Старорусские солнечные боги и богини - Соколов М.Е.

I. Древнерусский солнечный культ. Историческое обозрение

IV. Ярило и Яровица. Кострубъ=Кострубонько и Кострома. Страница из славяно-русской мифологии и этологии

V. Чурила и Чурилья. Журило и Дженджуриха

Автор: Соколов М.Е.

Теги: история российского государства религия история славянская мифология язычество неоязычество издательство урсс

ISBN: 978-5-397-03669-6

Год: 2013

Похожие

Старо-русские солнечные боги и богини.

Богини славянского мира

Дажьбог-прародитель славян

Вслед за Великой Богиней

Текст

М. Е. Соколов

этнология

СТАРОРУССКИЕ
СОЛНЕЧНЫЕ
БОГИ И БОГИНИ

0Р53
Академия фундаментальных исследований:
этнология

М. Е. Соколов

СТАРОРУССКИЕ
СОЛНЕЧНЫЕ
БОГИ И БОГИНИ

Историко-этнографическое
исследование

Издание второе

11А55

МОСКВА
ББК 63.3(2) 63.5 71 86.23

Соколов Михаил Евгеньевич

Старорусские солнечные боги и богини: Историко-этнографическое
исследование. Изд. 2-е. — М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013.'—184 с.

(Академия фундаментальных исследований: этнология.)

Вниманию читателей предлагается книга отечественного фольклориста
М. Е. Соколова, в которой автор излагает систему солнечной мифологии.
Исследуя древнерусских солнечных богов и богинь, он приходит к выводам,
что солнечный культ имеет более древнее происхождение, чем культ грома
и молнии. Степень сходства религиозных верований великорусов, малорусов,
червонорусов и белорусов является показателем степени родства самих рус-
ских племен, что говорит о том, что русская мифология вообще однообразна
и ее можно свести к немногим положениям.

Книга рекомендуется этнографам, историкам, культурологам, всем заинте-
ресованным читателям.

Издательство «Книжный дом “ЛИБРОКОМ”».

117335, Москва, Нахимовский пр-т, 56.

Формат 60x90/16. Печ. л. 11,5. Зак. № ВР-62.

Отпечатано в ООО «ЛЕНАНД».

117312, Москва, пр-т Шестидесятилетия Октября, 11А, стр. 11.

I8В^ 978-5-397-03669-6

НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Е-та11: КК88@11Н88.ги
Каталог изданий в Интернете:
Ьйр://11К88.ги
Тел ./факс (многоканальный):

ЦЯ88 +7(499)724 25 45
I. Древне-руссшй солнечный культъ.
Историческое обозрШе.

У всЬхъ языческихъ народовъ: древнихъ и новыхъ,
стараго и новаго света, солнце несомненно было са-
мымъ уважаемымъ и любимымъ божествомъ. Оь боже-
ствомъ солнца язычникъ соединялъ самыя лучппя
воспоминашя своего отдаленнаго прошлаго; къ солнцу
же онъ обращался съ моЛьбою въ своихъ нуждахъ.
Справедливость требуетъ признать тотъ фактъ, *что
иногда во главе языческаго Олимпа становились боги
и не солнечнаго происхождения, какъ наприм. богъ-
громовникъ, или какой-нибудь полукнижный Брама
(Парабрама). Но богъ-громовникъ по самому существу
того небеснаго явленья, которое онъ олицетворяетъ,
имеетъ значенье только местное, для некоторыхъ
только странъ, и притомъ онъ всегда представляется
для простодушнаго дикаря какимъ-то недоступнымъ,
грознымъ и карающимъ существомъ. Книжныя панте-
истическ1я божества, въ роде Парабрамы, потому уже
не могутъ приобрести симпатгй простаго народа, что
они вообще мало известны въ массахъ не философству-
ющей толпы; ташя божества, какъ придуманныя жре-
цами, и известны только въ ихъ ограниченномъ кругу.
Вотъ почему даже и тамъ, где главнымъ богомъ
является не солнечное божество, солнце всетаки наи-
более любимо и уважаемо. Не оть бога-громовника,
не отъ пантеистическаго существа, а отъ бога солнца
производить свой родъ династии языческихъ царей.
Мы разумЬемъ напримеръ египетскихъ фараоновъ (отъ
бога солнца Ра, или Фра), индейскихъ царьковъ и
американскихъ инковъ. Начало земледЬлхя и вообще
цивилизацш приписывается также солнцу, или его
дЪтямъ (американскгя продашя дикарей, обитающих?,
на возвышенностях?» Боготы, а также инковъ). Словом?»
у язычниковъ не было божества болЬо симпатичнаго
и уважаемаго людьми, какимъ именно было само
солнце.

Русское язычество не представляетъ исключешя
изъ общаго правила: солнечные боги были самыми
общеизвестными и любимыми на Руси.

Невидимому впрочемъ главнымъ богомъ у русскихъ
язычниковъ былъ громовникъ Перунъ. Прокошй Кеса-
р1йск1й, писатель VI века, говорить о религш древ-
нихъ славянъ:. „Они (Славяне и Анты) признаютъ еди-
наго бога, творца молти и грома (разумеется Перуна)
единымъ господомъ вселенной, и приносить ему въ
жертву быковъ и иныхъ священныхъ животныхъ“.
Трудно перетолковать это свидетельство, хотя вообще
признано, что оно относится собственно только къ
юго-западнымъ славянамъ. Темь не менее, судя по
нашей летописи, Прокошево свидетельство вполне
приложимо къ эпохе княжеской Руси отъ Олега вещаго
до Владимхра язычника. Мы видимъ, какъ мужи Олега,
по настояшю византчйскихъ императоровъ Леона и
Александра, клянутся оруж1емъ своимъ и богами: Пе-
руномъ и Волосомъ. Говоря о ревностномъ служеши
Владим1ра языческимъ богамъ, летописец?» зам'Ьчаетъ:
„И нача княжити Володимеръ въ Киеве единъ, и по-
стави кумиры на холму внЬ двора теремнаго: Перуна
дровяна. а главу его сребрену, а усъ златъ, и Хърса,
Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь“ (Лав-
рент. л. подъ 980 г.). При чтенш этихъ словъ лЬтописи
невольно бросается въ глаза то самое обстоятельство,
что лЪтописецъ сравнительно очень много говоритъ о
Перун’Ь, описываетъ мелкш подробности его идола,—
между т'Ьмъ тотъ-же самый л’Ьтописецъ, когда Д’Ьло
идетъ о другихъ богахъ, едва удостоиваетъ ихъ той
небольшой доли вниманхя, чтобы передать хотя-бы
ихъ имена, на первый разъ вообще довольно стран-
ный и, за исключешемъ одного только Дажьбога, вообще
непонятный для современнаго русскаго человека.

Выводъ отсюда можетъ быть только одинъ: обыч-
ное мненье о главенства Перуна на русскомъ Олимп'Ь
не совсЬмъ не справедливо, или, лучше сказать, совсЬмъ
справедливо.

Но хотя въ историческую эпоху русскаго языче-
ства Перунъ былъ главнымъ, первенствующимъ богомъ,
т’Ьмъ не менЬе онъ вообще далеко не пользовался
симпатиями славяно-русскаго народа. Онъ былъ слиш-
комъ уже грознымъ, своими громовыми стрелами онъ
равно разилъ какъ праваго, такъ и виноватаго; самый
громъ, который олицетворялся въ Перун’Ь, былъ сим-
воломъ, предвЬст1емъ несчастья. Не даромъ и теперь
еще въ числЬ свадебныхъ примЬтъ мы находимъ такую:
„Въ день вЬнчанхя ясная погода знаменуетъ счастли-
вую жизнь, дождь—богатство, громъ—несчастие (Воро-
нежсшй литерат. сборникъ. Вып. 1-й, 390 стр.) КромЬ
того Перунъ потому уже не могъ привлечь къ себЬ
внимашя русскихъ язычниковъ, что громъ и МОЛШЯ,
т. е. тЬ небесныя явлешя, въ которыхъ онъ проявлялъ
свою силу и могущество, вообще мимолетны, быстро
появляются и еще скорее исчезаютъ. Въ этомъ отно-
шеши много выигрывало предъ Перуномъ светлое,
пресв'Ьтлое солнышко. ВсЬмъ нужное, всЬхъ радующее
оно, казалось, не боялось враждебныхъ силъ мрака и
злобы; и думалось русскому язычнику: нетъ, не одо-
леть врагамъ (небеснымъ зм’Ьямъ) наше солнышко.
Эту вёру народъ выразилъ въ загадке: „Што въ
ящикъ не запереть?" Въ отгадка разумеется солнце
(Пермсмй сборникъ, кн. 1, отд. И, 129 стр.). Такимъ
образомъ Перунъ не пользовался, или не влад^лъ теми
выгодами положенья, который располагали русскгй
народъ въ пользу солнца. Потому-то и народъ вообще
худо помнитъ Перуна; это обстоятельство какъ-будто
подтверждаетъ мненье техъ изследователей, которые
считали Перуна не русскимъ, а варяжско-норманскимъ
богомъ, славянизированнымъ Торомъ (М. П. Погодинъ,
г. Шеппингъ, Янь Эразмъ Воцель).'Темъ не менее
догадка этихъ изследователей не имеетъ прочныхъ
основашй: вопервыхъ она требуетъ признать полу-
сказочный разсказъ летописи о призваши варяжскихъ
князей за исторический фактъ, что слишкомъ уже со-
мнительно, что-бы ни говорили рьяные норманисты;
вовторыхъ-же—и это самое главное—народъ, хотя и
худо помнитъ о Перуне, но всетаки не забылъ его
окончательно (белоруссы и отчасти малоруссы).

Чемъ меныпимъ значеньемъ и любовью пользовался
громовержецъ Перунъ, темъ более и ярче возвышался
образъ милостиваго подателя всякихъ благъ, пре-
свётлаго солнца. Солнце (Дажьбогъ) было силою, ожи-
вляющею всю природу, оно возбуждало или возжигало
жизнь въ растешяхъ, животныхъ и людяхъ. Но солнце
(Дажьбогъ) не было только покровителемъ и благоде-
телемъ русскаго народа; потому-то оно и благоволило къ
нему, потому-то оно и было глубоко уважаемо на Руси,
что было соединено кровнымъ родствомъ со всемъ
славяно-русскииъ народомъ. Руссмй народъ съ неза-
памятныхъ временъ считался внукоиъ Даждь-бога
(солнца). „Тогда при Олзе Гориславличи", читаемъ мы
въ слове о полку Игорев^, „сЬяшется и растяшеть
усобицами; погибашеть жизнь Даждь-божа внука, въ
Княжихъ крамолахъ в'Ьци челов'Ькомъ сократитесь".
Обращаемъ внимате на взаимную связь и ходъ мыс-
лей п'Ьвца знаиенитаго слова. П'Ьвецъ указываетъ на
горькую, несчастную жизнь Даждь-божа внука и далее
поясняетъ, что несчастное положенье Даждь-божа вну-
ка. или, что тоже, сокращеше в'бковъ человеческихъ
(а не княжескихъ) зависитъ отъ княжескихъ междо-
усобий (уд'Ёльнаго нестроешя). Ясно, что подъ Даждь-
божимъ внукомъ разумеется весь русский народъ, а
не родъ только русскихъ князей, какъ думается не-
которымъ изследователямъ. Мы разумЪемъ И. Срезнев-
скаго. „Подъ именемъ внука Дажь-бога“, говорить
г. Срезневсюй, „я понимаю Владимхра, известнаго и въ
народныхъ пЪсняхъ и сказкахъ подъ именемъ „Крас-
наго солнышка". (Объ обожати солнца у древн. слав.
16 стр.). Но вопервыхъ выраженье „Красное солны-
шко" есть просто ласкательное прозвище любимаго
князя, и нужно быть слишкомъ уже увлекающимся ми-
еологомъ, чтобы, подобно г. Срезневскому, въ другихъ
случаяхъ очень трезвому изслЪдователю, или въ но-
вейшее время Л. Воеводскому (Запис. импер. новоросс.
универе. 1880 г. Т. 30, 460 стр.),—видеть въ этомъ
прозвище отголосокъ народныхъ миеологическихъ пре-
даний. Вовторыхъ—и это едва ли не самое главное—
солнышкомъ, краснымъ солнышкомъ прозывается не
одинъ только князь Владимтръ, но и вообще любимый
человекъ. Въ народныхъ песняхъ назваше солнышка
поочередно носятъ хозяинъ или хозяйка въ дому,
женихъ или невеста. Такъ въ одной свадебной костром-
свой п'Ьсн'Ь невеста называетъ отца обогрЬвнымъ,
краевымъ солнышкомъ. „Только св^тъ мой кормилецъ
батюшка, мое красное солнышко, мое летнее, теплое,
ты мое обогр'Ьвное (Москвитянинъ 1855 г. апр. кн. 1,
№ 7, 113 стр.)“. Отсюда мы заключаем?*, что, если
уже нужно видеть въ прозвище князя Владимхра
указанье на то, что онъ (красное солнышко—Владимхръ)
считался потомкомъ, внукомъ Даждь-бога, тоже самое
нужно думать и о каждомъ русскомъ, который, какъ
хозяинъ въ дому, отецъ семейства, или женихъ, также
называется краснымъ солнышкомъ; тоже нужно ска-
зать и о каждой русской: матери семейства, или крас-
ной д'Ьвиц'б-нев'Ьст'Ь, и он! происходятъ изъ рода
Даждь-бога, потому что народная пЬсня каждую изъ
нихъ величаетъ краснымъ солнышкомъ. Такимъ обра-
зомъ въ конце концовъ после неправильныхъ догадокъ
г. Срезневскаго и предполагаемыхъ выводовъ, выте-
кающихъ изъ его положенья, мы опять приходимъ къ
обычному мнЪшю, что подъ Даждь-божимъ внукомъ
сл’Ьдуетъ разуметь весь русский народъ (Истор. русск.
слов. И. Порфир, ч. 1, стр. 24).

Вследствхе особенной симпатичности солнечныхъ
боговъ, а также ихъ родства съ славяно-русскимъ на-
родомъ, солнечный культъ сравнительно вообще до-
вольно ярко определился на Руси; по той же самой
причине, какъ мы думаемъ вопреки г. Шеппингу и
Беляеву, до сихъ поръ въ простомъ народе сохрани-
лись почти всЬ имена главных?* исторически—извест-
ныхъ солнечныхъ боговъ (а не русалокъ только, до-
мовыхъ и лешихъ); все современные полуязычесше
обряды русскаго народа также вращаются около по-
клонешя солнцу (Нижегор. епарх. вед. 1865 г., № 18,
24 стр.). Вт, виду особеннаго значения русскихъ сол-
нечныхъ боговъ и ихъ близости къ человеку, мы не-
реходимъ къ историческому обзору солнечнаго культа;
постараемся обрисовать образъ и выяснить характеръ
русскихъ солнечныхъ боговъ, обратимъ внимаше на
историческое развитое солнечнаго культа, его видоизме-
ненье и забвенье характерныхъ черта его.

Хърсъ, или Хръсъ, Хорсъ (осетинско-персидское
хурръ, хуръ-солнце) быль богомъ солнца; въ знакъ
особеннаго уваженья и почтенья его называли вели-
кимъ Хорсомъ. Объ немъ говоритъ слово о полку Иго-
реве въ сл'Ьдующихъ эпическихъ выраженхяхъ: „Все-
славъ Князь людемъ судяше, Княземъ грады рядя те,
а самъ въ ночь вълкомъ рыскаше; изъ Кыева дорис-
каше до Куръ Тмутороканя; великому хръсови влъкомъ
путь прерыскаше*. Мы видимъ замечательную картину
состязанья смертнаго въ беге съ самимъ солнцемъ.
Волкодлакъ Всеславъ, какъ славянинъ и русский, не
боится боговъ, не признаетъ какой-нибудь судьбы,
грозной для человека, и смело выступаетъ какъ-бы
въ состязанхе съ великимъ Хорсомъ; и действительно
вещему князю удается предупредить Хорса: прежде
нежели успелъ подняться Хорсъ-солнце, чтобы при-
нять вызовъ, Всеславъ былъ уже въ Тмутаракани (ср.
Ж. М. Н. Пр., 1841 годъ, часть XXIX, IV, 34 стр.
П. Прейсъ). Это состязаше Всеслава съ Хорсомъ-
солнцемъ можно сопоставить оъ подобнымъ же извест-
нымъ состязаньемъ болгарскаго юнака. Похвалился
юнакъ, что онъ имеетъ быстраго коня и съ нимъ
обгонитъ самое солнце. Сблнце оскорбляется и при-
нимаетъ вызовъ. При помощи быстраго коня и Солнце-
вой сестрицы юнакъ действительно обгоняете солнце
и по условно въ награду получаетъ солнцеву сестру.
(Временникъ, 1855 г. XXII книга, 5—10).

Въ XIV и XV векахъ повидимому еще не забыли
Хорса; по крайней мере такъ можно заключать изъ
слова некоего христолюбца и ревнителя по правой
в'ЬрЬ:... „и в'Ьрують въ перуна и въ хорса (Летоп. рус.
литер. Н. Тихонравова, т. IV, отд. III, 89, 92, 94).
Правда, можно предположить, что ревнитель По пра-
вой В'Ьр’Ь знаетъ Хорса по книгамъ и такимъ образомъ
вооружается противъ давно изчезнувшаго идолопоклон-
ства, что нередко случалось съ древне-русскими
книжниками; однако другое слово св. Григорхя не оста-
вляетъ въ насъ ни мал’Ьйшаго сомн^шя. Въ этомъ
слове категорически .констатируется фактъ современ-
на™ идолопоклонства по русскимъ украйнамъ: „но и
ноне по украйнамъ молятся ему проклятому богу Пе-
руну и хорсу.... (ЯЬИеш. т. IV, 97 стр.) Въ конце
XVI века, или начала XVII существовало еще сбив-
чивое, туманное понятие о Хорее, насколько можно
заключать изъ апокрифической беседы трехъ святите-
лей. Въ этой беседе на вопросъ, отчего сотворенъ былъ
громъ, св. Василий отв'Ьчаетъ: „Два ангела тройная
есть: елленскхй старецъ Перунъ и Хорсъ (вар. Нахоръ)
жидовинъ—два еста ангела молншна (Щаповъ, Русск.
раск. старообр., 454; Правосл. Собес. 1861, ч. 1, 252;
Аеан. Поэт, воззр., т. 1, 250)“. Съ перваго же раза
бросается въ глаза незнанье книжникомъ русской
языческой релипи; не говоримъ о томъ, что неизвест-
ный книжникъ превратилъ языческихъ боговъ въ анге-
ловъ; можно пожалуй помириться съ темъ, что Перунъ
является предъ нами въ виде ангела модели, заведую-
щего молшей (здесь еще не такъ видна деградащя
языческаго сознанья),—но за то каждому понятно, что
нельзя назвать молшеноснымъ ангеломъ Хорса, потому
что онъ былъ не громовникомъ у русскихъ язычниковъ,
а солнечнымъ богомъ. Замечательно, что неизвестный
книжникъ называетъ Хорса жидовиномъ,—такъ какъ
въ некоторыхъ спискахъ вместо Хорса упоминается
— И —

Нахоръ, то можно предположить, что Хорсъ называется
жидовиномъ потому, что смешивается съ библейскимъ
Нахоромъ, который действительно въ некоторомъ род Ь
жидовинъ. Въ доказательство естественности нашего
предположешя можемъ сослаться на Никоновскую ле-
топись, где также вместо Люта, сына Свенельдова,
неожиданно выступаете библейсюй Лотъ. (П. С. Р. Л.,
т. IX) Во всякомъ случае свидетельство апокрифиче-
ской беседы трехъ святителей о Хорее очень темное
и спутанное; а потому на основаши его нельзя делать
никакихъ выводовъ о происхожденш культа Хорса.—
Между темъ всетаки находятся изеледователи, кото-
рые видятъ въ этомъ свидетельстве подтверждеше
своихъ апрюрныхъ предположешй о чужеземномъ про-
исхожденш Хорса. Такъ напр. И. Забелинъ, задумы-
ваясь надъ темъ, что Хорсъ называется жидовиномъ,
говоритъ намъ следующее: „Это (жидовство Хорса)
подаетъ намекъ на самое место, где существовало
поклонеше Хорсу, именно у Хозаръ, лерешедшихъ
потомъ въ Моисеевъ законъ и оттого известныхъ боль-
ше подъ именемъ жидовъ Хозарскихъ. (Истор. русск.
жизни И. Забелина ч. II, 291 стр.)“. Но если следо-
вать подобному приему въ науке, то пожалуй придется
признать татарско-магометанское происхождеше того
же самаго Хорса, или Перуна, потому что въ сказаны
о Мамаевомъ побоище и тотъ и другой признаются
татарскими богами. „Мамай же царь видевъ напрасно
своихъ побиваемыхъ и нача призывати боги своя: Пе-
руна, Савана, Тамокоша, Ракл>я, Гурса (Хорса) и ве-
ликаго своего помощника Ахмета. (Сказ, русск. нар.
И. Сахарова, т. 1, кн. IV*, 80 стр.). Въ настоящее
время темное предаше о Хорее повидимому сохра-
няется въ лице зловещаго Карачуна, злого бога скот-
скаго падежа. И при томъ изъ всёхъ русскихъ племенъ
болЪе всего помнятъ и знаютъ Карачуна карпато-руссы
(Русс, простонар. правд. И. Снегирева, вып. 1,139 стр.;
Зап. импер. рус. геогр. общ. по отд. этнограф,
т. VII, 321.).

Дажьбогъ, Дажбогъ, (Лаврент., Йпатск., Архан-
гелогород. сп.; Густинск. л.)=даже Богъ (Радзивиловск.
сп.)=Дажба (Воскресенск., Никоновск., Софхйск. врем.,
Соф1йск. 1-я Л'Ьт., Тверск., Русск. врем., Степей, кн.).
=Дажбъ (Волып. Макарьевск. мин.)=Дажбу богъ (Ке-
нигсберг’ск. сп., И. Стриттёръ)=Дашуба или Дождь.
(Подроби. лЪтоп., Иннокент. Гизель)=Даждь-богъ (Слово
о полку Игор.) былъ богомъ солнца,—народъ называлъ
его царемъ—Солнцемъ. Объ этомъ мы знаемъ не изъ
филологическихъ умствоватй и произвольныхъ сбли-
жетй, а изъ словъ Ипатьевской лЪтописи: „И посемъ
(СварогЪ) царствова сынъ его, именемъ Солнце, его же
наричють Дажьбогъ... Солнце царь сынъ Свароговъ,
еже есть Дажьбогъ, бЪ бо мужъ силенъ... (П. С. Р. Л.,
Т. II, 5 стр)“ Смыслъ слова „ Дажьбогъ “ различные
изслЪдователи объясняли различно. 0. Эминъ повиди-
мому произволитъ Дажьбога отъ дождя. „Дожбогъ“,
говоритъ онъ, „былъ у нихъ (русскихъ язычниковъ)
богъ дождя, и въ нуждЪ... сему идолу покланялись (Росс,
ист. Оедор. Эмина, т. I, 283—284)“. НЪтъ ничего
новаго подъ луною: въ сравнительно недавнее время
мнЪнхе 0ед. Эмина повторилъ Макушевъ, приравни-
ваний русскаго Дажьбога къ италйскому дождевому
Юпитеру (1прйег рЬтиз. О происхожденш сл. Дажь-
богъ).' Конечно такое мнЪше произвольно и не нуж-
дается въ опровержении. Но не менЪе произвольно
поступали и друпе изслЪдователи. Мы имЪемъ въ ви-
ду А.. Аеанасьева и Н. И. Карцева. Г. Аеанасьевъ
въ ДажьбогЪ усматриваете слово, производное отъ корня
дажь-свЪтъ, свЪтлый. „Слово дажь (Дажь-богъ) есть
прилагательное отъ дагъ (поток. <1а§8, немец. 1а§,
санскр. аЬап вместо (1аЪап)=день, св'Ьтъ, родствен-
наго съ санскр. корнемъ (1аЬ.—жечь, и литовск. глаго-
ломъ <1е§и—горю (Поэт, воззр., т. I, 65)“. Къ мн’Ьнпо
г. Аеанасьева довольно близко подходить Н. Кар-Ьевъ.
По его словамъ „Дажьбога можно сблизить съ веди-
ческимъ наименовашемъ зари—БаЪапа (Филолог, зап
1872, вып. V, 58 стр.)“. Мы не увлекаемся догадками
Гриммовскихъ последователей и держимся более про-
стого словопроизводства (некогда обычнаго въ русской
науке); по нашему мнетю слово Дажь-богъ, или Даждь-
богъ—сложно изъ „дать, даждь (дай)“ и „богъ" и
означаетъ бога, подателя всякихъ благъ. Прежде всего
сошлемся на факты народнаго словоупотребления. „Въ
некоторыхъ губершяхъ Росс, доселе говорить: Дажба,
вместо: далъ бы. Богъ (Русск. простонар. празд. И.
Снегир., вып. IV, 189)“. Въ новгор. г., череп, уезда,
говорить также: „Полно тосковать, Дажь-Вогъ (дастъ
богъ) все минетъ“, или „Покучись Дажь-Вогу (Вогу-
подателю), управитъ понемногу (Вести. Европы 1878 г.,
октибрь, т. V, 810 стр.)“. Конечно намъ могуть возра-
зить, что народное словоупотребленье ровно ничего
не доказываете, что оно позднейшаго происхождешя
и явилось тогда, когда народъ забылъ древнейшее
миеическое значенье Дажьбога. Предупреждал возра-
женье, мы приведемъ косвенным доказательства той
мысли, что слово „Дажьбогъ“ никогда не имело дру-
гого значенья, какъ только бога-подателя. Мы обра-
щаемъ внимате на следующее обстоятельство: слово
„Дажьбогъ“ имеете связь съ древне-русскимъ именемъ
Вогданъ (Богдай, какъ Рогдай); есть на Руси геогра-
фичесюя назватя местностей, получившихъ свое имя
отъ Дажьбога, какъ напр.: Дацьбоги (Дадзибоги) въ
Мазовше, Даждьбогъ въ мосальск. уезде,—въ парал-
лель съ приведенными местностями можно сопоставить
Богдаево (Тверск. губ. Весь...г...у.) и Вожедаевку
(Хере. г. Алекс, у.). Для всякаго очевидно, что слово
„Дажьбогъ" предполагаетъ другое „Богданъ", равнымъ
образомъ „Дацьбоги" по смыслу тоже, что Богдаево;
здёсь произошла перестановка составныхъ частей, изъ
которыхъ слагается слово, какъ это нередко случается
въ простонародномъ говоре, напр. великорусе, медведь
и малорусск. ведмедь. А потому довольно странно по-
просту объяснять слова „Богданъ" и „Богдаево" и
въ тоже время видеть таинственно-миеическхй смыслъ
въ подобныхъ же выше-приведеннымъ выраженгяхъ
„Дажьбогъ" и „Дацьбоги" (ср. Русск. простои, празд.,
вып. I, 18; Поэт, воззр. т. I, 65; Вёстн. Европы
1878, т. V, 810). Словомъ имя солнечнаго бога „Дажь-
богъ" указывало только на одну черту его личности,
какъ бога подателя; при этомъ Дажьбогъ, какъ источ-
никъ всякаго благополучхя, являлся чемъ то въ роде
добраго чувашскаго бота „Тора". Будучи внукомъ
Дажьбога и следовательно находясь съ нимъ какъ-бы
въ родстве, сознавая, что милостивый Дажьбогъ дастъ
все, что у него ни попросишь, русский народъ чувство-
валъ себя вполне счастливымъ. Это довольство своимъ
жреб!емъ или судьбою выразилось въ древне-русской
пословице: „Веденъ бесъ, что у него бога нетъ. (Па-
мяти. древн. письменности 1880 г. вып. IV, 78)“.
Смыслъ пословицы какъ бы такой: человеку не для
чего отчаиваться и жаловаться на свою горькую долю,
у него есть богъ, который всегда можетъ осчастливить,
или обогатить его; зачемъ особенно печалиться: ведь
человекъ—не бесъ (духъ мрака), который, какъ не
имеющ1й бога, обреченъ на вечную нищету и бедность.

Уяснивши себе хотя бы одну черту въ характере
Дажьбога, мы снова возвращаемся къ истолкованью
смысла родства русскаго народа съ Дажьбогомъ, а
чемъ мы уже отчасти говорили выше. Если слово
„Дажьбогъ" значить податель, то понятно, что рус-
скхй народъ называетъ Дажьбога—солнце дедомъ
(отцемъ) въ метафорическомъ смысле, какъ кормильца-
батюшку. Следовательно древне-руссшй язычникъ въ
томъ же смысле называлъ Дажьбога (солнце) дедомъ,
въ какомъ.и ныне дети называютъ солнце отцемъ, а
себя какъ бы считаютъ Солнцевыми детьми: „Ведрушко,
покажись, солнышко, покажись, золотое, прогляни, сол-
нышко, посмотри: твои дети плачутъ, есть хотятъ,
пить просятъ". Само собою понятно, что если Дажь-
богъ былъ дедомъ въ метафорическомъ смысле, то
онъ былъ родоначальникомъ всего русскаго народа, а
не династии только русскихъ князей, потому—что всякхй
человекъ, какъ мы видели изъ вышеприведенной по-
словицы, кроме только беса, разсчитываетъ или, по
крайней мере, можетъ разсчитывать на милость бога,
а следовательно въ томъ же метафорическомъ смысле
признаетъ свое сыновство, или въ более почтитель-
ной форме называетъ себя внукомъ: по отношетю къ
отцу, или деду—Дажьбогу. При такой точке зрешя на
предметъ мы решительно отвергаемъ предположенья
тёхъ изследователей, которые, подобно г. Срезневскому,
подъ Дажь-божимъ внукомъ разумеютъ князя Влади-
мхра и вообще русскаго князя, какъ его потомка (Собр.
сочин. Шишкова, ч. VII, 74; Взглядъ на слово о полку
игореве Веев. Миллера, 71—74). Въ частности по
поводу сближенья Веев. Миллеромъ выраженья „Дажь-
бож1й внукъ" съ соответствуюкцимъ византхйскимъ
„Ье110§ёпе108“—„рожденный солнцемъ" заметимъ, что
вообще на основаши веровагай одного народа нельзя
заключать къ верованьямъ другого: иначе миоы всехъ
народовъ были бы тожественны и совершенно сходны
другъ съ другомъ, не имЬя нащональнаго оттенка
или разли'йя; а потому если у грековъ солнцероднымъ
былъ, или назывался только императоръ, то это не
мешало всему русскому народу считаться внукомъ
солнца.

Намъ остается сказать еще нисколько словъ по
поводу того, почему руссмй народъ называется имен-
но внукомъ Дажьбога, а не сыномъ его. Некоторые
изсл'Ьдователи думаютъ, что если русск>й народъ былъ
внукомъ Дажьбога, то наверное былъ какой нибудь
сынъ Дажьбога—солнца, отецъ русскаго народа; по-
нятно, что народъ забылъ о своемъ предполагаемомъ
отц'Ъ и помнитъ только о Д'Ьд'Ь. Такъ именно ув'Ьряетъ
насъ г. Аеанасьевъ и въ доказательство своей мысли
ссылается на известное предаше о происхождеши
скиеовъ. „По скиескому предашю", говорить г. Аоа-
насьевъ, „Небо родило бога—Сол нце (Таг^йаупз, ЗтаНиз),
у котораго было три сына: Щитъ, Стрела и Коло
(колесо, возъ и соха); эти три брата и почитались
родоначальниками скиеовъ—воиновъ, кочевниковъ и
пахарей. Согласно съ этимъ слово о полку называетъ
русичей внуками Дажьбога (солнца)", конечно соотв’Ът-
ствующаго скиоскому Таргитаву—солнцу (Поэт, воззр.
т. II, 486). Мы думаемъ, что выраженье „внукъ Дажь-
бога" вовсе не предполагаетъ какого-то неизв’Ьстнаго
отца и намъ не зачЪмъ обращаться для разъясненья
его къ скиоамъ. Русский народъ называлъ себя внукомъ
Дажьбога, а не сыномъ, въ знакъ особеннаго благо-
говенья къ богу; да и вообще выраженье „внукъ Бож1й"
было обычнымъ въ древне-русской письменности. „Во
Оанчюжкой земле", говорится въ одномъ русскомъ
произведеши, „явился... Теорий, прозвище Дивитъ, на-
звался внукомъ Вожшмъ (Опис. церковно-слав... и
русск. рукоп. импер. публич. библют. А. Бычкова.
С. П. В. 1882. ч. I, 277)“. А потому и не сл'Ьдуетъ
строить сомнительным гипотезы по поводу этого внука
Дажьбога (бога).

Мы уже видели, что слово „Дажьбогъ“ до сихъ
поръ удержалось въ народномъ язык!; некоторые
факты заставляют! думать, что народъ вопреки мненью
А. Пыпина (В!стн. Евр. 1883 г. т. VI, ноябрь,
288 стр.) не только не забылъ о Дажьбоге, но хотя-бы
механически помнитъ о значенш и смысл! его культа.
Дажьбогъ, какъ мы знаемъ, былъ однимъ изъ солнеч-
ныхъ боговъ, царемъ-солнцемъ; естественно было про-
славлять и воспёвать его около христханскаго празд-
ника Рождества Христова: тогда ведь древне-руссше
язычники радовались возрождение, или просто рождение
новаго солнца, милостивато Дажьбога, который дол-
женъ былъ освободить всю природу отъ оковъ злове-
щей богини зимы (Мораны). И действительно одна изъ
современныхъ- полукнижныхъ пФсенъ, которыхъ не-
мало распевается на празднике Р. Христова, упоми-
наетъ о какомъ-то загадочномъ „дажьдь-нару“ (Дажь-
боге), смешивая его съ 1исусомъ Христомъ, Искупи-
телемъ рода человеческаго. „Достойно есть днесь
удивлешя, духовному веселте: ныне звезда на небеси
явися, паче вс!хъ святая: ты предвозвещавши Бога
нашего и на землю проявлявши, яко даждь-нару нашъ
наидетъ, тако Христосъ смиренный съ небеси снидетъ
(Кола., Летоп. русск. литерат. Н. Тихонравова, Т. I,
отд. П, 150 стр.)“. Изъясняя эту замечательную на-
родную песню, А. С. Великановъ замечаетъ: „Даждь“,
какъ известно, есть собственное имя русь-славянскаго
божества; оно отделено отъ предшествующего слова
Богъ, вместо котораго присоединено къ нему: вару,
наръ-челове1 ъ: Даждь-нару-Вогочеловекъ (Разведки о
древнейш. русь-славянск. грамотности А. С. Велика-
нова. 1878 г. 19 стр.)4. Такимъ образомъ въ этой на-
родной п’Ьсн’Ь очевидно снашиваются туманный язы-
ческгя предан!я и более ясныя христганскхя в-Ьрова-
шя; и действительно очень легко было сблизить ми-
лостиваго Дажьбога, деда всего русскаго народа и
по-родственному благоволившаго ему, съ Спасителемъ
игра Христомъ, Который такъ возлюбилъ мвръ, что
иредалъ Себя на распятхе за грехи всего м1ра, за
первородный трехъ нашего праотца Адама.

Яръ, Ярило, или Ярунъ (]аго—весна, галицко-
русск. ярь-весна) былъ богомъ возродившагося весен-
няго солнца и воплощалъ въ себе живительную силу
природы, буйнаго мужества и любви.—Впервые онъ
упоминается въ летописи подъ именемъ „Симарьгла"
(Симаергла). Но такъ какъ наше мненье не при-
надлежитъ къ числу общепризнанныхъ, то мы предва-
рительно переходимъ къ доказательствамъ въ пользу его.

Слово „Симарьгла", имя неизвестнаго божества,
упоминаемаго въ нашей первоначальной летописи,
давно уже привлекало къ себе вниманхе нашихъ из-
следователей. Объясняли это слово вообще различно;
прежде всего спорили о томъ, считать-ли имя неизве-
стнаго бога или богини „Симарьгла" за одно слово,
или видеть здесь два слова, по небрежности пере-
писчика слитыя въ одно. Одни действительно нахо-
дили здесь одно слово, а друпе видели два „Сима"
и „Рьгла" и ссылались вопервыхъ- на Архангело-
городскаго летописца, где вместо „Симарьгла" стоитъ
и „сема" и „регла" и вовторыхъ на известное слово
христолюбца и ревнителя по правой вере: „и верують
въ перуна и въ хорса и въ мокошь и въ сима и ве
рыла".

Прежде всего поговоримъ о тЬхъ изслЬдователяхъ,
которые въ имени божества „Симарьгла" видели два
слова. Одинъ нймецкёй ученый, обративши свое вни-
маше на первую половину слова „Снмарьгла" „Сима",
видитъ- въ Симарьглй латышскую богиню земли Сейму
(Москвит. 1861. ч. Ш, № 9 и 10, 117 стр.). П. Прейсъ
для объясненья словъ „Сима* и „Рыла" ведетъ насъ
къ ассирйскимъ народамъ, переселеннымъ въ Пале-
стину въ конц'6 УП стол’Ь’пя предъ Р. Христовымъ.
IV книга царствъ, ХУП, 30 сообщаете намъ, что эти
народы и въ Палестин!» покланялись своимъ отече-
ственнымъ богамъ, изъ которыхъ намъ известны (по
Библёи) Ергелъ (Ег$е1=Ыег$е1=Ыег§а1) и Аоимаоъ
(АзшШЬ—Азёта). По мненью Прейса нашъ лйтописецъ
изъ „Ергелъ" сочинилъ русскаго бога „Рьгла" (Ерьгла),
а изъ „Асимаеъ"—„Сима"; конечно съ точки зрйнья
П. Прейса такое отношенье къ дйлу нашего летописца
объясняется и извиняется его нев-бжествомъ, которое
простодушно смешивало и сливало русское язычество
съ греческимъ и въ данномъ случай съ ассирхйскимъ
(Ж. М. Н. Проев. 1841, отд. .IV, 37-39, 41-43).
Г. Микуцшй, выходя изъ апрюрнаго положенья (обыч-
наго въ миеолойи природы), что имена языческихъ
боговъ означаютъ, или указываютъ на свйтовыя явленья
„сёянье, блескъ, бйлазна", думаете, что древне-русскхй
„Симъ" предполагаетъ корень 81—схять, свйтить, а
„Ръглъ, Рьглъ"—корень арглъ, раглъ, санскрит, радж,
рандж, греч. ’аг^бз—красный, блистающей, бйлый
(Матерхалы для корнев. и объяснительн. словаря русск.
яз. и в^йхъ славянок, нарйчёй. Ст. Микуцкёй, вып. П,
85 стр.).

Изъ изслйдователей, видйвшихъ въ Симарьглй
одно слово, имя богини, прежде всего следуете ука-
зать на старинныхъ миеологовъ г. Стрыйковскаго и
г. Руссова: по ихъ мнйныо Симарьгла тоже, что богиня
Зимцерла. Почти также думаетъ и одинъ изъ новйй-
шихъ изслЬдователей Н. Квашнинъ-Самаринъ; онъ
сближаетъ русскую Симарьглу все съ той же польской
богиней Симжерлой и переводить лингвистическое
значенье этого имени словами „сивая молшя". „Нельзя
ли“, говорить г. Квашнинъ-Самаринъ, „связать съ мол-
нией—Марою и этой загадочной Симарглы, о которой
упоминается въ древнихъ памятникахъ? Вотъ какъ
мы объясняемъ себе это древнее слово. Оно сложное.
Первая половина заключаетъ въ себе корень „с“
(св'Ьтъ), вторая-же въ древнЬйшемъ языке могла озна-
чать молшю и родственна со словами: молшя, мелькать,
моргать и т. под. Что объясненье это верно, можетъ
доказать польская форма этого же имени Симжерла,
очевидно, имеющая въ себе тотъ же корень си и
другой родственный корень маргъ (моргать и сомжарить).
Что-же въ конце концовъ значить слово Симарьгла?
Значить оно—светлая молшя или еще точнее—сивая
молшя (Беседа. 1872. кн. IV,—апрель, 236 стр.).
Насколько можно судить по другой статье тогоже са-
маго г. Квашнина-Самарина „О былинахъ, содержащихся
въ сборнике П. С. Ефименка", онъ и теперь еще твердо
держится своего прежняго взгляда; мало того, онъ дЬ-
лаетъ еще одно предположенье о Симарьгле, замеча-
тельное по своей фантастичности. Известно, что въ
нашихъ былинахъ встречаются женщины—богатыри;
певцы, наши руссюе рапсоды, безразлично называютъ
ихъ то поляницами, то паляницами. Никому не прихо-
дило въ голову задумываться надъ этимъ незцачитель-
нымъ колебаньемъ говора, потому что о вообще часто
переходить въ а не только въ великорусскомъ наречш,
гдё всего чаще приходится наблюдать это явленье, но
и въ мало-русскомъ: срв. малорусе, чого и великорусе,
чаво и наоборотъ великорусе, ковалокъ и малорусе,
кавалокъ. Но г. Квашнинъ-Самаринъ неожиданно де-
лаетъ важное открытие; оказывается, что слово паля-
ница происходить не отъ поля, какъ думали (богатыри
ездили по полямъ, отправлялись на полеванье=богатыр-
ск1е подвиги), а отъ „палить"; паляница, толкуете онъ,
это-эпитете богини Симарглы и въ древнейшую пору
принадлежать только ей и следовательно только въ
позднейшую эпоху, когда миоъ съ неба сошелъ на зем-
лю, этотъ эпитете сталь прилагаться и къ женщинамъ—
богатырямъ, „паляницамъ удалымъ". „Певцы", передаемъ
точный слова самого г. Квашнина-Самарина, иногда про-
износить паляница, такъ что объ поле трудно въ этомъ
случае думать; впрочемъ существуете другое объяс-
ненье отъ слова „палить". Если это такъ, то паляница
вероятно была въ старину эпитетомъ какой нибудь
богини и всего скорее—Симарглы—синей молнш (сравни
имя Зореница, которое дается Заре), а впоследств1е
его стали применять и къ земнымъ героинямъ (Мате-
рхалы по этнографш русск. населен. Архангельск, губ.
П. С. Ефименка. 1878. ч. П, 6 стр.)".

Какъ оказывается, все эти объясненья олова „Си-
марьгла" слишкомъ уже произвольны, чдобы быть хоть
сколько нибудь научными. А потому мы не будемъ
подробно разбирать ихъ и сделаемъ только несколько
критическихъ замечашй. Прежде всего ответимъ на
мненье г. Прейса, съ которымъ повидимому вполне
соглашался г. Аеанасьевъ (Поэт, воззр. т. П, 266).
Вопервыхъ считать „Сима и Рьгла" чужеземными бо-
гами мы не имеемъ ни малейшаго ооновашя. О Симарь-
гле говорите не поученье XIV или XV века, когда
заглохли язычесшя верованья, и не полукнижное ска-
занье, а нашъ древнейлпй летописецъ. Довольно удачно
на этотъ разъ говорите противъ догадки о чужезем-
номъ происхожденш „Сима и Рьгла" г. Квашнинъ-Са-
маринъ. „О Симарьгле", замечаете онъ, „говорится въ
памятнике, относящемся къ такимъ временамъ, когда
были немыслимы простодушный нелепости, въ роде
напр. Мамая, привывающаго своихъ эллинокихъ боговъ:
Перуна, Хорса и пр. (Беседа. 1872 кн. IV, апрель,
237 стр.)“. И притомъ, добавимъ мы, Л'Ътописецъ кон-
статируетъ фактъ современнаго Владимиру (980), идоло-
поклонства; Владимёръ поставилъ „кумиры, на холму вне
двора теремнаго" и следовательно въ этомъ числе и кумиръ
„Симарьгла"; странно-же, чтобы не сказать более, чтобы
русскёйнародъ покланялся истукану божества, придуманна-
го книжниками. Непонятно также, какъ это культъ чуже-
земнаго бога, или боговъ такъ привился къ русскому наро-
ду, что сталъ совершаться публично. Вовторыхъ самое сбли-
женье Прейсомъ „Сима" съ аосирёйскимъ „Асимаеъ" и
„Рьгла" съ„ Ергелъ" вообще неубедительно и не идетъ да-
лее простого созвучея; оно столько-же научно, сколько по-
добное же произвольное сближенье г. Руссовымъ, или А.
0. Вельтманомъ Волоса (Велеса) съ Беломъ, или Ва-
аломъ. Теперь вообще скажемъо техъ изоледователяхъ,
которые въ Симарьгле видать двухъ боговъ Сима и
Рьгла; мненье этихъ изследователей далеко не осно-
вательно. Имя божества „Симарьгла" встречается въ
древнейшихъ памятникахъ, между темъ, какъ два бога
Симъ и Рьглъ появляются въ позднейшихъ (напр. слова
христолюбца),—а потому мы скорее всего склонны ду-
мать, что такое внезапное появленье двухъ новыхъ
боговъ произошло вследствие позднейшей порчи текста.
Аналогичный примерь подобнаго рода искажешй пред-
ставляешь намъ Степенная книга: тамъ вместо имени
божества „Дажба" пишется „да Жаба" (книга Степен-
ная ч. I, 138); такимъ образомъ позднейшей перепис-
чикъ или книжникъ виделъ въ Дажбе какъ бы два
слова „да" и „Жаба" (ср. церковно-слав. и малорусо,
жаба—лягушка). Очевидно также, что въ данномъ слу-
чае была попытка осмыслить значенье неизв'Ьстнаго
слова, но, какъ оказывается, попытка ботгЬе-Ч'Ьмъ не-
удачная.—Немение несправедливо и мненье т'Ьхъ изслй-
дователей, которые, соглашаясь съ тЬмъ, что Симарьгла—
одно слово, видя'гъ въ немъ богиню Зимцерлу и следо-
вательно существо женскаго рода. Чтобы видеть ошибку
подобнаго рода изследователей, прежде всего следуетъ
иметь въ виду то простое обстоятельство, что „Симарьгла",
какъ и „Перуна", „Хърса", стоить въ винительномъ па-
деже отъ глагола постави: „И нача княжити Володи-
меръ въ Киеве единъ, и постави кумиры на долму, вне
двора теремнаго: Перуна... и Хърса, Дажьбога, и Стри-
бога и Симарьгла (980)“. А потому само собою понятно,
что нельзя сказать, будто самое окончанье имени „Си-
марьгла" указываете на то, что здесь мы имеемъ дело
съ женскимъ божествомъ (Москвитянинъ 1851. ч. Ш,
№ 9 и 10, 100 стр.). Вовторыхъ, еслибы действительно
въ имени „Симарьгла" скрывалось божество женскаго
пола, то въ извёстномъ слове христолюбца, сообразно
съ принятой тамъ транскришцей именъ языческихъ
божествъ, мы должны были бы встретить формы датель-
наго падежа женскаго рода „еже молятся симе (и)
и рьгле (и), „какъ и „мокоши, рожанице, артемиде",
между темь тамъ употребляются формы мужескаго рода
„и симу и рьглу“, какъ и „перуну, роду, артемиду"
„Еже молятся огневе (и) подъ овиномъ и виламъ и
мокоши и симу и рьглу и перуну и роду и рожанице
(Летоп. русск. литер. Н. Тихонравова. Т. IV, отд. Ш,
90 стр.; ср. слово св. Григория 97 стр.).

