Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
ИСТПАРТ
КОМИССИЯ ПО ИСТОРИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ и Р. К. И. (б-)
ТЕХНИКА
БОЛЬШЕВИСТСКОГО ПОДПОЛЬЯ
СБОРНИК СТАТЕЙ И ВОСПОМИНАНИЙ
ВЫПУСК II
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД


Гжз. № 5617.
Главлит. Ае 16669. Москва.
Напеч. 2.500 экз.
Госиздат. 1-я Образцовая типография, Москва, Пятницкая, 71.


СОДЕРЖАНИЕ.
Стр.
1. Е н у к и д з е, А. История организации и работы нелегальных типо¬
графий Р. С.-Д. Р. П. на Кавказе за время от 1900 по 1906 г. 5
2. Енукпдзе, А. Автобиография (с портретом) 62
3. Стуру а, Г. История организации центральной нелегальной типогра¬
фии Ц. К. в Москве в 1905 г. (3 снимка: а) группа, в и с) два снимка хода в подземелье) 65
4. Соколов, В. Кавказский магазин 78
5. Б о н ч-Б р у е в и ч, В. Первый русский мимеограф 86
6. Ольминский, М. Черный гектограф 99
7. Л е и е ш и н с к и й, П. И дешево и сердито 101
8. Гершановпч, Д. История одной техники. ; Ill
9. Р о з с н о е р, С. Петербургская типография 1903 г 123
10. Ш т е й н м а н, Е. Типография Иётербургского Комитета Р. С.-Д. Р. II.
1903 г. (портрет М. Штсйнман и снимок первомайской прокламации 1903 г 137
При.т.0 жение: № 1. Приговор 150
» № 2. Прокламация с карточной фабрики 162
11. Богомолов, В. («Чорт»). Московская подпольная типография
центр, органа «Рабочий» (с портретом Богомолова) 164
12. Прокофьев, А. Северная типография К.Ц. в 1905 году 169
13. Доброхотов, А. Воспоминания наборщика 172


История организации и работы нелегальны^ типографий Р. С.-Д. Р. П. на Кавказе за время от 1900 по 1906 год1).
(Доклад, сделанный тов. А. С. Е н у к и д з е в клубе старых большевиков
14 января 1923 года.)
Товарищи, те события в жизни и деятельности нашей партии, о которых я хочу вам рассказать по своим воспоминаниям, несомненно, составят одну из лучших сторон будущей полной истории нашей партии. События эти обнимают собой период от пяти до шести лет. Несмотря на это, многие моменты этой истории, о которой я хочу рассказать, остались в моей памяти чрезвычайно рельефно и ясно.
Наша партия, как вам известно, вообще чрезвычайно богата содержанием, и если по теоретической мощи своей она после германской партии занимает второе место, то по своим организационным способностям, по своему организационному строительству в нелегальный и легальный периоды работы наша партия, несомненно, является сильнейшей партией в мировом рабочем движении. В частности, в деле организации нелегальных партийных типографий, о которых я вам расскажу, наша партия, несомненно, занимает первое место среди всех революционных партий России и Западной Европы. Ни одна из революционных партий, в том числе и народовольческих, ни по размерам нелегальных партийных типографий, ни по их производительности и по своей внешней и внутренней организации не имела подобных предприятий, как старая Р. С.-Д. Р. П.
Я сегодня ограничусь только историей, относящейся к организации работы этих типографий, но побочно мне придется, конечно,
<) Эта статья, предназначенная для настоящего сборника, была предварительно помещена, ввиду ее особенного интереса, в № 14 „Пролетарской Революции". Ред.


касаться тех пли других явлений общепартийной жизни. Тут же считаю долгом сообщить, что так как мне придется часто говорить в первом лице и придется рассказывать.—я бы сказал много хорошего о товарищах, работавших в этих типографиях. — то я хотел бы с самого начала оговорить, что во всей этой истории мне лично принадлежит, если не второстепенное, то, во всяком случае, не первое место. Главная заслуга организации этих типографий л работы их принадлежит другим товарищам, о которых я дальше скажу.
Самым главным работником в этой области, первым организатором и основателем типографского нелегального дела нашей партии на Кавказе является покойный товарищ Владимир Кецховели. Он не только основал и организовал первую нелегальную типографию, но, благодаря его необыкновенной энергии, необыкновенным организаторским способностям, под его влиянием и вокруг него выросло целое поколение товарищей, которые отличились впоследствии работой в этой области.
Владимир Кецховели, бывший воспитанник Тифлисской Духовной Семинарии, являлся в 1S95—1897’г.г. старшим нашим товарищем по не легальным кружкам в Тифлисе и, в частности, старшим по кружку в Семинарии, в котором, между прочим, участвовал и Джугашвили-Сталин, нынешний секретарь Ц. К. Р. К. П. На мою долю выпала честь работать с т. Кецховели в течение двух слишком лет в тесной связи в подпольи и после нашего ареста в 1902 году сидеть в Метехском замке, где он погиб от пули часового 17 августа 1903 года.
Ещё до того времени, пока мы с Кецхойели сошлись на поприще партийной работы в Баку, в конце 1898 года из типографских главных мастерских, где я работал в качестве практиканта в сборном цехе, я был переведен в Бакинское ж.-д. депо помощником паровозного машиниста.
В то время в Баку не было ни одной рабочей партийной организации и даже ни одного кружка (это относится к осени 189S года), а лишь были отдельные товарищи, высланные частью из России (большей частью высланные из Москвы Зубатовым), частью вернувшиеся из заграничной эмиграции. У тифлисских товарищей имелась связь с некоторыми из тех товарищей, и мне были даны адреса в Баку. Я вскоре воспользовался этими связями, но убедился, что с помощью этих товарищей организовать рабочие кружки по типу тифлисских нелегальных кружков в то время не удалось бы по многим причинам и лишь можно было извлечь помощь от этих товарищей, частью деньгами для органи¬


7
зации, частью литературной помощью и другими советами. В начале 1899 года мне и еще двум товарищам железнодорожники, с которыми я был знаком еще в Тифлисе, удалось создать первые кружки, не только в железнодорожном районе, но и на ближайших железнодорожному району заводах и фабриках. В том же году нам удалось организовать два кружка в нефтепромышленном районе в Сабунчах. Эти кружки явились основными ячейками бакинской организации, сыгравшей в общероссийском масштабе огромную роль.
В конце 1899 г. Владимир Кецховели вынужден был из Тифлиса переехать в Баку. Он работал в тифлисской организации и руководил первой тифлисской забастовкой трамвайных рабочих, и, как выдающемуся партийному работнику, ему нельзя было больше оставаться в Тифлисе. Кроме того, известно было, что он ухитрялся, благодаря работе среди печатников в легальных типографиях, печатать воззвания и листовки от тифлисской организации. Конечно, его деятельность не ускользнула от надзора жандармов, и он вынужден был выехать под чужим именем в Баку. И вот, осенью 1899 г. он является ко мне и, со свойственной ему энергией и неутомимостью, берется за работу. Главная тяжесть работы в кружках, оживление этой работы и расширение ее, как в нефтепромышленном районе, так и в Черном и Белом городках, легла на товарища Кецховели, так как он, несомненно, и по своим организационным навыкам, и по своим знаниям, стоял гораздо выше, чем я и другие товарищи, начавшие и наладившие там до его приезда партийную работу.
Товарищ Кецховели с расширением работы среди рабочих масс постоянно, при всяком разговоре, возвращался к мысли, что необходимо организовать маленькую нелегальную типографию или печатный станок. Он все время твердил, что легальная марксистская литература, особенно газета, которая, кстати сказать, хорошо была поставлена тогда на грузинском языке в Тифлисе, не может даже в тот период рабочего движения в Баку и других местностях России удовлетворять потребностям и задачам партии, и поэтому он настаивал, чтобы все силы употребить на организацию хотя бы самого примитивного нелегального издательства. Но главная помеха заключалась в том, что у нас не было никаких средств. Членские взносы, которые были нами установлены с первых же дней организации рабочих кружков, разумеется, не были бы достаточными для организации типографии.
Членские взносы едва покрывали самые элементарные расходы по обслуживанию самих кружков. И вот товарищ Кецхо-


вели начал изыскивать эти средства. Часть средств он добыл у своего брата, который, если не ошибаюсь, имел тогда небольшие лесные концессии на границе Персии. Товарищ Кецховели написал брату, прибегнув тут к некоторой хитрости. Он сообщил брату, что желает продолжать свое образование, намерен бросить всякую революционную работу и прибегает к помощи брата. Вскоре он получил 200 рублей вместе с письмом, в котором брат высказывал удовольствие по поводу «благоразумия» Владимира. Сумма эта по тогдашним временам составляла целое состояние для нашей маленькой' организации. Мы думали, что на 200 рублей нам удастся организовать заветное нам дело. Получив эти деньги, Ладо Кецховели живо взялся за устройство небольшого ручного станка. У нас была связь с тифлисской организацией, с которой мы снеслись по этому поводу, но выяснилось, что, кроме небольшой материальной помощи и поддержки в виде шрифта и другого типографского материала, она нам оказать помощь не может. Поэтому пришлось прибегнуть, главным образом, к собственным си7 лам. Ладо Кецховели был несколько знаком с типографским делом, так как некоторое время заведывал легальной типографией б Тифлисе, я же до этого времени никакого понятия в технике этого дела не имел. Когда он задавал мне вопросы—как устроить станок, какого размера и т. д.,—он поражался моим невежеством. В результате мы решили пойти куда - нибудь в типографию и посмотреть самую технику печатания, чтобы сообразить,- что нам потом делать. Мы отправились в небольшую типографию некоего Шапошникова в Баку, явившись туда как бы затем, чтобы заказать визитные карточки, а сами стали смотреть, как печатают. Была такая пора, что мы не могли обратить на себя особенного внимания. Товарищ Кецховели обратился к заведующему типографией со следующей просьбой, указывая на меня: «Вот этот молодой человек очень интересуется печатным делом, и не будете ли вы любезны показать нам, как это происходит». Главная наша цель заключалась в том, чтобы, улучив время, взять из наборной кассы несколько штук шрифта, так как мы никак из книг и каталогов не могли узнать, какая высота шрифта и какое должно быть расстояние между плитой и барабаном станка. Заведующий типографией оказался очень любезным человеком и подробно показал нам всю типографию. Благодаря этой любезности я многое узнал в технике печатания и, кроме того, получил возможность стянуть горсточку шрифта. Мы раскланялись и ушли. Разумеется, за визитными карточками мы не возвращались, к тому же они были заказаны на вымышленные имена. Товарищ Кецхо-


4
9
вели предложил мне вычертить в деталях печатный станок, плиту, барабан и т. д. После долгих переделок (он забраковал несколько моих чертежей) я вычертил такой станок с отдельными его частями. По отдельным чертежам мы заказали эти части для изготовления на разных заводах. Я хорошо помню, что плиту и некоторые другие части мы заказали на заводе Рысева (кажется и до сих пор в Баку существует этот завод), а самый барабан—на заводе Эйзеншмидта в Черном городе. У Рысева мы не обратили на себя никакого внимания. Они получили задаток и обещали через месяц сдать заказ. Что касается Эйзеншмидта, то там во время разговора с заведующим мастерской к нам подошел какой-то пронырливый господин, который сказал: «Ах, это наверно для корректурного станка?»—на что товарищ Кецховели спокойно ответил: «Да, это для печатного станка. Вы очень сметливы, далеко пойдете, молодой человек, но мой совет вам, когда не спрашивают—не бросайте своих мыслей на ветер». Заведующий же резко заметил «молодому человеку» не впутываться не в свое дело. Через месяц или полтора, как было условлено, мы должны были выкупить заказ. Нам надо было торопиться, во-первых, о помещении для «типографии», во-вторых, о шрифте и других принадлежностях: красках, валике и т. д. Наверно, многие из вас знакомы с печатным станком и знают, что для этого требуется. Когда мы подсчитали, во что все это обойдется, то оказалось, что 200 рублей даже не хватало на то, чтобы выкупить станок. Поэтому я был командирован в Тифлис для переговоров с тамошними товарищами относительно средств. Я хорошо помню, как я встретился с двумя товарищами. Один из них был известный по всей Грузии Сильвестр Джибладзе, лидер тогдашней организации, а другой—молодой тогда член партии—товарищ Сталин, Коба или Сосо, как он тогда назывался. Я встретился с ним в трактире в Тифлисе около вокзала. После переговоров сначала они отказали мне в средствах, на том основании, что тифлисская организация желала, чтобы все дело печатания находилось под ее контролем и руководством. Иначе, сказали они, нельзя рискнуть дать из скудных средств тифлисского комитета те 100 или 150 рублей, которые я просил. Не имея прямых директив от т. Кецховели относительно условий, я ничего не мог на это ответить, и мы расстались. Но до от езда обратно в Баку я попытался кое-что получить от типографских рабочих, бывших членов кружка Ладо Кецховели. Они обещали мне к вечеру—ибо вечером я должен был снова вернуться в Баку—достать до трех пудов шрифта и других материалов для «станка. Что касается денег, они сказали, что постараются их со-


10
брать среди своих товарищей и через недели» известят об этом. Один из наборщиков вызвался даже поехать со мною, чтобы лично помочь нам устроить типографию. Я это предложение отклонил. так как у нас в Баку еще не было надежного помещения для постоянной работы. Вечером я уехал в Баку со шрифтом, при чем этот шрифт мне просто всыпали в кавказскую переметную- сумку. Я был тогда молод и здоров и трехпудовый груз небольшого об'ема легко внес в вагон и положил на верхнюю полку, куда и залег сам. Разумеется, никто не обратил на меня внимания, но- мне по неопытности все же казалось, что все в чем-то меня подозревают. В Баку на вокзале меня встретил Кецховели и издали дал знак глазами следовать за ним. Мы отправились на Балахан- скую улицу недалеко от вокзала, где у нас была комната, предназначенная для первоначального сбора маленькой типографии. Когда я показал товарищу Кецховели, в каком виде я привез шрифт, он стал ругаться, говоря, что рассыпанный шрифт нам будет стоит многих ночей разобрать. Кассы еще у нас не было, и мы весь шрифт разобрали по буквам и завернули в бумажки. Мы целые ночи просиживали над этой работой. Мы оба с трудом узнавали обратное изображение букв. Когда я сообщил Кецховели условия тифлисских товарищей, на которых они обещали дать деньги, он категорически от них отказался, говоря, что никакого^ контроля тифлисской организации быть не должно: если они до-1 веряют. пусть дадут средства, если же нет—мы обойдемся без них. Когда пришел срок выкупа станка, и мы не достали денег в Баку, то пришлось снова выехать в Тифлис, и на этот раз те же товарищи сразу дали 100 рублей и рукопись прокламации для напечатания. С этими деньгами и с одним из товарищей, наборщиком Васо Цуладзе, я вернулся в Баку. Наконец, станок был выкуплен и установлен, и, к величайшей нашей радости, первый листок, который был отпечатан на грузинском и русском языках, оказался очень удачным в смысле выполнения. Конечно, стоило неимоверных трудов наладить это дело. Работали, обыкновенно ночью, после занятий в кружках, при закрытых ставнях, в душной комнате без печи. Макулатуру специально уносили к одному товарищу. где была печь, и сжигали. Было решено, что все напечатанные нами произведения, листок или листовка, будут отправляться в Тифлис, с целью законспировать местонахождение станка в Баку. Товарищ Кецховели по своей натуре был такой человек, который никогда не удовлетворялся уже достигнутыми результатами, и через короткое время наш станок его уже не удовлетворял вследствие своей малой производительности. Он говорил: «Я не-


11
могу успокоиться, я вижу во сне, как эти листки и брошюры сотнями и тысячами сыплются, откуда-то появляются и распространяются». Вскоре появились такие признаки, что необходимо было станок убрать. Наша ночная работа и исчезновение днем обращали на себя внимание наших соседей. У товарища Кецховели созрел план добыть, во что бы то ни стало, средства и купить настоящую типографскую машину или американского, или обыкновенного барабанного типа. Задумав все это, мы товарища Кецховели освободили от всякой другой работы в организации. Он стал часто бывать в типографиях в Баку и старался заводить знакомства, при чем он жил, разумеется, по чужим документам и выправил даже документы владельца типографии в Тифлисе. Все эти формальности он знал хорошо. Для того, чтобы купить типографскую машину, требовалось по тем временам разрешение губернатора. Он с’ездил в Тифлис и у своих знакомых типографщиков узнал формы этого разрешения и снял копию. Была заказана печать бакинского губернатора, а также роздобыли снятую на кальке подпись губернатора. Все это было устроено в Тифлисе, и вот на имя Давида Иосифовича Деметрашвили, под именем которого он жил, он выправил разрешение за подписью тогдашнего бакинского губернатора Све- чина, что он имеет право открытия типографии в любом городе на Кавказе. Имея такие документы на руках, он вскоре сторговался в Баку с владельцем типографии Промышлянским за 900 рублей купить старую машину, формата писчего листа. Дело было сделано, но только, как обычно тогда у всех наших организаций,—не хватило денег. Товарищ Кецховели обратился в Баку к некоторым товарищам, которые занимали тогда то или иное официальное положение, и при помощи Леонида Борисовича Красина, Николая Петровича Козеренко и Екатерины Александровны Киц удалось собрать до 800 рублей. Но все-таки этих денег не хватало для уплаты за машину. Тогда мне было предложено от имени организации уйти с железной дороги и перейти на другую, работу, которая дала бы мне большую возможность заняться партийной работой и больше времени уделять, в частности, работе в типографии; и вот я по расчету с железной дорогой получил какую-то премию за пробег и ремонт паровозов, сумму, которая на первых порах покрывала все наши росходы по покупке и установке машины.
И вот, в один для нас торжественный и радостный день мы купили эту машину и перевезли ее на новую квартиру. Помню, эта квартира находилась на Воронцовской улице, в доме татарина, при чем о этим татарином у т. Кецховели установились такие доверчивые отношения, что старик татарин постоянно просиживал в


12
типографии около этой машины, и так ему все это нравилось, что он хотел отдать своего маленького сына Нури к нам в ученики. Он говорил, что это самое хорошее занятие—делать книжки: «Обучай Нури, пожалуйста, бери его, пусть он пять лет работает бесплатно». Нури был маленький, и пока-что его «работа» ограничивалась у нас получением от нас разных подарков, мы его баловали.—Сам татарин по вечерам заходил и коротал время в нашем обществе. Он был вообще домосед, никуда не ходил и постоянно вертелся около нас. Что касается болтовни, то нужно сказать, что бакинские азербейджанцы вообще отличаются молчаливостью, никогда никому ничего не разбалтывают. Главное то, что наш старик Али-Баба ни в малейшей степени не подозревал, что такой почтенный, добрый, щедрый, удивительно простой и приветливый человек, как Давид Деметрешвили (Кецховели) занимался нелегальным делом.
На вопросы товарищей, каким образом в нелегальную типографию входили посторонние люди, как хозяин дома и его маленький сын, я должен ответить, что такое положение вещей для товарищей, не знающих условий жизни бакинских азербейджанцев, действительно, может казаться совершенно непонятным.
Дело в том, что каждый дом или двор в мусульманской части Баку живет совершенно замкнуто и обособленно. Большинство домов обнесено высокой каменной оградой, образуя при каждом доме маленький дворик. Друг к другу азербейджанцы ходят только по приглашению и то исключительно на мужскую половину дома. Если же в доме живет иноверец, к нему из п'осторонних мусульман никто не придет без специального приглашения.
Кроме того, бакинские мусульмане, в большинстве не знающие русского языка и не имеющие совершенно никаких соприкосновений с полицией или с другими чинами правительства, и будучи вместе с тем политически совершенно неразвитыми, не имели ни малейшего понятия о том, что отдельные граждане могут заниматься незаконным противоправительственным делом, в особенности в области печатной литературы.
Кроме хорошей внешней организации и абсолютно твердой дисциплины, сохранение нелегальных крупных типографий в Баку обязано было указанным мною особенностям бакинской жизни в мусульманских частях города. Для примера приведу один случай. Дом, в котором помещалась большая центральная нелегальная типография, был продан хозяином другому лицу ввиду его от’езда в Мекку на богомолье. Новый хозяин посетил дом с целой комиссией мусульман для осмотра своего владения. Мы все, работавшие


13
в типографии, заперлись в ту комнату, где стояла машина и наборная касса. Комиссия была встречена товарищем Семеном, который провел ее по всем комнатам. Когда подошли к комнате, в которой находились мы, он заявил, что в этой комнате помещаются его мать и сестра, и если угодно, он их переместит в другую комнату, чтобы они могли осмотреть и эту. Мы, находившиеся в комнате, слышали, как вся комиссия единогласно отказалась от этой мысли и с извинениями отошла от этого места. Предложение Семена было рассчитано на абсолютную уверенность, что комиссия, состоявшая из мусульман, ни в коем случае не пожелает посетить комнату, принадлежащую женской половине дома.
Известный риск содержания больших типографий в открытых надземных помещениях, конечно, был, но в первый период организации этих типографий у нас не было достаточно средств, чтобы создать для работы в буквальном смысле подпольные условия, которые были достигнуты во второй период организации работы этих типографий.
Когда, наконец, нам удалось в первой большой типографии дать первые оттиски некоторых вещей и продемонстрировать их перед тифлисской организацией, которая, надо сказать, очень скептически относилась к нашим начинаниям в большом масштабе, то впечатление получилось громадное. И тогда же было решено всячески поддерживать нас людьми и материалами. Тифлисская организация прикомандировала в наше распоряжение двух наборщиков, дала достаточное количество шрифта и денег для приобретения бумаги, краски и других материалов.
Все это относится, как я говорил уже, к периоду конца 1901 года. В то время уже был организован бакинский комитет. Бакинский комитет назывался комитетом российской социал-демократической рабочей партии, так же как и тифлисский комитет после первого с’езда Р. С.-Д. Р. П. Связь у нас была не только с кавказскими организациями (тогда комитеты существовали в Тифлисе, Батуме, Кутаисе, и в Чматурах), но была связь и с петербургским союзом борьбы за Освобождение рабочего класса. Была у нас также связь с группой «Южного рабочего» в Екатеринославе, но главная связь, и самая решающая, была, конечно, связь с «Искрой».
Бакинский комитет, в который входили мы, и наша группа по организации типографии, которая организационно была обособлена от бакинского комитета, принадлежали к искровским группам, нарождавшимся тогда по России. Вся наща работа как в бакинском комитете, так и в других нелегальных организациях


14
проходила под знаком и в тесной связи с представителями «Искры». Так продолжалось до второго с’езда партии, хотя в организации у нас тогда намечались и другие течения, склоняющиеся одни к «Бунду», другие — в сторону «Экономистов», а третьи—к группе «Южного рабочего», но главный кадр работников бакинского комитета и отдельная группа во главе с товарищем Кецховели все время неизменно примыкали к «Искре».
Вскоре после организации этой типографии, у нас завязалась переписка с «Искрой». Мы тогда еще знали, что, имея связь и переписку с «Искрой», мы тем самым находились в переписке с т. Лениным. Ему мы сообщили тогда, что у нас имеется типография, которая в состоянии хорошо, чисто и в большом количестве экземпляров производить работу. И тогда было предложено нам держать связь с «Искрой». Из-за границы мы постоянно получали письма н также ответы на некоторые наши вопросы в почте «Искры», при чем наш адрес был или твердый знак, или. «Нина». «Ниной» называлась наша бакинская типография. Нам было предложено ограничиться работой исключительно для искровских групп в России и- было предложено порвать нашу связь с «Южным Рабочим» (кажется, 5, 7 и 8 номера его были отпечатаны у нас в типографии). Но параллельно мы печатали также в уменьшенном формате «Искру». Нам пересылали из-за границы матрицы в уменьшенном виде. По этим матрицам отливались стереотипы, и таким образом было отпечатано 4 номера «Искры», от 7 до 11. Когда за границей был получен экземпляр, напечатанный в нашей типографии, он был так превосходно выполнен, что нам было прислано определенное предложение целиком взять эту типографию для обслуживания «Искры».
Я помню, что в одном письме нам прямо рекомендовалось: «Мы советуем «Нине» (это наша типография) порвать всякие сношения с «Женей» (это «Южный рабочий») и прочно связаться с «Катей» («Искра»). Мы так и поступили, так как все наши симпатии были на стороне «Кати».
И вот, к большому неудовольствию екатеринославских и других товарищей, мы прямо отказали им в печатании «Южного рабочего» и стали выполнять задания искровской организации за границей, а также обслуживали тифлисский комитет, преимущественно на грузинском языке._ Кроме «Искры», мы печатали и распространяли «Листок работвика». В то время «Работник» выходил за границей, и вы, вероятно, помните, что при нем были «Листки». Для Грузии они переводились на грузинский язык и


15
печатались. Кроме того, Кепховели переработал известную сказку о лесных братьях и напечатал ее на грузинском языке.
К этому периоду уже велась кампания за второй с’езд партии. И вот из-за границы были присланы товарищи, которые назывались тогда, если не ошибаюсь, агентами «Искры». Такой товарищ приехал и к нам и принял деятельное участие не только в работах бакинской организации, но и вошел в небольшую редакционную группу, в которую входили: т. 'Кецховели, врач Файнберг, Гальперин и я. Гальперин был хороший организатор, очень знающий, и всецело стоял на платформе «Искры». В то время, под влиянием «Искры» (мы стали ее получать), мы задумали издавать нелегальный орган на грузинском языке и повели переговоры с тифлисской организацией, в которой тогда и позднее господствовали такие известные деятели, как Жордания, Джибладзе и другие. Жорда- ния работал тогда в Тифлисе и издавал легальную газету «Квали», которая пользовалась в Грузии громадным влиянием. Когда нам удалось сравнить «Квали» с «Искрой», то стало ясно, что наступило уже время, когда в легальной прессе нельзя было отстаивать и защищать наши лозунги. Было решено в согласии с «Искрой» и т. Гальпериным, как представителем «Искры», издавать нелегальную. газету. Эту газету назвали «Брдзола» («Борьба»). Тифлисская организация, в лице т. Жордания и некоторых литераторов из «Квали», отнеслась очень отрицательно к изданию нелегальной газеты. Они говорили, что мы только потеряем средства, ах может быть даже и людей, на этом деле. Что касается обслуживания грузинских масс, то и посредством легальной газеты «Квали» это обслуживание достигается полностью. В этом направлении происходила целая борьба между Баку и Тифлисом. Дело дошло даже до небольшой конференции, с целью повлиять на т. Кецхо- вели, который настаивал на создании нелегального органа, говоря, что «легальный марксизм развращает массы, не закаляет их к борьбе, так как им дается разжиженный марксизм». По этим соображениям он и настаивал на издании нелегального органа. С целью повлиять на Кецховели, была собрана группа рабочих главных предприятий Тифлиса, которых прислали в Баку. Я хорошо помню встречу нашу с этими рабочими, с которыми мы были знакомы еще по кружкам 1896—1897 г.г. в Тифлисе. Эти рабочие усиленно убеждали нас не тратить ни средств, ни сил на издание нелегальной газеты на грузинском языке, а советовали употребить лучше все свое внимание на то, чтобы издавать брошюрки и листовки и этим ограничиться. «Политический орган, — говорили они,—нам не нужен, раз у нас имеется такой орган, как «Квали».


16
Путем многих примеров, указаний и выписок из некоторых статей в «Искре» Кецховели удалось убедить этих рабочих, что такой орган действительно необходим. После целого дня споров они,, наконец, убедились, что нелегальный орган необходим, и дали обещание, что приедут в Тифлис и будут всецело настаивать, чтобы тифлисская организация, в этот момент довольно богатая силами и средствами, поддержала бы нас. И действительно, они,, вернувшись в Тифлис, оказали большое влияние на тогдашний партийный комитет.
Не раз за последние годы мне приходилось вместе с товарищем Сталиным, бывшим тогда членом тифлисской организации, вспоминать период этих споров между Баку и Тифлисом о значении нелегальной прессы для нашего рабочего движения. Товарищ. Сталин много раз с удивлением подчеркивал выдающиеся способности покойного товарища Кецховели, который в то время умел правильно ставить вопросы в духе революционного марксизма. Сталин часто вспоминает, что т. Кецховели еще в тот момент стоял на совершенно правильной большевистской точке зрения. Я и т. Сталин не сомневаемся в том, что если бы Кецховели удалось дожить до момента раскола Р. С. Д. Р. П., он бы целиком стоял в рядах большевиков и был бы одним из влиятельнейших и сильнейших работников нашей партии.
Когда тифлисская организация согласилась поддержать средствами издание нелегального органа в Баку, возник другой спорный вопрос между нами и тифлисской организацией. Тифлисская организация настаивала на том, чтобы редакция органа целиком находилась в Тифлисе, а бакинской группе предлагалось технически выполнять все, что решит Тифлис. Такое предложение было решительно отклонено товарищем Кецховели и всей нашей редакционной группой.
Чтобы уговорить Кецховели, тифлисцы командировали в Баку одного из своих влиятельных членов, личного друга т. Кецховели и будущего члена государственной думы Севериана Дждугелщ долгие переговоры между Дждугели и нашей группой ни к чему не привели, и дело дошло до того, что Кецховели в очень резкой форме отклонил все легальные предложения тифлисцев и предложил Дждугели немедленно выехать обратно и передать тифлисским товарищам, что он отказывается от какой бы то ни было поддержки с их стороны, и если они будут настаивать и так ультимативно ставить вопросы о месте нахождения редакции, — отказывается иметь с ними какие бы то ни было отношения. Наша редакционная группа, имевшая связь через Гальперина с «Ис¬


17
крой», тоже отстаивала свое независимое от тифлисской организации существование и подчиняла себя директивам старой до- с’ездовской «Искры».
Орган на грузинском языке был нами издан, и нет в Грузии ни одного рабочего, участника революционного движения в Грузии, который бы не читал газету «Бр дзола». Эта газета сыграла колоссальную роль в революционизировании грузинских рабочих, и впервые грузинские читатели увидели разницу между легальным и нелегальным марксистским органом. Тифлисская организация хорошо учла этот опыт, и, несмотря на сравнительно широкие легальные возможности, прилагала все усилия к тому, чтобы издавать на-ряду с легальными газетами нелегальный партийный орган.
Такой опыт не совсем по вкусу пришелся грузинским марксистским легальным литераторам, которые впоследствии сделались оплотом самого кристаллизованного меньшевизма.
Тут я кстати должен сказать, что грузинские рабочие массы по своей революционности всегда были гораздо более впереди своих вождей из грузинской интеллигенции.
В нашей работе в самом конце 1901 г. произошла некоторая заминка. Дело в том, что матрицы с «Искры» и некоторую переписку из-за границы мы получали по разным надежным адресам. По одному из них, по адресу зубного врача Софьи Гинзбург, мы получили матрицы, запакованные в фанерные ящички. Один из ящичков случайно был раздавлен на бакинской таможне, и таможенные чиновники никак не могли понять его содержимого.
Пришлось им обратиться в жандармское управление, которое, как мы узнали потом, созвало специальную комиссию для определения таинственного груза в виде матриц.
Зубной врач Гинзбург была арестована в ночь на 1 января 1902- г., и это обстоятельство поставило нашу типографию и нашу группу в опасное положение. Софью Гинзбург очень долго допрашивали о характере полученной на ее имя посылки, но она самым искренним образом не могла об’яснить, что эти матрицы означают. Она знала лишь одно, что один из членов нашей группы получает из-за границы нелегальные пакеты; что к чему относилось, сна не имела ни малейшего представления. Она стойко выдержала долгое заключение в тюрьме и решительно отказывалась от каких бы то ни было показаний на всякие вопросы жандармского дознания.
Когда мы сообщили в «Искру» о совершившемся провале матриц, оттуда нам было предложено беречь, как зеницу ока, ти-
2
Техника большевистского подполья Вып. II.


18 . ..
пографшо, по возможности сокращать общую работу и усилить работу по транспорту заграничной работы. Такой транспорт заграничной литературы был нами организован в Батуме через французское пароходное общество «Пакэ». В Баку мы получали извещения о выходе парохода из Марселя с названием судна, на котором нам везли нелегальный груз, и присылался пароль к определенному лицу на пароходе.
Для получения первого транспорта литературы был командирован в Батум я в начале марта 1902 г. Приехав в Батум, я обратился за содействием к известному тогда марксисту Николаю (Карлу) Семеновичу Чхеидзе, который высказывал большое сомнение в успехе затеянного нами дела и ограничился лишь тем, что назвал мне имя одного служащего из конторы общества «Пакэ», но мне не оставалось иного выхода, как пойти на риск, так как желание получить заграничный транспорт искровской литературы было чрезвычайно большое.
Разыскав названного мне конторщика, я вызвал его на берег моря и прямо заявил ему о цели моего приезда из Баку. Пароход, на котором должен был находиться наш груз, стоял тут же на рейде. Служащий из конторы «Пакэ» имел возможность беспрепятственного доступа на пароход. За услуги разузнать на пароходе, есть ли груз на имя такого-то (груз посылался через главного повара парохода, к которому был обращен сообщенный нам пароль), он получил от меня 10 рублей и в случае получения мною всего груза я должен был ему доплатить еще 15 рублей.
Таким образом было условлено, что когда пароход на ночь отойдет от берега на условленное расстояние, я с двумя контрабандистами лодочниками должен буду тайком подплыть к пароходу с противоположной от берега стороны, и по известному сигналу с лодки «Шеф Кюизинье» должны были бросить в море пакеты с литературой. Литература была специально упакована в непромокаемую вощеную бумагу.
В тот же вечер два пуда литературы мною были получены благополучно. С двумя лодочниками и с конторщиком из общества «Пакэ», мы после удачной контрабанды собрались в кабаке, где дали друг другу клятву и в дальнейшем поддерживать нашу «дружбу». ' •
Таким способом не раз нами получалась литература из-за границы и ни разу в Батуме провала не было. Впрочем, я лишь недавно, случайно рассказывая об этом эпизоде, узнал, что отправителем литературы из Марселя по указанным адресам был Петр Смидович, с которым мы очень посмеялись, вспомнив наше слу-


—~_ 19
чайное сотрудничество, не зная тогда еще друг друга. Присылаемая литература состояла из номеров «Искры», «Зари» и отдельных изданий группы «Искры» и «Зари».
Такое получение литературы из-за границы несколько сократило работу нашей типографии, но все-таки работа все время продолжалась в виде печатания брошюр на русском и грузинском языках.
В начале 1902 г. рабочее движение в Баку приняло более широкие и вполне определенные по своему направлению и программе размеры. Таким образом бакинская организация росла и крепла, и некоторые из нашей группы, в том числе и я, были членами бакинского комитета с самого его основания, и работая в организации и кружках, делая некоторые агитационные выступления, могли быть легко прослежены, идя на ночную работу в типографию. Но не было никакой возможности целиком отдаться работе в типографий, или перейти работать в организацию, не касаясь типографии, ибо у нас не хватало людей, чтобы отделить эти две работы.
Ввиду таких затруднений в работе, нами был поставлен вопрос об окончательном распределении сил для работы в типографии и в партийном комитете. К этому же моменту было сделано предложение из-за границы обсудить вопрос о перенесении типографии из Баку в центр России. В предложении прямо указывалось, что после с’езда партии, который тогда подготовлялся, было бы целесообразнее перевести типографию в один из городов промышленного района России, чтобы лучше обслуживать нелегальной литературой и центр и окраины. Мы с таким предложением, разумеется, согласились, и было решено, после некоторой предварительной работы, типографию в Баку ликвидировать и перевести ее в Россию. Намечались города: на Волге — Самара и Саратов, в центре — Иваново-Вознесенск. Москвы никто не предлагал, считая совершенно невозможным устроить типографию в этом городе. Предполагались также некоторые из южных городов, например Елисаветград и Полтава.
В 1902 г. бакинский комитет решил отпраздновать «маевку» на улицах города, выйдя с внушительной демонстрацией. Мы усиленно готовились к этому выступлению, изготовили красное знамя с соответствующими лозунгами, отпечатали заранее в нашей типографии майские листки от имени бакинского комитета и т. п.
Еще до «маевки», 14 марта, большинство членов бакинского комитета было арестовано. Из членов комитета уцелело у нас двое, покойный Богдан Куньянц и я. Меня спасла ночная работа в 2*


20 '— .
типографии. Вся работа по подготовке «маевки» легла на нас. После провала части бакинского комитета перед нами еще острее стал вопрос о перенесении типографии из Баку в центр Росии. В начале апреля я с товарищем Кецховели и с двумя товарищами наборщиками типографии, Болквадзе и Цуладзе, приступили к ликвидации типографии. Ликвидация заключалась в том, что весь шрифт (его было до 15 пудов) мы упаковали в маленькие отдельные пакеты, и я доставлял эти пакеты в железнодорожный район одному помощнику машиниста, с которым имел связь по своей старой работе на железной дороге, и эти пакеты он увозил на паровозе в ближайшее депо от Баку—Аджикабул и там прятал их у нашего надежного товарища кладовщика. Что касается машины, то мы ее упаковали и сдали на хранение на пристань. По тогдашним правилам товары могли лежать на хранении месяцами. Пароходное общество «Надежда» приняло этот огромный ящик с машиной. Мы, конечно, не указали никакого адреса, а просто сдали на хранение для отправки по нашему указанию на пред’явителя. Любопытным из конторы общества мы говорили, что это—токарный станок, который мы отправляем в Петровский или другой каспийский порт.
После того, как мы шрифт сдали в надежное место, а машину отправили на пристань, двое товарищей наборщиков выехали в Тифлис, я же остался в Баку и работал исключительно в организации.
Товарищ Кецховели, согласно предложения из-за-границы, выехал в Россию, чтобы посетить намеченные нами города, для перевозки туда типографии. Он выехал на Волгу в середине апреля 1902 года.
«Маевку» бакинская организация праздновала в первое воскресенье после 1-го мая, по новому стилю, т.-е. 22-го апреля. Демонстрация вышла очень внушительная. Это было первое открытое выступление рабочих в Баку, которое произвело огромное впечатление, судя по тогдашним правительственным сообщениям.
Другие города России также очень горячо отозвались на эту демонстрацию, но в результате такого удачного выступления был почти полный провал всей, бакинской организации: 86 человек ив нас было арестовано. Одним словом, вся верхушка и вся активная часть бакинской организации была арестована. Я й покойный товарищ Кнуньянц (Радин) были арестованы еще на улице, около его квартиры, куда мы после демонстрации направлялись, чтобы написать радостную корреспонденцию в «Искру». Корреспонденцию мы все же послали в «Искру», — только из тюрьмы.


■ — ■ - ■ 21
Через три недели мы все были освобождены, но вообще эта демонстрация и еще больше арест многих влиятельных и популярных товарищей повысили влияние социал-демократии на бакинские массы. Влияние наше все росло, и мы развили энергичнейшую работу. В летнее время целыми группами или митингами мы собирались за промыслами в поле, и работа в буквальном смысле слова кипела.
Когда товарищ Кецховели из газет узнал, что в Баку был провал, то он очень обеспокоился и в августе вернулся обратно в Баку. Он сообщил, что ни в одном из городов России не нашел подходящего места для типографии. Николай Иванович Соловьев мне рассказывал историю, что когда Кецховели приехал в Самару, то ему назначили явку на другой день, в 4 часа, чтобы переговорить с товарищами, но в ту же ночь эта явка провалилась. Надо было предупредить каким бы то ни было способом приезжего Кецховели, что квартира провалилась. Никто не знал, где он остановился. И вот, что же сделали? Некоторых товарищей разослали в разные части города и сказали им, что должен пройти человек’ с черной бородой, смуглый, в соломенной щляпе, и что это и будет приезжий из Баку товарищ. И вот, действительно, на улице к нему подходит один из товарищей, который узнал его по описанным признакам, и говорит ему: «Не ходите туда, куда вам было назначено». Кецховели также рассказывал об этой истории, как об анекдоте, и говорил, что все российские города для нас, южан, такие, что сразу тебя все приметят.
После этого он написал в «Искру», что единственное подходящее место для типографии остается только Баку, что мы должны здесь остаться. Мы тогда же решили оставить типографию в Баку, но снять более законспирированную квартиру, не на таких началах, как была устроена эта типография в доме Али-Баба.
После принятия решения относительно Баку, товарищ Кецховели приступил к поискам квартиры. Наконец, квартира из трех комнат была найдена на Чадровой улице. Кецховели уговорился -с мусульманином Джибраилом, владельцем этой квартиры, о том, что он намерен открыть картонажную мастерскую, обещая, если дела пойдут хорошо, взять его в товарищи по предприятию. Джи- браил охотно принял предложение, и, по восточному обычаю, начались угощения друг друга, и они скоро побратались. Если кто- нибудь на востоке вообще, и в особенности мусульманин, подружится или побратается с кем-нибудь, то это—уже верная порука к тому, что он не выдаст и не изменит. Такого типа человек был и Джибраил, что и доказал он на деле.


