Соколов  поднялся  на  пер¬
вый  этаж,  когда  в  квартире
приглушенно  хлопнул  выстрел,
грохнула  дверь,  кто-то  прыгая
через  ступени,  побежал  вниз
по  лестнице.  Участковый  бро¬
сил  чемодан  и  рванул  из  ко¬
буры  пистолет.  Но  он  не  успел
его  поднять.  Неизвестный  вы¬
стрелил  раньше.  Соколов,  от¬
брошенный  к  стене  горячим
свинцом,  падая,  все  же  собрал
остатки  сил  и  тяжело  рухнул
на  бегущего  человека...
 Э.  ХРУЦКИЙ
 Не  помнил  Пашка,  как  до¬
бежал  до  машины,  как  вклю¬
чил  зажигание,  двинул  стартер,
«воткнул»  скорость  —  челове¬
ческий  механизм  сработал  точ¬
но.  Машина  рванулась  и,  на¬
бирая  скорость,  понеслась
прочь  от  цистерны  и  от  дру¬
гих  машин  с  горючим.
 В  ШУКШИН
 Войска  шли  в  полном  поход¬
ном  снаряжении.  Пехотинцы  —
с  патронными  подсумками,
саперными  лопатками,  проти¬
вогазами.  На  плечах  —  ранцы
с  притороченными  скатками
плащ-палаток.  Все  понимали:
отсюда,  с  Красной  площади,
они  идут  на  фронт...
 А.  КРИВИЦКИЙ

БИБЛИОТЕКА

4
 ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛКСМ
 МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ*
 МОСКВА  1979

КРАСНОЕ  ЧИСЛО  В  КАЛЕНДАРЕ
 Великое  —  не  умирает.
 И.  Панфилов
 Неподвластен  времени
 Однажды  вечером  в  Доме  кино
в  Москве  меня  познакомили  с  груп¬
пой  кубинцев.  Мы  вместе  слушали
рассказ  Романа  Кармена  о  его  по¬
ездке  на  Кубу,  смотрели  хроникаль¬
ный  фильм,  снятый  на  далеком  ост¬
рове...  Рассвет  революции.  Тусклый
туман  течет  по  горным  тропам,  при¬
ютившим  людей  Кастро.  Мелькают
кадры.  На  экране  бушует  жизнь  в
тревогах  и  надеждах.  Потом  меш¬
ки  с  песком  и  зенитки  на  крышах
домов,  черноволосые  юноши  и  де¬
вушки  с  автоматами  в  руках,  свер¬
кающая  на  солнце  Гавана,  парад
народной  милиции,  строгие  лица
часовых  у  ворот  заводов...
 Когда  в  зале  вспыхнул  свет,  мы
долго  еще  сидели  на  местах  и  шум¬
но  переговаривались.  Речь  шла,  ко¬
нечно,  о  Кубе.  Мои  новые  знакомые
рассказывали  о  многом,  что  оста¬
лось  за  кадрами  фильма.  В  тот
день  в  газетах  были  напечатаны
подробности  заговора  в  Майами.
Пентагон  готовил  новые  провока¬
ции.  Госдепартамент  прикрывал  их
кружевными  платочками  диплома¬
тических  нот.  Черная  тень  интер¬
венции  нависала  над  Кубой.
 Кто-то  из  нас  спросил  у  одного
из  кубинцев:
 —  Не  дрогнете?
 Юноша,  совсем  еще  подросток,
с  черно-лаковыми  волосами,  горя¬
чо  ответил  отрывистой  фразой.
Я  уловил  в  ней  странно  знакомое
слово,  ворвавшееся  в  непонятный
мне  язык.  Переводчик  Альберто  пе¬
ревел:  «Товарищ  сказал,  что  ку¬
бинцы  не  дрогнут  так  же,  как  не
дрогнули  двадцать  восемь  героев-
панфиловцев».
 6

Я  даже  не  пытался  скрыть  своего  волнения.  Мог  ли  я  ду¬
мать  вьюжной  зимой  1941  года,  что  подвиг  бойцов  Клочкова,
описанный  мною  в  газете  «Красная  звезда»,  вернется  к  нам
в  Москву  спустя  двадцать  с  лишним  лет  этой  вот  фразой  моло¬
дого  кубинца?
 Через  несколько  дней  «Правда»  опубликовала  корреспонден¬
цию  В.  Степанова  и  А.  Калинина  с  Кубы.  Авторы  привели  в
ней  слова  командира  группы  ополченцев.  Они  разговаривали
с  ним  в  пригороде  Гаваны,  на  улице,  с  которой  открывалось
Карибское  море.  Человек  этот  сказал:  «Куба  стала  для  нас  сей¬
час  матерью,  а  не  мачехой,  она  нам  дороже  самой  жизни.
Мы  будем  следовать  примеру  ваших  героев-панфиловцев,  защи¬
щавших  Москву.  О  них  мы  много  слышали  и  читали».
 Сколько  километров  от  разъезда  Дубосеково,  где  стояли  на¬
смерть  Клочков  и  его  товарищи,  до  Кубы?  Много!  Разные  кон¬
тиненты.  Моря  и  океаны  легли  между  ними...  Конечно,  четверть
века  назад  мне  и  в  голову  не  могло  прийти,  что  имя  «панфи¬
ловец»  будет  сегодня  на  устах  у  смуглолицых  кубинцев,  что  в
подвиге  двадцати  восьми  героев  кубинские  патриоты  почерпнут
мужество  и  отвагу.  Думал  я  тогда  о  судьбе  Москвы,  о  своих
близких  (мать  и  отец  эвакуировались  из  Курска  в  Ташкент,  и
я  даже  не  успел  их  повидать  на  московском  вокзале:  писал
что-то  срочное  в  номер).  Думал  о  темах  для  передовых  статей.
Перед  нашей  пехотой  стояла  тогда  задача  преодолеть  танко¬
боязнь.  Начальник  бронетанкового  отдела  редакции  майор  Петр
Коломейцев  —  умница  и  страстный  поборник  этого  рода
войск  —  иронически  говорил:
 —  Как  же  ее  преодолеешь?  Сложное  дело.  Танк  есть  танк.  —
И,  сжимая  кулак,  поднимал  его  на  уровень  носа  собеседника:  —
Вот  наделаем  своих  коробочек  побольше,  тогда  и  погоним  фри¬
цев...
 Он  был  не  так  уж  не  прав,  наш  Коломейцев!  Еще  не  хва¬
тало  знаменитых  тридцатьчетверок,  и  после  Дубосекова  мы
считали,  что  подвиг  двадцати  восьми  героев  поможет  рассеять
эту  самую  танкобоязнь.  Нет,  о  Кубе  мы  и  не  думали.  Мере¬
щился  нам  Берлин,  взятый  советскими  войсками...  освобожден¬
ная  Европа...  возмездие  зачинщикам  войны...  Но  все  это  еще
где-то  далеко-далеко  впереди.  Сводки  были  тревожными.  И  все-
таки  уже  тогда  я  чувствовал,  верил,  что  стою  у  истоков  необы¬
чайного  факта  в  военной  истории  XX  века.  Оттого,  видимо,  само
собой  и  написалось  в  ту  пору:  «Подвиг  панфиловцев  неподвла¬
стен  времени.  От  сердца  к  сердцу  обойдет  он  миллионы  людей.
По  этим  чудо-богатырям  будет  судить  о  нас  история».
 После  этого  вечера  в  Доме  кино,  после  разговора  с  кубин¬
цами,  я  вдруг  остро  ощутил,  что  четверть  века,  минувшие  с
начала  войны,  —  немалый  срок.  И  что,  может  быть,  и  мне
есть  резон  оглянуться  назад...
 Хотел  взяться  за  перо,  вспомнить  Василия  Клочкова  с  то¬
варищами,  дивизию.  И  действительно,  начал  работать.  Но  на¬
писал  совсем  о  другом  —  о  мае  1945  года,  конце  войны,  под¬
писании  акта  о  капитуляции  гитлеровцев  в  Берлине.  А  спустя
некоторое  время  в  редакцию  «Знамени»  пришло  письмо  с  прось¬
бой  передать  его  мне.
 Вот  око:
 «Только  что  прочла  Ваши  очерки,  напечатанные  в  пятом  но¬
мере  журнала  «Знамя».  Речь  там  идет  о  Берлине  в  мае  1945  го¬
да,  а  я  все  вспоминала  другое,  уснуть  не  могла...
 В  войну  я  служила  в  госпитале  1-й  гвардейской  армии
4-го  Украинского  фронта,  часто  читала  раненым  вслух  отрывки
из  литературных  произведений,  прозу,  стихи.  Помню  широко
раскрытые  глаза  моих  слушателей,  они  переставали  стонать,
забывали  о  боли,  —  не  поверила  бы,  что  так  может  быть,  ес¬
ли  б  сама  этого  не  видела.
 Как-то  раз  замполит  госпиталя  майор  Катков  сказал  мне:
 —  Завтра  поедете  на  армейский  смотр  художественной  са¬
модеятельности.
 Но  что  читать?  Очень  хотелось  прочесть  там  что-ни¬
будь  о  нашем  солдате,  об  Отечественной  войне  —  короткое,  вол¬
нующее.
 В  селе  стояли  артиллеристы,  и  офицер,  с  которым  я  поде¬
лилась  своей  заботой,  дал  мне  боевой  листок  с  Вашим  очерком
о  двадцати  восьми  героях-панфиловцах,  видимо,  перепечатанным
из  газеты  «Красная  звезда».  К  вечеру  я  уже  знала  его  на
память  —  была  молодая,  а  больше  потому,  что  рассказ  схватил
за  душу.
 На  второй  день  я  и  мои  товарищи  выступали  перед  жюри
смотра  в  Сватове,  недавно  освобожденном  от  оккупации.  Помню
слезы  на  глазах  уже  немолодых  членов  жюри  —  офицеров  из
политотдела  армии,  когда  я  читала  Ваши  строки  о  Клочкове,
милом  и  дорогом  политруке  Диеве.  Конечно,  это  была  реакция
не  на  мое  исполнение  любительницы,  а  преклонение  перед  му¬
жеством  героев  Вашего  рассказа.
 Попала  я  на  фронтовой  смотр,  а  после  него  —  к  нашим
воинам,  на  передовую,  где  мы  дали  концерт.  Помню  суровые,
сосредоточенные  лица  моей  «аудитории»  на  поляне,  недалеко  от
окспов.  И  тоже  влажные  глаза  видавших  виды  солдат,  руки,
сжимающие  автоматы.
 И  вот  за  это  сейчас,  через  много  лет,  большое  мое  спасибо
Вам,  спасибо  бывшего  солдата,  а  теперь  учительницы  русского
языка  и  литературы.
 Помню,  когда  потом  у  себя  «дома»,  в  части,  я  выходила  на
импровизированную  сцену,  среди  раненых  раздавались  голоса:
♦  Давай,  сестра,  про  двадцать  восемь».  Видимо,  те,  кто  долечи¬
вался  еще  в  госпитале,  «старички»,  говорили  вновь  прибывшим,
что  я  читаю  этот  рассказ.
 Написано  это  письмо.  Почему?  Просто  так,  от  души.  Хорошо,
что  Вы  тогда  написали  о  панфиловцах.  Ваши  герои  провоевали
со  мной  почти  всю  войну.  Знает  ли  их  наша  молодежь?  Ах,  если
8

бы  дорогой  Василий  Клочков  и  его  солдаты  дожили  до  наших
дней!
 С  большим  уважением  —
 О.  Батищева».
 Привел  я  это  письмо  не  в  похвалу  себе,  хотя  О.  Батищева
и  называет  рассказом  тот  мой  очерк  о  финале  войны.  Но  суть
дела  в  другом:  «Знает  ли  их  молодежь?»  И  я  твердо  решил
рассказать  о  Дубосекове,  вновь  вернуться  в  тысяча  девятьсот
сорок  первый  год,  в  тот  лютый  ноябрь...
 Четыре  строчки  политдонесения
 Ровно  за  месяц  до  событий  у  разъезда  Дубосеково  я  писал
очередную  статью  в  номер.  Закончил  ее  поздно  ночью.  Поста¬
вил  точку  и,  вернувшись  к  первой  страничке,  написал  заглавие:
«Не  Москва  ль  за  нами...»  Редактор,  дивизионный  комиссар
Ортенберг-Еадимов,  уже  несколько  раз  нетерпеливо  звонил,  и  я
направился  к  нему.  Коридоры  редакции  были  странно  пустынны.
 Редактор  хмурился,  но  прочитал  передовую  так  быстро,  что
я  не  успел  даже  переступить  с  ноги  на  ногу.  Мне  всегда  каза¬
лось,  что  он  не  читает  рукописи,  а  перелистывает  их.  Но  это
было  не  так.  Мы  долго  правили  передовую  по  «адской»  систе¬
ме  —  читая  ее  вслух.  На  заголовке  редактор  долго  не  задер¬
живался.  Он  зачеркнул  его  и  написал:  «Во  что  бы  то  ни  стало!»
Это  было  сказано  куда  лучше,  чем  раньше,  —  точно,  энергично.
Речь  шла  о  необходимости  во  что  бы  то  ни  стало  выстоять,
выиграть  время,  задержать  наступление  немцев  в  Подмосковье.
Редактор  внимательно  посмотрел  на  меня  и  сказал:
 —  Вы  остались  в  оперативной  группе  в  Москве.  Редакция
эвакуировалась  в  Куйбышев.
 События,  о  которых  говорил  редактор,  произошли,  пока  я
писал  передовую  в  отдаленной  комнатке  на  четвертом  этаже
здания  Центрального  театра  Красной  Армии.  А  утром  следую¬
щего  дня  оперативная  группа  на  трех  «эмках»  переехала  в
помещение  «Правды».  Здесь  работали  оперативные  группы  трех
редакций  —  «Правды»,  «Комсомольской  правды»  и  нашей  —
«Красной  звезды».  Каждая  занимала  по  этажу.  Было  просторно
и  оттого  немного  грустно:  не  хватало  милой  редакционной  тес¬
ноты,  веселой  сутолоки.  По  ночам  завывали  сирены.  Противник
бомбил  город.  Нам  приказывали  спускаться  в  бункер,  там  было
душновато,  и  мы  не  хотели  покидать  свои  комнаты.  Тогда  во
время  бомбежек  в  бункере  стали  крутить  фильмы.  Соблазн
был  велик,  и  правила  противовоздушной  обороны  начали  выпол¬
няться.
 Писатель  Петр  Павленко  с  желтым,  утомленным  лицом,  жив¬
ший  со  мной  в  одной  комнате,  покашливая  и  глотая  какие-то
порошки,  ворчал:
 —  Это  значит,  они  будут  бомбить,  а  мы  вверх  и  вниз  бе¬
гать.  Хорошенькая  история!
 Так  началась  для  редакции  Московская  оборона.
 9

На  самом  деле  она  началась  задолго  до  того,  как  мы  стали
спускаться  в  похожие  на  отсеки  подводной  лодки  бомбоубежища
«Правды».
 Битва  под  Москвой  —  событие,  не  имевшее  себе  до  того
времени  равных  во  второй  мировой  войне.  Военные  действия
вовлекли  в  свою  орбиту  —  с  обеих  сторон  —  сто  пятьдесят
дивизий,  двадцать  тысяч  орудий  и  минометов,  три  тысячи  танков
и  до  двух  тысяч  самолетов.  Бои  развернулись,  перемещаясь  в
пространстве  на  территории  в  семьсот  пятьдесят  километров  по
фронту  и  более  четырехсот  километров  в  глубину.  Характер
их  для  наших  войск  делится  на  два  этапа:  оборонительный
(30  сентября  —  5  декабря  1941  года)  и  наступательный  (6  де¬
кабря  1941  —  20  апреля  1942  года).
 «Зима  нашего  несчастья»  —  так  назвал  танковый  «бог»  не¬
мецкой  армии  Гудериан  события  под  Москвой.  Это  признание
весьма  важно:  оно  помогает  понять  не  только  природу  духовной
стойкости  двадцати  восьми,  но  и  военную  необходимость
их  подвига.
 Война  трагична.  Бывает,  что  кровь  и  гибель  людей  не  в  си¬
лах  принести  желаемого  результата,  искупающего  жертвы.
Не  так  обстояло  дело  у  Дубосекова.  Северо-западные  подступы
к  Москве  обороняла  16-я  армия.  Командовал  ею  Константин
Константинович  Рокоссовский.  В  состав  этой  армии  входила
316-я  стрелковая  дивизия  Ивана  Васильевича  Панфилова.  В  ди¬
визии  был  полк  Ильи  Васильевича  Капрова,  а  в  полку  —  рота
капитана  Павла  Гундиловича.  И  вот  группа  бойцов  этой  роты
во  главе  с  Василием  Клочковым  оказалась  у  Дубосекова,  по
которому  пришелся  отчаянный  удар  немецкого  танкового  кли¬
на.  Более  чем  на  четыре  часа  задержали  двадцать  восемь  героев
танки  противника,  не  дали  прорваться  им  к  Москве.  В  те  дни
это  был  неоценимый  выигрыш  во  времени.  Из  таких  вот  часов
свирепого  топтания  немцев  на  месте  и  возникло  крушение  их
стратегии  «молниеносной  войны».
 Москва  устояла.  Страна  приободрилась.  Вздохнула  с  облег¬
чением  оккупированная  Европа,  прильнувшая  к  тайным  радио¬
приемникам.  Ушат  военных  сводок  отрезвил  Турцию  и  Японию,
готовых  было  кинуться  вслед  за  Гитлером.
 Наступление  на  Москву  в  октябре  провалилось.  Между  тем
квартирмейстеры  противника  уже  составили  планы  размещения
своих  войск  в  Москве  и  Подмосковье,  а  Геббельс  приказал  бер¬
линским  редакциям  в  номерах  на  12  октября  оставить  место
для  экстренного  сообщения  о  падении  советской  столицы.  Но  про¬
шел  этот  срок.  Пустовавшие  колонки  газет  рейха  заполнили
другие  сообщения.
 Любопытно  читать  теперь  воспоминания  гитлеровских  гене¬
ралов.  Много  в  них  вранья,  умалчиваний,  искажений.  А  все  же
листаешь  такие  мемуары,  и  нет-нет  будто  и  услышишь  тяжелые
вздохи  автора,  исторгнутые  из  самого  его  естества,  где  все  еще
кровоточит  что-то,  насквозь  пронзенное  нашим  оружием.
 10

Вот  книжка  «Роковые  решения».  И  в  ней  генерал  Блюмент-
рит  растравляет  свои  раны:  «Когда  мы  вплотную  подошли  к
Москве,  настроение  наших  командиров  и  войск  вдруг  резко  из¬
менилось.  С  удивлением  мы  обнаружили  в  октябре  и  начале
ноября,  что  разгромленные  русские  вовсе  не  перестали  суще¬
ствовать  как  военная  сила.  В  течение  последних  недель  сопро¬
тивление  противника  усилилось,  и  напряжение  боев  е  каждым
днем  возрастало...  В  войсках  теперь  с  возмущением  вспоминали
напыщенные  октябрьские  заявления  нашего  министерства  про¬
паганды».
 Кружились  желтые  листья  поздней  осени.  Опадали  —  один
за  другим  —  листки  календаря.
 «Осенний  листопад».  В  планах  немецкого  генштаба,  связан¬
ных  с  Россией,  он  всегда  пролегал  чертой,  за  которой  сияла  вож¬
деленная  победа  германского  оружия  до  начала  зимней  кам¬
пании.  Но  время  шло.  Желтые  листья  покоричневели,  высохли,
стали  хрупкими,  ломкими,  исчезли  под  снегом.
 Политрук  Василий  Клочков  не  знал,  конечно,  что  происхо¬
дило  тринадцатого  ноября  в  Орше.  Между  тем  этот  день  грозно
перекликнулся  с  тем  вставшим  в  изрытых  снегах  Подмосковья
окровавленным  днем,  когда  под  разорванным  снарядами  седым
и  диким  небом  Клочков  скомандовал:  «Ни  шагу  назад!»
 Утром  с  Витебского  шоссе  на  улицы  полупустынного  бело¬
русского  города  вынеслись  черные  «майбахи»  и  «хорьхи».  Эскор¬
тируемый  истребителями,  в  тот  же  час  на  ближнем  полевом
аэродроме  приземлился  «Юнкерс-88»,  откуда  проселком  броне¬
вики  помчали  его  пассажиров  в  Оршу.  Тройным  кордоном  силь¬
ная  охрана  эсэсовцев  окружила  здание,  куда  съехались  на  со¬
вещание  командующие  немецкими  армиями.  В  небольшом  зале
тихо  переговаривались  фельдмаршалы  и  генералы.  Шелестели
осторожные  реплики:
 —  В  сложившихся  условиях...  Москва...
 —  Может  быть,  временная  оборона  как  искомая  форма...
 —  Скажем,  до  весны  сорок  второго...
 —  Возможно,  вы  и  правы,  но,  мой  генерал...
 Вошел  Гитлер,  остановился  у  стола  с  картой.  Еще  не  са¬
дясь,  заговорил.  Отрывисто,  туманно,  с  тайным  значением,  как
пифия.
 —  Пути  истории...  Высшая  миссия,  предопределенная  судь¬
бой...  Престиж  новой  Германии...  Провидение  не  оставляет  вы¬
бора...  —  И  среди  путаницы  загадочно-угрожающих  фраз  от¬
четливо  и  ясно  зловещие  слова:
 —  Москва  должна  быть  взята  и  после  этого  исчезнуть  с
лица  земли.
 Немецкие  источники,  и  в  частности  воспоминания  Фабиана
фон  Шлабрендорфа,  позволившие  вполне  точно  воспроизвести
картину  этого  совещания,  дают  также  возможность  утверждать,
что  Гитлер,  принимая  свое  решение,  исходил  не  столько  из  so¬
il

енно-стратегической  целесообразности,  сколько  из  политических
соображений.  Он  считал,  что  отказ  от  наступления  грозит  ослож¬
нениями  внутри  рейха  и  международным  провалом.
 ...Сказав,  Гитлер  сел,  взмокший,  с  погасшими,  не  видящими
ничего  вокруг  глазами.
 —  Что  думают  генералы?
 Стриженный  прусским  ежиком  одутловатый  Браухич  —
командующий  сухопутными  силами,  усталый  Гальдер  —  началь¬
ник  генерального  штаба,  и  мрачно-надменный  фон  Бок  —
командующий  группой  «Центр»,  коротко  и  твердо  поддержива¬
ли  фюрера.
 Гитлер  откинулся  на  высокую  спинку  стула  мечтательно
произнес:
 —  Там,  где  сегодня  стоит  Москва,  будет  огромное  мэре.
Я  слышу  плеск  его  волн.  Оно  навсегда  скроет  от  цивилизован¬
ного  мира  русскую  столицу.  Тодт  позаботится  об  этом...  Но  сна¬
чала  ее  нужно  разрушить.  Это  сделаете  вы.  Любая  форма  ка¬
питуляции  войск  и  населения  будет  отвергнута.  Все  пойдет
на  дно.
 На  сто  сорок  седьмой  день  войны  противник  начал  второе
генеральное  наступление  на  Москву.  «Тайфун»  —  так  назвал
Гальдер  операцию  по  захвату  советской  столицы  —  забушевал
с  новой  силой.  Гитлер  бросил  на  столицу  пятьдесят  одну  диви¬
зию  —  тринадцать  танковых,  семь  моторизованных  и  тридцать
одну  пехотную.  Когда  весной  1940  года  против  Франции  на  всем
фронте  —  от  моря  п  до  Седана  —  действовали  десять-один¬
надцать  бронетанковых  дивизий,  весь  мир  содрогнулся  от  ужаса
перед  этой  концентрацией  техники.  На  одну  Москву  было  дви¬
нуто  больше  бронетанковых  частей,  чем  против  всей  Франции.
 Гитлер  обратился  к  войскам  с  приказом,  объявил  начало  по¬
следнего,  «решающего»  наступления.  «Путь,  —  гласил  приказ,  —
готов  для  сокрушительного  и  окончательного  удара,  который
раздавит  противника  до  начала  зимы».
 Шестнадцатое  ноября.  Мощные  танковые  тараны  обрушились
на  правое  крыло  нашего  Западного  фронта.  Юго-восточнее  Тулы
возобновила  бешеные  атаки  2-я  танковая  армия  противника.
В  центре  рвалась  вперед  его  сильнейшая  группировка  —  4-я  ар¬
мия.  Северо-западнее  столицы  немцы  вышли  к  каналу  Москва  —
Волга  —  теперь  в  воскресные  дни  москвичи  ездят  туда  купать¬
ся  —  и  форсировали  его  в  районе  Яхромы.  Обошли  Тулу,  при¬
близились  к  Кашире.
 Вскоре  после  переезда  в  здание  «Правды»  редактор  вручил
мне  четыре  строчки  политдонесения,  поступившего  в  числе  мно¬
гих  других  от  политотдела  одной  из  дивизий,  оборонявших  Моск¬
ву.  В  нем  говорилось,  что  группа  бойцов  во  главе  с  политруком
отразила  атаку  пятидесяти  танков.  Ни  имен  бойцов,  ни  точного
рубежа,  на  котором  разыгрался  бой,  —  ничего  не  известно.
Только  фамилия  политрука,  упоминание  о  разъезде  Дубосеково
и  самый  факт,  волнующий,  как  тревожная  песня...
 12

Я  снова  и  снова  перечитывал  эти  несколько  строк:
 «Шестнадцатого  ноября  у  разъезда  Дубосеково  двадцать  де¬
вять  бойцов  во  главе  с  политруком  Диевым  отражали  атаку
танков  противника,  наступавших  двумя  эшелонами  —  двадцать
и  тридцать  машин.  Один  боец  струсил,  поднял  руки  и  был  рас¬
стрелян  своими  товарищами.  Двадцать  восемь  бойцов  погибли
как  герои,  задержав  на  четыре  часа  танки  врага,  из  которых
восемнадцать  подбили».
 Я  тотчас  придвинул  к  себе  несколько  листков  бумаги  и  на¬
писал  передовую.  Назвал  ее  «Завещание  двадцати  восьми  ге¬
роев».  Не  могу  сказать,  что  она  хорошо  написана.  Но  именно
в  ней  —  пусть  сбивчиво  и  неполно  —  впервые  рассказано  о
подвиге  двадцати  восьми  героев-панфиловцев.  Она  была  опубли¬
кована  28  ноября  —  через  двенадцать  дней  после  боя.  В  ней
нет  ничего,  что  вышло  бы  за  рамки  того  донесения,  которое
послужило  ее  основой.
 Вот  эта  передовая:
 «В  грозные  дни,  когда  решается  судьба  Москвы,  когда  вра¬
жеский  натиск  особенно  силен,  весь  смысл  жизни  и  борьбы  вои¬
нов  Красной  Армии,  защищающих  столицу,  состоит  в  том,  чтобы
любой  ценой  остановить  врага,  преградить  дорогу  немцам.  Ни  ша¬
гу  назад  —  вот  высший  для  нас  закон.  Победа  или  смерть  —
вот  боевой  наш  девиз.
 И  там,  где  этот  девиз  стал  волей  наших  людей,  там,  где
наши  бсйцы  прониклись  решимостью  до  последней  капли  крови
оборонять  Москву,  отстоять  свои  рубежи  или  умереть,  —  там
немцам  нет  пути.
 Несколько  дней  тому  назад  под  Москвой  свыше  пятидесяти
воажеских  танков  двинулись  на  рубежи,  занимаемые  двадцатью
девятью  советскими  гвардейцами  из  дивизии  Панфилова.  Фаши¬
стские  танки  приближались  к  окопам,  в  которых  притаились
наши  бойцы.
 Сопротивление  могло  показаться  безумием.  Пятьдесят  бро¬
нированных  чудовищ  против  двадцати  девяти  человек!  В  какой
войне,  в  какие  времена  происходил  подобный  неравный  бой!
Но  советские  бойцы  приняли  его  не  дрогнув.  Они  не  попятились,
не  отступили.  «Назад  у  нас  нет  пути»,  —  сказали  они  себе.
 Смалодушничал  только  один  из  двадцати  девяти.  Когда  нем¬
цы,  уверенные  в  своей  легкой  победе,  закричали  гвардейцам:
«Сдавайс!»  —  только  один  поднял  руки  вверх.  Немедленно  про¬
гремел  залп.  Несколько  гвардейцев  одновременно,  не  сговари¬
ваясь,  без  команды  выстрелили  в  труса  и  предателя.  Это  Родина
покарала  отступника.  Это  гвардейцы  Красной  Армии,  не  колеб¬
лясь,  уничтожили  одного,  хотевшего  своей  изменой  бросить  тень
на  двадцать  восемь  отважных.  Затем  послышались  спокойные
слова  политрука  Диева:  «Ни  шагу  назад!»  Разгорелся  невидан¬
ный  бой.  Из  противотанковых  ружей  храбрецы  подбивали  тан¬
ки,  бросали  навстречу  им  бутылки  с  горючим.
 В  этот  час  горстка  героев  не  была  одинока.  Над  ней  встало
великое  прошлое  нашего  народа,  грудью  отстаивавшего  свою  не¬
13

зависимость.  С  ней  были  доблестные  победы  русской  гвардии,  о
которых  фельдмаршал  Салтыков  еще  во  время  Семилетней  вой¬
ны  с  пруссаками  доносил  в  Петербург:  «Что  до  российских  гвар¬
дейцев  касается,  могу  сказать,  что  противу  их  никто  устоять
не  может,  а  сами  они  подобно  львам  презирают  свои  раны».
С  ней  была  доблесть  и  честь  Красной  Армии,  ее  боевые  зна¬
мена,  которые  в  эти  минуты  как  бы  осеняли  героев.  С  ней  было
великое  народное  благословение  на  беспощадную  борьбу  с
врагом.
 Один  за  другим  выходили  из  строя  смельчаки,  но  и  в  ту
трагическую  минуту,  когда  смерть  пыталась  закрыть  им  глаза,
они  из  последних  сил  наносили  удары  по  врагам.  Уже  восемна¬
дцать  исковерканных  танков  недвижно  застыли  на  поле  боя.
Бой  длился  более  четырех  часов,  и  бронированный  кулак  фа¬
шистов  не  мог  прорваться  через  рубеж,  обороняемый  гвардей¬
цами,  Но  вот  кончились  боеприпасы,  иссякли  патроны  в  мага¬
зинах  противотанковых  ружей.  Не  было  больше  и  гранат.
 Фашистские  машины  приблизились  к  окопу.  Немцы  выско¬
чили  из  люков,  желая  взять  живьем  уцелевших  храбрецов  и
расправиться  с  ними.  Но  и  один  в  поле  воин,  если  он  советский
воин!  Политрук  Диев  сгруппировал  вокруг  себя  оставшихся  то¬
варищей,  и  снова  завязалась  кровавая  схватка.  Наши  люди  би¬
лись,  помня  старый  девиз:  «Гвардия  умирает,  но  не  сдается».
И  они  сложили  свои  головы  —  все  двадцать  восемь.  Погибли,
но  не  пропустили  врага!  Подоспел  наш  полк,  и  танковая  группа
неприятеля  была  остановлена.
 Мы  не  знаем  предсмертных  мыслей  героев,  но  своей  отвагой,
своим  бесстрашием  они  оставили  завещание  нам,  живущим.
«Мы  принесли  свои  жизни  на  алтарь  Отечества,  —  говорит  нам
их  голос,  и  громким,  неутихающим  эхом  отдается  он  в  сердцах
советских  людей.  —  Не  проливайте  слез  у  наших  бездыханных
тел.  Стиснув  зубы,  будьте  стойки!  Мы  знали,  во  имя  чего  идем
на  смерть,  мы  выполнили  свой  воинский  долг,  мы  преградили
путь  врагу.  Идите  на  бой  с  фашистами  и  помните:  победа  или
смерть!  Другого  выбора  у  вас  нет,  как  не  было  его  и  у  нас.
Мы  погибли,  но  мы  победили!»
 Погибшие  герои  Отечественной  войны  —  двадцать  восемь  доб¬
лестных  гвардейцев  из  дивизии  Панфилова  —  завещали  нам
упорство  и  твердость,  стойкость  и  презрение  к  смерти  во  имя
победы  над  заклятым  врагом.  Мы  исполним  этот  священный  за¬
вет  до  конца.  Мы  отстоим  Москву,  разобьем  гитлеровскую  Гер¬
манию,  и  солнце  нашей  победы  навеки  озарит  подвиг  советских
воинов,  павших  на  поле  брани».
 Утром  следующего  дня  в  редакцию  позвонил  Михаил  Ива¬
нович  Калинин,  сказал:
 —  Жаль  наших  людей  —  сердце  болит.  Правда  войны  тя¬
жела,  но  без  правды  еще  тяжелее.  Что  же  делать,  коли  вое¬
вать,  так  по-военному,  как  Ленин  говорил.  А  то,  что  вы  под¬
нимаете  на  щит  героев,  —  хорошо.  Надо  бы  разузнать  их  имена.
Постарайтесь.  Нельзя,  чтобы  герои  оставались  безымянными.
 14

Днем  редактор  сказал  мне,  что  звонил  начальник  Главного
политического  управления  Красной  Армии  и  сообщил:  Сталина
заинтересовало  содержание  передовой.
 Мы  в  редакции  ощущали  одно:  газета  нашла  символ  нашей
обороны.
 В  тот  же  вечер  я  отбыл  на  фронт.  Он  находился  от  редак¬
ции  в  сорока  пяти  минутах  езды  на  автомобиле.  Дивизию,  в
которой  служили  двадцать  восемь,  я  застал  на  переформиро¬
вании  в  Нахабине.  Это  была  Панфиловская  дивизия.  Командира
ее  —  генерала  И.  В.  Панфилова  —  я  знал  раньше.  Он  был  убит
незадолго  до  моего  приезда.  Начальник  штаба  полковник  Сереб¬
ряков  твердо  заявил  мне,  что  слыхом  не  слыхал  ни  о  каком
политруке  Диеве.  Комиссар  дивизии  Егоров  тоже  не  мог  при¬
помнить  такую  фамилию.  Между  тем  дивизия  в  даты,  совпа¬
дающие  с  политдонесением,  дралась  также  и  у  разъезда  Ду¬
босеково.  Но  Диева  никто  не  знал.
 Что  это  могло  означать?
 Правда,  дивизия  только  что  вышла  из  многонедельных  тя¬
желых  боев.  Потери  ее  были  большими.  В  страшной  горячке
этих  залитых  кровью  дней,  в  хриплой  бессоннице,  в  чудовищном
напряжении,  в  чередовании  смертей  и  приема  пополнений  мог¬
ло,  конечно,  затеряться  имя  политрука  роты.  Но  ведь  кто-то
должен  знать  его.
 К  исходу  дня  случай  свел  меня  с  капитаном  Гундиловичем
из  полка  Капрова.  Еще  ничего  не  зная  о  цели  моего  приезда
и  только  услышав  расспросы  о  Диеве,  он  спокойно  сказал:
 —  Ну  как  же,  Диев,  Диев...  Политрук  моей  роты.  Его  на¬
стоящая  фамилия  Клочков,  а  Диевым  его  прозвал  один  боец-
украинец,  от  слова  «дие»:  дескать,  всегда-то  наш  политрук  в
деле,  всегда  действует  —  ну,  «дие»,  одним  словом.  Ах,  Клочков,
Клочков,  геройский  был  парень!  Он  со  своими  бойцами  оста¬
новил  полсотни  танков  у  Дубосекова...
 Клочкова  в  дивизии  знали  все.
 Любимый  «брат»  Чапаева
 Героизм  есть  результат  целесообразного  военного  воспитания,
говорит  нам  военная  история.  И  моральный  дух,  поднявший
двадцать  восемь  гвардейцев  на  вершину  героизма,  был  не  да¬
ром  судьбы,  не  минутной  вспышкой  отваги,  а  славным  итогом
терпеливого,  упорного  воспитания  людей.
 316-я  стрелковая  дивизия  формировалась  з  Казахстане.  В  со¬
ставе  ее  были  русские,  много  казахов,  украинцы,  киргизы.  Вско¬
ре  она  оказалась  под  Москвой,  на  защите  подступов  к  сто¬
лице.
 В  полосе  обороны  дивизии  враг  имел  колоссальное  численное
превосходство.  Но  и  в  самые  тяжелые  для  себя  дни  она  лишала
немцев  радостей  их  военных  прогулок  по  Европе.  Дивизия  от¬
ступала,  но  как!  Противник  точно  узнал,  сколько  метров  в
15

километре,  сколько  саженей  в  русской  версте.  Каждый  шаг  впе¬
ред  он  оплачивал  большой  кровью.  На  фронте  гремела  слава
дивизии,  и  уже  тогда  была  известна  одна  примечательная  осо¬
бенность:  сквозь  ее  оборону  вражеские  танки  не  проходят.
 Старый  воин,  полковник  Илья  Васильевич  Капрэв,  комисса¬
ры  Александр  Фомич  Галушко,  Петр  Васильевич  Логвиненко  и
Ахмед  жан  Мухамедьяров,  капитаны  Баурджан  Момыш-Улы  и
Павел  Гундилович,  в  чьей  роте  служил  политруком  Клочков-
Диев,  —  но  и  не  только  они,  конечно,  —  могут  считаться  нрав¬
ственными  учителями  гвардейцев,  остановивших  пятьдесят  тан¬
ков  врага.  А  все  они  учились  стойкости  и  умению  воевать  у
своего  командира  —  отца  дивизии  генерала  Панфилова.
 Есть  военачальники,  чья  судьба  —  еще  при  жизни  стать  ле¬
гендарными.  Таков  был  генерал  Иван  Васильевич  Панфилов.
Еще  живым  блеском  лучились  его  глаза,  еще  часовой  у  команд¬
ного  пункта  доверчиво  улыбался,  когда  генерал,  выходя  из  зем¬
лянки,  отечески  клал  ему  на  плечо  свою  руку,  еще  звучал  в
батальонах  его  чуть  хрипловатый  от  стужи  голос,  а  фронтовая
молва  уже  понесла  его  имя  по  советской  земле.
 Гвардеец-казах  говорил  в  кругу  бойцов-земляков:
 —  Э,  люди,  послушайте,  что  я  скажу  вам.  Наш  генерал  —
Чапаева  любимый  брат.  Я  точно  знаю  это.  Мне  говорил  Клоч¬
ков  —  наш  политрук.  Открыл  Панфилову  большой  секрет  Ча¬
паев,  как  одному  сразить  врагов  десяток.  Того  секрета  немцы
не  узнают  никогда.  Наш  генерал  —  он  славный  полководец.
 Боец-казах  говорил  нараспев,  и  слова  его  сами  собой  скла¬
дывались  в  песню.  В  ней  чудесно  переплелись  правда  и  вы¬
мысел.
 Панфилов  не  был  братом  Чапаева,  но  бился  с  врагами  в  его
дивизии.  Чапаевский  секрет  —  воинское  умение.
 Панфилов  был  воином  чапаевской  удали,  суворовского  скла¬
да  ума,  советской  закалки.  Он  провел  в  строю  четверть  века  и
прошел  путь  от  солдата  царской  армии  до  генерала  советской
гвардии.  В  его  биографии  две  больших  войны:  одна  —  в  начале
военной  службы,  вторая  —  в  конце,  и  обе  —  с  немцами.
 Жизнь,  бросив  Панфилова  солдатом  в  окопы  первой  импе¬
риалистической  войны,  ковала  из  него  полководца.  И  выковала
опытного  военачальника,  богатого  на  выдумку  и  щедрого  на
новизну  в  военном  искусстве.
 Еще  слаживая  дивизию  там,  в  Казахстане,  вдалеке  от  фрон¬
та,  Панфилов  представлял  себе,  что  ей  предстоит.  Поэтому  уже
самый  процесс  ее  формирования  был  для  генерала  актом  воен¬
ного  творчества.
 Нежарким  днем  18  августа  воинский  эшелон  —  теплушки,
платформы,  классные  вагоны  —  оставил  станцию  Алма-Ата  и
двинулся  на  запад.
 316-я  стрелковая  дивизия  пошла  на  фронт.
 В  вагонах  веселой  грустью  надсаживали  сердце  гармоники,
в  смуглых  руках  тихо  звенели  домбры.  Люди  сидели,  стояли,
курили,  спорили,  беззлобно  шутили,  рассказывали  друг  другу
 16

«случаи  из  жизни»,  передавали,  как  по  цепочке,  были  и  небы¬
лицы  о  своем  генерале,  выглядывали  из  окошек,  задумывались.
Над  ними  висело  размыто-прозрачное  небо  с  круглым  мангалом
солнца,  раскаленным  до  красно-белого  мутного  блеска.  На  оста¬
новках  опускали  в  почтовые  ящики  письма  —  еще  не  фронтовые
треугольнички,  а  в  обычных,  взятых  из  дому  конвертах.  Где-то,
может  быть  в  Кзыл-Орде  или  у  Аральского  моря,  и  Василий
Клочков  послал  весточку  домой,  жене  Нине  Георгиевне.
 «Много  мы  проехали  городов,  деревень,  сел,  аулов  и  стан¬
ций,  Везде  все  —  от  мала  до  велика  —  от  души  приветствовали
нас,  желали  победы  и  возвращения,  а  беженцы  просили  ото¬
мстить  фашистам.  Я  смотрел  на  детей.  Дети  возраста  Элечки  и
даже  меньше  махали  ручонками  и  желали  нам  победы,
 Я  всем  детям  обещал  побить  побольше  фашистов.  Для  их
будущего  я  готов  отдать  всю  кровь,  капля  за  каплей,  В  случае
чего  (об  этом,  конечно,  я  меньше  всего  думаю)  жалей  и  воспи¬
тывай  нашу  дочку,  говори  ей,  что  отец  любил  ее  и  за  ее  сча¬
стье  пошел  воевать.  Конечно,  я  вернусь,  и  нашу  доченьку  вы¬
растим,  воспитаем  вместе.  Поцелуй  ее  крепко.  Я  уже  здорово
соскучился  по  ней  и  по  тебе».
 Ехали  не  по-курьерски,  но  и  не  задерживались.  Началась
Россия.  Березы  нехотя  сыпали  на  землю  лист.  Он  медленно  кру¬
жился  в  смятенном  воздухе,  цеплялся  за  нижние  ветви,  все  хо¬
телось  ему  задержаться  среди  других,  еще  стойких,  упруго-глян¬
цевых  листьев,  но  новый  порыв  ветра  уже  легко,  злобно-играю¬
чи  срывал  его.
 Писал  домой  и  Иван  Васильевич  Панфилов.  На  косо  вырван¬
ном  из  блокнота  клочке  бумаги  он  скупо  разговаривал  с  женой:
«...Идет  осенний  дождь.  Погода  неважная,  а  настроение  боевое.
Через  пять  дней,  вероятно,  и  нам  в  бою  участвовать...  Не  будет
гаду  пощады  за  слезы  матерей,  жен,  детей.  Мура,  остановка,
спешу  опустить  письмо».
 Темной,  без  огней,  ночью  25  августа  эшелон  стоял  в  Москве.
Шагая  через  запасные  пути,  Клочков  прошел  насквозь  здание
вокзала,  бродил  по  улицам,  останавливался,  вглядываясь  в  тре¬
вожное,  черное  небо,  добрался  до  центра  города  и  там,  может
быть  на  безлюдном  Кузнецком,  на  улице  Горького,  вспыхивав¬
шей  синими  маскировочными  огнями  проносившихся  машин,  или
где-то  еще  бросил  в  узкую  щель  почтового  ящика  письмо  в  Ал¬
ма-Ату:
 «...Чертовская  ночь,  воровская  ночь.  Дождь  шел  все  время.
Пока  что  неизвестно,  был  в  Москве  или  около  Москвы  герман¬
ский  вор,  но  целую  ночь  гудели  моторы  самолетов».
 Панфилов  полагал,  что  дивизия  прямо  из  вагонов  пойдет  в
бой  на  дальних  подступах  к  Москве.  Но  эшелон  двинулся  даль¬
ше.  Весь  сентябрь  она  действовала  на  территории  Ленинград¬
ской  области  во  второй  линии  обороны,  числясь  резервом  Глав¬
ного  командования.
 Из  письма  тех  дней  Клочкова  жене:
 «...Бойцы  рвутся  в  бой,  и  мне  самому  страшно  хочется  по-
 2  Приложение  к  журналу  «Се; 	т.  4 	£7
скорее  схватиться  с  гадами.  А  генерал  ходит  по  лагерю  с  улыб¬
кой  и  говорит:  «Хорошо,  хорошо,  ребятки.  Главное,  ешьте  по¬
больше,  загорайте.  Наше  слово  будет  последним».  Бойцы  за
полтора  месяца  совсем  преобразились:  стали  крепкие,  драчли¬
вые.  Только  и  разговоров:  «Когда  же  в  бой?  Где  же  немцы?»
Отчаянные  все».
 Понюхали  пороху  панфиловцы  и  там,  на  Северо-Западном,
но  главное  было  впереди.
 И  когда  полки  Панфилова  маршем  двинулись  к  Москве,  на
защиту  столицы,  генерал  понимал,  что  борьба  будет  жестокой,
не  на  жизнь,  а  на  смерть,  но  был  уверен:  дивизия  не  дрогнет.
Оя  открыл  уже  своим  стрелкам  секрет  победы,  закалил  их  в
трудах  боевой  учебы  и  первых  схваток.  Полки  шли  к  Москве...
 Герой,  подтянутый  и  строгий,
Стоит  Панфилов  у  дороги.
 Ему,  чапаевцу,  видны
В  боях  окрепшие  сыны.
Глядит  в  обветренные  лица,
На  поступь  твердую  полков.
Глаза  смеются,  он  гордится:
Боец!  Он  должен  быть  таков!
Его  боец!..  Пускай  атака,
Пусть  рукопашная  во  рву  —
Костьми  поляжет  и,  однако,
Врага  не  пустит  на  Москву.
 Поражает  вера  Панфилова  в  назначение  его  дивизии.  «Наше
слово  будет  последним»,  —  сказал  генерал.  А  в  своей  газете
«За  Родину»  —  ее  редактировал  поэт  и  переводчик  Джамбула
Павел  Кузнецов  —  заявил  твердо,  продуманно:  «Мы  должны
и  можем  добиться  того,  чтобы  соединение  наше  вошло  в  герои¬
ческую  летопись  войны  неустрашимым,  овеянным  славой  подви¬
гов  и  геройства  орденоносным  соединением».
 В  письмах  домой  среди  простых  слов  о  житье-бытье  и  неж¬
ных  строчек  о  младшей,  Маечке,  «Макочке»,  как  он  ее  назы¬
вал,  Панфилов  всякий  раз  клялся:  «...дивизия,  как  я  обещал,
будет  краснознаменной»,  или  в  другом,  видимо  после  переиме¬
нования  первых  соединений  Советской  Армии  в  гвардейские:
«...наша  дивизия  будет,  будет  гвардейской»,  в  третьем:  «Я  ду¬
маю,  скоро  моя  дивизия  должна  быть  гвардейской...»
 И  так  почти  в  каждом  письме.  Вот  целиком  одно  из  них:
«Здравствуй,  дорогая  Мура!  Целую  тебя  и  детей.  Москву  вра¬
гу  не  сдадим.  Уничтожим  гада  тысячами  и  танки  его  —  сот¬
нями.  Дивизия  бьется  хорошо...  Мурочка,  работай  не  покладая
рук  для  укрепления  тыла.  Твой  наказ  и  свое  слово  я  доблестно
выполняю.  Твой  друг,  тебя  любящий  Ваня.  Целую  детей,  береги
Маечку.  Папка.  Адрес  прежний.  Дивизия  будет  гвардейской.
Целую  тебя,  мой  друг  и  любящая  жена»,  —  ив  уголке  стра¬
нички:  «Пишу  тебе  во  время  сильнейшего  боя».
 Пяти  фашистским  дивизиям  противостояли  бойцы  Панфило¬
ва  в  Подмосковье.  Тридцать  тысяч  немецких  солдат  и  офицеров
18

и  свыше  ста  пятидесяти  вражеских  танков  еще  при  жизни  ге¬
нерала  уничтожила  его  дивизия  в  боях  за  столицу.  316-я  стрел¬
ковая  была  одним  из  тех  воинских  соединений,  которые  сорва¬
ли  расчеты  врага  на  взятие  Москвы.
 Когда  на  командный  пункт  генерала  принесли  газеты  с  Ука¬
зом  Президиума  Верховного  Совета  о  награждении  дивизии
орденом  Красного  Знамени  и  преобразовании  ее  в  8-ю  гвардей¬
скую,  слезы  радости  выступили  на  глазах  Панфилова.
 —  Что  он  сказал  в  тот  момент?  —  допытывался  я  потом  у
комиссара  дивизии.  —  Не  помните?
 —  Как  это  не  помню!  —  с  обидой  ответил  Сергей  Александ¬
рович  Егоров.  —  Еще  как  помню!  Иван  Васильевич  говорил,  как
врезал  в  память.  Его  слова  в  решете  не  просеешь.  Полновесно
говорил.  А  когда  прочли  Указ,  вытер  слезы  и  сказал:  «Не  сты¬
жусь.  Большое  дело.  Это  партия  всем  нам  руку  пожала  —  жи¬
вым  и  мертвым.  Пойдите  да  так  и  скажите  людям».
 Отношение  бойцов  к  Панфилову  можно  выразить  одним  сло¬
вом:  обожание.  Они  любили  его  той  мужественной  любовью,  что
возникает  под  огнем,  когда  генерал  делит  с  солдатом  тяготы
боев.  Панфилов  не  ходил  с  обнаженной  шашкой  в  атаку  впе¬
реди  наступающей  цепи.  Не  та  война.  Но  всякий  раз  он  ока¬
зывался  именно  в  том  месте,  где  его  присутствие  было  особенно
необходимо.  Военным  корреспондентам,  если  они  хотели  встре¬
титься  с  генералом,  приходилось  иногда  волей-неволей  проби¬
раться  на  очень  горячие  рубежи.  И  не  то  чтобы  Панфилов  не
считался  с  опасностью,  как  люди,  верившие  в  то,  что  «бог  ми¬
лует».  Нет.  Посмеиваясь,  он  приговаривал:
 —  Эх,  чего  не  бывает  на  войне!  Бывает,  что  и  убивают.
Да  ведь  служба  у  нас  такая.
 И,  покряхтывая,  ехал  на  своей  «эмке»  туда,  где  был  нужен.
Уже  в  начале  подмосковной  битвы  исправно  действующий  в
любых  условиях  «солдатский  телеграф»  распространил  по  ди¬
визии  это  примечательное  свойство  генерала.  И  бойцы  готовы
были  идти  за  ним  в  огонь  и  в  воду.  Не  фигурально,  так,  как
мы  часто  понимаем  это  выражение,  а  буквально,  именно  в  огонь
и  именно  в  воду.
 Но  не  раз,  когда  генерал  объезжал  батальоны  и  роты,  по¬
являлся  в  передовых  траншеях,  где  от  близких  разрывов  сна¬
рядов  и  мин  осыпаются  с  брустверов  комья  земли,  где  стонут
только  что  раненные  люди,  рядовые  бойцы  умоляли  его
уйти  с  линии  огня.  Сердясь  и  покрикивая  на  гвардейцев,  гене¬
рал  отвечал:
 —  Ну-ну,  в  няньки  лезете!  Забыли:  чем  ближе  мы  к  немцу,
тем  больше  ему  перцу.
 И,  похлопывая  по  плечу  бойца  —  Натарова,  Петренко  или
кого  другого,  —  с  любовью  и  жадным  любопытством  смотрев¬
шего  ему  в  глаза,  Панфилов  усмехался:
 —  Не  гони,  брат,  меня  отсюда.  Где  жарче  бой,  там  и  мы
с  тобой?  А  как  иначе?  —  А  потом  уже  серьезно  добавлял:  —
Так  ведь  я  работаю.  Вот  понаблюдаю  противника  визуально,  пэ-
2* 	13

советую  вам,  может,  что  дельное  и  поеду.  Разве  я  буду  зря
рисковать...
 Бесстрашный  гвардейский  генерал  не  случайно  оказался  под
Москвой  со  своей  дивизией.  Время  было  тревожное,  и  партия
заботливо  отбирала  военачальников,  которым  следовало  дове¬
рить  оборону  столицы.
 ...Куда  гнул  генерал
 Командовать  на  войне  —  значит  предвидеть.
 Предвидеть  не  только  в  бою,  айв  пору,  когда  рота,  полк,
дивизия  еще  только  создаются  как  цельный  воинский  организм
из  «хаоса»  разных  слагаемых:  непохожих  друг  на  друга  лю¬
дей;  технических  средств  борьбы,  еще  не  одухотворенных  взаи¬
модействием;  машин,  еще  не  притертых  в  общей  системе;  интен¬
дантского  добра,  еще  не  пущенного  наиболее  целесообразно  в
дело.
 Скучная  материя  все  это,  правда?  И  слова  какие-то  серые:
«технические  средства  борьбы»,  например.  А  это  общий  псевдо¬
ним  пушек,  пулеметов,  автоматов  и  другого-прочего.  Есть,  ко¬
нечно,  на  свете  вещи  повеселее.  Но  тот,  кто  воевал,  знает,  в
чем  тут  дело,  —  никогда  так  не  скажет.  Солдату  совсем  не  без¬
различно,  в  какой  части  ему  служить-воевать.  Его,  солдата,  ко¬
нечно,  о  том  не  спрашивают,  но,  если  он  попал  в  полк,  где
людей  быстро  переделывают  на  «военную  колодку»,  где  все  ды¬
шит  одним  ритмом,  все  отлажено,  пришабрено,  спаяно  и  пови¬
нуется  суровой,  но  доброй  воле,  он  быстро  начинает  смекать:
«Здесь  моя  кровь  не  прольется  даром».  А  такая  вера  уже  не
скучная  материя,  сами  понимаете.
 Так  вот,  основой  предвидения  служат  уставы,  наставления.
Но  история  подсказывает:  каждая  новая  война  вносит  в  них
такие  поправки  боевого  опыта,  так  их  обогащает  и  перерабаты¬
вает,  что  уже  в  процессе  ее  или  к  концу  они  неузнаваемы.  Уме¬
ние  смело  отринуть  догмы,  внести  исправления  на  ходу,  пред¬
угадать  формы  только  еще  накапливаемого  опыта  —  бесценный
дар  военачальника.
 Панфилов  им  обладал.
 Мне  известен  один  эпизод  —  он  имеет,  думаю,  прямое  от¬
ношение  к  схватке  у  Дубосекова,  и  им,  словно  эхолотом,  можно
точно  измерить  глубину  оперативно-тактического  предвидения
невысокого  спокойного  генерала  из  Казахстана.
 Дело  было  в  Алма-Ате  в  июле  1941  года,  когда  дивизия  еще
только  формировалась.  В  небольшой  комнате  педагогического
училища,  где  размещался  штаб  дивизии,  Панфилов  разговари¬
вал  с  командиром  одного  из  полков,  майором  Шехтманом,  и
комиссаром  Корсаковым.  Неожиданно  за  дверью  послышались
шум,  юношеские  голоса,  и  в  комнату  буквально  влетела  группа
ребят.
 —  Кто  такие?  —  строго  спросил  Панфилов.
 20

—  Мы  добровольцы,  комсомольцы,  —  пролепетал  один  из
подростков,  не  ожидавших,  видимо,  увидеть  за  обшарпанной
дверью,  которую  они  с  ходу  рванули  на  себя,  самого  коман¬
дира  дивизии  —  генерала.
 —  Какие  такие  добровольцы?  —  так  же  сурово  спросил
Панфилов.
 —  Прибыли  для  зачисления  в  дивизию,  —  ответствовал  доб¬
рый  молодец,  у  которого  еще  и  пушок  на  губах  не  пробился.
 —  Откуда?
 —  Сами  от  себя,  —  не  растерялся  юноша.
 И  тут  Панфилов  откинул  притворную  суровость,  глаза  его
стали  добрыми-добрыми,  и  он  спросил:
 —  Кем  же  вы  хотите  быть,  уважаемые  товарищи  добро¬
вольцы?
 —  Разведчиками!
 —  Разведчиками,  значит?  Ну  конечно,  разведчиками,  кем
же  еще!  Так,  так.  Ну  а  если  истребителями?  Истребителями
танков  —  как  вы  на  это  смотрите?
 Майор  Шехтман,  свидетель  этой  сцены,  рассказывает,  что,
услышав  такое  наименование,  он  улыбнулся,  решив,  что  генерал
шутит  с  ребятами  —  выдумал  каких-то  истребителей  танков.
Но  потом,  когда  Панфилов,  еще  и  еще  раз  очень  серьезно  и
испытующе  поглядывая  на  всех,  кто  был  в  комнате,  снова  задал
парням  тот  же  вопрос,  он  понял,  что  генерал  вполне  серьезен.
 Я  живо  представил  себе,  как  командир  полка  и  комиссар
Корсаков,  сидевший  рядом,  сохраняя  непроницаемое  выраже¬
ние  лиц,  внутренне  развели  руками.  Какие,  собственно,  истре¬
бители  танков?  Майор  Шехтман,  служивший  в  Красной  Армии
с  1918  года,  и  слыхом  не  слыхал  о  такой  военной  специаль¬
ности  и.  как  сам  признает,  не  мог  понять,  куда  же  гнет  ге¬
нерал.
 А  генерал  между  тем  о  гнуло  туда,  куда  надо...
 Выслушав  рассказ  о  том  разговоре  в  Алма-Ате,  я  вспомнил,
как  однажды  под  Москвой  во  время  встречи  с  Панфиловым  я
спросил  у  него:
 —  Скажите  все-таки,  товарищ  генерал,  в  чем  же,  собствен¬
но,  секрет  стойкости  дивизии?  Как  бы  это  сформулировать  ко¬
ротко,  в  двух  словах?
 —  А  вам  на  что?  —  рассмеялся  Панфилов.  —  Собираетесь
командовать  дивизией?
 Здесь,  разумеется,  пришлось  рассмеяться  мне,  и  я,  задер¬
живая  генерала  —  он  спешил,  —  настойчиво  уговаривал:
 —  Так  ведь,  товарищ  генерал,  для  пропаганды  передового
опыта...  Нужно  ведь...
 —  Ну,  это  другое  дело,  —  лукаво  сощурился  генерал.  —
Скажу  вам  коротко:  не  боимся  танков!
 Признаюсь,  в  момент  этого  недолгого  разговора  я  решил,
что  генерал,  торопившийся  в  штаб  армии,  попросту  решил  от
меня  отделаться.  Потом,  когда  я  писал  о  подвиге  двадцати
восьми  героев-панфиловцев,  об  их  единоборстве  с  пятьюдесятью
21

немецкими  танками,  мне  уже  был  вполне  ясен  глубокий  смысл
замечания  Ивана  Васильевича.  Но  только  после  того  как  мне
рассказали  о  его  беседе  с  группой  комсомольцев  в  Алма-Ате,  я,
связав  воедино  все  эти  факты,  до  конца  оценил  железную  хват¬
ку  Панфилова.
 Над  картой  России
 Тогда,  в  1941  году,  редко  кто  из  военачальников  не  сжимал
до  боли  виски,  задумываясь  над  причинами  быстрого  продви¬
жения  немцев  в  глубь  страны.  С  тоскою  в  сердце  читали  совет¬
ские  люди  —  от  подростков  до  стариков  —  военные  сводки,
где  сообщалось,  что  наша  армия  оставляла  город  за  городом.
И  каждый  задавал  себе  драматический  вопрос:  как  могло  та¬
кое  случиться?
 Но  военные  люди  вносили  в  эти  тягостные  раздумья  еще
и  точность  профессиональных  соображений,  оперативно-тактиче¬
ские  выкладки,  опыт  своей  деятельности  в  армии,  знание  воен¬
ной  истории,  сравнительный  анализ  военных  потенциалов  вою¬
ющих  сторон.
 Ведь  среднесуточный  темп  наступления  противника  в  пер¬
вые  восемнадцать  дней  войны  равнялся  на  Северо-Западном  на¬
правлении  двадцати  шести  километрам,  на  Западном  —  три¬
дцати  километрам,  на  Юго-Западном  —  двадцати  километрам.
 Было  над  чем  задуматься.
 Противник  нес  огромные  потери  в  живой  силе  и  технике,
но  тем  не  менее  группа  немецко-фашистских  армий  «Центр»,
наступавшая  на  Москву,  обладала  к  концу  сентября  1941  года
превосходством  перед  нашими  войсками  в  людях  в  1,4  раза,
в  танках  —  в  2,2  раза,  в  орудиях  и  минометах  —  в  1,9  раза,
в  самолетах  —  в  2,6  раза.
 Приведу  еще  несколько  цифр.  Несмотря  на  их  стратегиче¬
ский  масштаб,  они  имеют  прямое  отношение  к  Панфиловской
дивизии,  к  тому  разговору,  который  произошел  у  генерала  Пан¬
филова  с  комсомольцами  в  Алма-Ате,  и  к  подвигу  двадцати
восьми  у  разъезда  Дубосеково.
 Дело  в  том,  что  только  в  декабре  1941  года  у  нас  перестало
падать  производство  боевой  техники  и  вооружения,  вызванное
потерей  крупных  промышленных  районов.  Нужно  было  время,
чтобы  демонтированные  советские  заводы,  двигавшиеся  в  беско¬
нечных  эшелонах  на  восток,  разместились  на  новых  местах  и
начали  выпускать  продукцию.  Нужно  было  время.
 А  танки  противника  рвались  вперед...  Только  во  втором  по¬
лугодии  1941  года  было  восстановлено  у  нас  производство
45-миллиметровых  и  началось  освоение  новых,  57-миллиметро¬
вых  противотанковых  пушек.  И  только  в  октябре  того  же  года
наша  промышленность  начала  давать  фронту  противотанковые
ружья.
 Все  эти  цифры,  разумеется,  в  то  время  не  публиковались.
22

Но  опытные  военные  люди  не  могли  не  понимать  смысла  про¬
исходящего.
 И  вот  теперь  представьте  себе  зеленую  Алма-Ату,  отделенную
тысячекилометровыми  пространствами  от  огнедышащей  линии
фронта,  здание  педагогического  училища  —  расположение  фор¬
мировавшейся  дивизии,  представьте  себе  скромного  русского  че¬
ловека  в  генеральской  форме  —  Ивана  Васильевича  Панфилова
и  сухие,  знойные  ночи,  когда  он  оставался  наедине  с  картой
России.
 Солдатская  «почта»
 Размышляя  над  среднесуточным  темпом  наступления  про¬
тивника,  'енерал  Панфилов  понимал,  что  основа  этого  движе¬
ния  мотор,  броня  и  огонь:  самолеты  —  в  воздухе,  танки  —
на  земле.
 Сейчас  нам  известно,  что  уже  к  вечеру  первого  дня  войны
танковые  соединения  противника  нависли  над  обоими  фланга¬
ми  Западного  фронта,  угрожая  ему  глубоким  охватом.  Иван  Ва¬
сильевич  не  имел  в  ту  пору  сколько-нибудь  точных  данных  о
положении  на  фронте.
 В  тот  начальный  период  войны  противнику  удалось  значи¬
тельно  дезорганизовать  наше  управление  войсками,  То  и  дело
нарушалась  связь.  Командиры  и  штабы  всех  степеней  не  по¬
лучали  регулярных  и  точных  сообщений  о  положении  на  фрон¬
тах.  Информация  нередко  опаздывала  или  искажалась.  И  в
таких  случаях  решения,  принятые  на  ее  основе,  не  отвечали
обстановке,  а  выводы  —  реальным  событиям.
 Как  бы  там  ни  было,  но  Иван  Васильевич  Панфилов  судил
о  положении  на  фронте,  как  и  все  грешные,  по  сведениям  сол¬
датской  и  офицерской  «почты»  (в  Алма-Ату  к  тому  времени
уже  были  привезены  первые  раненые)  и  по  военным  сводкам.
 Сводки  эти,  особенно  на  первом  этапе  войны,  страдали  не¬
которым  несоответствием  между  формой  и  содержанием.  Тон  их
был  вполне  бодрым,  и  поэтому  сообщение  в  конце  абзаца  о  том.
что  оставлен  такой-то  город,  всегда  звучало  неожиданно,  за¬
стигало  вас  врасплох.
 Помню  в  те  дни  только  одну  сводку,  заставившую  всех,  кто
ее  читал,  приосаниться  и  поглядеть  друг  на  друга  с  тем  счаст¬
ливым  выражением  лица,  какое  точно  определяется  формулой
«знай  наших!».  Нет  почему-то  сейчас  желания  заглядывать  в
справочный  том  —  хочется  процитировать  строчки  из  этой  свод¬
ки  на  память,  так,  как  они  помнятся  теперь,  спустя  почти  три¬
дцать  лет  после  их  опубликования.
 А  помнятся  они  так:  «Вчера  наши  доблестные  войска  контр¬
ударом  вновь  овладели  городом  и  крепостью  Перемышль».
 Ах  эти  контрудары!  Как  они  тревожили  в  ту  пору  вообра¬
жение,  как  ждали  их  люди,  верили  в  них,  как  были  они  необхо¬
димы!  Они  снились  и  тем,  кто  в  холодных  эшелонах  двигался
23

на  восток,  в  тысячный  раз  задавая  себе  один  и  тот  же  вопрос:
«Как  же  все  будет?»  —  и  тем,  кто  в  перерыве  между  боями,
опустившись  на  плащ-палатку,  с  блаженной  улыбкой  вытягивал
натруженные  ноги,  предвкушая  возможность  «покемарить»  ча¬
сок-другой.  Они  снились  матерям,  женам...  Они  мерещились  и
знатокам  военного  дела,  и  тем,  кто  не  понимал  разницы  между
тактикой,  оперативным  искусством  и  стратегией.  Почти  все
приказы  Ставки  того  времени  предусматривали  их  возможность
или  скорее  их  необходимость.  Но  до  пэры  до  времени  наша
армия  не  смогла  ответить  на  удар  врага  немедленным  мощным,
сокрушительным  контрударом.  Дождались  его,  настоящего,  в
масштабе  всей  войны,  не  скоро  —  под  Москвой.
 А  пока  в  далекой  Алма-Ате  генерал  Панфилов  размышлял
над  опубликованными  сводками,  расспрашивал  раненых  в  гос¬
питалях,  и  складывалась  в  его  голове  такая  мысль,  что  ему,
его  стрелковой  дивизии  нужно  найти  управу  на  танки  против¬
ника.
 Прикидывал  Иван  Васильевич  и  так  и  этак.  Получалось,  что
без  тщательно  разработанной  тактики  противотанковой  борьбы
пехоте  не  жить.  Будут  ее  давить  танки,  сминать,  проходить  че¬
рез  ее  боевые  порядки...
 И  вот  тут-то,  в  этих-то  размышлениях,  и  родились  у  генерала
эти  два  слова  —  «истребители  танков»,  столь  поразившие  всех,
кто  их  услышал  тогда  в  одной  из  аудиторий  педагогического
училища.  Пусть  не  поймут  меня  так,  будто  Панфилов  один  на¬
шел  эту  форму  борьбы  пехоты  с  танками.  Учила  жизнь,  подска¬
зывали  бои.  Важно,  что  генерал  видел  далеко  еще  в  дни  фор¬
мирования  дивизии.  А  мне,  когда  я  узнал  об  этой  беседе  Пан¬
филова  с  комсомольцами,  она  открыла  не  только  еще  одну
сторону  военного  дарования  Панфилова,  но  и  показала  новый
исток  подвига  двадцати  восьми  героев.
 Пехотный  генерал  уже  тогда,  в  июле  1941  года,  вскоре  после
начала  войны,  вдали  от  полей  сражения  пришел  к  мысли,  что
пехота,  раз  уж  того  требует  обстановка  на  многих  участках
фронта,  не  только  должна,  но,  главное,  может  один  на  один
выстоять  против  танков  противника.
 Но  прийти  к  такой  мысли,  хотя  и  вполне  смелой  для  того
времени,  было  мало.
 Смелость  ее  была  незаурядной:  ведь  сколько  раз  в  те  вре¬
мена  выкрик  «танки  прорвались!»  сеял  гибельную  панику  и  за¬
ставлял  пехотинцев  бросать  траншеи,  бросать  все  и  бежать,  падая
под  огнем  противника.  Сколько  раз  один  вид  движущихся  на
окоп  бронированных  чудовищ  лишал  присутствия  духа  даже
обстрелянных  солдат,  если  у  них  не  было  мощной  артиллерий¬
ской  или  воздушной  поддержки  на  поле  боя.
 И  все-таки  миф  о  неуязвимости  танков  давал  трещины.
То  там,  то  здесь  возникали  на  фронте  рассказы  о  героях,  одер¬
живавших  победу  в  единоборстве  с  танками.
 Мой  друг  Петр  Коломейцев,  о  котором  я  уже  упоминал,  дей¬
ствительно  глубокий  знаток  тактики  танков  (его  статьи  в  «Крас¬
24

ной  звезде»  на  эту  тему  привлекали  всеобщее  внимание),  про¬
стит  меня,  если  я  вспомню  здесь,  как  иронически  он  улыбался,
когда  ему  рассказывали  о  таких  случаях.  Он  знал,  что  наша
тридцатьчетверка  —  превосходная  боевая  машина,  лучше  лю¬
бого  немецкого  танка,  верил,  что  придет  время  —  и  промыш¬
ленность  сможет  дать  эти  тридцатьчетверки  в  нужном  коли¬
честве,  предрекал,  что  именно  это  обстоятельство  сыграет  боль¬
шую  роль  в  ходе  войны.
 Одно  было  трудно  понять:  может  ли  пехотинец  выстоять
против  танка?
 Но  именно  над  этой  проблемой  и  раздумывал  генерал  Пан¬
филов,  и  спор  между  танком  и  пехотинцем  он  решил  для  себя,
для  своей  дивизии  в  пользу  пехотинцев:  подготовленный  для
такой  схватки  боец  выстоит!  Вот  почему  он  и  задал  алма-атин¬
ским  комсомольцам  неожиданный  для  всех  окружавших  его
вопрос:  «Хотите  быть  истребителями  танков?»
 И  я  думаю:  а  кто  же  были  двадцать  восемь  героев-панфи¬
ловцев  у  разъезда  Дубосеково?  Они  и  были  теми  истребителя¬
ми  танков,  о  которых  мечтал  Панфилов,  формируя  свою  пехот¬
ную  дивизию.
 Мысль  о  единоборстве  пехоты  с  танками  была  железно  необ¬
ходимой,  полностью  оправданной  той  обстановкой,  тем  соотно¬
шением  технических  средств  борьбы,  что  сложились  на  первом
этапе  Отечественной  войны.  И,  разумеется,  не  один  Панфилов  ее
автор.  Давно  замечено,  что  люди  умнеют  почти  одновременно.
Но,  во-первых,  это  «почти»  играет  немалую  роль,  а  во-вторых,  на
войне  от  мысли  до  исполнения  —  дистанция  большого  размера.
Эта  мысль  должна  была  воплотиться  в  стройную  систему  обуче¬
ния  и  одиночного  бойца,  и  подразделений.
 И  генерал  Панфилов,  не  теряя  времени,  приступил  к  боевой
подготовке  дивизии.  Не  буду  подробно  рассказывать  об  этой  сто¬
роне  дела.  Все  это  теперь  хорошо  известно:  и  «утюжка»  своих
окопов  своими  же  танками  —  пехотинцы  убеждались,  что  танк
проходит  над  ними,  а  они,  оставаясь  невредимыми,  могут  мет¬
нуть  ему  вслед  бутылку  с  горючим  (часто  эта  бутылка  в  первые
месяцы  войны  заменяла  противотанковое  ружье),  —  и  вера  пе¬
хотинцев  в  боевой  девиз:  «Чем  ближе  к  танку,  тем  он  безопас¬
нее».  Действительно,  в  мертвом,  непоражаемом  пространстве
опытному,  хладнокровному  бойцу  танк  был  не  так  страшен,  и
человек-воин  выходил  победителем  из  тяжкой  борьбы.
 Все  это  и  многое  другое  стало,  повторяю,  впоследствии  хорошо
известно  и  освоено.  Но  кто-то  начинал  первым,  кто-то  прокла¬
дывал  дорогу.  Генерал  Иван  Панфилов  и  его  бойцы  были  в  чис¬
ле  первых.
 Чаепитие  у  Панфилова
 Мы  сидели  с  Панфиловым  за  его  любимым  чаем,  заваренным
как-то  по-особому,  душистым  и  крепким.  Еще  несколько  минут
назад,  когда  я  в  ожидании  этой  встречи  вытаптывал  свежий
25

снежок  возле  генеральской  избы,  ко  мне  приблизился  откуда-то
сбоку  почти  неразличимый  в  сумерках  человек  и  строго  спросил:
 —  Кого  караулите?
 —  Вас,  —  узнал  я  Панфилова.
 Передо  мной  стоял  невысокий  военный  в  полушубке  с  белым
овчинным  воротником,  на  груди  его  висел  черный  полевой  би¬
нокль.
 —  Ну,  ну,  снимаю  вас  с  поста,  пойдемте  в  избу,  —  так  же
строговато  сказал  Панфилов  и  неожиданно  уже  совсем  сурово
спросил:  —Вы  чай  пить  любите,  чаевничаете  или  как?
 —  Чаевничаю!  —  ответил  я.
 ...В  чистой  половине  избы,  возле  выбеленной  печной  стены,  у
стола,  стоял  Панфилов.  Он  был  смугл,  или  так  мне  показалось
в  отсвете  вечернего  огня.  Твердые  черты  лица,  густые  изогнутые
брови  и  короткая  щеточка  отрезанных  квадратиком  усов  прида¬
вали  ему  суровый  вид,  смягчавшийся  умными,  добрыми  глазами.
Панфилов  колдовал  над  чайником,  обвитым  белым  облаком  па¬
ра,  и  вскоре  мы  пили  его  любимый  напиток.
 Разговор  не  клеился.  Я  спрашивал  у  генерала  об  одном  из
его  командиров  полка:  правда  ли,  что  тот  проявил  личную
храбрость,  сам  повел  роту  в  атаку?..  Потом,  не  получив  ответа
на  этот  вопрос,  перешел  к  делу,  которое  и  привело  меня  на
командный  пункт  генерала.  Речь  шла  об  опыте  последних  боев.
Мне  хотелось  получить  статью  Панфилова  на  эту  тему.
 Иван  Васильевич  отвечал  неохотно,  рассеянно  —  видно,  ду¬
мал  о  своем.  Разговор  почти  угас,  когда  Панфилов,  заглянув
мне  в  глаза,  сказал:
 —  А  чай  вы  не  очень  любите!
 В  ответ  на  это  тяжкое  обвинение  я  рассказал  генералу  про
своего  отца  —  большого  любителя  чаепития  «с  полотенцами»,
иначе  говоря,  «до  седьмого  пота».  Отец  с  двумя  приятелями
выдувал  обычно  огромный  самовар,  напоминавший  мне  горо¬
дового  своей  пузатостью,  медно-красным  цветом,  коротенькими
упористыми  ручками  и  медалями  фирмы,  выдавленными  на  ши¬
роченной  груди.
 Сидели  они  втроем  —  здоровые,  кряжистые  мужчины  —  за
столом,  уставленным  разными  сортами  варенья  и  пряниками.
Огненный  коричнево-черный  чай  пили  из  блюдечка,  держа  оное
растопыренной  ладонью  левой  руки.  Правая  нашаривала  варенье
или  бублик»  На  коленях  у  чаевников  лежали  полотенца  для
утирания  пота,  лившегося  с  них  в  три  ручья.
 А  суть  моего  рассказа  состояла  в  том,  что  мальчонкой  я
все  допытывался  у  отца,  почему  он  всегда  самолично  заваривает
чай,  не  доверяет  никому  другому.  Все  в  доме  делает  мать:  уби¬
рает,  чистит,  моет,  обед  готовит,  крошит,  солит,  перчит,  —
а  вот  чай  заваривает  отец,  только  он.  Почему  так?  Отец  отвечал
мне,  что  заваривание  чая  —  дело  сложное,  умственное,  серь¬
езное,  такое  серьезное,  что  мама  с  ним  справиться  не  может.
Однажды  я  особенно  настырно  затребовал,  чтобы  отец  раскрыл
мне  секрет  его  заварки.
 26

—  А  ты  никому  не  проболтаешься?  —  спросил  он.
 Я  побожился,  предвкушая  поход  в  волнующее  царство  сек¬
ретов.
 —  Ну  ладно,  скажу.  —  Отец  понизил  голое,  оглянулся  во¬
круг  и,  сделав  круглые  глаза,  зашептал  мне  на  ухо:  —  Пони¬
маешь,  сынок,  для  того  чтобы  чай  был  хорош,  грел  и  ласкал,
в  чайник  нужно  засыпать  много  чая  —  всю  осьмушку,  а  луч¬
ше  —  четвертушку,  а  то  и  поболе.  Так  вот,  твоя  мама  этого  сде¬
лать  не  может:  рука  у  нее  не  поднимется.  Понял?
 Панфилов  быстрым  движением  поставил  чашку  на  стол  и
от  души  рассмеялся.  Лицо  его  покрылось  сеткой  добрых  мор¬
щинок,  глаза  стали  веселыми.  Он  всплескивал  руками,  повто¬
ряя:  «...Конечно,  мама  не  может...»  А  потом,  отсмеявшись,  от¬
дышавшись  и  снова  взяв  в  руку  чашку,  сказал  странно  серь¬
езным  голосом:
 —  А  все-таки  ваш  отец  не  был  большим  специалистом  за¬
варки.  Он,  как  бы  это  выразиться,  брал  количеством.  Но  где,
я  вас  спрашиваю,  умение,  то  есть  наука,  или,  еще  чище,  где
искусство?  Есть  у  меня  в  Алма-Ате  приятель,  так  он  одной
только  щепоткой  чая  заваривает  такой  нектар,  что  вы  по  пер¬
вому  же  глотку  чувствуете:  райская  утеха.  А  ведь  всего  одна
щепотка...  Знаете,  на  войне  один  батальон  иногда  сильнее  полка,
а  иногда  слабее  роты.  Как  заварить  бой  —  от  этого  многое
зависит...
 Серьезность,  с  какой  Иван  Васильевич  говорил  о  сравнитель¬
ных  достоинствах  мастеров  заварки  чая,  невольно  навела  меня
на  мысль,  что  в  его  рассуждениях  есть  какой-то  подтекст.  И  ког¬
да  он  неожиданно  упомянул  о  различной  боеспособности  ба¬
тальона,  я  понял,  что  назревает  интересная  беседа.  Не  чай,  ко¬
нечно,  занимал  мысли  Панфилова.
 Я  не  ошибся.  Тут-то  Иван  Васильевич  и  высказал  соображе¬
ния  о  качестве  офицеров,  военачальников,  которые  я  постарался
со  всей  возможной  точностью  записать  в  тот  же  день,  когда  был
еще  полон  размышлений  об  этой  беседе.
 Как  заваришь—так  и  попьешь
 Тогда,  в  избе  за  чаем,  Панфилов  говорил  неторопливо.
Он  подбирал  слова  и,  казалось,  читал  лекцию  аудитории  куда
большей,  чем  его  один-единственный  слушатель.
 —  Так  видите  ли,  —  говорил  Панфилов,  —  как  заварить
бой  и  как  его  прихлебывать  или,  вернее,  расхлебывать.  Раныпе-то
люди  тоже  не  дураки  были.  Давно  уже  все  военные  авторитеты
сошлись  на  том,  что  умственная  работа  военачальника  —  одна
из  самых  труднейших,  какие  только  выпадают  на  долю  чело¬
веческого  разума.
 Панфилов  испытующе  посмотрел  на  меня  и  подтвердил:
 —  Именно  так.  А  почему?  Боевые  действия  всегда  проходят
в  сложной  динамической  обстановке  со  многими  неизвестными.
27

А  ведь  и  условия  этой  обстановки  —  «величины  переменные».
Вот  и  скажите  теперь:  может  военачальник  при  этом  полагаться
на  вспышку  прозрения,  на  свое  «нутро»,  как  у  нас  говорят?
Раз,  два  —  сказал  как  отрезал  и  в  лужу,  между  прочим,  плюх¬
нулся.  Нет,  дорогие  вы  мои,  нужно  терпеливо  анализировать
события,  сопоставлять  факты  и  готовить  основу  правильного  ре¬
шения.  Война  требует  от  нашего  брата  офицера  такого  ума,  ко¬
торый  способен  стоять  под  ружьем  без  отдыха  и  срока.  Его  надо
натренировать  к  длительной,  напряженной  работе.  Я  вам  Аме¬
рик  не  открываю,  так  ведь,  знаете,  их  каждый  день  и  не  от¬
кроешь.  Но  вот  каждый  бой  —  это,  знаете,  неизвестная  Аме¬
рика,  и  ее  заново  нужно  открывать.  Вот  вы  говорили  о  личной
храбрости,  но  храбрость  офицера  заключена  в  мужестве  его
ума,  в  разумной  смелости,  с  какой  он  принимает  решение,  в  его
дальновидности  и  уверенности,  основанной  на  трезвом  соотно¬
шении  сил.  В  этом  смысле  война  похожа  на  шахматы,  с  той
разницей,  что  в  шахматах  конь,  как  правило,  сильнее  пешки
и  две  пешки  сильнее  одной,  а  на  войне  —  я  уже  говорил  —
один  батальон  иногда  посильнее  полка,  а  иногда  —  слабее  роты.
Вот  она,  щепоточка-то...  Как  заварить  ее  —  в  этом  дело.
 Генерал  рассмеялся  коротким  вевеселым  смехом,  потянулся
к  чайнику,  налил  себе  чашку  крепчайшего  настоя,  взял  кусочек
сахару,  зажал  его  большим  и  средним  пальцами  вместе  с  но¬
жом,  нависшим,  как  гильотина,  над  кусочком,  и  каким-то  не¬
уловимым  движением  с  силой  опустил  все  это  сооружение  на
стол,  тюкнув  при  этом  указательным  пальцем  по  ножу.  Кусочек
раскололся  на  равные  дольки.
 Панфилов  отодвинул  от  себя  полную  чашку,  расставил  на
ее  флангах  по  кусочку  рафинада  и  продолжал:
 —  Вы  сначала  данные  соберите,  самые  разнообразные,  и  на
их  основе  сумейте  предвидеть  действия  противника  на  несколько
ходов  вперед.  Вот  тогда  зам  действительно  партия  и  правитель¬
ство  спасибо  скажут.  Чем  крупнее  масштаб  действия  офицера,
тем  более  отодвигается  на  второй  план  храбрость  как  свойство
темперамента  и  соответственно  тем  большее  значение  приобре¬
тает  смелость  мысли,  храбрость  ума.  Я  скажу  вам  так:  каждая
ступень  командования  на  войне  образует  свой  собственный  круг
этой  самой  храбрости.  Если  вы  приняли  осторожное,  половинча¬
тое  решение  там,  где  надо  было  предписать  энергичный,  стре¬
мительный  образ  действий,  значит,  вы  проявили  трусость.  И  на¬
оборот,  если  военачальник  принял  опрометчивое  решение  там,
где  нужна  была  осторожность,  значит,  он  тоже  проявил  тру¬
сость,  отступил  перед  трудностями  размышления  и  анализа  об¬
становки.  Наш  брат  обязан  прийти  к  правильному  решению  и
добиться  успеха,  иначе  он  должен  признать,  что  отступил  перед
волей  противостоящего  ему  неприятельского  офицера  и  потому  —
трус.  Вот  ведь  какое  дело,  дорогие  товарищи.  Серьезное  очень.
Как  заваришь  —  так  и  попьешь...
 Панфилов  придвинул  к  себе  чашку,  хрупнул  кусочком  са¬
хара  и  медленными  глотками  стал  отпивать  чай.
 28

—  Вот  вам  и  опыт  боев  под  Москвой,  не  весь,  конечно,
куда  там,  но  опыт...  —  заключил  Панфилов.
 —  Так  это  ж  готовая  статья!  —  обрадовался  я.
 —  Нет,  —  ответил  Иван  Васильевич,  —  статью  мы  с  вами
писать  не  станем,  а  то  ведь  будет  так:  статью  опубликуем,
смотрите,  дескать,  какой  Панфилов  умный,  а  я  возьму  тем  ча¬
сом  и  отступлю.  Вроде  бы  и  отступать  больше  некуда,  а  все
же,  наверно,  придется.  Люди  и  скажут:  других  учит,  а  сам  от¬
ступает,  хороша  фигура.  Отступлю  я,  как  думаете?  —  И  он
посмотрел  на  меня  проницательными,  умными  глазами.
 —  Не  знаю,  —  солгал  я  после  паузы.
 Панфилов  усмехнулся.
 Это  были  дни,  когда  со  страниц  газет  не  сходил  призыв:
«Ни  шагу  назад!»  Над  Москвой  нависла  величайшая  опасность.
Окраинные  улицы  города  ощетинились  противотанковыми  ежа¬
ми  и  надолбами.  Ночью  завывали  сирены  воздушной  тревоги,
лучи  прожекторов  шарили  по  черному  небу  —  там,  в  высоте,
надрывно  гудели  немецкие  бомбардировщики.  «Ни  шагу
назад!»  —  но  наши  войска,  медленнее  и  медленнее,  цепляясь
действительно  за  каждую  пядь  земли,  все  еще  отступали.
 Правда,  тогда  этого  слова  как  бы  не  существовало.  Оно  бы¬
ло  выброшено  из  военного  лексикона  —  ни  в  сводках,  ни  в
газетах  его  не  нашел  бы  ни  один  внимательный  взгляд.  Но  вой¬
ска  отступали.  Это  называлось  термином,  в  котором  звучало
что-то  до  странности  деликатное  —  «потеснение»:  «Противник
потеснил  наши  войска  на  участке...»  Или,  в  крайнем  случае,  —
«отход»:  «Наши  войска  отошли  на  участке...»
 Не  хотелось  и  думать  о  том,  как  долго  еще  фашистские
армии  будут  идти  вперед  и  куда  они  могут  прийти.  Не  хоте¬
лось,  но  думали  эту  думу  все.  Не  могли  мы,  естественно,  толком
знать  состояние  резервов,  ход  дела  в  промышленности,  планы
командования.  Но  верили:  не  может  так  продолжаться,  найдем
наконец  силы  и,  что  тут  скрывать,  во  многом,  во  многом  на¬
деялись  на  Сталина.  Как  же  так?  Неужели  он  не  найдет  ре¬
шения?  Есть  же,  наверно,  точно  рассчитанный  замысел.  А  вдруг
допущен  просчет?
 Многое  смущало.  О  сомнениях  тогда  мало  говорили:  больно
было  видеть  разные  неурядицы  на  фронте  —  не  те,  какие  не¬
избежны  во  всякой  войне,  а  вызванные  самомнением  неспособ¬
ных  начальников,  чванством  военных  невежд.
 А  пока  словом  «отступление»  не  пользовались,  и  когда  его
произнес  Панфилов,  он  вместе  с  этим  как  бы  сказал:  ну  что  ж,
дорогой  товарищ,  давайте  называть  вещи  своими  именами.
 Генерал  Горлов  и  генерал  Огнев
 Меньше  чем  через  год  после  этого  мы  читали  в  «Правде»
номер  за  номером  пьесу  А.  Корнейчука  «Фронт»,  где  генерал
29

Огнев,  споря  с  Горловым,  многие  вещи  называл  своими  име¬
нами...
 Прошло  время.  Сейчас  эту  пьесу  не  играют.  Многие  люди
нового  поколения  ее  не  знают.  А  между  тем  об  этой  пьесе
много  говорили,  спорили,  и  не  только  в  военной  среде,  но  и
на  заводах,  в  институтах,  дома,  на  Урале  или  в  Сибири  —  вда¬
ли  от  боев,  где  с  особым  трепетом  ждали  сообщений  Информ¬
бюро,  вестей  с  фронта.  Прочли  ее  в  ту  пору  миллионы  людей.
 Пьеса  «Фронт»  была  интересна  всем,  касалась  всех,  но  глав¬
ными  ее  действующими  лицами  были  генералы.
 Круг  идей  этой  пьесы  имеет  прямое  отношение  к  тому,  о
чем  говорил  тогда  за  чаем  Панфилов.  Вот  почему  мне  кажется
небесполезным  восстановить  в  памяти  проблемы,  выдвинутые
«Фронтом».  Кое-что  в  этой  пьесе,  созданной  в  дни  войны  и  ак¬
тивно  вторгшейся  в  жизнь,  не  обесценено  временем.
 Насколько  мне  известно,  автор  пьесы  «Фронт»  А.  Корнейчук
не  был  знаком  с  Панфиловым,  но  ведь  не  один  Иван  Василь¬
евич  думал  так,  как  это  открылось  мне  во  время  разговора  за
чаем...
 От  людей,  назначенных  на  командные  должности,  Ленин
строго  требовал  серьезного  изучения  военного  дела,  так  как
«уменье  управлять  с  неба  не  валится  и  святым  духом  не  при¬
ходит...».  Оно  и  понятно:  не  овладев  военным  искусством,  нель¬
зя  руководить  войсками,  невозможно  рассчитывать  на  победу.
Этой,  собственно,  проблеме  и  была  посвящена  пьеса  «Фронт».
 От  военного  времени  осталось  у  меня  множество  исписан¬
ных  блокнотов,  и,  перебирая  их,  я  натолкнулся  сейчас  на  от¬
лично  сформулированную  мысль  военного  писателя  Ллойда,  ко¬
торый  более  чем  полтора  века  назад  сказал:  «На  свете  не  су¬
ществует  более  трудной  науки,  чем  военная,  это  всеми  признан¬
ная  истина;  однако  по  странному  противоречию  некоторые  люди,
которые  посвятили  себя  военной  профессии,  мало  или  вовсе  не
уделяют  внимания  ее  изучению.  Они,  по-видимому,  полагают,
что  достаточно  знать  несколько  бесплодных  детских  маневров».
 Уже  первые  месяцы  войны  показали,  что  наша  армия  обла¬
дала  значительными  кадрами  командного  состава,  способного
противопоставить  свою  волю  и  умение  водить  войска  искусству
немецких  генералов.  Однако  выявилось  и  другое  —  было  бы
неумно  закрывать  на  это  глаза  —  в  Красной  Армии  на  высо¬
ких  командных  постах  еще  встречались  рутинеры,  самовлюблен¬
ные  невежды  в  генеральских  мундирах.  Эти  люди  не  ощущали
хода  времени,  не  хотели  сбросить  с  себя  груз  старых  представ¬
лений  о  войне,  не  желали  учиться  новому  и  поэтому  не  при¬
носили  пользы,  а  подчас  губили  дело,  сковывали  усилия  наших
войск.
 Большие  толки  среди  советского  командного  состава  о  новой
пьесе  А.  Корнейчука  «Фронт»  объяснялись  именно  тем,  что  ее
персонажи  были  взяты  из  самой  жизни.
 30

Остро,  публицистично  нарисовал  Корнейчук  командующего
фронтом  Горлова  —  участника  гражданской  войны,  человека,
обладавшего  заслугами  в  прошлом,  и  его  непосредственное  окру¬
жение.
 Сначала  по  первым  словам  Горлова,  по  чисто  внешней  ха¬
рактеристике  мы  еще  не  видим  существа  его  натуры.  Мы  готовы
даже  симпатизировать  этому  немного  грубоватому,  но  волево¬
му  и  решительному  генералу.  Однако  стоит  ему  обнаружить
себя  в  действии,  как  впечатление  мгновенно  меняется.  Внешнее
облачение,  сотканное  из  громких,  уверенных  фраз  и  якобы
непререкаемо  авторитетных  оценок,  очень  члсто  вводит  в  за¬
блуждение  окружающих  и  помогает  людям,  недостойным  своего
поста,  занимать  его  длительное  время.  Автор  пьесы  снимает  с
Горлова  этот  незатейливый  покров,  и  едва  лишь  командующий
вступает  в  сферу  непосредственной  военной  практики,  как  на¬
чинает  проступать  его  настоящий  облик.
 Философия  Горлова  несложна.  Он  сам  формулирует  свое  во¬
енное  кредо:  «Главное  у  полководца  —  в  душе.  Если  она  сме¬
лая,  храбрая,  напористая,  тогда  никто  не  страшен,  а  этого  у
нас  хоть  отбавляй...  Я  не  привык  долго  сидеть  в  кабинете  и
ломать  голову  над  картами.  Война  не  академия.  Главное  —  ищи
врага,  бей  его  там,  где  обнаружил.  Действуй  без  рассуждений...
Есть  у  меня  книжные  стратеги,  все  о  военной  культуре  болтают.
Приходится  им  крепко  мозги  вправлять».
 Итак,  для  Горлова  самое  важное  —  это  та  душа,  тот  «святой
дух»,  о  котором  с  уничтожающей  иронией  говорил  Ленин.
 Огромная  черновая  подготовка  всегда  предшествует  приня¬
тому  решению.  Даже  Наполеон,  любивший  иногда  рядиться  в
одежды  «чистого  военного  вдохновения»,  говорил  в  минуты  от¬
кровенности:  «Не  гений  мне  внезапно  по  секрету  подсказывает,
что  я  должен  сказать  и  сделать  в  обстоятельствах,  которые  для
других  являются  неожиданностью,  нет,  это  есть  результат  мое¬
го  обдумывания  и  моих  размышлений.  Я  всегда  работаю».
 Гениальный  Суворов,  в  котором  военные  недоучки  из  числа
горловых  склонны  были  видеть  старика,  сорившего  немудре¬
ными  пословицами,  всю  жизнь  совершенствовал  свои  военные
знания.  Он  говорил:  «Генералу  необходимо  непрерывное  обра¬
зование  себя  науками  с  помощью  чтения».
 Мул  Евгения  Савойского
 Как  же  случилось,  что  Горлов,  старый  военачальник  Крас¬
ной  Армии,  оказался  в  положении  школьника  на  своей  высокой
командной  должности  и  не  смог  отдать  себе  отчета  в  окружаю¬
щем?  Как  случилось,  что,  говоря  словами  Клаузевица,  «при  всем
уважении  к  его  личной  доблести  люди  часто  готовы  улыбаться
над  его  ограниченностью»?  И  не  только  улыбаться,  но  и  него¬
довать.  А  так:  бывает  иногда  среди  старых  кадров  склонность
упорно  смотреть  в  прошлое,  буксовать  на  старом  и  не  замечать
31

течения  жизни.  Это  и  называется  потерей  чувства  нового  —
серьезный  и  опасный  недостаток.
 Обладать  чувством  нового  в  военном  деле  —  это  значит
прежде  всего  быстро,  всесторонне  и  глубоко  изучать  боевой
опыт.  Умение  вести  войну  по-современному  всегда  было  отли¬
чительным  признаком  талантливых  военачальников.  Великие
русские  полководцы  стремились  взять  все  ценное  в  боевом  опы¬
те,  даже  принадлежащее  врагу.
 Генерал  Горлов  из  пьесы  Корнейчука,  очевидно,  неплохо
воевал  в  годы  гражданской  войны.  Однако  он  переоценил  ее
опыт,  превратил  его  для  себя  в  закон,  не  склонен  был  учиться
и,  по  существу,  зря  истратил  все  то  огромное  время,  которое
было  в  его  распоряжении  после  гражданской  войны  и  до  на¬
чала  войны  с  немцами.  Два  десятилетия  с  лишним  Горлов  си¬
дел  на  государственных  хлебах,  делал  вид,  что  чем-то  занят,
что-то  решает,  и  только  война  разоблачила  его  неподготовлен¬
ность,  леность  мысли,  консерватизм.  Он  не  захотел  понять,  что
весь  его  прошлый  опыт  без  критической  оценки  не  имеет  ни¬
какого  значения,  ибо,  как  иронически  говорили  военные  писа¬
тели  прошлого,  «мул  Евгения  Савойского,  совершивший  с  ним
двадцать  походов,  не  сделался  от  этого  более  осведомленным  в
военном  искусстве».
 Кто  же  в  этом  виноват?  У  горловых  не  было  недостатка  в
серьезных  предупреждениях.  Еще  Фрунзе,  которого  люди  типа
Горлова,  существующие  в  жизни,  несомненно,  уважали,  а  мо¬
жет  быть,  и  знали  лично,  настойчиво  повторял:  «Нужно  по¬
стоянно  развивать,  обогащать  свои  познания,  ибо  в  противном
случае,  с  одним  опытом  гражданской  войны,  мы  в  случае  столк¬
новения  с  хорошо  вооруженным  противником  можем  оказаться
в  трагическом  положении».  Многие  заслуженные  военачальники
вняли  этому  предупреждению.  Они  прибавили  шагу,  пошли  в
ногу  с  веком.
 Но  самонадеянные  вельможи  не  прислушались  к  требованиям
времени.
 А  между  тем  логика  войны  делала  свое  дело,  властно  —
увы,  не  всюду  —  ломала  в  людях  одно,  учила  другому.  На¬
шлись  бесстрашные  таланты...  Но  горловы  не  считались  ни  с
какими  доводами.  Они  упрямо  не  хотели  признать  своей  огра¬
ниченности.  И  больше  того  —  они  создавали  вокруг  себя  атмо¬
сферу  лести  и  угодничества.  Они  выдвигали  на  ответственные
должности  людей  таких  же  невежественных,  как  и  сами.  И  в
этом  есть  своя  закономерность,  ибо  только  на  фоне  подхалимов
и  тупиц  расцветает  самовлюбленность  невежды.  Она  не  мешает
ему  спокойно  жить  и  дает  полную  возможность  любоваться  са¬
мим  собой.  Поэтому-то  невежда  начальник  не  терпит  рядом  с
собой  людей  по-настоящему  талантливых,  способных  к  самостоя¬
тельному  творческому  мышлению.
 Так  и  происходит  в  пьесе.  Горлов  не  любит  одаренного  ге¬
нерала  Огнева.  Но  того  это  не  смущает.  Он  понимает,  что  слу¬
жит  Родине,  народу.  Соблюдая  дисциплину,  он  в  то  же  время
32

не  боится  сказать  правду  в  глаза  командующему  фронтом  и
готов  действовать  на  свой  риск  и  страх.  И  когда  Горлов  убеж¬
дается,  что  его  оперативный  приказ  был  ошибочным,  и  пред¬
лагает  Огневу  пробиваться  на  исходные  позиции,  молодой  ге¬
нерал  решает  действовать  по  своему  тщательно  разработанному
плану  —  не  идти  назад,  а  наступать.  В  этой  решительности,
в  ясности  ума,  в  спокойной  трезвости,  с  какой  Огнев  оценивает
возможности  противника  и  свои  силы,  в  большой  черновой  ра¬
боте,  проведенной  им,  чтобы  разгадать  замыслы  врага  и,  дерзко
разрушив  их,  навязать  ему  свою  волю,  мы  узнаем  лучшие  черты
полководцев  советской  военной  школы.
 Владимир  Огнев  в  пьесе  Корнейчука  —  это  настоящий  со¬
ветский  генерал  из  той  плеяды  военачальников,  чьи  имена  и
сейчас  с  уважением  и  любовью  повторяет  наш  народ.  Огневы  —
это  командиры  высоких  степеней,  выращенные  партией.  Они
овладели  искусством  вождения  войск  и  не  перестают  его  со¬
вершенствовать.
 Таким  был  и  Панфилов.  Он  великолепно  понимал:  опоздал,
не  заметил,  упустил  из  виду  —  проиграл.  А  проигрыш  на  вой¬
не  —  кровь,  поражение.
 Бои  нашего  века  так  же  отличаются  от  картинной  сшибки
войск  прошлого,  как  телега  от  автомобиля.  Но  даже  войны  од¬
ного  и  того  же  XX  столетия  резко  непохожи  друг  на  друга,
а  уж  в  формах  стратегии  и  оперативного  искусства  наших  дней
в  сравнении  с  совсем  недавними  столько  же  сходства,  сколько
у  космического  корабля  с  воздушным  шаром.  Единственным  и
постоянным  остается  одно:  необходимость  быстрого  роста  воен¬
ной  культуры  командиров  —  старых  и  молодых.  Именно  она
плюс  воля  и  дают  возможность  разрушить  планы  неприятеля,
загнать  его  в  тупик,  добиться  победы.
 —  Не  знаете?  —  жестко  переспросил  тогда  Панфилов.  —
Ну  а  я  знаю.  Отступлю...  немного,  но  отступлю.  А  дальше  —
некуда.  Пружина  сжата  до  отказа.
 Вскоре  после  этого  разговора  я  писал  ночью  в  редакции  по
четырем  строчкам  политдонесения  первую  передовую  о  двадцати
восьми  панфиловцах,  их  вожаке  Клочкове-Диеве.  Генерала  Пан¬
филова  уже  не  было  в  живых.  Он  погиб  18  ноября  1941  года.
Минный  осколок  пробил  Ивану  Васильевичу  грудь,  когда  он
стоял  возле  избы,  возможно,  той  самой,  где  мы  пили  чай.
 Шестого  декабря  началось  контрнаступление  наших  войск
под  Москвой.  Панфиловская  дивизия  с  боем  взяла  один  из  са¬
мых  первых  пунктов  на  пути  движения  на  запад  —  деревню
Крюково.
 И  генерал  Панфилов  уже  не  участвовал  в  этом  наступлении.
 А  теперь  запомним  три  даты,  три  коротеньких  зимних  дня  —
в  них  уместилось  многое:
 16 	ноября  —  бой  у  Дубосекова.
 17 	ноября  —  Указ  о  переименовании  316-й  стрелковой  ди¬
визии  в  гвардейскую.
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  мол
 т.  4
 33

18 	ноября  —  гибель  Панфилова.
 Это  война...
 В  этот  ли  день,  накануне  или  раньше  Иван  Васильевич  пи¬
сал  жене:
 «...Мурочка,  началась  артиллерийская  стрельба,  сейчас  пойду
выяснять  положение.  Пока,  до  скорого  свидания.  Крепко  целую,
моя  дорогая,  деток  —  Женю,  Вивусю,  Галочку  и  мою  Маечку.
Пиши  подробно,  как  с  детьми,  с  топливом.  В  общем,  пиши  все.
Бегу  на  командный  пункт.  Целую,  моя  Мурочка.  Адрес:  Дей¬
ствующая  армия,  почтовый  ящик  01.  Как,  Мурочка,  хочется
жить.  Эх!..  Смерть  фашизму...»
 Только  одной  дочери  не  посылал  Панфилов  привета  домой  —
Вале.  Она  была  рядом  с  ним,  служила  в  дивизии.  Я  видел  ее
в  зале  Центрального  Дома  Красной  Армии  в  Москве  20  ноября.
В  солдатской  шинели,  с  маленьким  пистолетиком  на  поясном  рем¬
не,  она  стояла  в  почетном  карауле  у  гроба  отца.
 Два  дня  назад  в  медсанбат,  где  она  перевязывала  бойцов,
внесли  на  носилках  новых  раненых.  Она  подошла  к  одному  из
них,  сделала,  что  положено,  а  он,  не  помня  себя  от  горя,  за¬
хрипел:  «Сестричка,  слышь...  генерала  нашего  убило».
 Валя  молча  закончила  перевязку...
 После  похорон  она  написала  матери:  «Буду  до  конца  войны
в  этой  дивизии,  мамочка».
 Как  твердеет  «военная  косточка»
 Трудно,  может  быть,  и  невозможно  до  самого  конца  просле¬
дить,  какими  путями  складывается  воинский  характер  людей,
как  твердеет  в  них  та  самая  «военная  косточка».  Как  взросле¬
ют  бойцы,  как  возникает  их  душевная  закалка,  та,  что  отлилась
в  нелегкое  мужество  у  разъезда  Дубосеково?
 Ответ  на  эти  вопросы  дают  облик  самого  Панфилова,  черты
характера  сподвижников  генерала,  духовная  атмосфера,  создан¬
ная  в  дивизии,  где  гнали  прочь  уныние  в  самые  томительные
дни  неудач.
 Помню,  однажды  в  дивизии  Петр  Васильевич  Логвиненко  —
комиссар  Толгарского  полка,  человек  отчаянной  храбрости  и
сердцевед  —  сказал  мне:
 —  Слушай,  а  в  чем  дело?  Пойдем  к  нам  в  полк.  Сейчас
там  будет  эта...  как  ее  называют...  ну,  дегустация...  Вино  будем
пробовать  подарочное.  Я  просил,  чтоб  по  всем  правилам  прове¬
ли  церемонию.  В  самом  деле.  Ведь  не  в  том  суть,  чтобы  выпить,
важно,  чтобы  во  всем  красота  была.
 Логвиненко  внезапно  замолчал,  будто  споткнулся  о  неожи¬
данную  мысль,  а  потом  заговорил  снова,  волнуясь  и  спеша:
 —  Красота  жизни!  А?  Ты  как  думаешь?..  Ах,  как  хочется
дожить  до  этой  красоты!  Ведь  пройдет  время,  и  будет  она  по¬
всюду,  как  воздух.  За  то  и  воюем!  А?  Ты  как  думаешь?
 Меня  поразили  тогда  слова  Логвиненко.  Но  потом  я  понял,
 34

что  стремление  к  нравственному  здоровью,  к  красоте  было  важ¬
ным  элементом  морального  духа  дивизии.  Эпицентром,  если  мож¬
но  так  выразиться,  этого  стремления  был  сам  генерал  Панфилов
с  его  великолепной  душевной  чистотой  и  самой  искренней  лю¬
бовью  к  людям.
 Но  и  большинство  тех,  кто  его  окружал,  были  людьми  та¬
кого  же  склада.
 Война,  смерть,  кровь  —  и  вдруг  мысли  о  красоте,  о  пре¬
красном.  Странно,  правда?  Но  это  только  внешняя  парадоксаль¬
ность.  На  самом  деле,  если  цели  войны  возвышенны  и  благо¬
родны,  если  она  поэтому  не  апеллирует  к  низменным  чувствам
людей,  а  возбуждает  в  них  страсти  высокие  и  чистые,  то  и
оставляет  она  им  все  человеческое.  А  остальное  уж  зависит
от  самих  людей,  их  характеров,  воспитания,  привычек.
 Не  раз  бывая  в  дивизии,  я  знал  и  видел,  что  здесь  не  лю¬
били  проныр,  очковтирателей,  демагогов.  Панфилов  был  с  ними
беспощаден.  Ему  нельзя  было  лгать.  Он  ненавидел  лесть,  пре¬
зирал  болтунов,  высмеивал  в  офицерах  штатские  привычки,  но
и  солдафонов  терпеть  не  мог.  Он  был  по-житейски  практичен,
но  всячески  поощрял  разговоры  на  «отвлеченные  темы»,  то  есть
те,  о  которых  иногда  говорят:  «Ну,  опять  в  философию  уда¬
рился».
 Панфилов  считал,  что  желание  человека  осмыслить  окружаю¬
щее  еще  облегчает  ему  и  возможность  «понимать  свой  маневр».
 Однажды  Панфилов  сказал  мне:
 —  Вы  знаете,  мало  у  нас  занимаются  воинской  психологией.
А  ведь  это  наука,  и  серьезная  наука,  уверяю  вас.
 Он  был  прав,  конечно.  И  в  ходе  войны  у  нас  перестали
считать  «баловством»  и  военную  психологию,  и  многое  другое,
что  входит  в  понятие  нравственного  элемента  на  войне.  Мелочь
как  будто  бы,  но  в  самые  тяжелые  дни  обороны  Москвы  офи¬
церы  дивизии,  превосходно  дравшиеся  с  противником,  заботи¬
лись  о  чистых  подворотничках.
 Помню,  во  время  знаменитого  боя  за  деревню  Крюково  в
первые  дни  нашего  наступления  под  Москвой  добрались  мы  с
Логвиненко  до  узла  связи.  Усталый,  почерневший  —  он  только
что  выскочил  из  огненного  пекла  —  Логвиненко  опустился  на
лавку,  переводя  дух.  В  углу  колдовал  над  аппаратом  русоголо¬
вый  связист  и  понуро  повторял:
 —  Я  —  «Сова»...  Я  —  «Сова»...  Я  —  «Сова»...
 Вдали  еще  слышались  минометные  разрывы.  Бой  догорал*
 —  Какая  же  ты  сова?  —  вдруг  встрепенулся  Логвиненко.  —
И  чья  это  казенная  душа  выдумывает  такие  позывные!  Какая
же  ты  сова?  Ты  орел!  Орел  ты  или  сова?  Отвечай,  солдат.
 И  связист,  расплывшись  в  улыбке,  гаркнул:
 —  Так  точно,  товарищ  комиссар!  И  верно,  какая  я  сова?
Даже  обидно.
 —  Ну  вот  видите,  чистый  орел!  —  сказал,  повеселев,  Лог¬
виненко  и  вдруг  неожиданным  движением  нежно  провел  рукой
по  стриженой  голове  солдата.
 3*
 85

А  спустя  два  часа  я  слышал,  как  Логвиненко  говорил  в
штабе:
 —  Связист  не  попугай.  Ему  не  все  равно,  что  он  будет  по¬
вторять  весь  день.  Представляете  себе  —  перекликается  полк  с
батальоном:  «Я  —  кролик,  я  —  кролик»,  —  и  ему  в  ответ:
«Я  —  суслик,  суслик  слушает»,  —  а  потом  тому  же  кролику
нужно  ползти  под  огнем  противника  —  искать  обрыв  на
линии.
 Сероглазый,  белокурый,  с  густыми  выцветшими  бровями,
Логвиненко  был  фантазером  и  романтиком,  работал  вдохновен¬
но  и  весело,  тесно  дружил  и  душа  в  душу  действовал  с  коман¬
диром  полка,  скромнейшим  Григорием  Ефимовичем  Елиным.
Иногда  Логвиненко  уходил  в  себя,  словно  погружался  на  дно
глубокого  колодца  —  не  слышал  даже  вопросов  друзей.  Это
состояние  означало:  «Чапай  думает».  Наверно,  в  такие  мгно¬
вения  он  не  занимался  психоанализом,  скорее  мозговал,  ска¬
жем,  в  какой  запоминающейся,  острой  форме  знакомить  ново¬
бранцев  с  рукописной  историей  полка.  Мальчишкой  он  ушел  на
гражданскую  войну,  партизанил  на  Кубани,  знал  жизнь,  был
тверд,  а  иногда  и  суров,  но  не  потерял  какой-то  всегда  удив¬
лявшей  меня  милой  детскости.
 Логвиненко  любил  удивлять.  И  сам  немного  удивлялся  все¬
му,  что  видел,  с  чем  или  с  кем  встречался:  розовому,  спокой¬
ному  закату,  меткому  слову  солдата,  холодному  формализму...
 Комиссар  другого  полка  дивизии,  Мухамедьяров,  был  иным.
Спокойный,  волевой  человек,  он  говорил  немногословно,  будто
отмерял  все,  что  нужно  сказать  в  том  или  ином  случае,  —  ни
звука  больше.  Работал  спокойно,  но  за  его  внешней  флегмой
скрывались  упорство,  настойчивость,  желание  сделать  все  точно,
в  кратчайший  срок.  Он  хорошо  знал  людей  полка,  дружил  с
Гундиловичем,  любил  молодого,  порывистого  Клочкова,  был  че¬
ловеком,  беззаветно  преданным  долгу,  и  часто  повторял:
 —  Присягу  мы  давали?  Давали.  Она  наш  воинский  долг.
Присяга  —  не  Коран,  серьезное  дело.  Ее  выполнять  надо.
 Обращал  на  себя  внимание  в  дивизии  капитан  Баурджан
Момыш-Улы  —  натура  сложная,  глубокая,  впоследствии  герой
известных  повестей  Александра  Бека.  В  ту  пору  он  командовал
батальоном.
 Немало  людей  я  знал  в  дивизии,  и  в  каждом  из  них,  как
мне  уже  тогда  казалось,  была  частица  души  самого  Ивана
Васильевича  Панфилова  —  умного  военачальника,  душевного
коммуниста,  красивого  человека.
 Защитите  Москву!
 Во  Франции  накануне  второй  мировой  войны  офицеры  выхо¬
дили  на  городские  бульвары,  «в  свет»,  переодеваясь  в  штатское:
настолько  равнодушно  глядели  их  соотечественники  на  военную
форму.  Это  тонкое  наблюдение  фигурирует  во  многих  трудах
36

французских  авторов,  посвященных  анализу  причин  военного
разгрома  их  страны.  Мы  понимали:  фашизм  беснуется,  зверь
выскочил  из  клетки,  войны  не  миновать.  И  с  надеждой  взира¬
ли  на  своего  «человека  с  ружьем».  Газетная  формула  —  «Со¬
ветская  Армия  неотделима  от  народа»  —  раскрывалась  живым
и  трогательным  содержанием.
 Но  не  всегда  на  фронте  я  видел  такое  зримое  выражение
его  связи  с  тылом,  как  у  панфиловцев.  Тогда,  под  Москвой,  да¬
лекий  Казахстан  вплотную  приблизился  к  столице.  В  алма-
атинских  колхозах,  в  степных  поселках  жадно  ловили  вести  с
фронта.  Не  было  дня,  чтобы  в  дивизию  не  доносилось  дыхание
края,  откуда  вышли  ее  люди.  Но  милые  эти  места  не  звали  к
себе,  не  размягчали  сердца  воспоминаниями,  а  властно  требо¬
вали:  «Защитите  Москву!»
 Из  Казахстана  шли  письма,  подарки,  стихи  и  песни.  Отцы
и  матери  знали:  слезами  горю  не  поможешь.  Ах,  как  хочется
обнять  сыновей!  Взрослые,  они  всегда  остаются  маленькими  для
тех,  кто  дал  им  жизнь.  Но  война  шла  —  Отечественная.  И  это
ощущение,  мы  же  помним,  было  не  только  в  газетных  статьях  —
проникло  в  самые  глубины  народного  сознания.
 Почитайте  письма  родных  бойцам-панфиловцам  на  фронт  —
мужьям,  братьям,  отцам,  сыновьям,  тем,  кто  уцелел,  вернулся
с  войны  и  привез  эти  письма  домой.  Удивительное  чувство  за¬
ново  охватит  вашу  душу.  Как  будто  на  миллионном  собрании
договорились  люди,  били  в  одну  точку,  твердили  одно  и  то
же,  одно  и  то  же:  «Защитите  Москву!»
 Я  находился  в  дивизии,  когда  еще  был  жив  незнакомый  м~е
Клочков,  когда  не  грянули  еще  решающие  бои  за  Москву.  М  >-
жет  быть,  это  он  стоял  тогда  у  огромной  ели,  запорошенный
снегом,  с  густыми  заиндевевшими  бровями.  Этакий  сказочный
дед-мороз,  вооруженный  автоматом,  лет  тридцати  от  роду.  От¬
ряхнувшись,  он  достал  из  кармана  своего  полушубка  большое
темно-красное  яблоко,  аккуратно  вытер  его  видавшим  виды
платком  и  надкусил  с  явным  удовольствием.  У  меня  даже  слюн¬
ки  потекли.  Яблоками  Москва  не  баловала,  а  тут,  на  фронте,
среди  снегов,  в  жесткоморозный  денек  —  и  вдруг  такое  румя¬
ное,  сочное...  Дед-мороз  посмотрел  на  меня,  снова  сунул  руку
в  карман,  извлек  оттуда  близнеца-яблочко,  не  хуже  первого,  и
протянул  мне.
 —  Откуда?
 —  Казахстан,  —  односложно  ответил  дед-мороз.
 Оказалось,  в  те  дни  дивизия  принимала  гостей  из  Алма-
Аты.
 В  другой  свой  приезд  у  продсклада  я  встретился  с  делега¬
тами  Казахстана.  Они  мерзли  в  ватниках,  надетых  поверх  сте¬
ганых  халатов,  вспоминая  сценки  на  пунктах  приема  разного
добра  для  панфиловцев.  Двое  пересмеивались,  рассказывая  о
каком-то  им  хорошо  известном  старике  Джалдаевэ.  Ревниво  по¬
смотрев  на  вполне  откормленного  баранчика,  доставленного  со¬
седом,  тот  важно  сказал:
 37

—  Э,  хозяин!  Лучше  ничего  не  нашел?  Это  мышка,  а  не
баран:  джигиту  такой  на  один  зуб.  Вот  посмотри  на  моего  —
слон!
 Вспоминали,  как  долго  стояли  односельчане,  сравнивая  свои
подарки,  шутили  так  же,  как  вот  сейчас  делегаты,  и  так  же,
как  они  сейчас,  сквозь  пересмех,  думали  все  об  одном,  об  од¬
ном:  ну  что  там,  далеко-далеко,  но  и  так  близко  —  на  фронте,
под  Москвой,  —  ведь  там  сыновья,  братья...
 На  табачные  фабрики  колхозы  везли  сырье.  Рабочие  оста¬
вались  у  станков  сверхурочно,  сделали  тысячи  ароматных  па¬
пирос.  Их  разложили  по  сто  штук  в  коробки,  украшенные  над¬
писью  «Гвардейские»  и  строчками:
 В  бой,  дивизия  гвардейская!
 Под  огнем  твоих  атак
 Отступает  рать  злодейская.
 Дело  Гитлера  —  табак.
 Приходя  домой,  рабочие  фабрики  повторяли  эти  слова  своим
знакомым,  и  скоро  их  знала  наизусть  вся  Алма-Ата.
 Мне  подарили  в  дивизии  коробку  папирос  с  такой  надписью,
и  я  ее  хорошо  запомнил.  Спустя  много  лет  во  время  разговора
с  Самуилом  Яковлевичем  Маршаком  я  процитировал  ему  это
четверостишие  как  образец  продуманного  лаконизма.  Маршак
лукаво  взглянул  на  меня,  улыбнулся  своей  великолепной  серди¬
той  улыбкой  и  сказал:
 —  Пожалуй,  вы  правы.  Только  вот  какое  дело  —  это  я  на¬
писал...
 Между  тем  начальник  прэдсклада  принимал  подарки,  а  де¬
легаты,  выдыхая  морозный  пар,  все  рассказывали,  как  это  было
у  них,  как  собирали  подарки,  хлопотали,  не  спали  ночей...
И  можно  было  легко  себе  представить:  вот  к  воротам  Толгар-
ского  спиртоводочного  завода  колхозники  привезли  сырье,  и  за¬
вод  работал  лишнюю  смену,  чтобы  приготовить  гвардейцам
спирт;  вот  кондитеры  делают  веселые  пряники,  конфеты  в  цвет¬
ной  обертке;  вот  в  коптильнях  колбасных  заводов  висят  аппе¬
титные  окорока  —  их  снимают  с  крюков,  обертывают  в  серебри¬
стую  бумагу  и  укладывают  в  объемистые  ящики.
 И  наконец  состав  с  подарками  стоит  у  вокзала.  На  вагонах
надписи:  «На  фронт,  восьмой  гвардейской».  Вокруг  шумит  ми¬
тинг.  Протиснувшись  к  секретарю  Алма-Атинского  обкома,  со¬
провождавшему  поезд,  пожилая  женщина  взволнованно  говорит:
 —  Передайте  сыну  привет,  поцелуйте  его  за  меня,  скажите,
пусть  будет  героем.
 —  Как  звать  его,  кто  такой?  —  спросил  секретарь.
 Женщина  назвала  фамилию,  но  она  потонула  в  громе  апло¬
дисментов,  зазвучавших  после  чьей-то  речи.
 —  Не  могу  разобрать.
 И  тогда  женщина,  прижав  руки  к  сердцу,  снова  что-то  ска¬
зала,  и  ветер  донес  ее  слова:  «Всем  скажите,  всех  обнимите».
 33

—  Вот,  знаете  ли,  я  не  поэт  и,  говоря  по  правде,  не  очень
люблю  символику,  но  именно  тогда  возникло  в  моем  сознании
ощущение:  да  ведь  сама  Родина-мать  обнимает  своих  вооружен¬
ных  сыновей,  благословляет  на  подвиги,  —  говорил  мне  сек¬
ретарь  обкома,  гостивший  в  эти  дни  в  дивизии.
 Поезд  ушел  на  фронт.  Он  вез  гвардейцам  дары  Казахстана:
ветчину  и  сладости,  полушубки  и  сапоги,  вино  и  стихи.  Джам¬
бул  пропел  своим  молодым  друзьям:
 В  части  гвардейцев  частью  восьмой
 Входит  и  собственный  воин  мой;
 Входит  родня  моя,  входит  мой  внук,
 Входит,  на  шлеме  своем  храня
Прикосновение  старческих  рук,
Им  унесенное  от  меня.
 Сын  Казахстана  мечом  сверкнул,
Ветер  гвардейский  стяг  натянул,  —
Поступь  победы  слышит  Джамбул.
 И  главное  сделал  Казахстан  для  своей  дивизии.  Она  нужда¬
лась  в  пополнении,  и  республика  дала  ей  новых  бойцов  —  моло¬
дых,  белозубых,  сильных  —  таких  же,  как  их  братья  и  зем¬
ляки.  Таких  же,  но  и  других,  —  с  лицами  еще  не  тронутыми
тенью  войны.
 Там,  у  продсклада,  и  подошел  ко  мне  Логвиненко,  пригласил
попробовать  казахстанского  вина.  На  двух  розвальнях  мы  по¬
ехали  вместе  с  полузамерзшими  делегатами  в  расположение
полка.
 В  лесу,  на  поляне,  седобородый  колхозник  налил  в  глиня¬
ную  чашку  темно-золотистое  вино.  На  бутылках  не  было  эти¬
кеток,  но  нам  сказали  название:  «Луч  Востока»  —  по  имени
колхоза,  где  поусердствовали  виноделы  и  дали  две  с  половиной
тысячи  литров,  —  как  говорится,  пей  не  хочу!
 Бойцы,  офицеры  окружили  дегустатора.  Он  взял  на  язык
несколько  капель,  медленно  посмаковал  их,  потом  сделал  гло¬
ток  побольше,  затем  перелил  вино  в  прозрачный  стакан,  обра¬
тил  его  в  сторону  солнца  и,  посмотрев  на  внезапно  будто  воспла¬
менившуюся  влагу,  произнес:
 —  Не  вино,  не  вино...  Солнце,  клянусь  вам,  люди,  солнце!..
 Немедленно  в  дело  вступил  Логвиненко.  Он  вошел  в  круг,
взобрался  на  широкий  пень  и  зычным  голосом  провозгласил:
 —  Так  вот,  товарищи  бойцы,  командиры  и  политработники,
то,  что  вы  сейчас  видели  как  представители  нашей  дивизии,  это
и  есть  дегустация,  иначе  говоря,  проба,  проба  вина.  Что  пока¬
зала  эта  проба?  Она  показала,  что  вино  —  первый  сорт.  Я  ду¬
маю,  что  раньше  всего  мы  скажем  спасибо  нашим  шефам,  все¬
му  нашему  героическому  тылу  за  его  забот;  о  воинах.  А  в  свя¬
зи  с  вином  у  меня  есть  такое  предложение.  Давайте  пять  бу¬
тылок  этого  вина  —  видите,  какие  они  здоровенные?  —  со-
 39

храним  и  выпьем  тогда,  когда  вступим  на  территорию  гитле¬
ровской  Германии.  Как  перейдем  границу,  так  и  выпьем  его.
Правильно  я  говорю?
 Гул  одобрения  был  ответом  на  эту  неожиданную  речь  Лог¬
виненко.  Лица  людей,  окружавших  комиссара,  расцвели  улыб¬
ками,  и  только  кто-то  очень  деловито  поинтересовался:
 —  А  оно  не  скиснет,  товарищ  комиссар?
 Но  Логвиненко  трудно  было  застать  врасплох.
 —  Товарищи,  —  сказал  он,  —  вопрос  странный.  Известно,
чем  дольше  сохраняется  вино,  тем  оно  выдержанней  и  крепче.
Но  я  думаю,  —  и  голос  Логвиненно  загремел,  —  долго  мы  ему
сохраняться  не  дадим.  Не  за  горами  день,  когда  мы  очистим
нашу  землю  от  захватчиков,  доберемся  до  логова  Гитлера  и  там
выпьем  подарок  наших  шефов,  замечательное  вино  «Луч  Во¬
стока».  Ура!
 Эти  слова  были  произнесены  поздней  осенью  1941  года  под
Москвой.  И  я  сам  их  слышал.  Слышал  громовое  «ура!»,  про¬
катившееся  по  поляне,  окруженной  рощей  встрепенувшихся  бе¬
лоствольных  берез.
 Политрук  Василий  Клочков-Диев
 «Зачислен  навечно  в  строй  части».  В  этой  строгой,  торже¬
ственной  формуле  —  бессмертие  подвига,  совершенного  воином.
Такой  великой  чести  удостоен  ныне  Василий  Клочков.
 Много  воды  утекло  с  той  осени  1941  года,  когда  страна
впервые  узнала  подробности  боя  у  разъезда  Дубосеково.  Сквозь
дымку  времени  молодежь  пытается  разглядеть  живые  черты
своих  отцов  и  старших  братьев,  героически  отстоявших  Отече¬
ство  в  великих  битвах.
 Свыше  четверти  века  тому  назад  автор  этих  строк  впервые
написал  о  Василии  Клочкове.  Молодых  людей,  которые  сейчас
служат  в  армии,  тогда  не  было  еще  на  свете.
 Во  время  одной  из  поездок  в  дивизию  мне  удалось  обнару¬
жить  его  личное  дело.  Я  увидел  желтую  папку,  к  внутренней
стороне  обложки  приклеена  фотокарточка  Клочкова.  У  него
вьющиеся  волосы,  чистый,  открытый  взгляд.
 Вот  белый  лист  бумаги  с  изображением  красной  звезды  на¬
верху.  Это  военная  присяга  Клочкова.  Она  подписана  27  июля
1941  года.  Мы  видим  подпись  героя,  сделанную  синими  чер¬
нилами.  Он  был  верен  военной  присяге  до  конца.
 Из  личного  дела  мы  узнали,  что  Клочков  родился  в  селе
Синодском  Воскресенского  района  Саратовской  области.  Он  окон¬
чил  стройтехникум,  а  потом,  уже  работая,  заочно  занимался  в
Московском  институте  Наркомторга.
 В  партию  Клочков  вступил  в  1939  году,  номер  его  партби¬
лета  —  3337010.  Еще  будучи  комсомольцем,  он  два  года  учился
в  вечернем  комвузе.  Вот  характеристика  Клочкова,  выданная  с
места  его  работы:  «Принимает  активное  участие  в  партийной  и
40

общественной  работе  в  качестве  агитатора,  беседчика  и  пред¬
седателя  шефской  комиссии.  Политически  развит,  дисциплини¬
рован».
 Мы  знаем:  за  этими  лаконичными  строчками  характеристи¬
ки  билось  горячее  сердце  коммуниста.
 Вот  выписка  из  протокола  Вольской  городской  комиссии  по
аттестованию  командного  и  начальствующего  состава  запаса.
4  июля  1941  года  Клочкову  присвоили  звание  младшего  полит¬
рука,  и  в  заключительной  графе  «Мотивы  комиссии»  сказано:
♦Политически  подготовлен.  Использовать  политруком  стрелко¬
вой  роты».
 Мы  знаем,  как  выполнил  Василий  Клочков  свой  долг  послан¬
ца  партии  в  армию,  свою  обязанность  политического  руково¬
дителя  красноармейцев.
 Я  был  в  Вольске.  Недалеко  от  центра  города,  на  улице  Чер¬
нышевского,  жил  Василий  Георгиевич  Клочков  —  будущий  во¬
жак  двадцати  восьми  гвардейцев-панфиловцев.
 И  вот  о  чем  я  подумал  там,  в  Вольске,  знакомясь  с  подроб¬
ностями  довоенной  жизни  Василия  Клочкова.
 Поразительно  «таинство»  быстрого  превращения  граждан¬
ского  человека  в  хладнокровного,  полного  решимости  воина.  Как
происходит,  что  за  короткий  срок  мягкий,  добродушный  чело¬
век,  уступчивый  в  обычной  жизни,  с  уживчивым  характером,
е  чертами  застенчивости  в  нем,  вдруг  обнаруживает  качество
зрелого  воина,  злого,  цепкого,  становится  сам  кремнем  и  на
себе,  на  своем  опыте,  на  своей  стойкости,  упорстве,  как  на  крем¬
не,  оттачивает  характеры  других  людей,  закаляет  их  волю?
 Тридцатилетний  политрук  Василий  Клочков-Диев  был  до  вой¬
ны  вполне  штатским  человеком.  Он  работал  бухгалтером  на
Вольском  машиностроительном  заводе  «Металлист»,  главбухом
универмага,  бухгалтером-ревизором  горторга,  управляющим  об¬
щественным  питанием  города.  Потом  переехал  в  Алма-Ату.  Бо¬
лее  двух  десятилетий  уже  не  было  его  в  живых,  а  кого  из
старожилов  ни  спросите  о  нем  в  Вольске,  —  глаза  засветятся:
 —  Редкой  души  человек.
 Люди,  знавшие  его  до  войны,  рассказывают:  он  много  читал,
занимался  самообразованием,  любил  музыку.  Радиоприемником
портативным  обзавелся,  когда  в  Вольске  он  был  еще  диковин¬
кой.  В  свободное  время  ходил  с  фотоаппаратом  на  ремешке:
снимал  волжские  пейзажи,  детишек.  Летом  подолгу  возился  до¬
ма  на  огороде  —  выращивал  необычные  желтые  помидоры,  при¬
ятные  на  вкус,  и  всех  угощал.  Василий  Георгиевич  ценил,  по¬
нимал  юмор,  любил  пошутить.  С  ним  было  легко  и  просто  всем,
кто  его  знал  на  службе,  с  кем  он  дружил,  кого  встречал  слу¬
чайно.  И  никто  мне  не  сказал,  что  был  он  решительным,  твер¬
дым  или  упрямым.  Наоборот,  отзывались  так:
 —  Когда  узнали  о  его  геройстве,  удивились.  То  есть  не  то
чтобы  не  мог  Клочков  того  сделать.  Сами  воевали,  знаем,  как
твердеет  там  человек.  А  уж  очень  Василий  был  мечтательным,
не  было  в  нем  злости,  что  ли.
 41

И,  слушая  эти  рассказы,  я  думал  о  тэм,  какую  великую  нау¬
ку  ненависти  к  врагу  прошел  наш  народ,  если  такие  люди,  как
Клочков,  стали  железными.
 Крупицы  характера  Клочкова  открывают  его  письма  с  фрон¬
та  жене.  Два  из  них  мы  уже  читали.  Хочу  привести  и  другие.
 Открытка:  «Нина  и  Эля!  Пошел  в  бой.
 Целую.  Ваш  папа».
 «Жив  и  здоров.  Начал  привыкать  и  почти  уже  привык  к
военной  жизни.  Настроение  хорошее».
 «Здравствуйте,  дорогие  дочь  и  жена!
 Сижу  в  комнате  и  за  столом  пишу  это  письмо.  Я  второй
день  в  деревне  и  две  ночи  спал  в  тепле.  Здесь  ведь  не  Алма-
Ата  —  осень  настоящая.  Старушка  —  хозяйка  квартиры  живет
одна,  хорошо  за  нами  ухаживает.  Она  трех  сыновей  проводила
на  войну,  а  нас  как  раз  трое.  Вот  она  нас  и  жалеет,  как  род¬
ных  сыновей».
 «Досадно  становится,  когда  товарищи  воюют,  а  ты  сидишь
резервистом.  Позавчера  наша  артиллерия  целые  сутки  громила
немцев.  Артиллеристы  работали  отлично,  а  мы  все  в  резерве.
Но  дойдет  скоро  очередь  и  до  нас,  и  мы  повоюем.  Здесь  ста¬
новится  холодновато,  по  ночам  заморозки».
 «За  последние  десять-пятнадцать  дней  я  не  писал  вам  по¬
тому,  что  был  со  своим  подразделением  в  разведке,  в  тылу  у
врага.  Остался  жив  и  невредим.  В  бою  с  немцами  мы  потеряли
двух  бойцов  и  одного  ранило.  Мы  же  покрошили  много.  Я  стал
«заядлым»  разведчиком».
 «Нахожусь  в  районе  обороны  на  подступах  к  родной  Москве.
Несколько  дней  идут  жаркие  бои.  Враг  прет,  как  бешеная
свинья,  не  жалея  ничего.  Но  мы  удерживаем  его  яростные  ата¬
ки.  Писем  от  вас  еще  не  получал.  Говорят,  были  два  письма,
но  в  это  время  меня  считали  погибшим,  и  эти  письма  где-то
странствуют.  Нина,  сегодня  видел  тебя  во  сне.  Утром  встал,  и
взгрустнулось  немного.  Здорово  соскучился  по  тебе  и  Элечке.
 Доченька,  а  ты  соскучилась  без  меня?  Папа  бьет  фашистов
и,  когда  перебьет  их  всех,  приедет  к  Элечке  и  привезет  ей  го¬
стинцев  много-много».
 «Ваш  папа  жив,  здоров,  неплохо  воюет  с  немецкими  извер¬
гами.  Нинуся,  я  вчера  вкратце  написал  о  награде  и  поздравил
вас  с  праздником.  Сегодня  можно  написать  поподробнее.
 Представили  меня  к  награде  за  боевые  действия  —  боевому
ордену  Красного  Знамени.  Мне  кажется,  уж  не  так  много  я
воевал  и  проявил  геройства.  Я  только  был  требовательным  к
себе,  а  также  к  бойцам  и  командирам.  Наше  подразделение
набило  фашистов  в  три  раза  больше  своих  потерь.  Словом,  наша
часть  действовала  хорошо.  Иногда  силы  противника  в  пять-
шесть  раз  превосходили  наши,  но  мы  сдерживали  его  атаки.
 Сегодня,  Нинок,  был  в  Москве  на  параде,  а  вечер  мы  про¬
вели  в  землянках  и  окопах,  но  провели  неплохо,  даже  выпили.
Конечно,  вспомнил  и  тебя  и  дочь.  Жив  буду,  расскажу  обо
всем,  а  рассказывать  есть  о  чем!»
 42

Из  письма  Нине  Георгиевне  Клочковой  от  командования  ди¬
визии  :
 «Пусть  будет  единственным  утешением  в  Вашей  тяжелой
утрате,  что  Родина  никогда  не  забудет  славный  подвиг  Василия
Георгиевича».
 Вскоре  после  войны  бойцы  одного  из  подразделений  дивизии
раздобыли  адрес  и  написали  письмо  матери  Василия  Клочкова
с  просьбой  рассказать  о  сыне.  Текст  ее  ответного  письма,  к
счастью,  у  меня  сохранился.
 Письмо  матери  Василия  Клочкова  бойцам:
 «Добрый  день,  дорогие  дети!
 Получила  ваше  письмо,  за  которое  от  души  благодарю.  Вы
просили  написать  про  жизнь  моего  дорогого  сына  Василия.
Начну  с  далекого  прошлого.  До  революции  мы  жили  бедно.
Я  осталась  одна  без  мужа  с  четырьмя  малышами.  Понимаете
вы,  что  это  такое?  По  12—14  часов  гнули  мы  спину,  чтобы
не  умереть  от  голода.  Маленький  Василий  работал  пастухом.
О  школе  и  думать  он  тогда  не  мог.  Для  детей  бедняков  школы
были  закрыты.
 Так  проходили  годы.  Я  вам  не  агитатор  какой,  а  все  же
скажу:  только  при  Советской  власти  перевели  мы  дух.  Всякие,
конечно,  были  невзгоды,  но  ведь  главное-то  совершилось  —  при¬
шла  радость  и  в  нашу  семью.  Дети  мои  пошли  в  школу,  вышли
в  люди...
 Отличался  Василий  большим  трудолюбием.  Уж  если  заду¬
мает  что-либо,  обязательно  доведет  до  конца.  За  это  его  лю¬
били  и  уважали.  Не  думайте,  что  это  я  как  мать  говорю,  —
все,  кто  знал  сына,  так  же  скажут.
 Больше  всего  на  свете  Василий  любил  нашу  советскую  зем¬
лю.  Партия  для  него  была  на  первом  месте.  Понятное  это  дело.
Я  старая  женщина,  но  знала  ведь,  понимала:  Советская  власть,
партия  сделали  его,  как  и  миллионы  людей,  настоящим  хозяи¬
ном  страны,  дали  жизнь  человеческую.
 Как  началась  война,  так  Василий  и  пошел  на  фронт  —
в  числе  первых.  Я  его  не  отговаривала,  как  когда-то  отговари¬
вала  мужа,  уходившего  на  ту  войну.  Я  знала:  мой  сын  идет
защищать  самое  дорогое  —  Советскую  Родину.  Ну,  волнова¬
лась  я  за  него,  конечно,  мать  ведь,  а  все-таки  сказала  ему:
«Не  подкачай,  сынок!»
 И  помню,  Василий  в  каждом  письме  с  фронта  писал  мне:
«Слова  твои  помню,  мама,  выполняю  с  честью».  А  сердце  у
меня  болело.  Когда  фашисты  подошли  к  Москве,  я  получила
от  него  письмо.  «Дорогая  мама,  —  писал  он,  —  я  знаю,  тебе
трудно,  но  надо  твердо  переживать  трудности.  Мы  скоро  разо¬
бьем  гитлеровскую  свору  и  будем  снова  жить  счастливо».
 Но  не  дожил  он  до  победы,  до  самого  большого  счастья.  По¬
лучила  ваше  письмо,  вижу  —  воинское,  и  все  думаю:  это  от
Василия.
 Дорогие  дети!  От  всего  материнского  сердца  прошу  вас,
берегите  нашу  родную  Советскую  власть,  как  берег  Василий.
43

Служите  так,  как  велит  вам  ваше  сердце,  пример  ваших  отцов
и  братьев.  Служите  так,  как  этого  требует  наш  народ.
 Мне  уже  70  лет.  За  эти  годы  война  четыре  раза  стучала  в
мой  дом.  И  каждый  раз  она  несла  с  собой  бедствия  и  лишения.
Нету  Василия.  Еще  не  зажили  в  моем  сердце  раны,  да  у  меня
ли  одной,  господи!  —  слышу,  опять  грозят  нам,  теперь  уже  аме¬
риканцы...
 Дорогие  дети!  Стойте  на  страже  Родины.  У  вас  свои  матери
есть.  Знаю,  и  они  вам  другого  ие  скажут.
 Анастасия  Михайловна  Клочкова.
 Гор.  Вольск  Саратовской  области*.
 Так  пишет  мать  о  своем  сыне.  Я  перечитываю  строчки  еще
и  еще  раз.  Царапает  сердце  —  «получила  ваше  письмо...  все
думаю:  это  от  Василия...  >.
 Двадцать  восемь  героев...  Гаревой  воздух  тех  дней,  запахи
желтых  от  снега,  смешанного  с  грязью,  фронтовых  дорог,  дымы
пожаров  на  горизонте,  адские  взрывы  дальнего  и  ближнего
боя  —  все  звуки  и  тени  войны  властно  пронзают  душу,  и  я
вижу  цепочку  их  фигур  в  промерзшем  окопе.  Вижу  лицо  их
вожака,  потемневшее  от  стужи  и  предощущения  надвигающе¬
гося,  грозного.  Слышу  слова,  которыми  он  подбадривал  товари¬
щей,  когда  все  его  существо  было  охвачено  одним  резким,  как
ветер  того  утра,  неумолимым  решением...
 Красная  площадь,
7  ноября  1941  года
 Ветреный  снежный  ноябрь  1941  года.  От  передовых  позиций
до  Москвы  рукой  подать.
 Политрук  Клочков  брился  в  блиндаже  при  свете  электриче¬
ского  фонарика.  Мутный  рассвет  повис  на  ветвях  холодных  со¬
сен.  Клочков  брился  и  пел.  В  кармане  его  гимнастерки  лежал
билет  на  Красную  площадь.  Это  знал  весь  полк,  и  весь  полк  ему
завидовал.
 Кончив  бритье,  Клочков  плотно  позавтракал,  перекидываясь
шутками  с  протиравшим  глаза  капитаном  Гундиловичем,  потом
надел  шинель  и  перетянул  ее  крест-накрест  ремнями.
 Гундиловичу  еще  не  хотелось  вставать,  но  Клочков  заставил
его,  полусонного,  выслушать  строфу  из  своего  любимого  «Боро¬
дина».  Затем  церемонно  откозырял,  распахнул  дв^рь  и  вышел.
 До  шоссе  Клочков  добрался  пешком  —  было  недалеко  —  и
с  первой  же  попутной  машиной  поехал  в  Москву.  Он  приехал
в  город  рано.  На  Красную  площадь  еще  не  пускали.  Он  прошел
сквозь  оцепление  к  Каменному  мосту  —  любимое  его  место  в
Москве.  Оттуда  виден  Кремль  и  уходящая  во  все  стороны  огром¬
ная,  словно  заколдованная  в  этот  утренний  час,  столица.
 44

Так,  по  рассказу  Гундиловича,  начал  день  7  ноября  политрук
Клочков-Диев.
 И  я  в  эти  минуты  шагал,  наверно,  по  тем  же  улицам,  что
и  Клочков,  направляясь  на  Красную  площадь.  Может  быть,  даже
мы  стояли  невдалеке  друг  от  друга  на  трибунах  возле  Мавзо¬
лея,  а  может  быть,  и  рядом.  Откуда  мне  было  знать,  что  вот
этот  политрук,  круглолицый,  с  живыми  глазами,  во  фронтовой
измятой  шинели,  ничем  по  внешнему  виду  не  отличавшийся  от
других  командиров  —  делегатов  подмосковных  полков  и  диви¬
зий,  через  несколько  дней  поведет  людей  на  подвиг,  которому
суждено  остаться  в  веках!  Откуда  мне  было  знать,  что  вскоре  я
буду  писать  об  этом  подвиге,  разыскивая  следы  героев,  добы¬
вая  подробности  их  беспримерного  боя,  восстанавливая  их  име¬
на,  мысли,  слова  и  отдаваясь  этой  работе  с  острым  волнением,
со  страстью  рядового  великой  армии  партийных  пропагандистов,
понимавшего,  какую  роль  может  сыграть  самоотверженность
двадцати  восьми  панфиловцев  в  моральном  вооружении  народа!
Откуда  мне  было  знать,  что  этот  наружно  неприметный  полит¬
рук  станет  мне  родным  и  близким  человеком,  а  его  товарищи,
разделившие  с  ним  смерть  и  бессмертную  славу,  войдут  в  мою
жизнь  навсегда!
 В  то  утро  великая  площадь  дышала  спокойной  торжествен¬
ностью.  Всего  в  нескольких  десятках  километров  —  враги.  Гре¬
мели  орудия;  комья  мерзлой  земли  взлетали  на  воздух;  раз¬
ведчики  возвращались  из  ночного  поиска;  саперы  ставили  ми¬
ны;  над  линиями  окопов  вставал  новый  день  боя.  А  здесь,  на
площади,  тишина,  и  только  кремлевские  куранты  бережно  вы¬
званивали  счет  времени.
 Здесь  незримо  сплеталось  наше  прошлое  и  настоящее.
Недружно  стояли  полки,  построенные  для  парада.  Крупные
хлопья  снега  осыпали  кремлевские  башни,  каменный  покров
площади,  людей.
 Казалось,  будто  весь  этот  дорогой  сердцу  русского  человека
кусок  великого  города  вставлен  в  огромную  снежную  раму,  и
в  ней  одна  за  другой  проносятся  нетускнеющие  картины  ми¬
нувшего.
 Издали  лица  бойцов  были  неразличимы.  И  на  мгновение  чу¬
дилось,  будто  там,  напротив,  стоят  ратники  Дмитрия  Донского,
которых  собрал  он  здесь,  на  площади,  пятьсот  шестьдесят  один
год  назад,  чтобы  вести  на  битву  с  Мамаем.  И  они  пошли  тремя
колоннами  по  большому  пути,  пролегавшему  там,  где  высятся
ныне  цветные  купола  Василия  Блаженного...
 Падал  снег.  И  по-прежнему  не  шелохнутся  красноармейские
роты  и  батальоны.  Может  быть,  в  такой  же  напряженной  ти¬
шине  здесь  три  с  лишним  века  назад  построились  бородачи
ополченцы  Козьмы  Минина  и  Дмитрия  Пожарского.  За  день  до
того,  после  яростных  боев  под  Москвой,  интервенты  сложили
свое  оружие  на  землю  перед  русскими  воинами  и,  упав  на  ко¬
лени,  молили  о  пощаде...
 Тени  прошлого  возникали  на  Красной  площади.  В  те  утрен¬
45

ние  часы  ожидания  военного  парада  мне  мерещилась  новая
картина.  Наполеон  под  Москвой.  В  его  походном  чемодане  ко¬
рона,  скипетр  и  порфира  —  ими  он  хотел  венчаться  на  престол
Восточной  империи.  Отсюда  он  мечтал  двинуться  в  британские
владения,  к  берегам  Ганга.  А  здесь,  на  Красной  площади,  стоя¬
ли  пехотные  и  конные  полки.  Они  были  навербованы  из  добро¬
вольцев.  Усатые  сподвижники  Суворова  стояли  в  одном  ряду  с
юными  воинами.  Они  были  одеты  кто  во  что,  но  боевые  стяги
вились  над  их  головами.  И  вместе  с  ними  Михаил  Илларионович
Кутузов  будет  насмерть  стоять  среди  Бородинского  поля,  а  по¬
том  преследовать  хваленых  наполеоновских  гренадеров...
 Как  будто  кто-то  невидимый  неслышно  листал  и  листал
страницы  гигантской  книги  истории...
 Октябрьский  гром...  Первые  революционные  парады.  Первый
советский  самолет  над  площадью,  и  Владимир  Ильич,  прищу¬
рившись,  провожает  взглядом  его  полет.
 На  Красной  площади  в  1919  году  Ленин  напомнил  народу,
от  каких  лихих  бед  избавилась  молодая  Республика.  Освещен¬
ные  заревом  сожженных  деревень,  шли  по  нашей  земле  кайзе¬
ровские  солдаты.  Стране  угрожал  германский  империализм.
Но  миновал  год  борьбы,  и  вот  хищник  сломлен  и  повергнут
в  прах.  Обширные  территории,  захваченные  врагом,  становятся
вновь  советскими.  Страна  питалась  впроголодь,  мерзла  в  око¬
пах,  но,  измученная  и  разоренная,  проникалась  сознанием  сво¬
ей  силы.
 Дух  народного  бессмертия  витал  над  древней  Красной  пло¬
щадью.  В  каждой  стране  есть  такое  место  —  средоточие  былого
и  настоящего.  С  него  особенно  далеко  видно...  И  мне  казалось,
что  в  эти  часы  людям  с  какой-то  новой  ясностью  открылась
суровая  история  их  страны.
 В  тот  день  на  площади  от  имени  и  по  поручению  ЦК  пар¬
тии  и  Советского  правительства  с  трибуны  Мавзолея  говорил
И.  В.  Сталин.  Уже  начало  речи  было  необычным.  Она  напоми¬
нала  его  июльское  выступление,  то,  в  котором  само  начало  —
«Братья  и  сестры...  к  вам  обращаюсь  я,  друзья  мои»  —  за¬
ставило  вздрогнуть.  Какой  могучей  силой  обладало  это  коро¬
тенькое:  «...друзья  мои»!  Как  оно  вдруг  сблизило  людей,  как
его  не  хватало  долгие,  долгие  годы!..
 Вокруг  меня  люди  возбужденно  переглядывались.
 Накануне  состоялось  торжественное  заседание  в  честь  Ок¬
тябрьской  годовщины.  Оно  проходило  в  подземном  зале  станции
метро  «Площадь  Маяковского».
 Тускло  блестели  гофрированным  серым  металлом  арочные
колонны.  Было  тихо.  Люди  молчали.  О  чем  они  думали?  На¬
верно,  о  том  же,  о  чем  размышлял  и  я.  Военные  сводки  были
полны  драматизма.  О  главном  сообщалось  лаконично,  зато  по¬
дробно  описывались  действия  мелких  подразделений,  —  дур¬
ной  признак.  Стоило  лишь  взглянуть  на  карту  Московской  об¬
ласти,  как  сердце  сжималось.  Еще  днем  сведущие  товарищи,
блестя  глазами,  говорили,  что  заседание,  как  всегда,  будет  в
46

Большом  театре,  но  потом  было  названо  другое  место  —  метро.
И  эта  перемена  тоже  не  вселяла  радости.
 Сталина  я  видел  не  раз.  Конечно,  издали.  Проходя  по  пло¬
щади  в  рядах  демонстрантов.  С  гостевых  трибун  Мавзолея  во
время  парадов.  Видел  его  веселым,  улыбающимся  в  Колонном
зале  на  вечере  по  случаю  окончания  строительства  первой  оче¬
реди  метро.
 А  тогда,  в  подземном  зале  метро,  он  выглядел  постаревшим,
осунувшимся,  совсем  непохожим  на  его  нарядные  портреты,  пе¬
чатающиеся  в  газетах  и  журналах.
 Говорил  он,  как  всегда,  ровным,  глуховатым  голосом.  Иногда
между  фразами  возникали  паузы,  невыносимо  длинные.  Во  вре¬
мя  этих  пауз  люди  оставались  в  том  положении,  в  каком  они
их  застигли.
 В  зале  было  много  военных.  Рядом  со  мной  сидел  худоща¬
вый  лейтенант  с  красными  веками  на  сером,  измученном  лице.
Выражение  его  глаз,  когда  он  опустился  на  стул,  было  насто¬
роженным,  угрюмым,  а  когда  Сталин  начал  говорить  —  его  лицо
словно  бы  оттаивало,  размягчалось  и  становилось  детски  довер¬
чивым.  Во  время  пауз  лейтенант  сидел  не  шелохнувшись,  вытя¬
нув  шею  и  не  сводя  взгляда  с  трибуны,  стоявшей  на  гранитном
полу.
 ...Я  посмотрел  вдоль  своего  ряда.  Спины  людей  не  соприка¬
сались  со  спинками  стульев.  Все  до  одного  сидели  на  их  краеш¬
ках,  вытянувшись  вперед.  Таким  мне  навсегда  запомнился  тот
зал  —  мучительно  длинные  паузы  Сталина,  глухая,  гранитная
тишина  и  замершие,  неподвижные  люди,  напряженно  впившие¬
ся  в  одну  точку.
 Мы  помним:  мысли  партии,  изложенные  в  этом  докладе,  во¬
одушевили  наш  народ.  Партия  сказала  горькую  правду  о  тя¬
желом  положении  страны.  Призыв  вести  ответную  истребитель¬
ную  войну  нашел  отклик  в  миллионах  сердец.  Той  же  ночью
советские  летчики  сбрасывали  газеты  с  речью  за  линией  фронта.
Во  тьме  оккупации  люди  увидели:  гитлеровские  сводки  лгут.
Москва  стоит  неколебимо.
 Назавтра,  выступая  на  Красной  площади,  Сталин  произнес
свою  речь  взволнованно.  Думаю,  все,  кто  слушал  его  в  тот  день,
вспомнят,  подтвердят  это  впечатление.
 Было  ясно  видно:  Сталин  волновался.  «...Враг  очутился  у
ворот  Москвы  и  Ленинграда»,  —  сказал  он,  и,  казалось,  все,
кто  был  на  площади,  вздрогнули,  хотя  каждый  знал  эту  горь¬
кую  правду.  Речь  продолжалась.  И  вот  уже  Сталин  спрашивает:
«Разве  можно  сомневаться  в  том,  что  мы  можем  и  должны
победить  немецких  захватчиков?..»  И  каждый  заглядывает  в
свою  душу  и  повторяет  этот  вопрос,  задавая  его  самому  себе:
«Разве  можно  сомневаться?..  Нет,  сомневаться  нельзя...  Мы
разобьем  врага,  чего  бы  это  ни  стоило».  Последние  слова  ре¬
чи  —  «Смерть  немецким  оккупантам!»  —  Сталин  произнес  с
яростью  и  быстро  отвел  правую  руку  назад  —  короткий,  как  бы
отталкивающий  кого-то  взмах.
 47

Не  знаю,  так  ли  это,  но  мне  казалось,  что  перед  мысленным
взором  всех,  кто  стоял  в  это  мгновение  на  заснеженной  Красной
площади,  и  миллионов  людей,  не  сводивших  глаз  с  репродукто¬
ров,  возникали  грозные  картины  войны.  И  все  видели,  что  враг
не  так  силен,  как  трезвонят  его  пропагандисты,  что  крепнет
сила  нашего  сопротивления,  что  советский  народ  победит.
 И  когда  загремели  марши  военного  парада,  казалось,  сама
земля  пошла  на  фашистских  захватчиков.
 Была  какая-то  необычная  внутренняя  сила  в  движении  пол¬
ков  перед  Мавзолеем.
 Войска  шли  в  полном  походном  снаряжении.  Пехотинцы  —
с  патронными  подсумками,  саперными  лопатками,  противогаза¬
ми.  На  плечах  —  ранцы  с  притороченными  скатками  плащ-па¬
латок.  Все  понимали:  отсюда,  с  Красной  площади,  они  идут
на  фронт,  он  рядом,  в  ушах  еще  звучат  слова:  «...враг  у  ворот
Москвы...  у  ворот  Москвы...»
 Шла  пехота  —  ей  достаточно  было  одной  команды,  чтобы
развернуться  в  боевой  порядок.  В  белой  завесе  снега  на  ры¬
сях  промчалась  кавалерия.  (Сейчас,  спустя  тридцать  лет,  этот
род  войск  уже  представляется  почти  гравюрным,  а  тогда  моск¬
вичи  хорошо  знали  имя  генерала  Льва  Доватора,  восхищались
его  кавалерийским  корпусом.  Кстати,  он  великолепно  взаимодей¬
ствовал  с  частями  Панфиловской  дивизии.)  Прогрохотала  артил¬
лерия  малых  и  больших  калибров.  Двинулись  танки...  танки,
которых  еще  так  не  хватало.
 Оглядываясь  на  Мавзолей,  люди  покидали  Красную  пло¬
щадь.
 Кремлевские  стены  были  белы  от  снега.  В  старину  русские
крепости  строились  из  очень  прочных  «кремлевых»  деревьев  —
крепость  получала  название  «Кремль».  На  старом  новгородском
наречье  слово  «кремляк»  означает  «человек  твердого  характера».
И  думалось:  советские  люди  —  кремлевые  люди!
 Может  быть,  в  те  мгновения  в  сознании  многих  и  родилась
мысль,  которая  спустя  девять  дней  после  парада  на  Красной
площади  вела  Клочкова  на  поле  боя:  «Велика  Россия,  а  отсту¬
пать  некуда.  Позади  Москва!»
 Читатель  помнит,  что,  приехав  в  дивизию,  вышедшую  из  боев
на  переформирование,  я  не  смог  вначале  найти  и  следов  Клоч¬
кова-Диева.  Что  было  делать?  Это  закрывало  возможность  узнать
имена  двадцати  восьми  героев-панфиловцев,  восстановить  детали
того,  что  произошло.
 Между  тем  после  опубликования  передовой  «Завещание  два¬
дцати  восьми  героев»  газета  «Красная  звезда»  не  раз  и  не  два
упоминала  на  своих  страницах  о  событии  у  разъезда  Дубосеково.
Фронтовые  и  армейские  газеты  перепечатали  передовую.  Героизм
панфиловцев  стал  широко  известен  в  армии,  а  подробностей,  дра¬
гоценных  всем,  кто  проникся  величием  их  духа,  деталей  того,
о  чем  торопливо  и  вынужденно  пунктирно  рассказала  газета,
никто  не  знал.
 48