Не соглашаясь ни съ однимъ изъ прежнихъ взгля-
довъ на значенье и смыслъ таинственнаго имени „Си-
марьгла", мы волей, неволей должны высказать свой
собственный. Мы такъ и сделаемъ. Для нашей цели
прежде всего обращаемъ внимаше на различную тран-
скришцю этого имени въ изв'Ьстныхъ намъ памятни-
кахъ, напр.: Симарьгла (Лаврентьевой, сп.), СЬмаргла
(Софгйск. первая лЬт.; Софхйскхй временникъ; Воскре-
сенск. и Тверск. лЬт.), Семарьгла, Семаргла, Сэмаргла
(Радзивиловск.; Русск. временникъ; Л-Ьтоп. Русский; Гу-
стинск. л'Ьт.; Л'Ьтоп. Переяславля-Суздальск.), Симанрь-
гла (Никоновская л.), Симаирьгла (Никоновск. л. Арх.
П), Семаергли или Семаргъ (Подроби. л'Ьт.), Сенмарек-
ла (Пнвг.), Смаргла (книга Степени), Симаергла (Гер-
берштейнъ), Семаергла (Иннокент. . Гизель). Чтенье
„Сенмарекла"—очевидно испорченное; неизвестный намъ
книжникъ хотЬлъ осмыслить непонятное ему слово гла-
голомъ „реку" и, нужно заметить, сдЬлалъ это очень
неудачно, такъ-же неудачно, какъ и авторъ подробной
летописи, превративппй Дажьбога въ „Дождь". Чтенье
Никоновской летописи „Симаирьгла" (ошибка глаза)
предполагаетъ другое „Симаирьгла" потому что только
и легко смешать съ н; и действительно въ той же
Никоновской летописи по рукописи московскаго архива
министерства иностранныхъ дЬлъ мы встречаемъ пра-
вильную транскрипщю „Симаирьгла (П. С. Р. Л.; т. IX,
40 стр.)“. Изъ остальныхъ вархантовъ имени „Симарьгла"
мы считаемъ менее всего испорченнымъ, самымъ древ-
нимъ, аможетъ быть и вполне правильнымъ „Симаирьгла,
Симаергла, Семаергла". Изъ этого древняго, а потому так-
же и полнаго чтенья „Семаергла произошли несколько ис-
порченный, сокращенным формы Семаргла, Смаргла ит.п."

Слово „Симаергла" сложное и состоять изъ двухъ
„сима, сема" и „ирьгла, ергла". „Сима"—ни что иное,
какъ число семь; семь=симь, какъ великорус. шесть=
малорус, шисть,—отсюда произошли двойныя формы
„Симаирьгла и Семаергла". Число семь входить въ имя
божества потому, что оно вообще - считалось овящен-
нымъ у языческихъ народовъ. На это обстоятельство
указывалъ еще И. Срезневский. „Что число семь" гово-
риге г. Срезневскгй, „было священнымъ у всЬхъ сабеи-
стовъ, въ этомъ н'Ьтъ сомненья. Вспомнимъ семь пла-
нете и семь дней недели, семь коней солнца, семь
преисподнихъ, очистительныхъ, представляющихъ семь
врать солнца, Митры, семь стадъ Гелюса, седьмой
день каждаго месяца, какъ день рождешя Аполлона
и пр. (Объ обожаши солнца у древнихъ славянъ, 24
стр.).“ У насъ на Руси много таинственныхъ обрядовъ
связывается съ тЬмъ же числомъ семь: такъ зола изъ
семи печей, вода изъ семи криницъ им'Ьюта целебное
д'Ьйствге. Тоже самое нужно сказать и о числахъ, сло-
женныхъ изъ семи: 77 и 700 и т. д. Заговоръ запи-
раютъ 77 замками; у Господа Бога „есть... 77 земель,
77 птицъ, 77 зверей, 77 скорбей, 77 травъ, 77 рыбъ“;
„въ чистомъ поле есть 77 м-Ьдныхъ, св'Ьтлыхъ каленыхъ
печей, на тЬхъ 77 на мЪдныхъ, насв'Ьтлыхъ, каленыхъ
печахъ есть по 77 еги-бабъ;... на море оюан'Ь стоить
груша, на той груше 700 дубцевъ, 700кокотовъ (сучьевъ)“.
Вторая половина слова „Симаирьгла,Семаергла“—ирьгла
ергла,—въ ирьгл!, или ергл’Ь мы видимъ Ярила. Ярило,
какъ известно, называется также Ериломъ: какъ въ
Костром’Ь мы находимъ Ярилово поле, такъ въ Доро-
гобужскомъ у’Ьзд’Ь есть Ерилово (Русск. простонародн.
праздн. вып. ГУ, 52 стр.). Изъ Ерила посредствомъ
придыхательной » образовалось Еригло, Ерьгло, какъ
изъ малорусе, теди, тоди—великорусе, тогда. Ерьгло-же
тоже, что „ирьгла, ергла“; замечательно также, что въ
нФкоторыхъ спискахъ слова христолюбца мы встречаемъ
не „Рьгла, а „Ерьгла (Поэт, воззр. т. П, 266)“. Такимъ
образомъ мы приходимъ къ тому заключенью,* что таин-
ственное олово „Симаирьгла, Семаергла“—тоже, что
Ерило (Ярило), Семи-ярила. Семь предшествуете Ери-
лу и образуете сложное „Семи-ерило, Семаергла" по
общему закону славянокаго языка вообще и русскаго
въ частности; такъ напр. воймъ извйстны: Семиславъ,
король польскхй, сказочная „змйивна, Семикраса" (Онис,
церкв.-слав. и русс. рук. император, публич. библют.
А. Бычкова, ч. I, 18; Лйт. русск. литер. Н. Тихонра-
вова, т. Ш, Ш отд. 16 стр.). Можно думать, что Яри-
ло потому носилъ назваше „Семаергла", что онъ, подобно
Руевиту (Яровиту), богу войны балт1йскихъ славянъ,
изображался съ семью головами подъ однимъ черепомъ.
(Объ обожанш солнца у древнихъ славянъ, 24 стр.;
Исторхя русск. жизни И. Забелина ч. I, 593). Если это
такъ, то въ данномъ случай нужно видйть примйръ по-
разительнаго сходства между язычествомъ русскихъ и
балтайскихъ славянъ, но только сходства, анезаимство-
вашя. Самый Ярило подъ именемъ „Семаергла" яв-
ляется какимъ то космическимъ богомъ, олицетворяю-
щимъ въ себй вей силы природы (срв. Святовида и
Браму съ 4 головами, двулицаго Януса),—а потому
„Семаергла" отмйчаетъ собою перюдъ самаго высшаго
развитая культа Ярила.

Считаемъ долгомъ замйтить, что къ нашему мнйнью
довольно близко подошелъ Ал. Фаминцынъ, который
также во второй половинй олова „Симаергла" видитъ
Ерила, Ярила. Наше разногласге съ Ал. Фаминцынымъ
оостоитъ только въ различномъ толковании первой по-
ловины слова „Семаергла" „Семь, Симъ“. Я сближаю
„Семъ“ съ семью (число) и вижу намекъ на семь головъ
истукана русскаго бога Ярила, а г. Фаминцынъ слово
„Семь, Симъ" объяоняетъ изъ древне-сабинокаго 8ето=
гешй, полубогъ (Божества древнихъ славянъ вып. 1, 227).

Разумйется, вое то, что мы сказали о значения та-
инственнаго имени „Семаергла", „Симарьгла"—ни болйе,
ни менйе, какъ наша догадка (гипотеза); но думаемъ и
увйрены, что наша догадка—самая вйроятнййшая и
недалека отъ того, чтобы быть фактомъ.
Впрочемъ мы не нуждаемся въ догадкахъ для того,
чтобы доказать, что Ярило-божество древнее и не вы-
думано книжниками, какъ думалъ напр. г. Сахаровъ.
По справедливому замечанью М. Максимовича о древ-
ности культа Ярила говорить одно только существо-
ванье соименныхъ боговъ у западныхъ славянъ: Яра,
Яробуда, Яровита. Первое прямое, а не косвенное,
письменное свидетельство о Яриле (Яруне) встречается
въ Суздальской летописи. Г. Макаровъ первый по этому
поводу ссылался, на эту летопись. Но скептики преж-
няго времени, какъ это нередко случается съ скепти-
ками, даже не читая Суздальской летописи, заподозрили
свидетельство г. Макарова. „Некоторые думаютъ", го-
ворить напр. А. Терещенко, разумея подъ этими неко-
торыми г. Макарова, „что Ярило есть вдоль Ярунъ.
Но изъ всехъ указашй на славянская божества мы не
находимъ въ ихъ числе Яруна (Быть русск. народа
ч. V, 100 стр.)“. Такъ какъ теперь Суздальская летопись
давнымъ давно уже обнародована (съ 1855 г.), то мы
легко можемъ проверить свидетельство г. Макарова.
И действительно мы встречаемъ въ этой летописи сле-
дующее о Яруне: „Обыватели во граде Суждале (Суз-
дале) прежде просвещения святынь крещешемъ бяху
идолопоклонники, и имеяху боговъ языческихъ, и кроме
ихъ Яруна, Пиная, Облупу, Купала, по которымъ и
места были въ граде особливыя, где ихъ богомерсшя
были мольбища, или капища (Временникъ 1855 кн.
ХХП, П, 70 стр.)“. Такимъ образомъ оказывается, что
г. Макаровъ не обманывалъ своихъ читателей, когда ссыла-
лся на Суздальскую летопись. Правда Суздальская лето-
пись составленадовольно поздно;но это другой уже вопросъ,
не касающейся г. Макарова; полагаютъ,что эта летопись на-
писана въ 1754 году ключаремъ оуздальскаго собора Ана-
шой Оедоровымъ. Самъ Анашя Оедоровъ въ „предуведом-
лети къ любомудрымъ читателямъ" зам’Ьчаетъ, что онъ
составилъ свою летопись на основаши древнихъ Л'Ьто-
писцевъ, древнихъ оказаний и истор1й; а потому можно
думать, что его свидетельство о Ярун-Ь взято изъ ка-
кого нибудь древняго памятника. Но согласимся, что
Анашя Оедоровъ самъ придумалъ это свидетельство,
что также очень вероятно; всетаки нельзя не признать,
что культъ Яруна (Ярила) древке той эпохи, когда
составлена была Суздальская летопись. По крайней мере
мы знаемъ, что служеше Яруну пустило глубоше корни
въ Суздале, такъ что одна улица по свидетельству
той же летописи носила его имя „отъ Яруна Ярунова
улица (1Ыс1еп1. 70 стр. и 77)“.

Если вообще въ нашихъ древнейшихъ летописяхъ
слишкомъ мало, или почти вовсе нетъ прямыхъ свидЬ-
тельствъ объ Яре, или Яриле, за то нельзя сказать,
чтобы не было косвенныхъ. Стоить напримеръ обратить
внимаше на древне-русокхя имена, чтобы видеть въ
нихъ отголосокъ предашй о Яриле. Известно, что языч-
ники вообще любили прозываться именами своихъ боговъ—
явленье для насъ вообще довольно понятное: язычники
съ одной стороны находили въ себе то, или другое
сходство съ богами и даже въ своей гордости считали
себя воплощешемъ безсмертныхъ боговъ, а съ другой
стороны они хотели этимъ обстоятельствомъ прюбрёсти
себе внимаше и помощь боговъ въ трудныя минуты
жизни. Тоже самое было и у насъ на Руси; не мало
древне-русскихъ именъ и прозвищъ связано съименемъ
Яра. Древне-руссюя имена: Ири, посолъ Игоря (Нга,
Лига1а по С. Гедеонову), Ярополкъ, Яраполкъ, Ярополъ,
Ерполкъ, Ерополкъ, Ераполкъ, Яроолавъ, Ероолавъ,
Эрославъ, Ярунъ, Ярышъ, или Ярошъ (старопольск.
Ярошъ=старо-сербск. Урошъ, Белоурошъ), Ярогнедь,
Ярогнедъ (конечно Ярогнева, какъ Доброгнева, Зби-
гнЬвъ, ИзбыгнЬвъ; испорченное чтенье „РогнЬдь, РогнЪ-
да); древне-руссктя прозвища: Яръ туръ Всеволодъ,
Иванъ Микулинъ сынъ Ярый, Минула Ярой, Савва Яря
(П. С. Р. Л. т. П, 13, 249 стр.; т. Ш, 40, 89; т. IV,
21, 28; т. VI, 253; т. VII, 120 стр.; т. IX, 38-40;
т. XV, 318; Л'Ьт. по Ипатск. списку. Изд. археограф,
комм. 1871, 89 стр.; Новгородскхя Л'Ьт. 2 и 3. 1879 г.,
11 стр.; ЛЬтоп. Переяол. Суздальск., 32; Временникъ.
кн. X, 96, 115, 165, 253; Русск. простонар. праздн.
Вып. IV, 53 стр.; Варяги и Русь С. Гедеонова, ч. I,
300—301). Въ этихъ древне-русскихъ именахъ мы ви-
димъ намеки на характеръ культа Яра, или Ярила.
Имя „Ярополкъ" указываете намъ на тотъ факте, что
Яръ былъ богомъ войны и въ частности завЬдывалъ
собственно сражешемъ, рукопашной схваткой между
двумя непрхятельскими сторонами (полкомъ); имя „Яро-
славъ“ раскрываете предъ нами далыгЬйппя черты
воинственной личности Яра,—оказывается, что честь
победы (слава), а следовательно и вообще удачный ис-
ходъ войны всецело приписывается Яру. Яръ былъ
непобедимымъ богомъ войны, жестокимъ и свирепымъ
(Ярошъ=жесток1й, твердый), а потому понятно, что
всегда побеждалъ тотъ, на чью сторону становился самъ
Яръ. Вступая въ битву Яръ принималъ видъ Яръ-тура,
дикаго быка и въ такомъ образе избивалъ своихъ
враговъ.

Теперь мы переходимъ къ вопросу о человЬческихъ
жертвахъ въ честь Яра (Ярила). Основашемъ для своихъ
заключешй мы считаемъ известный разсказъ летописи
о предполагаемомъ принесеши въ жертву варяга-хри-
спанина. Въ данномъ случае русские язычники челове-
ческою жертвою хотели возблагодарить боговъ за по-
беду надъ врагами; страннаго въ этомъ известш нашей
летописи мы не видимъ, потому что челов'Ьческгя жертвы
вообще были въ ходу у русскихъ язычниковъ: „Жряху
имъ (кумирамъ), наричюще я богы; привожаху сыны
своя и дъщери, и жряху б’Ьсомъ, оскверняху землю тре-
бами своими, и осквернися кровьми земля руска и
холмъ отъ (П. С. Р. Л., т. 1,34 отр.)“. Т'Ьмъ не мен'Ье
историческая критика въ лице г. Костомарова отрицаетъ
самый фактъ принесетя въ жертву варяга—христханина,
считая его книжнымъ вымысломъ благочеотиваго хри-
спанскаго летописца; тотъ-же Костомаровъ и вообще
отрицаетъ существоваше человеческихъ жертвоприно-
шешй какъ у насъ на Руси, такъ и у прочихъ славянъ
(В’Ьстн. Европы 1873 г. мартъ, 17—19). Вопреки г.
Костомарову и согласно съ г. Соловьевымъ и г. Заб'Ь-
линымъ мы не считаемъ себя въ праве не верить сви-
детельству летописи (Исторхя Россш С. Соловьева, т. I,
331; Исторхя русск. жизни. И. Забелина, ч. П, 263).
Дело въ томъ, что о существовати человеческихъ жер-
твоприношетй у русскихъ язычниковъ свидетельствуетъ
целый рядъ какъ русскихъ, такъ и иноземныхъ писа-
телей. Митрополите Иларюнъ (XI в.) въ извеотномъ
слове „О законе, Моисеомъ даннемъ и о благодати и
истине, Хисусъ Христомъ бывшимъ" съ особенной тор-
жественностью и радостью отмечаете фактъ прекра-
щешя человеческихъ жертвъ на Руси: „Уже не капища
отроимъ, но созидаемъ церкви Христовы; не закалаемъ
другъ друга бесамъ, но Христосъ за насъ закаляется
и раздробляется въ жертву Богу и Отцу“. Кириллъ
Туровсюй замечаете: „Отселе бо не прхемлете требы
адъ закалаемыхъ отци младенець. (Исторхя русск. цер-
кви Макархя т. I, 94; Нравствен, сост. русск. общ. И.
Преображенскаго, 242 стр.; Поэт, воззр. т. П, 261)“.
О существовати человеческихъ жертвоприношешй у
русскихъ язычниковъ засвидетельствовалъ также Левъ
Дхаконъ (Погодина. Изолед. Ш, 303, 316) и арабъ
Ибнъ-Даста. Показаюе Ибнъ-Даста особенно харак-
терно: по его словамъ русскге жрецы (врачи) приносить
въ жертву богамъ женщинъ, мужчинъ и лошадей. Взявъ
человека или животное, врачъ накидывалъ ему петлю
на шею, нав’Ьшивалъ жертву на бревно и ждалъ (ждетъ),
пока она не задохнется. Тогда онъ говорилъ: „Вотъ
это жертва Богу (ИзвЬстгя Ибнъ-Даста Д. А. Хволь-
сонъ, 38 стр.)“. Рядъ русскихъ и иноземныхъ свид'Ь-
тельствъ не оставляетъ въ насъ никакого сомнФшя
въ томъ, что русскте язычники нередко практиковали
человеческая жертвоприношешя.

Если теперь несомненно, что человЪчесшя жертвы
были обычнымъ явлешемъ на Руси, то нЪтъ уже до-
статочныхъ и серьезныхъ причинъ подвергать сомнЪ-
Н1Ю и простодушный разсказъ нашей летописи о
первыхъ русскихъ мученикахъ—варягахъ. Признаемъ
этотъ разсказъ за несомненный фактъ и полагаемъ
его въ основу для нашихъ заключений о человече-
скихъ жертвахъ въ честь Яра (Симарьгла). „Иде Во-
лодимеръ", говорить наша древнейшая летопись, „на
Ятвягы, и победи Ятвягы, и вэя землю ихъ. И иде
Киеву, и творяше требу кумиромъ с людми своими; и
реша старци и боляре: мечемъ жребий на отрока и
девицю; на него-же надеть, того зарежемъ богомъ.
Бяше Варягъ единъ, и бе дворъ его, идеже есть
церкви святая Богородица, юже сдела Володимеръ;
бе же Варягъ той пришелъ изъ Грекъ, держаше веру
хрестеяньску, и бе у него сынъ красенъ лицемъ и ду-
шою; на сего паде жребий по зависти дьяволи.... (И)
реша пришедше послании к нему: „яко паде жребий
на сынъ твой, иэволиша бо и бози собе; да створимъ
требу богомъ (983 г. Летопись по Лаврент. сп. изд.
археогр. комм. 1872 г., 80 стр.)“. Обращаемъ внима-
ше на взаимную связь и последовательность событий.
Владимтръ приносить жертвы богамъ после победы
надъ Ятвягами, очевидно, что онъ хот'Ьлъ этими жер-
твами возблагодарить боговъ за оказанную помощь.
ВслЬдствхе той же самой причины, или по тому же
самому поводу и старейшины съ боярами возбудили
мысль о человеческой жертве; жребй, а не личный
произволъ, долженъ былъ указать на то, какого юношу
или девицу требуетъ себе богъ (или боги). Случайно
жребхй выпалъ на сына христианина—варяга. Для
всякаго также понятно, что Владимгръ и его бояре
хотели почтить человеческою жертвою того именно
бога, отъ котораго зависятъ какъ победа, такъ и по-
ражеше. А мы уже видели, что такимъ богомъ, богомъ
войны, былъ у русскихъ язычниковъ Яръ (Симарьгла).
А потому несомненно, что предполагаемая человече-
ская жертва предназначилась для воинственнаго Яра,
а не Перуна, какь ошибочно думали наши старинные
историки, напр. 0. Эминъ, И. Елагинъ и митропол.
Платонъ (Росс. ист. 0. Эмина, т. I, 291-—292; Опытъ
повествов. о Россш. И. Елагина. Кн. Ш. 369; История
росы йс кой церкви. Платонъ 1838 г. 6 стр.).

Въ параллель съ кровавымъ культомъ славяно-
русскаго Яра (Ярила) мы не можемъ не сопоставить
подобный же культъ скиескаго Арея. По словамъ Ге-
родота скиеы—эти предполагаемые предки славянъ
вообще и русскихъ племенъ въ особенности—покланя-
лись небу и земле, солнцу и луне; но изъ всехъ бо-
говъ скиеы особенно почитали бога войны и ему одно-
му они строили что-то въ роде кумировъ и жертвенныхъ
алтарей. Геродотъ съ своей греческой точки зренгя
называетъ этого бога войны Ареемъ. Каждая скиеская
община строила изъ хвороста огромный курганъ, на
три гречесшя стадш въ длину и ширину; три стороны
кургана—утесистыя, четвертая—покатая, потому-что
она была входомъ на четыреугольную площадку импро-
визированна™ кургана. На этой верхней площадк'Ь
„водружали старинный железный мечъ“, символъ са-
мого бога Арея. Этому мечу ежегодно приносили въ
жертву огромное количество скота и лошадей; ника-
кой другой богъ не могъ сравняться съ Ареемъ по
числу жертвоприношетй. „Когда возьмутъ въ пл’Ьнъ
непрхятелей, то отъ каждой сотни одного приносятъ
также въ жертву Арею: возливъ вино на головы лю-
дей, р'Ьжутъ ихъ надъ сосудомъ; потомъ несутъ
кровь на курганъ и льютъ ее на мечь (Истор1я русск.
жизни И. Забелина, ч. I, 244—245; Очерки русск.
иоторш. въ памятник, быта П. Полеваго. 1,-64—65 ст.)“.
Обращаемъ внимание на черты сходства въ культ'Ь
Яра и скиескаго Арея. Русский князь Владимхръ при-
носить кровавыя жертвы богу войны послЬ победы
надъ Ятвягами; скиеы также приносятъ человЬче-
ск1я жертвы посл'Ь удачныхъ сражешй; у русскихъ
язычниковъ жребхй указываетъ на жертву, прхятную
богу; скиеы также только одного изъ сотни плЬнни-
ковъ резали въ честь своего Арея. Наконецъ ски-
еы представляли себЬ Арея въ видЬ стариннаго
желЬзнаго меча; вероятно что нибудь подобное было
и у русскихъ язычниковъ: по крайней мЬр'Ь у н'Ько-
торыхъ, славянскихъ племенъ, напр. гаволянъ и воль-
гастянъ, щитъ (ср. скиеск. мечъ) былъ посвященъ
богу войны Яровиту и этотъ щитъ почитался „столь
священнымъ, что къ нему никто не см$лъ прикоснуться
(Объ обожаши солнца у древнихъ славянъ, 23 стр.)“.
Поразительное сходство скиескаго Арея съ русскимъ
Яромъ (Яриломъ) еще разъ подтверждаетъ наши за-
ключешя о кровавомъ культ'Ь этого посл'Ьдняго.

Такимъ образомъ посл'Ь всЬхъ нашихъ разсужде-
шй о культ'Ь славяно-русскаго Яра мы приходимъ
къ тому заключешю, что на Руси не объ одномъ толь-
ко Перуне можно было сказать вместе съ пидьбля-
ниномъ: „ты, Перунище, до сыти еси Ълъ и пилъ
(П* С. Р. Л., т V. 121 стр.)“; не менее Перуна по-
лучилъ жертвъ и особенно челов'Ьческихъ богъ войны
Яръ (Симарьгла). Мы теперь знаемъ, что руоскхе языч-
ники после каждой победы надъ врагами родины
чествовали Яра человеческими жертвами; а такъ-какъ
на Руси при ея всЪхъ уравнивающемъ общинномъ
строе каждый имелъ равное право какъ на жизнь,
такъ и на смерть, то вошло въ обычай по жребхю
выбирать жертву, угодную богу; намъ известно также,
что русскхй богъ войны особенно любилъ горячую,
пылкую кровь молодыхъ юношей и красныхъ девицъ.
Замечательно, какъ въ этомъ отношении Яръ сошелся
во вкусахъ съ однимъ малорусскимъ змеемъ, убитымъ
Кирилломъ Кожемякой. Тотъ точно также любилъ пи-
таться мясомъ молодости: „Колись бувъ у Кхевиякхй-
ся князь (конечно древне-русскхй), лицаръ, а бувъ
коло Кхева змхй, и кожного году посилали ёму дань:
давали або молодого парубка, або дивчину. (Запис. о
Южной Руси П. Кулиша, т. П, 27 стр.)“. Есть вполне
основательное мненье, что по характеру миеологхи и
вообще религхозныхъ верованхй того или другбго на-
рода можно составить понятхе о характере самого
народа. Если это такъ, то несомненно, что кровавый
культъ славяно-русскаго Яра свидетельствуетъ о томъ,
что русскхе славяне были храбрымъ и воинственнымъ
народомъ, а не какими то тихими и кроткими, бла-
женно-спокойными гипербореями, какъ ихъ хотятъ,
или точнее хотели представить С. Шевыревъ и осо-
бенно М. Погодинъ.

Само собою понятно, что после крещенхя языче-
ской Руси въ 988 году прежде всего исчезло обще-
ственно-государственное значение культа Яра, какъ
защитника русской земли отъ нападешй или набеговъ
непрхятелей; но за то пр!апическая сторона культа
Яра, или Ярила удержалась до позднейшаго времени.
Тихонъ, епископъ воронежскй, даже въ 1763 г.
принужденъ былъ бороться съ развратныиъ характе-
ромъ народнаго игрища въ честь Ярила; въ настоя-
щемъ XIX столетии вооружались противъ безобразнаго
Ярилова празднества тверсше епископы Мееодхй и
Амврос1й (Русск. простонар. праздн., вып. IV, 57—59
стр.; Выть русск. нар., ч. V, 103 стр.). Преосвящен-
ный Тихонъ называетъ Ярилово игрище идолопоклон-
ническимъ, бесовскимъ, беззаконнымъ. „Изъ обстоя-
тельствъ этого игрища“, зам'Ьчаетъ благочестивый епи-
скопъ, „видно, что древшй н'Ькаюй былъ, идолъ, про-
зываемый именемъ Ярило, который въ сихъ странахъ
за бога почитаемъ былъ, пока еще не было хриспан-
скаго благочестия (Русск. простонар. правд., вып. IV,
59 стр.). Конечно нельзя и думать, чтобы въ то время
жители • Воронежа помнили объ Яриле, какъ о древ-
немъ языческомъ боге; народъ, какъ обыкновенно
бываетъ, только механически удержалъ формы стараго
языческаго культа. Преосвященный Тихонъ не могъ
въ буквальномъ, прямомъ смысле назвать Ярилово
игрище идолопоклонническимъ, но въ духовномъ смы-
сл^ это нравственно—безобразное игрище действитель-
но было языческимъ, потому что все, что отзывается
потворствомъ страстямъ, служетемъ твари, а не Со-
здателю, въ глазахъ истиннаго христианина ни что
иное, какъ тоже древнее идолопоклонство, хотя и въ
иной более мягкой форме.

Въ настоящее время съ древне-русскимъ Яромъ,
или Яриломъ, какъ разъ случилось именно то, что
противоречить теорш эвгемеризма, снова поднимающей
свою голову въ учеши г. Каспари и г. Спенсера;
русский народъ въ язычестве признавалъ Ярила богомъ,
а теперь представляетъ его себе то въ виде весель-
чака—горожанина (костромичи), то въ виде разбойника.
Вотъ что въ 1874 г. разсказывалъ про Ярила Ф. Д.
Нефедову одинъ костромской старожилъ: „Былъ у
насъ, въ Костроме, одинъ горожанинъ. Звали его Яри-
ломъ. Былъ этотъ Ярило веселаго нрава человФкъ:
какъ праздникъ, онъ безвременно гульбище, али ве-
селье какое затЪетъ. Народу къ нему—нисть числа,
сколько завсегда собиралось. Веселье было великое.
Жилъ этотъ Ярило долго, л^тъ до полутораста, а
потомъ и умеръ. Ярило умеръ, а гульбищъ его народъ
не забылъ и каждый годъ сталъ справлять по Яриле
поминки. Только, какъ самъ Ярило былъ человЪкъ
веселый, то и поминки по немъ народъ справлялъ
тоже веселыя; а самое место, где народъ тешился
при Яриле, прозвали Яриловкою“. Г. Нефедовъ спро-
силъ разсказчика: давно-ли жилъ Ярило? Тотъ ответилъ:
„Давно. Мне ужъ вотъ седьмый десятокъ на исходе,
а я его не засталъ". „Кинешемцы,“ по словамъ г. Не-
федова, „не помнятъ никакихъ песенъ и предашй о
Яриле. Говорятъ, что Ярило былъ какой то страшный
разбойникъ. (Древняя и Новая Россхя 1878 г, т. Л.
86 стр.)“,

Ярило не всегда былъ известенъ подъ однимъ и
темъ же именемъ. И въ настоящее (приблизительно)
время онъ носитъ различный прозвища: „Ко ню ковка
(Нерехта), Солонина (Ярославль.. Русс, простои, правд,
вып. I, 180 стр.). Тоже самое было и въ древности.

Изъ „историческаго собрашя о богоспасаемомъ гра-
де Суждале", принадлежащего перу Анаши Оедорова,
мы уже знаемъ, что суздальцы въ до-христ1анск1я вре-
мена почитали между прочимъ языческихъ боговъ
„Яруна, Пиная, Облупу (Временникъ, кн. ХХП, П, 70 с.)“.
Стоитъ только обратить внимаше на ходъ мыслей со-
бирателя, чтобы видеть въ Пинай и Облупй того-же
самаго Яруна, или Ярила; Пинай=тяный, пьяный=
сказочн. Опивало; Облупа (отъ народи. облопаться)=
сказочн. Объедало: оба прозвища указывають на не-
умеренность и разгулъ Ярилова празднества. Не нужно
и доказывать, какъ неосновательно анти-историческое
мненье г. Аеанасьева, видящаго въ сказ. Опивале и
Объедале бога-громовника, Перуна (Поэт, воззр. т. П,
701-703, 706-708).

Въ интересахъ сравнительнаго наследованья не
мешаетъ сблизить русскаго Пиная (Ярила) съ эпите-
тами индхйскаго бога пьянства и разврата Сомы, „Ри-
папа0 и „Рагатапа“=текупцй струящейся (Зап. имп.
новоросс. унив. т. XXXIX. ч. П, 133. Овсянико-Ку-
ликовскей)0.

Памятники XIV и XV века, какъ наприм. „Слово
святаго Григорёя Богословця“, или „Слово святаго
отца нашего 1оанна Златоустаго“ упоминаютъ о за-
гадочномъ славяно-русскомъ боге Переплуте: „и верь-
тячеся пьютъ ему въ розехъ (сл. Гр.)0, „иже вертячеся
ему шють въ розехъ (сл. 1оанн. Зл.; Летоп. русск.
литерат., Н. Тихонравова, т. IV, отд. Ш, 99,108 стр.).
Изследователи обыкновенно недоумеваютъ о томъ,
что это за богъ Переплутъ, въ честь котораго по
скиеско-славянскому обычаю пили изъ роговъ (Очерки
русск. истор. въ нам. быта, П. Полеваго, I, 90 стр.);
такъ напр. Е. Голубинскей замечаете: „что такое Пе-
реплутъ, остается вовсе пока необъясненнымъ (Истор.
русск. церкви. Е. Голубинскаго, т. I, 2 пол. тома,
733 стр.)“. Мы думаемъ, что довольно даже иметь
самую незначительную долю знанёя древне-русскихъ
вйрованей, чтобы по одному только чутью разгадать
этого таинственнаго Переплута. По нашему мненью
Переплутъ тоже, что и Ярило: а) самое ироническое
назван!© неизв'Ьстнаго бога „Переплутъ" говоритъ за
то, что зд'Ьсь мы им’Ьемъ д*Ьло не съ собственнымъ
именемъ божества,, а его проэвищемъ, и при томъ того
именно божества, которое вообще не им'Ьло одного
устойчиваго имени, а такимъ богомъ, какъ мы уже
видели, былъ Ярило; б) Переплутъ былъ богомъ пляски,
пьянства и веселья, а мы знаемъ уже, что даже со-
временное, значительно подновленное костромское пре-
даше называетъ Ярила гулякой и весельчакомъ-горо-
жаниномъ.

Отъ 1649 г. декабря 18, въ „памяти Верхотур-
скаго воеводы Рафа Всеволожскаго прикащику Ир-
битской слободы Григорью Барыбину" упоминается о
какомъ то Плут’Ь: „а о РожествЪ Христов^ и до Во-
гоявленьева дни сходятся мужского и женского полу
мнопе люди въ басовское сонмище, по дьявольской
прелести, во многое басовское действо, играютъ во
всяме б'Ьсовсше игры; а въ навечерхе Рожества Хри-
стова, и Васильева дни, и Вогоявлешя Господня,
клички б’Ьсовсше кличутъ, Коледу и Таусень и Плуту
(Акты истор. т. IV, 126 стр.)“. Некоторые изсл'Ьдо-
ватели, им'Ья въ виду то, что въ другихъ грамотахъ
ХУП в. вместо Плута говорится о плугб, или плугахъ
„Плугу, плуги", читаютъ и въ памяти Рафа Всево-
ложскаго „Плугу*, а не „Плуту". Но такое чтенье
произвольно; оно тогда только им'Ьло бы смыслъ и
основанье, еслибы сторонники его отыскали другую
копгю той же памяти Рафа, гдЬ бы вместо „Плуту “стояло
„Плугу“. Теперь же можно думать, что Плутъ ХУП в. им!-
етъ какую то связь съ древне-русскимъ Переплутомъ.
„Если въ этомъ ПлутЬ“, зам'Ьчаетъ И. ЗабЬлинъ, „нЬтъ
описки, то она (конечно не описка, а подобная тран-
скрипщя) въ своемъ имени быть можетъ сохраняетъ
слЬды поклонентя Переплуту (Истор. русск. жизни
И. Забелина, ч. П, 298 стр.)“. Н’Ьтъ ничего страннаго
въ томъ, что русский народъ призывалъ Плута во время
святокъ: а) хриснанскгй праздникъ Рождества Хри-
стова и Богодвленья соотв'Ьтствовалъ языческому тор-
жеству по случаю нарождешя, или возрожденгя солнца,
а Плутъ=Переплутъ=Ярило, какъ намъ известно,
былъ солнечнымъ богомъ; б) святки были временемъ
веселья, разгула, когда по словамъ памяти Рафа Вс.
играли „во всякте б'Ьсовскге игры",—богомъ же пляски
и веселаго разгула былъ Плутъ=Переплутъ.

Въ заключение мы не можемъ не коснуться вопроса,
почему это Ярило изв'Ьстенъ подъ такими разнообраз-
ными прозвищами. Объяснить происхождеше прозвищъ
„Конюковка, Солонина" довольно легко: зд'Ьсь оче-
видно ироническое отношеше народнаго юмора къ
древне-русскому игрищу. Но ту же самую м'Ьрку не-
льзя применить къ исторйческимъ прозвищамъ Ярила
(Пинай, Переплутъ). Зд'Ьсь д'Ьйствуетъ какая-то дру-
гая причина. Известно, что сантиментальные люди
даютъ любимому человеку самыя разнообразный ласка-
тельный имена; надо полагать, что тЬми же самыми
мотивами руководился и русский народъ, давъ Ярилу,
какъ любимому богу, столько различныхъ именъ. По край-
ней м'Ьр’Ь, читая древне-русскте памятники, невольно
чувствуешь, что сквозь юморъ ироническихъ прозвищъ
Ярила заметно просв'Ьчиваетъ и другое чувство:
любовь.

Ладъ и Лель, или Диди-Ладъ и Диди-Лель—боги
солнца. Одна литовская п'Ьсня прямо называетъ солнце
Ладомъ:„ Пасу, пасу мои овечки; тебя, волкъ, не боюсь!
богъ съ солнечными кудрями в'Ьрно тебя не допуститъ.
Ладо, Ладо-солнце (Поэт, воззр. I, 229 стр.)“! Ладъ
называется Диди-Ладомъ, т. е. великимъ Ладомъ (ли-
товок. (11(118, <11(1(118=в0лик1й),—точно также, какъ мы
видели, называется великимъ и Хорсъ, что и есте-
ственно, потому что и тотъ и другой олицетворяли въ
себ'Ь одно и тоже солнце,—а что солнце представляется
для первобытнаго, неиспорченнаго воззрФшя именно
великимъ, это мы знаемъ изъ древнФйшаго богооткро-
веннаго памятника письменности, Библ1и. Тамъ мы
читаемъ: „И сотворилъ Богъ два светила: светило
великое, что-бы светить днемъ, т. е. солнце, и светило
малое, чтобы светить ночью, т. е м'Ьсяцъ (Кн. Быт1я,
гл. 1, 16 ст.) „Лель, или Диди-Лель, обыкновенно
является двойникомъ, братомъ солнца, что для насъ
вполн'Ь понятно; оба эти бога—представители одного
начала, именно солнечнаго.

Въ одномъ двевне-русскомъ сказаши ХУП в.,
впервые обнародованномъ г. Карамзинымъ, разсказы-
вается про двухъ родныхъ братьевъ, князей: „Д1юлеля
и Диди-лада", которыхъ язычники назвали богами за
то, что они научили ихъ пчеловодству". Въ новейшее
время обратили внимаше на это сказаше Н. Кваш-
нинъ-Самаринъ и П. Знаменсшй. Н. Квашнинъ-Сама-
ринъ отожествляетъ этихъ двухъ полу-историческихъ,
полу-сказочныхъ князей съ древне-русскими Лелемъ и
Ладомъ, богами любви и брака (Беседа 1872. Кн. ГУ,
апрель, 260 стр.). П. Знаменский по поводу этого
мненья замФчаетъ: „Если догадка г. Квашнина-Сама-
рина справедлива, то въ сказаши хронографа мы имФ-
емъ передъ собою одно изъ самыхъ близкихъ къ ми-
еологическому эпосу героическихъ сказашй, въ которолъ
древше герои носятъ даже самыя имена архаическаго
происхождешя, прямо заимствованный изъ древняго
миеологическаго языка (Странникъ. 1883 г, 1юль 432 г.).
Мы также думаемъ, что сказаше о Д1юлел1 и Диди-
ладе не только вообще важно въ научномъ отношенш,
но и поучительно: изъ него мн видимъ, что миоъ
действительно можетъ перейти въ исторш, языческхй
богъ можетъ появиться въ виде царя, или богатыря,
а это особенно нужно помнить при современномъ не-
определенномъ состояши русской миеологш, когда
русскге бенфеисты готовы отрицать всякое влиянье
миеа на русская былины. Мы видимъ также, что имен-
но те боги превращаются въ царей, или богатырей,
которые тесно связаны съ самымъ бытомъ народа,—
такъ напр. Днолель и Дидиладъ потому-то и памятны
народу, что они некогда научили его пчеловодству.
Отсюда же получаемъ и отрицательный выводъ, что
те боги, которые имели только внешнее отношеше
къ народу, не могли перейти въ герои русскихъ бы-
линъ, а должны были просто исчезнуть изъ народной
памяти. А потому уже мы а рпоп убеждены напр. въ
томъ, что Перунъ, какъ нелюбимый богъ и не ока-
завппй никакихъ услугь всему русскому народу, не
могъ появиться въ русскомъ былевомъ эпосе и не
имеетъ никакого отношенья къ Илье Муромцу, что бы
ни говорили рьяные миеологи, въ роде г. Аеанасьева,
или Ореста Миллера.

Мы уже видели, что въ сказанш русскаго хро-
нографа древне-руссше боги представляются истори-
ческими князьями; очевидно, что это черта позднёй-
шаго происхождешя, свидетельствующая о забвенш,
или порче первичной чистоты миеическихъ предашй:
точно также, какъ мы знаемъ, и древне-русскгй богъ
Ярило только въ самое последнее время является въ
виде весельчака-горожанина, или грознаго разбойника.
Словомъ въ сказаши хронографа нельзя не заметить
искусственности и книжности, а потому прежде всего
необходимо критически обследовать его. Приводимъ
это сказаше по Двумъ редакщямъ г. Карамзина и А.
Попова.. „Въ Сидерйхъ же (ЗШега), или въ Мордве
и въ Черемисе, княжили тогда два брата Дтюлель и
Дидиладъ, которыхъ язычники назвали богами за то,
что они научили ихъ пчеловодству (Карамзинъ. Исто-
р1я государства росс1йскаго, т. I, примЪч. 70, 297 с.)“.
„Въ сихъ же, рече, тогда княжиша два брата, единому
имя Дполесъ (вар. . Д1юлелъ), а другому Дидалакхъ
(Дадалакхъ), невйгласи же боги ихъ нарицаху тогда
за то, иже пчелы имъ налйзше и борти верхъ древгя
устроиша (Изборникъ славянок, и русск. сочинен, и
статей, внесенныхъ въ хронографы рус. редакцш.
А. Поповъ, 446 стр.)“. Нельзя не заметить, что обе
редакцш хронографа нисколько книжны, но во вся-
комъ случай списокъ хронографа 1679 г., . обнародо-
ваннаго А. Поповымъ, исправнее и подробнее. Въ
редакцш хронографа г. Попова стоитъ „Въ сихъ же,
рече, тогда княжиша*,—это „въ сихъ же*, т. е. среди
славянъ и въ особенности русскихъ, имйетъ свой смыслъ,
потому что впереди въ хронографе говорилось о сла-
вяно-русскихъ князьяхъ: Словенй, Русе, Великосанй,
Асанё, Авехасанй, Ляхе, или Лалохе, иЛахернй; въ
редакцш г. Карамзина является безсмысленная пере-
делка: вместо „въ сихъ же*—„въ Сидерйхъ же*. Очень
можетъ быть, что неизвестный намъ книжникъ. сби-
вался на греческое слово „814ега*, какъ догадывается
г. Карамзинъ. Также совершенно некстати въ редакцш
г. Карамзина упоминается о Мордве и Черемисе, хотя-
бы мы знали, что и среди этихъ народовъ было
развито пчеловодство. Странно также, что въ обеихъ
редакщяхъ Лель называется Д1юлелемъ, или Дноле-
сомъ, а не Дидилелемъ; нужно думать, что неизвест-
ный намъ древне-русскй книжникъ помнилъ о гре-
ческомъ Д1е (Зевсе) и Дюскурахъ, или просто былъ
сбить съ толку византтйскимъ источникомъ. Нельзя
также не заметить въ составителе хронографа замашки
книжника извращать и объяснять народный верованья.
Народъ признавалъ Дидилеля и Дидилада богами,
научившими народъ пчеловодству, а также небесными
царями, подобными царю—Солнцу; книжникъ конечно
хорошо знаетъ изъ Библш, что язычество появилось
вследствие извращения первичнаго единобожш, и вотъ
у него вдругъ появляется мысль, что Дидилель и
Дидиладъ действительно были земными царями, ока-
зали народу не мало услугъ, напр. научили пчеловод-
ству, а благодарный народъ после ихъ смерти при-
числилъ ихъ къ сонму боговъ. Какое странное совпа-
дете: нашъ древне-руссйй книжникъ сошелся въ своей
теорш съ древнимъ Эвгемеромъ, и съ новейшими
изследователями: г. Спенсеромъ, г. Каспари. Темъ не
менее, отбрасывая все позднейппя наслоетя въ хро-
нографе, мы йриходимъ къ тому несомненному заклю-
четю, что на Руси въ языческую эпоху было два
родственныхъ бога: Дидилель и Дидиладъ, научивппе
дотоле диккй народъ пчеловодству; по словамъ хро-
нографа эти боги „пчелы имъ налезше и борти верхъ
древш устроиша",—значить Дидилель и Дидиладъ
научили русский народъ не садовому, или пасечному,
(пасичному) пчеловодству, а лесному, бортевому; опять
черта первобытной древности и простоты, привычекъ.

Начало и изобретете пчеловодства одинаково
приписываются какъ Лелю, такъ и Ладу, это общая
черта ихъ культа. Но вовсякомъ случае Лель и Ладъ
имели и свои индивидуальным черты, а каждый изъ
нихъ—свое спещальное значеше, а потому мы теперь
и переходимъ къ отдельной характеристике сперва
Лада, какъ имеющаго более важное значеше въ рус-
ской миеолопи, и потомъ Леля.
Ладъ, или Диди-Ладъ не только открылъ людямъ ис-
кусство бортеваго пчеловодства, но и вообще былъ
богомъ земледЪлгя. Мы обращаемъ внимаше на одну
старинную полу-обрядовую песню: „А мы. просо сеяли,
свяли, ой Дидъ-Ладо, свяли, свяли (Быт. рус. нар. А. Те-
рещенко, ч.1У,304—306; Сказ, русск. нар.Кн. Ш, 46—47,
72 с.). Эта пвсня довольно древняго происхождешя: она
известна не только у всвхъ русскихъ племенъ, но также у
чеховъ и хорватовъ(3аписк. императ, русск. географ, общ.
По отд. этнографш, т. П, 389 стр.). Очевидно, что
существуетъ какая то связь между Дидъ-Ладомъ и
просомъ; для объяснешя ея можно предположить одно
изъ двухъ: или здвсь мы имвемъ двлр съ темнымъ
миеическимъ предашемъ, или просто съ случайностью
припвва: известно, что въ настоящее время народъ
вспоминаетъ о Дидъ-Ладв и кстати и некстати, напр.
„А. мы свчу чистили, чистили; ой Дидъ-Ладо чистили!"
Наше недоуменье могутъ разрешить только истори-
ческая свидетельства. Такъ напр. у Массуди мы чи-
таемъ о приношенш одному изъ идоловъ проса (Мас-
суди, 320 стр; Изслвдов. о языческ. богослужении древн.
славянъ. И. Срезневскаго, 67 стр.). Ибнъ-Даста
сообщаете намъ следующее вообще о славянахъ:" Все
славяне—огнепоклонники. Хлвбъ, наиболее ими воз-
делываемый,—просо. Въ пору жатвы кладутъ они про-
сяныя зерна въ ковшъ, поднимаютъ его къ небу и гово-
рите: „Господи! ты, который даешь намъ пищу, снабди
теперь насъ ею въ полной мере (ИзвЬстхя о Хо-
зарахъ.... Славянахъ и Руссахъ Ибнъ-Даста. Д.
А. Хвольсонъ 30—31 стр.)“

Соединяя въ одно целое данныя народной пес-
ни и этихъ двухъ известий арабскихъ писателей, мы
приходимъ къ тому убежденно, что Дидъ-Ладъ именно
и былъ твмъ идоломъ, которому приносили въ жертву
просо, т'Ьмъ богомъ, котораго славяне-огнепоклонники
просили умножить просяную пищу. Нужно иметь въ
виду и то обстоятельство, что просо и теперь са-
мый любимый хлЪбъ русскаго народа, что выра-
жается въ известной поговорке: каша—мать наша.
Такая народная любовь къ просу-плодъ долголетней
привычки. Какъ мы видели, Ибнъ-Даста свидетель-
ствуете, что славяне особенно много засевали проса.
На тотъ же самый фактъ указывали императоръ Мав-
рикий и еврей Ибрагимъ, сынъ Якуба (Известхя Ал-
Бекри. Ч. 1, 54 стр.). Словомъ просо было древне-
славянскимъ хлебомъ; его сеютъ въ более или менее
умеренной полосе. Учете объ известной связи между
просомъ и культомъ бога Лада возникло въ ту древ-
нюю языческую эпоху, когда славяне, еще быть
можетъ не разделенные на мелкая племена, жили
около Чернаго моря и Дуная. Впоследствхе, какъ мы
знаемъ, они разозлились по различнымъ странамъ и
къ сожалешю раздробились на слишкомъ уже мелкая
племена. Некоторый ветви славянскаго племени жи-
вутъ въ такой полосе, где по климатическимъ усло-
В1ямъ нельзя сеять проса; темъ не менее и они со-
храняют воспоминание о просе и Дидъ-Ладе. При
этомъ не обошлось безъ курьбзовъ. Такъ каргопольцы
(Олонец, г.) вместо проса воспеваютъ росу: „мы росу
посеяли, посеяли! Ай же млада, посеяли! Мы
росу вытопчемъ (Сборн. отдел, русск. языка и сло-
весн. импер. академ, наукъ т. ХУП, № 3, 167 стр.).
Такая замёна проса росой произошла вследствие же-
лашя народа осмыслить непонятное для него слово,
потому что въ Каргополе, по замечатю М. А. Коло-
сова, просане сеютъ (Срвн. 1Ы<1ет. 133 стр.). Итакъ
въ конце концовъ мы приходимъ къ тому убеждешю,
что Ладъ, или Диди-Ладъ по славяно-русскимъ пре-
дан1ямъ имЬлъ прямое отношенье къ возделыванью
проса: просо находилось подъ его божественнымъ по-
кровительствомъ. И несомненно, что Диди-Ладъ, на-
учивппй русскхй народъ старобытной форме бортеваго
пчеловодства, первый показалъ примеръ, какъ засевать
древне-русский хлебъ: просо. Самая известность про-
са въ языческую эпоху жизни славяно-русскаго народа
ручается за естественность происхожденья миоическаго
верованья о связи между просомъ и культомъ Лада=
Диди-Лада.

