Когда  солдат,  нагнулся,
Матвеев  обратился  к  само¬
му  себе  с  единственной
мольбой.  Надо  было  только
на  несколько  секунд  удер¬
жать  равновесие.  Затаив
дыхание,  он  вырвал  вдруг
левую  руку  и,  резким  дви¬
жением  всего  тела  повер¬
нувшись  на  каблуке,  хватил
другого  солдата  опухшим
кулаком.
 В.  кин
 Стало  тихо  и  пусто.  Стрель¬
ба  смолкла.  Из-за  завалов
из-за  кустов  по  одному
поднимались  немцы  и,  на¬
стороженные,  с  автоматами
в  руках  шли  в  гору.  Они
шли  сжимающимся  полу¬
кругом.
 Г.  БАКЛАНОВ

библидте  ка

издательство  цк  влксм
 •молодая

а>шшш
 гвардия**
 Москва  1977

роман
 ПО  ТУ  СТОРОНУ

слишком  много
ПРИРОДЫ
 —  Так  я  и  знал,  —  сказал  Бе-
зайс,  ковыряя  замазку  на  окне.  —
Вон  там  торчит  какой-то  курятник,
и  поезд  опять  остановится  около  не¬
го  и  будет  стоять  пять  часов,  пока
ему  не  надоест.  Меня  так  и  подмы¬
вает  спрыгнуть  и  надавать  ему  пин¬
ков  сзади,  чтобы  он  ехал  скорей.
 Безайс  покосился  на  Матвеева.
Он  сидел  на  опрокинутом  ящике  и
рисовал  химическим  карандашом
пятиконечную  звезду  на  ладони.
Был  вечер,  с  неба  сыпалась  какая-
то  мокрая  крупа,  и  в  пустом  вагоне
стояли  сумерки.  На  полу,  звеня,  пе¬
рекатывалась  бутылка.  Матвеев  уже
второй  час  ждал,  что  она  закатится
в  угол  и  перестанет  дребезжать,  но
бутылка  не  унималась.  Тогда  он
встал  и  с  ругательством  выбросил
ее  за  дверь.  Безайс,  скучая,  следил
за  ним,  а  потом  снова  отвернулся
к  окну.  Он  ошибся:  на  этот  раз
поезд  не  остановился.
 —  Это  сплошная  развалина  —
Амурская  дорога,  —  продолжал  он,
помолчав.  —  Кондуктор  говорил,
что  шпалы  совершенно  гнилые,  их
можно  проткнуть  пальцем.  Мосты
шатаются  и  держатся  только  по
привычке.  Черт  их  знает,  в  этой  глу¬
пой  республике  некому  смотреть  за
порядком.  Помнишь  эту  каналью,
дежурного  по  станции  на  Укурее?
«Не  ваше  дело!»  Они  тут  страшно
избаловались,  потому  что  не  чув¬
ствуют  над  собой  твердой  руки.  Ког¬
да  мы  приковыляем  в  Хабаровск,
я  пойду  к  начальнику  станции  и
скажу  ему  в  глаза,  что  я  думаю
обо  всем  этом.
 7

Матвеев  кончил  рисунок  и,  прищурившись,  разглядывал  его.
 Он  успел  уже  привыкнуть  к  этому.  Каждый  день  Безайс  ухо¬
дил  к  окну,  ковырял  замазку  и  ругал  железную  дорогу.  Он  на¬
зывал  ее  последними  словами  и  хотел  куда-то  жаловаться.  Это
облегчало  немного  дурное  его  настроение.  «Иначе  оно  останется
во  мне,  —  говорил  он,  —  и  я  заболею».  Матвеев  не  мешал
ему  —  это  все-таки  было  лучше,  чем  крупный  скандал  с  кри¬
ками  и  топотом,  который  закатил  Безайс  в  Укурее.  Поезд  стоял
там  двое  суток,  и  на  Безайса  было  тяжело  смотреть.  Наконец,
рыча,  он  побежал  на  станцию  и  устроил  там  землетрясение.  Ему
хотелось  крови.
 —  Демократическая  республика!  —  орал  он,  когда  Матвеев
тащил  его  за  руку  к  двери.  —  Развели  тут...  Художественный
театр!
 У  него  был  беспокойный  характер.  Он  не  мог  молча  сидеть
и  ждать,  когда  поезд  дотащится  до  Хабаровска.  Ему  было  восем¬
надцать  лет,  и  молодость  бродила  в  нем,  ^ак  зеленый  сок.
 Сначала  и  сам  Матвеев  принимал  участие  в  этих  погромах.
Он,  впрочем,  никогда  не  шел  дальше  решения  крупно  поговорить
с  кондуктором.  Но  дни  шли,  и  каждое  утро  рассвет  заливал  ро¬
зовым  светом  спящую  под  снегом  тайгу.  В  морозном  тумане
появлялись  и  исчезали  занесенные  снегом  станции.  Убегали
назад  изломанные  утесы  и  рыжие  лиственницы.  Иногда  под  от¬
косом  из-под  снега  виднелись  скрученные  жгутом  рельсы,  ребра
товарных  вагонов  и  объеденный  ржавчиной  паровоз.  Однообраз¬
но  вставало  багровое  солнце,  пятнистый  чайник  вскипал  на  чу¬
гунной  печке,  и  Безайс  уходил  к  окну  ругать  железную  дорогу.
Матвеев  устал  от  всего  этого.  У  него  не  хватало  духа  сердиться
несколько  дней  подряд.  Поэтому  он  предпочитал  молча  сидеть
и  сосредоточенно  мечтать  о  том,  как  было  бы  хорошо,  если  бы
вдруг  наступила  весна  и  ему  не  надо  было  бы  ходить  за  дрова¬
ми  на  остановках.
 Из  Москвы  они  выехали  три  недели  назад,  а  Безайсу  каза¬
лось,  что  прошло  уже  несколько  месяцев.  До  Иркутска  они  еха¬
ли  в  такой  тесноте,  что  трудно  было  вынуть  руки  из  карманов.
Спали  сидя  и  стоя,  вздрагивая  от  толчков  поезда.  Целыми  днями
стояли  в  тупиках.  На  одном  перегоне  загорелась  букса,  —  весь
вагон,  затаив  дыхание,  прислушивался  к  умоляющему  визгу  ко¬
леса.  Боялись,  что  вагон  отцепят.  Однажды  ночью  все  просну¬
лись  от  дикого,  страшного  воя,  —  в  коридоре,  на  полу,  рожала
женщина.  Для  роженицы  очистили  место,  подостлали  газету  и
попросили  мужчин  отвернуться;  под  утро  родился  мальчик,  —
вагон  придумывал  имена  и  ругал  бабу  за  дурость.
 Но  самое  плохое  началось  от  Иркутска.  Здесь  надо  было  сле¬
8

зать  с  поезда  и  идти  в  губчека  брать  визу  на  проезд  в  Дальне¬
восточную  республику.  В  Иркутске  они  с  руганью,  с  клятвами,
с  воплями  сели  в  теплушку,  в  которой  ехала  труппа  артистов
политотдела  Н-ской  дивизии.  Труппа  ругала  их  всю  ночь  и  весь
следующий  день,  вплоть  до  Верхнеудинска,  пока  не  выбилась  из
сил.  Они  сначала  пробовали  огрызаться,  но  потом  замолчали  и
сидели  растерянные,  мрачные,  думая  о  том,  что  жизнь  все-таки
тяжелая  штука.
 По  утрам  первый  просыпался  режиссер.  Он  спускал  с  нар
толстые  ноги  в  необъятных  штанах  и,  зевая,  скреб  щетину  на
щеках  и  подбородке.  Потом  он  толкал  исполнителя  комических
куплетов  —  потертую,  презираемую  в  труппе  личность  —  и  по¬
сылал  за  кипятком.  Просыпался  трагик  и  шел  пить  чай  со
своим  мешочком  сахару.  Это  был  сосредоточенный,  жилистый,
желчный  человек.  Он  изводил  всех,  устраивал  скандалы  и  бил
по  лицу  комическую  старуху,  когда  у  него  пропадали  селедка  или
сахар.  Весь  мир  был  слишком  плох  для  него:  вагон  трясет,  из
двери  дует,  личность  не  уважают.  Матвеев  с  любопытством
смотрел  на  него,  удивляясь,  что  человек  может  быть  такой  ско¬
тиной.
 Потом  просыпался  весь  вагон,  кашляя  и  жалуясь.  Разжигали
печь,  пили  чай,  рассказывали  сны.  Женщин  было  три:  две  моло¬
дые  и  одна  старуха.  У  старухи  было  красивое,  с  крупными  чер¬
тами  лицо  и  молочно-белые  волосы.  От  лучших  дней  она
сохранила  заботу  о  внешности,  и,  когда  трагик  бил  ее,  она
старалась  только,  чтобы  он  не  попадал  по  лицу.  Молодые  были
некрасивы  и  до  того  доступны,  что  их  согласия  даже  не  спра¬
шивали.
 А  в  Чите  случилось  чудо.  Им  достался  громадный  вагон-клуб,
переделанный  из  классного.  Они  сами  толком  не  понимали,  как
это  вышло.  В  партийном  комитете,  где  они  получали  команди¬
ровки  в  Хабаровск,  к  ним  подбежал  взволнованный  человек  в
армейской  форме  и  стал  горячо  убеждать  их,  чтобы  они  взялись
сопровождать  вагон-клуб  до  Хабаровска  и  сдать  его  стоявшему
там  бронепоезду.  Они  высокомерно  согласились  и,  ликуя,  побе¬
жали  на  станцию.  Снаружи  вагон  был  раскрашен,  как  детская
книжка.  Тут  были  нарисованы  и  рабочий,  и  крестьянин,  и  нег¬
ры,  и  социализм,  и  большая  зеленая  змея  с  красными  глазами.
Это  их  потрясло  и  наполнило  тщеславием.  Не  каждому  прихо¬
дится  ездить  в  таком  вагоне.
 Внутри  тоже  было  неплохо.  Посреди  стояла  массивная,  доб¬
рая  печь,  огромная,  точно  дом.  К  левой  стене  прислонился  исца¬
рапанный  рояль;  какой-то  осел  написал  на  клавишах  химиче¬
ским  карандашом  разные  непристойности,  очевидно,  загнав  на  это
9

уйму  труда  и  времени.  Рояль  был  бесконечно  старый,  его  рыжие
ноги  шатались,  но  он  крепился  кое-как  и  покорно  нес  свою  судь¬
бу  —  павший  аристократ  среди  дюжих  плебеев.  На  голой  стене
висел  плакат,  изображавший  небрежно  одетую  девушку  с  крас¬
ным  флагом,  которой  Безайс  подрисовал  усы  и  бороду,  говоря,
что  ему  неудобно  раздеваться  при  женщинах.  В  передней  стороне
вагона  возвышалась  сцена  со  всем  необходимым:  с  суфлер¬
ской  будкой,  с  занавесом  и  отличными  декорациями  зимнего
леса.
 Они  выехали  из  Читы,  и  первое  время  все  шло  хорошо.  Они
слонялись  по  вагону,  удивляясь  его  размерам,  лазили  в  суфлер¬
скую  будку,  закрывали  и  открывали  занавес.  По  вечерам  они
садились  около  горячей  печки  и  долго  разговаривали,  умиротво¬
ренные  своим  необычайным  счастьем.  За  окнами  летели  белесая
мгла  и  огненные  брызги.  Колеса  отбивали  каждый  шаг  их  глу¬
хого  пути,  конец  которого  терялся  далеко,  за  Хабаровском,  за
лесными  массивами,  в  каменных  увалах,  где  зверь,  встречаясь
с  человеком,  прямо  смотрит  ему  в  глаза.
 Тут  по  вечерам  они  оттаивали  и  говорили  друг  другу  то,  о
чем  обычно  мужчины  молчат,  —  самое  задушевное,  сохраняемое
только  для  себя.  У  них  было  одно  общее  слово,  которое  связы¬
вало  их  почти  кровным  братством.  Это  было  хорошее,  мужествен¬
ное  слово,  каких  немного  в  человеческом  языке.  В  нем  звучало
эхо  старых,  ушедших  годов,  согретых  прекрасным  гневом  и  луч¬
шей  кровью.  В  памяти  вставали  люди  в  косоворотках,  в  старо¬
модных  пиджаках,  имена  которых  звучали  как  клятва,  —  и
Безайс  чувствовал,  что  на  его  мальчишеское,  с  веснушками,  ли¬
цо  падает  их  большая  тень.
 А  потом  начались  несчастья.  Сначала  у  паровоза  отлетел  ку¬
сок  трубы.  Этот  случай  они  встретили  бодро,  бегали  смотреть  и
долго  обсуждали,  как  это  случилось.  Потом  лопнул  какой-то
шатун,  за  ним  сломался  клапан,  а  дальше  паровоз  начал  разва¬
ливаться  на  куски  —  каждый  день  что-нибудь  ломалось.  Это
было  скучно  и  очень  обидно.  Его  немного  чинили  и  потихоньку
ехали  дальше.  Потом  дали  другой  паровоз,  но  тут  начались  за¬
носы,  опоздания,  ремонт  пути.  Дорога  растягивалась,  как  рези¬
на:  по  расчетам,  они  давно  уже  должны  были  быть  в  Хабаров¬
ске,  а  поезд  еще  кружился  по  безвестным  полустанкам,  между
гор  и  снега,  и  казалось,  что  Хабаровска  нет  вовсе,  что  рельсы
идут  в  бесконечность,  в  мороз  и  в  туман.
 Первые  дни  они  стояли  у  окна  и  любовались  природой.  Их
глаза,  привыкшие  к  широкому  размаху  русских  полей,  поражало
это  обилие  камня  и  леса.  Все  здесь  имело  определенный,  чис¬
тый  цвет,  без  полутонов.  Небо  было  густо-голубого,  василькового
10

цвета,  лес  зеленел  сочной  зеленой  краской  на  коричневом  камне.
Они  старались  не  пропустить  ничего  и,  прижавшись  к  стеклу,
удивлялись  каждой  мелочи.
 Так  прошли  первые  дни,  а  потом  наступила  дикая  скучища,
которая  сводила  челюсти  зевотой  и  разламывала  плечи.  Делать
было  совершенно  нечего.  Вагон,  рояль,  сцена  были  исследованы
ими  до  последних  деталей.  День  проходил  в  одуряющем  безделье
и  бессмысленно  кончался  в  густых  сумерках,  когда  оставалось
последнее  спасение  —  спать.  Безайс  сердился  и  бренчал  на  роя¬
ле  до  полного  изнеможения.  Все  вокруг  было  знакомо,  привычно
и  раздражало  бесконечным  повторением.  К  концу  первой  недели
Матвеев  почувствовал,  что  больше  не  может  смотреть  в  окно.
 —  Знаешь,  старина,  —  сказал  он  как-то,  —  это  уже  сотая
по  счету  гора  с  одинокой  сосной,  и  они  мне  до  смерти  надоели.
Невозможно  повернуться,  чтобы  не  наткнуться  на  какую-нибудь
природу.  Мне  нужно  совсем  немного:  какой-нибудь  цветочек
или  бабочку,  а  тут  ее  бог  знает  сколько.
 Это  был  удар  в  спину.  Но  Безайс  крепился  еще  несколько
дней,  а  потом  тоже  бросил,  —  надоело.
 —  Я  буду  больше  спать,  изо  всех  сил,  —  заявил  Матвеев.
 Сразу  после  обеда  он  направлялся  к  печке,  сваливался  на
шинель  и  лежал  несколько  часов,  разложив  около  себя  для  эко¬
номии  движений  табак,  бумагу  и  спички.
 —  Глупо  стоять,  когда  можно  сидеть,  —  говорил  он,  —  но
еще  глупее  сидеть,  когда  можно  лежать.
 Потом  он  так  втянулся  в  это  занятие,  что  лежал  почти  весь
день.  Безайс  пробовал,  но  не  мог.
 Это  было  началом  разложения,  которое  первое  время  застав¬
ляло  их  стыдиться  друг  друга  и  выдумывать  жалкие  оправда¬
ния.  Они  так  обленились,  что  дошли  до  той  ступени,  когда  не
хочется  ни  умываться,  ни  одеваться,  ни  думать,  —  когда  каж¬
дое  движение  вызывает  страдание.  Безайс  уже  несколько  дней
собирался  выдернуть  из  двери  гвоздь,  о  который  попеременно
рвал  то  левый,  то  правый  рукав,  но  не  мог  найти  в  себе  реши¬
мости,  и  гвоздь  оставался  на  прежнем  месте.
 Особое  отвращение  стала  внушать  им  громадная  печка,  ко¬
торую  надо  было  растапливать  по  утрам.  Эта  печка  была  их
проклятием,  потому  что  требовала  за  собой  непрерывного  ухода.
Рано  утром  надо  было  наколоть  лучину,  положить  дрова  и  затем
около  получаса  ползать  вокруг  нее  на  четвереньках,  раздувая
огонь.  Наперекор  всему  дым  сначала  шел  не  вверх,  а  вниз,  вы¬
зывая  удушливый  кашель.  Когда  дрова  разгорались,  в  трубе
таял  набившийся  за  ночь  снег  и  заливал  огонь.  Приходилось  на¬
чинать  снова.  Казалось,  печь  была  поставлена  в  наказание,  и
11

они  возненавидели  ее  от  всего  сердца.  Один  раз  они  взбунтова¬
лись  и  не  топили  печь,  но  им  пришлось  сдаться  после  обеда,
когда  вода  в  котелке  покрылась  тонким  слоем  льда.
 Матвеев  по  утрам  осторожно  высовывал  лохматую  голову
из-под  одеяла  и  начинал  вставать.  Вставал  он  по  частям:  снача¬
 ла  отрывал  от  пола  голову,  затем  руки,  спину  и  все  остальное.
Если  ничто  не  мешало,  то  через  полчаса  он  был  уже  на  ногах.
 Страдальчески  морщась,  они  растапливали  печь  и  пили  густой
кирпичный  чай.  Это  несколько  поднимало  настроение.  Отругав
железную  дорогу,  Безайс,  еще  сонный,  прицеливался  на  рояль
и  пробирался  к  нему,  раскачиваясь  от  толчков  вагона.  Исцара¬
панный  рояль  на  всех  своих  опозоренных  клавишах  издавал
одинаковый  хриплый,  простуженный  бас.  Под  руками  Безайса
 он  рычал  и  взвизгивал  с  таким
Матвееву  становилось  не  по  себе.
 —  Да  брось  ты,  дурак!  Ведь
знаешь!  —  кричал  он  Безайсу.
рояль?  Оставь  его  в  покое.  Вот
тобой!
 естественным  отчаянием,  что
 все  равно  ни  одной  ноты  не
—  Что  он  тебе  сделал,  этот
я  приду  сейчас  и  разделаюсь  с
 —  Хотел  бы  я  посмотреть,  как  ты  разделаешься,  —  отвечал
Безайс,  не  оборачиваясь,  зная,  что  никакие  силы  не  заставят
Матвеева  встать.  —  Если  тебе  не  нравится,  то  выйди  покурить
на  площадку.  А  я  не  оставлю  рояля  до  тех  пор,  пока  он  не  подо¬
жмет  хвост.
 Это  повторялось  ежедневно,  до  тех  пор,  пока  рояль
действительно  не  сдался.  Безайс  подобрал  какой-то  бесформен¬
ный,  истерический  мотив,  который  поражал  своим  необычайным
уродством.  «Марш  покойников»  —  так  они  назвали  его.  В  нем
не  было  ни  начала,  ни  конца,  истерзанные  ноты  рвались  и  пада¬
ли,  как  удар  по  голове.  Достигнув  этой  цели,  Безайс  оставил
рояль  и  совершенно  не  знал,  чем  ему  заняться.
 Матвеев,  когда  ему  надоедало  лежать,  вытаскивал  записную
книжку,  полученную  в  подарок  от  политотдела  дивизии,  и  при¬
нимался  записывать  дорожные  впечатления.  Это  было  нелегким
делом,  потому  что  никаких  впечатлений  не  было.  Он  раскачи¬
вался,  обхватив  колени  руками,  сосал  карандаш  и  щурил  глаза.
Наконец  он  шумно  вздыхал  и  записывал:
 «За  окном  вагона  развертывается  прекрасная  панорама  дикой
и  своеобразной  природы.  Могучая  флора  и  фауна...»
 Природная  добросовестность  брала  в  нем  верх,  он  зачерки¬
вал  «фауну»  и  продолжал:
 «...невольно  возбуждает  жажду  деятельности  и  борьбы.  Все
идет  прекрасно...»
 12

Услышав  позади  шаги  подкрадывавшегося  Безайса,  поспешно
добавлял:
 «...если  не  считать  балбеса  Безайса,  который  подглядывает  и
сопит  у  меня  над  левым  ухом,  в  уверенности,  что  я  его  не  за¬
мечаю...»
 —  Гоп!  —  кричал  ему  на  ухо  Безайс.
 Матвеев  вскакивал,  хватал  его  за  шею,  стараясь  подмять
под  себя.  Оба  сваливались  на  пол  и  через  несколько  минут  клуб¬
ком  катались  по  всему  вагону.  Из  их  карманов  дождем  летели
карандаши,  патроны  и  деньги.  Устав,  они  вставали  и  рассажи¬
вались  на  своих  постелях.
 —  Если  бы  мне  удалось  хорошенько  схватить  тебя  за  шею,—
говорил  Безайс,  тяжело  дыша,  —  то  я  бы  тебе  показал!  Ты  бы
тогда  узнал,  как  ставить  людям  подножки  и  хватать  за  рукав,
который  и  так  еле  держится!  Надо  было  бы  мне  сразу  взять
тебя  крепче  за  шею,  и  тогда  ты  не  мог  бы  пальцем  пошевелить...
 —  Что  же  ты  не  хватал?  —  спрашивал  Матвеев.  —  Тебе
хотелось  бы,  чтобы  я  сам  просунул  ее  тебе  под  мышку?  Да?
 —  В  следующий  раз  схвачу,  и  тогда  увидим,  чья  возьмет,  —
отвечал  Безайс,  ползая  по  полу  в  поисках  вылетевших  из  кар¬
манов  вещей.
 А  поезд  несся  вперед  со  скоростью,  принятой  в  двадцать  пер¬
вом  году,  подрагивая  на  стыках  рельсов,  замедляя  ход  на  скри¬
пящих  под  тяжестью  деревянных  мостах.  Убегали  назад  сверкаю¬
щие  льдом  утесы,  кедровая  тайга,  голубые  пики  гор.  За  послед¬
ним  вагоном  вилась  легкая  дымка  сухого,  колючего  снега.
 ВСЕ  ЛЮДИ  МЕЧТАЮТ
 Мир  для  Безайса  был  прост.  Он  верил,  что  мировая  револю¬
ция  будет  если  не  завтра,  то  уж  послезавтра  наверное.  Он  не
мучился,  не  задавал  себе  вопросов  и  не  писал  дневников.  И  ког¬
да  в  клубе  ему  рассказывали,  что  сегодня  ночью  за  рекой  рас¬
стреляли  купца  Смирнова,  он  говорил:  «Ну  что  ж,  так  и
надо»,  —  потому  что  не  находил  для  купцов  другого  примене¬
ния.
 Все,  что  делалось  вокруг  него,  он  находил  обычным.  Очереди
за  хлебом,  сыпной  тиф,  ночные  патрули  на  улицах  не  поражали
и  не  пугали  его.  Это  было  обычно,  как  день  и  ночь.  Время  до
революции  было  для  него  мифом,  Ветхим  заветом,  и  к  Николаю
он  относился  как  к  царю  Навуходоносору,  —  мало  ли  чего  не
было!  Это  его  не  трогало.  От  прошлого  в  памяти  остались  лишь
городовой,  стоявший  напротив  Волжско-Камского  банка,  и  буква
«ять»,  терзавшая  Безайса  в  городском  училище.
 13

И  от  бога  —  от  домашнего,  бородатого  бога,  с  которым  было
прожито  четырнадцать  лет,  —  он  отказался  легко,  без  всяких
душевных  потрясений.  Не  было  ничего  особенного,  выходящего  из
ряда  обыденности,  —  просто  он  решил,  что  бога  не  существует.
 —  Его  нет,  —  сказал  он,  как  сказал  бы  о  вышедшем  из  ком¬
наты  человеке.
 Ему  приходилось  видеть  страшные  вещи,  а  он  был  всего  толь¬
ко  мальчик.  Ночью  в  город  пришли  казаки  и  до  рассвета  убили
триста  человек.  Утром  он  вышел  с  ведрами  за  водой  и  увидел
на  телеграфном  столбе  расслабленные  фигуры  повешенных  —
верный  признак,  что  в  городе  сменились  власти.  Когда  белые
ушли,  мертвецов  свозили  на  пожарный  двор  и  складывали  на
землю  рядами.  Вместе  с  другими  Безайс  ходил  на  субботник  укла¬
дывать  их  по  двое  в  большие  ящики  и  заколачивать  крышки
гвоздями.  Сначала  ему  было  не  по  себе  среди  покойников,  но
потом  он  оправился.
 —  Ничего  особенного,  —  решил  он.
 Красные  убивали  белых,  белые  —  красных,  и  все  это  было
необычайно  просто.  Люди  уходили  ловить  рыбу,  а  с  реки  их
приносили  мертвыми  и  под  музыку  хоронили  на  площади.  В  го¬
роде  были  красные,  в  монастырском  лесу  —  зеленые,  а  за  ре¬
кой,  в  оврагах,  жили  совершенно  неизвестные  отряды,  и  никто
не  понимал,  что  они  там  делают.  Они  взрывали  поезда,  ворова¬
ли  белье  с  веревок,  дрались  со  всеми  и  бойко  спекулировали
солью.  Власти  приходили  и  уходили,  оставляя  на  заборах  при¬
казы  и  воззвания,  переименовывали  улицы,  строили  арки.
Жизнь  обнажалась  до  самых  корней  и  стала  удивительно
ясной.  Остались  только  самые  необходимые,  основные  слова.
 Безайс  взялся  как-то  читать  «Преступление  и  наказание*
Достоевского.  Дочитав  до  конца,  он  удивился.
 —  Боже  мой,  —  сказал  он,  —  сколько  разговоров  всего
только  из-за  одной  старухи!
 Когда  Безайс  нашел  свое  место,  несколько  дней  он  ходил
как  пьяный.  Его  томило  желание  отдать  за  революцию  жизнь,
и  он  искал  случая  сунуть  ее  куда-нибудь  —  так  велик  и  невы¬
носим  был  сжигавший  его  огонь.  От  этих  дней  он  вынес  при¬
страстие  к  флагам,  демонстрациям  и  торжественным  похоро¬
нам.  Их  бурная  пышность  давала  выход  его  настроениям.
 Ему  было  пятнадцать  лет,  когда  он  произнес  на  митинге
в  народном  доме  первую  речь,  о  которой  потом  всегда  вспоми¬
нал  со  стыдом  и  ужасом.  Дрожащий,  готовый  умереть,  он  вы¬
лез  на  трибуну  —  и  разом  забыл  все  слова,  которые  когда-ли¬
бо  знал.  В  зале  выжидали  несколько  минут  его  позорного  мол¬
чания,  потом  на  балконе  кто-то  безжалостно  засмеялся.  От¬
14

чаянным  усилием  Безайс  глотнул  воздух  и,  зверски  хмурясь,
сказал  что-то,  но  что  именно,  он  потом  никак  не  мог  вспо¬
мнить.
 Незаметно  для  себя  и  для  других  он  вырос  до  того  уровня,
когда  его  стали  замечать.  Уже  знали  его  в  городе  и  оборачи¬
вались  вслед,  когда  на  собраниях  он  шел  через  залу;  уже  на
заседании  парткома  единогласно  назначали  его  уполномочен¬
ным  «по  конфискации  имущества  лиц,  бежавших  с  белогвар¬
дейскими  бандами»,  и  он  ходил  по  городу,  нося  в  кармане
штамп  и  печать.  Каждый  день  приносил  новую  работу.  Он  во¬
дил  арестованных  из  лагеря  в  чрезвычайную  военную  тройку,
пилил  дрова  в  монастырском  лесу,  с  командировкой  наробраза
ездил  по  уезду  собирать  помещичьи  библиотеки  и  на  подводах
возил  в  город  сугробы  истлевших  книг  с  золотым  тиснением  на
выцветшем  бархате,  с  гербами,  с  экслибрисами  —  книги  масо¬
нов  и  вольтерьянцев.  Он  был  все  еще  мальчиком,  и  каждый
новый  год  своей  жизни  принимал  как  долгожданный,  давно
обещанный  подарок,  но  в  то  время  многое  делали  эти  маль¬
чики  с  веснушками  на  похудевшем  по-взрослому  лице.
 А  потом  наступил  фронт  —  польский,  отличное  время,
когда  падали  под  ноги  города  и  местечки  и  земля  ложилась
одной  большой  дорогой  к  Варшаве.  И  даже  после,  когда  ж-жах-
нули  их  из-под  Варшавы  косым  пулеметным  огнем  и  сломался
фронт,  Безайс,  несмотря  на  горечь  поражения,  все  же  носил  в
себе  это  праздничное  чувство.
 С  Матвеевым  он  встретился  в  Москве,  с  ним  получал  коман¬
дировки,  с  ним  сел  в  битком  набитый  вагон,  и  в  Чите  изму¬
ченный  поезд  вывалил  их  вместе  на  замерзшую  чужую  землю.
Они  устроились  в  заброшенной  комнате,  переполненной  пылью
и  пауками,  ходили  по  городу,  спали  на  столах,  разговаривали
о  тысяче  вещей  и  бросали  ботинками  в  крыс.
 О,  это.  была  веселая  республика  —  ДВР!  Она  была  молода
и  не  накопила  еще  того  запаса  хронологии,  имен,  памятников
и  мертвецов,  который  создает  государству  каменное  величие
древности.  Старожилы  еще  помнили  ее  полководцев  и  минист¬
ров  пускающими  в  лужах  бумажные  корабли,  помнили,
как  здание  парламента,  в  котором  теперь  издавались  законы,
было  когда-то  гостиницей,  и  в  нем  бегали  лакеи  с  салфеткой
через  руку.  Республика  была  сделана  только  вчера,  и  сине¬
красный  цвет  ее  флагов  сверкал,  как  краска  на  новенькой
игрушке.
 —  Она  не  оригинальна,  —  заявил  Безайс,  осмотрев  респуб¬
лику  с  головы  до  ног.
 15

Он  почувствовал  себя  иностранцем  и  гордился  своей  роди¬
ной.
 Столица  республики  —  Чита  —  утонула  в  песках;  на  ули¬
цах  в  декабре,  в  сорокаградусный  мороз,  лежала  пыль  —  это
производило  впечатление  какого-то  беспорядка.  Над  городом
висел  густой  морозный  туман,  на  горизонте  голубели  далекие
сопки.  В  парламенте  бушевали  фракции,  что-то  вносили,  согла¬
совывали,  председатель  умолял  о  порядке.  В  дипломатической
ложе  сидел  китаец  в  галстуке  бабочкой,  с  застывшей  улыбкой
на  желтом  лице  и  вежливо  слушал.  Над  председателем  висел
герб,  почти  советский,  но  вместо  серпа  и  молота  было  кайло  и
якорь.  Флаг  был  красный,  но  с  синим  квадратом  в  углу.  Армия
носила  пятиконечные  звезды,  но  наполовину  синие,  наполовину
красные.  И  вся  республика  была  такой  же,  половинной.  Гражда¬
не  относились  к  ней  добродушно,  с  незлобивой  насмешкой,  но
всерьез  ее  как-то  не  принимали.  И  когда  началась  война,  населе¬
ние  митинговало,  решая  вопрос:  идти  ли  на  фронт  защищать  рес¬
публику  или  остаться  дома  и  бороться  с  белыми  каждому  за
себя,  за  свой  двор,  за  свою  деревню,  за  свой  город.
 В  этом  году  морозы  стояли  сильные.  В  тайге  замерзали
птицы,  на  реках  лед  гулко  ломался  синими  острыми  трещина¬
ми.  Пальцы  липли  к  стволу  винтовки;  воздух  был  сухой,  креп¬
кий  и  обжигал  горло,  как  спирт;  даже  камням  было  холодно.
Раненых  было  меньше,  чем  обмороженных;  в  санитарных  поез¬
дах  врачи  резали  черные,  сожженные  морозом  конечности.
 Поезда  шли  на  восток,  через  Забайкалье  и  Амур,  к  жел¬
тым  берегам  Тихого  океана.  Там  была  другая  республика,
кипел  фронт,  стучали  пулеметы,  и  солдаты  стыли  в  обледе¬
невших  окопах.  Поезда  везли  народную  армию  в  косматых  па¬
пахах  и  полушубках  —  здоровых  парней  с  чубами  наотмашь.
На  трехверстной  штабной  карте  красный  карандаш  чертил  по¬
лукружие  фронта:  белые  огибали  Хабаровск  с  трех  сторон.
Республика  попала  в  плохой  переплет  —  уже  занято  было
все  Приморье,  уже  готовили  что-то  японцы  и  ходили  нехорошие
слухи  об  армии.  В  штабах  метались  сутками  не  спавшие  люди.
Телефонная  трубка  кричала  о  раненых,  о  занятых  селах  и  стан¬
циях,  требовала  людей,  винтовок,  хрипела  и  ругалась  —  в  бога,
в  веру,  в  душу.
 Белые  шли  отчаянно  и  слепо.  Бывает,  что  люди  доходят  до
последнего  —  последние  патроны,  последние  дни,  —  когда  не  о
чем  ни  жалеть,  ни  думать,  и  безносая  идет  сзади,  наступая  на
каблуки.  Люди  не  боялись  уже  ничего  —  ни  бога,  ни  пуль,  ни
мертвецов.  Армия  носила  мундиры  всех  цветов,  запыленные
пылью  многих  дорог.  Здесь  были  английские  френчи  и  серо-зеле-
 16

ные  шинели  с  королевским  львом  на  пуговицах,  и  французские
шлемы,  и  чешские  кепи,  и  русские  папахи.  Эти  люди  были  от¬
мечены,  и  погоны  на  плечах  тяготели,  как  проклятие.  С  Колча¬
ком  они  отступали  от  Уфы  до  Иркутска,  через  всю  Сибирь,
сквозь  мороз  и  тиф,  прошли  с  Семеновым  голубые  сопки  Забай¬
калья  и  потешились  с  Унгерном  в  раскосой  Монголии.  Дальше
идти  было  некуда  —  это  был  их  последний  поход.  Игра  кончи¬
лась.
 Через  неделю  после  приезда  в  Читу  Матвеева  и  Безайса  вы¬
звал  в  комитет  ответственный  человек  —  латыш  с  непроизноси¬
мой  фамилией  —  и  около  часа  говорил  с  ними,  вытаскивая  из
синих  папок  сокровенные,  особо  важные  бумаги.  На  большой
карте  он  отмечал  карандашом  станции,  непроходимые  болота,
тайные  базы,  полки,  стоявшие  под  ружьем,  и  карта  наполнялась
трепетной,  смутной  жизнью.
 Бои  шли  недалеко  от  Хабаровска,  фронт  лежал  неровным
крылом,  захватывая  несколько  станций  и  деревень.  Хабаровск
держался,  и  решено  было  сохранить  его  во  что  бы  то  ни  стало.
 По  ту  сторону  фронта,  в  чужом  тылу,  ходили  безыменные
партизанские  отряды.  В  тайге,  на  базе,  был  штаб,  был  областной
партийный  комитет,  в  городах  работали  подпольные  организации.
Вести  оттуда  приходили  редко  и  скупо,  люди  работали,  отделен¬
ные  двойной  линией  огня,  и  самый  путь  туда  был  тайной.  Надо
было  ехать  до  Хабаровска,  а  там  указывали  дорогу,  давали  про¬
водников  и  переправляли  через  фронт.
 Они  ушли  от  него  немного  бледные,  пораженные  громадным
размахом  работы.  Безайс  о  самом  себе  начал  думать  как-то  по-
новому.  Его  немножко  обижало,  что  латыш  обращался  больше
к  Матвееву,  но  это  мелочное  чувство  бледнело  перед  той  глубо¬
кой,  волнующей  радостью,  которую  он  носил  в  себе.  Это  было
крупнее  «конфискации  имущества  буржуазии,  бежавшей  с  бе¬
логвардейскими  бандами»,  и  даже  польского  фронта.
 Попасть  туда,  в  чужой  тыл,  было  трудно,  но  об  этом  он  как-
то  не  думал.  По  ночам,  лежа  на  столе,  он  глядел  в  темноту
и  с  грустной  решимостью  представлял  себе,  как  его  расстрели¬
вают.  Он  дал  бы  скорее  содрать  с  себя  кожу,  чем  выдать  какие-
то  самому  ему  еще  неизвестные  тайны,  и  просил  только  един¬
ственного  снисхождения:  самому  скомандовать  «пли!».  Он  видел
их  винтовки,  саблю  офицера,  слышал  оглушительный  залп,  ис¬
пытывал  чувство  падения,  но  в  свою  смерть  не  верил  —  не  хва¬
тало  воображения.  Он  думал  о  работе,  о  городах,  о  партизанских
отрядах,  и  ко  всему  этому  примешивалась  как-то  мысль  о  жен¬
щине  необычайной,  сверкающей  красоты,  которую  он  ждал  уже
 2  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
17

давно.  От  обилия  этих  мыслей  он  терялся  и  засыпал,  восторжен¬
ный  и  разбитый.
 Целую  неделю  они  слонялись  по  Чите,  ожидая  последнего
дня.  В  республике  ходили  звонкие  деньги  с  курносым  царем,
японские  иены,  китайские  таяны,  и  все  было  до  смешного  деше¬
во.  Один  раз  им  выдали  по  пяти  рублей,  и  они  вышли  из  дому
с  твердым  намерением  поесть  как  следует.  Их  воображение  лас¬
кали  колбасы,  сыры,  какао  и  другие  вещи.
 —  Я  хочу  омаров,  —  с  внезапным  порывом  заявил  Безайс,
в  представлении  которого  омары  отчего-то  были  необычайным
деликатесом.
 На  первом  же  углу  встретили  китайца,  продававшего  земля¬
ные  орехи.  Они  купили  два  фунта  орехов  и  набросились  на  них
со  зверским  блеском  в  глазах,  пока  не  съели  их  до  последнего,
и  потом  несколько  дней  не  могли  о  них  даже  думать.
 Была  полночь,  когда  они  затянули  последний  ремень  на  ба¬
гаже.  До  отхода  поезда  оставались  томительные  два  часа,  кото¬
рые  надо  было  чем-то  заполнить.  Матвеев  с  мелочной  старатель¬
ностью  развернул  и  снова  сложил  документы.  Потом  он  выта¬
щил  толстую  пачку  денег  —  несколько  тысяч  японскими  иенами,
которую  надо  было  с  рук  на  руки  передать  в  Приморье  партий¬
ному  комитету.  Эти  деньги  он  хранил  как  только  мог:  первый
раз  в  жизни  он  держал  такую  сумму,  и  она  поражала  его.
Один  раз  ему  показалось,  что  он  их  потерял,  —  десять  минут
Матвеев  бесновался  в  немом  исступлении,  пока  не  нащупал  пач¬
ку  за  подкладкой.
 Безайс  раскачивался  на  руках  между  двух  столов  и  молчал.
Крысы  осторожно  грызли  шкаф.  Впереди  было  много  всего  —
хорошего  и  плохого.  Мысленно  Безайс  окинул  взглядом  тысяче¬
верстную,  спящую  под  снегом  тайгу.
 От  этих  необъятных  пространств,  от  их  морозного  безмолвия
по  его  спине  прошел  холодок.  Скосив  глаза,  он  взглянул  на  Мат¬
веева.
 —  Он  сказал,  что  это  не  мое  дело,  —  говорил  Матвеев,  про¬
должая  бесконечный,  тянувшийся  от  самого  Иркутска  рассказ  о
том,  как  он  тонул.  Двадцать  раз  Матвеев  начинал  рассказывать,
но  его  что-нибудь  прерывало,  и  теперь  он  решил  разделаться  с
этим  начисто.  —  Ия  все-таки  проглотил  ее,  и  тут  же  из  меня
хлынула  вода  —  ужас  сколько.  Я  так  и  не  знаю,  что  это  было.
Вроде  нашатырного  спирта.  Потом  меня  вели  через  город,  и  все
мальчишки  бежали  сзади.  Дома  отец  вздул  меня  так,  что  я  по¬
жалел,  что  не  утонул  сразу...
 Безайс  забрался  на  стол  и  начал  раскачивать  лбом  абажур
висячей  лампы.  Его  разбирало  нетерпение.  Трудно  разговаривать
18

о  таких  вещах,  как  храбрость,  опасность,  смерть.  Слова  выходят
какие-то  зазубренные,  неискренние  и  не  облегчают  до  краев  пе¬
реполненного  сердца.
 — 	Это  никогда  не  кончится,  Матвеев?  —  спросил  он.  —
Сколько  раз  ты  тонул?  Говори  сразу,  не  скрывай.
 —  Два  раза,  последний  раз  под  Батумом,  в  море.  Тебе  надоело?
 —  Нет,  что  ты,  —  это  страшно  интересно.  Но  я  совсем  о  дру¬
гом.  Что  ты  думаешь  о  дороге?
 —  Я?  Ничего.  А  что?
 —  Да  так.
 —  А  ты  что  думаешь?
 —  Я?  Тоже  ничего.
 Они  внимательно  поглядели  друг  на  друга.
 —  А  все-таки?
 Безайс  закинул  руки  за  голову.
 — 	Слушай,  старик,  —  сказал  он  мечтательно  и  немного
застенчиво,  —  это  бывает,  может  быть,  раз  в  жизни.  Все  ломает¬
ся  пополам.  Ну  вот,  я  сидел  и  тихонько  работал.  Сначала  ходил
отбирать  у  бежавшей  с  белыми  бандами  буржуазии  диваны,  се¬
мейные  альбомы  и  велосипеды,  потом  поехал  отбирать  у  подлой
шляхты  город  Варшаву.  Но  этим  занимались  все.  А  теперь...
Я  все  еще  не  совсем  освоился  с  новым  положением.  Странно.
Точно  дело  происходит  в  каком-то  романе,  и  мне  страшно  хо¬
чется  заглянуть  в  оглавление.  У  тебя  ничего  не  шевелится  тут,
внутри?
 — 	Всякая  работа  хороша,  —  рассудительно  сказал  Матвеев.
 — 	Врешь.
 —  Чего  мне  врать?
 —  Ты  притворяешься  толстокожим.  А  на  самом  деле  тебя
тоже  пронимает.
 —  Я  знаю,  чего  тебе  хочется.  Тебе  не  хватает  боевого  клича
или  какой-нибудь  военной  пляски.
 —  Может  быть,  и  не  хватает...
 Матвеев  встал  и  начал  зашнуровывать  ботинки.
 —  Я  безнадежно  нормальный  человек,  —  самодовольно  по¬
вторил  он  чью-то  фразу.  —  Больше  всего  я  забочусь  о  шерстя¬
ных  носках.  А  ты  мечтатель.
 Безайс  знал  эту  наивную  матвеевскую  слабость:  считать  се¬
бя  опытным,  рассудительным  и  благоразумным.  Каждый  выду¬
мывает  для  себя  что-нибудь.
 —  Милый  мой,  все  люди  мечтают.  Когда  человек  перестает
мечтать,  это  значит,  что  он  болен  и  что  ему  надо  лечиться.
Маркс,  наверное,  был  умней  тебя,  а  я  уверен,  что  он  мечтал,
именно  мечтал  о  социализме  и  хорошей  потасовке.  Время  от
2*
 19

времени  он,  наверное,  отодвигал  «Капитал»  в  сторону  и  говорил
Энгельсу:  «А  знаешь,  старина,  это  будет  шикарно!»
 Но  Матвеев  был  упрям.
 —  Давай  одеваться,  —  сказал  он.  —  Куда  ты  засунул  банку
с  какао?
 ЗАПИСНАЯ  КНИЖКА
 В  это  утро  Матвеев  проснулся  в  прекрасном  настроении.  За
окном  светило  солнце,  зажигая  на  снегу  блестящие  искры.  Мо¬
лочно-белые  пики  гор  мягко  выделялись  на  синем,  точно  эмали¬
рованном  небе.  Не  хотелось  верить,  что  за  окном  вагона  стоит
сорокаградусный  мороз,  что  выплеснутая  из  кружки  вода  падает
на  землю  звенящими  льдинками.
 Он  помнил,  что  Безайс  будил  его  за  каким-то  нелепым  де¬
лом.  Смутно  он  слышал,  как  Безайс  спрашивал  его,  сколько  бу¬
дет,  если  помножить  двести  сорок  на  тридцать  два.  Минут  на
десять  Безайс  успокоился,  но  потом  опять  разбудил  его  и  стал
убеждать,  что  он  лентяй,  лодырь  и  что  сегодня  его  очередь  то¬
пить  печь,  потому  что  позавчера  Безайс  вымыл  стаканы  без  оче¬
реди.  С  печкой  у  них  был  сложный  счет,  и  они  постоянно  сби¬
вались.  Потом  Матвеев  опять  заснул  и  ничего  уже  не  помнил.
 Спать  он  любил,  как  любил  есть,  как  любил  работать.  Он
был  здоров  и  умел  находить  во  всем  этом  много  удовольствия.
В  строю  он  всегда  был  правофланговым,  а  когда  надо  было  пе¬
ретащить  шкаф  или  выставить  из  клуба  хулигана,  то  всегда  зва¬
ли  его.  Он  смотрел  на  мир  со  спокойной  улыбкой  человека,  под¬
нимающего  три  пуда  одной  рукой.
 У  него  было  широкое,  с  крупными  чертами  лицо  —  одно  из
тех,  которые  ничем  не  обращают  на  себя  внимания.  С  некоторо¬
го  времени  начала  пробиваться  борода  —  отовсюду  росли  от¬
дельные  длинные  волосы,  и  каждый  волос  завивался,  как  што¬
пор.  Тогда  он  завел  ножницы  и  срезал  бороду  начисто.
 Он  снова  открыл  глаза  и  увидел  Безайса,  сидевшего  на  ящи¬
ке  спиной  к  нему.  Безайс  читал  что-то.  Матвеев  потянулся,  рас¬
сеянно  скользнул  глазами  по  плакатам,  по  стенам  вагона,  за¬
литым  солнечным  блеском.  Печка  гудела,  и  веселый  огонь  рвал¬
ся  из  полуоткрытой  дверцы.  В  этот  момент  Матвеев  снова  взгля¬
нул  на  Безайса  и  вдруг  опешил.  Он  отчетливо  видел,  что  Безайс
с  увлечением  читал  его  записную  книжку  —  в  клеенчатом  пере¬
плете,  с  застежками,  с  надписью  в  углу:  «Товарищу  Матвееву
от  Н-ского  политотдела».
 Сначала  он  был  так  поражен,  что  остался  лежать  неподвиж¬
20

но.  Потом  одним  движением  он  вскочил  с  пола,  кинулся  к  Бе-
зайсу  и  вышиб  ногой  ящик  из-под  него.  Безайс  упал  на  пол,
Матвеев  нагнулся  и  вырвал  у  него  книжку  из  рук.  Мельком  он
взглянул  в  нее  и  понял,  что  все  пропало.  Надо  было  проснуться
раньше.
 Тяжело  дыша,  Безайс  поднялся  на  ноги.
 —  Это  я  считаю  подлостью  —  бросаться  на  человека  сза¬
ди,  —  сказал  он,  трогая  затылок.
 —  Скотина!
 —  Сам  скотина!  Ты  что,  с  ума  сошел?
 —  Поговори  еще!
 —  Сам  поговори!
 У  Матвеева  не  хватало  слов  —  черт  знает  почему.  Он  едва
удерживался  от  желания  снова  ударить  Безайса.  Они  молча  по¬
стояли,  глядя  друг  на  друга.  Безайс  выпятил  грудь.
 —  Могу  ли  я  узнать,  товарищ  Матвеев,  —  сказал  он  с  пре¬
увеличенной  и  подчеркнутой  вежливостью,  —  о  причинах  вашего
поведения?  Не  сочтите  мое  любопытство  назойливым,  но  вы  рас¬
шибли  мне  затылок.
 Матвеев  промолчал,  придумывая  ответ.  Ничего  не  выходило»
 —  Дура  собачья,  —  сказал  он  с  ударением.
 Он  спрятал  книжку  в  карман,  отошел  к  другому  ящику  к
сел.  Безайс  враждебно  глядел  на  него.
 —  Чтоб  этого  больше  не  повторялось.
 —  Чего?
 —  Этого  самого.  Чтобы  ты  не  совал  нос  в  мои  дела.  Комму¬
нисты  так  не  делают.  Нечестно  читать  чужие  письма  или  запис¬
ные  книжки.  Заведи  себе  сам  дневник  и  читай  сколько  угодно.
 —  Очень  оно  мне  нужно,  твое  барахло.  Я  читал  ее  через  си¬
лу,  эту  ужасную  чепуху  о  цветочках.  Кстати,  почему  ты  пи¬
шешь  «между  протчем»?  Думаешь,  что  так  красивее?
 —  Хочу  —  и  пишу.
 —  Ну-ну.  А  о  коммунистах  ты,  пожалуйста,  оставь.  «Нечест¬
но»!  Эта  мораль  засижена  мухами.  У  коммуниста  нет  таких  дел,
о  которых  он  не  мог  бы  сказать  своему  товарищу.  Он  обще¬
ственный  работник,  и  у  него  все  на  виду.  А  когда  влюбится
обыватель,  он  распускается  и  пишет  дневники...  да-а...  и  бросает¬
ся  на  людей...  и  вообще  становится  ослом.
 Матвеев  хмуро  посмотрел  на  него.
 —  Вот  я  сейчас  встану,  —  сказал  он,  плотоядно  облизыва¬
ясь.  —  Ты  бы  закрыл  рот,  знаешь.
 —  А  она  хорошенькая?
 —  Отстань.
 Тут  он  обиделся  совсем.  Спорить  было  невозможно,  потому
21

что  Безайс  имел  необычайный  дар  видеть  смешное  во  всем  и
мог  переспорить  кого  угодно.  А  Матвеев  не  умел  сразу  найти
острый  и  обидный  ответ.  Потирая  руки,  он  начал  его  выдумывать.
 Поезд  несся  мимо  туманных  гор,  дрожа  от  нетерпения.  На
стыках  рельсов  встряхивало,  и  толчок  отдавался  в  рояле  долгим
гудением.  Безайс  хотел  было  заняться  чем-нибудь,  но  случайно
потрогал  шишку  на  голове,  и  это  растравило  в  нем  сердце.
 —  Ах  скот!  —  прошептал  он.
 Он  откашлялся  и  сел  против  Матвеева.
 —  У  тебя,  однако,  тяжелый  характер,  —  начал  он,  ликуя
при  мысли,  как  он  его  сейчас  отделает.  —  Мне,  мужчине,  при¬
ходится  тяжело,  а  что  же  будет  с  ней,  с  этим  прекрасным,  неж¬
ным  цветком,  который  наивно  тянется  к  любви  и  свету?  С  цвета¬
ми,  брат,  обращение  особое.  Надо  уметь.  Дай  тебе,  такому,  цве¬
ток  —  много  ли  от  него  останется.
 Матвеев  мужественно  молчал  и  разглядывал  валявшийся  на
полу  окурок.
 —  Ты  сейчас  влюблен,  —  продолжал  Безайс,  —  и  я  пони¬
маю  твои  чувства.  Влюбленный  обязан  быть  немного  взволнован¬
ным,  но  ты,  по-моему,  чересчур  серьезно  взялся  за  дело.  Бросать
человека  головой  на  пол  —  вот  еще  новая  мода!  Если  б  ты  це¬
ловал  ее  локон,  смотрел  на  луну  или  немного  плакал  по  но¬
чам,  я  бы  слова  тебе  не  сказал.  Пожалуйста!  Но  расшибать
людям  головы  —  это  уже  никуда  не  годится.  Это  что  —  каж¬
дый  день  так  будет?  Я  чувствую,  что  такой  образ  жизни  подо¬
рвет  мое  здоровье,  и  я  зачахну,  прежде  чем  мы  доедем  до  Ха¬
баровска.  А  когда  придет  моя  мать,  и  протянет  к  тебе  морщини¬
стые  руки,  и  спросит  дрожащим  голосом,  что  стало  с  опорой  ее
старости,  —  что  ты  ответишь  ей,  чудовище?
 —  Ладно,  я  отдам  ей  все,  что  от  тебя  останется.
 Матвеев  взял  чайник,  налил  его  водой  и  поставил  на  печь.
Что  бы  там  ни  было,  но  завтракать  надо  всегда.  Он  нарезал  хлеб,
достал  ветчину,  яйца  и  разложил  все  на  ящике.  Потом  он  взялся
мыть  стаканы  —  Безайс  следил  за  ним,  он  вымыл  два  стакана.
Кончив  с  этим,  он  сел  и  принялся  есть.  Безайс  подумал  немно¬
го  и  тоже  подсел  к  ящику.
 Завтрак  прошел  в  молчании.  Они  делали  вид,  что  не  заме¬
чают  друг  друга.  На  Безайса  все  это  начало  действовать  угне¬
тающе.
 После  завтрака  он  отошел  к  окну  и  рассеянно  стал  смотреть
на  бегущий  мимо  пейзаж.  Камень  выпирал  отовсюду  —  красный,
как  мясо,  коричневый,  с  прожилками,  жженого  цвета,  иссечен¬
ный  глубокими  трещинами.  Бок  горы  был  глубоко  обрублен,  и
слои  породы  лежали,  как  обнаженные  мускулы.  В  лощинах  рос¬
22

ли  громадные  деревья,  мох  свисал  седыми  клочьями  с  веток,  по
красноватой  коре  серебрилась  изморозь.  С  гор  сбегали  вниз
по  склонам  крутые  каскады  льда,  и  солнечный  свет  дробился
в  них  нестерпимым  блеском.  Здесь  все  было  громадно,  необычай¬
но  и  подавляло  воображение.
 Безайсу  было  не  по  себе.  Он  не  чувствовал  себя  винова¬
тым  —  гораздо  хуже  бросаться  на  человека  сзади,  когда  он  это¬
го  не  ожидает.  Ему  впервые  пришлось  столкнуться  с  такими
тонкостями,  как  записная  книжка,  но  он  заранее  осудил  их.
Она  подвернулась  ему  под  руку,  и  он  открыл  ее  совершенно  спо¬
койно,  как  свою.  Но,  когда  он  был  сыт,  он  не  умел  сердиться  и
после  завтрака  всегда  чувствовал  приступ  добродушия.
 Он  отвернулся  от  окна  и  пошел  долбить  на  рояле  бесконеч¬
ный  мотив.  Потом  он  положил  на  пол  спичечный  коробок,  вы¬
нул  свой  нож  и  начал  бросать  его,  стараясь  пригвоздить  коробок
к  полу.  Раньше  нож  отлично  помогал  ему  убивать  время,  но  те¬
перь  это  было  похоже  скорее  на  тяжелую  работу,  чем  на  раз¬
влечение.
 Поезд  внезапно  стал,  Пришел  озябший  народоармеец  и  по¬
звал  их  грузить  дрова  на  паровоз.  Они  молча  оделись  и  вышли.
От  паровоза  до  поленницы  дров  стояла  цепь,  и  от  человека  к  че¬
ловеку  быстро  передавали  обледеневшие  поленья.  Безайс  и  Мат¬
веев  заняли  места  в  цели,  провалившись  в  снег  выше  колен,  и
принялись  за  работу.  Ветер  резал  кожу,  как  нож.  Через  час
дрова  были  нагружены,  и  все  бегом  бросились  к  поезду.
 Они  прибежали  в  вагон,  измученные  и  замерзшие.  Подбросив
дров,  они  присели  к  огню  и  вытянули  руки.  Около  дверцы  было
мало  места,  и  они  сидели  почти  вплотную.
 —  Я  устал  как  собака,  —  нерешительно  сказал  Безайс.
 —  Я  тоже,  —  поспешно  ответил  Матвеев.  —  От  такой  погоды
можно  сдохнуть.
 И  через  полчаса  спросил  его:
 —  Я  не  очень  двинул  тебя  тогда,  утром?
 —  Не  очень,  —  ответил  Безайс.
 Потом  они  молчали  до  самого  вечера,  когда  Матвеев,  сидя
около  раскаленной  печки,  рассказал  ему  все  —  с  самого  начала.
Это  было  длинно  —  он  рассказывал,  не  упуская  малейших  под¬
робностей,  объясняя  каждое  свое  движение.  Он  боялся,  что  Бе¬
зайс  не  поймет  самого  важного  и  будет  считать  его  ослом.  Все
было  необычайно  важно:  и  хруст  шагов,  и  морозное  молчание
ночи,  и  слабое  пожатие  ее  тонких  пальцев.
 В  клубе,  в  Чите,  когда  совершенно  нечего  было  делать,  ему
сунули  билет  на  студенческий  вечер.  Зевая,  он  одевался,  изги¬
баясь,  чтобы  разглядеть,  что  у  него  делается  сзади,  и  убеждал
23

Безайса  идти  вместо  него,  чтобы  не  пропадал  билет.  Безайс  ид¬
ти  не  хотел.
 В  большой  зале,  увешанной  сосновыми  гирляндами  и  флаж¬
ками,  бестолково  толкался  народ.  Распорядители  с  большими
красными  бантами  панически  бегали  по  зале.  Потушили  свет,
потом  зажгли  снова,  из-за  занавеса  высунулось  загримированное
лицо  и  попросило  передать  на  сцену  стул.  Стул  поплыл  над  го¬
ловами.  Снова  потух  свет,  и  началась  пьеса.
 К  рампе  расхлябанной  походкой  вышел  высокий,  щедро  за¬
гримированный  студент  и  в  длинном  монологе  объяснил,  что  его
заедает  среда.  Тут  Матвееву  захотелось  курить,  и  он  вспомнил,
что  забыл  папиросы  внизу,  в  кармане  пальто.  Он  спустился  за
ними,  пошел  в  курилку,  а  когда  вернулся  в  залу,  его  место  было
занято.  Тогда  он  пошел  в  читальню,  сел  в  угол  и  стал  читать
газеты.  Тут,  в  читальне,  он  встретился  с  ней,  и  потом  всякий  раз,
думая  о  первой  встрече,  он  вспоминал  ее  строгий  профиль
на  фоне  плакатов  и  надписи  —  «Просьба  не  шуметь».
 Его  способ  ухаживать  за  женщинами  был  однообразен  и  прост.
Он  пробовал  его  раньше,  и  если  ничего  не  удавалось,  то  он  сва¬
ливал  все  на  обстоятельства.  Ему  казалось,  что  женщина  не  мо¬
жет  полюбить  простого,  обыкновенного  мужчину.  Он  считал,  что
мужчина  для  того,  чтобы  нравиться,  должен  быть  хоть  немного
загадочным.
 Сам  он  загадочным  не  был  —  он  был  слишком  здоров  для
этого.  Но,  ухаживая  за  девушками,  он  старался  казаться  если  не
загадочным,  то  по  меньшей  мере  странным.  «Нет,  —  говорил
он,  —  цветы  мне  не  нравятся,  —  у  них  глупый  вид.  Музыка?
И  музыка  мне  тоже  не  нравится».
 Но  она  сразу  смешала  ему  игру.
 —  Ты  медведь,  —  сказала  она,  когда  они,  взявшись  под  ру¬
ку,  вышли  в  коридор.  —  Вот  ты  опять  наступаешь  мне  на  ногу.
 Это  она  первая  назвала  его  на  «ты».
 —  Я  не  привык  ходить  с  женщинами,  —  ответил  он.
 —  Отчего?
 —  Да  так  как-то  выходило.
 —  Может  быть,  они  с  тобой  не  ходили?
 —  Нет,  мне  самому  они  не  нравились.
 Она  мельком  взглянула  на  него.
 —  Это  очень  однообразно  —  все  так  говорят.  А  Семенов  го¬
ворит  даже,  что  на  женщин  он  не  может  смотреть  без  скуки.
 —  Кто  такой  Семенов?
 —  Один  человек,  такой  белобрысый.  Ты  era  не  знаешь.  Он
очень  пошлый  парень,  и  у  него  мокрые  губы.
 Матвеев  задержал  шаги.
 24

—  Откуда  1Ы  знаешь,  какие  у  него  губы?
 Она  тряхнула  стрижеными  волосами.
 —  Не  все  ли  тебе  равно?  Он  лез  целоваться.
 —  Ну,  а  ты?
 —  Я  его  ударила.
 Матвеев  говорил,  что  самое  красивое  в  ней  были  глаза:  тем¬
ные,  с  длинными  ресницами.
 —  Они  ударили  мне  в  голову,  —  объяснял  он.
 Из  полуоткрытой  двери  на  ее  лицо  сбоку  падал  свет.  У  нее
были  черные  волосы,  остриженные  так  коротко,  что  шея  оста¬
валась  совершенно  открытой.  Она  нравилась  ему  вся  —  и  ее
смуглая  кожа,  и  небольшой  яркий  рот,  и  стройная  фигура.
 Они  прошли  несколько  шагов.
 —  По  щеке?  —  спросил  он  машинально.
 —  Нет,  по  лбу,  он  успел  отвернуться.  Но  ты,  однако,  любо¬
пытный.
 —  Вот  чего  про  меня  нельзя  сказать!  Заметь:  я  даже  не
спросил  тебя,  что  ты  делаешь  здесь,  в  Чите.
 —  Я  учусь  в  институте  и  работаю  в  женотделе,  в  мастерских
Чита-вторая.  Но  сама  я  из  Хабаронска  и  скоро  еду  туда.  Там
у  меня  мать.
 —  Вот  как,  —  сказал  он,  что-то  обдумывая.  —  Когда  ты
едешь?
 —  Послезавтра.
 —  Ты  никак  не  можешь  поехать  позже?  Через  неделю?
 —  Нет,  не  могу.
 Они  ходили  по  коридору  под  пыльным  светом  электрической
лампочки  и  разговаривали.  Она  держала  его  под  руку,  курила  и
смеялась  громко,  на  весь  коридор.  На  них  оглядывались,  улы¬
баясь,  и  Матвеев  чувствовал  себя  немного  глупо.
 —  Наплевать,  —  сказала  она,  —  пускай  смотрят.
 Я  ругалась  в  райкоме  по-страшному,  —  говорила  она  не¬
много  позже,  —  чтобы  меня  не  назначали  на  эту  работу.  Не  люб¬
лю  я  возиться  с  женщинами  ужасно.  Вечные  разговоры
о  мужьях,  о  детях,  о  болезнях  —  надоело.  Особенно  о  детях.
Как  только  их  соберется  трое  или  четверо,  они  говорят  о  родах,
о  беременности,  о  кормлении.  И  оторвать  их  от  этого  прямо  не¬
возможно.  Это  нагоняет  на  меня  тоску.  Я  не  люблю  детей.
А  ты?
 Он  как-то  никогда  не  думал  об  этом,  любит  он  их  или  нет.
Но  он  довольно  охотно  щекотал  их  под  подбородком  или  под¬
брасывал  вверх,  если  они  не  плакали.
 —  Они  приходят  сами,  —  сказал  он  уклончиво,  —  как
дождь  или  снег.  И  с  этим  ничего  нельзя  поделать.
 25

Она  засмеялась.
 —  Можно.
 —  Но  мне  приходилось  слышать,  что  женщины  находят
в  этом  удовольствие.  У  меня  есть  даже  подозрение,  что  я  лю¬
бил  бы  своего  ребенка  —  толстую  розовую  каналью  в  коротких
штанишках.  Впрочем,  до  сих  пор  я  свободно  обходился  без  него.
 —  Да,  тебе  он,  может  быть,  и  понравился  бы,  потому
что  тебе  не  придется  носить  его  девять  месяцев  и  кормить
грудью.
 —  У  меня  нет  груди,  —  ответил  Матвеев  легкомысленно.
 —  Действительно,  большое  горе.  Но  тут  дело  не  только
в  кормлении.  Ребенок  —  это  семья.  А  семья  связывает.
 —  У  тебя  пальцы  горячие,  —  сказал  он,  —  очень  горячие.
Отчего  это?
 В  зале  аплодировали  и  двигали  стульями.  На  сцену  вышел
актер  в  широкой  блузе  с  бантом  и  престрогим  тоном  прочел
стихи  о  том,  что  смех  часто  скрывает  слезы  и  бичует  несправед¬
ливость.  Потом  он  запел  комические  куплеты  на  местные  темы.
 В  ИСПАНИИ  ЖИВУТ  ИСПАНЦЫ,  А  У  НАС  НАОБОРОТ...
 Домой  Матвеев  вернулся  в  каком-то  расслабленном  состоя¬
нии,  полный  смутной  радости  и  новых  слов.  Безайс  не  спал,  он
сидел  в  углу  с  палкою  около  крысиной  норы  и  зашипел  на  Мат¬
веева,  когда  тот  вошел.  Большая  крыса  лежала  на  стуле,  вытя¬
нув  простодушную  морду  и  свесив  голый  хвост.  По  комнате  тя¬
жело  плавал  табачный  дым.
 —  Ты  их  распугал,  —  сказал  Безайс,  вставая.  —  Топает  тут.
Эту  я  убил,  а  другая  удрала.  У  нее  чертовски  крепкое  телосло¬
жение,  я  так  хватил  ее  по  голове,  что  она  завертелась.  А  потом
встала  и  ушла  домой,  к  папе  и  маме.  Интересно,  как  они  про¬
ходят  через  каменный  пол?  Ну,  как  у  тебя?
 —  Ничего,  —  ответил  Матвеев,  застенчиво  хихикая.  —  Ниче¬
го  особенного.
 И  после  некоторой  паузы  спросил:
 —  Ты  любишь  детей,  Безайс?
 —  Ты  хочешь  меня  купить?  —  спросил  Безайс  подозри¬
тельно.  —  Новый  анекдот  какой-нибудь?
 —  Вовсе  нет.  Мне  просто  пришло  в  голову,  что  дети  —  это
неизбежное  зло.
 Безайс  был  в  каком-то  некстати  приподнятом  настроении.
Матвеев  лег  на  свой  стол  и  не  говорил  больше  ничего.  В  памяти
отчетливо  запечатлелось  ее  лицо  с  поднятыми  на  него  глазами
26

и  смеющимся  ртом  —  так  она  смотрела  на  него,  когда  они  про¬
щались  у  дверей  общежития.
 На  другой  день  вечером  он  пошел  к  ней.  В  ее  комнате,  где
она  жила  с  двумя  подругами,  было  холодно  и  неуютно.  На  полу
валялся  сор,  пахло  табачным  дымом,  со  стены  строго  смотрел
старый  Маркс.  Подоконник  был  завален  бумагой  и  немытой  по¬
судой.  Девушки,  все  три,  были  одеты  одинаково,  в  темные  юбки
и  блузы  с  карманами,  и  это  сообщало  всей  комнате  нежилой,  ка¬
зарменный  вид.  Одна  из  них,  курчавая,  в  пенсне  на  коротком
круглом  носу,  лежала  на  кровати  с  молодым  парнем,  и  они  вме¬
сте  читали  одну  книгу.  В  комнате  был  дым,  топилась  низкая
безобразная  печка,  протянувшая  в  форточку  ржавую  трубу.
 На  улице  слабо  переливался  звездный  свет.  Они  шли  рядом,
тесно  переплетя  пальцы.  Неизвестно  зачем  Матвеев  заговорил
вдруг  о  своем  детстве,  о  том,  как  выдрали  его  в  первый  раз  и,
рычащего,  бросили  в  угол  на  кучу  стружек;  о  том,  как  отец
после  получки  пьяный  приходил  домой,  останавливался  посреди
комнаты  и  говорил  с  достоинством:
 —  Одна  минута  перерыва!  Топ-пай,  топ-пай,  шевели  ногой!
 И  с  веселым  презрением  плевал  на  пол.
 Потом  он  стал  рассказывать,  как  споили  его  пьяные  масте¬
ровые,  бросили  вечером  посреди  улицы,  и  собаки  лизали  ему
лицо  и  руки.  Он  внезапно  замолчал  на  полуслове.  «Зачем  я  это
все  рассказывал?  —  подумал  он.  —  Точно  хочу  ее  разжало¬
бить».
 Несколько  шагов  они  прошли  молча.
 —  Они  живы  у  тебя?  —  спросила  она.
 —  Живы.
 —  А  у  меня  жива  только  мать.  Отец  умер.  Ну,  я  ей  не  да¬
вала  такой  воли,  —  попробовала  бы  она  меня  побить.
 —  А  что  бы  ты  с  ней  сделала?
 —  Я?  Не  знаю.  Да  она  сама  не  посмела  бы.  Мать  меня  по¬
баивается.  О,  я  с  ней  не  развожу  нежностей.  Лучше  разговари¬
вать  с  ними  прямо.  Я  ей  так  и  сказала:  «Мама,  ты  меня  свя¬
зываешь  по  рукам  и  ногам».  Это  когда  она  начала  говорить,
что  я  прихожу  домой  в  час  ночи.  «Я  от  тебя  уйду,  потому  что
ты  не  понимаешь  моих  запросов.  У  меня  есть  работа,  есть  новая
среда,  и  я  буду  приходить  домой,  когда  хочу».  Она,  конечно,
начала  плакать.  «Я,  —  говорит,  —  твоя  мать,  я  тебя  родила».
Несколько  дней  шел  этот  скандал.  «Мама,  —  сказала  я  ей,  —
я  ведь  не  просила  меня  рожать.  Это  вы  с  папой  выдумали,  а  я
тут  ни  при  чем».  А  в  этот  день  совсем  не  пришла  домой,  ноче¬
вала  в  клубе.  На  другое  утро  она  была  как  шелковая.
 —  Ну  и  как  же  теперь?
 27

