да, Куприн никогда не был револю­
ционером. Да, он никогда не обладал
сколько-нибудь законченной системой
философских, эстетических и политических
воззрений Да, он '»асто был неустойчив и
непоследователен в своих общественных
симпатиях. Да, он, автор «Олеси», «Суламифи», «Гранатового браслета», действи­
тельно восславил «единое вечное — жен­
скую любовь». Но он не был одинок в пору
своего расцвета. И потому, что выступал
он тогда в дружных рядах писателей—демо­
кратов и реалистов, объединенных Горьким
вокруг его «Знания», то есть в самом пе­
редовом отряде русской литературы своего
времени. И потому еще, что, кроме «единой
и вечной женской любви», Куприн просла­
вил в своих книгах другую любовь — лю­
бовь к страдающему и униженному чело­

«ТЫ — РЕПОРТЕР ЖИЗНИ...»
веку, к представителю той самой эксплуа­
тируемой массы, которая в конечном счете
была призвана покончить с вековым угне­
тением.
Нет, не был одинок автор «Молоха»,
«Поединка»,
«Гамбринуса» — писатель,
умевший столь остро и болезненно отзы­
ваться на зло и неправду жизни, умевший
столь истово разоблачать «буржуазность»
и пошлость.
В книге «А. И. Куприн о литературе» со­
браны материалы, имеющие касательство,
казалось бы, лишь к литературным, чисто
эстетическим вопросам: статьи Куприна о
литературе и его воспоминания о писателях,
рецензии и библиографические заметки;
письма к Н. К. Михайловскому (полностью
они публикуются здесь впервые), А. П. Че­
хову, А. М. Горькому (здесь знаменитое
признание Куприна по поводу «Поединка»:
«Теперь, наконец, когда все уже кончено,
я могу сказать, что все смелое и буйное в
моей повести принадлежит Вам. Если бы
Вы знали, как многому я научился от Вас
и как я признателен Вам за это»), И. Е. Ре­
пину и многим другим; отрывки из интер­
вью, бесед и лекций Куприна; и, нако­
нец,— несколько неожиданные, но вполне
уместные здесь — отрывки из произведений
писателя, также имеющие прямое отноше­
ние к литературе и искусству. Как видим,
книга разнообразна и широка по своему со­
ставу, но в то же время она производит
отчетливое впечатление цельности и закон­
ченности. Дело, наверное, в том, что между
Куприным-художником и Куприным-мысли­
телем никогда не было различия. Да и был
ли он вообще мыслителем? Все, что он пи­
сал — и свои книги, и статьи, и письма,—
он писал предельно просто, без тени «учи­
тельства», во всем обнаруживая те качест­
ва истинного таланта, о которых он сам
говорил в статье «Памяти А. И. Богдано­
вича»: «яркость и сочность красок, здо­
ровую и простую художественность., силу
изображения и меткость взгляда...»
В оценке своих писательских достижений
Куприн был неизменно трезв и скромен.
«Про себя же я всегда говорил и думал,
что моя работа — второй сорт»,— с горечью
писал он в статье «Чтение мыслей» (1916)
в ответ на оскорбительное высказывание
Н. Лернера о том, будто Куприн претендует
на звание «наследника» Пушкина и на пра­
во носить его «железное кольцо». Тем не
менее он всегда резко противопоставлял се­
бя декадентам — всем гем, которые «пишут,

249
не задумываясь над тем, для чего они пи­
шут», и всегда с гордостью причислял себя
к художникам, «приобщенным к идеалам
всей русской литературы».

Этими идеалами для него были беском­
промиссная правдивость в изображении
жизни и наличие в произведении цели, то
есть глубокой и нужной людям мысли о
жизни.
Себя же, верного ученика корифеев рус­
ского реалистического искусства, он скром­
но именовал «репортером жизни»...
В 1905 году, в пору расцвета его творче­
ства и его славы, он поделился с одним
начинающим беллетристом «Десятью запо­
ведями» писателя-реалиста (они полностью
приведены в книге «А. И. Куприн о литера­
туре»). Вот некоторые отрывки:
«Если хочешь что-нибудь изобразить...
сначала представь себе это совершенно яс­
но: запах, вкус, положение фигуры, выра­
жение лица... Дай сочное восприятие ви­
денного тобою, а если не умеешь видеть
сам, отложи перо.
...Не бойся себя настоящего, будь
искренен, ничего не выдумывай, а подавай,
как слышишь и видишь...
Когда пишешь, не щади ни себя (пусть
думают, что про себя пишешь), ни читателя.
Но не смотри на него сверху, а дай понять,
что ты и сам есть или был такой.
...Знай, что, собственно, хочешь сказать,
что любишь, а что ненавидишь... Пиши так,
чтобы было видно, что ты знаешь свой
предмет основательно... Ходи и смотри,
вживайся, слушай, сам прими участие. И з
головы никогда не пиши.
...А главное, работай живя. Ты — репор­
тер жизни. Иди в похоронное бюро, поступи
факельщиком, переживи с рыбаками шторм
на оторвавшейся льдине, суйся решительно
всюду, броди, побывай рыбой, женщиной,
роди, если можешь, влезь в самую гущу
жизни...»
Так он сам и поступал всегда. Он пере­
менил за свою жизнь десятки профессий:
был актером, борцом в цирке, землемером,
псаломщиком, управляющим имением, учил­
ся зубоврачебному делу, служил на метал­
лургическом заводе, спускался в шахту, хо­
дил в море с балаклавскими рыбаками, охо­
тился с полесскими крестьянами, разводил
табак, поднимался в небо на воздушном
шаре и погружался на дно моря в костюме
водолаза. Его жадность к жизни была неве­
роятной, сверхмерной И ->то была писатель­
ская, творческая жадность — неустанная по­

250

гоня за знаниями, впечатлениями, правдой
и достоверностью.
Куприн был, пожалуй, одним из самых
автобиографических русских писателей. Ма­
териалом для творчества ему всегда слу­
жило пережитое, узнанное, прочувствован­
ное и продуманное им самим, взятое, так
сказать, из первых рук, из своего личного
опыта. И «география» его произведений
всегда повторяла поэтому «географию» его
собственной жизни. Она была тоже доста­
точно широка: Москва, Малороссия, Киев,
юг России, Полесье, Одесса, Крым, снова
Москва, Петербург, средняя полоса России,
потом заграница... И никогда — те места, в
которых ему не приходилось бывать самому.
Поэтому, наверное, все, что Куприн
брался живописать, будь то природа, быт,
человек определенной профессии, живущий
в определенной местности, было всегда на
удивление конкретным, точно схваченным
острым
взглядом
художника — трезвого
реалиста и знатока жизни.
И главный герой писателя — это тоже
почти всегда он сам: «средний» русский ин­
теллигент,
человек
мягкий,
душевный,
влюбленный в жизнь, сострадающий всему
живому, полный сочувствия к угнетенным
и великой нелюбви к «сытым» — хозяевам
и угнетателям.
Вспомните героев «Молоха», «Олеси»,
«Кори», «Поединка», многих и многих других
«срединных» героев Куприна — и вы убе­
дитесь, что все это один и тот же челове­
ческий тип, предельно близкий душевному
складу самого писателя и во многом по­
вторяющий его собственную судьбу.
Когда же Куприн — не в больших своих
вещах, а чаще всего в новеллах — стремил­
ся к полной объективности и беспристраст­
ности и с этой целью устранял себя в ка­
честве прямого объекта изображения, и
тогда мы все равно постоянно слышим его
лирический голос, как будто бы это его
Бобров или Ромашов, Платонов или Тур­
ченко рассказывают нам и об атлете Арбу­
зове, и о конокраде Бузыге, и об актере
контрабандисте Цирельмане, и о благост­
ном доносчике Наседкине.
Великолепно умевший слышать и пере­
давать чужую речь, «живописать образ
речью самого говорящего» («Пятая запо­
ведь»), Куприн был неизменно лиричен в
своей собственной авторской речи, вел свою
«партию» как бы от имени и по поручению
того же Боброва или Ромашова, а в ко­
нечном счете от имени того среднеинтел­

И. ПИТЛЯР
лигентного, гуманного и чуткого человека,
каким был и он сам, и наиболее близкие
ему герои его произведений. Речь рассказ­
чика у Куприна (а он сравнительно редко
писал непосредственно «от первого ли­
ца») — это тоже среднелитературная речь
интеллигентного человека, не лишенная под­
час и расхожих формул и штампов, прису­
щих речи именно этого круга людей. Этой,
быть может, неосознанной авторской уста­
новкой на типичность, «усредненность» ре­
чи героя-рассказчика и объясняется тот
ощутимый налет банальности, который был
присущ речи лирического героя Куприна
(это его свойство хорошо улавливал, на­
пример, Бунин, особенно у раннего Купри­
на).
«Репортер жизни» — и прежде всего сво­
ей собственной жизни — Куприн в отличие
от иных газетных репортеров обычно не
гнался за сенсационными, исключительны­
ми, из ряда вон выходящими событиями.
Сюжеты его произведений «скромны», про­
сты, чаще всего печальны и редко выходят
за рамки часто встречающихся, широко рас­
пространенных фактов.
И среда, которую он живописал, почти
всегда самая демократическая: солдатская
масса, рядовое захолустное офицерство, го­
родской обыватель, крестьяне, «служивый»
интеллигент — инженер, врач, учитель, сту­
дент, землемер, газетчик... Рассказы «из
светской жизни», которую он почти не знал,
мало удавались ему.
Как немногие из его литературных со­
временников, Куприн умел и любил пока­
зывать «человека массы», человека толпы,
умел улавливать особые психологические и
бытовые черты, накладываемые на людей
их профессией, их делом, их средой.
В предисловии к книге «А. И. Куприн
о литературе» Ф. И. Кулешов приводит
удивительные по своей точности слова Ро­
мена Роллана, писавшего Куприну уже в
тридцатые годы: «Я любуюсь разнообрази­
ем Вашего дарования и широкой человеч­
ностью. Главное, Вы обладаете редким и
характерным дарованием делать живыми
«людей коллектива».
Эту особенность отмечала и современная
Куприну критика.
«Всякий средний человек — всегда пред­
ставитель какой-нибудь профессии, и он
всегда поглощен ею,— писал, например, в
1903 году Евг. Аничков в журнале «Науч­
ное обозрение» — Ведь именно в этих-то
профессиях и надрывается и стонет совре­

«ТЫ — РЕПОРТЕР ЖИЗНИ...»
менная жизнь человека, в них-то и прояв­
ляются люди. За этими профессиями, вно­
симыми в статистические графы, и притаи­
лась серая, повседневная жизнь челове­
чества...
Каждодневны и обыденны и несчастья
всех этих маленьких людей, которые так
настойчиво врезываются в наше сознание.
Это — не исключительные страдания, не
особое своеобразное горе. Напротив, это —
не более как проявление обычной жизнен­
ной тяготы... Всюду человечество томится
и страждет самым простым, самым обыден­
ным горем. Ведь все перечисленные мною
сюжеты рассказов и очерков — это ведь все
самые заурядные «несчастные случаи». И
большинство из них даже не занесли бы в
соответствующую графу газеты, потому
что уж слишком все-таки обыденно и не
интересно...»
<
При том, однако, что Куприн действи­
тельно живописал чаще всего «маленького»,
«среднего» человека и его будничную «не­
интересную» жизнь, недостойную даже быть
занесенной в «соответствующую графу га­
зеты», тянуло его постоянно к людям силь­
ным, ярким и героическим. «Меня влечет к
героическим сюжетам,— признавался он в
1913 году.— Нужно писать не о том, как
люди обнищали духом и опошлели, а о тор­
жестве человека, о силе и власти его». И
пускай Куприну это удавалось редко и то
лишь применительно к людям экзотических
п опасных профессий (конокрад, контрабан­
дист, вор или же — рыбак, летчик, цирко­
вой артист) — мечта о сильном, здоровом
и полнокровном человеке всегда присутст­
вовала в его произведениях, оттеняя и под­
черкивая убогость и серость повседневно­
сти. Именно поэтому, наверное, Куприн так
любил и умел писать о детях, или же о лю­
дях, живущих слитно с природой, или же
о тех немногих, которые умели так сильно,
горячо и самоотверженно любить...
Куприн был неистощимо разнообразен в
своей страсти собирателя, исследователя и
даже «классификатора» и коллекционера
различных жизненных типов. Порою он
прямо ставил перед собой задачу создания
профессионального, коллективного портре­
та, когда социальное положение, профессия
человека и местные условия определяют
все — и черты характера, и стиль поведе­
ния, и строй речи, и наружность. Не инди­
видуальное, частное интересует в данном
случае писателя, а именно общее многим
людям одной профессии и образа жизни.

251
Это началось у Куприна очень рано.
Осенью 1895 года он поместил в газете «Ки­
евское слово» ряд очерков под общим на­
званием «Киевские типы». Потом эта груп­
па произведений выходила отдельными из­
даниями, включалась писателем во все со­
брания его сочинений и вообще сыграла
немалую роль во всем его дальнейшем твор­
честве.
Профессия газетного репортера, очеркиста
сталкивала Куприна в первые годы его жиз­
ни в Киеве с различными слоями общества,
и главным образом не высшими, а именно
низшими его слоями — с пестрой средой го­
родского мещанства, с представителями
различных и часто весьма экзотических про­
фессий, с тружениками и паразитами этого
общества. Он прекрасно изучил город с
этой именно стороны; он знал наперечет его
героев и любимцев, знал всех киевских зна­
менитостей, причем не столько знаменитого
актера или ученого, сколько знаменитого
пожарного (Пророков), знаменитого лиха­
ча (Карл или Ачкас), знаменитого биль­
ярдного маркера (Яков), знаменитого «днеп­
ровского морехода», то есть капитана реч­
ного судна (Сурков, Фельдман), и т. п.
Знал он прекрасно и те особые места,
где собирались его «киевские типы», но
прежде и более всего его интересовала их
речь: воровской жаргон, да не вообще, а
специально киевский, формулы, в которых
киевские «стрелки» (попрошайки) выража­
ют свои просьбы о вспомоществовании,
язык богомолки-ханжушки, базарный язык,
любимые словечки «студента-белоподкла­
дочника», специфический, слащавый язык
детского врача («Ну, что? Мы захворали
немножко? Посмотрим, сейчас посмотрим.
Ну-с, покажите наш язычок. Язычок нехоро-ош. Желудочек-то у нас, должно быть, не
в порядке? А мы его возьмем да и очистим,
этот самый желудочек, чтобы он не ша­
лил...») и т. п.
Однако ни в ту нору, ни в особенности
впоследствии Куприн, как «репортер жиз­
ни», не стремился к созданию «моменталь­
ных фотографий» с натуры. Он собирал не
фотографии, а именно жизненные типы.
Об этом он уже тогда специально сказал в
маленьком предисловии к газетной публи­
кации «Киевских типов»:
«Под этим общим заглавием я думаю
дать читателям несколько очерков, изобра­
жающих собирательные черты тех групп
индивидуумов, на которые извест­
ная профессия и местные ус-

252

ловия
имели
то
или
иное
влияние. Считаю своим долгом преду­
предить, что в предлагаемых очерках чита­
тель не найдет ни одной фотографии,
несмотря на то, что каждая черта тща­
тельно срисована с натуры» (выделено
А. И. Куприным.— И. /7.).
Надо сказать, что очеркизм, стремление
к документально-точному, конкретному, при­
крепленному к определенному месту и вре­
мени описанию, всегда были в большой сте­
пени свойственны Куприну. Так, на основе
его донбасских очерков («Юзовский завод»,
«Рельсопрокатный завод») возникли описа­
ния завода-гиганта в «Молохе». И потом
Куприн — корреспондент различных газет и
репортер живой жизни — неоднократно об­
ращался к жанру очерка (и обильно вводил
чисто очерковый материал в свои новеллы
и повести). Достаточно вспомнить здесь та­
кие его прекрасные очерки, как «События
в Севастополе», «Листригоны», «Лазурные
берега», «Немножко Финляндии», «Париж
домашний» и другие. Написанные по све­
жим следам событий, путешествий и встреч,
они всегда были у Куприна необычайно
живыми, красочными, достоверными, тем­
пераментными, начисто лишенными «турист­
ской» перечислительности и вялой описательности «со стороны». И лишь много по­
зднее, вдали от родины, которая одна и
безраздельно питала собой творческое вооб­
ражение писателя, Куприн начал «перепи­
сывать» себя, писать по дальним уже во­
споминаниям, утерявшим цвета и запахи
жизни. Тогда у него возникали перепевы
старых легенд или же такие полуочеркиполурассказы, как «Царский писарь» и «Од­
норукий комендант», или же серия элегиче­
ских очерков-воспоминаний, из которых
сложилась его
поздняя автобиографиче­
ская повесть «Юнкера»...
Правда, и здесь, на склоне лет, Куприну
не изменяет его живой репортерский дар.
Но только тогда, когда он пишет о реально
увиденном, сегодняшнем. Таковы его заме­
чательные очерки «Юг благословенный» и
«Париж домашний» или же последняя по­
весть — «Жанетта», рассказывающая о неж­
ной дружбе старого петербургского профес­
сора Симонова и маленькой парижской дев­
чонки Жанетты, «принцессы четырех улиц».
Последняя вещь, кстати, представляется
нам куда более автобиографической и «лич­
ной», чем те же «Юнкера». Такова уж была
для Куприна сила прямого, живого, «здеш­
него» впечатления...

И. ПИТЛЯР
Вернемся, однако, к Куприну молодому,
цветущему, полному творческих сил и за­
мыслов.
Как уже говорилось, в лучших его ве­
щах каждая черта тщательно срисована с
натуры, но в целом — непременная типиза­
ция, обобщение определенного жизненного
явления.
Вряд ли, однако, эта высшая задача вся­
кого художника была бы по плечу Купри­
ну — «репортеру жизни», если бы не обла­
дал он при этом недюжинным обществен­
ным темпераментом, то есть умением «опе­
ративно», своевременно откликаться на зло­
бу дня, чутко улавливать сегодняшние жиз­
ненные беды и противоречия и, в лучших
традициях передовой русской литературы,
непосредственно вмешиваться в самые ост­
рые битвы современности.
В самом деле, вот ранний его «Молох»
(1898) —печальная повесть о трагическом
столкновении доброго, умного, интеллигент­
ного человека с безжалостным чудовищем,
заводом-молохом, воплотившим в себе все
самые уродливые и грозные черты буржуаз­
ного «прогресса»...
Вот знаменитый «Поединок» (1905). Ка­
залось бы, тема его локальна: будни цар­
ской армии, ужасающие тупость, скука и
бессмысленность существования офицерской
массы И на этом фоне — снова трагедия
«маленького человека», его безнадежный
поединок с косной и невежественной сре­
дой. Но как громко, как «набатно» прозву­
чал этот роман-инвектива в свое время —
в годы, наступившие после поражения рус­
ской армии на полях Маньчжурии, накану­
не революционного взрыва 1905—1907 го­
дов!
Или даже «Яма» (1909—1915), которую
Куприн писал так мучительно долго и по
поводу которой ему довелось выслушать
столько упреков — в натурализме, в том,
что он «любит копаться в грязи» и т. п
Между тем когда появилась первая часть
повести, писатель почти дословно повторил
в беседе с корреспондентом газеты «Киев­
ское слово» то, что он когда-то писал по
поводу своих «Киевских типов»: «...лица,
выведенные мною в «Яме», не являются точ­
ной фотографией, снятой с живых людей.
Эти образы и типы скорее выдуманы мною,
чем сфотографированы Я подметил, прав­
да, здесь, в Киеве, много отдельных штри­
хов для психологии персонажей повести
Они помогли создать тот или иной образ, но
это не копировка, которую я презираю». Та­

«ТЫ — РЕПОРТЕР ЖИЗНИ...»

