ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЛИТЕРАТУРНОГО
КРУЖКА <‘ИИКИ=
ТИНСКИЕСУБ»
БОТИНКИ»

НОСКЕ А—-4

1 2

Р. Ц. Bx. 148.
Тираж 1500 экз.
39 Типография М. С. H. X. ,Мос полиграф“ Путинковский, 3.

Максимилиан Волошин.
Сквозь облак тяжелые свитки,
Сквозь ливней косые столбы,
Лучей золотистые слитки
На горище падают лбы.
Пройди по лесистым предгорьям,
По бледным полынным лугам,
К широким моим плоскогорьям,
К гудящим волной берегам.
Где в дикой и пенной порфире,
Ложась на песок голубой,
Все шире, все шире, все шире
Развертывается прибой.

КИММЕРИЯ.

Как в раковинке малой,—океана
Великое желание гудит,
Как плоть мерцает и горит
Отливами и серебром тумана,
А в выгибах ее повторены
Движение и завиток волны,—
Так вся душа моя в заливах,
О, Киммерия, темная страна,
Заключена и преображена.
С тех пор, как отроком у молчаливо
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я,—душа моя раз‘ялась,
И мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов.
От древних недр и дождевая влага
Двойным резцом ваяли облик твой:
И сих холмов однообразный строй,
И напряженный пафос Карадага,

6
Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали—
Стиху—разбег, а мысли—меру дали.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны,
И Коктебеля каменная грива.
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поет в строфах его пролива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и временем иссечен профиль мой!
ГОТОВНОСТЬ.

Я не сам ли выбрал час рожденья,
Век и царство, область и народ,
Чтоб пройти сквозь муки и крещенье
Совести, огня и вод?
Апокалиптическому Зверю
Ввергнутый в зиящую пасть,
Павший глубже, чем возможно пасть,
В скрежете и смраде—верю!
Верю в правоту верховных сил,
Расковавших древние стихии,
И из недр обугленной России
Говорю: „Ты прав, что так судил!“
Надо до алмазного закала
Прокалить всю толщу бытия,
Если-ж дров в плавильной печи мало,
Господи,—вот плоть моя!
23-X 192 t.
Феодосия.

ЗАКЛИНАНИЕ.

Из
Из
Из
Из
Из
Из

крови, пролитой в боях,
праха обращенных в прах,
мук казненных поколений,
душ крестившихся в крови,
ненавидящей любви,
преступлений, исступлений —

7

Возникнет праведная Русь.
Я за нее одну молюсь
И верю замыслам предвечным:
Ее куют ударом мечным,
Она мостится на костях,
Она святится в ярых битвах,
На жгучих строится мощах,
В безумных плавится молитвах.
19 июня 1920 года.

Клавдия Лаврова.

* **
Узнавать не умею приметы
И над каждым днем ворожить,
Только знаю—родное лето,
А зима мне мешает жить.
Заструятся стихи напрасно,
И того невзначай оскорблю,
От кого откажусь самовластно,
А теперь безпокойно люблю.
Закачай суета любая,
Суета круговая дней:
Не узнать, для кого люба я
И кому была бы нужней.
Будто запахом дикой полыни
Упиваюсь в бреду на яву,
Безвозратно—я вижу отныне—
Я отравлена чем то живу.
Не избыть усладной болезни—
Всякий час уловить и воспеть,
Только горше, труднее и слезней
Ладить песни—звенящую медь;
Оттого, что жестоко и твердо
Добровольный дала я зарок,
Чтоб не пить одиноко и гордо
Милых дум опьяняющий сок,
Чтоб усталой затворницей в келье
Запыленных письмен не читать,
Чтобы это святое безделье
На мирское волненье сменять.

9

ОКНО.
Из рамы вычурной зеркального окна
Ползет по вечерам устало сумрак синий.
Как притаилась робко тишина,
Как хрупко к ночи пал на ветки льдяный иней.
Вороны хохлятся на белых куполах;
Одна шарахнется, гортанно крикнет*—ах,
И снова немо все, как бы в живой картине.
И так разнеженно, истомно так ясна
Густая синева над белыми домами.
Ужели так идет гульливая весна,
Такими светлыми, неслышными шагами?*

Константин Линекеров.
ТРИ СОНЕТА.
1.

СОЛОМОН.
Обложен золотом слоновокостный трон,
И гусли звонкие запели по дубравам.
По странам, по морям раскинувшимся славам
Внимает Сувскпй царь, дивится Фараон.

Достроен щедро храм. По кованным подставам
Сплелись хвостами львы. Ковчег со всех сторон
Укрыт крылатыми. Но Бог вещал урон
Стране, чей вождь не внял единственным уставам.
Янтарноликих жриц горит среброубор.
Плеч идумийских мрак. Сидонский блудный взор
Всебожному волхву неведомое выдал.

К Астарте из кадил вздымается туман, —
И смотрит Соломон, как новый блещет идол,
Затем, что правда—все, затем, что все—обман.
2.
ВОЛХВЫ.

Неистовствует царь. В неправедных шатрах
Пирует воинство, грозящее всемирно.
И поняли вохвы: родился Тот, Кто мирно
Народы поведет, отринувшие страх.
Несут они ларцы, в чьих золотых нутрах
Сирийская смола, египетская смирна.
Покровы путников горят златопорфирно
И перстни мудрости на поднятых перстах.

11
Вот их привел пастух к неведомому хлеву,
Парчей спугнув овец, они узрели Деву,
Младенца под снопом навеса негустым.

Он спит. Но луч сверкнул, дары царапнув резко,—
И жмурится Дитя от радостного блеска,
И ручки тянутся к забавам золотым.

3.

ЛОБНОЕ МЕСТО.

За то, что был он персть, в ладони правой—гвоздь.
В ладони левой—гвоздь, за то, что был он Богом.
Растерзаны ступни за то, что по дорогам
Правителей прошел страны нагорный гость.
Чуть светится гора. Мрак проползает логом.
Распятый просит пить. И с горькой губкой трость
Страж протянул к нему/—со скуки, не во злость. —
Доволен к хохоту дарованным предлогом.
Пора бы смене быть! Спит город. Над купцом
Рассыпал сон мешки серебрянного сплава,
Приникнул фарисей к плечу жены виском,

Центуриону войн кровавых снится слава,
И спутанной толпе отпущенный Варавва
Ждет поздних путников с припрятанным клинком.

В. Монина.
ФИЛИ.
Вглубь темной зелени опущен луч колючий,
Уставший рваться в кончиках штыков,
В дыму колес и в сердце рваной тучи,
На темной зелени всплывающий легко.
Свисток фонтана молкнет над гробницей
Воды, умершей в празднество листвы,
И только голос одичалой птицы
Над ним, как шип, торчит из головы.

И это все. Но если в воздух теплый
Ночь опускает дышащий рукав,—
По зелени из окон льются стекла
Блеснуть росой в любовный шорох трав,

Чтоб на террасе ветер узловатый,
Прильнув струною к окнам, услыхал,
Как луч скользнет в дыханье губ разжатых
И в темноту рожденного стиха.
1920 г.

ОБОЖЖЕТ БОЛОТО...
Замкнулась в сон летучая тревога.
Сон в смоляную падает свирель.
Да сохранит железную дорогу
Тот сумрак света у лиловых рельс.
И в полусне поет, пылит и плачет.
И звон колодца углубляет тьму.
Позволь, позволь коснуться рук иначе,
Как я хочу, как хочется ему.

13
Но полночь бьет, по рельсам бьет дремота.
И только ветры на обрыв пройдут.
Ночь светляками обожжет болото—
И розовые звезды зацветут.
1920 г.

В ТИХЙ СВЕТ.
Золотая лодка встала на носок
Серпиком—по бурелому облаков.
В тихий свет. В полувоздушный шелк.
Медлит, замирая, городок.

Ярче птиц сверчки в щелях.
В отмель неба креплет свет.
Сколько выдыхает звезд земля,
Сколько звезд и веток.

Сколько изумительных страстей,
Сжатых в горечь, в боль и в своеволье,
В темный бунт надвинутых морей
Загорают сердце горькой солью.
1912 г.

София Парнок.
ТЕМНАЯ ВОЛНА.
I.
О, чудный час, когда душа вольна
Дневную волю вдруг переупрямить!
Вскипит, нахлынет темная волна,—
И вспомнит все безпамятная память.
Зашли Плеяды. Музыка легка.
Обрывист берег. В море парус сирый.
И не по-женски страстная рука
Сжимает выгиб семиструнной лиры...

Гвоздики темные. От солнца-ль томный жар,
Или от этой, чей так черен волос,
Чей раскаленный, одичалый голос
Выводит песню в дребезге гитар?..

И вновь иду. Пустынно. Скуден цвет
Под белым небом. Степи. Взор свободен...
Ах,, смертному так много тысяч лет,
И у души бездомной столько родин!
Иду... Над бездной клехтанье орла,
По волнам лет разбойничьей фелюги,—
И надо всем, как черных два крыла,
Крутых бровей приближенные дуги.

II.
«О, Боже мой! Кто это? Входит. Сбежали
Улыбки с улыбчивых лиц.
По сердцу прошла бахрома черной шали
И черно-махровых ресниц.

15

Скажи, отчего мне так страшно и мило,
Что роза в зубах у нее?
Ах, с розою вместе она защемила
Зубами и сердце мое!

И золота столько на ней, как на ризе.
Бровь выгнута, как ятаган...
—Ты разве не слышал о Бари Кральизе,
Великой царице цыган?

ITT.
Разве мыслимо рысь приручить,
Что, как кошка, ластишься ты?
Как с‘умела улыбка смягчить
Роковые твои черты!
Так актрисе-б играть баловниц:
Не глядит и глядит на вас
Из-под загнутых душных ресниц
Залотистый цыганский глаз.

Это злое затишье—к грозе:
Так-же тихо было, когда
„Ты сам чорт", произнес Дон-Хозе,
И Кармен отвечала: „Да“.

IV.
Опять, как раненая птица,
Забилась на струнах рука.
Нам надо допьяна напиться,
Моя тоска!

Ах, разве этот ангел черный
Нам, безприютным,—не сестра?
Я слышу в песне ветр упорный
И дым костра.
Пылают облака над степью,
Кочевья движутся вдали

По грустному великолепью
Пустой земли.

Томи, терзай, цыганский голос,
И песней досмерти запой,—
Не надо, чтоб душа боролась
Сама с собой!

V.
Она поет: „Аллаверды,
Аллаверды—Господь с тобою,“ —
И вздрогнул он, привычный к бою,
Пришлец из буйной Кабарды.
Рука и взгляд его тверды,—
Не трепетали под пальбою.
Она поет: „Аллаверды,
Аллаверды—Господь с тобою."

Озарены цыган ряды
Луной и жженкой голубою.
И, упоенная собою,
Под треск гитар, под вопль орды
Она поет «Аллаверды)).

VI.
Как в истерике, рука по гитаре
Заметалась, забилась,—и вот
О прославленном, дедовском Яре
Снова голос роковой поет.

Выкрик пламенный,—и хору кивнула,
И поющий взревел полукруг,
И опять эта муза разгула
Сонно смотрит на своих подруг.
В черном черная, и белы лишь зубы,
Да в руке чуть дрожащий платок,
Да за поясом воткнутый, грубый,
Слишком пышный, неживой цветок.

17

Те отвыкнуть от кочевий успели
В ресторанном тепле и светле.
Тех крестили в крестильной купели,
Эту—в адском смоляном котле.

За нее лишь в этом бешеном сброде,
Задивившись на хищный оскал,
Забывая о близком походе,
Поднимает офицер бокал.
VII.
Оттого в моем сердце несветлом
Закипает веселый стих,
Что пахнет костром и ветром
От волос твоих.

Закрываю глаза, и вижу:
Темный табор, и ночь н степь.
Блестит под месяцем рыжим
На медведе цепь.

Там, я знаю, твои прабабки
Вековали свой век простой,
Варили на жабьей лапке
Колдовской настой.
И умели они с колыбели
И любить, и плясать, и красть,
В их смуглой душе и теле
Рокотала страсть.

Там, в семье твоей, юноша каждый,
Завидя соперника, знал,
Как в сердпе вонзить и. дважды,
Повернуть кинжал...
Оттого в моем сердце несветлом
Закипает веселый стих,
Что пахнет костром и ветром
От волос твоих.

18

VIH.
Никнет цветик не тонком стебле.
О, любимая/ все, что любила я
И покину на этой земле,
Долюбп за меня, моя милая.—
Эти ласковые лепестки,
Этот пламень, расплесканный по небу,
Эти слезы, (которых не понял бы
Не поэт)—упоенье тоски.
И в степи одинокий курган,
И стиха величавое пение,
Но разнузданный бубен цыган
Возлюби в этой жизни не менее...
Розовеют в заре купола,
Над Москвой разлетаются голуби...
О, любимая, больше всего люби
Повечерние колокола.

Овадий Савич.
ПОЭМА СНА И НОЧИ.
Л. М. Ясновскои.

1.

О твердый берег яви
Зеленые волны снов.
И снова
Ржавую
Гавань
Режет острый заморский нос.
Все уйдут пароходы.
И у них—навык тоски.
Но в ночную погоду
Свою скучнее таскать.
На корме серебряная птица.
Размываются железные берега.
В клетках строк сберегу
Заморской птицей
То, что мне этой ночью приснится.

2.
Демон заветренный
Бесснежной зимой—
В отчаяньи прячущийся
В подушки сумерек день.
Аттака темноты на окна
Неотразима,
Как неразменны
Звездные деньги.

20

И вот уж сон
Тасует годы,
Чтоб пестрыв
Разложить пасьянс.

О, если б для меня еще
Немножечко азарта!

3.
Каждый день—каждый миг,
Как сон,
Меняет лицо
Революция.

Трудолюбивым плугом
Века взрезаем
И утрамбованную смертью землю
Взрыхляем медленно,
Не зная,
Что мы—
Слепые черви,
Жир всасывающие из земли,
В столетьях—
Лучший перегной.
От печки—
От войны
Завьюжилась Россия в танце скорби.
Когда всем любо
Могилы рыть,
Не протащить любовь
Сквозь эти двери,—
Сквозь эти злые дни.

О чем же,
Как не об этом,
Дети
Плачут по ночам?

4.

Дремотный хаос
Зачерпнут ветром
И пролит в ночь.
Кружится голова,
И я кружусь в постели,
Неотбрызнут
От хаоса.

На масленице
В манеже
Садился я в вагон.
Он прыгал и дрожал.
В окошке
Стремглав летела вверх и вниз
Швейцария.
А выйдешь:
Манеж.
Писаря.
Карусели.

Сон и жизнь,
5.

Я Шерлок Хольме.
Я выследил индейцев.
И вдруг
Бежать,
Бежать.

И вдруг
Лететь.

Вдруг:
Кто-то шарит, ласкаясь у шеи,
Тилиснуть ножем.

22

Ах!
Это—одеяло.
И снова огненные кольца
Наплывают на зрачки.
И снова
Толчками льется
От сердца к горлу
Любовь к никому.

И так:
Пока не отбрызнет хаос в постель
Меня, сорвавшегося со скользких ступенек.

6.

Но если ночь расплывается, как зрачек
Твоих потемневших глаз,
И злая тишина выслеживает нас.
Переводя на шопот речь,—
Мы только на ночном ухабе
Сброшенные в снег времен,
Цепенеем под хлопьями мгновений
И видим—сон.

7.

Уходят пароходы.
Отлив.
Отлив.

Последний перебой—
Как будто остановился лифт.
И вот:
Голуби знакомой скуки
Царапают окно.

23
— Вы дома?
— Для Вас я дома
Для себя—
Я в ржавой
Гавани
Снова
Забыт.

XII 21.

Вячеслав Самбор.
АКВАРЕЛИ О ПАРИЖЕ.

J.
Париж на бурном зорном фоне,
Как з синей бездне за окном.
И волны каменных симфоний
Огнят на стеклах свой излом.

Колокола зовут к вечерне,
Душа в усталь погружена....
Поэма алости вечерней
Восторгом вешним зажжена.

Испепеленный темным роком.
Неутоленным сердцем пуст,
Приник как к огненным истокам
К пурпуровым изгибам уст.
Двукрылый лет их мчит из плена
Томлений хмурых и больных....
Вечеровая бьется пена
Гармон^ бронзово стальных.
Вздымают тонко башни шпипы,
Чертя узорный силуэт....
И реют сумерные птицы,
Крылами про низа я свет.

В жемчужных уличках как тени,
Закутавшись в лилейный дым,
Мелькают контуры видений
Напевным облаком седым.

25
И уличные музыканты
Скрипачат медленный романс.
О том, что все весной обмануты
И кинуты в звенящий транс.

II.

Весенние бушуют ветры
И в небе плавится металл.
И купол голубой и светлый
Рой белых облак обметал.
Чугунно струнно, черно четко,
Закованная в гранит,
Прозрачно дымная решетка
Лучи весенние гранит.

И отклонясь от пьедестала,
Струя фонтана сеет сеть,
Как будто-бы она устала
Натягиваться и звенеть.
И в золотом и буйном свете,
На край из камня прилегли,
В бассейне маленькие дети
Пускают в воду корабли.
И карабли их парусами
Умеют ласково манить ...
Ах, если-бы могли мы сами
На них куда-нибудь уплыть!
Париж 1915 г.

Вас. Федоров
СОНЕТ О СОНЕТЕ
Я предпочту сонет: пленяет стройность формы,
Раздельность слитная неравных половин—
Как небо и вода, двух голубых глубин
Зеркальность без конца и кругозор узорный.
Сравню ли g птицами,—примнится мне павлин;
С животными сравню,—так леопард проворный,
В цветах ему во всем подобен непокорный,
Холодный словно шолк, осенний георгин.
Как бархат властен он—то льстивый, то укорный.
Проснется ль страсть в душе,—он. грохотом, лавин
Ответствует, в напев смыкая цепью нормы
Водоворот ее... II нежно неповторный
Баюкает, как мать, когда совсем один
Ты в комнате сидишь, и душу давит сплин.

ГРУСТЬ.
Подумать: сколько грусти в Мире—
В кипучем Мире, полном сил!
Грустит трава вокруг могил...
Грустит пустой бокал на пире,..
И манекен нелепый в тире
Так грустно руки опустил...
II лес грустит в сверка ньи пил
Вершин на заревом эфире...
Грустят громады грузных туч...
Грустит вода в слепых озерах.,.
По скалам скуки сыплет с круч
Юнгфрау снежный грустный шорох...

Без грусти даже красота
И та—безвластна и пуста...

27
КОПЫТА.

И рвут копыта,
Рвут туманные завесы...
В томленьи пыток
Душа молчит: обман—всегда обман.
... Настойчивый, белесый
Опять смыкается туман.
Безвластной мглой укрыт,
Мой город спит
Тоскою сыт;
Из-под копыт
Напрасно мечет искры сталь,—
Все тушит тусклая печаль.
— Душа молчит: не жаль.
Чужие окна
Прямо в ночь
глядятся блекло.
Летят, летят куда-то прочь
Волокна
Плотного
тумана.
Фонарь кровавйй
— ночи рана—
струит га игре иные отравы.
Душа молчит
... И только цоканье копыт
стучит,
стучит сквозь бред обид.
Моя любоеь на пьяной тройке
летит, летит—
летит размашисто и бойко
в туманный скит.
Пронзают мрак глаза—
И сыплют искрами копыта.
— Идет последняя гроза
В безумстве пыток.

Сергей Френкель.
ДЖИННЫ.
(Перевод из В Гюго).

Как длинные вереницы
журавлей, летящих с жа­
лобными криками, проно­
сились предо мной со сто­
нами гонимые буре^ при­
зраки.
Данте.

Порт, зданья.
Гранит.
Молчанье
Царит.
Зыбь в море
С ним в споре,
Но вскоре
Все спит.

Сон могилы
Превозмочь
Нету силы:
Плачет ночь.
Эти муки,—
Сердца звуки.
Из разлуки
Рвутся прочь!
Предвестник грома,
Звучит рожок,
Как будто гнома
Смешной прыжок;
Он, гсюду рыщет,
Чего-то ищет,
И звонко свищет,
Как ветерок.

29

Поднялся сердито
Гул со всех сторон,
Словно злого скита
Колокольный звон.
То толпы волненье,
Ропот нетерпенья;
Стихнув на мгновенье,
Крепнет снова он.

О, вой и стоны ада!
То духов злых полет.
Скорее скрыться надо
Под лестничный пролет.
Стоять во тьме я буду.
Свет гаснет. Сумрак всюду,
Сливая вещи в груду,
Покров свой серый шлет.
Это Джиннов рой несется,
Духов гибели и бед.
Лес трещит под ними, гнется,
С ними зло летит и вред.
Вереницею могучей
Над скалой они и кручей
Грозовой проходят тучей,
Оставляя молний след.
Они все ближе!—Поскорее
Закрою двери на засов.
Несутся с воем все быстрее
Стада вампиров, змей и сов.
Вот налетает злая рота.
Зачем мой дом не своды грота?
Мои старинные ворота
Дрожат, трепещут до основ!

О, небеса! Какой безумный грохот
Над бедною моею головой!
То жуткий плач, то леденящий хохот...
Вот рухнет дом под этот дикий вой!

30

Уже толчки я чувствую глухие,
И кажется, могучие стихии
Все стены вдруг, как листики сухие
Схватив, снесут, и в путь умчатся свой.

О! если демонов ужасных
Не впустишь ты ко мне, Пророк,
Даю обет,—в моленьях страстных
Притти смиренно в твой чертог.
Не дай рассыпать дом мой в щепки,
Пускай ворота будут крепки,
И когти крыльев, что так цепки,
Пусть не заденут мой порог.

Мчатся мимо злые звери,
Ярость прежнюю храня;
Не дрожат от стуков двери,
Защитившие меня.
Что за страшный миг пережит!
Взмах их крыльев воздух режет,
Как оков заржавых скрежет
В вихре грома и огня.

Звенят все глуше цепи,
Унесся вдаль отряд;
Стихают снова степи,
И только звуков ряд
Так мерен, как трещотка,
Чья так уныла нотка,
Когда по крыше четко
Стучит некрупный град.

И только два слога
Во мраке слышны,
Как будто звук рога,
Врывается в сны.

31

Но
То
То
То

нет в нем угрозы,
песня сквозь слезы,
детские грезы,
грезы весны.

Ночные Джинны,
Смертей сыны,
Несут кручины,
Грехов полны.
Их рой постылый
Гудит, унылый,
Ворчит, как хилый
Прибой волны.
Гаснет ропот
Струй морских,
Слабый шопот
Робок, тих;
Это пенье
И моленье
О спасеньи
Душ людских

Средь темной
Глуши
Вздох томной
Души
Слетает...
Ночь тает...
Светает
В тиши.

Н. Ляшко.
СТЕПНОЙ ДОЖДЬ.
Языки зноя расчесывают травы, шершавят, корчат листву бурьянов
и кустов. Просторы шуршаще бредят:
— Воды, воды...
Отара в пелене пыле. Тучей ползет, чихает, щетиной заноз вскидыдывает в жар стоголосую жалобу... Скучивается у балки и замирает. Нет
мочи сдвинуть ее—как деревянная...
Озираю выжатую пламенем высь и радуюсь: из-за земли сереет лох­
матое крыло тучи. Сажусь лицом к ней и жХу. Она шевелится лениво. Го*
това уснуть. Что ей вылизанная огнем синева, мы и раскрытые раны
просторов?.. Но отара остановилась,—оиа чутче меня...
Да, да.. Слушай, степь. Ты огромна, седа, любима. Ты родила столько
песен. Сколько раз полосовал тебя жгучими плетями зной... Скажи мне,
маленькому на твоей груди: ведь, и тебе жутко ждать тучу? Не доползет
она, пройдет мимо и не подаст тебе милостыни. Громом посмеется над
твоей мольбой. И завтра, и через неделю будет вот так: сухая тишина,
хруст трав, потоки пламени в твои раны. Ты назовешь солнце палачем и
будешь стонать, рыдать от боли и жажды. От края до края покроешься
шипящими рубцами. И будешь ждать, ждать..
Ты привыкла ждать и плакать. Крошечный курган твой — громада
рядом со мной, но я не хочу этого... Древняя, седая, а лежишь нищенкой
и жалобно стонами вымаливаешь...
Да, ведь, не все же, не все прохожие подают нищим... Мне больно.
Твоих стонов над солнцем я нехочу. Слышишь?.
Вот кулаком стучу в твою грудь:
— Солнце не палач!
— Солнце—радость!
Не отзываешься, глуха к ударам руки. Подползает туча, с ворча­
нием кинет тебе милостыню, и ты засмеешься. А я не хочу... Ведь, ты
нищенка.. Пусть вот такие маленькие руки осыпают тебя алмазами. И не
из милости... Слышишь?
... Вздрагиваю и оборачиваюсь на крик птицы.

33
На далях прозрачными Камышевыми мятелочками колеблется жар.
Все млеет, жухнет и вздрагивает.. Порыв ветра колышет травы, бурьян,
полынь, утопает в горячих волнах и никнет....

А туча все еще на горизонте,—лишь одно крыло выпростало. Рука­
ми бы пролить на изнывающую степь мириады брызг, а в ленивую тучу
из мортир да в дребезги, в дребезги ее.
Ветряной кнут с порывистым свистом.*
— Вьи-и-и—падает на степь и вздымает столб пыли.

Просторы щетинятся,

гудят. Готов сняться и

бежать за подая­

нием:

— Дай, дай хоть капельку..
Ветер хлещет бойчее, урчит столбами огневой пыли:

Вшшрр, вшшрр....
Взметает травинки, былье, ветки и задергивает отару. Туча надвига­
ется, огромная, грузная, вся в сизи смятения. Встаю, путаюсь в ветре и
поднимаю руку:

— Куч!
Отара с гулом катится в балку.и запутывается там в репейнике. Го­
лос вожака бодает шуршание и крики ветра тревогой:
— М-Э-Э-Э..

— Стой! стоп!—кричу я и сажусь у балки.
Гляжу на отару, а она—на меня. И ждем, ждем.
Ветер засыпает липкой першащей пылью, тормошит, распаляет жаж­
ду... Степь задыхается, стцнет. Моли, жалобнее, моли, нищенка, а то неподадут..
В прикрытые глаза плещет светом. Столбы пыли ломаются.. В про
свете через балку пауком несется перекати-поле. Сквозь дымный вихрь
оранжевым маревом мигает свет солнца. В него из тучи стремительно
вонзается ослепительный нож:
— Тррр-а-а-а!—и, как в ножны, скользит в тучу..
— Тра-та-та-та-а,—в тысячи труб стонет степь.
Но Ж' вылетает из другого конца тучи. Рев труб переходит в хрип, и
ломается, придавленный грохотом.. Ножи все чаще полосуют дали и близи,
пыль и балки. На отару из плотнеющего мрака спрутом прыгает жуть и
накаляет, толкает к лбам глаза...
— Тихо! Тихо!—кричу я в них,

34
С тонким писком срываются капли и секут ножи и ветер. Пыль ник­
нет, и высь снижается. В ней смятенье, хаос, топоты, грохот и рев. Ка­
тятся глыбы на глыбы;
— Рррра-ррра-ррра-а-а!
Удар-и глыбы в куски. Аспидная пыль стелется по туче, заливает
щели, и над нами уже не туча—аспидная ширь. На ней— огромные горы,
огромные толпы.. Кто-то зычно кричит... Миг — и толпы подхватывают
каменную громаду, катят на гору:
Тррр-трр,—а с горы, в низину:
— Рррра-ра-ра-ррра!
Аспид трещит под громадой и рушится на нас. Его подхватывают
безмерные плечи, безмерная спина, хрустят, и степь спасена.
Толпы мчат громаду дальше. Опять горы, опять грохот и треск.
Перекатываются обломки, хрустят плечи.. Еще миг—и на меня рухнут и
толпы, и горы, и глыбы аспида, и раздавленные плечи и спина, Вот, вот,
но обломки вновь сращиваются.
Захватывает дух. Какими бешеными волнами толпы мчатся с горы на
гору! В них клокочет ярость от работы. Их сила сметает преграды и мчит,
мчит дальше на вершину. Вот выше, выше— и вихрем с горы:
— Грро-гро-о-оррр!!!
Степь трещит расступается, тысячеголосо вопит. Еще удар—и рас­
колется, рухнет и взлетит хаос.
Но толпы уже за горами,—катит грохочущую громаду по аспидной
равнине. Куда? Для кого? Зачем?
Из тучи со слабым треском вновь падает нож. А из-под него смыкая
топот, стоны и гул брызжут прохладные алмазы.» Кажется, не из тучи ле­
тят— а с далей бегут веселыми стаями. Топот их ног дрожит стеклянным
звоном. Дали в дымке их брызг. Над былинками, кустами, комочками и
трещинами встает радость. В чашу балки сливаются шопоты травяных уст
и лепет степных рубцов:
— Вот, вот, вот...
-г- Пейте, пейте, пейте..
— Пить, пить..
Снимаю рубаху и, нагнув голову, сижу пагой. Капли, оскальзываясь,
шопочут по спине, пляшут на плечах и засыпают уши брызгами. Запуты­
ваются в волосах, тяжелят голову и бьют по ресницам. Чрез брови, как
полая порослью к глазам и на щеки текут струйки и—кап, кап—в жад­
ную землю.

35

Обнаженные до колен, вытянутые ноги ноют, а их стегает, стегает..
И каждая дождинка взлетает над ними венком искр:
— Так, так, так, так..
К мокрым смеженным глазам подступает яркое и вскидывает веки.. Из
за тучи на даль падают ресницы солнца, купаются в алмазах, смывают
тень тучи и мчатся к нам...
Ближе, вот,—и мы в радуге, в блеске.
В золоте ресниц капли вытягиваются в ниточки, мельчают и ’ дробят­
ся в огнистую пыль..
Солнце кружит влажную голову, гладит и сушит, до краев наполняет
сердце радостью. Хорошо.
Я и отара, кусты и бурьян не можем стоять,—ликуем.. Радуга алмаз­
ной пыли—подаяние,—превратим его в счастье. Скорее двигаться, зеле­
неть, шептаться и хором петь:
— Пить, пить, пить, пить...
Отара выходит из балки. Рога и шерсть в светляках. Бредем и улы­
баемся. Сверканье тает, уходит с нас. теплым душистым паром... Солнце
ласкает, хмелит. Из обожженной верхушки репейника огромным алмазом
нам сияют обнявшиеся капли. К нашим ногам прилипают семена трав. Так,
прижимайтесь —мы понесем вас на сверкающие дали.
Туча за нами, — далеко. Впереди над степью встают огромные всецветные круглые ворота. Нагой плыву к ним за отарой. На руке парусом
качается мокрая рубаха.

1920—22 г.

Бор. Пильняк.
ВЕТЕР ПЕРЕД МАРТОМ.
Рассказ.

I.
Утром из конторы направили на Димидов карьер. Карьер был давно
запущен, теперь вцовь приступили к разработке. Снег лежал бурый от ко­
поти, по весеннему сырой и рыхлый, валялись красные развороченные
мергеля. От завода к карьеру и мимо к штольням—туда и обратно—бегали
визгливые вагонетки. С трех сторон над бурыми обрывами стояли мокрые
сосны, внизу в лощине лежал завод, с черными трубами, дым из которых,
разрываясь клочьями, стремительно летел на восток за облаками: третий
деиь свирепо дул ветер, рабочие говорили, что ветер ест снег. Рвали из­
вестняк. Фугасы подкладывал штейгер Бицка, смотрел узкими своими тя­
желыми глазами, с тонкими энергичными перепонками век,—как следует-ли
загорелись,—не спеша отходил в сторону: взрыв гудел глухо, сейчас-же
отбрасывался ветром в сосны, тяжело разварачивались каменные гЛыбы.
Штейгер все время шутил, нудно и ненужно.
В обрыве была вырыта, землянка. Тропаров сидел в ней весь день,
как всегда на работе, скучая и томясь. Осенью, когда карьер еще не раз­
рабатывался, гулял около с Марией, застала последняя осенняя гроза, ук­
рылись в землянку, слушали гром и следили за молниями,—тогда на душе
было свежо и бессмысленно, как всегда около новой женщины, говорил,
что есть только свобода, долой морали, да здравствует молодость, чувствовал
уже стареющий холодок последней осенней грозы,—и тогда здесь первый
раз, Мария, глупая девушка, заглянула в глубину сливяных его глаз и при­
жала черную его голову к своей груди, забывшая все сплетни и поверив­
шая в свою правду. Сейчас в землянке Тропаров пил из грязного чайника
мутный чай, читал желтую книжку универсальной библиотеки, зачитанную
еще прошлой весной и засаленную в кармане кожаной куртки.
Заходил Бицка, сказал:
— Мушики кофорят, ч-то фетер з“ест знек! го-го!—и расхохотался
нелепо и хитро как всегда.

37
— Это, вероятно, земля очищается от земных своих скорбей и мо­
ралей, гудит, точно в бочке—Тропаров, встал, заложил руки в карманы,
тряхнул головой, чтобы откинуть назад волосы, прошелся по землянке.—
Много кубов нарвали?—и приготовился много говорить.
Но Бицка взял новые бурова, и ушел, не прихлопнул двери, в зем­
лянку шарахнулся ветер,—вышел за Бицкой и стоял у порога, без дела,
скучая, все с руками в карманах. Внизу лежал завод отброшенный на со­
рок верст от железной дороги, окруженный лесами, озерами и болотами,
глухой, заброшенный, дикий. Была суббота: сегодня в шинках напьются
рабочие и будут орать частушки, в клубе соберутся инженеры и тоже бу­
дут пить. Прошел мимо рабочий Колотуров, в замызганной до-нельзя куртке,
сказал:

— Все несчастья происходят от боржиузии и пролетаристов
В шесть часов загудел гудок, заревел, затрепыхался в ветре. На ваго­
нетке из пильни заехал* инженер Агренев, подсадил к себе, ехали мимо
цементных мельниц, из ворот черным потоком тянулись робочие, всегда
чужие и странные. Загорелась стеклянная турбинная, вечер приходил чер­
ный, сырой—предмартовский.

Лицо Агренева, как все эти последние дни, было очень напряженно,
утомленно, тщательно выбритые, упорно сжатые губы не могли скрыть
скорби, аод глазами не сходили синяки, —хотел создать жизнь нужную
и чистую, и ушла жена, Анна, ушла честно расставшись другом, и то, что
Анна ушла со студентом Андреем, братом Тропарова, и то что Агренев
хотел вырешить свое горе по своему, без скандалов и твердо—нравилось
Тропарову, нравилась необыденность, и ему приятно было появляться
с Агреневым, с тем, чтобы быть звеном необыденной сплетни. Агреневу
к Тропарову тянули другие причины.

Тропарову, собственно, нужно было домой, ио Агренев обедал теперь
в клубе,—и он пошел в клуб. Бицка простился, ушел, как всегда доволь­
ный собою и хитрый. В клубе не оглушал ветер, не жег лица, не связы­
вал движений, привычный швейцар привычно снял коженки. Прошли тем­
ным театральным залом, зашли в читальню. Читальня в этот час была
пуста, пахло камфорой, топились печи, на стены легли синие зимние блики.
В буфете шумели тарелками, обедали. Как многие, у кого пусто, Тропаров
любил бывать на людях, держался очень свободно, громко говорил, немного
торжественно, в клубе было привычно, ходил большими шагами, разминая
мышцы, с руками в карманах. Агренев ушел заказывать обед. Инженеры

38

заняли большой стол, в стороне расположились штейгера и заказали уже
водку, Агренев и Тро паров сели отдельно, у окна.
— Ну, и ветрило! - сказал кто-то от стола инженеров.
— Это, вероятно, земля очищается от своих скорбей и моралей,—
ответил от своего столика Тропаров.
— Ветер в меня вогнал беспокойство,—сказал Агренев.—Может всю
душу выдрать. Как Андрей?
— Андрей?—Ничего. Зубрит к экзаменам, пишет какие-то рефераты
для рабочих.
— А ты? А Мария? — Агренев говорил очень тихо и очень по­
койно.
— Я—ничего. Живу, как подабает... Слушай, а—ты? Анна Владими­
ровна? Что у тебя с ней?
— Анна—прекрасная. Очень. Очень люблю ее. Что-же,-не подошли,
и все. Не лгали. Самец—это пустяки. Ждль ребедка... А Мария?
Тропаров ответил неохотно.
— Мария Робертовна... А так... все это пустяки...
— Любишь ее? А жена?
— Жена—ничего.
Агренев взгянул на Тропарова пристально' и медленно. Был Тропа­
ров жгуче-черен и смугл, с печальными сливяными глазами. Знал почему
Агренев дважды спросил о Марии,—все на заводе догадывались о новой
трагической связи Тропарова с Марией Бицкой, сестрой штейгера; как
знали и то, что Ольга Семеновна Тропарова изменяет мужу.
— А Мария?—коротко спросил Агренев и пошарил по столу, забыв,
что бросил курить.
— Хочешь обязательно знать?— хорошо,—раздражаясь ответил Тро­
паров.—У меня с ней связь.—Но сейчас-же заговорил иным тоном, филосовствуя: —Я не верю в брак, не верю в семью. Я хочу предельной радости.
Оли я не знаю, иначе не могу чувствовать, Мне дорога женщина, когда
она новая, а потом мне скучно. Это, быть может, мерзко. Я не признаю
морали. Меня манят женщины, - это радость.
— А потом ты бросишь Марию?
— Н-не знаю... Это не важно... Я так чувствую.
Агренев посмотрел очень строго.
— Ты клевещешь на себя, болгарин.
— Мое святое -это человеческое тело, здоровье, ум, талант и—сво­
бода от всяческих моралей,—Тропаров развел руками.