—  Никак.  Я  ее  не  замечаю.
 Матвееву  что-то  не  нравился  этот  разговор.  Родители  были
его  слабым  местом.  Всякий  раз,  когда  он  приходил  домой,
в  низкие  комнаты  с  тополями  и  вишнями  под  окнами,  ему  стано¬
вилось  как-то  совестно  и  тоскливо.  Отец  поседел  и  ходил  шарка¬
ющей  походкой,  у  матери  опухали  ноги.  Когда  жизнь  прожита
и  старость  глядит  выцветшими  глазами,  что  еще  делать  лю¬
дям,  как  не  гордиться  сыном?  Вокруг  него  в  семье  установился
культ  обожания,  и  Матвеев  чувствовал  всю  его  тяжесть.  На
каждом  митинге,  где  он  выступал,  он  видел  отца  в  мешковатом
праздничном  пиджаке  и  мать  в  шали  с  цветами  —  они  сидели
смешные,  торжественные,  распираемые  гордостью  за  своего  не¬
обыкновенного,  умного  сына.  Их  жизнь  брела  в  сумерках,  в  ис¬
топленных  комнатах,  и  карточки  на  керосин,  на  хлеб,  на  мон¬
пансье  стояли  неутомимыми  призраками.  Отец  все  еще  работал
в  мастерских  на  своей  собачьей  работе,  которая  выжимает  че¬
ловека,  как  мокрое  белье.  Мысль  о  сыне  помогала  им  жить.
Матвеев  знал,  что  мать  собирает  черновики  его  тезисов  и  по  ве¬
черам  за  морковным  чаем  долго  читает  отцу  о  системе  клубного
воспитания  или  о  работе  с  допризывниками.  Он  ничего  не  мог  им
дать,  его  время  и  мысли  целиком  отнимала  работа,  и  перед  ста¬
риками  Матвеев  всегда  чувствовал  себя  неловко  и  совестно.
 И  он  перевел  разговор  на  другую  тему:
 —  У  вас,  в  Хабаровске,  тоже  такой  мороз,  как  здесь?
 —  Нет,  у  нас  теплей.  Но  у  нас  ветер  и  туманы.  Осенью  бы¬
вает  плохо:  туман  такой  густой,  что  ничего  не  видно.  Здесь  я
мерзну  ужасно,  у  меня  сейчас  пальцы  как  лед.
 —  Я  их  согрею,  —  сказал  Матвеев  решительно.
 Он  взял  ее  руки,  прижал  к  губам  и  стал  согревать  их  дыха¬
нием.  Она  не  отнимала  их  у  него.  Тогда  он  быстро  нагнулся  и
поцеловал  ее  в  холодные  губы.
 Она  слабо  вскрикнула.
 —  Можешь  меня  ударить,  —  сказал  он,  тяжело  дыша.  —
Я  не  буду  отвертываться.
 Не  знаю,  как  это  получилось,  —  говорил  он  Безайсу,  —
точно  меня  кто-то  толкнул.
 Она  молчала,  ожидая,  что  он  опять  поцелует  ее.  Но  у  него
не  хватало  духа.  Он  переступил  с  ноги  на  ногу.
 —  Ты  думаешь,  что  это  очень  хорошо?  —  спросила  она.
 —  Это  неплохо,  —  ответил  он,  робко  ежась,  —  совсем  не¬
плохо.  Мне  еще  хочется.
 Она  не  испугалась  и  не  рассердилась,  в  ее  глазах  дрожали
любопытство  и  смех.
 —  Ты  будешь  говорить,  что  ты  меня  любишь?
 28

—  Да,  —  ответил  он.  —  Я  тебя  очень  люблю  —  больше
всего.  Ты  мне  важнее  всего  на  свете...
 Но  он  всегда  был  немного  педантом.
 —  Кроме  партии,  —  добавил  он  добросовестно.
 Она  засмеялась.
 —  Я  не  верю  этому.  Так  никогда  не  бывает.  Нельзя  влюб¬
ляться  с  первого  взгляда,  а  если  можно,  то  этого  надо  избе¬
гать.  Самое  важное  в  жизни  —  это  сначала  работа,  потом  еда,
потом  отдых  и,  наконец,  любовь.  Без  первых  трех  вещей  жить
нельзя,  а  без  твоих  поцелуев  я  могла  бы  обойтись.
 —  А  я  не  мог  бы.
 —  Но  ведь  до  прошлого  вечера  ты  даже  не  видел  меня.  Как
же  ты  обходился?
 —  Ну  что  ж  из  этого?  Если  б  я  увидел  тебя  позавчера,  я
тогда  и  влюбился  бы.
 —  Правда?
 —  Честное  слово.
 Дверь  открылась.  Вышла  группа  девушек,  смеясь  и  перего¬
вариваясь.  Они  спустились  с  крыльца  и  пошли,  оглядываясь
на  Матвеева.
 —  Слушай,  —  сказал  он,  нагнувшись  вперед,  —  я  скажу
все  сразу.  Давай  покончим  с  этим.  Через  неделю  я  еду  в  Хаба¬
ровск,  а  оттуда  на  юг,  в  Приморье.  Едем  вместе.
 Она  смотрела  на  него,  и  звездный  свет  отражался  в  ее  гла¬
зах.
 —  Милая,  поедем.  Я  не  буду  тебя  обманывать,  конечно,
я  уеду  и  без  тебя.  Но  я  буду  очень  счастлив,  если  ты  согла¬
сишься.  Может  быть,  это  не  самое  важное,  но  для  меня  это
очень  важно.
 Он  схватил  ее  за  плечи  и  встряхнул  так,  что  голова  ее  от¬
кинулась  назад.  Она  молчала.  Тогда  он  прижал  ее  к  себе  и
несколько  раз,  не  разбирая,  поцеловал  в  лицо  и  в  пушистую
беличью  шапку.
 —  Но  ты  совсем  не  знаешь  меня,  —  прошептала  она.
 Он  добрался  до  ее  шеи,  и  теплая  кожа  мягко  поддавалась
его  губам.
 —  Чепуха,  —  сказал  он  взволнованно.  —  Мы  еще  увидим
хорошее  время.  Это  почему  пуговица  тут?
 —  Ты  знаешь  —  я  не  девушка,  —  сказала  она  еще  тише.
 —  Мне  это  все  равно,  —  ответил  он.
 Но,  рассказывая  Безайсу,  он  пропустил  все  это.  Он  не  при¬
давал  большого  значения  таким  вещам,  но  думал,  что  лучше
не  болтать  о  них.
 Потом  они  ходили  всю  ночь  по  морозным,  звонким  улицам
29

и  целовались.  Он  ощущал,  как  бьется  ее  сердце  у  него  под  ру¬
кой,  и  чувствовал  себя  способным  на  отчаянные  вещи.  Он  был
так  полон  счастья,  что  сначала  отвечал  ей  невпопад.  А  она  го¬
ворила  об  их  будущей  жизни,  о  любви,  о  работе.  Он  кивал  го¬
ловой  и  соглашался  со  всем.
 Ждать  Матвеева  она  не  могла.  У  нее  был  уже  взят  би¬
лет,  и  знакомый  комиссар  обещал  довезти  ее  до  самого  Хаба¬
ровска.
 —  Это  необходимо,  —  сказала  она,  когда  Матвеев  начал
просить  ее  ехать  вместе,  и  он  замолчал,  почувствовав,  что  луч¬
ше  не  спорить.  Было  решено,  что  Матвеев  встретит  ее  в  Хаба¬
ровске,  и  оттуда  они  поедут  дальше,  в  Приморье.
 —  Институт  подождет,  —  сказала  она  смеясь.
 Потом  они  заговорили  о  Москве,  о  том,  как  хорошо  будет
приехать  туда,  когда  кончатся  фронты,  чтобы  вместе  учиться,
ходить  в  театры  и  готовить  обед  на  примусе.
 —  Если  б  можно  было,  —  сказала  она,  —  я  бы  хотела
жить  на  разных  квартирах.  Так  мы  никогда  не  надоели  бы
ДРУГ  другу.  Я  приходила  бы  к  тебе,  ты  ко  мне.  Правда?
 —  По-моему,  это  было  бы  отлично,  —  ответил  он,  искренне
стараясь  поверить  в  это.
 Было  плохо  только  одно,  но  тут  был  виноват  он  сам.  У  не¬
го  никак  не  выходили  нежные  слова,  он  не  умел  их  выгова¬
ривать.  Он  называл  ее  дорогой  и  милой,  но  это  были  суконные,
пресные  слова,  которыми  можно  назвать  даже  кошку.  Несколь¬
ко  раз  он  порывался  сказать  какое-нибудь  самое  глупое  слово  —
ну  пусть  даже  «сердечко»  или  «солнышко»,  но  ничего  не  выхо¬
дило.  Он  боялся,  что  это  будет  смешно.
 Было  темно,  и  потухали  фонари,  когда  они  снова  останови¬
лись  у  ее  дверей.
 —  Ну  прощай,  —  сказала  она,  отворяя  дверь.  —  Очень
поздно,  скоро  рассвет.  Ты  не  забудешь  адреса  в  Хабаровске?
Приходи  завтра  вечером  еще,  я  буду  ждать.
 —  До  свидания,  дорогая.  Но  ты  забыла  сказать  мне  об  од¬
ной  мелочи.
 —  О  чем?
 —  Ты  не  помнишь?
 —  Нет,  я  даже  не  знаю.
 —  Что  ты  меня  любишь.  Ты  так  и  не  сказала  мне  этого.
 Она  прижалась  к  нему.
 —  Очень  люблю.  Ты  доволен?
 —  Да.  Ну,  покойной  ночи,  моя...
 Он  запнулся.
 —  Моя  дорогая,  —  сказал  он,  сердясь  на  себя.
 30

безайс  и  романтика
 Амурская  дорога  построена  сравнительно  недавно.  Раньше,
когда  дороги  не  было,  от  Читы  до  Хабаровска  зимой  ездили  на
лошадях,  летом  по  Амуру  ходили  старые,  с  высокой  трубой  и
кормовым  колесом  пароходы,  вспугивая  в  прибрежных  камы¬
шах  бесчисленные  стаи  уток.  В  тайге  бурно  цвел  терпкий  лес¬
ной  виноград,  дикие  пчелы  гудели  над  дуплистыми  деревьями,
и  по  прелой  хвое  мягко  ходили  громадные  седые  лоси.  Осенью
по  Амуру  густой  стеной  шла  кета  метать  икру,  и  река  кишела
громадными  рыбами.  По  берегу  старатели  воровски  промывали
золото,  в  реках  ловили  жемчуг.  Здесь  были  свободные,  неме¬
реные  места,  и  земля  лежала  нетронутой  на  тысячи  верст.
 Дорога  пошла  напролом,  через  болота  и  сопки.  Работали  по¬
луголые  китайцы,  бритые  каторжники.  Топоры  врубались  в  гус¬
тую  чащу  деревьев,  и  тучи  комаров  звенёли  над  кострами.  На
девственную  землю  клали  шпалы,  в  стволы  деревьев  ввинчива¬
ли  фарфоровые  стаканчики  телеграфа.  Потом  приехал  губерна¬
тор  и  перерезал  ножницами  протянутые  через  полотно  трехцвет¬
ные  ленты.  Дорога  была  открыта.
 А  потом  ее  рвали  белые,  рвали  красные.
 Из  сырых  таежных  недр  выходили  солдаты  в  полушубках  не¬
известных  полков,  резали  провода,  развинчивали  рельсы,  вбива¬
ли  костыли  и  снова  исчезали  в  тайге.  Гнили  и  выкрашивались
шпалы.  На  забытых  полустанках  из  пола  росла  рыжая  трава,
п  ветер  трепал  на  стенах  расписания  поездов.  В  тупиках  ржа¬
вели  паровозы  с  продавленными  боками.
 —  Я  знаю  многих,  —  говорил  Безайс,  —  которые  будут
завидовать  нам  от  всего  сердца.  Сейчас  у  нас  что-то  вроде  кани¬
кул.  Там,  в  России,  фронты  кончились,  и  люди  взялись  за  дру¬
гие  дела.  Я  видел  своими  глазами,  как  на  вокзалах  ставили
плевательницы  и  брали  штраф,  если  ты  бросаешь  окурок  на
лол.  Это  веселое,  бестолковое  время,  когда  утром  работали,  а
вечером  шли  к  мосту  на  перестрелку  с  бандитами,  там  кончи¬
лось.  А  мы  взяли  и  опять  уехали  в  девятнадцатый  год.
Опять  фронт,  белые  и  все  это.
 Они  лежали  на  полу  на  шинелях,  опершись  на  локти,  и  спо¬
рили  с  самого  утра  обо  всем,  что  попадалось  на  глаза.  Это
был  удобный  комнатный  спорт,  тем  более  удобный,  что  не  на¬
до  было  даже  вставать  с  места.  Поезд  стоял  с  утра  на  каком-то
полустанке.  Три  часа  они  убили  на  разговор  о  том,  зачем  на
телеграфных  столбах  нарисованы  цифры  и  что  они  значат.  Им
было  это  решительно  все  равно,  но  они  спорили  с  азартом.
 За  окном  блестело  холодное  солнце.  На  печке  закипал  чай.
 31

Безайс  говорил  теперь  о  прошедших  военных  годах.  Это  время
ему  нравилось,  и  он  не  променял  бы  его  ни  на  какое  другое.
Разумеется,  нельзя  воевать  вечно,  но  от  этого  ничего  не  меня¬
ется.  Такое  время,  говорил  он,  бывает  раз  в  столетие,  и  люди
будут  жалеть,  что  не  родились  раньше.  Тысячи  людей  готовили
революцию,  работали  для  нее  как  бешеные,  надеялись  —  и
умерли,  ничего  не  дождавшись.  Все  это  досталось  им  —  Безай-
су,  Матвееву  и  другим,  которые  родились  вовремя.  Всю  черную
работу  сделали  до  них,  а  они  снимают  сливки  с  целого  столе¬
тия.  Их  время  —  самое  блестящее,  самое  благородное  время.
Взять  городишко  Безайса  —  скверный,  грязный,  с  бесконечны¬
ми  заборами,  с  церквами  и  Дворянской  улицей.  А  ведь  он  ки¬
пел,  и  каждая  из  его  самых  скверных  улиц  отмечена  смер¬
тями  и  победами.  На  этой  Дворянской,  где  раньше  грызли  се¬
мечки  и  продавали  ириски,  один  парень  из  наробраза  выпус¬
тил  в  белых  шесть  пуль,  а  седьмой  убил  себя.  Безайс  его
знал  —  он  косил  глазами  и  рассказывал  глупейшие  армянские
анекдоты.  Живи  он  в  другое  время,  из  него  вышел  бы  уездный
хлыщ,  а  впоследствии  степенный  отец  семейства.  А  в  наше  вре¬
мя  он  умер  героем.  Был  и  другой  —  заведующий  музыкальным
техникумом.  Это  был  толстенный,  добродушный  человек  в  ши¬
роких  штанах.  Он  обучал  в  своем  техникуме  несколько  дево¬
чек  бренчать  на  рояле  «Чижика»  и  называл  это  новым  искус¬
ством.
 А  когда  брали  город  у  белых,  он  отбил  пулемет  и  взял  в
плен  троих.  Никогда  в  жизни  он  не  делал  ничего  подобного  и
после  сам  не  мог  понять,  как  это  вышло.
 И  он  много  знал  таких  примеров,  когда  самые  обыкновен¬
ные,  скучные  люди  вдруг  совершали  героические  поступки.
Это  время  облагораживает  людей  и  дает  новый  цвет  вещам.  Те¬
перь  в  самом  захолустном,  засиженном  мухами  городишке  есть
свои  герои,  мученики  и  победы.  Раньше  дома,  деревья,  улицы
существовали  сами  по  себе,  а  теперь  они  взяты  с  бою,  и  каж¬
дый  уличный  столб  является  добычей.
 И  если  бы  Безайс  мог  выбирать,  когда  жить  —  сейчас  или
при  коммунизме,  он,  не  задумываясь,  выбрал  бы  нынешнее  вре¬
мя.
 —  Коммунизм,  —  сказал  он,  —  будет  продолжаться,  может
быть,  сотни  лет,  а  эти  годы  уже  кончаются,  и  мы  с  тобой  сей¬
час  гонимся  за  ними,  чтобы  взглянуть  на  них  в  последний  раз.
Это  последнее  (придание,  они  уходят  —  и  восемнадцатый,
и  девятнадцатый,  и  двадцатый.  Их  дело  кончено,  они  стоят  в
передней,  надевают  калоши  и  говорят:  «Ну,  ребята,  всего  хоро¬
шего».
 32

Матвеев  приготовился  было  возражать,  но  в  это  время  вски¬
пел  чай.  Они  сели  завтракать,  потом  снова  повалились  на  ши-
нели  и  пролежали  несколько  часов.  Поезд  все  еще  не  трогался.
 —  Надо  бы  пойти  посмотреть,  в  чем  дело,  —  сказал  нако¬
нец  Матвеев.  —  С  самого  утра  стоит,  проклятый.
 —  Вот  ты  и  пойди.
 —  Я  не  нанимался  ходить.  А  тебе  трудно  встать?
 —  Может  быть,  и  нетрудно.  Но  мне  неприятно  смотреть  на
твое  безделье.  Вместо  того  чтобы  безнравственно  валяться  и
прожигать  жизнь,  ты  бы  за  водой  сходил.  Чья  сегодня  очередь?
 —  За  йОдой  я  схожу,  не  беспокойся.  А  вот  надо  пойти  на
станцию  и  узнать,  почему  мы  стоим.  Пойди,  Безайс,  не  валяй
дурака
 —  Вот  еще!  Сам  пойди.
 Они  препирались  еще  несколько  минут,  но  так  и  не  по¬
шли.
 —  Я  не  намерен  убивать  себя  работой,  пока  ты  будешь  ва¬
ляться,  —  заявил  Безайс.
 Тогда  Матвеев  отвернулся  и  заснул.  Безайс  подождал  не¬
много,  сел  за  рояль,  сыграл  марш  покойников,  потом  разбудил
Матвеева,  чтобы  он  пошел  на  станцию,  но  Матвеев  опять  за¬
снул.  От  него  невозможно  было  добиться  ни  одного  разумного
слова.  Безайс  лег  около  печки  и,  разглядывая  символическую
девицу  на  плакате,  начал  обдумывать,  сколько  метров  сделала
минутная  стрелка  его  часов  со  времени  отъезда  из  Москвы.
 —  Предположим,  —  напряженно  шептал  он,  —  что  часы  в
окружности  пять  сантиметров.  Так.  Значит,  в  день  стрелка  про¬
ходит  сто  двадцать  сантиметров.  Хорошо.  Значит,  в  месяц  она
проходит...
 Он  долго  трудился,  умножая,  но  путался  в  нулях  и  прини¬
мался  умножать  сначала.  Выходило,  что  стрелка  прошла  три¬
дцать  шесть  метров.  Он  снова  начал  будить  Матвеева  —  толкал
его,  перекатывал  с  боку  на  бок  и  хлопал  ладонями  над  ухом.
 —  Знаешь,  с  момента  отъезда  из  Москвы  минутная  стрелка
моих  часов  прошла  тридцать  шесть  метров,  —  торопливо  ска¬
зал  он,  когда  Матвеев  приоткрыл  глаза.
 —  Я  так  и  думал,  —  пробормотал  Матвеев,  снова  засыпая.
 Это  становилось  совсем  скучным.  Подождав  немного,  Безайс
решил  пойти  на  станцию.  Он  встал,  оделся  и  вылез  из  вагона,
но  через  минуту  ворвался  обратно  и  набросился  на  Матвеева.
 —  Вставай!  —  кричал  он  изо  всех  сил.  —  Вставай  сейчас
же,  слышишь?  Мы  с  тобой  поезд  проспали!  Да  очнись  ты!  Он
ушел.
 —  Кто  ушел?
 3  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь*,  том  4 	33

—  Поезд.
 —  Куда?
 —  Ну  я  почем  знаю?  Наверное,  в  Хабаровск.
 Матвеев  опять  лег.
 —  Знаем  мы  эти  шутки,  —  сказал  он  с  глубокой  уверен¬
ностью.  —  Это  для  дураков.
 —  Да  честное  слово,  я  тебе  говорю!  Поворачивайся  скорей.
Паш  вагон  стоит  совершенно  один,  а  поезда  нет.
 Матвеев  сел.
 —  Безайс,  ты  врешь,  —  сказал  он  с  беспокойством.
 —  Ну  пойди  и  посмотри.
 Матвеев  оделся,  вышел  и  увидел,  что  Безайс  говорил  прав¬
ду.  Поезда  не  было  —  их  вагон  стоял  на  путях  один,  и  негры
скалили  зубы,  точно  потешаясь  над  ними.  Напротив  стояла  кро¬
шечная  станция  с  ржавой  вывеской  и  зеленым  колоколом,  за¬
метенная  снегом  почти  до  крыши;  вокруг,  насколько  хватал
глаз,  были  снег  и  горы.
 Вдвоем  они  кинулись  на  станцию,  ворвались  в  ободранную
комнату  и  нашли  там  высохшего,  морщинистого  человека  с
большими  круглыми  ушами.  Он  возился  на  полу,  починяя  та¬
буретку,  и  весь  был  увешан  стружками.  В  углу,  за  невысокой
загородкой,  стояла  серая  коза  и  жевала  сено.
 —  Кто  отцепил  вагон?  —  заревел  Матвеев.  —  Вы  кто  та¬
кой?  Где  комендант?
 Человек  поднялся  на  четвереньки  и  взглянул  на  них  сума¬
сшедшими  глазами.
 —  Кто  отцепил  вагон,  я  спрашиваю?
 Они  напугали  дежурного  своим  криком,  мандатами  и  буй¬
ными  требованиями.  На  забытом,  потерянном  в  снегах  полу¬
станке  давно  уже  никто  не  говорил  громким  голосом.  Они  сва¬
лились  сюда,  как  внезапное  бедствие,  и  перевернули  вверх  дном
тихий  зимний  день.
 —  Сию  минуту,  —  говорил  дежурный,  стараясь  скрыть
волнение  неловкой  и  жалкой  улыбкой.  —  Только  одну  минутку.
 Он  ушел,  шаркая  подошвами,  и  вскоре  вытащил  заспанного
мужчину  с  большой  бородой.  Мужчина  застегивал  подтяжки  и
зевал,  показывая  страшные  зубы.
 —  Ну  отцепили,  —  говорил  он,  закрывая  ладонью  рот.  —
Чего?  Ну  я  отцепил.  Потому  что  рессора  сломалась.  Значит,
нужно.  Тележка  вся  на  левую  сторону  села.
 —  Какая  рессора?
 —  Какая  —  обыкновенная.
 —  Так  почему  вы  нас  не  разбудили?
 —  Вот  и  не  разбудили.
 34

Матвеев  записал  его  фамилию,  пригрозил  ему  судом,  штра¬
фом  и  принудительными  работами,  после  чего  тот  ушел  снова
спать.  От  дежурного  они  узнали,  как  приблизительно  было  де¬
ло.  С  поспешной  и  неловкой  вежливостью  он  объяснил,  что  по¬
езд  пришел  на  рассвете,  что  от  лопнувшей  рессоры  вагон  осел
набок  и  дальше  идти  не  мог.  Двери  были  заперты  —  это  прав¬
да,  Матвеев  на  ночь  сам  запирал  двери,  вагон  отцепили  и
отвели  на  запасную  ветку.  Он  соглашался,  что  беспорядки  есть,
но  что  он  не  виноват;  что  же  касается  козы,  поставленной  в
служебное  помещение  на  время  холодов,  то  ее  он  обещал  уб¬
рать  непременно.  Всей  фигурой  и  выражением  лица  он  старался
подчеркнуть  личную  непричастность  к  событиям.
 Они  вернулись  с  дежурным  к  вагону  и  осмотрели  рессору,
придираясь  к  каждой  мелочи.  Потом  дежурный  ушел  к  себе,  а
они  залезли  в  вагон,  оглушенные  всем  этим.  Было  уже  время
обеда,  но  им  не  хотелось  ни  пить,  ни  есть.  Через  некоторое
время  Безайс  опять  побежал  на  станцию  ругать  дежурного.  Он
был  особенно  раздражен  тем,  что  все  объяснялось  так  обыкно¬
венно  и  просто.  Ему  было  бы  легче,  если  бы  произошел  взрыв,
ураган  или  крушение  поезда.  Но  выбрасывать  людей  на  без¬
вестном  полустанке  ради  сломанной  рессоры  казалось  ему  во¬
пиющей  несправедливостью.
 День  прошел  плохо.  На  безоблачном  небе  полыхало  солн¬
це,  освещая  широкий  снежный  простор.  Они  пообедали  молча,
не  глядя  друг  на  друга;  пошли  на  станцию  узнавать,  когда
придет  следующий  поезд.  Там  ничего  не  знали.
 —  Поездов  не  предвидится,  может  быть,  накатит  какой-ни¬
будь  случайный,  —  сказал  им  дежурный.
 На  вокзалах  Безайса  всегда  охватывала  тоска.  Его  угнетала
обстановка,  точно  кто-то  нарочно  собирал  сюда  самую  пыль¬
ную,  выцветшую  бумагу,  самые  мутные  лампы,  самых  скуч¬
ных  людей.  Он  прочел  до  конца  висевшую  на  стене  конститу¬
цию  ДВР,  погладил  бесцельно  бродившую  кошку  и,  усевшись  у
стены,  стал  разглядывать  дежурного,  слегка  нажимая  веки
пальцами.  От  этого  дежурный  двоился  и,  качаясь,  уплывал
в  глубь  комнаты.
 А  вечером,  когда  они  сидели  в  своем  вагоне  около  потухаю¬
щей  печки  и  вполголоса  ругали  и  дежурного  и  рессору,  не¬
ожиданно  пришел  поезд.  Большой,  черный,  без  фонарей,  он
стремительно  вылетел  из-за  поворота  и,  фыркая,  остановился
около  станции.  Безайс  и  Матвеев  долго  бегали  около  запломби¬
рованных  вагонов  с  боеприпасами,  просились  в  теплушку,  где
помещалась  сопровождавшая  состав  охрана,  но  их  туда  не  пус¬
тили  и  послали  в  последние  вагоны,  в  которых  ехал  какой-то
3*
 35

партизанский  отряд.  Оттуда  глухо  доносились  крики  и  визг
гармошки,  из  труб  густо  валил  черный  дым.
 Гремя  котелками,  они  побежали  к  концу  поезда  и  постуча¬
лись.  Дверь  теплушки  слегка  приоткрылась,  бросив  полосу
света  в  снежную  темноту.
 —  Вы  кто?
 —  Командированные,  —  ответил  Матвеев.
 —  Документы  есть?
 —  Есть.
 За  дверью  помолчали.
 —  А  вы  не  жиды?  —  крикнул  из  глубины  чей-то  веселый
бас.
 —  Нет.
 —  Ну  лезьте.
 Они  разом  бросились  в  дверь,  боясь,  как  бы  там  не  переду¬
мали.  От  теплого,  спертого  воздуха,  от  раскаленной  печки,  от
говора  и  смеха  людей  повеяло  почти  домашним  уютом.
 Коптящая  лампа  освещала  путаницу  людей,  мешков  и  ору¬
жия.  На  белых  сосновых  нарах  лежали  и  сидели,  свесив  босые
ноги  вниз,  полуодетые  от  жары  люди  с  бомбами  и  револьвера¬
ми  на  поясах.  Внизу,  под  нарами,  перекатывались  банки  кон¬
сервов,  около  стены  была  сложена  высокая  груда  хлебных  бу¬
ханок.  У  печки  на  мешках  сидели  женщины  и  грызли  кедро¬
вые  орехи.  Матвеев  и  Безайс  устроились  на  каких-то  ящиках  у
двери  и  огляделись.
 На  нарах  азартно  играли  в  карты,  около  свечки  на  листе
газеты  рос  банк  из  медной  и  серебряной  мелочи.  В  стороне  об¬
росший  бородой  партизан  неумелыми  руками  складывал  бу¬
мажного  голубя.  Здесь  были  собраны  всякие  люди:  молодые,
с  начесанными  на  лоб  чубами,  и  старые,  обкуренные  дымом
бородачи.  По  теплушке  шел  крепкий  спиртной  дух,  все  были
пьяны,  и  это  объединяло  их  —  молодых  и  старых,  —  как  братьев.
 Более  других  был  пьян  невысокий  худой  человек  с  желты¬
ми  глазами,  слонявшийся  по  вагону  из  конца  в  конец.  Осталь¬
ные  звали  его  Майбой.  Пепельные  мокрые  пряди  волос  падали
ему  на  лоб,  расстегнутая  от  жары  нижняя  рубаха  обнажала
впалую,  птичью  грудь.  Он  был  одет  в  оленьи  сапоги  мехом  на¬
ружу  и  брюки  офицерского  сукна,  сползавшие  от  тяжести  ви¬
севшего  на  поясе  нагана.
 Вся  его  невысокая  фигура  была  охвачена  жаждой  деятель¬
ности.  Он  искал  себе  занятие,  и  вагон  был  тесен  для  него.  Его
пальцы  сжимались  в  кулаки,  и  он  шептал  что-то  невнятное.
Шаря  по  карманам,  он  вытащил  кусок  веревки  и,  подойдя  к
огню,  стал  развязывать  узел.
 36

—  Нет,  ты  мне  сначала  докажи,  —  слышал  Матвеев  его  ше¬
пот.  —  Рубль  двадцать!  Это  дурак  сумеет  за  рубль  двадцать.
 Потом  он  заглянул  под  нары  и  потрогал  ногой  лежавшие
там  мешки.  Безделье  томило  его,  как  тяжесть.  Он  оглядывался,
пошатываясь,  когда  вдруг  внимание  его  привлекла  валявшаяся
на  полу  бумажка.  Неверными  шагами  Майба  подошел  и  попро¬
бовал  ее  поднять.  Покачнувшись,  он  едва  не  сел  на  печку  и  в
поисках  равновесия  ударился  головой  о  притолоку.  Некоторое
время  он  стоял  молча,  враждебно  рассматривая  притолоку,  а
затем  снова  нагнулся  за  бумажкой.
 Это  была  борьба  со  стихией.  Поезд  тронулся,  и  толчки  ваго¬
на  еще  больше  раскачивали  Майбу.  Лежавшие  на  нарах  повер¬
нулись  к  нему  и  с  любопытством  ждали,  чем  это  кончится.  Он
ловил  бумажку  яростно,  стиснув  зубы,  сосредоточенно  целился
рукой  и  снова  промахивался.  Раздражение  его  росло,  он
сердито  оглядывался  покрасневшими  глазами.  Казалось,  что  он
сейчас  схватит  ее,  но  в  последнюю  минуту  его  вдруг  бросало  в
сторону,  и  это  бесило  Майбу.  На  него  было  тяжело  смотреть.
Один  партизан  слез  с  нар,  поднял  бумажку  и  протянул  ее
Майбе.  Майба  дико  взглянул  на  него.
 —  Брось!  —  крикнул  он  изо  всех  сил.  —  Положи  ее  на
место,  паскуда!  Ты  что  за  холуй  выискался?  У  меня  в  отряде
холуев  нет!  Ложи  ее  на  место.
 Он  снова  начал  ловить  ее,  опрокинул  котелок  с  водой,  бо¬
ком  свалился  на  женщин,  как  вдруг  схватил  бумажку,  стара¬
ясь  вспомнить...  зачем  она  ему  понадобилась.  Наконец  он  по¬
дошел  к  печке,  открыл  дверцу  и  неловко  сунул  бумажку  в
огонь.
 Он  скромно  отошел  в  сторону  с  видом  человека,  выполнив¬
шего  тяжелый,  но  неизбежный  долг.  Это  сознание  привело  его
в  мирное  настроение.  Некоторое  время  он  стоял  тихо,  высмат¬
ривая  новое  занятие.  Когда  Матвеев  чувствовал  на  себе  взгляд
его  желтых  глаз,  ему  становилось  неприятно,  было  такое
ощущение,  точно  кто-то  царапает  ногтем  по  стеклу.
 Но  бездействие  уже  начало  тяготить  Майбу.  Он  снова  поша¬
рил  в  карманах,  вытащил  горсть  патронов  и  сунул  их  обратно.
Он  подошел  к  партизану,  сидевшему  на  нарах,  взял  бумажного
голубя  и  внимательно  его  осмотрел.
 —  Гуль-гуль-гуль,  —  сказал  он.
 Матвеев  смотрел  на  него  с  тоской,  ожидая,  что  он  еще  вы¬
кинет.
 К  ним  подсел  большой,  с  благообразным  мужицким  лицом
партизан.  Он  дышал  на  Матвеева  теплым  запахом  хлеба  и  спир¬
та,  разглядывал  Безайса  и  наконец  спросил:
 3?

—  Родственники?
 —  Нет,  —  сказал  Матвеев.
 —  Дружки,  значит?
 —  Ага-а.
 Он  опять  смотрел,  чему-то  улыбался  и  спрашивал:
 —  Откуда  едете?
 —  Из  Москвы.
 —  Так,  из  Москвы.
 Лампа  мерцала  мутным  огоньком,  придавая  всему  невыно¬
симо  скучный  вид.  Пламя  закручивалось  тонкой  струйкой  ко¬
поти.  Висевшие  на  стенах  винтовки  и  подсумки  глухо  звякали
в  такт  колесам.  Матвеев  начал  дремать.  Он  видел  много  вещей
сразу:  солнце,  вишневые  сады,  футбольное  поле,  на  котором
его  команда  дала  пить  проезжим  из  Седельска  ребятам.  Сквозь
колеблющуюся  дымку  сна  он  видел  опять  изгаженный  пол,
печку,  беспокойного  пьяного,  шатавшегося  по  вагону.  Теперь  он
стоял  около  женщины  и  вел  с  ней  вежливый  разговор.
 —  Ах,  сидите,  пожалуйста,  —  говорил  он,  качаясь  и  хва¬
тая  руками  воздух.  —  Ради  бога,  я  извиняюсь.  Будьте  любез¬
ны,  может  быть,  печь  немного  дымит?
 —  Так  дружки,  значит?  —  спрашивал,  широко  улыбаясь,
дядя  с  бородой.
 —  Да,  —  отвечал  Матвеев  сонно,  —  дружки.
 Великолепный  день  —  4  июля  1920  года.  Надолго  запом¬
нили  его  в  городе  —  день,  когда  загнали  голубую  седельскую
команду  и  выиграли  приз  междугородного  состязания.  Приз
был  сделан  из  глины  местным  скульптором  левого  направления
и  назывался  «Торжествующий  труд»  —  страшная  вещь,  на  ко¬
торую  нехорошо  было  смотреть.  Там  были  перемешаны  кубики,
ноги,  женские  груди,  колеса,  грабли  и  еще  что-то.  Комиссар
Всевобуча,  седой  красивый  старик,  поднес  команде  на  блюде
этот  глиняный  бред,  а  сзади  толпились  губвоенкомат,  губком
партии,  губком  комсомола,  гремела  музыка,  визжал  женотдел;
издали  в  толпе  Матвеев  видел  отца  и  мать,  сошедших  с  ума  от
радости.  Потом  команда  пошла  по  городу  —  тяжелые  парни  с
крепкими  затылками,  похожие,  как  дети  одной  матери.  Здесь
были  собраны  лучшие  в  городе  —  самые  широкие  плечи,  вы¬
пуклые  груди,  руки  атлетов  и  бойцов.  И  Матвеев  был  среди  них.
 —  Так  из  Москвы,  значит?
 —  Из  Москвы.
 —  Если  вы  заскочили  в  мой  вагон,  то  будьте  покойны,  —
говорил  Майба.  —  Это  кто  тут  подсумок  запихнул?  Это  ты,
Юхим,  подсумок  запихнул?  Убери  сейчас  же  к  собачьей  мате¬
ри  этот  подсумок,  он  тут  дамочке  бок  насквозь  протолкал..,
 38

Потом  опять:
 —  Нехорошо,  Юхим!  Вы  его,  ради  бога,  не  слушайте.  Он
без  этого  никак  не  может.  Он  приедет  домой  и  при  своей  маме
будет  матюкаться,  потому  что  от  такой  жизни  человек  делает¬
ся  как  лошадь  и  совсем  отучается  от  людских  слов.  Вы  ему
говорите:  «Будьте,  мол,  так  любезны,  дорогой  товарищ  Юхим
Суханов,  я  вас  прошу».  А  он  тебе  такое  загнет...
 Через  некоторое  время  Матвеев  услышал  снова:
 —  И  дурак.  Лаской-то  ты  больше  добьешься,  чем  таким
конским  обхождением.  Разве  можно  так  вякать?  Ты,  брат,  этим
не  бросайся,  на  чужой  стороне  и  старушка  —  божий  дар.  Гля¬
дишь  —  она  тебя  и  пригреет...
 Он  игриво  пошевелил  ногой.  Кто-то  запел:
 Д-ты  не  покупай  мне,  папа,  шубу,
Зимой  блохи  заедят,
А  купи  ты  мне  калоши,
Пускай  люди  поглядят!
 «Грех  тщеславия»,  —  сонно  подумал  Матвеев.
 Майба  говорил:
 —  Да-a.  Вон  ту  старушку,  если  ее  железом  обить,  так  еще
па  десять  лет  хватит.  Да-а...
 Он  подошел  к  молодой  женщине,  закутанной  в  темный  пла¬
ток,  и  потрогал  рукой  ее  плечо.  Она  отодвинулась.  Матвеев
мельком  увидел  блеск  ее  влажных  глаз.
 —  Чего  вы  пугаетесь?  Я  не  какой-нибудь  зверь.  Я  не...  это
самое...  какая  она  у  вас,  скажите,  пожалуйста!
 Майба  стоял  к  Матвееву  спиной,  и  он  видел  только  его
острые  лопатки.  Майба  говорил  что-то  вполголоса,  но  женщина
молчала.  Матвеев  снова  заснул.
 Ему  приснился  его  конь,  большой  добрый  зверь.  Он  был  не¬
много  тяжел,  но  хорош  на  ходу.  Его  волосатые  ноги  ступали
крепко,  на  лобастой  голове  была  белая  отметина,  похожая  на
сердце.  Грива  и  хвост  были  как  ночь  черные,  тяжелые,  мус¬
кулы  спутанными  клубками  ходили  под  кожей.  Были  в  дивизии
хорошие  кони,  лучше  его;  кормили  матвеевского  коня  за  то,
что  слишком  уж  мускулист  и  тяжел.  Но  Матвеев  этим  не  сму¬
щался.  Зато  его  конь  шел  прямиком,  со  страшной  силой,  ко¬
торую  ничто  не  могло  остановить.  Они  вместе  прошли  много
верст  и  очень  привыкли  друг  к  другу.  Это  старая  вещь  —
любовь  между  человеком  и  конем  не  моложе  всякой  другой
любви.
 А  потом  убили  коня,  утром,  около  реки,  на  желтом  песке.
Он  умирал  страшно,  как  человек,  точно  силясь  сказать  что-то.
Навсегда  остался  в  жизни  Матвеева  взгляд  его  темных  глаз.
 39

—  Да,  из  Москвы,  —  сказал  он  сквозь  сон.
 Отчего-то  волновался  Безайс.  Он  тяжело  дышал,  возился,
несколько  раз  толкнул  Матвеева.  Наконец  донесся  его  возму¬
щенный  шепот:
 —  Вот  я  его  застрелю,  скота!
 —  Кого?
 —  Этого  негодяя.
 —  Попробуй  только,  —  ответил  он,  засыпая.
 Тут  он  заснул  крепко  и  уже  ничего  не  слышал.  Спал  он
долго,  может  быть,  несколько  часов,  раскачиваясь  от  толчков,
когда  вдруг  почувствовал,  что  его  бьют  по  голове,  по  спине,
наступают  на  ноги.  Бьют  серьезно,  с  размаху.  Это  было  полной
неожиданностью,  он  не  успел  даже  проснуться  и  сознавал  толь¬
ко,  что  вокруг  стоит  дикий  шум.  Сильный  удар  по  голове  вы¬
шиб  из  него  остаток  сна,  и  тут  он  вдруг  необычайно  отчетли¬
во  понял,  что  его  волокут  к  настежь  распахнутой  двери  ваго¬
на,  за  которой  летит  сплошная  полоса  серого  снега.
 Это  наполнило  его  паническим  ужасом.  С  отчаянной  силой
Матвеев  брыкнул  ногами,  вырываясь,  и  тотчас,  поднятый  десят¬
ком  рук,  вылетел  из  вагона  наружу,  перевернувшись  в  воздухе.
Его  подхватила  тьма,  режущий  ветер,  и  все  пропало  в  одном
страшном  толчке.
 Рыча  и  размахивая  руками,  Матвеев  вылез  из  снега,  гото¬
вый  на  убийство.  Последний  вагон  мелькнул  перед  ним,  свис¬
тя  колесами,  поднятый  ветром  снег  летел,  как  белый  дым.  Он
побежал  за  ним  и  тотчас  остановился,  поняв,  что  невозможно
догнать  —  уже  далеко  впереди  раскачивался  красный  фо¬
нарь  последнего  вагона.
 Тогда  Матвеев  встал  и  огляделся.  Он  не  искал  объяснений,
потому  что  они  были  невозможны.  Случилось  что-то  невероят¬
ное  —  таких  вещей  не  бывает  —  можно  сойти  с  ума,  приду¬
мывая  им  объяснение,  и  все-таки  ничего  не  выдумать.  Несом¬
ненно  было  только  одно,  —  что  он  стоит  в  поле,  на  морозе,  на¬
половину  мокрый  от  снега,  и  наверху,  в  черном  небе,  светят
неясные  звезды.  Он  сел  на  снег,  потом  снова  встал  и  вдруг  раз¬
разился  длинным,  неестественно  вывернутым  ругательством,
но  оно  не  облегчило  его.
 Далеко  впереди  поезд  стучал  по  рельсам,  потом  внезапно
смолк  —  наступила  внимательная  тишина,  как  бывает  на  боль¬
ших  открытых  пространствах.  Матвеев  засунул  руки  в  карманы
и  выбросил  оттуда  пригоршни  скега.
 —  Да  что  же  это?  —  спросил  он  с  обидой  в  голосе.
 Он  залез  на  сугроб,  но  тотчас  провалился  по  пояс  и  выбрал¬
ся  обратно.  Потом  он  услышал,  что  его  зовут;  оглянувшись,  он
40

в  нескольких  саженях  увидел  на  снегу  темную  фигуру.  Мат¬
веев  подошел  —  это  был  Безайс.  Он  сидел,  глядя  на  Матвеева
снизу  вверх,  и  слабо  улыбался.
 —  И  тебя  тоже?  —  спросил  он.
 —  Что?
 —  Вышибли?
 —  Я  найду  их  в  Хабаровске,  —  сказал  Матвеев,  опускаясь
на  снег,  —  и  сделаю  с  ними  что-нибудь.  Сволочи!  Они  пере¬
пились,  что  ли?
 —  Они  приставали  к  ней,  —  сказал  Безайс,  закрывая  гла¬
за.  —  Чем  это  съездили  меня  по  голове?
 —  Я  этого  так  не  оставлю,  —  сказал  Матвеев,  утешаясь
бесполезными  угрозами.  —  Но  что  же  мы  теперь  будем  де¬
лать?
 Он  вдруг  заметил,  что  Безайс  держит  в  правой  руке  ре¬
вольвер.
 —  А  это  зачем?  —  спросил  он  с  внезапной  догадкой.  —  Ты?..
 —  Да,  —  ответил  Безайс,  бессмысленно  улыбаясь.  —  Я  не
мог  этого  видеть.
 —  Ты  стрелял?
 —  Нет,  не  успел.  Они  так  двинули  меня  по  голове,  что  чуть
было  не  отшибли  ее  совсем.
 —  Из-за  этой  девчонки?
 Безайс  спрятал  револьвер  в  карман  и  виновато  опустил
глаза.
 —  Не  ругайся,  —  сказал  он  просительно.  —  Это  надо  было
видеть.  Кажется,  они  хотели  ее  изнасиловать.
 —  Кажется?  А  тебе  какое  дело?
 Матвеев  поднялся  на  четвереньки,  дрожа  от  ярости.
 —  Идиот!  —  крикнул  он  с  каким-то  воплем.  —  Романтику
разводишь?  Защитник  невинности?  Вот  я  тебя  убью  сейчас!
 Безайс  почувствовал  себя  нехорошо.  Его  мутило.
 —  Я  тебя...  сам  убью,  —  пробормотал  он,  тяжело  справляясь
с  охватившей  его  слабостью.  —  Молодая  девушка...  очень
хорошенькая.  Ты  хочешь,  чтобы  я  спокойно  смотрел,  как  ее
будут  насиловать?  Эта  каналья  —  Майба  —  потащил  ее  на
нары.
 —  Да  ведь  тебе  партийное  дело  поручено,  дураку.  Понима¬
ешь?  Ломай  себе  голову,  если  ты  свободен.  А  сейчас  тебя  это
не  касается,  все  эти  девицы  и  благородство.
 Безайс  хотел  что-то  ответить,  но  не  успел.  Последнее,  что
он  видел,  было  испуганное  лицо  Матвеева  и  темное  небо  с  не¬
ясными  звездами...  Потом  исчезло  все.
 41

ЭТО  ШЕСТИДЮЙМОВКА
 После  Безайс  часто  и  подолгу  объяснял,  как  это  вышло,  но
его  самого  не  удовлетворяли  эти  объяснения.  Конечно,  это  было
нелепостью,  внезапным  порывом,  который  заставляет  человека
делать  самые  странные  вещи.  Он  вынул  револьвер  непроизволь¬
но,  ни  о  чем  не  думая.  Но  он  был  настолько  молод,  что  еще  не
научился  глядеть  на  людей  как  на  материал,  не  умел  застав¬
лять  себя  не  думать  и  не  видеть,  когда  это  нужно.
 —  Я  сделал  глупость,  —  говорил  он  много  позже,  вспоминая
об  этом,  —  но  тем  не  менее  должен  сказать...
 —  Замолчи,  замолчи,  —  говорил  Матвеев.
 Он  объяснил  Безайсу  свою  точку  зрения.  Один  человек  деше¬
во  стоит,  и  заботиться  о  каждом  в  отдельности  нельзя.  Иначе
невозможно  было  бы  воевать  и  вообще  делать  что-нибудь.  Лю¬
дей  надо  считать  взводами,  ротами  и  думать  не  об  отдельном
человеке,  а  о  массе.  И  это  не  только  целесообразно,  но  и  спра¬
ведливо,  потому  что  ты  сам  подставляешь  свой  лоб  под  удар  —
если  ты  не  думаешь  о  себе,  то  имеешь  право  не  думать  о  других.
Какое  тебе  дело,  что  одного  застрелили,  другого  ограбили,  а
третью  изнасиловали?  Надо  думать  о  своем  классе,  а  люди  най¬
дутся  всегда.
 —  Быть  большевиком,  —  сказал  Матвеев,  —  это  значит  преж¬
де  всего  не  быть  бабой.
 Но  Безайс  с  ним  не  соглашался.
 Открыв  глаза,  он  увидел  Матвеева,  наклонившегося  над  ним
и  нащупывавшего  сердце.
 —  Вынь  руку,  Матвеев,  —  сказал  он,  поднимаясь  и  стыдясь
своей  слабости.  —  Пальцы  холодные.
 —  Можешь  ты  встать?
 —  Попробую.  А  ты  как?
 Он  повернул  голову  и  почувствовал,  что  у  него  замерзли  уши.
Оглядевшись,  он  увидел  над  головой  темное,  усеянное  звездами
небо.  Матвеев  стоял  на  коленях  и  поддерживал  его  за  плечи.
 —  Я  совершенно  замерз,  Матвеев,  —  сказал  Безайс,  трогая
уши  и  пытаясь  встать.  —  Ты  цел?
 —  Я-то  ничего.
 Безайс  тер  уши  и  медленно  собирался  с  мыслями.  Он  осто¬
рожно  потрогал  голову.  Слева  кожа  на  темени  была  рассечена,
и  кровь  медленно  сочилась  по  щеке.
 —  Здорово  они  меня  отделали,  —  сказал  он  виновато.
 —  Это  все  в  твоем  вкусе,  —  желчно  ответил  Матвеев.  —
Ну,  скажи,  пожалуйста,  кто  просил  тебя  лезть?  Зачем  это
нужно?
 42

—  Да  я  тут  ни  при  чем,  —  капризно  возразил  Безайс,  при¬
кладывая  снег  к  рассеченной  голове  и  морщась.  —  Во  всем  ви¬
новата  эта  дура.  Не  мог  же  я  спокойно  смотреть,  как  ее  наси¬
луют!
 —  Легче,  —  сказал  Матвеев.  —  Она  сидит  позади  тебя.
 Безайс  оглянулся  и  смутился.  Девушка  стояла  позади
него,  как  и  Матвеев,  на  коленях  и  молча  грела  руки  дыха¬
нием.
 —  Если  вы  считаете  меня  дурой,  —  сказала  она  обижен¬
но,  —  то  сидели  бы  спокойно.  Я  сама  выпрыгнула.
 Положение  было  неловкое,  и  Безайс  придумывал,  что  ему
сказать,  когда  снова  почувствовал  себя  нехорошо.  Прошло  не¬
сколько  пустых  мгновений,  в  которые  он  видел,  не  сознавая,
лицо  Матвеева,  снег,  небо.  Минутами  он  слышал  звуки  голосов.
Он  чувствовал  только,  что  замерзает  совсем.
 —  Нет,  —  услышал  он  голос  Матвеева.  —  Поезд  делает
в  среднем  двадцать  верст  в  час.  Нельзя  же  так.
 —  Я  ничего  не  понимаю,  —  устало  ответила  она.  —  Мне
все  равно.
 Потом  он  почувствовал,  что  Матвеев  трясет  его  за  плечи.
Сделав  усилие,  он  сел  и  попросил  папироску.  При  свете  спички
он  увидел  ее  лицо,  полное,  с  веснушками  на  розовых  щеках.
Хлопья  снега  белыми  искрами  запутались  в  ее  светлых  волосах.
По  щеке  до  подбородка  алела  царапина.  В  вагоне  ему  отчего-то
казалось,  что  у  нее  черные  глаза  и  худое,  нервное  лицо.  Он  сно¬
ва  зажег  спичку,  но  она  отвернулась,  и  Безайс  увидел  только
оцарапанную  щеку  и  шею,  на  которой  курчавились  мелкие  за¬
витки  волос.
 От  папиросы  у  него  закружилась  голова,  и  тело  начало  цепе¬
неть  в  зябкой  дремоте.
 —  Как  она  называлась,  эта  станция?  —  спросил  Матвеев.  —
Вы  не  знаете,  Варя?
 —  Не  знаю.  Может  быть,  нам  лучше  вернуться?
 —  Нет,  пойдем  вперед,  —  ответил  он,  бесцельно  копая  каб¬
луком  снег.  —  Ах,  черт,  какая  глупая  штука!  Вот  еще  не  было
печали!..
 —  Это  все  из-за  меня.
 —  Да  бросьте  вы,  —  оборвал  он  ее.  —  Ну,  из-за  вас.  Что
из  этого?
 «Скотина»,  —  подумал  Безайс.  И  вслух  сказал:
 —  Она  тут  ни  при  чем.  Это  я  виноват.
 —  Вот-вот.  Ты...  —  начал  Матвеев,  но  замолчал  и  махнул
рукой.  —  Как  у  тебя  дела?  —  прибавил  он  спокойнее.  —  Мо¬
жешь  ты  идти?
 43

—  Могу.  Но  только  лучше  развести  костер  и  остаться  здесь
до  утра.
 —  Нет,  нет,  никаких  костров.  Так  скорей  можно  замерзнуть.
Идемте,  пожалуйста.
 Ему  казалось  все  это  невыносимо  глупым.
 —  Холодно,  —  сказала  она,  ежась.  —  Вы  в  ботинках?  Как
же  вы  пойдете?
 —  Как-нибудь,  —  ответил  он  сухо.
 Он  оглядел  ее  согнутую,  осыпанную  снегом  фигуру,  и  ему
стало  жалко  ее.  «Чего  это  я,  в  самом  деле?  —  подумал  он.  —
Она-то  при  чем  тут?»
 —  Безайс,  не  спи,  пожалуйста,  —  сказал  он.
 —  Я  не  сплю,  —  ответил  Безайс.  —  Я  есть  хочу.
 —  Потерпи  немного.
 Они  встали.  Безайс  пошатнулся  и  снова  сел  на  снег.  Матвеев
и  Варя  подняли  его,  положили  его  руки  на  плечи  и  повели.
Безайс  с  трудом  передвигал  ноги,  чувствуя  непреодолимое  же¬
лание  заснуть.  Кровь  с  шумом  стучала  в  висках,  перед  глазами
расплывались  радужные  круги.  Его  тянуло  лечь,  расправить  не¬
меющие  руки  и  закрыть  глаза.  Но  надо  было  идти,  и  он  шел,
обняв  Варю  за  шею,  может  быть,  несколько  крепче,  чем  это  было
нужно,  чувствуя  на  щеке  ее  теплое  дыхание.  Они  шли  по  шпа¬
лам,  ища  впереди  огни  станции.  Но  вокруг  был  густой  снежный
мрак.
 Сначала  идти  было  невыносимо  трудно.  Хуже  всего  было
ногам,  появилось  особое  ощущение  в  коленях,  будто  кость  трется
в  чашечке  и  скрипит.  Это  было  страшно  неприятно,  и  Безайс
старался  отогнать  эту  мысль.  Чтобы  избавиться  от  этого  ощуще¬
ния,  он  представил  себе,  как  длинная  вереница  лошадей  прыгает
через  канаву,  и  стал  их  считать.  Сначала  он  никак  не  мог  со¬
средоточиться  и  все  время  отвлекался.  Досчитав  до  пятидесяти,
он  заметил  вдруг,  что  девушка  идет  с  трудом  и  тяжело  дышит.
Он  снял  руку  с  ее  плеча.
 —  Теперь  не  надо,  —  сказал  он.  —  Мне  гораздо  лучше.
 И  он  пошел  сзади  них,  путаясь  и  увязая  в  снегу.  Иногда
ему  казалось,  что  он  сейчас  упадет.  Тогда  он  останавливался,
глубоко  вбирал  воздух  и  шел  дальше.  Постепенно  он  перестал
чувствовать  ноги  ниже  колен  и  шел  машинально,  как  в  бреду,
он  не  ощущал  даже  усталости.  Перед  ним  мелькали  лошади,
они  подходили  к  канаве  и  прыгали,  однообразно  взмахивая
хвостом  и  гривой.  Он  считал  их  шепотом,  пока  не  пересохло
во  рту.
 —  ...на  таком  расстоянии.  Но  ведь  это  не  самое  главное,
правда,  Безайс?  —  услышал  он  голос  Матвеева.
 44

—  Правда,  —  устало  ответил  Безайс.  —  Мне  есть  очень  хо¬
чется.
 Но  тотчас  же  забыл  об  этом.  Голос  Матвеева  доносился  глу¬
хо,  точно  издали.  После  от  этой  ночи  у  него  осталось  воспо¬
минание,  что  он  шел  бесконечно  долго,  один,  по  громадному
снежному  полю,  шел  вперед,  ничего  не  думая  и  не  зная.
 Под  утро  стало  теплей.  Проснувшись,  Безайс  увидел  лес,
взбиравшийся  высоко  на  гору,  смутно  он  помнил,  что  ночью
они  ходили  туда  собирать  хворост  и  потом  долго  разводили  ко¬
стер  смятой  газетой.  Небо  затянуло  облаками,  и  шел  густой,
крупный  снег.  По  другую  сторону  рельсов  круто  возвышался
голый  утес.  Сквозь  падающий  снег  впереди  виднелась  глубокая
лощина,  на  дне  которой  рыжим  пятном  лежало  болото.
 Он  сидел  на  подстилке  из  хвойных  веток  и,  опершись  на  ло¬
коть,  с  нетерпением  наблюдал  за  чайником.  Матвеев  лежал
с  другой  стороны  костра  и  заботливо  разглядывал  царапину  на
руке,  зажившую  уже  около  недели  назад.  Варя  сидела  рядом,
отскабливая  ножом  хлебные  крошки  и  сор  с  куска  ветчины.
 Матвеев  носил  мешок  на  спине,  и  из  вагона  его  выбросили
вместе  с  мешком.  В  мешке  был  сахар,  фунт  ветчины,  хлеб  и
чай.  Это  было  совсем  немного,  и  Матвеев  предлагал  разделить
еду  на  три  дня.  Безайс  после  ночной  дороги  чувствовал  волчий
аппетит  и  с  легкомыслием  здорового  человека  настаивал  на
увеличении  порции.
 —  Очень  это  хорошо,  —  говорил  он,  —  морить  человека  го¬
лодом.
 Но  Матвеев  уперся  и  не  соглашался  никак:
 —  Не  валяй  дурака,  ты  не  маленький.
 —  Ну  хорошо,  тогда  я  умру,  —  возразил  Безайс.
 Эта  мысль  ему  понравилась,  и  он  говорил  о  своей  смерти
с  самого  утра.  Он  показывал  в  лицах,  как  он  холодеет  на  снегу
и  прощает  их  за  все,  а  они  ломают  над  ним  руки  и  проклинают
эту  подлую  мысль  кормить  его  впроголодь.  Потом  он  рассказал,
как  Матвеева  мучит  его  черная  совесть,  а  Варя  рыдает  и  гово¬
рит,  что  никогда  не  сможет  забыть  этого  молодого  симпатичного
блондина.
 —  Перестаньте,  —  сказала  Варя.  —  Что  это  вы  все  время  го¬
ворите  о  смерти?  Я  очень  не  люблю  таких  разговоров,  мне  ста¬
новится  немного  страшно.  Мне  начинает  казаться,  что  кто-нибудь
и  в  самом  деле  умрет.  Пойдите  лучше  за  дровами.  Они  подходят
к  концу.
 Идти  за  дровами  мог  бы,  собственно,  один  из  них,  но  они,
точно  по  молчаливому  уговору,  поднялись  и  пошли  вместе.
 —  Я  отлежал  ногу,  —  сказал  Матвеев.
 45

Они  вошли  в  сумрак  громадных  деревьев,  широко  раскинув¬
ших  в  стороны  тяжелые  лапы.  Вверху,  сбивая  снежную  пыль,
мелькнула  рыжим  комочком  белка.  В  лесу  было  тихо.  Безайс
оглянулся  на  Варю  и  толкнул  Матвеева.
 —  Какова?  —  спросил  он.
 —  Да,  —  неопределенно  ответил  Матвеев.  —  Действительно.
 —  Ничего  себе,  а?
 —  Вот  именно.
 —  Все  на  месте,  —  сказал  Безайс,  отламывая  сухую  вет¬
ку.  —  Заметил,  какие  у  нее  глаза?  Глаза  в  женщине  —  это,
брат,  самое  главное.  Веснушки  ее  ничуть  не  портят,  скорее  на¬
оборот.  И  тут,  спереди,  эта  выставка.
 —  Ну,  тут  у  нее  немного.
 —  И  очень  хорошо,  что  немного.  А  тебе  сколько  нужно?
 —  Мне  ничего  не  нужно.  У  меня  свое  есть.
 Безайс  снял  шапку  и  отряхнул  ее  от  снега.
 —  У  тебя  —  да.  Ты  живешь  как  на  полном  пансионе.  Мы
только  еще  едем,  а  тебя  там  уже  ждет,  плачет  и  думает,  что
ты  попал  под  поезд.  Ты  баловень  судьбы.  А  я?  Мне  нигде  ничего
не  отломится.
 Он  сделал  снежок,  бросил  в  Матвеева,  но  промахнулся.
 —  Скучает,  может  быть,  но  не  плачет,  —  сказал  Матве¬
ев.  —  Она  не  из  таких.  Я  видел,  как  она  в  общежитии  вынула
руками  из  мышеловки  мышь  и  бросила  ее  коту.  Сам  я  не  боюсь
мышей,  это  пустяки,  но  для  женщины  это  редкость.  В  ней
нет  ничего  этого  бабьего.  О  самых  рискованных  вещах  она  го¬
ворит  спокойно  и  просто.  «Я,  —  говорит,  —  знаю,  почему  маль¬
чики  любят  девочек».
 Он  остановился  и  прищурил  глаза,  показывая,  как  она  го¬
ворит.
 —  Да.  «К  чему,  —  говорит,  —  нам  этот  условный  язык?  Бу¬
дем  говорить  прямо».  О,  брат,  ты  сам  увидишь!
 —  Ты  готов,  —  сказал  Безайс.  —  Она  тебя  пришила  к  себе.
У  тебя  будет  такой  ангелочек,  он  будет  кричать  «уа-уа»  и  звать
тебя  папой.
 —  Как  «пришила»?
 —  Да  так.  Ты  женишься  на  ней.  И  так  далее,  и  тому  по¬
добное.
 —  Ты  ничего  не  понимаешь,  Безайс.  Это  потому,  что  ты  ее  не
видел.  Она  сделана  из  другого.  Ты  представляешь  себе,  что  та¬
кое  товарищеские  отношения  между  мужчиной  и  женщиной?
 —  Представляю.  Это  для  некурящих.  Когда  мужчина  делает
гнусное  предложение  честной  женщине  и  получает  отказ,  он  го-
46

ворит:  «Между  нами  будут  товарищеские  отношения».  О,  я  знаю
эту  механику!
 —  Эх  ты!  Много  ты  знаешь!  Можешь  быть  уверен,  я  отказа
не  получил.  Товарищеские  отношения  означают,  что  мы  не  бу¬
дем  друг  друга  стеснять.  Мы  сходимся  и  живем,  пока  это  не
мешает  нам,  нашей  работе,  нашим  вкусам.  А  если  мешает,
то  очень  просто:  «Вам  направо?  Ага.  А  мне  налево».  Только  и
всего.
 —  Сколько  же  лет  ты  думаешь  с  ней  прожить?
 —  Не  знаю.  Может  быть,  сто.
 —  Это  кто  же  заговорил  о  таких  отношениях?
 —  Заговорила  она.  Но  я  с  ней  согласился.
 —  Меня,  —  сказал  Безайс,  —  удивляет  эта  штука.  Мне  ка¬
жется,  я  бы  обиделся.  Только  вы  успели  объясниться,  поцело¬
ваться  и  все  такое,  как  сразу  заговорили  о  том,  что  будете  друг
друга  связывать,  стеснять,  надоедать.  И  начали  придумывать,
как  бы,  в  случае  чего,  разойтись  потихоньку.  Тебе  это  нравится?
 —  Это  просто  сознательное  отношение  к  вещам.  И  я  и
она  —  мы  знаем,  что  такое  любовь  и  для  чего  она.  Мы  сходим¬
ся  как  разумные  люди  и  обсуждаем  наше  будущее.  А  тебе
хотелось  бы  этакую  восторженную  бабищу  со  слезами,  с  клят¬
вами,  с  локонами  на  память  и  весь  этот  уездный  роман?
 Безайс  помолчал.
 —  Черт  его  знает,  чего  мне  хочется,  —  сказал  он  нереши¬
тельно.  —  Но,  кажется,  я  был  бы  не  прочь,  чтобы  она  немно¬
го  —  самую  малость  —  поплакала  и  назвала  меня  ангелом.
Но  вот  на  чем  я  настаиваю,  так  это  на  том,  что  когда  я  ей  при¬
знался  бы  в  любви,  то  чтобы  она  покраснела.  Пусть  она  отно¬
сится  к  любви  сознательно  и  все  знает.  Но  мне  было  бы  обидно,
если  б  я  ей  объяснялся  в  любви,  а  она  ковыряла  бы  спичкой
в  зубах  и  болтала  ногами.  «Ладно,  Безайс,  милый,  я  тебя  тоже
люблю».  Словом,  пусть  девушки  будут  передовые,  умные,  без
предрассудков,  но  пусть  они  не  теряют  способности  краснеть.
 —  Было  темно,  —  сказал  Матвеев,  снова  рассматривая  цара¬
пину.  —  Может  быть,  она  и  покраснела.  Но  вообще-то  это  дурац¬
кое  требование.  Зачем  это  тебе?
 Их  звала  Варя.
 —  Где  вы  про-па-ли?  —  услышали  они.
 —  Сейчас!  —  крикнул  Безайс.
 Они  отломили  еще  несколько  веток,  отряхиваясь  от  осы¬
павшегося  с  деревьев  снега,  и  пошли  обратно.  Внезапно  они
разом  остановились  и  взглянули  друг  на  друга.  В  неподвижной
тишине  леса  отчетливо  прокатился  густой  басовый  гул,  донес¬
шийся  издалека.  После  нескольких  минут  ожидания  послышался
47

слабый,  но  отчетливый  звук.  Безайс  опустил  дрова  на  снег  и  мол¬
ча  глядел  в  глаза  Матвееву.
 —  Это  может  быть  только  одним,  —  сказал  Безайс.
 —  Да,  —  ответил  Матвеев.  —  Это  шестидюймовка.  Выстрел
и  разрыв...
 —  Не  очень  далеко  отсюда,  верст  сорок,  я  думаю.
 —  Может  быть,  даже  дальше.  Сегодня  тепло,  а  в  тумане  звук
слышен  дальше.  Ночью  можно  определить  точнее  —  по  времени
между  вспышкой  выстрела  и  звуком.  Может  быть,  даже  верст
пятьдесят  отсюда...
 —  На  этой  станции  говорили,  что  до  Хабаровска  осталось
пятьдесят  верст.
 —  Это  ничего  еще  не  значит.  Может  быть,  учебная  стрельба.
 Новый  гул  выстрела  прервал  его  слова.  Они  остановились,  на¬
пряженно  прислушиваясь.  Звук  был  глухой,  и  разрыва  они  не
услышали.
 —  Учебная  стрельба  в  прифронтовом  городе?  —  сказал  Бе¬
зайс.  —  Этого  не  может  быть.  Ты  сам  понимаешь.  Тут  что-ни¬
будь  другое.
 —  В  конце  концов,  удивляться  тут  нечему.  Ведь  мы  и  раньше
знали,  что  фронт  около  Хабаровска.  Новость  какая!  Будто  ты
никогда  стрельбы  не  слышал.
 —  Да,  но  тут  все  дело  в  том,  по  какую  сторону  фронт.  Что-то
очень  уж  хорошо  слышно.
 —  Ну,  может  быть,  мы  ближе  к  Хабаровску,  чем  думаем.
 Они  вышли  из  леса.  Варя,  наклонившись  над  мешком,  пере¬
тирала  кружки,  внося  в  это  занятие  столько  женской  кропотли¬
вости  и  внимания,  точно  не  было  ни  тайги,  ни  выстрелов.
 —  Это  бывает,  что  иногда  женщины  спокойнее  мужчин,  —
сказал  Матвеев.  —  Но  у  них  это  происходит  просто  от  недостат¬
ка  воображения.  Они  не  умеют  думать  о  завтрашнем  дне.
 —  Где  вы  были?  —  спросила  она.  —  Я  думала,  вы  заблу¬
дились.  Чай,  наверное,  остыл  уже.
 —  Велика  важность  —  чай,  —  ответил  Безайс,  рассеянно
прислушиваясь.
 Завтрак  прошел  в  молчании.
 —  Это  немыслимо,  —  сказал  Матвеев,  глядя  на  Варю,  укла¬
дывавшую  мешок.  —  Так  нельзя.  Нам  надо  спешить  изо  всех
сил,  а  мы  топчемся  в  этом  проклятом  лесу.  Мы  не  имеем  ника¬
кого  права  ввязываться  в  разные  приключения.  С  меня  довольно
этой  еды.  Сейчас  мы  уже  были  бы  в  Хабаровске.
 Они  встали,  забросали  костер  снегом  и  пошли.  Выстрелов
больше  не  было  слышно.  Матвеев  хотел  было  взять  Варю  под  ру-
 48