Человеку,  который  не  воевал  в  этот  год,  не  был  на  фронте,
трудно,  даже  если  он  прочитал  десятки  книг,  представить  себе
обстановку  тех  дней.  Трудно  понять,  как  могло  случиться,  что
в  дивизии  не  было  точного  описания  подвига  двадцати  восьми.
Но  истории  полков,  как  известно,  творятся  главным  образом  в
огне,  в  боях,  а  пишутся  уже  на  мирных  квартирах.  Подмосков¬
ная  битва  была  цепью  беспрерывных  —  звено  в  звено  —  схва¬
ток,  «слоеным  пирогом»,  в  котором  наши  части  то  оказывались
в  окружении  или  полуокружении,  то  захватывали  в  кольцо  про¬
тивника.
 Бои  не  затихали  ни  днем,  ни  ночью.  Потери  с  обеих  сторон
были  огромными.  И  разве  только  двадцать  восемь  героев-пан¬
филовцев  остались  на  горькой  земле  Подмосковья?!  Сколько
жертв!..  Дивизия  была  залита  кровью.  Многих  недосчитывала
она  в  своих  рядах,  потеряла  Панфилова...  И  лишь  после  начала
наступления,  когда  фронт  уже  отодвигался  на  запад,  перевела
дух,  стала  приводить  себя  в  порядок.
 Многие  в  дивизии  и  не  видели,  не  читали  того  номера  «Крас¬
ной  звезды»,  в  котором  была  напечатана  первая  весточка  о  два¬
дцати  восьми.  Политработники  армии  хорошо  знают,  как  трудно
донести  до  бойцов  печатное  слово,  когда  фронт  в  движении,
полки  в  круглосуточных  боях.  Вольготно  читать  газеты,  если
часть  стоит  в  ближнем  тылу,  на  второй  линии.  Такое  мало  на
чью  долю  выпадало  осенью  и  ранней  зимой  1941  года  под
Москвой.
 ...А  тут  еще  путаница  с  фамилией  Клочкова.  Оказалось,  в
донесении  описался  сам  капитан  Гундилович.  Но  как  бы  там
ни  было,  после  встречи  с  ним  я  получил  в  дивизии  поименный
список  двадцати  восьми.  Потом  мне  удалось  встретиться  с  жи¬
телями,  обитающими  неподалеку  от  разъезда  Дубосеково.  Я  гово¬
рил  с  путевым  обходчиком,  видевшим  начало  того,  что  там  про¬
изошло,  —  он  прятался  в  яме,  позади  окопа,  застигнутый  ог¬
нем  немецких  танков.
 Опросив  в  армейском  госпитале  десятки  раненых  панфилов¬
цев  в  поисках  кого-нибудь,  кто,  быть  может,  уцелел  после  дела
у  Дубосекова,  я  набрел  на  Натарова.  Он  перенес  сложные  опе¬
рации,  был  плох,  врачи  говорили:  «Не  выживет».  Я  робел  рас¬
спрашивать  его,  но,  узнав,  чем  интересуется  военный  коррес¬
пондент,  он  сам  попросил  записать  его  рассказ.  Он  все  повто¬
рял:  «Вы  пишите...  я  расскажу...  вы  пишите...»  —  ив  этом
были  и  доброта,  и  мучительно  кольнувшая  сердце  благодарность
за  внимание  к  нему,  п  боязнь,  что  люди  так  и  не  узнают  что-то
очень  важное,  нужное  и  известное  лишь  ему  одному.
 Он  умолкал,  будто  уходил  куда-то  далеко-далеко,  наверно,
возвращался  туда,  к  темному  Дубосекову,  и  все  еще  бился  там,
на  красных  снегах.
 Я  сделал  движение,  чтобы  уйти,  не  тревожить  его,  но  он
тотчас  же  открыл  глаза,  беспокойно  последил  за  мной,  пока  я
снова  не  опустился  на  табурет.  Тогда  он  опять  повторил:  «Рас¬
скажу,  расскажу...»
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т  4
 49

Он  говорил  тихо,  отрывочно,  иногда  бессвязно.  Глаза  его  ли¬
хорадочно  блестели.  Его  томил  жар,  он  попытался  приподняться,
но  это  было  свыше  его  сил,  он  откинулся  на  серую  подушку,
прошептал:  «Мы  свое  сделали...»
 Я  долго  сидел  у  его  койки,  ждал.  Из  обрывков  фраз,  пере¬
путанной  мозаики  слов  возникали  детали  боя.  Он  впадал  в  за¬
бытье,  будто  спал,  затем  веки  его  вздрагивали,  он  приходил
в  себя.  Один  раз  сказал:  «Вот  дело  было...  —  и  сквозь  сжатые
губы:  —  Мм-м-мм,  дело...»  —  слабым  движением  он  покачал
головой,  бессильно  лежавшей  на  сером  снегу  подушки.
 —  Кто  живой  остался  или  нет?  —  спросил  вдруг  отчетливо
Натаров.  —  Из  ребят...  хотя  один?
 —  Вы.  Вы  один.
 Он  ничего  не  ответил.
 Я  уезжал  в  Москву  потрясенный.  В  моей  планшетке  лежал
список  имен  героев.  В  глубоких  рытвинах  надрывалась  «эмка»,
перед  глазами  мелькало  все  вместе:  низенький,  коренастый,
удивительно  спокойный  Гундилович,  молодые  веселые  бойцы,
строем  шагавшие  в  вагон-баню,  часовой  у  штаба,  вполголоса  бро¬
сивший  озорное  словцо  дивчине,  что  шла  мимо  него  с  полными
ведрами,  пепельное,  то  возбужденное  видением  боя,  то  печально¬
вопрошающее  лицо  Натарова  на  бязевой  наволочке.
 Как  это  было
 И  вот  теперь  я  хочу  описать  бой  у  разъезда  Дубосеково.
Я  долго  думал,  как  это  лучше  сделать.  И  решил  привести  здесь
без  всяких  изменений  тот  мой  очерк  «О  28  павших  героях»,
который  был  впервые  напечатан  почти  тридцать  лет  назад  в
«Красной  звезде».  Подробный  разговор  с  капитаном  Гундилови-
чем,  беседы  с  очевидцами  боя  —  солдатами  из  подразделений,
действовавших  на  флангах,  рассказ  путевого  обходчика,  пред¬
смертные  слова  Натарова  —  все  это  сложилось  в  цельную  кар¬
тину  и  стало  очерком.  Может  быть,  сейчас  я  написал  бы  об
этом  событии  и  ярче  и  глубже,  но  что-то  из  той  интонации,
какая  могла  появиться  лишь  в  то  время,  было  бы  наверняка
утрачено.  Я  не  хочу  этого.  В  очерке  кое-что  повторено  из  того,
что  было  напечатано  в  передовой  «Завещание  двадцати  восьми
героев».  Пусть  так  все  и  останется,  как  было  в  газете,  вышед¬
шей  22  января  1942  года:
 «Когда  в  бою  умирают  гвардейцы,  крылатая  слава  слетает
с  воинского  знамени  и  незримо  становится  в  почетный  и  бес¬
сменный  караул  у  изголовья  погибших.  Далеко  по  советской
земле  разнеслась  весть  о  подвиге  двадцати  восьми  гвардейцев-
панфиловцев,  сложивших  свои  головы  на  поле  брани.  Мы  еще
не  знали  всех  подробностей  их  гибели,  еще  не  были  названы
имена  героев,  тела  их  еще  покоились  в  земле,  захваченной  вра¬
гом,  но  уже  обходила  фронт  молва  о  сказочной  доблести  два¬
дцати  восьми  советских  богатырей.
 50

Только  теперь  нам  удалось  восстановить  полную  картину
гибели  горстки  храбрецов  гвардейцев.
 Это  было  16  ноября.  Панцирные  колонны  врага  находились
у  Волоколамского  шоссе.  Они  рассчитывали,  не  останавливая
заведенных  моторов,  ворваться  в  Москву.  316-я  стрелковая  диви¬
зия,  позже  8-я  гвардейская  Краснознаменная  имени  генерала
Панфилова,  преградила  им  дорогу.  Приказ  —  задержать  немцев
во  что  бы  то  ни  стало.  И  на  пути  гитлеровцев  выросла  непре¬
одолимая  стена  советской  обороны.
 Полк  Капрова  занимал  оборону  на  линии:  высота  251  —
деревня  Петелино  —  разъезд  Дубосеково.  На  левом  фланге,  сед¬
лая  железную  дорогу,  находилось  пехотное  подразделение.  В  тот
день  разведка  донесла,  что  немцы  готовятся  к  новому  наступ¬
лению.  В  населенных  пунктах  Красикове,  Жданове,  Муромцево
они  сконцентрировали  свыше  80  танков,  два  полка  пехоты,  шесть
минометных  и  четыре  артиллерийские  батареи,  сильные  группы
автоматчиков  и  мотоциклистов.  Грянул  бой.
 Теперь  мы  знаем,  что,  прежде  чем  двадцать  восемь  героев,
притаившихся  в  окопчике  у  самого  разъезда,  отразили  мощную
танковую  атаку,  они  выдержали  многочасовую  схватку  с  вра¬
жескими  автоматчиками.  Используя  скрытые  подступы  на  левом
фланге  обороны  полка,  туда  устремилась  рота  фашистов.  Они
не  думали  встретить  серьезное  сопротивление.  Бойцы  безмолвно
следили  за  приближающимися  автоматчиками.  Точно  распреде¬
лили  цели.  Немцы  шли,  как  на  прогулку,  во  весь  рост.  От  окопа
их  отделяло  уже  только  150  метров.  Вокруг  царила  странная,
неестественная  тишина.  Сержант  заложил  два  пальца  в  рот,  и
внезапно  раздался  русский  молодецкий  посвист.  Это  было  так
неожиданно,  что  на  какое-то  мгновение  автоматчики  останови¬
лись.  Затрещали  наши  ручные  пулеметы  и  винтовочные  залпы.
Меткий  огонь  сразу  опустошил  ряды  фашистов.
 Атака  автоматчиков  отбита.  Более  семидесяти  вражеских
трупов  валяется  недалеко  от  окопа.  Лица  уставших  бойцов  за¬
дымлены  порохом,  люди  счастливы,  что  достойно  померились
силами  с  врагом,  но  не  знают  они  еще  своей  судьбы,  не  ведают,
что  главное  —  впереди.
 Танки!  Двадцать  бронированных  чудовищ  движутся  к  рубе¬
жу,  обороняемому  двадцатью  восемью  гвардейцами.  Бойцы  пере¬
глянулись.  Предстоял  слишком  неравный  бой.  Вдруг  они  услы¬
шали  знакомый  голос:
 —  Здорово,  герои!
 К  окопу  добрался  политрук  роты  Клочков.  Только  теперь  мы
узнали  его  настоящую  фамилию.  Страна  прославила  его  под
именем  Диева.  Так  назвал  его  однажды  красноармеец-украинец
Бондаренко.  Он  говорил:  «Наш  политрук  постоянно  дие»,  —
по-украински  значит  «работает».  И  верно,  никто  не  знал,  когда
Клочков  спит.  Он  был  всегда  в  движении.  Деятельного  и  не¬
утомимого,  его  любили  бойцы,  как  старшего  брата,  как  род¬
ного  отца.
 4*
 51

В  тот  день  Клочков  первый  заметил  направление  движения
танков  противника  и  поспешил  в  окоп.
 —  Ну,  что,  друзья,  —  сказал  политрук  бойцам.  —  Двадцать
танков.  Меньше  чем  по  одному  на  брата.  Это  не  так  много!
 Люди  улыбнулись.
 Добираясь  к  окопу,  Клочков  понимал,  что  ждет  его  и  товари¬
щей.  Но  сейчас  он  шутил  и,  ловя  на  себе  одобрительные  взгля¬
ды  красноармейцев,  думал:  «Выдержим  до  конца».  Вот  все  они
были  перед  ним  —  люди,  с  которыми  ему  предстояло  разделить
и  смерть  и  славу.
 ...Пусть  армия  и  страна  узнают  наконец  их  имена.  В  окопе
были:  Клочков  Василий  Георгиевич,  Добробабин  Иван  Евстафье¬
вич,  Шепетков  Иван  Алексеевич,  Крючков  Абрам  Иванович,  Ми¬
тин  Гавриил  Степанович,  Касаев  Аликбай,  Петренко  Григорий
Алексеевич,  Есибулатов  Нарсутбай,  Калейников  Дмитрий  Мит¬
рофанович,  Натаров  Иван  Моисеевич,  Шемякин  Григорий  Ме-
лентьевич,  Дутов  Петр  Данилович,  Митченко  Николай,  Шапоков
Душанкул,  Конкин  Григорий  Ефимович,  Шадрин  Иван  Деми¬
дович,  Москаленко  Николай,  Емцов  Петр  Кузьмич,  Кожеберге-
нов  Аскар,  Тимофеев  Дмитрий  Фомич,  Трофимов  Николай  Иг¬
натьевич,  Бондаренко  Яков  Александрович,  Васильев  Илларион
Романович,  Болотов  Николай,  Безродный  Григорий,  Сенгирбаев
Мустафа,  Максимов  Николай,  Ананьев  Николай.
 Был  еще  и  двадцать  девятый.  Он  оказался  трусом  и  преда¬
телем.  Он  один  потянул  руки  вверх,  когда  из  прорвавшегося  к
самому  окопу  танка  фашистский  ефрейтор  закричал:  «Сда-
вайс!»  Он  стоял  жалкий,  дрожащий,  отвратительный  в  своей
рабской  трусости.  Перед  кем  падаешь  на  колени,  тварь?  Немед¬
ленно  прогремел  залп.  Несколько  гвардейцев  одновременно,  без
команды,  выстрелили  в  изменника.  Это  сама  Родина  покарала
отступника.
 Бой  длился  более  четырех  часов,  и  бронированный  кулак
фашистов  не  мог  прорваться  через  рубеж,  обороняемый  гвар¬
дейцами.  Из  противотанковых  ружей  храбрецы  подбивали  вра¬
жеские  машины,  зажигали  их  бутылками  с  горючим.  Уже  че¬
тырнадцать  танков  неподвижно  застыли  на  поле  боя.  Но  уже
убит  боец  Емцов,  истекает  кровью  Петренко,  лежа  на  соломе,
покрывающей  дно  окопа,  мертвы  Конкин,  Тимофеев  и  Трофимов.
В  этот  миг  в  сумеречной  дымке  показался  второй  эшелон  тан¬
ков.  Среди  них  —  несколько  тяжелых.  Тридцать  новых  машин
насчитал  Клочков.  Сомнений  не  было  —  они  шли  к  железно¬
дорожному  разъезду,  к  окопу  смельчаков.  Ты  немного  ошибся,
славный  политрук  Диев!  Ты  говорил,  что  танков  придется  мень¬
ше  чем  по  одному  на  брата.  Их  уже  больше  чем  по  два  на  бой¬
ца.  Родина,  мать-Отчизна,  дай  новые  силы  своим  сыновьям,  пу¬
скай  не  дрогнут  они  в  этот  тяжелый  час!
 Воспаленными  от  напряжения  глазами  Клочков  посмотрел
на  товарищей.
 —  Тридцать  танков,  друзья,  —  сказал  он  бойцам,  —  при¬
дется  всем  нам  умереть,  наверно.  Велика  Россия,  а  отступать
некуда.  Позади  Москва!
 Танки  двигались  к  окопу.  Раненый  Бондаренко,  пригнувшись
к  Клочкову,  обнял  его  невредимой  рукой  и  сказал:  «Давай  по¬
целуемся,  Диев».  И  все  они,  кто  был  в  окопе,  перецеловались,
и  вскинули  ружья,  и  приготовили  гранаты.  Танки  все  ближе  п
ближе.  Вот  они  уже  у  самого  окопа.  Им  навстречу  поднимаются
бесстрашные.
 Тридцать  минут  идет  бой,  и  нет  уже  боеприпасов  у  смель¬
чаков.  Один  за  другим  они  выходят  из  строя.  Гибнет  Москаленко
под  гусеницами  танка,  царапая  голыми  руками  его  стальные
траки.  Прямо  на  дуло  вражеского  пулемета  идет  Кожебергенов.
Подбито  и  горит  около  десятка  танков.  Клочков,  сжимая  по¬
следнюю  связку  гранат,  бежит  к  тяжелой  машине,  только  что
подмявшей  под  себя  Безродного.  Политрук  успевает  перебить
гусеницу  чудовища  и,  пронзенный  пулями,  опускается  на
землю.
 Убит  Клочков.  Нет,  он  еще  дышит.  Рядом  с  ним,  окровавлен¬
ным  и  умирающим,  голова  к  голове  лежит  раненый  Натаров.
Мимо  них  с  лязгом  и  грохотом  движутся  танки  врага,  а  Клоч¬
ков  шепчет  своему  товарищу:  «Помираю,  брат...  Когда-нибудь
вспомнят  нас...  если  жив  будешь,  скажи  нашим...»  Он  не  кон¬
чил  фразы.  Так  и  умер  Клочков,  чья  жизнь  была  отдана  муже¬
ственному  деянию  на  поле  брани.
 Все  это  рассказал  Натаров,  лежавший  уже  на  смертном  одре.
Его  разыскали  недавно  в  госпитале.  Ползком  он  добрался  в  ту
ночь  до  леса,  бродил,  изнемогая  от  потери  крови,  несколько  дней,
пока  не  наткнулся  на  группу  наших  разведчиков.  Умер  Ната¬
ров  —  последний  из  павших  двадцати  восьми  героев-панфилов¬
цев.  Он  передал  нам,  живущим,  их  завещание.  Смысл  этого  заве¬
щания  был  понят  народом  еще  в  ту  пору,  когда  мы  не  знали
всего,  что  произошло  у  разъезда  Дубосеково.  Нам  известно,  что
хотел  сказать  Клочков  в  тот  миг,  когда  неумолимая  смерть  ви¬
тала  над  ним.
 Сам  народ  продолжил  мысли  умиравшего  и  сказал  себе  от
имени  героев:  «Мы  принесли  свои  жизни  на  алтарь  Отечества.
Не  проливайте  слез  у  наших  бездыханных  тел.  Стиснув  зубы,
будьте  стойки!  Мы  знали,  во  имя  чего  идем  на  смерть,  мы  вы¬
полнили  свой  воинский  долг,  мы  преградили  путь  врагу.  Идите
в  бой  с  фашистами  и  помните:  победа  или  смерть!  Другого  вы¬
бора  у  вас  нет,  как  не  было  его  и  у  нас.  Мы  погибли,  но  мы
победили».
 Эю  завещание  живет  в  сердцах  воинов  Красной  Армии.
Солнце  победы  все  ярче  и  ярче  горит  на  их  знаменах.  Враг  от¬
ступает.  Его  преследуют  кровные  братья  героев-панфиловцев,
истребляют  без  жалости,  мстят  без  милосердия».
 Очерк  был  написан.  Но  в  очередной  номер  не  попал.  По¬
чему?  Редактор  хорошо  знал,  что  событием  у  разъезда  Дубоее-
53

ково  живо  интересуются  в  ЦК  партии,  в  ГлавПУРе.  Он  послал
туда  оттиск  уже  набранного  подвала,  и  на  следующий  день  меня
вызвал  к  себе  Александр  Сергеевич  Щербаков.  Я  сидел  в  каби¬
нете  секретаря  Центрального  Комитета  партии  перед  смертельно
уставшим  грузным  человеком  и  рассказывал,  как  написал  пере¬
довую  и  подвал,  оттиск  которого  лежал  на  его  столе.
 —  Хорошо,  —  сказал  Щербаков,  выслушав  меня.  Подчерк¬
нув  в  оттиске  подвала  две  строки,  он  спросил:  —  А  кто  вам  пе¬
редал  последние  слова  Клочкова:  «Велика  Россия,  а  отступать
некуда.  Позади  Москва!»?
 Я  рассказал  Щербакову,  как  собирал  материал  для  очерка,
как  разыскал  в  госпитале  одного  из  двадцати  восьми  героев  —
Ивана  Моисеевича  Натарова.
 Александр  Сергеевич  с  усилием  встал  из-за  стола,  молча  сде¬
лал  несколько  шагов  по  кабинету.
 —  Да,  отступать  некуда  —  позади  Москва!  Так  думаем  все
мы,  весь  народ...  —  Он  протянул  мне  руку:  —  Возвращайтесь
к  своим  обязанностям,  товарищ.  До  свидания!
 Назавтра  очерк  был  напечатан.  Всенародным  эхом  отозва¬
лись  слова  политрука  Василия  Клочкова:  «Велика  Россия,  а
отступать  некуда.  Позади  Москва!»  —  слова,  которые  в  той  или
иной  форме,  но  с  одним  и  тем  же  смыслом  не  сходили  в  то  вре¬
мя  со  страниц  газет,  приказов,  обращений  военных  советов,  вы¬
крикивались  охрипшими  от  стужи  командирами  и  политруками.
 Двадцать  первого  января  1942  года  шло  торжественно-траур¬
ное  заседание,  посвященное  годовщине  со  дня  смерти  Ленина.
Доклад  делал  А.  С.  Щербаков,  и  он  сказал:  «...двадцать  восемь
советских  людей  —  среди  них  были  русские,  украинцы  и  каза¬
хи  —  вели  неслыханный  в  истории  бой  с  несколькими  десятками
танков.  Двадцать  восемь  бойцов  не  отступили  в  этом  неравном
бою,  они,  защищая  Москву,  пали  смертью  храбрых.  Разве  можно
победить  такой  народ?»
 Уже  после  гибели  Панфилова  полковник  Капров  сообщил  мне
бесценную  подробность,  касающуюся  боя  у  Дубосекова.  Это  жи¬
вая  деталь  одного  разговора,  выпукло  передающая  предвидение
военачальника,  его  знание  людей,  веру  в  их  способность  совер¬
шить  почти  невозможное.
 В  тот  памятный  день  Панфилов  спросил  у  полковника  Кап¬
рона  :
 —  Кто  у  тебя  на  фланге  возле  разъезда  Дубосеково?
 —  Капитан  Гундилович,  —  ответил  Капров.
 Генерал  знал  многих  бойцов  наперечет,  по  именам.
 —  Мал  ростом,  да  велик  отвагой!  Как  люди  его,  все  ли  живы?
Как  Клочков?  Там  же  золотые  ребята:  Есибулатов,  Сенгирбаев.
Как  Натаров?  Пусть  Гундилович  скажет  всем:  Панфилов,  мол,
лично  приказал  держать  рубеж,  хотя  бы  на  него  пошла  вся  не¬
мецкая  армия.  Держать!
 Клочков,  Натаров  и  другие  были  в  окопе.  Они  знали  приказ
генерала.  И  они  знали  больше:  отступать  некуда  —  позади
Москва.
 54

Что  было  необыкновенного  в  этих  людях?
 Вместе  с  драгоценными  словами  «мама»,  «папа»  они  научи¬
лись  произносить  «Ленин».,.  Они  ходили  в  советскую  школу.
Собирали  спичечные  коробки  с  летящим  самолетом  на  этикетке
и  надписью:  «Ответ  на  ультиматум  Керзона».  В  семейных  аль¬
бомах  видели  на  фотографиях  своих  отцов  и  братьев  в  остро¬
верхих  шлемах  со  звездой.  Они  делили  мир  на  «красных»  и
«белых».  Выросли,  строили  пятилетки,  гордились  первым  волж¬
ским  трактором,  восхищались  пробегом  ашхабадских  конников,
мужеством  челюскинцев  и  стратонавтов,  плыли  с  Чапаевым
в  холодных  водах  Урала-реки,  страдали  за  Абиссинию,  волнуясь
и  негодуя,  шептали  строчки:  «И  мстительные  коршуны  «кап-
рони»  бомбардируют  тихий  Адиграт»,  убегали  мыслями  за  Пи¬
ренеи,  мечтали  добровольцами  пробраться  в  огненный  Мадрид,
твердо  понимали:  фашизм  —  это  война.  Ходили  в  тир,  били  в
«яблочко»  мишени,  и  рядом  с  ней  тотчас  же  валился  набок  дере¬
вянный  фашист  со  свастикой.  Они  были  причастны  ко  всему,
что  происходило  в  мире,  и  не  знали  одиночества  европейского
мещанина.  На  земле  они  жили  среди  молний.  Вокруг  бушевала
трудная  жизнь,  и  каждый  день  на  ее  горизонтах  гремели  даль¬
ние  громы.  Иногда  они  сердились,  досадливо  махали  рукой,  вы¬
рывалось  «эх!..»  и  крепкое  слово  —  многого  не  хватало,  но  ни¬
когда  ирония  привычно  пустой  усмешки  скептического  наблю¬
дателя  не  скользила  на  их  губах.  Они  уже  ухватились  одной
рукой  за  берег  хорошей  жизни,  но  другая  всегда  была  занята:
сжимала  винтовку.  Они  пошли  в  бой,  злые  на  темную  силу,  что
уже  давно  мешала  им  спокойно  строить  дом,  и  они  знали:  не
расколотим  ее  —  пропадем,  загубим  все,  что  успели  сделать.
Надо  расколотить.  А  когда  оккупанты  приблизились  к  Москве,
наши  люди  забыли  все,  кроме  нее  одной.  Страшная  наука  нена¬
висти  ожесточила  сердца.  Но  и  ее  не  хватило  бы  для  победы.
Двадцать  восемь  научились  воевать.  Их  партийные  и  военные
руководители  были  умными,  опытными  людьми.  Танки  врага
не  прошли.  Двадцать  восемь  панфиловцев  сражались,  не  сделав
ни  шагу  назад.
 В  день  похорон  Ивана  Васильевича  я  писал:  «Так  они  и
стоят  перед  нашим  мысленным  взором  —  двадцать  восемь  гвар¬
дейцев,  с  ресницами,  сожженными  порохом,  покрытые  тяжкими
шрамами,  воины-герои,  окружающие  своего  старого  седого  ге¬
роя-генерала,  чье  доброе,  грозное  имя  волновало  сердца  солдат».
 Гитлеровцы  знали  опасную  силу  Панфилова.  Он  был  страшен
им  и  после  смерти.  Когда  8-я  гвардейская  в  кровопролитном
бою  рванулась  к  Крюкову,  жители  этого  села  рассказали  о  «жа¬
лобах»  немцев.  Солдаты  и  офицеры,  коверкая  русские  слова,
удрученно  говорили:  «Вир  геен  вег...  Мы  уходим...  Генерал  Пан¬
филов.  Эр  хат  айне  бёзе  дивизион.  Его  очень  злая  дивизия».
 Сорок  первый  год  шел  к  концу.  Москва  еще  не  убрала  с
окраинных  мостовых  надолбы  и  противотанковые  ежи,  еще
55

стояла  она  прифронтовым  городом,  сумрачным,  настороженным.
Еще  вдруг  и  белым  днем  начинали  яростно  пороть  небо  реши¬
тельные  зенитки,  еще  черным  безмолвием  улиц  затаивались  ве¬
чера,  а  что-то  в  Москве  изменилось.  Врага  погнали.
 На  холодной  сцене  театра  имени  Станиславского  уже  тан¬
цевала  знаменитая  Сорокина,  вылетали  в  белых  облачках  пачек
Леночка  Щедрова  и  Ниночка  Моргунова.  Зрительный  зал,  наби¬
тый  военными,  неслыханным  топотом,  ураганной  овацией  благо¬
дарил  столичный  балет,  оказавшийся  во  втором  эшелоне  фронта.
Другие  театры,  по-моему,  тогда  еще  не  играли  в  Москве.
 Но  война  только  начиналась.
 Вернувшись  из  Крюкова  в  редакцию,  я  нашел  на  своем  рабо¬
чем  столе  стопку  книжечек.  Издательство  «Правда»  выпустило
передовую  «Завещание  двадцати  восьми  героев»  и  очерк  брошюр¬
кой.  На  обложке  кто-то  синим  карандашом  отчеркнул  цифру
тиража.  Я  взглянул  и  ахнул:  миллион  экземпляров!  В  таком
же  количестве  напечатал  эту  брошюру  и  Воениздат,  а  потом  и
«Молодая  гвардия»  и  Госполитиздат.  Военная  печать  —  на
фронте  и  в  тылу  —  опубликовала  очерк.  Потом  начали  прихо¬
дить  издания  на  иностранных  языках.  Выпущенные  легально  и
подпольно,  на  хоройей  бумаге  и  каких-то  шершавых  листках.
Автор  был  тогда  молод,  но  уже  не  питал  никаких  иллюзий  на¬
счет  своего  литературного  таланта.  Он  понимал:  судьба  столк¬
нула  его  с  Великим,  у  нее  не  было  в  тот  момент  под  рукой
никого  другого,  и  она  сказала  ему:  «Видел,  понял?  Теперь  пи¬
ши,  да  поскорее!»
 В  Лондоне  в  январе  1942  года  на  массовом  митинге,  где  со¬
брались  тысячи  и  тысячи  членов  английских  профсоюзов,  Нико¬
лай  Михайлович  Шверник  рассказывал  о  двадцати  восьми  ге¬
роях.  Благоговейно  молчали,  утирая  невольные  слезы,  потом
разразились  овацией,  узнав,  на  что  решились  защитники  сво¬
боды.
 Тогда  же  из  осажденного  Ленинграда  по  вызову  редакции
с  тысячей  вопросов  о  Москве  на  несколько  дней  прилетел  Нико¬
лай  Тихонов.  Был  он  моложавым,  с  юношеской  талией,  удержан¬
ной  блокадой  Ленинграда,  с  прихваченным  стужей  темно-крас¬
ным  лицом,  на  котором  выдавался  кулачок  подбородка...  Всю
ночь  проговорили  мы  с  ним  в  большом  номере  гостиницы  «Мо¬
сква».  Я  рассказывал  ему  все,  что  знал  о  панфиловцах.
 Разговор  имел  тайную  цель,  известную  только  мне  и  редак¬
тору.  Надо  было  побудить  Николая  Семеновича  написать  стихи
о  двадцати  восьми  героях.  Трудно  удивить  ленинградца  муже¬
ством.  Но  Тихонов  слушал,  беспокойно  вышагивал  номер  своей
кавалерийской  походкой,  переспрашивал.  Через  неделю  он  про¬
чел  нам  в  редакции  поэму  —  «Слово  о  28  гвардейцах».
 Звучали  обжигающие  слова:
 Нет,  героев  не  сбить  на  колени,
Во*  весь  р«ост  они  встали  окрест,
56

Чтоб  остался  в  сердцах  поколений
Дубосекова  темный  разъезд...
 ♦  Слово...»  напечатали  в  «Красной  звезде»  22  марта
1942  года.
 Не  знаю,  что  думают  об  этой  поэме  критики,  —  они  не  ру¬
гали  ее  и  не  хвалили.  На  фронте  ее  заучивали  наизусть.  Я  пом¬
ню  ее  до  сих  пор  от  первого  до  последнего  слова.
 Грустноватый,  застенчивый  Михаил  Светлов  написал  поэму
о  двадцати  восьми  трогательно,  проникновенно:
 Положи  на  сердце  эту  песню,
Эту  строчку  каждую  возьми!..
Жизнь  гвардейца!  Повторись!  Воскресни
Песнею  о  двадцати  восьми!
 Есть  ли  уголок  на  нашей  земле,  где  не  пели  бы  «Мою  Мо¬
скву»  Исаака  Дунаевского?
 Мы  запомним  суровую  осень,
Скрежет  танков  и  отблеск  штыков,
И  в  сердцах  будут  жить  двадцать  восемь
Самых  храбрых  твоих  сынов.
 И  врагу  никогда  не  добиться,
 Чтоб  склонилась  твоя  голова,
Дорогая  моя  столица!
 Золотая  моя  Москва!
 Фронтовые,  армейские,  дивизионные  газеты  перепечатывали
все,  что  было  связано  с  подвигом  двадцати  восьми.  Снежным  ко¬
мом  катилась  по  фронтам  их  слава.  В  песнях,  поэмах,  сказа¬
ниях,  в  мраморе  и  красках  увековечены  образы  героев.
 Кто  хочет  войны?  В  нашей  стране  нет  таких  людей,  но  мы
не  одни  живем  на  свете.  И  если  дрогнет  мир  и  случится  России,
Союзу  вновь  воевать,  —  среди  самых  великих  образцов  мужества
встанут  перед  глазами  народа  двадцать  восемь.
 Вспомним  еще  раз.  В  их  шеренге  были  и  русские,  и  казахи,
и  украинцы,  и  киргизы.  Их  воинское  товарищество,  скрепленное
кровью,  стало  воплощением  боевой  дружбы  народов  нашей  стра¬
ны,  поднявшихся  на  смертельного  врага.
 Снова  разъезд  Дубосеково
 Стояло  тихое  морозное  утро,  может  быть,  такое  же,  как
 16  ноября.  Наши  части  вновь  овладели  Дубосековом.
 Мы  направлялись  к  месту  легендарного  сражения  двадцати
восьми  гвардейцев.  Ночью  бушевала  метель,  и  отряд  шел  по
снежной  целине.  Впереди  осторожно  двигались  саперы  с  мино¬
искателями.
 —  Здесь  окоп,  —  сказал  капитан  Гундилович.
 Но  вокруг  расстилалась  ровная  белая  пелена.  Слева,  за  не¬
57

большой  рощйцей,  протянулась  линия  железной  дороги.  Справа
стояли  одинокие  ели.  Ничто  не  напоминало  о  разыгравшихся
здесь  событиях.  Как,  по  каким  признакам  можно  точно  опре¬
делить  на  этом  однообразном  пространстве  линию  окопа,  трудно
было  понять.
 —  Здесь,  —  настойчиво  повторил  Гундилович,  и  на  этот  раз
я  понял,  что  он  не  то  чтобы  видел  сквозь  снег,  а  просто  взгля¬
дом  опытного  военного  заново  определил  выгодный  рубеж  обо¬
роны  —  под  белым  покровом  едва  угадывались  небольшие  взду¬
тия,  крохотные  бугорки.  Конечно,  окоп  и  тогда,  да  и  сейчас,
если  бы  в  нем  была  боевая  нужда,  следовало  отрывать  здесь.
 Мы  заработали  лопатами.  Минута,  другая  третья  —  и  по¬
степенно  из-под  снега  стала  возникать  часть  поля  битвы.
 Вот  обнажился  кусок  бруствера  окопа.  Вот  угол  блиндажа.
Вот  звякнула  лопата,  и  показалась  каска,  а  за  ней  кинжал.
Гундилович  не  ошибся.  Вторично  на  том  же  месте  врастает  в
землю  окоп  полного  профиля.
 Комья  снега  стали  желто-красными,  В  хрусталиках  льда,  как
в  сосудах,  заалела  кровь.  Она  повсюду,  кровь  погибших  геро¬
ев,  —  на  нижних  бревнах  блиндажа,  на  отрытом  противогазе,
на  вытащенной  плащ-палатке,  на  снегу  вокруг.
 Теперь  мы  стали  копать  осторожно,  набирая  землю  в  пол-
лопаты.
 И  вот  показалось  тело.  Сначала  ноги,  потом  туловище.  Мы
поднимаем  мертвого  гвардейца  из  окопа.  У  него  размозжена  го¬
лова.  Нельзя  узнать,  кто  это  —  Крючков,  Есибулатов  или,  мо¬
жет  быть,  Душанкул  Шапоков...  Но  это  не  Клочков.  Местные
жители,  хорошо  знавшие  политрука,  тайком  от  немцев  разы¬
скали  его  труп  и  схоронили  за  сторожкой  путевого  обходчика.
 Мы  опустили  на  плащ-палатку  тело  безымянного  панфиловца.
Карманы  его  шинели,  гимнастерки  и  брюк  вывернуты.  В  них
нет  ни  одного  документа  —  унесли  немцы,  прихватив  с  собой
и  ушанку  и  сапоги  убитого.  Рядом  с  ним  в  окопе  мы  нашли
записную  книжку.  Она  была  еще  чистой  и  хранила  лишь  номер
винтовки:  21  789.
 Невдалеке  от  окопа  вырыли  могилу.  Недолгим  был  обряд
похорон.  У  меня  сохранилась  фотография.  У  могильного  хол¬
мика,  покрытого  ветвями  елок,  стоят,  подняв  вверх  пистолеты,
все,  кто  был  тогда  у  могилы:  капитан  Гундилович,  маленький,
худощавый,  на  редкость  спокойный  человек,  в  большом,  не  по
росту,  полушубке;  начальник  политотдела  Галушко,  грустнова¬
тый,  задумчивый,  в  холодной,  туго  затянутой  ремнем  шинели;
комиссар  дивизии  Егоров,  красивый,  дородный  мужчина  в  жел¬
том  кожаном  пальто  армейского  образца  с  меховым  воротником;
командир  полка  Капров,  скромный,  тихий  человек,  любимец
Панфилова,  непроницаемый  Мухамедьяров  —  оба  в  полушубках,
как  и  Гундилович.
 За  офицерами  —  шеренга  молодых  панфиловцев  из  попол¬
нения,  в  светло-серых  шинелях,  в  полной  боевой  амуниции,  в
валенках.  Винтовки  изготовлены  для  стрельбы  вверх.  Командует
58

ими  старослужащий  сержант,  в  ватнике,  в  чуть  сбитой  на  ухо
ушанке.
 Галушко  сказал:
 —  Мы  слышим  ваши  предсмертные  слова.  Мы  будем  достой¬
ны  вашей  доблести  и  чести.  Мы  помним  ваше  завещание,  герои!
Помним?  —  Он  круто  обернулся  к  недвижному  строю.
 —  Помним!  —  слитно  выдохнули  бойцы,  и  чей-то  отставший
голос  чисто,  ломко,  печально-задумчиво  прозвучал  в  тишине:  —
Помним...
 —  Вечная  память  и  слава  героям!  —  сказал  Галушко.
 Прогремел  троекратный  торжественный  салют.  Как  бы  могу¬
чим  эхом  ему  отозвался  гром  пушек:  за  спиной  огневые  пози¬
ции  нашей  артиллерии,  впереди  в  нескольких  километрах,  кипит
бой.  Я  написал  тогда  от  души,  от  нахлынувшего  ощущения  на¬
шей  непобедимости:  «И  такими  живыми  стали  в  сердце  моем
погибшие  панфиловцы,  что  казалось,  пройдет  мгновение  и,  обо¬
жженные,  в  пробитых  пулями  шинелях,  с  лицами,  покрытыми
кровью,  страшные  врагу,  погибшие  и  воскресшие,  блистая  сла¬
вой,  они  восстанут  из  могилы,  чтобы  устремиться  туда,  где  идут
в  наступление  наши  полки.  И  это  сознание  живущих  и  есть
бессмертие  павших».
 День,  окрашенный  кровью
 Шестнадцатое  ноября  —  день,  запечатленный  в  календаре
Панфиловской  дивизии  красным  цветом.  Не  праздничная  это
краска,  а  кровь.  Не  одни  двадцать  восемь  героев  стояли  насмерть
в  этот  день.  Не  одни  они  стали  героями  обороны  Москвы.
 С  разных  направлений  рвались  немецкие  танки  к  столице  в
полосе  обороны  дивизии.  У  разъезда  Дубосеково  их  остановили
двадцать  восемь.
 Вторая  колонна  —  двадцать  танков  противника  —  двигалась
по  другую  сторону  Волоколамского  шоссе,  пытаясь  выйти  в  тыл
панфиловцам.  В  деревне  Строково  был  оставлен  заслон  —  один¬
надцать  саперов  во  главе  с  младшим  лейтенантом  Фристовым  и
политруком  Павловым.  Не  дрогнули  люди,  ни  один  не  побежал.
Гранаты,  мины,  бутылки  с  горючим  —  вот  все,  что  было  у  гор¬
стки  людей  против  огня  и  брони  врага.  Семь  машин  подбили
саперы  —  задержали  немцев  на  целый  день.
 Третью  колонну  танков,  что  свирепо  рвалась  в  тыл  дивизии,
в  тот  же  день  остановил  взвод  истребителей  Толгарского  полка.
Они  вошли  в  историю  дивизии  под  именем  «семнадцати  бес¬
страшных».  То  был  поистине  критический  момент:  главные  силы
дивизии  только-только  разорвали  одно  кольцо  танкового  окру¬
жения,  и  противник  снова  хотел  зажать  их  в  тиски.
 Истребители  с  гранатами  вышли  навстречу  танкам  на  дорогу
близ  села  Мыканино.  Командовал  ими  политрук  Георгиев.  На¬
путствовал  эту  группу  комиссар  Логвиненко.  Получив  приказа¬
59

ние,  Георгиев,  чуть  флегматичный  человек,  помедлил,  потоптал¬
ся  на  месте.
 —  Что  такое?  —  строго  спросил  Логвиненко.  —  Что  еще?  —
и  нахмурился.
 Георгиев  молча  отстегнул  крючок  полушубка,  вынул  из  на¬
грудного  кармана  гимнастерки  красную  книжечку  —  партбилет
и  негромко  сказал:
 —  Ничего,  товарищ  комиссар.  Партбилет  разрешите  у  вас
оставить.
 Логвиненко  взял  билет,  раскрыл.  С  маленькой  фотокарточки
на  комиссара  глядели  спокойные,  умные  глаза.  Комиссар  по¬
смотрел  на  Георгиева  —  взор  политрука  оставался  таким  же
твердым  и  открытым,  как  на  снимке.  Время  торопило.  Каждая
минута  была  на  счету.  Но  порывистый  Логвиненко  как  будто  за¬
был  обо  всем.  Он  отступил  на  шаг  от  Георгиева  и  долго-долго,
может  быть,  целую  минуту  вглядывался  в  политрука,  будто
впервые  его  увидел.  Потом  так  же  медленно  и  тоже  негромко
сказал:
 —  Вот  что,  товарищ  Георгиев,  —  и  поправился:  —  Вот  что,
Андрей  Николаевич.  Это  —  знак  твоей  партийности.  Возьми.
Пусть  партбилет  пойдет  с  тобой  в  бой.  Так  сильнее.  Верю  —
будешь  жить!  —  Он  подошел  к  Георгиеву,  поцеловал  его  в  губы.
И  то  ли  стыдясь  своего  волнения,  то  ли  желая  вернуть  самому
себе  хладнокровие,  закончил  по-уставному:  —  Политрук  Геор¬
гиев,  выполняйте  задание!
 —  Есть  выполнять  задание!  —  уже  громко  и  отчетливо  по¬
вторил  команду  Георгиев,  повернулся  кругом,  попытался  щелк¬
нуть  задниками  рыжих  валенок,  стука  не  получилось:  мягкое
по  мягкому,  —  сделал  несколько  строевых  шагов  и  побежал  к
своим  бойцам.
 Логвиненко  долго  и  тяжело  смотрел  ему  вслед.
 Через  несколько  часов  комиссар  снова  держал  в  руках  пар¬
тийный  билет  политрука.  На  нем  запеклась  кровь,  окрасившая
и  краешки  внутренних  листов.  Немецкие  танки  не  прошли  у
деревни  Мыканино.
 Летом  1942  года  ко  мне  в  редакцию  неожиданно  зашел  Лог¬
виненко.  Был  он  худ,  черен,  измучен.  Дивизия  опять  долгое
время  не  выходила  из  боев.  Он  приехал  в  срочную  команди¬
ровку  в  Москву,  буквально  на  один  день,  не  помню  уже  теперь,
по  какому  поводу.  Логвиненко,  по-моему,  был  болен  в  этот  день.
Лицо  его  горело.  Я  предложил  ему  зайти  в  нашу  амбулаторию,
взять  термометр...  Логвиненко  усмехнулся:
 —  Нет  такого  градусника,  чтобы  мерить  нашу  температуру.
Наступаем!  —  Потом,  уже  расставаясь  после  недолгого  разгово¬
ра,  он,  запнувшись  немного,  сказал:  —  Слушай,  ты  знал  полит¬
рука  Георгиева?  —  И,  не  дожидаясь  ответа,  не  произнес,  а  как
бы  выдохнул:  —  Погиб.  Вот  его  партбилет...  —  Логвиненко  до¬
стал  из  кармана  красную,  залитую  почерневшей  кровью  кни¬
жечку.  —  Видишь  ли,  не  могу  с  ним  расстаться.  Я  посылал
Георгиева  на  смерть...  Сохрани...  Сдам  я  его  потом,  а  сейчас
60

почему-то  не  могу...  Знаю,  что  должен,  а  ке  могу...  Боюсь...  по¬
теряю  его  там...  у  нас.  А  сдать  пока  не  могу.  Хочу  эту  книжку
еще  раз  увидеть.  А  если  убьют  меня  —  сдашь  ты.
 Логвиненко  жив.  После  войны  по  его  просьбе  я  сдал  партби¬
лет  политрука  Георгиева  в  отдел  учета  ГлавПУРа.
 Номер  этого  партбилета  —  2691075.
 Нет,  прав  Панфилов
 Первым  панфиловцем,  погибшим  в  боях  под  Москвой,  был
красноармеец  Ефим  Масеяш.  С  группой  бойцов  он  совершил
дерзкий  ночной  налет  на  немецкую  тыловую  базу.  Во  всех
взводах  и  ротах  узнали  его  имя.
 Хоронила  его  вся  дивизия.  Эскорт  у  гроба,  который  несли
на  руках,  приспущенные  знамена,  орудийный  салют  —  все
воинские  почести  были  отданы  погибшему  во  время  траурной
церемонии.
 Панфилова  в  тот  день  вызвали  в  штаб  армии.  Когда  Лог¬
виненко  доложил  ему,  как  бойцы  простились  с  Масеяшем,  гене¬
рал,  положив  руку  на  плечо  комиссара,  сказал:
 —  Одно  не  сделали,  думаю.  Письмо  семье  написали?  Ну  вот
видите,  нет.
 —  Сейчас,  товарищ  генерал,  будет  исполнено.  —  Логвиненко
даже  покраснел.  Политработник,  а  не  догадался:  ведь  это  его
кровное  дело.
 —  Погодите,  —  рассердился  Панфилов.  —  Не  сейчас!  Здесь
не  темпы  важны.  Письмо  должно  быть  таким,  чтоб  не  только
сыновья,  но  и  внуки  и  правнуки  с  гордостью  показывали  его
друзьям.  Шутка  ли  —  человек  погиб  на  войне.  Жизнь  отдал
за  Родину.  Вдумайтесь:  жизнь.  Бессмертие  —  награда  тому,
кто  умирает  смертью  храбрых.  А  бессмертие  —  что  это  такое?
 Логвиненко  пристыженно  молчал.  Он  вкладывал  душу  в  по¬
литработу.  Был  бурно-пламенным  агитатором,  умел  разговари¬
вать  с  бойцами,  не  подлаживался  к  ним,  умел  кинуть  вовремя
острое  слово.  Любил  солдат,  знал,  хорошо  знал  их  нелегкий
воинский  труд.  Был  храбр  и  чувствителен,  понимал  душевные
движения  людей.  Но  Панфилов...  Генерал  всегда,  даже  в  родной
для  Логвиненко  сфере  политработы,  то  есть  в  партийном  чело¬
вековедении,  открывал  ему  неожиданные  стороны.  И  дело  не
в  письме.  Забыли  о  нем  в  тот  день,  вспомнили  бы  назавтра.
Панфилов  говорил  так  житейски  мудро  и  просто,  что  Логвинен¬
ко  подумал:  «Ведь  вот  же  политработник  —  на  всю  армию.
Умудрил  господь  бог  без  всякой  военно-политической  академии».
 —  Что  же  такое  бессмертие,  товарищ  Логвиненко?
 —  Бессмертие,  товарищ  генерал,  —  это  когда  человек  как
бы  живым  остался.
 —  Как  бы?  —  еще  более  сердясь,  откликнулся  Панфилов.  —
Как  бы  —  это  значит,  человека  нет.  Не  живет  он,  значит,  а  в
сырой  земле  лежит.  Бессмертие  —  это  память.  Наша  память
С1

о  тех,  кого  нет  и  кто  заслужил  эту  память,  вечную.  Великое  не
умирает!  Хотя  и  память  не  вечна.  Но  в  обозримое  нами  время
ее  можно  назвать  и  вечной.  Ему,  Ефиму,  уже  ничего  не  нужно.
Мы  не  мистики.  А  вот  семье  его,  друзьям,  знакомым,  соседям
и  сослуживцам,  бойцам  нашим,  вам,  мне  и,  главное,  народу  —
нужно!  Память  —  бессмертие.  Извольте,  дорогой,  идти  и  писать
письмо.  Как  о  собственном  брате.  Вы  сможете.
 Логвиненко  знал,  что  он  должен  делать.  Слова  генерала  о
бессмертии  стали  известны  всей  дивизии.
 Когда  немцы,  прорвавшись  под  Вязьмой,  хлынули  к  Москве,
когда  на  каждого  панфиловца  приходилось  по  десять-пят¬
надцать  солдат  противника,  политработники  дивизии  все-таки
старались  исполнить  и  этот  свой  долг  —  павших  героев  не  от¬
давали  забвению:  печатали  их  портреты  в  газетах,  писали  пись¬
ма  их  родным,  повторяли  их  имена  на  митингах.
 Повторяли  имя  капитана  Манаенкова.  Гранатами  подорвал
он  два  немецких  танка  и  погиб  в  сарае,  охваченном  пламенем
и  окруженном  вражескими  автоматчиками.  Сгорел,  но  не  сдал¬
ся.  Он  был  начальником  штаба  полка,  в  котором  окрепло  бес¬
страшие  двадцати  восьми,  и  расстался  с  жизнью  еще  за  месяц
до  16  ноября.  Каждый  из  двадцати  восьми  не  мог  не  знать  его
в  лицо.
 Ефим  Масеяш,  капитан  Манаенков,  другие...  другие,  потом
семнадцать  бесстрашных,  группа  политрука  Георгиева,  двадцать
восемь...  В  дивизии  распространялось  презрение  к  смерти  во
имя  победы,  возник  массовый  героизм.
 Еще  тогда,  у  панфиловцев,  я  подумал,  что  подвиг,  совер¬
шенный  группой  людей,  большой  или  малой,  дело,  сделанное
сообща,  пусть  даже  с  риском  для  жизни,  —  вызывает  в  людях,
пожалуй,  иной  отклик,  чем  героизм  одиночки.  Исключительное
поведение  одного  нет-нет  а  подскажет  мысль  о  каких-то  особых
свойствах  этого  человека,  резко  выделяющих  его  из  окружающей
среды:  «А  решусь  ли  я  так?»
 А  то,  что  сделано  вместе,  не  одним,  а  многими,  кажется
более  доступным  тебе  самому,  уже  как  бы  существует  в  преде¬
лах  твоих  собственных  возможностей.  Человеку  в  спокойной
обстановке  мысленно  труднее  стать  на  место  Гастелло,  бросив¬
шего  свой  горящий  самолет  на  танки  врага,  чем  увидеть  себя
среди  товарищей,  решивших  любой  ценой  выдержать  испытания,
выпавшие  на  их  долю.
 Люди  склонны  иногда  думать,  что  герой  обладает  какими-то
неведомыми  обыкновенному  человеку  качествами,  а  пример  кол¬
лективного  героизма  убеждает:  «Не  боги  горшки  обжигают».
Раз  могут  другие  —  и  тот,  и  этот,  и  третий,  —  почему  бы  спа¬
совать  мне,  значит,  и  я  осилю,  сдюжу.  Чем  я  лучше  или,  на¬
оборот,  хуже?  «На  миру  и  смерть  красна»  —  в  этой  стародав¬
ней  поговорке  выражено  ощущение  локтя  товарища.
 Может  быть,  по  этой  причине  подвиг  панфиловцев  и  воспла¬
менил  с  такой  силой  сердца  людей.  Их  было  двадцать  восемь.
 Даже  теперь,  спустя  почти  тридцать  лет,  нелегко  писать  о  тех
 G2

днях.  Называешь  имя,  пишешь  число  —  семнадцать...  двадцать
восемь...  —  и  неотступно  думаешь:  погибли,  убиты,  сгорели.
Наши  люди.  Могли  бы  ходить  сейчас  среди  нас,  работать,
смеяться,  слушать  музыку,  читать  газеты,  учить  уму-разуму
сына,  горевать,  радоваться,  строить  планы,  любить.  Но  нет  их,
нет.  Бейсали  с  гранатой,  с  автоматом,  падали,  подсеченные,
навзничь,  пели  «Интернационал»  в  горящем  танке,  обрушивались
с  высоты  в  обломках  сбитого  самолета,  смертельно  раненные,
захлебывались  в  болотной  жиже.
 Нет,  прав  Панфилов!
 Память  не  вечна.  Где-то  плачет  еще  ночами  старенькая  мать,
грустит  жена,  быть  может  вышедшая  второй  раз  замуж,  выросли
дети  и  смотрят  на  выцветшую  фотографию  молодого  парня,
ровесника:  это  их  отец.  Люди  поют  новые  песни,  трудятся,  спе¬
шат  на  свидания.  Все  идет  своим  чередом.  Где-то  уже  холмик
могильный  сровнялся  с  землей.  Где-то  и  кладбище  перенесли
на  другое  место:  так,  стало  быть,  нужно  было  по  планировке.
Новых  людей  награждают  орденами.  Вечерами  загораются  огни,
сияют  витрины,  на  улицах  веселая  толчея.
 А  тех  нет.
 Забыты  они?
 Нет.
 И  опять  прав  Панфилов!
 Разная  протяженность  обозримого  времени  у  одного  человека
и  народа.  Недолог  век  людей,  даже  если  они  доживают  до  глу¬
бокой  старости.  Но  поистине  вечен  народ.  Ему  жить  и  жить,
покуда  светит  солнце,  а  когда  и  оно  погаснет  через  миллионы
лет,  народ  найдет  себе  место  под  новым  солнцем,  пробьется  в
другие  миры,  плывущие  в  бездонном  пространстве.  Вечен  народ,
и  память  его  вечна.
 Многое  можно  забыть  в  жизни  —  сегодняшнюю  удачу,  вче¬
рашнюю  печаль,  но  такое,  как  подвиг  панфиловцев,  неподвласт¬
но  времени.  От  сердца  к  сердцу  обошел  он  в  дни  войны  мил¬
лионы  людей.  В  прах  обратились  тела  героев,  но  они  навеки
с  нами,  они  —  наша  общая  слава.  Хранитель  ее  —  народ.  Он
бережет  имена  своих  героев.  Туда,  в  далекое,  дойдут,  и  книги,
как  к  нумизмату  доходит  древняя  монета,  и  списки,  и  реляции,
и  газеты;  они  примут  другой  вид,  превратятся  в  мотки  маг¬
нитной  проволоки,  а  потом  во  что-нибудь  другое,  суперэлектрон¬
ное,  звенящее  полутаинственным  шепотом,  но  дойдут...
 Теперь  не  каменный  век,  и  народ,  да  еще  если  он  свободен,
сам  думает  о  реликвиях,  какие  ему  нужно  как  эстафету  пере¬
дать  в  бесконечное  будущее.  Но  не  только  имена.  Дух  раско¬
ванный,  желание  справедливости,  исповедание  добра,  ненависть
к  рабству,  веру  в  народное  бессмертие  —  все,  за  что  погибли
герои,  —  и  их  нравственную  силу  переливает  народ  в  череду
будущих  поколений  и  живет  ею,  от  века  к  веку  молодея.
 Прав  Панфилов!  Правы  люди,  живущие  не  только  для  себя.
 Вечная  память  героям!
 63

«Недаром  помнит  вся  Россия...»
 Наступило  лето  1942  года.  Вот  он  снова,  разъезд  Дубосеково.
Нужно  пройти  немного  вправо,  метров  сто,  и  вы  окажетесь  там,
где  панфиловцы  бились  с  немецкими  танками.
 Мы  были  здесь  зимой,  вскоре  после  того,  как  советские  вои¬
ны  освободили  этот  край  от  врага.  Тяжелый  снег,  сверкавший
на  солнце,  белым  саваном  покрывал  этот  рубеж  славы.  Тогда
мы  отрыли  только  малую  часть  окопа.  Никто,  кроме  капитана
Гундиловича,  не  мог  угадать,  где  люди  встретили  последний  час,
где  немецкий  бронированный  вал  разбился  о  сталь  невидимых
преград.
 Теперь  земля  обнажена,  и  перед  нами  вся  арена  боя.  Вот
блиндажик.  Вешние  воды  размыли  его  глинистые  стены,  и  брев¬
на  наката,  почерневшие  от  обильных  дождей,  рухнули.  Прости¬
рается  извилистая  линия  окопа.  Он  порос  травой,  синими  ва¬
сильками,  бледно-желтой  сурепкой,  зеленым  молочаем.  Вот
здесь,  озираясь  окрест,  стояли  герои.  Отсюда,  хватаясь  рукой  за
бруствер,  покрытый  ледяной  корой,  они  поднимались  навстречу
танкам.  Может  быть,  там,  где  сейчас  в  сумерках  ветер  колышет
ветки  редкого  кустарника,  упал  смертельно  раненный  Клочков-
Диев.  Здесь  неподвижно  застывали  дымные  громады  подорван¬
ных  танков.  Здесь  полегли  и  герои,  пробитые  пулями...
 В  то  лето  я  узнал  новые  подробности  о  последних  днях  во¬
жака  отважных.  Семья  железнодорожного  рабочего  Макарова
видела  его  за  день  до  немецкой  атаки,  15  ноября.  Он  жил  в  их
доме,  но  часто  ночевал  в  роте.  Клочков  был  весел  и  напевал
свою  любимую  песню  —  лермонтовское  «Бородино»,  ту,  которую
он  пел  своему  другу  Гундиловичу  в  день  7  ноября,  когда  соби¬
рался  в  Москву,  на  Красную  площадь.
 Ведь  были  ж  схватки  боевые?
 Да,  говорят,  еще  какие!
 Недаром  помнит  вся  Россия
Про  день  Бородина!
 Он  позвал  к  себе  бойцов.  Мы  знаем  их  имена:  Есибулатов,
Крючков,  Бондаренко  —  все  те,  с  кем  предстояло  ему  разде¬
лить  и  смерть  и  славу.  Клочков  смеялся,  шутил,  а  потом  вдруг
стал  серьезным,  сделал  несколько  шагов  по  комнате  и  сказал:
 —  Много  людей,  ребята,  померло  когда-то  за  Москву.  И  те¬
перь  ее  далеко  видать.  А  о  тех,  что  кровь  свою  пролили,  мы
сейчас  песни  поем.  Может  быть,  и  нам  придется  стать  здесь
насмерть.  И  о  нас  когда-нибудь  споют  хорошее.  Споешь,  Ми¬
ша?  —  спросил  он,  обернувшись  к  своему  маленькому  другу
Мише  Скобкину.
 Мальчик  примостился  в  углу,  на  некрашеной  лавке,  вни¬
мательно  слушал.  Он  кивнул  головой:
 —  Спою,  дядя  Вася!
 Сейчас  Миша  стоял  рядом  со  мной  возле  окопа  и  расска-
 64

зывал,  что  брат  Николай  ушел  в  армию,  что  и  он  тайком  от
отца  бегал  за  семь  километров  в  Волоколамск,  просился  в  бой¬
цы,  а  майор  из  военкомата  отправил  его  домой.  Но  в  Красную
Армию  он  все  равно  уйдет  и  будет  таким,  как  дядя  Вася,  а
песню  про  него  он  уже  знает  —  слова  прочел  в  газете,  а  мотив
сам  подобрал.
 Миша  рассказывал  что-то  еще,  торопился,  захлебываясь  сло¬
вами,  потом  смолкал,  посматривал  на  меня,  на  мой  трофейный
«вальтер»,  переводил  глазенки  на  окоп,  снова  вспоминал  про
дядю  Васю  —  сердцем,  повзрослевшим  в  этот  год,  понимал:
произошло  что-то  очень  важное.
 В  небе  над  полем  брани  сияла  холодная,  словно  металличе¬
ская,  луна.  Смутные  чувства  теснили  душу.  Одно  мне  было
ясно:  вот  это  русское  поле  навеки  вошло  в  историю  нашей
земли.
 ...Неподалеку  от  разъезда  Дубосеково,  за  околицей  деревни
Нелидово,  стоит  могильный  холм,  огороженный  свитыми  дубо¬
выми  прутьями  и  ветвями  молодых  елей.  Тогда,  летом  сорок
второго  года,  мы  укрепили  над  могилой  деревянное  надгробие,
вырезанное  в  форме  старинного  рыцарского  щита.  На  нем  была
надпись:  «Здесь  похоронены  погибшие  смертью  героев  в  бою
у  разъезда  Дубосеково  гвардейцы-панфиловцы».
 Днем  жители  округи  узнали:  правительство  посмертно  при¬
своило  двадцати  восьми  гвардейцам  звание  Героев  Советского
Союза.  Люди  начали  стекаться  к  дорогой  могиле.
 Еще  в  начале  весны,  когда  растаял  снег,  они  перевезли  из
окопа  останки  погибших  и  похоронили  их  здесь,  на  лугу.  Никто
не  подсказывал  сельчанам,  как  и  что  нужно  сделать.  Просто
они  видели  этих  ребят  живыми,  поили  их  в  ту  зимнюю  пору
молоком,  приглашали  в  свои  избы,  закуривали  из  их  солдат¬
ских  кисетов  душистую  махру,  тревожились,  спрашивали:  «От¬
гоните  немца?»  Ребята  хмурились,  вздыхали.  Клочков  говорил:
«Отгоним,  а  что  с  ним  еще  делать?..»  И  когда  отогнали,  разбили
врага,  деревенские  люди  знали,  в  чем  их  долг  перед  героями.
Впереди  траурной  процессии  шел  колхозный  кузнец  Василий
Александрович  Щупакин.  Он  никогда  в  жизни  не  произносил
речей.  Он  только  сказал  тогда:
 —  Похороним  как  следует...
 А  сегодня  девушки  убрали  могилу  полевыми  цветами.  Зина
Шишкова  пришла  сюда  со  своими  подругами  Валей  Соленовой
и  Марусей  Скворцовой  раньше  всех.  Они  хорошо  помнили  Клоч¬
кова.  Он  говорил  им  не  раз:  «Не  робейте,  девицы-красавицы.
Вернемся,  подберу  вам  женихов  из  своей  роты».  Они  долго
стояли  молча  и  не  заметили,  как  подошел  кузнец  Щупакин.
Он  сказал:
 —  Войско  идет,  девчата,  бегите  навстречу!..
 Старушка  Глазова,  подведя  к  могиле  шестилетнего  Витю  Му¬
рашова,  начала,  словно  прекрасную  сказку,  рассказывать  ему
все,  что  знала  о  героях:
 —  И  вот  вышли  они,  красавцы  как  на  подбор,  в  чисто  поле
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	05

и  наставили  свои  ружья-пулеметы  на  немецкие  танки-поганки...
И  будто  от  Панфилова-героя  знали  они  такое  слово  чудесное,
что  как  скажут  его  да  как  стрельнут,  так  машины  эти  немец¬
кие  и  рассыпаются.
 Возле  могилы  фронтом  на  запад  построен  полк.  Не  шелох¬
нувшись  стоят  бойцы.  Большинство  из  них  еще  не  было  в  «деле».
Их  поведет  в  бой  полковник  Подберезин.
 Утром  я  попал  к  нему  в  штаб.  Нужно  было  заправить  редак¬
ционную  «эмку»  —  водитель  сплоховал  перед  выездом.  Мы  по¬
знакомились.  Он  встретил  меня  насмешливо-колюче:
 —  Значит,  как  у  Ильфа  и  Петрова:  ваши  идеи,  а  бензин
все-таки  наш?
 Я  протянул  ему  газету  с  Указом  правительства,  сказал:
 —  Будет  митинг.  Может  быть,  примете  участие?
 Он  потеплел,  заволновался.
 —  Так  ведь  это  рядом  с  нами.  А  что,  если  мы  выведем  туда
полк?  У  нас  ведь  все  молодые,  необстрелянные.  Пускай
вникнут...
 Митинг  открыл  секретарь  Волоколамского  райкома  партии
Коротков.
 Недвижны  шеренги  бойцов.  О  чем  думали  эти  молодые  пар¬
ни?  Враг  уже  не  угрожал  Москве.  Наше  наступление  на  запад
развивалось.  Разомкнулся  тягостный  обруч,  давивший  сердца
людей,  мучительно  думавших  о  судьбе  столицы.  Но  сумрачные
дни,  когда  неподалеку  от  этой  братской  могилы  перекатывались
беспощадные  бои,  были  еще  совсем  рядом,  будоражили  со¬
знание...
 В  старом,  истрепанном  блокноте  я  нашел  имена  тех,  кто  вы¬
ступал  в  то  предвечерье,  окрашенное  красно-закатным  огром¬
ным  солнцем,  поднявшим  в  темное  небо  стрелы  лучей  —  ги¬
гантские  штыки  почетного  караула.
 Помню,  волоколамский  житель  Кузин  —  невысокий,  ску¬
ластый  —  долго  не  мог  начать  говорить.  Еще  совсем  недавно
он  партизанил  в  этих  местах,  переходил  линию  фронта,  хорошо
знал,  кто  такие  панфиловцы.  В  глазах  его,  расширенных,  горя¬
щих  нервными  огоньками,  еще  кружились,  видно,  ночи,  истер¬
занные  канонадой  вблизи  Москвы.  Сейчас  на  лацкане  его  кур¬
гузого  пиджака  блестела  новенькая  Звезда  Героя  Советского
Союза.  Он  говорил  горячо,  торопливо,  а  посредине  фразы  какое-
то  острое  воспоминание,  саднящая  боль  перехватили  горло,  и  он
замолчал,  потом  не  сказал,  а  шепнул,  глядя  на  могильный
холм:  «Ну  и  все...»
 Выступал  пожилой  колхозник  Куликов,  темным  красивым
лицом  и  клином  бороды  похожий  на  Бориса  Годунова.  Но  на
этом  сходство  кончалось.  В  старой  армейской  шинели,  в  сапо¬
гах,  покрытых  бурыми  пятнами,  он  переминался  с  ноги  на
ногу  и  словно  бы  разговаривал  с  погибшими,  как  с  живыми,
все  время  обращался  к  ним:  «Вы  наши  родные...  Вы  свое  сде¬
лали...»  Я  вздрогнул,  вспомнил  слова  Натарова.
 Вырез  легкого  ватника,  окружавший  длинную  худую  шею
66

батальонного  комиссара  Чумакова,  придавал  ему  сходство  с  про¬
поведником.  Но  говорил  он  по-военному  —  четко,  коротко:
«Война  не  кончена,  предстоят  бои,  пусть  их  пример...»
 Тогда,  в  сорок  втором  году,  в  очерке  об  этом  дне  я  написал:
«И  отсюда,  с  этого  луга  у  небольшой  русской  деревни,  люди
мысленным  взором  видели,  каким  гордым  обелиском  бесстрашия
возвышается  над  нашей  страной  слава  о  двадцати  восьми  ге¬
роях-панфиловцах.  Их  подвиг  уже  высоко  вознесен  крыльями
легенды,  и  мы  стали  современниками  эпоса,  складывающегося
вокруг  их  имен».  Написано  это  с  той  долей  напыщенности,  ко¬
торой  страдали  многие  молодые  журналисты.  Навряд  ли  думал
тогда  кузнец  Щупакин  или  партизан  Кузин  об  обелиске  бесстра¬
шия.  Другое,  простое  и  ясное,  было  у  них  на  душе.  Но  в  сути
молодой  журналист  не  ошибся  —  и  на  Кубе  теперь  виден  этот
обелиск,  что  высится  в  Подмосковье.
 Перед  неподвижным  строем  бойцов  у  могилы  героев  пол¬
ковник  Подберезин  произносит  торжественные  слова  гвардей¬
ской  клятвы:  «Победить  или  умереть!»  Звучит  команда  к  ру¬
жейному  салюту.  Троекратный  залп  потрясает  воздух.  Коман¬
диры,  выйдя  из  строя  и  окружив  могилу  строгим  квадратом,
преклоняют  колена,  отдавая  воинскую  честь  погибшим.  Бойцы,
образующие  каре,  по  старому  солдатскому  церемониалу  держат
винтовки  «на  караул».  Начинается  торжественный  марш  войск.
Идут  побатальонно  гвардейцы:  автоматчики,  пулеметчики,  ми¬
нометчики.  Идут  по  широкой  деревенской  улице,  строго  держа
равнение,  отбивая  шаг,  замирающий  в  толстом  слое  пыли.
 Сумерки.  На  черную  мягкую  дорогу  легли  еще  более  черные,
тяжелые  тени  деревьев.  Вверху,  в  разрывах  графитных  облаков,
то  возникая,  то  исчезая,  мелькает  зеленоватый  лунный  диск,
словно  зрачок  снайпера,  приложившегося  к  винтовке.
 Лица  марширующих  бойцов  неразличимы.  И  мне  казалось,
что  в  этих  грозных  рядах  движутся  и  двадцать  восемь  героев-
панфиловцев,  готовые  вновь  повторить  свою  жизнь,  чтобы  дваж¬
ды  отдать  ее  за  Отчизну.  Нет,  не  казалось.  В  тот  час  не  было
во  мне  наивности.  Но  верилось:  назавтра  полк  Подберезина  пой¬
дет  к  линии  фронта,  унося  с  собой  ощущение  суровой  красоты
этого  марша  у  могилы  павших  героев,  бессмертный  дух  их
отваги.
 ...В  молчании  расходились  люди,  бросая  прощальные  взгля¬
ды  на  могилу.  Народная  память  воспретила  забвению  коснуться
героев.  Она  вынесла  их  сюда,  на  окровавленную  подмосковную
землю.  Их  почетное  место,  их  гвардейский  пост  здесь,  среди
этих  перелесков  и  лощин,  где  они  пали,  прикрывая  своим  те¬
лом  заветную  Москву.
 Теперь  помнит  вся  Россия  и  про  день  16  ноября  у  разъезда
Дубосеково.
 Однажды,  спустя,  как  помнится,  полтора-два  года  после  со¬
бытий  у  Дубосекова,  в  редакцию  пришло  известие:  трое  из  два¬
дцати  восьми  панфиловцев  живы.  Пополз  обывательский  слу¬
5*
 67

шок:  дескать,  как  же  это,  писали,  что  все  погибли,  а  вот,  ока¬
зывается,  живы?..
 Что  же  здесь  было  непонятного?  Хорошо  известно,  что  поле
боя  осталось  тогда  в  руках  врага.  Гвардейцы  выполнили  свой
долг,  задержали  противника,  дали  возможность  основным  си¬
лам  отойти  на  ранее  подготовленный  рубеж,  перегруппировать¬
ся.  Не  исключалась  возможность,  что  кто-либо  из  двадцати  вось¬
ми  героев  остался  на  поле  боя  тяжело  раненным.
 И  вот  живым,  «воскресшим  из  мертвых»  панфиловцам  —
Григорию  Мелентьевичу  Шемякину,  Иллариону  Романовичу  Ва¬
сильеву,  Ивану  Демидовичу  Шадрину  —  были  вручены  Звезды
Героев  и  ордена  Ленина.  Они  прислали  мне  свои  фотографии.
Вот  кусочек  из  стенограммы  выступления  Григория  Шемякина,
рассказавшего  о  том  памятном  бое:
 «...Машина,  скрежеща  гусеницами,  поднялась  над  траншеей.
Я  резко  нагнулся  на  дно,  чтобы  не  быть  раздавленным.  Схватив
бутылку  с  горючей  жидкостью,  я,  когда  вражеский  танк  пере¬
валил  траншею,  бросил  в  него.  Помню  первую  стадию  страш¬
ного  взрыва,  а  потом...  потом  я  ничего  не  знаю.  Как  кончился
бой?  Кто  извлек  меня  из-под  земли,  кто  доставил  в  санбат,  не
знаю.  Сколько  я  пробыл  в  небытии,  тоже  сказать  не  могу,  при¬
шел  в  себя  днем.  Но  какой  это  был  день?  Следующий  ли  за  тем
днем  нашего  боя  или  другой,  не  знаю.  Я  был  тяжело  ранен
и  сильно  контужен.
 Побывал  в  госпиталях,  поправился  —  и  снова  на  фронт.
Признаться,  в  период  пребывания  в  госпитале,  да  затем  и  в
одной  из  частей  на  Ленинградском  фронте,  я  не  знал,  что  так
широко  стал  известным  факт  боя  двадцати  восьми  панфилов¬
цев  против  пятидесяти  немецких  танков.
 Вспоминая  теперь  страшную  картину  этого  боя,  благодаря
какой-то  минуте,  которая  позволила  мне  оказаться  живым,  я  с
благоговением  преклоняюсь  перед  мужеством  моих  боевых  то¬
варищей».
 Илларион  Романович  Васильев  вспоминает  о  том  дне:  «Страш¬
ная  картина  открылась  перед  глазами  после  первого  боя.  Зеле¬
ный  бор  и  заснеженные  поляны  стали  черными.  Кругом  зияли
воронки,  горели  танки,  пылал  лес.  Едкий  дым  и  копоть  засти¬
лали  горизонт,  въедались  в  глаза,  заползали  в  нос,  рот.  Сильно
мучила  жажда,  раненые  товарищи  просили  пить.  Мы  стояли
обессиленные,  словно  выжатые.  В  ушах  звенело.  Лица  от  грязи
и  копоти  черные...  Когда  фашистские  танки  подошли  совсем
близко  к  окопам,  немецкий  офицер  закричал:  «Рус,  сдавайся
в  плен!»  В  этот  момент  среди  нас  обнаружился  трус,  который
выполз  из  окопа  и  поднял  руки  вверх.  В  изменника  Родины
бойцы  ударили  залпом  без  команды.  Стрелял  в  него  и  я.  Тут
меня  ранило».
 Четвертый  из  оставшихся  в  живых  участников  боя  у  Дубо¬
секова  —  Дмитрий  Фомич  Тимофеев,  награжденный  Золотой
Звездой  Героя,  умер  уже  после  войны  в  Кисловодске,  где  от¬
дыхал  и  лечился.
 68

Отвага  двадцати  восьми  вошла  в  нашу  жизнь,  высоко  воз¬
несена  крыльями  легенды,  и  мы  действительно  современники
эпоса,  сложившегося  вокруг  их  имен.  Сердце  народа  неподкуп¬
но.  Он  сам  судья  своей  чести,  и,  возвеличивая  память  о  героях,
он  вновь  и  вновь  утверждает  свое  право  на  бессмертие,  на  славу,
покоряющую  века,  на  жизнь,  не  знающую  смерти.
 Двадцать  восемь  панфиловцев  сражались  у  разъезда  Дубо¬
секово  с  пятьюдесятью  танками  врага,  четверо  оказались  живы.
Мне  и  выпала  честь  первым  в  центральной  печати  рассказать
об  этой  счастливой  судьбе  троих  из  них.  Четверо  из  двадцати
восьми  —  живы.  Годы,  прошумевшие  над  нами  с  того  ноябрь¬
ского  дня  у  Дубосекова,  внесли  эту  прекрасную  поправку.  Она
прекрасна  и  тем,  что  уцелело  несколько  героев,  она  красно¬
речива  и  тем,  что  эти  «воскресшие  из  мертвых»  полностью  под¬
тверждают  ход  боя,  как  он  стал  известен  народу  в  сорок  пер¬
вом  году,  И  разве  можно  на  этом  подвести  черту?  Кто  пору¬
чится  за  будущее?  И  спустя  сто  и  более  лет  люди  обнаружи¬
вают  новое  в  старом.  Отголоски  минувшего  волнуют  и  обога¬
щают  нашу  историю.
 Народ  славит  не  гибель  двадцати  восьми  панфиловцев,  а  их
героизм.  Этим  чувством  было  пронизано  первое  слово  о  два¬
дцати  восьми,  всплеск  благодарности  им,  и  широкими  кругами-
волвами  пошел  он  по  стране,  по  миру,  поднимая  на  гребне  на¬
родной  молвы  историю  их  подвига  у  подмосковного  рубежа.
 И  если  б  мы  могли  воскресить  всех  наших  героев,  разве  от
того  померкла  бы  их  слава?!  Но  нет  чудес  на  свете,  а  есть  пре¬
вратности  войны,  неожиданности  каждый  раз  неповторимого
боя,  сложные  перипетии  фронтовой  обстановки.  Они-то,  даже
спустя  много  лет,  и  вносят  то  счастливые,  то  драматические
поправки  в  былое.
 Четверо  из  двадцати  восьми  героев  —  живы.  Да  здравствуют
двадцать  восемь  героев!
 Синяя  тетрадь  Момыш-Улы
 Эту  тетрадь  я  привез  с  фронта.  Она  объемиста,  в  твердом
синем  переплете.  Уже  после  гибели  Панфилова  в  один  из  своих
приездов  в  8-ю  гвардейскую  я  особенно  тесно  общался  с  Мо¬
мыш-Улы.  Мы  сидели  в  его  землянке,  курили,  разговаривали.
В  этот  мой  приезд  Момыш-Улы,  обычно  сдержанный,  замкну¬
тый  человек,  был  теплее,  чем  всегда,  часто,  о  чем  бы  ни  зашла
речь,  вспоминал  Панфилова.  Тогда  в  одном  из  таких  разговоров
я  узнал  о  существовании  синей  тетради.
 На  первой  странице  этой  тетради  записаны  различные  ад¬
реса.  Мелькают  названия  улиц,  номера  домов,  и  почти  все  эти
адреса,  словно  незримые  нити  любви  и  дружбы,  ведут  к  од¬
ному  городу  —  Алма-Ате.  Родственники,  знакомые,  друзья  вла¬
дельца  тетради  живут  в  Казахстане.  Там  и  он  сам  родился  и
вырос.  Туда  он  пишет  письма,  шлет  приветы.  Его  родина  там,
где  раскинулись  необозримые  степи  и  возвышается  заоблачный
69

пик  Хан-Тенгри,  там,  на  земле,  которая  простирается  от  Волги
до  Синьцзяна  и  занимает  территорию,  более  чем  в  пять  раз  пре¬
восходящую  площадь  Германии.
 Но  ведь  и  вся  дивизия,  как  мы  знаем,  формировалась  в
этих  краях,  а  добрая  часть  ее  бойцов  —  соплеменники  Момыш-
Улы.  Нет  ли  в  этой  синей  тетради  чего-то,  что  может  нам  по-
своему  объяснить  природу  их  воинского  характера?  Драгоценно
все,  что  лежит  в  нравственной  основе  подвига  двадцати  восьми.
Вспомним:  автор  этой  тетради  одно  время  был  заместителем
командира  полка.  Какого?  Того,  каким  командовал  полковник
Капров.  Того,  где  служили  будущие  герои  Дубосекова.
 Мы  перелистываем  синюю  тетрадь  и  читаем  фразы,  чекан¬
ные  и  ясные,  будто  выбитые  на  меди:
 «Без  отважных  народа  не  бывает,  без  героев  родины  не
бывает».
 «За  Москву  лезь  в  огонь  —  не  обожжешься.  За  жизнь  до
смерти  дерись».
 Эти  чистые  слова  —  как  бы  девиз  на  фамильном  гербе  пол¬
ковника  Баурджана  Момыш-Улы.
 В  синей  тетради  можно  несколько  раз  встретить  имя  казах¬
ского  героя,  легендарного  батыра  гражданской  войны,  больше¬
вика-военкома  Амангельды  Иманова.  «Его  подвиги  должны  стать
живой  традицией  современных  джигитов»,  —  записывает  Мо¬
мыш-Улы,  размышляя  о  своем  соотечественнике,  и  это  замечание
подводит  нас  к  пониманию  облика  автора  записей,  а  сама  синяя
тетрадь  в  какой-то  степени  —  продолжение  известного  докумен¬
та,  связанного  с  именем  Амангельды.
 В  начале  1914  года  Амангельды  Иманову  довелось  побы¬
вать  в  Петербурге.  Бродя  по  улицам  шумной  столицы,  наблю¬
дая  и  размышляя,  он  многое  понял  и  решил  занести  свои  мысли
и  впечатления  в  особую  тетрадь.  Она  дошла  к  нам  под  назва¬
нием  «Петербургский  дневник».  В  ней  Амангельды  раскрывает
свою  душу.  Он  думал  в  то  время  о  демонизме  самодержавия,
о  бесправии  и  нищете  казахов,  томившихся  в  «тюрьме  народов»,
о  справедливой  борьбе  русского  рабочего  класса.
 Горечью  и  болью,  но  и  решимостью  пропитаны  строки  «Пе¬
тербургского  дневника».  С  той  поры  прошло  немало  лет.  И  по¬
добно  тому  как  из  этого  дневника  возникает  образ  великого  ка¬
заха  —  борца  за  счастье  своего  народа,  так  и  в  военных  днев¬
никах  полковника  Баурджана  Момыш-Улы  мы  видим  внутрен¬
ний  мир  одного  из  духовных  сыновей  Амангельды  —  советского
офицера.  Даже  беглого  сопоставления  этих  двух  документов  до¬
статочно,  чтобы  понять,  как  возмужали  потомки  Амангельды
на  преображенной  свободной  земле  Казахстана,  сколько  в  них
идейной  силы,  военной  зрелости  и  ничем  не  омраченного  нацио¬
нального  достоинства<
 В  декабре  1942  года  Баурджан  Момыш-Улы  записал:  «На¬
циональная  гордость  входит  составной  частью  в  чувство  патрио¬
тизма  советского  человека.  Тот,  кто  не  уважает  свою  нацию  и
70

не  гордится  ею  (а  гордиться  есть  чем  у  каждой  нации),  тот
безусловный  подлец  и  бродяга».
 О  чем  бы  ни  думал  автор  синей  тетради,  мысли  его  неиз¬
менно  возвращаются  к  военному  делу,  к  его  профессии  офицера.
Занося  в  тетрадь  свои  соображения  о  целях  воинского  воспита¬
ния,  Момыш-Улы  подчеркивает  тезис  «Национальный  момент
военной  психологии»  и  объясняет  его  так:  «Я  убедился  на
опыте  своем,  что  в  воспитании  боевых  качеств  бойца  имеет  зна¬
чение  и  военное  прошлое  народа,  и  его  лучшие  национальные
традиции».
 Но  «свой»  опыт  —  это  ведь  и  есть  опыт  8-й  гвардейской  ди¬
визии.  Очень  интересно  поэтому  проследить  и  дальше  за  мыс¬
лями  автора  синей  тетради.  Он  анализирует  свойства  и  обычаи
казахского  народа  —  именно  те,  что  могут  помочь  воинскому
воспитанию  солдат-казахов  :
 ♦Основы  воспитания  юноши.  Почитание  старших,  сознание
долга  и  чести,  безукоризненное  соблюдение  общественного  по¬
рядка,  исполнение  законов  —  суть  качества,  которые  иначе  но¬
сят  названия:  любовь  к  Родине,  народу,  семье.  Человек,  полу¬
чивший  такое  благородное  воспитание,  владеет  основой  боевых
качеств  —  преданностью,  честностью,  дисциплинированностью.
 Состязание  быстрого  мышления  и  остроумия.  В  наших  тра¬
диционных  айтысах  людей  застают  врасплох  различные  неожи¬
данности.  Такие  публичные  состязания  вырабатывают  у  юношей
и  девушек  импровизаторские  способности,  любовь  к  устной  ли¬
тературе,  к  музыке,  расширяют  их  кругозор,  прививают  остро¬
умие  и  смекалку.  Бой  полон  неожиданностей.  Смекалка  и  сооб¬
разительность  —  верные  спутники  солдата,  помогающие  ему
найти  выход  в  положениях,  кажущихся  иногда  безнадежными.
 Национальные  спортивные  игры.  Они  вырабатывают  в  людях
смелость,  ловкость,  разумный  азарт,  способность  к  риску,  упор¬
ство  и  даже  готовность  к  смерти  ради  чести.  Я  бы  постыдился
назвать  казахом  того  из  своих  соплеменников,  кто,  например,
боится  горячего  скакуна  или  вовсе  не  умеет  ездить  верхом.
Национальные  игры  воспитывают  в  джигите  благороднейшие
качества,  столь  необходимые  солдату  Красной  Армии».
 Национальные  традиции  и  формы  их  военного  выоажения...
Читаешь  заметки  Момыш-Улы  на  эту,  никем  еще  как  следует  не
разработанную  тему,  и  невольно  вспоминаешь  многовековую  ис¬
торию  казахского  народа.  В  глубокой  древности  Казахстан  был
ареной  могучих  передвижений  народов.  На  его  степных  равни¬
нах  завязывались  тугие  узлы  крупнейших  исторических  собы¬
тий.  Тогда-то  п  возникали  боевые  традиции  казахского  народа.
По  свидетельсту  историков,  фаланги  Александра  Македонского
нигде  не  встретили  такого  яростного  сопротивления,  как  на  зем¬
лях,  где  жили  предки  современных  казахов  и  киргизов.  Заслы¬
шав  о  вражеском  нашествии,  джигиты  перетягивали  коням  чел¬
ки,  завязывали  им  хвосты,  переплетали  в  косички  их  гривы  и
скакали  к  воинским  значкам  батыров...  Дело,  конечно,  не  в
прямом  умении  скакать  на  коне.  Но  вспомним:  первые  кон-
 71

тингенты  наших  танкистов  пришли  в  этот  род  войск  из  кава¬
лерии.
 Момыш-Улы  написал:  «Золотая  казна  народного  опыта  долж¬
на  стать  нашим  достоянием  и  оказать  услуги  воинским  делам
нашим».  Эта  мысль  не  осталась  на  бумаге.  Панфилов  лучше,
чем  кто-либо  другой,  знал,  понимал  значение  национальных  черт
воинской  психологии.  С  такими  помощниками,  как  Момыш-Улы,
он  воспитывал  в  солдатах-казахах  качества  безупречных  бой¬
цов,  идущих  в  ногу  с  их  русскими  братьями.
 Впервые  мы  встретились  с  Баурджаном  Момыш-Улы  осенью
1941  года.  Он  был  тогда  старшим  лейтенантом.  В  холодную,
прокуренную  избу,  где  разместился  штаб  полка,  вошел  высокий
человек.  Его  строгое,  словно  окаменевшее  лицо  было,  как  сереб¬
ряным  забралом,  покрыто  крохотными  хлопьями  льдистого  снега.
Мы  сидели  в  углу,  возле  стола,  на  некрашеных  самодельных
стульях,  и  Момыш-Улы  сказал:
 —  Когда  идет  сражение,  нужно  лишиться  глаз  и  ушей  —
не  видеть  числа  врагов,  не  слышать  свиста  их  стрел,  —  надо
иметь  руки,  чтобы  их  убить.
 Эти  слова  стали  широко  известны  в  дивизии,  особенно  среди
солдат-казахов.  Их  прельщала  восточноафористичная  форма  вы¬
ражения  чувств,  какие  они  испытывали  сами.
 До  войны  Момыш-Улы  работал  в  Алма-Ате  инструктором
военного  комиссариата.  Он  познакомился  с  Панфиловым  в  пору
формирования  дивизии.  Панфилов  открыл  молодому  офицеру
простые  тайны  обучения  и  воспитания  солдат.  Момыш-Улы  пере¬
нял  у  своего  генерала  легкую  и  свободную  «воинскую  походку»,
тот  офицерский  стиль  поведения,  который  вначале  дается  тяже¬
лым  трудом,  но  потом,  с  течением  времени,  становится  уже
органическим  свойством  человека.
 Момыш-Улы,  сосредоточенный,  почти  угрюмый,  внутренне
замирал,  когда  Панфилов,  прощаясь  с  ним,  пожимал  двумя  ру¬
ками,  по-казахски,  его  руку.  И,  выслушав  приказ  генерала,
Момыш-Улы,  нарушая  уставную  форму  ответа,  тихо  и  почти¬
тельно  говорил:  «Будет  исполнено,  аксакал».
 В  точном  переводе  «аксакал»  значит  «седая  борода».  Так  на¬
зывают  казахи  старшего  в  роду,  главу  семьи.
 —  Иван  Васильевич  Панфилов  —  мой  военный  отец,  —  убеж¬
денно  и  твердо  сказал  мне  Момыш-Улы.  —  С  ним,  с  мертвым,
я  и  сейчас  советуюсь  перед  боем,  думаю,  как  бы  он  поступил
на  моем  месте.
 Так  русская  советская  военная  школа,  вобрав  в  себя  опыт
прошлого,  учение  Ленина  о  войне  и  армии,  научные  работы
Фрунзе,  курсы,  читанные  в  военных  академиях,  —  так  эта  шко¬
ла  через  знания  и  опыт  Ивана  Панфилова  проникла  в  сознание
и  сердце  офицера-казаха,  чей  отец  был  кочевником.  Она  скре¬
стилась  в  душе  Момыш-Улы  с  качествами  жителя  степей,  слу¬
живших  некогда  театром  гигантских  сражений.
 И  даже  внешне  —  в  манере  говорить,  отдавать  приказания,
взыскивать  с  подчиненных  угадывались  в  Момыш-Улы  черты,
72

родственные  Панфилову  —  генералу  в  этом  смысле  суворов¬
ского  склада,  знавшему  цену  меткому  слову,  образному  заме¬
чанию.  Только  у  Момыш-Улы  безупречная  русская  речь  сопро¬
вождается  пластично-округлыми  жестами,  а  звонкая  отрывистая
русская  прибаутка  перемежается  цветистой  мудростью  казах¬
ского  изречения.
 Солдатская  красота
 ...В  прифронтовой  полосе,  в  дремучих  лесах,  среди  вязких
болот  на  берегу  желтоводной  реки  Меты  генерал  Панфилов  про¬
должал  обучение  дивизии,  начатое  еще  в  окрестностях  Алма-Аты.
 —  Мы  —  степной  народ,  —  говорил  генерал  командиру  ба¬
тальона  Момыш-Улы,  —  нам  нужно  как  можно  скорее  научить¬
ся  не  только  ходить,  но  и  воевать  в  лесу,  в  болотах.  Дисципли¬
на  —  мать  военного  обучения.  Действуйте.
 И  казахи  научились  действовать  в  лесу:  уроженцы  Южного
Казахстана  привыкли  к  жестоким  морозам,  Панфиловская  ди¬
визия  стала  первоклассной  воинской  силой.  Это  чудо  было  вы¬
звано  правильной  системой  военного  обучения  и  воспитания,  об¬
ращением  к  советской  чести  людей.
 Не  один,  видно,  час  и  день  размышлял  Момыш-Улы  над
природой  высоких  воинских  качеств.  В  пору,  когда  он  вел  свои
записи,  ему  не  случилось  еще,  насколько  я  знаю,  читать  сочи¬
нения  русских  военных  писателей  —  знатоков  проблем  психоло¬
гического  элемента  на  войне  —  Драгомирова,  Гершельмана,
Бутовского...  Поучения  Панфилова  и  самобытное  дарование  при¬
вели  Момыш-Улы  к  мыслям,  определениям  —  пусть  не  новым,
но  найденным  самостоятельно,  выраженным  афористично.
 «Героизм  —  не  дар  природы,  а  результат  сознательного
принуждения  самого  себя  идти  навстречу  опасности  для  выпол¬
нения  долга  патриота.  Человек  идет,  ограждая  собственную  честь
и  достоинство  гражданина  от  чувства  стыда,  низости  и  позора,
соревнуясь  с  подобными  себе  в  благородстве,  желая  поделить
с  друзьями  не  только  благо,  но  и  угрозу,  стремясь  обезопасить
себя  и  соотечественников  путем  истребления  врага.
 Смелость  —  есть  сочетание  расчета  с  риском.  Риск
оправдан  расчетом.
 Ловкость  —  результат  быстрого  мышления  и  дисциплини¬
рованного  послушания  мускулов  молниеносной  мысли.
 Лихость  —  есть  сочетание  смелости  и  ловкости».
 И  двадцать  восемь  героев-панфиловцев  в  полной  мере  обла¬
дали  всеми  этими  качествами  советского  воина-патриота.
 Круг  интересов  автора  синей  тетради  необычайно  широк.
Мы  находим  в  ней  наброски  письма,  адресованного  писателям,
журналистам  и  издателям  Казахстана.  Это  письмо  наделало
тогда  шуму  в  Алма-Ате,  заинтересовало  и  видных  русских  пи¬
сателей.  Баурджан  Момыш-Улы  упрекал  многих  литераторов,
пишущих  на  родном  языке,  в  незнании  фронтовой  жизни,  в  не¬
73

понимании  воинской  психологии.  Он  напомнил  им  о  неутолен¬
ной  жажде  бойцов-казахов  к  книгам.  Он  призывал  изучать  и
распространять  наследие  великого  поэта-классика  Абая,  обога¬
тившего  духовные  ценности  казахского  народа  влиянием  рус¬
ской  культуры.
 В  частном  письме  к  одному  из  казахских  писателей  Момыш-
Улы  подробно  разбирает  его  пьесу  о  8-й  гвардейской  дивизии.
Мы  прочли  это  письмо  в  синей  тетради.  «...Почему-то  по-казах¬
ски  не  пишется  —  извините.  Я  Вам  говорил  уже,  что  современ¬
ная  война  —  это  не  война  мушкетеров  и  пикинеров.  Офицеры
Отечественной  —  это  Вам  не  рыцари  XVI  века...  куда  же  вы
дели  полновластного  офицера  —  знатока  военного  дела,  —  даже
Панфилова  показали  как  мастера  рукопашного  боя.  Неужели
Вы  не  понимаете,  что  такое  тактика  и  оперативное  искусство?
Нельзя  же  рассматривать  всех  как  солдат  с  винтовкой  и  шты¬
ком.  Где  же  наша  военная  наука,  оперативно-тактические  за¬
мыслы  и  реальное  положение  сторон  в  обстановке?  Куда  Вы
дели  советского  солдата?..  Ваш  Толеген  скорее  клоун  на  сцене,
чем  солдат  на  поле  боя».
 Момыш-Улы  рассказывал  мне  о  своих  первых  шагах  на
военном  поприще,  о  тех  днях,  когда  его,  «вольного  казаха,
степного  коня,  не  выносящего  узды,  делали  солдатом».  Эти  вос¬
поминания  запечатлены  и  в  синей  тетради:  «Тяжело,  невы¬
носимо  тяжело  дались  мне  первые  месяцы  в  армии.  Мне  каза¬
лось  унизительным  подходить  к  командиру  бегом,  стоять  перед
ним  «смирно»,  выслушивать  повелительное  и  краткое:  «Без  раз¬
говоров.  Кругом!»  Внутри  все  бунтовало:  «Почему  без  разгово¬
ров?»  Но  скоро  я  понял,  какой  великий  смысл  заключен  в  дис¬
циплине.  Я  узнал,  что  она  —  главная  сила  армии.  И  тогда  из
меня  вышел  солдат,  а  потом  и  офицер.  Я  понял  и  другое:  для
того  чтобы  приказывать,  нужно  уметь  повиноваться».
 С  тех  пор  мысли  о  содержании  воинской  дисциплины  и  о
принципах  воспитания  солдат  уже  не  покидают  Баурджана  Мо¬
мыш-Улы.  Его  синяя  тетрадь  испещрена  заметками  на  эту  тему.
Одна  из  таких  записей  озаглавлена:  «О  солдатской  красоте».
 «Боец  должен  быть  красивым  (не  столько  для  девушек,  сколь¬
ко  для  службы).  Подтянутость  и  дисциплинированность  —  вот
первые  признаки  солдатской  красоты.  Боец  должен  выполнять
свои  обязанности  в  строю  и  в  бою  осмысленно  и  точно.  Это  будет
высшей  ступенью  солдатской  квалификации.  Добиться  таких
качеств  в  своих  красноармейцах  сможет  только  командир  госу¬
дарственного  ума,  обладающий  военной  культурой  и  не  лишен¬
ный  способности  постоянного  анализа  людей  п  событий.  Коман¬
дир  должен  быть  честным,  строго  справедливым  к  самому  себе
и  к  подчиненным.  Боец  должен  видеть  в  лице  командира  пред¬
ставителя  государства  и  довериться  его  совести  без  милейшего
сомнения  и  колебания.  Такого  солдата  я  назвал  бы  красивым,
а  такого  командира  —  офицером».
 В  чем  же  сила  командира,  что  дает  ему  возможность  создать
бойца  по  образу  своему  и  подобию?  Полновластие  и  звание  вру¬
74

чены  советскому  офицеру  народом,  Родиной.  Он  приказывает  от
имени  Советского  правительства,  партии,  но  при  этом  ему  нужно
быть  сердцеведом.  Тот,  кто  получил  право  командовать  людьми,
но  не  любит,  не  знает  их,  на  войне  принесет  лишь  вред,  как,
впрочем,  и  в  мирное  время.  Момыш-Улы  пишет:  «Офицер  дол¬
жен  быть  психологом,  знатоком  души.  И,  разумеется,  его
долг  —  быть  идейно  грамотным,  всесторонне  развитым.  Нужно
добиваться  своего  роста,  прежде  всего  в  области  военной  и  по¬
литической,  а  не  в  звании  и  должности.  Это,  последнее,  при¬
ходит  как  справедливое  воздаяние  личным  качествам  офицера».
 Баурджан  Момыш-Улы  хорошо  разбирался  в  людях.  От  него
не  ускользали  ни  жесты  подчиненного,  ни  интонации  голоса,
ни  выражение  глаз.  У  него  репутация  строгого  командира.
Но  казахи  —  бойцы  и  офицеры  8-й  гвардейской  дивизии  —
звали  его  так,  как  он  когда-то  сам  называл  Панфилова:  аксакал.
 Бывая  в  дивизии  и  в  полку  у  Момыш-Улы,  я  слышал,  как
он  отдавал  приказания  —  короткие,  повелительные  слова,  про¬
изнесенные  властно  и  жестко.  Скуластый  боец,  повернувшись
и  щелкнув  каблуками,  бесшумно  исчезал,  пряча  довольную
улыбку.  Но  был  случай,  когда  один  казах  оказался  трусом,  де¬
зертиром,  п  его  должны  были  расстрелять.  Перед  строем  он
обратился  к  командиру,  заговорил  по-казахски.  Момыш-Улы  рез¬
ко  оборвал  его:
 —  Мы  не  в  ауле.  Говори  по-русски...
 Что  такое  близорукость
 Прошло  немало  времени.  Далеко  на  запад  отодвинулась  от
Москвы  линия  фронта.
 Где  же  наша  родная  Панфиловская?  Где,  в  каких  боях  до¬
бывает  она  себе  новую  воинскую  славу?  Живы  ли  мои  друзья-
товарищи?
 До  меня  доходили  отрывочные  вести  из  дивизии.  То  приез¬
жал  в  Москву  за  клише  секретарь  дивизионной  газеты,  то  вва¬
ливался  старшина  в  лихо  сбитой  набок  пилотке  и,  козыряя,  с
такой  силой  хлопал  себя  сжатыми  кончиками  пальцев  по  ви¬
сочной  кости,  что  трудно  было  понять,  как  это  ему  удается
устоять  на  ногах.  Старшина  обычно  выполнял  в  Москве  какую-
нибудь  «секретную  миссию»,  но  попутно  рассказывал  мне  ново¬
сти.  Дивизией  в  это  время  командовал  уже  другой  генерал.
 —  Ну  как?  —  спрашивал  я  старшину.
 Тот  пожимал  плечами,  на  лице  его  сменялась  серия  мими¬
ческих  этюдов,  изображавших  разную  степень  глубокомыслия,
хитроватого  недоумения,  отчаянного  желания  высказаться  и
вместе  с  тем  твердой  веры  в  то,  что  поступки  начальства  не
подлежат  обсуждению.
 Однако  осторожные  вопросы  делали  свое  дело.  И  старшина
Ваня  Буянов,  и  офицеры,  наезжавшие  по  разным  делам  в  Мо¬
скву,  несмотря  на  уклончивость  своих  ответов,  в  конце  концов
75

нарисовали  мне  внутреннюю  обстановку  в  дивизии.  Новый  ее
командир  ревниво  относился  к  славе  генерала  Панфилова,  никак
не  мог  найти  верного  тона  с  большинством  офицеров,  скепти¬
чески  оценивал  пропаганду  традиций  подмосковных  боев,  а  точ¬
нее,  все  то,  что  было  «до  него».  Это  обижало  людей.
 Ветераны  дивизии  любили  и  душевно  помнили  Панфилова
не  только  за  его  человеческие  качества  —  прямодушие,  житей¬
скую  мудрость,  умный  демократизм,  теплое,  проникновенное  от¬
ношение  к  людям.  Они  прежде  всего  были  ему  благодарны  за
военную  науку,  за  то,  что  в  критические  дни  московского  сра¬
жения  генерал  командовал  ими  с  умом,  честью  и  славой.  Они
понимали,  что  Панфилов  был  одним  из  создателей  новой  так¬
тики  пехоты  в  борьбе  против  танков.
 Говорят:  большое,  значительное  можно  оценить  только  на
расстоянии.  Формула  эта,  наверно,  придумана  близорукими
людьми.  Новый  комдив,  о  котором  шла  речь,  был  душевно  бли¬
зоруким  человеком.  Он  хорошо  знал  технику,  вооружение,  или,
как  говорят  в  армии,  материальную  часть,  но  плохо  разбирался
в  людях.  Он  не  увидел,  не  понял  нравственного  содержания
того,  что  сделал  Панфилов  в  дивизии.  Расстояние  во  времени
ничего  не  прибавило  к  нашей  оценке  жизни  и  смерти  невысо¬
кого  ростом  генерала  в  белом  дубленом  полушубке  —  Ивана
Васильевича  Панфилова.  Разве  только  все  усиливающуюся
грусть  оттого,  что  невозвратимы  люди,  которых  любишь,  кому
благодарен  за  их  службу  человечеству.
 Комдив  нигде,  конечно,  прямо  не  выражал  своей  неприязни
к  панфиловскому  духу  дивизии,  но  из  его  язвительных  заме¬
чаний,  отношения  к  ветеранам  дивизии,  желания  начать  исто¬
рию  соединения  «от  себя»  получалось  так,  что  все,  что  было
раньше,  никуда  не  годилось.  Наслушавшись  обо  всем  этом  от
Вани  Буянова  и  многих  других,  мне  захотелось  побывать  в  ди¬
визии.  А  тут  и  дело  подвернулось:  работал  я  в  то  время  над
темой  воинских  традиций  —  чего  же  лучше!  Стояла  дивизия
тогда  на  калининской  земле,  «среди  болот  и  леса».
 Лежневка
 Ехал  я  по  лежневке,  вытряхивавшей  всю  душу.  Моросил
осенний  мелкий  дождик,  созданный,  видимо,  природой  специаль¬
но  для  погружения  человека  в  зеленую  тоску.  Редкие  желтова¬
тые  облака  плыли  по  бесцветному,  сиротливому  небу.  Все  во¬
круг  было  мокрым,  серо-пепельным  или  ржавым:  деревья,  трава,
глинистая  земля.  И  мысли  мои  стали  настраиваться  на  невеселый
лад,  но  помогла  эта  самая  лежневая  дорога.  Кто  по  ней  не
ездил,  тот  никогда  не  сможет  воздать  хвалу  ни  асфальту,  ни
гудрону,  ни  даже  пыльному  летом  или  вязкому  осенью  про¬
стому  большаку.
 Лежневка  подкидывала,  подбрасывала,  швыряла  вниз,  пере¬
76

считывала  все  твои  косточки,  бросала  из  стороны  в  сторону,
долбила  тебя  снизу  и  будто  бы  сверху,  мотала  руки  и  ноги.
Казалось,  под  машиной  беснуется  живое  существо,  огромное  жи¬
вотное,  остервенело  жаждущее  сбросить  со  своей  спины  осед¬
лавшего  его  человека.  Это  животное  чавкало,  хрипело,  содрога¬
лось  всем  своим  бесконечным  хребтом,  брыкалось,  вставало
на  дыбы.
 Лежневка  —  поперечный  настил  из  бревен,  проложенный  на
расквашенной  земле,  —  единственный  вид  дорожного  покрытия
в  болотистой  местности,  про  который  с  полным  правом  можно
сказать:  «Эх,  дорожка  фронтовая!»  —  но  она  же  и  хорошая
профилактика  против  грустного  настроения.  Какое  уж  тут  гру¬
стить,  когда  седок,  будь  он  хоть  самого  кроткого  нрава,  начи¬
нает  сначала  посапывать,  потом  издавать  междометия,  вроде
«н-да...»,  «ну-ну...*,  «ох  ты...»,  а  затем  злиться,  свирепеть  и,
наконец,  прибегает  к  тому  много  раз  осужденному  средству
восстановления  внутреннего  спокойствия,  которое  тем  не  менее
действует  —  ну  что  тут  поделаешь  —  безотказно  и  почти  мгно¬
венно,  а  именно:  «выражаться».
 Но  самое  удивительное  происходит  примерно  после  часа  та¬
кой  езды  —  ты  к  ней  просто  привыкаешь.  И  тогда  совершается
чудо,  равное  библейскпрд  фантасмагориям.  Душа  твоя  да  и
мозг  как  бы  отделяются  от  бренной  оболочки,  бросая  ее  на  про¬
извол  безжалостной  судьбы,  и  воспаряют  над  лежневкой,  над
всей  этой  какофонией  движения  и  звуков.
 Бренная  оболочка  продолжает  корчиться,  подпрыгивать,  спаз¬
матически  раскачиваться,  словно  странный  маятник,  не  пови¬
нующийся  обычным  законам  физики.  Этой  оболочкой,  в  об¬
щем,  недурно  управляют  уже  возникшие  рефлексы,  и  она  впол¬
не  точно  реагирует  на  каждый  штришок  хищного  профиля  пути.
А  духовное  твое  естество  занимается  в  это  время  своим  делом:
задумывается,  вспоминает,  чему-то  радуется,  скорбит,  улыбается
в  ответ  каким-то  догадкам,  размышляет.
 Хорошо  помню,  о  чем  я  думал,  добившись  после  часовой  ез¬
ды  независимости  «гордого  духа»  от  превратностей  лежневки,
помню  потому,  что,  приехав  в  дивизию  и  едва  успев  размять
ноги,  сразу  же  подробно  записал  свои  дорожные  размышления.
Они  касались  пьесы  Корнейчука  «Фронт»,  а  больше  всего  гене¬
рала  Панфилова,  одного  нашего  с  ним  разговора  во  время  под¬
московных  боев.  Тогда,  на  фронте,  я  редко,  к  сожалению,  за¬
носил  в  свои  записные  книжки  больше,  чем  требовалось  для
очередного  очерка  или  статьи.  Задания  редакции  не  оставляли
подчас  времени  для  сна  —  все  мы  в  ту  пору  ходили  с  воспа¬
ленными  веками,  но  этот  разговор  я  записал.
 А  в  день  этой  поездки,  вспоминая  покойного  Панфилова,  за¬
думываясь  над  рассказами  о  поведении  нового  командира  ди¬
визии,  я  отчетливо  вспомнил  ту  полузабытую  бесецу.  Она  завя¬
залась  за  чаепитием,  поразила  меня,  многому  научила.  Чита¬
тель  знает  уже  о  ней...
 77

Разговор  с  новым  комдивом
 Горести  так  или  иначе  имеют  свой  конец.  Кончилась  и  леж¬
невка:  приехали  в  дивизию.  Многих  старых  панфиловцев  уже
не  застать  в  полках.  «Иных  уж  нет,  а  те  далече»  —  смысл
этой  строки  я  резко  ощутил  в  этот  свой  приезд  в  ставшую  мне
родной  8-ю  гвардейскую.  Погиб  отважный  Гундилович.  Не  было
Логвиненко,  он  воевал  где-то  в  другом  месте.  Не  было  Муха-
медьярова...  Другие  выросли,  закалились  в  боях.  Тех,  кого  я
знал  сравнительно  молодыми,  припорошила  ранняя  седина.
 Встреча  с  новым  комдивом  была  нерадостной.  Не  зря  я  всю
дорогу  думал  о  Панфилове,  не  зря  вспоминал  пьесу  Корнейчука
«Фронт».  Комдив  (я  намеренно  не  открываю  его  фамилии,  он
недолго  командовал  дивизией  и  давным-давно  не  служит  в  ар¬
мии)  был  типичным  горловцем.  Ограниченный  человек,  он  не
понял,  какой  дивизией  пришлось  ему  командовать,  какой  от¬
точенный  воинский  инструмент  находится  в  его  руках.  Не  понял
он  и  национальных  особенностей  дивизии.  К  старым  боевым
заслугам  людей  относился  без  уважения.  Традиции  дивизии  не
ценил.  А  когда  в  беседе  с  ним  я  заговорил  о  Панфилове,  он
даже  помрачнел.
 Вот  ведь  как  бывает!
 Тягостно  щемило  сердце.  Видно,  мне  не  удалось  скрыть  сво¬
его  состояния.  И  комдив,  разряжая  обстановку,  предложил  по¬
слушать  концерт  дивизионной  самодеятельности.  Собственно,
командир  дивизии  не  обязан  был  ни  считаться  со  мной  за  рам¬
ками  моего  редакционного  задания,  ни  тем  более  регистрировать
нюансы  настроения  военного  корреспондента.  Он  мог,  конечно,
и  не  встретиться  со  мной,  сославшись  для  вежливости  на  заня¬
тость.  Но  новый  комдив,  видимо,  прочел  то,  что  я  писал  в
«Красной  звезде»  о  дивизии,  о  ее  героях,  о  Клочкове  и  Панфи¬
лове.  Прочел,  как  оказалось,  холодными  глазами  человека,  рев¬
нующего  к  славе  своего  предшественника.  У  меня  же  он  хотел
что-то  выяснить,  узнать,  выпытать,  но  что  именно,  я  до  поры
до  времени  не  мог  понять.
 Он  был  радушен,  гостеприимен.  Я  старательно  направлял
разговор  на  тему  о  воинских  традициях,  их  огромном  эмоцио¬
нальном  заряде  п  сказал,  что,  наверно,  Панфилов  уже  стал
легендой  дивизии  и  одно  имя  его  способно  воодушевить  бойцов.
Комдив  пожал  плечами  и  сухо  заметил,  что  литераторы  всегда
склонны  все  преувеличивать.  Потом,  помолчав,  он  неожиданно
спросил,  не  дружил  ли  я  с  Панфиловым  до  войны.  Вопрос  этот
был  не  очень  логичен,  учитывая  четвертьвековую  разницу  в  воз¬
расте  между  мной  и  покойным  генералом.
 Но  именно  это  обстоятельство,  как  я  понял,  больше  всего
занимало  комдива.  Недалекий  человек,  он  искал  причины  ин¬
тереса  военной  общественности  к  Панфилову  где  угодно  и  в
чем  угодно,  только  не  в  самом  военном  искусстве  старого  гене¬
78

рала,  не  в  его  тонком  понимании  воинской  психологии,  не  в  его
великолепном  знании  души  солдата-гражданина.
 Мне  все  стало  ясно.  Я  знал,  что  ничего  не  напишу  на  эту
тему,  а  если  и  напишу,  то  не  смогу  напечатать  —  слишком
неуловимо  и  зыбко  было  прегрешение  нового  комдива  перед  па¬
мятью  его  предшественника.  Но  мучило  меня  другое:  неужели
новому  поколению  дивизии  уже  ничего  не  говорит  имя  Панфи¬
лова,  неужели  отброшен,  отставлен  в  сторону  такой  мощный
рычаг  воинского  воспитания,  как  недавняя  еще  история  подмо
сковных  боев?  Если  дело  обстоит  именно  так,  то  об  этом-то  уж
надо  будет  написать  во  что  бы  то  ни  стало.
 Стихотворение
 В  белодощатом,  недавно  построенном  помещении  начался
концерт  дивизионной  самодеятельности  —  бойцы  пели,  плясали,
разыгрывали  сценки.  Сильно  доставалось  Гитлеру  от  представи¬
телей  разговорного  жанра.  А  потом  конферансье  в  звании  млад¬
шего  лейтенанта  объявил:  «А  сейчас  выступит  известный  вам
товарищ,  гвардии  рядовой...  наш  дивизионный  поэт».  Фамилию
я  не  расслышал.  На  сцену  вышел  невысокий  красноармеец  с
медно-красным  от  загара  лицом,  горбоносый,  с  напряженным
взглядом  сиявших  внутренним  жаром  глаз.  Ястребиным  профи¬
лем  он  напоминал  молодого  вождя  племени  команчей,  каких  я
в  детстве  увлеченно  рассматривал  на  страницах  иллюстрирован¬
ных  изданий  Майна  Рида.  Он  начал  читать  на  ходу,  еще  не  при¬
близившись  к  слушателям.
 —  Котелок!  —  внезапно  сказал  он  охрипшим  голосом,  и  в
зале  зааплодировали.  Это  было  название  стихотворения.
 Молодой  команч  читал  очень  громко,  отрывисто,  подаваясь
вперед  всем  корпусом:
 Обронил  я  во  время  похода
Котелок  на  одной  из  дорог,
Налетевшая  сзади  подвода
Исковеркала  весь  котелок.
 Пострадал  неизменный  товарищ,
Превратился  в  бесформенный  ком.
Это  значило  —  пищу  не  сваришь,
Не  согреешь  себя  кипятком.
 Эти  две  строфы  он  прочитал  с  таким  драматизмом,  будто
речь  шла  о  прямом  попадании  снаряда  в  полковую  кухню  или
довоенном  землетрясении  в  Ялте.  Ощущение  разразившейся  ка¬
тастрофы  он  передал  с  той  степенью  достоверности,  какая,  на¬
верно,  и  не  снилась  МХАТу  даже  в  пору  его  расцвета.  Следую¬
щие  строфы  были  произнесены  в  тоне  элегического  размыш¬
ления:
 79

Котелок  никуда  не  годится,
Но  его  я  исправил,  как  мог.
И  задумали  мы  убедиться  —
Подведет  или  нет  котелок?
 Первым  долгом  картошки  сварили,  —
 В  котелке  разварилась  она.
После  этого  чай  смастерили,
Котелок  осушили  до  дна!
 Уже  на  этих  строчках  лицо  команча  стало  преображаться
и  просветлело  так,  будто  он  наяву  узрел  райские  кущи.  Потом
в  глазах  его  появилось  лукавство.  Голос  стал  звонче,  слова,
прежде  чем  зазвучать,  проходили  сквозь  фильтр  широкой  улыб¬
ки,  а  кончилось  все  так:
 И  в  наплыве  табачного  дыма
 Сделал  вывод  бывалый  стрелок,
Что  для  воина  все  достижимо,
Лишь  бы  только  «варил...
 Здесь  дивизионный  поэт,  гвардии  рядовой,  внезапно  постучал
себя  по  лбу  средним  пальцем.  В  ответ  на  этот  жест  раздался
жестяной  стук  сотен  пальцев.  Я  оглянулся:  все,  кто  сидел  в
дощатом  зале,  —  курносые,  плосколицые,  раскосые  ребята,  рус¬
ские,  казахи,  киргизы,  узбеки,  —  ухмыляясь,  хохоча,  дружно
хлопнули  себя  по  лбам  и  громко  выдохнули  расчетливо  задер¬
жанное  чтецом  слово:  «Котелок!»
 Чувствовалось,  что  не  в  первый  уже  раз  читает  свое  стихо¬
творение  дивизионный  поэт  и  не  впервой  солдатская  аудитория
принимает  участие  в  этом  коллективном  действе.  Все  вокруг
были  оживлены,  довольны.  Даже  хмурый  командир  дивизии  и
тот  улыбался.
 Худощавый  краснокожий  поэт  метал  в  зал  победоносные
взгляды,  прохаживался  по  сцене,  охорашивал  гимнастерку,  стя¬
гивал  ее  на  нижней  линии  пояса  с  двух  сторон  назад  так,  что
она  торчала  там  венчиком.
 Следующее  стихотворение  поэт  начал  читать,  не  объявляя
названия,  но  уже  первые  его  строчки  насторожили  зал:
 В  Киргизии,
 В  городе  Фрунзе,
 Я  памятник  видел  такой:
 Стоит  генерал  наш  Панфилов
 С  простертой  на  запад  рукой.
 В  зал  рухнула  тишина,  какая,  бывает,  грянет  на  фронте  пос¬
ле  внезапно  оборвавшейся  канонады.  Не  немота  пустоты.  Не  без¬
молвие  забытого  кладбища.  Тишина  —  а  в  ней  все  дышит,  жи¬
вет,  все  напряжено  чутким  участием.
 Тени  висячих  ламп  метались  по  потолку.
 Как  умеют  люди  слушать!  Люди  слушали:
 80

Он  видит  дивизию  нашу  —
 Какой  этот  смелый  народ!
И  с  каменных  губ  генерала
Звучит  непреклонно:  «Вперед!»
 Поэт-красноармеец  волновался.  Он  не  декламировал  —  ми¬
тинговал.  Глаза  его  горели,  он  вытянул  вперед  несоразмерно
длинные  для  своего  невысокого  роста  руки  и  почти  криком  про¬
кричал  в  замерший  зал  последние  строфы:
 Гвардейцы,
 Вы  знаете  сами,
 Как  честно  погиб  генерал;
 Но  даже  и  смертью  своею
 Он  нас  воедино  собрал.
 Его  легендарное  имя
 Недаром  присвоено  нам,
О  нем  разрастается  слава
По  всем  четырем  сторонам.
 Обвалом  загремели  аплодисменты.  Весь  зал  встал.  На  лицах
бойцов  были  написаны  восторг  и  та  чистая  самозабвенность,  ка¬
кая  рождается  в  мгновения  высокого  душевного  подъема.  Когда
остынет  человек  после  такого  и  спросишь  его:  что  с  тобой?  —
не  ответит,  смутится,  может  быть,  прикоснется  к  вам  застен¬
чивой  улыбкой  или  пустячным  словом  отодвинет  вопрос,  а  то
вдруг  на  миг  отрешенным  взглядом  уйдет  в  себя  и  медленно
возвратится  из  глубины  глубин,  словно  радиоволна,  облетевшая
весь  свет.
 Слева  от  меня  совсем  молоденький  солдат  с  румянцем  во
всю  щеку  яростно  бил  в  ладоши  и  все  повторял:
 —  От  дает!  Вот  это  дает  так  дает!
 А  когда  утихло  волнение  и  все,  топоча  сапогами,  стали  вновь
усаживаться  на  скамьи,  из  затихающего  зала  раздался  отчаян¬
но  звенящий  голос:
 —  Ура  панфиловцам!
 И  снова  грохнули  аплодисменты,  и  снова,  словно  поднятые
сигналом,  вскочили  люди.  Я  посмотрел  направо.  Комдив  на  этот
раз  аплодировал  вместе  со  всеми.  Его  полное,  без  морщинок,
гладко  выбритое  лицо  совсем  немолодого  человека  выражало
удивление,  даже  смятение.  Он  аплодировал  застывающими  дви¬
жениями,  как  в  кадрах  замедленной  киносъемки,  все  оглядывал¬
ся  по  сторонам  и  назад,  а  в  глазах  у  него  —  или  мне  так  по¬
казалось  —  оцепенели  слезы.  О  чем  он  думал  в  эти  минуты,  я
не  знал,  да  так  и  не  узнал.
 Зато  я  убедился  точно:  солдатский  «котелок»  варит  хорошо!
 А  орден  у  вас  за  что?
 Поэт-красноармеец  прочел  тогда  стихотворение  о  Панфилове
в  первый  раз.  Я  записал  его  в  тот  же  вечер  под  диктовку  ав¬
тора,  уткнув  в  колено  планшетку,  но,  может  быть,  кое-где  и  опи¬
сался.  Сейчас  стихотворение  можно  найти  во  многих  сборниках
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	81

этого  поэта,  так  же  как  и  занятный  «Котелок».  Тогда  я,  каюсь,
мало  говорил  с  ним  о  литературе,  о  нем  самом  —  больше  о  ди¬
визии,  о  Панфилове,  но  на  прощание  все-таки  спросил,  давно
ли  он  служит  в  этом  соединении  и  в  какой  должности.  И  тут
выяснились  прелюбопытные  вещи.  Вот  что  ответил  мне  человек
с  лицом  молодого  команча:
 —  Я,  товарищ  батальонный  комиссар,  прибыл  в  дивизию
самостийно,  минуя  военкомат.  Просто  прочитал  про  подвиг  два¬
дцати  восьми  героев,  про  генерала  Панфилова,  и  захотелось  мне
послужить  в  такой  дивизии.  Я  числился  негодным  к  военной
службе,  был  снят  с  воинского  учета.  Короче  говоря,  —  и  гвар¬
дии  рядовой  неожиданно  произнес  странное  немецко-русское  сло¬
вообразование:  —  Геен  зи  по  грязи!  Так  что  приехал  в  диви¬
зию  с  гражданским  паспортом.  Как  я  разыскал  ее,  как  умолял
не  отправлять  меня  обратно,  рассказывать  не  буду,  вижу,  у  вас
времени  немного,  генерал  вас  ждет,  а  я  ведь  гвардии  рядовой.
Так  вот,  солдатскую  книжку  мне  все-таки  выдали,  и  я  вложил
ее  в  паспорт.  Наверно,  в  армии  такое  явление  —  единственное
в  своем  роде.  Я  состою  при  политотделе  дивизии,  и  моя  военная
специальность  —  чтение  стихов  в  полках,  батальонах  и  ротах.
Других  обязанностей  не  несу.
 —  А  орден  у  вас  за  что?  —  Ия  скосил  глаза  на  облупив¬
шуюся  Красную  Звезду  на  его  гимнастерке.
 —  За  то  же  самое,  товарищ  батальонный  комиссар.  За  сочи¬
нение  и  чтение  стихов.  Никаких  подвигов  я  не  совершал.  Про¬
сто  —  за  стихи.  Сам,  как  говорится,  удивляюсь,  но  ведь  факт.
Геен  зи  по  грязи!
 В  дивизию  поэт  попал  уже  после  разгрома  немцев  под  Моск¬
вой,  когда  она  с  боями  шла  по  калининской  земле.  Генерала
Панфилова  он  не  застал  в  живых,  не  знал  его,  никогда  не
видел.
 —  Что  натолкнуло  вас  на  мысль  написать  стихи  о  Панфи¬
лове?
 —  Бойцы  очень  просили,  товарищ  батальонный  комиссар,
рядовые  бойцы,  ну  и  в  политотделе  тоже  поддержали.  Так  что,
можно  сказать,  по  просьбе  народа  и  партии...  Стихи,  правда,
на  троечку,  но  вот  слышали,  как  принимают.  Поэтому  я  их
пока  так  читать  буду,  а  жив  останусь,  вернусь  к  ним  когда-
нибудь...  А  вообще  я  много  бы  мог  вам  рассказать  о  дивизии,
но  вот  вас  генерал  зовет,  а  я  только  гвардии  рядовой...
 Молодой  команч,  сверкнув  неистовыми  глазами,  вложил  в
последнюю  фразу  столько  яда,  наверно  смертоносного  «кураре»,
что  его  хватило  бы  для  изготовления  целого  колчана  отравлен¬
ных  стрел.  Но  мне  и  в  самом  деле  нужно  было  договорить  с
генералом.  Поэтому  я,  протянув  команчу  руку,  сказал:
 —  Ну  зачем  же  так...  Мы  с  вами  увидимся  еще  до  того,
как  вы  станете  генералом.  Завтра  хотя  бы...
 Генералом  этот  молодой  команч  так  и  не  стал.  Зато  стал
известным  поэтом  и  сатириком-эпиграммистом  Сергеем  Василье¬
вичем  Смирновым.  Спустя  много  лет  после  войны  мы  написали
82

в  соавторстве  с  ним  и  Николаем  Грибачевым  книжку  «Десна-
красавица»,  историю  того,  как  мы  в  дни  отпуска  отдыхали  на
реке,  лозили  рыбу.
 Когда  мы  встречаемся  с  несколько  располневшим  команчем
в  редакциях,  в  Доме  литераторов  или  на  улице,  то  неизменно
обмениваемся  загадочным,  как  в  ту  далекую  пору,  восклица¬
нием:  «Геен  зи  по  грязи!»
 ...Через  несколько  дней  я  возвращался  из  дивизии  в  Москву,
в  редакцию.  Ехал  по  той  же  самой  лежневке.  Снова  и  снова
мысли  мои  возвращались  к  Панфилову,  но  теперь  ничто  уже
их  не  тревожило,  кроме  глухой,  неиссякающей  и  потому  уже  как
бы  привычной  боли  утраты.
 Время  идет.  Давно  ли  немецкие  танки,  оставляя  тяжелый
след  на  промерзших  проселках,  подходили  почти  к  самой  Моск¬
ве  и  автоматчики  из  отборных  полков  СС  стучали  коваными
сапогами  по  звонкому  речному  льду  Истры?  Давно  ли  бело¬
снежное  Подмосковье  стояло  в  сером  пепле  и  горячей  золе,  оза¬
ренное  кровавым  венцом  пожаров?
 Это  было  давно,  и  это  было  недавно.  В  военной  истории  вре¬
мя  имеет  особый  счет.  Вчерашний  бой  неповторим,  назавтра  он
становится  уже  достоянием  историков.  Но  и  много  лет  спустя
бой  этот  служит  источником  живого  вдохновения  людей,  а  эхо
его  славы  гремит  неумолчно,  и  кровь  бойцов,  пролитая  в  тот
день,  незримо  струится  с  боевого  знамени,  развевающегося  на
мирных  смотрах  и  парадах.  Отгремевший  бой  —  это  не  только
область  военного  исследования,  но  и  горнило,  в  котором  закаля¬
ются  духовная  сила  людей,  воинские  традиции.
 Бой  у  разъезда  Дубосеково  стал  одной  из  основ  воспитания
стойкости  и  мужества  советских  солдат.  Он  характерен  для  тех
первых  двух  лет  войны,  что  были  годами  наступления  немецких
войск  и  продвижения  их  в  глубь  нашей  страны,  когда  наша
армия  вела  оборонительные  бои...  Отчаянная  решимость  панфи¬
ловцев  символизировала  стойкость  советских  людей,  решивших
остановить  врага  во  что  бы  то  ни  стало.
 Дело,  за  которое  сражались  и  отдали  свои  жизни  панфилов¬
цы,  победило.  Наступательные  действия  Советской  Армии  по¬
родили  сотни  и  тысячи  героев.  Их  отвага  и  воинское  умение
привели  в  восхищение  все  цивилизованное  человечество.  Герои
Днепра,  совершившие  прыжок  через  бурлящую  водную  преграду,
советские  воины,  орлами  взлетевшие  над  хребтами  Карпат,  осво¬
бодители  Праги,  Варшавы,  победители  Берлина  —  все  они  про¬
славили  в  веках  боевое  оружие  нашего  государства.  И  во  всех
этих  подвигах,  совершенных  в  дни  нашего  победоносного  на¬
ступления,  кипит  та  же  духовная  сила,  что  в  первый  год  войны,
в  дни  обороны,  подняла  на  щит  всенародной  славы  двадцать
восемь  панфиловцев.
 Я  счастлив,  что  судьба  дала  мне  возможность  прикоснуться
к  подвигу  панфиловцев,  восстановить  картину  боя,  найти  имена
6* 	83

героев,  первому  рассказать  о  них.  Счастье  первооткрывателя
этого  вдохновенного  подвига  будет  жить  во  мне  —  знаю  это  —
до  последних  дней  жизни...
 Я  перелистываю  книгу  в  темном  переплете.  Это  «История
Коммунистической  партии  Советского  Союза».  Вот  пятнадцатая
глава.  В  ней  речь  идет  о  далеких  днях  незабываемой  Отечествен¬
ной  войны.  И  я  читаю:
 «Массовым  героизмом  и  самопожертвованием  отмечен  подвиг
316-й  стрелковой  дивизии  под  командованием  И.  В.  Панфилова.
Среди  ее  бойцов  и  командиров  были  русские,  украинцы,  казахи.
Они  стойко  защищали  рубежи  обороны,  атакованные  танками  и
пехотой  противника.  В  первых  рядах  сражавшихся  были  ком¬
мунисты.  У  разъезда  Дубосеково  двадцать  восемь  героев-панфи¬
ловцев  приняли  на  себя  удар  пятидесяти  вражеских  танков  и
не  отступили.  Большинство  из  них  пали  смертью  храбрых,  по
выполнили  свой  долг.  На  всю  страну  прозвучали  пламенные  сло¬
ва  руководителя  этим  боем  коммуниста,  политрука  роты
В.  Г.  Клочкова:  «Велика  Россия,  а  отступать  некуда.  Позади
Москва!»
 Спустя  четверть  века
 Машина  времени,  конечно,  существует.  Правда,  она  не
столь  универсальна,  как  о  том  мечтал  фантаст.  На  очень  боль¬
шие  дистанции  она  не  работает.  Ей  не  дано  перемещать  челове¬
ка  из  эпохи  в  эпоху,  подобно  тому,  как  он  сам  легко  и  просто
переходит  на  улице  из  света  в  тень.  Радиус  ее  действия,  увы,
ограничен  сроком  человеческой  жизни.  Но  даже  в  этом  масшта¬
бе,  напоминающем  о  бренности  земного,  она  дает  необычайный
эффект.
 Недавно  я  стал  свидетелем  и  участником  такого  движения
машины  времени.  Прославленная  гвардейская  дивизия  праздно¬
вала  свою  годовщину.  Та  дивизия,  которой  командовал  генерал
Иван  Панфилов.  Та,  в  которой  существовал  полк,  где  команди¬
ром  был  Илья  Капров,  а  комиссаром  Ахмеджан  Мухамедьяров,
по  фронтовому  прозвищу  «Мадьяр».  Та,  что  дала  советскому  на¬
роду  двадцать  восемь  героев,  не  отступивших  перед  пятьюде¬
сятью  танками  врага.
 На  праздник  приехали  ветераны  дивизии.  И  стоило  им  соб¬
раться  вместе,  как  ожило  прошлое,  придвинулось  вплотную  из-
за  метельной  завесы.  «А  помнишь?..  А  помнишь?..»  Это  работа¬
ла  машина  времени  —  память.  Бесценный  дар,  что  возвысил
человека  над  всем  сущим  и  сблизил  череду  поколений.  Всюду,
где  толковали  ветераны,  где  они  сходились  с  молодыми  бойца¬
ми,  гремела  наша  прошлая  война,  раскатывался  гром  орудий,
стонали  раненые,  поднимались  пехотинцы  из  промерзших  око¬
пов,  сдирая  ледяную  корку  бруствера,  шелестели  мины,  волоча
по  снегам  Подмосковья  траурные  покрывала  разрывов.  Но  война
не  только  кровь  и  муки,  а  и  тепло  взаимной  выручки,  радость
победы,  торжество  исполненного  долга.  Не  только  ошибки  —
84

настоящие  и  мнимые,  а  и  воля,  воинский  талант,  отвага,  само¬
отверженность.  Наша  война  —  вооруженная  любовь  к  Отече¬
ству.
 И  весь  этот  поток  чувств  захлестнул  дивизию  в  дни  ее  свида¬
ния  с  ветеранами.
 Я  встретился  с  друзьями,  новыми  и  теми,  кого  не  видел  мно¬
го  лет.  Мы  вспоминали,  размышляли  вслух  и  наедине.  То  одно,
то  другое  привлекало,  захватывало  наше  внимание.  Впечатления
набегали  друг  на  друга.
 —  Как  звали  твоего  коня?  —  спросил  я  Мухамедьярова.
 —  Не  помнишь?  Рыжий  имя  было.  Рыжий!  —  И  он  в  знак
восхищения  почмокал  губами.  —  Тц-тц-тц...  Ты  же  его  видел.
И  масть  его  была  —  у-хх  красивая,  цвет  пустыни.
 —  Ну,  это  ты  хватил,  Мадьяр!  Темно-рыжая  масть,  какой
же  это  цвет  пустыни?
 Мухамедьяров  презрительно  хмыкнул.
 —  Когда  какой  цвет  пустыня  имеет,  знаешь?
 Знаю.
 —  Ты  был  в  пустыне?  —  удивился  Мухамедьяров.
 —  Был.
 —  Когда?
 —  После  войны.  Там,  где  ты  когда-то  ловил  басмачей.
В  районе  Газли  и  по  соседству,  откуда  нефтепровод  пошел  на
Урал.  Ну  и  пустыня  —  по  утрам  нас  будили  петухи!  Они  кри¬
чали,  как  продавцы  на  южном  базаре.  Под  рукомойниками,  при¬
битыми  к  стенкам  жилых  вагончиков,  там,  где  по  капельке  сте¬
кала  в  песок  драгоценная  вода,  выросли  зеленые  веточки.
А  цвет  пустыни,  что  ж  тут  говорить,  —  желтый,  это  известно
даже  тем,  кто  там  никогда  не  был.
 —  Слушай,  —  сказал  Мухамедьяров  торопливо,  таинственно,
вполголоса,  полуприкрыв  веками  два  кофейных  зернышка  в
глазах,  —  на  рассвете,  когда  солнце  только  царапнуло  небо
клинком,  песок  серый,  совсем  серый,  как  лицо  убитого  басмача.
Солнце  всходит  —  песок  желтеет.  Все  оттенки  этого  цвета  пере¬
ливаются.  Плов  —  тоже  желтый.  А  таджикский  —  чуть  темнее
узбекского:  изюм  свое  дело  делает.  Так  и  песок,  его  нельзя  од¬
ним  словом  определить.  В  полдень  песок  красный,  закрой  гла¬
за,  быстро  открой  —  красный  песок,  огненный.  Время  идет,  он
темнеть  начинает.  Медный  становится,  как  кофейный  ковшик
или  старинная  солдатская  пряжка,  начищенная  толченым  кир¬
пичом.  Когда  ветер  в  пустыне,  песок  в  одно  время  разные  цвета
имеет,  как  иллюминация,  фейерверк  или  трассирующие  пули  —
серый,  желтый,  красный,  даже  зеленый  и  синий,  —  в  глазах
рябит.  Все  вместе  —  разный  цвет  в  одно  время.  Кружит  песок
вокруг  тебя,  как  шаман  в  пестрых  тряпках.  К  закату  чем  бли¬
же,  тем  песок  все  больше  темнеет,  в  предвечерье  как  раз  дает
масть  моего  коня  —  темно-рыжий.  А  где  схватка  была,  кровь
лилась,  там  он  черный  —  на  рассвете  ли,  днем  или  вечером  —
все  равно  черный.  И  это  его  цвет  ночью.  Черный  песок.  Ночью
85

он  черный  совсем,  как  ночь.  В  небе  белый  песок,  на  земле  чер¬
ный.  Кругом  песок  —  черный,  белый,  наверху,  внизу.  —
И  Мухамедьяров  торжественно  и  испытующе  посмотрел  на  ме¬
ня,  помолчал  секунду  и  уже  обычным  голосом,  будничным,
прибавил:  —  Песок  в  пустыне  имеет  разный  цвет.
 Мы  стояли  с  Ахмеджаном  Мухамедьяровым  в  Комнате  сла¬
вы  того  самого  знаменитого  полка,  где  служил  он  в  войну  ко¬
миссаром.  С  той  поры  прошло  уже  ни  много  ни  мало  —  чет¬
верть  века,  а  в  каждой  такой  четвертушке,  как  известно  и
старому  и  малому,  ровно  двадцать  пять  лет.  Не  всякий  поймет,
что  означает  этот  срок,  а  только  тот,  у  кого  он  лежит  на  за¬
горбке.  Да  не  один,  а  как  тяжелый  довесок  к  тому  грузу,  что
пронесла  на  себе  молодость.  У  нас  с  Мухамедьяровым  вся  эта
поклажа  была  за  плечами.  Мы  хорошо  понимали  свое  положе¬
ние  и  друг  друга.
 Мы  находились  сейчас  «где-то  в  СССР»  —  формула  сохране¬
ния  военной  тайны,  за  тридевять  земель  от  разъезда  Дубосеко¬
во  —  рубежа,  у  которого  стояли  насмерть  двадцать  восемь  гвар¬
дейцев,  плоть  от  плоти  этого  полка,  в  те  времена  по  нумерации
тысяча  семьдесят  пятого.
 В  узкой  и  длинной  комнате  нас  окружали  стенды,  низко  по¬
ставленные  витрины  с  фотографиями  и  документами  той  дальной
поры.  Я  осмотрелся  и  легонько  толкнул  Ахмеджана.
 —  Смотри,  вот  твой  Рыжий.
 На  большом,  наверно,  переснятом  с  маленькой  карточки
фотоснимке  верхом  на  Рыжем  упружисто  и  лихо  сидел  Муха¬
медьяров,  молодой  темноглазый  комиссар  подмосковной  оборо<
ны.  По  посадке  его,  по  схваченному  объективом  движению
видно:  горячил  коня.  Фотография  висела  высоко.  Задрав  головы,
мы  глядели  на  нее,  на  это  видение,  возникшее  оттуда,  из  сне¬
гов  сорок  первого  года.
 У  Мухамедьярова  смуглым  блеском  сверкнули  глаза,  он  весь
вытянулся,  неотрывно  смотря  на  самого  себя,  тридцатитрехлет¬
него,  красивого,  здорового,  ладного,  с  белозубой  улыбкой  на
темном  лице.  И  эта  встреча  с  самим  собой  была  полна,  мне  по¬
казалось,  и  печали  и  торжества,  странной  смеси  острых  воспо¬
минаний  с  мучительным  ощущением  безжалостного  хода  вре¬
мени  и  гордости  прошлым,  годами,  когда  решалась  участь  всех
людей  нашей  земли  и  его  собственная,  слитая  с  другими  в  буре,
катившей  валы  по  взбаламученному  морю  миллионов  судеб.
 И  еще  раз  я  увидел  такое  в  эти  дни.  Мы  пришли  в  Музей
славы  уже  не  полка,  а  дивизии.  Там  было  много  гостей  из
Москвы,  Казахстана,  Киргизии.  Худощавый,  белесый  майор  Ле¬
гостаев,  ревностный  хранитель  всех  реликвий,  водя  указкой  по
карте,  показывал  группе  пионеров  боевой  путь  дивизии.
 —  Первым  комиссаром  дивизии  был  Сергей  Александрович
Егоров,  —  говорил  привычно  и  неспешно  Легостаев,  но  внезапно
оживился  и  почти  крикнул:  —  Да  вот  же  он,  ребята,  сам!
 86

И  все  обернулись,  следя  за  указкой,  которой  Легостаев  по¬
вел  в  сторону  высокого,  плотного,  с  крупными  чертами  лица
человека  в  черном  костюме,  с  орденами  и  медалями,  золотисто-
серебряным  каскадом  струившимися  по  обоим  бортам  его  пид¬
жака.
 —  Вы  комиссар  Егоров?
 —  Я,  —  искренне  смущаясь,  признался  Егоров.
 И  удивление  в  расширенных  глазах  ребят  и  восторг,  и  вот
они  уже  окружили  человека  в  штатском  —  комиссара  тех
времен.
 Так  же  вскорости  произошло  с  Петром  Васильевичем  Логви¬
ненко.  Он  перехватил  нить  рассказа  и  повел  ее  к  боям  за  Крю¬
ково,  дальше  и  дальше,  по  снегам,  изрытым  снарядами,  словно
связист,  тянущий  провод.
 А  чуть  позже,  в  другом  зале,  у  стенда  двадцати  восьми  ге¬
роев-гвардейцев,  когда  Легостаев  начал  внешне  спокойный  запев
рассказа  об  их  подвиге:  «Полк  Капрова,  в  котором  Василий
Клочков  был  политруком  роты,  занимал  оборону  на  линии:  вы¬
сота  251  —  деревня  Петелино  —  разъезд  Дубосеково...»  —  в
круг  его  слушателей  вошел  невысокого  роста  сухонький  пол¬
ковник  в  форменной  рубашке  с  погонами,  с  зоркими  глазами,
спокойный  и  весь  какой-то  подобранный,  несмотря  на  палочку,
с  которой  он  не  расставался  все  эти  дни,  хотя  и  не  хромал  за¬
метно,  а  вроде  опирался  на  нее  для  легкости  шага.
 И  рассказчик,  сбившись  со  спокойно-повествовательного  тона,
почтительно  произнес:
 —  Здравствуйте,  Илья  Васильевич!  —  И  сразу:  —  Ну,  това¬
рищи,  везет  же  вам:  это  сам  полковник  Капров.
 Пионеры  в  красных  галстуках,  студенты  и  студентки  —  фи¬
зики  из  Москвы  в  элегантных  синих  куртках  и  блузах,  приехав¬
шие  концертной  бригадой  на  праздник,  делегаты  республик,  мо¬
лодые  бойцы  —  и  обрадовались  и  удивились.  Конечно,  все  они
давно  расстались  с  детским  представлением  о  героях  войны,  как
о  сказочных  богатырях.  Но  уж  очень  просто,  обыденно,  скромно
выглядел  этот  человек  —  ближайший  сподвижник  Панфилова
и  его  друг.  И  сразу  же  рой  вопросов  закружился  вокруг  него,
а  он  покачал  головой,  кашлянул  и  негромко  сказал:
 —  Может  быть,  поговорим  потом?  А  сейчас  давайте  по¬
слушаем.
 Легостаев  продолжал  свой  рассказ.  А  Капров  внимательно,
не  отрываясь,  с  тем  же  выражением  лица,  какое  я  уловил  не¬
много  раньше  у  Мухамедьярова,  глядевшего  на  всадника,  что
горячил  Рыжего,  с  тем  же  удивлением  острого  воспоминания
смотрел  на  свой  портрет  первого  года  войны.
 Он  и  тогда  уже  был  не  молод,  подходил  к  пятидесяти,  но
выглядел  совсем  браво.  Он  смотрел  сейчас  на  свою  фотографию,
на  снимки  близких  ему  людей  —  начальников  и  подчиненных,
на  Панфилова,  с  которым  связала  его  судьба  еще  в  юные  годы,
в  гражданскую  войну.  Печальным  было  его  лицо  и  торжествен¬
87

ным.  Он  не  видел,  что  люди,  стоявшие  вокруг,  постепенно  пере¬
стали  следить  sa  рассказом  майора,  перевел  свой  взгляд  на
него,  погруженного  в  свои  думы.  Теперь  уже  и  Легостаев  мол¬
чал,  глядя  на  Капрова.
 Так  и  останется  в  моей  памяти  эта  картина:  светлый  зал
музея,  невысокий,  худощавый  Капров,  объятый  волнением,  и
безмолвная  группа  людей,  читающих  его  мысли  и  чувства,  буд¬
то  титры,  бегущие  на  экране  души.
 И  все  эти  дни  были  одним  долгим  свиданием  ветеранов  с
родной  дивизией.
 Что  там  было?  Неиссякаемые  беседы  ветеранов  с  молодыми
бойцами.  Торжественное  собрание  в  большом  зале  Дома  офице¬
ров.  Парад  дивизии.  Спортивные  выступления.  Праздничный
обед  ветеранов  вместе  с  солдатами.  Митинги  и  возложение  цве¬
тов  у  памятников  Ивану  Панфилову  и  Василию  Клочкову.  За¬
кладка  монумента  двадцати  восьми  панфиловцам  и  другим  ге¬
роям  дивизии.  Прием  в  честь  прибывших  на  празднование  деле¬
гаций.  А  за  всем  этим  —  растревоженная  память,  воспомина¬
ния  и  размышления,  в  которых  прошлая  война  перемежалась
нынешним  днем  армии,  великое  —  малым,  и  возникала  та  вере¬
ница  ассоциаций,  что  приходит  к  человеку  в  часы  волнения,
быстрой  смены  впечатлений.
 Приехали  сюда  «мать  дивизии»  —  Мария  Ивановна  Панфи¬
лова,  жена  покойного  генерала,  и  «дочь  дивизии»  —  Валя  Пан¬
филова.  И  с  какой  же  трогающей  сердце  нежностью  встречали
их  здесь,  где  так  свято  чтят  память  их  мужа  и  отца!
 Незадолго  до  праздника  я  побывал  в  больнице  у  Вали,  в
Москве.  Всю  войну  она  провоевала  в  дивизии,  была  трижды
ранена,  контужена.  И  поныне  Вале  напоминает  о  себе  война.
В  больнице  ей  сделали  операцию.  На  седьмой  день  кремневая
Валя,  поблескивая  отцовскими  карими  глазами  на  смуглом
лице  —  она  живет  в  Алма-Ате  и  обладает  вечным  загаром,  —
рассказывает.  О  чем?  Да  все  о  том  же  —  о  войне,  о  дивизии.
Неотлучно  теснятся  вокруг  нее  воспоминания.
 Я  говорю:  «Валя,  у  вас  железные  нервы».
 Она  смолкает,  задумывается  и  тихо  отвечает:  «Панфилов¬
ские».
 Валя  плакала  в  жизни  один-единственный  раз.  За  несколько
дней  до  того,  как  лечь  в  больницу,  она  пришла  на  Новодевичье
кладбище,  к  могиле  отца.  Возле  памятника  толпился  народ.
Люди  читали  какой-то  листок  бумаги,  передавали  его  из  рук  в
руки.  Они  нашли  его  у  подножия  памятника.  Листок  бумаги,
придавленный  камушком,  —  чтобы  не  унес  ветер.  Он  в  руках
у  Вали:
 От  солдата  —  дорогому  генералу!
 Я  помню  Ваше  рукопожатье  под  совхозом  Болычево.
Попович  Григорий  Никитич,  к-p  отделения.
 9  мая.  Проездом  в  Магадан.
 88

Валя  прочла  и  заплакала.
 Здесь,  на  празднике,  был  и  Маршал  Советского  Союза  Кон¬
стантин  Константинович  Рокоссовский  с  юношеской  талией  и
усталыми  глазами;  и  маршал  артиллерии  Василий  Иванович
Казаков  —  неторопливый  и  точный,  с  такой  свежей  памятью
на  людей  и  события,  будто  он  еще  продолжает  управлять  всеми
стволами  16-й  армии  под  Москвой;  и  генерал-полковник  Иван
Михайлович  Чистяков  ИМЧ,  как  его  негласно  и  ласково  на¬
зывали  в  дивизии,  он  умно  и  доблестно  водил  ее  в  бои  вскоре
после  гибели  Панфилова,  а  потом  командовал  корпусом,  в  ко¬
торый  она  вошла,  на  Калининском  фронте.
 Были  здесь  Илларион  Романович  Васильев  и  Григорий  Ме-
лентьевич  Шемякин  —  Герои  Советского  Союза,  —  из  числа
тех,  кто  остался  в  живых  после  боя  двадцати  восьми  гвардей¬
цев  у  разъезда  Дубосеково.  Были  мои  старые  друзья-панфилов¬
цы  и  те,  кого  мне  раньше  не  случалось  знать.  Только  здесь  я
познакомился  с  Георгием  Федоровичем  Кургановым  —  он  слав¬
но  командовал  артиллерийским  полком  дивизии,  с  Сергеем  Уса¬
новым  —  бывшим  комиссаром  дивизиона  этого  полка,  лишь  со¬
всем  недавно  покинувшим  родное  соединение,  а  потому  знающим
здесь  всех  —  и  старых  и  новых.
 В  военной  литературе  немало  страниц  посвящено  боевым
традициям.  Они  всегда  признавались  важнейшим  слагаемым
нравственного  элемента  на  войне.  И  я  не  раз  писал  на  эту  тему.
Но  здесь  впервые  увидел  такой  уровень  этих  традиций,  почув¬
ствовал  такое  наполнение  их  пульса,  что  старинное  изречение
«тысяча  сердец  в  одном  ударе»  —  стало  ощутимо,  как  под  сте¬
тоскопом.
 —  Слушай,  —  спросил  я  у  Ахмеджана,  —  а  каким  спосо¬
бом  ты  держал  поводья  Рыжего?
 —  Что  значит?
 —  А  то,  что  есть  три  способа:  английский,  немецкий  и
французский.  По-английски  будет  так:  поворачиваешь  руку  ног¬
тями  вниз  и  держишь  все  четыре  повода,  разделенные  пальца¬
ми,  на  одной  высоте.
 —  Серьезно?  —  спросил  Ахмеджан.  —  А  немецкий  способ?
 —  Пожалуйста,  нет  ничего  легче.  Кисти  рук  держишь  стой¬
мя  и  трензельные  поводья  берешь  ниже  мундштучных  —  просто
и  ясно.
 —  Подумать  только,  тц-тц-тц!..  —  удивился  Ахмеджан.  —
Ну,  а  как  же  это  все  будет  по-французски?
 —  Ну,  это  совсем  просто.  Проще  пареной  репы.  Знаешь,
французы  люди  легкие.  У  них  все  раз-два.  Дела,  значит,  такие.
Кисть  руки  держишь  стоймя,  левый  мундштучный  повод  бе¬
решь  под  мизинец,  правый  мундштучный  ухватываешь  между
безымянным  и  средним.  Понятно?  Да,  чуть  не  забыл.  Трензель¬
ные  поводья  держишь  в  той  же  руке  между  указательным  и
большим  пальцами,  или  левый  остается  между  указательным  и
89

большим  пальцами.  Спросишь  у  меня:  а  что  же  делать  с  пра¬
вым  поводом?  Правый  берешь  таким  же  образом  в  правую
руку.
 Ахмеджан  смотрел  на  меня,  как  люди  смотрят  на  парад¬
ную  дверь,  заколоченную  двумя  брусьями,  —  с  досадой  и  не¬
доумением.
 —  Ты  что,  кавалерист?  —  спросил  он.  —  Не  знал.
 —  Никогда  им  не  был.  Брат  служил  в  Первой  Конной.
От  него  остались  книжки,  а  среди  них  «Выездка  верховой  лоша¬
ди  по  теории  г.  Филлиса,  составленная  начальником  верхового
отделения  придворной  конюшенной  части  подполковником
Р.  Лунд».  Мальчишкой  я  для  смеха  выучил  оттуда  несколько
параграфов  и  поражал  взрослых,  чеканя  их  без  запинки.
 —  Психологически  верно,  —  усмехнулся  Ахмеджан.  —  Я  и
сам  удивился.
 Я  рассказал  Ахмеджану,  что  библиотека  брата  о  кавалерии
пригодилась  мне  и  для  более  серьезных  целей.  Когда  в  Совет¬
ской  Армии  вводились  погоны,  я  вспомнил,  что  давным-давно,
еще  в  отрочестве,  что-то  читал  об  их  происхождении  и  это
«что-то»  было  связано  именно  с  кавалерией.  И  надо  же  было
случиться  такому  совпадению!  В  день  Указа  о  новой  форме  вы¬
зывает  меня  редактор  «Красной  звезды»  и  говорит:  «Пишите  о
погонах».  —  «Что  именно?»  —  «Ну,  историю  их  и  вообще  все
такое».  Я  разворошил  свои  архивы,  нашел  книжки  брата  и  от
них  двинулся  дальше  и  вот  выяснил  для  себя  и  других  любо¬
пытные  по  тем  временам  подробности.
 —  Могу  поделиться,  если  не  знаешь.
 —  Давай,  давай!  —  сказал  Ахмеджан.
 Я  рассказал  ему,  что  впервые  в  русской  армии  погоны  и
погончики  были  введены  в  1801  году.  И  странно,  новая  эта
деталь  формы  чем-то  неуловимо  возвращала,  увлекала  в  стари¬
ну.  Погоны  напоминали  нечто  странно  знакомое  по  старым  ил¬
люстрациям  и  рисункам.  Казалось,  вернулись  те  далекие  време¬
на,  когда  древнерусские  витязи  носили  наплечники,  или  оплечья,
защищавшие  их  от  ударов  неприятельских  мечей.  Это  ощуще¬
ние  не  было  обманчивым.  Генеалогия  погон  и  эполет  действи¬
тельно  тесно  связана  с  рыцарским  «обмундированием».
 Тут  я  прервал  рассказ,  закурил  сигарету.  Ахмеджан  отка¬
зался  от  болгарских,  вытянул  пачку  «Беломора»,  чиркнул  за¬
жигалкой,  затянулся  и,  скрывшись  в  дыму,  словно  в  облаке
разрыва,  произнес  свое:
 —  Давай,  давай!
 И  я  стал  «давать»  дальше.
 Возникли  эполеты  в  Тридцатилетнюю  войну  1618—1648  го¬
дов.  В  то  время  в  шведской  кавалерии  Густава-Адольфа  полу¬
чил  распространение  лихой  прием  рубки,  так  называемый  «маг-
дебургский  удар»,  или  «удар  смерти».  Клинок  со  страшной
силой  опускался  на  плечо  всадника  и  наискось  рассекал  его  ту¬
ловище.  Тогда  из  арсенала  оборонительных  доспехов  средневе¬
90

ковья  были  заимствованы  плотные  металлические  пластинки.
Прикрепленные  на  плечи,  они  ослабляли  «удар  смерти»  и  не¬
редко  спасали  кавалеристов  от  гибели.  Позднее,  когда  такие
пластинки  потеряли  свое  первоначальное  значение,  они  —  уже
в  другом  материале  —  остались  на  мундирах  как  эполеты.  Ну  а
в  практическом  отношении  погоны  были  удобны  тем,  что  при
ношении  ружей  «на  плечо»  они  предохраняли  верхнюю  плече¬
вую  часть  мундира  от  быстрого  износа  и  скрепляли  собой  все
части  кожаного  и  матерчатого  обмундирования:  портупею,  пере¬
вязь,  ранцевые  ремни.  Время  шло,  и  погоны  стали  важнейшей
частью  военного  мундира.  На  них  появились  знаки  различия*
Они  указывали  степень  офицерского  звания,  четко  определяли
служебное  положение  начальников  и  подчиненных,  офицеров  и
солдат.  Давно  и  прочно  было  забыто  происхождение  погон,  мало
кто  знал  об  этом  самом  «магдебургском  ударе».  Погоны  стано¬
вились  символом  военного  достоинства.  Обряд  разжалования
офицера  означал:  сорвать  погоны!..
 —  Это  нам  на  фронте  пришлось  однажды  сделать...
 —  Одним  словом,  статью  о  погонах  я  написал.  «Красная
звезда»  ее  напечатала.  Пригодилась  библиотечка  брата.  Когда
он  сам  читал  эти  книжки,  ему,  конечно,  и  в  голову  не  прихо¬
дило,  что  Красная  Армия  через  столько-то  лет  наденет  погоны.
Да  он  их  так  и  не  увидел  —  рано  умер.  А  дома  остались  его
книги  и  старый  китель  с  ромбами  на  петлицах.  Вот  такие  дела.
 —  Да...  —  протянул  Ахмеджан.  —  Интересная  жизнь  полу¬
чается.  Погон  не  носили  —  разбили  царских  генералов,  интер¬
вентов.  Надели  погоны  —  разгромили  гитлеровцев.  И  выходит,
самое  главное  не  форма,  а  содержание.
 —  Ты  имеешь  в  виду  военную  форму,  —  предусмотрительно
спросил  я,  —  не  литературную,  конечно?
 —  Тц-тц-тц...  конечно,  —  тонко  улыбнулся  Ахмеджан.  —
Там  необходимо  гармоническое  соответствие.  Знаем,  знаем,
ученые!
 —  Ну,  хорошо,  вернемся  к  Рыжему,  —  сказал  я  настыр¬
но.  —  Каким  способом  держал  поводья  ты?
 Ахмеджан  быстро,  скороговоркой  ответил:
 —  Я  их  так  держал,  как  отец  держал.
 —  А  именно?  —  настаивал  я.
 —  А  так  и  держал,  по-башкирски.
 —  Но  как  же  все-таки?
 —  Объяснить  сейчас  не  могу.  Сяду  если  на  коня,  опять  так
лержать  буду,  как  и  раньше.  По-башкирски,  по-среднеазиат¬
ски  —  одно  и  то  же.  А  главное,  неплохо  получалось.  Как  они
•зам  в  Европе  держали  —  не  знаю,  честно  говорю.  Только  но¬
вейшая  история,  по-моему,  не  дала  преимущества  их  кавале¬
рии,  —  продолжал  Ахмеджан,  переходя  к  сути  дела.  —  В  про¬
шлом  у  пруссаков  славилась  кавалерия  Зейдлица  —  это,  ка¬
жется,  во  время  Семилетней  войны  было,  а  у  французов  хоро¬
шо  дралась  конница  Мюрата,  но  зато  потом  наши  всадники  об¬
dl

