Аркадий Коровин
ЛМШт
ВОЕННОГО ХИРУРГА
ose>hz
советттг/сяи л и слтгл в
1948

Ч Л С 1' Ь ПЕРВАЯ
НА ХАНКО

1
Сквозь сон я услышал, как задребезжало оконное
стекло в нашей комнате. Я вскочил с постели, раз¬
двинул занавеску и увидел шофера Илющенко, стояв¬
шего в кустах сирени и с тревогой глядевшего на меня.
— Скорее, товарищ доктор! — крикнул он, размахи¬
вая руками. — Начальник госпиталя приказал не задер¬
живаться. Все уже собрались.
Илющенко, сбивая росу с высокой яркозеленой
травы, отбежал к машине и сел за руль. Я разбудил
Шуру. Мы наскоро умылись и вышли из дому. Стояло
тихое солнечное утро 22 июня 1941 года. Санитарный
автомобиль, мягко пружиня на песчаных ухабах, быстро
помчал нас по заросшим травой улицам Ханко. Несмо¬
тря на ранний час (было только начало пятого), по¬
всюду встречалось много военных.
Мы привыкли к ночным вызовам в госпиталь. В по¬
следнее время учебные тревоги объявлялись по несколь¬
ку раз в неделю, и однообразные игры, проводившиеся
по боевому расписанию, стали для всех привычным и
скучным занятием. Приготовление хирургического отде¬
ления к приему «раненых» выражалось в том, что опе¬
рационная сестра Мария Калинина с усмешкой выни¬
мала иЗ шкафа давно^ уписанный инструментарий и тор¬
жественно раскладывала его на перевязочном столе, а
сестра-хозяйка выставляла в вестибюле носилки и ко¬
стыли. Кроме того, все надевали противогазы, что окон¬
чательно знаменовало собой всеобщую боевую го¬
товность.
5

Через распахнутые настежь ворота мы въехали н<й
госпитальный двор. Там собрался уже весь командный
состав. Начальник госпиталя Лукин, взволнованный и
бледный, стоял у проходной будки и с необычной то-"1
ропливостью отдавал какие-то распоряжения. Мы с Шу¬
рой подошли к нему и доложили о нашем приезде.
— Знаете, на этот раз, кажется, по-настоящему, —
вполголоса сказал он, щуря свои миндалевидные, всегда
смеющиеся и ласковые глаза. — Будьте на месте и про¬
верьте готовность отделения по боевой тревоге «номер
один».
— Есть быть на месте, — недоумевая, пробормотал я
и быстрыми шагами направился в хирургический кор¬
пус. Врачи, сестры и санитарки были в полном сборе.
Не зная, что делать, они толпились в коридоре. Ни¬
кому еще не было известно, что случилось, но неясное
предчувствие больших и внезапных событий уже нало¬
жило свой отпечаток на сосредоточенные, невыспав-
шиеся лица девушек. Старший ординатор Столбовой, по¬
движной, как ртуть, человек, с огромной лысиной, об¬
рамленной узким венчиком седых волос, перебегал от
одной группы к другой и прислушивался к разговорам.
— Зачем нас собрали в такую рань? — набросился
он на меня, лишь только я показался в дверях отделе¬
ния. — Кто это додумался лишать нас теперь даже
воскресного отдыха?
Зная горячий характер Столбового, я промолчал и
сделал знак старшей сестре — развертывать дополни¬
тельные палаты. В отделении закипела дружная и сла¬
женная работа.
— Бесполезное занятие! — продолжал ворчать Стол¬
бовой. — Ведь для всех ясно, что если начнется война,
мы ни на минуту не останемся в этом деревянном до¬
мишке, а сейчас же уйдем куда-нибудь в лес, в скалы,
под землю.
Прошло несколько томительных и долгих часов.
Уставшие и невыспавшиеся люди молча сидели во дворе,
в коридорах, на ступеньках лестниц. Многие дремали,
склонив головы на скрещенные руки. Наконец из отры¬
вочных слухов, проникших из штаба базы, из редакции
газеты «Красный Гангут», из городского радиоузла, вы¬
б

яснилась причина раннего сбора: этой ночью немцы ве¬
роломно напали на Советский Союз, немецкие самолеты
только что бомбили Ригу, Либаву, Севастополь, Киев,
Одессу.
Между тем на финской границе царило спокойствие.
Как и всегда, в девять часов утра в госпиталь привезли
молоко, которое гангутокие пограничники ежедневно по¬
лучали от финной на перешейке. Очевидцы, уже успев¬
шие там побывать, рассказали, что процедура вручения
молока совершилась в обычное время и с обычными це¬
ремониями. Финские офицеры были изысканно вежливы
и с удовольствием закурили «Беломорканал», по заве¬
денному обычаю предложенный нашим дежурным
командиром. Начальник госпиталя не получал еще ни¬
каких приказов и безотлучно сидел около телефона,
ожидая звонка из штаба базы.
День был в разгаре. Становилось жарко. Я вышел из
госпитальных ворот. У проходной будки прохаживался
вооруженный краснофлотец. На улицах стояла непри¬
вычная тишина. Прохожих почти не попадалось, и город
казался безлюдным и опустевшим. Только из дверей
единственного на Ханко «универмага» доносился крик¬
ливый говор женщин, покупавших продукты к воскрес¬
ному обеду. Несколько девушек в белых костюмах, с
мохнатыми полотенцами на плечах, медленно шли на
пляж.
Я возвращался назад по извилистому гористому пе¬
реулку, покрытому нетронутой сочной травой. От раска¬
ленных камней поднимались волнистые струи горячего
воздуха. У дома с покосившимся балконом висел
репродуктор. Когда я поровнялся с ним', он вдруг за¬
говорил.
Никогда не забыть мне этих минут. Говорил товарищ
Молотов. С потухшей папиросой в руках я стоял на
безлюдной улице Ханко и ловил каждое слово, летевшее
из родной, далекой Москвы. Значит, война! Там, за
туманным горизонтом! моря, синевшего между домами,
были Таллин и Ленинград. Там лежала Большая земля,
уже обагренная первой кровью войны. .
В госпитале кипела работа. Девушки таскали белье
И кровати, распаковывали ящики с бинтами и марлей,
7

мыли затоптанные коридоры, шлепая босыми ногами по
мокрым и скрипучим половицам.
Саша Гавриленко накрыла последнюю кровать в изо¬
ляторе и медленно вышла в чисто прибранный вести¬
бюль. Маленькая, с темными волосами, шатаясь от уста¬
лости, она приблизилась к сестрам, прибивавшим к окну
непроницаемые шторы, и тихо сказала:
— Девочки, мы не сможем участвовать в- войне там,
в Советском Союзе. Нас не отпустят отсюда, потому
что здесь тоже будет война. Я предлагаю, сейчас же по¬
слать письма нашим родным и сказать им, что и мы
будем воевать, как весь советский народ.
— Давайте сегодня же проситься на передовую! Мы
там принесем больше пользы, чем здесь! — воскликнула
Людмила Туморина. — Я первая напишу сейчас заявле¬
ние. В госпитале хватит работников и без нас.
До начала военных *действий всем казалось, ’Что пере¬
довая линия фронта протянется по узкому перешейку,
связывающему Ханко с материком и находящемуся в
23 километрах от города. Все думали, что именно здесь
будут происходить решающие боевые операции. Жела¬
ние уйти в армейские части, укрепившиеся на перешей¬
ке, с первых часов, войны охватило всех девушек госпи¬
таля. Сестра Клавдия Иванова, приехавшая на Ханко
в апреле 1940 года с одним из первых советских эше¬
лонов, больше всех стремилась уйти на переднюю ли¬
нию ^бороны. После обеда она побежала в штаб базы
и через час, радостная и возбужденная, вернулась от¬
туда с предписанием в тот же день явиться в санчасть
стрелковой бригады. Она расцеловала подруг и с попут¬
ной машиной отправилась на перешеек.
С самого начала войны ханковцы почувствовали себя
особенно крепко спаянными друг с другом. Всех их, мо¬
лодых и старых, командиров и краснофлотцев, коммуни¬
стов и беспартийных, связала великая ханковская
дружба, неизбежность жестокой, может быть смертель¬
ной борьбы.
Хирургическое отделение в течение всего дня 22 июня
развертывалось по мобилизационному плану. Мы за¬
няли палаты терапевта Чапли и невропатолога Мо¬
ск а люка.
8

Мы соорудили новые операционные и перевязочные
и разбросали их с целью «рассредоточения» в разных
концах длинного, низкого здания. Мы вскрыли доброт¬
ные ящики с волнующими надписями «НЗ» и тщательно
пересчитали их содержимое.
К нам беспрерывно прибывали люди из других кор¬
пусов. Хирургия становилась основной специальностью
госпиталя.
Одной из первых пришла Шура. Ее перевели из
терапевтического отделения, где она служила вольно¬
наемным врачом!.
— Мне страшно, — застенчиво улыбаясь, сказала
она. — Я не хирург, и тебе придется обучать меня с са¬
мых азов.
Хирургический корпус представлял собой ветхое де¬
ревянное здание. Это был одноэтажный дом, сотрясав¬
шийся от обычных человеческих шагов и готовый разва¬
литься от взрывной волны даже небольшого снаряда.
Все понимали, что оставаться здесь во время обстрела
вряд ли будет возможно. Рядом с госпиталем находи¬
лась водонапорная башня, высокое древнее сооружение,
построенное шведами еще в XVIII веке, когда крепость
Гангут стерегла вход в Ботнический и Финский заливы.
Башня была видна издалека и являлась прекрасной ми¬
шенью для пристрелки финских орудий.
Белоголовов, отоларинголог хирургического отделения,
плотный голубоглазый человек, с таинственным видом
отозвал меня в сторону:
— Вы знаете, я не трус и не дорожу собственной
жизнью, — сказал он, волнуясь. — Меня тревожит дру¬
гое. Имеем ли мы право размещать раненых в этом гни¬
лом сарае, который не защитит их даже от винтовоч¬
ной пули? Не пойти ли нам к начальнику госпиталя и
не договорить ли об этом ?
Мы пошли. Лукин сидел у себя в кабинете. Он не
спал всю ночь, и его воспаленные веки слипались от
утомления. В кресле рядом с ним полулежал начальник
санитарной службы базы Ройтман.
— Юрий Всеволодович, — сказал я, — не сегодня-
завтра здесь начнется война. Нужно что-то предпринять,
чтобы обеспечить нормальную работу хирургического от¬
9

деления. Потери будут не только среди персонала, но и
среди раненых, если мы не сумеем их надежно укрыть.
Белоголовов оправил китель на своей полной фигуре
и с решительным видом подошел к Лукину.
— Имейте в виду, товарищ начальник, что в городе
можно найти крепкие, капитальные дома. Их легко при¬
способить для нашей работы. С часу на час начнут по¬
ступать раненые, и мы не имеем! права терять времени
на ненужные размышления.
Лукин откинулся на спинку кресла и строго, с уко¬
ризной взглянул на нас.
— Товарищи, война у нас еще не началась. Если мы
сейчас начнем заниматься сооружением различных
укрытий, то вызовем панику в госпитале и сорвем дело
помощи раненым.
— Значит, вы считаете, что предварительная подго¬
товка к военным действиям не нужна?
— Поживем — увидим, — уклончиво ответил Лукин.
К нему снова вернулось благодушное, спокойное и даже
веселое настроение.
Такая установка — не думать о предстоящих опасно¬
стях и не готовиться к ним — была у Лукина не от не¬
дооценки серьезности положения, а из щепетильной
боязни показаться в смешном виде перед работниками
госпиталя, а может быть, и всей базы.
На обратном пути мы встретили во дворе озабочен¬
ного и встревоженного рентгенолога Будневича.
— Спешу в порт, — на ходу прокричал он. — Се¬
годня уходит электроход «Иосиф Сталин». Хочу до¬
стать билет для жены. Мне кажется, что это последняя
возможность добраться до Ленинграда.
Турбоэлектроход «Иосиф Сталин» пришел в Ханко
еще 20 июня, делая очередной рейс по Финскому за¬
ливу. Командир базы решил отправить на нем в тыл
все гражданское население полуострова, неспособное
принять участие в предстоящей защите крепости. На
корабле установили параваны и зенитные пушки. Около
четырех часов дня в порту собралась половина города.
Грузовики с ящиками, тюками, корзинами, чемоданами
загромоздили все подъездные пути. Женщины и дети,
недавно приехавшие на Ханко к мужьям, братьям, от¬
10

цам, торопливо поднимались по колеблющимся трапам
и заполняли все свободные помещения корабля. Разда¬
вались прощальные поцелуи, детский плач, невнятный,
взволнованный говор.
В седьмом часу вечера (солнце еще палило, как в пол¬
день) корабль медленно отвалил от стенки и взял курс
на Таллин. На борту его находилось 2500 человек. Впе¬
реди электрохода вздымали светлые гребни торпедные
катера.
Будневич стоял на краю пирса и старался не поте¬
рять из виду платка жены, который мелькал на верхней
палубе среди сотен других платков.
Первая эвакуация из Ханко прошла благополучно.
Ночью корабль ошвартовался у эстонского берега.
В тот же день и приблизительно в то же время с хан-
ков-ского вокзала, согласно расписанию, отправился на
Выборг очередной пассажирский состав. Без всяких
происшествий он пересек границу и, пройдя южное по¬
бережье Финляндии, почти своевременно прибыл в Со¬
ветский Союз.
День тянулся бесконечно долго. Хирургическое отде¬
ление было готово к приему раненых. Двести коек, по¬
крытых чистейшими, не бывшими в употреблении про¬
стынями, ждали первых жертв войны. Пустые палаты, с
открытыми настежь дверями, хранили безмолвие.
Под вечер, в десятом часу, Лукин вызвал врачей в
большой и неуютный зал клуба. Все пришли измучен¬
ные, посеревшие и осунувшиеся.
— Товарищи командиры! — торжественно и офи¬
циально сказал Лукин. — Нечего говорить о- том, что
с часу на час мы окажемся в боевой обстановке. Коман¬
дование базы решило любой ценой отстоять доверен¬
ную нам крепость, и если будет нужно, мы все, как
верные сыны нашей родины, примем участие в обороне
Гангута. Шпионы врага уже бродят по полуострову и
следят за передвижением наших войск. Будьте бдитель¬
ны. Я получил приказание выдать вам личное оружие.
Политрук Суслов, волнуясь и не выпуская изо- рта
папиросы, начал вызывать присутствующих к столу.
Я расписался, получил наган и тут же прицепил его
к поясу.
11

После нас собрались вольнонаемные служащие госпи¬
таля. Им объявили, что с этого момента они переведены
на казарменное положение.
Придя в- отделение, мы заперлись в ординаторской и
заговорили о предстоящей работе. Столбовой ерзал на
стуле, по обыкновению горячился и поминутно переби¬
вал всех, стараясь вступить в спор по каждому пустяку.
Белоголовое- нервно шагал по комнате и сотрясал пол
своей грузной фигурой. Третий ординатор, Разумов,
с постоянной улыбкой на болезненно-бледном лице, не¬
слышно прикорнул на диване. Кроме них, за столом си¬
дели Будневич, Шура и операционная сестра Калинина,
худая, высокая девушка с внимательными, чуть косящими
глазами. Почти все больные были выписаны еще утром,
и в опустевшем коридоре слышался только шопот дежур¬
ных сестер.
Был тихий час, когда летний северный вечер посте¬
пенно переходит в короткую белую ночь. Город погру¬
жался в легкие, почти прозрачные сумерки. Из даль¬
него конца дома, где разместились на ночь госпиталь¬
ные служащие, глухо доносилось бренчанье гитары.
Вдруг нас оглушила беспорядочная стрельба, начав¬
шаяся одновременно со всех сторон, на всех улицах
Ханко. Выстрелы раздавались совсем! близко, будто
сотни снарядов падали на наш двор. Из рамы посыпа¬
лись осколки стекол, на столе зазвенели стаканы. Мы
бросили друг на друга тревожные взгляды. Откуда
этот ураганный огонь? С воздуха? С моря? С суши?
Шура подбежала к окну, но Белоголовов схватил ее за
плечи и с силой усадил на диван.
Впоследствии мы научились точно различать вид и
калибр каждого разрывающегося снаряда и с точностью
до ста метров определять место его падения, но в это
мгновение всем нам, еще не искушенным войной, стало
не по себе. Мы погасили свет и вышли в вестибюль.
Персонал столпился возле входной двери. Сестры и са¬
нитарки молча жались друг к другу. Кто-то плакал. Дом
трещал и вздрагивал от частых ударов и, казалось, вот-
вот готов был рухнуть. Все мы, вероятно, имели очень
смешной и растерянный вид, потому что Шура вдруг не¬
ожиданно рассмеялась. Это разрядило атмосферу. По на¬
12

стороженным лицам* пробежали улыбки. Маруся Кали¬
нина, засучив рукава и обнажив свои худые, почти дет¬
ские руки, побежала в операционную. Она опустила што¬
ру, включила стерилизаторы, собрала инструменты.
Вернувшись, подошла ко мне и шепнула:
— Товарищ начальник, если будут раненые, можно
сразу начать операции. У меня все готово.
Через десять минут стрельба прекратилась, и насту¬
пила мертвая тишина. Мы спустились во двор и сразу
встретили Лукина. Он был внешне спокоен, но я заме¬
тил, как в его руке дрожал огонек папиросы.
— Ерунда, — пренебрежительно сказал он, — из
Финляндии прилетал бомбардировщик, кажется немец¬
кий, и наши зенитки обстреляли его. Действительно, с
непривычки трескотня казалась ужасной.
Небо, начинавшее розоветь на востоке, было усеяно
расплывающимися пятнами желто-серого дыма. На
шпиле водонапорной башни, в ста шагах от госпиталя,
развевался по ветру флаг, обозначавший сигнал воздуш¬
ной тревоги. Лукин пошел звонить в штаб. Вскоре мы
узнали, что «юнкере», покружившись над городом, взял
курс на порт и сбросил там несколько бомб. Все они
разорвались в море, не причинив никаких разрушений.
Первый налет на Ханко обошелся без человеческих
жертв.
Ночь прошла спокойно. В эту ночь ханковский летчик
Алексей Антоненко сбил над Финским заливом первый
бомбардировщик «Ю-88».
Наутро следующего дня все первым делом броси¬
лись к репродуктору, около которого вскоре собралась
большая толпа. Городская трансляционная сеть рабо¬
тала еще нормально, и голос московского диктора зву¬
чал, как всегда, четко и выразительно. Сводка Информ¬
бюро отличалась краткостью телеграммы. Каждое слово
ее больно било по сердцу. Фашистские дивизии насту¬
пали на всем протяжении тысячеверстного фронта.
Наши армии отходили к востоку.
За завтраком в кают-компании не было ни громких
разговоров, ни смеха. Даже стук ножей раздавался при¬
глушенно, чуть слышно. Люди вполголоса обменива¬
лись короткими фразами и уходили, оставляя нетрону¬
13

тыми тарелки. Все думали о Большой земле, о род¬
ных и друзьях, о том1, что принесет о собою наступивший
день.
Ровно* в десять часов в безоблачном небе показались
германские самолеты. Снова загрохотали зенитки, и вда¬
леке раздались глухие взрывы сброшенных бомб. С гос¬
питального двора было видно, как краснофлотец, дежу¬
ривший на башне, цепляясь за перила вышки, вывеши¬
вал огромное полотнище флага. Все улыбнулись при
виде этого ненужного сигнала. Весь деревянный горо¬
док, разбросанный на узкой полоске земли между мо¬
рем и лесом, и без того знал о налете. Повсюду звенели
разбитые стекла и колыхалась рыхлая песчаная почва.
Самолеты, наскоро сбросив бомбы, круто повернули на
север и благополучно укрылись на аэродромах «ней¬
тральной» Финляндии. Через полчаса прилетела новая
эскадрилья. Немецкие «ассы» явно бравировали cbohmi
пренебрежением к стрельбе наших зениток. Они не ве¬
рили еще в* силу русского оружия и кружились так
низко над крышами зданий, что тени их рокотавших
машин черными пятнами скользили по цветникам. Бом¬
бы падали в залив, на скалы или в заросли леса. Ни
убитых, ни раненых не было.
В полдень из штаба базы пришел приказ прекра¬
тить ношение летних фуражек: их белые круги слиш¬
ком ярко выделялись при наблюдении с воздуха. Моя
зимняя фуражка осталась дома, в трех километрах от
госпиталя, и начальник госпитального склада, составив
сложный реестр, с душевной болью выдал мне новую.
Ехать за вещами на другой конец города в- то время,
когда мы беспрерывно ожидали поступления раненых,
было невозможно. Волей-неволей пришлось обходиться
без них и приучать себя к новым условиям казармен¬
ного положения.
В обеденный час в госпиталь неожиданно приехал
командир базы генерал-майор Кабанов, мужчина атле¬
тического телосложения и доброй, широкой души. Он
и до войны нередко бывал у нас. К медицине генерал
питал уважение и любил иногда попить какой-нибудь
сладкой микстуры. Выслушивать его стетоскопом было
трудно из-за громадного роста. Чтобы дотянуться до
14

могучей генеральской груди, Шуре приходилось стано¬
виться на скамейку.
Сегодня после бессонной ночи он решил освежиться
и принять теплый душ (госпитальный душ считался в
городе лучшим»). Выйдя из> душевой, с еще непросох¬
шими волосами и раскрасневшимся, усталым лицом, он
заглянул в кают-компанию. Лукин, по-военному вытя¬
нувшись, вскочил из-за стола и бросился к генералу.
Кабанов поздоровался и сел. Его сразу забросали во¬
просами.
— Как Финляндия? Будет ли воевать с нами или
действительно останется нейтральной?
— Конечно, будет, — отвечал Кабанов, прихлебывая
из огромной кружки пенистый хлебный квас, только что
принесенный из погреба. — Вы же видите, что фин¬
скими аэродромами распоряжаются немцы. Кроме того,
мне известно, что финны установили вокруг Ханко де¬
сятки артиллерийских батарей. На наблюдательных
вышках, разбросанных по шхерным островам, сидят
германские офицеры. В шхерах сосредоточены большие
и малые корабли для высадки на полуостров морского
десанта. Мне известно также, что на перешейке уже
стоят в ожидании боя несколько немецких дивизий и
ударных финских частей. Все они прошли специальную
подготовку для боевых действии в условиях скалистой
местности. Как вы считаете — можно ли верить теперь
в «нейтралитет» Финляндии?
— Скажите, товарищ генерал, достаточно ли крепка
оборона нашего Ханко? — обратился к Кабанову на¬
чальник госпиталя.
— В этом отношении мы можем быть спокойны.
Вдоль морской и сухопутной границы вырыты новые
окопы, сделаны мощные ряды проволочных загражде¬
ний и противотанковых рвов, построено много дзотов,
заминированы вода и суша.
Кабанов залпом допил квас и встал.
— До свиданья, — прибавил он, обращаясь ко всем
присутствующим. — Каждую минуту могут быть ране¬
ные. Будьте готовы к их приему.
Он козырнул и вышел. В раскрытое окно со двора
послышался шум отъезжающей машины.
15

13 июня, около пяти часов дня, на банковском же¬
лезнодорожном вокзале собралось много людей. Все с
нетерпением ждали отхода пассажирского поезда на
Выборг. Пройдет ли он через границу или будет задер¬
жан финнами? Пассажиры, почти одни дети и жен-
шины, не успевшие уехать накануне, задолго до подачи
состава разместились в вагонах. Перрон был полон про¬
вожающими. Перед киосками с мороженым и прохлади¬
тельными напитками выстроились длинные очереди. По
мере приближения к пяти часам нервное напряжение
возрастало. Многие с тревогой поглядывали на небо,
ожидая налета вражеской авиации. Однако ничто не на¬
рушало безмолвия жаркого летнего дня. За пять минут
до отправления поезда подали паровоз. Раздались про¬
щальные поцелуи, стало тише, запоздавшие, гремя че¬
моданами, протискивались к подножкам вагонов. Вдруг
на перроне показался начальник станции. Увидев, среди
провожающих капитана второго ранга Максимова, он
подбежал к нему.
— Вы знаете, — спеша произнес он, — сейчас позвони
ли с границы и сообщили, что поезд не пойдет. По за¬
явлению Финских властей, железнодорожное сообщение
между Ханко и Выборгом «временно прекращено».
Неожиданное известие мгновенно распространилось
среди пассажиров. Началась разгрузка поезда.
Одетые в новенькую краснофлотскую форму, госпи¬
тальные девушки казались вначале очень похожими
одна на другую. Они уже поняли, что в предстоящей
войне на Ханко различия между передовой линией
фронта и так называемым тылом не будет. Просьбы об
отправке на перешеек прекратились. Все ждали, что
здесь, в госпитале, в центре города, вот-вот начнется
для них настоящая боевая страда.
Военные события, готовые развернуться в любую ми¬
нуту, заставляли срочно заняться подготовкой сестер и
санитарок для работы в операционной. На мне, как на
главном хирурге базы, лежала ответственность за этс
важное дело. Мы в течение зимы и весны обучили двух
сестер работе в операционной. Но, на наше несчастье,
16

обе они покинули госпиталь еще 22 июня: одна уехала
в Ленинград, другая добилась перевода на передовую.
Отделение осталось с единственной операционной се¬
строй, комсомолкой Марусей Калининой. Хирурги успе¬
ли хорошо сработаться с нею.
Толковая, скромная, работоспособная, она несла на
себе всю черновую работу операционной. В контроле она
не нуждалась. У хирургов никогда нс возникало сомне¬
ний в стерильности подаваемого ею белья, никогда не
появлялось боязни оказаться без нужного инструмента в
разгар сложной и ответственной операции. Каждый ?<и-
рург знает, что хорошая операционная сестра — поло¬
вина успеха работы. Она понимает его с полуслова, уга¬
дывает его желания, во-время вкладывает в руку необ¬
ходимый по ходу операции инструмент.
Маруся берегла свою операционную как святая свя1-
тых. Ни один человек не мог войти туда без маски и
без полотняных сапог. Здесь всегда стоял тот особен¬
ный хирургический запах, который образуется из испа¬
рений иода, эфира, спирта и хорошо выстиранного, все¬
гда свеже-простерилизованного белья. Маруся постоян¬
но была чем-нибудь занята. Даже по вечерам, в свобод¬
ное время, когда все, кроме дежурных, расходились по
домам, она подолгу засиживалась в материальной: пе¬
рематывала шелковые нити, кропотливо чинила резино¬
вые перчатки, чистила до нестерпимого блеска инстру¬
менты, выкраивала марлевые салфетки по точно уста¬
новленным, раз навсегда заведенным образцам. Мы
привыкли к этому нерушимому порядку и всегда со спо¬
койной душой шли в операционную.
Предстоящие события требовали подготовки новых
операционных сестер. Мы с Белоголов.овым и Столбо¬
вым выбрали трех девушек, работавших до войны в
палатах, и начали обучать их новому делу. Они присту¬
пили к ра^>е уже в конце июня, когда на полуострове
сразу появилось много тяжело раненых. Потом,
В' июле, /вТ]К£^и сентябре, военная обстановка снова
застави^^йас^утоирать и готовить новых операционных
сестер. * ^буче11^\ их проходило во время массовых
прием/н^ ранЛых,да перед ними одна за другой со-
вершалфсь^^&^ки родных и больших операций.
2 А.ук£р</вин4 t t

. .Уже три дня йа западных окраинах советской земли
происходили кровопролитные бои. Уже три дня мы
жадно вслушивались в невеселые сводки Информбюро.
На финской границе все выглядело внешне спокойно.
Стояли чудесные белые ночи, пели соловьи. Но по ту
сторону перешейка, в глубине дремучих лесов, невидимо
шла лихорадочная работа: передвигались воинские ча¬
сти, устанавливались дальнобойные батареи, сооружа¬
лись аэродромы. Над полуостровом ежедневно появля¬
лись немецкие самолеты —- разведчики и бомбардиров¬
щики. Дежурная служба ПВО, вначале аккуратно выве¬
шивавшая при каждом налете сигнальный флаг, вскоре
отказалась от этой затеи. Стрельба наших зениток опе¬
режала появление флага и была’самым верным и самым
ранним сигналом воздушной тревоги. Почти ежедневно
над городом происходили воздушные схватки. Ханков-
ские истребители, не считаясь с превосходством немцев,
отважно бросались на фашистские самолеты. Одним из
первых Героев Советского Союза в Отечественной войне
стали ханковцы Антоненко и Бринько.
Однажды (это было на третий или четвертый день
после начала войны) над портом появились бомбарди¬
ровщики «Ю-88». Спустившись до верхушек сосен, воз¬
вышавшихся на прибрежных скалах, они методически
изучали расположение портовых зданий. Вдруг в воз¬
дух взвились два наших ястребка и ринулись на нем¬
цев. Белоголовов, бывший тогда в порту, видел, как
огромный «юнкере», вспыхнув и развалившись пополам,
камнем* упал в воду. Дозорные катеры тотчас подошли
к месту падения. Краснофлотцы извлекли из кабины
полуобгоревший труп немецкого летчика с тремя желез¬
ными крестами на кителе.
Под утро 25 июня Кабанов получил из штаба КБФ,
находившегося тогда в Таллине, шифровку с уведомле¬
нием о том, что Финляндия вступила в войну против
Советского Союза. Мы знали, что- рано или поздно это
произойдет, но все же с болью восприняли полученное
известие.
В тот же день четыре наших летчика — Антоненко,
Бринько, Лазукин и Белорусцев — произвели налет на
порт финского города Турку. Потопив несколько кораб¬
18

лей, они взяли курс на ханковский аэродром. В пути
их атаковали шесть самолетов «фоккер Д-21». В корот¬
ком бою, продолжавшемся несколько минут, Бринько
сбил два вражеских истребителя.
С утра на границе стали постреливать финские «ку¬
кушки». На нашей стороне появились раненые. Братья
Петуховы, оба сержанты, оба орденоносцы прошлогод¬
ней войны, первыми пали в бою за Ханко.
К этому времени армейский госпиталь ушел из города
в северном направлении и расположился в землянках
неподалеку от переднего края. Главным хирургом госпи¬
таля был доктор Алесковский. Он принял первую
группу раненых, доставленную с границы, и целые сут¬
ки, без отдыха, без сна, оперировал их в своей полу¬
темной землянке.
2
Финны уже начали военные действия, но наши бата¬
реи молчали. Гарнизон полуострова находился в состоя¬
нии крайнего напряжения и ожидал дальнейших собы¬
тий. Недалеко от госпиталя, возле вокзала, я встретил
Максимова. Он медленно ехал в машине и осматривал
разрушениям причиненные налетами немцев. В его руках
белел раскрытый блокнот. Мы поздоровались и поехали
вместе. Машина пересекла паСрк и выбралась на шоссе,
вьющееся вдоль берега бухты. Здесь была лучшая часть
города. Разноцветные деревянные домики, окруженные
фруктовыми садами и зарослями шиповника, живописно
пестрели в тени вековых сосен. Среди деревьев тускло
поблескивали рельсы железной дороги, идущей на Хель¬
синки, на Выборг, на Ленинград. В парке пахло сы¬
ростью и смолой. Вдалеке, на голубой полоске залива,
темнели шхерные острова, и среди них выделялся высо¬
кий мрачный Руссари. Кое-где по краям) шоссе курились
догорающие пожары, первые пожары на Ханко.
— Сегодня начнется артиллерийская перестрелка,—
сказал Максимов. — Финские орудия наведены на го¬
род и с суши и с моря. Посмотрите на госпиталь...
Я удивляюсь вашему Лукину. Неужели он надеется
длительное время продержаться в этих домиках?
19

Мы уже предлагали ему занять в городе каменные
дома (они все теперь опустели), но он, видите ли, не
хочет покидать свои оборудованные помещения. А поме¬
щения эти превратятся в щепки после первого же
обстрела.
Машина сделала круг по извилистым улицам!, раска¬
ленным от полуденного зноя, и остановилась у госпи¬
тальных ворот.
Под вечер, после финской пристрелки, гангутские ба¬
тареи открыли огонь. Город вздрогйул от грохота ору¬
дий. По приказанию Кабанова, первый залп был дан по
финским наблюдательным вышкам и складам! боеприпа¬
сов. Корректировочные пункты на островах Маргон-
лавд и Юссаре взлетели на воздух. По ту сторону пере¬
шейка вспыхнули багровые зарева и раздались тяжелые
взрывы.
Шура прибежала со двора в отделение и, не спеша,
стала надевать халат.
— Кругом рвутся снаряды, и сейчас, наверное, при¬
везут раненых, —сказала она.
Столбовой, читавший книгу, вспылил и язвительно
проворчал:
— Это наши стреляют. Пора бы военному врачу раз¬
личать выстрел пушки и разрыв снаряда.
Шура виновато взглянула на него и покраснела.
Вскоре послышались мощные шаги Белоголовова, и в
дверях раздался его веселый голос:
— Товарищи, не забывайте, что кают-компания скоро
закроется. Пойдемте ужинать.
Поддерживая руками непривычно болтающиеся про¬
тивогазы и револьверы и невольно вздрагивая при ка¬
ждом новом залпе, мы перебежали двор.
Через час или два, когда солнце опустилось за скалы,
но было еще совершенно светло, началось то, чего мы
ждали последние три дня. Финны открыли стрельбу по
городу. Снаряды падали в порту, на морском и сухопут¬
ном аэродромах, на улицах, в парке. Они с протяжным
свистом проносились над госпиталем и через пять-шесть
секунд оглушительно разрывались то с одной, то с дру¬
гой стороны. В операционной распахнулось окно, посы¬
пались стекла, и шкап с инструментами повалился на
20

пол. Маруся и операционная санитарка Саша Гузева
бросились туда. Они подняли шкап и молча начали
укладывать инструменты. В окно потянуло дымом от
вспыхнувшего в соседнем квартале пожара.
Обстрел заметно усилился. Снаряды перестали сви¬
стеть и хрипели, пролетая над самой крышей нашего кор¬
пуса и тотчас разрываясь за оградой двора. В отделение
прибежал Лукин, на ходу приглаживая растрепавшиеся
черные волосы и стараясь придать своему доброму лицу
строгое и даже свирепое выражение.
— Товарищ начальник отделения, — набросился он
на меня, впервые не назвав по имени. — Почему ваш
личный состав не укрыт в убежище? Почему не бере¬
жете себя? Прошу всех, кроме дежурных, немедленно
спуститься в подвал.
Узкой и темной лестницей мы послушно спустились в
подвальный этаж, тонкие кирпичные стены которого
в лучшем случае защищали от осколков. Все столпились
у высокого окна и через квадраты железной решетки
стали наблюдать за тем, что происходило на госпиталь¬
ном дворе. Недавно политые, влажные клумбы выделя¬
лись на фоне песка узорчатыми кругами. Около кам¬
буза стояла грузовая машина, и на ней белели ящики
с привезенными из порта продуктами. В центре двора,
прислонившись к дереву и глубоко задумавшись, сидел
на скамейке Лукин. Казалось, он не слышал обстрела
и целиком ушел в свои мысли.
Вдруг дом заходил ходуном. Должно быть, снаряд
упал за наружной стеной здания. Лукин поднял голову,
встал и зашагал к административному корпусу, где на¬
ходился его кабинет. Мы отскочили от окна и пригну¬
лись.
В этот момент хлопнула дверь и в подвал, запыхав¬
шись, вбежала сестра Валя Каткова. На ладони вытяну¬
той руки она держала какой-то темный бесформенный
предмет.
— Я сейчас подняла его возле клумбы, — облизывая
пересохшие губы, проговорила она. — Вероятно, это
осколок снаряда. Я слышала, как он просвистел и по¬
том врезался в землю. Посмотрите, он еще теплый.
Мы поочередно взяли в руки сплющенный кусок ме¬
21

та л/, а и внимательно осмотрели его. Это был первый
осколок вражеского снаряда, залетевший на госпиталь¬
ный двор. Прошло еще несколько бесконечно долгих ми¬
нут. Вдруг на лестнице раздались чьи-то частые шаги,
кто-то быстро перепрыгивал через ступени. На пороге
раскрытой двери показалась Саша Гусева.
— Товарищ начальник, — крикнула она. — Привезли
раненых! Идите скорее!
Столбовой, Белоголовов, Шура и я вышли из под¬
вала.
Прием раненых всегда был для нас большим и вол¬
нующим событием, даже тогда, когда он стал обычным,
изо дня в день повторяющимся делом. Но в тот мо¬
мент мы особенно волновались. Первые жертвы войны
никогда не забудутся нами.
Мы поднялись в отделение. Там стоял удушливый
запах пороховых газов и у потолка колыхалась серая
пелена проникшего с улицы дыма. В перевязочной,
перед занавешенным черным окном, лежали два красно¬
флотца. Один в окровавленных брюках и с ремнем, пе¬
ретянутом вокруг бедра. Другой — раздетый до пояса.
Его загорелая грудь была наспех и неумело перевязана
розовым бинтом индивидуального пакета. Он часто и
хрипло дышал. Из-под пропитанной кровью марли слы¬
шалось бульканье воздуха.
У раскрытых дверей перевязочной толпились палат¬
ные сестры, устремив скорбные взгляды на доставлен¬
ных раненых. Никто из девушек не проронил ни слова.
Они молча наблюдали за тем, как раздевали матросов,
как переносили их на операционные столы, как снимали
отяжелевшие от крови повязки.
Засучив рукава халатов, мы подошли к умывальни¬
кам и начали мыть руки. За окном грохотали разрыв за
разрывом. С потолка сыпались на пол и мелко кроши¬
лись куски штукатурки. Как это ни странно, но мы
почти сразу освоились с обстановкой. Первоначальное
волнение, вызванное обстрелом города и появлением ра¬
неных, сменилось противоположным чувством душевного
спокойствия и безразличия к нависшей опасности.
У хирургов, начавших ответственную операцию, к ко¬
торой они долго и напряженно готовились, бывает это
22

состояние мгновенного психологического переключения.
Нервный подъем, только что заставлявший учащенно
и тревожно биться сердце, вдруг сменяется холодной
собранностью и деловой целеустремленностью, про¬
ясняющей мысль и придающей рукам уверенность и
точность движений.
Раздробленное бедро стал обрабатывать Столбовой.
Себе я взял раненного в грудную клетку. Его перенесли в
операционную, где Маруся, в стерильном! халате, в пер¬
чатках и белой марлевой маске, ждала нашего появления.
Мне помогала Шура. По обыкновению, она не говорила
лишних слов и была странно медлительна. Первый
раз в жизни ей пришлось участвовать в операции —ив
какой операции! На столе лежал защитник Гангута,
жизнь которого находилась в наших руках. Раненый все
больше и больше бледнел и уже не мог отвечать на во¬
просы. Пульс на его восковидной руке едва прощупы¬
вался. Лицо становилось все более неподвижным. На
груди у него зияла рана, через которую со свистом< вхо¬
дил и выходил воздух. При каждом вздохе из нее фон¬
таном! взлетала вверх струйка темной и пенистой крови.
Не теряя времени на размышления, мы обезболили рану
и иссекли все размозженные ткани. Краснофлотец почти
не дышал. Лишь изредка из его рта вырывался едва
угадываемый, едва различимый стон. Нам казалось, что
он умирает и наша помощь ему не нужна. Но, сосредо¬
точив всю свою волю на маленьком квадрате опера¬
ционного поля, мы упорно продолжали работать и на¬
конец зашили клокочущую и бурлящую рану. Клокота¬
ние прекратилось. Раненый вздохнул раз, другой, тре¬
тий — и его щеки порозовели. Он попросил пить. Мы
с Шурой переглянулись, не в силах скрыть охватившего
нас восторга. Только теперь до нашего сознания дошло,
что обстрел все еще продолжается. Стены операционной
трещали и вздрагивали, и на столе, ударяясь об инстру¬
менты, дребезжал стаканчик с раствором новокаина.
Итак, первая операция сделана. Мы с облегчением
сбросили стерильные халаты и вышли в коридор, где со¬
бралась вся дежурная смена. Девушки с тревогой ждали
окончания операций. В это время в дверях перевязочной,
вытирая платками вспотевшие красные лица, показа¬
23

лись Белоголовов и СтолбЪвой. Их возбужденный и до¬
вольный вид говорил о том, что обработка раны прошла
хорошо. Столбовой, увидев меня, не удержался, чтобы
не съязвить относительно тупых скальпелей.
— Я не пойду больше в подвал, — сказал он и
решительными шагами направился в ординаторскую. —
Здесь я по крайней мере могу полежать на диване.
Но что было делать с двумя нашими ранеными? Мы
устроили маленькое совещание. Оставлять их наверху,
в пустых палатах, среди трясущихся стен, нам казалось
опасным. Нельзя было рисковать жизнью людей,
только что избавленных нами от страданий и, вероятно,
ст смерти. Они нуждались в каком-то внешнем укры¬
тии, пусть обманчивом и непрочном, но все же дающем
некоторое душевное успокоение. В дальнейшем, с ходом
войны, мы убеждались все больше и больше в том, что
все раненые, даже о«чень смелые люди с крепкими нер¬
вами, вначале относятся крайне настороженно к окру¬
жающей их обстановке. Потом это напряжение прохо¬
дит, но в первые дни и часы их волнует каждый шум,
каждый тревожный голос, каждый скрип пословицы. Они
зорко следят за настроением обслуживающего их пер¬
сонала, за выражением лиц, за интонацией голоса.
Если врачи или сестры хоть чем-нибудыпроявляют при¬
знаки страха и малодушия, раненые теряют доверие и
к ним, и к помощи, которую они оказывают.
Совещание кончилось тем, что мы единогласно ре¬
шили всех раненых выносить во время обстрела в под¬
вал. Я вызвал дежурную сестру и приказал перенести
туда обоих матросов, еще лежавших на операционных
столах.
С 26 июня население, оставшееся в городе, стало по¬
кидать свои обжитые дома и искать убежища в наскоро
вырытых землянках. Квартиры пустели одна за дру¬
гой. На окнах и дверях появились крест-накрест при¬
битые доски. Город постепенно «зарывался в землю».
Уличное движение прекратилось.
Работники госпиталя тоже взялись за рытье подзем¬
ных убежищ. На большом, квадратном дворе, згде ме¬
сяц назад были разделаны цветочные клумбы и утрам¬
бованы площадки для игр, стали мрачно чернеть глу¬
24

бокие ямы, перекрытые сверху бревнами, камнями и пе*
ском. Первым вышел с лопатой политрук Суслов. Ско¬
лотив бригаду охотников, он в течение дня соорудил
возле камбуза землянку, вмещавшую несколько человек.
Вначале узкая щель, вырытая в песчаном грунте и за¬
валенная свежими обрубками бревен, привлекала к себе
всеобщее внимание. Щель стала называться «линией
Суслова». Это название сохранилось за нею до конца
нашего пребывания на Ханко. За ночь во дворе вырос
еще один «дот», построенный под руководством началь¬
ника терапевтического отделения Чапли. «Линия
Чапли» была более мощной и совершенной. Она вклю¬
чала в свою конструкцию деревянные подпоры5 на кото¬
рых держалось перекрытие. Ежедневно появлялись все
новые и новые ямы. Каждая служба госпиталя стара¬
лась обзавестись собственным дотом. Невропатолог Мо-
скалюк не отставал от других и вместе с женой и сы¬
ном) тоже копался в земле.
Одновременно с рытьем мелких, чуть ли не индиви¬
дуальных убежищ, началась полоса всевозможных «рас¬
средоточений». Рассредоточивали решительно все — ме¬
дикаменты, марлю, продовольствие, лошадей. Их рас¬
совывали по соседним домам, в расселинах скал, в
только что вырытых, пахнущих сыростью ямах. Маруся
успела разбросать имущество операционной по всей тер¬
ритории госпиталя. В каждое место она положила тот
необходимый набор инструментов, лекарств и марли,
который давал возможность тут же, в самых необычных
условиях, произвести любую хирургическую операцию.
Мне была вручена тетрадь с подробным перечнем и
описанием мест рассредоточения. На обложке стояла
крупная надпись: «Секретно».
Ханковцы, переселившиеся из хорошо обставленных,
уютных квартир в землянки, стали приходить в госпи¬
таль и просить нас, чтобы мы пользовались их жили¬
щами и вещами, если они понадобятся для лучшего
ухода за ранеными.
Обстрелы города становились более частыми, ожесто¬
ченными и бессмысленными. Финны били по квадратам
опустевшего Ханко или, как говорил Столбовой, по
25

ходу шахматного коня. На избранный для разрушения
участок обрушивался концентрированный огонь, унич¬
тожавший все, что там находилось: дома, сады, заборы,
телеграфные столбы, бродячих кошек и не покидавших
привычного порога собак. То там, то здесь полыхали
пожары. Осколки снарядов все чаще залетали на госпи¬
тальный двор. Ложась спать, мы крепко жали друг
другу руки, не уверенные в завтрашней встрече.
Отделение постепенно заполнялось ранеными, но их
было пока немного. В последних числах июня привезли
раненого финна. Наши краснофлотцы подобрали его
где-то на островах. Это был солдат-доброволец, быв¬
ший лавочник, только что вступивший в фашистскую
армию. Громадный детина с зеленоватыми глазами и
давно не бритой рыжей бородой, он оглядывался по
сторонам с выражением страха и злобы. Его поместили
в отдельную маленькую палату, к дверям которой,
по приказанию Максимова, поставили вооруженного
часового. Первые два дня финн ничего не ел и ото¬
двигал от себя тарелки с предлагаемой пищей. Когда его
брали в перевязочную, он испуганно озирался кругом
и зорко следил за каждым движением! сестры и хи¬
рурга.
' — Не хочется лечить врага, — сказала однажды Ма¬
руся, делая перевязку. Финн лежал на столе, вытянув
вдоль тела дрожащие руки и беспокойно всматриваясь
в строгое лицо девушки.
— Да, противно перевязывать тебя, — продолжала
Маруся, еще строже глядя на финна. Однако, вздох¬
нув, она подошла к солдату и, как всегда, уверенными
руками забинтовала рану.
На третий день финн стал жадно есть, и после обеда
в палате долго слышался его монотонный шопот. О чем
он шептал, — молился ли, проклинал ли русских, — так
и осталось для нас тайной. Когда он выздоровел, его
увезли в штаб базы.
28 июня Лукин с утра побывал у Кабанова. Вернув¬
шись, он вызвал меня и поручил немедленно подыскать
в городе капитальное здание для размещения хирурги¬
ческого отделения.
Белоголовов, Столбовой и я вышли из ворот госпи¬
26

таля и тихо побрели по улицам Ханко. Мы исколесили
весь город, оглядели все каменные дома, обшагали все
скалы. Кругом застыло странное, нежилое безмолвие,
как будто жизнь навсегда ушла из заколоченных, еще
недавно таких знакомых домов. Наконец в парке,
в двухстах метрах от берега моря, мы набрели на не¬
большой двухэтажный особнячок, окруженный густой
зеленью. Нижний этаж его, полуподвал с кирпичными
стенами и асфальтовым полом, вероятно служил когда-то
гаражом. Белоголовов распахнул широкую дверь, и мы
вступили в темное, низкое помещение. К центральному
залу, предназначенному для машин, примыкал лаби¬
ринт маленьких, почти лишенных солнечного света
клетушек, среди которых была даже миниатюрная кухня
с плитой и котлом' для воды. Продолжением гаража
являлся длинный подвал с земляным полом и низким,
ниже человеческого роста, бетонированным потолком.
— Это то, что нам нужно! — воскликнули мы, огля¬
дывая пыльные, давно не мытые стены.
— На втором этаже мы сделаем крепкий настил,
а кругом подвала устроим бревенчатую обшивку, — де¬
ловито сказал хозяйственный Белоголовов.
Второй этаж нас мало интересовал, но мы все-таки
заглянули и туда, быстро обойдя прекрасные светлые
комнаты с натертым паркетом и беспорядочно разбро¬
санной мебелью. В общем дом нам понравился. На сле¬
дующий день, 29 июня, с утра началось переселение на
новое место. Несколько грузовых машин перевезли сюда
отобранное имущество. В ожидании большой и трудной
работы, мм отобрали для подвала самые лучшие вещи.
В старом) госпитале, предназначенном теперь для легко
раненых, остался молодой Разумов.
Лукин, в расстегнутом кителе, без фуражки, с вскло¬
коченными волосами, руководил строительством нового
дота. Он проводил нас- до ворот.
— Ваш подвал, — сказал он, — будет считаться глав¬
ной операционной. К вам будут доставлять самых тя¬
желых раненых.
Мы, конечно, знали об этом, и именно эта причина
заставила нас уйти на новое место. Подвал находился
в пяти минутах ходьбы от госпиталя, но в то время ка?
27

залось, что мы уходим в какую-то неизмеримую даль.
Хотя Лукин и крикнул нам вслед, что вечером придет
взглянуть на наше жилище, мы все же думали, что,
может быть, расстаемся с ним навсегда.
Удесятеренными темпами началась работа в подвале.
До позднего вечера мы чистили запущенное, грязное,
негодное для жилья помещение. Несмотря на беспре¬
рывный обстрел города, все настойчиво драили стены,
выносили корзины со старым, еще финским мусором,
скребли заскорузлые полы. В самый разгар работы
к подвалу подкатили санитарные машины. В течение
пятнадцати минут операционная, сырая от длительного
мытья и освещенная одной бледно мерцающей электри¬
ческой лампочкой, была приведена в порядок. Мы по¬
ставили три стола, включили в городскую сеть стерили¬
заторы, переоделись и вымыли руки. Пока девушки
продолжали уборку подвала, врачи сделали больше
двадцати операций. Маруся успевала обслуживать все
столы. Она перебегала от хирурга к хирургу и пода¬
вала каждому именно те инструменты, которые в дан¬
ный момент были ему нужны. Шура, забыв об окру¬
жающем, обрабатывала раненных в грудь. Как-то само
собою вышло, что на ее стол стали подавать этих ра¬
неных. Она то и дело подзывала меня или Столбового,
раскрывала перед нами зияющие, страшные раны и
спрашивала, что делать.
Внезапно погас свет, и операционная погрузилась
в непроницаемую темноту. Саша Гусева неслышно про¬
скользнула между столами, выбежала в приемную, где
лежали еще нераспакованные ящики, и вернулась
с охапкой вагонных свечей. При их тусклом свете мы
закончили операции. Раненых пришлось разместить
в подвале, где тоже было темно и где впопыхах все уда¬
рялись головами о низкие бетонные балки. Подвал
стал как бы «осадочником», куда на короткий срок
укладывались раненые после сделанных им операций.
В дальнейшем, по мере его переполнения, мы перево¬
дили людей в соседний дом, в котором до войны были
детские ясли. Название «ясли» сохранилось за ним до
конца ханковской обороны.
Несмотря на непредвиденное поступление раненых,
28

к вечеру все помещения главной операционной блистали
хирургической чистотой. Снова зажегся городской свет,
и снова заработал остановившийся было водопровод.
Покончив с общественными делами, мы принялись за
устройство собственных комнат, где должна была на¬
чаться новая и по-военному трудная жизнь.
Вместе с нами от госпиталя «отпочковалось» еще
одно хирургическое отделение для легко раненых и вы¬
здоравливающих. Его возглавил доктор Ильин, старый
кадровый врач, всю жизнь занимавшийся лечением
кожных болезней. Отделение обосновалось в бывшем
доме партийного просвещения, в самом центре города,
рядом с парком и побережьем. Выбор места для нового
госпитального филиала был очень неудачным. Здесь
беспрерывно падали снаряды, и раненые, закутавшись
в халаты, целыми днями отсиживались в холодном под¬
вале. В эти же дни вступил в действие другой хирурги¬
ческий филиал, занявший палаты ханковского родиль¬
ного дома. Почти все женщины уже покинули полуост¬
ров. Впрочем, одна палата в течение двух месяцев на
всякий случай продолжала оставаться пустой.
В прежнем здании госпиталя, кроме отделения Разу¬
мова, еще оставалось несколько палат для больных.
Там же, в ветхом деревянном домике, стойко держался
центральный камбуз, распределявший питание по всем
разбросанным в городе филиалам. Как уцелел он до
конца нашей жизни на Ханко, объяснить невозможно.
Он находился под какой-то счастливой звездой. Ни
один снаряд не пробил его хрупких стен, ни один оско¬
лок4 не разбил в нем ни окна, ни тарелки, ни блюдца.
Три раза в день невозмутимая лошадь Русалка увозила
от его крыльца длинную повозку, нагруженную заку¬
танными в одеяла бидонами с дымящимся супом, котле¬
тами и компотом. В девять часов утра, в час дня и
в семь часов, вечера, независимо от обстановки, горячая
пища доставлялась на места.
В конце июня начальник медицинской службы полу¬
острова Ройтман, никогда не унывавший человек в боль¬
ших выпуклых очках, организовал на Ханко так назы¬
ваемый эвакоотряд. Начальником отряда был назначен
врач базовой лаборатории Басюк. Никто, кроме близ-
29

кйх товарищей по работе, не знал его до войны. Никто
не подозревал, что скромный и молчаливый лаборант,
целыми днями возившийся со своими пробирками, вско¬
ре станет известным всему полуострову. 30 июня Басюк,
волею Ройтмана, переменил специальность. Ему дали три
санитарных машины, два автобуса, несколько грузовиков
и целую команду — человек двадцать шоферов, санита¬
ров и фельдшеров. Новая работа протекала под откры¬
тым небом, в любую погоду, в любое время суток. В за¬
дачи отряда входило забирать раненых с мест и достав¬
лять их в госпиталь. Как только где-нибудь начинался
обстрел и появлялись первые жертвы, Басюк со своими
машинами немедленно мчался туда, делал перевязки,
останавливал кровотечения и, не теряя времени, увозил
раненых в госпиталь, тяжелых — в подвал, легких — в
старое здание. Работа была трудной, опасной и беспо¬
койной. На кузовах санитарных машин с каждым выез¬
дом множились отверстия и выбоины от осколков. Но
Басюк не знал ни усталости, ни страха. Любая аварий¬
ная команда могла бы брать у него уроки четкой, бес¬
страшной работы. Однажды ночью большой дом вспых¬
нул от зажигательного снаряда. Там еще жили люди.
Стоны раненых и треск горящих бревен наполнили пред¬
рассветную тишину. Финны продолжали методически
стрелять по огненному ориентиру. Вдруг воздух проре¬
зали звуки автомобильных гудков, и к пожарищу под¬
катили машины Басюка. Вчерашний лаборант на ходу
распахнул дверцу кабины и первым бросился в огонь.
Через несколько минут раненые и обожженные уже лежали
в нашем подвале на операционных столах. Когда начались
десантные операции на островах, Басюк со своим отря¬
дом каждую ночь ходил туда на буксире и под утро воз¬
вращался в город с десятками раненых моряков. Перед
рассветом дежурная сестра выходила из подвала на до¬
рогу и прислушивалась, не идут ли из порта машины.
В течение июля и августа, пока Таллин находился
в наших руках, нам удалось несколько раз эвакуиро¬
вать раненых на Большую землю, на южное побережье
залива. Басюк доставлял их на борт случайных кора¬
30

блей, заходивших в ханковский порт. Корабли увозили
в тыл не только моряков, но и красноармейцев из по¬
левого армейского госпиталя, осевшего в землянках
в трех километрах от города. О месте и времени по¬
грузки раненых мы сообщали туда по телефону и заме¬
тили, что в назначенные часы начинался обстрел шоссе,
соединявшего город с портом: финны вначале ухитря¬
лись включаться в телефонную сеть и подслушивать
наши разговоры. Басюк, несмотря на обстрел, всякий
раз благополучно проскакивал с машинами через опас¬
ный участок и за все время, за все свои рейсы не по¬
терял ни одного человека.
30 июня в главную операционную прибыли пятна¬
дцать санитаров. Это были хорошие, толковые ребята,
рабочие ленинградских заводов, мобилизованные из за¬
паса во флот. Они только что пересекли на лайбе залив
и. ступили на ханковский берег. Их сразу же напра¬
вили на работу — на хозяйственные дела, в караульную
службу, в учебные занятия по уходу за ранеными. Они
скоро сжились и сдружились с нами. Без них нам было
бы трудно.
Ханко, объятый пожарами, дымился ночи и дни.
Высокие зарева стояли над городом. Дальнобойные сна¬
ряды, прилетавшие с перешейка и островов, сметали
квартал за кварталом. Нужно было скорее приниматься
за укрепление нашего подвала. У Белоголовова неожи¬
данно обнаружились блестящие хозяйственные способ¬
ности. В течение одного дня! он разыскал на перешейке
бригаду плотников, достал в порту сотни огромных бре¬
вен, привез откуда-то могильные плиты, песок и полу-
тонные гранитные камни.
Работа пошла полным ходом!. Если мимо дома проез¬
жала машина с каким-нибудь строительным материалом!,
Белоголовов выскакивал на шоссе, делал шоферу таин¬
ственные знаки и через минуту сваливал возле подвала
приобретенные трофее Шофер заглядывал в под¬
вал, сочувственно качал головой и обещал на другой
день подбросить нам еще машину-другую нужного
груза.
С утра до наступления ночной темноты плотники об¬
31

шивали тесом потолки главной операционной и подпи¬
рали их могучими, пропитанными смолой бревнами. Ла¬
вируя среди этих подпор, все постоянно пачкали о
них свою новую, недавно полученную летнюю форму.
В результате этих фортификаций в одной только опе¬
рационной появилось пятьдесят шесть столбов, установ¬
ленных в- четыре ряда. В маленьких комнатах, где по¬
селились врачи, из-за обилия столбов едва можно было
передвигаться. Укрепив потолки, строители принялись
за второй этаж. На натертый паркет были навалены в
два ряда бревна и метровый слой песку, поверх которого
легли тяжкие груды камней-валунов и мрачных могиль¬
ных плит. Голос Белоголовов.а не умолкал. Его коман¬
да разносилась по всему парку. Шура, Столбовой,
я и девушки-сестры, окончив перевязки и операции, вы¬
ходили из подвала и тоже приступали к работе. За
неделю тысячи пудов груза нависли над главной опера¬
ционной. Когда нехватало бревен, Белоголовое садился
в машину, брал с собой двух-трех санитаров и уезжал
с ними в лес. Там они пилили вручную столетние со¬
сны. Желающих ехать в лес всегда находилось много, но
Белоголовов отбирал только тех, кто успел проявить
свою выносливость и физическую силу. Когда перекры¬
тие было' готово, началась обшивка наружных стен
дома. В половине июля подвал сделался маленькой кре¬
постью.
Какова была действительная мощь нашего соору¬
жения, сказать трудно, но чувствовали мы себя в нем
спокойно — и за раненых и за себя. Разрывы бомб
и снарядов доносились сюда глухо, как бы издалека.
Только асфальтовый пол грузно колебался под ногами,
напоминая о близости фронта.
День 3 июля начался с обычных строительных ра¬
бот. Перевязок было мало, и все хирурги, обойдя ране¬
ных, с утра вышли во двор. Финны несколько раз при¬
нимались стрелять, но снаряды высоко пролетали над
городом и падали где-то в, море. Было душно, чувство¬
валось приближение грозы. Мы вырыли вокруг дома
глубокие ямъ! и сели на бревна, ожидая прихода плот¬
ников.
Вдруг из подвала выбежала Маруся и крикнула:
32

— Товарищи, идите скорей слушать радио! Сейчас
будет говорить товарищ Сталин!
Все вскочили й побежали в подвал. Около репродук¬
тора уже стояла притихшая, сосредоточенная, неподвиж¬
ная толпа. Санитары, горбясь под низкими балками,
выносили из осадочника раненых и укладывали их на
расставленные вдоль стен топчаны. С улицы входили
все новые и новые люди. Какой-то матрос, с длинными
усами, весь обвешанный гранатами, протискался сквозь
толпу и, оперевшись на автомат, замер у репродуктора.
Хлопнув дверью, на цыпочках прошагали запоздавшие
плотники. Из высоко прибитого черного диска выры¬
вался хриплый свист финских радиостанций. Так про¬
шло пять, десять, может быть пятнадцать минут. Вдруг
четко прозвучал голос Сталина: «Товарищи! Граждане!
Братья и сестры!» Ни тысячеверстная даль, ни злоб¬
ные завывания финнов не могли заглушить Москвы.
Все подались вперед и затаили дыхание. Голос вождя
был спокоен, тверд и немного печален. Сталин говорил
о том, что советский народ вступил в смертельную схват¬
ку с фашизмом!, о том; что силы наши неисчислимы,
о Tomi, что мы победим. Никто не шелохнулся, никто не
закурил папиросы. Все стояли, страстно переживая ка¬
ждое сказанное слово, каждую интонацию' знакомого
голоса, отличимого от миллионов других голосов.
Днем над Ханко прошла гроза, и теплый ливень
долго стучал по крышам заколоченных, мертвых домов.
В подвале стало сыро, и раненым выдали ватные
одеяла. Все обитатели главной операционной, кроме де¬
журных, продолжали работать во дворе.
Первый месяц войны, в ожидании ночного боя, хан-
ксвцы спали в по л но mi обмундировании. Я вскарабкался
на второй ярус корабельной кровати, по обыкновению
больно ударился головой о потолок и выключил свет.
Внизу спала Шура. Часа в три чьи-то могучие руки —
так мне приснилось — схватили меня за плечи и бросили
в бездну. Я проснулся и с трудом понял, что лежу на
полу, среди осколков упавшего со стола и вдребезги раз¬
бившегося графина. В воздухе стоял странный гул, похо¬
жий на завывание вьюги. Я встал и повернул выключа¬
тель. Свет не горел. Через засыпанное песком и зако¬
А. Коровин
33

Лоченное окно доносились голоса. Нащупав дверь и пу¬
таясь среди липких, влажных столбов, мы с Шурой вы¬
шли во двор. Было совсем светло, и над крышей нашего
дома плавно колебалась полоска серого дыма. Столбовой,
Белоголовов и несколько девушек стояли возле глубокой,
еще дымящейся воронки, в десяти шагах от подвала. На
месте, где находился сарай, валялись груды закопчен¬
ного щебня. По двору, жалобно воя и обнюхивая землю,
бродила одинокая собака. Она искала своих пропавших
щенят.
По дороге проехал на велосипеде какой-то лейтенант.
Увидев Белоголовова, которого знал весь гарнизон, он
крикнул хриплым, простуженным голосом:
— Доброе утро, Николай Николаевич! Это стреляет
«Вяйне-Мяйнен». Сейчас с аэродрома вам привезут ра¬
неных.
«Вяйне-Мяйнен», финский броненосец береговой обо¬
роны, маскировался тогда в- шхерах. Он методически
обстреливал Ханко и долго оставался неуловимым для
наших воздушных разведчиков. Его десятидюймовые
снаряды наносили городу огромные повреждения.
Мы взглянули на южную стену нашего дома и уви¬
дели, что вся наружная обшивка его была усеяна све¬
жими выбоинами от осколков. Если бы не метровая
прослойка песку и камня, подвал был бы пробит во
многих местах и не один раненый лишился бы жизни,
Белоголовов, главный строитель убежища, обвел нас
счастливым, ликующим взглядом.
— Трудно допустить, что это последний выстрел! —
воскликнул Столбовой. — Нужно итти в подвал. Мо¬
жет быть, следующий снаряд ляжет еще ближе или
угодит нам в самую крышу.
Мы вновь разошлись по комнатам и легли подремать,
ожидая новых ударов. Но выстрел оказался последним.
Прошло полчаса, и ничто не нарушило тишины летнего
утра. Я успел задремать. Вдруг около дверей подвала
раздался знакомый гудок санитарной машины Басюка.
Я спустился со своей высокой, неустойчивой койки и
вышел в приемную. Санитары осторожно и бережно
вели со двора двух раненых летчиков. Это были моло¬
дые, смущенно улыбавшиеся лейтенанты с забинтован*
34

нЫми и подвешенными на косынкак руками. Они не¬
охотно дали себя раздеть и, подтрунивая друг над дру¬
гом, легли на операционные столы. У них оказались
неглубокие и неопасные раны. Шура, которая дежурила
в этот день, наложила им швы. Лейтенанты встали, по¬
благодарили за операцию и попросили вернуть им об¬
мундирование. Несмотря на все наши уговоры, они ка¬
тегорически отказались остаться в госпитале и решили
немедленно вернуться на аэродром.
— Нет, вы уж не задерживайте нас, — сказал один
из них, белокурый, плечистый парень, еще бледный от
недавно перенесенной боли. — Мы чувствуем себя пре¬
восходно. Перевязки нам будет делать наш доктор,
а если появятся какие-нибудь осложнения, нас в тот же
день привезут сюда. — Он мигнул в сторону Шуры и
прибавил:—Конечно, жаль расставаться с такой док¬
торшей, но ничего не поделаешь: на аэродроме мало лю¬
дей, и некому готовить боезапасы. Ребята перегружены
до невозможности. Пока нам нельзя летать, мы будем
набивать патронами пулеметные ленты. Сейчас это пер¬
востепенное дело.
Маруся, перетиравшая инструменты и слушавшая
наш разговор, схватила меня за рукав.
— Товарищ начальник, — умоляюще проговорила
она, — разрешите свободной смене девушек ездить
к ним.. . набивать эти. . пулеметные патроны. Мы
справимся с этой работой. Ведь у них нехватает людей.
Ее предложение моментально облетело подвал. Все
решили с этого же дня начать регулярные поездки на
аэродром.
После ужина свободная смена, во главе со старшей
сестрой Александрович, пожилой и степенной женщи¬
ной, выехала на грузовике в свой первый рейс. Маруся
сидела в кабине, рядом с шофером, и чувствовала себя
командиром отряда. Дорога обстреливалась с запада и
востока. Машине приходилось лавировать среди свежих,
еще не остывших воронок. На аэродроме было не
лучше, — финны бросали туда более пятисот снарядов
за сутки. Посадочная площадка превращалась к вечеру
в бесформенную груду земли, и восстановительной
команде, несмотря на беспрерывный огонь, приходилось
35

Шаг за шагом выравнивать изрытый, искореженный
грунт.
Девушки сразу приступили к новой и непривычной
работе. Набив патронами суточный комплект пулемет¬
ных лент, они оглядели стены землянки и увидели ви¬
севшее на веревке белье.
— Кто это вам стирал? — с любопытством спросили
они летчиков.
— Сами стирали, — не без гордости ответил лейте¬
нант, которого утром привозили в подвал. — С этим
делом мы научились хорошо справляться.
Маруся подошла к белью, потрогала рукой мокрые,
полосатые от грязных потеков рубашки и громко расхо¬
хоталась.
— Давайте мыло и горячую воду!—скомандовала
она. — Девочки, наши «ассы» беспомощны, как мла¬
денцы. Давайте покажем им, как нужно по-настоящему
стирать!
Через четверть часа стирка была в полном разгаре.
Бригада вернулась в подвал после захода солнца. Ве¬
чером следующего дня на аэродром) выехалк другая смена.
Они тоже набивали пулеметные ленты, тоже стирали
белье и, кроме того, нашли себе новое дело — починку
летного обмундирования. Так продолжалось все лето.
Однажды девушки возвратились с аэродрома в осо¬
бенно возбужденном настроении. Еще со двора в нашу
комнату донеслись их громкие голоса. Несмотря на
поздний час, они вызвали меня в коридор и окружили
тесным, шумным кольцом.
— Расскажите толком, что случилось, — сказал я. —
Не говорите хором!
Когда все замолчали, Маруся выступила вперед.
— Я расскажу все по порядку, — скороговоркой на¬
чала она. — Мы сейчас познакомились с героями Со¬
ветского Союза Антоненко и Бринько и видели, как
они сбили немецкий самолет. Когда мы приехали на
аэродром, было тихо, финны не стреляли, и нам раз¬
решили набивать пулеметные ленты на открытом воз¬
духе. Вдруг раздался сигнал боевой тревоги, и мы сразу
увидели, как на западе, из-за леса, появились немецкие
бомбардировщики. Солнце слепило глаза, и смотреть
’.36

было очень трудно. В ту же минуту с аэродрома под¬
нялись два наших самолета и стали быстро набирать
высоту. Это взлетели Антоненко и Бринько. Оказывается,
они круглые сутки дежурят в своих машинах и даже
обедают в кабинах, чтобы каждый момент быть в пол¬
ной готовности к полету. Летчики нам сказали, что на
Ханко иначе нельзя, потому что до вражеской террито¬
рии всего несколько километров. — Маруся перевела
дыхание и, вспомнив, что рядом лежат раненые, пони¬
зила голос до топота. — Не успели мы опомниться, как
над нашими головами загудели машины с огромными
крыльями, -и на всех стали ясно видны черные фашист¬
ские знаки. Потом, вверху загрохотали выстрелы. «Де¬
вушки, прячьтесь скорее в землянку!»—крикнул нам
кто-то. Но мы не ушли и продолжали наблюдать за
воздушным боем. Мало ли что могло случиться, — ведь
кому-нибудь могла понадобиться наша помощь. Вдруг
одна из машин загорелась и кубарем полетела на землю.
Всем показалось, что это упал Антоненко. У меня даже
голова закружилась. Стрельба затихла, и «юнкерсы»
повернули назад, в Финляндию. Мы видели, как впо¬
пыхах они сбрасывали бомбы над лесом. Через не¬
сколько минут Антоненко и Бринько, живые и невреди¬
мые, спустились на аэродром. Когда они выпрыгнули
из кабин, мы побежали им навстречу и поздравили
с победой. Антоненко засмеялся и сказал: «Это ваши
ленты помогли. Без них не сбить бы нам немца».
Когда Маруся кончила свой рассказ и все нехотя
разбрелись по комнатам, я вышел из подвала во двор.
Было темно. За аэродромом горели леса, и в звездном
небе колыхалось огромное зарево.
3
Раненых становилось все больше и больше. Их до¬
ставляли из города и порта, с сухопутного и морского
аэродромов, с перешейка и островов. Коллектив- главной
операционной постепенно превращался в дружную, со¬
гласную, хорошо сработавшуюся семью. Каждый знал
рвое место, и никто не был ненужным и лишним. Прием
37

раненых проходил быстро, бесшумно, без тревожной су¬
матохи и беготни. Санитары точными, размеренными
движениями разгружали машины, раздевали людей, пе¬
реписывали вещи, оружие, документы. Сестры разбин¬
товывали отяжелевшие от крови повязки, заполняли за¬
главные листы историй болезни, разносили между ря¬
дами носилок лекарства, вино и горячий чай. Хирурги
вымытыми руками стояли у операционных столов и
делали операции одну за другой. Четкость и быстрота
приема раненых зависела не только от сработанности
персонала, но и от той серьезности, с какой он отно¬
сился к своему делу. Девушки здесь, среди раненых, на
работе, преображались. Они становились воинами,
ласковыми, решительными и хладнокровными.
Первая большая партия раненых поступила в глав¬
ную операционную под утро 10 июля. В эту ночь наши
десантные части начали операции на островах Хор-
сен, Гутхольм и Старкерн. Это первое ’серьезное
столкновение с финнами закончилось блестящей победой
гангутцев. Бой продолжался всю ночь. Только немно¬
гим финским солдатам удалось уйти в свои базы на мо¬
тоботах и шлюпках; остальные полегли на скалах или
потонули в заливе. Десантный отряд занял финские
укрепления и вскоре перешел в наступление на соседние
шхерные острова.
Часов в шесть утра дежурная сестра разбудила меня
и, наклонившись к самой подушке, шопотом доложила
о прибытии раненых. Я тотчас вышел в приемную.
Через широко раскрытые двери подвала веяло утренним
холодком. Во дворе стояли санитарные машины, за¬
маскированные свежими ветками хвои. Санитары выгру¬
жали раненых. Где-то неподалеку посвистывали и раз¬
рывались снаряды.
Через несколько минут весь подвал пришел в движе¬
ние. Дневной свет не проникал ни в операционную, ни
в палаты, ни в узкие коридоры, загроможденные часто¬
колом подпор. Городская электросеть уже не работала,
а «движок», поставленный на дворе старого госпиталя,
давал ток с такими перебоями, что полагаться на него
было нельзя. Поэтому в подвале круглые сутки горели
керосиновые лампы. «Служба освещения» была нала¬
38

жена хорошо. Восемнадцатилетняя санитарка Катя два
раза в день, утром и вечером, обходила осветительные
«точки» и приводила их в надлежащий порядок: за¬
правляла фитили, чистила закопченные стекла, разли¬
вала по лампам керосин.
Света все-таки нехватало. Девушки время от времени
делали «налеты» на полуразрушенные городские дома
и в необитаемых, разбитых квартирах находили лампы
самых разнообразных и причудливых форм. Эти «тро¬
феи» регистрировались в особой тетради. Если бы не
они, нам было бы невозможно работать. Самые ярки?
лампы предназначались для операционной. Они висели
на столбах-подпорах и бросали вниз неровные, колеблю¬
щиеся, желтоватые блики. Делать операции при боковом
керосиновом освещении, особенно в глубоких тканях, бы¬
ло вначале трудно. Мы наклоняли головы к самым ра¬
нам, напрягали зрение до боли в глазах и все-таки не
могли различить в глубине ни поврежденных кровенос¬
ных сосудов, ни мелких осколков металла. Кто-нибудь
из хурургов, чаще всего Столбовой, терял наконец
терпение и кричал, оборачиваясь в темную глубь
подвала:
— Дайте свечей! Эти проклятые лампы только ме¬
шают работать!
Девушки зажигали свечи и подолгу держали их
в вытянутых руках возле самого операционного поля.
Но свечей было немного, и мы берегли их как драго¬
ценность. Как только трудная часть операции подхо¬
дила к концу, хирург сразу задувал пламя своего
огарка и строго приказывал сестре сохранить его для
следующего тяжело раненого.
Работа шла одновременно на трех столах. Хирургам
помогали сестры. Они раздвигали раны, вытирали
кровь, накладывали кровоостанавливающие зажимы —
еловом, делали все то, что входит в обязанности асси¬
стентов. Только' в больших и сложных операциях при¬
нимали участие два или три врача.
Специализация определилась сама собой: Белоголовов
обрабатывал ранения черепа, Столбовой заведывал пере¬
ливанием крови и оперировал на конечностях, на стол
Шуры, находившийся в самом дальнем) углу операцион¬
39