ку,  но  раздумал.  Он  пошел  впереди,  стараясь  попадать  ногами
на  шпалы.  Снег  пошел  еще  гуще  —  он  падал  тяжелыми  хлопь¬
ями  величиной  с  пятак,  и  воздух  был  мутный,  как  молоко.  Идти
было  тяжело,  на  каблуках  быстро  намерзли  ледяные  комки.  Сна¬
чала  Матвеев  думал  о  снежных  заносах,  потом  отчего-то  о  фу¬
туристах.  В  голове  в  такт  шагам  вертелись  стихи:
 Довольно  жить  законом,
Данным  Адамом  и  Евой...
 Иногда  он  сам  писал  стихи,  и  это  было  хуже  всего.  Он  знал,
что  они  выходят  у  него  плохие,  но  он  твердо  верил  в  великого
бога  упрямых  людей  и  не  терял  надежды  научиться  писать
их  лучше.  Эту  слабость  он  скрывал  изо  всех  сил  и  стыдился  ее.
Однажды  он  рискнул  под  условием  строжайшей  тайны  напеча¬
тать  их  в  губернском  «Коммунисте».  На  другой  же  день  его
встретили  в  райкоме  пением  стихов,  переложенных  на  мотив:
«Ах,  попалась,  птичка,  стой..,»
 Его  нагнал  Безайс.
 —  Не  беги  так,  —  сказал  он.  —  Она  не  может  поспеть  за
нами.
 Матвеев  оглянулся.  Варя  отстала.  Она  шла,  согнувшись,  за¬
сыпанная  снегом.  Почувствовав  на  себе  его  взгляд,  она  подняла
голову  и  улыбнулась,  но  Матвеев  отвернулся.
 —  Эх,  черт,  —  сказал  он.  —  Вот  еще  горе!  Нечего  сказать,
убили  бобра.  Ну  что  мы  с  ней  будем  делать?
 —  Да  чем  она  тебе  мешает?
 —  Вот  она  устанет,  сядет  и  скажет:  «У  меня  ботинки  жмут.
Вы  сходите  за  дровами  и  разведите  костер,  я  озябла.  А  мне
хочется  хлеба  с  изюмом».  Знаю  я  их.
 —  Ну  так  слушай,  я  тебе  скажу.  Она  мне  нравится,  эта  де¬
вочка.  Я  хочу  попробовать.  Не  всем  везет,  как  тебе,  —  ты  по¬
лучил  свою  задаром,  а  мне  придется  добывать  ее  в  поте  лица.
Я  буду  трудиться  как  вол:  говорить  ей,  что  я  одинок,  что
люди  меня  не  понимают  и  что  у  нее  глаза  как,  скажем,  у  га¬
зели.  А  потом  и  закручусь  в  водовороте  страстей.
 Матвеев  взглянул  на  него  с  любопытством.
 —  Ах,  какой  вы  проказник,  —  сказал  он.  —  Легкий  раз¬
врат,  а?
 —  О  нет,  несколько  поцелуев.  Так  —  чай  без  сахара.  Я  уже
отвык  после  Москвы  от  этого.
 —  А  у  тебя  в  Москве  было  что-нибудь?
 —  Одна  брюнетка,  —  ответил  Безайс  таким  тоном,  как
будто  это  была  правда.  —  Но  ведь  и  эта  ничего,  как  ты  нахо¬
дишь?
 4  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	49

Матвеев  оглянулся.
 —  Румяная  и  белокурая.  Я  не  люблю  пшеничных  булок.
И  потом  она,  наверное,  мещаночка.
 —  Не  всем  же  передовые  и  умные.  А  мне  нравится  эта
тетка.
 Некоторое  время  они  шли  молча.
 —  Но  у  тебя  мало  времени,  —  сказал  Матвеев.  —  В  Хаба¬
ровске  мы  будем,  наверное,  завтра.  Ну,  дня  три  пробудем  в  го¬
роде,  а  потом  поедем  дальше.  Ты  ведь  не  думаешь  брать  ее
с  собой?  Всего  пять  дней.
 —  Этого  довольно.  Потом  неизвестно,  найдем  ли  мы  на  этой
станции  поезд.  А  идти  до  Хабаровска  пешком  —  хватит  вре¬
мени.
 Матвеев  задумался.  В  самом  деле,  поезда  могло  и  не
быть.
 —  Жизнь  собачья,  —  сказал  он.  —  Хоть  бы  социализм  ско¬
рей  наступал,  что  ли.  Что  мы  в  обкоме  будем  говорить?  Рас¬
сказывай  там,  почему  опоздал.
 —  Я  что-то  не  очень  уверен,  что  в  городе  наши.  Эта  стрель¬
ба  не  выходит  у  меня  из  головы.
 —  Какой  он  нервный.
 —  Неправда.  Меня  это  беспокоит,  но  я  не  боюсь.  Я  охотно
отдам  жизнь  за  революцию  и  за  партию.
 Матвеев  поморщился.  Отчего-то  он  не  любил  употреблять
в  разговоре  такие  слова,  как  «мировая  революция»,  «власть
Советов»,  «победа  пролетариата».  Это  были  торжественные,
праздничные  слова,  и  они  портились  в  разговоре.
 —  Для  этого  не  надо  большого  уменья.  Смерть  очень  неслож¬
ная  штука.  Умирают  все,  это  врожденная  способность.  А  вот
сесть  на  поезд  и  приехать  вовремя  —  это  надо  уметь.
 —  Ну  я  пойду  к  ней,  —  сказал  Безайс.  —  Прежде  всего
работа,  а  удовольствия  потом.  Буду  сейчас  рассказывать,  что
я  почувствовал,  когда  ее  увидел.
 —  Держись  крепче,  старик!
 Безайс  отстал,  и  Матвеев  пошел  один.  У  себя  на  родине  он
никогда  не  видел,  чтобы  снег  шел  так  густо.  Рельсы  занесло
совсем,  и  нога  глубоко  погружалась  в  сугроб.  Он  покачал  го¬
ловой.  Безайс,  животное!  Матвеев  догадывался,  что  Безайс  за
всю  жизнь  не  поцеловал  еще  ни  одной  женщины  и  только  меч¬
тает  об  этом,  как  мальчишка  о  настоящем  ружье.  Он  хотел
посмотреть,  как  Безайс  ухаживает  за  ней,  но  было  лень  обора¬
чиваться,  —  при  малейшем  движении  головы  снег  сыпался  за
воротник  и  отвратительно  таял  на  спине.
 50

ПОЖИЛОЙ  ЧЕЛОВЕК
 Под  вечер,  когда  уже  темнело,  Матвеев  за  поворотом  дороги
увидел  идущего  им  навстречу  человека.
 —  Станция  близко,  —  сказал  Безайс.  —  Какой-нибудь  до¬
рожный  мастер  осматривает  участок.  Теперь  я  скорее  дам  себя
убить,  чем  выбросить  из  вагона.  Мне  даже  петь  хочется.
 Они  подошли  ближе.  Это  был  пожилой  человек  с  висящими
усами,  в  пальто  и  беличьей  шапке.  Он  шел,  глубоко  засунув
руки  в  карманы.
 —  Здравствуйте,  —  сказал  Матвеев,  когда  они  поравня¬
лись.  —  Далеко  тут  до  станции?
 —  До  какой?  —  спросил  он,  разглядывая  их.  —  Станций
много.
 —  До  самой  ближней.
 —  Верст,  может  быть,  десять.  А  то  и  все  пятнадцать.
 Матвеев  смотрел  на  него  с  недоумением.
 —  Сегодня-то  вам  не  дойти  по  такому  снегу.  Ночевать  при¬
дется.
 —  А  вы  как  же?  Со  станции  идете?
 —  Нет,  я  так...
 Они  помолчали.  Встречный  снял  шапку  и  отряхнул  ее  от
снега,  обнажив  лысеющую  голову.
 —  Помогите  мне,  молодые  люди,  —  сказал  он  внезапно.
 Я  вам,  может  быть,  заплачу.  Шутя  заработаете  по  полтиннику
на  брата  и  человека  выручите.  Такой  выдающийся  случай  —
лошади  у  меня  понесли,  накажи  их  бог.
 —  Отчего  же  они  понесли?
 —  Шут  их  знает,  что  с  ними  сделалось.  Должно  быть,  зверя
испугались.  А  может,  и  не  зверя,  так  чего-нибудь.  Лошадь  —  жи¬
вотное  пугливое,  ручное,  ей  чего-нибудь  взбредет  в  голову,  она
и  пошла  скакать.  Лес  —  она  в  лес  бежит.  Вода  —  она  в  воду
полезет.  От  страху.
 Матвеев  смотрел  на  него  с  сомнением.
 —  Ну  что  ж  —  лошадей  искать?  Они,  может  быть,  за  де¬
сять  верст  убежали.
 —  Зачем  их  искать,  лошади  тут.  Да  вы  подите  посмотри¬
те  сами,  это  недалеко.  Сначала  как  бросятся  в  сторону,  да  все
по  пням,  по  кочкам,  а  потом  выехали  на  линию  и  ухнули
в  ров.  Сани  перевернули,  товар  вывалили.  Я  вам  заплачу,  по¬
жалуйста,  не  беспокойтесь.  Я  такой  человек,  что  если  скажу  —
это  как  отрезано.
 Матвеев  взглянул  на  Безайса.
 —  Ну  как?
 4*
 51

—  Пойдем  посмотрим.
 Они  прошли  несколько  саженей  и  увидели  лошадей.  Под  от¬
косом  лежали  на  взрытом  снегу  широкие,  обшитые  рогожей
сани.  Боком,  наступив  на  вожжи  и  провалившись  в  снег  почти
по  брюхо,  стояли  две  лошади.  Одна  повернула  голову  и  рав¬
нодушно  смотрела  на  людей  немигающими  глазами.  На  снегу
в  беспорядке  валялись  большие,  перетянутые  веревкой  тюки,
широкая  овчинная  шуба  и  пустая  бутылка  из-под  молока.
 —  Ну  и  что  надо  с  этим  делать?  —  угрюмо  спросил  Мат¬
веев.
 Дорога  шла  по  той  стороне  насыпи,  за  лесом.  Надо  было
выпрячь  лошадей,  перетащить  сани  через  насыпь  и  перенести
груз.
 —  Уж  вы,  пожалуйста,  помогите,  —  просил  он.
 Матвеев  сел  на  рельс  и  закурил.  В  левом  ботинке  вылез
гвоздь,  и  Матвеев  растер  себе  большой  палец.  Он  мысленно
поклялся,  что  больше  не  пойдет  пешком  —  пятнадцать  верст!  —
и  теперь  смотрел  на  встречного,  как  на  свою  добычу.  Глупо
было  выпускать  его  из  рук.
 —  Может  быть,  мы  и  поможем,  —  сказал  он  осторожно.  —
Куда  вы  едете?
 —  В  Хабаровск.
 —  Так.  Довезите  нас  до  следующей  станции,  и  мы  вытащим
ваше  барахло.
 —  Не  могу.  Всей  бы  душой,  но  не  могу.
 —  Почему?
 —  Если  б  я  по  своей  воле  ездил,  тогда  конечно.  А  я  на  служ¬
бе,  мне  нельзя  такой  крюк  давать.  Я  скупщик,  езжу  от  торго¬
вого  дома  Чурина  по  деревням  за  пушниной.  Станции  все  оста¬
ются  от  дороги  в  стороне.  А  мне  некогда.
 Матвеев  пошевелил  пальцами  в  карманах.  Мысленно  он
прикинул:  насыпь  вышиной  в  сажень,  груза  пудов  десять.  Это
была  игра  наверняка.
 —  А  когда  будете  в  Хабаровске?
 —  Думаю,  завтра  к  вечеру.
 —  Ладно,  идет.  Мы  поедем  с  вами.  Довезите  нас  до  Хабаров¬
ска.  Что  ты  скажешь,  Безайс?
 Безайса  перебил  скупщик:
 —  Лошаденки-то  заморенные.  А  вас  трое.  Знаете,  какое  те¬
перь  время,  к  овсу  подступиться  нельзя.  Я  уж  лучше  заплачу,
чтоб  все  было  хорошо  и  без  всякой  обиды.
 Матвеев  встал  и  потушил  папиросу  о  каблук.
 —  Нам  некогда,  —  сказан  он.  —  Подождите  других.  Мо¬
жет,  кто-нибудь  захочет  заработать.
 52

—  Куда  же  вы?
 —  Дальше  пойдем.  В  Хабаровск.
 Они  отошли  на  несколько  шагов.
 —  Погодите!  —  гаркнул  скупщик.  —  Странный  у  вас  ха¬
рактер!  За  двадцать  рублей,  извольте,  свезу.
 Матвеев  остановился.
 —  Пять  рублей,  больше  не  дам.
 —  Странно.  Кто  же  повезет  вас  за  пять-то  рублей?
 —  Вы  и  повезете.  Больше  не  дам  ни  копейки.
 —  За  пятнадцать?
 —  Пять  рублей.  И  говорить  нечего.
 —  Странно.  Золотом  —  пять  рублей?
 —  Золотом.
 —  Ну  хорошо,  поедемте.
 Сначала  отчего-то  казалось,  что  будет  легко  вытащить  на¬
верх  сани  и  груз,  но,  когда  Матвеев  слез  вниз  и  потрогал  мас¬
сивный  тюк,  он  понял,  что  тут  придется  поработать.  Лошади
безнадежно  запутались  в  упряжи,  и  приходилось  раскапывать
под  ними  снег,  чтобы  найти  концы  вожжей.  Когда  наконец  вы¬
прягли  лошадей,  началась  мука  с  санями.  Они  были  дьявольски
тяжелы  и  проваливались  в  рыхлый  снег  почти  целиком.  Скуп¬
щик  и  Безайс  залезли  наверх  и  тянули  за  привязанные  к  пе¬
редку  веревки.  Матвеев  толкал  снизу,  переругиваясь  с  Безайсом.
Потом  Матвеев  залез  на  насыпь,  а  они  спустились  вниз  и  вози¬
лись  там,  пока  не  выбились  из  сил.
 —  Надо  утоптать  снег,  —  сказал  Матвеев,  бросая  веревку.
 Они  закричали,  что  это  чепуха  и  что  из  этого  ничего  не
выйдет.  Так  они  препирались  несколько  минут,  а  потом  все-таки
взялись  утаптывать  снег.  Матвеев  оказался  прав:  вершок  за
вершком  сани  поднялись  кверху  и  ухнули  вниз  по  другую  сто¬
рону  насыпи.
 Было  уже  совсем  темно,  когда  вытащили  рогожные  тюки
и  уложили  их  в  сани.  Скупщик  запряг  лошадей,  а  потом  по¬
шел  искать  бутылку  из-под  молока  и  ходил  по  снегу,  зажигая
спички.  Бутылка  так  и  не  нашлась.
 Отряхнувшись  от  снега,  они  уселись  в  сани.  Матвеев  сел
было  рядом  с  Безайсом,  но  потом  передумал  и  отодвинулся  бли¬
же  к  передку.  Было  тесно,  и  они  старались  разместиться  так,
чтобы  занимать  меньше  места.  Сани  тронулись,  но  скупщик
вдруг  остановил  лошадей.
 —  Память  проклятая,  —  сказал  он.  —  Придется  вам  опять
вылезти.  Совсем  было  забыл  пилюлю  принять.
 —  После  примете,  —  возразил  Матвеев.  —  Успеется.  Что
у  вас  такое?
 53

—  Нет,  надо  сейчас  принять.  Три  раза  в  день,  за  два  часа
до  пищи.  У  меня  вялость  кишечника.
 Пилюли  были  в  корзине,  под  сиденьем.  Все  вылезли  и  жда¬
ли,  пока  он  доставал  корзину  и  искал  пилюли.  Надо  было  вы¬
нуть  несколько  рубах,  чашку,  мыло,  сахар  и  вареную  курицу.
Матвеев  начал  зябнуть  и  нетерпеливо  переступать  с  ноги  на
ногу.  Скупщик  зажег  свечу  и  шуршал  бумагой  в  корзине.
 —  Ничего  не  понимаю,  —  говорил  он.  —  Перед  обедом  по¬
ложил  сюда,  а  теперь  их  тут  нет.  Странно.  Или,  кажется,  я  их
в  желтый  баульчик  засунул?  Память  у  меня  как  худой  карман.
Когда  еще  мальчиком  был,  ничего  наизусть  затвердить  не  мог.
Сколько  я  муки  из-за  буквы  «ять»  принял!  «Звезды,  гнезда,  седла,
цвел,  надеван,  прибрел».  Обязательно  что-нибудь  пропущу.  Учи¬
тель  был  такой  сукин  сын.  «Где,  —  кричит,  —  у  тебя  «седла»?
Повтори  сначала,  Жуканов  Филипп!»  Повторю,  а  он  опять  орет:
«А  куда  ты  девал  «надеван»?  Жуканов  Филипп,  пошел  в  угол!»
 Безайс  с  тоской  зевнул.
 —  Ищите  вы,  ради  бога!  Помереть  хочется.  Нашли  время
пилюли  принимать!
 Он  нашел  их  в  корзине,  в  рукаве  рубахи.  Когда  он  прогло¬
тил  пилюлю  и  уложил  корзину,  все  снова  уселись  в  сани.  Мо¬
лодой  месяц,  похожий  на  нежный  ноготок,  поднялся  над  де¬
ревьями.  Лес  стоял  по  обеим  сторонам  большими  черными  сте¬
нами.
 Матвеев  лежал,  отдаваясь  ощущению  езды.  Он  отдыхал,  чув¬
ствуя,  как  его  кожу  кусок  за  куском  заливает  слегка  колющая
теплота.  На  его  ногах  сидел  Безайс  и  рассказывал  Варе  разные
истории.  Теперь,  когда  Безайс  сообщил  ему  о  своих  планах,  Мат¬
веев  смотрел  на  девушку  с  некоторым  любопытством.  «Недур¬
на,  —  решил  он  про  себя,  —  но  это  самое  большее».  Он  не  зави¬
довал  Безайсу.  Почти  в  каждом  мещанском  семействе  растут  та¬
кие  девушки,  благоразумные,  с  румянцем  и  косами.  Она  говори¬
ла  мало,  больше  отвечая  на  вопросы.  Днем  он  слышал,  как  она
рассказывала  Безайсу,  какие  животные  самые  умные.  Она  ду¬
мала,  что  самые  умные  —  слоны,  и  даже  читала  в  календаре,
как  слон  ухаживал  за  ребенком.  Это  поражало  ее  несложную  ду¬
шу,  она  несколько  раз  возвращалась  к  слону,  хохотала,  и
Безайс  угодливо  смеялся  вместе  с  ней.  Потом  они  завели  томи¬
тельный  разговор  о  том,  кто  что  любит.
 —  Вы  любите  Лермонтова?  —  спрашивала  она.  —  Царицу
Тамару?
 —  Люблю,  —  отвечал  Безайс  и  через  минуту,  без  всякой  свя¬
зи  с  Лермонтовым,  спрашивал  ее,  любит  ли  она  хоровое  пе¬
ние,  а  потом  они  вдвоем  приставали  к  Матвееву  с  Лермонтовым
54

и  с  хоровым  пением,  и  с  катаньем  на  лодке,  и  с  котятами,  и
с  брюнетами,  и  еще  с  какой-то  ерундой.  О  самых  общеизвест¬
ных  вещах  она  говорила  со  смешной  горячностью:  «музыка  обла¬
гораживает  душу»,  «женщина  должна  быть  подругой  мужчи¬
ны»,  —  говорила  так,  точно  сама  додумалась  до  этого.
 Месяц  поднялся  высоко  над  черными  деревьями.  От  лошадей
шел  теплый  запах  пота  и  сена,  напоминавший  стойло,  скрип
колодезных  журавлей  и  соломенные  крыши  деревни.  Матвеев
перевел  взгляд  на  Жуканова  и  стал  его  разглядывать  со  счаст¬
ливым  сознанием,  что  можно  сидеть  так  и  глядеть,  не  двигаясь,
на  лица,  на  звезды,  на  лошадей.  Лень  держала  его  за  плечи
теплыми  руками,  и  он  снисходительно  разглядывал  понурые  усы
Жуканова,  его  незаметные  глаза  и  сухой  нос.  Он  простил  ему
большую  волосатую  родинку  над  верхней  губой  и  крошки  суха¬
рей,  запутавшиеся  в  усах.  Он  не  хотел  думать  о  нем  плохо,
об  этом  человеке  с  родинкой  и  крошками,  встретившемся
на  его  большом  пути.  Пройдет  еще  день,  и  он  потеряется  где-
то  позади,  этот  скупщик  пушнины,  оставив  в  памяти  легкий
след.
 Поздно  вечером  они  приехали  в  деревню  и  остановились
у  знакомых  Жуканова.  Долго  стучали  в  высокие  ворота,  потом
в  калитке  приоткрылось  небольшое  оконце,  чей-то  густой  голос
спрашивал,  кто  такие,  и  невидимые  в  темноте  люди  гре¬
мели  засовом.  Во  дворе  бесновались  на  цепях  громадные  псы,
кидаясь  на  лошадей.  К  высокой  в  два  яруса  избе,  сложенной  из
толстых  бревен,  примыкали  низкие  пристройки,  вокруг  всего
двора  шел  крытый  навес.  Нижний  ярус  избы  служил  амбаром,
в  жилое  помещение  вело  крутое  крыльцо  с  точеными  балясина¬
ми.  На  стене  висела  прибитая  гвоздями  волчья  шкура,  растяну¬
тая  кожей  наружу.
 Лошадей  распрягал  высокий  старик.  Он  мельком  взглянул
на  Варю  и  пошел  в  избу,  но  снова  вернулся.
 —  Только  вот  что,  —  сказал  он,  строго  разделяя  слова.  —
Чтобы  никто  не  курил  табаку.  Это  уж  пожалуйста.  Чтоб  этого
не  было.  У  меня  этого  в  заводе  нет.  И  чтоб  в  шапках  в  избе  не
сидеть,  это  уж  пожалуйста.
 —  Мы  некурящие,  —  сказал  Безайс.
 —  Да,  уж  пожалуйста,  —  повторил  старик.
 Он  повернулся  и  ушел,  твердо  ступая  обутыми  в  меховые
сапоги  ногами.
 —  Сердится,  —  тихо  сказал  скупщик.
 —  Чего  же  он  сердится?
 —  Да  что  я  вас  к  нему  привез.  Он,  видите  ли,  раскольник,
старообрядец.  Тут  их  вся  деревня  старообрядческая.  Я-то  у  него
55

всякий  раз  останавливаюсь,  пушнину  покупаю.  Так  что  ко  мне
он  привык.
 —  Ну  а  мы  что  же?
 —  Старой  веры  человек.  Вот  и  боится,  что  вы  его  избу  ис¬
портите.
 —  Как  это  —  испортим?
 —  Плюнете  на  пол  или  из  его  кружки  выпьете.  Вы  уж,
будьте  любезны,  держите  себя  осторожно.
 В  просторных  сенях  стоял  запах  кожи  и  сушеных  трав.
Они  отворили  темную,  из  кедровых  плах  дверь  и  вошли.
 Дом  был  старинный,  дедовской  работы.  Стены  из  толстых,
тронутых  временем  бревен  были  прорезаны  приземистыми  окна¬
ми  зеленого  стекла.  На  стенах  висело  несколько  густо  смазанных
охотничьих  ружей,  в  простенке  были  прибиты  большие  оленьи
рога.  Один  угол  был  сплошь  завешан  позеленевшими  иконами,  на
которых  едва  можно  было  разглядеть  строгие,  носатые,  с  круглы¬
ми  глазами  лица  угодников.  Под  иконами,  на  треугольном  столе,
лежала  оправленная  в  кожу  книга  с  медными  застежками.
 Семья  сидела  за  столом.  Старик,  встретивший  их  на  дворе,
положил  ложку  и  долго  смотрел  на  Безайса,  пока  тот  не  дога¬
дался  снять  шапку.  За  столом,  кроме  старика,  сидели  двое  вы¬
соких,  хорошо  сложенных  парней  и  маленькая  девочка.  Моло¬
дая  полная  женщина  доставала  из  печки  горшки  и  шумно  ста¬
вила  их  на  стол,  сердито  двигая  локтями.
 Для  них  накрыли  отдельный  стол.  Был  какой-то  пост,  и  им
дали  миску  кислой  капусты.  Безайсу  хотелось  горячих  щей,  но
об  этом  нечего  было  и  думать.
 —  Еда  для  коров,  —  ворчал  он  вполголоса,  ковыряя  ложкой
в  миске.  —  Трава.  Мне  уже  хочется  замычать  и  почесаться  бо¬
ком  о  стенку.
 Было  поздно,  в  окно  глядел  высокий  месяц,  и  хозяева  ушли
спать.  Раскладывая  по  полу  солому,  Матвеев  увидел,  как  Варя
беспомощно  бьется  над  шнурками  своего  ботинка,  намокшими
и  затянувшимися  в  тугой  узел.  Она  трудилась,  вкладывая  в  это
всю  душу,  но  у  нее  ничего  не  выходило.
 —  Давайте  я  развяжу,  —  сказал  он  под  влиянием  какого-то
непонятного  побуждения.
 —  Ах,  что  вы,  —  ответила  она.
 Он  развязал  узлы,  чувствуя  на  себе  завистливый  взгляд  Бе¬
зайса.  Она  благодарила  его  с  неловкой  горячностью,  и  это  во¬
влекло  Матвеева  в  вежливый  и  скучный  разговор,  из  которого
он  узнал,  что  в  Благовещенске  на  прошлой  неделе  шел  дождь.
 —  А  зачем  вы  ездили  в  Благовещенск?  —  праздно  спросил
он,  накрываясь  шинелью.
 56

Она  молчала  долго  —  минуты  две,  и,  уже  засыпая,  он  услы¬
шал  ее  ответ:
 —  У  меня  там  подруга  выходила  замуж.
 ВСАДНИК
 На  дворе  стоял  серый  свет  раннего  утра.  Матвеев  отлежал
ногу,  и  ему  надо  было  повернуться  на  другой  бок,  но  двигаться
не  хотелось.  Он  подождал  еще  несколько  минут,  стараясь  снова
заснуть,  но,  когда  это  не  удалось,  он  открыл  глаза  и  увидел,  что
Варя  не  спит.  Она  сидела,  подвернув  край  юбки,  и  отскабли¬
вала  ножом  пятна  стеарина,  которыми  был  закапан  подол.  Жу-
каяов  тоже  не  спал,  он  растирал  ноги  топленым  гусиным
салом.  Матвеев  оделся  и  стал  будить  Безайса,  упорно  не  хотев¬
шего  вставать.
 —  А  мне  наплевать,  —  возражал  он  сонным  голосом  и  пово¬
рачивался  лицом  вниз.
 Тогда  Матвеев  поднял  его  и  поставил  к  стене.
 На  дворе  было  холодно.  Они  не  успели  выехать  за  ворота,
как  уже  замерзли  совсем.  Дул  ветер,  поднимая  облака  мелкого.,
сухого  снега  и  путая  гривы  лошадей.  Они  выехали  из  деревни.,
миновали  две  скрипящие  ветряные  мельницы  и  поднялись  на
гору.  Дальше  шел  лес.  Здесь  ветра  не  было,  и  они  немного  со¬
грелись.
 Рассвет  окрасил  все  в  мягкий  синеватый  цвет.  От  деревьев
падала  густая  тень,  лесная  чаща  стала  глубже  и  прозрачней.
Кое-где  по  веткам  взбирался  дикий  виноград,  и  его  засохшие
листья  лежали  красноватыми  декоративными  пятнами.  По  све¬
жему  снегу  сани  скользили  бесшумно  и  ровно;  это  располагало
к  дремоте.
 Матвеев  закрыл  глаза  и  слушал  Безайса,  который  завел
с  Жукановым  спор  о  том,  что  было  бы,  если  бы  ученые  изобрели
способ  делать  золото.  Скупщик  был  упрямый  человек.
 —  Ничего  не  было  бы,  —  говорил  он.  —  Их  бы  арестовали
и  посадили  в  кутузку,  чтобы  не  придумывали.  Один  выдумает,
другой  еще  чего-нибудь  выдумает,  —  что  же  получится!
 Потом  он  начал  расспрашивать  Безайса  о  Советской  России.
Безайс  рассказывал  охотно,  и  Матвеев  слушал  его  с  некоторым
удивлением.  Все  фабрики  работают,  закрыты  те,  которые  не
нужны.  Голод  только  в  Поволжье,  а  в  остальных  местах  благо¬
получно.  На  железных  дорогах  образцовый  порядок.  Особенно
налег  он  на  электрификацию  и  детские  дома,  в  которых,  по  его
словам,  дети  пьют  какао  и  одеваются,  как  ангелы.  Он  лгал  уве¬
67,

ренно,  и  Матвеев  не  понимал,  зачем  это  ему  нужно.  Позже  он
спросил  его  об  этом.
 —  Видишь  ли,  —  ответил  Безайс,  —  цели  у  меня  не  было  ни¬
какой.  Но  мне  было  неприятно  рассказывать  про  свою  республику
всякую  дрянь.  Он  все  равно  человек  не  наш,  и  у  него  голова  за¬
бита  всякой  чепухой  —  о  трупах,  которые  у  нас  выдают  по  кар¬
точкам.  Ему  это  не  повредит.
 Жуканов  слушал  и  кивал  головой.  Когда  Безайс  кончил,  он
спросил:
 —  А  почему  у  вас  на  гербе  находятся  серп  и  молот?
 —  Это  значит,  —  ответил  Безайс,  —  что  рабочий  класс  управ¬
ляет  страной  в  союзе  с  крестьянством.
 —  Так,  —  сказал  Жуканов  с  видимым  удовольствием.  —  Ра¬
бочий  с  крестьянством?  А  знаете,  чем  кончается  серп  и  молот?
 —  Чем?
 —  Напишите  слова:  «молот  серп»  и  прочтите  задом  наперед.
Получится:  «престолом».
 Безайс  про  себя  по  буквам  прочел  слова  задом  наперед.  Дей¬
ствительно,  получалось  «престолом».
 —  Ну  и  что  же  из  этого?
 —  То,  что  это  неспроста.  Почему  так  получается?
 —  Глупо.
 —  Нет,  не  глупо.  Тут  что-то  есть.
 Он  видел  в  этом  какой-то  особенный,  тайный  смысл.  Он  твердо
стоял  на  своем,  и  его  нельзя  было  убедить  ничем.  Для  него  это
было  важнее  всех  доказательств.
 —  Тут  что-то  есть,  —  повторял  он  многозначительно,  и  это  бе¬
сило  Матвеева.
 Жуканов  вымотал  из  него  душу  своими  рассуждениями,  и,
когда  Безайс  начал  спорить,  Матвеев  не  выдержал.
 —  Замолчи,  Безайс,  —  сказал  он.  —  У  меня  резь  в  животе  от
ваших  разговоров.  Пускай  они  кончаются  чем  угодно.
 Он  решительно  закрыл  глаза.  Чтобы  заснуть,  он  старался
представить  себе,  что  сани  едут  в  обратном  направлении.  Жука¬
нов  и  Безайс,  помолчав  немного,  начали  говорить  об  образовании,
но  конца  их  разговора  он  не  слышал.  Несколько  раз  он  просыпал¬
ся,  чтобы  поправить  сползавшую  набок  шапку.  На  мгновение  он
видел  мелькающие  деревья,  слышал  голоса  и  снова  погружался,
как  в  теплую  воду,  в  сон.  Ему  приснилось  что-то  без  начала  и
без  конца  —  будто  он  плывет  в  лодке  по  реке,  и  его  несет  к  пло¬
тине,  где  тяжело  вертится  громадное  мельничное  колесо.  А  что
было  дальше,  он  не  помнил.
 Он  проснулся  оттого,  что  сани  остановились.  Жуканов  говорил
с  кем-то  быстро,  пониженным  голосом.  Сквозь  полуоткрытые  веки
5S

Матвеев  видел,  что  рядом  с  санями  стоит  всадник  в  солдатской
шинели  и  в  папахе,  глубоко  надвинутой  на  голову.
 Матвеев  медленно,  еще  не  совсем  проснувшись,  разглядывал
фигуру  всадника.  Это  был  высокий,  с  татарским  обветренным  ли¬
цом  человек.  Из-за  спины  торчал  короткий  кавалерийский  кара¬
бин.  Он  показывал  куда-то  плеткой  и  вглядывался,  щуря  слегка
косые  глаза.  Матвеев  сонно  смотрел  на  него,  ни  о  чем  не  думая.
Ему  хотелось  спать,  и  он  закрыл  глаза.  Когда  он  открыл  их,
всадник  повернул  лошадь,  поднялся  на  стременах  и  взмахнул
плеткой.  В  этот  момент  Матвеев  отчетливо  увидел  то,  чего  он  сна¬
чала  не  заметил,  —  на  плече,  там,  где  проходил  ремень  карабина,
был  синий  с  двумя  полосками  погон.
 Матвеев  сначала  даже  не  удивился.  Несколько  минут  он  ле¬
жал,  разглядывая  спину  удалявшегося  всадника.  Тот  скрылся  за
поворотом  дороги.  Матвеев  устало  закрыл  глаза  и  вдруг  ясно  пред¬
ставил  синий,  немного  смятый  погон,  папаху  и  скуластое  лицо.
По  телу  Матвеева  прошла  мелкая  колющая  дрожь.  Он  медленно
поднялся  и  повернулся  к  Безайсу.
 Сани  стояли  на  дороге.  По  обеим  сторонам  поднимался  высо¬
кий  темный  лес.  Безайс  широко  раскрытыми  глазами  смотрел  в
ту  сторону,  куда  уехал  всадник.  Жуканов  и  Варя  казались  скорее
удивленными,  чем  испуганными..  Матвеев  глядел  на  них,  ничего
не  понимая.
 —  Что  же  это  такое?  —  спросил  он  строго.
 Это  казак,  —  ответил  Безайс  без  всякого  одушевления.
 •—  Откуда  он  взялся?
 —  Он  ехал  по  дороге.  Подъехал  к  саням.  Остановил  нас  и
спросил,  далеко  ли  деревня  и  как  называется.
 —  Ну?
 —  Вот  и  все.  А  потом  поехал  дальше.
 Матвеев  почесал  мизинцем  глаз  и  задумался.
 —  Значит,  —  сказал  он,  —  Хабаровск  занят  белыми.
 Он  снова  задумался.  Надо  было  что-то  немедленно  сделать,  но
ему  ничего  не  приходило  в  голову.
 —  Ну?  —  спросил  Безайс.
 —  Это  чертовски  неприятная  история,  —  ответил  Матвеев,  бес¬
цельно  вытаскивая  карандаш  и  вертя  его  в  руках.  —  Честное  сло¬
во,  чертовски  неприятная.
 Надо  ехать  дальше,  —  продолжал  он.  —  Сейчас  мы  на  положе¬
нии  мух,  попавших  в  суп.  Идти  назад  все  равно  нельзя,  потому
что  придется  переходить  через  фронт,  а  мы  даже  не  знаем,  где  он
находится.  Надо  ехать  в  Хабаровск  и  либо  ждать  там,  когда  при¬
дут  наши,  либо  ехать  дальше,  в  Приморье.
 59

—  Ехать  назад,  —  сказал  Безайс,  —  нельзя  потому,  что  легче
попасться.  В  фронтовой  полосе  не  так-то  легко  разъезжать  взад
и  вперед.
 —  Я  все  равно  назад  не  поеду,  —  сказал  вдруг  Жуканов.
 —  Вот  и  хорошо,  —  сказал  Безайс.  —  Мы  тоже  поедем  дальше.
 —  Я  и  дальше  не  поеду.
 Это  было  совсем  неожиданно.
 —  Почему?  —  спросил  Безайс.
 —  Потому  что  потому.
 —  То  есть  как?
 —  Да  так.  Я  хозяин,  лошади  мои.  Чего  хочу,  то  и  делаю.
 Наступила  тяжелая  пауза.
 —  Эти  лошади,  —  наставительно  сказал  Безайс,  —  не  ваши,  а
торгового  дома  Чурина.
 —  Да  уж  и  не  ваши,  будьте  покойны.
 —  А  куда  же  поедете?
 —  Вернусь  в  ту  деревню,  к  старику,  у  которого  ночевали.
 —  А  мы?
 —  А  вы  как  хотите.
 Они  растерянно  переглянулись.
 —  Очень  это  красиво  с  вашей  стороны,  —  сказал  Безайс.  —  Мы
вам  помогли,  а  вы  нас  бросаете.  Это  свинство.
 Жуканов  концом  кнута  поправил  шапку.
 —  Конечно,  свинство,  —  спокойно  ответил  он.  —  Только  ведь  и
мне  нет  охоты  шею  подставлять.  Жить  каждому  хочется.  Вы  мо¬
лодые  люди,  вам  это  смешно,  а  я  больной  человек.  Если  меня  аре¬
стуют,  я  умереть  могу.
 Безайс  взволнованно  снял  и  снова  надел  перчатку.
 —  Не  умрете,  —  сказал  он.  —  Поймите,  что  нам  надо  ехать...
 —  Всем  надо,  —  возразил  Жуканов  рассудительно.  —  Странно.
Если  я  из-за  своего  добродушия  согласился  вас  везти,  так  вы
уж  хотите  на  меня  верхом  сесть.
 —  Оставьте,  Жуканов!
 —  Сказал  —  нельзя.
 Варя  переводила  взгляд  с  Безайса  на  Матвеева.
 —  Придется  вам  выйти,  —  сказал  Жуканов.  —  Ничего  не  по¬
делаешь.  Всей  душой  был  бы  рад,  да  не  могу.
 Матвеев  вылез  из  саней.
 —  Безайс,  поди  сюда,  —  сказал  он.  —  Жуканов,  подождите
немного,  минут  пять.
 —  Пять  минут  могу.
 Они  отошли  на  несколько  шагов  и  остановились.
 —  Ну?
 Безайс  оглядел  ровную,  уходящую  вперед  дорогу  и  вздохнул.
 60

—  Чего  же  разговаривать?  —  сказал  он  пониженным  голо¬
сом.  —  Мы  влипли,  старик.
 —  Влипли?
 —  Конечно.  Все  равно,  вперед  или  назад.  Пойдем?
 —  Мы  не  пойдем,  а  поедем,  —  решительно  возразил  Матве¬
ев.  —  Нельзя  идти  по  снегу  в  такой  мороз.  До  Хабаровска  еще
тридцать  верст.  Когда  мы  там  будем?  Надо  скорей  кончать  с
этой  дорогой.  Я  возьму  его  за  шиворот  и  вытрясу  из  него  душу,
если  он  не  поедет.
 —  А  что  делать  с  документами?  Порвать?
 —  Рвать  их  нельзя,  потому  что,  когда  попадем  к  своим,  как
мы  докажем,  кто  мы  такие?
 —  Куда  же  их  прятать?
 —  В  ботинки.  В  сани,  наконец.
 Они  вернулись  к  саням.
 —  Мы  поедем  дальше,  —  сказал  Матвеев,  глядя  поверх
Жуканова.  —  А  вы  можете  ехать  с  нами  или  вернуться  в  дерев¬
ню.  Мы  вас  не  держим.
 Жуканов  растерянно  глядел  на  них.
 —  Товарищ  Безайс,  —  сказал  он,  прижимая  руки  к  груди.  —
И  вы  тоже,  товарищ  Матвеев.  Не  шутите  со  мной.  Я  больной
человек.  У  меня  от  таких  шуток  душа  переворачивается.
 —  Знаю,  знаю,  —  оборвал  его  Безайс,  садясь  в  сани.  —  Душа
переворачивается,  и  в  глазах  бегают  такие  муравчики.
Слышали.
 Легко,  почти  без  усилия,  Матвеев  взял  Жуканова  за  борт
пальто,  оттолкнул  в  сторону  и  отобрал  вожжи.  Сани  тронулись.
Жуканов  был  ошеломлен  и  смотрел  на  Матвеева,  соображая,  чю
произошло.
 —  Да  это  разбой,  —  сказал  он  вдруг.  —  Дай  сюда  вожжи.
Слышишь,  дай!
 Он  схватил  вожжи  и  рванул  к  себе  с  истерическим  всхлипы¬
ванием.  Лошади  метнулись  в  сторону,  топчась  на  месте.  Матве¬
ев  оторвал  его  руки  от  вожжей,  а  Безайс  придавил  его  в  угол
саней  и  держал  изо  всех  сил.  Длинные  уши  его  шапки  волочи¬
лись  за  санями  и  взметали  снег.
 —  Пустите,  —  сказал  Жуканов,  тяжело  дыша.
 Безайс  отпустил  его.
 —  Поймите,  будьте  любезны,  —  сказал  скупщик  довольно
спокойно,  —  мое  положение.  Вы  партийные.  Поймают  меня  с
вами,  что  мне  сделают?  Убьют  ведь!  Вы  сами  собой,  а  я  за  что
должен  страдать?  За  какую  идею?
 —  Отдайте  лошадей  нам,  а  сами  вернитесь  в  деревню.
 —  Отдай  жену  дяде.  Они  не  мои,  лошади.
 61

—  Поправьте  шапку.  Упадет.
 Машинальным  движением  он  подобрал  волочившиеся  уши,
отряхнул  от  снега  и  обернул  вокруг  шеи.  Он  потер  переносицу,
поднял  голову,  и  вдруг  глаза  его  вспыхнули.
 —  Не  поеду  я!  —  вскричал  он  таким  неожиданно  громким
голосом,  что  все  вздрогнули.  —  Не  поеду  —  ну!  Чего  хотите
делайте,  мне  все  равно.  Где  у  вас  такие  права,  человека  силком
везти?  Убивайте  меня  —  все  равно  не  поеду!  —  Голос  Жуканова
сорвался  почти  на  крик.  —  Ну  —  убивайте!  —  повторил  он,  на¬
гибаясь  вперед  и  тяжело  дыша.  —  Забирайте  лошадей,  шкурки.
Сымите  с  меня  пальто.  Может  быть,  вам  и  сапоги  мои  нужны?
Берите  и  сапоги!  Грабьте  кругом,  начисто!
 —  Не  кричите  так,  —  нервно  сказала  Варя.  —  Могут
услышать.
 —  Пускай  слышат,  —  ответил  он.  —  Какое  мне  дело?
 И  вдруг,  топорща  усы  и  покраснев  от  натуги,  он  пронзитель¬
но  крикнул:
 —  Грабют!
 —  Это  черт  знает  что,  —  растерянно  произнес  Безайс.  —
Вы,  Жуканов,  и-ди-от,  дурак.  Проклятый  старый  дурак.
 —  Вы  сами  дурак,  —  сварливо  ответил  Жуканов.
 Они  глядели  друг  на  друга  выжидательно  и  враждебно.
Матвеев  медленно  расстегнул  куртку  и  сунул  руку  в  карман.
 —  Если  вы  еще  раз  крикнете,  я  вас  убыо,  —  сказал  он.  —
А  потом  возьму  за  ноги  и  оттащу  в  сторону.
 Этого  Жуканов  не  ждал.
 —  А  вы  знаете,  —  сказал  он  вызывающе,  —  что  вам  за
такие  слова  может  быть?
 —  Я  сильнее  вас,  и  нас  двое.  Если  вы  не  поедете,  то  поте¬
ряете  лошадей,  мы  их  все  равно  заберем.  А  если  поедете  —  и
лошади  у  вас  останутся,  да  мы  еще  приплатим.  Решайте  ско¬
рей,  времени  нет.
 Он  мог  бы  свернуть  ему  голову  одной  рукой  —  лысеющую,
с  висящими  усами  голову.  Но  он  предпочел  не  делать  этого.
Жуканов  вынул  платок  и  громко  высморкался.
 —  Хорошо,  —  сказал  он  с  достоинством.  —  Я  уступаю  физи¬
ческой  силе.  Но  я  буду  жаловаться.
 Он  нашел  в  этом  какое-то  удовлетворение.
 —  Я  буду  жаловаться,  —  повторил  он.
 Матвеев  беспечно  улыбнулся.  Он  достал  нож  и  отодрал  сна¬
ружи  обшивку  саней.  Потом  он  вынул  документы  и  деньги,
пересчитал  их,  сунул  за  обшивку  и  снова  прибил  рого*
жу  гвоздями.
 —  Едемте,  —  сказал  он.  —  Изо  всех  сил!
 62

ТЫСЯЧА  РУБЛЕЙ
 Матвеев  старался  придумать  какой-нибудь  план.  Надо  было
что-то  делать.  Но  он  ничего  не  мог  из  себя  выдавить,  кроме  то*
го,  что  в  минуту  опасности  надо  сохранять  благоразумие  и  не
волноваться.  Он  вертел  эту  мысль  и  осматривал  ее  со  всех  сто¬
рон,  пока  не  заметил,  что  шевелит  губами  и  что  Безайс  вопро¬
сительно  смотрит  на  него.
 —  О  чем  ты?  —  спросил  Безайс.
 —  Так.  Думаю  о  нашем  собачьем  счастье.
 —  Что  же  ты  придумал?
 Этот  вопрос  поставил  Матвеева  в  тупик.  Он  был  старший,  и
это  обязывало  его  к  точному  ответу.
 —  Прежде  всего,  —  сказал  он,  —  не  надо  волноваться.
Это,  по-моему,  самое  важное.
 Безайс  внезапно  обиделся.
 —  А  кто  волнуется?  —  с  горячностью  спросил  он.  —  Может
быть,  это  я  волнуюсь?
 —  Разве  я  это  сказал?
 —  Так  зачем  ты  говоришь?  Поддерживаешь  светский
разговор?
 —  Ну,  ну,  оставь,  пожалуйста.  Придрался  к  словам.
 Безайс  передернул  плечами.
 —  Мне  это  не  нравится.
 —  Ну  хорошо,  я  про  себя  говорил.  Это  я  волнуюсь.  Теперь
ты  доволен?
 —  Вполне,  —  ответил  Безайс.
 Самое  плохое  было  не  то,  что  их  могли  поймать  и  убить.
Гораздо  хуже  было  ждать  этого.  Большим  циркулем  был  очер¬
чен  круг,  за  которым  начиналась  жизнь,  где  люди  лежали  в
окопах,  отступали  и  наступали.  Матвеев  в  детстве  знал  эту  иг¬
ру:  один  садился  .  на  пол,  закрыв  глаза,  а  остальные  слегка
ударяли  его  по  лбу.  Ударяли  не  сразу,  а  через  несколько  ми¬
нут,  и  никто  не  мог  выдержать  долго:  было  невыносимо
сидеть  с  закрытыми  глазами  и  ждать  удара.  И  Матвеев  почув¬
ствовал  себя  легче,  когда  наконец  они  снова  встретили  белых.
 Был  уже  полдень;  каждую  минуту  они  ждали,  что  из-за
поворота  дороги  покажется  рота  солдат  в  папахах  с  белыми
лентами.  На  Безайса  нахлынула  нервная  болтливость,  и  он  рас¬
сказывал  какие-то  истории  о  небывалых  и  вздорных  вещах.
Варя  казалась  спокойной,  и  Матвеев  снова  подумал,  что  у  нее
нет  воображения:  «недалекие  люди  редко  волнуются».  Почему
он  считал  ее  недалекой  и  ограниченной  —  этого  он  и  сам  не
знал.  Но  потом  ожидание  опасности  утомило  его,  и  он  впал  в
 63

какое-то  безразличие.  Когда  издали  показалась  запряженная  па¬
рой  коней  военная  двуколка,  он  принял  это  как  факт,  без  вся¬
ких  размышлений.
 —  Белые,  —  сказал  Безайс.
 —  Ага,  —  ответил  он.
 Это  была  походная  кухня  грязно-зеленого  цвета.  Над  ней
тряслась  и  вздрагивала  прокопченная,  расхлябанная  труба,
высокие  колеса  по  самую  ступицу  были  покрыты  старой  осенней
грязью.  Кухня  катилась  с  грохотом,  внутри  бака,  звеня,  перека¬
тывался  какой-то  железный  предмет.  На  передке  раскачивался
солдат  в  папахе,  и  штык  за  плечами  чертил  круги  при  каждом
толчке.  Он  махнул  рукой,  и  Жуканов  остановил  лошадей.
 —  Далеко  до  Жирховки?  —  спросил  солдат.
 —  Рукой  подать,  —  отозвался  Жуканов.  —  Так  все  прями¬
ком,  прямиком,  а  потом,  как  доедете  до  камней,  тут  дорога
пойдет  вправо  и  влево.  Которая  вправо  идет  дорога,  это  и  есть
на  Жирховку.
 —  Сколько  верст  отсюда?
 —  Думаю,  будет  не  больше  пяти.
 Солдат  потер  ладонью  замерзшие  щеки.
 —  А  может  быть,  —  сказал  он,  —  тут  меньше  осталось?
Может  быть,  версты  три?
 —  Может  быть,  и  три,  —  согласился  Жуканов.  —  Кто  ж  ее
знает  —  дорога  немереная.  Да,  пожалуй,  что  три  версты.  Конеч¬
но,  три.
 Матвеев  ждал,  что  солдат  поедет  дальше,  но  он  слез  с  козел
и  помахал  руками,  чтобы  согреться.
 —  Слушай-ка,  дядя,  —  сказал  он,  —  хлеб  у  тебя  есть?
 —  Есть.
 —  Дай-ка  закусить.
 —  Да  господи!  —  воскликнул  Жуканов.  —  Пожалуйста,  об
чем  разговор!  Сам  был  на  действительной,  три  года  в  саперном
батальоне  откачал.  Кушайте,  будьте  здоровы,  разве  жаль  для
солдата  хлеба?  —  продолжал  он,  открывая  корзину  и  доставая
завернутый  в  газету  хлеб.  —  Может  быть,  ветчины  хотите?
Возьмите  уж  и  ветчины.
 —  Давай  и  ветчину,  —  сказал  солдат,  беря  продукты.  —  Мо¬
жет  быть,  и  закурить  найдется?
 —  Очень  сожалею,  но  я  некурящий,  —  виновато  сказал
Жуканов.  —  Здоровье  не  позволяет.
 —  Чего?  .
 —  Здоровьем,  говорю,  слаб.  Грудь  табачного  дыма  не  при¬
нимает.  Не  курю.  Вот,  если  хотите,  подсолнухов  —  каленые
подсолнухи.
 64

Безайс  вынул  папиросу  и  дал  ему  закурить.  Он  с  жадностью
глотнул  дым.
 Матвеев  разглядывал  его.  Он  был  одет  в  новенькую  светло-
коричневую  шинель.  Шинель  сидела  плохо,  коробилась,  как
картонная,  и  торчала  острыми  углами  на  каждой  складке;  хляс¬
тик,  перетянутый  поясом,  стоял  дыбом.  У  солдата  было  курно¬
сое  обветренное  лицо,  он  часто  мигал  покрасневшими  от
бессонницы  глазами.  Сняв  винтовку,  он  прислонил  ее  к  колесу
и  стал  чесаться  всюду  —  под  мышками,  за  воротником,  под  коле¬
нями.  Почесать  спину  ему  не  удалось  —  тогда  он  потерся  о
кухню.
 —  Едят?  —  спросил  его  Жуканов.
 —  Как  звери.
 —  Давно  заняли  Хабаровск?
 —  Третьего  дня.
 —  А  как  тут  дорога  сейчас  —  спокойная?  Безопасно  ехать?
 —  А  чего  ж  бояться?
 —  Мало  ли  чего!  Партизаны  могут  быть,  или  красные  пойдут
в  наступление.  Попадешь  в  самую  толчею,  так,  пожалуй,  и  не
выскочишь.  Вот  я  через  это  и  беспокоюсь  ехать.
 Солдат  снова  залез  на  козлы,  закрыл  ноги  и  начал  отовсюду
подтыкать  шинель,  чтобы  не  продувало.
 —  А  знаете  что?  —  продолжал  Жуканов.  —  Я  лучше  с  вами
поеду.  Боюсь  я,  знаете  ли,  ехать.  Вернусь  с  вами  в  деревню,
пережду  там  денька  два,  пока  все  не  утрясется,  а  потом  и  двину
в  Хабаровск.  Как,  господин  солдат,  возьмете  вы  меня  с  собой?
 —  Мне  что?  —  ответил  он.  —  Дорога  казенная.
 —  А  мы?  —  воскликнул  Безайс,  хватая  Жуканова  за  рукав.
Жуканов  спокойно  отнял  рукав.
 —  А  вы  идите  пешком.  До  Хабаровска  недалеко,  живо  дой¬
дете.  Ваше  дело  молодое,  не  то,  что  я.  Да  и  я  тоже  не  за  себя
боюсь,  а  за  лошадей  —  вдруг  отымут?
 —  Но  ведь  это  черт  знает  что!
 —  Не  чертыхайтесь.  Ничего  такого  особенного  нет  в  этом.
 —  Скоро  вы  там?  —  спросил  солдат.  —  Мне  ехать  надо.
 —  Ну  послушайте,  Жуканов.  Ну  оставьте,  пожалуйста.
 —  Мне  нечего  оставлять.  Чего  мне  оставлять?
 —  Поедемте  дальше...
 —  Что  я,  обязан,  что  ли,  вас  возить?  Сказал  —  не  поеду.
 —  Хорошо,  —  тихо  сказал  Матвеев.  —  Мы  пойдем.  Только
отъедемте  немного  дальше,  чтобы  мы  могли  вынуть  деньги  и
бумаги.
 —  Какие  деньги?  —  громко  спросил  Жуканов.  —  Это  что  вы
 5  при  ложепие  к  ж-лу  «Сельская  молодежь*,  том  4. 	65

пятерку  мне  дали?  Берите,  пожалуйста,  мне  чужого  не  надо.
Подавитесь  своей  пятеркой.
 —  Тише,  пожалуйста,  —  сказал  Безайс,  насильно  улыбаясь
и  путаясь  в  словах.  —  Деньги,  тысячу  рублей...  И  бумаги.
Пожалуйста.
 Жуканов  обернулся  к  солдату.  Он  молча,  с  любопытством
наблюдал  за  ними.
 —  Чистая  комедия,  —  сказал  он,  разводя  руками  и  улыба¬
ясь.  —  Какие-то  бумаги  с  меня  требуют.  Чудаки.  Не  рад,  что
связался  с  ними.  Уходите  вы  с  богом,  отвяжитесь  от  меня.  Я  вас
не  трогаю,  и  вы  меня  не  трогайте.
 —  Какие  бумаги?  —  спросил  солдат.  —  Об  чем  у  вас
разговор?
 —  Жуканов,  —  сказал  Матвеев  глухо,  почти  шепотом.  —
Дайте  нам  незаметно  взять  деньги,  и  мы  вас  отпустим.  Бросьте
эту  игру.  Слышите,  Жуканов?
 —  Вы  и  так  уйдете,  —  ответил  он  тихо.  —  Уходите,  пока
целы.  Берегите  головы,  а  о  деньгах  не  думайте.  Деньги  хозяина
найдут.
 —  Слушай  ты,  Жуканов!  —  произнес  Матвеев  с  угрозой.
 —  Сорок  восемь  лет  Жуканов.  Да  ты  мне  не  тыкай  —  молод
еще  тыкать.  Пошел  вон  из  моих  саней!  Слышишь?  Господин
солдат,  что  же  это  такое?  Какие-то  лица  без  документов  наха¬
лом  залезли  в  сани  и  не  вылезают.
 —  Матвеев...  голубчик...  ну,  ради  бога...  —  быстро  заговори¬
ла  Варя,  и  в  ее  голосе  зазвучали  тоска  и  ужас.  —  Уйдемте...
скорее.  Ну  я  тебя  прошу...  пожалуйста,  оставь...
 Он  больше  догадался  по  движению  губ,  чем  расслышал  ее
последние  слова:
 —  Убьют  ведь...
 —  Матвеев,  я  ухожу,  —  сказал  Безайс,  поднимаясь  с  места
и  беря  мешки.  —  Идем.
 Матвеев  взглянул  на  него  с  угрюмым  упрямством.
 —  Я  без  денег  не  пойду,  —  ответил  он,  бледнея  и  сам  пу¬
гаясь  своих  слов.  —  А  ты  уходи.  Уходи,  Варя.
 —  Идиот,  —  упавшим  голосом  сказал  Безайс,  снова  садясь
на  свое  место.  —  Проклятый  идиот.
 Они  услышали  тяжелый  прыжок  —  солдат  спрыгнул  на  зем¬
лю  и  спускал  предохранитель  винтовки.  Он  делал  массу  мелких
движений,  и  на  его  простоватом  лице  горел  деловой  азарт.  «За¬
стрелит  еще,  дурак»,  —  тревожно  подумал  Матвеев.
 Скрипя  новыми  сапогами,  солдат  подошел  к  саням.  На  се¬
кунду  он  задержался,  что-то  вспоминая,  потом  быстро,  как  на
ученье,  взял  ружье  наизготовку,  выбросив  одну  ногу  вперед.
 66

—  Вы  кто  такие?  —  спросил  он  строго.  —  Документов  нет?
 —  Нет,  —  покорно  ответил  Матвеев.
 —  У  меня  —  есть!  —  воскликнул  Жуканов,  торопливо  доста¬
вая  бумажник  и  роясь  в  нем.  —  Паспорт,  метрическая  выпись  и
удостоверение  с  места  службы,  от  торгового  дома  Чурина.
Прошу  посмотреть.  А  у  них  нет,  то  есть,  может  быть,  есть
какие-нибудь,  да  они  их  попрятали.
 —  Ага...
 Солдат  постоял  несколько  минут,  вздрагивая  от  возбужде¬
ния,  потом  отчетливо,  в  несколько  приемов  принял  винтовку  к
ноге,  со  вкусом  щелкнув  каблуками.  Все  смотрели  на  него,  не
понимая,  чего  он  хочет.  Солдат  взволнованно  обошел  сани.
Внезапно,  отскочив  на  несколько  шагов,  он  вскинул  винтовку  и
с  наивной  радостью  крикнул:
 —  Вот  я  вас  сейчас  буду  стрелить!..
 Матвеев  вобрал  голову  в  плечи.  Солдат  пугал  его  своей  стре¬
мительностью.  Он  был  молодой,  наверное,  недавно  прочитал
устав  и  теперь  горел  желанием  обделать  все  как  можно  лучше.
 Он  медленно  опустил  винтовку  и  снова  подошел  к  саням,
что-то  выдумывая.
 —  Молчать!  —  крикнул  он  не  своим  голосом.  —  Ты,  мордас¬
тый!  Ты  чего,  ну?  А?  Молчать!  Ты  почему  без  документов?
Это  зачем  баба  тут?
 —  Она...
 —  Молчать!
 У  Матвеева  на  лбу  выступил  пот.
 —  Вот  я...  —  сказал  он  срывающимся  голосом,  —  вот  я...
 Солдат  сосредоточенно  пожевал  пухлыми  губами.
 —  Не  лезь  в  разговор,  не  шебурши!  Сейчас  вы  арестован¬
ные.  Заворачивай!  Крупа!  Представлю  в  штаб,  они  вам  покажут
езди-ить!
 Безайс,  не  понимая,  смотрел  на  его  веснушчатое  лицо.
 —  Как  же  так?  —  спросил  он  оторопело.  —  Нам  надо  скорей
домой.
 —  Не  разговаривать!
 —  Но  позвольте,  —  сказал  Матвеев,  —  позвольте...
 —  Ничего  не  позволю!
 —  Но,  господин  солдат...
 Он  не  сразу  понял,  что  произошло.  У  него  зазвенело  в  ухе
и  лязгнули  зубы.
 —  Съел?  —  услышал  он.
 Он  поднял  голову;  солдат  с  еле  сдерживаемым  восторгом
смотрел  на  него.  Это  была  оплеуха.  У  Матвеева  жарко  горела
правая  щека.
 5*
 67

В  нем  проснулась  старая  привычка,  и  пальцы  как-то  сами
собой  сжались  в  кулак.  Когда  его  били,  он  давал  сдачи.
 «Чего  же  это  я  смотрю?»  —  удивился  он.  Тут  вдруг  он  заме¬
тил,  какое  обветренное,  озябшее  лицо  у  солдата,  как  неловко
сидит  на  нем  коробящаяся  шинель  и  дыбом  стоит  хлястик.
Еще  минуту  назад  Матвеев  боялся  его  и  видел  в  нем  солдата,  а
теперь  это  был  просто  нескладный  деревенский  парень,  смешной
и  нелепый,  с  винтовкой  в  руках,  которую  он  держал,  как  пал¬
ку.  «Да  ведь  это  нестроевой,  кашевар»,  —  подумал  Матвеев  с
острой  обидой.
 Тогда  он  встал,  взглянул  на  солдата  вниз  с  высоты  своего
роста  и  хватил  его  кулаком  между  глаз.  Солдат  с  размаху  сел
на  снег.  Матвеев  нагнулся  и  вырвал  у  него  винтовку  из  рук,
поднял  упавшую  шапку  и  нахлобучил  ему  на  голову.
 —  Уходи,  дурак,  —  сказал  он  сердито.  —  А  то  я  тебя  так
побью,  что  ты  не  встанешь.
 Солдат  поднялся  медленно,  озираясь,  измятый  и  вывалянный
в  снегу.  В  его  небольших  глазах  гасло  возбуждение,  он  бормотал
что-то,  трогая  налившийся  синяк  и  вытягивая  правую  ладонь
вперед,  точно  защищаясь  от  нового  удара.  Матвеев  посмотрел  на
его  жалкое  лицо  и  пренебрежительно  отвернулся.  Надо  было
скорей  уезжать.
 Ни  на  кого  не  глядя,  он  положил  винтовку  в  сани.  Жуканов
с  мелочным  упрямством  не  убрал  ногу,  мешавшую  Матвееву.
Тогда  Матвеев  взял  двумя  пальцами  его  ботинок  и  отодвинул  в
Сторону.
 —  Отдай  винтовку,  —  услышал  он  позади.  Солдат,  опустив
руки,  напряженно  смотрел  на  него.
 —  Не  отдам.
 —  Отдай!
 —  Не  отдам,  проваливай!  Не  приставай.
 Матвеев  сел  в  сани.  Солдат  взволнованно  потер  рукой  пере¬
носицу.
 —  Так  сразу  и  драться,  —  сказал  он,  шмыгая  озябшим  но¬
сом.  —  Ему  уже  и  слова  сказать  нельзя.  Какой  выискался...
 —  Замолчи!
 —  Я  и  так  молчу.  Сразу  начинает  бить  по  морде.  Отдай
винтовку,  она  казенная...
 Безайс  хлестнул  по  лошадям.  Некоторое  время  солдат  стоял
на  месте,  а  потом  сорвался  и  побежал  за  санями.
 —  Отдай!
 Он  споткнулся,  упал,  шапка  слетела  у  него  с  головы.  Под¬
68

нявшись,  он  опять  побежал  —  без  шапки,  прихрамывая  на  одну
ногу.
 —  Отдай!
 —  Черт  его  побери,  этого  осла,  —  сказал  Матвеев.  —  Орет  во
все  горло.
 Обернувшись,  он  погрозил  ему  кулаком,  но  солдат  не  отста¬
вал.  На  голове  из-под  стриженых  волос  у  него  просвечивала
розовая  кожа.  Он  опять  упал.
 —  Отдай  ему,  —  сказала  Варя.
 Матвеев  поднял  винтовку,  вынул  затвор  и  выбросил  ее  на
дорогу.  Он  видел,  как  солдат  подошел  к  винтовке,  осмотрел  ее
и  пошел  обратно,  волоча  ее  за  штык.  Ветер  раздувал  полы  его
шинели.  Когда  он  скрылся  из  виду,  Матвеев  размахнулся  и  вы¬
бросил  в  сторону  затвор.  Он  глухо  звякнул  о  дерево  и  зарылся
в  снег.
 ТАК  N  НАДО
 Внизу,  под  горой,  лошади  пошли  тише,  и  Безайс  начал  снова
хлестать  их  кнутом.  Жуканов  наклонился  к  нему  и  взял  вож¬
жи  из  рук.
 —  Вы  мне  так  лошадей  запалите.  За  всякое  дело  надо  с
уменьем  браться,  —  сказал  он  строго.
 Он  имел  такой  вид,  точно  его  обидели,  и  уж  никак  не  был
смущен.  На  его  усатом  липе  отражалась  строгость.  Безайс  воп¬
росительно  взглянул  на  Матвеева  и  передал  вожжи  Жуканову.
 —  Поверните  сюда,  —  сказал  Матвеев,  указывая  на  узкую
дорогу,  сворачивавшую  прямо  в  лес.
 Жуканов  смерил  его  взглядом.
 —  Сюда  нельзя,  —  сказал  он.
 —  Что?
 —  Нельзя,  говорю,  сюда  сворачивать.  Она  никуда  не  идет.
По  ней  за  дровами  ездят.
 —  Делайте,  как  я  сказал!
 И  Жуканов  повернул  лошадей.  Сани  въехали  в  чащу  дере¬
вьев,  раздвигая  мелкие  елочки.  Ветки  задевали  по  лицу  и  по
плечам.  Безайсу  хотелось  спросить,  зачем  они  свернули  с  доро¬
ги,  но  после  встречи  с  белым  Матвеев  вырос  в  его  глазах,  и  он
доверял  ему  безусловно.
 Они  отъехали  с  полверсты,  когда  Матвеев  велел  остановить¬
ся.  Он  вышел  из  саней  и  сказал:
 —  Безайс,  поди  сюда.
 Безайс  послушно  встал.  Жуканов  смотрел  на  них  с  недо¬
умением.
 69