Въ некоторыхъ позднейшихъ летописяхъ и древне-
русскихъ памятникахъ культъ Лада описывается до-
вольно подробно и обстоятельно. Такъ въ Густинской
летописи (XVII в.) мы читаемъ: „Четвертый Ладо
(си есть РЫоп) богъ пекелный; сего верили быти
богомъ женитвы, веселая, утешения и всякаго благо-
получия, якоже Еллины Бахуса; сему жертвы прино-
шаху хотящ1я женитися, дабы его помощпо бракъ
добрый и любовный былъ. Сего Ладона, беса, по не-
какихъ странахъ, и доныне на крестинахъ и на бра-
цехъ величаютъ, поюще своя нек!я песни, и руками
о руки или о столъ плещуще, Ладо, Ладо, преплетаю-
ще песни своя, многажды поминаютъ (П. С. Р. Л.,
т. П, 257 стр.)" Почти такъ-же и чуть-ли не съ бук-
вальной точностью говорятъ о Ладе „Подробная ле-
топись" и „Синопсисъ“ (Подробная летопись, ч. I,
52—53; Сказ, русск. нар; кн. I, 4 стр.; Поэт, воззр.
т. I, 229 стр.). Въ свое время г. Сахаровъ указывалъ
источникъ подобныхъ свидетельствъ въ сочинешяхъ
гг. Кромера. Гваньини, Стрыйковскаго. Да и вообще
для всякаго очевидно, что въ этихъ сведешяхъ.о
Ладе слиты въ одно целое данныя греческой, латин-
ской, литовской и польско-русской миеологш. Темъ не
менее Густинская летопись, за немногими исключе-
нхями, довольно верно обрисовала характеръ русскаго
Лада.—Лада, какъ солнечнаго бога, оживляющаго и
возбуждающаго силы природы, действительно можно
назвать „богомъ веселья, утЪшешя и всякаго благо-
получгя"; можно также видеть сходство между русскимъ
Ладомъ и темъ италхйскимъ Ладомъ, который въ Ели-
сейскихъ поляхъ подаетъ счастхе блаженнымъ духамъ
и забвенге всехъ горечей (Описание памятниковъ... пер.
Е. Класоена, вып. I, 7 стр.). Нетъ ничего страннаго
въ томъ, что Густинская летопись считаетъ Лада
богомъ „женитвы или брака". Солнечные боги вообще
являются покровителями и устроителями брака и раз-
врата. Такова литовская богиня Мильда—богиня вес-
ны, счастчя и мира; таковъ сынъ ея Каунисъ, богъ
любви, и таковъ-же нашъ славяно-руссюй Яръ, или
Ярило. Неудивительно, если и Ладъ былъ покровите-
лемъ брачущихся. Густинская летопись делаетъ впол-
не верное замечате о Ладе, взятое изъ народныхъ
обычаевъ того времени: „Сего Ладона... и до ныне
на брацехъ величаютъ". Действительно и современный
свадебный песни часто вспоминаютъ о Ладе, призна-
вая его покровителемъ брака, хранителемъ древне-
русскихъ свадебныхъ обрядовъ, подателемъ чадородхя
новой чете. Въ свадебныхъ песняхъ енисейскаго
округа Ладъ носитъ характерное прозвище: „Уряди,
Дидъ-Ладо, уряди (Енисейскхй округъ и его жизнь.
М. 0. Кривошапкиня, т. I, 98 стр.;)—это замечатель-
ное прозвище Лада довольно ясно говорить о важномъ
значенш Дидъ-Лада въ свадебныхъ обрядахъ.

Безъ всякаго сомнетя съ течетемъ времени
смыслъ и значеше Дидъ-Лада постепенно стушевы-
вались и затемнялись. Въ одномъ заговоре изъ Дидъ-
Лада скроены две лихорадки, или -трясавицы: „8-я
трясавица Дида, 9-я Ладо (Летоп. русск. литерат. Н.
Тихонравова, т. IV, отд. Ш, 80 стр.)“ Въ этомъ отно-
шети поздн'Ъйппй составитель заговора (1838 г.) схо-
дится съ нашими старинными миеологами, которые
также ухитрились изъ Дидъ-Лада сделать двухъ боговъ:
Дида и Лада (Поповъ, Чулковъ, Глинка, Кайсаровъ).
Точно также въ одной галицкой гаевк'Ь, или гаивк’Ь
(веснянке), поютъ: „Де (и) дъ, Д'Ьдъ и Ладо! Жона
мужа била, на добре учила (Чтен. въ импер. общ.
исторш и древн. росс. 1872. Кн. I, отд. III, 163 стр.).
Очевидно, что эта гаивка въ Дидъ-ЛадЪ видитъ, при-
меняясь къ современному быту, двухъ лицъ: деда=
малорусск. дида и лада, ладу, т. е. мужа, или жену,
любовника, или любовницу. Какъ странно: такъ-же не-
когда умствовалъ и г. Сахаровъ (Сказ, русск. нар.;
кн. I, 9 стр.); значитъ народъ не менее нашихъ уче-
ныхъ склоненъ къ филологическимъ сближешямъ.

Ладъ=Лядъ, какъ белорусе. рабина=рябива, са-
ратовск. Аткарскъ=Яткарскъ. Въ настоящее время
Ладъ обыкновенно известенъ въ народномъ говоре
подъ именемъ Ляда, напр,: „Убирайся къ Ляду“, „Лядъ
тебя (его) возьми“, „Нутка къ Ляду! онъ мне ска-
жете—надоела ужь ты мне“, „Кого ждали—поджидали,
того Лядъ несете (Сказ, русск. нар. Кн. Ш, 95; Рус.
простонар. празд. Вып. I, 139 стр.)“. Въ Ляде удер-
жалась темная, карающая сторона бога Лада, что и
естественно при современномъ забвёши языческихъ
предашй; народъ мало чемъ отличаете Ляда отъ черта,
или дьявола. Но всетаки прежнее светлое и благо-
творное значеше Лада отразилось въ томъ, что „Лядъ“
въ народномъ словоупотреблети, какъ замечено изеле-
дователями, звучите несколько мягче, чемъ черте,—
Лядъ менее зловреденъ, чемъ дьяволъ, и вообще не-
сколько индиферентенъ (Песни, собранн. П. В. Кире-
евскимъ. Вып. VII, приложения. 150 стр. срвн. 313 стр.).
О ЛелЬ, или Диди-ЛелЬ, т. в. дЬдЬ, или отцЬ
солнцЬ (древне-слав. леля-дЬдъ, отецъ) мы знаемъ
очень мало достовЬрнаго. Древте писатели и вообще
старинные миеологи признаютъ Леля сыномъ матери
природы и весны Лады и богомъ любви, брака и вообще
всякаго благополучия (Подроби. л'Ьт. ч. I, 52; Сказ,
русск. нар., Кн. I, 4, 10—11 стр.). Въ новейшее
время Н. Квашнинъ-Самаринъ ничего не сказалъ но-
ваго о ЛелЬ и только повторилъ слова старинныхъ
миеологовъ (БесЬда. 1872. Кн. IV,—апрЬль, 260 стр.).
Судя по женской половинЬ ,,Леля“ ЛялЬ слЬдуетъ
думать, что Лель кромЬ того, что научилъ людей бор-
тевому пчеловодству, о чемъ мы говорили выше, и
вообще былъ богомъ-покровителемъ земледЬлгя и на-
роднаго благосостояшя. Въ настоящее время (прибли-
зительно) Лель извЬстенъ у бЬло-руссовъ подъ име-
немъ „Лёлю, Люлю, Л1бли“, какого то благодЬтельнаго
духа, наводящего на дЬтей столь необходимый для
нихъ сонъ,—этотъ столь желанный для дЬтей „Л16ли“
грезится имъ и во снЬ (Прибавл. къ журн. мин. нар.
просвЬщ. 1846. Отд. литературн. 16 стр.).

Зимнее празднество въ честь возрождающегося
солнца было извЬстно и въ древности. Мы разумЬемъ
Коляду и Овсеня. Слово Коляда по обычному мнЬнью
происходить отъ лат. са1еп4ае=фран. сЪакпйез, ниж-
ненЬм. Ка1ап4. ТЬ изслЬдователи, которые раздЬ-
ляютъ подобное словопроизводство, обыкновенно для
объясненья русской Коляды приводить извЬстное мЬ-
сто изъ Кормчей по списку 1282 г.: „каланди соуть
пьрвш въ коемьждо мЬсяци днье, въ нихъ-же обычай
бЬ елиномъ творити жертвы, и въ таже евроумешя
елиньстш бЬаху праздници: вроумъ бо пореклъ есть
Дюнисово, и иная вься яже соуть идольская прельсти
и соуетьства отмЬщюще святш отъ вЬрныхъ житгя,
возбраняють крестьяномъ таковая творит и... и но по-
вел’Ьваютъ моужемъ облачатися въ женьскыя ризы, ни
женамъ въ моужьскыя, еже творять ня праздьникы Дю-
нисовы пляшюще, ни лиць же косматыхъ възлагати
на ся, ни козлихъ, ни сатоурьскыхъ... яже ныне тво-
рять селяне, не в’Ьдоуще, что творять (Поэт, воззр.
т. Ш, 729—730)“. Само собою разумеется, что съ
точки зрешя ученыхъ, рааделяющихъ мысль о ино-
земномъ происхождеши слова „Коляда“, нечего и го-
ворить объ особомъ языческомъ боге „Коляде“. Впро-
чемъ и вообще все изследователи решительно отвор-
гаютъ оказания объ идоле, или бесе Коляде: книжность
подобныхъ сказашй и ихъ позднейшее происхождение
для всехъ очевидны. Такъ Густинская летопись со-
общаешь намъ следующее известхе о Коляде: „Шеотый
(богъ) Коляда, ему же празникъ прескверный бяше
декаврхя 24. Сего ради и ныне, аще и благодать Рож-
дествомъ Христовымъ осхя насъ и идолы погибоша, но
единаче дхаволъ еще и доселе во безумныхъ память
свою удержа: сему бесу въ память простая чадь схо-
дятся въ навечерхе Рождества Христова, и поютъ песни
некгя, въ нихъ же аще и о Рождестве Христовомъ по-
минаютъ, но болхе Коляду бЬса величаютъ (П. С. Р.
Л., т. П, 267 стр.)“ Почти въ техъ-же выражешяхъ
говорить о Коляде, какъ объ идоле, или бесе, „По-
дробная летопись" и „ Синоп сисъ“, приписываемый
Иннокентпо Гизелю (Подробная летопись, ч. I, 54—55;
Поэт, воззр. т. Ш, 750 стр.). Въ Четьи Минеи св.
Димитрхя въ числе боговъ, которымъ покланялись во
времена св. Владимира, упоминается и „Коляда, богъ
празднования, въ зиме бывающаго (Русск. простонар.
праздн. Вып. I, 11 стр.)“. Мы уже говорили о книж-
ности и позднейшемъ происхождеши подобныхъ исто-
рическихъ свидетельствъ о боге Коляде, да они и
сами выдаютъ себя. Такъ Густинская летопись замеча-
ет!»: „Сего ради и ныне.... сему бесу въ память про-
стая чадь сходятся, въ навечерхе Рождества Христова";
ясно, что книжники, только имея въ виду современный
народный обычай, могли выдумать особаго бога, или
идола Коляду. Темъ не менее такому слишкомъ уже
неискусному вымыслу поверили наши старинные миоо-
логи, какъ напр. г. Поповъ, Чулковъ, Глинка, Кайса-
ров! (Сказ, русск. нар. кн. I, 10—11 стр.); даже г.
Карамзинъ, ко многому относившийся критически, впол-
не серьезно разсуждалъ о древне-русскомъ боге Ко-
ляде: „24 декабря язычники русские славили Коляду,
бога торжествъ и мира. (Истор. госуд. росс. т. I, 91 ст.)“.

О Коляде и Овсене довольно ясно говорится въ
царскихъ грамотахъ ХУП в. Отъ 1628 г. 24 декабря
мы имеемъ грамоту царя Михаила Федоровича и патри-
арха Филарета: „Велик1й Государь Святейппй Фила-
ретъ Никитичь Патрхархъ Московский и всеа Русш
указать: кликать бирючю по рядомъ, и по улицамъ, и
по слободамъ, и въ сотняхъ, чтобъ съ кобылками не
ходили и на игрища бъ мхрсюе люди не сходилися,
темъ бы смуты православнымъ крестьяномъ не было,
и Коледы бъ и Овсеня и Плуги не кликали; а кто
учнетъ сего Государева указу ослушаться, и темъ лю-
демъ быть отъ Государя Царя и Великого Князя Ми-
хайла Оедоровича всеа Русш въ опале, а отъ Вели-
кого Государя Святейшего Филарета Никитича Патрг-
арха Московского и всеа Русш въ запрещенье и въ ду-
ховномъ наказанье (Акты историческ. т. Ш. № 92, 96
стр.)“. Въ другой грамоте царя Алексея Михайловича отъ
1649 г. мычитаемъ: „Ведомо намъ учинилось, что на
Москве, напередъ сего въ Кремле, и въ Китае, и въ
Веломъ, и въ земляномъ городехъ, и за городомъ, и по
переулкамъ... въ навечерш Рождества Христова кли-
кали мнопе люди Коляду и Уоень (Овсень), а въ на-
вечерш Вогоявлешя Господня кликали Плугу; да въ
Москве же чинится безчинство: мнопе люди поюта
б'Ьсовскхя скверный песни. Да на Рождество Христово
и до Богоявленьева дня собираются на игрища бе-
СОВСК1Я... и игрецы б'Ьсовсще—скоморохи съ домрами,
и съ дудами, и съ медведи ходятъ (Москвитя-
нинъ. 1843 г. № I, 237—240; Православн. Со-
бес'бдн. 1865 г. ч. П, 285; Странникъ. 1877 г. т. IV,
55 стр.)".

Насколько, можно судить по древне-русскимъ па-
мятникамъ, въ древней Руси точно такъ-же праздновали
Коляду и Овсеня, какъ и теперь. Мы встр'Ьчаемъ обыч-
ный вакханалш, пьянство, разврата, скомороховъ, пере-
ряженыхъ, гадающихъ. Словомъ это древне-русское
празднество почти во вс'Ьхъ своихъ чертахъ удержалось
и въ современномъ народномъ быту. Темное предаше
о древне-русскомъ боге Плуте (Переплуте), котораго
прославлялъ народъ наравне съ Коледой и Овсенемъ,
есть единственная древняя черта, не известная совре-
меннымъ покол'Ьшямъ русскаго народа. Но, какъ мы
видели выше, некоторые изсл’Ьдователи—основательно,
или не основательно, это другой вопросъ—въ Плуте
просто видятъ „плугъ"; и ужъ конечно съ этой точки
зр'бшя „Плута" памяти Рафа Всеволожскаго не.им'Ьета
ничего общаго съ древне-русскимъ Переплутомъ.

Еще бол'Ье Коляды и Овсеня былъ изв’Ъстенъ въ древ-
ней Руси другой язычесшй праздникъ, въ честь летняго
солнце-поворота „Купало". Купальское торжество неиз-
менно совершалось въ ночь съ 23 на 24 йоня, на кануне
хриспанокаго праздника рождества Тоанна Предтечи
и потому оно получило хриспанскую форму,—однако
подъ этой христианской формой сохранились чисто язы-
ческхя верованья. Еще наши древше писатели и па-
стыри Церкви, какъ напр. игуменъ Елизаровой пустыни
Панфилъ и митр. Фотш указывали на языческш (ку-
мирскш, идолопоклонническтй) характеръ купальскаго
празднества. Такъ напр. игуменъ Панфилъ восклицаетъ:
„Что же быоть во град'Ьхъ и въ сел'Ьхъ въ годину ту?
Сотона красуется, кумирское праздчаше дьяволе, и кра-
соваше б’Ьсомъ его въ людехъ. И того ради двигается
и востанетъ всяка непртязненая угодая, яко въ по-
ругаше и въ безчестче Рожеству Предотечеву, и въ
посм'Ьхъ и укоризну дни его, не в-Ьдущимь истины;
яко сущш древши идолослужителхе б'Ьсовскхй праздникъ
сей празднуютъ. Сице бо на всяко лето кумиромъ слу-
жебнымъ обычаемъ сатана призываетъ, и тому яко
жертва приносится всяка скверна и беззакоше, бого-
мерзкое приношеше; а не яко день Рожества Предотечи
великого празднуютъ, но своимъ древнимъ обычаемъ
(П. С. Р. Л., т. IV, 279—280; срвн. Онис, русск. и
слов, рукоп. Румянцевск. муз. Востокова, 42 стр.)“.

Въ самыхъ древне-русскихъ памятникахъ мы можемъ
найти и ответь на вопросъ, въ честь какого именно
божества совершалось полуязыческое купальское тор-
жество. Такъ въ повести „о д’Ъвицахъ Смоленскихъ,
како игры творили (ХУП в.)“ читаемъ: „Было отъ
города Смоленска за 30 верстъ по Черниговской до-
роге—случилось быть на великомъ поле безстудному
беснованью. Множество д'Ьвъ и женъ стеклися на бе-
совское сборище, нелепое и скверное, въ ночь, въ ко-
торую родился Пресветлое Солнце—великгй 1оаннъ
Креститель, первый покаяшю проповедникъ, его же
ради вся тварь неизреченно возрадовалась. А эти ока-
янныя бесомъ научены были*. „Эта повесть, замечаетъ
О. Вуслаевъ, заслуживаетъ полнаго внимашя по любо-
пытному смешешю языческаго элемента съ христчанским-ь,
по смешешю, до такой степени грубому, что пресвет-
лое Солнце, которому по языческимъ обрядамъ дей-
ствительно праздновали въ день Купалы, какъ эпитетъ,
перенесено къ 1оанну Предтеч! (Истор. очерки русск.
народи, словесности. 0 Буслаева, т. П, 15 стр.)ц.

Если купальское празднество совершалось въ
честь Купала-Солнца т. е. купающагося солнца (въ
христ!анскую эпоху 1оанна Купала=Крестителя, ку-
павшаго Спасителя), то понятно, что не можетъ быть
и р!чи объ особомъ языческомъ бог!=идол! Купал!,
о которомъ намъ говорятъ некоторые памятники, напр.
„Густинская Л!топись“, „Подробная л!топись“, „Си-
нопсисъ“, „Жит1е Князя Володимера“, „Историческое
собрате о богоспасаемомъ град! Суждал!“, „Четьи
Минеи св. Димитр1я“, „Указъ Свят!йшаго Правитель-
ствующаго Синода отъ 1721 г. апр!ля 17“ (П. С. Р.
Л., т. П, 257; Подроби. л!т. ч. 1, 53 стр.; Русск.
простонар. праздн. Вып. I, П, 39—40, 168; Маякъ.
1843. т. XI, кн. XXI, гл. Ш, 52—53 стр.; Времен-
никъ. 1855 г. кн. ХХП, П, 70 стр. срвн. 77).

Въ существованье выдуманнаго книжниками бога
Купала в!рили наши старинные миоологи и историки,
напр.: гг. Поповъ, Чулковъ, Глинка. Кайсаровъ, В.
Н. Татищевъ и Елагинъ (Сказ, русск. нар. кн. I,
10—11; Истор. росс. В. Н. Татищева. Кн. I, часть I,
17 стр.; Опытъ пов!ствовашя о Россш. И. Елагина.
Кн. Ш, 353). Г. Карамзинъ также в!рилъ сказк! о
Купал!, бог! земныхъ плодовъ (Истор. государ. росс,
т. I, 90—91). Конечно для насъ далеко не важно и
даже не интересно знать, какъ думали о Купал! на-
ши старинные изсл!дователи. Но для насъ любопытно
именно то обстоятельство, что толки книжниковъ о
бог!, или идол! Купал! проникли и въ народъ и та-
кимъ образомъ произошли н!которыя легенды, не
дурныя впрочемъ для уха челов!ка, настроившаго
свое воображение на романтичесюй ладъ. Мы разу-
мйемъ напр. легенду объ иконе Владимирской Богома-
тери, что въ Переяславле Залесскомъ, разсказанную
О. Шевыреву какимъ то Акимомъ. „Въ новомъ собо-
ре, говорить г. Шевыревъ изъ своихъ наблюдений надъ
Переяславлемь-Залесскимъ, н^тъ ничего древняго, кро-
ме двухъ иконъ. Одна—Владимхрской Богоматери. Объ
ней существуетъ следующее народное предаше, раз-
сказанное мне Акимомъ. Въ Переяславлё народъ по-
кланялся идолу Купалу. Когда Владшпръ (?) внесъ
хриспанскую веру, Переяславцы хотели всетаки про-
должать свое языческое поклонеше. Но Владимхръ
прислалъ къ нймъ икону Пресвятой Богоматери и
темь удалилъ ихъ отъ кумира. Потому и празднуютъ
ей накануне того дня, какъ праздновали Купалу. А
икона въ народе слыветъ до сихъ поръ Купальницей
(Поездка въ Кирилло-Велозерскхй монастырь. С. П1е-
вырева. Часть I, 150 стр.)“.

Время купальскаго празднества совпадаетъ съ
началомъ страдной поры; тогда въ самомъ разгаре
сенокосъ и начинаютъ созревать рожь, или жито. На
это обстоятельство указываютъ народный пословицы
и приметы, напр.: „Агрипине (Купальнице) свербитъ
въ спине", или кто почитаетъ 6-ю пятницу, предше-
ствующую празднику 1оанна Предтечи, „отъ великаго
недостатка и скудости сохраненъ будетъ (Архив, исто-
рико-юридическ. сведешй Н. Калачова, кн. П, поло-
вина П, Отд. IV, 76 стр.; Истор. очерки русск. нар.
слов. 0. Буслаева, т. I, 504 стр.)". Въ параллель съ
этими фактами можно сопоставить извеспя о Купале,
какъ о боге обилхя, или урожая хлеба. Такъ Густин-
ская летопись сообщаетъ намъ: „Пятый Купало, яко-
же мню, бяше богъ обил1я, якоже у Еллинъ Цересъ,
ему-же безумный за обилте благодареше приношаху
въ то время, егда имяше настати жатва (П. 0. Р. Л.,
т. П, 257 стр.)“. Подобное предаше о Купал! есть
и у жителей Устюжны. Говорятъ, что въ Устюжн!,
„въ центр! самаго городища стояло некогда капище
бога Купалы... Осенью, по собраши хл!ба, предками
Устюжанъ, язычниками, приносились этому богу въ
жертву начатки вс!хъ произведете земли и преиму-
щественно хл’Ьба (Архив, историческ. и практическ.
св!ден. Н. Калачова. Кн. VI, отд. П, 20 стр.)“. По
поводу этого предашя одинъ любитель местной ста-
рины зам'Ьчаетъ: „Пре дате о поклоненш предковъ
Устюжанъ Купала даетъ право предполагать, что и
городище им!етъ языческое происхождеше, а найден-
ный въ немъ уголья, головни и сожженный хл!бъ
заставляю™ думать, не было ли оно мЬстомъ бого-
служенгя означенному богу (Пй<1ет. 22 стр.)“. Словомъ
нельзя не придти къ тому выводу, что, хотя различ-
ный сказашя объ особомъ бог!, или идол! Купал!
очевидно нел!пы, т!мъ не мен!е выражеше „Купало
богъ обилхя, или урожая" им!етъ глубокий метафори-
ческий смыслъ, потому что въ древней Руси купаль-
ское празднество было торжествомъ въ честь созр!в-
шаго хл!ба.

Русскхй народъ, какъ и всяк!й другой, согласовалъ
время релипозныхъ празднествъ съ своимъ досугомъ,
и съ своимъ землед!лъческимъ бытомъ. Относительно
свободнымъ временемъ крестьяне, и особенно кресть-
янки считаютъ весну: отъ первой пашни и до Купала,
или Петрова дня. Такой взглядъ мы встр!чаемъ и въ
народныхъ пословицахъ: „Женское л!то по Петровъ
день*1, „У весны ноги долги: далеко до Петрова дни
(Памяти, древней письменности. 1880. Вып. IV, 85,
100 стр.)“. Наступала рабочая пора, сталъ посп!вать
хл!бъ, русскому практическому народу, вообще такъ
трезво смотревшему на жизнь, некогда было медлить
и онъ спешилъ, пока былъ досугъ, заблаговременно
отпраздновать начало жатвы и отблагодарить пресв'Ьт-
лое солнце, выростившее своею все-оживляющею те-
плотою луговую и степную травы, жито (рожь), пше-
ницу и вообще, какъ говорится, вся ку пашницу.

Если вообще ко времени купальскаго празднества
созревалъ хлебъ, напр. рожь, то въ частности тоже
самое нужно заметить о целебныхъ, чудодЪйственныхъ
травахъ. Все эти травы большею частью цветутъ въ
купальскую ночь, тогда оне достигаютъ своей зре-
лости и тогда же имеютъ особое чародейское значе-
ше. Старинные травники и лечебники (преимуществен-
но XVII и ХУШ вв.) говорить о многихъ изъ нихъ.
Есть напр. трава халимъ и та трава вельми добра,
потому что она защищаетъ отъ неприятелей на суде
и помогаетъ безплоднымъ женамъ (Отечеств. Зап. т.
ЬУШ, отд. УШ, 15 стр.). Другая трава „архилинъ“,
ростущая при болыпихъ рекахъ, играетъ роль оберега;
обладающ1й ею „не боится ни диавола, ни еретика,
ни злого человека (Руск. простонар. праздн. Вып. IV,
39 стр.)“. О папоротнике мы читаемъ въ одномъ трав-
нике: “Есть та черная папорть, растетъ въ лесахъ,
въ лугахъ, ростомъ въ аршинъ и выше стебель, а на
стебле малёньки листочки, а съиспода болыше ли-
сты.... а цвететъ она накануне Иванова дня въ
полночь... Тотъ цветъ очень надобенъ, если кто хо-
четъ богатъ и мудръ быти. А брать тотъ цветъ не
просто, съ надобностями: въ Иванову ночь итти къ
тому месту, где растетъ трава напороть, и очертясь
кругомъ говорить: таланъ Бож!й судъ твой, да воскре-
снетъ Богъ (Летописи русск. литер., IV, отд. Ш,
73 стр.)“. „Въ травахъ царь есть Симтаримъ трава,
о шести листахъ: первый оинь, другой червленъ, тре-
тй желтъ, четвертый багровъ..., а брать вечеромъ на
Ивановъ день, сквозь золотую гривну, или серебреную;
а подъ корнемъ той травы человЬкъ, и трава та вы-
росла у него изъ ребръ. Возьми человека того, раз-
режь ему перси и вынь сердце. Если кому дать сердца
того человЬка, изсхнетъ (изсохнетъ) по теб'Ь. Если
мужъ жены не любитъ, возьми голову его и поставь
противъ мужа: только что увидитъ, будетъ любить
пуще прежняго. Десная рука его—добро, если кото-
рая жена мужу нев'Ьрна или мужъ женЬ: стерши ме-
зиннымъ перстомъ, дай пить. Если у которой жены
дЬтей не будетъ—печени того человека сварить въ
молок’Ь, и пить по три утра на тощее сердце, и бу-
детъ теб'Ь отрокъ, потомъ дЬвица (Историческ. очерки
русск. народи, слов. 0. Буслаева, т. П, 38 стр.)“.
Если кто хочетъ видЬть дьявола и повелЬвать имъ,
тотъ долженъ особымъ образомъ выростить чеснокъ,
посадить его въ землю въ сыромъ освященномъ яйцЬ;
этотъ чеснокъ разцвЬтаетъ всетаки въ самую Иванов-
скую ночь (Истор. русск. жизни. И. Забелина. Часть
П, 282 стр.)“. Есть и друпя чудодЬйственныя травы,
какъ напр.: детлевина, петровъ крестъ, авбетъ, ро-
стрЬлъ, или верба святая, напороть—безсердешная;
каждая изъ нихъ имЬетъ особенное значете и уве-
личиваетъ власть человЬка надъ природою.

Древне-руссюе травники и лечебники съ особен-
нымъ удареньемъ говорятъ о томъ, что цвЬты, травы
и коренья нужно рвать именно въ купальскую ночь,
потому что только въ эту знаменательную, богатую
различными дивами ночь вся растительность вообще
достигала высшей степени развитая своихъ силъ. Са-
мо собою понятно, что предусмотрительные люди го-
раздо ран'Ье успЬвали облюбовать тЬ мЬста, гдЬ росли
нужныя для нихъ травы и коренья. Но всЬ вообще
колдуны и колдуньи, женки—чаровницы, доки своего
д^ла и простые неопытные искатели приключений вы-
ходили на поиски въ день Агрипины Купальницы,
вечеромъ накануне великаго праздника 1оанна Пред-
течи. „Егда приходить великЙ праздникъ день Ро-
жества Предотечева, но и еще прежде того великого
праздника, исходятъ огавницы мужхе и жены, чаро-
вницы, по лугомъ и по болотомъ и въ пустыни и въ
дубравы, ищущи смертный травы и привЁточрева,
отравнаго зелхя, на пагубу человЁкомъ и скотомъ, ту
же и див1я корешя копаютъ напотвореше мужёмъ своимъ:
С1Я вся творятъ дЪйствомъ даяволимъ въ день Пре-
дотечевъ, съ приговоры сатанинскими (Изъ послашя
игумена Панфила, 1505 г. П. С. Р. Л., т. IV, 279 ср.
Дополн. акт. истор. I, № 22)“. Въ Румянцевскомъ
сборнике 1754 г. мы находимъ подобное же свиде-
тельство: „Въ Ивановскую ночь кладовъ (поклажевъ)
стерегутъ, и на травахъ парятся въ баняхъ, и травы
рвутъ, и коренья копаютъ... (Опис. русск. и словенок,
рукоп. Румянцевск. музея. А. Востокова. 551 стр.;
срвн. Историческ. очерк, русск. словесности 0. Бу-
слаева т. I, 482)“. Даже самъ царь Алексей Михай-
ловичу повидимому столь ревностно вооружавппйся
противъ народныхъ суеверий, разделялъ общую веру
въ благотворное, чародейское значеше купальскихъ
травъ. Такъ въ 1657 году онъ писалъ къ московскому
ловчему стольнику Матюшкину: „Который волости у
тебя въ конюшенномъ приказе ведомы, и ты-бъ ве-
лелъ техъ волостей крестьянамъ и бобылямъ на Ро-
ждество 1оанна Предтечи, ионя въ 23 день, набрать
цвету серебориннаго, да травъ империновой да мятной
съ цветомъ и дятлю и дятельнаго корня, по 5 пудовъ
(Дополн. акт. Истор., Ш, 253 стр.)“.

Торжество въ честь созревшаго хлеба и собира-
— бо-

те лекарственныхъ травъ—все это бытовыя стороны
купальокаго празднества; но есть и друпя стороны
того же самаго празднества, которыя прежде имели рели-*
позно-обрядовое значеше, а теперь превратились въ
простую забаву. Мы разумЪемъ разведенье купальскихъ
костровъ, скаканье чрезъ огонь и купанье въ рекахъ
и озерахъ. О прыганье чрезъ огонь впервые упоминаетъ,
хотя довольно неопределенно, „Слово св. отца Нашего
1оанна Златоустого (XIV в.): „не токмо же преже въ
поганстве, но мнози и ныне то творять, а крестьяны
ся нарицающе: мосты, и просветы, и бдельники, и
чересъ огнь окачуть,—мнящеоя крестьяне, а поганьская
дела творять (Летоп. русск. литер. Н. Тихонравова
т. IV, отд. Ш, 108 стр.)“. Въ Густинской летописи мы
читаемъ:.... „наченше хюня 23 дня, въ навечерге Рожде-
ства 1оанна Предтечи... съ вечера собираются простая
чадь обоего полу, и соплетаютъ себе венцы изъ ядо-
маго зелхя, или корешя, и препояоавшеся бьшемъ воз-
гнетаюгь огнь, инде же поставляютъ зеленую ветвь, и
емшеся за руце около обращаются окрестъ онаго огня,
поюще своя песни, преплетающе Купаломъ; потомъ
презъ (польск. рг2е2=чрезъ) оный огонь прескакуютъ,
оному бесу жертву себе приносяще (П. С. Р. Л., т. П,
257 стр.)“. Подобное же свидетельство о купальокомъ
празднестве мы находимъ и у Симеона Полоцкаго, въ
его „слове о суеверш":... Третей нравъ—въ навечерге
праздника Рождества св. 1оанна Предтечи поганскимъ
обычаемъ огнь возгнещаютъ, скачутъ же и нарицаютъ
то свое торжество Купало (Странникъ 1877 г. т. IV,
56 стр.)“.

Нельзя не заметить, что эти историческхя свиде-
тельства о купальокомъ празднестве вполне приложимы
и къ современному народному быту; и это въ особен-
ности нужно сказать о Густинской летописи. Эти венки
(вЬнцы) удержались и до настоящаго времени. Въ
Белоруссии напр. ДзЬвко-Купало съ завязанными гла-
зами раздаетъ заранее заготовленные венки: свЬж1й
венокъ сулить богатство и счастливое замужество, су-
хой, поблекппй—предвеспе нищеты и несчастнаго брака.
По словамъ Густинской летописи было въ обычае вить
венки „изъ ядомаго зелся" т. е. вероятно изъ ржаныхъ
колосьевъ—вполне понятная черта, потомучто мы име-
емъ дело съ земледельческимъ праздникомъ; точно также,
какъ известно, богъ плодороден и покровитель земле-
делея Ярило въ левой руке держалъ горсть ржаныхъ
колосьевъ. Гуетинская летопись сообщаеть намъ о ку-
пальскихъ поясахъ и перевязяхъ изъ зелени—все это
мы встречаемъ и ныне; замечательно, что белорусскся
красныя девицы перевязываютъ свежею зеленью шею,
руки и станъ Ляли, представляющей собою богиню
весны и урожая,—какъ это близко подходить къ вы-
раженью летописи „препоясавшеся былёемъ“. Таково
вообще однообразен бытовыхъ формъ въ земледельче-
скихъ праздникахъ. При чтеши словъ летописи „поюще
свои песни, преплетающе Купаломъ" невольно прихо-
дить въ голову те современный купальскхя песни, въ
которыхъ такъ часто въ виде припева повторяется
неизменное „Купало, или Купала", напр.: „Купала на
Ивана; купался Иванъ, та въ воду упалъ, Купала на Ива-
на", или „Сего дня Купала а завтра Ивана, чимъ мини
моя мати торговати? Повизу я свекорка продаватй—
ридного батинька куповати".

Въ параллель съ древне-русскимъ обычаемъ ска-
кать чрезъ купальскее огни можно сопоставить совре-
менный обрядъ.—„Инде-же, какъ мы читали уже въ
Густинской летописи, поставляютъ зеленую ветвь, и
емшеся за руде около обращаются окрестъ онаго огня...
потомъ чрезъ оный огонь прескакуютъ". „Девицы, гово-
рить въ новейшее время г. Аеанасьевъ, въ празднич-
ныхъ нарядахъ, опоясанныя чернобыльникомъ и души-
стыми травами, съ цветочными венками на головахъ, и
холостые юноши схватываются по—парно за руки и
прыгаютъ черезъ разведенное пламя; судя по удачному
или неловкому прыжку, имъ предсказываютъ счастхе
или беды, раннее или позднее супружество (Поэт, воззр.
т. Ш, 715)“. Словомъ нельзя не заметить, что скаканье
чрезъ купальсше огни имеетъ любовное значеше,—да
и самый огонь вообще былъ символомъ горячей любви.
Тоже самое, нужно полагать, было и въ древности.
И действительно древше памятники говорить намъ о
сердечныхъ, любовныхъ отношешяхъ веселящихся на
Купаловъ день, или точнее въ купальскую ночь отро-
ковъ и девиць, мужей и женъ,—эта близость и сер-
дечность отношешй попросту переходила въ развратъ.
„Егда бо пршдетъ самый праздникъ Рожество Предо-
течево, тогда во святую ту нощь мало не весь градъ
возмятется, и въ селехъ возбесятся въ бубны и въ
сопели и гудешемъ струннымъ, и всякими неподобными
играньми сатанинскими, плескашемъ и плясашемъ, же-
намъ же и девамъ и главами кивашемъ и устнами ихъ
непрхязненъ кличь, вся скверные бесовскхё песни, и
хребтомъ ихъ вихляше и ногамъ ихъ скакаше и топта-
ше; ту же есть мужемъ и отрокомъ великое падете,
ту же есть на женское и дёвичье шаташе блудное
имъ воззреше, такоже естьиженамъ мужатымъ осквер-
неше и девамъ растлеше (Изъ послашя игумена Пан-
фила 1505 г.)“. Подобное же обличешё купальскаго
разврата мы встречаемъ въ определешяхъ стоглаваго
собора 1551 г.: „Русальи о Иванове дни... сходятся
мужи и жены и девицы на нощное плещеваше и на
безчинный говоръ и на бесовсшя песни и на плясаше
и на скакаше и на богомерскхя дела, и бываетъ отро-
комъ осквернеше и девамъ растлеше (Правосл. Собес.
1865 г. ч. П, 276 стр.)“.
Развратная сторона купальскаго празднества во-
плотилась въ таинственной личности „Купалолаки",
покровителя любовниковъ—неудачниковъ.... „Гой еси
ты государь сатана! читаешь мы въ любовномъ закли-
наши 1769 г., „пошли ко мнЪ на помощь рабу своему
часть б'Ьсовъ и дьяволовъ, Зеоледеръ, Пореастонъ,
Коржанъ, Ардунъ, Купалолака съ огнями горящими и
съ пламенемъ палящимъ и съ ключами кипучими, и
чтобъ они шли къ рабиц'Ь Д’Ьвиц'Ь или молодиц!; (коне-
чно сообразно съ обстоятельствами) и зажигали бъ они
по моему молодецкому слову ея душу и гЬло и буйную
голову, умъ и слухъ, и ясныя очи и б1лое лице, и ре-
тивое сердце, и бурую печень, горячую кровь и вс'Ь
тЬлесныя жилы и суставы и ея думу и думицу на по-
хотЬнье и погляденье, и чтобъ она раба отъ всего
т'Ьлеснагр пламени не могла-бы на меня добраго мо-
лодца и на мое б'Ьлое лицо наглядетца и насмотрецца,
и шла бы она въ мою молодецкую думу и думицу и
въ молодецкую телесную мою утЪху (Л'Ьтоп. русск. ли-
тер. Н. Тихонравова т. Ш, отд. III, 92 стр.)“.

Купанье въ рекахъ и озерахъ—также необходимая
принадлежность купальскаго празднества,—оно какъ-бы
завершаете собою народное торжество. „И егда мимо
нощь ходите, писали отцы стоглаваго собора, тогда
отходяте къ р'Ьк'Ь съ великимъ кричатемъ аки б'Ьсни
и умываются водою (Православн. СобесЬд. 1865. ч. П,
276 стр.)“. Нельзя при этомъ не вспомнить словъ указа
СвятЬйшаго Правительствующаго Синода (1721 г. апр.
17) о н'Ькоемъ идол’Ь Купал'Ь, ему же... приносили жер-
тву онымъ купашемъ (Русск. простонар. праздн. Вып. I,
40 стр.)“. Словомъ очевидно, что купанье было настолько
важною стороною купальскаго празднества, что еще въ
древности производили самое слово „Купало" отъ ку-
паться. Такого-же историческаго и вм'ЬстЬ съ т'Ьмъ есте-
ственнаго словопроизводства держатся и мнопе нов'Ьй-
ппе изсл'Ьдователи, какъ напр. Н. Костомаровъ, или
Янъ Эразмъ Воцель; мы также раздЪляемъ подобный
взглядъ на происхождете слова „Купало", потому
что не хотимъ безъ нужды пускаться въ хитроумныя
соображетя.
II. Солнце.

Если верить Геродоту (за 450 г. до Р. Хр.), то
еще древше скиеы—предки славянъ и немцевъ—обожали
Аполлона—Солнце. Но само собою разумеется, что Ге-
родотово свидетельство слишкомъ неопределенно и услов-
но, чтобы непременно относиться къ русскимъ племе-
намъ. Гораздо определеннее и яснее извеспя арабскихъ
писателей. Арабские путешественники и ученые вообще
считали славянъ огне-и солнце-поклонниками. Арабъ
Массуди, писатель X века, въ своихъ „Золотыхъ Лу-
гахъ“ замечаетъ, что въ одномъ изъ славянскихъ хра-
мовъ сделаны были въ куполе отвертя и надстройки,
для наблюдения точекъ восхождешя солнца, и что тамъ
вставлены были драгоценные камни съ начерташями,
предсказывавшими будущее (Объ обожаши солнца...
И. Срезневсюй, I Стр.). Въ параллель съ описашемъ
славянскаго храма у Массуди нельзя не сопоставить
храмъ Ютербока: „въ немъ не было идола, но просто
обоготворялось явлете перваго луча восходящего солнца.
Этотъ храмъ освещался только однимъ небольшимъ
отверспемъ, которое было обращено на восточную сто-
рону такъ, что онъ (храмъ) озарялся светомъ только
при восходе солнца (Русск. народность въ ея поверьяхъ,
обрядахъ и сказкахъ. Д. О. Шеппингъ, 10 стр.)“. За-
мечательно, что нечто подобное славянскимъ храмамъ
мы встречаешь у американскихъ туземцевъ, жителей
Флориды. „У племени Апалатчи на восточной стороне
горы Олаими есть священная пещера, представлявшая
собою солнечный храмъ. При восходе солнца, когда
лучи его падали въ храмъ черезъ главное отверстае,
также точно и въ полдень, когда лучи падали туда
черезъ другое отверстае, нарочно для этого проделанное,
Апалатчи приветствовали его пешемъ и воскурешями
(Зап. имп. новороссгйск. универ, т. XXIV, ч. 1,72 стр.)“.
Какое странное совпадете въ обычаяхъ двухъ народовъ,
столь разделенныхъ пространствомъ! Теор1я заимство-
вашя здесь решительно неприложима, потомучто са-
мый рьяный бенфеисте не додумается поставить въ ду-
ховную связь и взаимное общеше славянъ и американ-
скихъ дикарей. Намъ остается только признать единство
псйхологичеокихъ законовъ развитая, приводящихъ къ
одинаковымъ результатами.—Кроме Массуди объ обо-
жанш солнца у славянъ свидетельствуете и другой
арабсюй писатель „Ибрагимъ бенъ-Веоифъ-Шахъ"; по
его словамъ важнейшимъ изъ семи славянокихъ празд-
никовъ былъ праздникъ солнца (Объ обожанш солнца,
1—2 стр.). Безъ всякаго сомнешя арабскимъ известаямъ
не достаете локализации; мы не знаемъ, къ какому имен-
но славянскому племени нужно относить ихъ свидетель-
ства. По этому поводу справедливо -замечаете И. Сре-
зневский, ч!’о „слова" Массуди и Ибрагима-бенъ-Весифъ-
Шаха „могутъ быть отнесены ко многимъ изъ народовъ
славянокихъ, темъ более, что солнце было боготворимо
славянами повсюду (1Ы<1ет. 2 стр.)". Замечание—вполне
верное и въ частности приложимое къ славяно-русскому
народу. Такъ Кйриллъ Туровоюй говорите о русскихъ
язычникахъ: „уже бо не нарекутся богомъ стихха, ни
солнце, ни огнь"; въ томъ же смысле проповедывали
и друпе ревнители православия: „не нарицайте собе
бога ни въ солнци, ни въ лунЬ; луце же ли покланя-
тися лучю мрькнущему, нежь лучю безсмертному (Поэт,
воззр. А. Аеанасьева т. I, 65—66 стр.)“. Въ -словЬ св.
отца нашего 1оанна Златоустаго мы читаемъ: „Чело-
вЬцы, забывше страха Божтя, небрежешемъ, и креще-
шя отвергошася, и приступила къ идоломъ, и начата
жрети молнш и грому и солнцю и лунЬ, а друзы Не-
рену.... (Л'Ьтоп. русск. литерат- Н. Тихонравова т. IV,
ОТД. .П1, Сл. УП, XIV в. 107 стр.)“. Въ „поучешиду-
ховнымъ дЬтямъ“ встрЬчаемъ такого рода наставле-
ше въ вЬрЬ: „уклоняйся предъ Богомъ невидимыхъ:
молящихся человЬкъ Роду и Рожаницамъ, Поровну и
Аполовину и Мокоши и Перегини и всякимъ богомъ,
и мерзкимъ требамъ не приближайся (Архивъ Кала-
чова, кн. П, половина I, 104 стр.; срвн. Православ.
СобесЬдн. 1865 г. ч. П, 256)“. Подъ Аполовинымъ
здЬсь конечно нужно разуметь солнце—Аполлона.

Мысль объ обожаши солнца русскими язычниками
была усвоена нашими старинными историками. Такъ
напр. В. Н. Татищевъ, говоря о знаменитыхъ князьяхъ
полянскихъ, КН, ЩекЬ и ХорнвЬ, замЬчаетъ: „ВЬрою
же были тогда погани, жруще озерамъ, кладезямъ и
ращешямъ, солнце же и огонь и иная почитаху яко
бози, якоже и иши погани творятъ (Истор. россйск.
съ древн. временъ. В. Н. Татищева кн. П, 5 стр,)“.
0. Эминъ думаетъ, что солнце было славяно-русскимъ
богомъ плодород1я (Рос. ист. 0. Эмина, т. I, 10 стр.).