22
Кецховели познакомил с Джибраилом товарища Болквадзе и меня и представил нас ему как своих работников. На дружбу с ним и быть приглашенными на «плов» (восточное кушанье) мы не могли рассчитывать.
Машину, которую летом отправили на предъявителя в Петровен. вернули обратно в Баку, и мы ее в два вечера установили в новом помещении у Джибраила.
После установки машины, кассы и другого оборудования, мы приступили к перевозке шрифта из Аджикабула. Доставка была поручена тому же товарищу Виктору Бакрадзе, через которого мы из Баку переправили шрифт туда на хранение. Бакрадзе был помощником машиниста товарного паровоза и совершал маршруты Баку—Аджика бул в течение трех дней; таким образом вся доставка 15 пудов шрифта заняла бы больше месяца, если бы Бакрадзе каждый раз возил не более одного пакета в один пуд, как ему было нами задано.
Шрифт он доставлял на свою квартиру, а оттуда я переправлял его в типографию ночью обходными улицами. Таким медленным и осторожным путем уже было доставлено около 10 пудов шрифта. Товарищ Бакрадзе, поощренный таким успехом, и особенно надеясь на свою исключительную физическую силу, позволявшую ему без напряжения поднимать 5—6 пудов груза, решил сразу покончить с доставкой остального количества шрифта и взял с места хранилища на паровоз сразу несколько пакетов, перевязанных веревкой. Товарищ Бакрадзе, легко таща шесть пудов груза небольшого об’ема, совершенно не обращал на себя внимания. Но тут случилась беда. Когда он проходил мимо вокзала в депо, где стоял его паровоз, готовый выйти под поезд, оборвалась веревка, которой были перевязаны пакеты со шрифтом, и он рассыпался. Когда, растерявшийся при этом обстоятельстве, товарищ Бакрадзе стал наскоро подбирать рассыпавшийся шрифт, он обратил на себя внимание проходивших рабочих депо и службы движения. По словам Бакрадзе, все бы уладилось благополучно, если бы не помощник начальника депо, бывший машинист Реген- каапиф, который сразу узнал, что за груз везет тов. Бакрадзе и сообщил об этом станционному жандарму. Бакрадзе и его машинист Циклаури были задержаны до выяснения дела, а с их поездом послали другой паровоз.
В тех случаях, когда я знал, с каким товарным поездом по расписанию должен был вернуться Бакрадзе, я его встречал на паровозной станции Баку и непосредственно принимал от него груз. Так было и в описываемом случае, но вместо Бакрадзе и Цикла-


— 25
ури с их поездом приехала другая бригада, тоже хорошо знакомая мне, так как я работал сам по службе тяги. Приехавшие машинист и его помощник сообщили мне все, что знали об аресте Бакрадзе.
Я тотчас же отправился к Кецховели и сообщил ему о провале Бакрадзе. Необходимо было с нцм решить вопросы, связанные с последствиями ареста шрифта. В первую голову надо было очистить квартиру Бакрадзе, потом необходимо было Кецховели удалить из нашей штаб-квартиры тоже в железнодорожном районе. Там мы встречались с некоторыми товарищами, и так как я, кроме типографии, как член комитета, работал еще в организации и недавно вышел из тюрьмы, за мной следили. Квартира эта принадлежала двум железнодорожным машинистам, Евсею Георгобиани и Дмитрию Бакрадзе. В это время Кецховели находился в квартире Георгобиани.
Когда я явился к нему, рассказал все и предложил ему немедленно удалиться в нашу конспиративную квартиру, где находилась типография и о местонахождении которой знали только мы и еще наш товарищ наборщик Иван Болквадзе, он категорически отказался итти, заявив, что, если придут сюда с обыском, он все расскажет жандармам, откроется, что он — Кецховели, и во что бы то ни стало выгородит Виктора Бакрадзе.
— Я нё могу пережить, если его арестуют из-за меня, а я останусь на свободе,—заявил он.
Никакие мои доводы на тов. Кецховели не подействовали. Оценивая его поступок с точки зрения прошлого и с точки зрения всего нами пережитого впоследствии, конечно, нельзя найти для, этого оправдания, но психологически, кто знал характер и общее состояние тов. Кецховели в тот момент,—поймет, почему он не нашел в себе достаточно сил, чтобы скрыться и не быть арестованным. Во всех своих действиях и поступках Кецховели, разумеется, выше всего ставил интересы дела. Но в ту минуту, когда перед его глазами развернулась картина провала нашего дела, он так был этим обстоятельством охвачен весь, что отдался всецело своим чувствам. В этом отношении он был исключительный человек. Закаленный в суровых условиях воспитания и революционной борьбы, он в то же время являл образец самого любящего и мягкосердечного товарища. При известии о том, что Виктор Бакрадзе арестован, и что в связи с этим могут арестовать целый ряд хороших наших товарищей, которые нам в наших нелегальных начинаниях оказывали неоценимые услуги, он горько заплакал и ни за что не хотел уйти из квартиры, в которую скоро могли явиться жандармы, — во-пер¬


24
вых, потому, что эта квартира, несомненно, находилась под подозрением, и, во-вторых, потому, что в этой квартире проживал Дмитрий Бакрадзе, однофамилец арестованного со шрифтом Виктора Бакрадзе.
Когда мои доводы остались тщетными, мы просто стали обсуждать, что нам делать дальше. Кецховели мне предложил, чтобы я немедленно занялся очисткой квартиры Виктора Бакрадзе, так как мы знали, что там имелось некоторое количество шрифта, еще не полученного нами. Кроме того, он поручил мне в ту же ночь разыскать Ивана Болквадзе и с ним принять все возможные меры к спасению типографской машины и всего находящегося там типографского материала, при чем дал указание, в случае сопротивления домохозяина к увозу из дома машины и других предметов, как с ним об’ясняться. Все эти указания и поручения меня еще больше удивили в тот момент еще потому, что Ладо Кецховели заявил, что ни за что из той квартиры, в которой он остался, не уйдет, и что его решение дать себя арестовать и этим спасти целый ряд товарищей было твердо. Что он своим поступком совершил огромную ошибку, в этом он сам сознавался на третий день после этого вечера, когда мы вместе очутились в Баиловской тюрьме в Баку, но, повторяю, в тот момент его состояние было такое, что он иначе поступить не мог. В первый период истории нашей партии, когда еще очень много у каждого из нас было романтизма и мало было организационного и другого опыта, такие случаи, наверно, имели место и в других местах.
Я попрощался с тов. Кецховели и отправился на ближайший завод (Каспийский машиностроительный завод), где у нас был надежный кружок из товарищей рабочих армян. Я им задал задание пойти со мной и очистить квартиру Виктора Бакрадзе. Мне же являться на эту квартиру было нецелесообразно, так как многие меня там знали. В случае опроса со стороны жандармов могли установить, что я унес из этой квартиры кое-какие вещи. Упомянутые мною рабочие охотно взялись за это дело. Двое из них ловко отвели бдительного дворника в ближайший кабак, а остальные, осмотрев и обыскав квартиру Виктора Бакрадзе, забрали оттуда все, что могло его скомпрометировать.
Убедившись, что квартира Бакрадзе очищена, я отправился на поиски тов. Ивана Болквадзе, но оказалось, что он ушел на нашу старую квартиру, где находился Кецховели. Когда я вернулся к дому, где находилась эта квартира, я увидел, что он был весь окружен полицией и большой толпой любопытной публики ез местного железнодорожного района. Во внутрь двора всех про¬


пускали охотно, а обратно никого. Я понял, что в квартире происходит обыск, и тем не менее, несмотря на уговоры знакомых мне товарищей, стоявших тут же, я все же неудержимо направился в нашу квартиру, где действительно происходил обыск, и где я застал Кецховели и Ивана Болквадзе.
Кецховели, увидав меня, не мог сдержать своего неудовольствия и тут же на грузинском языке стал меня ругать за то, что я явился сюда и повторяю ту же глупость, какую он совершил, не уйдя из этой квартиры. Один из жандармских ротмистров, господин Вальтер, хорошо понимал грузинский язык и тут же обратился ко мне с из’явлением удовольствия по поводу моего прихода, так как ехать ко мне на квартиру на Баилов было очень далеко, а я их избавил от длинного путешествия ночью.
Таким образом в ловушке, в которую мы сами влезлп, оказались все ори товарища, которые исключительно знали, где находится наша тайная типография. С нашим провалом провалилось все наше дело.
Насколько непонятно с теперешней точки зрения наше поведение с непринятием всех мер к избежанию этого ареста, настолько непонятно было поведение жандармского начальника Порошина и ротмистра Вальтера, ограничившихся арестом одного товарища Кецховели. Сначала протокол был составлен об аресте Кецховели и меня, а Болквадзе они вообще не трогали, так как из его документов был видно, что он только за несколько дней до того приехал из Тифлиса, и, принимая во внимание его дворянское происхождение, не сочли возможным без каких бы то ни было улик его задерживать.
После продолжительного совещания между полковником и ротмистром, не изменяя протокола, нам просто об’явили, что забирают с собой только Владимира Кецховели, которого они давно ищут по предписанию департамента полиции. Они были очень обрадованы такой добычей.
У Кецховели в кармане при обыске оказались три паспорта и несколько брошюр нелегального издания. В одном из этих паспортов была прописана наша конспиративная квартира. Когда Кецховели это увидел, он успел шепнуть мне, чтобы мы с Иваном Болквадзе ночью же предприняли возможные шаги, чтобы увезти из этой квартиры типографскую машину. -
Было уже два часа ночи. Мы с Иваном Болквадзе отправились сначала к одному нашему товарищу Сагорову, у которого хранились наши заграничные адреса, шифр и адреса товарищей в Батуме, через которых мы получали транспорт заграничной ли¬


26
тературы. Так как на тех днях ожидался новый транспорт литературы, мы должны были предупредить обо всем тов. Сагорова, как одного из официальных адресатов.
Тов. Сагоров был зеведующим складами удельного ведомства и занимал официальное положение. Так как у меня и у тов. Бол- квадзе не было никакой уверенности, что нас не захватят на той квартире, куда мы отправлялись за машиной, мы сделали все нужные, распоряжения тов. Сагорову и велели предупредить наших тов. по организации и в особенности Л. Б. Красина, который тогда заведывал электрической станцией на Баилове и снабжал наше нелегальное предприятие денежными средствами.
По приходе на конспиративную квартиру я с тов. Иваном Бол- квадзе принялись за разборку уже установленной типографской машины и за упаковку ее в ящики. Ящики и другие упаковочные материалы у нас сохранились еще несожженными, благодаря тому, что машина эта лишь недавно была нами получена из Петровска^ куда мы ее отправили в середине лета. Нехватало только нескольких досок на крышку ящика и гвоздей. Я побежал на лесную пристань, где обыкновенно с пяти часов утра можно было видеть плотников, столяров и других рабочих, предлагающих свои услуги. Тут же я уговорился с одним плотником, купил доску и отправился па квартиру.
Все наши действия с тов. Волквадзе были рассчитаны на явный риск. Мы решили: или успеем увезти все, или же жандармы нагрянут и нас захватят на месте. Разумеется, нам и в голову не приходило, чтобы постараться самим избежать ареста. Нанятый плотник, в полчаса привел наши ящики во вполне годное для отправки состояние, за что получил полтора целковых.
К восьми часам утра все у нас было уложено и готово к отправке. Для подводы и для сдачи груза на пристань в контору пароходства «Надежда», куда мы весной сдавали эту же машину на хранение, требовалось около пятидесяти руб.,—у нас же в кармане не было и трех рублей. Я нанял извозчика и поехал на Баиловку к Л. Б. Красину. Я прошел к нему прямо в спальню, разбудил его и на его удивленный взгляд выпалил, что Кецховели арестован, и нужны деньги для спасения типографии. Л. Б. Красин, со свойственной ему решительностью, задал несколько необходимых вопросов, ясно представил себе картину и тут же дал мне 60 рублей золотыми пятирублевками. С этими деньгами и с нанятой подводойJ я вернулся на Чадровую улицу.
На квартире я застал хозяина дома, Джибраила. На его удивленные вопросы, и что все это значит и где хозяин всего этого


имущества, его друг Давид (Кецховели),—мы ответили, что с ним случилось несчастие, умерла жена, и он ночью выехал в Тифлис, поручив нам все спешно ликвидировать. «Он велел кланяться вам и в знак дружбы и благодарности оставляет вам всю домашнюю утварь и пару своих новых галош»,—добавили мы.
В первую минуту все это ему показалось весьма правдоподобным, и он высказал сожаление, что Давид не сумел с ним проститься, но когда мы стали таскать ящики на подводу, он совершенно неожиданно запротестовал и сказал, что без хотя бы письменного уведомления его друга он нам не может доверить его имущества, хотя и знает, что мы его работники. Нам не оставалось иного выхода, как предложить ему, что мы, мол, пойдем на телеграф и принесем ему телеграмму от него, если скоро на наш запрос получим ответ. Он на это дал свое согласие; тогда я отправился на телеграф к моему товарищу Александру Чониеву, заведующему телеграфным отделом при бакинском почтамте, и он быстро смастерил мне ответную телеграмму на имя Джибраила от «убитого горем» Давида. Телеграмма была за номером, на ленте, все честь- честью.
Вернувшись с телеграфа, я застал на Чадровой все в том яге положении. Джибраил взял телеграмму, повертел в руках и заявил, что он все-таки нам не верит. Он сказал: «С виду вы—люди хорошие, а на деле, может быть, вы мошенники и жулики и хотите ограбить, моего друга!» Мы стали против этого возмущенно возражать, но ничто на Джибраила не действовало Мы настаивали и горячились, и, очевидно, что, проведя всю ночь без сна и отдыха и каждую минуту ожидая прихода жандармов, мы волновались. Быть может, все это наводило на подозрение Джибраила, человека в общем очень пронырливого и видавшего виды. Кроме того, Джибраил являлся не только домовладельцем, но и старшим дворником в том районе^ где он жил.
После того, как он нам решительно заявил, что вещи Давида не отдаст, мы подводу отпустили и остались с тов. Болквадзе уговаривать Джибраила. Он нам несколько раз предлагал итти восвояси и притти через несколько дней, когда к тому времёни Давид сам приедет, или напишет ему; нас же, как лиц заподозренных им, отказывался даже пустить ночевать в нанятую нами квартиру. Мы все же стали настаивать, и наша настойчивость вывела Джибраила из терпения. Он послал одного из своих работников за полицейским. Он по-азарбейджански сказал посланному: «Передайте околоточному, что ко мне явились два подозрительных типа, которых, по-моему, следовало бы задержать».


Мы находились в нервном состоянии благодаря нашей неудаче и тут же стали бранить Джибраила, называя его самого вором, грабителем и бессовестным человеком, не сдержавшим обещания своему другу и «брату».
Не видя никакого выхода из создавшегося положения, мы, обменявшись с Болквадзе несколькими словами, решили прямо сказать Джибраилу в чем дело. Мы отозвали его с улицы, где стояли, в комнату и заявили, что Кецховели арестован, что здесь предполагалось не картонажное заведение, а нелегальная типография, которая должна была печатать книжки против правительства и царя и что скоро сюда нагрянут жандармы, так как паспорт с адресом квартиры Кецховели был взят при аресте последнего, и что Джибраил своим поведением губит не только всех нас, но и самого себя: если мы будем арестованы, мы скажем, что он был нашим компаньоном, и тогда в лучшем случае он получит десять лет каторги, и все дома его будут конфискованы; мы же давно работаем против правительства и не боимся ни каторги, ни даже смерти.
При этих словах Джибраил совершенно преобразился, стал дрожать не то от злобы, не то от страха, взял нас за руки, побежал с нами через узенькую улицу в его собственный домик и ввел нас в совершенно закрытую изолированную комнату. Тут он с величайшим волнением предложил нам толком об’яснить, в чем дело. Здесь мы совершенно откровенно и ясно представили ему, чем грозит наш арест и провал нашей типографии. Тогда, видя, что он попал в страшную для него историю, сам умоляюще задал вопрос: «Скажите, братцы, есть ли какое-нибудь спасение?»— на что мы ответили, что единственное спасение, заключается в том, чтобы очистить квартиру, которую занимали мы, от типографской машины и других предметов, принадлежащих этой типографии. После этого он вдруг вскочил, оставил нас в комнате и выбежал на улицу. Как мы после узнали, он побежал навстречу посланному им работнику и околоточному надзирателю, который направлялся сюда, чтобы поймать двух воров. Джибраилу удалось убедить полицейского, что он по глупости напрасно его потревожил, и тогда несколько успокоенный вернулся к нам в комнату. Мы снова рассказали ему всю историю, и он убедился в правоте наших заявлений.
Так как по нашим соображениям до приезда жандармов (по нашим соображениям они должны были в то же утро произвести обыск) оставалось мало времени, мы предложили Джибраилу не задерживать нас и отпустить нас с нашими ящиками. К нашему


великому удивлению, он категорически отказался дать нам эти ящики, заявив, что нас с ящиками могут задержать на улице, и тогда все погибнет, и что лучше всего, если он на своих татарских арбах отправит эти ящики в ближайшее село, где у него имеется маленький сад, и спрячет там эти ящики до того момента, пока мы их у него затребуем. Тут же он поклялся и честным словом и верой своей, что он не обманет и не предаст нас и в случае жандармского обыска сумеет дать нужные показания.
Его предложение для нас стало более приемлемым, и мы согласились на это, уплатив ему за некоторые расходы и за предполагаемое долгое хранение наших вещей 50 рублей. Он тут же при нас сделал распоряжение запречь арбы и уложить оба ящика; нас же он задним ходом отправил через глухой переулок и при прощании подтвердил, что все будет в сохранности, и по указанию Давида или кого-нибудь из нас, если мы не будем арестованы, эти вещи он возвратит.
Выйдя от него, мы с тов. Болквадзе отправились в ближайший ресторан обедать и несколько притти в себя после всего пережитого. Нами было решено, что Болквадзе сегодня же выедет в Тифлис и предупредит товарищей о нашем провале, я же решил перейти на нелегальное положение и продолжать работать в бакинской организации. В том же ресторане мы расстались с тов. Болквадзе. Он уехал вечером в Тифлис,-а я около 10 часов ночи был арестован в железнодорожном районе, проходя по Полоханской улице.
Утром 4 сентября, проснувшись в Баиловской тюрьме, хорошо мне знакомой еще до этого, я против своего окна в другом флигеле увидел голову Кецховели и стал громко его приветствовать, на что получил цеарый поток ругательств с его стороны. Тут же я по-грузински, несмотря на окрики и предупреждения надзирателей, вкратце об’яснил, что случилось в эту ночь. Он остался страшно доволен результатами истории с машиной и высказал уверенность, что Джибраил сдержит свое слово.
Арестованными оказались, кроме Кецховели и меня, Виктор и Дмитрий Бакрадзе, а через день привели и Григория Сагорова» которым, как оказалось, под его наблюдением и по его адресу, была получена заграничная литература, которая и провалилась.
После двухнедельного содержания в бакинской тюрьме, по предписанию прокурора тифлисской судебной палаты, нас перепели в Тифлис и заключили в одиночных камерах Метехского замка. Еще до отправки нас в Тифлис, мы все перебывали на допросе 'в бакинском жандармском отделении.


Ь'о время моего допроса ротмистром Карповым, в его кабинет принесли два чемодана с заграничной литературой. В одном чемодане были номера «Искры», а в другом — номера «Зари» и брошюра Ленина: «Что делать». Карпов обратил мое внимание на эти чемоданы и сказал:
— Полюбуйтесь, господин Енукидзе. Это ваши вещи?
Через несколько минут Карпова вызвал начальник жандармского управления не то к телефону, не то в следующую комнату. Уходя, он приказал стоявшему тут жандарму:
— Смотри за ним.
Оставшись вдвоем с жандармом, я попросил его разрешить мне посмотреть на книги, лежавшие в открытых чемоданах.
Он мне разрешил, но только сказал, чтобы я проделал все скоренько. Я взял в руки 22-й номер «Искры» и брошюру «Что делать». Мы с величайшим нетерпением организации ждали этого номера, так как в нем был помещен проект программы Р. С.-Д. Р. П. Еще с большим нетерпением ждали мы получения столь нашумевшей брошюры «Что делать». Я спросил жандарма, лицо которого мне показалось симпатичным: «Нельзя, земляк, эти две вещицы взять с собой?» — на что он сначала резко отказал, а потом пояснил, что если найдут их у меня, то будет хуже. Я ему -сказал, что я уже арестован, обыскан, нового обыска, повидимому, не будет, так что мало вероятно, что их у меня найдут, а если найдут — даю честное слово, что скажу, что незаметно для него я их стащил. Очевидно, что мое положение и моя искреннейшая просьба произвели на него впечатление, и он буркнул:
— Ну ладно, берите, только того... поосторожнее.
На другой или* на третий день после моего допроса нас отправили в Тифлис и по дороге мне так удалось запрятать по частям и «Искру» и «Что делать», что я пронес, их в камеру Метехского замка.
Так кончился первый период работы наших нелегальных типографий при непосредственном участии и руководстве Владимира Кецховели.
А
После нашего ареста и неудачного обыска жандармов в доме Джибраила. вся бакинская полиция была поставлена на ноги, «чтобы найти типографию и лиц, причастных к нашей нелегальной работе по транспорту заграничной литературы. Все эти поиски не дали никаких результатов.
После 4-месячного заключения в Метехском замке, арестованные с нами оба Бакрадзе и Григорий Сагоров были освобождены.


Г- 31
Таким образом в тюрьме, остались тов. Кецховели и я. На допросах выяснилось, что тифлисское жандармское управление хорошо -было осведомлено о нашей работе в Баку, но прямых документов против нас у них не было, за исключением двух зашифрованных моей рукой писем в «Искру», перехваченных и проявленных ими. Кецховели и мне былб пред’явлено обвинение по 151 и 152 ст.ст. Жандармский ротмистр Рунич часто показывал нам анонимные письма к нам, якобы перехваченные им, в которых сообщалось, •что наша типография найдена полицией, и арестован целый ряд товарищей, имена которых тут же приводились. Мы с первого же раза раскусили все эти махинации и с самого начала решили и твердо проводили — не давать- на допросе никаких показаний.
Режим в Метехском замке был очень строгим. Это было в годы 1902 и 1903, когда главноначальствующим на Кавказе был князь Голицын, который проявлял особую свирепость по отношению к политическим заключенным. Несмотря на эти строгости, заключенные, все-таки ухитрялись всяческими способами сноситься друг с другом и даже передавать маленькие записки, а иногда целые страницы из брошюр.
В то время в Метехском замке содержалось много товарищей, которые впоследствии занимали в партии очень видное положение. Большинство видных грузинских работников было тогда арестовано. Брошюра Ленина «Что делать» и 22-й номер «Искры», привезенные нами из Баку, создали в Метехском замке целую эру жизни в тюрьме. Над моей камерой была очень большая камера, где было собрано 16 товарищей, по делам которых следствие уже было закончено и которые ждали ссылки в восточную Сибирь. Их высылка в Сибирь задержалась на несколько месяцев, и за это время они, получив такую литературную пищу, как упомянутые мною брошюра «Что делать» и 22 номер «Искры», содержащий в себе проект партийной программы, получили возможность открыть у себя в камере целую школу по изучению этих вопросов. Их мнения по этим вопросам и разногласия, которые у них намечались по некоторым вопросам, сообщались всем другим товарищам, сидящим в одиночных камерах. Завязалась полемика между группой упомянутых товарищей и тов. Кецховели, который сидел через несколько камер от меня.
Мы, бакинцы, решительно стояли на точке зрения брошюры «Что делать», и к нам примкнуло огромное большинство товарищей,' даже из тех, которые впоследствии были лидерами грузинского меньшевизма.


Тов. Кецховели своей энергией и неутомимостью оживлял всю тюрьму и был величайшим мастером по изысканию способов neper дачи записок заключенным товарищам даже в карцеры. Установленные в тюрьме «правила и порядок» он неизменно нарушал и во многих отношениях приучил тюремную администрацию относиться к его выходкам совершенно иначе. Среди уголовных каторжан у Кецховели также установились хорошие отношения, так. что когда он проходил через главный двор на прогулку в церковный дворик, куда его водили специально, уголовные арестанты, находящиеся во дворе или из окон, все громко приветствовали его. Высшее начальство постоянно предписывало обуздать заключенного Кецховели, но обыкновенно тюремная администрация была бессильна что-нибудь сделать.
Окна камеры Кецховели выходили на Куру, на противоположном берегу которой была расположена небольшая табачная фабрика. II вот тов. Кецховели различными знаками ухитрялся завязать сношения с рабочими этой фабрики, и во время обеден^ ного перерыва, или после вечерних работ большие труппы рабочих подолгу выстаивали против тюрьмы, отвечая Кецховели на его знаки своими. Дело часто доходило до того, что из тюрьмы по* телефону сообщали в ближайший полицейский участок, и рабочих разгоняли.
Прокурор судебной палаты, хорошо осведомленный обо всем этом, вздумал отвлечь его внимание иными занятиями и принес ему несколько карандашей и пронумерованных тетрадей, прося его заняться воспоминаниями о своей прошлой жизни и изложением его взглядов на различные теоретические вопросы.
Тов. Кецховели первую тетрадь заполнил злейшими карикатурами на всех начальствующих лиц, в том числе и на самого прокурора судебной палаты, а остальную бумагу и карандаши очень искусно пораздавал по камерам. В следующее посещение прокурора Кецховели преподнес ему свою работу, и прокурор при всей своей сдержанности был взбешен, так как Кецховели его просто одурачил.
Администрация решила применить к Кецховели исключительный режим, но всякая такая попытка вызывала со стороны всех заключенных сильнейший протест. Все внешние окна замка несколько раз заколачивались досками, но мы их неизменно ломали, подвергаясь за это всяким лишениям.
В начале лета 1903 года до нас дошли сообщения из Баку, что типография наша благополучно выкуплена у Джибраила и нашими же товарищами установлена и оборудована одень хорошо.


33
Все сообщения жандармов об аресте типографии и товарищей оказались ложными. Эти известия придавали нам новую энергию для работы и занятий в тюрьме, на товарища же Кецховели все такого рода известия извне действовали таким образом, что он совершенно выходил из подчинения каким бы то ни было правилам и инструкциям и удваивал свои сношения с товарищами, ободряя всех.
Когда высшее начальство убедилось, что тюремная администрация бессильна обуздать Кецховели, а на его перевод из тюрьмы она не решалась, оно задумало более простое и жестокое дело. Было решено напоить и подкупить одного часового, который во время одного из переговоров тов. Кецховели из-за решетки своего окна с другим товарищем, после одного предупреждения, выстрелил и убил его наповал 17-го августа 1903 года.
Так закончилась жизнь одного из самых выдающихся молодых работников в области марксизма на Кавказе и самого лучшего организатора всех нелегальных предприятий партии и основоположника нелегальных типографий в Баку, ставших затем самыми главными и центральными типографиями нашей партии.
Второй период работы центральных нелегальных типографий начался в бытность мою и Кецховели в Метехском замке. Главным организатором этого дела был Трифон Енукидзе или, как его| звали по организации, тов. «Семен». Тов. Семен с 1899 года состоял? членом, наших бакинских кружков и был организатором кружка на заводе «Вотан» в Сабуджанском районе. В середине 1900 года ему из Баку пришлось уехать в Екатеринослав, где он работай! в качестве слесаря на Брянском заводе. После нашего ареста, по вызову товарищей он вернулся в Баку и взялся восстановить то дело, которое приостановлено было с арестом Кецховели и его сотрудников.
Внешнее руководство делом, а также снабжение всеми необходимыми средствами взял на себя тов. Л. Б. Красин, который в то время был членом организационной комиссии по созыву второго с’езда Р. С.-Д. Р. П. и впоследствии был членом русской, группы Ц. К. партии.
Ближайшими помощниками товарища Семена в деле восстановления и дальнейшей организации типографий являлись товарищи, которые раньше работали у нас: Ладо Думбадзе, Иван Болквадзе, Сильвестр Тодрия и др. При помощи этих товарищей Семену удалось поставить все дело на более прочные ноги. Получе-
Техника большевистского подполья. Вып. II.


вне нашей машины от Джибраила взял на себя М. С. Багдатьян. Немногие товарищи знают, какие услуги он оказывал в свое время организации. Багдатьян ловко и хорошо выполнил поручение и доставил машину в условленное место. Мы с товарищем Кецховели, находясь в тюрьме, узнали, что наша типография снова возобновила работу и стала выполнять задания и директивы партийных искровских организаций. Это было еще до II с’езда партии.
Типография была организована на широких началах, была снабжена хорошо средствами, материалами и бумагой. Работа шла. очень интенсивно.
В начале 1903 года рабочее движение в России приняло широкие размеры, подготовлялись знаменитые летние стачки рабочих на юге России и в Баку. Потребность в литературе, до такой степени возросла, что было задумано расширить эту типографию приобретением еще новой, более усовершенствованной машины.
После II с'езда партии вопрос об издании большого количества нелегальной партийной литературы стал насущным. Тов. . Красин был кооптирован в члены русской группы Ц. К., и на него было возложено добывание средств и снабжение ими нелегальных предприятий партии. С этой трудной при тогдашних условиях задачей Л. Б. Красин справлялся блестяще и вплоть до Лондонского с’езда партии (5-го), главная забота о материальных средствах партии лежала на тов. Красине (кличка Никитич).
Приобретение новой машины было поручено тов. Семену, который осуществил эту задачу через владельца небольшой легальной типографии в Баку, Ованесьянца, под фирмой «Арор». Семен Енукидзе, им'ея паспорт на имя Георгия Михайловича Ле- жавы, вел легальную жизнь и вращался среди промышленных людей, выдавая себя за служащего общества «Электрическая сила», где одним из директоров был тов. Красин. Семен сообщил Ованесьянцу, что ему поручено организовать типографию для обслуживания общества «Электрическая сила», поэтому он вошел с Ованесьянцом в некоторую сделку для покупки за границей машины, а также шрифта и другого материала у Лемана в Петербурге. И вот, за известную сумму комиссионных владелец «Арора» взялся за это дело. При его помощи была выбрана машина по прейскуранту Аугсбургской машиностроительной фабрики, и она была приобретена в Лейпциге за 2.100 рублей. Эта мапшна была совершенно новая, типа скоропечатных плоских машин формата «Искры» или двойного писчего листа. При средней работе она давала более тысячи двухсот оттисков в час. Но когда


машина была получена в Баку, то у владельца «Арора» разгорелись глаза, и предпринимательская мысль сразу решила обновить свою довольно ветхую типографию, а Семену сунуть одну из своих старых машин. И вот, когда Семен явился к нему за машиной, то он ему заявил:
— Если хочешь, то бери эту старую машину, а новую тебе не дам.
Семен, видя упорство и решительность мелкого хозяйчика, не стал с ним спорить и лишь сказал, что он подумает и зайдет через два дня за окончательным ответом.
Ясно было видно, что уломать владельца типографии «Арор» не удалось бы. Машина была получена в адрес его фирмы, а желание обновить свою типографию было огромное. Машина, запакованная в трех больших ящиках, хранилась на складе с раствором на широкую, но ночью пустынную улицу недалеко от Телефонной улицы, но далеко от типографии «Арор». Семен решил итти на рискованный шаг.
Так как конспиративная квартира для новой типографии была уже найдена, то он ночью с товарищами взломал помещение, где хранилась полученная из-за границы машина, и увез ее на первую параллельную улицу № 11, где наша главная нелегальная типография просуществовала до ее ликвидации в январе 1906 года. При взломе помещения и нагрузке ящиков на подводы наши товарищи во главе с Семеном действовали столь смело и решительно, что стоявшему рядом на посту городовому решительно не могло притти в голову, что это действуют не настоящие хозяева груза. При погрузке особенно тяжелого ящика один из товарищей, кажется, Иван Стуруа, крикнул городовому: «Пособи, земляк!»—что он охотно сделал.
Когда владелец типографии узнал о похищении машины, он рассвирепел и пригрозил Семену убийством, но, получив в' ответ такую же угрозу, принужден был замолчать. Дело, в конце концов, между Семеном и Саркисом Ованесьянцом кончилось полным примирением и дружбой. И впоследствии его фирмой пользовались для закупки всех нужных материалов.
Дом, куда привезли машину, представлял из себя типичный татарский домик с отдельным двориком, обнесенным высокой стеной. Помещение состояло из трех больших комнат, двух азиатских кухонь и маленькой хлебопекарни. Одно помещение было приспособлено под торговую лавку с раствором на улицу, и оно служило нам местом для приемки бумаги и краски и выдачи литературы. Дом этот пришлось взять целиком в аренду, иначе устро- 3*


36 —
яться было нельзя, так как всякое соседство было бы абсолютно опасно.
К моменту перевозки туда типографии я был освобожден из тюрьмы и выслан в деревню под гласный надзор полиции. Через некоторое время меня вновь хотели арестовать, так как уже был приговор о ссылке меня в Восточную Сибирь. Я был предупрежден об этом, н мне удалось бежать. Когда я нелегально вернулся в Баку, мне было предложено от организации временно опять работать в типографии. Ко времени моего приезда машина была уже поставлена в новом помещении, и нужно было произвести дальнейшее оборудование типографии. Это время относится к осени 1903 года, т.-е. уже после партийного с'езда. На эту типографию возлагались совершенно исключительные задачи, и поэтому тов. Семену предложено было организовать дело на совершенно иных началах в смысле реяшма, конспирации и внутреннего распорядка. С самого начала решено было набрать определенный кадр работников, которые заранее согласились бы подчиняться всем тем распорядкам, которые будут приняты для работы в этой типографии. Первоначальный штат был набран в количестве 8 человек, в числе которых был и я. Но вначале работа не могла развернуться полным темпом, так как много времени ушло на оборудование. С самого же начала проводился в жизнь тот организационный режим, который не нарушался затем в течение больше чем двух лет. Я расскажу потом, в чем состоял этот режим, а пока я обрисую вам размеры и расположение этой типографии.
Как я уже сказал, машина была совершенно новая, полученная из-за границы, со всеми приспособлениями и даже моделями для отливки валиков. Вскоре нами был приобретен стереотипный станок, брошюровальни и обрезальная машина, словом, типография была оборудована по всем правилам техники. Дом был взят в аренду на целый год, и необходимо было создать в пределах нашего двора спокойную атмосферу среди тихо живущих и окружавших его соседей. Улица была довольно пустынная, но против нашего дома помещались татарские лавки, где постоянно собирались толпы мусульман, и всякий посторонний человек, не мусульманского вида, проходивший мимо, обращал на себя внимание. Район этот находился на окраине города и был заселен исключительно мусульманами. Дом официально снял тов. Семен и посе- дшся там с матерью и братом. Мать и брат были мнимые, но все документы для прописки всех трех жильцов дома были в порядке. Семен иногда выезжал в город со своей «матерью» на фаэтоне и, возвращаясь из города, заходил с ней в татарские лавки около на¬


37
шего дома за разными покупками, проявляя особую предупредительность по отношению к своей «матери», чем снискал к себе большое одобрение и расположение со стороны стариков мусульман, очень чтивших эти традиции. Благодаря всем этим уловкам, тов. Семену удалось создать вокруг нашего дома благоприятные соседские отношения. В описываемый период очень обострялись отношения между армянами и мусульманами, чему не мало способствовала политика правительства. Отношения мусульман к грузинам всегда были хорошие, но в этот период особенно подчеркивалось хорошее отношение к ним. Все окружающие соседи знали, что Семен и его семья—грузины. Мы же, остальные товарищи, в числе семи человек, которые работали в типографии, не имели права показываться никому абсолютно: для окружающих людей мы не существовали совершенно. Никто не знал адреса этого дома. На первых порах не знал его даже Л. Б. Красин, который единственно имел связь с тов. Семеном для всяких сношений.
Типография начала работать 1 ноября 1903 года. Первым оттиском был напечатан отдельный листок—статья из «Искры»— «Извещение о II с’езде Российской социал-демократической рабочей партии», присланный нам на мелких листочках в сфотографированном виде.
Товарищи могут заметить, что этаС типография с самого начала обслуживала новую «Искру». Надо сказать, что к тому моменту уже назревал тот. раскол в партии, который наметился на II с’езде. Как вам известно, до весны 1905 года «Искра» считалась центральным органом партии, и типография выполняла не только задания ново-искровского направления, но все печаталось там по отдельным указаниям Центрального Комитета партии, передаваемым нам через своих'членов, как раз тех членов Ц. К., которые впоследствии принадлежали к большевистской фракции. Это был покойный товарищ Глебов (Носков), избранный Ц. К. на II с’езде партии, и Л. Б. Красин—член русской группы Ц. К.
Но вскоре мы убедились, что типография не могла дальше находиться в тех условиях, в каких приходилось тогда работать. Эти условия заключались в следующем. Одну из комнат мы отвели для машины и для наборных реалов. В этой одной комнате сосредоточивался весь процесс печатания, брошюровки и упаковки •отправляемой литературы. Но в случае обыска в доме все дело проваливалось сразу.
Со стороны работающих в типографии все было предпринято для того, чтобы не обратить на себя внимания посторонних лиц или случайно проходящих мимо окон дома полицейского или шпика.


58
Викто из нас не имел права появляться днем в тех комнатах, которые выходили на улицу. Днем все наши вещи и постели убирались в ту комнату, где стояла машина. Все комнаты, кроме машинной, от 8 ч. утра и до 11 ч. веч. имели такой вид и убранство,, что в них без опасения можно было ввести постороннего человека. Наша же комната, в которой мы работали, была, разумеется, недоступной. Если кто пожелал бы туда проникнуть, она Семеном или его «матерью» об’являлась женской комнатой. Для мусульман это служило абсолютной гарантией, чтобы не пытаться туда проникнуть. Большинство русских — полицейских и чиновников, — долго живших в Баку и знающих эти обычаи, тоже соблюдало и уважало это. Но если бы явились с обыском, такое заявление, разумеется, не спасло бы. Звонковая сигнализация у нас 'была поставлена хорошо. Свон звонили с улицы всегда особо, и мы это знали. При «чужом» звонке мы моментально приостанавливали работу и прислушивались, кто пришел. Двери открывали посторонним исключительно или Семен, или, когда его не было дома, его «мать», «сестра» или «брат», т.-е. те лица, которые были прописаны в доме и считались официальными жильцами. Звонки и посетители бывали: бывал водовоз, в каждые три дня вывозили мусор, звонили часто зеленщики, фруктовщики, разносчики, торговцы, газетчик. Раз Семена посетил околоточный надзиратель нашего участка, познакомился с ним и предложил свои услуги, если что понадобится, так как всех мусульман он считал ворами и разбойниками. Приходили городовые поздравлять на праздники, были два раза агенты городской управы по переписи и т. п. Все подобного рода посетпеттия нами принимались во внимание, и на этот счет у нас Сй>1л выработан определенный регламент, который строжайшим образом проводился в жизнь.
Одно посещение нас сильно перепугало и заставило нас раз- навсегда решить вопрос о более надежном помещении для машинного отделения и рабочей части типографии. В одно утро в дни Новруз-байрама, что в то время совпало, с нашим Благовещением, пришел к Семену хозяин дома, почтенный мусульманин, привел с собою в подарок великолепного барана с выкрашенной головой и рогами и об’явил Семену, что он решил отправиться в Мекку и дом продает своему дальнему родственнику, который через несколько часов вместе со своими братьями желает осмотреть покупаемый дом и двор. Для Семена это заявление было ударом, он смешался и опечалился вдруг, но все это тотчас же об’яснил посетителю своим сожалением по поводу расставания с таким почтенным и уважаемым хозяином, как он. Тот был тронут таким вни-


— . ■ 39
манием и тут же успокоил Семена, что и новый хозяин дома очень хороший и почтенный человек, он—хаджи, был в Мекке и т. д. Для нашего хозяина побывать в Мекке и получить титул хаджи было высшей мечтой. На вопрос Семена, не потребует ли новый хозяин очищения дома, тот ответил, что у покупателя много домов и, напротив, тот у нашего хозяина осведомлялся,—не сбежит ли от меня твой жилец-гурджи (грузин).
В ожидании посетителей мы все перебрались в ту комнату, где стояла машина, заперли двери и ставни, выходящие на веранду во двор, и ждали исхода посещения. Около часу дня пришли человек шесть почтенных старцев-мусульман осматривать дом. Мы притаили дыхание и слышали каждое слово. Семен их водил всюду, показывал все комнаты и двор. Когда проходили мимо наших дверей, Семен заявил, что это комната его матери и сестры, и если хаджи желает посмотреть и ее, то просит гостей повременить.. чтобы перевести женщин в другую комнату. Старики в один голос запротестовали против этого и поспешно отошли от комнаты, не пожелав осмотреть даже кухню, тоже по преимуществу женскую часть дома. Посетители удалились, дружески распрощавшись с Семеном. Мы были в совершенно темной комнате, иначе трудно было бы нам удержаться от хохота, если бы мы видели друг друга.
По уходе хозяев мы все выбежали в наш дворик и долго играли с нашим бараном, лаская его. Новый хозяин на другой день прислал Семену в подарок петуха, курицу и целый деревянный поднос прекрасно приготовленного плова. Таким образом у нас завелось целое хозяйство. Петух оказался не ко двору: он стал перелетать в соседние дворы, и там начиналась отчаянная борьба с другими петухами. Его прогоняли или ловили и с крыши соседнего дома бросали в наш двор с ругательствами. Поведение нашего петуха могло вызвать осложнение с соседями, и мы его зарезали. Баран и курица жили у нас до лета.
После продажи дома и внезапного посещения нового хозяина пред нами еще острее встал вопрос о перенесении типографии в возможно надежное место, т.-е. решено было запрятать машину и всю рабочую часть типографии в настоящее подполье. В пределах нашего дома не представлялось возможным сделать что-нибудь, так как дом был одноэтажный и без подвального помещения. С глухой стороны нашего дома, прямо к стене дома были пристроены довольно большая конюшня и сеновал. За конюшней был небольшой дворик, также обнесенный высокой стеной. Длинная конюшня одним концом выходила на улицу и заканчивалась тремя


40
небольшими комнатками. В то время конюшня эта была занята парой лошадей; одна часть ее была занята фуражем, а конец конюшни, заканчивавшийся треугольной площадью и примыкавший к той комнате, где у нас стояла машина, был пустой. Сын владельца этой конюшни, молодой татарин Ассан, был знаком с Семеном и иногда бывал у него в гостях. Один раз Семен сам напросился пойти к нему и посмотреть, как у него запрягают лошадей, и вздумал прокатиться с ним по городу. Ассан охотно взялся за это, и Семену удалось подробно осмотреть конюшню, двор и те три комнаты, которые <>ыли заняты только одним конюхом. После второго осмотра конюшни оказалось, что пол ее был приблизительно на два аршина ниже пола нашей квартиры. По обсуждении вопроса мы нашли наиболее подходящим заарендовать или купить пустующую часть конюшни и использовать ее для наших целей. Я ночью с крыши нашего дома обследовал расположение конюшни и пришел к заключению, что, в случае аренды упомянутой части ее, можно было устроить подземный проход и перенести туда машину и другие необходимые принадлежности для работы. Семен стал выяснять вопрос о покупке прилегающего дома. Сначала он рассказал Ассану, что ему требуется помещение для небольшого склада материалов, которые он будет перерабатывать. Ассану и другим мусульманам при случае Семён рассказывал, что думает открыть у себя дома небольшую мастерскую для изготовления угольных свечей к дуговым электрическим фонарям, что у него имеется большой заказ на эти свечи от общества «Электрическая сила» и от городского самоуправления. Такие слухи нами распускались намеренно, чтобы окружающая публика не обратила внимания на довольно частую доставку в наш дом ящиков и вывоз их обратно. Бумага, краски и прочие материалы, а также готовая литература, — все перевозилось в ящиках на арбах, при чем аробщик был совершенно свой человек. После некоторых переговоров Ассан сообщил Семену, что его отец готов продать всю конюшню с тремя комнатами за 2 тысячи рублей, при чем, если бы мы согласились ему же, бывшему хозяину, сдавать ту часть конюшни, которую он фактически занимал, он соглашался платить нам за это полтораста рублей в год. После того,' как мы решили купить конюшню и перенести туда типографию, мы поставили вопрос представителю Центрального Комитета партии об ассигновании двух тысяч рублей. Хотя после второго с’езда партии средства в партийную кассу стали притекать довольно хорошо, но все же две тысячи рублей представляли из себя очень крупную сумму для единовременного расхода. Когда Семен по-


111 ■■■■■■ 41
пробовал заговорить об этом с товарищами через Л. Б. Красина, то многие из них отнеслись отрицательно к этой затее. Семен вернулся к нам ни с чем, и на нашем совещании решено было командировать меня ночью к- группе старых товарищей и поговорить •с ними серьезно о положении типографии, на которую уже было затрачено несколько тысяч рублей и которую мы могли потерять при самом поверхностном обыске. Я ночью отправился по условленному адресу и застал там товарищей Козеренко, Екатерину Киц, Н. М. Флерова, И. Е. Гуковского и Л. Б. Красина. После обмена мнений покойный тов. Гуковский решительно заявил, что после тех расходов, какие мы уже понесли на типографию, и принимая во внимание огромное значение этого предприятия, совершенно непозволительно останавливаться перед такой суммой, как две тысячи рублей. Он предложил, если в партийной кассе не найдется сейчас этой суммы, то занять эти две тысячи рублей из кассы Бакинской Городской Управы, где т. Гуковский состоял бухгалтером. Городским головой в то время был известный народник А. И. Новиков. Гуковский был приглашен в бухгалтеры Новиковым, который относится к Гуковскому и ко всем перечисленным мною товарищам с величайшим уважением и доверием, как революционер к революционеру, хотя они принадлежали к двум различным направлениям. Гуковскому действительно удалось на время занять эти деньги, которые, кажется, через месяп были возвращены в городскую кассу тов. Красиным, главным казначеем и доставителем всех средств для партий. Вскоре новый домик (бывшая конюшня) был куплен нами под благовидным предлогом будущего склада. После покупки бывшая конюшня была нами тщательно обследована, и оказалось^ что конец конюшни был отделен от фуражного отделения капитальной стеной, а бывшая дверь от этой части во двор была забутована камнем. Таким образом треугольная часть конюшни, непосредственно примыкавшая к нашему машинному отделению, была совершенно пуста и как бы была предназначена самой судьбой для нашего нелегального предприятия. Сделка о покупке была совершена в начале апреля месяца, и до конца апреля мне пришлось разработать план подземного хода и составить список необходимых предметов и материалов для оборудования нового помещения, для устройства подземного хода и заделки стен, так как решено было машину разобрать и по частям доставить в полуподземное помещение непосредственно из нашей комнаты, пробив стену нашего дома. Необходимые материалы в виде кирпичей, глины, досок, стального каната и пр, доставлялись в наш дом постепенно небольшими партиями. Все


эти материалы аккуратно складывались во дворе нашего дома. Был приобретен небольшой лом, лопата и другие инструменты. Все это время обычная работа в типографии шла своим чередом. Перед маевкой всегда от Ц. К. поступало много материала. В то время уже началась Русско-Японская война, и много было срочных листовок о войне. Одних первомайских листков было заказано Ц. К-ом больше 200.000 экземпляров для рассылки различным партийным комитетам. Между прочим листок на 1-е мая 1904 года .был написан по заказу русской группы Ц. К. Р. С.-Д. Р. П. Максимом Горьким. Листок был короткий, но чрезвычайно яркий. Мы его. отпечатали больше 200.000 экземпляров на тонкой папиросной бумаге, четким и крупным великолепным шрифтом. Мы решили все срочные работы закончить к 1-му мая и устроить недельный перерыв в работе, так как по нашему расчету понадобилась бы неделя для переноски в новое помещение типографии и для ее оборудования. В день 1-го мая по старому стилю, когда большинство российского пролетариата праздновало этот день, мы с раннего- утра принялись пробивать большую брешь из нашей комнаты в новое помещение. Пробить каменную стену для неопытных каменщиков оказалось очень тяжелой работой. Но все же, благодаря необыкновеннной молодой энергии и упорству, к полдню стена была пробита настолько, что мы влезли в новое темное помещение и впервые могли его осмотреть свободно и обследовать со всех сторон. В той части конюшни, которую мы решили присоединить к нашему помещению, пол оказался рыхлый, земляной. К вечеру мы несколько расширили дыру в стене, и машина, разобранная по частям. была перенесена в новое помещение, за исключением маховика. который имел метр в диаметре и состоял из цельного куска. Маховик на время пришлось отложить в сторону. В новом помещении мы занялись устройством фундамента для машины. Во всех этих работах мне впервые на нужном и необходимом деле помогли мое техническое образование и прошлая практическая работа. Правда, на глине, но мне все-таки удалось соорудить для машины новый фундамент в два кирпича толщиною и в четыре кирпича по углам. Дальнейший опыт показал, что фундамент оказался вполне прочным. Остальной пол мы просто утрамбовали, а местами настлали кирпичом и циновками. С одной стороны вдоль поперечной стены мы соорудили полки для чистой бумаги и для готовой литературы, перенесли туда три кассы, два стола, которые пришлось также разобрать и снова сколотить, брошюровальную- машину и прочие материалы. Дыра, пробитая нами в стене, была к вечеру вновь заделана и заштукатурена. Таким образом наша


машина и все наше типографское имущество оказалось замурованным по ту сторону стены, за исключением маховика, который мы выкатили на двор и прикрыли его кое-каким мусором. После этого главная задача состояла в том, чтобы устроить надежный ход в повое помещение, который был бы совершенно незаметен, в случае обыска в легальной части нашего дома. Для этой цели мы использовали одну из двух ниш, находящихся в той комнате, где раныце стояла типографская машина. Ниши эти изнутри были облицованы деревом, а дно было каменное, заштукатуренное и выбеленное клеевой краской. Мы стали долбить дно ниши в вертикальном направлении, пока не дошли до конца фундамента, т.-е. до грунта. Этот груцт оказался почти в уровень с полом бывшей конюшни. Дно ниши по своим размерам вполне удовлетворяло для свободного прохода в новое помещение типографии и для доставки туда и оттуда всех материалов. Теперь нужно было устроить таким образом, чтобы замаскировать все признаки входа туда. С этой целью мы соорудили большую деревянную плиту из толстых досок, отштукатурили одну сторону таким образом, что она, приставленная снизу к нише, образовала бы дно такое же, как в соседней нише. Много нам усилий и трудов стоило укрепить на этой дощатой поверхности штукатурку и достичь того, чтобы по стуку существующая ниша и искусственное дно другой ниши не различались. Потом эта доска по совету и чертежам Л. Б. Красина была нами приспособлена таким образом, что она на шарнирах опускалась и поднималась совершенно свободно, при чем после долгих опытов мы оштукатуренную часть устроили таким образом, что она вплотную влезала в бывшее дно ниши так, что, глядя сверху, не было никакой возможности заметить, что- это—подвижное дно. Первое время дно ниши оставалось открытым. Мы проходили в новое помещение свободно, оштукатурили проход со всех сторон. Но в случае посещения кого-либо или незнакомого нам звонка, мы моментально скрывались в новую подпольную половину нашей типографии, прикрывали оттуда дно пиши и подпирали чрезвычайно прочным, треножником. Когда все это было устроено, машина была установлена и все размещение- внутри типографии было закончено, мы решили в ближайший воскресный день, наконец, доставить туда маховик, без которого- нельзя было работать. Для маховика пришлось пробить стену уже на кухне. Утром прорубили узкую продолговатую щель в каменной стене по размерам нашего маховика, и к вечеру, к величайшей нашей радости, все это закончилось благополучно, а с утра следующего дня работа вновь закипела уже в безопасном помещении.