ной, подавали раненых в грудь. Вначале кто-нибудь из
нас помогал ей при операциях, но она неожиданно
быстро овладела хирургической техникой и почти пере¬
стала нуждаться в помощи. Глядя на ее сосредоточен¬
ное, склоненное над раной лицо и на руки, уверенно
перебиравшие инструменты, никто не сказал бы, что
еще недавно, каких-нибудь две недели назад, она была
терапевтом!.
На мою долю выпали операции в брюшной полости,
причинявшие мне, да и bccmi нам', немало волнений.
Оперировать почти всегда приходилось во время об¬
стрелов, потому что именно обстрелы служили причи¬
ной появления в городе раненых. Нередко во время
операций раскаленные осколки шлепали пэ обшивке и
крыше нашего дома.
Утром 10 июля, когда началось большое поступле¬
ние раненых, первым внесли в операционную капитана
Половинкина. Столбовой и я, с вымытыми руками, в
свежих халатах, от которых распространялся! пар,
стояли в полумраке среди подпор и ждали начала опе¬
раций.
Капитан, большой, длинный и очень бледный, сам
перебрался с носилок на стол и, в то время как мы
осматривали его раны, возбужденно рассказывал
о своих недавних переживаниях.
— Понимаете, — отрывисто и тяжело дыша, говорил
он, — понимаете, мы залегли в трещине скалы. Кругом
рвутся мины. . . Я со своими ребятами попал в очень
невыгодное положение. .. Нельзя подняться.. . Вблизи
ни дерева, ни куста.. . Наш отряд продвигался тогда по
берегу. И я боялся, что финны его опрокинут в море.
Нужно было помочь.. Я встал во весь рост и крик¬
нул: «За Родину! За Сталина!» Рота побежала за
мной. Мне сказали потом, что это спасло положение и
мы заняли остров. Но я потерял сознание и пришел
в себя только на катере.
Так хорошо, так связно говорил человек за полчаса
до смерти. У него было сквозное ранение живота и
раздробление позвоночника. Внезапно он стал слабеть,
шок нарастал с каждой минутой, и на восковидно блед¬
ной руке, бессильно свесившейся со стола, уже нельзя
40

было прощупать пульса. Столбовой начал переливание
крови. Шура отозвала меня в сторону и взволнованно
прошептала на ухо:
— Это герой. Почему вы со Столбовым откладываете
операцию? Он погибнет у вас.
— Он уже погибает, — ответил я, глядя на умолк¬
шего и неподвижного капитана.
Ни переливание крови, ни все другие меры не
спасли Половинкина. Он в последний раз приподнял
голову, открыл на мгновение потускневшие, безжизнен¬
ные глаза и тихо умер на операционном1 столе. Кто-то
всхлипнул в углу. Мы обернулись. Прижавшись щекой
к столбу, плакала Саша Гусева. Она только что дала
перелить свою кровь капитану. И капитан все-таки
умер. Саша виновато и грустно смотрела на нас, и по
ее загорелым щекам скатывались крупные, частые
слезы. Белоголовов подошел к девушке и сказал ей
ласково:
— Не плачь, Сашенька. Твоя кровь самого лучшего
качества. Мы все знаем это. Он погиб от очень тяже¬
лой, смертельной раны. Ни операция, ни переливание
крови не могли бы его спасти.
Саша вытерла • рукавом халата лицо и вышла из
своего угла.
На столе Шуры лежал краснофлотец Орлов. Он
почти не дышал. Его молодое, покрытое светлым пуш¬
ком лицо не отличалось по цвету от покрывавшей стол
простыни. Под спиной раненого медленно расплывалось
алое пятно крови. Пулевое ранение грудной клетки и
легкого вызвало у Орлова громадное кровоизлияние
в плевральную полость.
Раненый казался до того слабым и обескровленным,
что ни у кого из нас не возникало и мысли о возмож¬
ности сделать ему операцию. Он не перенес бы ее.
В то время хирурги считали, что при ранениях грудной
клетки даже простое откачивание излившейся в плевру
крови является ненужным и опасным вмешательством.
Шура в глубоком раздумьи глядела на умирающего
матроса. Я видел, что в ней происходила сложная вну¬
тренняя борьба. Легким кивком головы она позвала
41

меня. У нее был вид человека, принявшего отчаянное и
противозаконное решение.
— Знаешь, — тихо проговорила она, указывая на ра¬
неного. — Я хочу откачать ему кровь. Он уже уми¬
рает. Только скажи Столбовому, чтобы он перелил
ему побольше крови от донора.
Шура взяла большой шприц и приступила к откачи¬
ванию. Столбовой, с трудом введя иглу в тонкую,
как нитка, вену раненого, сделал ему переливание крови.
Орлов оживал с каждой минутой. У него порозовели
щеки, на холодной, влажной руке появился чуть за¬
метный, чуть ощутимый пульс. Это было пробужде¬
ние жизни. На всех лицах засветились улыбки.
Через две недели Орлов начал ходить, а в августе
он простился с нами и ушел на передовую линию
обороны.
Вместе с первой партией раненых в подвал привезли
одного финна. Это был пожилой, лет пятидесяти, сол¬
дат-резервист. Осколок мины оторвал ему руку. Это
было редкое ранение, и врачи с профессиональным лю¬
бопытством рассматривали бескровную, как анатомиче¬
ский препарат, рану. Финн едва дышал и не мог гово¬
рить. Как только его внесли в операционную, он умер
ст шока и кровопотери.
День ото дня увеличивалось число поступающих ра¬
неных. Главной операционной все больше требовалось
крови для неотложных переливаний. В июле мы не¬
сколько раз получали кровь из Таллина. Ее достав¬
ляли на самолетах и случайных боевых кораблях, но от
жары и дорожной тряски она быстро приходила в не¬
годность, и мы с сожалением выливали из бутылей дра¬
гоценную жидкость.
25 июля комсомольцы госпиталя решили притти на
помощь раненым морякам. Секретарь комсомольской ор¬
ганизации Голанд, до войны студент Ленинградского
университета, объявил набор добровольцев-доноров.
В тот же день вся организация дала обещание давать
свою кровь по первому требованию хирургов.
С конца июля хирурги стали широко пользоваться
переливанием крови. Когда требовалась кровь, они
брали донорский список и в любой час дня и ночи вы¬
42

зывали нужного донора. Несмотря на артиллерийский
обстрел или воздушный налет, люди тотчас прибегали
в подвал и обижались, если у них брали слишком мало
крови.
Однажды поздним вечером в главную операционную
привезли раненого лейтенанта Барковского. Он летел
из Таллина в Ханко, и у самого берега полуострова
пуля немецкого «мессершмитта» пробила ему живот. Ко¬
гда санитары внесли его в подвал, он находился в* со¬
стоянии шока. Я осмотрел" рану и приказал дежурной
сестре срочно вызвать по телефону донора. Саша Гу¬
сева окинула Барковского быстрым пытливым взглядом
и, по-своему оценив его состояние, сказала, что никого
вызывать не нужно, что она даст крови столько,
сколько потребуется для спасения жизни летчика.
Она обнажила руку и легла на свободный операцион¬
ный стол.
— Не часто ли ты даешь кровь? — спросил Столбо¬
вой, прокалывая иглой широкую вену девушки. Саша
ничего не ответила. Она лежала на столе и с выраже¬
нием гордости и удовлетворения наблюдала, как в про¬
зрачную колбу темной струйкой лилась ее теплая кровь,
от испарений которой запотевало стекло сосуда. Как
только колба наполнилась и Столбовой коротким дви¬
жением руки вынул из вены иглу, Саша встала и как
ни в чем не бывало принялась за свою pa6oTv.
У Барковского оказался разрыв печени, осложненный
большим внутренним кровотечением. Накладывая швы
на рану, я наблюдал за суетившейся Сашей. На ее рас¬
красневшемся лице было выражение затаенной тревоги,
неуверенности в том«, помогла ли она раненому, выживет
ли он после переливания ее, Сашиной, крови. Видя, что
все идет хорошо, она повеселела. Когда Барковского
несли в палату, она шла позади носилок и пристально
смотрела на бледное, утомленное, но уже успокоившееся
лицо раненого.
Он выздоровел. Через неделю его стали выносить из
подвала в парк, где он подолгу лежал в низком шез¬
лонге, задумчиво глядя на голубое и высокое небо.
Как главному хирургу базы, мне приходилось бывать
во всех хирургических отделениях, рассеянных по го¬
43

роду: в старом госпитале, у Разумова, в яслях, в ро¬
дильном доме и в доме партийного просвещения.
Тоскливо и скучно было ходить по тихим, обезлюдев¬
шим! улицам Ханко. Необитаемые дома, с выбитыми
стеклами, с наглухо заколоченными дверями, произ¬
водили гнетущее впечатление. На окнах колыхались по
ветру запыленные кружевные занавески и шелестели
высохшие цветы. Нигде ни души, всюду царило гробо¬
вое молчание. Только изредка, подняв облако пыли,
прогромыхает по мостовой грузовая машина или
деловым шагом пройдет с ног до головы вооруженный
матрос. Иногда встретится комендантский патруль
и, прогремев оружием, исчезнет в каком-нибудь
переулке.
Сплошь и рядом это томительное безмолвие дня на¬
рушалось обстрелом. Прислонившись к стене или при¬
сев на выжженную солнцем траву, я прислушивался
к знакомым, давно изученным звукам: сначала сухо
гремел выстрел финской пушки, затем, через несколько
секунд, над головой проносился тонкий, протяжный
свист, и наконец, сотрясая землю, раздавался грохот
разрыва. Это в порту. Это возле вокзала. Это рядом со
старым госпиталем!.
В старом госпитале, кроме хирургического корпуса,
еще теплилась жизнь в отделении доктора Москалюка.
Москалкж принимал больных, не расстававшихся с ору¬
жием и обмундированием. На стенах палат висели вин¬
товки и автоматы, на прикроватных тумбочках были
разложены пистолеты и ручные гранаты, из-под поду¬
шек больных торчали рукоятки кинжалов. В кори¬
доре, прикрытый байковым одеялом, стоял пулемет, ко¬
торый Москалюк сумел раздобыть у знакомого коман¬
дира стрелковой части. Выздоравливающие больные
ежедневно занимались строевой подготовкой и марши¬
ровали по госпитальному двору. Среди мрачно зияю¬
щих дотов матросы терпеливо обучались снайперской
стрельбе. Для этого использовались цветные таблицы
из атласа по анатомии человека. Один целился в селе¬
зенку, другой—в глаз, третий — в щитовидную железу.
Заваленный камнями и бревнами двор производил впе¬
чатление шумного партизанского лагеря,
44

Два раза в неделю мне приходилось бывать в ро¬
дильном доме, где лежали шестьдесят раненых. Одна
маленькая палата пустовала и была предназначена для
рожающих женщин, которых время от времени приво¬
зили сюда. Тогда крик новорожденных смешивался со
стоном раненых.
Однажды в родильный дом привезли из порта бело¬
курую, неестественно бледную женщину. У нее начина¬
лись роды. Когда ее положили на стол, она перестала
дышать. Дежурный врач увидел, что женщина ранена
в живот и вместе с нею смертельно ранен ребенок.
За лето появились на свет десять советских граждан.
Они родились в огне канонады, и те из них, кто пере¬
жил осенние переходы, будут потом с гордостью вспо¬
минать место своего рождения — непобежденный совет¬
ский Гангут.
Условия жизни на Ханко становились все хуже.
Связь с Ленинградом и Таллином почти прекратилась.
Немецкие самолеты и подводные лодки усиливали на¬
тиск на Финский залив. Все острее чувствовалась ото¬
рванность от родины. Изредка балтийские корабли или
превращенные в военные транспорты теплоходы захо¬
дили в ханковский порт. Они подвозили оружие и
людей. С продовольствием было плохо. Полуостров жил
запасами, сделанными до войны. Этих запасов, при са¬
мом скромном расходовании, могло хватить только до
весны. Однако, несмотря на ухудшившееся питание и
почти полное отсутствие свежего мяса, молока, овощей,
несмотря на то, что все военные части и гражданское
население переселились в сырые и темные подземелья,
ханковцы почти перестали болеть. Вначале мы думали,
что больные оседают в частях и не доходят до госпи¬
таля. Но и войсковые врачи во много раз сократили
свои приемы, на которые почти никто не являлся.
Редко-редко туда забегал матрос с нестерпимой зубной
болью или твердым шагом входил адъютант командира
части с какой-либо просьбой. Фельдшера и санитары,
если не было раненых, сидели возле медицинских земля¬
нок, мирно играя в шашки или в «козла».
С началом войны не стало острых аппендицитов. До
22 июня мы оперировали их каждый день. Врачи ча-
4")

Сгей имели обыкновение привозить больных в ночной
или в предрассветное время. Столбовому, жившему при
госпитале, редкую ночь удавалось как следует вы¬
спаться. Когда дежурная сестра приходила его будить,
он долго отругивался и ворчал, лежа в постели, и да¬
вал вслух честное слово завтра же подыскать себе ком¬
нату в городе. ,Однако через пять минут он уже осма¬
тривал привезенного краснофлотца, а через десять тща¬
тельно мыл под холодной водопроводной струей свои
большие красные руки, готовясь к экстренной операции.
Последнюю операцию острого аппендицита мы де¬
лали со Столбовым в субботу 21 июня, поздним вече¬
ром, почти в полночь. Можно ли было предположить
тогда, что это наша последняя операция на Ханко из
так называемых «операций мирного времени»!
О событиях, развертывавшихся на фронтах Отече¬
ственной войны, мы узнавали по радио. До двадцатых
чисел июля работала городская сеть. Когда она замол¬
чала, в главную операционную протянули провода от
радиостанции погранотряда, и наш репродуктор вновь
заговорил, постоянно приковывая к себе многочислен¬
ных слушателей. Во время передач в подвал нередко
заглядывали посторонние люди, случайно проходившие
по дороге. Дежурные санитары пускали не всех. Они
зорко следили за тем, чтобы сохранить тайну существо¬
вания главной операционной. Слушать Москву станови¬
лось трудно. Разбирать удавалось немногое. Все тонуло
в вихре диких завывающих звуков, которыми финны
наполняли эфир. Слушатели, стоявшие в задних рядах,
не разбирали ни слова. Они только пристально наблю¬
дали за выражением лиц тех, кто успел захватить ме¬
ста у самого репродуктора.
Кроме радио, средством общения с внешним миром,
была на Ханко газета «Красный Гангут». Она выхо¬
дила ежедневно. В ней печатались сводки Информбюро
и подробно описывались ханковские бои. Краснофлотец-
радист Сыроватко, все ночи напролет просиживая
у приемника, ловил Москву и кропотливо, букву за
буквой выводил строки очередной передовицы «Правды».
Много столбцов редакция уделяла хронике местной
жизни и описанию подвигов героев-гангутцев. Каждое
46

утро мы с волнением развертывали голубые, с невысох¬
шей типографской краской, страницы газеты и прочи¬
тывали ее, начиная с заглавия и кончая объявлением
Военторга о продаже по твердым ценам остатков тал¬
линского шоколада.
Большим любителем поговорить о текущих событиях
был начальник военно-морской поликлиники Николаев*
По роду своей работы он постоянно общался с людьми
всех званий и состояний и всегда знал самые последние
новости. Поликлиника находилась рядом с главной опе¬
рационной, и Николаев часто хаживал в наш подвал.
Невысокого роста, коренастый, с солидным брюшком,
называемым! на флоте «морской грудью», он, несмотря
на свои пятьдесят лет, отличался необыкновенной по¬
движностью и жизнерадостностью. Он почти всегда
улыбался, и от его прищуренных глаз- разбегались по
щекам пучки глубоких, заразительно веселых морщин.
В нем была особенная внутренняя теплота, которая
сближала его с людьми и везде делала своим чело¬
веком. Николаев никогда не скучал, не хмурился, не
испытывал страха, не имел утомленного или озабочен¬
ного вида. Казалось, жизнь приносила ему радость за
радостью. Лечить больных, собирать в парке бруснику,
играть в преферанс, знакомиться и разговаривать
с людьми было для него всегда новым, всегда приятно
волнующим удовольствием. Он жил вдвоем с семнадца¬
тилетним сыном, который перед войной приехал к отцу
погостить, да так и остался на Ханко до конца августа,
не думая о возвращении в Ленинград. Они занимали
мансарду над зданием4 поликлиники и, не обращая вни¬
мания на обстрелы, ночевали на открытом балконе.
Здание было деревянное и очень ветхое. Осколки сна¬
рядов, разрывавшихся в парке, пробивали в- нем сразу
четыре стены — наружную и три внутренних. Несмотря
на это, Николаев прожил здесь до половины сен¬
тября, — до тех пор, пока мы не уговорили его пересе¬
литься в подвал главной операционной.
Работа в поликлинике не останавливалась. Около нее
постоянно толпились краснофлотцы, дожидавшиеся оче¬
реди на прием. Большинство приходило на перевязки
или за порошками от кашля. Из прежних врачей в
47

Поликлинике не осталось ни одного, и все медицин¬
ские специальности сосредоточились в руках Николаева.
В зубном! кабинете он вырывал у матросов мучительно
болевшие зубы, в хирургическом — делал перевязки
легко раненым, в терапевтическом — выписывал дове-
ровы порошки, в гинекологическом— принимал изредка
появлявшихся женщин. Иногда, пользуясь близким
соседством, он вызывал меня. Большею частью это
бывало тогда, когда к нему с обстреливаемых улиц
прибегал за первой помощью какой-нибудь раненый.
Лишь только я появлялся в дверях, Николаев подбегал
ко Mine и быстро вел меня в кабинет, задавая на ходу
неизменный вопрос:
— Как вы думаете, можно ли зашить рану, которую
я вам сейчас покажу? Она прекрасно обработана, и, по-
моему, ей не грозит заражение.
Это была его слабость — постоянное стремление на¬
ложить швы на всякую огнестрельную рану. Как хи¬
рург, я возражал против этого, глухой шов- на войне —
опасная операция. Но каждый раз Николаев обруши¬
вался на меня с градом упреков. Он кружился вокруг
раненого, присаживался на корточки, подносил к при¬
щуренным глазам согнутые в трубку ладони и затем
беспомощно разводил короткими пухлыми руками.
— Не понимаю, почему здесь нельзя наложить шов.
Чего вы боитесь? Вот увидите, что рана заживет хо¬
рошо. Хоть я и не хирург, но опыт, слава богу, имею
достаточный. — Горячась, он оттеснял меня животом к
стене, но скоро охладевал и с горькой усмешкой садился
за стол, говоря примиренным голосом: — Если вы уж
так настаиваете, извольте, для вас я оставлю эту рану
открытой, — и, обращаясь к сестре, со вздохом добав¬
лял: — Мария Соломоновна, наложите повязку.
Мария Соломоновна, пожилая, рыхлая женщина, сла¬
вившаяся умением делать изумительные маринады, с
неохотой бинтовала рану и сочувственно глядела на
своего обиженного патрона. Судьба этой всем помогав¬
шей женщины, этой «общей мамаши», как называли
ее наши девушки, оказалась жестокой. За месяц до
войны санитарное начальство направило ее из Одессы
на Ханко для прохождения шестинедельного учебного
4$

сбора. Почтенная мать семейства послушно пересекла
континент и в назначенный срок явилась в кабинет
Лукина. Лукин определил ее в мое отделение. 22 июня
ей выдали китель с нашивками старшего военфельдшера
и перевели на работу в поликлинику. Вскоре они оста¬
лись вдвоем с Николаевым и не разлучались друг
с другом до конца обороны Ханко. В декабре 1941 года,
по пути в Ленинград, Мария Соломоновна погибла в
Финском! заливе.
Однажды во время обстрела городской площади
шестидюймовый снаряд пробил стену подвала, где
помещалась редакция «Красного Гангута». Редактор
газеты, батальонный комиссар Зудинов, сидел в своем
кабинете и разговаривал по телефону. Снаряд разо¬
рвался за дверью и ранил несколько человек. Зудинов
получил глубокую, тяжелую рану. Через три-четыре ми^
нуты его прйнесли на руках в< главную операционную.
Немолодой, грузный, с мертвенно-бледным лицом и гла¬
зами, сохранившими еще выражение обычного доброду¬
шия, он неподвижно лежал на операционном столе.
Ройтман подошел к нему и молча, с опущенной головой,
остановился возле своего друга. Столбовой готовил пе¬
реливание крови, я мыл руки. С соседних улиц доноси¬
лись частые взрывы. Вдруг Зудинов, напрягая послед¬
ние силы и стараясь придать твердость слабому и непо¬
слушному голосу, хрипло проговорил:
— Ройтман, ты веселый человек. Скажи мне что-
нибудь хорошее и смешное.
Ройтман не нашелся, что ответить умирающему, и,
смахнув со щеки слезу, пробормотал несколько успокои¬
тельных слов. Через четверть часа Зудинов умер.
Доставка раненых в госпиталь, благодаря работе Ба¬
сюка и крошечной площади полуострова, происходила
на Ханко настолько быстро, что к нам часто привозили
совсем! безнадежных, — таких, которые в другом месте
никогда не попали бы на операционный стол. Если бы
Зудинова принесли на пятнадцать минут позднее, он
числился бы в списке убитых.
Гораздо труднее было поддерживать связь с остро¬
вами, где развертывались боевые действия. Эвакуация
раненых с бесчисленных «хольмов-», входящих в состав
4 А. Коровин	49

Або-Аландского архипелага и разбросанных вдоль бе¬
регов Ханко, приурочивалась к наступлению ночной
темноты, так как днем финны прямой наводкой обстре¬
ливали наши катера.
4
Лукин часто бывал в главной операционной. Он все¬
гда торопился и прибегал, запыхавшись от жары.
С утра в его карманном блокноте размашистым почер¬
ком было записано до двух десятков дел, которые он
считал долгом выполнить в течение дня.
— Я на минутку, — говорил он, входя в подвал. —
Мне еще нужно съездить в п&рт и побывать на КП.
Покажите мне быстренько ваш осадочник.
Согнувшись под низкими балками, он переходил от
кровати к кровати и находил нужные слова 'для
каждого раненого. По долгу службы Лукин жил в зем¬
лянке, во дворе старого госпиталя. Ему отгородили там!
самый дальний угол, поставили индивидуальный топчан
и провели телефон. В землянке иногда вспыхивал элек¬
трический свет от собственного движка, но чаще горел
керосин.
Семья Лукина, жена и две девочки семи и восьми
лет, продолжали жить в прежней квартире, недалеко от
берега бухты. Он все колебался — отправить их на
Большую землю или оставить на Ханко. Эвакуация в
тыл казалась ему постыдным бегством, трусостью,
стремлением к собственному благополучию. Да и жена,
понимая тяжесть разлуки, не настаивала на скором
отъезде. Лукин не раз в смятении приходил к Шуре со¬
ветоваться, как ему быть. Шура считалась первокласс¬
ной советчицей. Она спокойно выслушивала Лукина и
говорила:
— Юрий Всеволодович, конца войне пока не видно.
Опасности увеличиваются с каждым днем. Город горит,
и неизвестно, что будет дальше. Зачем подвергать ри¬
ску две детских жизни? Вы же сами будете страдать,
если из-за вас с девочками случится беда. Чем! скорее
вы отправите их на Большую землю, тем лучше и для
них и для вас.
50

Лукин кивал головой, Соглашался, но вее ещё медлил.
Как-то в начале июля финский снаряд наизлете заце¬
пил за крышу лукинского дома и сбил с него печную
трубу. Никто не пострадал, уцелели почти все оконные
стекла, но этот случай окончательно убедил Лукина в
необходимости расстаться с семьей. Какой-то теплоход
уходил тогда в Таллин. Без долгих сборов в дорогу,
захватив с собой, как это всегда бывает в спешке, слу¬
чайно подвернувшиеся и ненужные вещи, Лукины сели
в санитарную машину и поехали в порт. Последние
дети и женщины покидали в тот день Ханко. Когда
жена и девочки, стоя у корабельного трапа, стали про¬
щаться с отцом, Лукин не нашел в себе силы поцело¬
вать их. Он боялся расплакаться и показаться смешным
и жалким в присутствии посторонних. Он только молча
пожал им руки. Теплоход отвалил от стенки, и полоска
темной взбаламученной воды, поднявшейся между ним
и каменным пирсом, начала расширяться и светлеть
каждой секундой. Девочки на борту замахали платками.
Лукин не выдержал, отвернулся в сторону и зарыдал.
Возвращаясь пешком из порта, он шел мимо главной
операционной. Я никогда не видел его таким растерян¬
ным и печальным.
— Зайдем на мое старое пепелище, — сказал он, по¬
дойдя ко мне.
Я понял, что ему тяжело. Мы прошли через парк и
вскоре остановились возле опустевшего дома. В несколь¬
ких шагах от террасы красноармейцы протягивали ко¬
лючую проволоку, которая опутывала все побережье.
Квартира имела нежилой, заброшенный вид. Боль¬
шой плюшевый медвежонок лежал ничком на подокон¬
нике. В огромном кованом сундуке с откинутой крыш¬
кой, свернувшись клубком, спала котка. Развешенная
на стульях одежда, сваленные в угол игрушки, немытая
посуда на столе и спертый, застоявшийся воздух под¬
черкивали наступившее запустение.
Лукин с шумом распахнул окна, подошел к буфету и
открыл скрипучую дверцу. Взяв с полки бутылку
портвейна, он налил мне и себе по стакану вина, сел
в кресло и глубоко задумался. Потом залпом осушил
свой стакан.
*
51

■— Вот и кончилась моя семейная жизнь, — тихо про¬
говорил он. — Что они будут делать там> одни, без дру¬
зей, без родных? Куда занесет их судьба? В Москву?
В Армавир? В Ташкент? А я. я даже не поцеловал
их перед долгой разлукой.
Он замолчал и откинул назад свои длинные черные
волосы. Мы молча сидели в сияющей от яркого солнца
комнате, и каждый из нас понимал, что ни он и ни я
уже никогда больше не вернемся сюда. Сколько хоро¬
ших часов провели мы с Шурой среди этих уютных
стен! Как весело отпраздновали мы здесь Первое мая,
как радушно приняли нас хозяева вот за этим самым
столом в день нашего приезда на Ханко! А теперь на
неметеном полу валялись куски штукатурки и позабытая
кукла, согнувшись, сидела в цветочном горшке.
Лукин окинул прощальным взглядом квартиру, сунул
в карман какие-то безделушки и, взяв сю стола будиль¬
ник, протянул его мне.
— Это вам на память о нашей дружбе. Не отказы¬
вайтесь, возьмите.
Мы вышли из дома и, не заперев дверей, оставив от¬
крытыми окна, зашагали по направлению к госпиталю.
В подвале меня дожидался новый хирург, мобилизо¬
ванный во флот из какого-то научного института и
только что прибывший на Ханко из далекой Одессы.
Еще издали, с дороги, я услышал его хриплый и гром¬
кий голос. Это был Борис Моисеевич Шварцгорн. Он
имел вид хорошо выспавшегося и отдохнувшего чело¬
века. Когда я вошел, он бросился мне навстречу и про¬
тянул руку с таким видом, как будто мы всю жизнь
были друзьями.
— Ну, как добрались до Ханко?
— Превосходно! До Таллина тащился две недели,
перепрыгивая с поезда на поезд. Зато через Финский
залив переплыл в одну ночь. Правда, на рассвете к на¬
шему катеру привязался какой-то «юнкере», но, увидев
на палубе меня, испугался и драпанул на запад.
Шварцгорн захохотал. С первого дня он вошел
в работу: принял нескольких раненых, перевесил по-
новому лампу в операционной и к концу дня провел с
сестрами беседу о международном положении. Знако¬
52

мить его ни с кем и ни с чем не пришлось, так как он
сам с непостижимой быстротой сумел ориентироваться
во всех деталях нашего быта.
К вечеру он уже стал в подвале своим человеком,
причем все заметили, что при разговоре с палатной се¬
строй Валей Андреевой в его выпуклых, слегка воспа¬
ленных глазах загорался особенный огонек. Валя была
привлекательная белокурая девушка лет двадцати, одна
из самых серьезных сестер отделения. Сближение ме¬
жду ней и Шварцгорном1 произошло быстро. В конце
месяца они официально объявили себя мужем и женой.
После этого они поселились вместе и с тех пор не раз¬
лучались друг с другом.
Вначале Шварцгорн помогал хирургам главной опе¬
рационной. С ним было легко работать, — он никогда
не унывал, мужественно переносил все невзгоды осад¬
ной жизни и смеялся больше и чаще всех. Вскоре Лу¬
кин перевел его в старый госпиталь на должность на¬
чальника хирургического отделения, где молчаливый и
старательный Разумов едва справлялся с лечением мно¬
гочисленных раненых. С этого времени я почти пере¬
стал там бывать. Шварцгорн стал полным хозяином от¬
деления. Лишь иногда, в затруднительных случаях, он
вызывал меня по телефону или сам приходил ко мне,
чтобы получить нужный совет. Держал он себя попреж-
нему самоуверенно и бесстрашно: дни и ночи проводил
в наземном помещении, не прятался от обстрелов и ни¬
когда не терял бодрого настроения духа. Единственной
защитой от осколков служила ему кожаная диванная
подушка, прислоненная к оконному стеклу у изголовья
кровати.
Лукин часто заходил в его комнату, и они подружи¬
лись, проводя вместе долгие июльские вечера. Недели
через две после приезда Шварцгорн решил объявить
поход против того способа лечения ран, который приме¬
нялся в госпитале. Ему казалось, что путем наложения
швов на обработанные огнестрельные раны можно во
много раз ускорить их заживление. Лукин, не искушен¬
ный в хирургии, увлекся нарисованными перед ним
перспективами и обещал всячески помочь внедрению в
жизнь многообещающего метода. Шварцгорн не огра¬
53

ничился тем, что склонил на свою сторону Лукина.
В один из приездов в госпиталь генерала Кабанова он
рассказал и ему о преимуществах зашивания ран и
тоже получил одобрение.
Лукин и Ройтман, под влиянием идей Шварц-горна,
решили созвать конференцию хирургов ханковской
базы и об'судить на ней вопрос о лечении ран.
И вот в знойный июльский полдень все врачи, рабо¬
тавшие в хирургических филиалах госпиталя, собрались
в подвале главной операционной. Столбовой нервничал
с самого утра и ради торжественного случая надел но«-
вый китель. Сразу после завтрака он начал мысленно
готовить предстоящую речь и время от времени записы¬
вал на листке бумаги отрывочные, ему одному понят¬
ные фразы. Лукин и Шварцгорн пришли рано. Пере¬
шептываясь с видом заговорщиков, они заняли перед¬
ние стулья. Наша группа — Белоголовой, Столбовой,
Шура ия — расположились в стороне.
Лукин пересел за председательский столик, постучал
мундштуком по графину и предоставил слово Шварц-
горну. Оглушительно громко, почти крича, он произнес
обвинительную речь тем хирургам, которые противятся
наложению на раны первичного шва. Он обвинял их в
рутинерстве, косности, привязанности к шаблону. Поль¬
зуясь какими-то неясными данными мирного времени,
он доказывал не только допустимость, но и необходи¬
мость глухого зашивания огнестрельных ран после их
хирургической обработки.
— Вы увидите, товарищи, как быстро станут выздо¬
равливать наши раненые, если мы все перейдем на
предлагаемый метод, — закончил он свое выступле¬
ние. — Наша военно-морская база почти блокирована
врагом, и каждый боец на Ханко имеет удесятеренную
ценность. Давайте же удесятеренными темпами возвра¬
щать в строй защитников Ханко!
Опустившись на стул, Шварцгорн пробежал взгля¬
дом по лицам присутствующих. Николаев торжествую¬
ще потирал пухлые руки и с добродушно-ядовитой
усмешкой посматривал на меня. Столбовой ерзал на
скамейке, теребя исписанный листок бумаги. Шура с
трудом удерживала его за рукав.
54

Я попросил слова и начал шаг за шагом раскрывать
те опасности, которые связаны с наложением первич¬
ного шва. Лучше у одного из десяти раненых, сказал я,
задержать выздоровление на две-три недели, чем всех
десятерых подвергать риску тяжелых, иногда смертель¬
ных осложнений. Особенно опасен этот метод сейчас,
на войне, когда много врачей всевозможных специально¬
стей вынуждены заниматься хирургической работой, не
разбираясь в ней достаточно хорошо.
Я говорил с полчаса, стараясь быть совершенно спо¬
койным и избегать патетических фраз. Столбовой сидел
как на иголках и даже курил, чего он никогда в жизни
не делал. Лишь только наступила пауза, он вскочил с
места и, отчаянно жестикулируя, забыв о своей шпар¬
галке, обрушил на Шварцгорна безудержный поток
слов. Он говорил приблизительно то же, что и я, но с
такою страстью и темпераментом, что даже нахмурив¬
шееся лицо Шварцгорна стало постепенно расплываться
в улыбку. Потом выступил Белоголовов, который кон¬
чил свою речь неожиданным призывом приниматься за
постройку подземного госпиталя.
Победа, в общем, осталась за нами. Лукин отказался
от заключительного слова и с видом побежденного под¬
нял вверх обе руки.
Июль с белыми ночами, тревогами, обстрелами и по¬
жарами тянулся утомительно долго. Жаркие дни сменя¬
лись душными, прозрачными вечерами. Иногда над го¬
родом проходили короткие грозы, и удары грома сли¬
вались тогда с грохотом разрывающихся снарядов. Мы
только еще привыкали к войне, только принюхивались
к пороховому дыму. Гул «юнкерсов», пролетавших над
крышею дома, все еще казался нам страшным, и страш¬
ными казались тихие зарева, горевшие в чистом, усы¬
панном звездами небе.
В часы затишья, когда умолкали орудия и над полу¬
островом не летали вражеские бомбардировщики, всем
хотелось развлечься и отдохнуть. По совету Лукина, мы
с Шурой купили в Военторге «фэд» и понемногу щел¬
кали им, запечатлевая на пленках будничные картины
подвальной жизни. Нашему примеру последовал Стол¬
55

бовой, который нс умел снимать. Его обучение взял на
себя я. Фотографическое дело ему не давалось. Он все¬
гда торопился, снимал с короткими выдержками, неза¬
висимо от освещения, и у него получались недодержан¬
ные, бледные негативы, приводившие его в бурное не¬
годование.
— Желал бы я знать, какой изобретатель выдумал
этот идиотский аппарат! — кричал он, угрожающе вертя
перед собою раскрытый «фэд».—Вместо собаки у меня
вышло какое-то облако, вместо дома — раздавленная
спичечная коробка. Посмотрите на этот содержа¬
тельный снимочек. Он должен изображать группу
операционных сестер, занятых приготовлением инстру¬
ментов. А что получилось в действительности? Груда
мятого белья, выброшенного из стиральной машины.
Ни одного лица! Ни одной человеческой фигуры!
— Позвольте, Петр Тарасович, — говорил я, — ведь
вы снимали в подвале, при свечах и керосиновых лам¬
пах. При таком освещении ни один аппарат не даст хо¬
рошего снимка.
Столбовой о новой силой набрасывался на меня и
доказывал, что я ничего не понимаю в фотографии.
В конце концов он решительно заявлял, что теперь ему
не остается ничего другого, как ходить в гарнизонную
фотолабораторию и самому проявлять свои пленки.
Фотолаборатория помещалась в подвале Дома флота.
Мы посылали туда в кассетах заснятые пленки и
через два-три дня получали готовые отпечатки. Все
лето мы пользовались любезностью неизвестного добро¬
желателя и ни разу не удосужились зайти и поблагода¬
рить его.
В том же подвале ютился драматический ансамбль
ханковского гарнизона, руководимый прекрасным арти¬
стом Смирновым, который, кроме неистощимой энергии,
обладал и тонким сценическим дарованием. Труппа со¬
стояла из краснофлотцев и жен командиров. Они не¬
прерывно разъезжали по действующим частям и еже¬
дневно бывали на перешейке и островах, то есть в са¬
мых опасных местах обороны. За сутки им? приходилось
делать пять-шесть выездов и много раз рисковать
жизнью для того, чтобы рассмешить солдат веселою
56

песней, доставить им несколько минут радости. Весь
ансамбль, и мужчины и женщины, оставался на полу¬
острове до ухода последнего эшелона. Много раз арти¬
сты приезжали и в подвал главной операционной. Сце¬
нические условия были здесь до такой степени труд¬
ными, что только особенное уважение к раненым и не¬
обыкновенно горячее желание развлечь их могли заста¬
вить исполнителей приспосабливаться и к низким по¬
толкам осадочника, и к отсутствию в нем подмостков,
и к серому подвальному полумраку. Артисты выступали
в узких проходах между кроватями и показывали свои
номера либо на корточках, либо сидя на табуретах.
Для выздоравливающих раненых, находившихся в зда¬
нии бывших яслей, в ста шагах от подвала, драматиче¬
ский ансамбль выступал на открытом воздухе. Если
в разгаре спектакля поблизости начинался артиллерий¬
ский обстрел, действие продолжалось, как будто ничего
особенного не случилось. И только когда над головами
людей проносился прерывистый свист осколков, публика
вместе с исполнителями не спеша укрывалась в подвале
и отсиживалась там до наступления тишины. Затем все
снова выходили на воздух, и театральное представле¬
ние продолжалось. В сентябре в городском парке, рядом
с главной операционной, упала полутонная немецкая
бомба, образовавшая в рыхлом песчаном грунте воронку
необыкновенных размеров. Диаметр ее достигал пятна¬
дцати метров. Через минуту после взрыва группа вра¬
чей уже осматривала ее. Песок по краям обвала был
плотно спрессован, и от него шли горячие, удушливые
испарения. Белоголовов окинул воронку опытным хозяй¬
ским* глазом и деловито сказал:
— Какой великолепный котлован для постройки убе¬
жища!
Все громко расхохотались, не подозревая того, что
через неделю здесь действительно будет сооружен креп¬
кий и благоустроенный «дот», предназначенный для об¬
щежития драматической труппы. На месте падения
бомбы, по приказанию Кабанова, было построено про¬
сторное убежище с электрическим светом, водопроводом
и ваннами.
Кроме фотографии и театра, у обитателей нашего под-
.57

вала было еще одно развлечение — возня с животными.
Их стали любить даже те, кто до войны относился
к ним равнодушно.
Однажды Белоголовов принес! за пазухой молодень¬
кую белочку, которую он поднял на дороге под деревом.
Она, вероятно, упала с большой высоты и расшиблась
о камни. Белочка быстро оправилась от ушиба и стала
совершенно ручной и ласковой, как котенок. С неопи¬
суемой ловкостью и без всякого страха она скакала по
нашим! плечам). Особенно любила она прыгнуть на
чью-нибудь голову, взъерошить лапками волосы и, не
давшись в руки, вихрем) перелететь на абажур подве¬
шенной к потолку лампы. Раненые тоже забавлялись
белкой и часто угощали ее конфетами. Получив конфету,
белочка забиралась куда-нибудь в недоступное место
и обеими лапками развертывала цветную бумажку. Она
делала это так быстро и ловко, как будто всю жизнь
питалась конфетами. Через несколько секунд обертка,
кружась по воздуху, падала на пол, и белочка не торо¬
пясь начинала грызть хрустящую карамель.
В миниатюрной комнате Ройтмана вел затворнический
образ жизни его воспитанник и любимец кот. Это был
красавец-сибиряк с дымчатой шкуркой. Ройтман ухажи¬
вал за ним, как за ребенком, и собственноручно, надев
очки и подвесив фартук, готовил ему еду. Войну кот
переносил тяжело. Как только вблизи раздавалась
стрельба, он нервно поджимал уши, о испуганным) видом
озирался по сторонам и, жалобно пискнув, немедленно
залезал под кровать. В один из июльских вечеров, когда
происходил ожесточенный обстрел нашего участка, кот не
выдержал напряжения нервов и через открытую дверь
опрометью выскочил из подвала. С тех пор он больше
не возвращался.
Трагическая история произошла и с белкою. Как-то
раз она выпрыгнула из подвала и стала взбираться на
дерево. Шедший мимо дома матрос, добродушно мигнув
стоявшему у дверей санитару, дал по ней автоматную
очередь. Белоголовов услышал выстрелы и, без кителя,
в расстегнутой рубашке, выбежал на дорогу. Но было
уже поздно: убитая белка лежала в лужице крови.
Сестры отдавали свободное время кропотливой и не¬
58

заметной женской работе. Они вышивали бойцам носо¬
вые платки, собирали подарки летчикам и морякам де¬
сантных отрядов, готовили брусничное и малиновое ва¬
ренье для раненых, ездили в стрелковые части чистить
оружие, стирать белье, чинить износившееся обмунди¬
рование. Старшая сестра главной операционной Але¬
ксандрович, женщина за пятьдесят лет, ни в чем не от¬
ставала от девушек. Она тоже собирала ягоды и тоже
тряслась в кузове Грузовика, разъезжая по передовой
линии обороны.
Нередко девушки выполняли трудные и опасные по¬
ручения.
В дождливый вечер, когда парк шумел от резких поры-
вов ветра и на море гулял шестибальный шторм, Лукин
позвонил в подвал и вызвал к телефону палатную се¬
стру комсомолку Марию Дмитриеву.
— Возьмите с собой санитарную сумку, воды и на
одни сутки продуктов. Через час будьте в порту, — ко¬
ротко приказал он.
— Есть быть в порту через час, — ответила Дми¬
триева и, не спросив ничего, повесила трубку.
Девушки обступили ее и не то с тревогой, не то с за¬
таенной завистью смотрели на подругу, получившую
секретное задание.
— Тебя, должно быть, посылают в десантную опера¬
цию,— прошептала Саша Гавриленко.-
— Или в Таллин за перевязочным материалом, —
сказал кто-то еще.
Сестра Рудакова, пожилая, слабая женщина, которую
раненые любили как мать за ее доброту, всплеснула
руками.
— Куда бы тебя ни посылали, все равно страшно
выходить из дому в такую погоду. Ты промокнешь до нит¬
ки, пока доберешься до порта. Возьми по крайней мере
мой непромокаемый плащ.
Через четверть часа Дмитриева была уже готова
в дорогу и, нагруженная санитарной сумкой, противога¬
зом и мешком с продовольствием, стояла у наружной
двери подвала. Шум ветра, доносившийся снаружи, за¬
глушал голоса провожавших ее девушек. В коридоре по¬
казался Ройтман, в очках и с папиросой во рту.
59

— Не галдите на весь подвал, — с притворной стро¬
гостью проговорил он. — Я открою вам военную тайну.
Слушайте. То, что Лукин передал по телефону, мне хо¬
рошо известно. Это мое приказание. Так как Басюк,
находящийся сейчас в порту, через полчаса посвятит
Дмитриеву во все подробности дела, я имею право не¬
много опередить его. Как вам известно, между Ханко и
Таллином в Финском заливе расположен крошечный
островок Осмуссар. Последние дни немцы жестоко об¬
стреливают этот клочок земли с моря и воздуха, в ре¬
зультате чего там скопилось несколько десятков тяжело
раненых. Все они нуждаются в серьезной хирургической
помощи. Генерал Кабанов отправляет сегодня на
Осмуссар катера с продовольствием и боеприпасами.
Они выйдут ночью и к утру должны вернуться обратно.
Я решил воспользоваться этим транспортом и вывезти
с острова раненых. Как вы считаете: правильно мое ре¬
шение или нет?
— Конечно, правильно, — дружным хором ответили
девушки.
Маруся Калинина, заслоняя всех своей высокой фи¬
гурой, сделала шаг вперед.
— А по-моему, неправильно. Одной Дмитриевой
трудно будет справиться с таким ответственным пору¬
чением. Я считаю, что нужно послать еще одну сестру,
ну хотя бы. .. меня. Разрешите мне, товарищ на¬
чальник. . .
Маруся, забыв о том, что она — краснофлотец и что
перед нею стоит военврач первого ранга, подошла
к Ройтману и взяла его за руку.
— Пожалуйста, разрешите мне, Матвей Григорьевич.
Я буду готова через одну минуту.
— Не волнуйтесь, Калинина, — остановил ее Ройт¬
ман. — Вы старшая операционная сестра и каждый мо¬
мент можете понадобиться здесь, в подвале. Кроме
того, должен вам сказать, что путь на Осмуссар небез¬
опасен. Финны постоянно простреливают из береговых
батарей наш фарватер, и катера могут оказаться в зоне
огня. . .
Ранним утром к подвалу, разбрызгивая мокрый пе¬
сок, подъехали санитарные машины. Дмитриева вбе¬
60

жала в приемную, Поцеловала дежурную сестру и ска*
зала, что привезла раненых.
— Они такие же мокрые, как и я, их нужно пере¬
одеть.
Она сбросила с себя измятую и отяжелевшую от
влаги шинель. О своей поездке она рассказала так ко¬
ротко и с такой неохотой, как будто речь шла о самом
обычном, повседневном и давно надоевшем ей деле. Из
ее слов мы поняли только, что на рассвете катера под¬
верглись обстрелу и едва не затонули в заливе.
По ночам сестры следили за воздухом Ханко. Над
городом, на фоне темного неба, порою вспыхивали вра¬
жеские ракеты. Финские шпионы, прячась в расщели¬
нах скал и в подвалах покинутых домов, сигнализиро¬
вали своим о жизни на Ханко. Они знали каждую тро¬
пинку на полуострове, каждый куст в зарослях леса и
под покровом ночи старались проникнуть в советскую
крепость. Их немало переловили на перешейке, немало
потопили в заливе. Но все же некоторым из них удава¬
лось перебираться через границу. Чем длиннее станови¬
лись ночи, тем чаще взвивались над городом разноцвет¬
ные огоньки сигнальных ракет. Девушки хорошо знали
местность и без ошибки засекали участки, где копоши¬
лись лазутчики. Чтобы не поднять ложной тревоги, они
еще раз проверяли свои наблюдения и только тогда
звонили в комендатуру.
Как-то в конце июля, часов в одиннадцать вечера,
когда густые сумерки обволокли город и берег притих¬
шей бухты, Надя Ивашова постучала в дверь моей
комнаты.
— Товарищ начальник, — приглушенным голосом
сказала она, — выйдите на минутку.
Я вышел в коридор и вопросительно посмотрел на
девушку. В ее глазах было крайнее беспокойство.
— Дойдемте до дороги, товарищ начальник. Мне ка¬
жется, там происходит какая-то новая сигнализация.
— Хорошо, сейчас, — сказал я и, согнувшись, загля¬
нул в клетку Белоголовова. Тот лежал с прилаженной
у изголовья свечой и что-то читал. Когда я вошел, он
поставил свечу на стол, захлопнул книгу и жестом при¬
гласил меня сесть.
61

*— Папиросу или моченой брусники?
— Нет, спасибо. Ивашова говорит, что непода¬
леку работают финны. Нужно пойти посмотреть. Я за
вами.
Белоголовое вскочил с кровати и, оставаясь в согну¬
том положении, натянул китель и взял из-под подушки
наган. Мы вышли на дорогу. На расстоянии километра,
в районе хлебозавода, отделенный от поверхности земли
пустым темным пространством, мерно вспыхивал и по¬
тухал чуть заметный голубой огонек. Вспышки были то
мгновенными, то более долгими, напоминающими ко¬
роткое замыкание в электрических проводах. С минуту
мы молча наблюдали за странным явлением. Кругом
было темно и тихо. Наконец Белоголовов раздельно и
четко произнес:
— Я начинаю понимать. Это азбука Морзе. Негодяй
сидит на той высокой сосне, которую я собирался спи¬
лить для нашего дота. Надюша, засеките точку и бе¬
гите скорей к телефону.
Ивашова, спотыкаясь о разбросанные могильные пли¬
ты, бросилась в подвал. Мы зашагали к хлебозаводу,
не спуская глаз с едва заметных светящихся знаков. До
дерева оставалось не более ста шагов. Вдруг ночное
безмолвие прорезал винтовочный выстрел. Голубые
искры померкли, и на сером облачном небе яснее вы¬
ступили очертания огромной сосны. Комендантский
патруль, топоча сапогами по камням, пересек до¬
рогу и скрылся среди домов: Мы повернули назад. Из
темноты неожиданно выплыла чья-то фигура, легко и
неслышно двигавшаяся нам навстречу. Я догадался, что
это Шура, и окликнул ее.
— Да, это я. Хорошо, что ты позвал меня, а то я
прошла бы мимо. Ничего не видно.
— Зачем ть^ здесь?
— Мне сказали, что вы ушли на хлебозавод, и я ре¬
шила догнать вас. Расскажите, что случилось.
Белоголовов недовольно махнул рукой.
— Мы, собственно, ничего не видели. Патруль при¬
шел раньше нас и прекратил сигнализацию.
Шура зябко вздрогнула и прижалась ко мне.
— Тебе страшно? — спросил я.
62

Она спутала шаг й остановилась.
— Я волновалась за вас. Кстати, возьми вот это, тЫ
забыл на столе. — Она протянула мне кобуру с револь¬
вером.
На западе, над горизонтом», как бы разорвав на¬
висшие облака, сверкнула мгновенная! огненная, вспышка.
На короткий миг она осветила шоссе и по краям
его кусты шиповника, усыпанные каплями вечерней
росы.
В этот момент совсем близко от нас, где-то над вер¬
хушками деревьев, раздался протяжный свист, и мне
показалось, будто теплый ветер сухо пахнул в лицо.
Почти тотчас в стороне от дороги взвился столб жел¬
того пламени, по кустам пробежали три уродливых
длинных тени и прогремел оглушающий взрыв. На
западе полыхнули новые вспышки — одна, другая,
третья, четвертая. .. Мы ускорили шаг и шли, стараясь
не потерять друг друга. Было слышно, как осколки ме¬
талла ломали ветви деревьев и шуршали в густой ли¬
стве. Направо от нас показалось здание яслей с еле
различимыми очертаниями террас и колонн. В одном
окне между шторами пробивалась полоска света. До
подвала оставалось не больше минуты ходьбы. Вдруг
рядом, за выступом скалы, раздался новый взрыв,
от которого заколыхалась земля и стало светло, как
днем.
— Ложитесь! Не стойте на дороге! — громко скоман¬
довала Шура.
Мы подбежали ко рву, прорытому вдоль шоссе, и
прилегли на колючую, неприятно мокрую траву. Снова
стало темно и тихо. Было’ слышно, как в яслях ходят
люди и поскрипывают полы. Кто-то гремел засовом,
запирая наружную дверь.
— Не зайти ли нам, в ясли? — нерешительно предло¬
жил Белоголовов.
Мы вскочили на ноги и быстро пересекли лужайку,
отделявшую нас от ясельного крыльца.
Нас впустила дежурная сестра. Она держала оплыв¬
шую, мигающую свечу и по-хозяйски приветливо улыба¬
лась.
— Доктор Качан у себя? — спросил Белоголовое,
63

отряхивая носовым Платком свой мокрый, испачканный
китель.
Сестра пожала плечами.
— Или у себя, или внизу, в подвале. Во время об¬
стрела она редко остается здесь.
Чтобы попасть в комнату Качан, нужно было пройти
через анфиладу небольших и чистых палат, тесно устав¬
ленных высокими двухъярусными кроватями. Везде го¬
рели приспущенные керосиновые лампы, поблескивал
натертый паркет, стоял терпкий больничный запах. Ра¬
неные, разбуженные обстрелом, спустив ноги, сидели на
койках. Кое-где слышалось ровное дыхание спящих. Не¬
которых не было на местах — они спустились в убе¬
жище. Комната Качан оказалась пустой. На столе ле¬
жал раскрытый томик военно-полевой хирургии. Мы
сели и закурили.
— Странная женщина — Эмма Абрамовна, — сказал
Белоголовое, машинально перелистывая исчерченную
карандашными заметками книгу. — Талантливый врач,
хороший организатор, а при первом выстреле она впа¬
дает в состояние полной растерянности — бледнеет, за¬
дыхается, в отчаянии озирается кругом. Человек до сих
пор не может привыкнуть к войне, а между тем продол¬
жает оставаться на Ханко и не хочет и слышать о воз¬
вращении в Ленинград.
— Мы с ней соревнуемся в освоении хирургии, —
рассмеялась Шура. — Я боюсь, что она обгонит
меня. Она уже обрабатывает раны как настоящий
хирург, как мастер. А я пока только начинающий под¬
мастерье. Давайте сойдем к ней, обстрел как будто кон¬
чается.
По неосвещенной лестнице, держась за сырые,
осклизлые стены, мы спустились в подвал. Затхлый,
пропитанный гнилью воздух поднимался от земляного
пола. Крыса, поскользнувшись о каменные ступени, ша¬
рахнулась из-под наших ног. Среди кромешного мрака
виднелась узкая светящаяся щель. При свете спички
мы увидели массивную дубовую дверь, обитую желез¬
ными скобами.
— Кто там? — послышался встревоженный женский
голос.
64

Дверь приоткрылась, и на пороге, в шинели, накину¬
той поверх халата, показалась Качан. При мерцании
ночника ее пышные вьющиеся волосы отливали крас¬
ным блеском, лицо было неестественно бледно. Смущен¬
ная нашим приходом, она не знала, что делать, о чем
говорить. Шура рассказала ей о причинах, заставивших
нас в неурочный час искать убежища в яслях.
— Пойдемте наверх, обстрел прекратился. Не сидите
больше в> этом ужасном подземельи.
Она обняла Качан и хотела вывести ее из подвала.
Но та испуганно отшатнулась к стене.
— Нет, я побуду здесь. Мне хорошо в этом углу. Не
беспокойтесь, пожалуйста, за меня.
Она почти плакала. Уговаривать ее было бесполезно.
Мы простились, выбрались на улицу и в сумраке мед¬
ленно побрели домой.
Ясли всегда были переполнены ранеными, которых
мы переводили из главной операционной по мере того,
как улучшалось их состояние. Иногда, во время массо¬
вых поступлений, их приходилось отправлять к Качан
сразу же после сделанных операций. Все санитары и
свободные сестры брались тогда за носилки и длинною
цепью двигались по узкой каменистой тропинке, проло¬
женной от подвала до яслей.
По ночам, при скудном свете «летучих мышей», эта
работа становилась особенно трудной. Самое страшное
было попасть под обстрел: спрятаться некуда, бежать
с носилками невозможно. Опустив тяжелую ношу на
землю, санитары и девушки ложились возле беспомощ¬
ных, обескровленных раненых и прикрывали их своими
челами.
Качан, бывшая до войны гражданским врачом на
Ханко и только что переодевшаяся во флотскую форму,
твердо и умело руководила своим большим отделением.
С утра до вечера, если вблизи не было стрельбы, она
обходила палаты или работала у перевязочного стола.
На ее красивом! лице постоянно лежал отпечаток край¬
него внутреннего напряжения, томительного ожидания
близкой беды, порою — невыносимого страха. В течение
июля и августа из яслей выписались на передовую не¬
сколько сотен краснофлотцев и командиров. Никто
J А. Коровин	65

в яслях не умер, никто не стал инвалидом. Мы знали,
каким громадным усилием воли достигались эти вели¬
колепные результаты, и думали, что время возьмет
свое, и Качан вот-вот привыкнет к новым условиям
жизни. Однако проходили дни, и все оставалось по-
прежнему.
Командование базы — генерал-лейтенант Кабанов и
дивизионный комиссар Раскин (оба они в августе по¬
лучили новые звания) — несмотря на постоянную заня¬
тость военными делами и управлением всею жизнью
осажденного полуострова, проявляло большой интерес к
медицинской службе на Ханко. Ройтман и Лукин еже¬
дневно бывали на КП и докладывали о раненых, о ра¬
боте хирургов, о нуждах растущего и распространяю¬
щегося по городу госпиталя. Госпиталь получал все, в чем
он нуждался: имущество, продовольствие, строительные
материалы, людей. Кабанов и Раскин часто объезжали
хирургические филиалы и ходили по палатам, останав¬
ливаясь возле каждого раненого. Однажды, после же¬
стоких боев на островах, когда хирурги всех отделений,
и в особенности главной операционной, сбились с ног,
оперируя раненых, в ваш подвал приехал Арсений Ра¬
скин. Это был высокий, широкоплечий человек. Он про¬
шел трудный и славный путь от рядового краснофлотца
до дивизионного комиссара. В марте 1940 года он пер¬
вым прилетел на Ханко, а в декабре 1941 года, погру¬
зив на корабли многотысячные эшелоны, ушел с полу¬
острова на последнем катере. Несокрушимая воля и
энергия отличали этого железного человека. Из ста
шестидесяти трех дней обороны Ханко вряд ли был
один день, целиком проведенный Раскиным на КП. Он
все время находился в разъездах. В самые опасные и
решительные моменты боевых действий его можно было
видеть на передовой линии обороны, в снайперских гнез¬
дах, на батареях и аэродромах, на городских улицах и
на островах. Не раз он принимал участие в десантных
операциях сводного батальона, до глубокой осени сра¬
жавшегося у Финского побережья.
Раскин вошел в подвал, когда там происходил прием
раненых. С трудом' пробравшись среди расставленных
на полу носилок, он спустился в осадочник, где лежали
66

матросы, только что привезённые с островов. Ему был
знаком каждый боец, так как этой ночью он сам1 хо¬
дил в операцию и вместе с отрядом’ брал приступом
укрепленные шхеры. Низко наклонив голову, он пере¬
двигался между рядами кроватей. Для каждого ране¬
ного у него находились особенные слова, и от этих слов
на серых; измученных лицах появлялись дружеские
улыбки.
Узнав о приезде комиссара, Шура, как дежурный
врач, побежала в осадочник. Когда она здоровалась
с Раскиным, он пристально посмотрел на нее и крепко
пожал ей руку.
— Я спокоен за это отделение. Здесь стойкий и на¬
дежный комиссар, — сказал он, не отводя от Шуры
внимательного взгляда.
Шура покраснела и удивленно, с растерянным видом,
сказала:
— У нас нет комиссара. Я не понимаю, о ком вы го¬
ворите.
— О вас, — ответил Раскин и, повернувшись, стал
продолжать свой обход.
5
29 июля отправлялся в Таллин какой-то военный
корабль, на борту которого мы предполагали эвакуиро¬
вать раненых. Это была вторая эвакуация. Лукин торо¬
пился в главную операционную, чтобы присутствовать
при сборах уезжающих.
Раненые, приготовленные к отъезду, лежали на но¬
силках в сортировочной комнате, выделяясь в мерцаю¬
щем свете ламп чистыми, только что смененными и
крепко наложенными в дорогу повязками. На головах
у всех чернели помятые бескозырки, и их длинные
ленты четко змеились на яркой белизне подушек. Ни
один краснофлотец не захотел расстаться со своей бес¬
козыркой, олицетворявшей морскую удаль и честь. Ра¬
неные покидали Ханко с большой неохотой. Слишком
много было здесь пережито, и самая сильная страсть —
ненависть к врагу — родилась здесь, на этих угрюмых
*
6?

гангутских скалах. Они уходили с Ханко только потому,
что понимали: завтра на их места лягут другие, их кро¬
вати должны быть освобождены для товарищей.
Лукин осматривал уезжающих, наклоняясь к каждому
краснофлотцу, проверяя повязки и делая на ходу дело¬
вые замечания.
— Ну, как дела, Брагин? В каком настроении поки¬
даешь нас? — обратился он к старшине-сверхсрочнику,
закованному по грудь в тяжелую гипсовую повязку.
— Уже могу ходить на костылях, товарищ началь¬
ник. Думаю, что к осени снова вернусь на Балтику.
А уезжать не хочу. Я бы здесь еще мог пригодиться,
ведь война только начинается.
Лукин, увидев Столбового, подошел к нему.
— Петр Тарасович, повязка у Брагина новая и
хорошая. Только почему на гипсе не нарисована проек¬
ция перелома, как это принято у нас делать? Ведь
неизвестно, куда он попадет. Может, там и рентгена не
будет.
Столбовой, уставший за день от хлопот с эвакуацией,
вспыхнул, смутился и, взяв чернильный карандаш,
молча наклонился над раненым. Брагин разгладил блед¬
ными худыми руками свои пушистые баки и с упреком
проговорил:
— Зря вы отправляете меня, Петр Тарасович. Уж
больше не доведется нам встретиться.
Столбовой, чертя по гипсу карандашом, отвернулся в
сторону и быстро вытер рукавом халата внезапно по¬
красневшие и наполнившиеся слезами глаза.
Лукин отозвал меня в угол комнаты.
— Как вы думаете, — нерешительно спросил он, —
не оставить ли Брагина? Очень уж хороший он парень,
такие нам нужны здесь. И сам он не хочет эвакуиро¬
ваться в тыл.
— Юрий Всеволодович, — ответил я, чувствуя, что
план эвакуации может сорваться, — в тыл не хочет ни
один из них. Но подумайте, что же нам делать! Куда
мы будем помещать раненых, которых с каждым днем
становится все больше и больше? Ведь, может быть,
это последняя эвакуация с Ханко. Неизвестно, зайдет
ли к нам другой корабль.
68

Лукин глубоко вздохнул и промолчал. Вскоре к дому
подкатил санитарный отряд Басюка. Из кабины перед¬
ней машины выскочил молоденький фельдшер и громко
крикнул в раскрытую настежь дверь:
— Поторопитесь, пожалуйста. Как только станет тем¬
неть, корабль уйдет в море.
Санитары привычно и ловко начали грузить раненых.
Все мы с тяжелым сердцем вышли из подвала во двор.
Морской путь в то время таил в себе столько опасно¬
стей, что плохо верилось в благополучное прибытие на
место госпитального эшелона. Залив кишел немецкими
и финскими минами, вражеские самолеты и подводные
лодки всюду подстерегали советские корабли, береговая
артиллерия финнов прямой наводкой простреливала
ханковский фарватер.	♦
Сестры толпились возле машин. Они держали в ру¬
ках приготовленные подарки: папиросы конфеты, пе¬
ченье, носки, бритвенные приборы — все то, чем торго¬
вал еще ханковский Военторг. Саша Гусева побежала
в женский кубрик и через минуту вернулась с гитарой.
Небрежно, с кажущимся равнодушием, она положила ее
на колени краснофлотцу Репне, которому переливание
крови, взятой у нее, недавно спасло жизнь.
— Возьми, веселей ехать будет. Ты ведь хорошо
играешь, — застенчиво, не глядя на Репню, сказала она.
— А как же ты, Сашенька! Тебе без инструмента
скучно будет, — проговорил раненый.
— Я себе новую куплю, когда война кончится. А сей¬
час мне играть некогда. Напиши, как доедешь-то. . .
С этой группой раненых уходил в Таллин и лейте¬
нант Барковский. Он совершенно оправился после ра¬
нения и сейчас находился в состоянии радостного воз¬
буждения, так как возвращался домой, к жене и ре¬
бенку.
Мы еще раз обошли отъезжающих, еще раз по-друже¬
ски простились с ними и, когда машины, подняв белую
песчаную пыль, скрылись из виду, с грустью вернулись
в свой опустевший подвал.
Перед вечером к нам опять явился Лукин. Он был
бледен и немного взволнован. Черная прядь волос раз¬
вевалась под козырьком фуражки. Он рассказал нам о
69

происшествии, которое случилось несколько минут на¬
зад. Ему пришлось быть на станции эвакоотряда,
в пяти минутах ходьбы от главной операционной. В это
время туда упало несколько артиллерийских снарядов.
Первый из них убил наповал санитара-краснофлотца
Митина. Лукин вместе с другими лег на землю. Вдруг
рядом с ним, на расстоянии какого-нибудь шага, про¬
свистел в воздухе и врезался в землю огромный оско¬
лок металла. Обжигая пальцы, Лукин поднял его и
прибежал к нам в подвал. Осколок, серый, тяжелый,
зазубренный, еще не успевший остыть, лежал у него на
ладони. Несмотря на контузию и пережитое чувство
страха, Лукин описывал происшедшее просто и очень
спокойно.
— Смерть гналась за мной по пятам, но на этот раз
неудачно, — закончил он рассказ, бросая на пол оско¬
лок и закуривая папиросу. И, помолчав, прибавил:—
Жаль санитара. Его недавно прислали из Ленинграда.
У него там мать и сестра.
На следующее утро часть раненых возвратилась из
порта в подвал, не попав на уходящий корабль. Катер,
на котором они шли на рейд, подвергся обстрелу фин¬
ских береговых батарей, получил повреждения и начал
тонуть. Это произошло недалеко от порта. Раненые бро¬
сились в воду и на обломках разбитого судна кружи¬
лись в заливе до тех пор, пока их не подобрала подо¬
спевшая с берега шлюпка. Лейтенант Барковский во
время аварии получил новое ранение — в грудь. Около
часу он барахтался в волнах, тратя нечеловеческие уси¬
лия, чтобы не захлебнуться и удержаться на поверхно¬
сти воды. Дышать становилось все труднее, временами
мутилось сознание. Наконец ему посчастливилось ухва¬
титься за какое-то бревно и на нем дотянуть до стенки.
Здесь он упал и сразу лишился чувств. Оперировала
его Шура. Он опять стал быстро поправляться и уже
через несколько дней после операции, развалившись в
шезлонге, грелся на солнце. С тех пор я думаю, что мор¬
ская вода не только не вредна для ран, но, может быть,
оказывает на них и целебное действие.
Судьба Барковского была, однако, печальной. См$-
70

лый летчик, уже сбивший над Финским заливом два не¬
мецких бомбардировщика, после двух ранений впал
в состояние тяжелой тоски по Большой земле. На
Ханко его привела случайная командировка из Тал¬
лина. В столице Эстонии у него осталась семья, с кото¬
рой он простился только на один день. Первое ранение
он получил в воздухе, находясь у ханковских берегов.
Несмотря на большую потерю крови, ему удалось тогда
довести самолет до аэродрома и приземлиться среди
свежих воронок. Это было две недели назад. Теперь,
снова попав в наш подвал, Барковский мучительно за¬
скучал по дому. Он часто говорил своим приятным кар¬
тавящим голосом:
— Я начинаю бояться Ханко. Здесь меня преследует
какой-то злой рок. Жена и сын, вероятно, считают меня
погибшим, а я лежу, как кролик, в этом сыром подвале,
отделенный от них пустяковым часовым перелетом. Ах,
скорей бы попасть домой!
Он настойчиво, с утра до вечера, просил отправить
его в Таллин. В половине августа представилась но¬
вая— последняя — возможность морской эвакуации ра¬
неных. После нее ханковский гарнизон надолго остался
в блокаде. Шура снарядила Барковского в путь и про¬
водила его до самого пирса. Стоял тихий лунный вечер,
обещавший спокойное плавание. Прощаясь, Барковский
сказал, что завтра же вернется в свою часть и найдет
способы сообщать нам о каждом сбитом им самолете.
Но вернуться ему не пришлось. Катер, на котором он
вышел из Ханко, подорвался в пути на минном поле, и
Барковский погиб, получив третью и уже смертельную
рану.
С 22 июня, с того незабываемого утра, когда мы
с Шурой налегке уехали в госпиталь, нам еще ни разу
не пришлось побывать дома. Мы даже не знали, цела
ли наша квартира и сохранилось ли что-нибудь в ней.
Вся внешняя обстановка жизни, к которой мы привыкли
до войны и без которой, казалось, невозможно было
нормальное существование, внезапно отошла от нас
в далекое прошлое. Я брился теперь чужой бритвой, но¬
сил бязевое госпитальное белье, пил чай из большой
71

эмалированной кружки и крепко спал на втором ярусе
короткой и жесткой кровати. Только отсутствие шинели
давало себя чувствовать в холодные ветреные вечера.
Шуре было труднее. Через месяц после переселения
в подвал она начала вспоминать о тех мелких и много¬
численных вещах, которые в любых условиях стано¬
вятся необходимыми молодой женщине.
Утром 3 августа мне пришла мысль прокатиться
в наш домик, находившийся в конце улицы» № 30, ки¬
лометрах в трех от подвала. Стрельбы не было, ране¬
ные не поступали, девушки в синих форменках собирали
в парке бруснику. Я вызвал по телефону санитарную
машину и отправился в путь. Стояла ясная погода
с тем прозрачным и теплым воздухом, какой бывает на
северном! взморьи в последние дни лета. Кругом раз¬
вертывалась печальная панорама полуразрушенного,
безлюдного города. На дороге валялись обгорелые
бревна и пожелтевшие, вырванные с корнями деревья.
У покосившегося фонарного столба, оскалив зубы, ле¬
жала убитая лошадь. Обугленные стены домов местами
еще дымились. На главной улице не было видно ни
одного сохранившегося окна, ни одной уцелевшей крыши.
На месте знакомых, оставшихся в памяти зданий чер¬
нели дикие пустыри. Возле вокзала, мимо которого* шло
шоссе, еще чувствовались признаки жизни. Красно¬
армейцы стрелковой бригады, без фуражек, в расстег¬
нутых гимнастерках, грузили в товарный вагон новень¬
кие, сверкавшие на солнце пулеметы, только что приве¬
зенные с оружейного склада. В стороне, на запасном
пути, пыхтел паровоз. Между городом и перешейком,
на протяжении двадцати трех километров, постоянно
ходили железнодорожные составы для перевозки про¬
довольствия и боезапасов стрелковым частям, держав¬
шим сухопутную линию обороны. Финны часто стре¬
ляли с островов по клубам паровозного дыма, и ремонт¬
ные рабочие то и дело чинили разрушенные пути. Ми¬
новав вокзал, мы свернули на улицу № 30. Вдоль нее
пестрой вереницей тянулись одноэтажные домики, окру¬
женные низкими изгородями, фруктовыми садами ц
цветниками. Вдали голубела полоска леса. Наконец по¬
казалась зеленая крыша, мелькнула серая стена, при¬
72

крытая разросшимися за лето кустами шиповника и си¬
рени, стало видно крыльцо, по которому я столько раз
поднимался, возвращаясь вечерами со службы. Домик
стоял таким, каким мы покинули его в памятную ночь
начала войны. Только стекла окон покрылись пылью,
садик зарос травой да кругом застыла необыкновенная
тишина. По соседним дворам и дорогам медленно и
бесшумно бродили вооруженные патрули. Окраины
Ханко не подвергались пока артиллерийским обстре¬
лам. Находившиеся здесь жилые строения, покинутые с
первых дней войны, не привлекали внимания финнов.
Здесь был словно другой мир.
Квартира оказалась на замке, и внутри все остава¬
лось как было: наспех убранная кровать, полуоткрытый
шкаф с чемоданами наверху, высохший хлеб на столе,
на спинке стула моя запылившаяся тужурка. Воздух
был спертый, душный, горячий.
Я распахнул окна и сел на подоконник, разглядывая
знакомые веши, потерявшие теперь для меня свой преж¬
ний смысл, прежнее значение. На душе стало грустно,
как было грустно в тот день, когда мы с Лукиным ухо¬
дили из его дома.
Взяв шинель, белье, книги и несколько банок сгущен¬
ного молока, оставшихся на полках буфета, я вышел на
дорогу к машине. Шофер уложил вещи, взглянул на
брошенную квартиру и сказал:
— Заприте квартиру-то. Может, еще пригодится.
Я вернулся, прикрыл окна и запер наружную дверь.
Постояв на крыльце, я еще раз возвратился в дом и
сунул в карман Шурины письма.
Через четверть часа мы подъезжали к подвалу. В опе¬
рационной горел свет. С Утиного Носа, где стоял наш
артиллерийский дивизион, привезли краснофлотца
Окрипника, с тяжелым осколочным ранением живота.
Состояние раненого не внушало надежд на спасение. Он
едва дышал, пульса не было. Столбовой и Маруся пе¬
реливали ему кровь, только что взятую у второй опера¬
ционной сестры Нади Ивашовой. В углу на примусе
кипятились инструменты.
Я переоделся, и мы начали операцию. Она продолжа¬
лась больше часа и причинила нам не мало волнений.
73

Были моменты, когда казалось, что раненого спасти не¬
возможно. В то время как сестры, под командою
Шуры, беспрерывно впрыскивали краснофлотцу сердеч¬
ные средства, мы настойчиво и упорно* зашивали много¬
численные раны внутренних органов, открывавшиеся
перед нашими глазами по мере развития операции.
И вскоре жизнь снова вернулась в лежавшее перед
нами тело. Мы отошли от операционного стола и сбро¬
сили влажные, нагревшиеся халаты. Санитары отнесли
Окрипника в осадочник. Сестры дни и ночи сидели
возле раненого и при прием)е дежурств первым делом
подходили к его кровати. Окрипник то впадал в за¬
бытье, то приходил в себя и тяжко стонал от боли.
Прогноз ежедневно менялся. Много раз печальный исход
казался окончательно предрешенным!. В последних чис¬
лах августа раненый выздоровел. Только когда он встал
на ноги, все увидели, что он очень высок ростом и
хорош собой. Таких чернобровых молодцов-краснофлот¬
цев обычно рисуют на плакатах. Врачи знают эти
неожиданные превращения. Когда больной долго лежит
в кровати, он запечатлевается в памяти в том неизмен¬
ном) ракурсе, в каком привыкаешь видеть его на еже¬
дневных обходах. Соответственно этим однообразным!
впечатлениям мысленно дорисовываешь и все осталь¬
ное — рост, походку, одежду, манеру держать себя в
повседневной жизни. И вот, когда больному приходит
пора встать и он, накинув халат, впервые появляется в
коридоре, часто не узнаешь его — до того меняется весь
£го облик.
। Еще разительней бывают эти перемены, когда боль¬
шой перед выпиской . наденет военное обмундирование,
заботливо отглаженное сестрой-хозяйкой, и бравой по¬
ступью, с веселой улыбкой на порозовевшем лице, вой¬
дет в ординаторскую проститься с врачами.
Такое превращение произошло и с Окрипником. Вме¬
сто изнуренного страданиями, бледного, обросшего бо¬
родой и, казалось, немолодого уже человека, перед нами
стоял рослый, красивый парень с карими украинскими
глазами и с повадками боевого матроса. Поблагодарив
нас за лечение, он вышел из подвала и зашагал в свою
часть, на далекий Утиный Нос. Через два года я встре¬
74