ким образом, и здесь Куприн ставил перед
собой задачи широкой и общественно зна­
чимой типизации. И когда «Яма» была на­
конец завершена, он заявил корреспонденту
другой газеты о том, что он ставил перед
собой высокую цель — помочь обществу
очиститься от язвы проституции: «Во вся­
ком случае, я твердо верю, что свое дело
я сделал. Проституция — это еще более
страшное явление, чем война, мор и т. д.
Война пройдет, но проституция живет ве­
ками. Когда Лев Толстой прочитал «Яму»,
он сказал: «Грязно это». Возможно, что это
грязь, но надо же очиститься от нее. И если
бы сам Лев Толстой написал с гениально­
стью великого художника о проституции,
он бы сделал великое дело, так как к нему
прислушались бы более, чем ко мне. К со­
жалению, мое перо слабо, я только пытался
правильно осветить жизнь проституток и
показать людям, что нельзя к ним отно­
ситься так, как относились до сих пор...»
Более всех писателей мира — живых и
мертвых — любил и почитал Куприн Льва
Толстого.
Чрезвычайно подверженный различным
литературным влияниям и очень чуткий и
«переимчивый» к воздействию чужой лите­
ратурной манеры, Куприн нередко «попа­
дал в плен» более сильных писательских
индивидуальностей. Некоторые его произве­
дения 1901—1903 годов («В цирке», «Боло­
то» и др.) несут на себе печать чеховской
формы, проникнуты ощутимыми чеховски­
ми настроениями. Бесспорным было горь­
ковское влияние на Куприна в пору созда­
ния им «Поединка» (так, например, неко­
торые монологи Казанского прямо перекли­
каются с горьковским «Человеком»).
Но подлинным кумиром Куприна всегда
был Толстой. Он
бесконечно
благого­
вел перед «Великим Львом» (настолько,
что даже не решался посетить его в Ясной
Поляне, несмотря на доброе отношение к
нему Толстого и неоднократные приглаше­
ния приехать). И хотя Куприн прекрасно
понимал всю «несравнимость» себя с Тол­
стым, все же всегда он осознавал себя пи­
сателем именно толстовского «склада».
Всякому упоминанию Куприна о Толстом
непременно сопутствовало слово «правда».
Казалось, будто «Толстой» и «правда» бы­
ли для него синонимами: «...пьесы, полной
такой беспощадной правдивости, еще не по­
являлось на русской сцене» (это о постанов­
ке «Власти тьмы» в 1895 году); «Охота,
война, любовь, болезнь» семейная жизнь,

253
рождение детей, светское общество, бремя
славы, томления духа, подвиг — все совме­
стилось в этой поразительной жизни, и по­
чти все он отдал нам, претворив в беско­
нечно художественные образы, в которых
все — правда» (из статьи «Наше оправда­
ние», написанной на следующий день после
смерти Толстого). И дальше: «Лев Толстой
высказал однажды по поводу литературно­
го творчества тираду, изумительную как по
простоте, так и по глубине:
— Чтобы хорошо писать, надо, во-первых,
уметь писать, во-вторых, знать то, о чем
пишешь, и, в-третьих, знать, для чего пи­
шешь.
Эти условия, если прибавить к ним еще
простоту и правдивость, всегда требованные Толстым, надо приложить к каждому
искусству...» (из статьи «Илья Репин»,
1931).
Иногда Куприн горько сетовал на то, что
Толстой «уже все сделал»: «За что я ни
возьмусь — бросать должен: уже старик
сделал. У него все есть... Весну, лес, горы,
реки, лошадей, собак — он все описал, и
так, что ни я, ни другой ничего уж не мо­
жем прибавить... Развё можно с ним состя­
заться! Чувствую, что если бы я родился
сто лет спустя,— пожалуй, тогда я начал
бы писать, тогда и на мою долю было бы
что-нибудь новое из живой жизни. А теперь
старик все забрал. Он ограбил всех нас. На
сто лет ограбил...»
В самом деле, возьмем хотя бы область
психологического анализа, анализа мель­
чайших и тончайших душевных движений
человека. Куприн постоянно стремится
здесь «вослед Толстому» изобразить «груп­
повую психологию», фиксировать общерас­
пространенное, свойственное многим лю­
дям одного и того же психологического ти­
па. Даже фразу свою он строит в таких
случаях совсем «по-толстовски»: «Как все
молодые люди, он...», «Как все молодые лю­
ди определенного возраста...», «Как все за­
стенчивые люди...», «Как все впечатлитель­
ные люди...», «Как всегда в таких случа­
ях...» и т. п.
Наблюдения над психологией обычной,
конкретной, свойственной многим, тонкие и
мимолетные, но типичные проявления чело­
веческой психики — это та сфера, в кото­
рой Куприн, пожалуй, более всего следовал
Толстому и учился у него. Любимые герои
Куприна, как и любимые герои Толстого,
постоянно претяются само^лб потению и
анализу своих переживаний Гак, Бобров

254

в «Молохе» размышляет о загадочных слу­
чаях частых в жизни совпадений, «...когда,
задумавшись о каком-нибудь предмете или
читая о чем-нибудь в книге, он тотчас же
слышал рядом с собою разговор о том же
самом». Так, Ромашов и Шурочка в «Пое­
динке» выясняют, что во сне можно летать,
но что особенно хорошо леталось в дет­
стве — под самый потолок, а теперь уже не
то — только иногда подпрыгнешь высоко и
летишь шагов на двадцать... Или попытка
Ромашова разобраться в своем настроении,
в смутной тревоге, причины которой неяс­
ны: «С ним происходили подобные явления
и прежде, с самого раннего детства, и он
знал, что, для того чтобы успокоиться, на­
до отыскать первоначальную причину этой
смутной тревоги...» и т. п.
В этих приемах психологического анализа
заключена для читателя постоянная радост­
ная возможность «узнавать себя»... «Как
это верно! Да ведь это же было и со мной,
я ведь думал именно об этом и именно
так думал!» — не раз скажет себе чита­
тель... В купринских героях себя узнает каж­
дый. Психологизм Куприна интимен, заду­
шевен, обращен к тебе, ко мне, к каждому.
Ведь интеллигенты — герои Куприна, все
эти «застенчивые», «молодые», «впечатли­
тельные», «нервные» и т. п. люди, к кото­
рым относятся его психологические наблю­
дения,— все они почти всегда принадлежат
к средним, демократическим слоям населе­
ния, к людям труда, дела. Им гораздо боль­
ше, чем, скажем, героям Толстого, «доста­
ется» от жизни, и мысли и помыслы их уст­
ремлены поэтому на значительно более
«низкие» и будничные предметы.
А как умел Куприн улавливать и фикси­
ровать человеческую пошлость, ее «бессмер­
тные» формулы и признаки. В этом отно­
шении он, бесспорно, делал такое же само­
нужнейшее дело, как и великие борцы с
пошлостью и мещанством — Чехов и Горь­
кий.
Но и здесь у Куприна был как бы свой
«угол зрения», свой подход к предмету.
Прежде всего его интересовали бытовые,
массовые, каждодневные, широко распро­
страненные проявления пошлой, мещанской
психологии. Это можно обнаружить почти
в каждом его произведении: думающий,
чистый, страдающий человек, а рядом —
торжествующие пошлые хари, избитые суж­
дения, непробиваемые обывательские кос­
ность и скудоумие.
Вот только один пример: в рассказе

И. ПИТЛЯР
«Черная молния» кучка провинциальных
«интеллигентных» обывателей беседует за
столом об искусстве («Театр и литерату­
ра—это неизбежные коньки всех русских
обедов, ужинов, журфиксов и файф-о’клоков»,— брезгливо замечает при этом автор,
никогда не упускающий случая подчеркнуть,
что так бывает всегда, на всех русских
обедах, ужинах и т. п.); весь их разговор —
набор пошлостей и общих мест:
«Робкий начальник почтовой конторы
вдруг зашепелявил:
— Однако теперь они какие деньги-то
гребут! Ай-ай-ай... страшно вымолвить...
Мне племянник-студент летом рассказывал.
Рубль за строку, говорит. Как новая стро­
ка _ рубль. Например: «В комнату вошел
граф» — рубль. Или просто с новой строки
«да» и — рубль. По полтиннику за букву.
Или даже еще больше. Скажем, героя ро­
мана спрашивают: «Кто отец этого преле­
стного ребенка?» А он коротко отвечает с
гордостью: «Я». И пожалуйте: рубль в кар­
мане».
Не правда ли, каждому из нас, и не раз,
приходится еще и сейчас слышать нечто в
этом роде!
Подобными «формулами пошлости» бук­
вально насыщены страницы купринских
книг (вспомните хотя бы девиц Зиненко из
«Молоха» или же бессмертную Раису Пе­
терсон из «Поединка» — их манеру гово­
рить, флиртовать, писать письма...).
И здесь тоже для читателя купринских
произведений заключена возможность узна­
вания
знакомого
и
примелькавшегося.
«Сколько раз я это слышал и как это верно
схвачено!—скажет себе такой читатель.—
Слышал и, может быть, даже повторял сам,
не замечая до поры, как это гадко, мелко
и тошнотворно...»
Куприн писал не об избранных и не для
избранных. Он писал «обо всех» и — для
всех...
Вообще-то Куприн догадывался, что он
«для всех», что у него есть свой широкий
и любящий его читатель, с которым он спо­
собен обращаться накоротке, доверительно
и непосредственно. Без посредников. Кри­
тиков — поучающих и указующих — он не
жаловал. «Критики еще любят ставить бал­
лы и распределять места: кто какой уче­
ник? Для писателей это бесполезно и для
публики не нужно»,— сказал он как-то в
беседе с репортером «Биржевых ведомо­
стей» Вас. Регининым. Но тут же, правда,
поделился с ним и своей мечтой о критике-

«ТЫ - РЕПОРТЕР ЖИЗНИ...»

друге: «Нужны такие писатели, которые
помогают публике и писателю взаимно ра­
зобраться друг в друге,— полезен тот, ко­
торый, подобно ювелиру, берет в руки дра­
гоценность и умело обращает ее к солнцу,
истинный друг прекрасного в литературе и
честный враг пошлости».
Но такие критики, «тонкие, нежные и
осторожные»,— Куприн знал это — очень
редки. Кроме того, он верил в свою пуб­
лику, в своего читателя, хорошо чувство­
вал его и именно на него ориентировался в
своем творчестве.
-Много позже, уже в эмиграции (рецензи­
руя сборник рассказов Н. Тэффи «Тихая
заводь»), он писал об этом своем, русском
читателе: «Право, вероятно, только в этой
странной, всегда неправдоподобной России
водится такой удивительный, внимательный
и благодарный читатель, который сам от­
крывал своего писателя, оставляя критика
в хвосте».
Все же, не любя профессиональных крити­
ков, Куприн часто и охотно выступал в их
роли, рецензируя книги своих товарищей по
перу. При этом он всегда демонстрировал
свою доброжелательность и ту «верность
взгляда», которую как-то отметил в нем еще
Репин.
Эта сторона литературной деятельности
Куприна
известна
мало.
В
сборнике
«А. И. Куприн о литературе» приведено
множество статей, рецензий, библиографи­
ческих заметок, интервью и газетных инфор­
маций о лекциях Куприна, характеризую­
щих его как чуткого и умного критика, ко­
торый неизменно вершил свой «суд» над
произведениями литературы с позиций по­
следовательного реалиста и поборника прав­
ды. Перечислим лишь немногие из этих вы­
ступлений: знаменитая статья «Памяти Че­
хова» (1904)—вероятно, лучшее из всего,
что было написано современниками Чехова
сразу после его смерти; «Памяти Богдано­
вича» (1907); «О Саше Черном» (1915) и
«Саша Черный» (1932); «О Кнуте Гамсуне» (1908); «Редиард Киплинг» (1908);
«Заметка о Джеке Лондоне» (1911)., где,
кстати, содержится прекрасная характери­

255

стика рассказов американского писателя,
показывающая, что именно ценил в лите­
ратуре Куприн: «В них чувствуется живая,
настоящая кровь, громадный личный опыт,
следы перенесенных в действительности
страданий, трудов и наблюдений. Потомуто экзотические повести Лондона, облечен­
ные веянием искренности и естественного
правдоподобия, производят такое чарующее,
неотразимое впечатление». Найдем мы в
сборнике также множество рецензий Купри­
на — на книги Бунина, Измайлова, Ремизо­
ва, Тэффи и многих других менее извест­
ных писателей (кстати, добрая половина
публикуемых рецензий и библиографических
заметок найдена Ф. И. Кулешовым и пере­
печатана им в настоящем сборнике впер­
вые).
На основании этих статей, рецензий, лек­
ций, интервью, писем Куприна многое мож­
но было бы сказать о его отношении к от­
дельным писателям и литературе в целом.
Все это представляет значительный интерес
и может явиться темой специального иссле­
дования...
Однажды читатель «Ямы» направил Ку­
прину взволнованное письмо и в нем спра­
шивал, что делать, чтобы покончить со
злом жизни. «Не знаю,— с грустью отве­
тил ему писатель.— Мое дело подвести доб­
рого, впечатлительного, честного человека
к какому-нибудь краю жизни и сказать: вот,
и здесь ты жил, но равнодушно, невнима­
тельно; посмотри же, понюхай, прислушай­
ся, а потом подумай и делай, как хочешь,
по чести, совести и рассудку».
Куприн действительно не знал ответов на
многие кардинальнейшие вопросы жизни. И
это определило его трагическую судьбу —
судьбу изгнанника, добровольно лишившего
себя Родины.
Но, как все честные и правдивые писате­
ли, он своими произведениями учил и учит
читателя «смотреть», «нюхать» и «прислу­
шиваться» к жизни, с тем чтобы потом са­
мому — непременно — поступать «по чести»,
совести и рассудку. И в этом, наверное,
основная причина читательской благодар­
ной привязанности к Куприну и в наши дни.

С. ФРЕЙЛИХ
★

«НЕСКАЗАННОЕ, СИНЕЕ, НЕЖНОЕ...»
(Этюды о Сергее Есенине)
ГОЛУБЕНЬ
Любимый цвет Есенина — синий.

«Синий май. Заревая теплынь...»
«Воздух прозрачный и синий...»
«Синий туман. Снеговое раздолье...»

Несказанное, синее, нежное...

Синее для поэта — невыразимая словами
нежность.
Несказанное, синее, нежное,
Тих мой край после бурь, после гроз...

Синее — это край поэта, его Родина; неж­
ное чувство к ней непокойно, гармония —
результат тревог и потрясений.
В искусстве всегда так. В «Иване Гроз­
ном» Эйзенштейна цвет — не окраска пред­
мета,
цвет — предмет. «Не цветное — а
цветовое»,— настаивал режиссер.
Цвет у Есенина — это состояние: состоя­
ние природы и настроение поэта.
Несказанное синее, нежное,
Тих мой край после бурь, после гроз,
И душа моя — поле безбрежное,
Дышит запахом меда и роз.

Давным-давно я запомнил это стихотво­
рение, сколько раз читал его другим, но
только сейчас заметил, что несказанное,
нежное — это синее.
Понимал ли я по-настоящему Есенина,
если этого не замечал?
Беру есенинский томик и читаю от нача­
ла до конца словно впервые.
Предрассветное Синее Раннее...—

безжалостно повторяет себя Есенин.
Теперь бросаются в глаза названия:

«Синее небо, цветная дуга...»
«Вечером синим, вечером лунным...»

В этих стихотворениях синее не цвет,
синее — тема.
Синий цвет небрежно разбросан в десят­
ках стихотворений, там синее не только
платок и глаза, но и цветы, в них вечер то­
же синий, и высь синяя, и чащи синие, и го­
ры синие, и осень синяя, и мрак синий.
Синее может быть не только эпитетом.
Синее становится существительным в есе­
нинском слове «синь» и в есенинском слове
«голубень».
Да и как еще можно назвать такие сти­
хи, как не голубень:
В прозрачном холоде заголубели долы,
Отчетлив стук подкованных копыт.
Трава поблекшая в расстеленные полы
Сбирает медь с обветренных ракит.
С пустых лощин ползет дугою тощей
Сырой туман, курчаво свившись в мох,
И вечер, свесившись над речкою, полощет
Водою белой пальцы синих ног.

Синь — у
он болел:

Есенина обычное слово, ею

О Русь, малиновое поле
И синь, упавшая в реку,
Люблю до радости, до боли...

Благодаря цвету поэт видит совершенно
отвлеченные, абстрактные понятия. Мы при­
нимаем как должное и «синий час» и «си­
нее счастье». Синь делает абстрактное пред­
ставимым, чувственным.
Зато повседневное, бытовое обретает у
него поэтическое значение: синяя со­
бака у Есенина никого не возмущает.

«НЕСКАЗАННОЕ,

СИНЕЕ,

НЕЖНОЕ...»

Постоянное пристрастие к синему не де­
лает Есенина однообразным.
В этой пленительной синеве поэт
..весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом

коне.

Если бы мы ощущали истинное значение
цвета в поэзии, наверное, Розовый конь
Есенина так же взбудоражил общество, как
за десять лет до этого ошеломил почитате­
лей живописи Красный конь Петрова-Вод­
кина.
Не только зрелый Есенин так сильно
пользовался цветом.
В .1910 году пятнадцатилетний поэт со­
чиняет:
Дымом половодье
Зализало ил.
Желтые поводья
Месяц уронил.

Еду на баркасе,
Тычусь в берега,
Церквами у прясел
Рыжие стога.

Заунывным карком
В тишину болот
Черная глухарка
К всенощной зовет.
Роща синим мраком
Кроет голытьбу...
Помолюсь украдкой
За твою судьбу.

В каждой строфе цветное пятно. Меняясь,
цвет движет мысль. Золотое от желтого
движется через черное к синему. Синее воз­
никает как преодоление трагической инто­
нации.
А в «Чорном человеке» — этой своеобраз­
ной исповеди — поэт, уже одолеваемый ве­
стником смерти
(Чорный человек,
Чорный, чорный,
Чорный человек
На кровать ко мне садится,
Чорный человек
Спать не дает мне всю ночь),—

257

Желто-голубое вспыхивает как воспоми­
нание детства, но поздно—чорный человек,
казалось, уже завладел всем. Но, как
всегда,
...Синеет в окошко рассвет.

Пусть синее уже не принадлежит поэту,
в природе оно живет.
Сотрите синее в последнем абзаце
«Чорного человека» — и вы лишите испове­
дующегося поэта надежды.
Невозможно себе представить не цвето­
вым (черно-белым, как сказали бы у нас в
кино) изумительное стихотворение «Сукин
сын».
Снова выплыли годы из мрака
И шумят, как ромашковый луг.
Мне припомнилась нынче собака,
Что была моей юности друг.

Стихотворение «держится» фабулой: поэт
вернулся в деревню, его собаки давно уже
нет, той же масти молодой пес встречает у
ворот гостя.
Кого не тронет такая встреча: случай бу­
дит в нас мысли о жизни, о невозвратимых
утратах.
И все-таки не ради этого написано сти­
хотворение.
Фабула — лишь повод, она ведет нас в
глубину произведения, к его тайне.
Поэт скрывает ее от нас до самого
последнего момента:
Рад послушать я
Но не лай ты. Не
Хочешь, пес, я
За пробуженный

песню былую,
лай. Не лай.
тебя поцелую
в сердце май?

Поцелую, прижмусь к тебе телом
И, как друга, введу тебя в дом...

И вдруг:
Да, мне нравилась девушка в белом,
Но теперь я люблю в голубом.

Странным, непрямым ходом поэт пришел
к цели. Последняя строка внезапна как
развязка:
Но теперь я люблю в голубом.

вдруг вспоминает:
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами...

17

«Новый мир» № 9

Теперь все приобрело новое значение,
когда мы вдруг узнали о существовании
голубой.
До этого момента судьба белой, честно
говоря, не очень нас трогала.
Нынче юность моя отшумела,
Как подгнивший под окнами клен,

С. ФРЕЙЛИХ

258
Но припомнил я девушку в белом,
Для которой был пес почтальон.

Не у всякого есть свой близкий.
Но она мне как песня была,
Потому что мои записки
Из ошейника пса не брала.

Молодой поэт любил белую, но со­
чувствие наше вызывал четвероногий поч­
тальон, потому что он не был равнодушен—
он так старался, а из его ошейника записок
не брали; мы скорбим о смерти этой соба­
ки, а к ее сыну относимся с нежностью.
Мать честная! И как же схожи!
Снова выплыла боль души.

Стихотворение, начавшееся, как мы пом­
ним, воспоминанием о собаке, кончается
рассказом о ее сыне.
Но голубое и белое обнаружи­
вают другие концы и начала, о других переменйх, оказывается, идет речь, лирика
уступает драме — не сам ли поэт забыл
прошлое ради голубого.
Лишите стихи цвета — и они окажутся
произведением о собаке.
Белое и голубое делают их произведе­
нием о любви.
Но почему же все-таки стихотворение на­
зывается сукин сын?
Собака и ее сын («...в ту ж масть, что с
отливом в синь») дают синий цвет.
Синее через белое становится голубым.

СОСТРАДАНИЕ
Как видим, цвет — это мысль.
Цвет у Есенина — и чувство.
Там, где капустные грядки
Красной водой поливает восход,
Клененочек маленький матке
Зеленое вымя сосет.

Цвет возникает в момент сострадания.
Для поэта дерево — живое существо. Кле­
неночек.
Конечно, природа всегда близка поэту.
Но так написать мог только Есенин:
Режет серп тяжолые колосья,
Как под горло режут лебедей.

Природа человечна, она способна стра­
дать.
Животные в стихах Есенина мыслят:
Дряхлая, выпали зубы,
Свиток годов на рогах.

Бил ее выгонщик грубый
На перегонных полях.

Это стихотворение построено на внутрен­
нем монологе коровы. Она вспоминает
жизнь, вспоминает своего белоногого телка:
Не дали матери сына,
Первая радость не впрок.
И на колу под осиной
Шкуру трепал ветерок.

Поэт награждает животное возвышенным
чувством: в памяти возникают не подроб­
ности убийства, а образ гибели, исполнен­
ный трагизма.
Старая знает, что и ее скоро поведут на
убой,—
Жалобно, грустно и тоще
В землю вопьются рога...

И ни слова больше о том, как это прои­
зойдет. Она думает о другом:
Снится ей белая роща
И травяные луга.

Страдание рождает жалость.
Сострадание — поэзию.
«Песнь о хлебе», «Песнь о собаке» — так
Есенин называл свои стихи. Собака бежит
за хозяином, который несет в мешке топить
ее семерых щенят. Когда она плелась об­
ратно, было темно, месяц над хатой пока­
зался одним из ее щенков.
И
Покатились глаза собаки
Золотыми звездами в снег.

В стихах о животных поэт разрешает че­
ловеческие драмы.
«Сукин сын» и «корова» у горожан ру­
гательные слова. Есенин вернул этим сло­
вам достоинство.
О родина, счастливый
И неисходный час!
Нет лучше, нет красивей
Твоих коровьих глаз.

Поэт чувствует себя частью природы:
Эти волосы взял я у ржи...

Он знает, что природа заберет и цвет
этих волос, и синь глаз. Он готов к этому,
он знает, что так должно быть.
Он умер рано, как умирают поэты. Се­
годня ему было бы семьдесят пять лет.
В его стихах страсти незащищенны, они

НЕЖНОЕ...»