скакали  всех.  Башкиры  еще  при  Пугачеве  давали  духу...  Ка¬
заки  Платова  прогремели  на  весь  мир.  А  Первая  Конная?  Тако¬
го  массированного  применения  кавалерии  не  знала  история
войн.  А  как  мы  в  песках  громили  басмачей?  А  как  в  Отече¬
ственную  рубили  фашистов  казачки  Доватора?  Мы  ведь  воева¬
ли  рядом  с  ним  под  Москвой.  Ты  говоришь:  «три  способа».
На  войне  самый  лучший  способ  —  четвертый.  Тот,  что  дает
победу.
 Я  поднял  руки.
 —  Сдаюсь.  Но  где  же  ты  ысмотрел  Рыжего?  Как  получил
его?
 —  Это  —  другое  дело.  Рыжего  мне  выбрал  Панфилов.
 Знаете  ли  вы,  что  такое  современная  мотострелковая  диви¬
зия?  Это  —  красавица!  Сам  понимаю:  не  военное  определение,
но  другого  слова  не  подберу.  Залюбуешься,  когда  увидишь  ее
боевую  технику.  Мотор  и  огонь  —  основа  ее  мощи.  Сосредото¬
ченная  на  марше,  гибкая  в  маневре,  стремительная  в  броске,
она,  как  тугая  пружина,  то  сжатая  в  грозный,  распираемый
внутренней  энергией  стальной  ком,  то  молниеносно  секущая
пространство  своей  распрямленной  силой.  Все  рода  сухопутных
войск  представлены  в  современной  дивизии  для  бурного  взаимо¬
действия  на  поле  боя.
 Понимаете:  в  одной  дивизии  —  все  рода  войск  как  единое
целое.  Это  значит,  и  мотопехота,  и  самоходки,  и  артиллерия,  и
танки.
 Да,  другой  стала  наша  армия.  Не  будем  говорить  о  ракетных
войсках  стратегического  назначения.  Это  как  в  школьной  мето¬
дике  решения  арифметических  задач:  «два  пишем,  три  в  уме!»
Но  мощь  этого  оружия,  а  также  и  атомных  подводных  лодок,
пожалуй,  легче  себе  представить,  чем  нынешний  характер  тра¬
диционных  видов  войск,  претерпевших  в  последние  годы  столь
значительные  изменения,  что  с  прежним  уровнем  их  связывают
только  старые  названия.
 На  наших  глазах  произошел  переворот  в  военном  деле.  Ре¬
волюция  в  технике  не  может  не  воздействовать  на  способы  и
формы  вооруженной  борьбы.  Такова  закономерная  взаимосвязь
между  новыми  материальными  силами  и  способами  их  приме¬
нения.  И  эта  связь  существовала  всегда.  Когда  на  смену  пике
появился  штык,  а  на  смену  фитильному  запалу  —  кремневый
замок,  тактика  пехоты  была  пересоздана  и  усовершенствована
применительно  к  новым  видам  оружия.  Французская  революция,
которая  вывела  на  поля  сражений  огромные  вооруженные  мас¬
сы,  вызвала  не  только  новую  тактику,  но  и  новую  стратегию.
Появление  пулеметов  придало  устойчивость  обороне,  погасило
возможность  маневра,  и  возрождение  его  на  новой  основе  стало
возможным  лишь  после  изобретения  танков.
 Ядерное  оружие  влечет  за  собой  не  только  присущие  именно
ему  и  им  же  рожденные  способы  его  применения,  но  и  транс¬
92

формирует  все  другие  рода  войск.  Армия  преобразилась.  На  во¬
оружение  войск  поступила  и  оперативно-тактическая  ядерная
техника.  А  этот  знаменательный  факт  вызвал  новые  системы
взаимодействия,  новые  приемы  общевойскового  боя.
 Современная  мотострелковая  дивизия  —  воинский  организм,
вполне  приспособленный  для  решения  сложнейших  боевых  за¬
дач,  в  том  числе  и  таких,  какие  не  возникали  ни  в  одной  из
пони  прошлого.
 Но  я  веду  речь  не  вообще  о  мотострелковой  дивизии,  а  об
одной  из  них  —  о  Панфиловской.  Тяжело  дыша,  обливаясь
кровью,  в  непролазных  снегах,  среди  обугленных  деревень,  про¬
низанных  черной  от  пепла  поземкой,  под  сумасшедшее  карканье
вороньих  стай,  круживших  над  трупами,  коченевшими  в  ледяных
саркофагах  сугробов,  она  отстаивала  столицу.  Сколько  «актив¬
ных  штыков»  оставалось  в  ее  ротах  после  16  ноября  —  дня  ее
величия  и  славы,  увенчанного  подвигом  двадцати  восьми  гвар¬
дейцев?  Мало.  Да  и  не  была  она  тогда  с  приставкой  «мото»,  а
просто  стрелковой.  И  подвижность  ее  в  ту  пору  равнялась  ско¬
рости  пешехода  или,  в  лучшем  случае,  гужевого  транспорта.
 Неужели  это  та  самая  дивизия?  Но  ведь  другая  на  ее  воору¬
жении  техника!  Старенький,  с  разбитым  прикладом  автомат  и
командирская  шашка  времен  подмосковных  боев  лежат  за  му¬
зейным  стеклом,  тускло  отсвечивая,  словно  средневековый  баги-
нет  или  рыцарский  меч.  Нет  в  ее  составе  тех,  кто  воевал  тогда.
На  пенсиях  они,  в  сединах,  с  глубокими  морщинами  на  лицах.
Старики.  Будь  это  в  стародавние  годы,  носили  бы  они  сейчас
бороды,  усы,  ходили  бы  с  палками,  как  было  принято.  Двадцать
пять  лет  прошло  —  не  шутка!  И  все  же  это  та  самая  дивизия.
Не  спутаешь  ее  с  другой.  У  нее  свое  лицо,  своя  стать,  свои  по¬
вадки.  Так  что  же  не  изменяет  ее  в  главном,  если  все  —  люди,
вооружение,  структура  —  все  иное,  чем  было  тогда?
 Посмотрели  бы  вы,  каким  почетом  окружено  в  дивизии  ее
боевое  прошлое,  как  свято  сохраняется  в  ее  рядах  то  нравствен¬
ное  начало,  что  отковано  в  боях  за  Москву!  Послушали  бы  вы,
с  каким  трепетом  говорят  молодые  бойцы  о  Василии  Клочко¬
ве  —  вожаке  двадцати  восьми  героев,  как  горят  их  глаза,  ког¬
да  происходит  церемония  выноса  старого  гвардейского  Знамени,
как  вглядываются  они  в  портреты  героев  Дубосекова,  висящие
в  Комнате  славы,  как  жадно  внимают  рассказам  ветеранов,  до¬
бавляющим  все  новые  и  новые  черточки  к  портоету  грозной
дивизии.
 Давно  известно:  образ  талантливого  начальника  оставляет
неизгладимый  отпечаток  на  духовном  облике  части.  Панфилов¬
ский  отпечаток  лежит  на  этой  мотострелковой  дивизии.  Он  ее
сформировал,  он  ее  готовил,  он  водил  в  бои.
 Как  часто  мы  говорим  об  ушедших:  «Память  о  нем  жива».
И  как  часто  эти  слова  всего  лишь  дань  мимолетному  вос¬
поминанию  или  привычная  формула  траурного  ритуала,  а  не
активная  сила,  полная  глубокого  содержания!
 93

Не  так  обстоит  дело  в  дивизии.
 Рассказы  о  генерале,  его  биография,  его  оценки,  решения  —
все  живо  в  дивизии,  в  ее  музее,  в  Комнатах  славы,  в  преданиях,
наконец,  в  самом  ее  имени.  И  вот  получается  так,  что  другая
дивизия,  а  та  же  самая.  И  в  этом  одухотворенный  смысл  все¬
могущей  силы  воинских  традиций.
 Поют  серебряные  трубы,  бьют  барабаны,  церемониальным
маршем  идет  дивизия.  Первая  шеренга  каждого  взвода  —  рав¬
нение  направо  и,  как  говорилось  в  старину,  «дирекция  —  пря¬
мо»,  тяжелый,  слитный  стук  по  потрясенной  мостовой.  Идет  ди¬
визия...  Произнесем  ее  полный  титул:  гвардейская  мотострел¬
ковая,  Режицкая  ордена  Ленина,  Краснознаменная,  ордена  Су¬
ворова  дивизия  имени  Героя  Советского  Союза  генерал-майора
И.  В.  Панфилова.
 Идет  дивизия  —  молодые,  рослые  ребята  с  прекрасной  вы¬
правкой,  с  таким  видом,  о  котором  в  старину  писалось:  грудь
колесом,  губами  не  шевелит,  слюны  не  глотнет,  на  лице  написа¬
но:  «Будет  приказ  —  в  огонь  прыгну!»
 Может  быть,  по  одному,  каждый  в  отдельности,  солдаты  эти
на  первый  взгляд  и  не  так  уж  бравы.  Есть  среди  них  люди  и
пониже  и  пожиже,  да  и  какое  значение  имеет  сложение  бойца
в  современной  войне!  Но  в  притертом  общем  строю  все  выгля¬
дят  богатырями,  как  на  подбор.
 Воинская  молодцеватость  дается  строевой  подготовкой.
Сколько  уж  о  ней  споров  было!  Не  отменить  ли  ее  вовсе,  не
старомодна  ли  она?  Чего  там  она  стоит  в  ядерный  век?  Да  нет,
оказывается,  стоит.  Психологические  исследования  в  армии  под¬
твердили  ее  значение.  Она  вырабатывает  в  людях,  кроме  про¬
чего,  точность,  готовность,  состояние  напряжения,  которое  раз¬
ряжается  только  в  нужный,  хотя  п  неожиданный  момент.  А  это
уже  не  шуточные  навыки  —  действительные  всегда  и  еще  как
необходимые  сегодня.  Бойцы  ракетных  войск  нуждаются  в  них,
пожалуй,  не  меньше,  а  больше,  чем  некогда  мушкетеры  Конде,
пикинеры  Тридцатилетней  войны  или  суворовские  егеря.  Впро¬
чем,  все  это  к  слову.  Просто  пришлось  мне  рассказать  об  этом
парадном  марше  дивизии  одному  своему  знакомому,  и  он  удив¬
ленно  спросил:  «Разве  этим  еще  занимаются  в  армии?  Анахро¬
низм!»
 Конечно,  гатчинские  плац-парады  давно  ушли  в  прошлое,  да
они  и  всегда  были  противны  духу  русской  армии.  Но  железная
отработка  всех  элементов  строевой  подготовки,  облегчающая
мгновенную  реакцию  на  внезапную  команду,  отлично  помогает
вписывать  «человека-бойца»  в  мир  окружающей  его  техники,
оптимально  использовать  его  возможности.
 Солдат,  который  должен  порыться  в  памяти,  чтобы  понять,
чего  от  него  требует  поданная  команда,  принесет  батальону
больше  вреда,  чем  пользы.  Эта  мысль  высказана  давно,  и  если
она  покажется  устарелой,  то  только  на  первый  взгляд.
 94

Пианист  вдохновенно  играет  рапсодию  Листа,  но  пальцы  его
при  этом  действуют  автоматически.  Недаром  творческому  истол¬
кованию  музыкального  сочинения  предшествуют  бесконечные
часы  упражнений.
 Война  с  ее  разрушительными  последствиями  —  тем  но  ме¬
нее  в  известной  степени  творчество,  каким  бтт  парадоксом  ни
звучало  это  утверждение,  ибо  существует  такая  категория,  как
военное  искусство.  И,  спустившись  с  высот  стратегии  и  опера¬
тивно-тактических  форм  к  подготовке  одиночного  бойца  и  ско¬
лачиванию  мелких  подразделений,  мы  найдем  в  этом  масштабе
то  же  сочетание  искусства  и  автоматизма.  Искусству  здесь  бу¬
дет  принадлежать  все,  что  относится  к  воинской  психологии,  к
определению  «шкалы  человеческих  возможностей»,  к  разработке
эффективной  и,  если  позволено  так  выразиться,  красивой  мето¬
дики  боевой  подготовки,  а  автоматизму  —  молниеносная  реак¬
ция,  та  налаженность  системы  «человек  —  машина»,  которая  в
равной  мере  основана  и  на  совершенстве  техники,  и  на  оттрени-
рованной  и  безотказной  готовности  человеческого  звена.  Выклю¬
чает  ли  эта  формула  моральный  фактор  в  действиях  воина?
Смешной  вопрос!  На  него  ответил  еще  Энгельс.  Конечно,  нет!
И  время  если  и  внесло  в  этот  ответ  какие-либо  поправки,  то
только  в  сторону  его  еще  большей  злободневности.
 В  статье  «Ротное  строевое  учение»,  напечатанной  в  «The
Volunteer  Journal»  в  1861  году,  Энгельс  писал:  «Что  все  винтов¬
ки  в  батальоне  должны  двигаться  одновременно,  согласно  каж¬
дому  слову  поданной  команды  и  в  соответствии  с  установлен¬
ными  правилами,  —  это  является  не  просто  вопросом  внешнего
вида...  Как  может  солдат  на  левом  фланге  быть  уверенным  пе¬
ред  лицом  неприятеля  в  своих  товарищах,  находящихся  на  пра¬
вом  фланге,  если  он  не  будет  знать,  что  они  будут  заряжать
винтовку,  брать  наизготовку  и  прицеливаться  вместе  с  ним  по
поданной  команде  и  снова  будут  готовы  одновременно  с  ним
открыть  стрельбу  или  броситься  в  атаку?»
 Не  забудем,  что  все  это  сказано  не  в  пору  линейной  тактики,
когда  безликая  шеренга  солдат  скреплялась  капралами  на  ее
флангах,  подобно  тому  как  навинчиваются  гайки  на  оба  конца
какого-нибудь  стержня  или  вала.  Энгельс  высказал  свою  мысль
спустя  много  лет  после  появления  рассыпного  строя,  рожденного
волонтерами  американской  войны  за  независимость  и  узаконен¬
ного  армиями  французской  революции,  то  есть  того  тактическо¬
го  строя,  где  огромное  значение  приобрела  инициатива  отдель¬
ного  бойца.  Но  самое  главное  —  в  том  итоге,  который  подводит
Энгельс,  говоря  о  строевой  подготовке.  Невозможно  оспорить,
что  она  «имеет  очень  большое  моральное  влияние  на  батальон...
доводит  до  сознания  солдат  тот  факт,  что  они  действительно  со¬
ставляют  как  бы  единый  организм,  что  они  целиком  находятся
в  руках  командира,  который  может  применить  их  силу  без  вся¬
кого  промедления  и  с  наибольшим  результатом».
 Несомненно,  здесь  всюду  у  Энгельса  речь  идет  о  единообра¬
95

зии  в  строевой  подготовке.  Как  же  согласуется  этот  принцип  с
тем,  например,  фактом,  что  в  современных  войсках  существуют
подразделения,  где  у  всех  воинов  разные  специальности?
 Согласуется,  и  еще  как!
 Воинское  обучение  и  воспитание  прививают  людям  и  общие
знания  и  навыки,  и  частные.  И  к  числу  общих  принадлежат
навыки,  исключающие  развязность,  неряшливость,  разболтан¬
ность,  «тугое  ухо»  на  команду,  медлительность  и  прочее,  что
устраняется  в  новобранцах  не  в  последнюю  очередь  жесткой  и
умелой  строевой  подготовкой.  Как  это  показательно,  что  ею  сла¬
вилась  четвертая  рота  капровского  полка,  та  рота,  которой
командовал  капитан  Гундилович  и  где  политруком  был  Василий
Клочков!
 Однажды  полк  возвращался  с  тактических  занятий  после  от¬
работки  задачи  «Действия  в  ночном  поиске».  Четвертая  рота
отличилась  на  занятиях  и  во  время  обратного  марша  возглави¬
ла  полковую  колонну.  Навстречу  полку  выехал  генерал  Панфи¬
лов.  Любо-дорого  было  смотреть,  как  шли  бойцы-новобранцы
четвертой  роты,  слышать,  как  широко  и  слитно  гремела  их  по¬
ходная  песня.
 Полковник  Капров  отрапортовал  генералу,  и  тот,  вниматель¬
ным  взглядом  проводив  роту,  сказал:
 —  Хорошо  идут.  Молодцы.  С  такими  орлами  и  я  орел.
 Панфилов  не  жаловал,  конечно,  «шагистику»  ради  нее  са¬
мой,  но  прекрасно  понимал:  бойцы  идут  после  тяжелого  труда,
бессонной  ночи,  идут  бодро,  образцово  держат  равнение,  лихо
поют.  Значит,  крепка  здесь  дисциплина  и  бодр  дух,  значит,  спо¬
собна  такая  рота  к  длительному  напряжению.
 В  этой  роте  и  выросли  двадцать  восемь  героев-панфиловцев.
 Я  пишу  об  этом,  вроде  бы  и  отвлекаясь  от  основной  темы,
но  не  могу  иначе.  Зрелище  современной  мотострелковой  дивизии
производит  неотразимое  впечатление.  Велика  ее  насыщенность
техникой,  разветвлены  ее  взаимодействующие  боевые  связи,  вы¬
сок  интеллектуально-технический  уровень  ее  людей.  И,  увидев
парад,  проведенный  по  всем  классическим  правилам  этого  пре¬
красного  своей  военной  красотой  церемониала,  услышав  от  сер¬
добольной  жены  одного  из  командиров  вздох-восклицание:  «Уж
и  как  их  тут  гоняли  на  плацу»,  —  остановившись  в  казарме
возле  живописных  плакатов  с  надписью  «Элементы  строевой
подготовки»,  на  которых  картинные  солдаты  «давали  шаг»  —
грудь  вперед,  я  задумался  над  чрезвычайной  сложностью  всего
происходящего  в  современной  армии.
 На  праздник  дивизии  Московский  Совет  послал  делегацию,  в
которую  имел  честь  войти  и  я.  Нам  поручили  поздравить  леген¬
дарное  соединение  и  сказать  ему  громкое  московское  спасибо  за
беззаветную  оборону  столицы.  В  адресе,  поднесенном  панфилов¬
цам,  говорилось:  «Через  непродолжительное  время  после  Вашего
юбилея  страна  будет  отмечать  четверть  века  со  дня  разгрома
 96

немцев  под  Москвой.  Это  совпадение  не  случайно  в  истории
Вашей  дивизии.  Именно  подмосковная  оборона  стала  подлинно
огненной  купелью  для  Вашего  новорожденного  соединения,  на¬
стоящим  боевым  крещением,  из  которого  оно  вынесло  свое  Зна¬
мя.  Москва,  москвичи  и  вся  страна  никогда  не  забудут  тех
дней...  Доколе  будет  стоять  Москва,  будет  жива  и  память  о  под¬
виге  двадцати  восьми  гвардейцев.  А  это  значит,  что  памяти  о
них  суждено  жить  вечно».
 Бледный  от  волнения  произносил  эти  слова  на  торжественном
вечере  Владимир  Федорович  Щербаков  —  глава  делегации,  и
бурными  аплодисментами  откликнулись  на  них  гвардейцы.
 Меня  окружали  серьезные,  знающие  свое  дело  люди.  Про¬
славленные  полководцы  и  новые  кадры  военных  руководителей.
Молодые  лейтенанты  и  ветераны  дивизии.  Было  радостно  с  эти¬
ми  людьми.  Я  испытывал  удивление  и  восторг:  какую  силу  со¬
здала  наша  страна  для  защиты  своих  государственных  интере¬
сов!  Было  важно  перекинуться  замечаниями  со  своими  старыми
и  новыми  друзьями,  поймать  на  себе  взгляд  соседа,  призываю¬
щий  разделить  его  отношение  к  чему-то  важному  или  просто
трогательному,  что  он  заметил  сию  минуту,  и  ответить  ему
спустя  мгновение  таким  же  взглядом.
 И  только  одного  человека  из  тех,  кого  я  близко  знал,  остро
не  хватало  на  этом  празднике  дивизии.  И  не  в  том  дело,  что  за¬
были  ему  послать  приглашение,  как  это,  может  быть,  случилось
с  другими.  И  не  занят  он  был  ничем,  не  в  командировку  уехал,
не  запамятовал  он  эту  дату,  а  просто  не  мог  здесь  быть.  Но  ка¬
кими  глазами  смотрел  бы  он  на  марш  дивизии,  на  ее  бойцов,
жизнерадостных  ребят,  держащих  равнение,  как  угадал  бы  он
стук  их  сердец,  как  любо  было  бы  ему  все  это  движущееся  в
перестроениях,  гремящее  подковками  на  сапогах,  дышащее  еди¬
ным  дыханием  сообщество  людей,  первоклассно  вооруженное  и
отлично  обученное,  готовое  доблестно  послужить  Отечеству!
Не  было  этого  человека  рядом  со  всеми,  кто  восхищенно  глядел
на  железный  строй  солдат,  проходивший  в  лучах  утреннего  солн¬
ца.  Не  видел  парада  дивизии  тот,  кто  сформировал  ее  двадцать
пять  лет  назад,  мерз  с  ней  в  подмосковных  снегах,  горевал  с
ней,  бедовал,  радовался.  Не  было  генерала  Панфилова.
 Не  было  многих.  Всех,  кто  погиб  под  Москвой,  кого  уже
чосле  войны  доконали  фронтовые  невзгоды  или  кому  просто  ми¬
нул  его  срок  на  земле.  И  не  было  Панфилова,  вырванного  из
жизни  так  рано,  так  ужасно  рано...
 Бесконечная  цепь  людей  подходила  к  памятнику  генералу.
У  каждого  в  руках  цветы,  полевые,  сорванные  неподалеку,  или
привезенные  из  города  букеты.  Холодный  серый  гранит  поста¬
мента  стал  живым,  многоцветным.  Задумчиво  и  спокойно  гля¬
дел  бронзовый  Панфилов  на  распустившийся  возле  него  сад.
Процессия-реквием  шла  и  шла...
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 97

В  эги  дни  дивизия  вспоминала  своих  мертвых.  Вновь  и
вновь  «считать  мы  стали  раны,  товарищей  считать».  Люди  об¬
нажили  головы  на  траурных  церемониях.  Илларион  Васильев
и  Григорий  Шемякин  —  двое  из  двадцати  восьми  героев  —
стали  на  часах  у  монумента  Василию  Клочкову.  Биться  под
Дубосековом,  чудом  уцелеть  в  этом  страшном  бою,  проваляться
в  госпиталях,  «воскреснуть»,  разделить  славу  с  погибшими  то¬
варищами  из  группы  двадцати  восьми  гвардейцев  и  теперь,
спустя  четверть  века,  стоять  часовыми  у  памятника  своему  во¬
жаку-политруку!  Вместо  винтовок  они  неловко  держат  по  ма¬
ленькому  букетику.  Слезы  текут  по  их  морщинистым  лицам.
Они  в  военной  форме,  со  Звездами  Героев,  с  орденами  и  меда¬
лями.  Стоят  два  старых  человека  —  Васильев  и  Шемякин,  два
героя  подмосковной  обороны,  —  тогда  они  были  молодыми  ре¬
бятами.
 Неподалеку  —  здание,  а  в  нем  размещаются  люди  полка  и
рота  политрука  Василия  Клочкова  и  двадцати  восьми  героев.
Там,  на  первом  этаже,  среди  других  стоит  аккуратно  застлан¬
ная  синим  одеялом  койка,  такая  же,  как  и  все  остальные.  Толь¬
ко  она  вдвинута  в  широкую  нишу,  задрапированную  красным.
Сквозь  декоративное  стекло  льется  свет  на  стену,  где  в  рамке
висит  приказ  министра  обороны:  зачислить  навечно  в  списки
4-й  роты  23-го  гвардейского  мотострелкового  полка  Василия
Клочкова.  На  тумбочке  возле  койки  книга.  В  нее  заносят
имена  отличников  боевой  и  политической  подготовки.  Она  ле¬
жит  у  самого  изголовья  койки  Клочкова.  И  он  сам  с  портрета
смотрит  на  книгу,  ему  отчитываются  молодые  бойцы.  А  там,  на
ее  листах,  фамилии:  Кириченко,  Кашпонис,  Мусатаев...  Что
это  —  Сенгирбаев?..  Знакомая,  очень  знакомая  фамилия.  Он
родственник  одного  из  двадцати  восьми  героев,  племянник  или
внук,  второпях  я  не  успел  записать.
 Василий  Клочков!  Жив  твой  полк,  и  живешь  в  нем  ты,  ве¬
тер  рвет  и  разворачивает  старое  Знамя,  под  которым  несет  служ¬
бу  молодой  Сенгирбаев,  живой,  крепкий  росток  дуба,  подкошен¬
ного  в  Подмосковье!
 Потемневшее  от  порохового  дыма,  простреленное  Знамя  —
вечная  душа  гвардейской  части.  Оно  символизирует  в  нашей  ар¬
мии  Государственный  флаг  Советского  Союза.
 В  огромном  зале,  наполненном  солдатами,  офицерами,  деле¬
гатами  Москвы,  которую  обороняла  дивизия,  Казахстана,  где  она
формировалась,  Киргизии  и  Узбекистана,  где  живут  многие  ее
ветераны,  происходила  волнующая  церемония  выноса  Знамени.
 Люди  замерли,  когда  в  широко  распахнутых  дверях,  сжимая
древко  алого  стяга,  появился  первый  комиссар  дивизии  Сергей
Александрович  Егоров.  Поседевший,  в  штатском  костюме,  но  с
военной  выправкой,  он  твердо  шагал,  сопровождаемый  ассистен¬
тами  и  караулом.
 98

Неотрывно  глядели  на  боевое  Знамя  молодые  панфиловцы  и
старые  ветераны.  Все  встали.  Стоял  высокий,  статный,  спокой¬
ный  Маршал  Советского  Союза  Константин  Константинович  Ро¬
коссовский.  Стоял  взволнованный  маршал  артиллерии  Василий
Иванович  Казаков.  Стояли  со  слезами  на  глазах  полковники
Илья  Васильевич  Капров,  уже  семидесятилетний,  Мухамедья¬
ров  —  командир  и  комиссар  полка,  из  которого  поднялись  к
мировой  славе  двадцать  восемь  героев-гвардейцев,  сражавшихся
у  разъезда  Дубосеково.  Стоял,  весь  подавшись  вперед,  полков¬
ник  Петр  Васильевич  Логвиненко  —  старый  политработник  ди¬
визии,  неутомимый  пропагандист  ее  традиций.
 Полукружья  балконов  сверкали  цепью  латунных  пряжек  на
поясных  ремнях  солдат,  вставших  во  весь  рост.  Стояли  тепереш¬
ние  командир  и  замполит  дивизии.
 То  были  минуты  высокого  воинского  одухотворения,  и  что
только  не  вспомнилось  ветеранам  за  это  время,  и  какое  благого¬
вение  было  во  взорах  нового  поколения  панфиловцев,  застыв¬
ших  в  молчании  перед  своим  Знаменем,  пронесенным  первым
комиссаром  дивизии!
 Здесь  я  расскажу  о  Егорове.  Мы  не  виделись  с  ним  все  эти
двадцать  пять  лет.  Я  встречал  его  на  вокзале,  когда  он  приехал
на  праздник.  Мы  узнали  друг  друга  еще  издали,  а  потом  уедини¬
лись  и  долго  говорили  о  прошлом.
 Комиссар  Егоров  —  потомственный  москвич.  Вот  уж  не  ду¬
мал  он,  не  гадал,  что  придется  ему  воевать  с  немцами  на
ближних  подступах  города,  где  родился  и  его  отец,  и  он  сам.
Вся  семья  Егорова,  по  всем  ее  ответвлениям,  вплоть  до  дальних
дядей  —  железнодорожники.  И  сам  он  не  изменил  родовому  при¬
страстию.  Стал  слесарем  по  ремонту  паровозов.  Работал  в  зна¬
менитом  депо  Москва-Сортировочная,  откуда  пошел  по  стране
«Великий  почин».  В  армии  служил  солдатом,  потом  курсантом
полковой  школы,  а  1930  год  встретил  политруком  роты.  Спустя
несколько  лет  послали  его  учиться,  да  не  куда-нибудь,  а  в
Военно-политическую  академию.  Окончив  ее,  очутился  Егоров  в
дышащей  сухим  жаром  Бухаре,  в  городе  Кагане,  комиссаром
полка.  Оттуда  до  Алма-Аты  хотя  и  не  рукой  подать,  но  все
же  —  по  соседству.  А  когда  Панфилову  поручили  спешно  фор¬
мировать  дивизию,  то  и  прислали  ему  комиссаром  Сергея  Его¬
рова.
 Жили  они  дружно.  Впрочем,  с  Панфиловым  трудно  было  по¬
ссориться.  Он  либо  принимал  человека  целиком,  либо  переучи¬
вал  его  на  свой  лад,  либо,  после  тяжелого  искуса,  отказывал
ему  в  доверии  —  и  это  уже  было  плохо.  Как  в  точности,  в
подробностях  выглядели  отношения  Панфилова  с  Егоровым,  я
не  знаю.  Да  и  всей-то  их  совместной  работе  —  четыре  месяца!
Таков  недолгий  срок  эпопеи  —  от  рождения  дивизии  в  Алма-
Ате  до  гибели  ее  комдива  под  Москвой.  Знаю  только:  отноше¬
ния  эти  были  ровными.
 Повезло,  конечно,  комиссару  на  командира.  Панфилову  не
7* 	99

занимать  было  партийности  ни  у  кого.  Из  того  корпя  он,  боевой
генерал,  из  какого  выросла  и  вся  политическая  работа  в  армии.
А  кроме  того,  в  его  человеческом  стремлении  узнать  «душу
живую»  каждого,  с  кем  сталкивала  служба,  в  его  житейской
мудрости  человека,  что  сознательно  прошагал  с  Советской
властью  весь  путь  ее  от  первых  революционных  дней  до  вот
этого  часа,  когда  —  в  какой  уже  раз!  —  пришлось  ему  с  ору¬
жием  в  руках  стать  на  ее  защиту,  в  его  естественном  демокра¬
тизме,  в  способности  к  психологическому  анализу,  —  в  этих  и
прочих  свойствах  Панфилова  было  заложено  все,  что  необходимо
подлинному  политработнику.  Он  и  сам  мог  в  любой  момент
стать  комиссаром  и  дивизии  и  корпуса...  Политическая  работа
не  была  для  нею  некой  «абстрактно-обязательной»  формой  дея¬
тельности  в  войсках.  Нет,  он  прекрасно  понимал  ее  силу,  ее
органическую  связь  с  самой  природой  Советской  Армии,  ее  не-
отторжимость  от  сути  и  назначения  наших  вооруженных  сил.
Поэтому  забота  о  подготовке  партийного  собрания  в  дивизии
была  для  Панфилова  равнозначна  попечению  о  боеприпасах.
 Да,  комиссару  повезло  на  командира!  Но  и  у  Панфилова,
видно,  не  было  причин  сетовать  на  Егорова  —  человека  опыт¬
ного,  интеллигентного,  спокойного  и,  я  бы  сказал,  уравнове¬
шенного.
 Согласие  между  командиром  и  комиссаром  создавало  в  ди¬
визии  атмосферу  целостности.  Старый  чапаевец  и  недавний  член
МК  комсомола  работали  дружно.  Мне  известен  только  один
случай,  когда  они  полностью  разошлись  во  мнениях.
 А  было  так.  Однажды,  вскоре  после  Ноябрьского  праздника
1941  года,  Панфилов  обедал  вместе  с  Егоровым  на  своем
командном  пункте.  То  было  время  относительного  затишья  на
переднем  крае.  Не  пауза  даже,  а  так,  нечто  вроде  передышки
между  двумя  немецкими  наступлениями,  когда  война  все  равно
долбит  и  долбит  безостановочно,  но  не  с  тем  бешенством,  не  с
той  раскаленной  яростью,  как  это  было  недавно  и  снова  будет
вскоре,  однако  в  какой  именно  день  и  час  —  неизвестно.
 Панфилов  зачерпывал  борщ  из  миски.  Левой  рукой  он  дер¬
жал  под  ложкой  кусок  черного  хлеба.  Он  обычно  съедал  этот
кусок,  напитанный  жирными  каплями,  сразу  же  после  первого
блюда  и  довольно  приговаривал:  «А  зачем  добру  пропадать?»
 Они  заканчивали  обед,  когда  Панфилов  спросил:
 —  Так  где  же  это  ты  гриб  нашел?
 Егоров  сначала  и  не  понял,  о  чем  речь  идет,  и  даже  уди¬
вился  вопросу  генерала,  а  тот,  увидев  недоумение  на  лице  ко¬
миссара,  покачал  головой,  крякнул  и  недовольно  сказал:
 —  Память  у  тебя  девичья.
 И  тут  уж,  конечно,  Егоров  вспомнил,  как  сам  же  и  расска¬
зывал  генералу  о  своем  детстве  на  московской  окраине.  Была
она  в  те  времена  тихой  и  полусонной,  безасфальтной,  вся  в
огородах  и  садиках.  Не  гудели  там  автомобили,  не  шуршали
троллейбусы,  не  звенели  трамваи,  и  как-то  мальчонкой  нашел
100

Сережа  Егоров  в  центре  Черкизова  большущий  белый  гриб.
«Попробуй  найди  его  там  сейчас,  —  прибавлял  обычно  к  этому
рассказу  комиссар,  —  скорее  найдешь  кошелек  с  деньгами».
 —  Ну,  значит,  вспомнил,  —  удовлетворенно  произнес  Пан¬
филов,  смахивая  со  стола  крошки,  —  а  я  уж  думал,  ты  совсем
здесь  забыл  про  свой  гриб.
 Теперь  Егоров  удивлялся  все  больше:  «К  чему  бы  этот  раз¬
говор?»  Но  не  подал  виду,  а  только  сказал:
 —  Да  разве  его  забудешь,  гриб  этот?  Мать  похвалила  меня,
сказала:  «Глазастый  ты  у  меня,  сыночек,  вот  я  его  тебе  под¬
жарю  с  картошкой».  И  так  мне  было  тогда  тепло  у  материнско¬
го  колена!  Детство  ведь  свое  помнишь  не  день  за  днем,  по  хро¬
нологии,  а  как-то  совсем  иначе  —  пятнами:  одно,  другое,  третье.
Вот  и  этот  белый  гриб  —  такое  пятно,  вижу  его  где-то  тахМ
далеко,  как  в  тумане:  мать,  гриб  огромный  в  широченной  шляп¬
ке-панаме,  какую  когда-то  в  старину  носили  дети;  голос  слышу:
«Ты  у  меня  глазастый,  сыночек...»  А  какой  я  глазастый?  Вчера
был  у  артиллеристов,  мне  наблюдатель  говорит:  «Смотрите,  то¬
варищ  комиссар,  дымок  над  немецкой  траншеей  —  не  то  труб¬
ку  кто  курит,  не  то  самогон  варят».  Я  к  стереотрубе,  смотрю,
смотрю  —  ничего  не  вижу.
 —  А  ничего  и  не  было,  —  уверенно  сказал  Панфилов  и
быстро  добавил:  —  Вот  что,  Сергей  Александрович,  поезжай-
ка  ты  в  Москву  на  денек.  —  И,  усмехнувшись:  —  Недалеко
ведь!
 Егоров  недоуменно  посмотрел  на  генерала.
 —  Поезжай,  поезжай,  с  матерью  повидайся,  мало  ли  что
бывает  на  войне.  Всякое.  Посылаем  же  мы  людей  в  Москву  —
то  за  тем,  то  за  этим.  Вот  ты  и  отлучись  на  денек.
 —  Не  у  меня  одного  мать...
 —  Экий  ты,  право!  Что  же,  я  тебе  поблажку  хочу  сделать?
Ты  так  это  уразумел?  У  кого  мать  в  Алма-Ате,  тот  и  за  неде¬
лю  не  обернется.  Нужны  две.  Кто  из  земель  поближе,  тот  своих
перед  мобилизацией  повидал.  А  ты  кадровый  —  из  Бухары  в
Казахстан  и  прямо  под  Москву.  Мать  рядом.  Нужно  повидаться.
Мало  ли  что  бывает!  Я  поблажек  не  даю,  но  и  ханжой  никогда
не  был.  Поезжай.  Заменю  тебя  на  день.  Думаешь,  не  заменю?
Да  и  Галушко  здесь.
 —  Нет,  не  могу.  Иван  Васильевич.
 —  А  если  прикажу?
 —  Не  надо,  товарищ  генерал!
 —  Ну,  смотри  сам.
 А  через  несколько  дней  началось  второе  генеральное  наступ¬
ление  противника.  Был  убит  Панфилов.  И  после  того  Егорову
долго  еще  слышался  хрипловатый  голос  генерала:  «Всякое  бы¬
вает  на  войне»,  «Мало  ли  что  бывает  на  войне...»
 Уже  в  декабре,  после  боя  за  Крюково,  Егоров  отлучился  в
Москву  на  день.  Поехал  к  знакомому  дому  на  Нижне-Красно¬
сельской  повидать  мать.  Седая  и  старенькая,  она  гладила  его  го¬
101

лову,  плакала,  ~  потом,  не  утирая  слег,  шла  на  кухню  что-то
стряпать,  возвращалась,  все  вспоминала  его  детские  годы  и,  ко¬
нечно,  тот  большущий  гриб  со  шляпкой-панамкой.  А  он  вдруг
перебил  ее  и,  волнуясь,  боясь,  что  мать  не  поймет,  насколько
ему  это  важно,  рассказал  ей,  что  и  генерал  Панфилов  знал  про
этот  гриб  и  совсем  недавно  хотел  отпустить  своего  комиссара  на
короткую  побывку  к  матери,  но  тогда  это  было  еще  нельзя,
рано.
 И  мать  почуяла  сердцем:  дорог  сыну  этот  незнакомый  ей
чужой  генерал,  нужен  он  ему  душевно,  раз  вошел  он  так  вне¬
запно  в  их  сокровенную  беседу.  А  уж  как  вышло,  что  генерал
этот  и  про  черкизовский  гриб  знает,  этого  она  не  поняла,  спро¬
сить  постеснялась  и  только  сказала:
 —  Ну,  если  так,  то  уж  приезжайте  с  ним  теперь  вместе.
Сготовлю  вам  по-домашнему.
 А  сын  помолчал  и  ответил:
 —  Нет,  мамочка,  теперь  поздно  это:  убили  генерала.
 Приглашение  на  прием.  Память  подсказывает  дипломатиче¬
ские  завтраки  и  ужины.  В  Кремле,  в  посольствах,  у  нас  и  за  ру¬
бежом.  Разноязычная  толпа.  Мелькают  смокинги,  белоснежные
пластроны,  вечерние  туалеты  надушенных  дам,  рясы  священно¬
служителей,  парадные,  обшитые  золотом  мундиры  военных  ат¬
таше.  Бывают  приемы  чопорные,  по  строгому  протоколу,  где
предусмотрено  каждое  слово  и  каждый  шаг,  взвешены  улыбки,
отмерены  жесты.  А  то  вдруг  даже  в  чужой  стране  вы  попадаете
на  прием  задушевный,  «свойский»,  где  сходятся  единомышлен¬
ники,  товарищи,  как,  например,  в  Риме  в  1966  году,  когда  со¬
ветский  посол  созвал  гостей  в  честь  наших  людей,  что  парти¬
занили  в  Италии  и  прибыли  в  столицу  получать  боевые  награ¬
ды  участников  Сопротивления.
 А  вот  такого  приема,  какой  командование  Панфиловской  ди¬
визии  устроило  ее  ветеранам,  я  не  видел  еще  никогда  и,  на¬
верно,  никогда  не  забуду.  Все  в  форме,  при  орденах  и  медалях,
военное  мужское  общество  —  генералы,  полковники,  майоры,
лейтенанты.
 Но  были  и  женщины.  И  одна  из  них  —  полная,  но  быстрая
в  движениях,  с  лицом  русской  жены  и  матери,  немало  испытав¬
шей  на  своем  веку,  но  не  утратившей  внутренней  молодости,
сказала  так  сильно  и  просто,  как  только  и  могут  говорить  люди
в  минуты  душевного  подъема.  Мария  Ивановна  Панфилова  (Му¬
рочка  из  писем  генерала  с  фронта  в  Алма-Ату),  воистину  бое¬
вая  подруга,  связавшая  свою  жизнь  с  Иваном  Панфиловым  еще
в  1921-м,  сказала:
 —  Большой  семьей  мы  пришли  сюда.  Мы  плачем  от  счастья,
что  жизнь  продолжается,  наша,  советская  жизнь.  За  нее  и  по¬
гибли  наши  герои  и  мой  Ваня.
 Я  не  в  силах  передать  все,  что  говорили  там  люди.  Страст¬
ные,  рвущиеся  из  сердца  воспоминания  мешались  с  точным
102

военным  анализом  событий  прошлого.  Гремело  «ура».  Читались
стихи.  Всех  обошла  старая  подшивка  дивизионной  газеты  —
ветераны  листали  комплект  и  находили  себя,  свои  фотографии,
заметки,  описания  подвигов.  Минувшее  владело  залом.  Тени  по¬
гибших  стояли  за  спинами  людей.  Война  вдруг  придвинулась,
вошла  под  эти  своды,  грохоча  железом  и  сталью,  завывая  ме¬
телью.  И  сквозь  все  звучали  географические  названия:  Волоко¬
ламск,  Дубосеково,  Крюково  —  символы  мужества  и  страдания,
равные,  а  может  быть,  и  превосходящие  те,  что  с  детства  оста¬
лись  в  памяти.
 Говорил  Илларион  Васильев.  Отрывисто,  тяжело  рождаю¬
щимися  словами.  Волнение  теснило  ему  грудь.
 —  Мы  терпели  в  окопах,  как  мы  терпели!  И  страх  был  не
за  себя  —  ведь  дети  дома  оставались  у  бойцов.  У  меня  двое.
Клочков  знал  про  наших  детей,  и  про  моих  тоже.  А  у  него
самого,  я  знал,  дочка.  Вот  какое  положение.  А  воевать  надо.
Шутка  сказать,  до  Москвы  немцы  дошли!  А  дальше  отступать
некуда.  И  что  же  делать?  Бить  их  надо  было  и  стоять  на¬
смерть  —  какой  другой  выход?  И  Клочков  поучал  нас  не  ро¬
беть,  действовать  ловчее.  Велика  Россия,  а  отступать  некуда.
Позади  Москва!  Так  все  и  думали,  так  и  политрук  объяснял.
 Васильев  рассказал  о  бое  под  Дубосековом  до  той  минуты,
когда  и  он  сам  был  тяжело  ранен,  а  потом  бессильно  развел
руками:
 —  Я  пал  на  землю  сквозь  весь  огонь!
 Было  в  этих  удивительных  словах,  сказанных  не  по  бумаж¬
ке,  но  исторгнутых  из  сердца,  что-то  поистине  эпическое,  будто
мы  услышали  озвученную  фразу  из  древнерусской  летописи  бы¬
лых  сражений.  И  мне  самому  они  вдруг  еще  раз  озарили  нрав¬
ственную  природу  того  боя.  «Я  пал  на  землю  сквозь  весь
огонь»  —  какая  величественная  картина  верности  долгу,  какая
душевная  мука  солдата,  упавшего  на  рубеже  и  еще  не  знаю¬
щего  в  дыму  разрывов,  чем  кончилась  схватка,  сколько  еще
остается  войны,  и  какая  гордость  воина,  понимающего  усколь¬
зающим  в  этот  миг  сознанием,  что  уж  он-то  служил-воевал  не
вполовину,  а  весь,  без  остатка!
 Сидевшая  рядом  со  мной  маленькая  худощавая  женщина  вы¬
тирала  слезы.  Темноглазая,  в  примятом  треугольнике  темного,
плотного,  несмотря  на  летнюю  духоту,  платка,  с  поникшей  го¬
ловой,  она  походила  на  подбитую  птицу.  Керимбюбю  Шапоко-
ва  —  сильный  характер,  опора  родного  колхоза,  депутат  Верхов¬
ного  Совета,  она  прятала  лицо  и  все  время,  пока  говорил  Ва¬
сильев,  беззвучно  плакала.  Ее  муж  был  товарищэм  Васильева.
Там,  у  разъезда  Дубосеково,  они  стояли  вместе.  Душанкул  Ша-
поков  «пал  на  землю  сквозь  весь  огонь»,  но  уже  не  встал,  как
не  встало  большинство  из  двадцати  восьми  гвардейцев.
 Еще  сказал  Илларион  Васильев  и  тем  закончил:
 —  Чтите  память  политрука  нашего  Василия  Клочкова,  чти¬
те  отца  нашей  дивизии  Панфилова  Ивана  Васильевича.
 103

Сказал  и  пошел,  ссутулившись,  в  круг  товарищей,  неспеш¬
ный,  с  крупным,  грубовато  вылепленным  строгим  лицом,  изры¬
тым  глубокими  морщинами,  словно  тяжелыми  шрамами,  —  ря¬
довой  солдат  Великой  Отечественной  войны.  Герой.
 Подвиг  двадцати  восьми  героев  прекрасен.  История  его  по¬
вергает  ниц  тех,  кто  хотел  бы  видеть  на  войне  только  кровь,
муки  и  ошибки  —  настоящие  и  мнимые  —  и  не  замечать  воли,
таланта,  умения  и  презрения  к  смерти  во  имя  Отечества.  Ме¬
щанин  вообще  не  верит  в  героизм.  В  каждом  подвиге  он  ищет
возможности  принизить  его,  окоротить,  срубить  ему  голову  и
тем  уравнять  с  собой.  Оглушенный  громом  пушек,  мещанин-
пацифист  закрывает  глаза  на  тс,  куда  и  в  какую  цель  летят
снаряды.  Его  лицемерная  «любовь  к  ближнему»  опасна,  когда
этот  ближний  жжет  тебя  огнем  и  метит  проткнуть  твое  тело
штыком  в  ближнем  бою.  В  нашей  стране  война  не  нужна  ни¬
кому.  Но  это  значит,  что  и  вялый  пацифизм  и  ремаркистские
проповеди  у  нас  нелепы  и  смешны,  как  плод  сознания  испуган¬
ного  и  незрелого.  Такой  пацифизм,  как  я  уже  однажды  писал,  —
это  палочка,  которой  постукивает  слепой,  мечтая  добраться  до
дома  во  время  землетрясения.  Впрочем,  все  это  азы  учения  Ле¬
нина  о  войне  и  армии.  И  если  нам  навязывается  вооруженный
конфликт,  то  в  дело  вступает  ленинская  точка  зрения:  «Коли
воевать,  так  по-военному».
 Двадцать  восемь  героев  исполнили  этот  ленинский  завет.  Та¬
ков  смысл  их  священного  подвига  у  разъезда  Дубосеково.
 Когда  Мухамедьяров  представлялся  в  Алма-Ате  Панфилову
и,  рассказывая  о  своей  жизни,  дошел  до  боев  с  басмачами,  ге¬
нерал  просиял,  встал  со  стула,  быстро  прошелся  по  комнате,  по¬
тер  руки,  будто  с  мороза,  и  даже  легонько  прихлопнул  в  ладо¬
ши  —  крайняя  степень  удовлетворения.
 —  Значит,  мы  с  тобой  старые  вояки,  одного  поля  ягода,
вернее  сказать,  одних  песков  солдаты.  Братцы-среднеазиатцы!
Твой  командир  полка  тех  же  кровей.
 Речь  шла  об  Илье  Васильевиче  Капрове  —  командире
1075-го  полка,  куда  комиссаром  полагали  Мухамедьярова.
 И  Капров  и  сам  Панфилов  прокалились  солнцем  пустыни,
воюя  с  басмачами.  Противник  был  зол,  коварен  и  опытен.  Знал
пески,  как  свой  дом.  Ночью  неслышным  галопом  выносились
из-за  барханов  призраки  на  конях,  беззвучно  снимали  часового,
вырезали  красноармейцев,  спящих  на  привале,  и  пропадали  во
тьме.  Или  белым  днем  врывались  в  горное  селение,  убивали  тех,
кто  стоял  за  Советскую  власть,  а  уж  грабили  без  разбора  все
дворы  подряд  и  снова  исчезали  в  белесом  от  зноя,  слепящем
пространстве.  Басмаческие  шайки  занесли  свои  кривые  ножи
над  аулами.  Эта  постоянная  угроза  не  давала  спокойно  жить,
мучила  бессонницей,  страшила  неведомым.  Такой  была  боевая
тактика  контрреволюции  в  Средней  Азии.  Байство  и  духовен¬
ство  ненавидели  новые  порядки,  жаждали  возвращения  к  ста¬
104

рому  и  видели  себя  в  мечтах  под  властью  Великобритании,  их
устроил  бы  и  колониальный  статут,  наподобие  индийского.  Про¬
винциальные  политики  не  ощущали  хода  времени  и  не  подозре¬
вали,  что  вскоре  и  сама  Индия  вступит  в  жестокую  борьбу  с
джентльменами  из  лондонского  Сити,  добьется  независимости,  и
пусть  на  свой  лад,  но  будет  искать  путей  к  социализму.  Л  пока
шла  кровавая  борьба.  Басмачество  в  Средней  Азии  было  судо¬
рогой  издыхающей  твари,  но  она  еще  жалила  людей  насмерть
или  отравляла  их  ядом  темной  националистической  нетерпи¬
мости.  В  пустынях  и  предгорьях  лилась  кровь.
 Иван  Панфилов  играл  в  этой  борьбе  заметную  роль.  Он  мог
и  перехитрить  басмачей,  и  нанести  им  внезапный  удар,  и  взять
в  кольцо.  Валя,  дочь  генерала,  говорит,  что  слово  «басмач»  она
знает  с  детства:  отец,  приезжая  домой  на  побывку,  рассказы¬
вал  детям  множество  историй,  связанных  с  его  военной  служ¬
бой.  В  нем  все  более  раскрывались  качества  незаурядного
военачальника.  В  1929  году  его  боевое  мастерство  и  мужество
были  отмечены  орденом  Красного  Знамени.
 Рядом  шел  Капров.  В  1930  году  он  возглавлял  отряд  по
борьбе  с  басмачами  в  Вахшской  долине  Таджикистана.  Спустя
год  он  преследовал  их  в  Туркмении.
 А  Ахмеджан  Мухамедьяров  —  природный  кавалерист,  баш¬
кир.  Родился  в  Темирском  районе,  Актюбинской  области.  В  ар¬
мию  ушел  с  комсомольской  работы:  был  секретарем  Темирского
укома,  а  позже  и  Актюбинского  губкома  —  в  том  краю,  где  ро¬
дился  и  вырос.  Стал  конником,  младшим  сержантом,  а  потом
политруком  эскадрона.  Перед  войной  служил  военкомом  тад¬
жикского  кавалерийского  полка.  Так  же,  как  Панфилов  и  Кап-
ров,  навоевался  с  басмачами  Ибрагим-бека  и  Джанаид-хана.
 Иван  Панфилов  и  Илья  Капров  —  старые  друзья.
 Иван  Васильевич  в  царской  армии  дослужился  в  Инсарском
полку  до  старшего  унтер-офицера.  В  гражданскую  войну  коман¬
довал  взводом,  ротой  и  батальоном  1-го  Саратовского  полка,
влившегося  в  состав  Чапаевской  дивизии.  Под  ее  славным  Зна¬
менем  воевал  Панфилов.  Знал,  конечно,  самого  Чапая,  знал  и
Дмитрия  Фурманова.  Бил  колчаковцев  под  Белебеем,  Бугуль¬
мой,  Уфой.  Входил  с  боями  в  Уральск  и  Гурьев.
 Илья  Васильевич  в  старой  армии  был  рядовым  134-го  пе¬
хотного  полка.  В  дни  Октябрьской  революции  надел  красную
повязку,  шумел  на  митингах,  с  винтовкой  не  расставался,  вме¬
сте  с  однополчанами  свергал  царскую  власть  в  городе  Петров-
ске  —  том  самом,  где  родился  Панфилов.  В  гражданскую  вой¬
ну  —  боевой  пулеметчик.  И,  видно,  одной  дорогой  шли  они,  ес¬
ли  в  1921  году  съехались,  встретились  в  Киеве  слушателями
Высшей  объединенной  военной  школы.  Им  было  о  чем  расска¬
зать  друг  другу.
 —  Знакомьтесь,  пожалуйста.  Это  моя  Мурочка!  —  сказал
слушатель  Панфилов,  подойдя  к  Капрову  с  очень  молодой  жен¬
105

щиной,  глазастенькой  и  бойкой  на  вид.  —  Не  отпускает  ни  на
шаг.  Вот  и  до  курсов  добралась.
 —  Ужинали  втроем,  —  вспоминает  Капров,  —  ели  чечеви¬
цу  —  на  первое  как  суп,  на  второе  как  кашу,  веселились,  да¬
же  танцевали  вальс,  что  по  тем  временам  считалось  чуть  ли
не  мещанством.  Не  мог  я,  конечно,  знать,  что  через  двадцать  лет
сведет  меня  с  Панфиловым  судьба  на  рубежах  Подмосковья,  а
Мария  Ивановна  Панфилова  по-прежнему  останется  Мурочкой
в  письмах,  которые  генерал  ей  будет  посылать  с  фронта.
 Краскомы  учились,  набирались  знаний.  Сошлись  их  пути-
дороги  и  в  Средней  Азии.  Неподалеку  друг  от  друга  воевали  они
с  басмачами,  обошли,  объездили  все  уголки  обширного  края  —
от  Каспия  до  Памира  и  от  пустынь  Кызылкумов  и  Каракумов
до  высочайшей  Алтайской  долины  Гиндукушских  хребтов.
Успел  Капров  поучиться  и  на  курсах  востоковедения:  жил  в
Средней  Азии  и  хотел  серьезно  знать  связанные  с  ней  пробле¬
мы.  Перед  назначением  в  дивизию  к  Панфилову  командиром
1075-го  полка  Капров  был  помощником  начальника  военного
училища  в  Ташкенте.  Оставалось  ему  только  переехать  из  сто¬
лицы  Узбекистана  в  столицу  Казахской  Республики  Алма-
Ату.
 Почему  я  об  этом  пишу,  почему  подчеркиваю  единый  боевой
опыт  этих  людей,  почему  рассказываю  об  интересе  Панфилова  к
военным  биографиям  своих  соратников,  о  том,  как  обрадовался
он,  узнав  о  военном  прошлом  Мухамедьярова?  А  потому,  что
умный  генерал,  еще  формируя  дивизию,  хотел  знать,  чего  стоит
каждый,  с  кем  ему  придется  стоять  перед  противником.  Есть
легкий  способ  превратить  хорошего  работника  в  плохого:  пору¬
чите  ему  дело  не  по  плечу,  не  по  возможностям,  он  не  справит¬
ся,  и  пошла  писать  губерния:  негоден,  нерадив,  неумеха.  И  на
гражданской  службе  такие  просчеты  зловредны,  но  они,  по
крайней  мере,  не  оплачиваются  кровью.  А  в  армии,  на  войне?
Ошибки  в  определении  возможностей  и  масштаба  командира
подчас  непоправимы.  Справился  человек  с  батальоном,  а  дашь
ему  полк  —  и  не  идет  дело.  Боевой  командир  разведроты  мо¬
жет  оказаться  неспособным  к  штабной  работе.  Тот,  кто  стоек  в
обороне  и,  зацепившись  за  рубеж,  будет  удерживать  его,  как
клещами,  не  всегда  инициативен  в  наступлении.
 Конечно,  уставы  предписывают  начальникам  всех  степеней
равное  овладение  всеми  видами  боя,  а  все  же  люди  есть  люди.
Они  не  похожи  друг  на  друга.  Пальцы  одной  руки,  и  те  разные.
Попробуйте  мизинцем  указать  прохожему  направление  пути  —
насмешите,  тут  нужен  указательный,  а  соринку  из  глаза  легче
вытащить  мизинцем.  Но  вот  если  ударить,  то  это  уж  лучше  пя¬
терней,  и  конечно,  сжатой  в  кулак.  Простые  это  все  истины,  но
как  часто  пренебрежение  ими  приводит  к  печальным  результа¬
там!
 Панфилов  был  житейски  опытным  и,  я  бы  сказал,  мудрым
человеком.  Он  понимал,  какую  великую  силу  дает  знание  лю¬
106

дей.  И,  формируя  дивизию,  радовался,  когда  под  его  руку  при¬
ходил  такой  хорошо  известный  ему  командир,  как  Илья  Ва¬
сильевич  Капров,  или  когда  уже  первое  знакомство  открывало
ему  военную  и  психологическую  генеалогию  человека,  как  это
произошло  при  встрече  с  Мухамедьяровым.  Конечно,  эти  люди
не  были  исключением.  Многих  и  многих  командиров,  назначен¬
ных  в  дивизию,  Панфилов  знал  лично  —  больше  или  меньше.
Многие  были  его  побратимами  еще  по  гражданской  войне,  по
боям  с  басмачами.  Со  многими  он  пивал  чаи  и  водил  дружбу.
 Приятельские  отношения  на  фронте  —  это  особый  вид  чело¬
веческих  связей,  особая  форма  дружбы.  Она  бывает  жестока  и
сурова.  Вспомните  классический  пример:  Суворов,  Кутузов  и
Багратион.  Уж  как  любили  Александр  Васильевич  и  Михаил
Илларионович  своего  соратника,  а  кого  они  ставили  на  самые
опасные  места?  Багратиона.  Кто  командовал  авангардом?  Багра¬
тион.  Кто  на  Бородинском  поле  держал  ключевую  позицию  у
Семеновского  оврага?  Багратион.  Любили  потому,  что  знали:
можно  надеяться.
 Только  глупец  и  монстр  полюбит  в  боях  рохлю,  подружится
с  человеком  неверным,  нерешительным  или  таким,  о  котором
говорят:  «ни  рыба  ни  мясо».  Трудно  представить  на  фронте  по¬
ложение,  когда  офицеру,  что  неумело  командовал  батальоном,
командир  дивизии  дает  полк.  На  слепую  любовь  способны  раз¬
ве  что  женщины,  —  может  быть,  именно  поэтому  они  и  не
командуют  войсками.  Панфилов  не  стыдился,  не  прятал  своих
личных  отношений.  В  нем  крепко  сидела  «военная  косточка»,  и
именно  она  определяла  его  приязнь  или  неприязнь  к  человеку.
 Как-то  генералу  докладывали  предложение  о  новых  назначе¬
ниях.  В  списках  он  обнаружил  фамилию  Николая  Алексеевича
Молчанова.  Штабные  работники  дивизии  определили  Молчанова
начальником  штаба  медсанбата.
 —  Позвольте,  это  какой  же  Молчанов?  —  спросил  гене¬
рал.  —  Что-то  знакомое  у  него  отчество.
 Оказалось,  в  гражданскую  войну  Молчанов  служил  красно¬
армейцем  в  той  роте  Чапаевской  дивизии,  которой  командовал
Панфилов.
 —  Давайте-ка  мне  этого  капитана,  Неужто  тот  самый?!
 Да,  тот  самый.  Панфилов  узнал  своего  бойца,  с  уважением
потрогал  его  орден  Красного  Знамени  —  боевую  награду  еще
тех  времен,  расспросил  подробно  о  его  житье-бытье  и  службе
военной.  От  генерала  капитан  Молчанов  вышел  командиром
батальона.
 Ошибся  генерал?  Нет,  не  ошибся.  Уже  в  первых  боях  под
Москвой,  у  деревни  Княжево,  Молчанов  показал  себя  опытным,
хладнокровным,  бесстрашным  офицером.
 Не  удружить  хотел  Панфилов  однополчанину-чапаевцу,  не
облегчить  ему  жизнь  стремился,  а  по  трезвому  расчету,  куда
сходило  и  стародавнее  боевое  знакомство  с  Молчановым,  и  по¬
107

нимание  того,  какую  школу  прошел  этот  капитан  на  граждан¬
ской  войне,  решил  Панфилов  судьбу  своего  старого  бойца.  Но  и
чувство  принимало  участие  в  этом  решении.  Физиономистика  —
наука  куда  как  не  совершенная.  А  все-таки  глянул  генерал  в
лицо  своему  сослуживцу  и  увидел  в  нем  черты  все  того  же
человека,  каким  знал  его  когда-то.  Увидел,  что  время  не  де¬
формировало  его  характер.  Выражение  глаз,  реакция  на  вопро¬
сы,  сложная  игра  лицевых  мускулов  —  все  имеет  значение  для
мудрого  сердцеведа.  Можно  ли  при  этом  обмануться  в  человеке?
Можно,  конечно.  Но  если  ты  стремишься  понять  его,  если  ты
веришь  в  людей,  то  и  обман  не  разочарует  тебя,  ибо  гораздо  ча¬
ще  ты  будешь  вознагражден  за  свое  доверие.
 Кажется,  не  существует  такого  термина:  «военный,  или  ар¬
мейский,  гуманизм».  Да  вроде  бы  и  трудно  его  принять.  Что
может  быть  гуманного  в  этой  драматической  форме  человече¬
ской  жизнедеятельности?  Но  цели  справедливой  войны  гуман¬
ны.  Идеи  ее  возвышенны  и  благородны.  Гуманизмом  была  про¬
никнута  освободительная  миссия  наших  войск  в  Европе.  Могут
сказать:  да,  конечно,  в  целом  это  правильно,  а  если  взять  от¬
дельно,  изолированно  сами  бои,  сражения,  где  льется  кровь  и
стонут  раненые,  где  убивается  живое?  А  если  взять  самую
структуру  армии,  требующую  беспрекословного  подчинения
младшего  старшему,  жесткой  дисциплины?
 Все  дело  в  том,  что  нельзя  и  не  нужно  рассматривать  эти  и
другие  слагаемые  войны  и  армии  отдельно,  изолированно.  В  от¬
рыве  от  целей,  от  самого  смысла  войны  будет  утрачено  и  содер¬
жание  всего  остального.
 Так  и  происходит  у  прекраснодушных  пацифистов,  оглушен¬
ных  громом  пушек  и  закрывающих  глаза  на  характер  самой
войны  —  справедлива  она  или  нет,  кто  и  во  имя  какой  идеи
ее  ведет.  Скажем  еще  раз:  на  войне  по-военному.  И  это  главное.
Но  так  же  важно  и  другое:  чтобы  великой  целью  не  покрыва¬
лись  чванливость  и  тупость  начальника,  его  бесталанность  в
командовании,  в  подходе  к  людям.
 Переназначение  капитана  Молчанова  и  было  тем  актом  воен¬
ного  гуманизма,  который  состоит,  конечно,  не  в  «жалении»
военного  человека,  не  в  попытке  избавить  его  от  каких-то  тягот,
будто  бы  назначенных  ему  «сверху»,  а  совсем  наоборот  —  в
отыскании  путей  к  наиболее  полному  применению  его  способ¬
ностей,  характера,  опыта.  И  ведь  посмотрите,  как  получается.
Оказалось,  что  капитан  Молчанов  протестовал  против  своего
назначения  в  медсанбат,  просился  хотя  бы  на  стрелковою  ро¬
ту.  А  штабники  стояли  на  своем:  немолод,  дескать,  капитан,
пускай  уж  с  врачами  и  санитарами  управляется.  Панфилов  мог
бы  и  не  вмешиваться  в  эту  историю,  не  отменять  ранее  принято¬
го  решения.  А  вот  вмешался,  проник  в  душу  старого  чапаевца
и  решил  дело  так,  что  снял  обиду  с  души  Молчанова  и  штабни¬
ков  поучил  гуманизму  в  армии,  а  если  сказать  попривычнее  —
правильному  использованию  кадров.  Пример  я  привел  неболь-
108

того  масштаба,  но  ведь  во  всех  масштабах  —  крупных  и  мел¬
ких  —  действуют  люди,  и  страдают  они  и  радуются  одинаково.
 Панфилов  дружил  с  людьми  дивизии  по-военному,  мерил
их  свойства  и  повадки  военной  меркой,  потому  что  хорошо
знал:  ему  с  дивизией  не  чай  пить  назначено  (хотя  и  очень  лю¬
бил  это  занятие),  а  воевать.  Война  же  —  дело  серьезное.  В  ней
каждый  командир  и  боец  должны  быть  на  учете.  А  учет  —  это
знание.  «Когда  хорошо  знаешь  людей,  потерь  меньше»,  —  ска¬
зал  мне  в  1941  году  генерал,  и  я  удивился  тогда  и  восхитился
глубиной  этой  мысли.  Вот  оно  и  есть  то  главное  в  военном,  ар¬
мейском  гуманизме,  что  смягчает  безжалостность  войны  и  при¬
суще  нашей  армии  от  дней  ее  основания.  Мне  скажут:  а  сколько
раз  на  фронте  бывало  иначе...
 Да,  бывало.  Но  не  оттого,  что  отменялся  принцип,  а  по  не¬
совершенству  природы  человеческой  —  есть  люди  поумнее  и
поглупее,  чванливые  и  сердечные,  с  фанаберией  и  без  нее.
Но  в  армии,  может  быть  больше,  чем  в  других  слоях  нашего
общества,  знание  людей  практически  входит  в  обучение  и  вос¬
питание  воинов.  Нет  у  нас  кастовых  перегородок,  что  отчужда¬
ли  офицера  от  солдата,  наш  командир  не  «его  благородие»,  не
«его  превосходительство».  Нет  и  не  было  в  нашей  армии  деле¬
ния  на  «белую»  и  «черную»  кость.  Не  с  «серой  скотинкой»,  как
называли  солдатскую  массу  в  царские  времена,  имели  дело  на¬
ши  политработники,  воодушевляя  бойцов  на  подвиги,  и  не  «пу¬
шечное  мясо»  бросали  в  бой  наши  генералы.  Советские  люди
выполняли  свой  военный  долг  под  знаменами  Советской  Армии.
Одних  кровей  ее  бойцы  и  офицеры  всех  рангов.  И  слово  «сол¬
дат-гражданин»  равно  принадлежит  у  нас  и  рядовому  и  полко¬
водцу.  А  то,  что  бывают  начальники  разных  достоинств,  —
так  это  дело  не  новое.  Кто  ж  будет  спорить?  А  если  по  спра¬
ведливости  сказать,  то  ведь  и  среди  подчиненных  встречается
та  же  градация,  только  она,  быть  может,  менее  вредна  по  по¬
следствиям.
 И  хочу  сказать:  Панфилов,  генерал-коммунист,  никогда,  ни
на  одно  мгновение  не  забывал  о  природе  Советской  Армии.
Ее  нравственные  принципы  были  для  него  священны.  То,  что  я
пишу  сейчас,  не  банальная  фраза,  а  сама  суть  деятельности  та¬
ких  военачальников,  как  Панфилов.  Подготовка  одиночного  бой¬
ца,  сколачивание  подразделений  —  то  есть  та  самая  первичная
основа,  с  которой  начинается  армейская  жизнь,  —  это  не  только
овладение  техникой,  но  и  формирование  духа.
 Посмотрите,  как  это  происходит.  Еще  в  Алма-Ате,  когда  диви¬
зия  формировалась,  в  полк  Капрова  командиром  пулеметной  ро¬
ты  был  зачислен  молоденький,  досрочно  выпущенный  из  Таш¬
кентского  пехотного  училища  лейтенант  Фролов.  Новых  офице¬
ров  вызвал  к  себе  Панфилов.  Когда  очередь  дошла  до  Фролова,
генерал  заговорил  о  силе  пулеметного  огня.  Мухамедьяров  при¬
сутствовал  при  этой  беседе  и  вспоминает,  что  ему  показалось,
будто  по  лицу  Фролова  пробежала  тень  нетерпения.  Показалось,
109

и  все  тут.  ■—Но  как  же  я  удивился,  —  рассказывал  мне  Муха-
медьяров,  —  когда  услышал  слова  генерала;  удивился  и,  мо¬
жет  быть,  поэтому  запомнил  их.
 —  Понимаю,  товарищ  лейтенант,  —  сказал  Панфилов,  —
вы  все  это  знаете  без  меня  и  думаете,  наверно:  что  это  генерал
меня  азбуке  учит?
 —  Никак  нет,  товарищ  генерал,  я  этого  не  думаю.
 —  Нет,  товарищ  лейтенант,  думаете  именно  так.  И  вы  отчас¬
ти  правы,  но  только  отчасти.  Пулемет  —  эффективное  и  страш¬
ное  стрелковое  оружие.  Это  действительно  азбука.  Но  ведь  он
сам  не  стреляет.  Стреляют  люди,  а  там,  где  люди,  там  начинает¬
ся  уже  не  азбука,  а  художественная  литература.  Понимаете  мою
мысль?
 Фролов  молчал.
 —  Понимаете,  конечно,  но  не  совсем.  Ну,  на  то  я  и  генерал,
чтобы  объяснить  вам.  Пулемет  —  это  азбука,  а  человек  —  это
сложно.  Вот  литература,  и  та  не  всегда  умеет  в  нем  разобраться.
Сколько  времени  нужно,  чтобы  изучить  пулемет?  Немного,  прав¬
да?  Уложитесь  в  программу  боевой  подготовки,  уверен.  А  людей
своих,  тех,  что  будут  стрелять  из  него,  узнаете  за  это  время?
Поймете  их?  Вызовете  в  них  уважение  к  вам,  любовь,  веру,
готовность  выполнить  любой  ваш  приказ  не  только  по  дисципли¬
не  (это  само  собой  разумеется),  но  и  по  сердцу?  Вот  эти  вопросы
я  и  хотел  вам  задать.  Отвечать  на  них  сейчас  не  нужно.  Отве¬
ты  тут  нужны  не  словесные.  Командиром  пулеметной  роты  пер¬
вого  батальона  вы  назначены.  Поздравляю.  Вы  свободны».
 Так  рассказал  Мухамедьяров.  Ничего,  конечно,  особенного  нет
в  этом  разговоре  генерала  с  молоденьким  офицером.  И,  может
быть,  не  стоило  его  здесь  повторять,  если  бы  не  был  я  убежден,
что  из  таких  вот  кирпичиков  и  складывается  в  армии  несокру¬
шимая  крепость  духа,  и  если  бы  сам  этот  разговор  не  получил
вскорости  продолжения,  которого,  видимо,  так  проницательно
опасался  Панфилов.
 А  дело,  по  рассказу  Мухамедьярова,  было  так.  Спустя  не¬
долгий  срок  приехал  генерал  в  этот  самый  первый  батальон.  Со¬
провождали  его  командир  1075-го  полка  Капров,  комиссар  Му¬
хамедьяров  и  комбат  Лысенко.  Генерал  обошел  подразделения
батальона  и  приказал  построить  пулеметную  роту.  Выбежали  бой¬
цы,  стали  равняться.  Лейтенант  Фролов  обходил  строй,  делал
замечания.  Генерал  стоял  в  стороне  со  своим  окружением,  не¬
спешно  беседовал  и  нет-нет  да  и  поглядывал  в  сторону  роты.
А  лейтенант  старался  изо  всех  сил.  Хотел  показать  роту  в  наи¬
лучшем  виде  перед  генералом:  каждому  комроты  это  лестно.
Командирским  голосом  песочил  Фролов  замешкавшихся  бойцов,
а  одного  подергал  за  ворот  гимнастерки  и  в  сердцах  крикнул:
♦Ворот  надо  застегивать.  На  кого  похож?  Чучело!»  А  потом,
твердо  печатая  шаг,  подошел  к  генералу,  доложил:  так  и  так,
рота  построена.
 Панфилов  поздоровался  с  пулеметчиками,  медленно  обошел
110

строй,  останавливался  то  около  одного,  то  возле  другого,  завязы¬
вал  с  ними  разговор,  задержался  и  возле  того,  у  кого  было  не¬
ладно  с  воротом  гимнастерки,  но  ничего  не  сказал,  а  только  вни¬
мательно  поглядел  в  лицо  этого  немолодого  уже  солдата  со  спэ-
койным  русским  лицом.  Потом  в  комнате  комбата  Панфилов  при¬
казал  вызвать  к  себе  лейтенанта.  Тот  немедленно  явился.  Гене¬
рал,  не  предлагая  Фролову  сесть,  спросил,  знает  ли  он,  как  фа¬
милия  бойца,  которого  он  назвал  чучелом,  кто  таков,  чем  зани¬
мался  до  армии,  откуда  родом.
 Фролов  молчал.
 —  Не  знаете?
 Молчал  и  генерал.  Ждал.
 —  Не  знаете,  значит.
 —  Не  знаю,  товарищ  генерал.
 Ответил  Мухамедьяров.
 —  Разрешите,  товарищ  генерал,  фамилия  бойца  —  Груз¬
дев.  До  призыва  работал  председателем  колхоза.  Откуда  родом,
не  знаю.  Разговаривал  с  ним  только  один  раз.  По-моему,  чело¬
век  твердый,  с  характером  пулеметчика.
 Панфилов  в  упор  смотрел  на  Фролова.  Взгляд  его  был  тя¬
жел  и  сумрачен.  Он  спросил:
 —  Лейтенант  Фролов,  вы  ведь  в  старой  армии  не  служили
фельдфебелем?  Нет.  Вы  еще  тогда  не  родились,  когда  меня  чу¬
челом  называли.  Похож  я  на  чучело?  Кажется,  нет.  И  советский
боец  Груздев  не  похож.  Не  знаете  вы  своих  людей.  Стыдно.
Не  пошла  вам  пока  впрок  наша  беседа.  Требовать  —  требуйте,
на  то  вы  и  командир,  но  унижать  бойца  —  такого  права  у  вас
нет  и  не  будет.  Идите.
 Мухамедьяров  говорит,  что  с  того  дня  он  просто  влюбился  в
генерала.  И  не  испытал  разочарования.  У  Панфилова  слово  не
расходилось  с  делом.  В  дивизии  не  было  человека,  чье  достоин¬
ство  попрал  бы  Панфилов  даже  на  фронте,  в  боях,  когда  все
чувства  напряжены  и  люди  не  стесняются  в  выражениях.
 Да,  невелик  масштаб  истории,  что  приключилась  в  Алма-Ате
с  лейтенантом  Фроловым,  но  ведь,  по  совести  говоря,  разве  от¬
поведь,  какую  выслушал  Фролов,  нельзя  адресовать  и  чинам
куда  покрупнее?  Масштаб  факта  зависит  не  от  него  самого,  а  от
того  вывода,  какой  из  него  можно  сделать.  А  в  Панфиловской
дивизии  из  таких  фактов  извлекали  большие  уроки.  Возникал
стиль  дивизии,  моральная  атмосфера,  в  которой  расцветало  бое¬
вое  товарищество,  исполненное  истинной  воинской  красоты.
Спокойная,  умная  требовательность  —  вот  имя  этого  стиля.
 «Когда  хорошо  знаешь  людей  —  потерь  меньше».  Прекрас¬
ная  формула,  глубокая,  верная  мысль  военного  человека,  гума¬
нистическая  в  своей  основе  и  вместе  с  тем  отлично  выражающая
воинскую  психологию  ее  автора.
 Панфилов  знал  людей.
 Вот  почему  он  и  ставил  полк  Капрова  и  Мухамедьярова  на
самые  опасные  участки  фронта,  который  держала  дивизия.
 111

Вот  почему  1075-й  полк  и  оказался  под  Москвой  на  направ¬
лении  главного  удара  немцев,  жаждавших  прорваться  к  Волоко¬
ламскому  шоссе.
 Капров  и  Мухамедьяров  тоже  знали  своих  людей.
 Вот  почему  они  выдвинули  4-ю  роту  капитана  Павла  Гунди-
ловича  и  политрука  Василия  Клочкова  на  ключевую  позицию
своей  обороны  —  у  разъезда  Дубосеково.
 «Когда  хорошо  знаешь  людей  —  потерь  меньше»  —  подтвер¬
дилась  эта  формула  в  Панфиловской  дивизии  под  Москвой.  Но
погиб  у  села  Иванково  старый  чапаевец  капитан  Молчанов,  рас¬
стался  с  жизнью  под  Осташковом  молоденький  лейтенант  Фро¬
лов,  убит  спокойный  человек  пулеметчик  Груздев.  И  самого
Панфилова  свалил  осколок  мины  в  деревне  Гусенево  на  пороге
его  командного  пункта.
 Сколько  их,  героев,  что  легли  под  Москвой...  Но  жертвы  не
были  напрасными.  Кровь  лилась  недаром.  И  даже  то  роковое
для  самого  Панфилова,  что  его  КП  находился  вблизи  линии  бое¬
вого  соприкосновения  с  противником,  было,  видимо,  неизбежно  в
ту  тяжкую  пору.
 Немало  потерь  понесла  дивизия  16  ноября  1941  года,  когда
в  одной  лишь  группе  двадцати  восьми  гвардейцев  осталось  в  жи¬
вых  четверо.  Ну  а  если  б  ие  стояли  насмерть  солдаты  Клоч¬
кова,  если  б  не  дрались  отважно  в  г-^т  день  их  соседи,  не  за¬
держали  бы  противника  ценой  своей  жизни,  и  вымахнул  бы  он,
урча  моторами,  на  Волоколамскую  дорогу  столице,  какие  по¬
тери  были  бы  тогда  и  кто  бы  их  мог  сосчитать?
 После  войны  многие  буржуазные  историки  согласным  хором
спасали  престиж  немецко-фашистской  армии,  пытаясь  объяснить
ее  поражение  под  Москвой.
 Типпельскирх  бормотал  о  «грязи  на  проселках»,  мешавшей
движению  немецкой  техники.
 Лиделл  Гарт  глубокомысленно  объяснял  неудачи  кампании
1941  года  на  Восточном  фронте  «естественными»,  то  есть  природ¬
ными,  причинами.
 Брэдли  считал,  что  «русская  зима  парализовала  германскую
военную  машину».
 А  Бутлара  стоит  процитировать  шире:  «Не  руская  армия,  а
сам  бог  погоды  остановил  стремительное  наступление  немецких
танковых  сил  в  тот  момент,  когда  их  цель  была  уже  совсем
близка».
 Да,  бог!  Этим  богом  был  советский  солдат.  А  если  отказать¬
ся  от  библейской  терминологии,  то  скажем  так:  военачальники,
знавшие  своих  солдат  и  офицеров  не  вообще,  а  поименно  и  ду¬
шевно,  хорошо  понимали,  кем  они  командуют,  а  потому  и  имели
наибольший  боевой  успех.  Таким  и  был  генерал  Панфилов.
 А  теперь  вернемся  к  первой  встрече  Панфилова  с  Мухамедья-
ровым.  Генерал  смотрел  на  невысокою  крепыша  с  темными  гла¬
112

зами  и  черным  жестким  ежиком  волос  и  с  удовольствием  по¬
вторял:
 —  Значит,  из  старых  комсомольцев,  значит,  басмачей  бил,
значит,  кавалерист.  Везет  же  мне  на  людей.  Ну,  хорошо,  идите
теперь  к  Капрову.  Он  будет  рад.  —  И  потом,  словно  спохватив¬
шись,  спросил:  —  Ну,  а  сами-то  вы  довольны?
 —  Доволен,  товарищ  генерал,  —  ответил  Мухамедьяров,  с  не¬
скрываемым  любопытством  ловивший  каждое  слово  и  каждый
жест  генерала,  тоже  невысокого,  плотного,  с  короткой,  будто
обрубленной  щеточкой  усов  над  губами.
 —  Точно  ли  довольны?  Ведь  кавалерист,  а  идете  в  пехоту.
Есть  осадочек?  Признайтесь.
 —  Есть  осадочек,  товарищ  генерал,  —  признался  Мухамедья¬
ров.
 —  Горевать  не  надо.  И  в  пехоте  вам  конь  положен.  Я  сам
подберу,  в  обиде  не  будете.
 Мухамедьяров  отправился  к  Капрову.  Началась  служба  на
новом  месте.  А  через  неделю,  когда  пригнали  верховых  лоша¬
дей,  Мухамедьяров  пошел  на  конный  двор  и  не  поленился:  вни¬
мательно,  придирчиво  осмотрел  всех  коней.  Один  из  них  понра¬
вился  ему  не  меньше,  чем  тот,  что  ходил  под  ним  в  Душанбе  в
кавалерийском  полку.  Он  сразу  обратил  внимание  на  его  квад-
ратность  —  длина  равнялась  высоте.  Да  и  высота  в  холке  и  кру¬
пе  была  одинаковой.  Кормушка  не  обглодана,  значит,  нет  прику¬
са.  Обхват  грудной  клетки  большой  —  вынослив  конь,  стало
быть.  Ахмеджан  взял  его  под  уздцы,  заставил  пятиться,  пово¬
рачиваться  —  всем  хорош.  Словом,  полный  кавалерийский  эк¬
стерьер,  «под  всадника».  Ахмеджан  почмокал  губами:  «Не  да¬
дут  мне  этого  коня,  есть  в  дивизии  начальство  поважней».
 Конь  косил  на  него  светлым  зраком.  Мухамедьяров  потре¬
пал  его  гриву,  притянул  к  себе,  тихо  пошептал  ему  по-башкир¬
ски,  потом  на  всякий  случай  перевел  на  русский:  «Ах  ты,  мой
хороший,  уж  мы  бы  с  тобой  поладили,  но  пойдешь  ты,  мой  дра¬
гоценный,  наверно,  начальнику  штаба  дивизии,  не  ходить  тебе
под  Ахмеджаном.  Горько  бедному  Ахмеджану,  прощай,  дорогой».
 Уходил  от  коня  Мухамедьяров  не  оборачиваясь,  и  вслед  ему
неслось  тихое  ржание.
 Спустя  несколько  дней  после  этой  конспиративной  вылазки
па  конный  двор  Мухамедьярова  вызвал  Панфилов.  Усадил  его,
уже  как  старого  знакомого,  и  стал  расспрашивать  про  дела  в
полку.  А  потом  сказал:
 —  Ну,  я  свое  обещание  выполню:  пойдемте  посмотрим  копей,
пока  они  все  тут.  А  то  расхватают,  и  выбрать  не  из  чего  будет.
 Мухамедьяров  довольно  сощурился.  Обошли  они  лошадей.
Генерал  осматривал  их  как  знаток,  и  последняя  надежда  Му¬
хамедьярова  получить  полюбившегося  ему  коня  и  вовсе  рухнула.
 «Если  б  не  разбирался  он  в  них,  —  думал  Мухамедьяров,  —
мог  бы  я  как-нибудь  схитрить  и  получить  «своего»,  но  теперь
шансов  нет».
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 113

А  генерал  вновь  и  вновь  приглядывался  к  коням,  смотрел  им
в  зубы,  гладил  по  шее.  Отойдет  от  одного,  приблизится  вновь,  и
так  с  каждым  —  значит,  мысленно,  на  глаз  делает  ему  проме¬
ры.  Потом  поманил  к  себе  вплотную  Мухамедьярова,  вздохнул.
 —  Э-э,  да  что  толковать,  выбрал  я  лучшего.  Правда,  есть  у
меня  на  него  еще  кандидаты,  но  отдам  вам  —  обещал.  Слово
надо  держать.  Берите,  —  и  подвел  Мухамедьярова  к  тому  само¬
му  коню.
 Это  и  был  Рыжий.  Ахмеджан  медленно,  молитвенно  подошел
к  нему,  обнял  за  шею,  поцеловал,  а  потом  вдруг  быстро  отпря¬
нул,  ухватился  за  холку  и  коротким  кошачьим  движением,  од¬
ним  прыжком  вскочил  на  неоседланного  Рыжего.  И  уже  сидя
как  влитой  на  загарцевавшем  коне,  сложил  руки  на  груди,
поклонился  генералу  и  крикнул:
 —  Ай,  спасибо,  товарищ  генерал!  Я  ведь  его  давно  присмот¬
рел.
 Панфилов  засмеялся.
 —  А  вы  на  него  и  сегодня  косили  все  время.  Думаете,  не
заметил?
 Мы  сидели  в  Комнате  славы  бывшего  1075-го  полка,  на  ска¬
мье  под  старой  фотографией:  Ахмеджан  на  коне.  Не  тогда  ли,
на  конном  дворе,  его  и  «щелкнул»  кто-то  из  любителей?
 —  Нет,  не  тогда,  —  ответил  Ахмеджан,  —  позже,  уже  под
Москвой.  И  погиб  он,  как  боевой  конь,  в  Гусеневе  —  рвануло
его  осколком  снаряда,  я  даже  соскочить  не  успел,  так  с  ним  и
свалился.
 Мухамедьяров  встал,  и  мы  снова  долго  смотрели  на  не  тро¬
нутую  временем  старую  фотографию,  что  приблизила  к  нам,
будто  в  кино,  издалека,  наплывом,  минувшее.
 Ахмеджан  сказал  задумчиво:
 —  Сколько  жить  буду  —  юнерала  не  забуду.  Воевал  с  ним
под  Москвой,  и  сколько  там  всякого  было.  А  вот  как  он  мне
коня  выбирал,  помню  больше  всего.  Еще  в  те  дни  я  понял,  что
он  за  человек  и  как  нужно  служить  в  армии  и  с  людьми  об¬
ходиться...
 Мы  молча  шли  вдоль  низких  витрин  Комнаты  славы,  молча
рассматривали  листки  приказов,  обращений,  осколков  снарядов,
письма  —  реликвии  тех  подмосковных  боев.  И  вдруг  —  фото¬
графия.  Молодой  Клочков,  красивый,  пышной  шевелюрой,  в
гимнастерке  с  «кубарями»  в  петлицах,  держит  на  коленях  бе¬
ленькую  девочку  в  коротком  белом  платьице.  Надпись,  сделан¬
ная  его  рукой:  «И  за  будущее  дочки  ухожу  на  войну».  Строка,
как  из  стихотворения.  Эту  фотографию  Василий  Клочков  оставил
дома  —  жене  и  маленькой  Эльвире  перед  отъездом  в  полк.
 —  Ты  ведь  его  не  видел,  не  знал?  —  спросил  Ахмеджан.
 —  Не  видел,  не  знал.  Где-то  рядом,  наверно,  мы  стояли  с
ним  на  Красной  площади  в  день  Ноябрьского  парада.  В  сорок
114

первом.  А  знать  не  знал.  Только  по  рассказам  —  твоим,  Гунди-
ловича...
 —  Да-а-а!  —  протянул  Ахмеджан.  —  Клочков,  Клочков...
Чистая  душа,  но  совсем  не  пай-мальчик.  —  Подумал,  приподнял
раму  витрины,  вынул  фотографию,  долго  смотрел  на  нее.  —  Из
пай-мальчиков  редко  герои  получаются  —  не  тот  исходный  ма¬
териал.
 —  Расскажи  мне  о  нем.
 —  Да  ведь  все  главное  я  рассказал  еще  тогда.  Впрочем,  од¬
ного  эпизода  ты,  наверно,  не  знаешь.  —  Ахмеджан  усмехнулся
и  рассказал..,
 Шел  как-то  Мухамедьяров  с  секретарем  партбюро  полка  Аста¬
ховым  в  расположение  четвертой  роты.  День  выдался  тихий.
Стрельбы  было  мало:  видно,  немцы  переводили  дух.  Смотрят,  в
лощинке  группа  бойцов  —  кто  стоит,  кто  на  пеньках  сидит,  а
Клочков  речь  держит;  что  говорит  —  не  слышно.  Подошли  по¬
ближе,  протоптанная  стежка  вела  так,  что  очутились  они  почти
за  спиной  Клочкова,  прикрытые  кустарником,  и  только  было
хотели  обнаружить  себя,  как  остановились,  пораженные  тем,  что
говорил  политрук.  Речь  его  звучала  чудовищно  странно:  «Дело
ваше  проиграно  —  Москва  упадет.  Не  лейте  крови  напрасно,  —
тут  Клочков  запнулся  и  после  паузы  продолжал:  —  Бейте  ва¬
ших  политруков  и  комиссаров,  сдавайтесь  в  плен.  Этим  вы  со¬
храните  себе  жизнь».  И  дальше  все  в  том  же  роде.
 Мухамедьярова  и  Астахова  даже  в  жар  бросило.  Что  за  око¬
лесица?!  Не  сговариваясь,  ждали,  что  дальше  будет.  А  Клочков
бросил  пачку  каких-то  бумажек  на  снег  и,  придавив  их  камнем,
продолжал.  И  тут-то  все  открылось.
 —  Вот,  товарищи,  что  предлагают  вам  фашисты.  Не  знают
они  ни  вас,  ни  ваших  политруков  и  комиссаров.  Ничего  они  не
понимают  в  нашей  армии.  Кого  это  они  вам  бить  предлагают?
Меня?
 Бойцы  засмеялись.  Кто-то  ломающимся  баском:
 —  Поют  мотивно,  а  слушать  противно.
 —  Правильно,  —  сказал  Клочков.  —  И  как  это  Москва  упа¬
дет?  Во-первых,  не  по-русски  сказано.  Падают  яблоки  с  ветки.
А  во-вторых,  как  это  она  упадет,  если  мы  здесь  стоим  на  ру¬
беже?  Правильно  я  говорю?
 —  Правильно!  —  загромыхало  вокруг.
 —  Ну  так  что  мы  с  этими  листовками  делать  будем?
 Кто-то  гаркнул:
 —  Помять  их  да  в  дело  пустить  —  по  назначению!
 Хохот  покрыл  это  предложение.  Бойцам  явно  стало  весело.
 —  Правильно,  —  сказал  Клочков.
 И  в  это  время  Мухамедьяров  и  Астахов  вышли  из-за  кустар¬
ника.
 Клочков  доложил:  так,  мол,  и  так,  происходит  чтение  немец¬
кой  листовки,  —  все  точно  доложил.  Мухамедьяров  поздоровался
с  бойцами,  приказал  политруку  их  распустить,  и,  когда  в  лощи¬
не  остались  они  втроем,  Астахов  спросил:
 8*
 115

—  Ты  что  же  делаешь,  политрук?
 —  А  что?  —  удивился  Клочков.
 —  Ты  же  знаешь  приказ:  немецкие  листовки  собирать  и,
не  читая,  отправлять  в  политотдел  дивизии.  Там  эту  пакость  не
мнут,  а  сжигают.
 —  Так  я  знаю  приказ.  Но  ведь  кто  найдет  листовку,  тот  ее
прочтет,  хоть  краем  глаза,  но  заглянет  же,  а  уж  потом  прине¬
сет.  Я  и  рассудил  —  прочесть  ее  громогласно  тем,  кто  подо¬
брал,  и  потолковать  по  душам.  Ведь  неплохо  получилось?
 Мухамедьяров  и  сам  видел:  получилось  неплохо.  Но  приказ
был  строг  и  категоричен.  Конечно,  если  подходить  по  суще¬
ству,  то,  пожалуй,  Клочков  поступил  неглупо...  Но  Астахов  на¬
супился.  Сказал  твердо:
 —  Надо  обсудить  на  бюро.  Дело  серьезное.  Какая  может
быть  тут  отсебятина?!
 Мухамедьяров  внутренне  поежился  и  подтвердил:
 —  Надо.
 Назавтра  в  будке  позади  разъезда  Дубосеково  собралось
партбюро.  Пришел  Клочков,  сидел  спокойно,  но  чувствовалось:
волнуется.  Дело  оборачивалось  серьезно.  Не  было  обычных  шу¬
ток  при  встрече  товарищей.  Мухамедьяров  понимал,  конечно,
что  греха  на  Клочкове  нет.  Комиссару  полка  даже  нравилась
решительность,  с  какой  политрук  роты  поработал  с  немецкой  ли¬
стовкой.  Но  ведь  прав  и  Астахов:  приказ  в  армии  свят,  толко¬
вать  его  вкривь  и  вкось  нельзя  —  выполняй,  п  точка.
 Астахов  доложил  дело,  персональное  дело  Клочкова.  И  зву¬
чало  оно  в  его  изложении  просто  грозно.  Нарушил  строжайший
приказ...  предоставил  трибуну  врагу...  Про  смех  бойцов,  про  их
реплики  почему-то  не  сказал  и  дал  слово  Клочкову.  Тот  встал,
красный,  напружиненный,  прежде  чем  начать,  покачал  головой:
дескать,  что  же  такое  происходит,  —  но  говорил  громко  н  чет¬
ко.  Рассказал  все  и  закончил  по  формуле:  виноват,  молодой,
исправлюсь...
 —  Кто  хочет  слова,  какие  будут  соображения  членов  бю¬
ро?  —  спросил  Астахов,  не  глядя  на  Клочкова.
 Но  соображений  никто  высказать  не  успел.  Мухамедьярова
позвали  к  телефону  —  командный  пункт  полка  был  тут  же.
 Звонил  командир  четвертой  роты  Павел  Гундилович.  Дела
следующие.  Немцы  зашебуршились  на  участке  роты.  Сильный
огонь.  По  всему  видно,  готовятся  к  атаке.  Нельзя  ли  отпустить
политрука.
 Делать  нечего  —  Клочкова  отпустили.  Заседание  партбюро
перенесли  условно  на  завтра  —  в  десять  ноль-ноль.
 Через  два  часа  Гундилович  донес:  атаки  противника  пока  не
было,  огонь  с  его  стороны  редкий,  успокоились.  Мухамедьяров
ухмыльнулся,  но  ничего  не  сказал  в  ответ,  только  предупредил:
«Не  зевайте  там!»  —  и  вспомнил  свой  первый  разговор  с  Клоч¬
ковым,  когда  принимал  его  политруком  роты.  Дело  было  еще  в
Алма-Ате.  Клочков  сказал  тогда:
 Пб

—  В  военном  отношении  я,  товарищ  комиссар,  малоопытный
человек,  политработы  в  армии  толком  не  знаю.
 Мухамедьяров  прищурился,  цепким  оценивающим  взглядом
примерился  к  собеседнику,  к  его  открытому  лицу,  безбоязнен¬
ной,  еле  заметной  улыбке.
 —  Это  плохо,  что  не  знаете,  товарищ  политрук.  В  роте  —
люди.  Вы  с  людьми  работали?  На  партийной  работе  были?
 —  Работал.  Был,  —  отчеканил  Клочков.
 —  Остальному  научитесь.  Но  учиться  надо  быстрее.  Война.
Ваше  счастье,  что  идете  в  роту  Гундиловича.  Он  из  моряков.
Скучать  не  даст  ни  себе,  ни  вам.  Человек  надежный,  постарай¬
тесь  с  ним  работать  дружно.
 Теперь,  после  звонка  Гундиловича,  вспоминая  эту  свою  пер¬
вую  беседу  с  политруком,  Мухамедьяров  почмокал  губами  и  мыс¬
ленно  сказал  себе:  «Как  видно,  они  сработались».
 Рано  утром  опять  звонок.  И  опять  Гундилович.  Ночью  груп¬
па  бойцов  во  главе  с  Клочковым  просочилась  в  расположение
противника.  Действовали  удачно,  захватили  «языка»,  несколько
автоматов,  ручной  пулемет.
 —  Где  он?  —  спросил  Мухамедьяров.
 —  Пошел  на  партбюро,  —  невозмутимо  ответил  Гундилович.
 —  А  где  пленный?  Доставить  в  полк.
 —  Клочков  и  доставляет,  при  нем  и  прочие  трофеи.  Для
наглядности.
 Гундилович  отвечал  обычным  ровным  тоном,  но  Мухамедья¬
ров  ловил  в  его  словах  и  другой,  хорошо  понятный  обоим  скры¬
тый  смысл.  «Для  наглядности»,  —  с  каких  это  пор  рота  от¬
правляет  трофейное  оружие  в  полк?!
 Собрались  члены  партбюро.  У  будки  стоял  с  непроницаемым
видом  Клочков,  рядом  с  ним  переминался  с  ноги  на  ногу  еще
не  пришедший  в  себя,  сильно  помятый  фриц,  сбоку  стояла  по¬
возка  с  ручным  пулеметом  и  немецкими  автоматами.
 Мухамедьяров  с  Астаховым  вышли  из  будки,  обозрели  эту
картину,  освещенную  тусклым  солнцем  поздней  осени.  На  линии
горизонта  вставали  черные  дымы,  и  в  их  просветах  то  вспыхи¬
вало,  то  пропадало  что-то  рыжее,  красное.
 Астахов,  уже  посвященный  в  курс  дела,  буркнул  Клочкову:
 —  Заходи!
 —  Продолжим  обсуждение  дела  Клочкова,  —  сказал  секре¬
тарь  партбюро.  —  Какие  есть  соображения?
 Клочков  сидел  скромнехонько.  На  лице  его  прочно  гнезди¬
лось  еще  вчерашнее  выражение:  «Вину  свою  признаю».
 Мухамедьяров  встал.
 —  Дело  ясное.  Налицо  нарушение  приказа.  Вину  Клочков
признал.  В  качестве  меры  взыскания  предлагаю  ограничиться
вызовом  на  партбюро.
 —  Как,  товарищи?  —  спросил  Астахов.
 —  Принять  это  предложение!  Принять,  —  раздались  голоса.
 —  Будем  голосовать.  —  Астахов  огляделся,  сосчитал  подня¬
тые  руки.  —  Принимается  единогласно.
 117

За  окном  расстилался  пасмурный  день  середины  октября.
Где-то  неподалеку  грохнул  артиллерийский  разрыв.  Все  смотре¬
ли  на  Клочкова.  Он  сидел,  все  еще  сохраняя  на  лице,  но  уже
с  явным  усилием,  прежнее  выражение  признания  вины.  Так
прошло  несколько  секунд.  Клочков  встал.
 —  Разрешите  идти?
 —  Нет,  сиди!  —  грозно  сказал  Мухамедьяров,  впервые  об¬
ратившись  к  нему  на  «тык  —  Сейчас  мы  тебя  поздравлять  бу¬
дем...
 Назавтра  Клочкова  представили  к  ордену  боевого  Красного
Знамени.  Он  получил  его  из  рук  Михаила  Ивановича  Кали¬
нина,  а  потом,  как  один  из  делегатов  фронта,  стоял  на  гостевой
трибуне  Красной  площади  в  день  парада  7  ноября  1941  года.
 Мухамедьяров  был  последним,  кто  видел  Клочкова  перед
тем,  как  отважный  политрук  пришел  в  окоп,  чтобы  разделить
судьбу  и  славу  двадцати  восьми  гвардейцев.
 Мухамедьяров  шел  пз  штаба  полка  на  КП  четвертой  роты.
Шел  кустарником.  Только  что  противник  отбомбил  наш  перед¬
ний  край.  Можно  было  проскочить  в  промежутке  между  новой
заварушкой.  Панфилов  предупредил:  «Немцы  будут  лезть  на
Дубосеково  изо  всех  сил.  Надо  посмотреть,  что  и  как  у  Гундило-
вича».  Вдали  показался  человек.  Он  двигался  не  навстречу  ко¬
миссару,  а  в  сторону  —  к  передовым  траншеям.  Глаза  у  Му-
хамедьярова  острые.  Он  признал  Клочкова,  окликнул  его.  Они
сошлись.
 —  Куда?  —  спросил  Мухамедьяров.
 —  Да  там  командир  взвода  тяжело  ранен.  —  Клочков  кив¬
нул  головой  направо.  —  Ну,  мы  решили  с  Гундиловичем,  надо
мне  пойти.  Там,  видно,  сегодня  несладко  будет.
 —  Правильно  решили,  —  сказал  Мухамедьяров.  —  Только
почему  идешь  без  связного?
 —  Гундилович  послал  его  куда-то,  не  знаю,  не  спросил.
 —  Ну,  Клочков,  —  сказал  Мухамедьяров,  —  иди!
 Это  было  16  ноября  1941  года.
 До  свидания,  дивизия!  Гаснут  огни  военного  праздника.  Рас¬
стаются  люди.  До  боли  жмут  друг  другу  руки.  Когда-то  еще
увидимся.  Самолеты  и  поезда  уносят  одних  в  Ташкент,  других  в
Алма-Ату,  третьих  в  Москву...  Гудит  машина  времени.  Мы  воз¬
вращаемся  в  наш  обычный  день,  с  его  тревогами  и  надеждами.
Спасибо  тебе,  дивизия,  за  воспоминания.  Они  не  возникли  у
камелька,  где  старики  греют  иззябшие  руки,  слабо  вороша  тле¬
ющие  угли  минувшего.  Нет.  Живое  о  живом.  Воспоминания
ветеранов  выходили  к  строю  молодых  бойцов,  вплетались
в  учебные  будни  дивизии,  взаимодействуя  на  широком  поле
жизни,  где  смыкается  прошлое  с  настоящим,  звено  к  звену.
 Спасибо  тебе,  дивизия.
 118

ЗАВЕРШЕНИЕ  -  В  БЕРЛИНЕ
 Прости  меня,  моя  Москва,  —
Не  день  один,
Не  год  один,
Я  больше,  чем  к  тебе,
Тогда
 Спешил  в  неведомый  Берлин.
 Мих.  Луконин
 Звонок  в  столицу  рейха
 Разбирая  свой  архив  военных  лет,  я  обнаружил  страничку
машинописного  текста,  лежащую  как-то  отдельно.  Страничка  эта,
как  говорится  в  таких  случаях,  пожелтела  от  времени,  и  я  ни¬
как  не  мог  вспомнить  ее  происхождение.  То  ли  это  копия  замет¬
ки,  напечатанной  в  «Красной  звезде»,  то  ли  переписанная  мною
выдержка  из  какой-то  корреспонденции,  то  ли  запись  чьего-то
лихого  рассказа  —  не  могу  сказать  точно,  но  содержание  этой
странички  необычайно  характерно  для  атмосферы  тех  дней.
 Одно  из  советских  подразделений,  вырвавшись  вперед,  об¬
ходным  маневром  овладело  небольшим  немецким  городком.  По¬
явление  бойцов  на  его  улицах  было  так  внезапно,  что  проснув¬
шиеся  жители,  отдернув  занавески,  падали  в  обморок  от  удив¬
ления.
 Через  два  часа  после  того,  как  городок  был  занят  частями
Советской  Армии,  на  вокзал  прибыл  как  ни  в  чем  не  бывало
пассажирский  поезд,  следовавший  с  востока.  Наши  бойцы  со  сме¬
хом  долго  объясняли  обалдевшим  машинисту  и  обер-кондуктору,
что  можно  гасить  топку:  поезд  дальше  не  пойдет.  Тучный  обер,
не  разобравшись,  в  чем  дело,  долго  грозился,  обещал  жало¬
ваться  рейхсминистру  железных  дорог...
 Немецкий  гарнизон,  застигнутый  врасплох,  вырываясь  из
полукольца,  не  успел  уничтожить  связь,  и  на  телефонной  стан¬
ции  аккуратные  барышни  продолжали  включать  номера  абонен¬
тов.  Один  из  русских  офицеров,  майор  Сергеев,  владеющий  не¬
мецким  языком,  попробовал  позвонить  в  Берлин.  Его  соединили.
Произошел  следующий  разговор:
 —  На  проводе  Берлин.  Какой  номер  нужен?
 —  Соедините  меня  с  бургомистром.
 —  Момент!  Соединяю.
 —  Алло!  У  аппарата  секретарь  бургомистра  Зальцбах.
 —  Попросите  господина  бургомистра.
 —  Господин  бургомистр  отсутствует.  Может  быть,  я  могу
быть  полезен?
 —  Хорошо,  поговорим  с  вами.  Как  у  вас  дела?
 —  Кто  говорит?
 —  Бургомистр  города,  —  нашелся  наш  офицер.
 Дела  средние.  Говорят,  они  совсем  близко.  А  как  у  вас?
 119

—  Очень  хорошо.  Час  назад  Советы  заняли  город.
 —  Вы  шутите...  Бросьте  глупые  шутки!..  Я  пожалуюсь  гос¬
подину  бургомистру...
 —  Жалуйтесь  хоть  самому  Гитлеру.
 —  ??!  Кто  это  говорит?
 —  Советский  офицер.  Скоро  увидимся.  Тогда  продолжим  раз¬
говор  лично.  До  скорого  свидания,  герр  Зальцбах!
 В  истории  этого  телефонного  диалога  с  Берлином,  конечно,
нет  выдумки.  Внезапность  ударов  нашей  армии,  подвижность
атакующих  войск,  быстрота  и  смелость  их  маневра  являли  со¬
бой  блистательный  образец  военного  искусства.
 Советский  офицер  позвонил  в  Берлин.  Вскоре  берлинские  жи¬
тели,  проснувшись  на  рассвете  в  бомбоубежищах,  услышали  на¬
стойчивые  «звонки»  советской  тяжелой  артиллерии.
 В  те  дни  мы,  конечно,  не  думали,  что  всего  лишь  через  пол¬
тора  десятилетия  Западная  Германия  —  страна  финансовых  ко¬
ролей  и  потомственных  генералов  —  вновь  примется  ковать
оружие  в  сумрачной  кузнице  Рура,  зажжет  факелы  ночных  сбо¬
рищ,  вновь  станет  подумывать  о  войне.
 Иногда  мы  пишем:  «Немецкие  реваншисты  забыли  уроки
истории...»  Это  объяснение  происходящего  кажется  не  совсем
верным.  Можно  ли  забыть  то  страшное,  что  произошло  на  тво¬
ем  веку?  Память  человека  несовершенна.  Но  память  людей
хранит  все  —  шорох  первой  листвы  и  речи  парламентариев,  гром
бомбежек  и  соловьиные  трели,  эпитафии  братских  могил  и  сва¬
дебные  пиры.
 Вряд  ли  боннские  политики  чего-либо  не  помнят.  Наоборот!
Можно  легко  предположить,  что  военный  министр  и  его  сотруд¬
ники  —  сановные  и  разночинные  —  тщательно  изучают  пробле¬
мы  минувшей  войны.  Они  рассчитывают  переиграть  ее  по-ново¬
му,  в  иных  вариантах,  при  другом  соотношении  сил.  Но  вот
здесь-то  и  происходит  роковая  для  германского  империализма
ошибка:  недооценка  сил  противника.  И  если  что-либо  забывают
идеологи  реванша,  то  именно  этот  свой  просчет,  ставший  хрони¬
ческим.  Вернее  будет  сказать,  не  забывают,  а  не  могут  его  из¬
бежать  по  своей  природе.  Все  дело  в  том,  что  просчет  этот  коре¬
нится  в  несоответствии  между  вожделениями  германского  импе¬
риализма  и  его  возможностями.  Говоря  попросту,  аппетит  ши¬
ре  рта!
 Военным  историкам  все  это  хорошо  известно,  но  не  только
им,  разумеется.  Весь  мир  на  протяжении  полувека  был  свиде¬
телем  этих  просчетов.  Заблуждение  немецкого  генерального  шта¬
ба  и  его  больших  хозяев  было  особенно  гибельным  во  вторую
мировую  войну,  когда  он  столкнулся  уже  не  просто  с  Россией,
а  с  Союзом  Советских  Социалистических  Республик.
 Незадолго  до  того  времени,  когда  происходил  описанный  вы¬
ше  телефонный  разговор  советского  офицера  с  чиновником  Бер¬
линского  магистрата,  я  опубликовал  в  «Красной  звезде»  не¬
большую  статью  под  заголовком  «Красная  Армия  в  Герма¬
нии».  Мне  хочется  привести  ее  здесь  полностью,  без  всяких  из¬
120

менений,  как  один  из  многих  и  многих  документов  того  времени,
в  которых  наша  публицистика  пыталась  по  горячим  следам  со¬
бытий  охарактеризовать  масштаб  просчета  немецкой  военщины
и  чувства  советского  народа,  победоносно  завершавшего  навязан¬
ную  ему  войну.  Вот  эта  статья.
 Старая  статья  на  живучую  тему
 «Красная  Армия  в  Германии!  1  февраля  1945  года...  Сорок
три  месяца  и  десять  дней  идет  наша  Отечественная  война  про¬
тив  гитлеровской  Германии.  Мы  поклялись  прийти  к  ним,  к  фа¬
шистским  злодеям,  и  мы  сдержали  свое  слово.  С  боями,  в  огне
и  дыму  идет  Красная  Армия  по  немецкой  земле.
 Вчера  наши  войска  вторглись  в  пределы  Бранденбургской
провинции  и  заняли  города,  прикрывающие  подступы  к  Франк¬
фурту-на-Одере.  Посмотрите  еще  раз  на  карту,  товарищи.  От  Лин¬
денберга,  который  с  боями  уже  пройден  нашими  войсками,  до
Берлина  —  100  километров.  Столица  коричневой  Германии  слы¬
шит  эхо  московского  салюта  уже  не  символически,  а  собствен¬
ными  ушами.  Это  гул  артиллерийских  полков,  двигающихся  в
составе  наступающих  войск.
 Землю  Бранденбурга,  Померании  и  Восточной  Пруссии  взры¬
вают  советские  танки  —  краса  и  гордость  механизированных  сил
Красной  Армии.  Они  жгут  бронированные  машины  врага,  давят
его  пехоту,  выносят  вперед,  на  перехват  гитлеровских  полков  и
дивизий.  Грозная  тень  могучего  советского  танка  повисла  над
Берлином.  За  ним,  за  этим  детищем  седого  Урала,  спешит  пехо¬
та  и  артиллерия,  над  ними,  в  воздухе,  рокочут  наши  самолеты.
 В  июле  1941  года  газета  «Фелькишер  беобахтер»  писала:
«Сопротивление  большевиков  сломлено.  Мы  разделаемся  с  ни¬
ми  в  точно  установленные  сроки.  В  ближайшее  время  Советская
Россия  будет  стоять  на  коленях  и  тщетно  молить  победителя  о
милости».
 Теперь,  в  начале  1945  года,  они  пишут:  «Советские  армии
движутся  в  глубь  Германии.  Все  висит  на  волоске...  Все  постав¬
лено  на  карту.  Неимоверна  серьезность  положения.  Теперь  ре¬
шается  исход  войны».
 Вот  два  голоса  Германии,  два  ее  лица.  Какая  разница  в  тоне
и  обличье!  Гитлеровцы  хотели  поставить  нас  на  колени,  они
заранее  предупредили,  что  не  дадут  нам  пощады.  Дикой  ордой
они  ворвались  к  нам,  уверенные  в  своей  силе  и  безнаказанности.
Они  совершили  на  нашей  земле  злодеяния,  которым  нет  равных
в  истории.  Преступники  были  убеждены,  что  не  найдется  на  све¬
те  силы,  способной  обратить  их  вспять  и  принести  им  возмездие.
Они  рассчитывали  установить  свое  господство  на  земном  шаре
на  тысячу  лет  —  так  сказал  Гитлер.  Речь  шла,  по  существу,
о  попытке  образовать  мировую  империю,  перед  которой  по¬
блекли  бы  завоевания  древнеперсидской  деспотии,  император¬
ского  Рима  и  европейского  «владыки»  Наполеона.
 121

Слепая,  безумная  нацистская  Германия!  Она  просмотрела  Со¬
ветский  Союз,  приняв  его  за  географическое  понятие.  Она  полу¬
чила  жестокий  урок  в  такое  исторически  короткое  время,  что  он
отныне  и  во  веки  веков  будет  служить  предупреждением  всем
государствам-узурпаторам,  буде  они  появятся  на  мировой  арене.
 Окиньте  сейчас  мысленным  взором  города,  села  и  дороги
Германии.  Вы  увидите  дома,  охваченные  пламенем;  улицы  де¬
ревень,  усеянные  коричневой  падалью  в  военной  форме;  болота
Восточной  Пруссии,  в  которых  прячутся  остатки  разбитых  и
окруженных  немецких  дивизий;  автострады  «стратегического
назначения»,  по  которым  бегут  в  глубь  Германии  одуревшие  от
паники  разномастные  «столпы  режима».  Еще  так  недавно  вся
эта  гитлеровская  сволочь  бешено  аплодировала  своим  военным
«пророкам»,  кричавшим  о  блицкриге...  Теперь  эти  «сверхчелове¬
ки»  не  успевают  натянуть  штаны  и  бегут  из  своих  квартир,  а
советские  танки,  обгоняя  любителей  «молниеносной  войны»,  вры¬
ваются  во  все  новые  и  новые  немецкие  города.
 Сейчас  в  Германии  стоит  суровая  зима,  и  гитлеровцы  вновь,
так  же  как  и  под  Москвой  в  1941  году,  кричат  о  мистическом
союзе  русских  с  морозом.  Раньше  они  хотели  с  удобствами  на¬
ступать,  теперь  они  мечтают  об  отступлении  с  комфортом.  Не
тут-то  было!  Вот  они  бегут,  подлые  рабовладельцы,  мучители
русских  невольников,  недобитые  эсэсовцы,  вот  они  бегут  по  за¬
снеженным  дорогам,  под  вой  ветра,  в  разрушенный,  темный  Бер¬
лин,  откуда  обезумевшие  гитлеровские  чиновники  сами  удирают
в  Баварию,  поближе  к  Швейцарии...
 Скажем  прямо:  радостно  сейчас  на  душе  у  советских  людей,
представляющих  себе  картины  отчаяния  гитлеровцев.  Народ  наш
благословляет  это  святое  зимнее  наступление  Красной  Армии.
Но  то,  что  мы  видим  сейчас  в  Германии,  —  это  только  начало
возмездия,  только  первые  шаги  великого  судьи,  пришедшего  в
стан  убийц,  чтобы  покарать  их.
 Что  же  произошло  на  фронте?  Потребуются  тома  военных  ис¬
следований,  чтобы  детально  восстановить  обстановку  последних
недель.  Этим  займутся  историки.  Но  советскому  народу  и  всем
друзьям  Красной  Армии  уже  сейчас  ясен  смысл  событий,  над
которыми  продолжают  ломать  себе  голову  иные  доморощенные
обозреватели.  Советская  сила  сломила  оккупантов.  Наша  страна
оказалась  более  могучей,  чем  Германия,  а  Красная  Армия  и  ее
полководцы,  прошедшие  советскую  военную  школу,  намного  пре¬
восходят  гитлеровскую  армию  и  ее  военачальников.
 На  протяжении  десятилетий  военные  теоретики  Германии
гипнотизировали  мир  немецкой  военной  доктриной.  Они  лезли
ко  всем  в  наставники  и  советчики,  они  объявили  германский  ге¬
неральный  штаб  храмом  военной  науки  и  собственные  слабости
выдавали  за  добродетели.  Они  подтасовывали  исторические  фак¬
ты,  мистифицировали,  клеветали.  После  первой  мировой  войны
немецкий  генерал  Вильгельм  Тренер  цинично  признался;  «Уди¬
вительнее  всего  то,  что  наши  враги  приписывали  нам  чрезмер¬
ную  гениальность...  Нам  известно,  что  и  сейчас  в  Америке  ве¬
122

рят,  будто  бы  мы  с  удивительным  искусством  подготовили  для
войны  весь  немецкий  народ».
 Эту  фразу  не  мешает  сейчас  вспомнить  тем  зарубежным  обо¬
зревателям,  которые  пространно  толкуют  о  «планомерном  от¬
ступлении  немцев»  и  готовы  рассматривать  наступление  совет¬
ских  войск  как  нечто  такое,  что  входит  в  «божественные  пла¬
ны»  германского  командования.  Красная  Армия  перед  всем  ми¬
ром  растоптала  авторитет  фашистского  оружия,  и  она  не  же¬
лает  терпеть  никаких  попыток  —  откуда  бы  они  ни  исходили  —
умаления  своей  исторической  победы.
 Гипнотизируя  мир  своей  непобедимостью,  немцы  и  сами
уверовали  в  нее.  Они  пошли  на  Советский  Союз,  не  дав  себе'
труда  разглядеть  перемен,  какие  произошли  в  нашей  стране  со
времени  Великой  Октябрьской  революции.  Они  жили  в  плену
ложных  представлений  и,  видимо,  продолжали  всерьез  прини¬
мать  слова  того  же  Тренера:  «Танненберг  показал,  что  не  при¬
ходилось  бояться  русского  командования,  если  только  не  изменя¬
ло  «счастье  Танненберга».  Что  немцы  говорят  теперь,  после  того,
как  они  уволокли  из  Танненберга  памятник  Гинденбургу?  На-
ревская  армия  русских,  доблестно  сражавшаяся  в  дни  первой
мировой  войны,  но  потерпевшая  поражение  в  результате  пре¬
ступного  бездействия  царского  генерала  Ренненкампфа,  ныне
отомщена.  «Счастье  Танненберга»  не  изменило  тогда  немцам,
между  прочим,  и  потому,  что  России  фактически  изменяли  рен-
ненкампфы.  Но  теперь,  когда  они  имеют  дело  с  монолитным  со¬
ветским  народом,  с  могучей  Красной  Армией  и  ее  талантливыми
полководцами,  им  давно  пора  думать  не  о  счастье,  но  о  распла¬
те  за  все  свои  преступления  перед  нашей  страной.
 Дело  идет  к  развязке.  Когда-то  давно  спесивый  генерал-
фельдмаршал  Мольтке,  почитаемый  гитлеровцами  как  «жрец
военного  искусства»,  утверждал  в  своих  поучениях:  «Внезапное
появление  перед  Берлином  неприятельской  армии  невозможно».
Ныне  Красная  Армия  появилась  перед  германской  столицей.
В  ее  рядах  идет  вся  наша  страна,  все,  кто  терпел  страшные  бе¬
ды  от  фашистских  варваров.  С  нашей  армией  весь  гнев  и  весь
героизм  народов  Советского  Союза.  С  живыми  идут  вперед  и  те,
кто  отдал  свою  жизнь  за  честь  и  славу  Отчизны,  завещав  нам
отвагу  и  мщение.  Словно  воскресли  28  героев-панфиловцев,  пав¬
ших  под  Москвой,  чтобы  штурмовать  теперь  Берлин.  Красная
Армия,  грозная,  победоносная,  движется  вперед  —  и  горе  врагу!»
 Сейчас,  перелистав  эту  старую  статью,  я  задумался:  а  ведь
похоже  на  то,  что  все  начинается  сызнова.  Опять  генералы  бун¬
десвера,  важничая,  цитируют  своих  апостолов  —  от  Шарнгор-
ста  и  Мольтке  до  Тренера  и  Манштейна.  Опять  они  пространно
толкуют:  «Левый  фланг...»,  «Правый  фланг...»  Они  пользуются
терминологией  военного  искусства  XIX  века,  будто  и  впрямь  не
отдают  себе  отчета  в  полном  равнодушии  водородной  бомбы  к
флангам  —  не  очень-то  они  ее  заботят.
 Неужели  Штраус  и  его  команда  не  понимают,  чем  это  вновь
123

кончится  Для  западногерманских  реваншистов?  И  неужто  я  или
кто-нибудь  другой  (наверное,  все-таки  другой)  будет  писать  в
свой  срок  для  «Красной  звезды»  новую  статью  со  старым  заго¬
ловком?  Почему  же  то,  что  столь  ясно  нам,  скрыто  от  взоров
сановников  бывшего  рейха?  Что  же,  попросту  говоря,  Кизингер
или  Штраус  глупее  нас  с  вами,  что  ли?  Соображение  о  своем
умственном  превосходстве  над  боннскими  воротилами  удивляет
лишь  на  мгновение.  Да,  любой  зрелый  советский  человек,  конеч¬
но  же,  стратегически  дальновиднее  всех  богов  западногерманско¬
го  Олимпа  «in  согрого».  Такова  сила  исторического  зрения,  даро¬
ванного  нам  ленинизмом  и  нелегким  опытом  жизни.
 Тогда,  весной  1945  года,  такие  мысли  могли  бы  посетить  ме¬
ня  лишь  после  поездки  в  будущее  на  машине  времени.  Но  я  меч¬
тал  о  другом  маршруте...
 Писал  я  приведенную  выше  статью  в  редакционном  кабинете,
возвратившись  из  действующих  частей,  а  сердце  звало  опять  в
гарь,  дым,  в  грохот  и  движение,  туда,  где  кипели  последние  сра¬
жения  второй  мировой  войны  на  европейском  театре.
 12-я  армия  -  Хойзингер  -  Швейцария
 Февраль...  Март...  Апрель...  На  этот  раз  я  выехал  на  фронт
вместе  с  писателем  Константином  Симоновым.  Так  водилось  в
то  время:  военных  корреспондентов  не  всегда,  но  часто  посыла¬
ли  на  решающие  участки  боев  «двойками»,  а  то  и  «тройками».
Все  мы  были  благодарны  командованию  редакции  за  такую  «спа¬
ренную  езду»  —  вдвоем  как-то  сподручнее.  Локоть  товарища  во
фронтовой  обстановке  —  большое  дело.  Тем  более  такой,  как  у
Кости  Симонова.  «Спецкорр»  —  значит,  между  прочим,  —  «про¬
бивной  малый».  И  я  не  отличался  застенчивостью,  когда  речь
шла  о  том,  чтобы  вовремя  оказаться  в  нужном  месте,  написать,
а  главное,  передать  материал  в  редакцию.  Эта  самая  «пробой-
ность»,  или  «пробиваемость»,  а  вернее  говоря,  сноровка  и  на¬
стойчивость  оказывались  неоценимым  свойством.
 После  встречи  с  американцами  на  Эльбе  мы  с  Симоновым
понеслись  в  штаб  1-го  Украинского  фронта.  Штаб  к  тому  вре¬
мени  уже  переместился  из  известного  нам  пункта,  и  мы  ночью
кинулись  за  ним  в  погоню.  Отмахали  еще  сто  километров  и,  по¬
блуждав,  порасспросив,  достигли  цели.  После  короткого  свида¬
ния  с  Иваном  Ефимовичем  Петровым  —  начальником  штаба
фронта  —  двинулись  дальше,  к  Берлину.  Было  это  в  последних
числах  апреля.  Не  то  29-го,  а  может  быть,  и  30-го,  не  помню
точно.
 Иван  Ефимович,  человек  обаятельный,  с  хорошими  манера¬
ми,  любезный,  но  не  без  уксуса,  поблескивая  стеклышками
пенсне,  сказал  нам:
 —  Что  вы,  собственно,  горячитесь,  дорогие  друзья?  Путь  на
Берлин  вам  открыт.  Дорога  хорошо  укатана  нашими  танками,
видите  ли.  Так  что  вы  могли  бы  и  кофейку  со  мной  попить,  рас¬
сказать  литературные  новости...  —  И,  заметив  на  наших  лицах
124

зверское  нетерпение,  мучительно  помедлив,  добавил:  —  Ладно
уж,  трогайтесь,  автострада  свободна.  Правда,  вчера  ее  пыта¬
лись  пересечь  соединения  противника,  отходившие  от  Одера.
Но  из  этого  ничего  не  вышло.
 —  Где?  В  каком  пункте  это  было?  —  разом  заволновались
 —  Название  пункта,  видите  ли,  вам,  собственно,  ни  к  чему.
Мимо  не  проедете,  уверяю  вас?
 Продолжая  обсуждать  на  все  лады  это  загадочное  замечание
генерала,  мы  с  бешеной  скоростью  неслись  по  автостраде  Гин¬
денбург  —  Берлин.  Убегали  назад  бетонные  плиты  трассы,  раз¬
деленные  узкими  желобками  температурных  швов.  Вездеход
трясся  в  какой-то  нервной  горячке,  и  когда,  по  нашим  расчетам,
должна  была  уже  показаться  кольцевая  дорога,  окружавшая
Берлин,  мы  и  поняли,  что  означали  слова  генерала  Петрова:
«Мимо  не  проедете,  уверяю  вас».
 И  действительно,  проехать  мимо  было  немыслимо.
 Что  же  мы  увидели?
 В  этом  месте  почти  вплотную  к  автостраде  подступал  лес.
Такой  благообразный  немецкий  лес,  густо  заселенный,  конечно,
эльфами,  гномами,  забежавшим  откуда-то  Рейнеке-лисом,  чин¬
ный,  уютный  лес,  хвойный  и  лиственный,  куда  некогда  выбира¬
лись  приличные  берлинцы  на  пикники.  По  обе  стороны  авто¬
страды,  строго  перпендикулярно  и  подходя  к  ней  справа  и  слева,
шла  неширокая  просека.  Лес  был  разрезан  такими  просеками  на
огромные  квадраты,  как  бетонные  плиты  дороги  черными  нитка¬
ми  температурных  швов.  Удобно,  не  заблудишься,  квадраты  пере¬
нумерованы,  занесены  на  план,  легко  локализовать  случайно
возникший  лесной  пожар.
 Мы  и  приблизились  к  такой  просеке  —  одному  из  оснований
одного  из  квадратов.  Но,  видимо,  все  здесь  произошло  не  так,
как  рассчитывали  из  десятилетия  в  десятилетие  немецкие  ле¬
соводы,  да  и  совсем  не  так,  как  надеялись  гитлеровские  генера¬
лы.  На  этой  просеке,  на  открытом  месте,  заблудились  гитле¬
ровские  дивизии  и  сгорели  в  пламени  пожара,  зажженного  со¬
ветским  огнем.  Мы  смотрели  вправо  от  автострады,  и  на  всем
протяжении  этой  лесной  дороги,  насколько  хватает  глаз,  видели
одно  и  то  же  —  кашу,  в  которой  перемешаны  грузовики,  танки,
самоходки,  бронетранспортеры,  автобусы,  легковые  военные  ма¬
шины  и  то  теперь  непонятное,  скрюченное,  что  еще  недавно  было
солдатами  и  офицерами  врага.
 Классы  машин  можно  было  определить  только  по  какой-то
детали,  по  лопнувшим  гусеничным  тракам,  характерной  части
обнажившегося  каркаса,  обугленного  мотора.  Обгорелые  трупы
и  вовсе  никто  бы  не  смог  опознать.  Все  это  было  искорежено,
вывернуто  наизнанку,  вздыблено,  вдавлено  друг  в  друга,  чудо¬
вищно  перепутано,  как  сумасшедшие  геометрические  фигуры  на
картине  современного  абстракциониста.  То  был  недавно  еще  жи¬
вой,  источавший  пары  бензина,  подвижной  и  активный  военный
организм,  превращенный  ныне  в  сумбур,  в  железный  прах,  в
125

вонючий  лом,  по  которому  то  здесь,  то  там  пробегали  яростны?
огоньки  дотлевающего  пожара.
 Мы  смотрели  влево  от  автострады  и  видели  такую  же  карти¬
ну:  черно-металлическое  месиво  сожженных,  исковерканных  до
неузнаваемости  машин,  обратившихся  в  своих  антиподов.  Слов¬
но  гигантский  заступ  искрошил  всю  эту  технику,  лежащую
сейчас  в  истерзанном,  неживом  молчании,  но  легко  представав¬
шую  воображению  в  дышащем  угрозой  напряженно-спорящем
движении.
 —  Да-а!  —  только  и  повторяли  мы  в  странном  оцепенении.
 Сюда,  на  левую  просеку  от  автострады,  метнулась,  вынесла
головную  часть  немецкая  группировка,  пробивавшаяся  через  ма¬
гистраль,  но  далеко  не  ушла  и  была  размозжена  молотом  на¬
шей  артиллерии.  По  обе  стороны  автострады  простирались  узкие
лесные  мешки  —  дефиле,  набитые  искрошенной  вражеской  тех¬
никой.  Огромные  сосиски,  нафаршированные  страшной  начинкой.
 Война  шла  к  концу.  Много  нам  привелось  видеть  следов  воен¬
ного  разгрома,  но  такого  —  никогда.  Справа  лес  стоял,  очевид¬
но,  на  идеально  ровной  местности,  потому  что,  встав  на  сиденье
вездехода,  я  увидел,  что  просека  уходит  далеко  далеко.  И  на
всем  бесконечном  протяжении  она  заполнена  все  тем  же,  все
тем  же:  черно-ржавым  хаотическим  переплетением  железа  и  ста
ли  вперемешку  с  трупами,  вернее,  с  клочьями  человеческого
мяса.
 Я  не  сказал  еще  о  самой  автостраде.  Здесь  на  всю  ее  огром¬
ную  ширину  она  была  оторвана  от  своего  основания  и  перевер¬
нута,  перелопачена.  На  этом  участке  возникли  новые  темпера¬
турные  швы,  как  бы  вырубленные  артиллерийским  огнем,  и  шли
они  строго  по  линиям  просеки,  словно  смыкаясь  с  ней.  Авто¬
страда  была  уже  расчищена  нашими  саперами,  и  обломки
сожженной  немецкой  техники  оттащены  к  обочинам,  образовав
вдоль  дороги  невиданный  штакетник  причудливых  объемов  и
пропорций.
 Мы  были  здесь  не  одни.  Подъезжали  машины  с  нашими  офи¬
церами  и  солдатами,  останавливались,  люди  спрыгивали  на  зем¬
лю,  смотрели  вправо  и  влево,  обменивались  восклицаниями,
уезжали.  Подкатывали  новые  машины,  тоже  стопорили,  люди
возбужденно  переговаривались,  мерили  шагами  весь  этот  уча¬
сток  автострады  и  тоже  ехали  прочь.  Мы  задержались  дольше,
как  бы  встречая  и  провожая  сменявших  друг  друга  зрителей
этой  страшной,  но  и  радостной  для  нас,  советских  людей,  и  все-
таки  глубоко  печальной  картины.
 Из  отрывочных  реплик  подъезжавших  и  уезжавших  офицеров
мы  в  самых  общих  чертах  установили  тогда,  что  немецкая  груп¬
пировка,  двигавшаяся  к  Берлину,  разбитая,  повернула  снача¬
ла  на  юг,  потом  на  запад,  пыталась  прорваться  через  автостра¬
ду  и  здесь,  на  пересечении  магистрали  с  просекой,  была  накры¬
та  массированным  огнем  нескольких  наших  полков  тяжелой  ар¬
тиллерии  и  «катюш»,  вовремя  сосредоточенных  на  участке  пред¬
полагаемого  прорыва  гитлеровцев.
 126

Только  теперь,  вобрав  в  себя,  в  сознание,  в  сердце,  во  все
гсончики  нервов  это  зрелище,  я  уловил  среди  бездыханных  остат¬
ков  людей  и  машин,  среди  луж  бензина,  масла,  крови,  в  тиши¬
не  этого  фантастического  по  своим  размерам  кладбища  —  уло¬
вил,  услышал,  скорее,  почувствовал  в  безмолвии  холодновато¬
ветреного  дня  какое-то  неясное  движение.
 Здесь,  на  этом  погосте,  было  и  что-то  живое...  Рядом  с  тру¬
пами  то  тут,  то  там,  иа  клочках  брезента,  на  голой  земле,  на
шинелях,  притулившись  к  почерневшей  броневой  плите,  к  дере¬
ву,  к  обгорелому  ободу,  сидели,  лежали  раненые.  Монотонный
шум  ветра  заглушал  все  звуки  —  их  стонов  не  было  слышно.
Казалось,  они  молчали,  пораженные  шоком,  еще  не  понимая,
что  случилось.
 Представим  себе:  они  ехали  на  тупорылых  грузовиках,  на
массивных  «бенцах»,  в  штабных  машинах,  они  курили,  смотре¬
ли  по  сторонам,  прикладывались  к  горлышкам  бутылок,  попле¬
вывали,  горланили,  смеялись  или  грустили,  напряженно  вгляды¬
вались  вперед  или,  безучастно  зевая,  думали  о  пустяках.  Моторы
урчали,  колонну  обвевал  голубой  бензиновый  дымок,  скрежета¬
ли  гусеницы,  звучали  отрывистые  слова  команд.  И  вдруг  в  ка¬
кие-то  мгновения  все  это  едущее,  гремящее,  скрежещущее,  изго¬
товленное  к  удару,  мстительное  и  опасное  —  все,  как  есть,  рух¬
нуло  в  пропасть,  в  черноту  немого  колодца,  перестало  сущест¬
вовать.
 Те,  кто  уцелел,  еще  просто  не  пришли  в  себя,  и  то,  что  они
в  самых  неестественных  позах  находились  вперемешку  с  трупа¬
ми,  лишило  нас  первое  время  возможности  понять,  что  здесь
есть  что-то  живое.
 —  Довоевались!  —  негромко  сказал  Ваня  Мартынов,  сер¬
жант,  водитель  нашей  машины.  —  Куда  уж  дальше?!  Теперь
перевязывай  их,  «царей  природы»...
 Подъезжали  наши  санитарные  машины.
 В  книгах  военных  историков  об  этом  военном  разгроме  гово¬
рится  кратко.  Понимая,  что  война  проиграна,  гитлеровское  коман¬
дование  упорно  стремилось  отбросить  советские  войска  от  Бер¬
лина  и  отдать  столицу  Германии  американцам  и  англичанам.
Для  этого  отведенная  с  Западного  фронта  12-я  армия  была  пе¬
реправлена  на  восточный  берег  Эльбы  и  24  апреля  получила  за¬
дачу  наступать  из  района  Бранденбурга  на  южную  окраину
Берлина.  В  этом  же  направлении  намечался  и  прорыв  войск
окруженной  франкфуртско-губенской  группировки.  После  соеди¬
нения  эти  силы  попытались  бы  нанести  удар  в  направлении
Берлина  с  юга,  а  навстречу  им  с  севера  планировалось  развер¬
нуть  наступление  армейской  группы  Штейнера.  Одновременно  в
северном  направлении  должна  была  развивать  наступление  гер-
лицкая  группировка  противника.  С  26  апреля  наши  войска  и
приступили  к  ликвидации  окруженных  берлинской  и  франкфурт¬
ско-губенской  группировок  гитлеровцев.
 То,  что  мы  видели  холодновато-ветреным  весенним  днем  на
просеке  и  на  автостраде  невдалеке  от  кольцевой  берлинской
127

магистрали,  было  лишь  деталью  этих  боев.  Но  какой  внушитель¬
ной!  Жаль  все-таки,  что  эту  деталь  не  случилось  повидать  в  ту
пору  ни  боннским  сановникам,  нп  петушащимся  ныне  генера¬
лам  бундесвера.  Жаль  потому,  что  очень  уж  наглядно,  в  самом
сгущенном  виде,  какой  я  когда-либо  наблюдал  на  войне,  эта  де¬
таль  подчеркивала  целое:  военный  разгром  гитлеровской  Гер¬
мании.
 Впрочем,  соображение  насчет  генералов,  которые  вскоре  будут
опять  хорохориться,  не  приходило  тогда  нам  в  голову.
 Спустя  семнадцать  лет  в  материалах,  касающихся  военного
преступника,  бывшего  генерал-лейтенанта  Адольфа  Хойзингера,
я  наткнулся  на  факты,  вернее  говоря,  на  одно  цифровое  наиме¬
нование,  резким  толчком  вернувшее  меня  к  ощущениям  того  дня.
 Что  это  за  наименование?
 В  документах,  уличающих  Хойзингера,  сказано,  что  архивы
германского  генерального  штаба  показывают  намерение  гитлеров¬
ского  правительства  захватить  Швейцарию.  Хойзингеру,  в  то  вре¬
мя  уже  начальнику  оперативного  управления  генштаба,  было
поручено  составить  план  этого  захвата,  получившего  условное
обозначение  «операция  Танненбаум».
 Двадцать  шестого  августа  1940  года  Хойзингер  отдал  коман¬
дованию  группы  армий  «Ц»  распоряжение  представить  в  опера¬
тивное  управление  проект  операции  против  Швейцарии.  Задача
формулировалась  так:  в  «икс»  день,  намеченный  Гитлером,
12-я  армия  должна  широким  фронтом  одновременно  перейти
швейцарскую  границу,  разбить  противника,  как  можно  скорее
занять  столицу  Берн,  центр  военной  промышленности  вокруг
Золотурн,  Люцерн,  промышленный  район  вокруг  Цюриха.  Опера¬
цию  преподано  было  проводить  таким  образом,  чтобы  отрезать
пути  отступления  швейцарским  войскам  в  горные  районы.  4  ок¬
тября  1940  года  командование  группы  армий  «Ц»  доложило  гото¬
вый  проект  «операции  Танненбаум»,  в  основу  которого  легли  раз¬
работанные  Хойзингером  указания  оперативного  управления.
Но  «операция  Танненбаум»  не  состоялась.  Известно,  что  Гитлер
отказался  от  нее  только  из-за  подготовки  к  нападению  на  Совет¬
ский  Союз.
 Какое  же  цифровое  наименова  не  зацепило  мою  память?
12-я  армия.
 На  нее  была  возложена  задача  захвата  Швейцарии.  И  именно
она  в  числе  других  группировок  была  разгромлена  в  боях  под
Берлином.
 12-я  армия!  Жители  чинного,  накрахмаленного  Берна  до  сих
пор  не  знают:  та  самая  12-я  армия,  что  должна  была  принести
им  смерть  и  разрушение,  та  12-я  армия,  перед  которой  Хойзин¬
гер  ставил  задачу  «ошеломить  внезапным  нападением»  Швей¬
царию,  была  брошена  на  Восточный  фронт,  и  снаряды,  предна¬
значенные  бернцам,  грызли  советскую  землю.  Не  знают  они  и
того,  что  12-я  армия  не  ушла  все-таки  от.  кары  и  была  растоп¬
тана  под  Берлином.  Не  знали  всего  этого  и  мы  в  тот  апрель¬
ский  день.
 128

Ваня  Мартынов  сел  за  руль  и,  нарушая  все  правила  воин¬
ской  субординации,  хмуро  сказал:
 —  Хватит!  Поехали,  хлопцы!
 Мы  молча  разместились  в  вездеходе  и  тронулись  дальше.  Мы
оглядывались,  провожая  глазами  бегущее  назад  и  назад  черно¬
пепельное,  страшное  место,  на  котором  только  что  стояли,  вды¬
хая  гарь  еще  не  затянутого  тленом  побоища.  Вот  уже  за  обочи¬
ной  дороги  замелькали  не  тронутые  войной  пахучие  липы,  яб¬
лони  в  пышном  цвету.  Черный  огромный  квадрат  вздыбленной
земли  таял  и  таял,  а  мы,  круто  повернувшись  на  сиденье  ма¬
шины,  все  смотрели  и  смотрели  ему  вслед.  Впереди,  уже  совсем
недалеко,  за  серой  дымкой  горизонта,  в  затихающих  громах  боя
корчилась  столица  рейха.
 Калейдоскоп
 Берлин  этих  дней  остался  в  памяти  быстрой  сменой  острых,
резких  картин.  Ночевали  мы  на  окраине  города.  В  центр  про¬
брались  только  на  следующий  день.  Было  это,  по-моему,  перво¬
го  мая.  Возле  рейхстага,  за  каналом  позади  рейхстага,  в  Тиргар-
тене  шла  пальба.  Из  окон  домов  еще  стреляли  потерявшие  рас¬
судок  эсэсовцы,  фаустпатронщики.  Хотелось  выскочить  на  се¬
редину  улицы  и  крикнуть:  «Дурачье,  что  же  вы  делаете?  Где  вы
обороняетесь?  Ведь  в  Берлине  же...  очнитесь!»
 Возникло  знакомое  еще  по  советско-финской  кампании  ощу¬
щение  полной  бессмысленности  жертв  последнего  дня  войны,
когда  все  уже  неотвратимо  решено,  но  еще  льется  кровь.  Так  и
сейчас.  Из  двух  окон  —  одно  над  другим  —  семиэтажного  дома,
увешанного  белыми  флагами,  со  скульптурами  равнодушно-уми¬
ленных  ангелов  в  нишах,  вдруг  начинают  лупить  автоматы.
Внизу,  на  улице,  падают  бойцы,  идущие  ветрах  в  пятидесяти
впереди  нашей  машины.  Один  остается  лежать  на  мостовой.
Остальные  отползают  за  арочные  выступы  дома  напротив,  ведут
огонь  по  двум  окнам  здания  с  ангелочками.
 Наша  машина  нелепо  останавливается  посреди  опустевшей
улицы.  Взявшись  за  автоматы,  мы  спрыгиваем  на  брусчатку.
 В  это  время  над  самым  ухом  грохочет  орудийный  выстрел
и  выворачивает  из  семиэтажного  дома  кусище,  падающий  на
тротуар  густым  бело-розовым  водопадом  щебенки.  Когда  дым
рассеивается,  мы  видим,  что  на  месте  тех  двух  окон  зияет  дыра,
улица  снова  заполнена  нашими  бойцами.  Несколько  из  них  бро¬
сились  в  подъезд.  Но  тот,  один,  уже  на  носилках.  Какой-то
добровольный  орудовец  машет  нам:  «Проезжайте».
 Все,  что  случилось,  заняло  считанные  минуты.  Сияет  солнце.
Заблудившийся  лучик  высветил  одного  из  скульптурных  ангелоч¬
ков.  Теперь  на  его  бессмысленном  личике  выражение  испуга.
 Дальше  в  моих  воспоминаниях  об  этом  дне  одна  картина
вытесняет  другую.  Помню,  что  мы,  как  в  лихорадке,  метались
по  улицам  среди  развалин,  воронок,  разбитых  пушек,  изрешечен¬
ных  трамвайных  вагонов,  обвалившихся  траншей,  горок  стреля-
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 129

ных  гильз  и  не  убранных  еще  трупов.  Вот  мы  оказались  у  ка¬
кой-то  полуразломанной  стены.  Кто-то  сказал,  что  за  нею  Цоо  —
берлинский  зоологический  сад.  раскинувшийся  в  одном  из  сек¬
торов  парка  Тиргартен.
 В  Тиргартене  —  обгорелые  деревья,  на  черных  сучьях  колы¬
шутся  полотнища  парашютов,  стропы  их  хлещут  по  земле  с
каждым  порывом  ветра.  Откуда  их  здесь  столько?  Видно,  это
те  самые  парашюты,  на  которых  гитлеровцы  сбрасывали  боепри¬
пасы  своему  осажденному  в  Берлине  гарнизону.
 Среди  поваленных  деревьев  металлическими  кактусами  тор¬
чат  обломки  транспортных  немецких  самолетов,  сбитых  нашими
зенитками.
 Мы  почему-то  взбираемся  на  полуразрушенную  стенку,  огля¬
дываемся  на  эстакаду  железной  дороги  и  прыгаем  вниз.  Очути¬
лись  мы  в  бывшем  слоновнике.  Странно,  сегодня  в  Берлине  все
бывшее.
 Бывшая  новая  имперская  канцелярия...
 Бывшая  резиденция  рейхсмаршала  авиации...
 Бывший  рейхстаг  —  огромное  здание,  насквозь  пробитое  сна¬
рядами,  с  провалившимся  сводом  зала  заседаний.
 Сейчас,  сегодня  настоящее  в  этом  городе  —  красное  полот¬
нище,  Знамя  Победы,  взятое  ветром  вподхват  и  развевающееся
над  Берлином.
 И  вот  бывший  слоновник  с  разбитыми  перегородками.  Куда
девались  животные,  неизвестно.  Уцелел  только  один  его  отсек,
и  в  нем,  одинокий,  наверно  голодный,  печально  трубит  слон.
 Как  я  узнал  после,  почти  все  военные  корреспонденты  по¬
чему-то  в  эти  дни  побывали  в  зоологическом  саду.  И  все  писали
о  нем.  И  все  по-разному.  Одни  просто  так  —  вот  привелось,
дескать,  в  эти  дни  побывать  в  берлинском  зоопарке;  другие  с
неким  значением,  символикой  —  люди  и  звери;  третьи  с  жалост¬
ливым  сочувствием  к  погибшим  четвероногим.
 Наверно,  было  в  зрелище  этого  зоопарка  такое,  что  странно
трогало  сердце.
 Я  даже  и  сейчас  не  могу  разобраться  в  разноречивых  чув¬
ствах,  охватывавших  меня  по  мере  того,  как  мы  шли  дорожками
этого  городка  зверей.  Рядом  семенит  немец-смотритель.  Война
каждому  из  нас  пополнила  школьное  знание  немецкого  языка,
и  мы  понимаем  провожатого,  а  он  нас.  Повсюду  валяются  трупы
эсэсовцев.  Вчера  и  сегодня  утром  здесь  еще  шли  бои,  скоротеч¬
ные  схватки.  Старик  не  глядит  на  трупы,  словно  бы  не  замечает
их.  Он  рассказывает  о  животных,  спрашивает,  нельзя  ли  срочно
достать  продовольствие  для  голодного  слона.
 В  розовой  воде  бассейна  колышется  туша  убитого  бегемота,
в  боку  его  торчит  стабилизатор  мины  —  прямое  попадание.
Другой  бегемот  лежит  на  цементной  горке,  посредине  бассейна,
натужно  дышит.  Завидя  нас,  он  опускается  вниз,  медленно  плы¬
вет,  не  приближаясь  к  туше,  мертво  шевелящейся  на  воде,  и
снова  карабкается  на  горку.  Сторож  вплотную  подходит  к  бас¬
сейну,  ласково  окликает  бегемота,  не  того,  что  на  горке,  а  дру¬
130

гого,  со  стабилизатором  в  боку,  наклоняется  над  водой  и  зовет:
«Дэззи,  Дэззи»  —  и  грустно  качает  головой.
 Потом  мы  снова  идем  по  дорожкам  и  снова  видим  трупы  в
черных  мундирах,  с  искаженными  лицами,  и  снова  старик-смот¬
ритель  обходит  их,  словно  в  непогоду  большие  лужи,  и  опять
говорит  о  животных,  только  о  них...
 Мы  проходим  обезьянник,  где  перед  клетками  стоят  несколько
наших  бойцов,  видно,  еще  совсем  недавно  побывавших  в  самом
пекле  боев.  У  бойцов  измотанный,  усталый  вид.  Они  перемаза¬
ны,  гимнастерки  в  грязи,  в  крови.  Безмятежно,  со  счастливыми
улыбками  смотрят  они  на  маленьких  прыгающих  обезьянок,
смотрят  долго,  молча...  Мы  уходим  дальше,  оборачиваемся,  а
они  все  еще  стоят  у  клеток.
 Смотритель  вводит  нас  в  красно-кирпичное  сооружение.  В  уз¬
ком  тамбуре  он  задерживается  и  объясняет:  «Дорогие  господа,
это  есть  уникум  нашего  сада  —  большая  шимпанзе  и  самая  гро¬
мадная  в  мире  из  пойманных  человеком  горилла».
 Следовательно,  это  сооружение  —  тоже  обезьянник,  но  не
простой,  а  «люкс».  Смотритель  сияет  от  сознания  значительности
того,  что  нам  предстоит  сейчас  увидеть,  но  потом,  словно  вспом¬
нив  что-то,  никнет  и,  уже  молча,  жестом  приглашает  нас  пройти
во  вторую,  распахнутую  дверь.
 Мы  вошли  в  большое  квадратное  помещение,  разделенное  ре¬
шеткой,  поднятой  до  потолка  от  массивной  и  довольно  высокой
цокольной  части.  На  цементном  полу  у  самого  цоколя  лежат
два  мертвых  эсэсовца,  третий  стоит  к  нам  спиной,  конвульсивно
вцепившись  обеими  руками  в  решетку,  собственно,  не  стоит,  а
привалился  к  прутьям,  преградившим  его  падение.
 Похоже  на  то,  что  все  трое  заскочили  сюда  одновременно
и  были  прошиты  автоматной  очередью  прямо  из  раскрытой
двери.
 За  решеткой,  позади  эсэсовцев  и  чуть  выше  их,  потому  что
основание  клетки  поднято  над  уровнем  помещения  для  посети¬
телей,  лежат  мертвые  шимпанзе  и  «самая  большая  в  мире  го¬
рилла»,  темная,  мохнатая.  Наверно,  та  же  очередь  скосила  и
животных.
 Смотритель  стоит  в  проеме  дверей  —  сухонький  старичок  с
трясущейся  головой.  Знал  ли  он,  что  здесь  произошло,  или  все
это  оказалось  неожиданным  и  для  него?  Он  смотрит  поверх
мертвых  эсэсовцев  на  обезьян,  и  в  глазах  его  я  вижу  слезы.
 Что  все  это  значило,  до  сих  пор  не  пойму.  Ведь  как  все  было?
На  территории  Тиргартена  шли  бои,  они  перекинулись  в  зоосад.
Отсюда  гитлеровцы  били  по  нашим,  а  наши  по  ним.  Потерявшие
рассудок  эсэсовцы  никак  не  хотели  угомониться.  Пришлось  про¬
чесывать  местность.  Война,  завершающий  ее  день.  И  что  же  осо¬
бенно  ужасного  в  сравнении  со  всеми  ее  ужасами  в  том  факте,
что  на  этом  последнем  рубеже  она  обожгла  берлинский  зоосад?
 Но  все  это,  вместе  сплетенное  и  перепутанное,  весь  этот
страшный  клубок  из  мертвых  эсэсовцев  на  аккуратных  дорожках
парка,  печально  трубящего  слона,  парашютов  на  голых  деревь¬
9
 131

ях,  бегемота  со  стабилизатором  в  боку,  мертвых  обезьян  —  шим¬
панзе  и  гориллы  с  темной,  пещерной  головой,  покрытой  кабали¬
стическим  узором  запекшейся  крови,  железных  прутьев  решетки
с  бессильно  повисшим  на  них  телом  эсэсовца,  будто  метнувше¬
гося  к  пращурам  —  все  это  до  сих  пор  стоит  перед  сознанием,
втиснуто  в  память,  как  необычайно  ясное  ощущение  тупика,  за¬
гона,  конечной  черты...
 Покинув  Тиргартен,  где  уже  весело  ржали  наши  обозные
кони,  мы  снова  кружим  по  Берлину  и  его  предместьям.  Мы  по¬
бывали  на  переправе  Герц-Шпрее  с  ее  испепеленными  берегами,
видели  железнодорожный  виадук  на  Брануэрштрассе,  порублен¬
ный  снарядами  нашей  артиллерии.
 Вокруг  нас  догорала  война,  разбросавшая  по  всему  городу
обломки  зданий,  стальных  и  бетонных  конструкций,  поднявшая
над  всем  этим  серые  смерчи  едкой  пыли,  в  порошок  истолчен¬
ного  кирпича,  дерева,  гранита.  У  Фридрихштрассе  —  вчера  еще
здесь  шли  ожесточенные  бои  —  пришлось  остановить  машину.
Проехать  невозможно.  Часть  мостовой  провалилась  в  тоннель
проходящей  под  улицей  трассы  метро.  Люди,  как  акробаты-ба¬
лансеры,  пробираются  вдоль  уцелевших  зданий  или  протапты¬
вают  узкие  тропки  в  каменных  джунглях.  В  тоннеле  метро,  от¬
крытом  для  обозрения  сверху  и  потому  превратившемся  просто
в  ущелье,  наш  тягач  тащит  за  собой  вагончик.  На  Александер¬
плац  повсюду  завалы,  баррикады  из  броневых  плит,  сломанных
грузовиков,  автобусов,  набитых  крошевом  какой-то  мебели.  Здесь
наши  бойцы  прогрызали  огнем  каждый  метр  гитлеровской  обо¬
роны.  Выбираемся  из  этого  месива,  скова  едем...
 Мы  остановились  перед  огромным  строением  с  глухими  бе¬
тонными  стенами  —  одной  из  башен  берлинской  службы  про¬
тивовоздушной  обороны.  На  ее  плоской  гигантской  крыше-плите
стояли  тяжелые  зенитки,  в  бункерах  размещались  штабные,  на
этажах  —  жилые  отсеки  для  команд,  офицеров.
 Во  мраке,  посвечивая  себе  фонариками,  мы  поднялись  на  чет¬
вертый  этаж,  где,  как  нам  сказали,  только  что  застрелился  ка¬
кой-то  военный  чин.  Комната  эта  напоминала  корабельную  кают¬
ку.  Небольшой  стол,  стул  и  койка.  На  койке  лежит  мертвый,
нестарый  еще  генерал  в  мундире  с  авиационными  петлицами,
застегнутом  на  все  пуговицы,  рослый,  с  жестким  лицом,  с  прус¬
ским  ежиком  седоватых  волос.  Правая  его  рука  свисает  к  полу,
а  на  полу  валяется  револьвер  и  бутылка.  Из  ее  горлышка,  обер¬
нутого  серебряной  фольгой,  вытекла  струйка  недопитого  шам¬
панского.  Прижавшись  к  генералу,  возле  стенки  лежит  молодая
женщина,  белокурая,  нарядно  причесанная,  в  строгой  блузке  лег¬
кого  белого  полотна,  в  военной  форменной  юбке.  Ее  офицерский
китель  эсэсовки  висит  на  стуле.
 Эта  картина,  выхваченная  из  мрака  слабым  светом  двух  фо¬
нариков,  не  сразу,  а  пятнами,  деталями  —  рука...  пистолет...
лицо...  —  принесла  ощущение,  в  чем-то  схожее,  но  п  совсем
другое,  чем  то,  что  мы  испытали  в  Цоо.  Там  была  трагическая
безысходность,  неумолимый  рок,  возмездие,  загнавшее  «сверхче¬
132