—  Варя,  —  сказал  Матвеев,  —  мы  сейчас  придем.  Возьми
револьвер  и  стереги  его,  —  он  показал  на  Жуканова.  —  Смотри,
чтобы  он  не  убежал.
 Но  когда  Варя  взяла  револьвер  и  неумело  потрогала  курок
и  барабан,  Жуканов  забеспокоился.
 —  Погодите,  —  сказал  он,  опасливо  глядя  на  Варю.  —  Ска¬
жите  ей,  чтобы  она  не  наставляла  на  меня  револьвер.  Ведь  она
с  ним  не  умеет  обращаться  и  может  по  нечаянности  выстрелить.
 По  выражению  лица  Вари  было  видно,  что  она  и  сама  опа¬
сается  этого.  Но  Матвеев  взял  Безайса  под  руку  и  быстро  повел
вперед.  Отойдя  так,  что  деревья  скрыли  от  них  Варю  и  Жукано¬
ва,  Матвеев  остановился.
 —  Ну-с?
 —  Ты  молодец!  —  сказал  Безайс,  глядя  на  него  восторженно.
 Матвеев  опустил  глаза.
 —  Это  пустяки,  —  ответил  он.—  Главное  —  это  не  волновать¬
ся  и  сохранять  благоразумие.  Вот  и  все.
 —  Ты,  —  продолжал  Безайс,  не  слушая  его,  —  вел  себя  пре¬
красно.  Надо  сказать,  что  я  даже  не  ждал  этого  от  тебя.
Я  прямо-таки  восхищен,  убей  меня  бог!
 Он  подумал  немного  и  великодушно  прибавил:
 —  Пожалуй,  я  не  сумел  бы  так  ловко  вывернуться  из  этой
истории...
 —  Не  стоит  об  этом  говорить,  —  возразил  Матвеев.  —  Ты  то¬
же  держался  очень  хорошо.  Но  сейчас  нам  надо  спешить.  Каж¬
дую  минуту  кто-нибудь  может  найти  на  дороге  этого  кашевара.
Если  это  станет  известным  в  Хабаровске  раньше,  чем  мы  туда
приедем,  нас  поймают  непременно...  Мы  должны  изо  всех  сил
спешить  в  Хабаровск.
 —  Так  чего  же  мы  стоим?  Зачем  ты  свернул  в  лес?
 —  Как  зачем?  А  Жуканов?
 Безайс  задумался.
 —  Это  верно,  —  ответил  он.  —  Но  какая  он  сволочь!  Ты  за¬
метил,  какие  у  него  жилы  на  руках?
 —  Мы  не  можем  оставить  его  так.  Он  выдаст  нас  при  пер¬
вом  случае.
 —  Выбросим  его  из  саней,  а  сами  уедем.
 —  Но  он  знает  нас  в  лицо  и  по  фамилиям.
 Безайс  взглянул  на  него.
 —  От  него  надо  избавиться,  —  сказал  Матвеев,  помолчав.
 —  Что  ты  думаешь  делать?
 —  Его  надо  устранить.
 —  Но  каким  образом?
 —  Да  уж  как-нибудь.
 70

Они  с  сомнением  взглянули  друг  на  друга.
 —  А  может  быть,  он  нас  не  выдаст?  —  нерешительно  сказал
Безайс.  —  Ведь  он  только  хотел  получить  деньги.  Теперь  он
напуган.
 Матвеев  задумался.
 —  Он  дурак,  он  просто  дурак,  он  даже  не  так  жаден,  как
глуп.  Нельзя.  Мы  не  можем  так  рисковать.  От  него  можно
ждать  всяких  фокусов.  Хорошо,  если  не  выдаст.  А  если
выдаст?
 Безайс  потер  переносицу.
 —  Ну  ладно,  —  сказал  он.  —  Я  согласен.
 —  Сейчас  же?  —  спросил  Матвеев  несколько  торжественно.
 —  Конечно.
 1—  На  этом  самом  месте?
 —  Можно  и  на  этом.  Все  равно.
 Такая  уступчивость  показалась  Матвееву  странной.
 —  Ты,  может  быть,  думаешь,  —  подозрительно  спросил
он,  —  что  это  все  я  буду  делать?
 Безайс  подпрыгнул  и  сорвал  ветку  с  кедра,  под  которым  они
стояли.  Легкая  серебряная  пыль  закружилась  в  воздухе.
 —  Да  уж,  голубчик,  —  ответил  он,  сконфуженно  покусывая
хвою.  —  Я  хотел  тебя  об  этом  просить.  Честное  слово,  я  не  могу.
 —  Ах,  ты  не  можешь?  А  я,  значит,  могу?
 —  Нет,  серьезно.  Я  умею  стрелять.  Но  тут  совсем  другое
дело.  Сегодня  утром  мы  ели  с  ним  из  одной  чашки.  Это,  пони¬
маешь  ли,  совсем  другое  дело.  Тебе...  это  самое...  и  книги  в
руки.
 Матвеев  сердито  плюнул:
 —  Нюня  проклятая!  А  тебе  надо  сидеть  у  мамы  и  пить  чай
со  сдобными  пышками!
 Безайс  слабо  улыбнулся.  Это  было  самое  простое  и  самое
удобное,  но  его  воротило  с  души,  когда  он  думал  об  этом.
Маленькие  наивные  елки  высовывались  из-под  снега  пятиконеч¬
ными  звездами.  Он  машинально  смотрел  на  них.  В  нем  бродило
смутное  чувство  жалости  и  отвращения.
 —  Неприятно  стрелять  в  лысых  людей,  —  сказал  он,  пробуя
передать  свои  мысли.
 —  Так  ты,  значит,  отказываешься?  Может  быть,  мне  по¬
звать  Варю  вместо  тебя?
 —  Оставь.  Но  ведь  ты  мне  веришь,  что,  если  бы  речь  шла  о
драке,  я  бы  слова  не  сказал?
 —  Вот  что  я  тебе  скажу,  —  ответил  Матвеев.  —  Есть  подлая
порода  людей,  которые  всегда  норовят  остаться  чистенькими.
Они  охотно  принимаются  за  все  при  условии,  что  грязную  часть
71

работы  сделает  за  них  кто-то  другой.  Им  непременно  хочется
быть  героями,  совершить  что-нибудь  необычайное,  блестящее,
какой-нибудь  подвиг.  Я  знал  таких  ребят.  Их  нельзя  было  за¬
ставить  написать  коротенькое  объявление  об  общем  собрании,
потому  что  им  хотелось  написать  толстую  научную  книгу.
Они  не  хотели  колоть  дрова  на  субботниках,  потому  что  пред¬
почитали  взрывать  броневики.  Такие  люди  бесполезны,  потому
что  подвиг  у  человека  бывает  один  раз  в  жизни,  а  черная  рабо¬
та  —  каждый  день...  Ты,  кажется,  обиделся?
 Безайс  обиделся  уже  давно,  но  молчал.
 —  Ты,  может  быть,  думаешь,  что  я  специально  обучался
людей  убивать?
 —  Могу  ли  я  узнать,  —  сказал  Безайс,  —  почему  ты,  чело¬
век  сурового  долга,  сваливаешь  на  меня  эту  грязную  работу?
Я  растроган  почти  до  слез  твоими  нравоучениями,  но  почему  ты
сам  этого  не  сделаешь?
 Матвеев  зябко  поежился.
 —  Я  не  отказываюсь,  —  сказал  он.  —  Но  мне  и  самому  не
хочется  браться  за  это.  Я  не  то  что  боюсь  —  это  пустяки.  Я  не
боюсь,  а  просто  страшно  не  хочется.  И  пускай  уж  мы  вдвоем
возьмемся  за  это.  Одному  как-то  не  так.
 Безайс  молчал.
 —  Но  если  ты  отказываешься,  я,  конечно,  обойдусь  и  без
тебя.
 Безайс  поднял  на  него  глаза.  Он  почувствовал,  что  если
откажется,  то  не  простит  этого  себе  никогда  в  жизни.
 —  Я  не  отказываюсь,  —  сказал  он.  —  Вместе  так  вместе.
 Они  рядом,  в  ногу,  пошли  к  саням.  Безайс  сосредоточенно
хмурился  и  старался  вызвать  в  себе  возмущение  и  злобу.  Он  до
мелочей  вспоминал  фигуру  Жуканова,  лицо,  сцену  с  солдатом.
«Око  за  око,  —  говорил  он  себе.  —  Так  ему  и  надо».  Но  он
чувствовал  себя  слишком  усталым  и  не  находил  в  себе  силы,
чтобы  рассердиться.  Тогда  он  начал  убеждать  себя  в  том,  что
Жуканов,  собственно  говоря,  пешка,  нуль.  Подумаешь,  как  много
потеряет  человечество  от  того,  что  он  через  несколько  минут
умрет.  В  конце  концов  все  умрут.  Умрет  он,  умрут  Матвеев  и
Варя.
 Из-за  деревьев  показались  лошади  и  сани.  Безайс  услышал
голос  Жуканова:
 —  Вы  еще  молоды,  барышня,  учить  меня.  Да  и  я  стар,  чтоб
переучиваться.  Вы  говорите  —  деньги.  Боже  меня  упаси  чужое
взять.  Но  ведь  эти  деньги-то  тоже  не  ваши.  Партийные  деньги.
А  это  все  равно,  что  ничьи.
 —  Как  же  это  —  ничьи?
 72

—  Да  так  и  ничьи.  Скажите  мне,  как  фамилия  хозяина?
На  какой  улице  он  живет?  Это  деньги  шалые,  никто  им  счету
не  ведет,  не  копит,  не  интересуется.
 Матвеев  и  Безайс  подошли  к  саням.  Варя  держала  револьвер,
как  ядовитого  паука,  и  казалась  подавленной  ответственностью,
которую  на  нее  возложили.  Она  чувствовала,  что  выглядит  за¬
бавной  с  револьвером  в  руках,  и  была  рада  случаю  вернуть  его
Матвееву.
 Жуканов  встретил  их  с  угрюмой  насмешливостью.
 —  Как  видите,  не  убежал,  —  сказал  он.  —  Напрасно  вы  рас¬
страивались  —  я  от  лошадей  никуда  не  убегу.
 Он  подождал  ответа,  но  Матвеев  молчал.
 —  Да  и  зачем  мне  убегать?  —  продолжал  он.  —  Я  никого  не
грабил,  не  убивал.  Документы  у  меня  в  порядке.  Другие,  напри¬
мер,  не  имеют  документов  и  скрываются.  Или  набезобразнича¬
ют,  а  потом  убегают.  А  мне  зачем  убегать?
 —  Подите-ка  сюда,  Жуканов,  —  сказал  Матвеев.
 —  Куда  это?
 —  Сюда  на  минуту.
 —  Зачем?
 —  Потом  узнаете.
 Жуканов  задумался.
 —  Нет,  вы  скажите  зачем.
 —  У  меня  к  вам  есть  одно  дело.
 Некоторое  время  они  неподвижно  смотрели  друг  на  друга.
Потом  Жуканов  встал  и  пошел  к  ним,  переводя  взгляд  с  одного
на  другого.
 Они  пропустили  его  вперед  и  шли  вслед  за  ним  не¬
сколько  шагов.  Безайс,  сдерживая  дыхание,  опустил  руку  в
карман,  вынул  револьвер  и  поднял  его  на  уровень  глаз.
 Ему  не  было  жаль  Жуканова.  Он  думал  только  об  одном  и
мучительно  боялся  этого:  что  Жуканов  обернется,  увидит  ре¬
вольвер  и  поймет.  Он  боялся  крика,  умоляющих  глаз,  рук,  хва¬
тающих  за  полы  шинели.  В  этот  момент  Жуканов  обернулся,  и
Безайс  мгновенно  выстрелил.
 Он  почувствовал  толчок  револьвера  в  руке  и  услышал  почти
одновременно  выстрел  Матвеева.  Большая  серая  ворона  сорва¬
лась  с  дерева  и  полетела,  степенно  махая  крыльями.  Жуканов
свалился  на  бок,  в  сторону,  и,  падая,  судорожно  обхватил  рука¬
ми  дерево.  Скользя  по  стволу,  он  опустился  на  снег.
 —  Так!  —  вырвалось  у  Матвеева.
 Они  подождали  несколько  минут.  Жуканов  не  двигался.
Тогда  они  тихо  обошли  тело  и  взглянули  на  него  спереди.  Он  ле¬
73

жал  со  строгим  выражением  на  помертвевшем  ятгце.  Сквозь
полузакрытые  веки  виднелись  белки  глаз.  Крови  не  было.
 Матвеев,  держа  револьвер  в  руке,  опустился  на  колени  и
расстегнул  пуговицы  его  пальто.  На  груди,  около  горла,  и  у  лево¬
го  плеча  темнели  два  кровяных  пятна.  Матвеев  засунул  ру¬
ку  в  боковой  карман  и  вынул  кожаный  бумажник  с  докумен¬
тами.
 Назад  они  возвращались  быстро,  спеша.  Варя  встретила  их
молча,  пристально  поглядела  и  отвернулась.
 —  Скорей!  —  крикнул  Безайс,  вскакивая  в  сани  и  хватая
вожжи.  Он  ударил  по  лошадям,  и  сани  понеслись.
 —  Вы  его  убили?  —  спросила  Варя,  не  поднимая  глаз.
 —  Убили,  —  коротко  ответил  Безайс.
 Они  подъехали  к  дороге.  Безайс  остановил  лошадей,  и  Мат¬
веев  пошел  вперед.
 —  Мучился  он?  —  спросила  Варя.
 —  Нет,  —  ответил  Безайс.  —  Он  свалился,  как  мешок  с  от¬
рубями.  Я  попал  над  сердцем,  в  плечо,  —  добавил  он.
 Варя  передернула  плечами.
 У  нее  осунулось  лицо,  волосы  выбились  из-под  шапки  беспо¬
рядочными  прядями.  Она  беспомощно  взглянула  на  Безайса.
 —  Не  понимаю,  как  это  вы  можете,  —  сказала  она,
отворачиваясь.  —  Убить  человека!  Ты  не  жалеешь,  что  убил
его?
 —  Нет.
 —  Ничуть?
 Безайс  резко  повернулся  к  ней.
 —  Отстань  от  меня!  Чего  тебе  надо?  Ну  —  убили.  Ну  чего
ты  пристаешь?
 Он  отчетливо  вспомнил  узкую  дорогу,  немую  тишину  леса
и  каблук  Жуканова,  подбитый  крупными  гвоздями.  В  нем  под¬
нималось  чувство  физического  отвращения  к  этой  сцене,  и,  что¬
бы  заглушить  его,  он  заговорил  быстро  и  вызывающе:
 —  Подумаешь  —  важность  какая!  Одним  блондином  на  зем¬
ле  стало  меньше.  Так  ему  и  надо!  Он  получил  свою  долю  спол¬
на.  Таких  и  надо  убивать.
 Он  перевел  дыхание.
 —  А  тебе  жалко?  Может  быть,  его  надо  было  отпустить  на
все  четыре  стороны?  Как  же!  Убили  —  и  прекрасно.  Одним
негодяем  меньше.
 —  Перестань,  —  сказала  Варя.
 Вернулся  Матвеев.
 —  На  дороге  никого  нет,  —  сказал  он.  —  Можно  ехать.
 74

осколок  кости
 Они  подъехали  к  Хабаровску,  когда  уже  стемнело.  Небо  вы¬
звездилось  крупными,  близкими  звездами,  на  западе  широкой
лиловой  полосой  потухал  закат.  По  редкому  лесу  они  въехали
на  гору,  и  Хабаровск  внезапно  встал  перед  ними.  После  узкой,
неровной  дороги  и  черного  леса  город  показался  огромным.  Над
ним  колебалось  мутное  зарево  огней,  в  сумерках  блестели  осве¬
щенные  окнами  вереницы  улиц.  Издали  город  огибала  широкая
полоса  занесенной  снегом  реки,  в  синеватом  воздухе  тонким  кру¬
жевом  выделялся  громадный,  в  двенадцать  пролетов,  Амурский
мост.  Здание  электрической  станции  горело  красными  квадрата¬
ми  больших  окон.  И  уже  чувствовалась  торопливая  жизнь,  шо¬
рох  шагов,  теплое  дыхание  людской  толпы.
 —  Приехали,  —  сказал  Матвеев,  чтобы  нарушить  молчание.
 Безайс,  перевесившись  через  край  саней,  взволнованно  смот¬
рел  на  город.  Хабаровск  рисовался  ему  чем-то  отвлеченным,  не¬
настоящим  —  черным  кружком  на  карте.  Теперь  он  колебался
внизу  пятнами  огней  —  большой  город  с  живыми  людьми.
 —  Видите,  вон  там,  справа,  идет  бульвар,  —  говорила  Варя,
вытягивая  шею.  —  А  дальше,  по  набережной,  за  той  большой
трубой,  —  там  наш  дом.  Ах,  что  будет  с  мамой!
 Безайс  не  видел  ни  бульвара,  ни  трубы.
 «Что  будет  с  нами?»  —  машинально  отметил  он  про  себя.
 Он  оглянулся  на  Матвеева  и  встретился  с  ним  взглядом.  Мат¬
веев  сидел,  откинувшись  к  спинке  саней,  и  сосредоточенно  ку¬
сал  соломинку.  Позади  острыми  вершинами  чернел  в  небе  ред¬
кий  лес.
 —  Это  дешевый  трюк,  —  сказал  Матвеев,  скривив  лицо.  —
Если  они  на  секунду  заподозрят  неладное,  —  все  лопнет.  Глу¬
по  —  кто  поверит,  что  мне  сорок  восемь  лет?  Это  для  детей.
 Безайс  резко  бросил  вожжи  и  сдвинул  шапку  на  затылок.
Было  очень  скверно.
 —  Но  что  же  делать?  —  сказал  он  тихо  и  виновато.  —  Ста¬
рик,  мне  самому  это  не  нравится.  Тут  все  напропалую,  что
выйдет.
 Он  поднял  голову  и  глубоко  вздохнул.  Надо  было  перешаг¬
нуть  и  через  это.
 —  Ну  а  если?
 —  Что  ж  —  если...
 И,  подумав,  прибавил:
 —  Все  там  будем.
 —  Где?  —  с  тихим  ужасом  спросила  Варя.
 Она  была  напугана  до  смешного,  до  меловой  бледности,  и
75

Безайсу  стало  совестно  цри  мысли,  что  он  может  быть  хоть  не¬
много  похож  на  нее.
 —  Да  ничего,  —  сказал  он.  —  Думаю,  все  обойдется.  И  по¬
том  я  заметил,  что  у  белых  караульная  служба  поставлена
скверно.  Часовые  бегают  пить  чай,  спят.  Как-нибудь.
 Матвеев  судорожно,  с  усилием  зевнул.
 —  Да-а,  —  сказал  он  неопределенно.
 Он  вытянул  другую  соломинку  и  начал  ее  кусать,  что-то  при¬
думывая,  пока  не  поймал  себя  на  том,  что  он  просто  оттягивает
время  —  эту  последнюю,  уже  наступающую  минуту.  Тогда  он
бросил  соломинку  и  сказал,  торопясь:
 —  Ну,  поезжай!
 Сани  разом  тихо  скользнули  вниз  и  пошли,  наезжая  боком
на  сугробы.  Город  огнями  поплыл  в  сторону,  замелькал  сквозь
черные  ветки  и  на  секунду  исчез  —  снова  была  звездная  ночь,
снег,  спокойный  лес.  Матвеев  вдруг,  торопясь,  достал  папиросу,
закурил,  мельком  взглянул  на  часы.
 —  Без  четверти  девять,  —  сказал  он.
 Из-за  косогора  снова  показались  городские  огни.  Он  маши¬
нально  глядел  на  них  и  вдруг  вспомнил,  что  где-то  здесь,
в  одном  из  этих  домов,  живет  Лиза.  Была  такая  же  ночь  там,
в  Чите,  когда  они  ходили,  держась  за  руки  и  болтая  вздор.
За  последнее  время  он  как-то  не  думал  о  ней;  может  быть,  по¬
тому,  что  было  некогда,  или  потому,  что  в  лесу,  в  мороз,  жен¬
щины  и  любовь  нейдут  на  ум.  Теперь  воспоминание  о  Лизе  было
овеяно  опасностью,  стерегущей  внизу,  у  подножия  горы,  и  за¬
жгло  в  нем  кровь.  Город  уже  не  был  таким  чужим.
 —  Безайс,  —  сказал  он,  —  ты  слышишь?  Если  они  остано¬
вят  и  потребуют  задержать,  гони  лошадь.  Черт  с  ними!  Что  бу¬
дет.  Удерем  —  и  все.
 —  Хорошо.
 «Удерем  —  и  все»,  —  повторил  Матвеев  про  себя  эту  успоко¬
ительную  фразу.  Было  все-таки  легче  думать,  что  есть  еще  один
выход.
 Теперь  город  стал  ближе,  поднялся  вверх,  и  кое-где  стали  на¬
мечаться  отдельные  дома.  Показались  низкие  крыши  предместий,
скворечни  и  длинные  огороды.  Стало  еще  темней.  Далеко  впере¬
ди,  в  конце  улицы,  блестел  одинокий  фонарь.
 —  Сейчас  начнется,  —  сказал  Матвеев,  роясь  в  кармане.  —
Ну,  Безайс,  теперь  держись  крепче.
 Пронеслось  еще  несколько  мгновений.
 —  Там,  направо,  —  сказал  вдруг  Безайс  жарким  шепотом.  —
Это  часовой.
 —  Сам  вижу,  —  тихо  ответил  Матвеев.
 76

Справа  стоял  небольшой  дом  с  освещенными  окнами.  С  низ
кой  крыши  нависали  пухлые  сугробы  снега.  В  небольшом  пали¬
саднике  росли  поникшие  березы.  Еще  издали  они  заметили  тем¬
ную  фигуру  на  дороге,  про1ив  дома.  Они  подъехали  ближе  И
увидели  граненое  острие  штыка,  торчащее  из-за  спины.  Солдат
окликнул  их;  хотя  Безайс  давно  ждал  этого,  он  невольно
вздрогнул,
 —  Стой!  —  негромко  сказал  часовой.
 Безайс  придержал  лошадей.
 —  Кто  едет?
 Часовой  был  одет  в  огромную  овчинную  шубу,  доходившую
до  земли.  Он  утопал  в  ней  —  снаружи  виден  был  только  верх
его  папахи.
 —  Свои,  —  ответил  Безайс  обязательной  фразой.
 —  Кто  такие?
 —  Местные.  Хабаровские  жители.
 Наступила  тишина.  Безайс  слышал,  что  впереди  о  чем-то
тихо  говорят.  По  снегу  заскрипели  шаги.  «Ну,  чего  же  ты  смот¬
ришь?»  —  услышал  он.  Кто-то  вышел  из  ворот  с  фонарем,  и
желтый  свет  заколебался  по  снегу.
 —  Вы  кто?  —  спросил  другой  голос.
 —  Хабаровские  жители,  —  повторил  Матвеев.
 Впереди  снова  о  чем-то  заговорили.  Безайс  слышал  обрывки
фраз,  но  не  мог  ничего  понять.  Сердце  коротко  и  глухо  отбивало
удары.  «Скоро,  что  ли?»  —  вертелась  тоскливая  мысль.
 На  крыльцо,  хлопнув  дверью,  вышел  кто-то.  Видны  были
только  освещенные  щелью  фонаря  сапоги.  От  изгороди  падали
на  снег  густые,  чернильные  тени.
 —  Ну  что?  —  спросил  громко  стоявший  на  крыльце.
 Ему  ответили.
 — 	Позовите  Матусенку,  —  продолжал  он.  —  Вы  кто?
 —  Мы  хабаровские  жители.
 За  воротами  звенели  цепью.  Лаяла  собака.  Лошади  стояли,
опустив  головы.
 —  Откуда  сейчас?
 — 	Из  Жирховки.  Пропустите  нас,  будьте  любезны.
 Ворота,  скрипя,  открылись.
 —  Заводите  лошадей  во  двор.  Раньше  утра  в  город  въехать
нельзя.
 —  Но  мы  же  здешние,  —  крикнул  Матвеев.  —  У  меня  доку¬
менты  есть,  все  в  порядке.  Пропустите,  пожалуйста.
 Слышно  было,  как  стоявший  на  крыльце  зевнул.
 77

—  Въезд  в  город  только  по  разрешению  коменданта,  —  от¬
ветил  он.  —  Ночь  переночуете  здесь.
 —  Да  как  же  так?
 —  Ничего  не  могу.  Заводите  лошадей,
 Безайс  нагнулся  к  Матвееву.
 —  Ну?  —  спросил  он.
 Погоди,  —  шепотом  отозвался  Матвеев.
 И  громко  крикнул,  бессознательно  подражая  Жуканову:
 —  Сделайте  удовольствие,  пропустите  нас!  Я  больной  чело¬
век,  мне  нельзя  так.  Да  и  дома  нас  ждут.
 Ответили  не  сразу.  Кто-то  засмеялся.
 —  Не  сдохнешь,  —  услышали  они.
 —  Гони,  —  чуть  слышно  сказал  Матвеев.
 Безайс  шумно  вобрал  воздух  в  легкие,  привстал  и  хлестнул
кнутом.  Толчок  саней  отбросил  его  назад.  Он  больно  стукнулся
подбородком,  но  тотчас  поднялся  на  колени  и  снова  ударил  кну¬
том.  Мимо  мелькнул  фонарь  и  темные  фигуры  людей.  Сзади
кричали,  но  Безайс  не  разбирал  слов.  Комья  снега  летели
в  сани.  Стоя  во  весь  рост,  он  хлестал  по  спинам,  по  бокам,  не
разбирая.
 Навстречу  кто-то  бежал  прямо  на  лошадей,  крича  и  махая
руками.  Он  отскочил  в  последний  момент,  и  сани  промчались
мимо.
 Сзади  хлопнул  выстрел,  и  Безайс  инстинктивно  пригнулся.
Ему  показалось,  что  пуля  пролетела  около  виска,  шевельнув
прядь  волос.  Снова  раздался  выстрел.
 —  Господи!  —  услышал  он  восклицание  Вари.
 Улица  казалась  бесконечно  длинной.  Дома,  прыгая,  неслись
навстречу  черной  грудой.  Выстрелы  оглушительно  отдавались
в  ушах.  Из  ворот  выскочила  собака  и  побежала  за  санями,  остер¬
венело  лая.  Безайс  смотрел  вперед,  на  перекресток,  где  можно
было  свернуть  за  угол.  «Успеем  ли  доехать?»  —  думал  он.
 —  Безайс!
 Голос  доносился  глухо,  точно  по  телефону.  Он  медленно,  не
сразу,  понял,  что  его  зовут.
 Перекресток  приближался.  Безайс  сжимал  вожжи  так,  что
руки  у  него  онемели  до  локтя  Он  подался  вперед,  думая  только
о  том,  что  надо  скорее  доехать  и  повернуть  за  угол.  Отвяжется
когда-нибудь  эта  собака?
 На  углу  он  резко  потянул  вожжи,  и  сани  сделали  крутой  по¬
ворот,  накренившись  набок.  Безайс  ухватился  за  передок,  ожи¬
дая,  что  сейчас  они  вывалятся  в  снег.  Но  в  следующую  секунду
сани  уже  неслись  по  темной  улице.
 Белая  пыль  колола  лицо,  и  воздух  свистел  около  ушей.  Ко¬
78

ни,  храпя,  крепко  били  копытами  по  укатанной  дороге.  Вся
жизнь  сосредоточилась  в  этом  стремительном  движении.  После
Безайс  смутно  помнил,  что  они  повернули  несколько  раз  в  пере¬
улки,  спускаясь  и  поднимаясь  по  какой-то  горе,  проезжали  ми¬
мо  церкви  и  длинною  дощатого  забора,  из-за  которого  торчали
голые  сучья  деревьев.  Несколько  раз  он  слышал,  что  ему  кричат
что-то,  но  он  не  вслушивался.  Лошади  сами  перешли  в  рысь,  хо¬
тя  Безайс  продолжал  машинально  хлестать  их  кнутом.  Он  под¬
нес  руку  к  подбородку  и  почувствовал  боль.  «Это  я,  наверное,
о  передок  ударился»,  —  догадался  он.
 —  Безайс,  —  услышал  он.  —  Да  постой  же  ты!  С  ума
сошел?
 Безайс  медленно  собирался  с  мыслями.  Он  только  теперь  за¬
метил,  что  на  нем  нет  шапки.  Лоб  и  щеки  были  совершенно
мокрые  от  снега  и  пота.
 —  Ну,  что  с  тобой?  Я  не  могу  тебя  дозваться.  Погляди  на
Матвеева.  Ну,  двигайся  скорей,  ради  бога.
 Безайс  вытер  лоб.
 —  Что  с  ним?  —  спросил  он,  нащупав  в  ногах  измятую
шапку  и  надевая  ее  на  голову.  —  Что  ты  кричишь?  Говори
тише.
 Он  остановил  лошадей  и  зажег  спичку.  Некоторое  время  он
бессмысленно  смотрел,  соображая,  что  произошло.  Мгновенно  он
вспомнил  Жуканова.  Лицо  Матвеева  было  бледно,  губы  закуше¬
ны,  Он  сидел,  вцепившись  левой  рукой  в  борт  саней.  Голова  бы¬
ла  откинута  назад  и  повернута  набок.  У  Безайса  захватило  ды¬
хание.  Убили?
 —  Матвеев,  —  позвал  он  тихо.
 Но  Матвеев  молчал.  Безайс  поднял  его  руку  —  она  беспо¬
мощно  повисла.  Скользнув  глазами,  он  заметил  вдруг,  что  левая
нога  Матвеева  в  крови.  Безайс  снова  зажег  спичку.  Ниже  колена,
около  ступни,  густо  проступала  кровь.  Из  обрывков  материи  вид¬
нелось  что-то  белое,  сначала  ему  показалось  —  белье.  К  крови
прилипло  несколько  соломинок.  Но  потом  он  вдруг  с  мучитель¬
ной  ясностью  заметил,  что  кусок  белого  был  осколок  кости  —
острый,  овальный,  с  неровными  краями  осколок.  Это  перевернуло
в  нем  душу.  Варя  была  поражена  бессмысленным  выражением
его  лица.
 —  Он  жив?  —  спросила  она.
 Безайс  снова  поднял  его  руку  и  стал  щупать  пульс.  На  тро¬
туаре,  против  них,  остановился  человек,  постоял  и  пошел
дальше.
 —  Ну  что?  —  спросила  она.
 78

Он  никак  не  мог  найти  пульса.  Напрягая  память,  он  старал¬
ся  вспомнить  правила  первой  помощи.  В  это  мгновение  Матве¬
ев  слабо  пошевелил  пальцами.  Безайс  бережно  опустил  руку.
 —  Ну  что?  —  повторила  Варя.  —  Он  уже  умер,  да?  Да  что
ты  молчишь,  Безайс?
 —  Он  живехонек!  —  воскликнул  Безайс.  Ты  знаешь,  где
здесь  живет  хороший  доктор?  Самый  лучший,  самый  дорогой
доктор?
 —  На  Набережной  есть  хороший  доктор.  У  него  лечилась
тетя  Соня.  Только,  Безайс,  милый,  езжай  скорей.  Ведь  правда
он  жив,  Безайс?
 —  Ну,  разумеется,  жив!
 Он  стал  поворачивать  лошадей,  когда  вдруг  Варя  вспомнила,
что  доктор  на  набережной  —  специалист  по  легочным  бо¬
лезням.
 —  Дура!  —  сердито  сказал  Безайс.
 —  Я  совсем  сошла  с  ума.  Погоди!..  —  ответила  она,  прижи¬
мая  ладони  к  вискам.  —  А  какой  нам  нужен?  Как  он  назы¬
вается?
 —  Хирург.
 —  Хирург?  Сейчас,  сейчас!  Погоди,  я  сейчас.  —  Она  креп¬
ко  закрыла  глаза,  покачивая  головой.
 Безайс  глядел  на  нее  с  нетерпением.
 —  Скоро  ты?  У  тебя  голова  набита  опилками?
 —  Погоди,  Безайс,  голубчик,  —  повторила  она  умоляю¬
ще.  —  Я  стараюсь  вспомнить,  но  у  меня  ничего  не  выходит.
Хирург?
 Безайс  ждал,  нетерпеливо  стуча  каблуками.  В  эту  минуту  оа
ненавидел  ее.  Надо  было  спешить,  не  теряя  ни  минуты,  а  она
сидит  и  не  может  вспомнить!  От  его  влюбленности  не  осталось
ничего  —  ему  хотелось  отколотить  ее.
 —  Пока  ты  здесь  сидишь,  он  истекает  кровью!  —  воскликнул
Безайс.  —  Ведь  он  умереть  может,  пойми  ты!
 Она  молчала.
 Плечи  Вари  вздрогнули.  Она  заплакала.
 —  Я...  ничего...  не  могу  вспомнить...  —  сказала  она,  всхли¬
пывая.  —  У  меня  голова  идет  кругом.  Он  еще  не  умер?
 Безайс  вскочил  в  сани  и  взмахнул  вожжами.
 —  Безайс,  послушай,  —  сказала  Варя,  быстро  вытирая  сле¬
зы.  —  Хирурги  не  прививают  оспу?
 —  Где  тут  ближайшая  аптека?
 —  Прямо  и  направо.  Не  гони  так,  трясет  очень.
 Улица  шла  далеко  вперед  ровной  линией.  Сквозь  ставни  до-
 80

мов  на  дорогу  сочился  мягкий  свет.  Небо  было  по-прежнему  ясно
и  холодно  светилось  крупными,  близкими  звездами.
 ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ  ПОДХОД
 В  прихожей  на  вешалке  грудами  висели  пальто  и  шубы.
За  стеной  на  пианино  играли  бравурный  марш.  Безайс  впервые
за  несколько  месяцев  увидел  свое  лицо  в  зеркале.  Ссадина  на
подбородке  и  клочья  выбившихся  из-под  шапки  волос  делали  его
лицо  настолько  странным,  что  он  с  трудом  узнал  самого  себя.
Он  снял  шапку  и  приглаживал  волосы,  когда  в  прихожую  вошел
доктор.
 —  Вы  ко  мне?
 —  Доктор,  пожалуйста...  Случилось  несчастье:  мой  брат  ра¬
нен.  Я  заплачу  вам  любые  деньги,  только  помогите  мне.
 Он  испугался,  что  доктор  обидится  и  откажется.
 —  Я  не  стал  бы  вас  беспокоить,  но  рана  очень  серьезная,  —
продолжал  он  с  натянутой  улыбкой,  просительно  глядя  доктору
в  глаза.
 —  Но  у  меня  нет  приема  сейчас.  Отчего  вы  не  обратились
в  больницу?
 —  Я  приезжий  и  не  знаю  города.  Мне  указали  вас.
 Доктор  вынул  зубочистку  и  поковырял  в  зубах,  раздумывая.
 —  Кто  вас  направил  ко  мне?
 —  Мне  рекомендовали  вас  в  аптеке  как  лучшего  хирурга.
 За  стеной  пианино  смолкло.  Задвигались  стулья.  Безайс  с  бес¬
покойством  ждал  ответа,  ловя  каждое  движение  его  век.
 Многое  зависело  от  этого  приземистого  доктора  с  желчным
лицом.  В  его  белых  сухих  пальцах  вздрагивала,  теряя  кровь,
судьба  человека.
 Доктор  поиграл  брелоком.
 —  Хорошо,  ведите  его  сюда.
 Безайс  бегом  бросился  на  улицу.  Обхватив  плечи  Матвеева,
он  стал  его  поднимать,  стараясь  быть  как  можно  осторожнее.
Нагнувшись,  он  положил  его  руку  себе  на  шею.
 —  Держи  его  за  поясницу,  Варя!
 Он  поднял  его  и  пошел  к  двери,  шатаясь  под  тяжестью  бес¬
сильного,  обвисшего  тела.
 —  Безайс,  ты  упадешь!  —  крикнула  Варя.
 Он  поднялся  по  лестнице,  ощупывая  ногами  ступеньки.  На¬
верху  стояла  со  свечой  горничная  в  аккуратном  переднике  и
смотрела  на  Матвеева  с  нескрываемым  любопытством.  Дойдя  до
прихожей,  Безайс  совершенно  выбился  из  сил  и  стал  бояться,
что  упадет  вместе  с  Матвеевым.
 6  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	81

—  Куда  нести?  —  спросил  он,  задыхаясь.
 В  дверь  заглядывали  женские  лица.  Маленькая  девочка  с  ро¬
зовым  бантом  сосредоточенно  рассматривала  его.
 Безайс  вошел  в  небольшой  кабинет  и,  изнемогая,  положил
Матвеева  на  кожаный  диван.  Доктор  снимал  пиджак  и  говорил
что-то  горничной.
 —  Разденьтесь,  —  сказал  доктор,  надевая  халат.  —  Вы  не
боитесь  крови?  Вымойте  руки.
 В  кабинете  стоял  сложный  запах  старого,  годами  обогретого
жилья.  На  письменном  столе  скопились  кучи  открыток  с  морски¬
ми  видами,  валялись  искусанные  карандаши,  распиленный  и  за¬
стегнутый  на  медные  крючки  череп,  бюст  Толстого  и  огромные
книги.  Над  столом  висела  картина,  на  которой  выводок  полоса¬
тых  котят  возился  с  клубком  шерсти.  В  стеклянном  шкафу
тускло  блестели  золочеными  переплетами  ряды  книг.
 Горничная  внесла  спиртовку  и  таз  с  водой,  вкатила  белый
железный  стол  и  спустила  с  потолка  большую  лампу.  Безайс
мыл  руки,  поглядывая  на  доктора.
 Небольшого  роста,  узкоплечий,  с  угловатыми  движениями,
доктор  был  под  стать  своему  кабинету  с  его  старомодной,  потер¬
той  мебелью.  Одет  он  был  неловко,  в  просторный  пиджак  и  брю¬
ки  с  вытянутыми  на  коленях  мешками.  Седая  борода  была  под¬
стрижена  клинышком,  на  лбу  колебался  хохолок  редких  волос.
Он  носил  золотые  очки  с  толстыми  стеклами,  которые  делали
выражение  глаз  упорным  и  странным.
 —  Как  это  случилось?  —  спросил  он,  осматривая  Матвеева.
 —  На  нас  напали  хулиганы...
 —  Ну?
 —  И...  ударили  его.  Выстрелили.
 Доктор  снял  очки  и  потер  их  платком.
 —  Давно?
 —  Час  назад,  полтора.  Почему  он  без  памяти,  доктор?
 —  От  потери  крови...
 Он  осмотрел  ногу,  выпячивая  губы  и  что-то  пришептывая,  не¬
одобрительно  качая  головой.
 —  Хулиганы...  Л  зачем  вы  к  ним  полезли,  к  хулиганам?
 —  Они  сами  полезли.
 —  Коне-ечно.  Сами  полезли.  А  вы  бы  ушли  без  скандала.
Надо  было  драку  начать?
 В  комнату  вошел  высокий  худой  человек  с  зеленым  лицом
и  длинными  зубами.  Он  поздоровался,  мельком  взглянул  на  Мат¬
веева  и  стал  надевать  халат.
 —  Вот...  полюбуйтесь,  —  сказал  доктор.
 82

Худой  —  его  звали  Илья  Семенович  —  подошел  к  дивану,
застегивая  на  спине  халат.
 —  Перелом?
 —  Пулевая  рана.  Задета  кость.
 Они  перенесли  Матвеева  на  железный  стол  с  откидными
спинками  и  спустили  лампу  к  самой  ноге,  отчего  по  углам
сгустилась  темнота.  Илья  Семенович  потрогал  ногу  и  скривил
свое  длинное  лицо.
 —  Как  же  это  его?  —  спросил  он,  и  Безайс  снова  повторил
историю  о  хулиганах,  чувствуя,  что  она  неправдоподобна.  Док¬
тор  смотрел  на  него  с  явным  неодобрением,  точно  Безайс  сам
прострелил  Матвееву  ногу.
 —  Хорошо,  хорошо,  —  сказал  он  нетерпеливо.
 Илья  Семенович  разложил  на  куске  марли  блестящие  инстру¬
менты.  Они  пугали  Безайса  своими  сверкающими  изгибами  и
безжалостными  остриями,  сделанные,  чтобы  проникать  в  живое
тело.  За  ним  вытянулась  линия  бутылей  с  притертыми  пробка¬
ми.  Несколькими  взмахами  кривых  ножниц  Илья  Семенович
взрезал  напитанную  кровью  материю  и  обнажил  ногу  Матвеева.
Доктор  строго  взглянул  на  Безайса.
 —  Не  разговаривайте  и  не  кашляйте,  —  сказал  он.  —  Возь¬
мите  часы  и  считайте  пульс  —  все  время.  Умеете  считать
пульс?
 —  Умею.  А  что  с  ним,  доктор?  Серьезно?
 —  Серьезно.  Не  разговаривайте,  я  вам  сказал.
 Он  нагнулся  и  принялся  очищать  залитую  кровью  кожу,  об¬
тирая  ее  скрипящими  комками  белоснежной  ваты,  снимая  запек¬
шуюся,  уже  бурую,  корку.  Безайс  считал,  как  машина,  вклады¬
вая  в  это  все  силы  и  едва  удерживая  дрожь  в  пальцах.  Сбоку
искоса  он  видел  кровь,  обнаженное  мясо,  и  ему  стало  страшно.
Тогда  он  решительно,  одним  усилием  повернул  голову.  Он  увидел
большую,  с  рваными  краями  рану,  выходившую  на  внутренней
стороне  ноги.  Прорвав  кожу,  показался  небольшой,  в  полтора
сантиметра,  осколок  кости  бледно-розового  матового  цвета
с  алыми  прожилками.  Сквозь  запекшуюся  кору  проступала  на¬
ружу  крутыми  завитками  свежая  кровь.  Пальцы  ноги  были  не¬
естественно  белы  и  неподвижны.
 Безайса  охватило  чувство  мгновенной  дурноты  и  слабости,  за
которую  он  тотчас  возненавидел  себя.  Закрыв  глаза,  он  стоял,
чувствуя,  что  не  может  смотреть  на  это.  Вид  раны  вызывал
в  нем  мысль  о  мясной  лавке,  в  которой  лежат  на  потемневших
столах  липкие  куски  говядины.  Но  какая-то  внутренняя  сила
заставила  его  открыть  глаза  и  смотреть,  подавляя  ужас,  как
6*
 83

доктор  захватывает  щипцами  края  кожи  и  выравнивает  порван¬
ные  мускулы.
 Лампа  ярко  освещала  стол,  быстрые  пальцы  доктора,  вату  и
ряд  инструментов.  За  этим  меловой  белизны  кругом  стояла  по¬
лутьма,  из  которой  слабо  поблескивало  золото  переплетов.  На
спиртовке  клокотала  вода,  пар  таял  под  абажуром,  покрывая
стекло  влажным  бисером.
 —  Сколько?  —  спросил  вдруг  доктор.
 Безайс  не  сразу  понял,  что  это  относится  к  нему.
 —  Триста  семьдесят  один.
 —  Что-о?  Сколько?
 Безайс  повторил.
 —  Нельзя  же  быть  таким  бестолковым,  —  сказал  доктор,
дергая  щекой.  —  Надо  по  минутам  считать.  Сколько  в  минуту.
Поняли?
 Он  снова  наклонился  над  Матвеевым.  Его  руки  были  в  крови.
Пальцы  двигались  с  непонятной  быстротой.  Илья  Семенович  ра¬
ботал  как  автомат,  движение  направо,  движение  налево,  —  не
уклоняясь  и  не  спеша.  Безайс  прямо  перед  собой  видел  его  спи¬
ну  с  острыми  лопатками.  В  комнате  резко  пахло  спиртом  и  пе¬
регретым  воздухом.  Горничная  бесшумно  вынесла  таз,  наполнен¬
ный  окровавленными  комками  ваты.  В  тишине  сдержанно  шипе¬
ло  синеватое  пламя  спиртовки.  Илья  Семенович  однообразно
двигал  руками,  и  все  это  —  холодный  стол,  тикающие  часы,
белый  халат  доктора,  пульс,  вздрагивающий  под  пальцами  Бе¬
зайса,  —  рождало  острую  тоску.
 —  Сколько?  —  спросил  доктор.
 Безайс  тупо  молчал.  Из-за  толстых,  блестящих  стекол  доктор
взглянул  на  него  с  тихой  ненавистью.  Он  ушел  в  работу  с  голо¬
вой  и  каждый  промах  Безайса  принимал  как  личную  обиду.
Безайс  чувствовал,  что,  не  будь  доктор  так  занят  операцией,  он
пырнул  бы  его  тонким  блестящим  ножом,  который  держал
в  руке.
 —  На  часы  надо  смотреть,  а  не  на  меня,  —  что  вы  пялите
глаза?  —  сказал  доктор.  —  Говорите  вслух  каждую  минуту,  —
сколько.  Ну!
 Безайс  стал  глядеть  на  часы.  Стрелка  быстро  бегала  по  ци¬
ферблату.  Опять  вошла  горничная.  По  комнате  пополз  запах  —
сладковатый,  крепкий,  оставляющий  на  языке  какой-то  привкус.
 —  Семьдесят  два,  —  оказал  Безайс.
 Ему  стало  стыдно.  В  конце  концов,  он  не  баба  же.  Они  вме¬
сте  работали  и  вместе  были  под  пулями.  Для  товарища  надо
сделать  все,  и  уж  если  приходится  кромсать  ему  ногу,  то  на¬
до  сделать  это  добросовестно  и  чисто.
 84

—  Семьдесят  три,  —  сказал  он.
 Под  конец  Безайс  измучился  и  не  сознавал  почти  ничего.  Тя¬
жело  передвигая  ноги,  он  перетащил  вместе  с  Ильей  Семенови¬
чем  Матвеева  на  диван,  слушал  шутки  доктора,  внезапно  подо¬
бревшего,  когда  перевязка  кончилась,  и  машинально  улыбался.
Илья  Семенович  вымыл  руки,  оделся  и  ушел  в  столовую  пить
чай.  Толстая  повязка  белела  на  ноге  Матвеева  ниже  колена.  Бе¬
зайс  стоял,  вспоминая,  что  надо  делать  —  надо  было  одеть  Мат¬
веева.  Опустившись  на  колени,  он  начал  застегивать  пуговицы.
Доктор  снимал  халат  и  плескался  водой  около  умывальника.
 —  Однако  вы  ловко  все  это  сделали,  —  сказал  Безайс,  чув¬
ствуя  необходимость  сказать  ему  что-нибудь  приятное.
 Доктор  вытирал  руки  мохнатым  полотенцем.
 —  Да,  я  немного  маракую  в  этом.  Но  он  совсем  еще  маль¬
чик.  Сколько  ему  лет?
 —  Н-не  знаю...  Двадцать  —  двадцать  один.
 —  Хм...  Странно  —  не  знать,  сколько  лет  брату.
 —  Я  забыл,  —  сказал  Безайс,  подумав.
 Пуговицы  никак  не  застегивались.  Матвеев  коротко  стонал,
мотая  головой.  Туг  Безайс  вспомнил,  что  на  улице  его  ждет  Ва¬
ря.  Он  совсем  забыл  о  ней,  как  забыл  обо  всем  другом.  Что  она
там  делала  одна  на  морозе  с  чужими  лошадьми?
 —  Доктор!
 Безайс  вскочил,  сжав  кулаки,  готовый  драться  со  всем  горо¬
дом.  Доктор  стоял  около  телефона,  держа  трубку  в  руке.
 —  Куда  вы  хотите  звонить?
 —  В  больницу.
 —  Зачем?
 —  Чтобы  приехали  за  ним.
 —  Пожалуйста,  не  звоните.  Я  отвезу  его  домой.
 —  Почему?
 —  Потому  что  отвезу.  Я  не  хочу,  чтобы  он  лежал  в  больни¬
це.  Повесьте  трубку!
 —  А  если  не  повешу?
 —  А  если...  Повесьте  трубку!
 —  Но  ему  надо  лежать  в  больнице.  Так  нельзя.  Нужен  тща¬
тельный  уход.
 —  Уход  будет  самый  тщательный.  Не  звоните,  я  вас  прошу.
Доктор  повесил  трубку  и  засунул  руки  в  карманы.
 —  Так-с,  —  сказал  он  неопределенно,  выпячивая  щетини¬
стые  губы.
 Безайс  снова  опустился  на  колени  и,  лихорадочно  спеша,  на¬
дел  чулок  и  ботинок.
 85

—  Смотрите,  —  услышал  он,  —  на  вас  опять  могут,.,  —  док¬
тор  помедлил,  —  хулиганы  напасть.
 —  Не  нападут.
 Он  чувствовал  на  затылке  внимательный  взгляд  доктора  и
спешил  как  только  мог.  Надо  было  скорее  убираться,  станови¬
лось  что-то  очень  уж  горячо.
 Слышно  было,  как  доктор  шуршал  бумагой  на  столе  и  укла¬
дывал  инструменты.  Потом  он  принялся  ходить  по  комнате,
кашлять,  щелкать  пальцами,  сопеть  —  наконец,  подойдя  к  Бе-
зайсу  почти  вплотную,  он  остановился  у  него  за  спиной.
 —  Ну  а  теперь  скажите  мне  правду,  где  его  ранили?  Не  об¬
манывайте  меня.
 И,  понизив  голос,  сказал:
 —  Вы  большевик.  И  он  тоже  большевик.
 Безайс  медленно  поднялся  с  колен  и  прямо  перед  собой  уви¬
дел  золотые  очки,  мясистый  нос  доктора  и  его  бородку  клиныш¬
ком.  Опустив  глаза,  он  взглянул  на  шею  в  мягком  воротничке
домашней  рубашки;  потом,  выставив  вперед  левое  плечо,  он
твердо  уперся  ногами  в  пол.
 —  Слушайте,  —  сказал  он,  равномерно  дыша  и  распрям¬
ляя  пальцы.  —  Бросьте  эти  шутки.  Это  может  плохо  кончиться
для  вас.
 —  Плохо?  —  тихо  переспросил  доктор.
 —  Совсем  плохо,  —  так  же  тихо  ответил  Безайс.
 И  вдруг  он  увидел,  как  на  лице  доктора,  около  глаз,  дрог¬
нули  и  разбежались  веселые  морщинки.  Это  немного  сбило  его
с  толку,  но  лицо  доктора  было  по-прежнему  серьезно.
 —  Вы  меня  убьете?  Потащите  в  угол  и  придушите  по¬
душкой?
 —  Посмотрим,  —  ответил  Безайс  неуверенно.
 —  Нет,  без  шуток?
 —  Посмотрим,  посмотрим.
 Он  отошел  на  несколько  шагов,  не  спуская  с  Безайса  удив¬
ленных  глаз.
 —  А  сколько  вам  лет?
 —  Девятнадцать,  —  угрюмо  солгал  Безайс.
 Доктор  минуту  смотрел  на  него  с  непонятным  выражением
лица,  что-то  обдумывая,  потом  спросил:
 —  Вы  не  обедали  сегодня,  правда?
 —  Не  обедал.
 —  Сумасшедшие,  —  сказал  он,  качая  головой.  —  Ну  не  де¬
лайте  такого  лица,  я  знаю,  что  вы  вооружены  до  зубов.  Зачем
вы  так  рано  вмешиваетесь  в  политику?  Что  это  вам  дает?  Ведь
сейчас  вам  надо  было  бы  выпить  стакан  молока  и  ложиться
86

спать.  Вы  изводите  себя.  Сначала  надо  вырасти,  окрепнуть,  а  по¬
том  делайтесь  белыми  или  красными.  У  вас  совершенно  больной
вид.  Здесь,  под  лопатками,  не  колет?
 —  Нет.
 —  Общество,  коммунизм,  идеалы  —  надо  и  о  себе  немного
подумать.  Так  вы  уморите  себя.  Отдыхайте,  дышите  свежим  воз¬
духом  и  лучше  питайтесь.  Вы,  конечно,  скажете,  что  это  мень¬
шевистская  программа.  Но  я  уверен,  что,  если  бы  ваш  Ленин
был  здесь,  он  уложил  бы  вас  в  постель.  Да  вы  не  слушаете
меня?
 Безайс  был  измучен  и  сознавал  только,  что  доктора  бояться
нечего.
 —  Слушаю,  —  ответил  он.  —  Если  бы  Ленин  был  здесь,  он
уложил  бы  меня  в  постель.  У  вас  профессиональный  подход
к  делу.  Есть  много  вещей  на  свете,  которых  вы  не  сумеете  по¬
нять.
 —  Стар?
 —  Может  быть.
 —  И  глуп?
 —  Her.  Просто  вы  чужой  человек.
 —  Чужой?  А  вы  мальчишка!
 Безайс  с  удивлением  заметил  вдруг,  что  доктор  волнуется.
 —  Чужой...  говорите  прямо:  кровосос.  Еще  и  выдаст,  чего
доброго,  правда?
 Он  оборвал  себя  самого.
 —  Я  пошутил.  Конечно,  чужой.  Знаете  что?  Пойдемте,  по¬
ешьте  чего-нибудь.  У  вас  совершенно  заморенное  лицо.
 —  Спасибо,  не  могу.  На  улице  меня  дожидается  одна  де¬
вушка.
 —  Тоже  сестра  какая-нибудь?  Ну,  как  хотите.
 —  Сколько  я  вам  должен  за  работу?
 —  Какие  у  вас  деньги?  Купите  себе  на  них  леденцов.
 Он  отошел  к  столу,  написал  несколько  рецептов  и  долго
объяснял  Безайсу,  что  надо  делать.  Он  настаивал  на  том,  чтобы
Безайс  на  другой  же  день  привел  его  к  Матвееву.
 —  Политика  —  политикой,  а  гангрена  —  сама  собой.
 Безайс  машинально  кивал  головой.  Он  был  оглушен  собы¬
тиями  этого  дня  и  чувствовал  себя  невыносимо  скверно.
 —  Хорошо,  —  сказал  он  безрадостно.
 Он  кое-как  одел  Матвеева,  заложил  его  руку  за  шею  и  при¬
поднял  с  дивана.  Матвеев  все  время  невнятно  мычал,  и  Безайсу
это  напоминало,  как  на  бойне  мычит  сваленный  последним  уда¬
ром  бык.  Нести  было  тяжело,  но  Безайс  отказался  от  помощи
доктора.
 87

—  Я  сам.
 Он  вынес  его  на  улицу  и  бережно  уложил  в  сани,  укрыр
пальто.  Подумав,  он  снял  шинель  и  тоже  положил  ее  на  Матвее¬
ва,  оставшись  в  куртке.
 —  Что  с  ним?  —  спросила  Варя.  —  Ты  простудишься.
 —  Ничего.  Ну,  поедем.
 Он  оглянулся.  Доктор  стоял  в  дверях,  ветер  трепал  его  редкие
волосы  и  полы  пиджака.  На  его  лице  отражалось  волнение,  и
глаза  за  толстыми  стеклами  казались  большими  и  темными.  Точ¬
но  вспомнив  что-то,  Безайс  вылез  из  саней  и  подал  ему  руку.
 —  До  свидания.  Я  и  мои  товарищи  —  мы  вас  благодарим.
 —  Ладно,  —  сказал  доктор.  Какое  вам  дело  до  меня?  Ко¬
нечно,  вы  правы:  у  вас  слишком  много  дел,  чтобы  обращать
внимание  на  стариков.  Из  стариков  надо  варить  мыло,  правда?
 Он  захлопнул  дверь  и  снова  открыл  ее.
 —  Но  завтра  обязательно  приходите  за  мной.
 НОГА
 Матвеев  открыл  глаза  и  вдруг  разом  почувствовал,  что  жизнь
переменилась,  —  будто  и  земля  и  воздух  стали  другими.  Сбоку
он  увидел  окно,  тюлевую  занавеску  и  ветку  сосны,  качавшуюся
за  стеклом.  Кто-то  осторожно  ходил  по  комнате.
 —  Можно,  —  услышал  он  голос  Безайса.  —  Но  только  тише,
тише,  пожалуйста.  Скажи,  чтоб  затворили  дверь  из  кухни.  Ка¬
жется,  их  надо  держать  пять  минут.  Крутых  он  не  любит,  надо
в  мешочек.
 Ему  ответили  шепотом.  Матвеев  снова  стал  дремать,  но  его
вдруг  поразил  звук,  от  которого  он  давно  отвык.  Где-то  мяукала
кошка,  и  он  живо  представил  себе,  как  она  ходит,  выгибая
спину,  и  трется  об  ноги.  Он  повернул  голову,  и  голоса  смолкли.
Безайс  присел  на  край  кровати.
 —  Как  дела,  старина?  —  спросил  он,  широко  улыбаясь.  —
Дышишь?  Лежи,  лежи.  Привыкай  к  мысли,  что  тебе  придется
порядочно  полежать.
 —  Жарко,  —  ответил  Матвеев.  —  Сними  с  меня  эту  штуку.
 Он  почувствовал  боль  в  левом  плече  и  поморщился.
 —  Больно?  —  спросил  Безайс,  стряхивая  термометр.  —  Дай,
я  тебе  поставлю.  —  Он  приложил  руку  к  его  лбу.  —  Жар.  Тебя
лихорадит.  Не  раскрывайся.
 —  Где  эю  мы  сейчас?
 —  У  Вари.  Ты  разве  не  помнишь,  какой  здесь  вчера  был
переполох,  когда  мы  ввалились?
 88

Он  ничего  не  помнил  —  голова  была  как  пустая.  Все  его  мыс¬
ли  сосредоточились  вокруг  тюлевой  занавески,  окна  и  мохнатой
ветки,  однообразно  качавшейся  перед  глазами.  Тело  болело
ноющей  болью  —  это  было  совершенно  новое  ощущение.  Он  об¬
резал  себе  пальцы,  падал,  в  драке  ему  разбивали  голову,  но
такой  странной  боли  он  не  испытывал  никогда.
 Тут  он  вдруг  вспомнил  давнишний,  забытый  им  случай
с  колбасой,  происшедший  несколько  лет  назад.  По  карточкам
выдавали  колбасу,  и  он  на  рассвете  стал  в  длинную,  на  несколь¬
ко  улиц  растянувшуюся  очередь.  Очередь  двигалась  медленно  —
наступило  утро,  по  улицам  с  песнями  прошел  отряд  ЧОНа,
в  учреждении  напротив  красноармеец  долбил  на  машинке  одним
пальцем.  После  обеда  пришли  рабочие  строить  на  площади  арку
к  какому-то  празднику.  К  прилавку  он  дошел  уже  вечером,  и
тут,  когда  приказчик  отвесил  ему  полфунта  ярко-пунцовой  кол¬
басы,  оказалось,  что  Матвеев  взял  с  собой  карточки  на  керосин.
И  теперь  ему  вдруг  стало  неприятно  и  обидно  за  свою  рассеян¬
ность.  «Те  были  синие  и  с  каемкой  по  бокам,  а  эти  розовые  и
без  каемки»,  —  подумал  он.
 Но  он  опять  забыл  об  этом  случае  и  вспомнил,  что  рядом
с  ним  сидит  Безайс.
 —  А  что  со  мной,  Безайс?  Почему  я  лежу?
 Безайс  уронил  ложку  и  долго  искал  ее.
 —  Тебя  хватило  в  ногу,  —  ответил  он,  вертя  ложку  в  ру¬
ках.  —  Но  теперь  опасности  нет,  не  беспокойся.  Мы  тебя  выхо¬
дим.
 Какая-то  новая  мысль  беспокоила  Матвеева.  Она  не  давала
ему  покоя,  и  он  беспомощно  старался  вспомнить,  в  чем  дело.
Но  он  знал,  что  дело  важное  и  что  вспомнить  он  обязан  непре¬
менно.
 Безайс  тихо  спросил:
 —  Ты  какие  любишь  яйца  больше;  всмятку  или  в  мешочек?
 —  Я  люблю...  —  начал  он  и  вдруг  вспомнил.  —  А  деньги?
А  документы?  Целы  они?
 —  Не  беспокойся.  Все  цело.
 —  Безайс,  это  правда?  Они  у  тебя?
 Безайс  покорно  встал  и  достал  из  мешка  сверток.  Но  ког¬
да  он  вернулся  к  кровати,  Матвеев  спал  уже.  Безайс  пошел  к
двери.  У  косяка  сидела  Варя.
 —  Пойдем  отсюда,  пусть  он  спит.
 Они  вышли  в  другую  комнату.  Варя  подошла  к  окну.  Это
была  столовая,  здесь  стоял  обеденный  стол,  исцарапанный  маль¬
чишками  буфет  и  клеенчатый  диван.  На  стене  висели  барометр,
89

карта  и  рыжая  фотография  Вариной  мамы,  снятая,  когда  мама
была  еще  девушкой  и  носила  жакет  с  высоким  воротником.
 —  Это  хорошо,  что  он  спит,  —  сказал  Безайс,  —  Значит,
рана  его  не  беспокоит.  Но  мне  прямо  страшно  вспомнить,  как
доктор  вчера  чинил  ему  ногу.  Бедняга!  Александра  Васильевна
пришла?
 —  Нет.
 —  Ты  бы  не  могла  смотреть  на  это.  На  польском  фронте,
в  госпитале,  когда  мне  вырезали  опухоль  под  правой  рукой,  я
насмотрелся  на  жуткие  вещи.  Доктора  орудовали  ножами  на¬
право  и  налево.  Они  вошли  во  вкус  и  хотели  начисто  оттяпать
мне  руку.  Я  едва  отвертелся  от  них.  Они  привели  меня  в  опера¬
ционную,  раздели  и  положили  на  ужасно  холодный  мраморный
стол.  Я  страшно  замерз  и  дрожал  так,  что  стол  заскрипел.
Докторша  потрогала  опухоль  —  и  р-раз!  Два!
 Он  выдержал  паузу.
 —  Они  сделали  мне  под  мышкой  такую  прореху,  что  можно
было  засунуть  кулак!
 Варя  молчала,  прижавшись  лбом  к  стеклу.  Безайс  подождал,
что  она  скажет.  Но  у  нее  не  было  желания  разговаривать.
 Безайс  прошелся  по  комнате,  посвистел.  Ему  стало  тоскливо.
 —  Сегодня  обошлось.  Но  что  я  потом  скажу  ему?  К  черту,
к  черту!  —  как  только  он  встанет,  я  увезу  его  из  вашего  про¬
клятого  города!  Уедем  при  первой  возможности.  Это  худшее
место  на  всей  земле!
 Варя  обернулась.
 —  Вы  уедете?  Когда?
 —  Не  знаю  когда.  Как  только  смогу  его  увезти.
 —  Безайс,  почему?  Вы  опять  попадете  в  какую-нибудь  ис¬
торию.  И  тебя  тоже  ранят.
 Он  махнул  рукой.
 —  Все  равно  —  пропадать!
 —  Но  это  глупо!  Почему  не  подождать,  когда  придут  крас¬
ные?
 —  А  если  они  через  год  придут?
 —  Нельзя  же  так  ехать  —  неизвестно  куда.  Особенно  те¬
перь.
 —  На  это  и  шли.  У  тебя  психология  беспартийного  челове¬
ка:  мама,  папа,  убьют.  А  я  видел  всякие  вещи.
 День  был  тусклый,  по  комнате  стлался  мутный  свет.  Варя
снова  повернулась  к  окну.  Безайс  прошелся  по  комнате,  чувст¬
вуя  себя  отчаянным  и  решительным.
 —  У  нас,  в  Советской  России,  настоящие  парни,  —  сказал
он,  хмурясь,  —  Мы  все  рискуем  шкурой.  Сегодня  ему  ногу,  а
90

завтра  мне  голову.  Это  серьезное  дело.  Матвеев  сам  отлично  все
понимает,  и  его  не  надо  уговаривать.
 Он  подошел  к  зеркалу  и  стал  рассматривать  свое  лицо.  Ко¬
жа  обветрилась  и  покраснела,  около  глаз  лежали  темные  кру¬
ги.  Худым  он  был  всегда,  но  теперь  похудел  еще  больше.  За
дорогу  он  отвык  спать  в  постели  и  есть  за  столом.  Но  он  нико¬
гда  не  придавал  этому  значения.  Быть  здоровым,  говорил  он,
это  все  равно,  что  быть  брюнетом:  кому  повезет,  тот  и  здоров.
В  наше  время  только  мещане  имеют  право  на  здоровье,  а  нам
прямо-таки  некогда  лечиться  и  прибавлять  в  весе.
 Он  прислушался  —  из  комнаты  Матвеева  ничего  не  было
слышно.  Мать  Вари  пошла  к  доктору  —  было  решено,  что  Бе¬
зо  йсу  лучше  первое  время  не  показываться  на  улице.  Чтобы  за¬
няться  чем-нибудь,  Безайс  нагнулся  к  зеркалу  и  сделал  серди¬
тое  лицо.  Некоторое  время  он  рассматривал  свое  отражение,  а
потом  высоко  поднял  брови  и  скосил  глаза.  В  эту  минуту  ему
показалось,  что  Варя  всхлипывает.  Он  обернулся  и  увидел,  что
она  действительно  плачет.  Волосы  упали  ей  на  лицо,  она  вздра¬
гивала  и  вытирала  глаза  рукой.
 —  Варя,  что  это  значит?
 Она  не  отвечала.  Он  вынул  из  кармана  носовой  платок,  но
после  минутного  размышления  сунул  его  обратно.
 —  Что  это  такое?
 Вопрос  был  праздный,  и  Безайс  чувствовал  это.  Женщины
всегда  были  для  него  сплошным  сюрпризом,  и  он  никогда  не
мог  угадать,  какую  штуку  они  выкинут  через  минуту.  Когда
у  мужчины  неприятности,  он  курит  и  режет  стол  перочинным
ножом.  А  женщины  плачут  от  всего  —  от  горя,  от  радости,  от
неожиданности,  от  испуга,  —  и  что  толку  спрашивать  их  об
этом?  В  тягостном  настроении  он  вынул  папиросу  и  закурил.
 —  Как  тебе  не  стыдно,  —  сказал  он,  подбирая  выраже¬
ния.  —  Взрослая,  передовая,  развитая  девица  ревет  ревмя!  Му-у!
Ты  плакала  вчера,  плачешь  сегодня.  Это,  Кажется,  переходит  у
тебя  в  привычку.  Придет  твоя  мать  и  подумает  бог  знает  что.
Она  подумает,  что  я...  что  ты...
 Он  замолчал  с  полуоткрытым  ртом.  Его  поразила  новая,  не¬
ожиданная,  стремительная  мысль.  Ему  показалось,  что  он  на¬
стал,  этот  день,  ожидаемый  давно  и  упорно,  —  его  праздник.
Надо  было  петь,  орать,  бесноваться,  а  не  болтать  эти  вялые  и
пошлые  утешения.  Он  уезжает,  и  она  плачет!  Мяч  катится
ему  навстречу,  и  надо  было  держать  его  обеими  руками.
 —  Неужели?  —  прошептал  он  взволнованно.  —  Безайс,  ста¬
рина!..
 Он  потрогал  ногой  половицу  и  пошел  к  Варе,  обходя  каж¬
91

дый  стул.  В  сером  квадрате  окна  ее  фигура  с  круглыми  опу¬
щенными  плечами  казалась  трогательной  и  милой.  Волосы  све¬
тились  вокруг  головы  тусклым  золотом.  У  Безайса  была  только
одна  цель,  опьяняющая  и  блестящая,  дальше  которой  он  не  ви¬
дел  ничего:  обнять  ее  за  1алию.  Мир  раскрывал  перед  ним  са¬
мую  странную  и  прекрасную  из  своих  загадок,  которую  он  хра¬
нит  для  каждого  человека  —  даже  когда  у  того  веснушки  и
розовые  уши.
 —  Варя!
 Она  спрятала  свое  лицо,  и  он  видел  только  шею  и  вздраги¬
вающую  грудь.
 —  Варя!  —  повторил  он  с  каким-то  воплем,  сам  пугаясь
своего  голоса.
 Она  оттолкнула  его  руку.
 —  Пусти!  Какое  тебе  дело?
 —  Не  плачь!
 —  Отстань  от  меня?
 Он  постоял,  а  потом  рванулся,  точно  его  держали  за  ворот¬
ник,  отбиваясь  от  самого  себя,  и  обнял  ее  за  талию.  Тут  он
успокоился  и  некоторое  время  стоял,  упиваясь  этим  новым  ощу¬
щением  и  ободряя  себя  к  дальнейшему  продвижению.  Пока
можно  было  действовать  молча,  одними  руками,  было  еще
сносно,  но  вскоре  надо  было  начать  говорить.  Он  боялся  этих
неизбежных  уже  слов  и  в  то  же  время  страстно  их  желал:
«Я  тебя  люблю».
 —  Успокойся...  ну,  я  тебя  прошу,  —  исчерпывал  Безайс
свой  скудный  запас  нежных  разговоров.  —  Очень  прошу...
 —  Я...  не  скажу...  ни  одного  слова.
 —  Ну,  пожалуйста,  оставь,  —  тихо  сказал  он,  совершенно
иссякая.
 Она  словно  сопротивлялась,  но  Безайс  охватил  ее  плечи  и
повернул  к  себе.  Тогда  она  отняла  руки  от  лица  и  подняла  на
него  полные  слез  глаза.  «Какая  она  хорошенькая»,  —  подумал
он  возбужденно.
 —  Ты  понимаешь,  Безайс,  —  заговорила  она  взволнованно
и  уже  не  стыдясь  своих  слез,  —  он  даже  не  спросил  обо  мне!
Хоть  бы  одно  словечко,  Безайс,  а?  Ведь  меня  могли  ранить,  да¬
же  убить,  а  ему  все  равно!  Он  спрашивал  о  тебе,  о  деньгах,  о
бумагах,  обо  мне  даже  не  вспомнил.  Значит,  я  для  него  сов¬
сем  не  существую?  Он  обо  мне  ни  капельки  не  думает?  Да,
Безайс?
 Сдерживая  дыхание,  она  вопросительно  смотрела  на  него.
Безайс,  расширив  глаза,  стоял  глухой  и  слепой.  Невозможно
угадать,  какую  шутку  они  выкинут  в  следующую  минуту.  У
92