39

Агрснев ничего не ответил, стал есть, потом молча поднялся.'
— Ты говоришь гнусности, болгарин. Ты за них поплатишься.
Агренев ушел домой. В дверях столкнулся с Анной,—Анна шла в
библиотеку и на репетицию,—подошла, поздоровалась, по прежнему гово­
рила—ты, спросила, почему так долго не заходил. Тропаров задержался за
столиком, пил пиво,—Мария принесла, отдала уже все, что могла отдать,
было уже скучно и ненужно, думал скучно об ней и с бодрым холодком
о Малянтович, сестре директора.
На сцене репетировали пьесу, кто-то.играл на скрипке. Зажгли электри­
чество. В биллиардной щелкали шарами. Тропаров собирался уходить, но
задержался—играл на биллиарде. Вышел из клуба в десять, во мраке охва­
тили ветер и сырость. Завод лежал в лощине, всегда сырой и холодный.
Во мраке, у бараков пьяно драли глотки рабочие. Было кругом глухо,
дико п нехорошо.
II.

Инженерский поселок лежал на холме, в Медвежьем Бору, за заводом
лес был расчищен правильными квадратами, в них под мокрыми соснами
стояли инженерские цементные особняки, с красными черепичатыми кры­
шами, плохого голандского стиля. Ветер над холмом свистел свирепо, скри­
пели сосны, падали на расчищенные дорожки сухие ветки.
Студент Андрей проснулся поздно в этот день—разбудила Ольга Семе­
новна стуком педали у умывальника,—посмотрел в квадратное оконце на
сосны, па мокрое небо с поспешными облаками и почувствовал всегдашнее
свое бодрое, радостное, покойное настроение,—он переживал сладостную
пору первой самостоятельности, свободы, мужества. В доме было по днев­
ному тихо, от низких облаков, от сырого ветра свет был сырым, сумереч­
ным.
Вымылся холодной, водой, закурил, взял книжку, спустился вниз в
столовую, пил с Ольгой Семеновной кофе. Ольга Семеновна была одета
по утреннему, в капот, по утреннему блестели ее глаза, на висках, еще
не просохшие, закручивались кольцами волосы.
— Опять будет очень длинный день, совсем ненужный,—сказала
Ольга Семеновна.
После кофе читал Мопассана, ходил разгребать снег около дома, ко­
лол дрова. В час загудел гудок к обеду,—относил рабочим книги. Шел ле­
сом, лес гудел, снег на дорожке проваливался, слушал лесной шум,—после
Петербурга радовали и глушь Таежевских заводов, и леса и дикие обычаи.

40
Остановился в сосняке, за рабочими бараками. Внизу, в белесой мути ле­
жал завод, вскоре загудел второй гудок, на смену. Рабочие пришли по оче­
реди, оба в куртках, очень просаленных, оба молодые, высокие, вынули
из под курток красные книжечки „Донской речи“. Андрей сел на пень.
Рабочие говорили бессмысленно, все время божились, обещали быть вер­
ными, точно делали одолжение, из прочитанного ничего не поняли, поп­
росили взаймы денег, до получки. У одного был подбит глаз и пахло
водкой.
— Опять пьянствовал и дрался, Колотуров?—спросил Андрей, бы­
стро поднялся с пня. маленький, сухой, сверкнули круглые его ястреби­
ные глаза.
Парень потупился, мастерски сплюнул через выбитый зуб и бодро
сказал:
— Глубокий порок, товарищ. Грубая привычка. Помаленько оставляю.
Но сразу не могу.
Дома Андрей лег на диван с книгой. Несколько раз приходила Ольга
Семеновна скучая. В доме было пустынно, тихо. Думал об Анне,—любил-ли ее?—не знал, но было очень радостно и бодро. Слушал ветер, не
спеша курил, мечтал,—мечты были неясны, легки и светлы, День шел
белый с белыми тенями. Сумерки подошли зеленые, медленные, водяни­
стые, ходил звонить по телефону. В сумерки топил печи, сидел у огня,
греясь, чувствуя, что ему очень хорошо Поленья горели палевыми огня­
ми, пощелкивая, в комнате было тихо.
Пришла Ольга Семеновна, была «печальна, опустилась рядом с Андреем
к огню, смотрела долго в огонь.
— Сумерки, как рассветы... Мне все время хочется поговорить с
вами,—сказала медленно,—я все время думаю о рассветах. Вы заметили,—
рассветы всегда грязны,—рассветы. Так мучительно жаль всегда уходящей
ночи. Рассветы мучат, лица всегда кажутся нечистыми, испитыми.
— Вы рассветы встречали чаще не одна?— спросил Андрей.
— Да, главным образом. — Ольга Семеновна сказала усмехнувшись,
кивнула головой.—Но я не об этом. Мне очень скучно, Андрей, очень
скучно. Каждый день мне кажется пройденной пустыней. Вы еще не зна­
ете, что такое пустыня. Вы еще любите глупые романы на показ и вам
еще не скучно делать что-то для людей, — но рассветами ведь хочется
встать и итти, итти, итти,—от всего... Потому что ничего не надо. Вы
очень некрасивый, Андрей, уродец, с косой челюстью, но вас будут лю­
бить женщины—за ваши зубы и за вашу страсть.... Бойтесь этого.

41

В оконце шел вечерний рыхлый свет. Ольга Семеновна смотрела в
огонь, задумалась, у нее было большое красивое тело, должно быть очень
розовое, красивые большие глаза, тонкий нос с широкими страстными ноз­
дрями, красные мягкие губы.
— Вас, Ольга, очень много любили?
— Да, очень. И будут еще любить.—Ольга Семеновна сказала тихо,
усмехнувшись, кивнула головой.
— Я сейчас думал, что, верно, у вас очень розовое тело.
— Да, очень. Вы всегда говорите мне пошлости, Андрей.
Она еще раз кивнула головой, поднялась и вышла, за открытой
дверью, через корридор была видна ее комната,—широкая кровать еще не
убранная с раскрытой книгой у подушки, туалет со стклянками, белый
диванчик и ковры на полу и на стенах. В первые дни приезда, однажды
вечером, тоже у печки, был момент, ковда Ольга Семеновна могла отдать­
ся Андрею,—подумал, что это может опять повториться и опять забилось
сердце.
Тогда у печки^ у красного огня, вечером, Ольга говорила ö том, что
жизнь ее пуста и ненужна, что книги скверны, потому что это не
жизнь, говорила о своих Любовях и любовниках и о том, что вторая
любовь жжет только своим противоположением первой, и что всюду тело
никогда ненасытное*. Андрей целовал ее руки, думал о том, что и цинизм
знаег свою правду,, как и все, несет свою красоту и оправдание. Но вскоре
тогда пришел Тропаров. Ольга ушла, Тропаров же много и долго говорил
о скуке и пошлости. Ольга в этот вечер была трогательно правдива, воз­
буждена и тиха.
Вечером Андрей вышел из дома. Пошел в рабочую кооперативную
лавку, затем к Анне, ее дома не застал, направился в клуб на репетицию.
Черные квадраты инженерского поселка были во мраке черном и густом,
на углах газовые фонари вырезывали в нем белые круги, шипели, сли­
вая свое шипенье с воем ветра, прошла ватага рабочих с гармоникой
и частушками. Стала хлестать в лицо колкая крупа,—было кругом дико и
жутко, и нехорошо,—Андрею вдруг стало очень хорошо, захотелось крик­
нуть, свернуть с дороги в глубь леса, побежать,—остановился, прислушал­
ся, запоминая ветряной этот шум, мрак, глушь, — было бодро, молодо
безпричинно-радостно.
В лавке пахло селедками, морозцем, светили красным светом три мол­
нии. В конторе член правления, румяный и довольный, любезно развер­
тывал перед Андреем счета, толковал о закупках, приказал мальчику при

Л2

нести на показ сельдей, конфект, кофе Ретерэ, новой закупки, электри­
ческие фонарики, распорядился;
— Альчик! Заверни Андрею Терентьевичу три се дедочки и фунтик
конфет всех сортов... Дома откушаете, ничего, кроме удовольствия не по­
лучите. Может желаете кофею?
— Рабочий Иван Колотуров записался в члены? — спросил Андрей.
— Никак нет. Однако, заходил вчера, хулиганичал, выпимши. Аль­
чик!.. сбегай в трактир за чаем!.. Заходили после обеда Анна Владимировна,
отчет сверяли...
В лавке было холодно, изо ртов шел пар, за прилавком бодро, точно
на смотру, стояли приказчики, с варежками за поясом, стрелой летал
мальчик.
III
Анна жила трудной жизнью—и теперь и раньше не могла прими­
риться с тем, что было отпущено ей, Андрей не был вершителем.—встре­
тилась с ним, когда было уже необходимо начать снова. Андрей внес
лишь старость, быть может, последнюю, и верно уже сказавшую о ее ни­
чтожности. Маленький Андрей хотел быть очень страстным и нежным*
Встречались много, говорили, почти не спорили,—Анна говорила об из­
житом, Андрей -о принятом на веру. Анна сказала первая и Андрею и
мужу, ни от кого не скрыла, ушла в школу, учить, ребенка оставила у
отца, и - от ребенка не могла оторваться эта любовь не подвластна <людям. Покоя не обрела, любовь ничего не принесла—не могла принести,
как всегда. Комната Анны в школе была пуста и велика, и здесь тоже
пахло мелом и заячьими ножками—народными школами, на пустом столе
стояли книги.
Анна пришла в клуб на репетицию.
В клубе Андрей режессировал, ставил горьковскую пьесу. 3® сценой
валялись декорации, мебель, в полумраке ходили с тетрадями очень обид­
чивые любители Андрей суетился, увещевал, доказывал. Репетировали с
закрытой занавесью, приходили пьяные штейгера, просили поднять зана­
вес. -В буфете провожали студентов-практикантов, едущих к государствен­
ным экзаменам, пели .Гаудеамус“, присылали Андрею бокал белого вина —
за свободную любовь и искусство. Анна была сосредоточенна, репетиро­
вала внимательно, выжидала утомленно, под глазами были синяки, — под
серыми ее покойными печальными глазами.
После репетиции шли вдвоем под руку, сначала заводом, потом Мед­
вежьим бором.

43

— Я хочу с тобой говорить, Андрей. Будь внимателен и правдив, —
Анна говорила покойно, склонив во мраке лицо.—Я ушла от Александра,
потому что хотела иной жизни,—он очень честный, очень хороший Алек­
сандр. Ты привес страсть, только страсть—я не знаю, хороший ты или
нет. Я все время мечтала,—ты моя последняя любовь. Я ухожу от тебя,
ухожу, потому-что так нельзя. Ты мне дал страсть и муку,—а я хочу по­
койно работать, я не хочу мучиться ради моей страсти —слышишь, моей.
У меня дочь, единственное оправдание. Страсть не имеет оправдания. Лю­
бовь ничего не дает, не может дать,—слышишь...
Андрей остановился, обернул к себе Анну, крикнул взволнованно,
обиженно:
— Анна! что ты говоришь?
— Что можешь дать ты кроме страсти? В жизни все уравновешенно,
отступление от правила несет боль. Я решила, — я ухожу от тебя. Быть
может, мы будем друзьями, вместе работать, если только наша работа
нужна, я не знаю... я все ночи вижу во сне Ксению, дочь, — я Пред ней
виновата. Все, что у нас, это нечистоплотно. И ты знаешь, так всегда бы­
вает, это очень пошло.
Они стояли на перекрестке двух аллей, вблизи школы, ветер трепал
платья, мешал слышать, около свистел фонарь, раскачивая белый круг, вы­
резанный во мраке.. Прошла мимо ватага парней, осветили электрическим
фонариком, кто-то крикнул:
— Ай да разведеная училка! со студентиком-скубентиком!
Загоготали и враз запели похабную частушку:
„Падавали девки в суд
Земскому начальнику“...
Ватага свернула влево, запиликала гармоника, грянули пьяными
голосами новую частушку у другого перекрестка компанию настиг поли­
цейский.
— Сказано здесь не шляться!
Парни бросились в рассыпную, городовой подхватил шашку и побежал
за ними, один из парней хотел перешагнуть через канаву, упал, на него
насел городовой, тряхнул носом два раза о землю, поднял за шиворот
на ноги.
— Дяденька Семен, это я, оставь,—сказал парень.
— Ты, что ли Ванюшка? спросил городовой.
— Я. Я тебе еще расскажу. Он мне сегодня книжечку красную дал,
про Карло Маркова. Пусти.

44

Городовой пустил.
— Сволочи паршивые. Обоим вам ребра надо поломать. Пристав го­
ворил. Андрей пришел домой в настроении угнетенном. С Анной ветре*
тился. впервые в клубе, за спором, они отстаивали одно и то же, — и это
решило их роман, ведь толчками в любви всегда бывают мелочи, — они
очен много говорили, Андрею хотелось телесных радостей, Анна была тро­
гательна в своей обреченности, — у Андрея не было боли Анны, была
одна радость. Чтобы любить,—если можно любить — надо иметь талант, у
Андрея его не было но все же то, что Анна уходила от него, оскорбляло
самца, казалось стыдным. Внизу, в кабинете Андрея поджидал Тропаров,
чтобы побеседовать, стоял среди комнаты в бархатной своей куртке, молча
предложил папиросу, сказал:
—- Слушай, Андрей, гражданин социал-демократ. Ты со мной не со­
гласен, что общество есть ни что иное, как видимое проявление наших
внутренних отношений к другим людям, а, стало быть, вы революционеры,
которые не желают ждать будущего и хотят все переделать в двадцать
четыре часа,—не правду любите и ищете, а только свою собственную
выгоду.
Андрей ничего не ответил, ушел наверх, куда Тропаров никогда не под­
нимался, лег в темной своей комнате на кровать. В окнах был мрак, над кры­
шей шумел ветер, вскоре вдалеке засвистел полицейский свисток. Андрею
было очень тоскливо, здесь на заводе его приняли не за то, чем он был
и он сделал не то, что ему хотелось бы сделать, Андрей очень любил
жизнь, и очень еще зависел от людей. Анна была звеном.
Поздно вечером к Андрею зашла Ольга Семеновна, села к столу.
— Вы не спите, Андрей? У вас нет лампы.
— Настроение скверное.
— Вы заметили, третий день дует ветер. Как листы истрепанной
книги, разметал он мою душу, и я никак не могу их собрать. Я думаю
р себе и мне не с кем говорить...
— Говорите.
— Вы —революционер, или так кажется? Я—не революционерка, у меня
политика заплат. И заплаты рвутся. Мне ребенка хочется, у меня так
много было любовей и все это гнусность и боль. У меня не может быть
детей, у меня женская болезнь, очень грязная,—потому что я не хотела
детей... Природа мстит! Какой ветер, буйный, безшабашный... Мне надо
куда-то уйти, итти...
Ольга Семеновна оперлась локтями о стол, помолчала.

45

— Вы глупый, затеяли глупый роман на показ, скажите, он принес
радость и оправдание?
Андрей ответил не сразу.
— Анна от меня уходит, потому что это все совсем не нужно.
Андрей сел на кровати, закурил, сидел лохматый, взъерошенный.
Ольга склонилась к столу, положила руки на голову, молчала. Ветер трях­
нул крышным железом, сорвался снег и долго катился, падая.
IV.

Пришед из клуба, Агренев переодевался, мылся, сел к столу, сидел
скрестив пальцы, прямо без огня. В доме был тщательный порядок, по
прежнему, и все-же чувствовались нежилье и пустота, с тех пор, как ушла
Анна, с того дня. Анна ушла утром, перед школой, расстались друзьями,
разошлись покойно, чтил человеческую свободу. Тишина шла из темных
комнат, из углов сверху. Около дома светил газовый фонарь, белые его
лучл пластами ложились на пол. Агренев думал с тоскою о всегдашнем,
об одном Знал непреложно, что любви никакой нет, как не может быть,
что в жизни сойтись можно один раз, чтобы родить, и иначе нельзя, не­
возможно, иначе мерзость, страдание. И еще знал, что то, что кажется
одному непреложным, не есть истина для другого. С того дня, как ушла Анна,
бросил курить, хотел быть свободным от всего, даже от куренья, от всех
вещей, истинно свободным, тогда легко. Хотел сделать жизнь нужной и
законченной, всегда в этот час был с книгой: включил ток, открыл книгу,
читал о цементных мельницах, об известняке и шляме. Сверху по лестнице
зашумели легкие шаги Ксени—дочери, вошла, стала у стола, голубоглазая,
с голубою лентой в волосах, слабенькая, некрасивая,—Агренев подумал,
что создаст из нее человека, которому будет легко и который не будет
мерить инстинктами, будет знать, что хорошее надо творить уже потому,
что это легче.
— Папа, ты читаешь? Я пришла к тебе посидеть.
Перешли на диван, сели рядом.
— Сейчас на лестнице мне опять чорт показался,—сказала Ксеня.—
Я его не боюсь.
— Тебе опять няня говорила про чорта?
— Конечно.
— Но ведь я же говорил, что чертей нет.
— Ах, папа!—Ксеня улыбнулась.—Как же их нет, раз я его видела?
Он похож на Роберта Эдуардовича, и у него черный волос. Я его не боюсь.

46

А утром я гуляла и видела с мальчишками маму. Мне очень скучно без
]рамы. На божьем свете очень много таинственного.
К^еня говорила тихо и не-детски рассудительно, и вдруг Агренев
почувствовал, что Ксеня растет не так, как должно, переразвита, слаба,
не-детски тиха и не-детски печальны ее глаза,—встал, поднял Ксеню на
руки:—Ксенечка! Дочка моя! Радость моя! Мы потом поговорим! А сейчас
веси мяч! Давай играть в мяч!
— Быть может ты хочешь играть в чальму?—спросила Ксеня и
звонко рассмеялась.—Папочка, ты хочешь играть в бегающую игру?
Играли вдвоем в мяч—отец и дочь,—бегали и смеялись. В кабинете
у стен стояли книжные полки, стол был пуст. Ксеня ловила ловко мяч.
— Ах глупый папочка! Ты совсем не умеешь играть в мяч!
В восемь вместе ужинали, Ксеня легла спать, рассказывал ей сказки,
в детской горел голубой ночник, Ксеня слушала, не перебивая, и, засыпая,
уже спросила, не по поводу сказки:
— Папочка, ты все время говоришь,—мама очень хорошая, а няня
о ней молчит. Почему же она ушла от нас?
Уснула незаметно, тихо, положив руку на щеку,—и день кончился,
оборвался. Спустился вниз, сел к столу, с книгой, заказал чай, знал, вечер
будет тосклив, длинен, уйдет на борьбу с самим собой. Анна мечтала о ра­
боте, о труде, об оправдании, не знала, что подлинная жизнь—жизпь
обывательская—ушла, чтобы работать, решила делать жизнь снова, свело,
сама. Жили вместе, трудились. Почему Андрей?—его, Агренева, Анна не
любила—и не нужна любовь: как не понимает, что, изменив ему, изменила
самой себе? Как не понимает, что брак есть долг и долг не к другому, а
к самому себе? Анна—Ксеня...
Зашла горничная, в столовой был чай. Пил один в пустой комнате,
стоял у стола, самовар быстро потух, пил чай крепкий, без сахара. Думал
о Тропаровых—к Тропарову тянули его иные причины: брат отвечал за
брата,—как может брат унижать и ничтожить человеческие жизни, когда
другой брат несет только боль и разложение? С Андреем Анна ушла по­
тому, что повеяло свежим, неизбитым.
Половина десятого пришел Бицка, Роберт Эдуарович,—упорный ла­
тыш в сорок лет решил сдать на аттестат и—неизвестно почему,—не умея
говорить по русски, поступил на юридический факультет,—учил Бицку
русской грамматике, правил его сочинения, задачи и прононс.
— Le crayon est noire!—неизвестно почему закричал Бицка и расхо­
хотался хитро, щуря ящеречные свои веки,—как-то юношей Агренев раз­

47
давил сапогом ящерицу, кишечки вышли через рот и глаза были такие же,
как у Бицки. Сели к столу, Агренев проверил неимоверно нелепое сочи­
нение о Пушкине,—Бицка остро следил. Бицка делал жизнь, умел делать
ее так, как хотел, приехал на зэвод, не умел читать по русски, стал штей­
гером, научился играть на скрипке, выписал с родины сестру, Марию,
Мария кончила гимназию, поступила на курсы. Когда кончили урок, Бицка
закурил сигару, предложил Агреневу.
— Выкурите пошалузта знгару позле друда. Пошему вы не курите?
— Надо, Роберт Эдуарович, освободиться от всего. Тогда будет легче.
Как поживаете, Роберт Эдуарович?
— Я пошиваю очэнь хорошо. Поучаю на аддездат зрелость. Мерси.
А вы?
— Я—плохо, в сущности. Надо быть свободным.
— Нефините, Алексантр Антреич, но я не пустил бы никута жену,—
он показал кулак.—Фот,—и хитро рассмеялся.— Выкурите пошалузта зигару
позле друда. Я хошу шить и прошу мне не мешать. Мария путет акроном,
а я—атфокат. Я вам зыграю на скрипке. Или вы хотите шахмат?
— Жить, Роберт Эдуардович, для долга?
— Та, я зтавлю себе цели. Я звой хозяин.
Открыли шахматный столик, играли, Бицка громко хохотал, партию
выиграл.
— Жить очень трудно, Роберт Эдуардович.
— Та, ошень друдно.
Бицка ушел в двенадцатом, Агренев провожал его до крыльца, стоял,
слушал ветер. Заходил к Ксени, спала тихо, с рукой у щеки,—безмерно
милая, единственная навсегда. Разделся, лег на холодный диван, в каби­
нете, потушил свет. Уснул трудно, видел сон:—видел,—куда-то он ехал с
Анной, куда—неизвестно,—на чем, неизвестно, неважно, но очень важно,
что дорога сворачивала между двух синих, зеленовато-синих губ и справа
была зеленовато-синяя зыбкая ночь с небом тоже зелено-синим и рядом
было только лицо Анны, зеленое, зелено-синее, прозрачное—тела не было,
были лоб, глаза, нос,—прекрасные,—были-ли губы? .Проснулся, — были
мрак, тишина в комнатах и вот за домом жуткий ночной холодок,—и еще
раз почувствовал, что жизнь несет правила, от которых не отступишь,
которых ие перейдеши!
Анна в тот вечер заснула поздно, в ее комнате было темно, холодно,
долго стояла у печки, греясь, пила остывший чай, садилась за тетради,
поправляла? тетради падали из рук, сливались слова,—думала упорно о себе?

48
об Андрес, об Александре. Каждому человеку отпущена его чаша, которую
надо испить,—не хотела, не могла примириться с тем, чтобы быть только
женой, только матерью,—но работа не дала ничего, кроме тетрадей. Полю­
била Андрея, свободная, сошлась,—и это ничего не дало: страсть, поцелуи,
обнаженное тело—во имя чего? Нет оправдания! Разделась, опять стояла
у печки, в одной рубашке. Школа была большая, темная, пустая, за нею
во мраке выл предвесенний ветер, —здесь стала тишина. Потушила свет,
легла, опять думала—о том, что она одна, одна навсегда, и не может
иначе быть.

Утро пришло ветренное. пасмурное, с поспешными низкими обла­
ками. Анна проснулась на рассвете, в час, всегда заставляющий тосковать,
в окнах стояла синяя муть. Сторожиха принесла самовар, на поднос упали
красные, в синей рассветной мути, угли—и опять поняла, что дальше так
нельзя, невозможно. Стала ждать тоскливо, мучительно, дня, десяти.
В десять спустилась в подъезд, позвонила по телефону.
— Любовь ничего не несет, Александр, любовь ничего не может дать.
Агренев стоял у телефона с очень покойным лицом.
— Александр, я ушла от Андрея, потому что это не свобода,—уйти
от одного к другому.
— Анна, ты меня не любишь?
Анна ответила не сразу.
— Нет, Александр. Любви нет. Но ты самый хороший, самый чест­
ный. Я Ксеню очень люблю. Жизнь трудно ломать. Мне очень тоскливо,
Александр, у меня нет чистоты и оправданий. Я пе знаю, что надо. Что
надо, Александр?

— Анна, иди ко мне, ко Ксени. Всякая боль—очищает. Это ведь
самое простое. Ты душу свою никогда не унесешь. Наша жизнь будет
нужной—Ксени.

— Господи Боже мой!—Анна заговорила скорбно, томясь.—Сколько
боли и ненужного принесла я тебе, Ксене, себе. Мне очень больно,
Александр.

Агренев стоял около телефона, в темной прихожей, слушал глухой
Аннин голос и думал, что сплетни, оскорбленный самец, боль—все это
ничтожое, Анна встала на единственный путь, ибо иначе -мерзость. Надо
очень трудно жить, очень трудно—но есть же непреложное. Нельзя лю­
бить ради тела,-—как не понять, что сойтись с женщиной—это родить.
„Мне отмщение, и Аз воздам“, все ли только имеет обратные пути.

49

V.
Мария в тот вечер,—Лизой Катитиной называл ее Тропаров, и была
она на нее похожа,—в тот вечер Мария долго ждала Тропарова около клуба,
ходила от фонаря к фонарю под соснами, слушала ветер и свое сердце.
Ç Тропаровым встретилась весной,—говорил о красоте, о том, что жизнь
состоит из утр, дней, вечеров, и что надо брать радость от этих утр и
ночей, надо жить от дня ко дню. Они стали встречаться, сначала при
всех, потом наедине, за штольнями в лесу, в старых карьерах,—была
весна на земле, была вёсна в жизни Марии девятнадцатой, когда все в
жизни окутано радостной тайной, и пусть говорили о Тропареве плохо,—
манили, как в омут, его глаза,—был единственным, прекраснейшим ее
господином... Никто не знал, что Мария беременна.

Ходила под соснами, ждала долго, мучительно, поббжал навстречу.
Тропаров шел из клуба, не спеша, с поднятым воротником,—шла рядом
с ним по узкой дорожке, уступая путь, задевая башмаком снег,—Тропаров
почуял тоску, ненужность, раздражение.

— Сергей Тереньевич, зачем вы тогда не приходили? Я вас ждала.,.
Я вас все время ждала, каждый вечер ждала.
Не ответил. Стало на минуту в сердце Марии безмерно тихо. Тро­
паров заговорил трудно:
—Мария. Любовь—как ветер. Знаешь, зорями, в июне, в степи—
свеже и холодно бьется сердце и хочется обнять мир: это любовь. В любви
двое свободных и прекрасных идут навстречу свободно и. прекрасно, чтобы
творить.радость.
Ветер над степью идет свободно ..
Не дала договорить, остановилась, стиснула руку Тропарову, пристально
вгляделась в глаза, из глаз в глаза, расширились неестственно широко
зрачки ее, прошептала медленно:
— Не любишь... Не лю-бишь...
Свернула в сторону от дорожки и—по сйегу под. сосны,—пошла
быстро, очень быстро.
— Мария! -крикнул Тропаров.
Не почувствовал жалости, стало легко и народилась злоба к Марии,—
ушло, навсегда, все узлы надо рубить, как Гордиев. Так было очень много
раз, когда надо было уходить, и всегда уходил сразу, ибо иначе скука
и томление, и всегда, когда рвал, было легко и радостно.
— Мария!

50
Не остановилась, не вернулась—ушла. Качались деревья, летели во
мраке колкие сучья, качался , вдалеке белый круг фонаря. Шла быстро, спо­
тыкаясь в снегу, без дороги, без мыслей, слышала только огромное свое
сердце, гулко стучавшее в пустой груди,—вышла к Демидову карьеру све­
рнула на декавыльку. Было здесь дико и пусто, в свирепом ветряном вое
затаилось безмолвие, завод лежал внизу, мутными пятнами,—к нему нельзя
было итти, никогда.
Брата дома не было,—прошла в свою комнату, переоделась машинально
в старое свое гимназическое платьице, очертившеегхорошо девичью ее еще
не сложившуюся окончательно тоненькую фигурку, волосы повязала белой
косынкой, села на кравати в уголок. Жили в штейгерском доме, за стеной
наигрывал грамофон, внизу пиликала гармоника,—лампы не зажгла. Внизу
хлопала блоком дверь, и каждый раз казалось, что это идет брат. В ком­
нате было темно и тихо, и мысли Марии, глупой девушки Лизы Калитиной, были наивны и жестоки, она страдала, потому что отдалась девуш­
кой и родит девушкой, потому что проклянет ее брат, выгонит, а люди
будут смеяться и брезговать ею, потому что любила она Тропарова не­
любившего, любила уже своего ребенка, его ребенка,’мир казался ей прек­
расным чрезмерно и она в нем—грешницей и преступницей, о милом,
ясном, непоправимом тосковала она.
Бицки занимали две комнаты. В первой проходной жил Роберт Эдуар­
дович, на стенах у него висели Достоевский, Некрасов и Бетховен, у Марии
стоял туалетик с зеркальцем, фарфоровыми слонятами и птичками. Роберт
Эдуардович вошел шумно, весело напевал, включил ток.
— Мария, я был у Александра Андреевича Агренева!
Достал скрипку, ыграл, к грамофону и raj мониьепрвмешалась скрипка.
Мария сидела, поджав ноги, заткнув уши,—было одно огромное сердце,
стучавшее в пустой груди.
Потом скрипка смолкла, заскрипела кровать, потухнул свет, затихла
гармоника, реже стала хлопать дверь, рявкнул последний раз грамофон, и
пришла тишина, стал слышен ветер, ночной его свист.
Тогда Мария пошла к брату, он лежал на спине, с руками наружу,
тихо храпел, на табурете в стакане поблескивали вставные зубы,—долго
стояла около, безшумно коснулась плеча брата.
—Я должна тебе сказать, Роберт, — сказала тихо.
Роберт Эдуарович быстро сел, упали змейками на ковер, привезенный
с родины, ластовицы от кальсон.
—Что? как? Эт0 ты, Мария?

51
—Я должна тебе сказать, Роберт, я должна тебе сделать покаяние.
—Что ты говоришь, Мария?
Я должна сделать тебе покаяние, Роберт.
—Что?
—Я полюбила инженера Тропарова, у меня должен быть ребенок и он
меня не любит, он меня бросил,—и заплакала, неуютно, по детски, обиль­
ными слезами,— я не могу... мне стыдно... я в контору поступлю...
Ведь он—он уже живет. Мой—он...
—Что?—вскрикнул’Роберт Эдуардович, затем взгвизнул пискливо, под­
прыгнул на коврике и стал оталясывать некий дикий танец, мотая нелепо
головой и руками.—Что? Что-о-ооо?!. ооо!..
Была суббота, день, когда штейгера еще с обеда начинали пить. Верно
визгливый крик Роберта Эдуардовича разнесся по всему дому и, быть мо­
жет, иные подумали удивленно—не напился-ли уже непьющий латыш
Бицка?
VI.
Примета говорит, что ветер ест снег, четвертый день дул ветер,
с новым днем он усилился, свистел, гнал облака, шел над землею молоч.
ными туманными ’пологами. С заполдней повалился снег, над дикими Таежевскими заводами пошла метелица—над рабочими бараками, корпусами,
над изрытыми склонами лощины, над соснами.
Весь день по всему заводу искал Тропарова штейгер Бицка.
Тропаров встал от сна по праздничному поздно и сейчас же уехал
с декавылькой на лесную дачу директора Малянтович, к завтраку. На даче
зимами не жили, приезжали сюда для прогулок,—в больших комнатах было
холодновато, пустынно, светло, богато, все в тщательном порядке, семья
Малянтович была бюрократична, завтрак был обилен, вкусен и скучен,
хозяин говорил об охоте, на которой провел утро,—гоняли, стоя на номе­
рах, лисицу,—угощал заученными остротами. Тропаров думал о том, что
из семи присутствующих дам, три были его любовницами,—это всегда
вызывало в нем тщеславие,—сидел рядом с м-lle Малянтович, приехавшей
из Петербурга от родителей. Девушку звали Евгенией М елентиевной, Тра­
па ров называл ее Милитрисой Кирибетьевной, походила она на русскую
барышню—полная, здоровая, румяная, кареглазая, романтически-наинная.
После завтрака хозяин ушел в биллиардную, разыграть две пирамидки,
дамы перешли в госгинную, Евгения Мелентиевна играла на рояле, пела,
пел и Тропаров, разговаривали о литературе, о модных петербургских
пьесах, которых никто не видел, кроме Евгении Мелентиевны.