259

истинны. Теперь они овладевают нами, как
раньше владели поэтом.
В конце концов о чем бы ни писал Есе­
нин, он писал о нас:

«Мы... уходим понемногу в ту страну, где
тишь и благодать». Это не волнует, потому
что «мы... уходим понемногу» касается
всех: это всегда случалось и всегда будет
со всеми так. Слово же «теперь» обладает
в данном случае трагической конкретно­
стью. После «теперь» — «мы» означает не
«люди», а означает «я». Поэт хочет ска­
зать, что очередь пришла за ним, о своей
судьбе задумывается и читатель.
По сути дела «мы» — это два человека,'
поэт и читатель, которые в истинной поэзии
становятся одним и тем же лицом.

«НЕСКАЗАННОЕ,

СИНЕЕ.

Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать.

Изумительная эта есенинская строка:
Мы теперь уходим понемногу...

Попробуйте выбросить слово «теперь» —
ритм собьется и смысл будет утрачен.

17*

Ю[ ЖК О Е ОБОЗРЕНИЕ

СОДЕРЖАНИЕ

■ -

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО
Ал. Михайлов. Подвиг века.— Р. Орлова. Сабурбия.— Эдуард Бабаев.

Рас­

сказы романиста.
ПОЛИТИКА И НАУКА
И. Матюшина, Комментарий к ленинской статье.— С. Долецкий. Мысли,
которые рождает книга доктора Спока.

Литература и искусство
ПОДВИГ ВЕКА
Победа. Писатели о подвиге Ленинграда в Великой Отечественной войне. Составитель
А. Девель. Вступительная статья Д. Гранина. Лениздат. 1970. 264 стр.
Победа. Поэты о подвиге Ленинграда в Великой Отечественной войне. Составитель
Б. Друян. Вступительная статья Николая Тихонова. Лениздат. 1970. 258 стр.
Подвиг вена. Художники, скульпторы, архитекторы, искусствоведы в годы Великой
Отечественной войны и блокады Ленинграда. Составитель Н. Паперная. Лениздат.
1969. 390 стр.

юди моего поколения, вступившие в
произведения советских писателей о Вели­
войну юношами, нередко ведут двой­
кой Отечественной войне. Среди них книги,
ной отсчет времени: кроме собственного посвященные легендарной эпопее Ленин­
возраста, о котором теперь не так уж легко
града, ставшей замечательным примером
забывать, в сознании отмечаются цифры:
народного подвига.
десять лет прошло после окончания войны,
Два тома альманаха «Победа», выпущен­
двадцать, двадцать пять... И может быть,
ные Лениздатом, включают стихи и прозу
именно эги даты более всего говорят нам,
почти восьмидесяти писателей. Имена мно­
гих из них навсегда связаны с Ленингра­
как стремителен бег времени, как торопит­
дом жизнью и смертью, творчеством, луч­
ся человечество расстаться со своим прош­
шими страницами написанного. Но и те, кто
лым.
не
был
непосредственным
участником
Но думая о будущем, оно не может, не
обороны города, сказали об этом со стра­
имеет права забывать о прошлом, и прежде
стью и волнением.
всего — о минувшей войне, ее жертвах, ее
Листая сегодня объемистые тома «Побе­
героике. Память настойчиво воскрешает
ды», вновь перечитывая уже давно читан­
трагические события
сороковых
годов,
ные рассказы и очерки, дневниковые записи,
огненные знаки пожарищ и взрывов, руи­
стихи и поэмы, неизменно ощущаешь, как
ны городов и сел, осиротевшие семьи, чудо­
вищные злодеяния против человечности и
высокие слова о мужестве, стойкости и пат­
великие подвиги во имя жизни на земле.
риотизме советских людей обретают свою
Союзником памяти стало слово литератора,
конкретность. Солдаты и моряки, интелли­
современника и участника этих событий.
генты и рабочие, старики и дети, учителя и
За последнее время мы получили несколь­
школьники сражаются на подступах к
ко прекрасных изданий, в которых собраны
Ленинграду, делают оружие, сбрасывают с

Л

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
крыш зажигалки, тушат пожары, стоят в
очереди за голодным пайком, хоронят умер­
ших от истощения, учат и учатся в школах,
сочиняют симфонии, читают стихи в окопах
и по радио. Перед нами раскрывается, как
сказал Николай Тихонов во вступительной
статье к одному из томов, «вся пестрая,
мучительная, невообразимая жизнь, в кото­
рой, однако, живет огонь мужества — и он
греет сердца, огонь ненависти — и он зовет
к мщению». А он, Николай Тихонов, знает
это не по рассказам, он — очевидец и участ­
ник обороны Ленинграда: прочтите записки
А. Фадеева о том, как Тихонов в одном из
подвалов Кировского завода во время арт­
обстрела читал рабочим поэму «Киров
с нами».
Теперь, спустя много лет, произведения
писателей — участников обороны Ленингра­
да приобрели для нас и для будущих по­
колений значение подлинных документов.
Это свидетельства современников о собы­
тиях
всемирно-исторического'
масштаба.
А тогда они писались часто второпях, под
впечатлением только что пережитого, сию­
минутного, без всякого расчета на долгую
жизнь. И тем не менее сила этой литерату­
ры «не только в ее достоверности, докумен­
тальности. Личность художника, его био­
графия, участие его в событиях поднимают
произведения того времени до явления
искусства». Эти вполне справедливые слова
принадлежат автору второй вступительной
статьи Д. Гранину.
Истинное искусство редко создается в
сознательном расчете на вечность. Но пере­
читайте страницу из книги Ольги Берггольц
«Говорит Ленинград», ту самую, которая
писалась во время артиллерийского обстре­
ла. Она по минутам фиксирует каждый
взрыв, состояние человека в эти минуты,
его мысли, фиксирует четко, сдержанно, без
единого лишнего слова. Я процитирую часть
этой страницы, а дальше постараюсь обхо­
диться без цитат, по крайней мере из про­
зы, ибо эту прозу надо читать в контексте
всего тома, тогда ее эмоциональное воздей­
ствие удесятеряется.
«...Сейчас — ночь, ноль часов восемна­
дцать минут... Вот еще свист и взрыв, бли­
же... Надо уйти из комнаты: она выходит
на ту сторону улицы, которая «наиболее
опасна при обстреле». А.эта, куда я пере­
шла и где продолжаю писать, выходит ок­
нами /ВО двор, в противоположную сторону.
(Еще взрыв,— ноль часов двадцать три

261

минуты.) Здесь... «безопаснее»! Здесь мне
угрожает только прямое попадание снаряда
через крышу, прямо в эту комнату. Если же
снаряд попадет в кабинет, из которого я
ушла,— может быть, капитальная стенка
между ним и этой комнатой выдержит, и я
останусь жива. Еще три взрыва — один за
другим. (Я так и думала, что это в наш
район. Вот диктор объявил обстрел... «На­
селению — немедленно укрыться»,— сказал
он.) Сейчас — ночь, ноль часов двадцать
шесть минут. В течение восьми минут, пока
я писала эту страницу, убиты десятки ленин­
градцев, разорены десятки квартир. В не­
скольких минутах ходьбы от меня, в тем­
ноте и холоде, льется кровь, рыдают дети,
и санитары и дружинницы, освещая руч­
ными фонарями то, что совсем недавно бы­
ло мирным спящим домом, а теперь — очаг
поражения, уносят мертвых и раненых и
«складывают людей»... Это термин у нас
такой есть — «сложить человека», то есть
собрать его растерзанные части в одну
кучку.
Диктор повторяет: «Артиллерийский об­
стрел района продолжается». Я уже не
фиксирую взрывов».
С точки зрения чисто человеческой, я
обращаю внимание на то, что эти строки
написала молодая
женщина,
поэтесса,
написала в то время, когда каждая минута
ее жизни грозила оказаться последней.
С точки зрения искусства, я хочу сказать,
что «блокадная» проза Ольги Берггольц
своею обнаженностью, простотой и силой
выразительности отвечает высоким крите­
риям.
Вполне понятно, что не все рассказы,
очерки, дневниковые записи, стихи того вре­
мени написаны в моменты творческого оза­
рения, но почти всегда их приобщает к
искусству ощущение подлинности пережи­
того, глубочайшая искренность и вера в
силу слова.
То, что пережили ленинградцы в осажден­
ном городе, трудно поддается воображе­
нию, кажется невероятным, сверхмерным
для человеческих возможностей. Но когда
мы читаем страницы очерковой или дневни­
ковой прозы, даже стихи, перед нами воз­
никают такие реалии и особенности быта,
которые нельзя выдумать и которые, может
быть, выразительнее любых обобщений го­
ворят о пережитом.
Лишив человека, десятки тысяч человек
пищи, света, тепла и даже крова, враг еще

262
не может рассчитывать на победу — ленин­
градцы это доказали. У людей остается
еще любовь к отечеству и вера. Это то, чего
никто не может отнять. То, что дает чело­
веку силы превозмочь физические страда­
ния, голод и холод.

В блокадном городе не было фронта и
тыла в их привычном разделении, и все его
жители и солдаты в окопах были равны
перед лицом смерти. И это равенство не
вызвало отчуждения людей, низких жела­
ний выжить за счет других, уклониться от
долга, а наоборот — сплотило их, пробудило
высокое чувство солидарности. Взаимовы­
ручка и взаимопомощь явились нормой че­
ловеческого поведения.
А. Фадеев, побывавший в Ленинграде
весной 1942 года, наблюдал такую харак­
терную сцену: на панели Лиговской улицы,
зажав в горсти сетку с учебниками, лежала
девочка в белом беретике, сложив тонкие
ножки на мостовой, склонив набок головку.
Она шла вместе с подружками и товарища­
ми с уроков домой и вдруг ослабела. И они
все стояли вокруг нее с серьезными лица­
ми, они не могли оставить ее одну и боя­
лись поднять ее и отвести, боялись, что она
умрет от лишних физических усилий. Фа­
деева прежде всего поразило то, как спо­
койно, без всякого внутреннего испуга де­
вочка пережидала, пока пройдет слабость,
и какое выражение серьезного и глубокого
сочувствия товарищу было в глазах осталь­
ных школьников. Это были уже не дети и
еще не взрослые, это были новые люди,
испытанные войной, голодом, постоянной
угрозой смерти, утвердившиеся в самой че­
ловечной морали.

Проза писателей-«блокадников», как пра­
вило, сдержанна, сурова, строга. Они жили
тем, о чем писали. Это был их быт, их каж­
додневный труд, обычный для них. Глазами
писателя, приехавшего в Ленинград на вре­
мя, приехавшего из Москвы, где непосред­
ственная угроза немецкого вторжения была
уже ликвидирована, все это виделось не­
сколько иначе. Искреннее чувство удивле­
ния и восхищения ленинградцами придает
этим очеркам (в частности, запискам Фа­
деева) особую эмоциональность и припод­
нятость. Эмоциональность переживаемого
почти всегда передается скупее эмоциональ­
ности свидетельской. В прозе альманаха
они хорошо сочетаются. Да и имена Тихо­
нова, Фадеева, Берггольц, Вишневского,

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Кетлинской, Федина, Шишкова, Гранина
говорят сами за себя.
Поэтический том не менее богат именами.
И опять не обойтись без упоминания имени
Ольги Федоровны Берггольц, чей образ на­
всегда соединил в себе жизненный подвиг
художника и человека, истинного советско­
го патриота, ленинградца. Ее стихи «Я го­
ворю с тобой под свист снарядов», «Первое
письмо на Каму», «Разговор с соседкой»,
«Февральский
дневник»,
«Ленинграду»,
«Наш фронт»,
«Ленинградская
осень»,
«Стихи о ленинградских большевиках» —
это поэтический памятник защитникам ве­
ликого города и гражданская исповедь од­
ного из них, стихи, которые, прочитав
однажды, уже нельзя забыть.
Ленинградская эпопея подняла на новую
высоту гражданский пафос стихов Алек­
сандра Прокофьева, вывела из круга при­
вычной сельской тематики к осознанию ге­
роического Александра Яшина, открыла со­
вершенно новые возможности поэтического
видения у Веры Инбер, ожесточила тихий
голос Вадима Шефнера, пробудила к актив­
ному действию музу Всеволода Рождествен­
ского. Нечто подобное можно сказать о
многих и многих поэтах, представленных в
альманахе.
И может быть, самый волнующий при­
мер резкого возвышения поэтического и
гражданского самосознания — стихи Анны
Ахматовой. Достаточно хотя бы в общих
чертах представить ее путь в поэзии, беру­
щий начало в замкнутом, отгороженном от
социальной действительности акмеистском
«Цехе поэтов», чтобы понять, какое громад­
ное внутреннее потрясение заставило зве­
неть голос старейшей поэтессы.
А вы, мои друзья последнего призыва!
Чтоб вас оплакивать, мне жизнь
сохранена.
Над вашей памятью не стыть плакучей
ивой,
А крикнуть на весь мир все ваши имена!
Да что там имена!
Ведь все равно — вы с нами!..
Все на колени, все!
Багряный хлынул свет!
И ленинградцы вновь идут сквозь дым
рядами —
Живые с мертвыми: для славы мертвых
нет.

Это был голос совести человека, много
пережившего и передумавшего, голос худож­
ника-патриота. для которого самое святое_
судьба его отечества и его народа.

263

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Голоса поэтов старшего поколения обре­
тали в эти годы новую силу звучания, под­
нимались к высотам гражданского самосо­
знания, а молодые сразу же подавали голос
как солдаты.
...Оттеснив врага от волн полночных,
Мы завязали с ним гранатный бой.
Мы твердо знали. Да. Мы знали точно —
Победу нам дает лишь кровь и боль.

(Георгий. Суворов)

Так рождалась поэзия фронтового поко­
ления, которой суждено было сыграть за­
метную роль в послевоенные десятилетия.
Люди героических биографий входили в
поэзию военных лет: защитник острова Гангута Михаил Дудин, танкист Сергей Орлов,
балтийские моряки Георгий Суворов и
Алексей Лебедев, солдат Александр Межиров. Одни сложили головы у стен Ленингра­
да, оставив нам стихи удивительной душев­
ной силы и искренности, другие и ныне
здравствуют, они на виду как поэты значи­
тельные, завоевавшие признание многими
книгами, создавшие свой поэтический образ
современности, и все-таки для некоторых
из них военная тема, героическая ленин­
градская эпопея стала узловым пунктом
творческой биографии.
О поэтах следующего поколения — Олеге
Шестинском, Сергее Давыдове, Юрии Воро­
нове и Вячеславе Кузнецове — тоже можно
сказать, что для них, подростков военной
поры, блокада стала тем суровым и драма­
тическим опытом, который отложился уже
в первых стихах и затем определил путь
творческого взросления. «Нам в сорок
третьем выдали медали. И только в сорок
пятом — паспорта» (Ю. Воронов) — вот ан­
кета этого поколения.
Дети всегда остаются детьми, даже в
осажденном городе. Знаменательны детали
детского блокадного быта в стихах Шестинского: «Я песни пел, осколки собирал, в
орлянку меж тревогами играл». Но ленин­
градские дети рано
стали
солдатами:
«А если неожиданный налет, а если в рас­
писанье мой черед, то, с кона взяв постав­
ленный пятак, я шел с противогазом на чер­
дак». Как все обыденно и просто! Но имен­
но так все и было, так и отложилось в
памяти. И детям, и даже взрослым в Ленин­
граде вряд ли приходилось задумываться о
том, что они совершают величайший истори­
ческий подвиг во имя родины, защищая
свой город. Они сражались и умирали, по­

тому что это была единственная приемле­
мая формула жизненного поведения, но
они оставались людьми глубоко чувствую­
щими, думающими, сознательно определив­
шими свое место в строю защитников
Ленинграда.
Мне хотелось бы назвать имена всех пи­
сателей, чьи произведения включены в
альманах, ибо почти в каждом из них на­
шли отражение те или иные существенные
моменты ленинградской эпопеи, но это не­
возможно сделать в одной рецензии. В со­
здании книг еще принимали участие многие
художники, книги иллюстрированы гравю­
рами, литографиями. Иллюстрации хорошо
«вписываются» в содержание томов «По­
беды».
Как бы прямым дополнением или скорее
продолжением этих томов является еще
одна книга, выпущенная Лениздатом,—
«Подвиг века». Она посвящена художни­
кам, скульпторам, архитекторам и искусст­
воведам, которые сохранили для потомков
великие творения искусства прошлого и ко­
торые своим искусством служили делу
победы над врагом. Так же как и тома
«Победы», эта книга увековечивает подвиг
ленинградцев.
По богатству и ценности собранного в
ней материала это замечательная книга.
Здесь представлены дневники, письма и
воспоминания хранителей музеев и худож­
ников, их рисунки, наброски, сделанные то­
ропливою рукой при свете коптилки где-ни­
будь в бомбоубежище или землянке, воспо­
минания родственников и близких тех, кто
погиб на защите Ленинграда.
Из воспоминаний и коротких дневниковых
записей, иногда обрывающихся чуть ли не
на полуслове, мы узнаем, в какой критиче­
ской обстановке проходила эвакуация цен­
нейших произведений искусства из музеев
и дворцов Павловска, Гатчины, Петергофа,
Пушкина, сокровищ Эрмитажа, как прята­
лись, закапывались в землю скульптуры, ка­
кую самоотверженность и героизм проявили
при этом музейные работники. До послед­
него момента, до самого прихода немцев в
Павловск и Гатчину, они не прекращали
круглосуточной работы по спасению куль­
турных ценностей. Это был фронт, перед­
ний край борьбы за культуру со средневе­
ковым варварством. Благодарные потомки
склонят головы перед памятью скромных
работников музеев Ленинграда, спасших для
человечества великие творения искусства.

264

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Глубоко волнуют страницы воспоминаний
о старейших русских художниках, живших
и до последних дней не прекращавших ра­
боты в осажденном городе. Поскользнув­
шись на обледеневшей гранитной лестнице,
упал Н. Петров, современник и ученик пе­
редвижников. Ослабленный организм не вы­
держал удара, вскоре он умер от крово­
излияния в мозг. Г. Савинов погиб от голо­
да в новогоднюю ночь 1942 года. Зимою
этого же года погибли П. Филонов, И. Би­
либин, Г. Бобровский... Скорбный список
включает в себя сотни имен, им посвяще­
ны мемориальные страницы тома.
«Здесь вы прочтете имена мастеров,
достигших мировой известности,— говорится
во вступлении к нему,— зрелых художни­
ков, за плечами которых остались годы
упорного труда и поисков; молодых, уже
начавших
самостоятельную
творческую
деятельность, и тех, кто, подавая большие
надежды, только еще готовился вступить в
жизнь. Все они любили родину и погибли,
защищая свой любимый город».
Художники умирали, как солдаты, на
своем посту. Многие из них сражались с
автоматом в руках. Мемориальные страни­
цы — это и дань памяти тем, о ком не
написано воспоминаний, кто не успел оста­
вить большого следа в искусстве, но безза­
ветно любил его. Мемориальные страни­
цы — печальный и вместе с тем прекрасный
финал книги, пробуждающий горькое чув­
ство невосполнимых потерь и гордость за
людей искусства, истинных патриотов и
граждан. Их великий пример служения ро­

дине и любимому искусству воспитывает
поколения молодежи, он красноречиво и
убедительно говорит о том, что настоящее
искусство всегда связано с борьбой народа
за свободу, за счастье, за будущее.
Многие известные художники, скульпто­
ры и архитекторы, авторы книги «Подвиг
века», здравствуют и поныне. Все они по­
лучили боевое крещение на Ленинградском
фронте, в блокированном городе. Их воспо­
минания — о товарищах, о ленинградцах, о
себе, об условиях, в которых приходилось
заниматься искусством,— не затеряются в
летописи обороны Ленинграда.
Страницы блокадного дневника В. Конашевича, воспоминания
И. Серебряного,
Л. Рончевской, Ю. Непринцева, записи
А. Лепорской, воспоминания Н. Муратова,
В. Гальбы, оставившего на стене рейхстага
надпись: «Гитлер, я в Берлине, а где вы?
Владимир Гальба»,— читаются с неослабе­
вающим интересом, ибо содержат драго­
ценные подробности военного быта, раскры­
вают характеры людей искусства в самые
напряженные, самые драматические момен­
ты их жизни. С любовью и восхищением
пишут о боевом пути, о фронтовых дорогах
художников и скульпторов искусствоведы
Е. Белова-Клочкова и К. Ардентова.
Без всяких скидок можно сказать, что
эта книга запечатлела подвиг века с
той стороны, с которой мы его не представ­
ляли. Мы должны быть благодарны людям,
чьим трудом и талантом созданы три тома
ленинградской эпопеи.
Ал. МИХАЙЛОВ.

САБУРБИЯ
Джон Чивер. Буллет-Парк. Роман. Перевод с английского Т. Литвиновой.
«Иностранная литература», №№ 7, 8, 1970.