тил его в Ленинграде. Как старые гангутцы, мы обме¬
нялись на улице крепким рукопожатием.
3 августа после обеда Белоголовов, Шура и я решили
прогуляться по парку. К нам присоединились несколько
девушек. Белоголовов был в ударе и беспрерывно сме¬
шил всех анекдотами и забавными рассказами из
собственной жизни. Девушки хохотали, и наша весе¬
лая компания, вероятно, представляла собой до такой
степени необычное зрелище, что проезжавший по
дороге шофер остановил машину и, высунувшись из
кабины, некоторое время смотрел на нас недоумеваю¬
щим взглядом.
Неподалеку начался артиллерийский обстрел. Комки
сырого песку со всех сторон посыпались нам на головы.
Увидев надвигающуюся опасность, мы повернули к под¬
валу. Обстрел усиливался с каждой секундой.
— Вот черти, как будто стреляют специально по
нас, — прокричал Белоголовов, перебегая, согнувшись, от
дерева к дереву. — Давайте спрячемся в запасном; доте!
Запасным дотом называлось маленькое подземное
убежище, нечто вроде «щели», вырытое шагах в два¬
дцати от подвала. Оно вмещало не более пятнадцати
человек и представляло собою глубокий котлован с хо¬
рошим каменным перекрытием. Белоголовов соорудил
его еще в первые дни после нашего ухода из старого гос¬
питаля. Поровнявшись со щелью, мы поняли, что даль¬
нейший путь — два десятка шагов — страшен. Чтобы
переждать опасность, все, толкая друг друга, бросились
в дот. Вдоль стен его были сделаны деревянные нары,
а посредине возвышался врытый в землю стол, на ко¬
тором всегда лежали дежурная свеча и рядом с нею ко¬
робка спичек. Спички менялись ежедневно, так как за
ночь они становились сырыми.
Освещенный пламенем свечи, мокрый от выступаю¬
щей почвенной влаги, дот имел мрачный и неприветли¬
вый вид. Несмотря на это, все любили его и часто за¬
ходили сюда передохнуть от изнуряющего летнего зноя.
Вслед за нами в убежище ввалилась группа раненых,
гулявших по парку.
— Ну и бьет, сволочь, — задыхаясь от быстрого
бега, проговорил высокий, совсем юный краснофлотец
75

в самодельной, скроенной из газеты пилотке. — И чего
ему в парке ломать деревья, когда тут и объекта-то
никакого нет?
Другой краснофлотец, постарше и пошире в плечах,
с подвешенной на косынке рукой, усмехнулся.
— А главная операционная базы или ясли — по-
твоему, не объекты? Если бы не было, брат, этих
объектов, нам с тобой не видать бы своей части, как
собственных ушей. Давно бы нас закопали на ханков-
ском кладбище.
— Неужто по раненым бьет? — с изумлением спро¬
сил молодой.
— И по раненым, и по медперсоналу. У немцев ф
белофиннов это в порядке вещей. Повоюешь — узнаешь.
Дот то и дело вздрагивал, и с потолка осыпался пе¬
сок. Металлические осколки со свистом влетали в убе¬
жище и, попав в узкий коленчатый проход, теряли там
свою разрушительную силу. Одни, сбив горсть земли,
незаметно впивались в слежавшийся грунт стен, другие
падали на пол, крутясь и подпрыгивая на белых, не¬
давно оструганных досках.
— Ну и бьет, сволочь, -х— еще раз сказал молодой
матрос и небрежно сплюнул за выступ стены, откуда
пробивалась полоска дневного света.
На лестнице раздались быстрые, спотыкающиеся
шаги, и в дот заглянула дежурная сестра из подвала.
Она пристально всматривалась в темноту. И найдя на¬
конец меня, шагнула вперед.
— Сейчас звонили из старого госпиталя, — сказала
девушка. — Доктор Шварцгорн просит вас немедленно
притти туда. Ранен товарищ Лукин.
Я вопросительно посмотрел на сидевших рядом со
мной Белоголо'вова и Шуру. Они молчали, в раздумьи
облокотившись на стол. Несколько секунд тянулись как
вечность.
— Нужно итти, — строго сказала Шура, обернув ко
мне побледневшее, ставшее каким-то холодным лицо. —
Ну, чего же ты медлишь? Иди.
Я закурил папиросу и выскочил из укрытия. Телефон
в подвале уже не работал, где-то оборвались провода.
Что было делать? Я накинул противогаз и побежал
76

в. старый госпиталь. Обстрел продолжался с прежней
силой. Я не смотрел по сторонам и, смутно различая
дорогу, только слышал отвратительный хруст стекла под
ногами и хлюпанье приближавшихся к земле снарядов.
Какой-то красноармеец выглянул из укрепленного пуле¬
метного гнезда и прокричал мне что-то, видимо звал
в укрытие. Но я, не останавливаясь, промчался мимо
него< и через минуту, вытирая покрытый испариной лоб,
поворачивал уже щеколду знакомой госпитальной ка¬
литки. «Как странно! — подумал я. — Когда ее успели
так продырявить?» Ни одной души не было во дворе.
Огромные камни и свежие, только что спиленные бревна
в беспорядке валялись повсюду. На выбитых окнах
чуть колыхались от ветра марлевые занавески. Госпи¬
таль как будто вымер. Перепрыгивая через гнилые сту¬
пени неистово скрипевшей лестницы, я поднялся в хи¬
рургическое отделение. Дверь в перевязочную была по¬
луоткрыта, и там слышались тихие, приглушенные го¬
лоса. На столе, по-детски свесив с подушки голову со
взбившимися черными волосами, лежал мертвый, голый
Лукин. У изголовья его со скрещенными на груди ру¬
ками стояла сестра Туморина. Шварцгорн увидел меня
и молча пожал плечами, как бы говоря, что наше при¬
сутствие здесь бесполезно. С трудом сдерживая слезы,
он рассказал о несчастьи.
Когда начался обстрел и все устремились в убежище,
Лукин остался во дворе. Он стоял в центре квадрата,
образованного деревянными зданиями госпиталя, торо¬
пил всех и в то же время успокаивал каждого. «Това¬
рищи,— кричал он, — обстреливается не наш участок,
обстреливается железнодорожное полотно, где недавно
дымил паровоз. Самое большее — к нам могут залететь
осколки. На всякий случай выносите лежачих раненых».
Палаты давно опустели, а Лукин все еще не уходил
со двора. Главный врач Федосеев пробежал мимо него
и крикнул: «Юрий Всеволодович, прячьтесь скорее! Ка¬
ждая секунда дорога!»
Вместо того чтобы спрятаться, Лукин продолжал на¬
блюдать за тем, как сестры и санитары укрывали в под¬
вале раненых, а потом) сел на скамейку у самого входа
в землянку. Чтобы поднять настроение у толпившихся
77

•Там людей, он, по своему обыкновению, начал забавлять
их шутками. Рядом! с ним остался сидеть секретарь
комсомольской организации Голанд. Никто не понимал,
почему они не уходят в землянку. Их звали, hmi кри¬
чали со всех сторон, но они не обращали на это ника¬
кого внимания. Должно быть, Лукин боялся показаться
малодушным1 в глазах своих подчиненных. Подобные
чувства владели, вероятно, и Голандом.
Прошло несколько напряженных минут. Вдруг возле
камбуза, недалеко от скамейки, разорвался снаряд. Ко¬
гда пороховой дым и поднявшаяся песочная пыль рас¬
сеялись в воздухе, все увидели, что Лукин лежит на
земле, лицом вниз, с прижатою к сердцу рукой. Возле
него расползалось по песку алое пятно крови. Голанда
не было. Он, хромая, поднимался на крыльцо прием¬
ного покоя,* чтобы перевязать рану. Трояновский, слу¬
чайно находившийся там, вышел навстречу и помог ему
добраться до двери. Шварцгорн и санитары бросились
из укрытия к Лукину и, не замечая обстрела, перенесли
его через двор в перевязочную. Он хрипло дышал,
глаза его сразу ввалились и потускнели.
С самого начала войны он не расставался с книгой
Руставели «Витязь в тигровой шкуре» и постоянно но¬
сил ее с собой. Осколок пронизал эту толстую книгу,
пробил Лукину грудь. Когда Шварцгорн вызывал меня
по телефону, он еще надеялся, что операция может
спасти Лукина. Но Лукин умер сразу, как только его
положили на перевязочный стол. Шварцгорн хотел по¬
звонить мне еще раз, чтобы сообщить о смерти началь¬
ника, но телефонная связь к тому времени была пре¬
рвана.
Хоронили Лукина в дождливый, серенький день.
Грузовая машина медленно везла на кладбище простой,
наспех сколоченный гроб, за которым шли только самые
близкие люди. Массовое участие в похоронах было за¬
прещено, — над городом кружились финские самолеты.
Эта смерть взволновала весь гарнизон. Посторонние
люди приходили в госпиталь и с печалью вспоминали
о погибшем начальнике. Его знали все. И все задавали
нам один и тот же вопрос: как же вы не уберегли ва¬
шего Лукина?
78

На другой день генерал Кабанов приказом по базе
назначил начальником госпиталя главного врача Федо¬
сеева, а главным врачом — Шварцгорна.
С 3 августа для всех стало очевидным, что нормаль¬
ная работа в старом госпитале продолжаться больше не
может. На следующий день после гибели Лукина ране¬
ных развезли по городским филиалам. Санитарный от¬
ряд Басюка работал до захода солнца. Сто два чело¬
века, которым нехватило места в городе, были отправ¬
лены в землянки армейского госпиталя. Вместе с ними
туда перебрались Разумов и Трояновский. Маленькое
отделение доктора Сергеева перекочевало в деревянную
финскую дачу на окраине Ханко, у самого побережья
залива. В старом госпитале остались лишь Москалюк
с десятком вооруженных больных да терапевт Чапля,
давно скучавший без дела. Вскоре и они подыскали себе
подвал на одной из разрушенных улиц и переселились
туда со всем своим скарбом. Только подземное обще¬
житие, аптека и камбуз продолжали существовать на
прежних местах. В эти же дни под гранитной скалой,
возле главной операционной, было устроено еще одно
убежище, куда въехали хозяйственные службы. Оно
представляло собой неуязвимую крепость: с боков его
прикрывали скалы, сверху — железнодорожные рельсы,
заваленные мешками с песком.
Таким! образом, в начале августа ханковский морской
госпиталь рассыпался на множество мелких единиц, ко¬
торые вели самостоятельное существование и потеряли
тесную связь друг с другом. Только аптека и камбуз
продолжали ежедневно снабжать своей продукцией все
эти многочисленные филиалы. Старшие сестры в сопро¬
вождении санитаров каждое утро, забрав пустую по¬
суду, уходили в госпиталь за лекарствами и через час
возвращались оттуда с тяжелой ношей.
Где-то в лабиринтах старого госпиталя оставалась и
наша лаборатория. Она занимала маленькое, незаметное
помещение. Начальником лаборатории был молодой
врач Рысев, окончивший весной Военно-морскую меди¬
цинскую академию и незадолго до войны приехавший
на Ханко отбывать действительную военную службу.
В конце мая Лукин, мечтавший о превращении госпи¬
79

Таля в настоящую клинику, поручил ему наладить про¬
изводство реакции Вассермана. Для этого требовался
живой и здоровый баран. Заведующий продовольствен¬
ной частью Шепило, счастливый обладатель пятерых
детей в возрасте от одного до пяти лет, получил
командировку в Таллин и, дважды переплыв залив, через
неделю благополучно возвратился с полудиким бараном.
Животное оказалось на редкость упрямым и сильным.
Когда нужна была кровь для реакции, несчастный
Рысев подолгу возился с ним в темном* сарае.
Устав и потеряв терпение, он бежал в лабораторию и
звал на помощь всех своих подчиненных. Девушки, от¬
ставив пробирки, бежали в сарай, дружно хватали ба¬
рана за рога и вступали с ним в длительную борьбу
с переменным успехом. Наконец, повалив на землю
обессиленное животное, они крепко связывали его ве¬
ревками. Их ликующие голоса разносились по всему
двору. Такие сцены повторялись два раза в неделю, и
длинный, худой, неловкий Рысев являлся при этом
главным действующим лицом. Он возненавидел своего
барана лютой ненавистью и с нетерпением ждал дня,
когда он избавится от порученного ему дела. Действи¬
тельно, с началом войны надобность в баране отпала:
поступления больных прекратились, и клиническая ра-*
бота постепенно сошла на-нет. Рысев повеселел и, сидя
в кают-компании, стал иногда смешить публику анекдо¬
тами. Однако это продолжалось недолго. По мере раз¬
вития боевых действий в баране вновь появилась ну¬
жда: всем донорам, число которых день ото дня росло,
необходимо было исследовать кровь. И снова помрач¬
невший Рысев начал вести утомительную борьбу с от¬
дохнувшим и поздоровевшим животным. Так продолжа¬
лось около месяца. В августе баран погиб от осколоч¬
ной раны.
Полуторамесячный опыт войны и предполагаемый ход
дальнейших военных событий все с большей и большей
настойчивостью диктовали необходимость постройки
подземного госпиталя. Этот вопрос горячо обсуждался
во всех отделениях.
— Как-то за ужином Столбовой, щуря свои насмешли¬
вые, добрые и ласковые глаза, сказал:
80

-— Откуда взять столько техники, столько строитель¬
ных материалов, чтобы соорудить грандиозное подзем¬
ное здание? В блокаде нам не под силу эта задача.
Белоголовое вспыхнул, бросил на стол вилку.
— Нужно говорить не о нашей силе, а о целесооб¬
разности того, что мы затеваем. Формулы, изучаемые
в учебниках физики и механики, нам не указ. Задачи,
о силах и возможностях мы давно уже разрешили по-
своему. Вопрос должен быть поставлен иначе. Нуждается
ли Ханко в защите своих раненых: от губительного
вражеского огня? Несомненно. Есть ли смысл в объеди¬
нении разрозненных госпитальных филиалов в одно це¬
лое? Есть. Отсюда следует, что мы обязаны глубоко
уйти в землю, так уйти, чтобы ни один снаряд не про¬
бил нашего перекрытия, чтобы ни один из наших людей
не погиб от варварского обстрела. Я уверен, что завтра
все наши девушки, все санитары, все врачи — и даже
хирурги — возьмут в руки лопаты и выйдут рыть
котлованы.
— Это красиво и романтично, но логика требует дру¬
гого, — раздался голос Шуры. — В распоряжении
командира базы имеется прекрасный строительный
батальон. Почему бы ему не выполнить эту работу?
Плотники построят дом лучше и крепче, чем мы.
Ройтман, сидевший за столом, вскинул на лоб
очки и пригладил ладонью свои коротко подстрижен¬
ные усы.
— Мы с Федосеевым уже думали о таком варианте.
Завтра мы собираемся к командиру базы.
На другой день Федосеев пришел в подвал, где его
высокая фигура казалась еще выше под низкими, оби¬
тыми досками потолками. Они пошептались с Ройтма¬
ном, и оба начальника отправились на КП, располо¬
женный возле залива, в глубоком скальном убежище.
Стоя на опушке парка, мы смотрели на гранитную
скалу, возвышавшуюся над водною гладью, и знали, что
под нею решается сейчас судьба нашего госпиталя. Не¬
ожиданно быстро, через какие-нибудь пятнадцать ми¬
нут, Ройтман и Федосеев, один небольшой и провор¬
ный, другой медлительный и высокий, показались на
парковой аллее. Они размахивали руками и бодро ша¬
6 А. Коровин
81

гали, спотыкаясь о древесные корни. Было ясно, что
разрешение получено.
7 августа генерал Кабанов объехал все отделения. Во
второй половине дня его машина остановилась возле
главной операционной. Не заходя в подвал, он обошел
близлежащий участок и по-военному оценил усло¬
вия местности. Подумав немного, он указал место для
рытья котлована. Это был пустырь, находившийся
рядом' с яслями. Вокруг него пестрели груды гранитных
камней, создававших естественную маскировку пло¬
щадки.
Когда деловые разговоры были окончены и генерал,
закурив папиросу, начал прощаться, за яслями прогре¬
мел взрыв снаряда. Качан мелькнула в окне своими
огненно-рыжими волосами и стремительно скрылась
в подвале. Стая испуганных птиц, шумно хлопая
крыльями, вспорхнула над парком. Кабанов, без фу¬
ражки, изнемогая от жары, прислонился к сосне и бро¬
сил равнодушный взгляд на клубы дыма, поднявшиеся
над зеленою крышей яслей. Ройтман дотянулся до его
уха и напомнил о начавшемся обстреле. Кабанов про¬
молчал.
— Скажите, генерал, — спросил кто-то из врачей, —
какими мерами вы предполагаете бороться с системати¬
ческими разрушениями города и уничтожением наших
людей?
Кабанов вынул из кармана клетчатый платок и вытер
лоб, покрытый мелкими каплями пота.
— Я уже приказал на каждый выстрел по нашему
городу отвечать десятью выстрелами по Тамиссаари.
Это был финский городок, расположенный по ту сто¬
рону перешейка. Его разноцветные дома хорошо разли¬
чались в бинокль с вышки водонапорной башни. Дей¬
ствительно, вскоре загрохотали тяжелые батареи Ган-
гута, и финны сразу прекратили обстрел. По донесению
наших наблюдателей, первые залпы ханковских артил¬
леристов разрушили в Тамиссаари железнодорожную
станцию, большую ткацкую фабрику и какой-то завод.
В городе загорелось много домов и военных складов.
После этого финны в течение недели не обстреливали
полуостров.
82

8 августа — чуть свет — Кабанов прислал строитель¬
ный батальон. Это были пожилые усатые плотники, оде¬
тые в морские тельняшки. На пустыре началось кругло¬
суточное рытье котлована для будущей «хирургии
№ 1», как впоследствии мы назвали подземное отделе¬
ние, выросшее из главной операционной. В то же утро
на расстоянии семисот метров от подвала, в тени при¬
брежного соснового леса, возле родильного дома, строи-
гели выкопали первые сотни кубометров земли, приго¬
товляя место для «хирургии № 2», возглавить которую
предстояло Шварцгорну. И здесь и там, помимо плот¬
ников и землекопов, работали санитары, врачи и сестры.
Столбовой, Белоголовов и Шура, сполоснув руки после
сделанных операций, бежали на стройку и брались за ло¬
паты. Маруся Калинина и Саша Гусева, увлекая за со¬
бой других девушек, перетаскивали на носилках сырую
и тяжелую землю. Час назад на этих носилках лежали
раненые гангутцы. Опыта постройки подземных соору¬
жений не было ни у кого, и мы приступали к новому
делу, не зная, удастся ли нам! довести его до конца.
Котлован с каждым днем становился все длиннее и
глубже. По краям его громоздились горы земли и пе¬
ску. Отставив лопаты, мы прикидывали мысленно рас¬
положение наших будущих помещений. Госпитальный
техник Зисман целые дни безотлучно проводил в кот¬
лованах. Он вникал в каждую мелочь строительства.
Его голова была полна блестящими архитектурными за¬
мыслами. Помещения операционного блока ему удалось
расположить так удобно и хорошо, как будто он всю
жизнь работал хирургом».
— Сюда вы будете класть шоковых раненых, здесь
я поставлю финскую печь, —• говорил он, чертя палкой
борозды по влажному дну котлована. — Операционная
будет иметь две двери — одну для вноса, другую для
выноса раненых. Соединить их дверью с перевязочной,
на чем настаивает Столбовой, значит нарушить основ¬
ные правила асептики.
Столбовой нередко вступал с Зисманом в ожесточен¬
ные споры, и их голоса гулко раздавались тогда в глу¬
83

бине подземелья. Бело-головов, я или Шура с трудом
разнимали их и разводили в разные стороны.
— Он ничего не смыслит в хирургии! — кричал
Столбовой, сверкая глазами и с трагическим видом
расстегивая воротник кителя. — Как я буду оперировать
в брюшной полости, если он повесит лампу у самого
потолка?
— Да объясните вы, ради бога, ему, — стонал изда¬
лека Зисман, — что лампа будет по желанию хирурга
опускаться и подыматься. Он не может или не хочет
меня понять!
Выйдя из котлована и поворчав немного, Столбовой
быстро успокаивался и забывал о недавней ссоре. Че¬
рез полчаса его снова можно было видеть на стройке
мирно беседующим с Зисманом.
Белоголовов интересовался историей подземных ме¬
дицинских сооружений и собирался писать книгу на эту
тему. У него была собрана большая литература о госпи¬
тальных укрытиях, известных с самых древних вре¬
мен. Он вынимал иногда из чемодана какие-то пожел¬
тевшие рукописи и рассматривал их в часы ночной
тишины.
Однажды, после большого приема раненых, мы отды¬
хали на опушке парка. Я попросил Белоголовова рас¬
сказать нам о подземных госпиталях. Он лежал на
животе и смотрел на полоску зеркально-спокойного
моря.
— После войны я напишу об этом целую книгу. Рус¬
ские всегда были мастерами подземной войны. В начале
XVII века, когда поляки окружили Смоленск,, наши
воины построили в осажденном городе подземные пере¬
ходы и специальные палаты для раненых. Петровские
траншеи вызывали удивление шведов. В 1854 году, во
время осады Севастополя, русские солдаты прорыли
в земле длинные галереи общим протяжением около
семи километров. При тогдашней технике эта работа
представляла необычайные трудности. В английской га¬
зете «Times» появилась тогда статья с описанием! наших
подкопов перед четвертым бастионом. «Они являются, —
говорилось в статье, — самым изумительным и чудес¬
ным зрелищем науки и искусства, соединенным с непре¬
84

клонной волей и неутомимым трудолюбием». Великий
русский хирург Пирогов, прибыв в осажденный и раз¬
рушенный Севастополь и сразу оценив обстановку, пе¬
ревел армейский и морской госпитали в глубокие казе¬
маты четвертого бастиона. Он понимал, что под по¬
стоянным артиллерийским обстрелом никакая лечебная
работа на поверхности земли невозможна.
Во время русско-японской войны во Владивостоке
был сооружен и великолепно оборудован большой под¬
земный госпиталь, которому, однако, по условиям бое¬
вых действий, не пришлось принять ни одного ра-
[фиого.
Женевская конвенция 1864 года, по которой все ме¬
дицинские учреждения воюющих армий находились под
защитой Красного Креста, была нарушена немцами
в первый же месяц войны, в августе 1914 года. Они не
пожелали признать и решений Брюссельской конвенции
1874 года, призывавшей воюющие страны всячески ща¬
дить при бомбардировке лазареты, санитарные суда и
другие места скопления раненых. Немцы систематически
обстреливали лечебные учреждения и санитарные поезда
как русских, так и союзных армий. Известный наш хи¬
рург, профессор Оппель, в своих «Очерках хирургии
войны» предусмотрительно писал тогда, что в будущей
войне медицинской службе придется уходить под землю
и иметь для строительных работ собственные инженер¬
ные части. Самый простой вид подземного госпиталя —
котлован с мощным железобетонным или железокамен¬
ным перекрытием.
Белоголовое- кивнул головой в сторону нашего котло¬
вана, из глубины которого вместе с ударами топоров
доносились отрывистые выкрики Зисмана.
Нам на Ханко больше, чем кому бы то ни было,
нужно было искать убежища под землей. Понятия
«фронт» и «тыл» здесь совершенно перепутались и по¬
теряли свой смысл. Артиллерийские батареи на Ути¬
ном Носу, в километре от финского берегаj имели все
общеизвестные признаки фронта, а так называемый
«дом отдыха артиллеристов», находившийся в пяти ми¬
нутах ходьбы от батарей, среди выжженных стрельбою
деревьев, относился уже к «учреждениям1 глубокого
85

тыла». Артиллеристы, получавшие трехдневную пу¬
тевку, уходили туда отдыхать от войны и целыми днями
пролеживали в гамаках, наслаждаясь «тишиной» и «по¬
коем». На аэродроме, беспрерывно дымившемся от бом¬
бардировок, кипела горячая фронтовая жизнь, а в ты¬
сяче шагов от него, в нашей главной операционной, шла
«спокойная тыловая работа».
Итак, с 8 августа мы приступили к строительству
подземных убежищ. Котлован, предназначенный для
«хирургии № 1», глубиной около двух метров, имел
форму буквы «Т» с общей площадью в триста квад¬
ратных метров. Работы производились вручную. Ты¬
сячи тонн глины, земли и песку пришлось перебросать
лопатами в течение десяти дней. Все врачи и сестры
главной операционной, загоревшие от палящего солнца,
ежедневно проводили на стройке помногу часов. Когда
котлован был окончательно вырыт . и под дном его
устроен дренаж для стока грунтовых вод, строительный
батальон приступил к возведению перекрытия — самой
трудной и ответственной части работы. Запасы строи¬
тельных материалов на Ханко подходили к концу, и
каждую мелочь, вплоть до железных скоб и гвоздей,
мы доставали* с необычайным трудом. Здесь нам при¬
годились многочисленные знакомства Белоголовова.
В двадцатых числах августа перекрытие было закон¬
чено.
Общая толщина его равнялась приблизительно трем
с половиной метрам и, по расчетам* ханковских инже¬
неров, предохраняла от прямого попадания восьмидюй¬
мовых снарядов и двухсотпятидесятикилограммювых
бомб.
Только после двухнедельного беспрерывного труда мы
поняли, какая огромная работа совершена нами. Собы¬
тия торопили нас, и на дальнейшее крепление потолка
уже нехватало времени.
А между тем, по архитектурным расчетам, для пре¬
дохранения от пятисоткилограммовых бомб перекрытие
должно было иметь толщину до пяти метров и состоять
из сплошного железобетона. Немцы бросали на Ханко
тысячекилограммовые бомбы, и защита от них пред¬
ставляла для нас только теоретический интерес. Зато
86

снаряды, сыпавшиеся на город, были почти безопасны
для нового госпиталя. Постройка производила неизгла¬
димое впечатление. Когда по перекрытию проехал трак¬
тор с грузом булыжников, способным раздавить обы¬
кновенный жилой дом, никто из находившихся в убе¬
жище не заметил даже дрожания потолка. Знакомые
летчики, по приказанию Кабанова поднимавшиеся в воз¬
дух для обозрения «подземного здания, рассказывали,
что с высоты оно полностью сливалось с однообразным!
скалистым ландшафтом ханковского побережья.
Внутренняя часть здания в окончательно отделанном
виде состояла из огромной палаты, вмещавшей шесть¬
десят двухъярусных коек, едва не упиравшихся в пото¬
лок, из операционной, перевязочной и многих других
комнат, без которых невозможна сложная хирургическая
работа. Кабинет, или, как мы говорили, каюта дежур¬
ного врача отличалась особым уютом. Это была малень¬
кая комнатушка, где едва помещались диван, стол и
несколько стульев. Стены, выложенные темнозелеными
плитами, казалось, хранили в себе вечную, нерушимую
тишину. Вода доставлялась через краны, присоединен¬
ные к городскому водопроводу, который почти беспере¬
бойно действовал все пять месяцев, обороны Ханко. За
качеством воды наблюдала базовая лаборатория, со¬
стоявшая из двух человек, доктора Гуральника и фельд¬
шера Иванова. Гуральник жил в нашем подвале вместе
со Столбовым й Будкевичем. Утром, наскоро прогло¬
тив стакан чаю, он уходил в город и возвращался пе¬
ред наступлением ночи. Что он там делал, никто не
знал. Все знали только одно: на Ханко не было зараз¬
ных больных и была великолепная, чуть пахнущая хло¬
ром вода.
Находясь под землей и намыливая руки над безуко¬
ризненно чистым фаянсовым умывальником, мы пере¬
живали волнующее и светлое чувство. По воле наших
людей, наших бескорыстных друзей, бегущая струйка
воды необрываемой нитью связывала нас с внешним
миром, откуда не доносилось никаких звуков, никаких
признаков жизни.
У всех трех выходов подземелья стояли красивые фин¬
ские печи, похожие на цветные серванты. Что касается
87

вентиляции, то о ней лучше всего сказать словами Зис¬
мана: «она была приточно-вытяжной посредством де¬
ревянных горизонтальных и вертикальных воздухо¬
водов.
Говоря же обыкновенным человеческим языком,
нужно сказать, что мы совершенно не замечали раз¬
ницы между наружным воздухом и воздухом подзе¬
мелья, хотя там всегда находилось больше сотни тяжело
раненых с пропитанными кровью и гноем повязками.
Все комнаты освещались электрическими лампами от
небольшого движка, который беспрерывно стучал возле
дороги в сделанном для него кирпичном укрытии. Своим
громким стуком и темными клубами дыма, поднимав¬
шимися в прозрачное осеннее небо, он привлекал к себе
внимание финских наблюдательных постов и демаскиро¬
вал госпиталь. Все с тревогой посматривали на движок
и думали, что финны вот-вот обрушат на него свою ар¬
тиллерию. Техники придумали в скором времени какое-
то усовершенствование, приглушавшее шум мотора и
рассеивавшее дым. Иногда движок капризничал, и нам
приходилось довольствоваться керосиновыми лампами и
свечами. Это бывало довольно часто. Мы уже при¬
выкли к работе впотьмах и не обращали внимания на
бездействие электричества. На всякий случай Маруся
бережно хранила в операционной аккумулятор, пода¬
ренный нам в самом начале войны командиром одной
подводной лодки. Она держала громоздкий ящик в са¬
мом дальнем углу и разрешала пользоваться аварийным
светом только во время самых трудных и кропотливых
операций.
Отделка подземного госпиталя напоминала комфорта¬
бельный железнодорожный вагон: оштукатуренные стены
были выкрашены фисташковой масляной краской, полы
устланы линолеумом, взятым из разрушенных город¬
ских домов, в длинных и узких проходах между крова¬
тями висели огромные матовые плафоны.
Приблизительно так же выглядела и «хирургия № 2»,
только она состояла из двух стандартных дачных до¬
мов, глубоко зарытых в землю и имевших даже цен¬
тральное отопление.
Весь август ушел на строительные работы. Однако
88

бои не прекращались, и раненые попрежнему поступали
каждый день и каждую ночь. Как и в июле, мы прини¬
мали и оперировали их в нашем обжитом и густо насе¬
ленном подвале.
Главные боевые столкновения происходили теперь на
островах, где действовал сводный батальон капитана
Гранина. Его штаб находился на острове Хорсен, среди
пустынных и мрачных скал. На Ханко этот батальон
называли «легендарным отрядом» капитана Гранина и
на каждого бойца, сражавшегося в нем, смотрели как
на героя. Отряд рос не по дням, а по часам. Туда до¬
бровольно стекались самые отважные краснофлотцы из
морских частей гарнизона. Они в шутку называли себя
«детьми капитана Гранта». Эти «дети» были страшны
для врага. Финны прозвали гранинских молодцов «чер¬
ными дьяволами» и боялись вступать с ними в руко¬
пашные схватки. Много раз, увидев приближающиеся
к ним полосатые морские тельняшки или черные буш¬
латы, они без боя бросали свои укрепления.
Гранинцы выделялись своим видом: лихо заломлен¬
ная бескозырка, распахнутый бушлат с голубеющей под
ним тельняшкой, низкие сапоги гармоникой, кинжал и
связка гранат за поясом, на груди автомат и, как обя¬
зательный знак принадлежности к легендарному от¬
ряду, — длинные усы с завитками и на щеках большие
пушистые бакц.
Капитан Гранин, суровый молчаливый крепкий муж¬
чина, с окладистой черной бородой, отпущенной во вре¬
мя войны, олицетворял собою бесстрашие и беспредель¬
ную краснофлотскую удаль. Старый кадровый артилле¬
рист береговой обороны, он в 1939 и в 1941 годах дал
первые ответные залпы по белофиннам!. Генерал Каба¬
нов, намечая операции по захвату окружающих Ханко
островов, где базировался москитный флот и стояли
дальнобойные финские батареи, выбрал для этой цели
бесстрашного Гранина. И он не ошибся. Гранинский от-
. ряд творил чудеса, занимая остров за островом и ото¬
двигая врага все дальше и дальше от осажденной совет¬
ской крепости.
Врачом легендарного отряда был молодой и румяный
Кротов, получивший до войны небольшую хирургиче¬
89

скую подготовку в ханковском госпитале. Он считал
себя уже сложившимся и зрелым хирургом и самостоя¬
тельно обрабатывал раны. Для раненых было бы лучше,
если бы он этого не делал. Борясь с шоком, Кротов
поил краснофлотцев изрядными порциями водки. Одна¬
жды несколько раненых, доставленных с островов «в тя¬
желом шоковом состоянии», как было написано в сопро¬
водительной карточке, лежа на носилках в сортировоч¬
ной комнате, неожиданно затянули хором песню. Когда
мы присмотрелись к ним ближе, оказалось, что все они
находились «под большим градусом!». Никакого шока
у них не было.
Иногда из-за трудности переправы через обстрели¬
ваемый залив раненые доставлялись с большим! опозда¬
нием. В одну из штормовых и дождливых ночей в подвал
поступила группа бойцов, три дня блуждавших на шлюпке
по неспокойному морю. Все они были истощены жа¬
ждой, бессонницей и воспаленными ранами. У одного
пожилого матроса с белокурыми, прокуренными усами
начиналось заражение крови. Несмотря на почти безна¬
дежное состояние моряка, мы сделали ему операцию, и
он выздоровел.
Отходя под давлением гранинцев от берегов Ханко,
финны готовили, между тем, из отборных своих частей
специальную ударную группу для захвата потерянных
островов. Эти десантные войска, под командой немец¬
ких офицеров, две недели проходили в шхерах труд¬
ную тренировку. Наконец 16 августа ночью начался
шквальный обстрел Хорсена, Эльмхольма и Гунн-
хольма, где укрепились гангутцы. Тысячи мин и снаря¬
дов посыпались на гранитные скалы, в расщелинах
которых засели наши матросы. К Эльмхольму стали
подходить финские шлюпки, и ударная группа, кое-как
зацепившись за нордовый берег, оттеснила нашу обо¬
рону в глубь острова. Ханковские катера и мотоботы
подвезли на помощь людей. Противник тоже полу¬
чил подкрепление. В полдень развернулся напряженный,
длительный бой с участием с обеих сторон самолетов и
артиллерии. Бой продолжался до вечера. Дело кончи¬
лось тем, что финны оставили на Эльмхольме двести
трупов и в беспорядке отступили на свою базу. Остров
90

остался за нами. В этой кровопролитной схватке было
ранено восемьдесят два краснофлотца из гранинского
отряда. 17 августа, как только стемнело, их привезли
В' госпиталь. В главную операционную попали сорок
семь самых тяжелых. Несмотря на тяжесть ранений,
они находились в возбужденном состоянии, не успев
еще остыть от недавнего боя на острове. Дрались они
мужественно и разгромили врага, превосходившего их
и численностью и вооружением. Лежа на операцион¬
ных столах и предоставив себя в распоряжение хирур¬
гов, они продолжали переговариваться друг с другом и
вспоминать боевые эпизоды. Все они остались в живых.
Даже глубокие, почти смертельные раны быстро заруб¬
цевались, не оставив после себя никаких осложнений.
Дело заключалось не только в удачно сделанных опера¬
циях, не только в хорошем питании и в материнском
уходе сестер. Дело заключалось в том особом боевом'
напряжении, которое владело гангутцами и беспрерывно
поддерживало в них неистощимое желание жить,
бороться и побеждать.
За четыре года Великой Отечественной войны хи¬
рурги, работавшие на фронте, не могли не вывести
заключения об огромном влиянии психического состоя¬
ния раненых на заживление ран. Небывалый в истории
прежних войн процент возвращения в строй раненых и
заболевших солдат нельзя объяснить только успехами
медицины. Громадной движущей силой явилось здесь
страстное желание наших бойцов ускорить свое выздо¬
ровление и снова взяться за оружие, снова ринуться
в бой за родную землю. Именно это желание скорее
вернуться в свои части, скорее отбыть «госпитальное
заключение» владело ранеными на Ханко. Они постоянно
торопили врачей с выпиской и наивно просили «нало¬
жить им1 вторичный шов» чуть ли не с первого дня
после поступления в госпиталь.
Краснофлотец-десантник Ларин, широкоплечий па¬
рень с открытым, загорелым лицом, после безрезуль¬
татных переговоров со Столбовым, который иногда лю¬
бил прикрикнуть на надоедавших раненых, передал мне
на обходе такой рапорт:
«Товарищ начальник отделения! Имею перелом пра¬
91

вого плеча от осколка вражеской мины, чувствую, что
он хорошо подживает в гипсовой повязке. Ни в каком
лечении я больше не нуждаюсь и считаю, что могу быть
полезным в отряде. Товарищи, пока я нахожусь в гос¬
питале, заняли уже три острова. Прошу выписать меня
в часть, а наш доктор, когда потребуется, снимет гипс.
Краснофлотец Ларин».
Я с изумлением посмотрел на матроса, едва оправив¬
шегося от ужасной раны и еще продолжавшего высоко
лихорадить. Мне стоило больших трудов убедить его,
что о выписке в часть сейчас не может быть и речи,
тем более на острова, в десантный отряд.
— Да я хоть коком там буду, — настаивал Ларин и
преувеличенно бодро спустил с кровати похудевшие,
слабые ноги. — Не хочется сидеть здесь без дела, ко-
гда ребята там кровь свою проливают.
Мы сговорились на том, что Столбовой выпишет его,
как только срастется перелом кости и станет нормаль¬
ной температура. Тут же я назначил ему витамин С и
сказал, что это средство ускоряет сращение переломов.
После этого Ларин стал аккуратнейшим образом гло¬
тать витаминные таблетки, с часу на час ожидая их мо¬
гущественного действия.
Как-то на обходе один из гранинцев, узбек с чер¬
ными дугообразными бровями, хитро усмехаясь, ска¬
зал мне:
— Вот вы пишете в газете «Красный Гангут», что
вторичный шов очень ускоряет заживление ран.
А я вот лежу пятый день, и никакого шва мне не на¬
кладывают. Почему же ^го так?
Я начал объяснят^ раненому, что ему не пришел еще
срок делать эту операцию, что с нею нужно подождать
по меньшей мере недели две.
— Значит, я буду лежать две недели без всякого ле¬
чения! Нет, я прошу вас — посмотрите меня сегодня
же и зашейте рану. Я знаю, все обойдется хорошо.
Раненый так настойчиво просил и смотрел на меня
таким умоляющим взглядом, что я приказал взять его
в перевязочную. Когда его несли вдоль длинного ряда
кроватей, он вполголоса запел какую-то восточную
песню.
92

На бедре у матроса зияла свежая глубокая рана раз¬
мером в две ладони. У нас явилась смелая мысль за¬
шить её, несмотря на то, что после ранения прошло
только пять дней. В то время хирурги почти не делали
таких операций. Накладывая швы, я волновался за
судьбу раненого. Однако, к удивлению всех нас, ника¬
ких осложнений не произошло. Через две недели пове¬
селевший узбек, опираясь на палку, уже вышел греться
на солнце, а еще через- несколько дней Столбовой вы¬
писал его на острова. Прощаясь, он поблагодарил меня
за лечение, но с такой ехидной усмешкой, которая сви¬
детельствовала о явном его медицинском превосходстве
над нами, хирургами. После этого мы решили чаще
пользоваться наложением) вторичного шва.
Нам приходилось постоянно выдерживать упорную
борьбу со многими ранеными, неудержимо стремив¬
шимися как можно скорее выписаться на переднюю ли¬
нию обороны. К концу августа стали появляться ранен¬
ные по второму разу, которые уже лежали в подвале и
возвращались туда как свои люди.
Девушки главной операционной решили послать по¬
дарки отряду капитана Гранина. В свободное время они
стали вышивать носовые платки, упаковывать баночки
с брусничным вареньем, мотать клубки крепких суровых
ниток и собирать всевозможные мелочи, необходимые
в тяжелой боевой обстановке.
Вера Левашова, худенькая девушка с ласковым и за¬
думчивым! лицом, дЬстала где-то красивую зажигалку
с двумя запасными камушками — вещи, волновавшие
в то время воображение каждого краснофлотца. Она
завернула свой подарок в кисет с табаком! и бросила
сверток в большой аптечный ящик, приготовленный для
отправки на Хорсен.
— Как я завидую тебе, что ты посылаешь такую
нужную вещь, — сказала ей Маруся, руководившая
сбором подарков. — Ведь у них в отряде почти нет спи¬
чек. Мне рассказывали, что возле одного красно¬
флотца, который имеет увеличительное стекло, в сол¬
нечную погоду выстраивается целая очередь желаю¬
щих закурить. Только, знаешь, я советую тебе прило¬
жить к посылке коротенькое письмо.
93

Вера подумала немного, вынула из чемодана свою
фотографическую карточку, написала на ней «самому
отважному» и розовой ленточкой привязала ее к по¬
дарку. Перед вечером в подвал заехали два моряка и
увезли ящик.
То, что произошло на Хорсене, я узнал через три
дня от одного доставленного в подвал командир!а. Он
сказал, что наши подарки были для отряда боль¬
шим! событием. Раздавать их решил сам Гранйн.
После завтрака рота краснофлотцев, охранявшая остров,
собралась на скале перед штабом сводного батальона.
Все с интересом разглядывали стоявший на возвышении
ящик. Капитан- вышел из укрытия и хриплым!, просту¬
женным голосом обратился к отряду:
— Девушки морского госпиталя, наши друзья, при¬
слали нам сегодня подарки. Находясь под обстрелом,
среди постоянных тревог и лишений, они не забыли
нас и сделали все, что было в их силах. На весь от¬
ряд подарков, конечно, нехватит, и я раздам их лишь
тем, кто отличился сегодняшней ночью.
Собравшиеся молча переглянулись.
— А так как, — продолжал командир, — сегодня
отличилась вся стоящая здесь группа, то и подарки по¬
лучат все присутствующие. Среди присланных вещей
имеется зажигалка и кисет с табаком. К ним приложен
портрет девушки, пожелавшей вручить этот подарок
«самому отважному». Старшина второй статьи Волков!
Подойдите сюда. При взятии острова Эльхольма вы пер¬
вым! ворвались во вражескую оборону, уничтожили трех
фашистов и, выполняя мое приказание, захватили жи¬
вого «языка». Объявляю вам благодарность за отвагу*
и вручаю поименованные предметы.
Волков, застенчиво краснея, подошел к капитану и
неловко взял у него протянутый пакет.
— Благодарю вас, товарищ капитан, — пробормотал
он и быстро скрылся за спинами краснофлотцев.
Когда все подарки были розданы, моряки, шутя и пе¬
ребивая друг друга, обступили Волкова.
— Ну, Миша, показывай свою' девушку. Товарищ
старшина, позвольте прикурить от вашей зажига¬
лочки. . .
94

Волков вынул конверт с фотографией и передал ее
краснофлотцам. Карточка пошла по рукам. Раздались
одобрительные возгласы.
Николай Скворцов, весельчак и балагур, сунул кар¬
точку в карман своего бушлата.
— Тебе, Миша, вполне достаточно зажигалки. А я,
знаешь, не могу без женского общества.
Волков- кивком головы разрешил ему взять фотогра¬
фию девушки. Вокруг него собралась шумная толпа ку¬
рильщиков, и он с сосредоточенным видом^беопрерывно
щелкал зажигалкой. Владелец увеличительного стекла,
привыкший к всеобщему уважению, одиноко сидел
в стороне. Спрос на солнечную энергию прекратился.
Среди подарков оказалось много иголок и ниток. Гра-
нинцы успели порядком поизноситься. Пользуясь вре¬
менным затишьем, они разбрелись по острову и заня¬
лись починкой белья и обмундирования.
А вечером, как только стемнело, отряд вышел на
шлюпках в море. Перед ним стояла трудная задача
овладеть сильно укрепленным островом Гуннхольмом,
с которого финны несколько дней подряд вели по Хор-
сену жестокий минометный огонь. Ночью начался бой.
В этом бою Волков был ранен в грудь.
— Его привезут сегодня ночью, — закончил свой
рассказ командир. — Вчера врач не разрешил его взять,
боялся кровотечения,
Волкова привезли в подвал рано утром. Его раздели,
напоили вином и положили на операционный стол.
После операции санитары отнесли матроса по узкой
тропинке в только что открытое подземное отделение.
Через несколько часов Волков пришел в себя. На кро¬
вати сидела медицинская сестра и с тревогой смотрела
на него.
— Ну как, лучше вам? — шопотом спросила она.
Волков молча кивнул головой. Он мог теперь дышать
полной грудью и почти не чувствовал боли. Девушка
решительным и ловким движением впрыснула ему ле¬
карство, и в воздухе приторно запахло эфиром и кам¬
форой.
— Спите. Вам нужно много-много спать, — сказала
она и, встав, разгладила сбившуюся простыню. Ее бе¬
95

лый халат медленно потонул в темноте длинной, низкой
палаты
Непреодолимое желание спать снова овладело
Волковым. В перерывах между сном он смутно слышал
разрывы снарядов, падавших неподалеку от здания и
сотрясавших его стены. Девушка часто подходила
к нему и заботливо поправляла сползающие подушки и
одеяла.
На другой ^ень она пришла очень рано. Волкову
было приятно, когда она умывала его своими теплыми
и мягкими руками, а потом кормила с ложки вкусным
завтраком. Полусидя на высоко взбитых подушках, он
в первый раз ульибнулся.
— Ведь сегодня вы не дежурите. Почему же вы при¬
шли ко мне?
Девушка помолчала, как бы взвешивая каждое слово,
которое она скажет.
— Вы тяжело раненый, то есть вы были тяже¬
лым!, когда вас сюда привезли. Теперь-то мы не
боимся за вас. У каждой сестры есть два-три раненых,
которые нуждаются в особом уходе. Мы приходим к
ним в любое время дня и ночи, независимо от де¬
журства.
— Как вас зовут, сестрица?—перебил ее Волков.
— Верой, — ответила девушка. — Верой Левашо¬
вой, — повторила она громче и разборчивей, думая,
что раненый плохо слышит ее. Но он хорошо слышал
знакомый голос и с улыбкой смотрел на малень¬
кую фигурку сестры в тонком халате с засученными
рукавами, на ее серьезное, ласковое и озабоченное
лицо.
Когда девушка уходила из палаты, он начинал испыты¬
вать незнакомое ему до тех пор чувство скуки и одино¬
чества и подолгу не отводил глаз от входной двери.
Через неделю, делая обход отделения, Столбовой по¬
хлопал Волкова по плечу и сказал:
— Молодец, все идет хорошо. Скоро можно будет
вставать.
Вечером пришла Вера, и Волкову впервые после ра¬
нения захотелось курить. «Это значит, что я выздорав¬
ливаю»,— подумал Волков.
96

— Верочка, — сказал он, — у меня в бушлате оста¬
лась зажигалка. Я вас очень прошу принести мне ее
завтра из вашего склада.
Девушка записала номер квитанции и, взяв раненого
за руку, остановила на нем долгий и пристальный
взгляд.
— Спокойной ночи, Миша! Я думаю, что скоро моя
помощь вам не понадобится. Вы уже не тяжелый...
Волков приподнялся с подушки и крепко сжал в.руке
тонкие пальцы девушки. Она не торопилась уходить и
продолжала молча стоять у кровати.
Утром Вера разыскала в кладовой краснофлотский
бушлат и нашла в нем зажигалку. «Точь в точь как
моя», — подумала она и побежала в палату.
Умытый, причесанный и пахнущий одеколоном Вол¬
ков-, задумавшись, сидел на кровати. Когда в дверях
появилась Вера, он оживился.
— Откуда у вас эта зажигалка? —еще издали спро¬
сила она.
Волков покраснел и пробормотал что-то невнятное.
— Нет, Миша, скажите, где вы ее достали, — на¬
стаивала девушка, приближаясь к нему.
— Мне недавно ее подарили.
— Кто подарил?
— Что это, Верочка, вы меня допрашиваете? Не все
ли равно вам, как она попала ко мне?
Вера подошла к раненому, положила зажигалку на
прикроватный столик и торжественно проговорила:
— Это моя зажигалка. Я послала ее на остров са¬
мому отважному моряку.
Волков с изумлением посмотрел на девушку и потом,
путаясь и спеша, рассказал, как капитан Гранин вручил
ему подарок неизвестной сестры из госпиталя. У Веры
сразу появился деловой вид.
— А где же моя карточка? — строго спросила она. —
Разве вы ее нс получили?
— Как же, получил. Но она осталась с вещами на
острове, — чуть слышно прошептал Волков.
— В таком случае почему вы сразу не узнали меня?
Я ведь там очень похожа.
Вера • вела допрос, как опытный следователь. Волков
7 А. Коровин	97

смущенно молчал, потупившись и перебирая пальцами
край простыни.
— Уверяю вас, — решительно сказал он, — что кар¬
точка цела и невредима. Я вам покажу ее, как только
вернусь в отряд и возьму увольнение на берег.
Инцидент был улажен. Через несколько дней Волков
стал выходить в парк и, развалившись в траве, с насла¬
ждением дышал теплым смолистым воздухом. Он вы¬
здоравливал. Вера продолжала навещать его чаще, чем
этого требовала медицина.
В одну из темных ночей в подземное отделение при¬
везли новую группу раненых моряков из гранинского
отряда. Только в полдень хирурги закончили операции.
Волков, волнуясь от неожиданных встреч, ходил по па¬
лате и здоровался с боевыми друзьями. Со всех крова¬
тей к нему тянулись дружеские руки, со> всех сторон
слышались приветствия, Он до позднего вечера помо¬
гал дежурным сестрам: кормил и перекладывал ране¬
ных, подбинтовывал окровавленные повязки и выпол¬
нял много других поручений, которыми забрасывали его
сестры.
А на следующий день он выписался из госпиталя и,
простившись с нами, вышел из подземелья.
Вера ждала его на опушке парка. Они медленно по¬
шли по желтеющей, но все еще тенистой аллее. У бе¬
рега бухты Вера остановилась.
— Мне нельзя дальше. До свиданья, Миша. Когда
же мы теперь встретимся?
В ее глазах заблестели слезы.
— Как хорошо, Верочка, что я побывал в госпитале.
Теперь мы с вами будем встречаться. Берегите себя.
Не оглядываясь, он быстро зашагал по шоссе.
Добравшись к вечеру до острова Хорсен, Волков' пер¬
вым делом разыскал Николая Скворцова.
— Николай, — застенчиво проговорил он, — ты не
потерял той карточки, которую, — помнишь? — взял
у меня в день раздачи подарков?
Скворцов, вопреки обыкновению, внимательно и
серьезно посмотрел на друга.
— Понимаю, — ответил он, — случилось то, что я и
предполагал.
98

Он вытащил из кармана замусоленный и грязный
конверт.
— Получай. Как в сберегательной кассе. ..
Волков торопливо разорвал конверт, взглянул на кар¬
точку и облегченно вздохнул.
Пришла печальная весть. 28 августа пал Таллин.
Наши войска оставили столицу Эстонии. В первый мо¬
мент у всех на душе стало пусто и одиноко. Фашист¬
ские армии, разоряя Прибалтику, двигались на восток,
к Ленинграду. Красная Армия, отбиваясь от напора
бронетанковых соединений врага, медленно отходила от
южного берега Финского з’алива.
Мы больно переживали несчастья родной земли, но
никто из нас даже в ту жестокую пору не утратил веры
в, победу советского народа. Было одно желание —
мстить и бороться. И хотя был потерян важнейший и
единственный порт, связывавший нас с Большой зем¬
лей, и хотя Ханко оказался теперь в глубоком тылу
врага, ни один из гангутцев, кого мы знали и с кем
общались в своей повседневной работе, ни на мгновение
не пал духом, ни один не проявил признаков! малоду¬
шия. Наоборот, внутренняя собранность и душевная
твердость как-то резче выявились у большинства за¬
щитников крепости.
Эзель и Даго еще оставались в наших руках, но
тоже потеряли всякую связь с материком. Сообщение
между ними и Ханко поддерживалось катерами и само¬
летами. После захвата немцами Таллина финны уси¬
лили наступательные действия против- Ханко и на сухо¬
путной границе и на островах. 2 сентября они сделали
отчаянную попытку захватить у нас остров Кугхольм и
высадили на нем батальон морской пехоты. Но отряд
краснофлотцев сбросил в море белофинский десант.
Усилились и участились артиллерийские обстрелы го¬
рода, железной дороги, аэродромов. Чаще стали кру¬
жить над полуостровом фашистские самолеты. То там,
то здесь гремели разрывы фугасных бомб. 9 сентября
на сухопутном аэродроме закончилась постройка под¬
99

земных ангаров с крепкими бетонными перекрытиями.
После двухм1есячных наступательных боев Ханко пере¬
шел к обороне, но попрежнему продолжал отвлекать на
себя финские войска с Карельского и Ленинградского
фронта. На сто вражеских выстрелов наши батареи
отвечали теперь только одним: нужно было беречь
снаряды.
Постепенно снижались и нормы продовольственного
пайка. В сентябре суточное количество мяса снизилось
до тридцати трех граммов, но хлеба выдавали еще по
килограмму, крупы и сахару тоже помногу. Сливочное
масло получал только госпиталь. Несмотря на потерю
всякой связи с Большой землей, угрозы голода на полу¬
острове не возникало, и перспективы питания в течение
ближайших месяцев ни в ком не вызывали тревоги. За¬
пасы продовольствия и горючего пополнялись при слу¬
чае со складов других военно-морских баз, с Эзеля,
Даго и Осмуссара, которые, подобно Ханко, вели бло¬
кадное существование в Финском заливе.
4 сентября наш тральщик, сопровождаемый «морскими
охотниками», доставил на остров Осмуссар боеприпасы’
и благополучно вернулся оттуда с десятью тоннами
авиационного бензина.
Ночью 10 сентября ханковские мотоботы привезли
с острова Даго свежее мясо, которое было там! в изо¬
билии. Такие рейсы к друзьям-соседям повторялись не
один раз.
В конце августа финны и немцы начали усиленную-
радиоагитацию. Они обращались к гарнизону полу¬
острова по-разному, в зависимости от настроения: то
цинично-грубо («русские бандиты»), то льстиво («до¬
блестные защитники Ханко»). Они методически призы¬
вали солдат и матросов сдаться «на милость победите¬
лей» и прекратить «бесцельное» сопротивление. В одном!
из своих воззваний они соблазняли наших бойцов обе¬
щаниями выдавать им в день по четыреста граммов
хлеба(!) — и это в то время, когда гангутцы получали
по килограмму.
Немцы передавали по радио, что они скоро присту¬
пят к уничтожению барьера, запирающего их кораблям
вход в Финский залив — к захвату островов Эзель,
100

Даго, Осмуссар и полуострова Ханко. Близость врага
чувствовалась все острее.
5 сентября подземная «хирургия № 1» была полно¬
стью готова к работе. Колоссальная груда камней, при¬
крытых увядающей осенней травой, возвышалась, как
неприступная крепость. Внутри здания сияли электри¬
ческие лампы, и тени бесчисленных столбов-подпор, пе¬
реплетаясь друг с другом, причудливо бороздили только
что вымытый линолеум пола. Пахло свежей, еще не
высохшей масляной краской. Торжественное открытие
нового отделения предполагалось на следующий день.
Ранним утром 5 сентября недалеко от яслей началась
оглушительная канонада. От воздушной волны в пала¬
тах полопались стекла и с потолков посыпались
пласты штукатурки. Качан прекратила утренние пере¬
вязки и вместе с ходячими ранеными ушла в убежище.
Санитары начали выносить лежачих. Дежурные сестры
выбежали на дорогу и, вернувшись, рассказали, что на
железнодорожных рельсах, рядом' с новым подземным'
госпиталем, стоят наши «катюши». Стрельба батареи не
ослабевала. Врачи вышли во двор и, слушая пушечный
грохот, сокрушенно покачивали головами.
— Это кончится нехорошо, — пробормотал Столбо¬
вой, вглядываясь в огненные языки, сверкавшие сквозь
ветви деревьев. — Будьте уверены, «он» засек батарею и
сейчас начнет подавлять ее своими восьмидюймовками.
Нужно поскорее перевести раненых в новое отделение.
Никто не знал, по чьему распоряжению орудия по¬
ставлены возле самого госпиталя. Многие думали, что
это сделано по приказанию Кабанова, и молчали. Я от¬
правился на железнодорожные пути и разыскал коман¬
дира батареи, хмурого и сердитого младшего лейте¬
нанта. Когда я спросил, не по его ли инициативе вы¬
брана эта позиция, он признайся, что, действительно,
ему понравилось наше «местечко» и что до вечера
или, может быть, до следующего, утра он не уйдет от¬
сюда. Мои доводы о недопустимости соседства батареи
с беспомощными, прикованными к кровати ранеными
не произвели на него впечатления. Под продолжаю¬
щуюся канонаду я ни с чем вернулся в подвал. В это
время туда приехали Кабанов и доктор Шварц-
101

горн. Они сидели на бревнах, сложенных около дома,
и говорили о предстоящей подготовке к зиме. Ройтман
стоял напротив, прислонившись к обгорелому дереву.
— Зимой я ожидаю больших боев, — сказал гене¬
рал. — Финны начнут наступление по прибрежному
льду, нам нужно собственными силами заготавливать
лыжи и сани. А для вас, товарищи медики, я построю
еще один госпиталь под землей.
В этот момент раздался пушечный залп, и воздушная
волна вихрем закрутилась по парку.
— Какая-то батарея присоседилась к «первой хирур¬
гии», — засмеялся Шварцгорн.
Кабанов быстро встал, лицо его покраснело.
— Какой это умник поставил орудия рядом с на¬
шими ранеными? Я такого приказания не давал.
Его низкий грудной голос звучал негодующе. Он по¬
дошел к телефону, висевшему при входе в подвал, и
позвонил на КП. Тотчас стрельба прекратилась.
— Вы все-таки поторопитесь с переходом в новое по¬
мещение, — посоветовал он, прощаясь. — Мало ли что
может случиться. ..
Мы решили, не дожидаясь завтрашнего дня, переве¬
сти раненых в подземное отделение. Из яслей этот пе¬
реход совершился легко. Зато больших трудов стоило
перенести на руках раненых из подвала, расстояние до
которого равнялось ста метрам.
Часов в шесть вечера в новом отделении забурлили
кипящие стерилизаторы, зазвенела посуда, во всех кон¬
цах огромной палаты послышались голоса.
Персонал «хирургии № 1», врачи, сестры и санитары,
остался жить в старом подвале, к которому все успели
привыкнуть. В тот же день открылась и подземная
«хирургия № 2». С 5 сентября главная операционная
прекратила свое существование, хотя Басюк и продолжал
по привычке доставлять нам самых тяжелых раненых.
День прошел спокойно. По случаю открытия подзем¬
ного отделения было решено устроить маленький това¬
рищеский ужин. Белоголовов и Шура не отходили от
плиты. Начальник аптечного склада, интендант третьего
ранга Туркенич, уединившись в комнате Ройтмана, го¬
товил в химических колбах какие-то таинственные смеси
102

из спирта, ароматических экстрактов и сахара. Он на¬
гревал их на примусе, рассматривал на свет, помешивал
стеклянной палочкой и, зажмурившись, пригубливал
с видом опытного дегустатора. Напитки получились все¬
возможных спектральных цветов—от розового до фио¬
летового — и отличались друг от друга букетом и кре¬
постью.
Собралось человек пятнадцать, почти одни доктора.
Шура, единственная женщина за столом, держала себя
как хозяйка. Вероятно, она напомнила присутствующим
об их женах, о домашнем уюте, о прошлых счастливых
днях. Николаев задумался и, облокотившись на стол,
сидел грустный и молчаливый. Таким никто не привык
его видеть. Какая-то новая, незнакомая морщинка про¬
резала лоб Столбового.
Слово взял Белоголовое.
— Друзья! — сказал он, держа в руке бокал с ярко-
красным тягучим вином. — Наш коллектив дружен и
крепок. Враг окружил нас кольцом смерти и, как хищ¬
ник, ждет нашей гибели. А мы все-таки продолжаем
жить! Больше того, мы знаем, что будущее принадле¬
жит нам. Выпьем за это будущее, за нашу дружбу, за
победу, которую мы рано или поздно одержим!
Неожиданно захрипел репродуктор. Финны господ¬
ствовали в эфире, и лишь отдельные слова московского
диктора вырывались из черного диска. И по этим рус¬
ским, бьющим! по сердцу словам угадывалось тяжелое
положение родины и ее столицы Москвы.
Взволнованные, слегка возбужденные вином, мы вы¬
шли на воздух. Стоял теплый, безветренный вечер.
Темное небо было усыпано бледными звездами. Ни
одного выстрела. Ни одной ракеты. Над городом, пар¬
ком и морем легла тишина. Только на севере чуть за¬
метно трепыхало зарево над догоравшим гангутскзм
лесом. Мы шли по берегу бухты и тихо напевали ста¬
ринную морскую песню.
Перед тем как итти спать, мы со Столбовым спусти¬
лись в подземное отделение. Раненые уже спали, в па¬
лате слышалось их мерное, сонное дыхание. Некоторые
ворочались и стонали. На столах у дежурных сестер
мигали приспущенные керосиновые лампы, бросавшие
103

полоски света в узкие проходы между кроватями.
Там, где лежали самые тяжелые, дежурила Мария
Дмитриева. Высокая, худая, в туго завязанной косынке,
она сидела возле краснофлотца Ермакова, перенесшего'
накануне трудную операцию, и делала ему вливание
физиологического раствора. Тут же, опершись полными
руками о спинку кровати, стояла Качан. Она с утра пе¬
ребралась сюда со своими ранеными и была в очень
хорошем настроении. С ее измученного лица впервые за
время войны исчезло выражение напряженного ожида¬
ния несчастья. Она даже улыбнулась, увидев нас, и ко¬
кетливым! движением поправила белый платок, покры¬
вавший ее пышные рыжие волосы.
— Эмма Абрамовна,—сказал я,—пора спать. Идите
к себе. Сейчас совсем тихо.
Она с тревогой взглянула на меня, как бы снова воз¬
вращаясь к пугавшей ее действительности.
— Нет, я хочу понаблюдать за Ермаковым. Вот сво¬
бодная кровать. Разрешите мне остаться здесь до утра.
Мы пожелали ей спокойной ночи и обошли отделе¬
ние. Как это обычно бывает, мы не узнавали многих,
давно уже лежавших у нас раненых, очутившихся те¬
перь на новых местах. Они выглядели здесь как-то
иначе, чем в яслях или в подвале. Наше внимание при¬
влек молодой голубоглазый человек с огромной шеве¬
люрой, черными вьющимися усами и баками. Это был
раненный в ногу лейтенант из артиллерийского диви¬
зиона, поступивший в отделение несколько часов' назад.
При скудном свете ночника, откинувшись на подушку,
он что-то писал на клочке бумаги, под который * была
подложена раскрытая книга.
— Что это вы там сочиняете? — спросил Столбовой,
подойдя к раненому. Лейтенант лежал на верхней
койке, как раз на уровне наших голов. Он на мгнове¬
ние смутился и быстро захлопнул книгу. Потом вынул
листок с какими-то чертежами и нерешительно протянул
его нам.
— Пока рана не беспокоит, я решил закончить одну
работу. Это проект автомата, который я думаю сделать
из обыкновенной винтовки. Оружия мы сейчас не полу¬
чаем, нам нужно своими силами выходить из трудного
104

положения. Я прошу вас передать мое предложение
в редакцию газеты «Красный Гангут». При желании его
можно легко осуществить.
Чертежи были сделаны им на передовой в течение
последней недели. О своей ране он нас не спросил.
Столбовой взял чертежи и обещал передать их по на¬
значению.
С осени в газете «Красный Гангут» стали все чаще
появляться статьи с различными рационализаторскими
предложениями. Оторванность гарнизона от страны за¬
ставляла ханковцев приспосабливаться к тяжелым усло¬
виям жизни. Нехватало бензина, вереницы машин в
бездействии стояли в лесу. Кто-то простым и понятньпм
языком написал статью об устройстве газогенераторных
установок, и по всему полуострову затарахтели, зады¬
мили грузовики с прилаженными к ним самодельными
цилиндрами. Вопрос с автотранспортом был разрешен
на Ханко в, несколько дней. Другой автор прислал в
газету подробное описание изготовления лыж, и вскдре
во всех частях гарнизона появились лыжные мастер¬
ские. Творческие замыслы, рождаемые блокадой, пре¬
творялись в жизнь дружно и без задержки.
В августе на страницах газеты открылся отдел под
заголовком «Герои Гангута», где описывались бое¬
вые дела и геройские подвиги выдающихся защитников
крепости. В рубрику героев попало около десяти чело¬
век. Больше других запечатлелся у меня в памяти лей¬
тенант Фетисов, погибший при взятии острова Эльм-
холым.
Фетисов, пожертвовал своей жизнью для спасения ка¬
тера и находившихся на нем матросов из гранинского
отряда. Катер подходил к Эльмхольму для подкрепле¬
ния высадившегося на нем десанта. Сбившись с курса,
он повернул прямо на финнов, которые засели с ору¬
диями среди высоких береговых скал. В это время Фе¬
тисов с группой разведчиков занимал другую сторону
острова и ждал подвоза боеприпасов. Зная, что его
ожидает верная смерть, он выбежал из укрытия на вы¬
ступающий в море утес, крикнул своим: «Прощайте, то¬
варищи!» и знаками просигнализировал катеру о грозя¬
щей ему опасности. Финские пулеметчики в ту же се¬
105

кунду расстреляли лейтенанта, но корабль благодаря
ему уцелел и выполнил боевое задание.
.. .Итак, день 5 сентября прошел совершенно спо¬
койно. На следующее утро мы сделали торжественный
обход подземного отделения и заново распределили ра¬
неных между врачами. После работы все остались обе¬
дать в «дежурке», очень тесной комнате, размерами не
более шести метров, из которых добрых четыре были
заняты не в меру массивным столом. Несмотря на чрез¬
вычайную тесноту, все любили здесь обедать, ужинать,
а то и просто сидеть за книгой при мягком свете лампы
с зеленым матерчатым абажуром. Висевшая на стене
выцветшая картина с изображением неизвестного мор¬
ского сражения придавала комнате особый уют.
Когда, пообедав, мы возвращались в подвал по
заросшей бурьяном тропинке, железнодорожная бата¬
рея глухо постреливала вдалеке. Все решили, что вче¬
рашний инцидент с младшим лейтенантом исчер¬
пан. Финны выжидательно молчали. С деревьев сыпа¬
лись сухие желтые листья. Осенний день сиял холодно,
но ясно.
Вечером, после второго обхода, покончив с очеред¬
ными делами и пользуясь небывалым затишьем, обита¬
тели подвала собрались в нашей комнате. Когда совсем
стемнело, с островов послышались сухие и резкие вы¬
стрелы финских пушек. Все стали прислушиваться.
Вдруг сразу на узкий участок земли между яслями
и подвалом обрушились десятки тяжелых снарядов. Че¬
рез метровые стены дома явственно доносился свистя¬
щий звук их полета. Они разрывались по большей ча¬
сти около «хирургии № 1», там, где вчера грохотали
«катюши». Финны все-таки засекли батарею. Может
быть, они и умышленно били по вновь открытому гос¬
питалю, существование которого вряд ли осталось для
них неизвестным.
Мы вышли из комнаты. Весь подвал вздрагивал,
будто происходило землетрясение. Стены дома потре¬
скивали, и со второго этажа, звеня, падали последние
стекла. По крыше, пробивая листы железа, стучали
осколки. Сестры и санитары молча и неподвижно
стояли в проходах между подпорами. Я снял телефон¬
106

ную трубку и позвонил в подземное отделение. Подо¬
шла Дмитриева.
— Как у вас дела? Нет ли разрушений? Все ли на
местах?
— Пока все благополучно, — спокойно ответила де¬
вушка. — Чувствуются сильные сотрясения, а звуков
почти неслышно. Настроение у раненых хорошее, неко¬
торые даже играют «в козла».
— Качан там?
— Здесь. Она сейчас делает вливание.
В голосе Дмитриевой не слышалось никакой тревоги.
По всей вероятности, она не поняла, о чем я собственно
беспокоюсь. В напряженном ожидании прошло четверть
часа.
Вдруг к подвалу, отчаянно гудя, подкатили санитар¬
ные машины. Фельдшер, в сером, местами обуглив¬
шемся плаще, открыл дверь и прокричал, что он доста¬
вил десять тяжело раненых. Санитары очнулись от
своей неподвижности и один за другим выскочили во
двор. Маруся и Саша Гусева коротко переглянулись,
засучили рукава халатов- и скрылись в полумраке опера¬
ционной. Несмотря на открытие подземного госпиталя,
мы не стали пока разорять старой подвальной опера¬
ционной и оставили ее как запасное помещение.
Десять раненых, привезенных в этот вечер, были
подняты на улицах Ханко возле оборонительных рубе¬
жей, расположенных вдоль берега залива. Все врачи,
кроме Качан, которая дежурила в подземельи, присту¬
пили к работе С движком, как это нередко бывало,
произошла очередная авария, и операционная озарялась
неровным светом ламп и свечей. Маруся так же спо¬
койно, невозмутимо и точно, как она делала это в мир¬
ное время, раскладывала на столах горячие, мутнеющие
от оседающего пара инструменты.
В низкой комнате, изборожденной тенями пятидесяти
шести столбов, начались операции. Шура работала со
Столбовым, Белоголовов с Будкевичем, мне помогала
Надя Ивашова, вторая операционная сестра. На моем
столе лежал, кривя губы от боли, матрос с раздроблен¬
ным плечевым суставом. В боевой обстановке от хирур¬
га требуются крепкие нервы, физическая выносливости
Ю7

и холодная выдержка. Как только он, надев стериль¬
ный халат, подойдет к операционному столу и возьмет
в руки шприц или нож, он уже не может ни убежать,
ни спрятаться, ни прервать начатого дела, решающего
судьбу лежащего перед ним человека. Не юридическая
ответственность, не страх перед завтрашним днем, а
чувство морального долга удерживает его на месте. Во
что бы то ни стало он должен закончить операцию, ко¬
торая по самому существу своему не может быть пре¬
рвана. Он должен забыть обо всем окружающем и ви¬
деть перед собой только раненого, жизнь которого все¬
цело зависит от него.
В таком положении находились теперь все врачи,
стоявшие у своих столов и невольно прислушивавшиеся
к страшным ударам разрывавшихся вокруг снарядов.
Когда над крышей дома раздавался их протяжный,
пронзительный свист, все, помимо желания, наклоняли
головы и на мгновение замирали в состоянии странной
оцепенелости. Я каждый раз со стыдом ловил себя на
этом! движении и смущенно оглядывался по сторонам<.
Обстрел прекратился так же неожиданно, как и на¬
чался. Качан, которая была все время в новом убе¬
жище, сняла халат и сказала сестрам, что она подни¬
мется в ясли принять ванну, еще перед ужином нали¬
тую горячей водой. Девушки обступили ее и стали уго¬
варивать переждать немного и не выходить сейчас на
поверхность, но Качан, так боявшаяся каждого гром¬
кого выстрела, так любившая подземную тишину, не¬
смотря на уговоры и предостережения, поднялась на¬
верх и ушла в ясли.
— Обстрел кончился, девушки. Когда я вернусь, не
забудьте поздравить меня с легким! паром; — весело ска¬
зала она, остановившись на верхней ступени лестницы.
Войдя в свою комнату, она только успела раздеться,
как начался второй, еще более жестокий обстрел. Де¬
журный санитар, стоявший с винтовкой у входа в убе¬
жище, опрометью бросился вниз. Дмитриева побежала
было в ясли, чтобы привести Качан, но ее остановили
другие сестры.
Один из снарядов упал возле террасы, куда выхо¬
дило окно Качан. В ту же секунду раздался крик, доле¬
10g

тевший до часового, находившегося в глубине подзем¬
ного коридора. Санитары засветили «летучую мышь»,
схватили носилки и, пренебрегая опасностью, выскочили
на поверхность. Вся терраса была обсыпана осколками
кирпича. Взломав запертую дверь, они подняли исте¬
кавшую кровью Качан и перенесли ее в операционную.
Дмитриева сейчас же позвонила в подвал. Несмотря на
все разрушения, телефон еще действовал.
Я только что отошел от. раненого, которому сделал
обработку раздробленного плечевого сустава, и с облег¬
чением снял с себя окровавленный и отяжелевший ха¬
лат. На двух других столах операции еще продолжа¬
лись. Санитары бесшумно лавировали между столбами,
уносили обработанных раненых и на их место сейчас же
укладывали других. В операционной находилось около
пятнадцати человек, но их присутствие не нарушало ца¬
рившей здесь тишины. За десять недель войны все при¬
выкли понимать друг друга без слов. В полутемной
комнате слышалось только мерное позвякивание инстру¬
ментов да бульканье подливаемого в стаканы новокаина.
Переступая через расставленные на полу носилки, ко
мне протиснулся санитар Соловейчик и встревоженно
шепнул на ухо:
— Товарищ начальник, Качан ранена, истекает
кровью. Вас зовут в ту операционную. — Подумав не¬
много, он прибавил: — Только уж не знаю, как вы туда
пойдете. Боязно нос высунуть из подвала.
Соловейчик был сам'ЫМ! исполнительным, быстрым и
веселым санитаром. Он никогда не думал о собственном
благополучии. Его взволнованный вид внушил мне
страх перед предстоящим переходом из подвала в «хи¬
рургию № 1». Однако делать было нечего: Качан исте¬
кала кровью, и я должен был спешить ей на помощь.
Теперь, через долгие годы, протекшие после того тра¬
гического вечера, я не могу не признаться, что выходил
из подвала с чувством гнетущего страха и даже,
больше того, — с уверенностью, что обратно мне не вер¬
нуться. Ройтман и Белоголовой, узнав о случившемся,
сказали, что они пойдут вместе со мной. Мы сунули
в карман по пачке папирос и надели фуражки. Перед
тем как выйти во двор, я приоткрыл дверь операцион¬
109