Чтобы замаскировать в кухне вновь заделанную и заштукатуренную полосу в стене выбеленной известкой, мы искусственным огнем стали сушить мокрую штукатурку. Но так как побелка все же давала пятно, мы решили закоптить всю стену дымом, чтобы придать всей стене в этой части однообразный вид. Словом, все подозрительные места нами маскировались таким образом, чтобы при обыске ничто не могло броситься в глаза. Каждый из наших товарищей изображал из себя обыскивающего жандарма и делал те или другие замечания. Словом, с внешней стороны все было сделано так, что мы сами, относящиеся очень критически и придирчиво ко всем недостаткам в отношении конспирации, приходили в восторг от нашего искусства и находчивости. Одно подполье и удаление туда всей типографии еще не обеспечивало безопасности всего дела. Надо было внутри создать такие условия работы и выработать тот необходимый режим, который в организационном отношении создавал бы максимальную гарантию для этого. Во-первых, было составлено расписание работы. Нормальный рабочий день, не считая обеденного перерыва, был принят нами 10-часовой. День начинался и кончался таким образом: вставали ровно в половине 8-го утра; за полчаса надо было успеть умыться и снести свою постель в подполье. В 8 часов начинали работу. Ровно в 10 часов по стуку в нишу нас звали пить чай. Для этого полагалось ровно 15 минут. После чая мы вновь удалялись работать до часу. От 1 до 2 час. был обеденный перерыв. В это время ■обедали и вслух читали газету. Ровно в два часа мы снова спускались в типографию, и работали там до половины 8-го, при чем правило было такое, что внутри типографии перед уходом оттуда непременно нужно было убрать все, начисто вымыть шрифт, убрать и вынести макулатуру, подмести пол, вытереть и смазать машины—словом, все надо было подготовить таким образом, чтобы утром моментально приступить к работе. Обыкновенно к 8 часам, уже вымытые, все садились за вечерний чай. После чая переходили в ту комнату, откуда начинался проход в подполье и где раньше находилась типография. Эта комната представляла теперь из себя очень уютное помещение. Асфальтовый пол был сплошь покрыт двумя хорошими коврами. Мебели в комнате, за исключением двух азиатских тахт, тоже покрытых коврами, не было никакой. Мы садились на тахты или просто лежали на коврах. Вечернее время было самым счастливым временем в нашей работе. Тут также были распределены часы занятий. Четыре вечера в неделю каждый занимался, чем хотел, т.-е. читал или тихонько наигрывал на гитаре, играли в шашки, или просто разговаривали. А три вечера в неделю


45
посвящались совместному чтению или разбору каких-нибудь вопросов. В случае «чужого» звонка мы по установленному режиму немедленно, но без всякого шума и суеты удалялись в подполье, прикрывали оттуда вход и ждали сигнала. В любое время дня и ночи после нашего ухода все комнаты должны были иметь убраный и опрятный вид, чтобы никто не заметил присутствия в этих комнатах других лиц, за исключением официально-прописанных в этом. доме. Все это выполнялось нами с чрезвычайной строгостью и с величайшей пунктуальностью в течение 2¥i лет. Нас, работавших в подполье, было первое время пять, а после— 7 человек. Спали мы в двух комнатах. Я с тремя товарищами спал в смежной с подпольем комнате. Я спал всегда очень чутко, так что при первом же звонке мог проснуться безусловно, поэтому я лежал у самого входа в подполье и на моей обязанности было, в случае необходимости, быстро разбудить всех товарищей, открыть вход в подполье, зажечь там лампу и принять вещи и постели товарищей, после чего они быстро проходили туда же, и вход нами закрывался изнутри. Нам много раз приходилось проделывать эту операцию по звонкам, но иногда для проверки мы сами устраивали тревогу.
Прежде чем перейти к самой работе типографии, здесь вкратце расскажу о внешней организации всего дела.
Как я уже сказад, сношение с внешним миром было возложено на тов. Семена. Он сносился с тов. Красиным, через которого получались все материалы для напечатания, а также все адреса для отправки литературы с указанием количества и списка напечатанных вещей. Дом наш никто из товарищей не посещал и не должен был посещать, и никто из товарищей, за исключением Красина, не знал адреса типографии. Из работников типографии, которые все нелегально проживали в доме, никто абсолютно не имел права отлучаться из дому днем. У нас было составлено строгое расписание отлучки из дому, по которому каждому из нас разрешалось в две недели раз уйти в город от 8 часов до 11. Разрешалось уходить двум товарищам вместе и обязательно надо было вернуться не позже 11 часов. Это расписание пунктуально выполнялось в течение двух лет, и никому из нас не приходило в голову его нарушать. Тов. Семен и другие лица, которые проживали в доме по прописке, отлучались по разным делам во всякое время, но дольше 12 часов ночи никому не разрешалось оставаться вне дома; если кто не успевал к этому времени вернуться, не исключая и Семена, тот вовсе не возвращался домой в этот день. После 12 часов ночи всякий звонок, даже условленный наш звонок, мы


46 - -
рассматривали как чужой, и нами предпринимались и осуществлялись все те предосторожности, которые выше упомянуты.
Доставкой бумаги в типографию ведал специальный человек, и на его обязанности лежала доставка готовой литературы в ящичную мастерскую. В ящичной мастерской, где по моим чертежам заказывались ящики, литература упаковывалась, делались надписи на ящиках и эти ящики сдавались тоже специальному лицу, которое имело связь с железнодорожными агентами, с весовщиками, приказчиками и др. и которое сдавало литературу на пред’- явителя. Накладные документы и дубликаты передавались Семену, который их доставлял к нам. Мы снимали с них точные копии, и эти дубликаты отправлялись по специальным адресам, указанным техническим бюро Ц.К.Р.К.П. Членами технического бюро, между прочим, были тогда тов. Голубков, покойный Любимов (Марк) и др. По получении накладных и литературы нам присылались сведения, что груз по такой-то накладной получен. Таким образом мы были в курсе, дошла ли литература по назначению, или нет. Дело было таким образом поставлено, что лица, которые возили нам бумагу и другие материалы и увозили от нас запакованную в специальные тюки литературу, не знали, что они от нас увозят именно литературу. В ящичной мастерской безусловно не знали, откуда доставляется эта литература. Отправитель по железной дороге тоже совершенно не знал, какие грузы он отправляет и в случае обнаружения он безусловно не мог знать, что литература местного происхождения. Когда к нам привозили бумагу или другие материалы, все это складывалось. в помещении, выходящем раствором на улицу и из этого же помещения на арбу нагружалась уже готовая и запакованная литература, доставленная в это помещение за несколько минут до приезда арбы, и отправлялась в ящичную мастерскую. Вновь привезенная бумага и материалы через несколько минут убирались нами в подполье. Таким образом, если бы, скажем, через полчаса нагрянули с обыском, то во всем доме не нашли бы абсолютно никаких следов..
Тут трудно перечислить теперь все маленькие предосторожности, которые мы с величайшей пунктуальностью проводили в жизнь, но я уверен, что, благодаря этому режиму и внешней и внутренней организации дела, мы сохранили это грандиозное по своей производительности нелегальное предприятие. Внутри дома, а в особенности в подпольной части нашего дома, нами постоянно улучшалось все, что давало наибольшую гарантию в смысле конспирации, а также создавало для нас более сносную обстановку для работы. Вход в подполье был нами через некоторое


47
время так усовершенствован* что после нашего выхода из рабочего помещения в квартиру, механически, благодаря приспособленному блоку на стальном канате, прикрывалось дно ниши. Чтобы вновь открыть вход, надо было становиться обеими ногами на открывающееся дно и нажать вниз, и все дно плавно опускалось на хороших роликах. Мы между собою гордились нашим произведением, и у нас было сильнейшее желание показать все это нашим внешним товарищам, но от этого мы воздерживались. Только благодаря усиленной просьбе тов. Семена, было разрешено тов. Красину ночью посетить нашу типографию. Он был чрезвычайно удивлен всем виденным и просил у нас разрешения привести к нам члена ЦК. партии II с’езда Глебова (покойный Носков). Тов. Глебов с тов. Красиным действительно были у нас, и покойный Глебов был чрезвычайно поражен всей организацией дела; особенно его поражала внутренняя организация и дисциплина, а также техника выполнения работы. Я помню, мы ему показывали экземпляры Эрфуртской программы, брошюры Ленина: «К деревенской бедноте,» брошюры Мартова: «Рабочее дело в России», напечатанные в типографии «Искры» за границей и напечатанные нами, и он никак не мог отличить одних от других. Это юб’ясняется тем, что 'Для типографии шрифт нами был заказан специально в петербургской словолитне Лемана такой же, как искровский газетный и книжный. Бумага тоже у нас была искровская. Она заказывалась специально для нашей типографии тов. Красиным его знакомому лодзинскому фабриканту. Что касается выполнения работы, то у нас в типографии, за исключением меня, все товарищи были высоко квалифицированные наборщики и печатники. Уходя, тов. Глебов благодарил нас от имени Ц. К. и назвал нашу типографию «всероссийской печкой», которая согревает весь российский пролетариат.
За время существования типографии около двух с половиной лет, нас посетили всего несколько человек членов или агентов Ц.К.Р.С.-Д.Р.П. Между прочим у нас были покойный тов. Карташев, И. И. Бибиков, Посталовский (Вадим), Козеренко и Екатерина Киц. В конце второго года существования типографии мы однажды специально пригласили тов. В. В. Старкова, известного инженера, которого ввели в квартиру и предложили ему найти вход в подполье. Он тщательно принялся осматривать все комнаты, выстукивать все стены и подозрительные по его мнению места, но открыть наш ход ему не удалось. Мы, в награду за то, что он признал себя побежденным, увели его в наше подполье, и юн до такой степени был восхищен устройством нашего подполья.


48
т
что предложил, после того, как у на^ фгдет об’явлена свобода печати, все-это предприятие оставить в том^амом виде, в каком оно находилось тогда, и за высокую плату<гоказывать публике вое сооружения, на чем партия могла очень хорошо заработать.
Во время работы в подполье было очень душно за полным отсутствием вентиляции. Летом 1904 года мы вынуждены были прорубить в крыше маленькое оконце, сверху устроили небольшую деревянную вышку, а снизу прикрыли форточкой. На плоских крышах мусульманских домов можно часто встретить такого рода окна, так что и наше окно не могло обратить на себя ни малейшего внимания. Несмотря на это, летом была отчаянная духота, и благодаря бакинской жаре даже валики типографской машины растоплялись, и в июле месяце обыкновенно мы приостанавливали печатание, заготовляя в это время матрицы и стереотипы, или набирали большие вещи для печати, а часть товарищей на июль месяц уезжала в отпуск.
Несмотря на вышеприведенные предосторожности, у нас все же не могло быть уверенности, что в случае, обыска не . откроют нас, и у нас было решено при аресте оказать полиции вооруженное сопротивление. Мы все были вооружены револьверами и наше решение, если бы открыли нас, несомненно привели бы в исполнение.: Правильно ли было такое решение, это—другой вопрос.
Но мы тогда иного решения не могли принять. Далее, несмотря на то, что у нас внутри отношения были вполне товарищеские и дружеские, все работой одинаково много были нагружены и получали одинаково по 25 руб. в месяц, столовались и жили вместе,, словом, не делали между собой никакой разницы—все же люди остаются людьми. Некоторые из товарищей явно тяготились суровым режимом'и условиями работы и начинали нервничать и нередко, бывало, из-за пустяков вступали в ссору между собой. Я,, как старший их товарищ и наиболее подготовленный в теоретическом отношении, а также разделяющий с ними все трудности работы, пользовался бесспорным признанием и уважением. И вот яг считал себя обязанным всячески скрасить жизнь нашей группы в те немногие свободные вечерние часы, которые выпадали на нашу долю. Я устраивал совместное чтение, занимался с некоторыми из них по разным предметам, а больше всего рассказывал им из истории вообще, из истории социализма—в частности,, особенно много времени посвящали мы разным отвлеченным предметам^ как, например, астрономии. Астрономией увлекались чрезвычайно. Я в то время имел некоторые познания в этом предмете; и, кроме рассказов о звездном мире, мы нередко в темные летние


.. . ■ . -1- 49
вечера выходили в наш маленький дворик, ложились спиной на землю и созерцали вечно ясное небо Баку, а я рассказывал им о видных из нашего двора созвездиях. Такие вечера особенно любили наши товарищи.
Занимая такое положение среди них, мне всегда удавалось улаживать всякие конфликты между товарищами, и, скажу без излишней скромности,—это признавали сами товарищи единогласно,— что если нам удалось сохранить при наших условиях тесную дружбу и любовь к делу, то этим многие были обязаны моему характеру. За те годы я так часто улаживал конфликты и примирял товарищей, что эта привычка сделалась теперь для меня отрицательной чертой.
Если кто из товарищей очень тяготился и просто физически или по настроению своему не мог выдержать дольше работу у нас, мы его отпускали, снабдив всем необходимым.
Лично на моей обязанности, как не профессионала - типо- -графщика, лежало следующее: во-первых, я правил корректуру; во-вторых, вертел машину; содержание в чистоте машины лежало также на моей обязанности; фальцевал напечатанные листы, сбро- шюровывал, связывал литературу, распределял для отправки ио организациям, согласно заданиям, взвешивал каждый пакетик и вел полную отчетность поступления материалов и отправки литературы по отдельным городам; кроме того, помогал отливать стереотипы, из разных неудачно отлитых досок выпиливал годные места и пригонял друг к другу с тем, чтобы получить вполне годные для напечатания страницы. По уборке помещения и квартиры на мне лежали те же обязанности, что и на других. Словом, я был по работе в типографии среди товарищей как бы чернорабочим. Остальные товарищи, как я сказал, были квалифицированные.
По фракционным настроениям среди нас преобладали большевики, но было и несколько меньшевиков. Наши разногласия абсолютно не отражались на работе; после же третьего с’езда партии, или официального раскола между большевиками и меньшевиками, типография перешла целиком в распоряжение Ц. К. Р. С.-Д. Р. П. большевиков.
С самого начала и до ликвидации типографии работали там следующие товарищи: Иван Болквадзе, Владимир Думбадзе, Сильвестр Тодриа, Караман Джаши, Иван GTypya и я. Прошло же через типографию много работников. Вот их имена: тов. Семен Енукидзе,’ его «мать» Елизавета, его «сестра» Лиза Дзнеладзе, Влас Мгеладзе, ои же Трия—известный меньшевик, Вера Осиповна Корсак—меньшевичка, тов. Гершанович, присланный из Женевы, Макар Гогу-
^Техника большевистского подполья. Вып. II


50 - —
адзе с женой Марией Гогуадзе, Василий Хуцашвили, впоследствии погибший на демонстрации в Тифлисе, тов. Хумарянц и Като Микадзе.
Обо всех этих товарищах мне бы хотелось написать очень много хорошего, так как они своим самоотвержением оказали партии очень большую услугу, не только тогда, но и впоследствии, оставаясь в рядах партии до сих пор. Но я надеюсь вернуться к этому вопросу в другом месте, если мне удастся написать когда- нибудь мои воспоминания о работе в партии вообще. Тут же должен упомянуть, что у нас в то время, на-ряду с этой новой центральной типографией партии, существовало в Баку филиальное отделение нашей нелегальной типографии, где и стояла наша прежняя машина, приобретенная тов. Кецховели. В том отделении работали некоторые из перечисленных выше товарищей, и главным образом там печаталась литература на грузинском и армянском языках для кавказского союза Р. С.-Д. Р. П. Это отделение нами было вскоре ликвидировано, и типография была передана тифлисской организации, где она существовала до 1906 года , и была провалена осенью этого года. Таким образом сохранить машину тов. Кецховели, к сожалению, не удалось.
Вернемся теперь к вопросу о работе нашей центральной типографии. Как постоянную работу, типография выполняла печатание «Искры», как центрального органа партии. «Искра» печаталась по матрицам, присылаемым из-за границы. Стереотипы отливали мы сами, для чего, по моим чертежам, был сделан специальный стереотипный станок.. Тут, кстати, должен вспомнить небольшую статью, напечатанную в меньшевистской газете «Луч» в 1914 году Леоном Гольдманом, который в 1902 и 1903 г.г. организовал небольшую типографию «Искры» в гор. Кишеневе. Типография эта провалилась, за что судили Гольдмана,, который на суде произнес известную речь, напечатанную в свое время в «Искре». Вот этот Леон Гольдман писал в «Луче», что, по совету тов. Ленина, он приступил к организации при нелегальной типографии стереотипного дела и для некоторых справок о делах, по его словам, Ленин направил его к немецким товарищам. Дело происходило за границей, и, как рассказывает Гольдман, он там беседовал с покойным Зингером, который захохотал, когда узнал, что Гольдман намерен при нелегальной небольшой типографии организовать такое сложное печатание, как стереотипное. Гольдман, по его словам, был очень сконфужен тем обстоятельством, что Ленин натолкнул его на фантастическое и невыполнимое в нелегальных условиях дело.


л
Вспоминая это, я должен сказать, что стереотипом в нашей нелегальной типографии мы пользовались очень широко, не только печатали «Искру», но все листки и листовки, чтобы сберечь шрифт, мы выполняли стереотипным способом. Даже речь Леона Гольдмана была нами напечатана стереотипом. Таким образом со- ' веты т. Ленина, как и всегда, и в этой незнакомой ему области. I оказались вполне правильными, весьма нужными и выполни- ! мыми.
Нужно сказать, что изготовление матриц и отливка стереотипа у нас происходила совершенно примитивным образом и применялись способы, самими нами достигнутые и совершенно неприменимые в больших типографиях. Когда я, спустя три года, в петербургских больших типографиях видел, как происходит процесс стереотипного печатания, то был чрезвычайно удивлен абсолютным несходством с тем, как мы это у себя устраивали. Для плавки гарта мы пользовались обыкновенной решетчатой печкой, вроде жаровни, на древесном угле. Производили мы это обыкновенно ночью, в нашей кухне. После отливки стереотипа у всех нас дня два болела голова, так как мы все угорали от дыма и от выделяющихся газов из расплавляемой массы. Одну и ту же страницу нам приходилось, ввиду неравномерного нагревания стереотипной модели или неравномерной сушки матрицы, отливать но несколько раз. Вследствие этого редко когда получалась страница без пузырьков. Поэтому, из нескольких свинцовых дощечек мы комбинировали одну, путем выпиливания хороших частей и пригонки их друг к другу. Потом все это укреплялось на доске и в таком виде вкладывалось в станину для печати. Особенно трудно было с «Искрой», так как тут страницы были большие. Но, несмотря на все эти трудности и благодаря невероятной энергии и настойчивости товарищей, печатание «Искры» и других материалов мы доводили до совершенства, и, как было сказано выше, ■отпечатанные нами экземпляры на соответствующей бумаге абсолютно не отличались от заграничных. «Искру» мы печатали, начиная с 53-го номера до 64-го в 10.000 экз. каждый. Все российские комитеты партии достаточно снабжались этой газетой. Одной из первых брошюр мы напечатали брошюру Ленина: «К деревенской -бедноте», его же известную брошюру: «Что делать?», «Коммунистический Манифест» Маркса и Энгельса и «Эрфуртскую программу» Каутского. 100 экз. «Эрфуртской программы» были напечатаны на специальной бумаге, сшиты нами и обрезаны в нашей мастерской. Один экземпляр с надписью на внутренней обложке, мы послали б подарок Карлу Каутскому, который, как нам пере-
4*


52 —
давали, был восхищен исполнением его произведения в нелегальной типографии нашей партии и очень растроган нашим вниманием. Остальные экземпляры из 100 тов. Красин пустил в нелегальную распродажу среди либеральной и полусочувствующей нашей партии публики и собрал порядочную сумму. Все брошюры, в том числе и «Эрфуртская программа», печатались нами от 5 до 10 тыс. экз., но тираж некоторых брошюр доходил до 15 тыс. Все задания о количестве той или другой вещи мы получали от технического бюро Ц. К. Особенно много печаталось нами листовок и отдельных статей из «Искры», относящихся к вопросам японской войны. Вспоминаются мне статья Парвуса—«Война и Революция», а также многие статьи и листовки, написанные тов. Троцким. Много было статей об избирательной системе, об Учредительном Собрании и т. д. и т. п. Работы было всегда много, и мы нередко, в особенности в последние месяцы, работали подряд по 14 и даже по 16 часов в сутки. Часто весна гнала нас наружу, но мы все-таки ни- .куда не отлучались и все время главным образом убивали на работу. Огромное удовлетворение мы находили в том, что вся партийная литература прежде всего и в оригиналах попадала к нам. Мы были оторваны от живой партийной работы среди масс, но мы были в курсе всех партийных литературных произведений. Такая школа не прошла для многих из нас даром, и в дальнейшем, раз и на всегда, помогла определить каждому свое место в той или другой фракции единой тогда Р. С.-Д. Р. П.
Листки и листовки мы обыкновенно печатали на тонкой папиросной бумаге. Брошюры также печатались на легкой бумаге, при чем сшивались нами, все лишнее обрезывалось, чтобы вес отправляемой литературы довести до минимума. Литература в типографии же и рассортировывалась и распределялась по адресам, присланным нам, взвешивалась на пружинных весах и точно записывалось, куда, какая литература и сколько весом отправлялась. К сожалению, списка напечатанной в центральной типографии литературы на память не могу привести, но точно помню чистый вес литературы, полученной от нас различными комитетами партии. Всего было отправлено нами по разным адресам всякого рода литературы, считая только чистый вес, 548 пудов. Если принять во внимание, что вся литература печаталась на очень легкой бумаге, то это составит огромное количество экземпляров. Я хорошо помню, что задолго до ликвидации типографии мы перевалили за миллион экз., и это обстоятельство мы даже отпраздновали у себя небольшой пирушкой. Из 548 пудов литературы, 516 пуд. дошло по назначению, потеряли же мы 32


— - — 53
пуда литературы. По одному транспорту провалилось в Полтаве и Елизаветграде всего около 10 пудов, а остальную литературу, около 20 пудов, мы потеряли в Самаре, при следующих обстоятельствах. После полтавского и елизаветградского провала на Баку было обращено большое внимание, и, по сведениям железнодорожных агентов, слежка за отправкой грузов производилась тщательная. Мы прибегли к другому способу пересылки литературы и усилили транспорт в период навигации морем через Астрахань по Волге. Мы и до этого изучали характер упаковки и наименование небольших грузов, отправляемых из Баку по железной дороге или морским путем. По Волге мы стали отправлять литературу в небольших двухпудовых ящиках под наименованием «гудрона» (нефтяные остатки для выделки асфальта). В то время этот гудрон отправлялся из Баку различными фирмами весьма большими партиями. У каждой фирмы существовала своя упаковка. Отправлялся он в бочках и ящиках. Мы заказали двойные ящики в нашей мастерской. Во внутренние ящики мы вкладывали литературу, затем эти ящики вкладывали в большие ящики и кругом заливали гудроном. На ящике делались соответствующие печатные надписи относительно номера и сорта «гудрона», и эти ящики посылались в Самару, Саратов и др. города также на пред- явителя в адрес вымышленной фирмы. Дело шло хорошо, но в июле 1905 года, когда из трюма выгружали ящики, сорвалось с крана несколько ящиков, и один ящик разбился вдребезги. Очевидно, грузчики обращались с гудроном неосторожно. Из разбитых ящиков вытек гудрон, так как при высокой температуре он переходит обыкновенно в жидкое состояние, и вместе с гудроном стала выползать и литература, так как внутренний ящик тоже разбился. Разумеется, все пакеты были вскрыты и, к величайшему нашему огорчению, большая партия литературы (около 20 пудов) провалилась. Всю эту картину видел товарищ, который ожидал прибытия транспорта литературы в Самару и стоял среди публики во время выгрузки парохода. Нам было сообщено об этом факте, и мы больше «гудрона» из Баку не отправляли, но зато нефтепромышленникам мы, несомненно, нанесли ущерб тем, что, как нам сообщали, все бочки и ящики с настоящим гудроном чуть ли не в течение месяца вскрывались на всех пристанях Волги.
В общем из всей массы отправленной нами литературы провалилось немного. «В Правительственном Вестнике» появилась статья о ввозе нелегальной социал-демократической литературы из-за границы, и в этой газете доказывалось, что литература идет


54
транзитом через Персию в Баку и т. д. Но никому и в голову не приходило, чтобы можно было в таком количестве и, главное, качественно так хорошо печатать литературу в нелегальных условиях.
8 пудов литературы мы спасли от провала следующим образом. Груз был отправлен в Елизаветград, приблизительно через- три месяца после провала там нашей литературы, а накладные документы были отправлены в Минск, и если память мне не изменяет, на имя тов. Адамовича. Обыкновенно нами так и делалось; литература отправлялась в один город, а документы на получение этой литературы—в другой. Через два дня по отправке литературы и документов, мы получили из технического бюро телеграмму, что тов. Адамович арестован с предупреждением по его адресу ничего не посылать. Было уже поздно, но нам очень хотелось отомстить жандармам за наш первый провал в Елизаветграде. Мы раздобыли у конторщика багажной станции несколько старых бланков на грузы большой скорости. Бланки эти, разумеется, были под другими номерами. Бланки эти все печатались раньше в экспедиции заготовления государственных бумаг и трудно поддавались подделке. Номера отосланных бланков нами всегда записывались, и в данном случае мы имели номера бланков, отосланных в Минск. Я применил тут все свое чертежное искусство. Путем чрезвычайно кропотливой работы, мне удалось, просидев почти всю ночь, переделать номера старых бланков на соответствующие, отправленные мною. Работа была выполнена очень хорошо, и мы тут же командировали с этими документами одного товарища в. Елизаветград, где он благополучно получил весь груз. После мы узнали от технического бюро и от елизаветградских товарищей, как отправленные нами бланки в Минск попали в руки жандармов и как было велико их огорчение, когда, явившись в Елизаветград, они уже не застали ничего, и, сличив подделанные нами документы с настоящими, были чрезвычайно удивлены и нарядили целое расследование на товарную станцию Баку. Наш това^рщ на железной дороге, который оказывал нам большие услуги в этом отношении, тов. Нестор Мамулайшвили, несколько пострадал вследствие этого, но вскоре был восстановлен во всех своих «правах», как безукоризненный работник.
Внутренние отношения между работающими в типографии товарищами, оставаясь всегда дружескими и прочными, все-таки в некоторые моменты жизни нашей партии испытывали значительные колебания. Помню, как у нас обострились отношения после ухода Ленина из редакци «Искры» и выпуска им газеты


— оо
«Вперед». В ту пору стал появляться в «Искре», с одной стороны, и в газете «Вперед»— с другой, целый ряд полемических статей по вопросам организации и тактики. Особенно хорошо помню, как горячо мы спорили по поводу статьи о вооруженном восстании и захвате власти, когда разгорелась между Плехановым и Лениным полемика. Большинство из нас оказалось на стороне Ленина. В то время еще не существовало большевиков и меньшевиков, но симпатии большинства наших товарищей были на стороне старой «Искры». Большие споры у нас поднялись после Гапоновской истории. Несмотря на нарождающиеся у нас разногласия, мы всегда умели, чувствуя огромнейшую ответственность перед партией, изживать наши споры, но ко времени третьего с’езда партии и об’явления «Пролетария» центральным органом большевиков, в типографии остались только сторонники большевистского течения.
Партия разрасталась, нужда в литературе чрезвычайно росла, так что, несмотря на большую производительность нашей типографии и весьма удачную сеть распространения ее по всей России, все-таки мы не были в состоянии утолить партийный голод в печатном слове. Главным образом, нужда в литературе необычайно возросла в московском и петроградском промышленных районах. Тогда Ц. К. нашей партии, ввиду оторванности нашей типографии^ от этих промышленных центров и очагов большевизма, поставил' вопрос о принятии мер, пользуясь опытом наших товарищей, к налаживанию типографии в Москве. Тов. Семен был отозван в Москву, и ему была поручена организация типографии в этом городе. В то время Леонид Борисович Красин также работал в Москве. Семен, явившись в Москву в качестве торговца кавказскими товарами, нанял лавку, привез туда рис, кишмиш и другие товары. Рядом с лавкой в подземелье устроили типографию на Лесной улице. В эту типографию, были командированы из нашей бакинской типографии товарищи: Сильвестр Тодриа и Георгий Стуру а. Между прочим, в качестве работницы-прислуги в этой лавке работала тов. Икрянистова (ныне член В.Ц.И.К.), кличка «Труба». Она только в 1922 г. узнала, что там, где она работала в 1905 г. в качестве прислуги, находилась нелегальная типография. Это лишний раз доказывает, как высока была конспирация наших товарищей. Типография на Лесной улице-работала очень успешно и всей текущей литературой стала обслуживать центральный промышленный район, чем сильно разгрузила работу центральной бакинской типографии. Типография эта заслуживает, чтобы о ней рассказали и написали товарищи, непосредственно работавшие в ней, в мою же задачу сейчас это не входит.


56 — . . ■ ■ . ..
• В середине лета 1905 года, когда московская типография стала функционировать, бакинская типография была разгружена от повседневной и срочной литературы. На бакинскую типографию были возложены задания не спешного характера, и, начиная с этого времени, у нас в работе не замечалось той лихорадочности, которая существовала за предыдущие годы. Мы перешли на печатание исключительно брошюр и отдельных сборников. События, которые развертывались после 9-го января и которые потом привели к октябрьским «свободам» 1905 года, не могли не отразиться на внутреннем режиме, установленном в нашей типографии. С ростом открытого рабочего движения наши товарищи все чаще и чаще заговаривали о том, что пора им выйти из этого строго скон- спирированного места и начать работать среди масс. Словом, надвигающиеся «свободы» и рост рабочего движения по всей России вносили в нашу строго конспиративную среду то, что на современном языке называется разложением. С каждым днем все труднее и труднее становилось сдерживать естественное стремление товарищей выйти на волю, ибо, с другой стороны, многие из работавших товарищей сознавали, что наша типография для партии стала уже не столь необходимой, как раньше. Верилось, что много теперь легальных возможностей у партии, и они удовлетворят все растущие потребности в печатном слове. Все же, благодаря уже пройденной школе и высокой дисциплине товарищей, никаких нарушений внутреннего и внешнего режима в нашей типографии не произошло. После манифеста 17-го октября 1905 года, партия действительно получила на первых порах громаднейшую возможность выпуска всякой литературы, а также периодических изданий, и приток материалов в нашу нелегальную типографию сразу сократился до минимума. Перед нами встал вопрос или о сокращении работ и штата работников, или о временном закрытии типографии. С другой стороны, у нас появилась боязнь, что при создавшихся условиях вокруг нас легче провалить все дело. Мы инстинктивно сознавали, что нелегальная типография еще может нам понадобиться. Я хорошо помню восторг нашего нелегального кружка по поводу октябрьских событий, но хорошо помню и то, что, когда мы оценивали эти события, все почему-то приходили к тому выводу, что эти «свободы» непрочны, что вновь нам придется, быть может, опять засесть и работать, как год тому назад. Решить вопрос о судьбе нашей типографии мы не могли, в Баку же не было в то время уполномоченного на это товарища от Ц. К. Решено было командировать меня в Петроград в Ц. К. для выяснения вопроса. В ноябре месяце я приехал в Петербург и по полученной мною на


Болотной ул. явке отправился прямо на совещание членов Ц. К. Р. С.-Д. Р. П. большевиков. Совещание состоялось в квартире инженера Бруснева, в конце Садовой ул., около Покровской площади. На этом совещании я впервые увидал тов. Ленина. Я был чрезвычайно смущен, когда тов. Ленин меня встретил словами: «А, это и есть тов. Авель». В переписке с «Искрой» и в частности с Владимиром Ильичем мы состояли давно. Он сразу приступил к делу и стал задавать вопросы о положении на юге и на Кавказе, о настроениях наших организаций и в частности спрашивал, как чувствуют себя товарищи, которые работают в типографии, и не рвутся ли они на свободу. Я ему и присутствовавшим здесь товарищам Красину, Богданову, Посталовскому вкратце сообщил о том, что делается в Баку и в других известных мне местах, а также подробно рассказал о нашей типографии и о настроениях товарищей. Тут же я- передал им наше решение, что мы охотнее согласимся остаться в тех же нелегальных условиях, даже временно ничего не делая, чем приступить к. ликвидации с таким трудом налаженного дела и уже испытанного в смысле конспирации во всех отношениях. Я помню хорошо, что тов. Ленин тут же стал высмеивать тех товарищей, которые, по его словам, увлекались октябрьскими «свободами» и воображали, что свобода печати во всяком случае будет обеспечена настолько, что не придется нам больше замуровывать людей в подполье. Тем не менее, большинством голосов членов Ц. К. было решено нашу центральную бакинскую типографию ликвидировать, а кадр работников сохранить в целости, не распылять его и целиком перевести в Петроград в предполагаемую большевиками большую легальную типографию, а, в случае дальнейшей необходимости этих ребят— говорили там — мы опять вернем в нелегальные условия и при своем опыте они сумеют вновь организовать это дело. Там же было решено машину упаковать и отправить в Петроград на предъявителя. До открытия предполагаемой большевиками легальной типографии, машину решено было поставить в типографию на Литейном проспекте, где печатался «Вестник», издаваемый Бонч- Бруевичем и П. П. Румянцевым. В этот период происходили переговоры между Центральным Комитетом нашей партии и организационной комиссией меньшевиков (так назывался их Ц. К.) об об’единении и о создании общего центра. Между прочим товарищ Ленин говорил со мной на эту тему и выразился так: «Мы предлагаем меньшевикам об’единиться ухо в ухо, а они хотят провести в общий центр больше своих сторонников. Как вы думаете, согласиться ли нам на это или нет?». Я, разумеется, ответил, что ни в


as -
коем случае, на что тов. Ленин засмеялся, сказал, что это хорошо, и обратил на это внимание тов. Богданова и других: вот что, мол, говорят кавказские товарищи. Из этого я заключил, что Богданов и другие были склонны пойти в общий центр и с меньшим количеством голосов большевиков. Пробыв в Петрограде некоторое время, я получил формальное постановление о ликвидации типографии, а также необходимые средства для этой ликвидации, при чем часть денег мне было поручено взять из редакции большевистской газеты «Вперед» в Москве от тов. Голубкова. Приехав, в Москву и получив деньги от тов. Голубкова, я, между прочим, рассказал московским товарищам, что еду в Баку ликвидировать нашу нелегальную типографию, и помню, что покойный тов. Марат неодобрительно отнесся к этому. В Баку я выехал 6-го декабря, т.-е. накануне московского вооруженного восстания. Москва, вся кипела в то время, и чувствовалось, что назревают события. Я, как и другие товарищи, совершенно свободно расхаживали по городу вооруженные, главным образом, маузером, свободно покупали патроны и упражнялись в стрельбе в Петровском парке. У Горького на квартире в нынешнем 4-м Доме Советов у нас было совещание боевой организации, на котором демонстрировались новые типы ручных гранат. М. Ф. Андреева охотно нам разрешила это совещание, только при одном непременном условии, чтобы все это проделать в отсутствии Алексея Максимовича, так как она опасалась взрыва ручной бомбы и не хотела его подвергать опасности. Мы, разумеется, не опасались никакого взрыва, так как бомбы демонстрировались не начиненные, но все же согласились, на эти условия.
В Баку я приехал последним поездом, так как была об’явлена всероссийская железнодорожная забастовка. Накануне моего приезда черносотенцы убили одного из выдающихся рабочих большевиков Петра Монтяна. Бакинский комитет большевиков решил \ строить грандиозные похороны, и тело Монтина перевезли в Тифлис. В .похоронах, разумеется, принимали также участие организации меньшевиков и эс-эров. 9-го декабря было назначено расширенное заседание Комитетов всех трех организаций для обсуждений вопроса церемониала похорон. Всеобщая забастовка была обявлена не только на железных дорогах, но и на нефтяных промыслах, и в гор. Баку. На этом совещании я впервые предстал перед глазами кавказских товарищей, которых я не видел более 3 лет. Они были очень удивлены моим появлением, так как даже самые ближайшие товарищи не знали, что все это время я работал в подполье в Баку. Я им заявил, что приехал из Петербурга и для


нашего Бакинского Комитета имел от Ц. К. несколько поручений. Меня ввели в похоронное бюро от Ц. К. большевиков. Помню, как ночью около 2 часов у нас встал вопрос о необходимости выпуска экстренного воззвания ко всем рабочим и населению по вопросам, связанным с похоронами Петра Монтина. Выяснилось, что напечатать это воззвание к утру не представляется никакой возможности, несмотря на то, что Бакинский Комитет являлся тогда фактической властью в городе. Товарищи были чрезвычайно удивлены, когда я предложил т. Алеше Джепаридзе дать мне рукопись воззвания и обещал несколько тысяч отпечатанных экземпляров доставить к 4 часам утра. Я отправился в нашу нелегальную типографию, разбудил товарищей, и листок через 2 часа был отпечатан на хорошей бумаге и хорошим шрифтом. Я вернулся опять на совещание и принес связку листков, которые, тут же были разосланы по районам. В эту ночь я впервые сообщил тов. Алеше, что главная типография Центрального Комитета находится в Баку и что я работал в ней эти годы. В похоронах Монтина принимало участие много десятков тысяч людей. Был заказан специальный поезд, так как Закавказские ж. д. бастовали, для доставки гроба и сопровождающей его делегации в Тифлис. Я также сопровождал поезд. Тифлисские товарищи нас встретили у семафора с факелами и с песнями тысячи рабочих Тифлиса. Поезд был остановлен у семафора, и гроб с телом Монтина был отнесен на квартиру его матери, жившей тут же недалеко. Во главе - встречавшей делегации тифлисских товарищей от меньшевиков был Исидор Рамишвили, а от большевиков—тогда еще большевик Сакварелидзе.
Вернувшись из Тифлиса в Баку, я приступил вместе с товарищами к ликвидации типографии. Кроме машины, у нас имелось огромное количество всякого типографского материала, а также до 60 пудов готовой литературы. Все материалы и имущество, за исключением машины, мы передали Бакинскому Комитету большевиков. Машину мы разобрали и упаковали в двух ящиках: Для этого мы разрушили одну стену бывшей конюшни, открыто вынесли машину во двор и стали упаковывать. Все эти дни товарищи работали очень вяло и неохотно. Как ни рвались они на «свободу», им жалко было покидать это насиженное место, а главное, разрушать все то, что шаг за шагом мы- создавали и укрепляли. Наши соседи мусульмане впервые увидели и узнали, что происходило рядом с ними. Они удивленно покачивали головами и перешептывались. Проход из нашей квартиры в подполье был закрыт со стороны машинного отделения и засыпан землей, т.-е. мы при-


60
вели его в первоначальное состояние. Там же под фундаментом мы закопали отлитую нами свинцовую доску с датами й нашими подписями. Наверно, эту доску можно откопать сейчас. Так вылезла на солнечный свет наша машина, которая около 2 лет освещалась только искусственным светом. Товарищи были отпущены на тех условиях, что при первом требовании партии они должны будут выехать в Петербург или в другое место, куда она укажет. Машину отправили в Петроград малой скоростью. На этот раз сдали ее, как типографскую машину, так как не было нужды . маскировать этот груз. Ликвидация и разрушение нашего подполья произошло 19-го января 1906 года, а машина была пущена в ход 1-го ноября 1903 года. Таким образом она работала в подполье 2 года и 2 месяца, а установлена она была там раньше.
В середине февраля я приехал в Петербург, получил машину и установил ее сначала на Литейном проспекте, а затем, когда открылась типография «Дело» на Фонтанке 96 (большая легальная типография большевиков), нашу машину перевезли туда и на ней, ввиду ее точности и абсолютной исправности, печатались иллюстрации.
После разгрома типографии «Дело» по распоряжению Столыпина, наша машина, машина типа газеты «Форвертс», купленная в Германии, и маленькая ротационная машина, купленная большевиками у Мещерского (на этой машине Мещерский печатал свою знаменитую газету «Друг народа», а у нас на ней печатались газеты «Волна», «Эхо» и «Петроградское Эхо»), были перевезены в большую типографию Березина на Ивановскую ул., 14. Заведующим этой типографии был А. А. Беляков, и мне кажется, что через него можно было бы теперь найти нашу бакинскую машину, или Бакинку, как ее называли в легальных типографиях, и подарить хотя бы московской или петроградской «Правде», или сохранить, как музейную вещь, ибо она заслуживает быть таковой. Если у нас когда-нибудь организуется музей нелегальных печат-. ных станков и всяких приспособлений, то получится очень наглядная картина от примитивнейшего станка, когда на шрифте листки отбивали сапожной щеткой, до первоклассной плоской скоропечатной машины.
В 1906 году, после разгона 1-й Государственной Думы, события приняли такой оборот, что опять встал вопрос об издании нелегального партийного органа. Кадр наших товарищей из нелегальных типографий в Баку и в Москве сохранился целиком. Сначала большинство из них работало в типографии «Дело» на Фонтанке, а после разгрома этой типографии этим яге товарищам


64
Фонтанке, а после разгрома этой типографии этим же товарищам было поручено организовать в Финляндии, в Выборге, издание и печатание «Социал-Демократа», тогдашнего нашего органа. Владимир Ильич жил тогда в Куоккала, куда ему возили корректуру. Считаю долгом отметить, что все те товарищи, которые принимали участие в работах упомянутых мною типографий, все время принимали активное участие в партии и в революционных событиях последнего времени, и многие из них до сих пор выполняют ответственную партийную или советскую работу. Я в июне 1906 г., по постановлению Ц. К., был командирован из Петербурга для ра боты в Закавказье. До октября месяца я работал в сельских организациях Кутаисской губернии, а после Всекавказского с’езда Р. С.-Д. Р. П. (тогда единой) работал в Бакинской организации. Таким образом после ареста в Баку в 1902 году я вновь получил возможность вернуться к любимой моей работе среди бакинского пролетариата.
Дальнейшая моя работа в партии относится к другой области и не имеет прямого отношения к нелегальным типографиям, поэтому я считаю нужным на этом закончить мои воспоминания о них.
А. Енукидзе.
Москва—Кремль. 21 февраля 1923 года.
В экземпляре книги, с которого делалась электронная копия, отсутствовала страница 61-62, на которой было завершение рассказа А. Енукидзе и начало его автобиографии.
Завершение рассказа восстановлено по второму изданию книги “Техника большевистского подполья”.


С начала 1894 года в Тифлисе, под влиянием политической забастовки в духовной семинарии, которая являлась тогда центром революционной молодежи, и в других учебных заведениях стали организовываться ученические нелегальные кружки. Кружок, в котором я принимал участие с 1894 года, имел сначала программу полунационали- стпческую, полумарксистскую. С весны 1896 года я был членом уже смешанного кружка, состоящего из рабочих и учащихся, п с этого момента начинается мое марксистское воспитание. На всю нелегальную литературу того времени, на статьи «Современника», нового «Мира Божья», «Самарского Вестника», а затем «Нового Слова», мы набрасывались с величайшей жадностью.
Летом 1897 года, не имея средств продолжить дальнейшее образование, я поступил на железную дорогу и работал в сборном цехе главных мастерских Закавказских железных дорог. Там я впервые стал работать в рабочих кружках в качестве пропагандиста и организатора. К тому времени тифлисская организация заметно расширила свою работу и среди других фабрик и заводов Тифлиса. Наша организация тогда уже имела связь с петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса», а после I с’езда Р. С.-Д. Р. II. — м с другими организациями России.
В сентябре 1898 года я получил перевод в бакинское депо в качестве помощника паровозного машиниста. В Баку я вскоре завязал связи, кроме железнодорожных рабочих, и с рабочими заводов л промыслов нефтяного района.
В то время в Баку никаких с.-д. организаций не существовало, кроме маленькой группы рабочих, высланных туда из Москвы известным Зубатовым. Вместе с ними мне удалось сорганизовать в трех районах Баку кружки из рабочих (в городе, Сабунчах и Балаханах). Таким образом начало 1899 года можно считать началом основания бакинской с.-д. организации.
С приездом в Баку покойного тов. Вл. Кецховели, высланного из Тифлиса, как организатора трамвайной забастовки, начинается правильная работа и укрепление бакинской организации. За годы 1899, 1900 и 1901 нам удалось создать в Баку Бакинский Комитет Р. С.-Д. Р. IL, расширить работу в районах, создать маленькую нелегальную типографию ит. д. и т. д. Мои партийные клички: «Красная Рыбка», «Абдул» й «Авель».
С весны 1901 г. я, по предложению партии, вплотную ушел в революционную работу и вместе с Кецховели работал в подполье. С осени 1901 года была образована в Баку группа «Искры», и с тех пор мы были с «Искрой» в постоянных сношениях.*—За это время мы в Баку организовали большую нелегальную типографию, в которой, между прочим, были перепечатаны 7—11 номера «Искры», 5—8 номера «Южного Рабочего» и др., и наладили транспорт заграничной литературы через Батум.
В апреле 1902 года был арестован за майскую демонстрацию. После освобождения в мае того же года продолжал работать в организации до 2 сентября того же года, когда вместе с Кецховели снова был арестован и иереведен в Тифлисский Метехский замок, где просидел до лета 1903 года. Летом принимал участие в посылке делегата


64
на II с’езд Р. С.-Д. Р. П. Осенью 1903 года был снова арестован и отправлен в ссылку в Восточную Сибирь, но по дороге бежал и окончательно перешел на нелегальное положение.
С ноября 1903 года, по решению Ц. К. партии, я работал в большой подпольной типографии Ц. К. Р. С.-Д. Р. П. вплоть до ликвидации и перевозки этой типографии в Петербург в феврале 1906 года (типография большевиков «Дело»).
В 1906 году работал в петербургской организации. После разгона Г. Думы был командирован для работы на Кавказе.
После общекавкаэского с’езда осенью 1906 года работал в бакинской организации, как член Б. К. (большевиков) и Кавказского Союзного Комитета Р. С.-Д. Р. П. до 5 мая 1907 года, когда был арестован на бакинской конференции большевиков.
Осенью был выслан в Воронеж, откуда нелегально вернулся в Баку работать до обще-партийной конференции большевиков в Тамер- форсе. По дороге в Финляндию 9 ноября 1907 года был арестован в Петербурге и заключен в «Кресты».
В мае 1908 года был сослан в Архангельскую губернию, откуда бежал в сентябре обратно в Петербург. От предложения эмигрировать за границу я отказался, и после трехмесячного скитания по Интеру и Финляндии вернулся в ссылку в Онежский уезд, которую кончил в июле 1910 года.
С осени 1910 года работал в бакинской организации, как член Б. К. В разгар организации Всероссийской конференции большевиков был вместе с т.т. Шаумян, Каспаровым, Черномазовым п др. арестован в сентябре 1911 года.
Просидел в тюрьме до июля 1912 года, получил высылку нз пределов Кавказа.
С октября по декабрь 1912 года работал в Ростове н/Д. В декабре уехал в Москву, откуда был выслан «в 24 часа», и направлен в Петербург.
С начала 1913 года по июль 1914 года работал в Петербурге.
4 июля 1914 года был арестован и в октябре того же года выслан в Енисейскую губернию.
В конце 1916 года был из ссылки призван в солдаты. Служил рядовым в Красноярске, откуда 22 февраля 1917 года был послан на фронт в действующую армию через. Петроград.
В Петроград прибыл 27 февраля утром, т.-е. в первый день революции.
С 28 февраля по 3 марта принимал участие в уличных выступлениях войск в Петрограде. •
До апрельского совещания Советов работал в частях ретроградского гарнизона; В апреле был избран членом В. Ц. И. Кг., затем — членом Петроградского Совета и Исполкома. С тех пор непрерывно состою членом В. Ц. И. К. и работал в нем, сначала как заведующий Военным Отделом, а с осени 1918 года, как член Президиума и Секретарь В. Ц.'И. К.
А. Енукидзе.
13 Х1-22 г.


История организации центральной нелегальной типографии Ц. К. в Москве в 1905 г.
Чтобы иметь ясное представление о том, каким образом возникла идея организации центральной нелегальной типографии в центре России, т.-е. в Москве, нужно бросить взгляд на историю рабочего движения в России за период с 1901—1904 г.г. Этот период характеризуется сильным под’емом забастовочного движения, которое подошло вплотную к 1905 г. Центральная типография Ц.К. находилась тогда в Баку и в ней печатались всякого рода воззвания, листки и прокламации, а также выпускались большого формата брошюры и книжки исключительно партийного характера. В это время в центре назрела мысль о том, что бакинская типография, слишком удаленная от Москвы, где было сосредоточено партийное руководство рабочим движением всего центрального промышленного района, не могла своевременно и полностью удовлетворять потребность центра в литературе. Находившийся в это время в Баку член Ц. К. тов. Красин взял на себя инициативу возбудить в Ц. К. вопрос о том, чтобы в центре была организована централь-’ ная нелегальная типография, способная удовлетворить требованию момента.
Получив разрешение Ц. К. организовать типографию в Москве, тов. Красин предложил Семену Енукидзе с’ездить в Москву, ознакомиться с местными условиями, а затем приступить к организации типографии.
По приезде в Москву Семен Енукидзе предварительно ознакомился с расположением города и наметил несколько вариантов организации типографии. Наиболее подходящим Семену Енукидзе казалось открыть большой винный подвал, куда одновременно с винными бочками можно было вкатить и типографию совершенно незаметно. Такая организация типографии' требовала довольно больших средств, которых у Ц.К. не было, так что пришлось придумать другой план. Этот последний состоял в следующем: от-
I с
Техника большевистского подполья. Выл. II. °


крыть «торговую контору» с удобной комнатой для типографии. В намеченном помещении имелся подвал, в котором предполагав лось устроить нашу типографию. Подобрав людей, которые должны были официально «заниматься торговлей сухими восточными товарами», а фактически работать в типографии, мы приступили к ее устройству и оборудованию (я был вызван специально для этой работы из Баку).
Помещение находилось по Лесной ул., в д. № 55 (в то время 62). По плану Енукидзе в подвале нужно было вырыть колодец, а потом из колодца провести туннель в сторону, затем в земле вырыть соответствующее помещение, где можно было бы ставить. •типографию. Для отвода глаз, мы предложили самому домовладельцу вырыть колодец в подвале, об’яснив ему, что это нужно для осушки подвального помещения. Хозяин согласился с нашими соображениями и вырыл глубокий колодец, а всю землю из колодца мы утрамбовали в подвале. Когда это было сделано, мы приступили к весьма кропотливой работе по проведению туннеля. Паше помещение имело три отделения: магазин, комнату для жилья и кухню. Подвал находился под магазином. Прорезав на глубине одного аршина от поверхности колодца четыреугольную дверь, мы приступили к рытью туннеля.
Первое время, пока мы не дошли до капитального фундамента, работа протекала более или менее нормально. Надо сказать, * что земли оказалось у нас в подвале так много, что держать ее там . было нельзя, высыпать ее на улицу или во двор тоже нельзя ! было, так как этим мы естественно вызвали бы подозрение окру-; жающих. Тогда мы решили всю эту насыпь упаковывать в ящики i п бочки и отправлять в разные города России «до востребования», а для нашей торговой конторы это создало видимость работы.
Наше торговое помещение называлось «Торговля сухими восточными товарами», но в магазине у нас ничего, кроме образцов не было, при чем образцы эти были вовсе не восточного происхождения, а взяты с Сухаревки. Когда же к нам кто-нибудь заходил (к счастью, это было очень редко), мы говорили: «У нас здесь образцы, а сами товары у нас лежат в специальных складах. По этим образцам вы дайте заказ, скажите сколько и куда нужно доставить, и мы вое это доставим». Были такие случаи, когда мы даже хорошо не знали цену на тот или другой товар. Заказчики с нами торговались, мы уславливались с ними о месте доставки, потом покупали этот товар на Сухаревке и аккуратно отправляли его заказчику, чтобы создать впечатление порядочных торговцев, выполняющих свои обязательства. Нередко мы не знали, сколько


Группа работников подпольной типографии Р. С.-Д. Р. И. (б) с 1904—1906 г.г., Москва, Лесная, 55.
Сидят: В. Н. Соколов, Т. Т. Енукидзе, Г. Стуруа, Е. Д. Соколова.
Стоят: В. И. Богомолов, сын Стуруа.