мужчин  все  это  гораздо  понятней  и  проще,  а  женщины  сделаны
как  шарады:  кажется  одно,  а  получается  совсем  другое.
 У  него  на  языке  вертелись  только  самые  пошлые,  самые  из¬
битые  фразы:  «Ах,  вот  как?»  Или:  «Вы,  кажется,  того?»  Или:
«Я  давно  кое-что  замечал!»  Но  это  здесь  не  годилось.  Ее  рес¬
ницы  слиплись  от  слез,  и  глаза  стали  большими  и  блестящими.
Безайс  осторожно  отвел  руки  от  ее  талии.
 —  Какая  ты  глупая!  —  воскликнул  он  с  плохо  сделанным
удивлением.  —  Он,  наверное,  толком  не  понимает  даже,  где  он
находится  и  что  с  ним  случилось.  Ранили  бы  так  тебя,  ты  уз¬
нала  бы,  что  это  такое.  Когда  мне  на  фронте  вырезали  опухоль
под  правой  рукой,  я  никого  не  узнавал.  И  не  удивительно  —
потеря  крови,  лихорадка,  слабость.  Это  хуже  всякой  болезни.
 —  Но  ведь  о  бумагах  и  деньгах  он  вспомнил  же?
 —  Да,  о  бумагах.  Это  партийное  дело.  Оно  важнее  всяких
болезней.  Ты  никогда  не  поймешь,  что  это  такое.
 Она  покачала  головой.
 —  Вовсе  не  поэтому.  Я  знаю,  он  считает  меня  мещанкой
и  дурой.
 —  Почему  ты  так  думаешь?  —  уклончиво  ответил  Безайс.  —
Он  мне  ничего  такого  не  говорил.  Сейчас  он  просто  болен,  и
глупо  требовать  от  него  галантности.  А  ты  ревешь,  разводишь
сырость  и  устраиваешь  мне  сцену.  Хочешь,  я  покажу,  как  ты
плачешь?
 Он  скривил  лицо  и  всхлипнул.  Она  быстро  вытерла  слезы  и
оттолкнула  его.
 —  Ну,  уходи,  —  сказала  она.  смущенно  улыбаясь  и  крас¬
нея.  —  Уходи,  чего  ты  на  меня  смотришь?
 Безайс  повернулся  и  вышел.  В  столовой  он  мимоходом  взял
со  стола  пышку  и  сел  перелистывать  семейный  альбом.  Откусы¬
вая  пышку,  он  машинально  рассматривал  пожелтевшие  фото¬
графии  бородатых  мужчин  и  странно  одетых  женщин.
 —  Нет,  —  сказал  он,  захлопывая  альбом.  —  Каждый  чело¬
век  может  быть  немного  ослом.  Но  нельзя  быть  им  до  такой
степени.
 Он  встал,  походил  и  остановился  перед  гипсовой  собакой  не¬
лепой  масти,  стоявшей  на  комоде.  У  нее  был  розовый  нос  и
трогательные  голубые  глаза;  одно  ухо  было  поднято  вверх.
Безайс  пощелкал  ее  по  звонкому  носу.
 —  Это  ваше  личное  дело,  —  прошептал  он.  —  Вы  влюбляе¬
тесь  и  рыдаете.  Но  за  что  я,  Виктор  Безайс,  обязан  выслуши¬
вать  все  это?  А  если  я  не  хочу?  Какое  мне  дело,  позвольте
спросить?
 Собака  неподвижно  смотрела  на  него  гипсовыми  глазами.
 93

На  другой  день  снова  пришел  доктор.  Он  осмотрел  метавше¬
гося  в  жару  Матвеева,  долго  писал  рецепт  и  расспрашивал  Ва¬
рю.  Потом  он  встал  и  отвел  Безайса  в  угол.
 —  Это  правда,  что  он  ваш  брат?  —  спросил  он.
 •—  Нет.  Это  мой  товарищ.
 Доктор  взял  Безайса  за  рукав  и  засопел.
 —  Хотя  все  равно.  Но  отнеситесь  к  этому  как  мужчина.
Вы  слушаете?
 —  К  чему?  —  спросил  Безайс,  холодея.
 —  Ему  придется  отнять  ногу.  Больше  ничего  сделать  нельзя.
 На  мгновение  он  перестал  видеть  доктора.  Перед  ним  был
Матвеев  —  здоровый,  широкоплечий,  на  груди  мускулы  выпи¬
рали  из  рубашки.
 —  Это  невозможно!  —  воскликнул  Безайс.  —  Как  же  так?
 —  Кость  раздроблена,  срастить  ее  нельзя.  Началось  нагное¬
ние.
 Безайс  взволнованно  взъерошил  волосы.
 —  Доктор,  неужели  нельзя?  Вы  не  знаете,  какой  это  чело¬
век!  Он  такой  сильный  и  здоровый.  Что  он  будет  делать  без
ноги?
 Доктор  сердито  пошевелил  бровями.
 —  Не  надо  лезть!  —  сказал  он  со  сдержанной  яростью.  —
Дома  надо  сидеть,  а  не  лезть  на  рожон.  Ну.  зачем  вы  полезли?
Кто  вас  просил?
 Безайс  не  слушал  его.  Он  понимал  только,  что  Матвееву  со¬
бираются  отхватить  ногу  около  колена  и  ничто  на  свете  не  мо¬
жет  ему  помочь.
 —  Вам  ничего  не  втолкуешь.  Идейные  мальчики!
 —  Но  его  лучше  прямо  убить,  —  с  отчаянием  сказал  Бе¬
зайс.  Он  не  мог  представить  себе  Матвеева  с  одной  ногой.  —
А  если  не  резать?
 —  Он  умрет  —  вот  и  все.
 —  Так  пускай  лучше  он  умрет,  —  ответил  Безайс  со  стран¬
ным  блеском  в  глазах.
 Доктор  заложил  руки  за  спину  и  прошел  из  угла  в  угол.
Матвеев  бормотал  какой-то  вздор.
 —  Думаете  —  лучше?  —  спросил  доктор  задумчиво,  оста¬
навливаясь  перед  Безайсом.
 —  Лучше.
 Прошло  много  времени  —  минут  пятнадцать.
 —  Куда  он  денется?  —  сказал  Безайс.  —  И  на  что  он  бу¬
дет  годен?  Заборы  подпирать?  У  него  горячая  кровь,  он  сам
здоровый  —  что  он  будет  делать?
 Опять  наступила  пауза.
 94

—  Операцию  я  все-таки  сделаю,  —  сказал  доктор.  —  Это
его  дело  распоряжаться  своей  жизнью,  а  не  ваше.  Бы  слушае¬
те  меня?
 —  Слушаю.
 —  Я  думаю,  завтра.
 —  Это  —  окончательно?  Никак  нельзя  поправить?
 —  Я  же  сказал.  Если  вы  обращаетесь  к  врачу,  надо  ему  ве¬
рить.
 —  Где  вы  думаете  сделать  это?
 —  Не  беспокойтесь,  он  будет  в  безопасности.  Операцию  сде¬
лаю  в  больнице.  Я  ручаюсь,  что  никто  не  будет  знать,  кто  он
такой.  Иначе  невозможно,  на  дому  таких  вещей  делать
нельзя.  Это  сложная  история.
 Безайс  молчал.
 —  Вы  мне  не  верите?  —  спросил  доктор  с  горечью.  —  Ду¬
маете  —  выдам?
 —  Нет.  Но  вы  сами  уверены,  что  никто  не  узнает?
 —  Я  ручаюсь.
 Поздно  вечером  приехали  за  Матвеевым  —  доктор  Илья  Се¬
менович  и  одна  женщина.  Они  увезли  его,  и  на  другой  день,
тоже  вечером,  привезли  обратно  —  левая  нога  Матвеева  конча¬
лась  коротко  и  тупо.  Безайс  ушел  в  темную  столовую  и  сел  на
расхлябанный  диван.  Ему  хотелось  рычать.
 Он  чувствовал  себя  виноватым  —  виноватым  за  то,  что  он
здоров,  что  у  него  целы  ноги,  что  мускулы  легко  играли  под
кожей.  Ехали  вместе  и  вместе  попали  под  пули,  но  Матвеев
один  расплатился  за  все.  Безайс  тут  ни  при  чем,  это  его  счастье,
что  ни  одна  пуля  не  задела  его  —  но  иногда  так  невыносимо,
так  дьявольски  тяжело  быть  счастливым!
 ГИПСОВАЯ  СОБАКА
 Матвеев  очнулся  сразу,  точно  от  толчка.  Он  вздрогнул  и  от¬
крыл  глаза.  Комната  в  серых  сумерках,  незнакомая,  странная,
медленно  поплыла  перед  его  глазами.
 Его  охватило  тяжелое  предчувствие  чего-то  страшного.  Все
вокруг  имело  дикий,  несоразмерный  вид.  Потолок  и  стены  кри¬
вились  острыми  зигзагами.  У  кровати  на  стуле  стояли  бутылка
и  стакан  с  чайной  ложкой.  Они  показались  огромными,  вырос¬
шими  и  заполняли  собой  все.  Комод,  стоявший  у  противополож¬
ной  стены,  виднелся  точно  издали,  как  в  бинокль,  когда  смот¬
ришь  в  уменьшительные  стекла.  В  углах  шевелились  сумерки.
Он  прислушивался  к  их  тихому  шороху,  не  понимая,  что  сей¬
час  —  утро  или  вечер.
 95

Закрывая  глаза,  он  чувствовал,  как  кровать  начинает  ка¬
чаться  под  ним  медленными,  плавными  размахами.  Сначала  но¬
ги  поднимались  вверх,  потохм  опускались,  и  начинала  подни¬
маться  голова.  Он  открыл  глаза,  повернулся  и  вдруг  дико
вскрикнул.  За  окном,  прижавшись  к  стеклу  широким  лицом,
стоял  кто-то  и  неподвижно  смотрел  на  него.
 Ужас  придавил  его  к  кровати.  Все  ощущения  мгновенно  при¬
обрели  остроту  и  напряженность.  С  мельчайшими  подробностя¬
ми  он  видел,  как  темная  фигура  за  окном  подняла  руки,  нада¬
вила  на  раму,  и  стекла  высыпались,  падая  на  одеяло.  Темный
силуэт  просунулся  в  кохмнату  и  оперся  на  подоконник  —  оскол¬
ки  хрустнули  под  его  локтями.  Матвеев  видел  большую  голову,
широкие  плечи  и  завитки  волос  над  ушами,  но  лица  разглядеть
не  мог  —  вместо  лица  было  какое-то  серое  пятно.
 В  комнате  ходил  ветер,  хлопая  занавеской.  Несколько  сне¬
жинок  закружилось  над  Матвеевым.
 Исчезающими  остатками  сознания  Матвеев  понял,  что  это
бред.
 —  Ничего  нет.  —  прошептал  он.
 И  действительно,  на  секунду  силуэт  побледнел,  и  сквозь  него
стали  видны  очертания  рамы.  Последним  усилием  Матвеев  ста¬
рался  освободиться  от  тяжелой  власти  кошмара,  точно  разрывая
опутывающие  его  веревки.  Но  затем  он  сразу  погрузился  в  ди¬
кий  призрачный  мир,  и  бред  сомкнулся  над  его  головой,  точно
тяжелая  вода.  В  синем  квадрате  окна  очертания  темной  фигуры
стали  еще  отчетливее.
 Для  него  исчезли  день  и  ночь,  пропали  границы  времени.
Когда  он  снова  открыл  глаза,  было  уже  поздно,  и  луна  светила
в  комнату.  За  окном  никого  не  было.  По-прежнему  аккуратными
складками  висела  тюлевая  занавеска,  и  стекло  светилось  мато¬
вым  блеском.  Матвеев  долго  лежал,  ни  о  чем  не  думая.  Потом
он  услышал  тончайший  писк  и  повернул  голову.  Писк  прекра¬
тился.  Через  минуту  из  темноты  тихо  вышла  большая  рыжая
крыса  и  остановилась  в  пятне  лунного  света.  Это  было  крупное
животное  —  ростом  с  котенка.  На  ее  тонких  круглых  ушах  се¬
ребрилась  короткая  шерсть.  Она  постояла,  поводя  ушами,  потом
пошла  дальше,  волоча  по  полу  длинный  хвост  и  низко  держа
узкую  морду.  Он  следил,  как  она  постепенно  выходила  из  лун¬
ного  луча  —  сначала  голова,  туловище  и,  наконец,  вся,  до  кон¬
чика  хвоста,  пропала  в  темноте.
 Потом  пришли  еще  два  плюшевых  гада,  неестественно  боль¬
ших,  и  стали  ходить  по  комнате.  Они  возились,  как  лошади,
шуршали  бумагой  и  нагло  подходили  к  самой  кровати.  Их  го¬
лые  лапы  казались  прозрачными.  Матвеев  несколько  раз  кричал
96

на  них,  они  медленно  уходили  в  угол,  снова  возвращались  на
середину  пола.  Потом  они  вовсе  перестали  обращать  на  него
внимание,  точно  его  не  было  в  комнате,  ходили,  царапались,  пи¬
щали  и  чуть  не  довели  его  до  слез.  Ему  страстно  хотелось  их
убить.
 Снова  наступил  провал  —  не  то  сон,  не  то  обморок.  Луна
ушла  в  тучи,  разливая  ровный  млечный  свет.  Скрипнув  дверью,
вошел  Жуканов.  В  комнате  потянуло  холодком.  Матвеев  непри¬
язненно  поглядел  на  него  и  полузакрыл  глаза.  Сквозь  опущен¬
ные  ресницы  он  видел,  как  Жуканов  отряхивал  рукой  снег
с  левого  бока.  «Он  упал  на  левый  бок»,  —  вспомнил  Матвеев.
 Жуканов  подвинул  стул  к  кровати  и  сел.  Сняв  шапку,  он
разгладил  редеюшие  волосы  и  начал  что-то  говорить,  улыбаясь
и  вопросительно  глядя  на  Матвеева.  Матвеев  устало  молчал,  не
слушая  его.  Голова  тяжело  лежала  на  горячей  подушке.  В  висках
быстрыми  ударами  билась  кровь.  Он  обернулся  —  в  окне  ни¬
кого  не  было.
 Нога  не  болела  —  он  не  чувствовал  ее.  Иногда,  касаясь  по¬
душки,  он  испытывал  быструю,  пронизывающую  боль  от  скулы
до  плеча.  Может  быть,  и  плечо  тоже  ранено?  Вряд  ли,  Безайс
сказал  бы  об  этом.  Это  у  Жуканова  в  плечо.  В  плечо  и
в  грудь  —  под  горлом...
 Тут  он  отчетливо  увидел,  как  стоявшая  на  комоде  гипсовая
собака  подняла  заднюю  ногу  и  почесала  у  себя  за  ухом  при¬
вычным  собачьим  жестом,  а  потом  снова  застыла  в  неестествен¬
ной  окаменевшей  позе.  Это  его  удивило.
 —  Скажите  пожалуйста!  —  прошептал  он.
 Жуканов  настойчиво  тронул  его  рукой.  Матвеев  поднял  гла¬
за  и  заметил,  что  он  сердится.  О  чем  это  он?  Опять  о  лошадях?
Боже,  как  это  надоело!
 —  Я  ничего  не  знаю,  спросите  у  Безайса.  Не  лезьте  руками,
у  вас  пальцы  холодные.  Что?  Мне  до  этого  нет  никакого  дела:
видите,  я  болен.
 Тучи  за  окном  рассеялись,  и  лунный  свет  мягко  разлился  по
комнате.  На  одеяло  легла  тень  оконной  рамы.  За  стеной  раз¬
дался  осторожный  бой  часов.  Матвеев  натянул  одеяло  на  голову,
но  снова  высунулся.
 —  Вы  ужас  как  много  болтаете,  —  сказал  он,  сердито
поглядывая  на  Жуканова.  —  Оставьте  меня  в  покое!  Я  ни¬
чего  не  знаю,  понимаете?  Чего  вы  ко  мне  пристали?  Уходите
отсюда.
 Жуканов  сгорбился  и  виновато  улыбнулся.  Это  привело  Мат¬
веева  в  ярость.
 —  Убирайтесь  к  черту,  старый  попугай,  —  закричал  он,  са-
 7  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
97

дясь  на  кровати.  —  Убирайтесь,  или  я  встану  и  хвачу  вас  по
башке!
 Он  нащупал  бутылку  и  сжал  ее  в  руке.  Жуканов  встал.
 —  Я  тоже  ранен,  —  сказал  он  глухо.  —  В  плечо  и
в  грудь  —  под  горлом.  Я  тоже  ранен,  заметьте  это...
 Матвеев  почувствовал  режущую  боль.  Тело  ослабело,  подо¬
гнулось,  как  бумажное,  и  само  опустилось  на  кровать.  Бутылка,
звеня,  покатилась  по  полу.  Он  задыхался.  Над  ним  наклонилась
Варя,  натягивая  ему  на  плечо  одеяло.  Матвеев  отстранил  ее
рукой.
 —  Я  еще  разделаюсь  с  вами,  старый  осел,  —  сказал  он,  вы¬
совывая  голову  и  морщась  от  нестерпимой  боли  в  плече.
 Его  томило  желание  крепко  выругаться,  но  присутствие  Вари
мешало  ему.  Придерживая  рукой  рубашку  на  груди,  она  накры¬
вала  его  одеялом  и  говорила  что-то.  Матвеев  послушно  повер¬
нулся  на  другой  бок.
 —  Идиот,  —  сонно  пробормотал  он,  закрывая  глаза.
 Боль  медленно  гасла.  Слабость  тихо  разлилась  по  телу  до
кончиков  пальцев.  Варя  приложила  руку  к  его  горячей  голове*
 —  Сколько  у  него?  —  спросил  кто-то.
 —  Вечером  было  сорок  и  шесть  десятых.
 —  Не  дать  ли  ему  хины?
 Матвеев  не  хотел  пить  хину.  Чиркнули  спичкой,  на  стене  за¬
колебались  тени.  Кто-то  прошел  по  комнате,  осторожно  ступая
босыми  ногами.
 —  Я  не  хочу  пить  хину,  —  сказал  Матвеев.
 Ему  не  ответили.
 —  Мама,  принеси  полотенце  и  уксус,  —  сказала  Варя.
 4Это  еще  зачем?»  —  недовольно  подумал  Матвеев.
 Он  хотел  сказать,  что  ему  не  надо  ни  полотенца,  ни  уксуса,
но  тотчас  забыл  об  этом.  Он  заснул  сразу  и  не  слышал  ничего.
 Сколько  прошло  времени  —  год  или  неделя,  —  этого  он  не
знал.  Он  еще  жил  в  призрачном  и  страшном  мире,  перед  ним
проходили  далекие  пережитые  дни.  Старые  товарищи  садились
на  кровать  говорить  с  ним  о  боевых  делах,  и  он  снова  пережи¬
вал  восторг  и  ужас  горячих  лет.  В  сумерках  своей  комнаты  он
слышал  команду  —  она  звучала,  как  призыв,  и  заставляла  дро¬
жать  от  возбуждения:  ему  хотелось  стать  на  свое  место  в  строй;
броситься  вместе  со  всеми  и  кричать  отчаянное  слово  «даешь!».
 Для  Матвеева  была  отведена  угловая  комната,  где  обычно
гостей  поили  чаем.  Он  лежал  полусонный  и,  ничего  не  созна¬
вая,  смотрел  прямо  перед  собой.  Он  выздоравливал  медленно,
сознание  действительности  возвращалось  к  нему  кусками  —
иногда  он  отчетливо  видел  Безайса,  Варю,  каких-то  незнакомых
98

людей  и  разговаривал  с  ними.  Он  знал,  что  ему  отрезали  ногу,
но  не  успел  ни  удивиться,  ни  испугаться  —  снова  наступил
бред,  и  комната  наполнилась  говором,  шелестом  листьев  и  звя¬
каньем  копыт  по  странным  неезженым  дорогам.  Иногда  было
больно,  но  он  умел  болеть  и  глотать  лекарства  молча  и  быстро.
 Не  то  это  был  бред,  не  то  на  самом  деле  произошел  такой
случай  —  этого  он  не  помнил,  но  однажды  он  увидел  Безай¬
са,  сидевшего  у  него  на  постели.  Безайс  глядел  ему  прямо
в  глаза  и  долго  молчал,  потом  сказал:
 —  Тебе  отрезали  ногу,  старина,  ты  знаешь?
 Матвеев  думал,  закрыв  глаза,  потом  открыл  их.  Прямо  пе¬
ред  ним  висел  в  рамке  похвальный  лист,  выданный  ученику
Волкову  Дмитрию  за  отличные  успехи  и  примерное  поведение.
Недалеко  от  похвального  листа  к  стене  был  приколот  рисунок,
изображавший  огромную  бабочку  с  толстыми  усами  и  лапами,
сидевшую  на  небольшом,  унылого  вида  цветке.  Бабочка  смахива¬
ла  на  паука,  и  Матвеев  с  трудом  привыкал  к  ней.  Его  особенно
сердили  бессмысленные  глаза  бабочки  и  неестественно  толстые
лапы.
 —  Знаю,  —  сказал  он.  —  Нельзя  ли  убрать  отсюда  эту
мазню?
 Безайс  встал  и  снял  рисунок,  потом  снова  сел  на  кровать.
 —  Я  знаю,  —  повторил  Матвеев,  что-то  вспоминая.  —  Это
для  меня  костыли  там?
 А  потом  он  вдруг  увидел,  что  Безайса  нет,  а  на  его  месте
сидит  военком  23-й  бригады,  товарищ  Брагин,  с  которым  он
прошел  насквозь  Область  Войска  Донского,  и  Украину,  и  Кав¬
каз  —  в  Батуме  они  купались  в  море  и  ели  золотистые  апель¬
сины.  Такая  же  была  борода  кустами  и  жестоко  потрепанный
френч.  Голубоглазая  гипсовая  собака  спрыгнула  с  комода,  подо¬
шла,  стуча  неживыми  ногами,  и  стала  нюхать  рыжие  брагин-
ские  сапоги.
 Но  иногда  по  ночам  он  вдруг  просыпался  с  ясной  головой,
лежал,  прислушиваясь  к  тихим  ночным  шорохам,  и  думал,  по¬
ка  не  засыпал  снова.  Многое  теперь  было  кончено  для  него  —
и  лошади,  и  футбол,  уже  не  бегать  ему  больше,  обгоняя  дру¬
гих.  Все  это  было  уничтожено  шальным  выстрелом  на  большой
дороге  около  чужого  города.  Ему  было  жаль  свое  сильное,  хо¬
рошо  сложенное  тело,  и  он  с  медленной  тоской  вспоминал  ясный
июльский  день,  когда  они  побили  седельскую  команду.
 Но  ко  всему  этому  примешивалось  небольшое  тщеславие,  на
которое  всегда  имеет  право  человек,  сделавший  больше  других.
Это  была  честная  солдатская  рана.  В  конце  концов,  не  каждый
может  сказать  о  себе  то  же  самое.
 7*
 99

Понемногу  им  овладела  одна  мысль  —  встать  с  постели.  Ино¬
гда  ему  даже  снилось,  как  он  надевает  на  правую  ногу  ботинок,
берет  костыли  и  необычайно  быстро  ходит  по  комнате.  Ощуще¬
ние  во  сне  было  до  того  реальное,  что,  просыпаясь,  он  чувство¬
вал  под  мышками  легкое  давление  от  костылей.  Но  он  знал,  что
вставать  пока  еще  нельзя,  и  потому  терпеливо  ждал,  когда  при¬
дет  его  время.  Тут,  в  постели,  он  приобрел  внимательность  к  ме¬
лочам.  Он  пересчитал,  сколько  прутьев  в  спинке  кровати  и  по¬
ловиц  в  комнате,  следил,  как  на  окне  нарастают  новые  узоры
льда.  Сначала  он  замечал  вещи  —  они  неподвижно  стояли  на
местах,  их  было  легче  запоминать.  Людей  он  стал  замечать
потом.
 Это  было  утром,  в  пятницу.  Он  чувствовал  сильный  голод.
За  окном  густыми  хлопьями  падал  снег.  Голова  не  болела,  но  во
всем  теле  были  слабость  и  лень.  Он  оглянулся  и  увидел,  что
у  дверей  стоит  маленький  стриженый  мальчик  в  брюках  и  по¬
мочах  и  с  любопытством  смотрит  на  него.  Заметив,  что  Матвеев
проснулся,  он  сконфузился  и  начал  царапать  ногтем  пятно  на
двери.
 В  ноге  был  такой  зуд,  что  Матвееву  хотелось  снять  повязку.
Он  с  трудом  подавил  в  себе  это  желание.
 Дверь  приоткрылась,  и  в  комнату  просунулась  еще  одна
стриженая  голова,  но  тотчас  спряталась.
 —  Молодой  человек,  —  сказал  Матвеев,  удивляясь,  что  его
голос  звучит  так  слабо,  —  вы  принесли  бы  мне  чего-нибудь
поесть.  Какую-нибудь  котлету  или  булку.
 Мальчик  сконфузился  еще  больше.  Он,  видимо,  не  ждал  та¬
кого  внимания  к  себе,  и  это  угнетало  его.
 —  Котлет  сегодня  нет,  —  раздался  за  дверью  несмелый  го¬
лос.  —  А  булки  мама  заперла  в  буфет.
 —  А  что  есть?
 —  Есть  пирог  с  рисом  и  яйцами.
 —  Давайте.
 Оба  мальчика  убежали.  Через  несколько  минут  они  верну¬
лись,  красные,  тяжело  дыша,  и,  оспаривая  друг  у  друга  честь
накормить  Матвеева,  принесли  ему  большой  кусок  пирога.  Они
робели  перед  ним,  но  костыли  делали  Матвеева  неотразимым,
и  они  не  нашли  в  себе  сил  оторваться  от  этого  зрелища.  Они
были  почти  одного  роста,  одинаково  одеты  и  так  походили  друг
на  друга,  что  Матвеев  пугал  бы  их,  если  бы  один  не  был  от¬
мечен  большой  красной  царапиной  через  подбородок  и  клетчатой
заплатой  на  брюках.  Они  очень  походили  на  Варю  круглыми
лицами  и  большими  серыми  глазами.  С  трогательным  вниманием
следили  они  за  каждым  движением  Матвеева,  и  он  чувствовал
100

себя  ответственным  за  выражение  лица  и  каждый  свой  жест.
Вошел  Безайс.  Он  поймал  обоих  мальчиков  за  уши  и  вывел  их
из  комнаты.  Они  покорно  последовали  за  ним.
 —  У  меня  с  ними  свои  счеты,  —  сказал  Безайс,  раздева¬
ясь.  —  Вчера  я  поймал  их  за  тем,  что  они  лежали  на  полу  и
выкалывали  глаза  семейным  фотографиям.  А  это  что  такое?
 —  Это  пирог  с  рисом  и  яйцами.
 —  Их  придется  все-таки  высечь,  этих  мальчишек.  Папаша
говорит,  что  он  поседел  из-за  них,  и  я  начинаю  ему  верить.  Ты
не  смотри,  что  у  них  такой  скромный  вид,  они  свирепству¬
ют  в  доме,  как  чума.  Сегодня  они  успели  уже  высадить  окно
на  кухне,  и  я  заклеивал  его  газетой.  А  тебе  полагается  сегодня
манная  каша  и  слабый  чай  с  молоком  и  сухарями.  Пирогов
тебе  есть  нельзя.  Пироги  сейчас  для  тебя  опаснее  яда,  это
все  равно,  что  есть  битое  стекло.  Брось  сейчас  же,  слышишь?
 Но  Матвеев  знал  его  привычку  преувеличивать  и  спокойно
кончил  свой  пирог.
 —  Ну  что  ж,  я  умываю  руки.  Ты  знаешь,  что  ты  разделы¬
вал?  Ты  выл  и  царапался.  А  помнишь,  как  ты  опрокинул  мне
на  брюки  полный  сгакан  отчаянно  горячего  чая?  Я  зашипел  и
теперь  не  могу  спокойно  глядеть  на  чай.  Тогда  я  промолчал,  но
теперь  я  обязан  сказать,  что  это  было  подлостью.
 Матвеев  облизнул  губы.
 —  Ладно,  давай  манную  кашу.  Я  очень  хочу  есть.  Кто  это
такая  —  Александра  Васильевна?
 —  Это  ее  мать.  Очень  толстая  и  добрая  женщина.  Между
прочим,  ты  ей  страшно  понравился.  Она  говорит,  что  ты  очень
похож  на  ее  двоюродного  брата,  который  был  умен  и  замеча¬
тельно  красив.  Но  ты,  впрочем,  не  очень-то  задавайся  —  ты  по¬
хож  на  него  только  глазами  и  подбородком.
 —  У  нее  есть  родинка  на  щеке?
 —  Ты  разве  ее  видел?  А  я  знаешь  на  кого  похож?
 —  Безайс,  я  есть  хочу.
 Безайс  вышел  и  долго  не  возвращался.  За  дверями  слыша¬
лись  шаги  и  отрывистый  разговор.  Матвеев  начал  уже  терять
терпение,  когда  вошла  Варя,  неся  поднос  с  дымящимися  тарел¬
ками  и  стаканами.
 —  Доброе  утро!  —  сказала  она,  ставя  поднос  на  табурет  око¬
ло  кровати.  —  Это  Котька  принес  тебе  пирог?
 —  Их  было  тут  двое.
 —  Ты  сумасшедший.  Пирог  сейчас  слишком  тяжел  для  тебя.
 —  А  это  что  такое?
 —  А  эго  манная  каша.
 Варя  села  около  кровати,  придвинула  стул  и  посыпала  са¬
101

харом  дымящуюся  тарелку  манной  каши.  В  дороге  Варя  почти
не  снимала  пальто  и  платка,  и  теперь  он  в  первый  раз  видел  ее
в  домашней  одежде.  Она  была  в  сером  клетчатом  платье  и  бе¬
лом  переднике.  Волосы  были  гладко  зачесаны,  и  сбоку  около
левого  уха  повязан  кокетливый  бантик,  который  ей  очень  шел.
Она  выглядела  очень  миловидной  и,  казалось,  сама  догадывалась
об  этом.
 Он  был  очень  слаб,  его  все  время  клонило  ко  сну.  В  разгово¬
ре  он  часто  забывал  начало  фразы  и  подолгу  вспоминал,  о  чем
шла  речь.  Одна  вещь  очень  удивляла  его.  Перед  тем  как  его
ранили,  в  левом  ботинке  сквозь  подошву  вылез  гвоздь,  и  Мат¬
веев  оцарапал  о  него  большой  палец.  Теперь,  лежа  в  кровати,
он  чувствовал,  как  болит  на  отрезанной  ноге  этот  палец.  Он
не  понимал,  как  это  могло  быть,  но  ощущение  было  совершенно
ясное.
 Родители  Вари  пришли  на  другой  день.  Матвеев  видел  их
раньше,  но  не  разговаривал  еще  с  ними,  занятый  своими,  одно¬
му  ему  понятными  мыслями.  Мать  Вари  была  полная,  невысо¬
кого  роста  женщина  с  обильными  родинками  на  круглом  начи¬
нающем  стареть  лице.  Она  была  в  том  возрасте,  когда  появляют¬
ся  первые  морщины,  блекнут  волосы  и  платье  не  сходится  на
спине.  Она  вошла,  вытирая  руки  о  фартук,  поздоровалась  с  Мат¬
веевым  и  села  около  кровати.  Матвеев  подумал,  что,  встретив
ее  на  улице,  он  сразу  догадался  бы,  что  она  мать  Вари,  —  до
такой  степени  они  походили  друг  на  друга.
 Через  несколько  минут  пришел  отец.  Он  пожал  Матвееву
руку,  коротко  представился:  «Дмитрий  Петрович  Волков»  —  и
сел  на  стул,  прямой  и  смущенный.
 Родители  сидели  у  Матвеева  долго.  Первое  время  они  не  зна¬
ли,  о  чем  говорить,  пока  не  спросили,  как  здоровье  Матвеева.
С  этой  минуты  разговор  попал  в  верное  русло  и  потек  непри¬
нужденно.  Отец  и  мать  оживились.  Разговор  о  здоровье  и  бо¬
лезнях  был  знакомой,  испытанной  темой,  которая  никогда  не
дает  осечки.  Они  вспоминали  десятки  историй  о  ранах,  просту¬
дах  и  вывихах.  Все  это  клонилось  к  тому,  что  хотя  его,  Матвее¬
ва,  рана  и  серьезна,  но  что  бывает  и  гораздо  хуже,  и  надо  ра¬
доваться,  что  пуля  не  попала  в  спину  или,  чего  избави  бог,  в  го¬
лову.  Все  сходились  на  том,  что  в  этом  случае  Матвеев  умер
бы.  Александра  Васильевна  говорила  о  болезнях  со  знанием  и
опытом  женщины,  воспитавшей  троих  детей.  Дмитрий  Петрович
тоже  знал  толк  в  этих  вещах.  Сначала  Матвееву  было  скучно,
но  потом  он  увлекся  сам.  Его  распирало  желание  рассказать
случай  с  мальчиком,  который  засунул  в  ухо  бумажный  ша¬
рик,  —  он  выждал  время  и  вставил  в  разговор  эту  историю.
 102

ОСТАВАЙСЯ  ЗДЕСЬ
 —  Дала  бы  ты  мне  лучше  чего-нибудь  мясного.  Манная  каша
мне  опротивела,  я  зверею  от  нее.
 Матвеев  лежал,  опершись  на  локоть,  и  капризно  мешал  лож¬
кой  кашу.
 —  Ведь  нельзя,  Матвеев,  —  сказала  Варя.  —  Ты  же  не  ма¬
ленький.
 —  Конечно,  не  маленький.  А  ты  кормишь  меня  кашей.  Хоть
небольшой  ломтик  мяса,  а?  Что  от  него  сделается?
 —  Нет,  нельзя.  Если  б  даже  я  согласилась,  Безайс  все  равно
не  позволит.
 Она  помогла  ему  подняться  и  положила  подушки  за  спину.
Матвееву  не  понравилось,  что  она  так  ухаживает  за  ним.  Ему
не  хотелось  казаться  беспомощным.
 —  Пусти,  —  сказал  он  с  досадой.  —  Тебе,  может  быть,  ка¬
жется,  что  я  умираю?
 —  Вовсе  нет,  —  ответила  она  растерянно.
 Матвеев  взял  тарелку  и  начал  медленно  есть.
 —  Что  слышно?  Где  сейчас  фронт?
 —  Я  ничего  не  знаю.
 —  Но  этого  быть  не  может.
 —  Честное  слово,  не  знаю!
 —  А  я  знаю,  —  сказал  Матвеев,  беря  хлеб.  —  Это  все  Безай-
совы  штуки.  Он  запретил  говорить  об  этом?  О,  я  знаю  его.  Если
он  вздумает  что-нибудь,  то  скорее  даст  себя  убить,  чем  откажет¬
ся  от  своих  глупостей.  Он,  наверное,  расхаживает  сейчас  по  до¬
му,  рассказывает,  как  ему  на  фронте  вырезали  опухоль,  и  кри¬
чит  на  всех.
 —  Это  правда,  —  засмеялась  Варя.
 —  А  он  делает  что-нибудь?  —  сказал  Матвеев,  помолчав.
 —  Не  знаю.  Он  ничего  мне  не  говорит.
 —  Он  ходит  куда-нибудь?
 —  Его  целыми  днями  нет  дома.  А  что  он  должен  делать?
 —  Надо  подумать  об  отъезде.  Не  целый  же  год  мы  будем  си¬
деть  здесь.
 —  А  разве  вы  не  останетесь,  пока  придут  красные?
 —  Конечно,  нет.  Кто  их  знает,  когда  они  придут.
 —  А  твоя  нога?
 —  Нога  заживет.
 Дверь  неслышно  приоткрылась.  Сначала  осторожно  показа¬
лась  нога  в  стоптанном  башмаке.  Вслед  за  тем  появилась  круг¬
лая  голова  с  оцарапанным  подбородком.  Котя,  младший  из  маль¬
чиков,  несмело  осмотрелся  и  уставился  на  Матвеева.  Он  вни¬
103

мательно  оглядел  кровать,  табурет,  тарелки  и  стаканы.  Несколь¬
ко  минут  он  изучал  Варю,  а  затем  перешел  к  повязке  Матвеева.
В  его  широко  раскрытых  глазах  отражалось  преклонение  и
любопытство.  Матвеев  сделал  сердитое  лицо,  но  мальчик  не
уходил.
 —  Но  ты  не  можешь  так  рисковать,  —  сказала  Варя,  теребя
оборку  передника.  —  Куда  вы  поедете,  не  зная  дороги  и  не  имея
документов?  Вы  попадетесь  при  первом  же  случае.  Ты  не  име¬
ешь  права  ехать  на  верную  смерть.
 —  Так  уж  сразу  и  смерть!
 —  Ты  мне  ни  в  чем,  совершенно  ни  в  чем  не  веришь,  —
сказала  она  с  каким-то  новым  оттенком  в  голосе.
 —  Да  ничего  подобного!
 —  Я  не  понимаю:  зачем  так  рисковать?  Ведь  гораздо  луч¬
ше  просто  подождать,  когда  придут  красные.  Много  будет  поль¬
зы,  если  вас  убьют?
 —  Я  обо  всем  подумал,  —  сказал  Матвеев,  ставя  пустую
тарелку  и  вытирая  губы.  —  Пожалуйста,  не  беспокойся.  Я  знаю,
что  делаю.
 —  Как  хочешь.  Это  не  мое  дело,  да?
 —  Я  этого  не  говорил.
 Она  отвернулась  и  заметила  стоявшего  у  двери  мальчика.
 —  Ты  здесь?  Что  тебе  надо?
 Мальчик  перевел  глаза  на  Варю,  подумал  и  стал  шаркать
ногой  по  полу.
 —  Ну,  иди  сюда,  не  бойся.  Скажи  дяде  «здравствуйте».  Иди,
глупыш,  он  не  кусается.  Где  ты  оцарапался?
 Она  порывисто  встала,  подошла  к  мальчику  и  опустилась
на  колени.
 —  Бедный  малыш,  тебе  попало  от  папы?  Правда,  Матвеев,
хорошенький  мальчуган?  Ты,  я  вижу,  даже  не  умывался  сего¬
дня.  Смотри,  какие  лапки  грязные  —  бяка!  Но  ты  больше  не
приноси  ему  пирогов  с  рисом,  он  не  слушается  твоей  сестры.
Понимаешь?
 Она  нервно  рассмеялась.
 —  Что  же  ты  молчишь?  Дядя  подумает,  что  ты  немой.  Где
мама  сейчас?
 Мальчик  смотрел  вбок,  наклонив  голову,  и  сконфуженно  мол¬
чал.  Варя  нахмурилась.
 —  Ну,  не  упрямься,  —  сказала  она  резко.  —  У  тебя  нет
языка,  маленький  бука?  Где  мама?  На  кухне,  да?
 Он  поднял  голову  и  улыбнулся,  не  понимая,  чего  она  хочет
от  него.  Варя  покраснела,  схватила  его  за  плечо  и  вытолкала  за
дверь.  Обернувшись,  она  заметила  на  себе  скучающий  взгляд
104

Матвеева,  и  ее  возбуждение  разом  упало.  Она  подошла,  смущен¬
ная,  к  его  кровати  и  села.
 —  Ты  меня  считаешь  дурой  сейчас?  —  спросила  она,  нере¬
шительно  поднимая  на  него  глаза.  —  Только  скажи  прямо,  как
ты  думаешь,  не  скрывай.
 —  С  чего  ты  взяла?  Разумеется,  нет.
 Матвеев  чувствовал  себя  тягостно.
 —  Ты  не  думаешь,  что  я  мещанка  и  что  у  меня  нет  инте¬
ресов?
 Он  вздохнул.
 —  Я  не  понимаю,  зачем  ты  это  спрашиваешь.  Конечно,  нет.
Варя  встала.
 —  А  если  я  попрошу  тебя  об  одной  вещи?  —  сказала
она.  —  В  этом  нет  ничего  особенного,  честное  слово.
 —  О  чем?
 —  Чтобы  ты  остался  здесь,  пока  не  придут  красные.  А  Бе¬
зайс  может  поехать.
 —  Какая  ты  странная,  —  сказал  Матвеев,  криво  усмеха¬
ясь.  —  Ведь  надо  же  мне  ехать.  Мы  и  так  потеряли  много  вре¬
мени.
 —  Я  не  знаю.  Но  если  я  тебя  попрошу,  понимаешь?  Очень
попрошу?
 —  Ну,  хорошо,  —  ответил  Матвеев,  опуская  глаза.  —  Я  как-
нибудь  попробую.
 Они  помолчали,  не  глядя  друг  на  друга.  Варя  собрала  та
релки  и  вышла  из  комнаты,  В  дверях  она  столкнулась  с  Бе
зайсом.
 Безайс  был  в  приподнятом  настроении.  У  него  был  вид  че¬
ловека,  с  аппетитом  позавтракавшего,  довольного  собой  и  миром.
 —  Слушай,  старина,  —  сказал  он  возбужденно.  —  Как  толь¬
ко  ты  научишься  жевать  твердую  пищу,  я  дам  тебе  попробовать
здешних  битков  с  луком.  Она  делает  их  отлично.  Я  почти  от¬
вык  от  горячего  мяса  и  сейчас  ел  будто  впервые.  Нам  очень  по¬
везло,  что  мы  наткнулись  на  Варю.  Я  прощаю  Майбе,  что  он
выбросил  нас  из  вагона.  Что  я  делал  бы  с  тобой,  если  бы  не  это
тихое  семейство?
 Матвеев  лег  и  укрылся  одеялом.
 —  Очень  жаль,  что  тебе  здесь  так  понравилось.  Мы  должны
уехать  как  можно  скорее.  Ты  предпринимаешь  что-нибудь?
 —  Куда  ехать?
 —  Дальше,  в  Приморье.  Это  для  тебя  новость?
 —  А  твоя  нога?
 —  Мне  это  надоело.  Что,  я  умираю,  что  ли?  Скоро  я  вполне
смогу  ехать.  И  пожалуйста,  держи  язык  за  зубами.  Не  говори
105

Варе  ничего  об  отъезде.  Она,  конечно,  хорошая  девица,  но  луч¬
ше  об  этом  помалкивать.  Если  она  спросит,  когда  мы  едем,  то
говори,  что  когда  придут  красные.
 —  Это  все?  —  спросил  Безайс.
 —  Все.
 —  А  теперь  послушай  меня,  —  сказал  Безайс  торжествен¬
но.  —  Ровно  неделю  ты  не  выйдешь  из  этой  комнаты.  Сначала
ты  будешь  лежать  и  есть  манную  кашу.  Дня  через  три  ты  поба¬
луешься  сухарями.  А  если  не  будет  лихорадки,  мы  устроим
тебе  оргию  из  куриного  бульона,  рисовой  каши  и  слабого  чая.
Не  падай  духом  —  если  тебе  очень  повезет,  я  позволю  тебе
пройтись  немного  по  двору.
 —  Безайс,  не  зазнавайся!  Сейчас  я  встану  и  вышибу  из
тебя  дух.
 —  Меня  изумляет  забавная  наглость  этого  негодяя,  —  сказал
Безайс,  показывая  на  Матвеева  и  как  бы  обращаясь  к  публи¬
ке.  —  Ты  встанешь?  А  ты  знаешь,  сколько  вытекло  из  тебя
крови?  У  тебя  закружится  голова  при  первых  шагах.  Надо  ле¬
жать  и  лежать.  Я  знаю  толк  в  этих  вещах,  мне  самому  при¬
шлось  их  попробовать.
 —  Только  не  повторяй  мне  истории  о  твоей  опухоли,  —  ска¬
зал  Матвеев,  смеясь  и  хмурясь.  —  У  меня  хватит  силы  за¬
пустить  в  тебя  ботинком...
 —  Я  хочу  на  это  посмотреть,  —  ответил  Безайс.
 КАФЕ
 Через  несколько  дней  вечером  Безайс  зашел  в  комнату
Матвеева  и  остановился  на  пороге.  Матвеев,  совершенно  оде¬
тый,  стоял  посреди  комнаты  и,  нерешительно  улыбаясь,  медлен¬
но  двигался  к  окну.  В  первый  раз  Безайс  увидел  его  на  косты¬
лях  и  был  поражен  этим.
 Матвеев  поднял  голову.
 —  Только  молчи,  —  сказал  он.  —  И  не  подходи  близко.
Знаю,  знаю.  Ты  мне  надоел.
 —  Кто  же  помог  тебе  одеться?
 —  Сам.  От  начала  до  конца.  Это  надо  уметь.  Ботинок  был
под  кроватью  в  самом  углу,  я  достал  его  костылем.  Самое
трудное  были  брюки.
 Он  сделал  еще  шаг  и  остановился,  с  любопытством  глядя  на
костыли.
 —  Они  стучат  страшно,  как  товарный  поезд.  Но  ничего,
я  привыкаю  уже.  Смотри.
 Он  дошел  до  окна  и  вернулся  обратно.
 106

—  Видел?  —  сказал  он.  —  Ну,  что  ты  мне  скажешь?  Бе¬
зайс,  будем  говорить  серьезно:  дальше  так  идти  не  может.
 —  Что?
 —  Надо  что-то  делать.  Мне  надоело  тут  до  смерти.  Еще  не¬
деля  —  и  я  буду  ходить  свободно.  А  ты  ничего  не  делаешь,
прямо-таки  пальцем  не  шевелишь.  Так  нельзя,  Безайс.
 —  Ну,  что  же  мне  делать?
 —  Ехать  дальше  —  вот  что.  У  меня  чешутся  руки.  Ты  что-
то  говорил  о  романтике,  вот  теперь  она  и  начинается.  Ты  вы¬
яснишь,  можно  ли  ехать  по  железной  дороге  или  нельзя.  Если
нет,  поедем  на  лошадях.  Там,  наверное,  думают,  что  нас  убили
или  что  мы  испугались.  Это  я  предлагаю  тебе  категорически,  и
чем  меньше  ты  будешь  рассуждать,  тем  лучше.
 —  Ты  пойми,  что  это  невозможно.
 —  Оставь.  Мы  обязаны  доехать  и  начать  работу.
 —  Дурак,  да  ведь  это  место  черт  знает  где  —  в  тайге.  Туда
и  здоровым  людям  трудно  добраться,  а  как  же  ты?
 Матвеев  подошел  к  кровати  и  сел.
 —  Это  неприятный  разговор,  Безайс,  но  обойти  его  нельзя.
Я  замечаю  за  тобой  некрасивые  вещи.  Тебе  не  хочется  уезжать
отсюда.  Из-за  Вари,  правда?  Как  идет  твое  ухаживание?  Тебе,
кажется,  повезло?
 Безайс  опустил  голову.
 —  Повезло,  —  сказал  он,  улыбаясь.  —  Страшно  повезло.
 —  И  далеко  это  у  вас  зашло?
 —  Так  далеко,  —  ответил  Безайс  с  расстановкой,  —  что
дальше  некуда.
 —  Я  заметил.  Она  теперь  так  кокетливо  одевается,  что  это
бросается  в  глаза.  Недавно  она  пришла  ко  мне  напудренная.
Я  спросил,  для  кого  она  напудрилась,  и  она  страшно  сму¬
тилась.  Я  рад  за  тебя,  но  нельзя  же  из-за  пухленькой  дурочки
забывать  партийную  работу.  Почему  ты  по  вечерам  никогда  ко
мне  не  приходишь?  С  ней  небось  обнимаешься?
 —  Может  быть,  с  ней,  —  сказал  Безайс,  страдая  от  этой  вы¬
нужденной  лжи.
 Матвеев  встал  и  снова  прошелся  по  комнате.  Его  занимало
новое  ощущение.
 —  Это  немного  смешно,  —  сказал  он.  —  Как  на  ходулях.
Ты  куда?
 —  Мне  надо  пойти  сейчас  часа  на  два.
 —  Ты  подумай  все-таки  об  этом.  Все  хорошо  в  свое  время.
Некогда  сейчас  волочиться  за  бабами.
 —  Я  подумаю,  —  сказал  Безайс,  открывая  дверь.
 Он  вышел  на  улицу.  Плавал  легкий,  напитанный  лунным  све¬
том  туман,  Из  аптеки  через  большие  цветные  шары  на  дорогу
падали  .малиновые,  синие  и  зеленые  полосы  света.  Около  фона¬
рей  воздух  колебался  матовыми  волнами.  Безайс  легко  подда¬
вался  впечатлениям,  и  теперь  эти  залитые  лунным  молоком  ули¬
цы  чужого  города  будили  в  нем  странное  чувство.  Ему  казалось,
что  он  точно  со  стороны  видит  себя  самого,  идущего  неизвестно
на  что.
 —  Жизнь  собачья,  —  прошептал  он.
 Матвеев  выматывал  из  него  душу.  За  эту  неделю  Безайс  чув¬
ствовал  себя  так,  точно  пережил  большую  жизнь.  Некоторые
вещи  легче  делать,  чем  говорить  о  них.  Он  ругал  себя  за  это,
но  у  него  не  хватало  духа  поговорить  с  Матвеевым  начистоту.
 Он  остановился  перед  дверью  подвала.  Здесь  было  кафе  «Ве¬
неция»;  над  входом  висела  вывеска,  на  которой  были  нарисованы
море,  солнце,  горы  и  деревья.  Снизу  доносился  грохот  музыки.
Любопытные,  нагибаясь,  заглядывали  в  мокрые  окна.  Безайс
спустился  по  избитым  ступенькам,  открыл  запотевшую  дверь  и
вошел.
 В  обычное  время  «Венеция»  возбуждала  бы  в  нем  неприязнь,
но  теперь  каждая  мелочь  этого  кабака  доставляла  ему  острое
наслаждение.  Это  зависит  от  того,  как  глядеть  на  вещи.
Для  Безайса  «Венеция»  была  первой  в  жизни  конспиративной
явкой.  С  ней  у  него  связывались  все  представления  о  настоящей
подпольной  работе,  и  это  облагораживало  «Венецию»,  даже
пиво,  которое  Безайс  ненавидел  и  раньше  не  мог  пить  вовсе,
теперь  казалось  ему  не  таким  уж  плохим.
 Он  подошел  к  крайнему  столику  в  углу  и  заказал  себе  пару
пива.  Народу  было  немного.  У  стены,  выкрашенной  масляной
краской,  стояла  фисгармония,  за  которой  сидел  тапер  с  длин¬
ными  волосами,  в  блузе.  Он  играл  добросовестно,  изо  всех  сил,  и
Безайс  уставал  сам,  глядя  на  него.  Он  бил  по  клавишам,  и  жилы
вздувались  у  него  на  шее.  По  углам  стояли  волосатые  пальмы.
За  столиком  посреди  комнаты  сидели  тесно  шесть  человек  и
пили  пиво.  Они  были  пьяны,  но  еще  больше  хотели  казаться
пьяными,  орали  что-то,  стучали  стаканами  и  много  курили.
За  другим  столом  сидела  проститутка  с  бесцветным  лицом,
в  платье  с  короткими  рукавами  и  в  валенках.  Компания  ухарски
переглядывалась  с  ней,  но  пригласить  не  решалась.
 Настоящий  пьяный  сидел  за  столом  около  стойки.  Он  был
готов  —  его  можно  было  убить,  и  он  не  обратил  бы  на  это  вни¬
мания.  Только  когда  женщина  встала  и,  шаркая  валенками,
прошла  мимо  него,  он  вскинул  голову  и  оглушительно  крикнул:
 —  Цыпочка!
 —  Дурак,  —  сказала  она,  не  оборачиваясь.
 108

Над  дверью  звякнул  колокольчик.  Вошел  пожилой  человек
в  мохнатой  шапке,  огляделся  и,  увидев  Безайса,  подсел  к  его
столику.
 —  Пива,  —  сказал  он  половому.
 У  него  было  худое,  слегка  косоглазое  лицо.  Это  был  товарищ
Чужой.  Безайсу  он  нравился,  нравился  до  того,  что  одно  время
Безайс  сам  начал  машинально  косить  глазами.  Чужой  казался
ему  изумительным  человеком,  умным  и  фанатичным.  Такими
он  представлял  себе  народовольцев.  Он  связался  с  ним  через  док¬
тора.  Доктор  стоял  от  всего  в  стороне,  но  людей  знал,  ему  до¬
веряли,  иногда  прятали  у  него  литературу.
 —  Я  вам  дам  адрес  одного  вашего,  —  говорил  он  Безайсу,
желчно  улыбаясь.  —  Тоже  такой  же  —  заладил  о  пролетариате,
о  партии  и  больше  не  знает  ничего.  У  вас,  у  большевиков,  не
хватает  остроумия  —  вы  все  как  один.
 Тапер  оглушительно  ударил  по  клавишам,  и  с  палым  посы¬
палась  пыль.  Чужой,  не  глядя  на  Безайса,  спросил:
 —  Ну,  как?
 —  Все  вышли.  Нужно  еще.
 —  Это  кто  в  Гречихе  расклеивал?
 —  Симоненко.
 —  Мало.  Пошли  гуда  двоих-троих.  По  набережной  можно
не  расклеивать,  все  равно  там  никто  не  видит.  Осипа  аресто¬
вали.
 -  Ну-у?
 —  Вот  и  ну.  За  тобой  никто  не  ходит?
 —  Не  видать.
 —  Осторожно  надо.  Квартира  у  тебя  надежная?
 —  Чужой,  я  хотел  поговорить  с  тобой  об  этом,  —  сказал  Бе¬
зайс,  еще  более  понижая  голос.  —  Просто  терпенья  никакого
нет.  Ты  знаешь,  этот  парень,  который  приехал  со  мной,  он
уже  начинает  ходить.  Я  сейчас  отвиливаю  от  него,  и  он  не  зна¬
ет,  где  я  бываю.  Но  в  конце  концов  он  узнает  и  тогда  уж  дома
не  усидит.  Скучно  сидеть  так,  сложа  руки.  Я  хотел  тебя  просить,
поговори  с  Николой,  может  быть,  можно  у  меня  на  квартире
совещание  актива  провести.  За  хозяев  я  ручаюсь,  они  не  выбол¬
тают.
 —  Зачем  это?
 —  Понимаешь,  чтобы  он  немного  встряхнулся.  Парень  тос¬
кует  сейчас.  Он  все  время  был  на  работе,  ему  очень  трудно
ничего  не  делать.  Сейчас  требует,  чтобы  я  ехал  с  ним  дальше,
не  понимает,  что  ему  нельзя.  Пусть  он  побудет  на  совещании,
заинтересуется  местными  делами.  Мне  кажется,  тогда  он  спо¬
109

койнее  будет  сидеть  дома  и  лечиться.  А  квартира  близко,  и  гам
совершенно  безопасно.  Поговори  с  Николой.
 —  Ну,  Николу  нелегко  будет  уломать.
 —  Почему?
 —  Нипочему.  Скажет  —  нельзя,  и  все.
 —  Поговори  все-таки.
 •—  Я  поговорю.
 Пьяный  беспомощно  пошевелил  ногой  и  еще  ниже  нагнулся
над  кружкой.  За  столом  шумно  расплачивалась  компания.  Чу¬
жой  глазами  указал  Безайсу  на  них.
 —  Выходи  вместе  с  ними,  так  незаметней.  Я  выйду  позже.
Подожди  меня  около  часового  магазина,  если  увидишь,  что  ни¬
кто  не  следит.
 Безайс  кивнул  головой.  Начиналось  самое  необычайное,  са¬
мое  лучшее,  что  было  у  него  в  жизни.  По  вечерам  он  ходил
с  Чужим  на  работу  —  мыл  паспорта,  расклеивал  воззвания,  тас¬
кал  какие-то  вещи  и  оружие.  Поймать  могли  каждую  минуту  —
поймать  и  убить.  Это  придавало  его  жизни  какой-то  новый  вкус.
 Он  встал,  замешался  в  толпу  и  пошел  к  двери.  Они  толка¬
лись  и  грузно  наступали  на  ноги.  На  улице  Безайс  огляделся  —
не  было  никого.  Тогда  он  отошел  к  часовой  лавке,  остановился
под  большими  жестяными  часами,  скрипевшими  на  ветру,  и
стал  ждать  Чужого.
 НЕБОЛЬШАЯ  ПРОСЬБА
 С  того  времени,  как  Дмитрий  Петрович  перешел  на  берего¬
вую  службу,  воскресные  дни  сделались  для  него  просто  наказа¬
нием.  Он  не  знал,  что  ему  делать  со  свободным  временем.
По  дому  он  не  нес  никаких  обязанностей.  Александра  Василь¬
евна  и  Варя  вели  все  хозяйство,  и  он  не  знал  даже,  где  что
лежит.  Такой  порядок  установился  с  того  времени,  когда  он  пла¬
вал  по  реке  и  по  неделям  не  бывал  дома.  Он  привык  к  холод¬
ным,  росистым  вахтам  над  дымящейся  в  утреннем  полумраке  ре¬
кой,  к  шуму  воды,  кипящей  под  колесом,  к  грохоту  якорных
цепей.  С  переходом  на  берег  жизнь  опустела.  Его  голос,  при¬
выкший  к  громкой  команде,  казался  странным  и  незнакомым
в  маленькой  гостиной,  оклеенной  розовыми  обоями.  Он  слонялся
по  комнатам,  не  зная,  куда  девать  себя.  Ему  поручали  вбить
гвоздь  на  вешалке  или  поставить  мышеловку  в  чулане,  потому
что  мать  боялась  крыс.
 Иногда  он  решал  учить  мальчиков  математике,  и  «переплет¬
чики»  чувствовали  себя,  как  грешники  в  страшный  судный
день.
 НО

—  Ну-с,  приступим,  —  говорил  папа,  и  это  звучало,  как  тру¬
ба  архангела.
 Они  садились  покорные,  грустные,  с  тоской  глядя  в  клетча¬
тые  тетради,  и  погружались  в  четыре  действия  арифметики.
 Но  по  воскресеньям,  когда  не  надо  было  идти  на  работу,  ста¬
новилось  совсем  плохо.  Сажать  мальчиков  за  арифметику
в  праздник  нельзя  —  эта  наука  придумана  для  будней.  Он
шел  на  кухню,  смотрел,  как  Варя  и  Александра  Васильевна  ме¬
сят  тесто  или  чистят  картофель,  говорил,  что  надо  замазать
окна,  или  рассказывал  сон,  который  приснился  в  эту  ночь,  и
брел  дальше.  Он  хватался  за  всякий  предлог  —  придвигал  диван
к  стене  или  подкладывал  щепку  под  ножку  стола,  чтобы  он  не
качался.  Когда  все  было  исчерпано  и  безделье  надвигалось  на
него,  он  шел  к  кошке  и  заводил  с  ней  нескончаемый  разговор.
 —  Ну,  что  ты,  кошка,  а?  —  говорил  он,  когда  она  лениво
и  небрежно  терлась  об  его  ногу.  —  Ну,  чего  тебе  надо,  а?  Ты
что  же  это  мышей  не  ловишь?  Кошка,  кошка...  Ну,  чего  тебе?
Колбасы  небось  захотелось?  —  Так  он  разговаривал  с  ней,  пока
утомленная  кошка  не  уходила  на  кухню.
 Но  с  того  времени,  как  в  доме  появились  Матвеев  и  Безайс,
его  дни  наполнились  новым  содержанием.  Одно  то,  что  у  него
скрываются  большевики,  опасные  люди,  которых  могут  поймать,
доставило  ему  много  дела.  Надо  было  ходить  в  аптеку,  прино¬
сить  и  уносить  самовар  и  драть  мальчиков  за  уши,  чтобы  они
не  лезли  к  Матвееву.  Сам  Матвеев  возбуждал  в  нем  жгучее
любопытство.  Он  расспрашивал  Матвеева  о  его  жизни  и  никак
не  хотел  верить,  что  он  такой  же,  как  все.
 Когда  Матвеев  начал  поправляться,  Дмитрий  Петрович  за¬
явил,  что  он  будет  занимать  его  и  не  даст  ему  скучать.  Матве¬
ев  сначала  вежливо  слушал  его  длинные  истории  и  ветхие  шут¬
ки,  а  потом  начал  уставать.  Тогда  он  выучился  лежать  с  внима¬
тельным  выражением  на  лице,  думая  о  своих  делах,  и  время  от
времени  в  нужных  местах  произносить  ничего  не  значащие  слова:
 —  Ишь  ты...  Так,  так...
 Но  иногда  старик  наседал  на  него  всерьез,  и  с  ним  ничего
нельзя  было  поделать.  За  тридцать  лет  плавания  в  нем  скопи¬
лось  много  всяких  воспоминаний,  и  они  искали  выхода.  Матве¬
ев  был  для  него  прямо-таки  находкой.
 Иногда  заходила  Александра  Васильевна,  приносила  горячие
пышки  со  сметаной,  ватрушки,  сладкие  пирожки.  Матвееву  она
смутно  нравилась,  но  он  почти  не  замечал  ее.  Ему  не  хотелось
думать  ни  о  Варе,  ни  о  ее  родителях;  у  него  были  свои  мысли,
которые  были  больше  всех  этих  пустяков.
 В  это  воскресенье  в  его  комнате  вымыли  пол,  принесли  длин¬
111

ный  фикус  в  обернутом  цветной  бумагой  горшке.  Матвеев  достал
себе  глупейшую  книгу  «Лорд-каторжник»  и  скучал  над  ее  истер¬
занными  листами.  Книге  было  лет  пятьдесят,  от  нее  пахло  мы¬
шами  и  плесенью.  Дмитрий  Петрович  пришел  после  обеда  улы¬
бающийся,  объятый  нетерпением.  Матвеев,  глядя  на  его  бесхит¬
ростное  лицо,  покорно  закрыл  книгу  и  принял  болтовню  молча,
как  мужчина.  Потом  пришел  Безайс  и  выручил  его.
 —  Он,  конечно,  славный  старик,  —  сказал  Матвеев,  —  но
я  от  него  устал.  Это  очень  тяжелая  штука:  слушать  избитый,
знакомый  с  детства  анекдот  и  делать  вид,  что  тебе  очень  инте¬
ресно  и  смешно.  «А  вы  знаете  историю,  как  барыня  нанимала
лакея?»  Он  подмигивает  и  стонет  от  хохота,  и  у  меня  не  хва¬
тает  духа  сказать  ему,  что  я  слышал  об  этой  барыне  лет  десять
назад  и  что  теперь  она  мне  немного  надоела.  У  меня  есть
к  тебе  одна  просьба,  Безайс,  —  неожиданно  закончил  он.
 —  Какая?
 —  О,  это  пустяки,  —  сказал  он,  закладывая  руки  за  голо¬
ву.  —  Ничего  особенного.  Ты  помнишь,  я  рассказывал  тебе  эгу
историю.
 Безайс  посмотрел  на  него  вопросительно.
 —  О  той?
 —  Да,  о  той.
 —  Так,  —  сказал  Безайс.  —  Ну,  и  что  же?
 Матвеев  медлил.  Ему  трудно  было  начать.
 Он  повернулся  на  спину  и,  глядя  в  потолок,  сказал,  что
страсти,  любовь,  женщины  —  все  это  только  мешает  и  стесняет
человека,  когда  он  занят  борьбой  или  работой.  Эти  женщины!
Они  вертятся,  и  болтают,  и  путают  голову.
 Он  помнит  один  случай,  как  одного  члена  губкома  высадили
из  партии  по  бабьему  делу.  Это  было  в  восемнадцатом...  нет,
не  в  восемнадцатом,  а  в  девятнадцатом  году.  А  фамилия  его
была  Теркин.  А  как  была  ее  фамилия,  он  забыл.  Зяблова,  ка¬
жется.
 Но,  впрочем,  фамилия  здесь  ни  при  чем.
 Он  хочет  только  сказать,  что  в  наше  время  женщины  и  раз¬
ная  там  любовная  чепуха  —  поцелуи,  объятия,  записки  и  всякое
тому  подобное  —  сбивают  человека  с  толку.  Когда  работник
влюблен,  его  мысли  принимают  другое  направление.  Надо  ехать
на  фронт,  а  ему  не  хочется.  Посылают  его  на  партийную  рабо¬
ту  в  другую  губернию,  а  ему  жалко  оставлять  свою  бабу.  По¬
том  от  любви  бывает  ревность,  а  это  уже  черт  знает  что  такое.
 Безайс  слушал  что-то  очень  уж  внимательно,  и  это  смущало
Матвеева.  «Что  ж  это  я  несу?»  —  подумал  он,  но  остановиться
или  свернуть  разговор  на  другую  тему  уже  было  нельзя.
 112

Так  вот.  Но,  с  другой  стороны,  разные  бывают  женщины.
Женщина  может  быть  другом,  товарищем,  она  не  связывает
мужчину  и  не  мешает  его  работе.  Даже  наоборот.  Эта  самая...
Лиза  Воронцова  ..
 Он  снова  запнулся,  удивленный  одной  мыслью.  «Я  как  будто
оправдываюсь  перед  Безайсом  в  том,  что  влюбился  в  Лизу,  —
подумал  он.  —  Точно  я  совершил  какой-то  неблаговидный  по¬
ступок.  И  Безайс  слушает,  как  следователь».
 —  Ну,  —  сказал  Безайс.  —  Далыпе-то  что  же?
 —  Дальше  ничего,  —  сердито  ответил  Матвеев,  стыдясь  того,
что  он  наговорил.  —  Мне  очень  скучно  здесь  лежать.  Хотелось
бы  ее  повидать  все-таки.
 Безайс  встал,  угрюмый  и  задумчивый.
 —  Вон  куда  ты  гнешь!  —  сказал  он.  —  Нет,  об  этом  лучше
не  будем  и  говорить.  Я  гебя  на  улицу  не  пущу.  Да  ты  и  сам
не  дойдешь.
 Матвеев  сел  на  кровати.  Он  немного  нервничал.
 —  Я  знаю.  До  сих  пор  я  не  заговаривал  о  ней.  Мне  хотелось
стать  на  ноги  и  пойти  к  ней  самому.  Но  теперь  я  вижу,  что  это
долгая  музыка.  А  мне  очень  хочется  увидеть  ее,  понимаешь?
Очень.
 —  Любовь  зла,  —  плоско  пошутил  Безайс.
 —  Я  хочу,  чтобы  ты  или  Варя  зашли  к  ней  и  сказали,  что
я  здесь,  —  только  и  всего.
 Безайс  рассмеялся.
 —  Варя?  —  воскликнул  он.  —  Чтобы  она  пошла  к  ней?
 —  Ну,  пойди  ты.  А  Варя  почему  не  может?
 —  Потому...  потому...  —  ответил  Безайс,  потирая  лоб,  —  по¬
тому  чго  ты  осел.
 НЕ  НАДО  ВОЛНОВАТЬСЯ
 Он  обещал  Матвееву,  что  пойдет  утром,  после  чая.  Но,  на¬
пившись  чаю,  Безайс  начал  оттягивать  уход  и  выдумывать  пред¬
логи,  которые  задерживали  его  дома.  После  чая  надо  поку¬
рить,  а  он  не  любит  курить  на  улице.  Потом  он  помогал  искать
веник.  Когда  веник  был  найден,  Безайс  начал  подумывать,  не
наколоть  ли  ему  дров,  но  Александра  Васильевна  заявила,  что
дров  ей  не  надо.  Тогда  он  со  стесненным  сердцем  оделся,  по¬
вертелся  несколько  минут  у  Матвеева  и  вышел  на  улицу.
 Его  пугало  это  поручение.  С  некоторого  времени  женщины
начали  возбуждать  в  нем  острое  любопытство  и  непонятную  ро¬
бость.  Все,  что  выходило  за  пределы  обычного  разговора,  вну¬
шало  ему  страх  —  настоящий,  позорный,  мучительный  страх,
 8  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь>,  том  4. 	113