ной. Шура и Столбовой, склонившись над раненым,
останавливали кровотечение.
— Качан ранена. Мы пошли туда, — проговорил я
каким-то чужим голосом.
Шура, не отводя глаз от раненого, вздрогнула и едва
заметно кивнула головой.
Мы вышли из подвала и на несколько« секунд остано¬
вились, изумленные страшным зрелищем. Напротив,
через дорогу, охваченный языками пожара, пылал двух¬
этажный дом. Кругом не было ни одного человека.
Другой пожар полыхал около подземного госпиталя.
Листья деревьев, Освещенные бликами багрового пла¬
мени, чеканно вырисовывались на фоне черного безлун¬
ного неба. Земля колыхалась под ногами от близких
взрывов. Осколки протяжно выли, проносясь над вер¬
хушками сосен. Согнувшись, не отрывая взгляда от
узкой тропинки, по краям которой громоздились груды
булыжника, мы побежали к подземелью. Время, потра¬
ченное на этот переход, тянулось бесконечно долго. На¬
конец мы поровнялись с убежищем, нащупали перила
лестницы и спустились в палату. Здесь было тихо. Мы
наскоро натянули халаты и вошли в операционную. Ка¬
чан, с распущенными волосами, молча, как бы ожидая
нашего прихода, лежала на столе, казавшемся каким-то
узким и маленьким по сравнению с ее большим и пол¬
ным телом. На простыне медленно расплывалось пятно
крови, крупные капли которой громко падали в под¬
ставленный эмалированный таз.
Сознание еще не покинуло раненую. Я подошел и
взял ее белую холодную руку. Пульс не бился, рука
бессильно свесилась со стола. Качан хрипло дышала,
уставив на нас мутный, холодный взгляд. Через не¬
сколько минут она умерла.
После открытия подземной «хирургии № 2» Шварц¬
горн освободился от надоевших ему обязанностей глав¬
ного врача и стал начальником нового отделения.
К нему вернулись из армейского госпиталя Троянов¬
ский и Разумов, которые провели там весь август. Глав¬
ным врачом неожиданно для всех был назначен Бело-
головов. Мы стали видеть его гораздо реже, чем рань¬
ше. Позавтракав и надев новый китель, он надолго ухо¬
НО

дил куда-то и возвращался в подвал перед ужином.
Однако его дружба с обитателями подвала не порва¬
лась. Мы попрежнему проводили вместе свободные ве¬
чера и сообща решали возникающие один за другим во¬
просы госпитального быта.
Однажды в сентябрьский день начальник армейского
госпиталя пригласил нас с Белоголововым в гости. Ча¬
сов в одиннадцать утра за нами пришла новенькая лег¬
ковая машина. С начала войны я ни разу не отлучался
за пределы города, и предстоящая поездка казалась
мне необычайным и счастливым событием. Мы поехали
в сторону перешейка.
Землянки сухопутного госпиталя находились в трех
километрах от Ханко. Дорога тянулась лесом. По пути
то и дело встречались военные заставы, где из крепких
бревен были устроены подвижные изгороди. Вооружен¬
ные с ног до головы краснофлотцы и красноармейцы,
подняв руку, останавливали машину. Проверяя доку¬
менты, они так долго перелистывали наши удостовере¬
ния и так пристально рассматривали вклеенные в них
фотокарточки, что мы начинали испытывать некоторое
беспокойство. Впрочем, проверки кончились благопо¬
лучно. Козырнув, часовые отодвигали бревенчатые за¬
ставы, и машина, взметнув песочную пыль, следовала
дальше по своему направлению.
Кругом расстилался суровый пейзаж. Среди леса,
покрытые брезентом, стояли грузовики, танкетки и
мотоциклы. На желтой песчаной почве, поросшей ред¬
кой травой, ярко белели парусиновые палатки. То там,
то здесь виднелись пушки, смотревшие длинными ство¬
лами в» сторону сухопутной границы. Зенитные орудия,
замаскированные свежими ветками хвои, угрожающе
стерегли небо. Табуны сытых спутанных лошадей ме¬
дленно бродили между оголенными, оранжево-желтыми
деревьями. Повернув головы к дороге, лошади насторо¬
женными ушами прислушивались к мягкому гулу мо¬
тора. Местами вились и расплывались в воздухе дымки
походных кухонь. Возле них на срубленных бревнах си¬
дели красноармейцы, держа в руках походные котелки,
от которых поднимался и тут же таял легкий, полупро¬
зрачный пар.
111

Все говорило о тбм, что жизнь, почти прекратив¬
шаяся в городе, перекочевала сюда, к перешейку, где
враг постоянно угрожал прорывом оборонительных ли¬
ний и вторжением в советскую крепость.
Скоро М1Ы подъехали к двум длинным песчаным насы¬
пям, возвышавшимся среди поредевшего леса. Это были
землянки армейского госпиталя. Машина остановилась.
Мы вышли из кабины сделав несколько ша¬
гов, сразу увязли в мелком, как пыль, песке. Началь¬
ник и комиссар госпиталя, гостеприимные и радушные
люди, чрезвычайно похожие один на другого, уже спе¬
шили навстречу нам. Первым делом нас повели осма¬
тривать хирургическую землянку. Старший хирург Але-
сковский, серьезный, образованный человек, побывав¬
ший недавно в нашем новом убежище, шел впереди и
показывал свое отделение. Операционная, перевязочная
и палаты отличались изумительной чистотой. Везде чув¬
ствовался продуманный, крепко налаженный порядок.
Я старался запомнить все то, что можно было перенять
здесь для нашей «хирургии № 1». Все кровати были
заняты ранеными, перенесшими трудные, иногда вирту¬
озные по технике операции. Одному Алесковский уда¬
лил размозженное осколком снаряда легкое, другому
зашил рану сердца, у третьего извлек из .мозга мель¬
чайший кусочек металла. Под обстрелом, когда нужно
спешить и в сортировочной лежат и ждут своей очереди
десятки раненых, не всякий сумеет сделать такие опе¬
рации.
После обхода нас повели в столовую, которая находи¬
лась почему-то наверху, в дощатом сарае, где щелей
было больше, чемь досок. Мы сели за стол, накрытый
бязевыми простынями. В этот момент над крышей
сарая рассыпался сухой выстрел шрапнели. Разрывы,
похожие на удары бича, следовали один за другим.
— Пристрелка, — сказал комиссар. — Третий день
шпарят по лесу. В километре отсюда стоит наша тяже¬
лая батарея, которая, должно быть, здорово насолила
финнам. Ну, а перелет или недолет в тысячу метров у
них обычное дело.
Тотчас после шрапнели над сараем послышался шепе¬
лявый звук низко пролетавших и приближавшихся к
112

земле снарядов. Где-то недалеко прогремели первые
взрывы, глухо повторенные лесным эхом.
— Нехорошо как-то получилось, — усмехнувшись,
проговорил комиссар. — Позвали гостей и не смогли
обеспечить им спокойного обеда. . .
— Не перейти ли в землянку? — нерешительно, из
вежливости, предложил начальник госпиталя.
Все промолчали, и без слов согласились на том,
что обед нужно довести до конца.
Мы досидели за столом до традиционного компота,
без которого в течение всей войны не обходился ни один
обед, и вышли из столовой. В лесу потрескивали подо¬
жженные обстрелом деревья. Над пожаром неподвижно
повисла шапка черного дыма. Стая испуганных галок с,
шумом пронеслась в пахнущем гарью воздухе. Снаряды
методически, через одинаковые промежутки времени,
продолжали падать вокруг госпитальных насыпей. Вы¬
ждав минуту затишья между выстрелами, мы пере¬
бежали широкую просеку, отделявшую сарай от зем¬
лянки, в которой находились комнаты персонала. Нас
задержали и не отпустили домой. Больше часа нам
пришлось просидеть в миниатюрной комнатке главного
врача.
Обстрел прекратился — глухие взрывы доносились в
землянку издалека.
— Это у нас в городе, — сказал Белоголовой, при¬
жавшись ухом к бревенчатой отсыревшей стене. — По¬
хоже на воздушный налет.
Я вспомнил о наших друзьях, оставшихся в трех ки¬
лометрах отсюда, о Шуре, с которой, уезжая, не успел
даже проститься. Мне захотелось домой. Через полчаса
мы снова ехали по дороге. Когда машина остановилась
у подвала, все обитатели его весело выбежали во двор
и встретили нас, как дальних и отважных путешествен¬
ников
В наше отсутствие на Ханко, действительно, налетели
немецкие «юнкерсы». В «хирургию № 1» поступило
двенадцать раненых. На этот раз Басюк миновал под¬
вал и привез их прямо в подземное отделение. Одна
полутонная бомба упала в парке, в ста пятидесяти ме¬
трах от подвала. Кусок сырой и мягкой глины, выбро-
8 А. Коровш
ИЗ

шенныи взрывом из грунта, долетел до нашего дома и
пробил в нем железную крышу.
Как-то в самом конце сентября, окончив утренние пе¬
ревязки, мы с Шурой отправились в отделение Шварц¬
горна, куда нас вызвали посмотреть одного раненого.
«Хирургия № 2» размещалась в двух котлованах. В
один из них уже успели вселиться Чапля и Моска-
люк со своими больными. Здесь было спокойнее, чем в
нашем парке. Сюда редко залетали снаряды, и раненые,
лежа на носилках в тени вековых деревьев, вдали от
центральных улиц, подолгу дышали чудесным осенним
воздухом. Один раз, во время ночного обстрела, «хи¬
рургия № 2» подверглась боевому испытаний. Два сна¬
ряда попали в перекрытие, но не пробили его, а только
разбросали в стороны многопудовые камни. Это мало
потревожило раненых, многие из них даже не проснулись.
Когда мы подошли к убежищу, там находился генерал
Кабанов. Широко расставив ноги и внимательно глядя
сверху вниз, он стоял у входной двери и разговаривал
с Шварцгорном. Командира базы волновал вопрос об
эвакуации раненых. Он надеялся, что скоро появится
связь между Ханко и Большой землей и возникнет воз¬
можность вывезти с полуострова всех, неспособных за¬
щищать крепость. Кабанов сдвинул на затылок фураж¬
ку, задумался и закурил.
Он хотел было уже уходить, но, вспомнив, что
Шварцгорн и Валя живут наверху в деревянном до¬
мике, остановился.
— Доктор, героизм, которого враг не видит, иногда
оказывается бесполезным. Советую вам, кроме жизни
раненых, беречь и свою собственную жизнь.
Когда генерал уехал, Шварцгорн повел нас в отделе¬
ние. После яркого солнечного света вначале ничего
нельзя было разобрать в глубине темных лабиринтов,
через которые мы проходили. Мы шли ощупью, дер¬
жась друг за друга. Кое-где мерцали крохотные коп¬
тилки. Электроэнергию берегли тогда, как хлеб, и ток
пускали лишь во время больших операций. Хлопнув
массивной дверью, мы вступили в подземную палату.
Она была темнее, чем наша. Низкая квадратная ком¬
ната, уставленная двухъярусными кроватями, казалась
114

мрачной, как склеп. Впотьмах появлялись и исчезали
призрачные силуэты людей. Кто-то стонал, кто-то пе¬
ребирал струны гитары. Налево-, при входе, отделенная
от палаты простынями, помещалась комната для врачей.
Здесь круглосуточно, как неугасимая лампада, свети¬
лась керосиновая коптилка. Трояновский и Разумов си¬
дели за столом и, споря друг с другом!, записывали в
журнал только что сделанную операцию. Они мельком
взглянули на нас, рассеянно поздоровались и снова по¬
грузились в работу.
Другой угол палаты, тоже отгороженный простынями,
представлял собой «женское отделение». В нем стояли
три кровати с кружевными чехлами. Сюда привозили
ханковских женщин, которым! во время войны при¬
шел срок родить. Их было немного, этих матерей,
оставшихся на полуострове и решивших разделить
свою судьбу с судьбою гангутцев. За сто шестьдесят
три дня обороны Ханко здесь родились одиннадцать
детей.
Потом Шварцгорн позвал нас в перевязочную. Боль¬
ной, поддерживаемый двумя санитарами, сидел поперек
стола и с усилием, трудно дышал. У него было ранение
легкого. Мы осмотрели краснофлотца и сообща набро¬
сали план лечения на ближайшее будущее. Разумов, под
диктовку Шварцгорна, заполнил убористым почерком
целую страницу истории болезни.
Мы возвращались домой по пустынному берегу
бухты. Опадающие листья деревьев медленно кружи¬
лись в воздухе и, падая на дорогу, устилали ее много¬
цветными пятнами. Вдоль побережья тянулись ряды ко¬
лючей проволоки. Из замаскированных пулеметных
укрытий виднелись пилотки солдат и бескозырки ма¬
тросов. Бойцы зорко смотрели по сторонам. Вдалеке, на
Утином Носу, раскатисто бухали выстрелы. У опушки
парка нас обогнали две санитарных машины с партией
раненых. Они двигались с особенной осторожностью и
почти останавливались на ухабах.
— Обрати внимание на шоферов, — сказала Шура. —
Посмотри, какие у них суровые и в то же время ласко¬
вые лица.
Да, их лица были серьезны, как у хирургов, делаю¬
115

щих операцию. Такие же лица я видел через год у шо¬
феров, водивших машины с хлебом по ледовой Ладож¬
ской трассе. Здесь был одинокий Гангут, там — оса¬
жденный Ленинград, голодавший в кольце блокады.
Навстречу нагй шла группа краснофлотцев из гранин-
ского отряда. Должно оыть, они прибыли сюда с ост¬
ровов в однодневный отпуск: повидать друзей, помыться
в бане, захватить боеприпасы. После голых гранитных
скал и беспрерывных десантных боев Ханко им казался
столицей. Они шли вразвалку, гремя оружием и улы¬
баясь от переполнявшего их чувства молодости и сво¬
боды. Все были коренастые, загорелые, сильные, добро¬
душные.
— Здравствуйте, доктор! — закричал один из матро¬
сов, перебежав дорогу и остановившись около нас. Это
был Ларин. Недавно он лежал в подвале с осколочным
ранением плечам и по собственному желанию раньше
срока выписался в отряд.
— Я уже здоров. Спасибо вам за лечение!
Он с силой сжал мою руку, желая показать, что от
прежней слабости его пальцев не осталось никакого следа.
— Здравствуйте, Александра Гавриловна, — радо¬
стно воскликнул он, взглянув на стоявшую рядом со
мной Шуру. — «Дети капитана Гранта» часто вспоми¬
нают вдс и посвящают «строгой докторше» собственные
стихи. Разрешите мне от всего отряда вынести красно¬
флотскую благодарность за вашу боевую работу.
Я спросил Ларина, как идут наши дела на островах.
Он коротко рассказал о том, как ходил недавно в ноч¬
ную разведку и как получил благодарность командира
и представление к правительственной награде.
— Мы взяли у финнов семнадцать островов, — при¬
бавил он, закуривая тонкую папиросу. — Скоро добе¬
ремся и до остальных. А потом, если получим приказ,
нанесем* визит и в самый Хельсинки.
Ларин засмеялся, козырнул и, придерживая рукой
трофейный кинжал, ослепительно сверкавший на солнце,
побежал догонять товарищей. Что ожидало его завтра?
Минометный огонь, холод осенних ночей, постоянная
угроза смерти. Но этот двадцатидвухлетний моряк спо¬
коен и весел. У него крепкие нервы.
116

8
Единственным источником наших сведений о собы¬
тиях, происходивших на родине, попрежнему были ску¬
пые, краткие сводки Советского Информбюро. Подроб¬
ностей мы не знали. Звуки радио сливались в сплошной
/неразборчивый шум.
С момента падения Таллина и до 25 октября, то есть
почти в течение двух месяцев, ни один корабль не при¬
шел на Ханко, ни оДин человек не прибыл к нам с
Большой земли. Гарнизон крепости в полном смысле
слова оказался отрезанным от внешнего мира. Больше
всего нас волновало положение Москвы и Ленинграда.
Враг подошел к ним вплотную. Но ни один из защитни¬
ков Ханко не сомневался в том, что советские армии
отстоят свои великие города.
В половине сентября в «хирургию № 1» привезли на¬
чальника оперативного отдела штаба базы капитан-
лейтенанта Теумина. Он объезжал на мотоцикле город¬
ские улицы, налетел на дерево и разбился. Его доставили
через пять минут без сознания, с сотрясением! мозга.
Дежурный хирург поместил его в отдельную маленькую
палату, где он пролежал почти три недели. Каждый день
к нему приходили друзья и сослуживцы из штаба. Они
знали кое-какие новости о положении на фронтах, и мы
не выпускали их из отделения до тех пор, пока не полу¬
чали отрывочных сведений о последних событиях.
Так мы узнали, что Ленинград окружен. Нам сказа¬
ли, что немцы заняли Петергоф, Стрельну, Гатчину,
Пушкин и обходят город с востока, со стороны Ладоги.
О том, что ленинградцы уже испытывали тогда первые
продовольственные затруднения и подвергались воздуш¬
ным налетам и артиллерийским обстрелам, мы только
смутно догадывались.
В двадцатых числах сентября немцы приступили к де¬
сантным операциям на острове Эзель, который находился
пока в наших руках. Несмотря на огромные потери,
гитлеровцы любыми способами старались зацепиться за
берег и на смену погибавшим! полкам беспрерывно гнали
все новые и новые части. Ханко не оставался безучаст¬
ным свидетелем этой борьбы и ежедневно посылал свою
штурмовую авиацию на помощь осажденным войскам.
117

Летчики, возвращаясь на базу, много рассказывали о
героическом сопротивлении, которое оказывал советский
гарнизон немецким десантам, ломившимся на остров
с моря и с воздуха. После недели кровопролитных боев,
когда все боезапасы были истрачены, защитники Эзеля,
лишенные связи с Большой землей, начали отступать.
Немцы дорогой ценой овладели Эзелем. Борьба переки¬
нулась на поля соседнего острова — ДаГо.
Мы, как и раньше, продолжали господствовать в устьи
Финского залива. Залив простреливался нашей бере¬
говой артиллерией с Ханко и Даго и, кроме того, с ма¬
ленького Осмуссара, расположенного между ними. За¬
щитники OcMiyccapa, положение которых было особенно
тяжелым, вели себя как герои. Немецкие корабли много
раз пытались приблизиться к скалистым берегам остро¬
ва, но не выдерживали огня его батарей и* уходили
обратно. Уже позднее, в начале ноября, немцы сбросили
на Осмуссар листовки с предложением сдаться и в на¬
значенный день и час поднять над островом белый
флаг. Но горсточка храбрецов, стороживших одинокую
крепость, вместо белого, гордо выкинула красный совет¬
ский флаг. Враги пришли в ярость и открыли по Осмус-
сару ураганный огонь. Островом они овладели только
в декабре, когда гарнизон, по приказу командования,
ушел на кораблях в Ленинград.
Хирургом на Осмуссаре был молодой врач Ашкада¬
ров. 2 декабря корабль с последним эшелоном гангут-
цев шел по заливу. Ночью он подорвался на минах. На
борту появились раненые. Ашкадаров тотчас же развер¬
нул операционную и, сохраняя изумительное спокой¬
ствие духа, приступил к хирургической работе. Погас
электрический свет. Вода с нарастающим шумом запол¬
няла отсек за отсеком. Тральщики с трудом, подходили
к погибающему судну и забирали с него людей. Ашка¬
даров продолжал работать при тусклом мерцании све¬
чей. Оперированных раненых он отправлял на верхнюю
палубу, откуда их переносили на тральщики. Так про¬
шло два или три часа, пока корабль держался на по¬
верхности моря. Ашкадаров не сделал ни малейшей по¬
пытки к спасению собственной жизни и ни разу не вы¬
шел из операционной. Он останавливал кровотечения,
118

шинировал переломы, перевязывал раны до тех пор,
пока море не поглотило его вместе с последним матросом,
лежавшим! на операционном столе.
Хирургической сестрой на Осмуссаре была Надя Ива¬
шова, первые два месяца войны работавшая в нашем
подвале. Когда ей неожиданно принесли приказ о пере¬
воде ее на маленький островок, заброшенный в Фин¬
ском заливе, она радостно улыбнулась.
— Я там буду полезней, чем< здесь. На Ханко много
сестер, а на Осмуссаре почти никого нет.
Это все, что она сказала, уходя от нас. Мы больше
ее не видели.
Сестрами в «хирургии № 1» были по большей части
молодые девушки, которых война научила хорошо рабо¬
тать. Среди сестер были и пожилые женщины, но они
ни в чем! не отставали от молодежи. Раненые особенно
любили палатную сестру Рудакову. Два года назад, в
финскую войну, ее так увлекла медицинская работа, что
эна решила посвятить ей свою жизнь. В течение суточ¬
ного дежурства она ни разу не присаживалась отдох¬
нуть и все время неслышно скользила между крова¬
тями, прислушиваясь к дыханию краснофлотцев, пригля¬
дываясь к выражению их утомленных лиц. Одному она
поправляла сбившуюся подушку, другому давала воды,
третьему подбинтовывала пропитавшуюся кровью повяз¬
ку. Всех удивляла выносливость и выдержка этой ма¬
ленькой и с виду тщедушной женщины. Раненые любили
и уважали ее. У Рудаковой была одна только слабость:
она любила лечить больных собственными средствами.
Ей казалось, что врачи всегда торопятся и забывают
о тех простых и хороших лекарствах, которые так быстро
помогают при многих болезнях. За ночь из ее дежурного
шкафчика исчезали все капли и порошки.
Начальники отделений, желая повысить знания своих
сестер, стали проводить с ними занятия. Каждые две
недели то у меня, то у Шварцгорна устраивались так
называемые «учебные конференции», на которых сестры
выступали с докладами, подготовленными в часы долгих
бессонных ночей. В докладах не было научных откры¬
тий, но каждая строка в них была насыщена опытом Ве¬
ликой войны. Врачи слушали девушек с таким! интере¬
119

сом1, как будто присутствовали на заседании Пирогов¬
ского общества. Девушки, проводя среди раненых дни и
ночи, подмечали множество медицинских мелочей, о ко¬
торых никто еще не писал ни в учебниках, ни в статьях,
иногда далеких от живой, настоящей жизни. Из этих
«мелочей» складывалась новая и прекрасная книга
об уходе за ранеными, о люб'ви и дружбе советских
людей.
Доклады продолжались не более двадцати минут, но
разговоры после них занимали весь вечер. Больше всего
говорили врачи. Столбовой вскакивал с места, и его
крикливый голос разносился по всему подземелью. Безу¬
частным не оставался никто. Говорили о борьбе с hiokomi,
о внутривенных вливаниях, о грелках, о костылях. Гово¬
рили о том, как переносить раненых, как поить их го¬
рячим чаем>, как накладывать гипс. Девушки и старики,
одинаково горячо переживавшие каждое выступление
долго сидели в узких подземных коридорах, почти в
темноте, не слыша обстрела, не замечая колебаний
зем>ли.
Эвакуация раненых прекратилась еще в августе. Люди
лежали на госпитальных койках до полного выздоровле¬
ния. Чтобы разгрузить переполненные отделения, 11 сен¬
тября было открыто новое медицинское учреждение —
батальон выздоравливающих. Он находился в восьми
километрах от города, в лесу, на берегу залива, в необи¬
таемой и забытой усадьбе. Это место не подвергалось
ни артиллерийским! обстрелам, ни налетам. Оно каза¬
лось тихим оазисом! на Ханко. Доктор Ильин, началь¬
ник батальона, не только долечивал присылаемых к нему
раненых, но и занимал их полезной работой: раненые
заготавливали дрова, собирали грибы, делали лыжи, ре¬
монтировали оружие.
С открытием подземных госпиталей жизнь вошла в
какую-то спокойную, как будто мирную колею. Все по¬
нимали, что лучшего уже невозможно добиться, что са¬
мое большое и трудное дело закончено. Приближалась
осень. Начинался ветреный и холодный октябрь. Невоз¬
можно забыть эти ханковские осенние ночи! На рас¬
стоянии шага глаза не различали ни человека, ни дома,
ни дерева. Все сливалось в однообразную, непроглядную
120

гущу. От подземного отделения до подвала мы ходили,
протянув вперед, руки и неуверенно делая шаг за шагом*
по невидимой узкой тропинке. Зато как ослепительно
ярко становилось кругом), когда вдалеке возникали огни
наших орудий!
Дни стояли большею частью солнечные и теплые, но
по временам мелкий дождь моросил целыми сутками.
В подвале становилось сыро. Столбы-подпоры покры¬
лись зелеными пятнами плесени. В бывшей операцион¬
ной с потолка падали капли воды. Плесень покрыла тол¬
стым мохнатым слоем) вещи, лежавшие в наших кор¬
зинах и чемоданах. По ночам все стали накидывать на
себя шинели.
Наш маленький дот, построенный в самом начале
лета и 3 августа спасший многих от неминуемой гибели,
наполнился почвенной водой и сиротливо возвышался
среди оголенных деревьев парка. Зисман очень боялся,
что такая же участь постигнет и подземные отделения,
но пока там было по-прежнему тепло и сухо.
Ройтман и Федосеев доложили Кабанову о tomi, что
в подземных госпиталях почти не осталось свободных
кроватей. Кабанов нахмурился.
— Завтра же нужно приступать к постройке нового
отделения, — сказал он и тут же приказал начальнику
штаба выделить для работы людей из строительного
батальона.
На следующий день начались земляные работы. Ме¬
сто для «хирургии № 3» было выбрано в северной части
города, вдали от берега, в десяти минутах ходьбы1 от
наших подземных зданий. Строительство шло уско¬
ренными темпами и по совершенно новому методу. В
глубокий котлован, уходивший в землю на два с поло¬
виной метра, каменщики погрузили большой кирпичный
дом. Столбы-подпоры, на которых держалось перекры¬
тие, скрывались внутри стен и не могли мешать пере¬
носке раненых.
Новое отделение было гораздо удобнее и лучше наших
кустарных августовских сооружений. Ничто внутри его
не напоминало о фронте, и только отсутствие окон и
солнечного света придавало многочисленным комнатам!
мрачность.
121

Начальником! «хирургии № 3» был назначен Троянов¬
ский, который с радостью покинул подземелье Шварц -
горна в ожидании большой и самостоятельной работы.
В помющники к нему взяли у нас Будневича. Мы все
были огорчены этой неожиданностью и, столпившись в
коридоре, печально наблюдали за сборами нашего друга.
Будневич простился с обитателями подвала, крепко рас¬
целовал всех и отправился к новому месту службы. Он
уходил с совершенно убитым видом, как будто навеки
покидал наше убежище. Однако к вечеру его сутулая
фигура снова появилась в заплесневевшей комнате
Столбового.
— Не могу, товарищи, ночевать в чужом доме, —
сказал он повеселевшим! голосом, раздеваясь и привычно
вешая китель возле своей кровати. — Я договорился с
Трояновским!, что на ночь буду уходить домой. У него как-
то неуютно и, я бы сказал, сыровато. Мне, старому рев¬
матику, такой климат — могила.
Ему не хотелось признаться, что он просто соскучился
по друзьям и его потянуло в наш мокрый и холодный
подвал. Мы переглянулись и продолжали сочувственно
слушать Будневича. Он старался не замечать ужасающей
сырости, пропитавшей стены дома.
Порт, по распоряжению Кабанова, отпустил для «хи¬
рургии № 3» почти все, что еще оставалось на скла¬
дах. Трояновский .не упустил случая получить даже
ковры и портьеры. Он блаженствовал, став хозяином
лучшего на полуострове отделения, и часто зазывал к
себе гостей, чтобы показать привалившее к нему бо¬
гатство.
Однако поработать здесь ему пришлось недолго: через
полтора месяца новое отделение опустело.
Однажды в конце октября в «хирургию № 1» при¬
ехал Максимов. Как всегда, он был чисто выбрит и от
него пахло хорошим одеколоном. На рукавах его кителя
отливали золотом свежие, только что простроченные иг¬
лой нашивки капитана первого ранга.
— Петр Георгиевич, — спросил я его после поздрав¬
ления с повышением1 в звании, — каковы же все-таки
наши дальнейшие перспективы? Что мы будем делагь
зимой?
122

Я понимал бесполезность этого всеми задаваемого во¬
проса. Максимов собрал морщины на лбу и не спеша
уселся в низком кожаном кресле.
— Видите ли, — сказал он, подумав, — пока держатся
Даго и Осмуссар, мы будем контролировать вход в Фин¬
ский залив. В этом основная задача Ханко. Если они
попадут в руки врага, наше пребывание здесь потеряет
стратегический смысл и станет ненужным. Тогда перед
нами возникнут два выхода: или эвакуировать гарнизон!
морским путем в Ленинград, что, конечно, будет связано
со значительным риском, или, разбившись на мелкие
группы, пробиваться по южному берегу Финляндии к
Карельскому перешейку, что. . . тоже связано с риском.
В настоящих условиях генерал Кабанов склонен к ак¬
тивной борьбе, как и те тысячи людей, которые защи¬
щают Ханко. Он недавно поставил перед начальником
госпиталя грандиозную задачу—развернуть к 1 декаб¬
ря 2500 коек для раненых. Это все, что можно сейчас
сказать.
Максимов замолчал и стал рассказывать о новой по¬
становке драматического ансамбля.
Когда он уехал, я долго размышлял над тем, каким
образом в разрушенном, почти опустошенном городе раз¬
местить 2500 раненых и как организовать полноценный
медицинский уход за ними. Ничего не придумав, я ска¬
зал сам себе: «Сколько раз мы находили выход из, ка¬
залось бы, самых безвыходных положений. Найдем! его
и на этот раз».
Октябрь, в противоположность другим месяцам, про¬
ходил более или менее тихо. Финны, потерпевшие длин¬
ный ряд неудач на ханковском участке фронта, отказа¬
лись здесь от наступательных действий и отвели часть
своих сухопутных сил на Карельский перешеек, под Ле¬
нинград. Еще в сентябре они ежедневно бросали на
Ханко около 6000 мин и снарядов. Теперь у нас стало
во много раз тише. Тропинку между подвалом и подзе¬
мельем мы проходили спокойно, не пригибаясь к земле
и не отказывая себе в удовольствии полюбоваться осен¬
ней прелестью парка. «Ударная группа», сформирован¬
ная финнами летом для захвата Ханко со стороны
сухопутной границы и состоявшая из трех пехотных пол¬
123

ков, одного саперного батальона и шести вспомогатель¬
ных рот, поредела в своем- составе и отошла в район
Терийок.
Зато возникла новая угроза со стороны моря. 22 ок¬
тября немцы заняли остров Даго. Часовые, стоявшие на
вышке водонапорной башни, стали пристальней вгляды¬
ваться в морскую даль, с часу на час ожидая появления
вражеских кораблей. В тот же день на Ханко пришла
с Даго последняя шхуна «Мария». На ней находились
шестьдесят спасшихся моряков и двадцать раненых, ко¬
торых сопровождала молодая женщина-врач. Ровно не¬
делю назад она родила первого ребенка и в тот же час
потеряла мужа, защищавшего остров. Ее поместили в
госпиталь, в женское отделение Шварцгорна. После пе¬
ренесенных испытаний она почувствовала себя совсем
растерянной в новой обстановке, среди незнакомых лю¬
дей. Наши девушки всеми силами старались развлечь и
ободрить ее.
25 октября случилось необыкновенное событие: в пер¬
вый раз за последние два месяца 1на Ханко пришли из
Ленинграда три тральщика с бензином, боезапасами и
продовольствием!. Их сопровождали два «морских охот¬
ника». Осажденный и голодающий Ленинград не забыл
гангутцев в то тревожное время и протянул им руку по¬
мощи.
Приход кораблей с Большой зем1ли обрадовал
весь гарнизон. Свободные от службы люди толпились
в порту до позднего вечера. Одни уходили, на смену
им приходили другие. Гангутцы обнимали матро¬
сов, спустившихся на берег после двухдневного пла¬
вания.
На следующий день, как только стало смеркаться, ле¬
нинградские корабли вышли из порта в свой далекий и
страшный путь. Они увезли с собой тысячи писем.
С ними покинули полуостров пятьсот защитников
Ханко, негодных по здоровью к военной службе. Мы
с Шурой, продрогшие на холодном ветру, долго следили
за кораблями, пока они не скрылись в густеющем ве¬
чернем тумане.
Вскоре после этого незабываемого дня, накануне два¬
дцать четвертой годовщины Октября, ханковцы послали
124

свое знаменитое письмо москвичам. Оно тогда же было
опубликовано в «Правде». Столица переживала в то
время величайшие, небывалые испытания. Письмо было
проникнуто патриотической страстью, теплотой и несо¬
крушимой верой в победу. Оно правдиво, искренно, го¬
рячо передавало мысли и чувства советских людей, не
на жизнь, а на смерть боровшихся с врагом вдалеке
от родной земли.
Ханковские врачи вернули в строй восемьдесят один
процент раненых. Такого числа возвращенных не знала
история прежних войн. Эти блестящие результаты
нельзя приписать только искусству хирургов. Все они,
и я в том числе, не поднимались выше среднего уровня.
Их заслуга состояла, может быть, в том, что они с са¬
мого начала нашли правильный стиль работы. Они тща¬
тельно делали первичные обработки ран, кропотливо
искали в тканях металлические осколки, часто наклады¬
вали вторичные швы, делали каждому десятому ране¬
ному пересадку кожи и отдавали должную дань лечеб¬
ной гимнастике.
Газовая гангрена, этот бич всякой войны, возникла
лишь у одного человека. Это было в июле, когда еще
существовала главная операционная.
Часов в семь утра с островов доставили краснофлотца
Коваленко. У него была небольшая рана на бедре. Ее
накануне обработал врач десантного отряда. Рана, каза¬
лось, не нуждалась больше ни в какой операции, и мы
только сменили пропитавшуюся кровью повязку. Красно¬
флотца положили в осадочник. В двенадцать часов Ру¬
дакова, дежурившая в подвале, дождавшись перерыва
между операциями, подошла ко мне и доложила, что у
Коваленко высокая температура и мучительные боли в
ноге. Я сбросил с себя резиновый фартук и, сгибаясь
под низкими балками полутемной палаты, сейчас же по¬
шел к раненому. Рудакова семенила впереди меня и
держала в вытянутой руке закопченную «летучую
мышь». Коваленко лежал навзничь. Его бледное, быстро
осунувшееся лицо было напряжено от страданий. Он
тихо стонал. Стон скорее угадывался, чем воспринимался
125

слухом. Перевязанная ноГа казалась вдвое толще здо¬
ровой.
Раненого немедленно взяли в перевязочную. И туг
в первый и последний раз на Ханко мы увидели страш¬
ную картину бурно развивающейся газовой гангрены.
Бедро, раздуваемое газами, поражало своей трупной
бледностью. На белой коже вились синие полосы вен.
Из раны, беззвучно лопаясь, выходили мелкие пузырьки
и распространяли кругом) терпкий, сладко-приторный
запах. Сухие, бескровные мышцы выступали наружу и
отливали чуть заметным лаковым блеском!. Тотчас же,
дав раненому наркоз, мы сделали на бедре глубокие и
большие разрезы.
Когда через час мы со Столбовым снова подошли к
Коваленко, его состояние было безнадежно тяжелым.
Газ неудержимо распространялся все выше и выше, он
захватывал здоровые части молодого и сильного тела.
Мы еще раз положили раненого на операционный
стол и еще раз рассекли все места, зараженные страш¬
ной болезнью, но и это не помогло. К вечеру Коваленко
умер.
За все пять месяцев обороны Ханко у нас не погиб
ни один раненый из тех, которые перенесли операцию и
очутились на госпитальной кровати. Своим выздоровле¬
нием они обязаны были нашим! сестрам и санитарам.
Девушки никогда, не считали проработанных ими часов.
Сплошь и рядом, наскоро отдохнув после суточного де¬
журства, они вновь приходили в отделение и оставались
там до позднего вечера.
Люди остаются людьми в любой обстановке. У всех
сестер были свои любимцы, беспомощные раненые, за ко¬
торыми они ухаживали с особенной нежностью и забо¬
той. У их постелей, со шприцем! в руке, они проводили
длинные бессонные ночи.
Однажды в подвал поступил молоденький краснофло¬
тец, почти мальчик, со множественными ранениями все¬
го тела. Во время атаки он бежал впереди роты, и около
него разорвалась вражеская граната. Голова, лицо, руки,
ноги и туловище его, перевязанные десятком бинтов,
представляли собой сплошную белую массу. Он не
мог ни пить, ни есть, ни шелохнуться в кровати. Се¬
126

стры, не дожидаясь приказания докторов, по своей
инициативе устроили возле него постоянный кругло¬
суточный пост и старались всячески облегчить страдания
израненного героя. Они кормили его с ложки, подбин-
товывали сползающие повязки, по нескольку раз в день
перестилали постель, читали ему вслух интересные книги,
доставали откуда-то шоколад.
. . .Саша Гавриленко кончила трудное, бессонное де¬
журство. Усталая, с синими кругами под глазами, она
передала свой пост сменившей ее сестре и, глотнув на
ходу стакан чаю, побежала спать в подвальное общежи¬
тие. Часа в три, посвежевшая и веселая, она пришла в
отделение. У входа ее поджидал высокий худой капитан
из артиллерийского дивизиона. Месяц назад он лежал в
госпитале и теперь приехал, чтобы пригласить Гаври¬
ленко на вечер самодеятельности, который устраивался
тогда на Утином Носу. Девушка соблазнилась перспек¬
тивой танцев и обратного возвращения на машине. Она
разыскала меня и, краснея от смущения, попросила раз¬
решения уволиться в гости к артиллеристам. Через ми¬
нуту она помчалась в кубрик переодеваться.
День выдался спокойный. Только на островах гре¬
мела далекая канонада. Часов в семь, на вечернем'
обходе, я увидел Гавриленко в отделении. Удивлен¬
ный ее присутствием, я спросил, почему она не на Ути-
homi Носу. Смутившись и как бы извиняясь передо
мной, она призналась, что ей пришлось отказаться от
поездки.
— Девушки мне сказали, что сегодня ожидается по¬
ступление раненых. Они узнали об этом в порту. Как
же можно было уехать из госпиталя, когда предстоит
большая работа? Вот я и осталась.
Когда кто-нибудь из медперсонала заболевал, то вся¬
чески старался скрыть это даже от соседей по кровати и
через силу продолжал работать, несмотря на слабость и
высокую температуру. Болеть казалось неловким, стыд¬
ным. Слово «больной» звучало слишком мирно и чуть
ли не обывательски, оно не вязалось с окружающей су¬
ровой боевой обстановкой. На отделения Чапли, Моска-
люка и Сергеева, где лежали люди без ран и повязок,
все смотрели немного пренебрежительно, как на что-то вто-
127

Постепенное, без чего можно было бы обойтись. Врачи со¬
всем не болели или, может быть, перемогали свои болезни.
Шура, единственная женщина-врач, оставшаяся после
смерти Качан, приходя с вечернего обхода, сразу ложи¬
лась в постель, и ее тело мелко дрожало от приступа
малярии. Наутро она уходила в подземелье к своим ра¬
неным! и мимолетным взглядом просила меня не вспо¬
минать о том, что было вчера.
Когда еще существовал старый госпиталь, врачей
приходилось уговаривать или даже заставлять спу¬
скаться в, убежище. Лукин много раз во время обстре¬
лов прибегал в отделение и кричал на тех, кто оста¬
вался в незащищенном доме:
— Товарищи, не бравируйте вашей храбростью! Бе¬
регите себя!
Однажды, когда кругом падали и разрывались сна¬
ряды, комиссар базы Раскин сидел в кабинете Лукина.
Он увидел в окно, что Столбовой, Будневич и Нико¬
лаев не спустились в укрытие, а остались в палатах? По
окончании обстрела он сказал им:
— Рассудите трезво. Кто будет лечить наших ране¬
ных, если вы погибнете? Ведь на ваше место сюда ни¬
кого не пришлют.
В конце октября Белоголовое подал мысль созвать
конференцию врачей всего полуострова, чтобы поде¬
литься на ней хирургическим опытом, приобретенным
за четыре военных месяца. Все с жадностью ухвати¬
лись за это предложение. Конференция была назначена
на 4 ноября. Наши девушки срочно привели в порядок
небольшой одноэтажный домик, находившийся рядом1 с
яслями и мало пострадавший от бомбардировок. Его
застеклили, вымыли, на окнах повесили занавески. Бе¬
логоловое разослал пригласительные билеты, заказал в
Доме флота концерт и долго совещался с госпитальным
коком о меню предполагаемого обеда. Хирурги готови¬
лись к докладам. Окруженный грудами отчетов и исто¬
рий болезней, я заперся у себя в ком1нате и тоже пи¬
сал статью, посвященную нашей работе. Шура помогала
мне и кропотливо вычисляла проценты. Все находились
в приподнятом, праздничном настроении. Четыре ме¬
сяца разрозненного существования, без возможности
128

встретиться друг с другом и поделиться новыми мысля¬
ми и переживаниями, обострили у всех потребность в
живом общении. Не только стремление к обмену опы¬
том и не только научные интересы заставляли людей
с таким нетерпением ждать дня открытия конференции.
Этот день представлялся чем-то вроде праздничного
съезда друзей.
31 октября моя статья была готова и перепечатана на
машинке. Никто не мог предположить тогда, что в бли¬
жайшие дни произойдут большие события и что сбор
не состоится. И могла ли мне притти в голову мысль,
что через месяц я выступлю со своим1 докладом' не на
Ханко, а в одном и^> домов на Васильевском острове
Ленинграда!
В эти дни массовые поступления раненых прекрати¬
лись. В «хирургию № 1» каждую ночь привозили пять-
шесть раненых, и с обработкой их почти всегда справ¬
лялся один дежурный врач. Как-то само собою устано¬
вилось правило, что дежурные врачи не будили това¬
рищей и обходились без них, если, конечно, не предви¬
делось больших операций.
Госпиталь все больше ощущал нужду в дополнитель¬
ной площади. Каждое отделение приспосабливало для
себя дома, уцелевшие от пожаров и разрушений. Осо¬
бенно широко раскинулась «хирургия № 1». Она имела
в своем распоряжении восемь наземных домов. Девушки,
готовясь к зиме, своими силами отремонтировали три
подвала, обставили их мебелью, застелили линолеумом,
укрепили камнями и песком.
Эти подвалы, где до войны были склады картофеля и
капусты, приобрели теперь уютный, почти комфорта¬
бельный вид. Стоило спуститься туда, сесть на ковро¬
вую оттоманку и услышать звуки рояля, на котором так
чудесно играла Вера Левашова, как уже не верилось,
что рядом фронт, что кругом! дымятся воронки сна¬
рядов.
Дни стояли переменчивые — то дождь, то солнце, то
изморозь, то странная, почти летняя теплынь. 1 ноября,
в один из ясных и тихих дней, я решил еще раз съез¬
дить *на улицу № 30, чтобы! взять из своей квартиры
кое-что для подарков. В последний раз я был там
9 А. Коровин
129

3 августа. Йа этот раз картина разрушений и кладби¬
щенская безжизненность города предстали передо мной
в еще более страшном виде. Целые кварталы и улицы,
такие знакомые до войны, превратились в развалины.
На их месте чернели выжженные пожаром пустыри.
Много разрушений появилось и на нашей улице № 30,
которую первое время финны почти не подвергали об¬
стрелам. А вот и наш маленький домик. Какой жалкий
вид имел он теперь! На месте окон зияли мрачные пу¬
стые провалы, и через них был виден желтый увядший
фикус. Половина крыши, снесенная взрывной волной, ва¬
лялась на дороге. Раскрытая настежь дверь едва держа¬
лась на петлях. Она упиралась углом в покосившееся
крыльцо. В комнате не уцелело ничего — вороха мусора
громоздились на запыленном полу. Постояв с минуту
среди этих развалин, я ни с чем уехал назад.
9
2 ноября в восемь часов- утра раздался громкий стук
в нашу подвальную комнату. Я быстро вскочил и, от¬
крыв дверь, увидел Белоголовова, в фуражке и с нага¬
ном за поясом. Он был бледен и как-то необычно
взволнован.
— Аркадий Сергеевич, — произнес он официальным
тоном, начальника. — По приказанию командира базы
генерал-лейтенанта Кабанова, через два-три часа вы и
Александра Гавриловна отправляетесь в командировку
для выполнения специального и чрезвычайного задания.
Приготовьте минимальное количество личных вещей.
Дела сдайте Столбовому.
Ничего не понимая и думая, что это очередная шут¬
ка, я с удивлением и улыбкой смотрел на Белоголо¬
вова. Но он молчал и отвернулся в сторону, как чело¬
век, выполнивший неприятное служебное поручение. Рас¬
спрашивать его было бесполезно. Я оделся и вышел из
комнаты.
Ройтман, дымя папиросой, стоял у наружных дверей
подвала. Он тоже имел вид заговорщика и вначале ста¬
рался отделаться общими фразами. Потом сделал таин¬
ственный знак, взял меня за руку и увел в глубину двора.
130

— Бессмысленно скрывать то, что произойдет через
несколько часов, — проговорил он, когда мы подошли к
парку. — 29 октября, по вызову штаба КБФ, капитан
первого ранга Максимов вылетел в Кронштадт. Там
ему сообщили о решении Верховного командования эва¬
куировать ханковский гарнизон в Ленинград. Максимов
видел, что на Большом Кронштадтском рейде уже стоя¬
ли на парах корабли, предназначенные для первого ган-
гутского перехода. По плану штаба флота, эвакуация
полуострова должна быть произведена в несколько оче¬
редей. Вы и Александра Гавриловна уходите первыми.
Вместе с вами уйдут Шварцгорн с Валей, Сергеев, Ка¬
линина, Дмитриева, Рудакова и пятьдесят раненых. Вам
поручено захватить с собою и женщину-врача с острова
Даго. Вы, конечно, понимаете, что дорога будет опас¬
ной. Теперь идите и собирайтесь.
Через час Ройтман собрал в своей комнатушке уезжаю¬
щих. Он повторил им то, что я уже слышал, и просил
всех, особенно девушек, строго хранить тайну эва¬
куации.
Мы с Шурой принялись за сборы. Это было трудное
дело. Откуда-то появились вещи, казавшиеся совершенно
необходимыми для жизни. Бросить их было жалко,
взять с собой невозможно. После долгих споров мы
уложили четыре чемодана — по два на человека — и,
успокоившись, стали ждать дальнейших распоряжений.
Шура, гладко причесанная, в дорожном костюме, села
на кровать и о чем-то задумалась.
— Ты рада? — спросил я ее.
— Как тебе сказать, — медленно проговорила она, —
я рада, что еду на родину. Но мне жалко расставаться
с людьми, которые стали мне по-настоящему дороги.
Если хочешь знать, я предпочла бы остаться здесь.
Несмотря на предосторожности, весть о внезапной
эвакуации облетела весь город. Скрыть такое событие,
как отъезд всем известных врачей, лучших сестер и не¬
скольких десятков раненых, было трудно. С утра нача¬
лось паломничество в наш подвал друзей и сослужив¬
цев. Они приходили с встревоженными лицами и забра¬
сывали нас советами, как держать себя в море, если
случится авария с кораблем. Часов в десять пришел на¬
*
131

чальник госпиталя Федосеев. У него нервно дрожали
губы. Он молча пожал нам руки и, не снимая ши¬
нели, прошел в нашу комнату. Вслед за ним к подвалу
подъехал автобус. Через несколько минут мы должны
были навсегда покинуть дом, в котором так много было
пережито.
Население подвала столпилось в нашей крохотной
комнатке. Наступила торжественная прощальная ти¬
шина. Никто ни слова не сказал больше об опасностях
предстоящего пути. Мы не завидовали судьбе тех, кто
оставался на Ханко, но из чувства такта не говорили
об этом.
— Ну, прощайте, родные! — сказал наконец Фе¬
досеев, и опять у него задрожали губы.—'Прощайте,
Шурочка, — продолжал он, обращаясь к Шуре и впер¬
вые так называя ее. — Вы здесь хорошо поработали.
Не поминайте нас лихом1, когда доберетесь до Ленин¬
града.
Белоголовов, между тем, торопясь, разливал по рюм¬
кам какой-то новый ликер, еще теплый и слегка отдаю¬
щий бензином. Все стояли, устремив на нас сочувствен¬
ные и грустные взгляды.
— Прощайте, милые! Прощайте, боевые друзья! —
воскликнул Белоголовов. — До скорой встречи в род¬
ном Ленинграде!
Я посмотрел на него и увидел в его голубых глазах
тревогу и нежность.
Столбовой, Будневич, Николаев и Ройтман долго
жали нам руки и обнимали нас, как родных. В вести¬
бюле подвала, где все лето была сортировочная, собра¬
лась толпа санитаров и девушек. Они ждали нашего
выхода. Кто-то выхватил у нас чемоданы и понес их
к автобусу, кто-то совал в карманы конфеты и папи¬
росы, кто-то старался обнять и поцеловать на про¬
щанье.
Я вышел из подвала и окинул последним взглядом
наш заваленный камнями дом, ясли, парк, подземелье.
Над заливом сияло холодное солнце, и в воздухе плав¬
но кружились опадающие желтые листья.
— Ас ранеными-то мы не простились, — шепнул я
Шуре, когда все сели в автобус.
132

— Я думала об этом. Но ведь им нельзя говорить
о том, что мы уезжаем, — простодушно ответила она. —
А, впрочем, они, вероятно, обо всем уже знают. Пойдем.
И она потянула меня за рукав в подземелье. Мы
побежали туда, делая знаки шоферу, чтобы он нас по¬
дождал.
Раненые, действительно, знали все,, что случилось.
Когда, быстро шагая, мы обходили длинные ряды
двухъярусных коек, навстречу нам! с каждой по¬
душки поднималась стриженая голова, и иэ-тюд каждого
одеяла дружески тянулась рука, требующая рукопо¬
жатия.
Мы остановились возле мичмана Березкина, которому
на днях сделали большую и трудную операцию.
Он дремал, но при нашем приближении открыл глаза и
посмотрел на нас так, как будто давно ждал этой ми¬
нуты.
— Я знаю, что сегодня вы уходите с Ханко, — ска¬
зал он, чуть задыхаясь и отирая краем простыни по¬
крытый испариной лоб. — Мне тяжело с вами про¬
щаться. Но ничего не поделаешь. Вероятно, мы тоже
скоро' уйдем отсюда. По ходу войны нас ждет теперь
Ленинградский фронт. Вы — хирурги (Шура покрас¬
нела, как это бывало всегда, когда ее называли хирур¬
гом), вы нужны везде, и там, может быть, больше, чем
здесь.* На Ханко нас тысячи, там — миллионы.
Березкин устал говорить, побледнел и откинулся
на подушку. Шура наклонилась к мичману и поцело¬
вала его.
Из угла палаты, куда почти не проникал свет, на нас
с удивлением и упреком смотрели большие сверкающие
глаза. Там лежал Миша Звонов. Он поступил со сквоз¬
ным ранением легкого. Шура выходила его и поставила
на ноги. Миша родился в Москве 7 ноября 1917 года,
в первый день Великой Октябрьской революции. Об
этом знала вся палата. Лежа в госпитале, Миша с не¬
терпением ждал дня своего рождения и готовил для
всего отделения какой-то необыкновенный сюрприз.
Когда мы подошли к нему, он слегка приподнялся
с кровати, часто заморгал и вдруг громко заплакал,
всхлипывая, как ребенок.
133

— Мишенька, что с тобой? — шопотом спросила
Шура, наклонившись к Звонову. — Тебе жалко„ что мы
уезжаем?
— Я привык к вам.. . Пришлите мне письмо, чтобы
я знал, где вы находитесь. Если меня ранят еще раз,
я лягу только к вам1. . .
Он говорил с нескрываемой душевной болью. Я ви¬
дел, как раздувались синие вены на его тонкой и блед¬
ной шее.
— Не плачь, Мишенька, — сказала Шура. — Мы
скоро увидимся, мы встретимся с тобой в Ленин¬
граде.
Через месяц мы узнали, что Миша погиб при послед¬
нем морском переходе из Ханко.
Мы расцеловались с дежурными сестрами и, выйдя
из подземелья, быстро зашагали к автобусу. Федосеев
завез нас перед дальней дорогой в старый госпиталь.
В кают-компании, которая как-то потемнела за лето,
был приготовлен прощальный обед. Печалы^й кок
с седыми усами стоял возле камбузной двери. '
Федосеев, облизывая пересохшие губы, сказал
— Друзья, по приказу командования, мы провожаем
сегодня с первым караваном заслуженных представите¬
лей медицинской службы полуострова. Желаю вам бла¬
гополучно дойти до Ленинграда! Там знают о ваших
заслугах и встретят вас как героев. Мы временно
остаемся здесь, и я обещаю, что морской госпиталь
Ханко будет с честью держать знамя, высоко поднятое
вами с первого дня Отечественной войны.
После обеда мы поехали в порт. Раненые уже дожи¬
дались нас на каменном пирсе. 2 ноября Ханко поки¬
дали 4246 человек. В полуразрушенном, полуобгорелом
порту царило оживление, какого не было с 22 июня— с
того дня, когда ушел электроход «Иосиф Сталин».
Сотни грузовиков с краснофлотцами и красноармейцами
беспрерывным потоком подъезжали к причалам. На го¬
ризонте, у скалистых берегов острова Руссари, видне¬
лись ленинградские корабли, несколько часов назад
пришедшие сюда по приказу Москвы. Подойти ближе
они не могли, так как попали бы в зону видимости
врага.
134

Во главе каравана был. поставлен один из талантли¬
вейших советских моряков, вице-адмирал Дрозд, кото¬
рый детально разработал план гангутсткого перехода.
Путь из Ханко в Ленинград он решил пройти в две
ночи с дневной стоянкой у острова Гогланд. Вице-
адмирал находился на миноносце «Стойкий».
Мы выгрузили из автобуса вещи и отправились
бродить по набережной. Стоял теплый, почти летний
день, какие случаются на Ханко даже глубокой осенью.
Два наших ястребка бороздили безоблачное синее
небо.
Кабанов и Раскин руководили эвакуацией. Катера
один за другим подходили к стенке, забирали положен¬
ное число людей и отправлялись на рейд.
Вдруг в городе раздались выстрелы зенитных ору¬
дий. Со стороны сухопутной границы показался фин¬
ский воздушный разведчик, набравший большую вы¬
соту. Ястребки быстро прицелились к атаке, но враже¬
ский наблюдатель уже скрылся на норде. Короткого
взгляда на порт, брошенного им с высоты трех кило¬
метров, было достаточно, чтобы понять необычность
происходящих событий. Не прошло и минуты, как фин¬
ские орудия ожесточенно забили по порту. Корабли,
стоявшие на рейде, начали маневрировать, чтобы не
попасть под огонь. Все спрятались за стенами порто¬
вых зданий и ждали момента, когда заговорят наши тя¬
желые батареи. Они наконец заговорили. На этот раз
Кабанов не пожалел снарядов и обрушил лавину огня на
засеченные участки финского фронта. Артиллерийская
дуэль продолжалась недолго и кончилась нашей побе¬
дой. Финны и немцы замолчали.
Какой-то лейтенант, в забрызганной грязью ши¬
нели, прибежал с командного пункта посадки и, хрипло
откашлявшись, сказал, что нам подали катер. Сги¬
баясь под тяжестью вещей, тяжело дыша от жары и
усталости, мы двинулись к месту, указанному лейте¬
нантом’.
У стенки покачивался небольшой катерок, предназна¬
ченный для госпитального эшелона. Провожающие, во
главе с Федосеевым, теснились у места посадки. Мы
простились со всеми в последний раз и по неустойчи¬
135

вым сходням сошли на палубу катера, где уже стояли
наши корзины и чемоданы.
Было около четырех часов дня. Вдали выступал из
моря мрачный остров Руссари. За одной из скал, окру¬
жавших его, плавно колыхался на волнах миноносец
«Славный», к которому мы приближались. Город Ханко
становился все отдаленней от нас, все меньше. Зеленые,
красные и белые крыши уцелевших домов постепенно
сливались в одну туманную полосу. Еще можно было
различить возвышающуюся над городом водонапорную
башню. Пенистая дорожка бежала, бурля, за кормой
катера.
Выключив' мотор и плескаясь на зеленой волне, ка¬
тер подошел к миноносцу. Не без труда перебрались
мы на высокую палубу. Вещи пришлось бросать, а де¬
вушек и раненых подсаживать на руках, чтобы они
могли ухватиться за борт.
На корабле тихо толпились сотни людей. Это были
красноармейцы из стрелковой бригады. Помощник
командира корабля усталым и совершенно осипшим го¬
лосом объяснял им, как нужно вести себя во время пла¬
вания: по каким трапам ходить, где курить, как задраи¬
вать иллюминаторы, к чему нельзя прикасаться. Дне¬
вальные разводили прибывших по кубрикам.
Корабль был переполнен людьми до предела. Нам не
удалось найти себе ни одного свободного уголка, и не¬
которое время мы одиноко стояли возле торпедного
аппарата. Вскоре, однако, все устроилось. Помощник
командира разыскал нас и сказал, чтобы женщины шли
за ним. Их повели в корму и разместили в просторной
старшинской каюте. Потом разошлись по кубрикам и
наши раненые.
Сергеев, Шварцгорн и я решили искать убежища
в лазарете. Юный фельдшер, застенчиво краснея, госте¬
приимно приютил нас у себя. Он часто выходил куда-то
и подолгу не возвращался. Было ясно, что он не хотел
нас стеснять.
Накинув шинель, я поднялся на верхнюю палубу.
Начинало темнеть. Корабль дрожал от работавших ма¬
шин, но еще оставался на месте. Угрюмый Руссари ка¬
зался еще мрачнее и выше. Ханко и весь полуостров
J36

потонули в густых сумерках. На опустевшей палубе оста¬
лись только вахтенные матросы. Я посмотрел на едва
различимые очертания порта.
Прощай, Ханко!
В семь часов вечера корабль дал ход и без огней вы¬
шел в море. Продрогнув на пронизывающем ветру, я
спустился в теплый, ярко освещенный лазарет. Шура
была уже там.
Вскоре постучались наши девушки. Они принесли
сумку с провизией, и все проголодавшиеся мореплава¬
тели дружно принялись за еду.
Когда в- полночь мы с Шурой поднялись на верхнюю
палубу, над морем сияла полная луна. Видимость была
великолепной. Впереди нас, оставляя искрящийся след,
шли низкие, коренастые тральщики. С обеих сторон на
траверзе миноносца легко, словно лебеди, скользили
«морские охотники».
Наш корабль держался точно в кильватер тральщи¬
кам, чтобы ни на мгновение не выйти из протраленной
полосы. Кругом, от берега до берега, притаились сплош¬
ные минные поля. И отклонение на метр от заданного
курса угрожало взрывом и гибелью.
Какая ночь сияла над Балтикой! Какой безмятежный
штиль сковал зеленое море!
Мы стояли на корме миноносца и любовались вели¬
чественной красотой, расстилавшейся под звездным ку¬
полом неба. Вдруг с обоих бортов миноносца раздались
глухие, тяжкие взрывы. Я почувствовал, как палуба уда¬
рила по ногам! и затем! медленно опустилась. «Должно
быть, какой-нибудь корабль подорвался на минах», —
тревожно подумал я.
Пробежавший мимо матрос в нахлобученной беско¬
зырке небрежно бросил на ходу:
— Перископы рядом с нами! Кидаем глубинные
бомбы!
После пяти-шести взрывов снова воцарилась тишина,
и отчетливо послышался мерный стук идущего впереди
тральщика. Немецкие подводные лодки, рыскавшие в ту
пору по Балтике, обнаружили нас, но не решились под¬
няться на лунную поверхность воды. Конвой испугал
фашистов. Несколько часов прошли в напряженном без-
137

молвим. Нс раздеваясь, мы легли отдохнуть. Женщины
ушли к себе. Лежа на лазаретной скамейке, я еще долго
прислушивался к плавному ходу корабля, к ритмиче¬
скому звуку его машин. Много раз сквозь легкую дре¬
моту доносились до слуха взрывы глубинных бомб. То
и дело рвались в параванах мины. Слышался, громкий
топот людей по палубе.
Сергеев сидел за столом и дремал, склонив голову на
окрещенные руки. Фельдшер несколько раз приходил в
лазарет греться. Он молча садился на табуретку и зябко
потирал руки. Незаметно я уснул.
Сотни гангутцев, спавших, подобно мне, в кубриках
миноносца, не знали, какую напряженную и страшную
борьбу с бесчисленными опасностями вели моряки в
эту ночь.
Все корабли каравана были в боевой готовности № 1.
Люди бессменно находились на постах и не отводили
глаз от воды. Свободная смена не выпускала из рук
длинных фукштоков, обмотанных паклей, и отталки¬
вала ими от бортов пловучие мины.
Вице-адмирал Дрозд с вечера до утра простоял на
мостике «Стойкого» и сам вел отряд, лавируя среди
минных преград, проходя мимо вражеских батарей,
установленных на обоих берегах залива.
Едва на востоке забрезжил свет, как мы были
на ногах. Караван подошел к острову Гогланд. У его
южного берега, под защитой высоких скал, нам! пред¬
стояло пробыть целый день и дожидаться наступления
темноты.
Гогланд был покрыт первым снегом. На белом фоне
четко вырисовывались сосновые леса, поднимавшиеся
уступами на огромную высоту и сливавшиеся там в зиг¬
загообразные черные полосы. Зимний пейзаж явился
неожиданным контрастом вчерашней, почти летней по¬
годе на Ханко.
С берега к кораблям шли буксиры с ранеными. Наш
караван стоял полукругом, растянувшись от западной
до восточной оконечности острова. Море слегка волно¬
валось.
Вдруг на востоке показались два фашистских воздуш¬
ных разведчика-. Они заметили конвой и тотчас повер¬
!38

нули обратно. Вдогонку им корабли дали несколько
залпов.
— Пошли доносить своим. Сейчас прилетят бомбар¬
дировщики, — сказал дневальный, вглядываясь в небо,
покрытое белыми облачками дыма от огня наших зе¬
ниток.
Корабли приготовились к отражению воздушного на¬
лета. В настороженном ожидании прошло около часа.
Самолеты не появлялись. Вместо них в морозном воз¬
духе послышался свист артиллерийских снарядов.
С финского берега начался обстрел каравана. Снаряды
перелетали через Гогланд и падали в воду посредине
пространства, образованного южным берегом! острова
и цепью стоявших на якоре кораблей. То там, то здесь
высоко взлетали взбаламученные вихри воды, и по
бухте, шумя и пенясь, бежали и ударялись о борт мут¬
ные, тяжелые волны.
Я спустился в корму и зашел к нашим девушкам.
Они сидели в своем тщательно убранном, пахнущем ду¬
хами кубрике и поочередно нянчили ребенка .докторши
с Даго.	>
Удары взрывных волн по корпусу миноносца стано¬
вились все ощутительнее. Казалось, что по дну корабля
звонко стучал металлический молот. Чтобы не волно¬
вать девушек, я сказал, что это гремят якорные
цепи.
Маруся Калинина рассмеялась.
— Финны это гремят, а не цепи. Вы думаете, что
мы ничего не понимаем? Нам все известно!
Наших девушек, прошедших боевую школу Ханко,
нельзя было ничем испугать. Они привыкли успокаи¬
вать других, а сами никогда не нуждались в успо¬
коении.
Вдруг Маруся сделала озабоченное лицо и что-то
шепнула Дмитриевой. Взявшись за руки, они быстро
вышли из кубрика.
— Куда это они?—спросил я.
— Они еще утром сговорились, обойти наших ране¬
ных, — как всегда, нараспев ответила Рудакова. — Ведь
мы в пути больше суток, а ни разу еще не навестили
цх. Может быть, им что-нибудь нужно.
139

Через некоторое время девушки привели в лазарет
двух краснофлотцев и сделали им перевязки.
Из-за обстрела корабли раньше срока снялись с яко¬
рей и, не дожидаясь вечера, покинули Готланд.
Я с докторами остался в лазарете. Сергеев, сидя на
корточках, перекладывал свой багаж, второпях уложен¬
ный перед отъездом из Ханко. Шварцгорн внимательно
разглядывал карту Финского залива. Просмотрев все,
что его интересовало, он закурил папиросу.
— Остающаяся часть пути будет самой трудной, —
произнес он хриплым и, как всегда, отрывистым
голосом. — Кроме авиации, подводных лодок, мин и
береговых батарей, нам угрожают теперь торпедные
катера. Вот здесь, на этом маленьком острове, нахо¬
дится их маневренная база. Не может быть, чтобы они
не атаковали нас. Другим опасным участком является
отрезок пути от Кронштадта до Ленинграда. Там нам
придется проходить мимо Петергофа, Стрельны и юж¬
ного берега Невской губы, под самыми жерлами немец¬
ких nyi^gK. По этому поводу, — неожиданно закончил
Шварцгорн, — я предлагаю распить ту бутылочку порт¬
вейна, которую Михаил Сергеевич так бережно завер¬
тывает сейчас в простыню.
Сергеев, бледный, сгорбленный, с воспаленными
ст бессонной ночи глазами, испуганно повернулся
к нам:
— Нет, эту бутылку я берегу на черный день.
Я выпью ее только в том случае, если пойду в руко¬
пашный бой с фашистскою сворой.
Шварцгорн, пуская кольца дыма, продолжал подтру¬
нивать над товарищем.
— Зачем вам беречь ее, Михаил Сергеевич? Черный
день уже наступил. Ведь все равно сегодня ночью мы
попадем на ужин акулам.
— В Финском заливе нет акул.
— Это деталь. Не безразлично ли, кто будет переже¬
вывать ваше аппетитное тело: акула, морская собака
или дружная компания миног? Во -всех случаях неис¬
пользованный портвейн окажется на морском грунте и
пролежит там до тех пор, пока какой-нибудь предпри-
НО

имчивыи эпроновец не раскопает его и не выпьет за
упокой вашей грешной души.
— Нет, товарищи, не просите. Мало ли что может
произойти? Потом будем жалеть, что выпили.. .
Как раз в> этот момент началась зенитная пальба. Не¬
мецкие штурмовики и бомбардировщики напали на ка¬
раван, принуждая его сойти с протраленного фарватера.
Задуманный маневр не удался немцам, и они, покру¬
жив на большой высоте и сбросив десяток бомб, улете¬
ли на южный берег.
Над заливом опять взошла полная луна. В этой ча¬
сти Балтики, от Гогланда до Ленинграда, вода уже по¬
крылась тонким слоем льда, который громко трещал,
рассекаемый форштевнем миноносца. Мелкие льдины
беспрерывно ударялись о борт корабля, рассту¬
паясь в стороны с однообразным! и тревожным шур¬
шанием.
Эту ночь мы почти не спали. Сознание, что с ка¬
ждым мгновением мы становимся все ближе к Ленин¬
граду, напрягало нервы до крайности. Скорей бы кон¬
чилась эта последняя ночь!
Мы много раз вставали с кроватей. Каждый делал-
вид, что ему хочется есть, и, подходя к столу, с отвра¬
щением глотал кусок теплых мясных консервов. Пооди¬
ночке мы выходили на палубу и жадно всматривались
в туманную лунную даль, надеясь увидеть очертания
великого города.
В этот год наступили ранние морозы, и невозможно
было долго стоять на пронизывающем и леденящем ве¬
тру. Мы снова спускались вниз и напряженно ждали
рассвета.
Однако ночь прошла спокойно. Забрезжил ранний
предутренний свет. Миноносец, кроша нарастающий
лед, проходил мимо Кронштадта. Сияние луны блед¬
нело перед восходящим заревом огромного и красного
солнца.
С южного побережья залива не раздалось ни одного
выстрела, не зажглось ни прожектора, ни ракеты. Пе¬
тергоф спал беспробудным сном. Первый караван за¬
щитников Ханко без единой жертвы, без единой аварии
приближался к цели.
141

После нас Ленинград пять раз посылал корабли на
Ханко, пять раз проходили они по минным полям,
увозя в тыл защитников полуострбва. Последняя группа
гангутцев покинула крепость 1 декабря 1941 года.
Наши друзья, люди морского госпиталя, ушли из
Ханко с последним караваном, когда уже наступила
зима и восточную часть залива сковал крепкий ледяной
покров. Пятнадцать человек из них потонули в море.
Ханковская эпопея закончилась.
Непобежденный Гангут с честью завершил свое дело.
Закаленные в боях, спаянные священной ханковской
дружбой, гангутцы шли теперь на новые подвиги во
имя свободы и счастья своей великой родины.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
В ЛЕНИНГРАДЕ

1
На траверзе «Славного» чернели форты Кронштадта.
Кругом застыла невозмутимая предутренняя тишина.
Только лед, рассекаемый кораблем, мерно похрустывал
у бортов. Мутное розовое небо с каждой минутой ста¬
новилось прозрачней и выше, и полоска тумана, осев¬
шая на горизонте, медленно таяла в лучах восходящего
солнца.
Ежась от холода, мы с Шурой прогуливались по
верхней палубе миноносца.
— Что это там налево? — спросила вдруг Шура,
пристально .вглядываясь в мутную даль Восточного
рейда. Вереницы чаек кружились над странной бесфор¬
менной массой, темневшей в снежном просторе залива.
Вахтенный краснофлотец, с невыспавшимися и слезя¬
щимися глазами, вразвалку подошел к нам.
— Это миноносец, — тихо сказал он. — Его искале¬
чила немецкая бомба.
Нахмурившись и схватившись за борт, матрос кивнул
головой в сторону Усть-Рогатки.
— А там стоит у стенки линкор. Носовая часть ко¬
рабля разбита в щепки, но он продолжает стрелять
своими уцелевшими пушками.
Мы остановились у покрытого парусиной торпедного
аппарата и с грустью смотрели по сторонам.
В устье Невы, у Балтийского завода, «Славный» про¬
шел мимо линкора «Р», тщательно замаскированного
под заводские сооружения и казавшегося издали мрач¬
ной и нежилой громадой. Рядом! стояли на ремонте
10 Л. Коровин
145

несколько миноносцев. Крейсер «Н», бросивший якорь
у железной стенки Торгового порта, выделялся среди
других кораблей своим особенно оригинальным каму¬
фляжем. На его верхней палубе были устроены искус¬
ственные бассейны, наполненные полузамерзшей водой.
Сверху это производило впечатление разрушенного и
затонувшего судна.
Краснознаменный Балтийский флот, который гитле¬
ровцы «уничтожили» в своих победоносных реляциях,
почти невредимый стоял на Неве. Он сторожил под¬
ступы к городу Ленина, взаимодействовал с Красной
Армией и оказывал братскую помощь далеким морским
базам, затерянным в Финском заливе.
Рассвело. Перед нами на розовом небе возникли не¬
ясные очертания Ленинграда. Вот показались шпили
Адмиралтейства и Петропавловской крепости. Вот стал
виден купол Исаакия. Только куда же девалась его сле¬
пящая позолота? Он был теперь черного цвета и мрач¬
ной, траурной шапкой возвышался над городом.
Корабль вошел в Неву и медленно приближался
к набережной Красного Флота. Кто из редких про¬
хожих, взглянув на него, мог бы подумать, что он
только что совершил трудный и блистательный пе¬
реход?
«Славный» ошвартовался у гранитной набережной
Невы.
Путь окончен. На берег сброшены сходни.
Испытывая непривычное волнение, с учащенно бью¬
щимися сердцами, гангутцы ступили на родную совет¬
скую землю.
Людьми, возвращающимися в свой дом после долгого
пребывания на чужбине, овладевает вначале чувство
нежной сыновней грусти. Каждый забытый предмет вне¬
запно оживает в их памяти, от каждого лица веет на
них ласковой теплотой. Теперь, в тяжкую пору войны,
это чувство было особенно острым.
Над городом сиял осенний морозный день, ослепи¬
тельно яркий от первого снега. Набережная была тиха
и пустынна. Мимо нас прогромыхал почти безлюдный
трамвай. На осунувшихся лицах молчаливых прохожих
лежало выражение строгости.
146

Уже полтора месяца ленинградцы жили в кольце бло¬
кады. Связь с Большой землей полностью оборвалась, и
лишь радиоволны да редкие самолеты приносили на бе¬
рег Невы невеселые вести. Немецкие пушки стояли на
конечных остановках городского трамвая.
. . .Длинной колонной, с сундуками и корзинами на
плечах, в лихо заломленных бескозырках, с трофейными
кинжалами, сверкающими из-под черных бушлатов, ган-
гутцы двинулись с корабля в ленинградский флотский
полуэкипаж.
Врачи и девушки-сестры тянулись отдельной груп¬
пкой. Впереди шел черный и небритый доктор Шварц-
горн. Его чуть сгорбленная фигура четко вырисовыва¬
лась на снежной белизне мостовой.
Центр группы занимали сестры. Они так часто обме¬
нивались чемоданами и так весело хохотали при этом,
что совершенно нельзя было понять, кому принадлежат
привезенные ими вещи.
Шествие замыкали я и Шура, мой верный друг, про¬
шедший со мной так много испытаний.
Колонна приближалась к площади Труда. Вдруг рез¬
кий свист прорезал уличную тишину и где-то близко,
в одном из переулков, примыкающих к Неве, прогрохо¬
тал разрыв снаряда. Все невольно вздрогнули и с уди¬
влением оглянулись по сторонам. На Ханко эти разрывы
звучали короче и суше.
Шварцгорн^ с рюкзаком на спине и двумя корзинами
в руках, на ходу обернулся к нам и крикнул хриплым,
простуженным голосом:
— Шагу, товарищи!
Он остановился, сбросил на землю багаж и, дождав¬
шись нас, прибавил вполголоса:
— Оказывается, и здесь фронт.
Наша группа расположилась на отдых в обезлюдев¬
ших комнатах медицинской комиссии Балтийского
флота. Внешне они выглядели так же, как и до войны.
В тишине кабинетов заседали пожилые, степенные док¬
тора. Старые, поседевшие на работе санитарки молча¬
ливо дежурили у тяжелых дубовых дверей. Но в каби-
147