52

С заполдней пошел снег, за окнами, за нарочито-нерасчищенной
площадкой стояли сосны, качали своими лапами, снег летел стремительно
крупными снежинками, слепил окно. Евгения Мелентиевна захотела итти
на лыжах. Хозяин доказывал убедительно, что сейчас на лыжах итти нельзя,
будет налипать снег, затем надо скоро возвращаться домой, нет соответст­
вующих костюмов,—сестра настояла, ушла переодеваться, Тропарову дали
белые валенки и охотничью куртку. Было решено до завода—четыре
версты—итти пешком—навстречу вышлют сани. Евгения Мелентиевна
вошла в мужской куртке, шали и валенках.
Сразу закружили, заслепили снежинки, ветер мешал говорить, снеж­
ные пелены обвили, заскользили по лицу, цепляясь за платье, закрутились
воронками у ног, летели стремительно дальше. Шли лощиной, вскоре под­
нялись к лесу. Лес стал, точно ржавые ворота старого замка, гудел ветер
и казалось, что это визжат старые засовы и замки, скрипит чугун под
соснами, стояли хмурые, чахлые елки. Обнаженные тонкие ветки волчалиников касались лица, скользили мимолетным холодным прикосновением,
вершины кланялись одна другой в манерном менуэте и вдруг начинали
визжать, стонать, кричать в судороге, стряхивая с ветвей клочья снега,
сгибались низко молодые осинки.
— Ветер!—кричал
Тропаров,—Милитриса
Кирибетьевна, ветер!..
Слышите, как ломаются тонкие ветки? точно льдинки на весенней реке!..
Слышите ли, женщина! Любовь—как ветер. Помните—июлями, зорями
в степи... Вы чувствуете, как холодные снежинки целуются огненными
поцелуями?
Евгения Мелентиевна тихо смеялась, счастливая, молодая, шла с
трудом, неумело, сторонясь от веток. .
— Так итти, итти, итти,—всегда безконечно!..—сказала она.
Срывались мертвые листья и летели, путаясь в ветках и снеге. Вышли
на вырубку, причудливым ковром лежали на снегу срубленные ветви,
гигантами лежали срубленные сосны, сумрачно щетинясь ветвями, пахло
хвоей, сосновой смолой, распиленные дрова стояли в желтых поленищах.
Около поленницы, защитясь от ветра, сели отдохнуть, молчали, слуша­
ли лесной вой. Тропаров взял руки Евгении Мелентиевны, она подняла
глаза, смотрела на облачные клочья меж сосен, на снежные космы.
— Боже мой, сколько в мире красоты!—крикнул Тропаров.
— Да,—очень! очень много!
Ветер синел медленно, тройки не встретили, от вырубки шли пеш­
ком, по проселку, волоча за собою лыжи, дорога заметала, Тропаров взял

53

Евгению Мелентиевну об руку. Стемнело черным мраком, ветер летел буй­
ный и дерзкий, падали, кружились белыми фатами снежинки, выл лес,
было жутко и хорошо. Вскоре загорелся внизу завод белыми, мутными
огнями.
Подошли к Демидову карьеру, стали у обрыва.
— Вот место, где, с пьяными рабочими, со скучными штейгерами, в
темной землянке, один, тоскующий, и провожу мои тоскливые дни,—ска­
зал Тропаров, взял сзади плечи Евгении Мелентиевны, повернул ее, боль­
шую, горячую, девически счастливую, к себе и поцеловал в губы. -Милая,
милая... моя милая, одна!..
Евгения Мелентиевна вскликнула:
— Ай!..
Склонила, застыдившаяся, чистая девушка, голову к плечу Тропарову.
— Милый...
Демидов карьер лежал черной впадиной, темный, жуткий, страшный.
— Ия, ия, ия, ия...— гудел ветер. Вдруг показалось, что внизу, на
карьере, закричал кто-то дико, неистово, в предсмертной тоске, послыша­
лись человеческие голоса и гармоника,
— Как гудит ветер.
Шгейгер Бицка весь день искал Тропарова,—встретил его в клубе.
Тропаров, расставшись с Евгенией Мелентиевной, и условившись
встретиться с ней через час в клубе, заходил домой, переодевался, думал
о том, что завтрачке поедет с Милитрисой Кирибетьевной на лесную да­
чу, где никого не будет, кроме молчаливых слуг. В клубе горели огни,
играл оркестр, иные сели уже за ужин, иные за карты и лото, в зале
танцовали. Тропаров пришел в читальню, к газетам, в читальной была ти­
шина, лежали толстые ковры, крадущие звук, шелестели бумагой. Подошла
Евгения Мелентиевна, опустилась рядом на диван, счастливая, смущенная,
взволнованная.
Вошел Роберт Эдуардович, быстро приблизился к Тропарову, глаза
его верно напоминали ту ящерицу, которую некогда раздавил Агренев, —
заговорил громко, необыденно для читальни.
Зергей Терендич. Я г вам по делу, по очшен большому делу...
— Чем могу служить?
— Зергей Терендич! у меня большое дело, очшен! Зергей Дерентдич ,
как ви мните: что дакое шизнь? Я фот чаздо это думал. Родился я про*
шифу земьдесят лет и умру, и больше ничшего! И—больше ничьего!.. Ви
понимаете? Вирастег из меня классическое растение—лопух... Я, Зергей

54

Дерендич,—тшеловек... необходимо... неизвестно, зачем люди шифут,
но
надо,—радость, хорошие люди... фот, я зорок лет шифу, а радость, а ра­
дости я не имел фидеть...
Роберт Эдуардович скрестил корявые свои угловатые пальцы, хруст­
нул ими, спешил, говорил очень быстро, точно зазубренное.
— Зергей Дерендич, я г вам по делу.... Ви—иншенер, образованный
тчеловек. Я фею шизнь утшился, но мне отшень друдно, я зтарею. Но я
хотел—моя зездра актрономом зделать... Нас на звете двое: я и зездра,
Мария. Я каждые копейки берег!..
Бицка коротко оборвал себя, Тропаров встал.
— Зергей Дерендич, я не обвиняю фас, Зергей Дерендич, и Марию
я це обвиняю. Ми уже подлецы, Зергей Дерендич. Я никогда не имею
обвинять.—федь Мария полюбила, полюбила и—фее... А—ви ну, пусть ви
не полюбили.
— Роберт Эдуардович, что вы говорите,—Тропаров. оглянулся кру­
гом безпомощно, все подняли лица от газет, Евгения Мелентиевна встала,
стояла рядом с Тропаровым.
— Зергей Дерендич, ви знаете, что дакое любофь? меня никто не
любил, а фас фот она любит, на казтер за фас пойдет, а ви ее не люби­
те,—федь ви не любите...? Ви знаете, что такое зездра?—зездра—звятое...
И ребенка фашего любит, мечтает о нем... А ви...
— Что? что..?
— Мария, зездра моя. Она переменна от фас. Я лриснаюсь, я исбил ее в первую минуту...
Стало очень тихо. Тропаров стоял растерянно, молчал. Но сейчас же
произошло сметение: к Тропарову подошел Агренев и ударил его кулаком,
очень сильно, по лицу, Тропаров качнулся, но руки не поднял.
— Негодяй!
Агренев взял под руку Евгению Мелентиевну и повел ее из читаль­
ной. В читальной сразу заговорили, закричали, завизжал, точно также —
как ночью высокой ногой, дико, Бицка.
У подъезда Агренева встретил пристав, заговорил растерянно:
— Александр Андреевич! Случилось неимоверное происшествие!..
Рабочими убиты студент Тропаров, Андрей Терентьич, и ваша... и ваша
супруга.
VII
Андрей! Ты говоришь—свобода „это право делать все, что я хочу,
Да здравствует мое я хочу, во имя того, что у меня одна жизнь. Алек­

55
сандр говорит, что свобода—это закон, из которого нет никому исключе­
ния,—никому,—и еще—это воля: надо, надо освободиться от всего и по­
знать только свою волю,—далее от куренья, от воли, от привычек. Тогда
не будет страдания. Я пришла к тебе по твоей морали, по ней же я ухо­
жу—к Александру, чтобы жить его моралью. Пусть в жизни мне ничего
не останется, не кооперация же... Андрей, что чувствуешь ты!

Телефон звучал тихо, Анна говорила тихо.
— Вчера мне было очень больно, Анна. Ну да, быть может, не надо
жить инстинктами,—но я хочу ими жить, потому что через тридцать лет
я умру. Ты свободна,—пусть боль. Боль тоже инстинкт, я хочу и ее. Я не
желаю знать добра и зла, —это плохая выдумка.

— Андрей, ведь любви нет, не может быть!.. Я ухожу, — есть-ли
обратные пути? Мне больно. Ты придешь ко мне вечером — послед­
ний раз?
- Да.
— Прощай, милый. Все-таки закон не обойдешь. Надо освободиться
от боли.
Утром к Агреневу приходила Ксеня, играли в мяч, в гальму. Ксеня
была очень весела, подвижна.
— Сегодня Роберт Эдуардович совсем похож на черного черта, —
сказала Ксеня.
— Сегодня приедет к нам мама, и будет с нами жить.
— Ксеня хитро улыбнулась, захлопала ладошками,
— Папочка, я все знаю. Мамочка нам изменяла. Теперь она помири­
лась с нами? Ты ее простил? — Помолчала, ждала Ответа. — Я ее про­
стила, а ты?
— Да.

Анна пришла после обеда, когда Ксения спала, мало говорила с му­
жем, прошла к дочери на верх, стала у кровати. Ксеня спала с кулачком,
у щеки. Мать стояла около, неподвижно, вспомнила, что любила всегда
перебирать вещи в кармашке Ксени, всегда было так неожиданно и ще­
мяще-грустно. У кровати висел Ксенин кармашек, кроме платка, — ее,
Анны, платка, —были карандаши, красный и зеленый, картинка с лошадкой,
ленточка, связка бечовок, кнопки, никому ненужные пуговицы и фотогра­
фия,—« фотография ее Анны, матери, с надписью внизу: „Моя милая ма­
мочка“. Глаза наполнились слезами, отвернулась стыдясь, к окну, стояла
со скрещенными руками, —под окном, на коврике, лежали игрушки—плита,

56

чашки, столик, креслица, сиделй куклы,—все те же, что были при ней,
отец не приметил игрушек, не покупал новых.
Мать! мать....
Спустилась вниз, села около Агренева, на диване.
— Ты не покупал ей игрушек. Не приметил? Милый,—не приме­
тил, что у нее все старые игрушки, она стала играть даже в пуговицы!—
замолчала.—Тебе больно, Александр? У тебя все по старому. Теперь я ни­
куда не уйду от тебя. Прости меня, глупую. Вот так — сидеть, сидеть,
ждать Ксеню, когда проснется. Я—мать, мама...
Ушла в сумерки, чтобы итти на массовку.
Андрея до сумерек не было дома.
С Анной Андрей сошелся, потому что она взяла его, и должен был
оставить ее, потому что она оставила его. Он очень искренно был влю­
блен в Анну, но-юношески страстно и нежно, и ему было очень больно,
что она ушла от него, было жалко себя и сиротливо —у него никогда не
было ощущения правоты в отношениях к Анне. Анна ушла, сказала, что
это необходимо, и он подчинился, — ведь всегда разум побеждает. Весь
день Андрей пролежал на диване,—вечером надо было итти на массовку,—
массовка казалась ненужной и глупой, хотя вчера он очень готовился к
ней, и этого ощущения ненужности было очень много, было очень то­
скливо и стыдно.

В сумерки зашла Ольга Семеновна, села около на кровати.
— Тоскуете, милый?—не надо... какой ветер, какая мятель! Ах, еслиб
вы зналп, что такое одиночество, — ведь вся наша жизнь растрепанные
листки ненужной книги, развеянные ветром. Вот, у меня осталось несколь­
ко листков, скоро я их утеряю.
Замолчала, было очень тихо в пустом доме, над
ветер.

крышей свистел

— Как гудит! $то не осень—это перед весною, перед мартом. Верно,
все грехи должны быть искуплены,—ветер пришел очистить землю, сдуть
с нее все, что не нужно: давайте топить печи... Андрей!

- Да?

—• Я все время думала, что у нас будет связь... Ах, вы знаете, что
такое потерять все, не знать ни правды, ни лжи, ни добра, ни зла,—пу­
стота, одиночество, смерть... Одиночество! Ведь я одна. Когда-то я была
очень наивная, очень чистая. Невозможно без верй... Я думала, у нас бу­
дет связь,—эго был бы такой цинизм... я сидела у себя думала,—ветер...

57

Андрей, сохраните веру, или—или откажитесь от всего. Невозможно! Пу­
стота, одиночество...
Тропаров не дал Ольге Семеновне материнства. Матерински нежно
положила она руку на голову Андрея, гладила лохматые его волосы.
— Милый мой, милый.
Андрей сел на кровати, взял руку Ольги Семеновны.
. — Мне очень больно, очень больно, Оля... Ведь так много хорошего,
чистого, ясного. Ведь я просто врунишка, а мне хочется чистого, ясного.
Я просто распустился, меня никто не подтягивал. Все, что я делал,—очень
не хорошо.

II неожиданно Андрей заплакал, по детски, глупо, сиротливо. Ольга
Семеновна приклонила его голову к своей груди, поцеловала в лоб.
— Не надо, милый. Не надо плакать....
— Ночью мне мама снилась,—мама, старенькая, слабая, самая святая,
самая чистая, самая хорошая... очень нехорошо... — сказал и остро почув­
ствовал, что—непреложно—единственное, святое, самое ценное, непрелож­
ное: мать, мама..,
— Я буду такая же ласковая, как мама. Милый, сынок мой! Если бы
вы знали какая я старая, одинокая, ненужная!.. Но ведь и я хочу жить,
что-то делать. Я все мечтаю куда-то уйти, итти, итти... Я не революцио­
нерка... Андрей ушел на массовку. Ольга Семеновна прошла к себе, на
смятой кровати белым пятном лежала недочитанная книга. Села на диван­
чик. Слушала ветер, стала думать о всегдашнем, о том, что так нельзя,
что, раз не задалось единственное—материнство.—надо уЙ1и, творить для
других. Подошла к окну, за окнами в синей мути творилась мя гель, кру­
жились, летели, стремились снежинки, сосны кланялись, как осинки.

Пустота. Ничто не связывает. Нет ничего. Истинное одно—отказать­
ся от всего. Все сгнило.

Оперлась о подоконник, прислонила голову к стеклу, приглушилась
к тишине дома, к мятели, — итти, итти в мятель, в снег, навсегда. Дом —
гроб. Пусть даже учить ребят, даже—в кооперацию. Только дальше, дальше.
Декавилька уходит в час к скорому. Книги лгут! О, книги!. .
Включила ток, оправила постель, собирала ручной чемоданчик, пере­
одевалась.
В это время пришел Сергей Терентьевич, после лыж, умывался,
вскоре ушел опять, в клуб И сейчас же за ним вышла Ольга Семеновна,
шла, счастливая и покойная, в дорожном пальто, с чемоданчиком, в высо­

58

ких батинках. Метельные снежные космы пеленали, кружили, закутывали.
Шла в метель, во мрак.
Рабочий Иван Колотуров пил с утра. Весь день он околачивался с
парнями около женских бараков. Манька, его страдашка, гулять не выхо­
дила, сердилась. Под вечер он ходил в кооперацию—брать назад членские
взносы, на пропой,—денег не достали. Когда стемнело, потащился к Де.
мидову карьеру, на митинг. По дороге заходил к городовому Семену Крыворотову.
- Ну, как уговаривались?
— Как уговорились.
— Только давай еще полтинник, а то я не согласен.
— Городовой поторговался, дал. На Демидовом карьере в землянке со­
бралось уже человек сорок, землянка гудела, как бочка, в окно подувало
ветром, порошил снег. За столиком стоял Андрей, говорил, Анна сидела
в стороне на скамье.
Колотуров вошел с ребятами, дверь оставил открытой, в землянку
ворвалась мятель,—приплюснул ладонью огонь свечи,* крикнул:
— А! политику разводить! смуту! бей их, ребята, в мою голову!—его,
лохматого, да разведенную училку!—и ударил Андрея по лицу.
Поверье говорит, что ветер есть снег, говорит, что весенний снег
проходит за старым, зимним. В черном предмартовском мраке над дикими
лесами, озерами и болотами творилась дикая мятель. Лес скрипел, точно
ржавые засовы старого замка, на заводе свистели белые фонари. В лесу,
перед мартом творилась новая звериная жизнь, по заводу свистели поли,
цейские свистки. Мятель шла дикая—последняя мятель.

Михаил Шимкевич.
НОЧНОЕ.
Шумел завод—железный улей, речь движенья—вертел бесконечный,
винт. Желтые зимние пальцы солнца тихонько трогали тысячу стекол,
заводских. Над красными колоннами, упершимися в ледяное и гладкое небо,
черный и жирный дым, дым бодрящий клубился сочно.
У забора напротив нищий стонал в узорных лохмотьях и проходя­
щему мимо рабочему прогнусавил:
— Подайте голодному.
Рабочий Вадим не спешил на работу и, остановившись, нищему в
упор брякнул:
— Тебе не противно клянчить-то?
Нищий окрысился.
— А тебе што?—и на синем обличьи глаза запрыгали,—дождевые
капли в луже.—Когда жрать надо...
У Вадима прямые губы раскрылись, загнулись.
— А кто сказал тебе, что надо?
— Ты проходи,—прошипел нищий.
— Жить, значит, хочется? ßx, ты! А ты не проси, а бери.
Застучал дальше Вадим сапогами насмешливо—голова круглая, рыжая,
спина—колода, весь дубовый, ровный, негибкий.
На заводе под часами у входа девица в толстой книге Вадиму зако­
рючку с минутами поставила.
— На час семнадцать опоздали сегодня.
— Ладно! Завтра больше будет.
В литейной свадьба огня и металла, огненный гимн движенья зако­
ванного. Из красной бронзы литые в отрепьях рабочие, на обнаженных
руках жилы, надутые буграми, взгляды, перевитые расплавленной сталью.
Из утробы печи бежит лента смертельная, пахнущая солнцем, и льется
покорно, брызгая звездами в ковш-бадью на цепях. Где-то высоко очень
в сплетеньи железных балок грохочет лебедка, рокочут колеса стального
моста и плавно по воздуху носится черный ковш-бокал ада, склоняясь к
земле, где ждут стальное вино холодные формы.

60
Так ловко, проворно рабочие играют—годами, роднясь с металлом и
ритмом монотонных движений, кажется, вечным ритмом, сковав человечное
в застывших и резких лицах.
Вадим, кожаный фартук надев, рукава засучил.
Из черной полосы вынырнул мастер—нос длинный, багряный и
острый.
— Вадим опять опоздал! Ну, теперь в Завком доложу.
Вадим хмурым смешном бросил легсо.
— Уж знаю, что тебе наплевать. Стараемся все мы, а ты... ты только
глаза всем мусолишь. Нет места лодырям теперь на заводе.
Обступили и другие, горячие.
— В самом деле не пора-ли*, Вадим, в разум войти.
— Разум?! Эх, разум! Плевать на ваш разум,—злобой зажегся Вадим.—
Четыре года от старого ярма к новому спину гнули. Сменили хозяина
только, вместо каменного, железного получили. Умно?.. И всегда так будет,
коли власть вам нужна, как младенцу соска.
Русин, старый рабочий, в седых морщинах, руку Вадиму на плечо
положил:
— Малышем тебя знал я, Вадим. Сколько вместе тысяч пудов-.о
отлили! И ладно все, дружно было и в черные, и в красные дни. Чего
взбеленился ты, в толк не возьму. Ведь все свое теперь, ваше, ты пойми!
Плечом дернул Вадим, отстранился.
— Понял, старик, все понял Наше, да про нас-то не писано. Главные-то наши все сами жрут. Для кого я буду стараться—для заправил
болыпевицких? Нашел дурака! А новая политика их - свечка чорту.
Вскинулся стариковский взгляд высоко, Вадима пронзил, и голос над­
треснутый звякнул стальной полосой:
— Так иди прочь, Вадим, с нашей дороги! Не мало таких мы сожгли
с углем на железо. Берегись ты!
Гордостью взглянул Вадим, медленно снял фартук, точно колебался,
и вдруг отрубил:
— И пойду!
А уходил прощался с заводом, как со своим домом. Понятные, живые
вертелись ходили станки,—нарядные. И разговоры родные вели. Нет, врешь,
тут обман. Рюрик Черный бледнолицый,—зарницы в глазах.—стоит близкий.
Он разломал камни города, срезал заводские трубы и расщепил небо—без­
брежные цветущие равнины в синем тумане открылись и там... там будет
новая жизнь легкая, пьяная.

61

— Дитя,—сказал Рюрик Черный Вадиму,—чтобы стать человеком,
надо уметь каждый свой шаг с вечностью соразмерить.
И еще говорил Рюрик:
— Убейте, распните, взорвите обман. Как плевок растопчите жалость!
Вадим новым взглядом запоминал то, что знал десять лет. Корпус
средний большой—деревообделочная. Шуршали серебром отливавшие белые
стружки—местами их по колено, визжали веселые рубанки, фуганки стро­
гали, жужжали резцы. Повстречался Розен, директор, круглый с пухлой
шеей, лицо—блин в рыжих тлях, два крючка скользких глаз, на лбу бурые
складки. Розен двадцать лет директор, а сколько впереди... Рюрик знает
сколько. В наружном углу мастерской, выходившем в большой пустырь,
окно с одной рамой и рама гнилая,—это уж знает Вадим.
Ушел.
На улице впереди вдали силует женщины притянул к себе: тоненькая,
в черной шали через голову. Толкнуло Вадима большое из прошлого:
— Настя!
— Нет, стой! Тьфу, навождение! Спятил с ума.
— А идет точь-в-точь, как Настя.
Не веря и дразня себя чудом, догнал уходившую, а, увидав чужое
лицо, остановился и плюнул. Досада и тоска и жалость к себе, гладкое
небо, как грязный снег, опостылело и улицы затхлые опротивели—один
перед ними он.
Он долго шел, не видя и не зная, куда и зачем идет. В безлюдьи
улиц людных стонали унылые шаги. Шарил сзади себя, ища опоры.
Долгий ряд серых дней в решетке буден и голода. Чахоточный отец,
сошедший с ума под Мукденом. Мать прачка—покорная, немая машина,
всегда нежная. Не пересилив тоски безумия и страха, повесился отец и,
пока не подросли Вадим и его сестра, мать одна на горбу тащила всю
семью rf умерла без слов, как ненужная. На другой день сестра ушла на
бульвар, и Вадим ее проклял. Дни юности были жестоки, —разгульная водка
сжигала ростки материнской нежности, слепой нож хулигана завел путь в
смрадный тупик. Но однажды звериный смешок вдруг осекся—пришла
нежданная хрупкая женщина, без боязни погладила жесткие рыжие волосы
и сгинул чудесно бесстыдный угар.
Говорила Настя простые слова. Говорила, синея глазами, что людям
надо простить, а свой крепкий дом надо строить на солнце своими руками.
Вадим ей поверил. Но случилось стихийное—поехав к родным, Настя
не вернулась, дошла весть, что где-то на станции глухой свалил ее слепой

62

сыпняк. И остался Вадим вновь с безысходным. Таким встретил он Рю.
рика Черного и других.
До вечера блуждал Вадим в смятеньи из улицы в улицу.

Из черного корыта неба .белая вьюга порошила город, кидая кисейные
платки на каменное лицо площадей, изборожденное железными морщинами.
В огнях электрических плясали ледяные узоры магазинных окон. Пуче­
глазые машины скрипели на свежем снегу в стремительной ненужности,
глотая улицы. Лошади, скребя облезлый булыжник, падали, и люди хле­
стали возжами их беспомощные глаза, покорные, молящие. Кривые ноги
долбили троттуар у наглых витрин; у одной гастрономической худые дети
снежнолицые всГились в стекло:
— Ai, здесь я все с(ел бы!
— И я!
Вытянув из сундука ливрею, пропахшую нафталином, лакей на ры­
саке, режа рысаком вьюжный вечер, кричал зычное:
— По-бе-ре гись!
И восемь старух-салопниц,—два ряда ехидно слезливых,—у Иверской
сплелись локтями.
А рекламы пустынной Всероссийской выставки безобразием выли
о безумии волжского голода, и кто-то наивно пытался цифрами наши
сердца умилить.
Нансен человек, Нансен суровый, полярный там плакал ребенком...
и он не забудет.
Свернув в безглазый закоулок, Вадим пошел к Рюрику Черному.
Рюрик Черный стоял у стены в кругу своих и разговаривал.

У Рюрика лицо белое узкое—железная челюсть, навесом лоб, полу­
закрытый тяжелой космой коричневых волос, рот гибкий, неожиданный и
режущий взгляд фанатика.
•

Но Вадим верхГл глазам Рюрика безотчетно, как больной, засыпающий
под гипнозом недвижно сверкающей точки.
— Я говорю о трех видах человеческих отношений. Они в масках,
их увидите редко нагими. Все трое, обнявшись,—одна фигура, ибо в согла­
шении есть насилие и безразличие, а безразличие насилует само себя.
Всеоб'емлюще, всемогущественно насилие—многоликая необходимость.
И как мы его себе представляем? Грубым, жестоким, пошлым, отврати­
тельным, желанным, нежным, неуловимым, прекрасным. И его первые
стихии—голод, труд, любовь, жалость и наслажденье. И можем-ли мы его

63

выбросить из тройки, сказав жизни расти из нового корня? Можем-ли под­
ставить вместо насилия что-нибудь вроде равновесия, равенства, гармонии?
— Должны, — прошептал юноша, сидевший вблизи Рюрика.
— Да, Федя, мы можем и должны надеть на насилие намордник.
— Где-же анархия?—нервно засмеялся Федя, и другие тяжело думали.
— Намордник этот—анархия.
— Я ничего не понимаю, — нервно хихикнул Федя, и другие
насупились.
По лицу Рюрика шмыгнуло презрение, незамеченное никем, и он
сказал убежденно:
— Основа жизни—насилие.
— Постой! —вскрикнул один,—ведь так выходит... не знаю я, чем
будем отличаться мы от Ницше и других буржуа, наконец, от социалистов.
— А тем, что это будет не насилие всех над одним, а насилие
каждого над всеми. Но почему нам не поучиться кое-чему и у Ницше,
между прочим, а с большевиками до вчерашнего дня нам было по пути.
Но от хаоса революции они возвращаются неизбежно к хаосу буржуазному,
и здесь мы нм говорим: прощайте! Мы объявляем вам смертный бой. Всеми
средствами террора мы будем разрушать ваш обман, в отчаяньи придуман­
ный вами, чтобы удержаться у власти. Мы будем бить большевиков по
самому больному их месту, мы будем взрывать заводы, топить суда с
нефтью, сжигать вклады. Сделанное нами только начало ряда таких актов.
Наша цель углубить хаос революции настолько, чтобы в этой стране ни­
какая власть не была возможна. Тогда стихия бунта захлестнет и Европу.
И в крови и в проклятиях голода, когда прогнившая цивилизация рухнет,
родится в народе великая справедливость анархии. И тогда медленно, но
верно разрозненные коммуны создадут новую цивилизацию. Путь этот
страшен, и немногие выдержат это испытание. Потому слабые пусть, пока
не поздно,в откажутся. И к тебе это относится, Федя.
Федя, опустив голову, долго молчал, наконец сказал:
— Нет, я с тобой. Я понял тебя. Только—каждый день ты новый
для меня.
Рюрик тихо засмеялся.
— Что-ж! Пусть каждый из нас будет новым в старом одном.
Подойдя к Вадиму, Рюрик спросил его:
— А что нового у тебя? Сегодня ты скучный.
— С завода ушел.
— Не рано-ли?

64

Так случилось.
Теперь когда-же?
Н-не знаю...
Ты колеблешься?
Да что ты? Зт<> не то...
Рюрик остро взглянул Вадиму в глаза:
Брат, пойял-ли ты, зачем это преступленье?
— Понял...
— А если Рюрик Черный только безумный?
— Эх, не смущай! Не боюсь я. Ты меня поднял. А теперь и сам я
вижу наскрозь всю махинацию эту. Ходил я сегодня по городу много—
больно стало и жалко нашего брата подвального. Эта новая экономика их
так и крутит меня, так и мутит. Вот признаюсь тебе, ей-богу, хотелось
от сердца полыснуть ножем направо-налево среди бела дня на Кузнецком
Мосту. Прежде-то разве только ночью в глухом проулке от озорства когонибудь смажешь кастетом по черепу. Сейчас и слепой видит—нахальная
тварь вся повылезла, прет голым пузом наверх... Болыпевицкие акулы
противу них селедки моченые. Нет, теперь уж я понял—другого выходу
нету. Старый лес вырубишь—новый вырастет. И ты только скажи, когда
мне надо... Вот сам не знаю. А ты не смущай. Если ты говоришь:—это
хорошо,—и мне так; ты говоришь:—это плохо, и я вижу.
Рюрик взял руку Вадима крепкую и узловатую,-как сук березы и,
сжав ее, побледнел. 3**ая* мысль своя пришла, как бы чужая: что есл-и он
сам ложь, сам преступленье без оправданья, и сила в* нем дьявольская
нечеловечна, а Вадим песчинка—человечней его?

—
—
—
—

Рюрик сказал тихо:

— Ты не так... Ты не так должен, брат. Ты в себя самого смотри
внутрь, верь себе больше всего.
— Не мучь!—вздохнул тяжко Вадим.
Чувствуя, что Вадим весь в его власти, Рюрик вдруг понял, что он
сам не свободен, сам уже чем-то большим связан и назад уйти нельзя.
Ему стало стыдно за свою слабость и свои сомненья, и он, как началь­
ник, приказал Вадиму:

— Так Это будет сегодня ночью. Иди сегодня!—и отвернулся.
Через пять минут Вадим подошел
протянул ему свою квадратную ладонь.
— Проститься надо.

к Рюрику, и, краснея, неуклюже

65

Занятый разговором с Федей, Рюрик не сразу понял и, не оборачи­
ваясь, коротко пожал1 руку Вадима.
— Может, не свидимся...
— Что? Ах, это ты, Вадим!
— Говорю, проститься пришел...
Простота Вадима показалась Рюрику смешной, но он скрыл это фаль^
шивой нежной улыбкой.
-- Я там буду, Вадим.

***
На светившемся в мути ночи снежном поле северные корпуса
Завода черной массой сливались с небом, в южных корпусах, где литей­
ный и прокатный цехи, шумела жизнь огня, зубря края крыши.
Все было ясно Вадиму. Все обиды от рожденья, все темные дни и
тоска без начала,—все сгинет сегодня. Он сам себя освободит и завтра,
как равный, будет смотреть в глаза Рюрику.
Подойдя к намеченному окну, Вадим поднажал крепко плечом. Хрипя,
подался угол рамы, и Вадим пролез в дыру, посмеиваясь...
Через пустырь уходил, оглядываясь на мерцавшее в среднем корпусе
розоватое пятно; долго ждал на краю поля, пока средний корпус не засве­
тился разом, как карточный домик.
— Дело будет,—сказал он радостно.
Стлалась по земле черная громада неба, но Вадим сам вырос, вылез
плечами и головой выше неба: в его жизни случилось большое и важное.
Вдали уходившего Вадима догнал хриилый крик завода и понесся
над городом заостренный, тревожный и скорбный.
Непонятною болью этот крик охватил Вадима и потянуло его назад—
так старая лошадь бойца в пролетке извозчичьей вздрогнет, услышав за­
бытый сигнал.
— Пойду посмотрю,—подумал Вадим, как бы оправдываясь,—ловко я
им жару поддал,—и повернул назад.
Потом уж хотелось бежать туда, где красное рдело, щирясь и в высь
взлетая, но он сам себе твердил:
— Погоди, чего прешь на рожна!
В шубе вынырнул из-под ворот дворник сонный.
— Что это, товарищ, горит?
Вадим остановился в испуге.
— А? Горит? Где горит?

66

Дворник с головы и до ног его смерил рачьими длинными глазами.
— Да, что ты, ослеп что-ли? В конце улицы видишь?
— Да, должно быть горит... Завод что-ли горит...
Шел дальше, а дворников взгляд затылок скреб и в спину толкал.
Заводский гудок кромсал лиловые облака и долбил в ослепшие окна рабо­
чих домов.

* **
Толпились, кричали, зря бегали, искали начальников, спорили, спо­
рили, а гибкий огонь рыжеглазый, сверкая и облизываясь, наглый, уже
вырвался из-под крыши среднего корпуса. Зубы золотые с громким треском
дерево грызли; слезливо лопались стекла, скуля; дым белый и желтый,
пенясь розовым, громоздился валами и лез выше и выше в разверстое небо.
— Пожарные!
Отхлынули праздные к развалинам через улицу и жадными глазами
зрелище жрали, и был с ними Вадим.
Среди касок медных увидел он директора Розера в куртке без шляпы
спокойного деловитого, руками толстыми он указывал что-то брандмей­
стеру. Толкая мешавших, методично тянули пожарные серые ленты, ста­
вили воздушную железную лестницу. Оранжевые факелы, повсюду развевая
кудрями, взбежали на крышу, зная дорогу самую близкую, самую верную,
где нужно схватиться с рыжеглазым. И еще увидел Вадим Русина седого
и других литейщиков:—лица угрюмой боли и в них хлещущим светом по­
жара прорезаны морщины гнева без дна. Одни в безмолвном унынии качали
воду размеренно, как все делали, другие, пригнувшись к твердым камням
и скользя, несли с завода стальные блоки.
Рюрик Черный, смешавшись с толпой, тайно глядел на Вадима,
стоявшего близко на возвышеньи и залитого багрянцем. Рюрик видел
недоуменный вопрос в алых зрачках и губах растворенных черных пря­
мых, как канава.
Слышал Вадим (и Рюрик тоже), как сказали:
— Сторожа уверяют—тут поджог злоумышленный.
— А кому на этот грех смертный итти? Кому надо?
— Кому? Разве воскресшей падали мало? Сходите на Кузнецкий Мост
посмотрите, либо на Петровку, прижмитесь к зеркальным стеклам плотнее.
И видел Рюрик—вопрос рассек лицо Вадима на-двое. Нелепо заворо­
чал головою Вадим, будто долбануло его по черепу сзади невидимое и
острое, потухли глаза, скатившись к ногам.

67

Протяжно и жалобно взвизгнув, оборвался призывный гудок. И сразу
всем слышен стал воющий рев. Взбесился огонь и, как капли, глотая фон­
таны воды, рвался в светлую небесную яму смерчем багровым, харкая кровью
и золотом на лиловые облака, и облака ошпаренные шарахались в сторону.
— Не спасти теперь ничего!
— Сгубили завод-то!
— А был завод...
— Скольким голод, теперь...
И увидел Вадим в стихийном сплетении огненных вихрей человече­
ское печто—в хаосе обломков Рюрика голова властная, зеленоватая кожа
прозрачная, глазницы кровавые, и рот саламандры алчный. Холод пополз
от земли, пополз скользкими червями по голому телу. Жестокая мысль
отрезала мир весь, и остался Вадим один-на-один, один разломанный на-двое,
первый страшась глубоко второго.
Жены рабочих, все приближавшиеся сзади из тьмы, одетые на-спех,
голосили и плакали, кидали в ночь грозно руки отчаянья и, умолкнув,
сростались с землей, очерченные пламенным кругом.

Зашатался Вадим, озираясь, как затравленный зверь, и вдруг рванулся
вперед со смертной гримасой к заводу, не чувствуя стоявших на пути.
Подбежал бессмысленный к качавшим насос рабочим, бормоча:
— Братцы, что же это такое? Братцы!—и кинулся дальше.
В воротах столкнулся Вадим с «Русиным, изнемогавшим под ношей
станка.
— Подсоби,—сказал Русин,—поднять.
— Дай понесу!—вскрикнул Вадим.
— Оставь,—сурово Русин взглянул.—Я сам. А знаешь, что Розен
сказал?.. Что это... кто-нибудь из рассчитанной швали. Ду-рак! Такого нет
среди нас и не будет. Жирная ручка тут приложена—вот что! Ну, пошел.
— Такого!—беззвучно повторил Вгдим губами, все ясней ощущая
новое огромное непоправимое, но отчаянно ринулся дальше, не чувствуя
сзади неотступных каменных шагов Рюрика Черного.

Навстречу скрюченные тени тяжко ступали, мелькая в извивах света
пожара буграми стиснутых челюстей,—надеялись жадно люди труда что-то
спасти для труда дальше.

На бегу схватил Вадим крик чей-то:

— Может, прокатную отстоим. Скажите пожарным—внутренние краны
пустить в ход все надо.

68

— Куда ты, товарищ,—остановили Вадима.—Дальше нельзя, там
опасно.
— Пусти, мне надо!
— Убило сейчас одного. Там в огне все.
— Ну и чорт вас!—И уж дальше бежа, крикнул:—черти, прокатную
отстоять надо.
Во второй этаж в контору завода Вадим взбежал.
Там—знал он,—кран большой был, догадался, что оттуда на крышу
протащить можно шланг и огонь бить на смежнЪм корпусе.
В конторе молочные полосы дыма, ядовитые струи бродили, шата­
лись белесые саваны и через них мутно золотился пламень, где раньше
дверь в склад помнил Вадим.
В беге своем он споткнулся о лом, стоявший у шкафа стального
казначейского. Выпрямившись, отпрянул: за-угол открытого шкафа, спря­
тался Розен—директор, рассыпав деньги на пол.
Понял Вадим и, дыша через силу на Розена двинулся. Розен уже с
помутневшим от дыма сознанием, оцепенелый ждал неотвратимого, но
вдруг в нем воспрянул инстинкт—в круглом рыжем зло заерзали крючки
скользких глаз и, ударив головою в живот Вадима, он метнулся к выходу.
И, только ослепнув от дыма, очутился в огненном провалившемся про­
ходе склада.
Там настиг его Вадим рассвирепевший.
Обжигаясь, протянул он руки и в пухлую ватную шею Розена вон­
зился остолбеневшими пальцами.
В знойном провале буря выла. Корчились деревянные балки, как
человек в столбняке, и белые волны лизали алые раны. У Вадима из глаз
хлщнули едкие слезы, в раскаленном горле будто кожу содрали.
Как мешок с требухой, рухнул Розен, и Вадим протолкнул его к
смерти в провал. В загоревшемся полушубке Вадим пополз к выходу и там
на пороге упал ничком, в паденьи затушив полушубок. Рука Рюрика Чер­
ного его подняла и вытащила на лестницу, где дышать молено было.
Дико захрипел Вадим, увидев Рюрика.
— Проклятый ты!—и поднялся, шатаясь.
Рюрик, облокотившись на перила, стоял, казалось, спокойный и без­
различный.
— Зачем ты сгубил меня?—спросил Вадим.
Рюрик молчал, лишь концы его губ загнулись гадливйм презреньем.
В бездонной тоске простонал Вадим:

6У

— Зачем ты сгубил меня?
Тогда Рюрик сказал:
— Ты сам пришел к нам, прозрев. Ты пришел к нам. Но никто
от нас так не уходит. Никто.
— А я ушел,—вскрикнул Вадим злобно, радостно.—Я ушел.
— Нет,—выговорил глухо Рюрик.—Ты предал себя одного.
— И тебя предам, тебя!
Рюрик покачал головой и усмехнулся тихо. И ожесточился Вадим его
спокойствием и уверенностью, по-звериному зубы оскалив, на Рюрика бро­
сился, схватил его, как вещь легкую, и поволок в контору в огонь, зады**
хаясь, пьянея. Но, когда багровый гогот опалил сознанье Вадима и, торже­
ствуя, он готов был швырнуть Рюрика туда, где факелом пылал директор
Розен, его мускулы содрогнулись и размякли мгновенно, а ужас последней
человеческой муки исказил звериную маску лица.