Слово „солнце“ въ грамматическомъ отношен!и
колеблется между мужскимъ и женскимъ родомъ. Сан-
скрит. суръ, сура сур^а, готск. зйпП, греч. ЬёИоз, лат. зо1,
француз. зо1еП—мужского рода; Н'Ьмецк. (Не зоппе,
литовок. заи!е (саулэ, саула), женскаго рода. Обращая
внимаше на это обстоятельство, П. А. Лавровскхй,
полемизируя съ г. Потебней, замЪчаетъ:... „Самое
солнце явилось въ женскомъ роде только въ литов-
скомъ да въ позднемъ германскомъ; мужского рода
оно не только въ пеласгическомъ племени, но и въ
германскомъ древнемъ и въ санскрите..., савитаръ (въ
санскрите), богъ солнца—тоже мужчина (Чтенья въ
импер. общ. ист. и древн. росс. 1866 г. кн. П,* У=
Смесь, 87 стр.)“. И действительно славяне вообще и
русские въ частности по. преимуществу любятъ пред-
ставлять солнце въ образе мужчины: деда-всеведа,
статнаго воина или краоиваго юнака=парубка, а не
женщины, или девушки. Такъ напр. фантазгя хору-
танъ рисуетъ солнце вечноюнымъ воиномъ, едущимъ
на двуколке, запряженной двумя белыми конями и
украшенной широкймъ белымъ парусомъ, которагоко-
лебаше наноситъ на землю тучи и гонитъ ветеръ;
около него вьются птицы, который одне могутъ видёть
его и знать, чего не знаетъ никто на земле (Объ
обожаши солнца у древнихъ славянъ 9—10 стр.). Хор-
ваты говорятъ о царе—Солнце, который въ день Ку-
палы „пируетъ въ своихъ чертогахъ" и разбрасываетъ
вместо стрелъ свои лучи (Илбет. 10 стр.). Чешскхя
сказки сохранили предаще о златовласомъ деде—все-
веде, т. е. всев'Ьдущемъ и всевидящемъ солнце:
солнце каждое утро всходитъ въ виде красива-
го дитяти, или юноши съ светлыми, золотистыми
волосами и’достигаетъ запада престарелымъ дедомъ
(Поэт, воззр. т. I, 180 срвн. т. Ш, 390) По предаш-
ямъ сербовъ солнце—„Царь—Солнце", молодой и
прекрасный юнакъ, оидитъ на золототканномъ пурпур-
номъ престоле по словамъ одной сербской песни
солнце женится на простой смертной девойке, сестре
девяти братьевъ (Объ обожаши солнца 11 стр.), Почти
тоже самое разсказываютъ про солнце ближайшее ро-
дичи сербовъ болгары. По болгарскимъ предашямъ
юнакъ—солнце прельщается красотою дочери Славки.
„Разъ Грозданка (дочь Славки) вышла погулять въ
батюшкинъ садикъ. предъ батюшкинымъ дворомъ.
Тамъ то и увидало ее солнце! Увидавши ее, оно три
дня и три ночи трепетало, трепетало и не заходило».
Съ дозволенья матери и по совету Господа влюблен-
ное солнце въ самый Егорьевъ день спускаетъ на
Грозданкинъ дворъ золотыя качели; неосторожная кра-
савица не замЪчаетъ хитро придуманнаго обмана, на-
чинаетъ качаться на дорогихъ качеляхъ и такимъ
образомъ внезапно похищается: поднимается вверхъ
вм'Ьст'Ь съ золотыми качелями. Само солнце после н'Ь-
которыхъ препятствий наконецъ женится на Гроздан-
к'Ь и успокоивается (Летоп. русск. литерат. и древн.,
т. Ш, отд. Ш, 6—7 стр.).—По славяно-русскимъ предаш-
ямъ солнце точно также представляется мужчиной, ца-
ремъ, а не царицей, или красной девицей. Такъ въ
Ипатьевской летописи мы читаемъ: „ Солнце царь сынъ
Свароговъ, еже есть Дажьбогъ, бе бо мужь силенъ
(П. С. Р. Л., т. П, 5 стр.)“. По руоскимъ сказкамъ
солнце—царь,—оно им’Ьетъ двенадцать сыновей и
управляетъ чрезъ нихъ двенадцатью царствами (Журн.
М. Н. Просвещ. 1846 г. Ы, 50 стр.). Въ ма-
лорусской сказке о Кати-горошке, Покатигорошке
говорится о томъ же Царе—Солнце, который каждую
ночь возвращается „до своей господы“—солнцевой
матери (Русск. Беседа 1856 г. Ш, 101 стр.).

Говоря о томъ, что русскхе язычники любили пред-
ставлять себе солнце въ мужскомъ образе и весьма
редко въ женскомъ (порча первичной чистоты и све-
жести миеическаго преданья), мы не можемъ обойти
молчашемъ тЬхъ изъ нашихъ изследователей, которые
думали какъ разъ наоборотъ. Имеемъ въ виду А.
Потебню и Ореста Миллера. Эти изсдедователи, на-
ходясь подъ вл1яшемъ западныхъ ученыхъ, въ роде
Макса Мюллера, и данныхъ немецкой и литовской
миеологш, пытались доказать, что первоначально и
въ русской миеологш солнце являлось женщиною. Са-
мо собою разумеется, они не могли привести въ свою
пользу ни одного древняго летописнаго свидетельства,
но зато ссылались на подложныя показанхя, сфабрико-
ванный нашими старинными этнографами. Ревность
этихъ изследователсй доходила до смепшаго; такъ
напр. они придавали особенную важность тому слиш-
комъ ужь простому обстоятельству, что въ щедрив-
кахъ, колядкахъ, великорусскихъ и малорусскихъ пес-
няхъ хозяинъ обыкновенно величается месяцемъ, а
хозяйка—солнцемъ: въ этомъ видели намекъ на то, что
въ языческую эпоху русской жизни солнце предста-
влялось женщиной, а не мущиной (Чтен. въ импор.
общее, истор. и древн. росс. 1865 г. кн. III, I, 227—
228; Опыт. ист. обозренья русск. словесн. Ореста Мил-
лера. Часть I, вып. I, 1865 г. 28 стр.). Мы лично въ
величанш хозяина месяцемъ, а хозяйки—солнцемъ не
видимъ никакого отголоска древне-языческихъ веро-
ваний,—это просто вежливое, или ласковое прозвище,
или прозвища и при томъ народъ вообще при неис-
порченности и живости воображешя способенъ къ са-
мымъ смелымъ уподобленьямъ и сравненьямъ. Нужно
также помнить, что народъ далеко не всегда называетъ
хозяина месяцемъ, а хозяйку солнцемъ: здесь царитъ
почти полный произволъ. Еще изъ древнихъ летопи-
сныхъ сказашй мы знаемъ, что солнце было почетнымъ
прозвищемъ князей и следовательно мущинъ: митро-
политъ Кириллъ называетъ Александра Ярославича
солнцемъ Суздальской земли, княгиня Евдоюя вели-
чаетъ своего мужа Димитргя Ивановича Донского рано
заходящимъ солнышкомъ (П. С. Р. Л., т. IV, 353 стр.;—
т. V, 6 стр.). Точно также, какъ известно, въ велико-
русскихъ былинахъ ласковый князь стольно-шевсшй
Владимхръ прозывается краснымъ солнышкомъ; заме-
чательно, что имя того-же самаго Владимгра у мало-
руссовъ связано съ словомъ „месяцъ„: „Ой месяцю
Володимере (Максимовичъ)“! Выводъ отсюда возмо-
женъ только одинъ: народъ безразлично называетъ одно
и тоже лицо, мущину, или женщину, то месяцемъ, то
солнцемъ. Народныя песни вполне подтверждаютъ
этотъ выводъ; мало того, вънихъ иногда одно и тоже
лицо въ одно и тоже время величается и месяцемъ и
солнцемъ: „Не светелъ-то* месяцъ светить, не красное
солнце греетъ—пришелъ батюшка родимый" или „Анна
(имя жены), душечка моя, Петровна, сердце мое! Я
не свижу—тужу по тебе, я увижу—обрадуюся, будто
красному солнышку, будто светлому месяцу (Летоп. рус.
литерат. и древн. Н. Тихонравова т. IV отд. 11, 72 стр.;
Пермсюй сборникъ. Книж. П, 139 стр.=изъЧердыни)“.

Русская простонародный песни и особенно мало-
русскгя колядки часто прямо рисуютъ себе солнце въ
мужскомъ образе.* такъ оно нередко является братомъ
или товарищемъ месяца и дробнаго дождика. „Зъ за
той гори, зъ за високо!., видни ми виходятъ трёхъ
бра'пвъ рхднихъ: еденъ братцейко—свиле сонейко,
другий братцейко—ясенъ мюячокъ, третхй братцейко—
дробенъ дожчейко". „Та вжежъ до тебе въ ршъ Бхгъ
приходить, въ р1къ В1гъ приходить—три товарищи;
вервий товаришъ—ясне соненько, друпй товаришъ та
б1лий мхсяць, третей товаришъ—дрибшй дожчикъ" „Цы
(ци) дома бываешь, пане господарь? Твои рынойки поза-
метаны, твои столойки понадкрываны, за твоимъ столомъ
трои гостейки—еденъ гостейко—свет ле сонейко, друпй
гостейко—ясенъ месячокъ, трет1й гостейко—дробенъ
дожджейко (Беседа. 1872 г. кн. IV,—апрель, 30—31
стр.; Поэт, воззр., т. Ш, 754 стр.). Нельзя не заметить, что
въ некоторыхъ колядкахъ солнце повидимому пред-
ставляется и женщиной, но намеки колядокъ слишкомъ
неопределенны, такъ что въ нихъ можно видеть или
простую метафору, или въ крайнемъ случае поздней-
шее извращеше миоа, или релипознаго верованья.
„Поихавъ Иванцё до пръ на вино, самъ молодъ, гей
самъ молодъ, самъ молодейкий, у тимъ лгсойку у зе-
ленейкимъ опочивать; подибали (встретили) жъ го с!мъ
розб1йник1въ, стали ся его вивидовати: „ци (чи) маешъ
ти, Иванцю, ридного батейка?"—Въ мене батейко—
ясенъ мюячокъ! „Ци маешъ, Иванцю рцну матшку“.—
Въ мене матшка—ясне сонейко! „Ци маешъ, Иванцю
р!дну сестройку“?—Въ мене сестройка—-ясна зхрнойка!
„Ци маешъ, Иванцю, рхдного братейка?—Въ мене
братейко—сивъ соколойко (Беседа. 1872 г. кн. IV,—
апрель, 27 стр.)“. „Изъ приведенной колядки объ Иван-
це“, замечаетъ по этому поводу Н. Костомарову „у
котораго отецъ—месяцу а мать—солнце, видны сле-
ды представлешя солнца въ женскомъ виде и при томъ
въ любовныхъ отношетяхъ къ месяцу (Илйет. 36 стр.)“.
Мы лично не видимъ ничего подобнаго и не придаемъ
особеннаго значения тому обстоятельству, что Ивась,
или Иванцё называетъ солнце своею матерью,—ведь
тотъ же самый Иванцё называетъ своимъ братомъ
„сиваго“ сокола; и если въ одномъ случае видятъ
следы языческихъ предашй о солнце—жене месяца,
то пусть и въ другомъ—усматриваютъ обожанге птицъ
(сокола), или вообще зоолатрию. Что особенно стран-
наго представляетъ ответъ Иванця, чтобы быть по-
водомъ къ мистическимъ гипотезамъ; если Иванцё не
говоритъ о своемъ обыкновенномъ отце, или матери,
а приписывается въ родство къ небеснымъ светиламъ
и птицаму то не также ли говорятъ о своихъ роди-
чахъ разбойники, герои народной литературы, искатели
приключешй и вообще все те, кого не удовлетворяет?,
узкая сфера семейнаго быта и кого привлекаетъ раз-
гульная жизнь независииаго безшабашнаго гуляки и
удальца!.. Для удалаго искателя приключешй н’Ьтъ
ни роду, ни племени, ни отца, ни матери: его отецъ и
мать—мать сыра земля, быстрая река, дремучхй лЬсъ,
солнце и М'Ьсяцъ, степь широкая, сабля вострая, пуля
мЬткая. Если—такъ, то въ словахъ Иванця нужно
видеть обычный уклончивый образный ответь смель-
чака, не связаннаго, или не дорожащаго семейными
узами. А потому въ ответе Иванця мы не видимъ
никакого отголоска миеическихъ вЬровашй. но за то
въ немъ нельзя не заметить эпической свежести кра-
сокъ, и намъ невольно приходятъ на умъ подобный
же живописно-эффектныя речи Всеволода о курянахъ:
„А мои ти Куряни сведоми къмети, подъ трубами по-
вити, подъ шеломы възлелеяны, конець кошя въскръм-
лени... (Слово о полку Игореве).

Русскге славяне, подобно многимъ другимъ наро-
дамъ, любили представлять себе сонце въ виде ко-
леса: „Колесомъ, колесомъ въ гору сонце йде (ма-
лорусе. песн.), или колесомъ соничко въ гору заходить
(бёлорусск. пес.—Чтенья въ имп. общ. йстор. и древ,
росс. 1864 г. кн. I, 102,—1873 г. кн. IV, 70 стр.).
Не трудно заметить, что руссшй народъ не смешивалъ
солнце съ колесомъ, а только уподоблялъ последнему:
живое воображеше особенно склонно къ сравнешямъ,
метафорамъ и олицетвореншмъ. Латыши и вообще
литовцы, какъ одаренные особенно сильной фантазией,
говорятъ о действительныхъ солнцевыхъ колесахъ, Солн-
цевой колеснице и солнцевыхъ коняхъ: „Солнце въехало
въ садъ съ яблонями; у него девять колёсъ и сто
коней“, „Солнце... сидитъ на горе, держа въ руке золо-
тыя вожжи... черезъ боръ оно едетъ въ колеснице (Сборн.
антрокологич. и этногр. статей о Россш. В. А. Даш-
кова. кн. П, 1873 г., 31—32 стр.)“. Проходя длинный
дневной путь, солнце отъ скуки забавлялось золотыми
яблоками. Такъ въ одной веснянке является предъ
нами таинственное дитя—младенецъ,—играющее золо-
тымъ яблокомъ: „Ой чимъ воно цятаеться? Ор1бними оре-
шками. Ой чимъ воно шдкидеться. Золотимъ яблуч-
комъ (БбсЬда 1872 г. кн. УШ,—августъ 44 стр.)“.
О томъ хе самомъ миеическомъ дитяти говорится во-
обще во многихъ колядкахъ и веснянкахъ, только
вместо обычнаго золотого яблока мы иногда встрЪчаемъ
червонное яблоко, орехи и даже карты (Чтенья въ
императ, общ. истор. и древн. росс. 1866 г. кн. I,
Ш.=Матерхалы, 610; Поэт, воззр.; т. 1П, 755 стр.).
Что это таинственное дитя есть именно солнце, объ
этомъ мы знаемъ не изъ хитроумныхъ соображешй фан-
тазирующихъ миеологовъ, а изъ прямого и яснаго
свидетельства латышскихъ песенъ: „Солнце заходить
вечеромъ, перебрасывая золотое яблоко: всходя утромъ
на небо, оно сЪетъ чистое серебро (Сборникъ антро-
пологии. и этнограф, статей, о Россш В. А. Дашкова,
кн. 11, 33 стр.)“. Достигая запада, прежде бодрое
солнце сильно утомлялось, изнемогало, или, говоря
образно, изъ красиваго дитяти (панича) делалось или
становилось седымъ престарелымъ дедомъ; тогда, скры-
ваясь отъ взоровъ нескромныхъ свидетелей, оно ку-
палось въ волнахъ воздушнаго океана и снова прюбрё-
тало свежесть силъ и молодость. О купанье солнца
въ волнахъ воздушнаго океана говорить темное мало-
русское предаше., „Сонце ся въ море купае (Поэт,
воззр. т. П, 124 стр.)“ или „А въ неделю рано, море
ся розыграло; а не море тото грае, але сонце ся
купае (Чтенья въ импер. общ. ист. и древн. росс.
1872 г. кн. Ш, ч. Ш, 336 стр.). Нельзя не сознаться,
что латышсшя пёсни говорить гораздо яснее и по-
дробнее о томъ же самомъ купающемся солнц!: „Когда
солнце склоняется вечеромъ, оно ложится въ золотую
лодочку; когда солнце всходить утромъ, лодка остает-
ся, качаясь на мор! (Сборн. антроп. и этнограф,
стат. В. А. Дашкова, кн. П, 30 стр.)“ или „Кто ви-
д!лъ, кто говорилъ, что солнышко спить по ночамъ?
Днемъ оно бродить по зеленой рощ!, а ночью по
морскимъ волнамъ (ТЫдеш. 33 стр.)“ Изъ сравненья
русскихъ и латышскихъ предаюй очевидно, что по
первичному древнему представлеюю солнце всю ночь
бодрствовало, ему нужно было переплыть воздушный
океанъ: какъ только солнцева золотая лодочка дости-
гала востока, солнце оставляло ее и снова пускалось
въ дневной путь—начиналось утро.—Впосл!дств1е
наивная фантазгя младенчествующаго народа создала
сказаше о солнцевой матери, о спящемъ солнц! и
солнцевомъ царств!. Говорить, будто солнце спитъ на
мягкомъ лож!, или отдыхаетъ отъ дневныхъ трудовъ
на кол!няхъ своей старой матери. По народному пре-
даю») и ночью и зимою солнце пребываетъ въ своемъ
солнечномъ царств!. Солнце живетъ въ золотыхъ па-
латахъ, у него есть сады съ золотыми яблоками, ис-
точники, текущхе серебромъ и золотомъ (Поэт, воззр.
т. I, 198 стр.); вс! мелк1я вещицы и домашняя по-
суда, въ род! простой кружки, или корыта, слиты изъ
чистаго золота (Русск. Бес!да. 1856 г. Ш, 101 стр.).
Для всякаго понятно, что предате о золотыхъ ябло-
кахъ, источникахъ, золотомъ корыт! первоначально
обязано своимъ происхожден!емъ фигурально-образной
р!чи: золотисто—бледные лучи солнца осв!щаютъ
земные предметы, и они кажутся золотыми. Такъ въ
одной малорусской п!сн! „зелетй дубочекъ" доволь-
но просто сов!туетъ б!лой берез! но хвалиться бе-
лизною своей коры: „Ой обгзветься зелешй ду.бочокъ":
ой не хвалися, бхла березонька; не ти свою кору ви-
быила... вибмило кору яснее сонце (Беседа 1872 г.
кн. VIII,— августъ 28 стр.)“. Въ соответствующей
латышской песне мы встречаемъ гораздо более поэти-
чески-живыя выражешя о золотистыхъ лучахъ солнца:
„Перкунасъ отправился за сине море сватать себе
невесту; за нимъ едетъ солнце съ приданымъ, украшая
лЬсныя деревья: оно даетъ дубу золотыя рукавицы, а
клену перчатки золотыя: даритъ маленькой ивушке
золотыя закрученыя кольца (Сборникъ антропол. и
этнограф, статей В. А. Дашкова кн. П, 25 стр.).

Солнце вообще ведетъ однообразную трезвую жизнь;
но само собою понятно, нельзя и ему не повеселиться,
или не поиграть; оно такъ и делаетъ, довольно основа-*
тельно замечая удивленнымъ, или осуждающимъ его лю-
дями „Вы, дескать, люди, целый годъ по сороку разъ
играете—дайте мне поиграть хоть одинъ. разъ (Чтен.
въ имп. общ. истор. и древн. росс. 1878 г. кн. IV,
смесь, 124 стр.)“ Играя солнце разделяется на мно-
гочисленные разноцветные круги: изъ одного солнца
делается несколько солнечныхъ круговъ. Въ нашихъ
лЬтописяхъ нередко говорится о трехъ, или четырехъ
солнцахъ: „1204 г. Се паки иное знамеше велхе явися
на небеси: 3 солнца на востоце, а четвертое на небеси
на западе, а посреди неба аки месяць великъ, подо-
бенъ дузе; а стояху знамени отъ утра до полудни (Но-
вогородская вторая летопись)*, 1470 г. „А тЬ три солнца
необычная снидошася вместе (Воскресенск, сп.; П. С.
Р. Л., т. Ш, 128 стр.,—т. VIII, 157; Летописецъ Рус-
ск1й. 1792 г, т. I, 355 стр.)“. Точно также, и латыш-
ская песни говорятъ иногда о девяти солнцахъ: „Я
спросилъ у милой Марьи: где бы мне высушить каф-
т^нъ“? Высуши его, паренекъ, въ саду, где светятъ
девять солнцевъ (Сборн. антроп. и этногр. статей
В. А. Дашкова кн. П, 25 стр.)“. Судя по народнымъ
оказкамъ, нужно думать, что солнце неравнодушно
къ дивнымъ красавицамъ, върод'Ь морской панны, или
прекрасной Анастасы; но кажется, что въ этомъ отно-
шены солнце черезъ-чуръ ужъ несмело и стыдливо
Въ сказке о КатигорошкФ солнцева мать спрашиваетъ
своего сына—солнце: „сыне мой! отчего ты прежде
всходилъ червоннымъ, а теперь всходишь бледнымъ"?
Отъ того, мати, что прежде при моемъ восходе я
встр'Ьчалъ прекрасную морскую пани, и какъ бывало
взгляну на нее, такъ и покраснею; а теперь не вижу ее
на море (Поэт, воззр., т. П, 129 стр.)“.

Г. Аеанасьевъ находить на Руси нечто подобное
греческому миеу о Фаэтоне. Такъ по словамъ мало-
русской сказки добрый молодецъ, зять солнца, съ
дозволешя своего тестя (солнца) садится на солнечный
стулъ, и вы'Ьзжаетъ светить игру вместо самого „пра-
веднаго солнца"; по неосторожности, или неопытности
солнцевъ зять попалилъ не мало виноградниковъ (Поэт,
воззр. т. П1, 791 стр.). Значить русск1й народъ объ-
яснялъ наступлеше чрезмерно жаркихъ дней темь, что
тогда светило не солнце, а простой человекъ, хотя бы
и родичъ солнца, который по непривычка, или не-
уменью, не могъ соразмерить свой бегъ и дать лю-
дямъ столько тепла, сколько нужно. Народъ какъ бы
такъ разсуждалъ: съ солнцемъ—что то случилось не-
обычное, оно светить и греетъ не такъ, какъ прежде,
знать и въ-заправду, что это—не опытное, вечно ровное
солнце, а кто-нибудь изъ его семьи, еще непопри-
выкппй къ делу. По той-же самой причине латыши
думаютъ, что въ облачные дни светить не само солнце,
а солнцева служанка: „Когда солнышко само восходить,
оно светится, какъ зеркало; если же служанка сол-
— 78 —
нышка, то покрывается слоемъ облаковъ (Сборн. антр.
и этнограф, статей В. А. Дашкова кн. П, 30 стр.)“.

Въ солнце сл’Ьдуетъ различать две стороны: де-
ятельную, или карающую и страдательную, или пассив-
ную. О воюющемъ солнце—карателе, истребляющемъ
неугодныхъ еиу людей и особенно преступниковъ,
говорятъ древне-руссше памятники. Въ известномъ
словё о полку Игореве мы читаемъ: „Ярославна рано
плачетъ въ Путивле на забрале, аркучи: светлое и тре-
светлое слънце! всемъ тепло и красно еси: чему гос-
подине простре горячюю свою лучю на ладе вой?
Въ поле безводне жаждею имь луци съпрпже, тугою
имъ тули затче (Историческ. христоматхя 0. Буслаева,
592 стр.)“.

Подъ 1366 г. русскихъ летописей мы находимъ
описание насилий и жестокостей надъ палестинскими
хрисшанами, замечательное по наивнымъ представле-
шямъ о солнце. „Того же лета кцдзь Кюпрьскый
плени Александр1Ю, грады вся пожже и Срачины по-
сече; и разгневася на крестьяны царь Египетский,
посла въ Ант1ох1ю и въ Херусалимъ и въ прочая гра-
ды, что ни есть въ области, имешя крестьянская отня,
и церкви разграбивъ загради каменьемъ, и монастыри
Синайскыя запусти и разори, Михаила патр>арха и
вся митрополиты раопя, аиныхъ въверже вътемницю.
Сего не терпя солнце луча своя скры: августа 7, въ
въ часъ 3, бысть солнце аки треи денъ месяць, ущер-
бвувшюся ему съ северные страны, мраку зелену отъ
запада приходящу, и пребысть часъ, обратися рогы
на полдень, потомъ къ земли, дондеже света наполнися
(П. С. Р. Л., т. IV, 65 стр.; срвн. т. УШ, 14 стр.;
Русский времянникъ, 1820 г. ч. I, 222; Истор. росс.
В. Н. Татищева кн. IV, 207 стр.)“. Какъ можно судить
по этому наивному разсказу летописи, солнце пред-
ставляется не мертвымъ предметомъ, а живымъ чув-
ствующимъ существомъ, негодующимъ на неправды и
преступлешя дикихъ варваровъ; бывшее въ 1366 г.
солнечное затм!ше было вызвано именно гн'Ъвом'Ь
праведнаго солнышка на нехристей. Память о солнц!—
карател! и донын! сохранилась въ малорусской по-
словиц!: „Соньце бъ тя побило".—Солнце не только
само было грознымъ, непоб!димымъ воиномъ (срвн.
латинок. во1 1ПУ1с1из),—оно также вливало отвагу и
мужество въ сердце того, кто родился подъ солнцемъ,
въ комъ преобладала солнечная стих!я:... „Отъ солнца
бчи: тотъ челов!къ богатыреватъ и безстрашенъ (Изъ
погод. Сборн. Очеркъ домашней жизни и. нравовъ
великорусе, нар. въ XVI и ХУП стол. И. И. Косто-
марова. 1860 г. 186 стр.)“. Словомъ несомн!нно, что
въ солнц! сл!дуетъ отм!тить д!йствующую, карающую
сторону личности, которая довольно рельефно и живо
бросается въ глаза изсл!дователя,—а потому намъ ни-
чего не остается сд!лать, какъ только подивиться
бол!е ч!мъ странному и неосновательному мн!нью
историка С. Соловьева, обрекающего солнце играть
только пассивную роль среди другихъ славяно-русскихъ
боговъ. „Молн1я (Перунъ)*, говорить г. Соловьевъ,
„являлась для язычника силою производящей, съ ха-
рактеромъ божества высшаго, д!йствующаго, правя-
щего по преимуществу, ум!ряющего, исправляющего
вредъ, наносимый другими божествами, тогда какъ
солнце напр. и для поклайяющагося ему язычника
являлось ч!мъ то страдательнымъ, не им!ющимъ рас-
порядительной силы въ природ!, подчиненнымъ (Ист.
Россш С. Соловьева. Изд. 4. т. I, 82 стр.)“.

Солнце не только поб!донооно борется съ людьми
и грозно караетъ ихъ, но и само подвергается серьёз-
ной опасности со стороны небесныхъ зм!евъ. Подъ 1064,
или 1065 г. мы читаемъ въ л!тописяхъ такого рода за-
мЬтки:... „и солнце премкнися, и не бысть светло, но
акы мЬсяць бысть, егоже невЪгласи глаголють сн'Ьдае-
му сущю" или „бысть знамеше въ солнце; преме-
нися солнце и не бысть светло, но аки молодой М'Ь-
сяцъ, о немъ же не разумны глаголютъ сн'Ьдаему
быти отъ зм1я (Л'Ьт. по Лавр, списку. Археограф,
комм. 1872 г. 160 стр.; П. С. Р. Л., т. IX, 92-93;
Летопис. Руссшй, т. I, 159 стр.; Ист. росс. В. Н.
Татищева кн. П, 118 стр.). Какъ оказывается, русские
славяне верили, что во время солнечныхъ затм'Ьшй
небесный змей, или змеи хотели проглотить (пожрать)
ненавистное имъ солнце. Подобнаго же взгляда на
причину солнечныхъ затмЪшй держались калмыки
(Татищовъ, кн. П, 273 принЬч. стр. 433) и древше
индейцы (Поэт, воззр. т. I, 749 стр.). Какъ-бы то ни
было, но между змЪемъ и солнцемъ Д'Ьло доходило до
рукопашной схватки, и первому иногда удавалось на-
нести последнему (солнцу) кровавый раны:... „явися
солнце, кровавы лучи испущающи съ дымомъ", или
„погибе солнце" и потомъ „обратися въ кровь®. Но
небесные, или воздушные змеи никогда не могли окон-
чательно сгубить, или надолго задержать въ своей
пасти проглоченное солнце, потому что „солнце", какъ
верить и теперь руссшй народъ „въ ящикъ не запе-
реть (Пермск. сбора, кн. I, отд. П, 129 стр.)".

По верованьямъ русскаго народа солнце. было
богомъ плодородхя, созрЬвшихъ ягодъ и слелаго хлеба
(напр. ржи=жита, шпеницы=яровинки).... Происхожде-
нье подобныхъ представлений о солнце слишкомъ уже
просто и естественно, чтобы быть для всякаго понят-
нымъ: народъ просто констатировалъ всемъ бросаю-
щейся въ глаза фактъ вл1ян!я солнечной теплоты на
спелость или созреваше земныхъ плодовъ. „И вгтеръ
В1е, и сонце гр!е, и калина опте (Беседа 1872 г. Ан. VIII,
18 стр.).“ или „Охъ ты ягодка самородинка, распре-
красное мое деревцо !Ты когда взошла, когда выросла,
ты когда цвЪла, когда вызрела?—Я весной взошла,
лйтомъ выросла, я зарей цв^ла, солнцемъ вызрела
(П'Ьени, собран. П. В. Кир'Ьевскимъ. Вып. УШ, 278—
279 стр.) Подобно русскимъ племенамъ и латыши
видятъ въ солнц'Ь виновника урожаевъ и неурожаевъ:
„Солнышко брело по полю съ рожью, приподнявъ
свой плащикъ; тамъ, гд'Ь оно плащикъ спустить,
рожь на пол'Ь пригибается (Сборн. антропология,
и этнограф, стат. В. А. Дашкова, кн. П, 32 стр.).
Изъ представлешй о солнцЬ, какъ о бог'Ь плодородгя,
естественно .возникло подобное же представлеше о
солнц'Ь-батюшк'Ь, кормильца своихъ смертныхъ Д'Ьтей:
„Солнушко—вёдрушко! выглянь въ окошечко; твои
д-Ьтки плачутъ, 'Ьсть-пить просятъ (великорусок.) или
„Сонечко—сонечко! виглянь у виконечко; твои дитоньки
плачуть, истоньки хочуть (малорусск. Поэт, воззр.,
т. I, 68; Чтен. въ, имп. обществ, истор. и древн.
росс. 1874 г., кн. I, матер, отечествен. 65 стр.)“.

Намъ остается сказать еще нисколько словъ о
брачномъ значеши солнца. Кормилецъ—батюшка, пре-
св'бтлое солнце въ своихъ заботахъ о своихъ д'Ьткахъ—
людяхъ не оставило безъ внимашя и этотъ вопросъ,
столь важный для- челов'Ьческаго счасття и благопо-
лучхя. Не только у насъ на святой Руси, но и вообще
у архйскихъ народовъ солнечные боги были покрови-
телями и установителями брачной жизни. По древнимъ
в'Ьдгйскимъ в’Ьровашямъ земной бракъ былъ только
подобхемъ таинственна™ брака Сургйи (солнца) съ
Сомою (луною) (Разв'Ьдки о древн!йш. русь—слав, гра-
мотности А. С. Великанова. 118 стр.). По латышско-
литовскимъ вЪровашямъ солнце—матушка (Саулэ, Са-
ула—матула) бываетъ настолько любезна и предупре-
дительна къ жениху и невесте, что охотно принимаетъ
на себя нелегкьй трудъ готовить невестино приданое:
„Перкунасъ отправился за сине море сватать себе
невесту; за нимъ едетъ солнце съ приданымъ, укра-
шая Л'Ьсныя деревья", или „М'бсяцъ—батюшка долю
выд'блялъ; солнце—матушка приданое готовила (Сборн.
антропол. и этнограф, статей В. А. Дашкова, кн. П,
25 стр.; Сборн. статей, чит. въ отд. русск. яз. и слов,
имп. академ, наукъ, т. П, № 2., 1867 г., 5 стр.)".
Вероятно, что подобный же представления о солнце
ходили и у насъ на Руси. Прежде всего обращаемъ
внимаше на известный книжный разсказъ Ипатьев-
ской летописи о мнимыхъ египетскихъ царяхъ Гефе-
сте и Гельос'Ь. Феостъ=Гефестъ=Соварогъ, Сварогъ
уничтожилъ въ Египте бывшьй до него развратъ, уста-
новилъ законный бракъ: моногамно („и встави единому
мужю едину жену им'Ьти, и жене за одинъ мужь по-
сягати)“, и издалъ стропе законы противъ прелюбо-
Д'Ьевъ, присуждавшее къ смертной казни виновниковъ.
Конечно это известье значительно подновлено противъ
Гезьода. По Гезьоду Зевсъ гневался на людей, которые
при помощи Прометея похитили небесный огонь. Что-
бы наказать преступныхъ людей, ковачъ Гефестъ, по
приказанью Зевса, создалъ изъ земли и воды чудную,
прелестную и очаровательную деву Пандору. Пандора
прельстила Прометеева брата, Эпиметея, который всту-
пилъ съ нею въ брачный союзъ. Таково было начало
и происхожденье перваго брака нринесшаго много
горя и несчаотьй дотоле блаженному человечеству.
Но возвращаемся къ Ипатьевской летописи; по ея
словамъ преемникомъ Феоста=Сварога былъ Гельосъ=
Солнце=Дажьбогъ. Царь—Солнце поддерживалъ и охра-
нялъ отечеокья постановленья о браке: однажды напр.
онъ приказалъ казнить любовника богатой египтянки, а
самое египтянку предалъ общему поруганно „и пусти
ю водити по земли въ коризне=укоризне (П. С. Р. Л.,
т. П, 5 стр.)“. Что касается до этого места летописи,
то давно-давнымъ известно, что оно взято изъ гре-
ческаго хронографа Малалы. Л'Ьтописецъ подставилъ
только имена русскихъ боговъ. Но вместе съ темъ
должно сознаться, что русские боги соответствовали
греческимъ. А потому съ вероятностью сл^дуетъ пред-
полагать, что и русск1й Дажьбогъ=Солнце, подобно
греческому Гефесту, или Гелюсу, былъ покровителемъ
брака. Такое предположение темь естественнее и спра-
ведливее, что и современный малоруссшя свадебныя
песни часто вспоминаютъ про солнце: „А. въ неделю
рано море ся розыграло; а не море тото грае, але
сонце ся купае; то не сонце ся купае, молодый
потопав (Чтен. въ импер. общ. истор. и древн. росс.
1872 г. кн. Ш Ш=Мат. Слав. 336 стр. срвн. 361)“.
Косвенный указания русскихъ суеверныхъ обрядовъ
не оставляюсь сомнешя въ томъ, что. древне-руссвдй
бракъ совершался въ честь бога-солнца и былъ подъ
его покровительствомъ. Такъ и въ настоящее время,
по словамъ г. Аоанасьева, въ Архангельской г. „на
свадьбахъ женихъ и невеста, ихъ родичи и гости
выходятъ изъ—за стола по солнцу* (Поэт, воззр.,
т. I, 181 стр.). Очевидно что это тотъ же самый древне-
руссшй язычвсшй обычай, о которомъ упоминаеть одинъ
рукописный сборникъ второй половины ХУП столе™...
„да и иныя вражьи есть затеи: кругъ стола всемъ
поездомъ ходить (Истор. очерки русск. народи, слов.
0. Буслаева, т. I, 47 стр.)“. Чтобы понять смыслъ и
значеше этихъ брачныхъ обычаевъ, нужно помнить, что
и въ вед1йскую эпоху у древнихъ индейцевъ все жертво-
приношешя, въ томъ числе и те, которыми сопрово-
ждался брачный обрядъ, совершались „по солнцу“=
„посолонь". Когда инд'бйскгй жрецъ приносилъ богамъ,
или богу утреннюю жертву, онъ обращался лицомъ на
востокъ, полуденную—на югь, вечернюю—на западъ:
значитъ вообще релипозное служеше богамъ соверша-
лось „посолонь", потому что и въ древней Индш, какъ
нужно думать, культъ бога—солнца=„ лучистаго" „Вага"
предшествовалъ позднейшему культу громовника Индры
(Разведки о древнейш. русь-слав. грамотности А. С.
Великанова. 1878 г., 56—57,117—118,270—271стр.).

Въ заключенье считаемъ нелишнимъ заметить, что
мы, подобно г. Аоанасьеву, думаемъ, что пристрастие
русскихъ раскольниковъ=старообрядцевъ къ „церков-
нымъ выходамъ посолонь" имеетъ языческое происхо-
жденхе (Поэт, воззр. т. 1,181 стр.). Историческге факты
вполне благопрхятствуютъ этому предположенью. На-
сколько можно судить по релипознымъ спорамъ о хо-
ждеши, или нехожденш „посолонь", возникшимъ при
великомъ князе Хоанне Ш Васильевиче и митрополите
Геронтхе, хождеше «посолонь" было туземнымъ обы-
чаемъ и имело своими защитниками туземныхъ криво-
толковъ, а потому очень естественно, что оно возникло
изъ древне-руоскихъ веровашй. Между темъ сторонники
митрополита Геронтхя, защищавппе церковные выходы
противъ солнца, ссылались на ненащональные грече-
скхе обычаи аеонокихъ иноковъ: „овш по митрополите
(Геронтхе) глахолаху архимандриты и игумены, иной
рече: во Святей горе видеть, что также свящали
церковь, а со кресты, противъ солнца ходили (см. напр.
1478 и 1479 г. Софхйскхй второй летописи: П. С. Р. Л.,
т. VI, 221—222, 234 стр.; Софхйск. Временникъ, ч. П,
202, 224; срвн. Церковн. Росс. Истор. митр. Платона,
ч. I, 333—334; Истор. русск. церкви. Макархя т. VI,
65. отр.)“.
Ш. Хорсъ или Хросъ.

Транскрипщя имени солнечнаго божества „ Хорсъ “
вообще довольно разнообразна; словбмъ переписчики и
книжники также небрежно и произвольно относились
къ имени Хорса, какъ и къ имени Дажьбога; отсюда
произошло немало варгантовъ этого слова: Хърсъ, Хорсъ
(Лаврентьевск. л., Густинская, Никоновская, Кениг-
сбергск., Л'Ьтописецъ Переяславля—Суздальск. Русск.
Времянникъ; Л'Ьтоп. Русский, Слово христолюбца, ркп.
ЗЛУ в., Слово св. Григоргя, ркп. конца. XIV в.), Хбрсь
(Слово и откровен. св. апостол, ркп. XVI в.), Хоръсъ
(Ипат. л.), Харсъ (Софтйск. первая лЬтоп., Софхйск.
Времянн. Воскресенск, сп., Тверск. Л'Ьт., Книга Степей.),
Хоргй (Архангелогородок, л.), Хръсъ (Слово о полку
Игорев'Ь), Хросъ (см. Пролога. Слово о св. князЬ Во-
лодшпр’Ь, или Житте св. Владимира), Хэрсъ (Слово св.
Григоргя Богосл. по рукописи Кирилло-Б'Ьлозерск. мон.
ХУП в.), Хоурсъ (Слово св. отца нашего 1оанна Зла-
тоуст. ркп. XIV в.), Гурсъ (Сказ, о Мамаевомъ побоищ'Ь),
Корша или Хорсъ=Корсъ (Синопсисъ, Подробная
летопись).

На транскрипщю имени Хорса влхяли мнопя обсто-
ятельства: сербскгя и болгарская рукописи, умничанье
древне-русскихъ книжниковъ, выдумавшихъ наприм.
Хортя, предполагаемаго бога холода, сн'Ьга и в!тровъ,
небрежность переписчиковъ. Во всякомъ случай при
разнообрази вар1антовъ имени Хорса нельзя обращать
олишкомъ много внимашя на всякую мелочь, чтобы
видеть въ ней подтверждете своимъ предвзятымъ взгля-
дами многое, по поводу чего любятъ похитрить, го-
раздо проще объясняется небрежностью и произволомъ
переписчиковъ. Говоря все это, мы им'Ьемъ въ виду
Всеволода Миллера. Этотъ изсл'Ьдователь думаетъ напр.,
что транскрипщя слова о полку Игорев! „Хръсъ* бол-
гарская и противоречить русской „Хърсъ“, илиХорсъ.
Подобно Е. Барсову мы думаемъ гораздо проще и
считаемъ обе формы слова „Хорсъ* русскими. И въ
оамомъ деле какъ Хърсъ (Лавр, л.) предполагаешь Хор-
са, такъ и Хръсъ (слово о полку Игор.) предполагаешь
Хроса русскихъ прологовъ. (Известно, что ъ пере-
ходить въ о.).

Древне-русскгй Хорсъ, или Хросъ имеешь сходство,
а можешь быть вполне тождественъ съ Вацерадовымъ
Къртомъ, дедомъ Радигоста (Радагаста), хорутанскимъ
„К’г1“—омъ, литовскимъ Ппгко (Гурко), или иначе
прусско-литовокимъ Курко=(Гурко), Крикко, саксоно-
славянскимъ Кродо. Гурко=Курко=Курхо, или Крикко,
былъ по представлешямъ прусско-литовскихъ племенъ
богомъ плодородия, урожая хлебовъ и винныхъ лозъ;
главный шумный праздникъ его совпадалъ съ уборкою
хлеба и плодовъ (Русск. простонар. праздн. Вып. I,
95 стр., Москвитянинъ. 1851 г. ч. Ш. № 9 и 10,
107 стр.). Сходство или родство русскаго Хорса съ
литовскимъ „Гурко* было настолько очевидно и такъ
само собою бросалось въ глаза, что это повидимому
хорошо понимали и древне-руссше книжники. Такъ въ
Подробной л!тописи мы читаемъ: „Тогда Мамай виде
погибель свою, нача призывати суетные боги своя,
Перуна, Савато, Ирактя (ужъ конечно Геракла, Гер-
кулеса), Гурка и мнимаго великаго способника своего
Магомета (Подробная Л'Ьтоп. ч. 1,169 стр.)“. Очевидно,
что руссктй книжникъ смЬщалъ Хорса русскихъ лето-
писей съ литовскимъ „Гурко", потому что въ другихъ
вартантахъ того же самаго сказатя говорится не о
Гурке, а о Гурсе или Хорее (ср. Сказ, русск. нар.
кн. IV, 80 стр.). Оаксоно-олавянскй „Кродо" по зна-
ченью своему былъ почти темъ же, чЬмъ былъ у ли-
товцевъ Гурко. Кродо представлялся, или точнее изо-
бражался въ виде старца, или по крайней мере мужа
среднихъ лете; этотъ старецъ, подпоясанный льнянымъ
поясомъ, босыми ногами стоялъ на огромной рыбе, въ
левой руке держалъ колесо, а въ правой сосудъ, на-
полненный цветами и плодами (Русск. простонар. праздн.
Вып. 1,135 стр. Русск. Беседа. 1857. IV, ч. I, отд. П, 94).
Изъ сопоставленья древне-русскаго Хорса съ литов-
скимъ Гурко и саксоно-славянскимъ Кродо можно за-
ключать, что и нашъ Хорсъ былъ богомъ весенняго
солнца и весенней природы: цветовъ, травъ, хлеба и
плодовъ.

Некоторые изеледователи полагаютъ, что русский
Хорсъ тоже, что главный богъ сабинянъ Киппоз=Марсъ,
богъ войны, а сабинскому „Киппов" соответствуете
литовское прозвище солнца и его главнаго жреца
Кипене (Времен, имп. обществ, иотор. и древн. росс.
1853. кн. XVI, 1=изследоватя. 30 прим., 16 стр.).
Не безъинтересно и мненье М. А. Максимовича о Хор-
ее*. „ Мое мнете, замечаете г. Максимовичъ, то, что
Хорсъ сроденъ съ греческимъ Гаресомъ или Ареемъ,
съ индгйскимъ Хари, съ египетскимъ Горосомъ стар-
шимъ, т. е. онъ былъ богъ войны (Собрате оочинетй
М. А. Максимовича, т. Ш, 654 стр.). Нете никакихъ
особенныхъ причинъ не признавать Хорса богомъ вой-
ны; за то кое-что говорить въ пользу этого мненья:
а) двойникъ Хорса, другой солнечный богъ славяно-рус-
скаго народа, Яръ, или Ярило также былъ въ одно и тоже
время и богомъ урожая, плодородхя и богомъ войны, битвъ
съ врагами; б) въ слов! о полку Игорев! в!пцй князь
Всеславъ вступаете въ состязаше съ Хорсомъ „вели-
кому Хръсови влъкомъпуть прерыскаше",—а изв!стно,
что богатырь обыкновенно вызываете богатыря, удалецъ—
удальца. Словомъ оказывается, что древше русские исто-
рики были несовс!мъ неправы, когда писали, что
.славяне Хорса вм!ото Марса почитали. (Росс, истор.
0. Эмина, т. I, 283 стр.)“.

Нелишнимъ также считаемъ сблизить Хорса=Хар-
са съ современнымъ инд!йскимъ бхутомъ Хару, им!-
ющимъ отношеше къ солнцу и урожаю, какъ это видно
изъ инд!йской молитвы: „О Хару, будь милостивъ! Хару
богъ, подай день не жарпй! Хару богъ! Хару—на пол!
с!мена да будуте ровны! Хару богъ! Богъ, пусть ночью
дождь идете! (Записки историко-филологическаго фа-
культета импер. С.-Петербургскаго университета. 1877.
ч. П. И. П. Минаевъ, 227)“.

Олово „Хорсъ" въ лингвистическомъ отношеши
означаете, какъ мы уже знаемъ, солнце: персидск. Ко-
решъ=Хорешъ, хорь, хуръ=осетинск. сЪиг=санскр.
эйгуа, эйга зйг=египетск. 8епз (сирисъ), Ыпз, Озепз
(Озирисъ)—солнце, богъ солнца. Хорсъ им!ете не ма-
ло соотв!тствующихъ себ! словъ одного и того же
корня какъ въ русскомъ, такъ и вообще въ славянскомъ
язык!: древне-русск. и церковно-слав. кр!съ, кр!сины—
солнцеповороте, зо1зййит, русск. воскресить, воскре-
снуть, нижегородок, акреоилась—отдохнула, кресиво—
огниво, кресать—выс!кать огнивомъ изъ кремня, быть
на кресу, голова на креоу—быть здоровымъ и потому
быть готовымъ къ работ!; сюда-же нужно отнести ело-
венок. Кгез—Ивановъ день, кгезшк—мкояцъ пень,
сербск. кри]есъ—Ивановсктй огонь, польск. кржёсаць
чешек, кгёзай—выеккатъ огонь.