которого  он  стыдился  сам,  но  от  которого  не  мог  отделаться.
Особенно  он  боялся  сцены.  А  в  этом  случае,  казалось  ему,  без
сцены  не  обойтись.
 Большое  красное  солнце  стояло  в  гуманном  воздухе.  Он
шел  по  обрывистому  берегу  реки,  машинально  насвистывая.
«Веселенькая  история»,  —  вертелось  в  голове.
 Идти  было  далеко.  Низкие,  зарытые  в  снег  дома  предместий
остались  позади.  Он  спустился  по  крутой  лестнице  вниз,  пере¬
шел  через  овраг  и  повернул  в  улицу.  Было  еще  рано,  и  прохо¬
жие  встречались  редко.  Кое-где  счищали  с  тротуаров  выпавший
за  ночь  снег.  Безайс  вышел  на  гору,  и  Хабаровск  встал  перед
ним.  Далеко  за  горизонт  уходила  ровная  белая  гладь  реки.  Сле¬
ва  виднелся  бульвар,  над  которым  высился  чей-то  памятник.  Де¬
ревья,  покрытые  инеем,  стояли  неподвижно,  как  белые  облака.
 Безайс  постоял,  разглядывая  город,  потом  вздохнул  и  стал
спускаться  вниз.  На  перекрестке  он  увидел  голенастый  поджа¬
рый  пулемет  и  около  него  нескольких  солдат  в  серо-зеленых  ши¬
нелях  с  измятыми  погонами.  Они  грызли  кедровые  орехи  и  пе¬
реговаривались.  Бэзайс  свернул  в  переулок,  но  там  стоял  целый
обоз.  Военные  двуколки  тянулись  непрерывной  вереницей.  От  ло¬
шадей  шел  пар,  на  дороге  валялись  клочки  сена.  Около  походной
кухни  стояла  очередь,  и  солдаты  несли  дымящиеся  котелки.  Он
прошел  мимо,  заставляя  себя  не  ускорять  шагов.  Теперь  он  от¬
носился  к  белым  спокойно.  Их  дело  было  кончено,  что  они
значили  здесь,  у  края  земли,  когда  вся  страна  была  в  других
руках?  Безайс  шел  мимо  них,  как  хозяин.
 Он  вышел  на  длинную  пустую  улицу  и  остановился  перед
каменным  домом  с  мезонином.  Во  дворе  дряхлая  собака  обню¬
хала  его  ноги  и  пошла  прочь.  Он  прошел  через  веранду  с  выби¬
тыми  стеклами  и  постучал.  Неряшливо  одетая  женщина  впусти¬
ла  его  в  полутемный  коридор,  где  резко  пахло  стираным  бельем.
Она  смотрела  на  него  испуганно  и  выжидающе.
 —  Здесь  живет  Елизавета  Федоровна  Воронцова?  —  спросил
Безайс.  В  нем  внезапно  вспыхнула  надежда,  что  ее  нет  дома.
 —  Здесь,  —  ответила  она,  напряженно  глядя  на  него.
 —  Мне  надо  ее  видеть.
 Она  ушла,  но  тотчас  вернулась.
 —  Может  быть,  вам  Катерина  Павловна  нужна?  —  спроси¬
ла  она.
 —  Нет,  —  ответил  он.  —  Мне  нужна  Елизавета  Федоровна.
 Она  ввела  его  в  небольшую  комнату,  выходившую  окнами
в  сад.  У  Безайса  началось  сердцебиение,  и  он  жестоко  ругал  себя
за  такую  подлую  трусость.  Это  была  ее  комната,  все  было  строго
и  просто,  точно  здесь  жил  мужчина.  У  окна  стоял  небольшой,
114

закапанный  чернилами  стол,  рядом  —  узкая  железная  кровать,
покрытая  стеганым  одеялом.  Особенно  поразил  Безайса  беспо¬
рядок  и  разбросанные  на  полу  окурки.  На  столе  стояла  лампа
с  обгоревшим  бумажным  абажуром  и  валялись  растрепанные
книги.  «Аналитическая  геометрия»,  —  прочел  он  на  раскрытой
странице.  С  полки  скалил  зубы  медный  китайский  божок.
 Позади  скрипнула  дверь.  Безайс  вобрал  голову  в  плечи  и
медленно  повернулся.  Перед  ним  стояла  Лиза.
 Безайс  думал,  что  она  очень  красива,  и  теперь  был  немного
удивлен.  Это  была  невысокая  смуглая  девушка,  черноволосая,
с  живыми  глазами.  Она  была  хорошенькая,  но  Безайс  встречал
многих  лучше  ее.
 Она  остановилась  в  дверях  и  вопросительно  смотрела  на  Бе¬
зайса.
 —  Здравствуйте,  —  сказала  она.
 Матвеев  сказал  правду  —  глаза  у  нее  действительно  были
очень  красивые.
 Безайс  порывисто  встал.
 —  Здравствуйте.  Я  к  вам  по  делу.  Ваш...  это  самое...  зна¬
комый...  вы  его,  конечно,  помните...
 Она  подошла  к  нему,  слегка  щуря  глаза.
 —  Простите,  как  ваша  фамилия?
 —  Это  пустяки.  А  впрочем,  моя  фамилия  Безайс.
 Ему  хотелось  скорей  свалить  с  себя  это  дело,  прибежать  до¬
мой  и  валяться  в  носках  на  кровати,  не  думая  ни  о  чем.
 —  Он  послал  меня  и  очень  извиняется,  что  не  может  прийти
сам.  Вам  придется  зайти  к  нему,  но  это  близко,  не  беспокойтесь.
Если  хотите,  я  могу  вас  проводить  сейчас.  Если,  конечно,  вы
ничем  не  заняты.
 Она  подошла  к  стулу,  на  котором  лежали  какая-то  материя,
бумага,  спички,  и  стала  складывать  все  это  прямо  на  пол.
 —  Ваша  фамилия  —  как  вы  сказали?
 —  Безайс.  Я  пришел  к  вам  от  Матвеева,  моего  товарища.
 —  Матвеев  здесь?  —  спросила  она  живо.
 —  Да,  здесь.  .
 —  Отчего  же  он  не  пришел  сам?
 Он  помолчал,  собираясь  сказать  самое  важное.  Но  она  вдруг
подошла  к  двери  и  открыла  ее.  Безайс  мельком  увидел  впустив¬
шую  его  женщину.  Она  стояла,  прислонившись  к  косяку.
 —  Мама,  —  сказала  Лиза,  —  уходи  сейчас  же!  Ну?  Так  вы
товарищ  Матвеева?  —  продолжала  она,  закрывая  дверь  и  улы¬
баясь.  —  А  отчего  он  сам  не  пришел?
 —  Он  нездоров.  Хотя,  вернее  сказать,  даже  ранен.
 Она  широко  раскрыла  глаза.
 8*
 115

—  Ранен?
 Безайс  тоже  встал.
 —  Но  не  надо  волноваться,  рана  не  серьезная,  —  начал  он,
торопясь.  —  Он  уже  почти  здоров,  честное  слово!  Но  самое
главное  —  не  надо  волноваться.  Это  же  глупо  —  волноваться,
когда  он  почти  здоров.
 Она  смотрела  на  него  ошеломленная,  точно  ничего  не  по¬
нимая.
 —  Куда  его  ранили?  —  спросила  она.
 —  В  ногу,  —  ответил  Безайс.  —  Ему  страшно  повезло,  это
такая  рана,  от  которой  легко  поправиться.  Возьмите  себя  в  руки
и  не  расстраивайтесь.  До  свадьбы  заживет,  —  прибавил  он  с  глу¬
пым  смехом.
 Все  остальное  тянулось  как  кошмар.  Он  начал  рассказывать
ей  и  несколько  раз  собирался  сказать  прямо,  что  Матвееву  от¬
резали  ногу,  но  всякий  раз  хватался  за  какой-нибудь  предлог  и
рассказывал  о  другом  —  о  Жуканове,  о  Майбе,  о  дороге.  Она
слушала,  молча  глядела  ему  прямо  в  глаза,  и  Безайс  смущался
от  этого  взгляда,  точно  он  лгал.  Наконец  он  измучился  от  звука
собственного  голоса.  Тогда  он  замолчал,  думая  несколько  минут,
и  сказал:
 —  Ему  отрезали  ногу  ниже  колена.
 Она  вскочила,  как  от  удара.
 —  Отрезали?  —  крикнула  со  всхлипыванием.
 —  Да,  —  сказал  Безайс,  —  отрезали.  Ниже  колена.
 —  Ниже  колена?
 Безайс  поднял  голову.  На  ее  лице  был  ужас.  Она  не  заме¬
чала,  как  у  нее  дрожат  губы.  Некоторое  время  они  стояли  мол¬
ча,  тяжело  дыша.
 —  И  теперь  он..,  на  одной  ноге?
 —  На  одной.
 —  А  как  же  он  ходит?
 —  На  костылях.
 Никогда  в  жизни  он  не  чувствовал  себя  так  скверно.  Она
схватила  его  за  руку  и  стиснула  до  боли.
 —  Это  он  послал  тебя?
 —  Он.  Ему  хочется,  чтобы  вы  пришли  к  нему.
 —  Но  как  же  это  вышло?  Неужели  ничего  нельзя  было  сде¬
лать?  Ты  все  время  был  с  ним?
 —  Конечно,  все  время.
 —  И  ничем  нельзя  было  помочь?
 Это  было  прямое  обвинение.  Безайса  охватила  мгновенная
ярость.  Он  вырвал  свою  руку.
 116

— 	Началось  нагноение,  доктор  сказал,  что  без  операции  он
умрет.
 Она  села  на  стул:  сверху  Безайс  видел  ее  волосы,  разделен¬
ные  прямым  пробором.
 — 	Как  это  глупо,  —  сказала  она,  сжав  руки  и  покачиваясь
всем  телом.  —  Именно  его!  Ведь  вас  было  трое?
 — 	Да.
 —  Ну  а  сейчас?  Он  встает?
 —  Даже  ходит  немного.
 Она  помолчала,  что-то  вспоминая.
 —  Он  совершенно  беспомощный?
 —  Нет,  конечно.  Недавно  он  сам  оделся.
 Безайс  сидел,  ожидая  чего-то  самого  тяжелого.  Он  обвел
глазами  комнату,  потрогал  себя  за  ухо  и  встал.
 —  Я  пойду,  пожалуй,  —  сказал  он,  не  глядя  на  нее  и  вертя
шапку  в  руках.  —  Вот  теперь  я  вам  сказал  все.
 Он  вышел  в  коридор,  натолкнувшись  в  темноте  на  впустив¬
шую  его  женщину,  ощупью  отыскал  дверь,  но  потом  вернулся
снова.  Она  сидела,  прижавшись  грудью  к  столу.
 —  Я  забыл  дать  вам  его  адрес,  —  сказал  он.  —  Вы  при¬
дете  сегодня  к  нему?
 —  Я  приду  завтра.
 Он  вышел  на  улицу  и  пошел  прямо,  пока  не  заметил,  что
идет  в  обратную  сторону.  Тогда  он  вернулся,  прибежал  домой
и  сказал  Матвееву:  «Завтра  она  придет»,  —  потом  ушел  к  себе,
лег  в  носках  на  кровать  и  долго  курил.  Он  как-то  не  выяснил
своего  отношения  к  этой  истории,  и  в  его  голове  был  полный
беспорядок.  Черт  знает,  что  хорошо  и  что  плохо.
 Он  думал  о  Матвееве,  о  Лизе,  о  самом  себе,  и  было  совер¬
шенно  непонятно,  чем  все  это  кончится.  Одно  было  ясно  —  де¬
вушки,  как  Лиза,  встречаются  не  каждый  день.
 ОНА  ПЛАКАЛА
 На  другой  день  Матвеев  поднялся  и,  бодро  стуча  костыля¬
ми,  отправился  просить  у  Дмитрия  Петровича  бритву.  Кое-как
он  побрился  и,  сидя  перед  зеркалом,  с  удовлетворением  рассмат¬
ривал  свою  работу.
 Насвистывая,  он  вернулся  к  себе  в  комнату,  критически  ее
оглядел  и  остался  недоволен  расстановкой  стульев.  С  полчаса
он  возился,  громыхая  стульями  и  поправляя  оборки  на  занавес¬
ке,  но  потом  устал  и  сел,  тяжело  дыша.  Он  был  в  хорошем
настроении,  и  весь  мир  улыбался  ему.  Отдохнув,  он  пришел
117

в  столовую  и  стал  учить  мальчиков  играть  на  гребенке  с  папи¬
росной  бумагой.  Но  потом  пришла  Александра  Васильевна,  гре¬
бенку  отобрала  и  загнала  Матвеева  обратно  в  его  комнату.
 Пробил  час.  а  Лизы  все  еще  не  было.  Время  текло  медлен¬
но,  и  он  не  знал,  куда  его  девать.  Безайса,  по  обыкновению,
дома  не  было.  Александра  Васильевна  принесла  завтрак,  и,  пока
он  ел,  она  стояла  у  дверей  и  расспрашивала,  есть  ли  у  него
мать,  сколько  ей  лет  и  правда  ли,  что  большевики  и  коммуни¬
сты  —  это  почти  одно  и  то  же.  Она  жаловалась  на  то,  что  Варя
хочет  остричь  волосы.  Она  считала  это  глупостью  и  удивлялась,
кому  может  нравиться  безволосая  женщина.
 Но  Лиза  все  еще  не  приходила.  Когда  большие  хриплые  часы
в  столовой  пробили  три  часа,  Матвеев  начал  беспокоиться.  Он
взял  костыли  и  отправился  бродить  по  дому,  с  тоской  и  недоуме¬
нием  спрашивая  себя,  что  могло  ее  задержать.  Он  снова  ушел
в  свою  комнату.  Там  он  сидел  до  вечера,  и  с  каждым  ударом
часов  в  нем  росла  уверенность,  что  она  уже  не  придет.  Ною¬
щая,  точно  зубная  боль,  тоска  поднималась  в  нем,  он  начал
думать,  что  с  ней  случилось  какое-то  несчастье.  Эта  мысль  была
невыносима,  и,  когда  пришла  Варя,  ему  хотелось  сломать  что-ни¬
будь.
 Она  села  рядом  и  начала  говорить,  что  он  должен  больше
есть,  чтобы  пополнеть.
 —  Ты  скажи,  —  говорила  она,  —  что  тебе  больше  нравится.
Суп  всегда  остается  в  тарелке.  Хочешь,  завтра  сделаем  пирог
с  курицей.  Мама  очень  хорошо  его  делает.
 Это  было  самое  неподходящее  время  для  разговора  о  пироге
с  курицей.
 —  Не  хочу,  —  сказал  он.
 Он  искоса  взглянул  на  нее  и  заметил,  что  она  завилась.
Лизу,  может  быть,  арестовали,  и  эти  легкомысленные  бело¬
курые  кудри  оскорбили  его.
 —  Давай  говорить  о  другом,  —  сказал  он  сухо.  —  Ты  что-
нибудь  хотела  спросить?  Ты  вечно  о  кухне  разговариваешь,  буд¬
то  на  свете  больше  нет  ничего.
 —  Нет,  это  я  только  так.  А  я  действительно  хотела  спросить
тебя  об  одной  вещи.  Я  думала  об  этом  весь  день:  когда  будет
мировая  революция?
 —  В  среду,  —  ответил  он  сердито.
 За  последнее  время  в  ней  появилась  черта,  которая  его  бес¬
конечно  раздражала.  Она  старалась  говорить  об  умных  вещах:
о  партии,  о  цивилизации,  о  Древней  Греции.  Это  было  беспо¬
мощно  и  смешно.
 Не  старайся  казаться  умней,  чем  ты  есть  на  самом  де¬
118

ле,  —  сказал  он,  помолчав.  —  Это  режет  ухо.  У  тебя  нет  чув¬
ства  меры,  и  ты  слишком  уж  напираешь  на  разные  умные  вещи.
Держи  их  про  себя.
 Он  старался  не  глядеть  на  нее.
 —  Это  просто  флирт...  Говори  об  этом  с  Безайсом,  он  будет
очень  доволен.  Но  даже  и  флиртовать  можно  было  бы  не  так
тяжеловесно.
 —  Почему  это  флирт?
 —  Ну,  кокетство.  Зачем  ты  завиваешься?
 —  Я  больше  не  буду,  —  сказала  она  тихо.
 Он  немного  смягчился.
 —  Ах,  Варя,  мне  сейчас  не  по  себе.  Не  обращай  внимания.
Но  ты  напрасно  так  держишься,  это  смешно.  Неужели  ты  этого
не  видишь?  Будь  глубже  и  оставь  это  уездное  жеманство.  Хотя
лучше,  знаешь,  бросим  сегодня  это,  я  что-то  зол.  Когда  придет
Безайс,  пришли  мне  его,  хорошо?
 —  Хорошо,  —  покорно  ответила  она,  вставая.
 А  когда  пришел  Безайс,  он  закатил  ему  скандал.  Матвеев
спросил,  что  в  городе  нового,  и,  когда  Безайс  ответил,  что  ничего
нового  нет,  он  взбесился.
 —  Мне  надоело  это,  Безайс,  —  начал  он  громко,  чувствуя,
что  у  него  дрсжат  губы.  —  Это  возмутительно,  понимаешь  ты?
Ты  изводишь  меня.  Я  сижу  в  этой  проклятой  комнате  и  ничего
не  знаю,  что  делается  кругом.  А  ты  рассказываешь  мне  всякий
вздор.  Зачем  это?  Ты  смеешься,  что  ли?  Я  не  позволю  так  обра¬
щаться  со  мной!  Скотина!
 Последнее  слово  он  почти  крикнул.
 Безайс  осторожно  присел  на  кончик  стула.
 —  Я  тут  не  виноват,  старик.  Это  все  доктор.  Он  сказал,  что
тебе  нельзя  волноваться,  и  я  старался  изо  всех  сил.  Но  теперь
я  вижу,  что  он  умеет  только  пачкать  йодом  и  ничего  не  пони¬
мает  в  нашем  деле.
 И  он  рассказал  Матвееву,  зачем  он  уходил  по  вечерам  и  что
делал.  Он  почувствовал,  что  хватил  слишком  и  что  дальше  мол¬
чать  было  нельзя.  Матвеев  немного  утешился  и  слушал  Безайса,
не  прерывая  ня  одним  словом.
 —  Это  все  хорошо,  —  сказал  он.  *—  Погоди,  я  встану,  и  бу¬
дем  втыкать  вместе.  Ты  не  слушай  докторов,  это  для  баб.
Из  всех  лекарств  я  оставил  бы  только  мятные  лепешки,  го¬
ворят,  они  помогают  против  икоты.  А  больше  я  не  верю  ничему.
Завтра  я  выйду  на  двор  посмотреть,  что  там,  в  природе,  делает¬
ся  без  меня.
 —  Ты  не  выйдешь.  Увидят  тебя  соседи,  пойдут  разговоры.
Потерпи  еще  немного.
 119

Матвеев  молчал  несколько  минут,  потом  смущенно  улыб¬
нулся.
 —  Она  далеко  живет  отсюда?
 —  Кто?
 —  Лиза.
 —  Нет,  не  очень.  Несколько  кварталов.
 —  Слушай,  тебе  опять  придется  к  ней  пойти.
 —  Когда?
 —  Сейчас.  Я  думаю,  с  ней  что-нибудь  случилось.  Сам  зна¬
ешь,  какое  время.  Вдруг  ее  арестовали?  Видишь  ли,  если  она
что-нибудь  пообещает,  то  обязательно  сделает.  Безайс,  пожа¬
луйста.
 Безайс  встал.
 —  Хорошо,  —  сказал  он  убитым  тоном.
 Худшего  наказания  для  него  нельзя  было  придумать.  Но  идти
надо  было:  если  б  он  попал  в  такое  положение,  Матвеев  сделал
бы  это  для  него.  Он  ушел  и  пропадал  два  часа,  а  когда  вер¬
нулся,  то  произошел  разговор,  о  котором  потом  он  всегда  вспо¬
минал,  как  о  тяжелом  несчастье.  С  этого  дня  он  дал  себе  страш¬
ное  обещание  никогда  не  ввязываться  в  чужие  дела.
 Он  осторожно  прошел  по  темным  комнатам,  в  доме  уже
спали.  Матвеев  ждал  его,  сидя  на  кровати,  и  курил  папиросу
за  папиросой.
 —  Ты  был  у  нее?  —  спросил  он  нетерпеливо.
 —  Был,  —  ответил  Безайс.  —  Все  благополучно.
 —  Что  она  говорит?
 —  Говорит,  что  сейчас  не  может  прийти.  Придет  завтра.
 —  Почему?
 —  Должно  быть,  занята  чем-нибудь.  Я  не  знаю.
 Матвеев  был  озадачен.
 —  А  что  она  просила  мне  передать?
 —  Что  завтра  она  придет.
 —  И  больше  ничего?  Только  это?
 —  Да,  как  будто  ничего.
 — 	Вспомни-ка,  Безайс,  подумай  хорошенько.  Ты  забыл,  на¬
верное.
 Это  звучало  как  просьба.  Безайс  откашлялся  и  сказал  глухо:
 —  Ну...  просила  передать,  что  ты...  милый,  конечно.
 —  Ага...
 — 	Что  она  прямо  помирает,  так  соскучилась.  Знаешь,  раз¬
ные  эти  бабьи  штуки.
 — 	Ага...
 —  Ну...  вот  и  все.
 —  А  что  обо  мне  говорила?
 120

—  Да  ничего  такого  особенного  не  говорила.
 —  Она  волновалась?
 —  Как  тебе  сказать...
 Он  поднял  глаза  и  увидел,  что  Матвеев  бледно  улыбает¬
ся,  точно  его  заставляли.  По  его  лицу  медленно  разлилось
недоумение.  Безайс  хотел  рассказать,  какая  она  передовая,  му¬
жественная,  но  теперь  заметил  вдруг,  что  Матвееву  этого  не
надо,  что  он  хочет  совсем  другого.
 —  Она  плакала,  когда  ты  рассказывал  ей  об  этом?
 Он  смотрел  на  него  с  надеждой  и  ожиданием,  почти  с  прось¬
бой,  и  Безайс  не  мог  этого  вынести.  Он  решил  идти  напролом.
Не  все  ли  равно?
 —  Как  белуга,  —  ответил  он,  твердо  и  правдиво  глядя
в  лицо  Матвееву.  —  Я  просил  ее  перестать,  но  что  же  я  мог
поделать.  Они  все  такие.
 —  Честное  слово?
 —  Ну,  разумеется.
 Матвеев  откинулся  к  стене  и  рассмеялся  счастливым  смехом.
 —  Это  изумительная  девушка,  Безайс,  ей-богу!  —  сказал  он
тщеславно.  —  Когда  ты  узнаешь  ее  ближе,  ты  сам  это  увидишь.
Так  она  плакала?
 —  И  еще  как!
 —  Вот  дура!  Наверное,  первый  раз  в  жизни.
 Наступила  пауза.
 —  А  как  она  тебе  понравилась?
 —  Да  ничего.  Подходящая  девочка.
 —  Правда,  хорошенькая?
 —  Правда.
 —  А  где  ты  с  ней  встретился?
 —  В  ее  комнате.
 —  Та-ак.  Какое  первое  слово  она  сказала,  когда  тебя  уви¬
дела?
 —  Сказала  «здравствуйте».
 —  А  гы?
 —  Я  тоже  сказал  «здравствуйте».
 —  Хм.  Она,  наверное,  была  в  коричневом  платье  с  крапин¬
ками?
 —  Нет,  в  синем  и  без  крапинок.
 Безайс  был  угрюм,  смотрел  в  пол,  но  Матвеев  не  обращал
внимания  на  это.  Его  распирало  желание  разговаривать.
 —  Никогда  не  знаешь  своей  судьбы,  —  говорил  он,  улы¬
баясь.  —  Помнишь,  как  я  старался  всучить  тебе  билет  на  этот
вечер?  Каким  же  я  был  ослом!  Ведь,  не  пойди  я  тогда,  я  бы
с  ней  и  не  встретился.  Случайность.  Я  часто  думаю  теперь  об
121

этом  и  благодарен  тебе,  что  ты  остался  дома.  Так  она  тебе
очень  понравилась?
 —  Ничего  себе.
 —  Я  так  и  думал.  Черт  побери,  у  меня,  наверное,  сейчас
очень  дурацкое  лицо?
 —  Нет,  не  очень.
 —  Да-a.  Так-то  вот,  старик.  Это  новая  женщина  в  полном
смысле  слова.  Когда  я  разговариваю  с  Варей,  мне  кажется,  буд¬
то  я  жую  сено.  Очень  уж  невкусно.  Ты  не  обижаешься?  Она
свяжет  тебя  по  рукам  и  ногам  и  будет  стеснять  на  каждом
шагу.
 —  По  совести  говоря,  —  ответил  Безайс  с  одному  ему  по¬
нятной  насмешкой,  —  она  меня  не  очень  стесняет.
 —  Ну,  может  быть.  Каждый  получает,  что  он  хочет.  Ты
не  чувствуешь  в  этом  вкуса.  Безайс.  Сойтись,  дать  друг  другу
лучшее,  что  имеешь,  и  разойтись,  когда  нужно,  без  всяких  сан¬
тиментов.  Это  чувство  физическое,  и  слова  тут  ни  при  чем.  Так,
значит,  она  сказала,  что  завтра  придет?
 —  Так  и  сказала.
 Было  два  часа  ночи,  Безайс  потушил  лампу  и  ушел.
 ОТ  ЭТОГО  НЕ  УМИРАЮТ
 И  действительно,  на  другой  день  она  пришла.
 День  был  точно  стеклянный,  весь  пропитанный  холодным
блеском.  Лед  на  окне  был  чистого  синего  цвета,  и  небо  было
синее,  и  снег  чуть  голубел,  как  свежее,  хрустящее  белье.  Из  фор¬
точки  в  комнату  клубился  воздух,  поднимая  занавеску.  Матве¬
ев  оделся,  ежась  от  холода.  Его  переполняла  нетерпеливая  ра¬
дость,  желание  свистеть  и  щелкать  пальцами.  Когда  вошел  Бе¬
зайс,  Матвеев  сказал  вдруг:
 —  Я  решил  подарить  тебе  свой  нож.
 Еще  минуту  назад  он  не  думал  о  ноже.  Эта  мысль  пришла
ему  в  голову  внезапно,  когда  Безайс  отворял  дверь.
 —  Зачем?
 —  Да  так.
 —  А  ты  останешься  без  ножа?
 —  Ну,  что  ж.  Он  мне  надоел...
 Нож  был  с  костяной  ручкой,  в  темных  ножнах,  замечатель¬
но  крепкий.  Он  снял  его  с  офицера  под  Николаевом  и  с  того
времени  носил  с  собой  в  кармане.  Им  он  открывал  консервы,
чинил  карандаши  и  подрезал  ногти.
 Безайс  даже  покраснел  от  удовольствия,
 122

—  Странно.
 —  Ничего  не  странно.
 Он  вынул  нож,  подышал  на  блестящее  лезвие  и  показал
Безайсу,  как  быстро  сходит  испарина.
 —  Бери  на  память.
 Потом  пришла  Варя.  Она  и  Безайс  сидели  у  него  долго,  но
он  перестал  обращать  внимание  на  них  и  вел  себя  так,  точно
их  не  было  в  комнате,  пока  они  не  догадались  уйти.  Он  лежал,
курил  и  читал  «Лорда-каторжника»,  ничего  не  понимая.  Так
прошло  еще  несколько  часов.  С  обостренным  вниманием  он  при¬
слушивался  к  шагам  в  столовой,  к  стуку  ножей  и  тарелок,
смертельно  боясь,  что  на  него  обрушится  Дмитрий  Петрович
со  своей  неисчерпаемой  болтовней.  Солнце  играло  по  комнате
цветными  пятнами.
 Наконец  приотворилась  дверь,  показалось  круглое  лицо  Алек¬
сандры  Васильевны,  горевшее  нетерпением  и  любопытством,  а  за
ней  Матвеев,  замирая,  увидел  знакомую  беличью  шапку.
 —  Вас  спрашивает  какая-то  барышня.
 Он  швырнул  книгу  и  попробовал  встать,  но  для  этого  надо
было  добраться  до  другого  конца  кровати,  где  стояли  костыли.
Празднично  улыбаясь,  он  замахал  рукой.  У  дверей  стояла  Ли¬
за,  и  ее  смуглое  лицо,  порозовевшее  на  морозе,  было  таким  зна¬
комым  и  милым.
 —  Ну,  раздевайся!  —  сказал  он.  Это  было  первое  слово,  ко¬
торое  пришло  ему  в  голову,  и  он  тотчас  пожалел,  что  произнес
его.  После  того,  как  они  не  виделись  целый  месяц,  надо  было
сказать  что-то  другое.
 Она  медленно  подошла  к  нему.  Матвеев,  улыбаясь,  смотрел
на  ее  розовое  от  холода  лицо,  на  воротник  пальто,  покрытый
инеем.  Точно  такая  же,  как  тогда  в  Чите,  на  вечере,  когда  он
увидел  ее  в  первый  раз.  Неужели  прошел  только  месяц?  Он
смотрел  на  нее,  вспоминая  морозную  звездную  ночь,  звонкий
хруст  шагов  и  первые  неумелые  поцелуи.  Но  она  все  еще  мол¬
чала,  и  надо  было  сказать  что-нибудь.
 —  Как  ты  меня  находишь?  Знаешь,  ты  ни  капли  не  изме¬
нилась.
 Она  взволнованно  провела  рукой  по  щеке.
 —  А  ты  очень  изменился,  —  ответила  она.
 Он  вздрогнул  от  звука  ее  голоса.
 —  Ну,  поцелуй  меня,  —  сказал  он  просительно.
 Она  подошла  и  поцеловала  его  в  губы.  На  мгновение  он  за¬
рылся  лицом  в  холодный  воротник  ее  пальто.  Он  согласился  бы
сидеть  так  хоть  целый  час,  но  она  выпрямилась.
 —  Раздевайся,  —  повторил  он,  охваченный  внутренней  теп¬
123

лотой,  от  которой  покраснели  шея  и  уши.  —  Что  же  ты  стоишь?
 Она  сняла  меховую  шапку  и  пальто.  Он  увидел,  что  она  оде¬
лась  именно  так,  как  тогда,  в  первую  встречу,  —  в  косоворотку
с  вышитым  воротником  и  поясом,  в  темную  юбку  с  карманами.
У  него  хватило  смысла  догадаться,  что  она  оделась  так  для  него,
и  он  снова  покраснел.
 —  Какая  милая  комната,  —  сказала  она  после  минутного
молчания.
 —  Да,  конечно.  Отчего  это  пятно  у  тебя?
 —  Варила  суп.  Тебе  больно  сейчас?
 —  Нет.  Ни  капельки.
 —  А  когда  ранили?
 Ему  вдруг  захотелось  рассказать,  как  это  вышло.  Как  их
остановили,  как  рванули  кони  и  понеслись,  разбрасывая  снег.
Мутное  небо,  оглушительные  до  звона  в  ушах  выстрелы  и  эта
нелепая  собака,  лающая  за  санями,  —  все  это  встало  перед
ним  и  на  мгновение  заслонило  комнату  и  Лизу.  Но  она  пере¬
била  его:
 —  Почему  ты  раньше  не  прислал  за  мной?
 —  Я  хотел  сам  прийти  к  тебе,  —  сказал  он,  глядя  на  ее
шею  и  борясь  со  своими  мыслями.  —  Но  они  меня  не  выпуска¬
ют  отсюда.  А  ты  помнишь,  как  мы  целовались  тогда,  в  кори¬
доре,  и  нас  заметили?
 Она  напряженно  улыбнулась.
 —  У  тебя  бывает  доктор?
 —  Время  от  времени.  Сядь  немного  ближе,  хорошо?  Тут  та¬
кая  скука,  что  прямо  выть  хочется.  Ко  мне  ходит  каждый  день
один  старый  лунатик  и  выматывает  из  меня  душу  столетними
шутками.  Ты  скучала  обо  мне?
 —  И  страшно  беспокоилась.
 —  Ия  тоже.  Безайс  хороший  малый,  но  он  ничего  не  по¬
нимает.  Как  пень.  Я  валяюсь  на  кровати  и  целыми  днями  думаю
о  тебе  Как  она  называлась,  эта  улица,  где  общежитие,  —  Ар¬
гунская?  Но  какая  ты  хорошенькая!
 Она  подняла  глаза  и  взглянула  в  его  лицо,  сиявшее  счасть¬
ем,  Он  очень  похудел,  под  глазами  легла  синева.  Месяц  назад
он  был  совсем  другой.
 —  А  как  ты  себя  сейчас  чувствуешь?
 —  О,  ничего.  Через  неделю-полторы  мы  двинем  с  тобой  даль¬
ше.  Да,  я  забыл  рассказать  тебе  смешную  вещь...  Но  можно  тебя
поцеловать?  Или  об  этом  не  спрашивают?
 Он  начал  входить  во  вкус  и  сожалел,  что  поцелуи  так  ко¬
ротки.
 —  Это  очень  странная  штука,  Иногда,  когда  я  о  чем-нибудь
124

задумываюсь,  я  ясно  чувствую,  как  у  меня  болит  палец  на  той
ноге,  которую  отрезали.  На  левой.
 —  Болит  палец?  —  спросила  она  со  сдержанным  ужасом.
 —  Я  растер  его  сапогом,  —  сказал  он  успокоительно.  —
Это  только  кажется.  Лиза,  дорогая,  как  ты  беспокоилась?  Глу¬
пая!  Что  могло  со  мной  случиться?
 Он  запнулся.
 —  Хотя  случилось,  —  сказал  он,  смущенно  улыбаясь.  —
Вот.  Но  это  ничего,  правда?  Я  еще  наделаю  делов.  Бывает  и
хуже.  Я  почти  здоров  уже.
 -  Да?
 —  Ну,  конечно.  О,  нога  мне  не  мешает.  Хочешь,  я  покажу
тебе,  как  я  хожу?
 —  Не  надо,  —  быстро  сказала  она,  но  Матвеев,  снисходи¬
тельно  смеясь,  взял  костыли  и  поднялся.  Он  нацелился  на  окно
и  с  грохотом,  стуча  костылями,  проковылял  до  него,  повернулся
и  снова  дошел  до  стула.  Она  встала.
 —  Каково?  —  спросил  он,  улыбаясь.
 —  Очень  хорошо,  —  ответила  она,  комкая  свою  меховую
шапку.  —  Но  мне  пора  уже  идти,  милый.
 Он  сел  и  взглянул  на  нее  снизу  вверх.
 —  Почему?  —  спросил  он  тоном  ребенка,  у  которого  отби¬
рают  сахарницу.
 —  Я  выбралась  только  на  минутку,  —  сказала  она,  опус¬
кая  ресницы.  —  Мне  обязательно  надо  быть  дома  сегодня.
 Когда  она  говорила  —  надо,  Матвеев  сдавался.  Он  со¬
вершенно  не  умел  с  ней  спорить.
 —  Но  ты,  может  быть,  придешь  сегодня  попозже,  когда
освободишься?
 Она  подошла  и  мягко  обняла  его.
 —  Не  скучай,  —  шепнула  она,  целуя  его  в  щеку.  —  Завтра
я  приду  на  весь  день  —  обязательно.
 —  Нет,  в  губы,  —  только  и  нашелся  сказать  он.
 Так  она  стояла  рядом  с  ним,  обняв  его  за  голову  и  переби¬
рая  пальцами  волосы.  Матвеев  торопливо  и  жадно  целовал  все,
что  попадалось,  не  разбирая,  с  прожорливостью  голодного  че¬
ловека,  —  шею,  руки,  лицо,  овеянный  нежным  теплом  ее  тела.
Долго  ждал  он  этого  дня  —  в  вагоне,  в  лесу,  в  темных  хаба¬
ровских  улицах  он  думал  об  этих  единственных  бровях  и  неж¬
ной  ямочке  на  шее.
 Потом  он  вдруг  почувствовал,  что  она  вздрагивает,  положив
голову  ему  на  плечо.  Это  было  что-то  новое.
 —  Лиз,  что  ты?  —  спросил  он  испуганно,  осторожно  садясь
с  ней  на  кровать.
 125

Он  подождал  немного,  а  потом  решил  начать  прямо  с  того
места,  на  котором  остановился,  и  уже  обнял  ее  за  шею.  Но  она
отвернулась,  и  Матвеев  скользнул  губами  где-то  около  уха.
 —  Я  хочу  поговорить  с  тобой,  —  сказала  она,  тяжело  дыша.
 Он  крепко  сжал  ее  пальцы.  Она  сидела  к  нему  боком,  и  он
видел  ее  профиль  с  длинными  ресницами.
 —  О  чем?
 —  О  наших  отношениях.
 Она  волновалась,  волновалась  из-за  него!  —  и  это  на¬
полнило  Матвеева  вульгарной  радостью.
 —  Говори,  говори,  —  сказал  он  снисходительно.
 —  Вот...  сейчас  и  скажу,  —  возразила  она,  тихо  отбирая
свою  руку.  —  Еще  раз  поцелую  и  скажу.
 Несколько  минут  она  целовала  его  с  закрытыми  глазами,
горячо  и  быстро,  как  его  еще  не  целовал  никто  и  никогда.
 —  Ну  вот,  —  услышал  он  ее  взволнованный  голос.  —  Я  хо¬
чу...  только  ты  не  обидишься,  милый?  Постарайся  меня  понять.
Наши  отношения...  они  не  могут  быть  прежними.  Я  не  поеду
с  тобой  в  Приморье.
 Она  с  облегчением  перевела  дыхание,  но  у  нее  не  хватило
мужества  поднять  глаза.
 —  Ты  же  сам  понимаешь  это.  Я  знаю,  ты  думаешь  сейчас
обо  мне,  что  я  дрянь?  Но,  дорогой  мой,  пойми,  что  я  тоже  му¬
чаюсь.  А  я  могла  бы  и  не  приходить,  написать  письмо.  И  все.
Я  не  знаю  только,  поймешь  ли  ты  меня.
 Молчание  Матвеева  начинало  пугать  ее.  Сделав  усилие,  она
взглянула  на  него.  Он  имел  такой  вид,  точно  его  ударили  по  го¬
лове,  —  он  растерянно  улыбался,  и  эта  улыбка  отозвалась  на
ней,  как  удар  ножом.  Ей  захотелось  плакать,  и  нежная  жалость
к  Матвееву  охватила  ее.  Но  любви  не  было,  что-то  дрожало
еще  в  ней,  не  то  боязнь,  не  то  недоумение.  «Мне  тоже  тяже¬
ло»,  —  вспомнила  она.
 Это  было  в  Чите  перед  отъездом.  Они  ходили  по  улицам,
он  держал  ее  за  руки  и  слушал,  как  она  горячо  и  сбивчиво  го¬
ворила  о  будущей  любви.  «Надо  уметь  вовремя  поставить  точ¬
ку,  —  говорила  она,  —  пока  люди  еще  не  мешают  друг  другу».
И  теперь  он  вспомнил  это.
 —  Понимаю.  Надо  уметь  вовремя  поставить  точку,  —  ска¬
зал  он  вслух.
 Она  испугалась  выражения  его  лица.  Ей  показалось,  что  он
хочет  о  чем-то  просить.
 —  Если  бы  ты  мог  понять,  как  мне  тяжело,  —  сказала  она
жалобно.
 Он  молчал.
 126

—  Давай  говорить  об  этом  спокойно,  —  продолжала  она.  —
Если  я  не  буду  счастлива  с  тобой,  то  ведь  и  ты  будешь  чув¬
ствовать  это.  Не  надо  никаких  жертв.
 Он  пробормотал  что-то.
 —  Я  больше  не  могу,  —  бессильно  прошептала  она.
 За  дверью  кто-то  громко  звал  кошку  и  уговаривал  ее  вылез¬
ти  из-под  буфета.  Пыльный  солнечный  луч  пронизывал  комнату
и  дробился  зелеными  брызгами  в  стеклянной  вазе.
 —  Но  ты  не  сердишься  на  меня?
 Он  глубоко  вобрал  воздух  в  легкие.  Так  бросаются  в  воду
с  большой  высоты.  Жизнь  встала  перед  ним  —  Жизнь  с  боль¬
шой  буквы,  и  он  собрал  все  силы,  чтобы  прямо  взглянуть  в  ее
пустые  глаза.  Двадцать  лет  ходил  он  здоровый  и  никому  не
уступал  дороги.  А  теперь  ему  оттяпало  ногу,  и  надо  потеснить¬
ся.  Ну,  что  ж.
 —  Я  не  маленький,  —  сказал  он  слегка  охрипшим  голо¬
сом.  —  И  знаю,  почему  мальчики  любят  девочек.
 Она  взяла  его  руку  и  прижала  к  щеке.
 —  Постарайся  понять  меня,  милый.  Мне  так  больно  и  так
жаль  тебя.
 У  него  было  только  одно  желание  —  выдержать  до  конца,
не  сдать,  не  распуститься.  Это  было  маленькое,  совсем  крошеч¬
ное  утешение,  но,  кроме  него,  ничего  другого  не  было.  Что-то
вроде  папиросы,  которую  люди  курят  перед  тем,  как  упасть
в  яму.  Он  тоже  падал,  но  изо  всех  сил  старался  удержаться.
Это  был  его  последний  ход,  и  он  хотел  сделать  его  как  следует.
 —  Ты  слишком  много  придаешь  этому  значения,  —  сказал
os  почти  спокойно.
 —  Правда?  —  спросила  она  с  облегчением.
 —  Ведь  не  помру  же  я  от  этого.
 —  Я  думала,  что  лучше  сказать  все  прямо.
 —  Конечно,  ты  отлично  сделала.
 —  Но  ты  все-таки  будешь  мучиться?
 Карты  были  сданы,  и  надо  было  играть.
 —  Не  буду,  —  сказал  он,  сам  удивляясь  своим  словам.  —
Конечно,  жалко,  что  эта  интрижка  не  удалась,  но  что  делать?
Не  беспокойся  за  меня.
 —  Интрижка?  —  проговорила  она  с  расстановкой.
 —  От  этого  не  умирают.
 Она  выпрямила  грудь  и  откинула  волосы  с  лица.
 —  Я  сегодня  не  спала  ночь.  Это  было  самое  ужасное  —  ре¬
шить.  Я  никогда  не  забуду  этого.
 Надо  было  кончать  как  можно  скорей.
 —  По  совести  говоря,  —  сказал  он,  храбро  глядя  ей  в  гла<
 127

за,  —  эта  история  мне  самому  немного  надоела.  Слишком  дол¬
го  —  целых  два  месяца.
 Она  встала.
 —  Что  ты  сказал?  Надоела?
 -  Да.
 —  Вот  как?  Это  для  меня  новость.
 —  Ну,  что  ж!
 —  Я  думала,  что  ты  меня  любишь.
 —  Хм.  Я  не  знал,  что  ты  придаешь  этому  такое  значение.
 Она  нервно  стиснула  руки.
 —  Это  неправда,  —  воскликнула  она,  волнуясь.  —  Не¬
правда,  слышишь?  Ты  любил  меня  все  время.  Ну,  скажи,  лю¬
бил?
 В  нем  горячо  забилась  кровь.  Какой  вздор,  конечно,  любил
и  больше  всего  —  в  эту  именно  минуту.
 —  Немножко,  —  сказал  он  из  последних  сил.
 —  Матвеев,  неправда!
 —  Я  просто  забавлялся.  В  Чите  нечего  было  делать.
 —  Ты  сейчас  это  придумал?
 —  Ну,  как  хочешь.
 Он  с  удивлением  заметил,  что  у  нее  выступили  слезы.
 —  Как  это  гадко,  —  сказала  она  порывисто.  —  Значит,  ты
смотрел  на  меня  как  на  вещь,  на  пустяк?  Ты  шутил  со  мной?
А  я  так  волновалась,  когда  шла  к  тебе!
 Она  волновалась!  Матвеев  взглянул  на  нее  голодными  глаза¬
ми  и  с  горечью  подумал  о  своей  смешной  и  глупой  судьбе.  Но  он
не  хотел  казаться  смешным.
 —  Я  не  хуже  и  не  лучше  других  мужчин  на  этой  грешной
земле.  Пахло  жареным,  и  мне  хотелось  попробовать,  —  сказал
он  тоном  опытного  развратника.
 Ее  брови  высоко  поднялись,  и  несколько  минут  она  разгля¬
дывала  его,  как  нечто  новое.
 —  Однако,  —  медленно  проговорила  она,  чувствуя  себя  уни¬
женной  и  глубоко  несчастной.  —  Я  никогда  не  думала,  что  бы¬
ла  такой  дурой.  Надеюсь,  между  нами  все  кончено?
 Он  сказал,  точно  спуская  курок:
 —  Все  кончено.
 Когда  она  ушла,  он  долго  сидел  на  кровати,  обхватив  колени
руками,  и  думал.  Думал  больше  о  себе,  чем  о  ней,  и  все  каза¬
лось  ему  новым,  необычайным,  пугающим.
 Он  погладил  свою  изуродованную  ногу,  оглядел  костыли  и
вздохнул.  Смешно  подумать,  он  как  будто  не  замечал  этого
раньше.  Это  надо  было  предвидеть,  ведь  странно,  чтобы  моло-
 128

дая  хорошенькая  девушка  вышла  за  него  замуж,  когда  на  свете
столько  ребят  с  крепкими  руками  и  ногами...  Теперь  его  место
в  обозе,  и  она  указала  ему  на  это.
 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ  ОТКЛАДЫВАЕТСЯ
 Через  два  дня  он  узнал,  что  такое  настоящая  скука.  Это  бы¬
ло  как  болезнь.  Каждый  час  ложился  на  него  непереносимой
тяжестью,  и  к  концу  дня  он  чувствовал  себя  разбитым,  как  пос¬
ле  хорошей  работы.  У  него  пропал  сон  и  поднималась  темпера¬
тура;  Варя  говорила  —  лихорадка,  но  Матвеев  знал,  что  это  та¬
кое.  Безайс  честно  старался  развеселить  его  и  выдумывал  какие-
то  игры,  от  которых  скука  становилась  прямо-таки  невыносимой.
Он  был  повален  и  лежал  на  обеих  лопатках,  лицом  вверх.  Один
раз  он  унизился  даже  до  того,  что  стал  строить  домики  из  ко¬
робок.  Безайс  принес  карты,  и  они  сели  играть  в  «пьяницу».  Они
сыграли  несколько  партий,  и  Безайс  смеялся  так  добросовестно,
что  Матвеев  бросил  карты.
 —  Эта  игра  для  веселых  покойников,  —  сказал  он,  покачивая
головой.  —  Когда  на  кладбище  нечего  делать,  там  играют  в  нее.
Иди,  Безайс,  я,  кажется,  засну  сейчас.
 Он  повертывался  на  бок  и  лежал  несколько  часов,  не
двигаясь,  пока  не  засыпал.  Но  даже  во  сне  скука  не  поки¬
дала  его.
 Когда  Лиза  вышла  из  комнаты,  он  думал,  что  все  кончено,
а  оказывается,  дело  только  начиналось.  Никогда  в  жизни  он  не
любил  так  —  что  они  значили,  эти  девочки,  у  которых  он  крал
торопливые  поцелуи  в  клубных  коридорах,  его  веселые  грехи  и
первые  тайны?
 Что  ж,  любовь,  —  любят  все:  и  люди,  и  цветы,  и  лошади,
в  этом  ничего  особенного  нет.  Но  его  любовь  была  слишком
круто  посолена.  Теперь  он  прямо  с  ненавистью  вспоминал  свои
проклятые  рассуждения  о  любви,  о  женщинах  и  обо  всех  этих
холодных  и  умных  вещах,  которыми  он  так  смешно  гордился.
Ему  хотелось  найти  и  побить  человека,  который  их  выдумал.
Они  хороши  как  раз  до  того  времени,  когда  человек  попадает
в  беду,  когда  ему  вдруг  таким  нужным  станет  простое  и  теп¬
лое  слово.  Для  каждого  жизнь  приготовила  черные  дни,
и,  как  бы  ни  был  он  счастлив  и  смел,  ему  не  убежать  от  своего
горя.
 Товарищ?  Да,  конечно,  товарищ  —  большое  слово,  старое,
как  земля,  может  быть,  лучшее  из  всех,  что  выдуманы  людьми.
Но  вот  он  не  мог  прийти  к  Безайсу  и  рассказать,  как  сшибла
 9  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	129
его  жизнь  и  тяжелой  ногой  прошла  по  нему.  Это  нехорошо,  ко¬
гда  мужчина  приходит  к  другому  мужчине  вымаливать  утеше¬
ния,  это  по-бабьи,  это  просто  невозможно,  потому  что  ничего
не  сумеет  сказать  Безайс.  «Черт  побери,  —  скажет  он,  взволно¬
ванно  трогая  ухо  в  бессильном  порыве  сделать  что-то  нужнее,  —
вот  так  штука!»
 У  Матвеева  был  свой  взгляд  на  такие  вещи.  Их  лучше  дер¬
жать  при  себе  и  не  навязывать  другим.
 Вот  еще  глупая,  бездарная  история  —  все  эти  стриженые
бабы  с  половыми  проблемами.  Если  честно,  по-человечески  по¬
дойти  к  этим  проблемам,  то  окажется,  что  их  нет  вовсе.  Это  все¬
го  только  волнующие,  дразнящие  разговоры  о  запретном,  стыд¬
ном  —  разговоры  неврастеников,  и  его  беда  в  том,  что  он  всем
своим  большим  сердцем  поверил  в  них.
 На  второй  день,  вечером,  Безайс  шумно  вошел  в  комнату.
 —  Пойдем  к  нам,  старик,  —  сказал  он.  —  Знаешь,  что  я
придумал?  Я  уговорил  ребят  провести  совещание  у  нас.  Хочешь
послушать,  что  там  будут  говорить?
 —  А  когда  они  придут?
 Уже  пришли.
 —  Ладно.
 Некоторое  время  он  лежал,  убеждая  себя  не  лениться  и
встать,  потом  нехотя  оделся  и  вышел  в  столовую.  Его  сразу
охватил  сдержанный  гул  голосов,  смех,  табачный  дым,  в  кото¬
ром  неясно  виднелись  чужие  лица  и  огоньки  папирос.  Их  было
пять  человек,  кроме  Безайса,  который  гремел  посудой  у  стола  и
откровенно  гордился  честью  поить  чаем  подпольное  совещание.
На  свежей  скатерти  стояли  самовар  и  чашки,  розовел  поджарен¬
ной  коркой  пухлый  домашний  хлеб.  Матвеев  поклонился  и  сел.
Некоторое  время  они  молчали,  а  потом  заговорили  снова  —  все
разом,  и  в  комнате  гуще  заколебался  синий  табачный  дым.
 —  Кто  любит  крепкий?  —  спросил  Безайс.  —  Не  берите  тот
стул:  у  него  три  ножки.
 Невысокий  косоглазый  человек  давал  информацию  о  положе¬
нии  на  фронте.  Это  был  товарищ  Чужой.  Новости  были  лежалые,
и  говорил  он,  казалось,  больше  для  себя,  остальные  его  почти
не  слушали.  Они  пили  чай  и  вполголоса  разговаривали  каждый
о  своем,  кроме  одного,  чернобородого,  который  молчал  и  глядел
прямо  перед  собой,  о  чем-то  думая.  Он  сидел,  небрежно  раски¬
нувшись  грузным,  сильным  телом,  и  дымил  папиросой  в  корот¬
ких  пальцах.  Борода  делала  его  похожим  на  патриарха.
 Рядом  с  ним  пил  чай,  держа  блюдце  на  концах  пальцев,  по¬
жилой  человек.  Сам  он  ничего  не  говорил  и  торопливо  согла¬
шался  со  всеми.  На  углу  сидел  молодой  красивый  парень,  и
130

Матвеев  чувствовал  на  себе  взгляд  его  карих  глаз.  Последний
был  заслонен  самоваром,  видны  были  только  часть  плеча  и  ухо,
заткнутое  ватой.
 Матвеев  сидел,  разглядывая,  ожидая  чего-то,  как  сидят  на
заседаниях,  где  люди  говорят  сначала  о  неважном,  скучном,
потому  что  главное  так  огромно,  что  трудно  говорить  о  нем  сра¬
зу.  И  чашки  с  цветочками,  и  домашний  хлеб,  и  благодушный
самовар  были  будто  нарочно  поставлены  здесь,  чтобы  заслонить
эту  огромную  суть,  таящуюся  за  окнами,  в  черном  воздухе,  на
пустых  улицах  спящего  города.  Да  и  люди  сидели,  точно  пере¬
одетые,  точно  пришли  они  к  знакомым  пить  чай  и  разговари¬
вать  о  тихом  житейском  вздоре.  Только  в  легкой  дрожи  паль¬
цев,  в  неуловимом  блеске  глаз  чувствовалось  это  горячее  кровное
братство,  в  котором  люди  ставят  голову,  как  последний  козырь.
 У  Чужого  было  неподвижное  лицо  и  невыразительный  голос.
Пока  он  говорил,  Матвеев  несколько  раз  старался  вслушаться,
но  потом  снова  забывал  все.  Речь  шла  о  каком-то  телеграфе  —
не  то  надо  посадить  туда  своего  человека,  не  то,  наоборот,  надо
его  снять,  или.  может  быть,  ничего  этого  и  не  говорил  Чужой,
слова  скользили  мимо  сознания  и  таяли,  как  легкий  снег.  Бе¬
зайс  со  смешной  торжественностью  разливал  чай,  искоса  погля¬
дывая  на  Матвеева.
 Чужой  наконец  замолчал;  после  длительной  паузы  ему  задал
кто-то  никого  не  интересовавший  вопрос,  и,  когда  он  добросо¬
вестно  и  многословно  ответил  на  него,  заговорил  тот,  пятый,  за¬
слоненный  самоваром,  и,  очевидно,  заговорил  о  существе  дела.
Горячо,  комкая  слова,  он  что-то  доказывал,  но  Матвеев  не  мог
понять  всего,  он  не  знал  ни  города,  ни  расположения  частей,
ни  последних  событий.  Урывками  Матвеев  ловил  его  возбужден¬
ную  речь.
 —  Организация  разбита,  —  говорил  он.  —  Нет  ни  связей,  ни
дисциплины,  черт  знает  что.  Информация  не  поставлена,  и  пра¬
вильных  сведений  нет  —  подбирают  прошлогодние  сплетни.
Надоело  уже  говорить  об  этом.  Вместо  планомерной  работы  това¬
рищи  увлекаются  авантюрами.  Кто  выдумал  этот  налет  на  го¬
род?  Зачем  это  надо  —  испугать  белых?  Очень  умно!  А  мы  рис¬
куем  связями,  людьми,  всем  аппаратом  работы.  Вести  организа¬
цию  под  нож  —  и  для  чего?  Сейчас  в  первую  голову  надо  соби¬
рать  силы,  надо  ставить  агитацию,  расклейку.  Кухаренко  сошел
с  ума.  Пускай  спускает  поезда  под  откос,  но  зачем  лезть  на
город?
 Тут  он  рассыпал  целую  кучу  названий,  имен,  номеров  пол¬
ков,  в  которых  Матвеев  совершенно  запутался.
 Потом  заговорил  чернобородый  —  его  звали  Николой.  Он
9"
 131

налег  своей  необъятной  грудью  на  край  стола  и,  ощетинив  бо¬
роду,  загудел  густым  голосом  соборного  певчего,  сердито  блестя
белками  из-под  тяжелых  век.  Иногда  он  ударял  по  столу  ладо¬
нью  величиной  с  блюдце,  и  ложки  звякали  в  стаканах.
 —  На  что  мы  сейчас  бьем?  —  гудел  он.  —  На  то,  что  они
не  удержатся.  Это  их  последняя  ставка.  Если  б  мы  думали,  что
они  продержатся  долго,  тогда  имело  бы  смысл  развертывать
подполье  и  заняться  пропагандой.  Но  они  не  сегодня-завтра
слетят.  Японцы  уже  готовятся  к  эвакуации.  Фронт  прорван,  они
откатываются  назад.  Поэтому  главная  работа  —  военная.  Под
Бенином  их  теснят,  —  надо  в  тылу  наделать  панику,  смешать,
спутать  карты.  Некогда  тут  кружками  заниматься.  Кухаренко  —
горячая  башка,  он  натворит  делов.  Ты  говоришь,  что  мы  их
только  пугаем?  Что  ж.  И  надо  пугать.  Нельзя  дать  им  спокойно
эвакуироваться.  Да  ты  знаешь,  что  будет  на  фронте,  когда  туда
дойдут  слухи,  что  в  тылу,  в  Хабаровске,  идет  пальба  с  крас¬
ными?
 Его  голос  рокотал,  как  басовые  клавиши  рояля.  Он  откинул¬
ся  на  стул  и  обвел  всех  взглядом,  двигая  челюстями,  как  людо¬
ед.  Все  молчали.  Потом  заговорил  Чужой:
 —  Я  слышал,  что  сорок  вторая  снялась  из  Дупелей.  Неиз¬
вестно,  куда  ее  сунут,  може^  быть,  в  прорыв,  если  успеют.
 —  Сорок  вторая  уже  выехала.
 Кто-то  засмеялся.
 —  Когда?
 —  На  той  неделе.  А  ты  только  хватился?
 —  А  откуда  этот  эшелон?
 —  Пришел  с  Имана  вчера.  Сплошь  товарный,  с  боеприпа¬
сами.
 —  Хорошо  бы  сообщить  Кухаренко,  чтобы  имел  в  виду.
 —  Крепкий  орех  —  сорок  вагонов.  Если  его  поднять,  от  де¬
по  ничего  не  останется.
 —  Ну,  мало  ли  что!
 —  В  прошлый  раз,  когда  была  эта  история  с  японским  эше¬
лоном,  все  шло  кувырком.  А  почему?  Потому  что  действовали
стадом.  Я  бегу  к  Петьке  Синицыну,  а  он  ушел  к  деповским.  По¬
том  он  кинулся  меня  искать,  а  тут  подрывники  куда-то  прова¬
лились.  А  кто  виноват?  Никто.  Чужой  дядя.  Так  нельзя.
 —  Надо  связь  держать.  Двадцать  раз  об  этом  говорили,
но  вам  все  как  в  стену  горох.
 —  Опять  завели!  Семь  верст  до  небес,  и  все  лесом.
 —  Ты  настаиваешь  на  своем,  товарищ  Каверин?
 —  Я  ни  на  чем  не  настаиваю.
 —  Нашли  время!  И  о  чем  спор  —  о  словах!
 132

—  Надо  решать  основной  вопрос  —  выступаем  мы  или  нет?
Что  ото  за  фокусы?  Надо  уметь  подчиняться.
 Было  душно,  но  форточку  из  осторожности  не  открывали.
В  самоваре  клокотала  вода.  На  столе  валялись  окурки,  хлебные
крошки,  пролитый  чай  темнел  пятнами.  Кто-то  прожег  скатерть
и  смущенно  закрыл  дыру  стаканом.
 —  Я  за  выступление.  Каверин  говорит,  что  мы  ведем  орга¬
низацию  под  нож.  Ну,  чю  же?  Надо  уметь  жертвовать  людьми.
Без  этого  не  бывает  войны.  И  надо  окончательно  договориться,
чтобы  больше  не  было  этих  разговоров.
 Теперь  Матвеев  слушал,  не  пропуская  ни  одного  слова.  У  не¬
го  было  такое  чувство,  точно  он  вернулся  в  свой  старый  дом.  Все
было  знакомо,  и  слова  были  такие  привычные  —  твердые,  отто¬
ченные  слова  бойцов.  Где-то  раньше  он  сидел  на  таком  же  точ¬
но  совещании,  слушал  и  вдыхал  горячий  воздух,  напитанный
опасностью.
 Он  нагнулся  и  глотнул  остывшего  чая.  Его  руки  дрожали.
«Мы  еще  покажем  хорошую  работу»,  —  думал  он,  стараясь
унять  эту  дрожь.  Под  Калачом,  во  время  Мамонтовского  рейда,
он  попал  вместе  с  другими  в  какую-то  конную  часть  и  повесил
поверх  рубахи  саблю  и  карабин.  На  небе  разгорался  ослепи¬
тельный  день,  когда  они  на  рысях  вылетели  на  поле,  и  полынь
захрустела  под  копытами  лошадей.  Воздух  дымился  от  пыли  и
зноя.  Под  ним  бесновался  его  тяжелый  конь.  Он  увидел  впереди
окопавшуюся  цепь,  и  душа  задрожала  восторгом  и  нетерпением,
как  сверкающий  в  руке  клинок.
 —  Надо  сразу,  в  одну  точку.  Пятая  рота  почти  целиком  из
татар.
 —  Это  липа.
 —  А  сводный  полк?
 —  Он  разбросан  по  всему  городу.
 —  Завтра  ушлем  кого-нибудь  из  связи  к  Кухаренко.  Чтоб
не  было  сутолоки,  заранее  распределим  обязанности.  Ты  уйми
своего  дурака,  этого  чернявого.  Прошлый  раз  он  совсем  с  ума
сошел.  Выступим  сразу  в  нескольких  местах.  Они  сделают  глав¬
ный  удар  на  товарную  станцию.  Если  удастся  —  подымут  этот
эшелон  с  боеприпасами.
 —  Опасно.
 —  Почему?
 —  Да  ведь  целый  состав.  Сорок  вагонов.
 —  Ох,  что  это  будет?
 —  Главные  силы  оросим  на  штаб.  Это  опасная  задача,  и  на¬
до  отобрать  самых  боевых.  Потом  надо  выделить  группу  чело¬
133

век  в  пять  резать  телефонные  провода.  Можно  поручить  комсо¬
мольцам,  даже  девушкам.  Они  будут  не  так  заметны.
 —  Повторяю,  что  я  против  этого,  тем  более  что  были  уже
уроки.  За  что  пропал  Саечников?  За  пустяк.  Но  если  уже  реше¬
но,  я  предлагаю  принять  такие  меры:  во-первых,  одновременно
со  штабом  надо  ударить  по  разведке,  в  частности,  попытаться
освободить  Протасова  и  Бермана.
 —  Верно.
 —  Во-вторых,  насчет  связи.  Чтобы  в  каждой  группе  был  от¬
ветственный  за  это  человек.  Ведь  это  курам  на  смех:  бегают
друг  за  другом  в.  догонялки.
 —  О  расклейке  тоже  надо  сказать.  Я  сам  видел  позавчера
несколько  воззваний  нарревкома.  Одни  были  приклеены  лицом
к  стене,  другие  —  вверх  ногами.
 —  Штаб  я  возьму  на  себя,  —  сказал  Никола.
 Теперь  Матвеев  вспомнил,  где  это  было.  В  двадцатом  году
отряд  ловил  чубатых  парней  из  банды  Свекольникова.  Стояла  се¬
рая  снежная  муть,  в  которой  бесследно  тонула  цепь.  Около  мо¬
настыря  бил  пулемет,  и  пули  жадно  искали  человека.  Цепь  шла
навстречу  ветру  и,  когда  сбоку  рванул  вдруг  залп,  замерла,  упав
в  снег.  Смерть  была  до  того  близко,  что  ее  можно  было  коснуть¬
ся  рукой.  Подъехал  на  измученной  лошади  комиссар,  окликнул
командира  и  сказал  сквозь  рвущийся  ветер:
 —  Я  беру  на  себя  левый  фланг...
 И  теперь  он  вспомнил  все  это.  Было  много  таких  дней  и  но¬
чей,  оставшихся  позади,  и  они  звали  его  тысячью  голосов.  Он
выпрямил  грудь.  Это  было  как  раз  то  самое,  чего  ему  не  хвата¬
ло.  Надо  идти  по  своей  дороге  и  делать  свою  работу  —  и  тогда
можно  смело  смотреть  в  лицо  судьбе.  А  его  судьба  была  здесь,
и  шагала  отчаянная  судьба  в  ногу  с  остальными,  как  ходят
солдаты.
 Когда  встали  из-за  стола  и,  толпясь,  разбирали  пальто  и
шапки,  Матвеев  подошел  к  Николе  и  отвел  его  в  сторону.
 —  А  я?  —  спросил  он  несколько  застенчиво.
 Никола  взглянул  на  него  с  сомнением.
 —  Но  ведь  у  вас  —  это  самое...  Вы  же  больны.
 —  Теперь  я  здоров.  Почти.
 —  А  это?
 —  Это?  Немного  мешает.
 —  Смотрите,  работенка  не  из  легких.
 —  Ничего.  Бывало  и  хуже.  Да  я  не  так  уж  плох.
 Никола  вытер  лоб  и  отвел  глаза  от  его  ноги.
 134

-—  Знаете  что?  Давайте  подкрепитесь  немного.  Потом  поду¬
маем.
 —  Нсвая  нога  у  меня  не  вырастет,  —  возразил  Матвеев,
нервно  передернув  плечами.  —  Пустяки,  берите  меня,  какой
я  есть.  Вместе  с  костылями.  На  какую  угодно  работу,  все  равно.
 —  В  том-то  и  дело,  что  подходящей  работы  нет.
 —  Не  может  быть!  Давайте  неподходящую.  Вы  не  смотрите
на  мою  ногу,  это  ничего.
 Он  начал  волноваться.  Крупное  лицо  Николы  было  непо¬
движно,  и  Матвеев  понял5  что  его  нелегко  будет  пронять.
 —  Но  не  в  этом  суть.  Ведь  есть  же  какая-нибудь  работа,  ка¬
кую  я  мог  бы  делать.  Расклейка,  например?  Потом  я  мог  бы
пойти  вместе  с  парнями  резать  провода.  Вы  говорили,  что  можно
даже  послать  девушек.  Неужели  я  хуже  их?
 Он  отчаянным  усилием  перевел  дух  и  ждал  ответа,  загляды¬
вая  ему  в  глаза.  «Черт  побери,  —  думал  он,  —  экое  упрямое  жи¬
вотное!»
 Никола  осторожно  переступил  с  ноги  на  ногу.
 —  Право,  не  знаю,  —  сказал  он  нерешительно,  —  как  тут
быть.
 Матвеев  наклонился  к  нему.
 —  Вы  хотите  сказать,  —  проговорил  он  обидчиво,  —  что  я
никуда  не  годен,  да?
 —  Я  этого  не  говорил.
 —  Но  вы  так  думаете.  Я  это  вижу.
 —  Я  думаю,  что  вам  надо  хорошенько  отдохнуть.
 —  Несколько  недель  я  лежал  в  кровати.  Да  какое  вам  дело?
Скажите  прямо  —  берете  меня  или  нет?
 Он  начал  выходить  из  себя.  Это  была  его  последняя  ставка,
и  невозможно  было  удержать  рвущийся  голос.
 —  Так  нельзя  с  маху  решать.  Да  вы  не  волнуйтесь.
 —  А  вы  не  виляйте!  Это  дело  докторов  —  разговаривать
о  болезнях.  Мне  надоело  тут  сидеть.  Если  нет,  то  говорите
сразу.
 В  черных  глазах  Николы  он  увидел  свой  приговор,  и  ужас
ударил  его  в  грудь,  как  кулак.
 —  Нет,  —  сказал  Никола.
 —  Нет?
 Кони,  ломающие  полынь,  и  ослепительные  клинки,  и  желтая
пыль  метнулись  перед  его  глазами.  Ему  стало  страшно,  потому
что  ломалось  последнее,  и  он  хватался  за  это  последнее  обеими
руками.
 —  Может  быть,  все-таки  можно?  —  спросил  он  униженно  и
покорно.  —  Что-нибудь?
 135