обро пожаловать в Буллет-Парк!
Надеюсь, что вам у нас понравится
и вы захотите здесь поселиться» — это сло­
ва агента по продаже домов, открывающие
роман американского писателя Джона Чи­
вера. Но эти слова — не просто реклама.
Ведь Буллет-Парк — едва ли не осуществ­
ленная утопия. Его обитатель — например,
Элиот Нейлз, один из героев романа,—
работает в городе, а живет с семьей на
лоне природы в доме, оснащенном всеми
благами
современной суперцивилизации.
Выходя из комнаты, он видит деревья, ды­

Д

шит чистым воздухом, может встречать и
провожать солнце. При доме — сад, гараж,
спортивные площадки; у многих соседей —
плавательные бассейны.
Разве не об этом мечтали поэты, солда­
ты, фермеры, осваивая Новый свет? Разве
это не торжество идеалов, которые пыта­
лись воплотить в колониях и коммунах уто­
пические социалисты? Разве не к этому
стремились за океан миллионы европейских
и азиатских бедняков?
Да и сегодня не только американцы хотят
жить на природе не месяц в году, а все

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
свободное время. Растить детей в таких
условиях, когда ребенку есть где быть ре­
бенком — бегать, прыгать, кричать, не вды­
хая бензинный перегар, не рискуя попасть
под колеса, не мешая взрослым.
«Добро пожаловать в Буллет-Парк!» —
вторит рекламному
агенту священник,
встречая нового прихожанина, Хэммера,—
это он купил здесь дом. «Все мы надеемся,
что вам у нас понравится»,— так привет­
ствует Хэммера старожил Нейлз.
Джон Чивер приглашает нас, читателей,
в современный американский сабурб.
Английское слово «suburb» буквально
означает пригород, предместье. Так звучит
это слово и в талантливом переводе Т. Лит­
виновой. Географически сабурб — спутник
большого города. Но в США сегодня это
совершенно особое понятие, не только гео­
графическое. Это определенная обществен­
но-историческая сила, означающая и осо­
бый быт, и особое бытие, это, пожалуй,
целая страна — назовем ее «Сабурбия».
По данным американской переписи 1970
года, в Сабурбии живет несколько десят­
ков миллионов
человек. Подавляющее
большинство остальных американцев стре­
мится стать сабурбианами, ради этого тру­
дится, ради этого копит деньги — не мы,
так пусть $оть наши дети будут блаженст­
вовать.
В сабурбах дома не ограждены рвами,
стенами, заборами, но чужак не может
стать их обитателем — его подвергнут ост­
ракизму. Сабурбиане — каста. «У нас са­
мый настоящий
первобытный, родовой
строй, если хотите знать, и заправляют
здесь старейшины рода. Вдовы, разведен­
цы, холостяки — всем от ворот поворот».
В своем романе о сабурбе «Буллет-Парк»
Джон Чивер как бы принял условия зада­
чи: замкнутость так замкнутость, каста так
каста. Нет негритянской проблемы, ибо
негры живут отдельно, в гетто. Нет проб­
лемы антисемитизма, ибо и евреев сюда,
как правило, не пускают. Нет расовой, на­
циональной, религиозной
вражды. Разу­
меется, в Буллет-Парке не может быть от­
крытых атеистов, но и теперь, даже после
того, как католик Джон Кеннеди побывал
в президентском кресле, католики все же не
желательны. Действующие лица книги Чи­
вера — «ВАСП» (белые американцы англо­
саксонского происхождения, протестанты),
то есть чистая элита, современная амери­
канская аристократия. И пусть где-то там,

2Ô5
за пределами сабурбов, бушуют негритян­
ские и молодежные мятежи, пусть бог знает
что творится на сценах и экранах,— миссис
Нейлз в ужасе шарахается от пьесы, в ко­
торой запечатлена так называемая «сексу­
альная революция», но ведь можно вер­
нуться к себе в Сабурбию. Уж там-то все
должно быть благостно, уж сабурбиане-то
пользуются всеми чудесами реализованной
мечты.
Чивер дал своим героям символические,
значимые имена, как в старых нравоучи­
тельных
моралите:
«хэммер» — молоток,
«нейлз» — гвоздь, «хэзерд» —случай. И каж­
дый из персонажей, казалось бы, и впрямь
одномерен, словно бы исчерпывается од­
ним качеством.
Сабурб шлифует людей, как морской при­
бой камни. Все углы стираются, все выде­
ляющееся, странное, особое прилаживается
или выталкивается.
Полвека тому назад Синклер Льюис изо­
бразил мертвую хватку Главной улицы, ко­
торая не приняла ни экстравагантностей
Кэрой Кенникот (до чего же они обще­
приняты сегодня!), ни самых невинных от­
клонений ее верного сына Бэббита. Диктат
сабурба — прямое
продолжение
власти
Главной улицы. Конвейерное производство
стандартных людей в супердержаве за про­
шедшие полвека пошло далеко вперед.
Рядом с персонажами Синклера Льюиса
полвека тому назад родились и гротескные
герои Шервуда Андерсона, которые «выла­
мывались» из тоскливой жизни захолустно­
го Уэйнсбурга. И они были человечнее тех,
кто примирился с этой жизнью. Но чиверовские чудаки, пожалуй, не лучше, чем
сабурбиане-конформисты.
В книге есть два стандарта — стандарт
респектабельности и стандарт ее отрицания.
«Все они были на одно лицо, эти бродяги,
они были еще однообразнее даже, чем те
стереотипные в своем мышлении и благо­
пристойности бизнесмены, что возвращают­
ся поездом к своим газонам и телевизорам».
Герои романа Элиот Нейлз и Поль Хэм­
мер почти одного роста, веса, возраста, да­
же размер обуви у них одинаков. Знако­
мясь, Нейлз думает о том, сколько острот
придется им обоим выслушать по поводу
их имен — «гвоздь» и «молоток». Связь
между именами — грубая, всем видимая;
связь между людьми — тонкая, подводная.
Внешне они, казалось бы, антиподы. Нейлз—
воплощенная респектабельность, истинный

266

сын Сабурбии, «положительный», а Хэммер
оказывается незаконнорожденным, мать его
клептоманка. Да и сам он явно ненорма­
лен: он одержим навязчивой идеей — убить.
Для этого он и приехал в Буллет-Парк. За­
очно он избрал своей жертвой Нейлза. По­
знакомившись, он решил убить его сына
Тони.
Однако по мере того, как развертывается
действие романа, мы начинаем понимать,
что Нейлз и Хэммер вовсе не антиподы.
Хэммер метался в поисках устойчивости. А
Нейлз, нежный муж и любящий отец, стре­
мился прочь от нее, в мыслях он убивал
отца, мать, единственного сына. Впрочем,
даже его сын Тони грозится убить учитель­
ницу французского за то, что она запреща­
ет ему играть в футбол— он плохо учится...
Правда, у отца и сына Нейлзов — это
лишь намерения, а Хэммер действительно
плеснул Тони газ в лицо, стукнул его по
затылку, запер в церкви, и только отец
юноши помешал Хэммеру поджечь церковь.
Думать об убийстве или воплотить мысль
в действие — существенное различие. Раз­
личие, но не противоположность.
«Убийцы... граждане некой зловещей, су­
меречной державы». Однако эта «зловещая
держава» оказывается лишь иной ипоста­
сью Сабурбии.
Джеймс Болдуин заметил однажды, что
из Американской Мечты выделываются са­
мые страшные кошмары. Кошмар, выраста­
ющий из Мечты, неотделимый от нее, изоб­
ражает Джон Чивер.
С первых же страниц романа на читате­
лей наваливается унылая, удушливая тос­
ка. Бывший владелец того дома, который
покупает Хэммер, покончил самоубийством.
Вдова рассказывает: пришли соседи, «мы
все немного выпили, и они так меня уте­
шили, что я чуть не забыла, что же слу­
чилось...». Этот привкус вязкой пошлости,
подслащающей несчастье, не исчезает до
конца.
Тоска гонится за всеми персонажами ро­
мана.
Дома в Буллет-Парке прочные, рассчи­
танные на несколько поколений, а Тони
кажется, что живут они в карточном до­
мике. Буллет-Парк построен на твердой
земле, а кажется, что вокруг — зыбкая тря­
сина, болото. Тоска сразила Тони. Он про­
сто не в состоянии встать с постели, у него
нет желания жить, и врачи не могут помочь.
Не может цивилизация излечить своего сы­

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ'

на; родители обращаются к знахарю, тем­
нокожему Свами Рутуола; сам он подрост­
ком сидел в тюрьме, потом чистил убор­
ные. Он излечил юношу. Излечил шаман­
скими заклинаниями — в сущности, они
вдвоем с Тони тоже строили своеобразные
карточные домики.
Надолго ли излечение? Ведь болезнь у
Тони явно социальная, порожденная не­
устройством микро- и макромира, болезнь,
подобная той, которой в разных формах
сегодня болеют сотни тысяч американских
подростков.
Крик одного из этих подростков проби­
вает тоскливую тишину Сабурбии в самом
начале романа: «К черту их всех! К черту
яркие лампы, при которых никто не читает
книг, нескончаемую музыку, которую никто
не слушает, рояли, на которых никто не
умеет играть! К черту их белые домики, что
заложены и перезаложены от подвала до
чердака! К черту их лицемерие, ханжество,
безукоризненное белье, похоть и кредитные
карточки! Да будут они прокляты за то, что
сбросили со счетов безбрежность человече­
ского духа, выщелочили все краски, запахи,
все неистовство жизни! К черту, к черту, к
черту!»
Так, но только гораздо резче, грубее и
чаще всего просто непечатно вот уже не­
сколько лет кричат на улицах американ­
ских городов девушки и юноши. Среди них
и сабурбиане второго поколения, взращен­
ные среди многих спален и многих деревьев.
В чем же дело? Может быть, с жиру бе­
сятся?— так нередко заключают и их со­
отечественники, и люди, удаленные на ты­
сячи километров и на несколько эпох от
Сабурбии.
Нейлзы оправдываются: они хорошие,
порядочные люди, они не виноваты в том,
что произошло с их сыном. Автор дает воз­
можность объяснить болезнь Тони и так:
когда он сказал отцу, что хочет бросить
школу, отец так разозлился, что едва не
убил его. На следующий день Тони и не
встал с постели. Но, конечно, это лишь
частичное объяснение. Многое коренится в
тех, более глубоких, чем память, «закоул­
ках сознания», о которых несколько раз
упоминается в романе.
Атмосфера иррационального пропитывает
последнюю — и кульминационную — сцену:
попытку убийства Тони. Убивают юношу, с
которым писатель нас познакомил, но это
не вызывает почему-то почти никаких эмо­

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

ций. То ли не веришь, что убийство прои­
зойдет, то ли ощущаешь, что столкнове­
ние — не истинное, что перед тобой макет.
Мне представляется, что область иррацио­
нального—не чиверовская литературная
территория, к тому же территория, густо
заселенная его собратьями по перу.
Между тем это убийство не обыкновен­
ное, а «ритуальное».
Сумасшедшая мать
Хэммера однажды
сказала сыну, что если бы она вернулась в
США, то «поселилась в каком-нибудь мес­
течке вроде Буллет-Парка. Купила бы себе
домик — этакий незаметный, обыкновенный.
Играла бы в бридж, участвовала в благо­
творительных организациях, принимала го­
стей, ходила бы на коктейли — и все для
того, чтобы скрыть свою истинную цель.
— Какую же?
— Я бы наметила себе какого-нибудь мо­
лодого человека, какого-нибудь, скажем,
агента рекламного бюро, семейного, с дву­
мя-тремя ребятишками, словом, он дол­
жен представлять собой образец человека,
живущего без эмоций и для которого не
существует духовных ценностей.
— Что бы ты с ним сделала?
— Распяла бы его на дверях божьего
храма,— произнесла она со страстью.— Че­
ловек, распятый на кресте,— это, и только
это выведет наше общество из оцепенения!»
Эта мысль — вывести общество из оцепе­
нения — звучит в книге не раз.
Гораздо страшнее, чем несостоявшееся
убийство Тони, то медленное убийство ду­
ши, которое так талантливо, по-чиверовски,
изображено и так точно высказано, напри­
мер, в монологе Нейлза: «Я ненавижу ложь
и лицемерие — в самом деле, глядя на наше
общество, которое терпит всех этих обман­
щиков, не мудрено затосковать. А ты ду­
маешь, я располагаю свободой и независи­
мостью в той мере, в какой бы хотел? Да
нет. Еда, одежда, личная жизнь и сами мои
мысли в значительной степени регламенти­
руются кем-то сверху. Впрочем, подчас я
даже радуюсь, когда мне говорят, как я
должен поступать. Я не всегда способен ре­
шить, что правильно, а что нет».
В Декларации независимости США в
1776 году было записано, что все гражда­
не молодой республики имеют неотъемле­
мые права: на жизнь, на свободу, на
стремление к счастью.
Сабурбия дала человеку как будто мно­
гие предпосылки счастья, независимости:

267

отсутствие прямого, видимого принужде­
ния, деньги, отдельный дом — тот самый
дом из мечты,— и вместе с тем отняла не­
повторимость бытия.
У И. Ильфа есть такая запись: «В фан­
тастических романах главное это было ра­
дио. При нем ожидалось счастье человече­
ства. Вот радио есть, а счастья нет». Во
всех домах, куда вводит нас Чивер, есть
радио, телевизор, холодильник, машины —
множество умных машин, которые и не
снились фантастам. А счастья, да что там
счастья — простого взаимопонимания, теп­
лоты человеческих отношений нет. Дети не
понимают родителей, мужья не понимают
жен, друзья... впрочем, в Буллет-Парке
нет и следа истинной дружбы. Мостысвязи между людьми рушатся. «Каждый
день Нейлзу приходилось переходить из
одной атмосферы в другую, переключаться
с одного ритма на другой. Такая жизнь
могла длиться лишь при наличии мостов
между компонентами, ее составляющими.
И вот один из главных его мостов — тот,
что связывал белый домик, в котором он
жил, с конторой,— вдруг обрушился». Он
ощущает, что не может ехать на поезде;
выходит на одной станции, потом на дру­
гой, не может добраться до работы. Идет к
врачу, начинает принимать транквилизато­
ры, уже не может обходиться без них, в
сущности, превращается в наркомана.
Как Нейлз, уезжая из Сабурбии, должен
переключаться с одного ритма на другой,
так и автор в этом романе переключает
ритмы, вводит все новые и новые голоса.
В первой части мы приближаемся к Бул­
лет-Парку вместе с Хэммером, и сабурб
поворачивается перед нами; его видит то
агент, то вновь прибывший, то подросток,
то Нейлзы — изнутри; вторая часть напи­
сана от имени Хэммера; в третьей части —
снова многоголосие, но мы, читатели, уже
подготовлены к тому, что произойдет.
Роман закрываешь едва ли не с ужа­
сом — такая в нем царит беспросветность.
И только горькой иронией звучат послед­
ние слова: «В понедельник Тони пошел
в школу, а Нейлз, принявший таблетку, от­
правился на работу, и жизнь сделалась
прекрасной, прекрасной, прекрасной, пре­
красной, как всегда».
Сигналы предстоящих несчастий много­
численны и конкретны: Нейлз распиливает
механической пилой сушняк у себя в са­
ду,— именно эту пилу он схватит в конце

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

268
романа, чтобы распилить запертую дверь в
церкви и спасти сына. На глазах у Нейлза
гибнет человек под поездом, остается лишь
желтый башмак. В разное время и Элиоту
и Нэлли Нейлз снятся их собственные по­
хороны: а ведь смерть ребенка и есть соб­
ственные похороны...
Нейлзу долго хочется верить, что источ­
ники зла — за пределами Сабурбии. Боль,
страдание—таинственная страна, которая
расположена даже за пределами Западной
Европы. Вот Хэммер вовсе не из Сабур­
бии — он выходец из большого города, где
царят разврат и пороки. Но отец Хэммера
недаром был «мужской кариатидой», под­
держивающей важнейшие государственные
здания. Прямая символика ясно говорит
читателям: такие, как Хэммер,— столпы
американского общества.
Сабурб — это попытка отгородиться. Что
же принесла эта попытка?
Прошло более двух столетий с того дня,
когда Жан Жак Руссо, отвечая на вопрос
Дижонской Академии наук, способствует
ли развитию наук и искусств порча или
очищение нравов, осудил и проклял бес­
человечную цивилизацию. Гнев и печаль
Руссо вдохновляли многих мыслителей и
художников разных поколений. Вопрос этот
еще острее звучит сегодня.
Бесспорно правы те, кто резонно говорит,
что насыщение лучше голода, благоустро­
енный дом лучше бараков, трущоб, комму­
нальных квартир; что автомобиль, газ,
моющие средства, умные машины и при­
способления облегчили быт — приготовле­
ние и хранение пищи, уборку жилища...
Но правы и те, кто в страхе напоминает
о ракетах с атомными боезарядами, о бак­
териологических бомбах, о смертоносной
химии, о гибельном загрязнении воздуха и
вод. Правы те, кто с тревогой спрашивает:
что же происходит с душой человеческой?

Чивера-писателя, естественно, более все­
го
заботит
человек,
личность,
душа.
Его пугает исчезновение, утрата личности
в том мире, где живут его герои. Его стра­
шит тот образ жизни, который все блага
цивилизации обращает во зло.
Проблемы, поставленные Чивером, близ­
ки многим и многим людям, широко обсуж­
даются в американской печати.
Один из виднейших, вполне официаль­
ных идеологов США, редактор журнала
«Сэтерди ревью» Норман Казинс в статье
с выразительным заглавием «Требуется:
новая Мечта» пишет: «В течение многих
лет многие американцы, ни минуты не
сомневаясь, предписывали свой образ жиз­
ни как верное лекарство ото всех бед че­
ловечества... Однако сейчас мы должны
признать поразительный факт — все это
противоречит интересам человечества. Сей­
час требуются прежде всего не новые ме­
ры, чтобы предотвратить или контролиро­
вать разрушение земли, а новые идеи и
ценности, направленные на создание тако­
го будущего, которое сохранило бы челове­
ка. И в этом будущем хорошая жизнь бу­
дет измеряться скорее улучшением отноше­
ний между людьми, а не увеличением на­
ционального дохода... Индивид тогда будет
раскрываться
полностью
творчески
и
нравственно... национальной целью станет
восстановление природы и открытие того,
как жить в мире с природой. Весьма ве­
роятно, что другие страны найдут эту цель
достойной подражания в гораздо большей
степени, чем нынешнюю. Быть может,
именно это и пытаются сказать нам наши
молодые люди».
Эта цель не осуществлена и в Сабурбии.
Джон Чивер — уже не молодой человек, но
говорит он своим романом именно это.

Р. ОРЛОВА.

РАССКАЗЫ РОМАНИСТА
Юрий

Трифонов.

Кепка с

большим козырьком.
270 стр.

«Советская

Россия».

М.

1969.

епка с большим козырьком» — это ко­
впечатление производят неожиданные раз­
роткие рассказы, написанные опытным
вязки, которые сжимают тему до новелли­
романистом. Юрий Трифонов строит сюжет,стического лаконизма.
рисует характеры с такой неторопливостью
В рассказах Юрия Трифонова есть пря­
и подробностью, как будто у него «в запа­
мые связи с его прежними книгами — «Сту­
се» большая эпическая форма. Тем большее
денты», «Утоление жажды» и «Отблеск ко­

К

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
стра». Можно заметить даже, что тема не­
давно опубликованной повести «Обмен» за­
вязывается в рассказе «В грибную осень».
Все это свидетельствует о неразрывности
творческих замыслов. Писатель идет в глу­
бину своей избранной темы.
Печатавшиеся в разные годы и собран­
ные вместе рассказы и очерки Юрия Три­
фонова приобрели новое качество: они ста­
ли книгой. То, что казалось случайным,
эпизодичным, нашло свое место в пределах
общего замысла. И в трудном искусстве
составления сборника разнородных произ­
ведений виден опыт романиста.
И дело здесь, конечно, не в том, что
Юрий Трифонов нашел удачное совмещение
сюжетных линий, удачно — по сходству или
контрасту — сопоставил события, изобра­
женные в тех или иных рассказах, а в том,
что его художественный мир обладает
единством. Поэтому и в его творчестве есть
ненарушимые связи идей, образов и поня­
тий.
«Я пишу книгу не о жизни, а о судьбе»,—
говорил Юрий Трифонов в вышедшей не­
сколько лет назад повести «Отблеск кост­
ра». Это признание характерно для него как
для писателя. Рисуя повседневное, он име­
ет в виду историческое. События и харак­
теры в его рассказах развиваются всегда
в необходимой зависимости «от собственной
жизни и жизни века».
Тональность рассказов Юрия Трифонова
очень проста. В них повествуется о том,
как изо дня в день складывается жизнь че­
ловека. Даже названия рассказов подчерк­
нуто будничные: «Был летний полдень», «В
грибную осень», «Беседа с герпетологами»,
«Однажды душной ночью».
«...Всякая умно наблюденная житейская
история есть хороший материал для писате­
ля»,— отмечал Лесков. Как рассказчик и
очеркист Юрий Трифонов наблюдателен и
точен в подробностях. Но самое существен­
ное и самое важное то, что он создал свой
мир, своих героев, характеры, в которых
есть страсть, динамика и мысль.
Характер современника — вот что зани­
мает Юрия Трифонова больше всего. Его
герои — строители,
механики, инженеры,
рабочие и интеллигенты, революционеры и
антифашисты, люди труда и нравственного
долга.
Рассказ «Был летний полдень» можно на­
звать программным для книги Юрия Трифо­
нова. Сюжет этого рассказа — путешествие

269

на родину. Ольге Робертовне на склоне дней
довелось повидать тот небольшой прибал­
тийский городок, где начиналась ее юность.
Дорога домой воскрешает в ее памяти не­
возвратимые утраты.
Ее встречают с цветами, как ветерана.
Среди встречающих есть даже «сотрудники
музея». Она слушает чтение брошюры, по­
священной ее мужу, Сергею Ивановичу, на­
чинавшему здесь свой путь революционера,
и думает: «Разве кто-нибудь может все это
описать так, как было?» В ее воспоминани­
ях возникают картины революционного Пет­
рограда, величественные и суровые, как са­
ма эпоха.
Дорога на родину протянулась через всю
ее жизнь, В родном городе ее узнала и на­
звала настоящим именем —Хельга — подру­
га ее детства, «старушка с древним лицом
в глиняных складках, с большим серым но­
сом и голубенькими лунками вместо глаз».
«...Ольга Робертовна — человек мужест­
венный и твердый. Предки дали ей медлен­
ную балтийскую кровь, ее руки не боялись
труда...» Она чуждалась громких и красивых
слов и о своей поездке на родину сказала
своим домашним только, что в Прибалтике
«все пять дней почти сплошь дожди». Но
лицо современника освещено в книге Юрия
Трифонова «отблеском костра», огнем рево­
люции.
Необходимо большое художественное чу­
тье, чтобы увидеть законченный характер
в повседневном поведении, историю — в био­
графии современника. Юрий Трифонов рас­
сказывает о том, что знает до мельчайших
подробностей, иногда грустно, иногда весе­
ло, иногда саркастично, но всегда сдержан­
но и просто.
Большая удача Юрия Трифонова — жен­
ские образы его книги. Это характеры жи­
вые, современные, типичные. Когда читаешь
рассказы «Был летний полдень», «Вера и
Зойка», «В грибную осень», кажется, что
рассказал писатель больше, чем он расска­
зал. И это верный признак художественной
глубины произведений.
В рассказе «Вера и Зойка» все начинает­
ся очень просто, а кончается еще того про­
ще. Но какая сложность людских отношений
разворачивается перед нами! Лидия Алек­
сандровна для Веры — это «знакомая кли­
ентка, пятьдесят два восемьдесят», которая
пригласила ее, приемщицу из прачечной, с
субботы на воскресенье за город — убрать
дачу.