Вообще мы думаемъ, что не прибегая къ хитро-
умнымъ, но всегда далеко неубкдительнымъ соображе-
нхямъ, можно довольно легко вывести слово „Хорсъ“
изъ слацянскихь корней. Такъ напр. крксъ=кгез=
солнцеповоротъ прямо созвучно съ Хорсомъ и еще
болке съ Хросомъ прологовъ: е вообще переходить въ
о, какъ елень=олень, Елена=Олена, а потому и крксъ—
кресъ=кросъ, к=х, какъ коронить=хоронить, области.
куторъ=хуторъ, и значить кросъ=хросъ,—такимъ обра-
зомъ вообще очевидна особенная близость оловъ „кресъ“
и „Хросъ“. При этомъ должно имкть въ виду то обсто-
ятельство, что имена, или прозвища славяно-русскихъ
боговъ вообще совпадали съ ткми явленьями, которыя
они собою олицетворяли.

Въ русской наукк—да и не въ одной русской,—
какъ известно, нктъ недостатка въ странныхъ гипоте-
захъ, бьющихъ на оригинальность и эффектъ; изелк-
дователи какъ будто забывали то обстоятельство, что
простота и безхитростность гипотезы, или теорш—почти
всегда необходимое условие истины. Вотъ почему мы
нисколько не удивляемся, что въ русской историко-фи-
лологической наукк много толковали про чужеземное
происхождеше Хорса. Начало такимъ толкамъ поло-
жилъ П. Прейсъ. „Слово: Хорсъ, говорить г. Прейсъ,
чужое... оно заимствовано изъ арийской вктви языковъ.
Сюда принадлежать и ново-персидское: хорь или хуръ—
солнце... древне-персидское имя царя Кира Кугоз,
Когоз, Копгоз", семитская форма пероидскаго слова
„Корешъ“, „Хересъ" (Ж М. Н. Проев, ч. XXIX,
отд. IV, 35—36 стр.). Догадка Прейса о персидскомъ
(древне-персидскомъ, зендокомъ) происхожденш Хорса
усвоена была и О. Водянскимъ (Чтенья въ импер. общ.
истор. и древн. росс. 1846 г. № 2, 1=изследовашя,
10—11, 19—20 стр.). Со времени г. Прейса и Бодян-
скаго вошло въ привычку повторять: „Перкуны=Перу-
ны, Хорсы и Семарглы—звуки прямо не славянсше
(Москвитянинъ 1851 г. ч. Ш. № 9 и 10, 99 стр.).
К. С. Аксаковъ считаете Хорса, какъ и Перуна, „за-
морокимъ гостемъ (Поли. собр. сочинешй К. С. Акса-
кова. т. I, 312 стр.)“. Гораздо неопределеннее и услов-
нее говорить о Хоре* А. Пыпинъ: „Быть можетъ...
что между древними языческими божествами могли быть
и заимствованный у южныхъ артйскнхъ народовъ, какъ
напр. странный Хорсъ (Вестникъ Европы 1876 т. V,
сентябрь, 301 стр.)“. Такъ-какъ мысль о чужеземномъ
происхождеши Хорса впервые была пущена въ ходъ
г. Прейсомъ и у него выражена гораздо яснее и об-
стоятельнее, то мы и будемъ полемизировать только
съ нимъ.

Г. Прейсъ представилъ три возраженья противъ
туземнаго проиохождетя Хорса: а) первая буква слова
Хорсъ „х“ несвойственна русскому языку; народъ на-
оборотъ, встречая этоте звукъ въ иностранныхъ сло-
вахъ, изменяете его въ к; „отъ этого Козаре, Корсунь";
б) конечная буква „с" въ слове Хорсъ невозможна въ
русскомъ и вообще въ славянскомъ языке, мало того,
по коренному закону славянской гранатики звукъ с,—
если это характеристика именительнаго падежа,—дол-
женъ былъ, при переходе олова къ славянамъ, исчез-
нуть совершенно"; в) Хорсъ представляется (см. слово
о полку Игореве) великимъ господиномъ и следовательно
мущиной, между темъ известно, что славяне, подобно
германцамъ и литовцамъ, видели въ солнце госпожу, а
не господина, и следовательно жен!цину (Журн. М. Н.
Просвещ. ч. XXIX. 1841 г. отд. IV, 35, 37 стр.).

Доказательства Прейса вообще далеко неубеди-
тельны: а) если х. переходить въ к, то и наобороте
въ томъ же русскомъ языке к переходить въ х: лтш.
кагз, приятный, литовок, карштасъ (собственно горячй)
=русск. хороппй, каккати=хохотать, корчма—харчма
(чебоксарок, у.), литовок. куртасъ=областн. хорте;
б) конечный звукъ с не чуждъ славяно-русскому языку,
какъ напр.: овесъ=сербск. овасъ (а не латинок, атепа),
колосъ, малорусская имена: Ивась, Петрусь, Михась;
в) солнце, какъ мы уже видели прежде, славяне вообще
и русскхе въ частности представляли въ мужскомъ
образе, а не въ женскомъ.—Если вообще доказательства
въ пользу чужеземнаго происхождеюя Хорса не имкютъ
никакого строго-научнаго значешя, то естественно оста-
ется признать Хорса туземнымъ древне-русскимъ бо-
гомъ; созвуч!е Хорса съ пероидскимъ словомъ „Корешъ“
говорить только о сходстве, а не о заимствованье „То-
ждественность имени, справедливо замкчаеть по этому
поводу П. Голубовсшй, только показываете, что персы
и славяне позже разделились, чемъ друпе народы
аргйокой семьи (Кгевск. университетов. извкст. 1882.
ч. П, 8 стр.).

Древше писатели, какъ напр. г. Стрыйковсюй и
г. Татищевъ, видели въ Хорее бога веселья, пиршествъ
и разврата, подобнаго Бахусу, или Вакху (Истор. росс.
В. В. Татищева ч. I, 17 стр.). Это мненье не совсемъ
несправедливо. Такъ мы знаемъ, что Хорсъ былъ богомъ
игръ и народныхъ забавь: отъ корня хорь (Хорса)
произошло слово хороводь; Д. О. Шеппингъ считаете
его символомъ обращешя солнца вокругъ земли (Русск.
народи, въ ея повкрьяхъ, обрядахъ и сказкахъ, 30 стр.).
Въ связи съ корнемъ гор (Хорсомъ) можно поставить
назвашя весеннихъ игръ: нгорю, горю—дубъ“, „горю,
горю—пень (Русск. Беседа. 1856 г. III, 95 стр.; Бе-
седа 1872 г. кн. IV, 64 стр.)“. Такъ какъ весеншя игры
и хороводы имкли любовное значение, то неудивитель-
но, что древне-русскгй Хороъ былъ богомъ любви и
разврата. Факты языкознанья вполне подтверждаютъ
эту мыоль. Отъ корня „гор", ,,кур“ (Хорса) происхо-
дить олова Ьигеп (нЬмецк.), Ьпге, Ьигег=развратничать,
развратникъ, развратница, курва (распутная женщина)=
сербск. курва, или курба=чешск. кита.

Солнечный и земной огонь были вообще символами
жизни: въ известной датской игр'Ь „живъ, живъ курилка"
представляется живою горящая лучинка, или просто
спичка. А помому нктъ ничего страннаго въ томъ, что
Хорсъ, какъ богъ солнца, по понятхямъ язычниковъ
одквалъ землю цветами и растешями и возбуждалъ
силы наоккомыхъ и животныхъ. Что действительно
славяне именно такъ думали о Хорее, это можно ви-
деть изъ словъ, произшедшихъ отъ корня „гор, кгез,
кегз". какъ напр. гори—цвктъ, словенок. кероница=
(кегзшса)’—ов Ьтяпцйся ивановский жучекъ, рус. хортъ=
хорв. Ь.аг1, хорут. Ьег1=сербск. хрт—охотничья, гон-
чая собака.

Память о Хорек сохранилась въ лицк двухъ сла-
вянскихъ божков^ Корочюна Крачуна и Курента. Ко-
рочюнъ (Карачунъ) очевидно тоже самое, что и Ку-
рентъ: объ нихъ и вопоминаютъ славяне въ одно и
тоже время, на рождественская святки. Болгары и сло-
венцы называютъ рождеотвенныя святки Крачунъ;. у
карпато-руосовъ рождеотвенскхй сочельникъ называется
Керечуномъ=Кречуномъ (Кречунъ—вечеръ). (Историч.
очерки нар. словесности 0. Буслаева, 1, 45; Поэт,
воззр. т. III. 760). Точно также въ новгородской первой
лктописи весь рождеотвенсюй постъ извкотенъ подъ
именемъ Карачуновокаго, Корочюна: „1143 г. Стояше
воя осенина дъждева, отъ Госпожина дни до Корочюна,
тепло, дъжгь (П. С. Р. Л., т. 1П, 9 стр.)". Словенцы также
овязываютъ свои предашя о КурентЬ съ святочными
играми, святками (Заговенье зовется 8тей КигепЬ, Русс.
БесЬда 1857 г. Ш, 107 стр.).

Карачунъ вообще былъ не безъизв'Ьстенъ на Руси:
такъ въ древности былъ Корочюновъ камень (Воскре-
сенск. л.)., Карачунищпй погостъ (въ Шелонской пя-
тине,—Карамзина». И. Г. Р. IV, прим'Ьч. 387; Русск.
простонар. праздн. Вып. I, 15 стр. и 139) Руссюя пле-
мена вообще рисуютъ Корочуна слишкомъ уже мрач-
ными красками. „Дать Корочунъ, или Карачунъ",' по
мненью г. Снегирева, значить убить, погубить (Русск.
простонар. праздн. Вып. I, 139 стр.). Также толкуетъ
это слово и г. Хомяковъ: „Карачунъ, санскрит, крат-
гана—убийство; это слово полагаю остаткомъ нашей
миеологш и корень его вероятно совпадаете. съ сло-
вомъ корча (Сравненье русскихъ словъ съ санскрит-
скими. А. Хомякова. 1855 г. 22 стр.). Если верить
г. Терещенку, то „крачунъ происходить отъ крачу,
выдергиваю шерсть изъ животныхъ (Быть русск. нар.
А. Терещенко, ч. УП)“. Въ виду всего этого тоть же
самый Терещенко, считаете. Карачуна богомъ (карпато-
русскимъ) домашнихъ животныхъ и птицъ; въ новейшее
время И. П. Калинсюй въ своемъ церковно-народномъ
мЬсяцесловЬ называетъ Карачуна или Крачуна злымъ
божествомъ окотскаго падежа (Записки импер. русск.
географическаго общества. По отделенно этнографш.
1877 г. С. П. Б. т. УП, 321 стр.).

Какъ мрачная, злобная сторона Хорса удержалась
въ Карачуне, такъ противуположная, благодетельная
сторона личности древне-русскаго. бога сохранилась въ
воспоминашяхъ о божке КурентЬ. „Словенцы** пред-
ставляютъ Курента „лукавымъ и веселымъ бЬсомъ,
всегда со скрипкой, или дудкой, которыми онъ всякаго
можетъ заставить плясать. Какъ ни страдай парень
отъ несчастной любви, онъ никогда этого не покажетъ,
не то узнаетъ Курентъ, который такъ засвиститъ ему
въ уши, что цйлую недйлю будетъ шуметь въ головй.
онъ исцйляетъ игрою на скрипка больныхъ, даетъ
бйднымъ платье и пищу, который крадетъ у богачей;
словомъ, это богъ веселья и радости, распространяю-
1Ц1й повсюду добросердеч1е, довольство и счастье.
(Русск. Беседа, 1857 г. Ш, статья В. Ф. Клуна,
107 стр.)“. Нельзя не заметить, что Курентъ является
по преимуществу въ вид'Ь благодйтельнаго существа,
хотя при случай непрочь и пошутить надъ влюблен-
нымъ парнемъ. Самою важною услугою Курента было
спасенье рода человйческаго во время потопа. По
народно-краинскому (словенскому) преданью „во время
потопа одинъ человйкъ взобрался на высокую гору и,
боясь, чтобы постепенно прибывающая вода не снесла
его своими волнами, случайно ухватился за виноград-
ную вйтку, которую спустилъ съ нёба богъ Курентъ;
во все время потопа, онъ держался за эту вйтку и
питался ея грозд1ями и виномъ (Знаше 1877 г. Ш.
Мартъ, 9 стр.; срвн. Поэт, воззр. т. П, 650 стр.).“.

Г. Аеанасьевъ, которому вообще какъ-то особенно
полюбились боги грозъ и молнш, видитъ въ Курентй
громовника Перуна; игра Курента наскрипкй, свистъ
и пляска—символическое представлеше бурной грозы.
„Курентъ своей игрой на гусляхъ и дудкй изцйляетъ
болйзни", это толкуетъ г. Аеанасьевъ, „весеншя гро-
зы животворятъ природу, исцйляютъ ее отъ ранъ, нане-
сенныхъ рукою зимы (Поэт, воззр., т. I, 384 стр.)“.
Мы думаемъ, что вообще трудно и невозможно пере-
толковать, что Курентъ не былъ солнечномъ богомъ.
Представимъ доказательства въ пользу отождествленья
Курента съ Хорсомъ, или вообще съ солнцемъ:
а) слово „Курентъ* лингвистически созвучно съ Хор-
сомъ, Вацерадовымъ Киртомъ, Къртомъ (прибавь но-
совой звукъ н. б) Курентъ—богъ веселья, пляски и
всякой радости и въ этохъ опять сходится съ сол-
нечными богами народныхъ игрищъ, пьянства, пляски
и разврата: Хорсомъ, Яриломъ и Переплутомъ; в) Ку-
рентъ протягиваетъ человеку виноградную в$тку=лозу;
нечто подобное говоритъ про самое солнце (Хорса)
одна словенская сказка: „солнце даетъ королевичу Янко
золотую ветку (Чтенья въ импер. общ. истор. и древн.
росс. 1865 г. кн. Ш, 164 стр.)“.

Русские памятники ничего не говорить о женской
половине Хорса; .за то известно, что у сербовъ (сви-
детельство г. Дам1ановича) была богиня Хора, оче-
видно соответствовавшая древне-русскому богу Хорсу;
сербская Хора была богиней весенней и летней теп-
лоты разцвётающей после зимняго сна природы.
(Москвитянинъ, 1851 г. ч. Ш, № 9 и 10, 115 стр.;
Русская народность въ ея поверьяхъ... Д. О. Шоп-
пинга, 23, 95 стр.). Сербскую Хору мы отожествляемъ
съ греческой Корой (Прозерпиной), дочерью Деметры:
Кора также первоначально была богиней весны и уро-
жая хлебовъ.
IV. Ярило и Яровища. Кострубъ=Ко-
струбонько и Кострома. Страница изъ
славяно-русской миоолопи и этологш,

Яръ=Ярунъ=Ярило=Яровитъ (Негоуйиз)=Ру-
евитъ—различный назватя одного и того же солнечнаго
божества (Объ обожанш солнца. И. Срезневскаго, 23
стр.). Г. Снегиревъ сближаетъ русскаго Ярила съ гречес-
кимъ Ареемъ (Агез)—богомъ войны и Еротомъ (Егоз)—
богомъ любви (Русск. простонар. празд. Вып. IV, 52);
нельзя также не сопоставить съ Яриломъ в’Ьдтйскаго
назватя юнаго, радостнаго солнца-ребенка „АгизоЬа
(Аруша)“, а также прозвища солнца „Агуап“ (Арванъ)—
быстрый, б’Ьгупцй, стремительный (Л1т. русск. литер.,
Н. Тихонравова, т. V, 114—117 стр.). Никто не отри-
цалъ, что подъ Яриломъ (Яровитомъ) нужно разуметь
именно солнце, какъ это очевидно изъ фактовъ язы-
кознанья: санскр.: аги, гау1—солнце, ра—огонь, зендск.:
н—светить, греч. аг§6з—блистаюгщй, белый. Въ ча-
стности изсл’Ьдователи полагаютъ, что подъ Яриломъ
нужно разуметь собственно молодое=ярое солнце, бо-
жество весенняго времени. „Ярило“, говорить М. А.
Максимовичъ, въ собственномъ и первоначальномъ его
значенш, есть богъ весны, Веснякъ (Русск. Беседа.
1856. III, 104 с.)“. Действительно въ словахъ, озна-
чающихъ весну, звучитъ корень Яяръ“: галицко и кар-
паторусс. ярь-весна, польск. хаг, 1аго=чешск. §аг, §аго
=сербск. ]ар=греч. еаг=латинск. тег—тоже весна.

Отъ того-же корня „яръ“ происходить слова, ука-
зывающхя на буйное мужество, неистовую страсть, лю-
бовь, какъ напр.: ярый—сердитый, вспыльчивый, стра-
стный, яровый, яровистый-скорый, бойкхй, ера, ерникъ
(енисейск.)—забхяка, ереститься—браниться, ворчать,
ярость—гн'Ьвъ, похоть, ярунъ—похотливый, сербок.
Зариг—любовный жаръ.—Причина любовнаго значенхя
бога Ярила довольно простая: весною вместе съ про-
буждешемъ природы пробуждается и половая страсть.
„23 апреля", въ день весенняго Георпя, девицы мо-
лятся святому „о дароваши имъ жениховъ (Быть рус. нар.
А. Терещенко. Ч. VI, 28стр.)“. „По болгарскому обычаю"
раннимъ утромъ 1 мая (въ областяхъ къ югу отъ Бал-
кана) болезненный и неплодородныя женщины выхо-
дятъ на зеленЪющдя луга и раздетыя катаются по
росистой траве (Славянский сборникъ. Спб. 1876 г.
Т. III, отд. III, 29 стр.)“. Точно также по сказочному
греческому преданно, записанному также и въ русскихъ
летописяхъ, Амазонки весною сходятся съ первыми
попавшимися мужами: „Амазоняне же мужа не имуть;
но аки скотъ беоловесный единою летомъ къ вешнимъ
днемъ оземьствени будуть, и сочтаются съ окрестными
мужи, яко некоторое имъ торжьство и велико праз-
деньство время то мнять; отъ нихъ заченшимъ въ чре-
ве, паки разбегнутся отсюда вси (Лет. по Лаврентьев,
сп. Археограф, коммис. 1872, 15 стр. срвн. П. С. Р.
Л.. Т. V, 86; Т. VII 265; Т. IX, 6; Т. XV, 25 стр.)“.

Въ связи съ корнемъ „яръ“ (Яри.юмъ) стоять
названхя весенняго хлеба и вообще растенхй и травъ,
какъ напр. яровое—вообще весеннхй хлебъ, малорусе,
яровина, яровинка—пшеница, новгородск. яровище—
поле, засеянное овсомъ, сербск. царица, ]арина=поль-
ск. <)агка=чешск. ^агта—пшеница, летше плоды. Сло-
вомъ несомненно, что Ярило былъ богомъ плодовъ
зомныхъ, урожая хлебовъ. Такъ действительно и
думаютъ объ Яриле белоруссы. По ихъ представ-
лешямъ Ярило-молодой, красивый парубокъ, „разъкз-
жающхй на беломъ коне и въ белой мантш; на голо-
ве у него венокъ изъ весенвихъ полевыхъ цветовъ,
въ левой руке держитъ онъ горсть ржаныхъ колось-
евъ, ноги босыя*. О благотворномъ вл1яши Ярила на
ростъ хлебовъ, напр. ржи (жита), белорусская песня
замечаетъ въ следующихъ поэтическихъ выражев!яхъ:
„К гдзежъ |овъ вагою—тамъ жито капбю, а гдзежъ
рнъни зырне (взглянетъ)—тамъ кдласъзацьвицб (Поэт,
воззр., т. I, 441—442 стр.)“.

Ярило былъ богомъ домашняго скота, птицъ и
вообще животвыхъ, какъ это очевидно изъ словъ,
произшедшихъ отъ корня „яръ“, напр.: русск. польск.
чешек, ярка—молодая овца, овечка, сербск. ]арац—
козелъ, заре, з’арешце—козленокъ, греч. игоз=лат.
ип18=древненем. иг=англ1йск. иге, иге—ох—димй
быкъ, буйволъ, болгарок, крица—молодая шестимесяч-
ная курица, польск. гг, ^ег—луговой жаворонокъ.

Согласно съ указаниями лингвистики жрецъ Яро-
вита (Ярила) считаетъ его не только богомъ весен-
ней растительности, но и животвыхъ: отъ Яровита
зависитъ плодовитость домашвяго скота. „Я богъ твой",
говоритъ жрецъ Яровита отъ имени самаго бога; „я
тотъ, который одеваетъ поля муравою, и листьями
леса; въ моей власти плоды нивъ и деревъ, приплодъ
стадъ и все, что служитъ въ пользу человека: все это
даю чтущимъ меня, и отнимаю отъ отвергающихъ ме-
ня (изъ жизнеописания св. Оттона. Объ обожаши солн-
ца у древнихъ славянъ. И. Срезневскаго, 24 стр.)*.
Въ половине, или въ конце йоня солнце по на-
родному представлению достигаетъ наивысшей силы
своего развиты, и потомъ постепенно Стар'Ьетъ, убы-
ваете Съ 12 йоня, т. е. со дня Петра Деонскаго,
изв'Ьстнаго подъ именемъ солнцеповорота, „солнце,
какъ говорить, укорачиваетъ свой ходъ, а м'Ьсяцъ идетъ
на прибыль", или что тоже—„солнце поворачиваетъ
на зиму, а л'Ьто на жары (Зап. импер. русс, географ,
общ. По отд. этнографы т. УП, 408 ст.)“. Если вес-
ною, въ конц’Ь апреля, народъ (б*Ьлоруссы) праздно-
валъ въ честь возрождающегося молодого солнца, то
естественно было почтить особымъ празднествомъ и
умирающее, стареющее солнце. Празднество въ честь
умирающего солнца называется Яриловымъ игрищемъ,
или погребешемъ Ярила.—Хотя народъ обыкновенно
и пргурочиваетъ время солнцеповорота ко дню Петра
Деонскаго, но это только такъ говорится: въ действи-
тельности время солнцеповорота определялось только
приблизительно и притомъ оно вообще колебалось
соответственно той, или другой местности, тому, или
другому климату. Д потому-то и погребете Ярилы
(умирающаго солнца), Ярилово игрище совершалось не
въ одно и тоже время, а вообще между Троицынымъ
днемъ и Всесвятской неделей (Русск. простои, правд.
Вып, IV, 67 стр.).

Весною (въ конце апреля) народъ представлялъ
себе Ярила (возрождающееся солнце) молодымъ и
красивымъ (Поэт, воззр., т. 1, 441 ст.); въ этомъ
отношены и древне-русскхя книжныя воззренья не
разошлись съ народными. Книжники аллегорически
изображали весну=весеннее солнце въ виде царя—
отрока: „Весна подобна царю—мужу младу,
въ ризу оветлу и царску и венецъ на голове его...
(Правосл. Собеседн, 1860 г. Ч. 1, 446 стр.)'. Въ
половин! 1юня солнце достигало наивысшей степени
своей силы: наступала пора наиболее продолжитель-
ныхъ дней и наиболее томительныхъ, сильныхъ жа-
ровъ; выражаясь образно, народъ говерилъ, что это
старается солнце=Ярило. А потому въ день л!тняго
солнечнаго празднества Ярила представляли уже не
молодымъ парубкомъ, а дряхлымъ, безобразнымъ ста-
рикомъ. Такъ напр. у галичанъ (костромск. г.) изо-
бражалъ собою Ярила пьяный старикъ: „Близь Галича
есть поклонная гора съ селомъ Туровскимъ... гд! и
донын!, въ нед!лю Вс!хъ Святыхъ, галичане соби-
раются по три дня праздновать и гулять. Назадъ тому
нисколько Л'Ьтъ, тамъ, напоивъ какого-нибудь старика,
шутили надъ нимъ и забавлялись, какъ надъ предста-
вителемъ Ярилы. Д!вки и молодцы въ праздничныхъ
платьяхъ составляли круги и ходили хороводомъ съ
песнями. Всякая поселянка, приближаясь къ кругу,
д!лаетъ ему поясной поклонъ, и потомъ, по пригла-
шению, вступаетъ въ хороводъ (Русск. простонар.
праздн., вып. IV, 55—56 стр.)й.

Ярилово празднество обыкновенно выражалось въ
безшабашномъ разгул!, пьянств!, буйств! и развра-
та,—конечно все это такгя обпця черты, который
одинаково приложимы и къ святкамъ и къ масляниц!.
—Для общаго представлены объ Яриловомъ игрищ!
не м!шаетъ им!ть въ виду т! воронежская вакханалии
въ честь бога Ярила, которымъ положилъ конецъ
преосв. Тихонъ. „Въ Воронеж!", читаемъ мы у г. Сне-
гирева, „до 1763 г. ежегодно отправлялся предъ заго-
в!ньемъ Петрова поста до вторника самаго поста
народный праздникъ, или игрище Ярило—остатокъ
какого-нибудь тамъ древняго языческаго торжества.
Въ схи дни, на бывшую площадь въ город!, за ста-
рыми московскими воротами, стекались горожане и
окрестные сельские жители и составляли родъ ярмарки;
къ этимъ днямъ въ домахъ по городу делалось при-
готовление, какъ бы къ великому празднеству. На
мЬст'Ь позорища избирался мхромъ челов'Ькъ, котораго
обвязывали всякими цветами, лентами и обвешивали
колокольчиками. На голову надевали ему высошйкол-
пакъ, сделанный изъ бумаги, раскрашенный и развя-
заный лентами; лице ему румянили, а въ руки давали
позвонки. Въ такомъ наряде, подъ именемъ Ярилы
ходилъ онъ, пляшучи по площади, въ сопутствоваши
(въ сопровождеши) народа обоего пола. Это празд-
нество сопровождалось играми, плясками, лакомствомъ
и пьянствомъ, особенно кулачнымъ боемъ, который не-
редко оканчивался смертоубйствомъ и увечьемъ людей
(1Ыс1ет, 58—69 стр.)“.

Народъ вообще: „мужчины и женщины, парни и
девки" съ болыпимъ удовольств1емъ принималъ участие
въ Яриловомъ празднестве: благо представлялся удоб-
ный случай повеселиться и позабавиться. „А иные",
говорить преосв. Тихонъ, „ правдникъ сей, какъ я отъ
здешнихъ старыхъ людей слышалъ, называютъ игри-
щемъ, которое издавна началось и годъ отъ году умно-
жается, такъ что люди ожидаютъ его, какъ годового
торжества. Но когда онъ приспеетъ, то убираются
празднующхе въ лучшее платье (Нидет. 59 стр.)".
Ярилово игрище было настолько любезно народу, что
самое слово „Ярило" стало нарицательнымъ именемъ:
„пойти на Ярилину". „на Ярилу посмотреть* значило
просто отправиться на гульбище (гулянку). Такъ
напр. въ одной народной песне мы читаемъ: „Ужъ какъ
звали молодца, позывали удальца, на игрище поглядеть,
на Ярилу посмотреть: ты Дунай мой, Дунай, сынъ
Ивановичъ, Дунай (Русск. народи, песни, собр. П. В.
Шейномъ 1870. Ч. I, 186 стр.)“.—
Развратная сторона Ярилова игрища никому
не была столь любезна, какъ именно женщинамъ и
краснымъ д'Ьвнцамъ,—вполне понятное явлеше, пото-
му что женщина по старобытному языческому воз-
зренью считалась по преимуществу страстнымъ, чув-
ственнымъ существомъ. „Я виделъ, говоритъ А. Тере-
щенко, въ Малороссии обрядъ, еще въ юношескге мои
годы, который обращалъ на себя мое особенное вни-
маше. После всесвятскаго заговенья сходились по
полудни женщины и казаки, чтобы погулять у шинка.
Тамъ они пели и плясали до вечерней поры; потомъ,
по захожденш солнца, выносили на улицу мужское
соломенное чучело со всеми его естественными ча-
стями и клали въ гробь. Развеселившшся отъ спир-
туозныхъ паровъ женщины подходили къ нему и ры-
дали: померь онъ! померь! Мужчины сходились на
этотъ вопль, поднимали чучело, трясли и произносили:
эге, баба не бреше! Вона знав, що 1й (ей, женщине,
а не мужчине) солодче меду.—Женщины продолжали
вопить: як1й же винъ бувъ хороппй, да як!й услуж-
ливый. Смотрели на него любострастно и говорили:
не встане винъ билыпе. О якъ же намъ раставатися съ
тобою! и що за жизнь, коли нема тебе.—Приподни-
мись хотя на часочекъ! но винъ не встав и не встане
(Быть русск. народа. А. Терещенко, ч. V, 100—101
стр.)“. О разврате тверскихъ,красныхъ девицъ, правд-
новавшихъ въ честь Ярила, встречаемъ довольно ха-
рактерный известия: “Матери охотно отпускали своихъ
дочерей на Ярилино гулянье, какъ они говорили: по-
невеститься. Женихи высматривали невесть, а неве-
сты жёниховъ, но однако происходили дурныя послед-
ств1я отъ поневестиванш. Во время Ярилина разгула
дозволялись обнимашя, целованы, совершавшаяся подъ
ветвистыми деревьями, которыя прикрывали тйин-
ственыя ощущешя (1Ы(1ет 102 стр., срвн. Русск. про-
стонар. праздн. Вып. IV, 57 стр.)“. Такой разврата
незамужнихъ д'Ьвицъ, возведенный въ законный обы-
чай и поощряемый матерями, довольно странное яв-
ленье, нуждающееся въ комментар!яхъ; для объясненья
его мы коснемся вопроса о положены девушки и во-
обще женщины въ языческую эпоху русской жизни.

По обычному воззрЪнхю славяне вообще ирусске
въ частности видели въ красной девиц! (дивчине)
нечто высокое, чистое, священное. „Вообще славянинъ,
говоритъ В. Шульгинъ, окружилъ высокими атрибу-
тами девическую непорочность и верилъ въ божествен-
ную силу ея: чистая дева является хранительницею
скрижалей правды, которыми судъ человеческий кара-
етъ кривду, огня и воды, которыми судъ Божхй обна-
руживаетъ невиннаго. (О состоянш женщинъ въ Россы
до Петра Вел., В. Шульгина. 1850. 40 стр.)“. Также
идеализируетъ значеше славянской девицы языческихъ
временъ И. Забелины „Вообще языческй идеалъ*, го-
воритъ г. Забелинъ, „прйсвоиваетъ женской личности

существо миоическое. Она обладаеть даромъ гаданхй,
даромъ пророчества... На особенную высоту вещаго
значенья ставитъ языческй идеалъ вещую деву... Язы-
чески идеализации коренились конечно на почве дей-
ствительности, а действительность здесь заключалась
уже въ самой природе женскаго пола, въ действ1яхъ
этой природы на другой полъ. Эту-то природу языче-
ство и олицетворяло въ поэтическихъ образахъ и въ
миеахъ, которые какъ ни были многообразны, но все
выговаривали одно, что въ женскомъ существе кро-
ются непостижимыя демонически силы. Чары красоты
и любви , были очень достаточны дли того, чтобы воз-
высить идеалъ женщины до миоическаго существа и
выростить на этой почве целый культа очароватй во
всякихъ другихъ смыслахъ (Домашшй быть русскихъ
царицъ въ XVI и XVII ст. И. Забелина. 1869. 80—
81 стр.)“.—Вообще замечено, что идеализаторы сла-
вяно-русской языческой жизни, говоря о высокомъ
положении девушки или женщины язычницы, не пред-
ставили въ доказательство своихъ мыслей историчес-
кихъ фактовъ; но за то они любятъ говорить о ска-
зочныхъ, полуисторическихъ женщинахъ, въ роде чеш-
ской Власты, Любуши, польской Ванды, о русскихъ
лоляницахъ удалыхъ, напр. Настасье Королевишне,
Василис! Никулишн!... ИзслЪдователи какъ-будто за-
бываютъ, что народно-литературная идеализащя ни-
мало не свид!тельствуетъ о д!йствительномъ поло-
жении вещей; народно-литературная идеализащя жен-
щины существуетъ и у восточныхъ народовъ и вме-
сте съ т'Ьмъ она нисколько не соответствуете дей-
ствительному рабству реальной (а не сказочной) жен-
щины. Те-же изследователи, говоря о вл1янш визан-
пйскихъ понятой на русскую жизнь, признаютъ его
безусловно вреднымъ для русской женщины; читая въ
переводной русской литературе различный выходки
противъ женщинъ, обличешя женской злобы, думаютъ,
что книжные взгляды проникли ко всему русскому на-
роду: крестьянамъ и горожанамъ. Отсюда само собою
получался тотъ выводъ, что съ приняпемъ христиан-
ства и византойскаго просв!щен1я положите русской
женщины значительно ухудшилось сравнительно съ
языческой свободой и равноправностью половъ,— въ
этомъ явленш видели одинъ изъ печальных?» фактовъ
историческаго регресса (0 сост. женщинъ въ Россш,
Шульгина, XXV—XXVII; Домашн. бытъ русск. ца-
рицъ, Забелина, 86—90; Очеркъ исторш русской жен-
щины., С. Шашкова. 3 стр. срвн. 21, 69—70 стр.).

Мы далеко не раздёляемъ подобныхъ взглядовъ
на историчесюй ходъ судьбы русской женщины. Ка-
кова бы ни была византийская литература, она слиш-
комъ мало вляла на русскую жизнь; христианство
безотносительно къ его визанпйокой окраске, по край-
ней м’Ьр'Ь въ релипозной идее, сравняло женщину съ
мужчиной. Въ лице монахини русская женщина имела
значение сама по себе, въ силу своего нравственнаго
превосходства, безотносительно къ замужеству. Не то
было въ язычестве; толковать объ историческомъ ре-
грессе въ положенш русской женщины потому уже
мы не им'Ьемъ ни мал'Ьйшаго права, что въ языческую
эпоху русской жизни судьба женщины была еще пе-
чальнее, взгляды на женщину были еще более грубые
и ДИК16.

По словамъ К. Аксакова, А. Хомякова, Лавров-
скаго, Ящуржинскаго, В. И. Шерцля, А. Аеанасьева
самое слово „дева=дивчина“ происходить отъ лат.
(Нута и санскр. корня (Пу и означаетъ: светлая, бли-
стающая, чистая, божественная, а позднее непороч-
ная=девственная (Поли. собр. сочив. К. Аксакова,
т. I, 314; Сравненье русск. словъ съ санскр. Хомя-
кова. 17, 19; Поэт, воззр. Аеанасьева. т. I, 225 стр.
Зап. Ак. Н., т. VIII, 16; Русск. Филол. Вести. 1880 г.
т. Ш, 62; Правосл. обозреше 1884 г., ноябрь, 463)“.
При такомъ словопроизводстве изследователямъ есте-
ственно было толковать о вещемъ, священномъ зна-
чении славяно-русской девы; но самый славянский и
въ частности руссюй народъ ничего подобнаго и на
уме не держалъ: для этого онъ былъ слишкомъ трезвъ
и практиченъ. „Девица, дева=сербск. дево)ка=бело-
русс. дзевка=малорусс. дивчина" происходить отъ
глагола Д1ять, деяти (делать), действовать, девство-
вать, белорусе, дзеяцца, польск. дзяць, латыш. ЛеЫ,
англйск. 4о, готск. 1ап)ап, немецк. 1Ьпп; и слЪдова-
тельно слово „дева, д-Ьвка“ по смыслу значить тоже,
что работница: такъ напр. у готовъ (русск.
дева)=служанка, какъ и другое родственное слово
Йпиз=слуга, белорусе. дз'Ьцюкъ. Само собою разу-
меется, что такое лингвистическое значенье слова
„дева“ не подаетъ никакого повода толковать о ея
свя1ценно-высокомъ положены въ славянскомъ (рус-
скомъ) народномъ быту.

По мненью г. Шульгина „славянинъ окружилъ
высокими аттрибутами девическую непорочность (це-
ломудрхе)“; на самомъ-же деле ничего подобнаго не
было, славянинъ не только не ценилъ девическаго
целомудрия, но даже презиралъ его. Такъ у арабскаго
географа Алъ-Бекри, писавшаго между прочимъ со
словъ Массуди, мы читаемъ: „Женщины славянъ, ког-
да выйдутъ замужъ, не прелюбодействуютъ. А когда
девица кого полюбить, то она къ нему отправляется
и у него удовлетворяете свою страсть. А когда муж-
чина женится и найдете свою жену девственною, онъ
ей говорите: если бы было у тебя что нибудь хо-
рошее, то мужчины полюбили бы тебя и ты избрала
бы себе кого-нибудь, который бы тебя лишилъ невин-
ности—и прогоняетъ ее и отрекается отъ ноя (Изве-
стхя Алъ-Бекри и другихъ авторовъ о Руси и Славя-
нахъ. СПБ. 1878 г. ч. I, 66 стр.)“. Нётъ никакихъ
разумныхъ основашй не верить известию Алъ-
Бекри, или считать его выдумкой, обязанной своимъ про-
исхождешемъ непохвальному авторскому желашю по-
забавить читателей картиной странныхъ и своеобраз-
ныхъ нравовъ. Не одни славяне имели подобные взгля-
ды на взаимное отношеше половъ вообще и въ ча-
стности на девическое целомудрие; тоже самое бытовое
явлеше можно наблюдать у всехъ вародовъ, стоящихъ
на первобытной ступени развитая. Не будемъ приводить
многочисленныхъ свид'Ьтельствъ в^ этомъ роде. До-
вольно сослаться на Марко-Поло. Знаменитый путо-
шественникъ пишете о тибетцахъ тоже самое, что
Алъ-Бекри—о славянахъ. Въ Тибете, по его.словамъ,
въ его время женщина темъ легче выходила замужъ,
ч'Ьмъ больше она имела любовниковъ, такъ какъ, по
мнЪшю тибетцевъ, ухаживашя, которыхъ она была
предметомъ, доказывают?», что она красивее и следо-
вательно ценнее другихъ женщинъ (Происхождеше
семьи; Жиро Тёлона. Переводъ, 33 стр.).

Говоря ,о высокомъ положены славяно-русской
девушки—язычницы, г. Шульгинъ толкуетъ о древне-
русскомъ приданомъ, которымъ обезпечивалась само-
стоятельность невесты; по его словамъ „приданое и
вено отличаютъ бракъ славянсшй отъ брака по праву
скандинавскому... дочь не была рабою, вещью, бытсемъ
которой отецъ могъ бы располагать по произволу (О со-
стоянш женщинъ въ Россш... Шульгина. 16—20,
41 стр.)“. Все это далеко отъ печальной действитель-
ности. Славяно-руссшя племена не знаютъ приданаго,
но вместо него практикуютъ кладку, куплю невестъ.
Такъ бываете теперь и также было въ языческую
эпоху славянской жизни. „Свадебный подарокъ у сла-
вянъ, „говорите у Алъ-Бекри Ибрагимъ сынъ Якуба,
израильтянин^*, весьма значителенъ и обычаи ихъ на
этотъ счете подобны, обычаямъ Берберовъ. И когда
родятся у кого-либо две дочери или три, то онп ста-
новятся причиной ею обошщемя; ежели же родятся двое
сыновей, то они причина его обеднения (Извеспя
Алъ-Бекри... ч. I, 51 стр.)“.

Кстати заметимъ, что изследователи, разделяюпце
взгляды г. Шульгина, считаютъ русскую кладку заим-
ствован! емъ у татаръ (срвн. калымъ): совсемъ неосно-
вательное мненье. Довольно здесь припомнить, что
кладка=выкупъ невесты сутествуетъ и теперь у по-
ляковъ и чеховъ, никогда не знавшихъ татарскаго
ига (Русск. Филологический ВЬстникъ, 1880 г., т. III,
245 стр.).

Вообще жизнь древне-славянской и русской де-
вицы была далеко не завидна; она была только рабою
отца семьи, страстно хотела вырваться изъ семейнаго
гнета, а выходъ возможенъ былъ только одинъ—это
выйти замужъ: „Хочь за вола, абы (жеби) дома не
була (Чтенья въ имп. общ. истор. й древн. росс. 1873.
кн. IV. СмгЬсь, 10 стр.)“. Д!ло въ томъ, что руссюе
славяне, подобно китайцамъ, презрительно относились
къ д!вической=незумужней жизни, считали ее не—
нормальнымъ явленьемъ; но за то чадородная женщина,
хотя бы и блудница, пользовалась относительнымъ ува-
женьемъ и в!сомъ въ семь!, потому что она рождала
д!тей, лишшя рабочгя руки, который никогда не м!-
шаетъ им'Ьть. Въ „слов! о суев!рш“ Симеона Полоц-
каго (XVII в.) читаемъ о следующей прим!т! языче-
скаго происхождения; „Аще д!вицу, глаголетъ, сря-
щеши, безплоденъ день; аще же блудницу, получный,
блапй и многа куплед!йства полный... (Стран. 1877.
т. Ш, 110 стр.)“. Смыслъ прим!ты очевиденъ: де-
вица—символъ безплод1я и вообще безполезности,
развратная (чадородная) женщина—символъ счастхя,
пользы, обилтя всяческихъ благъ. Чтобы уяснить себ!
столь необычное пристраспе къ развратнымъ (слово
„развратъ* нельзя понимать въ современномъ слиш-
комъ уже грубомъ смысл!), чадороднымъ женщинамъ,
нужно им'Ьть въ виду простые безхитростные нравы
т!хъ народовъ, которые и теперь еще стоятъ почти
на первобытной ступени развитая и почти нимало не
тронуты рукою все нивеллирующей цивилизацш. Такъ
напр. о вотякахъ известно, что они ц!нятъ въ жен-
щин! только чадородие; чтобы фактически убедиться,
обладаешь ли этою способностью любимая девушка,
вотякъ предварительно живетъ съ ней въ любовной
внебрачной связи и женится лишь тогда, когда она
д!лается беременною. Жена чувашенина, по словамъ
г. Риттиха, пр!обр!таетъ свое значенье въ семь!
только съ рождешемъ д!тей и особенно сыновей. „До
рожден1я сына чувашенинъ зоветъ свою жену по имени
или просто жена, но съ рождешемъ его она нолуча-
етъ свой титулъ: мать Василия или вообще первенца
(Русск. В!стникъ. 1872 г. т. С1, 710—711 стр.)“.
Словомъ у вс'Ьхъ народовъ, стоящихъ на низшей ступени
развитой, мы встр!чаемъ обыкновенный матер1альный
взглядъ на женщину (д!вушку); славяно-русскхй народъ
въ этомъ отношенш никогда не представлялъ и не пред-
ставляетъ исключешя изъ общаго правила. Не для чего
было русскому народу усвоивать изъ Византии восточ-
ные взгляды на женщину; исконные славяно-руссюе
взгляды на Д'Ьвицу или жену были ещё бол!е восточными
и грубыми.

Поел! того, какъ мы въ краткихъ чертахъ кос-
нулись вопроса о положены древне-русской красной
д!вицы и женщины—язычницы, мы уже можемъ уяс-
нить себ! брачную, развратную сторону Ярилова
культа=Ярилова игрища. Уваженье и любовь древне-
русскихъ д!вицъ къ Яру, или Ярилу вытекали изъ
практическихъ разечетовъ при его помощи выйти
замужъ=„сковать свадьбу кр!пкую“. Вотъ почему
весною славяно-русскхя д!вицы просили Ярила, в.по-
сл!дств1е Юр1я=Егор1я послать имъ жениховъ „Въ
н!которыхъ м!стахъ на Руси, говорить И. П. Калин-
ск1й, св. Георпя (древняго Ярила) почитаютъ покро-
вителемъ нев!стъ, и потому въ день его памяти д!*
вицы ходятъ разубранными и молятся самому угоднику
о дарованш имъ жениховъ. Подобное нашему народ-
ному вЪровашю относительно св. великомученика Теор-
ия, какъ покровителя нев'Ьстъ, и таюе же обычаи
существуют доселе въ Сибири (Записки импер. русск.
географ, общ. По отделешю этнографш. СПВ. 1877 г.
т. УП, 396—397 стр.)“. Яръ=Ярило не только по-
сылалъ д'ЬвицЪ жениха, но и даровалъ новобрачной
чет'Ь семейное соглаете и чадородие. Не даромъ же
далматские славяне „на своихъ свадебныхъ пирше-
ствах?/ славили Яра (Карамзинъ. История государства
росо1йскаго. Т. I, 88; срвн. 200 примёч., 347 стр.).
Тоже самое было и у насъ на Руси; по крайней мере
известно, что и современный свадебныя малоруссшя
песни вспоминаютъ о таинственной личности Журила,
или что тоже Ярила.

Развратъ Ярилова игрища объясняется довольно
просто. Матери потому охотно отпускали своихъ до-
черей понев'Ьститься, потому снисходительно, или, луч-
ше сказать, одобрительно относились къ легкому по-
ведешю своихъ дочерей, что развратъ въ языческой
Руси имЪлъ священное значение: развратная женщина
была угодна богу Яру=Ярилу и не только не презира-
лась, но даже пользовалась народнымъ уваженгемъ.
Узаконенный развратъ Ярилова игрища кроме рели-
гюзнаго оправданья им'Ьетъ и бытовое: развратной
славянской девице легче и скорее было возможно вый-
ти замужъ (свидетельство Алъ-Бекри). Чтобы понять
это странное явленье, нужно иметь въ виду еще одно
простое обстоятельство, дополняющее показания ара-
бовъ: парубокъ—дружень обыкновенно женился на „при-
сушницё красной девице, своей прежней полюбовнице**.
Объ этомъ читаемъ у г. Якушкина и его свидетельство
согласно съ нашей древней летописью: „А Радимичи,
и Вятичи, и Северо одинъ обычай имяху: живяху в
лесе, якоже всякий зверь, ядуще все нечисто, и сра-
мословье в нихъ предъ отци и предъ снохами; и браци
но бываху в нихъ, но игрища межю селы. И схожа*
хуся на игрища, на плясанья и на вся б'Ьсовскыя пЪснй,
и ту умыкаху жены соб'Ь, с нею же кто свпщевашеся',
имяхуть же» по дв-Ь и по три жены (Летопись по
Ипатскому списку. Изд. археограф, комм. 1871. 7—-8)“.
Если же Д'бвица была уверена, что ея дружень впо-
сл'Ьдствхе женится на ней, то ей казалось уже бозпо-
лезнымъ хранить свое ц-Ьломудрхе: в'Ьдь все равно ея
замужество было обезпечено обычаемъ. Также думали
отецъ и мать девицы, поощряя любовную связь дочери.

Кром’Ь безшабапшаго разгула и вакхическаго
разврата Ярилово игрище не представляете ничего
особенно зам'Ьчательнаго, или оригинальнаго. Символи-
ческий обрядъ, заканчивающей игрище „погребете Яри-
ла" довольно просте. Ярила, какъ известно, изобра-
жало мужское соломенное чучело (кукла), обвязанное
лентами, съ болыпимъ фаллосомъ. Посл'Ь захож-
дешя солнца чучело—Ярила клали въ гробикъ
(ящикъ) и съ плачемъ и причиташями зарывали въ мо-
гилу (Русск. простонар. праздн., Вып. I, 234; ёЬЫеш
Вып. IV, 55 стр,; Выть русск. нар. ч. V, 100—101).
Смерть и погребете Ярила справедливо сопоставля-
ются изслФдователями съ подобною же смертью и по-
гребешемъ Озириса, Дюниса, Адониса, Лингама. Смыслъ
везд'Ь одинъ и тотъ же: посл*Ъ солнцеповорота начи-
наете уменьшаться, замирать все—оживляющая сила
отца людей и владыки всего мера—солнца (Ярила).