68 ■ . ■ ■ - стоит тот или другой наш товар, однако мы гордились тем, что дешево продаем товар, хотя и в убыток.
Я опять вернусь к проведению туннеля. Когда мы вплотную подошли к капитальному фундаменту, то оказалось, что он толщиною более 1 аршина и так крепко зацементирован, что мы в продолжение двух недель ничего не могли с ним поделать. Тогда мы попросили тов. Красина дать нам какое-нибудь средство, чтобы облегчить нашу работу. Он прислал нам какую-то химическую жидкость (я сейчас не знаю, как она называлась), мы облили фундамент этой жидкостью и затем в продолжение каких-нибудь трехчетырех часов пробили фундамент. Когда мы оказались уже под кухней, то начали выемку земли для устройства комнаты, в которую и собирались поставить типографию. Туннель был приблизительно около 2 саж. длиною. Комната, где мы должны были ставить типографию, имела приблизительно 1У2 саж. ширины и немногим больше саж. вышины. Там поместили мы типографский станок-американку и затем, для того, чтобы сэкономить помещение, в земляной стене вырыли специальное окно для реала, куда вкладывали наборные кассы. Когда нам нужна была та или другая касса, мы ее оттуда выкатывали, и, держа в наклонном положении, набирали. Работать могли только 3 человека: 2 набирали, а 1 печатал.
Интересно еще каким образом мы приобрели станок, При царизме типографский станок и вообще типографские части приобретались только теми лицами, которые владели типографией и которые имели специальные на то права, Это обстоятельство вынудило нас в свое время войти в сделку с владельцем одной частной типографии в Баку и через него мы выписали из Петербурга типографский станок, который был доставлен в Баку. По получении станка в Баку, мы немедленно разобрали его и уложили в маленькие ящики и отправили в Москву багажом. Эта работа шла параллельно с работой по отысканию помещения, устройству колодца, туннеля и т. д.
На всю эту процедуру мы потратили около 3 месяцев. Такой большой срок об’ясняется тем, что мы с самого начала наметили определенный режим, которого строго придерживались. У нас было решено создать такие условия, при которых, если изнутри нас никто не выдаст, можно было бы продержаться очень долго. Что касается внутреннего предательства, то мы были настолько опытны, что бояться нам не приходилось, потому что мы для этой работы брали лиц, которые прошли очень суровую партийную школу, а потому, разумеется, эта опасность для нас не существовала.


. .. . 69
Пару слов об условиях жизни тех товарищей, которые работали в типографии. Эти условия были вообще чрезвычайно характерны в том отношении, что каждый работающий там вынужден был отказаться, в буквальном смысле слова, от личной жизни. Когда мне в первый раз было предложено пойти на эту работу, я спрашивал, в каких условиях мне придется работать. На это тов. Семен Енукидзе мне ответил: «Будешь выходить в месяц р/2 раза из помещения, все же время будешь находиться в подвале, п больше никаких». Я немного недоуменно спросил: «Как же можно полтора раза выходить? Я понимаю, что можно выходить 1 или 2 раза». Он мне на это ответил: «Ты в два месяца будешь выходить 3 раза, для того, чтобы попасть в баню и если три выхода разделишь на два месяца, получишь полтора выхода». Такой же режим применялся ко всем работающим в типографии товарищам.
Состав работающих товарищей распределялся таким образом: во-первых, был персонал, обслуживающий «торговое» предприятие,— хозяин с женой и ребенком и прислугой для ребенка. Последняя нужна была как декорация к «порядочному» семейству. Какая же могла быть у нас прислуга? Случайного человека мы взять не могли. С Кавказа прислугу мы решили не вызывать, так как это было неудобно, ввиду того, что прислуги иг здесь много. Мы просили Ц.К. дать нам в качестве прислуги товарища-женщину, ио только не из Москвы, а из Иваново-Вознесенска, или из какого-нибудь другого города, потому что опасались, что если мы возьмем московскую женщину, то она благодаря своим связям может нас провалить. Мы выписали из Иваново-Вознесенска одну женщину, товарища Марию Икрянистову (ее взяли с фабрики). Сейчас она находится в Москве и работает в М.К., кличка ее «Труба». Мария изображала из себя прислугу не очень искусно. Такие слова как: «барин», «барыня», «что угодно», «к вашим услугам» ей были настолько непривычны, настолько невыносимы, что она не раз пробалтывалась, и, бывало, при посторонних называла нас «товарищами», или скажет что-нибудь такое, что совершенно не соответствует прислуге. Мы старались муштровать ее сколько было возможно, но ничего из этого не выходило, ибо по своему темпераменту она была, и сейчас осталась такой, чрезвычайно горячим человеком, вопреки свойствам северян; после 4—5 мес. она стала протестовать: «Не могу я больше оставаться при таких условиях», говорила она. Мы видели, что ей действительно было настолько тяжело, что она в буквальном смысле слова задыхалась, и мы решили освободить ее. Мы выписали из Иваново-Вознесенска другую женщину, которую тоже звали Марией, фамилию ее я не


70 -
помню, она была человеком положительным, спокойным и очень аккуратно исполняла свою роль. Кроме прислуги, был у нас еще приказчик, партийный товарищ. Вот это и был тот состав, который внешне обслуживал наше предприятие.
Технический персонал типографии представлялся в следующем виде: два печатника и 4 наборщика, при чем они работали посменно. Работа у нас шла беспрерывно круглые сутки. Из этих С товарищей 3 жили в типографии, 3 были приходящими, при чем эти товарищи никаких связей в городе не должны были заводить и не заводили; они исключительно посещали нашу квартиру и вели свою работу. Работа в земле была настолько тяжела и невыносима, что долго никто не выдерживал. Проработав 5—6 мес., каждый пз товарищей уходил. Я как-то настолько привык к этой работе, что выносил ее совершенно спокойно и до самой ликвидации типографии я продержался в пей. Но это мне обошлось так дорого, что я заболел туберкулезом хрящей гортани и окружающих лимфатических желез, от чего лечился в продолжение 7—8 лет, и только, как ни странно, вылечился в ссылке в Сибири, куда впоследствии в 1914 г. был сослан,—вылечился без лечения.
Вход в туннель и в ту комнату, где мы работали, был устроен настолько конспиративно, что если бы к нам пришли с обыском, то ни в коем случае типографию обнаружить не удалось бы. Мы пригласили одного представителя Ц.К. и сказали ему: «Вот в этом подвале находится типография, благоволите найти, где она устроена». Он, конечно, посмотрел в самом подвале, увидал, что там валяются ящики, бочки, мешки, и никаких признаков существования типографии там нет. Тогда он начал выстукивать стены, смотреть вглубь, в колодец, потом слез в этот колодец, выстукал стены—ничего не может прощупать, никаких признаков местонахождения типографии обнаружить не может. В конце концов, он должен был заявить, что он сдается и найти не может. Потом мы подошли с ним к колодцу, с одного края взяли маленькую железную жердочку, спустились в колодец, открыли дверь, которая ведет в туннель, а оттуда в комнату, где находится типография. Он был изумлен виртуозностью нашего изобретения.
В самой типографии было очень плохо в отношен ии света У пас беспрерывно горели две свечи, потому что керосиновую лам- йочку ставить было невозможно, а электричество провести было опасно, потому что в случае обыска могли проследить по проводам. Поэтому мы ограничились свечами. Сырость в самой комнате была чрезвычайно ощутительна, и после нескольких часов работы лицо покрывалось каким-то влажным жирным налетом. Несмотря на


Типография Ц.К. в подземелья. Ход в погреб.
это, мы считали для себя работу в типографии святым делом и оставались там работать.
Выпускали мы всякого рода воззвания к рабочим в связи с забастовками, прокламации, боевые листки. Но основная наша работа—это был выпуск журнала, который назывался «Рабочий Журнал» орган Ц.К. Р.С.-Д.Р партии большевиков. За все время


мы выпустили около 17 этого журнала, и на-ряду с этим массу листовок.
Работа наша продолжалась с конца 1904 года до начала свобод. Затем настал момент, когда в нелегальной типографии миновала надобность, потому что газеты наши стали издаваться легально, и было решено нашу типографию ликвидировать, так как она требовала больших средств.
Во время существования нашей типографии связь с Ц. К. поддерживалась таким образом: для того чтобы Ц. К. не провалил нас, или, чтобы мы его не провалили, мы просили у Ц.К. дать нам своего представителя для связи. Эту роль в первое время выполнял сам Семен Енукидзе, который на квартире у Горького встречался с отдельными членами Ц.К. да и сам Горький, наконец, имел некоторые полномочия от Ц. К., по части изданий. Через Горького мы всегда были в курсе того, что Ц. К. думал и предпринимал в отношении изданий. После ухода тов. Енукидзе Ц. К. дал нам одну женщину, по имени, кажется, Елена (жена тов. Соколова, кличка у Соколова тогда была «Мирон», в настоящее время он состоит членом коллегии Наркомзема); вот через тов. Елену мы и поддерживали связь с Ц. К.
Когда наступили дни свободы и нужно было ликвидировать типографию, мы ее сложили, колодец закрыли так, чтобы никто ничего не узнал, и перенесли типографию в один из жел.-дор. складов, где она пролежала до 1907 года. Ликвидация происходила в конце 1905 года, точно даты не помню. Типография почти целый год пролежала в указанном складе. Когда мы ликвидировали помещение окончательно, товарищи, которые там работали, раз’еха- лись в разные места. Я же уехал в Питер и работал на газете «Волна». Когда же наступили черные дни реакции, Ц.К. передал нкшу типографию Московскому Окружному Комитету, который решил ее деятельность возобновить. С этой целью вызвали меня и еще одного из работавших раньше в этой типографии товарищей из Питера и нам предложили поставить ее снова. • '
Прежде чем перейти к истории постановки вновь этой типографии, я хочу вспомнить некоторых товарищей, работавших со мной в типографии Ц. К.: Силован Кабидзе, который состоял «хозяином» предприятия; фамилию приказчика, к сожалению, не помню, но звали его Егор. Прислуг мы меняли три раза: первая была т. Мария Икрянистова—«Труба», вторую тркже звали Марией, но фамилию не помню, а когда эта вторая прислуга от нас ушла, потому что не'могла выдержать нашего режима, мы решили взять прислугу просто с биржи, но взяли самую темную, отсталую женщину,


Типография Ц.К. в подземельи. Внутренний вид погреба, вход в типографию (через колодец).
круглую, дурочку, и что бы мы ни делали, она ничего не понимала. Ко всей нашей работе она относилась совершенно безразлично.
Из работавших в типографии в первое время, в момент ее организации, были т. т.: Семен Енукидзе, я, Караман Джаши (теперь^


74 . - . . ■ Т-
к сожалению, меньшевик), Сандро Я шпили, Силиа Тодриа и еще один товарищ еврей, не помню, к сожалению, его фамилию, звали его просто Мишка. Работал он мало, он был вызван с юга, пробыл у нас месяца два—три, мы как-то с ним не сошлись, и он ушел.
Режим типографии был таким тяжелым, что нужно было, действительно, быть фанатически-преданным своему делу, чтобы его .выдержать, чтобы не видеть света, и жить так целыми месяцами. Некоторые товарищи были там год с лишком, это было что-то такое, чему сейчас трудно поверить, но все же это факт. Благодаря именно такому режиму нам удалось типографию так же сознательно ликвидировать, как сознательно она была организована. Аналогичный случай был в Баку. В Баку типография просуществовала почти 5 лет, не провалившись, именно благодаря тому, что там тоже был определенный режим, которому должны были подчиняться беспрекословно все работавшие в типографии.
Теперь я перехожу к тому моменту, когда нам нужно было поставить для Московского Окружного Комитета типографию. 'Меня и Тодриа вызвали, чтобы поставить эту типографию так же конспиративно, какой она была у Ц.К. Мы спросили, есть ли для этого средства, и в какое время мы должны поставить. Нам ответили очень кратко: «Денег почти нет, а срок—недельный». Это было совершенно неприемлемо. Мы указали, что в такой срок нельзя поставить большую типографию. Тем не менее, под сильным напором Московского Окружного Комитета, от имени которого говорил все время тов. Виктор ( я недавно только узнал, что этот Виктор—тов. Таратута), он нам предложил в боевом порядке за неделю поставить—и никаких разговоров: «пока работает типография, будем работать, а провалимся, так провалимся». Время было, действительно, такое, что медлить с выпуском прокламаций нельзя было. Реакция сверху и собственная усталость отразилась не только на настроении масс, но повлияла также и на некоторую часть организации, и необходимо было напомнить ей, что не все пропало, что нужно удержаться и продолжать ту организационную и идейную работу, которую мы вели раньше.
Й мы решили поставить типографию, что называется, «на-ура». Взяли помещение на Рождественском бульваре, где тоже оказался хороший подвал, открыли по старой памяти торговлю сухими восточными товарами. Строили одновременно и магазин, и типографию, при чем, хотя магазин еще не был устроен, тем не менее в течение 8—10 дней мы уже приступили к набору и печатанию. Там мы проработали около 8 месяцев, режим для нас, работников, был лучше, но мы рассуждали так, что тут одним режимом ничего не


75
сделаешь, потому что если придут с обыском, то все равно найдут типографию, ибо она стояла в подвале совершенно открыто, и потому работали «на-ура». Помещение позволяло нам работать самым интенсивным образом. Ночью мы не печатали, потому что был бы слышен шум на улице, но днем, когда кругом был грохот, мы усиленным темпом печатали, а ночью набирали. Таким образом мы выпустили очень много прокламаций и всякого рода листков. После 8 месяцев работы мы заметили, что за нами следят, во всяком случае, если не открытое подозрение, то явное недоумение со стороны окружающих было налицо. То обстоятельство, что никакой торговли не было, а одни и те же люди уходили и приходили регулярно, стало как-то очень и очень подозрительно. К этому прибавилось еще то обстоятельство, что у нас в качестве приказчика работал один русский товарищ Иванов (настоящая фамилия его Новиков), он теперь состоит членом Общества старых большевиков, который в одном месте, можно сказать, проболтался, и к нему стали приходить такие лица, которые никакого отношения к нашей партии не имели; они были, как потом выяснилось, просто экспроприаторы. Когда я об этом узнал, я лично стал настаивать на том, чтобы ликвидировать типографию и перенести ее в другое место. Окружной Комитет категорически протестовал. Тов. Виктор также этого не хотел и говорил: «Пока не проваливаетесь, работайте, но примите меры, чтобы не провалиться». Я видел, что никакие меры нас не спасут. Когда у нас переполнилась чаша терпения после долгих переговоров с т. Виктором, я и т. Тодриа заявили, что мы старые подпольные техники, прекрасно знаем, когда нужно менять место и когда нужно продолжать работать, поэтому мы слепо продолжать работать не можем, и не желаем в интересах дела проваливаться. Мы предупредили, что. еще 2 недели будем работать, а потом уйдем. Мы, действительно, 2 недели проработали, а потом тов. Тодриа выехал в Питер, я также поехал к нему. Кого пригласили после нас, я не знаю, но когда я приехал к Тодриа, в Питер, меня в тот же день арестовали у него; разумеется, его тоже арестовали. Между прочим, это был случайный арест. Тогда практиковалось, что при прописке паспорта приходили на квартиру из полиции и проверяли. Тов. Тодриа, когда приехал в Питер, дал в прописку свой паспорт. Спустя несколько дней пришли к нему с обыском, при чем полицейские явились спустя минут 15—20 после моего прихода к тов. Тодриа и таким образом? обнаружили меня, человека не прописанного. Я доказывал полицейским, что только что приехал из Москвы, но они мне, конечно,, не поверили, и нас забрали в Полицейское Управление. Там я за-


76 ■—
явил, что я по профессии наборщик, а тов. Тодриа—что он корреспондент грузинской газеты и приехал в Петербург, чтобы корреспондировать в свою газету. К сожалению, у меня нашли револьвер. хозяином которого тов. Тодриа заявил себя. Тогда ему сказали: «За неимение права ношения оружия вы будете оштрафованы или просидите 3 (или сколько там полагалось) месяца, и поэтому идите к следователю»,—и отправили его из тюрьмы без стражи к следователю для допроса. К следователю он не пошел, а поехал в Финляндию, меня же продержали в тюрьме около 3 месяцев. Я был в то время нелегальным. Следователь подозревал, что я не тот, за кого выдаю себя, и на этой почве у нас происходили препирательства. Во время своего заключения я получил нелегальное письмо от Тодриа, в котором он мне писал, что все «уже известно министру внутренних дел». Прочтя эту фразу, я вспомнил, что когда мы работали еще в цекистской типографии, он всегда говорил: «когда нас арестуют, то наши товарищи—депутаты Государственной Думы запросят министра внутренних дел», при чем запрос он представлял себе так: «известно ли министру внутренних дел о существовании такой-то типографии на таком-то месте и т. д.». Однако я не понял, что значит эта фраза. Оказалось, что типография спустя нокоторое время после нашего ухода провалилась. Были арестованы Новиков и Якубов, последний в качестве хозяина типографии. Якубова и Новикова сослали на J0 л. в Сибирь, и оба они застряли там вплоть до Октябрьской революции.
Вот как вспоминается наша работа. Конечно, сейчас трудно все это передать так . живо, как в действительности было. Были такие моменты, которые не поддаются передаче. Но самое устройство, в особенности центральной нелегальной типографии, было чрезвычайно сложно и тонко. Так много было там случайных моментов, что трудно их сейчас выразить, это нужно проделать руками и мыслями на практике все, чтобы понять. Во всяком случае «техника» занимает большую страницу в истории нашей, партии. Я считаю, что ни в одной нелегальной партии нет такого громадного опыта, как у коммунистической партии, нет такой богатой истории, как у нас. Чрезвычайно характерно то, что другие социалистические партии, хотя бы взять германскую социал-демократическую партию, не прошли такой суровой подпольной школы в своей истории, какую прошли мы, и этим отчасти об’- ясняются и сказываются результаты нашей прошлой работы в настоящее время: наша партия безусловно получила большой закал благодаря той невероятной дисциплине, которой она всегда придер-


— 7 7 живалась в период нашего подполья, и которая с очевидной ясностью сказалась, начиная от периода февральского переворота до сегодняшнего дня.
Я считаю еще нужным отметить, что заведывал центральной нелегальной типографией, когда она находилась на Лесной ул., тов. Соколов. Он ведал этой типографией, как член Ц.К., но так как мы никому из членов Ц.К., или представителей его, не разрешали посещать типографию, то и ему не пришлось в ней побывать. Узнал он местонахождение типографии, только отправляясь в ссылку,, после двухгодичного заключения в Бутырках, и случайно проходя под конвоем мимо этого помещения с женой Еленой, которая один раз была в этой типографии и запомнила адрес. Вот мелочь, которая сама по себе как будто ничего не представляет, а между тем характеризует ту дисциплину, которую мы тогда проводили в жизнь, и благодаря этой дисциплине и жестокому режиму, который мы ввели в нашу работу, нам удалось эту типографию организовать, выполнить большую работу, сознательно ее ликвидировать, и только впоследствии, когда она ставилась во второй раз, второпях, товарищи, к сожалению, недостаточно взвесили все обстоятельства и быстро провалили дело.
Вот вкратце история этой типографии. Когда Истпарт решил собрать весь материал по истории партии, то было предложено эту типографию реставрировать и превратить ее в маленький музей.
Московское Бюро Истпарта при М.К. по поручению Центрального Истпарта послало инженера и фотографа, которые проделали некоторую работу по реставрации типографии, но пока еще очень незначительную. Следовало бы это дело довести до конца, так как этот уголок нашей подпольной работы имел бы большое воспитательное значение для нашей молодежи.
На этом я кончаю свои воспоминания. Я, может быть, рассказал не особенно связно, но события происходили в 1905 г., а сейчас уже 1923 г., за 18 лет многие Детали, сгладились из памяти.
• А теперь?
Теперь Цека Р. К. П. вышел из подполья и сделался всемирным могучим рычагом пролетарской революции, одержавшей победу, пока, на 1/6 части территории земного шара и победоносно- двигающейся на остальные 5/6 частей—через секции Коминтерна—этот штаб мировой пролетарской революции.
Г. Стуруа.
Г. Москва. 15/VII—1923 г.


„Кавказский магазин".
В сентябре 1905 года я вызван был из Орла в Москву для организации типографии Ц. К. партии. Оборудование ее было уже почти совсем налажено и предстояло только подыскать людей. Предварительную ориентировку о ней мне дал Марат (Шанцер), и он же рекомендовал .некоего Василия Егоровича, профессионала приказчика, на ту же самую роль в магазине, где оборудовалась типография. В ней должен был печататься «Рабочий»—орган Ц. К. (большев.) и Обл. Бюро Московского района.
Так как оборудование типографии еще не вполне было закончено, а людей мы могли направить через Орел из других мест, то -знакомиться с типографией на месте я не счел пока нужным: руководство ее постановкой находилось в ведении такого опытного конспиратора и практика, как Никитич (Л. Б. Красин), наше непосредственное в то время техническое начальство. Но сам он в это время был в Питере, и я поехал к нему для более обстоятельных разговоров.
Типография должна была находиться при магазине «кавказских товаров», в специально вырытом подземелье, где помещалась машина-американка и наборные кассы. Спуск туда производился через колодец, вырытый в магазинном подвале для «стока воды»..., если бы таковая могла там появиться. В стене этого колодца, ар: шина на два ниже его верхнего края, особое приспособление открывало проход, или, точнее, «пролаз» в самую типографию. Через пролаз, который сейчас же кем-нибудь закрывался, продвинувшись на животе аршина 2—3, можно было выпрямиться и работать при свече или лампе, так как проводить туда электричество опасались: провода могли подвести, выдать. Никакой шум ни на поверхность земли, ни к ближайшим жильцам не доходил. И даже если бы производился осмотр магазина и колодца, пролаз совершенно не был заметен. Обнаружить его место в стенке колодца, а также и открыть мог только человек посвященный.


— ■ ■ ■■■ 79
Установив эти детали и договорившись с Никитичем, а на обратном пути снова с Насильем Егоровичем, я вернулся в Орел, чтобы совместно с Голубковым, с которым мы в то время управляли Центр. Техн. Бюро Ц. К., назначить сюда людей.
В качестве заведующего типографией и ее внешними сношениями, направлен был из Орла «Чорт» (В. И. Богомолов). И одновременно с ним поехал только что присланный из самарской типографии грузин-наборщик Сандро (А. И. Яшвили—нарком труда Гризии).
В начале ноября Центр. Техн. Бюро Ц. К. переброшено было из Орла в Москву, и типография перешла в его непосредственное ведение. «Чорта» пришлось откомандировать в боевую организацию в качестве заместителя убитого перед этим черносотенцами Грожана. Место «Чорта» по заведыванию типографией заняла Е. Д. Соколова.
Время для нелегальных типографий настало не совсем «благоприятное» в том смысле, что им нечего как будто бы оказывалось делать: партийные газеты и журналы выходили легально. Непериодическая литература выбрасывалась в огромных количествах такими издательствами, как Мягковский \ «Колокол». Печатание прокламаций утрачивало значение... Занятые в типографиях работники поднимали бунт: «На волю!» и бегали по митингам. Одесская типография украсилась собственной вывеской, «как у людей». Большая бакинская типография упаковывалась для путешествия в Петербург.
Приуныли типографщики в московском колодце и тоже потре-’ бовали «роспуска». Поставлен был об этом вопрос перед Никитичем, и получен ответ: «Ни под каким видом. Таково мнение Ильича», (.'■мирились ребята. Только просили разрешения более свободных выходов и общения с митингами и широкими собраниями.
И опять потекла, теперь уже нудная для них, жизнь в «Кавказском магазине». Товаров на грош; две—три головы вонючего кавказского сыра, полтора пуда рожков, да пуд кишмиша. Пустые стены и полки. На удивленные вопросы покупателей отвечали:
— Здесь не розничная торговля, а оптовая. Товар на складе, а здесь только образцы.
И если эти «образцы» все же вызывали у покупателя необъяснимое желание сделать «заказ», то скрепя сердце его приходилось принимать и выполнять. Тогда кто-нибудь из живущих здесь «торговых людей» отправлялся на Сухаревку, и чаще всего приплачивал к той цене, по которой был принят заказ.


Во всяком случае торговля шла не бойко. А при магазине квартира с семьей «хозяина» и трое «приказчиков». Хоть кого тоска заберет, не только кавказских людей.
А было их там в то время, кроме чистокровного русака Василия Егоровича, четверо, вместе с хозяином и Сандро. Хозяин в подвал не спускался, а вел лишь «верховное» наблюдение над всем предприятием в целом. Так как торговля измерялась несколькими монетами в день, и покупатели заходили только заблудившиеся случайно, то хозяин целыми днями лежал на ларе. И чаще всего не поднимался с него даже и для покупателей: ассортимент его товаров был в десятки раз короче пред’являемых требований.
— Здесь кавказский магазын, откуда я возму тэбе мыло?
— Спичек нэт, господин.
И продолжает лежать совершенно невозмутимо, как персидский купец в Астрахани.
Но его невозмутимый покой нередко нарушал постовой городовой. Пост был рядом, и когда городовому становилось скучно, он приходил сюда побеседовать. Хозяин спускался с ларя и делал любезную улыбку, угощал гостя орехами, и между ними начинался дружеский разговор.
— Торгуешь мало-мало?..
— Какой торговля?!, по мыру сбырать надо.
С городовым он умышленно утрировал произношение.
— То-то и я вижу, что плохо. Товару нужно больше.
— Товар болше—денег надо болше. Дорога не ходыт, подвоз нэт, Кавказ уеду.
’ И чего зря столько народу кормишь, приказчиков? В шашки, вишь, играют.
— Расшибу!.. — бросается хозяин на «приказчиков». Те оставляют шашки, отходят в сторону, или в хозяйскую комнату.
— Родня, знаешь, куда прогонышь?
А приказчикам, действительно, теперь как будто нечего было делать. И они целые дни играли в шашки и уничтожали третьесортные грецкие орехи — товар собственного магазина. А вечером разбредались по митингам.
Наступил декабрь. Москва украсилась баррикадами. «Кавказский магазин» совершенно изолировался от центра. Его обитатели вместо игры в шахматы ходили на баррикады. И это им сходило, только одного немного помяли при случайной встрече с казачьим раз’ездом, да отняли маузер. А после восстания опять приютились в магазине и подчинялись наказу не распускаться.


81
Но в январе уже пришлось почистить машину и настраиваться на работу. Ильич был прав, запретив ликвидацию предприятия. Все газеты кончили свои дни. Нужно было думать хотя бы о том, чтобы иметь место для печатания резолюций и директив Ц. К. Начиналась подготовка к «обвинительному Стокгольмскому с’езду». Член Ц. К. Рыков жил тогда в Москве и дал типографии директиву «готовиться». Относительная свобода еще существовала. По крайней мере, настолько, что оказалось возможным заказать совершенно открыто в первой попавшейся на Садовой граверной мастерской заголовок клише: «Партийные Известия». Но бумагу доставляли, в типографию почти с прежними предосторожностями, под видом .ящиков с товарами.
Пришел материал для работы. И работники повеселели. Вновь вошли в дооктябрьскую шкуру. С такими же предосторожностями запирали магазин по вечерам, оставляя там на ночь в колодце Сандро с товарищами. И так же, как раньше, эти последние выходили оттуда утром отсыпаться, совершенно зеленые и с налитыми головами. Подземелье не могло быть обширным—это само собой понятно. Оно не могло быть названо даже комнатой. Просто пещера с выбранным сводом, сырая и холодная, как погреб, маленькая, тесная и душная, как склеп. Средину ее занимала машина. Рядом с ней около стены 2 кассы. Около них с большим трудом могли уместиться стоя не больше двух человек. Но работать 1 двоим одновременно было уже невозможно—тесно. Кроме того, не-i чем было дышать: свежий воздух ниоткуда сюда попасть не мог. И, вероятно, после первого же визита сюда людей, в типографии не было уже ни атома кислорода; дышали все более и более сгущающейся углекислотой.
После ночной работы, к утру все трое работников совершенно никуда не годились, валились с ног и производили впечатление мертвецов. И все-таки они каждый вечер шли туда опять, зная наверное, что каждая ночь отнимает у них годы жизни.
Сколько вышло номеров этих «Известий», теперь уже не помню.
Но когда был выпущен первый номер, и его сдали в транспортную контору «Надежда» для отправки в Питер, получилась маленькая заминка. Приемщик груза потребовал его вскрытия, в виду того, что иначе «Общество» не может взять на себя ответственности за доставку и сохранность.
-— Времена, знаете, ненадежные.
Елена, сдававшая груз, воспротивилась.
— Груз принадлежит не мне, и без разрешения владельца я этого сделать не могу.
Техника большевистского подполья. Вып. II.
6


82 - ■ —
Условились па том, что «до завтра» груз останется в кладовой при конторе, а Елена переговорит с владельцем.
Вскрывать, разумеется, не имелось в виду. Но нужно было придумать выход.
Решили взять его обратно. Но тогда могли возникнуть подозрения, и попросту могли пригласить полицию и передать ей это дело. Во избежание такого конца, нужно было произвести эту обратную выемку быстро.
И на другой день «мобилизовали силы». Елена отправилась в контору уже со своим извозчиком. В воротах склада ее должна была ждать и наблюдать за «движением» на складе В. Д. Голубкова, чтобы в случае необходимости подать сигнал нам, занявшим посты недалеко от склада. На этих постах дежурили с револьверами, кроме меня, А. П. Голубков, А. И. Рыков, А. И. Яшвили (Сандро). В случае тревоги мы предполагали изолировать складское помещение, пока груз не будет вывезен.
Но кончилось дело гораздо прозаичнее, чем предполагали. Разговоров о вскрытии уже не поднималось. И Елене не пришлось даже заявлять о желании «владельца» взять груз обратно.
Груз просто положили на весы, выдали накладную, и он благополучно получен был в Питере. Печатали также и прокламации. Но работа в типографии продолжалась до начала лета. К этому времени опять начали появляться некоторые возможности легального печатания. А кроме того, найден был способ использования частных типографий для печатания тех или иных листовок,—так называемый «захват», т.-е. большей частью предварительный договор с владельцами с уплатой им дороже расценки. Этот способ работы Сандро очень понравился, и он в свободное время, не говоря никому, приспособлялся к какой-нибудь из партий захватчиков.
Но бесконечно эта, действительно, нудная канитель («ни дело, нп безделье») в «Кавказском магазине» тянуться не могла. Магазин 'требовал товаров, работники—содержания. Происходили задержки в снабжении их средствами. Ставилась под сомнение целесообразность дальнейших непроизводительных расходов. Люди нервничали от безделья и постоянной связанности друг с другом, начинали тяготиться своим «сообществом». И однажды за шахматами дошли до пощечины и угроз револьвером. Возникали постоянно жалобы работников друг на друга. Непрерывно ходил на явку и плакался «хозяин». Была у него в качестве «прислуги» иваново- вознесенская работница — свой человек и знающая все дело. Но у нее был один недостаток—она не хотела себя держать как прислуга, даже при посторонних, и нередко называла своего «хо-


83
гяпна» товарищем. Не хотела она считаться и с установленной для обитателей типографии изолированностью от окружающаго мира. И она сама в мир ходила, и мир к ней, кажется, проникал.
И возможно, что это никакой угрозы в себе еще не заключало: человек она была совершенно сознательный. Но допускать это, разумеется, было нельзя: угроза все время продолжала бы висеть над головами, даже при самой высокой сознательности.
И кавказский темперамент хозяина не выдержал.
— Я ее зарежу!..
Оборот получался не совсем удобоваримый.
. И вот в одно, не шутя, прекрасное утро отправляюсь к «Алексею» (Рыкову), жившему тогда по паспорту фельдшера Сухору- ченко в каком-то тупике за Пименовским переулком, и ставлю вопрос о ликвидации дела и роспуске работников. Во время нашего ? разговора в комнату вошел какой-то товарищ с оживленным решительным видом, бритым подбородком и великолепными рыжими усами. Взгляд был проницательный, умный, но одновременно и «себе на уме».
А в связи с картузом на голове он произвел на меня впечатление приволжского прасола. Алексей хотел оборвать наш разговор, но вошедший остановил его: «продолжайте». И сразу же мол- . чаливо вошел в беседу, весело поблескивая глазами, как будто дело шло об истории, ему уже достаточно известной. Казалось даже, что он совершенно согласен и с теми выводами, которыми я закончил изложение дела. А он молчал и только сочувственно, чуть-чуть улыбаясь, посматривал. Снял картуз и этим заставил меня запнуться на полуслове: так противоречила моему представлению в связи с энергичным молодо-веселым лицом его совершенно голая голова. Это был, конечно, Владимир Ильич. Но узнал я об этом от Алексея потом. Его портрет, помещенный на-днях, в приложении к юбилейному номеру «Правды», изображающий его, повидимому, в момент, близкий к той далекой эпохе,—и вызвал в моей памяти всю эту историю, которую я сейчас рассказываю. Без этого яркого напоминания она, может быть, спокойно продолжала бы выветриваться под целой грудой других таких же историй.
Реп шли все-таки типографию «свернуть» и только временно j придержать квартиру.
Еще раньше, до октября 1905 года была арендована в Коко- ревском Подворье своя кладовая, куда складывалась бумага, купленная для типографии, потому что не полагалось ее везти в типографию непосредственно с пункта покупки. Сюда же привози-
6*


лось и напечатанное в типографии. А затем уже отсюда распределялось и отправлялось. Здесь же временно хранились и «пи- кринка» до поступления ее в лабораторию.
Теперь в эту же кладовую свезли типографию. Она была обработана и упакована для склада в полном .порядке. Тщательно смазаны машинные части, подобран и рассортирован шрифт. И даже разложен по кассам, в которых и упакован, чтобы в любой момент можно было сразу начать работу. Но никаких конкретных перспектив для нее пока не намечалось. Было ясно одно, что хранить ее «на случай» все-таки необходимо. Но держать в старой квартире казалось уже невозможным. Сандро поступил на pa6oiy в частную типографию, искренне и горячо обещаясь восстановить дело, как только это понадобится. А хозяин магазина, распродав остатки «товаров», уехал с семьею на Кавказ...
Ликвидация закончена была в июле 1906 года. Алексей уже сидел в Бутырках и ожидал высылки. В начале августа я попал в соседнюю с ним камеру; а по уходе Алексея его кабинет предоставлен был Голубкову. Сандро после моего ареста очищал мою квартиру, так как жена была арестована вместе со мною, а на квартире осталось много документов. А через несколько месяцев прошел через двор на пересыльный коридор и Сандро. Типография еще продолжала лежать на складе, ожидая «лучших» времен.
Бутырка задержала нас с женою на три года. В конце лета 1907 года в одиночку привезены были трое товарищей, взятых с типографией. Выясняю—где, что, как? Оказывается, та самая наша типография. Она была вновь извлечена из-под спуда и проработала несколько месяцев. Так же в магазине «Кавказских товаров», с таким же жалким запасом этих товаров. Но не на окраине Москвы, как это было раньше, а на Сретенке. Ну и, разумеется, слопали. Стало не на шутку грустно. В этом же году зимою проследовал мимо моей камеры по коридору с подушкой и одеялом и «Чорт», тот самый «Чорт», который был первым заведывающим так хорошо законспирированной типографии и который изобличен был теперь в хранении полутора пудов разрозненного шрифта и ручного типографского валика.
Бедный «Чорт»... Это было уже издевательством над его славным прошлым.
Ровно через четыре года после начала этой истории, в августе 1909 года, нас повели из Бутырок по Лесной улице на Брестский вокзал для отправки в Сибирь. И когда проходили мимо бывшего «Кавказского магазина», жена обратила на него мое внимание. Я раньше его не видел и даже не знал, где он находится: так до-


85 говорились с женой, когда она принимала эти дела. Теперь магазинная дверь наглухо была закрыта, и никакой вывески над ней не висело.
С этого прощального дня прошло 14 лет. Из них п прожили мы в Сибири. И 14 лет назад мы проходили по Лесной ул. в последний раз...
Сейчас партия не нуждается в таких громоздких по затрачиваемому труду, сложных по конспирации приспособлениях. Рабочий класс безраздельно, открыто и властно распоряжается всеми, в том числе и самыми огромными и технически совершенными типографиями, и не только Москвы. Теперь не нужно копать в течение, может быть, долгих месяцев колодцы и подземелья для того, чтобы, спрятав там какую-то жалкую «американку» и несколько пудов шрифта, обрекая на верную гибель своих лучших самоотверженных товарищей в безвоздушном, темном склепе, претворять в печатные формы яркую, честную, правдивую мысль.
С той высоты, на которую поднялся сейчас рабочий класс в области овладения техникой печатного дела, наша подпольная типография на Лесной ул. представляется чем-то бесконечно малым, доисторическим, чем-то от «печатника Ивана Федорова».
Но она сделала все-таки большое, славное дело. Она является одним из камней того фундамента, на котором выросло настоящее огромное здание рабочей власти, а с нею и рабочей печати.
И не так давно, всего два десятка лет, эта типография представлялась и на самом деле была большим и значительным предприятием.
Было бы любопытно теперь обследоваать, если он цел еще, этот дом на Лесной ул., где «процветал» наш «Кавказский магазин». И было бы еще любопытнее найти его целым и реставрировать колодец и подземелье. Это все-таки кусочек большой и яркой «Истории* рабочей революции»1).
В. Соколов.
/
<) От Редакции. В настоящее время это помещение реставрируется Моск. Губ. Истпартом.


Первый русский мимеограф ').
(Памяти Леонида Петровича Радина).
1.
Мне, старому участнику в делах и жизни русских социал-демократов, хочется вам, товарищи, здесь, как умею, рассказать то, что было только двадцать пять лет тому назад, какие невероятные усилия и ухищрения должны были производить ваши предшественники в деле завоевания свободного голоса пролетарской печати, чтобы хотя как-нибудь зажечь огонь вольного слова в тогда еще так мало об’единенных, мало сознательных рабочих рядах.
Вы, печатающие теперь наши газеты на ротационных маши- пах, выкидывающих двадцать пять тысяч номеров в час, вероятно, и представить себе не можете, при каких условиях печатали мы двадцать пять лет тому назад то, что так необходимо нужно было . только что начинавшему организовываться пролетариату.
Пойдемте со мной в Москву, туда, где был, можно сказать, изобретен эдиссоновский мимеограф, этот подвижной, удобный, сослуживший громадную службу пролетарскому делу, печатный станок, появившийся как раз тогда, когда последние нелегальные типографии были разгромлены, и на новое устройство их было в то время так мало надежды.
2.
Давно это было... В девяностых годах прошлого столетия, после голодных годов, в России везде и всюду стало проявляться заметное возбуждение... Повсюду, как грибы после дождя, стали
О Эти воспоминания были написаны мною еще в 1914 году и были помещены под псевдонимом «Старый товарищ» в газете «Путь Правды», № 75,1 мая 1914 г. Этот первомайский номер нашей газеты был тотчас же конфискован полицией, по приказанию петербургского цензурного комитета, но, несмотря на


~ 87
расти кружки, землячества, маленькие организации. Все мы, тогда еще только что начинавшие входить в жизнь и, однако, все более и более проникавшиеся идеями западно-европейского марксизма, всеми силами отыскивали и с величайшим трудом находили книжки заграничного издания «Группы Освобождения Труда», первый том «Капитала» Маркса, сочинения Н. Г. Чернышевского, Лассаля и т. п. строжайше тогда запрещенные книги. И ходили, изучали и зачитывались ими, строя на них свои марксистские убеждения, которые, как крепкую твердыню, должны мы были противопоставить против будущих волн враждебной буржуазно-самодержавной жизни. Исключительно теоретические занятия не удовлетворяли нас; хотелось жизни, практики, общения с людьми, и мы всеми мерами искали сближения с рабочими, заводили среди них кружки для самообразования, группы и проч. Очень скоро обнаружилась полная необходимость в постоянном пе- чатании воззваний, прокламаций, мелких книжонок и проч.
Как печатать? Где, на чем печатать? Вот вопросы, всегда волновавшие и мучившие всех нас... Заграничного транспорта в то ; время почти не было, и мы варили массу для гектографов и тайно : печатали на них 50 или 75 экземпляров того, что было необходимо, | и распространяли эти лиловые оттиски заветных бумажек. Каждый | такой листок считался величайшей драгоценностью и читался и ' перечитывался, пока не засаливался до дыр...
Вдруг появилось в газетах сведение, что гениальный американец Эдисон изобрел мимеограф, т.-е. такой аппарат, который быстро и удобно, без всяких особых приспособлений, занимая крайне малое место, может воспроизводить тысячи оттисков размером до писчего листа.
— Да ведь он прямо для нас сделан,—говорили мы между собой.—Надо достать... Обязательно достать. Но как? Министерство препон и препятствий, вероятно, уже оковало его мертвой цепью.
Узнали, что стоит он дорого, да и купить его нет почти никакой возможности, так как за каждым таким прибором установлен строжайший инспекторский дозор и наблюдение.
Приуныли мы...
это, все-таки удалось некоторую часть номера спасти и распространить его среди рабочих как Петербурга, так и провинции.
В настоящее время есть возможность пополнить этот очерк некоторыми подробностями, которые ранее нельзя было опубликовывать по конспиративным и цензурным соображениям, и именно в таком пополненном виде мы выпускаем его в печать. Б.-Вр.


И вот тут-то на помощь молодому нарождающемуся движению явился из нашей же среды наш близкий друг, старший товарищ, учитель и единомышленник, ныне умерший, русский Эдисон, Леонид Петрович Радин.
Помню его как сейчас, помню этого добродушного, скромного, вечно читающего, вечно думающего товарища, среднего роста, плотного, с громадной черной бородой и горящими, как уголья, глазами, сидевшими глубоко иод нависшими черными бровями.
Л. П. Радин был значительно старше нас. Нам было по 20—: 22 года, а ему в то время лет под сорок. Он пришел еще из времен народнических. Великолепно окончив университет, он вместо того, чтобы остаться в качестве приват-доцента, как один из любимых и талантливых учеников гениального русского химика Менделеева, по идее идет в народные учителя, и там в глубокой массе народа сеет зерна сознания и критического отношения к действительности. С появлением за границей «Группы Освобождения Труда», он делается страстным сторонником этой группы, стремясь повсюду проводить, распространять ее взгляды, читать все то, что’ выходит из-под пера талантливых пионеров-идеологов русского марксизма.
Перебравшись, после различных приключений, в Москву, Леонид Петрович твердо задумал организовать тайную типографию социал-демократов как для того, чтобы воспроизводить здесь на родине то, что друзья и товарищи печатают там, за границей, так и для местных нужд. Разрабатывая свою мечту, он поселился в Москве в одном из укромных переулочков возле Девичьего Поля, тщательно выбрав подходящую квартиру. В глухом малолюдном дворе, в отдельном флигеле, во втором этаже над сводами, была снята маленькая квартирка в две комнаты с кухней и передней. Квартира имела галлерейку, при входе запиравшуюся внизу, в которой окно выходило на двор. Никто не мог впоследствии войти к нему в квартиру, не взглянувши на окно, где всегда ясно и отчетливо виднелся условленный знак—можно или нельзя итги в квартиру: на окне стоял горшок с цветами, а вечером горел огонек.
Лишь только раздавался звонок, он всегда сам, и никто больше шел отворять крепко-накрепко запертую дверь. Спокойно, не торопясь, уносил он сначала цветок в комнату и ставил его на одно из дальних окон, и потом уже шел сам отпирать дверь. Вечером при каждом звонке тушил ночничок и прятал его в особо приготовленное место, сейчас же зажигая спичку. Выдержка у него была удивительная. Если он провожал гостя, и ему было необхо¬


89
димо отворить выходную дверь своей квартиры,—а почему знать, может быть, там на дворе уже притаилась полиция и ждет удобного момента, чтобы ворваться к нему?—он, провожая своего посетителя, так же спокойно и величаво неизменно уничтожал условные знаки и только тогда отворял вам дверь, всегда напомнивши об осторожности и крайней осмотрительности на улице; так заботился он, чтобы связанная с ним, при посредстве нескольких очень близких ему лиц, молодая московская организация рабочих не могла бы провалиться из-за какой-нибудь неосторожности. И когда мы встречались с ними в другой раз, он всегда, бывало, тщательно расспросит:
«Как плавал?», т.-е. как вышел от него? Кто был на улице? Видел ли выходящего дворник или нет? Не шел ли кто во время пути сзади? Не стоял ли кто у под’езда? Когда вернулся к себе домой? И пр. и пр.
И мы свято хранили его заветы, мы твердо обучались навыкам тщательной конспирации, и кто из нас прошел эту школу, тому, я уверен, не раз вспоминались мудрые, полные самой целесообразной осмотрительности, советы в той многосложной конспиративной деятельности и работе, с которой мы имели счастье быть связанными и которую нам пришлось вести после этих дней два десятилетия. Почем знать, — может быть, эта выучка пригодится нам еще и после...
В разгар обдумывания устройства нелегальной типографии пришло известие об эдиссоновских мимеографах.
Л. П. Радин задумался.
— Стоит ли возиться с громоздкой типографией, когда американцы придумали такую легкую и удобную вещь?—говорил он нам, посвященным в его дело.
Надо устроить мимеограф и добиться легкого кустарного его изготовления...
Легко сказать, да как сделать?..
В это время на Кузнецком Мосту, в магазине Блока появились первые мимеографы. Этот магазин явился единственным представителем Эдиссона на всю Россию, так же как он представительствовал по продаже велосипедов, пишущих машин и т. п. вещей.
Леонид Петрович стал появляться на Кузнецком Мосту. Он медленно прохаживался в толпе других гуляющих, останавливался перед магазинами, и как бы подряд с другими, больше чем перед каким-либо, стоял перед окном магазина Блока, где красовался прекрасно отделанный, стройный, как игрушка, мимеограф Эдиссона. Достаточно изучив его Наружный вид и взяв в магазине пе-


90 .
чатные об’явления о мимеографах, где подробно рассказывалось, как нужно его употреблять, Л. П. весь погрузился в чертежи и стал собственноручно мастерить по рисункам внешнюю модель его.
Но в чем же тайна этого простого на вид приспособления? О, тайн там было много! Прежде всего краска какого-то особого состава. Потом парафиновая бумага, на которой пишут то, что хотят печатать, и которая является как бы формой, через которую долж- I ны отпечататься буквы, наконец, все внутреннее устройство механизма: мелко насеченная, как напильник, плоскость в аршин длины и три четверти ширины, какие-то сетки, валики и пр. и пр.
Однажды Л. П.- посвятил нас в свой новый план, и мы взялись служить ему всем, чем только можно. Прежде всего была соответственно оборудована его квартира? Ему предстояло произвести много химических опытов. Производить их открыто было невозможно. Надо все необыкновенное всегда тщательно прятать, так как почти каждый день для рассеяния могущих возникнуть подозрений к Леониду Петровичу приглашался дворник, приносивший ему воду и дрова и выносивший помои и всякий мусор. Его нарочно проводили то в ту, то в другую комнату за какими-нибудь делами, чтобы он видел и знал обстановку квартиры. Кое-кого из нас дворник не мог не приметить, и ему как-то «случайно» сообщили, что Л. П. дает уроки нам, а мы готовимся к экзамену, кто на вольноопределяющегося, кто на учителя.
В квартире Л. П. в кухне была громадная русская печь, выходившая изразцами в соседнюю комнату. Вот мы и решили превратить всю заднюю часть печки в хранилище лаборатории. Для этого тщательно были вынуты два изразца, которые прекрасно вставлялись на свои места: за изразцами было выдолблено довольно значительное пространство в самом теле печки, а кирпичи и мусор вынесен нами в карманах. И таким образом в это тайное хранилище впоследствии ставили все, что было нужно для исследования, все аппараты и пр.
3.
Когда хранилище было готово, на окна, выходящие на пустырь, за которым виднелась Москва-река, были приспособлены черные, совершенно непроницаемые занавески, которые искусно спускались вечером при производстве работ, как только зажигался в комнате огонь.
Когда эта вся часть была окончательно приспособлена, сейчас же была направлена экспедиция в магазин Блока на Кузнецкий


9L
Мост. Четыре человека, одетые в костюмы велосипедистов, явились в магазин вместе с приодевшимся Леонидом Петровичем, который изображал дядюшку этих молодых людей. И начался торг и осмотр различных велосипедов. Когда молодой хозяин, кажется, сын Блока, был совершенно увлечен веселыми, ласковыми покупателями, торговавшими сразу пять велосипедов, когда установились самые дружеские отношения между покупателями и продавцами, и, наконец, столковались окончательно в цене,—за велосипедами условились зайти завтра,—стали тут же интересоваться диковинками магазина. Рассматривали пишущие машины и сговаривались обязательно купить, и, наконец, дошли до мимеографа.
-- Это что за штука?
— Ну, и магазин же у вас! Все есть.
— Право, пожалуй, другого такого магазина во всей России не найдешь...
Польщенный молодой хозяин только и твердил, что их фирма— единственная представительница такого-то и такого-то изобретателя или общества.
— Мимеографы, единственные во всей России, можем продавать только мы,—у нас полная монополия...
— Подумаешь, кому они нужны? Кто это будет их покупать? Так, какая-то детская игрушка, — бросил кто-то из присутствующих.
— Как детская игрушка? Что вы? Да знаете, ведь на нем можно производить дп десяти тысяч оттисков. Да все конторы, присутственные места расхватают его... Мало ли приходится писать циркулярных писем и притом секретных, которые даже не хочется отдавать печатать в типографию, разные отчеты пайщикам и пр.?
— Что вы говорите, да это невозможно! Просто верить не хочется. Как же это делается? Покажите нам, пожалуйста. Да ведь это чудо... Право, чудо какое-то...—забросали его восклицаниям^ восхищенные молодые люди.
— Смотрите, смотрите!..
И молодой хозяин совал посетителям великолепно, четко отпечатанные английские тексты.
— А ведь это двухтысячный оттиск, а это трех-четырехты- сячный...
Чувствуя себя победителем, молодой Блок сделал распоряжение показать производство печати. Мимеограф расставили на столе, разложили его по частям. Принесена была краска, парафиновая бумага и все прочее.