ловеков»  к  обезьянам,  и  еще  что-то  пугающе-нелепое,  что  я  не
могу  и  выразить.  Здесь  —  строфа  из  жестоко-красивого  романса,
патологический  эффект,  судорога  хмельного  воображения.  А  об¬
щее  —  последний  предел...
 Кресты,  экслибрисы  и  бюст  в  Арлингтоне
 И  снова  мы  колесили  по  Берлину,  пока  не  очутились  перед
зданием  новой  имперской  канцелярии.
 Когда  величие  призрачно,  о  нем  нужно  кричать,  иначе  его
могут  и  не  заметить.  Здание  канцелярии  кричало  о  величии  его
обитателя  —  фюрера  истошным  голосом  помпезной  архитектуры.
Кабинет  Гитлера  находился  в  конце  гигантской  галереи,  и  появ¬
ление  фюрера  в  огромных  распахнутых  дверях,  наверно,  дости¬
гало  задуманного  эффекта  —  било  по  мозгам  сановников-ме¬
щан,  оторопевших  гостей-квислингов,  кликуш  с  генеральскими
погонами.
 Видели  мы  труп  Геббельса.  И  хотя  многие  сомневались  он
ли,  —  ошибки  быть  не  могло.  Карлик,  сказавший  однажды:
«Ложь  должна  быть  чудовищной,  тогда  ей  верят»,  —  на  этот  раз
не  солгал.  Колченогий  был  мертв.
 Бывших  претендентов  на  мировое  господство,  идолов  нацизма
опознавали  по  золотым  мостам  в  полости  рта,  по  протезам.
 Искали  труп  Гитлера,  не  верили  в  его  самоубийство.  Тогда
многие  склонялись  к  той  версии,  что  фюрер  улизнул.  Через  не¬
которое  время  мне  удалось  ознакомиться  с  книжкой  английского
полковника  Тревора-Роппера,  который  с  помощью  многочислен¬
ных  сотрудников  восстановил,  час  за  часом,  последние  две  неде¬
ли  жизни  Гитлера  и  все  подробности  его  жалкой  гибели.
 Потом  уже,  значительно  позже,  я  посмотрел  знаменитный
фильм  австрийского  кинорежиссера  Пабста  «Последние  дни»,  и
мне  показалось,  что  я  его  уже  когда-то  видел.  Это  впечатление
было  обманчивым.  На  самом  деле  эпизоды  фильма  во  многом
воспроизводили  документальный  рассказ  Тревора-Роппера.
 Читая  его  книгу,  я  живо  вспомнил  внутренний  двор  импер¬
ской  канцелярии,  деревья,  посеченные  осколками  снарядов,  не¬
большую  бетонную  башенку  и  самый  спуск  в  подземелье,  где
находились  квартиры  Гитлера  и  Геббельса.  На  этом  дворе  лейб-
эсэсовцы,  обалдевшие  от  пережитого,  отуманенные  алкоголем,
жгли  в  специальной  выбоине  облитый  бензином  труп  фюрера  с
выпученными,  рачьими  глазами.  Весь  некрофиллический  церемо¬
ниал  был  разработан  самим  Гитлером  и  состоял  из  свадьбы  с
Евой  Браун,  самоотравления  и  сожжения.  Для  заключительной
акции  не  хватило  бензина,  и  его  сливали  из  баков  двух  военных
грузовиков,  оказавшихся  неподалеку,  во  дворе.
 ♦Тысячелетний  рейх»  кончался  на  «пятачке».  Он  съежился
до  мизерности.  Фашистская  централизация  достигла  апогея  и
была  здесь  представлена  всей  ее  иерархией:  от  солдата  в  сапо¬
гах  со  стальными  подковами  до  божественного  фюрера.  Но  сол¬
дат  залит  кровью  и  только  сию  минуту  выведен  в  числе  других
133

из  бункера,  где  разместился  госпиталь  частей,  оборонявших  кан¬
целярию,  а  фюрер  просто  исчез  с  лица  земли,  и  даже  послед¬
нее  —  кучка  пепла  —  развеяно  короткой  яростной  бурей  на¬
шего  штурма.
 И  только  выбоина  возле  бетонной  башенки  —  как  будто  черт
провалился  сквозь  землю!
 Теперь  в  штате  Виргиния,  в  городе  Арлингтоне,  по  адресу
928,  Норт  Рендольф-стрит,  находится  штаб  «Американской  на¬
цистской  партии»,  возглавляемой  Джорджем  Рокуэллом.  В  па¬
радном  зале  штаба  стоит  бронзовый  бюст  Гитлера,  осененный
флагами  со  свастикой.  Кабинет  самого  американского  фюрера
тоже  украшен  огромным  портретом  Гитлера.
 В  наши  дни  в  вонючих  притонах  реакции  возникает  мифо¬
творчество  неофашистов,  связанное  с  уходом  из  жизни  фюрера,
с  «величественным  концом»  империи.  В  давние  времена,  когда
гитлеровцы  вытягивали  в  «национальные  герои»  сутенера  Хор¬
ста  Весселя,  погибшего  в  драке,  они  обтяпали  дело  просто:
убрали  несколько  свидетелей  его  уголовных  дел,  заказали  гимн,
прославляющий  татуированного  покойника,  —  и  «мученик»  их
борьбы  с  коммунистами  был  готов.
 Теперь  такое  не  пойдет.  Картина  постыдной  кончины  гитле¬
ровской  империи  и  ее  фюрера  —  в  памяти  миллионов  людей.
А  те,  кто  непосредственно  побывал  на  территории  новой  импер¬
ской  канцелярии  в  первые  дни  мая  1945  года,  могут  сказать:
все,  что  мы  видели  тогда,  удручало  чудовищной  нелепицей,  и
если  потрясало  сознание,  то  только  ничтожностью  конца  разбой¬
ничьего  «величия»  бывшей  фашистской  деспотии.
 Выражение  «пробил  двенадцатый  час»  я  оценил  впервые
только  здесь.  Как  будто  с  последним  ударом  неведомых  часов
все  завертелось  в  бешеном  вихре  дыма  и  огня,  а  потом  рухнуло
на  землю,  но  уже  в  иных,  судорожных  сочетаниях,  и  когда  рас¬
сеялся  страшный  смерч,  мы  увидели:  забитый  треснувшими
досками  балкон,  с  которого  Гитлер  выкрикивал  свои  речи,  окна,
заложенные  штабелями  книг  в  тяжелых  переплетах,  комнаты,
полные  коричневых  коробок  с  экслибрисами,  железными  кре¬
стами.
 Да,  кресты!  Сколько  людей  на  свете  должны  были  еще  унич¬
тожить  гитлеровцы,  чтобы  получить  на  грудь  эти  запасы  на¬
град?!  Кого  хотел  награждать  фюрер  всеми  этими  знаками  выс¬
ших  отличий  империи?  Гренадеров,  потрошащих  английские
города?  Эсэсовцев,  кладущих  к  его  ногам  Индию?  Или,  может
быть,  американских  генералов,  с  которыми  он  жаждал  сепарат¬
ного  мира?  Эти  коробки,  запечатанные  и  открытые,  с  вывалив¬
шимся  содержимым,  были  повсюду,  даже  в  коридорах,  во  дворе.
Нельзя  было  понять,  почему  и  зачем  эти  пуды  и  пуды  орде¬
нов  —  военных,  гражданских,  юбилейных  —  хранились  здесь,
рядом  с  кабинетом  фюрера.
 Поначалу  все  эти  кресты,  с  мечами  и  без  них,  с  лавровыми
листьями,  со  свастикой,  медали,  ленты  всех  цветов  радуги  произ¬
водили  впечатление  театрального  реквизита.  Но  их  было  так
134

много,  что  и  это  ощущение  исчезло,  уступая  место  охватываю¬
щему  сердце  чувству  полной  бессмысленности  этого  гигантского
склада  эмалированного  железа,  призванного  стимулировать  за¬
воевание  мирового  господства.  Наши  бойцы  ходили  по  грудам
хрустевших  крестов,  замечая  их  только  в  первые  мгновения,  а
потом  уже  равнодушно,  безучастно.
 Мы  видели  картины  рассыпавшегося  мира  —  демонически
свирепого  в  жизни  и  непристойно  жалкого  в  гибели.  Нет,  «вели¬
чием  конца»  здесь  и  не  пахло.  Здесь  люди  метались,  не  пони¬
мая,  что  происходит  вокруг.  Они  зарывались  в  землю  все
глубже  и  глубже,  в  обшитые  сталью  казематы.  Хранили  и  неж¬
но  поглаживали  вычеканенные  по  их  собственным  рисункам  ор¬
дена.  Заботились  почему-то  о  своих  экслибрисах.  Вспоминали
гороскопы,  составленные  для  них  астрологами.  Ждали  чуда  от
союзников,  —  не  своих,  конечно,  а  наших.  Не  понимали,  что
бурное,  неотвратимое  наступление  Советской  Армии  роковым  для
рейха  образом  отсрочило  фултонскую  речь  Черчилля.  Не  могли
даже  в  эти  часы,  даже  в  общих  очертаниях  осмыслить  ни  хода
истории,  ни  ее  законов  и  потому  на  что-то  еще  надеялись,  впа¬
дали  в  отчаяние,  бились  в  истерике,  потом  снова  чего-то  ждали,
цепляясь  за  уже  несуществовавшую  власть.  Издавали  приказы,
которые  уже  никуда  не  поступали,  выносили  приговоры  тем,  кто
уже  был  далеко.  А  под  самый  конец  истерически  кривлялись,
паясничали  и  ушли  в  небытие,  оставив  вокруг  себя  коробки  с
крестами,  экслибрисы,  бункер,  набитый  ранеными  эсэсовцами,
обгоревшую  выбоину  во  дворе  канцелярии,  хлопья  черного  пепла,
сумбур.
 Вечер  у  Чуйкова
 Разрушен  Берлин  так,  что  можно  часами  кружить  по  городу
на  машине  и  не  увидеть  нетронутой  улицы.  Но  в  поисках  штаба
гвардейской  армии  под  командованием  Василия  Ивановича  Чуй¬
кова  мы  попали  в  целехонький  пригород,  с  особнячками,  стары¬
ми  липами,  пышнозеленой  травой.
 Мы  через  силу  почистились,  пришили  беленькие  подворотнич¬
ки,  надраили  сапоги  ваксой  из  коробочек  «Функа»  и  пошли  на
квартиру  Чуйкова  представляться  начальству.
 Там  мы  встретились  с  заместителем  командующего  генера¬
лом  Духановым,  пожилым,  очень  спокойным  человеком  с  негром¬
ким  голосом,  необычайно  вежливым;  с  командующим  артилле¬
рией  Пожарским,  молчаливым,  невысокого  роста  генералом;  и
добродушным  гигантом  Вайнрубом,  командующим  бронетанко¬
выми  войсками.  Они  стояли  в  большой  столовой.  Парадно  свер¬
кал  стол,  накрытый  по  всем  правилам  сервировки.  К  нашей
огромной  радости,  мы  увидели  в  столовой  и  старых  московских
друзей:  Всеволода  Вишневского  в  военно-морской  форме  и  двух
штатских  —  Тихона  Хренникова  и  Матвея  Блантера.  Компози¬
торы  уже  более  двух  недель  были  прикомандированы  к  8-й  ар-
 135

мии.  Объятия,  хор  нестройных  восклицаний,  взаимные  рас¬
спросы.
 Ждали  генерала  Чуйкова.  Он  должен  был  появиться  здесь,
в  столовой,  с  минуты  на  минуту.  У  него  была  традиция  обедать,
ужинать,  когда  это  возможно,  вместе  со  своим  штабом.
 В  этой  комнате,  ярко  освещенной  двумя  люстрами,  у  празд¬
ничного  стола  я  вдруг  резко,  явственно,  так,  как  будто  это  было
вчера,  вспомнил  лето  и  осень  1942  года,  дни,  когда  немцы  под¬
ступали  к  Волге...
 Я  думал  об  армии,  о  62-й  армии,  которой  командовал  Чуй¬
ков,  обороняя  крепость  на  Волге.
 Во  все  времена  в  армиях  всех  народов  существовали  прослав¬
ленные,  отборные  части.  Латники  Александра  Македонского,  ве¬
тераны  Тюрення,  гренадеры  Наполеона,  бывалые  солдаты  Вел¬
лингтона  не  раз  решали  судьбу  боя  там,  где  другие  войска  были
бессильны  добиться  успеха.  Эти  испытанные  воины  выступали
на  полях  сражений  в  ореоле  своей  славы,  во  всеоружии  много¬
летнего  опыта.
 В  сорок  первом  году  Красная  Армия  была  самой  молодой  в
мире.  Ее  полки  только  еще  закалялись  в  огне  Отечественной
войны.  Но  так  возвышенна  была  цель  нашей  борьбы  с  врагом,
так  велика  наша  ненависть  к  нему  и  так  жизнеспособны  прин¬
ципы  большевистской  военной  организации,  что  каждый  день
сражений  выдвигал  в  ряды  советских  первоклассных  войск  все
новые  и  новые  боевые  формирования.  В  молодой  Красной  Армии
62-я  армия  у  волжского  рубежа  была  одной  из  самых  юных  по
возрасту  и  одной  из  самых  заслуженных  по  своему  воинскому
умению.  Ее  действия  показали  могучую  силу  наших  резервных
соединений.
 Она  пришла  к  Волге  в  те  дни,  когда  лишь  тоненькая  цепочка
наших  войск  преграждала  вражеским  дивизиям  путь  в  город.
В  то  критическое  время  62-я  армия  показала  способность  к
молниеносному  маневру.  Только  гибкая  маневренность  могла
спасти  положение.  И  армия  искусно  перебрасывала  свои  баталь¬
оны  и  полки  по  фронту,  снимала  части  с  одного  участка  и  на¬
правляла  их  туда,  где  они  были  более  необходимы  именно  в  этот
момент.  Армия  умело  затыкала  бреши,  в  которые  уже  готова
была  хлынуть  вражья  сила,  ломала  клинья  неприятеля,  застав¬
ляла  его  лихорадочно  метаться  по  всем  направлениям  перед
только  еще  создававшейся  линией  городской  обороны.  Гитлеров¬
цы,  уверенные  в  том,  что  они  возьмут  город  с  ходу,  вынуждены
были  остановиться  перед  десятками  смертоносных  игл,  которыми
попеременно  и  с  разных  сторон  ощетинивался  боевой  порядок
армии.
 Гитлер  твердо  полагал:  город  вскоре  падет.  Из  опыта  войн
прошлого  фашистские  генералы  знали,  что  уже  давно,  с  тех  пор
как  крупные  армии  с  их  мощной  артиллерией  научились  меха¬
нически  разрушать  сильные  крепостные  укрепления,  у  городов
136

пропала  охота  ставить  на  карту  свои  силы  лишь  для  того,  чтобы
отсрочить  на  некоторое  время  сдачу.  Но  общий  ход  боевых  дей¬
ствий  показал,  что  советские  города  играют  огромную  роль  в
системе  нашей  обороны,  как  узлы,  связывающие  стратегическую
ткань  всей  войны.  Так  произошло  и  на  Волге.  Благодаря  62-й  ар¬
мии  город  стал  щитом  против  наступления  немцев,  закрывшим
им  путь  к  волжскому  и  уральскому  тылу.
 Заняв  рубежи  обороны,  62-я  армия  не  отступила  с  них  ни  на
шаг.  «Наша  армия  назад  не  отходит»,  —  говорили  ее  бойцы,
прозвавшие  своего  командующего  «генерал  Упорство».
 Армия  осуществляла  подлинно  активную  оборону.  Она  не
только  не  отступала.  Ее  части  отражали  атаки  противника,  де¬
лали  смелые  вылазки,  забирали  инициативу  в  свои  руки  и  при¬
нуждали  врага  к  обороне.  62-я  армия  оставила  в  истории  воен¬
ного  искусства  не  только  образцы  ведения  активной  обороны,
но  и  самое  себя  в  целом,  как  воинский  организм,  выработав¬
ший  совершенные,  еще  никогда  не  применявшиеся  формы  улич¬
ных  боев.  Она  довела  до  степени  высокого  воинского  класса
защиту  зданий,  полуразвалившихся  стен,  отдельных  этажей,
комнат  и  даже  лестничных  ступеней.  Проходя  суровую  школу
военного  опыта,  молодая  армия  одновременно  создала  своими
действиями  университет  городских  боев.
 Клаузевиц  писал:  «Если  бы  существовала  такая  страна,  где
населенные  места  защищались  своими  жителями  и  окрестными
крестьянами,  то  в  этой  стране  быстрота  хода  войны  была  бы
столь  ослаблена,  а  подвергшийся  нападению  народ  оказал  бы
давление  на  чашу  весов  такой  крупной  частью  всех  усилий,  на
которые  он  способен,  что  талант  и  сила  воли  неприятельского
полководца  оказались  бы  окончательно  подавленными».  Теперь
мы  могли  сказать:  такая  страна  существует!  Когда  62-я  армия
подошла  к  Волге,  то  в  дивизии  генерала  Родимцева,  полковни¬
ков  Сараева  и  Горохова  влились  целые  отряды  добровольцев  —
рабочих  этого  города.  Вчерашние  слесари,  кузнецы,  плотники
стали  воинами  —  храбрыми,  стойкими.  Растворившись  в  массе
бойцов,  они  образовали  вместе  с  ними  благородный  сплав,  спо¬
собный  выдержать  любое  испытание.
 Командиры  частей  и  соединений  62-й  армии  —  подлинные
советские  военачальники,  постигшие  науку  вождения  войск,  уме¬
ло  руководили  боями.  Соединение  полковника  Горохова,  почти
полностью  окруженное  на  клочке  приволжской  земли,  долгое
время  искусно  отбивало  удары  врага  и  парализовало  все  его  уси¬
лия  добиться  малейшего  успеха.  После  полуторамесячной  осады
оно  восстановило  прочное  взаимодействие  с  соседом  и  само  по¬
вело  наступление  на  неприятеля.  Воинские  таланты  генералов
Родимцева  и  Гурьева,  полковников  Болвинова,  Гуртьева  и  Сквор¬
цова  сыграли  огромную  роль  в  успешной  обороне  города.  Их  име¬
на  с  великой  благодарностью  помнит  Советская  страна.
 Стойкость  62-й  армии,  поразившая  весь  мир,  дала  возмож¬
ность  нашему  командованию  собрать  силы,  перейти  в  наступление
и  нанести  немецко-фашистским  полчищам  небывалое  поражение.
 137

И  вот  62-я  армия  пришла  в  Берлин.
 Я  думал:  пройдут  годы.  Зеленой  травой  зарастут  разворо¬
ченные  снарядами  поля  сражений,  новые  светлые  улицы  подни¬
мутся  в  городе  на  Волге,  и  где-нибудь  в  Сибири  или  на  Алтае
ветеран-воин,  вспоминая  былое,  с  гордостью  скажет:
 —  Да,  пришлось  повоевать  под  знаменами  шестьдесят  второй!
С  Чуйковым!  От  Волги  до  Берлина.
 В  столовую  быстрыми  шагами  вошел  Чуйков.  Немного  груз¬
ный,  с  крупными  чертами  темно-орехового  лица,  с  густой  шеве¬
люрой,  с  властным  прищуром  глаз,  он  выглядел  усталым.
 —  Здравствуйте,  кого  не  видел,  —  сказал  Чуйков.  —  Прошу
к  столу.
 Кто-то  заиграл  на  рояле  туш.
 —  Это  кому  вы  играете?  —  иронически  спросил  Чуйков.
 —  Вам,  Василий  Иванович,  кому  же  еще!
 —  Мне?  —  задумчиво  переспросил  командующий.
 Он  медленно  подошел  к  стулу,  сел,  положил  на  стол  свои
большие  темные  руки  со  сжатыми  кулаками  и  вытянул  их  впе¬
ред,  точь-в-точь  как  академик  Павлов  на  изумительной  картине
Нестерова.  Все  уселись  и,  не  начиная  есть,  смотрели  на  Чуй¬
кова.  Он  молчал.  Его  выразительное,  в  эти  минуты  показав¬
шееся  мне  красивым  лицо  было  странно  задумчивым  и  даже
грустным.  Он  был  здесь  и  в  то  же  время  как  будто  отсутствовал.
Потом  едва  заметным  движением  густых  ресниц  он  словно  бы
стряхнул  с  себя  какой-то  душевный  груз  и,  будто  вернувшись
откуда-то  издалека,  вновь  увидел  залитую  светом  комнату,  всех
нас  и,  все  в  той  же  позе,  не  снимая  со  стола  своих  сильных  рук
со  сжатыми  кулаками,  медленно,  отделяя  паузой  каждое  слово,
сказал:
 —  Да-a,  вот  мы  и  в  Берлине,  дорогие  товарищи.  В  Берлине...
С  самой  Волги...
 Он  поднял  над  столом  руки,  развел  их  в  трогательно  простом
и  необыкновенно  милом  жесте  полуудивления-полувосторга.
В  глазах  его  стояли  слезы,  и  уже  дрогнувшим  голосом  он  за¬
кончил:
 —  В  Берлине...  Вот  и  выпьем  за  наш  народ...  все  перетер¬
пел...  все  отдал...  на  все  решился.  Ему  —  и  слава,  ему  —
и  туш.
 Взволнованные,  мы  потянулись  к  Чуйкову  с  рюмками.  Блан-
тер  грянул  туш  с  такой  силой,  что  старый  менцелевский  рояль
задрожал.  Завязался  громкий,  нестройный  разговор,  но  быстро
иссяк.  Чувствовалось,  что  все  страшно  устали.  Композиторы  про¬
бовали  попеременно  играть,  петь.  Мы  тихо  подтягивали:
 С  берез,  не  слышен,  невесом,
Слетает  желтый  лист...
 Чуйков  был  по-прежнему  молчалив  и  задумчив.  Война  еще
не  кончилась,  но  ведь  Берлин  в  Германии  был  один,  и  мы  нахо-
138

дились  именно  в  этом  городе,  и  Гитлер  был  мертв,  и  новая  им¬
перская  канцелярия  курилась  в  дыму,  и  над  обглоданным  сна¬
рядами  скелетом  провалившегося  купола  рейхстага  вился  крас¬
ный  флаг.  И  завтра  уже  не  надо  стрелять...
 Вокруг  было  тихо.  И  этот  долгожданный  переход  от  громов
войны  к  тишине  мирных  звуков  казался  еще  непонятным.  Со¬
знание  еще  не  охватывало  всего,  что  произошло.
 Я  смотрел  на  Чуйкова.  Все  его  существо  словно  бы  еще  кло¬
котало  инерцией  напряженного  движения,  лихорадкой  боев,  жад¬
ным  вниманием  к  быстроизменчивой  обстановке,  вечным  выбо¬
ром  между  нетерпением  чувств  и  строгим  расчетом  ума.  Но  все
уже  было  другим,  не  миром  еще,  но  уже  и  ие  войной,  той,  к  ко¬
торой  за  долгие  годы  волей-неволей  привык  терпеливый,  муже¬
ственный  Чуйков.  Да  и  все  мы.
 Ужин  длился  недолго.  Пили  мало.  Гораздо  меньше,  чем  мож¬
но  было  себе  позволить  в  этот  вечер.  Мы  встали  из-за  стола,  как-
то  устало  потолклись  в  комнате  и  разбрелись,  почти  падая  с  ног,
по  своим  углам.  Оглушенный  впечатлениями  дня,  я  свалился  на
постель,  в  ушах  у  меня  гремел  бравурный  туш,  перед  глазами
стояло  темное,  обветренное,  с  львиной  гривой  волос,  задумчивое
лицо  Чуйкова,  и  счастливое  сердце  все  повторяло  и  повторяло:
«В  Берлине...  в  Берлине...»
 Размышления  и  волнения
 Компьен...  Компьенский  лес.  Небольшая  станция  Ретонд.  Ва¬
гон,  в  котором  маршал  Фош  продиктовал  главе  немецкой  делега¬
ции  Эрцбергеру  условия  капитуляции  кайзеровской  Германии.
 Тот  же  Компьен  и  даже,  кажется,  тот  же  вагон,  но  уже
1940  год,  и  на  этот  раз  другой  французский  маршал  выступает
уже  совсем  в  иной  роли.  Петен  капитулирует  перед  Гитлером.
 Когда  в  официальных  документах,  сборниках  материалов,  ме¬
муарных  книгах  я  читал  подробные  описания  таких  исторических
церемоний  —  кто  как  сел,  как  встал,  что  при  этом  произнес,
какие  на  ком  были  ордена  и  ленты,  —  то,  право  же,  не  мог  и
мысли  допустить,  что  настанет  время  и  мне  случится  быть  сви¬
детелем,  очевидцем  чего-либо  подобного.
 Однако  же  наступил  такой  день...
 И  до  этого  дня,  и  после  него  было  много  всякого,  связанного
с  войной.  Я  интервьюировал  двух  президентов  —  на  редкость
говорливого,  румяного  и  чистенького  Бенеша  и  сдержанного
Сикорского,  заключившего  с  нашей  страной  договор  дружбы  и
вскорости  разгроханного  в  авиационной  катастрофе,  подстроен¬
ной  английской  разведкой,  да  так,  что  и  останков  не  нашли;
в  1941  году  на  фронте,  под  Москвой,  спал  в  одной  кровати  с
будущим  прецателем  Родины  генералом  Власовым,  а  в  1945  году
видел  его  под  замком  в  подвале  нашего  штаба  в  Дрездене;  свет¬
лой,  лунной  ночью  пересекал  на  утлом  ПР-5  линию  фронта  и
приземлялся  на  партизанском  аэродроме  среди  Брянских  лесов;
139

спорил  с  польским  генералом  Андерсом;  опоздав  на  борт  само¬
лета,  летел  в  бомбовом  люке  бомбардировщика  «бостон»,  спеша
из  Бухареста  в  Москву,  чтобы  назавтра  же  после  вступления
наших  войск  в  столицу  Румынии  напечатать  о  том  очерк  в  га¬
зете  ;  уговаривал  немецкую  кинозвезду  Марику  Рокк  не  стре¬
миться  в  западную  зону  Германии,  но  так  и  не  уговорил;  дру¬
жил  с  профессором  Карбышевым,  публиковал  его  статьи  в  «Крас¬
ной  звезде»  и,  глядя  на  сутулую  фигуру  и  постоянно  милую,
застенчивую  улыбку  этого  пожилого  военного  ученого,  не  мог,  ко¬
нечно,  знать,  что  спустя  год-полтора,  попав  в  плен  и  презритель¬
но  отказавшись  от  постыдной  роли,  какую  впоследствии  принял
на  себя  Власов,  Карбышев  станет  тайным  вожаком  советских
военнопленных  в  Германии,  превратится  в  ледяную  статую  под
брандспойтами  эсэсовцев,  сгорит  в  печи  Маутхаузена  и  уже  после
смерти,  Героем  Советского  Союза,  прекрасной  легендой  посту¬
чится  в  сердце  каждого  советского  человека.
 А  самое  главное,  что  все  это  и  многое  другое  не  было  исклю¬
чительным  уделом.  В  крутые  годы  истории  русла  жизни  миллио¬
нов  людей  резко  поворачивают  в  неожиданные  стороны,  стал¬
кивают  их  друг  с  другом  в  необычных  сочетаниях,  а  иногда
ставят  в  такие  положения,  что  человек  только  качает  головой  от
удивления.
 В  дни  Севастопольской  обороны  1853  года  люди,  жившие  в
Сибири,  и  не  знали,  что  Россия  воюет.  Мир  жил  без  информации.
Где-то  по  заснеженным  дорогам,  миновав  пограничные  шлаг¬
баумы,  скакали  в  Петербург  закутанные  в  башлыки  фельдъеге¬
ря,  нагруженные  секретными  пакетами,  а  попутно  и  пачками
свежих  европейских  газет.  Европа  же  и  вовсе  не  знала,  что  про¬
исходит  «во  глубине  России».  Почта  тащилась  на  заморенных
перекладных.  Высшей  скоростью  времени  был  бешеный  кавале¬
рийский  аллюр.  Новости  доходили  до  людей,  как  свет  погасшей
звезды.  Жизненные  перемены  возникали  не  чаще,  чем  катак¬
лизмы  в  природе.  Крепко  вколачивалась  мораль:  кому  как  суж¬
дено,  тот  так  и  живи!  Паровоз  и  электричество  приблизили,  но
так  и  не  принесли  существенно  нового.  Промышленные  перево¬
роты  нуждались  в  социальной  революции.  И  когда  она  произо¬
шла  в  России,  время  скомандовало  себе:  «Вперед!»  Там,  на
Западе,  далеко  не  все  осталось  по-старому,  но  в  главном  не  было
изменений.  Собственность,  насиженное  место  —  с  него  отдирают
клещами.  И  если  прагматист  летает  на  новейших  самолетах,  это
не  делает  его  философию  прогрессивной.  И  с  паркеровской  руч¬
кой  в  кармане  можно  жить  по  обычаям  века  гусиного  пера  и
даже  совершенствовать  их  в  духе  просвещенного  и  свирепого
эгоизма,  охраняющего  благонамеренный  покой.
 После  первой  мировой  войны  на  Западе  возникло  понятие:
«потерянное  поколение».  Миллионы  людей,  читая  Ремарка,  опла¬
кивали  свою  юность,  погибшую  в  траншеях.  После  второй  ми¬
ровой  появилось  «поколение  рассерженных».  Те,  кто  опоздал  к
послевоенным  утехам,  потребовали  себе  места  за  столом,  по¬
спешно  затыкая  за  ворот  уголок  салфетки.
 140

Разные  миры  —  разные  проблемы.  Мы  пришли  с  войны,
уже  хорошо  зная,  что  извне  никто  ничем  нам  не  поможет.
Но  мы  вернулись  в  свой  общий  дом,  и  мы  были  не  «потерян¬
ным»,  не  «рассерженным»,  а  просто  поколением  «бывалых  лю¬
дей»,  таких,  кого  не  проведешь  на  мякине  планов  «наведения
мостов»  и  не  объедешь  на  «крейслере»  ультра  дипломатии.  Мы
прошли  смертную  науку  войны  и  нелегкую  науку  мира,  в  кото¬
ром  приходится  убеждать  неразумного  соседа  не  хвататься  поми¬
нутно  за  оружие  —  не  было  б  снова  беды!  Мы  умудрены
жизнью  необычайной,  неповторимой.
 Кто-то  сказал,  что  наши  люди  в  короткие  сроки  пережили
столько,  сколько  швед  или  австралиец  в  среднем  не  вместит  во
всю  свою  жизнь.  Мы  многое  изведали,  и  автор  этих  записок  не
был,  конечно,  исключением.
 Но  то,  что  мне  предстояло  увидеть  и  услышать  тогда,  в  один
из  майских  дней  1945  года,  было  поистине  акцией  всемирно-ис¬
торического  значения.  Все  последние  дни  —  что  бы  мы  ни  де¬
лали,  куда  бы  нас  ни  заносили  фронтовые  дороги  —  мы  жили
ожиданием  этого  события.  Гитлеровская  Германия  должна  была
капитулировать,  и  я  знал,  что  так  или  иначе  буду  непосред¬
ственным  свидетелем  того,  как  фашизм  распишется  в  своем  по¬
ражении.  В  этой  уверенности  не  было  мистики.  Просто  перед
моим  вылетом  из  Москвы  редактор  —  человек  в  генеральской
форме  —  как-то  очень  обыденно,  с  привычной  нам  грубовато¬
стью  сказал:
 —  Не  хлопай  ушами...  Будет  капитуляция  —  не  прозевать!
 Восьмого  мая  1945  года  в  здании  Инженерного  училища  в
Карлсхорсте  был  подписан  акт  капитуляции  гитлеровской  Герма¬
нии.  Среди  немногих  литераторов  и  журналистов  мне  посчастли¬
вилось  присутствовать  на  этой  церемонии.
 Ночью  7  мая  мы  плутали  на  вездеходе  по  немецким  доро¬
гам,  отыскивая  штаб  фронта.  Вдруг  где-то  справа  началась  от¬
чаянная  пальба,  вскоре  застрекотали  пулеметные  очереди  слева.
Громыхнули  артиллерийские  выстрелы,  через  несколько  мгнове¬
ний  весь  горизонт  был  расчерчен  трассирующим  огнем.  А  когда
совсем  недалеко,  впереди,  началась  самая  настоящая  канонада,
мы  тревожно-комически  переглянулись:  «Не  прорвалась  ли  это
все  еще  воинственно  настроенная  группа  Шернера  из  района
Чехословакии?  »
 Кто-то  из  кучки  наших  бойцов,  паливших  в  воздух  на  раз¬
вилке  дорог,  крикнул  нам:  «Мир!  Капитуляция!»  Мы  на  мгно¬
вение  опешили.  Когда,  где  все  это  совершилось?  Почему  мы  не
знали?  Неужто  прозевали?  Я  вспомнил  редактора  и  похолодел.
Мы  кляли  свою  нерасторопность.  Но,  как  выяснилось  в  штабе
фронта,  напрасно.  7  мая  в  Реймсе  был  подписан  только  пред¬
варительный  протокол  капитуляции.  Радисты  поймали  в  эфире
обрывки  каких-то  сообщений,  слухи  быстро  распространились
повсюду,  а  так  как  все  томились  предощущением  близкого  и
окончательного  завершения  войны,  то  ожидание  это  стихийно
разрядилось  самодеятельными  салютами.
 141

Но  главное  еще  было  впереди.  В  ночь  на  8  мая  нас  вызвал
к  себе  член  Военного  совета  1-го  Белорусского  фронта  Телегин.
И  вот  наконец  я  стал  обладателем  невзрачного  листка  бумаги
с  круглой  печатью.  На  листке  было  написано:  «Предъявителю
сего  разрешается  присутствие  и  работа  на  аэродроме  и  в  залах
заседаний  на  особом  мероприятии,  проводимом  командованием
8  мая  1945  года».  Эти  несколько  строк  означали  многое.
 Почетный  караул  в  Темпельгофе
 Загадочное  «присутствие  и  работа  на  аэродроме»,  как  оказа¬
лось,  сулило  возможность  наблюдать  прилет  чинов  дипломати¬
ческой  службы  из  Москвы,  представителей  союзного  командова¬
ния  из-за  Эльбы,  немецкой  делегации,  кажется,  из  Фленсбурга,
где  околачивался  гросс-адмирал  Дениц,  или  из  какого-то  другого
места.
 Зашифрованный  в  бумажке  «аэродром»  был  Темпельгофом.
Утром  свежего  майского  дня  мы  и  подъехали  к  его  огромному,
зеленевшему  молодой  травкой  полю,  по  краям  которого  чернели
разрушенные  ангары,  громоздились  навалом  обломки  самолетов
с  оплывшими  от  огня  крестами  и  свастиками.  Немецкие  зенитки,
почему-то  выкрашенные  в  синий  цвет,  безмолвно  уставились  в
небо.  Там,  в  вышине,  не  было  ничего,  кроме  легких,  медленно
истаивающих  и  возникающих  снова  облаков.
 Наши  бойцы  уже  успели  выхолить  рабочее  поле  аэродрома  —
воронки  засыпаны  и  утрамбованы,  бетонные  полосы  чисто  под¬
метены,  даже  травка  и  та,  кажется,  расчесана.  На  флагштоках
полощутся  государственные  флаги  Советского  Союза  и  союзных
держав.  В  центре  поля  под  дробь  барабанов  оркестра  отрабаты¬
вает  «шагистику»  почетный  караул.  Упоительное  зрелище  для
всякого,  в  ком  есть  «военная  косточка»!  Большой  караул,  видимо,
спешно  сформированный  в  составе  трех  полных  рот,  был  подо¬
бран  так,  как  в  старину  верстали  отборных  солдат  для  плац-
парадных  экзерсисов.  Саженного  роста  гвардейцы  —  один  к  од¬
ному,  в  новенькой,  тщательно  пригнанной  форме,  в  надраенных
ваксой  сапогах.  Командовал  ими,  по  неописуемому  контрасту,
грузный,  низенький  багроволицый  полковник,  как  сразу  же
можно  было  определить  —  строевик  из  строевиков.  Хриплым,  не
то  простуженным,  не  то  сорванным,  а  может  быть,  и  настоянным
на  чем-то,  весьма  крепком  голосом  он  подавал  команды  прямо-
таки  устрашающе.  Караул  проделывал  сложные  эволюции  пере¬
строений,  «давал  ногу»,  печатал  шаг.  Полковник  был  неумолим.
Он  заставлял  по  многу  раз  повторять  приемы.  Дело  серьезное  —
ни  один  штык  не  имел  права  «западать».  Их  острия  должны
быть  на  одном  уровне  и  как  бы  держать  на  себе  огромное  во¬
ображаемое  полотнище  так,  чтобы  оно  нигде  не  провисало.
 На  аэродроме,  если  не  считать  нас  —  небольшой  кучки
«спецкоров»  да  полковника,  «манежившего»  караул,  —  никто
из  участников  предстоящей  церемонии  еще  и  не  появлялся.
 142

Колоссальное  летное  поле  было  пустынным,  над  ним  прости¬
ралось  тихое  небо.
 Мы  уже  начинали  томиться  бездельем,  хотя  и  понимали,  что
сегодня  здесь  действует  точный  график,  из  которого  выпадал
только  наш  ажиотаж.  Наконец  стали  подъезжать  машины  с  ге¬
нералами  —  представителями  соединений,  сражавшихся  за  Бер¬
лин.  Увидев,  однако,  что  генералы  простецки  располагаются  на
траве-мураве,  мы  попытались  обуздать  свое  нетерпение,  но  вскоре
заметили,  что  совершенно  автоматически  предпринимаем  «маневр
на  окружение»  их  группы,  рассчитывая  что-либо  выведать  о
дальнейшем.  Генералы  отшучивались,  пребывали  в  отменном
настроении,  и  резервуары  нашей  информации  пополнились  толь¬
ко  односложными  замечаниями.  Сведенные  воедино,  они  дали
классическую  формулу:  .«Все  в  свое  время,  товарищи!»
 И  вот  «в  свое  время»  наверху  что-то  заурчало.  Мы  вперили
глаза  в  небо,  приготовились,  приосанились,  но,  странное  дело,
генеральский  бивак  не  обнаружил  никаких  признаков  оживле¬
ния.  На  поле  как-то  очень  быстро  приземлился  транспортный
самолет.  Из  его  чрева  появилось  несколько  человек  в  мидовской
форме.  Они  быстро  сели  в  мгновенно  подкатившую  машину  и
немедленно  уехали,  оставив  нас  глубокомысленно  рассуждать
о  таинствах  дипломатического  протокола.
 Снова  урчание  в  небе,  и  снова  из  синей  бездны  вываливается
тяжелый  самолет.  Судя  по  опознавательным  знакам,  американ¬
ский.  Машина  тяжело  опускается  на  аэродром.  Кто  в  ней?  Воен¬
ные  в  мундирах  союзных  армий.  Мы  уже  прижимаем  локти  к
бокам,  чтобы  бежать  им  навстречу,  но  оглядываемся  на  группу
наших  генералов  и  видим:  царит  полное  спокойствие.  Оказалось,
из  Москвы  прибыли  чины  американской  и  английской  военных
миссий.
 И  опять  «в  свое  время»,  то  есть  в  12  часов  43  минуты  по
московскому  времени,  уже  не  в  небе,  а  на  самом  аэродроме  раз¬
дался  рев  авиационных  моторов.  Восемнадцать  советских  истре¬
бителей,  стоявших  в  дальнем  секторе  поля,  попарно  отрываясь
от  земли,  вонзаются  вверх  и  в  воздухе  берут  курс  на  юго-запад.
Это  почетный  эскорт  под  командованием  майора  Тюлина  понесся
навстречу  союзной  делегации.
 Ровно  через  девятнадцать  минут  и  тридцать  секунд  они  бу¬
дут  за  Эльбой,  над  аэродромом  в  районе  Штендаль,  откуда  стар¬
туют  самолеты  с  уполномоченными  Соединенных  Штатов  и
Англии.
 Наша  энергия  требовала  выхода.  Мы  добежали  до  взлетной
дорожки,  с  которой  поднимались  наши  истребители,  чтобы  услы¬
шать,  как  Герой  Советского  Союза,  генерал-полковник  Руденко,
провожая  взглядом  последнюю  пару  вертких  машин  и  обращаясь
к  командиру  полка  этих  истребителей  полковнику  Громову,
сказал:
 —  Вот  дела,  даже  не  верится,  что  полетели  не  в  бой!
 И  снова  «в  свое  время»,  а  именно  в  14  часов,  на  аэродроме
143

появилась  черная  лакированная  машина.  Из  нее  вышел  генерал
армии  Соколовский.
 Через  час  и  пять  минут  после  вылета  воздушного  эскорта
наши  истребители  вновь  показались  над  Темпельгофом.  В  цент¬
ре  их  строя  проплыли  три  «Дугласа».  Вот  они  уже  на  земле.
Из  первого  самолета  по  трапу  сходят  военные  —  англичане  и
американцы.  Кто  они?
 Лихорадочные  поиски  информации,  обращения  то  к  тому,
то  к  другому  оставляют  в  записной  книжке  «спецкора»  имена,
звания,  титулы:  глава  делегации  верховного  командования  экс¬
педиционных  сил  союзников  главный  маршал  авиации  сэр  Артур
Теддер,  генерал-полковник  армии  США  Карл  Спаатс,  адмирал
сэр  Гарольд  Бэрроу.  Из  других  «дугласов»  выходит  свита  —
офицеры,  чиновники,  и,  наконец,  вываливается  шумная,  горла¬
стая  стая  иностранных  корреспондентов  и  кинооператоров  с  тре¬
ногами,  съемочными  камерами,  желтыми  и  черными  кожаными
футлярами,  набитыми  всякого  рода  оптикой.  Первые  объективы
уже  хищно  нацелены  на  все,  что  происходит  вокруг.
 А  происходит  вот  что:  худощавый,  моложавый  Теддер  как-то
смущенно  топчется  у  самолета,  квадратный  Спаатс  что-то  пы¬
тается  ему  говорить,  но  главный  маршал  слушает  рассеянно.  Все
еще  не  отходя  от  самолета  и  продолжая,  как  мне  казалось,
испытывать  смущение,  он  прячет  за  ним  жадное  любопытство
к  начинающемуся  церемониалу.  К  «Дугласу»  подходят  Соколов¬
ский,  комендант  Берлина  генерал-полковник  Берзарин,  генерал-
лейтенант  Боков.  Отдание  чести,  приветствия,  рукопожатия,  ко¬
роткий  обмен  репликами  —  и  вся  группа  движется  к  почетному
караулу.  В  это  время  я  уже  знал  фамилию  его  начальника:  пол¬
ковник  Лебедев.
 Настал  ого  час.
 Много  раз  и  до  войны,  и  во  время  нее,  и  после  видел  я
дефилирование  наших  почетных  караулов  мимо  высоких  гостей,
но  такого  —  никогда.  Видел  я  гимнастический  шаг  шотланд¬
ских  стрелков,  танцующую  походку  французской  роты  зуавов,
ритмическую  развалочку  взвода  американской  морской  пехоты,
легкое  упругое  движение  чехословацкого  военного  строя,  видел,
правда,  только  в  кинохронике,  прусские  гусиные  упражнения.
Но  истинно  воинский  блеск  почетного  караула  на  Темпельгоф-
ском  аэродроме  8  мая  1945  года  затмил  все.
 Большой  почетный  караул  замер  в  четырехшеренговом
строю.  Знаменщик  и  его  ассистенты  стоят  ровно  в  двух  шагах
от  правого  фланга  караула.  Оркестр,  равняясь  по  его  второй  ше¬
ренге,  —  правее  знамени.  Тишина.  Не  думайте,  пожалуйста,  что
я  шучу,  но,  когда  полковник  Лебедев,  завидя  приближение  гене¬
ралитета,  своим  ужасающим  хрипло-громовым  голосом  скоман¬
довал:  «Караул,  равняйсь!  Смирно!  Для  встречи  справа,  слу-шай,
на  кр-ра-ул!»  —  иностранные  гости  вздрогнули  от  неожиданно¬
сти  и  переглянулись.  Оркестр  заиграл  «Встречный  марш».  Пол¬
ковник  Лебедев,  вымахнув  шашку  «подвысь»,  сделал  несколько
пружинных  шагов  навстречу  Теддеру  и  остановился  как  вкопан-
 144

ный.  Тотчас  же  на  полуноте  смолк  оркестр.  Начальник  караула
рапортует  своим  уникальным  голосом.  Гремят  три  гимна  —  один
за  другим.  Теддер  и  остальные  обходят  фронт  караула.  Команда:
«К  но-о-о-ге!!»  —  и  винтовки  с  чуть  развинченными,  по  старо¬
русской  повадке,  металлическими  оковками  прикладов  грохнули
по  бетонной  дорожке  таким  тяжелым,  слитным  звоном,  что  на
этот  раз,  по-моему,  вздрогнул  и  сам  полковник  Лебедев,  удив¬
ляясь  эффекту  своей  команды.
 А  потом  караул  пошел,  «щетиною  сверкая»,  штык  в  штык,
мимо  генералитета,  и  этот  марш  был  поистине  редкостным  зре¬
лищем.  Рота  за  ротой  шла  размашисто,  тем  сочетанием  свобод¬
ного,  суворовского  шага  с  тяжелым,  кованым  ударом  всей  ступ¬
ней,  который  и  составлял  строевую  красу  лучших  воинских
парадов  в  России.  Полковник  Лебедев  знал  свое  дело!
 С  винтовками  наперевес,  как  до  войны  ходила  в  Москве  на
Красной  площади  Пролетарская  дивизия  и  как  не  ходят  на  За¬
паде,  двигался  почетный  караул  вдоль  линейных,  взявших  кара¬
бины  в  положение  «по-ефрейторски»,  под  бравурный  марш  Чер¬
нецкого.
 Сердцу  воина  услада
День  военного  парада...
 Рослые,  красивые,  молодые  мужчины  —  солдаты  Красной
Армии  шли  повзводно,  квадратами,  казались  отлитыми  из  стали.
Серую  дымку  появившихся  тучек  вдруг,  спохватившись,  прогнал
ветер.  Засияло  солнце,  залило  всю  эту  картину  светом,  кинуло
на  каждый  штык  по  дивному  лучику,  позолотившему  каждую
из  трех  его  граней.
 Главный  маршал  Теддер  впивался  в  лица  и  фигуры  солдат.
Иностранные  генералы  не  скрывали  своего  восхищения,  да  его
и  нельзя  было  сдержать  при  виде  этого  марша  воинов-победи¬
телей.
 Американцы  и  англичане,  что  стояли  сейчас  на  темпельгоф-
ском  поле,  видели  воинские  церемониалы,  но  здесь  перед  ними
шли  совсем  не  те  солдаты,  каких  они  знали.  У  этих  на  фураж¬
ках  были  красные  звездочки,  и  люди  с  аксельбантами  хорошо  по¬
нимали,  что  это  значит.  А  наши  сердца  прямо  распирало  от  гор¬
дости.  Понятно  ребенку:  воинская  сила  Красной  Армии,  при¬
шедшей  с  кровопролитными,  страшными  боями  в  Берлин,  совсем
не  в  этом.  Здесь  не  было  ни  танков,  ни  артиллерии,  ни  авиа¬
ции  —  всего,  чем  вооружил  советский  народ  своих  сынов.  Но  в
каждом  таком  церемониале,  когда  нужно,  есть  свой  смысл.
Почетный  караул  не  был  отобран  из  специальных,  существую¬
щих  обычно  для  этой  цели  команд  и  не  переброшен  сюда  из
Москвы  на  самолетах.  Он  был  составлен  из  числа  солдат,  отли¬
чившихся  в  сражении  за  Берлин,  и  на  груди  каждого  из  них
красовались  боевые  ордена  —  Красной  Звезды,  Отечественной
войны,  Красного  Знамени,  а  больше  других  —  солдатские  ордена
Славы.  Об  этом,  между  прочим,  и  сказали  наши  представители
союзным  генералам.
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 145

Вот  почему  Теддер,  всматриваясь  в  лицо  солдата,  тотчас  же
переводил  глаза  на  его  грудь.  Большой,  неутомимой,  дисципли¬
нированной  должна  быть  армия,  если  в  считанные  дни  можно
отобрать  из  среды  фронтовиков,  едва  вышедших  из  боев,  целый
батальон  для  такого  почетного  караула.  Военному  человеку  ясно,
что  это  означает.
 Вернемся  теперь  на  несколько  минут  назад.  Еще  в  тот  самый
момент,  когда  Соколовский  и  Теддер  направились  к  почетному
караулу,  на  аэродромное  поле  опустился  новый  «Дуглас».
 Следя  за  недвижными  шеренгами  питомцев  полковника  Ле¬
бедева,  я  скашивал  глаза  в  сторону  прибывшей  машины  и  уви¬
дел,  что  из  нее  вылезли  в  хорошо  нам  знакомой  форме  немцы.
К  ним  быстро  приблизилась  группа  наших  военных,  среди  кото¬
рых  я  узнал  полковника  Короткова.
 Почетный  караул,  который  в  это  время  обходили  американцы
и  англичане,  стоял  как  раз  в  центре,  между  самолетом,  доста¬
вившим  немцев,  и  скопищем  машин  на  краю  аэродрома,  куда,
очевидно,  их  следовало  вести,  чтобы  отправить  в  город.
 И  действительно,  вслед  за  провожатым  они  пошли  в  этом
направлении,  сбоку  караула  и  примерно  в  ста  метрах  от  него.
Впереди  шел  генерал-фельдмаршал  Кейтель  —  я  его  сразу  узнал
еще  по  довоенным  фотографиям,  —  худой,  хмурый,  в  мышиного
цвета  дождевом  двубортном  плаще,  длинном,  почти  до  пят,  в  фу¬
ражке  с  высоченной  изогнутой  тульей,  в  перчатках.  В  левой
руке  он  как-то  многозначительно  держал  какую-то  коротенькую
палку.  Он  шел,  не  глядя  по  сторонам.  За  ним  гуськом  молча
поспешали  остальные  немцы  в  таких  же  высоченных  кривых  фу¬
ражках.
 Я  узнал  их  имена.
 Адмирал  фон  Фридебург  —  это  вон  тот  тонколицый,  е  ост¬
рым  носиком,  в  черной  морской  шинели,  перетянутой  черным
лакированным  ремнем.
 А  этот  сырой,  полный?  Он  вылез  из  самолета  налегке,  в  од¬
ном  генеральском  мундире,  а  теперь  так  и  идет,  опустив  книзу
белое,  обрюзгшее  лицо;  он  часто  отдувается,  жарко  ему,  —
видно,  сосудистая  не  в  порядке.  Это  генерал-полковник  авиации
Штумпф.
 Далее  следуют  три  молодых,  очень  высоких  адъютанта  в  фор¬
мах  —  общевойсковой,  морской  и  авиационной,  в  масть  началь¬
никам.  У  каждого  —  оттягивающий  руку  большой  полупорт¬
фель-получемодан.  Что  там,  в  этой  роскошной  таре,  непонятно.
Бумаги?  Запасное  обмундирование  или  просто  старые  газеты?
 Тем  временем  караул  завершил  перестроения,  грянул  оркестр,
и  уже  за  спиной  цепочки  зелено-серо-черных  немцев,  похожих
на  нахохлившихся  воронов,  началось  прохождение  солдат.  Брыз¬
гало  солнце,  как  будто  кто-то  невидимый  включил  все  небесные
люстры,  гремела  музыка,  в  мерном  топоте  и  звоне,  в  красно-го¬
лубом  сиянии  грохочущим  обвалом  парадного  марша  шел  свер¬
кающий  боевыми  орденами  темпельгофский  караул.
 Кейтель  не  выдержал.  Он  обернулся  неловким  движением,
 146

помешкал,  хотел,  видимо,  что-то  сказать  своим  спутникам,  но
не  сказал,  быстро  пошел  дальше  и  только  сунул  свою  короткую
палку  в  карман  плаща.
 Это  был  маршальский  жезл.
 Наш  водитель  Ваня  Мартынов,  глядя  в  спину  Кейтеля,  хмуро
подвел  итог:
 —  Он  еще  бы  воевал,  да  воевало  потерял!
 Акт  капитуляции  в  Карлсхорсте
 Кавалькада  машин  мчится  по  улицам  Берлина.  На  перекрест¬
ках  оцепление,  сквозь  него  просвечивают  лица  берлинцев.  На  всем
пути  стоят  солдаты-регулировщики.  Их  флажки  показывают  одно
направление  всему  потоку  автомобилей  —  на  Карлсхорст.
 От  Темпельгофа  до  этого  тихого  берлинского  предместья  из¬
рядный  путь.  Мы  промахнули  его  на  третьей  скорости,  и  я  никак
не  могу  восстановить  в  памяти  ничего  из  того,  о  чем  мы  гово¬
рили  в  машине.  Помню  только  серию  восклицаний:  «А  ты  ви¬
дел?..»,  «А  ты  заметил?..»,  «Нет,  ты  только  подумай!..»
 Было  в  эти  минуты  бешеной  езды  по  Берлину  —  мимо  раз¬
валин,  мимо  груд  битого  кирпича,  поваленных  телеграфных  стол¬
бов,  мимо  широких  ухмылок  солдат  оцепления  на  перекрест¬
ках  —  такое  наслаждение  солнечным  днем,  свистом  ветра,  вры¬
вающегося  в  опущенные  с  двух  сторон  стекла,  всем,  что  произо¬
шло  на  аэродроме,  такое  упоение  победой,  победой  после  стольких
тяжелых,  горьких  лет  войны,  что  я  и  не  берусь  описать  свое  со¬
стояние.
 Карлсхорст.  Союзников  развезли  по  отведенным  им  побли¬
зости  особнякам.  Где-то  разместили  и  Кейтеля  с  его  спутниками.
То  ли  потому,  что  еще  не  прибыла  французская  делегация,  то
ли  не  все  процедурные  детали  были  обговорены,  но  подписание
акта,  по-видимому,  задерживалось.  Мы  снова  приготовились
ждать,  но  с  еще  большим  нетерпением,  чем  на  аэродроме,  —
с  утра  во  рту  не  было  ни  крошки.
 —  Кейтеля  небось  кормят!  —  алчно  говорит  мне  Борис  Гор¬
батов,  глотая  слюну.
 —  Не  завидуй,  у  него  нет  аппетита.
 Чья-то  мысль  отлучиться  из  Карлсхорста  хотя  бы  на  пятна¬
дцать-двадцать  минут  с  целью  фуражировки  была  отвергнута.
Будем  ждать,  а  пока  мы  толкуем  о  том,  о  сем  с  иностранными
журналистами  на  «пятачке»  подле  здания  Инженерного  учи¬
лища.
 Наши  гости  радостно  возбуждены,  им  все  интересно  в  совет¬
ских  коллегах.  Они  хвалят  нашу  форму  —  очень  практична!  —
рассматривают  наши  ордена  —  строгие,  красивые.  Мы  нещадно
хлопаем  друг  друга  по  плечам,  суем  друг  другу  папиросы  и
сигареты  и  вообще  вполне  искренне  и  взаимно  умиляемся.
 Правда,  в  Белом  доме  уже  нет  Рузвельта,  уже  на  демарка¬
ционной  линии  были  мелкие  неприятности,  но  еще  не  появля-
10* 	147

лось  никаких  серьезных  внешних  признаков  того,  что  вскоре
произойдет.  Еще  мне  и  в  голову  не  пришло  бы  сказать  амери¬
канцу  то,  что  через  некоторое  время  я  брякнул  подвыпившему
заокеанскому  лейтенанту,  пристававшему  к  нашей  компании  в
кафе  гостиницы  «Москва»:
 —  Иди,  дружок,  иди  читай  «Майн  кампф»  Трумэна.
 Это  было  уже  незадолго  до  фултовской  речи  Черчилля,  объ¬
явившего  нам  «холодную  войну»  от  имени  западного  мира.
А  сейчас  мы  сердечно  обмениваемся  улыбками,  учим  иностран¬
цев  петь  «Катюшу»,  острим  кто  как  может,  смеемся.  Нет-нет  да
и  упрекнем  коллег  за  опоздание  со  вторым  фронтом.  Журнали¬
сты  не  дипломаты  —  об  этикете  не  думают.
 —  Мы  могли  бы  встретиться  здесь  с  вами,  будучи  на  год  мо¬
ложе,  —  говорю  я  бородатому  Чарли  Феллоу,  американскому
журналисту.
 —  Год  назад  я  выглядел  хуже,  —  пробует  тот  отшутиться,
не  понимая  еще,  что  он  потянул  приманку  и  сейчас  лязгнет
капкан.
 —  Ну  конечно,  Айк  был  бы  рад  высадиться,  но  в  Лондоне
и  Вашингтоне  ждали,  пока  у  вас  вырастет  борода,  —  хотели
удивить  русских.
 Остротами  гримируем  вчерашние  горькие  обиды,  смеемся,
но  знаем,  что  говорим  о  серьезных  вещах.  А  в  общем,  сегодня
не  очень  хочется  царапаться.  На  душе  так  хорошо  —  ну  прямо
птички  поют!
 Еще  и  еще  раз  ведем  «рекогносцировку  местности».  Здание,
в  котором  будет  происходить  церемония,  ничем  еще  не  приме¬
чательно.  Перед  нами  двухэтажный  дом  с  черепичной  крышей,
покрытый  серой  цементной  крошкой,  с  узким  фасадом  и  четырь¬
мя  совсем  небольшими  четырехугольными  колоннами.  Дом  рас¬
положен  в  глубине,  на  линии  тротуара  проходит  невысокая  и
неказистая  оградка,  увитая  кое-где  зеленью.
 В  оградке  —  проходы,  а  ворота  и  калитка  сняты  с  петель.
На  их  местах  стоят  наши  часовые  в  полном  походном  снаря¬
жении,  с  автоматами,  малыми  саперными  лопатками  у  поясов,
со  скатанными  шинелями  через  плечо.  Караулы  расставлены  и
во  дворе  и  у  подъезда,  скрытого  за  теми  четырьмя  четырехуголь¬
ными  колоннами.
 Кто  приказал  так  обмундировать  солдат,  несущих  здесь  ка¬
раульную  службу,  словно  на  биваке,  —  не  знаю,  но  их  вид
по-военному  красив,  полон  для  всех  нас  смысла:  не  увлекатель¬
ной  прогулкой  был  для  советских  войск  поход  на  Берлин,  а  се¬
рией  жестоких  многоярусных  боев  (это  на  западе  нацистам  сда¬
вали  города  с  подобострастными  улыбками).  Вот  почему  и  на
часах  стоят  солдаты,  еще  дышащие  порохом...
 Понемногу  с  улицы,  со  двора,  из-под  колонн  мы  начинаем
просачиваться  в  зал.  Наши  пропуска  действуют  безотказно,  но
сколько  бы  ни  шныряли  мы  взад  и  вперед,  всюду,  где  стоят
часовые,  уже  знающие  нас  в  лицо,  мы  все  равно  вынуждены
предъявлять  эти  листки  белой  бумаги.
 148

Небольшой  актовый  зал,  приблизительно  на  полтораста
квадратных  метров,  готов  к  приему  делегаций.  В  узком  его
конце,  чуть  выше  готического  бра,  укреплены  флаги  Советского
Союза,  США  и  Англии.  Под  ними  почти  во  всю  длину  этой  сте¬
ны  стол  с  десятью  креслами  для  представителей  союзного
командования.  От  этого  стола,  перпендикулярно  и  упираясь  в
него,  стоят  еще  два,  нешироких,  но  вытянутых  почти  до  проти¬
воположной  стены,  третий  стол  короче  и  не  доходит  метров  на
пять  до  того,  за  которым  будет  сидеть  союзное  командование.
Нам  объяснили:  этот  стол-обрубок  —  для  немецкой  делегации.
За  средним  разместятся  наши  генералы  и  офицеры  вместе  с
военными  чинами,  сопровождающими  американскую  и  англий¬
скую  делегации.
 Крайний  стол  у  окон  —  наш,  корреспондентский.  Мы  при¬
мерялись  к  нему,  садились,  вставали,  беспокоились,  будет  ли
нам  видно  немцев  через  средний  стол.  Кто-то  взялся  изображать
из  себя  Кейтеля,  сел  за  обрубок,  несколько  человек  заняли  ме¬
ста  за  средним,  а  остальные,  поскольку  за  нами  была  только
стена,  встали  во  весь  рост  у  стульев  и  дружно  пришли  к  вы¬
воду;
 —  Порядок.  Все  будет  видно,  даже  если  Кейтель  полезет
под  стол!
 Между  тем  начало  церемонии  все  еще  откладывалось.  В  стене
напротив  было  две  двери:  одна  в  центре  зала,  через  которую
мы  то  и  дело  циркулировали,  другая  поодаль  —  возле  главного
стола,  осененного  флагами.  Вот  через  эту-то  дверь  и  должны
были  войти  те,  кто  будет  принимать  капитуляцию.  Каждый  раз,
как  она  открывалась,  мы  мгновенно  наэлектризовывались,  но  тут
же  испускали  тяжелые  вздохи  разочарования.  Входили  и  выхо¬
дили  сотрудник  Министерства  иностранных  дел,  офицеры.  Они
что-то  поправляли  на  зеленом  сукне  стола,  раскладывали  бюва¬
ры,  папки,  стопки  бумаги,  ручки.  В  центре  стола  возвышался
большущий  чернильный  прибор  из  какого-то  зеленоватого  кам¬
ня  —  мрамора,  гранита,  а  может  быть,  и  более  драгоценной
породы.
 А  церемония  все  еще  не  начиналась.  Кое-как  сговорившись
между  собой,  мы  расставили  «посты  оповещения»  в  зале,  в  хол¬
ле  и  вновь  высыпали  во  двор,  мобилизуя  последние  остатки  тер¬
пения.  Солнце,  видимо,  окончательно  потеряв  надежду  заглянуть
в  окна  актового  зала  во  время  церемонии,  удрученно  шло  к  за¬
кату.  Словно  бы  на  разживку  нашему  любопытству,  возникла
новость:  только  что  в  Темпельгоф  прилетел  французский  пред¬
ставитель  —  генерал  Делатр  де  Тассиньи.
 Почему  так  опоздала  французская  делегация?  Тогда  гово¬
рили,  что  американцы  и  англичане  просто  не  сочли  нужным
известить  де  Голля  о  предстоящей  церемонии  и  что  советская
сторона,  заботясь  о  престиже  Франции,  исправила  это  «упу¬
щение».
 ...Мимо  нас  в  зал  прошли  два  сержанта  с  трехцветным  фран¬
149

цузским  флагом.  Мы  уже  совсем  бессмысленно  поспешили  им
вслед,  смотреть,  как  его  будут  укреплять.
 После  этого  прошел  еще  час,  в  течение  которого  мы,  вконец
изголодавшись,  питались  самыми  разноречивыми  слухами.  Кто-то
сказал,  что  немцы  совсем  изнервничались,  паникуют,  не  зная,
что  происходит.  Кто-то  авторитетно  заметил,  что  французы  при¬
водят  себя  в  порядок.  Третий  раскрыл  рот,  чтобы  поделиться
своей  наидостовернейшей  информацией,  но  в  это  время  заветная
дверь  у  главного  стола  открылась.  Вошел  майор  и,  обращаясь
к  нам,  ледяным  голосом  сказал:
 —  Товарищи,  прошу  очистить  помещение!
 Мы  сильно  обрадовались,  так  как  знали,  что  перед  появле¬
нием  союзного  командования  зал  должен  быть  пуст.  Мы  высы¬
пали  в  холл,  подождали  пять-десять  минут  и  снова  проник¬
ли  в  зал,  когда  за  главным  столом  уже  рассаживались  Марша  т
Советского  Союза  Г.  Жуков,  Теддер,  Спаатс,  Делатр  де  Тассиньи
и  другие.
 Мы  быстро  заняли  своп  места.
 В  зал  вошла  группа  генералов  и  офицеров.  Командующий
танковой  армией  Богданов  и  еще  кто-то  непринужденно  устрои¬
лись  за  столом-обрубком.  К  ним  торопливо  шагнул  один  из  офи¬
церов-распорядителей  и  с  отчаянием  на  лице  что-то  шепнул.
Они  вскочили  как  ужаленные  и  поспешно  пересели  за  средний.
 Церемония  начиналась.
 Волнение  охватило  нас.  Я  читал  его  на  лицах  товарищей  и
ощущал  такое  напряжение  всего  своего  существа,  какого  никогда
не  испытывал.  Мигом  отлетело,  унеслось  все  постороннее  —
шутки,  которые  мы  только  что  шутили,  чувство  голода,  томле¬
ние,  мысли  о  доме.  Осталось  одно  торжествующее  бушевание
души  —  вот  она,  минута,  которую  мы  так  ждали  и  верили,
стиснув  зубы,  верили  в  ее  приход.  Мы  —  в  Берлине!  Сейчас  гит¬
леровские  генералы  поставят  свою  подпись  на  акте,  не  переми¬
рия,  нет,  а  безоговорочной,  не  какой-либо  иной,  капитуляции.
 Ах,  если  бы  упали  стены  этого  зала,  и  явилось  чудо,  и  этот
стол  смогли  бы  окружить  все  герои  нашей  святой  Отечественной
войны  —  живые  и  мертвые!  Все,  кто  сражался  на  фронте  и
тяжко  работал  в  тылу.  Если  бы  вожак  двадцати  восьми  героев-
панфиловцев,  светловолосый,  дорогой  Василий  Клочков,  упавший
тогда,  в  сорок  первом  году,  на  промерзшую  землю  Подмосковья,
мог  очутиться  здесь  ну  хотя  бы  на  несколько  секунд!  Он  постоял
бы  в  сторонке,  залитый  кровью,  с  черным  от  усталости  лицом,
с  измученными  глазами,  постоял  бы  и  выдохнул:  «Ну  вот  и
хорошо.  Не  зря,  значит,  мы...»
 Но  чудес  нет,  и  нет  Клочкова,  его  уже  не  будет  никогда.
Нет  многих  и  многих.  Ах,  скольких  нет,  погибших  затем,  чтобы
живые  пришли,  ворвались  наконец  в  Берлин  и  здесь  оконча¬
тельно,  на  века,  утвердили  их  торжествующее  бессмертие!  Нет
Клочкова.  Есть  этот  зал,  ряды  столов,  тишина  и  властный  голос
маршала  Жукова:
 —  Пусть  войдет  немецкая  делегация!
 150

До  этого  минут  десять  шла  процедура  оглашения  на  разных
языках  документов  о  полномочиях  представителей  союзного
командования.  Я  смутно  помню  ее  детали:  волновался,  думал
о  многом,  видел  все  как  в  тумане.
 А  теперь  дежурные  офицеры  распахнули  двустворчатую
дверь,  и  на  ее  пороге  появились  Кейтель,  Фридебург  и  Штумпф.
 От  двери  до  стола-обрубка  было  три  шага.  Кейтель  прошел
их,  остановился  за  средним  креслом,  картинно  вытянул  правую
руку  с  маршальским  жезлом,  подержал  его  перед  собой  и  тот¬
час  же  отдернул  к  груди.  Так  было  исполнено  два  раза.  В  этом
неожиданном  жесте  было  что-то  до  такой  степени  комичное,  не
идущее  ни  к  чему,  нечто  цирковое  и  нелепое,  что  сначала  я
даже  подумал,  будто  он  проделал  какое-то  физкультурное  упраж¬
нение.  Закончив  свою  манипуляцию,  Кейтель  опустился  в  крес¬
ло,  положив  жезл  на  стол.  Фридебург  и  Штумпф  сели  по  бокам.
За  спинами  всех  троих  встали  адъютанты.
 Председательствующий  объявляет:
 —  Сейчас  предстоит  подписание  акта  о  безоговорочной  капи¬
туляции.
 Кейтель,  которому  наш  переводчик  громко  переводит  эти  сло¬
ва,  утвердительно  кивает  головой  и  довольно  живо  повторяет:
 —  Да,  капитуляция!
 —  Имеет  ли  делегация  документ,  подтверждающий  ее  пол¬
номочия  подписать  акт  о  капитуляции  от  имени  немецкого  вер¬
ховного  командования?
 Кейтель  безмолвно  передает  подошедшему  советскому  офи¬
церу  тонкую  папку,  и  тот  уносит  ее  к  главному  столу.
 —  Согласна  ли  немецкая  делегация  подписать  врученный  ей
акт  о  капитуляции?
 И  снова  Кейтель  поспешно  кивает  головой  и  отчетливым  го¬
лосом,  но  как-то  бессвязно  произносит:
 —  Да...  да...  согласны...  капитуляция...  да!
 И  здесь  произошло  вот  что.  Кивая  головой  и  произнося  свое
«да!.,  да!..»,  Кейтель  левой  рукой  дал  знак,  очень  ясно
выражавший  желание,  чтобы  ему  положили  на  стол  то,  что  он
должен  подписать.  Пальцами  же  правой  руки  он  при  этом  изо¬
бразил  над  столом  некую  мелкую  зыбь,  имитирующую  движе¬
ния  пишущего  человека.
 Тогда  маршал  Жуков  встал  и  негромк  отделяя  слово  от
слова  короткими  паузами,  сказал:
 —  Представителям  верховного  немецкого  командования  пред¬
лагается  подойти  сюда  и  подписать  акт  здесь.  —  Повелительным
взмахом  руки  он  описал  полукружие,  показывающее  тот  путь,
который  должны  пройти  немецкие  генералы  от  своих  мест  до
маленького  столика,  придвинутого  почти  вплотную,  но  с  не¬
большим  все-таки  зазором,  к  главному  столу.
 История  давала  беспощадный  урок.  Резко,  до  мельчайших
штрихов  запомнилось:  фельдмаршал  Кейтель  идет  к  столу,  где
сидят  представители  союзного  командования.
 Он  помедлил  несколько  секунд.  Крупные  капли  пота  высту¬
151

пили  на  его  лице.  До  этого  мгновения  он  старался  сохранить
хладнокровие.  Теперь  он  едва  владеет  собой.  Рукой  в  белой
лайковой  перчатке  он  стер  пот  с  лица,  но  в  следующее  мгнове¬
ние  оно  вновь  покрылось  испариной.  На  перчатке,  видимо,  было
свежее  чернильное  пятнышко,  и  оно  внезапно  перекочевало  на
верхнюю  часть  щеки  генерал-фельдмаршала.
 Так,  с  синяком  под  глазом,  мокрый  от  приступа  удушья,
Кейтель  проходит  дорогу  позора  и  на  уголке  огромного  стола
подписывает  акт  о  капитуляции.
 Сейчас,  спустя  четверть  века,  нельзя  не  поразмышлять  над
тем,  что  ведь  эта  сцена  произошла  в  Берлине,  в  том  самом  го¬
роде,  откуда  Гитлер  кричал  на  весь  мир,  что  вооруженному  цар¬
ству  рейха  не  будет  конца.
 Чужие  заблуждения  не  стоит  коллекционировать  только  в
том  случае,  если  они  невинны,  но  злые  иллюзии  опрометчивых
и  неразумных  политиков  дорого  обходятся  народам,  да  и  им  са¬
мим  в  конечном  итоге  не  приносят  пользы  в  наш  век.  Всем  по¬
клонникам  политики  с  позиции  силы  пора  наконец  сесть  за
парту  и  заново  внимательно  проштудировать  уроки,  которые  дал
им  строгий  и  опытный  учитель  —  история.
 Кейтель  возвратился  на  свое  место.  Вид  его  был  страшен.
Он  терзал,  мял  свой  подбородок  рукой  в  перчатке,  голову  все
больше  откидывал  назад,  так,  будто  хотел  закатить  обратно
под  веки  готовые  просочиться  оттуда  слезы.  Его  адъютант,  стояв¬
ший  за  креслом  в  положении  «смирно»,  плакал  с  совершенно
неподвижным,  застывшим,  как  маска,  лицом.
 Вслед  за  Кейтелем  пошел,  подписал  акт  и  вернулся  тяжело
ступавший  генерал  Штумпф.  За  ним  —  с  меловым  лицом  адми¬
рал  Фридебург.  Теперь  все  три  немецких  представителя  снова
сидят  за  своим  столом.  Фридебург  пустыми  глазами  смотрит  в
пространство  прямо  перед  собой.  Штумпф  искоса  поглядывает
на  главный  стол,  где  акт  скрепляют  своими  подписями  уполно¬
моченные  союзников,  принявшие  капитуляцию.
 О  чем  думают  в  этот  миг  гитлеровские  генералы?  Чванли¬
вые,  «непобедимые»,  с  раскатистым  прусским  «р-р-р»  в  голосе,
привыкшем  отдавать  команды,  с  передававшейся  из  поколения
в  поколение  немецкого  генералитета  надменностью  и  чувством
превосходства  над  любым  существом,  которое  не  носит  мундира
немецкой  армии.
 О  чем  они  думают?  Кто  знает!..
 ...Я  откладываю  перо  и  долго  смотрю  на  старую  фотографию,
что  зафиксировала  Кейтеля  в  момент,  когда  он  подписывал  акт.
Кейтель  бледен,  растерян.  Я  вспоминаю  еще:  он  никак  не  мог
удержать  монокль  у  глаза,  вскидывал  стеклышко,  прищури¬
вался,  оно  снова  падало,  повиснув  на  черном  шнурке,  —  прыгали
мускулы  лица.  Наконец  он  с  ним  справился  и  вывел  свою  под¬
пись.  За  его  спиной  и  по  сторонам  толпились  люди  —  наши
офицеры,  дипломаты.  Иных  я  узнаю  на  фотографии.
 Вот  сравнительно  еще  молодой,  статный  человек  в  форме
сотрудника  Министерства  иностранных  дел,  он  стоит  совсем  ря¬
152

дом  с  понуро  сидящим  Кейтелем  —  это  Андрей  Андреевич
Смирнов.  Два-три  раза  в  году  я  встречаю  его,  когда  он  приез¬
жает  в  Москву,  мы  живем  в  одном  доме,  на  одном  этаже.  Он
долгое  время  был  послом  Советского  Союза  в  Бонне.  Там,  на
дипломатических  приемах,  этикет,  наверно,  не  позволял  ему  де¬
литься  с  канцлером  своими  карлсхорстскими  впечатлениями.
Жаль,  конечно.  Свидетельство  очевидца  всегда  дорого.
 Из  тех  троих  ныне  жив,  кажется,  только  Штумпф.  Кейтель
повешен  в  числе  главных  военных  преступников  по  приговору
Нюрнбергского  трибунала.  Фридебург  вскоре  после  капитуляции
покончил  с  собой  —  бросился  в  пролет  лестницы...
 Акт  был  подписан  и  на  главном  столе.
 —  Немецкая  делегация  может  покинуть  зал.
 И  тут  произошло  нечто,  поразившее  меня  до  крайности.
Кейтель  встал  и,  снова  обратив  лицо  к  залу,  проделал  свое  неле¬
пое  гимнастическое  упражнение  с  жезлом.  Мне  показалось,  что
Фридебург  смотрел  на  него  как  на  сумасшедшего.
 Дверь  распахнулась,  немцы  вышли.  Наши  за  главным  столом
улыбались.  Теддер  улыбался,  Спаатс  улыбался,  Делатр  де  Тас-
синьи  улыбался.  Раздалось  громовое  русское  «ура».  Напряжение,
царившее  в  зале,  как-то  разом  исчезло.  Люди  жали  друг  другу
руки,  обнимались.  Снова  распахнулись  двери,  в  зал  вошла  груп¬
па  советских  солдат,  числом  до  отделения,  с  большими  белыми
свертками.  Стали  накрывать  столы  скатертями  и  сервировать  их
для  торжественного  ужина...

ЧЕТВЕРТЫЙ
ЭШЕЛОН

ГЛАВА  ПЕРВАЯ
 10-15  января  1945  года
 Данилов
 Ветер  разогнал  облака,  лопнув¬
шие  словно  мыльная  пена,  и  тогда
показалось  солнце,  круглое  и  не¬
стерпимо  яркое.  Пронзительно  за¬
сиял  снег  на  крышах,  а  окна  до¬
мов  стали  багрово-красными,  как
при  пожаре.  Казалось,  что  горит
вся  улица  сразу.
 Данилов  открыл  форточку,  и
мороз  клубами  пара  ворвался  в
комнату.  Тонко  и  легко  зазвенели
шары  на  елке,  резче  запахло  хво¬
ей.  На  старом  градуснике  за  ок¬
ном  ртутный  столбик  застыл  меж¬
ду  цифрами  «девятнадцать»  и  «два¬
дцать».
 Январь  начался  круто.  Почти
бесснежный,  солнечный  и  яркий,
он  принес  в  Москву  мороз  и  безвет¬
рие.  Иван  Александрович  подождал
еще  несколько  минут  и  захлопнул
форточку.  Все,  теперь  елка  будет
пахнуть  хвоей  несколько  часов,  и
этот  запах,  пробиваясь  сквозь  тя¬
желый  дым  папирос,  напомнит  ему
сегодня  о  детстве  и  тихих  радостях.
 Теперь  надо  поставить  на  сто¬
лик,  рядом  с  креслом,  пепельницу,
положить  папиросы,  сесть  поудоб¬
нее  и  взять  книгу.
 Пять  дней  назад  его  вызвал
начальник  МУРа.  Идя  по  коридору
и  готовясь  к  предстоящему  разгово¬
ру,  Иван  Александрович  перебирал
в  уме  все  возможные  упущения
своего  отдела  и  мысленно  выстраи¬
вал  схему  беседы,  проговаривал
всю  ее  за  себя  и  за  начальника.
 Он  рассеянно  здоровался  с  со¬
трудниками  других  отделов,  но
мысленно  уже  вошел  в  знакомый  кабинет  и  сел  около  стола  в
жесткое  кресло,  «на  свое  место»,  как  шутили  его  ребята.
 Бессменный  секретарь  начальника  Паша  Осетров  встал,  уви¬
дев  входящего  в  приемную  Данилова.  Его  новенькие  погоны  да¬
же  в  тусклом  свете  лампы  отливали  портсигарным  серебром.
 —  Прошу  вас,  товарищ  подполковник,  товарищ  полковник
ждет.
 С  той  поры  как  в  милиции  ввели  погоны  и  персональные
звания,  Осетров  ко  всем  обращался  только  сугубо  официально.
 На  столе  начальника  горела  большая  керосиновая  лампа  под
зеленым  абажуром,  и  от  этого  в  кабинете  было  по-домашнему
уютно.
 —  Разрешите?
 —  Заходи,  Данилов,  садись.  —  Начальник  достал  из  ящика
стола  тоненькую  папку.  —  Стало  быть,  так.  —  Он  хлопнул  ла¬
донью  по  картонному  переплету.  —  Знаешь,  что  это  такое?
 —  Нет.
 —  Это  точно,  не  знаешь.  Пока.  Здесь,  Иван,  все  про  тебя
написано.
 —  Это  кто  же  постарался?
 —  Гринблат.
 —  Из  наркомата,  что  ли?
 —  Нет,  Данилов,  похуже.
 —  Оттуда?  —  Иван  Александрович  неопределенно  махнул
в  сторону  окна.
 —  Нет,  там  у  тебя  дружки  нежные.  Там  за  тебя  генерал
Королев  стеной.
 —  Ну,  тогда  буду  тонуть  в  пучине  неизвестности.
 —  Как  хочешь.  —  Начальник  открыл  папку.  —  Гринблат
профессор,  светило  в  некотором  роде.  Он  консультировал  тебя
во  время  медкомиссии.
 И  тут  Данилов  вспомнил  здорового  старика  в  золотых  очках,
к  которому  он  попал  на  медкомиссии.  У  него  был  медальный
профиль  и  кирасирские  усы.  Старик  беспрестанно  курил  тол¬
стые  папиросы  и  громогласно  командовал  врачами.
 —  Курите?  —  спросил  он  Данилова.
 —  Курю.
 —  Вредно.  Надо  бросить,  если  хотите  дожить  до  глубокой
старости.
 —  Так  у  нас  вообще  работа  вредная.  —  Данилов  покосился
на  пепельницу,  полную  окурков.
 —  Мне  можно  —  Профессор  улыбнулся.  —  Какой  же  инте¬
рес  запрещать  другим,  если  во  всем  отказывать  себе?
 Данилову  старик  явно  нравился.  Он  был  весел  и  совсем  не¬
похож  на  врача.
 —  Ладно,  —  профессор  протянул  ему  портсигар,  —  закури¬
те,  но  помните,  что  с  сердцем  у  вас  неважно.
 —  Это  как  же  понимать?  Плохо  или  совсем  плохо?
 —  Если  бы  было  плохо,  я  бы  вас  отправил  в  госпиталь.
157

Неважно.  —  Старик,  прищурившись,  посмотрел  на  Данилова.  —
Давно  беспокоит?
 —  С  сорок  второго.
 —  Лечились?
 —  Нет.
 — 	Плохо.  Это  совсем  плохо.  Я  выпишу  вам  лекарства,  рас¬
скажу,  как  их  надо  принимать.  Только  помните,  раз  начали
лечиться,  лечитесь.  Вам,  —  профессор  заглянул  в  историю  бо¬
лезни,  —  сорок  пять  лет.  С  вашим  сердцем  еще  можно  жить  и
жить,  только  его  поддерживать  надо.  Ясно?
 —  Ясно,  —  грустно  ответил  Данилов,  старательно  пытаясь
вспомнить  мудреное  название  болезни.
 Когда  он  подходил  к  двери,  старик  крикнул  ему  в  спину:
 —  Отдых,  слышите,  подполковник,  отдых!
 — 	...Так  вот,  Данилов,  —  начальник  полистал  бумажки,  —
я  в  этом  ничего  не  понимаю,  но  Гринблат  настаивает  на  твоем
отпуске.  Я  докладывал  руководству,  оно  отнеслось  с  понима¬
нием.
 —  То  есть  как  это?  —  удивился  Иван  Александрович.
 —  А  очень  просто.  Разрешено  тебе  отдохнуть  аж  целых  де¬
сять  дней.  То-то.  Видишь,  какой  ты  у  нас  незаменимый,  берегут
твое  здоровье.  Сдавай  дела,  и  марш  домой.
 —  А  как  же?..
 —  А  вот  так  же,  мне  генерал  приказал:  будет  сопротив¬
ляться  —  домой  под  конвоем.  Кому  передашь  отдел?
 —  Муравьеву.  Зама  вы  же  мне  не  дали.
 —  Игоря  выдвинем  чуть  позже,  мы  документы  в  кадры  уже
заслали.
 —  Хорошо,  —  Иван  Александрович  встал,  —  это  дело.  Па¬
рень  расти  должен,  ему  майора  получать  скоро.
 —  Странно  у  нас  с  тобой  получается.  —  Начальник  при¬
крутил  фитиль  лампы.  —  Как  хороший  оперативник,  так  его
на  руководство.  Пошли  бумажки,  сводки,  и  кончается  сыщик...
 —  Это  вы  обо  мне?
 —  О  себе.
 —  А-а.
 —  Что  акаешь?  Я  ведь  дело  говорю.
 —  Не  мы  эти  порядки  устанавливали.
 —  Это  точно.  Так  ты  дела  передай  сегодня  же  и  домой.
А  я  прикажу,  чтобы  тебя  никто  не  беспокоил.  Лежи  читай,  в
кино  ходи,  в  театр.  Когда  последний  раз  в  кино  был?
 —  До  войны.
 —  Я  тоже.  Но  тем  не  менее  ты  сходи  в  кино,  отвлекись.
 —  Схожу,  —  неуверенно  ответил  Данилов.
 —  Бодрости  не  слышу  в  голосе,  Иван.  Радости  нет.
 —  Отвыкли  мы  от  отпусков.  Вы  говорите  —  десять  дней,  а
что  я  делать  буду,  не  знаю.
 —  Разберешься.  Ну,  счастливо,  жене  кланяйся,  будет  у  ме¬
ня  свободная  минута  —  заскочу.  Есть  дома-то?  —  Начальник
многозначительно  щелкнул  пальцами.
 158

—  Найду.
 —  Вот  и  хорошо.  Отдыхай,  Данилов.
 В  комнате  стало  темно,  но  он  не  зажигал  света.  На  это  надо
было  потратить  массу  усилий:  встать  с  кресла,  дойти  до  окна,
опустить  светомаскировку,  потом  вернуться  назад  и  зажечь  лам¬
пу.  Двигаться  не  хотелось.  Хотелось  сидеть,  смотреть  в  окно,
ставшее  почти  черным.  В  квартире  поселилась  непривычная  ти¬
шина,  только  на  кухне  звонко  падали  в  раковину  капли  из
крана.
 Ему  было  хорошо  сидеть  вот  так,  бездумно,  расслабившись.
Старое  кресло,  мягкое  и  просиженное,  названное  почему-то
♦  вольтеровским»,  удобно  приняло  его  в  свое  уютное  лоно  и,  ка¬
залось,  несло  куда-то  сквозь  полумрак  и  квартирную  тишину.
 Нет.  Вставать  положительно  не  хотелось.  Нечасто  за  послед¬
ние  годы  он  мог  так  вот  отдохнуть.  С  утра  после  завтрака  сесть
в  кресло,  взять  пухлый  том  Алексея  Толстого  и  читать  не  пере¬
ставая,  не  останавливаясь.  Найдя  особо  удачную  фразу,  Дани¬
лов  опускал  книгу  и  повторял  ее  несколько  раз,  словно  пробуя
на  вкус.  И  немедленно  слова  приобретали  какой-то  особый,  до¬
толе  непонятный  смысл,  звучали  совершенно  по-новому.
 Он  так  и  просидел  до  темноты,  а  когда  читать  стало  невоз¬
можно,  опустил  книгу  на  колени,  унесясь  в  далекий  семнадца¬
тый  век.
 Телефонный  звонок  был  неожидан  и  резок.  И  пока  Данилов
шел  к  телефону,  он  подумал,  что  это  первый  звонок  за  весь  день.
 —  Слушаю.
 —  Витя?
 —  Нет,  скорее  я  Ваня.
 —  А  Витю  можно?  —  Женский  голос  был  до  предела  игрив.
 —  Вот  Вити-то  у  нас  и  нет.
 ♦  Ти-ти-ти»,  —  запела  трубка.
 Вот  теперь  надо  закурить.  Данилов  нащупал  пачку  папирос,
чиркнул  спичкой  и  с  удовольствием  затянулся.  Телефонный  зво¬
нок  словно  разбудил  его,  вернул  в  привычный  мир,  разрушил
связь  времен,  так  прочно  приковавшую  его  к  царствованию
Петра.  Что  и  говорить,  этот  первый  за  многие  годы  отпуск  он
проводит  очень  хорошо.
 Данилов  затянулся,  но  почему-то  не  почувствовал  вкуса  па¬
пиросы.
 «Я  же  курю  в  темноте,  а  когда  не  видать  дыма,  не  чув¬
ствуешь  вкуса  табака».
 Он  подошел  к  окну,  опустил  маскировочную  штору,  зажег
лампу.  Что  же  дальше?  Наташа  придет  часа  через  два.  Есть  не
хочется.  Почитать?  Нет.  Пока  не  надо.  Так  нельзя,  слишком
много  для  одного  раза.  Это  как  переесть  вкусного.  Что-то  атро¬
фируется.  Может  быть,  погулять  пойти?  Эта  мысль  совсем  раз¬
веселила  Данилова,  а  вместе  с  тем  он  вдруг  понял,  что  просто
отвык  от  выходных.  Разучился  отдыхать,  как  другие  люди.
 Вчера  вечером  они  с  Наташей  ходили  в  кино.  Шел  новый
159

фильм  «В  шесть  часов  вечера  после  войны».  Картина  поразила
Данилова  своей  полной  отрешенностью  от  жизни.  И  хотя  все
эго  называлось  музыкальной  кинокомедией,  Иван  Александро¬
вич  никак  не  мог  понять,  почему  для  этой  цели  режиссеру  по¬
надобилась  именно  военная  тема.
 На  экране  бравые  командиры-артиллеристы,  артисты  Самой¬
лов  и  Любезное,  затянутые  новенькими  ремнями  снаряжения,
командовали  батареей  сорокапяток.  После  первого  же  залпа  поле
покрылось  огромными  грибами  разрывов.  Когда  дым  на  экране
рассеялся,  то  зритель  увидел  искореженные,  разбитые  немецкие
танки.  Да  и  вообще  война  для  авторов  фильма  была  эдаким
веселым  пикником,  на  котором  много  поют,  пляшут  и  иногда
стреляют.
 Они  с  Наташей  шли  домой  по  засыпанной  снегом  Пресне,
и  у  Данилова  никак  не  могло  пропасть  ощущение,  что  его  об¬
манули.
 —  Ну  что  ты  такой  надутый?  Фильм  не  понравился?
 —  Не  понравился.
 —  Ох,  Ваня,  до  чего  же  ты  трудный  человек!  —  вздохнула
Наташа.  —  Ты  пойми,  что  это  же  комедия,  гротеск...
 —  Так  вот  пусть  смеются  над  чем-нибудь  другим.  Война  —
дело  жестокое,  над  ней  смеяться  нельзя.
 —  Но  ты  пойми,  главная  идея  фильма  —  победа.  Свидание
влюбленных  после  войны.  Ты  подумай  о  своевременности  фильма.
Война  еще  идет,  а  мы  уже  говорим  о  победе.
 —  Я  понимаю,  —  Данилов  усмехнулся,  —  это  все  так.
Но  ведь  можно  было  бы  сделать  по-другому.  Без  войны.  Пускай
герои  говорят,  пишут  о  ней,  но  не  показывать  сцен  боя.
 —  Ох,  Данилов,  —  вздохнула  Наташа,  —  ты  у  меня  ретро¬
град  и  консерватор.
 Иван  Александрович  тогда  промолчал.  Он  не  смог  спорить
с  ней.  Конечно,  не  ему  судить  о  войне.  В  основном  он  видел
последствия  боев,  выезжая  на  оперативные  мероприятия  в  при¬
фронтовую  зону.  Правда,  ровно  месяц  он  воевал  в  составе  ба¬
тальона  московской  милиции  зимой  сорок  первого,  под  Москвой.
Тогда-то  он  и  увидел,  что  такое  сорокапятка.  Именно  тогда  под
Подольском  Иван  Александрович  сделал  для  себя  горькое  от¬
крытие,  которое  потом  долго  мучило  его.  За  тот  холодный  и
вьюжный  месяц  он  понял,  что  недостаточно  одной  храбрости
бойцов  и  командиров  —  нужна  техника.  Самоотверженность  лю¬
дей  смогла  остановить  врага,  а  победить  его  смогла  все-таки
техника.
 ...Данилов  погасил  папиросу,  вышел  на  лестницу,  открыл
почтовый  ящик.  Сегодня  принесли  «Правду»  и  первый  номер
«Огонька».  По  старой  привычке  открыл  четвертую  страницу.
Итак,  кино  и  театр.  Кинокомедия  «Сердца  четырех»  —  «Метро¬
поль»,  «Ударник»,  «Москва»,  «Колизей»,  «Художественный»,
«Шторм»,  «Форум»,  «Родина»,  «Таганский»,  «Орион»,  «Динамо»,
«ЗИС».  Документальный  фильм  «К  вопросу  о  перемирии  с  Фин¬
ляндией»  —  «Метрополь».
 160

«Новости  дня»  №  18—44  —  «Новости  дня»,  «Хроника».
«Дело  Артамоновых»  —  «Наука  и  знание».
 ♦  Жила-была  девочка»  —  «Метрополь»,  «Заря».
 «Воздушный  извозчик»  —  «III  Интернационал».
 «Степан  Разин»  —  «Кадр».
 «Актриса»  —  «Экран  жизни».
 «Гроза»  —  «Диск».
 «Семнадцати  летние»  —  «Экспресс».
 И  опять  «Жила-была  девочка».  В  «Авроре»  можно  посмот¬
реть.  «За  Советскую  Родину»,  «Заключенные»  шли  в  «По¬
вторном».
 В  ЦДКЖ  —  гастроли  Ленинградского  театра  комедии,  в
Театре  оперетты  «Украденная  невеста»,  Театр  миниатюр  показы¬
вал  «Где-то  в  Москве»,  в  цирке  —  «Сегодня  и  ежедневно  за¬
служенный  артист  РСФСР  А.  Н.  Александров  —  леопарды  и
черная  пантера».
 Данилов  пробежал  глазами  объявления.  Так,  все  понятно.
Теперь  первая  страница.
 «От  Советского  Информбюро.
Оперативная  сводка  за  10  января.
 В  течение  10  января  северо-восточнее  города  Комарно  наши
войска  с  боями  заняли  населенные  пункты  Виня,  Барт,  Нова
Вьеска,  Перебете,  Старая  Дяла,  Мартош  и  железнодорожные
станции  Новая  Вьеска,  Старая  Дяла,  Хетин,  Комарно-Тэгельная
(2  километра  северо-восточнее  города  Комарно).  За  9  января
в  этом  районе  наши  войска  взяли  в  плен  более  800  немецких
солдат  и  офицеров.  В  Будапеште  наши  войска,  сжимая  кольцо
окружения  немецко-венгерской  группировки,  с  боями  заняли
крупнейший  заводской  район  Чепель  и  остров  Обудай  с  судо¬
строительными  верфями.  За  день  боев  нашими  войсками  заня¬
то  в  городе  свыше  тысячи  кварталов.  В  боях  в  районе  города
Будапешта  за  9  января  взято  в  плен  более  3000  немецких  и
венгерских  солдат  и  офицеров.  Северо-западнее  и  западнее  Бу¬
дапешта  атаки  пехоты  и  танков  противника  успешно  отбива¬
лись  нашими  войсками.  За  9  января  в  этом  районе  подбито
и  уничтожено  40  немецких  танков.
 На  других  участках  фронта  существенных  изменений  не
было».
 Он  положил  газету,  взял  «Огонек».  На  всю  обложку  портрет
Грибоедова,  на  развороте  фотография  «На  дорогах  Венгрии».
Бесконечная  толпа  пленных  венгерских  солдат,  небритых,  в  мя¬
тых  шинелях,  в  пилотках,  натянутых  на  уши.  И  сразу  же  па¬
мять  вернула  его  в  жаркий  июньский  день  прошлого,  сорок
четвертого  года,  когда  по  улицам  Москвы  вели  немецких  плен¬
ных.  Огромная  колонна  растянулась  по  всей  улице  Горького.
Голова  ее  была  на  площади  Маяковского,  а  хвост  —  на  Ленин¬
градском  шоссе.
 И  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4

Данилов  стоял  у  кукольного  театра  у  самой  бровки  тротуара,
он  был  в  форме,  и  поэтому  ему  удалось  стать  ближе  к  мосто¬
вой.  Улицы  были  заполнены  москвичами,  люди  сидели  даже  на
крышах  домов.  Впереди  колонны  шли  генералы  и  старшие  офи¬
церы.  Эти  еще  пытались  бравировать,  были  подтянуты,  выбриты,
кое-кто  с  моноклями.  Они  делали  вид,  что  ровно  ничего  не  слу¬
чилось  и  что  привели  их  сюда  просто  на  прогулку.  За  ними  шла
безлико-серая  масса,  поражающая  своим  однообразием.  Данилов
внимательно  вглядывался,  но  так  и  не  мог  запомнить  ни  одного
лица.  И,  пропуская  мимо  себя  шеренги  небритых,  неопрятных
людей,  он  вспоминал  октябрь  1941  года,  почти  пустые  улицы
Москвы,  кучи  сожженных  бумаг  во  дворах.  Тогда  немцам  не
удалось  войти  в  Москву.  Теперь  их  ведут  по  улицам  солдаты
полка  НКВД,  и  ему  не  верится,  что  кто-то  из  них  вылезал  из
мотоцикла  совсем  недалеко  от  Москвы.
 Данилов  закрыл  журнал  и  пошел  надевать  сапоги,  он  все
же  решил  пройтись,  хотя  сама  мысль  об  этом  казалась  ему
смешной.
 Муравьев  (утро  того  же  дня)
 Игорь  дописывал  справку.  Начал  писать  ее  еще  Данилов,  но
перед  уходом  в  отпуск  он  положил  перед  Муравьёвым  несколько
исписанных  страниц  и  сказал:
 —  С  сего  дня  согласно  приказу  по  управлению  я  числюсь
в  десятидневном  отпуске.  Так  что  этот  труд  допишешь  ты,  как
мой  заместитель.
 —  Как  дописывать  труд,  —  ехидно  заметил  Игорь,  —  так  я
заместитель,  а  как  жалованье  получать  —  все  старший  опер¬
уполномоченный.
 —  Тебя,  Муравьев,  погубит  жадность.  Не  в  деньгах  счастье,
товарищ  капитан.
 —  Но  с  ними,  товарищ  подполковник.  Справку  я,  конечно,
допишу,  но,  как  вам  известно,  моя  жена,  Инна  Александровна,
врач,  она  мне  тоже  найдет  какую-нибудь  болезнь.
 —  Это  ты  правильно  решил.  Сходи  к  врачу,  здоровье  надо
беречь  именно  в  твоем  цветущем  возрасте,  а  не  лакать  с  Пара¬
моновым  водку  в  парке  «Сокольники»  и  коммерческом  ресто¬
ране  «Москва».
 —  А  вы  откуда  знаете?  —  Игорь  густо  покраснел.  —  Ну
правда,  Иван  Александрович,  кто  стукнул?
 —  Хорошие  люди.
 —  Так  мы  вовсе  не  водку  пили,  а  пиво.
 —  Ой  ли?
 —  Подумаешь,  одну  бутылку  всего.
 —  Вот  ты  к  врачу  и  сходи,  пусть  он  тебя  от  пьянства  вы¬
лечит,  —  улыбнулся  Данилов.  —  Мне  Инна  звонила,  я  сказал,
что  ты  был  у  меня.  Запомни  это,  я  твою  молодую  семью  сохра¬
нил,  так  что  теперь  ты  за  меня  все  справки  писать  будешь.
 162

—  Буду,  ой  буду,  Иван  Александрович,  —  засмеялся  Игорь,—
а  то  я  удивился,  чего  она  не  ругалась.
 —  Запомни:  не  тот  друг,  с  кем  водку...
 —  Пиво,  ей-богу,  пиво.
 —  Ну,  пусть  пиво.
 —  Вас  понял,  а  предателя  Парамонова...
 —  Ты  на  него  не  клепай,  он  мужик  —  кремень,  другие  вас
видели,  совсем  другие  люди.
 Первые  пять  дней  Муравьев  так  и  не  брался  за  эту  справку,
но  сегодня  утром  ему  позвонил  из  ГУББ  наркомата  полковник
Серебровский,  которого  в  прошлом  году  перевели  из  МУРа,  и
сказал,  что  справка  не  позже  завтрашнего  дня  должна  лежать
на  столе  начальника  главка.  Игорь  бросил  все  дела,  заперся  в
кабинете  Данилова  и  начал  дописывать  проклятую  справку.
К  десяти  часам  голова  у  него  начала  гудеть,  а  перед  глазами
прыгали  бесконечные  проценты  и  цифры.
 Он  так  и  не  дописал  последней  страницы,  когда  зазвенел  те¬
лефон  спецсвязи.
 —  Муравьев.
 —  Дежурный  Попов.  В  Зачатьевском,  дом  пятнадцать,  воору¬
женное  нападение  на  работника  милиции.  Тебе  приказано  срочно
выехать.  Машина  у  подъезда.
 Участковый  инспектор
младший  лейтенант  Соколов
 Когда  Соколова  назначили  на  этот  участок,  начальник  от¬
деления  сказал:
 —  Мы,  младший  лейтенант,  посоветовались  и,  принимая  во
внимание  ваши  фронтовые  ранения,  решили  дать  самый  тихий
участок,  район  Зачатьевского  монастыря.
 Соколов  не  спорил.  Тихий  так  тихий.  Он  даже  обрадовался
этому.  Опыта-то  у  него  милицейского  не  было  вовсе.  В  сорок
первом  служил  на  румынской  границе,  но  не  на  заставе,  а  в  ма¬
невренной  группе.  Воевал  как  все.  Отступал  от  Днестра  до  Одес¬
сы,  оттуда  на  Кавказ.  Но  тем  не  менее  везде  нес  службу  свою
пограничную.  Был  старшиной  заставы,  только  именовалась  она
заставой  по  охране  тыла  действующей  Красной  Армии.  Они
контролировали  рокадные  дороги,  охраняли  железнодорожные
узлы,  прочесывали  тыловые  леса.  Служба  была  нелегкой.  Банды,
дезертиры,  диверсанты.  Всякое  случалось.  Ведь  не  зря  получил
он  два  ордена  и  четыре  медали.  Но,  кроме  этого,  дважды  куснула
его  пуля.  Один  раз  отлежался  в  медсанбате,  а  вот  после  вто¬
рого  ранения  уволили  вчистую.  В  военкомате,  когда  становился
на  учет,  предложили  пойти  на  курсы  при  милиции.  Пошел.  Про¬
учился  четыре  месяца,  стал  младшим  лейтенантом.
 Участок  его  действительно  был  спокойным.  Тихие  переулки,
заросшие  травой,  остатки  монастыря,  две  керосиные  лавки,  фи¬
11
 163

лиал  дровяного  склада,  булочная,  три  магазина-распределителя.
Мужчин  почти  не  было  —  все  на  фронте,  мальчишки  постарше,
живущие  в  его  домах,  работали  на  маленьких  соседних  заводи¬
ках.  Делали  там  стабилизаторы  для  мин,  деревянную  тару  для
снарядов,  кожухи  к  пулеметам  «максим».
 За  год  он  перезнакомился  со  всеми,  кто  жил  на  его  участке,
и  знал  точно:  если  в  третьем  распределителе  скандал  —  зна¬
чит,  это  Анна  Махоркина,  зловредная  тетка  из  дома  четыре  по
Димитриевскому  переулку.  Если  диким  голосом  кричит  хромой
Хасан  с  дровяного  склада  —  значит,  опять  набезобразничали
пацаны  с  Кропоткинской,  если  у  Насти,  буфетчицы  в  единствен¬
ной  пивной  на  его  участке,  глазки  словно  катаются  в  масле  —
значит,  пиво  она  продает  «балованное».
 И  он  заходил  к  Махоркиным,  и  беседовал  с  Анной,  стыдил
ее,  что  не  к  лицу  жене  фронтовика  устраивать  скандалы  в  ма¬
газине,  вызывал  к  себе  в  комнату  при  домоуправлении  родите¬
лей  пацанов,  нашкодивших  на  дровяном  складе,  крепко  штра¬
фовал  буфетчицу,  грозясь  возбудить  уголовное  дело.  Да  разве
мало  забот  у  участкового,  да  еще  в  городе,  да  во  время  войны.
Был  случай,  пришлось  применить  оружие,  дважды  в  магазине
с  поличным  взял  карманников,  крадущих  у  людей  карточки.
Разное  было.
 С  давних  пор,  с  пограничной  службы,  все,  что  его  интересо¬
вало,  записывал  Василий  Соколов  в  тетрадку,  так  он  поступал
и  в  милиции.  Приедет  новый  человек,  он  его  заносит  в  свою
«черную  книгу»,  все  у  соседей  о  нем  узнает,  на  работе  дели¬
катно  проверяет.  Никуда  не  денешься  —  дело  военное.  Так  попал
к  нему  в  тетрадь  гражданин  Судин  Илья  Иосифович,  1897  года
рождения,  инвалид  труда,  ранее  несудимый,  работающий  упол¬
номоченным  Управления  колхозов  Азербайджанской  ССР  по  снаб¬
жению  продовольствием  и  мануфактурой  областей  БССР,  вос¬
станавливающихся  после  оккупации.
 Илья  Иосифович  поселился  в  Зачатьевском  переулке,  дом
пятнадцать,  квартира  шесть.  Человек  он  был  в  районе  приме¬
чательный.  Зимой  ходил  в  кожаном  пальто  на  меху,  пыжиковой
шапке,  белых  бурках,  обшитых  желтой  кожей.  Он  часто  ездил
в  Баку  и  Белоруссию,  привозил  домой  мешки  с  урюком  и  сухо¬
фруктами,  делился  с  соседями,  говорил,  что  родственники  из  Баку
подбрасывают.  Соколов,  внимательно  наблюдая  за  его  квартирой,
отметил,  что  образ  жизни  Судин  ведет  замкнутый,  гостей  у
себя  принимает  редко,  сам,  когда  бывает  в  Москве,  в  основном
сидит  дома  или  уходит  куда-то  с  военным  в  форме  летчика.
 Соколов  побывал  в  постпредстве  Азербайджана,  поговорил
с  кадровиком,  тот  о  Судине  толком  ничего  сказать  не  смог,  дал
личное  дело.  Соколов  его  прочитал,  выписал  кое-что.  А  вот  за¬
чем?  Да  просто  так,  не  нравился  ему  Илья  Иосифович,  и  все
тут.  Спроси  почему  —  участковый  бы  не  ответил.  Вежливый,
здоровается  с  ним  приветливо,  на  чай  приглашал,  соседи  о  нем
хорошо  говорят.  А  вот  что-то  было  в  нем  не  то.
 Когда  Соколов  встречал  этого  розовощекого,  добродушно  улы¬
164

бающегося  человека,  не  мог  он  поверить,  что  получил  Судин
инвалидность  на  Магнитке,  не  верил,  что  съедает  его  застарелый
туберкулез.
 О  своих  сомнениях  доложил  он  начальнику  угрозыска  отде¬
ления  капитану  Платонову.  Тот  выслушал  его,  попросил  написать
рапорт,  сказал,  что  разошлет  запросы.  Но  по  нынешним  време¬
нам  бумаги  идут  долго.
 —  Жди,  —  сказал  капитан  участковому,  —  работаешь  пра¬
вильно.
 Несколько  раз  приезжали  к  Судину  машины.  Все  номера  их
на  всякий  случай  Соколов  тоже  записал.  Мало  ли  что.  Вдруг
понадобится.
 10  января  он  в  отделение  пришел,  как  всегда,  к  восьми  утра.
 —  Здорово,  Соколов,  —  дежурный  пожал  ему  руку,  —  там
тебя  дворничиха  дожидается.
 В  коридоре  на  истертой  до  блеска  деревянной  скамье  сидела
дворничиха  из  дома  пятнадцать.  Ждала  она  его  недолго,  как
заметил  Соколов,  снег  у  нее  на  валенках  так  и  не  успел  рас¬
таять.
 —  Ты  чего  это,  Климова,  в  такую  рань?
 —  Да  как  же,  Василий  Андреевич,  несчастье  у  нас  какое.
Жилец-то  из  шестой...
 —  Судин,  что  ли?
 —  Он  самый,  Илья  Иосифович  по  делам  уехал,  а  у  него
что-то  с  газом.  Видать,  горел,  он  не  выключил,  а  знаете,  как
теперь,  газ-то  по  три  раза  на  день  перекрывают.  Вонища  на  всю
лестницу.
 —  А  я  тебе,  Климова,  зачем?  —  Соколов  начал  расстеги¬
вать  шинель.  —  Я  же  не  слесарь.
 —  Так  слесаря  я  позвала.  А  он  ни  в  какую,  говорит,  без  ми¬
лиции  не  пойду.  Мало  что  пропадет  или  еще  как.
 —  Это  он,  пожалуй,  прав.  —  Соколов  застегнул  шинель.  —
А  почем  ты  знаешь,  что  жильца  нет?
 —  Так  я  и  в  дверь  звонила,  и  по  телефону.
 —  Какой  у  него  номер?
 —  Г-1-74-78.
 —  Пойду  сам  позвоню.
 Соколов  вышел  в  дежурку,  набрал  номер.  Двадцать  раз  ба¬
совито  и  длинно  пропела  трубка.
 «Надо  идти,  —  подумал  участковый,  —  а  то,  не  дай  бог,
газ  скопится,  замкнет  где  электричество,  одна  искра  —  и  весь
дом  на  воздух».
 Идти  не  хотелось,  он  добирался  до  работы  из  общежития  на
Шаболовке  с  двумя  пересадками,  в  трамвае  было  холодно,  как
в  погребе.  Он  продрог  в  подбитой  «рыбьим  мехом»  синей  мили¬
цейской  шинели,  ноги  в  сапогах  сделались  дубовыми,  а  глав¬
ное,  от  холода  у  него  длинно  и  мучительно  ныло  раненое  плечо.
 Но  ничего  не  поделаешь:  идти  было  надо.
 —  Я  в  дом  пятнадцать,  в  Зачатьевский,  —  сказал  Соколов
дежурному,  —  там  с  газом  что-то.
 165

—  Ладно.  —  Голос  у  дежурного  был  вялый  и  сонный.
 Соколов  вышел  на  улицу,  и  холод  снова  сдавил  его  желез¬
ным  обручем.  Снег  визжал  под  подошвами  сапог,  переулок,  зава¬
ленный  сугробами,  казался  синим.  Где-то  за  Москвой-рекой,  над
башенкой  монастыря,  появилась  мутноватая  светлая  полоска,  от¬
туда  в  город  приходил  рассвет.
 Соколов  шел  быстро,  и  дворничиха  в  тяжелом  тулупе  и
огромных  валенках  едва  поспевала  за  ним.
 —  Ох,  —  вздохнула  она,  когда  переулок,  выгнув  горбатую
спину,  резко  пошел  вверх,  —  заморил  ты  меня,  Андреич,  жарко.
 Соколов,  скользя  кожемитовыми  подошвами,  мысленно  ругал
мальчишек,  раскатавших  спуск  и  превративших  его  в  сплошной
каток.  Он  так  и  не  согрелся,  дойдя  до  холодного  подъезда  дома
пятнадцать.
 —  Слесарь-то  где,  Климова?
 —  Ждет  наверху.
 На  площадке  второго  этажа  стоял  резкий  запах  газа,  у  сте¬
ны  на  чемоданчике  сидел  слесарь.
 —  Здорово,  участковый.
 —  Здоров,  Петрович.
 Соколов  повернул  звонок.
 —  Не  стоит.  —  Слесарь  встал.  —  Я  уже  раз  десять  звпнил,
без  толку.
 —  Ну,  что  будем  делать?  —  спросил  Соколов.
 —  Ты  власть,  тебе  и  решать.
 —  Тогда  давай  попробуем  эту  дверь  вскрыть.
 —  Тяжеловато.  —  Слесарь  громыхнул  спичечным  коробком.
 —  Ты  что,  Петрович,  сдурел,  дом  взорвать  хочешь?
 —  И  то...
 —  Погоди.
 Соколов  достал  карманный  фонарь.  Узкий  луч  про¬
бежал  по  рваному  дерматину  двери,  осветив  четыре  замочные
скважины.
 —  Видишь,  —  вздохнул  слесарь,  —  то-то  и  оно.  Замки-то
у  него  лабазные,  ручной  работы,  из  нержавейки.  Сам  делал.
 —  Что,  замки?
 —  Да  нет.  Вставлял.  Тяжелые  замки.
 —  Так  какой  же  ты  слесарь,  раз  их  открыть  не  можешь?  —
разозлился  Соколов.
 —  Это  кто  не  может?  Я?  —  В  голосе  Петровича  сквозила
явная  обида.  —  Да  если  хочешь  знать,  я  по  молодости  на  за¬
воде  работал,  где  для  сейфов  запоры  делали.
 —  Ты  еще  про  Ивана  Грозного  вспомни,  —  зло  буркнул
Соколов.
 Теперь  только  он  начал  понимать  всю  серьезность  положе¬
ния.  Газ  шел,  остановить  его  было  невозможно,  в  любой  момент
мог  вспыхнуть  пожар.
 —  Посвети-ка  мне,  —  попросил  Петрович.
 Соколов  осветил  чемодан,  набитый  разводными  ключами,  ка¬
кими-то  металлическими  щупами,  молотками  и  отвертками.  Пет¬
166

рович,  покопавшись  минут  пять,  вынул  отмычку,  повертел  ее  в
свете  фонаря  и  буркнул  что-то  непонятное.
 —  Что?  —  спросил  Соколов.
 т—  А  ничего,  давай  свети  на  дверь.
 Участковый  осветил  дверь.
 —  Да  не  сюда,  ниже.  —  ворчливо  сказал  Петрович,  —  вот
там,  где  английский.
 Он  сунул  отмычку  в  скважину  замка,  покрутил  ею,  и  вдруг
дверь  мягко  подалась.
 —  Не  закрыл  все  замки-то...  —  изумился  слесарь.
 —  Стоп,  —  скомандовал  Соколов,  —  вы  стойте  на  лестнице,
я  захожу  один.
 Он  шагнул  в  пахнущую  газом  темноту  квартиры,  повернул
налево  по  коридору  и  толкнул  закрытую  дверь  кухни.  Сначала
он  ничего  не  заметил,  а  только  нащупал  рукой  газовую  трубу,
нашел  кран  и  повернул  его.  Потом  шагнул  к  окну,  чтобы  рас¬
крыть  форточку,  и  обомлел.  На  полу,  прислонившись  спиной  к
плите,  сидел  человек.  Соколов  толкнул  раму  окна  и  при  сером
свете  утра  увидел  остекленевшие  глаза  и  белую  полоску  зубов.
Участковый  наклонился,  взял  руку  Судина,  она  была  так  же
холодна,  как  и  снег  за  окном.
 Стараясь  ступать  осторожно,  Соколов  вышел  в  прихожую.
 —  Климова,  —  крикнул  он,  —  только  не  заходи.  Здесь  дело
темное,  и  ты,  Петрович,  стойте  на  лестнице,  понадобитесь  в
качестве  понятых.
 —  Ой,  —  испуганно  вздохнула  дворничиха,  —  а  что  же  там,
Андреич?
 —  Труп  там  хозяина,  такие  дела.  Где  телефон?
 —  Да  в  коридорчике  на  стене.
 Сквозняк  выдул  газ,  и  Соколов  все  же  решился  зажечь  фо¬
нарик.  Он  нашел  телефон,  набрал  номер.
 —  Дежурный!  У  меня  труп.  Зачатьевский,  пятнадцать,  квар¬
тира  шесть.  Обеспечу,  жду.
 Он  повесил  трубку  и  вышел  на  лестничную  площадку.  Те¬
перь  согласно  инструкции  он  никого  не  должен  был  впускать
в  квартиру.
 Через  десять  минут  приехали  Платонов  и  два  оперативника.
 —  В  прокуратуру  я  позвонил,  —  сказал  капитан,  —  следо¬
ватель  скоро  будет.  Собаку  не  брали,  незачем,  а  вот  эксперт
наш  заболел,  но  ничего,  сами  попробуем.  Понятые  где?
 —  На  лестнице,  товарищ  капитан.
 —  Молодец,  Соколов,  зови  их  в  квартиру  да  спустись  в  авто¬
бус  за  чемоданчиком  эксперта.
 Капитан  скинул  командирский  полушубок  и  остался  в  ладно
сидящем  кителе.
 —  Давай,  Соколов.
 Хотя  в  комнатах  был  сквозняк,  тяжелый  запах  газа  все  же
плыл  по  квартире.
 —  Это  же  надо,  знал  бы,  противогазы  взял,  —  сказал  Пла¬
тонов.  —  Ну,  приступим.
 167

В  дверь  позвонили.  «Зачем  Соколов  дверь  захлопнул?»  —
подумал  капитан  и  пошел  открывать.  Замок  поддался  сразу.
Есе  остальное  произошло  стремительно  и  страшно.  Платонов  уви¬
дел  человека  в  коротком  полушубке,  он  еще  не  успел  среагиро¬
вать,  как  тот  выстрелил  в  него,  не  вынимая  руки  из  кармана.
Пуля  оцарапала  плечо,  дверь  захлопнулась.  Но  на  этот  раз  про¬
клятый  замок  не  поддавался.
 Соколов  поднялся  на  первый  этаж,  когда  в  квартире  при¬
глушенно  хлопнул  выстрел,  грохнула  дверь,  кто-то,  прыгая  че¬
рез  ступеньки,  побежал  вниз  по  лестнице.  Участковый  бросил
чемодан  и  рванул  из  кобуры  пистолет.  Но  он  не  успел  его  под¬
нять.  Неизвестный  выстрелил  раньше.  Соколов,  отброшенный  к
стене  горячим  свинцом,  падая,  все  же  собрал  остатки  сил  и
тяжело  рухнул  на  бегущего  человека,  захватив  его  руку  послед¬
ней  смертельной  хваткой.  Он  не  слышал,  как  сбежал  сверху
оперативник  и  капитан,  как  прибежал  шофер.  Он  уже  ничего
не  слышал.  Только  в  уходящем  сознании  билась  одна  мысль:
«Не  пущу!»,  «Не  пущу!»,  «Не...»  Он  уже  не  чувствовал  боли,
не  чувствовал  пуль,  входящих  в  него  и  разрывающих  тело.
Он  умер,  так  и  не  разжав  рук.
 Муравьев
 Когда  их  машина  подъехала  к  дому,  двое  санитаров  выносили
из  дверей  носилки,  покрытые  белой  простыней.  Игорь  увидел
только  каблуки  сапог  со  сбитыми  металлическими  косячками
и  свисающую  из-под  покрывала  руку,  залитую  кровью.
 Во  дворе  толпились  жильцы,  с  жадным  любопытством  разгля¬
дывавшие  санитаров,  муровскую  машину,  сотрудников  милиции.
 У  дверей  подъезда  стоял  милиционер.
 —  Второй  этаж,  товарищ  начальник.  —  Он  четко  козырнул.
 —  Кто  там?
 —  Следователь  прокуратуры,  товарищ  капитан  Платонов,  за¬
держанный  и  понятые.
 Игорь,  оперуполномоченный  Белов,  эксперт  и  врач  вошли  в
подъезд.  На  площадке  первого  этажа  стоял  второй  постовой,  ку¬
сок  лестницы  был  покрыт  брезентом.
 «Молодец  Платонов,  —  подумал  Игорь,  —  все  предусмотрел,
видимо,  здесь-то  и  убили  участкового».
 Он  осторожно  обошел  брезент  п  поднялся  в  квартиру.  В  ко¬
ридоре  гуляли  сквозняки  и  пахло  газом.
 —  Что  это  у  вас,  —  спросил  Игорь  Платонова,  —  труба,
что  ли,  лопнула?
 —  Да  нет,  хозяин  газом  отравился.
 —  Где  тело?
 —  На  кухне.
 —  Илья  Маркович,  —  повернулся  Игорь  к  медэксперту,  —
начинайте.  Задержанный?
 —  Там.  —  Платонов  кивнул  головой  на  дверь.
 168

Муравьев  вошел  в  комнату.  У  стены  на  стуле  сидел  маль¬
чишка  лет  семнадцати,  в  разорванном  коротком  полушубке,
руки,  скованные  наручниками,  были  завернуты  за  спинку  стула.
Задержанный  поднял  голову,  и  первое,  что  бросилось  в  глаза
Игорю,  —  рассеченная  губа,  которую  тот  все  время  облизывал,
и  глаза  с  огромными  серыми  зрачками,  смотревшие  куда-то  мимо
него,  Муравьева.
 За  столом,  раскладывая  бумажки,  сидел  закутанный  в  тол¬
стый  шерстяной  шарф  старичок.
 —  Следователь  райпрокуратуры  Чернышов  Степан  Федоро¬
вич,  —  сказал  за  спиной  Платонов,  —  а  это,  Степан  Федорович,
товарищ  Муравьев  из  ОББ.
 Следователь  закивал  головой,  привстал  и  выдавил  из  себя
что-то  типа  «очень  рад».
 На  столе  среди  бумаг  лежал  офицерский  планшет,  ремень  с
кобурой,  красным  пятном  на  скатерти  выделялась  книжка-удо¬
стоверение  и  два  пистолета.
 Игорь  подошел  к  столу,  взял  в  руки  оружие.  «Фроммен»  7,62
и  маузер  6,35.  Из  ствола  «фроммена»  кисло  пахло  порохом.
Игорь  вынул  обойму,  выщелкнул  на  ладонь  патроны.  Три.  Зна¬
чит,  этот  парень  стрелял  пять  раз.  И,  словно  угадав  его  мысли,
Платонов  сказал:
 —  В  меня  раз,  самым  жиганским  методом,  прямо  из  кар¬
мана,  остальные  в  Соколова.
 —  Так.  —  Игорь  внимательно  посмотрел  на  задержанного,
на  этот  раз  он  не  показался  ему  таким  молодым.  У  него  было
странное  лицо  порочного  мальчика.
 —  Документы  его  где?
 —  А  вот,  пожалуйста.  —  Чернышов  подвинул  Игорю  истре¬
панный  паспорт  и  какие-то  справки.
 Так,  Кузыма  Сергей  Казимирович,  год  рождения  двадцать  вто¬
рой,  место  рождения  —  село  Гольцы  Пинской  области,  из  кол¬
хозников,  паспорт  выдан  Пинским  ОУНКВД  БССР,  подпись,  пе¬
чать.  Паспорт  прописан:  Пинск,  Станиславская,  5.  Справка:
«Дана  настоящая  Кузыме  С.  К.  в  том,  что  он  освобожден  от
военной  службы  по  состоянию  здоровья  (эпилепсия)».  Подпись
райвоенкома,  печать.
 Пропуск  в  Москву.  Все  тоже  вроде  в  порядке,  цель  поезд¬
ки  —  лечение.  Стоп.  Пропуск-то  туфтовый.  Реквизиты  не  те.
Прошлогодние  реквизиты.
 —  Игорь  Сергеевич,  —  крикнул  эксперт,  —  можно  вас  на
минуточку?
 Игорь  вышел  на  кухню.  Труп  хозяина  лежал  на  боку,  каза¬
лось,  что  он  просто  пьян,  просто  вошел,  упал  и  уснул  до  утра.
 —  Ну  как?
 —  Вот  в  чем  дело,  —  сказал  эксперт,  —  на  бутылке  вина
отпечатков  нет  никаких.  Отпечатки  только  на  его  стакане,  на
кранах  плиты  тоже  нет  ничего.
 —  Что  ж  это  он,  сначала  газ  включил,  потом  все  вытер?
Предусмотрительный  самоубийца.  Что  еще?
 169

—  Плитка  шоколада  с  прикусом  в  вазочке,  слепок  мы  по¬
том  сделаем  на  Петровке.  Слесарь  говорит,  товарищ  Муравьев,
что  звонок  слышал,  когда  у  двери  сидел,  вроде  как  бы  будиль¬
ник  звенел.
 —  А  может,  телефон?
 —  Да  нет,  звук  непрерывный  и  резкий,  а  телефон  в  квар¬
тире  звонит  иначе.  Я  посмотрел:  будильник  поставлен  на  восемь
часов.
 —  Давайте  проведем  следственный  эксперимент.
 —  Так,  —  внезапно  сказал  эксперт,  осматривающий  пол  под
столом,  —  есть.
 —  Что?
 Эксперт  осторожно  поднял  пинцетом  женскую  заколку  с  кам¬
нем,  положил  ее  на  стол,  начал  разглядывать  в  лупу.
 —  Заколка  черепаховая  с  брильянтом,  работа  старинная.
 —  Много  ты  понимаешь,  —  усмехнулся  Игорь.
 —  А  вы  не  смейтесь  Приедем  на  Петровку,  я  точно  докажу.
 Вот  теперь  все  стало  абсолютно  непонятным.  Если  поначалу
Игорь  думал,  что  в  квартиру  Судина  ворвался  случайный  на¬
летчик,  ничего  не  знавший  о  том,  что  хозяин  кончил  жизнь
самоубийством,  то  теперь  самоубийство  отпадало  полностью,  по
делу  проходил  некто  неизвестный,  возможно  женщина.  А  мо¬
жет,  она  послала  Кузыму  за  заколкой?  Отпадает.  Он  бы  не  стал
тогда  звонить  в  дверь.  Так  при  чем  же  здесь  этот  эпилептик
из  Пинска?  И  зачем  женщина  убила  Судина?  Да  и  вообще,  кто
такой  был  Судин?  Только  узнав  это,  можно  было  понять,  почему
пришел  Кузыма  и  зачем  убили  хозяина  квартиры.
 Игорь  вышел  в  комнату.  Там  все  было  по-прежнему.  Черны¬
шов  что-то  писал,  задержанный  сидел,  не  подымая  головы,  в
углу  затихли  понятые.
 —  Ну  что,  Степан  Федорович,  —  спросил  Муравьев,  —  нач¬
нем  обыск?
 —  Приступайте.
 —  Белов,  бери  людей,  начинайте  обыск.  Задержанного  на
Петровку.
 Сергей  и  оперативники  разошлись  по  комнатам.  Началось
самое  сложное  —  найти  улики  среди  этих  на  первый  взгляд
мирных,  ничего  не  говорящих  вещей.
 Игорь  не  вмешивался,  он  вполне  доверял  сотрудникам,  по
собственному  опыту  зная,  как  неприятно  работать,  когда  у  тебя
над  душой  стоит  начальство.  Переходя  из  комнаты  в  комнату,
он  фиксировал  детали,  обращал  внимание  на  мелочи.  Так  всегда
делал  Данилов.  Еще  в  сороковом  году  он  учил  Игоря,  что  глав¬
ное  в  работе  оперативника  —  обыск.  Иногда  любой,  на  первый
взгляд  самый  незначительный  предмет,  катушка  ниток  или  ста¬
рая  пробка  от  духов  могут  рассказать  больше  о  хозяине  квар¬
тиры,  чем  самый  тщательный  опрос  свидетелей.
 И  вот  сейчас,  глядя  на  вещи,  доставаемые  из  шкафов  и  ко¬
модов,  Муравьев  понимал,  что  кто-то  до  них  здесь  что-то  очень
тщательно  искал.  Часто  бывая  на  обысках,  он  привык  к  этой
170

неприятной,  но  тем  не  менее  неизбежной  работе  оперативника.
Привык,  что  перед  ним  раскрывалась  чужая  жизнь,  никому  до¬
толе  не  известная.  Привык  и  смирился  с  этим,  как  не  останав¬
ливаешь  себя,  когда  с  любопытством  заглядываешь  в  освещен¬
ные  окна  чужих  квартир  на  первом  этаже.
 —  Игорь,  —  к  нему  подошел  Белов,  —  мне  кажется,  что  до
нас  здесь  что-то  искали.
 —  Отпечатки?
 —  Не  видно,  эксперт  все  внимательно  посмотрел.  Наверное,
работали  в  перчатках.
 —  Ты  обратил  внимание  на  чемоданы  в  шкафу?
 -  Да.
 —  Сколько  их?
 —  Два.
 —  Там  был  третий.  —  Они  подошли  к  шкафу.  —  Смотри,
вещи  вывалены  в  угол.  А  судя  по  всему,  покойный  был  мужик
аккуратный.  Кроме  того,  носильных  вещей  нет.  Никаких,  кроме
старого  френча.  Позови-ка  сюда  дворника.
 —  Звали,  товарищ  начальник?  —  Дворничиха  стрельнула
любопытными  глазами  по  сторонам.
 —  Скажите,  у  покойного  были  хорошие  вещи?
 —  Да  вон  их  сколько,  целая  гора.
 —  Нет,  не  это,  я  имею  в  виду  костюмы,  пальто.
 —  А  то  как  же,  он  одевался  здорово.
 —  Вы  не  могли  бы  припомнить,  что  именно  у  него  было?
 —  Перво-наперво,  товарищ  начальник,  пальто  кожаное  на
меху,  потом  костюмы,  летний,  коричневый,  и  синий,  уж  не  знаю
из  какого  материала,  плащ  габардиновый.  Боле  не  припомню.
Да,  халат  у  него  был  еще  шелковый  полосатый.  Я  ему  теле¬
грамму  передавала,  так  он  в  ём  был.
 —  Этот?
 —  Он  самый.
 Игорь  сунул  руку  в  карман  халата,  вынул  телеграмму.
 «Буду  Москве  завтра  остановлюсь  обычно  у  3».
 —  Приобщи  к  делу.
 —  Есть!  Нашел!  —  крикнул  Платонов.  —  Муравьев!
 Игорь  вышел  в  другую  комнату.  Оперативники  возились  у
плинтуса  подоконника.
 —  Я  смотрю,  —  возбужденно  говорил  Платонов,  —  вроде  все
плинтусы  нормальные,  а  в  этом  какая-то  шляпка  торчит.  Почи¬
стил,  нажал,  вроде  винт.  Вывинтил,  плинтус-то  поддается.
 —  Погоди,  не  снимай,  позовите  понятых  и  следователя.
 Под  подоконником,  в  глубоком  тайнике  были  найдены  пачки
денег,  желтый  металл,  похожий  на  золото,  и  двенадцать  коро¬
бок  с  ампулами  морфия.
 Обыск  окончился.  Вещдоки  запаковали  и  отправили  на  Пет¬
ровку.  Протоколы  были  составлены,  понятые  расписались.  Но
Муравьев  все  же  не  уходил,  что-то  еще  задерживало  его  в  этой
квартире.  Вот  только  что,  он  никак  не  мог  понять.  Еще  раз
осмотрел  комнаты,  кухню,  туалет.  Смущало,  что  в  квартире  не
171

было  найдено  ни  одной  записной  книжки,  ни  одной  бумажки
с  номерами  телефонов.  И  вообще  никаких  бумаг  не  было.  Кто-то
унес  все.  Письма,  блокноты,  записки.  Тот  самый  бумажный  му¬
сор,  который  подчас  оказывает  следствию  неоценимую  услугу.
Игорю  так  и  осталось  непонятным,  где  же  покойный  хранил
свой  архив  и  деловые  бумаги.  Ну,  насчет  телефонов  дело  вполне
объяснимое.  Он  и  сам  не  пользовался  книжкой,  держал  в  па¬
мяти  десятки  телефонов  и  адресов.  Видимо,  бумаги  покойного
тоже  забрали.  Унесли  в  том  самом  чемодане,  вместе  с  костю¬
мами  и  кожаным  пальто.
 —  Послушай,  Платонов,  когда  этот  парень  ворвался  в  квар¬
тиру?
 —  Около  девяти.
 —  Его  должны  были  видеть.  Кто-то  обязательно  его  видел.
 —  А  зачем  нам  это?
 —  А  если  он  был  не  один?
 —  Погоди,  Муравьев,  погоди.  Егоров!  —  крикнул  Платонов
оперуполномоченному,  —  позови  Климову.
 Дворничиха  пришла  минут  через  пять.
 —  Звали?
 —  Звали.  Да  ты  садись.  Вот  подумай,  кто  около  девяти  утра
мог  быть  в  переулке?
 —  Да  кто  ж  его  знает,  начальник,  я  же  не  гадалка.
 —  Как  продавщицу  из  керосиновой  лавки  зовут?  —  спросил
Платонов,
 —  Вера  Симакова.
 —  Она  во  сколько  открывает?
 —  В  девять.
 —  А  приходит-то  раньше.
 —  Твоя  правда,  товарищ  начальник,  вот  что  образованность-
то  значит...
 —  Вы  проводите  нашего  сотрудника  к  этой  Вере,  —  вмешал¬
ся  Муравьев,  —  только  скоренько,  ладно?
 Белов
 Над  переулком  повисли  голубые  сумерки.  Небо  было  чистым,
и  первые  неяркие  звезды,  словно  лампочки,  зажженные  вполна¬
кала,  висели  низко  над  крышами  домов.  Снег  завалил  старень¬
кие  особняки  до  наличников  окон,  деревянные  колонны  у  входа,
покрытые  инеем,  серебрились  и  казались  частью  сугробов.
 Сергей  после  пропахшей  газом  квартиры  с  наслаждением
вдохнул  морозный  воздух.  Вдохнул  так  глубоко,  что  у  него
защипало  в  носу,  будто  он  залпом  выпил  стакан  боржоми.
 Они  спустились  с  накатанной  горки  и  почти  уперлись  в
дворик.  В  глубину  его  вела  вытоптанная  между  сугробами  до¬
рожка,  она  оканчивалась  у  маленького  сарайчика.
 —  Вот  она,  керосинка,  —  сказала  Климова.
 —  Благодарю.  Вы  можете  идти,  —  ответил  Сергей.
 172

—  М-может,  еще  чего...
 —  Тогда  вас  вызовут.  —  Он  толкнул  набухшую  дверь.
 В  лавке  было  холодно  и  отвратительно  воняло  керосином.
Рядом  с  огромной  бочкой  на  скамеечке,  положив  на  колени  лит¬
ровый  черпак,  сидела  женщина,  по  глаза  закутанная  в  платок.
На  ней  был  огромный  овчинный  тулуп,  перетянутый  веревкой,
и  валенки,  облитые  красной  резиной.
 —  Давай  бидон  и  талоны,  —  хрипло  крикнула  она,  —  а  то
закрываю.  Я  в  такой  мороз  не  нанялась  здесь  без  вылазу  си¬
деть.
 —  Милиция,  —  Сергей  достал  удостоверение.
 —  Это  еще  зачем?  Керосин  не  пиво,  его  не  разбавишь.
 —  Я  по  другому  вопросу.
 —  Ну  давайте.  —  Женщина  встала,  и  Сергею  показалось,
что  она  ничуть  не  меньше  бочки  с  керосином.
 —  Вас  зовут  Вера?
 —  Вера  Анатольевна  Симакова.
 —  Спасибо.  Скажите,  Вера  Анатольевна,  когда  вы  шли  на
работу?
 —  Я  в  девять  открываю.  Живу  на  Арбате,  в  Афанасьевском,
так  что  из  дома  в  восемь  выхожу.  А  что?
 —  Когда  вы  шли  на  работу,  вы  никого  не  встретили  у  дома
пятнадцать?
 —  А  правда,  что  барыга  этот,  из  шестой  квартиры,  нашего
участкового  убил,  Василия  Андреевича?
 —  Почему  барыга?
 —  Форменный,  да  ты  погляди  на  него,  одет  в  кожу,  бурки-
чесанки,  рожа  лоснится.
 —  Убили,  это  правда,  но  не  он.
 —  Вечная  ему  память,  хороший  человек  был,  хоть  и  мили¬
цейский,  душа  в  нем  имелась,  недаром  фронтовик,  с  награ¬
дами.
 —  Так  как  же,  Вера  Анатольевна,  вы  встретили  кого-нибудь?
 —  Ясное  дело.  Витьку  Шабалина  из  третьего  дома,  он  в
аптеку  бежал,  Гусеву  Надежду  с  набережной...
 —  Вы  меня  не  поняли,  я  имею  в  виду  незнакомых  людей.
 —  Ну  а  из  незнакомых  военный  шел.
 —  Какой  военный?
 —  Известно  какой.  Пальто  на  нем  кожаное  с  погонами  и
шапка  высокая.
 —  Такая,  как  у  меня?
 —  Да  тебе  до  такой  шапки  как  медному  котелку  служить,
я  ж  говорю:  высокая,  из  каракуля.
 —  Папаха!
 —  Вот  точно,  папаха.
 —  А  какие  у  него  были  погоны?
 —  Известно,  золотые.
 —  Вы  в  темноте  разобрали?
 —  Да  я  его  раза  три  с  этим  жуликом  из  шестой  квартиры
 173

видела,  он  мне  раз  даже  сумку  до  троллейбуса  помог  донести.
Летчик,  одним  словом.
 У  Сергея  неприятно  защемило  под  сердцем.  Он  весь  напряг¬
ся  и  задал  главный  вопрос:
 —  Он  один  был?
 —  Нет,  с  ним  паренек  шел  в  полушубке  коротеньком.  Ма¬
ленький,  вертлявый.
 —  Вы  бы  могли  его  узнать?  —  еле  сдерживая  себя  от  вол¬
нения,  спросил  Белов.
 —  А  то  нет,  он  меня  так  толкнул,  что  я  чуть  с  этой  го¬
рушки  не  загремела.  Я  ему  говорю:  «Ты  чего  же,  ирод,  де¬
лаешь?»  А  он  мне:  молчи,  мол,  сука  старая.  Это  я-то  старая,  мне
и  тридцати-то  нет.
 —  Ну  а  дальше?
 —  А  что  далыпе-то?  Я  лавку  пошла  отворять,  а  они  у  дома
пятнадцать  остановились.
 —  Давайте  я  запишу  все,  что  вы  мне  рассказали.
 —  Записывайте,  если  надо,  если  поможет  это  тех,  кто  на¬
шего  Андреича  убил,  поймать.
 Через  полчаса  Сергей  вышел  из  лавки.  Переулок  был  пуст.
Даже  вездесущие  мальчишки  сидели  по  домам.  Он  медленно
шел  в  сторону  Кропоткинской,  любуясь  заиндевевшей  стеной  мо¬
настыря,  в  ее  проломах  росли  маленькие  деревца,  и  ему  каза¬
лось,  что  он  идет  не  по  Москве,  а  мимо  разрушенного  расколь¬
ничьего  скита.
 Он  еще  не  знал,  что  Муравьев  все  же  нашел  то,  что  искал.
Рядом  с  телефоном,  на  стене,  карандашом  был  нацарапан  номер
телефона,  а  под  ним  буква  «3».
 Данилов
 Он  вышел  из  дома,  еще  ничего  не  зная  о  том,  что  произошло
в  Зачатьевском  переулке.  Идя  гулять,  Иван  Александрович  даже
предположить  не  мог,  как  это  утро,  морозное  и  прекрасное,  пере¬
менит  всю  его  жизнь  и  сколько  забот  доставит  сегодняшний
день,  и  что  долго  роман  «Петр  I»  будет  лежать  заложенным  на
двухсотой  странице.  Отойдя  от  дома  метров  триста,  он  вдруг
вспомнил,  что  забыл  пистолет.  И  хотя  Данилов  пытался  убедить
себя,  что  незачем  он  ему  в  этот  тихий  морозный  вечер,  много¬
летняя  привычка  взяла  свое,  и  он  повернул  к  дому.
 У  его  подъезда  стояла  машина  начальника  МУРа.  Начальник
что-то  говорил  шоферу.
 — 	А,  отпускник,  —  обрадованно  сказал  он,  —  гуляешь?
 —  Дышу.
 —  Это  правильно.
 —  Что  случилось?
 — 	А  ничего,  говорил,  что  заеду,  вот  и  выбрал  время.
 —  Пу,  что  стоим,  пошли  в  дом.
 — 	Пошли,  пошли,  посидим  поговорим.  —  Голос  начальник
 J  74

был  неестественно  весел.  —  Ты  мне  скажи,  Данилов,  —  продол¬
жал  он,  —  отчего  это  в  подъездах  даже  зимой  котами  воняет?
Неистребимый  московский  запах.  Я  вот  в  тридцать  девятом  во
Львове  был,  после  присоединения,  там  этого  и  в  помине  нет.
Я  даже  спросил  одного  поляка:  у  вас  что,  кошек  нет?  А  он  за¬
смеялся  и  отвечает:  они,  мол,  у  нас  иначе  воспитаны.  Культу-
ришь-европеешь.  Так-то  вот.
 Начальник  говорил  что-то  необязательное  совсем  и  веселое,
но  Иван  Александрович  уже  не  слушал  его.  Медленно  подни¬
маясь  по  ступенькам,  он  думал  о  том,  что  всему  хорошему  при¬
ходит  конец,  о  недочитанной  книге  на  столе  и  о  своем  друге,
живущем  в  Архангельском,  к  которому  он  хотел  поехать  завтра
и  немного  погулять  по  бывшему  Юсуповскому  парку,  походить
по  упругому  льду  павшинских  прудов,  посмотреть  настоящую
зиму.
 —  Дела,  —  ворвался  в  его  мысли  голос  начальника,  —  под¬
нялся  на  третий  этаж...  и  одышка.
 —  Это  от  тулупа,  —  успокоил  Данилов,  —  ведь  она  у  тебя
еще  в  сорок  первом  кончилась.
 —  Что  было,  то  было.  Ведь  подумай  только,  при  моем-то
росте  я  девяносто  семь  килограммов  весил.
 —  А  сейчас?
 —  Сейчас  я  как  олень  —  поджар,  мускулист  и  строен.  Вче¬
ра  в  бане  стал  на  весы  —  семьдесят  девять.  Фонарик  засветить?
 —  Да  нет,  я  уже.  —  Данилов  вставил  ключ  в  замочную  сква¬
жину,  повернул.  —  Прошу.  —  Он  посторонился,  пропуская  гостя.
 —  Свет-то  зажги.
 Данилов  щелкнул  выключателем.
 —  Да,  —  начальник  оглядел  коридор,  —  вещей-то  у  тебя
не  прибавилось.
 —  А  откуда  им  взяться-то  при  наших  деньгах?  Да  ты  раз¬
девайся.  —  Во  внеслужебное  время  они  звали  друг  друга  на
«ты»,  вернее,  Данилов  начальника,  тот  на  «вы»  называл  только
задержанных,  считая  это  своеобразной  этикой  сыска.
 Начальник  снял  полушубок,  повесил  папаху,  и  Данилов  не¬
вольно  залюбовался  им,  он  был  таким  же,  как  в  те  далекие  два¬
дцатые  годы.  В  гимнастерке,  туго  перехваченной  ремнем,  в  фа¬
сонных  галифе,  в  начищенных  до  синеватого  блеска  сапогах.
Только  голова  его  стала  белой,  появились  ордена  на  груди,  но¬
венькие  полковничьи  погоны  отливали  серебром.
 —  Ну  что  уставился,  веди,  —  улыбнулся  начальник.  И  улыб¬
ка  у  него  была  все  та  же,  молодая  и  чуть  грустная.
 —  Куда  пойдем,  в  комнату  или  на  кухню?
 —  На  кухню,  только  туда.  Постой-ка,  Данилов,  у  тебя  там
елка?
 —  Елка,  —  почему-то  смутился  Иван  Александрович.
 —  Тогда,  если  можно,  к  ней.  Я  под  елкой-то  с  молодых
ногтей  не  сидел.
 —  Проходи  в  комнату,  я  сейчас  по  хозяйству.
 —  А  где  Наталья?
 175

—  Через  час  будет.
 —  Это  славно,  значит,  успеем  поговорить  до  ее  прихода.
 Готовя  на  кухне  немудреную  закуску,  Иван  Александрович
думал  о  предстоящем  разговоре,  отлично  понимая,  что  не  при¬
несет  он  ничего  хорошего.  Просто  так  начальник  домой  к  нему
не  приедет.  Он  и  был-то  у  него  всего  один  раз,  на  новоселье
в  сороковом  году,  когда  они  с  Наташей  переехали  из  комму¬
нальной  на  Мясницкой  в  этот  новый  дом.  Тогда  в  комиссионном
магазине  Наташа  купила  всю  эту  мебель,  которая,  видимо,  стоя¬
ла  раньше  в  квартире  присяжного  поверенного  средней  руки.
Все  эти  громадные  диваны  и  кресла,  кровать,  на  которой  могли
уместиться  сразу  пятеро,  буфет,  похожий  на  город,  с  полками-
улицами  и  ящиками-домами,  книжный  шкаф.  Вот  он-то  и  был,
пожалуй,  единственной  вещью,  которая  пришлась  Данилову  по
сердцу.  За  эти  годы,  несмотря  на  занятость  и  войну,  он  собрал
все-таки  вполне  приличную  библиотеку.
 —  Ну,  ты  скоро?  —  На  кухню  вошел  начальник.  —  А  то  у
меня  от  запаха  картошки  слюна  течет.
 —  А  может,  от  того,  что  на  буфете  стоит?  —  засмеялся
Данилов.
 —  Это  само  собой.  Долго  настаивал?
 —  Месяц.
 —  А  лимон  где  взял?
 —  Страшная  тайна.
 —  Нет,  серьезно,  где?
 —  Кострова  помнишь?
 —  Мишку-то,  вот  спросил  тоже.
 —  Он  раненый  в  Батуми  в  госпитале  лежал,  после  ранения
ему  отпуск  дали.  Вот  он  ко  мне  заглянул  и  три  штуки  дал.
Два  я  Наталье  подарил,  а  на  одном  литруху  настоял.
 —  Здорово,  прямо  не  водка,  а  сплошной  цитрус.
 —  А  ты  откуда  знаешь?
 —  Вкусил  полрюмки...
 Данилов  с  усмешкой  взглянул  на  начальника.
 —  Не  вру,  полрюмки,  хотел  узнать,  что  у  тебя  получилось.
 —  Ну  и  как?
 —  Невидимые  миру  слезы,  Ваня.  —  Начальник  закрыл  глаза
и  покрутил  пальцами  в  воздухе.  —  Давай  помогу  отнести.  Ой,
грибки-то,  грибочки,  —  заохал  он  из  коридора,  —  где  взял?
 —  Батя  прислал!  —  крикнул  Данилов.
 —  Везучий  ты,  Ваня,  прямо  знаменитый  русский  сыщик
Путилин.
 Данилов  рассмеялся.  Он  вспомнил  маленькие  книжки  в  бу¬
мажном  переплете,  которые  тайно  читал  на  уроках  в  реальном
училище.  Продавались  они  по  пятаку,  и  мальчишки  жертвовали
потрясающе  вкусными  пирожными  и  пирожками  ради  приклю¬
чений  знаменитого  русского  сыщика.  В  углу,  на  обложке  каж¬
дого  выпуска,  в  медальоне  красовалась  фотография  человека  в
мундире  со  звездами  и  надписью  вокруг:  «Его  высокопревос¬
ходительство,  действительный  статский  советник  И.  А.  Путилин,
 176

начальник  С.-Петербургской  сыскной  полиции».  Лица  на  фото
разобрать  было  невозможно,  отчетливо  виднелись  только  бакен¬
барды.  Но  мальчишки  считали,  что  так  и  надо.  Разбойники,  бан¬
диты,  шулера  и  знаменитые  аферисты  не  должны  были  знать
в  лицо  русского  Шерлока  Холмса.
 Иван  Александрович  по  сей  день  помнит  названия  многих
из  них:  «Кровавая  маска»,  «В  лапах  разъяренных  сектантов»,
«Тайна  Сухаревской  башни»,  «Похитители  невест»,  «В  объятьях
мраморной  девы».
 Почти  все  они  начинались  одинаково:  «Ночь  была  без  огней,
кошмарно  выл  ветер».
 Он  вспомнил  похождения  Путилина,  и  мысли  у  него  стали
веселыми  и  добрыми.
 Они  налили  по  первой,  выпили  и  закусили  грибами.
 —  Вот  и  ладушки,  —  усмехнулся  начальник,  —  она,  подлая,
тебя  тоже  оттянула,  лицо  подобрело  враз.  Сейчас  закусим  и
перейдем  к  делам.
 Закусили.  Картошка  со  свиной  тушенкой  казалась  верхом
гастрономического  искусства.  Грибы  были  в  меру  солеными,
твердыми  и  приятно  хрустели  на  зубах.
 —  Ну,  повторим?  —  спросил  Данилов.
 —  Нет,  сначала  дела.  Начнем  с  новостей  приятных.  —  На¬
чальник  полез  в  карман,  достал  коробочку  и  квадратную,  как
муровское  удостоверение,  книжечку.  —  Хотел  вручить  тебе  в
торжественной  обстановке,  но  решил  так,  дома,  по-семейному.
На,  поздравляю  от  души.  —  Он  протянул  коробочку  Данилову.
Тот  раскрыл  ее  и  увидел  отливающий  рубином  алый  знак,  пере¬
сеченный  мечом,  в  центре  которого  был  серп  и  молот.
 Данилов  взял  его,  положил  на  ладонь.  В  свете  люстры  оп
еще  сильнее  загорелся  рубиновым  светом.  В  свете  этом  были
сконцентрированы  пробитые  пулями  знамена  гражданской  и  ны¬
нешней  войны,  алая  кровь  погибших  друзей.  Это  был  тот  самый
цвет,  за  которым  в  семнадцатом,  не  раздумывая,  пошел  реалист
Ваня  Данилов.  Это  был  цвет  побед  и  романтики  революции.
 Данилов  взял  книжечку:  СССР,  Народный  комиссариат  внут¬
ренних  дел.  Грамота  заслуженного  работника  НКВД.  Он  развер¬
нул  ее,  посмотрел  на  свою  фотографию.  Она  ему  не  понравилась,
уж  больно  сердитым  выглядел  он  на  ней,  человек  по  фамилии
Данилов.  Ниже  синие  буквы  «НКВД»  и  текст:  «Чекист  должен
быть  беззаветно  преданным  партии  Ленина  —  Сталина,  бдитель¬
ным  и  беспощадным  в  борьбе  с  врагами  Советского  государства».
 «НКВД  СССР
 Грамота
 Товарищ  Данилов  Иван  Александрович  приказом  НКВД  СССР
№  23  от  5  января  1945  г.  награждается  нагрудным  знаком  за¬
служенного  работника  НКВД  №  4020  за  успешное  выполнение
заданий  по  борьбе  с  бандитизмом.
 Народный  комиссар  внутренних  дел  СССР
генерал-полковник  С.  Круглов».
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	jyy

На  своем  веку  он  видел  много  награжденных.  Когда  в  ГПУ
начали  вручать  первые  ордена  Красного  Знамени,  они  бегали
специально  смотреть  на  тех,  кто  удостоился  этой  великой  чести.
Данилов  видел  офицеров-фронтовиков  с  Золотой  Звездой  Героя
на  груди  и  с  завесой  орденов.
 Свои  три  ордена  и  две  медали  он  заработал  честно,  поэтому
и  носил  их  с  гордостью.  Проработав  четверть  века  в  органах,
он  очень  хотел  получить  только  одну  награду  —  именно  этот
рубиновый  знак.  Да,  именно  его,  потому  что  он  являлся  выс¬
шим  признанием  мужества  и  доблести  работника  милиции.  Ор¬
ден  может  получить  каждый,  а  его  —  только  тот,  кто  постоянно
защищает  покой  людей  в  любое  время.  Будь  оно  мирным  или
военным  —  все  равно  ты  на  линии  огня.  Вот  тем-то  и  дорог  он
был  Данилову,  поэтому  и  радовался  он,  глядя,  как  играют  лучи
лампы  на  его  рубиновых  гранях.
 —  Награды  положено  в  стакан  с  вином  опускать,  —  сказал
начальник,  наливая  ему  водку,  —  но  это  обычай  фронтовиков,
а  мы  с  тобой,  Ваня,  сидим  в  глубоком  тылу.  Так  что  мы  по-
простому  выпьем.  Ну,  еще  раз  поздравляю.
 Они  выпили,  помолчали.
 —  Я  почему  его  тебе  сам  вручил,  дома,  да  потому,  что  не
будет  у  нас  времени  для  торжественных  собраний...
 —  Случилось  что?  —  перебил  его  Данилов.
 —  Погоди,  не  торопись,  я  все  по  порядку  расскажу.  —  На¬
чальник  подвинул  сковородку,  ложкой  начал  соскабливать  с  нее
поджаристую  корочку.
 —  Может,  еще  сделать?
 —  Хватит,  Ваня,  я  и  так  небось  половину  твоего  пайка  съел.
 —  Скажешь  тоже.
 —  Ну  нет  так  нет,  а  водку  убери.  Окончился  наш  с  тобой
праздник,  начались  суровые  будни.  Теперь  второе.  Сергей  Сереб-
ровский  интриговал  очень,  хотел  тебя  в  ГУББ  начальником  от¬
дела  на  полковничью  должность  забрать.  Но  мы  не  дали.
 —  Кто  это  мы?
 —  Я  и  Маханьков,  начальник  московской  милиции.  Мы  тут
с  ним  пошептались,  с  наркоматом  согласовали  и  решили  —
быть  тебе,  Иван,  моим  замом.  Рад?
 —  Честно?
 —  Честно.
 —  Если  честно,  то  очень.  Я  ведь  в  МУРе  почти  всю  жизнь.
 —  То-то  и  оно,  —  начальник  усмехнулся  хитро,  одними  гла¬
зами,  —  мы  уже  в  наркомат  бумаги  отправили  и  о  замещении
должности,  и  о  присвоении  тебе  полковничьего  чина.  Ну  как?
 Что  мог  ответить  Данилов  начальнику?  Что  он  двадцать  лет
работает  в  МУРе,  что  трижды  ранен  на  этой  донельзя  беспокой¬
ной  работе,  что  ругали  его  чаще,  чем  награждали?  Конечно,  он
был  рад.  Стать  в  сорок  пять  лет  полковником  —  разве  плохо?
Да  и  обидно  ему  бывало  встречать  в  коридоре  наркомата  совсем
молодых  ребят  с  тремя  большими  звездами  на  погонах.  Нет,  он
не  завидовал  им.  Просто  иногда  становилось  жалко  себя.  Совсем
немного  и  редко.
 —  А  как  с  Муравьевым?
 —  Сегодня  пришел  приказ,  назначен  к  тебе  замом,  присвое¬
но  очередное  звание.  Белову  тоже  старшего  дали,  буду  на  место
Игоря  назначать.  Не  возражаешь?
 —  Ты  меня  уже  как  зама  своего  или  еще  как  начальника
ОББ  спрашиваешь?
 —  Пока  как  начальника.
 —  А  я  бы  и  как  зам  тоже  не  возражал.
 —  Ладно,  —  начальник  встал,  —  теперь  о  главном.  Я  твой
отпуск  прерываю.  Дело  одно  сегодня  возникло,  боюсь,  что  твоим
орлам  без  тебя  не  справиться.  Так  что  собирайся,  поедем.
 —  Нищему  собраться,  только  подпоясаться,  —  усмехнулся
Данилов,  беря  с  дивана  портупею.  —  Ну,  я  готов.
 —  А  что  Наташе  скажешь?
 —  Я  ей  твой  телефон  оставлю.
 —  Сколько  волка  ни  корми...  —  Начальник  горестно  покачал
головой.
 —  Ладно  уж,  избавлю,  иди  в  машину,  я  записку  напишу.
 Через  десять  минут  они  уже  ехали  по  темным,  занесенным
снегом  улицам.  Стекло  ЗИСа  заиндевело,  но  Данилов,  как  в  дет¬
стве,  пальцем  растопил  круглую  дырочку  в  окне  и,  не  отрываясь,
глядел  в  темноту,  пытаясь  разглядеть  что-то  известное  лишь  ему
одному.
 Муравьев
 Телефон  он  заметил,  уже  выходя  из  квартиры.  Просто  по
привычке  подошел  к  стене  и  увидел  слабые  цифры,  нацарапан¬
ные  карандашом,  и  букву  3  увидел  рядом.  Из  отделения  он
позвонил  в  ЦАБ  и  узнал,  что  телефон  установлен  по  адресу:
Суворовский  бульвар,  дом  7,  квартира  36,  и  принадлежит  Литов¬
скому  Геннадию  Петровичу.  Фамилия  и  имя  ему  были  почему-то
знакомы.  Игорь  тут  же  перезвонил  в  83-е  отделение,  и  ему  объ¬
яснили,  что  по  этому  адресу  находится  Дом  полярников,  в  квар¬
тире  36  раньше  проживал  известный  летчик  Литовский,  после
его  гибели  там  живет  его  дочь  Зоя  Геннадьевна  Литовская.
 Все  это  давало  повод  для  раздумий.  Дочь  героя  и  убийца.
В  другое  время  он,  может  быть,  и  колебался,  а  сейчас  времени
для  размышлений  не  было.  Чернышова  Игорь  запихал  в  машину
почти  силком,  старик  даже  слышать  не  хотел  о  производстве
обыска  в  квартире  столь  известного  лица,  и  повез  его  в  проку¬
ратуру.
 Райпрокурор  оказался  мужичком  покрепче.  Он  выслушал
Чернышова,  потом  Игоря  и  глубокомысленно  изрек:
 —  Подумаешь...
 Подмахнул  постановление  на  обыск  и  изъятие  вещей  и,  креп¬
ко  пожав  руку  Игорю,  напутствовал:
 12- 	179