Для всякаго понятно, что по самому существу
Ярилова культа встреча Ярила должна была совер-
шаться весною, а похороны съ наступлеюеиъ солнце-
поворота. Въ настоящее время, въ эпоху забвешя древне-
русскихъ языческихъ миоовъ, кинешемцы (костромской
губерши) прёурочилй оба обряда почти къ одному и
тому же времени. „Въ Кинешме, какъ засвид'Ьтель-
ствовалъ Ф. Д. Нефедовъ, Яриловъ праздникъ справ-
ляется за речкою Кинешемкою, на красивой гористой
местности, покрытой л'Ьсомъ. По середине л'Ьса есть
поляна, на . которой происходить торжество, называемая
Яриловою ПЛ'Ьшыо. Празднуютъ Ярилтъ два дня: въ первый
день идутъ Ярилу встречать, а на второй—погребать.
Встреча и похороны сопровождаются сильною попой-
кою. Мнопе целуются и поздравляютъ другъ друга:
„слава Богу, встретили батюшку"! При похоронахъ
ллачутъ, особенно тЬ, кто больше выпилъ: „погребли
батюшку! приведете ли намъ Господь опять то его
встретить (Древняя и новая Гостя. 1878. т. П, 86
стр.)"!

Женскою половиною бога Ярила является Яро-
вица; объ ней упоминаетъ „молитва святаго священно-
мученика Киприана на прогнаше сопротивныя непрхяз-
ненныя сЬти и на имущихъ духъ нечистый, надо вся-
кймъ инымъ (Старинная рукопись изъ г. Архангельска)".

Въ этой молитве—заговоре Яровица представляет-
ся одной изъ лихорадокъ=трясовицъ:“... И вкругъ око-
ло всехъ насъ во весь свете сохрани насъ, Господи,
отъ всяюя скорби, отъ Огнянеи и отъ Гнетеи, и отъ
Коркуши и отъ Трясовицы, и отъ Трясуницы и отъ
черной Плясовицы, и отъ Блядовицы и отъ Яровицы...
(Матерхалы по этнографш русскаго населешя Архангель-
ской губерши, собр. П. С. Бфименкомъ. ч. П, 164
стр.). Какъ „Трясуница“ по смыслу=Трясовица, такъ
и Яровица=Блядовица; и следовательно въ Яровине,
какъ и въ Яриле, мы встречаемъ божеское=демони-
ческое существо, покровительствовавшее любви и раз-
врату.

Богъ разврата=любви, брака и оживающей=вос-
кресающей весною природы, Яръ, или Ярило изве-
— из —

стенъ у малоруссовъ подъ именемъ Коструба=Костру-
бонька. Слово Кострубъ по обычному и, нужно заме-
тить, справедливому мненью значить нечоса, косматый
и вообще, какъ говорится, чучело. Такъ въ параллель
съ Кострубомъ=Кострубонькомъ можно сопоставить сле-
дуюпця слова: кострубый—шероховатый, придирчивый,
задорный, польск. коакгоЬоууаку—косматый, мохнатый,
неровный. Въ одной малорусской песне парубокъ на*
зываетъ кострубомъ некрасивую, безобразную дивчи-
ноньку: „Ой вбйшовъ я до хатоньки, и воды напивая,
сидевъ кострубъ на припёчку, я не подивився (Чтенья
въ имп. общ. истор. и древн. росс. 1871 г. Кн. 1,
материалы славянскхе, 290 ст.)“. Словомъ несоменно,
что Кострубъ, Кострубонько не собственное имя бога,
а его прозвище; но когда дано было Ярилу это про*
звище—это еще вопросъ. Г. Костомаровъ полагаетъ,
что насмешливое прозвище „Кострубъ" „безъ сомне-
ния явилось „подъ внушешемъ хрцстаанскаго презрен-
ия къ языческимъ празднествамъ и забавамъ (Беседа.
1872: Кн. V.—Май, 80 стр.)". Не споримъ: предпо-
ложенье г. Костомарова возможно, но ужь во всякомъ
случае не „несомненно". Дело въ томъ, что иногда
сами язычники относились юмористически къ своимъ
богамъ (русскхй Переплутъ, греческий искусникъ въ
обманахъ Гермесъ). Небезъизвестно, что русскхе ино-
родцы въ наказанье за постигшую ихъ неудачу не
прочь наказать, поколотить идола=бога. Так1я же
грубыя понятая объ отношеши человека къ Богу за-
мечены и у африканскихъ негровъ: „Когда знамени-
тый путешественникъ по Африке Бертонъ (Впг1оп)
говорилъ восточнымъ неграмъ о Боге, они принялись
любопытно разспрашивать, где его можно найти, что-
бы убить, говоря: кто разоряетъ наши дома и убива-
етъ нашихъ женъ и скотъ, какъ не онъ (см. Фидол.
зап. 1872 г.)“. Отсюда мы получаемъ тотъ выводъ, что
очень возможно допустить и языческое происхождеше
прозвища „Кострубъ=Кострубонько“, потому что про-
тивоположное мненье далеко не убедительно.

Малорусскхй Кострубъ—Кострубонько также, какъ
и его двойникъ Ярило, особенно любезенъ „дивчатамъ
и жёнкамъ". Въ одной малорусской гаёвке (веснянке,
обрядовой игре въ „Кострубонька)* высказывается
страстное желанхе девушки вступить въ бракъ съ са-
мимъ Кострубонькомъ (богомъ любви и брака Яри-
ломъ): „Прхедь, прхедь Кострубоньку! Стану съ тобовь
до шлюбоньку, въ неделю—неделеньку, на тбмъ си-
вбмъ кониченьку", или „Прхедь, прхедь, Кострубоньку!
Стану съ тобовь до слюбоньку на травнийу—былиску
и въ подертёмъ серачиску (Чтенья въ имп. общ. истор.
и древн. росс. 1866 г. кн. Ш, матерхалы славян. 696
стр,; хЪхйет, 1872 г. кн, I, Ш=мат. слав., 167 стр.;
срвн. Беседа 1872 г. кн. V,—май., 81 стр.)“. Какъ и Яри-
ло, Кострубонько былъ не только богомъ брака, но и раз-
врата; о немъ существуютъ циническхя песни и причи-
танхя съ словами, неудобными для печати-: „Умеръ,
умеръ Кострубонько, умеръ голубонько. Умеръ та й не
дише, тилько... колыше (Беседа. 1872 г. кн. V, 80 стр.)*.

Встреча Кострубонька, какъ и Ярила, соверша-
лась весною, а похороны после солнцеповорота, когда
умирало солнце—Кострубонько, или Ярило. Вес-
ною Кострубонько (весеннее солнце, весна) пред-
ставляется оживающимъ, воскресающимъ. По сло-
вамъ М. А. Максимовича некогда малорусскхя див-
чата въ начале весны водили танёкъ (хороводъ)
въ честь Кострубонька и громко причитали и радо-
вались его возрожденхю къ жизни: , Оживъ, оживъ
нашъ Кострубонько, оживъ, оживъ нашъ голубонько
(Собр. сочин. М. А. Максимовича. Кхевъ. 1877 г. т. П,
522 стр.)!“ Въ галицкой хороводной игре въ Костру-
бонька иногда слышится пасхальное приветствие:
„Христосъ воскресъ“ (Чтенья въ имп. общ. истор. и
древн. росс. 1872. кн. I, Ш, 167 стр). Тоже самое, по
свидетельству г. Костомарова, бываетъ и въ запад-
ной Малороссы. „Въ западной Малороссии игра
въ Кострубонька сопровождается неоднократными во-
склицашями „Христосъ воскресе*4, „что“ толкуетъ
г. Костомарову „еще более побуждаетъ предпо-
лагать, что въ древности песня эта со сцени-
ческими действиями выражала такой образъ, кото-
рый по вяешнимъ признакамъ имелъ сходство съ хри-
спанскимъ представленхемъ о смерти и воскресеши Хри-
ста (Беседа. 1872 г. кн. V.—май, 81 стр.)“. Безъ
всякаго сомнения уже вследствхо одного календарнаго
совпадения во времени весеннее торжество въ честь
возродившегося бога—Кострубонька смешалось съ
весеннимъ хрйспанскимъ празднествомъ воскресения
I. Христа изъ мертвыхъ; темъ не менее въ толковании
г. Костомарова нётъ ничего, противоречащего общему
характеру языческаго миросозерцанья. Если народъ
представляетъ Кострубонька оживающимъ, то онъ могъ
представлять его и воскресающимъ; по крайней мере
одна малорусская гаёвка воспеваетъ воскресеше весны
(Кострубонька): „Ой вже весна воскресла! Ой що же
сь намъ принесла... (Чт. въ имп. общ., истор. и древн.
росс. 1866 г. кн. Ш, мат. слав; 677 стр.)“.—После солнце-
поворота, по прошествии весны, кончалось царство весен-
няго солнца—Кострубонька, совершались похороны
Кострубонька. Весною, судя по малорусскимъ гаёв-
камъ—веснянкамъ, юноша—Кострубонько, доселе не-
женатый, вступалъ въ бракъ съ молодой дивчи-
ной: „Пр!едь, пр1едь, Кострубоньку! Стану съ тобовь
до шлюбоньку“... или „Слава жь тобе, свитый Боже,
ой вже мене Кострубъ возьме (Шйет. 696 стр.)“! По
окончанш весны, посл'Ь всесвятскаго заговЬнья Ко-
струбонько умиралъ и оставлялъ свою .жену вдовою;
въ наслЬдство отъ своего мужа молодая вдова полу-
чала хорошую ферму, или точнее хуторъ: избу, фрук-
товый садъ, мельницу и прудъ. „На УкрайнЬ", гово-
рить И. А. Максимовичъ, „первый понед'Ьльникъ Пет-
ровки называется розыграми и празднуется преиму-
щественно жонками. Встарнну, онЬ въ этотъ день
хоронили соломянную куклу мужского пола, называ-
емую Кострубонькомъ, голосили надъ нею разный при-
читания и пЬли следующую пЬсню, перемежая зауныв-
ный напЬвъ съ веселымъ: „Померъ, померъ Кострубонько,
сивый милый голубонько: зосталася хатка, ище й
сЬножатка, иставбкъ и млиндкъ и випшёвешйй садокъ.
Що у ставокъ купатися, а у млинокъ проспатися, а
у садокъ погуляти, Кострубонька поминати (Собр. соч.
М. А. Максимовича, т. П, 521 стр.)“.!

Женскою половиною малорусскаго Кострубонька
является великорусская Кострома (срвн. Христомаття,
Ор. Миллера ч. I. Вып. I, 6 стр.). Слово Кострома
объясняется изъ областного языка. „Въ областныхъ
говорахъ“, зам’Ьчаетъ г. Аоанасьевъ, „слово Кострома
означаетъ: прутъ, розгу и раступця во ржи сорныя
травы, кучу соломы; кострй, кострецъ, костёръ, кос-
тера—трава метлица, костерь, костеря—жесткая кора
растешй, годныхъ для пряжи, кострыка—крапива...
(Поэт, воззр., т. Ш, 726 стр.). Кострома очевидно не-
собственное имя языческой богини, и именно богини
весны. Такъ нужно думать, судя по народнымъ обря-
дамъ и п’Ьснямъ. Обращаемъ внимаше на дЬтскую
нижегородскую пЪсенку о Кострома. П'Ьсня соединяется
съ датскою игрою въ хозяева и гости. „Д'Ъвочка и
мальчикъ сидятъ, представляя собою мать и сына.
Вокругъ ихъ ходятъ друпя д'Ьти. держась за руки.
Они поють: „Кострома, Кострома, Костромушка, Ко-
строма, я бывала у тебя, я "Ьдала киселя; кисель съ
молокомъ, блины съ творогомъ, Костромушка съ мас-
лицемъ (Нижегородски сборникъ А. С. Гацискаго,
т. IV, 192 стр.; срвн. Чт. имп. общ. истор. 1868 г.
кн. I, П, 17—18 стр).. Въ д-Ьтской игр’Ь Кострому
представляетъ девочка; Кострома является матерью,
имеющею сына. Точно также у матери—весны есть
д'Ьти, напр. дочка: „Весна, весна весняночка, де твоя
дочка паняночка"? Литовская богиня весны—Мильда
им-Ьетъ сына Кауниса. Кострома рисуется въ датской
п'Ьсенк'Ь богиней плодовъ земныхъ: она раздаетъ Д'Ьтямъ
кисель, молоко, блины,, творогъ. Точно также весна
красная вообще приходитъ „съ радостью, съ вели-
кою милостью: со льномъ высошимъ, съ корнемъ глу-
бокшмъ, съ хлебами обильными" и приносить людямъ
яйци и колбаски, на девоньки краски, на дФвки в’Ьн-
ки (Чт. имп. общ. ист. 1866 кн. Ш, Ш=мат. слав.
677 стр.)“. В-Ьлорусская Ляля, изображающая собою
ту-же богиню весны, раздаетъ своимъ подругамъ—
краснымъ Д'Ьвицамъ съестные припасы: хлЪбъ, молоко,
масло, творогъ, сметану, яйца (срвн. кисель, молоко,
блины, творогъ Костромы).

Кострому, какъ олицетвореше весны, первоначаль-
но встречали весною: въ март'Ь или апрЬлЬ. ВпослЬд-
ствге въ Н'Ькоторыхъ уЬздахъ саратовской губернш
память о Кострома была приурочена къ новому году.
„На канун'Ь новаго года", говорить А. Терещенко,
„женщины саратовской губернш хвалынскаго и пе-
тровскаго уЬздовъ, сносятъ огромный ометъ (кучу)
соломы и зажигаютъ его посреди улицы. Горяшдй
ометъ называется тогда Костромою, которая окру-
жается девушками и ими величается: „О св’Ьтъ, моя
Кострома! У Костромушки головушка болитъ, у Ко-
стромушки б'Ьло лице горитъ (Быть русск. нар., ч.
VII, 116)“. Погребете, или проводы Костромы совер-
шались около всесвятскаго заговенья. Проводы Ко-
стромы по своему значению были символическимъ обря-
домъ, вполн'Ь тожественнымъ съ похоронами Костру-
бонька, или Ярила. Для общаго .представлешя объ
этомъ символическомъ д'Ьйствхи приведемъ Снегирев-
ское описание проводовъ Костромы въ пензенской и
симбирской губершяхъ. „Въ пензенской и симбирской
губершяхъ", говорить г. Снегиревъ, „въ Троицынъ
или Духовъ день д*Ьвки, одевшись въ худыя будниш-
ныя платья, сходятся въ одно мЪсто и, выбравъ изъ
среды своей одну д-Ьвку, называемую Костромой, кла-
дутъ ее на доску и несутъ къ р'Ьчк’Ь или пруду, гд'Ь,
сложивъ ее съ доски, начинаютъ другъ друга купать",
прежде всего конечно купаютъ Кострому и потомъ
сами бросаются за нею въводу. „Выкупавшись“, про-
должаетъ г. Снегиревъ, „д'Ьлаютъ изъ лубка барабань,
стучать въ него и, сопровождая стукъ его песнями,
возврающаются домой... (Русск. простонар. праздн.,
вып. Ш, 134—135; срвн. Выть русск. нар., ч. VI,
189 стр.)“.
V. Чурила и Чурилья. Журило и
Дженджуриха.

Божественное солнце, известное намъ подъ име-
нами Хорса или Ярила, является въ великорусскихъ
былинахъ въ лиц! богатыря Чурилы, а въ малорусскихъ
п!сняхъ въ лиц! волокиты Журила. Словомъ въ ве-
ликорусскомъ Чурил! и въ малорусскомъ Журил! мы
видимъ одного изъ солнечныхъ боговъ. Такъ какъ наше
мн!нье не принадлежать къ числу общепризнанныхъ,
то мы постараемся по возможности пообстоятельн!е
выяснить его.

По обычному мн!нью богатырь Чурила—истори-
чески изв!стное лице, бояринъ, или посадский, или
проще типъ древне-русскаго щеголя и ловеласа.

С. Шевыревъ видитъ въ Чурил! Пленкович!
что-то въ род! русскаго кондотьера, „который наби-
раетъ огромное войско для Владимира (Истор. русск.
слов., вып. I, 190 стр.)“. Н. Костомаровъ считаете
Чурилу однимъ изъ т!хъ древне-русскихъ бояръ, кото-
рые разбогат!ли и ополонились рабами поел! древлян-
ской войны... но Чурила, перешедши въ народныя
п!сни, скоро сд!лался вообще типическимъ лицомъ.
„Мужской типъ волокитства и вм!ст! изн!женности“,
зам!чаетъ г. Костомаровъ „является типически въ Чу-
рил! Пленкович!. Это щеголь, кружитель женскихъ
головъ, старо-русскхй донъ-Жуанъ, или Ловеласъ. Онъ
такъ занимается собою, что когда йдетъ по двору
своему, то передъ нимъ несутъ подсолнечники, чтобъ
не запекло солнце бйла лица его. Владимгръ князь
ни на чтб болйе не могъ употребить его при своемъ
двор'Ь, какъ только на то, чтобъ созывать гостей на
пиръ (Истор. монограф, и изсл'Ьд. Н. Костомарова,
т. I, СПБ. 1863. 71—72, 82 стр.)“. В. П. Авенархусъ
приравниваетъ древне-русскаго Чурилу къ современ-
ному безшабашному гулякй, купеческому сынку. „Чу-
рила Пленковичъ“, передаемъ его слова, „есть яркхй
типъ получившаго свйтсшй лоокъ того времени бога-
таго купеческаго сынка, живущего въ полное свое
удовольствие, не знающаго удержу своимъ затйямъ и
поставившаго себй жизненною цйлыо своимъ щеголь-
ствомъ и удалью разудивить весь м!ръ (Книга былинъ
В. И. Авенархусъ. СПВ. 1880 г. 61 прим., ХУ1)“.

Вл. Антоновичъ въ объяснеше галицкой пЬсни
„Журило“ замйчаетъ: „Во всякомъ случай считаемъ
нелипшимъ напомнить, что въ древней Руси издавна
былъ боярскхй родъ Чуриловъ или Джуриловъ, члены
котораго упоминаются съ конца XIV, по начало ХУЛ в.
въ качеств^ сановниковъ земель: Перемышльской, Холм-
ской, Галицкой и Подольской; въ последней изъ нихъ
Чурилами основанъ былъ городъ Чуриловъ (нынй
Джуринъ м. Подольской губ. Ямпольскаго уйзда), въ
которомъ, въ началй текущего столйпя, польскй
этнографъ Т. Липинский слыгаалъ вархантъ на-
стоящей пйсни, но къ несчаст1ю записалъ только двй
первыя строчки. Въ вар!антй, слышанномъ Липинскимъ,
имя пана удержало еще древнюю (?) форму „Чурило“
вместо „Журило“. Родъ Чуриловъ принадлежалъ къ
древнимъ кореннымъ боярскимъ родамъ Южной-Руси;
о началй его составители генеалопй дворянскихъ не
им'Ьютъ ясныхъ свЪдешй; можетъ быть, назваше
этого рода тождественно съ фамильнымъ назвашемъ
боярина Чюрины, упоминаемаго въ летописи подъ
1187 годомъ: „Посла князь Рюрикъ (Ростиславичъ)
Глйба князя, шюрина своего съ женою, Чюрину съ женою
иныи многи бояре съ женами ко Юрьевичу, къ великому
Всеволоду въ Суздаль по Верхуславу—за Ростислава"
(Лаврентьевен. л"Ьт. стр. 443. см. Истор. тгЬсн. малорусе,
народ, съ объясн. Вл. Антоновича и М. Драгоманова,
т. I, Кхевъ. 1874. 55 стр.).

П. А. Безсоновъ держится двойственнаго взгляда
на лице Чурилы. Прежде всего онъ видитъ въ немъ
типъ древне-русскаго горожанина, пооадскаго и по-
вторяетъ св,Ьден1я Ж. Паули о знаменитой фамилии
„Чурыло". Если кто можетъ служить образцемъ древ-
няго горожанина и посадскаго человека, въ его обы-
денности, возведенной однако творчествомъ въ бога-
тырство, то это онъ (Чурила), богатырь—Горожанин*,
богатырь—Носадапй, дооужхй щеголь древней Руси, краса
игръ, хоровода, бес’Ьдъ и пооид'Ьлокъ, зазноба молодицъ
и д’Ьвушекъ, гроза отарыхъ мужей, прислужникъ и по-
таковникъ княжескхй, завистникъ и ругатель за’Ьзжихъ
молодцевъ (П'Ьсн. П. В. Кир'Ьевск. Москва 1861 г.
выпускъ Ш, заметка П. Б. V стр.)“. Въ округЬ Пере-
мышля, въ галицкой землЪ или червонной Руси, откуда
явился Дюкъ, Чурыло,—знаменитая фамилия, известная
съ XV в'Ька: одинъ изъ нея Мартынъ былъ знамени-
тый работорецъ въ XVI в'Ьк'Ь противъ татаръ и воло-
ховъ; тамъ же есть отрывки какихъ то древнихъ п1-
сенъ и сопровождающая ихъ пляска Джурылло или Цю-
рылло (Жегота Паули, ч. П, стр. 149, 150; см. П'Ьсн.
1Ь В. Кир'бевок. М. 1862. вып. IV, заметка П. В.
Х(ТП стр.). Признавая Чурилу Пленковича простымъ
горожаниномъ, типическимъ образомъ, взятымъ изъ дЪй-
ствительной жизни древней Руси, П. А. Безсоновъ
вместе съ т'Ьмъ находить въ его лице и миеичесшя
черты. Ло его мн'Ьюю Чурила, богатырь, им-Ьетъ гене-
алогическую связь съ демоничеокимъ существомъ Чу-
ромъ (Бейз Тепшпив),—Чуръ—сравнительно высшее
существо, изъ котораго произошелъ Чурила, въ свою
очередь степенью выше предполагаетъ Чура, уже не
демона, а бога, который им’Ълъ место въ доисторичес-
кхя времена.. „Чур-ило, Чур-ила есть, чрезъ причастхе,
производная, дальнейшая форма оть корня Чур,•‘—отъ
слова Чуръ (чудило, вабило, гладило, и т. п.) Чурило,
именованный этимъ прозводнымъ словомъ, является бо-
гатырем*, героем*’, словомъ старшимъ, кореннымъ, должно
быть обозначено существо высшее, демоническое, полубо-
жеское или даже божеское (Леса. Кир'Ьевск. Вып. IV,
зам. П. В. ЫХ.)“. Определяя значенхе Чура, П. А.
Безсоновъ признаетъ его охранителемъ собственности
и неприкосновенности полей (богомъ межей) и въ этомъ
соглашается съ древними русскими миеологами и загЬмъ
продолжаетъ: „Если Чуръ, какъ демонъ (даймонъ), по-
родилъ изъ себя Чурилу богатыря, героя, или наоборотъ,
Чурила богатырь им'Ьетъ выше себя, ступенью выше
надъ собою Чура, какъ демона, то, продолжая посте-
пенность, мы непременно дойдемъ до того, что надъ
демоническимъ существомъ Чура стоялъ некогда Чуръ,
какъ богъ... Непременно предполагаемъ, что Чуръ былъ
богомъ, можетъ статься не первостатейнымъ, не однимъ
изъ главныхъ, ибо тогда онъ сохранилъ бы божествен-
ность и въ положительной исторш, но по крайности
все же съ значенхемъ подлиннаго божества. Не находя
его такимъ въ исторш положительной, мы должны ис-
кать лризнаковъ и характера его божества въ эпохе
доисторической (Шет, ЬХ—ЪХ1 стр.)“.

Сравнивая наше мнеше о Чуриле съ вышеупомя-
нутыми, зам'Ьтимъ, что мы не допускаемъ никакой
связи между Чурилою и какимъ—нибудь бояриномъ
(Чурило, Джурило, Чюрина) и считаемъ его только
божествомъ. Что-же карается мн'Ьпя П. А. Безсонова
о миеологичеокомъ значеши Чурилы, то думаемъ, что
оно фактически не доказано. Одно фонетическое созву-
чие между Чурилой и Чуромъ не даетъ еще права
ставить ихъ въ таинственную связь. Если-бы одно со-
звучге словъ имело решающее значеше, то пришлось
бы пожалуй находить действительную, а не вообра-
жаемую связь между кривичами и хорватами, северя-
нами и сербами (Иловайсшй), или галичанами и гал-
лами, народомъ „голядь0 и кельтами, Корсь и Хорсомъ,
чудскимъ племенемъ „ямь, емь“ и библейскими эми-
мами. Не убедительно также мнете П. А. Безсонова
о различныхъ ступеняхъ въ почиташи Чура (Чуръ—
доисторическое божество Чуръ—демонъ, Чурила—бо-
гатырь). Окончание „ило, ила0 въ „Чурило, Чурила0 не
уменыпаетъ значеше коренного олова, а обыкновенно
увеличиваешь, придается оловамъ, имеющимъ много-
кратное действ1е и частое употребление, напр. вптрило
онеж—родъ ямы передъ входомъ въ соляную варницу,—
чрезъ эту яму посредствомъ широкой 'грубы проводится
воэдухъ для раздувашя огня, лспетайло—авн.еж,—языкъ,
клепало—новгор. — валекъ... А потому изъ того, что
Чуръ принялъ окончание „ило, ила0, превратился въ
Чурилу, мы еще не видимъ, чтобы онъ сталъ отупенью
ниже въ овоемъ значеши или сталъ богатыремъ изъ
демона. .Къ тому-же известно, что есть и божества съ
такимъ окончашемъ, напр. Припекала (винетское бо-
жество), Ярило... Нфтъ также надобности строить
апрюрныя предположения о Чуре, какъ боге въ до-
историческую эпоху развитая олавяно-русскаго языче-
ства; мы думаемъ, что Чурила—двойникъ Ярила, или
Хорса и такимъ образомъ изъясняется изъ историче-
скихъ свид'бтельствъ и современныхъ веровашй славян-
скихъ племенъ, и въ особенности русскаго народа.

Прежде всего обращаемся къ генеалогш Чурилы,
его отцу Пленку (вар. Пленъ, Пленка, Пленкб, Плен-
чище). „Собственно это имя“, говорить П. А. Безооновъ,
есть Пленъ, полонъ: мы пишемъ е потому лишь, что
въ н'Ькоторыхъ былинахъ произносится Плёнка, Плён-
ковичъ; д-Ьло въ томъ, что пленъ значить въ корне
между прочимъ „узы", „связь", откуда планида, пла-
ниды, а эта последняя форма переходить въ форму
плёнка, сеть, клетка, клетчатка Самое имя Плпна,
полона показываете ясно, чтб за лицо было отцемъ
Чурилы, чтб за происхождеше Чурилы. Въ эпоху хро-
ническую, эпоху Дажбога, сознаше человеческое было
въ плену у внёшней, космической силы, было ею свя-
зано и въ узахъ, было само себе внешнимъ и не могло
еще высвободиться къ средоточно человеческаго духа.
Потому самъ богъ этого перюда представлялся въ пле-
ну, въ узахъ, въ цепяхъ, связаннымъ; все цепенело
отъ его прикосноветя; и когда, хоть обманомъ, удава-
лось отродиться явлешямъ новой жизни, новымъ бо-
жествамъ, то онъ ревниво опешилъ или пожирать ихъ
или налагать на нихъ цепи, связывать (ср. исторгю
Зевса и прочихъ сравнительно новыхъ божествъ); и
Гермесъ, въ ряду съ другими, когда породился къ но-
вому бытпо, и прежде чёмъ взошелъ на Олимпъ, под-
вергся той же участи, подпалъ тому же плену (отсюда
то значете Ьегта какъ цепи, отсюда значете нашей
пленицы). Въ кочевомъ быте, сопровождавшемъ этотъ
перюдъ веросознатя, плпнъ игралъ не менее важную
роль; человекъ, повинуясь веросознатю, зналъ только
одно отношете къ другому человеку—захвате, добычу:
плпнъ означалъ первую изъ добычь, захваченнаго че-
ЛОВ'Ька, плпнника,' полоненника’, на него налагали узы,
планиды; узы становились средствами, выражетемъ,
символомъ рабства, пл'Ьнникъ былъ рабъ; рабъ былъвъ
узахъ. Это была первая и важнейшая добыча, главный
пленъ; и всякая добыча доставалась Д'Ьйствгемъ того-же
захвата и полона: отсюда плпнъ, полонъ, ополониться по-
лономъ,—все это получало значеше добычи вообще, иму-
щества, богатства. Богатство было пл'Ьномъ, пленъ былъ
богатствомъ. Первымъ предметомъ сношешй и торговли
были также плпнники, рабы; ими торговали; а какъ
всякая добыча была полономъ, то полонъ же былъ и
предметомъ торговли. Торговля въ этомъ кочевомъ быту
была меновая, переносившаяся изъ места въ место и
переносившая съ собою полонъ; торговцы, даже выде-
лившись изъ общаго кочевья, какъ особый слой, даже
въ первыхъ порахъ исторш, были людьми перехожими,
странниками: отъ того ихъ назваше гость, отъ того ихъ
постоянное прозвище—богатый, съ полономъ върукахъ.
Итакъ, воя полнота этой жизни выражалъ полономъ, плп-
номъ, Представлеше о плене и полоне, какъ существен-
номъ явлены кочевья, до того было ярко въ нашихъ
предкахъ, что даже среди положительной исторш они
ставили полоненника въ ряду лицъ, олицетворявшихъ бы-
лой кочевой перюдъ, въ ряду калпкъ переложить и стран-
никовъ, подъ защитой церкви, въ богорадныхъ домахъ.
Таковъ же былъ и Плпнъ, отецъ Чурилы: онъЧостъ, гость
богатый, его домъ полонъ полономъ, прежде всего рабами,
потомъ воякой добычей и богатствомъ; онъ также „ста-
рый* Пленъ, изъ жизни старой, и его то домъ пред-
ставлялъ старину, воспитавшую Чурилу, по немъ то,
по происхождению и по дому отеческому „давно ведалъ*
Чурилу старикъ около Владимгра. Но Пленъ былъ
богатымъ гостемъ еще съ особымъ оттенкомъ... Отъ
одного и того-же корня пл-, рядомъ съ формою ПЛ-ПНЪ,
пл-пница, пол-онъ, являются древн’бйпйе корни пал, пол,
пла~., пло-., плоу-. съ согласными в, т, д, к, и т. д. отку-
да формы плыть, плавать, плавить, плескъ, плескать,
полоскъ полоскать, плакать (точить влагу), ц. слав,
плакну (юсъ)—ти (омывать), плесъ, плесо, плескъ у рыбы,
полая вода, плотъ, плутиво, рыба плотва, Й т. д. Плкнъ,
какъ отецъ Чурилы, сохранилъ въ себе отткнокъ и
этихъ развктвлешй корня: по былинамъ, онъ живетъ
на р'Ьк'Ь, онъ былъ гость по морю, мореходный... его
прхурочиваютъ морю, и называютъ отъ того Сурожа-
нинъ, его помкщаютъ и на р'ЬкЪ Сорогп или Сарог'Ь, и
онъ Сароженинъ (1дет. ЬХХХ—ЪХХХП стр.). Въ
другомъ м'ЬстЬ П. А. Безсоновъ отожествляетъ отца
Чурилы Пленка съ чешскимъ демоническимъ суще-
ствомъПлевникъ, Пливникъ. (Р1етшк, РКтпхк) (Песни П.
Н. Рыбникова, ч. П. М.—1862 г. Зам. ХЬУШ-ХЫХ).

Нельзя не заметить, что взглядъ П. А. Безсонова
на лице Пленка отличается фантастичностью и замыс-
ловатостью; но замысловатость и сложность изъяснешя ми-
на менке всего ручаются за верность такого изъясненхя,
потому что „хитрая отвлеченностькакъ справедливо за-
мктилъ А. Аеанасьевъ, „вообще не вяжется съ степенью
умственнаго и нравотвеннаго развитая младенческихъ на-
родовъ (а миеы, какъ известно, создаются въ эпоху
младенчества народа)"! И действительно таинственная
личность Пленка, отца Чурилы, объясняется гораздо
проще и естественнее. Следуетъ только обратить вни-
маше на различные варганты прозвища Чурилы „Плен-
ковичъ". „Цыплбнковичъ". (Пёсни П. В. Киркевскаго,
Вып. 4, 86—87 стр), Пленковичъ, (Шет. 87—88), Оплен-
ковичь, Опленковъ сынъ, Опленковъ (Песни П. Н. Рыб-
никова. М. 1861. ч. I, 265. 269, 292—293 стр.)., Щеп-
ленковичь (Пксн. П. Н. Рыбник, ч. П, 346), Поплён-
ковицъ, Попленковичь, Щипленковичь, Щапленковичь
(Онежоюя былины А. О» Гильфердинга. СП. 1878. 364,
618—619, 677—681 стр.), Щапленковичъ, Щапоплёнко-
вичь, Щапопленковъ, Щапопленковичь (Записки имп. рус.
геогр. общ. По отделены) этнографы. С.-П. 1873. т.
3. 531—534. 585, 587—589 отр.)“—все это вар!анты
одного и того же слова. Обыкновенно—и это вполне
законно и естественно—изъ множества вар!антовъ отда-
ютъ предпочтете им’Ьющииъ более смысла, особенно
т’Ьмъ, которые находять себе оправдаше въ исторш,
или филологш. Такъ наприм’Ьръ вархантамъ „ВольвА Ще-
славьевичь, ВольгА Буслаевичь, Вольга Всеславьевичъ*
предпочитается вар1антъ „ВольгА Святославговичъ“, варх-
антамъ „Катёнко Блудовски, Фотёй, Фотеюшко.“—вар.“
Хотенъ, Хотинушка Влудовичь“; припевы „Здунииай
най“, „Здунинай Дунай*, „Ахъ вздунай, братцы! вздувай,
сынъ Ивановичъ вздунай! „—очевидно безомысленны,
произошли всл'Ьдств1е ошибки олуха, измены памяти, и
мы, не задумываясь, предпочитаемъ более правильный:
„Ахъ! Дунай, братцы, Дунай, сынъ Ивановичъ, Дунай!*
Точно также мы поступимъ и съ вартантами прозвища
Чурилы „Пленковичь*; мы отдаемъ преимущество, пред*
почтете вартантамъ „Щапленковичъ, Щиплёнковичъ,
Щепленковичь", какъ наиболее овойственнымъ щапу
(щеголю) Чурил'Ь. Эпитеты Чурилы „Щапленковичъ,
Щепленковичь" происходить отъ корня щап—и такимъ
образомъ принадлежать къ обширной семье словъ, про-
изшедшихъ оть этого корня: „щапить, щепетинитьоя,
щапотвб- (древнейшее олово, встречается даже въ ело*
варяхъ П. Берынды и Л. Зизавоя), щапье, пощапка,
пошапка (испорченное), щепленье, пощипка, щапъ, шапъ,
щапливый, щепливый, щепетильный, щепнбй (дер. Княж.
Гора лужск. у=красивый), щепетко (баско-щепетко),
щепетно—щеголять, охорашиваться, франтить, щеголь,
щегольство, щеголеватый, щеголевато, пышно, красиво.
Очевидно, что Чурила получилъ свое прозвище „Щапленко-?
вичь* за свое щапство, щепленьице (щегольство), а это са-
мо собою предполагаетъ, что его „щепленьицви вошло какъ-
бы въ пословицу. И действительно о Чурил'Ь, его красоте и
походочке щепливой знаютъ и мать Добрыни Амельеа
Тимовеевна, и ВЙпра королевична; на него не нагля-
дятся девки-бабы кёевокёя:..

Ответь держить государыни его (Добрыни)
матушка:

—Я бы рада тебя, дитетко, спородити

—Таланомъ-участью въ Илью Муромца,
—Силой въ Святогора богатыря

—Я ПОХОДКОЮ бы тебя щепливою

—Во того Чурилу во Пленковича.

(Песни П. В. Киреевск. Выл. 2. 31 стр.).

„Говорить Непра королевична:

„А нетъ-то стрельцовъ добрыхъ молодцевъ
„Противъ меня Непры королевичны...

„Нетъ молодцевъ походкой, пощипкой
„Противъ Чурилища Оплениковича:
„Идетъ-то Чурилище по Клеву,-

Девки-бабы въ окошко по поясу бросаются/
(Песни П. Н. Рыбник, ч. I, 195 стр.).

Изъ значетя прозвища Чурилы „Щапленковичь",
„Щепленковичь“ ясно и то, что оно-только эпитетъ
богатыря, характеризующей одну изъ выдающихся его
чертъ; а потому въ немъ не можетъ быть и намека на
отца Чурилы... Народные творчество представляетъ
намъ не мало примеровъ, какъ понятёя и признаки
(существительным и прилагательныя) превращаются въ
определенный, живыя лица: напр. Кудреянище-отъ ку-
дрей, Хотенъ-оть хоть, похоть вь соответствие отцу
Блуду, Пустоволосъ-отъ . „пустой волосъ", малоруоск.
Щедрикъ-ведрикъ-отъ словъ „щедровать, щедривки,
щедр1й, щедрый вечиръ".. Также точно изъ прозвища
Чурилы „Щапленковичь" после изменения его въ „Плен-
ковичь" создано народной фантаз!ей особое лице, отецъ
Чурилы „Пленко, Пленчище". Пока прозвищемъ Чурилы
было характерное „Щапленковичь", „Щепленковичь',
обманъ былъ еще невозможенъ,-народная фантазия
сдерживалась .темъ,. что самое прозвище олишкомъ ясно
указывало на свое происхождение и смыслъ. И дей-
ствительно въ техъ народныхъ былинахъ, где Чурила назы-
вается „Щапленковичемъ, Щиплёнковичемъ, Щеплен-
ковичемъ Щапопленковичемъ" мы не встречаемъ его отца
Пленка. Но обстоятельства изменились: прозвище Чурилы
„Щапленковичь, Щепленковичь" перешло въПленковичь;
тогда ничемъ уже не одерживаемая народная фантаз1я
стала по своему трудиться надъ разъяснешемъ непонят-
наго ей выражения. Но легко было певцамъ испортить
правильное „Щапленковичь, Щеплейковичь" въ „Плен-
ковичь", а трудно было осмыслить неправильное „Плен-
ковичь"; въ такихъ случаяхъ народъ чемъ более ста-
рается проникнуть въ смыслъ непонятнаго слова, темъ
более путаетъ (такъ изъ „залезено"—получено—прои-
зошло „залечено", изъ „пощапка"—„пошапка"). Заду-
мываясь надъ эпитетомъ Чурилы „Пленкрвичь", народъ
решилъ, что это—прозвище богатыря по его отцу,
Пленку; затемъ уже народной фантазш, не задумыва-
ющейся переселять своихъ богатырей изъ Клева въ
Черниговъ, Смоленскъ, Суздаль и Новгородъ, ничего не
стоило поселить отца Чурилы отараго Пленка, Плена по-
ниже Малаго К1евца, на Сороге на реке и назвать по
занятхямъ торговымъ гостемъ—Сарожениномъ (вар. Су-
рожанинъ). Такъ произошла цОлая бюграф1я новоиз-
мышленнаго лица:

И выходить Пленчище Сорожанинъ,
Встречаешь князя Владимира,
Во сОни ведетъ во решетчатый,
Во другая ведетъ чаотоберчатыя,
Во третьи ведетъ во стекольчатый
И въ теремы ведетъ златоверххе...

(Пеон. П. Н. Рыбник, ч. I, 263 стр.).

Да говорилъ Владишръ таково слово:
„Да скажи-ко мне старый матерый человекъ,
Да какъ тебя да именёмъ зовутъ,
Хотя зналъ у кого-бы хлеба кушати“?

—Да я Пленю да гость Сорожанинъ,
—Да я ведь Чуриловъ—отъ есть батюшко...
(Онежск. былин. А. О. Гильфердинга 1062—
1063 стр.).

Изъ всего сказаннаго нами объ отцё Чурилы
Пленке очевидно, что въ данном! случае мы имеемъ
дело не съ дейотвительнымъ, живымъ лицомъ, а съ
творческимъ самообманомъ; словомъ здесь мы встре-
чаемся съ однимъ изъ многочисленныхъ фактовъ фи-
лологическаго происхождения миеа (ср. Поэт, воззр.
слав, на прир. А. Аеанасьева, т. I, М. 1865. 9—10 стр.).
Исторгя Пленка, гостя Сарожанина, предполагаемаго
отца Чурилы, поучительна: она ясно показываетъ,
какъ легко можно обмануться, впасть во всевозможный
ошибки, если наивно верить народному творчеству
безъ предварительного критическаго изслОдовашя.
Только сравнительное изученхе вархантовъ въ связи
съ исторхей, этнографхей, миеологхей и филологхей мо-
жетъ пролить свЬтъ на все темное и непонятное въ
произведенхяхъ народнаго творчества.

Вотъ почему для разъяснешя личности Чурилы
мы прежде всего обращаемъ внимаше на различные
варианты его имени: „Цурилушка", „Щурила", „Щу-
рилушка" (Онежск. былины А. 0. Гильфердинга 530,
677—681 стр.; Зап. имп. русск. геогр. общ. т. Ш.
531—534), „Чурилище* (тйен. П. Н. Рыбник, ч. I,
195 стр.), „Журило" (Истор. пЪсн. малорусе, нар.
Антон... и Драгоман... 54 стр.), „Джурило" (В"6стникъ
Европы. С.-П. 1874. Ноябрь. 594 стр.). ВсЬ эти ва-
рианты имени „Чурила" фонетически одинаково пра-
вильны и законны, потому что звуки „ж“, „дж“, „ч“,
„щ“, и „ц"‘ взаимно переходятъ другъ въ друга, напр.
горло, ожерелье=джерело (малорусе.); журашина, жу-
рахъ (малорусе, слуга, хлопець)=джура, чура; же, оже,
(древнерусс.), жеби=шо, що, щобъ (малорусе.), что,
чтобы; ледачхй (малорусс.)=ледащхй (великорусе.); чепь
(малорусск.)=ц'Ьпь, чарь (област.)=царь. Точно также
мы считаемъ правильнымъ (фонетически) и не испор-
ченнымъ по ошибка, или ослышке какого нибудь певца
вар. „Чурива“ „Чуривушка“ (П'Ьсн. П. В. Кр^евск.
Вып. IV, 86—87 стр.): ,,л“ здесь перешло въ „в“ по
общему фонетическому закону, какъ это часто слу-
чается и въ другихъ словахъ: вовкъ (малорусс.)=волкъ
(великорус.), мовчать (малОр.)=молчать, свобода=сло—
(а) бода (обл.).

Если справедливо, что все варианты имени „Чу-
рила“ правильны, то отсюда еще не сл’Ьдуетъ, что все
они одинаково древни. Такъ напримеръ слова „гукать,
зыкнуть, зычать, зучный, звучный, зихнуть (зевать),
позихаться (малор.), позевывать*1 одинаково правильны:
но „гукать, зихнуть“ относительно древнее, потому
что—ближе къ первичной ономатопеической ступени
происхождения языка. Въ отношеши къ этой сравни-
тельной древности мы отдаемъ преимущество, или
предпочтете малорусскому (галицкому) вар!анту „Жу-
рило“: онъ ближе къ корню „гор“, „жар“ (гореть),
отъ котораго, какъ узнаемъ ниже, произошелъ.

Два обстоятельства ручаются намъ за бдлыпую
древность малорусской пёсни о Журиле (Чурил'Ь):
а) въ малорусской тгЬсн'Ъ мы не встр'Ьчаемъ отца Чу-
рилы Пленка, что, какъ мы доказали, есть позднейшая
выдумка спещально великорусскаго происхождешя;
б) малорусское имя Чурилы „Журило“ фонетически
сходно съ именемъ бЪлаго мужа „Жубрила“, извЪстнаго
намъ по великорусскимъ заговорамъ и имЪющаго таин-
ственное влхяше на успехъ охоты (Зап. импер. русс,
геогр. общ., по отдаленно этнографии С.-П. 1869. т. П,
544 стр.). Последнее обстоятельство особенно важно
и имеетъ решающее значеше въ виду того, что за-
говоры и заклинашя вообще отличаются замечатель-
ною точностью и верностью въ храненш древне-рус-
скихъ обрядовыхъ предашй (А. Аеанасьевъ, А. Ве-
селовсшй). Вследствие всего этого мы обращаемъ осо-
бенное внимаше на галицко-малорусскую, плясовую
песню о Журиле, которую и приводимъ:

„1шов Журило з мтста,
За нимъ д1вочокъ триста:
Чекай, Журило, пане,
Де твое вбйско стане?
У лгс! на швошц,
При зеленш лгщинонщ.

Ой ти, Журило, ой ти,
Куди до тебе зайти?
По за гуменю, Ксеню,
Не толочи ячменю.
Куда Журило хшов,
Туди ячменик зхйшов,
А куда Ксеня шла,
Туди пшеничка зхйшла.

(Въ Жолковскомъ округЬ, въ Галич, см. Ист. п'Ьсн.
малорус, нар. Вл. Антонов, и М. Драгоман, т. 1,54 стр.).

Таинственно-чарующее влхяше Журила на жен-
щинъ и ростъ хл'Ьба (ячменика)—все это таюя черты,
которыя приписываются обыкновенно языческимъ бо-
жествамъ. Отсюда можно уже догадываться, что Жу-
рило—языческхй богъ; но является вопросъ: какой-же
именно, новый, или какой нибудь уже известный, ста-
рый богъ, только подъ другимъ НИСКОЛЬКО ВИДОИЗМ'Ь-
неннымъ назвашемъ? На это намъ отв’Ьтятъ факты изъ
славяно-русской миеолопи.

О галицкой п'Ъсн'6 „Журило" известно, что ее
поютъ на свадьбахъ во время танцевъ и пляски. Въ
связи съ этимъ фактомъ сопоставляемъ изв^стхе Карам-
зина, что морлахи, живупце въ Далмащи, славятъ на сво-
ихъ свадебныхъ пиршествахъ Яра (История госуд. росс,
т. I, 88 стр.). „Журило", какъ мы видели изъ вышепри-
веденной п'Ьсни, благотворно Д'Ьйствуетъ на ростъ хл!б-
ныхъ растений: „Куда Журило ипов, туди ячменик
31йшовъ“. Тоже самое поютъ б’Ьлоруссы объ Ярил’Ь:

А гдз’Ьжъ з’онъ нагою
Тамъ жито капбю,
А гзд'Ьжъ рнъ ни зырне
Тамъ кбласъ зацвицё!

(Поэт, воззр. слав, на природу А. Аеанасьева.
т. I, 441—442; ср. Приб. къ Ж. М. Н. П. 1846,
20—21.). Изъ этихъ фактовъ сл’Ьдуетъ тотъ выводъ,
что Журило есть тотъ же самый Яръ, или Ярило,
богъ животворныхъ силъ природы, пробуждающихся
весною. Нельзя не заметить, что самыя имена „Жу-
рило*, „Яръ“, „Ярило" фонетически почти тожествен-
ны. Имя „Журило" произошло изъ Ярила посредствомъ
придыхашя „яс", какъ это случается и съ другими
словами, напр. гукать (звать, кричать)=жугукать (ряз.
губ.), жугакать (сарат. губ.); пкть=жупкть, жуп’Ьти
(олонецк. г.) Посредствующею ступенью между Яри-
ломъ и Журиломъ можетъ быть также литовскхй Сгигко
(Гурко), богь урожая хлеба (Русск. простои, праздн.
и суев'Ьрн. обряды И. Снегирева. М.—1837. Вып. 1,
95 стр.). Въ литовскомъ Сирко очевидно является тотъ
же Яръ, или Ярило съ придыхашемъ „г", какъ и въ
словахъ: острый=гострый (малорусе.); сударь, осударь=
государь; вкдунъ=говкдуяъ (обл.). Но звукъ „г" легко
переходитъ въ „ж“ (польск. §шагс1а=жмудск. жвййзде;
жмудск. гивену, русск. гоить=живу, жить.), и такимъ
путемъ изъ Сигко (Гурко) могъ образоваться „Журило".
Имена „Яръ, Ярило, Оигко, Журило и Чурила" про-
изошли отъ одного и того-же корня и обозначаютъ
дкйствхя всепожирающаго и истребляющаго огня, а
также всеоживляюпцй теплоты солнца: „костромск.
яръ—жаръ, пыль, серб. ]ара—жаръ печи; гореть, жрать,
жаръ, жмудск. жара—заря, фран. риг, (журъ)—день,
евктъ, санскр. сиг—жечь.