Ивтах не было тех, для кого они Предназначались, — не
было больных. С 22 июня моряки, как бы сговорив¬
шись, перестали болеть или, по крайней мере, жало¬
ваться на свои болезни. Люди оставались на кораблях,
на береговых батареях или в отрядах морской пехоты,
сражавшихся на сухопутных подступах к осажденному
городу, и болезни мирного времени отошли в- область
воспоминаний.
Коридоры и комнаты медицинской комиссии опу¬
стели. Человеческие голоса раздавались здесь громко и
гулко, как осенью в покинутой даче, откуда вывезли
уже мебель, ковры и портьеры.
В радиорепродукторе монотонно стучал метро¬
ном. С первых дней войны его медленное, ритмическое
тиканье почти не прекращалось в Ленинграде. Он
замолкал только во время радиопередач. Когда объявля¬
лись воздушные тревоги, длившиеся иногда долгими и то¬
мительными часами, он переключался на нервные, уча¬
щенные удары, как пульс у лихорадящего больного.
Пожилой доктор в белой шапочке и в халате, туго
натянутом поверх длинной шинели, зябко потирая ху¬
дые руки, подошел к нам.
— Вы — ханковцы? —спросил он, по-стариковски ла¬
сково улыбаясь. — От души поздравляю вас с благопо¬
лучным морским переходом. Мы многое здесь пере¬
жили, но не забывали все время следить за подвигами
вашего гарнизона.
Доктор был неестественно бледен, по его впалым ще¬
кам бороздились глубокие и, казалось, недавно появив¬
шиеся морщины. Он долго рассказывал нам о делах
Ленинградского фронта.
В руке у доктора была широкогорлая! аптечная
бутылка с полупрозрачным гороховым1 супом.
— Это для семьи, — смущенно проговорил он, пряча
под халат склянку с пенистой жидкостью.
После двух бессонных ночей, проведенных на корабле,
мы беспробудно проспали первую ленинградскую ночь,
не слыша ни зловещего завывания сирен, ни зенитной
стрельбы, ни грохота бомб и снарядов. Только утром
мы узнали о жестоком ночном налете.
В полдень я вышел во двор полуэкипажа, наполнен¬
1

ный прибывшими вчера гангутцами. Почти все они уже
были зачислены в морскую пехоту, которая срочно фор¬
мировалась тогда для поддержки сухопутного фронта.
Моряки, переодетые в армейскую форму, сражались
в те дни на берегах Невы, на Ладоге, под Ораниенбау¬
мом, у Петергофа, у Пушкина.
Когда гангутцы узнали, что им придется снять с себя
бушлаты и бескозырки, они зашумели. В разных кон¬
цах двора послышались недовольные голоса. Один стар¬
шина-сверхсрочник, коренастый крепыш с обветренным
лицом и густыми черными баками, держал в руках ме¬
таллический армейский шлем и говорил с горькой
усмешкой:
— Дождались! Получили какие-то железные ко¬
телки! То ли дело бескозырка! От нее морем) пахнет!
Глубоко вздохнув, он бережно сунул в карман
свою потрепанную бескозырку. Многие последовали его
примеру.
На каждом шагу встречались знакомые лица. Крас¬
нофлотцы, раненные на Ханко и лежавшие в госпитале,
хорошо знали меня. То там, то здесь раздавались дру¬
жеские приветствия.
— Здравствуйте, товарищ хирург! — послышался из
толпы низкий певучий голос. На меня весело смотрел
красивый широкоплечий парень в новенькой красноар¬
мейской шинели, едва обхватывавшей его могучую
грудь. Это был Ларин, моряк из десантного ханковского
отряда. Он лежал осенью в подзем1ном стационаре и
настойчиво добивался у врачей преждевременной выпи¬
ски в часть. Я вспомнил об упорной борьбе, которую
приходилось выдерживать с ним в течение долгого
месяца.
Ларин подошел ко мне, крепко стиснул мои пальцы
загорелой рукой и неожиданно смутился, взглянув на
свое непривычное обмундирование (шинель на нем, дей¬
ствительно, была узковата и коротка).
— Вместе воевали на Ханко, вместе повоюем и на
родной земле, — сказал он, закуривая папиросу. В его
карих смешливых глазах вспыхнул тот теплый и ласко¬
вый огонек, который появляется у русских людей при
встрече с боевыми друзьями.
119

С отдаленного конца двора к нам бежал другой хан-
ковец, краснофлотец Орлов, получивший в начале войны
тяжелое ранение и спасенный хирургами от неминуемой
смерти.
Вскоре знакомые моряки тесно обступили меня со
всех сторон.
Мы говорили обо всем: о положении на фронтах
войны, о предстоящей борьбе за Ленинград. Про¬
щаясь, мы знали, что, может быть, никогда не уви¬
димся больше. Но никто из нас не произнес грустного
слова.
Не один я прощался с гангутцами. Такие же кучки
собрались и вокруг других врачей. Шура, подняв мехо¬
вой воротник пальто, тоже вышла во двор и обменива¬
лась горячими рукопожатиями с толпившимися возле
нее моряками. Кое-где мелькали взволнованные лица
наших девушек-сестер. Высокая Маруся Калинина, стар¬
шая операционная сестра, отойдя в сторону, разговари¬
вала с голубоглазым лейтенантом. Это был один из
раненых, лежавший когда-то на операционном столе и
сохранивший к Марусе вечное чувство фронтовой бла¬
годарности. Таких друзей у нее нашлись бы многие
сотни.
После обеда вновь сформированные батальоны ухо¬
дили на фронт. Закаленные в жестоких десантных боях,
краснофлотцы размеренным шагом двигались мимо вы¬
соких кирпичных стен полуэкипажа.
Я взял пропуск и вышел в- город. Полгода я не ви¬
дел его. Ленинградские проспекты почти не измени¬
лись. Кое-где виднелись остовы разрушенных домов и
черными провалами зияли разбитые пустынные окна.
На поворотах улиц изредка дребезжали трамваи и
резко раздавались в неподвижном холодном воздухе от¬
рывистые гудки автомобилей. Кузовы машин были по¬
крыты пятнами желто-зеленой маскировочной краски.
Пешеходов встречалось не много, хотя в то время
только часть населения успела уехать в тыл. Ленин¬
градцы вели войну. Одни из них ушли в народное
ополчение, другие дежурили на постах противовоздуш¬
ной обороны, третьи день и ночь работали на строитель¬
стве оборонительных укреплений и заводах.
150

Едва я добрел до площади Труда и остановился там
в ожидании трамвая, как в прозрачной синеве безоб¬
лачного неба послышался протяжный свист пролетаю¬
щего снаряда. Начался артиллерийский обстрел района.
Гул стреляющих немецких пушек ясно доносился с за¬
падной сторону города. Снаряды падали где-то на Ва¬
сильевском острове, и грохот разрывов тяжко перека¬
тывался по гранитной набережной Невы. Свист разда¬
вался все ниже и ниже и переходил временами в хлю¬
панье и шипенье. Разрывы с каждой секундой прибли¬
жались к площади. Однако никто из прохожих не по¬
бежал сразу в укрытия, многие даже не ускорили шага.
С серьезными, чуть побледневшими лицами они про¬
должали свой путь. Лишь когда опасность стала совсем
очевидной, народ начал постепенно рассеиваться по
близлежащим дворам и подъездам.
Я вместе с другими укрылся под высокими воротами
четырехэтажного дома неподалеку от трамвайной оста¬
новки и молча стоял в толпе. В Ханко обстрел воспри¬
нимался иначе. Там не было гражданского населения.
А здесь тяжелые батареи врага били по мирным! и безо¬
ружным людям.
Вдруг худенькая девочка в белом берете, согнувшись
и озираясь по сторонам, показалась на площади. Толпа
заметила ее и затаила дыхание. Все безмолвно следили
за одиноким ребенком. Снаряды разрывались за сте¬
нами соседних домов, падали в Неву, вздымая мутные
смерчи воды. Девочка бежала, спотыкаясь. В несколь¬
ких шагах от нее падали осколки, выбивая дымящиеся
ямки на камнях. Наконец девочка пересекла площадь.
Испуганным, виноватым взглядом она смотрела в- глубь
ворот. Ей было страшно после пережитой опасности
и, должно быть, стыдно за то, что она так долго дер¬
жала усталых взрослых людей в нервном1 напряжении.
Какая-то седая женщина быстро схватила ее за руку
и вташила в ворота.
— Почему ты, негодная, не бережешь себя? — крик¬
нула она с напускной строгостью. — Сколько мы из-за
тебя нервов перепортили! Что же мать за тобою не
смотрит?
151

— В больнице она. Ранена, — прошептала сквозь
слезы девочка. — Я ей передачу несу. — Она держала
веревочную сумку, в которой лежал запыленный кусок
черного хлеба.
Обстрел района продолжался около часа. Затем об¬
стреливали Петроградскую сторону. На притихшей пло¬
щади вновь появился народ и длинной цепью потяну¬
лись красные вагоны трамвая. Никто бы <не подумал,
что минуту назад площадь подвергалась огневому на¬
лету врага.
Я решил побывать на Кировском проспекте и наве¬
стить свою старую знакомую Марью Глебовну.
До войны мне часто приходилось останавливаться у нее
во время коротких наездов в Ленинград. Ее муж,
мастер одного из крупных ленинградских заводов, .дочь
Вера, студентка университета, и два сына-подростка
давно привыкли к mohmi визитам и считали меня
своим.
Знакомая квартира была погружена в необычный
полумрак. Листы фанеры плотно закрывали выходив¬
шие на улицу окна. Только в столовой уцелел малень¬
кий квадратик стекла, через который пробивался блед¬
ный луч ноябрьского солнца. Марья Глебовна по-мате¬
рински расцеловала меня и усадила за стол.
— Слава богу, что вы живы! — взволнованно повто¬
ряла она, растапливая железную печурку, пристроенную
на стуле. — Ведь мы давно вас считаем погибшим на
Ханко.
Последний раз я видел Марью Глебовну за месяц
до начала войны. Она была полной, всегда улыбаю¬
щейся женщиной с лицом1 русской красавицы. Блокада
резко изменила ее: в волосах заблестела проседь, гла¬
за ввалились и потеряли свою веселость, румянец
щек потускнел. Я коротко рассказал ей о военных
событиях, участником которых мне довелось быть
начиная с 22 июня. Марья Глебовна внимательно
выслушала мою короткую повесть и со вздохом прого¬
ворила:
— У нас тоже много перемен. Муж ушел в ополче¬
ние, и вот дв*а месяца о нем нет известий. Вера
В Ленинграде, а мальчики на фронте. Отряд моряков.
152

в том числе и оба моих сына, был послан под
Московскую Дубровку. Я узнала потом, что они пере¬
правились через Неву и, по пояс в ледяной воде, про¬
шли восемь километров вдоль берега. Немцы стреляли
по ним из пулеметов. Ночью отряд вступил с фаши¬
стами в штыковой бой и отогнал их.
Марья Глебовна вытерла платком слезы и, наклонив¬
шись к печурке, подбросила в огонь несколько чурок.
— Вера тоже стала военной, — продолжала она, по¬
молчав. — Она служит сестрой в, морском госпитале.
Ее отпускают домой только по воскресеньям. А я не¬
давно поступила на завод, в тот самый цех, где два¬
дцать пять лет проработал муж. Мы теперь вырабаты¬
ваем оружие. После работы приходится дежурить на
пункте ПВО. Я уже научилась тушить зажигательные
бомбы, — в ее голосе прозвучала нотка гордости.
В этот момент на мостовой загромыхали танки. Ма¬
рья Глебовна прислонилась к оконному стеклу и стала
внимательно разглядывать тяжелые машины, шедшие,
вероятно, на фронт.
— Вот они, наши защитники, — медленно сказала
она, не отрывая взгляда от улицы.
Дом мелко дрожал, и на столе тихо позвякивала
посуда.
— Марья Глебовна, — спросил я, — разве у вас не
было желания уехать куда-нибудь на восток, в спокой¬
ное место?
Она поднялась, и в глазах ее вспыхнуло удивление.
— Летом мне много раз предлагали эвакуироваться
в тыл, но разве можно оставить Ленинград, когда над
ним нависла такая опасность?
Передо мною стояла одна из тех ленинградок, кото¬
рые в 1941 году заменили мужчин на заводах, на
транспорте, на милицейских постах, на строительстве
баррикад и укрытий. В то время как к ленинградским
вокзалам двигались вооруженные отряды народного
ополчения, когда шли на фронт многотысячные рабочие
батальоны, ленинградские женщины занимали места
уходящих.
Марья Глебовна с неторопливостью опытной хозяйки
приготовила стол к обеду. Разлив по тарелкам темную
1РЗ

клейкую жидкость, пахнувшую кислым хлебом, она за¬
стенчиво улыбнулась.
— Не удивляйтесь. Это блокадный суп. Им питается
почти все гражданское население. Вот уже два ме¬
сяца, как в Ленинград не доставляют продуктов. Мы
живем старыми запасами и бережем каждую крошку
хлеба, каждую крупинку пшена.
Посидев еще с полчаса, я простился и вышел на
улицу.
Морозило. Репродуктор мерно отсчитывал секунды.
Издалека глухо доносились орудийные выстрелы. Гру¬
зовая машина провезла по проспекту аэростат воздуш¬
ного заграждения, плавно раскачивавшийся на трех
прицепах. По панелям беззвучно двигались одинокие
пешеходы.
В полуэкипаже я застал всех ханковских врачей. Они
собрались в жарко натопленной комнате.
На столе, небрежно покрытом простыней и беспоря¬
дочно заваленном консервными банками с рыбой, мясом
и фруктами, привезенными с далекого Ханко, уютно
поблескивал солидный медный чайник. Разомлевшие
врачи, в расстегнутых кителях, сидели на кроватях и
подкреплялись оставшимися от дороги закусками. Ка¬
ждый держал в руке кружку крепкого чаю.
В мое отсутствие в полуэкипаж приезжал представи¬
тель медико-санитарного отдела флота с приказом о на¬
ших новых назначениях.
Все получили предписания явиться в только что сфор¬
мированный Третий военно-морской госпиталь, занимав¬
ший большое семиэтажное здание на улице Льва Тол¬
стого.
Хотя день уже близился к концу и чувствовалась не¬
привычная городская усталость, мы с Шурой решили
все-таки отправиться на новое место службы — предста¬
виться и осмотреться.
Начинало смеркаться, когда мы вышли из ворот по¬
луэкипажа. Трамвай благополучно довез нас до 8-й ли¬
нии Васильевского острова. Здесь произошла выну¬
жденная остановка. Раздался воющий рев сирены. Этот
незнакомый нам звук (на Ханко все налеты обходились
без сирен) неприятно защекотал нервы.
154

Пассажиры с кондуктором и вожатым выскочили из
вагона и разбрелись по соседним дворам. Все делали
это неохотно, выполняя строгий приказ штаба ПВО
Ленинграда.
Чтобы не опоздать в госпиталь, мы двинулись в путь
пешком. Но девушка-милиционер, заметив зорким взгля¬
дом наши фигуры на опустевшей панели, немедленно
остановила нас. По ее указанию, мы втиснулись в одну
из подворотен, где собралось уже много людей. Возле
стены, уронив голову на грудь, всхлипывала молодая
женщина.
— Чего, милая, плачешь? Не привыкла еще к воен¬
ному режиму?—ласково спросил ее сгорбленный ста¬
ричок с истощенными, как будто пергаментными ще¬
ками.
— Я не о себе, — торопливо ответила женщина. —
Я о дочери. Ей три года. Она осталась одна в квар¬
тире. Я побежала было в аптеку, но по дороге попала
в эту беду. Не знаю теперь, что и делать.
Никто ничего не сказал. Вдали, на подступах к го¬
роду, едва уловимо прозвучали первые залпы зениток.
Выстрелы постепенно приближались и становились
громче. Земля дрожала сильней и сильней. Отрывистые
частые залпы орудий слились наконец в сплошной оглу¬
шающий рев. Все пристально вглядывались в клочок
усыпанного звездами неба, видный в просвете ворот.
Под кирпичными сводами было душно от учащенного
человеческого дыхания. Вот выстрелы тяжко загрохо¬
тали где-то рядом, должно быть на соседнем дворе.
Сквозь раскаты стрельбы вдруг прорвался протяжный
свист падающей бомбы. Прошло мгновение — и почва
заколебалась под ногами. Дом вздрогнул и покачнулся.
Со двора раздался тонкий звон выбитых стекол, рас¬
сыпавшихся по булыжнику. Девочка лет пяти, стисну¬
тая толпой, громко заплакала. Я крепко сжал руку
Шуры. Ее пальцы слегка дрожали.
— Пятисотки бросает, — равнодушно и презрительно
произнес усатый красноармеец в меховой шапке, про¬
талкиваясь на улицу. Он выглянул за ворота и, высоко
запрокинув голову, стал рассматривать небо. Раздалось
еще пять-шесть взрывов, но уже более глухих и дале¬
ких. Потом внезапно все смолкло. Через четверть часа
из репродуктора запел веселый рожок горниста, возве¬
щавший отбой воздушной тревоги. Люди, спеша и тол¬
каясь, высыпали из укрытия. По темнеющим улицам
мчались, мигая синими огнями, машины скорой помощи
и команды пожарных. Над крышами домов тяжело сте¬
лился желто-бурый дым, озаренный снизу пламенем го¬
рящих зданий.
Мы решили продолжать наш необычный путь и во¬
шли в неосвещенный вагон трамвая.
После полуторачасовой остановки уличного движения
в вагоне скопилось много народу. Над передней дверью
чуть светилась синяя лампа. Несмотря на тесноту и
мрак, несмотря на то, что каждый испытывал усталость
и отвратительное чувство голода, все стояли спокойно
и молча.
На Петроградской стороне, освещая дорогу карман¬
ным электрическим фонарем, мы довольно быстро ра¬
зыскали здание госпиталя. Не будь фонаря, нам долго
пришлось бы бродить вдоль ряда однообразных подъ¬
ездов и наощупь искать нужную дверь.
Начальник госпиталя, дородный мужчина с коротко
подстриженными усами, бросил на нас тусклый взгляд
и, пробормотав что-то невнятное, пухлой рукой начер¬
тил в воздухе зигзагообразный путь к кабинету своего
помощника по медицинской части. Мы узнали, что гос¬
питаль недавно сформировался, что он еще не уком¬
плектован врачами, а хирургов в нем только двое и им
не под силу справиться с лечением шестисот раненых,
размещенных в огромном и неприспособленном здании.
Мы сразу получили назначения. Шура, считавшаяся
уже «бывалым» военным хирургом, была зачислена ор¬
динатором 3-го хирургического отделения.
— Где вы нам позволите разместиться? —'спросили
мы главного врача, надеясь, что из сотен госпитальных
комнат хоть одна окажется свободной.
— К сожалению, здесь все помещения заняты, —
разведя руками, ответил он. — Вам придется устраи¬
ваться в бывшей школе, в пяти минутах ходьбы отсюда.
В ней живет почти весь наш персонал. Правда, дом не
отапливается и в нем нет никакой обстановки, но зато.
laiMi действуки' водопровод, канализация и временами
горит свет.
На лице главного врача не появилось даже улыбки.
Простые домашние удобства, о которых он говорил,
становились тогда в Ленинграде все большей и боль¬
шей редкостью. .
2
6 ноября, накануне годовщины Октябрьской Револю¬
ции, мы с Шурой перебрались на новое место службы.
С нами переехали и другие ханковцы — Шварцгорн
с женой Валей, маленький и скромный Сергеев, опера¬
ционная сестра Мария Калинина и еще несколько деву¬
шек. Все чувствовали себя спокойно и уютно в этой
дружной семье, прошедшей боевую школу Гангута.
Третий военно-морской госпиталь был позже всех
других сформирован на Балтике. Его история насчиты¬
вала три-четыре недели. Он занимал семиэтажное зда¬
ние с множеством! комнат, выходившее во двор тремя
изолированными корпусами. Дом не отличался мону¬
ментальностью и весь содрогался, когда мимо него
проезжали трамваи или большие грузовики. Пять эта¬
жей, начиная со второго и кончая шестым, были отве¬
дены под медицинские отделения, в седьмом находились
подсобные службы, в* первом — камбуз, кают-компания
и клуб.
В те дни душевное спокойствие ленинградцев часто
зависело от капитальности здания, в котором им при¬
ходилось жить. Жилищные удобства в Ленинграде
определялись толщиною стен квартиры и порядковым
номером этажа: чем ближе к земле, тем лучше, чем
дальше от западных окраин города, тем спокойнее. Хо¬
рошая мебель, дорогие картины, уникальные книги —
все это многим стало казаться ненужным и бренным
хламом.
Мое отделение занимало третий этаж и состояло из
множества маленьких комнатушек. Каждая из них вме¬
щала не более четырех кроватей. Врачи госпиталя явля¬
лись представителями многообразных медицинских спе¬
циальностей. Здесь работали терапевты, лаборанты, ги¬
157

гиенисты, невропатологи, туберкулёзники, психиатры*
Их мобилизовали во флот в самую последнюю очередь,
когда хирурги Ленинграда уже рассеялись по бесчис¬
ленным медсанбатам и полевым госпиталям фронта.
Лечить раненых, делать сложные перевяз-ки, участво¬
вать в утомительных операциях санитарным врачам или
эпидемиологам было трудно и непривычно.
Основная масса врачей, особенно молодежь, посте¬
пенно переключалась на хирургию. Они много читали и
еще больше спрашивали у старших. Сознание огромной
ответственности, которую на них возложила война, за¬
ставляло вчерашних терапевтов и психиатров безраз¬
дельно отдаваться новой работе.
Главным хирургом госпиталя был до моего приезда
неутомимый доктор Ишханов, коренастый азербайджа¬
нец, еще не привыкший к переменчивому ленинград¬
скому климату. С утра до вечера, размахивая своими
волосатыми руками, он бегал по коридорам многоэтаж¬
ного здания, просиживал долгие часы в палатах и пе¬
ревязочных всех отделений и до поздней ночи делал не¬
отложные операции. Вскоре мы разделили с ним по¬
ровну эту нагрузку.
В госпитале почти ежедневно бывали профессора
Военно-морской медицинской академии Юстин Юлиа¬
нович Джанелидзе, Александр Васильевич Мельников,
Борис Васильевич Пунин. Они консультировали, чи¬
тали врачам лекции, учили их тонкому хирургическому
мастерству. Джанелидзе, главный хирург Военно-
морского флота, вникал в каждую мелочь ухода за ра¬
неными, в каждую деталь их лечения. Он оставался та¬
ким же требовательным и педантичным, каким был до
войны. Стоило ему появиться в госпитале, как врачи
начинали суетливо бегать по своим отделениям и наво¬
дить повсюду порядок: дочерчивать на прикроватных
досках пульсовые кривые, подправлять у раненых сбив¬
шиеся повязки, извлекать из-под подушек табак, спички
и залежавшиеся мятые письма. Няни, шлепая мокрыми
тряпками, наскоро сметали с карнизов и подоконников
налетевшую с утра пыль. Сестры лихорадочно запряты¬
158

вали под косынки пышные локоны, и многие вытирали
кусочками ваты не в меру полнокровные губы.
Сам начальник госпиталя, заметив в окно прибли¬
жающегося Джанелидзе, внезапно увядал, надевал бе¬
лую шапочку и туже затягивал халат.
Обходы, которые делал главный хирург Военно-
морского флота, были для врачей незабываемыми уро¬
ками ясного клинического мышления и трудного уме¬
ния администрировать. Каждый, и старый и молодой,
учился здесь тому, что далеко не всем удается
в жизни, — умению быть врачом!, ученым и чело¬
веком.
Профессор Мельников читал в госпитале курс лекций
по военной хирургии. Полуголодные и усталые врачи
слушали его с тем напряженным вниманием, какое ро¬
ждается в людях желанием совершенствоваться. Он чи¬
тал горячо и страстно. Слушатели забывали об окру¬
жающей тяжелой действительности и переносились
в мир увлекательной науки. Не раз во время занятий
раздавались по радио сигналы воздушной тревоги. Это
было таким же обыкновенным явлением, как телефон¬
ный звонок или бой висевших на стене круглых часов.
Как только в комнату врывался пронзительный визг
сирены, Мельников без слов, одним только коротким
взглядом спрашивал присутствующих: продолжать или
сделать положенный приказом перерыв? Обычно ни¬
кто, кроме дежурных, не поднимался с места, и лекция
продолжалась как ни в чем не бывало. Не обращая
внимания на быстро нарастающую трескотню зениток и
на взрывы падающих неподалеку бомб, все оставались
ша месте с блокнотами и карандашами в руках.
В одну и,з таких тревог я спросил старика-терапевта
Соловьева, сидевшего рядом! со м'ной (он начал раньше
других слабеть от недоедания):
— Почему бы вам не пойти в убежище? Слышите,
как кругом дребезжат стекла?
Он поднял очки, удивленно посмотрел на меня, улыб¬
нулся и ответил:
— Конечно, это нехорошо действует на нервы. Но
ведь нужно учиться. Я отвечаю за своих раненых так
же, как и все остальные.
159

Борис Васильевич Пунин, флагманский хирург
Балтийского флота, осунувшийся и поседевший, с утра
до вечера, опираясь на палку, странствовал пеш¬
ком по разбросанным в городе военно-морским госпи¬
талям!. Пешеходный рейс от Первого госпиталя, располо¬
женного на проспекте Газа, до улицы Льва Толстого,
с заходом «по пути» на Васильевский остров, составлял
не менее двенадцати километров. Это был минимальный
маршрут профессора, совершаемый им ежедневно.
Вольнонаемные служащие госпиталя, как и все гра¬
жданское население Ленинграда, терпели невероятные
продовольственные лишения. Все домашние запасы
были давно исчерпаны. Люди занимались фантастиче¬
ским кулинарным изобретательством: варили супы на
гонке,1 готовили студень из столярного клея и техниче¬
ской желатины, пекли целлюлозовые и декстриновые ле¬
пешки. В городских столовых начинал входить в моду
соево-дрожжевой паштет, это основное блюдо ленин¬
градцев на протяжении всей блокады.
В моем отделении служил вольнонаемный парикмахер
Попов. Маленький, хромоногий, с длинной прядью во¬
лос, спускавшейся до бровей, он с восьми часов утра
начинал обходить раненых. Держа в одной руке потре¬
панный чемоданчик с инструментами, а в другой полу¬
ведерный чайник с горячей водой, он по очереди за¬
глядывал в каждую палату.
— Кому бриться, стричься, причесываться! — кричал
он высоким осипшим голосом и на цыпочках переходил
от кровати к кровати.
— Вчера мне ваш доктор сказал, — балагурил По¬
пов, — что если больной пожелает побриться, то, зна¬
чит, его организм идет на поправку. А кто выразит же¬
лание побриться с одеколоном «Персидская сирень»
(цена один рубль), тому обеспечено немедленное вы¬
здоровление и скорое свидание с женой.
В палатах, где лежали тяжело раненые, Попов шутил
1 Отработанная деталь текстильной машины, сделанная из сви¬
ной кожи.
1G0

осторожно, боясь непродуманным словом обидеть изну¬
ренных болезнью людей. С них он не брал денег за
одеколон и щедро расходовал здесь свои парфюмерные
запасы.
Полов голодал и таял у всех на глазах. Буфетчицы
изредка угощали его скудными остатками госпитального
супа, но он никогда не съедал его в отделении, а, пере¬
лив во флягу, бережно уносил домой. У него была
семья — жена и двое детей. Однажды в коридоре он,
прихрамывая, подбежал ко мне и, захлебываясь от во¬
сторга, сказал:
— Товарищ начальник, какие лепешки я вчера ел!
Жене повезло. Она достала в аптеке коробку отрубей
для чистки фетровых бот и банку крема «Метамор¬
фоза». Получились такие бисквиты, что не оторвешься.
Хотите, я вас угощу?
Он быстро достал из кармана газетный сверток и,
раскрыв его, протянул мне какой-то обугленный плоский
кружок. Я откусил кусочек «бисквита». Взволнованный
11опов смотрел на меня настороженно и выжидающе.
Лепешка оказалась совсем несъедобной. Мне стоило
большого труда изобразить на своем лице одобритель¬
ную улыбку.
Со второй половины ноября внезапно началась
суровая, сухая зима. Морозы усиливались с каждым
днем и достигали двадцати градусов. Ночевать в школе
становилось невыносимо. Все блага, обещанные глав¬
ным врачом, оказались недолговечными. Могильная
темнота, отсутствие воды и канализации, пронизываю¬
щий мучительный холод, ежевечерние воздушные на¬
леты, переживаемые при мерцании свечи или догораю¬
щего карманного фонаря, — все это порядком портило
настроение. Синий столбик термометра, висевшего в на¬
шей комшате, часто показывал пять-шесть градусов ниже
нуля. > Чай, который мы по вечерам приносили с собой
из госпиталя, под утро замерзал, и коричневая, слегка
завивающаяся палочка льда выталкивала резиновую
пробку из горлышка фляги. Спать в теплом белье, чул¬
ках и фуфайке, закутавшись с головой в три шерстяных
11 А. Коровин
161

одеяла, было еще сносно. Но вставать и одеваться на
морозе — от одной мысли об этом крупная дрожь про¬
бегала по телу. Кроме того, с каждым днем усилива¬
лось чувство голода. Приходя после длинного и утоми¬
тельного рабочего дня в наше жилище, я обращался
к Шуре с неизменным вопросом: нет ли у нас чего-
нибудь поесть? Она беспомощно разводила руками, но
все-таки по-хозяйски снимала с гвоздя порыжевший
противогаз и начинала рыться в нем, надеясь найти
какой-нибудь забытый сухарик.
Нужно оказать, что в- то время противогазы служили
для ленинградцев хранилищем жизненных ценностей.
Все, от детей до глубоких старцев, постоянно носили на
плечах эти тяжелые сумки и прятали в них то, без чего
не могло быть жизни: кусочки вечно черствого и, как
глина, серого хлеба, комки овсяной каши, завернутые
в заскорузлую мокрую тряпку, пузырьки с пенистым
супом из мороженой черной муки.
Однажды вечером Шура, придя из госпиталя и
устало бросившись на кровать, сказала мне с таин¬
ственным видом:
— Открой мой противогаз, там что-то лежит.
Предвкушая удовольствие, я встал и быстро расстегнул
знакомую зеленую сумку. На дне ее, между витками
проволочной спирали, лежал маленький продолговатый
сверток. В газету была завернута маленькая, лосня¬
щаяся жиром копченая рыбка. Шура получила этот
подарок от какого-то мо<ряка, приехавшего утром с Ла¬
доги навестить раненого брата. Я разрезал рыбку по¬
полам. В морозной комнате, с мохнатым инеем по углам,
при мигающем свете последнего огарка свечи, в шине¬
лях и спущенных на уши шапках, мы сидели рядом за
ученической партой и наслаждались, грызя ладожскую
копчушку.
Утро в школе начиналось резким звонком будиль¬
ника. Я высовывал голову из-под согретых и слежав¬
шихся за ночь одеял.. Пар густо вылетал изо рта и сте¬
лился по зеленым ворсинкам шерсти. Зафанеренное и
заиндевевшее окно едва пропускало хмурые лучи начи¬
навшегося ноябрьского дня. Сквозь слипшиеся от мороза
ресницы я бросал взгляд в дальний, едва различимый
162

угол комнаты. Холмик на стоявшей там кровати при¬
ходил в беспорядочное движение, и из-под него пока¬
зывалась взлохмаченная голова Шуры. Мы быстро вска¬
кивали и через пять минут, громко стуча зубами, бежали
в госпиталь, эту сокровищницу коммунальных удобств
и волнующей теплоты, излучаемой горячими батареями.
Там еще работало центральное отопление. Там еще го¬
рел электрический свет и из многочисленных кранов
шумно лилась чуть желтоватая вода.
Обходы раненых, экстренные операции, вечерние за¬
нятия с врачами и сестрами, круглосуточные артилле¬
рийские обстрелы района и методические, по пять-шесть
раз в сутки, воздушные налеты врага — все это тесно
переплеталось между собою и стало календарным рас¬
писанием дня.
Враг стоял у стен Ленинграда. Он стрелял по трам¬
вайным остановкам, по госпиталям, по жилым много¬
этажным домам). Скорая помощь ежедневно развозила
по гражданским больницам детей, стариков и женщин
с тяжелыми, часто смертельными ранами. Дорогой,
лежа в санитарных машинах, они подвергались новым
обстрелам. Я видел однажды, как снаряд попал в трам¬
вай и уничтожил вместе с вагоном находившихся в нем
пассажиров.
Володя Афанасьев, серьезный худенький мальчик
тринадцати лет, получил в булочной двести пятьдесят
граммов хлеба — себе и матери. Истощенная голодом и
раненная осколком бомбы, она лежала в клинике Джа¬
нелидзе. Володя, по обычаю всех городских детей, при¬
цепился к подножке трамвая и повез матери бесценный
подарок — кусок теплого хлеба. На Кировском про¬
спекте упал немецкий снаряд. Взрывная волна отбро¬
сила мальчика на мостовую. Через полчаса его привезли
в госпиталь с переломом ключицы и сотрясением мозга.
Бледные детские пальцы еще крепко- сжимали горбушку
хлеба, завернутую в листок тетради со школьным дик¬
тантом. Сестра приемного покоя, не снимая халата, по¬
бежала с хлебом через дорогу в больницу Эрисмана,
где находилась мать мальчика.
♦
163

16 ноября, в беспросветный метельный вечер, начался
очередной воздушный налет. Госпитальным бомбоубе¬
жищем служили тогда два зала кают-компании, распо¬
ложенные в полуподвальном этаже здания. Это было,
конечно, только психологическое убежище. При пря-
MOMi попадании даже среднекалиберной бомбы весь
семиэтажный колосс рухнул бы, как карточный домик,
и похоронил бы под своими обломками всех, кто
был внизу. Тем не менее, в часы жестоких налетов
немецких бомбардировщиков сотни людей, больных,
раненых и служащих госпиталя, тесно сидели за сто¬
лами кают-компании и в ожидании новых ударов
настороженно прислушивались к лихорад очно-частым
ударам метронома. Все понимали ненадежность своей
защиты, но все же испытывали чувство некоторого спо¬
койствия от ощущения над головой многоэтажной гро¬
мады.
В описываемый вечер массированный налет авиации
сочетался с одновременным артиллерийским обстрелом
города и в особенности Петроградской стороны. Послед¬
ние стекла колеблющегося здания, звеня, летели со
всех этажей.
Сестры и няни торопливо спускали вниз лежачих,
обессиленных раненых. Спотыкаясь на ступеньках едва
освещенных лестниц, они с трудом) удерживали в руках
тяжелые, длинные носилки. Девушки молчали и ничем
не выдавали своего волнения.
Как начальнику отделения, мне пришлось остаться
наверху и руководить эвакуацией полутораста человек.
Когда все палаты и коридоры опустели и повсюду по¬
веяло холодом и странным неожиданным разорением,
я забежал в ординаторскую за шинелью. Едва за мной
захлопнулась дверь, как снаружи раздался тяжкий и
близкий взрыв, от которого я с трудом удержался на
ногах. Фанера с хрустом выскочила из окон. Куски сте¬
кол тысячами мелких брызг ударили в стену. С потолка
посыпалась штукатурка. Вместе с морозным воздухом
в комнату ворвались клубы дыма и едкой кирпичной
пыли. Погас свет, стало тихо. От порыва ветра заскри¬
пела во тьме оторванная оконная рама. Чиркая спичку
за спичкой, я вышел в коридор и ощупью стал проби¬
164

раться в кают-компанию. лестничной площадке мы
встретились с Шурой. Она засветила фонарик и ласково
сжала мне руку.
— Ничего, милый, — спокойно сказала она. — Я жива
и здорова. Мне хочется выпить чаю.
Я увидел ее бледное, усталое лицо.
Внизу мы узнали, что напротив госпиталя разорвался
большой артиллерийский снаряд, а рядом с домом,
в десяти метрах от нашей стены, в ту же секунду упала
тысячекилограммовая бомба. Она глубоко ушла в про¬
мерзшую землю и не взорвалась. В кают-компании по¬
шли тревожные разговоры о том, что бомба — замед¬
ленного действия и что вот-вот произойдет катастрофа.
Осенью 1941 года немцы часто бросали на Ленинград
бомбы, которые не взрывались.
В кабинете начальника госпиталя происходило
экстренное совещание. После телефонных переговоров
с медико-санитарным отделом флота было принято ре¬
шение о немедленном переводе раненых в здание
«Промкооперации», в один из ленинградских дворцов
культуры, недалеко от площади Льва Толстого. Это
здание, в случае аварии госпиталя, поступало в его рас¬
поряжение. Оно не отапливалось и пустовало, за исклю¬
чением одного зала, где еще продолжало работать го¬
родское кино.
Время близилось к ночи, когда начался массовый пе¬
реезд на новое место. Все, от врачей до санитаров, при
свете керосиновых ламп и свечных огарков, приступили
к авральной работе — сборам инструментов, посуды,
белья, лекарств, перевязочного материала. Больные и
раненые — легкие пешком, тяжелые на санитарных ма¬
шинах — покидали госпиталь. Машины *сделали много
рейсов, чтобы перевезти всех, кто не мог ходить. Ходя¬
чие и выздоравливающие раненые, закутанные в ха¬
латы и одеяла, с головами, обвязанными полотенцами,
шли отдельными группами, опираясь на палки, костыли
и руки товарищей. На улице стояла непроглядная! тем1-
нота. Некоторые группы сбивались с дороги, и девушки-
сестры подолгу разыскивали их в безлюдных переулках,
наполняя тьму тревожными криками. Порою орудийные
вспышки, как дальние молнии, освещали мрачные ряды
16^

домов, возвышавшихся призраками над белыми от
снега панелями.
Непрерывные потоки людей шумно вливались в рас¬
крытый настежь подъезд «Промкооперации». Старик-
сторож, в тулупе, подпоясанном красной лентой, торже¬
ственно стоял в дверях и встречал входивших медлен¬
ными поклонами. Вестибюль быстро наполнился много¬
голосым гулом. Кто-то из раненых сел на ступеньках
широкой каменной лестницы и тихо заиграл на гитаре.
К нему присоединились другие, и случайный хор
стройно затянул морскую песню.
Холодные и неуютные залы легкого здания, с зер¬
кальными, наполовину выбитыми окнами, неприветливо
встретили моряков. Раненые, отряхиваясь от снега, за¬
полнили обледеневшие коридоры и комнаты, уставлен¬
ные пыльной клубной мебелью. Никто не знал, что де¬
лать, с чего начать жизнь среди новых стен. С носилок,
беспорядочно расставленных на пыльном паркете,
слышались приглушенные стоны. Одни просили
пить, другие — повернуть загипсованную тяжелую ногу
или зажечь погасшую самокрутку. Многие ни о чем не
просили и, накрывшись с головой одеялом, молча стра¬
дали от мучительных болей. Слабые раненые озябли, и
их трясло лихорадочной дрожью. Краснофлотец Сенцов
лежал с выражением тоски в глубоко запавших, помут¬
невших глазах. Он перенес накануне трудную операцию
и не мог произнести ни слова от изнуряющего озноба.
Сестра накинула на раненого теплое одеяло, но оно не
согрело его. Тогда девушка схватила резиновую грелку
и побежала с нею по многочисленным комнатам незна¬
комого дома в поисках горячей воды. Прошло несколько
минут, и она вернулась, беспомощно и смущенно держа
в руках пустой резиновый мешок: водопровод не рабо¬
тал, нигде не было ни полена, ни щепки, ни кусочка
угля. Девушка с минуту постояла в раздумья около ра¬
неного и, не одеваясь, выбежала на улицу, в- ночь. Она
добралась до старого госпиталя и, запушенная хлопьями
снега, принесла оттуда ведро с крутым кипятком.
Уже наступила глухая ночь, когда- улеглись первые
волнения переселенцев. Санитарки, еле держась на но¬
гах от усталости, разожгли раздобытыми где-то дро¬
166

вами холодные, запыленные плиты. Буфетчицы, остав¬
ляя на паркете следы мокрых валенок, начали разно¬
сить по залам кастрюли с горячим! пшенным супом.
После ночного ужина дежурные врачи обошли ране¬
ных. Тяжелые беспокойно дремали на столах и приве¬
зенных кроватях, легкие заняли стулья, диваны и подо¬
конники.
Я разыскал какой-то полуразвалившийся ящик и, не
снимая шинели и шапки, пролежал на нем до рассвета.
В зале слышалось мерное дыхание сотен людей, спав¬
ших в самых причудливых положениях. Многие не
могли заснуть, курили, кашляли и шопотом разговари¬
вали друг с другом. Сестры, в накинутых на плечи теп¬
лых халатах и с закопченными лампами в руках, без¬
звучно сновали в проходах. Временами то в одном, то
в другом конце зала раздавался бессвязный бред: кто
громко выкрикивал слова команды, кто скороговоркой
рассказывал кому-то о своем далеком походе.
На следующий день привезли матрацы и перевязоч¬
ные столы, заделали дыры в окнах, поправили радио,
вымыли затоптанные полы.
Пребывание госпиталя на новом месте продолжалось
недолго. Бомба, упавшая 16 ноября, не взрывалась и
мирно покоилась в земле, на глубине четырнадцати
метров. В ожидании взрыва команда ПВО огородила
досками место ее падения, милиция прекратила трамвай¬
ное движение по улице Льва Толстого. Пешеходы, за¬
видев предостерегающие знаки, спешили обойти опас¬
ный уч&ток и торопливо сворачивали в окрестные пе¬
реулки. Несколько стариков-рабочих, рискуя жизнью,
взялись за откапывание бомбы. Они работали три
дня, набросали лопатами невысокий холмик мерзлого
грунта, но так и не дошли до конца. Дело у них не
спорилось: или земля была чересчур твердой, или
сказывалось блокадное истощение. Специалисты решили,
что допустимые сроки замедленного взрыва миновали, и
на четвертый день, после наступления темноты (все это
делалось конспиративно), мы покинули неуютные залы
«Промкооперации».
Через неделю по соседству с нами произошел такой
же случай. Ленинградский военно-морской госпиталь,
167

много лет занимавший массивное здание на проспекте
Газа, осенью 1941 года разделился на несколько филиа¬
лов. Находясь на западной окраине Ленинграда, рядом
с заводом Марти, он подвергался беспрерывным бом¬
бардировкам. Чтобы избежать грозящей опасности, его
решили рассредоточить: одно из терапевтических отде¬
лений перекочевало в бездействовавшую школу на улице
Егорова, а хирургическая клиника заняла анатомиче¬
ский театр I Медицинского института, в пяти минутах
ходьбы от нашего госпиталя. В конце ноября возле ана¬
томического театра тоже упала тысячекилограммовая
бомба и, не взорвавшись, глубоко вошла в мерзлую,
покрытую снегом землю. Все окна дома, даже забитые
деревом, мгновенно разлетелись. Сотрясение было на¬
столько сильным, что многих раненых выбросило из
кроватей. В ту же ночь вся клиника, спасаясь от холода,
переселилась временно к нам.
Часто бывает, что раненые, попав в новое лечебное
учреждение, внезапно становятся неузнаваемо каприз¬
ными и требовательными. Так случилось и в этот раз.
И сестринский уход, и распорядок дня, и новая манера
перевязок, и даже стены палат — все это вызывало у них
недовольство и раздражение. Они пролежали в отделе¬
нии около двух недель и порядком утомили не только
нянь и сестер, но и врачей-ординаторов. Заплаканные
девушки часто просили освободить их от трудной и не¬
благодарной работы. Тем временем клинику привели
р порядок и наступил момент отъезда случайных го¬
стей. И тут неожиданно обнаружилось, что д<Я|)ая по¬
ловина раненых не хочет от нас уезжать. Краснофлотцы
уже привыкли к новым, а в сущности обычным усло¬
виям госпитальной жизни. Они поняли, что здесь у них
такие же искренние друзья, как и повсюду, где рабо¬
тают советские люди.
Наступила зима. В холоде и темноте, под постоянной
угрозой смерти, в муках полуголодного существования,
совершались подвиги, которых не знала история. Сводки
Информбюро изо дня в день сообщали: «На Ленин¬
градском фронте день прошел спокойно». Этот «спокой¬
ный» день стоил немцам многих сотен жизней;
Наши батареи и корабли, наши снайперы и летчики ме>
168

тодически истребляли врага. Фашисты окопались в
Петергофе, Лигове, Стрельне. Они мечтали о соедине¬
нии с финнами, сидевшими в дотах Карельского
перешейка, о том, чтобы задушить ленинградцев го¬
лодом.
19 ноября Красная Армия перешла в наступление
под Тихвином и погнала полчища гитлеровского гене¬
рала Шмидта.
В эти дни Ладога стала замерзать. Возникла един¬
ственная возможность проложить путь к близкой, но
в то же врем1Я такой недосягаемо дальней Большой
русской земле. 22 ноября, по инициативе и приказу то¬
варища Жданова, автоколонна (несколько десятков
машин) впервые вступила на тонкий ладожский лед. На
восточном берегу озера лежали тысячи тонн хлеба, мяса,
картофеля, сахара, масла. Их привезли со всех концов
советской земли: из Узбекистана и Грузии, с Урала и
Украины, с берегов Варенцова моря и Тихого океана.
Чтобы спасти Ленинград, нужно было переправить эти
богатства через хрупкую ледовую трассу. На девятом
километре неизведанного пути образовались глубокие
синие разводья. По грудь в замерзающей воде, под не¬
прерывным обстрелом самолетов и батарей врага, красно¬
армейцы Ленинградского фронта начали строить деое-
вянные мосты над непроезжими участками дороги. Ма¬
шины осторожно шли по озеру с распахнутыми настежь
дверцами кабин, чтобы люди могли во-время выпрыг¬
нуть на лед. Шоферы работали по двадцать часов
в сутки. Голодающий, израненный Ленинград ждал по¬
мощи от этих отважных людей. Шофер Ефим Васильев
двое суток не выходил из кабины. В изнеможении упав
на руль, он сразу заснул, как только фары его трех¬
тонки коснулись снежного берега далеких Кабон. Воен¬
ный фельдшер Писаренко пять месяцев прожила на
льду в брезентовой, заметенной снегом палатке. Сотни
героев обязаны ей спасением! жизни. Тяжелая и опас¬
ная работа по прокладке Ладожской трассы проходила
в глубокой тайне. Ленинградцы ничего не знали о соору¬
жении этой дороги.. Только через месяц, когда населе¬
нию в первый раз за все время блокады увеличили про¬
довольственный паек и когда началась зимняя эвакуация
169

из города, ленинградцы узнали о существовании спаси¬
тельного пути.
Несмотря на то, что жизнь в Ленинграде становилась
все трудней и трудней, несмотря на беспощадные артил¬
лерийские обстрелы, необычайные морозы и призрак
надвигающегося голода, несмотря на отсутствие в разо¬
ренных домах воды, света и отопления, жизненный
пульс осажденного города не терял своего ритма. Он
бился часто и напряженно.
Под грохот орудийной канонады, у постепенно осты¬
вающих отопительных батарей, в наших морских госпи¬
талях не прекращалась научная творческая работа.
Врачи, проводившие дни и ночи в операционных и пе¬
ревязочных, находили время писать диссертации, осно¬
ванные на опыте беспримерной войны.
В последних числах ноября в военно-морском госпи¬
тале, эвакуированном летом из Выборга и занимавшем)
теперь пустовавшее здание школы на Петроградской
стороне, была назначена первая конференция флотских
хирургов.
Вооруженный электрическим фонарем и наганом,
я отправился в путь. Вечер выдался необыкновенно
темный, зловещий, тревожный. На небе, покрытом чер¬
ными клочьями туч, беспрерывно мелькали, как трепет¬
ные зарницы, дальние вспышки орудий. То там, то
здесь, среди скованных молчанием улиц, гремели
взрывы, дробно рассыпавшиеся в студеном и ветре¬
ном воздухе.
Я шел вдоль молчаливых домов и останавливался
иногда в нишах ворот, чтобы переждать опасность. На
всем длинном) пути мне встретились два-три прохожих,
не больше. Они неожиданно возникали из темноты.
С осени 1941 года все ленинградцы стали носить на
груди особые светящиеся значки. Они продавались по¬
всюду: в часовых мастерских, в ювелирных, галантерей¬
ных и книжных магазинах, в уцелевших газетных кио¬
сках, в примитивных госпитальных ларьках. В коридо¬
рах квартир, погруженных & круглегуто^шяй _мрак, н<у
обледенелых ступенях домовых лестниц, на вечерних
улицах, площадях и дворах люди старались не столк¬
ЬО

нуться друг с другом. Светящийся голубоватый овал
говорил о приближении человека. Вряд ли был хоть
один ленинградец, который не носил бы этой плоской
желтенькой брошки, издали похожей на камею. Я тоже
не расставался с нею в первую зиму войны.
На одной из глухих и отдаленных улиц показались
очертания кирпичного здания школы. * Я нащупал на¬
ружную дверь и вошел в вестибюль, чуть освещенный
маленькой керосиновой лампой. Несмотря на пронизы¬
вающий холод, дежурный краснофлотец предложил мне
раздеться. Взяв затем со стола лампу и высоко подняв
ее над головой, он провел меня через длинный зал
с громко скрипящим и мерцающим от инея полом.
Кивком головы он указал комнату, где происходила
конференция. Я осторожно переступил порог и увидел
в полумраке несколько десятков морских врачей, в не¬
удобных позах склонившихся над низкими школьными
партами. За столом президиума, в бликах стеариновой
свечи, сидел профессор Михаил Семенович Лисицын,
ярко выделяясь на чеоном фоне оконной шторы своим
седеющим бобриком. В то время он уже успел завое¬
вать себе славу на флоте как самоотверженный хирург-
большевик, много раз побывавший на самых опасных
участках Балтики и Ленинградского фронта.
Фашистские самолеты часто охотились за одинокой
машиной профессора, пробиравшейся по изрытым во¬
ронками полям к передовой линии обороны. Однажды
Лисицын удачно проскочил мимо вражеского парашют¬
ного десанта и примчался в одну из сражавшихся частей
морской пехоты, где скопилось много тяжело раненых.
Не отдохнув после утомительного и рискованного пути,
он надел халат и,, несмотря на минометный обстрел, при¬
ступил к операциям. Хирург не отошел от операцион¬
ного стола до тех пор, пока все раненые краснофлотцы
не получили помощи.
Теперь Лисицын спокойно вел научное заседание, и
с его гладко выбритого лица не сходила чуть заметная
мягкая улыбка.
У классной доски, с мелом в, руках и в очках, не¬
брежно закинутых на лоб, прохаживался докладчик,
старший хирург госпиталя Одес.
171

Его доклад был посвящен одному из труднейших от¬
делов военной хирургии — лечению огнестрельных ра¬
нений кровеносных сосудов. В этой области он имел
богатый опыт, и все слушали его с глубоким вни¬
манием.
Защищая некоторые спорные взгляды, Одес горя¬
чился, перебегал с места на место и короткими, отры¬
вистыми фразами отвечал на реплики Лисицына. В по¬
лемическом порыве он схватывал со стола президиума
свечу и подносил замирающее пламя к доске, исписан¬
ной таблицами и диаграммами.
Мой сосед по парте, молодой врач в меховой жи¬
летке, надетой, как тогда полагалось, поверх кителя,
расстегнул противогаз, вынул из него великолепный
черный сухарь и жевал его до самого конца конферен¬
ции, распространяя вокруг себя ароматный ржаной
запах.
Никто не обращал внимания на сигналы воздушной
тревоги, доносившиеся из висевшего в зале репродук¬
тора. Прервать доклад и спуститься в убежище было
бы неуважением к науке. Все дождались заключитель¬
ного слова профессора и разошлись, сопровождаемые
тем же молчаливым краснофлотцем с потухающей лам¬
пой в руках.
Через несколько недель, 8 января 1942 года, в
госпиталь попал артиллерийский снаряд. Он пробил
крышу, проскочил через три этажа между рядами
кроватей, на которых лежали раненые, и разорвался
в подвале; Двое раненых были убиты и шестеро
получили новые раны. Хозяйственная команда быстро
заделала полученные разрушения. Госпиталь ни на ми¬
нуту не прекратил лечебной работы. Весной в него
снова попал снаряд, который развалил выходившую на
запад наружную стену дома.
Прошло десять дней после описанной конференции, и
в первых числах декабря мы получили приглашение на
другое собрание балтийских врачей, происходившее в
военно-морском госпитале на Васильевском острове.
Этот госпиталь после эвакуации Галдпна СЖёрШИЛ не-
забываемый переход морем из столицы Эстонии в
Ленинград.
172

Я. задержался на какой-то срочной операции и вышел
из дому с небольшим опозданием. Движение трамваев
изо< дня в день сокращалось. Электрического тока не-
хватало, вырванные снарядами рельсы скрюченными
спиралями валялись на улицах. Армия ленинградских
кондукторов и вожатых катастрофически таяла от начи¬
навшегося блокадного истощения. Только перед Тучко¬
вым мостом меня нагнал одинокий темный вагон. Я при¬
цепился на ходу к задней подножке, с дребезжанием
бившейся о камни белой от снега мостовой. Голубые
искры на проводах сверкали ослепительно ярко. Они,
как молнии, освещали на короткие мгновения безмолв¬
ные, как будто вымершие кварталы.
После долгих скитаний по улицам) мне удалось на¬
конец разыскать подъезд Таллинского (так все назы¬
вали его) госпиталя, помещавшегося в покинутом зда¬
нии одного института. В парадном зале, окаймлен¬
ном колоннами, уже собрались балтийские врачи, боль¬
шей частью ветераны морской медицинской службы.
Среди них я был никому не известным, призванным из
запаса новичком.
На сцене, в облаках табачного дыма, заседали члены
президиума. У рампы, в окружении развешанных на
деревянных подставках диаграмм, держа в руке длин¬
ную, похожую на биллиардный кий, указку, стоял, как
всегда подтянутый, корректный и сдержанный, профес¬
сор Пунин. Спокойным лекторским голосом, с педантиз¬
мом и точностью математика, он делал первое сообще¬
ние о результатах лечения раненых моряков Краснозна¬
менного Балтийского флота за истекшие пять месяцев
великой войны. Профессор писал на доске множество
цифр, взятых им из медицинских отчетов кораблей, бе¬
реговых частей и госпитальных стационаров. Эти цифры
казались необыкновенными. Уже тогда хирурги Бал¬
тики сумели вернуть в строй почти восемьдесят про¬
центов раненых, — число, невиданное в истории прежних
войн.
Я осторожно пробрался между рядами слушателей и
сел на свободное место возле холодной, отсыревшей ко¬
лонны. Позади меня сидел утомленный человек в помя¬
том кителе с потускневшими нашивками военврача пер-
173

вбго ранга. Он устало развалился на стуле, закинул
ногу на ногу и со скучающим видом смотрел на сцену
через большие сверкающие очки. Я обернулся и не по¬
верил своим глазам. Из-за выпуклых стекол блеснул
знакомый веселый взгляд, над смеющимся ртом на¬
висли черные, коротко подстриженные усы. Это был
Ройтман, бывший начальник санитарной службы Ханко,
с которым месяц назад я простился на берегу далекого
полуострова. Мы крепко пожали друг другу руки и,
нарушая академическую тишину, громко расцеловались.
Оказалось, Ройтман вышел из Ханко на «морском охот¬
нике» в самом конце ноября, с предпоследним эшело¬
ном, и только вчера вечером сошел с корабля на род¬
ную землю. Забыв об официальном, строгом собрании,
мы вступили в оживленный, нам одним понятный раз¬
говор, воскрешая в памяти недавно пережитые гангут-
ские дни.
Ройтман рассказал последние новости о друзьях,
о знакомых, о сослуживцах: одни из них успели вер¬
нуться в Ленинград, другие находились еще в долгом и
опасном пути. Людих сидевшие поблизости, недовольно
поглядывали на нас. Вдруг в президиуме кто-то громко
назвал наши фамилии. Как школьники, замеченные
в нарушении дисциплины, мы сразу притихли и вино¬
вато опустили головы.
Начальник медико-санитарного отдела Балтики, под¬
нявшись с места и опершись руками о край стола,
обратился к собранию:
— Среди нас присутствуют представители медицин¬
ской службы непобедимого Ханко, недавно прибывшие
в Ленинград. От лица медико-санитарного отдела флота
я выражаю им благодарность за плодотворную работу
на славном балтийском форпосте и поздравляю с бла¬
гополучным возвращением на родину!
Раздались аплодисменты. Мы с Ройтманом смущенно
встали и, не зная, что делать, больше минуты неловко
возвышались над рядами собравшихся!. Когда руко¬
плескания стихли, начальник вызвал меня на сцену.
— Доложите о проделанной вами работе, — отрыви¬
сто сказал он.
174

Стоя на высокой кафедре, под выжидательно устрем¬
ленными взглядами знающих морскую медицинскую
службу людей, я вначале растерялся. Как можно было
без подготовки коротко рассказать о том, что сделали
хирурги Ханко за сто шестьдесят три дня обороны
прославленного полуострова!
В зале стало невыносимо тихо. Мне было слышно,
как часы в кармане профессора Пунина мерно отбивали
такт. И тут внезапно до моего сознания дошло, что до¬
клад, которого от меня сейчас ждут, уже приготовлен
мною. .. месяц назад. На 4 ноября в Ханко была на¬
значена базовая конференция врачей. Она, правда, не
состоялась из-за начавшейся эвакуации гарнизона, но я,
готовясь к ней, тщательно перелистал страницы всех
операционных журналов.
Овладев собой, я рассказал о работе ханковских хи¬
рургов в начальный, самый тяжелый период Отече¬
ственной войны. Меня внимательно слушали. Полчаса
промелькнули незаметно. Когда доклад кончился, снова
раздались аплодисменты. Они звучали еще теплее, чем
в первый раз. Взволнованный и растроганный дру¬
жеским приемом, я, не ощущая пространства, спрыгнул
со сцены в зал и, опустился на первый попавшийся
стул.
В перерыве кто-то сказал мне, что хирург ленин¬
градского военно-морского госпиталя Федор Данович
на днях защищает в Медицинском институте имени
Павлова диссертацию на звание кандидата наук. Это
звучало парадоксом]. Трудно было представить, что сей¬
час, в> пору неслыханных моральных и физических
испытаний, медицинский институт продолжает суще¬
ствовать и даже присуждает ученые степени. Еще труд¬
нее укладывалось в голове представление о людях, за¬
нимавшихся в то время научным творчеством. У меня
еще в 1939 году была закончена диссертационная ра¬
бота. Но цепь неожиданных событий — финская кампа¬
ния, флотская служба, война — задержали ее защиту.
Я разыскал за кулисами Дановича. Он оказался моло¬
дым!, общительным, любезным и остроумным чело¬
веком.
— Удобно ли теперь заниматься таким сугубо лич¬
175

ным делом? — спросил я его после минутного раз¬
говора. — К тому же моя тема не имеет прямого отно¬
шения к войне.
— А что же мы, — возбужденно ответил Данович, —
должны сейчас сложить руки и жалобно пищать, что
немецкие пушки парализовали в нас способность зани¬
маться научной работой? Наоборот, война требует от
советских людей удвоенного творческого труда, новых
исследований и открытий. Мы должны противопоста¬
вить разрушительной силе гитлеровских орудий созида¬
тельную мощь науки.’ Медицина — большая военная
сила. Если мы вернем в строй не восемьдесят, а девя¬
носто процентов раненых, разве это не ускорит победу
над фашизмом? Что же касается вашей темы, то она
вполне актуальна. Ведь вы, будучи убежденным сторон¬
ником учения Вишневского, разработали новую мето¬
дику лечения острых воспалительных заболеваний. Она
пригодится и для борьбы с осложнениями огнестрель¬
ных ран. Это как раз то, что особенно нужно в настоя¬
щее время.
Данович успокоил и ободрил меня. Разговор с ним
зародил во мне желание по-серьезному заняться изуче¬
нием и научным обобщением повседневного военно-
хирургического опыта.
На следующий день я пошел в канцелярию медицин¬
ского института и сделал нужные заявления. Там еще
теплилась когда-то кипучая, но теперь уже остывающая
жизнь. Пустынные залы и коридоры административного
корпуса, как и гсех других корпусов, не отапливались и
даже не убирались. Ледяной декабрьский ветер про¬
никал через щели забитых досками окон. Истощен¬
ная, сгорбившаяся женщина, сидевшая на плетеном соло¬
менном стуле при входе во внутренние помещения,
уже не в состоянии была проверять пропуска и с -поту¬
сторонним равнодушием наблюдала за редкими посети¬
телями.
В глубине дома, в маленьких, плотно закрытых ком¬
натах, дымились крохотные печурки, и служащие много¬
численных институтских отделов аккуратно высиживали
за столами положенные службой часы. Все они что-то
беспрерывно жевали. Перед каждым возвышались на
176

столе обвязанные шнурками стеклянные баночки с пи¬
тательными смесями совершенно необычайного состава,
вплоть до канцелярского клейстера, сдобренного соевым
молоком.
С этого дня я сделался частым посетителем инсти¬
тута. Мне пришлось стать невольным свидетелем ме¬
дленного угасания жизни в большом, когда-то много¬
людном и шумном питомнике медицинской науки.
8
Окопавшись вокруг города, немцы методически раз¬
рушали его артиллерийским огнем. Осадные орудия
врага, вплоть до 406-миллиметровых пушек, были
сгруппированы главным образом на Красносельском
участке фронта. Он давал наибольшие топографические
удобства для стрельбы по ленинградским проспектам.
Жестокие морозы сковали Финский залив и Неву.
Городские панели покрылись заостренными ветром
сугробами, между которыми, змеясь, вились узкие пе¬
шеходные тропы.
В солнечный декабрьский день на площади Льва
Толстого остановился трамвай. Я видел, как мучитель¬
но долго он буксовал на заметенных и скользких рель¬
сах, не в силах сдвинуться с места. Последними из него
вышли две обвязанные платками женщины — кондук¬
торша и вожатый — и, поддерживая друг друга, тихо
побрели по Кировскому проспекту. Они шатались, как
пьяные. Обледенелый вагон, покосившийся за зиму от
близких взрывных волн, простоял посредине площади
четыре месяца. Только в апреле его увезли в парк.
На лица ленинградцев лег особенный отпечаток.
Мертвенно-бледные, худые, с ввалившимися и непо¬
движными глазами, они приобрели теперь землистый
оттенок. Это была болезненная пигментация, вызванная
голоданием. К ней примешивалась несмываемая черная
копоть керосиновых и масляных фитилей, днем и ночью
освещавших квартиры. Городской водопровод не рабо¬
тал, на стенах жилых комнат лежал нетающий иней,
и люди, не снимая шуб и платков, кое-как умывались
12 А. Коровин
177

ледяной невской водой, за которой у прорубей стояЛй
длинные очереди.
Все неузнаваемо постарели. Вот идет сгорбившись
старушка, повязанная тремя шерстяными платками.
В руках у нее пустая веревочная сетка, на груди воско-
видная овальная брошка. Изборожденный морщинами
лоб, ввалившиеся тусклые глаза, как будто обведенные
тушью, обескровленные и сухие губы придают женщине
страдальческий облик. Рядом с ней топает ножками че¬
тырехлетний ребенок, комочек шерсти и меха. На нем
тоже брошка. Его впалые щеки пропитаны гарью коп¬
тилок. Он едва поспевает за бабушкой. Вот они поров-
нялись со мной Меховой комок, напрягая последние
силы, обгоняет старушку, прижимается к ее худым ко¬
леням и звонко кричит:
— Мамочка, у нас дома остался суп?
— Замерз он. Но ты не плачь, детка, мы согреем
его. Мы будем1 жечь папины книги, — раздается из-
за платков слабЪш, охрипший, но нежный и молодой
голос.
Я присматриваюсь к «старушке». Ей не больше
25 лет. Она улыбается нежно и ласково, и в этой
улыбке светится неистребимая теплота материнского
сердца.
Вера Инбер в «Пулковском меридиане» точно опи¬
сала это внезапное постарение ленинградцев:
Как тягостно и, главное, как скоро
Теперь стареют лица! Их черты
Доведены до птичьей остроты
Как бы рукой зловещего гримера:
Подбавил пепла, подмешал свинца, —
И человек похож на мертвеца.
Открылись зубы, обтянулся рот,
Лицо из воска. Трупная бородка
(Такую даже бритва не берет).
Почти без центра тяжести походка,
Почти без пульса серая рука. —
Начало гибели. Распад белка.
.. .Апатия истаявшей свечи. . .
Всё перечни и признаки сухие
Того, что, по-ученому, врачи
Зовут «алиментарной дистрофией»,
И что не латинист и не филолог
Определяет русским словом — «голод».
178

По улице Льва Толстого с утра До вечера тянулись
К Финляндскому вокзалу вереницы ленинградцев, по¬
кидающих город. Трудоспособные члены семьи, не по¬
терявшие еще физической силы, везли самодельные
санки, на которых лежал необходимый домашний скарб:
две-три покрытых снегом корзины, железная печка
с заржавленными трубами, отсыревший матрац, разно¬
цветное ватное одеяло. За санками, опираясь на груз и
поминутно останавливаясь в приступе одышки и кашля,
брели отцы, матери, деды. Холодные дачные поезда до¬
ставляли ленинградцев к западному берегу Ладоги.
От станции'Ладожское Озеро начиналась дорога, темн
ной лентой вившаяся по льду до Кабон. Нод обстрелом
врага, сквозь нестерпимую вьюгу, по пояс в снегу,
люди преодолевали небывалый по трудности путь. Сча¬
стливцы устраивались на попутных грузовиках.
Заводы Ленинграда снабжали оружием не только
Ленинградский фронт. По Ладожской трассе они отправ¬
ляли оружие и на Большую землю. Обратные машины
везли в осажденный город продовольствие и горючее.
Население Ленинграда ослабело от голода, морозов
и постоянного нервного напряжения. Во второй поло¬
вине декабря на языке врачей впервые появился новый
термин «инаниция», вскоре вытесненный всем извест¬
ными словами — «дистрофия», «дистрофик».
На паре детских салазок, связанных гуськом, люди
без возраста, без пола, без блеска в опустошенных гла¬
зах везли по тихим и снежным улицам высохшие тела
мертвецов. Завернутые в простыни, обвязанные вокруг
шеи и ног бечевками, трупы были одинаковы. Иногда
на санках лежало по два покойника. Я видел детей, ко¬
торые везли сразу отца и мать.
.. .Парикмахер Попов притих. Его худенькая сгорб¬
ленная фигурка продолжала еще мелькать в коридорах
отделения, но веселье покинуло этого человека. Как-то
раз, за несколько дней до Нового года, он брил меня,
и я почувствовал, как дрожат его руки.
— Ослабел я, — смущенно проговорил он, поняв мой
вопросительный взгляд* По его землистому, слегка
*	179

ойухшему лицу пробежало выражение грусти. — И оде¬
колон у меня кончился, — прибавил он почти топотом.
И нельзя было понять, отчего ему грустно: от пред¬
смертной тоски или от того, что нет больше одеколона.
На следующий день Попов не вышел на службу. Са¬
нитарка, посланная к нему на квартиру, узнала, что он
умер еще вчера, вернувшись из госпиталя.
От дистрофии умирали внезапно: на улице, за сто¬
лом, в магазине. Люди, уйдя утром на работу, часто не
возвращались домой, застигнутые в каком-нибудь пере¬
улке параличом ослабевшего сердца. Слова «лечь», «ло¬
житься» приобрели теперь новое значение. Если че¬
ловек «ложился», это означало, что он сдался, прекра¬
тил борьбу за жизнь, обрек себя на медленное уми¬
рание. Гот, кто лег, обычно не вставал. Его находили
в кровати мертвым, под грудой одеял, иногда с вы¬
сохшим куском хлеба в обескровленной, окостеневшей
руке.
Однажды вольнонаемная санитарка Маруся Агапова
потеряла карточку. В кубовой, где пахло дровами и
было тепло от постоянно клубящегося пара, собралась
вся смена дежурных нянь и сестер. Они стояли вокруг
Маруси и молча смотрели на нее скорбными немигаю¬
щими глазами. Все знали, что слова утешения сейчас
ненужны и бесполезны. Завтра такая же непоправимая
беда могла постигнуть любую из них. Маруся, опустив
голову и вытирая мокрые от слез щеки, собралась ухо¬
дить домой. Вдруг из-за облака пара раздался низкий
голос Раи Эпштейн, недавно избранной секретарем ком¬
сомольской организации.
— Друзья, — сказала она, загораживая дверь, —
нельзя обрекать товарища на верную смерть. У нас
в отделении ежедневно дежурят десять человек. Все они
получают госпитальное питание. Неужели мы не смо¬
жем! выделить одну порцию для Маруси? До конца ме¬
сяца осталось две недели. Она проживет это трудное
время, а с января получит новую карточку.
Все единодушно поддержали предложение Раи. Ста¬
рая санитарка Вольская подошла к Агаповой и морщи¬
нистой темной рукой погладила ее по голове.
180

— Как же можно не помочь! — взволнованно прого¬
ворила она. — Теперь друг для друга на все нужно ре¬
шаться.
Агапова смотрела на всех широко раскрытыми за¬
плаканными глазами и, красная от смущения, опусти¬
лась на ящик с дровами.
В кубовую шумно ввалился краснофлотец Коздоба,
раненный осенью на одном из кораблей Балтики. Он
уже знал о случившемся. Хромая и опираясь на ко¬
стыль, он медленно приблизился к Марусе.
— Если такие девушки будут умирать с голоду, нам
не одолеть Гитлера, — пробасил этот громадный чело¬
век. — Мы постараемся выручить тебя, Марусенька.
Ты столько сделала для раненых матросов, что вся
Балтика перед тобой в долгу.
С этого дня Агапова застенчиво и торопливо стала
обедать в госпитальной столовой.
В то время суп в Ленинграде расценивался как жиз¬
ненный эликсир. Буфетчицы получали на камбузе для
больных и для дежурного персонала лабораторно вы¬
веренные нормы питания. Каждая порция подвергалась
кропотливому взвешиванию с точностью до одного
грамма. Например, 17 декабря супа полагалось
450 граммов, а каши, то есть той же мороженой чер¬
ной муки, но размешанной более густо, 225 граммов.
В буфете, перед раздачей в палаты, все тарелки еще
раз прикидывались на весы. Дежурный врач строго сле¬
дил за этой длительной и ответственной процедурой.
Каждый раненый, в свою очередь, имел право прове¬
рить вес полученной порции и потребовать выдачи ему
недостающей четверти ложки супа. Этим правом поль¬
зовались, конечно, немногие, большею частью истощен¬
ные люди, у которых постоянное недоедание наложило
на психику особую, дистрофическую печать.
Старшей буфетчицей отделения была голубоглазая,
разбитная и веселая Дора Соловьева. В первый месяц
войны ее муж погиб на Северном фронте. Зная о пред¬
стоящих испытаниях, она отправила восьмилетнего
сына в глубь страны, а сама решила остаться в Ленин¬
граде. Дора не признавала продовольственных норм,
1М

диктуемых камбузом. При раздаче в палатах завтраков,
обедов и ужинов она руководствовалась своим жизнен¬
ным опытом и тонким женским чутьем: одному нали¬
вала больше, другому меньше, третьего уговаривала воз¬
держаться от еды. Она садилась возле тяжело раненых
и насильно кормила их с ложки.
— Миша, — говорила она нараспев (она всех боль¬
ных и раненых называла по имени), — покушай, доро¬
гой! Что это ты такой скучный сегодня!
Дора не отходила от раненого до тех пор, пока тот не
съедал через силу безвкусную стряпню госпитального
камбуза. Дора обладала широкой, иногда бесшабашной,
но всегда бесконечно доброй душой. В тяжелые часы
обстрелов и воздушных тревог из буфета, вместе со
звоном перемываемых тарелок, доносилось ее беззабот¬
ное, или казавшееся беззаботным, пение.
В первом этаже здания помещалась кают-компания
личного состава госпиталя. Она служила одновременно
и бомбоубежищем1.
В декабре госпитальные служащие получали на
завтрак стакан кипятку без сахару и триста граммов
(суточный паек) плохо пропеченного, с различными
примесями, черного хлеба.
Весь ноябрь и первую половину декабря в кают-
компании ютился маленький, белый с черным, щенок,
помесь дворняжки и фокстерьера. В часы обеда он бе¬
гал между столами, поминутно становился на задние
лапки и робко выпрашивал себе подаяние. В его слезя¬
щихся и грустных глазах зажигалась радость, когда
кто-нибудь из обедающих бросал ему обугленную корку
хлеба или выплескивал на пол чайную ложку жидкой
осклизлой каши.
Шура и я, еще це привыкшие после Ханко к ленин¬
градской экономии, часто подкармливали щенка. Но он
с каждым днем все больше худел и постепенно превра¬
щался в хрупкий скелетик, обтянутый редеющей
шерстью. В один из декабрьских дней он куда-то исчез.
К концу 1941 года домашних животных в Ленинграде
осталось немного. Они не выдерживали даже кратко¬
временного голодания и раньше своих хозяев гибли от
истощения.
182