92 —
При помощи опытного конструктора молодой Блок стал читать лекцию о мимеографе. Л. П. весь превратился в слух и зрение. Он все тщательно осматривал и запоминал. Спутники его, толпясь то так, то этак, исполняли каждый возложенные на него в отдельности обязанности.
Один незаметно отковырнул в ловко приспособленную пробирку мнмеографической краски, другой постарался взять кусочек чистой парафиновой бумаги, и далее посчастливилось подобрать кусок этой лее бумаги, бывшей в работе. Молодой Блок подарил каждому по свежему оттиску циркуляра. Сам Леонид Петрович незаметно снял нужные ему размеры скрытых внутренних частей механизма. Наконец, все было окончено. Молодого Блока пофла- I одарили за все, обещали ему рекомендовать повсюду мимеографы, неспеша вышли из магазина, сейчас же смешались и рассеялись в толпе. И,—каждый совершенно разными дорогами,—исчезли с Кузнецкого Моста, неся с собой все то, что каждому досталось, храня, как зеницу ока и оберегая каждый обрывок. Через два дня все было передано в лабораторию Л. П.
Начались тщательные опыты и до-нельзя кропотливая работа. Пришлось доставать для сравнений и опытов самые разнообразные типографские и литографские краски, типографскую массу для отливки валика, которая заменена была после резиной; скуплены были все сорта хоть сколько-нибудь подходящей к парафиновой бумаги, а в ней-то и был почти весь секрет всего дела. Тщательно были вычерчены и построены модели отдельных частей и, наконец, найдены удобные, укромные и вместе с тем хорошо оборудованные слесарни, где по отдельности были заказаны различные части мимеографа.
Но как быть, где достать почти аршинные стальные доски с мелкой насечкой, как самый мелкий напильник?
Нигде не оказалось таких досок. После долгих исканий решили заменить их самой мелкой медной сеткой, употребляемой для мельчайших сит. Гладкую, отполированную нижнюю поверхность станка заменили толстым зеркальным стеклом, которое обделывалось деревянной рамой и на ночь вешалось для конспирации на стенку, как зеркало. А «сито» для той же конспирации могло быть отправляемо на кухню в посуду. Так мало-по-малу восстанавливался эдиссоновский мимеограф, вновь конструированный в России социал-демократами. Но самое трудное оставалось еще впереди. Наконец, Л. П. об’явил нам, что анализ краски сделан, что он получил такую же краску, которая также нежно просачивается через чуть пробитую от начертания нацарапанных букв


9-3
парафиновую бумагу, положенную на шероховатую поверхность «сита».
И вот было приступлено к самому трудному делу, сначала почти повергшему в полное отчаяние всех нас. Так как эту тончайшую парафиновую бумагу нигде невозможно было купить, а Блок ее продавал только тем, кто купил мимеограф, и так как для наших целей нам нужно было ее очень много, то необходимо было изобрести способ ее домашнего дешевого изготовления. Остов бумаги был не простой, а так называемый японский, тонкого хлопчатого волокна. В России в то время ее нельзя было достать ни листа. После долгих сношений с заграницей, наши агенты отыскали такую бумагу в Париже. Но как ее получать в массах для того, чтобы не навлечь подозрений? Узнали, что доктора за границей употребляют ее в качестве перевязочного материала. Отыскали хирургов и нехирургов, которые согласились нам, для неизвестной им нужды, выписать на первое время, на свое имя, как перевязочный материал, по нескольку тысяч листов этой Г^маги. Доктор Богословский, имевший постоянные связи с нашим кружком, помог этому делу особенно много, и на его имя мы получали целые стопы тончайшей японской бумаги. Если бы вы знали, какая была радость, когда мы получили по почте, как сейчас помню, первую тысячу листов этой бумаги. Это был огромный шаг к победе... Мы, через знакомых докторов, в разных городах России, предвидя большую потребность именно в этой бумаге, стали требовать ее в больших аптекарских магазинах, как перевязочный материал. Добились, что ее также затребовали некоторые больницы, и месяца через четыре бумага эта уже появилась в России на аптекарском рынке. Ее нарочно скупали, а иногда даже не знали, куда с ней деваться, но тем самым, поддерживая спрос, упрочивали ее запасы в магазинах.
Оставался один вопрос: как пропитать бумагу нежным слоем парафина? Задача была нелегкая. Сначала был изобретен крайне сложный, громоздкий и потому трудно применимый аппарат. Но в процессе работы вдруг был найден способ, до смешного простой, легкий, удобный аппарат, стоящий всего три рубля. Он состоял из гладкого, жестяного или цинкового листа, согнутого в правильный четверть-цилиндр, поверхность которого была немного больше поверхности японской бумаги. Наверху, во всю длину четверть-ци- линдра, одним краем наглухо прикрепленного к доске,—верхняя часть его опиралась на ножки,—был приделан цинковый ящичек, продырявленный мелкими дырками по тому боку, который соприкасался с внешней поверхностью четверть-цилиндра. В него клали


чистый парафин и нагревали снизу обыкновенной лампой. Парафин плавился и совершенно равномерно, тончайшим слоем, растекался по поверхности металлического четверть-цилиндра, снизу чуть подогреваемого лампой, чтобы парафин не застывал. С наружной стороны к цилиндру прикладывали японскую бумагу, которая быстро промачивалась парафином, крайне легко застывавшим, как только лист японской бумаги отнимали от цилиндра. Промоченный лист сейчас же клали на чистую писчую бумагу, и через две минуты все застывало, и японская парафинированная бумага уже была годна к употреблению. Такой цилиндр со всеми приспособлениями стоил три рубля. А весь мимеограф вместе с ( краской (ее выдавали по 2 фунта) стоил 30 рублей.
I Так в тихой квартире Л. П. Рядиня^в клицр. 189£дх>дя3 этим ! трудолюбивым исследователем было^совершено русское изобретение эдиссоновского мимеографа, послужившего верой и правдой пролетарской печати и заменившего на некоторое время рабочему движению печатный станок.
Непосредственное участие в работах по изготовлению этого нового печатного станка, кроме Л. П. Радина, принимали Николай и Евгений Флеровы, Синицын, рабочий, фамилию которого не помню, и я, Владимир Бонч-Бруевич.
Первый мимеограф был поставлен в Москве _в1ЯЭ5 году летом в квартире Величкиных в Ольховцах, и на нем отпечатаны брошюры «Московские стачки» (у К. и С. Поповых, на заводе Бромлея, в смоленских жел.-дорожных мастерских и пр.), а также брошюры Дикштейна, Эрфуртская программа и другие книжки, прокламации, воззвания и пр...
Первым печатником на мимеографе был Николай Михайлович Величкин, брат Веры Михайловны Величкиной (Бонч- Бруевич).
Вера Михайловна, во время постановки этого первого мимеографа в доме ее матери, отсутствовала: она была на Кавказе, куда ее, после тюрьмы, отправили врачи на поправку. Вернувшись в Москву, она приняла самое деятельное участие в работе на мимео- трафе, помогая, чем только могла, своему брату, который, главным образом, и заведывал в нашем кружке всей техникой этого дела. Громадную сенсацию вызвали и эти брошюры и эти листки, отпечатанные неведомым способом, и одно время наводнившие московские рабочие районы. Второй мимеограф был доставлен социал- демократической группе в Саратов; его отправила багажом пассажирским поездом шестидесятилетняя мать Величкиных Варвара Михайловна, которая деятельно помогала своим детям во всей их


"" ' 1,11 . .. " 95
революционной работе, чем только могла. Отвозя этот драгоценный груз в большом ящике, тщательно зашитом рогожей и увязанном веревками, она не вызвала на вокзале ни у кого никакого подозрения, так как ее возраст, весь внешний облик обыкновенной обывательницы не обратил внимания жандармов и шпионов. Третий мимеограф был отправлен социал-демократической группе при технологическом институте в Петербурге. На изготовление мимеографа требовался один месяц времени.
Когда Л. П. Радин произвел все нужные изменения в конструкции мимеографа и улучшил их настолько, что новый аппарат вполне отвечал. своему назначению, он сам лично составил тщательное описание устройства мимеографа и всех к нему приспособлений, прекрасно вычертил все части, все это сам отпечатал в своей квартире на своем мимеографе и немедленно разослал и передал во все известные тогда кружки и организации всех политических конспиративных групп и партий.
Мимеографы стали быстро распространяться по всей Рос- сии, и никто, решительно никто, не знал и не подозревал, кто их творец.
Л. П. Радин после этого занялся писанием различных популярных естественно-научных и строго марксистских работ. Он печатался под псевдонимом в журнале Филиппова «Научное Слово». Тщательно подготовляя целый ряд работ к печати, вечно возился юн с рукописями, которые, к сожалению, почти все попали в охранное отделение при обыске.
Популярный очерк по химии «Простое слово о мудреной науке», написанный в 1895 году под псевдонимом «Яков Пасынков», принадлежал перу Л. П. Радина. Гонорар как за эту работу, так и за ряд других, им намеченных в том же духе, давал ему возможность всецело посвятить себя любимой революционной работе. «Очерки по химии» были выпущены в количестве 12.000 экз. и очень быстро разошлись.
Книга была написана в разговорной форме учителя с крестьянами, и Леонид Петрович постарался ввести туда возможно больше рассуждений на общественные темы. Это очень не нравилось цензору Соколову, которого издатели прозвали «Малютой Скуратовым», и он все время ворчал и говорил мне: «Вот странная химия—первый раз такую читаю»,—и много к химии неотносяще- гося вычеркнул, но многое удалось отстоять. Эту книжку Радина мы всегда пускали в рабочие кружки.
Время от времени Л. П. Радин стал появляться в пропагандистских кружках, производя на всех неизгладимое впечатление


96
как обоснованностью своих взглядов, так равно своей до чрезвычайности обаятельной, строго этичной личностью.
В 1896 г. осенью з октября он был арестован на своей квартире со многими товарищами по делу. До сих пор крайне загадочен этот провал только что организовавшегося московского рабочего союза.
Интереснее всего то, что помещение конспиративной лаборатории, несмотря на всю тщательность обыска, производимого самим обер-сыщиком Зубатовым, так и не было открыто. Л. П. Радин просидел более года в одиночном заключении, где неустанно работал над теорией марксизма. По приговору департамента полиции он был сослан на пять лет в уездный городишко Яренск, Вятской губ., где вскоре заболел тягчайшей формой туберкулеза. Совсем умирающему, после долгих хлопот и мытарств, ему, наконец, разрешили переехать в Крым. Не доехав до места назначения, он на чужих руках умер в Ялте 16 марта 1900 года.
Так погиб в расцвете лет и сил этот скромный, почти никому не известный, но талантливый член всероссийской семьи социал- демократов, своей твердостью и преданностью рабочему делу завещавший нам всем, его знавшим, вечную верность и любовь к делу российского, к делу международного пролетариата.
Я счастлив здесь сказать всем вам, товарищи, что и вы все хорошо знаете и чтите память нашего незабвенного друга й учителя Леонида Петровича Радина. Вы всегда, когда чувство радости и сплоченности охватит ваши сердца, поете везде и всюду ио всей России наши пролетарские песни,—песни торжества правды и свободы.
Кто не знает, кто не пел из вас нашей любимой песни: .
Смело, товарищи, в ногу. Духом окрепнув в борьбе, В царство свободы дорогу Грудью проложим себе.
Вышли мы все из народа, Дети семьи трудовой, «Братский союз и свобода» — Вот наш девиз боевой.
Долго в цепях нас держали Долго нас голод томил. Черные дни миновали, Час искупленья пробил.
Время за дело приняться, В бой поспешим мы скорей, Нашей ли рати бояться Призрачной силы царей»


97
Все, чем держатся их троны, Дело рабочей руки... Сами набьем мы патроны, К ружьям привинтим штыки Свергнем могучей рукою Гнет роковой навсегда И водрузим над землею Красное знамя труда.
Эта песня написана . Л. П. Радиным в одиночном заключении в московской Таганской тюрьме. Он же дал мотив к этой песне, распространившейся прежде всего в тюрьме, а потом по этапам, когда товарищи шли в ссылку, а оттуда по всей России.
4 Уже в ссылке, в одной из деревень, которую он должен был проходить, на ночлеге написал он и другую песню «Лучинушка». Знаете ли вы ее?
Снова я слышу родную „Лучину**...
Сколько в ней горя, страданий и слез: Видно, свою вековую кручину Пахарь в нее перенес.
Сидя за прялкой, в осеннюю вьюгу, Пела, быть может, крестьянка в тиши И поверяла той песне, как другу, Жгучую скорбь наболевшей души.
Полно! Довольно про горе ты пела... Прочь этот грустный, унылый напев Надо, чтоб песня отвагой гремела, В сердце будила спасительный гнев.
Зреет в народе могучая сила, Край наш стоит на широком пути, То, что страдалица-мать выносила, Сын-богатырь не захочет снести.
Мысли живой не задушит в нем голод, Сил молодых не надломит борьба. Смело возьмет он тяжелый свой молот И разобьет им оковы раба.
Кто из пролетарской семьи не знает этих песен? Кого не воодушевляли они на подвиг борьбы и самопожертвования? Пусть же знает теперь пролетариат всей России, что эти песни писал Леонид Петрович Радин, этот человек кристально-чистой души, построивший мимеограф в России, отдавший его тотчас же на всеобщее пользование социал-демократического российского рабочего движения, без устали работавший среди рабочих и жизнь свою положивший за дело освобождения рабочего класса, за дело великой классовой борьбы пролетариата.
Техника большевистского подполья. Выл. II.'
7


98 . . ...
Вспомянем же добрым словом нашего общего товарища и преданнейшего друга рабочих, Леонида Петровича Радина, так много послужившего вольному слову рабочей правды.
Пусть его голос звучит среди ликующих голосов сотен тысяч наших товарищей. А голос его всегда был бодр и крепок. Умирая и прекрасно сознавая, что не только дни, но почти часы его уже сочтены, он прислал своим друзьям, работавшим тогда в подполье, свое завещание, полное трогательной преданности единому и нераздельному делу, с которым он слил всю свою духовную сущность.
Смелей, друзья, идем вперед, Будя в сердцах живое пламя, И наше дело не умрет, Не сломят бури наше знамя.
Победы уж недолго ждать.
Проснулась мысль среди рабочих,
И зреет молодая рать В немой тиши зловещей ночи.
Она созреет... И тогда, Стряхнув, как сок, свои оковы, Под красным знаменем труда Проснется Русь для жизни новой.
И с этой глубокой верой в скорое пришествие пролетарской революции он смежил свои очи для вечного упокоения. Его могила до сего времени не отыскана в Крыму,—мы ее отыщем. Его портрет неизвестен российскому пролетариату,—мы его найдем и издадим. И я наверно знаю, что придет время, когда российский, и особенно—московский, пролетариат торжественно почтит память этого своего первоучителя, друга, верного товарища и примерного труженика на поле всероссийской пролетарской революции.
Владимир Бонч-Бруевич.


<Черный гектограф».
В начале 1890 годов полиция была так сильна, а тайные организации настолько раздроблены и обессилены, что постановка нелегальной типографии считалась делом безнадежным. В ходу был только гектограф. Он давал слишком мало оттисков и притом не черной краской. Поэтому во многих кружках мысль работала над изобретением чего-нибудь среднего между типографским и гектографским способами печатания.
Тов. Бонч-Бруевич рассказал о попытке использовать новое изобретение—мимеограф. Я хотел бы в добавление сообщить несколько слов о более раннем,—и уже чисто революционном,— изобретении «черного гектографа».
Осенью 1891 года в Петербурге образовался кружок молодежи, преимущественно из лиц, частью .учащихся на старших курсах высших учебных заведений, частью исключенных из них по политическим мотивам. В состав кружка входили, между прочим:
1) Николай Леонидович Мещеряков (ныне коммунист).
2) Александр Александрович Федулов, близкий к марксизму народоволец, впоследствии способствовавший сближению «Группы народовольцев» с марксистским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса в России». Умер.
3) Екатерина Михайловна Александрова, народоволец; впоследствии c.-д., член организационного комитета по созыву в 1903 г. второго с’езда партии; после этого с’езда примкнула к меньшевикам.
4) Николай Дм. Соколов; впоследствии известный адвокат по политическим делам, кандидат от большевиков при выборах в Го- суд. Думу по Петербургу, а с 1917 г. отошедший вправо.
б) Александр Николаевич Потресов, известный меньшевик.
6) Лев Карлович Чермак, народоволец, статистик.
7) Вениамин Валерианович Татаринов, студент-медик. Дальнейшей судьбы его не знаю.
7*


100
Затем входили еще кое-кто, в том числе кончающий студент- технолог Лев Петрович Клобуков.
Кружок назвал себя «Обществом имени Герцена» и скоро распался. Он успел издать, через легальную литографию, неполный перевод «Протоколов парижского социалистического конгресса» на средства, взятые в долг из кассы организации петербургских рабочих с.-д.
Л. П. Клобуков изучал специально химию, а в ней преимущественно увлекался практически соединениями для получения эссенций разных запахов. Жил он с очень молоденькой, довольно симпатичной женой Марией Александровной, кажется, на Верейской улице, близ Технологического института, в отдельной квартире из 2 или 3 комнаток. Позже с ним поселилась его мать, жена земского начальника, кажется, Черниговской губ. Квартира обычно благоухала всякими неожиданными запахами, не всегда приятными.
В этой же квартире Лев Петрович стал работать над черным гектографом. В чем был секрет,—не знаю. Осталось в памяти, что не то в состав массы, не то в состав чернил или краски входил виноградный сахар.
Порядок работы был такой: рукопись переводилась на массу, в которой происходила какая-то реакция; после этого черная краска накатывалась валиком на ту же массу; краска должна была впитываться массой только в местах, впитавших чернила. Эти места разбухали, выпуклость была заметна для глаза. Иногда краска, к сожалению, мазала и остальную поверхность, но не сильно, так что легко можно было читать. Все же это был дефект, над устранением которого долго бился Клобуков.
Оттисков получалось значительно больше, чем на' гектографе, и притом черных, а не фиолетовых.
Этим способом, в той же квартире Клобукова, была отпечатана, не помню, под какой фирмой, только одна брошюра: «Подготовительная работа партии Народной Воли» и благополучно распространена.
После распадения «Общества имени Герцена» я потерял Клобукова из вида: его фамилия не попадалась мне ни в числе арестованных когда-либо, ни вообще в печати.
Секрет черного гектографа, кажется, остался нераскрытым. .
М. Ольминский.


И дешево, и сердито.
(Мимеограф на службе у питерских революционеров в 1895 году.)
Кто-то из авторов серии воспоминаний о петербургском союзе борьбы за освобождение рабочего класса в 1894—1895 г.г. (кажется, 3. П. Невзорова) жалуется на то, что и в этот страдный период революционной борьбы, когда надобность в прокламациях для распространения стачечных лозунгов среди рабочих Петербурга чувствовалась особенно остро, и вопрос о печатной технике в с.-д. подполье требовал скорейшего своего разрешения, никаких хороших перспектив в этом отношении не усматривалось. Приходилось, напр., довольствоваться распространением какой-нибудь очень срочной и важной прокламации на заводе с призывом к стачке—в количестве 4—5 экземпляров, писанных от руки.
И действительно, когда мы знакомимся с делом первой оформленной с.-демократической организации в Петербурге, группировавшейся в 1895 г. около В. И. Ульянова, то прежде всего поражаемся той необычайной бедностью по части техники печатания, которая постоянно роковым образом ограничивает размах интенсивной агитационной работы этого богатого интеллектуальнымй силами кружка. Есть люди, способные великолепно составить текст воззвания или даже агитационной брошюры (уж на что лучше, когда сам Владимир Ильич охотно брался за это дело’), но нет ни типографии под рукой, ни даже сносно оборудованного гектографа, чтобы этот текст размножить. Правда, через т. А. А. Ергица или некоторых других народовольцев можно было бы воспользоваться народовольческой типографией на Лахте, но типография это не своя и лишь попутно может обслуживать интересы с.-д. Работает она медленно, главным образом, по изданию «солидной» революционной литературы (вроде, напр., брошюры «Ткачи» Гауптмана, «Царь-Голод» и т. п.) й совершенно не приспособлена для быстрой реакции на запросы с.-д. организации,— для выпуска листовок, прокламаций и тому подобной летучей не-


102
легалыцины сезонного характера. Вот почему очень часто приходилось довольствоваться экземплярами, писанными от руки.
А между тем жандармы, эффектно подготовившие момент «ликвидации» с.д. организации в Питере и перетряхнувшие все петербургское подполье в ночь с 8-го на 9-е декабря 1895 г. (было создано большое дело о 88 лицах, арестованных и привлеченных к дознанию), сумели найти и технический печатный центр даже для этой организации, так что картина у них получилась без пробелов: тут и крупные главари организации, и кружки совращенных на революционный путь рабочих, и целая армия пропагандистов и агитаторов, а в довершение всего и собственная подпольная мастерская для тиснения; одним словом, все традиционные признаки вполне самоопределившегося «преступного сообщества» были налицо.
Ответственной фигурой по выполнению функций печатания с.-д. литературы жандармское дознание признало' меня.
В указанную ночь с 8-го на 9-е декабря я, в свою очередь, имел удовольствие принимать в своей комнате неожиданных непрошенных визитеров: полицейских, сыщиков, дворников, понятых... Я только что окончил печатание на своем мимеографе отчета красного креста и для пробы получил несколько оттисков текста брошюры о виленской стачке еврейских рабочих (кажется, на фабрике Эдельштейна). Сделав это дело, я уже собирался лечь в постель и сладко опочить от трудов, как вдруг резкий звонок, тот самый «вечерний звон», «вечерний звон», который «наводит много дум», дал совершенно иное направление моим мыслям и стал вообще. исходным пунктом новой полосы моей жизни.
Быстрые, везде шарящие глаза и руки проворных шпиков скоро нащупали все' уличающие меня «вещественные доказателъ; ства»: склад нелегальной литературы, полстопы мимеографиче- ской бумаги, все вообще принадлежности тиснения на мимеографе, несколько экземпляров, вышедших раньше из-под моего типографского валика прокламаций, стопку листов со свеже отпечатанным отчетом красного креста и т. д.
Ясное дело, что вот он и есть—искомый издательский _ центр выуженного из подполья «преступного сообщества».
Все «вещественные доказательства», найденные у меня, были тщательно упакованы в мой же собственный чемодан, а меня самого, а также и арестованного вместе со мною моего сожителя по квартире (официально—«квартирохозяина») G. С. Гуляницкого отвезли на разных извозчиках в охранку, а затем и в дом предварительного заключения.


103
Но жандармы в высокой степени ошиблись, думая, что они отыскали очень важное место конспиративного печатания с.-д. литературы, находящееся в распоряжении с.-д. организации. Правда, через некоторых своих приятелей, посвященных в тайну моей работы, я получал иногда «посторонние» заказы из неизвестных мне источников, которые и выполнял sua sponte, но это использование моей «мастерской» имело чисто случайный характер и отнюдь не нарушало ее характера совершенно самобытного, действующего на собственый риск и страх подпольного предприятия.
В описываемый период я был еще причастен к народовольческим сферам. Примкнув к практической работе среди петербургских рабочих не более, чем за год до своего ареста, я действовал не от имени какой-нибудь организации, а в качестве кустаря-одиночки или, лучше сказать, маленького центрика самостоятельной группочки.
Некоторые найденные у меня экземпляры прокламаций, отпечатанных на моем мимеографе и обязанных своим происхождением моей собственной литературной инициативе, носили до такой степени явные следы чисто народовольческого бунтарства, что привели даже в недоумение жандармов, которым ввиду этого обстоятельства пришлось создавать гипотезу о том, что, дескать, «сами с.-д. не выдерживали в агитационной деятельности своей программы и, вместо подготовления рабочих к политическому движению путем подстрекательства их на борьбу с хозяевами исключительно на экономической почве, они начинали с того, что возбуждали рабочих против верховной власти»х).
В доказательство этой мысли жандармское дознание очень усердно оперирует с моей прокламацией «Императорского Дома нашего приращение».
Происхождение этой прокламации таково. После рождения одной из великих княжен (кажется, Ольги) счастливый отец новорожденной поспешил возвестить верноподданному народу об этом радостном событии торжественным манифестом.
Мое бунтарское чувство протеста против этого документа требовало себе какого-нибудь выхода.—«Что за наглость, чорт побери,—думалось мне,—воображать, что весь русский народ приходит в состояние восторженного экстаза по поводу того, что некое умственное, нравственное и физическое ничтожество оказалось благополучно-способным быть производителем себе подобных...»
<) Цитировано-из жанд. доклада по делу «о возникновении в 1894—1895 ггг. преступных кружков лиц, именующих себя социал-демократами».


104 -
И вот, я раздобываю свеженький отчет министерства финансов с подробной сметой государственных доходов и расходов (как чиновнику так наз. «Государственной Комиссии погашения долгов» мне это не трудно было сделать), откуда почерпаю все данные о статьях цивильного листа. Получаются красочные иллюстрации. Основной царский оклад выражается цифрою в 12 миллионов рублей. Кроме того, по поводу всякого рода событий, вроде, напр., выхода замуж девиц из обширной царской фамилии, русская казна оплачивает «радостное» событие соответствующим количеством рублей иногда в миллион, иногда и более. Там же имеется ряд указаний на распоряжение той же казной по усмотрению самого Николая II (на какие-то таинственные нужды, «его императорскому величеству лично известные») и т. д., и т. д. И все это помимо тех колоссальных доходов, которые царь имеет со своих алтайских и всяких других владений и с чуть ли не миллиардного вклада на текущем счету в английском банке.
Само собою разумеется, что у меня глаза разгорелись, и руки зачесались, ибо материалов для оценки на народную кровь и пот самосвежейшего факта «Императорского дома нашего приращения»,—было вполне достаточно. Я быстро настрочил прокламацию, которую, кстати, снабдил еще стихотворением собственного изделия, отличавшимся не столько поэтическим достоинством, сколько бравурством тона и заканчивавшимся так:
Эх, скоро ли рукою твердою
Ты (т.-е; народ) с корнем вырвешь это зло
(т.-е. самодержавие)
И скажешь лишь с усмешкой гордою — • Быльем былое поросло!..
Вполне понятно, что в этой прокламации было очень мало с.-д-ой серьезности и сдержанности в выражениях, и очень много бунтарской фразеологии плохого тона. Но это обстоятельство следовало бы отнести исключительно на счет личной индивидуальности автора прокламации, действовавшего как «свободный художник»—совершенно независимо и вне каких бы то ни было организационных рамок, а отнюдь не на счет шаткости позиции с.-д-ов, которые якобы не выдерживают основного тона в своей агитационной деятельности, как это думала или как, быть может, хотелось думать прокуратуре, не допускавшей и мысли, что на созданном ее творческими усилиями большом полотне будет отсутствовать такой существенный аксессуар картины, как самостоятельный печатный центр грандиозной революционной организации.


105
Между тем, оглядываясь теперь назад, я с сожалением констатирую тот факт, что условия подпольной работы не дали возможности с.-д-ам, а в том числе и .кружку В. И. Ульянова, набрести на мою скромную полиграфическую затею. Без всяких колебаний позволяю себе решительно утверждать, что моя «мастерская» в области печатной техники сделала огромный шаг вперед, который в те времена мог бы очень благотворно сказаться на всей работе с.-д-ов.
Этот шаг вперед удалось сделать по моей инициативе и по моим побуждениям тоже, если хотите, своего рода самобытному российскому Эдиссону (как выражается т. Бонч-Бруевич относительно покойного Радина в своей интересной заметке «О первом русском мимеографе»)—студенту Технологического института, Степану Степановичу Гуляницкому. Его изобретательский ум великолепно поработал над созданием самого дешевого в мире и изготовляемого домашними средствами (что так было важно в целях конспирации) мимеографа. К сожалению, мы не успели в свое время передать по наследству это изобретение другим революционным поколениям, потому что и я, и Гуляницкий, а также близко стоящие к делу нашей печатной лаборатории Романенко и Антушев- ский—одновременно были арестованы и надолго из’яты из обращения.
Но прежде чем рассказать здесь о целом ряде счастливых идей С. С. Гуляницкого по изобретению нашего полиграфического аппарата, й позволю себе добрым словом отозваться о самом изобретателе.
Степка Гуляницкий со своей кристаллически - честной и мла- денчески-чистой душой, скромный и уравновешенный, не лишенный юмора, славный хохол, принадлежал к числу тех представителей молодого поколения, у которых бурлило чувство революционного протеста против дикого полицейского произвола и насилия, наблюдаемого повсюду в окружающей общественной жизни, но которые не склонны были к окончательному политическому самоопределению и уклонялись от ответственной роли первых скрипок в революционных рядах. Словом, это был типичнейший «попутчик». Мне его рекомендовали именно в качестве такового, и я сразу же нашел в его лице человека, который, несмотря на тяжелую борьбу за существование (ему приходилось заботиться о куске хлеба для жены и ребенка), охотно пошел навстречу моим перспективам и выразил свое полное согласие стать вспомогательной величиной в деле выполнения тогдашних моих революционно-авантюристских замыслов. Для него не важно было знать, кто я такой, соц,-


106
демократ или народоволец, и он вполне удовлетворялся тем, что я принадлежу к числу протестующих и неириемлющих этого жестокого мира полицейского злопыхательства и насилия над человеческой личностью, восстающей против хищнической эксплоатации кучкой паразитов многомиллионного трудового народа. Я поселился где-то в рабочих кварталах около Обводного канала у него на квартире, стоившей мне многих бессонных ночей, благодаря неисчислимому количеству отвратительных насекомых. Потом мы вместе с ним облюбовали хорошенькую квартирку на Торговой улице и переехали туда, при чем он с женой— в качестве моих «квартирохозяев», а я— в качестве их «жильца».
Он честно проработал над теми заданиями, которые я ему давал. В результате, как водится,—обыск, арест, тюрьма и высылка под гласный надзор. Для дальнейшего его curriculum vitae приведу выдержку из его собственного письма ко мне от 24 апреля 1914 года, первого с тех пор, как я потерял его из виду, около 20 лет тому назад.
«С Торговой улицы, завернув на Шпалерную (т.-е. в Предварилку. П. Л.), я был «командирован» в Подольскую губернию «для изучения сельского хозяйства» (Гуляницкого отдали на поруки его отцу, занимавшемуся сельским хозяйством. II. Л.), где и занимался с 3. В. ( Зинаида Васильевна, жена Гуляницкого. П. Л.) примерно около трех лет. Потом оказались в Харькове; тут я окончил институт, служил в Брянске несколько лет. Засим метнулся в Америку, где прослонялся и проработал на заводах около 2-х лет; если бы удалось вывезти отсюда (т.-е. из России) супружницу, то, вероятно, пробыл бы там еще несколько лет: хорошая страна в некоторых смыслах! Но, увы, это не удалось. Приехавши назад на милую родину, служил в Питере на заводе, одно время изобретательствовал, а вот сейчас третий год пребываем мы в Сормовском заводе, где я занимаюсь всякими организационными вопросами (не подумайте, что насаждаю пресловутую «тейлоров- щину», которая всем уши прожужжала»).
С. С. Гуляницкий был действительно очень талантливый по части изобретательного творчества человек. У меня и до сих пор сохранилось чувство почтительного удивления перед его эвристическим гением.
Когда однажды перед нами встал во весь рост вопрос об отыскании способов использования новой по тому времени идеи мимеографа, Степка Гуляницкий с жадностью ухватился за эту проблему. И вот как он ее решил, расчленивши вопрос на несколько элементов.


107
1) Как получить типографский валик для прокатывания им по трафарету?,
Резиновый обыкновенный валик стоит очень дорого, а самое главное — его ведь нужно приобретать в магазине как одну из полиграфических принадлежностей—с риском навлечь на себя подозрение. После некоторых размышлений Гуляницкий останавливается на мысли использовать гектографскую массу, приготовленную в известной весовой пропорции из агар-агара (растения вроде водорослей), до которой Гуляницкий дошел эмпирическим путем: кажется, если не ошибаюсь, на 1 фунт воды должно пойти ф. глицерина и Vlo ф. агар-агара. Все это при подогревании обращалось в однородную жидкость, которая потом отливалась в форму и застывала. В результате получилась именно такая масса по своей плотности, эластичности и прочности, что наш валик оказался выше всякой критики. Сравнительно несложным делом было оборудование остальных частей валика—металлической оси его, с припаянными к ней продольными пластинками, чтобы масса не скользила вокруг оси, и ручки из толстого прута, согнутого так, чтобы загнутые в кольца концы прута охватывали по краям ось валика.
2) Гораздо более трудную проблему представляло изготовление мимеографической бумаги для трафарета. Обычно в таких случаях употреблялась совершенно для нас недоступная какая-то навощенная кисейная бумага, вроде китайской бумаги, употребляемой для обертывания роскошных бонбоньерок с конфетами. Нужно было во что бы то ни стало изобрести суррогат такого рода мимеографической бумаги. Гуляницкий предположил, что ту же функцию с успехом может выполнить навощенная папиросная бумага. Чем навощенная? Да чем-нибудь вроде парафина или стеарина. И опять наша «лаборатория» полна целым рядом опытов над разными сортами папиросной бумаги и различными материалами для наво- щения. Эти опыты привели, наконец, к тому, что известный сорт бумаги, достаточно плотный, чтобы не иметь в себе дырочек, и в то же время достаточно тонкий, чтобы легко поддаваться усилиям пишущего резца, с тонким слоем на одной ее стороне из смеси парафина, спермацета и стеарина в равной пропорции, если только память мне не изменяет, может великолепно обслуживать мимеограф. Затруднение заключалось только в том, чтобы накладывать ровным слоем эту смесь. Всякое излишнее напластование ее делало бумагу негодной. И вот изобретатель задается следующей задачей.
3) Как достигнуть производства хорошей навощенной бумаги в массовой масштабе? Когда наш «Эдиссон» работал примитивным


108
орудием—ножом, чтобы соскабливать излишние наслоения смеси, ему пришла в голову счастливая мысль устроить достаточной длины полуцилпндрпческое жестяное корытце, снизу подогреваемое маленькими керосиновыми лампочками и содержащее, таким образом, в жидком виде сколь угодно долго парафин и прочие ингредиенты смеси. Подвергавшаяся процессу навощения папиросная бумага приводилась при помощи нажимающей на лист проволочной рамочки, вращающейся около продольной оси корытца, в соприкосновение с поверхностью жидкой теплой смеси и при протаскивании прижималась к острому и ровному ребру корытца, автоматически уравнивавшему слой приставшей к бумаге жидкости и делавшему его достаточно тонким. Таким образом удавалось получить хорошего качества мимеографическую бумагу и притом настолько быстро, что в течение менее одного часа мы успели навощить полстопы больших листов папиросной бумаги, предварительно отпечатав на них с помощью же мимеографа сетку для лучшей ориентовки при писании на ней резцом.
4) Очень важную проблему представил вопрос о мимеографи- ческом резце, представлявшем тогда в продаже металлический стержень с вращающимся на конце его маленьким зубчатым колесиком, которое при писании и оставляло на мимеографической бумаге следы в виде непрерывного ряда дырочек.
Изготовление такого резца даже самому Гуляницкому, без нужных инструментов, было не под силу, а покупка в магазине противоречила бы правилу конспирации. Но на сцену опять-таки выплывает счастливая идея, родившаяся в гениальной голове изобретателя. И в самом деле, почему непременно режущим фактором должно быть находящееся в руке пишущее орудие, а не наоборот, та подставка, на которую нажимает это орудие? Ведь действие равно противодействию... И вот Степка берет из железного магазина на пробу несколько напильников. Пищущим орудием является обыкновенный хорошо закаленный стальной прут с тонким, но гладко отшлифованным концом. Опыт дает прекрасные результаты. Оказывается, что для искомой цели пригоден напильник с числом нарезок не менее 60 и не более 80 на один сантиметр. -
5) Не трудно уже. было придумать рамку для натягивания на ней трафарета с прорезанными буквами. Она представляла у нас щростой кусок картона с вырезанной внутренностью. На рамку накладывался трафарет, под его края насыпались стружки из наскобленного стеарина, после чего эти края проутюживались нагретым на лампе ножом. С помощью такого рода несложной ма¬


109
нипуляции трафарет прикреплялся к рамке с достаточной степенью натяжения.
6) Самый процесс печатания происходил таким образом: одна сторона рамки с трафаретом в двух ее углах прикреплялись кнопками к столу. От средины противоположной стороны шла бичевка к потолку, которая огибала блок (напр., катушку от ниток) и затем спускалась к полу с таким расчетом, чтобы, действуя на конец ее, привязанный к носку сапога, и работая этим носком, как во время игры на рояле периодическим нажимом на педаль, можно было по произволу то приподымать, то опускать свободный край рамки. Таким образом один человек, правая рука которого вооружена валиком, левая подкладывает под рамку чистые листы и выбрасывает из-под нее отпечатанные, а кончик сапога своим движением вверх и вниз приподнимает и опускает рамку с трафаретом, может совершенно свободно обходиться при печатании без посторонней помощи (это обстоятельство впоследствии на допросах дало мне твердую почву под ногами при утверждении, что в деле печатания я конспиративно работал в одиночку и никаких пособников не имел). Этот процесс печатания происходит с такой быстротой, которой мог бы позавидовать любой техник, работающий с мимео- графическим ротатором. Типографская краска должна находиться тут же под рукой печатника, например, на куске навощеной бумаги, чтобы работающий, прежде чем провести валиком по трафарету, мог предварительно прокатить его по этому куску бумаги с краской. Необходимо при этом следить за состоянием краски: если она слишком густа и с трудом проходит через отверстия трафарета, к ней нужно подбавлять некоторое .количество олифы.
Что же касается получения самой краски, то, быть может, хорошая изобретательская голова Степки Гуляницкого нашла бы и здесь способы легкого, дешевого и вполне удовлетворительного изготовления домашними средствами этого важного предмета, но мне не терпелось, и я раздобыл небольшое количество типографской краски по подложному документу («запросу») из какой-то провинциальной земской управы, нарушив таким образом наш общий принцип—действовать в этом деле без риска.
На нашем мимеографе мне удавалось получать сотни хороших экземпляров без замены изношенного трафарета новым.
Во что же обошлась нам вся эта затея—в смысле «всеобщего менового эквивалента»? Вместе с краской, напильником, материалами для валика, папиросной бумагой и продуктами для навоще- ния ее—общая сумма расходов наших по изготовлению мимеографа


110
выражалась цифрою в три рубля с какими-то копейками... Вот уже, можно сказать.—воистину и дешево, и сердито.
Описывая здесь так подробно способ оборудования нашего подпольного печатного аппарата, состряпанного когда-то более 25 лет тому назад, я, между прочим, лыцу себя надеждой, что кто- нибудь из любителей полиграфического дела, прочитавши мою скромную заметку, быть может, пожелает возобновить опыты с устройством столь же примитивного, но в то же время вполне пригодного для полиграфических целей суррогата мимеографа, хотя бы, например, в интересах канцелярских потребностей нашей Советской республики.
П. Лепешинский.


История одной техники.
(В упоминания рабочего революционера.)
Я приехал в Киев в начале января 1900 г. по вызову «Кости» и пошел на явку на Большую Васильковскую, на квартиру курсистки Липовой. «Костя», с которым я месяц тому назад познакомился в Вильне при посредстве одного рабочего не то кожевника, не то щетинщика, был очень высокого роста, хорошо сложен, обладал мягким и приятным голосом, и умел вести конспиративную беседу тихо, внятно и отчетливо. Вообще, он произвел на меня впечатление весьма важного и ценного интеллигента. К интеллигентам же вообще в то время я питал некоторую слабость.
На свидании в Вильне нами было решено организовать типографию и издать третий номер газеты «Рабочее Знамя».
Мы оба были «рабоче-знаменцами», оба представляли из себя обломки и остатки довольно сильной революционной организации, назвавшейся именем своей газеты и разгромленной питерскими и киевскими жандармами до основания. Оба мы стремились к одной цели—к восстановлению организации. Дальнейшее появление в печати нашей газеты, по нашим расчетам, должно было сильно подвинуть дело вперед в смысле достижения нашей цели.
Хотя в конспиративном письме «Кости» ничего не говорилось о типографии, но вызов меня в Киев сам по себе об’яснял цель этой поездки.
На первом свидании на квартире курсистки «Костя» мне прямо заявил, что он достал шрифт, станок, деньги, материал (литературный), и что можно приступить к оборудованию типографии, а затем—к набору следующего, номера «Рабочего Знамени».
Немало дней ушло в поисках квартиры, в приобретении необходимой мебели и других мелочей домашнего обихода, чтобы квартира для непосвященного человека выглядела вполне благонадежной и не вызывала ни в ком подозрения. Наконец, квартира мною была нанята — маленький заброшенный флигелек на огром¬


112 -- - —"
ном, плохо застроенном дворе в конце Большой Васильковской улицы, мебель кое-какая была куплена. Оставалось проделать последние приготовления и последние предосторожности. Прежде всего мой настоящий паспорт остался у «Кости», взамен я получил от него паспорт на имя Бориса Моисеенкох). Мне предстояло переехать на эту квартиру. Я привез туда купленную мебель, свои вещи и решил раньше сдать документ в прописку и только после благополучной прописки, спустя несколько дней, привезти шрифт и станок.
Так и было сделано.
Мой дворянский паспорт на имя Моисеенко не вызвал у полиции никаких подозрений и был ею прописан. Было решено, что прописываюсь только я один, а «Костя» будет только приходить, разумеется, соблюдая самую строгую конспирацию.
Дворнику, управляющему и ближайшем соседям я должен был говорить, что квартира нанята для моей старшей сестры, которая должна приехать через месяц из провинции и у которой небольшая семья. Вообще же я должен был стараться избегать всяких разговоров. Эта выдумка насчет семьи вымышленной сестры была принята нами «на всякий случай», или, вернее, на случай возможных расспросов и удовлетворения простого обывательского любопытства.
Через несколько дней я приступил к перевозке шрифта й станка/ Предстояло еще раздобыть бумагу и краску. Бумагу я закупил просто в нескольких магазинах, но в каждом не больше одной стопы. Магазины я выискивал в разных концах города, расположенных на далеком расстоянии от квартиры. С краской же дело обстояло хуже. Никаких связей с киевскими революционными организациями у нас не было, и мы очень боялись этих связей, не было у меня связи и ни с одной из типографий. Но нас выручил одинкиевский рабочий, старый революционер С., с которым пришлось связаться для установки станка и приобретения некоторых механических принадлежностей.
Впоследствии рабочий С. нас посетил 2 или 3 раза за все время существования типографии в Киеве. ■
К половине января все приготовления были закончены, и мы приступили к делу.
Мне предстояло проделать огромную и кропотливую работу— разобрать и рассортировать до 5-ти пудов шрифта, находящегося
Впоследствии известный соратник небезызвестного Бориса Савинкова и по боев. орг. с-p., и по белой эмиграции.