*❖*
Дальше все смешалось, сплелось в клубок, дико скакавший к воздуху
к жизни... Были прорывы в липком буром тумане, когда сознанье Ванькой*
встанькой прыгало. На лестнице, где оборвался хоровод дымных саванов,
Рюрик долго висел над перилами, глотая воздух. Там же нож в руке и
руку в крови увидел Вдали шевельнулся страх и стел расти, приближаясь,
ширясь в необ‘ятное, вездесущее. Торопясь и брезгливо морщась, Рюрик
вытер руку платком и машинально бросил платок.
Шаги тяжелые внизу—медные каски гуськом по ступенькам, Рюрик
навстречу им жалкий. Двор длинный, жестоко бесконечный. Надо бежать,
Бежать Нельзя. Надо волей связать неудержимые дрожащие ноги. Крики
мелькающих теней, визг летящего с неба железа, вой. Дальше толпа, обле­
деневшая в красном кругу—круг перешагни тихонько.
В черную даль улиц, изломанную заревом, Рюрик бежал, желая жить
Завтра, и рядом с ним незримый товарищ, безногий, скользящий...
Далеко Рюрик остановился.
Нагая морозная ночь, беззвучная—белый покров равенства.
— Ребячество!—сказал Рюрик громко и презрительно.
— Разве я трус?
Незримый товарищ повернул его плечи, и он увидел на краю неба
огненную чашу клубящуюся и над чашей рыжую голову. Прямые черные
губы приложились к краям чаши.

70

— Вадим сгорел,—сказал Рюрик и засмеялся фальшиво.
Но товарищ громче сказал:
— Вадим не сгорит никогда.
Уходил Рюрик в город. В его плечах и голове опущенной, точно
надрубленной, безмерная усталость. Одни глаза светились неровно, как
у одинокого волка близь околицы в нагую морозную беззвучную ночь.

Москва, Январь 1922 г.

Н. Л. Бродский.
И. С. ТУРГЕНЕВ В РАБОТЕ НАД РОМАНОМ „НАКАНУНЕ“1).
Еще не успело среди читателей улечься волнение очарования, вызванное
„Дворянским Гнездом“, только что стали появляться критические статьи,
разменявшие смысл этого романа,—в творческом воображении автора уже
выростали контуры нового романа: 30 марта 1859 он извещал К. Леонтьева,
что „уже месяца два возится с новым сюжетом и что вследствие этой внут­
ренней работы (ему) как будто неприятно и неловко возвращаться мыслью
к прежним трудам.“ На другой день он писал о том же П. Виардо: „В
данную минуту я испытываю муки рождения. В голове у меня есть сюжет
для романа, который я беспрестанно верчу и перевертываю; но до сих пор
ребецок отказывается появиться... Терпение... ребенок родится, может быть
несмотря ни на что жизнеспособным“. (Спасское 31 марта—12 апреля
1859 года). То был сюжет „Накануне“, для которого в сущности многое уже
вызрело в душе автора значительно ранее только что указанных хроноло­
гических дат. Есть основание предполагать, что новый сюжет овладел во­
ображением Тургенева в ту самую зиму 1858 года, когда заканчивалось
им переписывание „Дворянского Гнезда“. Но фабула, некоторые персонажи
и отдельные сцены нового романа, как об этом рассказывал в августе 1879 г.
сам Тургенев, были готовы у него еще до написания „Рудина“.
В 1855 году Тургенев сблизился с одним из соседей по своему имению—
Василием Каратеевым. Перед отправлением в Крым, в качестве офицера
орловского ополчения, он оставил Тургеневу небольщую тетрадку, страниц
в пятнадцать, в которой пытался рассказать историю своей неудачной любви
с просьбой „сделать из нее что-нибудь“, предчувствуя, что ему не вер­
нуться с театра войны, к тому же сознавая отсутствие в себе таланта.
Тургенев в тот же вечер по от'езде Каратеева пробежал оставленную им
тетрадку. В ней (рассказывает Тургенев беглыми штрихами было намечено
то, что составило потом, содержание „Накануне“. Каратеев, во время своего
пребывания в Москве, влюбился в одну девушку, которая ответила ему
взаимностью, но познакомившись с болгарином Катрановым (лицом некогда
весьма известным и до сих пор не забытым на своей родине)—полюбила
его и уехала с ним в Болгарию, где он вскоре умер.
История этой любви была передана искренно, хотя неумело... Одна
только сцена, именно: поездка в Царицыно была набросана довольно живо
и я в моем романе сохранил ее главные черты. Правда, в то время в моей
х) Глава из монографии „Романы И. С. Тургенева*.

72

голове вращались и другие образы: я собирался писать „Рудина“, но та
задача, которую я потом постарался выполнить в „Накануне“, изредка воз­
никала передо мной.
Фигура главной героини, Елены, тогда еще нового типа в русской
жизни, довольно ясно обрисовалась в моем воображении, но недоставало
героя, такого лица, которому Елена, при ее смутном, хотя сильном стрем­
лении к свободе, могла предаться. Прочтя тетрадку Каратеева, я невольно
воскликнул:—„вот тот герой, которого я искал“. Между тогдашними рус­
скими такого еще не было“. По признанию Тургенева, Каратеев своим
рассказом „вывел его из затруднения и внес луч света в его, еще до тех пор
темные, соображения и измышления*.
Но Тургенев отложил обработку этого сюжета, ему надо было освобо­
диться от „рудинского“ периода своей жизни и пережить те душевные на­
строения, которые неизбежно вели к „Дворянскому Гнезду“. „И только
зимою, с 1858 на 1859 год, очутившись снова в той же деревне и в той же
обстановке, как и во время моего знакомства с Каратеевым, я почувство­
вал,—^-вспоминал в 1879 году Тургенев,—что уснувшие впечатления заше­
велились; я, отыскал, я перечел его тетрадку;« отступившие на второй план
образы выступили снова на первый—и я тотчас же принялся за перо.*
Не все в этих воспоминаниях точно: не в деревне, не в Спасском
выступил „на первый план“ сюжет нового романа.—Тургенев приехал в
свое имение 26 марта 1859 (см. письмо к графине Ламберт 27 марта 1859г.),
но мы только что видели—в письме к К. Леонтьеву от 30 марта он заявлял,
что „уже два месяца“ возится с сюжетом этого романа. Перед отъездом из
Петербурга Тургенев, как удостоверяет Гончаров в письме к нему от 28
марта 1859, сказал творцу „Обломова“, что предметом задуманного им
произведения избирает восторженную девушку; мало того, Гонча­
рову был рассказан цлан романа и даже было сообщено, что у героини
есть другая сестра.—„Та—так себе, сказали Вы,“ напоминает Тургеневу его
слова мнительный Гончаров, которому стало казаться, что автор „Дворян­
ского Гнезда" предвосхищает персонажи будущего „Обрыва“. Друг Турге­
нева, П. В. Анненков, вспоминал, как Тургенев зимой 1858—59 года „не
раз читал (друзьям) по вечерам отрывки иэ скомканной, неумелой, плохой
рукописной повести некоего г. Катранова (асевдоним, как об‘яснял сам
Тургенев), удивляя нас своим участием к вроизведению, не заслуживаю­
щему никакого внимания“ х).
J) Известно, что работа над »Рудиным" начата была в июне 1865 года. Таким
образом, по воспоминанию Тургенева, можно думать, он получил тетрадку Каратеева
именно в этом году. Но письмо к Некрасову от 29 октября 1854., где Тургенев пишет
что привезет с собой в Петербург „небольшую но очень недурную повесть Каратеева"
(с ним Некрасов познакомился во время своею пребывания в Спасском), а также
письмо к граф. С. А. Толстой от 12 октября 1853 указывают, что и начало знакомства
Тургенева с Каратеевым было не в 1855 году и тетрадка с повестью была известна
ему ранее, чем он собирался писать »Рудина".
3 августа 1855 года Тургенев уведомлял С. Т. Аксакова, что все орловские
ополчения уже выступили. Это указание вместе с другими письмами точно разграни-

73

Анненков передает содержание этой повести, имевшей заглавие „Мо­
сковское семейство“. ' Пожилой немец, мучивший свою жену, Аграфену
Степановну, дочь их Катерина, не любившая отца за грубое обращение с
матерью,—вот из кого состояло это семейство. Катерина была хорошей
музыкантшей и певицей. Повстречавшись на прогулке в окрестностях Москвы
с молодым болгарином Николаем Каменским, приехавшим для образования
себя в Московский университет, и распознав в нем сразу честную серьез­
ную натуру, влюбилась в него; но он по врожденной дикости сторонился
от нее. С помощью пения и музыкальных упражнений она скоро успела развить
в нем привязанность к себе, вполне уничтожив его застенчивость и неповорот­
ливость“. Затем болгарин заболел чахоткой, уехал в Италию, где и умер.
Перед «смертью он написал письмо Катерине, которая жила в Париже,
занимаясь музыкой. Одновременно она получила известие о смерти матери.
„Все, что любила Катерина, разом уничтожилось вместе с планами ее явиться
к больному в Италию и утешить его последние минуты своим присутствием“.
Мы не располагаем материалом для раз‘яснения некоторых противоре­
чий между передачей сюжета в воспоминаниях Тургенева и Анненкова, но
важно отметить то, что последний считал роман „Накануне“ выросшим из
слабых, едва намеченных штрихов повести Каратеева, читанной Тургеневым
зимой 1ь59 года.
Итак, роман задуман был не в деревне, а в Петербурге, и тетрадка
Каратеева не в марте 1859 г. подновила „уснувшие впечатления“ Тургенева,
а гораздо раньше, захваченная им вместе с рукописью „Дворянского гйезда“
поздней осенью 1858 года.
Не совсем точно и другое признание Тургенева, что он, „очутившись
снова в деревне, тотчас принялся за перо“. На черновой романа „Накануне*
рукой автора отмечено—„начата в Виши, во Вторник 28/16 июня 1859 г.“
Слова Тургенева в его предисловии к собранию романов 1880 г. надо по­
нимать в том смысле, что в деревне он начал первоначальную работу над
романом, вынашивание образов в душе, предварительное закрепление их
на бумаге, очень далекое от тех очертаний, которые получались в период
написания. Не даром он писал К. Леонтьеву 30 марта, что Jтолько теперь
надеется сладить (с сюжетом) и что на исполнение нужен будет, по крайней
мере, год“.
Таким образом, можно установить, что зерно романа, осевшее в душе
Тургенева'в 1854—55 году, начало пускать ростки зимой 1858 года и стало
более или менее видимым в марте 1859 года. На этот месяц и на апрель
падает наиболее важная творческая работа: „я теперь занят составлением
плана и т. д. для новой повести—писал Тургенев граф. Ламберт 27 марта
чивает хронологическую неясность в воспоминаниях Тургенева: в 1863 году он был
близко знаком с Каратеевым, в 1854 году ему было известно содержание повести,
летом 1855 года Каратеев оставил ему тетрадку для литературной обработки.—24
июня 1856 года В. П. Боткин писал А. В Дружинину о получении от Тургенева известия,
что Каратеев цел и невредим, но еще не вернулся домой. О смери Каратеева* Тургенев
„к истинной своей горести* узнал только в марте 1859 года (письма к гр. Ламберт 27
марта; к К. Я. Карташевской 31 марта 1859)

74
1859 года: это работа довольно утомительная, тем более что она никаких
видимых следов не оставляет: лежишь себе на диване или ходишь по
комнате, да переварачиваешь в голове какой-нибудь характер или поло­
жение—смотришь: часа три, четыре прошло, а кажется немного вперед
подвинулся. Собственно говоря, в нашем ремесле удовольствий довольно
мало. Да оно так и следует: все даже артисты, даже богатые, должны жить
в поте лица. А у кого лицо не потеет, тем хуже для него: у него сердце
либо болит, либо засыхает“. *).
Помимо составления плана Тургенев в это же время составлял био­
графические очерки персонажей романа. H. М. Гутьяр видел у А. А. Тют­
чева небольшую тетрадку, сшитую из нескольких листов обыкновенной по­
чтовой бумаги, на заглавной странице которой-стояло: „Формулярные списки
действующих лиц новой повести „Накануне“. Эти списки, заключавшие в
себе характеристики главных и второстепенных героев, могли быть начаты
Тургеневым в Петербурге перед самым от'ездом в Спасское (20 марта).
Какого рода были эти характеристики, можно догадываться по тому „фор­
мулярному списку господина Инсарова“, который был представлен Шубиным
в XII главе.
С марта же, наверное, он начал вести дневник Шубина, по об1ему
значительно переросший самый роман. Дневник этот был сожжен автором
в начале 70-х годов.
Только уяснив характеры действующих лиц, их ситуации, обдумав
фабулу, Тургенев приступил к работе над романом, стал писать черновые
страницы. Этот момент пал на июнь 1859 года, когда Тургенев жил и ле­
чился в небольшом французском городке Виши, куда он прибыл 7 июня,
выехав из Петербурга 30 апреля и проведя май в Париже и Лондоне2) k
9-21 июня он писал Марко-Вовчок: „за работу еще не принимался",
но уже 12—24 июня в письме к графине Ламберт встречае.м любопытное
признание: „я нахожусь теперь в том полувдохновенном, полу-грустном на­
строении, которое всегда находит на меня перед работой“. Первое время
работа подвигалась медленно:“ я почти не работал, хотя почти ни с кем не
виделся“—пибал он Е. Колбасину 14 июня.“ Народу здесь много, но все
французики, русских мало и неинтересные“,—писал он 18—30 июня Фету—
,,я не жалуюсь, это дает мне возможность работать; но до сих пор моя
Муза, как застоявшаяся лошадь, семенит ногами и плохо подвигается вперед.
По страничке в день 3)“.
х) 31 Марта Тургенев писал В. Я. Карташевской: „Я теперь занят планом повести,
мысль которой извлечена мной из одного рассказа Каратеева“.
2) В Париже он купил 29 мая — 10 июня переплетенную тетраль для записи романа.
3) На полях первого листа черновой рукописи романа имеется, между прочим,
пометка автора:
Я думал
Я думаю, что это бумага хорошая
Бумага хороша.
Перо порядочно.
Тургенев.
Joseph de-Mestre.

75

6 июля он приехал из Виши в Куртавнель, где продолжл напряженную
работу над романом: „я теперь занят большою повестью, в которую намерен
положить все, что у меня еще осталось в душе—писал Тургенев гр. Ламберт.—
„Бог знает, удастся ли? Я беспрестанно вожусь с моими лицами, даже во сне
их вижу“.
Из письма к Фету от авг. 3/22 июля (Бельфонтень, близь Фонтенебло), узнаем, что Тургенев надеялся кончить роман к половине ноября.
Работа, повидимому, была в самом разгаре.—23 июля (4 авг.) он писал гр.
Ламберт:— „Я много работаю над новым моим романом. Эта работа отвле­
кает мои мысли от всего другого и придает им что-то - плоское и безжиз­
ненное“... 1—13 авг., извещая из Куртавнеля П. В. Анненкова, что „работа
подвигается“, что он рассчитывает к половине ноября привезти в Москву
из деревни (куда надеется приехать к середине сентября 9 роман, который
об‘емом будет больше „Дворянского Гнезда“, вновь подтверждает высшую
степень напряженности, интенсивности работы, всецело захватившей его в
это время: „я должен вам сказать, что я так постоянно занят своим произ­
ведением, даже тогда, когда ничего не делаю—что мне почти нечего сооб­
щать приятелю; я ничего не знаю и не ведаю, в строгом значении этого
слова“. 2) В том же письме к Анненкову имеется »указание, что роман явится
у Каткова, т. е.в „Рус. Вестнике“.
Повидимому, окончание романа было близко. 23 сентября Тургенев,
только что прибывший в свое „старое гнездо“, писал гр. Ламберт из Спас­
ского, что „дня через два засядет за работу“.
Но из письма к ней же от 3 октября узнаем, что он „только со вчерашнего
дня присел за работу“. Причина неспешности, бесспорно, заключалась в
том, что дописывались последние страницы, когда здание нового романа
уже было закончено. Действительно, в этом письме Тургенев сообщал, что
„присел... за окончание (своего) романа“. 5 октября он нервно ив то же
время уверенно писал Н. А. Основскому: „времени теперь у меня мало: я
занят окончанием моей повести в „Русский Ве/тник“. Надеюсь привезти
ее в конце ноября, не позже“;’) 9 октября он извещал Фета, что легкое за­
болевание „не мешает ему работать и он работает“; в тот же день писал
гр. Ламберт, что „работает весьма прилежно над (своей) новой повестью“;
14 октября вновь писал ей, что „работает усердно“, „желал бы, чтобы
роман удался“. Наконец, 20 октября (1 ноября) в письме к А. А. Краевскому встречаем заветное указание об окончании романа: „охотился, а потом
принялся за повесть для Русского Вестника, которую и окончил“; в пись­
мах 21 окт к Марко-Вовчок, 22 окт. к И. С. Аксакову, 23 октября
к П. В. Анненкову это известие подтверждается: „Кончил большую повесть
для „Русского Вестника“; „я работал очень усердно и написал большую
х) Ср. в письме Терпену из Парижа 16 сентября 1859 г.: /я уезжаю завтра в Рос­
сию“; в письме к Каткову 17 сентября он писал, что привезет повесть готовой из
деревни в Москву 1 декабря.
) Ср. еще: „за |раницей я ничего не читал и здесь не читаю-и потому отстал
от жизни“—писал он из Спасского И. С. Аксакову 22 окт. 1859 г.
3) 10 Окт. извещал В. Я. Карташевскую, что „усердно работает над повестью“

76

повесть для „Русского Вестника“, желал бы я очень, чтобы Вы ее одобрили“;
„конченная повесть (название ей по секрету: „Накануне“) будет помещена
в Рус. Вестнике и нигде иначе... Я не теряю надежды хоть к 20 ноября
быть в Петербурге—и тогда, разумется, по примеру „Дворянского Гнезда“,
первый прочтете повесть—вы*... Но, должно быть, надо было провести кое
какие заключительные мазки по художественному полотнищу,—роман был
закончен, как удостоверяет отметка автора на черноной тетради, в иной срок:
„кончена в Спасском, в воскресенье 25 октября—6 Ноября 1859“.
28 октября Тургенев радостно, облегченно извещал гр. Ламберт: „Моя по­
весть кончена“. Теперь оставалось переписать ее, что обычно всегда делал
сам автор, внося в черновую рукопись разного рода поправки х).
7 Ноября он писал В. Я. Карташевской, что кончил, переписал и пе­
ресмотрел повесть и не знает, что делать далее: „начать другую, духа не
хватает, читать не хочется“ 13 ноября он о том »(писал И. С. Аксакову:—
„Я на днях кончил и переписал мою повесть“.
Еще в начале июля 1859 г. Тургенев уведомлял гр. Ламберт, что если
он будет доволен своей работой, то посвятит ей свой роман; 9 октября он
писал той же графине: „если Вы найдете (мою новую повесть) хорошей, она,
разумеется, будет посвящена Вам*.
В 20-х числах ноября, в Петербурге, он посылает ей рукопись своего
романа с просьбой „делать’на полях критические замечания карандашом“—
желание самому прочесть ей новый роман не осуществилась из-за горловой
болезни—и опять повторяет: „Вы знаете, что моя повесть Вам посвящена,
но я не хотел написать это посвящение, пока Вы ее сами не прочтете,
особенно 28-ю главу.“ 2)
Но совершенно неожиданно для автора роман встретил такое недоволь­
ство со стороны графини Ламберт, что не только не могло быть речи о по­
священии ей, но после ее „критических замечаний“ могло не появиться
на свет и само новое произведение. Об этом эпизоде находим любо­
пытные строки в письме Тургенева к П. В. Анненкову: — „Чет­
верг вечером. Любезнейший П. В.! Со мной сейчас случилось преоригинальное обстоятельство.—У меня сейчас была графиня Ламберт с мужем, и она
(прочитавши мой роман) так неопровержимо доказала мне, что он нику­
да не годится, фальшив и ложен от А до Z, что я серьезно думаю—не бросить-ли его в огонь? Не смейтесь, пожалуйста, а приходите-ка ко мне часа
в три—и я вам покажу ее написанные замечания, а также передам ее дово­
ды. Она, без всякого преувеличения, поселила во мне отвращение к моему
продукту—и я, без всяких шуток, только из уважения к вам и веря в ваш
вкус—не тотчас же уничтожил мою работу. Приходите-ка, мы потолкуем—и
может быть, вы убедитесь в справедливости ее слов. Лучше теперь уничтоОписание наблюдений над черновой тетрадью .Накануне“ входит в мою
монографию о романах Тургенева.
2) Первоначально Тургенев хотел посвятить повесть памяти В. Каратеева (см
письмо к В. Я. Карташевской от 31 Марта 1869 г.)

77
жить, чем впоследствии бранить себя.—Я все это пишу не. без досады, но
безо всякой жолчи, ей—Богу. Жду вас и буду держать огонь в камине“...
Но огонь в камине оказался не нужен. П. В. Анненкову удалось ра­
зубедить Тургенева и заставить согласиться, что доводы гр. Ламберт, не­
довольной внесением в роман „политических мотивов“, не могут иметь ре­
шающего значения. Спасти роман было тем легче, что, по впечатлению
Анненкова, уничтожения романа не желал и сам Тургенев, обратившийся к
постороннему человеку с целью иметь третье незаинтересованнее в деле
лицо, на которое можно бы было, при случае, сослаться,
Последним эпизодом в истбрйй романа были корректурные заботы
автора: вторую половину января и начало февраля 1860 г. он провел
в Москве с специальной целью—„для надзора“ за печатанием романа (из
письма И. С. Аксакову—Спасское 22 окт. 1859 г. х)
18 января корректура еще не была готова, но уже 1 февраля он из­
вещал гр. Ламберт, что „повесть напечаталась“, 5 февраля уведомлял
Е. А. Колбасина о получении нескольких отдельных оттисков и отсылке од­
ного из них в тот же день в Петербург.
Первая книжка „Русского Вестника“ 1860 г., вышедшая с опозданием
в феврале, заключала в себе третий роман Тургеневв—»Накануне“.2)
Что же сказалось в этом романе? Какой личный смысл имел . он для
автора? На какой вопрос авторской души отвечал он?
Много душевной энергии было потрачено на этот роман.
„Все, что осталось у меня жару, ушло в сочинительскую способность.
Все остальное холодно и неподвижно“, — писал Тургенев гр. Ламберт
24/12 июня 1859 года, приступив к творческой работе над романом, в ко­
торый собирался „положить все, что у него осталось в душе“. Эти при­
знания вскрывают глубочайшую связанность Тургенева со своим новым
произведением, невольно заставляют с особым вниманием всмотреться в
роман.
В самом процессе работы он, конечно, не мог сознавать, что значат
написанные им страницы; далекий от так называемого „бессознательного
творчества“, всегда ставивший себе задачу „прежде всего верно и живо вос­
производить впечатления, вынесенные из собственной и чужой жизни“,
он, однако, был слишком охвачен лирическим волнением, сживаясь с ду­
шевным миром своих героев,3) чтобы уверенно определить идеологическую
значимость итога своей работы.
т) См. письма к И. И. Маслову 6 янв., 13 явв. 1860 г.; к Марко-Вовчок 6 янв.
1860 г.; к гр. Ламберт 13 янв., 18 янв., 5 февр., 10 февр. I860, г.; к И. Ф. Миницкому
3 февр. 1860 г.; к Е. А. Колбасину о ф. 1860 г.
На основании этих писем, между прочим, можно установить, что Тургенев вы­
ехал из Петербурга в Москву в четверг 14 января и вернулся в Петербург 9
февраля.
2) В журнале заглавие было напечатано—На Кануне, в рукописи романа в
одном случае то же начертание.
3) „Когда я писал сцену расставания отца с дочерью в „Накануне“, я так
растрогался, что—плакал.... Я не могу вам передать, какое это было наслаждение“—
рассказывал Тургеневв 1873 году М. О. и П. М. Грибовским.

78

Тем более,-что, по убеждению Тургенева, „в деле искусства вопрос:
как?—важнее вопроса что?“
На первый вопрос, естественно, он затруднялся ответить,—9 окт. он
писал гр. Ламберт: „сам я теперь (о повести) судить не могу: находясь в
дыму сражения, не знаешь, победил-ли ты, или разбит“; в тот же день
и о том же писал Фету:—„я работаю. Но что я такое делаю—Господь ве­
дает. Забрался в каменоломню, бью направо и налево, кроме пыли мне самому
ничего не видно. Авось выйдет что-нибудь*. 23 окт., т. е. за два дня до
окончания черновой работы, он признавался Анненкову: „я теперь не имею
ни какого суждения о том, что я произвел на свет.... Коли не выгорело,
брошу не без сожаления, но с решительностью“. Все три признания чрез­
вычайно важны; относясь преимущественно к вопросу: как?, они в тоже
время на первый взгляд как будто бы говорят о неопределенности или
случайности тургеневских самооценок.
Но за образными сравнениями скрываются однако и другие по­
строения мысли Тургенева, дающие право для постановки вопроса: что?
В обоих письмах к гр. Ламберт и Фету работа над романом приравни­
вается к сражению, бою, преодолению, борьбе. vHo сражение должно же
было начаться во имя чего-нибудь? Пусть в бою пыль слепит глаза, но на­
ступит момент—она осядет; по ее количеству можно будет судить о силе
преодоления каменной глыбы; открывшаяся перспектива в »каменоломне“
позволит судить о направлении ударов. Таким образом, неизбежно возвра­
щаемся к поставленному вопросу: к чему пришла в романе „Накануне“
душевная борьба автора, из-за чего она началась, в каком направлении
двигалась?
Тургенев, помимо самаго романа, дал изследователю надежный мате­
риал для решения этих вопросов: «задача», которую он старался выполнить
в «Накануне», как мы уже говорили, «изредка возникала» перед ним еще
в 1855 году;.по окончании романа, 13 ноября 1859 г. он писал И. С. Ак­
сакову, что «в основание новой повести им положена мысль о необходимо­
сти сознательно-героических натур... для того, чтобы дело подвинулось
вперед»; 6 января 1871 г. он раз'яснял Л. Фридлендеру, что повесть
«Накануне» названа так в виду времени ее появления (1860 — за год до
освобождения крестьян), а не из-за ее содержания.—Новая жизнь началась
тогда в России—и такие фигуры, как Елена и Инсаров, являются прово­
звестниками этой новой жизни».
Итак, приступая к роману, Тургенев имел в виду разрешить некую
«задачу»; передним стоял образ «сознательно-героической натуры»; он
думал воплотить в этом образе те качества, которые необходимы для дела,
для движения «вперед», для «новой жизни». То, что изредка возни­
кало в 1855 году, настоятельно потребовало своего разрешения в
1859 году: веяния эпохи, кануна реформ, постановки вопросов националь!) В „деле жизни“ Тургенев держался иного воззрения: »чем больше я живу,
тем больше я убеждаюсь, что главное дело: что, а не как, хотя как гораздо легче
узнать, чем что* (в письме к гр. Ламберт от 15 июня 1861 г.).

79
ного значения толкали мысль Тургенева на воссоздание «деловой» натуры,
своими возбуждениями питали, характерно окрашивали его творчество. Но
источник интереса к этому психологическому типу лежал давно в душе
Тургенева, был вневременным, вне-историчным, не был связан ислючительно с эпохой 60-х годов.
В середине 50-х годов Тургенев переживал «момент сомнения в себе»,
«самопознания и критики» и, выходя на дорогу духовного строительства,
чувствовал острую потребность «самоказнения», необходимость освобожде­
ния от «темных пятен» прошлого- в эти годы перед ним возникала, как
идеальное достижение, фигура не рефлексирующей личности, но ближе,
родственнее были черты «гамлетизма»,—в итоге создавались герои «Меся­
ца в деревне», «Переписки», «Рудина».
Позже, в процессе «самовникания» и самовоспитания, возникали настрое­
ния, на почве которых выросли образы «Фауста», «Дворянского Гнезда»,—
скитальчество сменялось прикрепленностью к почве, вместо „перекати-поля“
Рудина явился Лаврецкий с желанием «пахать землю».
Но герой «Дворянского гнезда» был не героичен; в 45 лет усту­
пал поле деятельности более сильным, посылал благогословения „молодым
силам“ — им „надобно дело делать, работать“, а сам, не утратив „охоты
к деятельности», считал, однако, свою жизнь конченной, «безполезной». Неизбежно вставал сознательно-героический образ, как дополни­
тельный к Рудину и Лаврецкому; неизбежно возникало тяготение к этому
образу, вмещающему в себе душевные качества, или отсутствовавшие у одного,
или слабо выраженные в другом—словом, возникла психологическая задача
восполнить недостающие в своей личности свойства возсозданием героя,
могущего «подвинуть дело вперед».
Инсаров в творческом воображении Тургенева был таким образом.
Это был герой, созданный мыслью Тургенева, наблюдениями преимущест­
венно над осознанными минусами его собственной жизни, в их контрасте
признанными необходимой принадлежностью делателя новой жизни.
В ряду тургеневских героев, играющих центральную роль в романах,
Инсаров был первым об'ективным образом, типом более головного про­
исхождения, чем комбинированным обобщением суб‘ективных переживаний
и наблюдений над «чужой жизнью». Сам автор рассказал/что его «темные
соображения» были освещены тетрадкой Каратеева, заставившего его вос­
кликнуть: «Вот тот герой, которого я искал!». „Книжный“ герой, наделен­
ный какими-то особенными качествами, уяснил Тургеневу его собственные
«измышления» в' 1855 году; он же выступил на «первый план» спустя не­
сколько лет, вызванный требовательным зовом авторской души и духом
времени. х)
х) Эти строки ничуть не противоречат известному признанию Тургенева, что
он „в течение (своей) сочинительской карьеры—никогда не отправлялся*от идей, а
всегда от образов.“ (27 февраля 1869 г. Я. П. Полонскому).—И. С. Иванов в статье
„Болгарское ополчение* (Русская старина 1890 г. т. 66, стр. 417) сообщил едва-ли

80
Не случайно, что в том же году, как появился «Рудин», Тургенев обещал
прислать И. И. Панаеву статью под заглавием „Гамлет й Дон-Кихот»
(письмо 3/15 окт. 1856 г.); х) знаменательно, что в припадке тяжелого сом­
нения в своем таланте он собирался заняться переводом Дон-Кихота (из
письма В. Боткину в начале марта 1857 года); одновременно с работой
над «Дворянским Гнездом» шла работа над той же статьей «Гамлет и ДонКихот» (ср. письмо-И. Панаеву из Рима 1/13 янв. 1858 г,); неслучайно
было появление романа «Накануне» и этой затянувшейся статьи в январ­
ских журнальных книжках I860 гёдй.
В самую важную пору своей душевной жизни, в годы сформирования
своей личности Тургенев прилепился мыслью к двум героям мировой лите­
ратуры, Гамлету и Дон-Кихоту, как бы ища в них ответов на свои запро­
сы о жизни, прибегая к ним, как «сосредоточенному отражению» каких-то
важнейших для него проблем.
Статья «Гамлет и Дон-Кихот», раскрывая мировозрение Тургенева,
утверждает нас в мысли, что Тургенев этими образами не только уяс­
нял для себя «задачи» собственной жизни, но и создавал своих героев, бро­
сая на них отраженный свет то «гамлетизма» то «донкихотства».
В те годы, когда Тургенев видел в своей жизни «темные пятна», —
ому были ближе и понятнее «темные стороны Гамлетовского типа» и он
рисовал Рудиных, казня «гамлетовское» в себе и своих друзьях. Высвобо­
ждение начал добра и деятельной любви, волевые устремления к практи­
ческой работе, свидетельствовавшие о найденной «почве», невольно вели к
симпатическим сопереживаниям «дон кихотства» и, когда жизнь, сильно
надломленная, стала говорить, что недостаточно мягкой «душевности» и
только осмысления ценностей мира, но что для «дела», для «движения вперед»
нужно иметь что-то еще „героическое», — образ Дон-Кихота стал перед
Тургеневым, как воплощение идеала, как тот «герой», который может вла­
стно повести за собой.
В свете этих настроений, подкрепляемых общественной жизнью в кон­
це 50-х годов, Тургенев-Лаврецкий жаждал дополнить свою «охоту к дея­
тельности» более напряженным состоянием, которого не находил в себе и
среди современников и, видя осуществление его в «донкихотстве», создал
героя «Накануне». Так возник образ Инсарова.
Тургенев вйдел в типах Гамлета и Дон-Кихота воплощение двух корен­
ных направлений человеческого духа», „двух противуположенных особенностей
человеческой природы“. По его убеждению, «все люди живут—сознательно
или бессознательно—в силу своего принципа, своего идеала, т. е. в силу
того, что они почитают правдой, красотою, добром... Для всех людей этот
идеал, эта основа и цель их существования находятся либо вне их, либо в
правдоподобно, будто „преспособнейшйй молодой болгарин, родом из Систова, Дмитрий
Катранов, обучавшийся сначала в Киеве, потом в Московском Университете, стал из­
вестен (здесь) Тургеневу, изобразившему его в романе „Накануне* под именем
Инсарова.“
*) Ср. письмо к гр Ламберт 10 июня 1866.