Никола  покачал  головой.
 Тогда  он  взбесился.  Что-то  лопнуло  в  нем,  как  струна;  пос¬
ле,  вспоминая  это,  он  мучительно  стыдился  своих  слов.  Но
у  каждого  человека  есть  право  быть  бешеным  один  раз  в  жиз¬
ни,  и  его  минута  наступила.
 —  Думаете,  что  я  никуда  не  годен?  —  сказал  он,  захлебы¬
ваясь.  —  Отработался?
 Это  было  начало,  а  потом  он  назвал  Николу  канальей,  и
опрокинул  стакан,  и  заявил,  что  ему  наплевать  на  все.  Он  хо¬
тел  куда-то  жаловаться  и  говорил  какие-то  ему  самому  непонят¬
ные  угрозы.  Мельком  он  увидел  покрасневшее  лицо  Безайса,  ко¬
торый  сидел  и  перебирал  край  скатерти.  Но  остановиться  уже
нельзя  было,  и  Матвеев  говорил,  пока  не  вышел  запас  его  самых
бессмысленных  и  обидных  слов.  Ему  хотелось  сломать  что-ни¬
будь.  Он  замолчал  и,  подумав,  прибавил  совершенно  некстати:
 —  Я  член  партии  с  восемнадцатого  года.
 Только  теперь  он  заметил,  что  все  замолчали  и  смотрят  на
него.  Но  ему  было  все  равно.  Э,  пропади  они  пропадом!  У  него
было  одно  желание:  схватить  Николу  за  плечи  и  трясти,  пока
он  не  посинеет.  Никогда  еще  мысль  о  своем  бессилии  не  мучила
его,  как  теперь.
 Никола  смотрел  вниз  и  носком  ботинка  шевелил  окурок
на  полу.
 —  Можете  обижаться,  —  продолжал  Матвеев,  тяжело  ды¬
ша.  —  Мне  наплевать.  Но  я  вам  покажу  еще!
 —  Знаете,  что  я  вам  скажу,  —  начал  Никола  тихо,  чтобы
другие  не  слышали,  —  вы  горячий  малый,  но  я  не  обижаюсь.
Если  вы  настаиваете,  чтобы  я  говорил  с  вами  начистоту,  то  я
вам  скажу.
 —  Я  ни  на  чем  не  настаиваю,  —  возразил  Матвеев,  подер¬
гивая  руку,  которую  держал  Никола.  —  Это  все  равно.  Мне  на¬
плевать.
 Никола  отвел  его  в  угол,  не  выпуская  руки.  Матвеев  безраз¬
лично  оглядел  его  плотную  фигуру.  Он  сказал  правду:  ему  было
все  равно.
 —  Слушайте,  паренек,  —  начал  Никола.  —  Вы  коммунист.
И  вот  у  вас  есть  дело,  которое  вам  поручено  и  которое  надо  во
что  бы  то  ни  стало  сделать.  Партийное  дело,  понимаете?  Да,
кроме  того,  еще  и  опасное.  Вы  будете  изо  всех  сил  стараться,
чтобы  выполнить  его  как  можно  лучше.  Так?  И  вот  приходит
человек,  который  говорит:  возьмите  меня  с  собой.  Возьмете  вы
его,  если  он  будет  вам  мешать?  Понимаете  —  мешать?  Нет,  не
возьмете,  будь  он  хоть  ваш  родной  брат.  У  работы  свои  права,
и  она  этого  не  признает.  То-то  и  оно.  Если  б  это  было  мое  дело,
136

то  я  б  вас  взял.  Но  это  дело  партийное.  Поэтому  я  вас  не  беру.
Не  потому,  что  я  не  имею  права  или  боюсь,  что  вас  убьют,
а  потому,  что  вы  будете  мешать  нам  всем.
 —  Чем  же  я  буду  мешать?
 —  Чем?  Очень  просто.  Это  не  игра.  Там  будет  драка.
А  драться  вы  не  можете,  это  же  понятно.  Не  обижайтесь.  Зна¬
чит,  кому-то  придется  за  вами  присматривать.  На  костылях  вы
далеко  не  убежите  —  значит,  будете  задерживать  других.  Пой¬
мите  меня  и  бросьте  это.  Вы  же  член  партии  и  знаете,  что  такое
работа.
 Матвеев  поежился.  Он  отнял  свою  руку  у  Николы,  повер¬
нулся  и  пошел  к  двери,  чувствуя,  что  все  глядят  ему
в  спину.
 В  его  комнате  был  густой  черный  мрак,  и  лунный  свет  ле¬
жал  кое-где  оранжевыми  пятнами.  Около  стола  он  ударился  лок¬
тем,  но  боль  отозвалась  минут  через  пять.  Добравшись  до  крова¬
ти,  он  сел,  чувствуя  себя  ограбленным.
 Так  он  сидел  около  часа,  пока  в  соседней  комнате  не  стих¬
ло  все.
 Тогда  он  вынул  из-под  подушки  револьвер  и,  наклонившись
к  окну,  заглянул  в  дуло.  «Как  живем?»  —  пробормотал  он.  Ду¬
ло  преданно  смотрело  ему  в  глаза.  У  револьвера  была  простая,
честная  душа,  какая  бывает  у  больших  и  сильных  собак.  Он  вы¬
ручал  Матвеева  несколько  раз  раньше,  в  хорошее  время,  и  готов
был  выручить  сейчас.
 Ведь  бывают  случаи,  когда  лучше  самому  выйти  за  дверь.
На  что  он  был  теперь  годен  —  без  ноги,  когда  даже  свои  обхо¬
дят  его?  Он  привык  жить  полной  жизнью  и  идти  впереди  дру¬
гих,  а  его  просят  отойти  в  сторону  и  не  мешать.
 Он  осмотрел  револьвер.  Было  трудно  пойти  на  это,  как  труд¬
но  бывает  выбросить  старую,  сломанную  вещь,  к  которой  давно
привык.  Смерть  —  это  скверная  штука,  что  бы  там  ни  говорили
о  ней.
 —  Привычки  нет,  —  пробормотал  он,  взводя  курок.
 Он  поднял  руку,  чтобы  выплеснуть  жизнь  одним  взмахом,
как  выплескивают  воду  из  стакана.  Это  был  плохой  выход,  но
ведь  он  не  хвастался  им.
 Но  была,  очевидно,  какая-то  годами  выраставшая  сила,  кото¬
рой  он  не  знал  до  этого  дня.  На  полу,  в  лунном  квадрате,  он
увидел  свою  тень  с  револьвером  у  головы  и  тотчас  же  вспо¬
мнил  избитые  фразы  о  трусости,  о  театральности,  о  нехорошем
кокетстве  со  смертью,  и  ему  показался  смешным  этот  ба¬
нальный  жест  самоубийц.  Такая  смерть  была  бесконечно  опо¬
шлена  в  «дневниках  происшествий»,  в  праздной  болтовне  за  чай-
137

ними  столами  всего  мира,  да  и  сам  он  всегда  считал  само¬
убийц  самыми  худшими  из  покойников.  Несколько  минут  он  си¬
дел,  глядя  на  свою  тень  и  нерешительно  царапая  подбородок,
а  потом  осторожно,  придерживая  пальцем,  спустил  курок.  В  кон¬
це  концов  у  человека  всегда  найдется  время  прострелить  себе
голову.
 —  Представление  откладывается,  —  прошептал  он,  накрыва¬
ясь  одеялом.
 Я  НЕ  ТАК  УЖ  ПЛОХ
 Утро  было  скучное,  серое,  и  за  окном  ветки  сосны  раскачива¬
лись  от  ветра.  Матвеев  проснулся  с  тяжелой  головой  и  долго  ле¬
жал,  стараясь  догадаться,  который  час.
 Потом  он  встал,  лениво  оделся  и  отправился  бродить  по  до¬
му.  Стук  костылей  выводил  его  из  себя,  тогда  он  пошел
к  Александре  Васильевне,  выпросил  у  нее  лоскут  материи  и  дол¬
го  возился,  обматывая  концы  костылей.  Это  помогло  ему  убить
полтора  часа,  но  впереди  был  еще  целый  день.  Он  снова  вернул¬
ся  в  свою  комнату,  вынул  старые  письма,  заметки,  документы,
клочки  бумаги  —  весь  этот  хлам,  который  заваливается  по  кар¬
манам,  и  начал  его  просматривать.  Сначала  было  скучно,  но  по¬
том  ему  удалость  убедить  себя  в  том,  что  это  интересно.  Здесь
были  обрывки  каких-то  тезисов,  клочки  дорожных  впечатлений
и  стихи  о  германской  революции,  до  того  плохие,  что  он
улыбнулся:  как  это  он  мог  написать  такую  дрянь!  На  скомкан¬
ном  листке,  разрисованном  домиками,  лошадьми  и  профилями,
было  начало  письма  к  Лизе.
 «Моя  дорогая,  —  прочел  он.  —  Мы  стоим  три  часа  на  ка¬
кой-то  станции  и  простоим  еще  пять.  Безайс...»
 На  двадцать  строк  шло  описание  того,  что  делал  Безайс.
Потом  о  каких-то  дровах.
 «Меня  грызет  тоска,  —  читал  он.  —  С  какой  радостью
я  увидел  бы  тебя!  У  меня  горит  сердце,  когда  я  думаю  о  тебе...»
 Он  покачал  головой.  «Горит  сердце»!  Странное  дело:  отчего
это,  когда  пишешь,  то  выходит  лучше,  чем  когда  говоришь
вслух?  Ему  ни  разу  не  приходили  в  голову  такие  слова,  когда
он  с  ней  разговаривал.  Так,  какие-то  глупости:  как  здоровье,  что
цового.
 «Это  письмо  я  пишу  больше  для  себя,  потому  что  оно  при¬
едет  одновременно  со  мной,  —  читал  он  дальше.  —  Мне  кажет¬
ся,  будто  я  болтаю  с  тобой,  и  опять  вечер,  и  мороз,  и  эта  лавоч¬
ка  около  общежития.  Ни  одну  женщину  я  не  любил  так.  У  ме¬
138

ня  есть  странная  уверенность,  что  мы  сошлись  надолго  —  на
годы...»
 Он  почувствовал  какую-то  неловкость  и  порвал  письмо  на
мелкие  клочки.
 Дальше  шли  различные  бумажки,  относящиеся  к  их  пребы¬
ванию  в  вагоне:  несколько  листков  из  блокнота,  на  которых
они  играли  в  крестики,  железнодорожные  билеты  и  карикату¬
ры,  которые  они  рисовали  друг  на  друга.  Все  это  напомнило
ему  хорошее  время  —  печку,  пятнистый  чайник  и  старый,  рас¬
хлябанный  вагон,  в  котором  они  неслись  навстречу  своей  судь¬
бе.  Вот  что  удивительно:  почему  это  людям  хочется  как  раз  то¬
го,  чего  им  нельзя  делать?
 Это  навелс  его  на  другую  мысль.  Он  сам,  не  оглядываясь,
топтал  конем  упавших  в  траву  товарищей  и  летел  вперед,  где
поблескивала  ружьями  чужая  цепь,  потому  что  некогда  и  не¬
возможно  было  сказать  им  последнее  слово.  Другие  умели  па¬
дать  молча,  сумеет  и  он.
 «Небось  не  сахарный»,  —  подумал  он.
 В  пиджаке  в  кармане  была  дырка,  и  за  подкладкой  лежал
твердый  квадратный  предмет.  Он  нащупал  его  и  высоко  поднял
брови.
 —  Посмотрим,  посмотрим,  —  прошептал  он.  —  Что  бы  это
могло  быть?  —  Он  засунул  гуда  руку,  отлично  зная,  что  это
такое.
 Это  была  фотография  Лизы,  отклеенная  с  какого-то  удосто¬
верения,  испачканная  печатью  и  чернилами.  Он  вытащил  ее  и
порвал  прежде,  чем  успел  пожалеть  об  этом.
 Самое  обидное  тут  было  вот  что.  В  этом  городе,  в  его  холод¬
ных  острых  углах,  люди  делают  свою  работу.  Люди  схвачены
этой  работой,  как  обойма  схватывает  патроны,  —  а  он,  истра¬
ченный  патрон,  выброшен  из  пачки  и  лежит,  вдавленный  в  зем¬
лю,  и  на  него  наступают  ногами.
 Вчерашний  вечер  вспомнился  ему:  дым,  черные  глаза  Нико^
лы,  самовар.  Он  понимал,  что  вел  себя  глупо.  Не  то,  совсем  дру¬
гое  надо  было  говорить.  Прислонившись  к  стене  и  опираясь  на
костыль,  он  снова  разговаривал  с  Николой  —  возмущался,
упрашивал,  шутил,  поглядывал  на  себя  в  зеркало.  Ведь  девуш¬
кам  —  даже  девушкам!  —  дают  работу.  Это  его  особенно  серди¬
ло.  Он  не  так  уж  плох,  как  это  может  показаться  с  первого,
раза.  Годится  для  стрельбы,  если  стрелять  с  колена.
 Вынув  револьвер,  он  разрядил  все  гнезда  барабана,  стал  по¬
среди  комнаты  па  одно  колено  и,  внимательно  целясь  в  черниль¬
ницу,  начал  щелкать  курком.  Понемногу  он  нашел  в  этом  какое-
то  удовлетворение.  Он  целился  в  свою  судьбу  —  в  прошлое,  от¬
139

меченное  этой  глупой  пулей,  и  в  пустое  будущее.  Поезд  бешено
нес  его  через  тысячи  верст,  под  колесами  стонали  мосты,  клу¬
бился  снег.  Он  спешил,  считая  минуты,  чтобы  здесь  вечером  меж¬
ду  забором  и  скворечней  ему  разнесли  пулей  кость  на  левой  но¬
ге.  А  в  будущем  у  него  костыли  и  какой-нибудь  тихий  кружок
политграмоты  два  раза  в  неделю.  На  собраниях  женщины  усту¬
пают  ему  место:  «Садитесь,  товарищ  Матвеев.  Мы  постоим».
 Этот  кружок  политграмоты  не  давал  ему  покоя.  Конечно,
всякая  работа  хороша  и  нужна.  Но  ему  один  раз  пришлось  быть
в  детском  доме  для  слепых.  В  скверной  комнате  сидели  дети  и
ощупью  плели  корзины.  С  острой  жалостью  он  глядел  в  их  не¬
зрячие  глаза  и  через  пять  минут  ушел  —  он  не  мог  смотреть
на  их  дурацкую  работу.  Так  вот,  это  разные  вещи.  Одно  дело
вести  кружок,  когда  это  надо,  а  другое  дело  —  вести  его  пото¬
му,  что  не  можешь  делать  ничего  другого.
 Он  тяжело  поднялся  с  пола  и  опять  зарядил  револьвер.  Сло¬
ва  для  дураков.  Хорошо  бы  сделать  чтоннибудь  особенное,  отча¬
янное.  Утереть  им  нос.  Спасти  кого-нибудь  или  взорвать  казарму.
Или  застрелить  коменданта  города.  Чтобы  потом  прибежал  Ни¬
кола  и,  тиская  его  руку,  говорил:  «Извиняюсь.  Я  ошибся,  чест¬
ное  слово,  вы  обгоните  другого  здорового».
 Он  тотчас  поймал  себя  на  том,  что  все  это  пустяки,  неле¬
пость.  Уж  если  обманывать  себя,  то  не  таким  вздором,  по  край¬
ней  мере.  Остроумнее  будет  съесть  кашу  и  лечь  спать  снова.
А  сейчас  лучше  подумать  о  том,  как  убить  время  до  обеда.
 Должен  был  прийти  Безайс,  но  его  что-то  не  было.  Матве¬
ев  начал  ходить  по  комнате,  считая  половицы.  Он  недоумевал,
куда  девать  себя.
 И  тут  пришла  мысль,  показавшаяся  ему  великолепной.  Он
решил  написать  повесть  —  это  не  так  глупо,  как  играть  в  кре¬
стики,  и  все-таки  интереснее,  чем  копаться  в  старых  бумагах.
Это  оживило  его,  и  он  стал  лучше  думать  о  самом  себе.  По¬
весть  рисовалась  ему  тысячами  блестящих  красок,  заставляя
волноваться.  Полчаса  он  метался  по  комнате,  натыкаясь  на  сту¬
лья,  отыскивая  бумагу  и  ручку,  а  потом  сел  к  столу  и  с  маху
написал  несколько  листов.  Безайс  застал  его  бледным,  измучен¬
ным,  но  очень  довольным  собой.
 —  Я  страшно  занят  сейчас,  —  сказал  ему  Матвеев.  —  Если
тебе  нужно  что-нибудь,  выкладывай  сразу.
 —  Я  всего  только  на  минутку.  Девчонки  что-то  затевают
с  санитарным  отрядом.  Это  выдумывает  Каверин.  Очень  задают¬
ся  и  делают  вид,  что  без  них  все  провалится.
 Матвеев  встал  и  подошел  к  кровати.
 —  Я  решил  сделать  тебе  удовольствие,  —  сказал  он.  —  Хо¬
140

чу  подарить  тебе  револьвер.  Твой  «смитик»  никуда  не  годен,  им
можно  только  заколачивать  гвозди.  Это  кусок  железа.  А  мой...
 Он  вынул  из-под  подушки  большой,  любовно  смазанный  ре¬
вольвер.  У  Безайса  был  маленький  32-й  «смит-и-вессон»,  блестя¬
щий  и  жалкий,  как  дешевая  игрушка.  Он  давал  Безайсу  скорее
моральное  удовлетворение,  чем  защиту.  Револьвер  Матвеева  был
черный,  массивный,  с  благородным  матовым  отблеском.  Его
очертания  были  просты  и  строги,  настоящее  боевое  оружие,  без¬
ошибочное  и  верное,  сделанное,  чтобы  убивать.  Закрыв  левый
глаз,  Матвеев  прицелился  и  щелкнул  курком.  Раздался  чистый,
высокий  звон  хорошо  закаленной  стали.  Матвеев  опустил  руку.
 —  Когда  целишься,  бери  немного  влево  и  вниз.  Не  позволяй
дуракам  щелкать  —  испортят.
 Он  сжал  рукоятку  револьвера,  как  пожимают  руку  товарища.
 —  Достал  в  губчека,  —  убили  одного  агента.  Бери.
 —  Я  его  не  возьму,  —  ответил  Безайс  тихо.
 Ему  хотелось  уйти.  Эта  передача  револьвера  казалась  ему
каким-то  тяжелым,  пугающим  обрядом.
 —  Бери,  бери.  Он  бьет  на  двести  шагов  и  вот,  пока  я  его
знаю,  за  несколько  лет  не  дал  ни  одной  осечки.
 —  У  меня  уже  есть  твой  нож.
 —  Теперь  будет  и  револьвер.
 —  Он  тебе  еще  пригодится.  Зачем  ты  его  отдаешь?
 Матвеев  положил  револьвер  ему  на  колени.
 —  Бери.  Он  мне  надоел...
 Он  торопливо  вернулся  к  столу  и  взял  ручку.
 —  А  что  ты  хотел  мне  сказать?
 —  Я  вот  зачем:  надо  это  спрятать.  Здесь  воззвания  штаба.
Моей  собственной  работы,  между  прочим.  Ты  был  когда-нибудь
в  типографии?  Я  вымазался  там,  как  негр.  Видишь  ли,  если  по¬
ложить  их  в  столовой  или  в  других  комнатах,  то  до  них  добе¬
рутся  мальчишки,  наделают  из  них  голубей,  и  может  выйти
скверная  история.  Я  положу  их  здесь  на  подоконник,  ладно?
 —  Положи.
 —  Это  запас,  тут  их  штук  тридцать.  Сегодня  не  моя  очередь,
на  расклейку  пойдут  ребята  из  пятерки  Чужого.  Я  пойду  их  рас¬
клеивать  завтра  ночью.  Хочешь  посмотреть,  как  они  выглядят?
И  повозился  же  я  над  ними!
 —  А  чего  в  них  особенного?  Не  видал  я  печатной  бумаги?
 Безайс  вышел,  крайне  удивленный.  Но  как  только  за  ним  за¬
творилась  дверь,  Матвеев  добрался  до  подоконника  и  вытащил
из  пачки  один  лист  толстой,  шершавой  бумаги.  Он  долго  раз¬
глядывал  его  со  смутной  ревностью.  Так  это  работал  Безайс,
скажите  пожалуйста!
 141

Потом  он  вернулся  к  столу  и  снова  налег  на  повесть.  Это  и
в  самом  деле  хорошо  помогало  убивать  время.  Слова  толпились
перед  ним,  спеша  и  перебивая  друг  друга.  Он  не  знал,  какой  бу¬
дет  конец,  но  это  ему  не  мешало.  Самое  важное  было  то,  что
руки  были  заняты  и  цель  стояла  перед  ним,  как  в  прежние  дни.
«Надо  только  хорошенько  поработать,  а  остальное  придет»,  —
думал  он.
 За  окном  дымился  бледный  туманный  день.  Колючая  ветка
по-прежнему  качалась,  отбивая  секунды.  Зашел  Дмитрий  Петро¬
вич,  томясь  каким-то  новым  анекдотом,  но  Матвеев  безжалост¬
но  отделался  от  него.  Потом,  подобострастно  изгибаясь,  вошла
полосатая  кошка  и  села  напротив,  блестя  зелеными  глазами.  Он
терпел  ее  несколько  минут,  но  потом  рассердился,  бросил  в  нее
коробком  спичек  и  громко  сказал:  «Дура!..»
 Повесть  ему  нравилась.  На  бумаге  самые  обычные  слова  ста¬
новились  особенными  и  приобретали  какой-то  новый  вкус.  Поне¬
многу  из  их  беспорядочной  разноцветной  груды  слагался  узор
событий,  людей,  имен.  Слова  находили  свое  место  и  становились,
выравниваясь,  как  в  строю.
 Он  писал  все,  что  приходило  в  голову,  без  всякого  плана.
Ему  казалось,  что  надо  только  придумать  побольше  героев  и
дать  им  какое-нибудь  занятие,  а  уж  потом  они  сами  разберут¬
ся,  что  им  делать.  В  творческом  восторге  он  очерчивал  людей,
давал  им  внешность,  привычки,  заставлял  их  любить  и  ненави¬
деть  друг  друга.  Для  начала  он  женил  одного  рабочего  на  доче¬
ри  фабриканта,  чтобы  посмотреть,  что  из  этого  выйдет.  Она  за¬
вивала  волосы,  поливала  цветы  и  шепотом  рассказывала  сплет¬
ни  своему  рыжему  коту.  Ее  отец  ловил  мух  и  отрывал  у  них
крылья.  Он  был  Скопищем  всех  пороков  —  и  Матвеев  не
мог  думать  о  нем  без  отвращения.
 Ему  нравились  сильные  моменты,  которые  ужасали  и  подав¬
ляли  воображение.  Он  не  любил  таких  робких  книг,  в  которых
обыкновенные  люди  ходят  и  говорят  обыкновенные  слова.  Ему
хотелось  придумать  слова  невиданной  красоты,  чтобы  повесть
гремела  и  сверкала  ими.  Пожар  и  кровь  —  вот  что  ему  было
надо.  Тогда  он  устроил  налет  на  город  и  начал  азартно  убивать
людей,  своих  и  чужих  —  всех,  поджег  город  и  взорвал  водокач¬
ку.  Бумага  задымилась  кровью,  и  перо  нагрелось  от  горячих
слов.  Он  перечитал  написанное  и  бросил  в  повесть  горсть  мно¬
готочий  и  восклицательных  знаков,  чтобы  оживить  ее  и  приба¬
вить  огня.  Ложась  спать,  он  самодовольно  улыбался  и  думал,
что  день  не  прошел  даром.
 Утром  он,  нечесаный,  заспанный,  снова  сел  за  стол  и  писал
до  обеда.  Он  работал  изо  всех  сил,  как  ломовая  лошадь,  и  до¬
142

шел  до  полного  изнеможения.  Безайс  не  заходил,  и  Матвеев
был  благодарен  ему  за  это.  Он  старался  не  оглядываться  и  не
думать  ни  о  чем.
 После  обеда  он,  бродя  по  комнате,  псдошел  к  окну  и  маши¬
нально  вынул  одно  воззвание.  Шрифт  был  неровный,  и  буквы
ложились  на  бумагу  кучами,  как  икра.  Он  прочел  его  от  начала
до  конца,  потом  перечитал  снова.  В  конце  крупно  были  набра¬
ны  фразы:
 «Пусть  каждый  возьмет  оружие  и  станет  в  ряды  бойцов.
 Да  здравствует  власть  труда!
 Смерть  убийцам!»
 Он  положил  прокламацию  и  отошел  от  окна,  как  отравлен¬
ный.  Эти  самые  обыкновенные,  давно  знакомые  слова  ударили
его  в  самое  сердце:  казалось,  они  были  обращены  прямо  к  нему.
 И  когда  потом  он  взялся  за  повесть,  ему  стало  ясно,  что  она
никогда  не  будет  написана.  Он  перечитал  ее,  недоумевая,  —
неужели  он  сам  написал  это?  В  ней  было  столько  покойников,
что  она  походила  на  кладбище,  на  какую-то  братскую  могилу.
Это  не  годилось.  Оказалось,  что  писать  гораздо  труднее,  чем  он
думал  сначала.  Он  сам  сделал  своих  героев,  дал  им  дар  слова  и
расставил  их  по  местам,  а  потом  они  начали  жить  своей  особой
жизнью.  Они  рвались  из-под  его  власти  и  все  делали  по-своему.
Главный  герой,  коммунист,  на  одном  решительном  заседании,
когда  городу  угрожали  бандиты,  встал  и  понес  такой  вздор,  что
Матвееву  стало  неудобно  за  него.  Он  старался,  чтобы  все  было
как  можно  лучше,  а  между  тем  получалось  совсем  нехорошо.
 Он  отодвинул  «бумагу  р  сторону.  Вся  его  повесть  не  стоила
запятой  в  том  воззвании,  наспех  кем-то  написанном.
 Александра  Васильевна  принесла  охапку  дров  и  затопила
печь.  Было  темно;  Матвеев,  не  зажигая  лампы,  перешел  к  печ¬
ке  и  целый  час  бессмысленно  глядел  на  огонь.  Это  был  конец,
ему  начало  казаться,  что  он  и  в  самом  деле  никуда  не  годен.
 Пахнуло  холодом,  будто  кто-то  открыл  дверь.  Огромная  ти¬
шина  вошла  в  комнату,  и  ее  дыхание  шевелило  волосы  Матве¬
ева.  Лед  на  стеклах  был  точно  прозрачный  мох.  Прямо  в  окно
смотрела  круглая  луна,  и  ее  неживой  свет  мешался  с  вздраги¬
вающим  отблеском  печки,  как  на  палитре  смешиваются  крас¬
ки  —  голубая  и  красная.  Тени  бродили  по  стенам,  как  в  брошен¬
ном  доме.
 Тогда  Матвеев  поднялся  и  стал  терпеливо  одеваться.  В  тем¬
ноте,  натыкаясь  на  мебель  и  вполголоса  ругая  все,  1что  попада¬
лось  на  дороге,  он  отыскал  шинель.  Шапка  куда-то  девалась;  он
обшарил  всю  комнату,  но  она  точно  провалилась.  Раз  двадцать
ему  попадался  под  руки  ботинок  с  левой  ноги  и  довел  его  поч¬
143

ти  до  исступления.  Он  швырнул  его  ib  угол,  потом  ощупал  каж¬
дый  аршин  комнаты,  но  через  несколько  минут  его  рука  сно¬
ва  наткнулась  на  ботинок.  Тогда  он  сел  прямо  на  пол  и  вы¬
тер  пот.
 —  Надо  отдохнуть  и  подумать,  —  сказал  он.  —  Спешить  не¬
куда,  свободного  времени  у  меня  много  —  целые  вагоны.  Куда
же  она  девалась,  подлая?
 Отдохнув,  он  снова  взялся  за  поиски.  Он  отошел  к  окну  и
оттуда  начал  правильную  осаду,  не  пропуская  ничего.  Сначала
он  налетел  головой  на  угол  комода,  а  потом  уронил  зеленую
вазу  с  ковылем,  и  она  разбилась  так  громко,  что  он  вздрогнул.
 —  Так  я  и  знал,  —  прошептал  он,  трогая  голову.
 Через  десять  минут  он  нашел  шапку.  Разумеется,  она  лежала
на  самом  видном  месте  —  на  стуле.  Он  схватил  ее  с  чувством
охотника,  загнавшего  наконец  дичь.
 Чтобы  одеться,  пришлось  подойти  к  кровати,  и  там,  держась
одной  рукой  за  спинку,  он  надел  шинель  и  застегнул  пугови¬
цы.  Потом  он  взял  сверток  прокламаций  и  ведерко  клея,  подо¬
шел  к  двери,  но  вдруг  остановился  и  засмеялся.  Этого  нельзя
было  оставить  так.  Он  собрал  со  стола  исписанные  листы  пове¬
сти,  подошел  к  печке  и  со  злорадным  удовлетворением  сунул  бу¬
магу  в  угли.  Огонь  исправил  все:  через  минуту  остался  только
шелестящий  ломкий  пепел.  С  облегченным  сердцем  Матвеев  вы¬
шел  из  комнаты,
 В  столовой  никого  не  было.  Он  подошел  к  другой  двери  и
осторожно  заглянул  в  нее.  Александра  Васильевна,  стоя  на  ко¬
ленях,  раздевала  младшего  и  вполголоса  говорила  ему  неисто¬
щимую  материнскую  ложь  о  хороших  мальчиках,  которые  не
рвут  брюк,  любят  пить  рыбий  жир  и  никогда  не  воруют  сахар
из  буфета.  «Переплетчики»,  подавленные  сознанием  своей  ис¬
порченности,  хмуро  молчали.
 Она  раздевала  их  медленно,  и  Матвеев  начал  бояться,  что
придет  Безайс.  Уложив  мальчиков,  она  потушила  огонь  и  вышла
из  комнаты.  Он  прижался  к  стене,  и  она  прошла  мимо,  едва  не
задев  его.  Он  подождал  немного  и  затем  быстро  шмыгнул  в  при¬
хожую.  В  сенях  несколько  минут  он  шарил  рукой,  отыскивая
крючок,  в  смертельном  страхе,  что  его  накроют,  и,  когда  он  поч¬
ти  решил  уже,  что  все  пропало,  дверь  бесшумно  'открылась.  Он
вышел  на  двор.
 Будто  целую  вечность  он  не  дышал  свежим  воздухом.  Он
впивал  полной  грудью  этот  густой  отличный  воздух,  чувствуя,
как  согревается  кровь  и  наполняет  тело  играющей  силой.  Слиш¬
ком  уж  долго  он  валялся  в  кровати  и  пил  лекарства.  Надо  бы¬
ло  с  самого  начала  кормить  егс  мясом  и  выпускать  на  двор  по-
 144

глотать  настоящего  воздуха,  тогда,  может  быть,  все  пошло
бы  иначе.
 На  дворе  лежали  острые  тени,  черные,  как  сажа,  и  только
края  заборов,  опушенные  снегом,  были  очерчены  узкой  полоской
света.  Он  открыл  калитку  и  вышел,  прижимая  к  груди  тяжелый
сверток.  Улица  была  пуста  и  едва  намечалась  вдали  пятнами
огней.  Залитая  лунным  блеском,  она  казалась  уютной  и  напо¬
минала  святочную  открытку  с  елочными  свечами  и  зайцами,  ко¬
торую  присылают  с  поздравлениями  на  Новый  год.  Через  доро¬
гу  падали  кружевные  тени  берез.  На  лавочке  жалась  одинокая
пара  —  в  такую  ночь  хорошо  бывает  молчать,  целоваться  и
греть  руки  друг  другу.  Сверху  на  город  смотрела  луна,  и  снег
горел  синим  огнем.  Матвеев  перешел  через  дорогу  и  пошел  по
теневой  стороне  улицы  размеренной  походкой  человека,  который
гуляет  для  собственного  удовольствия.
 Он  жалел  только  об  одном:  почему  ему  раньше  не  пришло
это  в  голову.  Надо  было  самому  пойти  и  доказать,  что  ты  уме¬
ешь  делать.
 К  нему  снова  вернулась  уверенность  здорового  человека,  ко¬
торый  сумеет  дать  сдачи  всякому.  Ему  даже  стало  смешно,  ко¬
гда  он  вспомнил  слова  Николы,  что  о  нем,  о  Матвееве,  надо  ко¬
му-то  заботиться.
 —  Я  тоже  годен  к  чему-нибудь,  —  сказал  он  счастливо,  чув¬
ствуя  тяжелую  силу  своих  рук  и  плеч.
 Он  перешел  через  мост,  и  доски  глухо  звучали  под  его  ша¬
гами.  Около  длинного  низкого  склада  спал  сторож  в  овчинной
шубе.  Матвеев  осторожно  обошел  его,  прислонился  к  забору  и,
немного  волнуясь,  вынул  теплый  лист  бумаги.  Теперь  надо  бы¬
ло  поставить  ведерко  на  землю  и  намазать  бумагу  клеем.
Первая  проба  была  неудачна:  бумага  лопнула  в  двух  местах,
он  вымазал  рукав,  потом  уронил  кисть,  а  нагибаться  ему  было
очень  трудно.  Он  огорченно  глядел  на  порванное  воззвание.
 —  Не  спешить  и  не  волноваться,  —  прошептал  он.  —  Бе¬
зайс  говорит,  что  это  вредно  для  меня.
 Тотчас  он  отметил,  что  сохранил  способность  шутить,  и  это
подняло  в  нем  дух.  Несколько  минут  он  возился,  отыскивая
кисть  и  ругая  ее  как  только  мог,  а  потом  снова  взялся  накле¬
ивать.  Ведерко  он  прижал  коленом  к  забору,  и  это  освободило
ему  руки.  Бумагу  пришлось  придерживать  зубами  и  даже  под¬
бородком.  Расправив  ее  на  заборе,  он  отошел  и  полюбовался
своей  работой.  Никола  говорил  вздор  —  он  сделал  это  не
хуже  других.
 Потом  он  придумал  новый  способ  и  стал  расклеивать  воз¬
звания  около  лавочек,  на  которые  можно  было  поставить  ве-
 1'3  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 145

дерко.  Он  вошел  во  вкус  и  уже  не  боялся  ничего.  На  углу,  со¬
гнувшись  на  козлах,  зябли  извозчики.  Он  спросил  у  них,  ко¬
торый  час,  потом  сказал,  что  завтра,  наверное,  будет  оттепель,
и  пошел  дальше,  внутренне  смеясь.  Завтра  будет  кое-что  получ¬
ше  оттепели  —  для  него,  например.  Это  совсем  развеселило
его;  остановившись  около  телеграфного  столба,  он  на  свету  с
холодной  наглостью  наклеил  бумагу  и,  не  торопясь,  завернул
за  угол.  Тут  ему  подвернулся  почтовый  ящик  и  через  несколь¬
ко  шагов  —  водокачка.  Оглядываясь,  он  издали  видел  сверкав¬
шую  в  лунном  блеске  бумагу.
 Город  раскрывался  навстречу  новыми  улицами  с  палисадни¬
ками,  с  заиндевевшими  деревьями,  немой  и  сонный.  Старый
ветер  дул  в  лицо,  зажигая  кровь.  Матвеев  пошел,  распахнув
шинель,  навстречу  ветру,  не  помня  себя  от  небывалого  мучи¬
тельного  восторга.  Он  шел  догонять  своих,  и  все  равно,  по  ка¬
кой  земле  идти  —  по  травяной  Украине,  которую  он  топтал
конем  из  конца  в  конец,  или  по  этому  перламутровому  снегу.
В  неверном  тумане  шли  прозрачные  полки,  скрипела  кожа
на  седлах,  тлели  цигарки,  и  здесь,  на  этих  завороженных  ули¬
цах,  он  слышал,  как  звякают  кубанские  шашки  о  стремена.  Ко¬
ни,  кони,  веселые  дни,  развеянные  в  небо,  в  дым!
 И  когда  сзади,  разламываясь  на  звонкие  куски,  прокатился
выстрел,  Матвеев  не  испугался.  Выстрел  был  последней,  самой
высокой  нотой  в  этой  серьезной  музыке.  Он  сунул  руку  в  кар¬
ман,  где  пролежал  себе  место  черный  револьвер,  и  вдруг  вспом¬
нил,  что  отдал  его  Безайсу.
 —  Вот  так  штука!  —  прошептал  Матвеев  ошеломленно.
 Сзади  еще  и  еще  торопливо  захлопали  выстрелы,  пули  по¬
шли  сверлить  голубой  туман.  Раздались  шаги  и  тревожный
крик:
 —  Стой!
 Он  сам  испортил  себе  игру,  но  теперь  было  поздно  и  некогда
жалеть.  Изо  всех  сил  он  побежал  вперед,  прыгая  на  костылях.
Получилось  неплохо,  во  всяком  случае,  могло  быть  и  хуже.  Он
искал  глазами  открытую  калитку,  незапертые  ворота,  но  не  бы¬
ло  ни  одной  щели.
 Они  не  стреляли  больше  и  бежали  молча  по  его  следам.  По¬
ворачивая  за  угол,  он  мельком  увидел  двоих  с  винтовками,  в
шинелях.  Он  удвоил  усилия  и  несся  вперед  на  своих  костылях
с  сумасшедшей,  как  ему  казалось,  скоростью.  «Убегу!»  —  ре¬
шил  он  вдруг,  и  сердце  запело  в  нем,  как  птица.
 Но  уже  бежали  ему  навстречу  еще  трое,  уже  видел  он  их
штыки  и  желтую  кожу  подсумков;  впереди,  хлопая  полами
шинели,  бежал  офицер  —  отчетливо  были  видны  на  нем  ремни
146

и  шашка,  которую  он  придерживал  рукой  на  отлете.  Тогда
Матвеев  бросил  сверток  бумаги  и  ведерко  —  оно  покатилось,
загремев,  —  кинулся  в  узкий  угол,  черневший  между  двумя
домами,  и  замер,  прижавшись  пылавшим  лицом  к  ледяным
камням.  Здесь  был  черный,  неподвижный  мрак,  и  впереди
проход  блестел,  как  серебряная  дверь.
 Крепкий  топот  сапог  приближался  с  обеих  сторон.  Сначала
добежали  те  двое,  которые  догоняли  его,  и,  брякая  винтовка¬
ми,  остановились  за  стеной,  не  показываясь.  Через  несколько
секунд  слева  подошли  остальные,  шли  уже  шагом,  шурша
шинелями  по  стене,  потому  что  бежать  ему  было  некуда.  Они
окликнули  тех  двоих.
 —  Хамидулин,  ты?  —  И  солдат  справа  ответил  что-то.
 —  Оружие  есть?
 Это  спрашивали  уже  у  Матвеева.
 —  Нет.
 Снова  раздались  торопливые  голоса,  шаги,  потом  в  проходе
показался  офицер  —  пожилой  усатый  человек  с  повязанной
щекой;  он  стоял,  держа  револьвер  вперед.
 —  Подними  руки  вверх.
 Матвеев  помолчал.  Они  хотели  взять  его  со  всеми  удобства¬
ми,  как  покупку  с  прилавка  —  по  крайней  мере,  этого  не  бу¬
дет.
 —  Иди  сюда,  я  с  тобой  что-то  сделаю,  —  ответил  он.
 Угроза  была  беззубая,  жалкая,  и  офицер  понял  это,  —  ору¬
жия  у  него  не  было,  иначе  он  отстреливался  бы.
 —  Вылазь  оттуда.
 —  Не  пойду!  —  глухо  отозвался  Матвеев.
 Офицер  вздохнул,  потом  спрятал  револьвер  в  кобуру  и  по¬
правил  повязку.  Много  раз  приходилось  это  слышать,  и  не  бы¬
ло  уже  ни  возбуждения,  ни  любопытства,  ни  дрожи  —  ничего.
Все  они  надеются  на  какой-то  последний,  безумный  шанс  и  —
смешно  —  не  понимают  того,  что  есть  закон,  точный  и  немой,
с  которым  нельзя  спорить,  как  нельзя  спорить  с  камнем.  Люди
проявляют  болезненный  интерес  к  своему  концу.  Конечно,  это¬
му,  загнанному  в  угол,  кажется,  будто  на  всей  земле  ему  пер¬
вому  приходится  умирать.
 —  Ну,  вылазь,  вылазь,  —  сказал  он  терпеливо.
 Матвеев  молчал.  Он  уперся  спиной  в  угол  и  выставил  кос¬
тыли  немного  вперед.  Это  давало  ему  устойчивость.  Тут  было
узко,  около  аршина  от  стены  до  стены;  слева  был  дом,  справа
широкий  каменный  амбар  аляповатой  постройки.  В  проходе,
впереди,  полукругом  стояли  солдаты,  держа  винтовки  на  ремне;
на  стволах  и  гранях  штыков  отражался  полосками  лунный
10*
 147

блеск.  Прямо  над  головой  Матвеева  было  окно,  закрытое  став¬
нем,  сквозь  щели  желтый  свет  ложился  тонкой  сеткой  на  щер¬
батую  стену  амбара.  Там,  за  окном,  кто-то  играл  на  рояле  гам¬
му  —  играл  упорно,  настойчиво,  точно  заколачивая  гвозди.
Гамма  ступеньками  взбиралась  вверх,  до  тончайших  нот,  и
снова  спускалась  к  рокочущим  басам.
 —  Выходи,  что  ли.  Возиться  тут  с  тобой!
 На  мгновение  у  него  мелькнула  мысль  выйти.  «Скорей  от¬
делаюсь»,  —  подумал  он.  Но  все  в  нем  запротестовало  против
этого  —  до  конца  так  до  конца,  —  и  он  остался  стоять.  На¬
ступило  молчание,  потом  свет  в  проходе  исчез.  Поставив  вин¬
товку  к  стене,  солдат  сделал  шаг  вперед,  чтобы  вытащить  его
наружу,  как  вытаскивают  под  нож  упирающегося  телка.  Он
приблизился,  шаря  по  стенам  руками,  когда  вдруг  его  остано¬
вил  короткий  удар  по  переносице.  Прежде  чем  он  успел  уди¬
виться,  новый  удар  между  горлом  и  челюстью,  отдавшийся  во
всем  теле,  запрокинул  ему  голову  назад  и  боком  бросил  на
снег,  как  вещь.
 Он  поднялся,  дрожа  от  неожиданности,  прислушиваясь  к
шуму  крови  в  ушах.  Он  не  понимал,  что  это  такое,  и  слепо
бросился  вперед,  чтобы  тяжестью  тела  подмять  его  под  жесто¬
кие  удары  казенных  сапог.  Дальше  этого  он  не  видел  ничего.
Перед  ним  был  калека,  человек  на  костылях,  лишенный  защи¬
ты,  —  и  он  смел  еще  отбиваться?  Солдат  размахнулся,  ударил
сплеча  и  попал  куда-то,  по  уху  или  по  груди,  —  раздался  глу¬
хой  звук.
 Но  ему  дорого  обошелся  этот  удар.  На  него  обрушился  целый
град  быстрых,  точных  ударов,  —  по  подбородку,  по  губам,  по
носу,  —  в  них  чувствовались  верный  глаз  и  тяжелая  рука.  Они
ошеломляли,  не  давали  опомниться  и  закрывали  человека  как
стеной.  Это  было  уже  искусство,  перед  которым  была  бессильна
его  неуклюжая  деревенская  возня  с  широкими  вялыми  разма-
хами  и  бесцельной  жестокостью.
 Он  кидался  и  снова  отлетал  назад,  отброшенный  этой  без¬
ошибочной  силой.  Потом  —  пауза  и  новый  удар,  опять  между
челюстью  и  горлом.  И,  наконец,  последний,  страшный,  усилен¬
ный  отчаянием  удар  в  живот,  нанесенный  мгновенным  разря¬
дом  всех  мускулов.  Он  проник  сквозь  шинель,  сквозь  ватную
телогрейку,  —  не  уберегло  и  мохнатое  японское  белье,  —  под¬
сек  колени  и  сломал  человека  пополам.  Для  него  это  оказалось
на  несколько  градусов  крепче,  чем  он  мог  вынести,  и  солдат
вылез  на  улицу,  уже  не  помня,  с  чего  все  началось.
 Несколько  наполненных  недоумением  минут  слышно  было,
как  бубнил  дурак  за  окном  свои  бессмысленные  гаммы,  подни¬
148

маясь  и  опускаясь  по  клавишам,  —  сначала  густое  рычащее
«до»,  потом  вверх,  вверх,  к  тонкой,  как  волос,  ноте.  Потом  в
угол  бросились,  толкаясь,  сразу  трое.  Они  спешили  ради  бес¬
корыстного  желания  поколотить  человека,  поколотить  так,
слегка,  не  до  крови,  —  скорее  игра,  чем  серьезное  избиение.
Но  с  первых  же  секунд  они  увидели,  что  человек  относится  к
этой  игре  горячо.  В  одно  мгновение  они  получили  свое  —  боль¬
ше  всего  по  лицу.  Он  рассыпал  удары  щедро,  полной  горстью,
показывая  свое  блестящее  мастерство,  и  держал  всех  троих  на
расстоянии  вытянутой  руки.
 Бывает,  что  совершается  изумительное,  невозможное.  Одна
великолепная  минута  встает  над  всем  и  горит  огнем,  но  потом
снова  наступает  обычный  порядок  вещей,  —  так  было  всегда
с  того  времени,  как  земля  начала  вертеться.  Он  бил  их  троих
всех  сразу,  —  он!  —  но  его  минута  уже  истекала.  Это  немыс¬
лимо,  чтобы  один  человек  на  костылях  мог  устоять  против
троих  хорошо  накормленных  мужчин.  Хрустнул  костыль,  и
кончилась  великолепная  матвеевская  минута.  Настало  его  вре¬
мя  лежать  на  земле,  а  над  ним  возились  трое  солдат,  обдирая
каблуками  стены  и  звеня  подсумками.
 —  Трое  вас  там  дураков,  —  сказал  офицер,  нетерпеливо
прислушиваясь.  —  Тащите  его  сюда.
 Это  было  легче  сказать,  чем  сделать.  Он  упирался,  вертелся,
как  бешеный,  и  не  давался  никак.  Его  можно  было  только
бить,  и  они  отводили  душу,  колотя  от  всего  сердца,  неторопли¬
во  и  старательно,  как  выбивают  из  матраца  пыль.  Наконец  они
выволокли  его  наружу  под  руки,  тяжело  дыша  и  встряхивая
на  каждом  шагу.
 Он  опять  увидел  ослепительную  торжествующую  луну  и  си¬
ний  снег.  Офицер,  опустив  глаза,  разглядывал  его  ногу.  Четвер¬
тый  солдат  стоял,  прислонившись  к  стене,  ожесточенно  плюясь;
его  лицо  в  лунном  свете  было  бледно,  как  неживое.  На  земле
валялись  брошенные  прокламации  и  вздрагивали  на  ветру,
точно  умирая.
 —  Можешь  идти?
 Они  здорово  отделали  его.  Что-то  случилось  с  левой  рукой,
наверное,  наступили  каблуком,  потому  что  пальцы  распухли  и
сгибались  с  трудом.  Но  особенно  досталось  голове.  Губы  были
разбиты,  и  текла  кровь,  на  затылке  глубоко  оцарапали  кожу.
Он  выплюнул  кровь  и  сказал:
 —  Без  костылей  не  могу.  А  один  костыль  сломан.
 Он  вдруг  почувствовал,  что  у  него  по  одеревеневшему  лицу
от  усталости  и  напряжения  текут  слезы,  и  сам  удивился  этому.
 —  Может,  его  здесь,  ваше  благородие?  —  спросили  сзади.
 149

Дыша  на  озябшие  пальцы,  офицер  кинул  сердитый  взгляд.
 —  Не  крути  мне  голову,  не  заскакивай.  Соберите  бумагу.
А  ты  —  что  там  с  тобой?  Достань  его  костыли.
 Когда  солдат,  державший  за  левую  руку,  нагнулся,  Матве¬
ев  обратился  к  самому  себе  с  единственной  мольбой.  Надо  бы¬
ло  только  на  несколько  секунд  удержать  равновесие.  Затаив
дыхание,  он  вырвал  вдруг  левую  руку  и,  резким  движением
всего  тела  повернувшись  на  каблуке,  хватил  другого  солдата
опухшим  кулаком.  От  силы  удара  его  самого  покачнуло  назад,
он  схватился  за  рукав  солдата,  и  они  упали  вместе.
 Это  была  его  последняя  драка,  и  он  старался,  как  только
мог.  Иногда  им  удавалось  прижать  его,  но  потом  снова  одним
движением  он  вдруг  вырывался  и  бил  что  было  мочи.  Време¬
ни  у  него  оставалось  немного,  и  он  спешил,  одновременно  на¬
нося  несколько  ударов.  Один  из  солдат  все  время  старался  уда¬
рить  его  в  пах,  —  подлый,  блатной  удар,  —  и  Матвеев,  излов¬
чившись,  с  огромным  удовольствием  хватил  его  ногой  в  грудь.
 Ему  удалось  высвободить  голову,  и  он  судорожно  вцепился
зубами  в  чью-то  руку.  Ни  на  минуту  он  не  обманывал  себя.
Арифметика  была  против  него,  еще  ни  одному  человеку  не  уда¬
лось  справиться  с  этой  проклятой  наукой.  Она  знает  только
свои  четыре  действия  и  не  слушает  ни  возражений,  ни  просьб.
 —  Ты  кусаться...  так  ты  кусаться...  —  услышал  он  преры¬
вающийся  голос.
 Отчаянным  усилием  он  сбросил  с  себя  вцепившегося  в  гор¬
ло  солдата,  и  тут  вдруг  небо  и  земля  лопнули  в  оглушительном
грохоте.  На  мгновение  кровь  остановилась  в  нем,  а  потом  мет¬
нулась  горячей  волной.  Луна  кривым  зигзагом  падала  с  неба,
и  снег  стал  горячим.  Близко,  около  самых  глаз,  он  увидел  чей-
то  сапог,  массивный  и  тяжелый,  как  утюг.
 Жизнь  уходила  из  тела  с  каждым  ударом  сердца,  на  снегу
расползалось  большое  вишневое  пятно,  но  он  был  слишком  здо¬
ров,  чтобы  умереть  сразу.  Машинально,  почти  не  сознавая,  что
он  делает,  Матвеев  повернулся  на  живот  и  медленно  подобрал
под  себя  колени.  Потом,  вершок  за  вершком,  напрягая  все  си¬
лы,  он  поднялся  на  руках  на  четвереньки  и  поднял  голову,  по¬
вернув  к  солдатам  побелевшее  лицо.  Надо  было  кончать  и  ухо¬
дить,  но  он  никак  не  мог  отделаться  от  этой  смешной  при¬
вычки.
 —  Здоровый...  дьявол,  —  донеслось  до  него.  —  Помучились
с  ним...
 Это  наполнило  его  безумной  гордостью.  Оно  немного  опоз¬
дало,  его  признание,  но  все-таки  пришло  наконец.  Теперь  он
получил  все,  что  ему  причиталось.  Снова  он  стоял  в  строю  и
150

смотрел  на  людей,  как  равный,  и  шел  вместе  со  всеми  напро¬
лом,  через  жизнь  и  смерть.  Клонясь  к  земле,  на  снег,  под  не*
выносимой  тяжестью,  роняя  силы,  он  улыбнулся  разбитыми  гу¬
бами.
 Вдруг  он  увидел  большую  тень.  Перед  ним,  один  в  пустом
городе,  стоял  его  конь,  с  белой  отметиной  на  лбу,  похожей  на
сердце,  и  смотрел  в  лицо  преданными  темными  глазами.  Чер¬
ным  серебром  отливала  грива,  точеные  ноги  стояли  твердо.
 —  Ты?..
 Он  поймал  повод,  вскочил  на  холодное  седло  и  полетел
прямо  по  длинной  лунной  дороге  —  догонять  своих.
 —  Ну...  я...  не  так  уж  плох,  —  прошептал  он,  точно  отве¬
чая  на  чей-то,  когда-то  заданный  вопрос.
 Это  было  его  последнее  тщеславие.
 1928

ГЛАВА  I
 Товарищи
 К  ночи  похолодало.  Небо  про¬
яснилось.  Высоко  в  чистом,  словно
протаявшем  кругу  холодно  светила
полная  луна;  на  земле  под  нею  в
голой  редкой  посадке  четко  обозна¬
чились  тени  деревьев.
 Изредка  над  передовой  всходи¬
ла  ракета,  вспугнутые  ею  тени
оживали,  сумятились,  звезды  на
небе  меркли.  Ракета  гасла,  черней
становилась  ночь,  озябший  часо¬
вой  вылезал  из  темноты  ровика
погреться  над  трубой  землянки.
Он  поворачивался  к  ней  и  лицом
и  задом,  приседал,  покряхтывая
от  удовольствия,  протягивал  над
дымом  руки,  и  автомат,  раскачи¬
ваясь  на  его  шее,  взблескивал
под  луной.
 Дверь  землянки  отворилась,
полоса  света  встала  по  стене
траншеи,  переломилась  на  бруст¬
вере.  В  шапке  на  лоб,  в  гим¬
настерке,  Горошко,  ординарец
командира  батареи,  вышел  наружу.
Он  только  что  готовил  у  печки,  и
на  свежем  воздухе  от  него  пахло
мясными  консервами.  Поморгал,
осваиваясь  с  темнотой,  поглядел
на  звезды,  окликнул  часового.  Тот
спрыгнул  в  траншею.  Увидя  про¬
тянутую  пачку  сигарет,  крепко  по¬
тер  занемевшие  руки.
 —  Давай  зубы  погрею.
 И,  выловив  ногтями  сигарету,
потянулся  прикуривать.  Он  про¬
мерз  в  шинели;  коренастому  Го¬
рошко  в  одной  гимнастерке  было
жарко,  от  его  выпуклой  груди  теп¬
ло  шло,  как  от  печи.
 155

—  Тебя  что,  над  трубой  коптили?  —  поинтересовался  Го-
рошко  снисходительно.
 —  Небось  прокоптишься.  —  Часовой  хитро  подмигнул  и  тут
же  испуганно  зачмокал  губами:  стала  гаснуть  сигарета.  Глаза
его,  следившие,  как  разгорается  уголек,  сбежались  к  переносице.
 За  передовой  с  разных  мест  вдруг  потянулись  вверх  светя¬
щиеся  нити  пуль,  и  скоро  в  воздухе  стало  слышно  негромкое  и
медленное  тарахтение  моторов:  возвращались  с  бомбежки  «ку¬
курузники».  Множество  самых  различных  анекдотов  ходило  о
них  на  фронте.  Рассказывали  в  шутку,  как  один  «кукурузник»,
спасаясь  от  «мессершмитта»,  стал  мухой  виться  вокруг  теле¬
графного  столба,  а  «мессершмитт»  при  своей  скорости  делал
километровые  петли.  Так  они  кружились,  пока  немец  не  рас¬
стрелял  все  патроны.  Тогда  «кукурузник»  оторвался  от  столба
и  полетел  дальше.
 Еще  говорили,  что  летчики  на  них  обходятся  без  карт.
Пролетая  над  деревней,  кричат  прямо  через  борт:  «Бабуся,  на
Ивановку  в  какую  сторону  лететь?»
 Но  по  ночам  «кукурузники»  тучами  поднимались  в  воздух
и  до  рассвета  волна  за  волной  бомбили  немецкий  передний
край.
 Часовой  и  Горошко,  подняв  лица,  некоторое  время  из  рови¬
ка  провожали  глазами  их  черные  двукрылые  силуэты,  медлен¬
но  ползущие  среди  звезд.
 —  С  вечера  третий  раз  возят.  Должно,  за  двенадцать  пере¬
валило,  —  сказал  часовой,  как  в  деревне  по  петухам,  определяя
время  по  самолетам.  —  А  ну  глянь,  сколько  на  твоих  намо¬
тано?
 Отставив  ногу,  ординарец  за  цепочку  потянул  из  кармана
огромные  немецкие  часы,  глянул  на  светящиеся  цифры:
 —  Еще  двадцать  минут  тебе  стоять.  Дрожи  сильней  —  не
замерзнешь.
 Часовой  добродушно  выругался,  повеселев,  полез  наверх.
А  Горошко  вдавил  окурок  в  мерзлую  глину  стены,  притоптал
посыпавшиеся  вниз  искры  и  головой  вперед  сунулся  в  землянку.
 Свет,  спертая  духота,  запах  вина  и  гул  множества  голосов
хлынули  ему  навстречу.  Табачный  дым,  пластом  висевший  под
бревнами  наката,  потянулся  на  волю  и  дрогнул,  отсеченный
дверью.
 Горошко  сел  рядом  с  задремавшим  в  тепле  телефонистом,
тот  испуганно  раскрыл  глаза  и  строго,  будто  не  спал,  начал
вызывать:
 —  «Линкор»!  «Линкор»!  Спишь?..
 Сквозь  дым  мигают  посреди  стола  немецкие  свечи  в  плош¬
156

ках.  Колеблющийся  огонь  их  на  лицах  офицеров.  Выпито  уже
порядочно,  и  говорят  все  враз,  перебивая  друг  друга  и  смеясь.
 По  рукам  ходит  толстая  стеклянная  кружка,  на  дне  ее
сквозь  вспыхивающее  искрами  венгерское  вино  посвечивает  ру¬
биновой  эмалью  и  золотом  орден  Отечественной  войны.  Его
«обмывают»,  чтоб  «не  заржавел».  Награжденный  капитан  Бели¬
ченко,  сдержанно  улыбаясь,  сидит  во  главе  стола.
 Среди  загорелых  лиц  товарищей,  обветренных  зимними  вет¬
рами,  его  смуглое  лицо  отличает  госпитальная  бледность,  какая
бывает  после  нескольких  операций,  потери  крови  и  долгого  ле¬
жания  в  духоте  палаты,  пропахшей  лекарствами.  Он  широко¬
костный,  плечи  прямые,  сильные,  но  чувствуется,  еще  не  все
мясо,  что  было,  наросло  на  них.  Сегодня  только  вернулся  он  из
госпиталя  в  полк,  а  гут,  оказывается,  орден  ждал  его.
 Прежде  можно  было  услышать,  как  пять  раз  подряд  пред¬
ставляли  человека  к  награде,  тот  уж,  грешным  делом,  и  дыроч¬
ку  в  новой  гимнастерке  провертел,  а  ордена  все  нет;  или  часть
неожиданно  перекинули  в  другую  армию,  или  будущий  ордено¬
носец,  не  дождавшись,  попал  в  госпиталь,  или  документы  зате¬
рялись  где-то  на  полдороге.  А  бывает,  штабной  писарь  не  со¬
чтет  заслугу  подходящей:  его,  писаря,  не  удивишь,  он  и  не  та¬
кие  награды  заполнял.
 Когда  в  сорок  первом  году  Беличенко  наградили  медалью
«За  отвагу»,  на  нее  ходили  смотреть,  и  всех  награжденных
в  полку  можно  было  пересчитать  по  пальцам.
 Но  сейчас  конец  войны,  сейчас  награждают  щедро  и  уж
трудно  встретить  офицера  не  орденоносца.  Иную  грудь  и  пуля
не  берет,  такой  на  ней  панцирь.  Но  все  же  награда  есть  награ¬
да,  и  каждый  человек  ей  рад.
 —  Вы  не  его  поздравляйте!  —  поднявшись  над  столом,
кричит  командир  взвода  управления  Богачев.  —  Вы  вот  кого  по¬
здравляйте.  —  Он  кружкой  указывает  на  санинструктора  Тоню
Уварову,  сидящую  рядом  с  Беличенко.  —  Вот  у  кого  сегодня
праздник!
 —  Праздник!  —  Тоня  зло  глянула  Богачеву  в  лицо.
 Молчаливо  улыбавшийся  Беличенко  прикрыл  ее  руку  на  сто¬
ле  своей  ладонью.
 Он  вернулся  в  полк,  когда  его  уже  не  ждали.  И  вообще,  это
было  случайностью,  что  вернулся:  по  ранению  его  хотели  ко¬
миссовать  и  отправить  в  резерв.
 ...Вот  ты  и  вернулся,  Сашко  Беличенко,  в  свой  полк.  Здесь
у  тебя  всё:  и  дом,  и  рубеж  твой,  и  товарищи.  Растроганный,
смотрел  он  в  их  веселые,  немного  пьяные  лица.
 Поблизости  от  него  сидит  новый  командир  огневого  взвода
157

Назаров,  мальчишка  совсем.  Он  прислан  в  батарею,  когда  Бе¬
личенко  был  в  госпитале.
 —  ...Такая,  понимаете,  досада,  —  жалуется  Назаров  своему
соседу,  пехотному  капитану.  —  Как  раз  наш  выпуск  и  еще
два  перед  ним  попали  под  приказ.  Если  бы  я  месяцев  на  во¬
семь  раньше  поступил,  так  я  бы  тоже  вышел  лейтенантом.  А  те¬
перь  вот  только  с  одной  звездочкой.  И  главное,  война  кон¬
чается.
 На  лице  его  такое  искреннее  огорчение,  что  трудно  не  по¬
сочувствовать.  И  сосед  сочувственно  улыбается,  а  в  то  же  вре¬
мя  следит  глазами  за  кружкой,  постепенно  приближающейся
к  нему.  Он  из  тех  умудренных  жизнью  спокойных  людей,  что
на  войне  далеко  вперед  не  загадывают,  за  столом  про  войну  и
про  бои  не  рассказывают  и  вообще  больше  слушают,  чем  гово¬
рят.  Он  изредка  встречается  с  Беличенко  глазами,  и  хотя  ви¬
дятся  они  сегодня  впервые,  хорошо  понимают  друг  друга.
 —  Сашко!  —  через  стол  кричит  Богачев.  —  Слыхал,  как  на
Втором  Белорусском  фронте  даванули  немцев?  За  четыре  дня
боев  —  сто  километров  по  фронту  и  сорок  в  глубину.  Дают  при¬
курить!  На  Первом  Белорусском  Варшава  взята.  Вон  где  глав¬
ный  удар  наносится.  А  мы  тут  засели  в  низине  у  Балатона,  и
победу  и  славу  просидим  здесь.
 Беличенко  только  улыбнулся  ему.  Что  бы  ни  ждало  впере¬
ди,  каким  бы  ни  был  завтрашний  день,  он  рад,  что  вернулся  и
этот  день  встретит  с  товарищами.
 Тем  временем  танкист  с  темным  при  свечах  лицом  не¬
громко  говорил  Богачеву:
 —  Воюем  с  тобой,  лейтенант,  а  кому-то  придется  все  это
по  истории  заучивать.  Когда,  спросят,  была  Будапештская  бит¬
ва?  Не  знаешь?  Садясь,  двойка!..  Я  в  школе  терпеть  не  мог  да¬
ты  заучивать,  вечно  за  них  двойки  хватал.
 Глаза  его  из-под  бровей  странно  блестят,  издали  —  как  буд¬
то  смеются.  Поболтав  вино  на  дне  кружки  —  орден  на  дне  за¬
звенел  о  стекло,  —  глядя  на  него,  танкист  сказал:
 —  Друга  у  меня  две  недели  назад  перерезало.  Башней.  Вот
так.  —  Он  поставил  кружку,  ребром  ладони  провел  поперек
груди.  —  Поднялся  он  пушку  зарядить,  а  тут  как  раз  снаряд.
Башню  как  сдуло.  Вот  с  тех  пор  на  самоходке  воюю.  А  то  уж
начал  бояться  под  броней  в  атаку  ходить.
 Богачев  глянул  на  его  коричневую  щеку,  на  рубцы,  стя¬
нувшие  глянцевитую  кожицу.  Танкист  перехватил  этот  взгляд,
и  губы  его  поежились  усмешкой.  Он  кивнул  головой  в  сторону
Беличенко  и  Тони:
 —  Жена?
 158

Богачев  пьяно  захохотал,  обнажая  крупные  зубы:
 —  Жена  не  жена,  а  зря,  парень,  подметки  собьешь.
 Танкист  оперся  спиной  о  стенку  землянки,  глядя  на  Тоню,
запел:
 Теплый  ветер  дует,  развезло  дороги,
 И  на  Южном  фронте  оттепель  опять,
 Тает  снег  в  Ростове,  тает  в  Таганроге,
 Эти  дни  когда-нибудь  мы  будем  вспоминать...
 Лицо  его  побледнело,  шея  напряглась.  И  разговоры  в  землян¬
ке  смолкли.  Нестройно,  постепенно  налаживаясь,  голоса  под¬
хватывали  песню.  Она  рассказывала  о  пережитом,  и  чувство
дружества  и  тепла  с  особенной  силой  возникло  между  людьми,
поющими  ее.
 Стали  воспоминанием  и  Ростов,  и  Таганрог,  и  оттепель  на
Южном  фронте,  и  друзья,  навеки  оставшиеся  там.  Станут  воспо¬
минанием  и  эти  дни.  И  когда-нибудь  те,  кто  останется  жить,
вспомнят  эту  землянку  под  венгерским  городом  Секешфехерва-
рсм  и  друзей,  что  пели  с  ними  вместе.
 Об  огнях-пожарищах,  о  друзьях-товарищах
 Где-нибудь,  когда-нибудь  мы  будем  говорить...
 В  жизни  младшего  лейтенанта  Назарова,  присланного  коман¬
диром  огневого  взвода  в  батарею  Беличенко,  еще  не  было  боев-
пожарищ.  Всего  три  недели  назад  он  выехал  из  училища.  Туда
на  его  имя  до  сих  пор  идут  письма  от  сестры  и  мамы.
 Перед  выпуском  знакомая  девушка,  Шура,  подарила  ему
к  гимнастерке  одиннадцать  золотых  пуговиц  —  большая  цен¬
ность  по  военному  времени.  Шура  сама  пришила  их,  сама  су¬
зила  на  машинке  просторную  в  плечах  гимнастерку.
 Назаров  в  это  время  сидел  рядом  в  казенной  нательной  ру¬
башке  с  клеймом  и  следил  сбоку  за  ее  руками.  Правда,  пугови¬
цы  оказались  с  гербами,  и  один  курсант  сказал,  что  они  мили¬
цейские,  но  все  ж  это  было  лучше,  чем  пришивать  простые  —
железные.  По  крайней  мере,  было  с  чем  явиться  в  полк.
 А  вот  сейчас,  в  землянке,  ему  почему-то  стыдно  и  этих  сво*
их  золотых  пуговиц,  к  ушитой  в  плечах  гимнастерки,  и  всего
себя,  такого  новенького,  только  что  выпущенного.
 «Конечно,  они  могут  так  петь,  —  думает  он,  заражаясь  чу¬
жим  волнением,  —  но  я  тоже  докажу  им...»
 Он  не  привык  к  вину  и  теперь,  выпив,  чувствует  себя  кем-
то  обиженным,  ему  грустно  и  хочется,  чтобы  случилось  что-то
особенное,  быть  может,  прорвались  бы  немцы  —  тогда  он  до¬
159