из
в состоянии сыпи. С раннего утра до рассвета следующего дня я выстаивал с согнутой спиной за работой, прислушиваясь к малейшему шороху, и, букву за буквой, сортировал и раскладывал шрифт в две, имевшиеся в моем распоряжении типографские кассы. Наконец, работа эта была благополучно закончена, т.-е. я разложил весь шрифт по кассам, а все остальное расположил так, чтобы с большим удобством можно было все необходимое иметь под рукой и в случае надобности пустить в дело.
Покончив с этой тяжелой работой, я приступил к делу, т.-е. набору номера газеты. Рукописи «Костя» передал мне еще раньше. Мне необходимо было высчитать количество букв всего материала для того, чтобы определить не только количество страниц, но и начало и конец каждой страницы, ибо для большей простоты мною было решено газету сброшюровать в тетрадь, и так как в станке помещались только две страницы в обыкновенного писчего листа,, то предстояло приготовить к печати и напечатать с начала и с конца,' т.-е. первую и последнюю, вторую и предпоследнюю страницы и т. д. Необходимо было сделать это так еще и потому, что шрифт был только на четыре страницы. Номер был рассчитан на шестнадцать страниц, каждая страница была мною размечена и на всякий случай имелся под рукой редактор «Костя» — на случай ошибки и неточного просчета, что могло вызвать необходимость прибавлять или убавлять строчку —две в одной или другой странице.
В первые дни работа закипела во-всю. Я приготовил первый спуск набора для станка, заключил его в деревянную рамку и приступил к налаживанию бумаги и краски.
Первые оттиски получились из рук вон плохие. Середину еще кое-как можно было читать, но по краям совсем ничего не было видно. Этот дефект я устранил тем, что положил под шрифт гладкое стекло. Но тут обнаружилась новая препона: краска разливалась по всей бумаге, так что и читать было довольно затруднительно и пачкались отпечатанные экземпляры. Мы поняли, что необходимо урегулировать краску и добились этого регулятора путем более частого помазывания и растирания ее, так что она ложилась уже ровно по всей цинковой доске. Затем мы напали еще па один способ, это мочить бумагу. Бумагу мы смачивали целыми стопами и клали ее под искусственный пресс. Посла всех мытарств и проб мы, наконец, добились превосходных оттисков, приблизительно похожих на хорошо тиснутую корректуру на настоящем типографском корректурном станке. Немало забот и хлопот мы приложили для того, чтобы прямо и ровно класть листы, чтобы-
Техника большевистского подполья. Выл. П 8


114 . . .. - .
приспособить руку так ловко, чтобы нажим валика не сдвигал мокрый лист с места. Одним словом, мы работали днем и ночью, без еды, без сна. Но мы были так увлечены своей задачей, что не чувствовали усталости.
Я бы, конечно, один не справился. Пришлось оставаться со мною «Косте», и он работал целыми сутками, совершенно не выходя наружу. Нам предстояло отпечатать срочно тысячу экземпляров газеты, а к 15 января у нас только-только дело наладилось. Приходилось торопиться. Тогда мы организовали разделение труда. Так как «Костя» совершенно не был знаком с техникой набора, я начал его учить печатать. Это ему не легко удавалось, но все же в конце концов он это дело делал и тем освободил меня для непрерывного продолжения набора. Если же я следующие две страницы кончал набирать раньше, чем он с печатью, то я приходил к нему на помощь. Бумагу же вымачивали совместно. Не обошлось и без инцидентов. От постоянного нажима валиком у «Кости» перекосился на один бок весь талер (деревянный, со стеклом и набором на нем). В один из наших тихих рабочих вечеров, я был оглушен и испуган грохотом из соседней комнаты. Это упал талер с набором на пол, и от сильного падения шрифт выскочил из рамы. Мы страшно испугались этого стука, мы опасались, что он может привлечь на нас чье-либо внимание, хотя это произошло поздно ночью. Но все обошлось благополучно, мне только пришлось остаток ночи провести в неестественном положении, лежа на полу, чтобы собрать остаток уцелевшего набора, затем поставить его в надлежащее положение и добрать рассыпанное.
В скорости у нас появилось новое лицо. Как-то в сумерках, когда я работал один, а «Костя» был по делам в городе, постучались в дверь условным стуком. Разумеется, я по стуку знал, что это он возвращается, но каково было мое удивление, когда оказалось, чю он не один. С ним была молодая девушка, которую он называл Женей. Небольшого роста, белокурая, худенькая миниатюрная, но с замечательно умным и серьезным лицом, она произвела на меня очень хорошее впечатление. Я-то вообще обрадовался новому человеку, будучи в положении замуравленного в 2-х небольших комнатах и почти не имея сообщения с живым миром, за исключением дворника и лавочника, у которого я даже пользовался небольшим кредитом в момент отчаянного безденежья, когда не на что было купить чаю, сахару, хлеба и колбасы. Но о лавочнике потом, а пока займемся Женей. Я был молод. Мне было всего 26 лет, и появление молодой хорошенькой девушки, товарища и близкого. «Косте» человека не могло не заставить меня сильно заволноваться. Радость


115
и приятное волнение было только омрачено не совсем товарищеским приемом «Кости», который не нашел даже нужным нас познакомить.
Как бы там ни было, появление третьих) лица и женщины сильно приподняло мое духовное состояние и прибавило мне физические силы для дальнейшей упорной и усиленной работы. Впоследствии Женя сделалась нашим ангелом-хранителем и доброй, заботливой сестрой.
Мы часто сиживали без копейки денег, и бывали дни, когда мы голодные просиживали день и добрую половину ночи за работой, ложась и засыпая с острым чувством голода.
Мои отношения к лавочнику, или, вернее, его отношения ко мне были таковы: он считал меня барином средней руки. История с сестрой и ее семьей тоже фигурировала здесь и сыграла немалую роль. Забирая у него ежедневно, я впоследствии стал пользоваться у него кредитом, но не надо было перегибать палки. Вот почему, когда кредит этот достигал той суммы, которая мне казалось должна была переходить предел доверия лавочника, я предпочитал лучше оставаться голодным, но не колебать мой авторитет. А так как мы часто сиживали без денег, то естественно приходилось по- голодовывать.
С появлением Жени и наше материальное положение сильно улучшилось. Каждое ее появление сопровождалось пирожками и холодными котлетами и шоколадом, а то и просто передачей небольших сумм денег, вроде серебряного рубля или зелененькой трехрублевой. Можно было почти не пользоваться кредитом у лавочника, от чего мой авторитет в его глазах еще больше вырос. Пожилой, широкоплечий, приземистый, он меня встречал низким поклоном и заканчивал мой . визит вопросом весьма лестным и деликатным: «Прикажете записать-ссс?» Но, к. его большому изумлению, я вынимал из кошелька деньги и расплачивался вчистую. Тогда следовал другой вопрос: — «Сестрица изволит скоро приезжать?»—«Да,—отвечал я,—а пока денег мне прислала». И он провожал меня таким же предупредительным и низким поклоном, как и встречал.
Был конец января. Работа с газетой близилась к концу. Я изнемогал от усталости. У меня .часто слипались глаза, клонило ко сну и казалось, что ничего на свете не милее его.
В один из таких вечеров, оставшись один, я не выдержал, повалился в первый попавшийся угол и заснул.
Я не знаю, сколько я спал, но спал я очень крепко. Молодой здоровый организм властно требовал физического отдыха.
8*


116 - -
Меня разбудил сильный стук в дверь. Я поднялся с полу и совершенно не сознавая, что я делаю, машинально пошел в сени и открыл дверь. Что-то инстинктивное, где-то в тайниках подсознания ударило меня в голову вопросом: что мне делать? Но было уже поздно. Дверь растворилась, и моему ужасу не было границ: я увидел перед собою незнакомую фигуру мужчины. Но это было мгновение.
В следующее я различил в темноте высокую фигуру «Кости», закутанного в енотовой шубе.
Это был С., рабочий местной революционной организации, пришедший поправить наш не совсем слаженный станок, на котором мы печатали.
Я еще не совсем пришел в себя и только почувствовал, как сильно спать хочу. Но спать больше не пришлось. Я сделал все, что нужно было, и мы начали спешить с окончанием номера.
С этого вечера мои отношения к «Косте» сильно изменились. Он. не мог простить моей оплошности, которая могла погубить все дело. Я же не мог выносить его пренебрежительного, грубого и резкого тона в разговоре со мною и в конце концов я его возненавидел. Только при Жене он сдерживал себя, и я еще больше радовался часам ее присутствия, избавлявшим меня от грубости этого человека.
Но сознание ответственности моей работы было выше этих мелких дрязг, и я решил терпеть, и только когда «Костя» чересчур пере-, ходил границы, я тогда решил давать ему отпор.
31-го января номер был закончен и набором и печатанием, оставалось только сложить листы и сшить, что было мною и Женей проделано в два дня. Получилась прилично отпечатанная, подпольного типа газета в 16 стр. уборист, текста. «Костя» тем временем собирался, к поездке с транспортом свежей газеты в Питер и делал последние приготовления.
Наступил день его от’езда. Он пришел совершенно бритый, даже без своих пышных и щеголеватых усов, с чемоданом в руках. Спустя некоторое время, появилась и Женя, тоже со свертком. Поезд отходил вечером. Женя его провожала. В нашем распоряжении осталось не больше часа времени; и мы приступили к последнему деловому заседанию. Паспорт Моисеенки он у меня взял, заявив, что он ему нужен. Моего паспорта он мне тоже не вернул. Затем мы условились, что он вернется не позже 10-го февраля с деньгами и лите- турным материалом для следующего номера. Женя оставалась в Киеве для связи со мною, тем паче, что она жила с родителями. Мне было предписано хорошо отдохнуть, быть осторожным, не особенно шляться по улицам и в известные дни и пасы поджидать Женю.


117
В тот же вечер «Костя» уехал, и я остался один. Наступило для меня время ожиданий и выжиданий. А в стране нарастали события. Обычное 19-е февраля в этом году сопровождалось во всех студенческих городах массовыми демонстрациями, студенческими забастовками и зверским избиением мирной толпы казацкими нагайками. Особенно бурно прошла демонстрация в Питере и Харькове, не отставала Москва. Было не совсем спокойно и в Киеве. Я каждый день читал газеты, знал обо всем, что делается, хотя в них сообщалось о событиях в известном искаженном виде, но мы все умели тогда читать между сц)ок и выводы делали довольно верные. Я чувствовал себя на положении прикованного к цепи, которого неведомая сила куда-то влечет, и который не может разорвать проклятую цепь, сковывающую его.
Грянул выстрел Карповича в Боголепова в одного из пешек и ставленников царского правительства.
Положение стало еще мучительнее, тем более, что срок возвращения «Кости» прошел, и Женя приходила ко мне на свидания очень грустная и озабоченная.
В один из этих выжидательных дней я пошел на почтамт справиться о письме и получил письмо, которое раз’яснило положение. Дома у родителей был обыск чрезвычайно серьезный и тщательный. Спрашивали меня и, не добившиись определенных указаний, хотели арестовать отца. Для меня вдруг все стало ясно. «Костя» провалился, должно быть, в Питере, так как у него был мой настоящий паспорт, значит, он и меня провалил, жандармы кинулись на место пребывания моих родителей. Но если так, значит он провалил и типографию. Каким же чудом не приходят и не забирают меня с типографией? Я решил больше не ночевать там и пробираться рано утром с большими предосторожностями.
Как жаль, что не знаю адрес Жени—она назавтра должна была ко мне притти... Если же я провалюсь, то и она провалится. Если я уцелею, я ее подкараулю и предупрежу.
Не имея ни копейки денег, я эту ночь провел на улицах Киева. Рано утром на почтительном расстоянии я обошел кругом квартиры типографии и ничего подозрительного не заметил. Тогда я подошел ближе и убедился, что замок висит на своем месте.
Тогда я вошел и стал дожидаться Жени. Она пришла в три часа. Об’яснив ей в чем дело, мы стали совещаться, как быть дальше, и. единокласно порешили занять выжидательный пост, продолжать наши свидания в типографии, но обставить их еще большей предосторожностью, использовать периферию из курсисток и студентов для ночевок для меня. Помимо, этого я разослал письма в Харьков и‘


118 . -
Питер с целью нащупать почву, где находится Моисей, мой личный друг и наш старый товарищ по организации, который жил за границей и должен был вернуться в Россию.
Мои действия оказались довольно правильными. Через неделю я получил письмо с извещением, что Моисей едет ко мне. В письме указывался день его приезда, и мне предлагалось его встретить. Вера моя в Моисея была безгранична, и я с великой радостью готовился его встретить. Мы свиделись назавтра на квартире сочувствующей курсистки. Наше свидание было довольно непродолжительно — он должен был уехать в тот же вечер, и небезопасно было для него оставаться в Киеве, где он уж раз сидел в тюрьме и его знали все шпики.
Из всей организации единственными активными членами, оставшимися на свободе, были я да он. При таких условиях мудрено было что-нибудь придумать и решить, а потому нами было принято довольно рискованное решение. Типографию я запаковываю и отправляю большой скоростью на любой пункт южного района. Выбор пал на Бердичев, городок уездный, Киевской губ. Моисей едет в Питер налаживать новые связи и раздобыть денег. Спустя некоторое время он вернется в Киев или вызовет меня к себе для принятия мер к более положительным действиям. На отправку типографии и на дальнейшее существование он мне оставил сто рублей. На следующий день мною была приобретена огромная корзина, ст большой тщательностью запаковано: шрифт, станок и другие принадлежности. Я позвал дворника и заявил ему, что я получил телеграмму, что у сестры опасно заболел муж, ее приезд надолго откладывается, и я должен Немедленно поехать к ней. Корзина и остальной скарб выглядели довольно зажиточно, и дворник без всяких подозрений, получив от меня хорошо на чай, помог извозчику тащить корзину и вообще проводил меня тепло и ласково.
На вокзале я отправку поручил двум носильщикам, поручив им также купить мне билет до Бердичева, а сам держался в стороне, боясь провала груза. Но все обошлось благополучно, и для заметания следов я вошёл в вагон и занял место, а перед самым отходом поезда вышел через, заднюю площадку совершенно незаметно.
Для меня опять потянулись томительные дни и ночи. Массовый революционный под’ем пошел на убыль, но жандармерия продолжала свирепствовать еще больше. Среди учащейся молодежи наступила заминка, своего рода паника. Стало трудно найти ночевки. Все больше приходилось ночевать под открытым небом. Денег не было, но Женя от времени до времени поддерживала.


119
Раз иа свидании, со всей присущей ей повинностью и чистотой, она мне рассказала, что целый ряд революционеров удобно скрываются в домах терпимости.
Я понял ее намек...
Но все же стало невыносимо оставаться в Киеве. От Моисея никаких вестей. Я решил поехать в Питер и отыскать его.
Женя одобрила поездку, дала денег на дорогу и назвала три фамилии питерских адвокатов, куда бы я мог обратиться по приезде.
В первых числах марта я уехал в Петербург.
Я—в Питере. Брожу бесцельно по огромному Невскому. Подавлен громадой каменных зданий и необычайным для меня движением людских масс. Утешаюсь мыслью, что в такой толпе вряд ли обратишь на себя внимание шпиков, которые, по всей вероятности, кишмя-кишат на этой многолюдной улице.
Надо что-нибудь предпринять.
У меня есть- кое-какой план.
В памяти четыре фамилии адвокатов.
В кармане около рубля мелочи, и я отправляюсь в адресный стол на Садовую. Не без трепета пишу на бланках фамилии, робко подаю барышне и томительно жду, когда будут выкликать.
Наконец, адреса у меня в руках. Я торопливо направляюсь на Большую Морскую, нахожу нужный мне номер дома, подымаюсь по богатой убранной лестнице и робко звоню...
Через минуту сижу в приемной присяжного поверенного Демидович-Демидовского. Там сидят еще посетители, и я жду своей очереди.
Неприятно и тяжело было это свидание, без пароля, без письменных рекомендаций—мне предстояло убедить незнакомого мне человека, что я не сыщик, не шпион, а только обломок погибшего революционного корабля, нуждающийся в защите, крове и поддержке. Я старался сохранить наружное спокойствие, но внутренне я волновался и никак не мог овладеть собою. Мое внутреннее состояние должно быть выявлялось наружу помимо моей воли, так что мой собеседник, струсивши немного вначале, в скорости убедился, что перед ним сидит искренний человек...
Цель моей поездки достигнута. ,
На следующий день я уже сидел с Моисеем на Охте в квартире доктора Г. и обсуждал дальнейший план наших действий.
Решили: типографию вновь организовать. Организация возложена на меня. Я получил от Моисея на это триста рублей, с обещанием еще достать. Моисей организует литературные силы и вообще налаживает нашу питерскую организацию. Я приобретаю постояв*


120 ----- ■ - -
ную связь с питерскими товарищами, независимо от Моисея, по адресу охтенского доктора.
Счастливый и радостный, в первых числах марта я еду обратно на юг, но не в Киев, а в Харьков, где по старой традиции харьковского рабочего у меня есть постоянные связи с революционными организациями. В Харькове натыкаюсь на товарища Берту, только что приехавшую из Вены, знакомую мне по Северо-Западному краю и по Киеву. После первой товарищеской беседы о друзьях и знакомых, я решил прямо перейти к делу. В кратких словах передаю ей свой план и после некоторых размышлений приобретаю себе помощника. Она отыскала подругу, некую Ш., акушерку, проживающую в Александровском уезде Екатеринославской губернии, в одной из немецких колоний, среди немцев-меннонитов. Там же было решено организовать типографию.
Предстояла огромная работа.
Надо было вернуться в Питер за литературным материалом и в первую голову—за первомайским листком. Надо было получить груз в Бердичеве и переправить его в Александровск. Все это я взял на себя, а Берта уехала к Ш. подготовить все на месте.
В Питере Моисея не оказалось, и в ночь моего приезда был опять провал; остался только один товарищ и то не литератор. Мы приступили совместно к составлению первомайского листка. Мне и раньше случалось писать прокламации, но не во всероссийском масштабе, а местного характера, но, видя отсутствие всякого умения у товариша- интеллигента (инженера), я взялся за дело и составил листок. Он был очень краток, но выразителен и характерен для переживаемой революционной эпохи и, редакционно исправленный товарищем, был одобрен к печати.
В первый день еврейской Пасхи я получил груз в Бердичеве. Все обошлось благополучно. В конце страстной я с грузом типографии, с запасом бумаги и с оригиналом первомайского листка был уже на месте, где нашел Берту и Ш., вполне подготовленную к приему и к работе. Обстановка была убийственно опасна. Немцы-колонисты — народ весьма подозрительный и хитрый, и хотя я выдавал себя за жениха Ш., но подозрительность груза и необходимость приступить к работе приводили меня и моих товарок в уныние, и мы боялись, чтб нам, пожалуй, не удастся выпустить первую работу, и мы провалимся. Но тем не менее мы приступили к работе. Помогала мне только Берта, а Ш. заняла наблюдательный пост.
Пришлось работать по ночам. Днем работать не было никакой возможности. В любой момент к нам могли заглянуть любопытные


121
и хитрые немки и выдать нас с головой. Печатание листка продолжалось недолго.
В первый день христианской Пасхи я с Бертой приготовились в путь. Мне предстояло отвезти листок в Питер, а ей—в Харьков, Киев и Екатеринослав. Оставалось два дня до первого мая. Пришлось торопиться. В Питер можно было поспеть только экспрессом, а денег у нас не хватало. Пришлось пуститься на рискованные комбинации. Мы кое-как добрались до Харькова. В Харькове экспресс стоит 45 минут. Находчивая Берта заняла под багаж у швейцара дамской уборной 25 р., успела мне взять билет до Питера, и, не выходя из вагона, совершенно никому не показываясь, я получил билет прямого назначения, несколько рублей денег и, тепло распрощавшись с Бертой, укатил к месту назначения.
Листок был распространен в ночь накануне первого мая. На явке, на Гороховой, где я остановился, его взяла одна девица, повидн- мому, курсистка. От нее я узнал, что Моисей до сих пор в Питер не вернулся и неизвестно, где он. Ходят слухи, что он арестован на ст. Ворожба между Киевом и Харьковом. Все остальные товарищи, даже тот инженер, с которым мы составляли листок, арестованы. На Охту итти нельзя.
Пришлось убраться поскорее из Питера.
Я уехал в Вильно, где легко нашел себе приют среди виленских щетинщиков, использовав старые связи.
Но надо было что-нибудь делать. Товарищ Алтер и др. ничем помочь мне не могли, а все остальные были арестованы. Среди арестованных мне известна была фамилия Арона Сольца, с сестрой которого я встречался в Питере на Охте. Спустя некоторое время я вернулся в Питер и пошел на Гороховую. Через несколько дней ко мне. пришли с деньгами, с новеньким платьем и предложили поехать пока в Харьков, куда ко мне направится на-днях товарищ для дальнейших директив.
Я опять в Харькове, колыбели моего революционного крещения, где меня знают во всех кружках и во всех революционных толках и направлениях.
Жду письмо на адрес Ш., т.-е. в типографию, и жду товарища из Питера, а пока создан гектограф, и я занимаюсь составлением листков на разные политические темы. Печатаю совместно с моим братом и выпускаю под фирмой «Рабочего Знамени».
. Через несколько дней приезжает Берта и сообщает очень печальную новость, что по колонии распространился слух, что я привез к Ш. груз с награбленным золотом.
Надо спасти типографию и товарищей.


122 .. ■
Я принимаю немедленные меры.
Друзья назначают мне свидание с южно-рабочинцем Харченко в конце Сумской за клиниками. Харченко обещает помощь на завтра же.
Но... увы, на обратном пути, в конке, когда я спешил к Берте обрадовать ее о предстоящей помощи, меня арестовывают, прямо снимают с конки.
Спустя год, в Питере в доме Предварительного заключения, на общей прогулке, в которой был и «Костя», в один прекрасный зимний день к нам высыпала целая ватага арестованных политических и все знаменцы, среди них были знакомые питерцы и мои земляки Фрум кин и Магид.
От Фрумкина я узнал, что назавтра после моего ареста он приехал ко мне в Харьков. Типографию он спас и перевез ее в Тамбов, где и провалился спустя несколько месяцев. Он мне много говорил про газету «Искра».
Первый номер «Искры» я читал еще до ареста и тогда уже решил, что нет болыпё почвы для «Рабочего Знамени». . .
«Рабочее Знамя» в свое время сослужило свою службу; более сильным и последовательным продолжателем, которому суждено- было сгруппировать вокруг себя всю революционную социал-демократию, была «Искра», от которой действительно возгорелось великое пламя пролетарской революции.
Д. Германович.


Петербургская типография 1903 г.
I.
В мае 1902 г. я вернулся из Парижа в Петербург, с большим желанием принести пользу социал-демократическому делу.
Вместе с моим школьным товарищем (по городскому и по реальному училищу), Михаилом Штейнманом (ныне Д. И. Ефремов), мы решили печатать прокламации и нелегальную литературу. Михаил Штейман, тогда студент-первокурсник Горного института, жил со своей сестрой-гимназисткой Еленой Штейнман в комнате, в Гусевом пер., близ Николаевского вокзала.
Случай нам благоприятствовал. Осенью 1902 г. я хлопотал о поступлении в Петербургский университет, но безуспешно: мешала процентная еврейская норма. В одно из посещений университетской канцелярии я заметил мимеограф, на небольшом столике, вплотную прилегающем к барьеру, отделявшему публику от канцелярских чиновников, и решил его похитить. В руках у меня был номер газеты. Я накрыл мимеограф газетой, а затем, улучив удобный момент, потихоньку вышел из канцелярии.
Ко мне на квартиру поместить мимеограф было невозможно— я жил у родителей. И еще незадолго до этого, мой отец, найдя у меня прокламации, перепугался и сжег их. Я снес мимеограф к Штейнма- нам. Вскоре они переехали в небольшую самостоятельную квартирку, по 9-й Рождественской улице. Мы купили бумаги, краски, валик и можно было приступить к работе.
Но что же печатать? Серьезных партийных связей ни у меня ни у Штейнмана не было,—и оргиналов прокламаций мы достать не могли. Решили размножать брошюрную литературу, хотя мимеограф для этого мало пригоден. Напечатали брошюру К. Маркса: «Революция и контр-революция в Германии» (подробности см. в воспоминаниях Елены Штейнман), затем перевод брошюры французского анархо-синдикалиста Гюберта Лагарделля: «Нужна ли посто¬


янная армия» (издание 1900 г. русского парижского журнала «Жизнь»). Наши произведения мы распространяли среди знакомых студентов, горняков и технологов.
Еще перед от'ездом в Париж я случайно познакомился со студентом университета, Никитой Эразмовичем Концевичем. Он принимал участие в студенческой «Кассе Радикалов», потом примкнул к петербургской социал-демократической группе «Борьба», впоследствии стал эс-эром и судился в Ташкенте по какому-то большому эс-эровскому процессу.
Через Концевича я осенью 1902 г. познакомился со студентом, Виктором Ивановичем Рагозиным, сыном довольно крупного нефтепромышленника. В. Рагозин жил на квартире у профессора В. Се- мевского, на Загородном проспекте, 26, почему и конспиративная кличка его была «Загородный». Рагозин предложил нам печатать прокламации для Петербургского Комитета Р. С.-Д. Р. П. Мы охотно согласились.
Однако на мимеографе прокламации выходили очень плохо. Мы решили купить ротатор. Денег нам дал В. Рагозин. На добытом мною бланке страх, о-ва «Надежда» мы выстукали на пишущей машинке подложное требование, и по нему я купил в магазине Жорж Блока ротатор (частным лицам ротаторы продавались только с особого разрешения градоначальника). Для получения оригиналов на восковке мы достали пишущую машину.
И вот мы втроем (я и Штейнманы) работаем на ротаторе. Работа шла быстро. Оттиски получались прекрасные. Особенно набил руку Мих. Штейнман. Он даже установил рекорд: в 35 минут—1.000 оттисков. Лиловые, черные оттиски прокламаций с характерным острым запахом ротаторской краски быстро росли у него под рукой.
Отпечатанные прокламации я и Елена Штейнман разносили (обычно на себе, под платьем) по адресам, которые нам указывал В. Рагозин.
Однажды я и Елена Штейнман вышли, нагруженные, из типографии. Навстречу идет лавочный мальчик с корзинкой. Он уставился на нас и произнес: <«Ух, какие толстые».
Мы печатали прокламации в количестве 2—4 тыс. экземпляров. Помню одну из прокламаций, под названием «Волчий зуб и лисий хвост», в которой разоблачалась зубатовщина. Оригиналы прокламаций я получал от Виктора Рагозина. Впоследствии он познакомил меня с партийными работниками, повидимому, членами тогдашнего П. К.: А. Я. Гуревич (сестра изв. педагога), инженером Шишкиным (псевдоним), Ириной (была потом в Моск. Ком.). С ними я вел переговоры о работе.


-- 125
Выходец из буржуазной семьи, Рагозин был среди социал- демократов только попутчиком. Привлеченный впоследствии по нашему делу, Рагозин был освобожден на поруки до суда, благодаря протекции влиятельной родни. Суд его оправдал. Вскоре после суда он женился на приемной дочери известного историка, В. II. Се- мевского, и совсем отошел от движения.
Мы проработали на ротаторе месяца полтора. Рагозин сообщал нам, что наши прокламации распространены по всем заводам. Мы. были очень довольны. Дело наладилось.
Но вот дворник того дома, где жили Штейнманы и где мы печатали прокламации, сообщил, что около дома стали ходить сыщики. Пришлось очистить квартиру. Мы разобрали ротатор и свезли его по указанному нам адресу, в Чесменскую богадельню, к фельдшерице Манефе.
II.
Мы остались без орудий производства. Тогда мы решили переехать на новую квартиру и поставить там настоящую типографию. Через В. И. Рагозина сообщили о своем намерении Петербургскому Комитету, который одобрил этот план и передал нам уцелевшие остатки давно разгромленной нелегальной типографии. Они состояли в 10 —15 фунтах разрозненного шрифта. Нехватало многих букв. Кассы не было. Шрифт помещался в небольших холщевых мешочках.
Чтобы ознакомиться с типографским делом, мы купили книгу П. Коломнина «Наборное искусство» и усердно ее читали.
Тут я должен упомянуть о колпинском инцинденте.
Студенческий паспорт Михаила Штейнмана казался нам для конспиративных, целей непригодным. Михаил Штейнман вышел из Горного института и вернулся в первобытное состояние—стал кол- пинским мещанином. Для получения мещанского паспорта он с’ез- дил в Колпино. Вернувшись оттуда, он сообщил мне, что паспортные бланки в Колпинской мещанской управе хранятся довольно небрежно,—и их легко похитить.
Важность похищения паспортных бланков была для нас очевидна. Я получил разрешение от П. К., и мы, захватив кой-какие орудия взлома, отправились в Колпино. Зашли в управу, потолкались там, высмотрели, где хранятся паспортные бланки и ушли. В 2 часа дня наступил обеденный перерыв, служащие ушли, помещение заперли на внутренний замок. Мы принялись за работу, но взломщики мы были неопытные, дверь не поддавалась. 10—15 минут


126
мы провозились со взламыванием, но безуспешно. Услышав чьи-то шаги, поспешили уйти и уехали обратно в Петроград.
Я решил поступить учеником в типографию, чтобы на практике научиться набору. Недалеко от квартиры родителей находилась типография Соломина (на Колокольной улице). Я пошел к нему проситься в ученики. Тот был удивлен: в ученики поступают 12—13 лет, а тут 20-летний юноша. Я стал упрашивать Соломина, сплел ему историю о том, что будто мои родители жили раньше очень богато, но теперь разорились, и я, чтобы не погибнуть с голода, хочу научиться ремеслу. Соломин согласился.
Учеником у Соломина я пробыл недели три. За это время я научился начаткам наборного дела, но не ознакомился с печатанием. Печатный станок—«американка»—стоял от меня далеко, н я не мог рассмотреть процесса работы.
Через три недели я оставил Соломина: надо было ставить свою типографию.
В то время продажа из магазинов шрифта и типографских машин прризводилась лишь владельцам типографий, по особым удостоверениям, выдававшимся губернаторами. Из остатков переданной нам типографии я кое-как набрал маленькую форму. «М. В. Д. Новгородский Губернатор. По канцелярии №.... », подделали печать и выстукали на пйшущей машинке на вымышленное имя удостоверение на право содержания в Новгороде типографии.
С этим удостоверением и пошли закупать шрифт и станок. Но вышла неудача. Печатный станок—американку—мы купили на складе у Франца Марка, в Столярном пер., но Ф. Марк ее отправил в Новгород. Когда же Мих. Штейнман явился в Новгород ее получать, чтобы обратно отправить в Петроград, его заподозрили. Он бросил американку на вокзале,,прошел пешком до ближайшей станции, сел в поезд и уехал в Петербург. Американка досталась жандармам.
Мих. Штейнман отправился покупать шрифт в словолитню Лемана (на Звенигородской ул.) с подложным требованием от имени редакции еврейской газеты «Фрайнд» (в которой я одно время работал в экспедиции). Но когда увидел, что подошли к телефону, чтобы проверить заказ, то поспешил скрыться.
По этому же подложному требованию М. Штейнман пошел доставать шрифт в небольшую словолитню Щербакова (Загородный проспект, уг. Можайской). Щербаков шрифт отпустил, но у него не было нескольКйх букв—нужно было произвести «приливку», т.-е. отлить недостающие буквы. Штейнман взял то, что было, но при-


127
явек$ Щербаков непременно сам хотел свезти во «Фрайнд-. а здесь об’яснилось, что требование подложное.
Тут произошел наш неудачный переезд на Моховую ул. (подробности об этом смотри в воспоминаниях Елены Штейнман). Взятый Штейнманом у Щербакова шрифт все равно не годился (не хватало букв). Тогда я, вновь по тому же новгородскому подложному удостоверению, пошел в словолитню Бертгольда, купил там шрифт, а в складе мялтин—небольшой станок, весом в 10 пуд., и все это сам, не допуская к отправке в Новгород, отправил будто бы на вокзал, а в действительности—на нашу новую конспиративную квартиру, в Апраксин пер., 7, кв. 49. Типография была готова.
III.
В середине февраля 1003 г. типография была вполне оборудована. Из квартиры родителей я переехал к Штейнманам, в Апраксин пер., и поселился там, хотя и не был прописан. Работы было много. Мы работали интенсивно, с большим увлечением. Набирали, правили корректуру, печатали. Когда Елена Штейнман возвращалась из гимназии, она помогала нам: на печатном станке — бо- стонке—гораздо удобнее работать вдвоем. Помогала и ее младшая сестра, Лия.
Все отношения с П. К. шли через В. И. Рагозина. Он приносил нам оригиналы прокламаций, и деньги на покупку бумаги, краски и пр. Он же доставлял нам свежую нелегальную литературу и относил уже напечатанные прокламации.
Дом, в котором мы поселились, был заселен штучниками: сапожниками, шапочниками и пр. ремесленниками, работавшими на соседний Апраксин рынок. Постоянный приход и уход жильцов создавал возможность незаметно для дворников приносить бумагу и выносить готовые прокламации.
Всего в апраксинской типографии мы отпечатали 20—25 различных прокламаций, общим количеством в 60—70 тыс. экземпляров.
В первомайской листовке 1903 г. (за печатанием которой мы и провалились) было требование всех свобод (печати, союзов, собраний, сходок, организаций), 8-часового рабочего дня. Было ли уже требование созыва Учредительного Собрания—не помню.
Так мы проработали без всякой помехи 6—7 недель, до 10 апреля 1903 г., когда произошел провал.
Я уже рассказал о нашей неудачной попытке получить шрифт из словолитни Щербакова по подложному требованию на бланке


128
редакции газеты «Фрайнд». Перепуганные Щербаков и редактор-издатель А. И. Раппопорт побежали к инспектору. по надзору за типографиями и литографиями (была и такая должность). Точ сообщил в охранное отделение, которое потянуло на допросы Щербакова и Раппопорта.
Охранка поняла, что бланки «Фрайнда» могли быть похищены только кем-либо, служившим в конторе газеты. От Раппопорта были затребованы соответствующие списки, и по ним начались обыски (около 50).
Отец и братья знали, что охранка производит обыски у всех, служивших во «Фрайнде». Братья приготовились к обыску.
Брат Евель кончал тогда реальное училище и был деятельным участником нелегальной ученической организации петербургских средне-учебных заведений и редактором рукописного журнала «К свету».
Два слова об этой организации. Она имела полу-либеральный,, полу-социалистический характер. В нее входило около 50—60 учеников, в том числе Г. А. Щетинин, впоследствии владелец авиационного завода «Гамаюн», Борис Суворин (будущий редактор «Вечернего» и «Нового Времени»), Б. Г. Успенский (сын известного писателя Глеба Ив. Успенского, впоследствии стал с.-p., работал в террористической организации Б. В. Савинкова), сын академика живописи Бобров, Я. Я. Проскуряков, Б. П. Кадомцев, Фанни Сиво- шинская, Кальменсон и др.
Евель, ожидая обыска, передал экземпляры «К свету» нашему школьному товарищу, Зельману (Александру) Бернштейну. Он был тогда студентом-технологом 1-го курса. Его интересовали только балы и ухаживание за барышнями; от. политики он был далек, .
Охранка произвела обыск у отца, ничего не нашла. Был произведен обыск и у Бернштейна, у которого взяли журнал «К свету». Бернштейна арестовали.
Допрашивал его тогдашний начальник охранки, Статковский, который быстро довел пижонистого студентика до «чистосердечного признания». Бернштейн указал, что «К свету» он получил от Евеля. Тогда охранка арестовала Евеля, от которого, впрочем, ничего не добилась. -
По настоянию Статковского, Бернштейн назвал ему имена тех студентов, причастность которых к революционному движению он подозревал. В числе оговоренных им студентов был и Михаил Штейнман.
Это и вызвало провал типографии. 10-го апреля 1903 г. в 2 часа дня раздался звонок. Открывать пошел М. Штейнман. Я и Елена


129
Штейнман в это время находились в задней комнате, где была типография.
Мих. Штейнман ввел обыскивающих в первую большую комнату, служившую столовой.
Я в это время наложил крючок на дверь из столовок в типографию, собрал оригиналы прокламаций и сжег это тут же, на полу,
Мих. Штейнман всячески старался отвлечь внимание обыскивающих от задней комнаты, но это ему не удалось. Те вежливо, но настойчиво предлагали Штейнману открыть эту комнату. Делать было нечего.'Я отложил запор.
— Да у вас тут целая мастерская! — закричал сыщик, едва только перешагнул порог типографии, а затем повернулся к старшему дворнику.—Ну, Иван, твоя песенка спета!
Сыщицкая машина завертелась. В типографию прибыли начальник петербургского жандармского управления, полковник Иванов, жандармский ротмистр Семигановский, товарищ прокурора судебной палаты М. И. Трусевич (потом был директором департамента полиции) и множество обер-шпиков в котелках и цилиндрах.
В руки сыщиков попала богатая добыча.
Пошла подробнейшая перепись всего захваченного типографского материала, снятие при вспышках магния фотографий. Обыск затягивался. А к 8 часам вечера должен был явиться к нам В. И. Рагозин («Загородный»), чтобы забрать отпечатанные прокламации.
Рагозин, действительно, подошел к дому, но, заметив дежурящих у ворот шпиков и большое скопление народа во дворе, понял, в чем дело, и повернул обратно, избегнув ареста. Он был арестован 4 месяца спустя.
Около полуночи нас стали отправлять в тюрьму. Под конвоем двух сыщиков я спускался к выходу. Вдоль лестницы и во дворе стояли обитатели дома. Все эти замученные нуждой подмастерья и рабочие-штучники чувствовали, что здесь дело идет о чем-то, близко их касающемся. Но—ни звука! Внимательные напряженные взгляды. Мимо двух шеренг таких взглядов я прошел к заготовленной сыщиками карете.
Это настроение жильцов дома .было понято и сопровождавшим меня сыщиком. В карете он спрашивал меня, не подготовляли ли мы сопротивление во дворе, не собирались ли рабочие отбить нас.
Мы поехали. Был чудный апрельский вечер ранней петербургской весны. По дороге сыщик не без гордости заявил: «Мы—со времен Иоанна Грозного». Вряд ли он предполагал, что черен 14 лет царству сыщиков наступит конец.
Техника большевистского подполья. Вып. II
9


130 ' . - —
К часу ночи карета приехала на Шпалерную, в дом Предварительного заключения. Приемка в конторе, личный обыск, меня проводят по железным галлереям в пятый этаж этой бетонно-асфальтовой тюрьмы. Одиночная камера. Я лег на тюремную койку и крепко заснул (последние дни перед арестом спать приходилось очень мало, так как было много спешной работы).
На утро 11 апреля, в сопровождении двух жандармов, - меня в карете со спущенными занавесками повезли в жандармское Управление, на Тверскую (февральская революция сожгла это здание). Начались допросы. Я отвечал полным незнанием.
После допроса меня задержали в жандармском Управлении до поздней ночи. Часа в 2 ночи (опять под конвоем двух жандармов), меня вывели, усадили в карету: «Пожалуйте!».
По набережной Невы, через Троицкий мост, влево к крепости, в б. Иоанновские ворота, (над которыми сейчас красуется надпись: «Да здравствует Красная армия!») мимо . собора, к Монетному Двору, направо крик кучера: «Ворота!» — и я в Трубецком бастионе. Принимать меня вышел завед. тюрьмой полковник Веревкин. Через караульное помещение провели во 2-й. этаж, камеру № 57.
Начался тщательный личный обыск. Заставили раздеться до нага и, расставив ноги, нагнуться. Раскрывали рот и там искали чего-то. Затем облекли в казенное белье, туфли и синий халат. Вольное платье убрали. Жандармы и гарнизонный ушли, оставив горящую свечу.
Довольно большая камера со сводчатым потолком. Окно с решеткой наверху. Железный стол ввинчен в стену, такая же кровать несокрушимо прикреплена к полу. В углу—кран с фаянсовым умы-, вальником и водяной клозет. Отопление из коридора. Толстейшие крепостные стены, масляная дубовая дверь, окованная железом, с солидными запорами и волчком. Вот обстановка, в которой мне пришлось пробыть свыше года.
В эту же ночь, в камеру № 64 Петропавловской крепости был привезен Михаил Штейнман; Елена Штейнман, ее сестра и мать были арестованы, но скоро освобождены (Лия—на 4 день, а Елена и мать—через 2 месяца).
Режим в крепости был ужасен. Царизм сажал в бастион тех своих политических врагов, которые почему-либо казались ему более опасными. Нас не пытали, не избивали, нас недурно кормили, но строжайший изоляционный режим приводил к тому, что почти для всех заключенных бром вскоре становился дежурным блюдом.


131
За пределами камеры за заключенными следовали всюду две тени: жандармский унтер-офицер и гарнизонный солдат. Они конвоировали заключенного на его одиночную прогулку, водили в тюремную баню, на свидание, к допросу. Один из них без другого не имел права входа в камеру. Обоим было строжайше запрещено разговаривать с арестантом. За целый год я слышал от них только одно . слово:
— Пожалуйте!
Предметный урок молчания заключенный получал немедленно, в ночь своего прибытия. По крепостным правилам, свеча должна была гореть в камере всю ночь, но заключенный не имеет об этом понятия. Оставив горящую свечу, стража удаляется. Заключенный тушит свет. Лязгают запоры, входят жандарм и гарнизонный и молча, без единого звука., снова зажигают огонь. Заключенный опять тушит. Опять та же история, три—четыре раза, пока, наконец, арестант поймет, чего от него хотят.
Навязчивой идеей у крепостного начальства было обережение заключенных от самоубийства. Начальство прекрасно знало, что крепость создавала уж очень соблазнительную для самоубийства обстановку, а каждый арестант являлся важным государственным преступником, за которого нужно было нести ответственность перед департаментом полшщи, м-вом внутренних дел и самим монархом. Еще в 1900 г. курсистка Ветрова, сидя в крепости, облила себя керосином и сожгла.
А потому:
Никаких режущих, колючих инструментов и орудий (вплоть до иголок и гусиных зубочисток) иметь не разрешалось. Полотенце на ночь отбиралось (неравно повесится). В бане к горячей воде не допускали («он» нарочно обварится, а ты за него отвечай). Стеклянная посуда не разрешалась, вилки и ножи—тоже, ложки—только деревянные или роговые.
Переписка с родными—раз в неделю. Книги из тюремной библиотеки—з раза в неделю. Книг с воли никаких, кроме словарей и справочников.
Два раза в неделю можно было выписывать с’естное за счет личных сумм, значащихся в конторе за каждым арестантом. Александр Мунгалов, студент из Благовещенска, арестованный в типографии соц,-дем. револ. группы «Борьба» на Галерной улице, однажды написал на выписке: «на 10 копеек внимания к заключенным». А полковник Веревкин, завед. арестантск. помещением, написал резолюцию: — За шутки—на сутки!
Что и было исполнено.
9*


132 ■■ —- „ Ч1'”1- .
Через три месяца мне дали свидание с родителями, но через две решетки, с полковником Веревкиным в промежутке между ними.
Следствие по нашему делу тянулось медленно. Меня вызвали на 2—3 допроса, я запирался во всем, меня оставили в покое.
Соседи стучали мне. но я не знал тюремной азбуки и не мог нм отвечать. Михаил Штейнман оказался догадливее и скоро смог перестукиваться. Впрочем, его за это посадили в изолятор.
Никаких известий с воли к нам не проникало. Впрочем, когда, началась японская война, было разрешено сообщить нам об этом.
Позднее я узнал, что в это время в крепости сидели: известный с.-р. Гершуни. Серафима Клитчоглу (с.-p.), Заславская (c.-д.), Карпенко (с.-д.) и др.
«Дело о нашей типографии уже составляло 2 объемистых тома. Привлеченная мною и Михаилом Штейнманом к работе в типографию портниха Шура Михайлова, давала «откровенные» показания. Благодаря ее предательству были арестованы Виктор Рагозин, медичка Людмила Громозова, Леонид Потылицын. Количество привлеченных к делу увеличивалось (см. приложение).
Первоначально, тогдашний м-р юстиции Муравьев предлагал расправиться с нами в административном порядке, выслав каждого из нас на 5 лет в Сибирь. Но дело пошло на доклад к царю, который положил резолюцию о предании нас суду судебной палаты.
Как ни тянули следствие, а все же через год оно было закончено. Тогда меня и Михаила Штейнмана перевезли из крепости в дом Предварительного заключения (апрель 1904 г.);
Здесь тюремный режим был гораздо мягче. Можно было перестукиваться, даже разговаривать друг с другом в окна. В тюрьме была прекрасная библиотека,' с очень хорошо подобранным отделом общественных наук. Известия из внешнего мира сравнительно легко проникали в эту тюрьму.
15 июля 1904 г. Чудное летнее утро. Около 12 часов дня мы слышим громкий крик в окно:
— Товарищи, Плеве убит!
Плеве был убит в этот день, в 10 ч. утра, а в 12 часов весть об этом уже проникла в предварилку.
Мы знали, что началась русско-японская война, но о том, как она развертывается, имели самое случайное понятие.
Приближался суд. Нам роздали копии с обвинительного акта. Мы могли выбрать себе защитников. Нашу группу (меня, Штейнмана, Потылицына, Громозову) взялся защищать Н. Д. Соколов. Имея свидания с каждым из нас отдельно, он явился естественным посредником между нами для установления тактики на суде. От него


133
же мы узнали о состоявшемся в 1903 г. расколе партии на большевиков и меньшевиков.
22—24 сентября нас судила петербургская судебная палата с участием сословных представителей (был и тайный суд). Дело длилось 3 дня, хотя приговор можно было заранее предсказать.
Заседания суда были закрытыми. Присутствовали только родственники подсудимых. Обвинял тов. прокурор, П. К. Камышанский. впоследствии известный черносотенный губернатор в Вятке. Защищали Н. Д. Соколов, покойный Л. А. Базунов, А. А. Винберг и др. Рагозина защищал будущий кадетский лидер, Ф. И. Родичев.
В своей последней речи Михаил Штейнман указал, что суд сословных представителей судит в лице нас своих классовых врагов, а потому на его беспристрастие мы не надеемся. Людмила Громозова очертила, как из народной учительницы, культурной одиночки, она стала революционеркой (эта речь была напечатана в 1905 г. в Женеве отдельной брошюркой «Речь на суде» в из дат. «Вперед»). Я в своей речи пытался обрисовать ближайшие задачи росс, соц.-демо- кратической рабоч. партии. Закончил я так:
— Мы боремся за то, чтобы вместо скамьи подсудимых сидеть на скамьях рабочих клубов, профессиональных союзов, Учредительного Собрания. Долой самодержавие!
Но тут председатель не выдержал: «Судебный пристав, уведите подсудимого!»
Произошла оживленная сцена. Судебный пристав и жандарм тянули меня со скамьи подсудимых. Я упирался и продолжал кричать: «Долой самодержавие!». Другие подсудимые тоже кричали.
Минута—две неравной борьбы, — и меня вывели в коридор.
Судебная палата оправдала Рагозина, у которого оказалась влиятельная родня, а меня, Штейнмана, Громозову и Потылицына приговорила к «вечной» ссылке на поселение, с лишением всех прав состояния.
Суровый приговор нас не смутил. За стенами тюрьмы революционные события шли быстрым темпом, и это чувствовалось даже в предварилке. Единственно, чего мы хотели, — скорей попасть в ссылку, чтобы немедленно оттуда убежать. Защитники предлагали нам подать кассационную жалобу, но мы единогласно отказались; по нашему мнению, 'Кассация только бы затянула отправку в Тобольскую губ., куда нас назначили.
Но и без кассации в Тобольскую ссылку мы попали только в мае 1905 года, а пока предстояли тюрьмы и этапы.
В ноябре 1904 г. нас перевели в пересыльную тюрьму, где мы все очутились в общей камере.