—  Шуруй,  капитан,  действуй  по  горячим  следам.  Поможешь
нам  —  век  помнить  буду,  а  то  у  меня  в  аппарате  одни  инва¬
лиды  и  старики.  Нынче  все  наши  на  фронте.
 Игорь  покосился  на  широкую  ленточку  нашивок  за  ранение
на  лацкане  его  пиджака  и  понял,  что  прокурор  тоже  не  так
давно  вернулся  с  фронта.
 Тот,  поймав  его  взгляд,  усмехнулся  грустно  и  добавил:
 —  Про  инвалидов  говоря,  я  и  себя  имел  в  виду.  Что  смот¬
ришь?  Нашивок  за  ранение  пять,  а  колодок  наградных  две.  Вот
такая,  брат,  арифметика.
 В  подъезде  дома  полярников  Муравьева  ждали  вызванные  из
МУРа  оперативники  их  отдела  Никитин  и  Ковалев.
 —  Мы  тут  с  комендантом  поговорили,  —  лениво  цедил  слова
Никитин,  —  так  она  от  той  Зои  в  полном  восторге.  И  честная,
мол,  и  работящая,  в  издательстве  «Молодая  гвардия»  редакто¬
ром  служит.  Подтвердила,  была  у  ней  баба  из  Баку,  жила  три
дня.  Фамилия  ее  Валиева  Зульфия  Валиевна.  Лифтерша  тоже
показания  дала:  вчера  она  с  большим  желтым  «углом»  пришле¬
пала,  часов  в  десять.  Так  что  дело  ясное,  Муравьев,  эта  Зоя  ил1
скупщица,  или  «малину»  держит,  брать  ее  надо.
 Никитин  достал  измятую  пачку  «Норда»,  начал  разминать
папиросу,  вопросительно  глядя  на  Игоря.
 —  Дома  Литовская?
 —  Дома,  я  проверял,  на  всякий  случай  Ковалев  у  дверей
стоит.
 —  Какой  этаж?
 —  Пятый.
 —  Лифт  работает?
 —  Тянет.
 —  Так  вот  давай,  я  на  лифте,  а  ты  пешочком.
 —  Ладно.  Но  зря.  Ей  деться  некуда.  Чуть  что,  Ковалев  при¬
тормозит.
 —  Это  мне  решать.
 На  площадке  пятого  этажа  курил  оперуполномоченный  Ко¬
валев.
 —  Ну  как?  —  спросил  Игорь,  оглядывая  одинаковые,  свет¬
лого  дерева  двери  с  медными  табличками.
 —  А  так,  —  Ковалев  бросил  папиросу,  —  одни  профессора
да  герои.
 Поднялся  запыхавшийся  Никитин.
 —  Пошли,  —  скомандовал  Игорь.  —  Кстати,  —  остановился
он  у  самой  двери,  —  понятые  есть?
 —  А  то  как,  —  врастяжку  сказал  Никитин,  —  целых  трое,
сидят  в  комендатуре,  трясутся.
 —  Ладно.  —  Игорь  еле  сдержал  себя.  Он  вообще  не  любил
Никитина  за  его  полублатную  манеру  речи,  за  ненужное  хам¬
ство,  за  нахрапистость.  Но  вместе  с  тем  понимал,  что  оперупол¬
номоченный  парень  хваткий,  решительный  и  смелый.
 Дверь  открыла  высокая  женщина  в  толстом  вязаном  свитере,
180

серой  юбке  и  белых  маленьких  валенках.  Из-под  очков  глядели
на  них  большие  изумленные  глаза.
 —  Вы  ко  мне?  —  растерянно  спросила  она.
 —  К  вам,  к  кому  ж  еще.  —  Никитин,  оттолкнув  Игоря  пле¬
чом,  шагнул  через  порог.  —  МУР,  ясно?  —  Он  вынул  удосто¬
верение.
 Литовская  прочла  его  и  подняла  на  Игоря  недоумевающие
глаза:
 —  Отдел  борьбы  с  бандитизмом?
 —  Да,  Зоя  Геннадьевна,  мы  именно  оттуда.  —  Муравьев  во¬
шел  в  квартиру  и  сразу  же  увидел  огромный  коридор,  весь
уставленный  стеллажами  с  книгами.
 —  Но  я  здесь  при  чем?..  Как  это  может  быть?  —  взволно¬
ванно  спросила  Литовская.  —  Я...
 —  Ну,  кто  ты  такая,  это  мы  сейчас  узнаем.  —  Никитин
опять  полез  за  папиросами.
 —  Потрудитесь  вести  себя  вежливо,  лейтенант.  —  Игорю  хо¬
телось  взять  Никитина  за  грудки  и  вытолкнуть  на  лестницу.  —
И  перестаньте  курить,  это  отвлекает.
 —  Слушаюсь,  товарищ  капитан,  —  так  же  врастяжку,  без
тени  обиды  ответил  Никитин.
 —  Я  старший  оперуполномоченный  отдела  борьбы  с  банди¬
тизмом  капитан  милиции  Муравьев,  вот  мои  документы.
 Литовская  поправила  очки  и,  поднеся  удостоверение  совсем
близко  к  лицу,  начала  читать.
 —  Да,  слушаю.  —  Она  вернула  документ  Игорю.  —  Чушь
какая...  милиция,  бандиты...  Вы  не  ошиблись?
 —  Нет,  —  сказал  Игорь  твердо,  —  может  быть,  мы  погово¬
рим  в  комнате?
 —  Конечно,  конечно,  проходите.  —  Хозяйка  отступила,  осво¬
бождая  дорогу.
 —  Кто  еще  есть  в  квартире?
 —  Я  одна.
 —  Останьтесь  здесь,  —  повернулся  Игорь  к  оперативникам,—
если  что...
 —  Понятно.  —  Никитин  вынул  из  кармана  пистолет.
 Литовская  с  нескрываемым  ужасом  посмотрела  на  оружие.
 —  Это?  —  спросила  она.  —  Зачем  это?..
 —  Для  порядка,  —  усмехнулся  Никитин,  —  для  полной
значит,  расколки.
 Игорь  резко  повернулся  и  так  посмотрел  на  него,  что  тот
немедленно  спрятал  оружие.
 «Сволочь,  —  подумал  Муравьев,  —  не  человек,  а  музей  по¬
роков,  ну  погоди,  вернемся  на  Петровку...»
 —  Так  куда  мне  пройти?  —  продолжал  он  вслух,  обращаясь
к  хозяйке.
 Женщина  повернулась  и  пошла  в  глубь  квартиры.  Стараясь
ступать  по  постланной  на  полу  вышитой  дорожке,  Игорь  шел
за  ней,  пораженный  блеском  натертых  воском  полов.  Он  не  мог
понять,  как  она  в  такое  время  одна  может  поддерживать  в  квар¬
181

тире  идеальную  чистоту.  Они  вошли  в  комнату,  больше  напоми¬
навшую  музей.  Здесь  тоже  было  много  книг,  но  не  это  поразило
Игоря.  На  стенах  висели  акварели.  Пейзаж,  изображенный  на
них,  был  однообразен  и  суров.  Льды.  Бесконечные.  Уходящие
к  горизонту.  Но  именно  в  этом  однообразии  и  была  какая-то
мрачная  красота,  заставлявшая  смотреть  на  них  неотрывно.
 —  Вы  любите  живопись?  —  поймала  его  взгляд  Литовская.
 —  Очень,  но  такое  я  вижу  впервые.
 —  Это  рисовал  отец.  Он  всегда  говорил,  что  нет  ничего  пре¬
краснее  и  величественнее  льдов.
 — 	Мне  трудно  судить,  но  то,  что  я  вижу  здесь,  очень  здо¬
рово.  И  страшно.  Только  теперь  я  понял  Амундсена.  Помните,
он  сказал:  «Человек  может  привыкнуть  ко  всему,  кроме  холо¬
да».  На  них  даже  глядеть  зябко.
 —  Я  привыкла,  —  Литовская  сняла  очки,  —  привыкла  и
полюбила  папин  Север.
 —  А  разве  есть  другой?
 —  Конечно.  Каждый  все  воспринимает  индивидуально,  даже
ваш  визит.  —  В  голосе  ее  не  было  прежней  растерянности.
 —  Я  понимаю  вашу  ироничность,  но  хотел  бы  заметить,  что
наша  служба  не  менее  важна  и  полезна,  чем  любая  другая.
Только  вот  нарисовать  нам  нечего.
 —  А  как  же  ваши  типажи?  Система  Ламброзо?
 —  Слава  богу,  в  нашей  стране  отменили  галереи  ужасов.
Пусть  люди  лучше  смотрят  хорошую  живопись.  Так  вот,  —  Му¬
равьев  улыбнулся,  —  мы  и  размялись.  Теперь  перейдем  к  делу.
Кстати,  вы  позволите  мне  снять  полушубок?
 —  Ради  бога,  если  вы  не  замерзнете,  глядя  на  пейзажи.
 Игорь  снял  полушубок,  аккуратно  положил  его  на  стул.
 —  Зоя  Геннадьевна,  вам  известна  женщина  по  фамилии
Валиева?
 —  Зульфия?  Ну  конечно.
 —  Откуда  вы  ее  знаете?
 —  По  Баку.  Мы  были  с  теткой  в  эвакуации.  Там  с  ней  и
познакомились.  Она  милая.  Зульфия  очень  помогла  нам.
 —  То  есть?
 —  Тетка  у  меня  больна,  а  Валиева  —  управляющая  аптекой.
Сами  понимаете,  лекарства  сейчас  —  страшный  дефицит.
 — 	Чем  было  вызвано  ее  особое  расположение  к  вам?
 — 	Видимо,  магической  силой  фамилии.  Дочь  героя  и  всякое
такое.
 —  Значит,  она  оказывала  вам  услуги?
 —  Да,  Валиева,  я  уже  говорила,  приняла  в  нас  участие...  —
Литовская  замолчала,  подыскивая  нужные  слова.
 —  Вы  должны  рассказать  мне  все.
 —  Поймите.  Эвакуация.  Чужой  город.  Цены  на  базаре  дикие.
Тете  Соне  врач  прописал  усиленное  питание...
 —  Она  помогала  вам  продавать  вещи?
 —  Да,  я  ей  отдавала  мамины  украшения,  и  она  приносила
182

нам  продукты.  Мясо  парное,  фрукты,  рис.  Она  даже  плов  нам
готовила.
 Игорь  на  секунду  представил  себе  чужой  город  и  эту  хруп¬
кую  до  беззащитности  женщину  в  очках,  вырванную  из  при¬
вычного  мира  натертых  до  блеска  полов,  книг,  акварелей  и  фо¬
тографий.  Он  вспомнил  рассказы  матери  и  сестры,  вернувшихся
из  эвакуации,  и  вдруг  увидел  Валиеву  как  живую,  вернее,  не  ее,
а  только  руки,  перебирающие  украшения.  Ведь  для  того  чтобы
купить  племянникам  молока,  его  мать  отдала  в  такие  же  жад¬
ные  руки  единственную  их  ценность  —  именные  золотые  часы
отца.  Он  увидел  все  это  и  поверил  Литовской.  Сразу,  прочно  и
до  конца.
 —  Как  вы  вернулись  в  Москву?  —  спросил  он.
 —  Я  написала  начальнику  Главсевморпути.  Он  был  другом
отца.
 —  Вы  переписывались  с  Валиевой?
 -  Да.
 —  Вам  известен  ее  адрес?
 —  Конечно.  Баку,  Параллельная  улица,  дом  тринадцать.
 —  Как  она  очутилась  у  вас  в  Москве?
 —  Первый  раз  полгода  назад  возникла  как  фея  из  сказки.
Привезла  массу  вкусных  вещей  и  лекарства  для  тети.
 —  Ее  знакомые  бывали  у  вас?
 —  Да.  Какой-то  представитель  из  Баку,  Илья  Исаакович,
кстати,  очень  неприятный  человек.  Представьте  себе,  он  обошел
всю  квартиру,  все  ощупал  и  о  цене  справлялся.  Потом  он  по¬
стоянно,  если  не  ел  и  не  пил,  насвистывал  какой-то  пошловатый
мотивчик.  Очень  противный.
 —  Была  ли  Валиева  с  ним  близка?
 —  Вы  хотите  сказать?..
 —  Именно.
 —  По-моему,  да.
 —  Почему  вы  так  решили?
 —  Она  часто  у  него  ночевала.
 —  Логично.  Она  куда-нибудь  звонила  по  телефону  или,  мо¬
жет  быть,  ей  кто-нибудь  звонил?
 —  Она  звонила  часто  в  Главмосаптекоуправление,  она  же  в
командировку  приезжала.
 —  Что  Валиева  делала  вчера?
 —  Она  куда-то  ушла.  Да,  извините,  я  совсем  забыла,  к  ней
приходил  летчик.
 —  Полковник?  —  с  надеждой  спросил  Игорь.
 —  Нет,  что  вы,  он  же  молоденький,  такой  худенький,  ма¬
ленький,  а  имя  у  него  Батыр,  —  Литовская  улыбнулась,  —  он
даже  зайти  в  комнату  стеснялся.  Они  договорились  в  коридоре.
 —  О  чем?
 —  Он  командир  транспортного  «Дугласа»,  они  сегодня  уле¬
тали  утром  и  брали  Валиеву  с  собой.
 —  Извините,  я  могу  воспользоваться  телефоном?
 183

—  Пожалуйста,  пройдите  сюда.
 Игорь  набрал  номер  дежурного.
 —  Кто?  Горбунов?  Это  Муравьев.  Немедленно  запроси  ГУББ
НКВД,  когда  вылетела  машина  «Дуглас»  Бакинского  УГВФ,
командир  узбек,  зовут  Батыр.
 —  Сделаем,  —  ответил  дежурный.
 —  И  еще  —  срочно  вчеграмму  в  УББ  Азербайджана,  взять
под  наблюдение  Валиеву  Зульфию  Валиевну,  Баку,  Параллель¬
ная  улица,  дом  тринадцать.
 —  Основание?
 —  Подозрение  в  убийстве  гражданина  Судина.
 —  Все?
 —  Теперь  все.
 Игорь  вернулся  в  знакомую  комнату.  Литовская  сидела  в  той
же  позе,  зажав  ладони  рук  коленками.
 —  Вы  меня  извините,  но  вы  говорили  громко,  и  я  все  слы¬
шала.  Это  правда?
 —  Правда.
 —  Она  у  меня  оставила  мужские  вещи.  Пальто  кожаное  и
два  костюма.
 —  Как  она  объяснила  это?
 —  Вещи,  мол,  купила  для  своего  брата.  Но  чемодан  был
большой,  а  у  нее  еще  один.  А  летчик,  этот,  Батыр,  сказал:  «Ты
их  оставь,  я  через  неделю  опять  прилечу  и  заберу».
 —  Что  еще  было  в  чемодане?
 —  В  котором?
 —  Том,  что  она  принесла  вчера.
 —  Бумаги  и  какой-то  сверток.
 —  Где  они?
 —  Она  их  уложила  в  сумку.
 —  Принесите  эти  вещи.  Нет,  вам  помогут.  Ковалев,  —  по¬
звал  Игорь,  —  помогите  гражданке  Литовской.
 Через  несколько  минут  Ковалев  принес  большой  кожаный
чемодан,  перетянутый  ремнями.
 —  Зоя  Геннадьевна,  —  тихо  сказал  Муравьев,  —  закон  тре¬
бует,  чтобы  мы  изъяли  эти  вещи.  Вот  постановление,  подписан¬
ное  прокурором.
 —  Берите  их,  ради  бога,  берите,  —  всплеснула  руками  хозяй¬
ка,  —  эта  гадость...
 — 	Мы  представляем  закон,  Зоя  Геннадьевна,  —  продолжал
Игорь,  —  и  поэтому  не  можем  нарушать  его.  Есть  процессуаль¬
ные  нормы...  прежде  чем  открыть  чемодан,  мы  обязаны  пригла¬
сить  понятых.
 —  А  иначе  никак  нельзя?  Это  же  позор,  как  я  тогда  людям
в  глаза  глядеть  буду?  —  голос  Литовской  дрогнул.
 —  Иначе...  —  Муравьев  задумался.
 — 	А  чего  тут  думать-то,  —  сказал  вошедший  в  комнату  Ни¬
китин,  —  оформим  как  добровольную  выдачу,  без  всяких  по¬
нятых.
 —  Точно!  —  обрадовался  Игорь.  —  Ковалев,  пиши  акт.  А  вас,
184

Зоя  Геннадьевна,  я  попрошу  все,  о  чем  мы  говорили,  изложить
письменно.
 —  Хорошо.  Я  сделаю,  только  как?
 —  Возьмите  бумагу,  ручку...  Так...  Прекрасно...  В  правом
углу  пишите...  Начальнику  ОББ,  подполковнику  милиции  Дани¬
лову  И.  А.  Написали?..  Прекрасно...  Далее  —  от  кого...  Так...
Теперь  посредине  листа  «Объяснение»...  Отлично...  «По  существу
заданных  мне  вопросов  могу  сообщить  следующее.  С  граждан¬
кой  Валиевой  3.  В.,  проживающей....»  Так...  Дальше  все  как
было.
 Игорь  прочитал  объяснение  Литовской,  попросил  уточнить
некоторые  детали.  Ковалев  закончил  акт  добровольной  выдачи.
Надевая  полушубок,  Муравьев  вдруг  почувствовал  страшную  уста¬
лость.  Он  посмотрел  на  часы.  Двадцать  два.  Ровно  двенадцать
часов  он  мотался  по  городу,  рылся  в  чужих  вещах,  напряженно
выстраивал  разговоры  с  самыми  разными  людьми.  Все  это  время
он  ничего  не  ел  и  почти  не  курил.  Произошла  обычная  реак¬
ция:  нервы  взвинчены  до  предела,  потом  спад.  И  сразу  уста¬
лость  тяжелой  волной  захлестнула  его,  он  почувствовал,  как  го¬
рит  обожженное  морозом  лицо,  как  гудят  ноги,  как  погоны,  слов¬
но  свинцовые  плиты,  давят  на  плечи.
 —  Надеюсь,  излишне  предупреждать  вас,  Зоя  Геннадьевна,
что  о  нашем  визите  и  разговоре  никто  не  должен  ничего
знать?  —  устало  произнес  Муравьев  стандартную,  обязательную
фразу.
 —  Да.  Конечно.  Я  понимаю.
 Она  посмотрела  на  него  и  поразилась,  как  изменился  этот
молодой,  красивый,  энергичный  человек:  внезапно  появились
черные  круги  под  глазами  и  резкие  складки  у  рта,  заострился
нос.  И  только  сейчас  она  заметила,  что  он  почти  совсем  седой.
 —  Простите,  —  робко  спросила  она,  —  сколько  вам  лет?
 —  Это  очень  важно?
 —  Нет,  просто  интересно.
 —  Ну,  если  очень,  то  двадцать  шесть.  Кстати,  больше  у  вас
ничего  не  осталось?
 Литовская  открыла  ящик  шкафа  и  вынула  четыре  аптечные
облатки.
 —  «Сульфидин»,  —  прочитал  Игорь.  —  Это  тоже  она?
 —  Да,  для  тети.  Я  отдала  за  них  очень  дорогую  для  меня
вещь.  Но  это  ничего  не  значит.  Берите,  берите,  пожалуйста.
 Игорь  снова  вспомнил  часы,  которыми  отца  наградили  за
борьбу  с  басмачами.  Подумал  о  том,  кто  их  носит  сейчас.  И  ему
захотелось  выругаться.  Но  он  сдержался.  Он  просто  отодвинул
облатки  и  сказал:
 —  Мы  этого  не  видели.
 В  машине,  по  дороге  на  Петровку,  Никитин,  давая  ему  при¬
курить,  засмеялся:
 —  Ну  ты  даешь,  Муравьев,  сразу  иддать,  интеллигент  ты,
а  не  опер.  Фрайер  ты.  «Мы  не  видели»,  «мы  не  видели».  Баба
в  самый  раз,  паек  через  папу-героя  хороший,  квартира...  Да  она
185

мужиков  небось,  что  ни  день,  новых  водит,  а  сульфидином  тем
не  тетю,  а  трипак  лечит.  «Не  видели»...
 —  Животное,  —  с  тихой  яростью  сказал  Игорь  и  вдруг  вы¬
ругался  витиевато  и  длинно,  как  когда-то  ругался  Мишка  Ко¬
стров.
 Никитин  посмотрел  на  него  с  удивлением  и  растерянно  за¬
молчал.
 Первым,  кого  Муравьев  встретил  в  управлении,  был  заме¬
ститель  начальника  отдела  кадров  полковник  Кулагин.
 —  Капитан!  —  окликнул  он  Муравьева.
 Игорь  подошел,  козырнул.
 —  С  тебя.
 —  Что?
 —  Будто  не  знаешь?
 —  Нет,  я  с  утра  на  операции.
 —  Ну,  тогда  иди  к  Осетрову,  там  приказ  лежит.  Ты  теперь
у  Данилова  зам,  да  еще  и  майор.  Тебе  лет-то  двадцать  шесть?
 —  Так  точно.
 —  Быстро  вырос.  Так  и  до  комиссара  недалеко.
 Полковник  козырнул  и  пошел  к  выходу,  рассуждая  про  себя
о  нынешней  молодежи.  Вон  ему  в  такие-то  годы  майора  дали,  а
радости  нет.  Он  сам  в  двадцать  семь  лет,  когда  первый  кубик
на  петлицы  получил,  всю  ночь  не  спал,  все  в  командирской  гим¬
настерке  у  зеркала  крутился.  Да,  странная  нынче  молодежь.
Избаловала  ее  война.
 А  Муравьев  поднимался  по  знакомой  лестнице  к  себе  в  от¬
дел.  От  усталости  он  даже  не  мог  радоваться.
 «МУР  ОББ  ГУББ  НКВД.  Вчеграмма.
 Срочно.
 ОББ  МУР  просит  уточнить,  когда  и  каким  рейсом  отбыл  из
Москвы  в  Баку  самолет  «Дуглас»,  командир  экипажа  узбек  по
имени  Батыр.  При  установке  немедленно  сообщить  дежурному
ОББ  МУР.
 Нач.  ОББ  МУР  Данилов».
 «МУР  ОББ  УББ  НКВД  АзССР.  Срочно.
Спецсообщение
 По  делу  об  убийстве  гражданина  Судина  И.  И.  нами  разы¬
скивается  гр.  Валиева  Зульфия  Валиевна.  По  нашим  данным,
она  проживает  в  г.  Баку,  Параллельная  улица,  13.  Гр.  Валие¬
ва  3.  В.  сегодня  должна  прибыть  из  Москвы  в  Баку  грузовым
«Дугласом»  Бакинского  УГВФ.  Просим  провести  оперативные
мероприятия  по  установке  связей  Валиевой  3.  В.,  а  также  уста¬
новить  наблюдение.  Вплоть  до  прибытия  нашего  сотрудника  не
задерживать.
 ОББ  МУР  Данилов».
 186

♦МУР  ОББ  БССР  Пинский  ОУНКВД.  Срочно.
Спецсообщение
 ОББ  МУР  задержан  за  убийство  сотрудника  милиции  гр.  Ку-
зыма  Степан  Казймирович.  При  задержании  у  преступника  ото
браны  пистолеты  системы  ♦  Маузер-6,35»  №  40010  МР  и  «Фром-
мен-7,62»  №  10241  Е.  Паспорт,  отобранный  у  Кузымы  С.  К.,  про¬
писан:  Пинск,  Станиславская,  5.  Просим  незамедлительно
установить  подлинность  документа  и  личность  задержанного.  Фо¬
тографию,  дактилоскопическую  карту  и  акты  баллистической
экспертизы  из  отстрелянных  пистолетов  маузер  №  40010МВ  и
♦Фроммен»  №  10241  Е  направляем  фельдсвязью.
 ОББ  МУР  Данилов».
 Данилов
 Он  поглядел  на  Игоря,  стоявшего  на  пороге.
 —  Ну,  что  смотришь  как  монашка  на  мужика?  Не  узнал?
 —  Вы  же  в  отпуске.
 —  Отдых,  как  тебе  известно,  состояние  прекрасное,  но  вре¬
менное.
 —  Отозвали.
 —  Угу.  Садись,  докладывай.
 Игорь  расстегнул  планшет,  вынул  объяснение  Литовской.
Данилов  направил  лампу,  чтобы  свет  падал  лучше,  и  начал  чи¬
тать.  Читал  он  медленно,  по  нескольку  раз  акцентируя  внима¬
ние  на  каких-то  фразах  и  подчеркивая  их  карандашом.
 —  Так,  —  он  положил  объяснение  на  стол,  —  поработали
неплохо.  Какое  у  тебя  впечатление?
 —  Пока  никакого,  —  честно  сознался  Игорь,  —  Баку,  Бело¬
руссия.  Золото,  деньги,  морфий.  Полковник-летчик.  Пока  туман.
 —  Так,  что  ли,  и  докладывать  будем  —  «туман»?
 —  Устал  я  что-то.  Хочу  передохнуть  часок.
 —  Ладно,  майор,  иди  в  свой  новый  кабинет.  Да  не  забудь
документы  заменить  согласно  новому  званию  и  должности.  И  по¬
думай,  кого  послать  в  Баку.
 —  А  чего  думать,  Сережу.
 —  А  если  Никитина?
 —  Я  думаю,  лучше  Белова.  Работать-то  придется  с  бабой.
К  ней,  наверное,  подходец  нужен.
 —  Ладно.  Согласен.  Иди  готовь  приказ.
 Муравьев  вышел,  а  Данилов  вновь  раскрыл  папку  с  делом.
Жаль,  что  его  не  вызвали  сразу  утром.  Он,  конечно,  доверял
ребятам,  но  свой  глаз,  он  вернее.  Так  что  же  мы  имеем,  ува¬
жаемый  Иван  Александрович,  деньги  570  тысяч,  забандеролен-
ные  в  стандартную  банковскую  упаковку...  Дальше...  Пластины
желтого  металла...  Вот  акт  экспертов...  Золото.  Червонное.  Гос-
клеймо.  Номер...  Так...  Далее...  Ага...  Вот  что  интересно,  в  обра¬
187

щении  настоящие  пластины  не  бывают...  Читайте  —  нигде  не
продаются...  «...хранятся  в  отделении  Госбанка  и  спецхранах...»
Понятно...  Это  уже  зацепка...  Видно,  где-то  ограблен  банк  или
напали  на  инкассаторов...  Правда,  может,  это  от  немцев  оста¬
лось...  Выясним.  Немедленно  выясним.  Морфий.  Он  —  лекарство,
снимающее  боль,  он  же  и  наркотик...  Где  же  акт  медосмотра
Кузымы...  Вот  он...  «На  руках  и  левом  бедре  следы  уколов...»
Понятно...  «Состояние  наркотической  эйфории...»  Наркоман...
Знал,  что  у  Судина  морфий,  и  шел  к  нему...  Откуда  знал?..  Пол¬
ковник-летчик...  Стоял  с  ним  у  дома...  Шел  с  ним  по  переулку...
Его  видели  с  покойным...  Ох,  не  нравится  мне  этот  полковник...
Ниточка  к  нему  одна  —  от  Кузымы...  Полковник...  Это  уже  го¬
рячее...
 Телефонный  звонок  прервал  его  рассуждения  где-то  на  сере¬
дине.  Данилов  поморщился  и  поднял  трубку.
 —  Данилов.
 —  Товарищ  подполковник,  капитан  Платонов  докладывает.
 —  Слушаю  вас.
 —  Убитый  младший  лейтенант  Соколов  вел  служебные  за¬
писи.  Ну,  что-то  вроде  дневника.  Я  взял  их  читать.  Там  много
о  «полковнике»  этом,  номера  машин,  на  которых  он  приезжал.
 —  Где  дневник?
 —  Выслал  к  вам  с  милиционером.  Машиной.
 —  Спасибо,  капитан,  ваш  Соколов  был  молодец.
 Данилов  повесил  трубку  и  вдруг  понял,  что  вот  она,  редкая,
как  говорят  его  «клиенты»,  «фрайерская»  удача.
 А  что,  собственно,  такое  удача?  В  тридцать  девятом  году
он  допрашивал  бандита  Сенечку  Быка.  Сенечка  в  преступном
мире  «ходил  в  авторитете»,  считался  одним  из  некоронованных
королей.  Он  сидел  в  его  кабинете  в  кожаной  коричневой  куртке,
шоколадных  брюках  и  желтых  ботинках  на  каучуке,  ворот  ру¬
башки  крученого  шелка  был  оторван  начисто,  уж  больно  дер¬
гался  Сенечка,  когда  его  брали.  Сидел  он  непринужденно,  за¬
ложив  ногу  за  ногу,  и  курил  свои  папиросы  «Совьет  Юнион».
Самые  дорогие,  в  красивой  красной  коробке,  на  которой  была
выдавлена  знаменитая  мухинская  композиция.  Поигрывая  длин¬
ной  папиросой  под  названием  «метр  курим,  два  бросаем»,  Се¬
нечка  жаловался  Данилову:
 —  Вам  этого,  гражданин  начальник,  не  понять,  вы,  извини¬
те,  на  жалованье  живете,  а  вот  мои  все  неприятности  сегодня  —
сел  играть  в  терц.  И  карта  пошла  как  никогда.  Да  что  вы,  Иван
Александрович,  вы-то  знаете,  что  Бык  всегда  играет  честно.
Так  вот  я  и  говорю:  пошла  карта,  и  выиграл  я  семнадцать  тысяч
и  рыжие  бочата,  —  Сенечка  ткнул  папиросой  в  лежащие  на
столе  часы,  —  представляете?
 —  Представляю,  —  кивнул  головой  Данилов.  —  С  кем  иг-
рал-то?
 —  Вы  же  меня  знаете,  гражданин  начальник,  я  о  таких  ве¬
щах  разговаривать  не  люблю.  Так  вот,  мне  все  говорят:  «Такой
понт  раз  в  десять  лет  подваливает;  не  ходи  на  дело».  А  я  по¬
188

шел.  Значит,  правда,  что  жадность  фрайера  губит.  Как  вы  счи¬
таете?
 —  Да  нет,  Сеня,  —  ответил  ему  тогда  Данилов,  —  не  прав
ты,  мы  тебя  до  той  квартиры  на  Второй  Мещанской  довели.
Дали  тебе  с  Лебедевым  в  карты  сыграть,  а  потом  у  сберкассы
и  взяли.  Так  что  играй  не  играй,  один  конец.
 —  А  какой  он  —  мой  конец?  —  хрипло  спросил  Бык,  и  гла¬
за  его  словно  выцвели  от  напряжения.
 —  Ты  же  знаешь  сам,  чего  мне  тебя  учить?
 —  Значит,  по  совокупности  пойду  за  всю  масть?
 —  А  ты  как  же  хотел,  только  за  азартные  игры,  незаконное
хранение  оружия  и  сопротивление  работникам  милиции?
 —  Конечно  бы,  хотел,  —  горько  вздохнул  Сенечка,  —  но
разве  с  вами  сыграешь?  В  вашей  колоде,  гражданин  начальник,
всегда  десять  тузов.  Видно,  отпрыгался  я.
 Данилов  вспомнил  этот  разговор,  подумав  о  фрайерском
счастье.  Нет,  их  дело  —  это  не  карты.  Здесь  нет  хорошего  при¬
купа  и  длинной  масти.  Их  удача  —  результат  четкой  и  кропот¬
ливой  работы  многих  людей,  их  отношение  к  ней.  Если  ты  лю¬
бишь,  болеешь  за  нее  душой,  забываешь  все  остальное,  кроме
нее,  —  вот  она,  твоя  удача.  Видимо,  таким  человеком  и  был  по¬
койный  младший  лейтенант  Соколов.  Поэтому  и  вел  он  свой
дневник.  Даже  убитый,  он  участвовал  в  розыске.
 В  дверь  постучали.
 —  Войдите.
 Вошел  старшина  милиции.
 —  Товарищ  подполковник,  капитан  Платонов  приказал  пере¬
дать  вам  планшет  лично.
 —  Спасибо.  Идите.
 Старшина  вышел.  Иван  Александрович  щелкнул  тугими
кнопками  застежки,  вынул  тетрадь  в  потрепанном  коричневом
переплете.  Приблизительно  посередине  она  была  заложена  ли¬
стом  бумаги  с  надписью  «Судин».  Данилов  раскрыл  тетрадь.
 «Судин  Илья  Иосифович,  год  рождения  1897,  беспартийный,
несудимый,  происходит  из  служащих,  работает  уполномоченным
по  снабжению  (проверял  в  постпредстве  АзССР,  отзываются  о
нем  неопределенно).  Бывает  в  командировках  в  Баку  и  Бело¬
руссии  (проверял,  командировочные  правильные).  Из  Белоруссии
ничего  не  привозит  (со  слов  соседей),  из  Баку  всегда  сухофрук¬
ты  и  вино  (проверял:  не  спекулирует).  Факт  положительный  —
сухофрукты  раздает  бесплатно  соседям,  особенно  тем,  у  кого
дети.
 В  личном  деле  записано:  инвалид  труда  за  Магнитку,  тубер¬
кулез.  Факт  отрицательный  —  за  два  года  ни  разу  не  обратился
к  участковому  врачу,  в  тубдиспансере  на  учете  не  состоит.  Оде¬
вается  хорошо.  Карточки  отоваривает  вовремя.  Знакомство  в
доме  не  ведет.  Несколько  раз  в  гостях  была  чернявая  женщина
нерусского  склада,  видно,  узбечка.  Оставалась  ночевать.  Трижды
видел  с  полковником  авиации.  Они  ездили  на  машине  «Вил¬
189

лис»  Д  107-02  (воинской  части)  один  раз  и  четыре  раза  на  «эм¬
ке»  МТ  51-50.
 С  людьми  приветлив,  вежлив.  Факт  положительный.  Но  ни
с  кем  не  дружит,  скрытен,  о  себе  ничего  не  рассказывает,  что
есть  факт  отрицательный.
 Доложил  о  нем  начальнику  отделения  угрозыска  капитану
Платонову  как  о  человеке  подозрительном.  Обещал  разобраться.
Квартплату  вносит  вовремя.  Говорит  по  телефону  с  Минском,
Брестом,  Баку.  Недавно  купил  трофейную  радиолу  и  пластинки,
отдал  семь  тысяч.  Купил  с  рук.  (Откуда  такие  деньги?  Факт
отрицательный.)»
 Все,  на  этом  записи  о  Судине  кончались.  Данилов  еще  раз
перечитал  их  и  мысленно  поблагодарил  человека,  которого  ни¬
когда  не  видел.  Эту  тетрадь  необходимо  передать  генералу,  пусть
покажет  деятелям  из  отдела  службы,  как  работает  настоящий
участковый.  А  то  некоторые  из  них  только  за  порядком  в  мага¬
зинах  следят  да  паспортным  режимом  интересуются.  В  поряд¬
ке  паспорт  —  живи,  делай  что  хочешь.  Спасибо  тебе,  Соколов,
большое  спасибо.
 Данилов  набрал  номер  ОРУД.
 —  Воробьев,  —  ответила  трубка.
 —  Боря,  —  сказал  он  замначальнику,  —  мне  тут  две  ма¬
шины  установить  нужно,  только  срочно.
 —  А  у  вас  все  срочно.  Тут  мне  Муштаков  звонил,  прямо
скандалил,  мол,  установи  номер  «эмки»-пикап.  И  что  ты  ду¬
маешь,  на  ней  всего  лишь  с  пивзавода  бочку  пива  увезли.  А  мы
два  дня  бегали.
 —  Боря,  —  устало  сказал  Иван  Александрович,  —  ты  же
знаешь,  что  у  нас  пивом  не  интересуются.
 —  Да,  твоя  контора  посерьезнее.  Давай.
 —  «Виллис»  Д  107-02  и  «эмка»  МТ  51-50.
 —  Так  у  тебя  и  номера  есть,  это  дело  минутное.
 —  Я  жду.
 —  Жди,  я  быстро.
 Данилов  снова  начал  перечитывать  документы,  делая  выписки
в  блокнот.  Он  обещал  утром  доложить  начальнику  МУРа  свои
соображения.  Дневник  убитого  участкового  стал  именно  той  де¬
талью,  которая  наконец  соединила  цепочку  Судин  —  Валиева  —
Кузыма  —  «полковник».  Теперь  можно  выстроить  первоначаль¬
ную  версию  и  начать  обработку  оперативных  данных.  Он  уже
прикинул,  кто  из  сотрудников  займется  каждым  из  фигурантов
по  делу.  Надо  немедленно  подготовить  спецсообщение  в  отноше¬
нии  номерных  знаков  денег  и  госклейм  золотых  пластин.  Навер¬
няка  от  них  потянется  ниточка,  которая  приведет  поиск  к  тем,
кто  передал  их  Судину.  И  главное,  версия  «полковника»,  ею  он
сам  займется,  лично.
 Воробьев  позвонил  через  полчаса:
 —  Слушай,  Иван,  я  все  выяснил.  С  «виллисом»  глухо.
 —  То  есть?
 190

—  Машина  эта  отдельного  инженерного  батальона  МВО.  Во¬
дитель  —  старший  сержант  Луценко.  Но,  видишь  ли  ты,  две  не¬
дели  назад,  перед  самым  Новым  годом,  он  погиб  в  катастрофе.
Сбил  ограждения  моста  и  сорвался  в  Москву-реку  в  Ильинском.
 —  Причины?
 — 	Экспертиза  установила  сильную  форму  опьянения.
 —  Ясно.
 — 	«Эмка»,  тебя  интересующая,  из  спецавтохозяйства  Метро¬
строя.  Шофер  Калинин  Владимир  Данилович.
 —  Он  давно  работает  на  этой  машине?
 —  Семь  лет.
 —  Почему  не  в  армии?
 —  Метрострой  же  бронированный.  Записывай  адрес.
 «ГУББ  НКВД
 МУР  ОББ  Данилову.
 Вчеграмма  (срочно).
 Машина  «Дуглас»,  бортовой  знак  1276  Бакинского  УГВФ.
Командир  —  пилот  II  класса  Рахимов  Батыр  Рахимович.  Время
вылета  10.00.  Посадка  для  заправки  в  Астрахани.  По  нашим
данным,  никто  во  время  заправки  машину  не  покидал.
 ГУББ  НКВД
 Курин».
 «УББ  АзССР  МУР  ОББ  Данилову.  Срочно.
 Вчеграмма.
 Машина  «Дуглас»,  бортовой  знак  1276  —  командир  Рахимов
Батыр  Рахимович  —  совершила  посадку  в  Баку  в  0.15  местного
времени.  Гр.  Валиева  3.  В.  взята  под  наблюдение.  Путем  опера¬
тивных  мероприятий  устанавливаем  связи.  Ждем  вашего  со¬
трудника.
 УББ  АзССР  Ибрагимбеков».
 «Пинский  ОУ  НКВД  БССР  МУР  ОББ.  Срочно.
 Спецсообщение
 Задержанный  вами  гр.  Кузыма  С.  К.  в  нашем  городе  не  про¬
живает.  Считаем  паспорт  фальшивым.  По  получении  дополни¬
тельных  данных,  высланных  вами,  немедленно  сообщим.
 Пинский  ОУНКВД  БССР  Грязновский».
 191

Муравьев
 Игорь  просидел  в  кабинете  около  часа.  Он  находился  в  стран¬
ном  состоянии  полудремы,  в  том  самом,  когда  все  становится
расплывчатым  и  в  реальность  врываются  какие-то  странные  кар¬
тинки,  появляются  чьи-то  лица,  слышатся  непонятные  голоса.
Он  вдруг  снова  увидел  кухню  и  лежащего  Судина,  а  на  подокон¬
нике  сидел  Мишка  Костров,  веселый,  наглый  Мишка,  но  поче¬
му-то  он  был  в  очках  и  кутался  в  оренбургский  платок.
 —  Ну  что,  Игорь,  —  хохотнул  Костров,  посверкивая  золотой
фиксой,  —  тяжело,  брат,  без  меня...  —  Хохотнул  и  исчез.  И  кух¬
ня  расплылась,  осталось  одно  окно,  а  за  ним  бесконечные  льды,
уходящие  к  горизонту.  Игорь  с  ужасом  подумал,  что  стекло
не  выдержит  напора,  лопнет,  и  он  останется  один  на  один  с
ними.  Лед  за  окном  крошился  с  пронзительным  и  длинным
звоном...
 Муравьев  тряхнул  головой,  открыл  глаза.  На  столе  заливался
телефон.
 —  Муравьев.
 —  Игорь,  —  услышал  он  голос  жены,  —  это  я.
 —  Иннуля,  ты  что?
 —  Хочу  узнать:  ты  домой  придешь?
 —  Ты  понимаешь...
 —  Я  понимаю,  но  приехал  Петя.
 —  Какой  еще  Петя?
 —  Сестры  твоей,  между  прочим,  муж.  Он  всего  до  утра.  Мы
собрались  все.  Может  быть,  ты  хоть  на  минутку  заглянешь?  —
В  голосе  жены  слышалась  надежда.  Но  вместе  с  тем  Игорь  уло¬
вил  и  металлические  нотки.  —  Кстати,  папа,  на  что  уж  занят,  и
то  приехал.  Он  с  тобой  поговорить  хочет.
 В  начале  войны  его  тесть,  Александр  Петрович  Фролов,  был
директором  оборонного  завода.  В  прошлом  году  его  назначили
замнаркома,  и  жизнь  у  Игоря  сразу  же  испортилась.  По  управ¬
лению  немедленно  пошли  слушки,  и  его  иначе  как  «зять  Межуев»
за  глаза  не  называли.  Вот  поэтому  Муравьева  и  майорские  по¬
гоны  не  очень  обрадовали.  Знал,  что  начнется  опять:  «Служишь
как  медный  котелок,  а  все  в  капитаны  не  выбьешься,  а  тут  без
году  неделя  в  МУРе,  и  уже  нате  вам  —  майор.  Жениться  надо
с  умом».
 —  Игорь,  —  прервал  его  мрачные  раздумья  голос  тестя,  —
ну  как  ты  там?
 —  Все  нормально,  Александр  Петрович.
 —  У  тебя  всегда  все  нормально.  А  у  нашей  бабушки  чуть
карточки  сегодня  не  украли,  —  засмеялся  в  трубку  Фролов,  —
она  тебя  ждет  не  дождется.  Имеет  точные  приметы  злоумышлен¬
ника.  Ну  ладно,  ты  приходи.  Вся  семья  в  сборе.  Неудобно.  Хо¬
чешь,  я  Маханькову  позвоню?
 «Вот  оно,  начинается»,  —  с  тоской  подумал  Игорь.
 —  Что  молчишь,  не  бойся,  шучу.  Я  же  понимаю  все.  Но  всс-
 192

таки  вырвись  хоть  на  часок,  я  свою  машину  могу  тебе  при¬
слать,  —  продолжал  тесть.
 —  Александр  Петрович,  я  постараюсь,  а  пока  дайте  Инне
трубку.  Слушай,  малыш,  я  тут  ход  один  придумал.  Ты  позвони
шефу,  пригласи  его,  а?
 —  Сейчас.
 Данилов  зашел  минут  через  десять.
 —  Решил  по  мне  из  главного  калибра  ахнуть?  Жену  вперед
пустил.  Сам-то  что?..
 —  Ох,  Иван  Александрович,  муж  сестры  с  фронта  приехал,
Петька.  Ну,  они  там  и  устраивают  какое-то  гульбище.
 —  Это  какой  Петька?  Карпунин?
 —  Он  самый.
 —  Твой  живой  укор?
 Игорь  усмехнулся.  Он  вспомнил  июль  сорок  первого  и  хилого
очкарика  Петьку  в  военной  форме  с  петлицами  старшего  полит¬
рука.  Встреча  с  ним  оказалась  последней  каплей,  переполнившей
чашу  терпения  Игоря.  Чуть  не  плача,  он  прибежал  тогда  в  управ¬
ление  и  написал  рапорт  начальнику  МУРа  с  требованием  немед¬
ленно  отправить  его  на  фронт.  Он  по  сей  день  помнит  этот  ра¬
порт.
 «Начальнику  Московского  уголовного  розыска.
От  помощника  оперуполномоченного  Муравьева  Игоря  Сергеевича
 Рапорт
 Прошу  Вас  разрешить  мне  пойти  в  ряды  действующей  армии.
Я  комсомолец,  и  место  мое  на  фронте.  Хочу  беспощадно  громить
фашистскую  нечисть,  мстить  за  нашу  поруганную  землю».
 —  Ну,  что  замолчал?  —  Данилов  вынул  портсигар.  —  Пом¬
нишь,  какую  ты  мне  истерику  тогда  закатил?  Теперь  не  жалеешь,
что  я  тебя  не  отпустил?
 —  Теперь  нет.  У  каждого  своя  война,  —  Игорь  задумался,  —
у  Петьки  своя,  у  Мишки  Кострова  тоже  своя,  у  пацанов,  которые
вместо  взрослых  на  заводах  к  станкам  стали,  тоже  своя.  Я  ведь
помню,  как  вы  сказали  в  сорок  первом,  что  армия  наступает  тре¬
мя  эшелонами.  А  мы  четвертый,  мы  ее  тыл  охраняем.  Нет,  не
жалею  я.  Мы  в  своей  войне  за  других  не  прячемся.
 —  Вот  и  дожил  я  до  светлого  часа,  —  Данилов  тяжело  опу¬
стился  на  диван,  —  начали  меня  на  старости  лет  цитировать.
Ну  что  ты  на  меня  так  смотришь?  Хоть  в  двадцать  три  часа  по
гостям  не  ходят,  но,  принимая  во  внимание  военное  время,  мож¬
но  зайти  на  пару  часов.  Погоди,  ну  погоди  же  ты.  Ох  и  зама¬
терел  ты,  Игорь,  раздавишь  начальника.  На.  —  Данилов  достал
из  кармана  новенькие  серебряные  погоны  с  двумя  просветами
и  желтыми  звездочками.  —  Смени  погоны-то.  Пусть  твой  свояк
видит,  что  и  мы  не  зря  командирский  паек  получаем.  —  Он
встал,  подошел  к  столу,  снял  телефонную  трубку.  —  Дежурный?
Это  Данилов.  Мы  с  Муравьевым  будем  по  телефону  Д1-31-19.
Если  что,  немедленно  звони  туда.  Ясно?
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	193

Иван  Александрович  повернулся  к  Игорю.
 —  Ты  не  думай,  что  я  водку  пить  иду.  У  меня  корысть  своя
есть.  Тесть  мне  твой  нужен,  инженер-генерал-лейтенант,  замнар-
кома  Фролов.
 —  Зачем  еще?  —  настороженно  спросил  Игорь.
 —  Руководить  —  значит  предвидеть.  Ясно?
 —  Пока  нет.
 —  Ты  вот  проект  приказа  подготовил  о  командировании
старшего  лейтенанта  Белова  в  Баку.  Подготовил?
 -  Да.
 —  А  как  он  туда  добираться  будет?  На  обычном-то  поезде
он  больше  недели  по  нынешним  временам  протрясется.  А  дело
спешное.
 —  Все  равно  не  понимаю.
 —  В  наркомате  твоего  тестя  своя  авиация.  Я  выяснил,  что
в  Баку  они  ежедневно  летают.
 —  Понял  теперь.
 —  А  раз  понял,  мы  с  ним  договориться  должны,  чтоб  его
летуны  Сережу  прихватили.
 —  Я...
 —  Ты  сиди  молча.  Я  говорить  буду.  Думаю,  он  не  откажет.
Не  за  урюком  же  мы  его  посылаем.  А  теперь  звони  домой.  Инна
что-то  насчет  машины  говорила.
 В  городе  начиналась  метель.  Скег  крутился  в  темноте  улиц,
хлестал  по  стенам  домов.  Они  стояли  у  входа  в  управление,  спря¬
тав  лица  в  поднятые  воротники  полушубков.  Наконец  из  кру¬
тящейся  мглы  вырвалась  занесенная  снегом  большая  черная  ма¬
шина.  Данилов,  прежде  чем  сесть  в  нее,  посмотрел  вверх.  Неба
не  было.  Все  смешалось.  Была  только  клубящаяся  холодная
темнота.
 И  как  же  приятно  было  после  холодной  улицы  войти  в  чи¬
стую,  теплую  квартиру.  После  темноты  свет  в  ней  казался  осо¬
бенно  ярким,  а  радостные  лица  встречающих  —  необыкновенно
красивыми.
 —  Петька,  —  сказал  Игорь  и  засмеялся,  —  собака,  да  тебя
совсем  не  узнать.  —  Он  сгреб  Карпунина,  прижал  к  своему  мок¬
рому  полушубку.  —  Постой-ка!
 Он  с  удивлением  взглянул  на  его  узкие  серебряные  погоны
с  медицинскими  эмблемами.
 —  Ты  же  политработник.  С  каких  пор  ты  в  доктора  попал?
 —  А  я  и  есть  политработник,  —  смущенно  ответил  Карпу¬
нин,  —  меня  после  ранения  замполитом  санитарного  поезда  на¬
значили,  вот  какие  дела.
 —  Ну  молодец!  Майор.  Ордена...
 Игорь  ревниво  посмотрел  на  его  китель.  Два  ордена  Отече¬
ственной  войны,  Красная  Звезда,  четыре  медали,  нашивка  за  тя¬
желое  ранение.  Перед  Игорем  стоял  совсем  другой  Карпунин.
Не  тот  неловкий  и  застенчивый  Петька,  который  упрашивал  Та¬
ню  не  класть  ему  в  вещмешок  конфеты  «Душистый  горошек».
 194

—  Что  смотришь?  —  Карпунин  поправил  очки.
 —  Подтянула  тебя  война,  товарищ  майор  медицинской
службы.
 Карпунин  посмотрел  на  Игоря,  стаскивающего  полушубок.
Увидел  его  новые  майорские  погоны,  орденскую  колодку  над
карманом  кителя,  И  ему  стало  тоскливо.  Уж  слишком  привычно
сидел  на  Игоре  китель,  слишком  подчеркнуто  светлой  была  пор¬
тупея.  И  весь  он  словно  родился  для  погон,  оружия  и  наград.
Нет,  не  таким  хотел  видеть  Игоря  он,  Карпунин,  когда  женился
на  его  сестре  Татьяне,  когда  иногда,  отрывая  от  себя,  покупал
ему,  мальчишке,  книги.  Он  хотел,  чтобы  Игорь  пошел  в  универ¬
ситет.  Выбрал  себе  профессию,  связанную  с  умными  книгами  и
добрыми  людьми.  Чтобы  мысли  у  него  были  светлы  и  прекрасны.
Нет,  не  он  виноват  в  том,  что  брат  жены  пошел  в  училище
НКВД.  Он  отговаривал  тещу,  сестру.  И  если  Татьяна  была  со¬
гласна  с  ним,  то  теща,  вступившая  в  партию  еще  под  Переко¬
пом,  просто  требовала,  чтобы  сын  шел  по  стопам  отца.
 —  Ну,  здравствуй.  —  Петр  приподнялся  на  носках  и  крепко
поцеловал  Игоря.
 В  прихожей  Игоря  целовали  сестра,  Инна,  ее  бабушка.
На  Данилова  пока  никто  не  обращал  внимания.  Он  радовался
этому,  и  на  душе  у  него  хорошо  стало:  все-таки  очень  здорово,
когда  такая  дружная  семья.  Он  вообще-то  почти  всю  жизнь  про¬
жил  один.  Мать  умерла  давно,  отец  работал  по  сей  день  лесни¬
чим  на  Брянщине  и  ни  за  что  не  хотел  бросать  работу  и  пере¬
езжать  в  Москву.  Женился  Иван  Александрович  поздно,  детей
у  него  не  было.  А  какая  же  семья  без  детей?  И  сейчас,  глядя
на  чужую  радость,  он  вдруг  остро  позавидовал  Муравьеву  и  от
этого  почему-то  смутился.
 Наконец  дошла  очередь  и  до  него.  Он  поцеловался  с  Инной,
пожал  руку  бабушке,  щелкнув  каблуками,  блеснул  галантностью
и  приложился  к  пахнущей  тестом  ручке  матери  Инны.
 —  Знакомьтесь.  —  Игорь  повел  рукой  в  сторону  Петра.
 —  Данилов.  Иван  Александрович.
 —  Карпунин.  Петр  Ильич.
 Они  крепко  пожали  руки  друг  другу.  Петр  понял,  что  этот
человек  и  есть  начальник  Игоря.  Знаменитый  Данилов,  о  кото¬
ром  ему  только  что  рассказывала  взахлеб  Инна.  Карпунину  этот
человек  представлялся  другим.  Скорее  как  Игорь.  Стремитель¬
ным,  энергичным,  властным.  Теперь  же  он  увидел  другого  Дани¬
лова.  Высокий,  седоватый,  интересный,  сдержанный.  Данилов
тоже  был  в  форме,  но  сидела  она  на  нем  иначе,  чем  на  Игоре,
в  нем  все  было  в  меру,  и  именно  это  придавало  его  облику  осо¬
бую  элегантность.
 —  К  столу,  к  столу!  —  В  прихожую  вошел  отец  Инны  во
всей  красоте  генеральского  мундира.  Он  одобрительно  взглянул
на  новые  погоны  Игоря,  ничего  не  сказал,  только  хлопнул  его
по  плечу  и,  широко  улыбаясь,  пошел  навстречу  Данилову.
 —  Рад,  рад,  гость  редкий,  вот  уж  действительно  счастливый
13*
 195

случай.  Молодец,  дочка,  —  он  обнял  Инну  за  плечи,  —  а  то
еще  бы  четыре  года  прошло  и  не  зашел  бы.
 Четыре  года.  Да,  действительно.  А  много  это  или  мало?
В  сорок  первом  они  праздновали  здесь  свадьбу  Игоря  и  Инны.
Ваня  Шарапов,  Степа  Полесов...  Ваня  погиб  в  сентябре,  через
несколько  дней  после  свадьбы.  Горячий  кусок  свинца,  выпущен¬
ный  из  пистолета  сволочью  Широковым,  оборвал  его  жизнь.
Степу  Полесова  они  похоронили  в  сорок  втором  на  кладбище  под¬
московного  райцентра.  Данилов  по  сей  день  помнит  тот  жаркий
день  и  сухую  землю  могилы.  Нет,  он  давно  уже  разучился  ис¬
числять  жизнь  днями,  месяцами,  годами.  Он  исчислял  ее  поте¬
рями.
 За  столом  было  так  же  радостно.  Все  говорили  только  об
Игоре  и  Петре.  Данилов  сидел  в  стороне  и  радовался,  что  о  нем
забыли.  Он  никак  не  мог  отделаться  от  воспоминаний.  Мертвые
входили  в  эту  комнату,  садились  рядом  с  живыми  и  вели  свой,
особый  разговор,  слышный  только  одному  ему,  Данилову.
 Через  некоторое  время  мужчины  вышли  покурить  в  кабинет
Фролова.
 —  Александр  Петрович,  —  Данилов  присел  поближе  к  Фро¬
лову,  —  у  меня  к  вам  дело  есть.
 —  Всегда  готов  помочь.
 —  Ваши  самолеты  ходят  до  Баку?
 —  Конечно.
 —  Вот  какой  вопрос.  Могли  бы  вы  помочь  улететь  нашему
сотруднику?
 —  Что,  Иван  Александрович,  дело  действительно  срочное?
 —  Как  вам  сказать,  от  этой  командировки  зависит  судьба
очень  сложной  операции.  А  у  нас,  как  у  хирургов,  каждая  опе¬
рация  людей  спасает.
 —  Понял.  Сейчас  прямо  и  позвоню.  Только  не  обижайтесь,
дорогие  родственники  и  гости,  мне  надо  в  одиночестве  это  сде¬
лать.
 Через  несколько  минут  он  вышел  к  ним  в  коридор.
 —  Плохо  дело,  Иван  Александрович,  пурга,  нет  летной  по¬
годы.  Синоптики  обещают  не  раньше  чем  через  пять  дней.  Тогда
первым  рейсом  отправлю  вашего  офицера.
 —  Пять  многовато.  Ну  что  ж,  спасибо.  Будем  думать.
 —  Решайте  и  помните,  что  первый  рейс  ваш.
 —  Простите,  —  вмешался  в  разговор  Карпунин,  —  завтра  в
семь  уходит  мой  поезд.  Как  раз  на  Баку.  Он  литерный,  пойдет
почти  без  остановок.  Через  три  дня  будем  на  месте.  Я  мог  бы
прихватить  вашего  товарища.
 —  Вот  спасибо!  Игорь,  ты  оставайся  до  пяти,  ровно  в  пять  —
в  управление,  —  Данилов  увидел  радостное  лицо  Инны,  —  от¬
везешь  Белова.  А  мне  пора.
 Когда  за  Даниловым  закрылась  дверь,  Фролов  позвал  Игоря
к  себе  в  кабинет.
 —  Садись,  да  не  сюда:  рядом  со  мной,  на  диван.  Кури.
 Он  помолчал,  внимательно  разглядывая  Игоря.
 196

—  Быстро  растешь,  твой  начальник  подполковник  всего,  а
старше  тебя  на  двадцать  лет.
 —  Время  такое,  Александр  Петрович,  война.  Людей  опыт¬
ных  нет.
 —  А  ты,  значит,  опытней  всех?
 —  Я  же  не  сам  себе  эти  цацки  вешаю,  —  Игорь  щелкнул
ногтем  по  погону.  —  Начальство,  а  ему  виднее.
 —  Понятно.  Только  как  ты  сам  считаешь,  по  праву  тебе
дают  звания  и  выдвигают?
 —  Я  об  этом,  Александр  Петрович,  не  думаю.  У  меня  от  дру¬
гого  голова  болит.
 —  Так,  может  быть,  мне  позвонить  кое-кому,  переведем  тебя
в  наркомат,  работу  найдем  поспокойнее?
 —  Я,  дорогой  тесть,  этого,  как  говорит  мой  начальник,  теле¬
фонного  права  не  признаю.  Я  свои  погоны  и  ордена  не  по  звон¬
кам  получал...  —  зло  выпалил  Игорь.
 —  Не  сердись.  Это  я  Инне  обещал  поговорить  с  тобой,  вот,
и  сам  понимаешь...  —  В  голосе  тестя  послышались  извиняю¬
щиеся  нотки.
 —  Она  пусть  в  аспирантуре  учится,  а  со  своими  делами  я
сам  разберусь.
 —  Ладно,  ладно,  мир.  Скажу  честно,  другого  не  ждал.  —
Фролов  положил  руку  Игорю  на  колено.  .—  Все-таки  молодец
твой  Данилов.  Большой  человек.  Ты  понял,  почему  он  сегодня
такой  грустный  сидел?
 —  Устал,  видно,  сердце  у  него  шалит.
 —  Ничего.  Проживешь  подольше,  поймешь.  Ну  ладно,  иди,
а  то  жена  заждалась.
 Данилов
 Он  вышел  из  подъезда  и  на  всякий  случай  переложил  писто¬
лет  в  карман  полушубка.  Мало  ли  что.  Все-таки  ночь.  Можно*
конечно,  было  вызвать  машину,  только  зачем?  От  Белорусского
до  Петровки  переулками  и  проходными  дворами  пятнадцать  ми¬
нут  ходьбы.  Правда,  теперь  все  дворы  проходные.  Опасаясь  за¬
жигалок,  дежурные  ПВО  снесли  заборы.  Иван  Александрович
вспомнил  довоенную  Москву.  Что  же  изменилось?  Да  почти  ни¬
чего.  Все  на  месте.  А  все-таки  город  был  другим.  Вот  здесь,  по
Грузинской,  в  это  время  трамвай  еще  ходил.  Он  плыл  по  ули¬
цам,  скрежеща  на  стыках,  и  синие  искры  мертвенным  светом
заливали  темные  переулки.  Иван  Александрович  любил  всю
Москву.  Иногда  летом  Данилов  садился  в  красно-желтый  второй
вагон,  прицепной,  выходил  на  заднюю  площадку  и  ехал  через
весь  город  в  свои  любимые  Сокольники.  Трамвай  нырял  в  кри¬
вые  горбатые  переулки,  пересекал  шумное  Садовое  кольцо  и  сно¬
ва  прятался  в  зелень  маленьких  улиц.  За  окнами  мелькали  уто¬
нувшие  в  деревьях  дворы,  когда-то  каменные,  а  теперь  похожие
на  выношенный,  но  все  еще  элегантный  фрак,  особняки,  красные
197

или  серые  коробки  новых  домов.  Их  Данилов  терпеть  не  мог.
Читая  в  газетах  о  снесенных  старых  улицах  или  застроенных
пустошах,  он  искренне  огорчался.  Он  любил  Москву  такой,  с
которой  впервые  встретился  в  девятнадцатом  году,  с  ее  база¬
рами,  бульварами,  церквами.  Вся  его  жизнь  была  связана  с  этим
городом.  Он  знал  его  весь,  наизусть.  Его  окраины  и  центр,  про¬
ходные  дворы  и  скверы.  Иногда  Данилов  мысленно  шел  от  Пат¬
риарших  прудов  до  Колпачного  переулка,  восстанавливая  в  па¬
мяти  все  дома,  деревья,  решетки  заборов,  скамейки,  такая  уж  у
него  была  игра.
 И  сейчас,  шагая  сквозь  снежную  ночь,  Иван  Александрович
мысленно  дорисовывал  в  памяти  скрытые  темнотой  детали
зданий.
 «Если  доживу  до  пенсии,  —  подумал  он,  —  напишу  книгу
о  Москве,  как  Гиляровский».
 Подумал  и  усмехнулся  горько.  Нет,  не  получится  его  книга
простой  и  доброй.  У  Гиляровского  другая  профессия  была,  он
к  хитрованцам  на  рынок  за  типажами  ездил,  а  Данилов  —  за
краденым.
 Нет,  если  уж  писать  книгу,  так  чтоб  она  была  суровой  и
жесткой.  Пусть  те,  кто  прочтет  ее,  вспомнят  людей,  погибших
ради  счастья  других  в  этих  зеленых  палисадниках  и  скверах.
Мир,  в  котором  жил  Данилов,  виделся  ему  в  двух  измерениях.
Один  —  красота  и  тишина.  Второй  —  жестокость  и  мужество.
Они  жили  в  его  душе  параллельно,  не  пересекаясь  никогда.
Из  мира  тишины  он  входил  туда,  где  ее  разрывали  выстрелы  из
наганов,  но  все  же  всегда  возвращался  обратно.  Потому  что
иначе  можно  озлобиться  и  очерстветь  душой.
 Занятый  своими  мыслями,  Иван  Александрович  и  не  заме¬
тил,  как  дошагал  до  Петровки.
 —  Товарищ  подполковник,  —  доложил  дежурный,  —  пока
все  тихо.  Вас  никто  не  спрашивал.  Только  вот  письмо  пришло,
личное.  Патологоанатомы  акт  прислали,  я  его  на  стол  вам  поло¬
жил  под  стекло.
 —  Спасибо.  —  Данилов  сунул  письмо  в  карман,  поднялся  к
себе.  Уходя,  он  опять  забыл  открыть  форточку  и  выбросить
окурки  из  пепельницы,  поэтому  в  кабинете  стоял  отвратительный
и  горький  запах  табака.  «Трубку,  что  ли,  начать  курить,  —  по¬
думал  Иван  Александрович,  —  вон  у  Муштакова  в  комнате  как
приятно  пахнет».
 Он  приподнял  стекло,  достал  акт  патологоанатомов.  «Посмот¬
рим,  что  же  они  нашли  у  покойного  Судина.  Ага,  вот  главное:
«В  организме  найдены  следы  большой  дозы  барбитуроновой  кис¬
лоты,  из  чего  можно  заключить,  что  гр.  Судин  был  предвари¬
тельно  усыплен  сильнодействующим  снотворным...»
 Вот  тебе  и  на!  Вот  тебе  и  гражданка  Валиева!  Прямо  Сонька
Золотая  Ручка.  Стало  быть,  она  ему  поначалу  в  вино  снотворного
насыпала,  а  потом  уж,  когда  он  уснул,  пустила  газ.  Про  отпечат¬
ки  она  в  книгах,  видимо,  вычитала,  все  вытерла.  Кухню  обыски¬
вала,  поэтому  спящего  к  плите  и  прислонила,  да  не  заметила,  как
198

заколка  выпала.  Нет,  она  не  профессионалка.  Обыскала  квартиру,
бумаги  забрала.  Ну,  вещи  от  жадности.  Психология  спекулянтки,
от  нее  никуда  не  денешься.  Только  не  сама  она  на  это  решилась.
Ей  приказал  кто-то.  Вот  кто?  Белов  узнает.  Он  паренек  въед¬
ливый.
 Данилов  позвонил  дежурному  и  приказал  немедленно  вызвать
Белова.  Потом  достал  из  кармана  письмо.
 «Дорогой  Иван  Александрович!  Пишет  Вам  небезызвестный
Михаил  Костров.  Хочу  пожаловаться  Вам  на  мою  невезучую
жизнь.  После  нашей  встречи  в  ноябре  сорок  четвертого  попал  я
опять  на  фронт,  на  Будапештское  направление.  Служил  по  своей
армейской  специальности  в  разведке  на  должности  старшины.
Но  вот  опять  не  повезло  мне.  Попал  в  перепалку,  и  контузило
меня,  да  так,  что  пришлось  лечь  в  госпиталь.  Прокантовался
я  там  две  недели,  и  комиссия  признала  меня  негодным  для
фронтовой  службы.
 Я  уж  с  врачами  лаялся,  и  на  глотку  их  брал,  и  на  страх.
Ничего.  Теперь  отправляют  меня  в  тыл  в  Белоруссию  служить
комвзвода  в  истребительном  батальоне.  Когда  я  в  строевой  части
скандал  устроил,  мне  майор-кадровик  сказал:  «Неизвестно,  где
ты  свою  голову  сложишь  раньше,  там  или  на  фронте».  Мол,  буду
я  бороться  в  Белоруссии  с  бандитами.  Мол,  что  у  меня  большой
по  этой  части  опыт  работы,  он,  дескать,  обо  мне  справки  наво¬
дил.  Так  что  еду  я  в  Белоруссию,  а  там  посмотрим.  Большой
привет  Наталье  Константиновне,  начальнику,  Серебровскому,  Му¬
равьеву,  Самохину  и  Сереже  Белову.
 До  свидания,  дорогой  Иван  Александрович.
 Ваш  друг,  младший  лейтенант  Михаил  Костров».
 Данилов  читал  письмо,  и  на  душе  у  него  стало  хорошо.  Ай
да  Мишка!  Младший  лейтенант.  Вот  что  значит  жизнь!  Когда-то
этот  младший  лейтенант  много  крови  попортил  Данилову.  Был
Мишка  Костров  удачливым  и  наглым  квартирным  вором.  Три
раза  сажал  его  Данилов.  Сколько  говорил  с  ним,  сколько  нервов
потратил!  Но  все  же  добился  своего.  Завязал  Костров.  Начал
работать,  женился,  ребенка  завел,  школу-десятилетку  окончил.
Во  время  войны  дважды  помог  Данилову.  Первый  раз  в  сорок
первом,  когда  брали  банду  Широкова,  потом  они  в  районе  встре¬
тились  в  августе  сорок  второго,  был  Мишка  уже  старший  сер¬
жант,  имел  две  медали  «За  отвагу»,  и  тогда  он  помог  ему  в  лик¬
видации  банды  «ювелиров».  Оставался  у  Кострова  «блатной  авто¬
ритет»,  его  кличку  Червонец  многие  еще  произносили  со  страхом
и  уважением.  Тогда  хотел  Данилов  оставить  его  в  истребитель¬
ном  батальоне  НКВД,  но  Костров  не  согласился,  уехал  на
фронт.  Перед  его  отъездом  они  с  начальником  долго  думали,
чем  наградить  Мишку.  С  трудом  разыскали  золотые  часы,  сде¬
лали  гравировку:  «Старшему  сержанту  Кострову  М.  Ф.  за  борьбу
с  бандитизмом  от  МУРа».
 Потом  как  снег  на  голову  Мишка  появился  в  ноябре  прошлого
года.  После  госпиталя  ему  дали  пять  дней  отпуска.  Он  ходил
по  коридорам  управления,  нагловато  поблескивая  золотой  фик-
199

сои,  демонстрируя  сотрудникам  свои  шесть  орденов,  среди  кото¬
рых  были  две  Славы  и  четыре  медали.  И  вот  на  тебе  —  млад¬
ший  лейтенант.
 Иван  Александрович  аккуратно  сложил  письмо,  спрятал  его
в  стол.  «Значит,  теперь  Костров  едет  в  Белоруссию  драться  с
бандитами.  Странно  все-таки  складывается  жизнь.  Третий  раз
всплывает  Белоруссия.  К  Широкову  шли  люди  оттуда.  Братья
Музыка  —  ювелиры  из  Бреста.  Теперь  вот  Кузыма  —  та  же
знакомая  республика.  Ну  что  ж,  жизнь  покажет,  может  быть,  и
удастся  встретиться  с  Мишкой  в  Белоруссии,  кто  знает.  Подо¬
ждем  ответа  из  Пинска».
 Он  посмотрел  на  часы  —  два.  Белов  вызван  на  пять,  значит,
есть  еще  три  часа.  Данилов  раскрыл  шкаф,  вынул  подушку  и
одеяло,  бросил  их  на  диван  и  начал  стаскивать  сапоги.
 Белов
 —  Зайдем  в  транспортный  отдел  милиции,  —  сказал  ему
Игорь,  —  я  уточню  насчет  эшелона.
 Транспортный  отдел  был  похож  на  штаб  казачьей  сотни.
По  коридору  ходили  милиционеры  в  косматых  папахах,  тяже¬
лые  шашки  стучали  по  голенищам  сапог.
 Дежурный  сидел  за  столом,  шашка  его  лежала  на  скамейке.
Он  внимательно  прочитал  удостоверение  и  встал,  застегивая  во¬
ротник  мундира.
 —  Слушаю  вас,  товарищ  майор.
 —  На  каком  пути  стоит  литерный  6-бис?
 —  Сейчас  уточню.
 Через  пять  минут  выяснилось,  что  санитарный  поезд  Петра
на  втором  пути.
 —  Я  вам  милиционера  дам,  он  проводит,  а  то  вы  не  найдете.
Козлов!  —  крикнул  дежурный.  —  Вот  проводи  товарищей  из
ОББ  к  6-бис  кратчайшей  дорогой.
 Действительно,  без  Козлова  они  вряд  ли  нашли  бы  санитар¬
ный  поезд.  Он  повел  их  мимо  здания  вокзала,  они  обошли  ка¬
кие-то  пакгаузы,  вышли  на  пути.
 —  Сюда,  —  сказал  Козлов  и  начал  подниматься  на  тормоз¬
ную  площадку  товарного  вагона.  Шашка  мешала  ему,  и  он  зажал
ее  под  мышкой.
 —  Слушай,  —  спросил  его  Игорь,  —  зачем  тебе  шашка?
Ты  ее  хоть  раз  из  ножен-то  достал?
 —  Мне  она  как  зайцу  модная  болезнь,  товарищ  майор,  мы  до
прошлого  года  были  люди  как  люди,  так  вот  кому-то  понадоби¬
лось  нам  новую  форму  ввести.  Мне  тут  один  старичок,  проез¬
жий,  говорил,  что  точно  так  же  до  революции  казаков  обмун¬
дировывали.  Так  казак  же  на  лошади,  а  нам  попробуй  побегай
по  вагонам  с  этой  селедкой.  Я  поначалу  с  непривычки  прямо  на
перроне  падал  под  смех  трудящихся.  Станет  проклятая  между
ног,  и  все  тут.  Сейчас  пообвык.
 200

—  Н-да,  —  Игорь  закрутил  головой,  —  видик  у  вас,  братцы,
действительно  допотопный.  Но  зато  консервный  нож  не  нужен.
 —  Так  что  ж  мы,  банки  рубить,  что  ли,  будем?  —  обиделся
Козлов.  —  Вы  уж  скажете  тоже.
 Они  еще  минут  десять  плутали  в  темном  лабиринте  тормоз¬
ных  площадок,  лазили  под  вагоны.
 —  Вот  ваш  эшелон,  —  наконец,  тяжело  отдуваясь,  сказал
Козлов,  —  разрешите  идти?
 —  Спасибо  большое,  идите.
 В  темноте  Сергей  увидел  длинный  хвост  вагонов.
 —  Так,  —  глубокомысленно  изрек  Игорь,  —  полдела  сдела¬
но.  Теперь  надо  найти  Петьку.
 Из  темноты  прямо  на  них  налетели  две  облепленные  снегом
фигуры  в  шинелях.
 —  Эй,  служивые,  где  нам  Карпунина  разыскать?  —  поинте¬
ресовался  Муравьев.
 —  У  паровоза,  —  ответил  звонкий  девичий  голос.
 —  А  паровоз-то  где?
 —  Спереди.  —  Девушки  засмеялись.
 —  Да  мы  тут  уж  минут  двадцать  блуждаем.
 —  Туда  идите.  —  Девушка  махнула  рукой.
 Они  еще  минут  десять  шли  вдоль  вагонов,  спотыкаясь  о
шпалы,  скользя  в  мазутных  пятнах.
 —  Скорей  бы  светомаскировку  отменили,  а  то  темно,  как  у
негра  в  желудке,  —  зло  сказал  Игорь,  —  я  еще  вдобавок  фона¬
рик  в  машине  оставил.  Твой-то  где?
 —  В  чемодане,  —  виновато  ответил  Сергей.
 —  Учи  вас,  учи...  О,  слышишь,  сопит.  Значит,  скоро  па¬
ровоз.
 —  Я  хочу  вам  сказать,  Александра  Яковлевна,  как  началь¬
нику  поезда,  так  больше  продолжаться  не  будет...  —  услышал
вдруг  Игорь  знакомый  голос.
 —  Петька!  —  крикнул  он.
 —  Игорь,  —  от  вагонов  отделилась  темная  фигура,  —  где  же
ты?  Мы  через  десять  минут  отправляемся.
 —  Да  вот  человека  в  командировку  собирали.  Паек,  литер,
деньги.  Попробуй  за  час  выбей.  Знакомьтесь.  Это  майор  Карпу¬
нин,  Сережа,  в  некоторое  роде  мой  медсвояк.
 —  Как,  как?  —  удивился  Петр.
 —  Очень  просто,  —  засмеялся  Игорь,  —  медсестры  есть,
медбратья  тоже  были,  я  где-то  читал  об  этом.  А  ты  мой  медсвояк.
Ну  ладно,  передаю  тебе  старшего  лейтенанта,  только  ты  его  с
девушками  в  одно  купе  не  сажай,  он  у  нас  скромный.
 —  Для  него  место  подготовлено.  Вы  поедете  с  нашим  врачом,
капитаном,  очень  милым  человеком,  —  повернулся  Карпунин  к
Сергею.
 Данилов
 О  том,  что  Муштаков  идет  по  коридору,  все  узнавали  заранее.
Сначала  помещение  наполнял  медовый  запах  трубочного  табака,
201

потом  из-за  поворота,  где  в  «пенале»  располагался  его  отдел,
появлялся  подполковник  Муштаков.  Данилов  никогда  не  видел
его  в  форме.  Даже  зимой  сорок  первого,  в  момент  наивысшего
напряжения  сил,  когда  не  то  чтобы  побриться,  поспать  некогда
было,  Володя  Муштаков  всегда  появлялся  в  белой  крахмальной
рубашке,  прекрасно  сшитом  костюме  и  модном  галстуке.  Таким
же  точно  предстал  он  сегодня  перед  Даниловым.  Муштаков  шел
по  коридору  в  потрясающем  синем  костюме  с  трубкой  в  зубах.
Данилов  оглядел  его  всего,  от  безукоризненного  пробора  до  чер¬
ных  ботинок  на  толстой  каучуковой  подошве,  и  в  душе  даже  по¬
завидовал.
 —  Милый  Ваня,  —  Муштаков  взял  его  под  руку,  —  вот  уж
действительно,  если  гора  не  идет  к  Магомету...  Я,  как  ни  стран¬
но,  ищу  тебя.
 —  Слушай,  Володя,  ты  где  такой  вкусный  табак  берешь?
 —  «Золотое  руно»?  Проще  простого.  Мой  приятель  писатель,
у  них  есть  свой  буфет,  там  талоны  на  табак  можно  отоваривать
именно  этой  маркой.
 —  Чертовски  здорово  пахнет.
 —  Открою  секрет  тебе  одному.  Я  беру  обыкновенный  табак
и  мешаю  его  с  «Золотым  руном»,  поэтому  мои  запасы  долговеч¬
ны.  Но  все  же  я  очень  прошу:  зайди  ко  мне.  Во-первых,  я  угошу
тебя  чудесным  кофе,  во-вторых,  у  меня  есть  соображения  по  по¬
воду  твоего  покойника.
 —  Ты  имеешь  в  виду  Судина?
 —  Именно  его.
 Они  вошли  в  отдел  по  борьбе  с  мошенничеством.
 В  кабинете  Муштакова  приятно  пахло  хорошим  табаком
довоенным  кофе.
 —  Садись,  он  еще  горячий,  сейчас  тебе  налью.
 —  Ты  знаешь,  сколько  времени  я  не  пил  настоящего  ко¬
фе?  —  спросил  Данилов,  глядя  на  Муштакова,  возившегося  с
немецкой  трофейной  спиртовкой.
 —  Знаю.  Ровно  столько  же,  сколько  и  я.  С  середины  сорок
первого.  Но  вчера  приехал  с  фронта  мой  брат  и  привез  мне  эти
трофеи.  —  Муштаков  показал  на  спиртовку  и  банку  с  яркой
этикеткой.
 Данилов  взял  чашку  из  рук  Муштакова  и  вдохнул  забытый
аромат.  Сделал  первый  глоток  и  закрыл  глаза  от  удовольствия.
Когда  Данилов  ухаживал  за  Наташей,  они  часто  бывали  в  кафе
«Красный  мак»  в  Столешниковом.  Стены,  обшитые  темными  па¬
нелями,  мягкая  удобная  мебель,  мраморная  стойка  в  глубине.
Кафе  как  бы  состояло  из  двух  половин:  одна  его  часть  несколько
возвышалась,  туда  вели  три  ступеньки.  Тогда  по  телефону  для
конспирации  они  говорили:  пойдем  к  трем  ступенькам.  Они  при¬
ходили  туда,  брали  бутылку  «Кара-Чанах»,  пирожные  и  кофе,
крепкий  и  ароматный.
 Иван  Александрович  сделал  еще  глоток,  потом  еще.
 —  Налить?  —  предложил  Муштаков.
 —  Неудобно  разорять  тебя.
 202

—  Пустое.  —  Он  наклонил  кофейник»  долил  еще  полчашки.—
К  сожалению,  все.  Пей,  я  тебе  кое-что  расскажу.
 Муштаков  открыл  сейф,  достал  тоненькую  папку.
 —  Это  показания  одного  золотишника,  спекулянта  Володи
Булюля,  нет,  не  напрягайся,  ты  его  не  знаешь.  Он  промышлял
у  скупки  в  Столешниковом.  Вот  что  он  поведал  нам.  «Перекуп¬
ленные  дорогие  вещи  я  отдавал  на  золото  и  медикаменты  неко¬
ему  Судину  Илье,  по  кличке  Морденок.
 Вопрос:  Какие  медикаменты  вам  давал  Илья  Судин?
 Ответ:  Сульфидин  и  иногда  морфий.
 Вопрос:  Где  он  их  брал?
 Ответ:  Это  мне  неизвестно.
 Вопрос:  Сколько  сделок  у  вас  было  с  Судиным?
 Ответ:  Точно  не  помню,  пять  пли  шесть.
 Вопрос:  Чем  он  занимался?
 Ответ:  Подвязался  уполномоченным  по  снабжению  от  какой-
то  бакинской  организации.
 Вопрос:  Где  и  когда  вы  с  ним  познакомились?
 Ответ:  Мы  вместе  отбывали  срок  на  ББК  *.  Только  тогда  у
него  другая  фамилия  была,  а  кликуха  та  же...»
 —  Ну  вот,  пожалуй,  и  все  новости,  —  Муштаков  закрыл  пап¬
ку,  —  теперь  ты  можешь  почти  точно  установить,  кто  такой
Судин.
 —  Володя,  —  Данилов  встал,  —  я  сейчас  к  начальству  иду,
ты  мне  не  дашь  этот  протокол?
 —  Зачем  он  тебе?  Я  просто  прикажу,  и  выписка  через  пят¬
надцать  минут  будет  в  приемной  у  Осетрова.  —  Муштаков  взгля¬
нул  на  часы  и  постучал  кулаком  в  стенку.  —  Это  моя  спецсвязь.
Иди  спокойно.  Все  будет  вовремя.
 Выходя  из  его  кабинета,  Данилов  столкнулся  в  дверях  с  со¬
трудником  Володиного  отдела.
 Данилов  и  начальник
 Они  разложили  бумаги  на  большом  столе  начальника.  В  ка¬
бинете  было  по-утреннему  зябко,  но  форточка  все  равно  остава¬
лась  чуть  приоткрытой,  начальник  считал,  что  свежий  воздух
целебен.  Он  читал  материалы  по  делу,  а  Данилов  рассеянно  ри¬
совал  один  и  тот  же  мужской  профиль  на  коробке  от  папирос,
ожидая  первого  вопроса.
 —  Ну  что  же,  Иван  Александрович,  —  начальник  оторвался
от  бумаг,  —  читается  с  неослабевающим  интересом,  как  аван¬
тюрный  роман.
 —  «Похождения  Рокамболя»?  —  усмехнулся  Данилов.
 —  Нет,  скорее,  «Петербургские  трущобы».  Доложи  о  пред¬
принятых  мерах.
 *  Беломорско-Балтийский  канал.
 203

—  Сегодня  утром  Белов  выехал  в  Баку.  Е  ..±е  за  Ва¬
лиевой  осуществляют  местные  товарищи.
 —  Ясно.  Транспорт?
 —  Литерный  санитарный  поезд.  Идет  на  двойной  тяге.  Дол¬
жен  прибыть  на  место  через  три-четыре  дня.
 —  Дважды  в  день  связывайся  по  ВЧ  и  докладывай  мне.
 —  Есть.
 —  Что  с  Кузымой?
 —  Часа  через  два  допросим.
 —  Что  за  срок  странный  такой?
 —  Наркоман,  пока  еще  не  отошел.
 —  Меня  крепко  интересует  этот  «полковник».  Где  шофер?
 —  Никитин  выехал  за  ним.
 —  С  прокураторой  говорил?
 —  Конечно.
 —  Кто  дело-то  ведет?
 —  Чернышов.
 —  Степан  Федорович.  Смотри,  жив  курилка!  Молодец!  Ему
сколько  лет-то?
 —  Шестьдесят  два.
 —  Мне  кажется,  что  главные  фигуры  здесь  «полковник»  и
Кузыма.  С  Судиным  все  ясно.  Кстати,  пальцы  его  и  фото,  кличку
тоже  немедленно  в  ГУМ  для  идентификации.  Говоришь,  был  па
Беломорканале?  Выясним!  А  теперь,  Баня,  дальше  поедем.  Ка¬
кие  у  тебя  имеются  мысли  в  отношении  стратегии,  а  также  так¬
тики?
 —  Вы  меня,  видимо,  с  генералом  Скобелевым  спутали.
 —  Нет,  я  тебя  ни  с  кем  не  спутал.  —  Начальник  зашагал
по  ковру.  —  Нет,  не  спутал,  —  добавил  он.  —  В  сыске  тоже
нужна  и  стратегия  и  тактика.  Понял?
 —  Куда  уж  как  ясно.  Только,  на  мой  взгляд,  задача  у  нас
одна  —  срочно  расколоть  Кузыму  и  выйти  на  «полковника».
Повяжем  его,  тогда  мы  на  коне.  Уйдет...
 —  Тогда  я  с  тебя  первого  спрошу,  за  всю  шоколадку,  —
хохотнул  начальник.  —  Ну  а  с  меня...  —  Он  не  докончил  и  по¬
вернулся  к  окну.
 —  Ну  что  мы  заранее  о  выговорах  думаем,  —  Данилов
встал,  начал  собирать  бумаги,  —  что-то  вы  слабину  давать  на¬
чали.  Пока  мы  точно  выходим...
 —  В  цвет?  —  Начальник  быстро  повернулся.  —  Конечно,  ес¬
ли  возьмем,  то  оно  так  и  будет.  А  если  нет!..
 —  Найдем.
 —  Иголку  в  стоге  сена.  Оптимист  ты,  Ваня.  А  может,  лучше
обрубить  концы?  —  хитро  спросил  он.
 —  Это  как  же?
 —  Да  так,  возьмем  Валиеву,  а  убийца  Соколова  у  нас.
 —  Вы  что,  шутите?!
 —  Конечно,  шучу,  —  вздохнул  начальник,  —  только  кое-кто
так  делает,  и  ничего  —  в  передовиках  ходит.
 —  Мы  с  тобой,  —  Данилов  впервые  назвал  начальника  на
204

«ты»  в  служебной  обстановке,  —  разве  в  розыск  за  этим  при¬
шли?  За  карточкой  на  доске  Почета  и  процентами?
 —  Иди  ты,  —  махнул  рукой  начальник,  —  тебе  же  русским
языком  сказано  —  шучу.  Могу  я  пошутить  или  нет?
 —  Невеселые  у  вас  нынче  шутки.
 —  Ваня,  —  начальник  подошел  к  Данилову,  крепко  сжал
локоть,  —  ты  мне  «полковника»  этого  дай.  Где  хочешь  ищи.
Понял?
 —  Чего  уж  тут  не  понять.
 —  Ну  иди,  наводи  страх  на  преступный  элемент.  После  до¬
проса  Кузымы  сразу  доложи.
 Данилов  вышел  из  кабинета.  Немного  постоял  в  приемной
под  недоуменным  взглядом  Осетрова  и  вышел  в  коридор.  Скоро
Никитин  привезет  шофера.  А  может,  уже  привез?
 Никитин
 Прямо  сбесилось  начальство  с  делом  этого  Судина.  Ни  по¬
спать  тебе,  ни  пожрать.  Только  в  столовку  собрался.  Так  нет,
беги  скорей,  волоки  этого  шофера.  Да  куда  он  денется,  гнида
эта?  Возит,  между  прочим,  начальника  ОРСа,  бронирован,  жрет,
пьет  что  хочет  и  еще  колымит,  падла.  Из-за  этого  дерьма  он  по¬
жрать  не  успеет.  Хорошо,  что  машину  дали,  а  то  на  трамвае
до  Каланчевки  насквозь  вымерзнешь.  До  войны  он  в  Туле  ра¬
ботал  опером  в  отделении.  Вот  тогда  жизнь  шла  совсем  иначе.
Он  в  районе  хозяином  был,  фигурой.  Хорошо  жилось,  легко,  ве¬
село,  и  работалось  так  же.  Потом,  когда  немцы  к  Туле  подошли,
он  в  роту  милиции  ушел.  Повоевал  неплохо.  Ранили.  В  Москву
увезли  лечиться,  а  из  госпиталя  сразу  в  МУР.  Никитин  вздох¬
нул  тяжело.
 —  Ты  чего,  —  спросил  его  шофер  Быков,  —  что  вздыхаешь-
то,  я  спрашиваю?
 —  А  что  делать  прикажешь,  когда  меня  Данилов  твой  погнал
ни  свет  ни  заря  нежрамшего!
 —  Закури,  полегчает.
 —  Папирос  нет.
 —  Врешь  ты,  Колька.  —  Быков  покосился  на  него.  —  Чтоб
у  такого  жуковатого,  как  ты,  не  было  папирос?  Ни  в  жисть  не
поверю.
 —  Все  знаешь.  На,  закуривай.
 —  Ишь  «Беломор»,  не  зря  ты,  видно,  около  Нинки  из  сто¬
ловой  вьешься.
 —  А  ты  думал.
 —  Нет,  точно  ты,  Колька,  жук,  —  заключил  Быков,  —  я
тебя  сразу  расколол,  еще  когда  мы  в  Сходню  ездили.
 —  Это  когда  же?
 —  Да  за  грибами.  Самогонку  помнишь?
 —  А,  —  улыбнулся  Никитин,  —  тогда.  Да,  показал  я  класс
работы  вашим  фрайерам.
 205

—  Ты  это  брось,  —  обиделся  Быков,  —  ребята  у  нас  пра¬
вильные.
 —  А  зачем  же  ты  тогда  ту  самогонку  жрал,  Трифоныч?  Вот
бы  и  целовал  своих  правильных  знаешь  куда?..
 —  Тьфу,  —  плюнул  Быков  и  замолчал.
 Дальше  они  ехали  молча.  Быков  думал  о  том,  что  все-таки,
несмотря  на  ушлость,  Колька  мужик  пустячный,  а  Никитин  про¬
должал  злиться  на  Данилова.
 —  Приехали.
 Машина  остановилась  у  ворот  с  вывеской  «Ав?  оба  за».
 —  Здесь?
 —  Читай,  адрес  на  стене  написан.
 —  Ты,  Быков,  смотри,  если  что.
 —  Ученого  учить  —  только  портить.  Иди  уж,  жук.
 Никитин  вышел,  зло  саданув  дверью.  В  проходной  сидел  вах¬
тер  в  метростроевской  форме.
 —  Вы  к  кому?  —  он  встал,  поправив  кобуру  нагана.
 —  МУР,  —  зловеще,  вполголоса  произнес  Никитин,  показы¬
вая  удостоверение.
 —  Так  к  кому  же?  —  Голос  у  вахтера  потерял  начальствен¬
ную  твердость.
 —  Калинин  на  базе?
 —  Так  точно,  вызова  ждет.
 -  Где?
 —  А  вон  там,  в  комнате  для  шоферов.
 —  Ладно.  Я  к  нему  пройду.
 Вахтер  отступил,  освобождая  дорогу,  думая,  позвонить  или
нет  начальнику  караула.  Черт  его  знает,  этого  парня.  Борьба  с
бандитизмом  —  это  тебе  не  просто  так.  Он  все  же  решил  доло¬
жить.и  пошел  к  телефону.
 В  жарко  натопленной  комнате  шоферы  играли  на  вылет  в
домино.  Круглый  стол  резного  дерева,  неизвестно  как  попавший
сюда,  трещал  от  ударов  костяшек.
 —  Дуплюсь!
 —  А  мы  вам  пятерку!
 —  Нет,  нас  так  просто  не  возьмешь!
 —  Да  что  же  ты  ставишь,  дура!  Ты  разве  не  видишь,  с  чего
я  хожу?
 На  Никитина  никто  не  обратил  внимания.  Шоферы  просто
не  замечали  его,  увлеченные  игрой.
 —  Калинин,  —  громко  сказал  Никитин.
 —  Ну,  я.  —  Шофер  в  меховой  летной  кожанке  повернулся  к
нему.  —  Чего  еще?
 —  Встань,  —  чуть  повысил  голос  Никитин,  —  и  иди  за
мной.
 —  А  ты  кто  такой?  Перед  каждым  вставать...
 «Ну,  ты  у  меня  сейчас  попляшешь».  Никитин  достал  удосто¬
верение.
 —  Прочел?
 Шофер  непонимающе  поглядел  на  него.
 206

—  Ну,  —  рявкнул  Никитин  и  опустил  правую  руку  в  карман.
 В  комнате  повисла  тишина.  Калинин  поднялся,  опасливо  ко¬
сясь  на  руки  Никитина.
 —  Документы.
 Он  спрятал  в  карман  права  и  паспорт.
 —  Пошли.
 —  Куда?  —  голос  шофера  дрогнул.
 —  Куда  надо.  Только  иди  спокойно,  без  фокусов.  Стреляю
без  предупреждения.
 Они  пересекли  двор,  подошли  к  проходной.  Там  их  уже  ждал
начальник  караула.
 —  Смирнов,  —  представился  он  Никитину,  —  вы  куда  его
забираете?
 —  А  по  какому  праву  ты  в  действия  органов  вмешиваешь¬
ся?  —  лениво  процедил  Никитин,  глядя  куда-то  поверх  его  го¬
ловы.
 —  Так  ведь  товарищ  Пирожков  звонить  будет.  А  что  я
скажу?
 —  А  по  мне  хоть  Булочкин.  Пусть  звонит  в  ОББ  Б4-02-04.
Ясно?
 —  Так  точно,  —  начальник  приложил  руку  к  шапке,  прово¬
жая  глазами  сотрудника  отдела  с  таким  устрашающим  назва¬
нием.
 Шофер  Калинин
 «Господи,  господи  ты  боже  мой!  За  что  же  это  меня?  А?
Куда  это?  Зачем?»
 Он  покосился  на  сидящего  рядом  с  ним  оперативника.  Спро¬
сить?  Не  скажет.  Что  узнали-то  они?  Что?  Может,  за  бензин?
Подумаешь,  продал  сто  литров.  Всего  дел.  Нет,  не  за  бензин.
За  седьмой  распределитель.  За  повидло  это  и  водку  ту  прокля¬
тущую.  Ту  самую,  что  он  в  Перово  отвозил.  Точно.  Дознались.
Но  он  скажет.  Все  скажет.  Кого  ему  прикрывать!  Пашку,  гада
мордастого?  Он,  наверное,  за  это  какие  деньги  хапнул,  а  ему
тысячу  дал  да  три  бутылки  водки.  А  тысяча  эта  ему  зачем?
Что  по  нынешним  временам  с  этой  тысячей  сделаешь?  Что  ку¬
пишь?  Пачка  папирос  с  рук  —  сто  рублей.  А  может,  не  за
Пашку?  Вдруг  соседи  накапали?  Могли.  Особенно  этот  рыжий,
филолог,  что  ли?  Червь  книжный,  паскуда  завистливая.  Надо
было  на  него  написать  куда  следует  насчет  книжек  немецких.
Так  пожалел,  детей  его  пожалел.  Вот  наука  впредь  будет.  А  что
он  написать-то  мог?  Про  продукты.  Пусть  докажут.  Их  ему  това¬
рищ  Пирожков  давал.  Его  не  тронут.  Кишка  тонка.  У  него  везде
руки.  Друзья.  А  вдруг  он  откажется.  Павел-то  Егорович?  Тогда
как?  Тогда  его  утоплю.  Все  расскажу  и  про  суку  его  блондини¬
стую,  и  про  продукты.  Неужто  конец?  Как  жил-то  хорошо,  как
жил!  Ой,  чего  это  я  молочу?  Держаться  надо,  молчать.  Я  кто?
Шофер.  Рабочий  класс.  А  если  сосед  оговорил?  Интеллигент,
207

сволочь,  у  него  книги  немецкие  и  фамилия  тоже  немецкая.
Гримфельд  ему  фамилия.  Хочет  насолить  пролетарию.  Ежели
Петька?  Ну,  возил,  ну,  дал  он  мне  водки,  а  я  ему  деньги  за¬
платил.  Кто  видел?  Никто.  Кто  докажет?  Петька?  Оговаривает.
Запутать  хочет.  А  то,  что  я  за  эту  водку  талоны  не  отдал?
Наказывайте.  Судите.  А  вдруг  разбронируют?  Пусть.  Войне-то
конец.  Пока  обучат.  Глядишь,  и  все».
 Калинин  опять  покосился  на  оперативника.  Но  в  это  время
машина  подкатила  к  желтому  трехэтажному  дому.
 —  Входи,  —  скомандовал  ему  сопровождающий.  —  Что  топ¬
чешься,  вон  в  ту  дверь.
 Калинин  прошел  мимо  строго  поглядевшего  на  него  мили¬
ционера,  и  ему  стало  совсем  нехорошо.  Ноги  сделались  словно
из  ваты,  плечи  набрякли  тяжестью,  будто  он  за  баранкой  про¬
сидел  два  дня  не  разгибаясь,  к  горлу  подкатил  ком,  мешавший
дышать.  Не  замечая  ничего,  как  во  сне,  поднялся  он  на  второй
этаж.
 —  Садись  сюда.  —  Оперативник  показал  ему  на  скамью.  —
Садись  и  жди  вызова.
 Калинин  тяжело  опустился  на  жесткое  деревянное  сиденье
и  затих,  бессмысленно  глядя  вдоль  коридора.
 Данилов
 Никитина  он  встретил  у  кабинета.
 —  Товарищ  подполковник,  свидетель  Калинин  ло^таплеп.
 —  Где  он?
 —  А  вон  на  скамейке.  Пар  выпускает.
 —  Опять?
 —  Что  опять?
 —  За  свои  штучки  взялся?
 — 	Какие  еще  штучки?  —  непонимающе  спросил  Никитин.
 —  Смотри!
 —  А  чего,  взял  его  немножко  на  «понял-понял».  И  все  дела.
 —  Когда  я  тебя  научу,  что  свидетель  —  это  одно,  а...  Ну  лад¬
но,  позже  поговорим.  Через  пять  минут  доставишь  его  ко  мне.
 Данилов  вошел  в  кабинет,  сел  за  стол.  Черт  его  знает,  этого
Никитина,  ну  что  за  человек!  Откуда  в  нем  столько  хамства  и
презрения  к  людям?  Любить  людей  он  его,  конечно,  не  научит,
а  уважать  заставит.  Пусть  хоть  внешне  ведет  себя  пристойно,
как  подобает  работнику  милиции.
 В  дверь  постучали.
 —  Войдите.
 На  пороге  вытянулся  Никитин.
 — 	Шофер  Калинин  по  вашему  приказанию  доставлен.  Раз¬
решите  ввести,  товарищ  подполковник?
 —  Введи.
 Данилов  рассматривал  Калинина  и  думал:  здорово  же  его
 208

скрутило.  Шофер  не  сидел  на  стуле,  а  оплыл  на  нем,  как  кваш¬
ня,  безвольно  и  беззащитно.
 —  Ваша  фамилия?
 —  Моя?  —  срывающимся  голосом  спросил  свидетель.  —  Моя,
что  ли?
 —  Ваша.
 —  Калинин  Владимир  Данилович.
 —  Номер  вашей  машины?
 —  Моей,  да?  Моей?
 —  Вашей,  естественно,  да  успокойтесь  вы.  —  Данилов  встал
и  увидел,  как  голова  Калинина  дернулась.  «Господи,  —  подумал
он,  —  надо  же  быть  таким  трусом!»  Иван  Александрович  налил
стакан  воды  из  графина,  протянул  свидетелю.  —  Выпейте  и
успокойтесь.
 Калинин  пил  жадно,  расплескивая  воду  трясущимися  руками.
 —  Ну,  успокоились?
 Калинин  кивнул  головой.
 —  Читать  можете?
 —  Могу,  —  еле  выдавил  он.
 —  Нате  вам  Уголовный  кодекс.  Вот  статья  девяносто  пять  *
Ознакомьтесь.  Да  нет,  так  у  нас  ничего  не  получится.  Ну  и  раз¬
везло  вас!  Держите  себя  в  руках,  вы  же  мужчина,  в  конце  кон¬
цов.  Слушайте.  Статья  девяносто  пятая  УК  РСФСР  гласит:  «За¬
ведомо  ложный  донос  органу  судебно-следственной  власти  или
иным,  имеющим  право  возбуждать  уголовное  преследование
должностным  лицам,  а  равно  заведомо  ложное  показание,  дан¬
ное  свидетелем  экспертом  или  переводчиком  при  производстве
дознания,  следствия  или  судебного  разбирательства  по  делу,  —
лишение  свободы  или  исправительно-трудовые  работы  на  срок
до  трех  месяцев».  Вы  уяснили  смысл  статьи?
 Калинин  опять  кивнул  головой.
 —  Прекрасно.  Прошу  вас  назвать  номер  машины.
 —  МТ  51-50,  —  выдавил  из  себя  свидетель.
 Данилову  казалось,  что  говорил  не  Калинин.  Внутрь  этого
обмякшего,  потерявшего  контроль  над  собой  человека  кто-то  вста¬
вил  приспособление,  похожее  на  сломанный  старый  фонограф
со  стертыми  валиками.  Нажимаешь  кнопку,  изношенная  пружина
начинает  крутить  валик,  и  в  трубу  сквозь  шипение  и  треск  до¬
носится  нечто  похожее  на  человеческий  голос.
 — 	Подойдите  к  столу  и  посмотрите  на  эту  фотографию,  —
резко  не  сказал  —  скомандовал  Данилов.  Он  по  опыту  знал,
что  жесткость  заставляет  таких  людей  собраться.
 Калинин  встал,  взглянул  на  фотографию  Судина  и  кивнул
головой.
 —  Вы  его  знаете?
 —  Да,  —  опять  послышались  хрип  и  шипение.
 — 	Успокойтесь.  И  расскажите,  при  каких  обстоятельствах
вы  познакомились.
 *  Здесь  и  далее  статьи  УК  РСФСР  даются  в  редакции  тех  лет.
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	209

—  Возил  его  пару  раз,  —  голос  Калинина  окреп,  —  я,  това¬
рищ  подполковник,  —  он  махнул  рукой,  —  от  жадности  это  все,
от  корысти  моей.  Еду  по  Арбату,  они  идут...
 —  Кто  именно?
 —  Этот,  что  на  фото,  и  полковник  авиации.  Руку  подняли.
Я  остановился,  довез  их.
 —  Куда?
 —  Сначала  в  Зачатьевский,  к  этому,  потом  на  Патриаршие
пруды,  там'  женщину  взяли  —  ив  коммерческий  ресторан
«Гранд-отель».
 —  Дальше  что  было?
 —  Его  потом  всего  один  раз  видел.  И  все.
 —  А  полковника?  —  Данилов  напрягся  внутренне.
 —  Его  часто.
 —  Куда  возили?
 —  В  «Гранд-отель»  и  на  Патриаршие,  к  этой,  значит,  жен¬
щине,  она  поет  там,
 —  Где,  на  Патриарших?
 —  Нет,  в  ресторане.  Артистка,  значит.
 —  Кто  такой  этот  полковник?
 — 	Зовут  Вадим  Гаврилович,  он  здесь  где-то  на  генерала
учится.
 —  Это  он  вам  сказал?
 —  И  мне  и  женщине.  В  машине  рассказывал.
 —  Где  он  живет?
 —  Не  знаю.  За  городом.  В  Салтыковке.  Я  его  туда  один  раз
подвозил.
 —  Куда  именно?
 —  К  станции.  Поехали  по  Горьковскому  шоссе,  через  Бала¬
шиху,  к  переезду.  Там  как  раз  эшелон  стоял,  не  проехать.  Он
мне  и  говорит:  ты,  мол,  давай  домой,  я  пешком  доберусь,  мне
здесь  два  шага.
 —  Как  зовут  эту  женщину?
 — 	Какую?
 —  Певицу  из  ресторана.
 —  Он  ее  Ларисой  называл.
 —  А  она  его?
 —  Вадиком.  Он  меня  предупреждал:  «Ты  говори,  что  это  ма¬
шина  моя».  Мол,  с  уважением  ко  мне,  как  к  хозяину.  А  мне-то
что,  платил  он  хорошо.
 —  Сколько  же?
 —  Две  тысячи  за  поездку.
 —  Часто  вы  так  ездили?
 —  Раз  десять.  Я  готов,  деньги  могу  сдать.  Я...
 Не  в  деньгах  дело,  Калинин.  Какая  у  вас  была  связь?
 —  Не  понял  я,  вы  о  чем?
 —  Ну,  как  вы  договаривались?
 —  Он  мне  на  работу  звонил.  Я  хозяина  своего  всегда  к
шести  к  его  бабе  отвожу.
 210

—  К  жене?
 —  Да  нет,  к  бабе,  она  у  нас  плановиком  работает.  И  до  пяти
утра  свободный.
 —  Прекрасно.  Сейчас  вас  проводят  в  другую  комнату,  там
все  это  напишите.  Подробно,  не  упуская  никаких  деталей.  По¬
нятно?
 —  Ясно.  Все  как  есть  напишу.  Спасибо  вам.
 Когда  Калинина  увели,  Данилов  срочно  вызвал  Муравьева,
Самохина,  Ковалева  и  Никитина.
 —  Муравьев,  немедленно  в  Салтыковку,  там  разыщешь  дом,
где  живет  этот  летчик.  Бери  людей,  машину  и  туда.  Возьми  по¬
становление  на  арест  и  обыск  у  прокурора.  Если  его  не  будет
дома,  оставишь  засаду,  а  сам  с  материалами  сюда.  Действуй.
Самохин,  звони  в  ресторан  «Гранд-отель»,  уточни  адрес  певицы.
Зовут  Лариса,  проживает  на  Патриарших  прудах.  Ковалев,  ты
едешь  на  автобазу,  будешь  сидеть  и  ждать  звонка  «полковника»,
возьми  с  собой  техника,  пусть  он  тебе  отводной  наушник
приспособит.  Никитин,  в  «Гранд-отель».  У  меня  все.  Выпол¬
няйте.
 Через  полчаса  Самохин  принес  листок  бумаги  и  положил  его
на  стол  перед  Даниловым:
 —  Алфимова  Лариса  Евгеньевна.  Патриаршие  пруды,  дом
шесть,  корпус  А,  квартира  четыре.
 Вот  теперь  начиналось  самое  главное.  Все  возможные  кон¬
такты  «полковника»  были  блокированы.  На  автобазе  у  телефона
дежурил  Ковалев,  в  «Гранд-отель»  выслана  группа  во  главе  с
Никитиным,  в  Салтыковке  —  Муравьев,  к  певице  он  поедет  сам.
Где-то  «полковник»  должен  объявиться.  Данилов,  сидя  в  машине,
старался  не  думать  о  том,  что  вопреки  логике  этот  человек  про¬
сто  может  исчезнуть  из  Москвы.
 Муравьев
 Он  сидел  в  жарко  натопленной  дежурке  Салтыковского  по¬
селкового  отделения  и  ждал  участкового,  обслуживающего
5-ю  Лучевую  улицу.  Несколько  минут  назад  дежурный  старшина
подтвердил,  что  на  даче  вдовы  профессора  Сомова  действительно
проживает  слушатель  Академии  Генштаба  полковник  авиации
Вадим  Гаврилович  Чистяков.  Что  прописка  его  оформлена  по
всем  правилам.  Игорь  попросил  принести  ему  из  паспортного
стола  документы  и  вызвать  участкового  и  теперь  ждал.  Его
люди  сразу  же  пошли  к  дому  семь  по  5-й  Лучевой.
 —  Вот  документы.  —  Старшина  положил  перед  Игорем  книгу
прописки.  —  Вот  заявление  Сомовой.
 Муравьев  пробежал  глазами  бумаги.
 —  Это  все?
 —  А  чего  еще,  прописка-то  временная  —  до  мая.  Потом  мне
паспортистка  сказала:  ей  из  кадров  академии  звонили,  просили
14* 	211

ускорить.  Документы  мы  проверяли.  Они  в  полном  порядке.
В  академию  звонили,  там  подтвердили:  такой  слушатель  есть.
 —  А  кто  звонил?
 —  Начальник  паспортного  стола  лейтенант  Ракосуев.
 —  Ну-ка  проводи  меня  к  нему.
 Паспортный  стол  помещался  в  маленькой  комнате,  разделен¬
ной  на  два  пенальчика.  В  одном  сидели  две  девушки-паспортист¬
ки,  в  другом  был  кабинет  начальника,  в  котором  еще  поме¬
щался  маленький  стол  и  массивный  сейф.  Сам  начальник,  лей¬
тенант  Ракосуев,  вполне  подходил  для  своего  кабинета.  Ма¬
ленький,  чистенький,  с  бесцветными  глазами  и  большими  залы¬
синами.  Он  прочитал  удостоверение  Игоря  и  записал  реквизиты
на  отдельный  лист  бумаги.
 —  Бдительность,  товарищ  майор,  и  еще  раз  бдительность.
Каждый  чекист  обязан  в  себе  выработать  данную  черту.  Так  что
же  вас  интересует?  —  Он  откинулся  на  спинку  стула,  сложив
на  животе  руки.
 —  Телефон  меня  интересует,  лейтенант,  по  которому  вы  в
академию  звонили  по  поводу  Чистякова.
 —  Чистяков,  —  Ракосуев  на  секунду  задумался,  —  это  тот,
что  по  5-й  Лучевой  у  Сомовой  прописан?  Минуту.  —  Лейтенант
достал  толстую  папку,  полистал  какие-то  бумаги:  —  Так.  Со¬
мова,  Сомова.  Вот  телефончик  академии  —  Г1-74-78.  У  нас
строго.  Учет  и  проверка  —  основа  бдительности.
 «Где  они  достали  этого  идиота?  —  Игорь  почти  с  нена¬
вистью  глядел  на  лейтенанта.  —  Бдительность,  учет,  данная
черта...  Кто  он,  самовлюбленный  дурак,  а  может  быть,  просто
положили  на  этот  стол  пачку  денег?..»
 —  Этот  номер,  лейтенант,  никогда  не  был  телефоном  ака¬
демии.  Он  установлен  в  Зачатьевском  переулке  на  квартире  од¬
ного  спекулянта.  Можете  позвонить  туда.  Там  до  сих  пор  нахо¬
дятся  наши  люди...
 —  Товарищ  майор,  —  заглянул  в  дверь  дежурный,  —  участ¬
ковый  пришел.
 Выходя,  Игорь  краем  глаза  увидел,  как  лейтенант  вытер
мальчишеской  ручкой  покрывшийся  испариной  лоб.
 В  дежурной  комнате  его  ожидал  участковый  в  черном  сторо¬
жевом  тулупе,  перетянутом  поверху  портупеей.
 —  Младший  лейтенант  Красиков.
 —  Дежурный  вам  объяснил,  в  чем  дело?
 —  Так  точно.
 —  Знаете  этого  человека?
 —  Никак  нет,  не  успел,  товарищ  майор,  познакомиться.
 —  Времени  не  было?  —  зло  спросил  Игорь.
 —  Он  недавно  у  нас,  товарищ  майор,  —  вступился  за  Кра¬
сикова  дежурный.
 —  А  где  же  старый  участковый?
 —  Повысили.  Да  вы  с  ним  только  что  говорили.
 —  Ракосуев?  —  удивился  Игорь.
 —  Так  точно,  полгода  назад  его  на  паспортный  перевели,
212

участок  бесхозным  был.  А  теперь  Красикова  прислали  из  Реу¬
това.
 —  Любопытно,  —  и  повернулся  к  участковому,  —  поехали.
 Когда  они  вышли  из  отделения,  Красиков  смущенно  сказал,
покосившись  на  сапоги  Игоря:
 —  Туда,  товарищ  майор,  «эмка»  не  пройдет,  там  все  снегом
занесло.  Хоть  и  обувка  ваша  городская,  а  придется  пёхом.
 Они  миновали  переезд  и  углубились  в  длинные,  завален¬
ные  снегом  просеки.  Красиков  подхватил  поскользнувшегося
Игоря.
 —  Это  и  есть  Лучевые  улицы.
 По  обеим  сторонам  стояли  занесенные  снегом  дома.  Только
на  одной  из  крыш  дымилась  труба.  Поселок  показался  Игорю
заброшенным  и  вымершим.  У  некоторых  дач  были  разо¬
браны  крыши,  у  других  оборваны  доски  облицовки,  вынуты
рамы,
 —  Балуют,  —  крякнул  Красиков,  —  руки  бы  им  поотрубал.
Люди  строят,  стараются,  а  эта  хива  все  на  дрова  тащит.  Но  ни¬
чего,  я  порядок  наведу.
 Дача  Сомовой  стояла  в  конце  просеки  у  самого  леса.  Она
выглядела  самой  нарядной  на  этой  улице.
 —  Хозяйка  ее  всегда  на  зиму  сдает,  —  пояснил  участко¬
вый.  —  Я  так  полагаю,  правильно  это.  В  жилую-то  никто  не
полезет.
 Оперативники  ждали  на  соседнем  участке.
 —  Дача  пустая,  никто  не  приходил,  —  доложил  Игорю  стар¬
ший  группы.
 Муравьев  открыл  калитку,  вошел  на  участок.  От  крыльца
вели  свежие,  чуть  присыпанные  снегом  следы.  «Сапоги  армей¬
ские,  сорок  второй  приблизительно»,  —  автоматически  отметил
Игорь.
 —  Ключи  от  дачи  есть?  —  повернулся  к  Красикову.
 —  Никак  нет.
 —  Я  уже  открыл,  товарищ  майор,  там  замки  простые,  англий¬
ские,  —  сказал  лейтенант  Гаврилов.
 —  Ну  пошли.  Будем  «академика»  дожидаться.
 Ковалев
 Телефон  звонил  все  время.  Люди  вызывали  грузовики,  тех¬
нички,  легковые  машины.  Был  обычный  рабочий  день.  Девушка-
диспетчер,  опасливо  косясь  на  Ковалева,  снимала  трубку,  отве¬
чала,  вызывала  шоферов.
 Калинин  сидел  здесь  же,  взмокший,  взъерошенный,  растерян¬
ный.  Но  страх  ушел.  Он  не  был  обвиняемым.  Свидетель  —  и
все  дело.
 Телефон  звонил,  диспетчер  брала  трубку,  на  стене  большие
часы  отсчитывали  время.  Полковник  не  звонил.
 213

Никитин
 —  Ну,  борода,  —  спросил  он  швейцара,  —  ты  этого  летуна,
что  с  вашей  артисткой  крутит,  знаешь?
 —  Всегда.  —  Швейцар  покосился  на  молчаливых  оператив¬
ников.
 Он  с  давних  пор  усвоил  непоколебимую  истину,  что  с  мили¬
цией  лучше  не  связываться.  И  если  дело  не  касается  лично  тебя,
то  уж  надо  говорить  правду.  Черт  их  знает,  вдруг  в  тумбочку
залезут?  А  там  у  него  и  аптека  и  магазин.  Каждый  ведь  жить-
то  хочет.
 —  Если  он  зайдет,  ты  его  нашему  товарищу  покажи.  Только
втихаря.  Понял?  —  Никитин  положил  руку  на  тумбочку.
 «Господи,  пронеси,  —  подумал  швейцар,  —  спаси  и  помилуй,
царица  небесная».
 —  Не  сомневайтесь,  товарищ  начальник.  Сполню.
 —  Смотри,  дед,  а  то  я  из  тебя  душу  выну.  —  Никитин  по¬
вернулся  к  сотрудникам:  —  Пошли.
 По  лестнице,  покрытой  истертым,  когда-то  вишневого  цвета
ковром,  они  поднялись  на  второй  этаж.  Зеркальный  зал  ресто¬
рана  поразил  Никитина  своей  показной  роскошью.  Он  разгляды¬
вал  белые  лепные  стены,  на  которых  каждый  завиток,  покры¬
тый  сусальным  золотом,  трижды  отражался  в  огромных  зер¬
калах.
 Ресторан  только  что  открыли:  народу  совсем  не  было,  толь¬
ко  за  столом,  в  глубине  зала,  сидела  компания  офицеров  в
черных  флотских  кителях.
 —  Вы  кого  ищете?  —  подошел  к  ним  официант.  —  Если  за¬
кусить,  то  прошу  ко  мне,  сам  обслужу,  в  лучшем  виде.  Коман¬
дированные?
 —  Мы  из  МУРа.  —  Никитин  взял  его  за  лацкан  фрака.  —
Ну-ка  нам  метра,  живенько.
 Официант  исчез,  словно  растворился.  Через  несколько  минут
к  ним  подплыл  кругленький,  толстенький  человечек.
 —  Такие  гости.  Сахаров,  метр.
 Никитин  неприязненно  взглянул  на  него:
 —  Ты  этого  летуна,  что  с  Ларисой  крутит,  знаешь?
 —  Как  же,  как  же,  такой  солидный  гость.  —  Сахаров  раз¬
вел  руками.
 —  Так  вот  что,  посади  нас  за  стол  у  входа,  но  чтобы  мы  в
глаза  не  бросались.  Пива  прикажи  подать.  А  как  тот  самый
«солидный»  гость  придет,  дай  нам  знак.
 —  Сделаем.  В  лучшем  виде.
 —  Да  запомни.  Если  ты  или  официант  скажут  кому,  что  мы
из  милиции,  пеняй  на  себя.
 —  Понимаю.  Не  первый  год  на  этом  посту.  —  Сахаров  при¬
жал  руку  к  сердцу.
 214

Данилов
 Корпус  А  оказался  маленьким  трехэтажным  домиком,  стоя¬
щим  в  глубине  двора.  К  нему  вела  вытоптанная  в  снегу  дорожка.
В  подъезде  было  темно,  скупой  январский  день  с  трудом  проби¬
вался  сквозь  давно  не  мытые  стекла  окон  на  лестничной  клетке.
Данилов  уверенно  поднялся  на  второй  этаж.  Рядом  с  дверью
сиротливо  висела  выдранная  кнопка  электрического  звонка,  Да¬
нилов  попробовал  соединить  провода.  Тихо.  Тогда  он  постучал
в  филенку.  Стук  гулко  раскатился  по  подъезду.  Иван  Алексан¬
дрович  прислушался.  В  квартире  по-прежнему  было  тихо.
 —  Вы  сильнее  стучите.  —  За  его  спиной  открылась  дверь
третьей  квартиры,  и  из  нее  высунулась  женская  голова,  покры¬
тая  серебристыми  гильзами  бигуди.  —  Лариса  поздно  ло¬
жится.
 Дверь  захлопнулась,  и  Данилов  так  саданул  по  филенке,  что
у  него  длинно  заныл  кулак.
 За  дверью  послышались  торопливые  шаги.
 —  Кто?  —  спросил  заспанный  женский  голос.
 —  Милиция.
 Дверь  распахнулась,  на  пороге  стояла  женщина,  рукой  она
придерживала  полы  халата.
 —  Вот  это  мило,  —  проговорила  она  низким,  чуть  хриплова¬
тым  голосом,  —  ну  что  же  вы  стоите,  милиция?  Заходите,  а  то
вы  мне  квартиру  всю  выстудите.
 Она  пошарила  рукой  по  стене,  щелкнула  выключателем.
Прихожую  залил  тусклый  свет  горящей  вполнакала  лампы.
 —  Ну,  —  спросила  хозяйка,  —  документы  покажете  или  как?
 Данилов  раскрыл  удостоверение.
 —  О,  начальник  отдела!  Да  еще  с  таким  громким  названи¬
ем.  —  Хозяйка  с  любопытством  взглянула  на  Данилова.  —  Ну  и
что  же  дальше?
 —  Может  быть,  вы  нас  в  комнату  пригласите?  Неловко  как-
то,  знаете,  в  коридоре  разговаривать,  Лариса  Евгеньевна.
 —  И  имя  мое  известно.  Значит,  разговор  пойдет  серьезный.
Вы  проходите  сюда,  —  она  открыла  дверь,  —  а  я  пока  себя
немного  в  порядок  приведу.
 Оставив  сотрудников  в  коридоре,  Данилов  вошел  в  неболь¬
шую,  скромно  обставленную  комнату  и  автоматически  подумал,
что  в  окно  Алфимова  ничего  выбросить  не  сможет:  во  дворе  де¬
журят  его  люди.
 Он  сел  на  старый,  потертый  кожаный  диван  и  огляделся.
В  углу  стояло  такое  же  кресло,  кое-где  из  него  торчали  клочья
обивки,  круглый  стол,  четыре  стула,  пестрый  абажур,  металли¬
ческая  печка-«буржуйка»  у  самого  окна,  труба  выведена  в  фор¬
точку.  На  стене  фотографии.  Данилов  встал,  подошел  ближе.
Семь  снимков  хозяйки  в  различных,  явно  театральных  костюмах.
С  восьмого  на  него  смотрел  большеглазый  мужчина  с  гордо
вскинутой  головой.
 215

«Артист,  —  подумал  Иван  Александрович,  —  нормальный
человек,  не  станет  фотографироваться  в  такой  неудобной  позе».
 —  Любуетесь?  —  в  комнату  вошла  Алфимова.  —  Это  я  в
ролях.  Я  же  когда-то  в  драматическом  театре  служила.  Пошла
на  эстраду  ради  хлебушка.
 Только  теперь  Данилов  разглядел  ее  как  следует.  На  ней
тот  же  халат,  туго  перетянутый  в  талии  широким  кушаком,  ко¬
роткие  рукава  обнажали  чуть  полнеющие,  но  не  потерявшие  еще
своей  формы  руки,  золотистые  волосы  падали  на  лоб.  Даже  в
тусклом  свете  зимнего  дня  она  была  ярка  и  красива.
 —  Садитесь,  начальник  отдела,  —  Алфимова  опустилась  в
кресло,  взяла  с  тумбочки  пачку  «Казбека»,  —  курите.
 —  Спасибо.  —  Данилов  встал,  взял  папиросу,  чиркнул  спич¬
кой,  давая  прикурить  хозяйке.
 —  Вы  весьма  любезны.  —  Лариса  глубоко  затянулась.  —’
Теперь  давайте  начистоту.  Я  понимаю,  что  начальник  отдела  из
милиции  пришел  ко  мне  не  из-за  вчерашней  драки  в  нашем
кабаке,  свидетелем  которой  была  ваша  покорная  слуга.  Я  уга¬
дала?
 —  Угадали.
 —  Тогда  начинайте,  меня  никогда  не  допрашивали.
 —  Это  не  так  любопытно,  как  вам  кажется.
 —  Смотря  для  кого.  Вам-то  наверняка  интересно,  что  я  рас¬
скажу.  —  Лариса  по-мужски  ткнула  папиросу  в  пепельницу.  —
Давайте  же.
 —  Я  хочу  спросить  об  одном  вашем,  ну  как  бы  это  сформу¬
лировать...
 —  Говорите  как  есть.  Или  знакомом,  или  любовнике.  Зна¬
комых  у  меня  много,  а  любовник  один...
 —  Я  хотел  мягче  —  поклоннике.
 —  Эта  формулировка  обтекаемая.  У  меня  поклонников  еже¬
вечерне  больше  сотни.  Напьются,  ну  и  поклоняются  вовсю.  Ваша
служба  просто  обязана  предполагать  конкретность.
 —  Меня  интересует  полковник...
 —  Вадим  Чистяков,  так  это  мой  любовник.  Я  почему-то  так
и  знала,  что  вы  о  нем  спросите.
 Лариса  потянулась  за  новой  папиросой.
 —  Не  беспокойтесь,  я  сама.  —  Прикурила,  сделала  несколько
глубоких  затяжек.  —  А  потому,  что  он  не  тот,  за  кого  себя
выдает.  Подождите,  не  перебивайте.  Сначала  я  ему  верила  как
ДУРа,  увлеклась.  Герой  воздуха,  ас,  ордена,  красив,  широк.
Потом,  когда  угар  проходить  начал,  я  на  него  посмотрела  как
из  зала...
 —  Как  посмотрели?  —  переспросил  Данилов.
 —  Каждая  профессия  имеет  свой  специфический  язык,  —
улыбнулась  Лариса.  —  Как  там  у  вас  —  «по  фене  ботаешь».
 —  Это  не  у  нас.
 —  Бросьте.  Мне  один  умный  человек  сказал:  охотник  и  дичь
одно  и  то  же.  Но  мы  не  об  этом.  Я  о  специфике  языка.  В  теат¬
ре,  когда  говорят  «из  зала»,  подразумевают  «со  стороны».  Ну  так
216

вот,  поглядела  я  на  него  и  вдруг  поняла:  он  же  играет.  Причем
плохо.  Лжет,  завирается,  а  все  равно  играет,  через  силу.  Он  же
только  на  людях  «полковник»,  —  в  голосе  ее  внезапно  послыша¬
лась  непонятная  жалость,  —  а  когда  один,  сам  с  собой...  Я  за
ним  наблюдала.  Он  если  не  выпьет,  то  спать  не  может,  а  как
выпил,  просыпается  рано,  бежит  в  комнату,  сюда,  бутылку  вина
хватает  и  стакан  за  стаканом.  А  руки  трясутся.  Сидит  и  смотрит
в  одну  точку.  Мучается,  боится  чего-то.  А  чего  —  я  не  знаю.
Правда,  спьяну  он  болтал  кое-что...
 —  Что  именно?
 —  Ничего  конкретного,  так,  общо  очень.  Мол,  подлец  я,  него¬
дяй,  прощенья  мне  нет.  Нет.  Вы  не  подумайте,  он  не  трус.  Тут
на  нас  в  переулке  трое  с  ножами  налетели.  Их  тогда  еле  от¬
качали,  а  он  убежал,  чтобы  в  милицию  не  попасть.  Вот  тогда
я  начала  догадываться.  Играет  он,  придумал  себя,  издерганный
он,  нервный.  Жалкий.  Мне  его  жалко.  Да.  Что  вы  так  смотрите?
Такой  вот  парадокс.  Высокий,  красивый,  начитанный,  умница
необыкновенный,  храбрый  и  трус  одновременно.  Что  он  сделал,
скажите  честно?
 —  Он  вам  не  безразличен?
 —  Нет.  Все  равно  Вадим  дорог  мне.
 —  Видите  ли,  Лариса  Евгеньевна,  для  того  чтобы  узнать  обо
всем,  я  должен  увидеть  его.
 —  Если  он  бандит,  тот  самый,  что  в  тылу  околачивается  и
людей  грабит,  —  он  для  меня  умер.  Но  если  есть  хоть  какая-то
возможность...  Если  он  не  сделал  ничего  страшного...
 Она  взяла  новую  папиросу,  прикурила  от  старой,  помолчала.
 —  Так  что  же...  Кстати,  как  вас  яазывать-то  мне?  Ведь  не
товарищ  начальник.  И  что  там  делают  ваши  люди?  У  меня
здесь  зал  ожидания?
 —  Нет,  у  вас  засада.  Мы  ждем  Чистякова.  Зовите  меня  Иван
Александрович.
 —  Глупо.  Он  прибежал  вчера  ко  мне,  оставил  этот  чемодан.—
Она  ткнула  папиросой  в  сторону  дивана,  на  котором  сидел  Да¬
нилов.  Он  посмотрел  туда.  Вплотную  прижавшись  к  дивану,
стоял  черный  кожаный  чемодан.
 —  Слушайте  дальше,  он  сказал,  что  уезжает  завтра.  А  сего¬
дня  придет  в  ресторан.  Ну  а  оттуда  ко  мне  за  чемоданом,  а  ут¬
ром  на  вокзал.
 —  Он  сказал,  куда  уезжает?
 —  На  фронт.  —  Лариса  усмехнулась.  —  Господи,  если  бы  это
была  правда...
 —  Вы  знаете,  что  в  чемодане?
 —  Нет.  Я  не  любопытна.  Не  подглядываю  в  замочную  сква¬
жину  и  не  читаю  чужих  писем.  Вам  нужно?  Глядите.
 —  Чемодан  заперт?
 —  Представьте  себе,  не  знаю.  Но  я  думаю,  вас  эта  мелочь
не  остановит.  Вы  мне  разрешите  пойти  на  кухню,  я  ведь  еше
ничего  не  ела.
 —  Вам  поможет  наш  сотрудник.
 217

—  Готовить  или  есть?
 —  Нет,  он  просто  постоит  рядом.
 —  Как  хотите.  —  Алфимова  пожала  плечами  и  вышла  из
комнаты.
 Данилов  выглянул  в  коридор:
 —  Самохин,  зайди  сюда  с  техником.
 Пока  связист  умело  и  быстро  прилаживал  к  телефону  науш¬
ники,  Самохин  не  менее  умело  открыл  отверткой  замки  чемо¬
дана.
 Данилов  поднял  крышку.  Штатский  костюм,  белье,  гимна¬
стерка,  кожаная  куртка,  опять  белье,  бритвенный  прибор.  На  са¬
мом  дне  чемодана  плотно  лежали  пачки  денег,  под  ними  дип¬
лом  об  окончании  Ейского  летного  училища  на  имя  Алтунина
Вадима  Гавриловича  и  летная  книжка.  С  фотографии  на  Дани¬
лова  смотрел  совсем  молодой  лейтенант.  Лицо  его  было  торже¬
ственно  и  чуть  взволнованно.
 —  Товарищ  начальник,  —  Самохин  протянул  Данилову  бу¬
мажку,  —  нашел  в  кармане  пиджака.
 Иван  Александрович  развернул  ее.  Ровным  убористым  почер¬
ком  на  ней  было  написано:  «Красноармейская  ул.  Пивная.  Еже¬
дневно  от  17  до  19.00».
 Когда  Лариса  вошла  в  комнату,  чемодан  лежал  на  диване
закрытый,  а  Данилов  сидел  на  стуле  рядом  с  телефоном,  в  ру¬
ках  он  держал  наушники.
 —  Это  еще  зачем?  —  Она  с  недоумением  посмотрела  на
него.  —  Впрочем,  делайте  что  хотите.
 Время  тянулось  бесконечно  медленно.  Телефон  зазвонил  всего
лишь  два  раза.  Подруга  и  администратор  из  филармонии.  По¬
друга  рассказывала  о  каком-то  Боре,  вернувшемся  из  Алма-Аты,
администратор  предлагал  левый  концерт  на  мясокомбинате.
 —  Ты  слышишь,  —  бодро  кричал  он  в  трубку,  —  левак  ми¬
ровой.  Расчет  натурой.  Колбаска,  мясо.  Золотое  дно.
 —  Надеюсь,  меня  за  это  не  посадят,  —  поинтересовалась
Лариса,  —  а  в  наушниках  вы  похожи  на  Кренкеля.
 —  Вы  его  видели?
 —  Только  в  журнале.  Но  вид  у  него  был  такой  же  глупо¬
сосредоточенный.
 —  Спасибо.
 —  Кушайте  на  здоровье.
 —  Вы  когда  уходите  на  работу?
 —  В  девять.
 И  опять  потянулись  минуты.  Стрелки  на  часах  словно  при¬
мерзли  к  цифрам.  «Тик-так.  Тик-так.  Тик-так»,  —  громко  сту¬
чали  часы  на  стене.  Алфимова  затихла  в  кресле,  укутавшись
клубами  дыма.  Данилова  начинало  клонить  ко  сну.  Тик-так.
Тик-так.  Комната  медленно  меняла  свои  очертания.  Тик-так.
Тик-так.  Абажур  вдруг  стал  непомерно  большим.  Тик-так.  Тик-
так.  Фотографии  на  стене  расплывались.  Тик-так.  Тик-так.  Па¬
пиросный  дым  казался  облаками.  Они  слоились,  окутывали  его.
Тик-так.  Тик-так.
 218

Телефон  зазвонил  пронзительно  и  резко.
 —  Ал-ле,  —  протяжно  пропела  Лариса.
 —  Эго  я.  —  В  трубке  что-то  трещало,  голос  был  еле  слышен,
казалось,  что  звонят  с  другой  планеты.
 —  Не  слышу,  ничего  не  слышу.
 —  Я  перезвоню.
 «Ти-ти-тп»,  —  запела  трубка.
 —  Он?  —  спросил  Данилов.
 Алфимова  молча  кивнула.  Прошло  минут  пять,  и  телефон
ожил  снова.
 —  Ты  где?
 —  Из  автомата.
 —  Где  ты?
 —  Здесь  недалеко.
 —  Приходи.
 —  Не  могу.  Я  приду  в  ресторан.  Жди.  Когда  ты  уходишь?
 —  Через  полчаса.
 И  снова  короткие  гудки.  Техник  перезвонил  на  станцию.
«Полковник»  говорил  из  автомата  на  Пушкинской  площади.
Туда  уже  выехала  опергруппа.
 И  внезапно  Данилов  понял,  что  Чистяков  не  придет  в  ресто¬
ран.  Он  же  отлично  знает,  когда  начинает  петь  Лариса.  Чистя¬
ков  спросил:  «Когда  ты  уходишь?»  Звонил  с  Пушкинской.  Зна¬
чит,  он  будет  ее  ждать  здесь.  Где-то  рядом,  чтобы  забрать  чемо¬
дан.  Патриаршие  пруды.  Патрики,  как  их  называли  все,  боль¬
шая  площадь.  Сколько  же  улиц  вливается  в  нее?  Раз,  два,  три,
четыре.  Нет,  пять.  Точно,  пять.  Он  поднял  трубку.
 —  Дежурный?  Данилов.  Срочно  всеми  наличными  силами
перекрыть  все  выходы  с  площади  Патриарших  прудов.  Объект
одет  в  коричневое  кожаное  пальто  с  летными  полковничьими
погонами,  в  серую  каракулевую  папаху.  Блокировать  все  про¬
ходные  дворы  и  сквозные  парадные.  Немедленно.  —  Он  посмот¬
рел  на  Ларису:  —  Ну  вот  что,  Алфимова,  через  полчаса  вы  вый¬
дете  и  пойдете  на  работу.  Только  ничему  не  удивляйтесь.
 —  Вы  думаете?..
 —  Уверен.  Не  бойтесь,  мы  будем  рядом.
 Он  оставил  в  квартире  Ганькина  и  связиста,  остальным  при¬
казал  выйти  на  улицу.
 Нет,  он  не  мог  ошибиться.  Данилов  поставил  себя  на  место
Чистякова.  Арест  Кузымы.  Он  слышал  выстрелы.  Правда,  «пол¬
ковник»  не  знает,  жив  или  убит  Кузыма.  Он  поехал  домой,  со¬
брал  вещи,  завез  Ларисе.  Нет,  он  не  такой  дурак,  чтобы  переться
в  «Гранд-отель».  Он  сейчас  заберет  чемодан  и  постарается  ис¬
чезнуть  из  Москвы.  Явка  у  него  есть.  Пивная  на  Красноармей¬
ской.  Только  вот  в  каком  городе?  Ничего,  он  сам  скажет.  Нерв¬
ный,  напьется,  и  начнется  самобичевание.  Посмотрим.  Ну,  пора.
Сейчас  мы  познакомимся,  «полковник»  Чистяков.
 Данилов  стоял  в  подъезде  рядом  с  домом  Алфимовой.
По  улице,  пряча  лица  от  ветра  в  поднятые  воротники,  пробегали
редкие  прохожие.  По  тротуару  прошел  Самохин.  Иван  Алек¬
219

сандрович  взглянул  на  светящийся  циферблат  часов.  Ровно  во¬
семь.  Сейчас  на  улицу  выйдет  Лариса.  Вот  она.  Идет  медленно.
Так,  все  правильно.  Он  вышел  из  подъезда  и  услышал  тороп¬
ливые  шаги.  Кто-то  догонял  Алфимову.  Данилов  опустил  руку
в  карман  полушубка,  нащупал  теплую  рукоятку  «вальтера  ».
Вот  он.  В  темноте  матово  отливало  кожаное  пальто.  Данилов
опустил  предохранитель.  Человек  был  совсем  рядом.  Иван  Алек¬
сандрович  шагнул  ему  наперерез,  подняв  руку  с  пистолетом.
 —  Стой.
 Бегущий  внезапно  затормозил,  словно  споткнулся,  и  по  инер¬
ции  проехал  еще  шага  два  по  скользкому  тротуару.  Теперь  они
были  почти  рядом.
 —  Руки,  —  тихо  скомандовал  Данилов,  —  руки  вверх,  или
пристрелю.
 Рядом  с  «полковником»  из  темноты  выросли  два  оператив¬
ника.
 —  Тебе  же  говорят,  руки,  —  зло  сказал  Самохин.
 Данилов  услышал,  как  щелкнули  наручники.
 —  В  машину  его,  —  приказал  Данилов,  —  ты,  Самохин,
останься  здесь.  Пригласи  понятых,  составь  акт  изъятия  чемо¬
дана.  Возьми  у  Алфимовой  объяснение.  Где  она?
 —  Я  здесь.  —  Алфимова  стояла  рядом,  и  Данилову  показа¬
лось,  что  она  плачет.
 «Ну  вот,  мы  свое  дело  сделали,  —  подумал  он,  садясь  в  ма¬
шину,  —  как  же  там  Сережа  Белов?»
 ГЛАВА  ВТОРАЯ
 Санитарный  поезд.  12-16  января
 Белов  осторожно  вошел  в  теплую  темноту  купе,  боясь  потре¬
вожить  сон  соседа.  Он  тихо  прикрыл  дверь,  снял  шинель,  сел
в  угол  к  окну.  Отогнул  край  плотной  занавески.  Темно.  Вне¬
запно  поезд  почти  без  толчков  мягко  взял  с  места.
 Жаль,  что  так  темно  и  он  ничего  не  увидит.  Как  было  бы
здорово  уезжать  днем!  Он  никогда  еще  не  ездил  так  далеко.
На  дачу.  В  Калинин  один  раз.  А  сейчас  на  другой  конец  страны.
Там,  наверное,  теплее.  Ну  конечно  же,  теплее.  Это  все-таки  юг.
О  Баку  он  ничего  не  знал,  кроме  того,  что  где-то  под  Красно-
водском  расстреляли  двадцать  шесть  бакинских  комиссаров.
Когда  его  утром  принял  Данилов  и  ровным  голосом,  не  упуская
ничего,  по  своему  обыкновению,  дал  задание,  он  поначалу  рас¬
терялся.  За  три  года  работы  в  МУРе  это  была  его  первая,  по-
настоящему  самостоятельная  операция.  Там,  в  Баку,  не  будет
спокойного  многоопытного  Данилова,  энергичного  Муравьева  и
даже  отчаянного  хама  Никитина  не  будет.
 Там  за  все  должен  отвечать  он  —  старший  лейтенант  Сергей
220

Белов.  И  спрос  с  него  будет,  если,  не  дай  бог...  Так  прямо  и
предупредил  Данилов.  Потом  они  с  Игорем  вихрем  пронеслись
по  кабинетам,  благо  во  всех  службах  управления  люди  работают
круглосуточно,  получали  новое  удостоверение,  командировочное
предписание,  литер,  продаттестат,  деньги,  паек,  сопроводитель¬
ное  письмо.  Господи,  сколько  же  нужно  оформить  бумаг,  чтобы
уехать  в  срочную  командировку!
 Правда,  о  поездке  Игорь  предупредил  его  еще  накануне.  Бо¬
лее  того,  отпустил  домой  собраться.  Так  что  в  управление  Сер¬
гей  приехал  уже  с  чемоданчиком.
 —  А  где  мешок?  —  спросил  его  Самохин.
 — 	Какой  мешок?  —  удивился  он.
 —  Ав  чем  ты  нам  сухофрукты  привезешь?  Ты  что,  думаешь,
поехал  просто  так  бабу  эту  ловить?  —  хитро  улыбаясь,  продол¬
жал  Самохин.  —  Главная  твоя  цель  —  сухофрукты.  Усек?
 —  Усек.  —  Сергей  подмигнул  ему.
 —  Привезешь?
 —  Безусловно.
 Поезд  набирал  скорость.  Паровоз,  тараня  широкой  грудью
снежную  пелену,  уносил  эшелон  к  югу.  Стучали  колеса,  вагоны
подкидывало  на  стрелках.
 Сергей  сидел  в  темноте,  весь  отдавшись  непривычному  для
него  ощущению  движения.  Постепенно  грохот  колес  слился  в  од¬
ну  протяжную  гулкую  ноту.  Она  на  секунду  стала  невероятно
басовитой,  потом  начала  удаляться  все  дальше  и  дальше  и
смолкла.
 Он  проснулся  от  света.  Сквозь  растворенное  окно  в  купе  ли¬
лось  яркое  серебристое  утро.  На  полке,  напротив  него,  сидел
полный  человек  в  пенсне  и  гимнастерке  с  узкими  полевыми  по¬
гонами  медицинской  службы.
 — 	Хороший  сон  —  признак  здоровых  нервов.  Давайте  зна¬
комиться.  Меня  зовут  Владимир  Федорович,  фамилия  моя  Лепи-
лов.  Как  прикажете  называть  вас?
 —  Белов  Сергей  Андреевич,  лучше  просто  Сергей.
 —  Изумительно.  Вот  мы  и  познакомились.  Судя  по  форме,
вы  служите  в  милиции.  Вы  что  же,  судмедэксперт,  патолого¬
анатом?
 — 	Нет,  —  Сергей  усмехнулся  смущенно,  —  я  вообще  не
врач.
 —  Ага,  —  глубокомысленно  изрек  Лепилов,  поправляя  пенс¬
не,  —  вы,  стало  быть,  как  это  называется,  агент?
 —  Ну,  если  хотите,  да.  Только  должности  такой  в  милиции
уже  нет  с  тридцатого  года...
 —  У  меня  тоже  был  один  знакомый  агент,  —  не  слушая
Белова,  продолжал  капитан,  —  мы  с  ним  в  Ленинграде  вместе
жили,  на  одной  лестничной  площадке.  Звали  его,  между  прочим,
Василий  Сергеевич  Соболевский.  Не  слыхали?
 —  Нет,  —  честно  сознался  Сергей.
 —  Жаль,  мужчина  он  был  весьма  примечательный,  в  свое
время,  как  писал  Александр  Иванович  Куприн,  почти  всю  гим¬
221

назию  закончил.  Так  он  всегда  носил  галифе  и  сапоги.  В  лю¬
бую  погоду.  Знаете,  просто  обожал  их  носить.  На  Фурштадтской
ныне  Петра  Лаврова,  проживал,  так  там  на  углу  айсор  сидел,
чистильщик.  Любопытный  старик,  так  он  мне  рассказывал,  что
этот  Соболевский  сам  для  своих  сапог  особый  гуталин  варит.
Представьте  только.  Такое  у  него  было,  с  позволения  сказать,
помешательство.  По  утрам...
 Сергей  так  и  не  успел  узнать,  что  делал  по  утрам  столь  не¬
обыкновенный  человек,  как  Соболевский.  Дверь  купе  мягко  отъ¬
ехала  в  сторону,  а  в  проеме  выросла  фигура  Карпунина.
 — 	Познакомились?  Вот  и  прекрасно.  Между  прочим,  Сережа,
позвольте,  я  буду  называть  вас  так,  вы  спали  до  обеда,
 Сергей  взглянул  на  часы  —  полпервого.  Он  проспал  почти
шесть  часов.
 — 	Приводите  себя  в  порядок,  и  милости  прошу  в  столовую.
Владимир  Федорович  вас  проводит.  —  Карпунин  кивнул  голо¬
вой  и  закрыл  дверь.
 Неужели  он  проспал  почти  шесть  часов  сидя?  Так  вот  поче¬
му  у  него  так  ломит  спину  и  плечи  и  ноги  как  чужие,  только
мурашки  бегают.
 — 	Я  вам  советую  умыться,  —  сказал  Лепилов,  —  пробеги¬
тесь  в  конец  вагона.  Это  вас  освежит.
 Сергей  достал  из  чемодана  бритвенный  прибор  и  мыло.
 —  Мыло  не  берите.  Экономьте,  пока  есть  возможность,  у  нас
этого  добра  навалом.  Да,  —  крикнул  он  в  спину  Сергею,  —
горячая  вода  в  титане  рядом  с  туалетом.
 Ах,  какой  это  был  туалет!  Сергей  даже  представить  себе  не
мог  подобной  чистоты.  В  нем  все  блестело  и  приятно  пахло  ду¬
шистым  мылом.  Белов  поглядел  на  себя  в  зеркало.  Можно  бы¬
ло,  конечно,  не  бриться.  Но  уж  если  взял  прибор,  то  надо.
Волосы  на  лице  у  него  проступали  только  на  третий  день  после
бритья,  но  он  все  равно  ежедневно  остервенело  скоблил  щеки
опасной  бритвой,  подражая  все  тому  же  Данилову.  Он  работал
в  его  отделе  уже  четвертый  год  и  не  переставал  удивляться  это¬
му  человеку.  Белов  старался  говорить,  как  Данилов,  ровно,
вежливо,  не  повышая  голоса,  подражал  его  манере  ходить,  оде¬
ваться,  он  даже  курить  по-настоящему  начал,  чтобы  быть  по¬
хожим  на  начальника.  Ему  казалось,  что,  переняв  чисто  внеш¬
ние  качества  подполковника,  он  сам  станет  таким  ясе  уверен
ным,  мужественным  и  сильным,  как  Данилов.
 Сергей  брился,  внимательно  рассматривая  себя  в  зеркало.
У  кого-то,  кажется  у  Стендаля,  он  читал,  что  прожитые  годы,
скитания  и  лишения  наложили  неизгладимую  печать  на  лицо
молодого  графа.  Нет,  это  у  Бальзака,  «Человеческая  комедия».
Видимо,  тот  юный  граф  был  счастливее  его.  Из  зеркала  на  Бе¬
лова  смотрело  необыкновенно  юное  лицо  с  немного  взволнован¬
ными  глазами.
 «Тот  юный  граф  скитался  и  постоянно  страдал,  —  подумал
Сергей,  —  а  я  вот  впервые  в  поезде  дальнего  следования  еду,
 222

какие  уж  тут  печати.  Вон  Муравьев  в  сорок  втором  летал  к
партизанам,  потом  через  линию  фронта  пробивался.  Он  и  по¬
седел»,  —  грустно  заключил  Сергей.
 Он  представил  себе,  как  сейчас  войдет  в  столовую,  где  хоть
и  врачи  сидят,  но  все  же  люди  военные.  Вон  его  сосед  на  что
уж  толстый,  болтливый,  а  два  ордена  Отечественной  войны
имеет.  А  у  него?  Три  медали  всего.  Он  внезапно  представил
себе  любопытные  глаза  людей,  в  упор  разглядывающие  челове¬
ка  в  незнакомой  и  такой  далекой  от  войны  форме.  Как  же  он
не  догадался  надеть  штатский  костюм?  Или  хотя  бы  пиджак.
Ведь  ходит  же  Никитин  в  форменных  галифе  с  выпоротым  кан¬
том  и  пиджаке.  Нет,  не  додумался  он.
 Сергей  смыл  с  лица  остатки  пены,  крепко  вытерся  полотен¬
цем.  «Ничего,  —  успокоил  он  себя,  —  у  того  графа  лицо  по¬
старело  от  пороков,  а  я,  оперуполномоченный  Белов,  борюсь  с
ними.  Буду  работать  на  контрасте.  Молод,  но  очень  устал.
Служба  у  нас  такая».
 Он  подмигнул  сам  себе  и  начал  натягивать  гимнастерку.  За¬
стегивая  портупею,  он  раскрыл  кобуру,  достал  ТТ.  Все  в  поряд¬
ке.  Пистолет  стоял  на  предохранительном  взводе.
 Лепилов  ждал  его  в  коридоре.  Он  критически  осмотрел  Сер¬
гея  и,  видимо,  остался  доволен.
 — 	Вы  выглядите  весьма  мужественно.
 Он  поправил  гимнастерку,  которая  никак  не  хотела  сидеть
на  нем  по-уставному  ровно  и  все  время  собиралась  складками
на  животе.  И  вообще  военврачу  форма  была  явно  противопока¬
зана.  Пуговицы  на  воротнике  были  пришиты  криво,  погоны  ви¬
сели  на  покатых  плечах.
 Сергей  сравнил  себя  с  ним  и  представил  на  секунду  их  дво¬
их  со  стороны,  Лепилова,  на  котором  форма  висела,  как  маска¬
радный  костюм,  и  себя:  в  перешитой  гимнастерке,  подогнанных
галифе,  начищенных  хромовых  сапогах.  Пуговицы  у  него  были
довоенные,  золотистые,  с  гербом.  Их  ему  по  большому  блату
за  десять  пачек  папирос  устроил  старшина  из  комендантского
взвода.  Сравнение  явно  было  в  его  пользу.
 — 	Ну  что  ж,  пошли,  —  сказал  Белов  как  можно  непринуж¬
деннее.
 — 	Идите  вперед.  Это  недалеко,  через  один  вагон.
 Когда  они  вошли  в  столовую,  которая  раньше  наверняка  была
вагоном-рестораном,  Сергей  чуть  не  зажмурился  от  смущения.
 За  столом  сидели  три  человека:  Карпунин  и  две  женщины,
одна  с  погонами  майора,  другая  подполковник.
 — 	Садитесь  к  нам,  Сережа.  —  Петр  показал  рукой  на  сво¬
бодное  место  рядом  с  ним.  —  Теперь  весь  наш  недолгий  путь
вы  будете  питаться  именно  за  этим  столом.
 — 	Разрешите  сесть,  товарищ  подполковник  медицинской  служ¬
бы?  —  обратился  Сергей  к  старшему  по  званию.
 Женщина  подняла  на  него  донельзя  усталые  глаза  и  молча,
пряча  вдруг  мелькнувшую  на  губах  усмешку,  кивнула.  В  ваго¬
223

не  сразу  стало  тихо.  Потом  раздался  девичий  приглушенный
смех.  Подполковник  посмотрела  б  ту  сторону,  и  девушки,  сидя¬
щие  за  соседним  столом,  немедленно  смолкли.  Сергей  покрас¬
нел  так,  что  казалось,  кровь  вот-вот  прорвется  сквозь  тонкую
кожу  щек  и  прыснет  алым  ручьем  на  белоснежную  скатерть  на
столе.
 — 	Вас  зовут  Сергей?  —  у  подполковника  был  удивительно
мягкий  голос.
 — 	Да.
 — 	Вы  служите  в  милиции?
 Белов  почувствовал,  как  прислушиваются  с  любопытством  к
их  разговору  девушки  за  соседним  столом.
 — 	Вы  не  смущайтесь,  Сережа.  Меня  зовут  Александра  Яков¬
левна,  я  начальник  этого  поезда  милосердия.  А  на  девиц  на¬
ших  не  обращайте  внимания.  У  нас,  если  вы  заметили,  мужчин
совсем  мало.  И  вдруг  вы.  Это  вполне  естественно.  Вы  ешьте.
 — 	Скажите,  Александра  Яковлевна,  кому  мне  сдать  продат-
тестат?
 — 	Оставьте  его  у  себя.  Вы  наш  гость.  Да  ешьте  вы,  ешьте.
 Она  смотрела,  как  осторожно  ест  этот  милый,  видимо,  интел¬
лигентный  мальчик,  и  думала  о  сыне,  которого  убили  в  сорок
втором  под  Ленинградом.  И  внезапно,  помимо  ее  воли,  ей  стал
неприятен  этот  молодой  сильный  парень  в  темно-синей  гимна¬
стерке.  Наверное,  если  бы  ее  Толя  пошел  работать  в  милицию,
то  был  бы  по  сей  день  жив  и  здоров,  как  этот  Сережа,  вон  и
медали  у  него,  целых  три.  «За  отвагу»,  «За  оборону  Москвы»,
«За  боевые  заслуги».  За  что  их  только  им  дают?  Она  перевела
свой  взгляд  на  его  руки  и  увидела  на  правой  глубокий  шрам,
уходящий  под  манжету  гимнастерки.
 — 	Что  у  вас  с  рукой?  —  спросила  она  с  профессиональным
любопытством.
 — 	Меня  ударили  ножом.  —  Сергей  ответил  коротко,  неохотно.
 — 	Давно?
 — 	В  ноябре.
 — 	Кто?
 Сергей  поднял  глаза,  посмотрел  на  собеседницу  и  понял,  что
он  просто  обязан  ответить  на  этот  вопрос.
 —  Мы,—он  хотел  сказать  «брали»,  но  вовремя  поправил¬
ся,  —  задерживали  одного  человека.  А  он  очень  не  хотел  этого.
 — 	Кто  он  был?
 — 	Он  убил  семь  человек.  Семерых  хороших  и  добрых  людей.
Убил,  чтобы  забрать  их  вещи.
 — 	Вы  воевали?
 — 	Да,  недолго,  под  Москвой  в  ополчении.
 — 	Ранение?
 — 	Нет,  комиссовали.  Легкие.
 — 	Приходите  ко  мне,  —  вмешался  в  разговор  военврач  с
погонами  майора,  —  я  посмотрю  вас.  Вы  когда  были  у  врача
в  последний  раз?
 224

— 	Тринадцатого  декабря  сорок  первого.
 — 	Что  вы  делали  до  войны?  Служили  в  милиции?  —  спро¬
сила  Александра  Яковлевна.
 — 	Учился  в  МГУ  на  юрфаке.
 И  тут  только  Сергей  понял,  почему  она  его  так  дотошно  рас¬
спрашивает.  Понял  и  простил  ее.  Перед  глазами  этой  женщины
ежедневно  проходят  десятки  раненых,  многие  из  них  такие  же
молодые,  как  и  он.  Наверное,  некоторые  умирали  в  этом  поезде.
Одни,  вдалеке  от  близких  и  родных  мест.  И,  видя  последствия
кровавого  конвейера,  именуемого  войной,  она  была  вправе  спро¬
сить  его:  почему  он  носит  эти  погоны,  а  не  полевые?  Почему  он
сидит  в  Москве,  вместо  того  чтобы  драться  с  немцами?  Что  же
он  может  ответить  ей?  Разве  он  может  рассказать  о  том,  как  в
сорок  втором  они  с  Даниловым  брали  на  торфяниках  банду  Му¬
зыки,  как  от  бандитской  пули  погиб  Степа  Полесов...  Эти  лю¬
ди,  врачующие  последствия  войны,  не  знают  и  не  могут  знать
о  том,  как  под  Калинином  год  назад  они  вместе  с  опергруппой
наркомата  по  всем  правилам  четыре  часа  штурмовали  хутор,  в
котором  засела  банда  дезертиров.  Двенадцать  человек  и  четыре
пулемета.  Разве  это  не  война?  Да,  он  работает  в  тылу.  Но  и  тыл
может  быть  разный.  Милиция  служит  в  горячем  тылу  войны.
 За  столом  повисло  неловкое  долгое  молчание.  Все  четверо  ели
молча,  стараясь  не  глядеть  друг  на  друга.
 Обстановку  разрядил  Карпунин:
 — 	Милые  дамы,  этот  молодой  человек  служит  в  отделе  по
борьбе  с  бандитизмом.  Я  не  думаю,  что  их  служба  намного  лег¬
че  фронтовой.
 — 	Вы  преувеличиваете,  Петр  Ильич.  —  Белов  с  благодар¬
ностью  посмотрел  на  него.  —  Все-таки  фронт  —  это  фронт.
 — 	Но  подождите.  Нет,  Сережа,  подождите.  Война  скоро  кон¬
чится,  все  вернутся  домой,  но  вы  ведь  останетесь.  Игорь  оста¬
нется,  Данилов  ваш.  И  снова  в  вас  будут  стрелять,  а  все,  даже
фронтовики,  станут  тихо  жить  и  работать.  Я  правильно  говорю.
 Сергей  помолчал,  потом  пристально  поглядел  на  Карпунина.
 — 	Когда  я  пришел  в  милицию,  я  думал,  что  коль  скоро  мне
нельзя  воевать  на  фронте,  то  я  просто  обязан  принести  макси¬
мальную  пользу  в  тылу.  Если  бы  я  учился  в  техническом  вузе,
то  просто  наверняка  бы  пошел  на  завод.  Но  я  юрист.  И  место
мое  было  не  в  юрконсультации  и  не  в  адвокатуре.  Я  занялся
прикладной  криминалистикой.  Когда  я  первый  раз  задержал
человека...  Нет,  он  не  был  бандитом.  Ему  тогда  только-только
исполнилось  шестнадцать  лет...
 — 	Что  же  он  делал?  —  перебила  его  Александра  Яковлев¬
на.  —  Резал,  убивал?
 — 	На  мой  взгляд,  хуже.  Он  отнимал  у  старух  и  детей  кар¬
точки.  Грозил  ножом  и  отбирал.  Только  тогда  я  понял,  что  та¬
кое  служба  в  милиции.  Мы  спасли  от  голода  несколько  десятков
человек.  Среди  них  были  врачи,  лечившие  детей,  рабочие,  вка¬
лывающие  у  станка  от  зари  до  зари,  артисты.  У  каждого  свой
фронт.  Мы  так  же  нужны  армии,  как  и  вы.  Врачи  лечат  сол-
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	225