81
них самих другими словами, для каждого из нас либо собственное Я ста­
новится на первом месте, либо нечто другое, признанное им за высшее».
Гамлеты принадлежат к первому типу людей, они - «выражение центростре­
мительной силы природы»; Дон-Кихоты представляют собою принцип дру­
гой «центробежной силы, по закону коей все существующее существует
только для другого.» „Эти две силы косности и движения, консерватизма
и прогресса, суть основные силы всего существующего. Они об‘ясняют нам
растение цветка, и они же дают нам ключ к уразумению развития могу­
щественнейших народов“. Тургеневу казалось, что <все люди принадлежат,
более или менее, к одному из этих двух типов, что почти каждый из нас
сбивается либо на Дон-Кихота, либо на Гамлета. Правда, в наше время
Гамлетов стало гораздо более, чем Дон-Кихотов, но и Дон-Кихоты не пе­
ревелись. »
«Полных Гамлетов, точно также, как и полных Дон-Кихотов, нет: это
только крайние выражения двух направлений,
вехи, выставленные
поэтами на двух различных путях. К ним стремится жизнь, никогда их
не достигая».
Нас не занимает в данное время вопрос, правильно ли понимал Тур­
генев .тип Дон-Кихота (да и кто может сказать, что понял, исчерпал до
дна художественный образ?); нам важно установить, что Инсаров принад­
лежал к типу Дон-Кихотов, был «неполным» воплощением донкихотства,
как оно представлялось Тургеневу; был героем, выражавшим собою силу
«движения, прогресса».
Статья Тургенева в тех местах, где дается характеристика героя
Сервантеса, значительно помогает отчетливому разумению смысла «Нака­
нуне». Чтобы убедиться, как прозрачно черты личности Дон-Кихота про­
ступают в Инсарове, достаточно нескольких сопоставлений между ними.
«Что выражает собою Дон-Кихот?»—спрашивал Тургенев. „Веру пре­
жде всего; веру в нечто вечное, незыблемое, в истину, одним словом, в
истину, находящуюся вне отдельного человека, не • легко ему дающуюся,
требующую служения и жертв,—но доступную постоянству служения и силе
жертвы. Дон-Кихот проникнут весь преданностью к идеалу, для которого
он готов подвергаться всевозможным лишениям, жертвовать жизнью, са­
мую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством
к воплощению идеала, к водворению истины, справедливости на земле... Жить
для себя, заботиться о себе—Дон-Кихот почел бы постыдным. Он весь живет
(если можно так выразиться) вне себя, для других, для своих братьев, для
истребления зла, для противодействии притеснителям. В hqm нет и следа
эгоизма, он не заботится о себе, он весь самопожертвование — оцените это
слово! Он верит, верит крепко и без оглядки». Таков Дон-Кихот в понима­
нии Тургенева. Герой «Накануне» чрезвычайно близок к нему. Его идеал—
освобождение родины, освобождение «благодатного края» от тех, кто его
«топчет», «терзает», кто отнял у «притесненных» все ~ «церкви, права,
земли». «Люблю-ли я свою родину?»—восклицает Инсаров: „что-же другое
можно любить на земле? Что одно неизменно, что выше всех сомнений

82

чему нельзя не верить, после Бога?» . Ради этого идеала Инсаров готов
идти на все жертвы, подвергаться «большим опасностям“ («он уже был
приговорен к смерти, едва спасся»; Берсенев видел у него на шее широ­
кий рубец, «должно-быть след раны»); он «не изменит своему делу и сво­
ему долгу для удовлетворения личного чувства»: он в состоянии бросить
любимую девушку, бежать от личного счастья; отодвигает на второй план
свою «личную месть» турецкому аге, похитившему его мать, «когда дело
идет о народном, общем отмщении... когда дело идет об .освобождении на­
рода: «одно помешало-бы другому»— говорит он. В свое время и то не
уйдет» . )
.
Эта «цель» для него самая главная. «Притеснения, горе и бедствия»
его сограждан, их надежды—вот о чем он, «молчальник», когда пытаются
узнать от него что-нибудь о его личных делах, вот о чем он «говорил
охотно со всяким».
Сосредоточенная обдуманность единой и давней страсти слышалась в каж­
дом его слове. Чутким людям прежде всего бросалось в глаза, что у Инсарова
«есть дорога, есть цель», что и среди ' обыденной жизни «все его мысли
далеко». «Он весь отдался своему делу, своей мечте. Из чего ему вол­
новаться?» говорит Елена. «Кто отдался весь., весь... весь, тому горя мало,
тот уж ни за что не отвечает. Не я хочу: то хочет».
«Ты веришь»—пишет она Инсарову, делясь с ним своим впечатле­
нием о Курнатовском: «а тот нет, потому что только в самого себя ве­
рить нельзя».
«Постоянное стремление к одной и той же цели придает некоторое
однообразие мыслям Дон-Кихота» — говорит Тургенев в своей статье - „одно­
сторонность его уму; он знает мало, да ему и не нужно много энать, он
знает, в чем его дело, зачем он живет на земле, а этр — главное
знание».
Тургенев называет Дон-Кихота «ограниченным», говорит даже о его
«невежестве».
Когда Берсенев зашел к Инсарову потолковать о Фейербахе, тот «слу­
шал его внимательно, возражал редко, но дельно; из возражений его видно
было*, что он старался дать самому себе отчет в том: нужно-ли ему занять­
ся Фейербахом, или же можно обойтись без него». Инсарова не влекли
философские дали; пытливость человеческой мысли, независимо от ее прак­
тического применения, не ценилась им; закрыт был для него и богатый,
мир искусства, поэзии—он не любит стихов, «не знает толка в худо жестве»
«Талантов никаких, поэзии нема... ум не разнообразный и не глубокий....
сушь»,—такие черты вносит эстет Шубин в «формулярный список госпо­
дина Инсарова», в тоже время признавая, что эта «сушь всех нас в поро­
шок стереть может,» что между Курнатовским и Инсаровым, «практическит) Ср.: Инсаров. Наше время не нам принадлежит.
Елена. Кому же?
Инсаров. А всем, кому в нас нужда...

83
ми людьми», та разница, что в первом «дельность без содержания», а вто­
рой—настоящий живой, жизнью данный идеал».
Дон-Кихот, «как долговечное дерево, пустил глубоко корни в почве и
не в состоянии ни изменить своему убеждению ни переноситься от одного
предмета к другому; крепость его нравственного состава придает особен­
ную силу и величавость всем его суждениям и речам, всей его фигуре»...
«Дон-Кихот энтузиаст, служитель идеи, и потому обвеянный ее сиянием»,
увлекает за собой массы......
„При одном упоминании его родины... все существо Инсарова как буд­
то крепло и стремилось вперед... в глубине глаз зажигался какой-то глу­
хой неугасимый огонь». «Он растет.... растет... и лицо его хорошеет, и го­
лос, как сталь, и нет, кажется, тогда на свете такого человека, перед ко­
торым бы он глаза опустил,“ — пишет об Инсарове Елена.
Когда послышалось веяние близкой, неминуемой войны и его наде­
жды стали сбываться, Инсаров знал, что еще „не готова“ его родина к
борьбе за освобождение, но он решил ехать туда, где „все зашевелилось“,
без раздумья о своей гибели,х) черпая „увереность и крепость“ в сознании,
что одна и та же цель у всех его соплеменников—у него и у „последнего
мужика, последнего нищего“. Шубин чувствует, что „Инсаров связан со
своей землей“,—и любовь к цему Рендича и то, что Елена ушла за ним,
бросив семью, близких, отчизну, показывает, какая сила энтузиазма была
в этом „бездомном студенте“.
„Чуждый тщеславия, Дон-Кихот не сомневается в себе, в своем при­
звании, даже в своих физических силах; воля его — непреклонная воля“.
„Это железный человек“, говорит Берсенев об Инсарове. „Инсаров
никогда не менял никакого своего решения, точно также, как никогда не откла­
дывал исполнения данного обещания“—аттестует его сам автор, приведший
известный эпизод с немцем в Царицыне в виде иллюстрации, как Инсаров
не задумался привести в исполнение свои угрозы по адресу “великорослого
нахала“, бывшего, по словам Зои, втрое его больше...
Тургенев подчеркивает в Дон-Кихоте его „простоту и спокойствие
обращения“. „Простота его манер происходит от отсутствия того, что мы
бы решились назвать его самолюбием, а не самомнением; Дон—Кихот
не занят собой и уважая себя и других—не думает рисоваться“.
Первая же встреча Елены с Инсаровым оставила в ней впечатление че­
го—то „спокойно—твердого, обыденно—простого“; в то время, как Шубин на
прогулке „кривлялся“, Инсаров„ глядел, дышал, говорил и улыбался спокой­
но“: Это “спокойствие“, по об‘яснению автора, и заставляло Шубина крив­
ляться; в дневнике Елена отмечает: „он спокоен, а я в вечной тревоге“; ког­
да Шубин говорит, что в скором времени попросит у Инсарова позволение
слепить его голову, тот непринужденно, просто ответил: „моя голова к ва­
шим услугам“.
*) Ср, в статье о Дон-Кихоте: „Кто, жертвуя собою, выдумал бы рассчитывать
последствия и взвешивать всю вероятность пользы своего поступка, тот едва ли спо­
собен на самопожертвование ".

84
Подобно Дон-Кихоту он “уважает себя и других“, ценит Берсенева
„благороднейшего, добрейшего человека“; не рисуясь, без фразерства во­
склицает:“ о, вы, русские-золотые у вас сердца“. Дон-Кихот — “честен,
правдив“; его убеждения „искренни“. Берсенев, видит в Инсарове „что-то
детское, искреннее“; Елене прежде всего запомнились его „честные“
глаза.
Шубин в „отменно схожей“ статуэтке придал лицу Инсарова выра­
жение: „славное, честное, благородное и смелое“ (ср. Дон-Кихот „духов
велик и смел“). Сравнивая Инсарова со всеми ее окружавшими^ Елена вос­
клицала:“ вот, наконец, правдивый человек... Этот не лжет; это первый
человек, которого я встречаю, который не лжет: все другие лгут, все
лжет“.
Дон-Кихот „любит чисто, идеально... Чувственности и следа нет в нем;
все мечты его стыдливы и безгрешны, и едва-ли в тайной глубине сердца
надеется он на конечное соединение с Дульцинеей, едва-ли не страшится
он даже того соединения!“
Инсаров полюбил и „испугался“,—так об‘ясняет Елена его внезапный
от'езд; он не подозревал, что любим: не верит своему счастью: „чем заслу­
жил я такую любовь? думал он.—„Не сон-ли это?“ „Чувство умиления, чув­
ство благодарности неиз‘яснимой4С наполняет <его душу, когда он услышал
признания Елены: „он ощущал на груди это новое, бесконечно дорогое
бремя... и никогда еще не изведанные слезы навернулись на его глаза“...
Он умоляет Елену уйти, „сжалиться над ним“, когда, вырвавшись из когтей
смерти, слабый, боится, что не выдержит порывов своей любви вблизи той,
которая ему так бесконечно дорога...
Незадолго до смерти Дон Кихот был потоптан стадом свиней. По
мнению Тургенева, „в этом безобразом приключении лежит глубокий смысл.
Попирание свиными ногами встречается всегда в жизни Дон-Кихотов—именно
перед ее концом; эта последняя дань, которую они должны заплатить гру­
бой случайности, равнодушному и дерзкому непониманию... Потом они
могут умереть. Они прошли через весь огонь горнила...“
Характерно, что Шубин, слепив статуэтку Инсарова в виде барана,
поднявшегося на задние ножки и склоняющего рога для удара, вынужден
был сознаться, что своим произведением „мстил не как джентльмен, а
просто en canaille“.
Случайная причина заболевания, подточившая силы Инсарова („скелет
скелетом“,—говорит о нем мать Елены незадолго до его от'езда из России)
и помешавшая осуществлению дела всей жизни, сцена с „свистуном“ Лупоя­
ровым, за несколько часов до его смерти,—все это в своеобразных тонах
сближает болгарина Инсарова с судьбой испанского гидальго.
Итак, Инсаров, в замысле Тургенева, принадлежит к типу Дон-Кихота,
является выражением „центробежной силы“, „силы движения, прогресса“.
Правда, в нем есть и другие черты, отодвигающие его от героя Сервантеса:
в последнем не встречается та „злоба в глазах“, „зловещее, почти, жесто­
кое“, что увидела Елена в Инсарове во время .царицынского эпизода, но

85
сам Тургенев дал объяснение этим дополнительным чертам, признав, что в
жизни „полных Дон-Кихотов не бывает; с другой стороны, вложив в уста
Елены признание: „видно, так следовало... нельзя быть мужчиной, бойцом
и оставаться кротким и мягким“.
Инсаров в глазах Тургенева был воплощением тех душевных качеств,
которые нужны для героического деятеля, способного строить новую жизнь.
„Для дела нужна мысль; но мысль и воля разъединились и с каждым днем разъеди­
няются более", говорил Тургенев, видевший в этом дуализме „трагическую
сторону человеческой жизни". В образе Инсарова он хотел схватить тот
момент, когда сознательная мысль и непреклонная воля еще не разобщи­
лись; сам богатый анализирующим умом, но не видевший в себе человека с
характером (см. письмо к гр. Ламберт 10 июня 1856 г.), он создал в герое
„Накануне“ образ, наделенный многими, недостававшими ему душевными
качествами, получившими для него разъяснение в свете „донкихотства“.
Инсаров поставлен автором на пьедестал; перед ним все маленькие;
никому из трех претендентов на сердце Елены не удалось склонить ее:
работник науки Берсенев, художник Шубин, практический деятель Курнатовский—все были устранены ею; только он почти сразу „взял ее сердце
обеими руками“. Шубин и Берсенев талантливее Инсарова; их душевный
мир тоньше, им доступны такие переживания, которые никогда не коснутся
с такой силой его души. И тем не менее они „тянулись в резерве, как
некие ветераны*, „эта девушка, эта чуткая душа“ ускользнула от них.

Берсенев, безспорно из „донкихотствующих“: его самопожертвование,
отсутствие эгоизма (вернее, очень слабое выражение его),—черты менее
всего „гамлетовские"; он предпочитает словане „раз‘единяющие", но видеть
„все назначение нашей жизни“ в том, чтобы „поставить себя нумером вто­
рым“; испытывать „смущение от сознания своих малых сил" в самом на­
чале осуществления своего „призвания“—„пойти ио следам“ великого учи­
теля,—этого не знают энтузиасты Дон-Кихоты, „неуклонно идушие вперед*
нимало не сомневаясь в успехе своего предприятия".
Шубин, жаждущий полноты счастья—„для себя*,желающий быть „ну­
мером первым", одинокий в „немой“ природе, которая начинает жить для
него лишь тогда, когда душа поет в экстазе личного счастья. („Какие без­
молвные восторги пил бы я в этих ночных струях, под этими звездами, под
этими алмазами, еслиб я знал, что меня любят“),—Шубин, один из тех, в
ком, как „в Гамлете, выразилась" „центростремительная сила природы, по
которой все живущее считает себя центром творения и на все остальное
взирает как на существующее только для него“.
Он особенно понимает людей типа „грызунов, гамлетиков, самоедов*—
они его духовные братья, но за то он же лучше, чем кто либо, знает цену
Инсаровым; он готов лепить с „чудесного решительного лица* Инсарова го­
лову Брута („человек он был“); себя и свое поколение не считает „пут­
ными людьми“ и, видя вокруг „либо темноту и глушь подземную, либо тол*качей, из пустого в порожнее переливателей да палки барабанные,“ с за­

86

вистью говорит о том „молодом, славном, смелом деле“, на которое Ин­
саров увлек за собой Елену.1).
Два других молодых человека—Курнатовский и Лупояров—по замыслу
Тургенева выражают собой односторонне уродливо или в комической,
каррикагурной форме (реже по контрасту) душевные особенности Берсенева,
Инсарова и Шубина. Курнатовский, подобно Берсеневу, „трудолюбив, споспособен к самопожертвованию“, но в то же время он „большой деспот";
„в нем есть что-то железное—пишет Елена Инсарову о своем „женихе“—
ты у меня тоже железный, да не так как этот".
Шубин, сравнивая его/с Инсаровым, видит в нем „просто служебную чест­
ность“, даже не чувство долга. „Болтун“ Лупояров, протестант против ари­
стократии, всегда занимавшийся, по его словам, социальными вопросами,
видящий спасение в „практике“ („довольно мы философствовали“), этот
представитель „молодого поколения“ зачерчен Тургеневым, как прихвостень
движения, во главе которого стоит Инсаров.
В ряду этих лиц — „донкихотствующего“ Берсенева, гамлетизированного Шубина—Инсаров наиболее полное и чистое выражение „того корен­
ного направления человеческого духа“, которое Тургенев нашел в герое
Сервантеса.
Автор „Накануне“ пытался зарисовать некоторые „ицсаровские" черты
в одной из ранних поэм: муж графини.Донато „был человек упорный и
глубокий. Слывя задумчивым, все наблюдал кругом,
•
Не требуя любви, ни от кого совета
И помощи не ждал, чуждался лишних слов....
Донато не спешил и в мести... Но зато
Во тьме его души созревшие решенья
Напрасно никогда не ждали исполненья...

Поэма осталась недоконченной; у Тургенева не хватило красок—лишь
в процессе духовного развития своего и общественного, когда наступило
время рождения новой России, ему окончательно уяснился герой „новой
жизни", одухотворённый великой идеей, святою целью. Всматриваясь в себя,
в свое поколение, Тургенев не видел ничего „героического“ и устами Шу­
бина цроизносил строгий приговор над детьми старого быта. Еще в начале
50-х годов он заставил всех „честных“ людей бежать из одного дворян­
ского гнезда (Месяц в деревне“), в уста разночинца Беляева вложил ти­
пичную тираду: „мне душно здесь, мне хочется на воздух“ и т. д.
(д. 5/, в 1858 году заставил лучшую девушку уйти в монастырь чтобы „от­
молить“ не только свои, но и „чужие грехи“, в таком обилии накопивх) Обдумывая план романа, Тургенев писал 31 марта 1859 г. В. Я. Карташевский: Водном лице я постараюсь изобразить самого Каратеева прекрасного молодого
человека-. Некоторые, черты для Шубина дал этот «романтик, энтузиаст, большой
любитель литературы и музыки, одаренный своеобразным юмором, впечатлительный
й прямой». В Тургеневских воспоминаниях о Каратееве находим еще одно указание
на „шубинскую“ черту: „Соседям он не нравился за вольнодумство и насмешливый
язык“.

87

шиеся в том классе, где „патриоты“, отцы Лаврецких, „презирали своих
сограждан“, а дети их большую часть жизни прожили в погоне за призра­
ком личного счастья. В 1859 году Тургенев—Шубин понимал причину разставания Елены с родной семьей: „Кого она здесь оставляет? Кого видела?
Курнатовских, да Берсеневых, да нашего брата; и это еще лучшие“.
На шубинский вопрос: „Когда у нас народятся люди“? автор романа
не мог ответить: скептически —горькая улыбка являлась на лице при виде
Лупояровых, за которыми Инсаров видел других представителей „молодого
поколения", может быть, главарей „детей“, но в „душе таких же свистунов,
как этот господин“...
В тот момент, когда страна должна была иметь дон-кихотов, она
плодила „гамлетиков“; в лучших людях давала „дельность без содержа­
ния“, или содержание, лишенное связи с главным делом жизни, с „черно­
земной почвой“. Шубин-Гамлет в полном согласии с Тургеневым видел одну
из главных причин невозможности существования на Руси Инсаровых-ДонКихотов в том, что „лучшие“ русские люди не связаны с своей землей“,
что между ними и массой непроходимая пропасть непонимания, давних
обид, недоверия и проч. х) Это лишало уверенности в силах того, кто пы­
тался. пойти в толщу жизни под знаменем инсаровских идеалов* „родина,
справедливость, свобода“. 2) „Он с своей землей связан"—говорит Шуб,ин
об Инсарове—„не то, что наши пустые сосуды, которые ластятся к народу:
влейся, мол, в нас, живая вода!“
Индивидуалист-западник Тургенев, в годы наибольшего тяготения к
аксаковскому гнезду расходившийся с К. С. Аксаковым из-за вопроса о
роли личности в историческом процессе (см. письмо к С. Т. Аксакову 25
мая 1859 г.), не ожидал спасения от славянофильской идеологии и нака­
нуне 1861 года. В письме от 13 ноября 1859 года, извещая И. С. Акса­
кова об окончании переписки нового романа, Тургенев поделился с ним
любопытной характеристикой его брата, Константина Сергеевича и выска­
зал несколько соображений, дающих ключ к пониманию замысла романа.
„К. С. тоже—героическая натура—но с самоделанным содержанием (об­
щая беда нас всех!)—и это содержание от того не менее самоделанно что
возстает противу всякой самодельщины. — Мы стоим у двух источников,
мертвой и живой воды; живая для нас запечатана семью печатями, а мерт­
вой мы не хотим: но убитый богатырь воскрес от вспрыскивания обеими
водами.—Стало быть, нечего брезгать мертвой водой — и русский Тоггенбург, сидящий перед волоковым окошком избы,, такж^ ничего не жаждет,
1) Прочитав в начале 1857 г. рассказ Л. Толстого „Утро помещика", Тургенев
видел „главное и верное впечатление (его) в том, что пока будет существовать кг»еностное состояние, нет возможности сближения и понимания обеих сторон, несмотря
на самую бескорыстную и честную готовность сближения“.—Кн. Н. А. Орлов в своих
записках вспоминает, как Тургенев .неоднократно говаривал ему, что самый обыкно­
венный разговор двух крестьян между собою внезапно принимает иной характео,
при появлении человека в немецком платье“ (Русская Старина 1881 г. май, стр. 98).
2) В черновой рукописи первоначально было—„народ“; потом автор перепра­
вил, заменив словом „родина", что для него и для Берсенева характерно.

88
как и немецкий его собрат.—Там, по крайней мере, прекрасная „склоня­
лась“ от вышины“. х)
Этими строками Тургенев говорил, что героический энтузиазм наро­
долюбца К. Аксакова беспочвенен, так как содержание его идеала надуман­
ное и недостаточное для пробуждения народа-сфинкса; что без интеллиген­
ции нельзя „подвинуть дело вперед“, но беда в том, что из „волокового
окошка“ ни слуху ни духу — и это молчание губительно сказывается на
ней, превращая ее в „мертвую воду“. 2)
Далее в том же письме Тургенев ставил вопрос—в связи с недооцен­
кой значения литературной деятельности покойного С. Т. Аксакова—„отче­
го у нас нет в настоящее время критика?“ и отвечал так: „От того ли,
что дело критика—либо сводить итоги, либо указывать Дорогу вперед, а ни
того, ни другого—пока у нас делать нельзя.—Критик прежде всего требует
неподвижной Архимедовой точки, с которой он мог бы действовать —
а где же найти эту точку, когда все ходуном ходит“.
Итак, или нет „почвы“, на которой могли бы действовать русские
Дон-Кихоты, или есть, но зыбкая, в которой можно провалиться. 3)
Тургенев не видит возможности появления того „героя“, который
„указал бы дорогу вперед“. Для нас это признание важно.* оно подтверж­
дает наш взгляд на Инсарова, как объективный образ, спроэктированный
Тургеневым из идеологических desiderata, как знаменоносца дон-кихотства,
которое необходимо для национального прогресса, но которого нет и не
может быть даже у „лучших“ русских людей. 4)
!) См. балладу Шиллера „Рыцарь Тоггенбург“ в переводе Жуковского:
Время годы уводило,..
Для него ж одно:
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
Стукнуло окно;
Чтоб прекрасная явилась;
Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
Ангел тишины.
2) Аксаков И. С., описывая в письме к Тургеневу от 26 окт. 1859 года, как де­
путаты губ. комитетов и члены Ростовцевской Комиссии, „борясь .не на живот, а на
смерть“, „выбили друг друга из позиции, не имеют почвы под ногами и болтаются по
воздуху-, прибавил: „а третье лицо этой драмы, народ, молйит и не раскрывает своих
тайн и ждет.“
8) Письмо к И. С. Аксакову, подтверждая справедливость того мнения, которое
видит в Уваре Ивановиче „символ скрытых сил русского народа, что-то неопределен­
но обещающих впереди,*но пока спящих“ (В М. Фишер. „Творчество Тургенева“ сбор­
ник „Задруги“, стр* 33), в тоже время раз‘ясняет всю безнадежность попыток добиться
ответа на вопрос о будущности России от „черноземной“ сонной силы с „загадочным
взглядом.“ В 186£ в глазах Тургенева „народ-сфинкс“ (к Анненкову 26 марта (6 апре­
ля) и в 1878 г. ему казались „безмолвными и загадочными“ речи „всероссийского сфин­
кса“ (стих, в прозе „Сфинкс“).
4) Это впечатление производил образ Инсарова и на некоторых современных
читателей. Так. П. Басистов на вопрос, что-же такие этот Инсаров, отвечал: „Отвле­
ченная идея донкихотства, в благороднейшем смысле этого слова, окрещенная сла­
вянской фамилией, но при всем этом оставшаяся отвлеченной, как создание мышле­
ния, а не фантазии. („Отеч. записки“) 1860 г., май Рус. лит. стр. 9). (См. также „Рус­
ское слово“ I860 г. май, отдел II, Критика, стр. 16—17; „Наше время“ 1860 г. № 9, стр. 133)*

89
Без Дон-Кихотов „не подвигалось бы вперед человечество“, говорит Тур­
генев, но если русская крепостная почва не в состоянии рождать их, не
значит-ли это, что „газообразность“ России вселяет в Тургенева скорбное
раздумье над современностью, подсекает его веру в наступление „настоя­
щего дня“, что душа его, отравленная скептицизмом, может дойти и до иных
отрицаний?
Прежде чем перейти к выяснению этого психологического напласто­
вания, при котором Тургенев, творец „Накануне“, выступит со своими
итогами, необходимо остановять наше внимание на следующем обстоя­
тельстве.
В начале июля 1859 года Тургенев писал графине Ламберт о своей
дочери: „Я довольно много видел мою дочь в последнее время и узнал
ее... Она натура совершенно различная от меня. Художественного начала.в
ней и следа нет. Она очень положительна, одарена характером, спокойст­
вием, здравым смыслом... Романтическое, мечтательное,—все ей чуждо. У ней
много прозорливости и безмолвной наблюдательности. Она будет женщина
с правилами и религиозная“,.. 3 окт. н. ст. 1860 г. он еще раз пояснил,
почему между ним и его дочерью мало общего: „она не любит ни музыки,
ни* поэзии, ни природы.... а я только это и люблю“ — и прибавил к этой
характеристике любопытные строки: „собственно для моей дочери это все
очень хорошо, и она сама заменяет недостающее ей другими, более поло­
жительными и полезными качествами; но для меня она—между нами—тот же
Инсаров. Я ее уважаю, а этого мало“.
Здесь Тургенев с полной определенностью устанавливает противопо­
ложность своей натуры и характера Инсарова, героя „Накануне“, лишний
раз подтверждает правильность того мнения, .что в этот образ он вместил
„недостававшие“ ему „положительные и полезные качества“. Надо было
потратить огромную силу поэтической энергии, чтоб сделать это лицо не
исключительно „литературным“, „книжным“; окружить его венком лирических
оценок всех участников романа; потребовалось все мастерство художника,
чтобы заставить поверить в „донкихотство“ нового Брута, — но в глубине
души таилось к этому „герою“ только уважение—явный признак отсутствия
у автора лирической связанности с ним, побежденной душевным холодком,
внутренней отчужденностью.
Тетрадка Каратеева сыграла свою роль; она прояснила автору тайни­
ки его души; Дон-Кихот Сервантеса разделил в его миропонимании чело­
вечество на две неравных половины—Тургенев увидел себя там, где Гамле­
ты, гамлетики, „донкихотствующие“.
Тургенев своей острой мыслью понимал, что бывают моменты в жизни
отдельного человека и в истории народов, когда некоторые „положитель­
ные“ качества нужнее, полезнее „начала художественного, романтического“.
В 1856 году он досадовал на Чернышевского за его „сухость и черствый
вкус“, но „мертвечины“ в нем не находил (как это думал о Чернышевском
А. В. Дружинин)—напротив; я чувствую (писал Тургенев 30 окт.) в нем
струю живую... он плохо понимает поэзию; знаете ли, это еще не великая

90

беда; критик не делает поэтов и не убивает их; но он понимает—как это
выразить?—потребность современной жизни—и в нем это... самый корень
всего его существа“.
Тургенев это понимал, но все его существо пропитано было „худо­
жественным началом“ и, „почитая Чернышевского полезным“, он радовался
что в лице Дружинина и его журнала явилось „ противовесе “ критическим
статьям ,,Современника“.
Тургенев мог унестись на романтических крыльях мечты вслед за
энтузиастами Дон-Кихотами; устами Шубина он говорил о „молодом деле"
четы Инсаровых: „смерть, жизнь, падение, торжество, любовь, свобода,
родина... Хорошо, хорошо. Дай Бог всякому! Это не то, что сидеть по горло
в болоте, да стараться показывать, что тебе все равно, когда тебе, дей­
ствительно, в сущности все равно. А там-натянуты струны, звени на весь
мир или порвись!“.
Что за этим лирическим монологом скрываются подлинные тургенев­
ские настроения, подтверждается рядом признаний Тургенева о знаменитом
сицилийском движении Гарибальди. Он готов бросить начатую работу над
романом „Накануне“: „если бы я был помоложе, я бы бросил всякую ра­
боту, писал он гр. Ламберт. 12 июня 1859 году—и поехал бы в Италию—
подышать этим теперь вдвойне благодатным воздухом, Стало быть, есть
еще на земле энтузиазм? Люди умеют жертвовать собою, могут радоваться,
безумствовать, надеяться? Хоть посмотрел бы на это-как это делается?“—
„Какая каша происходит в Италии!—писал он 1-13 авг. 1859 г. Анненкову—
вот где бы хорошо провести с месяц. Одно беда: пожалуй, досада возьмет
нашего брата, исконного зрителя—и заставит сделать какую-нибудь глупость.
Вдруг закричишь: Viva Garibaldi! или a basso... кого-нибудь другого—и
глядь, с трех сторон розги хлещут по спине. В молодые годы это только
кровь полирует; под старость—стыдно, или как говорил при мне один оте­
чески наказанный мужик лет 50: „оно не то, что больно, а перед бабой
зазорно“. У нас с вами баб нет, а все—Зазорно“.
Но дело, разумеется, не в том, что Тургенев возрастно „отяжелел"
(как он писал графине Ламберт), что ему „лень выскакивать из проложен­
ной колеи“—он, будучи и „моложе,“ не встал бы в ряды Дон-Кихотов:
„исконный зритель“, он может сочувствовать, понимать, поддаваться влия­
нию „энтузиастических "натур х). но не безумствовать и действовать; он знает,
что в нем „мысль и воля раз‘единились“, что в нем преобладает противуположная донкихотству стихия. Кроме того „проницательность и скептицизм"
Гамлета с‘едают в нем веру в возможность осуществления мечты. „А каков
Гарибальди? писал Тургенев Герцену 27 авг. 1862 г.—„С невольным тре­
петом следишь за каждым движением этого последнего из героев. Неужели
Брут, который не только в истории всегда,—но даже и у Шекспира гибнет—
восторжествует? Не верится—а душа замирает“ 2).
*) См. письмо к Л. Н. Толстому 8 декабря 1856.
2) Тургенев прервал письмо Фету, начатое 30 авг., и дописал его 4 сентября,
не будучи в состоянии писать под впечатлением известия о .плачевном конце пред-

91

Тургенев вместе с „умным“ Шубиным знает причину своей болезни
и своего поколения: „грызуны, самоеды“ в глазах Шубина не те люди, ко­
торыми можно было бы „хвастаться“
Тургенев во время работы над романом давал советы „юному“ Е. Я.
Колбасину: „Мизантропии не предавайтесь; не будьте и злым самоедом,
ниже скептиком мрачным“... (8 июля 1859 года). Не видит он „характе­
ров“ и в современных ему деятелях—„отцах“ и в полном согласии с мрачной
инсаровской оценкой, называл „свистунами“ И Панаева, А. В. Дружинина1)
Д. В. Григоровича (в письме к гр. Ламберт 26 Ноября 1860 г.).
Никогда не считал себя Тургенев „практическим“ деятелем, помещи­
ком-хозяином, но и в отношении к главному своему делу, писательскому
труду, не было в нем „инсаровского“ начала. Он ищет в своей деятель­
ности „спасения“ от раз‘едающих ядов жизни,2) полного удовлетворения она
ему не дает.
Шубин говорил, что кто „запасется подругой сердца, все тоскливые
ощущения тотчас исчезнут“, что только „живая женская душа“ „любимая
женщина“ даст, истиннное счастье, внесет одухотворенность в немую при-,
роду, снимет с души бремя грусти и тревоги.
« Тургенев слышал о „благородной и полезной“ деятельности одного из
своих знакомых; получив от него письмо, почувствовал, что тот удовлет­
ворен своей работой. Но—пишет он 8 авг. 1861 г. в ответном письме
Е. Я. Колбасину—удовлетворение, замечаемое в вашем письме, имеет, ве­
роятно, другую причину—или уж я на старости разучился цонимать людей:
тут должна быть замешана женщина и хорошо замешана“. (Ср. также
письмо И. С Аксакову 13 Ноября 1859).
То же самое он говорил о своей деятельности и П. Виардо, чувст­
вуя, что своему Другу она не дала полного счастья, написала на черно­
вике романа „Накануне“: Puissé—je vous porter bonhenr! P. V. 3)
В пору напряженной работы над этим романом Тургенев делился с
М. А. Марко-Вовчок своей скорбью: „Я сижу перед окном, дающим в сад. Я
хотел продолжать мою повесть и начал писать Вам. Все очень тихо вок­
руг: слышатся детские голоса и шаги (у г-жи Виардо прелестные дети)—в
саду воркуют дикие голуби и малиновка распевает; ветер веет мне в лицо
приятия Гарибальди“.—„Хотя мне хорошо известно, что роль честных людей на этом
свете состоит почти исключи 1ельно в том, чтобы гогибнуть с достоинством, и что
Октавиан рино или поз то непременно наступит на горло Бруту—однако мне все-таки
тяжело“. 31 августа 1862 г. он писал Марко-Вовчок: „Сегодня пришло известие, будто
бы Гар1 бальди взят в плен и ранен. Нет, правды нет и выше—прав Сальери“.
) См. письма Я. П. Полонскому 17 июня 1855 г., А. П. Дружинину 5 дек. 1856 г.
Е. Я. Колбасину 14 дек. 1856 г.),
2) Письма Я. II. Полонскому 14 июля 1861; А. Ф. Писемскому 22 апр. (4 мая)
1870 го fa8) Февраля 1860 г. Тургенев писал из Москвы гр. Ламберт: „С Москвой у меня
решительно несчастье: не удается мне сблизиться с ней. Вот и теперь: заметил я дветри женские личности (это одно собственно и интересно), хотел узнать в чем дело...
является простуда, кашель, и я сижу... как дряхлый старец. Ничего не может быть
ненужнее, а потому досаднее неоконченного этюда“.

92
и на сердце у меня — едва-ли не старческая грусть. Нет счастья вне семьи
и вне родины; каждый сиди на своем гнезде и пускай корни в родную
землю. Что лепиться к краюшку чужого гнезда? (Куртавнель 22—10 июля
1859 года.)1)
Но анализирующая мысль не давала покоя и тогда, когда Тургенев
пытался найти опору в родной земле: „черноземная почва“ ходуном
ходила; неподвижной „Архимедовой точки, с которой можно было бы дейст­
вовать“, не было, да не было и чувства твердой связи с реальными по­
требностями жизни, побеждаемыми иными „всесильными обстоятельствами“,
заставлявшими жить вне России, в то время, как сознание говорило, что
„вне родины—нет счастья“...
Берсенев в тот момент исторической жизни, когда, по словам одной
современницы (Н. Д. Хвощинской), „все кипело, ждало, рвалось“, писал
статьи „О некоторых особенностях древногерманского права в деле судеб­
ных наказаний“ и „Означении городского начала в вопросе цивилизации“.
Далеко-ли от него ушел Тургенев, намеревавшийся в ноябре 1859 г. напи­
сать К. С. Аксакову—в „Русскую Беседу“ о некоторых (своих) граммати­
ческих сомнениях и вопросах“?...
Так личные настроения Тургенева, вытекавшие из особенностей его
ума и характера, своеобразно окрашивали его общественную идеологию,
вносили особый тон в его жизнеощущение, притягивали к Дон-Кихоту и
отталкивались в- давно знакомые об'ятия Гамлета.
Мы подошли к той психологической подпочве личности Тургенева, к
тому интимному нерву, откуда проростало его творчество, замыслы, интуи­
тивное и осознанное понимание которой ведет к разгадке его поэтических
достижений.
Как-то Тургенев поучал одного литературного собрата: „поэт должен
—быть психологом—говорил он—но тайным: он должен знать и чувствовать
корни явлений, но представляет только самые явления—в их расцвете или
увядании“ (К. Леонтьеву 30 окт. н. ст. 1860). Исследователь также должен
быть психологом, стремиться „знать и чувствовать“ и „корни явлений“ .и
„самые явления“; изучив первые, он поймет, в „расцвете или увядании“
находится душа поэта и какой смысл вложен последним в художественное
„явление.“
Прислушаемся к лирическим признаниям Тургенева в ту пору, когда
он писал свой роман. „Но оставим эти невеселые размышления—„прерывал
Тургенев свое письмо гр. Ламберт 27 марта 1859 г., приступив к перво­
начальной работе—к составлению плана „Накануне“.
„Душа моя грустна“,—писал он из Куртавнеля в начале июля, когда
герои его романа до того овладели им, что он видел их даже во сне. „Не­
ужели есть вещь, которой стоит желать?“, восклицал он за несколько дней
до окончания романа.

х) Ср. слова Берсенева: „Что за охота лепиться к краюшку чужого гнезда?*
глава 27).