134 ■ -
Политических в это время в пересыльной было немного: ими была занята только одна камера—«шестерка». Здесь помещались: Михаил Штейнман, я, Л. М. Потылицын, Александр Мунгалов (о котором я уже упоминал) и тов. Бреслав. С двумя последними я только здесь и познакомился. На женской половине находились: Людмила Громозова. и тов. Заславская.
Т. Бреслав, сапожный подмастерье из Витебска, начал революционную борьбу с 17 лет. Он примкнул к Бунду, был арестован за организацию забастовки. Читать по-русски научился уже в тюрьме. Был сослан под надзор полиции в Иркутскую губ., в деревню Качуг на Лене, откуда бежал, перешел на нелегальное положение, работал в Петербурге в 1903 г. районным организатором и был арестован на улице. В то время тов. Бреслав еще не обладал марксистской подготовкой, но в нем виден был революционный темперамент, стойкость солдата революции, готового, при благоприятных условиях, сделаться ее капитаном. Из всех нас только он один успел на воле соприкоснуться с рабочей массой, а мы были нелегальные печатники, техники, подпольщики в квадрате,—и о русском революционном рабочем знали только по книжкам.
Впоследствии я встретился с тов. Бреславом в Москве, в октябре—ноябре 1905 г. и в Москве же в 1918 г., когда Бреслав был губ. комиссаром социального обеспечения.
Режим пересыльной тюрьмы после крепости и предварилки казался легким. Общая камера, личные свидания, общие прогулки, передачи, особенно книг. Но и в более просторной тюремной клетке нам не сиделось. Вся наша камера (молодежь 20—23 лет) стремилась на волю. Побег был поставлен в цоря- док тюремного дня.
Побег занимал нас уже давно. Энергичный Михаил Штейнман составлял планы побегов даже из крепости, пытался дважды бежать из предварилки, и оба раза неудачно.
В пересыльной тюрьме, после долгих дискуссий, мы решили убежать с прогулки, перебравшись через тюремную ограду посредством живой человеческой пирамиды.
Начались в нашей камере гимнастические репетиции,—мы старались приобрести достаточную ловкость. Уголовные арестанты, видя эти головоломные упражнения, только посмеивались, но нас не выдавали: отношения с ними были у нас прекрасные.
На прогулке мы гуляли около тюремной ограды. Наблюдал за нами с особого возвышения тюремный надзиратель, при револьвере. Когда мы на прогулке ходили оправиться, мы заходили в проулок между оградой и тут же стоящей тюремной мельницей,—и тогда ис¬


чезали из поля зрения надзирателя. Вдоль тюремной ограды, с .внутренней стороны, ходил другой надзиратель, с винтовкой.
Кинули яфебий: Мунгалову попал Ка 1—быть подножием пирамиды, мне № 2, Потылицыну — 3, Михаилу Штейман — 4. Таким образом бежать в случае удачи должны были: Потылицын и Штейнман.
На прогулке Мунгалов пошел будто оправиться и стал у тюремной стены. Через минуту я последовал за ним, и стал к нему на плечи. Жду, но Потылицына нет. Раздался условленный тревожный сигнал. Я соскочил с плеч Мунгалова, и мы оба вернулись на прогулку. Оказалось, что в тот момент, когда Потылицын уже был готов взобраться на нас, показался надзиратель с винтовкой. Попытка побега кончилась неудачей.
Отмечу еще тюремное знакомство с Георгием Гапоном. Он был священником при пересыльной тюрьме. Он был сильно занят организацией своих «легальных собраний фабрично-заводских рабочих», но успевал устраивать и в тюрьме «беседы» с уголовными арестантами. На одной из этих бесед присутствовали и политические. В первых рядах—тюремное начальство ч их разряженные жены, затем закованные в кандалы каторжане, «ротники» (предназначенные к отправке в арестантские роты), а на задних скамьях — тюремный плебс, «шпана»: лишенные столицы, «Опиридоны-повороты», беспаспортные. По бокам — цветник из старших и младших надзирателей.
Пропели молитву. Затем Гапон, прочитав из Евангелия притчу о прокаженном, провел параллель между прокаженными и уголовными преступниками и поставил на обсуждение вопрос: «Право ли общество, что оно выкидывает из своей среды преступника, подобно тому, как в древности оно извергало прокаженных?» Смысл его речи был весьма уклончивый. Затем Гапон постарался вызвать на дискуссию арестантов, которые высказывались гораздо резче и определеннее Галона, виня среду и социальные условия.
Через несколько дней Гапон зашел к нам в камеру—«познакомиться». С таким же визитом он был на женской половине, у Громо- зовой и Заславской. Мы отнеслись к нему с недоверием,—никто из нас приязни к попам не чувствовал. Гапон старался вызвать нас на разговор, но не вышло.
Гапон спросил:
— Вы—социал-демократы, да?
Тов. Бреслав ответил:
— Я—рабочий!


136 ■ .
На прощанье Гапон обещал зайти к нам еще раз, но приближалось 9 января 1905 г.—ему было не до нас.
В это историческое воскресенье уже с утра уголовные сообщили нам на прогулке, что «по Питеру идет большая волынка». Часа в 2 стали приходить к нам на свиданье и передавать подробности бойни, устроенной Николаем II над его верноподданными. На всех устах было имя Гапона. Вся тюрьма говорила только о событиях. Даже тюремные надзиратели сбивались в кучи и оживленно дискуссировали.
Так встретил нас 1905 год. Пережитое мною в этом боевом году войдет в подготовляемую Истпартом книгу «1905 год».
Сергей (Яков) Розеноср.


Типография Петербургского Комитета Р.С.-Д.Р.П.
1905 г.
10 апреля 1903 года в доме № 7 по Апраксину переулку в Петербурге была арестована нел*3 гальная типография, принадлежавшая петербургскому комитету «Искры».
По сведениям департамента полиции, названная типография начала свою деятельность с марта 1903 года. Однако это неверно. История ее—немножко длиннее.
В августе 1902 года мой брат, студент Горного института, Михаил Штейнман, проживавший вдвоем со мной в доме № 8 по Гу¬
севу переулку и еще с весны
1901 года крепко связавшийся
с нелегальными студенческими кружками Горного института, университета и Военно-Медицинской Академии, однажды явился домой с мимеографомJ).
Михаил Штейнман (Д. И. Ефремов) 19-летн. юношей.
На мой вопрос, что это за
штука, Михаил коротко ответил: «Вот сейчас увидишь». На принесенной парафинированной бумаге он написал каким - то особенным пером текст, наклеил его на раму мимеографа, смазал густо краской и начал печатание, накладывая на
9 Я. Розеноер в своих воспоминаниях говорит, что он принес к нам мимеограф. Но он, очевидно, ошибается. Вероятно, он где-нибудь передал мимеограф «брату, и тот уже принес домой.


138 ————ГТ |
оригинал чистые листы бумаги и прокатывая их усердно валиком. Работа на мимеографе продолжалась не больше двух недель. Из печатавшихся на нем рукописей помню только брошюрку «Революция и контр-революцня в Германии», которая была отпечатана приблизительно в 50 экземплярах и распространена, среди студентов. В печатании брошюр на мимеографе участвовали трое: брат Михаил, Яков Розеноер (школьный товарищ брата, незадолго перед этим вернувшийся из-за границы) и я. Кустарная, довольно грязная работа на мимеографе, отнимавшая много времени и дававшая слабые результаты, не могла удовлетворить ни Михаила, ни Якова. Подумали, подумали и решили перейти к более культурным способам печатания и одновременно решили переехать на отдельную квартиру на 9 Рождественскую улицу в дом № 23. Сюда же приехали из Двинска мать и наша младшая сестра, вызванные братом специально для того, чтобы придать квартире семейный, а следовательно, и более конспиративный вид. Яков Розеноер, между тем, пользуясь своими связями с Страховым о-вом «Надежда», выкрал оттуда бланки со штампом и на одном из них написал требование в магазин Жорж Блока на ротатор. Проделка удалась, и ротатор был торжественно водворен в. новой квартире. Кто за этот ротатор заплатил Жорж Блоку — неизвестно. Так как оригиналы для ротатора должны были простукиваться на пишущей машинке, то явилась новая забота: во-первых, достать таковую, а во вторых, кому-нибудь выучиться на ней писать; второе было поручено мне, в то время ученице 5 класса гимназии, достаточно грамотной. Я отправилась к старому знакомому отца, присяжному поверенному Стругкову и сказав, что мне необходим заработок, попросила разрешения поучиться писать на машинке. Стругков не только разрешил это, но сам показал и об’яснил механизм машинки и через два дня уже дал мне платную работу по переписке писем. Попрактиковавшись в течение двух недель, я могла начать работать для ротатора. Машинку в «технику» доставил некто Рагозин1), являвшийся посредником между нашей «техникой» и Петербургским Комитетом. Работа закипела. Рагозин доставлял рукописи, я их перепечатывала на машинке, и затем Рее по очереди печатали прокламации на ротаторе.
Михаил, Яков (Розеноер), я и даже маленькая Лия, все участвовали в работе. С каждым днем производительность и качество работы повышались, но больше 700—800 штук в час сделать было невозможно 2). Работа в «технике» так поглощала всех участников, что я
<) Подробности о нем в воспоминаниях Я. Розеноера.
*) Я. Розеноер, по-моему, перехватил немного, говоря о 1.000 экз. в 35 мян


139
почти перестала посещать гимназию, а Михаил решил совсем выйти из института.
Петербургский Комитет, очевидно, довольный работой «техники» и подстрекаемый через Рагозина Михаилом и Яковом, решил технику усовершенствовать и с этой целью ассигновал 600 рублей на приобретение «американки». Такое доверие окрылило обоих главарей техники и они вплотную приступили к осуществлению плана преобразования «техники» в настоящую «типографию». Так как купить «американку» можно было лишь с разрешения градоначальника или губернатора, то первым делом изготовляли соответствующие бланки и печать. Из конспирации было написано разрешение на покупку «американки» каким-то фиктивным новгородским типографом. Покупка удалась. Дальше следовала перевозка печатного станка со склада в «технику». В силу существовавшего обычая, фирма запаковала станок и отправила его со своим артельщиком на вокзал для погрузки и отправки в Новгород. Посланный с целью выручить «американку» на вокзале в Петербурге, некто Проскуряков, этого сделать не сумел, и «американка» поехала в Новгород. За ней вдогонку поехал Михаил. Ему уже почти удалось выручить драгоценное сокровище, но лицу, выдававшему грузы, вдруг показалось подозрительным поведение Михаила, и он направился к телефону. Михаилу ничего не оставалось делать, как удирать во все лопатки, что он с успехом и исполнил. Вернувшись в Питер огорченный, но не обескураженный, Михаил через того же Рагозина получил из Петербургского Комитета еще полтораста рублей, и Яков купил на эти деньги «бостонку». отличающуюся от «американки» тем, что первая приводится в движение рукой, а последняя — ногами и занимает одновременно только одного человека, тогда как на «бостонке» приходится работать сразу двоим. С приобретением «бостонки» Михаил решил переменить квартиру, так как в старой были слишком тонкие стены и звук от работы на печатном станке был бы слышен во всем доме1). Начались поиски квартиры. В доме № 30 по Моховой улице нашлось подходящее помещение: две комнаты и кухня: одна из них, с выходом на улицу в полуподвале, могла служить писчебумажной лавочкой, что являлось для нас большим удобством, так как позволяло вно*
9 Я. Розеноер иначе объясняет причины переселения с 9 Рождественской. Вероятно, он прав. Но мне-то, очевидно, брат объяснил ту причину, которую указываю я. Что касается Манефы, о которой говорит Розеноер, то я ездила к ней несколько раз за шрифтом в небольших, но тяжелых пачках и один раз получила у нее чек на 25 рублей не помню на какой банк. На втором допросе мне этот чек предъявляли. Жандармам казалось, что он подписан мной.


140 - - — •
ситъ и выносить большие пакеты, а вторая комнатка, без окна, с большой кухней выходили во двор. Новую квартиру сняли и начали переезжать. Сначала перевезли шрифт и кассы (их было две), установили это все в темной комнатке и принялись тотчас же за разборку шрифта ио кассам. В тот же день должна была быть привезена «бостойка» и остальные обиходные вещи. В то время как мы с братом разбирали шрифт, Проскуряков и Лия, находившиеся в кухне, увидали старшего дворника, наира ваяющегося в пашу квартиру. В темной комнатке была потушена лампочка, а Михаил и я вышли на кухню. Со словами «пришел посмотреть, как вы устраиваетесь»,— дворник вошел в кухню и затем шагнул в темную комнатку. Михаил, как хозяин квартиры направился за ним. У обеих девочек (меня и Лии) поджилки задрожали, но мы продолжали весело разговаривать (для отвода глаз’). Проскуряков побледнел и схватился за голову, к счастью дворник этого не видел. Вошедши в темную комнатку, он сразу наткнулся на кассы со шрифтом, рука его нащупала буквы. «Это что у вас такое?» спрашивает он, не выходя из комнаты. Сердце на мгновение у всех замирает. Но вдруг раздается спокойный голос Михаила: «Перышки разбираем, господин дворник». Дворник ушел, и у всех отлегло от сердца. Все снова принялись за прерванную работу. Когда вечером приехал воз с вещами, в том числе и с «бостон- кой», дворник подозвал Михаила и говорит: «Уезжайте-ка по добру по здорову со своими перышками». Так и не дал сгрузиться. С вещами пришлось вернуться на старую квартиру, а на другой день была снята квартира в Апраксином переулке, куда мы и перебрались со всей техникой вполне благополучно. Дворник с Моховой, очевидно, заподозрил что-то неладное, однако, в полицию не донес, невидимому, не желая с ней связываться. С переездом на новую квартиру и установкой в задней комнате ее—настоящей хорошо оборудованной типографии с «бостонной», четырьмя кассами, с запасом шрифта до восьми пудов, с большим запасом бумаги—началась интенсивная работа, длившаяся в течение полутора месяцев круглые сутки. Яков переехал совсем, и вместе с Михаилом они работали почти без сна. Мы же с сестрой днем частью работали в типографии (Лия—на- кладчицей, а я—то накладчицей, то наборщицей), частью же развозили отпечатанную литературу на склады; ночью же мы работали, чередуясь: одна с 9 часов вечера до 3 ч. ночи, другая с 3 часов ночи до 9 час. утра. При этом мне приходилось хоть три раза в неделю посещать гимназию, дабы не быть исключенной.
Комитет буквально забрасывал работой, и приходилось подумать о подыскании еще одного человека в помощь. Долго обсуждали этот вопрос между собой Михаил с Яковом и все не решались ввести не-


141
знакомого человека в типографию. Дело казалось столь налаженным и прочным, конспирация соблюдалась столь строгая, и—вдруг ввести чужого человека! Наконец, остановились на одной знакомой девушке, портнихе Шуре Михайловой. Михаил и Яков надеялись сделать из нее настоящую революционерку. В конце марта она пере¬
ехала в типографию и сделалась очень деятельной помощницей в работе.
Кроме работы в типографии, как я уже говорила, Лие, мне и Шуре Михайловой приходилось развозить изготовленные прокламации по разным адресам. Квартир-складов было три или четыре, и содержались они курсистками и студентами. Так, например, на Васильевском острове, кажется, на 8-й линии, в помещении фотографии


142
литературу принимали Нотылнцын и студенты Горного института Николаев и Никитин; на Петербургской стороне и в конце Садовой ул. у Покрова—курсистки Людмила Громозова, Мишарина и другие. Из прокламаций, вышедших из нашей типографии, помню только несколько. Одними из первых были—«С карточной фабрики» (прекрасно выполненная и возбудившая восхищение в нас самих), затем «Ростов-на-Дону»—листовка по поводу мартовской демонстрации в Ростове, и последняя наша работа «На улицу»—листок, выпущенный к 1 мая 1903 года. Всего за 1Г2 месяца мы отпечатали и распространили больше 20 воззваний, каждое в нескольких тысячах экземпляров, а первомайскую, если не ошибаюсь, напечатали в количестве 40.000 экземпляровх), но развести на склады успели лишь половину, остальное было захвачено в типографии при аресте 10 апреля. В свободные от работы минуты, чаще всего за обедом, Михаил и Яков прочитывали вслух какую-нибудь брошюрку, номер «Искры» или «Рабочей Мысли» и вслух же обсуждали статьи, а мы, остальные, внимательно слушали и учились. Незадолго до ареста, за обедом была прочитана брошюрка «Как держать себя на допросах». Между Михаилом и Яковом завязался спор. Яков доказывал, что лучше всего совсем не отвечать на вопросы жандармов, что он и исполнил, будучи арестован. Михаил же полагал, что отказ от показаний не всегда приемлем и целесообразен, взяв себя в пример. Какой, мол, смысл мне, хозяину типографии, взятому с поличным, отказываться от показаний. И при аресте он, действительно, от показаний не отказался, а просто взял все на себя, стараясь выгородить всех остальных. Чтение и обсуждение этой брошюры сослужило большую службу нам, младшим, и помогло ориентироваться на допросах после ареста. Между прочим, при обсуждении вопроса «Как держаться на допросах» Яков заметил, что при нашей конспирации нечего бояться ареста в ближайшее время, и выразил уверенность в том, что мы продержимся «несколько лет». Он жестоко ошибся. Мы провалились очень скоро, хотя и были, действительно, как нам казалось, очень конспиративны. Провал произошел, как потом выяснилось, вследствие случайной совершенно неожиданной болтливости одного трусишки-студента. В марте 1903 года у студентов Технологического института участились обыски. Случай привел полицию к одному технологу—Бернштейну, не принимавшему никакого участия ни в студенческой организации, ни тем более — в рабочей. В ящике стола у Бернштейна
9 Я. Розеноер думает, что я преувеличиваю, может ^быть, он и’прав. Однако вывезти успели гораздо больше, чем 2</2 тысячи, кстати, Рагозин никогда не нагружался литературой. Он был очень осторожен.


■ —- 143 было обнаружено несколько экземпляров брошюры «Революция и контр-революция в Германии», отпечатанных на мимеографе. На .вопрос — откуда к нему попала эта нелегальщина, Бернштейн чистосердечно признался, что принесла ему их сестра Михаила Штейн- мана, Елена, по поручению брата, для распространения в институте, но он побоялся распространять и постыдился вернуть, а потому «спрятал сверток в стол, да и забыл о нем. На вопрос—знает ли Бернштейн адрес Михаила Штейнмана, он указал на квартиру Михаила на 9-й Рождественской улице1). Полиция сейчас же ринулась туда, но ничего у дворника не узнала и передала это дело охранке. За работу взялся Статковский, прославившийся уменьем находить тайные типографии. Такому опытному сыщику ничего не стоило, конечно, по готовому следу разыскать наше местонахождение, а затем и склады, куда перевозилась литература. И вот 10 апреля, в 2 часа дня, в двери нашей квартиры раздался необычный стук (звонка у нас не было). Дело в том, что* кроме Рагозина нас абсолютно никто не посещал, а Рагозин должен был притти’ в этот день только в 8 часов вечера. Мы всполошились. Как раз в этот момент Михаил засупонивал на мне пакеты с первомайским листком, а сестренка стояла уже наготове. Яков» се- •стричка и я кинулась в заднюю комнату, где находилась типография, Михаил остался встретить гостей, а мать пошла им открывать. Михаил успел передать Якову рукописи, находившиеся у него в кармане, и спокойно ждал. Мы с сестренкой быстро скинули с себя •свертки и привели себя в порядок. Яков одной рукой держал дверь, позабыв, что есть задвижка, а другой рукой доставал из всех карманов рукописи и другие бумажки и бросал их на середину комнаты. Я тут же устроила ауто-да-фе, и через минуту на полу остался только пепел. Затем я стала помогать Якову держать дверь. Тщетно мы прислушивались к тому, что делалось в соседней комнате (пол был обит войлоком, а стены очень толсты и звука не пропускали). Наконец, мы услышали слабый звон шпор, и сомнений больше не было. Вдруг мы оба вспомнили, что вечером придет Рагозин. Что же делать? Как я ни была молода, но инстинктом чуяла, что Рагозину проваливаться нельзя. Мысли заработали с лихорадочной быстротой. В это время мы почувствовали, что шум в соседней комнате затихает, и сестренка, стоявшая у двери в коридорчик, услышала с другой стороны приближение голосов. Мы поняли, что почему-то по7
*) Я. Розеноер немного иначе освещает историю нашего провала. Дело в том, что факты, приводимые и им и мной, одинаково имели место, но то, что описываю я,- осталось Якову неизвестным.


144
лиция хочет проникнуть к нам через коридор. Потом оказалось, что Михаил уверял полицию в том, что жилица уехала на праздники в деревню и заперла комнату на ключ, и так как мы сообразили в конце концов задвинуть задвижку, то на легкое усилие дверь не подалась: не желая, повидимому, ломать дверь, полиция пошла в обход. Когда шаги стали удаляться, Яков взглянул на меня и сказал: «В 8 ч. должен притти Загородный» (кличка Рагозина), и я поняла, что нужно попытаться удрать и предупредить Рагозина. Яков распахнул дверь, и я в мгновение ока пролетела мимо ошалевшего городового и очутилась в кухне. Накинуть на плечи пальтишко и выскочить на лестницу было делом одной минуты, но в этот момент Статковский, уже заворачивавший из кухни в коридор, точно носом учуял добычу, повернулся и смеясь схватил меня за руку. «Это и есть ваша сестра?» сказал он, обращаясь к Михаилу, тот кивнул головой и посмотрел на меня с нежной понимающей улыбкой. А я... чуть не заплакала от злости. Вся свора шпиков, полицейских и жандармов во главе с Статковским и Трусевичем вернулась в большую комнату и в сопровождении брата вошла в типографию. «Э, да тут целая мастерская!», воскликнул Статковский. Всех нас рассадили по углам, приставив к каждому по шпику, а брат, как «любезный хозяин», ходил со Статковским по комнате и давал об’яснения. На лице Статковского сияла довольная улыбка. Еще бы — он совсем не ожидал найти вполне оборудованную типографию. Тут же стали составлять коротенький протокол. Яков Розеноер на все вопросы, обращенные к нему, отвечал отрицанием и незнанием и назвал себя «Непомнящим». Из этого я поняла, что называть его фамилию не нужно и шепнула об этом при случае сестренке. Все было хорошо, пока не увезли Якова. Это было часов в 8 вечера. Тогда я вспомнила, что и с братом мне придется прощаться. Конечно, никому из нас не приходило в голову, что арестуют и нас с сестренкой и даже маму. Часов около 12 ночи увезли меня вместе с сестрой. Мать и брат еще оставались. При прощаньи никто из нас не проронил ни единой слезинки. Но страдание, сквозившее в лицах, должно быть,' тронуло даже Статковского, и он разрешил мне и сестренке поцеловаться с братом. Мне казалось, что я никогда больше его не увижу. Когда мы с сестрой между двумя шпиками спускались с лестницы и шли по двору к карете, я невольно обратила внимание на толпу людей, заполнивших весь двор и вплотную окружавших карету. Несмотря на позднйй час, было еще сумеречно, и мне показалось на лицах близ- стоявших—сочувствие к нам, маленьким девочкам, идущим между двумя рослыми шпиками: Повезли нас прямо в жандармское Управление на допрос и продержали там часа два. Допрашивали нас с


145
сестрой в разных комнатах. Сестренка, пользуясь своим незнанием русского языка, отвечала на все вопросы «не знаю» и «не понимаю», и жандармы махнули на нее рукой. Не то было со мной. Как ни как, а ученица предпоследнего класса гимназии не может быть ничего не знающим и непонимающим цыпленком. И вот жандармы взялись за меня как следует.
Из жандармского Управления меня и сестренку повезли в карете под охраной двух шпиков в Охранное Отделение на Мойку, 12. Поместили нас в большой светлой комнате с окном и балконом, выходящим (выход на балкон был закрыт) на набережную Мойки. В комнате был большой клеенчатый диван, большой стол и два-три стула, кто-то принес нам подушку и одеяло, и мы с сестрой усталые повалились на диван и скоро заснули. Перед сном я пыталась несколько раз потушить свет, но каждый раз его опять зажигали (я еще не знала тогда тюремных правил). Так как в двери не было волчка, то в течение ночи несколько раз отпиралась дверь и в нее заглядывали разные лица. Отношение к нам в Охранке было прекрасное. Все были очень ласковы. Вероятно, Статковский дал на этот счет особые инструкции. Сам же он приходил к нам ежедневно и вел довольно продолжительные беседы. На четвертый день заключения меня в 12 ч. дня увезли на допрос в Жандармское Управление и держали там до 8 ч. вечера. В этот день меня так мучали жандармы, как никогда в дальнейшей моей жизни. Физических пыток не было. Меня никто не бил, не вытягивал мне жилы, не жег мне пяток, и я не визжала от боли. Но то, что со мной проделали в тот день, было не лучше пыток. Во-первых, меня показывали множеству людей, при чем проделывали это так, чтобы каждый раз поразить неожиданностью, напугать. Меня уверяли, что я знаю всех, кому меня показывают. Одним я носила литературу, других я встречала там-то. Но я никого- не узнавала, я не узнала даже 'Шуры Михайловой. И не то, что я врала жандармам, но я, действительно, почти не узнавала в этом калейдоскопе даже знакомых лиц. Затем меня допрашивали. Допрашивал главным образом тов. прокурора Трусевич, а помогал ему впоследствии знаменитый полковник Иванов и ротмистр Семигановский.
Мне показывали рукописи *), переписанные моей рукой,—я их не признавала. Вслед за этим мне пред’являли мои сочинения но русскому языку, которые я писала в гимназии,—их я не признать не могла. Почерк был совершенно одинаков, и я это сознавала, но признаться—ни за что. Злоба и упрямство наполняли меня, и, видя бешенство Трусевича, я злорадствовала еще больше. Когда я вернулась
*) Это были копии прокламации .В Ростове-на-Дону“. Техника большевистского подпоаья.^Вып. II.
10


146 . _ -
вечером в Охранку и нашла сестричку в слезах, силы меня оставили п начался первый в моей жизни нервный припадок. Может быть, переживания этого дня послужили началом развившегося впоследствии тяжелого нервного заболевания. На другое утро освободили сестру на поруки отца, вызванного жандармами из Москвы, и я осталась одна. Посещения Статковского участились. Он приходил дважды в день и каждый раз просиживал не меньше часа: он рассказывал о себе, о своей революционной работе в Донецком бассейне, о рабочих, оказавшихся «прохвостами» и «хамами», заставившими его перейти на сторону правительства, и, заинтересовав меня, переходил к нашему делу: расхваливал брата Михаила, говорил, что возьмет нас обоих на поруки, хвалил меня за то, что не выдаю других, но настойчиво предлагал все рассказать «о себе». Ласковая речь убаюкивала меня, и я ловила себя на том, что начинала верить сказкам, но, когда Статковский, заметив впечатление, произведенное его рассказами, начинал расспрашивать меня о Рагозине1) и Проскурякове 2),—я просыпалась и держалась опять на-чеку. В этой 2-месячной борьбе с самым талантливым сыщиком Петербургской Охранки победила все-таки я, 14-летняя девочка, и этим может гордиться мой брат Михаил, так как я была только его ученицей.
В конце мая меня освободили на поруки отца, загнав меня таким образом в еще худшую тюрьму. Весь гнев отца за то, что его дети—«арестанты», за то, что его сын, его гордость, бросил Горный Институт, суливший в будущем выгодную карьеру и стал революционером,—вся его злость обратилась на меня. Ругань, побои, угро*) Между прочим, в одной из первых бесед Статковский сказал мне буквально следующее: „Я знаю, Леночка, куда вы хотели бежать во время обыска. Вы бежали предупредить „Загородного" (Рагозина). По ведь и я знал, что он, должен прийти к вам в 8 час. вечера, и нарочно поставил городового у ворот, чтобы он заметил опасность и не зашел в дом. Пусть погуляет еще дней десять, а нотом я его возьму". Я долго ломала голову над мыслью, откуда же мог узнать Статковский о том, что было известно лишь брату, Якову и мне. Я подумала, что мама могла услышать случайно об этом и выболтать на допросе, но теперь, просматривая показания,' я этого не нашла. Очевидно, это относится к тайнам Охранки.
s) Фамилию Проскурякова Статковский мне не называл, но показывал его фотографическую карточку. Где он ее достал, не знаю. Очевидно все-таки, что Статковский был уверен в прикосновенности „неизвестного молодого человека" к нашей технике, тем более, что владелец магазина, печатных станков Марк признал в нем по фотографии одного из покупателей „американки". Но Проскуряков тале и не был разыскан. Он был единственным из нашей техники, которого не знали выдававшие всех и все Шура Михайлова и горняки Николаев и Никитин, и потому благополучно скрылся. Впоследствии он привлекался по другому делу но участие его в нашей технике так и не было раскрыто.


зы зарезать довели меня до такого состояния, что я даже сделала попытку отравиться, к счастью, неудачную. Выздоровев, я обратилась к знакомым адвокатам, и мне удалось вырваться на волю. Между тем следствие продолжалось. Михаил и Яков сидели в Петропавловской крепости, а остальные обвиняемые — в Предварилке. Свидания в Петропавловке мне не удалось добиться, а среди знакомых обывателей ходили слухи, что мой брат пытался зарезаться1), что его уже> нет в живых и т. д. Все во мне трепетало от ужаса, я начала галлюцинировать. Несколько раз, идя по Литейному Проспекту или по Невскому, я вдруг узнавала в одном из встречных—брата. Кидалась к нему и в последнюю минуту видела, что это чужой. То мне казалось, что он нагоняет меня сзади, обернусь—никого. Наконец, Михаила и Якова перевели в Предварилку, и я получила свидание, хотя и с трудом—возраст мешал. Брат стал использовывать меня для сношений с оставшимися на воле. По его поручению я доставала деньги, паспорта и пилки для организации побега. Нужно отметить, что присяжный поверенный Винберг, взявший на себя защиту брата, оказал нам очень большие услуги в то время по части передачи писем и добывания денег, последнее, кажется, главным образом, из своего кармана.
Во время свиданий брат, между прочим, рассказал мне, что Шура Михайлова дала откровенные показания и оговорила всех нас, а также и Рагозина, против которого нет никаких вещественных улик, кроме этих показаний, что наша мать тоже дала неудачные показания о нем, а между тем необходимо добиться его оправдания на суде, и потому, когда я буду выступать свидетельницей на суде, то должна иметь в виду, что в значительной степени от моего показания будет зависеть оправдание или осуждение Рагозина. Я очень хорошо усвоила слова брата и преисполнилась гордым сознанием возложенной на меня ответственности. После того, как я, внимательно рассмотрев Рагозина на суде, заявила решительно и твердо, что такого человека я никогда не видела, мать и Шура, опрошенные о том же Рагозине, ответили также отрицанием и заявили, что на предварительном следствии они оговорили Рагозина по настоянию жандармов. Суд первоначально был назначен на 1-е июня 1904 года, но почему-то отложен до 20 сентября. Еще задолго до суда, основная четверка обвиняёмых М. Штейнман, Я. Розеноер, Л. Громозова и Н. Потылицын дебатировали поднятый Людмилой вопрос: как держаться на суде.—Людмила заявила твердо, что она об’явит себя на суде
9 Кам потом оказалось, он, действительно, достал нож, но совсем для другой цели, он думал ножом перерезать решетки и бежать из крепости!!!
10*


148
членом Российской Соц.-Демократической Рабочей Партии. Остальные трое считали это нецелесообразным, полагая, что с точки зрения агитационной, такая бравада не принесет партии ничего, так как суд будет без присяжных, негласный, а вырвать их из рядов активных работников это обстоятельство может надолго. В конце концов все-таки Людмила победила, и все четверо решили об’явить себя на суде членами партиих). Тут же были распределены и роли всех: Якову Розеноеру поручалось подготовить большую агитационную речь; Людмила должна была пространно рассказать «Как и почему она стала социал-демократкой»; Михаилу нужно было приготовить краткую деловую речь, а Потылицыну—не помню. Что касается остальных подсудимых, то часть из них должна была оправдаться, и потому им об’являть себя членами партии было бессмысленно, другие же, как например, горняки Николаев и Никитин, из шкурничества оговорили целую группу рабочих и заслужили общее презрение.
К Шуре Михайловой и моей матери, Саре Штейнман, товарищи относились сниходительно, потому что обе они совершенно несознательно давали показания, да и практических результатов их предварительные показания, в особенности Сары Штейнман, не имели.
Защитниками на суде выступали: Н. Д. Соколов, Миронов (покойный), Винберг и Родичев. Первые трое вели свою защиту так, чтобы и участь подзащитных облегчить и в то же время не умалить их революционного достоинства. Что касается Родичева, то он не постеснялся в своей речи обрисовать подсудимых как зеленую молодежь, нуждающуюся в снисхождении и т. п., зато и получил же он от Якова Розеноера в последнем слове такую отповедь, что и сам не был рад своему неудачному выступлению. Я не привожу здесь речей подсудимых, так как квинт-эссенция их имеется в приводимом ниже «Приговоре». Четверо главных обвиняемых, осужденных в ссылку на поселение, были в марте 1905 г. отправлены по этапу в Тобольскую губернию и водворены на жительство в г. Туринск, откуда довольно скоро все по очереди бежали.
Нужно сказать еще несколько слов о дальнейшей судьбе участников апраксинской типографии. Михаил Штейнман через две недели по приезде в ссылку бежал оттуда на юг в Киев, связался с организацией и по поручению ее поставил технику в Одессе. Это былб летом 1905 г. В 1906 г. он приехал в Петербург и здесь поставил технику, кажется, на Малой Болотной улице. Жил все время нелегальным. В декабре 1907 года он был арестован (уже не работая в
*) Обо всем мне писал брат из тюрьмы (конечно, нелегально).


149
технике) и в 1908 г. выслан в Архангельскую губ., в том же году оттуда бежал и поселился в Петербурге нелегально. О работе его в года реакции ничего не знаю, был ли он пассивен или, наоборот, очень конспиративен—не могу сказать. Во всяком случае, связи с партией не порывал. Во время февральской революции работал в Замоскворечья и в дальнейшем вплоть до сегодняшнего дня вел и ведет ответственную партийную и советскую работу. Известен сейчас под фамилией Ефремова и работает в Госстрахе.
Яков (Сергей) Розеноер также очень скоро бежал из ссылки, работал в Смоленске, во время декабрьского восстания был в Москве, принимал активное участие, был арестован, бежал, работал опять в Смоленске под кличкой «Бородин», был в 1906 г. арестован, в тюрьме сделался меньшевиком, был выслан административно на 5 лет в Якутскую область, отбыл срок и вернулся в Петербург совершенным обывателем. Ни в февральской, ни в октябрьской революциях не участвовал, но по отношению к Советской власти был, повидимому, лойялен. Сейчас работает в Госстрахе—не коммунист. Людмила Громозова и Николай Потылицын бежали из ссылки в том же 1905 году за границу1). После Октябрьской амнистии 1905 г. они оба вернулись в Россию, но от партии и от революции отошли. Об остальных ничего не знаю. О себе скажу только, что первое боевое крещение оказало влияние на всю мою жизнь, сделав из меня твердокаменную большевичку.
Е. Штейнман.
<) По словам Я. Розеноера, нашей типографии, в лице Л. Громозовой в ее бытность за границей, влетело от Ц. К. Партии, и вот за что: в нашей типографии иногда печатались кроме Искровских прокламаций и воззвания Петербургского Союза Борьб#. За это Ц. К. так рассердился, что готов был не считать нашу технику своей.
Думаю, что это было уж слишком строго по отношению к нашей молодежи, сидевшей безвыходно в технике и, разумеется, не успевшей еще как следует разобраться в назревших разногласиях. Е. Ш.


Приложение № 1.
Копия.
ПРИГОВОР.
1904 года, сентября 20—22 дня. По Указу Его Императорского Величества, С.-Петербургская Судебная Палата, в особом присутствии, с участием сословных представителей, в усиленном составе, в городе С.-Петербурге, в закрытом судебном заседании, в котором присутствовали: Старший Председатель, Сенатор, И. К. Максимович, Члены Палаты И. Г. Архипов, Н. Ф. Селиванов, Д. Р. Вилькен, И. В. Деларов, С.-Петербургский Губернский Предводитель Дворянства граф В. В. Гудович, С.-Петербургский Уездный Предводитель Дворянства Н. Д. Шубин-Поздеев, С.-Петербургский Городской Голова П. И. Лелянов, Стародеревенский, С.-Петербургского уезда, волостной старшина Абрамовский, Товарищ Прокурора П. К. Камышан- ский, Помощник Секретаря В. В. Галкин.
СЛУШАЛА: слушала дело о мещанах: Михаиле Штейн- мане, Сергее Розеноере, дворянине Викторе Рагозине, сыне коллежского асессора Леониде Потылицы не, мещанке Людмиле Громозовой, сыне титулярного советника Митрофане Николаеве, крестьянке Александре Михайловой и мещанке Саре Штейнман, обвиняемых в государственных преступлениях.
На основании 2 п. 1032 ст. уст. угол. суд. суду С.-Петербургской Судебной Палаты, в усиленном составе, с участием сословных представителей подлежали: I. Мещанин посада Колпино, Царскосельского уезда, С.-Петербургской губернии, Михаил Ефремов Штейнман, 21 года, мещанин города Шклова, Могилевской губернии, Сергей Михайлов Розеноер, 21 года, сын надворного советника дворянин Виктор Евгениев Рагозин, 21 года, сын коллежского асессора Леонид Михайлов Потылицын, 20 лет, и домашняя учительница, мещанка Вятской губернии, Людмила Константинова Громозова, 22 лет, по обвинению в том, что в 1903 году, в городе С.-Петербурге, приняли участие в тайном сообществе, присвоившем себе наименование «Российской социал-демократической рабочей партии» и, заведомо для названных лиц, поставившем себе целью низвержение, в более или менее отдаленном будущем, существующего в России правительства и перемену установленного законами образа правления, а Штейнман, Розеноер и Рагозин, кроме, того, в том, что для достижения этих целей сообщества, по взаимному между собою уговору, устроили в квартире пер-


~ ■ 151
вого из них тайную типографию и, при содействии других лиц, воспроизвели в ней несколько тысяч печатных воззваний под заглавием: «Майский листок»,' «Листок рабочего», «Ростов - на - Дону» и другие, в каковых сочинениях, хотя и без прямого явного возбуждения к восстанию против Верховной власти, оспаривается неприкосновенность прав ее и дерзостно порицается установленный государственными законами образ правления, а затем, при посредстве других лиц, распространили эти прокламации среди населения столицы. По- тылпцын же и Громозова в том, что распространяли упомянутые воззвания.
II. Крестьянка Новгородской губернии, Валдайского уезда, Хоти- ловской волости, деревни Борисова, Александра Иванова Михайлова, 17 лет, по обвинению в том, что тогда же, не принимая участия в упомянутом сообществе и не зная о принадлежности к таковому названных Штейнмана, Розеноера и Рагозина, приняла совместно с ними участие в печатании в устроенной ими тайной типографии воззваний известного ей и описанного выше преступного направления и затем, в видах распространения изложенных в них преступных суждений, разносила эти издания к другим лицам.
III. Сын титулярного советника Митрофан Александров Николаев, 19 лет, по обвинению в том, что тогда же и там же хранил у себя сочинения описанного выше противоправительственного направления, отпечатанные в упомянутой типографии и распространял таковые между фабричным населением, в видах осуществления преступных задач сообщества.
и IV. Мещанка местечка Вышки, Двинского уезда, Витебской губ., Сара Мор духова Штейнман, 41 года, по обвинению в том, что тогда же и там же, не принимая непосредственного участия в произведении печатавшихся в той же тайной типографии поименованных выше воззваний, а также не имея сведений о принадлежности к тайному сообществу обвиняемых Розеноера и Рагозина, но зная, что они, а равно обвиняемая Михайлова изготовляли в тайной типографии означенные выше сочинения противоправительственного содержания, не довела о сем до сведения правительства, хотя и имела к тому возможность.
На судебном по сему делу следствии подсудимый Штейнман, не признавая себя виновным в принадлежности к вышеуказанному сообществу и в распространении преступных изданий, признал себя виновным в устройстве тайной типографии для их печатания, причем не отвергал, что другие лица с его ведома выносили из типографии уже отпечатанные издания для их распространения; в последнем же слове своем Штейнман об’яснил, что он социал-демократ по убеждению, и что, не принадлежа ни к какому тайному сообществу в частности, он считает себя членом всемирной социал-демократической рабочей партии и в видах распространения идей этой партии и защиты интересов четвертого сословия принимал к печатанию воззвания и сочинения различных организаций упомянутой партии.
Подсудимый Розеноер сперва совершенно отвергнул свою виновность в приписываемых ему преступлениях, но в последнем слове признал, что он состоит членом российской социал-демократической ра-


бочей партии, поставляющей своею задачею борьбу с существующим строем и прежде всего с поддерживающим этот строй русским самодержавием и что так как главным орудием для этой борьбы является печатное слово, направленное к выяснению пролетариату его угнетенного положения и необходимости организации для достижения политического значения и свободы, — то он, Розеноер, в видах достижения этих целей, принимал также приписываемое ему участие в устройстве в квартире Штейнмана тайной типографии.
Подсудимый Рагозин не признал себя виновным ни в принадлежности к социал-демократическому сообществу, ни в каком-либо участии в устройстве тайной типографии, а равно в печатании и распространении революционных изданий.
Подсудимый Потылицын, хотя сперва не признал себя виновным в принадлежности к тайному противоправительственному сообществу и утверждал, что он лишь сочувствовал распространению социалистического учения в народных массах, но в последнем слове заявил, «что он член российской социал-демократической рабочей партии, что он сделался революционером» под влиянием общественного гнета, и пришел к убеждению в несоответствии существующего в России образа правления с насущными потребностями народа, так как при самодержавной форме правления пролетариат не может добиваться изменения общественного строя, то ближайшею его целью должно быть достижение политической свободы; при настоящем положении дела главным орудием партии является устройство тайных типографий, печатание «листков», «прокламаций» и распространение их в народе.
Подсудимая Громозова признала себя «членом российской социал- демократической рабочей партии», об’яснив, что она вполне сознательно к ней примкнула и, разделяя ее стремления, приняла участие в пропаганде распространением изданий названной партии. Придя к убеждению в полной негодности существующего в России общественного строя, поддерживаемого политическим гнетом, она, подсудимая, видела лишь одну светлую точку — борющийся за свои права рабочий класс, а потому и примкнула к упомянутой партии, как руководительнице рабочего движения в России.
Подсудимый Николаев признал, что он хранил у себя преступные издания, но не с целью распространять таковые: из интереса к социал- демократическим учениям он оставлял у себя в большинстве случаев по одному экземпляру доставляемых ему таких сочинений и, хотя он по просьбе Потылицына и принял к себе доставлявшиеся из типографии пачки, заключавшие в себе большое количество революционных воззваний и даже обещал Потылицыну распространять эти издания среди рабочих, но сделал это только потому, что не имел мужества отказать Потылицыну в исполнении его просьбы, в действительности же, не будучи убежден в правильности того, что излагалось в противоправительственной литературе, вместо того, чтобы распространять эти произведения, он уничтожал таковые, сжигая их в печке.
Подсудимая Михайлова сперва отвергла свое участие в работе в тайной типографии, но потом признала, что помогала Штейнману работать на печатной машине и, по его приказанию, вместе с его сеетрами носила пачки с отпечатанными произведениями к разным ли¬


153
цам, но не знала содержания этих изданий. Обнаруженные у нее при задержании ее в Бологом 11 отпечатанных в упомянутой тайной типографии листков она из любопытства захватила с собою, уезжая к родным в Бологое, но не успела их прочесть и сомневается, могла ли бы она, по своей малограмотности, понять их содержание.
Подсудимая Сара Штейнман заявила, что ничего по сему делу не знает.
Выслушав об’яснения подсудимых, судебное следствие и прения сторон и рассмотрев и обсудив все обстоятельства настоящего дела, Особое Присутствие приходит к нижеследующему выводу относительно данных, представляющихся к изобличению каждого из обвиняемых в отдельности:
L
Относительно Михаила Штейнмана.
Как результатами обыска, произведенного 10 апреля 1903 года в квартире Штейнмана в доме № 7, по Апраксину переулку, так и собственными об’яснениями бывший студент горного института Штейнман вполне изобличается в устройстве в 1903 году в упомянутой квартире тайной типографии для печатания подпольных изданий от имени «Российской социал-демократической рабочей партии». При этом обыске в квартире Штейнмана, кроме ручного печатного станка (так называемой «бостонки»), большого количества шрифта и всех необходимых принадлежностей для печатания, было обнаружено в общей сложности более 19.000 уже отпечатанных на означенном станке революционных воззваний, в том числе 13.739 экземпляров «Майского листка», в котором рабочие приглашаются требовать уничтожения самодержавия и созыва выборных от всего народа для правления страной, и 4.717 экземпляров воззваний «На улицу», оканчивающегося возгласом «Долой самодержавие Царя!». Самое количество отпечатанных изданий указывает на то, что они предназначались для распространения, а что такое распространение действительно последовало, доказывается об’яснениями самого Штейнмана, признавшего, что отпечатанные воззвания выносились из типографии, показанием Михайловой и Елены Штейнман о том, что они по поручению Штейнмана, чего и сам он не отрицает, носили разным лицам пачки с отпечатанными в этой типографии изданиями, и, наконец, фактом обнаружения этих изданий при обысках, произведенных по сему делу у Потылицына, Громозовой, Николаева и других.
Устроенная в квартире Штейнмана подпольная типография составляла принадлежность «С.-Петербургского Комитета Российской социал- демократической рабочей партии», так как: 1) большинство отпечатанных в этой типографии воззваний значится изданными от имени названного комитета, и 2) в выпущенном 29 апреля 1903 года гектографированном об’явлении «С. П. Б. комитет российской социал-демократической партии» сам признает, что 10 того же апреля полицией была захвачена типография сего комитета, чем для него сузилась возможность воздействия на широкую рабочую массу».