270
И весь рассказ представляет собой пора­
зительное по неожиданности и стремитель­
ности превращение «клиентки пятьдесят два
восемьдесят» в человека, в «Лиду Алексан­
дровну», которая нуждалась в сочувствии
Веры больше, чем Вера в ее вознаграждении
за труды. Так, двойным движением, разви­
вается сюжет этого рассказа.
«Деньги были очень нужны». С этого все
и началось. И Вера уговорила свою соседку
Зойку поехать на дачу. Зойка даже сына
Мишку прихватила «для свежего воздуха».
И в доме Лидии Атександровны им все по­
казалось красивым, «как у артистки». И сын
у нее оказался взрослый, и муж — научный
работник. Дача, правда, была очень уж за­
пущенная, но для того они и приехали, что­
бы все поправить.
И все четверо принимаются за дело. Это
была не просто уборка, а ожидание, приго­
товление к чему-то лучшему. Лидия Алек­
сандровна ждала, что в воскресенье к ней
приедет ее сын с отчимом, ее мужем. Но
никто не приехал. Зойка торопилась и за­
брала причитавшиеся ей деньги. И сразу же
уехала в город.
А Вера дотемна пробыла на даче. Ока­
залось, что Лидия Александровна отдала
Зойке свои последние деньги. И Вера по­
делила поровну что у нее было, вышло по
шестьдесят копеек. Потом она медленно шла
одна по теплой летней дороге на станцию.
Никто не приехал. «А может, Лида Алек­
сандровна, какое несчастье случилось?» —
спросила Вера. «Нет, Вера, никакого несча­
стья»,— ответила Лидия Александровна. В
этих подробностях, в этих расчетах с копей­
ками— такая горечь обманутого ожидания;
но от рассказа веет не только горечью, но
и надеждой.
Лидия Александровна вечером на террасе
рассказывает о своей жизни. «Вера и Зойка
слушали жадно, молча... Жизнь, о которой
рассказывала Лидия Александровна, была
так не похожа на их собственную жизнь, но
чем-то странно напоминала ее». Юрия Три­
фонова привлекают именно такие неожидан­
ные сочетания характеров, в которых живет
правда. Он пишет о высокой пене познания
и самопознания, несоизмеримой со всеми
другими расчетами.
Рассказ «В грибную осень» полон непри­
метных открытий, которые образуют и
объясняют характер. Надя с детьми — Ко­
лей и Витей — возвращается на дачу из
Москвы. Осень была грибная, вечер ясный,

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
дети довольные — сцепив руки, они разма­
хивали ими, «глядя друг на друга, как два
восторженных дурачка...».
И в этот день случилось несчастье. Надя
бросилась на телеграф: «Девушка, мне нуж­
но срочно позвонить в Москву: умер чело­
век». При этом она с тоской подумала: «По­
чему она назвала маму человеком?» Все
сразу изменилось вокруг. Только дети ни­
чего не поняли. Они то и дело «прибегали
на кухню, нацепив волчьи маски, и рычали».
Надя потому и ужаснулась, что «назвала
маму человеком», что вдруг поняла, как ма­
ло и плохо она отвечала матери на ее лю­
бовь. Она испугалась, когда тетя Фрося в
упор сказала ей: «Заездила мать!» Это была
неправда, но возразить не хватило сил. И
тут же мать двоюродной сестры Зины уже
затеяла разговор о новом обмене — «у нас
ведь прекрасные две комнаты».
«...Надя не отвечала, а сидела как бы в
оцепенении, глядя на блюдце с салатом...»
Нет, это не жестокость. Была жизнь, обы­
денная жизнь, с удобствами, тахтой, свежим
бельем и пирогами («мама великая кулинар­
ка»), но во всем этом было мало любви. И
она поняла это, когда ничего уже нельзя
было поправить.
Никакая тема не велика для рассказа. Но
тема «обмена» нашла продолжение в раз­
вернутой повести. «В грибную осень» — ме­
нее завершенная вещь, чем «Вера и Зойка»,
но оба эги рассказа принадлежат к числу
новых и больших удач Юрия Трифонова.
Нравственные проблемы в его произведе­
ниях ставятся не отвлеченно, не абстрактно,
а возникают из глубины образной системы,
воплощаются в характерах и судьбах ге­
роев.
Герои Юрия Трифонова много ездят, мно­
го видят. Большой цикл рассказов в книге
называется «Путешествия». Здесь изображе­
ны не туристские маршруты, а дороги позна­
ния современного мира. Один из рассказов
книги назван тем же словом — «Путешест­
вие». Он написан от первого лица и во мно­
гом является самоопределением автора.
«Однажды в апреле я вдруг понял,— пи­
шет Юрий Трифонов,— что меня может
спасти только одно: путешествие». Так ве­
лико было желание выйти за пределы при­
вычного быта: «...мне почудилось, что я за­
дыхаюсь, что мой мозг обескровел, что если
я не вырвусь завтра же из этой клетки из
сухой штукатурки, обоев с абстрактным ри­
сунком, лакированных книжных полок, пе­

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

реплетов, творожников, жидкого чая, газет,
разговоров, звонков, квитанций, болезней,
обид, надежд, усталости, милых лиц, я
умру».
И вот взыскавший дальних дорог автор
отправился в редакцию просить команди­
ровки «все равно куда». Он сказал, что ему
«хотелось бы познакомиться с какими-ни­
будь конфликтами, страстями, производст­
венными драмами, в которых раскрывались
бы судьбы людей и разные точки зрения на
жизнь». Если отвлечься от фельетонного то­
на, который появляется в этом рассказе, по­
хожем на автопародию, то в этих словах
действительно выражается программа Юрия
Трифонова и сущность его творческих задач.

Рассказ «Путешествие» есть преодоление
поверхностной идеи «путешествия». Заведу­
ющий отделом, выслушав авторское излия­
ние о «судьбах людей и разных точках зре­
ния на жизнь», резонно заметил: «Это вы
найдете, где угодно». И вот автор медленно
идет по родному городу. Навстречу ему дви­
жется «густой и медленный, весенний поток
людей».

Незнакомое окружает автора, забегает
вперед, исчезает за спиной, теснит его со
всех сторон. Неизвестное бьет в глаза, лезет
в уши, наседает и требует внимания.
«...Есть улицы и районы, совершенно мне
неведомые»,— признается он. «Дело не в ки­
лометрах...» Вот, например, Дашенькин, со­
сед из квартиры напротив, пожимает автору
руку, как другу. Между тем этот Дашень­
кин совершенно неведом ему. И наконец,
«в зеркале мелькнуло на мгновенье серое,
чужое лицо: я подумал о том, как я мало
себя знаю». Юмористическая складка этого
рассказа не скрывает серьезности мысли,
положенной в его основу.

Нет, дело не в километрах. В рассказе
«Победитель» Юрий Трифонов изображает
человека, который пережил всех своих свер­
стников и совершенно забыл, что он пере­
жил. Старик участвовал в парижских Олим­
пийских играх 1900 года. Правда, он занял
там последнее место, но уже тем одним, что
он «участвовал и жив», он становится ди­
ковиной и знаменитостью.
Чтобы посмотреть на победителя, к нему
в Кулоз, неподалеку от Гренобля, приезжа­
ют туристы. На его лице написано «тщесла­
вие старости» — и больше ничего. «Он ниче­
го не помнит,— пишет Юрий Трифонов.—
Войны, смерти, болезни, революции, празд­

271

ники перепутались в его мозгу, уже где-то
цепенеющем и откликающемся на что-то
одно, свое, случайное, как полумертвый ра­
диоприемник, в котором все лампы вышли из
строя, кроме одной». Он улыбается, он ощу­
щает жизнь «до дрожи», но что-то не менее
важное, чем сама жизнь,— ее идея, смысл
потеряны навеки. Человек без воспоминаний
не воспринимает нового. Человек без воспо­
минаний не может оценить прошлого. Юрий
Трифонов пишет об этом саркастично и ум­
но. И кратко. Не больше того, что требует
мысль. А мысль важная и большая.
Память требует деталей вплоть до «па­
русиновых туфель, которые по вечерам на­
тирали зубным порошком», чтобы утром
«при каждом шаге над ними взвивалось об­
лачко белой пыли...». В этом память следует
за историей, которая извлекает из суммы
обыденных фактов общий закон. И если
хотя бы отчасти верно, что проза есть на­
копление подробностей, то надо признать,
что Юрий Трифонов не пренебрегает ника­
кими мелочами, если они характеризуют
время.
В рассказах Юрия Трифонова пропасть
людей. И все они разные. И каждый из
них чем-нибудь дорог автору. Это чувство
невольно сообщается и читателю. В расска­
зе «Очки» коллектор Галя «думает о людях,
с которыми вместе работает уже третий
месяц, и не перестает им удивляться. Стран­
ные они, пестрые какие-то. Хорошие или
скверные — не разберешь. От зари до зари
в поле, ночью зябнут, днем пекутся на
солнце, ссорятся из-за планшетов, ругают­
ся, хитрят, поют песни...». Эти слова, пожа­
луй, могут быть отнесены ко всей книге
Юрия Трифонова.
Он не только удивляется этим людям,
создающим все, что есть ценного на зем­
ле,—он любит и понимает их. Как любо­
пытную особенность рассказов Юрия Три­
фонова следует отметить ту смелость, с ко­
торой он изображает героев «иноязычной
среды». С замечательной колоритностью на­
рисованы в его рассказах характеры моло­
дого изыскателя Ораза, слушающего турк­
менскую песню в вагоне («Старая песня»),
шофера курда по имени Бондо («Бондо»),
злополучного Арташеза, приехавшего в пу­
стыню из горного армянского села («Кепка
с большим козырьком»).
В рассказах и очерках Юрия Трифонова
возникают картины Испании («Испанская

Одиссея»), Италии («Воспоминания о Джен-

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

272

охота», например, испорчена прекраснодуш­
ным финалом.
Рассказ «Неоконченный
холст» кажется недоконченным по сущест­

цано»), Болгарии («Костры и дождь»). Пу­
тевые очерки писателя, какова бы ни была
их тема — вплоть до спортивных новостей,—
наполнены сильным лирическим чувством.
В этом отношении наиболее примечательным
очерком является «Самый маленький город».
Вообще лирика органично входит в про­
зу Юрия Трифонова. «Когда идешь по бар­
хану вниз,— пишет Юрий Трифонов,— ноги
погружаются в песок до щиколоток. Это по­
хоже на ходьбу в воде. Тихо шуршит, стру­
ится белый песок, пластами сползая вниз.
Мне кажется, что я погружаюсь в вечность,
плыву в песке огромных песочных часов».
Какая смелая метафора! Она могла бы най­
ти место в поэме о пустыне («Песочные
часы»).
A Boi описание московской ранней весны:
«Расталкивая облака, гуляло над городом
влажное синее небо. В овощном магазине,
где всю зиму торговали консервами и чер­
ной картошкой, появился парниковый лук.
По утрам мимо окна проносились стреми­
тельные, пугавшие Клавдию Никифоровну
серые тени, внизу ухало, наверху гремело
железо: рабочие сбрасывали снег с крыши»
(«Голубиная гибель»).
В сборник «Кепка с большим козырьком»
вошли рассказы разных лет. Не все они вы­
держали проверку временем. «Последняя

ву.
Некоторые рассказы похожи на геодези­
ческие «кроки», наброски с натуры, как, на­
пример, «Прозрачное солнце осени» или
«Однажды душной ночью», хотя в этом по­
следнем эскизе недосказанность полна смыс­
ла. Но читатель не успевает понять и полю­
бить героя. А без этого нет искусства. Ря­
дом с такими набросками кажется непомер­
но
растянутой
полуповесть-полурассказ
«Доктор, студент и Митя». Здесь явно недо­
стает сюжета, несмотря на внешнюю логич­
ность и связь событий. Дело объясняется,
по-видимому, тем, что в прозе Юрия Три­
фонова, как уже говорилось, большое зна­
чение имеет лирическое начало. И только
там, где автор достигает высокой цели поэ­
тического обобщения, рассказ получается
цельным и сильным.
Юрий Трифонов и сам живет, действует
и говорит в своей книге от первого лица.
Рисуя характеры современников во всей
сложности их судьбы, он прошел вместе со
своими героями по всем трудным дорогам,
которыми вела их «собственная жизнь и
жизнь века».
Эдуард БАБАЕВ.
★

Политика и наука
КОММЕНТАРИЙ К ЛЕНИНСКОЙ СТАТЬЕ
Б. Назаровский. Замечательное дело. Пермское книжное издательство. 1970. 186 стр.

18 августа 1913 года в газете «Северная
правда» за подписью «И» была опублико­
вана статья «Замечательное дело», посвя­
щенная полувековой тяжбе мастеровых
Павловского и Очерского заводов о наде­
лении их землей. Статья эта, принадлежа­
щая перу В. И. Ленина, блестяще под­
тверждает ленинское определение публици­
стики как истории современности.
В чем суть дела? По закону 3 декабря
1862 года рабочие Павловского и Очерско­
го заводов, входивших в Пермское майо­
ратное имение графов Строгановых, дол­
жны были быть наделены землей. Почему
же и к 1913 году они не получили ее?
Препятствовали крупные помещики—вла­

дельцы уральских заводов. И даже когда
в 1909 году сенат вынес решение в пользу
мастеровых, Столыпин, а позднее его пре­
емник Маклаков под нажимом уральских
помещиков приостановили дело.
Об этой поистине беспримерной даже для
царской России тяжбе писали в те годы
либеральные газеты «Речь», «Русское сло­
во» и другие. Лицемерно сокрушаясь по
поводу столь длительной волокиты, они
сетовали на то, что в России плохо обстоит
с «господством права». Но сама тяжба яви­
лась лишь иллюстрацией к незыблемому
положению: если закон почему-то пришел
в противоречие с волей господствующего
класса, он отступает... Когда порванная кре­

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
постническая цепь ударила, как писал
Некрасов, одним концом по барину, другим
по мужику, баре приложили все усилия к
тому, чтобы смягчить пришедшийся на их
долю удар. А такие баре, как уральские
латифундисты, и особенно первые из них—
Строгановы, не останавливались и перед
прямым отказом выполнять закон. Разобла­
чая словоблудие либералов, Ленин писал:
«Помещики тоже стоят за «право» — то­
лько за помещичье право, за свое право,
за право своего класса».

Философская, политическая и экономиче­
ская глубина и емкость ленинской статьи
побудили автора
рецензируемой книги,
уральского литератора Б. Назаровского к
изучению материалов, так или иначе при­
частных к тяжбе. И вот перед нами ре­
зультат многолетней исследовательской ра­
боты — книга, названная так же, как и
статья Ленина: «Замечательное дело».
Большое место в книге отведено доку­
ментам, историческим фактам, при этом ав­
тор не просто приводит их, а глубоко ана­
лизирует, умело сочетая научную достовер­
ность с публицистической увлеченностью.

В книге нет той поверхностной беллетри­
зации, к которой, не будем греха таить,
прибегают порой иные авторы, обращаю­
щиеся к историческим сюжетам, а есть по­
следовательный и аргументированный ана­
лиз событий с привлечением таких доку­
ментов, которые зачастую красноречивее
всяких слов.

Б. Назаровскому удается краткими ха­
рактеристиками
представить
читателю
«действующих лиц» исследуемой драмы.
Графиня Софья Владимировна Строгано­
ва — законодательница в своем удельном
«государстве в государстве». Недаром ее
величали не просто «графиней», а «госуда­
рыней-графиней». А вот последний яркий
представитель династии — Сергей Григорь­
евич Строганов. Напомним, что этого
«просвещенного» вельможу А. И. Герцен
в своем «Колоколе» назвал генерал-инквизитором и иезуитским гонителем просве­
щения.
Справедливости ради отметим, что автор
не всегда соблюдает в характеристиках тех
или иных персонажей необходимую для
исследователя объективность. Так, напри­
мер, вряд ли уместен снисходительно-иро­
нический тон по отношению к Павлу Алек­
сандровичу Строганову. Известно, что вос­
18

«Новый мир» № 9

273

питателем его был француз Шарль Ромм,
впоследствии член Конвента. Сам же П. А.
Строганов, живя во Франции, стал членом
якобинского клуба и принял имя Поль
д’Очер. Известно также, что живший в
годы войны на Урале Ю. Тынянов начал
работу над повестью «Поль д’Очер», но
смерть помешала писателю закончить это
произведение.
Архив династии Строгановых в Централь­
ном государственном архиве древних актов
ждет своих исследователей и романистов.
Зондаж, произведенный в этих фондах
Б. Назаровским, свидетельствует о том, что
историки, изучающие становление рабочего
класса в горнозаводских районах Урала,
найдут там много важного материала для
своих исследований.
Б. Назаровский прослеживает жизнь ма­
стеровых Урала с того времени, когда они
начали свою беспримерную тяжбу со Стро­
гановыми, показывает ее как хорошую
школу классовой борьбы с угнетателями.
Урал был одним из главных районов кре­
стьянских волнений. Причем районом наи­
более опасным, ибо крепостные были со­
средоточены здесь большими массами на
рудниках, приисках, заводах. К тому же в
народе жила память о Пугачеве. Харак­
терно, что в Очере после оглашения высо­
чайшего манифеста мастеровые тут же, в
церкви, осмелились спросить священника,
подлинный ли манифест оглашен им... В гу­
бернии начались волнения. В Перми куль­
турно-просветительный кружок выпустил
прокламации, в которых призывал мастеро­
вых и крестьян требовать землю даром
(«Не то вас помещики совсем ограбят. Сам
царь заодно с ними хочет грабить вас!»).
Затянувшееся на полвека «дело» о наде­
лении уральских мастеровых землей при­
влекло внимание Ленина не только пото­
му, что в нем отразился мучительный для
народа «прусский путь» пореформенного
развития России, но прежде всего по­
тому, что он видел в нем выразительное
подтверждение марксистского учения о
классовой борьбе и считал его очень поучи­
тельным для рабочего класса.
Может возникнуть вопрос: -почему масте­
ровые выставляли несвойственное рабочим
требование о наделении землей? Требова­
ние это продиктовано было не желанием
бросить работу на заводах и целиком за­
няться крестьянским трудом, а стремлением
обезопасить себя от чрезмерной «прижим­

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

274

ки», от безудержной эксплуатации заводчи­
ком, с одной стороны, и от безработицы —
с другой (от «гулевых», или, как рабочие
их называли, «голодных смен»).
Особенно интересной
и значительной
представляется нам глава «Право на землю
и право на труд». Земля, как писал Маркс
в «Капитале», является всеобщим предме­
том человеческого труда и всеобщим его
средством. В земельных требованиях ураль­
ских рабочих она выступает в этом широ­
ком ее определении, как предпосылка при­
ложения всякого труда. Среди уральских
рабочих бытовало убеждение, что только
труд дает право на землю, что земля может

оказаться в частном владении только по
праву трудовой заимки. Поскольку помещик-заводовладелец свертывает производ­
ство, он лишается права на землю.
Опираясь на высказывания Маркса и
Ленина, автор приходит к интересному вы­
воду: утверждение уральскими рабочими
своего права на землю включало не только
общедемократическое, антифеодальное тре­
бование освобождения земли и вместе с нею
промышленности от крепостнических пут, а
и мечты о лучшем, справедливом строе.

И. МАТЮШИНА,
кандидат исторических наук.

МЫСЛИ, КОТОРЫЕ РОЖДАЕТ КНИГА ДОКТОРА СПОКА
Бенджамин Спок. Ребенок и уход за ним. «Медицина». М. 1970. 495 стр.

Дети — наши создания, залог нашего бессмер­
тия. Все другие достижения в нашей жизни не
идут ни в какое сравнение со счастьем видеть, как
из наших детей вырастают достойные люди.
Бенджамин Спок.