93

Таков был лейт-мотив тургеневских переживаний, неизменно звучав­
ший в его душе в тот период, пока зрело и осуществлялось его художест­
венное произведение.
Одной из причин этого настроения был физический недуг, преследо­
вавший Тургенева во Франции, в с. Спасском, в Петербурге, в Москве —
всюду, где он жил, работая над романом.
Но это „сожигание на медленном огне копеечной свечки“ (как харак­
теризовал он свое положение) было сопутствующим настроением, врывав­
шемся в другие сложные и основные настроения г)
28 окт., т. е. через три дня после окончания романа, Тургенев отме­
тил в одном письме: „Сегодня день моего рождения (мне 42 год). В этот
день я чувствую особенно не веселое расположение духа.“ Вот где разгад­
ка его меланхолии: личная судьба и особенности его натуры, заставлявшие
наиболее остро воспринимать в мире определенно-печальные явления, вле­
кли Тургенева к мрачной философии, покрывали его глаза дымкой печали
и тревожной грусти.—„Говорят человек несколько раз умирает перед своей
смертью... я знаю, что во мне умерло“—писал он в начале июля 1859 года
гр. Ламберт. „На днях, мое сердце умерло... Прошедшее отделилось от
меня окончательно, но расставшись с- ним, я увидал, что у меня ничего не
осталось, что вся моя жизнь отделилась вместе с ним“ (10 дек.—28 ноября
1860 г.). Как врач, изучающий чужую болезнь, Тургенев поставил диагноз
своей душевной жизни и Отметил в дневнике больного один из „фактов“.
Это было признанием крушения личной жизни, потери наДежд на сладкое
женское счастье-любовь, предчувствие одинокой, бессемейной жизни, ,без
своего „гнезда“, без „своего home’a“, при „страстном, непреодолимом же­
лании“ его „вместе с сознанием невозможности осуществления своей мечты.“
Что могло быть горше для того, кто считал единственно „интересным“ в
мире женскую личность, кто называл имевшего жену и детей выиграв­
шим главный куш в жизненной лоттерее. (А. Писемскому
22 апр.—4 мая 1870).
Рядом с этим всплывала в душе Тургенева „мысль о тщете всего зем­
ного“ 2), давняя мысль, чуть не с юных лет овладевшая им, но в 1859 г.,
быть может, в связи с причинами личного характера, ставшая в нем, но
его словам, постоянной.
:
„Жизнь—ничто иное, как болезнь, которая то усиливается, то осла­
бевает: надобно уметь переносить ее припадки“—писал он 23/июля—4/августа 1859 г.—„В сущности, так как жизнь—болезнь, все, что мы называем
философией, наукой, моралью, художеством, поэзией et cet. et cet.,—ничто
иное, как успокаивающие лекарства, des calmants, ou des palliatifs“,—раз­
вивал он свою мысль в письме к графине Ламберт 19 июля 1861 г. 3)
’) „Как бы мое болезненное состояние не отозвалось на (повести)!“ писал
Тургенев М Вовчок из Спасскаго 21 Окт. (2 ноября) 1869 года.
2) В письме к кр. Ламберт в 1859 (№ 33); о „тщете всего житейского Тургенев“
писал ей же 15/27 ноября 1861г.
.
*2 Мы имеем право привести это письмо от 1861 года, так как 1) оно лишь
служит раз'яснением предшествующего письма, написанного во -время работы Турге-

94
— „Мне давно пришло в голову“, писал Тургенев из Спасского
14 окт. 1859 года, что в судьбе почти каждого человека есть что-то траги­
ческое,—только часто это трагическое закрыто от самого человека пошлой
поверхностью жизни. Кто останавливается на поверхности (а таких много),
тот часто и не подозревает, что он герой трагедии... Например, здесь: кру­
гом меня все мирные, тихие существования, а как приглядишься—трагиче­
ское виднеется в каждом, либо свое, либо наложенное историей, развитием
народа. И притом мы все осуждены на смерть... Какого еще хотеть траги­
ческого?“
Жизнь—болезнь; вселенная—остров смерти; „несомненно и ясно на
земле только несчастье“ (к гр. Ламберт 17/29 дек. 1860 г.); человеческое
знание, искусство не дают забвенья, ибо носится над миром Смерть,
все убивающая... Страх перед смертью, перед небытием овладел Тургене­
вым в 1859 году с нестерпимой силой. Приехав в марте в свое имение,
он узнал, что умер Каратеев*—„очень милый и добрый молодой человек“,
умер также бывший его дядька, старик лет 65.
„Смерть уносит людей, не разбирая. Мы вге у ней в долгу, а должни­
ки не могут подписывать заимодавцу, с кого именно ему начинать“... —
писал он 27 марта. Отвечая Гончарову на его колкие обвинения чуть не в
плагиате персонажей будущего романа, Тургенев указывал (7 апреля
1859 года) на мелочность всей этой затеянной Гончаровым возни: „Все мы
умрем и будем смердеть после смерти..... Прах и тлен, и ложь—все земное“!
Жизнь нас торопит, гонит нас, как стадо.
А смерть, мясник проворный, ждет да режет. ..
Сравнение, достойное Шекспира!
Не новое, однако, к сожалению!—

читаем в его письме А. А. Фету 16 июля 1859 года, В конце того же
года Тургенев вновь и с еще большей тоской говорил об ожидании
конца, близости чего-то, не вполне даже прикрываемого словом
смерть....
Страх смерти был корневой причиной тургеневской меланхолии х).
Перед этим чувством бледнела мысль о неудовлетворенности, непол­
ноте личной жизни; казалось мелким „трагическое“ в жизни народа; поэти­
ческие видения утоньчались, таяли, обреченные на гибель... Мы видели,
как в авторе „Дворянского Гнезда“ в 1857—8 годах появились было бод­
рые ноты, вера в жизнь, стали близкими религиозные мотивы, — но тогда
же отметили, что в этом бодром романе прорывались аккорды реквиема,
религиозная настроенность была неглубокой.
нева над романом, а 2) Тургенев своим признании К. Леонтьеву в 1876 году —«не
думаю, чтобы я много изменился внутренве со времени нашего знакомства0 (состояв­
шегося в 1851) оправдал анализ его писем, близких по времени их написания.
!) См. важное признание Тургенева в письме Писемскому 26 октября—7 ноября
1876 года: „Из наблюдений последних лет Я‘ вынес убеждение, что хандра, мелан­
холия, ипохондрия — ничто иное, как страх смерти.*

95
На вопрос И. С. Аксакова, заданный Тургеневу 26 окт. 1859 г., „как
относится новая повесть к „Дворянскому Гнезду“ в смысле преемства мы­
сли“, мы можем сказать: мотивы, чуть слышно звучавшие в том романе,
здесь гремели всей мощью мировой скорби: ведь то, чем занимался Берсе­
нев, чем увлекался Шубин—только „успокаивающие лекарства“. Впослед­
ствии автор „Накануне“, когда страх смерти в нем „увеличивался с каждым
годом“, религиозное чувство также считал „паллиативным средством“, да и
„не всем доступным“, и в себе не находил его... х)
Эта тема явственно проступает в страницах романа; ее с удивлением
отметили молодые современники Тургенева, искавшие в романе „Накану­
не“ ответа на свои молодые и боевые запросы 2).
„Счастье каждого человека основано на несчастии другого, даже его
выгода и удобство требуют, как статуя—пьедестала, невыгоды и неудоб­
ства других“,—говорит Тургенев в романе, выражая свое „знание“ сущно­
сти жизни. Столь разнородные типы, как Шубин и Елена, сходятся на
признании, что „вне нас вечный холод и безмолвие“, что природа „нема“,
что „мы одни... одни...“—„Мы люди, беднне, грешные люди не имеем пра­
ва на счастье. Каждый из нас виноват уже тем, что живет и нет такого
великого мыслителя, нет такого благодетеля человечества, который в силу
пользы, им приносимой, мог бы надеяться на то, что имеет право жить“...
х) А, Писемскому 26 окт. (7 ноября) 1876 г.; см. также в письме к С. Д. Полторац­
кому 16/28 марта 1872 г.: .все мы на смерть осуждены—hodie mihi, eras t ibi: это плохое
утешение, но другого нет, если только не искать его в религии... Но вы может зна­
ете это по не моей части“; к гр. Ламберт 10/22 дек. 1861 г.: „Одна религия может побе­
дить этот страх. Но., у кого ее нет“ и т. д.
2) „В повести Тургенева „Накануне* дано отрицание ученой и художественный
деятельности в лице Берсенева и Шубина... Деятельность Берсенева и Шубина пред­
ставлена каким-то стремлением забыться от гнетущей тоски, от мучительного созна­
ния собственного ничтожества. Что-же оставлено на долю нашу? .Семейная жизнь,
счастье мужа и отца? .Фауст“, „Два приятеля-, „Дворянское Гнездо* — показывают
.всю непрочность надежд на это счастье: вы должны ждать ежедневно, что с вамп
последует (та же) история—или вы сами разочаруетесь в вашей жене, или она увле­
чется другим и придется вам проститься с последним утешением.
таким образом, предано было отрицанию все. Оставалось предать отрицанию
последнее, что во все времена было дорого человечеству: его жизнь, его личное су­
ществование. Но достаточно будет вспомнить то поразительное место в романе „На­
кануне*, где Тургенев категорически ставит вопрос: „имеем ли мы право на жизнь?
Не есть-ли преступление уже то, что мы живем, преступление, за которое мы должны
нести наказание в нашей жизни? Можно-ли было еще что-нибудь отрицать после
этого?“ (Отеч. Записки 1868 № 9 „Русское недомыслие“, стр. 9, 1СГ). — П. Басистов:
„В конце романа меня чрезвычайно поразили след, строки, неожиданно следующие за
списанием смерти Инсарова:—„Каждый из нас виноват уже тем, что жи­
вет“ (и т. д.), Что это такое? Наукообразнее переложение философии набожных ста­
рух, со страхом повторяющих известную сентенцию: „что ступил, то согрешил?“ Аске­
тизм, доведенный не только до отрицания права на наслаждение жизнью, но даже на
самую жизнь?... Ужели эта фраза вырвалась не случайно? Ужели она — логический
вывод из целого ряда размышлений? Не обмолвился ли автор?. Если нет, становится
страшно за Тургенева. За аскетизмом обыкновенно следует такая ужасная свита
если не становиться во время“... (Отеч. Записки 1860 май, Критика, стр. 14.).

96
Жизнь бессмысленная случайность, кем-то данная и кем-то внезапно пре­
кращаемая. Этот некто в белом—смерть х).
.Смерть, как рыбак, который поймал рыбу в свою сеть- и оставляет
ее на время в воде: рыба еще плавает, но сеть на ней, и рыбак выхватит
ее—когда захочет“. Эта философия пессимизма, представленная в романе то в
образной, то в афористической форме, была тем „корнем* художест­
венного „явления“/что „знал и чувствовал“ сам автор, установление чего
дает окончательное раз‘ясн^ние данного произведения. Мотивы этой безна­
дежной философии—мы знаем—не новы в творчестве Тургенева 2). Но был
момент в его жизни, когда они стали звучать тише, глуше. В пору сози­
дания романа они вновь выбились на поверхность души, — нс этой поры
так и оставались в ней, безсильные надолго уступить место не столь минормым звукам. В свете этого мироощущения „рабочий станок“ Берсенева,
создания искусства Шубина, общественная деятельность Инсарова, мечты о
свободе Елены,-—только „маленькая игра“, „легкое брожение“, „паллиатив­
ные средства“.
Невольно возникает вопрос, какая психологическая связь между этим
воззрением на жизнь и положенным в основание романа замыслом о „со­
знательно-героических натурах“, способных „подвинуть дело вперед“?
В самом деле, какой смысл может иметь „дело“, если, „впереди“—смерть,
если человек не имеет „права жить“? Только—„спасение“—от страха смер­
ти? Забвение от мысли об ужасе своего существования? Но, разделяя эту
философию жизни, браться „за героический“ сюжет; будучи полным страха
смерти, образно звать к боевой жизни, борьбе за „дело“,—значит, смешивать
несоединимые задачи. Чувствовал-ли Тургенев это психологическое проти­
воречие между творческим замыслом „Накануне“ и его философской опраBoa?tEcTb основание полагать, что в заключительном процессе работы он
увидел это противоречие. Извещая 13 Ноября Й. С. Аксакова об окончании
переписки повести, Тургенев писал; „от того-ли, что она мне уже самому
успела надоесть, от другой какой-ли причины—мне она не понравилась...
Говоря языком Апполона Григорьева,—едва-ли я выбрал хорошую „фа­
булу“. 20 марта—1 апреля 1860 г. в письме к М. Вовчок, когда о повести
среди читателей шумели различные толки, он опять признается: „я сам ею
невполне доволен“ 8).
Итак, Тургенев заметил, что фабула не сливается с идейным со­
держанием романа в нечто единое, целостное; он увидел раз‘единение между
„началом“ и „концом“.
*) См. сон Елены (гл. XXXIV), где смерть символизируется эпитетом „белый“.
М. А. Петровский указал, что таинственное обычно ассоциировалось у Тургенева
белым цветом.
2) Яркое выражение их см., напр., в поэме „Филиппо Стродзи“ и в «Стено*.
3) 14 июля 1861 г. Тургенев писал из Спасского М. Н. Лонгинову: „Спасибо
тебе за присланную вырезку: это поучительно и забавно. Верно этому несчастному
„Накануне“ суждено было пройти через все мытарства: но из этого горнила он всетаки це выйдет золотым, по причине медной натуры, которой я его наделил“ (из не­
изданного письма)..

97
Повидимому, уже перед приступом к творческой работе он внутренне
колебался, предчувствовал возможность психологического перебоя противо­
речивых мотивов.
„За работу я еще не принимался“ — писал Тургенев 9/21 июля
1859 г. Марко-Вовчок.—Вы пишете, что и у вас дело не клеится: это бы­
вает от двух причин: от усталости и нерасположения — или от того, что
человек вступил (иногда незаметно для самого себя в новую эпоху развития—и
не находит новых слов, а старые не годятся“. Первая причина не приме­
нима к Тургеневу, находившемуся в состоянии творческой насыщенности
по окончании „Дворянского гнезда“.
Вступал-ли он в „новую эпоху развития“? Мы видели, в каком на­
правлении двигался Тургенев в годы внутреннего самоопределения—от рудинского гамлетизма к покорному приятию мира, от „скитальчества“ к
„почве“. „Новым словом“ были „вперед“, к „делу“, душа алкала „героиче­
ского“, Дон-Кихот становился идеалом. Но опыт жизни и особенности на­
туры, наблюдения над своей и чужой жизнью, превозмогли, преодолели эти
тенденции. Нравственная светлость, освобожденная от „темных пятен“ мо­
лодости, осталась спутником до гроба, но мечты о личном счастьи, необхо­
димом для полноты жизни, оставались неудовлетворенными; общественные
надежды срывались при созерцании „газообразности“ родной страны; бе­
лый саван смерти, ежесекундно набрасываемый на мир, подсекал волевые
устремления, гасил огни мечтаний.
Но чем больнее становилось от душевных ран, тем сильнее хотелось
залечить их, тем дороже были мысли о здоровье. Неудачник в интимной
жизни, Тургенев тем патетичнее рисовал картины взаимной любви и счастья;
страдая недугом раз‘единения„ мысли и воли“ и видя туже болезнь в совре­
менном образованном классе, он с тем большей энергией брался за „герои­
ческую“ фигуру; „вненародный“, говорил о необходимой связи с „почвой“;
чувствуя смертную тоску, бросал взоры в „улыбающееся, благославляющее
небо“, припадал к „счастливой, отдыхающей земле“; безрелигиозный, жа­
ждал „молитвы“, „чуда“; зная, что „никто не имеет права жить“ и что
все в мире только „паллиативы“, восклицал: „да здравствует вечное,
чистое искусство!“
Тургенев искал „новых слов“, но „старые“ настроения набегали и
мертвили душу,—отсюда напряженность всего существа во время работы,
равной „сражению“, бою в „каменоломне“, отсутствие того ^ясного спокой­
ствия, которое ощущал автор над „Дворянским гнездом“. Гамлетизм и Дон­
кихотство, эти „два коренных направления человеческого духа“, вступили
в бой: побежденный Дон-Кихот, успел оставить Гамлету добро, как един­
ственное слово, еще имеющиее значение перед лицом смерти, веру, что
„добрые дела долговечнее самой сияющей красоты“. Творец „Накануне“
остался жить с этой верой, доживая жиэнь, на которую все сильней и силь­
ней веяло страхом смерти, ожиданием „неотвратимого конца“...
Роман своим философским смыслом бросает свет на дальнейшее твор­
чество Тургенева, через „Довольно“ протягивая свои нити к „Senilia“.

98

Его заглавие символично прежде всего для самого автора: Тургенев был
„накануне“ того дня, когда в нем „умерло сердце“, когда жизнь „окаме­
нела“, все было в прошлом, когда окончательно сложился его духоввый
тип. Этот день остановки его личности был близок. В год появления романа
„Накануне“ Тургенев называл себя „ветераном накануне полной отставки“
(3 окт. 1860), „полумертвым стариком“; под'езжая в Куртавнеле к дому,
„куда приехал в первый раз 15 лет тому назад и где осталось много-много
го жизни“, скорбно восклицал: „бывало, как сердце билось, как дыхание
стеснялось, когда я под‘езжал к нему, а теперь все это стало тише—да и
пора“!, (к Морко-Вовчок 21 июля). Прошел еще год,—автор „Накануне“ чув­
ствовал себя „как бы давно умершим, как бы принадлежащим к давно ми­
нувшему существом“, »называл себя, современником Сезостриса, каким-то чу­
дом еще двигающимся на земле, среди живых.“
В 1869 году он делился с А. Д. Галаховым своей житейской мудростью:
перестав жить для себя, живите для семьи, для науки, для воспоминаний,
для друзей.“
После романа „Накануне“ Тургенев и стал жить для воспоминаний, по
преимуществу пронизывая ими свои поэтические опыты; он сделает еще
одну попытку взять „трудную задачу* сопереживания с осложненным Ин­
саровым, после чего творчество его за вычетом коротких вспышек дого­
рающей „лампы* примет характер лирики безнадежной собственной жизни
в настоящем, иногда с примесью сатирической публицистики, лирики „ми­
ровой скорби“ и возврата к воспоминаниям о прошлом.
В Рудине и Лаврецком—главных героях в романах—Тургенев сливал
суб‘ективное, автобиографическое с бытовым, общественным, рисовал себя
свое еще не умершее сердце. В романе „Накануне“ свои черты „гамлетизма
и „неполного донкихотства"—он придал второстепенным, побежденным пер­
сонажам. Жизнь на склоне, накануне „конца“, даже с ощущением его
близости,последнего дня, с сознанием тщеты всего „героического“, с отрица­
нием самого принципа жизни“,—такова философия третьего романа Тургенева.
Прочитав „Накануне“, Л. Н. Толстой писал Фету 23 февраля 1860 г.:
„писать повести вообще напрасно, а еще более таким людям, которым гру­
стно и которые не знают хорошенько, чего они хотят от жизни“, и далее
отметил, что манера письма романа „как-то больно жюрирует с тоном и
смыслом либерализма всего остального“. Мы знаем, чем* обгонялось это ка­
жущееся противоречие,—для нас оно психологически понятно: автор одно­
временно жил антитезой „героического“ и бескрылья, мечты о жизни и
думы о смерти, но психологически—из недр писательской души об‘ясняемое
это „явление“ в своем итоге эстетически могло оставить осадок неудовлет­
воренности, так как по своей „фабуле“ должно было расти от другого
„корня“: социальный и философский пессимизм вносил дисгармонию в ге­
роический сюжет, врывался болезненно—скорбным звуком в мажорную фа­
булу, набрасывал трагический покров на расцветающую радость жизни,
полную надежд и счастья. Автор романа яснее всех это чувствовал и самбыл не вполне доволен своим созданием, взявшим от него так много сил.

Гроссман.
РАННИЕ РАССКАЗЫ ТУРГЕНЕВА.
Приемы композиции „Записок охотника66.
Несмотря на все почетное признавне „Записок Охотника“ в русской
критике, они все еще недостаточно изучены, как литературное произведение.
Между тем они представляют высокий интерес в эволюции жанра корот­
кого рассказа, а в плане тургеневского творчества являют одно из лю­
бимейших созданий писателя, над которым он работал впродолжеьие почти
всей своей жизни. Первый очерк серии отделен от последнего расстоянием
почти, в тридцать лет, и между „Хорем и Калинычем“ (1847) и „Стучит“
(1875) прошла почти вся литературная|деятельность Тургенева с его комедиями,)
повестями, рассказами и романами. Это обстоятельство сообщает книге осо­
бый интерес и обязывает взглядеться пристальнее в серию небольших очер­
ков, составивших первую славу Тургенева и вызывавших в нем до конца
новые творческие отзвуки.
I.

Сложные, трудные и разнообразные вопросы, поглощавшие мысль
Тургенева в 30-х годах, несколько отходят от него к концу 40-х. По край­
ней мере в творческом плане философские проблемы о Боге и личности, о
сверхчеловеке и толпе, о мировой тайне и метафизических законах индиви­
дуального бытия уступают место другим запросам и помыслам. Пафос
„Стено“, „Разговора“ и целого ряда его лирических стихотворений сменяется
новым направлением. Тургенев словно устал от философии, религиозных
проблем, литературной изысканности или тонкой эстетичности своих ранних
этюдов. Он словно затосковал по большей непосредственности, свежести и
простодушию, по наивному, безыскуственному творчеству. Его обширная уче­
ность, питавшая его ранние поэмы и драмы, и весь размах его юношеских
запросов представляются ему теперь чем-то
странным, претенциозным и
чуждым подлинному искусству. Тургенев словно зааается целью преодолеть
в себе магистра философии, гегельянца, тонкого знатока повествовательного
искусства XVIII века во имя бездумного погружения в стихию жизни для
непосредственного ее отражения. Новому тону, зазвучавшему в душе ху­
дожника. соответствует и совершенно новый литературный стиль, впервые
сказавшийся в его охотничьих очерках.
В душевной истории поэта бывают минуты, требующие решительного
кризиса. Необходимо отречься от своих вчерашних кумиров, верований, ме­
тодов, чтоб выйти из неожиданного тупика и прорваться ва неведомую до­

100

рогу. Тургенев, вечно ищущий и никогда не успокоенный в своих исканиях,
решительно отрекавшийся от своей „старой манеры“ во имя забрезживших
новых возможностей, знал эти трудные и благодетельные переломы. Недаром
его глубоко волновала церковно-историческая легенда о св. Ремигие, ска­
завшем новообращенному в христианство Хлодвигу: „Сожги все, чему ты до
сих пор поклонялся, поклонись всему, что сжигал“. Мы узнаем источник
стихов энтузиаста Михалевича:
Новым чувствам всем сердцем отдался,
Как ребенок душою я стал:
И я сжег все, чему поклонялся,
Поклонился всему, что сжигал.

Такие моменты, решительного отказа от пройденных путей, когда Тур­
генев сурово произносил всему своему прошлому Довольно!“—неоднократно
повторялись на протяжении его деятельности. х) Один из таких моментов
он пережил в ту эпоху, когда юность уже миновала, а молодость начинала
отстаиваться в зрелость; после долгих и многих поклонений он почувствовал
непреодолимую потребность „новым чувствам всем сердцем отдаться“ и
стать „как ребенок душою“. Первоначально ему показалось, что он дости­
гнет этого только ценою великой жертвы—отказо^м от творчества. Для того,
чтоб принять простую жизнь с ее извечными законами и прелестью простых
чувств, пережитых в глубокой тишине, он готов был сжечь того кумира, ко­
торому с фанатическим благоговением поклонялся с юных лот—всю свою ху­
дожественную работу.
Известна история возникновения „Записок Охотника“. После охлаж­
дения Белинского к поэтическим созданиям Тургенева он возымел твердое
намерение всвсе оставить литературу; только вследствие просьб И. И. Па­
наева,— рассказывает Тургенев—не имевшего чем наполнить отдел „Смеси“
в первом нумере „Современника“, я оставил ему очерк, озаглавленный
„Хорь и Калиныч“ (Слова „из Записок Охотника“ были придуманы и при­
бавлены тем же II. И. Панаевым с целью расположить читателя к снисхож­
дению). Успех этого очерка побудил меня написать другие, и я возвратился
к литературе“. 2)
В этом позднем изложении одинаково важно и свидетельство Тургенева
о его решении совершенно отказаться от творчества, и его любопытное ука­
зание на генезис „Записок Охотника“.
Оказывается, заглавие для всей серии было придумано не самим Тур­
геневым, и книга знаменитых очерков возникла совершенно случайно. Это
т) Сам Тургенев прекрасно выразил это в одном из писем к графине Ламберт.
„В человеческой жизни есть мгновения перелома, мгновенья, в которые прошедшее
умирает и зарождается нечто новое. Горе тому, кто не умеет их чувствовать,—и либо
упорно придерживается мертвого прошедшего, либо до времени хочет вызвать к жизни
то, что еще не созрело*. (Письмо VI от 3/15 ноября 1857 г. И. С. Тургенев. Письма
к гр. Е. Е. Ламберт, М., 1945, 16.—Ср. также: Ю. Николаев. Тургенев, 1^94.,
стр. 95.
*) Поли. собр. соч. И. С. Тургенева, Спб. 1911 (изд. 5-ое, Глазунова), 61. По­
следующие цитаты приводятся по этому изданию.

101

пужно запомнить.для правильной оценки смысла и темы его охотничьих
рассказов, как и для опровержения накопившихся вокруг них преемственных
легенд.
II.
Решив продолжать свою серию очерков, Тургенев определенно наме­
чает себе совершенно новую художественную манеру, отвечающую и его
собственной душевной потребности опроститься и возникшему литературному
стилю. „Записки Охотника“ будут написаны в духе модного направления и
всецело примкнут к господствующему повествовательному жанру—незатей­
ливому и простодушному „крестьянскому рассказу“.
Таково происхождение и наметившийся то а »будущих очерков. Важно
отметить чисто эстетический характер тургеневского кризиса: признав сла­
бость своих поэм и стихотворений, он считает необходимым или вовсе от­
казаться от творчества, или выйти на совершенно новый путь. Тема, за­
мысел и стиль предстоящих очерков выступают перед ним, как определенное
художественное задание, как новый литературный прием, который может об­
новить и даже спасти в нем художника. Он сжигает предметы своих недав­
них поклонений—сложные философские проблемы, вопросы мирового порядка,
вызовы дерзающей личности, чтоб всецело погрузиться в свежую струю но­
вого поэтического жанра.
Важно установить этот глубоко литературный характер истории
зарождения и написания „Записок Охотника“, чтоб навсегда распрощаться
с господствовавшей долгое время легендой о их главной задаче—борьбе с
крепостным правом.
Под этим знаком-Тургенев вошел в европейскую литературу и надолго
остался в сознании западного читателя прежде всего борцом за падение
рабства в России. Над его раскрытым гробом французский писатель Эдмон
Абу предложил воздвигнуть ему простой пьедестал, украшенный разбитой
цепью. Это весьма показательный образ. К нему читательская масса—а до
последнего времени и литературно-критическая традиция—охотно сьодила
главное значение автора „Записок Охотника“.
Известно, что легенда об эмансипаторскбй тенденции „Записок“ воз­
никла в эпоху их появления и затем поддерживалась самим Тургеневым
Ив. Аксаков в 1852 году писал об этом произведении его автору: “это строй­
ный ряд нападений, целый батальный огонь против помещичьего быта“. *)
Графиня Растопчина заметила Чаадаеву, „voila un livre incendiaire“.
Сам Тургенев укрепил впоследствии эту почетную легенду знаменитым
заявлением о своей Аннибаловской клятве, о рано данном им обете беспощадно
бороться со своим злейшим врагом—крепостничеством.
Иллюзии простительны, даже если ими тешатся заведомо. На растоянии
двух десятилетий Тургенев мог представлять себе этот момент в таком из­
мененном и несколько стилизованном свете. Ему могло казаться теперь, что
2) Письма С. T., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу (1851—1852) „Рус­
ское Обозрение“, 1894, VIII, 476.

102
он „и на занад ушел для того, чтоб лучше исполнить свою клятву“ о борьбе
с врагом, „чтобы из самой дали сильнее напасть на него“... х)
Факты решительно опровергают это свидетельство.
В конце 40 х годов Тургенев уехал за-границу по целому ряду мно­
гообразных и сложных причин: и любовь к Европе, и желание учиться, и
вечно присущая ему потребность находиться в крупнейших центрах умст­
венной в культурной жизни, и, наконец, личные причины—увлечение Виардо
—вот, что преимущественно влекло его на запад. Здесь он широко отдается
разнообразнейшим влияниям и впечатлениям художественным, научным,
театральным, политическим. Если даже принять его формулу, придется при­
знать, что исполнял он свою Аннибалову клятву чрезвычайно небрежно и
между прочим; он работаем в Париже и над своими комедиями, и над пере­
водными и литературными статьями, и над изучением испанских драматур­
гов; он зачитывается Кальдероном, переводит Аббата Прево, увлекается
новой музыкой, даже сам пробует свои силы в музыкальной композиции. Все
это едва ли отвечает представлению о „сильном нападении на врага“. На­
конец, в самом своем создании—в „Записках Охотника“ Тургенев всецело
поглощен разрешением поставленных литературных проблем и, по обыкно­
вению, совершенно свободен от публицистики.—„Я не имею den politischen
Pathos“—заявляет он летом 1849 г., как раз в разгаре работы над „За­
писками“.
Эту черту он сохранил до конца. Недаром он оставил нам такое дра­
гоценное признание: „Я не только ие хочу, но я совершенно не могу, не
в состоянии написать что вибудь с предвзятою мыслью или целью, чтобы
провести ту или другую идею. У меня выходит произведение литератур­
ное так, как растет трава“ 2). Такова была глубоко органическая особен­
ность Тургеневской натуры, искони свойственная ему: „Записки Охотника“
так же свободны от авторской потребности провести ту или Д|угую йдею“,
как и прочие создания Тургенева, и, подобно им, они создавались opiaHHчески, неизбежно и просто, „как растет трава“ 3).
Литературные и житейские оспоминания, Соч. X, 4.
2) „Русск Стар.“, 18^3 г. X, 214.
3; В интересных „Воспоминаниях Е. М. Феоктистова“, особенно близкого к
Тургеневу в начале 50-х годов находим ряд существенных свидетельств о коренной
„аполитичности* писателя вместе с любопытной оценкой „Заиисок охотника4:—„Зная
его (Тургенева) очевь близко, я мог заметить, что не политические ересп, а тонко
ереси в области искусства заставляли его выходить из себя...“ Тургенев говорил о
Цицероне: „Он родился быть литератором, а п о л и т и к а для литератораяд. Заявление Тургенева о данной им „Аннибаловой клятве* Феоктистов считает
„довольно странным в устах Ивана Сергеевича-: „уж конечно никогда TypieueB
борьбу с крепостным правом задачей для себя не ставил.* Затронув в свь-их „Запис­
ках охотника“ обычную для т го времени литературную тему, „Тургенев более чем
кто-либо производил впечатление на читателей, но это потому, что он был неиз­
меримо талантливее двугих: никогда, однако, не смотря на Аннибалову клятву, оп
не увлекался тенденцией, не жертвовал для нее требованиями искусства, ибо был
исключительно художником и всякого рода политические стремления и цели ыли
ему совершенно чужды. Среди тогдашнего избранного кружка не встре чал я человека,

103
Из современников немногие поняли это. Лучше других, невидимому,
поняли умный Чаадаев и не менее проницательный Проспер Меримэ. На
приведенный выше экспансивный возглас Ростопчиной автор „Философиче­
ских писем* спокойно заявил: „Потрудитесь перевести фразу по-русски,
так как мы говорим о русской книге“. Оказалось что в переводе фразы—
зажигающая книга—получалось нестерпимое преувеличение. Точно также
еще в 60 х годах Меримэ высоко оценил тонкий художественный вкус
Тургенева, сумевшего изобразить рабство в России, не впадая в преувели­
чения и не прибегая к „революционным трубам“...
Так же восприняли „Записки охотника“ два лучших друга Тургенева,
Злиже всех стоящие к его интимной творческой работе—Боткин и Анненков:
они меньше всего думали о публицистическом пафосе тургеневских стра­
ниц. „Какая прелесть „Записки охотник^!“ - восклицает Боткин над книжкой
„Современника“ 1847 г. —JCaKofi артист Тургенев! Я читал их с
таким же наслаждением с каким бывало рассматривал золотые работы
Челлини!“1) Важно отметить при этом, что речь здесь идет о двух очерках,'
обычно трактуемых в качестве наиболее протестантских и оппозиционных—
о „Бурмистре“ и „Конторе“. Тонкая стилистическая отделка, законченная
цельность работы, высоко артистический чекан художественной манеры - вот
что исключительно радовало зоркого читателя. Гораздо позже, вскоре после
смерти Тургенева, Анненков объясняет всемирную славу своего почившего’
друга значением его, как сказочника, справедливо ставя это звание
, в ряд с почетными миссиями государственного деятеля или общественного
борца2).
Так несколько европейски дисциплинированных и эстетически просве­
щенных умов сразу • признают в факте появления „Уездного лекаря“ или
„Певцов“ подлинно великое событие—нарождение у нас нового замечатель­
ного „сказочника“. Ничего другого они не усматривали в этой серии новелл,
и нужно признать, что все значение их было сразу правильно истолковано
этими немногими ценителями. Поистине—автор „Леса и степи“, вопреки
его позднейшим признаниям, разварачивая картины своей усадебной степной
и лесной Руси, очень мало думал о пропагандной „зажигательности“ этих
тонких акварелей3).
который, по самой натуре своей, был бы так мало склонен занимать я политикой,
как Тургенев, и он сам сознавался в этом. „Для меня главным образом интересно
не что, а как и кто —вот фраза, которую беспрерывно приходилось слышать
от него близким ему лицам“ и проч.—Из воспоминаний Е. М. Феоктистова. С преди­
словием и об‘яснениями Б. Л. М о дз а л евс кого. „Тургеневский сборник* под ред.
А. Ф. К о н и, СПБ. Ю21, стр. 175, 181, 187
’) „П. В. Анненков и его друзья", 553.
2) II. В. Анненков. „Литературные воспоминания". СПБ. 1909, 470.
3) О [ним из первых опровергнуть легенду об общественной тенденции „Запи­
сок охотника-. В. Буренин еще в 1884 г. Указав, что пафос всех этих рассказов
заключается вовсе не в протесте, не в борьбе с крепостным началом, а в идеально
поэтическом изображении русской сельской природы и жизни“, критик утверждал
что „заслуга Тургенева именно и заключается в том, что он в этих поэтических
этюдах взглянул на целую область тогдашней русской жазни, как правдивый и благо-

104
IV.
Литературный жанр крестьянского рассказа установился и был в товремя в большой моде. Для Тургенева он знаменовал полный уход от из­
житой им поэтики 30-х годов. В письмах эпохи написания первой серии
„Записок охотника“ он не перестает отмечать свое разочарование в лите­
ратурном стиле времен „Стено“ вместе со своим глубоким преклонением
перед вызревшем новым, свежим и многообещающим жанром, как бы несу­
щим освобождений молодому поколению художников от запоздалых форм
отмирающего романтизма.
•
В разнообразных эпистолярных замечаниях — целая новая поэтика.
Тургенев особенно ценит в литературном произведении „трезвый и тонкий
ум, изящный стиль и простоту.“ Он приходит в ужас от „Уриеля Акосты"
Гуцкова, как от вымученного произведения, переполненного политическими,
религиозными и философскими соображенияцр, кричащими эффектами и
театральными неожиданностями, он возмущается произведениями, от кото­
рых отдает деланностью, ремеслом, условностью“, в которых сказывается
литературный зуд, лепет эгоизма самого себя изучающего и собою любую­
щегося.“ Он произносит суровый приговор римской поэзии за то, что вся она
„холодна и деланна—настоящая литература литератора". Даже в Коране его
останавливает восточная напыщенность и нелепость „пророческого языка“.