754
Принятие Штейимапом на себя такого важного поручении, как устройстве в своей квартире подпольной типографии и початанпе в ней изданий ^российский социал-демократической рабочей партии», и посредственные сношения его е выдающимся деятелем той же hapiini, каковым, несомненно как видно из (чТясненнй самого Штейнмана- являлась личность, именуемая нм < Карлом Семеновичем», от которого получались необходимые, довольно обширные денежные средства, на устройство типографии и, наконец, собственное признание Штейнмапа в принадлежности к всемирной социал-демократической рабочей партии не оставляют сомнения в wm, что он и сам фактически сделался членом более тесного преступного сообщества, присвоившего себе наименование «Российской социал-демократической рабочей партии», считающей себя ходким из отрядов всемирной армии пролетариата» (проект программы Р. С.-Д. Р. П.к
II.
Отвосвтельно Розевоера.
Принадлежность Розеноера к противозаконному сообществу, присвоившему себе наименование «Российской социал-демократической рабочей партии», и его участие в преступной деятельности устроенной в квартире Штейнмана типографии вполне установлены у чиновным, в последнем слове, Розеноером в крайней резкой форме признанием, окончательно подтвердившим другие уже выяснившиеся па судебном следствии касающиеся Розеноера данные настоящего дела.
Из показания свидетеля Шкплевского видно, что еще в 1901 году, находясь в Париже одновременно с Розеноером, где этот последний посещал лекции, он имел случай убедиться, что Розеноер посещает собрания революционеров и проявляет сильное сочувствие революционному движению. Находясь последнее время в Петербурге, Розеноер проживал в сентябре 1902 года в доме № 33 по Раз’езжей улице, откуда он значится выявленным 3 марта 1903 года в город Одессу. Время это совпадает со временем (2 марта 1903 года) переезда Штейнмана с 9-й Рождественской улицы в дом № 7 по Апраксину переулку, куда тогда же был доставлен и печатный станок. При обыске, произведенном 10 апреля 1903 года в квартире Штейнмана, и обнаружении там подпольной типографии, в той же квартире был задержан и Розеноер, который первоначально отказался себя назвать, несмотря на то, что тогда же среди документов семьи Штейнмана оказались его, Розеноера, фотографическая карточка и свидетельство об окончании ям гимназического курса, а впоследствии утверждал. что он тогда зашел на квартиру Штейнмана в первый раз, чтобы переговорить с ним по делу, ничего не имеющему общего с типографией, о существовании которой он даже ие знал. Между тем, по данным обвиняемыми Сарою Штейнман и Михайловой при допросе их на дознали н внесенным в обвинительный акт объяснении, Розеноер жнл в квартире Штейнмана. ночуя в комнате, где помещался станок, и принимал участие в работе по печатанию на этом станке. По удостоверению свидетелей Гаазе, Телля и Московского, подсудимый Розеноер


15й
<похож» на того молодою человека, который под именем Греца в феврале 190.3 г., пред’явив оказавшееся впоследствии подложным разрешение новгородского губернатора на. открытие в Новгороде типографии, приобрел за 515 рублей в складе печатный станок — так называемую < американку» (такие, же подложные бланки новгородского губернатора, между прочим, обнаружены па квартире Штейнмана). Станок этот был отправлен в Новгород, где на жел* зиодорожноИ станции его пытался получить подсудимый Штейнман; когда же за непредставлением Штейн- маном надлежащего удостоверения от местных властей ему было отказано в выдаче упомянутого станка, то вслед за сим в Петербурге, в складе Марка, неизвестным лицом, по удостоверению Марка, похожим па брата подсудимого РозеноераАйзика Розеноера, пред’явившим то же вышеупомянутое удостоверение на имя Греца, была за 130 рублей приобретена «бостонка», доставленная 2 марта 1903 года во вновь нанятую Штейнманом квартиру в Апраксином переулке. В этой квартире при обыске 10 апреля 1903 года, между прочим, обнаружена, написанная рукою подсудимого Розеноера, форма разрешения инспекции на открытие типографии; образец этот, по показанию Шкилевского, был списан Розеноером со свидетельства, которое на законном основании было получено им, Шкнлевским, и на время дано им Розеноеру, по его просьбе, для ознакомления; наконец, показаниями Чидсона и Соломина установлено, что Розеноер, в конце января 1903 года, ложно выдавая себя за посланного из типографии Соломина, заказал Чпдсону клише портрета молодого человека, найденное при обыске в квартире Штейнмана 10 апреля 1903 года. При помощи сего клише были воспроизведены портреты этого молодого человека в отпечатанных в тайной типографии Штейнмана листках, в коих он пазван Вильямсоном и характеризуется как «провокатор» и «предатель». .Чистки эти были,* по об’яснению Штейнмана, выпущены типографией в количестве около 400 экземпляров (один из которых найден у подсудимой Михайловой).
Все изложенные обстоятельства приводят особое Присутствие к полпому убеждению в виновности Розеноера в принадлежности к упомянутому преступному сообществу и участии в устройстве в квартире Штейнмана тайной типографии, а также печатании и распространении преступных изданий.
III.
Относительно Рагозина.
Хотя подсудимая Михайлова на дознании, при предъявлении ей Рагозина, признала в нем лицо, которое при не'й раза два или три, под именем Воронова или Загородного, посещало Штейнмана или Розеноера в устроенной ими типографии, но при допросе на судебном следствии Михайлова раз’яснила, что в настоящее время, хорошо присмотревшись к Рагозину, она не может поддерживать правильность первоначально данного ею показания. Точно так же на судебном следствии от первоначального оговора Рагозина отказалась и Сара Штейнман, заявившая на дознании, что она по фотографической карточке узнает в Рагозине человека, который в день переезда на новую квар¬


156
тиру в доме № 7 по Апраксину переулку, вместе с извозчиками и самим Штейнманом доставил на квартиру печатный станок.
Младший дворник означенного дома, Венедиктов, на судебном следствии показал, что подсудимый Рагозин «как будто похож на товарища», посещавшего квартиру Штейнман, но присовокупляет, что он утверждать этого не может, так как к посетителю не присматривался, тот посетитель, по словам Венедиктова, носил штатское пальто и у него была небольшая бородка (Рагозин же в настоящее время "без бороды).
Только младший дворник того же дома, Кузнецов, утверждал и на судебном следствии, что дня через два после переезда "Штейнмана в упомянутый дом какой-то молодой человек, в котором он и на дознании и в суде в настоящее время узнает подсудимого Рагозина, спрашивал его, где № 49, т.-е. № квартиры, занимаемой Штейнманом, и, получив надлежащее указание, туда и направился; дней через 10 после сего он, Кузнецов, во дворе дома сйова видел того же молодого человека; оба раза он был одет в форменное пальто с «желтыми» пуговицами, и наружность у него была такая же, как (теперь) при судебном следствии, т.-е. он был без бороды. О таком посещении Штейнмана «студентом» он, Кузнецов, доложил старшему дворнику Екимову. Спрошенный по сему предмету Екимов совершенно, однако, не подтвердил сделанной на него ссылки. Точно так же производившему обыск в квартире Штейнмана приставу Квятковскому, на его расспросы, Кузнецов .ничего не заявил о посещении Штейнмана каким-то студентом и впервые указал на Рагозина в сентябре 1903 года при пред’явлении ему сего подсудимого.
При обыске у Рагозина не найдено никаких произведений нелегальной литературы и никакой переписки, указывающей на какое-либо отношение его к обнаруженной в квартире Штейнмана типографии.
Профессор Семевский удостоверил, что подсудимый, бывший студент С.-Петербургского университета, Рагозин, в настоящее время женатый на его приемной дочери, был ему известен с самой хорошей стороны, как молодой человек, серьезно преданный науке. Под руководством его, Семевского, Рагозин занимался в государственном архиве, помогая ему в собирании материала по его историческим работам, кроме того, нуждаясь в средствах, Рагозин должен был искать частного заработка «по корректуре» и, повидимому, в начале и весной 1903 года был так поглощен частью наукою, частью заботами о насущных потребностях, что едва ли у него могло хватать время для участия в какой-либо нелегальной деятельности. В конце апреля 1903 года Рагозин, вследствие расстроенного здоровья, должен был временно уехать из Петербурга для лечения кумысом.
Обращаясь к рассмотрению вышеизложенного, Особое Присутствие нашло, что на судебном следствии только дворник "Кузнецов продолжал категорически утверждать, что подсудимый Рагозин два раза в марте 1903 года посетил квартиру Штейнмана, все же другие данные, которые могли служить к изобличению Рагозина, на судебном следствии в достаточной мере не подтвердились. Самое показание Кузнецова не представляется Особому Присутствию вполне убедительным, так как трудно предположить, чтобы черты Рагозина запечатлелись в памяти Кузнецова так сильно, что он, видевши Рагозина два раза мельком


157
в марте 1903 года, с полною достоверностью мог его опознать в сентябре того же года, когда он впервые был ему пред’явлен.
Независимо от сего, если бы даже признать установленным факт двукратного посещения Рагозиным квартиры Штейнмана, то это обстоятельство само по себе, при недостаточности других данных, могло бы свидетельствовать лишь о знакомстве Рагозина со Штейнманом, но не являлось бы еще доказательством принадлежности Рагозина к «российской социал-демократической рабочей партии» и участия его в печатании и распространении революционных изданпй.
Вследствие сего, Особое Присутствие признало, что вышеприведенные пред’явленные к Рагозину обвинения представляются недоказанными, а потому он подлежит по настоящему делу оправданию по недостаточности улик, на основании 1 п. 771 ст. уст. угол. суд.
IV.
Относительно Потылицына.
Подсудимый Потылицын (не окончивший курса в морском инженерном училище в городе Кронштадте) нижеизложенными собственными об’яснениями, представленными им Особому Присутствию, вполне изобличается в принадлежности к «российской социал-демократической рабочей партии» и в распространении изданий, призывающих рабочих к единению для борьбы в целях достижения политической свободы и изменения существующего в России образа правления.
Независимо от сознания Потылицына, вышеприведенное обвинение доказано — 1-е, фактом обнаружения у Потылицына в карманах его одежды, при задержании 11 апреля 1903 года, в квартире Николаева, значительного количества изданий вышеприведенного содержания, а именно: 130 экземпляров воззвания С.-Петербургского комитета Российской социал-демократической рабочей партии по поводу ’Златоустовских беспорядков, двух печатных "брошюр под названием «Пролетарский праздник» и двух оттисков подпольного журнала «Искра» и, 2-е, также и тем, что Потылицын, как видно из показания подсудимого Николаева, — склонил его устроить у себя, в видах дальнейшего распространения, склад преступных вышеуказанного направления изданий, доставлявшихся ему самим Потылицыным и другими лицами.
На ближайшее отношение Потылицына к деятельности названного преступного сообщества по устройству тайной типографии указывает показание свидетеля артельщика Миронова, об’яснившего, что подсудимый Потылицын кажется ему весьма похожим на молодого человека, хлопотавшего о выдаче ему в Петербурге на руки печатной машины «американки», подлежавшей отправлению в Новгород.
V.
Относительно Громозовой.
Наравне с обвинением предшествующего подсудимого, обвинение подсудимой Громозовой (бывшей слушательницы С.-Петербургского медицинского института) в принадлежности к вышеназванному пре-


158 ■■ ■ ■ - - - ■■ - - -
ступному сообществу и в распространении изданий, заключавших в себе порицание установленного законами правления в России, представляется доказанным ее сознанием и обнаруженным у нее при ее задержании поличным: при обыске задержанной 11 апреля 1903 г. в квартире Николаева подсудимой Громозовой у нее оказались спрятанными в< чулках, под кофтою и верхней юбкою 1.803 экземпляра брошюры «Пауки и мухи». Как воззвания, так и брошюра значатся отпечатанными в типографии С.-Петербургского комитета Российской социал-демократической рабочей партии и заключают в себе призыв к пролетариям всех стран соединиться для совместной борьбы против существующего общественного и политического строя. На квартире Громозовой также оказалось несколько противоправительственных изданий, в том числе отдельный оттиск из № 21 «Искры», отпечатанный в «типографии С.-Петербургского Комитета» «проект программы российской социал- демократической рабочей партии», из которого усматривается, что эта партия «ставит своею ближайшею политическою задачею низвержение царского самодержавия и замену его республикою на основе демократической конституции», причем высказывается убеждение, что прочное .осуществление желаемых партиею политических и социальных преобразований достижимо лишь путем низвержения самодержавия и созыва учредительного собрания, свободно избираемого всем пародом».
По показанию подсудимой Михайловой, она пачки с отпечатанными в типографии Штейнмана листками носила, между прочим, к обвиняемой Громозовой, а затем, по указанию этой последней, и к подсудимому Николаеву.
VI.
Относительно Николаева.
При обыске, произведенном в квартире, занимаемой студентом горного института Митрофаном Николаевым, у него обнаружено в одном или немногих экземплярах около 50 разных воззваний и листков, часть которых значится напечатанною типографиею С.-Петербургского комитета Российской социал-демократической рабочей партии и, кроме того, напечатанные в той же типографии 758 экземпляров воззвания того же комитета по поводу рабочих беспорядков, имевших место в начале 1903 года в гор. Батуме и Златоусте '(оканчиваются эти прокламации словами «долой самодержавие, да здравствует российская социал-демократическая рабочая партия!») и 162 экземпляра прокламации той же подпольной организации по поводу беспорядков, происходивших ка Златоустовском казенном оружейном заводе.
Хотя большое количество обнаруженных у Николаева воззваний и листков, доставлявшихся ему, как установлено на суде Потылицыным, Громозовой, Михайловой и малолетними сестрами Штейнмана, указывает на то, что эти издания доставлялись к Николаеву и принимались им на хранение с целью дальнейшего их распространения, но вместе с тем не добыто положительных данных, свидетельствующих о том, что Николаев действительно распространял эти издания. Напротив-того, заявление Николаева, что он из ложного стыда стесняясь сознаться


159
Потылпцыну, что он не в состоянии исполнять данное обещание и распространять упомянутые листки и воззвания среди рабочих, — в действительности сжигал таковые, находит себе подтверждение в показании свидетеля Никитина, который удостоверил, что он видел в пачке в комнате Николаева остатки от недогоревших обрывков произведений нелегальной литературы.
Вследствие сего, Особое Присутствие признает доказанным лишь факт хранения Николаевым вышеупомянутых преступных изданий с целью их распространения, причем, однако, предполагаемое распространение этих произведений Николаевым не последовало.
VII.
Относительно Михайловой.
Хотя собственными об’яснениями Михайловой, согласными с установленными на судебном следствии обстоятельствами дела, установлено, что, проживая у Штейнмана около двух недель, Михайлова принимала участие в работе на печатном станке и затем, по поручению Штейнмана, вместе с его сестрами (14 и 13 лет) разносила отпечатанные произведения к Николаеву, Громозовой и другим лицам, но трудно допустить, чтобы Михайлова — крестьянская девушка, находившаяся в обучении у портнихи, едва достигшая ко времени устройства типографии 17 лет и еще обучавшаяся в то время грамоте у старшей из упомянутых сестер Штейнмана — могла сознавать преступность совершаемых ею деяний и понять содержание печатавшихся и разносимых ею изданий. Особому Присутствию представляется также заслуживающим доверия об’яснение Михайловой о том, что обнаруженные у нее в Бологом 11 отпечатанных в типографии Штейнмана листков она захватила с собою без всякой преступной цели, — а только из любопытства, чтобы на досуге, живя у родителей, ознакомиться с их содержанием, чего, однако, сделать еще не успела.
Вследствие сего, за отсутствием в деяниях Михайловой признака заведомости преступного характера печатавшихся при ее участии и разносимых ею произведении нелегальной литературы, Особое Присутствие признает, что в этих действиях Михайловой не имеется признаков какого-либо преступления, а потому она подлежит оправданию, на основании 1 п. 771 ст. уст. угол. суд.
VIII.
Относительно Сары Штейнман.
Обвиняемая по настоящему делу в недонесении подсудимая Сара Штейнман — как выяснено на судебном следствии, мало развитая, грамотная лишь по-еврейски, плохо владеющая русским языком и занятая исключительно чтением еврейских молитвенных книг и домашним хозяйством, — очевидно, еще менее, чем Михайлова, могла сознавать


160 ~
преступность устройства ее сыном п другими лицами тайной типографии и противоправительственный характер печатавшихся в этой типографии сочинений. Вследствие сего Сара Штейнман подлежала бы оправданию за отсутствием в деянии ее признака заведомости.
Но и помимо сего, ввиду того, что в преступлении в недонесении, в коем обвиняется Сара Штейнман, кроме посторонних лиц принимал участие и ее сын, Михаил Штейнман, и донесение об этом преступлении было бы вместе с тем доносом на собственного сына, таковое деяние подсудимой в силу 2 п. 170 ст. угол. улож. является ненаказуемым, а потому Особое Присутствие на основании 1 п. 771 ст. уст. угол. суд. признает Сару Штейнман оправданною по пред’явлен- ному ей обвинению.
На основании изложенных данных, Особое Присутствие признает подсудимых Михайла Штейнмана, Сергея (он же Яков) Розеноера, Леонида Потылицына и Людмилу Громозову виновными по всем пред’- явленным им по обвинительному акту обвинениям, — подсудимого же Митрофана Николаева виновным лишь в хранении преступных изданий с целью их распространения, а подсудимых Виктора Рагозина, Александру Михайлову и Сару Штейнман — по суду оправданными.
Обращаясь к определению наказания Штейнману, Розеноеру, Поты лицыну и Громозовой за принадлежность к преступному сообществу, присвоившему себе наименование «российской социал-демократической рабочей партии» и поставившему своею целью изменение установленного в России основными законами образа правления, — Особое Присутствие находит, что преступление это было предусмотрено 2 ч. 250 ст. улож. о нак. 1885 года, в настоящее же время, за введением в действие по отношению к преступным деяниям государственным нового уголовного уложения, в силу 14 статьи сего уложения, при назначении наказания за это преступление должен быть применен вновь изданный уголовный закон. По новому уголовному уложению вышеописанное преступление подходит под 1 ч. 126 статьи, которая за «участие в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя» определяет наказание каторгою на срок не свыше восьми лет или ссылкою на поселение. Сообщества, подобные «российской социал- демократической рабочей партии», поставляющие своею целью изменение существующего в России политического строя, несомненно, должны быть подведены под указанную 1 ч. 126 ст. угол, улож., так как изменение политического строя входит в понятие изменения строя общественного и связано с ним самым тесным образом. Означенные соображения подтверждаются рассмотрением об’яснительной записки редакционной комиссии нового уголовного уложения, из которой видно, что по новому закону преступные сообщества с политическим характером, составленные для учинения какого-либо определенного мятежнического или изменнического деяния, отнесены к 102 и 118 ст. угол, улож., в главе же «о смуте» — в которую входит 126 статья — оставлены те виды политических сообществ, которые имеют целью подготовку государственного переворота в будущем.


-- - ■ 161
Из наказаний, указанных в приведенной 1 ч. 120 ст. угол, улож., Особое Присутствие по обстоятельствам сего дела считает справедливым избрать для вышеназпаченных подсудимых Михаила Штейнмана, Сергея Розеноера, Леонида Потылицына и Людмилы Громозовой — ссылку на поселение по 17 ст. угол, уложения с лишением прав состояния в силу 25 ст. и с последствиями по 29—31, 34 и 35 ст.ст. того же уложения.
Так как печатавшиеся в тайной типографии в Апраксином переулке Михаилом Штейнманом и Сергеем Розеноером преступные сочинения заключают в себе порицание установленного в России основными законами образа правления, выраженное в большинстве из них в крайне дерзостной форме («долой самодержавие!»), то воспроизведение путем печатания этих сочинений и распространение их (в чем изобличен Штейнман и Розеноер) и хотя бы одно распространение их (в чем изобличены Потылицын и Громозова), заведомо об их со держании, предусмотрено 128 ст. угол, уложения. Наказанию, указанному этой статьей, т.-е. ссылке на поселение, Особое Присутствие определяет подвергнуть названных подсудимых Михаила Штейнмана, Сергея (он же Яков) Розеноера, Леонида Потылицына и Людмилу Громозову с лишением их прав состояния и с вышеуказанными последствиями по 29—31, 34 и 35 ст.ст. угол, улож., определив им, на основании 60 ст., сего уложения, то же наказание и по совокупности с взысканием, назначенным им по 1 ч. 126 ст. улож., и с применением к ним милостей, указанных в 17 п. XIX ст. й XXIX ст. Всемилостивейшего Манифеста 11 августа 1904 года.
Преступление, в коем изобличен подсудимый Митрофан Николаев, т.-е. хранение сочинений, в коих дерзостно порицается установленный в России основными законами образ правления, с целью распространения этих сочинений, заведомо об их содержании, причем, однако, такое распространение, со стороны Николаева, не последовало,—предусмотрено 2 п. 132 ст. угол, уложения, причем высшим за оное наказанием является заключение в крепости (без лишения прав) на срок не свыше трех лет.
По обстоятельствам дела и руководствуясь 53 ст. угол, улож., Особое Присутствие признает справедливым нормальным наказанием избрать для Николаева заключение в крепости на полтора года, каковое наказание, ввиду несовершеннолетия Николаева, на основании 57 ст. угол. улож. сократить на одну треть, т.-е. определить в размере одного года. В силу XX, IX ст. и 1 п. X, IX ст. Все милостивейшего Манифеста 11 августа 1904 г. подсудимый Митрофан Николаев должен быть, однако, освобожден от означенного наказания.
Ввиду всего вышеизложенного и руководствуясь в отношении судебных издержек 976—999 ст.ст. и 1057 ст. уст. угол, суд., а в отношении вещественных доказательств 36 и 38 ст.ст. угол. улож. Особое Присутствие С.-Петербургской Судебной Палаты, с участием сословных представителей определяет: 1) на основании 1 ч. 126, 14, 128, 60, 17 ст.ст. уголовного уложения мещан Михайла Ефремова Штейнмана, 21 года, Сергея (он же Яков) Михайлова Розеноера, 21 года, сына коллежского асессора Леонида Михайлова Потылицына, 20 лет, и мещанку Людмилу Константинову Громозову, 23 лет, Техника большевистского подполья. Вып. П. И


по лишении всех прав состояния сослать на поселение, с последствиями по 29—31, 34 и 35 ст.ст. угол. улож. и с применением к ним XX, IX и 17 п. X, IX ст.ст. Всемилостивейшего Манифеста 11 августа 1904 года; 2) на основании 2 п. 132, ,19, 53 и '57 ст.ст. угол. улож. сына титулярного советника’Митрофана Александрова’Николаева, 19 лет, заключить в крепости на один год, но за силою
I п. X, IX и XX, IX ст.ст. Всемилостивейшего Манифеста
II августа 1904 года его от сего наказания освободить, 3) на основании 1 п. 771 ст .уст. угол. суд. дворянина Виктора Евгеньева Рагозина, 21 года, крестьянку Александру Михайлову, 17 лет, и мещанку Сару Мор духову Штейнман, 41 года, признать, по суду оправданными, 4) судебные по делу издержки на основании 976—999 и 1057 ст.ст. уст. угол. суд. возложить на осужденных подсудимых Штейнмана, Розеноера, Потылицына и Громозову в равных частях, а при общей их несостоятельности принять на счет казны, 5) с вещественными доказательствами, перечисленными в особой описи при деле, поступить по правилам 36 ст. уголовного уложения.
Приложение № 2.
Союза борьбы за освобождение рабочего класса. С.-Петербургский Комитет Российской Социал-демократической рабочей партии.
С карточной фабрики.
У нас на карточной -фабрике ужасно притесняют рабочих, об’- являют невозможные правила, при которых тяжело работать. Наш «добродушный» директор, генерал Аввакумов, в непродолжительное время об’явил очень много новых правил. Кто опоздает на работу шесть раз в году, тому — расчет; кто забыл дома номер, первый раз прощают, второй штрафуют, а третий раз — расчет. Кто оденет на работу кофточку с широкими рукавами, тому ставят штраф; кто останется без спросу три раза в году дома, тоже расчет, а придешь отпрашиваться — не пускают. Если найдут в гроссе пропущенную карточку, ставят штраф в три рубля и потчуют расчетом. Если кто болен и должен лечь в больницу, то обязан раньше прийти к мастеру, взять «больничную», потом контромарку и затем уже итти в больницу. Если доктор пропишет лекарство, то опять надо принести записку к смотрителю, чтобы он приложил штемпель,—тогда получишь лекарство в шесть часов вечера. Если смотрителя нет, то иди к сторожу, а если нет сторожа, тогда жди до двенадцати часов следующего дня. А кто захворал ночью и утром не может встать с постели, тот хоть >иа четвереньках ползи на фабрику за контромаркой, а не то в больницу не примут. Если захвораешь в праздник, в больницу не примут без контромарки, говорят:. «Дилектор не велел принимать без контромарки, вы должны сами про себя знать, когда вы захвораете, и брать контромарку накануне праздника». Лекарство в праздник тоже не получаем;


163
его выдадут лишь в понедельник в двенадцать часов. Если кто захворает из родных — брат, сестра, жена или мать, тогда лекарство получай на деньги. Раньше, если кто, пролежав в больнице месяц или больше, выходил на работу, ему выдавали пособие, а теперь нет. Положение сторожей при заводе также не завидно: проработав до шести часов в фабрике, они должны еще постоять два часа на дежурстве за те же восемнадцать рублей. Нашего директора «добродушного», а вернее бездушного, это не удовлетворяет; сверх всего он заставляет этих же сторожей исполнять и его домашние дела; например, так — «Сходи за мохом» (верст ta пять—шесть), «пророй канаву в праздничное время».
Да, много проделок этого добродушного директора, так что и перечислить всего нельзя без боли в груди, но об остальных порядках нашей администрации поговорим в следующий раз. А сейчас кончаю, друзья, свой скудный труд: грудь защемило болью, голова как будто наполнилась свинцом. Весь порядок, весь ужас, которому подвергаются рабочие карточной фабрики, без боли в груди трудно передать. А виноваты в том мы сами, потому- что позволяем так грубо издеваться над собой х).
Типография Комитета Рабочей Организации
<) Одна из первых прокламаций, напечатанных в апраксинской типографии. Е. Ш. *
11*


Московская подпольная типография центрального органа партии „Рабочий"-
(Отрывки из воспоминаний ,,Чорта“.)
Кажется, в августе 1905 года, когда я барахтался в меньшевистском окружении южного района (Киев), я получил письмо от «Мирона» (В. Н. Соколов) из Орла, где тогда находилось техническое бюро ЦК. В письме «Мирон» предлагал бросить Киев и ехать к нему в Орел. Одновременно указывал, что мне предстоит очень ответственная и потому интересная работа. Я моментально снялся, так как ничто меня к Киеву не привязывало и, во всяком случае, партийная работа имела в моих глазах определенный авторитет.
В Орле встретил старых друзей, Мирона и Елену, и впервые встретился с А. П. Голубковым. Но в Орле пришлось пробыть почти от поезда до поезда, т. к. «Мирон» страшно торопил меня ехать в Москву, где я должен был принять в свое заведывание типографию ЦК, в которой предполагался к печатанию орган ЦК партии «Рабочий».
Я уже привык к вполне ответственным поручениям по партийной работе, но, когда мне сообщили о предназначенной для меня роли, то едва ли в тот миг можно было встретить более гордого человека, — мне тогда было 23 года.
Снабженный явками, паролями и адресами, я покатил в Москву. Тогда я еще имел зверскую память, и потому никогда не записывал, даже шифром, ни адресов, ни паролей.
В Москве отправился на Долгоруковскую, в приемную зубного врача Макаровской-Никитиной, дождался своей очереди и, плюхнувшись в операционное кресло, потребовал, чтобы «мне вставили фарфоровый зуб». В обмен на этот пароль получил адрес и пароль к помощи, ирис, повер. Михайлову (Дядя Миша), который свел меня уже с «Маратом» (Шанцер). С Маратом мы столковались о встрече на следующий же день, когда на явку должен был прийти т. Енукидзе (Семен), живший тогда в Москве по паспорту Георгия Лежавы и


называвшийся Георгием.—Он-то и был техническим организатором типографии ЦК. и от него я ее должен был принять. Встреча с Георгием произошла в кавказском погребке «Менабде» в Леонтьевском переулке. Хозяин погребка был своим человеком (ныне коммунист), и потому его погребок был явочным местом для типографии.
Познакомившись с Георгием, мы отправились со всеми конспиративными предосторожностями на Лесную улицу, где в доме
(В. И. Богомолов „Чорт").
55, под самым крылышком Бутырской тюрьмы, и помещалась типография.
Нужно отдать полную справедливость Георгию, которым и в выборе места, и в конспиративной выдержке, и в чисто строительном смысле была проявлена прямо-таки гениальность. Небольшой 3-этажный кирпичный дом, 1-й этаж которого делится воротами, проходящими под ним, на две равные части, в которых помещаются магазины. Первый от ворот магазин и был снят Георгием для торговли «кавказскими товарами»—рисом, изюмом, кургой, шепталой


166
н кавказским сыром. Еще при с’емке магазина Георгий подчеркнул домовладельцу, что подвал под магазином сыроват, и что в таком виде в нем невозможно хранить запасы раса.—Придется же в подвале устроить отсосный колодезь, чтобы подвал стал сухим и пригодным для целей торговли.—С такой подготовкой можно было приступить к работам по устройству тайника, в котором собственно и должны были помещаться типографская машина и наборные кассы. В глубине подвала был устроен отсосный колодезь глубиной сажени в две, по стенам обшитый досками, идущими вертикально.— На глубине одной сажени, часть обшивки колодезя, между двумя распорными поясами из толстых брусков была сделана на шарнирах и представляла из себя опускную дверь, за которой начинался горизонтальный ход, шедший под полом подвала, перпендикулярно к уличному фасаду дома. Этот ход заканчивался под кухней квартиры при магазине. Под этой кухней и была устроена в земле комнатка около одной кубической сажени об’емом, где были устроены скоропечатная машина «американка» и наборные кассы. Горизонтальный ход был квадратом сечения и таких размеров, что взбираться по нему можно было только ползком на животе.
«Штат» типографии состоял из товарища грузина, официального хозяина магазина, на которого и был выправлен торговый патент. При нем находились жена и только-что родившийся ребенок. Хозяин в типографии не работал, а занимался только магазином. Магазином же занимался и русский приказчик, рекомендованный нам «Маратом»—Василий Егорович, единственный из всей братии, смысливший в торговле и придававший своими «торговыми манерами» всамделишный вид магазину. Чтобы покончить с «поверхностью», как говорят горняки, нужно упомянуть о девушке из Иваново-Вознесенских работниц («Труба»), которая была при типо- графии, официально в качестве прислуги хозяина.
Теперь о «недрах».—Штат их состоял, помнится, из трех грузин:—Сандро, Сила, Георгий.
Как только я ознакомился с людьми и самой типографией и, так сказать, принял ее от строителя Георгия «в эксплоатацию», передо мною резко стал вопрос о закупке бумаги, безопасной переправе ее в магазин и вывозе из типографии напечатанного «Рабочего». Посоветовавшись с Мироном, Георгием и Никитичем, который вызвал меня в Питер, желая познакомиться с «новым ваве- дующим типографии ЦК»,—я снял на имя смоленского дворянина, Алексея Алексеевича Малеванного, (паспорт, по которому я тогда жил) один из амбаров в Кокбревском подворьи на Софийской набережной, как владелец транспортной комиссионной конторы.


167
Для добрых отношении пригласил в трактир на Балчуге старшего артельщика складов Кокоревки и там познакомил артельщика со своим «приказчиком»—товарищем, направленным ко мне «Маратом». Артельщик, размякший от угощения, желал нам доброй удачи в делах и обещал доставлять даже клиентуру молодой транспортной конторе. В дальнейшей работе он нам не только не мешал, а даже в простоте неведения помогал не раз. Одним словом, в Ко- коревке за мной утвердилась слава молодого, но солидного дельца. На другой же день после снятия амбара Георгий передал мне накладную на вагон риса, пришедший с Кавказа, и я торжественно перевез его с вокзала на свой склад, а еще через несколько дней купил несколько ящиков великолепной тонкой почтовой бумаги самого большого формата и также перевез к себе на склад.
В день работы с «приказчиками» на складе и с поздравлениями старшего артельщика Кокоревкщ по случаю удачного начала, было вывезено из склада несколько полков с рисом в «Кавказский магазин» на Лесной, где с нетерпением ждали—«поверхность» риса для торговли, «недра»—бумаги для печатания, которую и извлекли из мешков с рисом. В результате первого опыта и у «приказчика» и у меня ладони рук были совершенно истыканы от неумелого обращения с огромными иглами при зашивке бумаги в мешки с рисом.
Когда номер «Рабочего» был отпечатан, его в типографии запаковали опять-таки в мешки с рисом, на них сделали новые фантастические пометки черной краской, и я отвез их в Кокоревку на свой склад, как партию риса, купленного мною уже на свой риск.
Затем я купил у «Сан-Галли» целую партию гантелей, которые нужны были как оболочки для бомб, на складе распаковал их и в порожние ящики уложил весь номер «Рабочего». Несколько ящиков отправил прямо по провинциальным адресам почтой, или через транспортные общества, а часть, и очень большую, предназначавшуюся для Москвы и Центрального района, переправил на квартиру какого-то адвоката (кажется, Голодовского), помощники которого — товарищи — приняли транспорт как дела какого-то конкурсного управления, так как их патрон был спецом по конкурсам. Дальше уже номер был растащен по Москве молодежью от М. К.
Таким порядком и в дальнейшем происходило снабжение типографии бумагой и вывоз из нее печатных произведений.
Должен отметить, что вся. эта работа происходила без сучка и задоринки, только мне приходилось вводить" всевозможные новые варианты в чисто внешнюю сторону различных операций снабжения


168
и вывоза в зависимости от об’ективных условий момента—совершения операции.
Мне, по условиям работы, пришлось иметь несколько квартир (комнат) в разных районах Москвы и принимать различные облики,— мелкого торговца, артельщика, солидного джентльмена, оборванца, студента-белоподкладочника и даже... сумского офицера-гусара. Никитич (Л. Б. Красин) указал мне, что за деньгами на содержание типографии, бумагу и транспортные операции я должен обращаться к Марии Федоровне Андреевой, и что ей на этот счет даны инструкции. По возвращении из Питера Дядя Миша познакомил меня с Марйей Федоровной. И в дальнейшем я был очень частым гостем на Воздвиженке, где тогда жили М. Ф. Андреева и А. М. Горький. А затем, перейдя на боевую работу, одно время и жил там.. Там же я познакомился с покойным Н. П. Шмидтом и его сестрами.
Через несколько дней после убийства и похорон Баумана, на улице черносотенцами был убит Павел Августович Грожан, за то, что он не снял шапки перед проходившей жалкой «патриотической манифестацией».Он был во главе московской группы Военно-Технического Бюро при ЦК, и так как это совпало с возможностью легального печатания партийной литературы и выходом в свет «Новой Жизни», то, естественно, работа нашей типографии на Лесной стала менее интенсивной, и мне предложили принять на себя работу, глубоко конспиративную, которую вел покойный П. А. Грожан. Я согласился с большим удовольствием, сдал типографию и связи, ио указанию Центрального Технического Бюро ЦК, Елене Дальяновне Соколовой, оставивши за собой только склад в Коко- ревке, так как он был мне нужен для моей дальнейшей техническо- боевой работы, в которую меня ввел брат убитого П. А. Грожана, «Дмитрий Сергеевич» (Юлий Августович Грожан.)
Чорт (В. А. Богомолов).
Москва 17/Ш—1923 г.


Северная типография Це к а в 1905 году.
В конце января 1905 года Як. Свердлов пришел ко мне и предложил работать в Северной типографии Цека, для которой был приобретен станок у владельца типографии по Полевой ул., Рождественского, при помощи документа на право заниматься типографским делом тов. Д. М. Либерманом.
Я. М. Свердлов настаивал ехать немедленно, так как нужно было в это время снабжать несколько губерний прокламациями. Его в этом поддерживал и Зиновий Литвин (Седой), который в этот день ночевал у меня. Поехать я согласился, но просил, чтобы мне давали читать партийную литературу, выходящую за границей.
На следующий день мне брат Я. М. Свердлова, Вениамин, принес для передачи в Ярославль медную печать и явку в типографию, а мой старый паспорт и расчетную книжку Я. Свердлов взял себе.
Приехав в Ярославль вечером, я направился к секретарю редакции газеты «Северный Край», куда мне дана была явка. Отсюда меня направили в самую типографию, которая находилась не в самом Ярославле, а в Тверицах, за Волгой. Здесь была заарендована аптека Моргена, в этой аптеке и помещалась типография. Там я застал Д. Либермана, как арендатора аптеки, Мих. Чучина, только что накануне приехавшего, и М. Певзнера. Либерман сообщил, что рядом с аптекой находится полицейский участок, поэтому необходима строгая конспирация, и что кому-нибудь придется почти не выходить без особой надобности на улицу.
Я был прописан под именем аптекарского ученика Павла Иванова, М. Чучин,—как рабочий при аптеке. Ему пришлось каждый деныходить в Ярославль в аптеки за медикаментами, которых всегда было недостаточно, точно за отсутствием средств.
На следующий день по приезде уже пришлось работать: нужно было отпечатать срочно 40.000 экземпляров прокламаций с раз’- яснением, что из себя представляет создавшаяся в тот момент ко¬


2 7t) ————
миссия Шпдловского. Через два дня листовки были почти готовы, и Либерман с женой вечером отнесли на конспиративную квартиру, которую сообщил Ольгерт Иванович Ч, секретарь ред. «Сев. Край», оттуда, прокламации уже и направлялись дальше. Иногда за ними приезжал непосредственно из Москвы тов. Коварский, который увозил с собой два больших чемодана с прокламациями.
Работало нас четверо. Однако скоро среди нас стали обнаруживаться разногласия взглядов на организацию. М. Чучин сильно защищал позицию меньшевиков. Чем дальше работали, тем больше и сильнее выявлялись принципиальные разногласия между нами, и в конце концов атмосфера стала сгущаться настолько, что к работе не было уже прежней энергии... Ко всему этому М. Певзнер отказался работать, а также нервировало соседство полицейского, участка. Часто ходили городовые за лекарствами для пристава,, который хворал всю зиму.
Однажды ночью мы были разбужены звонком, который был сделан над входной дверью на случай, чтобы нас не захватили врасплох. Услышав звонок, мы вскочили и приготовились на случай прихода полиции. Это была действительно полиция, но пришла она за морфием для впрыскивания приставу, который в эту же ночь и умер.
Все это вместе взятое привело к тому, что работу пришлось на время прекратить: с одной стороны, *для того, чтобы не дать жандармам возможности напасть на след типографии, а с другой — подыскать новых товарищей для продолжения работы.
Отпечатав декларацию к партии о III с’езде в количестве 100— 200 шт., решили уехать после 1 мая, когда пойдут пароходы.
Около полудня 1 мая пришлось видеть демонстрацию ярославцев на Волге. С противоположной Тверицам стороны начали от’- езжать от берега одна шлюпка за другой, а потом, сгруппировавшись, запели революционные песни. Речная полиция стала преследовать демонстрантов, а так как, повидимому, в распоряжении полиции не было легких баркасов, то разгонял буксирный пароход, однако это ему было не легко, потому что шлюпки при приближении парохода раз’езжались в разные стороны и по 4—5 продлжали петь песни, а на одной из йих был выкинут красный флаг. Интересно было смотреть с берега, как «работал» буксирный пароход: только что под’едет к группе шлюпок, они моментально раз’езжаются в разные стороны, а через минуту собираются вновь. Это продолжалось почти
<) Фамилии его до сих пор не знаю, а мы его в разговоре называли Argentum nitricum.


171
до вечера. В самом Ярославле также была демонстрация, но там, как передавал Либерман, казаки избивали демонстрантов нагайками.
Дня через два я уехал в Нижний, а вскоре за мной уехал и Чучин, который заходил ко мне в конце мая, а затем я с ним встретился в тюрьме в начале октября 1905 г. Типография провалилась в августе 1905 г., как передавал Либерман, который был арестован вместе с ней.
А. Прокофьев.


Воспоминания наборщика.
Работа в тайной типографии Р.С.-Д.Р.П. в 1906—1907 г.г.
Пусть пыль от свинца нам отравит дыханье,
И краска здоровья умчится с ланит,— Пусть жизнь наша будет сплошное страданье,
И в юные годы, не вспыхнув, сгорит. Но пост не покинем пред кассой наборной,
Спокойно в грядущее будем взирать! Свинцовые буквы, рукою проворной, В могучее слово мы будем слагать.
Гимн наборщика.
После декабрьского восстания 1905 года временно победившее самодержавие усилило репрессии против рабочего класса и его идеологов, а также и против оппозиционно-настроенной печати.
В 1906 году усилившиеся обыски и аресты партийных работников, а равно и закрытие легально-выходивших социалистических журналов и газет, заставили революционные силы уйти в подполье. Естественно, конечно, и партийная социалистическая печать перешла тоже в подполье.
В те дни, в конце 1906 года, нелегально работавший Московский Комитет Р. С.-Д. Р. П. для усиления революционной пропаганды в промышленных районах Московской губ., а равно частично и Москвы, организовал подпольную окружную технику, т.-е. тайную типографию.
Остановка была за живой технической силой. Мне, работавшему в то время в типографии «Труд» (в Газетном пер.), было предложено, как члену партии, пойти работать в эту нелегальную технику, и я пошел с радостью, без колебания. Еще трепетали во мне, бывшем участнике, отблески догорающего зарева декабрьских событий 1905 года, и я упорно надеялся вновь дождаться их в еще большем


173
размахе, охотно пошел в технику «раздувать», вместе с многими товарищами по идее, тлеющие под пеплом реакции огоньки революции. . >
В темноте осеннего дождливого вечера подошли мы с товарищем (Ив. Ефим. Пластуновым, державшим связь между комитетом и техникой) к небольшому деревянному флигельку, стоявшему в глубине обширного и пустынного двора, в районе за Красными воротами.
На условный стук отворилась входная дверь. Я вздохнул в последний раз свежим воздухом, оглянулся на мгновенье вокруг, вобрал в себя последние, долетевшие до моего слуха звуки внешней жизни большого города и перешагнул порог жилища. Мне предстояло жить и работать подобно кроту, совершенно изолированно, не выходя на свежий воздух по неделям, так как в видах необходимой предосторожности, чтобы не привлечь внимания дворника и охранного отделения скопищем в небольшой квартирке молодых людей, мне приходилось жить не прописанным в полиции,—совершенно секретно.
Все нити жизни сосредоточивались для меня в одной комнатке, занавешенной, в видах конспирации, двумя кисейными, во все окно, занавесями. Форточка окна не открывалась, чтобы посторонние не услышали шума, производимого печатной машиной, поэтому воздух в комнатке был пропитан свинцовой пылью и прочими типографскими остро-крепкими запахами. В такой атмосфере мы жили четыре человека: трое мужчин и одна женщина. Товарищи мои были прописаны: двое—под видом мужа и жены, третий—квартирантом. Им приходилось почти ежедневно бывать в городе, по делам техники,—привозить чистую бумагу, краску и т. п. и отвозить напечатанную литературу. Прописаны были они под видом агентов, представителей какой-то артели минеральных масел.
Ежеминутно рискуя арестом, как-то не думалось о последствиях (тюрьме, каторге и т. п.), а все помыслы были устремлены на возможно больший выпуск печатных произведений: прокламаций, летучек и, главное, газеты «Борьба», которая имела однородное название с выходившей в 1905 г. легальной соц.-демо- кратической газетой. Таким образом она являлась - как бы преемницей ее, загнанная безвременьем в подполье. Газета, как я уже говорил, распространялась почти исключительно по периферии, (распространялась и по Москве). Я сам, выходя в неделю раз на свежий воздух (в баню), посещал моих товарищей печатников-^на- борщиков, социалистически настроенных, и чрез них, при моей передаче, газета проникала в типографии.


174
Днем мы печатали, а вечерами и по ночам я набирал и верстал. Товарищи мои не умели набирать. В день мы печатали до двух тысяч номеров газеты «Борьба» в четыре страницы, размер—писчий лист. Печатались также и листовки, прокламации, но заглавия таковых, за давностью, я не припоминаю.
Шрифта и прочего типографского материала, необходимого для работ, было достаточно, к тому же я, бывая в городе, через товарищей наборщиков доставал его в изобилии.
Несколько деревянных наборных касс были сделаны складывающимися пополам, на петлях, с закрывающимися сверху крышками, так что шрифт не пересыпался из одного ящика в другой. Переносить кассы было легко, без подозрения, ибо они, вложенные в чехлы, имели вид небольших ящиков. t
Печатная машина была оригинальна. К обыкновенному простому, но массивному столу были привинчены две полоски железных рельс. Между столом и рельсами проложен был войлок, для смягчения шума. На,рельсах помещалась четырехугольная деревянная дубовая каретка, т.-е. доска, с деревянными небольшими стенками, вышиною немного менее размера шрифта. Внутри каретки заключался набор. Каретка закрывалась крышкой, верх которой был парусиновый. В углубление крышки вкладывалось для печатания одновременно по дюжине листов чистой бумаги. Посредине стола на железных стойках был прикреплен железный, обтянутый войлоком, валик. Посредством винтиков, имевшихся в этих железных стойках, регулировался нажим валика на каретку, проходившую под валик. Оттиски выходили очень отчетливо отпечатанными, нисколько не уступая легальным типографским работам.
Способ печатания был следующий: два товарища становились по краям стола, на котором помещалась на рельсах, как я уже сказал, деревянная каретка с набором. С обеих сторон каретки имелись железные ручки. Третий товарищ красочным валиком накатывал набор (красочный валик был сделан из типографской массы); краска раскатывалась на толстом бемском стекле. Затем крышка каретки, с находившейся в ней бумагой, закрывалась, и каретка протаскивалась по рельсам, под валик, в ту и другую сторону. После каждого протаскивания каретки под валик получался один оттиск.
В непрерывном труде, не считаясь со временем и отдыхом, шли дни. Мало впечатлений получалось извне, из потустороннего внешнего мира. Но затворническая кротовая жизнь меня не тяготила; маленькая комнатка, пропитанная свинцовой пылью и типографским запахом, в которой помещалась техника, впитала в себя все


4
-у * I/O
мои помыслы и интересы; я, маленький винтик большой социалистической машины, делал свое дело, набирая и печатая живое, свободное, правдивое слово, и чувствовал себя очень хорошо.
В начале 1907 года, по некоторым признакам, мои товарищи по работе стали замечать подозрительную слежку за квартирой дворника, и, во избежание провала, решено было переменить квартиру.
Вновь мы обосновались недалеко от Сухаревой башни, па 1-й Мещанской улице, в подвальном этаже только что отстроившегося большого каменного дома. С конспиративной стороны лучшего помещения для техники и желать не приходилось: фундаментальные каменные стены, фундаментальный потолок,—печатать было можно во всякое время дня и ночи, без риска быть услышанными. От любопытных взоров нас ограждала железная решетка, обнесенная вокруг посаженного перед домом садика. На окнах техники опять были повешены занавеси.
Состав работников несколько видоизменился. Роль квартирной хозяйки заняла седенькая старушка, еще довольно бодрая и революционно-настроенная (фамилия ее, кажется, Серебрякова). Фамилии товарищей по технике: Карл Вунш, Василий Макушкин, Константин Филатов, женщина-еврейка, фамилию забыл (пришла в технику перед моим выбытием), и я.
Я попрежнему не прописывался в полиции, а следовательно, опять принужден был занять амплуа невидимки, редко выглядывая на свежий воздух.
Итак, в конспиративном отношении, как я уже сказал, квартира была превосходная, но в гигиеническом—отвратительна. Каменные, стены были всегда влажны от сырости, и капельки воды струились на пол. Проветривать комнаты было невозможно, и поэтому в квартире стоял всегда затхлый прелый воздух и приторные испарения от сырости. Все это постепенно изо дня в день влияло на организм. Беспрерывная работа: набор рукописей, верстка, печатание газеты и проч, и постоянное пребывание в сырой и затхлой атмосфере, пропитанной свинцовой пылью,—все это вместе взятое пошатнуло в конце концов мой молодой, крепкий организм. К началу лета я стал бледен как бумага; плесень и сырость «высосали краску здоровья». Только по вечерам, в сумерках дня, чтобы не «засыпаться», жадной глоткой вдыхал я свежий воздух, прильнув к открытой оконной форточке. Вечером зажигались лампы, наглухо толстыми одеялами занавешивалось окно техники, и мы вновь принимались за печатание, или я приступал к очередному набору рукописей наших социал-демократических литераторов.


176
Нездоровые условия работы к маю месяцу совершенно подорвали мое здоровье; при выходе на улицу я шатался от дуновения ветра, силы ослабели, печатать уже не мог, набирал рукописи к >идя,—кружилась голова, лицо и руки стали прозрачными,—таково ? влияние сырого подпольного помещения.
Заменить меня было некому, и долгое время подыскивали заме- , стителя. Наконец, т. Николай, наборщик из Калуги (умерший впоследствии на каторге), сменил меня.
По выходе из техники, я получил от умершего отца моего наследство х), отдал две трети его в Комитет партии, а на остальное поехал в деревню, к товарищу, чтобы восстановить (хотя бы относительно) подорванное здоровье и набраться новых сил.
В конце 1907 года я поехал на родину,—мне предстояла воинская повинность. По возвращении через несколько месяцев в Москву я с печалью узнал, что многие члены соц.-демократической партии, с которыми я работал и держал связь, уже сидят в Таганской тюрьме. Москва переживала сильнейший разгром социалистических организаций. Впоследствии арестованные товарищи соц.-демократы были судимы по процессу «32-х». Села также в те времена и техника почти со всеми товарищами.
За все время своего существования техника успела выпустить около 20 номеров газеты «Борьба» (каждый номер по несколько тысяч экземпляров) и порядочно разнообразной соц.-демократической литературы—листовок и проч.
Оставшиеся на свободе члены Р. С.-Д. Р. П., под влиянием арестов и начавшегося нового партийного течения «ликвидаторства», отошли от подпольной работы и в большинстве растворились в обывательской массе.
А. Доброхотов.
*) Отец получил деньги за увечье, где ои работал (ему отрезало машиной руку).