овсем недавно мы были свидетелями
жению сложных теоретических концепций
того, с каким мужеством выступил
и философских идей. С вами беседует и да­
против войны во Вьетнаме знаменитый ет советы старый, добрый, умный и ученый
американский педиатр Б. Спок. Нам, со­
человек. В книге написано о том, из-за че­
го многие страдают, над чем часто заду­
ветским людям, легко понять его позицию,
ибо детский врач и война — не освободи­
мываются, реже разговаривают и о чем со­
тельная, во имя детей, а захватническая —
всем мало пишут. Возможно, что для того,
чтобы об этом писать, надо, кроме всего
несовместимы. Сейчас книга Спока, кото­
рая на родине автора издана тиражом в
прочего, быть крупной личностью. И если
двадцать миллионов экземпляров, переве­
автор, начиная серьезный разговор из об­
ласти медицины, психологии и педагогики,
дена на русский язык.
пишет: «Не бойтесь доверять собственному
В чем достоинства этой книги? Почему
здравому смыслу» и «Будьте естественны
люди за океаном и в Европе говорят: «Мы
воспитываем детей по Споку» — и пони­
и не бойтесь ошибок», а не торопится при­
вести необходимые цитаты или оградить
мают друг друга, о чем идет речь? Ведь
педагогика стара, как человечество, а по­
себя от возможных упреков, то это говорит
стулаты учителей в основе своей заучены
об одном: автор уверен в себе и доверяет
наизусть.
своему читателю, что уже немало. Ибо с
Общеизвестно, что во всякой проблеме
доверия начинаются самые важные и доб­
наряду с принципиальными и основными
рые дела.
положениями существуют детали и «мело­
Более всего в книге Спока привлекают не
чи». Бесспорно, что успех в любом деле во
четкие медицинские советы — они на самом
многом зависит от понимания коренных за­
деле весьма полезны,— не психологически
дач, соблюдения главного направления. Но
обоснованные советы родителям — в их ос­
жизнь показывает, как важно при этом
нове лежит много горьких исповедей, вы­
помнить о таком немаловажном факторе,
слушанных опытным доверенным врачом,—
как мелочи, которым зачастую не придает­
а радует отсутствие ханжеских шор и сво­
ся достаточного значения. В книге Спока
бода мышления в трактовке автором наи­
не чувствуется тяготения автора к изло­
более деликатных проблем. Согласитесь,

С

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

что ревность между детьми, режим ребенка,
когда родители в разводе, дурные привыч­
ки ребенка — мелочи, пока не касаются
лично тебя. Обилие поставленных и осве­
щенных автором вопросов, угол зрения его
на эти проблемы вызывает работу мысли,
вероятнее всего, именно в той области, ко­
торая данного читателя более всего волну­
ет. Понятно, что у разных людей могут
появиться весьма несходные ассоциации.
Поэтому сразу оговорюсь, что прочитанная
книга для меня явилась лишь поводом для
изложения ряда вопросов. Многие из тех
положений, которые будут приводиться из
книги Спока, дискутабельны и цитируются
не в качестве постулата или руководства к
действию, к чему мы в таких случаях при­
выкли, а просто как основание, чтобы за­
думаться или поспорить.

*

*

*

Первое ощущение, которое остается, ко­
гда закрываешь прочитанную книгу,— не­
которая растерянность: кажется, что автор
наделил ребенка неоправданно большим
числом качеств взрослого. Действительно.
В три месяца — его уже можно избаловать.
В год — он становится личностью. В три—
пять лет — начинает испытывать физическое
влечение к близким людям, а в шесть лет —
склонен восставать против тирании дисцип­
лины. Но попробуйте начать разматывать
длинную ленту событий, навернутую на
тонкий стержень своей памяти. Острые и
радостные запахи всех времен года, а более
всего — весны,
ощущение
неожиданной
тоски и одиночества или бурной радости.
Невольно вы вспомните — кто институт, кто
школу, а кто и детский сад. Оказывается,
что на самом деле не автор навязывает ре­
бенку свойства взрослого, а взрослые до
самой смерти несут в себе качества детей,
возникшие у них на всех этапах детства,
начиная в прямом и переносном смысле с
пеленок. Увы! Мы склонны забывать не
только то, что трудно помнить, но и то, о
чем забывать ни в коем случае нельзя.
Вот здесь возникает первый вопрос: де­
лаем ли мы все, что в наших силах, чтобы
сегодня, в 1970 году, наделить ребенка те­
ми лучшими качествами, которые ему пона­
добятся для сознательной жизни десять —
пятнадцать лет спустя. Или когда он до­
стигнет вершины своего интеллектуального
развития — в 2000 году?! Однако прежде
18*

275

чем ответить на этот вопрос, давайте по­
смотрим на него глазами доктора Спока...
Ребенок, какой он? Многие из нас
забыли, какими они были в детстве. Кста­
ти, именно в этом кроется одна из трагедий
воспитания, ибо мы не в состоянии ни
взглянуть глазами ребенка на себя, ни
понять его чувств и ощущений. Поэтому
многие поступки предстают перед нами в
извращенном виде. Мы трактуем их, исходя
из собственного отношения, которое с пози­
ций ребенка чаще всего кажется абсурдным
или странным.
Каким его видит доктор Спок? Вот за­
головки некоторых разделов его книги: «Он
не такой хрупкий, как вам кажется», «Ре­
бенок легко отвлекается — это очень удоб­
но», «Он становится разборчивым», «Жиз­
нерадостность», «Страсть к
исследова­
нию», «Не бойтесь его», «Копуша», «Не­
цензурные слова»... Однако оценить содер­
жание подобных довольно известных оце­
нок возможно, лишь вчитавшись в текст
книги. Попробуем привести несколько при­
меров.

*

*

*

Вспомните, как на определенном этапе
вы сами или ваш ребенок начинали прояв­
лять свой характер, что квалифицирова­
лось как упрямство.
Спок пишет: годовалый ребенок «как
будто сознает, что .не предназначен быть
игрушкой родителей до конца жизни, что
он человек, личность, что у него есть свои
желания и мысли... Представьте себе на
минутку, что бы с ним стало, если бы у не­
го никогда не было желания сказать «нет».
Он стал бы роботом, механическим челове­
ком. Вы бы не смогли удержаться от иску­
шения постоянно командовать им, и он
прекратил бы развиваться и узнавать но­
вое. Когда он вырастет и пойдет в школу,
а позже на работу, все вокруг будут поль­
зоваться его неумением говорить «нет», и
он всегда будет никчемным человеком».
Следовательно, личность начинается не
только с дисциплины и хороших оценок в
школе, а гораздо раньше — с умения ска­
зать слово «нет».
Сколько огорчения родителям доставля­
ют полные и худые дети. Чрезмерный ап­
петит или отсутствие его являются предме­
том многолетних переживаний всей семьи,
ближайших родственников и знакомых ме­
диков. Б. Спок наряду с медицинским ас­

276

пектом видит и другую неожиданную сто­
рону:
«Когда позднее у детей развивается по­
вышенный аппетит, то часто его причина
в душевном разладе ребенка... почувство­
вавшего одиночество и тоску... Он чувст­
вует себя заброшенным в огромном чу­
жом мире».
Вероятно, при многих отклонениях физи­
ческого характера корни их следует искать
не только во врожденной предрасположен­
ности или заболевании.
Кто не слышал на бульварах или садах
истошных криков нянь, матерей или бабу­
шек: «Перестань пачкаться, как поросенок!
Вернись на место!»... А вот что мы читаем
в книге Б. Спока:
«Дети обожают купаться в земле и
песке, плескаться в воде, ходить по лу­
жам, кататься по траве, сжимать в руках
грязь. Эти восхитительные вещи обога­
щают их душу, согревают, делают их
добрее, так же как музыка или любовь
делают лучше и добрее взрослого чело­
века».
Иногда за пачканием одежд и рук, за
внешней неэстетичностью поведения — с по­
зиций взрослого человека — мы не умеем
разглядеть потребности души ребенка и
наносим ей ущерб.
Кого из родителей не радовала способ­
ность ребенка к буйной фантазии! Такие де­
ти производят впечатление на окружающих
своей смышленостью. Родителям их мы по­
рой завидуем. Правильно ли это?
«Когда ребенок... рассказывает выду­
манную историю, он не лжет в том смыс­
ле, в каком мы понимаем ложь. Он ярко
представляет себе все, что он говорит...
Если ребенок целый день рассказывает
истории о воображаемых друзьях и при­
ключениях, но не в качестве игры, а так,
будто он верит в то, что говорит, возни­
кает вопрос — счастлив ли он в настоя­
щей жизни».
Не все то, что нам в ребенке кажется пло­
хим,— плохо. Не все то, что представляется
хорошим,— на самом деле хорошо. Нам
свойственно измерять явления и чужие по­
ступки по себе, по своим ощущения-м, а по­
тому мы зачастую жестоко ошибаемся.
В определенном отношении я всегда был
невысокого мнения о девочках. Секретов у
них хватало в лучшем случае на двоих.
Когда появлялась третья—знал весь класс.
Ню что касается нас, ребят, то страсть к

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

таинственному была нашей второй нату­
рой... А кто из нас не играл в казаков-раз­
бойников, а позднее — в Чапаева? Следо­
пыты и сыщики! Как об этом наше поколе­
ние вспоминало в суровые дни Отечествен­
ной войны, когда мы оказались лицом к
лицу с настоящим врагом! А партизаны и
молодогвардейцы в тылу врага — для них
тайна стала бытом.
Проявляем ли мы достаточно терпимости
и доверия к нашим ребятам, когда они хо­
тят удовлетворить интересное и полезное
стремление к тайне? У меня в этом уверен­
ности нет... Спок пишет об этом тяготении
ребят:
«Они изобретают отличительные знаки,
назначают место тайных встреч, составля­
ют списки правил. Они могут забыть при­
думать самый секрет, но возможно, идея
секретности — это потребность доказать,
что они могут сами управлять собой без
вмешательства взрослых».
Согласитесь, приведенные примеры дают
основание утверждать, что мы не всегда
знаем и понимаем детей, верно оцениваем
их поступки, правильно реагируем на них.
Ребенок очень быстро меняется. Наподобие
растения или, точнее, плода он дозревает.
На каждом этапе у него возникают новые,
неожиданные для нас потребности. Он зна­
чительно старше того, чем нам кажется.
Недаром негритянская пословица гласит:
«Ребенок все понимает, но притворяется,
что не понимает, чтоб не работать...» Но
одновременно он и моложе того, за кого мы
его принимаем. Вспомните обидчивость и
«дикость» одних ребят, развязность и
наглость других — часто эти, последние,
просто маскируют свою скромность и стес­
нительность. Отсюда вытекает единствен­
ный вывод. Коль скоро вы имеете дело с
детьми по роду своей работы или со свои­
ми собственными детьми, то, очевидно,
важно знать о ребенке, его психологии, за­
конах его развития максимум того, что дает
современная наука, А ученым свою инфор­
мацию о детях — излагать в разных фор­
мах, в зависимости от уровня читателя и
слушателя. О самом сложном и трудном
можно и должно говорить просто.
Прежде чем обратиться к вопросам
воспитания ребенка, мне хочется сделать
отступление, связанное с одним из утверж­
дений Б. Спока. Он пишет: «В соответствии
с законами природы мы растим наших де­
тей так же, как растили нас. Это разумно.

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Таким образом, одно поколение передает
свои идеалы следующему поколению, что
является залогом сохранения нашей куль­
туры».
Положение это вызывает у меня большие
сомнения. Бурный прогресс общества, изме­
нение его морально-этических принципов
и технических возможностей, если речь идет
о странах социалистических, настоятельно
требуют и пристального отбора тех черт ха­
рактера и традиций из всего громадного ба­
гажа, которым нас снабдили родители, но
и обогащения и развития этих традиций. Я
убежден, что наши дети должны быть вос­
питаны лучше нас.
Поэтому, развивая эту мысль дальше, я
допускаю и надеюсь, никто меня за это не
осудит, что наряду с подавляющим боль­
шинством прекрасных семей, где родители
сознательно прививают детям лучшие свои
качества и стремятся избавить их от собст­
венных дурных черт, могут существовать
немногочисленные семьи, где наблюдается
иная обстановка.
С целью чисто литературного заострения
вопроса, без всяких попыток обобщений, с
единственной целью облегчить понимание
наших дальнейших задач сделаем попытку
нарисовать эту неблагоприятную обстанов­
ку. Не подумайте, что речь идет о чистоте
или порядке в доме. Как раз наоборот.
Квартира или комната всегда убрана, очень
чистая. Не видно разбросанных вещей, но
это имеет отношение к внешнему. Нас же
интересует сфера — как это достигается.
Внешний вид членов этой семьи производит
неприятное впечатление. Родители двигают­
ся степенно и важно, как полагается стар­
шим по возрасту. У ребят плохая осанка.
Голова вытянута вперед, плечи ссутулены,
что должно выражать мужественность. Де­
вочки сидят в неизящной позе, с расстав­
ленными ногами. Движения резкие. В них
нет ни легкости, ни плавности, ни ощущения
силы. Походка развинченная.
Типична мимика. У старших замкнутые,
серьезные, деловые, унылые лица. На них
можно прочитать всю гамму принесенных
со службы красок: от утомления, озабочен­
ности до высокомерия. Общение с людьми,
обладающими таким выражением лица, со­
здает обстановку дополнительного напряже­
ния. Все время думаешь: он чем-то недо­
волен, что-то подозревает или просто у не­
го не в порядке пищеварение. Дети как
будто из чувства противоречия стремятся

277

делать все наоборот: гримасничают, их фи­
зиономии находятся в постоянном движе­
нии, не улыбаются, а громко смеются, не
просят, а нудно канючат, не говорят, а
кричат.
Более всего в этом доме поражает тон.
Он утомляет своей чрезмерной эмоциональ­
ностью.
Диапазон
интонаций поистине
неизмерим. Вместо просьбы отдается при­
каз, который вызывает лишь одно — про­
тест. По любому поводу — раздражение,
которое порождает ответное раздражение.
Здесь любят с особым назиданием повто­
рять прописные истины, что вызывает убий­
ственную скуку. Во всех разговорах звучат
убеждающие интонации. Но поскольку тебя
убеждают в очевидных вещах, то появляет­
ся естественное желание проверить — так
ли уж эти бесспорные истины очевидны?
Отдыхать такая семья не умеет и, мне ка­
жется, не очень любит. Ездят они преиму­
щественно в дом отдыха, где из отпуска,
по мнению родителей, извлекается «макси­
мальный коэффициент полезного действия».
Жесткий
режим построен по известному
графику: подъем, завтрак, загорание и ку­
пание, обед, тихий час, ужин, кино, сон.
Возможны варианты. Стремление к режиму
и дисциплине является стилем жизни се­
мейства. Приказания отдаются в манере, в
которой ефрейтор сверхсрочной службы до­
революционной армии разговаривал с ин­
теллигентами: «Рядовой Константинов! Не­
медленно вынеси мусорное ведро! Бегом!»
Но почему-то любовь к дисциплине таким
путем отнюдь не прививается... Более то­
го — в доме нет ощущения той свободы, ко­
торой все мы обладаем. Она есть, но вос­
пользоваться ею не хочется или некогда.
Многое из того, что в других семьях приня­
то считать радостным долгом — помочь ма­
тери или отцу в делах,— здесь неприятная
обязанность, от которой по возможности
уклоняются.
В общении с ребятами в семье существует
твердо сложившийся трафарет. Поскольку
вечерами родители заняты — мать хозяйни­
чает по дому, а отец разбирает служебные
бумаги,— то, естественно, преобладает де­
ловая обстановка. Резким, раздраженным
тоном произносятся фразы: «Тебе говорят!»,
«Нет, и не рассуждай», «Скорее, не копай­
ся», «Чего ему объяснять — он все равно
не поймет», «Хоть сто раз повторяй — как
горох об стену!», «Выросла большая, а та­
кой ерунды понять не можешь!», «Не твое­

278

го ума дело!», «Не болтай, почисть зубы
и — спать!»...
Старшие постоянно и энергично что-то
внушают детям и уверены, что их воспи­
тывают. Ребятам при этом скучно и непри­
ятно. Родители устают, и им тоже невесело.
Но они искренне убеждены в том, что вы­
полняют свой родительский долг. Именно
так их воспитывали родители. Иногда то
же наблюдается в знакомых им семьях. А
если не происходит, то, разговаривая друг
с другом, они отмечают: «Мать, какие у
Ивановых дети спокойные. Вот везет же
людям...»
Понятно, что приведена не самая типич­
ная семья. Понятно, что эти родители явля­
ют собой не лучший пример педагогическо­
го опыта. Кроме того, они просто не очень
ласковые и не добрые люди. Хотя, вероят­
нее всего, исполнены наилучших намерений.

Возможно, я несколько сгустил нравст­
венную атмосферу, которая возникает в
семье подобного типа, но ведь именно
внешний вид, мимика, тон разговора, ритм
отдыха и работы, отношение к дисциплине,
к долгу являются составными частями той
семейной печи, в которой выплавляется бу­
дущий характер и традиции поведения ре­
бенка. Свойства эти и интонации речи он
принесет в коллектив, невольно будет ими
заражать своих товарищей по детскому са­
ду, школе, институту, колхозу или произ­
водству. И так — вплоть до 2000 года!
Воспитание ребенка. Попробуем
посмотреть, в какой мере наши воспитатель­
ные представления и акции совпадают с те­
ми, что рекомендует доктор Спок. Вероят­
но, и в данном случае целесообразно от­
дельно рассматривать, что мы делаем
и каким путем это реализуем.
В своих воспитательных мерах родители
исходят из лучших побуждений, но далеко
не всегда задумываются об их последст­
виях, или, как говорят врачи,— об отдален­
ных результатах...

«Бывает, что молодую мать (или отца)
в детстве слишком много ругали и нака­
зывали. Они соответственно выросли
внутренне неуверенными в себе людьми,
что внешне часто выражается в нетерпи­
мости к критике и в стремлении постоян­
но утверждать свою независимость».
Очевидно, на формирование личности,
кроме наследственности и влияния среды в
широком смысле слова, решающее воздей­

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

ствие могут оказать и формы воспитания в
семейной ячейке.
В каждой семье имеется стремление сде­
лать своего ребенка лучше. Нас раздражает,
когда он не такой, как нам хотелось бы.
Так, например, если ребенок тихий и спо­
койный— нас огорчает, что он недостаточ­
но подвижен. Коль скоро он непоседа и
шумлив — мы завидуем родителям, обла­
дающим спокойными детьми. Понятно, что
своего ребенка мы стремимся скоррегировать и изменить по кажущемуся нам опти­
мальным варианту.
А вот что пишет Спок:
«Любите вашего ребенка таким, какой
он есть, и забудьте о качествах, которых
у него нет... Ребенок, которого любят и
уважают таким, какой он есть, вырастает
человеком, уверенным в своих силах и
любящим жизнь... Если родители так и не
смогли принять ребенка таким, какой он
есть, если они постоянно дают ему по­
чувствовать, что в нем все не так, как
надо, то он вырастет человеком неуверен­
ным в себе, он никогда не сможет в пол­
ной мере воспользоваться заложенными
в нем... умом, талантами или физической
привлекательностью».
До чего нас раздражают в определенном
возрасте наши «копуши». Умывание длится
пятнадцать минут, одевание превращается
в мучение. «Скорее! Не возись!», «Сколько
же можно, наконец!» — слышится во мно­
гих семьях...
А Спок считает:
«Подгоняя ребенка, вы заставляете его
чувствовать себя некомпетентным, что
приносит только вред».
Сколько переживаний, бесед с ребятами
вызывает их отношение к школьным оцен­
кам. Родители исходят из логичной пред­
посылки, что ребенок, приучившийся зани­
маться прилежно, и в дальнейшей своей
жизни станет добросовестным работником.
В этом есть большая доля истины. Но един­
ственное ли и главное ли это?
По Споку:
«В обширных знаниях мало пользы,
если человек не умеет быть счастливым,
не умеет уживаться с людьми, не справ­
ляется с работой, которой он хочет зани­
маться». И далее: «Главное, чему учит
школа,— как найти свое место в жизни.
Различные предметы, которые дети про­
ходят в школе, являются лишь средства­
ми для достижения этой цели».