Дистрофия проявлялась целым рядом характерных
симптомов. Слабевшие от недоедания люди начинали
жаловаться на выделение необъяснимо громадного коли¬
чества мочи, совершенно не соответствующего объему вы¬
питой жидкости. Этот симптом был самым ранним и са¬
мым невинным. Гальюны всех этажей были полны на¬
роду не только днем, но и ночью. По ночам в неосве-
щаемых коридорах общежития постоянно сновали гос¬
питальные служащие в накинутых на белье шинелях.
Они шли по стенкам, сталкивались друг с другому
теряли впотьмах дорогу, по ошибке заходили в чужие
кубрики, пока какой-нибудь счастливый обладатель
спичек или зажигалки не указывал им) правильного
пути.
Санитарки не успевали разносить по палатам по¬
суду, беспрерывно требовавшуюся во всех концах отде¬
ления.
Человеческие трагедии иногда содержат в себе юмо¬
ристические черты. Некоторые раненые, особенно тя¬
жело страдавшие от непомерных выделений воды, вы¬
зывали вначале веселые улыбки соседей. Мичман Пе-
трусян, лежавший с переломом пяточных костей, слу¬
чившимся на тральщике при подрыве его на мине, кри¬
чал каждые четверть часа:
— Нянечка! Скорее несите мне утку! Я сейчас лопну
от переполнения!
Санитарки, вынося из палаты стеклянные сосуды, со¬
чувственно качали головами и говорили:
— Ишь, как мучается, несчастный! Это, должно быть,
оттого, что он нахлебался морской воды, когда плавал
в заливе после гибели корабля.
Другой симптом истощения заключался в неостанови¬
мом, подчас катастрофическом падении веса тела. Тол¬
стяки теряли по 800—1000 граммов в день. Жизнера¬
достная и остроумная Мирра Ивенкова, доктор из
третьего отделения, взяла как-то листок бумаги и мол¬
чаливо погрузилась в сложйый математический расчет.
Написав последнюю цифру, она усмехнулась:
— За декабрь я потеряла десять килограммов. Если
существующая прогрессия останется неизменной, то
К маю я сделаюсь невесомой.
1*3

Другая женщина-врач, отличавшаяся могучим тело¬
сложением' и еще в ноябре весившая больше пяти пу¬
дов, перед Новым годом превратилась в худенькую
хрупкую девушку: за полтора месяца она потеряла по¬
чти половину своего веса.
Многие из недоедавших испытывали необычайную су¬
хость кожи. Потовые и сальные железы у них бездей¬
ствовали, и тело, казалось, было покрыто шершавым
пергаментом!.
Съеденная пища плохо усваивалась из-за недостатка
пищеварительных соков. Скудные обеды и ужины почти
не всасывались в кровь и не давали желанного чувства
сытости.
Все стали жаловаться на непреодолимую мышечную
слабость и быструю утомляемость при физическом на¬
пряжении. В разгар рабочего дня у многих возникало
желание броситься в постель. Падение температуры
тела, иногда до 35°, стало массовым явлением. Этому
понижению обмена веществ сопутствовало странное
замедление пульса: у молодых и с виду здоровых
людей число пульсовых ударов доходило до сорока в
минуту.
Всем известные признаки очень многих болезней
потеряли свое практическое значение, и врачи, ставя
диагнозы, руководствовались главным образом внутрен¬
ним, необъяснимым, выработанным долгими годами
чутьем. Острый аппендицит и воспаление легких не
давали теперь ни подъема температуры, ни увеличения
числа белых кровяных шариков. Напряжение брюшных
мышц, свойственное аппендициту и прободной язве
желудка, было настолько слабым, 'что даже опытные
хирурги не всегда находили его своими изощренными
пальцами.
Туберкулез, заражение крови, малярия тоже прояв¬
лялись в неясных и часто неузнаваемых формах. Тера¬
певты госпиталя, растерявшиеся на первых порах перед
непонятными, нигде не описанными и пугающими своей
новизной заболеваниями, Нуждались в руководителе. На
помощь им пришел известный ленинградский терапевт
профессор Тушинский. Профессор регулярно бывал
в госпитале. Постоянно дрожа от холода и зябко лоти-
рая большие красные руки, с землистым цветом осунув¬
шегося лица, он находил в себе силы не только делать
многочасовые обходы больных, но и читать врачам за¬
нимательные, полные остроумия и тонких наблюдений
лекции об особенностях «блокадной» медицины.
Приближался тысяча девятьсот сорок второй год. По¬
гасло электричество, замерзли отопительные и водопро¬
водные трубы. Девушки госпиталя начали возить воду
с Невы. Они скользили по ледяным горам, увязали
в непролазных снежных сугробах и после многих часов,
проведенных у проруби, привозили на санях полурас-
плесканные бочки с водой. Камбуз, кормивший тысячу
голодных людей, требовал много воды. Девушки через
силу ходили на Неву и волокли на себе драгоценный
груз. Так продолжалось всю зиму.
Самым теплым и уютным местом в отделении сдела¬
лась кубовая. В ней посменно дежурили две вольно¬
наемных санитарки с красивыми фамилиями — Вольская
и Иваницкая, до странности похожие одна на другую:
обе маленькие, сутулые, седые, подслеповатые, но не¬
обыкновенно проворные. Каждой из них шел седьмой
десяток. Эти сморщенные старушки работали с комсо¬
мольской неутомимостью, с юношеским бескорыстием и
огоньком. С утра до ночи и всю ночь напролет они во¬
зились возле бурлящего «титана», и не было случая,
когда бы отделение хоть на одну минуту осталось без
горячей воды. Никто не знал, где и как им удавалось
доставать дрова, чтобы поддерживать в топке кипя¬
тильника никогда не гаснущее пламя. «Служба ки¬
пятка» была подобна часовому механизму.
Обе старушки отличались строгостью характеров и
пользовались в своих владениях диктаторскими пра¬
вам^. Няни и сестры боялись, любили и уважали их.
Однажды, серым декабрьским утром, в госпиталь
прислали из экипажа для прохождения службы красно¬
флотца-санитара Козлова, парня лет тридцати, с плу¬
товатым худосочным лицом. Его назначили в мое отде¬
ление. К сожалению, о его «предприимчивости» мне
стало известно не сразу. . . Козлов быстро оценил обета-
185

нювку и облюбовал для постоянного местопребывания
кубовую. Он целыми днями простаивал (а потом уже и
просиживал) возле горячего кипятильника, куря тол¬
стые самокрутки и наполняя комнату едким махороч¬
ным дымом.
В те моменты, когда нужно было перенести больного,
наколоть дров или итти с девушками на Неву, он вне¬
запно исчезал в неизвестном направлении. Никто не мог
отыскать его. Сестры, с фонарями в руках, бегали по
всем этажам, спускались во двор, заглядывали в кузовы
машин и вырытые снарядами воронки,— следов Коз¬
лова не обнаруживалось нигде.
Когда я вызывал его к себе и отчитывал за лень и
безделье, он молча стоял навытяжку и равнодушно вы¬
слушивал мои наставления. Получив нагоняй, он с та¬
ким же равнодушием поворачивался через левое плечо
и, «печатая» шаг по колеблющемуся под ногами пар¬
кету, уходил отсиживаться в свой угол.
Присмотревшись к работе кубовой, Козлов начал пла¬
номерную борьбу с диктатурой старушек и постепенно
захватил власть в свои руки. Без его разрешения се¬
стры и няни не могли получить ни капли горячей воды.
Одним он милостиво разрешал, другим категорически
отказывал. Чтобы добиться расположения нового хо¬
зяина кубовой, девушки стали приносить ему в дар
папиросы и сухари, вынутые из их сокровенных за¬
пасов.
Слух о возможности «платного» приобретения дефи¬
цитного кипятку быстро разнесся по госпиталю. Со всех
этажей в отделение бросились дежурные санитарки.
Они вбегали в кубовую, держа в одной руке чайник или
кувшин, а в другой соответствующий подарок: блю¬
дечко с мучной кашей, стакан хлопьевидного и кисло¬
горького «компота» или горсть табаку. Козлов стоял
возле крана и торжественно разливал кипяток. В ре¬
зультате его бурной коммерческой деятельности ране¬
ные однажды остались без горячей воды. Резиновые
«грелки», холодные как лед, грудами лежали в бездей¬
ствии на столиках постовых сестер. Предприимчивого
краснофлотца пришлось посадить на гауптвахту, а за¬
тем и вовсе- списать из госпиталя. Одна из старушек,
186

Иваницкая, не перенесла разрухи, начавшейся в ее быв¬
ших владениях, и с горя перестала выходить на работу.
Ей там нечего было делать. Она слегла. Незадолго до
Нового года мы узнали, что она умерла от блокадного
истощения.
Не менее полов<ины раненых, лежавших в отделении,
были жителями Ленинграда. Два раза в неделю,
в определенные дни и часы, их навещали родственники,
друзья и знакомые. Никто из них не приносил так на¬
зываемых «передач». Все они едва сводили концы
с концами и находились в неустойчивом состоянии
начинающейся дистрофии. Часто бывало так, что ране¬
ные сами снабжали их теми крохами продовольствия1,
которые им ценою лишений и огромного напряжения
воли удавалось скдпить в своих прикроватных тум¬
бочках.
В офицерской или, как тогда говорили, командир¬
ской палате, лежал лейтенант Максимов, получивший
под Ораниенбаумом сквозное ранение грудной клетки.
Его подстрелил на бреющем полете немецкий летчик,
сразу же сбитый после этого огнем наших зениток. Раны
у Максимова зажили, но он продолжал еще тяжело
кашлять с кровью, и измученное лицо его светилось той
прозрачной бледностью, какая бывает у людей после
неостановимых и частых кровопотерь. Ровно полгода
назад, уходя на фронт, он оставил в Ленинграде жену
и четырехлетнюю дочку. Их фотографические карточки,
заботливо окантованные и застекленные, висели у него
над подушкой. После двухнедельного пребывания в гос¬
питале, когда Максимов почувствовал себя вернувшимся
к жизни, он первым делом послал жене письмо с ука¬
занием своего нового адреса. В наступившее воскре¬
сенье, шумный посетительский день, он, несмотря на
слабость и температуру, с утра вызвал к себе парикма¬
хера и, побрившись, надел сохранившуюся в чемодане
франтоватую сиреневую пижаму. В его прикроватной
тумбочке лежали, бережно завернутые в почтовую бу¬
магу, кусочки сахара, сбереженные для семьи.
После обеда в полутемных коридорах отделения по¬
явились посетители. В наспех накинутых бязевых хала¬
тах, с нетающим снегом на валенках, они быстро разо¬
шлись по палатам. Максимов приковал к двери непо¬
движный взгляд и, полулежа на высоких подушках,
в странном оцепенении ждал встречи. Прошел долгий,
томительный час. Никто не приходил к нему. Он отка¬
зался от чая и, кусая губы, теребя бахрому одеяла, про¬
должал ждать. В это время я приоткрыл дверь палаты.
Солнечный день золотился в- уцелевшем квадрате окон¬
ного стекла. Палата была пуста. Три выздоравливаю¬
щих офицера, соседи Максимова, еще с утра обоснова¬
лись в неуютной столовой, чтобы не мешать ожидае¬
мому торжеству.
— Доктор, что же это? — растерянно прошептал
Максимов. На его лбу выступили мелкие капельки
пота. — Вероятно, из вашего ящика не выбирают пи¬
сем. . . Или плохо работает городская почта. . . До сих
пор их нет. .. Я напишу сейчас заказное письмо и
попрошу вас лично передать его госпитальному поч¬
тальону.
Он взял листок бумаги, подложил под него лежав¬
шую на столике книгу и стал быстрым неровным по¬
черком чертить строку за строкой.
Почта тогда, действительно, работала через силу.
Я бывал иногда в соседнем почтовом отделении на Ки¬
ровском проспекте и не понимал, откуда берется энер¬
гия у людей, сидевших там с утра до вечера за мутной
от пыли и копоти стеклянной перегородкой. Это были
девочки, женщины и старухи. При температуре 8—10
градусов ниже нуля, голодные, закутанные в шубы,
меха и платки, в> перчатках с открытыми опухшими и
багровыми пальцами, они продавали марки, сортиро¬
вали письма, принимали телеграммы и денежные
переводы. Письма, телеграммы и деньги уходили из
Ленинграда воздушным путем> или через ледовую Ла¬
дожскую трассу. И каждый отправитель, протягивая в
окошко пачку червонцев, понимал, что судьба посы¬
лаемых им денег зависит от судьбы шофера или
пилота.
Девушки-письмоносцы шатались под тяжестью пере¬
полненных кожаных сумок и неверной поступью ходили
по засугробленным улицам. Трудно было поверить, что
J88

они без ошибок и в назначенный срок разнесут йб
квартирам свою драгоценную ношу. Письма, в самом
деле, считались тогда драгоценностью. Кроме радио,
только они одни связывали тонкой необрываемой нитью
окруженный и измученный Ленинград с советской зем¬
лей: с тысячеверстными фронтами, простиравшимися от
Арктики до субтропиков, с глубоким тылом, даже
с партизанами. Ленинградские письмоносцы понимали
великое значение порученной им работы. В годы бло¬
кады они доставляли письма более точно и своевре¬
менно, чем делали это в мирное время. То же нужно
сказать о шоферах, перевозивших деньги в Кабоны. Ни¬
кто в Ленинграде ни разу не заявил, что посланный им
перевод не пришел к адресату.
Максимов кончил писать и слегка дрожавшей рукой
протянул мне конверт с адресом, выведенным крупными
печатными буквами. Я обещал в тот же день отпра¬
вить письмо на почту. Раскрыв дверь, я неожиданно
столкнулся с молодой и высокой посетительницей,
спешившей в соседнюю палату. Небрежно накину¬
тый на нее халат бурно развевался по воздуху и распро¬
странял в коридоре едва уловимый запах хороших
духов.
— Верочка, вы ли это? Каким ветром вас занесло
сюда?—изумленно воскликнул я, на лету схватив и
дружески сжав холодную знакомую руку. Девушка бро¬
сила на меня испуганный взгляд и через секунду сму¬
щенно повисла на моем плече.
— Вот неожиданная встреча! Мы с мамой уже запи¬
сали вас в- книгу погибших. Я долго плакала. Впрочем,
мне известно, что в ноябре вы заходили к нам.
Это была дочь Марьи Глебовны.
Мы сели на диван, стоявший в глубокой нише
стены.
— Ну, рассказывайте, где вы и что теперь делаете?
— Не удивляйтесь—я стала медицинской сестрой,—
сказала Вера. — Как только началась война, я ушла из
университета и поступила на краткосрочные курсы се¬
стер. Нас учили, что в- природе существуют невидимые
бактерии, что при больших кровотечениях нужно накла¬
дывать жгут, что раны нельзя трогать руками и так да¬
189

лее. Все это показалось мне таким смешным и скучным,
что вначале я решила бросить медицину и стать раз¬
ведчицей. Но, вы знаете мой упрямый характер, я все-
таки кончила курсы и ушла на фронт с бригадой мор¬
ской пехоты. Я поняла здесь, что все эти жгуты, шины
и хорошо наложенные повязки спасают человеческие
жизни. Меня увлекла работа. Во время боя я ползала
между огородными грядками, среди обгорелых сосновых
пней, вязла по пояс в торфяных холодных болотах и
везде помогала раненым. Я многих спасла от смерти.
Многие умерли у меня на руках. Мне стал тогда
ясен смысл моего существования, моего участия в на¬
шей войне. Когда бои на берегу стихли, меня пере¬
вели в Ленинград. Теперь я служу в морском го¬
спитале.
— Вы были ранены, Верочка? — спросил я, заметив
на ее шее бледнорозовый, поднимающийся над уровнем
кожи рубец.
— Два раза, но так легко, что я даже не прерывала
работы.
Прощаясь, Вера сказала, что пришла навестить капи¬
тан-лейтенанта Протасова, который лежал в моем отде¬
лении с осколочной раной.
— Это один из моих пациентов, — прибавила она и
застенчиво, как девочка, покраснела. — Я вынесла его
из боя.
Я многозначительно погрозил ей пальцем и зашагал
по коридору. Вдруг она догнала меня и с таинственным
видом шепнула:
— Знаете что? Мы с вами сегодня пойдем к маме.
Она поручила мне разыскать и привести вас.
Мы условились через час выйти из госпиталя.
4
Передав связисту письмо Максимова, я наскоро, «по-
праздничному», обошел отделение. В палатах царило то
особое оживление, которое всегда бывает по воскре¬
сеньям в госпиталях и больницах. У всех было припод¬
нятое настроение, все чувствовали себя освобожденными
190

йа короткий срок от врачебной опеки, от Надоевших За
неделю лечебных процедур, от утомительного ожидания
перевязок. Легко раненые разбились на отдельные
группы. Одни играли «в козла» и с ожесточением сту¬
чали ладонями по легковесным столам, совершенно не¬
приспособленным для этой страстной морской игры.
Другие, мечтательно глядя по сторонам, меланхоличе¬
ски бренчали на гитарах и балалайках. Третьи, окру¬
женные завесой табачного дыма, стояли у запушенных,
почти наглухо заколоченных окон, шумно разговаривали
с товарищами и дружно, как бы по команде, смеялись.
Тяжело раненые, изнуренные длительной лихорадкой,
неподвижно лежали на своих чистых кроватях. Возле
них молчаливо сидели тихие, неслышные посетители
в накинутых на плечи коротких халатах.
Все это происходило в осажденном Ленинграде, в не¬
скольких километрах' от немецких аэродромов и пушек.
Каждую секунду мог начаться обстрел госпитального
участка, каждый момент могла прилететь сюда враже¬
ская авиация. Но в госпитале были советские люди,
умевшие в любой, даже в трагической обстановке со¬
хранять свое изумительное мужество.
В одной из самых больших и самых светлых палат
весельчак Коздоба, придав грубому рябому лицу абсо¬
лютно бесстрастное, каменное выражение, выделывал на
костылях какие-то умопомрачительные па. Он изобра¬
жал балерину, которую видел перед войной в одном из
иностранных портов*. Все матросы, стоявшие вокруг
него, гомерически хохотали, хватались за животы и
в изнеможении припадали к спинкам кроватей.
Тут же за столом, обхватив белыми худыми руками
светловолосую голову и устремив на веселящихся ма¬
тросов спокойный, задумчивый взгляд, сидел ординатор
отделения Иван Иванович Пестиков, войсковой кадро¬
вый врач, недавно начавший работать в госпитале. Это
был добрейшей души сорокалетний человек. Иногда,
впрочем, он бывал вспыльчив. Когда что-нибудь выво¬
дило его из себя, он внезапно бледнел и начинал дро¬
жать с головы до ног, будто застигнутый жестоким
приступом лихорадки. В такие моменты он не мог вы¬
молвить ни одного слова. Он только беззвучно откры¬
191

вал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.
По прошествии минуты приступ негодования пре¬
кращался и к Ивану Ивановичу снова возвращалась
обычная уравновешенность и скромная застенчивая
улыбка.
Раненые любили его, как друга. Однажды в отделение
поступил выздоравливающий краснофлотец, прошедший
перед этим много госпитальных этапов, которые, ве¬
роятно, порядком издергали и утомили его. В первый
же день, когда Пестиков делал очередной утренний об¬
ход и, осмотрев вновь поступившего, намеревался итти
дальше, тот вызывающе крикнул:
— Не нужен мне такой доктор, как вы! Я больше
вас понимаю в медицине.
Иван Иванович затрясся всем телом и широко от¬
крыл рот. Не в силах что-нибудь произнести, он беспо¬
мощно стоял перед развалившимся на подушках боль¬
ным, делая судорожные глотательные движения и от¬
ведя назад выпрямленные и скованные руки. Эта немая
сцена продолжалась около минуты. Вдруг один из ра¬
неных поднялся с кровати и медленно подошел к ма¬
тросу.
— Полундра!—тихо произнес он, отчеканивая ка¬
ждую букву. — Не обижай нашего Ивана ^Ивановича.
Ты, дурак, не знаешь, какого человека обидел.
Вся палата на момент притихла и потом сразу при¬
шла в движение. По адресу новичка со всех кроватей
послышались предостережения и угрозы. Он испуганно
заморгал и накрылся с головой одеялом. На другой
день он попросил у Пестикова извинения.
. . .Когда я вошел в палату, танцы прекратились и
Коздоба смущенно спрятался за спины товарищей. Пе¬
стиков встал и оправил помятый халат. Все замол¬
чали. Только два мичмана, сидевшие на подоконнике,
продолжали оживленно обсуждать недавно полученное
с камбуза ошеломляющее известие. Один из раненых,
принимавший участие в доставке невской воды, с таин¬
ственным видом! сообщил им, что сегодня на обед будет
пшенная каша с маслом.
— Неужели с настоящим маслом? — раздался сла¬
бый, но восторженный голос юнги Кучеревского, недви¬
192

жимо лежавшего на деревянном! щите и скованного креп¬
кой гипсовой повязкой.
— Это — работа ледовой трассы, — громко, с оттен¬
ком торжества проговорил кто-то из дальнего угла па¬
латы. — Недаром с 26 декабря гражданскому населению
Ленинграда увеличили хлебный паек. Дорога на Боль¬
шую землю уже проложена, и блокада приближается
к концу.
— Товарищи! — вдруг хрипло крикнул Пестиков и
мельком, как бы извиняясь за свой неожиданный по¬
рыв, взглянул на меня. Он совершенно не умел связно
и спокойно говорить, но, несмотря на это, очень любил
выступать на собраниях или вести за стаканом чая фи¬
лософские разговоры. Выступая даже перед десятком
слушателей, он всегда мучительно волновался и заме¬
нял недостающие слова жестами, мимикой и долгими
паузами.
— Товарищи! — повторил он, поднимая обе руки,
в одной из которых дрожал крупно исписанный листок
почтовой бумаги.
В палате воцарилась тишина. Все ждали торжествен¬
ной и необыкновенной речи. Пестиков еще выше под¬
нял трепетавший в руке листок. Его ясные голубые
глаза светились вдохновением, губы беззвучно сжима¬
лись и раскрывались. Больше ему не удалось произне¬
сти ни одного слова, но все поняли, что он от души, от
самых глубин своего сердца приветствовал скорое осво¬
бождение Ленинграда от немецкой осады.
— Что это у вас в< руке? — спросил я Ивана Ивано¬
вича, чтобы вывести его из состояния оцепенения.
— Это. . . это. . Разрешите, я вам доложу в орди¬
наторской, товариищ начальник, — вытягиваясь, сказал
Пестиков.
Он никогда не называл меня по имени и старался во
всех случаях сохранять официальные воинские отноше¬
ния. Вместо «сказать» он говорил «доложить», вместо
«доктор» — «военврач второго ранга». Говоря с началь¬
ником госпиталя и даже со мной, он автоматически на¬
прягал шею и каким-то вздрагивающим, зябким движе¬
нием поднимал плечи и выпячивал грудь. Как истому
моряку, ему органически претили сухопутные слова:
13 Л. Корове
193

рапорт, пол, лестница, комната, скамейка. У него они
звучали: рапорт, палуба, трап, кубрик, б'анка. Этот
звучный перечень можно было бы продолжить на мно¬
гих страницах.
Мы направились в ординаторскую. Через застеклен¬
ную половину окна сюда вливались потоки зимнего
солнца. Пестиков, расправив плечи и держа перед со¬
бой крупно исписанную бумагу, заговорил своим груд¬
ным голосом:
— Помните, товарищ начальник, осенью у нас лежал
с ранением черепа пожилой краснофлотец Власов? Се¬
годня месяц, как он умер. Утром ему пришло из Ря¬
зани письмо О1’ жены. На правах лечащего врача я рас¬
печатал его и внимательно прочитал. Женщина очень
убивается, что от мужа так долго нет никаких изве¬
стий.
Иван Иванович высморкался в платок, быстро сунул
его в карман и продолжал, с усилием выжимая из себя
каждое слово:
— Она, оказывается, знала о его ране и все время
волновалась, что он не едет домой — если не совсем, то
хотя бы в отпуск. Она уже приготовила ему какую-то
особенную пуховую подушку, чтобы не болела рана.
В конце письма имеются, конечно, каракули дочурки:
«Дорогой папа, я во втором классе, бей фашистов» и
так далее. Я считаю, что мы не можем не ответить на
это письмо. Нужно вооружиться мужеством и написать,
что Власов умер от боевой раны, что он честно погиб
за родину.
— Что же вы написали? —спросил я.
Иван Иванович проворно поднес к глазам свой со¬
вершенно измятый и скомканный листок бумаги, но
я предупредил его:
— Не читайте, расскажите коротко содержание.
Он вздохнул и покорно опустил руки.
— Я начинаю с того, что описываю геройский подвиг
Власова при боевом столкновении катеров в Финском
заливе. Потом сообщаю о его тяжкой ране и о поступ¬
лении в наш госпиталь. Потом — о смерти. В заключе¬
ние — несколько строк о посылке ей, то есть жене,
трехсот рублей, оставшихся после убитого.
194

-— Это вы зря, — недовольно сказал я, протягивая
руку к письму. — Вы прекрасно знаете, что никаких де¬
нег у него не осталось.
Пестиков слегка побледнел (он совершенно не мог
краснеть) и настороженно отступил к двери.
— Товарищ начальник, — испуганным шопотом про¬
изнес он, — я уже послал эти триста рублей. Разре¬
шите не менять содержания. — Он выжидательно смо¬
трел на меня и, сгорбившись, потерял всю свою воен¬
ную выправку.
Я подошел к нему, взял его за руку и пристально
посмотрел на бледное, начинающее покрываться тон¬
кими морщинками простое, хорошее, доброе лицо.
Затем я отвернулся к окну и стал чертить ногтем1 по
запушенному снегом' стеклу. Пестиков скрипнул дверью
и вышел.
Через несколько минут в комнату постучалась Вера.
Раскрасневшаяся, приглаживая длинными пальцами
темнокаштановые волосы, она стремительно ворвалась
в ординаторскую.
— Я готова, а вы?—почти крикнула она.
— Я тоже готов! Пойдемте!
Я надел шинель и, на ходу застегивая холодные пу¬
говицы, побежал по каменному трапу в мрачный, заби¬
тый фанерою вестибюль. Вольнонаемная гардеробщица,
прокопченная гарью фитиля, пылающего в касторовом
масле (оно тогда еще было), долго суетилась у веша¬
лок, разыскивав пальто Веры.
— Да у меня краснофлотская шинель, — сказала
Вера, поняв, что ее принимают за гражданскую и,
должно быть, очень нарядную девушку.
Под ногами звонко скрипел снег. Две или три грузо¬
вые машины, окрашенные в белый цвет, не спеша обо¬
гнали нас на Кировском проспекте и густо обдали об¬
лаком снежной пыли. Глухо и тонко просвистели в небе
снаряды и, упав, часто захлопали в отдалении, ве¬
роятно на Выборгской стороне. На несколько минут во¬
царилась тишина: ни стрельбы, ни человеческого го¬
лоса, ни автомобильного гудка. Голубой автобус, напо¬
ловину заметенный снегом, с распахнутой опустившейся
дверцей и выбитыми стеклами, стоял, уткнувшись в па-
195

нель. Вот из-за угла показался мальчик лет четырна¬
дцати, не больше. За ним по узкой сугроб ной тропинке
рывками волочились детские салазки с белой фигурой
покойника. Мальчик остановился, вытер ладонью лоб,
поправил веревку и, согнувшись, медленно побрел
дальше. Вот две женщины в непомерно длинных тулу¬
пах с поднятыми воротниками, подпоясанные электриче¬
скими проводами, пронесли на палке ведро с выплески¬
вающейся через край водой. Им тяжело. Они замедлили
ход, и ведро, накренившись, зацепило горку сухого и
рыхлого снега.
С юго-западной окраины города долетел отрывистый
и сухой выстрел немецкой пушки. Прошло пять-шесть
долгих секунд — и на набережной Невы, в ста метрах
от нас, ударившись о гранит, с хлюпаньем разорвался
большой снаряд. Я кинул взгляд вдоль проспекта:
мальчик, не оглядываясь, шагал вдалеке по сугробам, и
белый груз на его санках сливался с бесконечной бе¬
лизной улицы.
Мы поровнялись с Вериным домо,М1 и свернули в ис-
кареженные взрывом! ворота. По двору вилась узкая
коричневая тропинка, на которой спокойно сидела сы¬
тая ворона. Ее спокойствие и важность подчеркивали
нелепость происходящего.
Мы поднялись по грязной, темной, давно немытой
лестнице, где было холоднее и безотраднее, чем на
дворе, нащупали знакомую, обитую клеенкой дверь и
постучались, как полагалось тогда в Ленинграде: одно¬
временно руками и ногами. При обыкновенном стучании
звук не доходил тогда до жильцов, наглухо закупорен¬
ных в утепленных одеялами комнатах. Неожиданно бы¬
стро проскрипел замок, и в непроглядном мраке перед¬
ней перед нами возникло сияние фосфорической
брошки. Послышался низкий, простуженный голос
Марьи Глебовны.
— Здравствуйте, дорогие гости! Входите.
В коридоре стояла сырая ночная тьма. Холодный,
спертый воздух был пропитан удушливым запахом пле¬
сени, чадящих коптилок и слежавшейся пыли. В ком¬
нате Марьи Глебовны сквозь кусочек оконного стекла
пробивался расходящийся пучок солнечного света.
196

В углу, дымя, потрескивала печурка. Дымовая труба
была выведена в, окно. От порядка и чистоты, бывших
здесь до войны, не осталось следа. Стулья исчезли, ко¬
поть лохматыми пятнами легла на развешанные по сте¬
нам картины, почерневшая занавеска окна обвисла и
нижним краем своим мокла в мутной луже, образовав¬
шейся на подоконнике. Странно было видеть чистую
накрахмаленную скатерть, разостланную на столе.
Марья Глебовна, очень похудевшая и постаревшая
с тех пор, как я видел ее в последний раз, помогла нам
раздеться.
— Садитесь на кровать, — сказала она и смущенно
улыбнулась. — Стулья я все сожгла. Теперь очередь за
столом и буфетом.
Вера подошла к матери, обняла ее и крепко поцело¬
вала.
— Мамочка, не жалей моих книг. Их много, и хватит
тебе надолго. Самые ценные из них я положу отдельно,
их ты сожжешь в- последнюю очередь.
В то время в Ленинграде не спрашивали: как жи¬
вете? Все знали, что с каждым днем жизнь станови¬
лась все хуже и хуже. Мне не хотелось ни о чем рас¬
спрашивать Марью Глебовну.
Я молча подошел к столу и потихоньку выложил из
кармана несколько принесенных с собой сухарей. Она
заметила это, грустно покачала головой и по долгу го¬
степриимства принялась за приготовление чая.
— Чай у меня настоящий, грузинский. Мне его вчера
одна женщина подарила.
— Кто же теперь делает такие драгоценные по¬
дарки? — спросил я.
— А вот делают, — сказала Марья Глебовна.—
Я ведь сейчас работаю в бытовом отряде. Приходится
бывать в разных местах и всякое видеть.
По моему удивленному лицу она поняла, что я ни¬
чего не знаю о бытовых отрядах.
— Это новая общественная организация, — объяс¬
нила она, заваривая крутым кипятком чай, забытый
аромат которого, кружа голову, распространялся по
комнате. — Мы ходим по домам и помогаем тем, кто за¬
болел, или ранен, или ослабел от голода. Мне, напри¬
197

мер, достался дом на улице Скороходова. Там восемь
квартир. В каждой из них находятся люди, которым
нужна наша помощь. Одному истопишь печку, другому
принесешь воды, третьему вызовешь врача. Кроме того,
мы разносим горячие обеды из столовой — не всем, ко¬
нечно, а только тем, которые сами не могут ходить.
— Мамочка, — воскликнула Вера, — а в ПВО ты не
работаешь больше?
— В ПВО не работаю. Слаба я стала по крышам
лазить. Да и в бытовом-то отряде почти одни комсо¬
молки остались. Многие меня бабушкой называют.
— Марья Глебовна, — перебил я ее, — расскажите
еще что-нибудь о вашей новой работе.
Вынув из буфета вышитое полотенце, она тщательно
перетирала посуду. Говорить о своих делах ей, видимо,
не хотелось.
— Да что ж рассказывать-то, — с неохотой сказала
она. — Когда приходишь, сразу видишь, что кому
нужно. Вот вчера пришла я к жене одного нашего ра¬
бочего. Он еще осенью ушел в народное ополчение. Их
дочь, взрослая девушка, ровесница моей Веры, с месяц
назад была убита на улице во время бомбежки. А два
сына с первого дня войны сражаются на фронте и до
сих пор ничего не пишут. И осталась женщина одна-
одинешенька. Пришла я к ней и вижу: лежит она под
семью одеялами, глаза провалились, губы пересохли,
в комнате мороз да ветер гуляют, стекла все выбиты, на
полу мусор, как в сарае. «Неужто, — спрашиваю, — ни¬
кто не удосужился навестить вас?» Она посмотрела на
меня и заплакала. «Кому же, — говорит, — навещать-то,
коли во всей квартире одна я осталась!» Закупорила я
окно подушками, истопила старыми газетами железную
печку и сбегала в булочную за хлебом. А с нынешнего
дня обещала носить ей обеды — может быть, она и под¬
нимется. Вот от нее-то я и получила в подарок пачку
чая. Она сказала мне: «У меня остался чай. Муж
любил. Возьмите себе, Марья Глебовна, сколько хо¬
тите». Я взяла пачку грузинского, да и то сгорела со
стыда.
Мы с Верой придвинули стол к кровати, и все
с серьезными лицами приступили к чаепитию. Было
198

приятно согреться горячим, душистым, горьковатым на¬
питком.
Марья Глебовна отхлебнула несколько глотков и не¬
торопливо поставила чашку на коробящуюся складку
скатерти.
— А то хожу еще я к одному старому профессору-
химику, — сказала она. — Дочь его с внуками эвакуиро¬
валась летом. А он остался вдвоем с собакой. Так этот
профессор каждый день ходит в свой институт и что-то
там делает до самого вечера. А там и работы-то ника¬
кой не может быть — все замерзло и разрушено. Та¬
кая, значит, привычка у него. Захожу я к нему не¬
давно. Сидит он за столом в шапке, закутался в одеяло
и читает какие-то бумаги. Перед ним в пузырьке чуть
трепыхает коптилка. На полу лежит собака — одна кожа
да кости, еле голову поднимает. Спрашиваю: «Кушали
сегодня что-нибудь, Петр Иванович?» — «Да, — го¬
ворит, — съел сто граммов хлеба, а двадцать пять
отдал собаке. Но я чувствую, что нам этого мало.
Нам бы еще по стакану горячего чаю». Посмотрела
я на его хозяйство, а у него не только печки, даже воды
в квартире нет. Жалко мне стало старика — такой
он большой, беспомощный и слабый. А ведь до
войны я сама о нем в газетах читала. Что тут сде¬
лаешь? Стала ходить теперь к нему, помогать по хо¬
зяйству.
В этот момент на улице, где-то очень близко, как
будто у самого окна, упал и разорвался снаряд. На
столе задребезжали стаканы, с потолка упало несколько
кусков штукатурки, дверца буфета скрипнула и раскры¬
лась настежь. В комнате стало темно, как в сумерки.
Мы переглянулись, спрашивая без слов друг у друга:
итти в убежище или оставаться здесь? Не успели еще
ответить на этот вопрос, как снаружи снова прогремели
удары, еще более близкие, чем) первый. Последний ку¬
сочек оконного стекла разлетелся вдребезги и обдал нас
тысячами мельчайших осколков, почти брызг. По ногам
пробежал мороз, в воздухе запахло битым кирпичом и
взрывными газами.
— В убежище мы не пойдем. Сейчас обстрел перене¬
сут в другое место, — сказала Вера. Она встала, под¬
199

няла с полу разбитый стакан и сброшенную с этажерки
коробку пудры, потом, сняв с себя теплый платок,
закрыла им зияющий треугольник окна. Марья Гле¬
бовна засветила коптилку. Об обстреле никто не сказал
больше ни слова. Прошло пять-десять минут, и вда¬
леке глухо пронесся короткий вихрь быстро следую¬
щих друг за другом разрывов. Вера мечтательно про¬
шептала:
— А ведь сейчас на Большой земле существуют
люди, которые сидят в теплых квартирах, едят кар¬
тошку с маслом и только в кино слышат орудийную ка¬
нонаду.
Я засмеялся и испытующе взглянул на нее.
— Вы, вероятно, хотели бы быть на их месте?
Вера сунула в печурку ворох исписанных тетраде^: и
с негодованием замахала руками.
— Ни за что! Это наш город. Пусть лучше Mefei
убьют, но я не изменю ему.
Такие ответы я много раз уже слышал от ленинград¬
цев всех возрастов и различных общественных положе¬
ний. Мне вспомнился профессор Пунин, изнемогавший
от тяжести блокадной жизни, но горевший на работе й
не желавший уезжать из родного города. Мне вспомни¬
лись вольнонаемные девушки-санитарки, отдававшие ра4
неным все свое сердце и буквально шатавшиеся от исто¬
щения, — они тоже не хотели покидать Ленинград.
А раненые! Каждого из них нужно было долго угова¬
ривать, чтобы добиться его согласия на эвакуацию
в тыл.
— А все-таки многие уходят из Ленинграда, — ска¬
зал я. — Каждый день мы видим вереницы людей,
ковыляющих с домашним скарбом! к Финляндскому
вокзалу.
Марья Глебовна вскинула на меня строгие глаза.
— Кто уходит-то? Дети, старики да инвалиды. Или
эвакуируются с заводами и учреждениями.
Я посидел еще с полчаса, оделся и начал прощаться.
Вера, с коптилкой в руках, проводила меня до наруж¬
ной двери.
— Поддерживайте маму, — шепнул я ей. — Она у вас
еле дышит. Не позволяйте ей так много работать.
200

А с вами мы будем теперь видеться каждое воскре¬
сенье. Ведь Протасов долго пролежит у меня. ..
Вера состроила смешную гримасу, покраснела и
быстро захлопнула дверь.
В половине декабря мы с Шурой переселились из
школы в здание госпиталя и заняли на седьмом этаже
освободившуюся герметически зафанеренную комнату,
которая могла бы служить прекрасной фотолаборато¬
рией. Комната была не только темной, но и холодной,
как погреб. Мы приходили сюда в десять-одиннадцать
часов вечера и пили кипяток из большого камбузного
чайника. Здесь, при свете трех-четырех коптилок, по¬
ставленных рядом (роскошь, доступная лишь началь¬
нику отделения), я перерабатывал свою диссертацию.
Шура была моим! беспощадным редактором». Писать при¬
ходилось в перчатках, и даже в них окоченевшие непо¬
слушные пальцы едва удерживали перо. При близком
падении крупных снарядов седьмой этаж раскачивался,
как вершина дерева в непогоду, и пол, казалось, плавно
уходил из-под ног, подобно палубе попавшего в шторм
корабля.
Госпиталь был полон раненых и больных. Несмотря
на все растущую дистррф&ю, хирургическая работа
была еще на первом месте, и хирурги не знали отдыха
ни днем, ни ночью. Профессор Пунин несколько раз
в неделю бывал в отделении. Он ежедневно с педанти¬
ческой точностью делал обходы морских госпиталей, ко¬
торые, в силу военной обстановки, сосредоточивались
тогда в Ленинграде. Он знал всех тяжело раненых и
часто без приглашения врачей заходил в те палаты, где
они лежали. Хирурги, писавшие научные работы (а их
было не мало даже в зиму 1941 —1942 г.), постоянно по¬
лучали от него деловую и серьезную помощь. В нашем
госпитале он помогал не одному мне, но и трудолюби¬
вому Ишханову, который в самую жестокую пору бло¬
кады сумел написать прекрасную монографию о каузал-
гии, этой страшной болезни, вызываемой ранением нер¬
вов. Эта работа определила судьбу Ишханова: в даль¬
нейшем он стал нейрохирургом Балтики,
201

В последних числах декабря подача городской элек¬
троэнергии прекратилась, и все огромное здание госпи¬
таля потонуло во мраке. Это произошло как-то не¬
ожиданно. Все знали, что гражданское население уже
давно живет без освещения, и это казалось естествен¬
ным и законе мерным1 в обстановке осажденного города-
фронта. Но никому не приходила в голову М1ысль, что
такая же участь рано или поздно постигнет и наш гос¬
питаль, что запасы топлива в Ленинграде окончательно
истощаются. Госпиталь не имел ни собственного элек¬
трического двигателя, ни керосиновых ламп, ни
свечей.
Рентгенолог Охотин, живший в маленькой комнатке
при моем отделении, добровольно взял на себя заведы-
вание освещением коридоров и других мест общего поль¬
зования. Это был веселый, никогда не унывающий, пол¬
ный жизненных сил человек, выросший в Баку и, не¬
смотря на чисто русское происхождение, говоривший
с кавказским акцентом. Он отличался склонностью
к изобретательству и мелким механическим работам.
В его карманах всегда лежали какие-то необыкновенные
электрические фонарики, причудливые зажигалки, фан¬
тастические перочинные ножи и другие предметы до¬
машнего обихода, дававшие ему в блокадной жизни не¬
оспоримое преимущество перед людьми, лишенными
этой необходимой техники. Охотин начал делать из же¬
сти маленькие изящные светильники, очень похожие на
лампадки. Взбираясь по переносной лестнице, он ка¬
ждый вечер аккуратно развешивал их под самым потол¬
ком длинного, имевшего боковые ответвления коридора.
Охотинские огоньки не давали копоти и уютно мерцали,
отбрасывая на стены колеблющиеся гигантские тени.
Однако каждую ночь два-три светильника таинственно
исчезали, снимаемые невидимой рукой. Потом мы
узнали, что этими «диверсиями» занимались дежурные
сестры других отделений, не удовлетворявшиеся коптил¬
ками собственного изготовления. Иногда на месте пре¬
ступления заставали и раненых.
Как аварийный запас отделения, в операционной
свято хранилась единственная керосиновая лампа, по¬
жертвованная нам кем-то из отъезжающих ленинград¬
202

цев. Мы берегли ее как драгоценность и зажигали лишь
в случаях экстренных ночных операций. В конце кон¬
цов сестры все-таки разбили ее.
Одновременно с коптилками в отделении появились
железные печки-времянки. Дрова для них выдавались
в строго ограниченном количестве. Поэтому и топили
их главным образом по вечерам, чтобы хоть ночью
можно было отдохнуть от пронизывающего, изнуритель¬
ного холода. Печки сделались своеобразными центрами,
вокруг которых собирались ходячие раненые. Сидя на
корточках возле раскаленных докрасна очагов и под¬
брасывая время от времени в огонь смолистые сосновые
чурки, они вели вполголоса нескончаемые разговоры.
Каждый из раненых занимался какой-нибудь кулина¬
рией. Один размачивал сухари в консервной банке и
терпеливо кипятил это кислое месиво, предвкушая пре¬
лести сытного ужина. Другой, распространяя по кори¬
дору запах невыносимой гари, поджаривал на неиз¬
вестно откуда взявшейся сковородке остатки обеденной
каши. Все это делалось серьезно, медленно, даже тор¬
жественно. Говорить о голоде не полагалось. Никто не
показывал виду, что его интересует такая прозаическая
вещь, как еда. Говорили о войне, о друзьях, о ранах,
о подвигах героев. Рассказывали старинные сказки. Но
больше всего говорили о далеких родных домах, об
оставленных семьях, о детях, о девушках. Те, чьи дома
были захвачены немцами, сидели молча и жадно слу¬
шали. Иногда кто-нибудь, видя, что догорает послед¬
няя чурка, деловито вставал, выходил в© двор и торо¬
пясь возвращался с охапкой щепок, собранных из-под
снега возле дровяного сарая. В одиннадцать часов ве¬
чера дежурный врач, в хАлате поверх шинели, с под¬
нятым воротником, обходил отделение и не без труда
разводил людей по сырым и темным палатам.
С утра 31 декабря по отделениям пробежало волную¬
щее известие, что командование госпиталя устраивает
для личного состава встречу Нового года. Известие
приобретало характер совершенной сенсации еще и по
той причине, что женщинам разрешалось быть на ве¬
203

чере в гражданских костюмах. День прошел в разгово¬
рах о предстоящем необыкновенном событии. Свобод¬
ные от дежурства девушки, разойдясь по кубрикам, на¬
чали приводить в порядок свои отсыревшие довоенные
платья, полгода пролежавшие в чемоданах и, казалось,
уже забытые навсегда. На седьмом этаже, где жил пер¬
сонал, запахло одеколоном, пудрой и запахом завивае¬
мых раскаленными щипцами волос. Хлопанье дверями,
легкий топот ног, обутых в бальные туфли, женские го¬
лоса наполнили мрачные, пустынные коридоры. Пожи¬
лой и усталый парикмахер из краснофлотцев, звеня ин¬
струментами, бегал впопыхах по комнатам! врачей и по¬
литруков и при помощи бритвы, ножниц и пудры быстро
наводил на всех праздничную красоту. Доктора вне¬
запно помолодели, подтянулись, подняли плечи и бра¬
вой офицерской поступью высыпали в коридор.
Женщины-врачи и сестры после переодевания стали
совсем неузнаваемыми.
В одиннадцать часов все собрались в двух больших
залах кают-компании, нагретых теплым и влажным воз¬
духом, наплывавшим из соседнего камбуза. Метроном
в репродукторе спокойно отстукивал время, как старин¬
ные стенные часы. Несколько истощенных, но завитых
музыкантов, приглашенных с завода-шефа, с привыч¬
ным равнодушием настраивали в углу инструменты. На
столах были расставлены приборы и трехлитровые гра¬
фины с коричневым мутноватым портвейном.
Шура в синем шелковом платье, Пестиков, затянутый
в новый китель, я и Мирра Ивенкова, молодой ордина¬
тор III отделения, заняли отдельный столик. Снаружи
не доносилось никаких звуков войны. Немцы с самого
утра не стреляли по городу. Только выйдя во двор,
можно было увидеть, что на передовой, в морозном и
темном небе, беспрерывно трепещут неслышные орудий¬
ные вспышки. Около двенадцати часов в кают-компании
появилось командование госпиталя. Заиграл оркестр,
принесли большую яркую лампу. Комиссар Гостев, под¬
тягиваясь на носках и по-дирижерски размахивая ру¬
ками, произнес страстную речь, но звон посуды и не¬
внятный людской гул, стоявший в зале, заглушали его
слабый голос. Когда он кончил и потянулся к вину, все
204

шумно встали и, крикнув: «За Ленинград! За победу!»,
залпом осушили свои стаканы. Это вышло само собой,
без всякой команды, потому что мысли о победе и стра¬
стное предчувствие ее владели всеми присутствующими.
Камбузные девушки, сверкая белоснежными кружев¬
ными передниками, разнесли по столам крутую овсяную
кашу.
Часы хрипло пробили полночь. Снова зазвенели ста,
каны и заиграл оркестр. Начался тысяча девятьсот со¬
рок второй год. Русские люди, оторванные от просторов
родной земли, но продолжавшие жить ее страданиями и
надеждами, вставали один за другим и поднимали то¬
сты за родину.
Пестиков, слегка опьяневший от портвейна, нервно
вскочил со стула. Его бледные руки, поднятые вверх,
мелко дрожали от страшного, переставшего подчиняться
воле, напряжения мышц.
— Друзья! — крикнул он.
В кают-компании стало тихо. Музыканты, пригото¬
вившиеся играть, опустили инструменты. Официантки,
боясь загреметь тарелками, беззвучно замерли в прохо¬
дах между столами. Тишина была такой необыкно¬
венной, что из соседней старшинской кают-компании
явственно донеслось звонкое бульканье наливаемого
вина.
Пестиков медленно поднял стакан с портвейном. Его
пальцы продолжали дрожать, и капли вина, искрясь,
выплескивались на скатерть. Не в силах более перено¬
сить ужасающую тишину и потеряв нить горячих, пы¬
лающих слов, которые минуту назад неудержимо рва¬
лись из него, он сразу обмяк, ослабел и чуть слышно
сказал:
— С Новым годом, друзья!
Раздались аплодисменты. Пестиков тяжело опустился
на стул, но к нему уже бежали с разных сторон, жали
ему руки и по-братски целовали его.
Молодежь начала сдвигать столы, чтобы освободить
место для танцев. Мирра, в зеленом газовом платье,
с горящими щеками, возбужденная вином, музыкой и
необычайностью всего происходящего, закружилась
в одной из первых пар. Вслед за ней кто-то подхватил
205

Шуру и увлек ее в глубину зала. Она подняла на меня
счастливые, широко открытые, внезапно помолодевшие
глаза и с прежней, вновь пробудившейся грацией по¬
вела партнера по скользкому, матово мерцающему пар¬
кету.
Боевые действия на Ленинградском фронте происхо¬
дили ежедневно. Они были упорными, жестокими и
кровопролитными. С наступлением зимы морские опера¬
ции в Финском заливе прекратились. Линкоры, крей¬
сера и эсминцы стояли на ледовых огневых позициях.
Балтийцы сделали из кораблей небывалые в истории
войн крепостные форты, вмерзшие в лед Невы и ее
устья. Линкор «Марат» стоял у Усть-Рогатки и вел
по немцам ураганный огонь из своих орудий. Такая
же стрельба велась и со многих других кораблей, ско¬
ванных невским1 льдом.
На западе днем и ночью грохотали пушки Крон¬
штадта. Бригады морской пехоты вместе с частями
Красной Армии обороняли сухопутные рубежи, прохо¬
дившие местами у самой черты города.
На кораблях Балтики шло формирование все новых и
новых отрядов. Командиры кораблей списывали в мор¬
скую пехоту всех, без кого они могли обойтись. Мо¬
ряки, переодетые в армейскую форму, с беспримерной
храбростью сражались у Пулковских высот, у Невской
Дубровки, на Ивановских порогах, под Шлиссельбур¬
гом, Ораниенбаумом, Петергофом.
У Вороньей горы стоял первый полк морской пехоты.
Моряки дрались с беззаветным мужеством. Уступая
немцам и численностью и вооружением, они прочно
удержались на месте и не пустили врага за Пулковские
высоты.
Фронт почти подошел к Кировскому заводу. Черные
полосы окопов, как линии огромного чертежа, бороз¬
дили здесь снежное поле. В течение девятисот дней
блокады завод подвергался ежедневным бомбардиров¬
кам, но работа в нем не прекращалась ни на минуту:
здесь ковалось вооружение для Ленинградского фронта.
206

В морозные ночи со двора госпиталя четко слышались
несмолкаемые пулеметные очереди, доносившиеся с пе¬
редовой линии фронта. Враг беспрерывно обстреливал
город снарядами крупного калибра, и в ледяной тишине
то там, то здесь багровым заревом трепетали ночные
пожары.
Среди населения все упорней и упорней распростра¬
нялись неясные слухи о близком конце блокады. Ленин¬
градцы шопотом передавали друг другу весть о при¬
ближении к осажденному городу вооруженных по по¬
следнему слову техники армий Мерецкова, об их побе¬
доносных сражениях у берегов Ладоги, о взятии ими
станции Мги, являвшейся тем ключом, который откры¬
вал свободный путь на Большую землю. Называли
даже точные сроки генерального боя и окончательного
разгрома врага. Но сроки эти приходили и уходили, и
все оставалось попрежнему. Когда немцы овладели
Тихвином, по городу побежали новые слухи о том, что
Ленинград окружен не одним, а двумя кольцами бло¬
кады.
В зиму 1941 —1942 года раненые поступали в госпи¬
таль медленным, но непрерывным потоком. Многие из
них были истощены. У некоторых была цынга — язвы
на деснах, синие пятна по телу, апатия. Раны легко
подвергались заражению, постоянно кровоточили и за¬
живали удивительно вяло, как будто ткани вдруг поте¬
ряли присущую им способность к нормальной жизни и
возрождению.
Особенно тяжелые осложнения давали огнестрельные
переломы костей. Отломки подолгу не срастались между
собою и мертвенно белели в глубине обескровленных, с
синеватым оттенком, ран. Нередко сращение не насту¬
пало совсем, и гнойные потоки из ран вконец исто¬
щали людей. Хирурги с горечью ампутировали эти
полуотделившиеся, ставшие чужими конечности, кото¬
рые в других условиях, может быть на том берегу Ла¬
доги, еще были бы спасены.
Несмотря на обилие всевозможных лекарств, приме¬
нявшихся врачами, и на многократные переливания
крови, ставшие во время блокады основой лечения ра¬
207

неных и больных, несмотря на то, что госпиталь еже¬
дневно поглощал десятки ведер мутнозеленого хвойного
настоя собственного изготовления, нехватало самого
главного для поддержания нормальной физической
жизни людей—полноценной хорошей пищи.
Течение дистрофии зависело и от индивидуальных
особенностей человека, от его нервно-психических свойств.
Одни поступали в госпиталь с уже развившимся
раневым! истощением или быстро впадали в это бес¬
помощное состояние на госпитальной кровати; дру¬
гие же, находясь в совершенно одинаковых условиях,
прекрасно сохраняли жизнеспособность и без задержки
выписывались в части с хорошо зарубцевавшимися
ранами.
То же было и среди работников, госпиталя. Некото¬
рые врачи, сестры, санитары и няни с невероятным тру¬
дом переносили испытания блокады и совершенно вы¬
бивались из сил, неся свою ответственную и напряжен¬
ную службу. Но большинство, живя в тех же кубриках
и питаясь за одним и тем же столом, не потеряло ни
энергии, ни здоровья, ни бодрого, спокойного и даже
веселого настроения духа.
Доктор Телегин, тридцатилетний человек с изжелта-
бледным лицом и копною черных жестких волос, сви¬
сающих над преждевременно морщинистым лбом, еже¬
дневно сидел в ординаторской до часу ночи и заполнял
дневники историй болезни. Один раз Шура, работая
за соседним столом, сказала ему:
— Нельзя так мало спать. Нужно беречь силы. Не¬
известно, когда все это кончится.
Телегин нервно взмахнул пером, вскочил со стула и
зашагал по комнате.
— Я измучился, Александра Гавриловна, — прогово¬
рил он, с усилием сдерживая слезы. — Я все время ду¬
маю о еде. Мне трудно спать, когда перед глазами бес¬
прерывно мелькают котлеты и я ясно чувствую их раз¬
дражающий запах. Я не понимаю тех, кто сыт и про¬
водит ночи без кошмаров и сновидений. Когда мне
удается выпросить в кают-компании вторую тарелку
супа, я бываю счастлив.
Недоедание тяжко отразилось на здоровьи Телегина.
208

Вскоре у него произошла бурная вспышка туберкулеза
легких, и он с первой навигацией эвакуировался по
озеру в глубокий тыл.
Другой врач госпиталя Мирра Ивенкова, молодая,
спорая в работе девушка, стойко переносила и физиче¬
ские и душевные испытания. Она жила наверху в мрач¬
ной, сырой и холодной комнате, углы которой всегда
серебрились длинными иглами инея. В заржавленной
трубе, соединявшей железную печурку с окном, сви¬
стела и завывала вьюга. Среди личного имущества
Мирры выделялись два древних матраца, принесенных
из дому, с Фонтанки. На одном она спала, другим по¬
крывалась. В январе у нее открылось легочное кровоте¬
чение. Ивенковой, как больной, предложили лечь в па¬
лату, подлечиться и отдохнуть. Она категорически от¬
казалась от предложения и попрежнему с утра до ве¬
чера проводила время на службе. К ней приходили ко¬
миссар и начальник госпиталя, друзья и больные. Все
просили ее бросить работу и по-серьезному заняться
своим здоровьем. Она снова и снова отказывалась и
продолжала вести самые большие, самые ответственные
палаты. Даже в эти страшные дни болезни, казалось,
от нее веяло несокрушимым здоровьем. В ней чувство¬
валась та непреклонная женская воля, противостоять
которой не в силах ни события, ни болезнь. Воля побе¬
дила. Мирра на ногах перенесла острую туберкулезную
вспышку, и ее веселый, заражающий смех ни на один
день не умолк в мерзлых, пронизанных сквозняками
коридорах многолюдного госпиталя.
Такой же стойкостью отличался Ишханов. Всегда
уравновешенный, деловой и спокойный, он дни прово¬
дил среди раненых, необыкновенно любивших и уважав¬
ших его, а вечера отдавал науке. У него была малень¬
кая керосиновая лампа, при слабом свете которой он ко¬
ротал над книгой томительные зимние вечера.
Сестры и няни таяли на глазах, ходили с неотмывае-
мыми закопченными лицами, одевались в какие-то чудо¬
вищные ватники и стеганые штаны, но работали, как
никогда раньше.
Н Л. Коронин
209

Одна из вольнонаемных санитарок, студентка
Технологического института Катя Шершова, выделяв¬
шаяся своей изумительной, но безжизненной, неподвиж¬
ной красотой, однажды пришла ко мне и твердо
сказала:
— Товарищ начальник, освободите меня. Я не могу
больше работать.
— Что случилось? — удивленно спросил я, заметив,
как дрожат ее бескровные губы.
— Вы никому не скажете?—почти неслышно про¬
шептала она и сделала навстречу мне робкий, неуверен¬
ный шаг.
Я наблюдал за происходившей в ее душе борьбой ме¬
жду чувствами долга, чести, стыда, отчаяния и презре¬
ния к самой себе.
Катя вплотную приблизилась ко мне, покрылась лихо¬
радочными пятнами румянца и невнятно, чуть слышно
пробормотала:
— Я вчера нашла на себе вошь, товарищ начальник.
Я обовшивела, я стала несчастной. Как же мне под¬
ходить теперь к раненым? Они обязательно заразятся
от меня.
В ее голосе слышалась безнадежность. Девушка
стояла передо мной, устремив страдальческий взгляд на
улицу и слегка опустив веки с прекрасными, длинными
и влажными ресницами. На ее ногах топорщились гряз¬
ные шерстяные чулки, из-под халата торчала засален¬
ная бахрома разорванной юбки. Спутанные, нечесаные
волосы, кое-как подобранные косынкой, клочьями спу¬
скались на немытую тонкую шею. На фоне этой грязи
и этих лохмотьев странным контрастом выделялись чи¬
стые, , белые, почти холеные руки.
— Почему вы так опустились, Катя? — сказал я. —
Посмотрите на других девушек — никто не дошел до
такого. .. жалкого состояния.
Катя перевела на меня виноватый, стыдящийся
взгляд.
— У меня умирает мать. Все свободное время я от¬
даю уходу за нею. Наша квартира разрушена, мы жи¬
вем в бомбоубежище. Мне некогда да и незачем сейчас
заниматься собой.
210

Я вызвал старшую сестру и приказал ей провести
Шершову через все этапы так называемой «санитарной
обработки», сохранив все это в абсолютной тайне от
персонала и раненых. Вымывшись, надев чистое белье и
продезинфицированные верхние вещи, Шершова изме¬
нилась не только внешне, изменилось и ее настроение.
Мрачное подавленное душевное состояние, вызванное
ощущением физической опущенности и боязнью стать
источником заражения для окружающих, исчезло в тот
же день и сменилось обычной деловой собранностью.
В госпитале встречались и такие люди, которые вся¬
чески старались отделаться от участия в общей жизни
и работе.
В отделении служили две вольнонаемные сани¬
тарки — подруги Кириллова и Самохина, пожилые
малокультурные женщины, никогда до войны не зани¬
мавшиеся уходом за больными. До января они пре¬
красно исполняли свои обязанности. Но приблизительно
с Нового года в них произошла какая-то странная пе¬
ремена, вероятно под влиянием! начинавшегося истоще¬
ния и постоянной нервной настороженности. Не полу¬
чив разрешения на эвакуацию, они решили «лечь».
Старшая сестра и врачи-ординаторы много раз ходили
к ним в общежитие. Никакие уговоры не могли поднять
санитарок с кровати. Наконец я сам решил навестить
их и отправился в здание школы, где еще недавно было
наше жилье.
Они лежали рядом1 под стеганым ватным одеялом1 и
горой разного теплого хлама. Сострадательные соседи
по кубрику приносили им пайки хлеба. Видя, что обе
женщины истощены далеко не до такой степени, чтобы
бессмысленно лежать на кровати в ожидании голодной
смерти, я стал убеждать их вернуться к работе. В гос¬
питале они все-таки немного подкармливались. Убежде¬
ния не помогли. Тогда я красноречиво нарисовал перед
ними перспективы медленного умирания. Не удостоив
меня взглядом, подруги разом отвернулись к стене. Ис¬
черпав все способы уговоров, я начал терять терпение
и в конце концов пригрозил упрямым женщинам высе¬
лением их из общежития. Это средство оказало неме¬
дленное положительное действие. Кириллова и Само-
211

Хина бодро приподнялись на локтях и обещали со сле¬
дующего дня выйти на службу.
Они действительно вышли, но весь день просидели в
темных углах отделения, изредка выбираясь оттуда,
чтобы кое-как подмести пол или доесть оставшиеся на
столах крошки хлеба. Как ни старались мы со стар¬
шей сестрой возвратить развинтившимся санитаркам
потерянное ими рабочее настроение, как ни подкармли¬
вали их скудными остатками госпитальных обедов, ни¬
чего из этого не получилось. Они всеми силами стреми¬
лись покинуть Ленинград. В начале весны мечта их
сбылась: hmi удалось добиться пропуска на Большую
землю.
4 января стали поступать раненые из бригады мор¬
ской пехоты. Все они получили ранения неделю тому на¬
зад, и на передовых медицинских этапах им успели уже
оказать необходимую помощь. Для моего отделения
было отобрано около двадцати человек, среди них пять
краснофлотцев с огнестрельными переломами бедренных
костей, то есть с теми тяжкими повреждениями, от ко¬
торых многие гибнут на поле боя, а многие, пройдя
долгий и мучительный путь госпитального лечения,
остаются затем инвалидами на всю жизнь.
Меня вызвали в приемный покой. В сырой, низкой,
наскоро протопленной комнате на деревянных топчанах
лежали десятки людей, одетых в мятые, запачканные
землей и дегтем красноармейские шинели. Кое-где из-
под расстегнутых воротников голубели матросские тель¬
няшки. У большинства матросов они давно износились.
В сортировочной пахло печным дымом, смрадом копти¬
лок, солдатским потом, махоркой и тем особенным при¬
торным запахом, который просачивался из-под грязных,
пропитанных гноем повязок. Раненые лежали в, самых
разнообразных позах — на боку, на животе, с непо¬
движно сведенными ногами, тяжелые лежали навзничь.
У всех были усталые, серые, небритые лица. Одни тихо
стонали, другие, обжигаясь, жадно глотали горячую,
чем-то подкрашенную сладковатую воду, которую все,
по старой привычке, называли чаем. Дежурный врач
госпиталя, с пером и чернильницей в руках, бесшумно
передвигался между топчанами и, опускаясь на корточ¬
212

ки, с привычной быстротой заполнял первые листы ис¬
торий болезни. В соседней, наполненной паром комнате,
где стояло несколько добротных фаянсовых ванн, а душ
уже не работал, происходила своеобразная «санобра¬
ботка». Матросов стригли «под два нуля», офицеров
подстригали «под бокс» и затем всех, без разбора воин¬
ского звания, укладывали на доски, перекинутые через
ванны. Здесь им обмывали прохладной мыльной во¬
дой доступные для мочалки незабинтованные части
тела. Раненые дрожали от холода, громко щелкали
зубами.
На моей обязанности лежал осмотр самых тяжелых и
слабых, чтобы возможно скорее поднять их на отделе¬
ния и, если нужно, немедленно сделать, им безотлага¬
тельные операции. Мое внимание привлек пожилой, об¬
росший седеющей бородой солдат, лежавший на отда¬
ленной скамейке и покрытый до шеи опрятной, сухой и
почти чистой шинелью. На светложелтом воротнике ши¬
нели химическим карандашом были четко выведены
имя, отчество и фамилия владельца: Федор Андреевич
Смирнов. Толстое сукно свесилось со скамьи и откры¬
вало деревянную, недавно отлакированную шину, кото¬
рую врачи с особенной охотой применяли на пере¬
довой линии при переломах бедра. Раненый, не повора¬
чивая головы, тревожно осматривался по« сторонам
страдальческими впалыми глазами и временами по-
детски выпячивал и кривил губы. Я подошел к нему и
поправил шинель. Он был истощен и лихорадил. На
его пепельно-бледных щеках играли пунцовые, резко
очерченные пятна. Повязка на ноге пропиталась буро-
зелеными пятнами гноя. Раненый повернул ко мне до¬
брые, голубые, испуганные глаза.
— Товарищ доктор, — сказал он мягким, ласковым,
немного охрипшим голосом, чуть заметно выговаривая
на «о», — куда нас отсюда повезут?
— Больше никуда, — ответил я. — Здесь вы будете
находиться долго, — рели не до полного выздоровления,
то*, по крайней мере, до эвакуации в тыл.
Раненый облегченно вздохнул, лицо его успокоилось
и осветилось счастливой улыбкой. После длительного
молчания ему хотелось поговорить. Каждое слово он
213

осторожно взвешивал и произносил медленно и степен¬
но, как бы наслаждаясь его тайным смыслом и музы¬
кальной певучестью. Пока санитарка, часто дыша от
физического напряжения, энергично протирала его
мыльной мочалкой, а парикмахер стриг скомканные, за¬
пущенные волосы, он успел рассказать нам историю
своего ранения.
— Под Пулковом ранило меня, когда наш батальон
пошел в наступление, — не спеша говорил он, стараясь
помогать санитарке мыть и поворачивать свое худое,
наболевшее тело. — Немец залег на пригорке и бил нам
навстречу из пулеметов. Я бежал рядом с товарищами,
в голове одна мысль — не отстать бы от своих, скорее
бы добраться до перевала. Только вдруг почувствовал
я, как обожгло правую ногу повыше колена и как сразу
подкосилась она, будто подрезанная. Я упал без па¬
мяти. Два часа, а может и больше, пришлось мне про¬
лежать на снегу. Нехватало сил не только сдвинуться с
места, даже просто пошевельнуться. Никогда в жизни
не простывал я так, как в эту ночь. И удивительное
дело — как ни трясло меня от мороза, мне все больше
и больше хотелось пить. Я стал лизать языком снег.
Наши отошли далеко, где-то стреляли, и такой охватил
меня страх, как будто остался я один на всем белом
свете. Только под утро послышались чьи-то шаги. Это
были наши санитары. Я боялся, что они не заметят
меня, и начал изо всех сил кричать и звать на помощь,
но кричал так тихо, что меня невозможно было услы¬
шать. Однако ребята все-таки подошли ко мне, перевя¬
зали рану и уложили на волокушку. Дальше все спута¬
лось, как в- тумане. Очнулся я, когда меня доволокли
до перевязочного пункта нашей части. Там сделали
какой-то укол, приладили к ноге вот эту самую дере¬
вяшку и на розвальнях отправили дальше, в полковой
пункт, а оттуда — в медсанбат.
В это время распахнулась дверь сортировочной, и за
клубами густого белого пара показалась приземистая
фигура фельдшера в яркорыжем полушубке, со спущен¬
ной на уши шапкой и заиндевевшими ресницами и бро¬
вями. Он привез новую партию раненых.
214

Я вышел в приемную и начал осматривать доставлен¬
ных краснофлотцев.
Среди пяти раненых, поступивших в мое отделение
4 января с огнестрельными переломами бедер, двое вну¬
шали особенную тревогу — сорокалетний Федор Смир¬
нов и юноша Петр Быстрецкий. Всем бросалась в глаза
их неестественная бледность и худоба. У Смирнова
концы раздробленного бедра никак не поддавались
вправлению. Стоило путем длительных усилий поста¬
вить их правильно, как они тотчас же перекрещивались
вновь, и один из отломков, зазубренный, потемневший
и острый, неудержимо стремился высунуться в широ¬
кую рану. Очистив от грязи отломки кости и удалив
лохмотья разорванных, лишенных крови мышц, мы уло¬
жили Смирнова на вытяжение, чтобы растянуть бедро
и дать возможность костям соединиться в правильном
положении. Этот способ лечения, прекрасный во всех
отношениях, имел одно тактическое неудобство в усло¬
виях Ленинграда: раненые с продетыми через кости
металлическими спицами и крепко скованные сложной
системой блоков и веревочных тяг, оказывались на¬
долго пригвожденными к постели. Во время воздуш¬
ных налетов и артиллерийских обстрелов госпиталь¬
ного двора, когда других выносили в убежище, они
под опекой дежурных сестер оставались на своих
местах.
Быстрецкий, двадцатилетний юноша с вьющимися во¬
лосами, был доставлен в состоянии необычайного мало¬
кровия и с пониженной против нормы температурой
тела. На бедре юного матроса зияла гноящаяся глубо¬
кая рана, через которую выступала наружу серая, сухая,
источенная болезнью кость. У раненого, казалось,
угасли последние жизненные силы, и все считали, что
дни его сочтены. В довершение всего он страдал изну¬
ряющим, неостановимым расстройством кишечника, свя¬
занным, вероятно, с отсутствием пищеварительных
соков. Врачи перелили ему кровь, регулярно доставляв¬
шуюся в госпиталь из Ленинградского института пере¬
ливания крови, засыпали рану дефицитным, но модным
тогда стрептоцидом и, вправив кости, наложили на ногу
и туловище глухую гипсовую повязку. Оба раненых
215

были помещены .в небольшую, самую теплую палату,
по-соседству друг от друга. Их разделяла межкроват-
ная тумбочка, на которой чья-то заботливая рука по¬
ставила вазочку с искусственной, почерневшей от ко¬
поти розой. Чтобы поднять их силы, врачи делали все,
что могли: ежедневно вводили в вены сладкую, тягучую
глюкозу, часто переливали водянистую, жидкую кровь
героических доноров-ленинградцев, поили хвойным на¬
стоем и соевым молоком и даже выписывали для них
так называемое санаторное питание, включавшее в себя
немного сливочного масла й сахара. Ничто не помогало.
С каждым днем краснофлотцы слабели все больше и
больше, с каждым днем становились беспомощней и
малокровней. Но- они не стонали, не жаловались, ни
о чем не просили. Они держали себя скромно и неза¬
метно.
Их выдержка вызывала у всех чувство уважения,
сострадания и той хорошей, бескорыстной и светлой
любви, какая бывает на фронте между людьми, связан¬
ными общим великим делом. Старые, много видавшие
на своем веку санитарки подходили к ним с материнской
тревогой и часто, отвернувшись в сторону, смахивали
рукавом халата крупные слезы.
Смирнов без единой жалобы пролежал на вытяжении
три недели. Он охотно принимал все лекарства и, как
ребенок, наивно верил в могущественное действие ка¬
ждого проглоченного порошка.. Отломки кости пере¬
стали выходить в рану, но сращения между ними не
произошло. В конце января раненому наложили боль¬
шую гипсовую повязку, и с этого дня его самочувствие
стало< быстро улучшаться. Врачам казалось уже, что
пора опасностей миновала.
Как-то раз перед вечером, обходя отделение, я зашел
в палату, где лежал Смирнов. Вокруг него собралась
кучка выздоравливающих раненых, успевших с ним по¬
дружиться. Одни осторожно сидели на краю кровати,
боясь неловким движением потревожить загипсованную
ногу больного, другие стояли поодаль, прислонясь
к стене и кутаясь в голубые вылинявшие халаты. Смир¬
нов, закинув костлявые руки под коротко острижен¬
ную голову, мечтательно глядел в потолок и что-то рас¬
216

сказывал. Я остановился в дверях, скрытый полу¬
мраком.
—.. .Призвали меня на фронт в первый день войны,
22 июня, — не спеша рассказывал Смирнов. — Испекла
мне жена пирогов, а сама ходит задумчивая, скучная,
вот-вот заплачет. — Чего ты, Катюша, тоскуешь? Вот
кончится война, разобьем мы начисто фашистов и вер¬
нусь я домой с боевым орденом. И будем мы жить луч¬
ше прежнего. «Не вернешься ты, — говорит, — Федор.
Чует мое сердце, что не увидимся мы с тобой никогда».
Жена у меня первая баба в колхозе — писаная краса¬
вица и руки золотые. А вот в политике нет у нее на¬
стоящего понимания: вместо того, чтобы ободрить
мужа, поднять у него воинское настроение, она затвер¬
дила одно — не вернешься, да не вернешься. Хватил я
от волнения стакан водки (я редко ее пью, не тянет
меня к ней), взял с собой сынишку, и пошли мы с ним
прогуляться перед разлукой в березовую рощу, верстах
в полутора от деревни. Хорошо у нас в Чапурихе ле¬
том. Многие, особенно городские, не понимают ни леса,
ни поля,. А для меня без них жизни нет. Это оттого,
должно быть, что я сызмальства на земле, в деревне
живу. За всю жизнь только два раза и пришлось мне
уезжать из дома: когда еще мальчонком был, ездил я
с отцом в Кинешму на ярмарку корову покупать, да в
гражданскую войну в Петрограде матросом служил.
Один из слушателей, сидевший на кровати и опирав¬
шийся на костыль, перебил Смирнова:
— Федор Андреевич,, а почему вы во флот попали?
— Во флот меня взяли за рост и фигуру. Я ведь
раньше весил без малого шесть пудов, и плечи у меня
саженные были. Это только теперь, после ранения, я
«гистрофиком» стал (слово дистрофик считалось в то
время на флоте выражением крайнего презрения к лю¬
дям и ядовитой насмешки над теми, кто не мог скрыть
ничтожных личных переживаний, связанных с тяготами
войны).
Смирнов подтянул вверх загипсованную несгибаю-
шуюся ногу, на секунду зажмурился от боли и замолчал.
Глубоко вздохнув, он положил поверх одеяла длин¬
ные, ослабевшие руки. Палату наполнила вечерняя ти¬
2J7