душный художник, а не как односторонний и раздраженный изобличитель мрачных
зол этой жизни* (В. Буренин. „Литературная деятельность Тургенева4 Спб. 1884).
Мнение это утвердились в новейшей критической литературе и с различными оттен­
ками, неизменно повторяется в работах последних лет. Так французский исследователь
Эмиль Оман отмечает по поводу „Записок охотника4: „Dans cet ensemble un peu
confus on ne peut discerner d’intention certaine que celle de décrire des types et des* cam­
pagnes russes. Il mentionne tel ou tel propriétaire, tel ou tel serf, rapporte tel ou tel fait
sans jamais commenter. Rien ne permet d’affirmer qu’i les ait cité en vue d’une certaine
impression; ils viennent, ou semblent venir, au hasard de ses pérégrinations; ’ ils ne sont in
exce tionnels ni tragiques. La case de l’oncle Tom qu’on a souvent comparée au R<cits
d’nn chasseur ne leur ressemble nullement (Emile Haumant. Ivan Tourguénief, P.
1906, стр. 129—130, 140 и сл.). Автор одной из лучших работ но „раннему4 Тургеневу
К. К. Истомин выдвигает положение: „давно следовало бы оставить мысль, что
„Записки охотника*—замаскированный поход против крепостного прага на Руси...
(К. К. Истомин „Старая манераТургенева*. Спб. 1913, стр. 62). Н. Л. Бродский
с энергией поддерживает тот же тезис:—„Записки охотника4, которым автор придавал
значение исполненной Аннибаловой кля>вы в борьбе с крепостным правом, данной
в годы юности, после одной из бесед с Станкевичем, Грановским, не имели такого
характера в своем первоначальном замысле: это были очерки из жизни охотника,
полной разных случайностей, наброски, невольно возникавшие в голове художника
от впечатлений действительности, лишенные той гражданской суб‘ективности, которая
обычно связывается с представлением о „Записках охотника“, этой книге о великой
антитезе „барин и мужик4, и которая у автора получилась лишь позже по мере роста
общественных идеалов, его самого и его времени“... (Н. Л. Бродски й. Замыслы
И. С. Тургенева. Вестник Воспитания, 1916, XII, 74). П. И. Саку л ин, отмечая,
правда, скорбь писателя „о поруганной красоте человеческой личности“, признает
все же, что „Тургенев написал свои дивные „Записки охотника4 не только потому,
что он дал Аннибалову клятву“ и что „по самым свойствам своей мягкой натуры

105
Но зато в какое восхищение приводят его старые испанцы! Ему ка­
жется, что создание Кальдерона „естественно выросли на плодородной и
могучей почвы; их вкус и благоухание просты;—литературная подливка
здесь совсем не чувствуется“. С какой энергией он противопоставляет мо­
лодость и свежесть Гомера, „эту словно вечно смеющимся солнцем озарен­
ную жизнь“ искусственной литературной манере Жан-Поля, его „полусен­
тиментальной, полуиронической возни со своею больной личностью“...1)
Он приходит в восторг от повести Жорж-Занда „Франсуа ле Шампи/
написанной просто, правдиво, захватывающе... „А главное чувствуется, что
писательнице свыше меры надоели всякие теоретики и философы, что она
ими измучена и с наслаждением погружается в источник молодости искусства
наивного и не отвлекающегося от земли.“ И не удивительно, что написанная
в том же духе „замечательная повесть некоего Григоровича“ такое же круп­
ное событие для Тургенева.2)
В нашу задачу не входит история этого нового литературного жанра,
столь пленившего молодое писательское поколение 40-х гг. Нас интересует
лишь отношение Тургенева к этому последнему слову европейской литера­
туры, к этому трудному виду крестьянского рассказа, scène rustique
fable champêtre, paysannerie, Dorfgeschichte. Сам Тургенев называл впо­
следствии этот жанр ^деревенской историей)) 8). Помимо приведенных отзывов
о Жорж Занд и Григоровиче представляет интерес и его позднейшая статья
Тургенев не мог быть суровым обличителем“. (П. H. С а кулин. Награни двух
культур. И. С. Тургенев. М. 1918, стр. 61—52). Б. Эйхенбаум считает, что проти во
поставление жестоких помещиков и безответных крестьян—„только оттенок, не так
уж резко выступающий, в „Записках охотника“. Как художественное произведение
»Записки охотника* вдохновлены не идеей раскрепощения самой по себе и не этим
держится книга и остается живой до наших дней. Б. Эйхенбаум. Вступительный
очерк к „Запискам охотника“ Изд. Лит. Изд. Отд. Ком. Нар. Пр. П. 1918). Мнение
это, повидимому, разделяет и М. О. Гершензон, указывая, что „тон „Записок“ ожив­
ленный, но спокойный, неспешный и светлый, в нем нет ви пламенных вспышек,
ни черных теней; это благославляющая добрая, книга*. М. Гершензон. Мечта и
мысль Тургенева, стр. 68.).
Интересно сопоставить с этими мнениями новый взгляд на Тургенева, как
изобразителя крестьянства, проведенной в статье Б. М. Соколова „Мужики в изобра­
жении Тургенева“: „В резко отрицательных тонах описаны Тургеневым мужицкая
масса, толпа... Внутренний мир мужика остался для него в лучшем случае загадоч­
ным и непонятным, что автор и выразил в своем известном стихотворении „Сфинкс“
М*жицкая Русь не радовала Тургенева... (Он сильно подозревал, что »армяк выдаст“.
(„Творчество Тургенева“ Сборн. статей под редакцией И. Н. Розанова и
IO. М. Соколова, М. 1920 г., стр. 19*—230).-т-См. также; H.М. Гутьяр. И. С. Тур­
генев, Юрьев. 1907, стр. 94.—Таким образом прежняя точка зрения на общественное
значение „Записок охотника“ в настоящее время совершенно- оставлена. Остается
разрешить вопрос—какую же роль играет крепостное право в „Записках охотника“?
Разрешению этого вопроса и посвящена настоящая статья.
х) Письмо к гр. С. А. Толстой. Вести. Европы, 1908. I, 211.
2) И. С. Тургенев. Письма к г-же Виардо и его французским друзьям. М. 1900.
стр. 18, 26, 29, 37, 73.

3) Соч., 1911, X, 20.

106
об Ауэрбахе, одном из основателей жанра *). В духе своих писем Тургенев
отмечает здесь ранние попытки воспользоваться нетронутой почвой народной
жизни, не разложенной еще „ядом рефлексии и тем самым придать осла­
бевшей литературе новую жизнь в здоровые соки“. Такова именно была
попытка Ауэрбаха. „Возвратившись в тихое пристанище родных долин Шварц­
вальда, он оставил за их чертою всю свою учейость и образованность, всякие
политические и эстетические симпатии и антипатии, все, что до того времени
волновало и занимало его; , не оставил он только дара поэтической наблюда­
тельности, и его любящее чуткое сердце осталось при нем Ауэрбах не
сочинял идиллий: он погрузился всецело в пародную суть“. Он нашел здесь
простые человеческие отношения, целые, не надломленные характеры, одно­
сторонне-твердые нравственные убеждения—и как фон для всей картины,
ту несравненную, и величественную, и приветную природу Шварцвальда
которую всю, как бы насквозь провевает крепительной свежестью сосновых
аесов и горных вершин".
Эго лучший комментарий к „Запискам Охотника“. Здесь, как и в пись­
мах, Тургенев мимоходом и по поводу, осознает свой новый художественный
метод. Заданиям религиозно-философского творчества с его отвлеченным
стилем, вещей загадочностью и попыткой разрешать проблемы универсального
и вечного смысла противополагается простое и ясное созерцание будничной
действительности во всей прелести ее подлинных отношений и конкретных
мелочей. Недаром он так ценит теиерь Жорж-Занд за ее уменье „rendre
les impressions les plus subliles et les plus fugitives d’une maniéré claire,
ferme, comprehensive et dessiner jnsqu’aux parfums, jusqu’aux moindres
bruits“... 2) Таков смысл новой тургеневской поэтики, положенной в основу
его охотничьих очерков.
Он дает выразительную формулу для определения своей новой манеры.
В письмах к Виардо по поводу „Певцов" он между прочим сообщает:
...„Состязание происходило в кабачке и там было много оригинальных лич­
ностей, которые я пытался зарисовать a la Teniers“... Имя голландского живо­
писца здесь не только определяет обычный для него сюжет—сцену в корчме,
играющих или поющих крестьян, но отмечает и определенный художественный
стиль. Имя Теньера, особенно популярное в русской литературе 2 -х—40 х
годов обозначало бытовой подход к теме и как бы служило показательным
термином нового повествовательного жанра 3).
т) Вскоре после смерти Тургенева немецкий художник Людвиг Питч заявил
в печати, что предисловин Тургенева к роману Ауэрбаха «Дача на Рейне> написано
им, Пичем, а Тургенев только перевел его статью на русский язык. Это вздорное
измышление было тогда же опровергнуто М. М. Стасю свичем, редактором .Вестника
Европы“, в котором иыл напечатан в свое время перевод романа Ауэрбаха с преди­
словием Тургенева. (.,Еще дружеские воспоминания о Тургеневе“, Вести. Европы,
1884, V, 419—424).
2) Письмо к Полине Виардо 17/5 января 1848 г.
s) Как отмечает автор небольшого экскурса „Теньер в русской литературе“,
это имя привлекается у нас в иер ой половине столетия для определения характера
писателя, „реального по направлению, бытового по содержанию*. Еще Наружный
получает у нас прозвание „русского Теньера“; впоследствии Н. Ковалевский в рас-

107

Таков генезис и художественный принцип „Записок Охотника“. В конце
40-х годов Тургенев поставил перед собой определенное композиционное
задание—дать ряд произведений в стиле нового сельского рассказа.1). В те­
чение нескольких лет сряду он занимался наряду с другими работами и
разрешением этой увлекшей его художественной задачи; она настолько за­
хватила его, что Тургенев возвращался к этому типу очерков и в позднейшие
годы. На склоне лет он принял, как мы видели, внушенную ему легенду
о боевом и освободительном задании „Записок“. Но в процессе своей ранней
работы нац ними он определяет*их гораздо вернее, глубже и правдивее.
Эю просто „очерки из быта русского народа, самого странного и самого
удивительного народа во всем мире“. Формула нового литературного жанра
очевидно, превосходно усвоена молодым беллетристом.
Итак, публицистическую тенденцию „Записок Охотника“ следует раз
навсегда отбросить, как вообще чуждую творческой натуре Тургенева
и совершенно не подтверждаемую ни историей происхождения и написания
его очерков, ни их фактическим составом. Борьба с рабовладельчеством не
имела места в ряду тех ферментов, которые подняли эту серию художе­
ственных очерков в новом литературном стиле.
V.
И тем не менее крепостное право само по себе, вне тенденции борьбы
и нападения, играло крупную роль в создании „Записок Охотника“ Отметим
сейчас же, какова была эта роль: значение крепостничества для Тургенева
было здесь чисто композиционное. Моменты, факты, эпизоды и типы
крепостного строя служили ему благодарным материалом для разрешения
целого ряда композиционных трудностей.
Вопрос b композиции был вообще для Тургенева одной из труднейших
творческих задач. Уже в старости он неоднократно признавался, что „по­
стройка повестей, архитектурная сторона их“—самая неприятная для него
часть литературной работы и что „на сочинение романа с замысловатым
сюжетом, со сложной интригой ему не достало бы воображения“. В раннюю
сказе „Гоголь в Малороссии (в „Пантеоне“ ред. Ф. Кони 1841, ч. 1,16—29) обращается
к имени фламандского художника для характеристики своей темы, а Белинский
обозначает именами Рафаэдя и Теньера два противоположные полюсы художествен­
ного восприятия жизни («Ответ Москвитиниу»). В духе теньеровской живописи изо­
бражают крестьянскую жизнь Григорович, Даль, Слепушкин, Ф. Н. Глинка, даже
Кольцов. .Теньер становится символом реализма в русской литературе и в таком
смысло имя его доживает до 40-х гг. См. о нем также „Отечественные Записки“
1821 г. XII; „Литературная газета“ 1831, № 32.—В л. Данилов. Мелочи литератур­
ного прошлого Русек. Архив, 1916, I, 164—168.
х) Сближая .Записки охотника“ с Шванцвальдскими рассказами Ауэрбаха,
А. Е. Грузинский отмечает здесь некоторую близость в литературной манере,
сходств; в приемах стиля. Так начало рассказов .Татьяна Борисовна и ее племян­
ник“ или „Ермодай и мельничиха“, автор встуаает в прямое общение о читателем,
приглашая его к совместному наблюдению сильно напоминает начало Ауэрбаховского
рассказа „Брози и Мони“, где применен тот же прием. (А. Е. Грузинский —
И. С. Тургенев, м. 1918, стр. 87—88.

108
эпоху это свойство писательской натуры Тургенева сказывалось особенно
заметно, и кажется нигде оно не проявилось так отчетливо, как в „Записках
Охотника“.
Здесь чувствуется подчас чрезмерное отсутствие фабулы, интриги,
действия, драматического сюжета. Создатели жанра Ауэрбах и Жорж-Занд
нигде не проявляют такого безразличия к вопросу о сюжетосложении, как
Тургенев. Если мы.окинем взглядом двадцать два цервоначальных очерка
„Записок Охотника“ (написанных в 1848—1852 гг.) мы обнаружим в них
зачастую господствующий голый прием нанизывания портретов и пейзажей.
Действие почти всегда в них отсутствует; динамика не дается Тургеневу;
его образы и картины представлены нам в статическом состоянии, и очерк
его обычно обрывается там, где повидимому рассказ только и должен был
начаться.
„Записки Охотника“ прежде всего—серия портретов, часто располо­
женных попарно: Хорь и Калиныч, Ермолай и мельничиха, Два помещика,
Татьяна Борисовна и ее племянник, Чертопханов и Недопюскин—все это
надписи к парным портретам. Нередко, впрочем, заглавия возвещают об одном
лице—„Мой сосед Радилов“, „Однодворец Овсянников“, „Петр Петрович
Каратаев“, хотя, часто, конечно, в самом очерке собрано несколько пор­
третов. Но почти общим -правилом для всех очерков следует признать в них
отсутствие действия. В них почти ничего не случается, и портретная
живопись спокийно сменяется пейтражной, не вызывая на своем фоне ни­
какого человеческого движения, борьбы или действия.
Хорь таков-то; таков Калиныч. Этот похож на Сократа, тот с клино­
видной бородкой; один рационалист, другой мечтатель, один напоминает Гете,
другой Шиллера и т. д. и т. д. Портреты выписаны во верх деталях., и
характеры выявлены статически до конца. Мы знаем, видим, ощущаем
и Хоря и Калиныча, ибо в молодом портретисте уже чувствуется прево­
сходный мастер. Итак мы знаем его героев. Что же дальше? Ничего. Автор
ставит точку и переходит к новым моделям. Ему уже позируют Ермолай
и мельничиха.
Что такое „Малиновая вола“?—Три портрета: Тумана, Власа и Степушки,—и в дымке отдаления, сквозь воспоминания старого дворового —
четвертый портрет вельможи XVIII столетия. При этом два пейзажа: чудесное
описание жаркого августовского дня и мелькнувший эскиз запустелой
усадьбы.
Что такое „однодворец Овсянников"? Три портрета:—однодворца, Мити
и француза Lejeune’a; когда дописан последний портрет и читатель ждет
собственно „начала рассказа“ автор заявляет: „Но может быть, читателю
уже наскучило сидеть со мной у однодворца Овсянникова, и потому я
красноречиво умолкаю“.
Что такое „Бежин Луг“? Чудесные пейзажи и пять зарисовок детских
головок; там, где может начаться действие, автор смолкает; из последней
строки рассказа мы узнаем, что Павел в том же году убился, упав с лошади,

109

но узнаем об этом, как из телеграфного сообщения с точным подсчетом
слов. От изображения катастрофы автор воздерживается; все его искусство
вылилось целиком впредшествующих пейзажах и портретах.
VI.

Особенно показательна в этом отношении история Чертопханова»
В 1849 году Тургенев дает в своем рассказе обычную серию портретов.
Мастерство его достигает здесь редкой высоты. Некоторые портреты Образ­
цовы и во всей богатой галлерее позднейших тургеневских образов остаются
наряду его первоклассных достижений. Вглядимся в портрет Чертопханова.
„Вообразите себе, любезные читатели, маленького человека, белокурого, с крас­
ным вздернутым носиком и длинейшими рыжими усами. Остроконечная персидская
шапка с ^малиновым суконным верхим закрывала ему лоб .по самые брови. Одет он
был в желтый истасканный архалук с черными плисовыми патронами на груди и
полинялыми серебряными галунами по всем швам; через плечо висел у него рог,
за поясом торчал кинжал. Чахлая, горбоносая, рыжая лошадь шаталась под ним, как
угорелая; две борзые собаки, худые и криволапые, тут же вертелись у ней под ногами.
Лицо, взгляд, голос, каждое движение, все существо незнакомца дышало сумасбродной
отвагой и гордостью непомерной, небывалой; его бледно-голубые, стеклянные глаза
разбегались и косились как у пьяного; он закидывал голову пазад, надувал щеки,
фыркал и вздрагивал всем телом, словно от избытка достоинства—ни дать, ни взять
как индейский петух“...

Также мастерски выписан и портрет Маши:
.Дверь тихонько растворилась, и я увидел женщину лет двадцати, высокую и
стройную с цыганским смуглым лицом, исжелта-карими глазами и черною, как смоль
косою; большие белые зубы так и сверкали из-под полных красных губ. На ней было
белое платье; голубая шаль, заколотая у самого горла золотой булавкой, прикрывала
до половины ее тонкие, породистые руки. Она шагнула раза два с застенчивой
неловкостью дикарки, остановилась и потупилась.
...Очень она мне нравилась. Тоненький орлиный нос, с открытыми полупро­
зрачными ноздрями, смелый очерк высоких бровей, бледные, чуть-чуть впалые щеки—
все черты ее лица выражали своенравную страсть и беззаботную удаль. Из-под закру­
ченной косы вниз по широкой шее шли две прядки блестящих волосиков—признак
крови и силы... Взор ее так и мелькал, словно змеиное жало... Улыбаясь, она слегка
морщила нос и приподнимала верхнюю губу, что придавало ее лицу не то кошачье,
не то львиное выражение.
...Маша вспорхнула в другую комнату, принесла гитару, сбросила шаль с плеч
долой, проворно села, подняла голову и запела цыганскую песнь... Машу всю пово­
дило, как бересту на огне: тонкие пальцы резво бегали по гитаре, смуглое горло мед­
ленно приподнималось под двойным янтарным ожерельем. То вдруг она умолкала,
опускаясь в изнеможении, словно не охотно щипала струны... то снова заливалась
она, как безумная, выирямливала стан и выставляла грудь... ’)•

Выбор деталей, их четкость, пластичность и красочность обнаружи­
вают высокое мастерство, портретиста. При этой остроте в манере зари­
совки отдельных штрихов, ни на мгновенье не утрачивается впечатление от
цельного живого облика. Портрет, вбирающий в себя все колоритные де (али
костюма и обстановки, запечатлевший рядом с Чертопхановым двух кривой
лапых борзых и горбоносую лошадь, отметивший кинжал и рог этого страст­
ного спортсмена с редкой изобразительной силой выявляет весь физической
1) Соч. I, 341, 359—361.

но
облик этого уездного Дон-Кихота. А в портрете Маши мастерски подме­
ченная подробность—двойное янтарное ожерелье на смуглом горле—дает
такое острое впечатление цыганщины, какое едва ли дала бы здесь подробнейшая характеристика ее типа. Портретный дар Тургевева уже достигает
здесь высших степеней его искусства.
Так в 1849 г. Тургенев зарисовывает в своем рассказе несколько
фигур и оставляет их перед читателем, ожидавшем какой-то драмы. Дви­
нуть эти образы, столкнуть их, заплести в одном драматическом действии
ему удается значительно позже, почти через двадцать пять лет. Только в
1872 г. Тургенев, уже опытный рассказчик, несмотря на свою исконную
антипатию к „постройке“ повестей, сообщает этим великолепно зарисован­
ным фигурам чисто трагическое действие. Друг и собеседник Флобера, он
создает теперь несомненно один из своих шедевров (до сих пор, впрочем,
не признанный таковым);—„Конец Чертопханова“, поистине достойный пера
автора „Coeur simple.“
Он начинает с предупреждения о надвинувшихся бурных событиях.
„Года два спустя... начались бедствия—именно бедствия“... Если теперь он
останавливается на живописи образа,—его об‘ект выявляет новые черты в
напряженном драматическом действии:
„Оп нагнал ее в двух верстах от своего дома, возле березовой рощицы, на
большой дороге в уездный город, Солнце стояло низко над небосклоном—и все кругом
внезапно побагровело: деревья, травы и земля
— К Яффу! Яффу!—простонал Чертопханов, как только завидел Машу:—к Яффу!
повторил он, подбегая к ней и чуть не спотыкаясь на каждом шаге.
Маша остановилась и обернулась к нему лицом. Она стояла спиной к свету—и
казалась вся черная, словно из темного дерева вырезанная. Одни белки глаз выделя­
лись серебряными миндалинами, а сами глаза—зрачки—еще более потемнели.-

В этой краткой сценке портрет Маши дополняется новыми, штрихами
и красками, но все это делается мимоходом, между прочим, в процессе про­
рвавшихся и неудержимо несущихся событий. Теперь Тургенев уже вла­
деет тайной увлекательной и волнующей интриги; и как знаменательно, что
для разработки возникшего драматического сюжета он обращается к богатой
сокровищнице своих как бы неиспользованных ранних героев—к старым
„Запискам охотника“. Мастер рассказа именно теперь разовьет и закончит
повесть, к которой в молодости он набросал только художественный пере­
чень персонажей, некую образную рубрику „dramatis personae.“
Вся композиция повести строится теперь на смене катастроф. Уход
Маши, смерть Недошоскина, покража удивительного коня Малек-Аделя,
отчаяние обезумевшего Чертопханова, страстные розыски лошади, новая
тяжелая и медленная драма при появлении ложного Малек-Аделя, сцена
убийства несчастной лошади, неиовипно обманувшей иллюзии своего хозяина,
но до конца доверчиво прижимающейся к нему мордой, наконец, смерть
самого Чертопханова с охотничьей нагайкой в одвой руке и кисетом, шитым
Машею, в другой,—все это полно действия, движения, событий, эпизодов,
затягивает в свое течение новых быстро и резко очерченных лиц, (Лейба,

Ill
дьякон) и создает в размере небольшой повести конфликты подлинного
трагизма1).
Так научился строить небольшой рассказ стареющий Тургенев после
долгого опыта своих романов и повестей, после многолетнего пристального
внимания к развитию европейской новеллы, после долгой дружбы, бесед и
переписки с „непогрешимым“ Флобером.

VIII.

В эпоху зрелости Тургенев особенно озабочен вопросами повествова­
тельной композиции. Дар рассказчика—вот что преимущественно занимает
стареющего художника, вот что направляет его внимание к образцам ста­
ринного европейского романа эпохи возрождения и дайе к арабским сказ­
кам. Он пишет немецкому критику Юлиану Шмидту: „При всех огромных
качествах немцев, им не хватает дара рассказчиков; романские народы
имеют его с давнего времени—-(Бокачио, Провансальцы и др.); мы, славяне,
унаследовали кое-что подобное от Востока (1001 ночь и т. п.)—именно
уменье выдвинуть сразу или наметить мотивы“.2)
И только теперь Тургенев принимается за такие тонкие и трудные
сказочные композиции, как „Сон“ или „Песнь торжествующей любви“, где
мастерски выявляется искусство быстрого развития сложного интригующего
мотива с краткостью индийской притчи или флорентийской новеллы.
Но в молодости этот дар построения рассказа на смене событий, эта
динамичность повествовательной техники была ему глубоко чужда. Он сам
несомненно должен был почувствовать этот крупный недочет своей повество­
вательной манеры. Уже в 1853 году „Записки Охотника“ не удовлетворяют
Тургенева. Приступив к работе над своим первым романом, пробуя свои
силы на повестях и больших рассказах, он понимает теперь всю трудность
и всю художественную стоимость правильной структуры и удачной архи­
тектоники литературного произведения. Отсюда его. осуждение своих ран­
них опытов, лишенных этих композиционных качеств: „Мои „Записки
(охотника)“ мне кажутся теперь произведением весьма незрелым“ .. „Я на­
деюсь, что я уже пошел вперед и еще пойду—и сделаю что-вибудь
посолиднее“...3).
Другой пример такого же композиционного развертывания имеем в истории
текста „Двух приятелей“. В первой редакции (1863) смерть Вязовнина изображена в
трех строках.* „...вдруг у него закружилась голова и он упал в мере. Пароход тотчас
остановили, спустили лодки, но Вязовнин исчез навеки*. Через шестнадцать лет, в
окончательной редакции п» вести (1869) необходимая в композиционных целях смерть
героя разварачивается в пространный драматический эпизод с целым рядом новых
лиц (m-elle Жюли, капитан Лебеф, лейтенант Барбишон, Лекок и Пиношэ) на фоне
парижских бульваров, ресторанов, Шато-де Флера и Венсенского леса, где и проис­
ходит фатальный поединок на шпагах.
2) Письма Тургенева к его немецким друзьям. „Вести. Евр.*, I9C9, IIБ 267—268.
3) Письмо И. С. Тургенева к доктору И. Ф. Миницкому, „Вести. Евр.*, 1909
VIII, 631, 633.

112
Несомненно и несколько ранее в процессе первой работы над „Запи­
сками“ Тургенев уже задумывался пад способом исправления своих компо­
зиционных недочётов. Перед ним возник вопрос: не является ли серия
таких портретно-пейзажных этюдов без фабулы и драматизма чрезмерно
монотонной и утомительной для читателя? Не нужно ли внести в эту спо­
койную живопись обычные элементы движения и борьбы?
Тургенев, конечно, ответил утвердительно на эти вопросы и сделал
ряд попыток в намеченном направлении. Один прием, принятый им в целях
разрешения композиционных трудностей—мотив любовной драмы, сообщаю­
щий известное драматическое движение таким очеркам, как „Уездный лекарь“,
„Мой сосед Радилов“, „Свидание“. Но темы любви оказались недостаточ­
ными для придания очеркам нужной динамичности. И как новый действен­
ный фермент драматизма Тургенев принимает для своих охотничьих расска­
зов явление крепостничества.
Это был умный технический ход и совершенно правильный художе­
ственный прием. Пейзажно-портретные очерки сразу оживились, заострились
моментом борьбы, закрепились мотивом жестокости, окрасились всеми эмо­
циональными тонами страдания, унижения, деспотизма, тихого горя, безза­
стенчивого властвования—словом всеми средствами, придающими движение
взволнованность и повышенный интерес неподвижно-созерцательным за­
рисовкам.
И крепостничество действительно сообщало Тургеневу обширный и
благодарный материал для драматизации его повествовательной манеры.
Запреты крепостным венчаться, графская „метреска“, забрившая слуге лоб
за пролитый шоколад, розгн дворецкому за недостаточно нагретое вино,
ссылка крепостной девушки, не поддавшейся на ухаживания конторщика,
систематическое раззорение крестьян ловкими бурмистрами и т. д. и т. д.—
сколько сильных моментов, сколько подъемов возмущения или растроганности,
какое взволнованное движение сообщали они первоначальной тихой повество­
вательной манере Тургенева!.
Неудивительно, что молодой автор высоко оценил этот композиционный
рычаг, сообщивший столько силы и жизни его „стоячим“ описательным
опытам. Не как публицист и сатирик,—как художник и беллетрист он
освоился с этой плодотворной темой. Могучий потенциальный драматизм
рабовладельчества, даже в тесных, цензурою допустимых пределах, вносил
столько движения в эту серию экскизов, что для их автора сразу раскры­
лась возможность удачно разрешить трудную проблему построения своего
сельского рассказа.

VIII.
Этот новооткрытый закон композиции навсегда пригодился Тургеневу.
Замечательно, что, работая в раннюю .эпоху над композиционными трудно­
стями своих сельских рассказов, Тургенев открывает секреты повествова­
тельной конструкции, которые до конца будут служить ему. Он сумеет
приложить их впоследствии даже к построению своих больших повестей и

113
романов. Мы знаем, что здесь портреты героев разрастаются в целые худо­
жественные родословные, ранние эскизы и зарисовки дают фигуры во весь
рост, выступающие на фоне других мастерских изображений предков и со­
временников, — и чудесное искусство Тургенева-портретиста дает себе
полную волю в этих образных генеалогиях Лаврецких и Кирсановых.
И неудивительно: в этом именно сказывалась самая существенная черта
его творчества. Спокойная созерцательность, свободная от всякой суетливой
шумливости, криков дня и требований момента — вот основная сущность
его артистической организации. Натура глубоко пассивная, художник-созер­
цатель по преимуществу (вспомним его заявление графине Ламберт: „Я
никогда не занимался и не буду заниматься политикой: это дело мне чу­
ждое и неинтересное“...), Тургенев в основе своего дара имел потребность
бездумно, безотчетно и безкорысгно вглядываться и вслушиваться в жизнь,
впивать все ее формы, звуки и шорохи и с великой безмятежностью отра*
жать их вечно текущую сущность.
В эпоху работы над первыми очерками „Записок охотника“, весною
1848 г., он пишет Полине Виардо: „...Я не выношу неба—но жизнь, ее
реальность, ее капризы, ее случайности, ее привычки, ее быстро перехо­
дящую красоту, все это я обожаю. Я прикреплен к земле. Я предпочитию
созерцать торопливые движения влажной лапки утки, которою она чешет
себе затылок на краю лужи, или длинные капли воды, медленно падающие
с морды неподвижной коровы, только что напившейся воды из пруда, куда
она вошла по колено,—всему, что можно видеть в небе“...1)
Это, конечно, самое главное, существенное и заветное в Тургеневеартисте; все остальное—производное. Долгое, углубленное созерцание не
может не вызвать задумчивой грусти, острой потребности приобщиться к
этим прекрасным формам жизни, загасить глубиной и силой своих пережи­
ваний тоску по быстротечности земной красоты. И все это действительно
поднималось в душе Тургенева и широко заполняло его создания. Но это
был уже вторичный процесс его творческой ферментации после исконного
первоначального и самого существенного—непосредственного и жадного вни­
мания к лицам людей, шуму рощ и голосам птиц. Высшей самодовлеющей
ценностью остабался для него этот творческий интерес к пронзительным
крикам вальдшнепов, ко всем шорохам леса и степи, к прихотливым узорам
лопухов и богородицыных слезок или к смуглому горЛу цыганки Маши в
густой оправе янтарных четок.
И это именно основное свойство его дара сказалось с наибольшей
обнаженностью в раннюю эпоху, когда потребности писательского ремесла
и непреложные технические законы повествовательного искусства потребо­
вали от него решительного выхода из замкнутой ограды бездумной созер­
цательности на простор обычных человеческих драм любви и измен, рабства
и властвования.
Открыв для себя эти законы динамики рассказа, Тургенев никогда не
изменял им. Он сохраняет в повестях и романах композиционные элементы
х) Письма к Виардо, 49.

114

своих ранних очерков. И так же, как отдельные портреты разростаются
здесь в обширные галл ерей, а разрозненные пейзажи в богатые панорамы,
так и робкие сердечные мотивы его сельских рассказов разворачиваются в
сложные драмы любви, а затушеванный крепостнический момент „Записок
охотника“ вырастает теперь в сложные социальные замыслы, под знаком
которых получают шумное признание его „общественные" романы.
Так со стороны чисто конструктивной „Дворянское гнездо“, „Отцы и
дети" или „Новь" представляются как бы сильно раздвинутыми „Записками
охотника“, где разварачиваются в новых разнообразных комбинациях
основные элементы ранних Тургеневских построений—портрет и пейзаж,
как статика романа, любовная драма и социальная идея, как его динамика.
Но здесь романический и общественный моменты часто заслоняют те чисто
живописные
ценвости,
которые
остаются для
Typieneßa высшими
творческими абсолютами. Единственная книга, в которой неопытный еще
автор позволил себе роскошь полней всего отдаться своим художественным
влечениям, менее всего осложняя их привходящими „динамическими" моти­
вами, остается прекрасная в своей композиционной наивности и непосред­
ственности его первая книга охотничьих рассказов. В ней поэтому легче
всего вскрываются основы Тургеневского стиля и с наибольшей четкостью
обнаруживаются принципы построения его позднейших созданий. Мы при­
сутствуем здесь при первых робких усилиях художника строить свой рас­
сказ по каноническим законам движения, действия и борьбы, т. е. по
законам, еще глубоко чуждым его художнической натуре.
Так композиция „Записок охотника" возвещает архитектонические
приемы зрелого Тургенева. Его роман в своей подпочве и первооснове
остается таким замечательным собранием глубоко самоценных портретов
и пейзажей, приведенных в движение столкнувшимся устремлениями сер­
дечных или социальных коллизий.
1920.

ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ МАТЕРИАЛЫ.

И. С, Тургенев.
I. »Сказка о куклах“ Горского. Неизданный вариант из ко­
медии »Где тонко, там и рвется*.
Сообщил И. Л. Бродский.
В июле 1848 года Тургенев начал писать комедию „Где тонко, там
и рвется“. В сентябре она уже была в редакции „Современника“. „Третьяго
дня, Анненков читал у нас вечером Вашу комедию Где тонко, там и
рвется — писал 12 Сентября Тургеневу Некрасов — заметил я (и все со
мной тотчас согласились), что немного неловка сказка о куклах, ибо почтен­
нейшая публика может принять все это место в самую ярыжную сторону
и разразиться жеребячьим хохотом. Приведите себе на память это место,
взгляните на него с этой точки,—может быть, вы найдете это замечание
достойным внимания* и сочтете нужным заменить то место. С этой целью
я и сообщаю вам его... Если комедию на XI N, то поторопитесь с поправкой
(разумеется, если думаете сделать ее)“. Тургенев не успел прислать » по­
правки “, и Некрасову пришлось отдать в цензуру комедию со „сказкой
о куклах“. 17 Декабря он извещал автора, наверное, с удивлением увидев­
шего, что сказочка Горского в XI N „Современника“ заменена строкой
точек: „Из комедии вашей вымарали сказку, и я заменил это место точками,
делать было нечего. Я старался отстоять, да напрасно“. Впоследствии Тур­
генев заменил эту „сказку о куклах“ другой сказкой, которая и появилась
впервые в 1867 году в VII томе его сочинений. Автор согласился с заме­
чаниями своего друга, но при переделке сказки опустил несколько слов Веры,
важных для понимания роли в пьесе Мухина: несколько неожиданный срыв
Веры в пользу Станицына в первоначальном тексте был подготовлен, между
прочим, другом Горского.

В некоем царстве, в некоем государстве жил был царь. У этого царя
была дочь, красавица и умница необыкновенная.—Царь в ней души не чаял
и исполнял все ее желанья.
М (ухин). Что у ней была звезда на лбу?
Ст (аницын). Не-перебивайте.
M-lle В (ienaimé) Vous n’avez pas la parole!