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Совпадает ли такой угол видения с на­
шими взглядами, к которым мы привыкли?
Наказания, к которым прибегают родите­
ли, разнообразны. Позвольте не приводить
вам разные формы и мотивы их. Отмечу,
что доктор Спок противник наказаний. Он
считает, что лучше найти способ поощрения
ребенка приблизительно в такой форме:
«Если ты подумаешь, то поймешь, что это
плохо. Я уверен, что в следующий раз ты
этого не сделаешь». Но вместе с тем он
дает ряд любопытных советов:
«Родители должны иногда сердиться...»
Если ребенок «поступил неправильно», он
«этого ждет и не обидится, если ваш
гнев справедлив».
«Если вы отругаете ребенка, который и
без этого сожалеет о содеянном, то у не­
го могут исчезнуть угрызения совести...»
«Наказание быть должно не главным эле­
ментом дисциплины, а лишь дополнитель­
ным энергичным напоминанием, что за­
прещение родителей необходимо неукос­
нительно выполнять».
«Помните, что если метод поощрения не
помогает, то наказание только ухудшит
дело».
В большинстве наших семей узаконено,
что четкий режим питания обладает пре­
имуществами перед свободным или гибким
режимом. В связи с опубликованием сведе­
ний об известных преимуществах гибкого
питания Спок, не делая догмы ни из того,
ни из другого, пишет:
«Когда родители рассуждают так, как
будто режим питания — это нечто вроде
политических или религиозных убежде­
ний, мне кажется, они упускают из виду
главное... Режим необходим для пользы
ребенка... и для удобства родителей... Ре­
жим экономит ваши силы и время».
Вспомните, каким образом у нас делают
замечания ребенку. В интонациях нередко
доминирует избыток эмоций. Особенно это
относится к женщинам и невропатичным
мужчинам. Настойчивость,
раздражение.
Молодая мать способна ворчать на своего
ребенка так, как ее бабушка ворчала на
нее. А злоупотребление интонациями прика­
за: «Вернись сейчас же!» Команда звучит,
как на строевом плацу... Очевидно, личная
заинтересованность, повышенное чувство
ответственности, любовь к своему ребенку
заставляют родителей быть сверхэмоцио­
нальными, нетерпимыми, бестактными, а
следовательно, вместо воспитания лучших

279

качеств наносят вред. Причем проблема
эта не носит локальный характер, а явля­
ется в некотором роде интернациональной.
Понятно, что все указанные недостатки мо­
гут обостряться на территориях, где тради­
ционно доминирует горячий, южный темпе­
рамент, и, наоборот, принимать более сгла­
женный характер, где люди более спокойны
и уравновешенны, как, например, в Сибири
или Прибалтике...
«Избегайте раздражения и отчаяния».
«Постарайтесь делать это не в форме
приказания и не ворчливым тоном, а
спокойно, чтобы не вызвать еще больше­
го упрямства».
Повторно Спок возвращается к тактич­
ности в обращении с ребенком:
«Вы должны тактично направлять ре­
бенка, но не вступать с ним в борьбу».
«Он чувствует себя в безопасности, когда
вы направляете его поведение, при усло­
вии, что вы сделаете это тактично».
«Тактично, но твердо», «постарайтесь
проявить максимум терпения и делать
напоминания в вежливой форме, «само
собой разумеющимся» тоном, как если бы
вы говорили со взрослым человеком. Раз­
драженное ворчание способно убить вся­
кое желание что-либо делать».
На мой взгляд, в советах, которые дает
доктор Спок, имеются такие, которые, не
задумываясь, можно переносить в коллек­
тивы лиц более старшего возраста, напри­
мер, в больницу, где я работаю. Не торо­
питься, но действовать решительно. Не про­
являть жесткой власти, а проявлять гиб­
кость. Не делать замечаний при посторон­
них. А в ряде случаев даже... «предоста­
влять ребенку право решать самому».
Один из важнейших вопросов воспита­
ния, который дискутируется во многих
семьях,— каким должно быть отношение к
ребенку? Родители, особенно отцы, боясь
избаловать ребенка, ратуют за строгость.
Матери чаще всего стремятся приласкать
«бедного ребенка, которого бессердечный
отец своими замечаниями и насмешками и
так доводит до слез»...
Доктор Спок по этому поводу высказы­
вает твердое мнение: «Дело не в строгости
или в мягкости. Добрые родители, которые
не боятся настоять на своем, когда нужно,
получают хорошие результаты и при уме­
ренной строгости, и при умеренной мягко­
сти...» «Строгость, исходящая из грубости,
или мягкость, исходящая из застенчивости

280

или беспринципности, могут привести к пло­
хим результатам». И вот, наконец, главное:
«Результат воспитания зависит не от сте­
пени строгости или мягкости, а от ваших
чувств к ребенку и от тех жизненных прин­
ципов, которые вы ему прививаете».
Очень хочется обратиться к мысли о не­
обходимости учить ребят веселью, поддер­
живать в них стремление к юмору, шутке.
Мы, русские, обладаем неистощимым при­
родным юмором. Но почему-то исключаем
его из арсенала средств воспитания. А
между тем сами же в путевых очерках с
завистью ссылаемся на
«традиционный
английский юмор», рассказываем о том, как
на конгрессах и научных съездах доклады
начинаются и завершаются шуткой, пишем
о французском непринужденном веселье...
Ребенку, как воздух, необходимо веселье.
Понятно, что человеку, лишенному чувства
юмора, эти советы не впрок. Да беда в том,
что и веселые люди иногда детей воспиты­
вают хмуро. Так спокойнее. Может быть,
и спокойнее, но скучнее. Пошутил ребенок—
рассмейся. Его нужно обучать юмору, ве­
селью. Играть с ним. Прав Тур Хейердал,
который считает, что человек, лишенный
чувства юмора, не способен переносить ли­
шения.
Все перечисленное выше дает основания
утверждать, что молодожены или супруги,
становясь родителями, берут на себя боль­
шую ответственность. Но дело не только в
изменении режима дня и высвобождении
большого количества времени, которого и
так не хватает. Нужно подготовиться к
мысли, что мы приобретаем новую, быть
может, главную свою профессию. Семья —
это своеобразный маленький коллектив, в
котором необходима определенная нравст­
венная атмосфера, ибо каждый шаг, каж­
дое слово, каждая интонация подсознатель­
но, а позднее и сознательно будут скопиро­
ваны и воспроизведены в гиперболизиро­
ванном варианте. Не всегда. Но к этому
должно быть готовым. Значит, даже если
мы не обладаем рядом необходимых ка­
честв — нам придется ими обзавестись:
быть ласковыми друг к другу, приходить
после тяжелой работы домой с улыбкой,
быть сдержанными, отзывчивыми, спокой­
ными. Одним словом: «Уча других, учишь­
ся сам». Более того, поскольку мы услови­
лись, что наши дети должны быть лучше
нас, то мы уподобляемся тренеру, который

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
своих подопечных стремится довести не до
повторения, а к превышению рекорда. Мы
производим отбор всего, чем обладаем, и
лучшее переднем нашим детям.
Особым вопросом, который обсуждается
в книге доктора Спока, является отноше­
ние к помощи старшего поколения при ухо­
де за внуками. Время, которое требуется
для ухода за ребенком и его воспитания,
столь значительно, что даже если один из
членов семьи не работает, это становится
проблемой. А если детей двое или более?
А если работают оба, а «стариков» в семье
нет? Вспомните хроникальную
повесть
Н. Баранской «Неделя как неделя»вы­
звавшую горячие споры. Понятно и естест­
венно стремление молодой семьи жить от­
дельно, решать своими силами вопросы
нравственности и экономики в соответст­
вии с современными взглядами... Но быт
он и есть быт. И лучшие ваши желания
входят в конфликт с возможностями. Что
делать? Где взять время на детей? А мо­
жет быть, все-таки признать неполностью
исчерпанным резервом старшее поколение?
Считать его помощь полезной?
Спок рекомендует в случаях усложнен­
ных отношений между матерью и бабуш­
кой бразды правления брать в свои руки
матери. Что, в общем, и правильно. Одна­
ко подавляющее число женщин в нашей
стране работает, что затрудняет возмож­
ность столь решительного отказа от помо­
щи бабушек. Вместе с тем во всем мире и
у нас продолжительность жизни людей на­
столько возросла, что вопросы рациональ­
ного использования лиц, скажем, зрелого
возраста, стали весьма актуальными.
Очевидно, уместно обсудить несколько
неожиданную возможность участия в вос­
питании внуков... дедушек. Я не огово­
рился. Не только бабушек, а именно... де­
душек. И вот почему. Ведь многие из них
уходят на пенсию или сокращают интенсив­
ность своей деятельности в возрасте, когда
человек обладает значительным запасом
душевных и физических сил. Более того,
ряд из них уходит со своей работы с чув­
ством внутреннего неудовлетворения.
Между тем человек думающий и актив­
ный, даже если сфера его воздействия на­
правлена всего лишь на близких стражду­
щих друзей или детей, которым стоит от­
дать лучшее, что накоплено за всю жизнь,—
1 «Новый мир», № 11, 1969.

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

может, по моему глубокому убеждению,
испытывать глубокое удовлетворение и счи­
тать свою миссию выполненной, уметь в
этой духовной отдаче находить свое сча­
стье. Возможность не единственная: как мы
нуждаемся во внештатных воспитателях в
детских больницах, сколько точек приложе­
ния жизненного опыта и сил в обществен­
ной деятельности!..
Именно поэтому пожилые люди являют­
ся, на мой взгляд, неистощимым и бесцен­
ным источником воспитания ребят. Пусть
они не обладают знаниями в области со­
временной психологии и педагогики. Зато у
них отсутствует тот избыток эмоций, кото­
рый так мешает воспитательным акциям
родителей. А может быть, сознание и по­
нимание того, как много ошибок они до­
пустили, воспитывая своих детей, делает
их мягче и добрее. Да и любовь к внукам,
говорят в народе, посильнее родительской
любви, на проявление которой у родителей
по занятости как раз не хватает времени.
Мне хочется быть правильно понятым. Сре­
ди лиц старшего поколения, как среди лю­
дей любого возраста, встречаются не толь­
ко подлинно талантливые по духу педа­
гоги, но и многословные, нудные люди,
способные причинить больше вреда, чем
пользы... Но сейчас я веду речь именно о
тех дедушках и бабушках, которые остави­
ли в нашей памяти светлое воспоминание
доброты, справедливости, радости, о тех, с
которыми нам всегда было хорошо и не хо­
телось расставаться. Коль скоро человек
старшего поколения сумеет обуздать свою
властность, связанную с привычкой или
возрастом, и возьмет на себя трудную роль
воспитателя внуков, то можно лишь радо­
ваться, что в вашей семье еще живы ста­
рики...
Изложенное дает основание утверждать,
что родители — это специальность наиболее
простая, поскольку — за редким и грустным
исключением — все родители. Но это и спе­
циальность наиболее сложная на свете, если
относиться к ней всерьез. Более того, роди­
тели — это должность, выше которой не
существует ни в одном официальном орга­
не. От добросовестного и творческого вы­
полнения ее зависит наше будущее.
Для того, чтобы итоги статьи не прозву­
чали неожиданным диссонансом к написан­
ному ранее, я вынужден несколько от­
влечься.
Я знаю, что для большинства моих со­

281

отечественников в понятие «смысл жизни»
входят интересы общественные и личные.
/Ченя же интересует, кроме того, в какие
отношения входят люди друг с другом, чем
заполнены промежутки между выполнением
ими кардинальных, государственных функ­
ций. Как происходит процесс общения
людей в бесконечных соприкосновениях на
работе, собраниях, на улице или в магази­
нах, дома, на отдыхе.
Это важно и потому, что форма этих
отношений — всегда
сложных — рождает
разные чувства: радость и горе, удовлетво­
ренность и безнадежность, энергию и апа­
тию, энтузиазм и прострацию. И согласи­
тесь, что все эти перечисленные чувства
властно влияют на то, каким образом бу­
дем мы идти к цели. Над этим стоит заду­
маться.
Потребности человека растут столь бы­
стро, что казавшееся вчера недостижимой
мечтой — сегодня становится нормой, на­
чиная от жизни вне общежития (я имею в
виду отдельные квартиры), кончая телеви­
зором и холодильником. Понятно, что ино­
гда может появиться желание обладать ма­
териальными благами, не ограничиваясь их
масштабами. Но, как учит- нас опыт, нико­
му это еще счастья не приносило. Тем бо­
лее что, согласно неумолимому экономиче­
скому закону, если кто-то имеет излишнее—
он всегда получает его за счет своего ближ­
него...
Первое и главное место в жизни челове­
ка занимают идеи, которыми он руковод­
ствуется. Побеждают только верующие, пи­
сал хМаксим Горький. Мы вооружены наи­
более передовой философией, когда-либо
существовавшей в истории человечества,—
марксистско-ленинским учением. Сила его
заключается в диалектическом понимании
объективной реальности: созданное для из­
менения мира, оно должно непрестанно
развиваться. Оно оплодотворяет все без
исключения виды деятельности человечест­
ва, его духовный мир, определяет его эти­
ку. Отношения к долгу: перед родиной,
коллективом, семьей. Совестливость. Со­
весть. Ту, о которой великий Ганди писал:
«Я знаю только одного тирана — тихий го­
лос своей совести». Уважение друг к дру­
гу. Вне зав-исимости от ранга и возраста.
В том числе к мнению или мыслям ма­
ленького ребенка. Самодисциплину. Пре­
красно о ней сказа i доктор Спок: «Каждо­
му ребенку необходимо развить само­

282

дисциплину, чтобы стать полезным членом
общества... Дисциплину не наденешь на ре­
бенка, как наручники».
В той же мере как содержание неотдели­
мо от формы, так высокие идеи и вера на­
ша в коммунистические идеалы неотдели­
мы от нашего поведения. Окиньте мыслен­
ным взором коллективы или семьи, которые
порадовали или поразили вас своей твор­
ческой атмосферой, нравственной чистотой.
В них доминируют спокойный, уважитель­
ный тон, дружелюбные интонации, внима­
ние, отзывчивость, сдержанность эмоций,
деловитость, энтузиазм, дисциплина, опти­
мизм, терпение и терпимость, юмор, веселье.
Иначе говоря, приметы советского культур­
ного человека.

Герой Социалистического Труда акаде­
мик Вадим Александрович Трапезников не­
давно высказал четкое положение, что эко­
номические затруднения могут возникнуть
также в связи с недостаточным влиянием
надстройки на базис. А именно воспитание,
мораль, нравственность оказывают в свою
очередь непосредственное влияние на раз­
витие производительных сил. Человек спо­
собен допустить грубые нарушения в сфере
своей деятельности на любом посту — будь
он рабочим у станка, колхозником или ру­
ководящим работником, когда он плохо об­
разован, плохо воспитан. В семье родители,
а в школе педагоги занимают эти руко­
водящие посты!
С каждым годом у нас возрастает число
людей образованных. Но, увы, как мало из
них, именно из числа образованных людей,
хорошо воспитанных. Образование и воспи­
тание не всегда совпадают. Необходимо
помнить, что существует формула: культу­
ра— это образование плюс воспитание. И
одна из важнейших задач — всемерно по­
вышать уровень культуры воспитания, куль­
туры производства, культуры управления.

Хочу привести соображение, которое от­
носится к интенсификации любого рода
деятельности, о чем так много пишут в
последнее время. Речь идет о значении в
творческой жизни общества талантливых
людей, в чем ни у кого не возникает сомне­
ний. Однако отчего-то считают, что рожде­
ние таланта есть дело случайное и неуправ­
ляемое. Грубая ошибка! Недаром один уче­
ный назвал живопись Ренессанса «эпиде­
мией гениальности».
В чем же дело?

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Замечательный советский пианист и пе­
дагог Генрих Густавович Нейгауз, воспи­
татель плеяды талантливейших пианистов,
писал: «Таланты создавать нельзя, но
можно создавать культуру, то есть
почву, на которой растут и процве­
тают таланты». И далее: «Чем больше,
шире и демократичнее культура, тем чаще
появление таланта и гения».
Коль скоро принять эти яркие и справед­
ливые слова, то дальнейшие соображения в
пользу необходимости всемерного повыше­
ния уровня культуры всего общества ста­
новятся излишними. И правомерно гово­
рить о необходимости каждому без исклю­
чения взрослому человеку овладевать вто­
рой важнейшей специальностью, превра­
щаясь из дилетанта — в профессионала в
области воспитания детей.

Пусть не покажется настойчивой парал­
лель, которую я постоянно провожу между
взрослыми и детьми. Как часто мы нужда­
емся в смелых, инициативных людях. А их
нужно не только искать, но и воспитывать.
С детства. Причем воспитание это основы­
вается на уважении.

Леонид Ильич Брежнев на встрече с из­
бирателями Бауманского избирательного
округа Москвы в связи с выборами в Вер­
ховный Совет СССР 12 июня 1970 года
говорил, что «...доверие и уважительное от­
ношение к людям позволяют работникам
обрести необходимое чувство уверенности,
открывают простор для инициативы, смело­
го, творческого подхода к вопросам».
Понятно, что дети в такой же мере, если
не больше, чем взрослые, нуждаются в до­
верии и уважительном отношении..«

Именно всему этому мы должны учить
детей с первых месяцев их жизни. Обучая
детей, мы и сами, хотим того или нет, бу­
дем меняться. Хорошо обучая детей, мы
будем меняться в лучшую сторону.
Длительность человеческой жизни шесть­
десят — семьдесят и более лет. Следя с
волнением за перипетиями общественных
событий, мы зачастую забываем, что истин­
ные человеческие ценности значительно вы­
ше той зачастую мелкой суеты, которой мы
отдаем так много сил, времени, а иногда
здоровья... Как детскому врачу и хирургу
мне приходится повседневно сталкиваться с
людьми самых разных возрастов в минуты
их тяжелых переживаний, жестоких нрав­
ственных потрясений. Понятно, что родите-

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

ли и родственники больных детей, находя­
щихся порой в критическом состоянии, ве­
дут себя по-разному, и их можно понять.
Но стремясь понять их и помочь им и их
детям, невольно начинаешь размышлять
над многими причинами явлений. Естест­
венно, возникает желание приносить наи­
большую пользу. Больше той, на какую ты
и твои коллеги способны. И вот книга док­
тора Спока дала дополнительный толчок к
тем размышлениям, с которыми вы позна­
комились. Даже если они вызовут разно­
речивые чувства, мне хотелось бы подчерк­

283

нуть, что продиктованы эти размышления
самыми
утилитарными
побуждениями.
Нужно, чтобы наши дети были здоровы.
Физически и духовно. А в том, что дети,
семья и общество связаны между собой об­
щими неразрушимыми связями, вряд ли
можно сомневаться,
Остается лишь самое малое — действо­
вать. Каждому в меру своих сил и чувства
ответственности. Перед детьми, семьей и
родиной.
С. ДОЛЕЦКИЙ,
профессор, доктор медицинских наук.

КОРОТКО О КНИГАХ
НОРА АРГУНОВА. Песенка Савояра.
Рассказы. «Детская литература». М. 1969.
112 стр.
В эту небольшую книжку писательница
Н. Аргунова поместила свои рассказы о жи­
вотных и о людях — тех, кто любит четве­
роногое зверье, и о тех, кто к ним относится
враждебно.
Кажущаяся простота этого деления на са­
мом деле влечет за собой серьезные мораль­
ные, нравственные проблемы. Их-то и стре­
мится поставить автор книжки.
Что такое любовь к животным? Лежит ли
в ее основе желание человека получить
пользу от них, положим, привязанность к
собаке за то, что она охраняет дом, к лоша­
ди за то, что она выполняет хозяйственные
работы. Или же тут другой источник при­
вязанности?
Н. Аргунова считает, что любовь к жи­
вотным, к природе вообще есть один из
нравственных критериев человеческой нату­
ры, одно из естественных проявлений души
человека.
В рассказе «Славный зверь» в поезде,
едущем с Севера, летчик везет с собой мед­
вежонка. Соседи по купе забавляются ма­
лышом, угощают его сластями. Но вот на­
грянули ревизоры и грубо требуют изгнать
четвероногого пассажира. С точки зрения
железнодорожных правил ревизоры, воз­
можно, правы, но в разгаре спора выявля­
ется чиновничье бездушие одних людей, вы­
сокомерное желание «из принципа» дока­
зать свою правоту и неожиданное в данной
ситуации, изнутри идущее горячее чувство
сочувствия к летчику и участия к безза­
щитному зверю, вдруг объединившее всех
пассажиров.
Есть в книжке рассказы, целиком посвя­
щенные животному миру, родной пленитель­
ной природе: «Латуня» — поэтичная новел­
ла о жеребенке, с которым приключилась
необыкновенная история, об умном и озор­
ном дельфиненке («Сынок»), о сурке Тиш­
ке, который «прекрасно знал, что делать
можно, а что запрещено», проявлял чудеса
сообразительности и музыкальности («Пе­
сенка Савояра»).
В заметке от автора, предпосланной кни­
ге, Н. Аргунова вспоминает один случай,
свидетельницей которого она была: в жар­
кий полдень к дому лесничего подъехал
верхом на лошади парень, спешившись, он

привязал усталого коня к плетню на солнце­
пеке. Едва парень скрылся в дверях дома,
как лошадь подняла голову, выпрямила
шею, вся как-то расправилась. А когда па­
рень снова появился на крыльце, писатель­
ница, посмотрев на лошадь, поразилась:
«Только что передо мной стояло гордое жи­
вотное, статное, со свободно поднятой го­
ловой, с живым умным взглядом. Увидев
хозяина, лошадь вся опустилась, пригнула
шею, прижала уши, глаза у нее полузакры­
лись, и что-то притворно-тупое, рабское и
злое появилось во всем ее облике». Живот­
ные понимают больше, чем нам кажется,
говорит писательница. Подобно человеку,
они тянутся навстречу ласке и страдают и
ожесточаются, наталкиваясь на равнодушие.
Не только дети с радостным и теплым
чувством к животным прочтут эти рассказы
об удивительном мире, но, конечно, и взрос­
лых читателей рассказы не оставят равно­
душными. Зоркий глаз, наблюдательность и
расположение к животным помогают Н. Ар­
гуновой понять своих необыкновенных ге­
роев, тонко и точно донести до читателя их
«психологию» и характеры.
Г. Павлова.
★

А. Б. ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР. Статьи, материалы, воспоминания. «Советский компози­
тор». М. 1969. 448 стр.