дат,  милиции  охраняет  их  дома.  —  Сергей  уже  не  чувствовал
себя  смущенным.  Конечно,  он  не  убедил  эту  медицинскую  да¬
му,  а,  собственно,  в  чем  ее  убеждать?  Доказывать  неопровержи¬
мые  истины?  Они  же,  он,  Данилов,  Игорь,  Самохин,  да  все  их
управление  не  на  продуктовой  базе  всю  войну  жируют.  Они
тоже  дерутся.  Дай  бог  как  дерутся.  Он-то  в  солнечный  Баку  не
за  сухофруктами  едет.  Между  прочим,  еще  неизвестно,  как  его
обратно  в  Москву  повезут.
 Когда  они  возвращались  в  свой  вагон,  их  догнал  Карпунин:
 — 	Вы  не  сердитесь  на  нее.  У  Александры  Яковлевны  погиб
сын,  ваш  ровесник,  Сережа.
 Белов  молча  кивнул,  так  ничего  и  не  ответив.  Тогда  он  не
смог  найти  нужных  слов.  Только  в  купе,  оставшись  один  —
Лепилов  ушел  на  дежурство,  —  Сергей  вспомнил,  нашел  те  сло¬
ва,  которые  просто  обязан  был  сказать  подполковнику.  Да,  по¬
гибло  много  его  ровесников,  и  наверняка  и  сейчас  они  падают,
сраженные  свинцом  на  дорогах  Чехословакии,  Польши,  Восточ¬
ной  Пруссии.  Но  придет  время,  и  люди  воздадут  каждому.  По¬
тому  что  война  —  это  общее  горе,  которое  вынес  на  плечах
каждый  живущий  сегодня,  независимо  от  того,  что  он  делал  в
этой  войне.  Главное  заключается  в  другом.  Через  много  лет  на
вопрос:  «А  что  ты  сделал  для  Победы?»  —  он  будет  иметь
право  ответить:  «Я  сделал  все,  что  в  моих  силах,  я  чист  перед
Родиной».
 И  вдруг  ему  захотелось  спать.  Молодость  брала  свое.  Он  снял
сапоги,  сунул  под  подушку  кобуру  и  уснул.  Проснулся  Сергей  от
напряженной  тишины.  Поезд  стоял.  Он  выглянул  в  окно  и  уви¬
дел  засыпанный  снегом  маленький  домик,  поленницу  дров,  при¬
жавшуюся  к  стене,  крышу,  занесенную  снегом,  нависшую  над
ним  тяжелой  шапкой.  Сразу  за  полустанком  начинался  лес.  Он
уходил  далеко  к  горизонту,  и  высокие  ели  макушками  упира¬
лись  в  садящееся  там  солнце.  Ощутимая  рукой  тишина  висела
вад  миром.  Она  была  плотной  и  бесконечной,  как  лес,  снег  и
красноватый  диск  солнца.  Она  была  как  сама  жизнь.
 И  ему  смертельно  захотелось  вдруг  выскочить  из  вагона  и
постоять  среди  этого  покоя.  Сергей  натянул  сапоги  и,  на  ходу
застегивая  портупею*  побежал  к  дверям  вагона.  На  тормозной
площадке  стоял  пожилой  усатый  солдат  в  измазанном  углем
когда-то  зеленом  ватнике.
 — 	Вы  куда,  товарищ  старший  лейтенант  милицейской
службы?
 Так  к  нему  еще  никто  и  никогда  не  обращался.
 — 	Подышу  немного.
 — 	Это  вы  правильно  придумали.  Воздух  здесь  лучше  любого
лекарства  на  ноги  ставит.  Целебный.  Расея,  одним  словом.
 Сергей  спрыгнул  с  площадки.  В  морозном  воздухе  плыл  запах
дыма  и  хвои.  Он  вдохнул  его  полной  грудью,  и  вдруг  ему  му¬
чительно  захотелось  жить  в  этом  домике,  гулять  в  этом  лесу  и
забыть  обо  всем  —  о  войне  и  службе.
 226

— 	Товарищ  старший  лейтенант!  —  окликнул  его  звонкий
девичий  голос.
 На  площадке  стояла  темноволосая  девушка,  затянутая  в  бе¬
лый  халат.
 — 	Вы  меня?  —  весело  спросил  Сергей.
 — 	Именно  вас.  Немедленно  возвращайтесь  в  вагон.  Вам
нельзя.
 — 	Почему?  —  удивился  Белов.
 — 	Мне  доктор,  Татьяна  Всеволодовна,  сказала,  что  у  вас
слабые  легкие.  Поэтому  немедленно  в  вагон!
 — 	Есть!  —  Сергей  шутливо  приложил  руку  к  голове.
 Он  легко,  подтянувшись  за  поручни,  прыгнул  на  площадку.
Словно  ожидал  этого,  поезд  сразу  тронулся.
 — 	Вам  нужно  выпить  горячего  чая,  —  строго  сказала  де¬
вушка,  —  причем  немедленно.  Пойдемте  со  мной.
 Она  повела  Белова  в  соседний  вагон.
 — 	Сюда,  —  девушка  открыла  дверь.  —  У  нас  есть  термос,
в  нем  всегда  горячий  чай.
 Она  сняла  белый  халат.  И  только  сейчас  Сергей  рассмотрел
ее  как  следует.  Спроси  его,  какая  она,  он  бы  не  ответил.  Прос¬
то  красивая,  и  все.  Во  всяком  случае,  он  лучше  ее  никого  в
жизни  не  встречал.
 — 	Как  вас  зовут?
 — 	Марина.
 — 	А  меня  Сергей.
 — 	Я  знаю.
 — 	Откуда?  —  удивился  он.
 — 	Вам  же  наша  начальница  объяснила,  что  этот  поезд  —
женский  монастырь  на  колесах.  Мы,  как  всякие  женщины,  лю¬
бопытны.  Поэтому  атаковали  заглполита  и  все  у  него  узнали.
Вот  так.
 — 	Вы  врач?  —  Сергей  покосился  на  ее  погоны  с  одной
звездочкой.
 — 	Нет,  я  военфельдшер.
 — 	Вы  москвичка?
 — 	Почему  вы  так  решили?
 — 	Понимаете,  за  последнее  время  мне  приходится  сталки¬
ваться  с  самыми  разными  людьми.  Мой  начальник,  когда  я
пришел  работать  в  розыск,  прочитал  мне  целую  лекцию  о  спе¬
цифических  особенностях,  говоре  и  акцентах  самых  разных
людей.
 — 	И  вы  можете  отличить  по  выговору  любого  человека?  —
с  недоверием  спросила  Марина.
 — 	Конечно,  нет.  Но  вот  ленинградцев  и  москвичей...
 —  Ну,  на  этот  раз  вы  не  угадали,  я  ленинградка.  Что  же  вы
чай  не  пьете?..
 Сергей  взял  стакан,  отхлебнул,  искоса  глядя  на  Марину.  Чуть
вздернутый  нос,  большие  светлые  глаза,  вот  какие  только,  он
так  и  не  разобрал,  коротко  стриженные  каштановые  волосы.
15*
 227

Гимнастерка  плотно  облегала  ее  высокую  грудь.  Военная  форма
не  портила,  а,  наоборот,  подчеркивала  стройность  ее  фигуры.
 — 	Как  чай?
 — 	Прекрасный.
 Он  говорил  это  вполне  искренне.  Никогда  в  жизни  он  не  пил
такого  вкусного  чая.  Никогда  еще  ему  не  было  так  хорошо,  как
сейчас.  Только  вот  начать  разговор  он  никак  не  мог.  Хотел,  а
не  мог.
 — 	Я  слышала,  вы  до  войны  учились  в  университете?  —  Ма¬
рина  взяла  стакан  с  чаем,  села  напротив.
 Сергей  поднял  глаза  и  вдруг  увидел,  что  она  пристально  рас¬
сматривает  его.  От  смущения  он  сделал  слишком  большой  гло¬
ток  и  закашлялся  обжигаясь.
 — 	На  юрфаке,  —  сказал  он  каким-то  хриплым,  чужим  го¬
лосом.
 — 	Я  тоже  училась.
 — 	В  медицинском?
 — 	Нет,  в  Ленинградском  университете,  на  филологическом.
 — 	Правда?  —  Сергей  поставил  стакан  с  чаем,  он  почему-то
очень  обрадовался  тому,  что  Марина  студентка-филолог.  Она
как-то  сразу  стала  для  него  понятнее.  Точно  такой  же,  как  де¬
вочки  с  его  курса  и  других  факультетов  МГУ.
 — 	Это  же  очень  здорово.
 Марина  засмеялась  и  опять  внимательно  поглядела  на  Бе¬
лова.
 — 	Я  хотела  изучать  русскую  литературу  двадцатого  века,
даже  автореферат  писала  о  «Хождении  по  мукам»  Алексея
Толстого.  А  потом  война...  Ленинград  вообще  литературный
город.  Там  жили  почти  все  писатели,  именами  которых  мы
гордимся.  Моя  мама  работала  в  литературном  архиве,  а  папа
на  радио...
 — 	Они  живы?
 — 	Нет.  Отец  погиб  в  сорок  первом  под  Лугой.  Мама  умерла
за  три  дня  до  прорыва  блокады.  У  нее  было  много  друзей...
Почти  все  ленинградские  писатели.  Они  очень  любили  маму.
Она  дружила  с  Анной  Андреевной  Ахматовой.  Вы  любите  ее
стихи?
 Сергей  задумался  на  минуту.
 Годовщину  последнюю  празднуй  —
 Ты  пойми,  что  сегодня  точь-в-точь
 Нашей  первой  зимы  той  алмазной
 Повторяется  снежная  ночь.
 Пар  валит  из-под  царских  конюшен,
 Погружается  Мойка  во  тьму.
 Свет  луны,  как  нарочно,  притушен.
 И  куда  мы  идем  —  не  пойму...
 Он  читал  стихи  вполголоса.  И  вдруг  сам  увидел  заснеженный
Ленинград,  и  Мойку,  и  конюшни  эти  царские...
 228

— 	Как  здорово,  Сережа!  Вы  любите  поэзию?
 — 	Очень.
 — 	Странно.  Война,  санитарный  поезд,  старший  лейтенант  ми¬
лиции  и  стихи  Анны  Андреевны...  Странно...  Сон  какой-то.  По¬
мните,  у  Алексея  Толстого?  Москва.  Осень.  Желтые  листья.
Катя  и  Даша  сидят  на  бульваре...
 — 	Идет  Бессонов,  —  перебил  ее  Сережа,  —  он  в  форме  са¬
нитара,  и  Даша  вспоминает  его  стихи.
 О  моя  любовь  незавершенная,
 В  сердце  холодеющая  нежность...
Эти?
 — 	Да,  вы  и  их  знаете?
 — 	Я  вообще  люблю  Ахматову.
 — 	Вот  и  ошиблись.  Это  не  Ахматова,  —  печально  улыбну¬
лась  Марина.  —  Давным-давно,  еще  в  той  жизни,  я  писала
свой  реферат  и  об  этих  стихах  сказала,  что  поэт  неизвестен.
У  нас  спецкурс  по  Пушкину  читал  профессор  Шамбинаго.  Он-то
и  принес  мне  это  стихотворение  полностью.  Его  написала  На¬
талья  Васильевна  Крандиевская-Толстая,  жена  Алексея  Нико¬
лаевича.  Она  вообще  все  стихи  писала  для  его  вещей.  Помните,
в  «Декабристах»  цыганка  Стеша  поет  «Дороги  все  разъезжены,
все  выпито  вино...»  или  «Когда  поток  с  вершины  гор,  шумя,
свергается  в  долины...»?
 — 	Это  все  она?  —  удивился  Сергей.
 — 	Да,  все  она.  Наталья  Васильевна  очень  ранимый,  талант¬
ливый  человек,  всю  свою  жизнь  посвятившая  мужу.  О  своем
же  творчестве  она  забыла.  А  жаль.  Вот  послушайте:
 Сыплет  звезды  август  холодеющий,
 Небеса  студены,  ночи  сини,
 Лунный  пламень  тлеющий,  негреющий
 Проплывает  облаком  в  пустыне.
 О  моя  любовь  незавершенная,
 В  сердце  холодеющая  нежность!
 Для  кого  душа  моя  зажженная
 Падает  звездою  в  безнадежность?
 Марина  читала  стихи,  а  он  сидел,  весь  во  власти  сказочной
силы  поэзии.  И  ему  было  грустно,  и  грусть  эта  с  каждой  стро¬
фой  становилась  все  острее  и  нестерпимее.  Она  поднималась  в
нем  горячей  волной,  и  Сергею  казалось,  что  Марина  не  читает
стихи,  а  поет  их.
 — 	Вот  такие  стихи.  —  Марина  замолчала.
 Они  долго  сидели  молча,  глядя  в  окно,  за  которым  темнота
постепенно  стирала  со  снега  дневной  свет.  Поезд  мчался  сквозь
нее,  и  мимо  окна  пролетали,  как  звезды,  алые  искры.
 —  Нагнала  я  на  вас  тоску  —  Марина  попробовала  улыб¬
нуться,  но  улыбка,  так  и  не  родившись,  пропала.  —  Я  свет
зажгу.
 229

Они  опять  пили  чай.  Опять  читали  Стихи.  Рассказывали  друг
другу  о  себе.  Теперь  Сергей  видел  другой  Ленинград:  промерз¬
шие  дома,  улицы,  засыпанные  снегом,  ломтики  хлеба  пополам
с  отрубями.  И  большую  квартиру  на  Невском  он  увидел,  и  че¬
ловека  со  странной  фамилией  Егулин,  выменивающего  ценности
на  продукты.  Что  он  мог  рассказать?  Почти  ничего.  Потому  что
о  том,  чем  занимался  Сергей,  могут  знать  только  люди,  посвя¬
щенные  в  их  дела.  Хвастаться  той  единственной  в  жизни  неде¬
лей  войны,  за  которую  получил  медаль  «За  отвагу»,  глупо.  Ма¬
рина  человек  военный,  сама  увидит.  Но  ему  очень  хотелось,
чтобы  она  узнала  обо  всем  этом  сама.  Узнала  и  увидела  его
совсем  другими  глазами.
 Марина  посмотрела  на  часы.
 — 	Мне  пора  на  дежурство,  Сережа.
 — 	Уже?  —  В  голосе  его  послышалось  столько  сожаления,
что  она,  улыбнувшись,  предложила:
 — 	Вы  мсжете  мне  помочь.  Я  вас  использую  как  грубую  муж¬
скую  силу.
 Сергей  вскочил,  он  был  готов  идти  куда  угодно  и  делать
что  угодно,  лишь  бы  побыть  с  ней  хотя  бы  еще  час.
 Они  миновали  вагон-аптеку,  перевязочную.
 — 	Пришли.  —  Марина  вынула  из  шкафа  халат.  —  Накиньте
его,  Сережа,  он,  конечно,  маловат  вам,  но  это  временно.  Я  при¬
несу  минут  через  десять  другой.  Пойдемте.  —  Она  открыла
дверь,  и  Белов  сразу  же  почувствовал  острый  запах  лекарств,  к
которому  примешивались  еще  какие-то  неприятные,  резкие  запа¬
хи.  По  обеим  сторонам  вагсна  тянулись  в  два  ряда  койки,  на
них  лежали  раненые.
 — 	Здравствуйте,  мальчики,  —  сказала  Марина.
 — 	Здравствуй,  дочка.
 — 	Мариночка...
 — 	Привет.
 — 	Здравия  желаем,  товарищ  младший  лейтенант.
 — 	Марина,  Марина,  Марина,  —  пропел  чей-то  веселый  голос.
 Они  медленно  шли  вдоль  ряда  коек,  и  Марина  успевала  по¬
править  подушку,  вынуть  градусник,  пожать  чью-то  руку,  кому-
то  улыбнуться,  ответить  на  шутку.
 — 	Мариночка,  товарищ  младший  лейтенант  медицинской
службы,  —  раздался  вдруг  протяжный,  интонационно  знакомый
Сергею  голос,  —  кого  ты  к  нам  привела?
 С  верхней  полки  свешивалась  рука,  вся  синяя  от  татуировок.
Чего  только  не  было  на  ней!  Якоря,  кресты,  могилы.  Но  Сергею
сразу  бросилась  в  глаза  знакомая  сентенция:  «Кто  не  был  —
побудет,  кто  был  —  не  забудет».  Он  поднял  голову  и  увидел
челку,  косо  лежащую  над  нагловатыми  глазами,  ухмылочку  и
блеск  стальных  фикс.
 — 	Так  кто  же  будет  этот  клиент?  Новый  медбрат?
 — 	Лежите  тихо,  Свиридов,  вы  слишком  любопытны.
 230

— 	Студент,  —  раздался  вдруг  взволнованный  голос,  —  сту¬
дент...  Сережа...
 Белов  повернулся  к  соседней  койке  —  на  него  глядело  уди¬
вительно  знакомое  лицо.
 — 	Не  узнаешь?  Эх...  студент...
 Так  это  же  Гончак!  Старшина  Гончак,  с  которым  они  вместе
держали  оборону  под  Москвой.
 — 	Гончак!  —  крикнул  Сергей.  —  Вася...
 Он  рванулся  к  койке  и  крепко  прижался  лицом  к  колючей
щетине  старшины.  Халат  упал  с  плеч.
 — 	Во!  —  Вагон  оживился.  —  Кореша  встретил,  Гончак?
 — 	Земляка!
 — 	Однокашника.
 — 	А  я  и  не  знал,  —  насмешливо  проговорил  Свиридов  за
спиной  Сергея,  —  что  у  тебя,  Гончак,  среди  мусоров  дружки
водятся.  Или  он  тебя  до  войны  крестил?  На  пятерку  или  вось-
меричок...
 — 	Молчи  ты,  пехота  морская,  —  зло  ответил  старшина,  —
нас  с  Сережкой  под  Москвой  немец  огнем  крестил.  Понял?..
 — 	Как  же  ты,  Гончак,  а,  —  голос  Белова  сорвался,  —  куда
тебя?
 Он  только  теперь  различил  пергаментно-желтое  лицо  старши¬
ны,  увидел,  что  Гончак,  как  в  кокон,  запеленат  бинтами.
 — 	Не  повезло  мне,  Сережка,  вторую  войну  без  царапины,  а
тут  в  Румынии  разыскал  меня  осколок.  Разворотило  кишки.
Не  знал  уж,  буду  жить  или  нет.  Да  вот  видишь,  оклемался.
Теперь  везут  меня  в  солнечный  Баку  на  окончательную  по¬
правку.
 — 	Это  ничего...  Это  хорошо,  Вася...  Главное  —  жив.
 — 	Точно,  Сережа,  —  волнуясь,  ответил  старшина,  —  жив.
А  не  думал  ведь.  Совсем  рядом  со  мной  она  стояла,  точила
косу.
 — 	Кто?  —  не  понял  Белов.
 — 	Смерть  моя,  друг  ты  мой.  Видел  ее,  безносую,  как  тебя.
Ты  о  себе  расскажи...
 — 	Погоди,  Гончак,  а  где  капитан  наш?
 — 	Лукин?  Светлая  голова.  Погиб  геройски  под  городом  Бел¬
городом.
 — 	Жаль.
 — 	Да,  геройский  командир  был.  Ты  помнишь,  Серега,  как  мы
немца  держали?  —  Голос  старшины  стал  звучным.
 Да  разве  Белов  мог  забыть  это?  Танки,  лезущие  на  окопы,
бронетранспортеры,  серые  фигурки  в  прицеле  пулемета.  Такое
не  забудешь.
 — 	Помню,  Вася...
 — 	Дали  мы  им  тогда.  Помнишь,  как  горел  ты  весь,  пока  я
тебя  в  госпиталь  вез.  Лукин  тогда  сказал:  «Как  хочешь,  а  до
Москвы  довези,  хоть  на  себе».  Я  потом  вспоминал  тебя.  Часто
231

вспоминал.  Жалел,  что  адреса  не  взял.  Все  думал,  увижу  ли
студента...
 —  Вот  и  встретились  мы,  Вася...
 — 	Марина,  —  заглянула  в  дверь  палаты  сестра,  —  началь¬
ница  идет.
 — 	Вам  надо  уходить,  Сережа,  —  Марина  взяла  его  за  рукав.
 — 	Как  же  так,  Марина,  —  Белов  вопросительно  поглядел  на
нее,  —  ведь  это  Гончак...
 — 	Ты  придешь  завтра,  —  от  волнения  Сергей  и  не  заметил,
что  она  назвала  его  на  «ты»,  —  после  завтрака  сразу  приходи.
 Сергей  сжал  руку  Гончака.
 — 	Я  приду,  Вася,  завтра...
 — 	Буду  ждать...  Очень  тебя  ждать  буду.
 Когда  Сергей  вышел,  Свиридов  повернулся  на  бок  и  посмот¬
рел  на  Марину:
 — 	Что  ж  это  вам,  Мариночка,  кавалеров  не  хватает?  Фрон¬
товиков  мало?  Ну  зачем  вам  этот  мент?  Мы,  бывало,  таких
у  нас  в  Николаеве...
 — 	Замолчи,  —  жестко  сказал  Гончак,  —  замолчи,  приблат-
ненный.  Как  ты  воевал,  я  не  знаю.  А  вот  как  он  —  своими
глазами  видел.  Этот  пацан  всю  нашу  роту  спас.  Немцы  во
фланг  зашли,  а  он  один,  с  пулеметом...  Потом  мы  мост  держа¬
ли.  Всех  побило,  всех  десятерых.  А  мы  вдвоем.  Понял,  ты!
И  сдержали  гадов.  Он  с  фронта  не  бежал.  Его  больного  отпра¬
вили.  А  что  он  в  милицию  пошел,  значит,  так  и  надо.
 Марина,  прижавшись  к  стене,  молча  слушала  их,  и  ей  поче¬
му-то  были  очень  приятны  слова  Гончака.
 Сергей,  придя  в  свой  вагон,  погасил  свет  и  открыл  маскиро¬
вочную  штору.  Он  глядел  в  темное  окно,  и  в  нем,  словно  на
экране,  память  прокручивала  ленту  сорок  первого...
 ...Перед  окопом  горела  земля.  Он  был  неудобный,  этот  окоп,
отрытый  наскоро  и  неумело.
 — 	Студент,  —  хрипло  сказал  капитан  Лукин,  —  твоя  зада¬
ча  простая  —  отсекай  пехоту  от  танков.
 Еще  с  утра  этого  дня  он,  словно  геометрическую  формулу,
накрепко  заучил  эту  азбуку  боя.  Как  же  жалел  тогда  Сергей,
что  в  институте  с  занятий  по  военной  подготовке  убегал  в  кино!
Вот  и  оказался  в  трудную  минуту  годным,  но  необученным.
 Перед  окопом  горела  земля.  Вернее,  солярка,  вытекшая  из
подбитого  танка.  Три  их  застыли  навечно  перед  этой  низкой
ямой,  которую  в  сводках  будут  именовать  оборонительной  по¬
лосой.
 — 	Идут!  —  крикнул  Гончак.
 Из  леса,  тяжело  переваливаясь  через  обочину,  выползли  еще
два  танка  с  автоматчиками,  прижавшимися  к  броне...  Тяжелые
машины  шли  уверенно.  Немцы  точно  знали,  что  у  моста  нет
орудий.  Передний  танк,  не  останавливаясь,  открыл  огонь,
снаряд  лег  почти  рядом,  обдав  Сергея  комьями  земли.  Камни
232

застучали  по  каске,  но  он  ничего  не  чувствовал,  ловя  в  прицел
серые  фигуры  на  борту  танка.
 — 	Давай,  —  скомандовал  Лукин,  —  давай,  студент!
 Первая  очередь  высекла  искры  на  броне  башни?  Он  чуть  до¬
вернул  хомутик  прицела  и  стеганул  вдоль  бронированного  чуда,
сбивая  на  дорогу  фигуры  автоматчиков.  Трижды  ударила  броне¬
бойка.  Но  танки  все  равно  шли  как  заколдованные.
 Опять  глухо  ухнула  ПТР,  и  одна  машина  закружилась  на  ме¬
сте.  Солдаты  начали  прыгать  на  дорогу.  Но  второй  танк  про¬
должал  неотвратимо  надвигаться..
 — 	Пропускай  через  себя!  —  крикнул  Лукин  и  упал  на  дно
окопа.
 Сергей  сдернул  пулемет  с  бруствера,  плюхнулся  вниз,  и  сра¬
зу  же  исчезло  небо,  горячая  солярка  потекла  по  лицу,  уши  за¬
ложило  от  грохота.  Все  это  длилось  несколько  секунд.  Потом
опять  свет  и  перекошенное  лицо  Гончака,  бросающего  бутылку.
И  снова  сошники  в  землю  и  длинной  очередью  вдоль  дороги.
Тяжелый  смрад  горящего  танка  мешал  дышать,  едкий  дым
щипал  глаза.  Но  он  не  замечал  ничего.  Только  дорога,  вдоль
которой  бежали  серые  фигурки  солдат.  В  тот  день  они  отбили
шесть  атак.  Потом  втроем  отходили  по  горящему  мосту...
 «От  Советского  Информбюро
 Оперативная  сводка  за  14  января.
 ...В  городе  Будапеште  наши  войска,  сжимая  кольцо  окруже¬
ния  немецко-венгерской  группировки,  овладели  Восточным  вок¬
залом,  станцией  пригородных  поездов  Чемер,  городским  газо¬
вым  заводом  и  заняли  более  200  кварталов.  За  13  января  в
городе  Будапеште  наши  войска  взяли  в  плен  2400  немецких  и
венгерских  солдат  и  офицеров  и  захватили  следующие  трофеи:
танков  —  5,  орудий  разных  калибров  —  21,  паровозов  —  57,
железнодорожных  вагонов  —  2160,  цистерн  —  30.  На  других
участках  фронта  —  поиски  разведчиков  и  в  ряде  пунктов  бои
местного  значения.
 За  13  января  наши  войска  на  всех  фронтах  подбили  и  унич¬
тожили  80  немецких  танков».
 Газета  была  двухдневной  давности,  но  Сергей  все  же  прочи¬
тал  ее  с  интересом.  Эти  три  дня  прошли  для  него  словно  во
сне.  Они  почти  не  расставались  с  Мариной.  Когда  она  дежури¬
ла,  Белов  ходил  навещать  Гончака.  Даже  строгая  Александра
Яковлевна  закрывала  глаза  на  это.  Ну  а  после  дежурства,  по¬
спав  немного,  они  снова  встречались  и  говорили.  О  чем?  Сергей
так  и  не  мог  вспомнить.  Иногда,  когда  он  стоял  с  Мариной  в
тамбуре  или  у  окна  в  коридоре,  Сергею  казалось,  что  никакой
войны  вовсе  нет.  Просто  едут  они  на  каникулы  в  Баку,  и  ждут
их  там  две  недели  счастья.
 Но  война  напоминала  о  себе  на  каждом  шагу.  Напоминала
233

стонами  раненых,  круглосуточно  горящими  лампами  операцион¬
ной,  напоминала  внезапными  остановками,  на  которых  солдаты-
санитары  выносили  из  вагонов  глухо  покрытые  простыней  но¬
силки.  Этот  поезд  вез  сквозь  ночи  бред  и  стоны,  лихорадку  и
жажду,  жизнь  и  смерть.
 В  вагоне  Гончака  к  Сергею  привыкли.  Он  перезнакомился  со
всеми,  даже  Свиридов  перестал  обращать  внимание  на  его  по¬
гоны.
 Завтра  на  рассвете  они  должны  были  приехать  в  Баку.  Сер¬
гей  сидел  и  ждал  Марину.
 — 	Какая  гадость!  —  Лепилов  тяжело  плюхнулся  на  свою
полку.  —  Вы  только  подумайте!  На  этой  станции  старшего  лей¬
тенанта  Трофимова,  раненного,  забирает  жена.  Он  на  костылях,
только  начал  ходить,  —  Лепилов  полез  в  чемодан,  достал  день¬
ги,  —  а  сволочь  шофер  не  хочет  везти.  Требует  бог  знает  сколь¬
ко.  А  у  бедной  женщины  не  хватает  денег.
 — 	Кто  не  хочет  везти?  —  встрепенулся  Сергей.
 — 	Да  шофер.  Калымит  здесь  у  станции,  гоняет  с  мешочни¬
ками  на  рынок.
 — 	Где  он?
 — 	Вон,  —  капитан  ткнул  пальцем  в  окно.
 На  платформе  стояли  женщина  в  сером  пальто  и  здоровенный
мордастый  мужик  в  расстегнутом  ватнике.  Они  о  чем-то  ожив¬
ленно  спорили.
 Сергей  надел  шинель,  застегнул  портупею  и  молча  вышел.
Перепрыгивая  через  рельсы,  он  услышал  просящий  голос  жен¬
щины  и  односложные  ленивые  ответы  шофера.
 Сергей  прыгнул  на  перрон.
 — 	Эй  вы,  —  крикнул  он,  —  подойдите  сюда!  Да,  да,  вы.
 Шофер  медленно,  вразвалочку  подошел  к  нему.
 — 	Ну?
 — 	Документы.
 — 	Это  пожалуйста.  —  Он  достал  права  и  паспорт.
 — 	Пошли  со  мной.
 — 	Куда?  Куда,  начальник?  Я  ничего  плохого  не  делаю.
 Сергей  поглядел  на  его  красное,  лоснящееся  лицо  и  подумал,
что  это  тоже  Егулин,  и  ему  сразу  же  стал  ненавистен  здоровый
сытый  детина,  наживающийся  на  чужом  горе.
 — 	Почему  не  на  фронте?
 — 	Так  бронированный  я,  начальник,  от  завода.  —  Голос  шо¬
фера  потерял  прежнюю  наглость.  Он  смотрел  на  Сергея  предан¬
но  и  трусливо.
 — 	Пойдешь  со  мной.
 — 	Зачем  же  так,  начальник.  Я  ведь  всегда  к  милиции  с  ду¬
шой,  если  кого  подвезти...
 —  Слушай  меня  внимательно.  —  Белов  твердо  посмотрел  ему
в  глаза.  —  Сейчас  отвезешь  раненого.  Понял?
 — 	Понял,  старшой,  понял.
 — 	Бесплатно.
 234

— 	Сделаем  как  на  такси,  в  лучшем  виде  Доставлю.  Да  разве
я  когда...  Любого  спроси...  Мы  милицию  уважаем...
 — 	На,  —  Белов  протянул  ему  документы,  —  я  завтра  про¬
верю.  И  если  ты  взял  у  этой  гражданки  деньги  —  пеняй  на
себя.  —  Он  повернулся  и  пошел  к  вагону.
 — 	Спасибо  вам.  —  Его  догнала  женщина  в  темном  паль¬
то.  —  Я  просто  не  знаю,  как  вас  благодарить.
 — 	Пустое.  Не  стоит.  Вы  с  ним  построже.  Я  этих  людей  знаю,
они  хамы,  поэтому  рекомендую  постараться  говорить  с  ними
порезче.
 — 	Так,  —  сказал  Лепилов,  когда  Сергей  поднялся  в  вагон,  —
магическая  сила  погон  околоточного.
 — 	Вы  не  правы,  —  отпарировал  Белов,  —  околоточный  набил
бы  ему  морду  до  крови  и  еще  деньги  отобрал.  А  я  должен
соблюдать  социалистическую  законность.
 — 	Так  кто  больше  прав?  Вы  или  чеховский  околоточный  над¬
зиратель  Свинолобов?
 — 	Я.  Не  надо  по  одному  рвачу  судить  обо  всех.  Это  Егулин...
 — 	Кто?  —  удивился  Лепилов.
 — 	Накипь  это.  Пена.  А  если  ее  снять,  то  остальная  вода
чистая.
 — 	Вы,  Сережа,  после  знакомства  с  нашей  Мариной  начали
несколько  афористично  выражаться.
 — 	Да  ну  вас,  в  самом  деле,  Владимир  Федорович!
 — 	Юпитер,  ты  краснеешь,  значит,  я  прав,  —  довольно  за¬
смеялся  Лепилов.
 Этот  последний  день  был  полон  ожидания  и  дел.  Сергей  по¬
прощался  со  всеми.  Гончаку  он  оставил  адрес,  взяв  с  него  чест¬
ное  слово,  что  он  зайдет  к  нему.  Теперь  оставалось  дождаться
Марину.
 Сергей  стоял  у  окна  и  курил.  Он  уже  выкурил  полпачки,  а
Марины  все  не  было.  В  голову  начали  приходить  нелепые  мыс¬
ли.  Он  даже  загадывать  стал.  Если  первой  войдет  в  коридор
женщина,  значит,  все  будет  хорошо.  Но  первым  показался  муж¬
чина,  старший  лейтенант,  врач-стоматолог.  Настроение  у  Белова
испортилось  начисто.  Он  собрался  пойти  к  Марине  в  палату.
 Она  подошла  к  нему  и  крепко  взяла  за  руку.
 — 	Пойдем.
 Так,  взявшись  за  руки,  они  прошли  весь  вагон.  У  своего
купе  она  остановилась:
 — 	Пошли.
 — 	А  девочки?
 — 	Их  не  будет.
 Они  вошли  в  купе,  и  Марина  положила  руки  ему  на  плечи.
Ее  губы  и  глаза  были  совсем  рядом,  от  мягких  волос  пахло
мылом  и  аптекой.  Сергей  крепко  прижал  ее  к  себе,  ища  ее  гу¬
бы.  Тело  Марины  стало  мягким  и  податливым...  А  поезд  мчался
сквозь  ночь,  и  колеса  стучали:  «В  Баку,  в  Баку,  в  Баку...»
 2S5

ГЛАВА  ТРЕТЬЯ
 МОСКВА.  ПОСЛЕДНЯЯ  НЕДЕЛЯ  ЯНВАРЯ
 «УББ  НКВД  БССР 	МУР  ОББ  ДАНИЛОВУ.
 Срочно.
 Записка  по  ВЧ
 Согласно  полученным  от  вас  данным,  сообщаем,  что  Кузыма
С  К  в  настоящем  является  Бурковским  Степаном  Казимирови¬
чем,  опасным  бандитом,  разыскиваемым  по  делу  бандгруппы
Крука.  Высылаем  к  вам  для  опознания  арестованного  оперупол¬
номоченного  капитана  Токмакова.  С  ним  направляем  оператив¬
но-розыскные  материалы  на  Бурковского  С.  К.
 НКВД  БССР  УББ  Клугман».
 Данилов
 Утром  к  нему  пришел  следователь  прокуратуры  Чернышов.
Он  долго  снимал  в  углу  кабинета  фетровые  боты,  в  миру  име¬
нуемые  «прощай,  молодость»,  разматывал  бесконечный  шарф,
стаскивал  тяжелое  пальто  довоенной  «постройки»  с  меховыми
отворотами.  Оно,  это  пальто,  и  ввело  в  соблазн  двух  грабителей
«штопорил»,  встретивших  Степана  Федоровича  в  прошлом  году
в  темном  Косом  переулке.  Старичок  в  богатой  шубе,  а  она  в
темноте  вполне  за  такую  сходила,  был  добычей  удачливой  и
легкой.  Боярская  шуба  предполагала,  кроме  всего,  наличие  зо¬
лотых  часов,  денег  и  хорошего  портсигара.  Угрожая  ножами,  они
подступили  к  старичку  со  стандартным  предложением:  «Раз¬
девайся».  Каково  же  было  их  изумление,  когда  этот  гриб  мухо¬
кор,  выдернув  из  кармана  наган,  прострелил  одному  из  них
руку  и  через  некоторое  время  доставил  обоих  в  отделение  ми¬
лиции.
 Данилов,  случайно  оказавшийся  там  на  следующий  день  по
своим  делам,  не  мог  без  смеха  читать  показания  арестованных.
Настолько  огорошены  были  они  всем  происшедшим.
 Наконец  Степан  Федорович  освободился  от  «формы  одежды
вимней»,  как  он  сам  называл  все  это,  и  сел  к  столу.
 — 	Ну-с,  уважаемый  товарищ  Данилов,  —  Чернышов  протер
чистым  платочком  стекла  очков,  —  начнем  наши  игры.
 — 	Вам  сдавать,  Степан  Федорович,  —  улыбнулся  Данилов.
 — 	Тогда  ознакомьтесь,  я  тут  для  ваших  сотрудников  набро¬
сал  план  оперативно-следственных  мероприятий.  —  Он  положил
на  стол  несколько  отпечатанных  на  машинке  страниц.
 Данилов  быстро  пробежал  их  глазами.
 — 	В  основном  по  этому  плану  нами  все  сделано.
 236

— 	А  где  акты  экспертизы  на  деньги  и  золото,  изъятые  у
Судина?
 — 	Запросили.  Пока  ответа  нет.
 — 	Что  слышно  из  Баку?
 —  Белов  звонил  утром,  знакомится  с  материалами  на  Ва¬
лиеву.
 — 	Тэк-с.  —  Чернышов  хитро  поглядел  на  него.  —  Что  Алту¬
нин-Чистяков?
 — 	Устанавливаем  подлинность  найденных  документов.
 —  А  Кузыма?
 — 	Вот.  —  Данилов  протянул  ему  вчеграмму.
 Чернышов  водрузил  очки  и  начал  медленно  читать.
 — 	Не  нравится  мне  это,  —  тяжело  вздохнул  он.
 — 	Что  именно?
 --  Бумажка  эта.
 — 	Почему?
 — 	Уводит  она  нас  от  сути  дела.
 — 	Так,  Степан  же  Федорович,  дело  простое,  как  ананас.
Вы  закрывайте  материалы  по  убийству  Судина,  а  мы  дальше
разрабатываем  Бурковского-Кузыму.
 — 	Оно  так,  милейший  Иван  Александрович,  дадите  мне  Ва¬
лиеву  —  и  моя  работа  окончена.  Я  о  вас  думаю.
 — 	Наше  дело  служивое.  Держать  и  не  пущать.
 — 	Ну-с,  это  все  лирика,  а  я  хотел  бы  допросить  Бурковского-
Кузыму.  Вы  с  ним  общались?
 — 	Пока  нет,  до  сегодняшнего  дня  врачи  не  разрешали.
 — 	Так  и  приступим  благословясь.  Зовите  его  из  узилища.
 Данилов  поднял  трубку.
 — 	КПЗ.  Данилов.  Там  за  ОББ  арестованный  Кузыма  в  седь¬
мой.  Ко  мне  в  кабинет  на  допрос.
 Иван  Александрович  вышел  из-за  стола,  показал  рукой  на
свое  место  Чернышову.  Мол,  прошу,  теперь  вы  здесь  хозяин.
Степан  Федорович  сел  на  стул  Данилова,  поправил  очки,  разло¬
жил  бланки  протокола.  Начал  заполнять  их.
 «Протокол  допроса
 Я,  следователь  райпрокуратуры  Чернышов  С.  Ф.,  в  11  часов
15  минут  в  помещении  Московского  уголовного  розыска  допро¬
сил  в  качестве  обвиняемого  гр.  Бурковского  Степана  Казимиро¬
вича».
 — 	Так.  —  Чернышов  положил  ручку,  прислушался.
 В  коридоре  слышался  гулкий  стук  сапог  конвойного  милицио¬
нера  и  шаркающие  шаги  задержанного.
 — 	Вроде  ведут.  —  Данилов  сел  у  стола.  Он  расположился
так,  чтобы  одинаково  хорошо  видеть  Чернышова  и  арестован¬
ного.  Дверь  распахнулась,  и  старший  конвоя  доложил:
 — 	Задержанный  гражданин  Кузыма  на  допрос  доставлен.
 — 	Заводи,  —  приказал  Чернышов.
 237

— 	Только  он  буйный,  товарищ  подполковник,  —  предупредил
конвоир,  —  наручники  снимать?
 — 	Как,  Степан  Федорович?  —  вопросительно  посмотрел  Да¬
нилов  на  следователя.
 — 	Снимай,  —  махнул  рукой  Чернышов,  —  сдюжим  как-ни¬
будь.
 — 	Вам  видней.  —  Сержант  скрылся  за  дверью.
 Кузыма-Бурковский  сидел  на  стуле,  потирая  запястья,  натер¬
тые  «браслетами».  Выглядел  он  плохо.  Небритое  отечное  лицо,
потухшие,  ко  всему  безразличные  глаза,  свалявшиеся  волосы
торчали  в  разные  стороны.
 «Странное  лицо,  —  подумал  Данилов,  —  как  у  злого  гнома
из  сказок  Перро.  —  Он  даже  вспомнил  эту  картинку,  виденную
давным-давно  в  детстве  и  потрясшую  еще  тогда  его  до  глубины
души.  —  Точь-в-точь  злой  гном».
 — 	Я  следователь  райпрокуратуры  Чернышов,  —  начал  Сте¬
пан  Федорович  стандартную  фразу,  —  веду  ваше  дело.  Вы  об¬
виняетесь  по  статьям  136  и  182  УК  РСФСР.  Вам  разъяснить
значение  данных  параграфов  Уголовного  кодекса?
 Бурковский  молчал,  продолжая  разминать  запястье.
 — 	Вы  слышите  меня?  —  повысил  голос  Чернышов.
 Задержанный  посмотрел  на  него  так,  будто  решил  прочитать
что-то  очень  интересное,  написанное  на  аккуратном  бостоновом
пиджаке  следователя,  потом  перевел  глаза  на  Данилова.
 — 	Мент,  сука,  мусор,  —  его  взгляд  ожил.  —  марафету  дай!
Слышишь!  Дай  марафету!  Не  то  ничего  не  скажу.  Понял?
 — 	Тихо,  Бурковский,  тихо,  —  Данилов  встал,  —  наркоти¬
ков  вы  не  получите...
 — 	Дай...  Гад...  Марафету...  А-а-а!
 Задержанный  вскочил  и  бросился  на  Чернышова.  Секундой
раньше  Данилов  перехватил  его  тонкое  запястье  и,  заворачивая
руку,  поразился  силе  этого  человека.
 В  комнату  ворвались  конвоиры.  Снова  надели  наручники  на
Бурковского.
 — 	Маленький,  а  здоровый,  —  покачал  головой,  отдуваясь,
сержант,  —  я  же  вас  предупреждал.  —  Он  неодобрительно  по¬
смотрел  на  следователя.
 — 	У  наркоманов  это  бывает,  —  пояснил  Чернышов,  —  пси¬
хоз,  так  сказать,  высшая  форма  физического  напряжения.  Ну-с,
что  будем  делать,  Иван  Александрович?
 — 	Я  думаю,  его  надо  снова  передать  врачам.  Пусть  еще  не¬
много  подлечат  его.
 — 	Не  возражаю.
 — 	Уведите  задержанного,  —  приказал  Данилов.  Он  снова
сел  за  стол  и  поднял  трубку  телефона:  —  Лев  Самойлович?  Да¬
нилов  приветствует.  Да.  Да.  Пытались  мы  с  товарищем  Черны¬
шовым  поговорить  с  вашим  подопечным.  Да...  Да...  Буянит...
Сколько?..  Еще  минимум  неделя...  Лев  Самойлович,  я  в  вашей
терминологии  аки  баран...  Да,  верю...  Верю...  Только  нужен  он
238

нам...  Очень  нужен...  Неужели  никак  пораньше  нельзя?..  Ну,  что
делать...  Вы  наука...  Вам  виднее...  Спасибо...  Спасибо...  Извините,
что  побеспокоил...  Всех  благ.
 — 	Я  все  понял.  —  Чернышов  начал  натягивать  боты.  —
Стало  быть,  через  неделю.  Вы  с  этим,  ну  как  его?..
 — 	Чистяковым?
 — 	Именно-с.  С  ним  беседовали?  —  Он  наконец  натянул  свои
«прощай,  молодость»  и  взялся  за  шарф.
 — 	Пока  нет.  Хочу  сегодня.  —  Данилов  помог  ему  натянуть
боярскую  шубу.
 — 	Спасибо.  Попробуйте.  А  я  завтра  заеду.
 Данилов  и  «полковник»
 Он  сидел  перед  ним  свободно.  Легко  так  сидел,  словно  не  на
допросе,  а  в  гости  пришел.  И  папиросу  он  держал  с  каким-то
особым  изяществом.  Ночь  в  камере  совершенно  не  повлияла  на
него.  Китель  без  погон  был  немятый,  галифе  тоже,  сапоги,  хоть
и  потускнели,  Но  еще  не  потеряли  блеска.
 «Интересный  мужик,  —  отметил  Данилов,  —  такие  женщи¬
нам  нравятся  очень.  Лицо  нервное,  тонкое,  глаза  большие,  руки
красивые.  Чувствуется  порода.  Интересно,  кто  его  родители  бы¬
ли?»  Он  умышленно  затягивал  допрос,  давая  «полковнику»
•освоиться.  По  опыту  он  знал,  что  таких,  как  этот  задержанный,
«на  испуг»  не  возьмешь.  Утром  ему  позвонил  дежурный  по
КПЗ  и  растерянно  доложил:
 —  Задержанный  из  девятой  бриться  просит.
 — 	Ну  и  что?
 — 	Что  делать?
 — 	Дайте.
 — 	Не  положено  острое-то.  Инструкция.
 — 	Тогда  побрейте  его.
 — 	Побрить?!  —  ошарашенно  спросил  дежурный.
 — 	Именно.
 — 	Слушаюсь.
 Да.  Если  «полковник»  попросил  побриться,  значит,  арест  не
сломал  его.  Мало  кто  из  их  «клиентов»  требует  бритву  по  ут¬
рам.  Обычно  люди,  попав  в  камеру,  ломаются  внутренне  и
опускаются  внешне.  Этот,  видать,  крепкий.  Зарядку  сделал,  по
пояс  водой  холодной  обтерся.
 —  Ну,  с  чего  начнем?  —  задал  первый  вопрос  Данилов.
 — 	Я  не  знаю,  —  спокойно  ответил  «полковник»,  —  вам  вид¬
нее.
 — 	Фамилия?
 — 	Алтунин.
 — 	Имя?
 — 	Вадим  Гаврилович.
 — 	Год  рождения?
 — 	Десятый.
 239

— 	Это  ваши  документы?  —  Данилов  достал  диплом  и  летную
книжку.
 — 	Мои.
 — 	Судя  по  ним,  вы  профессиональный  летчик.
 — 	Да,  в  тысяча  девятьсот  двадцать  восьмом  году  я  поступил
в  Ейскую  авиашколу  и  в  тридцатом  окончил  ее.
 — 	Кто  ваши  родители?
 — 	Не  знаю.
 — 	То  есть?
 — 	Помню  отца  и  мать  очень  смутно.  Помню,  что  жил  в
Москве,  где-то  на  Арбате.  Потом  поезд.  Тиф.  Меня  воспитывал
совершенно  чужой  человек.
 — 	Кто?
 — 	Это  важно?
 — 	Конечно.
 — 	Он  умер,  когда  я  поступил  в  авиашколу.  Фамилия  его
Забелин.  Он  был  одним  из  первых  русских  летчиков.
 — 	Как  вы  попали  к  нему?
 — 	Он  никогда  не  рассказывал.  Просто  я  очнулся  в  Мариупо¬
ле,  в  тихом  беленьком  доме  на  берегу  моря.  Так  началась  моя
вторая  жизнь.
 — 	А  потом  сколько  у  вас  их  было?
 — 	Две,  подполковник,  всего  две.  Одна  —  жизнь  летчика  Ал¬
тунина,  другая  —  «полковника»  Чистякова.  Вы  не  поверите,  а  я
рад,  что  попал  к  вам.  Теперь,  если  удастся,  я  начну  еще  одну
жизнь,  надеюсь,  она  будет  счастливее  предыдущих,  правда,  на¬
много  короче.
 — 	Почему  вы  так  считаете?  Кстати,  ваше  последнее  воинское
звание?
 — 	Это  записано  в  летной  книжке.
 — 	Там  написано  «капитан».
 —  Так  оно  и  было.  Вы  прощупываете  меня,  чтобы  легче  вы¬
строить  схему  допроса.  Не  так  ли?
 Данилов  молчал,  с  любопытством  глядя  на  Алтунина.
 — 	Зря  стараетесь.  Зачем  вам  попусту  тратить  время,  дайте
мне  в  камеру  бумагу  и  чернила.  Я  сам  напишу.  Только  не  тре¬
вожьте  меня  два  дня  и,  пожалуйста,  распорядитесь,  чтобы  мне
давали  бриться.  А  то  я  себя  грязным  чувствую.
 — 	Хорошо.  Еще  просьбы  будут?
 — 	Попросите  Ларису,  пусть  перешлет  мне  папирос.
 — 	Хорошо.
 — 	Ну  так  я  пошел.
 Алтунин  встал,  выглянул  в  коридор.
 — 	Конвой!  —  крикнул  он.  —  Проводите  меня.
 В  дверях  показалось  недоуменное  лицо  милиционера:
 — 	Отвести?
 — 	Отведите,  —  сказал  Данилов.
 «Любопытный  парень.  Ох  какой  любопытный!  Что  же  он  на¬
пишет?  Нет.  Такой  врать  не  станет.  Он  и  так  на  последней
 240

черте.  Напишет  правду.  Надо  распорядиться,  чтобы  ему  раз¬
решали  бриться.  А  Ларисе  я  сейчас  позвоню».
 — 	Алло,  —  пропел  в  трубке  знакомый  голос.
 — 	Лариса  Евгеньевна?
 — 	Да.
 — 	Это  Данилов.
 — 	Кто?
 — 	Данилов  из  МУРа.  Помните?
 — 	Конечно.  Как  он  там?
 — 	Нормально.
 — 	Болезнь  протекала  нормально,  больной  перед  смертью
икал.
 — 	Зачем  так  мрачно?  Он  просит  папирос.
 — 	А  увидеть  его  можно?
 — 	Пока  нет.
 — 	Куда  передать  папиросы?
 — 	Петровка,  тридцать  восемь,  дежурному.  Скажите,  что  я
распорядился.
 Теперь  опять  надо  было  ждать.  Результатов  командировки  Бе¬
лова,  врачей,  работающих  с  Кузымой-Бурковским,  показаний
Алтунина,  актов  экспертиз.  Опять  ожидание,  а  дело  пока  стоит.
То  есть  формально  все  удалось  как  нельзя  лучше.  Убийца  Со¬
колова  арестован,  убийцу  Судина  водит  наружное  наблюдение,
сообщник  Бурковского  арестован,  имя  его  установлено.  Запро¬
сы  разосланы.  Личность  Судина  установлена.  Фамилия  его  на¬
стоящая  Судинский,  год  рождения  тот  же,  только  здоровье  он
не  подрывал  и  судился  дважды.  Один  раз  за  мошенничество,
второй  —  за  скупку  и  хранение  краденого.  В  архиве  ГУМа  на¬
шлись  его  старые  дела.  Только  как  он  уполномоченным  Азкол¬
хоза  стал  —  загадка.  Данные  на  него  Данилов  передал  Белову,
он  должен  был  установить  все  обстоятельства.
 Ну  что  же.  Пока  все  идет  неплохо.  Вот  только  явка,  Чистя¬
кову  данная,  и  сообщение  из  Белоруссии  о  Бурковском.  Кстати,
это  что  за  бандгруппа,  как  его...  А,  вот...  Крука.  Надо  позвонить
Сереже  Серебровскому  в  ГУББ  наркомата,  его  отдел  как  раз
Белоруссию  курирует.
 Данилов  набрал  номер.
 — 	Серебровский.
 — 	Здравствуй,  Сережа.  Это  Данилов.
 — 	Ваня,  дружище,  я  только  что  о  тебе  думал.
 — 	Телепатия.
 — 	Что,  что?
 —  Угадывание  мыслей  на  расстоянии.
 — 	Ты  что,  у  Вольфа  Мессинга  хлеб  отбить  хочешь?  —  за¬
смеялся  Серебровский.  —  Ну  выкладывай,  чего  беспокоишь  ру¬
ководящих  работников  наркомата?
 — 	Дело  к  тебе  есть.  Срочное.
 — 	Тогда  жду.  —  Серебровский  повесил  трубку.
 Раньше  Сергей  работал  замначальника  МУРа,  полгода  назад
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	241

его  забрали  в  Главное  управление  по  борьбе  с  бандитизмом
НКВД  СССР.  Но  Серебровский  и  на  новом  посту,  где,  кстати,
ему  светили  комиссарские  звезды  на  погоны,  остался  таким  же
веселым  человеком  и  добрым  товарищем.  Должности  его  не
портили.  В  памяти  Данилова  Сергей  занимал  самые  различные
посты.  Он  иногда  без  видимых  причин  делал  стремительный  ры¬
вок  по  служебной  лестнице,  перепрыгивая  подчас  через  несколь¬
ко  ступенек,  потом  так  же  стремительно  падал,  правда,  не  до
конца,  всегда  ему  удавалось  зацепиться  где-то  посередине.
 По  сей  день,  несмотря  на  своп  сорок  три  года,  Сергей  был
холост.  Жил  он  легко  и  просто,  ничего,  кроме  дела,  не  прини¬
мал  близко  к  сердцу.  Работа  ему  заменила  семью,  и  он  тоже
целиком  посвятил  себя  ей.  В  характере  Серебровского  имелись
черты,  импонирующие  Данилову:  доброта  не  показная,  а  от  ду¬
ши,  смелость  не  только  на  операциях,  а  перед  начальством,  го¬
товность  всегда  прийти  на  помощь  товарищу.  Хороший  парень
Сережа  Серебровский,  поэтому  и  дружил  с  ним  Иван  Александ¬
рович  крепко.
 Данилов  и  Серебровский
 Кабинет  у  Сергея  был  здоровый.  Солидный  кабинет.  С  порт¬
ретами  и  коврами.  Мебель  кожаная.  Стол  огромный,  как  сарко¬
фаг.  На  нем  чернильный  прибор  мраморный,  с  бронзой.  В  углу
часы  старинные  с  навечно  застывшими  стрелками.  Данилов,
усаживаясь  в  кресло,  спросил  с  усмешкой:
 — 	Часы-то  тебе  эти  зачем?
 — 	Для  солидности.  У  нас  здесь  они  как  должностной  знак:
чем  интереснее  часы,  тем  положение  у  хозяина  выше.
 — 	Так  они  не  ходят.
 — 	Это  никого  не  касается.  Я  же  тебе  объясняю,  что  это  как
лишняя  звезда  на  погоны.  Понял?
 — 	Куда  уж  яснее.
 — 	Ты,  Ваня,  меня  критиковать  пришел,  подрывать  основы
бюрократического  устройства?  —  Сергей  белозубо  улыбнулся.  —
Нет,  брат,  тебе  этого  не  понять.  В  твоем  кабинете  еле  сейф
умещается.  Так  какие  у  тебя  дела?
 — 	Сережа,  —  Данилов  достал  из  планшета  папку  с  делом
Судина-Судинского,  —  ты,  кажется,  Западную  Белоруссию  ве¬
дешь?
 — 	Именно  веду  за  ручку  через  бурный  поток  жизни.
 — 	Ты  серьезно  можешь  разговаривать?
 — 	Серьезно  неинтересно,  Ваня.  Так  зачем  тебе  понадобилась
Западная  Белоруссия?  Что,  Ваня,  разве  в  Москве  все  урки  пере¬
велись?
 — 	На,  читай,  —  Данилов  протянул  ему  дело.  —  Меня  интере¬
сует,  кто  такой  Крук.
 — 	Болек,  —  Серебровский  на  секунду  поднял  глаза,  —  са¬
мый  что  ни  на  есть  вредный  бандит.
 — 	Почему  Болек?  —  удивился  Данилов.
 242

— 	Полное  его  имя  Болеслав.  Подожди,  не  перебивай.
 Серебровский  читал,  делал  выписки  и  даже  посвистывал  от
удовольствия.  Наконец  он  закрыл  папку  и  посмотрел  на  Дани¬
лова.  В  синих  глазах  его  плясали  веселые  чертики.
 — 	Ванечка,  миленький,  ты  просто  не  знаешь,  как  порадовал
нас.  Цены  тебе  нет.  Да  я  за  эти  бумажки  готов  отдать  все,  что
хочешь,  даже  часы  эти  проклятущие.
 — 	Спасибо,  мне  бы  чего  попроще.
 — 	Это  можно.  —  Серебровский  встал,  достал  ключи,  подо¬
шел  к  сейфу,  открыл  чугунную  дверцу,  склонился  над  ним.  —
На,  от  себя  отрываю,  —  он  положил  перед  Даниловым  длинную
желтоватую  пачку.
 — 	Это  что  такое?
 —  «Второй  фронт».  Сигареты  американские.  Видишь,  верблюд
нарисован?  «Кемел»  называются.  Кури  на  здоровье.  Здесь
десять  пачек.
 — 	Шикарно  живешь.  Откуда  они?
 — 	От  верблюда,  —  Серебровский  захохотал,  —  от  этого  са¬
мого  «Кемела».
 — 	Ты  мне  зубы  не  заговаривай,  Сережа,  в  чем  дело,  толком.
 — 	На  Востоке  говорят:  «Лучше  раз  увидеть,  чем  сто  раз
услышать».  Сейчас  я  прикажу  принести  материалы  по  банде
Крука.  —  Серебровский  нажал  кнопку  звонка.  В  дверях  появи¬
лась  секретарша.  —  Ярошенко  ко  мне.
 Через  несколько  минут  в  кабинет  вошел  невысокий  худоща¬
вый  офицер  с  погонами  майора.
 — 	Немедленно  все  материалы  по  бандгруппе  Крука.
 — 	Слушаюсь,  —  майор  вышел.
 — 	Сейчас,  Ваня,  ты  своими  глазами  увидишь,  что  это  за  лу¬
дильщик.  Сволочь  редкая.  Убийца,  садист,  наркоман.  Сейчас
Ярошенко  принесет  материалы,  там  его  нынешние  деяния.  Кста¬
ти,  этот  Бурковский  у  него  вроде  адъютанта,  тоже  пуля  по  не¬
му  давно  плачет.  Так  вот  я  о  чем.  Знакомясь  с  нашими  доку¬
ментами,  ты  обрати  внимание  на  справку  о  самом  Круке.  Лю¬
бопытное  жизнеописание.
 Без  стука  в  кабинет  вошел  Ярошенко  и  положил  перед  Се-
ребровским  две  толстые  папки.
 — 	Я  могу  быть  свободен?
 — 	Да,  иди,  —  Серебровский  переложил  материалы  на  сто¬
лик  к  Данилову,  —  читай.
 Данилов  открыл  папку.  С  первой  страницы  дела  на  него
глядела  фотография  человека  в  немецкой  военной  форме  со
знаками  различия  лейтенанта.  Высокий  лоб,  глаза,  глубоко  си¬
дящие,  крепкий  нос,  тяжелый  волевой  подбородок.
 «Крук  Болеслав  Сигизмундович,  мать  полька,  отец  белорус.
1901  года  рождения,  место  рождения  город  Ковель,  окончил
Краковскую  гимназию,  трижды  привлекался  польским  судом  за
соучастие  в  вооруженном  ограблении  банковских  контор.  После
присоединения  Западной  Белоруссии,  по  оперативным  данным,
1G*
 243

появился  во  Львове,  где  совершил  ограбление  часового  магази¬
на  фирмы  «Буре».
 Скрывался  под  фамилией  Скрыпник.  В  1941  году  объявился
в  Пинской  области,  где  служил  сначала  во  вспомогательной  по¬
лиции,  потом  в  полевой  жандармерии.  Имеет  звание  лейтенан¬
та  и  награжден  «Бронзовой  медалью».  Активно  боролся  с  пар¬
тизанами,  в  карательных  акциях  против  местного  населения
участия  не  принимал.  В  1944  году,  после  освобождения  Крас¬
ной  Армией  временно  оккупированной  территории  Белоруссии,
скрылся.  Сформировал  банду  из  бывших  немецких  пособников
и  уголовного  элемента.  По  оперативным  данным,  банда  насчи¬
тывает  около  пятидесяти  стволов».
 Далее  на  многих  страницах  шло  подробное  описание  действий
банды  Крука.  В  основном  нападение  на  небольшие  воинские
обозы,  ограбление  сберкасс,  захват  автомашин,  везущих  в  Мин¬
ский  банк  деньги  и  золото.
 — 	Странно,  —  сказал  Данилов,  —  никакой  ярко  выраженной
политической  окраски.  Одна  уголовщина.
 — 	В  том-то  и  дело,  —  Серебровский  наклонился,  читая  из-за
его  плеча,  —  грабежи,  убийства  во  время  нападений,  и  все.
У  нас  создалось  впечатление,  что  он  собирает  ценности,  чтобы
с  ними  или  уйти  за  линию  фронта,  или  пробиться  в  Польшу.
Но  в  этом  году  банда  Крука  начала  активизировать  действия
против  партийно-советского  аппарата.  Она  убила  двух  предсе¬
дателей  сельсовета  и  секретаря  районного  комитета  комсомола.
Тс-м  самым  группа  Крука  приобрела  и  политическую  окраску.
А  это  вдвойне  опасно.  Какими  еще  располагаем  данными  о
Круке?  Вот  читай.
 ♦  ...Пьет  мало,  употребляет  наркотики,  начитан,  легко  всту¬
пает  в  контакт  и  умеет  поддерживать  беседу,  любит  органную
музыку,  одевается  щегольски,  чистоплотен,  смел  и  осторожен,
жесток.  Работая  у  немцев,  сколотил  банду  из  десяти  человек  и
занимался  грабежами  мирного  населения».
 — 	Кстати,  в  эту  бандочку  и  входил  Бурковский,  —  пояснил
Сергей.
 — 	А  он  кто  такой?
 — 	Вон  в  той  папке  материалы  по  членам  его  банды,  которых
нам  удалось  выявить.
 «Бурковский  Степан  Казимирович,  год  рождения  1920-й,  мес¬
то  рождения  город  Минск,  из  рабочих,  ранее  судим  по  статьям
142  и  193  УК  БССР.  Бежал  с  этапа  в  июле  1941  года,  с  1942  го¬
да  находился  на  территории  Пинской  области,  во  вспомогатель¬
ной  полиции  не  служил,  с  оккупационными  властями  не  сотруд¬
ничал.  В  составе  банды  Крука  грабил  мирное  население.
С  1944  года  активный  член  бандгруппы,  является  адъютантом
Крука,  вооружен  и  очень  опасен  при  задержании.
 Наркоман,  образование  начальное,  смел,  жесток,  отлично
стреляет,  предан  Круку,  обвиняется  в  убийстве  предположи¬
тельно  десяти  человек».
 244

Так  вот  какой  «клиент»  попал  к  нему.  Данилов  взглянул  на
фотографию.  Фас,  профиль.  Снимали  в  минской  тюрьме.  На  фо¬
тографии  Бурковский  был  пострижен  наголо,  и  лицо  его  каза¬
лось  еще  более  асимметричным.
 — 	Что  делать  будем,  Сережа?  —  Данилов  закрыл  папку.
 — 	Понимаешь,  мне  кажется,  что  Судин  и  Алтунин  каким-то
боком  связаны  с  Круком.  Посуди  сам.  У  Судина  этого...
 — 	Судинского,  —  поправил  Данилов.
 — 	Один  черт.  Так  вот,  у  покойника  нашего  наркотики  на¬
шли.  Так.  Постой,  дальше  пойдем.  Он  в  Белоруссию  часто  ездил.
Так.  Теперь  смотри,  вот  лист  дела  сороковой.  Куда  командиров¬
ки:  Барановичи,  Пинск.  Так.  А  это  зона  действия  бандгруппы
Крука.  Появление  в  Москве  Бурковского.  Так.  Деньги,  золотые
пластины.  Рупь  за  сто  отвечаю,  экспертиза  покажет,  что  деньги
взяты  в  Белоруссии,  а  золото  из  той  машины,  что  везла  цен¬
ности  в  Минск.  Вот  она,  Ваня,  суровая  проза  нашей  жизни.
Теперь  сам  думай.
 — 	А  думать  здесь,  Сергей,  нечего.  Надо  получить  сведения.
 — 	Ваня,  надо  расколоть  Бурковского,  и  поторопи  ты  Алту¬
нина.  Целых  два  дня.  Да  ты  знаешь,  что  может  этот  Болек  за
один  час  натворить?  Он  что,  на  самом  деле  роман  создает?
Нет  же,  чистосердечные  показания.  Так  пусть  поторопится.
 — 	Ты  меня,  Сергей,  знаешь,  —  твердо  сказал  Данилов,  —  я
свое  слово  держу  даже  перед  алтуниными.
 — 	Ну  и  держи,  мой  хороший,  кто  тебе  не  дает.  Ты  в  трюм
к  нему  спустись.  Поговори:  то,  мол,  да  се.  Глядишь,  он  и  по¬
раньше  сделает.
 — 	Нет,  Сергей,  я  ему  два  дня  дал.
 — 	Ох  и  черт  ты  упрямый,  —  Серебровский  хлопнул  ла¬
донью  по  столу,  —  ну  ладно,  делай  как  знаешь.  Только  по¬
мни,  что  ты  вышел  на  верную  дорожку  к  банде  Крука.  Теперь
о  Валиевой.
 — 	Там  Белов.
 — 	Это  хорошо.  Я  позвоню  Ибрагимбекову,  чтобы  они  оказали
ему  полную  поддержку.
 — 	Ну  ладно,  —  Данилов  встал,  —  в  гостях  хорошо...
 Алтунин
 От  стены  до  окна  четыре  шага.  Раз.  Два.  Три.  Четыре.  И  сно¬
ва  четыре,  и  снова.  Нет,  не  испугался  он,  когда  увидел  чело¬
века  с  пистолетом.  Не  испугался.  Пожалел,  что  не  успел  еще
раз  обнять  Ларису.  Тюрьма.  Нет,  пока  камера  предварительного
заключения.  А  впрочем,  одно  и  то  же.  Везде  ему  дадут  не  боль¬
ше  четырех  шагов  от  стены  до  окна.  А  потом?  Интересно,  как
его  расстреляют?  Выведут  в  коридор  и  бахнут  в  затылок  или-
поставят  перед  отделением  солдат?  Впрочем,  какая  разница?
Главное  —  умереть  достойно  надо.  А  то  жил  погано  последние
годы  и  умрешь  погано.  А  этот  подполковник,  как  его,  Данилов,
245

мужик  неплохой.  Высокий,  лицо  приятное,  руки  хорошие,  гово¬
рит  интеллигентно.  Надо  писать.  Детство,  юность,  зрелость.  Нет,
это  лирика.  Он  напишет  с  того  самого  дня,  как  познакомился  с
Судиным  и  его  дружочком  нежным,  Болеславом.  С  этого  дня
он  начнет.  Напишет  и  предаст?  Нет.  Предать  можно  друзей,  а
не  эту  сволочь.  Он  просто  поможет  избавиться  от  них.  Хоть
перед  смертью  немного  поживет  честно  и  умрет  честно.  А  поче¬
му  умрет?  А  потому,  бывший  капитан  Алтунин,  что  за  эти  де¬
ла:  убийство,  дезертирство  в  военное  время,  за  участие  в  делах
Судина  —  вышка.  Так-то  вот.  В  коридоре  тяжело  топает  надзи¬
ратель.  В  закрытом  козырьком  окне  серая  полоска  зимнего  не¬
ба.  Вот  все,  что  осталось  тебе.  Последняя  пересадка,  а  там  вы¬
дадут  билет  на  скорый,  название  которому  —  смерть.  Он  по¬
стоял  немного,  потом  решительно  сел  за  стол  и  взял  ручку.
 ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ
 Февраль.  Баку
 Есе  то  время,  пока  в  кабинете  торжественно  звучал  голос
Левитана,  никто  не  проронил  ни  слова.  Люди  вслушивались  в
чужие  названия  незнакомых  городов,  гордясь  и  радуясь  за  тех,
кто,  не  жалея  жизни,  дрался  на  их  улицах.
 — 	Ты  понял,  Сэрожа,  —  с  сильным  кавказским  акцентом
крикнул  оперуполномоченный  Азизов,  —  что  говорят  нам,  кля¬
нусь  честным  словом!
 Все  зашумели,  полезли  за  папиросами.
 — 	Ты  помнишь,  а  ты  помнишь,  —  взволнованно  кричал  Ази¬
зов,  —  ведь  они  хотели  осенью  сорок  первого  быть  в  Баку!
 — 	Вспомнил,  —  прогудел  огромный,  как  шкаф,  капитан  Ай¬
рапетов,  —  ты  забудь  об  этом.  Не  было  такого.
 — 	Этого  не  может  быть,  потому  что  не  может  быть  никог¬
да,  —  сказал  Белов  радостно.
 — 	Правильно,  Сэрожа,  —  Азизов  хлопнул  его  по  ладони,  —
очень  хорошо  сказал.
 — 	Это  не  я.  Это  Чехов  сказал.
 — 	Какая  разница  кто,  главное,  чтобы  хорошо  сказано  было,
клянусь  честным  словом.
 Они  сидели  в  одном  из  кабинетов  местного  УББ  и  ждали
звонка.  Сегодня  заканчивалась  оперативная  разработка,  сегодня
по  сигналу  старшего  группы  наружного  наблюдения  Сергей  дол¬
жен  был  арестовать  Валиеву.  Несколько  дней  пристального  ин¬
тереса  к  ее  особе  дали  самые  невероятные  сведения.  Казалось,
что  без  помощи  этой  женщины  в  Баку  не  происходит  ни  одна
незаконная  сделка.  Валиева  успевала  всюду.  Купить  по  дешевке
золото,  выменять  на  продукты  ковер,  получить  деньги  за  дефи¬
цитные  лекарства,  маклерствовать  при  обмене  жилплощади.
 — 	Не  баба,  —  сказал  про  нее  Азизов,  —  а  целая  контора.
 246

В  Баку  на  Сергея  свалилась  сразу  масса  дел.  Правда,  мест¬
ные  коллеги  выделили  ему  в  помощь  двух  очень  толковых  ра¬
ботников,  хорошо  знающих  обстановку  и  здешние  условия.  Они
и  занимались  Валиевой  до  приезда  Сергея.  В  общем,  картина
постепенно  прояснялась.  Зульфия  была  связана  с  неким  Абду¬
лаевым  Вагифом  Абдулаевичем,  работавшим  зампредседателя
Азпотребкооперации,  он,  кстати,  и  взял  на  работу  Судина-Судин-
ского.  Им  плотно  занялись  ребята  из  ОБХСС,  они  же,  проведя
негласную  ревизию,  установили  количество  лекарств,  незаконно
полученных  Валиевой.
 Из  ее  связей  их  заинтересовал  всего  один  человек.  Он  регу¬
лярно  появлялся  в  аптеке  каждую  среду,  заходил  прямо  в  ка¬
бинет  управляющего.  Жил  он  в  Армяникенде,  в  старом  деревян¬
ном  доме  с  галереей.  На  допросе  летчик  Рахимов  показал,  что
Валиева  летела  из  Москвы  с  ним.  Звали  его  Георгий  Георгиевич
Аванесов.  Сотрудники  Бакинского  уголовного  розыска  «про¬
шлись»  по  этой  фамилии,  но  она  нигде  не  значилась.  И  все-таки
Аванесов  вызывал  у  Сергея  какие-то  пока  еще  необъяснимые  и
смутные  подозрения.  Безусловно,  он  был  причастен  к  убийству
Судинского.  Но  какую  он  играл  роль,  пока  никто  не  знал.
В  Баку  Аванесов  согласно  отметке  о  прописке  прибыл  в  1940  го¬
ду  из  Еревана,  он  был  уже  немолод  —  пятьдесят  пять  лет.
Работал  экспедитором  в  том  же  Азпотребсоюзе.  Его  фотографию
и  данные  Азизов  отправил  в  уголовный  розыск  Армении,  те¬
перь  они  ждали  ответа.
 Сегодня  бакинская  часть  операции  должна  была  завершиться.
А  в  Баку  стояла  чудесная  солнечная  погода.  Сергею  удавалось
вырвать  немного  времени  и  побродить  по  городу.  Он  впервые
видел  современность,  переплетающуюся  со  средневековьем.  Ста¬
рый  город  с  его  крепостной  стеной,  острыми  как  кинжал  баш¬
нями  минаретов  кружил  Белова  по  узким  улочкам,  выбрасывал
на  маленькие  площади  с  фонтанами,  заводил  в  тихие  уютные
дворы.  Арабская  вязь  на  стенах  о  чем-то  предупреждала  его,
гортанный  восточный  говор  звучал  незнакомо  и  настороженно,
и  ему  казалось,  что  он  попал  на  страницы  давно  прочитанных
книг.  На  лавочках  у  домов  сидели  старики  в  мягких  сапогах  и
каракулевых  шапках,  они  важно,  словно  знакомому,  кивали
Сергею  головами,  и  он  здоровался  с  ними  и  от  этого  становился
причастным  к  непонятной  для  него  жизни  маленьких  дворов  и
улиц.
 Азизов  отдал  Сергею  свой  плащ,  благо  они  были  одного  роста,
фуражку  он  оставлял  в  общежитии,  поэтому  гулял  по  городу
относительно  свободно.  Иногда  ребята  водили  его  в  маленькие
духанчики,  там  они  о  чем-то  шептались  с  усатым  поваром,  по¬
хожим  на  разбойника,  и  им  приносили  кебабы,  зелень  и  терпкое
молодое  вино.  В  духане  горько  пахло  бараньим  жиром  и  кис¬
лым  вином.  Плыли  в  дыму  усатые  лица,  и  Сергею  становилось
хорошо  и  спокойно.  После  короткой  передышки  опять  начина¬
лись  бесконечные  справки,  протоколы,  рапорты.  Ближе  к  утру
247

у  него  нещадно  Начинало  щипать  глаза  от  табачного  дыма,  во
рту  стояла  непроходящая  никотиновая  горечь,  а  лица  людей  на¬
чинали  двоиться  и  троиться.  Тогда  он  бросался  на  диван  прямо
в  кабинете  и  забывался  коротким  каменным  сном.
 Зазвенел  телефон,  Азизов  взял  трубку.  Он  с  кем-то  коротко
поговорил  и  повернулся  к  Сергею:
 — 	Валиева  в  аптеке.
 — 	Поехали,  —  Сергей  снял  с  вешалки  плащ.
 — 	Какие  мысли,  Сережа?  —  спросил  Айрапетов.
 — 	Як  ней  в  кабинет  зайду,  ты,  Азизов,  у  дверей  станешь,  а
ты,  Борис,  у  окна.
 — 	Понятно.  Кого  еще  брать?
 — 	Я  думаю,  двух  милиционеров  давайте  прихватим  на  вся¬
кий  случай.  —  Сергей  вопросительно  поглядел  на  Айрапетова.
 — 	А  зачем?  Вот  смотри  план  аптеки.  Выход  один,  я  прове¬
рил,  окошко  кабинета  управляющего  забрано  решеткой,  так  что
мне  там  делать  нечего.  Ты  иди  к  ней,  Азизов  у  дверей  станет,
а  я  в  торговом  зале.  Как  смотришь?
 — 	В  общем,  все  правильно,  —  Белов  смутился.  Он  как  стар¬
ший  и  ответственный  за  операцию  обязан  был  предусмотреть  все.
А  он  забыл  о  решетках  на  окне.  Ругая  себя  мысленно  послед¬
ними  словами,  Сергей  спустился  по  лестнице  и  сел  в  старенький
автобус.
 Машина,  подвывая  изношенным  мотором,  стучала  по  мосто¬
вым  старого  города.  Надсадно  ревя,  она  брала  подъемы  и,  стран¬
но  позвякивая4,  бежала  под  уклон.
 — 	Двадцать  пять  лет,  клянусь  честным  словом,  он  у  нас  ра¬
ботает.  Мне  знающие  люди  говорили,  что  его  англичане  в  Баку
забыли,  —  с  гордостью  сказал  Азизов.
 — 	Ну  что  говоришь,  а?  Зачем  так  говоришь?  —  перебил  его
шофер.  —  Какие,  слушай,  англичане,  я  его  сам  новый  получал
в  тридцать  пятом  году.  Ты  же  скажешь.
 Значит,  десять  лет  бегает  по  улицам  Баку  эта  заслуженная
колымага-автобус.  Белов  вспомнил  их  муровские  автобусы,  та¬
кие  же  старые  и  гремящие,  и  подумал,  почему  в  милиции  всег¬
да  самая  старая  техника?  И  сам  ответил  себе.  Наверное,  из-за
войны.  Видимо,  после  ее  окончания  придет  к  ним  хорошая,
добротная  армейская  техника,  а  пока  и  такая  сойдет.
 Автобус  остановился  в  узком  переулке,  казалось,  стены  домов
касались  его  бортов.
 — 	Пошли,  —  сказал  Азизов.
 В  аптеке  было  пусто.  Только  у  рецептурного  отдела  стоял  вы¬
сокий  седой  старик  в  длинном  бешмете  и  коричневой  каракуле¬
вой  папахе.
 — 	Где  управляющий?  —  спросил  Сергей  кассиршу.
 — 	У  себя.
 Они  с  Азизовым  прошли  в  маленький,  освещенный  матовым
колпаком  коридорчик.  В  нем  была  всего  одна  дверь  со  стеклян¬
ной  табличкой.  Белов  толкнул  ее  и  шагнул  в  комнату.
 248

— 	Вы  ко  мне?  —  За  столом  сидела  женщина  лет  тридцати.
Гладко  зачесанные  волосы  собраны  на  затылке  в  большой  пу¬
чок,  нос  с  горбинкой,  губы  жирно  намазаны  помадой.  Белов
увидел  ее  руки  в  кольцах  и  большие  золотые  полумесяцы  серег
в  ушах.
 — 	Вы  к  кому,  товарищ?  —  раздраженно  спросила  Валиева.
 — 	К  вам,  Зульфия  Валиевна.
 — 	Вы  от  кого?
 — 	Я  хочу  вам  предложить  купить  у  меня  эту  вещь,  —  Сер¬
гей  вынул  из  кармана  черепаховую  шпильку  и  увидел,  как  да¬
же  под  гримом  медленно  начало  белеть  лицо  Валиевой.
 — 	Я  сотрудник  Московского  уголовного  розыска,  —  он  до¬
стал  удостоверение,  —  вы  поедете  со  мной.
 На  Валиеву  словно  напал  столбняк.  Она  молча  сидела  на  сту¬
ле,  пока  оперативники  обыскивали  ее  кабинет,  не  читая,  подпи¬
сала  протокол,  встала,  когда  ей  предложили  пройти.  Она  жила
как  во  сне,  отрешенно  от  всего  происходящего.  Выходя  из  ка¬
бинета,  она  забыла  каракулевое  манто,  и  Айрапетов  накинул  ей
его  на  плечи.  Так  же  молча  она  села  в  автобус  и  только  там
закричала,  словно  проснулась:
 — 	Нет!..  Это  не  я!..  Я  не  убивала!..  Он  сказал:  насыпь  ему
снотворного!..  Я  насыпала!..  Нет!..  Это  не  я!..  —  Она  схватила
Белова  за  отвороты  плаща.  —  Слышите!..  Это  он!..  Все  он!..
Я  только  открыла  ему  дверь!..  Я  сразу  ушла!..  Это  он!..
 — 	Кто  он?  —  крикнул  Белов,  с  трудом  вырываясь  из  цепких
рук  Валиевой.  —  Кто  он,  я  вас  спрашиваю?
 — 	Аванесов!..  Жорик!..  Я  открыла  ему  дверь,  впустила  его!..
Он  забрал  все  бумаги!..  Вещи  собрал!..  Говорит  —  унеси!..
Я  еще  поищу...
 И  она  заплакала  навзрыд,  как  плачут  на  восточных  похо¬
ронах.
 Они  сдали  Валиеву  дежурному,  и  снова  автобус  вез  их  в
Армяникенд.
 — 	Слушай,  Рашид,  —  спросил  Сергей  Азизова,  —  а  почему
этот  район  так  смешно  называется?
 — 	Как  правильно  сказал  Сэрожа,  клянусь  честным  словом,  —
обрадовался  Азизов,  —  именно  смешно...
 — 	Ну  что  ты  говоришь,  —  вмешался  в  разговор  Айрапетов,  —
ты  его  не  слушай,  он  языком  молотит,  как  ишак  хвостом.
 Азизов  в  ответ  довольно  захохотал.
 — 	Ну  вот,  —  продолжал  Айрапетов,  —  пример  тебе.  Ты,  Ази¬
зов,  типичный  пережиток.  Нет  такого  названия.  Это  раяы.е
так  говорили,  а  теперь  нет.  В  городе  жили  христиане  и  мусуль¬
мане.  Христиане  —  армяне.  А  все  остальные  —  язычники.  Так
вот,  все  христиане  селились  вместе,  чтобы  легче  было  от  варва¬
ров  обороняться.  Понял  теперь?  Национальная  вражда  была.
Теперь  нет.  Разве  в  хорошее  старое  время  я  с  этим  варваром
Азизовым  за  стол  сел  бы?  Никогда.
 249

— 	Ты  же  скажешь,  —  беззлобно  ответил  Азизов,  —  я  варвар.
Ты  на  себя  посмотри.
 Они  переругивались  всю  дорогу,  и  Белов  понял,  что  это  у
них  такая  игра.  Говори  о  чем  угодно,  только  не  о  деле,  на  ко¬
торое  едешь.
 Шофер  спросил  Азизова  о  чем-то  по-азербайджански,  тот  от¬
ветил,  и  автобус,  свернув,  остановился.
 — 	Прибыли.
 Ночь  была  темная.  Ветер  с  моря  нес  запах  нефти  и  рыбы.
 — 	Стойте  здесь,  —  сказал  Айрапетов,  —  я  дворника  найду.
 Они  стояли  в  темноте,  слушая,  как  гудит  над  крышами  ветер.
Он  налетал  на  улицы,  и  было  слышно,  как  дрожат  под  его  на¬
пором  стекла.
 Айрапетов  вернулся  минут  через  десять  с  дворником.
 Они  о  чем-то  вполголоса  поговорили  на  армянском.
 — 	Дома  он,  —  перевел  Сергею  Азизов,  —  давно  пришел.
Один  он.
 — 	А  ты  знаешь  армянский?  —  удивленно  спросил  Сергей.
 — 	Здесь  работать,  надо  армянский,  и  азербайджанский,  и
грузинский*  и  турецкий  знать.
 — 	Неужели  все  выучил?  —  ахнул  удивленно  Белов.
 — 	Какой  там.  Всего  понемножку.
 Наконец  Айрапетов,  видимо,  договорился  с  дворником.
 — 	Пошли.  Он  постучит,  скажет,  что  телеграмма.  Ну  а  даль¬
ше  по  обстоятельствам.  Оружие  проверьте.
 Они  вошли  во  двор  и  по  скрипучей  лестнице  начали  подни¬
маться  на  галерею.  Под  напором  ветра  дом  скрипел,  как  старая
шхуна.  Сырые  доски  поскрипывали  под  ногами.  Первым  шел
Айрапетов,  и  Сергей  считал,  что  это  непорядок,  первым  должен
идти  руководитель  операции  —  таков  уж  неписаный  закон
угрозыска.  На  галерее  он  обогнал  Айрапетова.  Тот  не  возражал.
Сегодня  задержанием  руководил  не  он.
 — 	На  галерею  выходит  окно  кухни,  —  сказал  Азизов.
 — 	Закрой  его,  —  шепотом  приказал  Сергей.
 Из-за  занавесок  пробивалась  полоска  света.
 — 	Там  он,  —  сказал  дворник,  —  там,  начальник.
 — 	Стучи.
 Дворник  забарабанил  костяшками  пальцев  по  стеклу.
За  дверью  послышались  шаги,  густой  грубый  голос  что-то  спро¬
сил  по-армянски,  дворник  ответил.  Из  всего  длинного  диалога
Белов  разобрал  одно  знакомое  слово  —  «телеграмма».  Щелкнул
замок,  дверь  распахнулась,  и  на  пороге  выросла  фигура  здоро¬
венного  детины  в  майке,  пижамных  брюках  и  тапочках  на  босу
ногу.
 Сергей,  оттолкнув  дворника,  шагнул  в  квартиру.
 — 	Уголовный  розыск,  —  сказал  он.
 Он  так  и  не  успел  закончить  фразы.  Аванесов  с  неожиданной
для  его  массивного  тела  легкостью  прыгнул  на  кухню.  Дверь
захлопнулась.  Сергей  бросился  к  ней.  Раздался  выстрел,  пуля
250

ударила  где-то  рядом  с  его  головой.  Аванесов  стрелял  сквозь
дверь.
 — 	Сергей!  —  крикнул  Айрапетов.
 Но  в  это  время  послышался  звон  стекла  и  выстрел.  Сергей
с  Айрапетовым  выскочили  на  галерею  и  увидели  катящийся  ем
под  ноги  клубок  тел.  Айрапетов  упал  на  него,  послышался  глу¬
хой  удар,  потом  кто-то  громко  застонал.
 — 	Тихо,  —  отдуваясь  прохрипел  Айрапетов,  —  ишь  ты,  стре¬
лять  начал.  —  От  волнения  он  тоже  начал  говорить  с  сильным
акцентом.
 «Из  протокола  допроса  гр.  Валиевой  3.  В.
 Вопрос.  Расскажите  подробно,  как  вы  убили  Судина  Илью
Иосифовича.
 Ответ.  Я  никого  не  убивала.  Мне  было  поручено  усыпить  его
и  открыть  дверь  Аванесову.
 Вопрос.  Кто  вам  поручил  это?
 Ответ.  Ко  мне  в  аптеку  пришел  Аванесов  и  сказал,  что  хо¬
зяин  велел  ехать  в  Москву  и  забрать  у  Судина  все  бумаги.
 Вопрос.  Кто  такой  хозяин?
 Ответ.  Я  его  не  знаю  и  никогда  не  видела,  свои  распоряже¬
ния  он  передавал  через  Аванесова.
 Вопрос.  Почему  это  поручили  именно  вам?
 Ответ.  Я  жила  с  Ильей.
 Вопрос.  Какие  бумаги  необходимо  было  изъять?
 Ответ.  Не  знаю,  об  этом  Аванесов  ничего  не  говорил.
 Вопрос.  Расскажите,  как  было  дело.
 Ответ.  Я  позвонила  Илье  и  сказала,  что  приду  к  нему  ноче¬
вать.  Мы  на  кухне  решили  поужинать  и  выпить  бутылку  вина.
Когда  он  разлил  вино  по  стаканам,  я  попросила  его  принести
забытую  мною  в  столовой  сумку  и  насыпала  в  его  стакан  боль¬
шую  дозу  снотворного.  Он  выпил  и  минут  через  десять  заснул.
А  я  открыла  дверь  и  впустила  Жору.
 Вопрос.  Что  было  потом?
 Ответ.  Жора  собрал  в  чемодан  какие-то  бумаги  и  ношеные
вещи  Ильи,  отдал  мне  и  велел  уходить.
 Вопрос.  Зачем  он  остался?
 Ответ.  Он  еще  что-то  искал.
 Вопрос.  Что  именно?
 Ответ.  Он  не  говорил...»
 Белов  и  Аванесов
 — 	Ты  меня,  начальник,  пойми.  Поймешь  —  простишь.  Сыжу,
ем,  чай  пью,  вдруг  ты  врываешься.  Я  думал,  бандит  какой.
 — 	Я  же  сказал  вам,  что  мы  из  уголовного  розыска.
 — 	Послушай.  Розыск-мозыск.  Жулье  знаешь  какое  стало.
 — 	С  нами  был  дворник.
 — 	А,  дворник-морник.  Послушай,  ему  бумажку  сунь,  он  с
кем  хочешь  пойдет.  Продажный  человек,  понимаешь?
 251

— 	Откуда  у  вас  оружие?
 — 	Нашел.  Клянусь  мамой,  на  берегу  моря  нашел.
 — 	Почему  не  сдали  в  милицию?
 — 	Понимаешь,  время  такое,  жулья  навал,  решил  —  оставлю
до  конца  войны.
 — 	При  обыске  у  вас  нашли  большую  сумму  денег  и  патроны
к  нагану.
 — 	Деньги  покойный  братик  оставил,  Арташез,  патроны  на¬
шел.
 — 	Не  слишком  ли  много  находок?
 — 	Повезло,  начальник,  всю  жизнь  не  везло,  а  на  старости
лет...
 Сергей  допрашивал  Аванесова  в  маленьком  узком  кабинете
Айрапетова.  Задержанный  врал,  нагло  глядя  в  глаза  Белову.
Где-то  в  самой  глубине  их  Сергей  видел,  как  смеется  над  ним
этот  огромный  мускулистый  человек.  Даже  видавший  виды  Ази-
вов  молча  возмущенно  всплеснул  руками,  словно  собираясь  ап¬
лодировать.
 — 	Так  вы  отказываетесь  говорить  правду?  —  спросил  Белов.
 — 	А  я  что  делаю?  —  усмехнулся  донельзя  довольный  задер¬
жанный.
 — 	Зачем  вы  приезжали  в  Москву?
 — 	Какая  Москва,  начальник?  В  Тбилиси  был,  в  Ереване  был,
в  Кутаиси  был,  в  Батуми  был,  —  Аванесов  привстал.
 — 	Сидеть,  —  Азизов  схватился  за  кобуру.
 — 	Слушай,  что  такой  нервный,  а?  Сижу,  видишь!  —  Аване¬
сов  покачал  головой  осуждающе.
 — 	Мы  устроим  вам  очную  ставку  с  Рахимовым,  —  Сергей
встал.
 — 	Кто  такой?  —  заволновался  Аванесов.
 — 	Летчик,  с  которым  вы  летели.  Пригласить?
 — 	Ну  зачем,  а?  Был  в  Москве.  Фрукты  возил,  зелень-мелень.
 — 	А  что  вы  делали  на  квартире  Судина?
 — 	Никакого  Судина  не  знаю,  —  ответил,  внезапно  став
серьезным,  Аванесов.
 — 	Пригласите  Валиеву,  капитан,  —  попросил  Белов  Айрапе¬
това.
 — 	Стой,  начальник.  Ах,  —  задержанный  замотал  головой  и
с  силой  ударил  кулаком  по  колену,  —  сука  баба,  тварь.  Не  зо¬
ви.  Буду  говорить.  Только  ты  мне  как  чистосердечное  признание
оформи.  Как...
 — 	Может  быть,  вам  оформить  явку  с  повинной?  —  с  иронией
спросил  его  Белов.  —  Может  быть,  вы  в  угрозыск  сами  пришли?
Я  советую  вам  говорить  правду.
 «Из  протокола  допроса  Аванесова  Г.  Г.
 Вопрос.  Кто  такой  хозяин?
 Ответ.  Абдулаев  Вагиф  Абдулаевич.
 Вопрос.  За  что  вы  должны  были  убрать  Судина?
 Ответ.  Морденок  знал  много.
 Вопрос.  Почему  возникла  такая  необходимость?
 252

Ответ.  Мне  хозяин  сказал,  что  Илья  спутался  в  Белоруссии
с  какими-то  бандитами-каэрами.  Мол,  они  ему  за  дела  давали
золото  и  деньги.  Он  сказал:  банду  по  нынешним  временам  быст¬
ро  повырежут  и  выйдут  на  Илью,  а  через  него  на  нас.
 Вопрос.  Какие  дела  были  у  Судина  с  бандитами?
 Ответ.  Не  знаю.
 Вопрос.  Что  вы  искали  на  квартире  Судина?
 Ответ.  Деньги  и  золото.
 Вопрос.  Нашли?
 Ответ.  Нет.
 Вопрос.  Какие  документы  вам  велено  было  забрать?
 Ответ.  Те,  что  лежали  в  красной  кожаной  папке.
 Вопрос.  Что  это  были  за  документы?
 Ответ.  Какие-то  накладные  и  счета.  Я  в  этом  ничего  не  по-
HHM2VO.
 Вопрос.  Что  еще  вы  взяли  в  квартире  Судина?
 Ответ.  Кожаное  пальто,  пыжиковую  шапку,  три  костюма,  все
письма  и  записные  книжки,  золотые  вещи.
 Вопрос.  Какие?
 Ответ.  Часы  семь  штук,  двенадцать  колец,  три  портсигара
и  браслет.
 Вопрос.  Где  вы  их  нашли?
 Ответ.  В  шкафу  под  бельем.
 Вопрос.  Как  вы  добирались  в  Москву?
 Ответ.  Поездом.
 Вопрос.  Где  жили?
 Ответ.  В  Доме  колхозника  на  Дорогомиловском  рынке...»
 Той  же  ночью  у  себя  на  квартире  был  арестован  Абдулаев.
С  ним  работали  почти  неделю.  Абдулаев  брал  на  себя  все,  кроме
организации  убийства  Судина.  Он  признал  спекуляцию,  скупку  и
торговлю  золотом,  наркотики.  Только  через  неделю,  припертый
следователем  актами  экспертиз,  очными  ставками  и  показания¬
ми  Аванесова,  Абдулаев  сдался.
 «Из  протокола  допроса  Абдулаева  В.  А.
 ...Ответ.  Осенью  прошлого  года  ко  мне  приехал  Судин  и  рас¬
сказал,  что  в  Белоруссии  он  вступил  в  контакт  со  своим  старым
другом.  Якобы  его  друг  руководит  бандой.
 Вопрос.  Что  говорил  вам  Судин  о  составе,  вооружении,  дисло¬
кации  банды?
 Ответ.  Я  не  понимаю,  что  значит  слово  «дислокация».
 Вопрос.  Место  расположения  банды?
 Ответ.  Где-то  в  Барановичской  области.  Он  не  уточнил.
 Вопрос.  Состав  и  вооружение?
 Ответ.  Не  говорил.
 Вопрос.  Кто  возглавляет  банду?
 Ответ.  Какой-то  его  старый  друг,  с  которым  он  сошелся  во
Львове  в  1940  году.
 Вопрос.  Чем  занимается  банда?
 Ответ.  Он  объяснил,  что  они  нападают  на  сберкассы,  отделе¬
ния  госбанков,  почты.
 253

Вопрос.  Что  вы  ответили  Судину?
 Ответ.  Я  сказал,  что  мы  хозяйственники,  поэтому  ничего  об¬
щего  не  должны  иметь  с  каэрамп.
 Вопрос.  Прервал  Судин  отношения  с  бандитами?
 Ответ.  Нет.  Он  приезжал  в  Баку  и  хвастался  деньгами
золотом.  Угрожал  мне  физической  расправой.
 Вопрос.  Конкретнее?
 Ответ.  Когда  я  отказался  поставить  медикаменты  и  продо¬
вольствие,  он  сказал,  что  вызовет  из  Белоруссии  человека,  кото¬
рый  рассчитается  со  мной.
 Вопрос.  Какие  дела  были  у  Судпна  с  бандитами?
 Ответ.  Он  отвозил  в  условленное  место  медикаменты  и  про¬
довольствие,  получал  от  них  для  реализации  награбленную  ма¬
нуфактуру  и  носильные  вещи.
 Вопрос.  Среди  изъятых  у  вас  бумаг  обнаружено  письмо,  ад¬
ресованное  покойному:  «Милый  дядя.  Ты  пишешь,  что  твой  стар¬
ший  брат  очень  плох.  Не  бойся,  мы  высылаем  хорошего  врача.
Пусть  летчик  проводит  его  к  нему.  Любящий  тебя  племянник».
Чье  это  письмо?
 Ответ.  Не  знаю.,.»
 Ежедневно  в  ходе  расследования  Белов  докладывал  Данитову
в  Москву.  После  того  как  он  передал  ему  выдержку  из  протоко¬
ла  Абдулаева,  подполковник  помолчал  и  сказал  Сергею:
 — 	Ну,  кажется,  все.  Распорядись,  чтобы  этапировали  в  Моск¬
ву  Валиеву  и  Аванесова,  и  вылетай.  Самолет  уходит  завтра  ут¬
ром,  договоренность  есть.
 — 	Хорошо,  Иван  Александрович.
 — 	Да,  кстати,  тут  тебя  четыре  письма  ждут.  Пришли  на  от¬
дел.  Личные.  Может,  что  важное,  —  хитро  спросил  Данилов,  —
так  давай  я  вскрою  и  прочту  тебе.
 — 	Нет,  —  заорал  Сергей  в  трубку,  —  это  не  служебные,  Ван
Саныч,  это  мне!
 — 	Ну  если  так,  не  буду.  Вылетай.
 На  аэродром  Белова  провожали  Азизов  с  Айрапетовым.  Вез
их  все  тот  же  автобус.  Когда  они  подъехали  к  КПП,  Айрапетов
убежал  куда-то  и  вернулся  с  летчиком.
 — 	Этот  груз?  —  Летчик  показал  на  мешок  и  ящик,  лежа¬
щие  в  углу  салона.
 — 	Он,  —  подтвердил  Айрапетов.
 — 	Ладно,  возьму.  Только  грузите  скорей.
 — 	Взяли,  ребята,  —  скомандовал  Борис.
 — 	Что  это?  —  удивился  Сергей.
 — 	Подарок,  —  небрежно  ответил  Азизов,  —  твоим  ребятам.
Фрукты  сухие  и  вино.  От  нас.
 — 	Зачем...  —  начал  было  Сергей  и  осекся,  посмотрев  на  их
лица.
 Они  погрузили  мешок  и  ящик.  Обнялись  крепко.  Из  иллюми¬
натора  Белов  еще  несколько  минут  видел  их.  Потом  земля  на¬
кренилась,  самолет  лег  курсом  на  запад.  Сергею  почему-то  было
очень  грустно.  За  эти  дни  он  сдружился  с  невозмутимым  Бори-
 254

сом  Айрапетовым  и  стремительным,  веселым  Рашидом  Азизо¬
вым.  Он  только  начинал  жизнь  и  не  привык  еще  к  горечи  рас¬
ставаний.  Потом,  через  много  лет,  он  поймет,  что  этим  и  пре¬
красна  жизнь,  дарящая  встречи  и  разлуки.  Он  летел  в  Москву
и  думал  о  другом.  Мысли  его  были  заняты  рассуждением  о  ве¬
ликом  братстве  людей,  живущих  в  разных  концах  страны,  по¬
рой  никогда  не  видящих  друг  друга.  Всех  их  объединяла  служ¬
ба  в  милиции,  они  были  словно  рыцари  одного  ордена,  основной
закон  которого  —  бескорыстная  и  беззаветная  дружба.
 ГЛАВА  ПЯТАЯ
 Февраль.  Москва
 Данилов
 «Начинаем  обзор  новостей,  —  звучно  и  неестественно  бодро
раздался  голос  диктора.  —  Корреспондент  «Правды»  передает
из  Рязани.  Колхозники  сельхозартели  «Красная  звезда»  Рязан¬
ского  района  к  XXVII  годовщине  Красной  Армии  создали  при
сельской  школе  фонд  помощи  детям  фронтовиков.  Решением  об¬
щего  собрания  в  этот  фонд  передано  90  пудов  зерна,  120  пудов
картофеля,  50  килограммов  шерсти,  жира,  10  тысяч  рублей.
Из  личных  средств  члены  артели  дополнительно  собрали  для
этой  же  цели  30  тысяч  рублей.
 Члены  колхоза  «Строитель»  выделили  в  фонд  помощи  детям
фронтовиков  42  пуда  зерна,  90  пудов  картофеля  и  5  тысяч
рублей».
 Данилов  дослушал  информацию  и  выключил  радио.  Ему  необ¬
ходимо  было  собраться  с  мыслями.  Сегодня  утром  позвонил
врач  и  сказал,  что  Кузыма-Бурковский  чувствует  себя  вполне
прилично  и  работать  с  ним  можно.  Иван  Александрович  прика¬
зал  доставить  к  нему  арестованного  в  14.00.  Следовать  -  ъно,  у
него  оставалось  два  часа.  Дело,  начавшееся  с  происшествия  в
Зачатьевском  переулке,  значительно  переросло  рамки  обыкно¬
венного  убийства.  В  него  оказались  втянуты  самые  разные  лю¬
ди,  занимавшиеся  уголовщиной  почти  всех  видов.  От  квартиры
пятнадцать  следы  привели  к  крупным  махинаторам  из  Азер¬
байджана  и  профессиональному  уголовнику  Аванесову,  протяну¬
лась  нить  в  Белоруссию  к  банде  Крука.
 —  Цветное  дело,  —  сказал  начальник  МУРа,  прочитав  мате¬
риалы,  —  но  к  нашей  чести  надо  отметить,  мы  сработали  пре¬
дельно  оперативно.  Дальше  забота  ГУББ.  МУР  есть  МУР,  наше
255

дело  столицу  охранять.  Твоя  задача,  Иван,  допросить  этого
Бурковского  и  все  данные  на  стол  товарищам  из  наркомата.
Только  поторопись.  Читал  сводку?  Ведь  там  новая  банда  объ¬
явилась,  «Черная  кошка».  Тебе  ею  заниматься  придется.
 Пока  суд  да  дело,  Данилов  полностью  переключил  Муравьева
на  эту  «кошку»,  а  сам  решил  довести  до  конца  старое  дело.
Запросы  и  акты  экспертиз  подтвердили,  что  деньги,  найденные
у  Судина  и  Алтунина,  действительно  захвачены  бандой  Крука,
золото  тоже.  Пришли  ответы  по  поводу  документов  Алтунина.
Действительно,  он  окончил  Ейское  летное  училище  с  прекрас¬
ной  характеристикой.  В  военной  прокуратуре  нашлось  дело  о
его  дезертирстве.  В  деле  был  послужной  список  и  характеристи¬
ка  на  летчика  первого  класса,  командира  звена  истребительного
полка  капитана  Алтунина.  Там  же  нашлись  и  протоколы  допро¬
сов  его  командиров  и  сослуживцев.  Все  они,  как  один,  говорили
о  случившемся  с  недоумением.  Военный  следователь,  основы¬
ваясь  на  этих  в  общем-то  безукоризненно  положительных  доку¬
ментах,  высказал  мнение,  что  Алтунина  могли  убить  украинские
националисты,  а  тело  спрятать.
 Падение  Алтунина  было  настолько  стремительным  и  непонят¬
ным,  что  Данилов,  многое  повидавший  на  своем  веку,  никак  не
мог  это  объяснить.  Он  еще  раз  решил  посмотреть  его  показания.
 Показания  Алтунина
 «Я  не  буду  писать  о  детстве  и  юности  как  о  времени,  не
имеющем  отношения  к  тому,  что  произошло  со  мной.  Говорят,
что  человек  сам  пишет  свою  биографию.  Я  не  сумел.  Окончив
училище,  я  служил  в  различных  авиационных  соединениях.
Мечтал  о  перелетах  и  рекордах  высоты.  Подавал  заявления  с
просьбой  отправить  меня  воевать  в  Испанию,  просился  на  фин¬
ский  фронт.  Но  служба  в  армии  —  это  прежде  всего  дисципли¬
на.  Так  объясняли  мне,  и  я,  понимая  это,  мирился.
 В  1940  году  наша  часть  была  переведена  на  земли  воссоеди¬
ненной  Западной  Украины.  Мы  стояли  под  городом  Львовом.
Я  не  хочу  рассказывать  о  том,  какое  впечатление  на  нас,  людей,
служивших  до  этого  в  маленьких  русских  городках,  произвел
элегантный  веселый  город.  Львов  тогда  еще  жил  по  старым  за¬
конам.  Я  не  хочу  описывать  магазины  и  рестораны,  женщин,
словом,  все,  что  встретилось  мне  там.  Я  внезапно  почувствовал
себя  совершенно  в  другом,  незнакомом,  красивом  мире.  Но  все
это  лирика.
 В  нашей  части  работала  по  вольному  найму  Зося  Здановская.
Ей  было  двадцать  пять  лет,  и  вряд  ли  в  полку  нашелся  бы  лет¬
чик,  не  пытавшийся  ухаживать  за  ней.  Мне  повезло  больше
всех.  У  нас  начался  роман.  Лирическую  часть  я  оставлю  для
себя.  Вам  же  хочу  сказать,  что  никогда  я  не  был  так  увлечен
женщиной.  Через  некоторое  время  я  уже  жил  у  нее  на  квар-
 256

тире,  но  об  этом,  правда,  в  части  ничего  не  знали.  Мы  вели
веселую  жизнь.  Прогулки,  театры,  кино,  рестораны.
 Однажды  Зося  познакомила  меня  со  своими  друзьями  Болесла¬
вом  Скрыпником  и  Ильей  Судинским.  Новые  знакомые  мне  по¬
нравились,  они  были  щедры  и  веселы.  Мы  часто  бывали  в  ре¬
сторанах.  Платили  всегда  они,  а  это  меня  устраивало,  так  как
командирское  жалованье  небесконечно,
 1  июня  1941  года,  я  очень  хорошо  помню  этот  день,  мы  пьян¬
ствовали  в  ресторане  «Бристоль»,  там  я  встретил  летчика  из  на¬
шего  полка  лейтенанта  Мирошникова.  Я  был  пьян,  и  мне  пока¬
залось,  что  он  ухаживает  за  Зосей.  Скрыпник,  подливая  мне
коньяк,  все  время  говорил:
 —  Олень.  Он  твою  бабу  уводит,  а  ты  смотришь.
 Дальше  я  ничего  не  помню.  Очнулся  я  на  квартире  Судинско-
го  и  первое,  что  увидел,  свой  пистолет,  лежащий  у  кровати.
Я  поднял  его  и  почувствовал  кислый  запах,  появляющийся  у
нечищеного  оружия  после  стрельбы.  В  комнату  вошли  Зося,
Болеслав  и  Илья.  Они  и  рассказали  мне,  что,  пьяный,  в  драке;
у  Стрийского  парка  я  застрелил  Мирошникова.  Зося,  плача,  до¬
бавила,  что  она  была  в  части  и  меня  ищут,  чтобы  отдать  в
трибунал.
 Так  из  удачливого  командира  авиации  я  сразу  же  стал  пре¬
ступником.  Я  решил  пойти  в  часть.  Но  Зося  и  ее  друзья  отго¬
ворили  меня.  Мы  пили  опять,  и  я  вдруг  понял,  что  они  правы,
в  тридцать  лет  незачем  умирать.  Они  достали  мне  другие  до¬
кументы,  и  мы  с  Ильей  уехали  в  Баку.  Перед  отъездом  у  нас
был  разговор  со  Скрыпником,  он  объяснил  мне,  кто  он  такой,
п  предложил  вместе  зарабатывать  деньги.  Так,  я  помог  ему  в
ограблении  часового  магазина.  Мы  взяли  там  много  золотых
часов.  Судпнский  быстро  реализовал  их,  и  мы  уехали.  Но  не
просто  в  Баку.  Скрыпник  подбивал  меня  там  подготовить  угон
рейсового  самолета  и  перелететь  через  границу.  Он  сказал,  что
там  мы  с  Зосей  будем  жить  как  цари.  Тогда  мне  было  все  рав¬
но,  и  я  согласился.  Мы  уехали  с  Судинским,  а  Зося  и  Скрыпник
должны  были  догнать  нас.  Но  планы  Скрыпника  так  и  не  осу¬
ществились:  началась  война.  В  Баку  я  жил  под  фамилией  Суп¬
рун  и  работал  шофером  в  Азпотребсоюзе.  Илье  удалось  достать
мне  липовое  заключение  медкомиссии  о  моей  непригодности  для
воинской  службы.  Я  возил  какие-то  вещи  и  получал  за  это
деньги  (долю)  и  продукты.
 В  1944  году  мы  с  Судинским  уехали  в  Москву.  Здесь  он  дал
мне  документы  на  имя  полковника  авиации  Чистякова,  слуша¬
теля  Академии  генштаба.  Я  жил  под  чужим  именем,  носил  чу¬
жие  погоны  и  ордена.  Деньги  были,  и  я  посещал  коммерческие
рестораны.  Мне  даже  хотелось,  чтобы  меня  арестовали.  Я  часто
спрашивал  Илью,  зачем  я  ему  нужен.  Он  пояснил  мне,  что  го¬
товит  одну  аферу,  а  полковник  авиации,  фронтовик  и  орденоно¬
сец  легче  сможет  ее  провернуть.
 Однажды  Илья  вернулся  из  Белоруссии  и  рассказал  мне,  что
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
257

встретил  Скрыпника,  он  руководит  бандой,  у  него  много  денег
и  золота.  Я  должен  буду  в  начале  марта  поехать  в  Барановичи,
разыскать  пивную  на  Красноармейской  и  там  ждать  человека
от  Болеслава.  Потом  вместе  с  бандой  уйти  в  Эстонию,  там  за¬
хватить  самолет  и  перелететь  в  Швецию  вместе  с  Ильей  и  Боле¬
славом.  А  пока  на  мою  дачу  будут  приходить  письма,  которые
я,  не  распечатывая,  обязан  отдавать  Илье.  Кроме  того,  ко  мне
будут  приезжать  люди  и  оставлять  для  него  деньги.
 Писем  было  четыре.  Деньги  передавали  дважды.  Кто,  я  не
видел:  их  клали  в  бочку  у  сарая.  Один  раз  я  их  передал,  потом
забрал  себе  200  тысяч.
 В  январе  ко  мне  приехал  Кузыма  и  начал  угрожать.  Я  сказал,
что  передал  деньги  Илье.  Он  велел  мне  проводить  его  к  Судин-
сксму.
 —  Я  его  убью,  падлу,  —  сказал  он.
 Я  решил  проводить  его  и  скрыться,  деньги  у  меня  были.  Даль¬
нейшее  вам  известно.
 В.  Алту  яп
 Данилов,  перечитав  его  показания,  снова  поразился,  как  мог
внезапно  погибнуть  человек.  Неглупый,  смелый,  когда-то  хоро¬
ший  летчик.  Страх  заставил  его  стать  дезертиром.  Алтунин  ни¬
кого  не  убивал.  Данилов  проверил  его  показания.  В  тот  день
лейтенант  Мирошников  спокойно  вернулся  домой.  Он  и  сейчас
жив  и  здоров.  Только  уже  не  лейтенант,  а  подполковник.  Алту¬
нин  попался  на  обычную  бандитскую  провокацию.  Сначала  эта
Зося  выбрала  его,  потом  Алтунина  споили,  подавили  его  волю.
Ну  а  спектакль  —  несложная  штука  для  таких  людей,  как
Крук  и  Судинский.
 Ладно,  об  этом  после.  Капитан  Токмаков  из  Белорусского
УББ  привез  материалы  на  Бурковского.  Да,  это  тот  еще  фрукт.
Ограбления,  налеты,  убийства.
 Иван  Александрович  посмотрел  на  часы.  Скоро  приведут
Бурковского.  Надо  пригласить  Токмакова,  пусть  посидит,  по¬
слушает,  ему  это  будет  наверняка  интересно.
 Данилов  и  Бурковский
 Нет,  теперь  арестованный  был  совсем  другим.  Врачи  поста¬
рались.  Бурковский  выглядел  вполне  прилично,  даже  глаза  ста¬
ли  осмысленными.  Они  жили  отдельно  на  отекшем  мучнистом
лице,  настороженные  и  холодные.
 —  Ну  что  смотришь,  —  спросил  его  Токмаков,  —  не  узнал?
 —  Я  твою  подлючую  рожу,  мент,  на  всю  жизнь  запом¬
нил,  —  с  затаенной  ненавистью  сказал  Бурковский.
 —  Слушайте,  Бурковский,  ведите  себя  прилично,  —  Дани¬
лов  чуть  повысил  голос,  —  вы  не  в  камере.
 —  Это  точно,  —  задержанный  резко  повернулся  к  нему,  —
в  камере  мы  бы  тебя  у  параши  задавили.
 —  Вы  будете  отвечать  на  вопросы?
 258

—  Нет.
 —  У  нас  достаточно  данных,  чтобы  передать  дело  в  суд.  Но
мм  бы  хотели...
 —  Хотели.  Ну  и  хотите.  Я  все  это  беру.  Да,  убивал,  грабил.
Беру.
 —  Чистосердечное...
 —  А,  тебе  признание  нужно!  Нет,  не  купишь.  Я  был  в  за¬
коне  и  есть  в  законе.  Мы  своих  не  продаем.  Что  мое,  возьму.
 —  Где  базируется  Крук  со  своими  людьми?
 —  Ищи.  Тебе  деньги  за  это  платят.  Я  ничего  не  скажу.
Никогда.  Мне  и  так  вышка,  умру  как  законник,  а  не  как  сука.
 —  Хотите  ознакомиться  с  документами,  изобличающими  вас?
 —  Незачем.  Я  к  стенке  лучше  пойду,  зато  честен  перед  «за¬
коном»  своим  буду.  Сбегу,  на  любой  «толковище»  отмажусь.
 Токмаков  встал,  обошел  вокруг  сидящего  на  стуле  Бурков-
ского.  Тот,  прищурившись,  провожал  его  глазами,  готовый  мо¬
ментально  среагировать  на  любое  движение  капитана.
 —  Значив,  умрешь  молча?  —  Токмаков  наклонился  к  нему.
 —  Как  бок-то,  болит?  —  спокойно  спросил  Бурковскпй.
 —  Болит  иногда.
 —  Хорошо  тебя  заштопали,  мент.  Я-то  думал,  отгулял  ты.
Эх,  надо  было  для  верности  еще  одну  пулю  в  тебя,  лежачего,
пустить.  Да  засуетился  с  делами.  Вот  и  ошибочка  вышла.  Фарт
твой.  Значит,  жив.
 —  Как  видишь,  —  белозубо  улыбнулся  Токмаков,  —  ошиб¬
ся  ты,  Бурковский,  я  еще  поживу,  глядишь,  и  дождусь  такого
дня,  когда  мы  вас  всех  переловим.
 —  Нас  возьмешь,  другие  найдутся.  «Закон»,  он  вечный.
 —  Нет,  Бурковский,  —  перебил  его  Данилов,  —  «закон»  твой
воровской  скоро  кончится.  Напрасно  себя  тешишь.  Так  будем  по
делу  говорить?
 —  Вызывай  конвой,  начальник,  не  выйдет  у  нас  душевного
разговора.
 И,  уходя,  от  дверей  бросил  через  плечо:
 —  Кто  знает,  может,  и  свидимся  еще.  У  нас  в  сороковом  в
пересыльной  тюрьме  много  таких,  как  вы,  попадалось,  так  мы
их...
 Он  скрипнул  зубами  и  гулко  хлопнул  дверью.
 —  Этого  гада,  —  зло  выдохнул  капитан,  —  его,  товарищ
подполковник,  сразу  на  месте  бить  надо.  Я  предупреждал,  что
не  скажет  ничего.  Он  у  Крука  самый  что  ни  на  есть  зловредный
бандит  был.
 —  Он  ранил  вас?  —  поинтересовался  Данилов.
 —  Было  дело.  Можно  закурить?  Спасибо.  Не  успел  я  тогда...
 —  Хорошо  стреляет  тот,  кто  стреляет  первым.  —  Данилов
посмотрел  на  Токмакова.
 —  Да  нет,  —  капитан  дернул  щекой,  —  я  его  мог  подстре¬
лить,  но  живым  хотел  взять.
 Данилову  нравился  этот  человек.  Были  в  Токмакове  сила,
уверенность.  Он  знал  цену  словам,  умел  отстоять  свое  мнение
17* 	259

на  любом  уровне  беседы.  В  этом  Иван  Александрович  убедился,
присутствуя  при  разговоре  капитана  с  Сергеем  Серебровским.
Токмаков  в  угрозыске  служил  с  тридцать  девятого,  сразу  после
школы  милиции  уехал  в  Белоруссию.  Воевал  в  партизанском  от¬
ряде,  после  освобождения  опять  вернулся  в  угрозыск.  Токмаков
отлично  знал  оперативную  обстановку,  был,  безусловно,  храбрым
и  инициативным  оперативником.
 Сразу  же  после  их  знакомства  капитан  сказал:
 —  С  Бурковским  ничего  не  выйдет.  Он  пойдет  к  стенке,  не
облегчая  душу  исповедью.
 Тогда  Данилов  не  поверил,  а  вот  сегодня,  увидев  глаза  Бур-
ковского,  холодные,  полные  ненависти,  понял  —  Токмаков  прав.
Всю  свою  жизнь  Данилов  работал  в  отделе  особо  опасных  пре¬
ступлений.  За  эти  годы  перед  его  глазами  прошло  много  людей,
которых  после  суда  ждала  высшая  мера.  Одни  плакали,  умоля¬
ли  простить  их,  другие  сами  вызывались  помочь  следствию,  ви¬
дя  в  этом  единственный  шанс  попасть  не  к  стенке,  а  в  лагерь,
третьи  с  трудом  сдерживали  себя,  но  все  же  держались.  Бурков-
ский  принадлежал  к  той  редкой  категории  бандитов,  у  которых
ненависть  доминировала  над  всеми  другими  чувствами.  С  таки¬
ми,  как  он,  Данилов  встречался  в  далеком  двадцатом,  потом  в
сорок  первом.  Тогда  в  этом  кабинете  сидел  бывший  юнкер  Анд¬
рей  Широков,  самый  удачливый  бандит,  которого  встречал  Да¬
нилов  за  свою  службу  в  милиции.  У  него  были  такие  же,  как  у
Бурковского,  глаза,  спокойные,  выцветшие  от  ненависти.
 Ничего  не  .поделаешь,  видимо,  Бурковский  будет  молчать.
И  он  действительно  молчал.  И  когда  его  допрашивал  невозму¬
тимый  Степан  Федорович  Чернышев,  и  когда  с  ним  работали  сле¬
дователи  из  ГУББ.
 —  Законченная  сволочь,  —  резюмировал  потом  Серебров-
ский,  —  с  ним  кашу  не  сваришь.  Волк.  Ничего  в  нем  человече¬
ского  не  осталось.
 Они  закончили  дело  об  убийстве  в  Зачатьевском  переулке.
Дело  Валиевой,  Аванесова  и  Бурковского  было  передано  в  про¬
куратуру.  Теперь  они  должны  были  предстать  перед  судом.  Дру¬
гие  заботы  волновали  Данилова.  В  городе  появилась  опасная
банда  «Черная  кошка».
 ГЛАВА  ШЕСТАЯ
Март.  Москва
 ТАСС
 Воздушный  бой  самолета  У-2  с  «юнкерсом».
 1-й  Украинский  фронт  2  марта  (по  телеграфу).
 Есе  плотнее  сжимают  наши  войска  кольцо  вокруг  окружен¬
ного  гарнизона  в  Бреслау.  Противник  яростно  сопротивляется.
Идут  упорные  бои  за  каждый  дом,  за  каждый  квартал.  Большую
260

помощь  нашим  наземным  войскам  оказывает  авиация.  Над  горо¬
дом  ни  днем,  ни  ночью  не  смолкает  гул  советских  самолетов.
Немецкое  командование  пытается  оказать  помощь  с  воздуха  ок¬
руженному  гарнизону.  Транспортные  «юнкерсы»,  нагруженные
боеприпасами  и  продовольствием,  стараются  ночью  проникнуть
в  район  окружения.  Но  наши  прославленные  «Поликарповы-2»
(У-2)  с  наступлением  темноты  блокируют  посадочную  площадку,
вынуждая  немцев  сбрасывать  грузы  на  парашютах.  В  результа¬
те  грузы  часто  падают  в  расположение  наших  войск.
 На  днях  летчик,  младший  лейтенант  Филипчик,  барражируя
в  районе  города  на  самолете  У-2,  заметил  «Юнкерс-52»,  который
сбрасывал  грузы.  Штурман,  лейтенант  Клименко,  из  пулемета
открыл  огонь  по  вражескому  самолету.  Немецкий  бомбардиров¬
щик  загорелся  и,  объятый  пламенем,  рухнул  на  землю.  Нельзя
не  выделить  этот  редкостный  даже  для  наших  бесстрашных  ста¬
линских  соколов  эпизод:  легкомоторный  самолет  У-2  сбил  трех¬
моторную  неприятельскую  машину!
 Данилов
 Он  перебирался  в  новый  кабинет.  Вчера  его  вызвал  началь¬
ник  московской  милиции  генерал  Махоньков  и  поздравил  с  при¬
своением  очередного  звания  и  новой  должностью.  Данилов  стал
замначальника  МУРа.  Кабинет  его  выходил  в  ту  же  приемную,
что  и  начальника.
 Новая  комната  была  непривычно  большой,  даже  его  сейф,
с  огромным  трудом  перетащенный  из  старого  кабинета,  казал¬
ся  маленьким.  Нового  начальника  отдела  вместо  него  пока  еще
не  прислали,  поэтому  в  сейфе  лежали  прежние  документы  и  раз¬
работки.  В  общем-то,  март  начинался  неплохо.  Игорь  Муравьев
плотно  сел  на  хвост  этой  самой  «кошке».  Вчера  вечером  на  даче
в  Голицыне  опергруппа  после  перестрелки  захватила  двух  участ¬
ников  банды,  и  один  уже  начал  давать  показания.  Пока  все
складывалось  неплохо.  Данилов  читал  протокол  допроса.  Если
все  будет  так,  как  надо,  то  через  месяц  основную  часть  этой  самой
«кошки»  можно  обезвредить.  И  это  необходимо  сделать  как  мож¬
но  скорее,  потому  что  по  городу  ползли  самые  невероятные  слу¬
хи.  В  очередях,  в  метро  и  трамваях  говорили  только  о  «Черной
кошке».  Казалось,  что  в  Москве  действует  минимум  полк  хоро¬
шо  вооруженных  п  наглых  преступников.
 В  МУРе  непрерывно  звонили  телефоны.  И  разного  уровня  ру¬
ководящие  голоса  требовали  немедленных  мер.  Все  это  нервиро¬
вало  и  мешало  работать.
 Иван  Александрович  писал  план  оперативных  мероприятий.
Он  дошел  уже  до  третьего  пункта,  когда  в  кабинет  без  стука,
такое  уж  у  него  было  право,  заглянул  Осетров:
 —  Товарищ  полковник,  вас  к  начальнику.
 Начальник  сидел  неестественно  прямо,  барабаня  пальцами  по
столу.  Лицо  у  него  было  красным  и  недовольным.
 261

—  Чем  занят?  —  резко  спросил  он.
 —  Пишу  план  оперативных  мероприятий.
 —  Много  написал?
 —  Да  нет,  только  начал.
 —  Другие  допишут,  —  в  голосе  начальника  проскользнули
злые  нотки.
 —  Это  как  же?
 —  Да  так  же,  —  находчиво  ответил  начальник  и  толкнул
по  столу  к  Данилову  листок  бумаги.
 Выписка  из  приказа  по  НКВД  СССР
 «В  связи  с  усилением  активизации  банд  на  территории  Ба¬
рановичской  и  Пинской  областей  в  помощь  УББ  НКВД  БССР
создается  специальная  бригада  ГУББ  НКВД  СССР.  Руководитель
бригады  начальник  отдела  ГУББ  полковник  Серебровский,  в
бригаду  входят...»
 Дальше  шло  перечисление  фамилий  работников  наркомата
и...  «замначальника  МУРа  полковник  Данилов,  старший  опер¬
уполномоченный  капитан  Самохин,  оперуполномоченные  стар¬
ший  лейтенант  Белов  и  лейтенант  Никитин...»
 —  Это  как  же?  —  растерянно  спросил  Данилов.  —  А  «кош¬
ка»?
 —  Кошка,  собака.  Я  Серебровского  отматюгал,  когда  он  мне
позвонил,  и  сказал,  что  людей  не  дам.  Так  знаешь,  кто  со  мной
говорил?  То-то.  Нарком.
 Данилов  присвистнул.
 —  Вот  так,  —  продолжал  начальник,  —  он  мне  сказал:  ты,
мол,  это  местничество  брось.  Тоже  нашелся  уездный  князь.
О  Москве  мы  подумаем,  поможем  вам.  Но  надо  искоренить  банды
там,  в  республиках,  а  то  сев  скоро.  Понял?
 —  Не  совсем.
 —  А  чего  тут  понимать?  Час  тебе  на  сборы,  на  тары  и  бары
и  дуй  в  наркомат.
 —  Кто  будет  курировать  операцию  по  «кошке»  этой?
 —  Сам  тряхну  стариной,  —  начальник  в  сердцах  саданул
кулаком  по  столу,  —  начальство.  Ему  всегда  видней.  Да,  кста¬
ти,  там,  в  наркомате,  тебя  сюрприз  ждет.
 —  Какой?
 —  Новый  зам  в  ГУББ  твой  лучший  друг.
 —  Кто?
 —  Комиссар  милиции  третьего  ранга  Королев.
 —  Виктор  Кузьмич?
 —  Именно.
 —  Так  он  же  в  госбезопасности  служил.
 —  Мало  ли  что  было.  Теперь  переаттестовали  его  и  к  нам.
 —  Да?  —  удивился  Данилов.  Он  знал  Королева  с  сентября
сорок  первого.  Считал  его  опытным  и  инициативным  работни¬
ком  госбезопасности.  Но  пути  господни  неисповедимы.
 —  Кстати,  —  перебил  его  мысли  начальник,  —  явишься
прямо  к  комиссару  Королеву.
 262

Данилов  вернулся  в  свой  кабинет,  сел  и  крепко  задумался.
Не  ко  времени  пришел  этот  приказ.  Иван  Александрович  вооб¬
ще  не  любил  уезжать  из  Москвы.  Здесь  он  знал  все,  начиная
от  проходных  дворов,  кончая  воровскими  малинами.  Знал,  на  ко¬
го  опереться  и  на  кого  нужно  нажать,  чтобы  получить  необхо¬
димые  сведения.  Там,  в  Западной  Белоруссии,  ему  придется  хо¬
дить  как  слепому,  с  поводырем.  Тем  более  что  банды  базируют¬
ся  не  в  городе,  а  в  лесу.  Значит,  придется  работать  в  основном
в  сельской  местности.
 Данилов  посмотрел  на  часы.  Одиннадцать.  Вызывая  его  в
наркомат,  конкретного  времени  не  назвали,  приказали  прибыть
сегодня.  Поэтому  он  все  же  дописал  план.  Потом  вызвал  Му¬
равьева  и  оговорил  с  ним  все  детали  предстоящей  разработки.
Пообедал,  зашел  в  ОББ  и  распорядился  о  командировке  Белова,
Никитина  и  Самохина.  Только  после  этого  отправился  в  нар¬
комат.
 Он  вышел  из  управления  и  невольно  зажмурился:  над  кры¬
шами  домов  висело  по-весеннему  яркое  солнце.  С  бульваров  до¬
носился  запах  талого  снега.  И  хотя  он  был  еще  по-зимнему  пу¬
шист,  ветер  пах  именно  таянием.  Данилов  медленно  шел  по  Пет¬
ровке,  отмечая  первые  приметы  весны.  Он  видел  их  в  стеклян¬
ном  блеске  сосулек,  в  первой  слякотной  кашице  на  тротуаре,  в
глазах  прохожих.
 Москва  после  четырех  лет  военного  аскетизма  вновь  стано¬
вилась  нарядной.  Солнце  отражалось  в  чистых  окнах,  с  кото¬
рых  исчезли  бумажные  перекрестия,  витрины  магазинов  осво¬
бодились  от  деревянных  козырьков  и  мешков  с  песком.  Посте¬
пенно  с  улиц  исчезали  ватники  и  шинели.  Люди  ходили  в  нор¬
мальных  зимних  пальто,  женщины  надели  меховые  шубы.
Встречалось  еще  много  военных,  и  золото  их  погон  еще  больше
украшало  толпу.
 Проходя  мимо  Столешникова,  он  отметил,  что  в  кафе  «Крас¬
ный  мак»  моют  окна  и  обновили  вывеску  над  входом.  Значит,
скоро  его  откроют.  А  если  так,  то  свой  приезд  из  Белоруссии  он
с  Наташей  отметит  именно  там.  На  углу  бойко  торговали  моро¬
женщицы.  «Мишка  на  Севере»,  «Машка  на  юге»  —  неслись  над
улицей  их  пронзительные  голоса.  Пачка  мороженого  из  суфле
стоила  тридцать  рублей.  Продавщицы  резали  их  пополам  и  на
четвертушки.  Хочешь,  бери  ешь.  И  многие  взрослые  покупали
мороженое  и  торопясь  ели,  оглядываясь  смущенно  по  сторонам,
словно  боясь,  что  их  уличат  в  чем-то  нехорошем.
 Данилов  свернул  на  Кузнецкий  мост  и,  разглядывая  витри¬
ну  комиссионного  магазина,  залюбовался  огромным  бронзовым
орлом.  Подняв  могучую  лапу  с  потемневшими  от  времени  зеле¬
новатыми  когтями,  он  независимо  и  чуть  с  презрением  взирал
на  людскую  суету..  Ивану  Александровичу  очень  нравилась  эта
птица.  Если  бы  не  астрономическая  цена,  накрепко  приковав¬
шая  орла  к  витрине,  он  бы  наверняка  купил  его.  Он  вообще  лю¬
бил  литье.  Будь  его  воля  и,  конечно,  средства,  он  всю  квартиру
263

заставил  бы  бронзовыми  и  чугунными  фигурками  львов,  лоша¬
дей,  офицеров  в  киверах  и  со  шпагами.
 Ноги  сами  занесли  его  в  букинистический  магазин,  и  знако¬
мый  продавец,  милый  старичок  Борис  Сергеевич,  заманив  его  в
маленькую  комнату,  выложил  перед  ним  «Московского  чудака»
Андрея  Белого.
 —  Берите,  —  шепнул  он,  —  большая  редкость,  и  цена  до¬
ступная.
 —  Сколько?  —  так  же  шепотом  спросил  Данилов,  с  ужасом
ожидая  огромной  суммы.  Он  твердо  решил  взять  книгу,  несмот¬
ря  ни  на  что.  Если  не  хватит  денег,  он  позвонит  Игорю  и  попро¬
сит  подвезти.
 —  Сто  пятьдесят,  —  радостно  сообщил  Борис  Сергеевич.
 Данилов  выложил  пять  красных  тридцаток  и  с  чувством  по¬
жал  тоненькую  старческую  руку.
 —  Скажите,  Иван  Александрович,  —  доверительно  спросил
Борис  Сергеевич,  заворачивая  книгу,  —  что  слышно  о  «Черной
кошке»?
 —  А  что  вас  интересует?
 —  Все,  —  стекла  очков  старичка  задорно  блеснули.
 —  Это  слишком  общо  —  все,  —  Данилов  взял  книгу.  —
Что  я  вам  могу  сказать,  такая  банда  есть.  Но  слухи  о  ее  подви¬
гах  преувеличены,  по  нашим  данным,  раз  в  сто.
 —  Нет,  позвольте,  —  не  унимался  Борис  Сергеевич,  —  пого¬
дите.  Вот  у  нас  в  подъезде  паника.  Кто-то  нарисовал  кошачьи
морды  на  дверях  квартир.  Люди  напуганы,  милиция  бездей¬
ствует...
 —  Милиция  уже  держит  за  хвост  «кошку»  эту,  —  рассмеялся
Иван  Александрович,  —  ну  а  кошачьи  морды  —  дело  рук
мальчишек,  зачем  бандитам  предупреждать  о  своем  появлении?
 Данилов  вышел  из  магазина  и  весь  оставшийся  путь  до  две¬
рей  НКВД  думал  о  страшной  силе  панических  слухов.  Они  снеж¬
ным  комом  катятся  по  городу,  обрастая  самыми  невероятными
подробностями.  Рисунки.  Выходит  утром  бабка  и  видит  кошку,
намазанную  углем  на  дверях,  и  сразу  весь  район  узнает  об  этом.
А  рисовали  не  бандиты,  просто  шалят  местные  пацаны,  наводя
страх  на  обывателя.  И  до  чего  же  все-таки  живуч  он!  Ко  все¬
му  приспосабливается:  к  революции,  войнам,  бомбежкам.  Рас¬
пускает  слухи,  от  которых,  как  заячий  хвост,  дрожит  его  мало¬
кровное  сердце  и  трясется  ночью  в  квартире  за  обитой  железом
дверью  с  крепостными  запорами.  За  сплетни  и  слухи  нужно
привлекать  к  уголовной  ответственности.  Жаль,  что  такой  статьи
нет.
 Предъявив  удостоверение  мрачному  старшине  с  погонами
внутренней  службы,  Данилов,  раздевшись,  поднялся  на  лифте
на  четвертый  этаж.  Он  шел  по  длинному  тоннелю-коридору  с
одинаковыми  заплатами  дверей.  Здесь  было  тихо,  не  то  что  у
них  в  МУРе,  где  коридоры  были  похожи  на  улицу  в  выходной
день.  Ворсистая  дорожка  глушила  шаги,  сияли  плафоны  под  по¬
264

толком,  в  их  свете  круглые  таблички  с  номерами  комнат  отли¬
вали  эмалевой  чистотой.
 Серебровского  на  месте  не  было.  Смазливая  секретарша,  оце¬
нивающе  оглядев  незнакомого  полковника,  небрежно  ответила,
что  начальник  отдела  у  комиссара  Королева.  В  приемной  Дани¬
лова  встретил  молодой  лейтенант.  Он  внимательно  изучил  удо¬
стоверение  и  предложил  Данилову  подождать.
 Иван  Александрович  взял  со  стола  очередной  номер  «Огонь¬
ка»  и,  устроившись  удобнее,  начал  читать.  Он  не  торопился.
Передав  свои  московские  дела,  он  еще  не  приступил  к  белорус¬
ским  и  находился  в  блаженном  состоянии  командированного,
едущего  в  поезде.  Данилов  с  интересом  просмотрел  рубрику  «Де¬
ла  и  люди  Советской  страны».  Полюбовался  портретом  летчицы
Поповой,  на  счету  которой  было  750  боевых  вылетов,  пересчитал
ордена  дважды  Героя  подполковника  Мазуренко  и  начал  чи¬
тать  «Дневник  войны»  И.  Ермашева.  Он  так  увлекся  рассказом
журналиста  о  войне,  что  совсем  забыл,  где  находится.
 —  Немедленно  разыщите...  Да...  Приказ  комиссара  Короле¬
ва...  Товарищ  полковник,  так  же  нельзя...  Мы  вашего  Данилова
давно  ждем.
 В  неинтересном  для  него  разговоре  лейтенанта  вдруг  про¬
мелькнула  его  фамилия.
 —  Вы  какого  Данилова  ищете?  —  спросил  он,  с  неохотой
отрываясь  от  журнала.
 —  Простите,  товарищ  полковник,  но  это  наше  дело,  —  важ¬
но  ответил  лейтенант.
 Данилов  хотел  сказать  ему  пару  слов.  Уж  больно  не  любил
он  вот  таких  лощеных  нагловатых  порученцев.  Его  дело,  так
пусть  и  ищет  Данилова.  Иван  Александрович  вновь  открыл  жур¬
нал  и  с  удовольствием  начал  читать  приключенческий  рассказ
Ник.  Жданова  «Старая  лоция»,  но  все  же  вполуха  он  слышал,
как  бился  у  телефона  лейтенант,  пытаясь  его  разыскать.
 Постепенно  приключения  катера  лейтенанта  Лукашина  на¬
столько  увлекли  его,  что  Данилов  забыл  и  о  времени,  и  о  по¬
рученце.
 —  Иван,  —  вернул  его  обратно  в  приемную  голос  Серебров¬
ского.  —  Сидит,  читает,  а  мы  с  ног  сбились,  его  разыскивая.
Ты  что  здесь  делаешь?
 —  Как  видишь,  читаю  «Огонек»  и  жду  приема,  —  невозму¬
тимо  ответил  Данилов.
 —  Что  такое?  —  Серебровский  повернулся  к  лейтенанту.  —
Почему  полковник  Данилов  сидит  в  приемной?
 —  Как  Данилов?  —  Лицо  у  порученца  вытянулось.  —  Я...
 —  Ты  давно  здесь?  —  все  больше  распаляясь,  рявкнул  Се¬
ребровский.
 —  Часа  полтора.
 —  Ну  Макаров,  —  голосом,  не  предвещавшим  ничего  хоро¬
шего,  проговорил  Серебровский,  —  с  тобой  мы  разберемся  позже.
Пошли,  —  махнул  он  рукой  Данилову.
 Королев  встал  из-за  стола  и  пошел  им  навстречу.  Виктор
265

Кузьмич  только  еще  больше  похудел,  и  оспины  на  лице  стали
заметнее.
 —  Нашелся.  А  мы  его  ищем,  поминаем  тихим,  незлым  сло¬
вом,  —  он  крепко  пожал  руку  Данилову,  заглянул  в  глаза.  —
Давно,  давно  не  видел  тебя.  Поседел,  похудел.
 —  Да  и  ты,  Виктор  Кузьмич,  не  раздался-  на  наших-то  хар¬
чах.  Или  теперь  на  «вы»,  товарищ  комиссар  третьего  ранга?
 —  Нет,  Иван  Александрович,  для  тебя  все  как  прежде.  —
Королев  обнял  его  за  плечи,  повел  к  столу.  —  Садись.  Кури.
 Данилов  удобно  устроился  в  кресле,  взял  папиросу  из  пач¬
ки,  лежащей  на  столе.
 —  Рад,  очень  рад,  —  продолжал  Королев,  —  что  опять  при¬
шлось  работать  вместе.  Это  моя  идея  была  подключить  тебя  к
белорусским  делам.  И  подсказал  мне  ее  Алтунин.
 —  То  есть  как?
 —  А  очень  просто.  Беседовал  я  с  ним,  с  доверием  относится
к  тебе  бывший  капитан.  Вот  поэтому  мы  и  решили  поручить  те¬
бе  одно  очень  важное  дело.  Я  предварительно  говорил  с  ним.
Вроде  бы  мужик  осознал  многое  и  искренне  раскаивается.  Боль¬
ше  того,  я  думаю,  он  нам  здорово  сможет  помочь.  Но  я  пока
ни  о  чем  конкретном  не  намекал  ему.  Думаю,  что  ты  сам  побе¬
седуешь  с  ним.
 Королев  постучал  мундштуком  папиросы  по  столу  и  вопроси¬
тельно  посмотрел  на  Данилова.
 —  Ты  имеешь  в  виду  явку  в  Барановичах?
 —  Гений,  светлая  голова,  —  вмешался  в  разговор  Серебров-
ский,  —  мы  хотели  бы  внедрить  Алтунина  в  банду.
 —  Не  боитесь?  —  Иван  Александрович  посмотрел  поочеред¬
но  на  своих  собеседников.  Они  молчали,  но  в  глазах  каждого  он
прочитал,  что  да,  конечно,  боятся,  но  иного  выхода  нет.
 —  У  меня  есть  парень,  надо  его  внедрять  вместе  с  ним,  —
твердо  сказал  Данилов.
 —  Кто?  —  Королев  взял  ручку.
 —  Лейтенант  Никитин.
 —  Почему  именно  он?
 —  Смелый  парень,  фиксы  золотые.  Он  вполне  сойдет  за  уго¬
ловника,  ну  а  потом  дело  знает.
 —  Вот  это  главное,  —  обрадовался  Королев,  —  он  семей¬
ный?
 —  Пока  нет.
 —  Прекрасно.
 —  Что  именно?  —  удивился  Данилов.
 —  Одинокого  легче  на  такое  дело  посылать,  —  пояснил  ему
Серебровский,  —  если  что,  терзаться  меньше  будешь.
 —  Это  не  ответ.  Какая  разница,  если  мы  посылаем  человека
на  смерть.  Значит,  вина  ложится  прежде  всего  на  нас,  —  сказал
Данилов  грустно.  И  подумал  о  тяжелом  бремени  власти.  О  тя¬
жести  потерь  и  ответственности,  которая  ложится  прежде  всего
на  плечи  командиров.
 266

—  Ну  так  как,  Иван  Александрович?  —  спросил  его  Коро¬
лев.  —  Как  тебе  наш  план?
 —  План-то  хорош.  Но  основные  детали  нужно  доработать
на  месте,  в  Барановичах,  а  с  Алтуниным  я  поговорю.  Он  где
сидит?
 —  В  «Таганке».  В  отдельной  камере.  Вызвать  его?  —  ожи¬
вился  Серебровский.
 —  Не  надо,  я  с  ним  прямо  там  поговорю.
 Данилов  и  Алтунин
 Таганскую  тюрьму  со  всех  сторон  окружали  высокие  дома,
и  Данилов  подумал,  что  это  не  дело.  Из  окон  виден  прогулочный
двор,  совсем  неподходящий  пейзаж  для  тех,  кто  живет  в  этих
домах.  Но  ничего,  скоро  наверняка  эти  тюрьмы  разрушат.  Не¬
зачем  в  черте  города  иметь  такие  страшилища.
 Дежурный  по  КПП  внимательно  сверил  его  документы  с
бланком  пропуска  и  нажал  кнопку.  Металлическая  решетчатая
дверь  отъехала  в  сторону,  пропуская  его,  и  немедленно  захлоп¬
нулась.  У  окошка  дежурного  он  сдал  оружие  и  получил  ключ
от  следственной  камеры.
 Идя  по  темному  коридору  с  потеками  сырости  на  стене,
Данилов  поражался  специфическому  тюремному  запаху:  им  бы¬
ли  пропитаны  стены,  двери,  пол,  окна.  Он  был  неистребим  и  едок.
Данилов  не  любил  бывать  в  тюрьмах.  Каждое  посещение  их  вы¬
зывало  в  нем  ничем  не  оправданную,  правда,  брезгливую  жалость
к  людям,  сидящим  в  душных  камерах.  Вчера  он  посылал  в
тюрьму  Белова,  чтобы  он  навел  справки  об  Алтунине.  В  его
карточке  было  записано:  чистоплотен,  вежлив,  много  читает.
Данилов  распорядился  просмотреть  его  библиотечный  формуляр.
Куприн,  Лесков,  лирика  Симонова.  Кроме  того,  в  карточку  бы¬
ло  занесено  нарушение  режима.  По  вине  надзирателя  Алтунин
попал  в  баню  с  двумя  урками,  те  немедленно  захотели  его  раз¬
деть,  и  их  еле  откачали  в  санчасти.  В  общем,  он  оставался  ве¬
рен  себе,  проводя  единую  линию  поведения.
 Алтунин  вошел  в  следственную  камеру  и  улыбнулся:
 —  Иван  Александрович!  А  я  уж  и  не  думал  встретиться.
 —  Гора  с  горой...
 —  Да,  воистину  неисповедимы  пути  господни,  по  все  они  ве¬
дут  в  тюрьму...
 —  Ну  зачем  же  так  мрачно,  —  Данилов  расстегнул  план¬
шет,  достал  бумаги,  —  мне  кажется,  что  сегодня  я  смогу  вас
обрадовать.
 —  Чем  же?  —  Алтунин  печально  посмотрел  на  него.
 —  Вот  какое  дело,  Вадим  Гаврилович,  в  своих  показаниях
вы  пишете,  что  убили  лейтенанта  Мирошникова  Вячеслава  Ми¬
хайловича.  Так  его  звали?
 —  То,  что  Славах  помню,  а  отчество  забыл.
 —  Далее  вы  показываете,  что  застрелили  его  в  районе
Стрийского  парка.  Так?
 267

—  Так.
 —  Ошибаетесь.
 —  Я  был  пьян  и  писал  со  слов  «дружков»,  —  с  горечью
ответил  Алтунин.
 —  Вот  копия  сводки  Львовского  НКВД  за  1—2  июня  1941  го¬
да.  В  эти  два  дня  не  было  зафиксировано  ни  одного  убийства.
А  теперь  прочитайте  показания  подполковника  Мирошникова.
Прошу.
 Алтунин  взял  бумаги  и  начал  медленно,  словно  по  складам,
читать.  Потом  поднял  на  Данилова  остановившиеся,  полные  тос¬
ки  глаза.
 —  Значит?..
 —  Именно.  Скрыпнику,  кстати,  его  настоящая  фамилия
Крук,  необходим  был  пилот,  который  помог  бы  ему  бежать  за
границу...
 —  Значит,  Зося...
 —  Да,  все  так.  Они  сначала  споили  вас,  а  потом,  подавив
волю,  запугав  долгами,  сделали  из  вас,  Вадим  Гаврилович,  пре¬
ступника.  Мы  сняли  с  вашей  совести  самое  тяжкое  обвинение  —
убийство  товарища.  Но  остались  еще  ограбление  магазина,  де¬
зертирство,  соучастие  в  грязных  спекуляциях  Судинского,  не¬
законное  ношение  орденов  и  оружия.
 —  Я  готов,  —  спокойно  ответил  Алтунин  и  твердо  посмот¬
рел  в  глаза  Данилову,  —  я  не  знаю,  как  благодарить  вас.  Убий¬
ство  Мирошникова  камнем  лежало  на  моей  совести...
 —  Нет,  Алтунин,  вас  мучает  другое,  —  перебил  его  Дани¬
лов,  —  вы  слишком  поздно  поняли,  куда  завел  вас  ваш  эгоизм
и  себялюбие.  Вы  жили  по  принципу:  лучше  пять  минут  быть
трусом,  чем  всю  жизнь  покойником.  Это  мучило  вас.  Потому  что
в  основе  своей  вы  человек  храбрый  и  честный.  Ослабив  волю,  вы
поплыли  по  течению  бездумно,  как  коряга,  сброшенная  тракто¬
ром  в  реку,  не  задумываясь,  куда  прибьет  вас  вода.
 —  Зачем  вы  мне  это  говорите?  —  Алтунин  взял  папиросу,
жадно  затянулся.  —  Неужели  так  приятно  топтать  лежачего?
 —  Топтать?  Нет.  Я  хочу,  чтобы  вы  на  время  абстрагирова¬
лись  от  прошлого.  Представили  себя  вновь  капитаном  Алтуни¬
ным,  а  не  зеком  из  камеры  287.
 —  Зачем?  —  Алтунин  полоснул  по  нему  глазами,  словно
очередью  из  автомата.
 —  У  вас  есть  шанс.  Но  для  этого  вы  должны  помочь  нам.
 —  Давайте,  Иван  Александрович,  расставим  точки  над  i.
Если  бы  вы  не  давали  мне  этого  эфемерного  шанса,  я  все  равно
бы  помог  вам.
 —  Вот  и  прекрасно,  —  Данилов  поймал  себя  на  чувстве  ра¬
дости.  Неужели  он  доволен  ответом  Алтунина?  «Нет,  —  поду¬
мал  он,  —  меня  устраивает  другое.  Алтунин  согласился,  а  это
единственный  шанс,  который  поможет  ему  вновь  стать  челове¬
ком».
 268

Данилов,  Королев,  Серебровский,  Алтунин
 Он  вошел  в  кабинет  совершенно  спокойно,  будто  не  на  бесе¬
ду,  от  которой  во  многом  зависела  его  судьба,  а  в  гости  пришел
он  сюда.  На  нем  опять  был  китель  с  золотыми  погонами,  на  гру¬
ди  рубиново  переливались  ордена.
 Не  доходя  шагов  десяти  до  стола,  Алтунин  по-уставному  при¬
ставил  ногу  и  вытянулся:
 —  Здравия  желаю,  гражданин  генерал.
 —  Ну  зачем  же  так  официально,  —  Королев  с  нескрывае¬
мым  любопытством  рассматривал  его,  —  давайте  проще.  Меня
зовут  Виктор  Кузьмич,  с  Иваном  Александровичем  вы  знакомы,
с  Сергеем  Леонидовичем  тоже.  Так  что  присаживайтесь,  Вадим
Гаврилович.
 —  Если  полицмейстер  говорит  «садись»,  то  как-то  неудобно
стоять.  —  Алтунин  сел.
 —  Ну  вот,  —  добродушно  проговорил  Королев,  —  мне  ка¬
жется,  что  у  Аверченко  есть  более  удачные  остроты.
 —-  Приятно  услышать,  что  генерал  милиции  не  чужд  изящ¬
ной  словесности,  —  Алтунин  покосился  на  папиросы,  лежащие
на  столе.
 —  А  вы  думали,  Вадим  Гаврилович,  что  мы  как  тот  около¬
точный  у  Дорошевича:  «держать  и  не  пущать»?
 Они  посмотрели  друг  на  друга  и  расхохотались.
 И  сразу  почувствовали  себя  свободно,  потому  что  разговор
с  первых  же  минут  начался  легкий  и  доверительный.
 —  Вадим  Гаврилович,  —  комиссар  стер  с  лица  улыбку,  —
нам  Иван  Александрович  доложил,  что  вы  готовы  помочь  след¬
ствию.
 —  Да,  —  коротко  ответил  Алтунин.
 —  Давая  обещание  такого  рода,  —  продолжал  Королев,  —
вы  тем  самым  берете  на  себя  целый  ряд  обязательств.
 —  Да,  —  опять  коротко,  как  щелчок  курка.
 —  Но,  кроме  этого,  вы  подвергаете  свою  жизнь  опасности.
 —  Виктор  Кузьмич,  —  в  кабинете  повисла  тишина,  все  жда¬
ли  ответа  Алтунина,  —  моей  жизни  теперь  цена  пустячная  сов¬
сем.  Если  я  смогу  свести  с  ними  счеты...
 —  Э...  Так  не  пойдет,  —  покачал  головой  комиссар,  —  сче¬
ты,  Вадим  Гаврилович,  в  подворотнях  сводят.  Мы  же  просим
вас  помочь  торжеству  закона.
 —  Что  надо  делать?
 —  Это  другой  разговор.  Вы  вместе  с  товарищем  Даниловым
едете  в  Барановичи,  идете  на  явку,  там  встречаете  связного  от
Крука,  внедряетесь  в  банду...
 —  Простите,  не  понял?
 —  Входите  в  доверие  к  главарю  и  делаете  все,  чтобы  он  по¬
верил  нашему  человеку.
 —  Он  будет  со  мной?
 -  Да.
 —  Я  сделаю  все,  что  в  моих  силах.
 269

—  Вадим  Гаврилович,  —>  Королев  встал,  опершись  руками  о
стол,  —  надо  сделать  еще  больше.  Мне  трудно  говорить,  но  мы
мужчины  и  солдаты.  Вы  можете  погибнуть  в  случае  неудачи,
а  в  случае  удачи  я  не  могу  гарантировать  вам  помилования.
 —  Я  знаю  это,  —  Алтунин  говорил,  медленно  подбирая  сло¬
ва,  —  я  не  жду  снисхождения.  Но  в  зал  суда  я  хочу  прийти
чистым  перед  собой  и  перед  памятью  человека,  который  воспи¬
тал  меня.  Смерти  я  не  боюсь.
 —  Чтобы  наше  задание  выполнить,  нужно  любить  жизнь,
а  любовь  к  жизни  предполагает  и  страх  смерти.
 —  Мы  не  по  делу  говорим,  генерал,  —  неожиданно  резко  от¬
рубил  Алтунин,  —  я  сказал  —  готов!
 —  Вот  и  хорошо,  мы  сейчас  вас  познакомим  с  вашим  напар¬
ником.  Подружитесь  с  ним,  он  человек  хороший.  —  Королев  на¬
жал  кнопку  звонка.  В  дверях  кабинета  вырос  порученец.
 —  Макаров,  пригласи  лейтенанта  Никитина,  только  не  как
в  прошлый  раз,  когда  ты  Данилова  искал.
 Через  несколько  минут  появился  Никитин.
 —  Вот,  лейтенант,  ваш  напарник.  До  отъезда  вы  будете  жить
вместе,  потом  пойдете  на  задание  вместе.  Присмотритесь  друг  к
Другу,  пообвыкнете.  Помните,  что  не  в  ресторан  пойдете.
 —  В  пивную,  товарищ  комиссар,  —  блеснув  фиксой,  криво
усмехнулся  Никитин.  —  Тоже  дело  веселое.
 —  Ну  вот,  пойдите  пообщайтесь  перед  веселым  делом.  Пока
погрустите  немного.  Это  полезно.  Грусть,  она  душу  очищает.
 Когда  Никитин  и  Алтунин  вышли,  Королев  вопросительно
поглядел  на  офицеров:
 •—  Ну,  какое  впечатление  от  беседы,  товарищи  полковники?
 —  Темна  вода  во  облацех,  —  первым  ответил  Серебров¬
ский,  —  не  понял  я  его.  Но  с  самообладанием  мужик.
 —  Он  должен  сделать,  —  тихо  сказал  Данилов,  —  не  мо¬
жет  быть,  чтобы  не  сделал.
 —  Мне  бы  твою  убежденность,  Иван  Александрович,  —
вздохнул  Королев,  —  но,  как  говорили  наши  не  столь  отдален¬
ные  предки,  за  неимением  гербовой  пишем  на  простой.  Теперь
все  зависит  от  вас.  Детали  операции  продумайте  на  месте.
А  сейчас  я  хотел  бы  ознакомить  вас  с  оперативной  обстановкой
в  тех  областях,  где  вам  придется  работать.
 Королев  достал  из  стола  бумаги,  развернул  настольную  лам¬
пу,  чтобы  свет  падал  лучше.
 —  За  годы  оккупации  фашисты  почти  целиком  опустошили
территорию  Белоруссии.  За  эти  годы  погибло  2,2  миллиона  совет¬
ских  граждан,  380  тысяч  человек  угнано  в  Германию.  В  руины
превращено  209  городов  республики.  Районы  Суражский,  Дубро-
викский,  Пнешеницкий  полностью  опустошены  и  выжжены.  Раз¬
рушено  10  тысяч  заводов  и  фабрик,  вывезено  все  оборудование  в
Германию.  Ко  времени  освобождения  в  республике  действует
всего  два  процента  довоенных  производственных  мощностей.
На  семьдесят  четыре  процента  пострадал  жилищный  фонд  горо¬
дов  и  сел.
 270