116
Гор(ский). Несмотря на баловство родителя и услужливость придвор­
ных—Царевне в один прекрасный день вдруг стало нестерпимо скучно...
Она переломала все свои игрушки, села в угол, подумала и горько запла­
кала.—Мамки перепугались, бросились доложить Царю... Царь вскочил с своей
постели, на которой он днем дремал и почивал ночью—и полуодетый по­
бежал на женскую половину. Но на все его расспросы Царевна отвечала
новыми слезами. Царь тотчас приказал созвать всех своих лейб-медиков;
лейб-медики сошлись, потолковали и прописали лавро-вишневые капли. Но ца­
ревна бросила лекарство за окно и сама чуть не выпрыгнула вслед за склянкой.
Все придворные немедленно погрузились в глубочайшее уныние. Тут только
Царю пришло в голову, что дочери его семнадцатый год.—Неделю спустя
Царевна уже не плакала. Столица премудрого Государя оглашалась труб­
ными звуками—со всех концов мира с‘езжались молодые царевичи, кровные
и полукровные, женихи прекрасной Царевны.
М. Как ты пространно рассказываешь?
Г. О ты большой критик, Илья Павлыч!
В(ера). М-г Мухин—удивительный человек; вслух он Вас критикует —
а потихоньку хвалит... так, например, он мае сейчас об‘явил, что Станицын,
по его мнению, достойнейший молодой человек.
Ст. Много чести...
M-le В. Voyons—voyons à l’ordre!
Г. Вот как... Ну я продолжаю... В числе наехавших женихов Царевна
скоро отличила двух: желтоватого и голубоватого. Каждому жениху было
предписано выбрать особый цвет одежды. Царевне нравился желтоватый за
приятный ум—а голубоватый за чувствительное сердце. Я забыл Вам сказать,
что Царь в глубокой мудрости своей на неотступные расспросы невинной
дочери ответил ей однажды, что брак ничто иное как великолепнейшая кукла,
которую супруг показывает своей половине только в самый день свадьбы...2)
Вследствие этой блестящей и новой мысли женихи принуждены были за­
пастись куклами, а царевна возгорелась желанием увидеть тотчас куклы
своих обожателей 3). Голубоватый—добрая душа!—ни мало немедля удовле­
творил ее требование: кукла его точно была удивительная—и царевне очень
понравилась... Царевна обратилась к желтоватому.
Желтоватый был Царевич небогатый. Много денег на покупку употре­
бить не мог. Дай обойдусь вовсе без куклы! подумал он.—Но царевна не
давала ему покоя. Я вас люблю—я* вас обожаю, о царевна! твердил не­
счастный... Может быть, отвечала царевна, но покажите мне Вашу куклу—
иначе возьму в мужья голубоватого юношу... Ей видите ли страшно захо­
телось замуж... а сердца в ней было очень мало, как у всех людей, у ко­
торых очень многр в голове. На этой точке сказка останавливав гея. •
М. как же так?—Да за кого же вышла царевна.
Г. Как знать—я еще не успел собрать справок.
В. И. (вдруг подняв голову) Вы сегодня не в ударе, m-r Горский.
х) Зачеркнуто: жених. а) Зачеркнуто: брака- •) Зачеркнуто голубоватого.

117

IL Отрывок из поэмы, преданной сожжению.
Сообщил Н. Л. Бродский.
К печатному очерку „Лес и степь“ имеется стихотворный эпиграф из
14 отрок; пятнадцатая строка состоит только из двух слов—„Там хорошо“...
Между тем автограф этого очерка дает продолжение еще в десять строк,
не лишенных значения для понимания Тургенева конца 40-х годов. Почему
этих последних стихов нет в „Современнике“ 1849 № 1? Думается, некая
обвеянность славянофильством, чувствуемая в облике русского простолюдина,
нарисованного Тургеневым, представление его аполитическим, не стремящимся
к „разумной воле“, сыграло решающую роль в из‘ятии редакцией заключи­
тельных строк из этого эпиграфа. Автор зачеркнул в рукописи два последних
слова, заменив их многоточием. В угоду кому он это сделал? Из опасения
цензуры, которая по своему поняла бы „разумную волю“? Иль западни­
ческая редакция посоветовала так сделать? Как бы то ни было, отрывок
появился в печати в сокращенном виде.
Мы печатаем с автографа, исправляя в известном печатном тексте
BKpàBnineca ошибки пунктуации и сохраняя некоторые особенности турге­
невской орфографии.
...И понемногу начало назад
Его тянуть: в деревню, в темный сал,
Где липы так огромны, так тенисты,
И ландыши так девственно душисты,
Где круглые ракиты над водой
С плотины наклонились чередой,
Где тучный дуб растет над тучной нивой,
Где пахнет конопелью да крапивой...
Туда, туда, в раздольные поля,
Где бархатом чернеется земля,
Где рожь, куда ни киньте Вы глйзами,
Огруится тихо мягкими волнами
И падает тяжелый желтый лучь
Из за прозрачных, белых круглых тучь;
Там хорошо; там только—Русский дома;
И степь ему, как родина, знакома;
Как nö морю, гуляет он по ней—
Живет и дышет, движется вольней;
Идет себе—поет себе беспечно;
Идет... куда? не знает! бесконечно
Бегут, бегут несвязные слова.
Приподнялась уж nô следу траваЕму другой Вы не сулите доли—
Не хочет он другой, разумной воли...

118

III. Неизданное письмо И. С. Тургенева.
Сообщил Л. С. Гинзбург.
Печатаемое ниже письмо И. С. Тургенева предоставлено в наше
распоряжение П. А.Павловым. Оно адресовано на имя ныне покойного
Порфирия Константиновича Маляревского.
Любезный Порфирий Константинович!
Я вчера забыл Вам сказать что у меня на деревне живет дочь брат­
ниной кормилицы — братнина молочная сестра. Я ей помогаю — но мне
кажется, и брату следозало-бы что-нибудь сделать для нее -хоть месячину
ей определить.
Не сомневаюсь в том, что сделав это, Вы сами сделаете нечто приятное
брату, который должно быть позабыл о ней.
Дрожки Вы можете велеть взять когда угодно.
Отправляюсь через час,
кланяюсь Вам дружески и всему
Вашему семейству.
Преданный В.
Ив. Тургенев.
С. Спасское.
17 Июня 1876 г.

Письмо представляет собою обыкновенный лист почтовой бумаги in
quarto в мелкую, еле заметную водянистую клетку. Текст занимает одну
четверть листку в достаточной степени уже измятого. Почерк—быстрый,
местами с трудом разбираемый.

БИБЛИОГРАФИЯ.

Тургеневский сборник под редакцией А. Ф. Кони. Петер­
бург, 1921, стр. 207.
Рецензируемый сборник выпущен Тургеневским Обществом, основан­
ным в 1919 г. в Петербурге., В этот сборник вошли некоторые доклады,
прочитанные в обществе, а также письма Тургенева к разным лицам, вос­
поминания о писателе Е. М. Феоктистова и воспоминания о похоронах
Тургенева А. Ф. Кони.
Из предисловия к книжке явствует, что в Обществе, со времени его
основания, было прочитано около тридцати докладов. Из них в сборник
вошло всего три: „Смерть Тургенева“ Л. С. Утевского, „Тургенев и ЖоржЗанд“ Вл. Каренина н „Отец Тургенева в письмах к сыновьям“
М. К. Клемана.
Нужно думать, что из всего запаса статей, имевшегося в распоряжении
Общества, напечатаны не лучшие. Думается, что среди многочисленных
докладов, в Обществе причитанных, было немало таких, которые, действи­
тельно, подвинули вперед научное освещение литературного наследия
Тургенева. О тех же, которые вошли в сборник, к сожалению, этого ска­
зать нельзя.
Конечно, если не все, то многое, что связано с личностью большого
писателя, интересно и важно. Но не следует чрезмерно увлекаться биогра­
фическими разысканиями, если эти разыскания только довлеют себе. Био­
графия писателя не самоцель, а лишь средство к уяснению его литера­
турной физиономии. Необходимо в ряду разнообразных проблем, вытекаю­
щих из ознакомления с творческой личностью писателя, выбирать те, ко­
торые являются основоположными. Нужно существенное и главное отделять
от второстепенного и неважного. Иначе мы потеряемся в массе мелочей и
из-за деревьев мы не увидим леса, и Тургеневский сборник под редакцией
А. Ф. Кони в большинстве составлен из случайного и второстепенного мате­
риала. Он почти целиком заполнен справками биографического характера,
минуя насущные вопросы, касающиеся тургеневского творчества..
Статья Л. С Утевского большей частью по печатным материалам со­
общает о последних днях Тургенева и о тех откликах, какие его смерть
вызвала в различных* литературных и общественных кругах.
Воспоминания А. Ф. Кони, в которых идет речь о' похоронах Турге­
нева, во многом дополняют предыдущую статью. В них уделено немало ме­
ста тому, что к Тургеневу имеет лишь косвенное отношение. Так, эпизод

120
с опротестованием градоначальником Грессером постановления Петербугской
думы принять похороны Тургенева на счет города характеризует прежде
всего отношение высшей бюрократии к Тургеневу, а не самого Тургенева,
Для истории быта подобный факт интересен, но для уяснения судеб Тур­
геневского литературного наследия он почти безразличен. Обе статьи
очень мало заполняют те лапсусы, какими изобилует научная литература о
Тургеневе. Кроме того, сообщенные в них факты в большинстве не новы:
оии известны в иных, сходных, впрочем, вариациях.
Почтенный бограф Жорж-Занд Вл. Каренин устанавливает литератур­
ные и личные связи Тургенева с Жорж-Занд. От такого знатока ЖоржЗанд, как Вл. Каренин, мы вправе были бы ожидать новых соображений
по вопросу о литературном воздействии популярной французской романи­
стки на русского писателя, но таких соображений в статье почти нет. По­
вторено то, что было известно ранее, а нойые догадки высказаны настолько
обще, что из них трудно сделать конретные выводы. О личных отношениях
Тургенева и Жорж-Занд сказано много, но, во-первых, от этих отношеввй
не перекинут мост к отношениям литературным, во-вторых тут немало та­
кого, к чему заглавие статьи не обязывало. В какой мере, например, может
интересовать нас детальное описание дома Жорж-Заид в ее имении Ноган
и самого имения?
Письма отца Тургенева к сыновьям, использованные М. К. Клеманом,
свидетельствуют о том, что отец Тургенева заботливо и внимательно отно­
сился к своим дётям. Мы готовы согласиться с утверждением М. К. Кле­
мана, что С. Н. Тургенев был энергичен, умен и обходителен, что Иван
Сергеевич мог научиться русскому языку ие только у крепостных дядек, но
и у своего отца, обладавшего незаурядным педагогическим талантом/ но
все это мало разъясняет тот вопрос, который интересует самого автора
статьи: связь образа отца героя „Первой любви“ с его реальным прототи­
пом—отцом Тургенева. Использованные М. К. Клеманом письма для разре­
шения этого вопроса недостаточны. Несколько писем Тургенева (к барону
Г. О. Гинцбургу, гр. А. К. Толстому, М. А. Языкову, М. Н. Каткову и
А. Н. Майкову)—опубликованные в сборнике, мало интересны.
Наиболее свежий и интересный материал сборника—воспоминания о
Тургеневе и частью о В. П. Боткине Е. М. Феоктистова, снабженные пре­
дисловием Б. Л. Модзалевского. Когда то восторженный поклонник и почи­
татель людей сороковых годов, в том числе и Тургенева, Феоктистов ко
времени записи своих воспоминаний (1887 г.), значительно остыл к впеча­
тлениям юности и на прошлое стал смотреть глазами спокойного и трез­
вого человека. В личности Тургенева он усмотрел теперь то „слишком человеское“, чего он не замечал в пылу юношеского восторга и увлечения.
О том, что было в натуре Тургенева обыденного и порой невзрачного, он
рассказал в своих мемуарах. Аполитичность автора „Нови“ и его неустой­
чивость в своих общественных симпатиях, подмечевные Феоктистовым, до­
вольно правдоподобны. Для историка творчества писателя ценны два мимо­
летных указания на увлечение Тургенева перепиской Цицерона и особенно

121
на повышенный интерес к Монтеню. Не питался ли скептицизм нашего пи­
сателя размышлениями автора „Опытов“ о бессилии человека проникнуть
sa ту роковую черту, на которой начинается область тех загадок, которых
не дано разгадать немошному и бессильному человеческому уму?

_____

Н. Гудзий.

Народная библиотека. И. С. Тургенев. „Муму“. Введение и
примечания проф. Ю. Г. Оксмана. Одесса 1921 г.
Ю. Г. Оксман присоединил к тексту „Муму“ историю опубликования этой
повести, при чем сообщил некоторые новые цензурные материалы. Нелишне
с ними ознакомить нашего читателя. Появление повести в мартовской книжке
„Современника“ 1854 учтено было в официальных сферах, как серьезное
упущение цензуры. Чиновник особых поручений Н. В. Родзянко в рапорте
Министру Народного Просвещения четко наметил сомнения охранителей
порядка в целесообразности появления тургеневского рассказа: „Рассказ под
заглавием „Муму“—писал он 16 марта 1854 года—я нахожу неуместным
в печати, потому что в нем представляются примеры неблаговидного при­
менения помещичьей власти к крепостным крестьянам... Читатель, по про­
чтении этого рассказа, непременно исполниться должен сострадания к безвинно
утесненному помещичьим своенравием крестьянину, несмотря на то, что сей
последний честно и усердно исправляет все свои обязанности; вообще по
направлению, а в особенности по изложению рассказа нельзя не заметить,
что цель автора состояла в том, чтобы показать, до какой степени бывают
безвинно утесняемы крестьяне помещиками своими, терпя единственно от
своенравия сих последних и от слепых исполнителей из крестьян же барских
капризов; хотя здесь выставляется не физическое, но нравственное утеснение
крестьянина, но это нисколько не изменяет неблаговидной цели рассказа,
а напротив, по мнению моему, даже усиливает эту необходимость. Посему
я полагал бы необходимым объявить г. редактору журнала, чтоб он избегал
впредь помещения в оном рассказов подобного рода, а г. цензору заметить,
что допущение к печати повестей, в которых описываются взаимные отно­
шения помещиков и крестьян их. должно быть делаемо с особенной осто­
рожностью“ 2 апреля министр А. С. Норов циркулярно предложил „принять
к руководству“ основные положения доклада Н. В. Родзянко, тем более, что
„щекотливое содержание этой повести, а еще более тон, в каком описывается
рабская зависимость крепостных людей от прихотей и. своенравного про­
извола помещиков, легко может повести читателей низшего сословия к по­
рицанию существующего в нашем отечестве отношения крепостных людей
к своим владельцам, которое, как одно из государственных учреждений, не
должно подлежать осуждению частного лица“.
Когда в 1856 году П. В. Анненков затеял издать „Повести и рассказы“
И. С. Тургенева с включением „Муму“, то эта повесть вновь вызвала цен­
зурные „дела“. И. Аг Гончаров, на рассмотрение которого попали „Повести

122

и рассказы“, 11 апреля 1856 г. обратился с заявлением к председателю
петербургского Цензурного Комитета, что „не находя ничего противного
цензурным правилам к вторичному напечатанию всех рассказов, помещенных
ранее в повременных изданиях, он однако не считает себя вправе одобрить
повесть „Муму“ к вторичному напечатанию без разрешения начальства,
так как по поводу ее были сделаны 2 апреля 1854 г. тов. Мин. Нар. Проев,
некоторые замечания“. Председатель Цензурного Комитета гр. Мусин-Пушкин
не решился допустить повёсть собственной властью и перенес дело в Главное
Управление Цензуры.
Повесть „Муму“ была допущена только потому, что запрещение „могло
бы более обратить на нее внимание читающей публики и возбудить не­
уместные толки, тогда как появление оной в собрании сочинений не про­
изведет уже на читателей того впечатления, какого можно было опасаться
от распространения сей повести в журнале, с приманкою новизны“.—Так
гласила „бумага“ от 5 мая. А. С. Норов подписал это заключение 31 мая,
в июне Цензурный Комитет дозволил перепечатать тургеневскую повесть...
__________

Я. Б.

Тургеневиана {1918—1922).
С 1918 — юбилейного — года начинает оживляться литература об
И. С. Тургеневе, его жизни и творчестве.
Мы сочли небезполезным привести в тургеневскОхМ № С витка библио­
графический перечень всех известных нам публикаций о Тургеневе, зная,
что современные условия книжной осведомленности сильно повлиял? на
печатаемый ниже список в отношении его полноты. Сведениям о книгах и
статьях, появившихся в Орле, мы обязаны М. В. По рту га лов у.

Н. Бродский.
Орел«
1) „Орловские Известия“ (Орган Губ. Исп. Ком. Орловск. Сов.
Р. К, и Кр. Ден). 1918 № 121 и 122.21 и 23/VII.
Герасим Чудаков „Низости высоких* (к характеристике личности Тур­
генева) х).
Г. Чудаков „останавливает внимание читателей на некоторых мате­
риалах о жизни Тургенева, появлявшихся в печати в последние годы“. Автор
„освещает эти материалы так, как подсказало ему чувство справедливости
и чувство любви к творчеству Тургенева“. Эти „материалы“—отзывы и
воспоминания современников Тургенева, их переписка с ним и о нем, статьи
Кони, Буренина и др.
х) Герасим Чудаков—псевдоним писателя и поэта А. Тинякова.

123

„Характеристика“ направлена к разоблачению „недостатков“ Тургенева,
как человека. Автор тщательно собрал и подчеркнул, пользуясь неблаго­
приятными отзывами о Тургеневе Фета, Григоровича, Л. Толстого и других,
низости этого „высокого“ писателя (но не человека). „Великий худож­
ник далеко не был великим человеком“. Он относился ко всем людям легко­
мысленно, безлюбовно и безсердечно. У него не было ни с кем прочной
дружбы. Он поссорился с Некрасовым, Гончаровым, Достоевским, Григоро­
вичем, Фетом, Л. Толстым, и сам был виноват в этих ссорах. Тургенев
вел „нравственно недостойную жизнь“ и еще украшал ее эффектными фра­
зами. Будучи большим эгоистом, он не знал и настоящей любви, несмотря
на обилие женщин в его биографии. В любви это был раб, переносивший
свое рабство со „скрежетом зубовным“. Герасим Чудаков, вскрывая „темные
углы“ биографии и личности Тургенева, отнюдь не умаляет его ценности,
как художника, он не хочет, по его словам, впасть в ошибку Ю. И. Айхенвальда, „который исказил писательский о б р аз Тургенева, перенеся,
без оговорок, факты из его биографии в область его творчества“.
2) „Орловские известия“. 1918 г. XI. 28 М. К. Открытие музеябиблотеки имени Тургенева в Орле.
. 3) „Орловские известия“. 8 VIII 1920 г. № 144. О Тургеневском
музее. (I и II) Заметки М. В. По рту галов а.
4) „Свобода, знание и труд“ № 5 1919 г. Журнал, изд. Гуо.
Огд. Нар. Образ. С. И. Горовой. Педагогические экскурсии в Тургеневский
музей. В небольшой заметке С. И. Горовой передает свои впечатления
и ученические отзывы при посещении Тургеневского музея.
5) „Свобода, знание и труд“. (Журнал,изд.Губ.Отд.Нар. Образ.)
№ 6 1919 г.
М. В. По рту га лов. Рукотворный памятник Тургеневу. (Страничка
из будущей работы.)
Задача статьи не только описать экспонаты музея-библиотеки Тургенева
в Орле, но и установить связующие нити между творческими вымыслами
Тургенева и окружавшей его „вещественностью“, указать в его произве­
дениях отражение той обстановки, тех предметов, которыми он пользовался,
среди которых он жил.
6) „Свободный Путь“ Журнал, изд. У. Отд. Нар. Образ, в Орле
№ 1—3. 1920 г. М. В. По рту гало в. Литературные вкусы Тургенева и
его предков. (По материалам Тургеневского Музея-библиотеки в Орле).
7) Щекин-Кротов. Тургеневский Музей в Орле. (Впечатления и
наблюдения). Изд. Губ. Отд. Нар. Обр. 1919 г. Орел.
8) Краткий путеводитель по Тургеневскому музею“. Составил Хранитель
музея М. Португалов. Орел 1921 г. Губ. Отд. Гос. Изд.

Москва.
1) Проф. П. H. С акулин. На грани двух культур. И. С. Тургенев.
Издание т-ва „Мир“. 1918.
2) А. Е. Грузинский. И. С. Тургенев (личность и творчество)
1818—1918. Издание т-ва „Грань“ 1918.

124

3. Творчество Тургенева. Сборник статей под редакцией И. Н. Роз ановаиЮ. М. Соколова. „Задруга“ 1920. К. М. Фишер. Повесть и
роман у Тургенева. И. Н. Розанов. Поэзия молчания (о стихотворениях
Тургенева). М. А. Петровский. Таинственное у Тургенева. К. Г. Л оке.
Вера и сомнения Тургенева. С. В. Шувалов. Природа в творчестве Т.
Б. Е. Л у к ья но вс к ой. Эпитет у Тургенева. Ч. Ветринский. Муза-вампир.
М. М. К л е в е н с к и й. Общественно-политические взгляды Тургенева Б. М. С околов. Мужики в изображении Тургенева.
4) О Тургеневе русская и иностранная критика. Составил П. П. Пер­
цов. 1918.
5) И. Н. Игнатов. Беседы о русской литературе. Вып. VI. Тургенев„Задруга„ 1918.
6) П. Муратой. Герои и героини. Книгоиздательство „Геликон“ 1918.
Смерть Рудина.
7) Гершензон. М. Мечта -и мысль И. С. Тургенева. Т-во „Книго­
издательство писателей в Москве“. 1919.
8) Артист-музыкант. № 1. 1918. Орган Московского Профессиональ­
ного Союза артистов-музыкантов. Музыка у Тургенева. Ю. Айхенвальд.
в
9) Пламя. № 28. 1918. Еженедельный обще-доступный научно-лите­
ратурный и художественно-иллюстрированный журнал под ред. А. В. Лу­
начарского. И. С. Тургенев. (К столетию со дня рождения). Алексей
Кайгородов. Муза печали (И. С. Тургенев). Петр Ю. „О Пороге“
И. Тургенева.
10) Комментарий к роману И. С. Тургенева „Рудин“. Пособие для изучения
романа. Составил В. В. Данилов. Книгоиздательство „Коммунист". 1'918.
11) Культура театра. Журнал Московских академических театров.
№ 7 —к 1921 г. Три письма И. С. Тургенева к H. М. Щепкину. Сообщил
II. Л. Бродский.
12) H. Е. Эфрос. Из истории тургеневских пьес. Там же № 6, 7—8.
13) Театральное обозрение. 1921—№ 9. О Тургеневе-драматурге.
Л. Гроссман.
14) Горн. Книга V. 1920. А. Насимови ч. О характере Тургеневского
творчества.
15) Голос Минувшего. 1918. № 1—3. М. М. Клевонский. И. С. Тур­
генев в каррикатурах и пародиях (с рисувками).
16) Голос Минувшего. 1919. № 1—4. М. М. Клев ейский. Не­
изданные письма И. С. Тургенева. С. Переселенков. Из переписки
И. С. Тургенева о В. Я. Карташевской. С. Толстой. Тургенев в Ясной
Поляне. Эпиграмма кн. П. А. Вяземского. На И. Тургенева.
17) Н. Л. Бродский. И. С. Тургенев и русские сектанты. 1922.
Изд. Литературного кружка „Никитинские субботники“.
18) Неизданные письма И. С. Тургенева к П. В. Анненкову. Печать и
революция. 1922 № 2 (5).

125

19) Рукопись „Студейта“ Тургенева. H. Н. Фатов. Культура Театра
92 2 № 1—2.
20) Юлий Айхенвальд. Похвала праздности. 1922. Изд. „Костры*(„Музыка у Тургенева“)-

Петербург.
1) Тургенев и Савина. Письма И, С. Тургенева к М. Г. Савиной. Вос­
поминания М. Г. Савиной об И. С. Тургенева. С предисловием и под редакцией
А. Ф. Кони, при ближайшем сотрудничестве А. Е. Молчанова. 1918.
2) И. С. Тургенев. Записки охотника. Лит.-изд. Отдел Ком. Нар. Проев.
1918. Со вступительным очерком Б. М. Эйхенбаума.
3) Драматические писатели. Вып. VI. Тургенев. Очерк П. Морозова.
4) Ек. Л]етков а-С у л та нов а. И. С. Тургенев. (Общедоступная био­
графия и характеристика к столетию со дня рождения). 1918.
5) И. С. Тургенев. Очерк Н. П. Черепнина. 1919.
6) Литературно-библиологический сборник. Под ред. Л. К Ильин­
ского 1918. М. К. Клеман. Из черновых бумаг И. С. Тургенева. А. Г. Ф омин. Письмо И. С. Тургенева к М. Ф. де-Пуле и письма Ф. Н. Павленкова
к де-Пуле о Тургеневе. Л. К. Ильинский. И. С. Тургенев и эмигранты
(письма И. С. Тургенева к М. Т. Лорис-Меликову). Н. Г. Богданова.
Письмо И. С. Тургенева к А. Р. Дреятельну.
7) Сборник Российской публичной библиотеки. Вып. I. Письма И. С. Тур­
генева к Александру II, Брянчанинову, Шереметеву и Вакселю. 1920.
8) Литературный Музеум. I. Под ред. А. С. Николаева иЮ Г. Окс­
мана. Нахлебник (первая редакция). Завтрак у предводителя. (Запрещенный
цензурой текст). Всеподданейшие представления о „Записках охотника“. Два
письма И. С. Тургенева Примечания Ю. Оксмана и М. К. К л е мана. 1921.
9) Книга и революция. № 3—4. 1920. Дополнения к первому собранию
писем И. С. Тургенева. Мих. Лемке.
10) Книга и революция. № 1. 1921. И. С. Тургенев о генерале Чер­
няеве. Р. Кантор.
11) Книга и революция 1921 № 8—9. Роясь в книгах. Из переписки
И. С. Тургенева. II. Л.
12) Тургеневский сборник под редакцией А. Ф. К о н и. 1921. Л. С. У т е вский. Смерть Тургенева. А. Ф. Кони. Похороны Тургенева Вл. Каренин.
Тургенев и Жорж-Занд М. К. Клеман. Отец Тургенева в письмах к сы­
новьям С. А. Пересе ленков. Письма Тургенева к барону Г. О. Гинцбургу. Из воспоминаний Е. М. Феоктистова. С предисловием и объяснениями
Б. Л. Модзалевского. Письма И. С. Тургенева к А. К. Толстому,
М. А. Языкову, М. Н. Каткову и А. Н. Майкову. С объяснениями Б. Л. Мод­
залевского.
13) Бирюч Петроградских Государственных Театров. Сборник статей
под редакцией А. С. Полякова. II. 1920. А. А. Сиверс. Письмо И. С. Тур­
генева к князю Н. В. Юсупову. Л. С. У то в с кий. М. Г. Савина и болезнь
Тургенева.

126
14) И. Н. Игнатов. И. С. Тургенев. 1922. „Колос“.
15) Былое 1922 № 18. Две Зимы в провинции и деревне (1849—51).
Из воспоминаний П. В. Анненкова.

Одесса.
1) Венок Тургеневу. 1918. Тургенев-драматург. Проф. Варнеке.
Композиция романов Тургенева. В. В. Гиппиус. Таинственные повести
Тургенева. В. Фишер. Последняя поэма в прозе. Л. П. Гроссман.
2) Леонид Гроссман. Портрет Манон Леско. Два этюда о Тур­
геневе. 1919.
3) Жизнь. Лит.-худож. и политич. еженедельник. № 25. Ноябрь 1918.
„Тургеневское“. Д. Н. Овсянико-Куликовского.
4) И. С. Тургенев.’Завтрак у предводителя. Введение, редакция и при­
мечания Ю. Г. Оксмана. 1921.
5) И. С. Тургенев. Муму. Введение и примечания. Ю. Г. Оксмана.
1921.
6) Георгий Шенгели. Трактат о русском стихе, ч. I. Органическая
метрика. Приложения. I. О ритмике Тургеневской прозы. 1921.

Харьков.
1) И. С. Тургенев. Записки охотника. Избранные рассказы со .вступи­
тельным очерком Д. Г. Панадиади. Книгоиздательство „Союз“ 1919.

Киев.
1) М. П. Алексеев. И. С. Тургенев и музыка. Изд. Общества изу­
чения искусства. 1918.
2) Наше Минуле. 1918. Числа I. Вас. Бойко. До писания про
вплив „Записок охотника“ Тургенева на „Пародии Оповидания“ МаркаВовчка.
3) II. К. Гудзай. Единый Тургенев. „Родная Земля“ 1919. № 2.
4) С. Родзевич. И. С. Тургенев. 1919.

Симферополь.
1) Н. К. Гудзий. Литературный дебют Тургенева. Известия Таври­
ческого университета. 1919.
Казань.
1) „Знание-Сила“. Изд. Политотдела запасной армии Республики Казан­
ского Губотдела Нар. Образования. 1920 № 14 среда 19 мая. В. Б( (огородицкий). „Бежин Луг“ И. С. Тургенева.

Томск.
1)„ Голос Сибири“ 1919 г. 5января. Марк Азад овский. Ранняя поэма
Тургенева.

София.
1) Тургенев и Достоевский. (История одной вражды). Ю. Никольский.
Российско-Болгарское Книгоиздательство 1921 г.

ХРОНИКА.
О-во любителей российской словесности.
В об-ве люб. росс. слов, в декабре 1921 г. и январе—феврале 1922 г. были
прочитаны следующие доклады:
П. Н. Сакулин. Характеристика поэзии Блока.
Â. Я. Цинговатов. Встреча романтика со страшным миром.
H. Н. Фатив Рыцарь белый.
П. Н. Сакулин. Adlucem.
H. М. Мендельсон. Жизненный «путь Короленко.
В. Л. Львов-Рогачевский. Последний подвижник русской литературы.
Н. Л. Бродский. Короленко-читатель.
Л. П. Гроссман. Композиция „Записок охотника“ Тургенева.
Д. С. Дарений. „Пиковая Дама“ Пушкина.

Общество истории литературы.
За последние месяцы в Обществе Истории Литературы были прочитаны доклады:
20 ноября — Коншина. Из истории творчества Чехова „Леший“, „Дядя Ваня“.
4 декабря А. В. Селенкова: 1-ая редакция „Златоустника“; В. Ф. Ржига: Нил—
владыка Тверской.
18 декабря—М. А. Голубцова: Памяти В. Н. Щепкина; К. С. Кузьминский:
Памяти И. Вазова.
1 января—Н. Ф. Бельчиков: 0 стихотворении Пушкина к N.; М Н. Сперанский:
Дневник Пушкина.
22 января—Н; II. Попов: Об автографе 1осифа Волоцкого; А. С. ПолуносовЯрусов: К истории текста Толковой Палеи.
12 февраля—10. М. Соколов: Годовой отчет о деятельности Общества; С. К. Шамринаго: Анализ былин о Василии пьянице; Е. И. Елеонская: К изучению заговоров.

Литературный Кружок „Никитинские Субботники“.
За январь и февраль было 8 заседаний Кружка. На „Субботнике“ 8 января
были прочитаны: М. В. Португалов „Женщина в красном“—пьеса; Б. Пильняк „Ме­
тель“—повесть.
На „Субботнике“ 14 января: Н. Ляшко „В 1918 г.* „Степовйк“, „Голубиное
дыхание“ —рассказы; К. Лаврова—стихи; С. Парнок „Темная волна“ цикл стихов.
На „Субботнике“ 21 января: М. В. Шимкевич „Ночное“—рассказ; (К Савич
„Золотой век“—рассказ; В. Федоров. „Атараксия“—книга цонётов.
На „Субботнике“ 28 января: В. Вешнев „Хирург“—рассказ; В. Волкенщтейн
„Оиваидские отшельники“—пьеса в стихах;'В. Казин—цикл, стихов.

128
На „Субботнике“ 4 февраля: Заседание было посвящено вопросам поэтики.
Доклады: Н. Гудзия, П. Вагина, И. Розанова, В. Федорова, С. Шувалова.
На „Субботнике“ 12 февраля: С. Френкель—переводы в стихах из В. Гюго,
Т. Готье и др.; В. Вешнев „Брат Юнипер“—рассказ; К. Липскеров—цикл стихов из
книги „Золотая Ладонь“; В. Монина—стихи из книги „Трепетник“; Г. Шенгелли—
„Поэма о будущем“ и цикл стихов; 10. Соколов „Ляпсусы современной речи“—доклад.
На „Субботнике“ 18 февраля: Заседание было посвящено Пушкину—Л. Гроссман
„Пушкин и деидизм“—доклад; в прениях участвовали: Н. Бродский, II. Вагин,
В. Вешнев, В. Волькенштейн, Л. Гинзбург, Н. Гудзий, Б. Жаворонков, Е. Никитина,
И. Розанов, С. Шувалов.
В суб'01 у 31 декабря была организована встреча Нового года. В первой поло­
вине вечера были прочитаны М. И. Цветаевой „Конец Казановы“—пьеса, В. Г. Вешневым „Турпаны“—рассказ. Во второй половине вечера читались пародии, экспромты
в стихах С. Френкелем, Л. Гроссманом, 0. Савичем, И. Розановым, К. Липскеровым
и др. С. В. Шуваловым была прочитана поэма „Дары Аполлона“, Л. С. Гинзбургом
был демонстрирован собранный им шуточный литературный музей.

„Литературное Звено66.
Кружок „Л. 3“ возник в конце 19Ï7 г., когда распалась „Среда®—старый
московский литературно-художественный кружок. „Звено“ поставило целью об‘единить
писателей всех литературных школ. На заседаниях „Звено“ выступали поэты и бел­
летристы всех направлений. С начала 1920 г. отдельные группы членов „Звена“
начали образовывать свои кружки. Так возникли: „Литературный Особняк“, „Арт“,
отдельные группы пролетарских поэтов и т. д. В последние время в „Звено“ вошло
много молодых поэтов и писателей, вышедших из студии Московского Пролеткульта.
Правление кружка пополнено новыми силами. 6 январе и феврале читали свои* произ­
ведения: II. И. Вагин рассказ „У моста“, М. Я. Козырев—рассказ „Ванька“, В. Вешнев
рассказ „Хирург“. В. II. Федоров стихи из сборника „Атараксия“. А. В. Перегудов
рассказ: „Вор“. Был устроен вечер памяти В. Г. Короленка с докладами ВетринскогоЧешихина и Львова-Рогачевского. •

Кружок московских беллетристов „Современники66.
В конце 1921 г. организовался К. М. Б., принявший название „Современники“,
Читали свои произведения: М. В. Шимкевич: рассказы: „Балерина“, и „Ночное“. А. В.
Пе >егудов—рассказ „Вор“. М. В. Португалов—доклад о пьесах А. В. Луначарскаго.
В. Вешнев.—рассказы „Сторублевка“, „Хирург“ и „Брат Юнипер“. А. Ф. Насимович—„Около смерти“.
Кружок подготовляет собственный альманах художественной прозы, ведет сту­
дийную работу и является закрытым.

РЕДАКЦИЯ

Я.
В.
Е.
И.
О.

Л.
Г.
Ф.
Н.
Г.

Бродский.
Вешнев.
Никитина.
Розанов.
Савич.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

Литературного Кружка „Никитинские Субботники".
Вышли из печати:
1. «СВИТОК» № 1. Содержание: стихи В. Казина, К. Лавровой,
К. Липскерова, О. Савич, М. Цветаевой; пьеса В. Волькенштейна,
рассказы В. Вешнева, А. Насимовича, Л. Яковлева: статьи и историколитературные метериалы, посвященные Ф. М. Достоевскому и Н. А. Не­
красову—Н. Бродского, Л. Гинзбурга, Л. Гроссмана, Е. Никитиной,
И. Розанова, С. Шувалова; хроника литературной жизни Москвы.,
< 2. „СВИТОК“ № 2. Содержание: стихи М. Волошина, К. Лавровой,
К. Липскерова, В. Мониной, С. Парнок, О. Савич, В. Самбор. В. Федо­
рова; рассказы Н. Ляшко, Б. Пильняка, М. Шимкевича; статьи и исто^иколитературпые материалы, посвященные Тургеневу,—Н. Бродского, Л. Гросс­
мана, Н. Гудзия, М. Португалова.
3. В. Волькенштейн: Черный Рыцарь—пьеса в стихах.
4. Н. Л. Бродский: И. С. Тургенев и русские сектанты.

Готовятся к печати:
5. „СВИТОК“ № 3. Содержание: етихи М. Волошина, К. Лавровой,
К. Липскерова, О. Мандельштама, С. Парнок, О. Савич, Рейнер Мария
Рильке, пер. Гордона, с пред. Андрея Белого. Рассказы В. Вешнева,
А. Насимовича, А. Яковлева; статьи, посвященные новейшей поэзии—
Ю. Айхенвальда, В. Волькейштейна, С. Боброва, Е. Никитиной и
С. Шувалова, В. Перцова, И. Розанова, О. Савич. Хроника литератур­
ной жизни Москвы.

В № 1 „СВИТКА“ следует исправить: письмо Н. А. Некрасова к
А. Н. Кракову (напечатано Гришину) сообщено И. Н. Розановым; в письме
Ф. М. Достоевского надо читать везде вместо Граровский—Градовский.

",

‘' '-x - ;

‘«*ä<

Обложка и марка H. H. Купреянова.