К. Игумнов, Г. Нейгауз, В. Софроницкий,
С. Фейнберг — вот имена крупнейших совет­
ских музыкантов, каждый из которых явил­
ся основателем своей яркой пианистской
школы. И среди них одно из первых — имя
А. Гольденвейзера. Человек большого даро­
вания, огромной эрудиции, он прожил дол­
гую, наполненную многими интереснейшими
событиями жизнь. Сверстник А. Скрябина,
С. Рахманинова, Н. Метнера, близкий к
Л. Н. Толстому в последние пятнадцать
лет его жизни, он всегда оставался носи­
телем лучших традиций русской культуры
вообще и пианистской школы в частности.
Таким предстает перед нами этот человек
со страниц недавно вышедшего, посвящен­
ного ему сборника.
В этой интересной книге, составленной
и подготовленной к печати одним из уче­
ников А. Гольденвейзера — Д. Благим, чи­
татель найдет отрывки из дневника Голь­
денвейзера, статьи многих музыковедов,

КОРОТКО О КНИГАХ
яркие воспоминания учеников и коллег,
близко знавших выдающегося пианиста.
Интересна небольшая статья Н. Гусева —
личного секретаря Л. Н. Толстого, поды­
тоживающая наиболее значительное в об­
щении Л. Н. Толстого с А. Гольденвейзе­
ром.
«Жизнь музыканта» — так
называется
статья А. Алексеева, открывающая сбор­
ник. В ней рассказывается об основных
этапах в жизни А. Гольденвейзера, ста­
новлении его таланта. В статьях, характе­
ризующих А. Гольденвейзера,. его испол­
нительские и педагогические принципы (та­
ковы в сборнике статьи Н. Фишмана,
А. Николаева, Д. Благого, в какой-то сте­
пени воспоминания Л. Ройзмана), содер­
жится много интересного не только для
пианиста-профессионала, но и для всяко­
го культурного, чуткого к различного рода
художественным явлениям человека.
Из воспоминаний об А. Гольденвейзере
хочется отметить заметки Л. Ройзмана.
Они написаны живо и увлекательно. Вот,
например,
забавный
эпизод
из этих
воспоминаний: «В первой половине жиз­
ни близость с Л. Н. Толстым оказала
определяющее влияние на весь духовный
облик А. Б. Не мудрено, что, занимаясь с
учениками в классе, А. Б. постоянно обра­
щался к примерам, воспоминаниям, ассо­
циациям, связанным с общением с вели­
ким писателем. В таких случаях А. Б. на­
чинал примерно так: «Однажды Лев Ни­
колаевич рассказывал мне...» Но тут на
одном уроке Александра Борисовича пере­
била одна из студенток: «Это кто — Лев
Николаевич? Оборин?» Хотя А. Б. очень
любил Л. Н. Оборина, но в этот момент
он «взорвался»...»
Очень интересны воспоминания самого
А. Гольденвейзера. Вместе с ним мы при­
сутствуем на премьерах многих выдающих­
ся произведений Скрябина, Рахманинова,
Прокофьева, Мстнера.

А вот его дневниковая заметка почти
сорокалетней давности: «Еще прочел в
«Новом мире» 10 неопубликованных пи­
сем Льва Николаевича (Толстого.— А. М.)
к H. Н. Страхову. Нынче в какой-то газе­
те в библиографии прочел об этих письмах,
что они, представляя интерес для биогра­
фов Толстого или Страхова, для широкой
публики никакого интереса не представ­
ляют... А письма, как нарочно,— на ред­
кость содержательные, живые и затраги­
вающие целый ряд самых важных вопро­
сов и общественных, и философских, и вся­
ких иных...»
К сожалению, не все вошедшие в сбор­
ник материалы безупречны в литературном
отношении. Наибольшие претензии в этом
плане относятся к воспоминаниям Н. Гон­
чарова.
В целом же сборник оказался интерес­
ным. Приятно также и то, что ко всем его
разделам приложены комментарии (весь­
ма, кстати, обстоятельные), а в конце да­

285

же указатель имен и названий (состави­
тель Т. Киселева).
Хочется надеяться, что в скором време­
ни мы сможем иметь в своей библиотеке
подобные сборники, посвященные и дру­
гим нашим выдающимся музыкантам.
А. Майкапар.
★

ПОЛЬ ВЕРЛЕН. Лирика («Сокровища
лирической поэзии»). Переводы с француз­
ского. «Художественная литература». М.
1969. 191 стр.
Поль Верлен не издавался отдельной кни­
гой с 1923 года, когда он вышел в очень хо­
роших по тому времени переводах Ф. Со­
логуба. Миновало почти полвека. О Верлене
слишком часто писали как о декаденте.
Исключение составила статья Б. Пастернака,
опубликованная в газете «Литература и ис­
кусство» весной 1944 года—к столетию
поэта. Она перепечатана в нынешнем сбор­
нике как послесловие.
Пастернак написал о Верлене с такой зор­
костью и точностью, что, кажется, нечего и
прибавить. Его характеристика Верлена пле­
няет гармоничностью, цельностью. Но автор
предисловия к новому изданию Е. Эткинд
пошел своим путем. Его статья аналитична.
Автор не боится «поверить алгеброй гармо­
нию» и добивается своего. Мы узнаем Вер­
лена — мастера и сына своего времени.
Это был пленник утвердившейся буржу­
азной культуры. Парижская коммуна, кото­
рой Верлен искренне симпатизировал, пала.
Действительность менялась на глазах. Росли
города, людей становилось все больше, гу­
дели заводы, неслись поезда. Это казалось и
зыбким и незыблемым. Это походило на про­
цветание и было несчастьем для отдельного
человека. Не только потому, что беднякам
жилось худо, но и потому, что человек все
больше лишался ощущения личной причаст­
ности к ходу жизни. И Верлен был из пер­
вых, кто ушел в себя. Ушел в себя — и
«унес» сумятицу своего времени.
Он всю жизнь бунтовал. Но после раз­
грома Коммуны этот бунт получил сугубо
личный характер: Верлен разрушил свой до­
машний очаг, пил. буянил, сидел в тюрьме,
обратился к богу и — «параллельно», как
выражался он сам,— богохульствовал. Ког­
да его избрали «королем поэтов», он пропа­
дал в кабаках и вскоре умер нищим.
Все это отразилось в гениальных стихах
как нечто типичное и характерное для эпо­
хи. Для декадентства в них слишком много
правды, житейской искренности, неприбранности. В бунте Верлена не разврат, не поза,
не программный аморализм, а боль челове­
ка, которому нечем жить.
Верлен писал об этом так, будто вовсе и
не сочиняет стихи. Будто эти слова гово­
рятся невзначай и случайно получается в
рифму. Стихи Верлена как бы неотличимы
от чувства, их продиктовавшего. Он «есте­
ственен непредвосхитимо и не сходя с ме­
ста»,— говорит Пастернак.

КОРОТКО О КНИГАХ

286
Что это значило? Е. Эткинд пишет о зна­
менитой своею музыкальностью «Осенней
песне»: главное в ней наряду с музыкой —
«поэтическое осмысление человека как су­
щества... отданного во власть слепого Рока».
Здесь необходима одна оговорка. Медита­
ции о человеке — игралище судьбы можно
найти у любого романтика. Верлен раскры­
вает сугубо литературную тему с беспример­
ной интимностью. Едва ли не впервые каж­
дый мог соотнесли Рок не с Человеком во­
обще, а с самим собой, заурядным парижа­
нином или провинциалом. Осенняя ночь, го­
родское одиночество, бой часов, вой ветра,
бессонница, накипающие слезы — вот «рок»
Верлена. Вот почему Пастернак дерзостно
называет его реалистом.
Он же с досадой именует музыкальность
Верлена «пресловутой». Досада понятная.
Об этой музыкальности не раз писали так,
словно она была чем-то внешним по отноше­
нию к стиху, словно она для украшения илй
в пику «острому галльскому смыслу». Меж­
ду тем непередаваемая музыка ВерЛена
именно потому непередаваема, что слита со
смыслом. В его мелодиях — Неделимая про­
стота, непреднамеренность обыденной речи.
Нет ничего трудней Для перевода!
Лучше всего первозданность ВерлеНа вос­
создает А. Гелескул:
Душе грустнее и грустней —
Моя душа грустит о ней.
И мне повсюду тяжело,
Куда бы сердце ни брело.
Оно ушло с моей душой
От этой женщины чужой.

Но мне повсюду тяжело.
Куда бы сердце ни брело...

Мне кажется, переводы А. Гелескула об­
разуют своего рода нервный центр сборника,
задают общий тон, под влиянием которого
слушается и вся книга. В этом смысле он
первый среди равных, даже если учесть бли­
стательный опыт таких мастеров, как Б. Па­
стернак, Б. Лившиц, И. Эренбург, А. Эф­
рон, Э. Липецкая, В. Левик, и общий чрез­
вычайно высокий уровень нынешнего рус­
ского Верлена.
В. Портнов.
Ваку.

★

ОСИП ПЯТНИЦКИЙ. Избранные воспо­
минания и статьи. Политиздат. М. 1^69.
376 стр.
Осип Пятницкий был старейшим членом
КПСС (с 1898 года), одним из крупных
деятелей Коммунистической партии Совет­
ского Союза и международного коммуни­
стического движения, одним из ближайших
соратников В. И. Ленина.
О том, как высоко ценил В. И. Ленин
партийную деятельность большевика О. Пя­

тницкого, хорошо сказала ближайший друг
Ильича — Н. К. Крупская. В своем позд­
равлении в день пятидесятилетия Пятниц­
кого она писала:
«Тов. Пятницкий принадлежит к числу
тех товарищей, которые свою революцион­
ную деятельность начали в тяжелые вре­
мена царизма, когда наша партия загнана
была в глубокое подполье и преследова­
лась самым жесточайшим образом. Двад­
цать лет проработал Пятницкий (или Пят­
ница, Фрейтаг, как мы его называли) в
подполье. Он был типичным революционе­
ром-профессионалом, который всю свою
жизнь, всего себя отдавал партии, жил толь­
ко ее интересами. Пятница был убежденный
большевик, цельный, у которого слово ни­
когда не расходилось с делом, на которого
можно было положиться. Таким его считал
Ильич».
Долгие годы пребывания в эмиграции (в
Германии, Франции и др.) дали Пятницко­
му возможность изучить характер и осо­
бенности революционного рабочего движе­
ния за рубежом. «Так воспитывали, — пи­
сала Н. К. Крупская,— условия работы че­
ловека, на Долю которого выпало вести ру­
ководящую работу в Коммунистическом
ИнтернационаДе, вникать во все особенно­
сти двйжейия каждой страны и помогать
росту в них закаленных коммунистических
кадров».
О. Пятницкий начал свою работу в Ис­
полкоме Коминтерна в 1921 году. Автору
этих строк посчастливилось продолжитель­
ное время работать с ним, наблюдать, ка­
кую поистине огромную помощь оказывали
ёго конкретные, деловые советы представи­
телям зарубежных коммунистических пар­
тий. Пройденная под руководством В. И.
Ленина школа подпольной «техники» очень
пригодилась О. Пятницкому. Он лично осу­
ществлял контроль за деятельностью того
отдела Исполкома Коминтерна, в обязан­
ности которого входили вопросы конспира­
тивной работы за рубежом.
Наибольшую часть сборника занимают
«Записки большевика». Это воспоминания
О. Пятницкого о его революционной дея­
тельности в период с 1896 по 1917 год. В
этих блестяще написанных мемуарах отра­
жена грандиозная эпопея борьбы партии
за свержение царского самодержавия в
России и описана личная жизнь большеви­
ка — профессионального революционера.
В двадцатых—тридцатых годах мему­
ары Ö. Пятницкого неоднократно йыхоДили
отдельной кнйгой у нас и за рубежом, од­
нако в Настоящее время эта книга стала
библиографической редкостью. Переизда­
ние ее очень своевременно: воспоминания
О. Пятницкого служили и будут служить
делу революционного воспитания новых по­
колений борцов за коммунизм, за общест
венный прогресс.
Ал. Гринберг.

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ
«СОВЕТСКИЙ

ПОЛИТИЗДАТ
Т. Бак. Влияние В. И. Ленина и лениниз­

ма на развитие Коммунистической партии
Канады. 128 стр. Цена 18 к.
Б. М. Кедров. Энгельс и диалектика ес­
тествознания. 471 стр. Цена 1 р. 4 к.
Л. Н. Коган. Социальное планирование:
работа, образование, быт. 87 стр. Цена
14 к.
А. И. Микоян. Мысли и воспоминания о
Ленине. 240 стр. Цена 62 к.
Начальный

курс

научного

коммунизма.

Цена 66 к.
«Народный капитализм» се­
годня. 63 стр. Цена 11 к.
399

М.

стр.

Панова.

Приветствия Коммунистической
партии
Советского Союза в связи со 100-летйеМ со
дня рождения В. И. Ленина. 375 стр. Цена

62

к.

Б. Чехонин. Многоликая Япония. Замет­

ки журналиста. 272 стр. Цена 54 к.
Ф. Энгельс. Развитие социализма от уто­
пии к науке. 96 стр. Цена 12 к.
Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. 483 стр. Цена
1 р. 18 к.
«МЫСЛЬ»

А. И. Володин. Герцен. 216 стр. Цена 23 к.
В. С. Выгодский. К истории создания

«Капитала». 294 стр. Цена 1 р. 23 к.
Г. В. Ф. Гегель. Работы разных лет. В
2-х томах. Том 1. 668 стр. Цена 2 р. 20 к.
История СССР. Часть 2. 438 стр. Цена
85 к.
А. Г. Колосков. Разработка В. И. Лени­
ным принципов взаимоотношений между
коммунистическими партиями. 150 стр. Це­
на 60 к.
Марксистско-ленинская философия. Ис­
торический материализм. 447 стр. Цена 63 к.
С. Н. Надель. Социальная структура сов­
ременной капиталистической деревни. 192
стр. Цена 56 к.
С. И. Попов. Критика современной бур­
жуазной социологии. 111 стр. Цена 43 к.
Современные проблемы теории познания
диалектического материализма. В 2-х томах.

Том 1. Материя и отражение. 327 стр. Цена
1 р. 35 к.
С. И. Шкурко. Материальное стимулиро­
вание в новых условиях хозяйствования.
271 стр. Цена 1 р.
«ЭКОНОМИКА»

В. В. Воротникова, А. П. Павленко и
Г. Э. Слезингер. Нормирование труда ин­

женерно-технических работников и служа­
щих. 255 стр. Цена 67 к.
Социалистические принципы хозяйство­
вания
и
эффективность
общественного
производства. 256 стр. Цена 1 р. 2 к.
И. М. Сыроежин. Очерки теории произ­

водственных
97 к

организаций.

247 стр.

Цена

В. П. Хайкин. План и материальное сти­

мулирование. 175 стр. Цена 70 к.

ПИСАТЕЛЬ»

День поэзии. 1970 г. Ленинград. Состави­

тели В. Азаров и В. Кузнецов. 351 стр. Це­
на 1 р. 47 к.
Ю. Керекеш. Христина. Повесть и рас­
сказы. Авторизованный перевод с укра­
инского. 216 стр. Цена 33 к.
С. Кэмрад. Маяковский в Америке. Стра­
ницы биографии.. 272 стр. Цена 64 к.
Д. Самойлов. Дни. Стихи. 88 стр. Цена
25 к.
Н. Чуковский. Девочка жизнь. Повесть и
рассказы. 462 стр. Цена 88 к.
Н. Ф. Щербина. Избранные произведеййя. Составитель Г. Я. Галаган. 648 стр. Це­
на 1 р. 44 к.
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»

Античная драма. Перевод с древнегрече­

ского и латинского. Вступительная статья
С. Апта (Библиотека всемирной литерату­
ры. Серия 1. Литература Древнего Востока,
античного мира, средних веков, Возрожде­
ния, XVII и XVIII вв. Том 5). 767 стр. Цена
1 р. 48 й.
П. Антокольский. Медная лира. Француз­
ская поэзия XIX—XX вв. Переводы. 272
стр. Цена 1 р. 10 к.
А. Бэл. Следователь. Перевод с латыш­
ского С. Цебаковского. 238 стр. Цена 57 к.
А. Воронений. За живой и мертвой во­
дой. Вступительная статья Ф. Левина. 432
стр. Цена 97 к.
В. Конецкий. Повести и рассказы. 390
стр. Цена 80 к.
Л. Леонов. Собрание сочинений. В 10-ти
томах. Том 3. Вор. Роман. 628 стр. Цена
1 р. 10 к.
П. Нилин. Четыре повести. 542 стр. Цена
1 р. 7 к.
В. Панова. Собрание сочинений. В 5-ти
томах. Том 4. Лики на заре. Исторические
повести.— Пьесы. 344 стр. Цена 60 к.
Черепаховый суп. Корейские
рассказы
XV—XVII вв. Перевод с корейского. 280
стр. Цена 31 к.
«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
Библиотека

современной

фантастики.

Том 18. К. Саймак. Почти как люди. Роман.
Рассказы. Перевод с английского. 319 стр.
Цена ,1 р. 10 к.
Н. Дубов. Горе одному. Роман. В 2-х
книгах. Книга 1. Сирота. Книга 2. Жест­
кая проба. Послесловие А. Туркова. 592
стр. Цейа 1 р. 23 к.
Зарубежный детектив. К. Блахий. Ноч­
ной следствие.— Э. Накадзоно. Свинец в
пламени.-— С.
Хэйр.
Чисто
английское
убийство. Составитель Л. Беспалова. 399
стр. Цена 1 р. 55 к.
А. Луначарский. За право на счастье.
Дневники. Письма. Повести. 127 стр. Цена
23 к.
О. Смирнов. Зеленая осень. Повести 366
сто Цена 73 к,
Ю. Яковлев. Позавчера была война. Рас­
сказы. 207 стр. Цена 38 к.

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ

288

«СОВЕТСКАЯ РОССИЯ»

«НАУКА»
Я. Буриан и Б. Моухова. Загадочные эт­
руски (По следам исчезнувших культур Во­
стока). Перевод с чешского. 227 стр. Цена
62 к.

Воспроизводство общественного продук­
та в Японии. Сборник статей. 360 стр. Це­

на

1 р. 66 к.
А. Гершкович. Поэтический театр Петефи. 298 стр. Цена 1 р. 28 к.
Б. Горский. Атолл. Жизнь и смерть тихо­
океанского острова. Перевод с француз­
ского. 256 стр. Цена 75 к.
Я. Гросул и Н. Мохов. Историческая на­
ука Молдавской ССР. 125 стр. Цена 41 к.
Индустриализация

СССР.

1929 —1932 гг.

Документы и материалы. 635 стр. Цена 3 р.
Я. Керемецкий. США: профсоюзы в борь­
бе с капиталом. 266 стр. Цена 82 к.
Д. Коваленко. Оборонная промышлен­
ность Советской России в 1918 —1920 гг.
415 стр. Цена 1 р. 87 к.
Ленинский декрет «О земле» и современ­
ность. Сборник статей. 384 стр. Цена 1 р.

65 к.

Н. Соркин. В начале пути. Записки ин­
структора монгольской армии. 126 стр. Це­
на 43 к.
Французский ежегодник. Статьи и мате­
риалы по истории Франции. 1968. 387 стр.
Цена 2 р. 25 к.
Е.
Черных.
Древнейшая
металлургия
Урала и Поволжья. Материалы и исследо­
вания по археологии СССР. 180 стр. Цена
1 р. 24 к.

Этнические процессы в странах зару­
бежной Европы. Сборник статей. 284 стр.

Цена

1

р. 31

к,

С.

Марков. Юконский ворон. Роман. 368

Цена 77 к.
В. Митрошенков. Солнце в упряжке. Ко­
роткие повести и рассказы. 48 стр. Цена
10 к.
Н. Корнеев. Неспокойное солнце. Стихи.
158 стр. Цена 48 к.
И. Кычаков. И снег, и ветер... Невский
лед. Повести. 206 стр. Цена 49 к.
Л. Уварова. Где живет голубой лебедь?
Короткие повести и рассказы. 94 стр. Цена
17 к.
Б. Шмидт. Признание в любви. Стихотво­
рения. 63 стр. Цена 22 к.
В. Шукшин. Земляки. Рассказы. 208 стр.
Цена 48 к.

стр.

«ДЕТСКАЯ

ЛИТЕРАТУРА»

А. Алексин. Узнаете? Алик Деткин! Пове­

сти. 271 стр. Цена 56 к.
К. Булычев. Последняя война. Фантасти­
ческий роман. 287 стр. Цена 65 к.
В. Келер. Возвращение чародея. 208 стр.
Цена 47 к.
О. Коряков. Апрельские заморозки. По­
весть. 143 стр. Цена 31 к.
С. Могилевская. Виолончель Санта Тере­
за. Повесть о музыке. 204 стр. Цена 59 к.
А. Мошковский. Моя Ангара. Повести.
287 стр. Цена 77 к.
Г. Никулин. Рассказы старшины флота.
109 стр. Цена 26 к.
В. Попов. Все мы не красавцы. Рассказы
и повести. 102 стр. Цена 28 к.
Э. Рауд. Огонь в затемненном городе.
Повесть. 176 стр. Цена 36 к.

Главный редактор В. А. Косолапов
Редакционная коллегия:
Ч. Айтматов, Д. Г. Большов (первый зам. главного редактора),
Ф. К. Видрашку (ответственный секретарь), Р. Г. Гамзатов, А. А. Куле­
шов, В. М. Литвинов, А. И. Овчаренко, А. Е. Рекемчук, А. Я. Сахнин,
О. П. Смирнов (зам. главного редактора), Ф. Н. Таурин, К. А. Федин
Редакция: Малый Путинковский пер., д. 1/2. Тел. 299-81-77.
Почтовый адрес
*
Москва, К-6, Пушкинская пл., д. 5.

Сдано в набор 22/VII 1970 г.
Объем 18 п. л.
Подписано к печати 7/Х 1970 г.
Формат бумаги 70X108’/ie. 27,6 уч.-изд. л. 9 бум. л. (25,2 усл. печ. л.)
Зак. 2580.
Тираж 160.000.

А 10033.

Типогрэ-Вия «Известий Советов депутатов трудящихся СССР»
имени И. И. Скворцова-Степанова. Москва, Пушкинская пл., 5.

Цена 70 коп.

70636