Королев  на  секунду  оторвался  от  справки.
 —  Теперь  о  сельском  хозяйстве.  Сократились  посевные  пло¬
щади,  многие  земли  поросли  кустарником.  Полностью  уничто¬
жены  парниково-тепличные  хозяйства,  ирригационные  сооруже¬
ния.  Истреблено  и  вывезено  2,8  миллиона  голов  крупного  рога¬
того  скота  и  5,7  миллиона  молодняка.  А  также  отправлено  в
Германию  600  тракторов,  2433  молотилки  и  около  600  тысяч
другого  инвентаря.  Это,  товарищи,  я  говорю  о  том  огромном
ущербе,  который  понесло  хозяйство  республики.
 Королев  отодвинул  бумагу.
 —  Но,  несмотря  ни  на  что,  республика  живет  и  трудится.
Приближается  весна.  Сев.  Колхозники  готовы  выйти  на  поля,
посеять  и  собрать  урожай.  Вот  здесь-то  и  начинается  наша  рабо¬
та.  ЦК  ВКП(б)  поставил  перед  органами  задачу  в  кратчайший
срок  уничтожить  бандитские  формирования  на  территории  рес¬
публики,  дать  людям  возможность  спокойно  жить  и  работать.
Не  хочу  вас  дезориентировать,  товарищи,  оперативная  обстанов¬
ка  сложная,  в  силу  объективных  причин  преступность  в  Белорус¬
сии  высокая.  Фашистские  пособники,  дезертиры  и  просто  уголов¬
ники  терроризируют  население  или  ушли  в  подполье.  В  запад¬
ных  областях  действуют  буржуазные  националисты.  Их  работу
инспектирует  немецкая  разведка.  Вот  такие  дела.
 Королев  замолчал,  внимательно  глядя  на  собеседников.  Пер¬
вым  нарушил  молчание  Серебровский.
 —  Виктор  Кузьмич,  наша  группа  имеет  конкретное  задание
по  ликвидации  банды  Крука.  Какие  сроки  устанавливает  для
нас  наркомат?
 —  Сроки,  —  усмехнулся  комиссар,  —  вчера.
 —  Это  понятно,  —  вмешался  в  разговор  Данилов,  —  ну  а
если  конкретно?
 —  Я  говорил  с  начальником  главка  и  замнаркома.  Сошлись
на  том,  что  сроки  будут  обусловлены  после  вашего  доклада.
Приедете  на  место,  осмотритесь,  доложите.  Но  помните:  каж¬
дый  день  в  тылу  гибнут  советские  люди,  и  кровь  их  ложится  на
нас,  помните  об  этом,  товарищи.
 ГЛАВА  СЕДЬМАЯ
 Западная  Белоруссия.  Март
 «Лондон.  24  марта  (ТАСС).  Бернский  корреспондент  газеты
«Дейли  экспресс»  сообщает  о  новой  уловке  гитлеровцев:  они
исчезают  как  якобы  умершие.  Полковник  войск  СС  О.  Фикерт
поместил  в  немецких  газетах  свой  некролог,  но  четыре  недели
спустя  его  видели  разгуливающим  по  главным  улицам  Барсело¬
ны  под  именем  Вильгельма  Клейнерта.  Начальник  штаба  гитле¬
ровской  молодежи  Гельмут  Меккель,  как  сообщают,  явился  жерт¬
вой  рокового  «несчастного  случая»,  но  после  этого  его  видели
с  главарем  испанских  студентов  —  фашистом  Аваресом  Сера-
но...»
 271

Данилов
 Из  своего  окна  он  видел  улицу,  вернее,  то,  что  осталось  от
нее.  Вдоль  разрушенных  домов  тянулся  новый,  еще  не  затоп¬
танный  дощатый  тротуар.  На  этой  улице  каким-то  чудом  пол¬
ностью  сохранился  только  один  двухэтажный  дом,  в  котором
теперь  жили  приехавшие  из  Москвы  сотрудники.  Все  остальные
здания  в  разной  мере  пострадали  от  артогня  и  перипетий  улич¬
ного  боя.  Но  все  же  улица  жила  обычно  и  размеренно.  И  ритм
этой  жизни  ничем  не  отличается  от  московского.  Так  же  по
утрам  уходили  на  работу  люди,  так  же  возвращались  с  темно¬
той.  В  развалинах  играли  ребятишки,  их  звонкие  голоса  много¬
кратным  эхом  отдавались  в  пустых  коробках  разрушенных  домов.
 Люди  обжили  руины.  Как  могли,  отремонтировали  разбитые
квартиры,  построили  деревянные  лестницы.  По  утрам  мимо
окон  проходила  колонна  военнопленных.  Они  восстанавливали
разрушенное  своими  руками.  Рядом  работали  артели  девчат.  Да¬
нилова  поразило,  что  они  делятся  своим  скудным  пайком  с  быв¬
шими  врагами.  Таково  уж  свойство  характера  русского:  беспо¬
щадность  к  врагу  и  гуманизм  к  побежденному.  Недаром  издрев¬
ле  существовал  обычай  —  лежачего  не  бьют.
 Город  весь  оделся  лесами.  Воздух  пах  смолой,  кипящим  гуд¬
роном  и  краской.
 Весна  в  этом  году  была  скорой  и  ранней.
 Уже  несколько  дней  они  жили  в  этом  городе.  Ежедневно  его
люди  бывали  в  пивной  на  Красноармейской.  Данилов  сам  за¬
шел  туда  однажды.  Пивная  была  разделена  на  два  зала.  В  од¬
ном  стояло  восемь  столов,  покрытых  липкой,  потерявшей  свой
цвет  клеенкой,  на  другой  половине  —  туда  вели  четыре  дере¬
вянные  ступеньки  —  находилась  бильярдная.  Два  стола  со
штопаным  сукном,  разбитые  костяные  шары,  неизвестно  откуда
взявшиеся  огромные  керосиновые  лампы  освещали  центр  биль¬
ярдной.  В  углах  навечно  поселился  настороженный  полумрак.
Там  рассчитывались  после  игры,  несмотря  на  грозную  надпись:
«Здесь  на  деньги  не  играют».  Там  же  разливали  по  стаканам
самогонку,  и  едкий  дух  ее,  казалось,  навечно  впитался  в  доща¬
тые  стены  с  потрескавшейся  штукатуркой.
 —  То  место,  —  говорил  о  пивной  начальник  горугрозыска.
И  по  тому,  как  он  произносил  слово  «то»,  все  становилось  по¬
нятным  без  дополнительных  комментариев.  Пивная  на  Красно¬
армейской  была  таким  же  порождением  войны,  как  и  Тишинка
в  Москве.  Сюда  со  всего  города  собирались  те,  кого  по  тем  или
иным  причинам  выбросила  из  жизни  война,  или  те  немногие,
навсегда  отравленные  тлетворным  влиянием  оккупации,  с  ее  част¬
ным  жульническим  предпринимательством.  Были  и  другие,  у
кого  эти  тяжелые  четыре  года  отобрали  семью,  любимое  дело,
искалечили  физически  и  морально.  Город,  бывший  советским  сов¬
сем  недолгое  время,  чуть  больше  года,  город,  в  котором  люди
272

жили  по  законам  панской  Польши,  потом  по  страшным  прави¬
лам  фашистов,  еще  катился  по  инерции  по  заржавленной  рель¬
совой  колее  прошлого.  Венчал  эту  колею  тупик,  и  нужно  было
приложить  много  сил,  чтобы  повернуть  его  на  главную  жиз¬
ненную  магистраль.
 На  городском  базаре  продавали  настоянный  на  табаке  мест¬
ный  самогон  «бимбир»,  старую  военную  польскую  форму,  не¬
мецкие,  венгерские,  румынские,  польские  сигареты,  конфеты  по¬
разительно  яркого  цвета  и  самодельный  лимонад  на  сахарине.
 Данилову  было  все  это  непривычно  и  странно.  Иногда  ему
казалось,  что  время  сделало  скачок  на  двадцать  лет  назад  и
он  опять  попал  в  «развеселые»  годы  московского  нэпа.
 Сегодня  Алтунин  должен  был  идти  в  пивную.  Перед  этим
два  дня  подряд  там  работала  от  семнадцати  до  девятнадцати
часов  специальная  группа  из  шести  человек  во  главе  с  Сереб-
ровским.  Сергей  немедленно  освоился  в  пивной,  он  лихо  играл  на
бильярде,  пил  с  завсегдатаями  вонючий  самогон.  Кто  он  такой,
никто  не  спрашивал.  Мало  ли  кого  выбрасывали  волны  времени
к  этому  острову!  Завсегдатаи  видели,  что  этот  Сережка  парень
тертый.
 —  Ваня,  —  сказал  Серебровский  после  очередного  посеще¬
ния  пивной,  —  в  доверие-то  я  кое  к  кому  влез.  Да  люди-то  пу¬
стячные,  не  те  люди.  О  банде  там  не  говорят  вообще.  Табу.  За¬
претная  тема.  Боятся  очень.  Надо  выпускать  Алтунина,  иначе
ничего  не  выйдет.
 Они  долго  прикидывали,  как  обеспечить  полную  безопас¬
ность  операции.  Сразу  за  пивной  начинались  развалины:  не¬
сколько  кварталов  искореженных,  разбитых  домов.  Два  дня  Да¬
нилов  с  Токмаковым  лазили  среди  груд  кирпича,  остатков  лест¬
ниц,  опасно  накренившихся  стен.  Вывод  был  самый  неутеши¬
тельный:  перекрыть  район  силами  наличного  оперсостава  было
невозможно.  Человек,  хорошо  ориентирующийся  в  этом  нагро¬
мождении  кирпича,  мог  спокойно  уйти  от  преследования.  Оста-
в  длось  одно  —  блокировать  район  воинскими  подразделениями.
Но  это  предложение  отпадало  само  собой,  так  как  скрытно  под¬
вести  солдат  было  просто  невозможно.
 На  совещании  решили  перекрыть  все  выходы  из  пивной,  по¬
садить  часть  людей  в  развалинах,  обеспечить  максимальное  ко¬
личество  служебных  собак.  Подготовительные  мероприятия  про¬
вели  ночью.  Люди  заняли  указанные  места.  Все  выходы  из
города,  улицы,  дороги  контролировались  усиленными  нарядами
внутренних  войск  и  милиции.  Сегодня  в  семнадцать  часов  Алту¬
нин  с  Никитиным  должны  выйти  на  явку.
 Алтунин
 Его  привезли  в  город  ночью.  Потом  в  закрытой  машине  он
и  Никитин  были  доставлены  в  этот  старый  дом  на  окраине  го¬
рода.  Часть  особняка  была  разбита,  но  вторая  половина  совер-
 IS  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
273

шенно  не  пострадала.  Их  поселили  в  огромной  круглой  комнате
с  лепным  бордюром  и  легкомысленными  медальонами  на  по¬
толке.  Теперь  над  их  головами  розовощекие  курносые  амуры  по¬
стоянно  уносили  куда-то  томных  женщин.
 Никитин,  войдя,  долго  рассматривал  их,  что-то  тихонечко  на¬
свистывая,  потом  вздохнул:
 —  Вот  жизнь,  а?  Слышь,  Вадим?
 В  стены  комнаты  были  вделаны  зеркала.  Вернее,  их  остат¬
ки,  и  комната  кусками  отражалась  в  потрескавшейся  амальга¬
ме.  При  свете  лампы  предметы  ломались  и  становились  таин¬
ственно-непонятными.
 —  А  что  здесь  раньше  было?  —  поинтересовался  Никитин
у  сопровождающего  их  оперативника.
 —  При  панстве,  говорят,  публичный  дом  располагался.
 Никитин  присвистнул:
 —  Вот  тебе  и  на.
 После  воссоединения  дом  этот  хотели  отдать  под  библиоте¬
ку  и  даже  завезли  книги.  Часть  их  немцы  спалили,  но  кое-что
Алтунин  на  чердаке  нашел.  Особенно  обрадовался  он  Джеку
Лондону.  Из  дома  ему  выходить  запрещалось,  поэтому  он  це¬
лый  день  лежал  и  читал.  С  Никитиным  он  почти  не  общался.
Днем  тот  спал,  а  вечером  таинственно  исчезал,  оставляя  вместо
себя  все  того  же  оперативника  из  местного  горотдела.
 Алтунин  читал  «Морского  волка»  и  уже  дошел  до  сцены  дра¬
ки,  когда  в  коридоре  раздалось  посвистывание  и  в  комнату  во¬
шел  Никитин.  Он  несколько  минут  рассматривал  себя  в  трес¬
нувшем  зеркале,  потом  подошел  и  плюхнулся  к  нему  на  кро¬
вать.
 —  Значит,  читаешь?  —  неопределенно  сказал  Никитин.
 Алтунин  молча  закрыл  книгу.
 —  На,  —  Никитин  достал  из  кармана  пистолет  ТТ,  —  вла¬
дей.  Данилов  приказал  снарядить  тебя  в  лучшем  виде.
 —  Сегодня  пойдем?  —  Алтунин  сел  на  кровати.
 —  Сегодня.  Боишься?
 —  Нет.
 —  Ну  и  правильно.  Чего  бояться-то?  Хива,  она  и  есть  хива.
Вот  ты,  Вадим,  скажи  мне.  Идешь  ты  на  дело  опасное.  Ну  я
другой  разговор,  мне  положено.  А  ты?  Тебя  же  этот  Крук  впол¬
не  натурально  шлепнуть  может.  А?
 —  Может.
 —  Странное  дело,  с  одной  стороны,  тебя  блатняки  на  ножи
поставить  могут,  а  если  ты  их  повяжешь,  то  мне  орден,  а  тебе
опять  трибунал.  Неправильно  это  как-то.
 —  Мне  лишь  бы  скорей.
 —  Это  ты  прав,  —  по-своему  понял  его  Никитин,  —  рань¬
ше  сядешь,  раньше  выйдешь.  Ну  собирайся.
 Алтунин  встал,  натянул  сапоги,  надел  гимнастерку,  туго
перетянул  ее  ремнем,  подошел  к  зеркалу  и  долго  глядел  в  мут¬
новатую  треснувшую  его  поверхность.  Свечи,  горящие  в  комна¬
те,  и  лампа-троллинейка  у  кровати  отражались  в  его  полумраке,
 274

создавая  иллюзию  длинного  коридора.  «Он  ведет  в  неизвест¬
ность»,  —  подумал  Алтунин.
 —  Ты  чего  к  зеркалу  прилип?  —  с  недоумением  спросил
Никитин.
 —  Посмотри,  видишь?  —  подозвал  его  Вадим.
 Никитин  подошел,  несколько  минут  глядел  в  зеркало.
 —  Свечки  как  свечки,  —  сказал  Никитин,  —  они  мне  зна¬
ешь  как  надоели...
 Они  вышли  на  улицу.  Оба  высокие,  стройные,  в  кожаных
регланах  и  летных  фуражках.  Несмотря  на  вечер,  в  городе  бы¬
ло  совсем  тепло.  Ни  с  чем  не  сравнимый  пьянящий  весенний
дух  заполнял  улицы.  Навстречу  им  шли  люди  в  расстегнутых
пальто,  кое-кто  нес  шапки  в  руках.  Проходными  дворами,  разва¬
линами  они  вышли  на  Красноармейскую.  Улица  была  пуста.
Ничто  даже  отдаленно  не  напоминало,  что  улица  эта  полностью
блокирована  работниками  уголовного  розыска.  Но  Никитин  знал,
что  этот  грузовик  с  плотно  закрытым  кузовом,  под  которым  ле¬
жал  разгневанный  шофер,  не  случайно  сломался  именно  здесь.
Он  знал,  что  в  его  закрытом  кузове  сидят  и  ждут  сигнала  лю¬
ди.  Многое  видел  Никитин,  безошибочно  отличая  работников
ОББ  от  случайных  прохожих.  И  все  это  делалось  ради  безопас¬
ности  двух  людей  —  его  и  Алтунина.
 Никитин
 Ох  и  шумно  было  в  пивной!  Голоса  людей  смешивались  со
звоном  стаканов,  и  все  перекрывал  аккордеонист,  игравший  ка¬
кие-то  мучительно  тоскливые  польские  танго.  Да,  веселое  место.
Такие  нравились  Никитину.  Он  вообще  любил  в  своей  работе
необычность  и  риск.  Допросы  утомляли  его,  он  начинал  быстро
злиться,  упускал  главное  —  детали.  Вот  такое  дело  по  нему.
Горячее  дело,  рисковое.
 Они  сидели  за  столом,  покрытым  клеенкой,  и  пили  пиво.
Никитин  покосился  на  Алтунина.  Ничего  сидит.  Спокойный,  ру¬
ки  не  дрожат,  бледности  нет.  Лихой  он  парень,  Вадим.  Отхлебы¬
вая  пиво,  он  внимательно  и  цепко  оглядывал  людей.  Ну  и  рожи!
 Вон  за  столом  у  буфета  трое  красномордых,  в  пиджаках
клетчатых  с  плечами  подбитыми,  сошлись  лбами,  шепчутся  о
чем-то.  Куда  только  военкомат  глядит?  На  них  дивизионные
пушки  возить,  а  они  в  тылу  самогонку  с  пивом  жрут.  А  эти?
Нет,  эти,  видать,  крестьяне,  после  рынка  продажу  обмывают.
 Распаренные  официантки  в  грязных  передниках  сновали  от
столика  к  столику.  Провожая  их  глазами,  Никитин  взглядом
вырывал  из  этой  толпы  то  женское  лицо  с  грубо  накрашенными
губами,  то  человека,  уронившего  голову  на  грязный  стол,  то
узнавал  знакомого  оперативника,  усиленно  разыгрывающего
пьяного.
 Время  шло.  Они  пили  пиво  и  даже  по  сотке  «бимбера»  схва¬
тили,  закусив  все  это  картофельными  оладьями  с  салом.  Время
шло.  Тягучее  танго  наводило  тоску,  где  то  в  углу  за  его  спи-
18* 	275

ной  вспыхнул  и  погас  скандал.  Время  шло.  Никитин  посматри¬
вал  на  часы.  Восемнадцать  тридцать.  Ну  что  ж,  посидим  еше
немного  и  смотаемся.  Видать,  не  придут  сегодня  гонцы  от  Крука.
Ну  ничего,  дней-то  ох  как  много  на  это  отпущено.  Аж  целая
неделя.  Работа  непыльная.  Сиди  за  столом  и  пей  за  казенный
счет.
 Алтунин  сидел  рядом  с  ним  такой  же  спокойный,  как  и
всегда.  Он  курил  и  цедил  сквозь  зубы  мелкими  глотками  кисло¬
ватое  пиво.  Он  тоже  ждал.
 Никитин  так  и  не  понял,  почему  ему  вдруг  стало  так  неуют¬
но,  словно  он  раздетый  на  люди  вышел.  Он  мазнул  взглядом
как  длинной  очередью  по  всему  залу  и  увидел  лицо.  Здравствуй¬
те  вам,  пожалуйста,  заходите,  Настя.  Знакомая  рожа-то.  Где  яге
он  видел-то  его?
 А  память  помчалась  обратно,  вырывая  из  прошлого  челове¬
ческие  лица.  «Кто?  Кто?  Кто?!  —  кричала  память.  —  Почему
здесь?!  Почему?!»
 Он  не  услышал  выстрела.  Просто  вдруг  пиво  залило  лицо,
осколком  кружки  рубануло  по  щеке.  Никитин  упал,  и  вторая
пуля  разворотила  деревянную  стену.  Аккордеон  смолк,  и  кто-то
закричал  протяжно  и  страшно:  «Ой!  Убили!»  Никитин  выдер¬
нул  наган,  он  теперь  контролировал  зал.  Стреляли  из  буфета.
Стреляли  минимум  трое.  Никитин  краем  глаза  увидел  Алтуни¬
на,  лежащего  на  полу,  над  ним  склонился  Серебровский.  Он  вы¬
стрелил  трижды  по  буфету  над  головами  бандитов.  Разбитое
стекло  картечью  разлетелось  в  узком  пространстве.  Трое  броси¬
лись  к  черному  ходу.  Один  из  бандитов  повернулся  и  рванул
из  кармана  гранату.  Никитин  выругался  и  всадил  в  него  пулю
прежде,  чем  тот  успел  дотянуться  до  кольца.  Перепрыгнув  че¬
рез  убитого,  он  выскочил  в  узкий  тамбур,  ногой  распахнул  дверь
на  улицу.
 Автоматная  очередь  заставила  его  прижаться  к  стене,  он
выстрелил  два  раза  на  вспышки  в  полумраке,  уже  различая  че¬
тыре  темные  фигуры,  уходившие  к  развалинам,  погоня  дугой
охватила  их.
 «Уйдут,  —  со  злостью  подумал  Никитин,  —  уйдут  в  разва¬
лины».  Он  бросился  вслед  за  ними  и  услышал  надсадный  лай
собак.
 Данилов
 Он  шел  через  пивную  по  лужам  разлитого  пива,  отбрасывая
ногой  валяющиеся  стулья.  Шел  от  двери,  прочертив  через  зал
видимую  ему  одну  прямую  линию.  В  конце  ее  лежал  человек
в  залитом  кровью  желтом  кожаном  реглане.
 —  Ну?  —  спросил  он  у  Серебровского.
 Сергей  ничего  не  ответил,  только  махнул  рукой.
 Данилов  наклонился  над  убитым.  Пуля,  разорвав  реглан,  по¬
пала  прямо  в  сердце.  Он  умер  сразу,  так  и  не  поняв,  видимо,
276

что  произошло.  Удивление  навсегда  застыло  в  погасших  глазах
и  на  уже  тронутом  синеватой  бледностью  лице.
 Данилов  оглядел  зал.  У  стены  стояли  посетители,  оператив¬
ники  проверяли  у  них  документы.  Запах  пороха  смешался  с
отвратительным  запахом  сивухи  и  пива.
 «Так  вот  она,  последняя  станция  твоих  горьких  странствий,
капитан  Алтунин»,  —  подумал  Данилов  с  острой  жалостью.
 —  Почему  начали  стрелять?  —  спросил  он  у  Серебровского,
 —  Непонятно.
 —  Товарищ  полковник,  —-  подбежал  к  нему  запыхавшийся
капитан  Токмаков,  —  они  уходят  в  развалины.
 —  Сколько  их?
 —  Четверо.
 —  Как  они  прошли  сквозь  оцепление?
 —  Развалины,  —  Токмаков  выругался,  —  там  старая  ка¬
нализация,  можно  выйти  прямо  во  двор  пивной.  Их  преследуют,
собак  пустили.
 —  Где  Никитин?
 —  Он  молодец,  —  вмешался  Серебровский,  —  видишь  вон  в
дверях  лежит.  Хотел  гранату  бросить.  Так  Никитин  его...
 —  Пошли,  —  сказал  Данилов.
 Они  с  Серебровским  вышли  на  улицу  к  машине.  Где-то  в
развалинах  слышались  пистолетные  выстрельЛ
 «Уйдут,  —  с  тоской  подумал  Данилов,  —  хоть  бы  одного
взять.  Одного.  От  него  потянется  цепочка  к  банде».
 Он  был  уверен,  что  в  самое  ближайшее  время  Крук  узнает  о
том,  что  произошло  на  Красноармейской.  Наверняка  в  пивной
были  его  люди.  Они  не  стреляли,  и  документы  у  них  были  в
полном  порядке.  Они  смотрели  и  запоминали...
 Но  почему  начали  стрелять?  Почему?
 Никитин
 Облава  лавиной  катилась  по  развалинам.  Никитин  бежал  в
темноте,  падал,  разбил  колено,  но  все  же  бежал,  ругаясь  про
себя.  Сорвавшийся  кирпич  больно  долбанул  его  по  спине.  Он  бе¬
жал  на  выстрелы  и  лай  собак.  Внезапно  вспыхнул  прожектор,
высветив  мертвенно-синим  светом  причудливое  нагромождение
камней  и  переплетение  арматуры.  В  столбах  света  крутилась
красная  кирпичная  пыль,  и  Никитин  увидел  скорчившегося  у
полуразбитой  стены  человека.  Пуля  начисто  снесла  ему  полови¬
ну  черепа.  Рядом  с  ним  остановился  офицер  милиции  в  форме,
и  Никитин  узнал  капитана  Токмакова.
 —  Готов!  —  крикнул  он  Никитину  и  махнул  рукой  впе¬
ред:  —  Там!
 И  словно  в  подтверждение  его  слов  впереди  ахнула  граната
и  вслед  за  ней  раздался  грохот  обвала  —  видимо,  рухнула
стена,  и  красная  пыль  на  время  совсем  заслонила  свет  прожек¬
тора.
 Они  бежали  в  сторону  голосо  взрыва,  в  сторону  хриплого
277

собачьего  лая.  И  вдруг  совсем  рядом  раздалось  глухое  рычание,
короткий  крик  и  выстрел.  Они  кинулись  туда  и  в  свете  фона¬
рей  увидели  распластанного  на  земле  человека  и  истекающую
кровью  собаку  —  огромную  овчарку,  намертво  вцепившуюся  ему
в  горло.
 Они  бросились  к  лежащему,  пытаясь  оттянуть  умирающего
пса.
 —  Как  волк  барана,  —  вздохнул  Токмаков,  —  и  этот  гото
 Он  осветил  перекошенное  ужасом  лицо  убитого,  и  Никитин
сразу  же  узнал  того  самого  человека  из  пивной,  разглядывав¬
шего  его.  Он  посветил  фонарем  и  увидел  бессильно  откинутую
руку  и  татуировку  —  синий  крест  и  вокруг  него  красные  буквы.
Никитин  присел  и  прочел  имя  «Валек».  Так  вот  кто  это.  Как
же  он  не  вспомнил  раньше?  Валька  Сычев  по  кличке  Крест,
тульский  налетчик,  которого  он,  Никитин,  брал  еще  в  сороковом.
Значит,  узнал  его,  сволочь,  урка  ушлая.  А  он-то  распустил  слю¬
ни,  вспоминал,  кто  да  где.  Никитин  выругался.
 —  Ты  чего?  —  спросил  Токмаков.
 —  Вот  кто  меня  узнал  —  Крест.
 —  А  откуда  ты  его  знаешь?
 —  В  Туле  брал  на  хате  после  того,  как  они  ювелирный  за¬
глушили.
 —  У  нас  он  как  Валек  проходит,  —  Токмаков  начал  обша¬
ривать  карманы  убитого,  —  дезертир,  бывший  полицай.  Вот  до¬
сада  то,  что  его  пес  погрыз!  Он  у  Крука  в  доверии,  многое  мог
бы  рассказать.
 До  утра  оперативные  группы  обшаривали  развалины.  Пусто.
Трое  ушли  в  город.  Теперь  их  надо  было  искать  там.
 Старший  патруля  сержант  Фролов
 Сразу  после  двенадцати  машин  стало  мало.  За  два  часа  про¬
ехал  один  крытый  «виллис»  с  недовольным  подполковником.
В  командировке  было  указано:  «Замкомандира  в/ч  535  С,  цель
поездки  —  служебная  командировка».  И  две  полуторки:  одна
везла  муку  в  воинскую  часть,  вторая  —  пустую  тару  в  район.
 Начавшаяся  несколько  часов  назад  стрельба,  слабо  доносив¬
шаяся  сюда  с  того  конца  города,  прекратилась,  и  вновь  наступи¬
ла  тишина.  Жилых  домов  на  улице  было  всего  три,  все  осталь¬
ные  разбило  снарядами,  и  пустые  глазницы  окон  глядели  на
улицу  настороженно  и  страшно.
 Вечер  был  теплый.  Настоящий  весенний.  После  полуночи  из
облаков  выпрыгнула  желтым  мячиком  луна,  и  свет  ее  засереб¬
рил  лужи.  До  смены  оставалось  недолго,  всего  час,  и  Фролов  с
удовольствием  подумал  о  том,  как  они  придут  в  дежурку,  по¬
ставят  автоматы  в  пирамиду,  скинут  шинели  и  поедят  разо¬
гретых  консервов  с  картошкой.
 —  У  тебя  осталось  закурить?  —  спросил  Фролов  напарника.
 Тот  порылся  в  карманах,  достал  измятую  пачку,  скомкал,  хо¬
тел  бросить,  но,  видимо,  выработанная  годами  службы  в  мили¬
278

ции  привычка  к  порядку  пересилила,  и  он,  вздохнув,  сунул  пач¬
ку  обратно  в  карман.
 Табака  не  было,  поэтому  курить  захотелось  сильнее.
 —  Надо  ждать  машины,  может,  у  пассажиров  табачком  раз¬
живемся?
 —  А  если  ее  не  будет?
 —  Тогда  терпи,  брат.  Сам  виноват,  что  не  позаботился.
 —  А  ты?
 —  Я  старший  наряда,  поэтому  тебе  мои  действия  обсуждать
не  положено,  —  засмеялся  Фролов.
 Они  замолчали  и  начали  думать  каждый  о  своем,  но  мысли
у  них  были  удивительно  одинаковые.  Война  заканчивалась,  и
ежедневно  в  сводках  Информбюро  сообщалось  о  новых  взятых
городах  с  непривычными  на  слух  чужими  названиями.  Оба  они
вместе  с  армией  дошли  до  Белоруссии,  оба  были  ранены  и  ле¬
жали  в  одном  госпитале.  Обоих  признали  ограниченно  годными
и  как  членов  партии  направили  на  работу  в  милицию.  Им  мно¬
го  пришлось  увидеть  за  несколько  месяцев  службы  в  «четвертом
эшелоне».  На  их  глазах  погибали  товарищи,  фронтовики,  про¬
шедшие  сотни  огненных  километров,  недавно  сменившие  полевые
погоны  на  синие  милицейские.  Понятие  «фронт»  здесь,  в  горя¬
чем  тылу  войны,  полностью  видоизменилось.  Здесь  не  было  тре¬
щин  окопов,  спиралей  Бруно  и  колючей  проволоки.  Линия  фрон¬
та  проходила  на  улицах,  в  квартирах,  в  поле.  Она  была  неви¬
дима  и  шла  через  их  сердца,  наполненные  мужеством  и  скорбью.
 Прослужив  несколько  месяцев  в  милиции,  они  понимали,
что  им  доверено  дело  огромной  важности,  их  полоса  обороны
сегодня  —  улица  с  разбитыми  домами,  весь  город,  вся  страна.
 Первым  шум  мотора  услышал  младший  наряда.
 —  Вот  он,  наш  табак-то,  едет,  —  толкнул  он  в  бок  Фроло¬
ва.
 А  машина  уже  вырвалась  в  пустоту  улицы,  заполнив  ее  всю
без  остатка  ревом  двигателя.
 Фролов  поднял  фонарик,  нажал  кнопку  —  вспыхнул  крас¬
ный  свет.  Машина,  скрипя,  медленно  начала  тормозить.
 В  кабине  алело  пятно  папиросы,  и  Фролов  с  радостью  поду¬
мал  о  первой,  самой  сладкой,  затяжке.
 Они  подошли  к  машине,  держа  автоматы  на  изготовку.
 Фролов  нажал  ручку,  открыл  дверцу  кабины.
 —  Контрольно-пропускной  пункт.  Прошу  предъявить  пропуск
и  документы.
 —  Минуту,  —  сидящий  рядом  с  шофером  младший  лейте¬
нант  достал  из  планшета  бумаги.
 Фролов  зажег  фонарик.
 Сначала  он  ничего  не  понял,  все  произошло  словно  во  сне.
От  стены  дома  отделились  три  зыбкие,  почти  неразличимые  в
темноте  фигуры  и  бросились  к  машине.  Фролов  кинул  доку¬
менты  на  сиденье  и  рванул  с  плеча  автомат.  В  это  время  что  то
больно  толкнуло  его  в  бок,  и  он  упал,  ударившись  головой  о
крыло  машины.  Раздалось  еще  несколько  выстрелов,  потом  ре¬
279

занул  автомат,  и  Фролов  увидел  двух  бегущих.  Превозмогая
боль,  он  вытянул  из  кобуры  наган,  поднялся  на  локте  и  вы¬
стрелил  им  вслед  три  раза.  Выстрелил  и  потерял  сознание.
 Младший  лейтенант  Костров
 Он  протянул  документы  сержанту  милиции,  а  автомат  по¬
ложил  на  колени  так,  чтобы  стрелять  было  удобно.  Мало  ли  что.
Мишка  увидел  этих  трех,  бегущих  к  машине,  но  сначала  не
понял,  что  же  случилось,  и  только  когда  сержант  начал  падать,
он  из  окна  кабины  резанул  очередью  в  полдиска.  Один  из  на¬
падавших  остановился,  словно  напоролся  грудью  на  изгородь,
и  рухнул  пластом.  Двое,  стреляя  на  ходу,  побежали  к  разва¬
линам.
 Костров  выскочил  из  машины  и  ударил  из  автомата  вслед
им,  но  двое  уже  скрылись  в  темноте,  а  стрелять  в  божий  свет
как  в  копейку  смысла  не  имело.
 —  Смотри!  —  крикнул  он  шоферу  и  сунул  ему  в  руки  ав¬
томат,  а  сам  склонился  над  лежащими  у  машины  милиционера¬
ми.  Один  был  убит,  а  второй,  сержант,  потерял  сознание.  Мишка
расстегнул  на  нем  шинель,  разорвал  гимнастерку  и  начал  пе¬
ревязывать.  В  темноте  улицы  послышался  треск  мотоцикла.
Мишка  выдернул  из  кобуры  пистолет  и  прижался  к  борту  ма¬
шины.  Мотоцикл  подлетел  с  треском,  и  из  коляски  выскочил
офицер  милиции.  В  темноте  Костров  видел  только  серебро  погон.
 —  В  чем  дело?  —  Вспыхнул  фонарь.  —  Что  такое,  младший
лейтенант?
 —  Нападение,  —  Мишка  сунул  оружие  в  кобуру,  —  ваших
вот  тут  побило.
 Данилов
 —  Зажгите  фонари,  —  приказал  Иван  Александрович.
 Полоска  света  побежала  по  земле,  осветив  на  секунду  золо¬
тистую  россыпь  автоматных  гильз,  особенно  ярких  на  черном
фоне  мостовой,  кожаную  перчатку,  раздавленный  коробок  спи¬
чек,  обрывок  ремня.  Все  эти  вещи  сейчас  для  Данилова  имели
особый  и  очень  важный  смысл,  потому  что  дорисовывали  ему
картину  происшествия,  становились  свидетелями  того,  что  про¬
изошло  здесь  сорок  минут  назад.
 А  луч  продолжал  скользить  по  мостовой,  и  вот  его  яркий
кружок  осветил  еще  одну  гильзу,  но  она  была  длиннее  автомат¬
ных  и  толще.  Данилов  поднял  ее,  подержал  над  светом.  Да  впро¬
чем,  ему  она  уже  ничего  нового  сказать  не  могла.  Гильза  была
от  патрона,  которым  снаряжается  обойма  к  парабеллуму.
 —  Белов,  —  повернулся  он  к  Сергею,  —  ищите  гильзы  от
парабеллума.
 Фонарик  снова  зашарил  по  земле.
 —  Товарищ  полковник!  —  Данилов  узнал  в  темноте  голос
280

капитана  Самохина.  —  Собака  взяла  след,  -довела  до  развалин
кинотеатра,  там  след  потеряла.  Но  мы  нашли  вот  что.
 Данилов  зажег  фонарь  и  увидел,  что  Самохин  держит  ши¬
нель,  обыкновенную  солдатскую  шинель  с  полевыми  старшин¬
скими  погонами.
 —  Ну  и  что?  —  спросил  Данилов.
 —  Вы  посмотрите!  —  Самохин  подставил  воротник 	и  не  л  и
 под  свет  фонаря.
 И  Данилов  увидел  разорванную  ткань  и  бурые  пятна.
Он  потрогал  воротник  рукой.  Грубое  сукно  было  еще  совсем
сырым.
 —  Так,  —  сказал  он,  —  так.  А  где  нашли?
 —  Метрах  в  ста  за  углом.  Собака  облаяла.
 —  Понятно.  Что  еще?
 —  Найдено  семь  гильз  от  парабеллума,  —  ответил  из  тем¬
ноты  Белов.  —  Кроме  того,  рядом  с  убитым  лежит  парабеллум.
 —  Документы.
 —  Офицерская  книжка  на  имя  техника-лейтенанта  Реброва
Ильи  Федоровича.  Видимо,  поддельная.
 —  Ну  это  не  нам  решать,  а  экспертам.  Как  милиционеры?
 —  Фролов  в  госпитале.
 —  Поезжай  туда,  Сережа,  и,  если  можно,  поговори  с  ним.
Младший  лейтенант  и  шофер  дали  показания?
 -  Да.
 —  Отпустите  их.  Впрочем,  подождите.  —  Данилов  подошел
к  машине.  —  Как  ваша  фамилия,  лейтенант?
 —  Костров,  товарищ  полковник,  —  раздался  такой  знако¬
мый  и  милый  сердцу  голос.
 Данилов  зажег  фонарь  и  увидел,  что  у  машины  стоит  и
улыбается,  блестя  неизменной  золотой  фиксой,  Мишка  Костров.
 Данилов  и  Костров
 Мишка  ходил  по  его  кабинету,  и  комната  наполнялась  тон¬
ким  перезвоном  медалей  и  орденов,  завесой  закрывавших  его
грудь.  Данилов  е  удовольствием  рассматривал  его.  Костров
был  в  ладном  кителе,  золотые  погоны  поблескивали  в  свете
лампы.
 —  Сколько  же  у  тебя  наград?  —  спросил  Иван  Александро¬
вич.
 —  Два  Отечественной  войны,  Красная  Звезда,  Красное  Зна¬
мя,  две  Славы,  три  медали  «За  отвагу»,  медали  за  Москву  и
Сталинград.
 Да,  славно  повоевал  Мишка  Костров.  Здорово.  Данилов
разглядывал  его  и  вспоминал  их  многолетнее  знакомство  от  то¬
го  дня,  когда  в  начале  тридцатых  он  арестовывал  Мишку  Кост¬
рова  по  кличке  Червонец  на  одной  «малине»  в  Марьиной  роще.
 «Вот  что  время  делает,  —  подумал  он.  —  Эх  ты,  Костров,
Костров».
 —  Ты  куда  ехал?  —  спросил  он  Мишку.
 281

—  В  Пинскую  область,  в  район,  истребительную  роту  при¬
нимать.
 —  Вот  оно  как.
 —  А  то  как  же,  —  зло  скосил  глаза  Мишка,  —  пацанов
учить  с  бандитами  воевать.
 —  Погоди-ка,  Михаил,  погоди,  может,  и  не  придется  тебе
туда  ехать.
 —  Да  ну!  —  обрадовался  Мишка.
 —  Ты  погоди  пока.  —  Данилов  встал,  взял  лежащую  на
стуле  шинель.  —  Як  Серебровскому  пойду,  буду  просить,  чтобы
тебя  в  нашей  группе  оставили.
 Данилов  и  Серебровский
 Сергей  сидел  на  диване  в  кабинете  начальника  ОББ  области,
который  он  занял,  как  говорил  сам,  явочным  порядком.  Он  си¬
дел  и  внимательно  разглядывал  коробку  от  папирос.  Иван  Алек¬
сандрович  знал,  что  если  Серебровский  о  чем-то  думает,  то  со¬
средоточивает  внимание  на  вещах  абсолютно  случайных,  не
имеющих  никакого  отношения  к  делу.
 —  Ну  давай  живописуй,  —  вздохнул  Серебровский.
 —  А  чего  давать-то?  Я  хотел  рапорт  написать...
 —  Да  нет,  ты  уж  своими  словами,  а  эпистоляр  —  это  после,
для  архива.  А  шмотки  эти,  —  Серебровский  ткнул  папиросой  в
шинель,  —  на  базар,  что  ли,  несешь  на  «бимбер»  менять?
 —  Погоди.  В  двадцать  два  часа  сотрудники  подвижного  КПП
сержант  Фролов  и  милиционер  Светлаков  остановили  машину-по¬
луторку.  Во  время  проверки  документов  трое  неизвестных  напа¬
ли  на  них,  открыв  огонь  из  парабеллума.
 —  Откуда  известна  система  оружия?
 —  Один  пистолет  нашли  рядом  с  убитым  и  гильзы.
 —  Сколько?
 —  Семь  штук.
 —  Прилично.  Прямо-таки  штурм.  Порт-Артур,  а  не  налет.
 —  Светлаков  убит.  Фролов  ранен.  Находящийся  в  кабине
лейтенант  Костров  открыл  огонь  из  ППШ,  а  шофер  из  карабина.
 —  Серьезный  бой  был.  Даже  однофамилец  нашего  героя  по¬
пал  в  переделку.
 —  Не  однофамилец.
 —  Ну,  —  вскочил  Серебровский,  —  Мишка?  Лично?  Вот  это
номер.  Ваня,  готовь  бумагу  к  его  начальству.  Пиши  что  хочешь,
только  Кострова  с  нами  надо  оставить.  Он  нам  во  как  приго¬
дится.  —  Серебровский  провел  ладонью  по  горлу.
 —  Он  сейчас  у  меня  сидит,  —  усмехнулся  Данилов,  —  слу¬
шай  дальше.  Один  из  нападавших  убит,  двое  скрылись.  Когда
они  бежали,  раненый  Фролов  подбил  одного  из  нагана  в  шею.
 —  Откуда  известно?
 —  Вот  шинель  нашли.
 Серебровский  разложил  шинель  на  столе,  внимательно  рас¬
смотрел.
 282

—  Так,  Ваня!  Ты  нарисовал  леденящую  душу  картину.  Так.
А  слушай-ка,  шинель  твоего  роста.  А  ну  прикинь-ка!
 Данилов  пожал  плечами  и,  брезгливо  поеживаясь,  натянул
на  себя  чужую,  чем-то  неприятно  пахнущую  шинель.
 —  Повернись-ка,  сынку,  —  Серебровский  подошел  к  нему,
внимательно  осмотрел  воротник.  —  А  знаешь,  Иван,  ранение-то
касательное,  с  такой  отметиной  много  вреда  можно  еще  при¬
нести.  Как  думаешь?
 —  А  чего  думать,  —  Данилов  скинул  шинель,  вытер  платком
руки,  —  думать,  Сережа,  нечего.  Они  все  равно  постараются  из
города  выйти.  Нельзя  им  в  городе-то  оставаться.  Да  и  потом
Крук  их  ждет.
 —  Что  предлагаешь?
 —  Рана  хоть  и  касательная,  да  противная  больно.  С  такой
отметиной  шеей  не  повертишь.  Так?
 —  Так.
 —  А  стало  быть,  подранок  наш  к  врачу  пойдет.  Я  распоря¬
дился  уже,  дана  команда  во  все  поликлиники,  медпункты,  апте¬
ки,  больницы,  госпитали,  практикующим  частникам  сообщено,
участковые  сориентированы:  если  кто  обратится  с  похожим  ра¬
нением,  звонить  нам.
 —  Добро.  —  Серебровский  сел  на  диван,  закурил.  —  Ну  как
ты  пока  обстановку-то  оцениваешь?
 Данилов  потянулся  к  коробке,  взял  папиросу,  задумчиво  на¬
чал  разминать  табак.
 —  Как  оцениваю?
 Он  помолчал  и  потом  сказал  резко:
 —  Плохо  дело,  Сережа.  План-то,  продуманный  в  Москве,
сорвался.  Алтунин  убит.
 —  Так  кто  же  знал,  что  Никитин  «крестника»  встретит?  Не¬
запланированная  случайность.
 —  Так  в  Москву  и  доложим?
 —  Ох,  Ваня,  тяжелый  ты  человек...
 —  Что  есть,  то  есть.  Эти  двое  —  единственная  ниточка
Круку.
 —  Твои  соображения.
 —  Ждать.  Усилить  внимание  КПП,  теперь  приметы  точные:
высокий,  ранен  в  шею.  Да  пусть  здешние  ребята  начнут  чистку
всех  притонов,  всех  подозрительных  мест.
 Младший  провизор  Стася  Пашкевич
 День  был  сухой  и  солнечный.  Свет  с  улицы,  пробиваясь
сквозь  крест-накрест  забранные  металлом  стекла,  падал  на  ка¬
фель  пола  замысловатой  решеткой.  Аптека  была  старой.  Ее
построили  еще  в  годы  Семилетней  войны.  Здесь  перевязывали
гусаров  командующего  кавалерией  Фридриха  Великого  генерала
Зейдлица,  мудреным  инструментом,  больше  похожим  на  пыточ¬
ный,  доставали  пули  у  гренадеров  Салтыкова.  Окна  аптеки  виде¬
ли  затянутые  копотью  пушки  Наполеона  и  польских  повстанцев.
 233

Немецкий  комендант  города,  приехавший  сюда,  долго  жевал
сигарету,  разглядывал  кованый  фонарь,  свисающий  с  высокого
потолка,  видимо,  примериваясь,  куда  бы  его  можно  было  при¬
способить,  но  его  убили  партизаны  ровно  через  неделю,  и  фо¬
нарь  остался.  Война  не  тронула  аптеку  так  же,  как  не  тронула
ни  одного  дома  на  этой  нарядной  старинной  улице.
 Младший  провизор  Стася  Пашкевич  пришла  на  работу  ров¬
но  в  девять.  Дежурный  провизор  Лазарь  Моисеевич,  поправив
очки,  сказал  ей,  вздохнув  тяжело:
 —  Милая  Стасенька,  звонили  из  органов.
 —  Откуда?  —  удивилась  Стася.
 —  Проще,  из  милиции.  Предупредили,  что,  если  к  нам  за
помощью  обратится  человек  с  пулевым  ранением  шеи  и  высо¬
кий,  видимо,  в  военной  форме,  немедленно  позвонить  в  мили¬
цию,  номер  телефона  лежит  на  столе  управляющего.
 —  Хорошо,  Лазарь  Моисеевич.  —  Стася  прошла  за  прила¬
вок,  села  на  высокий  крутящийся  табурет.
 С  утра  посетителей  почти  не  было.  Только  у  рецептурного
отдела  стояли,  что-то  горячо  обсуждая,  две  старушки  из  сосед¬
него  переулка.  Они  говорили  быстро  по-польски,  и  Стася  ничего
не  могла  разобрать,  кроме  бесконечных  «матка  боска».
 Внезапно  ожил  репродуктор.  Сначала  из  черного  круга  по¬
слышалось  шипение,  потом  бодрый  голос  диктора  заполнил  ап¬
теку:
 «Говорит  Москва,  сегодня  пятница,  30  марта.  Передаем  опе¬
ративную  сводку  Советского  Информбюро  за  29  марта.  Войска
3-го  Белорусского  фронта  29  марта  завершили  ликвидацию  окру¬
женной  восточно-прусской  группы  немецких  войск  юго-западнее
Кенигсберга.  За  время  боев  с  13  по  29  марта  немцы  потеряли
свыше  50  тысяч  пленными  и  80  тысяч  убитыми,  при  этом  вой¬
ска  фронта  захватили  следующие  трофеи:  самолетов  —  128,
танков  и  самоходных  орудий  —  605,  полевых  орудий  —  свыше
3500,  минометов  —  1440,  пулеметов  —  6447,  бронетранспорте¬
ров  —  586,  радиостанций  —  247,  автомашин  —  35060,  тракто¬
ров  и  тягачей  —  474,  паровозов  —  232,  железнодорожных  ваго¬
нов  —  7673,  складов  с  боеприпасами,  вооружением,  продоволь¬
ствием  и  другим  военным  имуществом  —  313».
 Старший  провизор  Мария  Петровна  вышла  из  подсобки  и
внимательно  выслушала  сводку.  Потом  повернулась  к  Стасе
сразу  помолодевшим  лицом  и,  улыбнувшись,  сказала:
 —  Скоро  войне-то  конец,  девочка.
 Стася  проводила  ее  взглядом  и  подумала  о  том,  что  Мария
Петровна,  видно,  очень  ждет  своего  мужа,  который  воюет  где-
то  в  Польше.
 Взвизгнула  пружина  входной  двери,  и  в  аптеку  вошел  высо¬
кий  военный  в  фуражке  с  черным  околышем  и  кожаной  куртке
без  погон.  Шея  его  была  обмотана  грязным  бинтом.  Сразу  -же
за  ним  вошел  второй  с  погонами  лейтенанта.
 284

Повязка  была  сделана  неумело,  наскоро,  она  мешала  ране¬
ному  повернуть  голову.
 —  Девушка,  милая,  —  улыбнулся  Стасе  лейтенант,  —  у  вас
бинтика  не  найдется?  Моего  шофера  зацепило.  Бандиты  из  лесу
обстреляли.
 Он  еще  раз  улыбнулся.  Улыбка  на  его  небритом  лице  была
словно  приклеена.  Улыбались  только  губы,  а  глаза  оставались
пустыми  и  неподвижными.
 —  Его  надо  перевязать,  —  решительно  сказала  Стася,  —
куда  вы  ранены?
 —  В  шею,  —  мрачно  ответил  «шофер».
 —  Проходите,  —  Стася  показала  рукой  на  дверь  в  подсобку
и  вдруг  вспомнила  разговор  с  Лазарем  Моисеевичем:  «Господи,
он  же  предупреждал  о  высоком  человеке  с  ранением  шеи.  Гос¬
поди,  что  же  делать?»
 А  «шофер»  уже  распахнул  дверь  подсобки,  и  Стася  увидела
удивленные  глаза  Марии  Петровны.
 —  Марь  Петровна,  —  стараясь  сдержать  волнение,  сказала
Стася,  —  вот  товарищ  военный  в  шею  ранен.  Его  надо  перевя¬
зать  и  сыворотку  противостолбнячную  ввести.  А  я  пойду,  мне
медикаменты  взять  надо.
 Стася  плотно  закрыла  за  собой  дверь  и  встретилась  глазами
с  лейтенантом.  Он  стоял  посередине  зала,  похлопывая  пальца¬
ми  по  передвинутой  на  живот  кобуре.  Стараясь  не  смотреть  на
него,  Стася  пересекла  зал  и  вошла  в  кабинет.  Она  накинула  на
дверь  тяжелую  щеколду  и  подошла  к  телефону.
 Белов
 Они  выскочили  из  машины,  не  доезжая  аптеки.
 —  Ты  заходи,  —  сказал  Токмаков  Никитину,  —  а  то
меня  многие  в  лицо  знают.  Впрочем,  постой,  тебя  же  тоже  вче¬
ра  срисовали.
 —  Пойду  я,  —  сказал  Сергей..
 —  Точно,  —  обрадовался  Токмаков,  —  иди,  у  тебя  вид  впол¬
не  штатский,  ты  больше  на  студента  похож.
 Сергей  улыбнулся  и  толкнул  тяжелую  дверь.  Отвратительно
взвизгнула  пружина.  Облокотясь  на  прилавок,  лицом  к  двери
стоял  небритый  человек  в  мятой  офицерской  шинели,  рука  его
лежала  на  кобуре.  Из-за  прилавка  смотрели  на  Сергея  испуган¬
ные  девичьи  глаза.  «Это  и  есть  Стася  Пашкевич»,  —  подумал
Сергей  и  сказал  громко:
 —  Здравствуйте,  товарищ  Пашкевич,  моя  фамилия  Белов,  я
из  аптекоуправления.
 —  Здравствуйте,  —  ответила  девушка,  и  по  ее  тону  Сергей
понял,  что  правила  игры  она  приняла.
 —  А  где  управляющий?  —  спросил  Сергей  и  краем  глаза
заметил,  что  «лейтенант»  снял  руку  с  кобуры.
 —  Он  будет  попозже,  —  ответила  девушка,  —  а  что  вы  хо¬
тите?
 285

—  Мне  надо  осмотреть  вот  этот  шкаф,  —  Сергей  показал
рукой  на  огромный,  до  потолка  шкаф,  находившийся  за  при¬
лавком.  «Лейтенант»,  еще  раз  мазнув  по  нему  глазами,  сделал
шаг  к  двери,  и  на  секунду  Сергей  оказался  у  него  за  спиной.
Он  толкнул  «лейтенанта»  стволом  пистолета  в  спину:
 —  Руки!  Только  тихо,  без  фокусов.
 В  аптеку  ворвались  оперативники.
 —  Где  второй?  —  спросил  Токмаков.
 Стася  молча  указала  на  дверь.
 На  табуретке  сидел  человек,  голый  по  пояс,  рядом  лежала
кожаная  куртка.  Женщина  в  белом  халате  аккуратно  бинтовала
ему  шею.  Услышав  скрип  двери,  он  резко  обернулся,  лицо  ис¬
казила  гримаса  боли.  Он  потянулся  к  куртке,  но  табуретка  кач¬
нулась,  и  он  упал,  потеряв  равновесие.  Никитин  схватил  курт¬
ку,  вынул  из  кармана  парабеллум.
 —  Вы  арестованы.
 Данилов
 Данилов  поднял  телефонную  трубку,  подумал  немного,  преж¬
де  чем  назвать  номер.  Вот  уже  почти  десять  часов  они  допра¬
шивали  «старшину»,  но  добиться  так  ничего  и  не  смогли.  Он
или  молчал,  или  нес  такое  заведомое  вранье,  что  даже  много¬
опытные  оперативники  удивленно  разводили  руками.  А  «стар¬
шина»  сидел  на  стуле,  положив  ногу  на  ногу,  улыбался  нагло¬
вато,  курил  предложенные  ему  папиросы.
 В  перерыве  к  Данилову  зашел  Серебровский.
 —  Ну  знаешь,  Иван,  я  тебя  не  понимаю.
 —  То  есть?
 —  Он  явно  издевается  над  нами,  а  ты  сидишь  и  аккуратно
протоколируешь  его  вранье.
 —  Пусть  пока  покуражится.
 —  Что  значит  «пока»?  Долго  оно  будет  длиться,  зто  самое
♦  пока»?  Ты  пойми,  он  убивал  наших  товарищей,  за  его  спиной
стоит  банда  Крука!..
 —  Ты  мне,  Сережа,  политграмоту  не  читай.  Я  и  сам  все
знаю.  Придут  данные  экспертизы,  будем  оперировать  фактами.
 —  Ну  смотри,  тебе  жить.  Только  время  уходит,  а  банда
где?  —  Серебровский  выразительно  щелкнул  пальцами.  —  Вре-
идет,  понимаешь?
 —  Куда  уж  яснее.
 —  Смотри,  Иван,  Москва  жмет.  Местные-то  уже  сообщили  о
наших  прекрасных  играх.
 —  Это  зачем  еще?
 —  Торопится  кое-кто,  ответственность  с  себя  снимает.  Мол,
поручено  дело  москвичам...
 —  Погоди,  Сережа.  —  Данилов  встал,  потянулся.  —  Так
тоже  думать  нельзя.  Ну  есть  кто-то  один.  Перестраховщик.
Кстати,  ты  выяснил  кто?
 —  А  чего  выяснять  то?
 286

—  С  ним  поговорить  надо.  Обязательно  поговорить.  Но  это
все  после.
 В  дверь  постучали.  Вошел  начальник  НТО,  немолодой  суту¬
лый  подполковник.
 —  Ну  вот,  —  сказал  он,  —  мои  ребята  работали  как  звери.
 —  Долго  что-то.  —  Серебровский  достал  папиросы.
 —  Наука,  —  желчно  отпарировал  подполковник,  —  это  вам
не  жуликов  ловить.
 —  Да  уж,  —  усмехнулся  Данилов,  —  это  вы  правы.  Нау¬
ка  —  вешь  серьезная.  Куда  уж  нам,  дуракам,  чай  пить.  Показы¬
вайте.
 Начальник  НТО  сердито  засопел  и  начал  выкладывать  на
стол  снимки  и  диаграммы.  Ровно  через  полчаса  Данилов  при¬
казал  привести  к  нему  арестованного.
 «Старшина»  вошел,  лениво  осмотрел  кабинет  так,  словно
попал  в  него  впервые,  и  сел,  развалясь  на  стуле.
 —  Вы  когда-нибудь  слышали  о  такой  науке  —  криминали¬
стике?
 —  Приходилось,  —  «старшина»  потянулся  к  столу,  взял
папиросу.
 —  Вот  и  прекрасно,  —  сказал  Данилов  и  заметил,  как  на¬
стороженно  прикуривал  арестованный.  —  Прекрасно,  —  продол¬
жал  он,  —  это  намного  облегчит  нашу  беседу.  Смотрите,  вот
пуля,  извлеченная  врачом  при  операции  у  нашего  сотрудника
Фролова,  а  вот  вторая  пуля,  отстрелянная  специально  из  изъ¬
ятого  у  вас  пистолета.  Читайте  заключение  экспертизы.  Да,  вы
уже  говорили,  что  нашли  пистолет  на  улице.  Кстати,  шесть  сна¬
ряженных  обойм  тоже?  Молчите?  Прекрасно!  Вы  помните,  что
наш  врач  делал  вам  перевязку?  Отлично!  У  вас  хорошая  па¬
мять.  Так  вот,  экспертиза  сообщает,  что  ваша  группа  крови
совпадает  с  группой  крови  на  воротнике  шинели,  найденной  на
месте  преступления.
 Данилов  встал  из-за  стола,  подошел  к  шкафу,  достал  ши¬
нель.
 —  Хотите  примерить?
 —  Нет.
 —  Что  же  делать  будем?
 —  Я  все  расскажу,  если  вы  мне  запишете  явку  с  повин-
ой!  —  Голос  «старшины»  стал  хриплым,  лицо  осунулось.
 —  Значит,  вы  к  нам  на  перевязку  пришли?  Так,  что  ли?
 —  А  мне  все  одно  стенка.  И  ты,  начальник,  об  этом  распре¬
красно  знаешь.  Так  что  скажу  —  вышка,  не  скажу  —  вышка...
 —  Ну  давай  героем  помирай,  —  Данилов  усмехнулся,  —
ты  здесь  в  благородство  будешь  играть,  а  Крук  самогонку  жрет
и  консервами  закусывает.
 —  Это  точно.  Он,  конечно,  падло,  жирует  там...
 —  Ты,  я  вижу  по  разговору,  вор-«за  конник».  Так?
 —  Ну?
 —  А  связался  с  кем?  С  фашистом  бывшим  связался.
 287

—  Ты  меня,  начальник,  на  голое  постановление  не  бери.
Крук  не  фашист,  а  блатной.  Самый  что  ни  на  есть  «законник».
 —  Блатной,  говоришь?  Эх,  набито  в  твоей  башке  мусора,
смотри.
 Данилов  бросил  на  стол  фотографию  Крука  в  немецкой
форме:
 —  На,  полюбуйся  на  своего  «законника».
 Арестованный  взял  фотографию,  долго  разглядывал  ее.  Угол
ки  губ  у  него  задергались,  он  бросил  снимок  на  стол  и  сказал
хрипло:
 —  Папиросу  дай.
 Данилов  толкнул  к  нему  пачку.  В  кабинете  повисла  тишина,
слышно  было  только,  как  трещит  пересохший  табак.
 —  Ах  сука,  падло,  —  «старшина»  замотал  головой,  —  сво¬
лочь,  фашист...  Гнида  немецкая...  Про  себя,  начальник,  потом
скажу...  Мне  все  равно  вышка...  Народу  у  него  двадцать  два  че
ловека...  Люди  всякие...  Блатные,  дезертиры,  сынки  куркулей
местных,  два  немца.
 «Старшина»  замолчал,  подбирая  слова,  лицо  его  как-то  сразу
осунулось  и  пожелтело.
 —  Мы  в  лесу  в  схронах  прятались  под  деревней  Коржи.
Да  не  торопись.  Ушел  он.  Послал  нас  в  город  и  ушел.  Сказал:
«Доставьте  человека  на  хутор  рядом  с  Коржами.  Хозяин  Стефан-
чук,  там  и  ждите,  за  вами  придут».
 —  Хутор  от  деревни  далеко?
 —  Пять  километров.
 —  Значит,  Крук  сменил  базу?
 —  Да,  он  в  соседнюю  область  перебирался,  говорил,  что  там
где-то  в  лесу  землянки  и  схроны  есть.
 За  плотно  занавешенными  окнами  умирала  ночь.  Рассвет,
пришедший  на  смену  ей,  серой  полосой  прорвался  сквозь  щели
маскировки.  Данилов  поднял  штору,  погасил  лампу,  распахнул
окно.  Тяжелый  папиросный  дым  пополз  на  улицу,  свежий  ве¬
сенний  воздух  словно  вымыл  стены  кабинета.
 «Старшина»  покосился  на  открытое  окно.  В  глазах  его  было
столько  тоски,  что  Данилову  на  секунду  стало  жаль  этого  чело
века.  На  секунду,  на  один  коротенький  миг,.  Сколько  таких  си¬
дело  перед  его  столом!  Нет,  все  же  он  не  жалел  их.  Бандитов,
запачканных  кровью  близких  ему,  Данилову,  людей.  Говоря  с
ними,  он  никак  не  мог  заглушить  непонятное  чувство  недоуме¬
ния  и  досады.
 «Старшина»  встал,  подошел  к  окну.
 —  Весна,  начальник,  —  хрипло  выдавил  он.  —  В  лесу  скоро
лист  пойдет,  сок  березовый...
 Иван  Александрович  молчал.
 —  Ну  ладно,  полковник,  вызывай  конвой,  пойлу  в  свой
терем.
 —  Слушай,  Лощинин,  —  Данилов  подошел  к  нему,  стал
рядом,  —  помоги  нам  со  Стефанчуком...
 288

—  Нет,  начальник,  я  все  сказал,  а  помогать  не  буду.  Про¬
щения  от  державы  все  равно  не  заслужу.  Не  проси.
 Когда  «старшину»  увели,  Иван  Александрович  .вновь  сел
за  стол  и  начал  читать  показания.  Всю  ночь  говорил  он  с  этим
человеком,  подошедшим  к  последней  черте.  Да,  он  прав.  Поща¬
ды  ему  не  ждать.  Слишком  много  крови  спрессовалось  в  листах
протокола.  Но  здесь,  среди  старых  дел  и  нераскрытых  преступ¬
лений,  было  самое  главное  —  численность  банды  Крука,  ее  во¬
оружение  и  характеристики  бандитов,  удивительно  меткие  и
точные.  И  опять  в  душе  Ивана  Александровича  шевельнулось
чувство  досады.
 Мишка  Костров
 Он  сидел  в  кабинете,  тесно  заставленном  столами,  и  обучал
Сережу  Белова  играть  в  очко.
 —  Ты,  Белов,  —  поучительно  говорил  Мишка,  словно  кот
щуря  нагловатые  глаза,  —  к  этому  делу  никакой  склонности
не  имеешь.  Не  дай  бог  в  тюрьму  попадешь,  играть  не  садись.
Ну  смотри.
 Мишка  бросал  карты,  и  у  него  на  руках  опять  был  туз  с
десяткой.
 Сергей  непонимающе  глядел  на  Мишку,  потом  на  хохочущего
Никитина.
 —  Может,  в  банчок  по  маленькой,  а?  —  повернулся  к  Ни¬
китину  Мишка.
 —  Нет  уж.  С  тобой  пусть  придурки  играют.  Я  лично  пас.  —
Никитин  встал,  подтянул  голенища  начищенных  сапог.  —  Ну
что  начальство-то  там?  Пойду  выясню.  Может,  дадут  хоть  пол¬
дня  отдохнуть?
 —  Как  же,  —  усмехнулся  Бело  —  дождешься.
 —  А  я  все  же  узнаю.
 Никитин  вышел,  Мишка  собрал  карты,  сунул  их  в  полевую
сумку.  Опять  жизнь,  сделав  непонятный  зигзаг,  вернула  его  к
тому,  с  чего  он  начинал  в  сорок  первом.  Только  нет.  Шалишь,
другой  он,  младший  лейтенант  Костров.  Совсем  другой.  Только
что  же  делать  ему  придется  в  этом  распрекрасном  городе?  Блат¬
ных  он  местных  не  знает,  да  и  они  его  тоже.  Но  ведь  зачем-то
он  нужен  Данилову  и  Серебровскому?  Только  зачем?
 Но  все-таки  хорошо,  что  жизнь  опять  свела  его  с  этими
людьми.  В  их  жизни  было  то  главное,  что  всегда  импонировало
Кострову,  —  риск.  Он  не  видел  для  себя  занятия,  в  котором
бы  отсутствовал  элемент  опасности.  Все  профессии  на  земле  он
делил  на  мужские  и  прочие.  К  одной  из  мужских  он  причис¬
лял  работу  в  милиции.  Он  уже  для  себя  решил  твердо  и  окон¬
чательно  —  окончится  война,  пойду  в  угрозыск.  А  тут  желан¬
ная  возможность  сама  плыла  в  руки.
 —  Сережа,  —  Мишка  присел  рядом  с  Беловым,  —  ты  меня
введи  в  курс  дела.
 Сергей  поднял  на  Кострова  отсутствующие  глаза.
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 289

—  Что?  —  спросил  он.
 —  В  чем  дело-то?  Зачем  вы  сюда  приехали?
 —  Бандитов  ловить.
 —  Это  я  понимаю,  ты  мне  суть  объясни.
 —  Ты,  Миша,  у  Данилова  спроси,  —  твердо  ответил  Бе¬
лов,  —  он  тебе,  я  думаю,  все  и  объяснит.
 —  Значит,  не  доверяешь,  —  Мишка  зло  ощерился,  —  как  в
банду  лезть,  так  Мишка,  а  как...
 —  Погоди,  дождись  Данилова,  —  так  же  вежливо,  но  твер¬
до  ответил  Сергей.
 Мишка  посмотрел  на  него  и  отметил,  что  парень-то  явно  не
в  себе.
 —  Слушай,  ты,  часом,  не  влюбился?  —  спросил  Мишка  и
увидел,  как  лицо  Белова  пошло  красными  пятнами.
 —  Точно,  —  зловеще  ахнул  Костров,  —  влип.  Ну,  теперь
жди  неприятностей.
 —  Каких?  —  удивленно  спросил  Белов.
 —  «Каких»,  —  передразнил  его  Мишка,  —  он  еще  спраши¬
вает!  Да  ты  знаешь,  что  такое  бабы,  а?  Бабы,  они...
 Мишка  не  успел  объяснить  Белову,  что  такое  бабы.  Дверь
отворилась,  и  вошел  Серебровский.
 —  Ты  здесь,  Костров?  Это  хорошо.  Пошли  со  мной.
 Серебровский,  Никитин,  Костров  и  другие
 В  двух  километрах  от  хутора  Стефанчука  дорога  больше  по¬
ходила  на  болото.  Серебровский  представил  себе  рев  двигателей
и  пронзительный  треск  шестеренок  коробки  передач  и  понял,
что  добраться  до  хутора  на  машинах  скрытно  просто  невоз¬
можно.
 Он  вылез  из  кабины,  еще  раз  с  сожалением  поглядел  на  ас¬
фальтов©  блестящую  под  солнцем  грязь  и  скомандовал:
 —  Слезай!
 Автоматчики,  привычно  прыгая  через  борт  полуторки,  строи¬
лись  вдоль  кювета,  из  «газика»  вылезли  оперативники.
 —  Конов!
 К  Серебровскому,  скользя  по  глине  обочины,  подбежал
командир  взвода  автоматчиков.
 —  Дальше  идешь  без  машин.  Все  помнишь?
 —  Так  точно,  товарищ  полковник.
 —  Оставь  нам  пулеметный  расчет  и  двигай.
 —  Есть.
 Автоматчики  тремя  маленькими  колоннами  ушли  в  лес.
 Серебровский  посмотрел  на  часы.  Через  тридцать  минут,  ну
пусть  через  сорок  автоматчики  окружат  хутор.  Тогда  и  начнет¬
ся  их  работа.  Он  посмотрел  на  куривших  у  машины  оперативни¬
ков.  Посмотрел  внимательно,  стараясь  различить  хоть  малейшую
тень  беспокойства  на  их  лицах.  Но  так  ничего  и  не  увидел^  Ли¬
ца  у  офицеров  были  будничные,  как  у  людей  перед  привычной
и  уже  надоевшей  работой.
 290

Над  лесом,  дорогой,  полем  висело  яркое  апрельское  солнце.
От  земли  шел  пьяноватый  резкий  дух.  Из  леса  пахло  сырой
землей  и  талым  снегом.  Весна  была  спорой  и  ранней.  Солнце
припекало  спину,  и  хотелось  постелить  на  землю  брезент,  лечь
лицом  к  солнцу  и,  закрыв  глаза,  ощутить  на  лице  доброе  и  лас¬
ковое  тепло.
 Серебровский  взглянул  на  часы.  Время  тянулось  нестерпимо
медленно.  Он  подошел  к  машине,  сел  на  подножку,  закрыл
глаза  и  подставил  лицо  солнцу.  И  сразу  всего  его  наполнило
чувство  покоя.  Легкий  ветерок,  пахнущий  свежестью,  прилетел
из  леса,  оставляя  на  губах  горьковатый  привкус  смолы  и  бере¬
зового  сока.  Мысли  Серебровского  сразу  стали  спокойными  и
размеренными.  Все  нынешнее  ушло  куда-то,  и  подступили  вос¬
поминания.  В  них  жили  люди,  которых  любил  он,  Сергей  Сереб¬
ровский,  и  которые  платили  ему  сем  же.  Постепенно  ушли  ку¬
да-то  голоса  товарищей,  смолкли  щебетание  птиц  и  шум  леса.
Серебровский  задремал.
 —  Товарищ  полковник,  —  сквозь  сон  прорвался  голос  Ники¬
тина,  —  товарищ  полковник.
 Серебровский  открыл  глаза  и  сразу  никак  не  мог  сообразить,
где  он  находится.  Так  не  вязался  этот  солнечный,  чистый,  пре¬
красный  мир  с  тем,  чем  он  занимался  этим  утром.
 —  Связной  от  командира  взвода.
 —  Товарищ  полковник,  —  к  машине  подошел  сержант,  —
лейтенант  Конов  приказал  передать  —  все  в  порядке.
 —  Люди  в  доме  есть?
 —  Так  точно.
 —  Пойдешь  с  нами.  —  Серебровский  повернулся  к  опера¬
тивникам:  —  Тронулись.
 А  утро  было  таким  же,  и  солнце  с  каждой  минутой  припе¬
кало  все  сильнее.  Но  для  Серебровского  этого  больше  не  суще¬
ствовало.  Все  заслонил  хутор  Стефанчука.  И,  идя  по  лесу,  Сер¬
гей  думал  о  том,  как  незаметно  подойти  к  хутору,  взять  хозяи¬
на  и  оставить  засаду.
 Он  уже  видел  дом.  Добротный,  бревенчатый,  покрытый  шифе¬
ром,  и  коровник  он  видел  под  железной  крышей,  и  колодец.
 Всего  ничего  оставалось  до  хутора,  как  из  чердачного  окна
ударил  пулемет  и  тяжелые  пули  косой  срезали  ветки  берез.
 —  Ложись!  —  крикнул  Серебровский,  срывая  с  плеча  ав¬
томат.
 Лежа  за  поросшим  мхом  стволом  ели,  он  оглянулся,  пересчи-
л  ребят:  вроде  б  все  в  порядке.
 —  Раненые  есть?  —  спросил  он.
 —  Нет,  —  врастяжку  ответил  Никитин,  —  бог  миловал.
 Дом  стоял  на  поляне,  залитой  солнцем.  Он  был  мирным  и
уютным,  этот  добротно,  на  долгие  годы  сработанный  дом.
Но  вместе  с  тем  в  нем  жила  смерть.  И  неизвестно,  кто  сегодня
останется  лежать  на  этой  поляне.  Серебровский  еще  раз  по¬
смотрел  на  дом.  Он  знал,  что  сейчас  начинается  его  работа  и
что  уже  никто  не  сможет  помочь  ему.
 19”
 291

Он  встал,  и  сразу  же  басовито  прогрохотал  пулемет.
 Серебровский  прижался  к  дереву,  вынул  из  кармана  платок,
поднял  его  над  головой  и  шагнул  из-за  спасительных  деревьев.
Теперь  он  стоял  на  поляне  словно  голый,  чувствуя  телом  леде¬
нящую  бесконечность  черного  ствола  пулемета.
 —  Прекратить  огонь!  —  крикнул  он  чуть  хрипловатым  голо¬
сом  и  сделал  еще  несколько  шагов.
 Дом  молчал.  И  тишина  эта  ободрила  Серебровского,  он  по¬
нял,  что  люди,  сидящие  за  прочными  бревенчатыми  стенами,
готовы  слушать  его.
 —  Я,  полковник  милиции  Серебровский,  предлагаю  вам
сдаться.  Дом  окружен.  Сопротивление  бессмысленно.  Помните,
что  добровольная  сдача  поможет  вам...
 Выстрела  он  не  услышал,  просто  внезапно  перевернулось
небо,  и  солнце  начало  постепенно  гаснуть.
 —  Огонь!  —  крикнул  Мишка.  —  Пулеметчик,  пень  рязан-
скищ  огонь!
 Он  стеганул  из  автомата  очередью  в  полдиска  по  чердачному
окну.  За  его  спиной,  захлебываясь,  бил  пулемет,  оперативники
палили  из  автоматов  по  дому.
 Никитин  прыжком  пересек  несколько  метров,  отделявших
его  от  лежащего  полковника,  поднял  его  на  руки  и  тяжело  по¬
бежал  к  деревьям.  Ему  оставалось  всего  шага  два,  как  из  окна
закашлял,  давясь  ненавистью,  второй  пулемет.  Пуля  куснула
его  в  ногу,  но  он  все  же  сделал  эти  два  шага  и  упал.
 Оперативники  втащили  их  за  спасительные  деревья.  Сереб¬
ровский  потерял  сознание,  но  был  еще  жив,  только  дышал  пре¬
рывисто  и  тяжело.  Мишка  разорвал  его  набухшую  кровью  гим¬
настерку  и  начал  бинтовать  простреленную  грудь,
 Никитин  сидел  на  земле,  зло  матерясь,  рассматривал  ране¬
ную  ногу.
 —  Ну,  —  повернул  он  к  Самохину  выцветшее  от  боли  ли¬
цо,  —  ты  теперь  начальник,  что  делать  будем?
 —  Брать  их  будем,  —  жестко  ответил  Самохин.
 —  Иди  бери,  —  выругался  Никитин,  —  они  тебя  как  раз
дожидаются:  где  это  капитан  Самохин,  который  нас  брать
будет?
 Подбежал  командир  взвода.
 —  Ну  что  у  вас?
 —  А  ничего,  —  так  же  зло  ответил  Никитин,  —  чай  пить
собираемся.
 —  У  них  три  МГ,  капитан,  —  сказал  взводный.  —  Так  про¬
сто  их  не  взять.
 —  Значит,  так,  Самохин.  —  Костров  положил  автомат.  —
Гранаты  есть?  —  повернулся  он  к  взводному.
 Лейтенант  утвердительно  кивнул  головой.
 —  Прорвусь  к  дому,  а  вы  меня  огнем  прикроете.  Только  пат¬
ронов  не  жалейте.
 —  Ты  что?  —  выдавил  Никитин.  —  Жить  надоело?
 292

—  Миша,  —  начал  Самохин.
 —  Все,  —  сказал  Мишка,  —  среди  вас  я  один  фронтовик,
у  нас  такое  бывало.  Значит,  мне  и  идти.  Так  где  гранаты,  лей¬
тенант?
 Сидорчук!  —  крикнул  Конов.  —  Неси  гранаты.
 Младший  сержант,  первый  номер  пулеметного  расчета,  опас¬
ливо  косясь  в  сторону  хутора,  принес  вещевой  мешок.  Мишка
развязал  шнурок,  стягивающий  горловину,  сунул  руку  и  выта¬
щил  тяжелую  противотанковую  гранату.
 —  Годится.
 Он  опять  сунул  руку  и  вытянул  лимонку.
 —  Куда  столько-то?  —  спросил  Сидорчук.
 —  Надо  так,  понял?  Значит,  слушай  меня,  —  Мишка  взял
его  за  отвороты  ватника,  —  запомни,  что  я  скажу,  как  «Отче
наш».  Бей  по  чердаку,  не  давай  этому,  с  пулеметом,  высунуться.
 —  Я  еще  один  расчет  пришлю  и  пяток  автоматчиков,  —
сказал  Конов.
 —  Дело.  Пусть  они  огонь  на  окнах  сосредоточат.
 Через  полчаса  все  было  готово.  Пробившийся  сквозь  грязь
«виллис»  забрал  Серебровского  и  Никитина,  пришло  обещанное
подкрепление.
 —  Ну  Мишка!  —  Самохин  хлопнул  его  по  плечу.
 —  Моя  сдача,  —  Костров  сунул  запал  в  гранату,  —  да¬
вайте.
 Вот  они,  проклятые  десять  метров.  Ну  чуть  больше.  Да  как
же  проскочить  их?  Ничего,  он  проскочит.  Он  не  умрет  в  самом
конце  войны  от  пули  этих  гадов.  Просто  не  может  умереть.  Зря,
что  ли,  прополз  он  на  брюхе  бесконечный  путь  от  Москвы  до
Будапешта?  Нет,  не  умрет.  И  от  мыслей  этих  пришла  к  Мишке
великая  злость.  Она  овладела  всем  его  существом.  И  в  ней  без
остатка  растворились  нерешительность  и  страх.  Теперь  в  нем
жили  эти  несколько  метров,  иссеченные  пулями  наличники  .окна
и  тяжесть  гранаты.
 —  Давай!  —  крикнул  Мишка.
 За  его  спиной  загрохотали  очереди,  осыпались  выбитые  пу¬
лями  щепки.
 —  Эх,  —  он  скрипнул  зубами  и  кинул  вперед  сразу  ставшее
невесомым  тело.  Рывок!  Земля?  Теплая,  пахнушая.  Опять  ры¬
вок!  Очередь  с  чердака!  Мимо!  Еще!  Бьет  пулемет  из  окна,
смерть  прошла  над  головой,  даже  волосы  опалила.  —  На!  По¬
лучи,  гад!
 Мишка,  падая,  метнул  гранату  в  окно.  Он  не  следил  за  ее
полетом,  он  знал,  что  попадет.  Он  не  мог  не  попасть.  Тяжелый
взрыв  качнул  дом.  Со  звоном  вылетели  стекла.
 Мишка  вскочил,  выдернул  пистолет  и,  подтянувшись  о  под¬
оконник,  прыгнул  в  комнату.  Взрыв  разворотил  печь,  и  красно¬
ватая  кирпичная  пыль  плыла  в  комнате  густой  пеленой.  На  по¬
лу  валялся  искореженный  пулемет,  рядом  с  ним  безжизненное
тело  в  иссеченной  осколками  кожаной  куртке.  Второй  бандит
293

лежал  посреди  комнаты,  обхватив  руками  МГ.  Мишка  выскочил
в  сени.  Вот  и  лестница  на  чердак.  Он  осторожно  поднялся,  за¬
глянул  в  проем  люка.  Прислонясь  к  скату  крыши,  сидел  сам
старик  Стефанчук,  из-под  прижатых  к  животу  ладоней  текла
казавшаяся  черной  кровь.  Он  с  ненавистью  посмотрел  на  Миш¬
ку  и  закрыл  глаза.
 ГЛАВА  ВОСЬМАЯ
 Западная  Белоруссия.  Апрель
 «От  Советского  Информбюро.
 Оперативная  сводка  за  3  апреля.
 В  течение  3  апреля  войска  2-го  Белорусского  фронта  вели
бои  по  уничтожению  остатков  окруженной  группы  немецких
войск  восточнее  Гданьска  и  заняли  населенные  пункты  Нойем-
дорф,  Клайплеенсдорф,  Зигескранц,  Хойбуде,  Кракауеркемпе,
Кракау.  За  1  и  2  апреля  в  этом  районе  взято  в  плен  более  двух
тысяч  немецких  солдат  и  офицеров».
 Данилов
 Москва  торопила.  Телефон  ВЧ  раскалился  от  указаний  и
приказов.  Крук  ушел,  но  Иван  Александрович  чувствовал,  что
скоро  он  должен  появиться.  Пока  работники  районных  НКВД
проверяли  лесные  хутора,  искали  следы  банды.  После  ранения
Серебровского  руководство  операцией  было  поручено  ему,  Да¬
нилову.
 Поторопился  Сергей  со  Стефанчуком.  Хутор  нужно  было  об¬
ложить  и  ждать.  А  вместо  этого...  В  общем,  что  вспоминать.
Серебровский  лежал  в  госпитале,  врачи  говорили,  что  опасность
миновала.
 Данилов  ездил  к  нему.  Сидел  у  кровати,  смотрел  на  худое,
пожелтевшее  от  боли  и  потери  крови  лицо  друга,  и  острая  жа¬
лость  наполняла  его.
 Ночью  ему  позвонил  начальник  облОББ  Грязновский:
 —  Товарищ  полковник,  получены  данные:  Крук  собирается
объединить  все  мелкие  бандгруппы  и  прорываться  на  Запад.
 —  Сведения  надежные?
 —  Вполне.
 Как  же  невероятно  тяжело  шло  это  дело!  Разве  мог  он  по¬
думать  в  Москве  в  январе,  что  дело  Судина  приведет  его  сюда?
Что  от  московского  барыги  потянется  ниточка  к  главарю  опас¬
ной  банды?
 Ему  очень  не  хватало  Игоря  Муравьева.  Не  хватало  его  уве¬
ренности,  веселья,  напора.  Нет,  не  его  это  дело  —  гонять  по
лесам  банды.  Город  Москва  —  это  другое  дело.  Дни  и  ночи
Данилов  мотался  по  районам,  пешком,  на  лотках  добирался  до
хуторов,  пытался  разговорить  напуганных  молчаливых  людей.
294

Банда  была  где-то  рядом.  Он  чувствовал  это  в  односложности
ответов,  читал  на  испуганных  лицах.
 Ночью,  забываясь  коротким  тяжелым  сном,  он  просыпался
от  стука  капель  и  шороха  ветвей  и  сидел,  настороженно  слу¬
шая  темноту.  Нервное  переутомление  давало  о  себе  знать,  и
Данилов  с  завистью  смотрел  на  безмятежно  спящих  Белова  и
Кострова.
 Он  так  часто  смотрел  на  его  фотографию,  что  мог  бы  узнать
Крука  сразу,  во  что  бы  он  ни  был  одет.  Закрывая  глаза,  он  ви¬
дел  хрящеватый  нос,  тонко  очерченные  губы,  глубоко  сидящие
глаза  этого  человека.
 Война  заканчивалась.  Наши  войска  освободили  почти  всю
Венгрию.  Третий  Украинский  фронт  наступал  в  Австрии.  По  ут¬
рам,  читая  газеты,  Данилов  находил  все  новые  и  новые  назва¬
ния  незнакомых  городов.  Они  звучали  непривычно  и  таинствен¬
но.  Сталкиваясь  с  ними  на  газетных  страницах,  он  вспоминал
старинные  рождественские  открытки,  на  которых  были  выдав¬
лены  покрытые  серебром  готические  городки.
 Все  чаще  и  чаще  люди  говорили:  «Ничего,  вот  кончится
война,  тогда  заживем».  Он  тоже  ждал  конца  войны  с  нетер¬
пением,  хотя  знал,  что  его  война  не  кончится  никогда.  Он  вое¬
вал  уже  двадцать  семь  лет,  с  1918  года.  Днем,  ночью,  в  любую
погоду.  Просто  после  окончания  войны  он  и  его  коллеги  автома¬
тически  переходили  из  «четвертого  эшелона»  в  первый  —  вот  и
вся  разница.
 Об  их  потерях  и  победах  не  писали  в  газетах.  Они  жили
скромно  и  умирали  так  же  скромно.  Но  если  бы  ему  когда-ни¬
будь  предложили  уйти  из  угрозыска,  он  наверняка  бы  отка¬
зался.
 Они  жили  прямо  в  управлении.  Их  группе  выделили  три  ком¬
наты.  Данилову  достался  маленький  квадратный  кабинетик.  Что¬
бы  разложить  раскладушку,  нужно  было  отодвигать  шкаф.
Но  зато  окно  выходило  в  парк.  Он  был  через  дорогу.  Каждое
утро  Иван  Александрович  видел  изысканную  решетку  ограды  и
длинную  вереницу  деревьев.
 Весна  началась  всерьез.  На  деревьях  набухли  почки,  улицы
уже  высохли,  и  в  открытое  окно  залетал  пьянящий,  пахнущий
смолой  ветер.
 По  коридорам  управления  ходил  злой  Мишка  Костров.  Вече¬
рами  он  вваливался  к  Данилову  и  читал  бесконечные  письма  от
жены.  Сережа  Белов  каждое  утро  бегал  на  почту  и  в  окошке  до
востребования  получал  очередное  послание  от  Марины.  Судя  по
количеству  писем,  роман  развивался  стремительно.  Данилов  ни¬
кому  не  писал  и  не  получал  писем.  Писать  он  не  любил,  Ната¬
ше  звонил  по  телефону.  Он  тосковал  по  Москве.
 Сегодняшнее  утро  началось  плохо.  Он  едва  успел  умыться,
как  дежурный  вызвал  его  к  аппарату  ВЧ.
 —  Москва,  —  с  сочувствием  сказал  майор.
 Данилов.  Данилов  слушает.
 295

Королев.  Говорит  комиссар  Королев.
 Данилов.  Слушаю  вас,  Виктор  Кузьмич.
 Королев.  Доложите  обстановку.
 Данилов.  Работаем  по  установлению  места  расположения
банды.
 Королев.  Долго  работаешь,  Данилов.
 Данилов.  Как  могу.
 Королев.  Не  прибедняйся,  Иван  Александрович.  Есть  резуль¬
таты?
 Данилов.  Есть.
 Королев.  Конкретнее.
 Данилов.  Нами  по  оперативным  каналам  точно  установлен
район  дислокации  Крука.
 Королев.  Иван  Александрович,  нарком  торопит,  активизируй
действия.  Через  пяток  дней  жду  результатов.  Возможно,  при¬
лечу  сам.
 Данилов.  Хорошо  бы.
 Королев.  Как  Серебровский?
 Данилов.  Пошел  на  поправку.
 Королев.  Слава  богу.  Наталья  Константиновна  передает  тебе
привет.  Вчера  звонил  ей.  Жалуется,  что  не  пишешь.
 Данилов.  Вот  я  всегда  так.  Как  дела  у  Муравьева?
 Королев.  Тяжело  ему.  Работа  серьезная.  Так  что  заканчивай
дела  и  сюда,  в  Москву.
 Данилов.  Я  здесь  по  своей  охоте  сижу  разве?
 Королев.  Ну  ладно,  ладно,  Иван.  Так  ты  помни,  я  жду  ре¬
зультатов.  У  меня  все.
 Данилов  положил  трубку,  достал  папиросы.  Майор-дежурный
щелкнул  зажигалкой.
 —  Значит,  через  пять  дней.  —  Данилов  выпустил  толстую
струю  дыма.  —  Через  пять  дней.
 Участковый  уполномоченный
младший  лейтенант  Егоров
 Теперь  войну  он  видел  во  сне.  Она  возвращалась  к  нему  по¬
стоянно,  и  сны  эти  были  однообразны  и  длинны,  как  бесконеч¬
ные  товарные  составы.  Он  все  время  убегал,  а  за  ним,  беззвуч¬
но  лая,  неслись  собаки,  и  солдаты  без  лиц,  только  плечи  и  кас¬
ки,  стреляли.  И  выстрелов  он  не  слышал,  только  вспышки,
огромные,  как  сполохи  грозы,  и  ожидание  чего-то  страшного  и
жестокого.  Но  на  этот  раз  Егоров  услышал  звук  выстрела  и,
просыпаясь,  еще  не  сознавал,  где  кончается  сон  и  начинается
реальность.  Он  лежал  в  саду  под  яблоней  на  жестком  топчане.
Гимнастерка  валялась  рядом  на  земле,  а  за  ней  ремень  с  кобу¬
рой.  Действуя  инстинктивно,  еще  не  придя  в  себя,  он  вытащил
наган  и,  как  был,  в  одних  галифе,  нижней  рубашке  и  босиком,
выскочил  за  калитку.
 Вдоль  улицы  в  клубах  пыли  неслась  тройка.  Она  прибли¬
296

жалась  стремительно,  и  Егоров  увидел  человека,  погонявшего
лошадей.  Он  стоял,  широко  расставив  ноги,  словно  влитий,  хотя
бричку  немыслимо  трясло.  В  бричке  были  еще  трое.  А  тошади
приближались,  и  тогда  один  из  троих  поднялся  на  колени  и
взмахнул  рукой:
 —  Прими  подарок,  участковый!
 Егоров  выстрелил  падая.  Сбоку  глухо  рванула  граната.  Уча¬
стковый  вскочил  и,  положив  наган  на  сгиб  локтя,  выстрелил
вслед  бричке.
 Когда  осела  пыль  и  стук  колес  ушел  за  околицу,  Егоров
увидел  метрах  в  десяти  лежащего  человека.  Он  лежал,  неесте¬
ственно  раскинув  руки,  но  все  же  Егоров  полез  в  карман,  где
насыпью  лежали  патроны,  и  перезарядил  наган.  Мягко  ступая
босыми  ногами,  участковый  подошел  к  убитому,  перевернул  его
и,  мельком  поглядев  в  лицо,  понял,  что  этого  человека  он  ви¬
дит  впервые.
 «Так  кто  же  все-таки  кричал  с  брички?»
 —  Участковый,  младший  лейтенант!
 От  сельсовета  бежал  боец  истребительного  батальона.
 —  Ну  что?  Что  там  еще?
 —  Бандиты  сельсоветчиков  перебили.
 Данилов  и  начальник  управления
 За  окном  лежали  развалины  города,  соединенные  темными,
без  фонарей  улицами.
 —  Видишь,  Иван  Александрович,  —  сказал  начальник
управления,  —  видишь,  какой  стал  город.  Темнота,  грязь,  раз¬
валины.  А  я  здесь  вырос.  Он  зеленый  был,  добрый.
 —  Восстановим,  —  ответил  Данилов,  —  еще  лучше  станет.
 —  Может  быть,  лучше,  но  не  таким.
 Начальник  открыл  сейф,  достал  папку.
 —  Я  тебя  вот  зачем  пригласил.  В  лесах  между  деревнями
Ольховка  и  Гарь  банда  объявилась.
 —  Большая?
 —  По  нашим  данным,  стволов  двадцать.
 —  Чья  банда?
 —  Видимо,  Крука.
 —  Точно  Крука?  В  области  есть  и  другие  бандгруппы.
 —  Точно.
 —  Откуда  данные?
 —  А  ты  фотографию  посмотри.  Вот  донесение  Егорова  о  на¬
падении  на  сельсовет.  У  участкового  фотоаппарат  трофейный,
он  сфотографировал  убитого  и  следы.
 —  Так,  —  сказал  Данилов.  —  Кто  это?
 —  Сенька  это  Мазур,  кулак,  дезертир,  по  нашим  данным,
с  прошлого  года  в  банде  Крука.  Застрелил  его  Егоров.  А  вот
дальше,  видишь  ли,  послание.
 Данилов  сел  удобнее,  прочитал  прыгающие  безграмотные
строчки.
 297

—  Так,  значит,  в  апреле  сто  работников  НКВД  и  большеви¬
ков.  Ничего,  с  размахом  начинает  действовать.
 —  Егоров  мужик  умный,  хочу  забрать  его  сюда,  в  аппарат
угрозыска,  —  начальник  опять  встал,  подошел  к  окну,  —  ви¬
дишь,  даже  следы,  типичные  для  этого  налета,  дал.
 Данилов  полистал  страницы  дела,  начал  читать  рапорт  уча¬
сткового:  «Также  сообщаю,  что,  кроме  гильз  отечественного  и
немецкого  образца,  мною  обнаружено:
 1) 	На  одном  из  колес  брички  лопнула  металлическая  шина,
и  поэтому  колесо  оставляет  характерный  след.
 2) 	В  подкове  коренника  на  правой  задней  ноге  не  хватает
трех  гвоздей.
 3) 	Кроме  того,  перед  нападением  в  селе  появился  велосипе¬
дист.  След  его  велосипеда  точно  такой  же,  как  оставленный  на
месте  преступления  в  деревне  Ложки.  Протектор  переднего  ко¬
леса  имеет  три  широкие  гладкие  заплаты,  причем  одна  из
них  четко  выдавливает  цифру  девять...»
 —  Молодец,  —  Данилов  закрыл  папку,  —  ведь,  кроме  это¬
го,  ничего  нет.  Велосипедист,  я  думаю,  наводчик,  сначала  в  де¬
ревне  появляется  он,  потом  бандиты.  И,  видимо,  этого  человека
знают.  Привыкли  к  нему,  иначе  чужого  да  на  велосипеде  «сри-
соепли»  бы  сразу  же.  Вот  его  и  надо  устанавливать.
 —  А  кто  тебе  мешает?  Устанавливай.  Вот  поезжай  в  район
и  устанавливай  на  доброе  здоровье.  Группу  я  тебе  дам,  старший
ее  капитан  Токмаков.  Шесть  оперативников  и  шофер.  Пулемет
ручной  дам  МГ,  автоматы.  Выезжай  этой  ночью.  В  конце  кон¬
цов,  —  начальник  управления  полистал  календарь,  —  числу  к
двадцать  девятому  Крука  нужно  обезвредить.
 —  Даже  число  назначил,  —  Данилов  встал,  —  планировать
легко,  а...
 —  Что  я,  не  знаю,  Иван  Александрович?  Прошу  очень,  вый¬
ди  ты  на  него  быстрее,  сделай  все,  чтобы  подготовить  войско¬
вую  операцию,  понял?..  Ведь  тебя  из  Москвы  нам  в  помощь
прислали.  Так  ты  уж  того,  помоги,  брат,  а?
 —  Я-то  понял.
 —  Ну  раз  так,  помни,  —  голос  у  начальника  стал  жест¬
ким,  —  за  кровь  людей  мы  с  тобой  в  ответе.  С  нас  спросят,  с
милиции.
 Данилов  вышел  из  кабинета  начальника  областного  УНКВД.
Задумчиво  постоял  в  приемной.
 Дежурный  адъютант  посмотрел  на  полковника  из  Москвы.
Полковник  улыбнулся.
 —  Что-нибудь  надо,  товарищ  полковник?  —  спросил  с  не¬
доумением  адъютант.
 —  Что?  Ах  да,  —  Данилов  провел  ладонью  по  лицу,  —
у  тебя  вода  горячая  есть?
 —  Так  точно,  в  титане.
 —  Организуй,  пусть  принесут  ко  мне  в  кабинет.  Побриться
надо.
 298

—  Слушаюсь,  —  ничего  не  понимая,  ответил  адъютант,  а
про  себя  подумал,  что  полковник,  видимо,  немного  не  в  себе.
Видать,  выпил  втихую.
 Данилов  брился,  насвистывая  какой-то  бойкий  мотивчик.
Черт  его  знает,  когда  он  слышал  эту  песенку  про  дочь  камер¬
гера.  Видимо,  в  двадцать  первом  в  Одессе,  когда  брали  они
остатки  знаменитой  банды  Мишки  Японии  ка.  С  самим  Мишкой,
некоронованным  королем  Молдаванки,  было  покончено  еще  в
двадцатом,  а  дружки  его  очень  мешали  нормальной  жизни.
Вот  тогда  и  полазил  Данилов  по  одесским  забегаловкам.
 В  дверь  постучали.  Данилов  отложил  бритву.
 —  Да!  —  крикнул  он.
 На  пороге  появился  капитан  Токмаков.
 —  У  меня  все  готово.
 —  Молодец.  Сейчас  едем.  Только  вот  лицо  умою.
 Через  несколько  минут  свежий,  подтянутый,  чуть  пахнущий
одеколоном  Данилов  вошел  в  комнату  своей  группы.  Все  спали,
только  Сергей  Белов,  загородив  свет  лампы  газетой,  писал  бес¬
конечное  письмо  Марине.
 —  Ей?  —  спросил  Данилов,  добро  усмехнувшись.
 —  Так  точно.
 —  Поднимай  людей,  Сережа.  Едем.
 —  Куда?
 —  Крука  ловить.
 —  Объявился?  —  обрадованно  спросил  Белов.
 —  Вроде.
 Данилов
 Все  это  время  его  не  покидало  ощущение  странной  припод¬
нятости.  Даже  ночная  дорога,  по  которой  с  трудом  пробиралась
машина,  не  могла  испортить  его  настроения.  Сначала  они  ехали
по  шоссе,  вернее,  по  тому,  что  осталось  от  него.  Война  раз¬
била  полотно,  и  машины  шли  медленно,  как  слепые.  Прорези
маскировочных  колпаков,  надетых  на  фары,  высвечивали  со¬
всем  узкую  полосу  перед  самым  радиатором  машины.  Шофер,
нещадно  ругаясь,  вел  «виллис»  предельно  осторожно.  Но  все
равно  они  несколько  раз  проваливались  в  ямы,  и  Данилов  боль¬
но  стукнулся  головой  о  металлический  кронштейн  брезентовой
крыши.
 Несколько  часов  их  трясло  и  мотало,  и  наконец  к  рассвету
они  свернули  на  размытый  проселок.  Ревели  двигатели,  машины
не  ехали,  а  скользили  по  грязи.  Дважды  все  вылезали  и  толка¬
ли  «виллисы».  Но  все  равно  Данилов  был  доволен.  Наконец-то
появилась  чуть  заметная  ниточка.  Она  приведет  его-  к  Круку.
 В  районный  центр  приехали  к  семи  утра.  Их  уже  ждали.
Начальник  райотдела,  худощавый  капитан  с  двумя  рядами  ко¬
лодок  на  кителе,  доложил  Данилову  обстановку.
 —  Хорошо,  хорошо,  —  ответил  Иван  Александрович,  —  вы
бы  организовали  нам  умыться  с  дороги.
 299

Капитан  посмотрел  на  них,  улыбнулся  и  гостеприимно  рас¬
пахнул  дверь:
 —  Прошу.  Умойтесь,  закусите  чем  бог  послал.
 Через  полчаса  они  сидели  за  столом,  на  котором  нестерпи¬
мо  аппетитно  дымилась  вареная  картошка  и  лежали  куски  жа¬
реной  свинины.  Капитан  посмотрел  на  Токмакова,  тот  одобри¬
тельно  кивнул,  и  на  столе  словно  выросли  две  бутылки  с  само¬
гоном.
 —  От  простуды,  —  смущенно  кашлянул  начальник  райотде¬
ла  и  налил  всем  граммов  по  сто.  —  Поехали.
 Он  быстро  выпил,  косясь  на  московского  полковника,  и
вздохнул  с  облегчением,  когда  тот  медленно  выцедил  свою
порцию.
 —  Ну,  —  сказал  Данилов,  вставая,  —  спасибо,  Борис  Ста¬
ниславович.  Пора  и  делами  заняться.
 Вместе  с  капитаном  Токмаковым  они  посмотрели  выборку
всех  вооруженных  нападений  за  последние  два  месяца.  Их  бы¬
ло  всего  четыре.
 —  Вот  эти  два,  —  сказал  начальник  угрозыска  района,  —
мы  второго  дня  раскрыли.  Тут,  на  хуторах,  —  он  ткнул  паль¬
цем  в  карту,  —  дезертир  притаился.  Решил,  видно,  к  дому  по¬
даться,  документы  ему  были  нужны  да  деньги.  Мы  его  на  вто¬
ром  эпизоде  и  сняли.  Нет,  нет,  товарищ  полковник,  —  он  по¬
смотрел  на  Данилова,  —  я  сам  ездил,  и  из  НКГБ  ребята  с
ним  в  минской  тюрьме  говорили.  Глухо.  Он  о  банде  ничего  не
знает.
 —  А  ты  сам-то  о  Круке  слышал  чего?
 —  Я?  —  Начальник  розыска  усмехнулся,  —  Дай-ка  папи¬
роску,  Токмаков,  спасибо.  Я  его  как  вас  видел.  Допрашивал  он
меня.  Очень  он  душевно  допрашивал.
 —  Ты  что-то  путаешь,  —  сказал  Данилов,  —  Крук  допра¬
шивал!  По  нашим  данным,  он...
 Я  путаю?  —  Начальник  угрозыска  улыбнулся.  —  Вы
зубки  эти  металлические  видите,  товарищ  полковник?  Так-то.
Так  мои  собственные  мне  Крук  в  сорок  третьем  ручкой  «Валь¬
тера»  выбил.  Я  тогда  в  партизанском  отряде  был,  в  разведке.
Подорвали  мост,  а  меня  взрывной  волной  оглушило.  Они  меня
и  взяли  тепленького.  Узнал  он  меня.  Я  ведь  его  в  тридцать
шестом  задерживал.
 —  А  потом?
 —  Потом  история  длинная.  Оглушили  они  меня,  в  камеру
бросили.  Утром  собирались  в  фельджандармерию  передать.  А  я
ушел.
 —  Как  ушел?  —  удивился  Токмаков.
 —  Ночью  из  отхожего  места.  Да  неинтересно  этп  все.  Я  вот
чти  скажу...  —  он  не  успел  закончить.  Дверь  распахнулась,
влетел  дежурный.
 —  На  селекционную  станцию  налет!
 —  В  машину!  —  скомандовал  Данилов.  —  Быстро!  Ты,  Ток¬
300

маков,  останешься  здесь  искать  велосипед.  Остальные  в  маши¬
ну.  Сколько  километров  до  станции?
 —  Шесть.  —  Начальник  розыска  достал  из  шкафа  ав¬
томат.  —  Людей  брать?
 —  Не  надо,  хватит  моих.  Пусть  лучше  Токмакову  помогут.
 —  Кто  звонил?
 —  Да  голос  странный,  вроде  детский,  —  ответил  дежур¬
ный.  —  он  только  успел  сказать:  банда,  потом  выстрелы,  и
связь  оборвалась.
 Не  доезжая  километров  двух,  увидели  дым.  Горела  станция.
 —  Давай,  —  крикнул  Данилов  шоферу,  —  слышишь!
 Шофер  буркнул  что-то  и  выжал  педаль  газа.  Стрелка  спидо¬
метра  медленно  уходила  за  цифру  сто.
 Во  дворе  станции  горел  сарай.
 —  Зерно  подожгли,  сволочи,  —  выругался  начальник  розы¬
ска.  Он  прислушался  и  вдруг  бросился  к  сараю.
 —  Стой!  —  крикнул  Данилов.  —  Сгоришь!
 —  Там  люди!
 Сквозь  треск  и  гул  пламени  из  сарая  доносились  :гоны.
 Оперативники  ломами  разбили  дверь  и  вытащили  шестерых
полузадохнувшихся  связанных  работников  станции.
 Пока  спасали  остатки  зерна  и  оказывали  помощь  людям,
Данилов  узнал,  что  часа  два  назад  приезжал  на  велосипеде
новый  почтальон,  привозил  газеты,  потом  приехали  шестеро  на
бричке,  связали  людей,  нагрузили  зерно  на  бричку  и  две  теле¬
ги,  стоявшие  в  сарае  на  станции,  людей  связали,  заперли  в
сарай  и  подожгли  с  остатками  зерна.
 Звонила  дочка  агронома,  она  спряталась  в  директорском  ка¬
бинете.  Бандиты  о  звонке  ничего  не  знали  и  девочку  не  нашли.
 —  Где  она?  —  спросил  Данилов.
 —  Вон  у  крыльца,  —  ответил  Белов.
 На  крыльце  стояла  девочка  лет  тринадцати  в  выгоревшем
на  солнце  ситцевом  платьице.
 —  Как  тебя  зовут?  —  спросил  Данилов,  присев  на  ступень¬
ки  крыльца.
 —  Зина...
 Голос  был  тихий,  казалось,  что  девочка  не  говорит,  а  выды¬
хает  слова.
 —  Ты  очень  испугалась?
 —  Очень.  Когда  они  уехали,  я  поглядела  в  окно.  Они  по¬
ехали  туда,  —  девочка  показала  рукой  к  лесу,  —  потом  увиде¬
ла  огонь  и  спряталась.
 —  Спасибо,  дочка,  ты  нам  очень  помогла.
 —  А  вы  их  поймаете?
 —  Наверное.
 Через  двор,  придерживая  автомат,  бежал  начальник  ро¬
зыска.
 —  Товарищ  полковник,  они  в  сторону  хуторов  подались
рез  лес.  Следы  те  же,  что  в  Ольховке.
 301

Токмаков
 Токмаков  медленно  шел  по  улице.  Со  стороны  казалось,  что
задумался  человек,  просто  гуляет,  низко  опустив  голову.  День
был  теплый.  Гимнастерка  прилипла  к  спине,  сапоги  стали  пудо¬
выми  от  налипшей  грязи.
 «Зачем  же  я  глупостями  занимаюсь,  —  подумал  капитан,  —
пойду  в  розыск,  они  наверняка  знают,  сколько  в  городе  вело¬
сипедов».
 Он  уже  совсем  собрался  повернуть  к  райотделу,  как  увидел
след.  Отчетливый,  замечательный  след  с  цифрой  девять,  выдав¬
ленной  в  грязи  улицы.  Он  пошел  по  следу,  еще  не  веря  в  уда¬
чу,  добрался  до  площади  и  потерял  его.  Здесь  узкую  полоску
протектора  затоптали  чьи-то  сапоги  и  ботинки,  разбили  шины
полуторок.
 Токмакову  даже  холодно  стало.  Он  закрутился  по  площади,
но  следа  не  было.  Так  он  дошел  до  здания  почты  и  увидел
прислоненный  к  крыльцу  велосипед.  На  колесе  передачи  висел
амбарный  замок.  Токмаков  подошел,  на  ходу  отмечая  мельчай¬
шие  детали:  потертое  кожаное  седло,  облупившуюся  краску,
проржавевшие  ободья,  истертые  широкие  протекторы.  Велосипед
был  трофейный,  из  тех,  что  побросали,  отступая,  немцы.  По¬
дойдя  ближе,  капитан  увидел  на  шине  большую  заплатку  с
цифрой  девять.
 Токмаков  переложил  пистолет  из  кобуры  в  карман  и,  отойдя
в  сторону,  стал,  прислонившись  спиной  к  дереву.
 Минуты  тянулись  медленно,  и  ему  снова  стало  невыносимо
жарко.  Так  он  стоял  и  ждал,  засунув  руки  в  карманы  галифе,
перекатывая  зубами  сорванную  веточку.  Из  здания  почты  выхо¬
дили  люди.  Один,  второй,  третий...  Токмакову  хотелось  пить,
и  он  сильнее  сжал  во  рту  веточку,  выдавливая  горьковатый
сок.
 Почтальон  в  черной  форменной  тужурке  с  синими  петлица¬
ми  вышел  из  дверей,  поправляя  на  плече  тяжелую  сумку.  Он
постоял  немного,  потом  медленно  пошел  в  сторону  площади.
Опять  не  тот.  Токмаков  вынул  из  кармана  руки,  вытер  вспо¬
тевшие  ладони.  Во  рту  стояла  сухая  хинная  горечь.
 «А  что,  если  зайти  на  почту,  там  наверняка  есть  бачок  с
водой...»
 Почтальон  возвращался.  Он  подошел  к  крыльцу,  повесил
сумку  на  руль  велосипеда,  достал  из  нее  ключ  и  наклонился  к
замку.  Когда  он  разогнулся,  то  увидел  рядом  молодого  парня
в  синей  гимнастерке  с  серебряными  погонами.  Он  стоял  совсем
рядом,  покачиваясь  с  каблука  на  носок,  глубоко  засунув  руки
в  карманы.
 —  Хорошая  машина,  —  сказал  Токмаков.
 —  Ничего,  не  жалуюсь.  Голос  v  почтальона  оказался
неожиданно  писклявым  для  его  крупного  тела.
 302

—  Уж  больно  она  мне  нравится,  —  улыбнулся  Токмаков.
 —  Мне  тоже.  —  Почтальон  еще  раз  оглядел  офицера  всего:
козырек  фуражки,  низко  надвинутый  на  глаза,  расстегнутый
ворот  гимнастерки,  облепившей  крепкое,  готовое  к  броску  тело,
и  потянулся  к  сумке.
 —  Вот  это  лишнее,  стой  тихо.  —  Токмаков  резко  выдернул
из  кармана  руку  с  пистолетом.  —  Тихо,  я  сказал.  Давай  к
райотделу.  Дернешься  —  убью.
 Данилов
 —  А  если  они  поедут  другой  дорогой?  —  спросил  Дани¬
лов.  —  Тогда  как?
 —  Другой  дороги  для  них  нет.  Только  эта.  —  Начальник
райугрозыска  лежал  на  траве,  положив  тяжелые  руки  на  ко¬
жух  МГ.  —  Вы  не  бойтесь,  товарищ  полковник,  они  выйдут
именно  сюда.
 —  Откуда  знаешь?
 —  Точно  я  не  успел  сказать,  ко  мне  утром  сведения  посту¬
пили,  что  банда  базируется  где-то  в  районе  старых  схронов,  а
дорога  туда  одна.  Эта  дорога.  Другой  нет.
 И  словно  в  подтверждение  его  слов  вдалеке  застучали  коле¬
са  телег.
 —  Пу  что  я  вам  говорил,  —  начальник  розыска  глубже  уто-
:л  сошники  пулемета,  повел  стволом,  —  самое  место.
 Данилов  чуть  приподнял  фуражку,  подал  сигнал.
 Через  несколько  минут  телеги  выбрались  на  поляну.  Дани¬
лов  мысленно  поблагодарил  своего  напарника  —  тот  выбрал
отличное  место,  в  случае  боя  солнце  било  прямо  в  глаза  бан¬
дитам.
 —  Ну,  —  прошептал  он,  —  давай.
 Пулемет  ударил  длинно  и  глухо.  И  сразу  же  две  лошади,
запряженные  в  бричку,  упали.  Одна  телега  перевернулась,  меш¬
ки  с  зерном  посыпались  на  поляну.
 Бандиты  ответили  нестройными  очередями  из  автоматов.
Но  снова  пророкотал  пулемет,  звонко  застучали  автоматы  опе¬
ративников.  Бандиты  заметались,  но,  потеряв  двоих,  поняли,
что  окружены.  Тогда  они  начали  сбрасывать  мешки.
 —  Бросай  оружие,  выходи  по  одному!  —  крикнул,  припод¬
нявшись  на  локти,  Данилов.
 —  Получи,  сука!
 Пули  прошли  совсем  рядом,  опалили  волосы.
 —  Они  там  как  в  доте.  Пока  мы  эти  мешки  расшибем,  дня
два  пройдет,  —  сказал  начальник  угрозыска,  —  они  не  сда¬
дутся.
 —  Ладно.  —  Данилов  достал  гранаты,  связал  их  ремнем  и
пополз  к  дороге.
 —  Вы  куда,  вернитесь!
 Он  слышал,  как  пули  противно  визжали  над  его  головой,  но
он  полз,  и  с  каждым  движением  тело  становилось  все  более  по-
303

сл  ушным  и  гибким.  Пора.  Он  поднял  голову,  прикинул  рас¬
стояние  и  с  силой  метнул  связку.  Тяжелая  волна  придавила  его
к  земле,  но  он  тут  же  вскочил  и  бросился  к  разбросанным  взры¬
вом  мешкам.  С  другой  стороны  бежали  ребята  его  группы.
 На  дороге,  полузасыпанные  пшеницей,  лежали  шесть  трупов.
 —  Погрузите  их,  —  приказал  Данилов,  —  и  отправьте  в
город.
 Он  подобрал  фуражку  и  пошел  к  машине.  В  лесу  было  ти¬
хо,  и  пороховая  гарь  клубилась  синевой  в  лучах  солнца.  На  по¬
ляне  звонко  и  жалобно  заржала  раненая  лошадь.  Потом  щелк¬
нул  одиночный  выстрел,  и  вдруг,  как  никогда  раньше,  Данило¬
ву  очень  захотелось  жить.
 Данилов  и  почтальон
 —  Пока  у  нас  есть  только  косвенные  улики  против  него,  —
Данилов  взял  документы  арестованного,  медленно  полистал,  —
только  косвенные,  а  это  все  равно,  что  нет  ничего.
 —  Товарищ  полковник,  —  засмеялся  начальник  райотде¬
ла,  —  а  пистолет  в  сумке?
 —  Всегда  может  отпереться.  Нашел  на  дороге,  не  успел
сдать.
 —  Да  что  вы,  Иван  Александрович?  Год-то  у  нас  какой?
Война.  Сорок  пятый.  Так  что  ж,  мы  с  ним  церемониться  будем?!
 —  Социалистическая  законность...
 —  Я  знаю,  —  зло  сказал  начальник,  —  все  знаю  я  и  о
законности,  и  о  презумпции  невиновности.  Только  вы  видели,
как  они  наших  в  сарае  хотели  сжечь?  Видели!  Так  и  мы  долж¬
ны.  Кровь  за  кровь.
 —  Ну  ты,  Борис  Станиславович,  уже  не  в  партизанском  от¬
ряде.
 —  Это  точно,  тогда  дело  другое  было.  Но  не  об  том  раз¬
говор.  Вас  прислали  нам  в  помощь  ликвидировать  банду.  Вы  его
и  «расколите»  вашими  методами.
 —  Попробую.
 Капитан  угрюмо  посмотрел  в  спину  выходящему  Данилову.
 Задержанный  сидел  у  стены.  Кисти  рук,  слишком  маленькие
для  мужчины,  были  туго  перетянуты  веревкой...
 --  Развяжите,  —  скомандовал  Иван  Александрович,  и  уже
задержанному:  —  Садитесь  к  столу.  Вы  ведь  почтальон,  пра¬
вильно?
 Задержанный  молча  кивнул.
 —  Вот  и  хорошо.  Значит,  читать  умеете.  Вот  ознакомьтесь,
статья  59,  пункт  3  Уголовного  кодекса.  Читайте,  читайте,  там
все  есть,  и  пособничество  бандитам  тоже.  Это  неважно,  что  вы
сами  не  убивали...
 —  Что  вам  от  меня  надо?
 «Ну  и  голос,  —  удивился  Данилов,  —  прямо  как  у  мальчи¬
ка  из  церковного  хора».
 304

—  Нам  надо  немного.  Ответьте,  где  Крук?
 Задержанный  молчал.
 —  Хорошо,  мы  найдем  его  сами.  И  тогда  он  начнет  давать
показания.  Тогда  уже  вас  ничто  не  спасет.
 —  Сначала  найдите,  —  почтальон  усмехнулся.
 —  А  чего  искать,  мы  его  считай  что  нашли.  Не  хотите  нам
помочь,  не  надо.  Кстати,  в  налете  на  селекционную  станцию
участвовало  шесть  человек.  Мы  их  привезли  сюда,  сейчар  вам
покажем,  и  бричку  их  привезли.  Пойдемте.
 Задержанный  встал.  Потом  сел  снова.
 —  Ну  что  же  вы?  Пошли,  —  Данилов  расстегнул  кобуру.
 —  Ладно.  Скажу.  Только  запишите,  я  связник.  На  мне  кро¬
ви  нет.
 —  Запишем.  Веди  протокол,  Токмаков.
 Выдержка  из  протокола  допроса  гр-на  Семенца  С.  И.
 «Вопрос.  По  документам  вы  Тутык  Андрей  Гаврилович.  На¬
зовите  ваше  настоящее  имя.
 Ответ.  Семенец  Стефан  Иванович.
 Вопрос.  Год  рождения?
 Ответ.  1890-й.
 Вопрос.  Место  рождения?
 Ответ.  Город  Ковно.
 Вопрос.  Знаете  ли  вы  Болеслава  Крука?
 Ответ.  Да,  знаю.
 Вопрос.  При  каких  обстоятельствах  вы  с  ним  познакомились?
 Ответ.  Мы  познакомились  в  тридцатом  году  в  Пинске.  У  ме¬
ня  была  лавка,  комиссионная  торговля.  Крук  продавал  мне  зо¬
лото  и  драгоценности.
 Вопрос.  Ворованные?
 Ответ.  Мое  дело  коммерция.  Кроме  того,  Пинск  в  те  годы  на¬
ходился  на  территории  Польши,  так  что  эти  операции  непод¬
судны  советским  властям.
 Вопрос.  Чем  вы  занимались  во  время  оккупации?
 Ответ.  Коммерцией.  Держал  в  Барановичах  комиссионный
магазин.
 Вопрос.  Встречались  ли  вы  с  Круком?
 Ответ.  Да.  Он  привозил  ко  мне  вещи  для  продажи.
 Вопрос.  Конкретнее.  Какие  вещи?
 Ответ.  Золото,  серебряные  вещи,  камни,  отрезы,  сукна.
 Вопрос.  Знали  вы,  откуда  он  их  берет?
 Ответ.  Меня  это  не  интересовало.  Мое  дело  коммерция.
 Вопрос.  Расскажите  подробно,  как  вы  попали  в  бандгруппу
Крука?
 Ответ.  Когда  ваши  войска  подошли  к  Барановичам,  я  взял
ценности  и  бежал.  Но  с  немцами  уйти  не  смог.  Тогда  я  решил
пробираться  один  в  Польшу.  Крука  я  встретил  под  Пинском.
Он  предложил  мне  легализоваться  в  этой  области  как  почтальо¬
ну.  А  потом  вместе  с  ним  уйти  в  Польшу.
 Вопрос.  Когда  потом?
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 305

Ответ.  Крук  говорил  —  весной  этого  года,  когда  будет  собра¬
но  достаточное  количество  денег  и  ценностей.
 Вопрос.  Кто  помог  вам  легализоваться?
 Ответ.  Один  человек,  его  сейчас  здесь  нет.
 Вопрос.  Кто  конкретно?  Вы  обещали  говорить  правду.
 Ответ.  Вуйцик  Станислав.  Он  работает  в  райфо.
 Вопрос.  Он  связан  с  бандой?
 Ответ.  Да.
 Вопрос.  Где  он  сейчас?
 Ответ.  В  области.  Приедет  послезавтра.
 Вопрос.  Какие  функции  выполняет  Станислав  Вуйцик  в  банде
Крука?
 Ответ.  Вопроса  не  понимаю.
 Вопрос.  Что  он  делает  в  банде?
 Ответ.  Собирает  сведения  о  партийных,  советских  работни¬
ках,  служащих  НКВД.  Выясняет,  куда  отправляются  деньги,
ценности,  мануфактура.
 Вопрос.  Короче,  он  наводчик?
 Ответ.  Вроде  того.
 Вопрос.  Где  хранит  Крук  ценности?
 Ответ.  Точно  не  знаю.  Где-то  около  райцентра.
 Вопрос.  Почему  вы  так  считаете?
 Ответ.  Однажды  Вуйцик  ездил  куда-то  прятать  деньги.
Он  взял  у  меня  велосипед.  Отсутствовал  примерно  час  с  неболь¬
шим.
 Вопрос.  Вы  были  связником.  Расскажите  о  том,  как  вы  под¬
держивали  связь  с  бандой.
 Ответ.  У  нас  был  почтовый  ящик.  Знаете  подбитый  танк  в
роще  у  развилки  дороги?  Так  вот,  под  правой  гусеницей  нужно
поднять  разбитый  трак,  там  в  углублении  лежит  гильза  от
крупнокалиберного  пулемета.  В  нее  мы  и  кладем  «крипе».
 Вопрос.  Что  кладете?
 Ответ.  Если  по  русски  —  сообщение».
 Теперь  он  знал  о  банде  много.  Почти  все  знал.  Резидент.
Количество.  Вооружение.  Канал  связи.  Можно  было  готовить
войсковую  операцию,  то  есть  брать  связника  и  резидента.  Кто-
нибудь  из  них  наверняка  на  допросе  покажет  место  бандитских
схронов.  Потом  окружить  их  и  предложить  сдаться.  А  если  не
сдадутся...  Не  сдадутся?  Тогда...  Он  вспомнил  свой  спор  с  Се-
ребровским,  ехавшим  на  хутор  брать  Стефанчука.
 —  Некогда  мне  ду^мать,  —  зло  крикнул  Сергей,  —  комби¬
нации  хороши,  когда  время  есть!  У  нас  нет  времени!  Понял?
 Серебровский  кричал,  сам  распаляя  себя  криком.  Он  не  хо¬
тел  ждать.  Не  хотел  с  наступлением  ночи  оцепить  хутор  и  по¬
стараться  взять  бандитов  живьем.  Он  пошел  в  лоб.
 —  Ты  меня  прости,  Ваня,  —  надсадно  дыша,  сказал  Сер¬
гей,  когда  Данилов  пришел  к  нему  в  госпиталь,  —  наломал  я
дров.
 Он  повернулся  на  бок  и  застонал.  Совсем  тихо.  Но  Данилов-
то  знал,  чего  это  стоит  Серебровскому.
 806

—  Лежи,  лежи.  Поправляйся,  —  он  положил  на  тумбочку
печенье  и  шоколад,  которые  с  невероятным  трудом  раздобыл  у
хозяйственников.  И,  уйдя,  он  долго  не  мог  забыть  глаза  Сергея,
подернутые  пеленой  боли.
 Банда  у  Крука  небольшая,  но  вооружена  прекрасно.  Просто
так  они  не  сдадутся.  Бой  будет  серьезным.  И  неизвестно,  сколь¬
ко  придется  положить  людей.  Господи,  почему  ясе  такая  не¬
справедливость?  Ведь  многие  из  тех,  кого  он  должен  вести  про¬
тив  банды,  были  партизанами,  воевали  в  пехоте.  Ведь  не  для
того  они  гибли  и  воскресали  вновь,  чтобы  в  самом  конце  войны,
когда  наши  войска  дерутся  за  Берлин,  умереть  здесь,  на  осво¬
божденной  территории.  «Четвертый  эшелон»  —  горячий  тыл
войны.  Вспомнят  ли  когда-нибудь  о  тех,  кто  дрался  в  этом  ты¬
лу?  О  тех,  кто  погиб,  защищая  семьи  ушедших  на  фронт
солдат?..
 —  Иван  Александрович,  вы  где?  —  заглянул  в  дверь  Сере¬
жа  Белов.
 —  Здесь,  Сережа.
 —  Вы  что  же  в  темноте  сидите?  Пойдемте  чай  пить.
 —  Я  потом,  ты  иди.
 —  А  когда  потом?
 —  Скоро,  дружище,  скоро.
 Сергей  ушел,  затворив  дверь.  Данилов  нащупал  папиросы  на
столе,  взял  одну  и  положил  обратно.  Сердце  билось  надсадно  и
неровно.  Ощущение  это  было  непонятным  и  странным.  Ему  ка¬
залось,  что  он  взлетает  и  падает  на  огромных  качелях.  Дани¬
лов  достал  лекарство,  сунул  в  рот  таблетку  и  замер,  прислуши¬
ваясь.
 —  Где  полковник?  —  раздался  в  коридоре  голос  начальни¬
ка  райотдела.
 —  Не  знаю,  —  ответил  кто-то.
 —  Найти!  Что  вам  полковник  —  иголка?
 Данилов  встал  и  вышел  в  коридор.
 —  Я  здесь,  капитан.
 —  Товарищ  полковник,  звонили  из  области.  Ребята  взяли
Вуйцика  под  наблюдение.
 —  Отлично.
 —  Ваш  младший  лейтенант...
 —  Костров?
 —  Да,  Костров.  Он  и  четверо  крепких  ребят  скрытно  наблю¬
дают  за  «почтовым  ящиком».
 —  Добро.
 —  Что  же  дальше,  товарищ  полковник?
 —  Дальше...  Дальше...  Это,  кстати,  что  такое?
 —  Велосипед  почтальона.
 —  Почему  он  здесь?
 —  Хочу  передать  участковому.  Вы  же  сами  знаете,  весь  мой
транспорт  —  шесть  лошадей  да  старая  полуторка.
 Они  вышли  па  крыльцо.  В  темноте  вспыхивали  гасли
20*
 307

огоньки  папирос.  Привыкшие  к  темноте  глаза  различали  сидя¬
щих  на  лавочке  милиционеров.
 —  ...Так  вот,  —  продолжал  рассказ  чей-то  хрипловатый  ба¬
сок,  —  он  мне  и  говорит:  на  нейтралке  убитый  старшина  ле¬
жит.  А  я  ему:  ну  и  что?  А  он  —  валенки  у  него  хорошие.
Ну  и  что,  говорю?  Кто  ясе  из-за  этого  жизнью  рисковать  будет?
А  он  вздыхает.
 Рассказчик  замолчал.
 —  Дальше-то  что?  —  спросил  кто-то.
 —  Чего?
 —  Полез  он  за  валенками-то?
 —  А  то  как  же,  я  же  говорил,  что  он  дюже  жадный  бы;
 —  Не  побоялся?  —  спросил  тот  же  голос.
 —  Нет,  рискнул.  Жадность,  брат,  страшная  вещь.
 Данилов  резко  повернулся  и  вошел  в  коридор  райотдела.
 —  Токмаков!  —  крикнул  он.  —  Где  Токмаков?!
 Капитана  нашли  минут  через  пять.  Токмаков,  застегивая  на
ходу  гимнастерку,  подошел  к  Данилову.
 —  Извините,  товарищ  полковник,  уснул.
 —  Токмаков,  —  Данилов  внимательно  посмотрел  на  не¬
го,  —  кто  видел,  как  ты  брал  «почтальона»?
 —  Вроде  никто.
 —  Вроде  или  точно?
 —  По-моему,  точно.  Да  я  его  и  не  брал  вовсе,  просто  про¬
шли  в  милицию.  Культурно  так  прошли,  словно  гуляли.
 —  Ну  ладно.  Трус  в  карты  не  играет.
 —  А  что  такое?
 —  Видишь  велосипед?
 —  Вижу.
 —  Бери  машину  и  сделай  так,  чтобы  даже  ребенку  было
ясно,  что  владельца  велосипеда  сбили.  Понял?
 —  Пока  нет,  —  честно  признался  Токмаков.
 —  Надо,  чтобы  завтра  весь  райцентр  знал,  что  некий  шофер
из  воинской  части  пьяным  проезжал  по  городу  и  сбил  почтальо¬
на.  Раненого  в  тяжелом  состоянии  сначала  отправили  в  боль¬
ницу,  оттуда  в  область.  Теперь  понял?
 —  Понял.
 —  Борис  Станиславович,  —  повернулся  Данилов  к  началь¬
нику  райотдела,  —  я  уезжаю  в  область,  завтра  вернусь.  У  меня
к  вам  просьба:  вы  не  в  курсе,  есть  ли  в  городе  надежный
электрик?
 —  Найдем.  А  в  чем  дело?
 —  Пусть  наладит  освещение  на  площади.  Возможно,  нам
придется  устроить  маленькую  иллюминацию.
 —  Это  как  понимать?  —  с  недоумением  cnpociu  началь¬
ник.  —  Как  приказ?
 —  Именно  так.
 308

—  Слушаюсь.
 —  Значит,  вы  все  поняли?  Вот  и  прекрасно.  Я  поехал.  По¬
зовите  Белова  и  Самохина.
 Шоферу  он  сказал  только  одно  слово:  «Гони».  Тот  усмех¬
нулся,  и  «виллис»  помчался  по  дороге  как  по  полосе  препят¬
ствий.  Они  не  сбавляли  скорость  далее  на  шоссе.  Данилов  прос¬
то  приказал  сорвать  маскировочные  колпаки.  Он  сидел,  глядя  в
темноту,  зажав  зубами  давно  погасшую  папиросу,  молчал  и
думал  о  Круке,  пытаясь  поставить  себя  на  его  место.  Весь
многолетний  опыт  работы  подсказывал  Данилову,  что  он  не
может  ошибиться.
 В  город  они  въехали  на  рассвете.
 Данилов  и  начальник  областного  управления
 —  Так,  —  сказал  начальник  и  с  уважением  посмотрел  на
Данилова,  —  хитро  придумал.  А  ведь  он  клюнет,  я  тебе  точно
говорю,  клюнет.
 —  Очень  рад,  что  и  вы  так  считаете.  Москву  будем  запра¬
шивать?
 —  А  зачем?  Это  дело  наше.  Людей  я,  естественно,  выделю.
Более  того,  больше  дам,  чем  ты  просишь.  А  вот  с  тем  де¬
лом...  —  начальник  на  секунду  запнулся,  —  я  в  обком  доло¬
жить  обязан.  Без  их  санкции  не  могу.  Ты  уж  пойми  меня  пра¬
вильно.  Но,  думаю,  нам  помогут.  Первый  секретарь  обкома  —
бывший  командир  нашей  партизанской  бригады.  Он  поймет.
 Секретарь  обкома  партии  принял  их  через  час.
 —  Рад  познакомиться,  —  он  пожал  руку  Данилову,  —  весь¬
ма  рад.  Слышал,  слышал  о  ваших  делах.  Жалею  очень,  что  не
успел  вас  принять  раньше.  Ну  рассказывайте.
 Данилов  молча  положил  рапорт  на  стол.  Секретарь  обкома
шмательно  прочитал  его,  хитро  посмотрен  на  Данилова.
 —  Неплохо,  совсем  неплохо.  Весьма  точный  расчет  на  пси¬
хологию  Крука.  Если  это  удастся,  то  мы  сможем  захватить  бан¬
ду  почти  без  потерь.  Так?
 —  Да,  товарищ  секретарь.
 —  Ну  зачем  же  так  официально?  У  меня  имя  есть.  Скажи¬
те,  Иван  Александрович,  чем  вы  руководствовались,  составляя
этот  план?
 —  Сводками  Информбюро.
 —  То  есть?
 —  Войне  конец.  Надо  беречь  людей.
 —  Очень  правильно.  А  мы  ведь  ничего  не  теряем,  —  секре¬
тарь  посмотрел  на  начальника  управления,  улыбнулся,  —  ни¬
чего  не  теряем,  —  опять  повторил  он  и  поднял  телефонную
трубку.
 309

ГЛАВА  ДЕВЯТАЯ
Москва,  май
 «От  Советского  Информбюро
Оперативная  сводка  за  21  апреля.
 В  течение  21  апреля  центральная  группа  наших  войск  про¬
должала  вести  наступательные  бои  западнее  реки  Одер  и  реки
Нейсе.  В  результате  этих  боев  наши  войска  на  Дрезденском  на¬
правлении  заняли  города  Калау,  Люккау,  Ной-Вельцов,  Зенф¬
тенберг,  Лутаверк,  Каменц,  Бауцен  и  вели  бои  за  Кенигсбрюк.
 Западнее  Одера  наши  войска  заняли  города  Бернау,  Верно-
хен,  Штраусберг,  Альт-Ландсберг,  Буков,  Мюнхеберг,  Херцфель-
де,  Эркнер  и  завязали  бои  в  пригородах  Берлина...»
 Старенький  фордовский  автобус,  купленный  еще  во  времена
панской  Польши,  надрывно  ревя  мотором,  с  трудом  полз  по
размытому  проселку.  Четыре  рейса  в  день  делал  он  между  об¬
ластным  центром  и  районом.  И  каждый  раз  пассажиры  считали,
что  это  его  последний  рейс.  Но  вопреки  здравому  смыслу,  в  на¬
рушение  всех  технических  инструкций  автобус,  отдохнув  на
маленькой  площади  городка,  вновь  уходил  и  вновь  возвращался.
 Но  все  же  пассажиры  с  облегчением  вздыхали,  выходя  па
конечной  остановке.  Бог  его  знает,  что  могло  случиться  с  этим
старым  рыдваном?
 Вуйцик  приехал  в  городок  первым  утренним  рейсом.  По  до¬
роге  им  встретились  три  полуторки,  битком  набитые  бойцами
истребительного  батальона  и  милиционерами.  Тут  же  на  пло¬
щади  он  узнал  две  новости:  все  наличные  силы  охраны  выехали
в  соседний  район  кончать  какую-то  банду,  и  этой  ночью  пья¬
ный  шофер  сбил  почтальона.  Шофер  арестован,  почтальон  уве¬
зен  на  «скорой  помощи»  в  область.
 В  чайной,  куда  он  зашел  позавтракать,  Вуйцик  услышал  и
живописные  подробности  происшествия:  скрип  тормозов  в  но¬
чи,  крик,  вой  сирены  «скорой  помощи».  Там  же  он  встретил
хирурга  из  местной  больницы,  который  разъяснил  ему  кое-ка¬
кие  медицинские  подробности...
 Остальные  подробности  он  узнал,  придя  на  работу  в  райфо.
Главными  темами  утренней  беседы  были  автокатастрофа  и  на¬
лет  на  селекционную  станцию.
 Вуйцик  работал.  Разговаривал  по  телефону,  подписывал  ка¬
кие-то  бумажки,  составлял  месячную  ведомость.  В  двенадцать
часов  из  случайного  разговора  он  выяснил,  что  в  районном  от¬
делении  Госбанка  находится  около  трехсот  тысяч  рублей.  Он
сопоставил  два  эти  факта.  Триста  тысяч  и  отъезд  работников
милиции  в  соседний  район.  Было  о  чем  задуматься.
 Главное  случилось  за  полчаса  до  обеденного  перерыва.
В  комнату,  где  помещалось  райфо,  вошел  молоденький  младший
лейтенант  в  мятой  шинели,  запачканной  грязью.
 310

—  Товарищи,  —  спросил  он,  —  кто  у  вас  здесь  начфин?
 —  Начфин  в  армии,  а  здесь  заведующий  райфо,  —  ответил
Вуйцик,  —  а  в  чем  дело?
 —  Я  командир  саперного  взвода.  Мы  работаем  у  вас  по  вос¬
становлению.
 —  Вы  садитесь.  Так  в  чем  же  дело?
 —  Свиридов!  —  крикнул  лейтенант.  —  Неси.
 Два  сержанта  внесли  в  комнату  полусгнивший,  запачкан¬
ный  землей  ящик.
 —  Мы  копали  траншею  для  телефонного  кабеля,  —  пояснил
лейтенант,  —  ну  вот  и  наткнулись.  Думали,  мина.  Смотрим,  —
сержанты  поставили  ящик  на  стол,  и  Вуйцик  увидел  золотые
монеты  —  десятки  царской  чеканки.
 Через  несколько  минут  в  райфо  началось  столпотворение.
Пришли  секретарь  райкома,  председатель  райисполкома,  началь¬
ник  милиции.
 Монеты  быстро  пересчитали.  Их  оказалось  тысяча  сто  два¬
дцать  три.  Составили  акт,  копию  которого  и  передали  лейте¬
нанту.  Заведующий  райфо  позвонил  в  область.  Инкассаторов  и
охрану  обещали  прислать  только  утром.  Золото  унесли  в  поме¬
щение  райбанка.
 Выходя  из  райфо,  начальник  милиции  мрачно  сказал:
 —  Такие  ценности  по  нынешним  временам  батальон  охра¬
нять  должен,  а  у  меня  людей  раз-два  и  обчелся.  Как  бы  эту
ночь-то  пережить?
 В  два  часа  Вуйцик  вышел  из  райфо,  свернул  в  переулок,  по¬
том  на  огороды.  Он  шел  на  развилку  дорог.
 Мишка  Костров
 Подбитый  танк  стоял  на  поляне,  уронив  на  броню  ствол
пушки.  Мишка  Костров  лежал  метрах  в  сорока  от  него.  Из  за¬
сады  поляна  просматривалась  прекрасно.  Никто  не  смог  бы
подойти  к  танку  незамеченным.  Они  лежали  всю  ночь,  все  ут¬
ро.  Хотелось  курить,  и  Мишка  то  и  дело  поглядывал  на  часы,
дожидаясь  смены.
 Человек  появился  около  трех.  Он  осмотрелся,  потом  быстро
подбежал  к  танку,  достал  из-под  гусеницы  гильзу  и  положил
ее  на  место.
 —  Инспектор  райфо,  —  прошептал  над  Мишкиным  ухом
его  напарник,  сержант  из  райотдела.  Мишка  поднес  палец  к
губам.
 Человек  уходил  в  сторону  города.  Минут  через  сорок  к
развилке  дорог  подлетела  бричка,  запряженная  лоснящимися,
сытыми  конями.  В  ней  сидели  трое  в  военной  форме.  Один  со¬
скочил  на  землю,  разминаясь,  посмотрел  по  сторонам,  потом
побежал  к  танку.
 311

Данилов
 Он  ждал  Крука  и  не  сомневался,  что  тот  придет  сегодня.
Весь  прошедший  день  и  всю  прошедшую  ночь  Данилов  готовил
операцию.  Ругался  с  прижимистыми  финансистами,  подписывал
бесконечные  акты  на  золото.  Ночью  в  город  скрытно  был  пере¬
правлен  батальон  войск  НКВД.  Вместе  с  комбатом  Данилов  рас¬
считал  мельчайшие  детали  операции.  Крук  должен  появиться
на  площади  перед  райбанком,  выйти  отсюда  ему  уже  не  удастся.
 С  наступлением  сумерек  Данилов  с  начальником  райугрозы-
ска  и  людьми  своей  группы  укрылся  в  помещении  банка.  Те¬
перь  оставалось  одно  —  ждать.
 В  полночь  звякнул  телефон.  Начальник  угрозыска  взял
трубку.
 —  Угу...  Так.  Понял...  Угу..,  Доложу.  Товарищ  полковник,
Вуйцик  вышел  из  дома,  прошелся  по  улицам  и  быстрым  шагом
направился  к  развилке  дорог.
 —  Значит,  скоро  прибудет  сам  Крук,  —  Данилов  передернул
затвор  маузера.  —  Приготовились.
 Стук  копыт  и  грохот  колес  ворвались  на  улочки  спящего  го¬
родка.  Они  стремительно  приближались,  заполнили  площадь  и
стихли  у  здания  банка.  Только  лошади  храпели  в  темноте.
 —  Свет!  —  скомандовал  Данилов.
 —  Давай,  —  прошептал  в  трубку  начальник  угрозыска.
 Над  площадью  вспыхнули  фонари  и  осветили  три  повозки,
набитые  вооруженными  людьми.  Данилов  рассчитал  верно.  Свет
ошеломил  бандитов,  и  они  заметались,  не  находя  себе  места.
 Данилов  шагнул  к  окну.
 —  Внимание!  —  крикнул  он.  —  Площадь  окружена!  Вы  на¬
ходитесь  под  прицелом  пулеметов.  Сопротивление  бессмысленно.
 И  в  подтверждение  его  слов  густая  цепь  автоматчиков,  смы¬
каясь,  появилась  из  тени  домов.  Солдаты  медленно  стягивали
кольцо.
 —  Внимание!  Я  полковник  милиции  Данилов.  На  крышах
пулеметы.  Город  оцеплен  вторым  кольцом  автоматчиков.  Мы
не  хотим  кровопролития.  Предлагаю  добровольно  сдать  оружие.
Считаю  до  трех,  потом  открываем  огонь.  Раз!
 С  брички  соскочили  двое  и,  бросив  автоматы,  с  поднятыми
руками  пошли  к  солдатам.  Потом  еще  трое...  Еще.  Еще.
 В  желтоватом  мертвенном  свете  ламп  Данилов  искал  зна¬
комое  лицо  и  наконец  нашел  его.  Крук  стоял,  прислонясь  спи¬
ной  к  бричке.
 —  Вон  он,  —  сказал  Данилов  Самохину,  —  пошли,
дай  бог,  застрелится.
 Он  вышел  из  дверей  банка  н  увидел,  как  Крук  вскинул  пи¬
столет.
 Данилов  выстрелил.  Рука  бандита  повисла  как  плеть,  и  он
начал  медленно  оседать.  Крук  сидел  на  земле,  раскачиваясь,
придерживая  раненую  руку.
 312

Иван  Александрович  подошел,  наклонился  к  нему:
 —  Ну  как  дела,  Болек?
 Крук,  прищурившись,  молча  смотрел  на  Данилова  спокойно
и  настороженно.
 —  Привет  тебе  от  Илюши  Судина  и  Бурковского.
 Крук  молчал,  только  правая  щека  чуть  подергивалась.
 —  Берите  его,  —  скомандовал  Данилов.  —  Все.
 На  площади  автоматчики  обыскивали  сдавшихся  бандитов.
 Данилов  (окончание)
 Поезд  подходил  к  Москве  утром.  Четверо  суток  тащился  он
от  Минска.  Четверо  суток  Данилов  спал,  просыпался  на  несколь¬
ко  минут  и  засыпал  снова.  Перед  Москвой  он  побрился,  почи¬
стил  сапоги  и  вышел  на  площадку.  Он  уехал  раньше.  Сотруд¬
ники  его  группы  остались  в  Белоруссии  готовить  документацию,
а  его  срочно  вызвали  в  Москву.
 Данилов  стоял  в  тамбуре  и  неотрывно  глядел  в  окно.  Поезд,
протяжно  гудя,  летел  мимо  заколоченных  дач.  С  минуты  на  ми¬
нуту  должна  была  начаться  Москва.
 И  она  началась  с  закопченных  кирпичных  домов,  потом  по¬
тянулись  бесконечные  пакгаузы  и  железнодорожные  мастерские.
Наконец  побежала  мимо  платформа  Беговая,  и  поезд,  тяжело
отдуваясь,  начал  тормозить  у  перрона.
 Данилов  спрыгнул  и  пошел  к  выходу.  Над  вокзалом  репро¬
дукторы  разносили  голос  Левитана:
 «Передаем  приказ  Верховного  Главнокомандующего  по  вой¬
скам  Советской  Армии  и  Военно-Морского  Флота.
 Войска  1-го  Белорусского  фронта  под  командованием  Марша¬
ла  Советского  Союза  Жукова,  при  содействии  войск  1-го  Украин¬
ского  фронта  под  командованием  Маршала  Советского  Союза
Конева  после  упорных  уличных  боев  завершили  разгром  берлин¬
ской  группы  немецких  войск  и  сегодня,  2  мая,  полностью  овла¬
дели  столицей  Германии  городом  Берлином  —  центром  немец¬
кого  империализма  и  очагом  немецкой  агрессии».
 «Конец!  —  подумал  Данилов.  —  Вот  он,  конец  войны».