шина. Никто из слушателей не шевельнулся. Смирнов
отдыхал. Вскоре снова послышался его низкий нето¬
ропливый голос.
— Погуляли мы с сыном по лесному оврагу, пособи¬
рали ягод и стали поворачивать к дому. И вот вижу я
издали, что у нашего крыльца собрался, почитай, весь
колхоз. Тут же стоят и подводы. В тот день уходило из
деревни на фронт десять человек. Председатель колхоза
открыл на улице митинг и произнес нам напутственное
слово. А потом скинул я на землю пиджак и пошел
с молодыми плясать под гармонь по кругу. Ей-богу,
пошел плясать!
Смирнов повторил это с оттенком юмора и затаен¬
ной, едва уловимой грусти. В палате густели сумерки,
лица раненых стали неразличимы. Никто не проронил
ни слова. Только слышалось, как снежные хлопья ко¬
роткими рывками ударяли в окно. Все думали о своих
домах, о женах, о матерях, о любимых. То, что Смир¬
нов полгода назад плясал и, может быть, лихо ходил
вприсядку, а сейчас беспомощно лежит на госпитальной
кровати с непоправимо искалеченной ногой, всем каза¬
лось нелепым и страшным. Никто не решался первым
встать и уйти из палаты.
Я раскрыл дверь и, засветив карманный фонарик, по¬
дошел к Смирнову. Краснофлотцы один за другим бес¬
шумно выскользнули в коридор.
— Ну, как дела, Смирнов? — задал я трафаретный
врачебный вопрос, без которого невозможно обойтись
на обходах.
— Дела мои идут хорошо, Аркадий Сергеевич, —
медленно, чуть нараспев ответил Смирнов, называвший
всех врачей и даже девушек-сестер по имени и отче¬
ству.— Гипес (он ни разу не сказал правильно—гипс)
пошел мне на пользу. Нога не болит теперь. Только
слабость все еще держится, хоть я и стараюсь съедать
все, что дают. Сегодня за обедом выпил две кружки
соевого молока. Конечно, если бы молоко было настоя¬
щее, от своей коровы, я бы скорее поправился. Да
где же взять его теперь в Ленинграде? Здесь, должно
быть, не только что коров, а и кошек-то, поди, не оста¬
лось.
218

На кровати лежал беспомощный высохший человек,
с заострившимися чертами лица, сохранивший тембр
прекрасного голоса и способность логично и обстоя¬
тельно мыслить. Чисто вымытые и худые пальцы его
беспрерывно перебирали край простыни. Большие уто¬
мленные глаза доверчиво и дружелюбно смотрели на
меня из-под взлохмаченных черных бровей. Я знал, что
ему тяжело.
Врачи на обходах, часто не зная, что сказать уми¬
рающему больному, возьмут и погладят его по^голове,
как бы заменяя этим жестом трудные слова участия и
простой человеческой ласки. Я провел ладонью nb шер¬
шавым стриженым волосам Смирнова и, испытывая не¬
ловкость за свое здоровье и благополучие, небрежно
спросил его:
— Письма, Федор Андреевич, получаешь из
дому?
— Как же! Получаю. Получил два письма от жены
и от сына. Мальчишка немецкий автомат велит при¬
везти. А жена пишет, чтобы я не убивался из-за своей
раны, зовет на побывку. — После некоторого молчания
он прибавил: — Как же, получаю письма. Семья, слава
богу, не забывает.
В это время дежурная сестра, жмурясь от света и за¬
слоняя ладонью мигающую, вот-вот готовую погаснуть
коптилку, заглянула в палату.
— Товарищи раненые, — скомандовала она, — при¬
готовьтесь к ужину. На пять минут я оставлю у вас
свет. Не задерживайтесь, пожалуйста. Свет нужен
в других палатах.
Вслед за ней появилась санитарка с великолепным
ресторанным подносом в- руках и привычно расставила
на тумбочках тарелки с безнадежно скучными запекан¬
ками. Раненые принялись за еду.
Неделя тянулась утомительно медленно, как будто
время в Ленинграде изменило свою обычную скорость.
Наступило следующее воскресенье. Утром' я случайно
зашел к капитан-лейтенанту Протасову. Чисто выбритый,
благоухающий одеколоном, с гладко зачесанными назад
волосами, он полулежал на подушках. Его отяжелевшая
от гипса нога возвышалась под одеялом на специальной
219

подставке, сделанной в виде провисающего гамачка.
Протасов курил самодельную папиросу и, брезгливо
морщась, выпускал изо рта волнообразные кольца
едкого коричневатого дыма.
— Все было бы хорошо, — сказал он, глубокомыс¬
ленно морща высокий лоб, —1 если бы не этот убий¬
ственный табак, который мы получаем. Он предназна¬
чен для отопления квартир, для набивки матрацев, для
чего угодно, но только,не для курения. Это какая-то без¬
умная смесь сушеной капусты, конского волоса и торфа.
Единственное психологическое утешение в том, что ку¬
ришь это тошнотворное зелье из настоящей, хорошо
сделанной гильзы.
В блокадную зиму раненые во всех госпиталях Ленин¬
града занимались изготовлением гильз. Ленинградские
писчебумажные магазины были полны превосходной бу¬
маги всевозможных сортов. Население не покупало ее.
Плотные сорта разбирались военными и шли на вы¬
делку мундштуков. В табачных магазинах, еще торго¬
вавших игральными картами, хранились груды велико¬
лепной папиросной бумаги. Сырья для производства
гильз было достаточно. Палаты госпиталей преврати¬
лись в кустарные гильзовые мастерские. Клеем, необхо¬
димым для этой работы, служили остатки рисовой
каши. При входе в палату казалось, что попадаешь на
табачную фабрику. На всех кроватях лежали изрезан¬
ные куски папиросной бумаги и горки темного, мелко
искрошенного табаку. Раненые трудились сосредото¬
ченно и серьезно. Одни работали на себя, другие вы¬
полняли чужие заказы. Каждая палата выпускала осо¬
бую марку папирос, отличавшуюся набивкой, длиной
мундштука и качеством бумаги.*
Протасов с отвращением бросил окурок в пепельницу.
Вдруг порывисто распахнулась дверь, и в комнату вбе¬
жала свежая, словно пропитанная морозом Вера. Она
бросила на тумбочку какой-то промокший, расползаю¬
щийся пакет и, в знак приветствия, тряхнула нас обоих
за плечи холодными покрасневшими руками.
— Это клюква, — повернулась она к Протасову. —
Я получила сегодня от одного майора этот подарок и
разделила его пополам между вами и мамой. Я съела
220

всего несколько ягод и сразу почувствовала удивитель¬
ный прилив сил.
— Это видно по- тому, с какой силой вы хлопнули
сейчас дверью, — ядовито заметил Протасов.
Вера, не удостоив его взглядом, оглядела по-хозяйски
тумбочку, поправила на ней салфетку и переставила по-
своему пепельницу, цветок и зеркало. Затем она загля¬
нула внутрь тумбочки, трагически всплеснула руками и
ловко извлекла оттуда хлебные крошки, ненужную
груду тарелок и хлопья рассыпанного отсыревшего табаку.
Наведя везде порядок, она с удовлетворенным ви¬
дом вздохнула и опустилась на стул у изголовья ра¬
неного.
Я только что собирался пошутить относительно не¬
ожиданно открывшихся у нее хозяйских способностей,
как кто-то постучался в палату и затем слегка при¬
открыл дверь. В коридоре стоял лейтенант Максимов,
который только< недавно начал подниматься с постели.
Я понял, что у него срочное, серьезное дело, и неме¬
дленно вышел в коридор. Максимов был необыкновенно
бледен. Его лицо нервно подергивалось. Из-под густых
бровей лихорадочно сверкали большие измученные
глаза.
— Доктор, — произнес он глухим и неровным голо¬
сом, — они опять не пришли. Я прошу разрешить мне
самому сходить домой и узнать, что случилось.
Высокий, худой, в коротком, выше колен, больничном
халате, он смотрел на меня с такой непреклонной реши¬
мостью, что возражать ему было бесполезно.
Выход раненых из госпиталя считался чрезвычайным
происшествием, и мне стоило немало трудов добиться у
начальства нужного разрешения.
После обеда Максимов переоделся и в сопровождении
медицинской сестры отправился в дальний путь. Квар¬
тира его находилась у Калинкина моста, на другом
конце Ленинграда. Я видел в окно, как маленькая се¬
стра часто семенила ногами, едва поспевая за огромным
лейтенантом, стремительно шагавшим! по занесенной
снегом дороге. Девушка не забывала, однако, бережно
поддерживать его за руку и, запрокидывая кверху гэ-
221

лову, вопросительно заглядывала в лицо своего молча¬
ливого спутника.
К вечеру, когда совсем уж стемнело и госпиталь по¬
грузился в зловещий коптилочный мрак, они вернулись.
Максимов, не заходя в ординаторскую, быстро про¬
мелькнул в коридоре и скрылся в своей палате. Сестра
поднялась вслед за ним и, проглатывая от волнения
слова, рассказала мне все, что произошло.
Шли они туда около двух часов. Первое время Ма¬
ксимов почти бежал, но с пол дороги, когда пересекли
Невский, начал уставать и часто останавливаться для
отдыха. Он тяжело дышал и то и дело вытирал со лба
рукавом шинели капли пота. Когда они миновали пу¬
стынную набережную Фонтанки и вдали показался Ка-
линкин мост, Максимов протянул руку вперед. «Вот
мой дом, — сказал он. — Наше окно выходит на ка¬
нал». Он не отводил глаз от четырехэтажного дома и
шагал, все чаше и чаще спотыкаясь. Через несколько
минут лейтенант больно схватил сестру за плечо. «По¬
смотрите, — задыхаясь, прошептал он, — мне кажется,
окно заделано кирпичами!
Действительно, перед ними в оконной нише зияло- пу¬
леметное гнездо, одно из тех гнезд, которые тогда ты¬
сячами были разбросаны по Ленинграду, приготовив¬
шемуся к уличным боям. Они вошли в дом. Максимов,
расстегнув шинель и перепрыгивая через две ступени
крутой и скользкой лестницы, взбежал на третий этаж.
Сестра едва поспевала за ним. Квартира оказалась на
большом висячем замке. Максимов постучался к сосе¬
дям. После долгого ожидания дверь наконец открылась,
и из квартирной тьмы выглянула худая, болезненная
женщина в ватнике и кубанской папахе. Она остановила
пристальный, удивленный взгляд на Максимове и,
узнав его, Сконфуженно улыбнулась. Потом поняла, что
дернувшийся с фронта сосед ничего не знает о про¬
исшедшем, и сообщила ему, что месяц назад в его
квартиру попал артиллерийский снаряд. Жена и до¬
чурка, спавшие вместе, были убиты.
— Я думала, лейтенант упадет, — закончила сестра
свой рассказ. — Он побледнел и схватился за лестнич¬
ные перила, но ему удалось сразу взять себя в руки, и
222

с окаменевшим лицом он стал медленно спускаться на
улицу. Мы молча шли всю дорогу.
Как я узнал потом, Максимов не спал эту ночь и до
утра неподвижно просидел на своей кровати. Утром он
потребовал, чтобы его в тот же день выписали в часть.
Удержать его было невозможно.
По делам диссертации мне часто приходилось бывать
в медицинском институте. Чтобы попасть туда, стоило
только перебежать дорогу. На моих глазах пустели кли¬
ники, покрывался непроходимым снегом громадный
двор, один за другим исчезали знакомые люди. Не
стало дворников и привратниц. Из общежитий каждый
день выносили умерших. Во дворе росли сугробы, и ме¬
жду горами снега постепенно протаптывались узкие,
глубоко провалившиеся тропинки, на которых два чело¬
века расходились с большим трудом.
Однажды я зашел в госпитальную хирургическую
клинику, где еще полтора месяца назад оперировал
Джанелидзе. Я был на одной из его последних опера¬
ций. Он делал резекцию желудка. Тогда в клинике
струился еще дневной свет. Теперь в вестибюле, на лест¬
ницах и в коридорах было сумрачно и морозно. На
стене висел запыленный градусник. Столбик ртути опу¬
стился в нем ниже нуля. Ни один человек не попался
мне навстречу. Плотно закрытые двери палат, лохматые
от голубоватого инея, хранили тягостное безмолвие. Не¬
жилая тишина сковала оба этажа здания. Вдруг на од¬
ной из лестничных площадок я заметил странную фи¬
гуру в длинном больничном халате. Поверх халата была
кадета стеганая! ватная куртка и свешивался длинный
клетчатый платок, на голове возвышалась высокая ме¬
ховая шапка. Фигура размахивала руками перед лицом
стоявшей напротив старушки-няни и, видимо, отдавала
какие-то важные приказания. Подобно Чичикову, уви¬
девшему Плюшкина, я в нерешительности размышлял:
Женщина это или мужчина? Врач, санитар или сестра?
По мере приближения к фигуре женские элементы в ней
начали вырисовываться все с большей и большей
ясностью. Из тьмы платка высунулся озябший нос, блес¬
нули умные глаза, улыбнулись малокровные губы, и
я узнал талантливую женщину-врача, имя которой хо-
223

рбшо известно ленинградским хирургам. Она сказала,
что клиника полна раненых и больных, что по ту сто¬
рону замерзших и как будто нежилых дверей не пере¬
ставая теплится больничная жизнь. Няня открыла
дверь одной из палат. Посредине комнаты дымила кро¬
хотная печурка. Закутанные безмолвные силуэты людей
виднелись на тесно расставленных койках. Кто-то сто¬
нал, кому-то делали перевязку.
В конце января нам с Шурой впервые пришлось по¬
бывать в конференц-зале института на защите одной
диссертации. Мы вошли в большой неотапливаемый
зал, чуть освещенный кривым пламенем керосиновой
лампы и гулко вздрагивавший от близкой орудиййой
стрельбы. Члены ученого совета, в шубах, шапках и ва¬
ленках, разместились возле эстрады, на которой, почти¬
тельно раздевшись перед высоким собранием и зябко
вздрагивая всем телом, стояла молодая женщина-дис-
сертант. В задних рядах, совершенно потонувших в по¬
темках, сидела публика, большею частью армейские
врачи, недавние ассистенты и ординаторы клиник.
Диссертационный доклад прошел прекрасно. Четким
и звонким голосом доктор, терапевт или лаборант по
специальности, рассказала о своей работе над изуче¬
нием сдвигов в крови уровня сахара при некоторых за¬
болеваниях печени. В этот вечер, когда ряд/>м гибли
люди и когда хирурги Ленинграда, стоя у операцион¬
ных столов, обрабатывали смертельные раны, рассужде¬
ния о «сахарной кривей» звучали нелепым и смешным
парадоксом. Но это была наука. Это был вызов врагу.
Доктор, стоя перед учен'Ы'М1И, которых знала вся
страна, всем существом своим говорила о презрении к
смерти, о желании учиться, работать и жить.
Когда она кончила, раздались вопросы. Она легко от¬
ветила на них и быстро натянула на себя меховую
шубку. Ей присудили ученую степень, и зал огласился
глухими аплодисментами (все хлопали, не снимая пер¬
чаток ).
Скоро на этой же эстраде должен был выступить и я.
Придя домой и почувствовав непривычное волнение,
я весь вечер посвятил перелистыванию и перечитыва-
224

ййю своей работы. На столе мигали коптилки. Шура
сидела рядом.
Днем; среди раненых, вечером в окружении книг и бу¬
маг провел я три недели, оставшиеся до защиты дис¬
сертации. Наконец наступило 16 февраля, незабывае¬
мый для меня день. Отпечатанные на машинке листки
с утра похрустывали в кармане моего кителя. Я нахо¬
дился в том приподнятом настроении, какое бывает
у людей перед большими, радостными событиями
жизни. После обеда Шура сказала: «Пора», и мы от¬
правились в институт. Настроение сразу упало, день
посерел. Когда-то, много лет назад, точно так же меня
водили на вступительные экзамены в гимназию. Тогда
я шел с матерью, облизывая пересохшие от волнения
губы и почти не ощущая под ногами асфальта. Теперь
меня провожал другой близкий человек, и я испытывал
то же чувство безотчетного страха, как и в далеком дет¬
стве. «А не вернуться ли домой?» — нерешительно по¬
думал я, подходя к знакомым воротам. Шура уловила
едва заметное движение, которое я, вероятно, сделал, и
крепче сжала мне руку. Мы вошли.
На этот раз ученый совет перебрался в одну из ма¬
леньких комнат верхнего этажа, где топилась печурка.
Жара разморила всех. Разомлевшие профессора, пред¬
вкушая необыкновенную возможность погреться и
вволю поговорить, дружно разделись и повесили шубы
на спинках стульев. Мы с Шурой сняли шапки, расстег¬
нули шипели и сели рядом в самом конце комнаты.
Первым защищал диссертацию один из ассистентов
Военно-морской медицинской академии.
Я сидел как на иголках и одним глазом заглядывал
в свою уже порядком измятую рукопись. Прошло около
часа. Председатель ученого совета торжественно объя¬
вил о присуждении ассистенту ученой степени канди¬
дата медицинских наук. Очередь была за мной. Услы¬
шав свою фамилию, я встал, неловко громыхнул стулом
и бросил на побледневшую Шуру взгляд утопающего.
Она смотрела в сторону и дрожащими пальцами пере¬
бирала спутанную бахрому кашне. Я откашлялся и гром¬
ко заговорил. Голос мой дребезжал, как старая пате¬
фонная пластинка. То, что еще час назад казалось мне
15 А. Коровин
225

образцом логики и простоты, теперь звучало скучйо,
неинтересно и даже неново. Двадцать минут тянулись,
как вечность. Сказав последнюю фразу, я сзиущенно
взглянул на своего оппонента, известного профессора-
хирурга. Тот, не поднимаясь с кресла, поправил очки,
высоко поднял густые белые брови и зачем-то передвй5
нул стоявшую на столе чернильницу.
Диссертация получила хорошую оценку.
Мы возвращались домой, не чувствуя стужи и
не слыша свиста снарядов, пролетавших над нашей
улицей.
Нужно было отпраздновать радостное событие. И мы
отпраздновали его. Вечером в нашей каморке на седь¬
мом этаже собрались близкие люди. Каждый принес с
собой по куску сбереженной от ужина запеканки. Мир¬
ра гордо водрузила на стол маленькое блюдечко с на¬
стоящим сахарным песком. Шура заварила чай.
И только что мы хотели приступить к чаепитию, как
в комнату, запыхавшись, вбежала сестра-хозяйка I от¬
деления с подарками от доктора Ишханова. Он болел
и не мог притти сам. Девушка принесла металлическую
миску с горячими макаронами и — это уже выходило
за границы самой необузданной фантазии — двести
граммов чистейшего спирта. Мы выпили за родину, за
науку, за дружбу.
Рано утром дежурный врач постучал в дверь и вы¬
звал меня в отделение. Привезли краснофлотца с заво¬
ротом кишок. Накануне он сопровождал по Ладоге ма¬
шину с продуктами и дорогой, соблазнившись обилием
пищи, съел буханку хлеба и много пригоршней моро¬
женой клюквы. Больной лежал на кровати и часто ды¬
шал широко раскрытым страдальческим ртом. Он был
немолод и, должно быть, только недавно взят из за¬
паса. Небритое серое лицо его носило все след^д^стро-
фии. Несмотря на едва прощупываемый, нитевидный
пульс и чудовищно раздутый живот, он сохранял ясное
сознание и виновато оглядывался по сторонам.
— И как же тебя, милый, угораздило столько
съесть? — спросила стоявшая возле него старая няня.
226

Подперев подбородок ладонью, она соболезнующе
см^Йкла на краснофлотца. Тот повернул к ней ввалив-
Ш1^^ИЙЕтУскневшие глаза» вытер простыней запекшиеся
чери^губы и едва слышно* ответил:
— Годный я был, мамаша. На Ладогу ездил. Два
дня ничего во рту не было.
Устав говорить, он опустил веки и медленно вытя¬
нул вдоль тела коричневые истощенные руки.
Возле палаты меня ждала жена больного, молодая и,
вероятно, еще недавно очень красивая женщина. Рядом
с нею неподвижно стоял, покрытый спускающимся до
полу халатом, худенький двухлетний ребенок.
— Ну, как? Выживет он или умрет?—отрывисто,
едва сдерживая рыдания, проговорила она.
Что я мог ей сказать? Я сказал, что состояние боль¬
ного не внушает* больших надежд на выздоровление и
что операция, которую мы собираемся сделать, едва ли
спасет его.
— Это я виновата во всем, — всхлипнула женщина и
прикрыла сухой рукой судорожно искривленный рот. —
Он весь свой паек отдавал мне и сыду, а сам голодал.
Я даже хлеб у него брала.
Разрешив ей войти в палату, я пошел сделать необхо¬
димые перед операцией распоряжения. Когда я вы¬
нулся, женщина молча сидела на кровати, уронив
лову^£ грудь м^ца. ^ебен®|^>цепеневший, стоял возле
матери. В воздухе терпк^Иахло камфорой и эфиром.
Женщина выпрямиЯЙгсь и вытерла щеки углом шерстя¬
ного платка.
— Умер, — шотютом сказала она. И потом, отвер¬
нувшись и обняв мальчика, повторила: — Умер наш
папа.
6
В один из тихих и погожих мартовских дней мы с
Шурой решили прогуляться по городу. Я давно уже
собирался отдать в починку остановившиеся от сырости
часы, и прогулка пришлась кстати. Мы привычно пере¬
кинули через плечи противогазы, являвшиеся тогда обя-
*
227

зательной частью военного •бмуЩирования, и двинулись
в путь.
— Ты забыл взять сухари! — испуганно воЧЙ^^Вгла
Шура, едва мы успели дойти до угла КировстОЙМро-
спекта.
На мой вопросительный взгляд она ответила:
— Это не для нас. Это для часового мастера.
Я побежал назад, поднялся к себе в комнату и, на¬
скоро засветив коптилку, высыпал, в сумку противогаза
весь наш запас сухарей. Они отсырели и пахли грибами.
Шура ждала меня на площади Льва Толстого. Спрятав
руки в рукавах шинели, она энергично приплясывала на
месте, скрытая по пояс в сугробах снега. Только сейчас
мне бросилось в глаза, что в угловом высоком) здании,
первый этаж которого занимал до войны кинотеатр, зи¬
яет огромное отверстие. Через него мог бы легко про¬
скочить самолет. Это был результат недавней бомбарди¬
ровки района.
Осматриваясь по сторонам, с горечью наблюдая все
новые и новые разрушения, мы добрались наконец до
Невского. Недалеко от Аничкова моста, осиротевшего
без клодтовских коней (их еще осенью увезли куда-то),
нас поразил один дом1. В октябре сюда упала немецкая
бомба. Вся передняя стена дома, выходившая на про¬
спект, обвалилась. Перед нами, как на каком-то чудо¬
вищном чертеже, предсталц^рголенные этажи и ^проло¬
женные друг над другодйМИ1 рти ры с сохранившимися
стенами, мебелью и дверямИгВ код^нате третьего этажа
белел накрытый скатертью стол, а на стене, оклеенной
полосатыми обоями, висели часы-ходики. Дверь в со¬
седнюю комнату была распахнута настежь. В моем во¬
ображении возникла семья, сидевшая в слякотный вечер
за скудным) ленинградским обедом..
На Невском) было тихо и почти безлюдно. На бугри¬
стых, местами обледенелых и скользких панелях встре¬
чались армейские командиры в мятых фронтовых шине¬
лях, дымчатых шапках и валенках. Они сегодня при¬
ехали с передовой, из глубоких своих землянок, может
быть, купить чистые воротнички или пластинки для па¬
тефона, а может быть, в последний раз поцеловать жену,
сына, подругу. Витрины магазинов, засыпанные песком
228

и наглухо забитые досками, напоминали гробы. Сохра¬
нившееся вывески «Вино— Гастрономия», «Закусочная»,
«Ресторан» казались призрачными декорациями, не
убранными второпях за кулисы. Черный шпиль Адмирал¬
тейства маячил вдалеке на розоватом, туманном и хо¬
лодном небе.
Возле Театра драмы имени Пушкина, испещренного
выбоинами осколков, женщина в длиннополой шинели
и кучерявой шапке-ушанке наклеивала на забор афишу
ленинградской оперетты. Музыкальная комедия рабо¬
тала всю, блокаду и делала битковые сборы. Артисты
играли при пяти градусах ниже нуля, изо рта певцов
вылетали клубы пара. На углу Садовой стоял красно¬
флотский патруль — парни с (молодыми пышными ба¬
ками, со строгими настороженными лицами, у всех
на груди автоматы. Напротив Гостиного двора мы
увидели, как умирают на улицах ленинградцы. На¬
встречу нам шел человек. Он устало пошатывался и во¬
лочил салазки, на которых лежал завернутый в про¬
стыню покойник. Человек смотрел куда-то вперед, мимо
нас, мимо домов. Он был в сиреневом башлыке, туго
завязанном вокруг шеи. Вдруг он поскользнулся, странно
взмахнул руками и сел на панель. Когда мы поровня-
лись с ним, он уже лежал навзничь и не дышал. Полу¬
открытый рот белел ровными рядами зубов. Глаза гля¬
дели безразлично и мутно. Шура наклонилась к нему
и стала ощупывать пульс. Пульс не бился. Высохшая
рука безжизненно упала в снег. Я вернулся к патрулю
и сказал, что сейчас умер человек. Старшина, с заинде¬
вевшими усами, спокойно выслушал меня, козырнул и
пошел звонить по телефону в комендатуру.
Вскоре мы нашли часовую мастерскую. За зеленова¬
тым кусочком оконного стекла чадила коптилка, и по
стеклу медленно сползали грязные капли оттаявшего
льда. Мастер сидел за столом и, шевеля усами, жадно ел
хлеб. Он осторожно Выщипывал из горбушки куски теп¬
лого мякиша и обеими руками клал их в рот. Я молча
высыпал перед ним' сухари и вслед за ними поло¬
жил на стол часы. Он быстро осмотрел их и сказал:
«Подождите». Через десять минут — я успел только вы¬
курить папиросу — они были готовьи.
229

Кашляя от копоти, мы снова вад шли на Невский. Пе¬
ред нами пышно клубился пар из дверей парикмахер¬
ской. Их оставалось немного в Ленинграде, но те, кото¬
рые уцелели, работали с полной нагрузкой. Мы подня¬
лись по истоптанным скользким ступеням и вошли в
зал, наполненный запахами одеколона, керосина и та¬
баку. Три лейтенанта в шинелях, с шапками, зажатыми
между колен, сидели, согнувшись перед запотевшими зер¬
калами. Их стригли «под бокс». Двое штатских дремали
на стульях в ожидании очереди. Пожилой полковник в
папахе, куря трубку, быстро ходил из угла в угол.
Узкая дверь, наглухо завешанная прокопченной портье¬
рой, вела в женское отделение. Над дверью косо висел
пепельно-серый картон с наполовину стершейся над¬
писью «Дамское зало».
Мы увидели, как за портьеру проскользнули несколько
нарядно одетых женщин, существование которых в то¬
гдашнем Ленинграде казалось совершенно непостижи¬
мым. Они пришли сюда со своим керосином для «перма¬
нента». Выходя из-за таинственной двери, они ошело¬
мили командиров монументальностью модной прически
и блеском вишневого маникюра.
На обратном! пути мы шли мимо булочной. У входа
в магазин толпились дети и женщины. Выходившие
из дверей держали хлеб как святыню, как драгоцен¬
ность.
Семейные несли его в сумках, одиночки — на вытяну¬
тых ладонях или прижимая к груди. Многие съедали
свой паек у прилавка и выходили на улицу с пустыми
руками. Перед забитой тесом витриной безмолвно совер¬
шались коммерческие сделки: хлеб меняли на сою, сою
на хлеб.
Старичок в золотых очках, откинув назад голову,
стоял у приклеенной к стене «Ленинградской правды» и
четким учительским голосом читал вслух «Извещения от
отдела торговли Исполкома Ленгорсовета депутатов тру¬
дящихся». Эти «извещения» печатались всю блокаду.
В марте тысяча девятьсот сорок второго года, после
повышения, продовольственных норм, ленинградцы по¬
лучали увеличенный хлебный паек и еще кое-какие про¬
дукты, выдача которых находилась в прямой эависи-
230

мости от доставки их через ледовую трассу. Зимний го¬
лод начинал постепенно ослабевать.
Вокруг старичка собралась молчаливая толпа, с жад¬
ным вниманием! слушавшая скудный перечень предстоя¬
щих выдач по карточкам.
В одном из переулков Петроградской стороны мы про¬
шли мимо двухэтажного дома с вывеской «Бани». Над
входной дверью, забитой полусгнившими досками, ше¬
лестел на ветру лист бумаги с надписью: «Закрыто из-за
отсутствия воды и топлива».
Чем ближе становилась весна, тем все больше и
больше рассеивались ханковцы по кораблям Красно¬
знаменной Балтики, по много численным береговым1 ча¬
стям! и непрерывно формировавшимся бригадам! слав¬
ной морской пехоты. Этой участи не избегли и врачи.
Наши друзья Столбовой, Будневич и Белоголовое, из¬
вестные на Ханко под 'Шуточным именем1 «трех танки¬
стов», покинули полуостров в декабре с последним эше¬
лоном*. Пройдя двести миль по вражеским минным по¬
лям, они благополучно достигли родных берегов и вскоре
разбрелись в разные стороны.
...Генерал-лейтенант Кабанов, бывший командир базы
Ханко, стал начальником ленинградского гарнизона.
Однажды в январе 1942 года меня экстренно вызвали
в кабинет начальника.
— Генерал-лейтенант ложится к нам в госпиталь.
У него что-то с сердцем. Мы решили поместить его в
ваше отделение, — заявил начальник. — Вы знаете гене¬
рала по Ханко. Да и сам он пожелал находиться под
вашим наблюдением. Лечить его будут, конечно, тера¬
певты.
Мне было приятно, что герой Гангута, недавний руко¬
водитель блестящей защиты советской крепости не за¬
был обо мне до сих пор. Недаром говорят, что люди,
вместе пережившие тяготы жестоких сражений, навсегда
запоминают друг друга.
В тот же вечер генерал приехал в госпиталь и под¬
нялся ко мне на третий этаж. Я приготовил ему от¬
дельную палату, такую же холодную и сырую, как и все
2И

остальные. Высокий, атлетически сложенный, невозму¬
тимо спокойный, он сразу заполнил всю комнату своей
фигурой и раскатами грудного низкого голоса. Мы ко¬
ротко поговорили о Ханко. Генерал оказался таким
скромным и нетребовательным больным!, какие не часто
встречаются в жизни. Он был всем доволен — и пала¬
той, и питанием, и уходом, и даже каплями, которыми
щедро поили его. Врачи запретили ему курить, — он и
это лишение переносил с покорной улыбкой. У него на¬
шли невроз сердца, возникший в результате полугодовой
напряженной работы. Пробыв в госпитале несколько
дней, генерал заявил, что он поправился и чувствует
себя хорошо. В действительности дело обстояло не
так, — сердце еще работало с перебоями. Но его звали
дела Ленинградского фронта, и ему казалось преступ¬
ным болеть в те трудные боевые дни. Он настоял на вы¬
писке. Пришлось его отпустить.
.. .В один из лютых морозных дней начала 1942 года
я встретил на Большом проспекте еще одного гангутца.
Издалека мое внимание привлек бравый, коренастый
краснофлотец, шедший развалистой походкой бывалого
моряка. Его здоровое смуглое лицо дышало отвагой. Это
был Абдурахманов. Он три раза лежал в ханковском»
госпитале с аппендицитом. Мы так и не сделали ему
операции.
— Как живешь? Что делаешь в Ленинграде? — спро¬
сил я его, крепко пожимая мускулистую руку.
— Служу на корабле, — весело ответил матрос. —
Сейчас стоим на ремонте, готовимся к выходу в море.
Вот уже два месяца, как не были в боевых походах, со¬
скучились. Ждем не дождемся весны.
— А болезнь?
Абдурахманов громко расхохотался, вспомнив свое
пребывание в ханковском! госпитале.
— О болезни я и думать забыл, товарищ доктор.
Должно быть, помогло ваше лечение.
В последних словах прозвучала добродушная и тон¬
кая ирония.
— Не хочешь ли теперь лечь на операционный стол?
— Нет, благодарю вас. Сначала нужно сделать опе¬
рацию Гитлеру, а там видно будет.
232

Абдуракманов снова захохотал, и его веселый мо¬
лодой смех отдался эхом в тишине безлюдного прос¬
пекта.
Только два ханковца неразлучно коротали блокад¬
ную зиму — я и Шура. Нам было легко вдвоем. Целые
дни мы проводили на работе в разных этажах обшир¬
ного здания.
Поздним вечером мы поднимались, по бесчисленным
каменным ступеням в нашу мрачную комнату, зажигали
огонь, накидывали на себя шинели и садились на кро¬
вать. За высоким окном, из которого до войны была,
должно быть, видна половина города, рвались снаряды,
глухо слышались отрывистые гудки машин, привозив¬
ших хлеб с далекой Ладожской трассы.
— Как хорошо, что мы вместе! — говорила Шура. —
Я забыла, что такое усталость. Я могла бы работать
еще ночь и еще день.
Мы говорили о наших повседневных делах, о раненых,
вспоминали мелочи прошедшего дня, радостно делились
своими успехами и больно переживали постигавшие нас
удары и неудачи. Потом пили чай и читали, напрягая
зрение и с тоудом различая буквы. Шура любила чи¬
тать вслух. Она садилась поближе к коптилкам и рас¬
крывала томик Чехова, Толстого, Диккенса или Мопас¬
сана. Я отодвигался в тень и с наслаждением слушал
давно знакомые, много раз читанные, но вечно новые
строки.
— Ты знаешь, — перебил я однажды Шуру, охвачен¬
ный мечтой о будущем. — После войны мы уедем в ка¬
кой-нибудь маленький южный городишко. Там не будет
этого ужасного холода. Мы снимем домик в саду и ку¬
пим большую лампу. Мне лично надоели коптилки. . .
В одиц из вечеров первых чисел марта мы пришли
«домой» раньше обыкновенного. Поблизости происходил
обстрел, и здание дрожало от непрерывных, сливающихся
в один общий гул взрывов. Я принес из отделения
большой кувшин с кипятком, и мы стали пить чай, прав¬
да — не сладкий и не настоящий, но зато приятно обжи¬
гающий губы.
— Мы с тобой пережили больше, чем1 другие пережи¬
вают в течение четверти века, — сказала Шура. — За
233

последние три года мы испытали столько лишении
и столько счастья, что их не выразить никакими сло¬
вами.
Я поцеловал ее тонкую холодную руку, шершавую от
постоянного мытья ледяной водой. На столе возвышался
белый кувшин, над которым густели легкие хлопья
пара. Из-за них выступало в полутьме бледное, поху¬
девшее, утомленное лицо Шуры.
Быстрые шаги в коридоое и громкий стук в дверь
прервали наш разговор. Меня вызывали к только что
поступившему раненому. Шура тогда уже не работала
по хирургии. Она заняла должность начальника терапев¬
тического отделения. Ей хотелось пойти со мной, и мы
вместе сбежали по лестнице.
В операционной стоял пар, как в бане. Он шел от не¬
давно простерилизованного белья, от разложенных на
столе и еще не остывших инструментов, от пропитанной
кровью повязки раненого. Он клубился изо ртов всех
присутствующих. Раньше, чтобы согреть помещение, се¬
стра наливала в таз стакан спирта и зажигала его. Че¬
рез пять минут становилось тепло. Теперь мы берегли ка¬
ждую каплю спирта. Нам выдавали его по пятьдесят
граммов на двое суток.
Раненый лежал, закутанный одеялами с головы до
ног. Только на спине оставался обнаженный участок
тела, на котором пузырился прилипший к коже окровав¬
ленный бинт.
— Проникающее ранение грудной клетки, — чуть
слышно произнес дежурный врач, показывая лицом1 на
пузырьки воздуха, с бульканьем и шипением выходившие
из-под повязки. Я подошел к раненому, приподнял сви¬
савшее с его головы одеяло и спросил:
— Когда случилось?
Из глубины раздался взрыв кашля, и потом послы¬
шался слабый, задыхающийся голос.
— С полчаса прошло. Я с патрулем стоял на углу
Большого. А он как начал стрелять, как начал бить по
площади. Снаряды сперва ложились во дворах, а потом
стали рваться на улице. Не успел я забежать в ворота,
как мне обожгло спину. Товарищи подняли меня и при¬
вели в госпиталь.
234

Рассказ раненого несколько раз прерывался мучитель¬
ным кашлем. Повязка то приподнималась, то втягива¬
лась в клокотавшую рану.
Я сделал Шуре и дежурному врачу знак, чтобы они
готовились к операции. Шура удивленно взглянула на
меня, спрашивая, удобно ли ей оперировать в чужом от¬
делении. Я настойчиво повторил знак. Еще недавно она
хорошо справлялась на Ханко с хирургической обработ¬
кой огнестрельных ран. Для нее специально отбирали
раненных в грудь, и она выхаживала их до полного вы¬
здоровления. Мне было приятно сейчас дать ей возмож¬
ность «тряхнуть стариной». Она привычно обезболила
операционное поле, быстро убрала клочья разорванных
мышц и раздробленных ребер и, уверенно перебирая иглу,
зашила пенившуюся и бурлившую рану.
Раненый сразу перестал кашлять. В тишине послыша¬
лось его ровное и спокойное дыхание. Во время операции
санитарка держала в вытянутой, словно окаменелой руке
высокую лампу, ярко освещая покрытую чистыми сал¬
фетками спину краснофлотца. Когда операция кончилась
и раненого увезли в палату, мы поднялись к себе, сча¬
стливые от сознания, что день не пропал даром: нам
удалось спасти жизнь еще одного защитника Ленин¬
града.
Федор Смирнов продолжал жить в состоянии неустой¬
чивого равновесия. После месячного вытяжения бедра и
полуторамесячного лежания в гипсовой повязке ему стало
значительно лучше. Несмотря на то, что он попрежнему
поражал всех своим необыкновенно истощенным видом,
температура у него в последнее время была нормальной,
состав крови не ухудшался, усилился аппетит, исчезли
изнуряющие боли в ране. Повязка насквозь пропиталась
гноем и покрылась буро-коричневыми пятнами с притор¬
ным запахом разложения. В половине марта мы решили
сменить потрескавшийся и ставший свободным гипс и
осмотреть рану. Смирнову дали выпить полстакана порт¬
вейна и впрыснули морфий. Девушки осторожно пере¬
ложили его на коляску и привезли в перевязочную. Мы
сняли огромную пудовую повязку и увидели на бедре
две раны, уже начавшие рубцеваться и вдвое умень¬
235

шившиеся по сравнению с их прежним размером. Ткани
имели совершенно необычный, какой-то странный сине-
вато-фиолетовый цвет с оттенком трупной бледности.
К нашему удивлению, сращение костей оказалось довольно
прочным. От первоначальной подвижности отломков не
осталось никакого следа. И здесь-то, еще не зная хо¬
рошо особенностей течения ран у истощенных блокадой
людей, мы допустили тактическую ошибку. Вместо того
чтобы сразу же наложить новую гипсовую повязку, мы,
обрадованные заживлением перелома, уступили горячим
просьбам Смирнова и на три дня предоставили ему
возможность «отдыхать» в открытой и легкой шине. На
четвертый день его снова привезли1 в перевязочную.
За такой короткий срок в ранах произошли ужасающие
перемены. Из них ручьями потек жидкий гной, и они
стали сильно кровоточить. Кровь была розовой, водя¬
нистой, почти прозрачной. Самое же неожиданное за¬
ключалось в том, что сросшиеся кости совершенно разъ¬
единились, разошлись и снова под углом торчали из
раны. Только три дня назад я сам видел и показывал
присутствующим, как хорошо и прочно срослось бедро.
Никто не сказал бы тогда, что это сращение было крат¬
ковременным и непрочным.
Ординатор, женщина-терапевт, взволнованно взгляну¬
ла на Смирнова.
— Что же случилось? Должно быть, он неловко по¬
вернулся в кровати, — наивно прошептала она. Она не
понимала тогда, что это — ленинградская дистрофия.
Мы опять наложили раненому гипсовую повязку, не
теряя надежды на ее прославленное лечебное действие.
Через несколько дней, на очередном обходе, я подошел
к Смирнову и понял, что дни его сочтены. На кровати,
окруженный подушками, лежал умирающий дистрофик.
Помутневшие, глубоко провалившиеся глаза его не вы¬
ражали ни мыслей, ни чувств, ни желаний. На пепельно-
сером, как бы запыленном от долгой дороги лице появи¬
лась чуть заметная одутловатость — начало предсмерт¬
ного, ничем не остановимого отека.
В марте госпиталь получал несравненно больше про¬
дуктов, чем в зимние месяцы. Паек раненых был вполне
достаточным для поддержания нормальной человеческой
236

жизни. А тот стол, который именовался санаторным, со¬
держал в себе и масло, и сахар, и шоколад, и вино. От¬
чего же у Смирнова так быстро, так неудержимо разви¬
валась дистрофия? Это происходило от двух причин:
во-первых, он уже потерял способность усваивать съеден¬
ную пищу, и во-вторых, весь его организм постоянно
подвергался отравлению ядами, проникавшими в кровь
из незаживающей, гноящейся и по-трупному разлагаю¬
щейся раны. Это было сочетание голодного и раневого
истощения.
Я низко наклонился к Смирнову, снова испытывая
неловкость и чувство стыда за собственное здоровье.
— Как чувствуешь себя, Федор Андреевич?—произ¬
нес я, понимая, что говорю так, как обычно принято го¬
ворить с умирающими, — неестественно громко, раздель¬
но и ласково.
Я видел, как он старался собрать всю свою волю, как
вливал он в опустошенные глаза свои блеск мысли и
строгость человеческого достоинства и как мучительно
трудно все это давалось ему.
— Лучше мне стало, Аркадий Сергеевич, — ответил
он еле слышно. — Думаю скоро поправиться. Хорошо
бы побывать дома после выздоровления.
Он задыхался, голос его звучал глухо, будто из¬
далека.
Раненые, находившиеся в палате, отвернулись к стене.
Я стоял возле Смирнова и думал: «Что можно еще пред¬
принять, чтобы вернуть к жизни лежащего передо мной
человека?» Для своего успокоения я сделал то, что
всегда делается врачами в подобных ^случаях, — назна¬
чил переливание крови.
С соседней кровати молча и выжидательно глядел
Петя Быстрецкий. Более двух месяцев его сковывала
гипсовая повязка. Ему делалось все лучше и лучше.
В предвечерние часы он любил бренчать на балалайке и
всегда наигрывал один и тот же грустный мотив. С не¬
делю назад это благополучное течение раны вдруг резко
изменилось. Петя начал лихорадить, слабеть, отказы¬
ваться от еды. Балалайка повисла на спинке кровати.
Пульс на восковидной руке раненого бился так часто и
слабо, что сосчитать его было почти невозможно. Все
237

Ifo Говорило о TOM', что в райе произошла какая-то тя¬
желая перемена.
Сейчас же после обхода Быстрецкий был экстренно
отвезен в перевязочную. Пестиков, напрягая худые,
оголенные до локтей руки, вырезал большое окно в гип¬
совой повязке. В мышцах, окружавших место перелома
бедра, оказался глубокий гнойный, затек. Раненому дали
эфирный наркоз и вскрыли скопление гноя. Операция
показала, что между отломками кости не наступило
сращения. Изъеденные гноем, заострившиеся концы их
даже не соприкасались друг с другом. После сделанного
разреза мы наблюдали за Быстрецким с неделю. С ка¬
ждым днем его состояние ухудшалось, у него пропал ин¬
терес к окружающей жизни, черты лица заострились.
Истощенный, обескровленный организм не сумел побо¬
роть инфекции, гнездившейся в ране, и начал капитули¬
ровать перед наступающей и непрерывно растущей ар¬
мией гнойных микробов.
Мы показали больного профессору Пунину, и на кон¬
силиуме было решено ампутировать у Пети бедро.
Эту жестокую и уродующую операцию мы сделали под
местным обезболиванием, опрыскивая новокаином
каждый нерв, каждую артерию высохшей и полум'ертвой
ноги.
Всякий хирург с душевной болью удаляет конечности,
в особенности у молодых, начинающих жить людей. Мне
всегда бывает больно смотреть, как санитарка подхваты¬
вает на лету отделенную ногу или руку и, закрыв на се¬
кунду глаза, осторожно опускает ее в стоящий под сто¬
лом таз.
Быстрецкий хорошо перенес ампутацию и быстро стал
выздоравливать. Щеки его округлились и порозовели,
к нему вернулась юная упругость движений, и весь он
как-то неузнаваемо похорошел. Через месяц он разгу¬
ливал на костылях по широким коридорам отделения и
вечерами снова играл на своей балалайке. Молодая
жизнь справилась с дистрофией и победила болезнь. О
потерянной ноге он никогда не говорил.
Маленькая докторша-ординатор, лечившая Смирнова
и все свободное время читавшая хирургические книги,
спросила Пунина:
238

«— Почему мы- йе ампутируем Смирнову ногу? Вероят¬
но, его еще можно спасти этой операцией.
Борис Васильевич печально улыбнулся и сказал, что
Смирнова спасти невозможно, что он находится в том
состоянии непоправимой дистрофии и необратимого за¬
ражения крови, при котором» все лечебные средства бес¬
сильны. Если ему даже посчастливится перенести опера¬
цию, что допустить, впрочем, трудно и почти невозмож¬
но, то она все равно не даст больному выздоровления:
болезнь протекает теперь независимо от сломанного бед¬
ра, она как бы оторвалась от своего первоисточника —
раны — и отравила все ткани отказавшегося от борьбы
организма.
Смирнов догорал. Его певучий северный говор давно
перестал раздаваться в палате. Раненые, которые раньше
постоянно сидели вокруг него и вели с ним нескончае¬
мые разговоры, теперь молча подходили к его кровати
и подолгу стояли над ним». 3 апреля утром я пришел к
Смирнову. Он перевел на меня остывающий взгляд,
медленно отделил от простыни отяжелевшую костлявую
руку и с усилием1 сжал мне пальцы. Я понял, что это
было рукопожатие, которым он прощался со мной перед
вечной разлукой. Я не стал ни о чем его спрашивать.
Через час дежурная сестра доложила, что Смирнов умер.
Наступила весна. Вдоль оттаявших панелей, как в ка¬
ком-нибудь глухом захолустьи, бурно журчали ручьи.
Они выбегали из-под ворот, пробивались на мостовую
и сливались здесь в широкие мутные потоки. На многих
улицах прекратилось автомобильное движение. Нельзя
было проехать через ледяные горы и глубокие стоячие
озера. Пешеходы, перепрыгивая через лужи и неожи¬
данно проваливаясь в предательские снежные ямы, кое-
как добирались до своих домов. На Большом проспекте,
возле площади Льва Толстого, из полуразрушенных
подъездов выходили почерневшие от домашней копоти
женщины с чайниками и ведрами в руках. Они ложились
на животы и тут же на мостовой черпали из прорубей
драгоценную воду.
Я решил сделать Шуре подарок — купить ручные
часы. Магазин Ювелирторга находился в конце Боль¬
239

шого проспекта, на расстоянии километра от госпиталя.
Едва сохраняя равновесие на скользких ледяных буграх,
поминутно зачерпывая воду в ботинки и делая выну¬
жденные зигзаги от одной панели к другой, я добрался
наконец до цели моего путешествия. Путь, который до
войны отнял бы не более десяти минут, теперь занял
около часу. В чистом весеннем небе кружил, оставляя
позади себя белую ленту газа, немецкий разведчик, бы¬
стрый и маленький, как комар. Он держался так высоко,
что наши зенитки, установленные в скверах, на бульва¬
рах и во дворах, выжидательно и настороженно молчали.
После зимнего перерыва это был первый визит гитле¬
ровского пирата в Ленинград.
Продавщица Ювелирторга, казавшаяся от худобы про¬
зрачной и хрупкой, вынула из сейфа единственные часы,
оставшиеся для продажи. Они понравились мне, и я, не
раздумывая, купил их. На обратном пути, лавируя
между лужами и прорубями и глубоко проваливаясь по¬
рой в холодную талую воду, я снова увидел на недося¬
гаемой высоте одиноко кружившийся самолет. Все небо
над Петроградской стороной и Васильевским островом
было исписано неподвижными спиралями газа.
В эти дни жители Ленинграда занимались уборкой
улиц, дворов, набережных и парков. Еще 25 марта Лен-
горсовет опубликовал постановление о мобилизации гра¬
жданского населения на работу по очистке города.
К этому трудному, но необходимому делу привлекались
мужчины до шестидесяти, женщины — до пятидесяти
лет. Трудовой день для рабочих и служащих законсер¬
вированных и бездействовавших предприятий равнялся
восьми часам, для домашних хозяек и учащихся —
шести. Те, кто продолжал работать на заводах и в
учреждениях, отдавали уборке города два часа в сутки.
По дороге из магазина я заглянул во двор многоэтаж¬
ного дома, находившегося недалеко от нашего госпиталя.
То, что я там увидел, превзошло все мои представления.
Весь двор был завален горами тающего коричневого
снега, в котором скопились грязные обрывки бумаги,
гниющие тряпки, заржавленный железный лом, дохлые
ксшки и крысы. В углу двора стоял мусорный ящик, со¬
вершенно скрытый под грудою нечистот.	I,
240

Обледенелые улицы наполнились многоголосым гуломь
Триста тысяч? ленинградцев, почти одни женщины и
старики, вышли из домов с лопатами и ломами. Нача¬
лась колка льда. Со дворов выезжали грузовики, до¬
верху заваленные отбросами, скопившимися за 'блокад¬
ную осень и зиму,
На больших листах фанеры ленинградцы волокли по
мостовым горки грязного снега и истлевшего дорожного
мусора. Среди работавших встречалось много женщин,
еще не успевших оправиться от дистрофии. Они дольше
других отдыхали, бессильно опирались на лопаты. Но
они все-таки не уходили домой и с предельной честно¬
стью выполняли свой гражданский долг перед родным
городом.
К 15 апреля из Ленинграда было вывезено больше
миллиона тонн льда, снега и нечистот.
После четырехмесячного затишья на город впервые
налетели вражеские бомбардировщики. Я случайно был
в это время на крейсере Н. в гостях у доктора Шапош¬
никова, старшего корабельного врача. Крейсер стоял в
Торговом порту.
Мы сидели в каюте и за разговором смаковали креп¬
кий, пю-морски заваренный чай. В седьмом часу, когда
небо чуть порозовело от приближающегося заката, в
воздухе раздались хлопающие, как удары хлыста, раз¬
рывы шрапнели. Мы выглянули в иллюминатор. Немцы
вели пристрелку по Балтийскому заводу, над которым бес¬
порядочно повисли лохматые шапки дымков. Такой при¬
стрелочный огонь нам был хорошо знаком: сначала
шрапнель, потом фугасно-осколочные снаряды.
На корабле сыграли боевую тревогу. Доктор Шапош¬
ников, проглотив залпом стакан чаю, вскочил со стула,
схватил на ходу противогаз и фуражку и побежал на
свой боевой пост, в лазаретный отсек. Я догнал его возле
трапа. Прошло не более трех минут, как по обоим бор¬
там корабля стали ложиться снаряды, тяжко сотря¬
сая корпус грузного корабля. Ровно в семь часов с за¬
пада появился первый отряд немецких пикирующих бом¬
бардировщиков. Шапошников отдал приказание всему
16 А, Коровин	241

личному составу медицинского отсека укрыться под бро¬
ней первого машинного отделения. В лазарете остались
лишь трое — он, телефонист и я. * Зенитные батареи ко¬
рабля ожесточенно стреляли, их отрывистые залпы сли¬
вались в сплошную оглушающую канонаду.
На всякий случай я надел халат и тщательно вымыл
руки. В голове мелькнула тревожная мысль о Шуре.
Она находилась в десяти километрах отсюда. Что там
сейчас происходит? Что с ней? Жива ли она? Вдруг
меня со страшной силой ударило по ногам, и я, про¬
тянув вперед вымытые и еще мокрые руки, едва удер¬
жался на месте. В тот же момент сердце замерло и как
будто остановилось. Прогремел взрыв пятисоткилограм¬
мовой бомбы, упавшей у самого борта крейсера. Потом
раздалось еще несколько таких же сокрушительных
взрывов.
Притихнув, собрав всю свою волю в единственном
желании — не выдать непреодолимой внутренней дрожи
и оказать помощь раненым, которыми вот-вот напол¬
нится лазарет, мы стояли вокруг операционного стола.
Все ждали прямого попадания в крейсер. Так бывает
всегда: при обстреле и воздушном! налете каждому ка¬
жется, что катастрофа разразится именно над его го¬
ловой.
В момент наивысшего психологического напряжения
человеком часто овладевает странное и неожиданное спо¬
койствие. Так случилось и в этот раз. Страх исчез, и
его сменила деловая, рабочая собранность. Внезапно зе¬
нитный огонь прекратился на последнем отрывистом! и
как бы незаконченном выстреле. Наступила могильная
тишина. Мы устремили взгляды на дверь, ожидая по¬
явления раненых. Никто однако не шел, никого не нес¬
ли. Шапошников схватил телефонную трубку и нервно
позвонил на командный пункт. Ему ответили, что жертв
нет. Послышался отбой боевой тревоги. Мы вышли на
верхнюю палубу и, закурив папиросы, с упоением затя¬
нулись махорочным дымом. Стенка, у которой стоял
корабль, и склад были разрушены и дымились. Вдоль
правого «борта крейсера по поверхности бухты распол¬
зались два темных круга битого, покрытого маслом и ко¬
потью льда.
242

Й возвращался домой, когда на город легли густые
весенние сумерки. Синие фары машины изредка вздра¬
гивали на изрытых ухабами и охваченных молчанием»
улицах. По сторонам; над крышами однообразно мрач¬
ных домов, трепетали багровые зарева далеких пожаров.
Лучи прожекторов, перекрещиваясь друг с другом, ры¬
скали в небе.
24 апреля 1942 года выдался теплый весенний день.
В синеве неба медленно плыли белые пушистые облака.
По улицам, журча и извиваясь среди помутневшего льда,
бежали ручьи. Непривычно дребезжали первые трамваи,
от которых за долгую блокадную зиму ленинградцы
успели отвыкнуть.
После обеда работники военно-морского госпиталя во
главе с парторгом Черных и молодым врачом Кунец
шумно высыпали из полутемного и еще холодного зда¬
ния на массовую уборку двора. Уборка производилась
ежедневно, начиная с первых чисел апреля. Вооруженные
лопатами, ломами и вилами, люди разбивали последние,
еще не растаявшие корки льда, сгребали огромные воро¬
ха мусора, вытаскивали из влажного глинистого грунта
разбитые кирпичи и ржавые листы кровельного железа.
Дико запущенный двор постепенно приобретал приятный
и даже веселый вид. На чисто разметенной земле начала
появляться сочная зелень. Через двор протянулись аллеи
и клумбы, которых не было до войны.
В описываемый день, за неделю до Первого мая, ра¬
бота шла особенно дружно. Вдруг около семи часов ве¬
чера раздался сигнал воздушной тревоги. Далеко на за¬
паде глухо и часто затявкали зенитные пушки. Опершись
на лопаты, все подняли головы и стали пристально вгля¬
дываться в небо. По далеким дымкам можно было сле¬
дить за приближающимися тенями бомбардировщи¬
ков «Ю-88».
Прошло несколько томительных и долгих минут, и со
стороны Васильевского острова долетели раскаты пер¬
вых разорвавшихся бомб'. Одновременно с налетом немцы
вели из дальнобойных пушек артиллерийский обстрел
*
243

зенитных батарей и кораблей Балтийской эскадры.. Этот
огонь корректировался с колокольни Петергофского со¬
бора, купол которого был ясно виден невооруженным
глазом; из верхних этажей госпиталя.
В районе улицы Льва Толстого не упало ни одной
бомбы, но земля до заката солнца содрогалась от глу¬
хих и далеких взрывов. Под вечер мы узнали, что этот
ожесточенный налет бьц направлен на военные корабли,
вынужденно стоявшие тогда вдоль гранитной набережной
Невы и ее устья. Вражеские самолеты атаковали их с
трех сторон, чтобы затруднить стрельбу зенитных бата¬
рей города.
В восьмом часу в госпиталь приехал встревоженный
Белоголовое, в расстегнутой шинели и сбившейся на за¬
тылок фуражке.
Санитарный отдел Балтийского флота, где он слу¬
жил начальником лечебного отделения, занимал боль¬
шой дом на одной из линий Васильевского острова,
почти в центре происходившей воздушной и артиллерий¬
ской атаки. Белоголовое много пережил в этот день за
своим рабочим столом. После бомбежки он примчался
за мной.
На Васильевском острове появились большие разру¬
шения и было много человеческих жертв. Медицинская
служба флота немедленно выделила нескольких хирургов
для помощи сбившимся с ног и еще не оправившимся
от зимней дистрофии гражданским врачам. В числе вы¬
деленных оказался и я.
Набив кисет «блокадным) табаком», я сел в поданную
машину и поехал в больницу имени Ленина. Там лежа¬
ли, ожидая врачебной помощи, десятки раненых. Про¬
езжая по Большому проспекту, я с волнением’ наблюдал
картину опустошения, возникшую после массированного
налета. Местами дымились пожарища. Из-под обломков
рухнувших и пылающих зданий санитарные команды
извлекали обгорелые трупы. На мостовой валялись спу¬
танные трамвайные провода; вырванные из земли фонар¬
ные столбы и изувеченные вековые деревья. Несколько раз
машина, внезапно затормозив, осторожно объезжала све¬
жие воронки, уже успевшие наполниться мутной талой
водой.
244

Одна бомба упала во двор детского сада. Семнадцать
детей были убиты и тридцать — ранены. Эти тридцать,
лежа в холодных каменных коридорах больницы, ждали
хирурга. Я мчался к ним, то и дело преодолевая в пути
неожиданные препятствия.
Я думал: «Отцы их сейчас на фронте. Они не скоро
узнают о совершившемся злодеянии. Они еще будут
писать ласковые письма своим мальчикам и дочуркам.
Но ответов с милыми каракульками «дорогой папа» мно¬
гие уже не получат.
Смеркалось. Машина, скользя по льду, остановилась
у подъезда' больницы. Я вбежал в темный и еще не со¬
гревшийся после морозной зимы вестибюль. Там было
зябко и сыро. Старая, обвязанная платками няня, си¬
девшая у входа, не спрашивая меня ни о чем, легким дви¬
жением! головы указала, куда итти дальше. Я открыл
дверь коридора, где на покосившейся табуретке, коптя,
горела оплывшая стеариновая свеча. На полу стояло
много носилок. Они казались непомерно длинными для
маленьких скорбных фигурок, недвижимо лежавших на
окровавленном), слегка провисающем полотне. Дети не
плакали. Они почти не стонали. На их лицах застыло
выражение боли и ужаса.
Я разыскал операционную, переоделся и вымыл руки
под струей ледяной желтоватой воды. Изо рта шел гу¬
стой пар. Над столом тускло мерцала керосиновая
лампа. Другую держала в руках сестра.
Первой внесли и положили на стол Тосю Глебову, де¬
сятилетнюю бледную девочку со светлыми тугими косич¬
ками. Ее правая рука, от локтя до полупрозрачных обес¬
кровленных пальцев, была раздроблена осколком бом¬
бы. Тося спросила:
— Значит, я не могу теперь учиться музыке?
Это все, что она сказала. Сестра накинула на нее ма¬
ску с эфиром. Я ампутировал детскую ручонку, которая
вчера еще играла на рояле какую-нибудь простую ме¬
лодию.
Потом приносили новых и новых детей. Всякий хи¬
рург знает, как больно их оперировать. Когда своей
^одьщой и сильной рукой раздвигаешь их цежцые
245

ткани, кажется, что совершаешь кощунство. А в эту
незабываемую ночь приходилось не только раскрывать
и иссекать страшные раны на маленьких детских телах,
но и удалять живые и еще теплые части этих изранен¬
ных тел. Трое детей, внесенных санитарками в опера¬
ционную, не шевельнулись. Они оказались мертвыми.
Поздно ночью на стол положили мальчика четырех-пяти
лет с большой повязкой на голове. Он все время
твердил:
— Где мама? Приведите сюда мою маму!
Я не знал, что ему ответить. Седая суровая няня, но¬
сившая раненых, шепнула мне, что мама лежит в. морге.
Когда мальчика уносили в палату, он крепко спал.
В соседней операционной работали другие хирурги
флота, но мы не обменялись друг с другом ни одним
словом, — никто не мог улучить минуту, чтобы отойти
от своего стола. Под утро, чуть забрезжил рассвет, за
мною пришла машина. Обработав последнего раненого,
я вернулся домой по дымящимся и пустынным! проспек¬
там. Только у себя на седьмом’ этаже я почувствовал,
что устал. Шура согрела мне чаю.
На другой день в госпиталь приехал навестить своих
раненых корабельный врач Артеменко. Я позвал его в
ординаторскую и попросил рассказать о вчерашних со¬
бытиях. Вот что он мне рассказал.
Его корабль стоял у правого берега Невы, выше Гор¬
ного института, недалеко от 19-й линии Васильевского
острова. В конце дня сыграли боевую тревогу. От ко¬
мандира зенитного дивизиона поступило приказание:
«Усилить наблюдение за воздухом по секторам. Приго¬
товиться к отражению атаки пикирующих бомбардиров¬
щиков». Такие приказы получались по нескольку раз в
день и давно уже перестали волновать личный состав
корабля. Вскоре с кормы, в слепящих лучах заката, по¬
казалась группа самолетов «Ю-88», шедшая прямо на
крейсер и на здания Балтийского завода. Взаимодейст¬
вуя с ними, из-за облаков, на траверзе корабля, выныр¬
нула другая группа бомбардировщиков, и в ту же ми¬
нуту дальнобойные батареи немцев открыли частый огонь
Ж

по месту стоянки крейсера. Нева взметнулась водяными
столбами. На берегу заполыхали пожары. Матросы и
офицеры настороженно, не произнося ни одного слова,
стояли на боевых постах. Зенитчики яростно стреляли, и
машины с черной свастикой одна за другой начали ды-
мить и кувыркаться в воздухе.
Однако каждое мгновение могла наступить катастро¬
фа. Корабельные врачи в стерильных халатах, с вымы¬
тыми руками, одетыми в резиновые перчатки, дежурили
у операционных столов, прислушиваясь к приближаю¬
щимся ударам!. Вдруг возле кормовой трубы сразу упали
три двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Корабль
рванулся вверх, и люди едва сохранили равновесие. Во¬
круг трубы вспыхнул пожар, и от распространяющегося
огня стали разрываться снаряды зенитных автоматов.
На борту появились убитые, раневые и обожженные.
Заглушая их стоны, на корпус корабля рухнуло еще не¬
сколько бомб. Моряки хватали готовые разорваться
снаряды и сбрасывали их за борт. Многие погибли при
этом беспримерном подвиге.
— Я находился в клубе, на запасном! пункте медицин¬
ской помоши, — продолжал Артеменко после короткой
паузы. — Фельдшер раскладывал на простыне только
что простерилизованные и еще горячие инструменты.
Прошло пять-шесть минут ожидания. Вдруг с шумом
распахнулась дверь, и к перевязочному столу подбежал
побледневший капитан интендантской службы Сверчков.
По чтравой щеке его стекали за воротник кителя темные
струйки крови. Мы тщательно перевязали капитана. О
том, что могут быть и даже наверное будут другие ра¬
неные, все как-то забыли. Мы еще не оправились от
первоначальной растерянности и — надо быть искрен¬
ним! — от безотчетного чувства страха. Отойдя от Сверч¬
кова и случайно обернувшись назад, я похолодел от
изумления и неожиданности: все помещение клуба было
наполнено ранеными. Легкие прибегали сами, тяжелых
приносили санитары. Некоторые матросы со смертель¬
ными ранами живота и груди вползали на четвереньках,
обливаясь кровью, и тут же, у раскрытой двери, теряли
сознание. Беспрерывно звонил телефон. С боевых постов
срочно требовали санитаров-носильщиков, и мы едва
247

успевали рассылать их по многочисленным отсекам го¬
рящего и содрогающегося от взрывов корабля. Сигналь¬
щик Гришин, весельчак, еще утром бесшабашно отбивав¬
ший чечетку, ворвался в перевязочную, объятый пла¬
менем горевшей на нем одежды. Он упал на палубу и
стал кататься по ней, леденя кровь своими нечеловеческими
криками.
В этот момент кто-то испуганно крикнул: «Пожар в
погребе под клубом! Сейчас взлетим! на воздух!» Ране¬
ные, минуту назад геройски сражавшиеся с врагом, по¬
пав на операционный стол, становятся беспомощными,
как дети. Мы принялись уверять их, что погреб затоп¬
лен. Представьте себе, как было нам трудно. Ведь мы
ничего не знали о происходившем! вокруг и сами каждое
мгновение ожидали взрыва.
Артеменко закурил папиросу. Его рука заметно дро¬
жала.
— Обстановка, в которой приходилось работать вче¬
ра, — продолжал он, — осложнилась еще тем!, что вско¬
ре после повреждения крейсера всюду погас свет. Если
бы не ручной аккумуляторный фонарь, имевшийся в
операционной, мы ничего бы не сделали. Аварийное ос¬
вещение бездействовало, так как провода были оборва¬
ны и все лампочки вдребезги разбиты после удара пер¬
вой же бомбы. Мы замерли у операционных столов. Из
разрушенного водопровода, брызгая во все стороны, ли¬
лась вода. Она покрыла палубу медицинского пункта
слоем не менее десяти сантиметров. Ожидающих ране¬
ных пришлось положить на стулья. Наши ноги при ма¬
лейшем! движении неприятно хлюпали в насквозь про¬
мокших ботинках. Но врачи ни на что не обращали вни¬
мания и продолжали работать. Они останавливали кро¬
вотечения, иссекали раны, выбрасывали из глубины1 тка¬
ней почерневшие металлические осколки. Прошло с пол¬
часа, и клуб стал наполняться едким дымом, просачи¬
вавшимся с верхней палубы. Он раздражал глаза, об¬
жигал рот, вызывал у всех неостановимый, мучительный
кашель. Мы немедленно перевели обработанных раненых
в кубрики, тяжелых уложили на рундуки. Едва толь¬
ко восстановилось аварийное освещение, санитары, зады¬
хаясь от бега, принесли^ краснофлотца Ласковенко.
2Я

Осколок бомбы разорвал у него сонную артерию. Вы
хирург и понимаете, что это значит. . .
Весь залитый потоками крови, фонтаном бьющей
из раны, Ласковенко неподвижно лежал на столе. Он
был без сознания. Я бросился к инструментам, схватил
первый попавшийся и еще не остывший зажим и, не счи¬
таясь с законами асептики, не вымыв заново руки, не
смазав рану иодом, стал вслепую искать смертельно
кровоточащий сосуд. Здесь была дорога даже доля се¬
кунды. Наконец мне удалось найти разорванную арте¬
рию, кровотечение остановилось. Я вздохнул с облег¬
чением!. Краснофлотец был спасен.
Тем! временем старший врач корабля, видя большой
наплыв раненых, вызвал на помощь маневренную хирур¬
гическую группу из военно-морского госпиталя, нахо¬
дившегося недалеко от Невы. Однако, когда приехали
хирурги и операционные сестры, им уже нечего было де¬
лать. Основную медицинскую помощь всем1 пострадав¬
шим успели оказать корабельные врачи. Всех раненых
немедленно перевезли во Второй госпиталь. Их было не¬
сколько десятков. Столько же оказалось и убитых. Не¬
которые были настолько изуродованы, что распознать
их на месте никто не мог. Восемь краснофлотцев ис¬
чезли. Повидимому, взрывная волна выбросила их. за
борт.
Артеменко замолчал и устало откинулся на спинку
стула.
— Если вы спросите, как мы себя чувствовали во
время нападения, — вдруг проговорил он, — то я ска¬
жу: вначале, до поступления раненых, нам было не по
себе. Вы понимаете, как неприятно действует в момент
огГасности пассивная прикованность к месту. Но когда
началась работа, когда наши халаты покрылись брыз¬
гами крови, в душе осталась только злоба к врагу. Все
стали ощущать странное внутреннее спокойствие. Откуда
только оно берется в такие минуты?
— Я знаю это спокойствие и эту уверенность’в себе, —
сказал я. — Их рождает ни с чем не сравнимое счастье,
которое приходит к хирургам, когда они возвращают
к жизни погибающих в бою своих людей. Я сам испьр
тад его много раз.
249

Артеменко бросил на меня короткий понимающий
взгляд, быстро встал, накинул на плечо противогаз и на¬
чал прощаться.
От доктора Шапошникова, посетившего меня в конце
апреля, я узнал подробности налета на другой корабль Н.
Когда раздались сигналы тревоги, все командиры и
коаснофлотцьг, как обычно, явились на боевые посты.
Даже больные, лежавшие в лазарете с высокой темпера¬
турой, вскочили с коек, быстро п^пеоделись в форменки
и заняли свои места по тревоге. Несколько человек, то¬
ропясь, выбежали к пушкам в синих госпитальных хала¬
тах. После первых же залпов артиллерийской пристрел¬
ки в лазарете сразу скопились раненые. При обстреле
они находились на открытых постах. Оказать им какую-
нибудь помощь на месте было невозможно, так как все
люди на корабле были заняты отражением атаки
врага.
Первым привели на перевязочный пункт краснофлотца
Андруса. У него было раздроблено плечо. Бледный от
большой кровопотери, но совершенно спокойный и даже
улыбающийся, он прежде всего попросил «что-нибудь
выпить». Шапошников плеснул ему в мензурку граммов
полтораста водки, которая успела уже повсюду войти в
список противошоковых средств. После Андруса в лаза¬
рет поступило не мало других матросов. Никто из них
не издал ни одного стона. Санитары-носильщики, на¬
бранные из музыкантской команды, работали под огнем
и показали себя героями. Находясь на верхней палубе,
под постоянной угрозой смерти, они перевязывали кро¬
воточащие раны, накладывали спасительные жгуты, вы¬
носили раненых из опустошительной зоны обстрела.
— Жаль, не стало нашей Бороды! — с глубоким вздо¬
хом сказал Шапошников. — Так называли у нас на ко¬
рабле начальника снабжения Нестерова. У него была
лучшая борода на эскадре. Он мог бы потягаться ею с
самим генералом! Воробьевым. Жаль Нестерова. Его все
любили. Снаряд раздробил ему ногу.
Через три дня, 27 апреля, немцы произвели новый,
еще более жестокий налет на город и на Неву. Там, где
недавно пострадал крейсер, теперь стояло у стенки учеб¬
ное судно «Свирь». Оно тоже получило повреждение.
250

В числе замыкающих самолетов, шедших на корабли
эскадры, один «юнкере» летел особенно низко. Его отде¬
ляло от воды не более пятидесяти метров. Сбросив бом¬
бы в Торговом порту, он ринулся на стоявший у стенки
корабль. Фашистский летчик наполовину высунулся из
кабины и следил за результатами ‘бомбометания. В ту
же секунду огонь носового корабельного «виккерса»
почти пополам перерезал гитлеровского «асса», и машина,
оставляя позади себя полосу черного дыма, камнем упала
за складами на территории порта. В кабине нашли потом
трупы трех немцев с железными крестами на обут ленных
кителях.
В мае и летом воздушные налеты на Ленинград не
носили такого ожесточенного и массированного харак¬
тера, как 4, 24 и 27 апреля. Вместо бомб немцы часто
сбрасывали на город тысячи разноцветных листовок.
Скудоумие фашистов и полное незнание ими советского
народа сквозили в каждой напечатанной строчке. То они
писали через «ять», как бы обещая этой забытой буквой
возврат к дореволюционному прошлому, то, стараясь
завоевать доверие ленинградцев, неумело придержива¬
лись новой грамматики. Одни листовки были полны зло¬
пыхательств и бессмысленных угроз «стереть с лица зем¬
ли Ленинград», другие содержали в себе «братские»
призывы к населению уничтожать «комиссаров», в треть¬
их немцы клялись в «вековечной дружбе» к великому
русскому народу.
Для жителей окруженного города наступила пора но¬
вых забот. Май прошел в лихорадочных огородных ра¬
ботах. 19 марта в газете «Ленинградская правда» было
опубликовано решение Горсовета «О развитии индиви¬
дуального огородничества». Отдел местной промышлен¬
ности получил задание в кратчайший срок изготовить
пятьдесят тысяч леек, тридцать пять тысяч лопат; два¬
дцать пять тысяч цапок, десять тысяч вил, пятьдесят
тысяч граблей. Люди повсюду копошились в земле. От
огородных грядок рябило в глазах. Они распространи¬
лись по всему городу: по дворам, не покрытым асфаль¬
том или булыжником, в Летнем саду, на Марсовом поле,
вдоль проспектов. Даже на Невском, перед Казанским
собором, где еще в сентябре пестрели клумбы, теперь
зазеленела сочная рассада капусты.
Дворы всех морских госпиталей Ленинграда тоже
превратились в огороды. Каждый госпиталь получил в
пригородной полосе участок земли для ведения подсоб¬
ного хозяйства. Туда выехали для постоянной работы
бригады хозяйственников, сестер и санитаров. Они про¬
вели там лето и осень. Эти «огородные» центры вскоре
превратились в тихие санаторные уголки, куда госпи¬
тальные работники ездили по очереди отдыхать от фрон¬
товой ленинградской жизни.
К началу лета улицы города преобразились. Площади
и проспекты приобрели ту картинную чистоту и пустын¬
ность, какие можно видеть на старинных глянцевитых
открытках, изображавших достопримечательности Санкт-
Петербурга. Население резко сократилось. Автомобилей
на улицах стало немного. Каждая проезжающая ма¬
шина привлекала к себе внимание редких прохожих.
Остановившись, они мечтательно и долго смотрели вслед
удалявшемуся облачку пыли.
22 мая я выбрался в город. Стоял жаркий, почти лет¬
ний день. Деревья светились бледной зеленью набухаю¬
щих почек. В раскаленном воздухе пряно пахло влажной
землей и травой, дико растущей вдоль домов и панелей.
Против здания Промкооперации Я1 сел в трамвай № 3.
Слово «сел» подходит здесь как нельзя более кстати.
Мне не нужно было цепляться за поручни задней под¬
ножки вагона или виснуть на плече пассажира, в отчая¬
нии скачущего на одной ноге вслед за движущимся трам¬
ваем. Я не спеша вошел в вагон, обменялся с кондуктор¬
шей приветливой улыбкой и, выбрав удобное место йозле
сохранившегося стекла, спокойно развалился на приятно
изогнутой и пахнущей свежей краской скамейке. Трам¬
вай был почти пуст. В нем находилось не более десяти
молчаливых пассажиров.
За окном развертывалась панорама уличной жизни.
По панелям медленно шли ленинградцы с бледными,
истощенными, но по-фронтовому суровыми лицами. Они
пережили первую, самую страшную, самую смертонос¬
ную зиму блокады и попрежнему остались хозяевами
непобежденного города. Шагала молодежь, полная НС-
йскоренимой жизненной силы. Дети беспечно прыгали
у ворот через веревочные скакалки. Военные, поблески¬
вая новенькими орденами и медалями- на потрепанных
гимнастерках, привычно козыряли друг другу. Армей¬
ские ефрейторы и сержанты отличались бравой выправ¬
кой. «Печатая» строевой шаг и ставя под угрозу целость
своих кожемитовых подошв, они с подчеркнутой быстро¬
той поворачивали к офицерам стриженые круглые го¬
ловы.
На восточных сторонах улиц то и дело бросались в
глаза штампованные надписи, сделанные черными или
синими буквами вдоль фасадов домов:
«Граждане, при артобстреле эта сторона улицы наибо¬
лее опасна», «бомбоубежище», «газоубежище».
Каждое домохозяйство старалось обзавестись этими
невеселыми указателями. На заборах, продырявленных
осколками снарядов, на протянутых в деревянных рамах
плакатах были изображены люди, обезвреживающие за¬
жигательные бомбы или оказывающие по bccmi правилам
медицины первую помощь обожженным) и раненым. На
всех зданиях пестрели только, что наклеенные типограф¬
ские полосы с поэмой Симонова «Убей его». Молодая
женщина, прочитав стихи, вытерла платком! заплаканные
глаза.
Несколько наших самолетов бороздили небо, неся до¬
зорную службу над городом. С Кировского моста были
видны старики-рыболовы, в маленьких, наполовину за¬
топленных водою лодках. Военные моряки, перекли¬
каясь со шлюпок звонкими голосами, ловили сетями мел¬
кую серебристую корюшку. По течению реки плыла
мертвая рыба, убитая бомбами и снарядами, падавшими
в Неву. Много рыбы погибло от мин, которые немцы
пускали с Ивановских порогов для подрыва наших ко¬
раблей и мостов.
На трамвайной остановке я увидел Веру и капитан-
лейтенанта Протасова, недавно выписавшегося из госпи¬
таля, с чемоданами и шинелями в руках. Я выскочил
из вагона и подошел к ним.
— Мы едем на фронт, в бригаду морской пехоты, —
возбужденно сказала Вера, протягивая мне загорелую
крепкую руку.
253