Отъ того же корня происходитъ и имя Хорса,
извкстнаго намъ по летописи Нестора. Имена „Хърсъ,
Хорсъ, Корша (Поповъ), Кореъ, Хорша (Чулковъ)"
происходятъ отъ корня „гар, гор, кур" (гореть, курить):
санскр. кЪага—жаръ, кЪагаЪ.—пылкгй, горячей (Бе
аШш1а1е Ип^иае з1ау1сае е! вапвсгИае. 3. А. В. Боги.
Харьковъ. 1833.145 стр.), литовок, катив (карттасъ)—
жаркхй, душный, катйв (карштисъ)—жара, духо-
та, кагвеЛи (каршту)—нагреваться, жмудск. карштай,
карштсъ—горячо. Для насъ особенно важно то, что
въ сказаши о мамаевомъ побоищ! древне-русскхй богъ
„Хорсъ" является подъ именемъ „Гурса" (Сказ. русс,
нар. И. Сахаров, изд. III. С.-П. 1841 т. I, кн. IV. 80 стр.).
Если принять во внимаше, что звукъ „с“ есть про-
изводственный, какъ въ русскомъ язык!, такъ и въ
дитовскомъ (небо—небеса, небесный; слово—словеса,
словесный; литовск. далисъ=русс. доля; копустасъ=
капуста; чудасъ=чудо), то отбрасывая его, мы полу-
чимъ назваше божества „Гуръ", что будетъ фонети-
чески созвучно съ литовскимъ бтигко и „Журило".

Обобщая все вышесказанное, мы приходимъ къ
тому заключешю, что Журило (Чурила) есть языческхй
богъ Яръ, Ярило, или, что тоже, Хорсъ (Гурсъ); теперь
намъ остается только съ этой точки зр!шя разсмотр!ть
славяно-русскхя предашя о Журил!, или Чурил!.

Имя бога „Журило (Чурила)", какъ заметили, про-
исходить отъ корня „горъ, гар“ (гор!ть, угаръ); слово
„гор!ть“ предполагаетъ первичную форму сербск. гу-
рити се—сжиматься, гурнути—толкнуть, малорусс=дви-
нуть, вернуть, подобно тому—какъ „жечь" происходить
отъ жигануть, жикнуть, ударить, уколоть, и такимъ
образом^ съ корнемъ „гор" соединяется понятте дви-
жения, б!га, роста. Отсюда-то и произошло, что этотъ
корень является во словахъ, обозначающихъ ростъ ра-
стешй и животцыхъ. Къ объяснение этого посл!дняго
обстоятельства сл'Ьдуетъ прибавить и то, что теплота,
жаръ, по народному сознашю, предупредившему науку,
содЬйствуютъ росту и ускоряютъ его, какъ это видно изъ
словъ: яро дерево, жаровой л!съ—рослое дерево, рослый,:
высокий л!съ (П!сн. П. В. Кир!евск. Вып. 4, 6 и 19
стр.) Всл!дств1е этихъ двухъ причинъ мы и встр!чаемъ
корни „гор, жаръ" въ назвашяхъ растений и животныхъ.
Названия растешй: лат. ^егтеп—почка, отростокъ, заро-
дышъ, §егтшо—пускать ростки, ЬегЬа—трава, зелень;
Н'Ьмецк. ^газ—трава, $гйпе—зелень, англ, ^газз—1)
трава, злакъ, 2) пастись на траве, заростать травой,
§гееп—1) зелень, 2) зеленить, §гок—рости, пускать
корни; обл. журавина, жаравина—клюква. Назваше
птицъ и вообще животныхъ: грея, ^ёгапоэ, фран.
§гие = русск. журавль, журавъ, жаравлъ (холмогор.
у.); фран. ]агв (жарсъ)—гусь, гусакъ; англ. Ьаге—заяцъ,
Ьогзе—конь, литовок. §егаа (герасъ)—ягнёнокъ (ср,
русск. ярка—молодая овечка); жавролёнокъ (олонецк.)—
жаворонокъ (отсюда-то и произошла сказочная жаръ-
птица т. е. жаворонокъ, возв*Ьщающ1й наступление
весны, жаровъ).

Изъ разбора корней „гар, жар", и словъ, отъ нихъ
произшедшихъ, очевидно, что „Журило" имеетъ связь
съ ростомъ злаковъ и травъ, а также возбуждаетъ де-
ятельность, силы птицъ и вообще животныхъ. Такхя
именно свойства народныя былины и песни припи-
сывютъ Журилу (Чуриле).

О действш Чурилы на травы и цветы ве-
ликорусская былина выражается въ такихъ сло-
вахъ:

Онъ добро по городу погуливалъ:
Подъ нимъ травка-муравка не топчется,
Лазоревой цветочикъ не ломится.

(Песн. П. В. Киреевск. Вып. 4, 87 стр.).

Сопостовляя эти слова великоруской былины съ
темъ, что мы знаемъ изъ галицкой пёсни о подобномъ-
же благотворномъ действш на ростъ хлеба (ячменя)
Журила, мы не будемъ сомневаться, что эта черта-ми-
оическая. Галицкая песня въ этомъ откошенш заме-
чательна еще темъ, что въ ней благодетельное вл!яше
на урожай хлеба приписывается не только божеству
Журилу, но и Ксен'Ь: „Куда Журило шювъ, туди
ячиеник 31йшов, а куда Ксеня шла, туда пшеничка яй-
шлаи. Это значить, что народъ, забывая объ язычес-
конь значеши Журила, сталь обходиться съ нииъ,
какъ съ простынь человекомъ; и коль скоро Журила
приравняли къ человеку, хотя и неизвестному, то уже
легко было его действш перенести на другихъ, ему
подобныхъ людей. Такимъ путемъ произошли те пес-
ни, въ которыхъ, хотя и петь имени Журила, но
описываются подобный же действхя простыхъ смерт-
ныхъ: ..........................................

А где утка шла, тутъ и пыль прошла,
А где я млада, тутъ и рожь густа,
Уколотиста, умолотиота,
Еще съ колосу малёнка (мерка), съ зерна
пирогъ
(Чухломск. у. Русск. простои, и суевер, обряды.

М. 1838. Вып. 2. 96 стр.).

Ходить кблосъ по яри,
Что по белой по пшенице,
Изъ зерна-то коврига;
Изъ полузерна пирогъ,
Где девушки шли,
Тутъ рожь густа;

Где бабы шли,
Тамъ вымокла;
Где мужики шли,
Тамъ повыросла;
Где ребята шли,
Тамъ повылегла.

(Въ Переяславле Залесскомъ. Вып. 3. 119 стр.)
Въ этихъ двухъ песняхъ нетъ имени божества; вме-
сто него является девушки, мужики и даже олицетво-
ренный колосъ. Однако действия этихъ новыхъ лицъ
настолько сходны съ Журиловыми, что миеологиче-
ское происхождеше п!сенъ вн! всякаго сомн!шя.

Мы ужо замечали, что въ одномъ великорусскомъ
заговор! въ качеств! властителя зв!рей и покрови-
теля охотниковъ является б!лый мужъ Жубрило; въ
виду того, что въ этомъ заговор! жив!е и ясн!е,
ч!мъ въ былинахъ, удержалось языческое значеше древ-
няго стихтйнаго божества, мы и разсмотримъ его по-
подробн!е:

„Господи, Боже, благослови! Стану я, рабъ Божгй,
(имя. рекъ) благословясь, пойду перекрестясь, изъ
избы дверьми, изъ дверей воротами, въ чистое поле
за воротами, -изъ чистаго поля во темный л!съ. Въ
темномъ л!су стоить кипарисъ-древо; подъ т!мъ ки-
парисомъ сидитъ сама Мать Пресвятая Богородица.
Держитъ Она во своей десной рук! три прута: прутъ же-
лчный, прутъ м!дный, прутъ ееребрянный. Ударю я
первымъ прутомъ по сырымъ л!самъ, ударю я другимъ
прутомъ по мхамъ, по болотамъ:, сырые л!са сшата-
ются, мхи-болота сколеблются; разб!жатся б!лые эв!-
ри горностали на вс! на четыре стороны: поб!гите вы,
кривоноги, чернохвосты! Ударю я третьимъ прутомъ
бтълаго мужа Жубрила. Ай, ты, бплъ мужъ Жубрило,
самъ ты бплъ и конь подъ тобой бплъ’, за!зжай и
залучай со вс!хъ четырехъ сторонъ, со стока и запада,
и съ л!та и сивера: идите со вс!хъ четырехъ сторонъ,
б!лые зв!ри горностали; какъ идетъ солнце и м!сяць,
и частыя мелк1я зв!зды и вся луна поднебесная идетъ
неотпятно, такъ идите на мой заводь, на мои сгодья,
къ моииъ плашкамъ, б!лые зв!ри горностали, а ми-
нуйте, проходите мои силья пасти: они не по васъ
излажены. Кушайте по плашкамъ мои !ствы: т! мои
!ствы лучше и слаще матерняго молока. Къ этому
моему слову ключь и замокъ отношу я къ Ошанъ-морю;
есть на Океане морЬ островъ великъ, къ берегу лежитъ
бплъ камень Алатырь', подъ камнемъ стоить живая щука,
пожретъ тотъ мой ключь и замокъ. Кто кругомъ Окханъ
моря обойдетъ, кто около Окёанъ моря песокъ вызоб-
летъ, кто изъ Океанъ моря воду выпьетъ, кто живую
щуку добудетъ, ключь и замокъ мой достанетъ,—тотъ
мой промыслъ попортить. (Шенк, у., Аркан, г. зап.
А. Харитонову см. Отеч. Зап. 1847 г., т. ЫУ, отд.
УШ, стр. 152—154; Записки импер. русск. геогр. общ.
По отд. этногр. т. П, 544—545 стр.; Материалы по
этнограф, русс, насел. Архангельской губ. П. С. Ефи-
менка, М—1878. ч. П, 185 стр.).

Таинственный мужъ „Жубрило“, являющейся въ
этомъ заговоре, служить связующей ступенью между
малорусскимъ Журиломъ и великорусскимъ Чурилой и
такимъ образомъ не оставляетъ сомнешя вътомъ, что
въ малорусскихъ и великорусскихъ преданёяхъ речь
идетъ объ одномъ и томъ-же лиц! (ср. В’Ьст. Европы
1874, ноябрь. 593—594; Труды К1евск. акад. 1878.
т. П, 387.). Малорусский Журило предполагаетъ Жув-
рила, какъ напр.: охота=охвота, зычный=звучный,
польск. сЪогу=хворый; „в“ по общему фонетическому
закону переходить въ „б“ („овыдень“ (обл.)=обыден-
кой, въ одинъ день, малорусе. важити=бажати, хотеть
желать) и такимъ образомъ изъ Жуврила явился Жуб-
рило. При описаши Жубрила народный заговоръ со-
хранилъ черты явно миеологическаго происхожденёя.
Жубрило и конь его называются белыми: „Ай, ты,
б'Ълъ мужъ Жубрило, самъ ты бель и конь подъ тобой
б'Ьлъ". Белый цв'Ьтъ, какъ известно, приписывается
обыкновенно существамъ божественнымъ: такъ напр.,
белорусский БЪлунъ, заменившей Белбога, предста-
вляется старцемъ съ длинною белою бородою, въ бы-
лой одежде; Ярило разъезжаетъ на былом* коне и въ
бплой мантш (Поэт, воззр. слав. А. Аеанасьева, т. I,
93 и 441 стр.); точно также и святой Георий, или
Егорхй, зам'Ьнившхй собою Ярила,—самъ бпм и кнутъ
бплъ и рукавицы бплыя и борода бплая (Матер, по
этногр. Арх. губ. П. 0. Ефименк. ч. П. 194 стр.).
Въ заговорахъ считаютъ необходимымъ зачураться не
только отъ колдуна и колдуньи, еретика и еретницы,
ящера и ящерицы, стараго старика и девки просто-
стоволоски, но и отъ жонки б'Ьлоголовки (Мет. 144 стр.);
ясно, что белый цв'Ьтъ, даже и перенесенный съ бо-
говъ на людей, внушаетъ къ себе благоговейное ува-
жеше и даже страхъ. Слово „белый",=„малорусск.
билый, белорусе, бялый, польск. Ыа1у, литовок. ЪаИаз
(балтасъ)“ сродно съ греческимъ рЬаИоз, рЬа!ов—бле-
стяпцй и такимъ образомъ сближается съ словами
рЬао (греч.)—освещаю, озаряю, блистаю, рЪашо, свечу,
рЬоз—светъ, огонь, горящая свеча, лат. Гах—пламя
светило, лучина, фран. 1еи, и немецк. Геиег, англ,
йге—огонь. Изъ сопоставленья словъ, сродныхъ съ
русскимъ „белый", очевидно, что белый=светлый, яс-
ный, и потому-то эти слова обыкновенно употребля-
ются одно на ряду съ другимъ, какъ вполне синоними-
чесщя, напр. „Догоняетъ онъ (Алеша) добраго мблодца
на разевете септу бплаго, на восходе солнца яснаго".
Въ виду такого значешя эпитета „белый“=блестяпцй
становится понятнымъ, почему белыми называются
существа божественный, именно солнечнаго, или ог-
неннаго происхождения, каковъ и вышеупомянутый
Жубрило.—Шенкурсюй заговоръ, кажется, единственный
въ своемъ роде, где является белый мужъ Жубрило; въ
другихъ заговорахъ обыкновенно выводится св. Геор-
пй, заменивппй собой, какъ известно, древне-русскаго
Ярила. Это обстоятельство еще разъ убеждаетъ насъ
въ томъ мнеши, что „Журило, Жубрило“ и ,,Ярило"—
одно и тоже лицо. Въ заключение разбора шенкурскаго
заговора не можемъ не заметить, что появлеше въ
немъ б’Ьлаго мужа „Жубрила“ (Чурилы) р'Ьшительнымъ
образомъ отвергаетъ всякую связь между великорус-
скимъ Чурилой и какимъ бы то ни было бояриномъ
(напр. Чюриной): не мыслимое—же дело, чтобы къ
какому нибудь боярину обращались съ мольбой объ
успешной охоте. Следовательно волей—неволей оста-
ется согласиться съ темъ, что Чурила перенесенъ
въ великоруссвдя былины изъ древне-язычеокихъ пре-
данхй, точно также, какъ подъ вл1ятемъ новыхъ христ!-
анскихъ сказашй появились въ нихъ библейсюя лица:
Самсонъ Нанойловичъ (Шен. П. Н. Рыбник, ч. I, Зам.
УШ стр.; Онеж. был. А. 0. Гильфердинг. 1296 стр. срв.
Библ. Суд. Израил. Х1П гл.) и Каинъ—собака поганый
(Зап. имп. русск. геогр. общ. т. Ш, 546 стр.), видоизме-
ненный впоследствхе въ собаку сударя Калина царя.

Что касается великорусскихъ былинъ, то въ нихъ
миеологическое значеше Чурилы сравнительно более
замаскировано. Темъ не менее и оне представляютъ
Чурилу съ его дружиной властителями птицъ и зверей
(ср. Жубрила), а также речной и озерной рыбы (ср.
Юровой праздникъ у сибирскихъ рыбаковъ):

Будетъ день въ половине дня,
А и будетъ столь въ полу-столе,
Князь Владимхръ распотешился,
А незнаемы (?) люди къ нему появилися:
Есть молодцовъ за сто человекъ,
Есть молодцовъ за другое сто,
Есть молодцовъ за третье сто;

Все они избиты—изранены,
Булавами буйны головы пробиваны,
Кушаками головы завязаны;
Вьютъ челомъ, жалобу творятъ:
„Светъ, государь, ты Владшпръ князь!
Издали мы по полю по чистому,.
Сверхъ тоя реки Череги,
На твоемъ государевомъ займище:
Ничего мы въ поле не наезживали,
Не наезживали зверя прыскучаго,
Не видали птицы перелетныя;

Только наехали во чистомъ поле:
Есть молодцовъ за три ста.
(Есть молодцовъ) и за пять сотъ,
Жеребцы подъ ними латинсше,
Кафтанцы на нихъ камчатные.
Однорядочки-то—голубъ скурлатъ,
А и колпачики—золоты плаши;
Они соболи, куницы повыловили,
И печерски лисицы повыгнали,
Туры, олени выстрелили,
И насъ избили—изранили:
А тебе, осударь, добычи нетъ,
А отъ васъ, осударь, жалованья нетъ,
Дети, жены осиротели,
Пошли по м!ру скитатися".

„Светъ, государь, ты Владимхръ князь!
Ъздили мы (рыболовы) по рекамъ, по
озерамъ:

На твои щаски княжецкхя

Ничего не поимавали;

Нашли мы людей: есть молодцовъ
За три ста и за пять сотъ,
Всю они белую рыбицу повыловили,
Щуки, караси повыловили жь
И мелкую рыбицу повыдавили.

„Фадили мы (сокольники) по полю
чистому,
Сверхъ тоя Череги,
По твоемъ государевомъ займищу,
На т'Ьхъ на потЪшныхъ островахъ:
На твои щаски княженецкая,
Ничего не поимывали, не видали
Сокола и кречета перелетнаго;

Только наехали мы молодцовъ
За тысячу челов'Ькъ:

ВсЬхъ они ясныхъ соколовъ повыхватали
И б'Ьлыхъ кречетовъ повыловили,
А насъ избили—изранили,
Называются дружиною Чуриловою“.

(Кирша Даниловъ. 155-159; П'Ьсн. П. В. Ки-
Р'Ьевск. Вып. 4, 78—81 стр. ПЬсн. П. Н. Рыб. ч. 1,
261—262 стр; Гильфердингъ, 1059—1061,1097—1100,
1160-1162.).

Слова „гореть, жаръ/ отъ которыхъ произошло
имя божества „Журило/ въ метафорическомъ смысла
употребляются для означешя чувства любви, напр:
„горяча любовь на св-Ьтб/ „горитъ-кипитъ ретиво
сердца по красной д'Ьвиц'Ь (Поэт; воззр. слав. А. Афа-
насьев. т. 1, 448 стр.)“ Отъ этого метафорическаго
значешя корня „гор“ произошли слова, указывающая
на чувственную сторону человека, напр.: н-Ьмецк.
Ьпгеп, Ьпге, Ьигег, т, Ьигеге!, распутничать, раз-
вратничать, развратникъ, развратница, развратъ, блудъ;
англ1йск. кЬоге, француз. §агсе=журжа сарат. и
пензен. г., курва. Лат. Ьегив, Ьега—хОзяинъ, хозяйка,
нем. Ъегг господина, сударь, литовок, сгйгаз (чурасъ)—
слуга, малоруск. жура журахъ, журашина, дьзюра,
джура, джурила, чура, цюра—хлопецъ, оруженосецъ
первоначально означали страстнаго, пылкаго человека,
любовника; это первичное значеше удержали польск.
„С2игу1о“ (чурыло)—блудникъ, волокита и великорусе,
ала-херь (н'Ьм. Ъегг, малорусе, жура)—любовникъ, фа-
воритъ, счастливый волокита. (Воскреси, посиделки.
Четверт. пятокъ. С. П. 1844. 162 стр.) Сравнеше
имени божества Журила (Чурилы) съ словами одного
и того-же корня указываетъ намъ на любовное зна-
чеше его- личности. Малорусская пЬсни и великосус-
ск1я былины вполн*Ь подтверждают^ справедливость
такого заключешя.

Изъ галицкой плясовой и вместе свадебной пЬс-
ни мы уже знаемъ о томъ чарующемъ влхяши, ко-
торое производитъ Журило на „Д1вочокъ.“ Изъ вартан-
та этой песни, приводима™. Н. Костомаровым^ ока-
зывается, что не только „д!вочки“, но и молодици, кото-
рымъ повидимому Н'Ьтъ особенной нужды загляды-
ваться на красавца, удалаго добраго молодца, не мог-
ли устоять противъ всеобщаго увлечения:

Йшовъ Джурило по улиц!,
За Джуриломъ молодищ,
Йшовъ Джурило зъ мгста, зъ мтста
За Джуриломъ д>вокъ триста....

Великорусская былины точно также, какъ имало-
руссшя песни, представляютъ Чурилу счастливымъ лю-
бовникомъ. Не усп*Ьлъ Чурила поступить на службу
къ стольному князю Влтдим1ру и освоиться съ новою
для него должностью постельника, какъ уже вскружилъ
голову княгинЬ Опраскш: „Рушила княиня (вар. кня-
гиня) лебедь белую, загляделась она на Чуриву на
Цыплёнковича, порезала княиня руку левую; со стыду
со сраму подъ столъ руку свесила (Песн. II. Кир. Вып. IV.
86 стр.)." И только благодаря необыкновенному доб-
родуопю солнышка Владим1ра эта новая связь княги-
ни съ Чурилой (ср. отношения Опраксш къ Тугарину)
не окончилась для нея трагически.“ ,,И стилалъ Чурила
постели мягкхя, складалъ крутое загловице; потЬшалъ
князя игрою на гуселкахъ, а княгиня Чурилу у души
держала. Это князю не слюбилося: „пришла ты, кня-
гиня, мне въ любовь, и я тебя въ этой вины прощу, а
то бы теб'Ь головка сЬчи (ПЬсн. П. П. Рыбник. Ч. 1,
266 стр.)“. Другая кхевская женщина Катерина Ми-
кулична, просто безъ ума отъ Чурилы:- „Да помешал-
ся у меня разумъ во буйной голове, да помутились у
меня-де очи ясные, смотрячись-де, Чурило, на твою
на красоту (Онежск. былин. А.0. Гил ьфер. 1066 стр.)“.
Любовные успехи Чурилы не ограничиваются двумя—
тремя- женщинами. Въ томъ-то и главное) отличхе Чу-
рилы отъ другихъ богатырей, что обаянхе его лично-
сти непреодолимое, чисто стиххйное (Песн. П. В.
Киреевск. Вып. 4. Зам. ВХХХ1Х—ХС): Чурила очаг
ровываетъ буквально всехъ дЬвокъ и бабъ ыевскихъ:

ПоЬхалъ Чуривушка по городу по Кееву,
Загляделись на Чуриву всё люди—те:
Где девушки глядятъ,—заборы трешшатъ,
Где молодушки глядятъ,—лишь оконенки зве-
нятъ,
Где стары глядятъ,—манатьи насее дерутъ.
(Меш. Вып. 4, 87 стр. ср. Онежск. был; Гильф. 1064—
1065, 1312—1313 стр.).

Идетъ Чурилушка Опленковъ сынъ:
Подъ пяты—пяты воробей пролети,
Около носа-то яичко кати;
На его дЬвки гладить—золоти пели домять,
Стары бабы глядятъ—прялицы домять.

(ПЬсн. П. Н. Рыбн. ч.1,269 стр.; ср. выше 267).

Им'Ья въ виду тожество Чурилы и Ярила, въ этомъ
всеобщемъ увлеченш Чурилой мы видимъ тоже самое
сознаше необходимости удовлетворен1я чувственныхъ
позывовъ, которое заставляетъ матерей охотно отпу-
скать своихъ дочерей на Ярилино гулянье „поневё-
ститься“. Въ этомъ сладострастномъ характере куль-
та Чурилы и Ярила кроется и причина одинаковой
горячей любви къ тому и другому. Какъ предъ смертью
Чурилы, такъ и предъ погребетемъ Ярила раздаются
грустный погребальный причитания. Взмолились за
Чурилу бабы к1евск1я: „оставь Чурилу хоть на сЬмя-
на: такого, де, стольника уже не будетъ!“ (П'Ьсн. П.
И. Рыбн. ч. I, 311 стр.). Вопль женщинъ при погре-
бении Ярила: ,,Як1й же винъ бувъ хороппй та яйй
услужливый... Не встане винъ бильше! О, якъ же намъ
розставатися съ тобою, и що за жизнь, коли нема
тебе! Пиднимись хочъ на часочокъ; но винъ не встав
и не встане (Выт. русск. нар. А. Терещенк. ч. V,
100—101 ср. Зап, импер. русс, геогр. общ. т. П, 86
стр.)“. Замечательно также, что Чурилу, какъ и Ярила,
по преимуществу любятъ и считаютъ своимъ женщины.
Это подтверждаетъ тотъ известный фактъ, что народъ
считаетъ женщину сравнительно съ мущиной суще-
ствомъ болЬе страстнымъ и пассивнымъ („эге баба не
бреше! Вона знае, що 1й солодчс меду“—изъ праздне-
ства Ярилу). Вследствие этой-то пассивности, стра-
стности своей природы женщина отличается сравни-
тельно большимъ консерватизмомъ и устойчивостью въ
храненш традицюнныхъ предашй. Вотъ почему, когда
народъ въ лиц! своихъ богатырей забылъ о Чуриле
и открещивается отъ него, бабы йсвскЬ горой стоять
за Чурилу, и такимъ образомъ Чурила делается боже-
ствомъ по преимуществу, если не исключительно, „бабь-
имъ“ (П!сн. П. Н. Рыбн. ч, I. стр. 305).

Руссюй народъ не только представляетъ Чурилу=
Журила ловеласомъ—волокитой, а также пьяницей,
плясуномъ и скоморохомъ,—въ этомъ случа'Ь Чурила,
или Журило опять сходится съ веселыми, неумерен-
ровными солнечными богами: Хорсомъ и Яриломъ=
Переплутомъ. „Йшовъ Джурило льодомъ“, говорить одна
малорусская пЪсня, „шсъ гораку съ медомъ, сыну,
Джурило, сыну, не толочь мого ячменю; сидиа на ко-
лодщ (кладци) моргала на хлопщ (В'Ьстн. Европы,
1874, т. VI, 594 стр.)“ Какъ слово Ярило=Ярила
сделалось прозвищемъ всякаго веселаго гуляки, такъ
и Чурилой называютъ всякаго кутилу, безнорядочнаго
человека. Въ русскихъ лЬтонисяхъ подъ 1378 г. одинъ
бояринъ Иванъ Григорьевичъ, бывпйй приставомъ мит-
рополита Пимена, носитъ юмористическое прозванье
„Чуриловъ Драница (ЛЬтописецъ руссюй, Н. Львова,
т. П, 165; Истор, росс. В. Н. Татищева, кн. IV 253)“.
При Петр! I вс! члены всешутЬйщаго, всепьянЬйшаго со-
бора звались Чурилами. Чурила, Чурилово подворье хо-
рошо известны вс!мъ удальцамъ, ловкимт, малымъ: „За-
варуй, варуй, варуйко. Сила маленькой детинка! Проло-
жила» Сила дорогу мимо валу землянова, мимо саду зеле-
нова, архирейскова большова, во Чудинскую слободку,
ко Чурилову подворью, ко Варварину здоровью (Сказ,
русс, нар., кн. .1П, 221 стр.)“. Въ известной народной
картинка „Мыши кота иогребаютъ" веселая мышка,
играющая на дудк!, или на флейт!. прозывается име-
немъ весельчака—скомороха Чурилки: „деревенская
мышь Чурилка сурначъ въ сопель играетъ“, или (мышь)
„Чурилка сарначъ въ свир!лку играете» (СбЪр. отд. русс,
языка и слов. имп. акад, наукъ ХХП1. кн. 396, т,
XXVI. кн. IV. 261 стр.)“. Словомъ несомненно, что
Чурила былъ богомъ пьяницъ и скомороховъ. Въ связи
съ разгульнымъ характеромъ культа Чурилы нужно
сопоставить ту пляску. „Джурылло", или Щюрылло", о
которой упоминаете Жегота Паули, Чурила, какъ богъ
пьянства и пляски, невольно вызываете на сравненье съ
Переплутомъ, въ честь котораго плясали=вертЬлись
и пили изъ роговъ: „и верьтячеся пьютъ ему въ ро-
3'Ьхъ“.

Женскою половиною Чурилы=Журила является
игуменья мевскаго женскаго монастыря Чурилья,—
Чурилья—женсюй образъ, вполне сходный съ муж-
скимъ—Чурилой, или Журиломъ. Великорусский Чу-
рила магически привлекаете къ себе внимание и лю-
бовь красныхъ девицъ, молодицъ и старухъ; за мало-
русскимъ Журиломъ, какъ за греческимъ Дюнисомъ,
ходятъ „толпы, войска дивчатъ и молодицъ", тоже са-
мое мы читаемъ и про игуменью Чурилыо: „Какъ бы
русая лиса голову клонила, пошла-то Чурилья къ за-
утрени} будто шлицы летятъ, за ней старицы идутъ: ПО
правую руку идутъ сорокъ девицъ, да по левую руку
друга сорокъ, позади ея дпвииъ и смпяпы нптъ (Древ-
неросшйск. стихотворешя, собранн. Киршею Данило-
вымъ. 1818 г. 383 стр.)“.—Чурила или Журило пред-
ставляется народомъ пьяницей—гулякой: „Ишовъ Джу-
рило льодомъ, нюъ горЬку съ медомъ"; игуменья Чу-
рилья точно также поитъ добрыми питьями Стафиду
Давидьевну, княженецкую племянницу: „А и та-то Чу-
рилья игуменья, отпевши заутреню, скоро доезжала
по монастырю, изпроехала триста келхй, и доехала ко
Стафидине кельице,—и взяла съ собой питья добрым, и
стала ее лпчитъ, поитъ (1ЬМет. 386)“.

Д. Ровинсктй вполне справедливо сравниваете
Чу ри лью съ ярыжными кабацкипи бабами. „Эта ско-
ройная игуменья’4, говорить про Чурилыо г, Ровип-
ск1й, „напоминаетъ обрюзглыхъ отъ пьянства бабъ,
представленныхъ въ нашей пародш на всепьянейппй
соборъ (Сборн. отд. русск. яз. и сл. импер. академ,
наукъ, т. XXVI, кн. IV, 98 стр.)“. Но тотъ же самый
Ровинсюй далеко неосновательно думаетъ, будто
песня про игуменью Чурилью сложена была во времена
Петра 1-го (ТЬМет. 97—98): а) слово Чурилья нс
книжное, деланное, а народное, такъ напр. Иркутск.
„чурилья*4 значить замарашка (Опытъ облает, великор.
словаря. 260 стр.), б) великорусская Чурилья им’Ьетъ
своего двойника въ малорусской Дженджурихе (ервн. По-
дольск. дженджуристый, польск, Дгепскиггуз^у—бойюй).

Дженджуриха, какъ и Чурилья представляетъ изъ
себя типъ безхозяйственной, безпечной женщины
(жинки), которая годна лишь на то, чтобы гулять
съ известными проходимцами и пьяницами, запорож-
цами. ,,0й за гаемъ, гаемъ, гаемъ зелененькимъ44, чи-
таемъ мы въ одной малррусской шуточной песне,
„тамъ орала Дженджуриха (Дженджеруха) воликомъ
черненькимъг наорала гони на чотир! мил), насняла
пшениченьки. „Ой Боже М1й милий! Ой изъ кимъ-то.
зъ кимъ-то, пшениченьку жати*4?... На чтмъ бою, ня
толоц1 стоять запорожщ. Запорожш стояли, Дженджу-
рихи пытали (спрашивали): „Ой чи вона жива, чи вона
умерла? Коли вона жива—ходхмъ погуляймо; коли вона
вмерла—ходхмъ поховаймо*4. Чого въ тебе, Дженджу-
рихо, сорочка не б!ла?**—„Вже восьма недия, якъ
сорочку надгла; а девъята зима, якъ я въ церкв! була.
„Чого въ тебе, Дженджурихо, не метена хата**?—Я
вимету разкомъ, та вивезу возкомъ! Ой що-жъ тоб>,
Дженджурихо, за емггтячко дати?—Сюд! хшъ, туди
Х1пъ за емгттячко с1мъ кшъ, а восьмая кшка, що ви-
мете татка (Труды этнографическо-статической экспе-
дицш въ запаДно-руссквй край. П. П. Чубинскаго 1874
года т. V, 1112 стр.)“. Какъ гультай и волокита Жу-
рило не годенъ для обыденной практически-трезвой
жизни, такъ и его женокая половина Дженджуриха—
невозможная хозяйка въ народномъ быту; да она и
сама въ этомъ сознается, называя себя „ледащей жин-
кой“... „За що жъ мене, мужу, бьешъ, за яши вчинки,
чи я тоб1 не напряла за рхкъ три починки? Одинъ пря-
ла до Р1здва, другий до Микоян, а якъ трепй почала—
буде до Покрови; та й не сама пряла—кума помогала,
кум! дала миску шпона и три куски сала; та не сама
пряла—були помппнички, то за сало, то за хлхбъ, то
за далянички. Ой ти пъэшъ, мене бъэшъ, а може бъ я
робила; накупивъ веретенъ—нема мотовила: дрова въ
печи не горять—такъ я пидпалила, таки тоб1, недо-
втрку, борщу наварила. Ой ти пъэшъ, мене бъэшъ—
роспитаймось за що: що и ти, що и я—обоз ледащо
(1Ък1ет. т. V, 1182 стр.)“!
VI. Ладъ=Ладо и Лада. Лель и Ляля.

Ладъ—богъ солнца. Литовцы представляютъ Лада
кудрявымъ „богомъ съ солнечными кудрями (Поэт, воззр.,
т. I. 229: стр. орв. Вытъ русск. нар. ч. VI, 143 стр.)“.
Вероятно что нибудь подобное было и у насъ на Руси;
по крайней м'Ьрк въ древне-русскомъ словЬ св. Ефрема
о книжномъ у чети мы между прочимъ чатаемъ: „Отре-
ченный же книги суть: остроноумЬя, звЬздочетья, стЬ-
немъ знамянье, лунное и солничная, яко 3 бывают!,
солнца, или волосы простирая, или ногарая, колядник!,
громникъ... (История. христомат)я, 0. Буслаева, 533 с.)“.
Литовск1й солнцевласый богъ—Ладъ (ваиНпе^в р1аика]з)
и русское солнце, простирающее свои волосы—очевидно
одно и тоже.

Литовцы видятъ въ ЛадЬ землед’Ьльческаго бога,
оберогающаго стада овецъ отъ нападений волковъ.
НЬкоторыя славянскхя племена (кроаты) считаютъ
Лада богомъ весны, цв’Ьтовъ и земледЬльческихъ ра-
бота: „Ива красивый розы срываетъ теб'Ь, Ладо—сня-
тый Боже! Ладо, Ладо. Выслушай Ладо“... или: „Ладе
ми Ладе, миле Ладе мой! Три д-Ьвойки жито жали:
Ладе ми Ладе, миле Ладе мой! Одна другой говорила:
Ладе ми Ладе, миле ладе мой (Начертание славянской
миеологш М. Касторскаго. СПБ. 1841 г. 125—126)“.
Ло дровне-русскому преданно Ладъ, или Диди-Ладъ
былъ богомъ устроителемъ бортеваго пчеловодства и
покровителемъ посевовъ проса. Современная народный
песни невидимому ставятъ подъ покровительство Лада
варку пива, посЪвъ льна и вооб не всякое земледель-
ческое занятхе: „Ай на гор! мы пиво варили, Ладо
мое, Ладо, пиво варили", „Ой Дидъ, ой Ладо! Засе-
вали девки бЬлъ лень... съ травою небылою, съ повя-
лою", „или „А мы чищобу чистили, чистили, Диди-Лада
чистили! А мы пашню пахали, пахали. Диди-лада пахали!
А мы просу сеяли, сеяли. Диди-Лада сеяли! А мы просу
пололи, пололи. Диди-Лада пололи! А мы просу жинали,
жинали. Диди-Лада жинали! А мы снопы вязали, вязали.
Диди-Лада вязали! А мы снопы возили, возили. Диди-
лада возили! А мы коней пускали, пускали. Диди-
Лада пускали"!... (Сказ, русск. нар., кн. Ш, 28; Быть
русского народа. А. Терещенко, 196; Учен. зап. имп.
казанского университет. 1877. г. ХЫУ, 385—386 стр.)“.

Ладъ кроме земледЬльческаго значенья имёетъ
еще любовяое-брачное. Въ святочныхъ (около новаго
года) песняхъ девицы, гадая о сужен ыхъ-ряженыхъ=
женихахъ, вспоминаютъ Лада: „Сиди, сиди, ящеръ,
Ладу, Ладу! Въ ореховомъ кусте, Ладу, Ладу! Въ
белой ка пустЬ, Ладу, Ладу! Въ белой капусте, чего
досидети? Ладу, Ладу! Выбирай, ящеръ, панно, Ладу,
Ладу! Кая тебе люба, Ладу, Ладу! Какая у фересцахъ, Ла-
ду, Ладу! Кая у сапожкахъ, Ладу, Ладу! Мне Машинька
люба, Ладу. Ладу! Ена по совету, Ладу, Ладу! Ена по при-
вету, Ладу, Ладу (Псков, г. Великопол. у.; Чтенья въ имп.
общ. истор. и древн. росс. 1869 г. кн. Ш, П=Мат. оте-
чественн. 386 стр.). Въ простонародныхъ свадебныхъ
пЬсняхъ часто призываютъ Лада (Москвитянинъ, 1855 г.
апрель кн. I, № 7, 132; Учен. зап. казанск. универе.
1877 г. 431 стр.). Въ однрй свадебной енисейской
п-ЬонЪ Ладо изв-Ьстенъ подъ характерными, прозвищемъ
„Уряди, Дидъ-Ладо, уряди! „На лугу, лугу“, поютъ
въ каэачинской и маклаковской волостяхъ, „уряди
Дидъ-Ладо, уряди“! Стояли три роты, уряди, Дидъ-
Ладо, уряди! Три роты военны, уряди Дидъ-Ладо, уряди.
(Енисейск, округъ и его жизнь. М. 0. Кривошапкина.
СПБ. 1865 г. т. I, 98 стр.)“. Повидимому Дидъ-Ладо
сряжалъ жениха и невесту къ в$нцу=свадьбЪ.

Царство Лада—солнца начиналось раннею весною
и продолжалось до Троицина и Петрова дня. Весною
призываютъ Лада въ известной обрядовой п'бснЪ: „А
мы просо сЪяли, сЬяли, ой Дидъ-Ладо сЪяли, сЬяли
(великорусе.)" или „Ами просо С1яли, с1яли, ой Дидъ-Ладо
с1яли, С1яли“ (малорусе., Маякъ. СПБ. 1840 г. ч. X,
144; Быть русск. нар., ч. IV, 304—306; ЛЬт. русск.
литер., т. IV, отд. I. 8 стр.; Труды этнографическо-
статистической экспедищи въ западно-русскхй край.
1872 г. т. П1, 66 отр.)“. На Семикъ и на Троицу
молодыя девушки поютъ: „Благослови, Троица! Бого-
родица! Намъ въ лЬсъ пойти, намъ в'Ьнки завивать,
ой Дидо! ой Ладо“!... (Сказ, русск. нар., кн. Ш, 260;
Русск. простонар. праздн. Вып. I, 219 и вып. Ш,
117; Вытъ русск. народа, ч. VI, 159)“. На Петровъ
день Дидъ-Ладъ=великое солнце достигаетъ наивыс-
шей силы своего развипя. Утромъ этого дня Ладъ—
солнце предается необузданной радости, то есть играетъ:
въ это время солнышко, „то спрячется, то покажется,
то повернется, то внизъ уйдетъ, то блеснетъ голубымъ
или розовылъ, или вм'Ьст'Ь разными цв’Ьтами". Завидя
восходящее солнце, первые лучи, разбрасываемые
великимъ Ладомъ, народъ (въ тульской г.) ирив-Ьтству-
етъ его песнею: „Ой Ладо! ой Ладъ! на курганЬ со-
ловей гнездо завиваетъ, а иволга развиваетъ. Хоть
ты вей, хоть не вей, соловей! Не быть твоему гнЪзду
совйтому. не быть твоимъ детямъ вывожатымъ, не
летать имъ по дубравк, не клевать имъ яровой пше-
ницы! Ой Ладо! ой Ладо (Русск. простонар. праздн.,
вып. IV, 67 стр.)“.

Женскою половиною великаго бога солнца—Лада
является богиня Лада=славянская Венера (Ма1ег
уегЬогшп). Изсл'Ьдователи обыкновенно производятъ
слово „Лада* отъ „ладить*, „ладный* и видятъ въ та-
комъ словопроизводстве указаше на любовный, мир-
ный характеръ Лады. Такъ г. Аеанасьевъ для объ-
ясненья лингвистическаго значенья имени богини Лады
зам'Ьчаетъ: „Въ народныхъ пксняхъ ладо до сихъ поръ
означаетъ нежно любимаго друга, любовника, жениха,
мужа, а въ женской форме (лада)—любовницу, невесту
и жену... Въ областныхъ говораХъ: ладить—жить съ
К'Ьмъ согласно, любовно, „въ ладу“, ладъ—супруже-
ское согласие, любовь, въ музыке: гармошя; ладковать—
сватать и примирять, лады—помолвка, ладило—сватъ,
ладинки—уговоръ о приданомъ, ладканя (галицк.) сва-
дебная песня, ладный—хороппй, польск. ладны—кра-
сивый, пригожхй (Поэт, воззр., т. I, 227—228). Е. Го-
лубинский, следуя г. Аоанасьеву, думаетъ, .что доныне
употребляемы» слова „ладный, ладить** указывають на
характеръ Лады (История русской церкви Е. Голу-
бинскаго т. I, 2 половина. 731 стр.)*. Нельзя не за-
метить, что сопоставленье Лады съ словами „ладить,
ладный “ часто механическое и вообще основано на
простомъ соз в у 41 и, далеко неубЪдительномъ. При по-
добномъ словопроизводстве мы должны оставить въ
стороне чешскую Летницу; Летница, по Вацераду,
жена Перуна и очевидно одно и тоже лицо съ сла-
вяно-русской Ладой. Въ Ладе=Летнице следуетъ
усматривать олицетворение лета=весны. Обращаемъ
внимаше на видоизменешя, которымъ подверглось
слово „лето" въ различныхъ славянокихъ наречхяхъ:
великорусе. лето, малорусск. лито, сербск. лето, чешек.
1е1о, болгар. л’Ьто и лято, польск. 1а1о. Отъ формы
„лето=1е1о“ произошла Летница (Ьейнса), отъ „лято=
польск. 1а1о“ произошла богиня Лада.

Наше словопроизводство предполагаешь несомн'Ьн-
нымъ тожество Лады и ЛЬтницы; и мы действительно
думаемъ, что таже самая Лада появляется у Вацерада
подъ именемъ Летницы: подобнымъ образомъ и муж-
ской двойникъ Лады Ладъ изв1стенъ еще подъ име-
немъ Леда „Ладо и Ледо" (Опытъ повкствовашя о
Россш. И. Елагина, кн. Ш, 322; Русск. простонародн.
праздн. Вып. I, 13 стр.). Не можемъ обойти молчат-
емъ противоположное мнете, видящее въ Ладе и
Летнице двухъ различныхъ богинь. Мы имеемъ въ виду
г. Квашнина-Самарина. „Если верить старинному чеш-
скому писателю Вацераду", говорить Н. Квашнинъ-
Самаринъ, „чешское имя громовницы было Летница,
ибо онъ такъ называетъ супругу Перуна. Такимъ обра-
зомъ ей, выходить, было посвящено обильное грозами
лето, тогда какъ весна, по некоторымъ указашямъ по-
свящалась Ладе (Беседа 1872 г. кн. IV.—Апрель. 235
стр.)“. Чтобы видеть неосновательность мненья г. Кваш-
нина-Самарина, нужно иметь въ виду то обстоятельство,
что въ древности существовало только два времени
года: лето и зима, и следовательно весна и лето озна-
чали одно и тоже время тода. Такъ северо-американ-
ски племена, по Тэйлору, знаютъ только два времени
года: „К1ртикЪе=весна, детой Р1рпппкЪе=зима и вме-
сте осень". ЖриикЬе приносить тепло, птицъ и зелень,
а Ргрппикке опустошаешь все своими холодными вет-
рами, своимъ снегомъ и льдомъ; одинъ приходить ког-
да другой уходить, и онй между собою дклятъ м!ръ
(Первобытная культура. Эдуарда Б. Тэйлора. СПБ>
1872, т. 1, 277 стр.)“. Аргйсюе народы также перво-
начально различали только два времени года: тепла и
холода, л!то или, что тоже, весну и зиму,—не даромъ
слово осень у различныхъ арйскихъ народовъ носить
особое назваше. Славянская и русская племена перво-
начально точно также знали только л!то и зиму; весна
и л!то были синонимами: а) весенн1й праздникъ 1-го
марта назывался Ье1п1се (у чеховъ и словаковъ); б) въ
русскомъ народномъ говор! „л!то часто употребляется
вместо весны" (Русск. простонар. праздн., Вып. Ш, 2
стр.). Поел! всего нами сказаннаго кажется ненужно
и доказывать, что у славянъ не могло быть особой бо-
гини весны: Лады и особой богини л!та: Л!тницы; д!-
ло въ томъ, что Лада=Л!тница, какъ и весна=л!то.

Съ концомъ зимы и съ таяшемъ сн!говъ откры-
вается царство Лады=Л!тницы, богини весны и л!та.
„Лада" приходить въ обновленный м!ръ „въ образ!
красивой женщины, украшенной осл!пительными лу-
чами солнца; утренняя роса считалась слезами этой
богини (Знаше. Журналы 1877 г. Ш марты ст. Л. В.
Березина. 10 стр.)*. Весною съ перваго марта славяне
встр!чали олицетворенное л!то, т. е. Л!тницу, или Ладу.
Въ март! м!сяц! чехи (богемцы), совершая обрядъ
изгнатя смерти (Мораны) или зимы, прив!тсвуютъ и
наступающее л!то: „6Нг пезет 8тг1 ие тезу, потее 1е1о
4о тезу; теНеу 1е1о КЬеипе, оЬП^ско ге1епе! т. е. „уже
несемъ смерть изъ села (веси), а новое л!то въ село;
здравствуй, любезное л! то, зеленый пос!въ. (Русск. про-
стонар. праздн., Вып. Ш, 8; Поэт, воззр. т. Ш, 693
стр.)!“ Словаки и венгерскхе славяне прив!тствуютъ
л!то въ сл!дующей веснянк!: „Л!то, наше л!то, кдесь
такъ длуго було? Сид!ло си на ловици, не могло си къ
намъ прйци (Быть русск. нар. ч. Д’, П=Встр!ча вес-
ны, 6 стр.)“. У насъ на Руси въ одно и тоже время
закликаютъ весну и л'Ьто, какъ назвашя одного и того
же времени года. Въ смоленской губернш въ день
Евдокш и на Сороки (40 мучениковъ) дЬвки и малый
ребята влЬзаютъ на крыши амбаровъ и домовъ, взби-
раются на горы и прип'Ьваютъ: „Весна красна! Что ты
намъ принесла? Красное лЬтечко (Русск. простонар*
праздн., Вып. Ш, 12—13)“. Въ Малороссии заклика-
ютъ весну подъ именемъ матери Лады (матери весны):
„Благослови, мати, ой мати Лада, мати, весну закли-
кати (Поэт, воззр., т. Ш, 690 стр.)“.