ПАРЕНЬ

Есть  на  Алтае  тракт  —  Чуй¬
ский.  Красивая  стремительная  до¬
рога,  как  след  бича,  стеганувшего
по  горам.
 Много  всякой  всячины  расска¬
зывается,  поется,  выдумывается  о
нем.  Все  удалые  молодцы,  все  го¬
ловорезы  былых  лет,  все  леген¬
ды  —  все  с  Чуйского  тракта.
 Села,  расположенные  вдоль
тракта,  издавна  поставляли  ему
сперва  ямщиков,  затем  шоферов.
Он  (тракт)  манит  к  себе,  соблаз¬
няет  молодые  души  опасным  ре¬
меслом,  сказками,  дивной  красо¬
той.  Стоит  разок  проехать  от  Бий¬
ска  до  Ини  хотя  бы,  заглянуть
вниз  с  перевала  Чике-таман  (Чик-
атаман,  как  зовут  его  шоферы)  —
и  жутковато  станет,  и  снова  потя¬
нет  превозмочь  страх  и  увидеть
утреннюю  нагую  красоту  гор,  по¬
чувствовать  кожей  целебную  про¬
хладу  поднебесной  выси...
 И  еще  есть  река  на  Алтае  —
Катунь.  Злая,  белая  от  злости,
прыгает  по  камням,  бьет  в  их  хо¬
лодную  грудь  крутой  яростной
волной,  ревет  —  рвется  из  гор.
А  то  вдруг  присмиреет  в  долине  —
тихо,  слышно,  как  утка  в  затоне
пьет  за  островом.  Отдыхает  река.
Чистая,  светлая  —  каждую  песчин¬
ку  на  дне  видно,  каждый  камешек.
И  тоже  стоит  только  разок  посидеть
на  берегу,  когда  солнце  всходит...
Красиво,  очень  красиво!  Не  рас¬
скажешь  словами.
 И  вот  несутся  они  в  горах  ря¬
дом  —  река  и  тракт.  Когда  гля¬
дишь  на  них,  думается  почему-то,
что  это  брат  и  сестра,  или  что
это  —  влюбленные,  или  что  это,
наоборот,  ненавидящие  друг  друга
Он  и  Она,  но  за  какие-то  грехи
тяжкие  заколдованы  злой  силой
быть  вечно  вместе...  Хочется  очело¬
вечить  и  дорогу  и  реку.  Местные
816

поэты  так  и  делают.  Но  нельзя  превозмочь  красоту  земную  сло¬
вами.
 Много,  очень  много  машин  на  тракте.  День  и  ночь  гудят
они,  воют  на  перевалах,  осторожно  огибают  бомы  (крутые  опас¬
ные  повороты  над  кручей).  И  сидят  за  штурвалами  чумазые
внимательные  парни.  Час  едут,  два  едут,  пять  часов  едут...
Устают  смертельно.  В  сон  вдруг  поклонит.  Тут  уж  лучше  оста¬
новиться  и  поспать  часок-полтора,  чтоб  беды  не  наделать.  Один
другому  могут  так  рассказывать:
 —  Еду,  говорит,  и  так  спать  захотел  —  сил  нет.  И  заснул.
И  заснул-то,  наверно,  на  две  секунды.  И  вижу  сон:  будто  од¬
ним  колесом  повис  над  обрывом.  Дал  тормоз.  Проснулся,  смот¬
рю  —  правда,  одним  колесом  повис.  Сперва  не  испугался,  а  ве¬
чером,  дома,  жутко  стало...
 А  зимой,  бывает,  заметет  Симинский  перевал  —  по  шесть,
по  восемь  часов  бьются  на  семи  километрах,  прокладывают
путь  себе  и  тем,  кто  следом  поедет.  Пять  метров  разгребают
лопатами  снег,  пять  —  едут,  снова  пять  —  разгребают,  пять  —
едут...  В  одних  рубахах  пластаются,  матерят  долю  шоферскую,
и  красота  вокруг  не  красота.  Одно  спасение  —  хороший  мотор.
И  любят  же  они  свои  моторы,  как  души  свои  не  любят.  Во  вся¬
ком  случае,  разговоров,  хвастовства  и  раздумий  у  них  больше  о
моторе,  чем  о  душе.
 Я  же,  как  сумею,  хочу  рассказать,  какие  у  них  хорошие,
надежные  души.
 Такой  суровый  и  такой  рабочий  тракт  не  мог  не  продикто¬
вать  людям  свои  законы.  Законы  эти  просты:
 Помоги  товарищу  в  беде.
 Не  ловчи  за  счет  другого.
 Не  трепись  —  делай.
 Помяни  добрым  словом  хорошего  человека.
 Немного.  Но  они  неумолимы.  И  они-то  определяют  характе¬
ры  людей.  И  они  определяют  отношения  между  ними.  И  я  вы¬
бирал  героя  по  этому  признаку.  Прежде  всего.  И  главным
образом.
 В  хороший  осенний  день  шли  порожняком  по  Чуйскому  трак¬
ту  две  машины  ГАЗ-51.  Одну  вел  молодей  парень,  другую  —
пожилой,  угрюмый  с  виду  человек  с  маленькими,  неожиданно
добрыми  глазами.
 Парень  задумчиво,  с  привычным  прищуром  смотрит  впе¬
ред  —  эго  Пашка  Колокольников.  Пожилого  зовут  Кондрат
Степанович.
 На  тракте  в  сторонке  стоит  «козлик».  Под  «козликом»  —
шофер,  а  рядом  —  молодой  еще,  в  полувоенном  костюме,  пред¬
седатель  колхоза  Прохоров  Иван  Егорович.
 НадеЯсды,  что  «козлик»  побежит,  нет.  Прохоров  «голоснул»
317

одной  машине,  она  пролетела  мимо.  Другая  притормозила.  Шо¬
фер  открыл  дверцу  —  это  Пашка.
 —  До  Баклани  подбрось.
 —  Ты  один?
 —  Один.
 —  Садись.
 Прохоров  крикнул  своему  шоферу:
 —  Прислать,  что  ль,  кого-нибудь?!
 Шофер  вылез  из-под  «козлика».
 —  Пришли  Семена  с  тросом!
 Пашка  с  Прохоровым  поехали.
 ...Летит  под  колеса  горбатый  тракт.  Мелькают  березки,  мель¬
кают  столбики...
 —  Ты  куда  едешь?  —  поинтересовался  Прохоров.
 —  В  командировку,  —  откликнулся  Пашка.
 —  В  колхоз,  что  ли?
 —  Мг-м.  Помочь  мужичкам  надо...
 —  А  куда?
 —  Деревня  Листвянка.
 Прохоров  внимательно  посмотрел  на  Пашку  —  видно,  в  на¬
чальственной  его  голове  зародилась  какая-то  «мысля».
 ...Летит  машина  по  тракту.  Блестит,  сверкает  глубинной  чи¬
стотой  Катунь.
 ...Прохоров  и  Пашка  продолжают  разговор.
 —  Тебя  как  зовут-то?  —  как  бы  между  прочим  спрашивает
Прохоров.
 —  Меня-то?  —  охотно  отвечает  Пашка.  —  Павел  Егорыч.
 —  Тезки  с  тобой,  —  идет  дальше  Прохоров.  —  Я  по  батьке
тоже  Егорыч.  А  фамилия  моя  —  Прохоров.
 —  Очень  приятно,  —  говорит  Пашка  любезно.  —  А  я  —
Колокольников.
 —  Тоже  приятно.
 Машина  остановилась  —  перед  ними  целая  очередь  из  бен¬
зовозов  и  лесовозов.
 Пашка  вылез  из  кабины.
 —  Что  там?  —  спросил  Прохоров.
 —  Завал.  Счас  рвать  будут.
 Прохоров  тоже  вылез.  Пошел  за  Пашкой.
 —  Поехали  ко  мне,  Егорыч?  —  неожиданно  предложил  он.
 —  То  есть  как?
 —  Так.  Я  в  Листвянке  знаю  председателя  и  договорюсь  с
ним  насчет  тебя.  Я  —  тоже  председатель.  Листвянка  —  это  во¬
обще-то  дыра  дырой.  А  у  нас  деревня...
 —  Что-то  не  понимаю.  У  меня  же  в  командировке  точно
сказано...
 —  Да  какая  тебе  разница!  Я  тебе  дам  документ,  что  ты  от¬
работал  у  меня  —  все  честь  по  чести.  А  мы  с  тем  председате¬
лем  договоримся.  За  ним  как  раз  должок  имеется.  Что,  так  не
делают,  что  ли?  Сколько  угодно.
 318

—  Я  же  не  один.
 —  А  кто  еще?
 —  А  он...  —  Пашка  показал  на  Кондрата,  который  прошел
мимо  них.  —  Старший  мой.
 —  А  ты  поговори  с  ним.  Пусть  он  —  в  Листвянку,  а  ты  —
ко  мне.  Я  прямо  замучился  без  хороших  шоферов.  А?  Я  же  не
так  просто,  я  заработать  дам.  А?
 —  Не  знаю...  Надо  поговорить.
 —  Поговори.  На  меня  шофера  никогда  не  обижались.  Мне
сейчас  надо  срочно  лес  перебросить,  а  своих  машин  не  хва¬
тает  —  хоть  лазаря  пой.
 —  Ладно,  —  сказал  Пашка.
 Так  попал  Павел  Егорыч  в  Баклань.
 Вечером,  после  работы,  уписывал  у  Прохорова  жирную  лап¬
шу  с  гусятиной  и  беседовал  с  его  женой.
 —  Жена  должна  чувствовать,  —  утверждал  Пашка.
 —  Правильно,  Егорыч,  —  поддакивал  Прохоров,  стаскивая  с
ноги  тесный  сапог.  —  Что  это  за  жена,  понимаешь,  которая  не
чувствует.
 —  Если  я  прихожу  домой,  —  продолжал  Пашка,  —  так?  —
усталый,  грязный,  меня  первым  делом  должна  встречать  энер¬
гичная  жена.  Я  ей,  например:  «Привет,  Маруся!»  Она  мне  весе¬
ло:  «Здорово,  Павлик.  Ты  устал?»
 —  А  если  она  сама,  бедная,  намотается  за  день,  то  откуда
же  у  нее  веселье  возьмется?  —  замечала  хозяйка.
 —  Все  равно.  А  если  она  грустная,  кислая,  я  ей  говорю:
«Пирамидон!»  —  и  меня  потянет  к  другим.  Верно,  Егорыч?
 —  Абсолютно!  поддакивал  Прохоров.
 Хозяйка  притворно  сердилась  и  называла  всех  мужиков
«охальниками».
 В  клубе  Пашка  появился  в  тот  же  вечер.  Сдержанно  весе¬
лый,  яркий,  в  белой  рубахе  с  распахнутым  воротом,  в  хромовых
сапогах-вытяжках,  в  военной  новенькой  фуражке,  из-под  козырь¬
ка  которой  вился  чуб.
 —  Как  здесь  население...  ничего?  —  поинтересовался  он  у
одного  парня,  а  сам  стрелял  глазами  по  сторонам,  проверяя,
какое  произвел  впечатление  на  «местное  население».
 —  Ничего,  —  неохотно  отвечал  парень.
 —  А  ты,  например,  чего  такой  кислый?
 —  А  ты  кто  такой,  чтобы  допрос  устраивать?  —  обиделся
парень.
 Пашка  миролюбиво  оскалился.
 —  Я  ваш  новый  прокурор.  Порядки  приехал  наводить.
 —  Смотри,  как  бы  тебе  самому  не  навели  здесь.
 —  Не  наведут,  —  Пашка  подмигнул  парню  продолжал
рассматривать  девушек  и  ребят.
 Его  тоже  рассматривали.
 319

Пашка  такие  моменты  любил.  Неведомое,  незнакомое  всегда
волновало  его.
 Танец  кончился.  Пары  расходились  по  местам.
 —  Что  за  дивчина?  —  спросил  Пашка  у  того  же  парня:
увидел  Настю  Платонову,  местную  красавицу.
 Парень  не  пожелал  больше  с  ним  разговаривать,  отвернулся.
 Заиграли  фокстрот.
 Пашка  прошел  через  весь  зал  к  Насте,  слегка  поклонился  и
громко  сказал:
 —  Предлагаю  на  тур  фокса.
 Все  подивились  изысканности  Пашки  —  на  него  ужо  смотре¬
ли  с  нескрываемым  веселым  интересом.
 Настя  спокойно  поднялась,  положила  тяжелую  руку  на  су¬
хое  Пашкино  плечо.  Пашка,  не  мигая,  ласково  уставился  на  де¬
вушку.  Тонкие  ноздри  его  острого  носа  трепетно  вздрагивали.
 Настя  была  несколько  тяжела  в  движениях.  Зато  Пашка  с
ходу  начал  выделывать  такого  черта,  что  некоторые  даже  пере¬
стали  танцевать  —  смотрели  на  него.  Пашка  выпендривался,
как  только  мог.  Он  то  приотпускал  от  себя  Настю,  то  рывком
приближал  к  себе  —  и  кружился,  кружился...
 Настя  весело  спросила:
 —  Откуда  ты  такой?
 —  Из  Москвы,  —  небрежно  бросил  Пашка.
 —  Все  у  вас  там  такие?
 —  Какие?
 —  Такие...  воображалы.
 —  Ваша  серость  меня  удивляет,  —  сказал  Пашка,  вонзая
многозначительный  ласковый  взгляд  в  колодезную  глубину  тем¬
ных  глаз  Насти.
 Настя  тихо  засмеялась.
 Пашка  сказал:
 —  Вы  мне  нравитесь.  Я  такой  идеал  давно  искал.
 —  Быстрый  ты.  —  Настя  в  упор  смотрела  на  Пашку.
 —  Я  на  полном  серьезе!
 —  Ну  н  что?
 —  Я  вас  провожаю  сегодня  до  хаты.  Если  у  вас,  конечно,
нет  какого-нибудь  хахаля.  Договорились?  Мм?
 Настя  усмехнулась,  качнула  отрицательно  головой.
 Фокстрот  окончился.
 Пашка  проводил  девушку  до  места,  опять  изящно  поклонил¬
ся  и  вышел  покурить  с  парнями  в  фойе.
 Парни  косились  на  него.
 —  Что,  братцы,  носы  повесили?  —  спросил  Пашка.
 —  Тебе  не  кажется,  что  ты  здесь  развел  слишком  бурную
деятельность?  —  спросил  тот  самый  парень,  с  которым  Пашка
беседовал  до  танца.
 —  Нет,  не  кажется.
 —  А  мне  кажется.
 —  Перекрестись,  если  кажется.
 320

Парень  нехорошо  прищурился.
 —  Выйдем  на  пару  минут...  потолкуем.
 Пашка  улыбнулся.
 —  Не  могу.
 —  Почему?
 —  Накостыляете  ни  за  что...  А  вообще-то,  чего  вы  на  меня
надулись?  Я,  кажется,  никому  на  мозоль  не  наступал.
 Парни  не  ожидали  такого  поворота.  Им  понравилась  Пашки¬
на  прямота.  Понемногу  разговорились...
 Пока  разговаривали,  заиграли  танго,  и  Настю  пригласил
другой  парень.  Пашка  с  остервенением  растоптал  окурок...
И  тут  ему  рассказали,  что  у  Насти  есть  жених,  инженер  из
Москвы,  и  что  у  них  дело  идет  к  свадьбе.  Пашка  внимательно
следил  за  Настей  и,  казалось,  не  слушал,  что  ему  говорят.  По¬
том  сдвинул  фуражку  на  затылок  и  прищурился.
 —  Посмотрим,  кто  кого  сфотографирует,  —  сказал  он  и  по¬
правил  фуражку.  —  Я  этих  интеллигентов  одной  левой  делаю.
 Танго  кончилось.
 Пашка  подошел  к  Насте.
 —  Вы  мне  не  ответили  на  один  вопрос.
 —  На  какой  вопрос?
 —  Я  вас  провожаю  сегодня  до  хаты?
 —  Я  одна  пойду.  Спасибо.
 Пашка  сел  рядом  с  девушкой.  Круглые  глаза  его  стали
серьезны.  Длинные  тонкие  пальцы  незаметно  дрожали.
 —  Поговорим,  как  жельтмены...
 —  Боже  мой,  —  вздохнула  Настя  и,  поднявшись,  направи¬
лась  в  другой  конец  зала.
 Пашка  смотрел  ей  вслед...  Слышал,  как  вокруг  него  посмеи¬
вались.  Но  не  испытывал  никакого  стыда.  Только  стало  горячо
под  ложечкой.  Горячо  и  больно.  Он  встал  и  вышел  из  клуба.
 На  следующий  день  к  вечеру  Пашка  нарядился  пуще  преж¬
него.  Попросил  у  Прохорова  вышитую  рубаху,  надел  свои  диаго¬
налевые  галифе,  бостоновый  пиджак  и  появился  такой  в  сель¬
ской  библиотеке  (Настя  работала  библиотекарем).
 —  Здравствуйте,  —  солидно  сказал  он,  входя  в  просторную
избу,  служившую  и  библиотекой  и  читальней.
 Настя  улыбнулась  ему  как  старому  знакомому.
 У  стола  сидел  молодой  человек  интеллигентного  вида,  листал
«Огонек».
 Пашка  начал  спокойно  рассматривать  книги,  на  Настю  —
ноль  внимания.  Он  сообразил,  что  парень  с  «Огоньком»  и  есть
тот  самый  инженер,  жених.
 —  Хочешь  почитать  что-нибудь?  —  спросила  Настя,  несколь¬
ко  удивленная  поведением  Пашки.
 —  Да,  надо,  знаете...
 —  Что  хотите?  —  Настя  тоже  невольно  перешла  на
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4 	321

— 	«Капитал»  Карл  Маркса.  Я  там  одну  главу  не  дочитал.
Парень  оторвался  от  «Огонька»,  взглянул  на  Пашку.
 Настя  едва  не  прыснула,  но,  увидев  строгие  Пашкины  глаза,
сдержалась.
 —  Ваша  фамилия?
 —  Колокольников  Павел  Егорыч.  Год  рождения  1937,  води¬
тель-механик  второго  класса.  Холост.
 Пока  Настя  записывала  все  это,  Пашка  незаметно  искоса
разглядывал  ее.  Потом  посмотрел  на  парня...  Тот  наблюдал  за
ним.  Встретились  взглядами.  Пашка  подмигнул.
 —  Кроссвордиками  занимаемся?
 - 	Да...
 —  Между  прочим,  Гена,  он  тоже  из  Москвы,  —  объявила
Настя.
 —  Ну,  —  Гена  искренне  обрадовался.  —  Вы  давно  оттуда?
Расскажите,  что  там  нового.
 Пашка  излишне  долго  расписывался  в  абонементе,  потом
критически  рассматривал  том  «Капитала»,  молчал.
 —  Спасибо,  —  наконец  сказал  он  Насте.  Потом  подошел  к
парню,  протянул  руку.  —  Павел  Егорыч  Колокольников.
 —  Гена.  Очень  рад.  Как  Москва-то?
 —  Москва-то?  —  переспросил  Пашка,  придвигая  к  себе  не¬
сколько  журналов.  —  Шумит  Москва,  шумит...  —  И  сразу,  не
давая  инженеру  опомниться,  затараторил:  —  Люблю  смешные
журналы.  Особенно  про  алкоголиков.  Так  разрисуют  подчас...
 —  Да,  смешно  бывает.  А  вы  давно  из  Москвы?
 —  Из  Москвы-то?  —  Пашка  перевернул  страничку  журна-
 —  Я  там  не  бывал  сроду.  Девушка  меня  с  кем-то  спутала.
 —  Вы  же  мне  вчера  в  клубе  сами  говорили!  —  изумилась
Настя.
 Пашка  глянул  на  нее,  улыбнулся.
 —  Что-то  не  помню.
 Настя  посмотрела  на  Гену,  Гена  —  на  Пашку.
 Пашка  разглядывал  картинки.
 —  Странно,  —  сказала  Настя.  —  Значит,  мне  приснилось.
 —  Бывает,  —  согласился  Пашка,  продолжая  рассматривать
журнал.  —  Вот,  пожалуйста,  —  красавец,  —  сказал  он,  подавая
журнал  Гене.  —  Кошмар!
 Гена  взглянул  на  карикатуру,  улыбнулся.
 —  Вы  надолго  к  нам?
 —  Так  точно.  —  Пашка  посмотрел  на  Настю,  та  улыбну¬
лась,  глядя  на  него.  Пашка  отметил  это.  —  Сыграем  в  шаш¬
ки?  —  предложил  он  инженеру.
 —  В  шашки?  —  удивился  инженер.  —  Может,  в  шахматы?
 —  В  шахматы  скучно,  —  сказал  Пашка  (он  не  умел  в
шахматы).  —  Думать  надо.  А  в  шашечки  —  раз-два,  и  пира¬
мидон.
 —  Можно  в  шашки,  —  согласился  Гена.
 Настя  вышла  из-за  перегородки  и  подсела  к  ним.
 322

—  За  фук  берем?  —  спросил  Пашка.
 —  Как  это?  —  не  понял  Гена.
 —  А  это  когда  игрок  прозевает  бить,  берут  штрафную  шаш¬
ку,  —  пояснила  Настя.
 —  A-а...  Можно  брать.  Берем.
 Пашка  быстренько  расставил  шашки.  Взял  две,  спрятал  в
кулаки  за  спиной.
 —  В  какой?
 —  В  левой.
 —  Ваша  не  пляшет.  —  Белыми  играл  Пашка.
 —  Сделаем  так,  —  начал  он  игру,  устраиваясь  удобнее  на
стуле;  выражение  его  лица  было  довольное  и  хитрое.  —  Здесь
курить,  конечно,  нельзя?  —  спросил  он  Настю.
 —  Нет,  конечно.
 —  Нельзя  так  нельзя...  —  Пашка  пошел  второй  шашкой.  —
Сделаем  некоторый  пирамидон,  как  говорят  французы.
 Инженер  играл  слабо,  это  было  видно  сразу.  Настя  стала  ему
подсказывать.  Он  возражал:
 —  Погоди!  Ну  так  же  нельзя,  слушай...  зачем  же  подска¬
зывать?
 —  Ты  же  неверно  ходишь.
 —  Ну  и  что?  Играю-то  я.
 —  Учиться  надо.
 Пашка  улыбнулся.  Он  ходил  уверенно,  быстро  и  с  толком.
 —  Вон  той,  Гена,  крайней,  снова  не  выдержала  Настя.
 —  Нет,  я  не  могу  так!  —  закипятился  Гена.  —  Я  сам  толь¬
ко  что  хотел  этой,  а  теперь  не  пойду  принципиально.
 —  А  чего  ты  волнуешься?  Вот  чудак!
 —  Как  ясе  мне  не  волноваться?
 —  Волноваться  вредно,  —  вмешался  в  спор  Пашка  и  под¬
мигнул  Насте.  Та  покраснела  и  засмеялась.
 —  Ну  и  проиграешь  сейчас.  Принципиально.
 —  Нет,  зачем?  —  снисходительно  сказал  Пашка.  —  Тут  еще
полно  шансов  меня  сфотографировать...  Между  прочим,  у  меня
дамка.  Прошу  ходить.
 —  Теперь  проиграл,  —  с  досадой  сказала  Настя.
 —  Занимайся  своим  делом!  —  обиделся  Гена  по-настояще¬
му.  —  Нельзя  же  так  в  самом  деле.  Отойди!
 —  А  еще  инженер.  —  Настя  встала.
 —  Это  уже...  неостроумно.  При  чем  тут  инженер?
 —  Боюсь  ему  понравиться-а...  —  запела  Настя  и  ушла  в
глубь  библиотеки.
 —  Женский  пол,  —  снисходительно  заметил  Пашка.
 Инженер  смешал  шашки,  сказал  чуть  охрипшим  голосом:
 —  Я  проиграл.
 —  Выйдем  покурим?  —  предложил  Пашка.
 —  Пойдем.
 На  крыльце,  закуривая,  инженер  пожаловался:
 81
 323

—  Не  понимаю,  за  натура?  Во  все  обязательно  вме¬
щается.
 —  Ничего,  —  сказал  Пашка.  —  Пройдет...  Давно  здесь?
 —  Что?
 —  Давно  здесь  живешь?
 —  Живу-то?  Второй  месяц.
 —  Жениться  хочешь?
 Инженер  с  удивлением  глянул  на  Пашку.  Пашкин  взгляд
был  прям  и  серьезен.
 —  На  ней?  Да.  А  что?
 —  Правильно.  Хорошая  девушка.  Она  любит  тебя?
 Инженер  вконец  растерялся.
 —  Любит?..  По-моему,  да.
 Пашка  курил  и  сосредоточенно  рассматривал  сигарету.  Ин¬
женер  хмыкнул  и  спросил:
 —  Ты  «Капитал»  действительно  читаешь?
 —  Нет,  конечно.  —  Тут  Пашка  увидел  на  улице  автобус
«Моды  в  село».  —  Пойдем  посмотрим,  —  предложил  он.
 —  А  что  там?  —  спросил  Гена.
 —  Костюмы  показывают.
 —  «Дом  моделей»?  —  с  удивлением  прочитал  Гена.
 —  Сходим  вечерком,  посмотрим?  —  Пашка  повернулся  к
Гене.  —  Музыка  играет...
 —  Здравствуйте,  дорогие  друзья!  —  сказала  приветливая
женщина.  —  Мы  показываем  вам  моды  осенне-зимнего  сезона.
Обратите  внимание  на  удобство,  простоту  и  красоту  наших  мо¬
делей.  Мы  показываем  вам  не  только  выходную  одежду,  но  и
рабочую...  Машенька,  пожалуйста!
 Музыканты,  стоявшие  в  глубине  клубной  сцены,  за¬
играли  что-то  очень  трогательное.  На  сцену  вышла  миленькая
девушка  в  платьице  с  передничком  и  стала  плавно  ходить  туда-
сюда.
 —  Это  —  Маша-птичница!  —  пояснила  приветливая  женщи¬
на.  —  Маша  не  только  птичница,  она  учится  заочно  в  сельско¬
хозяйственном  техникуме.
 Маша-птичница  улыбнулась  в  зал.
 —  На  переднике,  с  правой  стороны,  предусмотрен  карман,
куда  Маша  кладет  книжку.
 Маша  вынула  из  кармана  книжку  показала,  как  это
удобно.
 —  Читать  ее  Маша  может  тогда,  когда  кормит  своих  малень¬
ких  пушистых  друзей.  Маленькие  пушистые  друзья  очень  любят
Машу  и,  едва  завидев  ее  в  этом  простом  красивом  платьице,  тол¬
пой  бегут  к  ней  навстречу.  Им  нисколько  не  мешает,  что  Маша
читает  книжку,  когда  они  клюют  свои  зернышки.
 Настя,  Гена  и  Пашка  сидят  в  зале.  Пашку  меньше  всего  ин¬
тересует  Маша-птичнпца  и  ее  маленькие  пушистые  друзья.  Его
интересует  Настя.  Он  осторожно  взял  ее  за  руку.  Настя  силой
отняла  руку,  чуть  наклонилась  к  Пашке  и  негромко  сказала:
 324

—  Если  ты  будешь  распускать  руки,  я  опозорю  тебя  на  весь
клуб.
 Пашка  отодвинулся  от  нее.
 —  А  вот  костюм  для  полевых  работ!  —  возвестила  старею¬
щая  женщина.
 На  сцену  под  музыку  (музыка  уже  другая  —  быстрая,  иг¬
ривая)  вышла  другая  девушка  —  в  брюках,  в  сапожках  и  в
курточке.  Вся  она  сильно  смахивает  на  девицу  с  улицы  Горь¬
кого.
 —  Это  —  Наташа,  —  стала  пояснять  женщина.  —  Ната¬
ша  —  ударник  коммунистического  труда,  член  полеводческой
бригады.  Я  говорю  условно,  товарищи,  вы  меня,  конечно,  пони¬
маете.  —  Женщина  обаятельно  улыбнулась.  —  Здесь  традицион¬
ную  фуфайку  заменяет  удобная  современная  куртка,  —  продол¬
жает  она  рассказывать.  —  Подул  холодный  осенний  ветер...
 Наташа  увлеклась  ходьбой  под  музыку  —  не  среагировала
на  последние  слова.
 —  Наташа!  —  Женщина  строго  и  вместе  с  тем  ласково  по¬
смотрела  на  девушку.  —  Подул  ветер!
 Наташа  подняла  воротник.
 —  Подул  холодный  осенний  ветер  —  у  куртки  имеется  глу¬
хой  воротник.
 Музыканты  играют,  притопывают  ногами.  Особенно  старает¬
ся  ударник.
 Нагаша  передовая  не  только  в  труде,  но  и  в  быту.  Поэто¬
му  все  на  ней  опрятно  и  красиво.
 Наташа  улыбнулась  в  зал,  как  будто  несколько  извиняясь  за
то,  что  она  такая  передовая  в  быту.
 —  Спасибо,  Наташенька.
 Наташа  ушла  со  сцены  и  стала  переодеваться  в  очередное,
вечернее  платье.  А  женщина  стала  рассказывать,  как  надо  кра¬
сиво  одеваться,  чтобы  не  было  крикливо  и  в  то  же  время  мод¬
но.  Упрекнула  «некоторых  молодых  людей»,  которые  любят
одеваться  крикливо  (ей  очень  нравилось  это  слово  —  «крик¬
ливо»).
 ...Пашка  склонился  к  Насте  и  сказал:
 —  Я  уже  вторые  сутки  страдаю  —  так?  —  а  вы  мне  —  пи
бэ,  ни  мэ,  ни  кукареку.
 Настя  повернулась  к  Гене.
 —  Ген,  дай  я  на  твое  место  сяду.
 Пашка  засуетился  громко.
 —  Загораживают,  да?  —  спросил  он  Настю  и  постучал  паль¬
цем  по  голове  впереди  сидящего  товарища.  —  Эй,  товарищ!
Убери  свою  голову.
 Товарищ  «убрал»  голову.
 Настя  осталась  сидеть  на  месте.
 —  ...Вот  вечернее  строгое  платье  простых  линий.  Оно  допол¬
нено  шарфом  на  белой  подкладке.  Как  видите,  красиво,  просто
и  ничего  лишнего.  Каждой  девушке  приятно  будет  пойти  в  та¬
325

ком  платье  в  театр,  на  банкет,  на  танцы...  В  этом  сезоне  очень
модно  сочетание  цветов  черного  с  белым.
 Пашка  потянул  к  себе  кофту,  которая  была  у  Насти  на  руке,
как  бы  желая  проверить,  в  каком  отношении  здесь  цвета  чер¬
ный  и  белый...
 —  Гена,  сядь  на  мое  место,  —  попросила  Настя.
 Гена  с  готовностью  сел  на  место  Насти.
 Пашка  заскучал.
 А  на  сцене  в  это  время  демонстрировался  «костюм  для  пля¬
жа  из  трех  деталей».
 —  Платье-халат.  Спереди  на  кнопках.
 Кто-то  из  зрителей  громко  хохотнул.  На  него  зашикали.
 —  Очень  удобно,  не  правда  ли?  —  спросила  женщина.
 ...Пашка  встал  и  пошел  из  клуба.
 Опять  сорвалось.
 Дома  он,  не  раздеваясь,  прилег  на  кровать.
 —  Ты  чего  такой  грустный?  —  спросил  Прохоров.
 —  Да  так...  —  отозвался  Пашка.  Полежал  несколько  минут
и  вдруг  спросил:  —  Интересно,  сейчас  женщин  воруют
или  нет?
 —  Как  это?  —  не  понял  Прохоров.
 —  Ну,  как  раньше...  Раньше  ведь  воровали.
 —  A-а...  Черт  его  знает.  А  зачем  их  воровать-то?  Они
так,  по-моему,  рады,  без  воровства.
 —  Это  конечно.  Я  так  просто,  —  согласился  Пашка.
Еще  немного  помолчал.  —  И  статьи,  конечно,  за  это  никакой
нет?
 —  Наверно.  Я  не  знаю.
 Пашка  поднялся  с  кровати,  заходил  по  комнате.  О  чем-то
сосредоточенно  думал.
 А  в  это  время  ночной  библиотеке  ссорились  Настя  с
Геной.
 —  Генка,  это  же  так  все  смешно,  —  пыталась  урезонить
Настя  жениха.
 —  А  мне  не  смешно,  —  упорствовал  тот.  —  Мне  больно.
За  тебя  больно...
 —  Неужели  ты  серьезно  думаешь,  что...
 —  Думаю!  Потому  что  вижу!  Если  ты  можешь  с  первым
встречным...
 —  Перестань!  —  оборвала  его  Настя.
 —  А  почему  «перестань»?  Если  ты  можешь...
 —  Перестань!  —  опять  властно  сказала  Настя.
 Стоит  Пашка  у  окна,  о  чем-то  крепко  думает.  И  вдруг
сорвался  с  места  и  пошел  вон  из  комнаты,  пропел  свое  лю*
бимое:
 326

И  за  борт  ее  бросает
 В  набежа-авшую  волну...
 Хлопнула  дверь.
 Гена  тоже  сорвался  с  места  и  без  слов  пошел  вон  из  биб¬
лиотеки.
 Хлопнула  дверь.
 Настя  осталась  одна.
 Горько  ей.
 Была  сырая  темная  ночь.  Недавно  прошел  хороший  дождь,
отовсюду  капало.  Лаяли  собаки.  Тарахтел  движок.
 Во  дворе  РТС  его  окликнули.
 —  Свои,  —  сказал  Пашка.
 —  Кто  свои?
 —  Колокольников.
 —  Командировочный,  что  ль?
 -  Да.
 В  круг  света  вышел  дедун  —  сторож  в  тулупе,  с  берданкой.
 —  Ехать,  что  ль?
 —  Ехать.
 —  Закурить  имеется?
 —  Есть.
 Закурили.
 —  Дождь,  однако,  ишо  будет,  —  сказал  дед  и  зевнул.  —
Спать  клонит  в  дождь.
 —  А  ты  спи,  —  посоветовал  Пашка.
 —  Нельзя.  Я  тут  давеча  соснул  было,  да,  знаешь...
 Пашка  прервал  словоохотливого  старика:
 —  Ладно,  батя,  я  тороплюсь.
 —  Давай,  давай.  —  Старик  опять  зевнул.
 Пашка  завел  машину  и  выехал  со  двора.
 На  улицах  в  деревне  никого  не  было.  Даже  парочки  куда-то
попрятались.  Пашка  ехал  на  малой  скорости.  У  Настиного  дома
остановился.  Вылез  из  кабины.  Мотор  не  заглушил.
 —  Так,  —  негромко  сказал  он  и  потер  ладонью  грудь:  вол¬
новался.
 Света  в  доме  не  было.  Присмотревшись  во  тьме,  Пашка  уви¬
дел  сквозь  голые  деревья  слабо  мерцающие  темные  окна  гор¬
ницы.  Там,  за  этими  окнами,  —  Настя.  Сердце  Пашки  громко
колотилось.
 Он  кашлянул,  осторожно  потряс  забор  —  во  дворе  молча¬
ние.  Тишина.  Каплет  с  крыши.
 Пашка  тихонько  перелез  через  низенький  забор  и  пошел  к
окнам.  Слышал  только  приглушенное  ворчание  своей  верной  ма¬
шины,  свои  шаги  и  громкую  капель.
 Около  самых  окон  под  его  ногой  громко  треснул  сучок.  Паш¬
ка  замер.  Тишина.  Каплет.  Пашка  сделал  последние  два  шага
и  стал  в  простенке.  Перевел  дух.
 Он  вынул  фонарик.  Желтое  пятно  света  поползло  по  стенам
горницы,  вырывая  из  тьмы  отдельные  предметы:  печку-голланд¬
ку,  дверь,  кровать...  Пятно  дрогнуло  и  замерло.  На  кровати  кто-
327

то  зашевелился,  поднял  голову  —  Настя.  Не  испугалась.  Легко
вскочила  и  подошла  к  окну.  Пашка  выключил  фонарик.
 Настя  откинула  крючки  и  раскрыла  раму.
 Из  горницы  пахнуло  застойным  сонным  теплом.
 —  Ты  что?  —  спросила  она  негромко.
 «Неужели  узнала?»  —  подумал  Пашка.  Он  хотел,  чтобы  его
принимали  пока  за  другого.  Он  молчал.
 Настя  отошла  от  окна...  Пашка  снова  включил  фонарик.  На¬
стя  направилась  к  двери,  прикрыла  ее  плотнее  и  вернулась  к
окну.  Пока  Пашка  выключил  фонарь.
 Настя  склонилась  над  подоконником...  Он  отстранил  ее  и  по¬
лез  в  горницу.
 —  Додумался?  —  сказала  Настя  слегка  потеплевшим  голо¬
сом.  —  Ноги-то  хоть  вытри,  Геннадий  Николаевич.
 Пашка  продолжал  молчать.  Сразу  обнял  ее,  теплую,  мягкую...
Так  сдавил,  что  у  ней  лопнула  на  рубашке  тесемка.
 —  Ох,  —  глубоко  вздохнула  Настя.  —  Что  же  ты  делаешь?
Шальной...
 Пашка  начал  ее  целовать...  Настя  вдруг  вырвалась  из  его
объятий,  отскочила,  судорожно  зашарила  рукой  по  стене,  оты¬
скивая  выключатель.
 «Все.  Конец».  Пашка  приготовился  к  худшему:  сейчас  она
закричит,  прибежит  ее  отец  и  будет  его  «фотографировать».
На  всякий  случай  отошел  к  окну.  Вспыхнул  свет...  Настя  на¬
столько  была  поражена,  что  поначалу  не  сообразила,  что  стоит
перед  посторонним  человеком  в  нижнем  белье.
 Пашка  ласково  улыбнулся  ей.
 —  Испугалась?
 Настя  схватила  со  стула  юбку,  надела  ее,  подошла  к  Пашке...
 —  Здравствуйте,  Павел  Егорыч.
 Пашка  «культурно»  поклонился...  И  тотчас  ощутил  на  левой
щеке  сухую  звонкую  пощечину.  Он  ласково  посмотрел  на
Настю.
 —  Ну  зачем  же  так,  Настя?
 А  Гена  ходит  мучается  по  комнате.
 «Неужели  все  это  серьезно?»  —  думает  он.
 Постоял  у  окна,  подошел  к  столу,  постоял...  Взял  журнал,
прилег  на  диван.
 И  тут  вошел  Пашка.
 —  Переживаешь?  —  спросил  он.
 Гена  вскочил  с  дивана.
 —  Я  не  понимаю,  слушай...  —  начал  он  строго.
 —  Поймешь,  —  прервал  его  Пашка.  —  Любишь  Настю?
 —  Что  тебе  нужно?!  —  взорвался  Гена.
 —  Любишь,  —  продолжал  Пашка.  —  Иди  —  она  в  машине
сидит.
 —  Где  сидит?
 —  В  машине!  На  улице.
 Гена  взял  фонарик  и  пошел  на  улицу.
 328

—  А  ко  мне  зря  приревновал,  —  грустно  вслед  ему  сказал
Пашка.  —  Мне  с  хорошими  бабами  не  везет.
 Настя  сидела  в  кабине  Пашкиной  машины.
 Гена  постоял  рядом,  помолчал...  Сел  тоже  в  кабину.  Молчат.
Чем  нелепее  ссора,  тем  труднее  бывает  примириться  —  так  по¬
велось  у  влюбленных.
 А  Пашка  пошел  на  Катунь  —  пожаловаться  родной  реке,
что  не  везет  ему  с  идеалом,  никак  не  везет.
 Шумит,  кипит  в  камнях  река...  Слушает  Пашку,  понимает  и
несется  дальше,  и  уносит  Пашкину  тоску  далеко-далека.  Жить
все  равно  надо,  даже  если  очень  обидно.
 Утро  ударило  звонкое,  синее.  Земля  умылась  ночным  дож¬
диком,  дышала  всей  грудью.
 Едет  Пашка.  Устал  за  ночь.
 У  одной  небольшой  деревни  подсадил  хорошенькую  кругло
лицую  молодую  женщину.
 Некоторое  время  ехали  молча.
 Женщина  поглядывала  по  сторонам.
 Пашка  глянул  на  нее  пару  раз  и  спросил:
 —  По-французски  не  говорите?
 —  Нет,  а  что?
 —  Так,  поболтали  бы...  —  Пашка  закурил.
 —  А  вы  что,  говорите  по-французски?
 —  Манжерокинг!
 —  Что  это?
 —  Значит,  говорю.
 Женщина  смотрела  на  него  широко  открытыми  глазами.
 —  Как  будет  по-французски  женщина?
 Пашка  снисходительно  усмехнулся.
 —  Это  —  смотря  какая  женщина.  Есть  —  женщина,  а  есть  —
элементарная  баба.
 Женщина  засмеялась.
 —  Не  знаете  вы  французский.
 —  Я?
 —  Да,  вы.
 —  Вы  думаете,  что  вы  говорите?
 Бежит  машина.  Блестит  Катунь  под  нежарким  осенним  сол-
1ШК0М.
 — 	...А  почему,  как  вы  думаете?  —  продолжается  разговор
в  кабине.
 —  Скучно  у  нас,  —  отвечает  Пашка.
 —  Ну  а  кто  виноват,  как  вы  думаете?
 — 	Где?
 —  Что  скучно-то.  Кто  виноват?
 —  Начальство,  конечно.
 Женщина  заметно  заволновалась.
 — 	Да  при  чем  же  здесь  начальство-то?  Ведь  мы  сами  иногда
не  умеем  сделать  свою  жизнь  интересной.  Причем  с  мелочей
начиная.  Я  уж  не  говорю  о  большем.  Вы  зайдите  в  квартиру  к
329

молодой  женщине,  посмотрите}..  Боже,  чего  там  только  нет!
Думочки  разные,  подушечки,  слоники  дурацкие...
 Пашкиному  взору  представилась  эта  картина:  думочки,  су¬
мочки,  вышивки,  слоники...  Катя  Лизунова  вспомнилась  (зна¬
комая  его).
 —  ...Кошечки,  кисочки,  —  продолжает  женщина.  —  Это  же
пошлость,  элементарная  пошлость.  Неужели  это  трудно  понять?
Ведь  это  же  в  наших  руках  —  сделать  жизнь  интересной.
 —  Нет,  если,  допустим,  хорошо  вышито,  то...  почему?  Бы¬
вает,  вышивать  не  умеют,  это  действительно,  —  вставил  Пашка.
 —  Да  все  равно,  все  равно!..  —  загорячилась  женщина.  —
Поймите  вы  это,  ради  бога!  Неужели  трудно  поставить  какую-
нибудь  тахту  вместо  купеческой  кровати,  повесить  на  стенку
три-четыре  хорошие  репродукции,  на  стол  —  какую-нибудь  со¬
временную  вазу...
 Пашке  опять  представилась  комната  знакомой  ему  Катьки
Лизуновой.  Волшебством  кинематографа  высокая  Катькина  кро¬
вать  сменяется  низкой  тахтой,  срываются  со  стен  вышивки,
заменяются  репродукциями  картин  больших  мастеров,  исчезают
слоники...
 —  Поставить  книжный  шкаф,  на  стол  бросить  несколько  жур¬
налов,  торшер  поставить,  —  продолжает  женщина.
 ...А  в  комнате  Катьки  Лизуновой  (по  команде  женщины,  под
ее  голос)  продолжают  происходить  чудесные  преобразования...
 И  вот  кончилось  преобразование.  (Смолк  голос  женщины.)
 И  сидит  в  комнате  не  то  Катька,  не  то  совсем  другая  жен¬
щина,  скорей  всего  француженка  какая-то,  непохожая  на  Катьку.
Читает.
 И  входит  в  комнату  сам  Пашка  —  в  цилиндре,  в  черном
фраке,  с  сигарой  и  с  тросточкой.  Раскланялся  с  Катькой,  снял
цилиндр,  уселся  в  кресло.  И  начали  они  с  Катькой  шпарить
по-французски.  Да  так  это  у  них  все  ловко  получается!  Пашка
ей  с  улыбкой  слово,  она  ему  —  два,  он  ей  слово,  она  ему  —
два.  Да  все  с  прононсом,  все  в  нос.
 ...—  Неужели  все  это  трудно  сделать?  —  спрашивает  жен¬
щина  Пашку.  —  Ведь  я  уверена,  что  денег  для  такой  обстановки
потребуется  не  больше.
 Пашка  с  интересом  посмотрел  на  женщину.  Она  ему  явно
нравится.
 —  Можно,  наверно.
 —  Можно!..  Все  можно.  Сами  виноваты.  Это  же  в  наших
возможностях.
 А  над  русской  землей  встает  огромное  солнце.  Парит  пашня.
Дымят  далекие  костры.  Стелется  туман.
 Едут  Пашка  с  женщиной.
 Пашка  заметил,  что  женщина  что-то  уж  очень  нетерпеливо
стала  посматривать  вперед.  Спросила:
 —  А  долго  нам  еще  ехать?
 —  Еще  километров  тридцать  с  гаком.  Да  гак  —  километров
десять.  Сколько?
 330

Женщина  затосковала.
 Пашка  понял:  приспичило.  Выбрал  место,  где  тракт  ближе
всего  подходит  к  Катуни,  остановил  машину.
 —  Ну-ка,  милая,  возьми  ведерко  да  сходи  за  водой.  А  я  пока
мотор  посмотрю.
 —  С  удовольствием!  —  воскликнула  женщина,  взяла  ведро
и  побежала  через  кустарник  вниз,  к  реке.  Пашка  внимательно
посмотрел  ей  вслед.
 Муж  действительно  ждал  жену  на  тракте.  Длинный,  опрят¬
ный,  с  узким  остроносым  лицом.  Очень  обрадовался.  Растерялся:
не  знал  —  то  ли  целовать  жену,  то  ли  снимать  чемоданы  с  ку¬
зова.  Запрыгнул  в  кузов.
 Женщина  полезла  в  сумочку  за  деньгами.
 —  Сколько  вам?
 —  Нисколько.  Иди  к  мужу-то...  поцелуйтесь  хоть  —  я  от¬
вернусь.  —  Пашка  улыбнулся.
 Женщина  засмеялась.
 —  Нет,  правда,  сколько?
 —  Да  нисколько]  —  заорал  Пашка.  —  Кошмар  с  этими...
культурными.  Другая  давно  бы  уже  поняла.
 Женщина  пошла  к  мужу.
 Тот  стал  .ей  подавать  чемоданы.  Негромко  стал  выговаривать:
 —  Почему  все-таки  одна  приехала?  Я  же  писал:  не  садись
одна  с  шофером.  Писал?
 —  А  что  тут  особенного?  —  тоже  негромко  возразила  жен¬
щина.  —  Он  хороший  парень.
 —  Откуда  ты  знаешь,  хороший  он  или  плохой?  Что  у  него,
на  лбу  написано?  Хороший...  Ты  еще  не  знаешь  их.  Оки  тут  не
посмотрят...
 Пашка  слышал  этот  разговор.  Злая,  мстительная  сила  вытолк¬
нула  его  из  кабины.
 —  Ну-ка,  плати  за  то,  что  я  вез  твою  жену.  Быстро!
 —  А  она  что,  не  заплатила?  Ты  разве  не  заплатила?  —  Муж
растерялся:  глаза  у  Пашки  были  как  у  рассвирепевшей  кошки.
 —  Он  не  взял...  —  женщина  тоже  растерялась.
 Пашка  не  смотрел  на  нее.
 —  Плати!  —  рявкнул  он.
 Муж  поспешно  сунулся  в  карман...  Но  тут  же  спохватился.
 —  А  вы  что  кричите-то?  Заплачу,  конечно.  Что  вы  кричите-
то?  Сколько?
 —  Два  рубля.
 —  Что-о?  Тут  же  только  пятьдесят  копеек  берут!
 —  Два  рубля!!
 —  Олег]  —  сказала  женщина.  —  Немедленно  заплати  ему...
Заплати  ему  два  рубля.
 —  Пожалуйста.  —  Муж  отдал  Пашке  два  рубля.
 Машина  рванула  с  места  и  поехала  дальше.
 Пашка  догнал  Кондрата  (напарника  своего).
 Кондрат  сидел  со  стариком  хозяином,  у  которого  он  оста¬
новился.  Старики  толковали  про  жизнь.  Хозяин  рассказывал:
 331

— 	Да...  вот  так,  значит.  Вырастил  я  их,  лоботрясов,  шесть
человек,  а  сейчас  один  остался,  как  гвоздь  в  старой  плахе.  Разъ¬
ехались,  значит,  по  городам.  Ничего  вроде,  живут  справно,  а
меня  обида  берет:  для  кого  же  я  весь  век  горбатился,  для  кого
дом  этот  строил?
 —  Такая  уж  теперь  жизнь  пошла  —  ничего  не  поделаешь.
 —  Жись  эта  меня  не  касается!
 —  Она  всех  касается,  кум.
 — 	Кхх!..  Мне  вот  надо  бы  крышу  сейчас  новую,  а  не  мо¬
гу  —  сил  не  хватает.  А  эта,  ленись,  приехал  младший:  поедем,
говорит,  тять,  со  мной.  Продай,  говорит,  дом  и  поедем.  Эх  ты,
говорю,  сопля  ты  такая!  Я  сейчас  кто?  Хозяин.  А  без  дома  кто?
Пес  бездомный.
 —  Ты  зря  так...  Зря.
 —  Нет,  не  зря.
 —  Зря.
 —  Ты,  значит,  никогда  не  крестьянствовал,  если  так  рассуж¬
даешь.
 — 	Я  до  тридцати  пяти  годов  крестьянствовал,  если  хочешь
знать.  А  опора  сейчас  —  не  дом.
 — 	А  кто  же?  Тилифизоры  ваши?  Финтифлюшки  разные?
 Тут  вошел  Пашка.
 —  Здорово,  старички!
 Кондрат  нахмурился.
 —  Подольше  не  мог?
 —  Все  в  порядке,  дядя  Кондрат.
 Кондрат  хочет  изобразить  из  себя  —  перед  хозяином  —  на¬
ставника  строгого,  как  бы  отца.
 — 	Шалопутничать  начинаешь,  Павел.  Сма-а-трп!  Я  на  сколько
тебя  отпускал?
 Пашка  для  приличия  виновато  наморщился.
 Пауза.
 — 	Чего  делал-то  там?  —  мягче  спросил  Кондрат.
 —  Лес  возили.  —  Пашка  пошел  переодеваться  в  другую
комнату.
 — 	Посиди  с  нами,  —  пригласил  хозяин.  —  Мы  тут  как  раз
про  вас,  кобелей,  разговариваем.
 —  Некогда,  братцы,  —  отказался  Пашка.  —  В  гости  иду.
 —  Далеко  ли?  —  поинтересовался  Кондрат.
 —  К  Лизуновым.
 —  Это  кто  такие?
 —  Тэ-э...  знакомая  одна...
 — 	Расплодил  ты  эл!Х  знакомых!..  —  строго  заметил  Конд¬
рат.  —  Переломают  где-нибудь  ноги-то.
 — 	Искобелились  все,  —  согласно  проворчал  хозяин.  —  А  вот
был  бы  при  хозяйстве-то,  небось  не  побежал  бы  сейчас  к  Катьке-
разведенке,  а  копался  бы  дома.
 —  Свобода  личности,  чего  вы  хотите!  —  возразил  Пашка.
 —  Избаловала  вас  Советская  власть,  избаловала.  Я  бы  вам
показал  личность!  Встал  бы  у  меня  в  пять  часов  и  работал  бы,
332

сукин  сын,  допоздна,  пока  солнце  не  сядет.  Вот  тогда  не
Катьки  было  бы.
 Тут  вошла  хозяйка.  Закудахтала...
 —  Кум!  Здравствуй,  кум’
 —  Марфынька,  —  заныл  старик  хозяин.  —  Однако  ж  где-то
было  ведь  у  нас...  кхэ...
 —  Чего  было?  Чего  закряхтел?..
 — 	Было  же  где-то...  Нам  бы  с  кумом  —  по  махонькой.
 —  Э-эх...  Ладно,  для  кума...
 —  Давай,  давай...
 Лизуновы  ужинали.
 —  Приятного  аппетита!  —  сказал  Пашка.
 —  Садись  с  нами,  —  пригласил  хозяин.
 —  Спасибо.  —  Пашка  присел  на  припечке.  —  Только
из-за  стола.
 Катя  поспешно  дохлебала,  встала.
 Прошли  в  горницу.
 — 	Ты  что7
 Пашка  смотрел  на  Катерину.  Стоит  —  молодая  еще,  а  уже
намучилась,  накричалась  на  своем  веку,  устала.
 —  Так...  зашел  попроведать.
 Пашка  натянуто  улыбнулся,  стало  жалко  Катьку.
 —  Опять  в  командировку,  что  ль?  —  Катерина  угасла.
 —  Ага.
 —  Надолго?
 —  Да  нет.
 —  Ну  садись.
 Пашка  присел  на  крашеный  табурет.
 — 	Как  живешь-то?  —  спросил  он.
 —  Ничего.  Какая  моя  жизнь?  Кукую.  —  Катерина  тоже  при¬
села  на  высокую  свою  кровать,  невесело  задумалась.
 —  Не  сошлась  с  мужем-то?
 —  Не  сошлась.
 —  Что  он  сейчас  делает-то?
 —  Пьет.  Что  ему  еще  делать.
 —  Мдэ...  На  танцы  пойдем  вечером?
 Катька  удивленно  посмотрела  на  Пашку,  усмехнулась.
 —  Легко  вам,  ребятам:  тридцать  лет  —  вы  все  еще  по  тан¬
цулькам  бегаете.  Даже  завидки  берут.
 —  А  тебе  кто  запрещает?
 — 	Куда  же  я  на  танцы  попрусь?  Ты  что?  Совесть-то  есть
у  меня?
 —  Серость,  —  сказал  Пашка.
 — 	Серость  или  нет,  а  мои  танцы  кончились,  Паша.
 — 	Ну,  тогда  я  в  гости  приду  попозже.  Мм?
 —  Зачем?
 —  В  гости!
 —  Как  же  ты  придешь?  Что  я,  одна,  что  ль?
 —  А  чего  они  тебе?  Ты  на  них  —  ноль  внимания.
 333

—  Ноль  внимания...
 —  Ну,  выйди  тогда.  В  садик.  Попозже.  Мм?
 —  А  для  чего?
 Пашка  ответил  не  сразу.  Действительно  —  для  чего?
 —  А  я  откуда  знаю?  Так  просто.  Тоскливо  ж  тебе  одной-то.
И  мне  тоскливо.
 —  Тоскливо,  верно.
 —  Ну  и  вот!
 —  Думаешь,  нам  веселее  будет?  Вдвоем?
 —  Не  знаю.  Не  ручаюсь.
 —  Нет,  не  будет  нам  веселее.  Так  это...  самообман.  Не  будет
веселее.
 —  Ну,  ты  сильно-то  не  унывай.
 —  Я  и  не  унываю.
 —  Взяла  бы  да  снова  замуж  вышла,  раз  такое  дело.
Катерина  усмехнулась.
 —  Бери.  Пойду.
 —  Вот  и  выходи.  Сегодня  потолкуем.  —  Пашка  сам  не  ждал,
что  так  брякнет.
 —  Перестань  ты,  болтало!  —  рассердилась  Катерина.  —  За¬
чем  пришел-то?
 —  Некультурная  ты,  Катерина.  Темнота.
 —  Ох,  батюшки!..  Давно  культурным-то  таким  стал?
 —  Что  это,  например,  такое?  —  Пашка  подошел  к  слоникам,
взял  пару  самых  маленьких.  —  Для  чего,  спрашивается?
Для  счастья?  Или  олень  вот  этот...  —  Пашка  презрительно  при¬
щурился  на  оленя.  (Олень,  кстати,  ему  нравился.)  —  Это  же...
пошлость!  В  горнице,  как  в  магазине.  Мой  тебе  совет:  выкинь
все  это,  пока  не  поздно.
 Катерина  удивленно  слушала  Пашку.  А  Пашку  неудержимо
повело.
 —  Вы  сами,  Катька,  виноваты  во  всем:  обвиняете  ребят,  что
они  за  городскими  начинают  приударять,  а  вас  забывают.  А  нет,
чтобы  подумать:  а  почему  так?  А  потому,  что  городские  инте¬
реснее  вас.  С  ней  же  поговорить  и  то  тянет.  Наша  деревенская  —
она,  может,  в  десять  раз  красивше  ее,  а  как  нарядится  в  какой-
нибудь  малахай  —  черт  не  черт  и  дьявол  не  такой.  Нет,  чтобы
подтянуть  все  на  себе  да  пройтись  по  улице  весело,  станцевать,
спеть...  Нет,  вы  лучше  будете  семечки  проклятые  лузгать  да
сплетничать  друг  про  дружку.  Ммх,  эти  сплетни!..  —  Пашка,
стиснув  зубы,  крутнул  головой.  —  Бросать  это  надо  к  чертовой
матери  —  эти  сплетни.  Ты  делай  вид,  что  ничего  не  знаешь.
Не  твое  дело,  и  все.  А  то  ведь  пойдешь  с  иной,  и  вот  она  начи¬
нает  тебе  про  своих  же  подружек:  ля-ля-ля...  Все  плохие,  она
одна  хорошая.  Бросать  надо  эту  моду.
 —  Ты  что,  с  цепи  сорвался?  —  спросила  Катерина.
 —  Ну  вот,  пожалуйста,  сразу  по  лбу:  «С  цепи  сорвался?»
А  ты  бы  сейчас  спросила  меня  с  улыбкой:  «В  чем  дело,
Павлик?»
 334

—  Пошел  к  дьяволу!..  Приперся  нотации  тут  читать.  Мне
без  них  тошно.
 —  А  ты  перебори  себя.  Тебе  тошно,  а  ты  улыбайся.  Вот  тогда
будешь  интересная  женщина.  Ходи,  вроде  тебя  ни  одна  собака
сроду  не  кусала:  голову  кверху,  грудь  вперед.  И  улыбайся.
Но  громко  не  хохочи  —  это  дурость.  А  когда  ты  идешь  вся
разнесчастная,  то  тебя  только  жалко,  и  все.  Никакой  охоты  нету
к  тебе  подходить.
 —  Ну  и  не  подходи.  Я  и  не  прошу  никого,  чтобы  ко  мне  под¬
ходили,  пошли  вы  все  к  чертям,  кобели  проклятые.  Ты  зачем
приперся?  Тебе  чего  от  меня  надо?  Думаешь,  не  знаю?  Знаю!
Л  туда  же  —  некультурная.  Так  иди  к  своим  культурным.  Или
не  шибко  они  тебя  принимают,  культурные-то?
 —  Никакого  сдвига  в  человеке!  —  горько  воскликнул  Паш¬
ка.  —  Как  была  Катя  Лизунова,  так  и  осталась.  Я  ж  тебе  на
полном  серьезе  все  говорю.  Ничего  мне  от  тебя  не  надо!
 —  Я  тебе  тоже  на  полном  серьезе:  пошел  к  черту!  Куль¬
турный  нашелся.  Уж  чья  бы  корова  мычала,  а  твоя  бы  молчала.
Культурный  —  по  чужим  бабам  шастать.  Наверно,  уж  весь  Чуй¬
ский  тракт  охватил?
 —  Я  от  тоски,  —  возразил  Пашка.  —  Я  нигде  не  могу  идеал
найти.
 —  Вот,  когда  найдешь,  тогда  и  читай  ей  свои  нотации.
По  воскресеньям.  А  мне  они  не  нужны.  Ясно?  Выметайся  отсю¬
да,  культурный!  Чего  ты  с  некультурной  разговариваешь?
 —  Знаешь,  как  я  вас  всех  называю?  —  сказал  Пашка.  —
«Дайте  мужа  Анне  Заккео».  Мне  вас  всех  жалко,  дурочка.
 —  От  дурачка  слышу.  Уходи,  а  то  огрею  чем-нибудь  по  за-
гривку-то  —  враз  жалеть  перестанешь.
 —  Эхх,  —  вздохнул  Пашка.  И  вышел.
 Над  деревней  в  глухом  теплом  воздухе  висел  несуетливый
вечерний  гомон:  мычали  коровы,  скрипели  колодцы,  перегова¬
ривались  через  ограды  люди.  Где-то  стыдливо  всхлипнула  гар¬
монь  и  смолкла.
 Пашка  шел  к  дому,  где  они  остановились  с  Кондратом  на
постой.
 Хозяин  и  Кондрат  спали  уже  —  «нафилософствовались  >  да¬
веча.
 Хозяйка  ворожила  на  картах.  И  ее  тоже  беспокоила  судьба
сынов,  которые  разъехались  по  белому  свету.
 —  Что  там  слышно  —  вы  вот  в  разных  местах  бываете  —
война-то  будет  или  нет?  —  спросила  она.
 — 	Не  будет,  —  уверенно  сказал  Пашка.  —  Не  дадут.
 — 	Господи,  хоть  бы  не  было.  В  народе  тоже  не  слышно.
 А  то  ведь  перед  войной-то  всякие  явления  бывают...
 — 	Какие  явления?  —  полюбопытствовал  Пашка,  попивая  мо¬
локо.
 —  Вот  перед  той-то  войной  —  явление  было.
 335

—  Какое?
 —  А  вот  едет  шофер  сверху  откуда-то,  с  гор,  и  подъезжает
к  одному  месту...  А  место  это  —  как  выезжать  в  Долину  Сво
боды...
 —  Знаю,  —  сказал  Пашка.
 —  Вот.  Выезжает  из  лесочка-то,  глядь:  впереди  баба  стоит.
Голая.  Подняла  руку.  Шофер  маленько  оробел.  Останавливается^
Подходит  она  к  нему  и  говорит:  «На,  говорит,  тебе  двадцать
рублей...»
 —  По  новым  деньгам,  что  ли?  —  встрял  Пашка.
 —  По  каким  по  новым.  Дело-то  до  войны  было,  как  раз
перед  войной.
 —  Так.
 —  «...На,  говорит,  тебе  двадцать  рублей  и  купи  мне  на  платье
белой  материи.  Когда,  говорит,  поедешь  назад,  я  тебя  здесь
встрену.  Только  смотри,  говорит,  купи  —  вишь,  я  голая  вся».
Ну,  шофер  что,  взял.  «Ладно,  говорит,  куплю».  —  «Только  смот¬
ри  —  не  забудь»,  —  она-то  ему  еще  раз.  И  ушла.  В  лес.  Едет
шофер.  Приехал  на  свою  базу  какую-то...
 —  На  автобазу.
 —  Ну.  И  расскажи  этот  случай  товарищам  своим.  Те  его  —
на  смех.  «Пойдем,  говорят,  пропьем  лучше  эти  деньги».  Тот
шофер-то  махнул  рукой,  пошел  и  пропил  эти  деньги.  Да.  А  когда
назад-то  ехать  стал  —  струсил:  «Боюсь,  говорит,  хоть  убейте».
Пошел  к  жене,  рассказал  ей  все.  Та  —  ругать  его.  Ну,  пору¬
гала,  поругала,  а  деньги  дала.  Да.  Купил  шофер  белую  мате¬
рию,  опять  заехал  на  свою  базу.  Ну,  двое  поехали  с  ним  —
чтобы  убедиться:  есть  такая  баба  или  нет.  Едут.  Не  доезжая
до  того  места  с  версту,  эти  два  шофера  поснули  убойным  сном.
Спят,  и  все.  Уж  тот  шофер,  который  материю-то  вез,  толкал,
толкал  их,  бил  даже  —  ничего  не  помогает,  спят.  Делать  нече¬
го  —  надо  ехать.  Поехал.  Доезжает  до  того  места  —  баба  ждет
его.  «Купил?»  —  спрашивает.  «Купил».  —  «Спасибо».  Взяла  мате¬
рию.  А  потом  поглядела  на  шофера  и  спрашивает:  «Ты  зачем
же  мои  деньги-то  пропил?»  Тот  молчит.  Она  так  тихонечко  за¬
смеялась  и  говорит:  «Ну,  ладно,  они  ведь,  деньги-то,  не  мои,
а  ваши.  А  вот  этих  зачем  с  собой  взял?  —  показывает  на  двух
сонных.  —  Испугался?»  Опять  засмеялась  и  ушла  в  лес.  Отъ¬
ехал  шофер  с  полверсты,  те  двое  проснулись...
 Пашка  крепко  спит.
 —  Спит,  —  сказала  старуха,  —  Рассказывай  им.
 ...Едет  Пашка  по  тракту.  Подъезжает  он  к  тому  месту,  где
тракт  выходит  из  гор  в  Долину  Свободы,  глядь:  впереди  стоит
какая-то  женщина.  Руку  подняла.  А  сама  вся  —  в  белом,  в  ка¬
кой-то  простыне.  Остановился  он.  Подходит  женщина  —  а  это
Настя  Платонова.
 —  Здравствуй,  Павлик.
 Пашка  очень  удивился.
 —  Ты  чего  тут?
 А  она  ему  так  грустно-грустно:
 336

—  Да  вот  тебя  жду.
 —  Что,  опять  с  инженером  поругались?
 —  Нет,  Павлик.  На  вот  тебе  двадцать  рублей,  купи  мне
белой  материи  на  платье  —  вишь,  я  какая,  —  А  сама  смотрит,
смотрит  на  Пашку.
 —  А  зачем  тебе  белое-то?  Ты  что,  замуж  вы...
 —  Павел*  А,  Павел!  —  будит  старушка  Пашку.  —  Павел$..
 Пашка  проснулся.
 —  Я  что,  заснул,  что  ли?
 —  Заснул.
 —  Ох  ты...  фу!  А  чем  кончилась  история-то?
 —  A-а,  интересно?
 —  Привез  он  ей  материи-то?
 —  Привез.  Привез,  отдал  ей,  а  она  спрашивает:  «Зачем
же  ты,  говорит,  мои  деньги-то  пропил?..»
 —  Так  откуда  она  узнала,  что  он  деньги-то  пропил?
 —  Так  разве  ж  это  простая  баба  была?  —  изумилась  ста¬
рушка.  —  Это  же  смерть  по  земле  ходила  —  саван  себе  искала.
Вот  вскоре  после  этого  и  война  началась.  Она,  она,  матушка,
ходила...
 Пашка  откровенно  зевнул.
 —  Ну-ка,  ложись  спать,  —  спохватилась  старушка.  —  Вам
завтра  вставать  рано.
 Пашка  лег  и  сразу  уснул.
 И  опять  звонкое  синее  утро.
 Выехали  с  проселка  на  тракт  две  машины  —  Кондрат  и
Пашка.
 Кондрат  —  впереди.
 Едут.
 Кондрат  задумчив.
 Пашка  не  выспался,  усиленно  курит,  чтобы  прогнать  дре¬
моту.
 Впереди,  близ  дороги,  большой  серый  валун.  На  нем  что-то
написано.
 Поравнявшись  с  камнем,  Кондрат  остановился.  Пашка  —
тоже.
 Вышли  из  кабин,  прихватив  каждый  по  бутылке  пива  из-под
сидений.
 Пошли  к  камню.
 На  камне  написано:  «Тут  погиб  Иван  Перетягин.  4.5.62  г.».
 Кондрат  и  Пашка  сели  на  камень,  раскрыли  бутылки  (во¬
круг  камня  много  валяется  бутылок  из-под  пива),  отпили.
 —  Сколько  ему  лет  было?  —  спросил  Пашка.
 —  Ивану?  Лет  35—38.  Хороший  был  парень.
 Пауза.
 Еще  отпили  из  бутылки.
 Молчат.  Долго  молчат.  Думают.
 —  Слышь,  Павел,  —  сказал  Кондрат,  —  помнишь,  ты  гово¬
рил  насчет  этой...
 —  Тетки  Анисьи?
 22  Приложение  к  журпату 	т.  4 	337

- 	Ну.
 —  Надумал?
 —  Черт  ее  знает...  —  Кондрат  мучительно  сморщился.  —
Не  знаю.  Колебаюсь.
 —  А  чего  тут  колебаться?  Сейчас  заедем  к  ней  и  потолкуем.
Сколько  бобылем-то  жить!
 —  Надоело,  вообще-то...
 —  А  мне,  думаешь,  не  надоело?  Как  только  найду  идеал,
с  ходу  фотографируюсь.  А  у  тетки  Анисьи  и  домик  хороший,  и
хозяйство.  Я  к  вам  заезжать  буду,  в  баню  с  тобой  ходить  будем,
пузырек  раздавим  после  баньки...  Благодать!
 Кондрат  задумчиво,  можно  сказать,  мечтательно  улыбается.
Но  сдержанно.
 —  Ты  хорошо  ее  знаешь?
 —  Два  года  к  ней  заезжаю.
 —  А  вдруг  она  скажет:  «Вы  что!»
 —  Да  она  мне  все  уши  прожужжала:  «Найди,  говорит,  мне
какого-нибудь  пожилого,  одинокого,  пускай,  мол,  здесь  живет...
Вдвоем-то  легче».
 - 	Да?
 —  Конечно!  Чего  тут  колебаться-то?  Она  баба  умная,  хозяй¬
ственная...  Ты  там  будешь  сыт,  пьян  и  нос  в  табаке.
 —  Ну,  я  же  тоже  не  с  голыми  руками  приду.  Мы  ж  зара¬
батываем  как-никак.  Потом...  на  книжке  у  меня  малость  имеет¬
ся...  Так  что...
 —  Вы  будете  как  у  Христа  за  пазухой  жить!
 —  Черт  ее...  —  Кондрат  опять  мечтательно  улыбнулся.  —
Охота  действительно  так  вот  приехать,  натопить  баню,  попарить¬
ся  как  следует.  Шибко  уж  надоело  по  этим  квартирам.
 —  Что  ты!  —  воскликнул  Пашка,  поддакивая.
 —  Разбередил  мне  вчера  душу  этот  кум,  язви  его.  В  деревне-
то  ведь...  это...  хорошо!  Встанешь  чуть  свет  —  еще  петухи  не
орали,  идешь  на  речку...  Тихо.  Спят  все.  А  ты  идешь  и  думаешь:
«Спите,  спите  —  проспите  все  царство  небесное,  красота  ж  во¬
круг!»  А  от  речки  туман  подымается.  Я  рыбачить  ужасно  люб¬
лю.  Купил  бы  лодку...
 —  Можно  с  мотором!
 - 	Можно,  ага.
 —  Я  бы  приехал  к  тебе  в  гости,  мы  бы  заплыли  с  тобой  на
острова,  порыбачили  бы,  постреляли,  а  вечером  разложили  бы
костерчик,  сварили  бы  уху,  пузырек  раздавили...
 Кондрат  улыбается.
 —  Ага,  я  тоже  люблю  на  островах.  Ночь,  тихо,  а  ты  лежишь,
думаешь  об  чем-нибудь.  Думать  шибко  люблю.
 —  А  костер  потрескивает  себе,  угольки  отскакивают.  Я  тоже
думать  люблю.
 —  Речка  шумит  в  камушках.
 —  Можно  баб  с  собой  взять!
 —  Нет,  баб  лучше  не  надо,  они  воды  боятся,  визжат,  —  воз¬
разил  Кондрат.
 338

—  Вообще  правильно,  —  легко  согласился  Пашка.
И  насчет  пузырка  —  не  дадут.
 Тетка  Анисья,  женщина  лет  под  пятьдесят,  сухая,  жилистая,
с  молодыми  хитрыми  глазами,  беспокойная.  Завидев  из  окна  го¬
стей,  моментально  подмахнула  на  стол  белую  камчатную  ска¬
терть,  крутнулась  по  избе  —  одернула,  поправила,  подвинула...
И  села  к  столу  как  ни  в  чем  не  бывало.  Сказала  сама  себе:
 —  Пашка-то...  правда,  однако,  кого-то  привез.
 Пашка  вошел  солидный.
 —  Здорово  ночевала,  тетка  Анисья’  —  сказал.
 —  Здрасьте,  —  скромно  буркнул  Кондрат.
 —  Здрасьте,  здрасьте,  —  приветливо  откликнулась  тетка
Анисья,  а  сама  ненароком  зыркнула  на  Кондрата.  —  Давно
чего-то  не  заезжал,  Паша.
 —  Не  случалось  все...  кхм!  Вот  познакомься,  тетка  Анисья.
Это  мой  товарищ  —  Кондрат  Степанович.
 —  Мг-м.  —  Тетка  Анисья  кивнула  головой  и  собрала  губы
в  комочек.  (Очень  приятно,  мол.)  А  Кондрат  осторожно  кашля¬
нул  в  ладонь.
 —  Вот,  значит,  приехали  мы...  —  продолжал  Пашка,  но  тет¬
ка  Анисья  и  Кондрат,  оба  испуганно  взглянули  на  него.  Пашка
понял,  что  слишком  скоро  погнал  дело...  —  Заехали,  значит,  к
тебе  отдохнуть  малость,  —  сполз  Пашка  с  торжественного  тона.
 —  Милости  просим,  милости  просим,  —  застрекотала  Ани¬
сья.  —  Может,  чайку?
 —  Можно,  —  разрешил  Пашка.
 Анисья  начала  ставить  самовар.
 Пашка  вопросительно  поглядел  на  Кондрата.  Тот  страдаль¬
чески  сморщился.  Пашка  не  понял:  отчего?  Оттого  ли,  что  не
нравится  «невеста»,  или  оттого,  что  он  неумело  взялся  за  дело?
 —  Как  живешь,  тетка  Анисья?
 —  Живем,  Паша...  ничего  вроде  бы.
 —  Одной-то  небось  тяжело?  —  издалека  начал  Пашка.
 —  Хе-хе,  —  неловко  посмеялась  Анисья.  —  Знамо  дело.
 Кондрат  опять  сморщился.
 Пашка  недоуменно  пожал  плечами.  Даже  губами  спросил:
«Что?»
 Кондрат  безнадежно  махнул  рукой.  Пашка  рассердился  —
как  ни  начни,  все  не  нравится.
 —  Самогон  есть,  тетка  Анисья?  —  пошел  он  напрямик.
 Кондрат  удовлетворенно  кивнул  головой.
 —  Да  вроде  был  где-то.  Вы  с  машинами-то...  ничего?
 —  Ничего.  Мы  по  маленькой.
 Анисья  вышла  в  сенцы.  И,  как  по  команде,  сразу  торопливо
заговорили  Кондрат  и  Пашка.
 —  В  чем  дело,  дядя  Кондрат?
 —  Что  ж  ты  сразу  наобум  лазаря  начинаешь?  Ты...  давай
посидим,  по...
 22* 	339

—  Да  чего  с  ней  сидеть-то?
 —  Тьфу!..  Ну  кто  же  так  делает,  Павел?  Ты...  давай  по¬
сидим...
 —  А  вообще-то  как  она  тебе?  Ни...
 Вошла  Анисья.
 —  Вёдро-то  какое  стоит!  Благодать  господня.  В  огороде  та*к
и  прет,  так  и  прет  все.  —  Анисья  поставила  на  стол  графин  с
самогоном.
 —  Прет,  говоришь?  —  переспросил  Пашка,  трогая  графин.
 —  Прет,  прямо  сердце  радуется.
 —  Садись,  дядя  Кондрат.
 —  Садитесь,  садитесь...  Давайте  к  столу.  У  меня,  правда,  на
стол-то  шибко  нечего  выставить.
 —  Ничего-о,  —  сказал  Кондрат.  —  Что  мы  сюда,  пировать
приехали?
 —  Счас  огурчиков  вам  порежу,  капустки...  —  хлопотала
Анисья,  сама  все  нет-нет  да  глянет  на  Кондрата.
 —  Значит,  хорошо  живешь,  тетя  Анисья?  —  опять  спросил
Пашка.  —  Здоровьишко  как?
 —  Бог  милует,  Паша.
 —  Самое  главное.  Так...  Ну  что,  дядя  Кондрат?..  Сфотогра¬
фируем  по  стаканчику?
 —  По  стаканчику  —  это  много,  —  рассудил  Кондрат.
 Анисья  поставила  на  стол  огурцы,  помидоры,  нарезала  вет¬
чины.  Присела  с  краешку  сама.
 —  Тебе  налить,  тетка  Анисья?
 —  Немного!..  С  наперсток!
 Пашка  разлил  по  стаканам.
 —  Ну...  радехоньки  будем!
 Выпили.
 Некоторое  время  мужики  смачно  хрустели  огурцами,  рвали
зубами  розоватое  сало.  Молчали.
 —  Замуж-то  собираешься  выходить,  тетка  Анисья?  —  ляп¬
нул  Пашка.
 Анисья  даже  слегка  покраснела.
 —  Господи-батюшки!..  Да  ты  что  это,  Павел?  Ты  с  чего  это
взял-то?
 Теперь  Пашка  очень  удивился.
 —  Привет!  Так  ты  же  сама  говорила  мне!
 Кондрат  готов  был  сквозь  землю  провалиться.
 —  Ну  и  балаболка  ты,  Павел,  —  сказал  он  с  укоризной.  —
Ешь  лучше.
 —  Жельтмены!  —  воскликнул  Пашка.  —  Я  вас  не  понимаю!
Мы  же  зачем  приехали?
 —  Тьфу!  —  Кондрат  горько  сморщился  и  растерянно  погля¬
дел  на  Анисью.
 Анисье  тоже  было  не  по  себе,  но  она  женским  хитрым  умом
своим  нашлась,  как  вывернуться  из  того  трудного  положения,
340

куда  их  загнал  Пашка.  Она  глянула  в  окно  и  вдруг  всплеснула
руками.
 —  Матушки  мои!  Свиньи-то!  В  огороде!  —  И  вылетела  из
избы.
 —  Все!  —  Кондрат  встал  и  бросил  на  стол  вилку.  —  Поеха¬
ли!  Не  могу  больше:  со  стыда  лопну.  Ты  что  же  это  со  мной
делаешь-то?
 —  Спокойно,  дядя  Кондрат!  —  невозмутимо  сказал  Паш¬
ка.  —  Я  в  этих  делах  опытный.  Если  мы  разведем  тут  кани¬
тель,  то  будем  три  дня  сидеть  и  ничего  не  добьемся.  Надо  с
ходу  делать  нокаут.  Понял?
 —  Да  что  же  ты  меня  позоришь-то  так  на  старости  лет.
Вить  мне  не  тридцать,  чтобы  нокауты  твои  дурацкие  делать.
 —  Ничего,  —  успокоил  Пашка,  —  сперва  неловко,  потом
пройдет.  Спокойствие,  только  спокойствие.  Нам  нельзя  ждать
милости  от  природы.  Садись.  Давай  еще  по  махонькой.  Что  тут
позорного?  Ты  говоришь  «позор».  Мы  же  не  воруем.
 —  По-другому  как-то  делают  люди...  Язви  ее,  прямо  хоть
со  стула  падай.
 —  Глянется  она  тебе?
 —  Да  ничего  вроде...  —  Кондрат  сел  опять  к  столу.  —  Жи¬
вая  вроде  бабенка.
 —  Все!  —  Пашка  сделал  жест  рукой.  —  Наша  будет!
 —  Но  ты  все-таки  полегче,  Павел,  ну  тя  к  шутам.
 —  А  ты  посмеивайся  надо  мной,  —  посоветовал  Пашка.  —
Вроде  бы  я  —  дурачок.  А  с  дурачка  взятки  гладки.
 —  Ну  а  как  она-то?  Как  думаешь?  Может,  возьмет  потом
да  скажет:  «Вы  что?»
 —  О-о,  мне  эти  фраера!  —  изумился  Пашка.  —  Да  ты  ви¬
дишь,  она  с  тебя  глаз  не  спускает.
 —  Ты  хаханьки  тут  не  разводи!  —  разозлился  Кондрат.  —
Тебя  дело  спрашивают.
 —  А  что  ты  спрашиваешь,  я  никак  не  пойму?
 —  Вот  мы  ей  счас  скажем,  что...  это...  ну,  мол,  согласная?
А  она  возьмет  да  скажет:  «Вы  что?»  Она  же  сказала  тебе,  что,
мол,  ты  что,  Павел,  когда  это  я  замуж  собиралась?
 —  О-о,  —  застонал  Пашка,  —  о,  наивняк!  Ты  же  совсем
не  знаешь  женщин!  Женщины  —  это  сплошной  кошмар.  Давай,
быстро  хлопнули,  потом,  пока  она  выгоняет  свиней,  я  тебе
прочитаю  лекцию  про  женщин.
 —  Хватит  «хлопать»,  а  то  нахлопаешься.
 —  Начнем  со  свиней.  Так?
 —  Ну.
 —  Вопрос:  каких  свиней?
 —  Не  выпендривайся,  Пашка.
 —  Нет,  нет,  каких  свиней?
 —  Ну...  обыкновенных...  белых.  Грязные  они  бывают...  По¬
шел  ты  к  черту!  Дурака  ломает  тут...
 —  Стопинг!  Мы  пришли  к  главному:  она  побежала  выгонять
свиней,  а...  что?
 341

—  Что?
 —  Вопрос:  она  побежала...
 —  Тьфу!  Трепач!  Пирамидон  проклятый.
 —  Внимание!  Женщина  побежала  выгонять  свиней  из  огоро¬
да,  а  никаких  свиней  нету!  —  Пашка  торжественно  поднял
руку.  —  Что  и  требовалось  доказать.  Она  притворилась,  что  в
огороде  свиньи.  Значит,  она  притворилась,  когда  сказала:  «Что
ты,  Паша,  я  не  собираюсь  замуж».  Потому  что  она  мне  самому
говорила:  «Найди,  мол,  какого-нибудь  пожилого».  А  когда  я,
как  жельтмен,  привез  ей  пожилого,  она  начинает  ломаться,  по¬
тому  что  она  —  женщина,  хоть  и  старая.  Женщина  —  это  стар¬
тер:  когда-нибудь  да  подведет.
 —  Ни  хрена  ты  сам  не  знаешь  —  трепешься  только.
 —  Я?  Не  знаю?
 —  Не  знаешь.
 —  Я  женский  вопрос  специально  изучал,  если  хочешь  знать.
Когда  в  армии  возил  генерала,  я  спер  у  него  из  библиотеки
книгу:  «Мужчина  и  женщина».  И  там  есть  целая  глава:  «Отно¬
шения  полов  среди  отдельных  наций».  И  там  написано,  что  даже
индусы,  например...
 Вошла  Анисья.  Пожаловалась:
 —  Ограда  вся  прохудилась  —  свиньи  так  и  прут,  так  и
прут  в  огород.  Наказание  господнее.
 Пашка  перестал  ходить,  постоя:  подумал,  что-то  решил.
 —  Тетка  Анисья...
 —  Аиньки,  Паша.
 —  Выйдем  с  тобой  на  пару  слов...
 —  Хе-хе,  —  посмеялась  Анисья,  —  чудной  ты  парень,  ей-
богу.  Ну  пойдем,  пойдем...
 Вышли.  Несколько  минут  их  не  было.  Кондрат  сидел  непо¬
движно  за  столом,  смотрел  в  одну  точку.
 Вошел  Пашка.
 —  Дядя  Кондрат,  мы  в  полном  порядке.  Первое:  она,  ко¬
нечно,  согласная.  Хороший,  говорит,  мужик,  сразу  видно.  Вто¬
рое:  я  сейчас  поеду,  а  вы  останетесь  тут...  Потолкуете.  В  сов¬
хозе  я  скажу,  что  ты  стал  на  дороге  —  подшипники  меняешь.
К  вечеру,  мол,  будет.  Вечером  ты  приедешь.  Третье:  налей  мне
75  грамм,  и  я  поеду.
 —  Ты  ничего  тут  не...  это...  не  придумал?  —  спросил  Кон¬
драт.  —  Войдет,  а  чего  я  ей  скажу?
 —  Она  сама  чего-нибудь  скажет.  Наливай  0,75  килограмма...
 —  Пить  хватит  —  поедешь.
 Пашка  подумал  и  согласился.
 —  Правильно.  Мы  лучше  в  совхозе  наверстаем.
 —  Боязно  мне,  Пашка,  —  опять  сказал  Кондрат.  —  Не  по
себе  как-то.
 —  В  общем,  я  поехал.  Гуд  бай!  —  Пашка  решительно  вы¬
шел.
 Через  минуту  вошла  Анисья  с  тарелкой  соленых  помидоров.
 342

—  Бёдро-то  какое  стоит!  Благодать  господня!  —  заговори¬
ла  она.
 —  Да-а,  —  согласился  Кондрат.  —  Погода  прямо  как  на
заказ.
 На  хмелесовхозе,  куда  приехал  Пашка,  он  сперва  потрепался
с  баба?.ш,  собиравшими  хмель...  Потом  нашел  директора.
 —  А  где  другой?  —  спросил  тот,  заглянув  в  Пашкину  пу¬
тевку.
 —  У  него  подшипники  поплавились  —  меняет,  —  сказал
Пашка.
 —  А  ты  шибко  устал?
 —  Нет.  А  что?
 —  Надо  бы  поехать  на  нефтебазу  —  горючее  получить.  Я
свои  машины  все  раскидал,  а  у  нас  горючее  кончается...
 —  Сфотографировано,  —  сказал  Пашка.
 —  Что?  —  не  понял  директор.
 —  Будет  сделано.
 День  был  тусклый,  теплый.  Дороги  раскисли  после  дождя,
колеса  то  и  дело  буксовали.  Пашка,  пока  доехал  до  хранили¬
ща,  порядком  умаялся.
 Бензохранилище  —  целый  городок,  строгий,  стройный,  одно¬
образный,  даже  красивый  в  своем  однообразии.  На  площади  гек¬
тара  в  два  аккуратными  рядами  стоят  огромные  серебристо¬
белые  цистерны  —  цилиндрические,  квадратные.
 Пашка  подъехал  к  конторе,  поставил  машину  рядом  с  дру¬
гими  и  пошел  оформлять  документы.
 И  тут  —  никто  потом  не  мог  сказать,  как  это  случилось,
почему  —  низенькую  контору  озарил  вдруг  яркий  свет.
 В  конторе  было  человек  шесть  шоферов,  две  девушки  за  сто¬
лами  и  толстый  мужчина  в  очках  (тоже  сидел  за  столом).  Он  и
оформлял  бумаги.
 Свет  вспыхнул  сразу.  Все  на  мгновение  ошалели.  Стало  тихо.
Потом  тишину  эту,  как  бичом,  хлестнул  чей-то  вскрик  на  улице.
 —  Пожар!
 Шарахнули  из  конторы...
 Горели  бочки  на  одной  из  машин.  Горели  как-то  зловеще,
бесшумно,  ярко.
 Люди  бежали  от  машин.
 Пашка  тоже  побежал  вместе  со  всеми.  Только  один  толстый
человек  (тот,  который  оформлял  бумаги),  отбежав  немного,  ос¬
тановился.
 —  Давайте  брезент!  Э-э,  —  заорал  он.  —  Куда  вы?!  Успеем
же!  Э-э!
 —  Бежи  —  сейчас  рванет!  Бежи  дура  толстая!  —  крикнул
кто-то  из  шоферов.
 343

Несколько  человек  остановились.  Остановился  и  Пашка.
 —  Сча-ас...  Ох  и  будет!  —  послышался  сзади  чей-то  голос.
 —  Добра  пропадет  сколько!  —  ответил  другой.
 Кто-то  заматерился.  Все  ждали.
 —  Давайте  брезент!  —  непонятно  кому  кричал  толстый  муж¬
чина,  но  сам  не  двигался  с  места.
 —  Уходи!  —  опять  крикнули  ему.  —  Вот  ишак...  Что  тут
брезентом  сделаешь?  Брезент...
 Пашку  точно  кто  толкнул  сзади.  Он  побежал  к  горящей  ма¬
шине.  Ни  о  чем  не  думал.  Видел,  как  впереди,  над  машиной,
огромным  винтом  свивается  белое  пламя.
 Не  помнил  Пашка,  как  добежал  ои  до  машины,  как  включил
зажигание,  даванул  стартер,  «воткнул»  скорость  —  человеческий
механизм  сработал  точно.  Машина  рванулась  и,  набирая  ско¬
рость,  понеслась  прочь  от  цистерн  и  от  других  машин  с  горю¬
чим.
 Река  была  в  полукилометре  от  хранилища!  Пашка  правил
туда,  к  реке.
 Машина  летела  по  дороге,  ревела...  Горящие  бочки  грохота¬
ли  в  кузове.  Пашка  закусил  до  крови  губу,  почти  лег  на  штурвал...
 В  палате,  куда  попал  Пашка,  лежало  еще  человек  семь.  Боль¬
шинство  лежало,  задрав  кверху  загипсованные  ноги.
 Пашка  тоже  лежал,  задрав  кверху  левую  ногу.
 Около  него  сидел  тот  самый  человек  с  нефтебазы,  который
предлагал  брезентом  погасить  пламя.
 —  Сколько  лежать-то  придется?  —  спросил  толстый.
 —  Не  знаю.  С  месяц,  наверно,  —  ответил  Пашка.
 —  Перелом  бедренной  кости?  —  спросил  один  белобрысый
паренек  (он  лежал,  задрав  сразу  обе  ноги.  Лежал,  видно,  долго,
озверел  и  был  каждой  бочке  затычка).  —  А  сто  суток  не  хо¬
чешь!  Быстрые  все  какие...
 —  Ну,  привет  тебе  от  наших  ребят,  —  продолжал  тол¬
стый.  —  Хотели  прийти  сюда  —  не  пускают.  Меня  как  проф¬
орга  и  то  еле  пропустили.  Журналов  вот  тебе  прислали...  —
Мужчина  достал  из-за  пазухи  пачку  журналов.  —  Из  газеты
приходили,  расспрашивали  про  тебя...  А  мы  и  знать  не  знаем,
кто  ты  такой.  Сказали,  что  придут  сюда.
 —  Это  ничего,  —  сказал  Пашка  самодовольно.  —  Я  им  тут
речь  скажу.
 —  Речь?  Хе-х!..  Ну,  ладно,  поправляйся.  Будем  заходить  к
тебе  в  приемные  дни  —  я  специально  людей  буду  выделять.
Я  бы  посидел  еще,  но  на  собрание  тороплюсь.  Тоже  речь  надо
говорить.  Не  унывай.
 —  Ничего.
 Профорг  пожал  Пашке  руку,  сказал  всем  «до  свидания»  и
ушел.
 —  Ты  что,  герой,  что  ли?  —  спросил  Пашку  один  «ходя¬
чий»,  когда  за  профоргом  закрылась  дверь.
 Пашка  некоторое  время  молчал.
 344

—  А  вы  разве  ничего  ие  слышали?  —  спросил  он  серьез¬
но.  —  Должны  же  были  по  радио  передавать.
 —  У  нас  наушники  не  работают.  —  Белобрысый  щелкнул
толстым  пальцем  по  наушникам,  висевшим  у  его  изголовья.
 Пашка  еще  немного  помолчал.  И  ляпнул:
 —  Меня  же  на  Луну  запускали.
 У  всех  вытянулись  лица,  белобрысый  даже  рот  приоткрыл.
 —  Нет,  серьезно?
 —  Конечно.  Кха!  —  Пашка  смотрел  в  потолок  с  таким  ви¬
дом,  как  будто  он  на  спор  на  виду  у  всех  проглотил  топор  и
ждал,  когда  он  переварится,  —  как  будто  он  нисколько  не  сом¬
невался  в  этом.
 —  Врешь  ведь?  —  негромко  сказал  белобрысый.
 —  Не  веришь  —  не  верь,  —  сказал  Пашка.  —  Какой  мне
смысл  врать?
 —  Ну,  и  как  же  ты?
 —  Долетел  до  половины,  и  горючего  не  хватило.  Я  прыгнул.
И  ногу  вот  сломал  —  неточно  приземлился.
 Первым  очнулся  человек  с  «самолетом».
 —  Вот  это  загнул!  У  меня  ажник  дыхание  остановилось.
 —  Трепло,  —  сказал  белобрысый  разочарованно.  —  Я  ду¬
мал  —  правда.
 —  А  как  это  ты  на  парашюте  летел,  если  там  воздуха  не¬
ту?  —  спросил  «ходячий».
 —  Затяжным.
 —  А  кто  это  к  тебе  приходил  сейчас?  —  спросил  человек  с
«самолетом».  —  По-моему,  я  его  где-то...
 Тут  в  палату  вошли  старичок  доктор  с  сестрами  и  с  ними
молодая  изящная  женщина  в  брюках,  маленькая,  в  громадном
свитере  —  «странная  и  прекрасная».
 Доктор  подвел  девушку  к  Пашке.
 —  Вот  ваш  герой.  Прошу  любить.
 —  Вы  будете  товарищ  Колокольников?
 —  Я,  —  ответил  Пашка  и  попытался  привстать.
 —  Лежите,  лежите,  что  вы!  —  воскликнула  девушка,  под¬
ходя  к  Пашкиной  койке.  —  Я  вот  здесь  присяду  немножко.
Можно?
 —  Боже  мой!  —  сказал  Пашка  и  опять  попытался  сдвинуть¬
ся  на  койке.
 Девушка  села  на  краешек  белой  плоской  койки.
 —  Я  из  городской  молодежной  газеты.  Хочу  поговорить  с
вами.
 Белобрысый  перестал  хохотать,  смотря  то  на  Пашку,  то  на
девушку.
 —  Это  можно,  —  сказал  Пашка  и  мельком  глянул  на  бело¬
брысого.
 Тот  начал  теперь  икать.
 —  Как  вы  себя  чувствуете?  —  спросила  девушка,  раскла¬
дывая  на  коленях  большой  блокнот.
 345

—  Железно,  —  сказал  Пашка.
 Девушка  улыбнулась,  внимательно  посмотрела  на  пего.  Паш¬
ка  тоже  улыбнулся  и  подмигнул  ей.  Девушка  опустила  глаза  к
блокноту.
 —  Для  начала...  такие...  формальные  вопросы:  откуда  ро¬
дом,  сколько  лет,  где  учились?
 —  Значит,  так...  —  начал  Пашк  закуривая.  —  А  потом  я
речь  скажу.  Ладно?
 —  Речь?
 -  Да.
 —  Ну...  хорошо...  Я  могу  потом  записать.  В  другой  раз.
 —  Значит,  так:  родом  я  из  Суртайки  —  семьдесят  пять  ки¬
лометров  отсюда.  А  вы  сами  откуда?
 Девушка  весело  посмотрела  на  Пашку,  на  других  больных;
все,  притихнув,  смотрели  на  нее  и  на  Пашку,  слушали.  Белобры¬
сый  икал.
 —  Я  из  Ленинграда.  А  что?
 —  Видите  ли,  в  чем  дело,  —  заговорил  Пашка,  —  я  вам  мо¬
гу  сказать  следующее...
 Белобрысый  неудержимо  икал.
 —  Выпей  воды!  —  обозлился  Пашка.
 —  Я  только  что  пил  —  не  помогает,  —  сказал  белобрысый,
сконфузившись.
 —  Значит,  так...  —  продолжал  Пашка,  затягиваясь  папиро¬
сой.  —  О  чем  мы  с  вами  говорили?
 —  Где  вы  учились?
 —  Я  волнуюсь,  —  сказал  Пашка  (ему  не  хотелось  говорить,
что  он  окончил  только  пять  классов).  —  Мне  трудно  говорить.
 —  Вот  уж  никогда  бы  не  думала!  —  воскликнула  девуш¬
ка.  —  Неужели  вести  горящую  машину  легче?
 —  Видите  ли...  —  опять  напыщенно  заговорил  Пашка,  по¬
том  вдруг  поманил  к  себе  девушку  и  негромко,  так,  чтобы  дру¬
гие  не  слышали,  доверчиво  спросил:  —  Вообще-то,  в  чем  дело?
Вы  только  это  не  пишите.  Я  что,  на  самом  деле  подвиг  совер¬
шил?  Я  боюсь,  вы  напишете,  а  мне  стыдно  будет  потом  перед
людьми.  «Вон,  скажут,  герой  пошел!»  Народ  же,  знаете,  какой...
Или  —  ничего,  можно?
 Девушка  тоже  засмеялась...  А  когда  перестала  смеяться,  не¬
которое  время  с  интересом  смотрела  на  Пашку.
 —  Нет,  это  ничего,  можно.
 Пашка  приободрился.
 —  Вы  замужем?  —  спросил  он.
 Девушка  растерялась.
 —  Нет...  А,  собственно,  зачем  вам  это?
 —  Можно  я  вам  письменно  все  опишу?  А  вы  еще  раз  завт¬
ра  придете,  и  я  вам  отдам.  Я  не  могу,  когда  рядом  икают.
 —  Что  я,  виноват,  что  ли?  —  сказал  белобрысый  и  опять
икнул.
 Девушку  Пашкино  предложение  поставило  в  тупик.
 846

—  Понимаете...  я  должна  этот  материал  дать  сегодня.  А  завт¬
ра  я  уезжаю.  Просто  не  знаю,  как  нам  быть.  А  вы  коротко  рас¬
скажите.  Значит,  вы  из  Суртайки.  Так?
 Так,  —  Пашка  скис.
 —  Вы,  пожалуйста,  не  обижайтесь  на  меня,  я  ведь  тоже  на
работе.
 —  Я  понимаю.
 —  Где  вы  учились?
 —  В  школе.
 —  Где,  в  Суртайке  же?
 —  Так  точно.
 —  Сколько  классов  кончили?
 Пашка  строго  посмотрел  на  девушку.
 —  Пять.  Неженатый.  Не  судился  еще.  Все?
 —  Что  вас  заставило  броситься  к  горящей  машине?
 —  Дурость.
 Девушка  посмотрела  на  Пашку.
 —  Конечно.  Я  же  мог  подорваться,  —  пояснил  тот.
 Девушка  задумалась.
 —  Хорошо,  я  завтра  приду  к  вам,  —  сказала  она.  —  Только
я  не  знаю...  завтра  приемный  день?
 —  Приемный  день  в  пятницу,  —  подсказал  «ходячий».
 —  А  мы  сделаем!  —  напористо  заговорил  Пашка.  —  Тут
доктор  добрый  такой  старик,  я  его  попрошу,  он  сделает.  А?
Скажем,  что  ты  захворала,  бюллетень  выпишет.
 —  Приду.  —  Девушка  улыбнулась.  —  Обязательно  приду.
Принести  чего-нибудь?
 —  Ничего  не  надо!  Меня  профсоюз  будет  кормить.
 —  Тут  хорошо  кормят,  —  вставил  белобрысый.  —  Я  уж  на
что  —  вон  какой,  и  то  мне  хватает.
 —  Я  какую-нибудь  книжку  интересную  принесу.
 —  Книжку  —  это  да,  это  можно.  Желательно  про  любовь.
 —  Хорошо.  Итак,  что  же  вас  заставило  броситься  к  машине?
Пашка  мучительно  задумался.
 —  Не  знаю,  —  сказал  он.  И  виновато  посмотрел  на  девуш¬
ку.  —  Вы  сами  напишите  чего-нибудь,  вы  же  умеете.  Что-нибудь
такое...
 Пашка  покрутил  растопыренными  пальцами.
 —  Вы,  очевидно,  подумали,  что  если  бочки  взорвутся,  то
пожар  распространится  дальше  —  на  цистерны.  Да?
 —  Конечно!
 Девушка  записала.
 —  А  ты  же  сказала,  что  уезжаешь  завтра.  Как  же  ты  при¬
едешь?  —  спросил  вдруг  Пашка.
 —  Я  как-нибудь  сделаю.
 В  палату  вошел  доктор.
 —  Девушка,  милая,  сколько  вы  обещали  пробыть?  —  спро¬
сил  он.
 —  Все,  доктор,  ухожу.  Еще  два  вопроса...  Вас  зовут  Павлом?
 347

—  Колокольников  Павел  Егорыч,  —  Пашка  взял  руку  девуш¬
ки,  посмотрел  ей  прямо  в  глаза.  —  Приди,  а?
 —  Приду.  —  Девушка  ободряюще  улыбнулась.  Оглянулась
на  доктора,  нагнулась  к  Пашке  п  шепнула.  —  Только  бюлле¬
тень  у  доктора  не  надо  просить.  Хорошо?
 —  Хорошо.  —  Пашка  ласково,  благодарно  смотрел  на  девуш¬
ку.
 —  До  свиданья.  Поправляйтесь.  До  свиданья,  товарищи!
 Девушку  все  проводили  добрыми  глазами.
 Доктор  подошел  к  Пашке.
 —  Как  дела,  герой!
 —  Лучше  всех.
 —  Дай-ка  твою  ногу.
 —  Доктор,  пусть  она  придет  завтра,  —  попросил  Пашка.
 —  Кто?  —  спросил  доктор.  —  Корреспондентка?  Пусть  при¬
ходит.  Влюбился,  что  ли?
 —  Не  я,  а  она  в  меня.
 Смешливый  доктор  опять  засмеялся.
 —  Ну,  ну...  Пусть  приходит,  раз  такое  дело.  Веселый
парень,  я  погляжу.
 Он  посмотрел  Пашкину  ногу  и  ушел  в  другую  палату.
 —  Думаешь,  она  придет?  —  спросил  белобрысый  Пашку.
 —  Придет,  —  уверенно  сказал  Пашка.  —  За  мной  не  такие
бегали.
 —  Знаю  я  этих  корреспондентов.  Им  лишь  бы  расспросить.
Я  в  прошлом  году  сжал  много,  —  начал  рассказывать  белобры¬
сый,  —  так  ко  мне  тоже  корреспондента  подослали.  Я  ему  три
часа  про  свою  жизнь  рассказывал.  Так  он  мне  даже  пол-литра
не  поставил.  Я,  говорит,  не  пьющий,  то,  се  —  начал  вилять.
 Пашка  смотрел  в  потолок,  не  слушал  белобрысого.  Думал
о  чем-то.  Потом  отвернулся  к  стене  и  закрыл  глаза.
 —  Слышь,  друг!  —  окликнул  его  белобрысый.
 —  Спит,  —  сказал  человек  с  «самолетом».  —  Не  буди,  не
надо.  Он  па  самом  деле  что-то  совершил.
 —  Шебутной  парень!  —  похвалил  белобрысый.  —  В  армии
с  такими  хорошо.
 Пашка  долго  лежал  с  открытыми  глазами,  потом  действитель¬
но  заснул.  И  приснился  ему  такой  сои.
 Как  будто  он  генерал.  И  входит  ои  в  ту  самую  палату,  где
лежал  он  сам...  Но  только  в  палате  лежат  женщины.  Тут  Катя
Лизунова,  корреспондентка,  Маша-птичница,  городская  женщи¬
на,  женщина  с  нефтебазы  и  даже  тетка  Анисья...  И  свита  вокруг
Пашки  —  тоже  из  женщин.
 Вошел  Пашка  и  громко  поздоровался.
 Ему  дружно  ответили:
 —  Здравствуйте,  товарищ  генерал!
 —  Почему  я  не  слышу  аплодисментов?  тихо,  по  строго
спросил  Пашка-генерал  у  свиты.  Одна  из  свиты  угодливо  пояс¬
нила  :
 213

—  Дамская  палата...
 И  она  же  попыталась  надеть  на  Пашку  халат.
 —  Не  нужно,  —  сказал  Пашка,  —  я  стерильный.
 И  началось  стремительное  шествие  генерала  по  палате  —
обход.
 Первая  —  Катя  Лизунова.
 —  Что  болит?  —  спросил  Пашка.
 —  Сердце.
 —  Желудочек?
 Катя  смотрит  на  Пашку,  как  на  дурака.
 —  Сердце!
 Пашка  повернулся  к  свите.
 —  Считается,  что  генерал  —  ни  бум-бум  в  медицине.  —
И  снисходительно  пояснил  Кате:  —  Сердце  тоже  имеет  несколь¬
ко  желудочков.  Ма-аленьких.
 И  дальше.  Дальше  —  корреспондентка,  «странная  и  пре¬
красная».
 —  Что?  —  ласково  спросил  Пашка.
 —  Сердце.
 —  Давно?
 —  С  семнадцати  лет.
 —  Ну,  ничего,  ничего...
 Пашка  двинулся  дальше.  Маша-птичница.
 —  Тоже  сердце?  —  изумился  Пашка.
 —  Сердце.
 —  Кошмар.
 Пашка  идет  дальше.
 Городская  женщина.
 Пашка  демонстративно  прошел  мимо.
 Тетя  Анисья.  Поет.
 Пашка  остановился  над  ней.
 —  И  у  тебя  сердце?
 —  А  что  же  я,  хуже  других,  что  ли?  —  обиделась  Анисья.  —
Смешной  ты,  Павел:  как  напялит  человек  мундир,  так  начина¬
ет  корчить  из  себя...
 —  Выписать  ей  пирамидону!  —  приказал  Пашка.  —  Пять¬
сот  грамм.  Трибуну.
 Принесли  трибуну.  Пашка  взошел  на  нее.
 —  Я  вам  скажу  небольшую  речь,  —  начал  он,  но  обнару¬
жил  непорядок.  —  Где  графин?
 —  Несут,  товарищ  генерал.
 —  Ну,  что?!  —  Пашка  обращался  к  женщинам,  лежащим
в  палате.  —  Допрыгались?!  Докатились?!  Доскакались?!.
 ...И  тут  засмеялся  белобрысый.  Пашка  поднял  голову.
 —  Ты  чего?
 Белобрысый  все  смеялся.
 —  Это  он  во  сне,  —  пояснил  один  пожилой  больной.  Все  дру¬
гие  уже  спали.  Была  ночь.
 349

—  Вот  жеребец,  —  возмутился  Пашка.  —  Здесь  ясе  больница
все  же.
 Он  лег  и  крепко  зажмурился...  И  снова  он  на  трибуне.
 —  На  чем  я  остановился?  —  спросил  он  свиту.
 —  Вы  им  сказали,  что  они  доскакались...
 —  Куда  доскакались?  —  с  начальственным  раздражением
переспросил  Пашка.  —  Работнички!  Только  форсить  умеете!
 И  опять  его  разбудил  смех  белобрысого.
 —  Вот  паразит,  —  сказал  Пашка,  поднимаясь.  —  Что  он
ржет-то  всю  ночь?
 —  Выздоравливает  он,  —  опять  сказал  пожилой  больной.
 —  Можно  же  потихоньку  выздоравливать.  Может,  разбудить
его,  а?  Сказать,  что  у  него  дом  сгорел  —  ему  тогда  не  до  смеха
будет.
 —  Не  надо,  пусть  смеется.
 Пашка  опять  крепко  зажмурился,  но  больше  не  получа¬
лось,  не  спалось.
 —  А  вы  чего  не  спите?  —  спросил  он  пожилого  больного.
 —  Так...  не  хочется.
 Помолчали.
 —  Вот  вы  принадлежите  к  интеллигенции,  —  заговорил  он.
 —  Ну,  допустим.
 —  Книжек,  наверно,  много  прочитали.  Скажите:  есть  на
свете  счастливые  люди?
 —  Есть.
 —  Нет,  чтобы  совсем  счастливые.
 —  Есть.
 —  А  я  что-то  не  встречал.  По-моему,  нет  таких.  У  каждого
что-нибудь  да  не  так...
 —  Вот  хочешь,  я  прочитаю  тебе...
 —  Что,  письмо?
 —  Нет.  —  Больной  взял  с  тумбочки  ученическую  тетрадку.  —
Сочинение  одного  молодого  человека...
 —  Ну-ка,  ну-ка...  —  Пашка  приготовился  слушать.
 —  «С  утра  мы  пошли  с  пацанами  в  лес,  —  начал  читать
больной.  —  Все  были  почти  из  нашего  четвертого  «б».  Пошли
мы  сорок  зорить.  Ну,  назорили  яичек,  испекли  и  съели.  Потом
Колька  Докучаев  рассказывал,  как  они  волка  с  отцом  видали.
Мы  маленько  струсили.  В  лесу  было  хорошо.  А  потом  мы  хохота¬
ли,  как  Серега  Зиновьев  из  второго  «а»  петухом  пел.  В  лесу
было  шибко  хорошо.  Потом  мы  пошли  домой.  Мне  мама  малень¬
ко  всыпала,  чтобы  я  не  шлялся  по  лесам  п  не  рвал  последние
штаны.  А  потом  мы  ели  лапшу.  Папка  спросил  меня:  «Хорошо
было  в  лесу?»  Я  сказал:  «Ох,  и  хорошо!»  Папка  засмеялся.  Вот
и  все.  Больше  я  не  знаю,  чего».
 —  А  для  чего  это  вы?  —  спросил  Пашка.
 —  Это  писал  счастливый  человек.
 —  Так  какое  же  тут  счастье-то?  —  изумился  Пашка.
 —  Самое  обыкновенное:  человек  каждый  день  открывает
 350

для  себя  мир.  Он  умеет  смеяться,  плакать.  И  прощать  умеет.
И  делает  это  от  души.  Это  —  счастье.
 —  Так  он  же  маленький  еще!
 —  Ну,  найдется  кто-нибудь,  и  большого  его  научит  таким
же  быть.
 —  Каким?
 —  Добрым.  Простым.  Честным.  Счастливых  много...  Ты  тоже
счастливый,  только...  учиться  тебе  надо.  Хороший  ты  парень,
врешь  складно...  А  знаешь  мало.
 —  Когда  же  мне  учиться-то?  Я  же  работаю.
 —  Вот  поэтому  и  надо  учиться.
 —  А  вы  —  учитель,  да?
 —  Учитель.
 —  Значит,  вы  счастливый,  если  вы  учите?
 —  Наверно.  Позови-ка  сестру.
 —  Что,  плохо?
 —  Нет,  просто  устал.
 —  Лиля  Александровна!  —  позвал  Пашка.
 Вошла  сестра  и  сделала  учителю  укол.
 —  Ну  вот,  теперь  уснем,  —  сказал  тот  и  выключил  свет.
 Пашка  долго  еще  лежал  с  открытыми  глазами,  думал  о  чем-
то.  А  как  только  стал  засыпать,  услышал  голос  Насти:
 —  Павел;  иди  ко  мне.
 ...И  опять  снится  Пашке  сон.
 Ждет  его  Настя  на  том  самом  месте,  где  встречала  его  во
сне  в  первый  раз.
 —  Здравствуй,  Павел.
 —  Здравствуй.
 —  Как  живешь?
 —  Ничего.
 —  Идеал-то  не  нашел  еще?
 Пашка  усмехнулся.
 —  Нет.
 —  Помнишь  сказку?  —  спросила  вдруг  Настя.  —  Бабушка
тебе  рассказывала...
 —  Про  голую  бабу,  что  ли?
 -  Да.
 —  Помню.
 —  Так  вот  ты  не  верь:  это  не  смерть  была,  это  любовь  по
земле  ходит.
 —  Как  это?
 —  Любовь.  Ходит  по  земле.
 —  А  чего  она  ходит?
 —  Чтобы  люди  знали  ее,  чтоб  не  забывали.
 —  Она  что,  тоже  голая?
 —  Она  красивая-красивая.
 —  Хоть  бы  разок  увидеть  ее.
 —  Увидишь.  Она  придет  к  тебе.
 —  А  если  не  придет?  Ведь  нельзя  же  сидеть  и  ждать,  что
351

придет  кто-нибудь  и  научит,  как  добиться  счастья.  Будешь
ждать,  что  придет,  а  она  возьмет  и  не  придет.  Так  и  прожи¬
вешь  дураком.  Правильно  я  рассуждаю?
 —  Правильно.  А  учиться  можно  не  только  в  школе.  Жизнь  —
это,  брат,  тоже  школа,  только  лучше.
 —  И  опять;  если  я  буду  сидеть  и  ждать...
 —  Зачем  же  ждать,  —  перебивает  его  Настя.  —  Надо  ис¬
кать.  Надо  все  время  искать,  Павел.
 — 	Так  вот  я  и  ищу.  Но  я  же  хочу  идеал!
 Опять  засмеялся  белобрысый.  Пашка  проснулся.
 Утро.  Еще  спят  все.  Пашка  огляделся  по  палате.  И  вдруг
ему  показалось...
 —  Братцы!  —  заорал  он.
 Повскакали  больные.
 —  Ты  чего,  Пашка?  —  спросил  белобрысый.
 Пашка  показал  на  учителя,  который  лежит  недвижно.
 —  Няня!  —  рявкнул  белобрысый.
 Учитель  приподнялся.
 —  Что  такое?  В  чем  дело?
 Все  смотрят  на  него.
 — 	Что  случилось-то?
 Пашка  негромко  засмеялся.
 —  А  мне  показалось,  ты  помер,  —  сказал  он  простодушно.
 Учитель  досадливо  сморщился.
 — 	Первую  ночь  спокойно  уснул...  Надо  же!
 Пашка  лег  и  стал  смотреть  в  потолок.  На  душе  у  него  легко.
 —  Значит,  будем  жить,  —  сказал  оч,  отвечая  своим  мыслям.
А  за  окнами  больницы  —  большой  ясный  день.  Большая
 милая  жизнь...

— 	=  Писатель  и  жанр
 Штрихи  к  портрету...
 Не  совсем  точно  представляю
себе,  что  это  такое,  однако  по¬
пробую...
 Александра  Кривицкого  я  знаю
давно  —  с  первых  дней  войны.
Он  работал  в  газете  «Красная
звезда»,  я  служил  в  «Сталинском
соколе»  и  помню,  каким  огромным
успехом  в  армии  пользовались  его
военные  очерки,  исследования  о
гвардии,  присяге,  знамени.  Думаю,
если  спросить  у  любого  офицера  —
участника  Великой  Отечественной
войны,  то  окажется,  что  он  или  сам
читал  эти  произведения,  или  от
кого-то  слышал  о  них.  Уже  тогда
публицистика  А.  Кривицкого  име¬
ла  свою  особую  печать:  масштаб¬
ность,  историчность  подхода  к  яв¬
лениям  при  яркости  изобразитель¬
ных  средств.  Ныне  вы  найдете  в
его  книге  рассказы,  блещущие  юмо¬
ром  и  трогающие  душу  проникно¬
венностью  раздумий  и  ощущений,
ироничные,  саркастические  пам¬
флеты,  вскрывающие  корни  поли¬
тических  доктрин  современного
буржуазного  мира,  портреты  лю¬
дей,  с  которыми  автора  сталкивает
его  писательская  и  просто  челове¬
ческая  судьба,  наконец,  «биогра¬
фии»  произведений,  которые  он
всей  душой  любит  или,  наоборот,
не  приемлет.
 Художественная  публицисти¬
ка  —  полноправный  вид  прозы,  и
творчество  Александра  Кривиц¬
кого  как  нельзя  лучше  подтверж¬
дает  этот  неоспоримый  факт.  Ему
 23  Приложение  к  журпа'  «Сельская  молодежь»,  т.  4
 353

свойственны  особая  манера  лирического  проникновения  в  исто¬
рию  и  современность  и  одновременно  та  острота,  которую  я  на¬
звал  бы  драматургией  исследуемого  факта  или  процесса.  Оди¬
наково  убедительно  выступает  А.  Кривицкий  как  военный  исто¬
рик,  как  публицист-международник,  как  зоркий  художник,  спо¬
собный  глубоко  осмыслить  и  оригинально  выразить  то,  что  он
видит  и  знает.  Уже  не  раз  говорилось  о  богатстве  языка  этого
писателя,  подчеркивались  его  обширные  знания,  его  идеологи¬
ческая  вооруженность.  В  его  творчестве  есть  та  искрометность,
которую  называют  «игрой  ума»,  но  это  свойство  проявляется
у  пего  не  само  по  себе,  не  самоцельно,  а  всегда  работает  на  глав¬
ную  мысль,  на  серьезную  проблематику  его  произведений.
 Я  пришел  в  литературу  как  детский  писатель,  но  у  меня  есть
некоторый  опыт  написания  пьес  и  киносценариев,  связанных  с
зарубежной  темой,  с  проблемами  идеологической  борьбы.  Знаю,
как  нелегко  переводить  политические  формулы  на  язык  метафор,
вводить  явления  политики  в  образную  ткань  произведения.
Александр  Кривицкий  делает  это  настолько  точно,  что  невольно
позавидуешь.
 Счастливое  свойство  этого  таланта  —  емкость  мысли,  обра¬
за,  слова.  Может  быть,  в  его  «почти  рассказах»  содержится  зерно
романов,  а  в  памфлетах  —  обширных  исследований.  Но  он  пи¬
шет,  как  пишет,  отличаясь  лаконизмом  в  постановке  общей
проблемы,  воссоздании  человеческого  поступка  или  характера  в
целом.  Его  манеру  не  спутаешь  ни  с  какой  другой.
 «Похищение  из  отеля  «Черный  дрозд»  —  что  это?  Рассказ?
Очерк?  Или,  как  теперь  модно  говорить,  эссе?  Здесь  все  при¬
знаки  отличной  прозы  —  напряженный  сюжет,  живые  портреты
персонажей,  в  том  числе  и  фигура  самого  автора,  особая,  свобод¬
ная  и  доверительная  манера  его  рассуждений.  И  вместе  тем
взрывающийся  как  бы  неожиданно  публицистический  темпера¬
мент...  Одно  качество  переходит,  перетекает  в  другое  естественно
и  органично,  радуя  законченностью  формы.
 Серия  памфлетов  на  американские  темы  опубликована  в  книге
«Как  ловят  крабов  в  Сан-Франциско».  Они  охватывают  широ¬
кий  круг  проблем  нашей  борьбы  с  идеологическим  противником,
написаны  точно  и  остро,  «стреляет»  каждая  фраза,  как  я  уже
говорил,  стиль  пронизан  метафоричностью.  В  эрудиции  автора
нет  ни  назойливости,  ни  мишуры.  Перо  держит  рука  художника-
бойца.
 Имя  Александра  Кривицкого  звучит  в  нашей  публицистике
особо.  Когда  вижу  это  имя  на  газетной  полосе,  журнальной  или
книжной  обложке,  всегда  предвкушаю  интересное  чтение  и  еще
ни  разу  не  обманулся.  Один  писатель  уподобил  его  «почти  рас¬
сказы»,  такие,  как  «Жара  в  Агудзере»,  «Узор  ковра»,  «Бранден¬
бургские  ворота»  и  другие,  собранные  в  книге  «Как  ловят  кра¬
бов  в  Сан-Франциско»,  старинным  павловским  секретерам  с  их
до  времени  потаенными  ящичками  и  углублениями.  У  Кривиц¬
кого  эта  особенность  выражена  в  непредвиденном  направлении
контрастных  ассоциаций  и  пружин,  двигающих  сюжет.  То  че¬
ховский  «Вишневый  сад»  в  «Шпионе  со  слезой»,  то  явление
королевы  Марии-Антуанетты  и  шахини  Сорейи  в  «Жаре  в  Агуд¬
зере»,  то  образ  Гейне  с  его  классическим  путешествием  по  Гар¬
цу  в  «Похищении  из  отеля  «Черный  дрозд»,  то  видение  древне¬
русского  тираноборца  Вадима  Новгородского  в  рассказе  «Хочу
повидать  Ярымова».  И  все  это,  неожиданное  и  будто  бы  случай¬
354

ное,  отнюдь  не  воспринимается  как  «вставной  номер»,  а  неизмен¬
но  и  прочно  соотносится  с  тем  важным,  что  составляет  художест¬
венный  и  социальный  смысл  «почти  рассказов»  А.  Кривицкого.
 Настоящая  художественная  публицистика  долговременна,  по¬
тому  что  прозорлива.  Девять  лет  назад  был  опубликован  пам¬
флет  «Плоды  просвещения  г-на  Бжезинского».  А.  Кривицкий
одним  из  самых  первых  разглядел  на  политических  подмостках
США  злокозненность  будущего  помощника  президента  по  нацио¬
нальной  безопасности,  который  в  ту  пору  был  директором  инсти¬
тута  «по  изучению»  коммунизма  при  Колумбийском  универси¬
тете.  Этот  памфлет,  написанный  с  идейной  убежденностью,  от¬
точенный  литературно,  публиковался  затем  в  сборниках  писа¬
теля  «Начала  и  концы»,  «Человек  и  событие».  Он  многое  объяс¬
няет  в  сегодняшней  деятельности  рьяного  трубадура  американ¬
ской  реакции.
 Александр  Кривицкий  —  отличный  полемист,  его  памфлеты
запоминаются  надолго.  Этот  жанр  в  его  чистом  виде  —  редкость
в  нашей  литературе.  Он  требует  не  только  ясной  целенаправлен¬
ности,  энциклопедических  знаний,  но  и  такого  владения  формой,
которое  позволяет  стянуть  к  единому  центру  все  разнородные
элементы  произведения,  выдержать  избранную  интонацию,  ритм,
строй  и  достигнуть  эффективной  энергии  памфлетного  образа.
 В  книге  «Пентагон  и  его  окрестности»  собраны  первоклассные
образцы  этого  жанра.  Помимо  бьющего  в  цель  сарказма,  в  них
часто  присутствует  и  сквозная  лирическая  метафора,  выража¬
ющая  душевное  кредо  автора.  Она  органична  в  движении  изо¬
бличительного  сюжета,  и  это  тем  более  впечатляет.  Мне  кажется,
единство  двух  полярных  образных  течений  в  отчетливом  за¬
мысле  писателя  и  составляет  неповторимость  его  почерка.  Как
поэту  мне  близка  такая  форма  произведений  Кривицкого,  я  ощу¬
щаю  ее  плодотворность  в  художественном  освоении  обществен¬
ной  темы.
 Творчество  Александра  Кривицкого  давно  замечено  и  призна¬
но.  Георгий  Марков  назвал  его  мастером  публицистики.  Нико¬
лай  Тихонов  так  оценил  его  дарование:  «Как  писатель,  он  вла¬
деет  языком,  где  есть  все  элементы  отличной  прозы  —  от  пафоса
до  иронии.  Как  публицист,  он  точен,  вооружен  новейшими  фак¬
тами,  сосредоточен  и  страстен,  отчего  его  многочисленные  статьи
и  очерки  всегда  привлекают  внимание  и  остаются  прекрасными
ббразцами  в  своей  области».  Константин  Симонов  писал  в  связи
с  выходом  сборника  «Не  забуду  вовек»:  «...В  книге  этой,  при
всем  различии  жанров,  в  котором  написаны  разные  ее  главы,
присутствует  цельность.  Та  самая  главная,  внутренняя  цельность,
которая  определяется  цельностью  взгляда  на  войну  и  на  ту  сум¬
му  военных,  моральных,  психологических  требований,  которые
война  предъявляет  к  человеку».  Юрий  Жуков  горячо  отозвался
о  книге  «Кое-что  о  Пентагоне»:  «Работа  А.  Кривицкого...  слу¬
жит  всем  нам,  международникам,  примером  того,  как  можно  не
только  обстоятельно  рассказать  о  хитросплетениях  американской
политики,  диктуемой  военщиной  из  Пентагона  и  стоящим  за  нею
военно-промышленным  комплексом,  но  и  дать  яркие  картины  их
деятельности  и  даже  нарисовать  запоминающиеся  портреты  наи¬
более  видных  фигур  этого  удушливого  мира.  Для  того  чтобы
сделать  это,  требовалась  огромная  исследовательская  работа,  по¬
множенная  на  ювелирную  шлифовку  стиля».
 Любопытно,  что  о  творчестве  Кривицкого  писали  главным
23*
 355

образом  прозаики  и  даже  поэты,  такие,  как  Степан  Щипачев,
Расул  Гамзатов  и  другие.  Да  и  я  пишу  о  нем  не  впервые.  Между
тем  критике  давно  пора  серьезно  проанализировать  большое  со¬
держание  и  стилевые  приемы  произведений  этого  выдающегося
советского  публициста.  Маститый  наш  критик  Виктор  Перцов
назвал  памфлеты  публициста  сюжетными.  Это,  бесспорно,  меткое
определение.  Сюжетная  публицистика  не  столь  частое  явление
в  нашей  литературе,  а  ведь  она,  безусловно,  обладает  притяга¬
тельными  свойствами  для  читательской  аудитории.  Почему  бы
критике  не  рассмотреть  подобную  проблему  более  углубленно?
Творчество  Кривицкого  дает  к  этому  серьезные  основания.
 Широкую  известность  принесло  писателю  первооткрытие  ныне
легендарного  подвига  28  героев-панфиловцев.  В  осенние  дни
1941  года  страна  и  армия  впервые  узнали  о  волнующем  событии
на  маленьком  разъезде  Дубосеково  под  Москвой  из  статьи  и
очерка  Александра  Кривицкого,  опубликованных  в  «Красной
звезде».  Спустя  срок  автор  выпустил  в  свет  документальную  по¬
весть  «Подмосковный  караул»,  посвященную  этому  событию.
 Увлекательно,  интересно  пишет  Л.  Кривицкий  о  людях  Совет¬
ской  Армии.  Любопытнейшие  его  изыскания  в  сфере  воинской
психологии  соседствуют  с  портретами  людей,  написанными  жи¬
выми  красками.  Таковы  портреты  комиссаров  —  боевых  воспи¬
тателей  двадцати  восьми  героев  —  Ахмеджана  Мухамедьярова,
Петра  Логвиненко,  Сергея  Егорова  и  политрука  Василия  Клоч¬
кова.  Автор  тонко  передает  своеобразие  лексики  персонажей.
Вот  всего  лишь  несколько  строк  —  зачин  рассказа  старого  кава¬
лериста:  «—  Слушай,  —  сказал  Мухамедьяров  торопливо,  таин¬
ственно,  вполголоса,  полуприкрыв  веками  два  кофейных  зерныш¬
ка  в  глазах,  —  на  рассвете,  когда  солнце  только  царапнуло  небо
клинком,  песок  серый,  совсем  серый,  как  лицо  убитого  басмача.
Солнце  всходит  —  песок  желтеет.  Все  оттенки  этого  цвета  пере¬
ливаются.  Плов  —  тоже  желтый...»
 «Подмосковный  караул»  —  произведение  очень  насыщенное.
Я  читал  его  как  маленькую  военную  энциклопедию,  отвечающую
на  очень  важный  вопрос:  что  такое  воинские  традиции  Совет¬
ских  Вооруженных  Сил?  Машиной  времени  называет  автор  па¬
мять  —  «дар,  что  возвысил  человека  над  всем  сущим  и  сблизил
череду  поколений».  В  этой  мысли  —  зерно  всего  документаль¬
ного  повествования,  умно  пропагандирующего  боевые  традиции
нашей  армии,  которые,  как  пишет  автор,  взаимодействуют  с  со¬
временностью  «на  широком  поле  жизни,  где  смыкается  прошлое
с  настоящим,  звено  к  звену».
 Тридцать  лет  в  общей  сложности  и  писал  автор  небольшую
эту  книгу.  Он  исполнил  свой  долг.  Он  отнесся  к  своей  работе
с  полной  мерой  гражданской  ответственности,  с  благородством
талантливого  писателя-коммуниста,  сознаюшего  величие  дела,
которому  он  служит.
 В  пятом  и  шестом  номерах  «Знамени»  за  1978  год  и  в  шестом
номере  за  1979  год  я  прочел  повесть-хронику  А.  Кривицкого
«Тень  друга,  или  Ночные  чтения  сорок  первого  года».  Автор
заглянул  в  военную  историю  из  дней  Отечественной  войны  и  из
современности  широкозахватно  и  проницательно.  Это  значитель¬
ное  произведение,  и,  как  всегда  у  Кривицкого,  оно  написано  за¬
жигательно,  молодо,  полно  удивительных  находок,  смелых  ин¬
тересных  умозаключений.
 356

«Тень  друга...»  заслуживает  обстоятельного  разбора,  а  от  се¬
бя  скажу:  радуюсь  тому,  что  в  новой  работе  писателя  получил
подтверждение  всем  своим  мыслям  о  его  творчестве.
 Сергей  МИХАЛКОВ
 Горячий  тыл  войны
 В  литературу  приходят  по-разному.  Эдуард  Хруцкий  начал
свою  творческую  биографию  как  профессиональный  журналист,
каковым,  впрочем,  остался  и  по  сей  день,  несмотря  на  то,  что
принят  в  члены  Союза  писателей.  После  увольнения  из  армии  оп
начал  работать  в  газете  «Московский  комсомолец»,  затем  был
спецкором  и  заведующим  отделом  в  журнале  «Молодой  комму¬
нист»,  работал  в  газетах  «Литература  и  жизнь»  и  «Молодой  це¬
линник»,  и  вот  уже  около  десяти  лет  в  журнале  «Сельская  мо¬
лодежь».
 Начиная  заниматься  серьезным  литературным  трудом,  журна¬
лист  обычно  пишет  поначалу  о  вещах  ему  близких  и  хорошо
знакомых.  Такими  темами  для  Э.  Хруцкого  были  спорт  и  воин¬
ская  служба.  Бывший  боксер,  Э.  Хруцкий  написал  три  художест¬
венно-документальных  повести  о  боксерах.  А  бывший  военнослу¬
жащий,  Э.  Хруцкий  постоянно  разрабатывает  тему  фронтового
подвига,  героики  передовой  и  тыла,  рассказывает  о  полной  по¬
стоянной  опасности,  мужественной  работе  советской  милиции.
 В  этой  статье  мне  хотелось  бы  остановить  внимание  на  трех,
самых  характерных  для  творчества  Э.  Хруцкого  книгах.
 Одна  из  наиболее  удачных,  на  мой  взгляд,  его  «спортивных»
повестей  —  «Этот  неистовый  русский»  (изд-во  «Физкультура  и
спорт»,  1970  г.).  Повесть  посвящена  одному  из  основоположни¬
ков  русского  и  советского  бокса  Аркадию  Харлампиеву.  Но,  преж¬
де  чем  вспомнить  об  этом  удивительнейшем  человеке,  о  его  не¬
обычайной,  воистину  «приключенческой»  судьбе,  хочу  привести
два  высказывания,  которые  принадлежат  известному  в  прош¬
лом  изданию  «Русское  слово».  Вот  что  писало  оно  в  мае
1915  года.
 «Английский  бокс  есть  не  что  иное,  как  спортивное  мордо-
бойство,  и  не  рефери  там  нужен,  а  околоточный...»
 И  еще:
 «Неудивительно,  что  бокс  пришел  к  нам  с  берегов  Британии,
ведь  слово  «хулиган»  имеет  тоже  английские  корни.  Разрешить
занятия  боксом  —  значит  способствовать  хулиганству...»
 Удивительно  смешно  читать  ныне  подобное,  не  правда  ли?
Ведь  нашу  спортивную  жизнь  трудно,  да  попросту  невозможно
представить  без  бокса  —  одного  из  самых  мужественных  и  пре¬
красных  видов  спорта.  С  неослабевающим  интересом  следим  мы
за  поединками  всемирно  знаменитых  мастеров  советского  ринга,
изучаем  короткую,  но  красивую  историю  отечественного  бокса.
 Аркадий  Георгиевич  Харлампиев  еще  в  начале  века  стал  чем¬
пионом  Франции  и  Европы,  известнейшим  Шарлем  Лампье,  как
окрестили  «этого  неистового  русского»  на  французский  лад.
 Создавая  биографическую  книгу  о  спортсмене,  Э.  Хруцкий
ставил  себя  в  довольно  сложные  обстоятельства:  повесть  о
спортсмене  вообще  писать  нелегко,  так  как  есть  опасность  огра¬
ничиться  лишь  вынужденным  описанием  побед  или  поражений,
то  есть,  иными  словами,  свести  повествование  к  очкам  да  секун-
 357

дам.  К  чести  автора,  он  сумел  увидеть  богатую  событиями  и
приключениями  жизнь  выдающегося  спортсмена  как  историю
становления  бокса  в  России.
 Аркадий  Харлампиев  родился  в  Смоленске,  в  семье  чиновника
Егора  Харлампиева,  известного  в  городе  тем,  что  на  масленицу
вместе  с  двумя  братьями  побил  в  кулачном  бою  десятерых  сила¬
чей  —  любимцев  губернатора,  за  что  был  лишен  чиновничьего
звания.
 Аркадий  с  детства  испытывал  две  поглощавшие  его  страсти  —
спорт  и  рисование.  И  в  том  и  в  другом  сумел  он  впоследствии
достичь  немалых  высот.  Революционная  деятельность,  которой
он  занимается  в  России,  привлекает  к  себе  внимание  охранки,  и
он  вынужден  эмигрировать  во  Францию,  и  там,  посещая  Школу
изящных  искусств,  Аркадий  Харлампиев  одновременно  стано¬
вится  чемпионом  по  боксу.  Возвратясь  на  родину,  он  учит  боксу
ребят  из  рабочих  дружин  и  вместе  с  ними  защищает  от  погром¬
щиков  жителей  родного  города,  за  что  власти  вскоре  высылают
его  из  Смоленска.  В  Москве  Харлампиев  организует  первый  в
России  чемпионат  по  боксу,  и  журнал  «К  спорту»  присуждает
ему  звание  чемпиона  России.  Однако  судьба  приготовила  боксе¬
ру  новые  испытания.  Начинается  империалистическая  война.
Во  время  одной  из  неудачных  атак  прапорщик  Харлампиев  по¬
пал  в  плен.  Но  вскоре  ему  удалось  бежать  во  Францию,  где  он
узнает  о  Февральской,  а  затем  и  о  Великой  Октябрьской  рево¬
люциях.  С  фальшивым  паспортом  через  буржуазную  Эстонию,
преодолевая  множество  трудностей  п  опасностей,  Харлампиеву
удается  в  конце  концов  вернуться  домой.
 Вся  дальнейшая  жизнь  выдающегося  боксера  —  в  его  книгах,
рисунках  и  картинах,  в  его  знаменитых  впоследствии  учениках,
таких,  как  Николай  Королев.  Художник  и  альпинист,  боксер  и
цирковой  акробат,  А.  Харлампиев  возглавил  кафедру  бокса  Мос¬
ковского  института  физкультуры  и  сумел  воспитать  плеяду  ве¬
ликолепных  спортсменов.
 Жизнь,  полная  острых  ситуаций.  Но  Э.  Хруцкий  пользуется
этой  остротой  как  поводом  для  исследования  не  только  харак¬
тера  Харлампиева-спортсмена,  но  и  спортсмена  вообще.  И  в  этом,
на  мой  взгляд,  особая  ценность  повести.
 История  другой  книги  Э.  Хрупкого  началась  около  двух  десят¬
ков  лет  назад.
 На  площади  маленького  городка  Пено  в  Калининской  области
стоит  мраморный  обелиск.  Много  лет  среди  фамилий  погибших
комсомольцев-разведчиков  и  партизан  стояло  имя  Зина.  По  сло¬
вам  старожилов,  никто  не  знал  фамилии  этой  девушки,  партизан¬
ской  разведчицы,  зверски  замученной  фашистами.  Все,  что  могли
рассказать  о  ней  родители  погибших  вместе  с  ней  комсомольцев,
сводилось  к  одной  фразе:  она  родилась  в  Подмосковье,  в  городе,
который  издавна  славился  своими  башмачниками.
 Мы  говорим,  что  в  нашей  стране  «никто  не  забыт  и  ничто
не  забыто».  Но  какая  это  гигантская,  если  вдуматься,  работа  —
сделать  так,  чтобы  действительно  не  было  у  Родины  неизвест¬
ных,  безымянных  героев.  Массовое  комсомольское  и  молодеж¬
ное  движение  по  военно-патриотическому  воспитанию  уже  с  пер¬
вых  шагов  помогло  открыть  тысячи  новых  имен,  явило  миру  во¬
истину  потрясающие  примеры  героизма  и  гуманизма  советских
людей  в  годы  войны,  их  бесконечной  любви  к  Отечеству  и  сво¬
ему  народу.  Активное  участие  в  этом  всесоюзном  походе  при-
358

няли  писатели  и  журналисты,  помогающие  по  частям,  по  кро¬
хам  создавать  летопись  великого  народного  подвига.
 Так  по  следам  неизвестной  комсомолки-разведчицы  Зины  от¬
правился  молодой  тогда  журналист  Эдуард  Хруцкий.  На  этом
нелегком  пути  он  встречал  сотни  людей,  причастных  и  непри¬
частных  к  судьбе  девушки,  перевернул  тысячи  архивных  доку¬
ментов.  Его  преследовали  неудачи  и  разочарования.  Копаясь  в
протоколах  допросов  полицаев,  предавших  Зину  и  ее  товарищей,
журналист  окунулся  в  невероятные  глубины  человеческой  под¬
лости  и  предательства.  Он  открыл  много  новых  документов,  рас¬
сказывающих  о  замечательных  делах  советских  людей,  остав¬
шихся  в  тылу  врага  и  отдававших  все  силы  борьбе  за  освобож¬
дение  родной  земли.  И  с  каждым  шагом,  месяц  за  месяцем  при¬
общался  к  высоким  духовным  качествам  своей  героини  —  ее
мужеству,  моральной  стойкости  и  душевной  чистоте.
 И  вот  поиск  подошел  к  концу.  Именем  бесстрашной  ком¬
сомолки-разведчицы  Зины  Галицыной  теперь  названы  улица  в
ее  родном  городе  Талдоме,  школа,  где  она  училась.  Найдены
ее  друзья  и  подруги  по  истребительному  батальону,  свидетели  ее
героической  деятельности  в  партизанском  отряде,  по  крупицам
восстановлена  ее  короткая,  но  прекрасная  жизнь.
 Ей  было  восемнадцать  лет,  когда  началась  война.  Как  все
молодые  люди,  комсомольцы,  Зина  Галицына  не  могла  оставать¬
ся  в  тылу,  рвалась  в  бой  с  фашизмом  и  добилась  своего.  Ее  за¬
числили  в  истребительный  батальон.
 Просто  и  ненавязчиво  повествуя  о  жизненном  пути  героини,
Э.  Хруцкий  прослеживает  основные  этапы  возмужания  характе¬
ра  Зины  Галицыной,  стремится  раскрыть  истоки  той  высокой
самоотверженности  и  патриотизма,  которые  подготавливали  ее
к  совершению  подвига  во  имя  Родины.
 Проявив  себя  зрелым  и  опытным  бойцом  в  борьбе  с  диверсан¬
тами,  Зина  получила  приглашение  поступить  в  спецшколу,  гото¬
вившую  разведчиков.  Она  без  колебаний  пошла  на  эту  трудную,
постоянно  связанную  со  смертельным  риском  работу.
 Разумеется,  через  много  лет  трудно  было  восстановить  абсо¬
лютно  точно  картину  далекого  прошлого.  Поэтому  повесть  нельзя
назвать  строго  документальной.  В  отдельных  случаях  автору
приходилось  прибегать  к  домыслу,  чтобы  с  большей  художест¬
венной  убедительностью  создать  обобщенный,  запоминающийся
портрет  героини-комсомолки.
 Став  партизанской  разведчицей,  Зина  Галицына  в  течение
многих  месяцев  осуществляла  связь  между  городскими  подполь¬
щиками  и  партизанским  отрядом.  Доставляя  важнейшие  сведе¬
ния  советскому  командованию,  опа  пе  раз  уходила  из  рук  гес¬
тапо.  И,  выданная  предателем,  до  последних  минут  жизни  под
жесточайшими  пытками  не  сказала  фашистским  палачам  ни
одного  слова  ни  о  своих  товарищах,  ни  о  себе.
 Повесть  Э.  Хруцкого  написана  в  приключенческом  ключе.
Однако  собственно  приключения  относятся  лишь  к  поиску  герои¬
ни.  Судьба  Зины  Галицыной,  напротив,  подана  в  нарочито  спо¬
койной,  даже  несколько  суховатой  манере.  Автор  словно  стре¬
мится  избежать  острых  детективных  ситуаций,  которыми  так
богата  жизнь  разведчика  и  которые  нередко  своей  сюжетной
остротой  отвлекают  читателей  от  пристального  и  глубокого  пси¬
хологического  исследования  характера  героя.
 Повесть,  увидевшая  свет  в  приложении  к  журналу  «Сельская
359

молодежь»  —  «Подвиг»,  покоряет  своей  достоверностью  и  про¬
стотой.  Она  оставляет  широкое  поле  для  раздумий  молодых  чи¬
тателей  над  судьбами  своих  ровесников,  над  судьбами  тех,  чьи
имена  навеки  остались  на  гранях  бесчисленных  обелисков,  в  ге¬
роической  истории  Ленинского  комсомола,  в  великой  истории
нашего  народа.
 И  еще  об  одной  книге  Э.  Хруцкого  хочу  рассказать.
 Как  это  ни  покажется  странным,  несмотря  на  то,  что  о  мили¬
ции  написано  достаточно  много,  одна,  пожалуй,  даже  самая
героическая  часть  ее  биографии  в  силу  совершенно  непонятных
причин  оказалась  почти  нетронутой.  Нам  памятны  восхититель¬
ные  истории  о  «синих  мечах»  или  «динарах  с  дырками»,  кото¬
рыми  мы  зачитывались  в  детстве  и  юности  из  книг  Льва  Шей¬
нина,  помню  огромный  интерес,  вызванный  романами  Аркадия
Адамова  и  Ивана  Лазутина,  в  которых  в  милицию  пришли  вче¬
рашние  фронтовики.
 Все  эти  истории,  начиная  от  последнего  «медвежатника»  и  кон¬
чая  сержантом  милиции,  казавшиеся  весьма  злободневными  в
дни  моей  юности,  со  временем  постепенно  складывались  в  одну
общую  картину,  увлекательную  биографию  огромного  коллекти¬
ва  бесстрашных  людей,  в  разные  годы  носивших  то  черные  ко¬
жанки,  то  коверкотовые  гимнастерки  со  шпалами  и  ромбами  в
петлицах,  то  синие  шинели.  И  вот  теперь,  вспоминая  немалую
библиографию  «милицейской»  литературы,  я  не  мог,  к  сожале¬
нию,  припомнить  хорошую,  оставившую  след  в  памяти  книгу  о
деятельности  нашей  милиции  в  годы  войны.  Нет,  было  бы  не¬
справедливо  заявлять,  что  об  этом  вовсе  не  писалось.  Но  книги,
целиком  посвященной  этой  теме,  не  могу  назвать.
 Недавно  в  издательстве  «Московский  рабочий»  вышла  трило¬
гия  Эдуарда  Хруцкого  «Четвертый  эшелон»,  книга,  состоящая'из
повестей:  «Комендантский  час»,  «Тревожный  август»  и  «Четвер¬
тый  эшелон».  Все  три  повести  объединены  одной  темой  —  герои¬
ческими  буднями  «горячего  1ыла»,  деятельностью  московской
милиции  в  годы  Великой  Отечественной  войны,  от  первого  до
последнего  ее  дня,  и  одними  героями  —  Иваном  Даниловым,
Игорем  Муравьевым,  Иваном  Шараповым,  Степаном  Полесовым,
Сергеем  Беловым  и  другими  —  людьми  высокого  мужества,
огромного  обаяния  и  предельной  честности.
 Прочитал  книгу,  перевернул  последнюю  страницу,  и  тут  на
память  мне  пришли  строки  из  письма  Феликса  Эдмундовича
Дзержинского  к  жене  от  27  мая  1918  года.  Среди  немногих  опуб¬
ликованных  писем  к  родным  это  письмо  —  первое  после  свер¬
шения  Октябрьской  революции.  «...Я  нахожусь,  —  писал  Дзер¬
жинский,  —  в  самом  огне  борьбы.  Жизнь  солдата,  у  которого
нет  отдыха,  ибо  нужно  спасать  наш  дом.  Некогда  думат^  о  сво¬
их  и  о  себе.  Работа  и  борьба  адская.  Но  сердце  мое  в  этой  борь¬
бе  осталось  живым,  тем  же  самым,  каким  было  и  раньше.  Все
мое  время  —  это  одно  непрерывное  действие...»
 Подумалось,  что  эти  мужественные  и  точные  слова  первого
чекиста  революции  вполне  могли  бы  стать  эпиграфом  к  книге
Э.  Хруцкого.
 Есть  в  «Четвертом  эшелоне»  эпизод,  где  начальник  Москов¬
ского  уголовного  розыска  вручает  подполковнику  милиции  Ива¬
ну  Александровичу  Данилову  нагрудный  знак  заслуженного  ра¬
ботника  НКВД,  или,  как  его  теперь  нередко  называют,  почетный
знак  чекиста.
 360

«Свои  три  ордена  и  две  медали,  —  пишет  автор  о  Данилове,—
он  заработал  честно,  поэтому  носил  их  с  гордостью.  Проработав
четверть  века  в  органах,  он  очень  хотел  получить  только  одну
награду,  именно  этот  рубиновый  знак.  Да,  именно  его,  потому  что
он  являлся  высшим  признанием  мужества  и  доблести  работни¬
ка  милиции.  Орден  может  получить  каждый,  а  его  —  только  тот,
кто  постоянно  защищает  людей  в  любое  время.  Будь  оно  мир¬
ным  или  военным  —  все  равно  ты  на  линии  огня».
 Символ  высшего  героизма  защитников  революции  на  груди  у
человека,  проведшего  в  «работе  и  борьбе  адской»  все  дни  войны,
приобретает  особый  смысл  и  звучание,  ибо  подтверждает  тезис
Дзержинского  о  горячем  сердце,  холодной  голове  и  кристально
чистых  руках  чекиста,  который  в  полной  мере  может  быть  от¬
несен  и  к  жизни  Ивана  Данилова.  Солдата,  у  которого  никогда
нет  отдыха.
 Мы  встречаемся  с  нашими  героями  в  самый  первый  день
войны.  Еще  не  выстроились  очереди  у  военкоматов,  и  совсем  не
верится,  что  на  земле  Советской  страны  уже  с  рассвета  рвутся
бомбы  и  гибнут  мирные  люди.
 Но  автор  решительно  вводит  в  жизнь  и  сознание  своих  героев
новое  и  странное  понятие  —  война.  Впрочем,  новое  оно  для  не¬
давно  перешагнувшего  свой  двадцатилетний  рубеж  Игоря  Му¬
равьева.  А  Данилов  и  Шарапов  хорошо  помнят  ту,  гражданскую,
она  в  их  памяти,  в  их  старых  ранах.
 Повествование  разворачивается  вроде  бы  неторопливо,  буднич¬
но,  но  оно  властно  затягивает  внимание  читателя  в  круговорот
драматических  событий.  Уже  группенфюрер  Бах-Залевски  отдал
приказ  о  внесении  дезорганизации  в  жизнь  Москвы,  уже  всплы¬
вает,  словно  из  небытия,  всякая  нечисть  —  бывшие  поручики,
бандиты,  уголовники,  спекулянты.  И  вот  первые  следы  их  дея¬
тельности,  первое  убийство.
 В  детективной  литературе  (в  последнее  время  в  нашей  крити¬
ческой  литературе,  кажется,  перестали  стесняться  этого  термина)
в  основе  любого  произведения  лежит  факт  расследования  убий¬
ства.  Исходя  из  этого  положения,  я  с  полным  основанием  мог
причислить  трилогию  Э.  Хруцкого  к  жанру  детектива.  Действи¬
тельно,  ведь  в  «Комендантском  часе»  —  это  расследование  убий¬
ства  художника  Грасса  и  ликвидация  затем  банды  Широкова-
Потапова.  В  «Тревожном  августе»  —  убийство  семьи  старого
большевика-подпольщика,  а  позже  работника  Ювелирторга  Ива¬
новского  и  ликвидация  банды  Шантреля-Музыки.  Наконец,
в  «Четвертом  эшелоне»  —  убийство  участкового  уполномочен¬
ного  Соколова  и  одного  из  членов  банды  Крука  —  Сундина  и
также  расследование  и  уничтожение  всей  банды  Крука.  Вероят¬
но,  можно  отнести  эту  книгу  к  детективу.  Но  меня  останавливает
одно  обстоятельство.  Дело  в  том,  что  факт  расследования  убий¬
ства  для  Э.  Хруцкого  не  самоцель,  а  всего  лишь  повод.  Посмот¬
рим,  как  обстоят  дела  в  его  книге.  Действия  всех  ликвидирован¬
ных  банд  носили  совершенно  определенную  политическую  окрас¬
ку.  Это  не  были  простые  уголовники,  хотя  именно  на  них  и  опи¬
рались  руководители  и  вдохновители  бандгрупп  —  резиденты  гер¬
манской  разведки.  Чем  же  они  занимались?  Прежде  всего  под¬
готовкой  к  захвату  фашистами  Москвы,  грабежом  наиболее  зна¬
чительных  ценностей,  взрывом  и  поджогами  предприятий  и
складов,  наведением  фашистской  авиации  на  наиболее  важные
361

промышленные  и  железнодорожные  объекты.  Короче,  организа¬
цией  паники  и  прямым  террором.
 Когда  фашистов  отогнали  от  Москвы,  бандгруппы,  в  которые
входили  бывшие  полицейские,  предатели  Родины,  уголовники,
совершавшие  кровавые  злодеяния  на  временно  оккупированной
нашей  земле,  перешли  к  активным,  хотя  и  подпольным  действи¬
ям  по  ликвидации  партийных  и  советских  работников,  уничто¬
жению  активистов  и  мирных  жителей,  террору  среди  только  что
освобожденного  населения.
 И  наконец,  уже  в  последние  месяцы  и  недели  войны  в  неглу¬
боком  еще  тылу  наших  войск  начали  бурную  деятельность  мно¬
гочисленные  банды  всяческих  «лесных  братьев»,  бандеровцев,
«вервольфов»  и  прочей  нечисти,  созданные  на  средства  фаши¬
стов,  до  зубов  вооруженные  германским  оружием.
 Иными  словами,  используя  в  качестве  факта  истории  трех
операций  Московского  уголовного  розыска  (а  точнее,  по  сути,
одного  его  отдела  по  борьбе  с  бандитизмом),  возможно,  даже  и
не  самые  острые  в  детективном  смысле,  автор  стремится  пока¬
зать  широкую  картину  деятельности  всего  советского  народа  в
трагические  дни  войны  и  в  первую,  разумеется,  очередь,  труд¬
нейшую,  полную  риска  и  опасностей  работу  московской  мили¬
ции,  которой  необходимо  было  обеспечить  безопасность  нашего
тыла.  Недаром  еще  в  самом  начале  книги,  размышляй  над  дея¬
тельностью  милиции  в  дни  войны,  Иван  Данилов  говорит,  что
если  армия  наступает  тремя  эшелонами,  то  четвертый  эшелон  —
это  милиция,  охраняющая  горячий  тыл  войны.
 Поэтому,  мне  думается,  картина,  изображенная  Э.  Хруцким,
выходит  за  формальные  рамки  детективной  литературы  и  ста¬
новится  в  какой-то  степени  художественным  исследованием
определенной  эпохи  в  истории  московской  милиции.
 Молодые  люди  в  первой  повести,  герои  книги  мужают  на
наших  глазах,  приобретают  суровый  жизненный  опыт,  который
отмечается  не  только  присвоением  очередного  звания  или  орде¬
на,  но  прежде  всего  количеством  добрых  дел,  твердой  уверен¬
ностью  окружающих  людей  в  том,  что  их  жизнь  и  труд,  их
семьи  и  будущее  действительно  защищены  советским  законом.
Законом,  где  основным  пунктом  была  и  всегда  будет  справедли¬
вость.
 Не  только  в  Москве  действует  орденоносная  бригада  Ивана
Данилова.  В  поисках  необходимых  документов,  доказательств,
фактов  и  прочего  работникам  милиции  приходится  отправляться
в  тыл  врага,  в  партизанские  отряды  под  Харьков  и  в  белорус¬
ские  леса,  принимать  непосредственное  участие  в  боях,  уничто¬
жать  врагов  и  уметь  отличить  запутавшегося  и  запуганного  фа¬
шистами  или  бандитами  от  откровенного  предателя.
 Здесь  я  бы  особо  подчеркнул  одно  качество,  которое  объединя¬
ет  сотрудников  Данилова,  —  их  высокий  гуманизм,  их  твердую,
большевистскую  уверенность  в  силе  и  законности  Советской
власти.
 «Данилов  считал,  —  пишет  автор,  —  что  храбрость  —  это
четкое  выполнение  своего  служебного  долга.  Он  боролся  с  пре¬
ступностью,  следовательно,  просто  обязан  был  идти  на  риск  ради
выполнения  задания.  Смелость  —  это  одно  из  слагаемых  его
долга  перед  народом  и  партией.  И  это  для  него  было  основным,
все  остальное  становилось  никому  не  нужной  буффонадой».  И  да¬
лее  он  продолжает  беседу  с  молодым  сотрудником  Беловым:
362

«Для  нас  закон  давно  уже  стал  категорией  не  только  юридиче¬
ской,  но  и  нравственной,  а  нравственность,  я  имею  в  виду  под¬
линную  нравственность,  —  основа  нашего  образа  жизни».
 Вот  эти  два  понятия  —  долг  и  нравственность  —  являются,
по  существу,  основной  силой,  движущей  делами  и  мыслями  ге¬
роев  Э.  Хруцкого.
 И  еще  одна  черта  объединяет  характеры  Данилова  и  его  то¬
варищей.  Это  их  талантливость.  Нет,  внешне  они,  видимо,  не
отличаются  от  сотен  им  подобных,  разве  что  седины  побольше
да  сердце  порой  пошаливает.  Врачи  велят  отдыхать,  а  где  она,
эта  возможность  отдохнуть?  Иными  словами,  они  —  как  все.
Но  отчего  же  так  захватывающе  интересно  читать  об  этих  лю¬
дях,  следить  за  их  мыслями  и  поступками,  быть  свидетелем  их
сомнений  и  искренне  переживать  их  горе,  когда  гибнут  от  рук
убийц  Иван  Шарапов,  а  позже  Степан  Полесов?  Думаю,  что  это
происходит  оттого,  что  люди  талантливые,  неординарные  всегда
завоевывают  симпатии  читателей.
 На  наших  глазах  раскручиваются  сложнейшие  ситуации,  рас¬
путываются  уголовные  дела,  мы  становимся  не  только  свидете¬
лями,  но  как  бы  соучастниками  углубленной,  вдумчивой  работы
наших  героев.  Автор  нигде  не  говорит,  что  его  герой  талантлив,
мы  сами  приходим  к  этому  выводу.
 Говоря  о  книге  «Четвертый  эшелон»,  я  не  ставлю  перед  собой
задачу  подробно  рассказать  о  событиях  и  каждом  из  героев
повествования.  Мне  хочется  лишь  выяснить  причину  особой  чи¬
тательской  притягательности  трилогии  Э.  Хруцкого.
 Во  многом,  на  мой  взгляд,  способствует  этому  ощущению  и
хорошее  знание  автором  существа  дела.  Впечатляют  описания
военной  Москвы,  детали  быта,  обстановки.  Постепенно  совер¬
шается  переход  от  мирной  жизни  к  военному,  прифронтовому
быту.  Живописуя  картины  военных  улиц,  метро,  сцены  извест¬
ной  московской  Тишинки,  даже  быта  уголовного  мира,  Э.  Хруц-
кий  старается  сохранить  ту  необходимую  меру,  которая  отлича¬
ет  художника.  Казалось  бы,  что  может  быть  колоритнее,  вы¬
игрышнее,  нежели  описания  всякого  рода  воровских  «малин»,
бандитских  схронов  и  тому  подобного?  Но  перо  автора  не  пре¬
ступает  грань  художественности,  не  увлекается  «блатными»
аксессуарами  и  тому  подобной  воровской  романтикой.  Строгость
и,  как  кажется,  предельная  точность  и  документальность  лежат
в  основе  произведения.
 Вероятно,  кто-то  из  читателей  посетует,  что,  рассказывая  о
делах  своих  героев,  автор  отвел  на  второй  план  их  личную
жизнь.  Но  мне  хочется  напомнить  еще  раз  строки  из  письма
Ф.  Дзержинского:  «...нет  отдыха,  ибо  нужно  спасать  наш  дом.
Некогда  думать  о  своих  и  о  себе...»  Да,  именно  так  и  следует
понимать,  на  мой  взгляд,  историю,  рассказанную  в  «Четвертом
эшелоне»,  именно  с  этих  позиций,  ибо  Иван  Данилов  и  его  това¬
рищи  спасали  наш  дом.
 Можно  спорить:  реальны  ли  герои  Э.  Хруцкого?  Но,  по-моему,
любой  ответ  на  этот  вопрос  не  изменит  главного  ощущения:
правдивости  книги.  Это  чувство  захватывает  с  первых  страниц  и
уже  не  оставляет  до  конца.  Важно,  на  мой  взгляд,  иное.  В  боль¬
шой  художественной  летописи  деятельности  нашей  славной  ми¬
лиции  появилось  значительное  произведение,  связавшее  замеча¬
тельные  традиции  борцов  революции  —  первых  чекистов  с  их
363

детьми  и  внуками,  стойко  и  самоотверженно  охраняющими  сего¬
дня  наш  дом,  наш  труд,  наше  счастье.
 Виктор  ВУЧЕТИЧ
 Жил  такой  парень...
 Василий  Шукшин...
 Откройте  любой  сборник  его  рассказов  и  повестей  и  с  титуль¬
ного  листа  на  вас  глянет  типично  русское  лицо  —  заметно
скуластое,  с  крепким  подбородком  и  твердо  сжатыми  губами,
с  двумя  резкими  морщинами,  что,  будто  шрамы,  пересекли  обе
щеки.  С  пристальным  взглядом  упрятанных  под  надбровья
глаз  —  глаз,  словно  бы  подсвеченных  изнутри  болью  и  страда¬
нием.
 Вы  увидите  лицо  человека,  постоянно  и  глубоко  раздумыва¬
ющего.
 Он  и  в  действительности  был  таким,  и  сейчас  даже  странно
подумать,  невозможно  представить,  что  еще  пятнадцать  лет
назад  мы  почти  ничего  не  знали  о  нем.  И  котя  уже  в  начале
шестидесятых  годов  его  имя  появилось  на  страницах  периоди¬
ческой  печати,  а  в  1963  году  вышел  первый  сборник  рассказов
«Сельские  жители»,  это  был  еще  не  тот  Шукшин,  которого  спу¬
стя  десятилетие  узнает,  поймет  и  примет  вся  Россия.
 Сказать,  что  путь  Василия  Шукшина  в  искусстве  был  труд¬
ным  —  значит  не  сказать  ничего.  Этот  путь  был  сложным  и
мучительным,  непрерывным  восхождением,  где  на  каждом  шагу
приходилось  переступать  через  что-то,  а  чаще  всего  —  через
самого  себя.  Это  не  был  длительный  и  неторопливый  путь  эво¬
люции,  когда  время  —  только  оно  —  отбирает  из  созданного  не¬
обходимое,  очищает  зерна  от  плевел;  это  был  путь  качественных
скачков,  когда  усилиями  писателя,  безостановочной  и  напряжен¬
нейшей  работой  мысли  время  спрессовывалось,  рождая  категории
и  понятия  качественно  новые.
 О  Шукшине  написано  много  критических  статей  и  обзоров.
Вполне  естественно,  что  писались  они  не  умозрительно,  не  в  от¬
рыве  от  действительности,  а  применительно  ко  времени,  к  тому
кругу  задач  и  вопросов,  которые  в  каждый  определенный  мо¬
мент  решала  наша  литература;  применительно  к  тем  направле¬
ниям  и  течениям,  которые  существовали  в  ней.
 Оглядываясь  назад,  можно  сказать,  что  не  всегда  те  или  иные
определения  критики  были  верными,  точно  отражающими  суще¬
ствующее  положение.  Были  термины  и  определения  чисто  услов¬
ные,  такие,  например,  как  «деревенская»  проза,  проза  «испове¬
дальная».  Каждому  писателю  искалось  «свое»  место  в  общем
русле  литературы  и,  опять  же  вполне  естественно,  подыскива¬
лось  такое  место  и  для  Шукшина.  Здесь,  правда,  единого  мне¬
ния  не  обнаружилось:  одни  относили  его  к  авторам  «от  испо¬
веди»,  другие  причисляли  к  апологетам  «деревенской»  прозы.
Но  сказано:  «Большое  видится  на  расстоянии»  —  те  и  другие
оказались  не  правы.  Пытаясь  по  чисто  внешним,  формальным
признакам  шукшинской  прозы  определить  существо  философии
ее  создателя,  критика,  что  называется,  проглядела  основополага¬
364

ющие  моменты  этой  философии.  А  одним  из  таких  «моментов»
был  прежде  всего  сам  герой  Шукшина.
 К  го  же  этот  герой?  И  как  он  менялся  во  времени?
 Бытовало,  да  и  сейчас  еще  бытует,  мнение,  что  герои  Шукши¬
на  —  это  «чудики»,  люди  чуть  ли  не  от  мира  сего,  типы  с  «за¬
кидонами».
 Действительно,  если  снова  и  снова  перечесть  многочисленные
шукшинские  рассказы,  то  мы  встретим  в  них  немало  таких  «чу¬
диков»  —  один  трудится  над  изобретением  «вечного»  двигателя,
другой  неизвестно  для  чего  приобретает  микроскоп,  третий  пишет
трактат  о  государстве  и  т.  д.  Спрашивается:  зачем  они  это  дела¬
ют  и  кому  это  нужно?  И  неужели  этот  тип  заинтересовал  Шук¬
шина  лишь  своей  чудаковатостью?
 Нет!  В  том-то  и  дело,  что  сам  писатель  никакой  чудаковатости
в  своих  героях  не  видел.  Он  смотрел  глубже.  Лишь  мещанин  и
обыватель  может  зло  смеяться  над  человеком,  который,  по  его,
обывателя,  мнению,  делает  что-то  не  так,  как  «все».  Шукшин
вовсе  не  смеялся!  Всякое  «отклонение  от  нормы»  он  пытался
рассмотреть,  понять  и  найти  объяснение  его  причин.  Жизнь
сложна,  ее  проявления  неожиданны  и  многообразны,  и  нужно
всматриваться  в  любое  из  этих  проявлений,  ибо  они  —  частное,
из  которых  слагается  необычайно  сложный  и  чувствительный
жизненный  организм,  наши  воззрения,  взгляды,  мораль.  Конеч¬
но,  проще,  «благороднее»  писать  о  людях  цельных,  устремлен¬
ных,  «правильных»,  но  не  из  одних  же  праведников  состоит
мир!  А  если  человек  не  может  найти  себя,  если  он  сомневается,
тоскует,  страдает  от  неуверенности,  если  он  нерешителен  и  слаб?
Как  быть  с  ним?  Поставить  крест?
 Человек  и  писатель  Шукшин  не  может  сделать  этого.  Он  на¬
стойчиво  и  мучительно  ищет  ответы  на  все.  Он  задает  вопрос:
«Что  с  нами  происходит?»  И  это  «с  нами»  лучше  всего  выявляет
ту  внутреннюю,  кровную  связь,  которая  соединяет  его  с  его  ге¬
роями.
 Эта  внутренняя  связь  отчетливо  видна  и  в  том,  что  Шукшин
до  конца  остался  верен  раз  и  навсегда  избранному  герою.  На¬
прасно  искать  в  его  творчестве  какой-либо  другой  типаж.  Его
у  Шукшина  попросту  нет.  Его  герой,  по  образному  выражению,—
это  герой  в  кирзовых  сапогах.  И  тут  не  усмотришь  никакой  слу¬
чайности  или  выбора  нарочитого:  сам  Василий  Макарович  ро¬
дился  и  вырос  в  деревне,  подростком  начал  работать  и,  прежде
чем  стать  писателем,  испробовал  многие  виды  деятельности  и
познал  многие  ремесла  —  был  и  малярам,  и  грузчиком,  и  слеса¬
рем,  и  матросом.  Словом,  он  хорошо  знал  труд  и  людей  труда,
особенно  жителей  села,  в  которых  видел  главную  жизненную
опору.
 Именно  поэтому  в  его  раннем  творчестве  так  сильна  «деревен¬
ская»  струя,  так  отчетливо  прослеживается  привязанность  к  зем¬
ле  и  к  философии,  которую  эта  привязанность  порождает.  Одна¬
ко  позднее  Шукшин  понял  узость  своей  платформы.  С  нее  не¬
возможно  было  увидеть  то,  что  он  хотел  видеть  —  человека
вообще.  Но  видеть  —  не  значит  еще  понять.  А  именно  к  пони¬
манию  всегда  стремился  Шукшин,  и  чутье  художника  и  граж¬
данина  подсказало  ему:  хочешь  понять  —  переживай  за  каж¬
дого!
 И  Шукшин  переживал.  Он  пытался  исповедовать  даже  нена¬
вистную  для  себя  мораль:  ставил  себя  на  место  героев,  которых
365

ненавидел.  Лишь  бы  понять!  Понять  и  найти  тот  стержень,  на
котором  держится,  к  примеру,  философия  стяжательства  или
«этика»  подлости.  Неимоверный,  нечеловеческий  труд!  Каждый
рассказ  пишется  собственной  кровью.  И  так  —  день  за  днем,  год
за  годом.
 И  год  за  годом  углублялось  понимание  своей  задачи  и  укреп¬
лялось  сознание  ее  насущности.  И  все  зримее  обозначалась  слож¬
ность  образов.  В  самом  деле:  и  Пашка  Колокольников  из  кино¬
повести  «Живет  такой  парень»,  с  которой  читатель  нашего  при¬
ложения  уже  познакомился  в  этом  томе,  и  герои  «Характеров»,
и  Егор  Прокудин  из  «Калины  красной»  есть,  по  сути,  один  и
тот  же  портрет.  Но  как  разительно  изменяется  он  во  времени!
 Вот  Пашка  Колокольников,  деревенский  шофер.  «Чудик»,  по
общему  мнению,  а  по  призванию  —  носитель  доброты,  насажда¬
ющий  ее  везде,  где  только  можно,  подчас  неловко,  но  всегда  от
чистого  сердца.  Его  путь  не  усеян  терниями,  как  путь  Егора
Прокудина,  и  потому  Пашка  прост  и  симпатичен.  Иное  дело  —
Прокудин.  Этот  характер  сложен  и  противоречив.  Жизнь  обо¬
шлась  с  ним  грубо,  и  доброта,  данная  ему  с  рождения,  оказалась
погребенной  под  таким  слоем  обид  и  зла,  что,  окажись  Егор
послабее,  он  так  и  остался  бы  под  их  толщей.
 Но  человеческое  сердце,  каким  бы  закоснелым  оно  ни  каза¬
лось,  чутко  реагирует  на  душевное  тепло.  И  Егор  потянулся  к
нему.  Но  инерция  прежней  жизни  оказалась  настолько  сильной,
что  преодолеть  ее  оказалось  не  под  силу  даже  такой  сильной
натуре,  как  Егор  Прокудин.
 И  здесь  нельзя  не  отметить  тот  факт,  что  далеко  не  все  согла¬
сились  с  финалом  «Калины  красной»  —  и  зрители  и  критика.
Писали  Шукшину,  не  соглашались  с  ним,  возражали,  приводили
доказательства.  Эти  чисто  человеческие  проявления  хорошо  по¬
нятны  и  приятны,  но  только  большой  художник  мог  почувство¬
вать  их  несостоятельность  перед  лицом  правды  жизни.  Таким
художником  был  Василий  Макарович  Шукшин.  Во  всем  своем
творчестве  он  шел  всегда  до  конца.  До  конца  задуманного,  до
конца  исканий  и  сил.
 Он  был  членом  редколлегии  журнала  «Сельская  молодежь»,
и  мы  помним  его  взволнованные  выступления,  его  простую  и
убежденную  речь,  которая  находила  путь  к  сердцам  всех,  кто
его  слушал.
 В  этом  году  Василию  Макаровичу  исполнилось  бы  пятьдесят
лет,  Смерть  его  потрясла  миллионы  людей,  и  только  одно  облег¬
чает  скорбь,  что  эта  смерть  была  высоким  совпадением,  а  не
физическим  фактом,  который  можно  объяснить  существующими
в  природе  законами.
 Б.  ВОРОБЬЕВ

СОДЕРЖАНИЕ
 A. 	Кривицкий.  Подмосковный  караул 	5
 Э.  Хруцкий.  Четвертый  эшелон 	155
 B. 	Шукшин.  Живет  такой  парень 	315
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО

А.  Кривицкий.  Подмосковный  караул.  Документальная  повесть
А.  Кривицкого  рассказывает  о  подвиге  героев-панфиловцев.
 Э.  Хруцкий.  Четвертый  эшелон.  Герои  повести  Э.  Хруцкого  —
работники  Московского  уголовного  розыска.  Действие  разворачи¬
вается  в  последние  месяцы  войны.
 В.  Шукшин.  Живет  такой  парень.  Киноповесть  Василия  Шук¬
шина  посвящается  нашим  современникам,  живущим  и  работа¬
ющим  в  Сибири.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4,  1979  г.,
изд-вс  «Молодая  гвардия»
 368  стр.  Цена  1  руб.
 Редактор  Б.  Воробьев
 Обложка  К.  Фадина
 Рисунки  К.  Фадина,  А.  Тюрина,  И.  Данилевич
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  В.  Федоров
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  8.12.1979  г.  Подписано  к  печати  31.01.80.  А028п6.
Формат  84  X  108’/з2-  Бумага  №  1.  Гарнитура  «Школьная».  Пе¬
чать  высокая.  Печ.  л.  11,5  (усл.  19,32).  Уч.-изд.  л.  26.  Тираж
300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  2097.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени-  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства,  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.
 368

г  ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
"ПОДВИГ
произведения  советских  писателей:
 Б.  Лавренев.  ПРОИСШЕСТВИЕ.
 А.  Маковский.  БЛОКАДА,
книга  V,  часть  II.

Цена  1  руб.