Протасов, в Новом, xoponio сшитом кителе, в отутю¬
женных брюках и в примятой плоской фуражке, краями
которой мож1но было «хлеб резать», скромно, по-строе-
вому поклонился.
— Почему же не на корабль? —удивился я.
Протасов открыл серебряный портсигар, набитый
толстыми самодельными папиросами, и не спеша за-
ку рил.
— Есть две причины, — неторопливо ответил он. По
хорошо выбритому лицу его пробежала спокойная
улыбка. — Во-первых, корабли стоят сейчас у стенок и
выполняют совершенно несвойственные им операции и,
во-вторых, на корабле я не смог бы находиться вместе
с моей женой.
Он кивнул головой в сторону Веры. Вера покраснела
и застенчиво опустила ресницы. Она, должно быть, еще
не привыкла к тому, что стала теперь по-настоя¬
щему взрослой. Бросив на меня стыдливый взгляд, она
сказала:
— Мы назначены в один отряд. Я буду оберегать
Николая от безрассудств, на которые он способен. Со¬
гласитесь, что это нелегкая и благодарная задача.
Нам не удалось поговорить. Из-за угла показался
трамвай. Мы крепко, по-фронтовому расцеловались. Про¬
тасов и Вера подхватили чемоданы и забрались в ва¬
гон. Я смотрел им1 вслед и испытывал чувство гор¬
дости за моряков, за себя, за народ, которому при¬
надлежала моя жизнь и моя судьба. Я знал, что ка¬
ждый из нас в любой момент без раздумья пожертвует
своим! счастьем! и даже своей жизнью для общего дела.
В то же время мне было жалко расставаться с ними,
с этими двумя сроднившимися смельчаками, шедшими
рука об руку в неизвестность. Мне хотелось догнать
Веру, которую я знал много лет, и еще раз обнять ее
на прощанье.
Протасов обернулся и, держась за поручни вагона,
весело крикнул:
— Доктор, я забыл поблагодарить вас за лечение.
Надеюсь, что в будущем! мы встретимся с вами не как
хирург с пациентом, а как друзья.
254

1 Io старому морскому обычаю, ой снял фуражку И
замахал ею над головой. Лицо Веры светилось счастьем.
Трамвай (загромыхал по направлению к Марсову полю.
8
Тихие летние дни, сменявшиеся белыми ночами, про¬
ходили спокойно. Артиллерийские выстрелы гремели где-
то далеко, и небо лишь изредка пронизывалось тонким
свистом высоко пролетавших снарядов. Больных в гос¬
питале становилось все меньше и меньше. Раненые почти
не поступали, а блокадная дистрофия день ото дня схо¬
дила начнет. Палаты быстро пустели, и персонал, из¬
нывавший от вынужденного безделья, проводил время
на усаженном молодыми деревьями госпитальном дворе.
Я тоже поддался общему настроению и, развалясь в
шезлонге, иногда загорал на припеке в ожидании часа
обеда.
В моем отделении, вмещавшем сто тридцать крова¬
тей, остался только один больной. Это был весельчак-
старшина, поступивший в госпиталь с небольшой и уже
заживающей раной на голове. Он провел в отделении
около трех недель. Когда мы с ним спускались во двор
и садились за шахматную доску, он говорил:
— Совершенно неслыханная вещь! У вас, доктор, сто
процентов больных охвачено прогулками и вовлечено
в шахматную игру.
Когда этот единственный больной выздоровел и ушел
в часть, жизнь в отделении замерла.
В конце июня Шура получила двухнедельную путевку
в дом отдыха КБФ, существование которого в те дни
не могло не вызывать удивления. Вместе с ней туда от¬
правлялась й наша боевая подруга Мирра Ивенкова. На¬
чальник госпиталя предоставил в их распоряжение свою
легковую машину, и я отвез обеих приятельниц в одну
из пустующих школ на Большом проспекте Васильев¬
ского острова. Дом отдыха был открыт для морских,
офицеров в течение всей блокады. Балтийские моряки,
напрягая воображение, переключались здесь на «мир¬
ный» санаторный режим, много спали и сравнительно
255

Сытно питались. Психологического отдыха они, конечно,
не получали. Жизнь по соседству с боевыми кораблями,
разбросанными по Неве и служившими постоянным объ¬
ектом для артиллерийских и воздушных нападений вра¬
га, не могла быть ни спокойной, ни безопасной. Хотя
лето тысяча девятьсот сорок второго года и отличалось
сравнительной тишиной, все же снаряды очень часто
разрывались вокруг школы, и число фанерных заплат на
ее разрушенных окнах увеличивалось с каждым днем.
Но даже небольшая! перемена жизненной обстановки
часто бывает для людей источником! настоящего отдыха.
Стук биллиардных шаров, звон посуды за длинными
обеденными столами, архивная тишина читального
зала — все это заставляло думать, что фронт далеко, что
немецкие дальнобойные пушки не нарушат царящего
здесь покоя.
Через неделю я навестил Шуру на новом месте.
— Самое главное — я сплю здесь по двенадцать часов
в сутки, — сказала она, усаживая меня на мягкий стул
возле своей празднично убранной кровати. — Мыс Мир¬
рой вступили в соревнование — кто больше прибавит в
весе за время нашего отпуска. До сих пор я выхожу
победительницей. Я продолжаю спать и накапливать вес
даже в часы обстрелов, когда 'большинство отдыхающих
спускаются вниз.
Мне вспомнилось, как много она работала на протя¬
жении последнего года, как напряжена была ее нервная
система, и я понял, откуда пришло это неудержимое
желание спать. Шура открыла прикроватную Тумбочку
и бережно вынула оттуда что-то завернутое в салфетку.
— Возьми. Я кое-что сберегла для тебя. — Ее лицо
стало серьезным.
Приехав домой, я развязал сверток. В нем лежало
немного сахарного песку, десяток черствых печений и
кусок белого хлеба, намазанный сливочным маслом.
Промелькнула еще неделя, и короткий отпуск отды¬
хающих подошел к концу. Я поехал за ними.
Машина тихо шла по вечереющим улицам. В без¬
молвных домах зияли черные провалы окон. Шаги про¬
хожих гулко и четко раздавались на небывало чистых
панелях. Стаи голодных крыс, останавливаясь и прижи¬
256

Маясь к земле, .не спеша перебегали дорогу. В госпитале
нас ожидала новость. После длительного перерыва при¬
везли группу раненых моряков. Не поднимаясь наверх,
я побежал в операционную мыть руки. Среди раненых
находился майор Блинов, командир бронепоезда. Он це¬
лый год провел на передовой, в самом пекле артилле¬
рийского и минометного огня. Когда я подошел к нему,
он лежал на носилках с широко открытыми глазами,
бледный, неподвижный, часто и хрипло дыша. Под рас¬
стегнутым кителем белела повязка, и на ней выступало
кровавое расплывающееся пятно.
— Доктор, — сказал Блинов и повернул ко мне бес¬
кровное свое лицо, — сообщите моей жене, что я здесь.
Дежурная сестра отозвала меня в сторону и расска¬
зала о случившемся. Блинов не был дома с июня про¬
шлого года. Сегодня он получил кратковременный отпуск
и примчался в Ленинград, чтобы повидаться с женой.
Для нее он приготовил подарок — трехсуточный продо¬
вольственный паек. (Чемоданчик с продуктами стоял в
коридоре возле дверей операционной.)
Как только Блинов добрался до улицы Мира, где на¬
ходился его дом, в воздухе прогремело несколько сухих
и рассыпающихся, как горох, шрапнельных ударов. На¬
чался обстрел района. Снаряды падали методически,
один за другим. Блинов продолжал итти, не обращая
внимания на опасность. Как это часто бывает с людь¬
ми, попавшими с фронта в родные места, он думал, что
опасность осталась где-то позади. Пересекая улицу, он
не успел укрыться ни в, одной из гостеприимно распах¬
нутых подворотен. Осколок металла вонзился в его
тело. Он упал на мостовую в двух десятках шагов от
своего дома.
Когда я вернулся в операционную, Блинов уже лежал
на столе и дежурный врач делал ему переливание
крови. Раненый спокойно и безучастно глядел в потолок
широко раскрытыми, немигающими глазами. Я спросил
у него адрес жены. Он не шевельнулся и не ответил.
Пульс на бессильно свисавшей со стола руке перестал
биться.
На фронте стояло затишье. Город Ленина отдыхал от
зимних и весенних невзгод. Кратковременные налеты и
17 А. Коровин	257

обстрелы всем казались ничтожными событиями, нс
стоящими того, чтобы на них обращать внимание. Но
все понимали, что немцы скоро опять начнут борьбу за
овладение Ленинградом, что короткой передышке вот-
вот наступит конец. Враг захватил Украину, подходил
к Волге, занимал порты Черного моря, протягивал свои
цепкие руки к богатствам Кавказа. С болью слушали
ленинградцы по радио военные сводки.
31 мая было развешано на улицах и напечатано в га¬
зетах решение Горсовета о мобилизации гражданского
населения на оборонительные работы. Не успев отдох¬
нуть от колоссального напряжения сил, затраченных на
уборку города и рытье огородов, ленинградцы вышли в-
обезлюдевшие предместья и за лето окружили их ря¬
дами крепостных сооружений длиною во многие сотни
километров. Проспекты и площади, бульвары и скверы
Ленинграда покрылись мощными баррикадами. На пе¬
рекрестках улиц возникли укрытия для орудий. В сте¬
нах каждого дома появились выложенные кирпичом
амбразуры.
Балтийские моряки закончили ремонт кораблей, по¬
страдавших от вражеских бомбардировок. Тральщики
день и ночь ходили по Финскому заливу, уничтожая
бесчисленные немецкие мины. По протраленным фарва¬
терам они проводили затем наши боевые корабли и
тяжеловесные транспорты с продуктами, пушкамй и
людьми. Подводные лодки в самом начале лета по¬
кинули свои зимние базы и ушли в далекое плавание,
чтобы действовать на морских коммуникациях врага.
Бесстрашно лавируя среди минных преград, они
за лето 1942 года пустили ко дну много десятков фа¬
шистских судов, перевозивших военные грузы. Море
поглотило полмиллиона тонн вражеских боеприпасов.
Стоявшие у стенок надводные корабли и береговые ба¬
тареи флота беспрерывно вели сокрушительный огонь
из дальнобойных орудий по сухопутным! укреплениям
немцев.
Флот помогал городу и тысячами своих специали¬
стов — механиков, электриков, котельщиков, слесарей.
Моряки восстановили разрушенный городской водопро¬
вод, привели в порядок остановившиеся и вышедшие из
258

Строя цехи Многих заводов, частично наладили работу
ленинградских электростанций.
Подготовка к предстоящим боям началась и в госпи¬
тале. На улице Щорса выбрали крепкий дом с тол¬
стыми каменными стенами и большим глубоким подва¬
лом. Я получил приказание организовать в нем запас¬
ное хирургическое отделение. Оно предназначалось на
тот случай, если основное здание госпиталя выйдет из
строя или число поступивших раненых превысит его
вместимость. В конце июня я приступил к порученному
делу. Улица Щорса была почти необитаема. Дом, в ко-
TopoMi до войны жили многие сотни людей, пустовал.
Двор зарос травой и кустами сирени. В зловещее мол¬
чание улицы странными звуками врывались из подвала
молодые веселые голоса девушек-сестер, мывших полы
и стены полутемных сводчатых помещений.
Грязный, залитый водой подвал постепенно преобра¬
жался. На асфальтовом полу уже пестрел неизвестно
где раздобытый линолеум, стены операционной и пере¬
вязочной матово блестели голубоватой масляной крас¬
кой, на покрытых белой эмалью кроватях появилось чи¬
стое, еще не бывшее в употреблении и нестиранное
белье. Госпитальный грузовик, работавший на сосновых
щепках, подвозил к подвалу ящики с посудой, хирурги¬
ческими инструментами, бинтами и лекарствами, домаш¬
нюю мебель и множество других вещей, без которых
жизнь ста человек, больных и здоровых, отрезанных от
внешнего мира, оказалась бы невозможной.
Через две недели отделение приобрело настолько
приятный и уютный вид, что жаль было держать его
под замком. Всю эту большую, грязную и физически
тяжелую работу выполнили госпитальные сестры, в
большинстве своем бывшие до войны студентками раз¬
личных институтов, учительницами, стенографистками,
переводчицами. Ими руководила фельдшерица Елейв
Васильевна Рыбежская, прошедшая в свое время бле¬
стящую школу операционной сестры у знаменитого хи¬
рурга Грекова.
Одновременно с устройством подвального отделения
на улице Щорса шла подготовка таких же отделений
еще в двух местах: возле площади Льва Толстого, под
259

зданием Института скорой помощи, й на берегу Боль¬
шой Невки, в подвале громадного, еще не законченного
постройкой дома Академии кораблестроения. Это капи¬
тальное здание представляло собой реальную защиту не
только от крупных снарядов, но и от бомб весом до
пятисот килограммов. Устройством первого укрытия ру¬
ководил доктор Ишханов, организация второго лежала
на мне. И здесь нашим девушкам пришлось много по¬
трудиться, чтобы нежилые, отсыревшие и переполнен¬
ные мусором помещения превратить в великолепные па¬
латы и безукоризненные операционные залы. Сестры
тотчас после легкого завтрака уезжали на работу и воз¬
вращались домой только под вечер, усталые, голодные,
но счастливые.
Летние месяцы, когда в госпитале почти не стало
больных, прошли не бесплодно. Во второй половине
июля у нас было уже три запасных хирургических ста¬
ционара, законченных оборудованием и готовых к при¬
ему раненых. В то время как мы вели эту напряжен¬
ную подготовку к предстоящим боям на Ленинградском
фронте, а может быть, и в самом Ленинграде, соседний
с нами Четвертый военно-морской госпиталь внезапно
закрылся и прекратил свое существование. Работники
его разбрелись по другим лечебным учреждениям флота.
Шестой госпиталь, находившийся на 14-й линии Ва¬
сильевского острова и считавшийся всю зиму лучшим
на Балтике, в конце июля по приказу Военного Совета
превратился в офицерский дом отдыха и перебрался на
станцию Всеволожскую. В августе стали распростра¬
няться неясные слухи о том, что и нас ожидает скорое
расформирование. Никто не мог объяснить, для чего же
мы затратили столько материалов и сил на устройство
трех дополнительных отделений. Однако пока все оста¬
валось по-старому: пустые палаты, отремонтирован¬
ные после зимней разрухи, поблескивали натертыми по¬
лами в ожидании раненых, в лесу шла заготовка топ¬
лива для второй блокадной зимы, за Парголовым велись
огородные работы. Врачи и сестры, одетые в синие
комбинезоны, Пилили^ на госпитальном дворе свежие,
только что привезенные дрова, еще пахнувшие лесной
сыростью и смолой.
260

В середине августа, взяв однодневный отпуск, мы
с Шурой отправились на попутной машине в- лесное хо¬
зяйство госпиталя. Мимо пыхтящего грузовика проно¬
сились деревенские избы с сохранившимися стеклами
окон, мелькали колодцы, огороды, сады. Казалось, мы
перекочевали в другой мир, где нет войны, где дни и
ночи текут попрежнему спокойно и безмятежно. Жен¬
щины и дряхлые старики молча стояли у изгородей и
внимательными, пристальными глазами провожали ма¬
шину. На зеленых болотных лугах паслись уцелевшие
коровы и лошади.
За год мы забыли о существовании домашних живот¬
ных. В Ленинграде не было ни коров, ни лошадей, ни
собак, ни кошек. Только обнаглевшие крысы, прогры¬
зая повсюду полы, постоянно тревожили ленинградцев
своей назойливой беготней.
Машина свернула с дороги и, подпрыгивая на ухабах,
медленно пошла по проселку. Дорога терялась в мутно¬
синей полоске леса. Сзади, в легкой дымке, нависшей
над горизонтом, неясно угадывался Ленинград.
Сидя в кузове грузовика, мы вдыхали медовые запахи
трав. По деревьям!, хрустя пересохшими ветками, пры¬
гали белки. Силуэты дремлющих птиц темнели на
верхушках сосен.
Наконец вдали, между стволами деревьев, забелели
парусиновые палатки. Машина подъезжала к лесному
лагерю. Весело смеясь и на ходу поправляя выцветшие
от дождей и солнца тельняшки, навстречу ей высыпала
толпа госпитальных девушек. Все они загорели, порозо¬
вели, поправились, несмотря на то, что их рабочий день
равнялся четырнадцати и больше часам. Надя Репина,
студентка Института иностранных языков, маленькая
девушка с темными, чуть насмешливыми глазами, первая
подошла к нам. В блокадную зиму мы нередко болтали
с нею по-французски. Она сказала:
— Моя бригада занимает первое место. Мы чув¬
ствуем себя здесь, как на. военном* заводе, и не замечаем
усталости.
Последним деловито вышел из палатки начальник за¬
готовительного лагеря главстаршина Сверчков, в крас¬
ной майке, высоких болотных сапогах и с отпущенными
261

за лето длинными рыжими усами. Он с достоинством
поздоровался и первым делом спросил, надолго ли мы
и есть ли с нами продукты. Узнав, что мы всего на
один день и с полным суточным пайком-, .он облегченно
улыбнулся и отвел нас в свободную палатку, служив¬
шую, вероятно, помещением для приезжающих гостей.
Посредине ее блестела большая невысыхающая лужа, ря¬
дом с которой, под брезентом!, стояли покрытые сеном
нары.
Наскоро умывшись под прибитым к дереву умываль¬
ником, мы отправились в- лес. Под ногами трещал ва¬
лежник.
Мы молча углублялись в лесную чащу. То там, то
здесь на вырубленных площадках возвышались прямо¬
угольные штабеля свежих бревен. Это были дрова, за¬
готовленные в течение лета. Девушки, которые до войны
бывали в лесу лишь во время случайных прогулок, те¬
перь выполняли своими слабыми руками трудную и
опасную работу лесорубов. Они пилили и сваливали мо¬
гучие вековые деревья. Им давалось это как-то необы¬
кновенно легко, без жалоб на усталость, без подчеркну¬
того напряжения сил.
Прошло полчаса, и тропинка затерялась в кустар¬
нике. Перед нами возникло широкое непроходимое бо¬
лото. Начинало темнеть. Багряные блики зари легли на
неподвижные ветки сосен. Ориентируясь по вишнево¬
красному, как раскаленная печь, закату, мы с трудом
выбрались на необъезженную, недавно проложенную до¬
рогу и вскоре натолкнулись на замаскированное зенит¬
ное орудие. Оно незаметно сливалось с однообразным
пейзажем леса. Два красноармейца с дымящимися само¬
крутками в руках сидели на пнях возле землянки.
Я спросил, как пройти к. палаткам лесорубов. Один из
зенитчиков встал, козырнул, сладко затянулся табач¬
ным дымом и указал на едва различимый зигзаг тро¬
пинки. По сторонам медленно поднялись аэростаты воз¬
душного заграждения и, не шелохнувшись, повисли
в воздухе. Был тот тихий час северного летнего дня,
когда солнце давно зашло, а вечер еще не наступил и
на небе горит высокий огненный круг потухающей, но
яркой зари. Кругом светло, но деревья, трава и воздух
262

уже пронизаны голубым, как будто лунным сиянием,
стирающим контуры предметов и дневные контрасты
красок.
С дороги потянуло жареными грибами и внезапно обо¬
значились очертания потемневших палаток. Кто-то впол¬
голоса пел. Девушки окружили нас. На белом, только
что выструганном и липком от смолистых потеков
столе дымилась чугунная сковородка. На ней, по¬
трескивая, шипели грибы. Нас усадили за стол. Хо¬
зяева не притронулись к приготовленному блюду и со¬
чувственно наблюдали, как мы едим. Нам удалось сде¬
лать лишь несколько глотков, как вверху над лесом
гулко прострочила пулеметная очередь. Все вскочили
с мест и стали тревожно разглядывать мутное, покры¬
тое легким туманом небо. Немецкий самолет атаковал
аэростаты воздушного заграждения. Один из них мгно¬
венно вспыхнул в, как скомканный мешок, полетел
к земле, оставляя за собой фосфорическое сияние. Раз¬
дались отрывистые выстрелы зенитного орудия, того
самого, мимо которого мы только что проходили. Пуле¬
метная дробь продолжалась еще с минуту, и затем все
затихло. Все молчали. Вдруг издали донесся приглу¬
шенный, едва уловимый стон человека. Он то замолкал,
то вновь слышался в густеющем» мраке.
— Это зенитчик, — решительно проговорила Шура. —
Нужно итти туда. Девушки, забирайте с собой «лету¬
чую мышь» и бинты. Не теряйте времени.
Я не успел еще осознать происшедшее, как Шура
скрылась за изгибом тропинки. С нею ушли две сестры
с медицинскими сумками. Сполоснув под умывальником
руки, я побежал вслед за ними. У орудия лежали оба
зенитчика. Тот, который показывал нам дорогу, лежал
ничком у входа в землянку. Он не дышал. Другой был
тяжело ранен. При свете Фонаря Шура склонилась над
ним и делала перевязку. Из глубины землянки разда¬
лось дребезжание телефона. Я разыскал впотьмах
трубку и сообщил на командный пункт о случившемся.
Через пятнадцать минут в глубине леса послышался
стук мотора, и вскоре санитарная машина, с прикры¬
тыми синими фарами, подъехала к нам. Пожилая жен¬
щина-фельдшер в армейской шинели и два усатых са¬
263

нитара с носилками привычно деловыми шагами прибли¬
зились к месту происшествия. Шура, сохраняя внешнее
спокойствие хирурга, отдала необходимые распоряжения.
Убитого и раненого погрузили в машину.
В начале сентября, по приказу Военного Совета
КБФ, госпиталь, в котором мы провели десять труд¬
ных месяцев жизни, был расформирован. В лихорадоч¬
ной спешке стали свертываться отделения и разъ¬
езжаться в разные стороны люди. В пустеющих этажах
стоял гулкий, раскатистый шум. Скрипели двери, слы¬
шался грузный шорох передвигаемой мебели и равно¬
душный стук молотков, забивающих ящики.
Покончив со служебными делами, мы принялись за
укладывание собственных вещей. За время осадной
жизни в комнате скопились десятки книг, которые мы
иногда покупали при выходе в город. Они тогда про¬
давались не только в сохранившихся книжных магази¬
нах, не только со столов, расставленных на панелях
центральных улиц, но даже в продовольственных и га¬
лантерейных ларьках.
Букинистические лавки были завалены уникальными
экземплярами. Охотников- на них находилось не много.
На Литейном часто встречались тихие старушки, про¬
дававшие прекрасные, дорогие издания, безжалостно
сваленные в мешки.
6 сентября мы покинули госпиталь. Коридоры как-то
сразу посветлели и стали необыкновенно скрипучими.
В них не было ни души. Нас провожал единственный
человек — печальная буфетчица Дора. Неделю назад
она получила расчет и с тех пор терпеливо ждала дня
нашего переезда. Ее круглое добродушное лицо, все¬
гда полное веселья, теперь непривычно хмурилось и в
доверчивых голубых глазах блестели слезы.
Госпиталь, куда мы получили назначения и где про¬
шел второй период нашей блокадной жизни, занимал
помещения Военно-Морской медицинской академии. Это
была старинная Обуховская больница, основанная
в восемнадцатом веке и вписавшая в историю русской
медицины много славных имен. Больничные корпуса,
264

построенные в стиле ампир, занимали широкий квадрат
между Фонтанкой и Загородным проспектом. Несколько
зданий новейшего времени, беспорядочно разбросанных
во дворе, нарушали обветшавший ансамбль Обуховки
своей упрощенной архитектурой.
Нас поселили в двух комнатах на чердачном этаже
массивного корпуса, расположенного рядом с Введен¬
ским каналом, наискось от Витебского вокзала. Квар¬
тира представляла собой полутемную мансарду с низ¬
кими сводчатыми потолками и с забитым фанерой
окном, выходившим на запад. По вечерам в небольшой
кусочек оконного стекла были видны голубые вспышки
орудий, стрелявших по Ленинграду. За стеной прости¬
рался обширный чердак, где в непогоду со свистом
гулял суровый балтийский ветер.
По военной привычке, выработавшейся за годы сов¬
местных странствий, Шура быстро придала квартире
необходимый уют: раскинула на столе свою единствен¬
ную плюшевую скатерть, разложила горками книги,
прибила к стене несколько пожелтевших гравюр. На¬
стольная лампа с зеленым абажуром, висячий эмалиро¬
ванный умывальник и два пестрых коврика у кроватей
довершили убранство комнат. Даже эта простая и жал¬
кая обстановка давала ощущение мирного семейного
счастья. Утомленные долгими и нервными днями, мы,
преодолев, утомительную лестницу, приходили домой и
садились за книги возле спокойной и теплой лампы.
Это был отдых. Мы знали, что завтра опять борьба,
спять напряжение воли и сил. И в ожидании этого
«завтра» мы заставляли себя отдыхать.
Шура с головой окунулась в работу. Ее назначили
сначала ординатором, а через короткий срок начальни¬
ком большого терапевтического корпуса. Я пока чи¬
слился в резерве.
В половине сентября начальник госпиталя Гербут, су¬
хопарый, рыжеватый украинец огромного роста, вызвал
меня в служебный кабинет и, как всегда, любезно уса¬
дил в кресло.
— Вам придется поехать на две недели в одно ме¬
сто,— сказал он своим громовым голосом, делая много¬
значительное ударение на слове «место».
265

Начальник госпиталя захохотал, проглотил залпом
стакан воды и протянул мне какую-то бумагу.
— Это путевка в дом отдыха. Вам пора отдохнуть.
Впереди предстоит много работы.
На его бледном, утомленном и усеянном мельчай¬
шими морщинками лице застыла довольная улыбка.
Особенностью этого человека было то, что он всегда
кому-то что-то дарил, всегда преподносил приятные и
неожиданные сюрпризы. Часть подарков шла за его
собственный счет, другою частью он распоряжался по
праву хозяина большого и по тому времени богатого
учреждения. Однако это не мешало ему быть требова¬
тельным и строгим по службе, но, правда, совершенно
чуждым мелочной придирчивости к людям и их слу¬
чайным проступкам.
Я взял путевку, поблагодарил и смущенно вышел из
кабинета. По- правде говоря, предстоящий отдых меня
не радовал. Не хотелось продолжать вынужденного без¬
делья и оставлять Шуру на hobomi месте в окружении
еще мало знакомых людей.
.Осенью тысяча девятьсот сорок второго года домом
отдыха КБФ был Шестой военно-морской госпиталь,
раскинувшийся на берегу Черной речки, в парусиновых
палатках и легковесных деревянных домиках дачного
треста. Этот госпиталь в годы войны сначала был хи>
рургическим стационаром, потом приемником для кож¬
ных больных, потом! домом отдыха и наконец в исто¬
рические январские дни тысяча девятьсот сорок
третьего года полевым медсанбатом, пережившим у
снежных берегов Ладоги борьбу за прорыв ленинград¬
ской блокады.
Отказаться от предложенной путевки было неудобно,
и на следующий день, набив портфель книгами и
бельем, я отправился в дальнюю и по тому времени
полную неизвестности дорогу. На Финляндском вокзале
суетливо сновали люди, дымили паровозы, скрипели
колеса длинных товаро-пассажирских составов. В игру¬
шечном окошке кассы, величиною с ладонь, смутно вид¬
нелся подбородок кассирши. Она продавала билеты на
пригородные поезда, которые продолжали регулярно
курсировать между Ленинградом и Ладогой. Я почув¬
266

ствовал прилив радости от сознания того, что стою на
перроне, где, несмотря на войну и блокаду, день и ночь
шумит деловая, ни на минуту не замирающая железно¬
дорожная жизнь.
Через несколько часов медленной вагонной тряски я
добрался до дома отдыха. Дежурный врач, оказавшийся
веселым парнем и хорошим знакомым, ткнул меня
в грудь стетоскопом и, по-приятельски мигнув, записал
в историю болезни безотрадный диагноз «функциональ¬
ное расстройство нервной системы». Тяжелое заболева¬
ние, зарегистрированное в анналах госпиталя, не поме¬
шало мне, однако, с аппетитом пообедать в людной и
необыкновенно шумной кают-компании. Балтийские офи¬
церы умели не только хорошо воевать, но и весело, со
вкусом проводить свой пятнадцатидневный отдых. Глав¬
ный врач госпиталя немедленно включил меня в список
больных, остро нуждающихся в портвейне, и госте¬
приимная диэтсестра водрузила возле моей тарелки бо¬
кал «Карданахи». После обеда и «мертвого часа», бурно
проведенного в биллиардной, старожилы повели меня
осматривать природные богатства местности. Мы вы¬
шли в унылое осеннее поле, покрытое сырой и пожел¬
тевшей травой. Повсюду тянулась колючая проволока,
на каждом! шагу стояли часовые в зеленых метал¬
лических шлемах, с короткими автоматами на груди.
На деревянных дощечках, прибитых к столбам и
одиноким поредевшим березкам, расплывались в зигза¬
гообразных потеках лаконические черные надписи:
«Стой! Ни шагу дальше! Часовой стреляет без преду¬
преждения».
Несмотря на хорошее питание, спокойную обстановку
и чистоту, я прожил в доме отдыха вместо положен¬
ных двух недель только четверо суток. Как и многих
других, меня тянуло в Ленинград. На пятый день
я простился с главным врачом и потихоньку вышел за
ворота гостеприимного дома. До станции было полкило¬
метра. На деревянной платформе сияли блики холод¬
ного сентябрьского солнца. Поезд шел раздражающе
медленно. Где-то впереди были подорваны рельсы, и
состав после долгих маневров перевели на другой путь.
В вагоне сидели десять-пятнадцать человек, почти все
267

военные. Предвидя опоздание, пассажиры сдержанно
нервничали, хмуро взглядывали на часы, много курили.
Поезд поминутно останавливался и опаздывал все
больше и больше. Трамваи в Ленинграде ходили до
десяти часов вечера. Никто не хотел тащиться пешком
через затемненный город и подвергаться риску прове¬
сти ночь в комендатуре. Когда вагоны лязгнули и оста¬
новились у вокзала, было около полуночи.
Провалившись в беспросветную темень, я побрел по
направлению к Литейному мосту. Моросил мелкий до¬
ждик, где-то за Невой рвались снаряды, световые ко¬
нусы прожекторов, скользя по обрывкам туч, бледно то¬
нули в небе. Казалось, дороге не будет конца. На Ли¬
тейном проспекте нас было только двое — впереди меня
шла какая-то девушка. Она спешила, почти бежала,
сквозь шелест дождя слышалось ее учащенное дыхание.
Внезапно она~исчезла в провале ворот, и тотчас молча¬
ние повисло над улицей. Вдалеке, как трепетные зар¬
ницы, мигали орудийные вспышки, бросая на мокрый
асфальт чуть заметные короткие отблески. По мостовой
тяжело протопал комендантский патруль. Когда слева
появились неясные очертания Владимирского собора,
я понял, что пересек Невский. В темноте кто-то вскрик¬
нул и заплакал. В переулке, размахивая фонарем, про¬
бежали люди, прогремела автоматная дробь. И опять
наступила томительная тишина, как в глубоком камен¬
ном подземелья.
Наконец я добрался до госпиталя. В проходной будке
уютно горела яркая электрическая лампа и дежурный
краснофлотец, с голубой повязкой на рукаве, сосредо¬
точенно и спокойно читал за столом толстую, должно
быть интересную книгу. Я стряхнул с шинели брызги
дождя и почувствовал себя дома.
9
По возвращении из дома отдыха я был назначен на¬
чальником хирургического отделения госпиталя. Отде¬
ление занимало большое полуподвальное помещение,
выходящее одной стороной на Загородный проспект,
а другой на Введенский канал. Полусаженные стены
2С8

екатерининских времен, низкие сводчатые потолки и бли¬
зость твердой неподвижной земли создавали здесь ат¬
мосферу тишины и спокойствия. Вдоль длинных полу¬
темных коридоров тянулись мягкие ковры, заглушавшие
шаги многочисленного медицинского персонала.
Здесь лежали тяжело раненые. Для легко раненых
было отвечено другое отделение, находившееся во вто¬
ром этаже дома. Во время воздушных налетов и ар¬
тиллерийских обстрелов все население второго этажа
шумно спускалось вниз и наполняло мои мрачные, ти¬
хие залы гулом молодых голосов, лихими ударами по
столам костей домино, топаньем костылей. Это бывало
довольно часто, иногда по нескольку раз в день, так
как с осени тысяча девятьсот сорок второго года немец¬
кая артиллерия и авиация приступила к планомерному
жестокому разрушению Ленинграда. Обуховская боль¬
ница, расположенная рядом с Витебским вокзалом!,
очень часто попадала в зону обстрела.
Первым, кто встретил меня на новой месте службы,
был политрук отделения старший лейтенант Григорий
Шевченко. Он жил в маленькой комнатушке, отгоро¬
женной от ординаторской тонкой, оклеенной голубыми
обоями фанерной перегородкой. Первый год войны
Шевченко провел на передовой линии фронта, в бригаде
морской пехоты. Осколки немецкой бомбы раздробили
ему правую ногу выше колена, и он ходил теперь на
протезе, прихрамывая и опираясь на палку. Это был
двадцатитрехлетний чернобровый украинец, с постоянно
улыбающимся добрым лицом, любитель побалагурить,
спеть при случае веселую песню, сыграть в «козла»,
побренчать на гитаре. Он знал всех раненых, лежавших
в отделении, — и как знал! В его голове удерживались
мельчайшие подробности военной и довоенной жизни
каждого краснофлотца и командира. Он всегда носил
при себе объемистую тетрадь в клеенчатом переплете и
подробно записывал в нее сведения о всех поступаю¬
щих раненых. Безукоризненно расчерченные листы те¬
тради содержали приблизительно такие записи: фами¬
лия, звание, откуда родом, из какой части, где, когда и
269

чём ранен, где Живут и чем занимаются родственники,
ведется ли с ними переписка. В особой графе, называв¬
шейся «прочее» и посвященной главным образом кли¬
ническим и психологическим наблюдениям автора, от¬
мечались характер и течение раны, настроение раненого
и т. д. Здесь Гриша Шевченко нередко философствовал
и делал собственные критические замечания: «Мне ка¬
жется, матрос не выживет. Он очень бледен, все время
отвертывается к стене». Или: «Газовая гангрена ноги!
Обратить внимание. Устроить на ночь индивидуальный
пост». Встречались записи и такого рода: «Парень ску¬
чает. Не забыть вызвать баяниста и дать в палату
кино». «Съездить bi наградной отдел. Почему красно¬
флотцу задерживают орден?»
Раненые и госпитальные служащие любили Гришу,
старые — как сына, молодые — как брата и друга. Его
любили за честность, за правдивый и смелый взгляд,
за хороший характер, за теплоту и музыкальность его
юношеского голоса. Увечье, которое ему принесла война,
у всех вызывало жалость. Если бы не это увечье, если
бы не тяжелый неудобный протез, заставлявший его
хромать и спотыкаться на каждом пороге, он ни на
одну минуту не остался бы в> госпитале, а давно ушел
бы туда, где дрались с врагом его прежние боевые
друзья.
Все знали это, и все смотрели на него как на под¬
стреленного и попавшего в неволю орленка. Шевченко
с утра до вечера, гремя палкой, ходил по палатам и бе¬
седовал с ранеными о войне, о блокаде, о жизни в тылу,
о медицине. В палатах, где лежали самые тяжелые, он
писал письма, пел песни, аккомпанируя себе на гитаре,
рассказывал в лицах смешные и занимательные истории.
Когда я, получив приказ о назначении, пришел в от¬
деление, Шевченко, приветливо улыбаясь, крепко пожал
мне руку и повел меня по палатам. Мы останавливались
возле каждого раненого.
— Это Андрей Вишня, бесстрашный матрос со
«Славного», — сказал Гриша, похлопывая по спине бе¬
локурого парня, закованного в гипсовый корсет и вни¬
мательно’ читавшего какую-то порядком истрепанную
книгу. — Он ранен осколком снаряда. У него раздро¬
270

блена верхняя треть плеча (Гриша старался говорить
языком хирургов). Рана заживает гладко, скоро можно
будет вернуться на корабль, но настроение у Андрюши
подорвано из-за семейных неприятностей: родное село
попало в лапы немцев, и уже два месяца, как от род¬
ных нет писем. Не горюй, Андрюша, — прибавил Шев¬
ченко своим выразительным душевным голосом. — Мо¬
жет быть, они эвакуировались, может быть, им сейчас не
до писем. У нас лежал недавно один краснофлотец
с «Максима Горького». Так тот полгода не получал ни
одной строчки, он сам из-под Полтавы, а потом сразу
на него посыпался целый дождь писем. Он и читать их
не успевал. Оказалось, что и батька, и сестра, и жинка
его все лето и осень крутились в товарном вагоне по
заволжским степям и все никак не могли пристроиться
на постоянное жительство.
Вишня отложил книгу и сказал:
— У меня батька не станет эвакуироваться. Он,
я думаю, в партизаны ушел.
— Ну, тем лучше для батьки,—ответил Гриша, под¬
водя меня к следующей кровати.
— А это старшина-сверхсрочник Георгий Куче-
идзе, — торжественно произнес он, останавливаясь
возле покрытого одеялом человека с пышными черными
усами и могучим чубом, упавшим на брови.—Георгий
ранен в грудь при тральных работах в Финском заливе.
Залив' кишит сейчас фашистскими минами. Их сбрасы¬
вают самолеты и катера москитных флотилий. Георгий
выздоравливает, и его с нетерпением ждут на траль¬
щике. Вчера к нему приезжал командир корабля.
Кучеидзе привстал с поДушки и засмеялся, обнажив
ровные ряды белых зубов.
— Я, товарищ старший лейтенант, хочу выписаться
на этой неделе, — проговорил он с чуть заметным кав¬
казским акцентом. — Нужно прокладывать новый фар¬
ватер к острову Аавансаари. Гарнизон ждет продоволь¬
ствия и боеприпасов.
Шевченко долго водил меня по отделению. Перед са¬
мым обедом мы зашли в. палату № 5, где были со¬
браны очень слабые, беспомощные и высоколихорадя-
щие раненые с переломами бедренных костей. Их было
271

двадцать, и все они неподвижно лежали в громоздких
гипсовых повязках, охватывавших большую половину
тела. В дверях нас встретили женщина-врач Пархо¬
менко, в резиновом фартуке, забрызганном свежими
каплями гипса, и палатная сестра Мария Савасина.
Лечение раненных в бедро и уход за -ними представ¬
ляет собой трудную, утомительную, нервную и необы¬
чайно ответственную работу. Этим раненым нужно ча¬
сто перестилать белье, тщательно обмывать загрязнен¬
ные части их наболевших, измученных тел, подбинто-
вывать промокающие кровью и гноем повязки, перели¬
вать кровь, вскрывать образующиеся гнойные затеки.
Их нужно переворачивать с боку на бок, чтобы не по¬
явились незаживающие глубокие пролежни, по не¬
скольку раз в день терпеливо кормить с ложки, обкла¬
дывать грелками, успокаивать, утешать, развлекать —
словом, их нужно любить. Пархоменко и Савасина дер¬
жали в своих нежных женских руках жизнь и благополу¬
чие обитателей палаты) № 5. Они работали больше всех
в отделении и гордились тем, что именно им, а не кому-
нибудь другому, была доверена эта ответственная! палата.
Пархоменко коротко и толково доложила нам1 о ка¬
ждом раненом и показала образцы блестящей гипсовой
техники. Таких красивых повязок, словно сделанных
рукою скульптора, я не видел еще ни разу.
Итак, начался новый этап моей службы — работа
в большом, всегда переполненном ранеными, день и
ночь кипящем фронтовой, незатихающей жизнью хирур¬
гическом отделении госпиталя'на Загородном проспекте.
При госпитале существовал КУМС КБФ. При пере¬
воде на обыкновенный русский язык это означало:
Курсы усовершенствования медицинского состава Красно¬
знаменного Балтийского флота. Эти курсы были ор¬
ганизованы на Балтике в самую страшную пору войны —
летом 1942 года, когда, казалось бы, командование
флота меньше всего думало о врачебном усовершенство¬
вании. Со всего Балтийского флота, с кораблей, из бе¬
реговых частей, из отрядов морской пехоты в наш гос¬
питаль съехались врачи, хотевшие учиться, несмотря на
продолжающуюся войну, а может быть, именно потому,
что она продолжалась и все более требовала от совет-
272

бкйх людей научных знаний и технического искусства.
Хирургический, самый многолюдный и больше других
загруженный работой отдел КУМСа занимался в моем
отделении, которое считалось так называемой учебной
базой. Штатным преподавателем хирургии оказался уже
известный мне доктор Одес. Курсантов было двадцать
пять человек. Они обрабатывали раненых, делали неот¬
ложные операции и ежедневно слушали теоретические
лекции. Их общежитие помещалось на третьем этаже
нашего здания. По ночам дежурная санитарка бегала
наверх, тормошила дремавшего у телефона дежурного
по КУМСу и сообщала ему о готовящихся экстренных
операциях. Врачи, застегивая на ходу халаты, сразу
спускались в отделение, и через пять минут перевя¬
зочная становилась похожей на передовой медсанбат.
В длинном сводчатом зале закипала работа на четырех
столах. Операционные сестры точно выработанными,
автоматическими движениями бросали на столы инстру¬
менты и марлю, наливали в запотевающие стаканы теп¬
лые, пускающие струйки пара растворы, вдевали в
иголки шелковые нити. Они зорко следили за руками
хирургов и без слов понимали каждый сделанный
ими жест.
Не прошло и недели, как я был назначен сверхштат¬
ным преподавателем КУМСа. Я с давних пор любил
педагогическую работу, поэтому ни чтение лекций, ни
практические занятия со слушателями не утомляли
меня. Наоборот, они вносили приятное разнообразие
в мою жизнь.
Среди слушателей была Мирра Ивенкова, решившая
после расформирования нашего старого госпиталя по-
серьезному заняться изучением хирургии. Она часто
навещала меня и Шуру в нашей высокой мансарде.
В один из вечеров конца 1942 года она пришла к нам
грустная, растерянная, заплаканная и, сев на кровать,
молча прижалась лицом к подушке. Такой я не видел
ее никогда — ни в дни болезни, ни в моменты пережи¬
тых опасностей. Шура бросилась к ней и с тревогой
обняла ее худые вздрагивавшие плечи.
— Что случилось, Миррочка? — спросила она, гладя
ее волнистые растрепавшиеся волосы.
18 Л Коровин
273

После долгого молчания Мирра, еле удерживаясь ot
рыданий, сказала:
— Я сейчас получила приказ. Меня увольняют из
флота и переводят на Волховский фронт. Мне тяжело
уезжать отсюда. Как я буду там жить без вас, без
Ленинграда?
Это известие явилось большим ударом для нас, — мы
хорошо сжились с Миррой. . В то время многих врачей,
особенно женщин, переводили с Балтийского флота на
сухопутный фронт для усиления его медицинских кад¬
ров. Это было естественно и логично. После того как
флот, стиснутый ходом военных событий в узкОхМ про¬
странстве между Кронштадтом и Ленинградом, сокра¬
тил до минимума масштабы морских операций и спи¬
санные с кораблей моряки начали сражаться на сухо-
путьи, некоторые из госпиталей Балтики остались без
дела и стали один за другим закрываться. Десятки вра¬
чей бездействовали, числясь в резерве.
Чтобы успокоить Мирру, я, отчетливо ощущая
фальшь и неискренность своих слов, сказал:
— Перестань плакать, успокойся. Ты поедешь на
Большую землю, где нет этих ужасных обстрелов и где
каждый день перед тобой будет дымиться на столе та¬
релка с горячим картофелем и маслом.
Мирра пристально посмотрела на меня и вдруг с си¬
лой ударила маленьким кулаком о край стола. Зеленый
абажур на лампе задребезжал.
— Я не нуждаюсь в санаторном режиме. Мне нужен
Ленинград, в котором я выросла и который я люблю,
и сознание, что я защищаю его.
Она снова бросилась на подушку и начала по-детски
всхлипывать, вздрагивая всем своим легким, маленьким
телом.
Через три дня мы проводили ее в дорогу. Покорная,
рассеянная, печальная, она сидела в холодном вагоне и
безучастно глядела в окно на запорошенный снегом пер¬
рон Финляндского вокзала. Прохрипел последний гудок
паровоза, поезд тронулся, и она, через силу улыбнув¬
шись, исчезла в вечернем тумане.
Вторая блокадная зима, в противоположность про¬
шлому году, была мягкой, пасмурной, сырой и туманной.
274

На улицах стояли глубокие лужи, в которых таяли
хлопья обильно падавшего снега. Госпитальные служа¬
щие ходили по двору в одних кителях. В госпитале бес¬
перебойно действовало центральное отопление (летние
лесозаготовки не пропали даром), и стук мотора, пода¬
вавшего воду, круглые сутки мерно и монотонно разно¬
сился по зданию. В палатах не было того лютого хо¬
лода, который мучил раненых в прошлую зиму. На тер¬
ритории госпиталя горел электрический свет, правда —
не совсем регулярно, но зато весело и уютно. Город по¬
лучал ток по кабелю, протянутому по дну Ладожского
озера. Как источники аварийного освещения, повсюду
все еще стояли наготове заправленные коптилки. Не¬
редко операцию, комфортабельно начатую под лучами
бестеневой лампы, приходилось заканчивать при туск¬
лом мерцании коптящего фитиля или свечного огарка.
Работала городская радиосеть, но передачи часто пре¬
рывались сигналами воздушной тревоги и артиллерий¬
ских обстрелов. Симфония неожиданно сменялась воем
сирены и грохотом орудийного огня.
Обстрелы и налеты участились. Редкий день и ред¬
кая ночь проходили спокойно. С ближайших улиц еже¬
дневно доставляли в госпиталь раненых. Их привозили
на случайных машинах или приносили на руках. Хо¬
дить по городу становилось все опасней и опасней.
Среди полной тишины вдруг начинали стремительно
падать снаряды, уничтожая людей, разрушая стены
домов.
Как-то после обеда в отделение пришел навестить
друга молодой краснофлотец с одного из стоявших на
Неве кораблей. На щеках его играл свежий румя¬
нец, над губой темнели короткие усики, весь он был
олицетворением юности и отваги. Когда он собрался
уходить обратно, где-то неподалеку на вечереющих ули¬
цах послышались разрывы снарядов. Я стоял в ко¬
ридоре и видел, как матрос одевался у ^вешалки и то¬
ропливо застегивал надраенные золотистые пуговицы
шинели. Я подошел к нему и сказал, что сейчас ухо¬
дить опасно, лучше переждать, пока прекратится
обстрел.
— У меня, товарищ доктор, увольнение до шести ча-
275

£ов, — ответил он, глядя на свой огромные, с выпук¬
лым стеклом, ручные часы.—Уж как-нибудь доберусь
до дома. Счастливо оставаться.
Он козырнул, повернулся и ушел, тщательно при¬
крыв за собою дверь.
— н* желала бы я быть сейчас на его месте, — про¬
говорила дежурная сестра и сочувственно покачала го¬
ловой.
Вероятно, прошло не более пятнадцати минут, как де¬
журный хирург вызвал меня в перевязочную. На но¬
силках лежал краснофлотец, с которым я только что
разговаривал. Его лицо было мертвенно-бледно, он
молчал. Я взял его руку, чтобы ощупать пульс, и снова
увидел знакомые выпуклые часы, они показывали поло¬
вину шестого. Часы продолжали итти, пульс на руке не
бился. Осколочное ранение живота оборвало жизнь мо¬
ряка. Он еще дышал, но дыхание слабело с каждой ми¬
нутой. Дежурный врач немедленно приступил к перели¬
ванию крови. В перевязочной было очень тихо, только
в умывальнике булькала вода. Вдруг раненый открыл
глаза и тревожно зашевелил губами.
— Отдаю концы, — едва слышно проговорил он, и
его голова безжизненно откинулась на подушку.
Через несколько дней мне довелось быть свидетелем
другого трагического происшествия. Я делал обход па¬
латы, окна которой, заделанные толстыми железными
решетками, выходили на улицу, почти в уровень с тро¬
туаром. Напротив Витебского вокзала разорвался сна¬
ряд. В комнате посыпались стекла, затрещала фанера и
с потолка упал кусок штукатурки. Оправившись от рас¬
терянности, мы заметили, что железный брус решетки
разорван пополам и так же пополам перерезана метал¬
лическая спинка стоявшей в углу кровати. На стене,
в толще оголенного кирпича, зияла глубокая вьгб’оина.
Это сделал влетевший в комнату осколок. Лежавший на
кровати раненый даже не заметил, что мимо него, на
расстоянии десяти сантиметров, проскочила смерть.
В. этот момент возле окна, спасаясь от обстрела, оста¬
новилась женщина, она заглянула в палату, ища спасе¬
ния. На лице ее застыло выражение ужаса. Если бы не
решетка, она успела бы перебраться через подоконник.
276

Снаряды продолжали свистеть над крышами домов, и
вихри взрывов с завыванием проносились вдоль улицы.
Кто-то из раненых подбежал к окну и крикнул женщине:
— Ложись, не жалей шубы!
Но было поздно. Раздался новый удар, с Введенского
канала полетели в окно комья мокрой земли, ноги
обдало сыростью и холодом — и все, кто мог ходить,
быстро выбежали из палаты. Две сестры, рискуя
жизнью, бросились выносить лежачих. Раненая жен¬
щина лежала на панели перед самым окном и стонала.
Вокруг нее расползалась по талому снегу лужа крови.
Нога в черном чулке и фетровом боте, оторванная выше
колена, была отброшена в сторону.
Мичман Харитонов, в гипсовой повязке, стеснявшей
его движения, кое-как добрался на костылях до подо¬
конника и просунул через решетку краснофлотский
ремень.
— Перетяни ногу, а то истечешь кровью, — сказал он.
Раненая схватила ремень и туго затянула его вокруг
короткого обрубка ноги. После этого мичман вслед за
другими вышел из палаты. Через несколько минут,
воспользовавшись наступившим затишьем, сестры чпри-
несли женщину в отделение.
С началом зимы на смену прекратившейся дистрофии
в Ленинграде появилась новая болезнь — гипертония,
охватившая часть гражданского и военного населения.
Болезнь заключалась в необычайном повышении кровя¬
ного давления. Люди начинали страдать невыносимыми
головными болями, головокружением, упадком! жизнен¬
ных сил, бессонницей. Они становились раздражитель¬
ными и неспособными, к регулярной работе. Гипертония
поражала мужчин и женщин, старых и молодых — лю¬
дей всех званий и возрастов. Теперь, после войны, уста¬
новлено, что одной из причин этой трудно поддавав¬
шейся лечению болезни было перевозбуждение нервной
системы. Нервная система части населения ленинград¬
цев оказалась выведенной из нормального равновесия
тем1 чрезмерным напряжением сил, какого потребовали от
них блокада и голод. После разгрома немцев на Ленин¬
градском фронте и установления прочной связи между
освобожденным! городом и страной наступило улучш^-
ТП

ние общих условий жизни, заболевание резко снизилось
и у большинства населения исчезло так же внезапно,
как и появилось.
Одной из первых жертв гипертонии была сестра
моего отделения Морозова, с виду здоровая тридцати¬
летняя женщина. Раненые любили ее за пунктуальность
в работе, за подтянутость и опрятность, за ласку, всегда
светившуюся на ее красивом лице.
С первых зимних дней в ней произошли странные пе¬
ремены. Она сделалась забывчивой и начала жало¬
ваться на мучительные головные боли, от которых не
помогали никакие лекарства. После ночных дежурств
она должна была весь день проводить в постели и
только к вечеру понемногу приходила в себя. Ее память
перестала удерживать фамилии больных и врачебные
назначения. В результате этого не раз происходила
опасная путаница при раздаче лекарств. Морозова тя¬
жело переживала то, что происходило с нею, и после
долгих колебаний обратилась за советом к Шуре. Ей
измерили кровяное давление — оно оказалось вдвое
выше нормального уровня. Шура положила ее к себе
в отделение.
Больные гипертонией все больше и больше, заполняли
палаты терапевтического корпуса. Они лежали подолгу,
так как лечить их было делом трудным и кропотливым.
Многие, выписавшись из госпиталя, вскоре вновь воз¬
вращались сюда с еще более резким обострением бо¬
лезни. Гипертония не имела ничего общего с какой-
нибудь душевной подавленностью (ее и не было
в Ленинграде) или с чувством страха и обывательского
малодушия. Наоб'орот, она поражала также людей креп¬
ких физически и морально, думавших об общем деле
больше, чем о личном! благополучии. Она возникла и среди
защитников Ленинграда, которые в полном смысле
слова геройски вели себя в течение всей блокады
и для которых собственная жизнь представляла нич¬
тожную ценность перед величием происходивших со¬
бытий.
В конце декабря мы впервые увидели великолепно
сделанную картину «Ленинград в борьбе». Она вышла
на экран еще в июле. Служащие госпиталя и способ¬
278

ные к самостоятельному передвижению больные задолго
до начала сеанса собрались в большом, неуютном и,
несмотря на исправнее центральное отопление, всегда
холодном заде. Рядом со мной сидела неизвестная ста¬
рушка, закутанная в ватное тряпье. Она с жадным вни¬
манием следила за кадрами фильма. Старушка просту¬
женно кашляла, хрипло повторяла слова диктора и не¬
терпеливо наклонялась вперед, словно впиваясь всем
своим слабым телом в экран.
— Кто это? — спросил я сидевшего по другую сто¬
рону от меня доктора Одеса.
— Это наша новая санитарка, — шепнул он мне на
ухо. — Она недавно зачислена банщицей приемного по¬
коя. На самом деле она не баншица, а известная
в Ленинграде преподавательница иностранных языков
Каминская. Она умирала от дистрофии. Ее взяли в гос¬
питаль, чтобы спасти от смерти и дать возможность
врачам заниматься языками. Я пытался делать с ее по¬
мощью кое-какие переводы, но прекратил это рискован¬
ное занятие: она так слаба, что я боюсь стать не¬
вольным свидетелем ее смерти за моим письменным
столом.
Я пристально посмотрел на старушку. В темноте был
виден ее резко очерченный старческий профиль. Вы¬
пуклые глаза, готовые вывалиться из орбит, лихора¬
дочно блестели, белые пряди волос, как куски скомкан¬
ной ваты, беспорядочно торчали из-под нахлобученной
на лоб шапки. Только теперь я почувствовал, что от
нее идет какой-то особенный запах, запах умирания.
Так пахнет от людей, кончающих счеты с жизнью. Этот
признак подметили в старину врачи и образно описали
его В' теперь уже позабытых учебниках. Когда сеанс
окончился и зажегся электрический свет, Каминская
медленно поднялась с места, жадно закурила папи¬
росу и, пошатываясь, то и дело прислоняясь к стене,
двинулась к выходу. Взволнованный внезапно пришед¬
шим решением, я подошел к ней и взял ее под руку.
Она испуганно остановилась.
— Скажите, — отчетливо произнес я, всматриваясь
в ее землистое, дистрофически изможденное лицо. — Не
могли бы вы давать мне уроки французского языка?
279

В тусклых и выпуклых глазах старушки совершенно
неожиданно вспыхнул огонек удовольствия.
— О, это мой любимый язык, — сипло сказала она и
по старомодной привычке низко склонила седую
дрожащую голову. Чтобы убедить меня в своем
знании языка, она тут же быстро заговорила по-фран¬
цузски.
Мы условились начать наши уроки с завтрашнего
дня. Ровно в семь часов вечера Каминская постучалась
ко мне. Я усадил ее в мягкое кресло, кот Васька, один
из немногих котов, оставшихся в Ленинграде, прыгнул
ей на колени, и урок начался. Первые минуты мне было
за нее страшно. Мне казалось, что она вот-вот переста¬
нет дышать, вот-вот умрет, до того глухо звучал ее го¬
лос, до того бессильно тряслась ее голова.
— Не бойтесь, — сказала она, разгадав мои мысли. —
У меня очень крепкий организм. За последний месяц
я стала поправляться, и, мне кажется, думать сейчас
о моей смерти преждевременно. Правда, ваши врачи
пока боятся заниматься со мной — уже трое отказались
от этой невеселой затеи. Но я думаю, что благоразумие
и любовь к науке заставят их все-таки воспользоваться
моим пребыванием в госпитале.
Урок продолжался не более получаса. Закрыв книгу,
я придвинул к Наталье Митрофановне (так звали Ка¬
минскую) тарелку с холодной рисовой кашей. Каминская
вздрогнула и тревожно взглянула на маслянистый рис.
Потом, вздохнув, она отвернулась от стола и с напуск¬
ным равнодушием стала гладить спавшего на ее коле¬
нях кота.
— Попробуйте, Наталья Митрофановна, каши, —
сказал я. — Это я оставил для вас.
— А как же вы? —проговорила она и еще раз бро¬
сила мимолетный взгляд на пододвинутую тарелку.
— Я сыт, нас теперь хорошо кормят.
После этих слов она нерешительно взяла ложку и
начала есть. По ее восковидному лицу расплылось бла¬
женство. Через минуту от каши ничего не осталось.
Наталья Митрофановна посмотрела по сторонам несы¬
тым возбужденным взглядом, быстро схватила тарелку
230

и начала жадно ее вылизывать. Я отошел в угол ком¬
наты и стал рыться в книжном шкафу.
— Когда же следующий урок? — спросила она роб¬
ким, неуверенным голосом.
— Завтра в это же время, — ответил я, поняв, что
для нее началась новая и значительная эпоха блокад¬
ной жизни.
Со следующего дня она стала регулярно ходить ко
мне. Уроки постепенно удлинялись. Каждый раз по
окончании занятий я угощал ее тем, что оставалось от
ужина или обеда, — кашей, макаронами, супом, иногда
белым хлебом с кусочком масла или селедки. Вначале
она немедленно, с какой-то непостижимой быстротой
съедала все за столом, а потом, приблизительно через
месяц, стала складывать еду в свою универсальную
эмалированную кружку и уносить с собой в общежи¬
тие вольнонаемных санитарок, где ей приходилось но¬
чевать. Она обедала в общественной столовой на Ме¬
ждународном проспекте. Там была прикреплена ее кар¬
точка, по которой выдавался обед из двух блюд: соевый
суп и соевый паштет. То и другое состояло из неболь¬
шого количества сои и соленой воды. Только привык¬
шие к голоду ленинградцы могли съедать этот обед.
К исходу зимы Наталья Митрофановна заметно попра¬
вилась. Она перестала выглядеть дряхлой старухой, с ее
лица отмылась пропитавшая его копоть, седые волосы,
разделенные пробором, лежали теперь правильными ря¬
дами. Она давала уже пять-шесть уроков, в день. Кроме
того, врачи поручали ей подбирать для своих работ на¬
учную литературу. По утрам, накинув на спину объеми¬
стый рюкзак, она уходила в Публичную библиотеку и
пунктуально выполняла там данные ей заказы. К обеду
она возвращалась в госпиталь, изнемогая под тяжестью
принесенных книг. Библиотека ютилась тогда в несколь¬
ких сырых, маленьких и полутемных комнатках, обогре¬
вавшихся железными печками. Вход был с Садовой.
Однажды по дороге в Адмиралтейство я встретил Ка¬
минскую возле библиотеки. Она сидела на каменной
ступеньке подъезда, крутила папиросу и по обыкнове¬
нию что-то жевала. Рядом с ней лежал на снегу знаков
281

мый рюкзак, набитый доверху книгами. Я попробовал
поднять его — он весил около пуда.
— Как же вы понесете на себе эту тяжесть? —
с удивлением спросил я.
— Это делается очень просто. Я сейчас покажу вам.
Она встала, взвалила на плечи свою непосильную
ношу, низко согнулась и шатающейся походкой тихо
побрела по пустынной панели. Не оборачиваясь, она
крикнула мне:
— Я кое-что несу и для вас.
Я вспомнил, что заказал ей вчера годовой комплект
одного толстого журнала, и мне стало не по себе.
В полдень 31 декабря я сидел у себя в кабинете и
просматривал операционный отчет за истекающий ты¬
сяча девятьсот сорок второй год. Раньше совсем не ду¬
малось о том, как много успели сделать хирурги в этом
мрачном полуподвале, бывшем еще год назад общежи¬
тием курсантов Военно-морской медицинской академии.
Только теперь, при подсчете и анализе сотен сделан¬
ных здесь операций, стала видна подлинная работа на¬
ших врачей.
Вдруг раздался осторожный стук в дверь, и старшая
сестра отделения Павлова, пожилая, худая и бледная
женщина, в чине старшего военфельдшера, беззвучно
вошла в кабинет Это была безукоризненная и неутоми¬
мая работница, которая несла на себе все трудности
хозяйственного управления отделением. Она обладала
бухгалтерски точной памятью и досконально знала всех
раненых и все мельчайшие детали жизни многочислен¬
ного персонала.
За два с половиной года совместной, на всю жизнь
запомнившейся работы эта скромная, застенчивая и не¬
слышная женщина ни разу не назвала меня по имени.
Ее рабочий день начинался в семь часов утра и закан¬
чивался глубокой ночью, когда палаты погружались
в сон и на постах оставались лишь дежурные сестры.
Я не понимал, откуда бралась в ней эта сверхчеловече¬
ская работоспособность.
— Товарищ начальник, — сказала она приглушен¬
ным и, как всегда, низким), осипшим голосом, — к вам хо¬
чет пройти какая-то девушка из бригады морской пе¬
282

хоты. Она привезла в госпиталь раненых и не желает
уезжать, не повидав вас.
Я проворчал несколько не совсем лестных фраз по
адресу этой неожиданной гостьи и раздраженно хлоп¬
нул ладонью по лежавшему на столе отчету. Безоши¬
бочно поняв это как разрешение на впуск посетитель¬
ницы, Павлова неслышно выскользнула за дверь. Почти
в ту же минуту прошумели мягкие быстрые шаги, и на
пороге показалась высокая девушка в меховом полу¬
шубке и черной каракулевой шапке. Я радостно вскочил
с кресла. Это была Вера. Она стремглав бросилась ко
мне, сшибла с ног мирно сидевшего на полу Ваську и
с разбегу чмокнула меня в щеку.
— Я преследую вас, как судьба, — воскликнула она и
окинула комнату своими насмешливыми, спокойными и
теми счастливыми глазами, какие бывают у любимых,
довольных жизнью и знающих себе цену женщин.
— Кто бы мог догадаться, что вы замуровали себя
в этом неприступном склепе!
Она расстегнула полушубок и глубоко провалилась
в пружинящее низкое кресло. На левой стороне ее си¬
него кителя сверкнул орден Красной Звезды.
— Сначала о себе, — сказала Вера, машинально по¬
глаживая смуглой рукой Ваську, который громко мур¬
лыкал и терся лбом об ее ноги. — Я — начальник сани¬
тарной службы батальона. Работы по горло, — лечу
больных, перевязываю раненых, учусь снайперскому
искусству. Николай сердится и говорит, что я плохая
жена. Он, конечно, неправ. Я попрежнему зорко слежу
за ним, за его здоровьем и настроением, но он не заме¬
чает этого. Он чересчур занят и часто бессмысленно
рискует жизнью. Нога у него зажила.
Вера замолчала и растерянно улыбнулась.
— Вот, собственно, и все, что я хотела рассказать
о себе. Мне казалось, что получится целая повесть,
а вышло всего несколько скучных слов.
— Как мама?—спросил я и сразу почувствовал, что
с Марией Глебовной что-то случилось.
— Мама в больнице. Она очень плоха. Я помогла
ей пережить голод, но ее свалила новая болезнь — ги¬
пертония. Мне кажется, она скоро умрет.
283

Вера отвернулась к . стене и вынула из кармана
платок.
— В окне нашей квартиры, — прибавила она, не обо¬
рачиваясь, — сделано пулеметное гнездо, и на моей кро¬
вати спит дежурный красноармеец.
Мы помолчали. Потом я вызвал буфетчицу Дору и
попросил принести чаю. Дора неодобрительно -увйгля-
нула на Веру и, должно быть, подумала: «А знает ли
Александра Гавриловна о проказах начальника?» Вер¬
нувшись, она небрежно раскидала по столу посуду и
поставила перед девушкой пожелтевшую щербатую
чашку.
Мы незаметно проговорили два часа обо всем — о про¬
шлом, настоящем и будущем. Мы условились, что Вера
будет привозить своих раненых только ко мне, и я буду
выписывать их не в экипаж, как это полагалось тогда,
а прямо в часть, чтобы не распылялись кадры морской
пехоты. Нас прервал легкий стук в дверь. В комнату
снова вошла аскетически строгая Павлова.
— Товарищ начальник, разрешите обратиться к
девушке, — сказала она и, подойдя к Вере, продол¬
жала: — Шофер уже третий раз напоминает, что пора
ехать. Скоро начнет темнеть. Он просит вас поторо¬
питься.
Вера встала, бросила короткий взгляд в зеркало и
быстро оделась.
— Как военному и как другу, я сообщу вам замеча¬
тельную новость, — вдруг деловым шопотом прогово¬
рила она и плотно захлопнула приоткрытую дверь. —
Очень скоро, возможно в ближайшие дни, мы перейдем
в наступление — и блокаде будет конец. Это, конечно,
между нами.
Понимающе кивнув головой и сказав, что эти слухи
циркулируют и у нас, я проводил ее до машины.
— До скорой встречи! — крикнула она и села рядом
с шофером.
На повороте, за проходной будкой, сквозь стекло ка¬
бины на короткий миг промелькнул ее тонкий про¬
филь.
Когда я вернулся в кабинет, перед узеньким окном,
выходящим на Загородный проспект, стояла группа де¬
281

тей в возрасте от двух до пяти лет. В последнее время
я привык к этим визитам. Дети приходили смотреть на
моего Ваську. Началось с того, что в одно солнечное
утро мимо окна шел с матерью четырехлетний мальчик.
На залитом солнцем подоконнике он заметил развалив¬
шегося кота—белого с черными и желтыми пятнами.
МалЯВДк остолбенел и прижался лицом к забрызган¬
ному дорожной грязью стеклу. Почти полтора года он
не видел никаких домашних животных — ни собак, ни
кошек, ни лошадей. Реальный зоологический мир со¬
стоял в его представлении лишь из крыс и мышей, бес¬
препятственно размножавшихся тогда в Ленинграде.
Кошек он видел только на картинках, уцелевших дома
от огня железной печурки. Теперь перед ним лежал на¬
стоящий, живой, пушистый Васька. Мать стояла рядом
с ребенком и с грустною лаской наблюдала за его пере¬
живаниями. Она с трудом оторвала его от окна, и они
ушли.
Через полчаса мальчик вернулся. Он привел с собой
группу товарищей, таких же малышей, как и сам, и все
они по очереди, приставляя ручонки к глазам, подхо¬
дили к окну и жадно всматривались в невиданное жи¬
вотное.
Вскоре о существовании Васьки узнала вся улица. Не
исключена возможность, что весть о нем облетела и
весь район. Толпы детей стали ежедневно собираться
у окна моего кабинета. Самое трогательное, чего уже не
бывает теперь, после войны, заключалось в том, что
дети, наблюдая за животным, были торжественно¬
серьезны и молчаливы. Если подоконник был пуст, они
уходили и потом возвращались вновь, разумно рассу¬
ждая, что ведь когда-нибудь вернется же кот на свое
любимое место.
Начался тысяча девятьсот сорок третий год. Первые
дни нового года проходили в напряженном ожидании
больших, решающих судьбу Ленинграда военных дей¬
ствий. Однако сводки Информбюро были попрежнему
лаконичны, даже более скупы, чем прежде. Жизнь
в госпитале не меняла своего заведенного порядка, и
поступающие раненые ничего не знали о готовящихся
боях.
287

Близость и реальность чего-то большого и необыкно¬
венного мы почувствовали только 11 января, когда
узнали, что Шестой военно-морской госпиталь срочно,
в несколько часов-, снялся с места и выехал в сторону
Ладоги, к передовой линии нашей обороны. Он разме¬
стился в лесу, вдали от проезжих дорог. Морские хи¬
рурги Калиновский, Кузьминых, Ишханов, Троянов¬
ский, по пояс в снегу, всю ночь вбивали колья в на¬
чавший промерзать лесной грунт и ставили парусино¬
вые палатки для будущих операционных. В тот же день
волна событий докатилась и до нас. Начальник госпи¬
таля вызвал меня к себе и, не в силах скрыть овла¬
девшее им волнение, передал приказание немедленно
приступить к развертыванию в моем отделении двухсот
коек. Это означало почти вдвое увеличить вместимость
палат и занять кроватями все свободные помещения.
Работа предстояла громадная и, по первому впечатле¬
нию, невыполнимая. Трудность заключалась не в расста¬
новке кроватей (это был сущий пустяк), не в подго¬
товке белья, посуды, медикаментов (нам их дали
больше, чем нужно), не в лечении двух сотен тяжело
раненых, которых в течение какой-нибудь одной ночи
привезут в госпиталь (наши хирурги легко справи¬
лись бы и с большей работой),—трудность заключа¬
лась в организации ухода за ранеными и постоянного
наблюдения за их повязками, за питанием и за всеми
теми мелочами, из которых складывается благополу¬
чие людей, прикованных к месту долгой и опасной
болезнью.
Я собрал весь личный состав отделения—врачей,
фельдшеров, сестер, буфетчиц, санитарок, уборщиц—и
рассказал им о стоящих перед нами задачах. У всех
были суровые, внимательные лица. Я спросил их, спра¬
вимся ли мы с тем, что нам поручают. Никто ничего не
сказал, только в зале слегка заскрипели стулья. Но это
молчание и эти знакомые, ставшие вдруг такими
серьезными лица говорили больше, чем1 любые слова.
Всю ночь и весь день шла непрерывная работа. На рас¬
свете приехал профессор Лисицын, главный хирург
Балтики. Он осмотрел отделение и крепко пожал
всем руки.
286

К 13 января я отрапортовал командованию о готов¬
ности отделения к приему раненых. В этот вошедший
в историю день войска Ленинградского и Волховского
фронтов, по приказу товарища Сталина, начали великое
наступление. Оно происходило с двух сторон — с запад¬
ного берега Невы, из-под окрестностей Шлиссельбурга,
и с востока, из района, расположенного южнее Ладож¬
ского озера.
На пятый день войска обоих фронтов соединились.
Узкий путь на Большую, родную советскую землю был
наконец отвоеван.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть первая. Ханко
5
Часть вторая. В Ленинграде
145
Редактор В, Лифшиц
Художник Л. Хижинский. Технический редактор Р. Сквире кая. Л1 10541.
Подписано к печати 15/V 1948 г. Печ. л. 18. Уч.-изд. л. 14,38. А. л. 14,17.
Тираж 20 000. Цена 8 р. Зак. № 338. Типография Na 3 Управления
издательств и полиграфии Исполкома Ленгорсовета