Мы уже говорили о старобытномъ тожествЬ назвашй
весны и л'Ьта; оно предполагаеть, что весна и л'Ьто по
древнимъ воззрЬтямъ оканчивались въ одно и тоже
время. Снова обращаемъ внимание на изв'Ьстныя уже намъ
руссвдя пословицы: „Женское л'Ьто по Петровъ день,“ „У
весны ноги долги: далеко до Петрова дни (Памятники
древней письменности. 1880. Вып. IV, 85 стр. и 100).“
Смыслъ пословццы какъ нельзя бол’Ье гармонируетъ съ
нашими разсуждешями; оказывается, что и весна и Л'Ьто
(собственно женское) равно продолжались только до
Петрова дня; съ Петрова дня замиралп весенн1я=л'Ьтшя
силы природы, пробужденный богиней Ладой.

Около Петрова дня, въ концЬ весны совершалось
погребете Лады; въ ВладишрЬ на КлязьмЬ этотъ
символически—религиозный обрядъ приурочивался къ
первому воскресенью посл'Ь Троицина дня (Русск.
простонар. праздн., Вып. 1, 183,—Вып. III, 135 и Вып.
IV, 60 Выть русск. нар. Ч. VI, 192.) Смыслъ погре-
бешя Лады, какъ и Ярила, Кострубонька и Костромы,
одинъ и тотъ-же: съ концомъ весны посл'Ь солнцепово-
рота уменьшалась сила веоенняго солнца, погибало
светлое любовное, царство богини Лады, этой великой
матери природы.

Тотъ-же самый Ладъ-солнце изв'Ьстенъ еще подъ
именемъ Леля. Лель-несобственное назваше солнца; для
объясненья его обыкновенно приводить сл’Ъдуюпця сла-
вянская слова: древанск. 1§01§а—Д’Ьдъ, полабск. лёля—
отецъ, галицко—русск. лэля—дядя, церковно—слав.
л'Ьла—тетка, области, леля—крестный отецъ и крест-
ная мать, (владтпрск. г.). Очевидно, что русский на-
родъ называлъ солнце Лелемъ, т. е. отцомъ или Д'Ьдомь
потому, что признавалъ себя сыномъ или внукомъ са-
маго солнца (срвн. предаше о Даждь—Бож’Ь внук!.)
Значить, солнце было особенно любезно и дорого для
русского и вообще славянско—литовскаго народа: ли-
товок. 8аи1ё1е (Саулеле)=любезное, прекрасное солнце.

Лель=Лило=Лёл1о, Люли-богъ весенняго всеоживля-
ющаго солнца; имя его часто повторяется въ весеннихъ и
вообще въ лЪтнихъ обрядовыхъ п'Ьсняхъ. По старобыт-
ному русскому предашю Лель былъ богомъ—устроите-
лемъ и покровителемъ бортеваго пчеловодства.Лель=Ли-
ло, подобно Ярилу, благотворно вл1ялъ на ростъ хл'Ьбовь:
„Гд! д'Ьвки шли, тутъ и рожь густа, Лило! Лило! Рожъ
густа, колосиста, Лило! Лило! Колосиста, умолотиста,
Лило! Лило!“ (Троицк. пЪсня чебоксарок, у., см. Учен,
записки император, казанск. унивирситета. 1877. 388 с.),
Кром'Ь своего землед'Ьльческаго значения Лель=Лило
им'Ьлъ еще брачное, онъ выбиралъ женихамъ невесть:
'Ьхалъ я, батюшка, улицею, Лило! Лило! Видаль я,
батюшка, д-Ьвицъ караводъ, Лило! Лило! Выбиралъ я,
батюшка, невесту себ’Ь, Лило! Лило! Тонку, долгу,
б'Ьлу, румяну, Лило! Лило! (1Ьк1ет 388 стр.).

БЪлоруссы думаютъ, что Лель=Л1бли убаюкиваетъ
дЪтей, наводить на нихъ сладкгй сонъ. (греч. Морфей).
Такъ няньки, укачивая въ колыскахъ Д’Ьтей, припЪ-
ваютъ: „Ой, Люди, Люди! Придзи къ дзицяци, да дай
спади! Ой Люди, Люди! Ой Лели Лели придзи къ гась-
цели! Ой Люди, Люди, приснися Пётрули! (Прибавл.
къ Ж. М. Н. Проев. 1846 г. отд. литературно?, 16.)
Женскою половиною Леля является Ляля, богиня
весны: Лель=Ляля, потому что е вообще переходить
въ я, какъ напр. ведро=белорусс. вядро, няня=мало-
русс. пеня, ненька. А. Аоанасьевъ вполне справедливо
отожествляете Лялю съ Ладой. „Очевидно/4 говорить
г. Аоанасьевъ, „Ляля (Леля)“-то-же, что древняя Лада,
богиня весенняго плодородия и любви (Поэт, воззр.
Т. III, 680 стр.). И действительно въ некторыхъ мало-
рускихъ веснянкахъ Лада носитъ двойное имя Ляли-
Лады: „Благослови, мати, ой Лелю—Ладо, мати! Вес-
ну закликати, зиму провожати (Беседа. 1872 кн. V.
Май. 178 с.„).

Ляля, какъ и Лада, приходить въ самомъ начале
весны: „Зимою она сидитъ взаперти, въ высокой го-
ре,— сидитъ на золотомъ троне, вся въ беломъ. Кру-
гомъ блестятъ груды золота, брильянтовъ“. Съ при-
ближешемъ весны белоруссы обращаются съ мольбами
къ Богу, пр. Богородице, св. Благовещению поскорее
послать Лялю, чтобъ „земелька отошла, да красна вес-
на къ намъ пришла44. Богъ, наконецъ, посылаете пти-
чекъ съ золотыми ключами, которыми те отмыкаютъ
темницу,—и Ляля выходить на светъ Божхй. Бываете
это, по народному верованию, 25 марта. Потому въ этотъ
день отъ радости никто уже не работаете: птичка да-
же не вьетъ своего гнезда. Все съ песнями, пирогами
идуте на встречу Ляле и зовутъ „(гукаюте)" ее при-
ходить поскорее. А чтобы Ляля лучше слышала этотъ
зовъ, девушки взбираются куда нибудъ на гору или
просто взлезаюте на гумно, и оттуда кличуте (Церков-
но-общественный Вестникъ. 15 августа. 1883 г.
№ 106, 3 стр.)44..

Явившись на свете Божхй 25 марта, „молодень-
кая, красивая, стройная, высокая девушка-богиня Ляля44
быстро оживляете пробуждающуюся отъ зимняго сна
природу: по ея мановешю выростаютъ травы, цветут*
цветы, поднимается хлеб* (жито). 22 апреля, накану-
не Юрьева дня совершается праздник* въ честь уже
пришедшей Ляли, такъ называемый „ляльникъ" „(на
ляльнике нагуляемся)". Приведем** характерное описа-
ние ляльника по П. Древлянскому. „Обыкновенно", го-
ворить г. Древлянстй, „часа въ три по полудни на
чистомъ лугу (а иногда подле дома въ огороде) соби-
раются хороводы молодыхъ девушекъ. Выбравши изъ сре-
ды себя подругу, которая вполне выражала бы собою
понятие ихъ о пригожей Ляле, хороводь белорусянокъ
одеваетъ ее въ длинный белый саванъ, перевязывает*
ей шею, руки и стань разною зеленью, а на голову
кладетъ венокъ изъ разныхъ весеннихъ цветов**. Въ
такомъ наряде сажаютъ девушку-Лялю на дерновую
скамью, на которой съ одной стороны поставленъ кув-
шин* съ молокомъ, сыръ, масло, яйца, сметана и тво-
рогъ, а съ другой - хлебъ; у ногъ Ляли кладут* не-
сколько венковъ изъ зелени, соответственно числу де-
вицъ, составляющих** хороводь. Потомъ, взявшись за
руки, хороводь девушекъ пляшетъ вокругъ сидящей
Ляли и поетъ въ похвалу ей песню, которую заклю-
чает* следующею просьбою: „Дай намъ жытцу, да пша-
ницу. Въ агарбдзе, сенажйце, повны гряды, ровны
зряды (покосы)". Напевъ этой песни очень протя-
женъ, и потому ее поютъ очень долго, после каждыхъ
двухъ стиховъ восклицая: Ляля, Ляля, наша Ляля!
Окончивши пляску и песню, хороводь садится у ногъ
Ляли и снова поетъ: „Наша Ляля, Ляля насъ накормиць
зусимъ, штобъ зъ весны на лета усё, што тутъ гэта, га-
давйла зйвсимъ. Ляля, Ляля, ой да Ляля, Ляля!" Тутъ
Ляля раздает* всемъ девицам* поочередно молоко,
масло, сыръ и т. д. до техъ поръ, пока, наконецъ, ни-
чего не останется. После этого, девушки встаютъ и на-
чинаютъ опять плясать вокругь Ляли, припевая преж-
нюю п'Ьсню. Во время этой пляски и пёсни Ляля бе-
ретъ венки и бросаетъ по одному на пляшущихъ до
тЬхъ поръ, пока, наконецъ, все девицы не схватятъ
по венку. В'Ьнки эти девушки хранить до следующей
весны, а некоторый, въ случай замужества, и долее,
иногда во вою жизнь, какъ нечто заветное, святое.
По окончанш всехъ этихъ церемошй, несколько Д'Ь-
вицъ, въ сопровожден^ прочихъ, берутъ Лялю подъ
руки, сводятъ ее съ дерновой скамьи, и, напевая преж-
шя п’Ьсни,' проводить ее домой. Саванъ и зелень, въ
которые одета была Ляля, прячутъ до другой весны
(Прибавления къ Ж. М. Н. Просвет., 1846 г. Отд.
литератур., 105—107 стр.)".

Хотя олово „Ляля“ въ смысле „ребенокъ, кукла,
красотка" существуете почти у вс'Ьхъ славянскихъ
племенъ, тЪмъ не менее некоторые изслЬдователи
почему-то считаютъ Лялю только белорусскою (Поэт,
воззр., т. Ш, 679 срвн. Зап. импер. новоросс. универ.
1878 г. т. XXIV, 65 стр.). На самомъ деле Лялю
энаютъ не только белоруссы, но и друпя ветви рус-
окаго народа: малоруссы и великоруссы. ВъМалороссш,
напр. въ с. Малые-Дедеркалы кременецкаго уезда
волынской губернш праздникъ въ честь Ляли—„ляль-
никъ" (красная горка) совершается, какъ и у бело-
руссовъ, 22 апреля; обрядовыя формы кременецкаго
ляльника вполне тожественны съ описанными бело-
русскими (Труды этнографическо-статистической экспе-
дищи въ западно-русскхй край. П. П. Чубинскаго,
т. Ш, 29—30). У великорусоовъ (чухломскаго и ко-
логривск. у. костр. г.), память о Ляле также приуро-
чена къ ранней весне, радунице (радованицамъ).
Тамъ въ Оомино воскресенье, на радуницу окликаютъ
молодую чету новобрачныхъ следующею песнею: „Ой
Лелю, молодая, о Лелю, ты вьюная, о Лелю, ты по
горнице пройди, о Лелю, покажи свое лицо, о Лелю,
да въ окошечко, о Лелю, покажи намъ молодца, о
Лелю, своево-то вьюнца, о Лелю, да пожалуй-ко яичко,
о Лелю, еще красненькое, о Лелю, что на красномъ
блюде, о Лелю, и при добрыхъ людяхъ, о Лелю (Русс,
простонар. праздн., вып. IV, 195 срвн. Сказ, русск.
нар.; кн. Ш, 261 стр.)! “ Хотя въ Великоросса не
сохранились обрядовыя формы ляльника, и самую
Лялю представляетъ не избранная девушка, а ново-
брачная, Т'Ьмъ не менее очевидно, что великорусская
Леля тоже, что белорусская и малорусская Ляля:
а) въ Великоросс^ окликаютъ новобрачную Лелю,
почти въ тоже время, когда въ Белоруссии и Мало-
россии совершается ляльникъ, б) великорусская Леля,
какъ и Ляля, раздаетъ окружающимъ съёстные при-
пасы, напр. яйца”.

Въ конце этой главы считаемъ не лишнимъ сде-
лать несколько краткихъ замечаний. Мы обыкновенно
называли Ладу женскою половиною Лада, Лялю—Леля;
но это не значить, что эти богини были женами со-
ответствующихъ имъ боговъ. На самомъ деле, какъ
нужно заключать, изъ сравненья славяно-русской ми-
еолопи съ литовскою, Лада, или Ляля была матерью
бога Лада или Леля. У литовцевъ Ладе-Ляле соот-
ветствуете Мильда, богиня весны, „любви, счаспя,
свободы, оплодотворенья и мира".

Празднество въ честь Мильды, какъ и русской
Ляли, совершалось раннею весною,—въ честь Ляли,
какъ мы знаемъ, праздновали 22 апреля,—точно также
литовской Мильде посвящался месяцъ апрель. Рус-
скимъ богамъ Ладу и Лелю соответствуете сынъ
литовской Мильды Каунисъ, богъ весенняго теп-
ла, любви и разврата. Мы темъ более имеемъ
право сближать литовскую Мильду съ русской Ладой-
Лялей, а ея сына Кауниса съ Ладомъ—Лелемъ, что
самое слово Мильда не чуждо славяно-русскому языку.
Какъ справедливо зам'Ътилъ А. К. Киркоръ, „олово
Мильда проиоходитъ отъ литовскаго Мё^1е=тёПе—
любовь (Известия императоров, археолог, общества
СПБ. 1869 г. т. I, 9 стр.),“—въ связи съ именемъ
Мильды можно также сопоставить русск. милый=ли-
товок. шеПив, чешек, вшПпШ—развратничать, вппЫп
блудъ, иатПоУай ве—слюбиться. Очевидно также, что
въ фонетическомъ отношенш Мильда напоминаетъ бе-
лорусскаго Любмела, покровителя новобрачныхъ (При-
бавл. Ж. М. Н. Проев., 1846, 102—106). и чешскаго
Милека (МПек). Само собою разумеется, что проводя
въ данномъ случае полную параллель между литовской
и славяно-русской миеолопей, мы вместе съ темъ
вполне подходимъ къ мненью нашихъ старинныхъ
писателей, утверждавшихъ, что богиня Лада (Ляля)
была матерью Леля=(Лада): „на игрищахъ пёшемъ
Лелемъ, полелемъ возглашаютъ: такожде и матерь Лв-
леву и Полелеву Ладу поюще“... (Подроби, лктоп.
ч. I, 52; Синопсисъ, 48—49,).

Не мешаетъ иметь въ виду еще одно обстоятель-
ство. Ладъ и Лель научили людей пчеловодству. Сле-
дуетъ заметить^ что учете о связи между богами и
пчелами не есть только нацюнальное, славяно-русское.
Можно .для примера сослаться на „фигуру женскаго
окрыленнаго божества съ пчелиныаъ ткломъ на че-
канной золотой пластинке изъ Родоса (Зап. импер.
Новороссийск, университета. 1874 г. т. ХП. Часть
ученая, 20 стр.).
VII. Солнечные праздники.

У русскихъ славянъ, какъ и у другихъ языческихъ
народовъ, было зимнее торжество въ честь декабрь-
скаго солнцеповорота (болгар. декабрь=коложегъ).
„Съ 12 декабря, при поворот^ своемъ на Л'Ьто, солн-
це0, какъ ув-Ьряютъ русскёе крестьяне, „наряжается
но праздничному—въ сарафанъ и кокошникъ, садится
въ тел’Ьгу и 'Ьдетъ въ теплыя страны. (Сахаровъ, П,
69)“. Такимъ образомъ по русскому предашю солнце
возрождалось, малодЬло съ 12 декабря; а потому есте-
ственно было отпраздновать такое событие. Такъ про-
изошелъ языческёя праздникъ въ честь зимняго солнце-
поворота. На существованье его у русскихъ славянъ
указываюсь рождественскее и новогоднее обряды, п'Ьсни:
колядки, щедривки, овсеневыя, игрища, передаванья,
гаданья. Малорусе к1я колядки прямо восп’Ьваютъ цар-
ское дитя, играющее въ карты, подбрасывающее чер-
вонное яблоко (Чт. въ имп. общ. ист. и др. росс. 1866,
книга I. Ш=матер1алы славянскёе. 610 стр.). А это
дитя очевидно одно и тоже съ латышскимъ солнцемъ;
забавляющимся игрою съ золотымъ яблокомъ (Сбор-
никъ антропологическихъ и этнографическихъ статей
о Россш... В. А. Дашкова. Книга П. 33 стр.). Впро-
чемъ мы не нуждаемся въ догадкахъ; что у русскихъ
язычниковъ былъ праздникъ въ честь зимняго солнце-
поворота, въ этомъ намъ порукой почти документальное
изв-Ьст1б—сага Олафа Тригвессона, короля Норвеж-
скаго, посещавшего конунга Гардарикш Валдамара,
т. е. Владимира Святославича, Святаго. „У конунга
Валдамара", разсказываетъ сага, „была мать очень
старая и слабая... Тамъ (въ Гардарикш) постоянно
господствовало обыкновение, что въ первый вечеръ
праздника Толы, когда усядутся по мЪстамъ люди во
дворцЬ конунга, была приносима старушка, мать ко-
нунга, передъ тронъ его и предсказывала,—не пред-
стоять ли какая опасная война конунгу, или его на-
роду, йли друпя подобный вещи, когда ее о томъ
спрашивали (Образцовый произведения скандинавской
ПОЭ31И А. Н. Чудинова. Ч. I. Воронежъ. 1875. Отд. I,
114 стр.)* “1ола“ (=]и1, |о1=1ое1)—скандинавское на-
зван1е языческаго праздника въ честь зимняго солнце-
поворота; очевидно подобный-же праздникъ былъ и у
русскихъ язычниковъ: иначе Олафъ Тригвессонъ не
назвалъ бы его скандинавскимъ именемъ. Словомъ не-
сомненно, что у русскихъ язычниковъ существовалъ
зимюй солнечный праздникъ; но хотя по времени и
обрядамъ этоть праздникъ совпадаетъ съ современными
Колядой и Овсенемъ, темъ не менее въ самыхъ сло-
вахъ „Коляда и Овсень" нетъ ни малейшаго намека
на божество солнца.

1) Коляда—канунъ Рождества Христова: „уроди-
лась Коляда накануне Рождества*. Русские миеологи
решительно запутались въ объяснении слова „Коляда*,
и не безъ сожаленья каждый разъ пробегаешь длинный
рядъ забавныхъ словопроизводствъ: 1) Коляда=лат.
са1еш1ае (Русск. простОнарод. праздн. И. Снегирева.
Вып. П, 2; Поэт, воззр. славянъ на природу. А. Аоа-
насьева. Т. Щ, 729—730; Русская древности 1872. 2.
Костомаров!., 9 стр.; Чт. въ имп. общ. истор. и древн.
росс. 1872. кн. 4 Дриновъ, 75 стр.; Зап. имп. русск.
геогр. общ. по от. этногр. т. VII, И. П. Калинскей,
345; Иречекъ. Исторёя Булгаръ. Пер. Яковлева, 72 стр.;
Исторея русской церкви. Е. Голубинскаго. Т. I, вто-
рая половина тома, 736 стр.), 2) Коляда, коленда=ко-
л'Ьнъ—даванее, т. е. колЪнопреклонеше предъ рожден-
нымъ Спасителемъ мера (Линде. И. Снегирева про-
стонар. праздн. Вып. П, 27 стр.), 3) Коляда=кол-
«Ьда=круговая еда, яства (Щепкинъ. Вып. 2, 64 стр.),
4) Коляда=клада, колода (Белорусок. песни Безсонова.
Ч. I, Вып. 1, 92, 93, 120 стр., а также Калеки пере-
хожее. Вып. 4, 46 стр.). 5) Коляда=греч. оЬоМз, йЛоз
т. е. внутренности кишки (Гнедичъ), 6) Коляда=греч.
ка!е оде (Варяги и Русь. Гедеонова. Ч. I, 21 стр.),
7) Коляда=коло-Лада, ко-Ладу (Архивъ ист. юрид.
свЪд. 1, 29), 8) Коляда=Коленда, индейская богиня,
дочь солнца и супруга Кришны (Русская Беседа, 1857.
Ш. Терстенякъ, 106 стр.), 9) Коляда=коло, колесо и
санскр. инд. владычествующей=владыка колесницы (Бе-
седа. 1872. П. Отд. П. Квашнинъ-Самаринъ, 66 стр.),
10) Коляда=к^-воспквать, ла-Индра Ш, слава, свктъ,
блескъ, да-холмъ т. е. ку-ль-я-да, песнь славному Инд-
ре на холм! (Разведки о древнейшей русь-славянской
грамотности. А. С. Великанова, 216 стр.).... Противо-
р4чея русскихъ миеологовъ—законный результатъ не-
правильной постановки вопроса о миеологическихъ ра-
ботахъ; миеологея есть синтезъ исторш, этнографёи,
психологеи и филологш, а потому миеологъ долженъ
равномерно знать все эти науки. Въпротивномъ слу-
чае миеологъ никогда не будетъ стоять на высоте
своего призвание... Иоточникъ ошибокъ русскихъ миео-
логовъ—полное пренебрежете къ психологш миеа и
къ законамъ филологш. Въ последнемъ отношенш рус-
оме миеологи особенно беззаботны: имъ не нужны
законы перебоя звуковъ, морфолога, исторхя языка,—
они руководятся одними созвуч1яии. Часто мы видимъ
хитроумныя соображенья въ т'бхъ случаяхъ, где сле-
довало бы помнить, что простота и естественность
гипотезы, или теорш—верный признаке истины. Такъ
напр. смутившее русскихъ миеологовъ слово „Крляда„
объясняется довольно просто: Коляда—вознагражденье
колядовщиковъ, хлебъ, кишки, колбаса, сало, ватрушки.
Ручательство въ истине—народное словоупотребленье:
тверск. коляда—дневной сборъ милостыни нищими, га-
лицко-русс. коляда—подаянье, пища, белорусе, коля-
да—вознагражденье священниковъ хозяйственными про-
дуктами, олонецк. калитка—ватрушка (Архивъ историко-
юридическ. сведений. Н. Калачова. Книги второй поло-
вина вторая. Отд. IV*, 131; Запис. имп. русск. географ,
общ. по отделенно этнографш. Т. V, 52; Описате
олонецкой губерши... В. Дашкова, 189 стр.; Сборникъ

отделешя русскаго языка и словесности императорской
академш наукъ. Т. XVII, № 3,129 стр.). Колядки прямо
называютъ колядой подаянье колядовщикамъ отъ домо-
хозяева 1) „Тетка, лебедка, подай каледку намазану,
сухую (владим1рск. губ.),“ 2) „Дайте намъ коляду, бо
далг иду (малорусс.)“, 3) „Пошла Коледа колядуючи,
да за ею хлопци жебруючи. Коледа! Пошла Коледа по
леду, разсыпала Коледа коляду. А вы дзевочки не гу-
ляйце, да йдзице, коледу сбирайце“ (белорусе.—Влади-
мирок. сборникъ. Тихонравова, 40 стр.; Чт. въ имп. общ.
ист. и древн. 1872 г. кн. I, П1 отд. 123; Записки импе-
рат. русск. геогр. общ. по отд. этнографш. Т. V,
75 стр.).

П) Овсень (Авоень, Усень, Говсень, Вауоень, Ба-
усимъ)—олицетвореше новаго года:... „Комужъ, кому
ёхать по тому мосточку? Т>хать тамъ Овсеню да новому
году." Филологичестя истолкованья слова „Овсень" по
обыкновеюю фантастичны: 1) Овсень=санскр. корню
изЪ, изЪаза, саб. аизе1, этрус. изИ—солнце, лит. аизяга—
заря (Поэт, воззр. слав, на природу. А. Аеанасьева.
Т. Ш, 748; ср. взглядъ Потебни), 2) Овсень=Ацсень=
Есень польскихъ старинныхъ писателей (Беседа. 1872.
Кн. IV.—Ст. Квашнина—Самарина, 247), 3) Овсень
или Авсень—латышек. Усинь, богъ—покровитель ло-
шадей, податель хлеба, тучныхъ пастбищъ, здоровья
скота (Божества древнихъ славянъ. Ал. С. Фаминцына.
252 стр.). Г. Костомаровъ, вообще не дрлюбливаюпцй
великоруссовъ, какъ смешанное племя, приписываете
происхождение слова и обряда Овсеня финскому влхяшю
(Русская древности. 1872. П. 9 стр.). Терещенко и Ка-
линскхй производите слово „Овсень44 отъ овса: овсомъ
новогоднее поздравители (дети—подростки) обсыпаюте
дома сельскихъ хозяевъ (Быть русскаго народа. Тере-
щенко. Ч. VII, 110; Записки импер. русск. географ,
общества по отд. этнографш. Т. VII, 349). Это послед-
нее словопроизводство нужно признать справедливымъ;
оно оправдывается филолопей и символикой овса. Фйло-
логическея сближешя: Овсень=сербск. овсен., а, о,
овсяной. Въ переяславокомъ уездё владимирской гу-
бернии вместо Овсеня появляется Овсей (Владимёрскёй
сборникъ. К. Тихонравовъ. 40 стр.); если Овсень, или
Усень соблазняете некоторыхъ миеологовъ на оближе-
те съ латышек. Усинемъ, или польскимъ Есенемъ, то
ужъ Овсей не подаете къ тому ни малейшаго повода:
связь между словами „Овсей и овесъ“ сама собою бро-
сается въ глаза. Символика овса: овесъ—символъ сча-
С'пя, плодородия и довольства: 1) овсомъ обсыпаюте
новобрачную белорусскую чету («Колясомъ, соуника,
колясомъ! Обсей, мамухна, насъ оусомъ см. Зап. имп.
русск. географ, общ. по отд. этнографш. Т. V, 614),
2) православные белоруссы въ старину накануне дня
св. Стефана имели обычай сыпать овесъ на свя-
щенника, когда онъ выходилъ къ дверяиъ церкви
и—нарочно за—темъ приостанавливался (Белорус-
сия песни. Петра Безсонова. Ч. I, Вып. 1, 92 стр.).
Поводомъ къ употребление овса въ качестве символа
богатства и счастья послужила его плодовитость: „Овесъ
и сквозь лапоть проростаетъ (Воскресныя посиделки.
Первый пятокъ. С.-П. 1844 г. 39 стр.)“.

Ш) Великорусскому Овсеню соответствуете» мало-
русск1й Щедрикъ и бЪлорусскгй Щедрёць; это тоже
олицетворешя новаго года,—а ужъ конечно всяшй же-
лаетъ, чтобы новый годъ былъ щедрымъ (Щедри-
комъ): недаромъ накануне новаго года бываете бога-
тая кутья—символъ будущего счастья, изобилия хлеба,
недаромъ и накануне и въ самый день новаго года
выражаются пожеланья хорошаго урожая, приплода
скота, здоровья („Сейся, родися, всяка пашниця, жито,
пшениця, ячминь, овесъ, гречка, горохъ, сочевиця, на
той новый рикъ)“. Накануне новаго года поются такъ
называемый щедривки; такъ напр. въ малорусской сло-
боде Самойловкё балашовскаго уезда саратовской гу-
бернш поюте следующую щедривку:

Щедрый вечерь,
Добрый вечеръ
На счастье, на здоровье!
Ой чи дома панъ хозяинъ,
Чи бго нема дома?

Ой я знаю, що винъ дома,
Седить кинци стола,
На немъ шуба нова,
У шубци калиточка,
У калиточци симь шеляжечкивъ,
Тому, сему по шеляжечку,
А намъ по пирежечку,
Старымъ бабамъ по паляници,
Щобъ родились телици.
Не пора ли насъ дарить, жаловать?
Не дашь пирога,
Возьму корову за рога.

Кто скоро дарить,
Той сына родить,
А кто не скоро дарить,
Той дочь родить.

(Щедривка записана автороиъ со словъ крестья-
нина слободы Самойловки Павла Прокофьевича Челова).

Особый прип'Ьв-ь щедривокъ „щедрый вечерь, доб-
рый вечерь* одинаково употребителенъ и въ Малорос-
сы и въ Белоруссш (Чт. въ иип. общ. истор. древн. росс.
1873. кн. IV, 171),—часто повторяя слово „щедрый*,
щедруюпце чисто механически пришли къ мысли оли-
цетворить новый годъ въ лице малорусскаго Щедрина,
или-б'Ьлорусскаго Щедреца (Прибавл. къ журналу ми-
нистерства народнаго просвещения. 1846 г. 121—124
стр.; Маякъ. 1843. т. XI. кн. XXI. гл. Ш. 37—38 стр.;
Труды этнографическо-статистической экспедищи въ за-
падно-руссюй край. Чубинсшй.. т. Ш, 477).

IV) Весна обыкновенно встречается подъ именами
Лады и Ляли. Сына этой Ляли—весны—солнце чест-
вуютъ подъ именемъ Ярила (Встреча Ярила). Но вес-
ну встречаютъ=закликаютъ и подъ ея собственнымъ
именемъ. Такъ произошли веснянки; ихъ распевають
въ марте и апреле.

Великорусская веснянки.

1) Весна, весна красная!
Приди, весна, съ радостью,
Съ великою милостью:
Съ льномъ высокшмъ,
Съ корнемъ глубок!имъ,
Съ хлебами обильными.
2) . Весна красна!
На чемъ пришла,
На чемъ пр^хала?
На сошечк’Ь,
На бороночк'Ь.

(Сахаровъ. Пассекъ.)
Малорусскш веснянки.

1 .) Весна, весна, весняночка,
Де твоя дочка паняночка?
Моя дочка, у садочку,
Шие вона сорочку,
Шовкомъ та бхлыо,,
Къ своему веыльлю

(ВесЬда. Кн. V, 1872 г. 78-79 стр.).

2 .) Ой—вже весна воскресла!
Ой що же сь намъ принесла?
„Принесла мь вамъ паски,
Яйци и колбаски,
На д'Ьвоньки краски,
На д*ёвки в’Ьнки,
На молодици рубки,
На парубки шлеи,
Во у нихъ долги шеи.

(Чтенья въ имп.общ.истор. 1866. Кн. III, Отд. III, 677).

Посл’Ь хюньскаго солнцеповорота (12 1юня) солн-
це, достигши высшей степени развита жизненныхъ
силъ, постепенно замираетъ. Символомъ замирашя
солнца является обрядъ проводовъ весны. Описаше
обряда: „Въ Пензенской губернш, въ послЪдтй день
весны, въ Духовъ день трое или четверо молодыхъ
ребятъ, покрывшись пологами, образуютъ изъ себя по-
добие лошади. Одна изъ женщинъ, наряженная въ сол-
датский мундиръ, „командуетъ тремя лошадьми". Вс-Ь
девицы провожаютъ ихъ за село и прощаются съ ними—
это называется „проводами весны*. (Терещенко Б р. н.
VI, 191—192). Проводы весны совершаются также
подъ именемъ погребения Лады и Костромы. Въ тотъ-
же Духовъ день девицы пензенской и симбирской
губернш выбираютъ изъ среды себя одну такъ назы-
ваемую Кострому (Кострома=весна), кладутъ на дос-
ку, несутъ къ р'Ьк'Ь и купаютъ. (Снегиревъ).

V) (Купальское торжество). ТЬже самые проводы весны
известны подъ именемъ праздника Купалы. Чучело Ку-
палу (Купалку) такъ-же, какъ и Кострому, топятъ въ
водЬ. Въ тожеств'Ъ весны (богини) и Купалы насъ
уб'Ьждаетъ сближение веснянокъ и купальскихъ пЬсенъ.
Веснянка „Весна, весна, весняночка, де твоя дочка
паняночка*=купальская п'Ьсня „Купалочка, гдЬ твоя
дочка*, „Купаленька, темная ночка! ИдзЬ твоя дочка*!
(Беседа. 1872. кн. V, 78 стр., 79; ср. Записки импе-
раторскаго русскаго географическаго общества по отд1-
лешю этнографш. т. V, 91, 434). Веснянка „Вилен л а
весняночка вчора зъ вечора, укропомъ очи зав1шала,
а петрушкою ротъ запхала, ршою зуби накувала“=
купальская п'Ьсня „Ишла Купаленька по вулицы, кра-
сками вочи зав'Ьсиуши, стали людзи дзивицися, и ста-
ла Купаленька сварицися“, или „Ишла Купалка ся-
ломъ, сяломъ, завысила вочки цябромъ, цябромъ“ (Тру-
ды этнографическо-статистической экспедищи въ за-
падно-русск1й край. т. Ш, 113 срвн. Записки имп.
русск. географ, общества по отд'Ьлно этнографш т. V,
432). Сопоставленье веснянокъ и купальскихъ П'Ьсенъ
показываетъ, что подъ именами „весны, весняночки и
Купалы, Купалочки“ является одна и таже миоиче-
ская личность: 1) и весна и Купала одинаково тгЬютъ
дочерей, 2) народный юморъ одинаково не щадитъ и
весны и Купалы „(укропомъ очи завышала", „красками
вочи завЬсиуши)“.
Въ Купальскомъ торжестве сл'Ьдуетъ отмЬтить
собственно два празднества: 1) въ честь Купалы
Аграфены Купальницы (23 шшя) и 2) въ честь Ку-
пала,. Купалиша, Купальника, Ивана Купала, Яна
(24 1юня). Одна белорусская песня довольно вырази-
тельно отличаетъ одно празднество отъ другого: „Се-
годни Купала, завтра Иванъ, будзець, дзёвочки, ли-
хинько вамъ“. Какъ въ Купале кы видели весну=
Кострому=Ладу=Лялю, такъ и въ ея мужскомъ двой-
нике Купале (именит, пад. Купало), КупалишЬ усмат-
риваетъ солнце (бога)=Ярила=Кострубонька=Лада.
Одна малорусская песня прямо называетъ солнце Ку-
паломъ,. движущимся по небу: „ Сходилось (скатилось)
Купало изъ долу до долу; часъ намъ, девочки, до дому,
додому „(Сборникъ Мордовцева, стр. 35.). При заб-
вении старобытныхъ языческихъ предашй Купало сме-
шивается и отожествляется съ Иваномъ Крестите-
лемъ, Иваномъ Купаломъ: предания, связывавппяся съ
Купаломъ, аттрибуты (свойства) солнечнаго бога пере-
шли на личность христганскаго святого Хоанна Пред-
течи. Вотъ почему народное предаше часто рисуетъ
такой образъ Ивана Предтечи, который напоминаетъ
Ярила, или. Переплута. Такъ въ Малороссш праздникъ
Рождества Хоанна Предтечи называется попросту Ива-
номъ Гулящимъ (ср. Ярило веселаго нрава человекъ.
Записки имп. русс, географ, общ. по отд. этнографш.
Т. VII, 415 стр.). Въ бёлорусскихъ купальскихъ пес-
няхъ Янъ (Иванъ) является неистовымъ богомъ раз-
врата: „То, то! Хто у насъ на дзеуки ласъ (охотникъ
до девокъ)? То, то! Да у насъ Яночка на дзеуки ласъ.
То, то! Да пошоу у лесъ,-на кобылу узлезъ“. То, то!
Да пошоу къ дубу:„ да яще буду.* То, то! Да пошоу
къ бярезе,—яще не годзе (довольно). То, то! Да
пошоу къ ели,—да ужо додзели „(Белорусскхя песни
П. Безсонова. Ч. 1. Вып. 1, 32-33.)
Купальское торжество хорошо известно всЬмъ
четырехъ в'Ьтвямъ русскаго народа: малоруссамъ,
червонноруссамъ, б'Ьлоруссамъ и великоруссамъ. Съ
послЪднимъ положеньемъ конечно не согласится г.
Мордовцевъ. (Историчесшй В'Ьстникъ, 1884 г. декабрь.
532 стр.); ему, какъ украйнофилу, хотелось бы, чтобы
о Купалп великорусом не знали. Но факты говорить про-
тивное, нисколько не поощряя фантазй теоретиковъ:
великоруссамъ известна Купальница=Купала—Купа-
лочка (Снегиревъ.). Въ сел’Ь Красномъ арзамасскаго
у'Ьзда нижегородской губернш встр4чаемъ праздне-
ство подъ назвашемъ „Купальни=Купало (Нижегород-
ский сборникъ А. С. Гацисскаго. Т. II, 1869 г. 358—
359 стр.).

Считаемъ доказаннымъ, что Купала и Купало—не-
собственный имена весны и солнца; источникъ такого
прозвища весны и солнца обрядъ купанья въ рЪкахъ
и источникахъ. Не даромъ объ этомъ купанье такъ
часто говорить купальски п4сни: „Ой Купалочка ку-
палася, та на бережку сушилася," „Иванъ да Марья
на гор! купалыся..., Гд4 Марья купалась, трава рас-
пилилась," „Да купався Иванъ, да й у воду упавъ.
Да купався Климъ, да й у воду впливъ..." Слово-
производство Купала и Купалы отъ купанья самое
естественное: сербск. купало=купальня.

Русские миеологи, взявппе на себя трудъ филоло-
гическаго объясненья словъ „Купало, Купала," по
обыкновенью фантазировали;—отсюда—масса произ-
вольныхъдогадокъ, которыми они мечтали обогатить рус-
скую литературу Словопроизводства русскихъ миео-
логовъ: 1) Купало=купа, сорп1а, пара двухъ миеичес-
скихъ существъ, 2) Купало=полъск. купа, русс, коп-
на, куча хвороста, зажигаемаго въ ночь на 24 меня,
3) Купало=копанье кореньевъ и кладовъ, 4) Купало=
инд. Купало, покаянникъ (Русск. простонар. праздн.
Снегирева. Вып. IV, 19 стр.; Современная летопись
1867 г. № 29. 13 августа 12 стр. С. Любецмй), 5)
Купало=кипеть, кипятиться, лат. сирю т. е. Купало=
страстный челов-Ькъ, Ярило (Вуслаевъ), 6) Купала=
Кубела (Приложенья къ 4-му выпуску П'Ьсенъ, собран-
ныхъ П. В. КирЪевскимъ. Заметка П. Безсонова. ЬХШ
стр.; Белоруссия песни. П. Безсонова Ч. 1 Вып. 1.
118-119).
УШ. Заключен!©.

Изложивъ систему русской солнечной миеолопи,
не можешь отказать себе въ удовольствхи сделать все
возможные выводы изъ нея.

1) Солнечныхъ боговъ и богинь на Руси оказы-
вается очень много: Дажьбогъ, Хорсъ, Ярило, Пере-
плутъ, Пинай, Облупа, Коотрубонько, Ладъ, Лель, Ку-
пало, Чурила, Журило, Яровица, Кострома, Лада, Ляля,
Купала, Чурилья, Дженджуриха. Сравнительная много-
людность русскаго солнечнаго Олимпа ручается за древ-
ность солнечнаго культа. Отсюда выводъ: солнечный
культъ древнее культа грома и молши. Факты под-
тверждаю™ выводъ: имена русскихъ солнечныхъ бо-
говъ созвучны съ именами солнечныхъ боговъ другихъ
архйскихъ народовъ, чего нельзя сказать о богахъ гро-
ма и молнхи. Имена архйскихъ солнечныхъ боговъ:
1) русс. Хорсъ=лит. Гурко=сабинск. Кигхххоз=египет.
Горосъ старшхй=инд. Хари, инд. бхутъ Хару=греч.
Гаресъ, 2) русс. Яръ, Ярунъ, Ярило=греч. • Арей,
Еротъ=инд. Аруша, Арванъ [АгизсЬа, Ахтам]. Имена
архйскихъ боговъ грома и молнхи: русс. Перунъ, греч.
Зевсъ, инд. Индра, сканд. Торъ. Созвучие именъ архй-
скихъ солнечныхъ боговъ—свидетельство обще-архй-
скаго происхожденья солнечнаго культа; почитанхе солн-
ца установилось до раздЪлешя архйцевъ на существую-
1цхя расы. Противоположное явлете, которое пред-
ставляютъ имена боговъ—громовниковъ, объясняется
поздн'Ьйшимъ и пожалуй неархйскимъ происхождешемъ
культа боговъ грома и молнш. Въ самомъ Д'Ьл'Ь гово-
рятъ, что Зевсъ не греческаго происхожденхя; сканди-
навский Торъ заведомо обязавъ своимъ бътемъ мон-
голо-финскому влштю: ’сканд. Торъ=эстонск. Тара-
богъ-старецъ, татарок. Тянгере-Вабай (д'Ьдъ)-Небо-
д-Ьдъ=чувашск. Тора-богъ.

2) На славяно-русскомъ солнечномъ Олимпа заме-
чается попарное сочеташе боговъ и богинь: 1) Хорсъ
и Хора, 2) Ярило и Яровица, 3) Коетрубонько и Ко-
строма, 4) Ладъ и Лада, б) Лель и Ляля, 6) Купало
иКупала,7)Чурила и Чурилья, 8) Журило и Дженджури-
ха.—Списокъ славяно-русскихъ богинь—самое веское
опровержете произвол ьныхъ догадокъ и категориче-
скихъ уверешй Н. И. Кареева въ отсутствии богинь въ
славянской миеологш (Филологическ. записки. 1872
Вып. Ш, 18 стр.).

3) Релипя для первобытнаго человека заменяла
собою все науки и искусства: политику, мораль, меди-
цину, физику, психологхю, поэзхю... Вотъ почему важ-
но проследить сравнительное сходство, или не-
сходство религхозныхъ вероваюй великоруссовъ,
малоруссовъ, червонноруссовъ и белорусовъ. Сте-
пень сходства этихъ верованхй будетъ показателемъ
степени родства самихъ русскихъ племенъ. Между ма-
лорусской и великорусской миеологхей можно провести
полную параллель: 1) малорусо. Кострубонько=вели-
корусс. Кострома, 2) малорусе. Лада=великорусс. Ладъ,
3) малорусе. Ляля=великорусс. Лель, 4) малорусск.
Журило=великорусс. Чурила. Миеическхя верованхя
малоруссовъ и великоруссовъ не только сходны, какъ
напр., верованья великоруссовъ и сербовъ, но почти
тожественны. Можно даже указать переходный сту-
пени, соединительный звенья между малорусскимъ и
великорусскимъ миеомъ. Такъ напр. шонкурскхй (архан-
гельской губернш) белый мужъ Жубрило является со-
единителышмъ звеномъ между малорусскимъ Журиломъ
и великорусскимъ Чурилой. Отсюда мы смело д'Ьлаемъ
такой выводъ: все толки о двухъ народностяхъ, ма-
лорусской и великорусской, обязаны своимъ происхож-
дешемъ наивному романтизму и страсти русскихъ уче-
ныхъ къ фантазированью и оригинальничанью. Гово-
рить и писать о -малорусской народности также не-
научно, какъ говорить о черниговской народности, нов-
городской, владишрской рязанской... Что касается бе-
лорусской миеолопи, то она всегда занимаетъ сере-
динное положение между миеолопями: великорусской и
малорусской, колеблясь, то на право, то на лёво. Такъ
напр. белорусе. Ярило=великорусс. Ярила и наобо-
рогъ белорусе. Щедрёцъ=малорусс. Щедрикъ.

4) Русская миеолоня вообще однообразна. Миеи-
чеок1я лица, какъ Ярило, Кострубонько, Ладъ, Лель,
Купало почти ничемъ не отличаются другъ отъ друга,
формы культа, обряды также удивительно схожи. Всю
русскую миеолопю можно свести къ немногимъ поло-
жешямъ. Въ виду всего этого мы нисколько не жа-
леемъ, что миеичесшя предашя видимо забываются на
Руси, обрядовыя песни исчезаютъ. Да и вообще вос-
хищение народной миеолопей намъ всегда казалось
искусственнымъ. Миеъ имеетъ значеше и интересъ
только для сторонняго наблюдателя, историка и архе-
олога. Для самаго народа миеъ, суеверный обрядъ,
героическая песня вредны, потому что отвлекаютъ
его отъ практической, сознательной жизни. Чемъ
скорее замрутъ отголоски миеичсскаго перюда, темъ
лучше. Если миеъ интересуетъ историка, этногра-
фа, то и душевная болЬзнь интересуетъ псих!атра,
телесная—врача. И какъ странно было-бы горевать
объ уменьшеши душевныхъ и телесныхъ болезней,
такъ не менее забавно проливать слезы по поводу
забвешя старобытной языческой старины. Нужно им'Ьть
въ виду общенародную пользу, а не искусственные
восторги историковъ.—Съ нашимъ пожелатемъ скор'Ьй-
шаго забвешя миеической старины согласится всякхй
мыслитель и пастырь церкви. Мыслитель всегда пред-
почтетъ сознательную жизнь безсознательной, уб'Ьжде-
ше—предчувствие; пастырь церкви никогда не увлечется
до самозабвешя археологическими интересами. Онъ
всегда помнитъ ув'&щаше церкви бороться съ языче-
ствомъ,—какую-бы форму оно не принимало.
СОДЕРЖАНИЕ

I. Древне-русск1й солнечный культа.
Историческое обозр'Ьйе.

II. Солнце.

Ш. Хорсъ или Хросъ.

IV. Ярило и Яровица. Кострубъ=Ко-
струбонько и Кострома. Страница изъ
славяно-русской миеолог1ииэтолог1и,
96

V. Чурила и Чурилья. Журило и
Дженджуриха.

119

VI. Ладъ=Ладо и Лада. Лель и Ляля.
151

VII. Солнечные праздники.

164

VIII. Заключена.

176
Михаил Евгеньевич СОКОЛОВ

(род. в 1860 г.; дата смерти неизвестна)

Отечественный фольклорист, автор пособий по философии. Окончил
Саратовскую духовную семинарию, а затем Казанскую духовную
академию (1885) со степенью кандидата богословия. Автор книг
«Старорусские солнечные боги и богини» (1887), «Краткая история
философии» (1889), «Введение в философию» (1894), «Былины,
исторические, военные, разбойничьи и воровские песни, записанные
в Саратовской губ.» (1896), «Великорусские свадебные песни и при-
читания, записанные в Саратовской губ.» (1898).

Наше издательство предлагает следующие книги:

:« а. Аян/

Ц МИФОЛОГИЯ

Происхождение
и распространение
। мшроб

± СМЕРТЬ
Р И БЕССМЕРТИЕ
= В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ
= ДРЕВНИХ ГРЕКОВ

ИССЛЕДОВАНИЕ
В ОБЛАСТИ
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИХ
МИСТИЧЕСКИХ
КУЛЬТОВ

иН55\

117335, Москва, Телефон/факс

Нахимовский (многоканальный)
проспект, 56 +7 (499) 724 2 5 45

Каталог изданий

в Интернете:

Ь«р://иЯ$8.ги

Е-таЛ: иЯ88@иК88.ги

Отзывы о настоящем издании, а также обнаруженные
опечатки присылайте по адресу иН88@0Я88.ги.
Ваши замечания и предложения будут учтены
и отражены на шеб-странице этой книги на сайте
Ьйр://ЦН88.ги