казал  бы  всем,  и  Беличенко,  и  Тоне  в  особенности,  что  он  до¬
стоин  их...
 Разошлись  за  полночь.  Прощаясь  с  пехотным  капитаном,  Бе¬
личенко  задержал  его  руку  в  своей  руке.  Если  с  рассветом
немцы  начнут  наступать,  первый  удар  им  обоим  принимать  на
себя.
 —  Ну,  будем  знакомы,  —  сказал  он  дружески.
 Тот  взглянул  на  него,  многоопытный,  спокойный  человек,  без
слов  понял.  И  они  пожали  друг  другу  руки.
 Тем  временем  Тоня,  поджидая  Беличенко,  стояла  в  тран¬
шее.  На  передовой  изредка  постреливали.  Винтовочный  выстрел,
как  по  воде,  гулко  раскатывался  в  морозном  воздухе.  А  когда
замирал,  становилось  пустынно  и  глухо.  Одна  стена  траншеи
была  в  тени,  другая  казалась  пыльно-серой,  почти  белой.  Тоня
смотрела  на  голые  деревца  посадки,  неширокой  полосой  уходив¬
шей  вдаль,  и  думала  о  матери.  Она  вспоминала  ее  такой,  какой
видела  в  последний  раз.
 ...  —  Стой!  Кто  идет?  —  раздался  оклик  часового.
 Тоня  вздрогнула.
 —  Как  же  это  я  тебе  за  километр  буду  кричать  пароль?  —
подойдя,  вразумительно  спрашивал  Беличенко.  —  Ты  подпу¬
сти,  чтоб  штыком  до  горла  достать,  и  —  «Стой!  Кто  идет?».
 Часовой  молчал.
 —  Недавно  призван?
 —  Третий  месяц  пошел.
 Тоня  вернулась  в  землянку.  Свечи  уже  погасли,  фитиль  од¬
ной  из  них  утонул  в  растопленном  стеарине,  и  догорающий  ого¬
нек  светился  синей  искрой.
 Наконец  вошел  Беличенко.
 —  Здравствуй,  Тонюшка,  —  сказал  он:  впервые  за  весь
день  они  остались  вдвоем.
 Она  подошла  к  нему,  с  силой  взяла  его  лицо  в  свои  руки
и,  нагнув,  всматривалась  тревожно.
 —  Ты  что?  —  ласково  удивился  он.
 Она  все  смотрела  на  него  молча.
 —  Так  вдруг  страшно  стало...  потерять  тебя...
 И,  зажмурясь,  крепко  прижалась  к  его  теплым,  горьким  от
табака  губам  своими  холодными  губами.
 А  Богачев  в  это  время,  сидя  перед  зеркалом,  взбивал  по¬
мазком  мыло  в  алюминиевой  чашечке.  Такая  у  Богачева  при¬
вычка  :  если  выпьет  крепко,  непременно  садится  бриться
с  одеколоном.  Подвернув  воротник  гимнастерки  внутрь,  он  дол-
 160

го  мылил  лицо.  Взял  опасную  бритву,  сощурясь,  осмотрел  лез¬
вие  на  огонь  свечи.  И  когда  брился,  рука  твердо  водила  брит¬
вой  по  щекам,  холодные  глаза  трезво  смотрели  в  зеркало.  Вдруг
усмехнулся.  Он  вспомнил,  как  сейчас  шел  по  траншее,  а  То¬
ня  стояла,  и  он  ничего  не  сказал  ей,  только  оглядел  насмешли¬
во,  пыхнул  папироской  и  прошел  мимо.  Это  он  правильно  сде¬
лал,  что  ничего  не  сказал.
 Вообще  в  жизни  девчата  любили  Богачева,  он  не  мог  оби¬
жаться.  Любили  за  его  легкий  характер,  за  то,  что  был  он
не  жаден  ни  на  чувства,  ни  на  деньги.  И  еще  потому  любили,
быть  может,  что  ни  одной  из  них  не  удалось  привязать  Богаче¬
ва  всерьез.  Он  относился  к  ним  снисходительно.  И  они  никогда
не  винили  его  ни  в  чем.  Между  собой  ссорились,  а  на  него
не  обижались.
 А  вот  с  Тоней  как-то  все  не  так  получалось.  Она  звала
его  «Петя  Богачев»,  «товарищ  лейтенант».  До  слез  смеялась,  ко¬
гда  он  начинал  рассказывать  про  фрицев:  «Ох,  бедная  будет
та,  кто  за  тебя  замуж  пойдет».  Богачев  однажды  к  слову
спросил:
 —  А  ты,  значит,  бедной  быть  не  желаешь?
 —  Не  хочу,  Петя,  еще  как  не  желаю!
 На  следующий  день  —  они  тогда  стояли  на  Донце,  и  пехо¬
та  долго  не  могла  взять  «языка»  —  Богачев,  никому  не  ска¬
зав  ни  слова,  спихнул  в  реку  бревно,  придерживаясь  за  него
рукой,  поплыл  под  водой  по  течению  вниз.  На  вторые  сутки
вернулся  босой,  мокрый  по  шею,  притащил  на  себе  чуть  приду¬
шенного  немца.  Три  дня  после  этого  пил  с  разведчиками,  из
землянки  неслись  песни,  и  даже  от  дыма  из  трубы  пахло  спир¬
том.  Проходя  мимо,  Тоня  видела:  поставив  хромовый  сапог  на
край  нар,  одной  рукой  картинно  опершись  о  колено,  Богачев
другой  дирижировал.  А  через  неделю,  ночью,  вместе  с  рассу¬
дительным  Горошко  притащил  Богачев  от  немцев  пулемет  и
патефон  с  пластинками.  И  еще  несколько  раз  по  ночам  лазил
он  к  немцам,  рисковал,  добывал  сведения,  приносил  оружие  и
документы  немецких  солдат,  без  шума  убитых  им.  Тоню  как
будто  не  замечал  совсем.
 Но  однажды  за  выпивкой  арттехник  дивизиона  по  дружбе
стал  шептать  ему  в  ухо:
 —  Ей  майора  нужно.  А  ты  звездочками  не  вышел.  Или  под¬
полковника  сразу,  —  но  произнес  это  раздельно:  «под  полков¬
ника»  —  и  захохотал,  намекая  на  известный  анекдот.  —  Ты
меня  слушай,  я  в  этих  делах  черта  съел...
 Богачев  слушал,  крепким  ногтем  большого  пальца  ковырял
доску  стола.  Глаз  не  подымал.  Вдруг  левой  рукой  взял  арт-
 11  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 161

техника  за  подбородок,  не  размахиьаясь,  коротко  ударил  в  ли¬
цо.  Того  отливали  водой.
 За  «языка»  получил  Богачев  орден,  а  с  Тоней  осталось  все
по-прежнему.  Прошло  время,  и  опять  он  развлекал  ее  веселыми
историями,  она  смеялась  до  слез,  и  даже  поверилось  Тоне,  что
теперь  они  стали  настоящими  друзьями.  Потом  друзей  стало
трое  —  батарею  принял  новый  комбат  капитан  Беличенко.  Бо¬
гачев  первый  по  Тониным  глазам,  совсем  не  таким,  какими  она
смотрела  на  него,  понял,  кто  из  троих  лишний.  Но  Беличенко
он  остался  другом.
 ...Богачев  кончил  бриться,  налил  полную  горсть  цветочного
одеколона  и,  отфыркиваясь,  стал  тереть  враз  покрасневшее  ли¬
цо,  шею  с  острым  кадыком.  Потом  поставил  носок  сапога  на
край  земляных  нар,  плюя  на  щетку,  начал  начищать  его  до
ясного  блеска.  А  начистив  и  полюбовавшись,  скинул  сапоги  и
лег  спать.
 Свет  печных  углей  на  потолке  землянки  становился  все  су¬
мрачней.  Печь  гасла.  Никто  не  подкладывал.
 Лежа  на  спине,  Беличенко  смотрел,  как  темнеют  бревна  на¬
ката,  курил  и  думал.  На  руке  его  ровно  дышала  Тоня,  он  через
гимнастерку  чувствовал  тепло  ее  дыхания.  Тоня  заснула  сра¬
зу  же,  а  он  не  мог  заснуть.  За  те  дни,  пока  он  добирался
к  фронту  на  полках  вагонов,  тело  его  настолько  привыкло
к  покачиванию  и  движению,  что,  едва  Беличенко  стал  задре¬
мывать,  земляные  нары  стронулись,  все  поплыло,  закачалось.
Он  тут  же  проснулся,  как  от  толчка,  и  вот  теперь,  лежа  на  спи¬
не,  курил.
 Через  каждые  десять  минут  доносился  глухо  слышный  под
землей  выстрел  дежурной  немецкой  батареи.  Долго  подвывал
снаряд,  и  еще  до  взрыва  Беличенко  ладонью  заслонял  Тонино
лицо:  с  наката  всякий  раз  сыпалось.  Стараясь  не  разбудить
ее,  он  осторожно  высвободил  руку,  встал.  При  мерклом  свете
углей  Тоня  глянула  на  него  влажными  от  сна,  лучистыми  гла¬
зами:
 —  Ты  куда?
 —  Спи.  Я  сейчас.  Спи!
 Беличенко  открыл  дверь.  Над  высотой  на  парашюте  медлен¬
но  плыла  осветительная  ракета.  Спрыгнувший  в  траншею  часо¬
вой  следил  за  ней,  запрокинув  голову.  Наконец  ракета  погасла,
только  искры  еще  падали  с  черного  неба,  и  сейчас  же  у  нем¬
цев  застучал  пулемет.  Очень  близко,  как  это  всегда  кажется
ночью.
 162

Беличенко  глубоко  вдохнул  ноздрями  морозный  воздух.  Ве¬
тер  дул  непонятно  откуда.  Он  то  исчезал,  то  вдруг  падал  сверху,
и  тогда  дым,  подымавшийся  над  землянкой  разведчиков,  садил¬
ся  на  трубу.  И  трудно  было  сообразить,  с  какой  стороны  доно¬
сятся  звуки.
 Часовой  тревожно  глянул  на  комбата:
 —  Слышите?
 За  немецкой  передовой,  молчавшей  потаенно,  возник  рокот
танковых  моторов  и  далекое  завывание  грузовиков.  При  новом
порыве  ветра  Беличенко  явственно  услышал  эти  звуки  у  нас
в  тылу.  Ему  даже  почудилось  осторожно  приближающееся  ляз¬
ганье  гусениц.  Он  подождал,  пока  ветер  подует  с  немецкой  сто¬
роны.  И  опять  услышал  танки.
 —  Наверное,  пластинку  заводят.  Грамзапись,  —  сказал  он
часовому.  —  А  вообще,  черт  его  знает,  могут  быть  и  танки.
 И,  прислушиваясь  к  ночи,  подумал:  «Может,  еще  ничего
и  не  будет?..»
 Он  хотел  верить  в  это,  но  и  сам  он,  и  часовой  —  оба  чувство¬
вали,  что  позади  немецких  окопов  происходит  что-то.
 Беличенко  еще  постоял,  послушал,  потом  пошел  к  развед¬
чикам.  Кроме  Вани  Горошко  и  недавно  сменившегося  часового,
здесь  уже  все  спали.  Горошко,  навалясь  грудью  на  стол,  допи¬
сывал  при  коптилке  третье  по  счету  письмо.  Перед  ним  стоял
немецкий  бритвенный  прибор,  слипшийся  на  сторону  мокрый  по¬
мазок  торчал  из  алюминиевого  стаканчика.  Это  недавно  брился
Богачев.
 Сейчас  он  спал,  босые  ступни  его  длинных  ног  с  завязками
кальсон  у  щиколоток  торчали  в  проходе  между  нарами,  у  две¬
ри  стояли  хромовые  сапоги  со  смятыми  портянками,  сунутыми
в  голенища.
 В  землянке  густо  пахло  босыми  ногами,  сапожной  мазью  и
цветочным  одеколоном.  А  у  двери  ужинал  среди  ночи  озяб¬
ший  часовой,  сменившийся  с  поста.  Держа  котелок  в  коленях  и
горбясь  над  ним,  он  громко  глотал,  скреб  алюминиевой  ложкой
по  дну.  Он  покосился  на  комбата  и  продолжал  есть.
 —  А  ну,  разбуди  Ратнера!  —  приказал  Беличенко  ординар¬
цу.  Горошко,  стоя,  засовывал  в  туго  набитый  карман  гимнастер¬
ки  письма,  сложенные  треугольником.  Недописанное  осталось
на  столе.
 «Здравствуйте,  Клава!  —  прочел  Беличенко.  —  Письмо  Ва¬
ше,  пущенное  третьего  числа,  я  получил.  Клава!  В  настоящее
время  я  нахожусь  в  Действующей  армии,  или,  вернее  сказать,
в  рядах  Вооруженных  Сил.  Клава!..»
11*
 163

Беличенко  веселыми  глазами  покосился  па  ординарца.
 Среди  одинаково  укрытых  шинелями  тел  Горошко  тормошил
чье-то  плечо:
 —  Сержант!  Сержант!
 А  сам  оглядывался:  его  смущало,  что  комбат  читает  письмо.
Но  Беличенко  с  интересом  продолжал  читать,  перескочив  через
несколько  строк:
 «А  во-вторых,  так  как  годы  мои  еще  полностью  не  ушли,  то
интересует  меня,  чтоб  найти  в  жизни  хорошего  друга...»
 Эту  фразу  комбат  уже  встречал  в  Горошкиных  письмах:
б  свои  девятнадцать  лет  Ваня  отличался  постоянством.  Он  пе¬
реписывался  сразу  со  множеством  девушек,  причем  позна¬
комился  с  ними  по  почте  и  ни  одной  ни  разу  в  глаза
не  видел.
 Заканчивалось  письмо,  как  и  все  Горошкины  письма,  бодро:
 «Все  мы,  здесь  сидящие  разведчики,  шлем  Вам  свой  гвар¬
дейский  артпривет!»
 Беличенко  усмехнулся.
 —  Это  какой  же  такой  гвардейский  артпривет?  —  спросил
он  нарочно  громко.
 Ваня  разумно  промолчал,  будто  не  слышал.  Он  стыдился  при¬
знаться  девушкам  в  письмах,  что  полк  их  не  гвардейский  —
просто  обыкновенный  полк.  «Сидящих  разведчиков»  Беличенко
тоже  не  обнаружил.  Разве  что  сменившийся  часовой,  но  и  тот,
наевшись,  уже  свертывал  цигарку  на  сон  грядущий.
 Вдруг  тело,  которое  тормошил  Горошко,  поднялось  под  ши¬
нелью  на  четвереньки  и  первым  делом  начало  искать  рукавицы
в  соломе.  Командир  отделения  разведчиков  Ратнер  сел  на  краю
нар,  сонно  дыша  и  зевая,  глянул  на  Беличенко  мутными  еще
глазами.  Натянув  шинель,  он  вышел  вслед  за  комбатом.
 Зимний  вьюжный  ветер  свистел  в  голой  посадке,  с  брустве¬
ра  мело  снежком.  Ратнер,  теплый  после  сна,  зябко  запахнул¬
ся,  зевнул  и  стал  закуривать.  Зажигалка  осветила  его  накло¬
ненное  сосредоточенное  лицо  со  втянутыми  щеками.
 —  Вот  что,  —  сказал  Беличенко,  —  на  пост  сегодня  нович¬
ков  не  ставь.  И  чтоб  разведчики  глядели  лучше.  Особенна
к  утру.
 Ратнер  быстро  глянул  на  комбата.  Сон  с  него  как  рукой
сняло.
 —  Так  думаю,  что  к  утру  немцы  зашевелятся,  —  сказал
Беличенко.  И,  вспомнив  письма,  которые  Ваня  запихивал  в  кар¬
ман,  подумал,  что,  очень  может  быть,  завтра  их  уже  не  придется
отправить.
 164

Они  постояли  еще,  слушая  тишину  и  зимний,  бесприютный
свист  ветра.  Но  теперь  уже  тишина  казалась  Ратнеру  тревожной.
 ГЛАВА  II
 Пушки  стреляют  на  рассвете
 Под  утро  Беличенко  еще  раз  вышел  из  блиндажа.  Морозец
за  ночь  окреп,  так  что  прихватывало  ноздри.  В  траншее,  в  за¬
тишке,  притопывал  промерзший  часовой,  постукивал  перчаткой
по  стволу  автомата,  отогревая  пальцы.  Ветер  вольно  гулял  на¬
верху  и,  как  только  Беличенко  вылез  на  бруствер,  плотно  при¬
жал  к  его  спине  накинутую  шинель,  обнял  рукавами,  подхватил
полы  —  вмиг  выдул  все  тепло,  запасенное  в  блиндаже.
 Небо  уже  замутнелось,  на  востоке  проглядывал  зябкий  рас¬
свет,  но  на  западе  еще  держалась  ночь.  Было  тихо,  диковато,
пусто.  В  этот  час  всегда  так  на  передовой,  и  часовых  на  морозе
клонит  в  сон.
 Беличенко  по  привычке  глянул  в  ту  сторону,  где  у  немцев
была  сосредоточена  артиллерия.  Но  там  тоже  было  тихо.  «А  мо¬
жет  быть,  зря  я  опасаюсь?  Только  людей  и  себя  переполо¬
шил»,  —  подумал  Беличенко  с  тем  большей  легкостью,  что  ему
хотелось  верить  в  это.  Он  потянулся,  зевнул,  намереваясь  идти
досыпать,  что  не  доспал,  и  тут  сквозь  сомкнутые  веки  увидел
блеснувший  короткий  свет.  Когда  он  оглянулся,  по  всему  окру-
жию  горизонта  сверкали  немые  зарницы  вспышек.  И  ухо  ловило
уже  приближающийся  знакомый  вой.  Мгновение  Беличенко  при¬
слушивался,  потом  спрыгнул  в  траншею.
 —  Подъем!  По  ще-елям!
 В  блиндаже  Тоня  искала  санитарную  сумку.  Сумка  висела
на  колышке,  вбитом  в  стену,  а  она  щупала  ее  в  соломе  на  нарах.
 Обрушились  первые  разрывы.  В  темноте  запахло  пылью,
пыль  заскрипела  на  зубах.
 Когда  Беличенко  и  Тоня  выскочили  из  блиндажа,  по  тран¬
шее  бежали  разведчики,  мелькая  мимо  них.  Откуда-то  сверху,
осыпав  бруствер,  свалился  запыхавшийся  Богачев.  Нагнулся,
подтянул  одно  за  другим  голенища  хромовых  сапог  на  своих
длинных  ногах.
 —  Все  ясно:  как  на  ночь  сапоги  сниму,  утром  немец  насту¬
пает!  Примета  верная!
 И  заорал  поверх  голов:
 —  Ратнер!  Стереотрубу  сними!
 Ратнер  с  напряженным  лицом  пробежал  мимо.  В  момент  все
165

будто  вымерло  на  НП.  Еще  не  отдышавшийся  Богачев,  сидя
в  щели  на  корточках,  затяжка  за  затяжкой  докуривал  цигар¬
ку.  Ваня  Горошко,  обняв  колени,  сжался.  При  каждом  взрыве
веки  его  вздрагивали.
 Снаряды  теперь  ложились  близко:  перелет  —  недолет.
 —  Нащупал,  сволочь!  —  сказал  Богачев,  рукой  разогнав  дым
над  головой,  и  глянул  на  телефон,  по  которому  Беличенко  пе¬
редавал  команды  на  батарею,  как  будто  немцы  могли  обнару¬
жить  этот  телефон.  Беличенко  взял  из  его  руки  цигарку  и  стал
докуривать,  припекая  губы.  Он  нервничал.  Он  всякий  раз  нерв¬
ничал,  если  в  бою  Тоня  была  рядом.  В  такие  моменты  его  все
раздражало.  И  особенно  его  сейчас  раздражали  голоса  в  сосед¬
ней  щели.  Туда  спрыгнули  переждать  обстрел  два  пехотных  ра¬
диста.  И  чем  дальше,  тем  трудней  им  было  вылезти  наружу.
Земля  спасительно  притягивала  их,  самым  надежным  местом
на  свете  была  для  них  сейчас  эта  щель.
 Но  один  из  них  был  рядовой,  а  другой  —  сержант,  он  от¬
вечал  перед  начальством.
 —  Я  тебе  говорю,  иди!  —  приказывал  сержант  без  особой
уверенности.
 —  Куда  я  пойду?  —  уныло  сопротивлялся  радист.  —  Куда
я  пойду?
 Он  твердил  это  с  упорством  человека,  который  хочет  жить
и,  кроме  этого,  ничего  знать  не  хочет.
 —  А  я  тебе  говорю,  иди!  —  ожесточался  сержант.  —
Командир  батальона  рацию  ждет,  приказание  выполнять  не
хочешь?
 «Сейчас  погоню  сержанта»,  —  с  холодным  бешенством  по¬
думал  Беличенко.
 И  тут  каждый  услышал  не  громкий,  но  сразу  оттеснивший
все  другие  звуки  снижающийся  вой.  Этот  снаряд  помирил  всех.
Радисты,  как  братья  родные,  голова  к  голове  сжались  в  своей
щели.  Беличенко  пригнул  Тоню  к  своим  коленям,  закрыл  ее  со¬
бой.  И  каждый  почувствовал,  что  от  падающего  сверху  у  него
сейчас  одна  защита  —  собственная  спина.
 Окоп  качнуло,  земля  как  будто  сдвинулась,  и  все  затряс¬
лось  в  дыму  и  грохоте.
 С  наблюдательного  пункта  командира  полка,  с  других  на¬
блюдательных  пунктов,  которые  не  нащупала  немецкая  артил¬
лерия,  было  видно,  как  высота  покрылась  распухавшими  на
глазах  хлопьями  разрывов,  дым  смешался  с  рыжей  пылью,  вы¬
соко  поднявшейся  к  небу.  И  на  других  наблюдательных  пунк¬
тах  подумали:  «Накрыло  Беличенко...»  Молча  глядя  в  свои
стереотрубы  и  бинокли,  как  над  высотой  в  пыли  и  дыму  все
166

вспыхивает  коротко,  они  понимали,  что  должны  чувствовать
на  высоте  под  таким  огнем.
 Когда  разрывы  смолкли,  в  ушах  у  каждого  еще  стоял  гро¬
хот  и  земля  рушилась  сверху.  Тоня  поднялась  —  песок  ссыпал¬
ся  со  спины,  с  воротника  шинели.  Близко  от  себя  Беличенко
увидел  ее  лицо,  бледные,  под  цвет  лица,  губы  и  несмело  улы¬
бавшиеся  ему  глаза,  из  которых  еще  не  ушел  страх.
 —  С  тобой  я  смелая,  —  сказала  она.  —  С  тобой  я  ничего
не  боюсь.
 Ветер  отнес  дым,  и  стало  светло.  Но  никто  за  артподготоВ’
кой  не  видел  рассвета  и  как-то  даже  не  вспомнил  теперь  об
этом.
 Беличенко  рукой  поискал  в  земле  засыпанный  телефон.
Трубка  была  разбита.  Он  все  же  подул  в  нее  —  телефон  не  ра¬
ботал.
 —  Ставь  стереотрубу!  —  приказал  он  Богачеву.
 Тот,  сощурясь,  глядел  в  сторону  немецкой  передовой,  круп¬
ные  ноздри  его  хрящеватого  носа  жадно  хватали  воздух.
 Перчаткой  постегал  себя  по  плечам,  сбивая  пыль,  и  разма¬
шисто  зашагал  по  траншее.
 В  соседней  щели  послышались  голоса.
 —  Дай  перевяжу,  —  сказал  сержант  и  осторожно  поинтере¬
совался:  —  А  рация  цела?
 —  Навылет  пробило.  Вот  он  мне  сюда,  осколок,  в  плечо  во¬
шел,  а  она  за  спиной  была.
 Проходя  по  траншее,  Беличенко  увидел  обоих  радистов.  Мо¬
лодые  ребята  с  тонкими  шеями,  они  сидели  на  земле.  Радист  —
голый  до  пояса,  тело  по-зимнему  белое,  раненое  плечо,  сразу
похудевшее,  жалко  вздернуто.  Тоня  перевязывала  его,  и  он  весь
сжимался  от  боли.
 Сержант  зализал  цигарку,  дал  радисту  в  рот,  поднес  при¬
курить.  Тот  на  правах  потерпевшего  принимал  ухаживания.
 —  Теперь  ты  в  госпиталь  поедешь,  —  сказал  сержант  и
вздохнул.  —  Месяца  небось  на  три...  Войну  уже  не  захватишь...
 Но,  увидев  Беличенко,  незнакомого  капитана,  оробел  и  сде¬
лал  движение  встать.  Тоня  тоже  повернула  голову,  встретилась
глазами  с  Беличенко  и  улыбнулась  ему.
 В  холодном  свете  утра  далеко  было  видно  снежное  поле  и
черные  круги  разрывов  на  нем.  По  полю  от  передовой  волокся
дым.  И  от  передовой  же  полз  раненый,  приподнимался  на  ру¬
ках,  что-то  кричал  и  падал.  И  снова  полз,  слепо  тычась  в  сто¬
роны.  Другой  раненый,  в  распахнутой  шинели,  медленно  шел,
167

опираясь  на  винтовку.  Его  несколько  раз  закрывало  разрывом,
но  он  вновь  появлялся  сквозь  дым,  все  так  же  медленно  пере¬
ставляя  ноги.
 Артподготовка  продолжалась,  и  «хейнкели»,  гуськом  захо¬
дившие  на  бомбежку,  теперь  посыпались  из-за  облаков,  пикируя
на  передовую.  От  них  плашмя  отрывались  черные  палочки;  уве¬
личиваясь  и  воя,  они  неслись  вниз.  На  НП  вдруг  все  затряс¬
лось,  задрожало,  с  брустверов  потек  песок.  И  сейчас  же  над
высотой  черными  тенями  скользнули  наши  штурмовики  и  скры¬
лись  в  дыму.
 Еще  не  отбомбили  самолеты,  когда  Ратнер,  наблюдав¬
ший  в  бинокль,  обернулся  со  странным,  будто  повеселевшим
лицом:
 —  Танки!
 В  стереотрубу  Беличенко  было  видно,  как  они  по  одному  по¬
являются  из-за  гребня.  Стали  смолкать  разрывы.  Теперь  яв¬
ственно  была  слышна  трескотня  пулеметов  и  автоматов:  нача¬
лась  атака.  Только  раненый  все  так  же  ковылял,  опираясь  на
винтовку.  Ударила  мина  вдогон.  Одна-единственная.  Когда  вет¬
ром  отнесло  летучий  дымок,  человека  не  было:  на  снегу  серым
пятном  распласталась  шинель.
 Не  отрываясь  от  стереотрубы,  Беличенко  достал  папиросу,
крепко  закусил  зубами.
 Опять  низко  над  головой  прошли  наши  штурмовики.  Они
теперь  возвращались  и  шли  на  большой  скорости,  не  строем,
прижимаясь  к  земле.  Их  стало  меньше,  а  у  последнего  тя¬
нулся  за  хвостом  черный  шлейф  дыма.
 Беличенко  подал  команду.  Телефонист  повторял  с  той  же
интонацией,  с  теми  же  движениями  губ.
 Впереди  НП  стояли  в  укрытии  три  наши  самоходки,  те  са¬
мые,  откуда  вечером  приходил  лейтенант-танкист  с  обожженной
щекой.  До  артподготовки  здесь  была  посадка,  она  маскирова¬
ла,  но  сейчас  деревья  были  вырублены  осколками,  и  среди  пней
самоходные  пушки  стояли  теперь  на  оголенном  месте.
 У  самоходок  спереди  —  подушка  лобовой  брони,  сзади  и
сверху  они  прикрыты  брезентом.  Они  хороши  в  наступлении,
когда  устремляются  в  прорыв.  Сейчас  против  них  были  тяже¬
лые  немецкие  танки.  Они  медленно  шли,  и  воздух  между  ними
и  передовой  будто  сжимался.
 Средняя  самоходка  зашевелилась  вдруг,  попятилась  из
укрытия  —  пушка  ее  едва  не  чертила  по  земле.  Постояв  так,  она
сползла  обратно  в  окоп  и  сразу  открыла  огонь  по  танкам.  Она
словно  торопилась  расстрелять  снаряды.
 Танки  стали.  Длинные  их  стволы,  утолщенные  на  концах,
168

повернулись  все  в  одну  сторону.  Их  было  шестнадцать,  и  они
не  торопились.
 —  Огонь!  —  крикнул  Беличенко.
 Высоко  над  головами  прошелестели  в  воздухе  снаряды,  и
позади  немецких  танков  возникли  на  снегу  два  разрыва.  Бели¬
ченко  убавил  прицел.  Третий  снаряд  потревожил  танки.  Они
расползлись  дальше  друг  от  друга,  продолжая  стрелять.  Теперь
уже  и  остальные  самоходки  отвечали  им,  а  откуда-то  справа
оглушительно  хлопала  дивизионная  пушка.  Постепенно  втяги¬
валась  вся  артиллерия,  и  тяжелая  и  легкая;  трудно  стало  раз¬
личать  свои  разрывы.  Но  танки,  не  отвлекаясь,  продолжали
прицельно,  сосредоточенно  расстреливать  самоходку.  Сначала
беззвучно  взметнулся  огонь  над  ней,  потом  внутри  стали  рвать¬
ся  снаряды:  те,  что  она  не  успела  выпустить.  А  когда  взрывы
прекратились,  над  башней  сомкнулось  спокойное  пламя.
 —  Никто  не  выскочил,  —  сказал  Богачев  хрипло.  —  И  на
черта  он  мне  вчера  про  себя  рассказывал?  Обнял  вот  так  и  рас¬
сказывает,  и  рассказывает...  Про  друга  своего  вспомнил,  какого
башней  перерезало.  Кто  знает,  в  какой  он  самоходке  был?  А?..
 Ему  не  ответили.  У  всех  в  глазах  был  отблеск  пламени,  в  ко¬
тором  горели  сейчас  люди.
 Беличенко  сидел  сутулясь  перед  стереотрубой,  вел  заградитель¬
ный  огонь;  рот  жестко  сжат,  каждая  складка  на  лице  отвердела.
Танки  то  скрывались  в  лощине,  то  вновь  появлялись  на  гребне;
от  этого  казалось,  что  их  больше.  Два  из  них  уже  горели,  осталь¬
ные  как  будто  не  пытались  пробиться.  И  атака  пехоты,  по  всей
видимости,  тоже  захлебнулась.  Но  справа  и  слева,  на  участках  со¬
седних  дивизий,  шел  сильный  бой.  Земля  передавала  непрерыв¬
ное  глухое  дрожание,  иногда  все  сотрясалось,  и  слышно  было,
как  там  завывают  самолеты.
 К  полудню  пошел  снег.  Серое  пятно  —  распластанная  шинель
постепенно  белела,  сливалась  с  окружающим,  и  вскоре  ее  уже  не¬
возможно  было  разглядеть.  Снег  вначале  был  мелкий,  потом  по¬
валил  крупней.  Потеплело.  Опустилось  небо,  белая  даль  придви¬
нулась,  мир  стал  тесней,  и  танки  теперь  неясно  маячили  на  греб¬
не  лощины.  Казалось,  уже  вечереет,  а  не  было  еще  и  трех  часов.
И  каждым  в  этом  тесном  мирке  овладело  чувство  оторванности.
А  справа  и  слева  бой  не  утихал,  и  по  звукам  стрельбы  можно
было  определить,  что  немцы  там  продвигаются.
 И  вдруг  с  соседней  высоты,  которую  обороняла  пехота,  разда¬
лись  разрывы  мин  и  испуганная  трескотня  автоматов.
 Теперь  все  на  НП  смотрели  в  ту  сторону.
 —  Если  пехоту  выбьют  оттуда,  —  сказал  Беличенко,  —  нам
здесь  не  усидеть.
 169

Богачев  не  ответил.  Он  знал,  что  идти  туда,  кроме  него,  неко¬
му,  но  идти  не  хотелось.  После  вчерашнего  у  него  было  мутно  на
душе.  Он  перепил  вчера,  и,  как  всегда,  утром  казалось,  что  гово¬
рил  много  ненужного,  стыдного.  Особенно  же  стыдно  было  вспо¬
минать,  как  он,  третьим  лишним  при  Беличенко  и  Тоне,  кричал
через  стол:  «Вот  у  кого  праздник!»  —  и  Тоня  при  всех  обрезала
его.  Он  сейчас  злился  на  них  и  на  себя  и  не  мог  смотреть  им
в  глаза.
 На  высоте  в  снежной  метели  возникли  люди.  Они  сбегали
вниз.
 Некоторое  время  Богачев  вглядывался,  вытянув  шею,  и  вдруг
сразу  решился.
 —  Возьму  с  собой  Ратнера,  —  быстро  сказал  он  Беличенко.  —
И  разведчиков.  Троих.
 Они  ушли  по  траншее  друг  за  другом,  у  каждого  на  плече
дулом  книзу  висел  немецкий  автомат.  Они  были  одинаковы  со
спины.  У  последнего  разведчика  ремень  автомата  зацепился  за
срезанный  лопатой  корень,  торчавший  из  земли.  Торопясь,  он  от¬
цепил  его,  потом  бегом  догнал  остальных.
 На  повороте  траншеи  им  встретилась  Тоня.
 —  Куда  вы?  —  спросила  она,  прижимаясь  к  стене,  чтобы
дать  им  дорогу.
 —  Идем  с  нами,  Тоня,  —  позвал  Ратнер.
 А  разведчик,  шедший  последним,  на  ходу  обнял  ее,  получил
по  руке  и  громко  захохотал,  довольный.
 Вскоре  все  увидели,  как  они,  рассыпавшись,  мелькая  между
уцелевшими  деревьями,  бегут  по  посадке.  Крайним  слева  огром¬
ными  прыжками  бежал  Богачев.  В  руках  его  —  ручной  пулемет
с  плоским  круглым  диском,  незакрепленные  подсошки  качались
на  бегу.  Рядом  приземистый  Ратнер  мел  по  снегу  полами  шинели.
 Они  скрылись  в  овраге,  потом  появились  на  другой  стороне,
все  пятеро,  уменьшенные  расстоянием.  Навстречу  им  катились
с  высоты  пехотинцы,  оборачиваясь  и  отстреливаясь.  Все  сшиб¬
лись,  смешались  —  сквозь  падающий  снег  невозможно  было  раз¬
глядеть,  что  сейчас  там  происходит,
 ГЛАВА  III
 Первый  бой
 —  Лейтенант!  Товарищ  лейтенант!..
 Кто-то  тянул  Назарова  за  ногу.  Он  откинул  с  лица  шинель,
сел,  озираясь.  Наверху  стреляли.  Разрывы  глухо  отдавались  под
170

землей,  и  трудно  было  сообразить,  далеко  ли  рвутся  сна¬
ряды.
 Около  Назарова  ползал  на  коленях  солдат,  искал  в  темноте
шапку  и  ругался  шепотом.  При  огне  люди  одевались  поспешно
и  молча,  и  землянка  была  полна  шевелящихся  теней,  множе¬
ство  черных  рук  махало  по  стенам.
 —  Вот  ваши  сапоги,  товарищ  лейтенант,  —  сказал  тот  же
голос  и  тише  добавил:  —  Немец  наступает.
 Назаров  вдруг  почувствовал,  как  сердце  заколотилось  под  са¬
мым  горлом,  лицо  вспотело.  Срывающимися  мокрыми  пальцами
натягивал  он  сапоги,  они  скрипели,  не  лезли  на  влажную  пор¬
тянку.
 —  «Лира»!  «Лира»!  —  взывал  в  углу  телефонист.  —  Почему
не  отвечаешь?  «Лира»,  это  —  «Коленкор»!  «Лира»!  «Лира»!..
 Разрывы  над  головой,  шевелящиеся  при  огне  люди  и  тени,
оторванный  от  всего  мира  голос  телефониста  под  землей,  и  то,
что  сам  он  в  такой  момент  был  без  сапог,  и  ночь  кругом  —  все
это  слилось  для  Назарова  в  страшное  слово  «немцы».
 Он  выскочил  из  землянки,  расстегивая  кобуру  пистолета,  со¬
вершенно  забыв,  что  еще  не  успел  получить  оружия  и  кобура  по-
прежнему  для  виду  набита  тряпками.
 Снаружи  было  морозно,  ветрено.  Деревья  шумели.  Обстрел
здесь  не  казался  таким  близким,  даже  разрывов  не  было  видно.
Глухой  слитный  гул  шел  от  передовой,  воздух  в  ушах  дрожал,  и
снег  осыпался  с  веток.  Это  был  тот  самый  момент,  когда  немцы
обрушили  огонь  на  наблюдательный  пункт  Беличенко.
 Прислушиваясь  к  артподготовке,  батарейцы  быстро,  без  суеты
снимали  чехлы  с  пушек.  Распоряжался  старший  сержант  Бородин,
исполнявший  до  Назарова  должность  командира  взвода.  Суту¬
лый  от  большого  роста,  с  широко  поставленными,  косившими
в  стороны  глазами,  Бородин  в  прошлой,  мирной  жизни  был  пред¬
седателем  колхоза.  Привычки  мирной  жизни  были  неистребимы
в  нем.  Он  и  приказания  отдавал  не  командным  громким  голосом,
а  по-домашнему.
 Назаров  оглядел  себя,  расправил  складки  под  ремнем  и,  вско¬
чив  на  бруствер,  приставил  к  глазам  бинокль.  От  нервного  воз¬
буждения,  от  того,  что  он  так  сразу  выскочил  из  тепла,  Назарова
била  дрожь  на  утреннем  холоде.  Он  боялся,  что  солдаты  увидят,
поймут  неправильно,  и  ходил  перед  орудиями,  держась  прямо,
строго,  высоко  подымая  плечи  с  погонами.  А  на  душе  было
тревожно.
 Назаров  ехал  из  училища  с  мечтой  стать  командиром  взвода
управления.  Во  взводе  управления  —  разведчики,  он  много  читал
о  разведчиках  и  хотел  в  разведку.  Его  назначили  командовать
171

огневым  взводом.  Здесь,  правда,  не  было  разведчиков,  но  Назаро¬
ву  нравилось  это  название  —  «огневой  взвод».  Он  с  удовольстви¬
ем  повторял  про  себя:  «огневой»,  «огневики»,  «командир  огнево¬
го  взвода».  И  видел  себя  рядом  с  пушками,  в  расстегнутой  шине¬
ли,  всего  в  отблесках  пламени.  Но  вот  он  командир  огневого
взвода,  и  сейчас  начнется  бой,  а  на  душе  у  него  растерянность.
Страшился  Назаров  не  самого  боя,  а  что  в  этом  бою  вдруг  он  ока¬
жется  трусом  и  все  это  увидят  и  поймут.  «Пусть  лучше  убьет
сразу!»  —  подумал  он  горячо.
 Между  тем  в  поле  постепенно  светлело,  и  на  опушке,  где  сто¬
яли  орудия,  деревья  выступили  из  темноты.  Огневые  позиции  ба¬
тареи  располагались  километрах  в  двух  позади  наблюдательного
пункта.  Отсюда  не  было  видно  передовой  и  всего,  что  там  происхо¬
дит,  только  отдаленный  гул  разрывов  доносился  сюда,  и  по  нему
можно  было  определить,  какой  силы  идет  артподготовка.  Нако¬
нец  восстановили  связь,  телефонист  быстрым  шепотом  передавал
разговоры,  какие  велись  по  линии.  Скажет  две-три  фразы  и  долго
слушает,  а  солдаты,  столпившись  вокруг  него,  терпеливо  ждут.
При  мутном,  свинцовом  свете  утра  лица  их  казались  бледными,
с  резкими  тенями,  а  иней  на  стволах  орудий  —  серым.
 Назаров  не  знал,  удобно  ли  ему  тоже  остановиться  и  послу¬
шать,  и  потому,  проходя,  всякий  раз  бросал  на  телефониста  стро¬
гий  взгляд.
 Время  шло.  Старшина  батареи  Пономарев,  стоявший  с  кухней
и  со  всем  хозяйством  неподалеку  в  овраге,  прислал  сказать,  что¬
бы  отправляли  людей  за  завтраком.  С  тем  высоким,  что  было
у  него  сейчас  на  душе,  Назарову  показались  странными  разгово¬
ры  о  завтраке.
 Тем  временем  Бородин  уже  распоряжался:
 —  Ряпушкин,  Козлов,  собирайтесь.  Кто  от  твоего  орудия,  Фе¬
дотов?  Давай  посылай.
 И  солдаты,  заметно  оживившись,  доставали  котелки,  терли
их  снегом.  Подай  сейчас  Назаров  команду:  «Отставить!»  —  они
бы  не  поняли,  решили  бы,  что  лейтенант  просто  нервничает.
 Для  командира  взвода  завтрак  принес  Ряпушкин,  маленький
услужливый  солдат.  Он  исполнял  должность  ординарца  при  всех
прежних  командирах  взводов  и  по  привычке,  просто  потому,  что
это  как-то  само  собой  разумелось,  взялся  исполнять  ее  при  Наза¬
рове.
 Назаров  узнал  в  нем  солдата,  который  деликатно  тянул  его
за  ногу.  Он  не  помнил,  с  каким  лицом  вскочил  тогда,  и  оттого,
что  Ряпушкин  мог  видеть  его  страх,  почувствовал  неприязнь
к  нему.
 —  Поставьте  котелок  здесь,  —  сказал  он  строго.
 172

Ряпушкин,  не  стукнув,  поставил  котелок  на  землю,  рядом
с  ним  перевернул  каску  вверх  дном,  и  Назаров  сел  на  нее.
 Ели,  настороженно  поглядывая  на  телефониста.  Он  выбил
в  бруствере  лунку,  установил  в  ней  котелок  и  тоже  ел,  стоя  в  ро¬
вике,  а  телефонная  трубка  на  марлевых  тесемках  покачивалась
на  ухе.  Вдруг  он  схватился  за  нее,  поперхнувшись,  страшно  округ¬
ляя  глаза,  заорал  чужим  голосом:
 —  Батар-ре-е!..
 Перепрыгивая  через  котелки,  все  бросились  к  орудиям.  В  рас¬
светном  сумраке  Назаров,  бледный,  подняв  руку,  стоял  позади
окопов,  и  командиры  орудий  на  два  голоса  нараспев  повторяли
за  ним  команду.  Они  одновременно  махнули  рукавицами:
 —  Ор-рудие!
 Воздух  толкнулся  в  уши,  на  миг  осветились  пламенем  напря¬
женные  лица  солдат  и  стволы  ближних  сосен.  Вслед  за  тем  зам¬
ковые  весело  рванули  рукоятки,  и  горячие  гильзы,  дымясь,  со  зво¬
ном  откатились  к  их  ногам.
 —  Огонь!  —  крикнул  Назаров  яростно.
 —  Ор-рудие!  —  кричали  сержанты.
 От  мощного  грохота  пушек,  озарявшихся  пламенем,  оттого,
что  кругом  все  были  заняты  горячей  работой  и  многие  скинули
с  себя  шинели,  а  главное,  потому,  что  все  эти  люди  и  пушки
подчинялись  его  голосу,  его  команде,  Назаров  находился  в  вос¬
торженном  состоянии.  Он  чувствовал  себя  сильным,  был  уверен,
что  немцы  бегут,  а  до  сознания  никак  не  доходило,  почему  это
все  время  уменьшают  прицел.
 Вдруг  он  увидел,  как  заряжающий  Карпов  вместе  со  снарядом,
который  он  нес,  ничком  лег  на  землю  и  закрыл  руками  затылок.
И  остальные  врассыпную  кинулись  от  орудий  и  попадали  на  зем¬
лю.  Назаров  оглянулся.  Из-за  верхушек  сосен  выскочил  самолет,
и  впереди  пушек  с  грохотом  взлетела  земля.  Назарова  сбило
с  ног,  ударило  головой  о  станину.  Слепой  от  боли,  он  вскочил.
Другой  самолет  низко  прошел  над  окопами,  строча  из  пулеметов,
и  мерзлая  земля  задымилась.  Назаров  побежал,  споткнулся
о  снарядный  ящик,  упал,  ушиб  коленку  и  опять  вскочил.  И  тут
увидел,  что  все  лежат,  только  он  один  под  бомбежкой,  под  об¬
стрелом  стоит  на  ногах.  И  радость,  более  сильная,  чем  страх,  го¬
рячей  волной  омыла  его.
 —  Подъем!  —  закричал  он  счастливым  голосом.  —  К  ор-ру-
диям!
 Один  за  другим  солдаты  поднимались  с  земли,  отряхивали  ко¬
лени.  Телефонист  перчаткой  пытался  счистить  с  шинели  опроки¬
нувшийся  суп,  но  суп  примерз.  Только  Карпов  остался  лежать,
173

закрыв  руками  затылок.  Его  оттащили  в  ровик,  Другой  номер
поднял  лежавший  на  земле  снаряд,  вогнал  в  пушку.
 Теперь  вели  беглый  огонь.  Назаров  командовал,  стоя  на  сна¬
рядном  ящике.  Он  не  стыдился  уже  ни  молодости  своей,  ни  сво¬
его  звонкого  голоса.  И  на  огневой  позиции  все  время  держалось
веселое  настроение.
 К  полудню  повалил  снег.  Стало  плохо  видно.  С  наблюдатель¬
ного  пункта  передали  команду:  «Отбой!»
 Тот  же  Ряпушкин  принес  обед.  Назаров  сидел  в  расстегнутой
шинели,  золотые  пуговицы  на  его  гимнастерке  были  почему-то
измазаны  в  глине;  он  не  отчищал  их.  Зажав  котелок  в  коленях,
он  ел,  голодный  и  счастливый.
 В  этом  густом  снегопаде  немецкие  танки  с  потерями  глубоко
и  опасно  продвинулись  на  флангах  и  вышли  к  южной  окраине
Секешфехервара.  Назарова  до  самого  вечера  не  покидало  ра¬
достное  ощущение  победы.
 ГЛАВА  IV
 Ошибка
 К  полудню,  когда  стихло  немного,  старшина  Пономарев  отпра¬
вился  на  НП.  В  другое  время  он  бы  послал  с  обедом  повозочного.
Но  сегодня,  после  того  обстрела,  которому  подвергся  командир
батареи  на  наблюдательном  пункте,  он  считал,  неудобно  ему,  стар¬
шине,  отсиживаться  на  огневых  позициях  рядом  с  кухней.  И  вме¬
сте  с  обедом  отправился  сам.
 В  своей  длинной  шинели,  взятой  на  рост  больше  из  тех  со¬
ображений,  что  ею  теплей  укрываться,  со  строгим,  голым  и  как
бы  помятым  лицом,  на  котором  и  в  сорок  три  года  почти  ничего
не  росло,  он  шел  впереди,  не  доступный  никаким  посторонним  чув¬
ствам,  кроме  чувства  долга.  Сзади  тащился  с  термосом  на  спине  и
котелками  в  обеих  руках  повозочный  Долговушин,  молодой  уны¬
лый  парень,  назначенный  нести  обед  на  НП  в  целях  воспитания.
 За  год  службы  в  батарее  Долговушин  переменил  множество
должностей,  нигде  не  оказав  способностей.  Попал  он  в  полк  слу¬
чайно,  на  марше.  Дело  было  ночью.  К  фронту  двигалась  артил¬
лерия,  обочиной,  в  пыли,  подымая  пыль  множеством  ног,  топала
пехота.  И,  как  всегда,  несколько  пехотинцев  попросились  на  пуш¬
ки,  подъехать  немного.  Среди  них  был  Долговушин.  Остальные
потом  соскочили,  а  Долговушин  уснул.  Когда  проснулся,  пехоты
на  дороге  уже  не  было.  Куда  шла  его  рота,  какой  ее  номер  —
ничего  этого  он  не  знал,  потому  что  всего  два  дня  как  попал  в
174

нее.  Так  Долговушин  и  прижился  в  артиллерийском  полку.  Вна¬
чале  его  определили  к  Богачеву  во  взвод  управления  катушеч¬
ным  телефонистом.  За  Днестром,  под  Яссами,  Богачев  всего  один
раз  взял  его  с  собой  на  передовой  наблюдательный  пункт,  где
все  простреливалось  из  пулеметов  и  где  не  то  что  днем,  но  и
ночью-то  головы  не  поднять.  Тут  Долговушин  по  глупости  по¬
стирал  с  себя  все  и  остался  в  одной  шинели,  а  под  ней  —  в  чем
мать  родила.  Так  он  и  сидел  у  телефона,  запахнувшись,  а  на¬
парник  и  бегал  и  ползал  с  катушкой  по  линии,  пока  его  не
ранили.  На  следующий  день  Богачев  выгнал  Долговушина:  к
себе  во  взвод  он  подбирал  людей,  на  которых  мог  положиться
в  бою,  как  на  себя.
 И  Долговушин  попал  к  огневикам.  Безропотный,  молчаливо¬
старательный,  все  бы  хорошо,  только  уж  больно  бестолков  ока¬
зался.  Когда  выпадало  опасное  задание,  о  нем  говорили:  «Этот
не  справится».  А  раз  не  справится,  зачем  посылать?  И  посылали
другого.  Так  Долговушин  откочевал  в  повозочные.  Он  не  про¬
сил,  его  перевели.  Может  быть,  теперь,  к  концу  войны,  за  неспо¬
собностью  воевал  бы  он  уже  где-нибудь  на  складе  ПФС,  но  в  по¬
возочных  суждено  было  ему  попасть  под  начало  старшины  Поно¬
марева.  Этот  не  верил  в  бестолковость  и  сразу  объяснил  свои  уста¬
новки  :
 —  В  армии  так:  не  знаешь  —  научат,  не  хочешь  —  заста¬
вят.  —  И  еще  сказал:  —  Отсюда  тебе  путь  один:  в  пехоту.  Так
и  запомни.
 —  Что  ж  пехота?  И  в  пехоте  люди  живут,  —  уныло  отвечал
Долговушин,  больше  всего  на  свете  боявшийся  снова  попасть  в  пе¬
хоту.
 С  тем  старшина  и  начал  его  воспитывать.  Долговушину  не
стало  житья.  Вот  и  сейчас  он  тащился  на  НП,  под  самый  обстрел,
все  ради  того  же  воспитания.
 Два  километра  не  велик  путь,  но  к  фронту,  да  еще  под  об¬
стрелом,  каким  же  он  длинным  кажется!  Опасливо  косясь  на
дальние  разрывы,  он  старался  не  отстать  от  старшины.
 Не  прошли  и  полдороги,  а  Долговушин  упарился  под  термо¬
сом:  по  временам  он  начинал  бежать,  спотыкаясь  огромными  са¬
погами  о  мерзлые  кочки;  при  этом  суп  взбалтывался.
 Снег  все  шел,  хотя  и  редкий  уже.  На  правом  фланге  догора¬
ли  два  танка.  Издали  нельзя  было  разобрать  чьи.  Мазутно-чер¬
ные,  тонкие  у  земли  дымы,  разрастаясь  кверху  и  сливаясь  вме¬
сте,  подпирали  небо.
 Где  овражком,  где  перебегая  от  воронки  к  воронке,  Понома¬
рев  и  Долговушин  добрались  наконец  до  наблюдательного  пункта
батареи.
 175

Они  свернули  за  поворот.  Из  дыма  показалась  Тоня,  ведя
опиравшегося  на  нее  разведчика.  Он  ладонью  зажимал  глаза,  она
что-то  говорила  ему  и  пыталась  отнять  руку,  разведчик  тряс
головой,  мычал.  Пономарев  пропустил  их  и  увидел  Беличенко,
быстро  шагавшего  по  траншее  навстречу.
 —  Ага,  старшина!  Давай  корми  людей  быстро,  скоро  он
опять  начнет.  И  Богачеву  отошли.  Вот  на  ту  высоту,  видишь?
Он  теперь  там  с  пехотой  сидит.
 В  белой,  испачканной  землей  кубанке,  сдвинутой  на  потный
лоб,  с  мрачно  блестевшими  из-под  нее  глазами,  большой,  разго¬
ряченный,  комбат  подошел  к  ним.  Телогрейка  его,  перетянутая
широким  ремнем,  была  разорвана  на  плече,  оттуда  торчала  гряз¬
ная  вата;  глянцевая,  темная  от  времени  кобура  пистолета  исца¬
рапана  о  стенки  окопов.  Он  первый,  сутулясь,  шагнул  в  блин¬
даж.  Старшина  задержался  пошептаться  с  Горошко:  там,  где
касалось  обеспечения  комбата,  он  политично  действовал  через
ординарца.
 Когда  вошла  Тоня,  Пономарев  скромно  сидел  у  двери  на
уголке  нар,  свесив  ноги  в  крепких  яловых  сапогах  с  яловыми
голенищами  до  колен.  Другие  старшины  щеголяли  в  хромовых
сапожках,  шили  себе  офицерские  шинели.  Пономарев  ничего
неположенного  себе  не  позволял.  Он  ходил  в  солдатской  шинели,
но  хорошего  качества,  и  сапоги  у  него  были  довоенные,  неиз¬
носные.  Теперь  ставили  кирзовые  голенища,  а  таких,  как  у  не¬
го,  яловых,  таких  теперь  не  найти.  Понимающие  люди  знали:
им  цены  нет.
 Небольшой,  жилистый,  с  ничего  не  выражавшим  лицом,  ка¬
кое  бывает  у  людей  осторожного  ума,  он  походил  сейчас  на  го¬
стя,  приехавшего  из  деревни  проведать  родню  и  привезшего
с  собой  гостинцы  и  многочисленные  поклоны.  Такой,  если  и  не
одобряет  чего-либо,  разумно  умалчивает  об  этом.  Старшина  не
одобрял  Тониного  присутствия  здесь.  В  подробности  он  не  вда¬
вался,  но  в  его  представлении  это  был  непорядок.  Однако,  как
дисциплинированный  подчиненный,  он  свое  неодобрение  выказы¬
вал  только  тем,  что  в  разговоре  обходил  Тоню  взглядом,  словно
ее  здесь  не  было  вовсе.
 Все  время,  пока  Беличенко  ел,  он  продолжал  сидеть  у  две¬
рей  на  тот  случай,  если  бы,  например,  комбат  захотел  спра¬
виться  о  батарейном  хозяйстве  или  отдать  какие-либо  хозяйствен¬
ные  распоряжения.  Такие  распоряжения  Пономарев  всегда  ува¬
жительно  выслушивал,  зная,  что  начальство  не  любит,  когда  ему
возражают  или  досаждают  вопросами,  а  дальше  поступал  по  сво¬
ему  разумению.
 —  Целы  у  Афонина  глаза,  —  сказала  Тоня,  —  землей  за¬
176

порошило.  —  Взглядом  хозяйки  она  быстро  оглядела  стол.  —
А  что  же  ты  комбату  водки  не  нальешь?
 Горошко  молча  налил  водки,  после  этого  отошел  в  угол  и  от¬
туда  презрительно  наблюдал,  как  она  хозяйничает.
 Обычно  Беличенко  посмеивался  над  ним:  «Никак  две  хо¬
зяйки  не  уживутся  под  одной  крышей».  Сейчас  он  ел  рассеянно,
прислушиваясь  к  звукам  снаружи.  Даже  водку  выпил  без  охо¬
ты,  медленно  и  прикрыв  глаза,  как  пьют  усталые  люди.  Он  ра¬
но  положил  ложку,  встал,  зализывая  цигарку.
 Наверху  разорвался  снаряд,  все  подняли  головы.  Горошко
вскинул  на  плечо  ремень  автомата,  готовый  сопровождать,  не
спрашивая.  У  Беличенко  глаза  ожили.  Хлопая  себя  по  карма¬
нам,  он  искал  зажигалку.  Он  не  помнил,  что  уронил  ее  около
стереотрубы.
 —  Вот  ваша  зажигалка,  —  сказал  Ваня,  подав.  Разве  ж  мог
он  допустить,  чтобы  у  комбата  пропала  такая  нужная  вещь?
Когда  шли  танки,  было  не  до  нее,  но  после  Ваня  зажигалку  на¬
шел  и  спрятал.
 Беличенко  закуривал  прислушиваясь.  Наверху  уже  все  дро¬
жало  от  взрывов.  Дверь  землянки  сама  медленно  растворялась,
край  неба,  видный  над  бруствером  траншеи,  от  поднявшейся  пы¬
ли  был  весь  как  в  дыму.  Беличенко  пыхнул  цигаркой,  блестя
сузившимися,  недобро  повеселевшими  глазами,  сказал:
 —  Вот  что,  старшина,  мотай-ка  на  огневые,  делать  тебе  здесь
нечего:  немец  опять  пошел.
 За  дверью  давно  уже  томился  Долговушин  с  пустым  термо¬
сом,  оборачиваясь  на  каждый  выстрел.  Раненых  в  проходе  не
было.  Они  все  куда-то  убрались.  Едва  Пономарев  и  Долговушин
покинули  НП,  как  попали  под  обстрел.  Они  перележали  его
в  неглубокой  воронке.  Первым  поднялся  старшина,  отряхнулся
и  вкось  строго  глянул  на  повозочного.  Но  тут  сбоку  откуда-то
ударил  пулемет,  и  они  побежали  не  той  дорогой,  которой  шли
раньше,  а  влево,  к  видневшейся  вдали  рыжей  полоске  кукуру¬
зы:  там,  казалось,  безопасно.  Сапоги  скользили,  спотыкались
по  комковатой  зяби,  пули  высвистывали  над  ухом,  рвали  ко¬
мочки  земли  из-под  ног.
 Когда  наконец  достигли  кукурузы,  у  Пономарева  по  гру¬
ди  и  под  мышками  текли  струйки  пота,  Долговушин  дышал
с  хрипом.  Пули  и  здесь  летали,  но  не  так  густо:  они  щелкали
по  мертвым  стеблям,  сбивая  их  на  землю.  Отсюда  Пономарев
оглянулся.  Еще  не  вечерело,  но  свету  убавилось,  и  даль  стала
синей.  На  фоне  ее  хорошо  были  видны  обе  высоты,  белые  от  не¬
давно  выпавшего  снега.  Над  той,  которую  оборонял  Богачев,  та¬
ял  дымок  разрыва,  точно  облачко,  севшее  на  вершину  сопки.
 12  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
177

А  в  развилке  между  высотами  горела  самоходка,  и  несколько
немецких  танков,  открыто  стоя  на  поле,  вели  по  ней  сосредо¬
точенный  огонь.
 Теперь  впереди,  горбясь,  шагал  Долговушин,  сзади  —  стар¬
шина.  Неширокая  полоса  кукурузы  кончилась,  и  они  шли  от¬
крытым  местом,  наизволок,  отдыхая  на  ходу:  здесь  было  уже
безопасно.  И  чем  выше  взбирались  они,  тем  видней  было  им
оставшееся  позади  поле  боя;  оно  как  бы  опускалось  и  станови¬
лось  плоским  по  мере  того,  как  они  поднимались  вверх.  Поно¬
марев  оглянулся  еще  раз.  Немецкие  танки  расползлись  в  сторо¬
ны  друг  от  друга  и  по-прежнему  вели  огонь.  Плоские  разрывы
вставали  по  всему  полю,  а  между  ними  ползли  пехотинцы;  вся¬
кий  раз,  когда  они  подымались  перебегать,  яростней  начинали
строчить  пулеметы.
 Чем  дальше  в  тыл,  тем  несуетливей,  уверенней  делался  Дол¬
говушин.  Им  оставалось  миновать  открытое  пространство,
а  дальше  на  гребне  опять  начиналась  кукуруза.  Сквозь  ее  ре¬
денькую  стенку  проглядывал  засыпанный  снегом  рыжий  отвал
траншеи,  там  перебегали  какие-то  люди,  изредка  над  брустве¬
ром  показывалась  голова  и  раздавался  выстрел.  Ветер  был
встречный,  и  пелена  слез,  застилавшая  глаза,  мешала  рассмот¬
реть  хорошенько,  что  там  делается.
 Но  они  настолько  отошли  уже  от  передовой,  так  оба  сейчас
были  уверены  в  своей  безопасности,  что  продолжали  идти  не
тревожась.  «Здесь,  значит,  вторую  линию  обороны  строят»,  —
подумал  Пономарев  с  удовлетворением.  А  Долговушин  поднял
вверх  сжатые  кулаки  и,  потрясая  ими,  закричал  тем,  кто  стре¬
лял  из  траншеи:
 —  Э-ей!  Слышь,  не  балуй!
 И  голос  у  него  был  в  этот  момент  не  робкий:  он  знал,  что
в  тылу  «баловать»  не  положено,  и  в  сознании  своей  правоты,
в  случае  чего,  мог  и  прикрикнуть.
 Некоторое  время  он  так  и  шел  с  поднятыми  руками.  Дей¬
ствительно,  стрельба  прекратилась.  Долговушин  отвернул  на  хо¬
ду  полу  шинели,  достал  кисет  и,  придерживая  его  безымянным
пальцем  и  мизинцем,  принялся  свертывать  папироску.  Даже
движения  у  него  теперь  были  степенные.  Скрутив  папироску,
Долговушин  повернулся  спиной  на  ветер  и,  прикуривая,  продол¬
жал  идти  так.
 До  кукурузы  оставалось  метров  пятьдесят,  когда  на  гребень
окопа  вспрыгнул  человек  в  каске.  Расставив  короткие  ноги,
четко  видный  на  фоне  неба,  он  подмял  над  головой  винтовку,
потряс  ею  и  что-то  крикнул.
 —  Немцы!  —  обмер  Долговушин.
 178

—  Я  те  дам  «немцы»!  —  прикрикнул  старшина  и  погрозил
пальцем.
 Он  всю  дорогу  не  столько  за  противником  наблюдал,  как
за  Долговушиным,  которого  твердо  решил  перевоспитать.  И  ко¬
гда  тот  закричал  «немцы»,  старшина,  относившийся  к  нему  по¬
дозрительно,  не  только  усмотрел  в  этом  трусость,  но  еще  и  не¬
верие  в  порядок  и  разумность,  существующие  в  армии.  Однако
Долгозушин,  обычно  покорный,  робевший  начальства,  на  этот
раз,  не  обращая  внимания,  кинулся  бежать  назад  и  влево.
 —  Я  те  побегу!  —  кричал  ему  вслед  Пономарев  и  пытался
расстегнуть  кобуру  нагана.
 Долговушин  упал,  быстро-быстро  загребая  руками,  мелькая
подошвами  сапог,  пополз  с  термосом  на  спине.  Пули  уже  вски¬
дывали  снег  около  него.
 Ничего  не  понимая,  старшина  смотрел  на  эти  вскипавшие
снежные  фонтанчики.  Внезапно  за  Долговушиным,  в  открывшей¬
ся  под  скатом  низине,  он  увидел  санный  обоз.  На  ровном,  как
замерзшая  река,  снежном  поле  около  саней  стояли  лошади.
Другие  лошади  валялись  тут  же.  От  саней  веером  расходились
следы  ног  и  глубокие  борозды,  оставленные  ползшими  людьми.
Они  обрывались  внезапно,  и  в  конце  каждой  из  них,  где  до¬
гнала  его  пуля,  лежал  ездовой.  Только  один,  уйдя  уже  далеко,
продолжал  ползти  с  кнутом  в  руке,  а  по  нему  сверху  безоста¬
новочно  бил  пулемет.
 «Немцы  в  тылу!»  —  понял  Пономарев.  Теперь,  если  надавят
с  фронта  и  пехота  начнет  отходить,  отсюда,  из  тыла,  из  укры¬
тия,  немцы  встретят  ее  пулеметным  огнем.  На  ровном  месте
это  —  уничтожение.
 —  Правей,  правей  ползи!  —  закричал  он  Долговушину.
Но  тут  старшину  толкнуло  в  плечо,  он  упал  и  уже  не  видел,  что
произошло  с  повозочным.  Только  каблуки  Долговушина  мель¬
кали  впереди,  удаляясь.  Пономарев  тяжело  полз  за  ним  сле¬
дом  и,  подымая  голову  от  снега,  кричал:  —  Правей  бери,  пра¬
вей!  Там  скат!
 Каблуки  вильнули  влево.  «Услышал!»  —  радостно  подумал
Пономарев.  Ему  наконец  удалось  вытащить  наган.  Он  обернул¬
ся  и,  целясь,  давая  Долговушину  уйти,  выпустил  в  немцев  все
семь  патронов.  Но  в  раненой  руке  не  было  упора.  Потом  он
опять  пополз.  Метров  шесть  ему  осталось  до  кукурузы,  не  боль¬
ше,  и  он  уже  подумал  про  себя:  «Теперь  жив».  Тут  кто-то  пал¬
кой  ударил  его  по  голове,  по  кости.  Пономарев  дрогнул,  ткнул¬
ся  лицом  в  снег,  и  свет  померк.
 А  Долговушин  чем  временем  благополучно  спустился  под
скат.  Здесь  пули  шли  поверху.  Долговушин  отдышался,  вынул
 12'
 179

из-за  отворота  ушанки  «бычок»  и,  согнувшись,  искурил  его.  Он
глотал  дым,  давясь  и  обжигаясь,  и  озирался  по  сторонам.  На¬
верху  уже  не  стреляли.  Там  все  было  кончено.  «Правей  пол¬
зи»,  —  вспомнил  Долговушин  и  усмехнулся  с  превосходством
живого  над  мертвым.
 —  Вот  те  и  вышло  правей...
 Он  не  чувствовал  обязательств  перед  человеком,  который,
его  прикрывая,  ему  давая  уйти,  отстреливался  до  последнего.
Он  высвободил  плечи  от  лямок,  и  термос  упал  в  снег.  Долгову¬
шин  отпихнул  его  ногой.  Где  ползком,  где  сгибаясь  и  перебеж¬
ками,  выбрался  он  из-под  огня,  и  тот,  кто  считал,  что  Долгову¬
шин  «богом  ушибленный»,  поразился  бы  сейчас,  как  умело,  тол¬
ково,  применяясь  к  местности,  действует  он.
 Вечером  Долговушин  пришел  на  огневые  позиции.  Он  рас¬
сказал,  как  они  отстреливались,  как  старшину  убило  на  его
глазах  и  он  пытался  тащить  его  мертвого.  Он  показал  пустой
диск  автомата.  Сидя  на  земле  рядом  с  кухней,  он  ел  жадно,
а  повар  ложкой  вылавливал  из  черпака  мясо  и  подкладывал
ему  в  котелок.  И  все  сочувственно  смотрели  на  Долговушина.
 «Вот  как  нельзя  с  первого  взгляда  составлять  мнение  о  лю¬
дях,  —  думал  Назаров,  которому  Долговушин  не  понравился.  —
Я  его  считал  человеком  себе  на  уме,  а  он  вот  какой,  оказывает¬
ся.  Просто  я  еще  не  умею  разбираться  в  людях...»
 И  поскольку  в  этот  день  ранило  каптера,  Назаров,  чувствуя
себя  виноватым  перед  Долговушиным,  позвонил  командиру  ба¬
тареи,  и  Долговушин  занял  тихую,  хлебную  должность  каптера.
 ГЛАВА  V
 О  тех,  кого  уже  не  ждут
 Неопределенный  красноватый  свет  стоял  над  горизонтом,
и  небо  на  юге  вздрагивало  от  вспышек.  В  той  стороне,  ближе
к  Балатону,  по-прежнему  гремел  бой.  А  перед  городом  Секеш-
фехерваром  установилась  тишина.  Местами  пехота  отошла,  и  вы¬
сота,  которую  оборонял  Богачев,  уступом  выдавалась  теперь
в  сторону  немцев.  Отсюда  был  виден  силуэт  города,  черный  на
красном  зареве,  с  острыми,  как  наконечники  копий,  крышами
домов.
 Богачев  не  мог  хорошо  знать  обстановку:  связи  с  батареей
давно  уже  не  было.  В  темноте  немцы  продвигались  ощупью,  то
там,  то  здесь  внезапно  вспыхивал  яростный  ночной  бой,  искрами
летели  трассирующие  пули.  Так  на  залитом  пожарище  вдруг  вы¬
рвется  пламя  из  груды  обугленных  головней,  спадет  и  снова
180

вырвется  в  другом  месте.  Цельной  обороны  не  существовало,  дер¬
жались  отдельные  высоты,  отдельные  укрепления.  Богачеву  из¬
вестно  было  лукавое  чувство,  которое  всякий  раз  смущает
в  бою,  если  тебе  самому  приходится  решать:  отойти  или  остать¬
ся?  Но  он  провоевал  войну,  не  раз  отступал,  наступал,  был
в  окружении,  он  не  мог  не  понимать:  пока  держится  его  высо¬
та,  другая  такая  же,  третья,  —  у  немцев  руки  связаны.  И  он
держал  высоту.
 К  ночи  из  бойцов  осталось  в  живых  четверо,  пятый  —  Рат¬
нер,  Богачев  —  шестой.  Все  было  разрушено  артиллерийским  об¬
стрелом,  все  переломано,  траншеи  местами  засыпаны.  Послед¬
ний  телефонист  сидел,  охватив  колени,  опершись  на  них  лбом.
Рукав  шинели  натянулся,  обнажив  толстые  круглые  часы  с  мут¬
новатым  стеклом,  сделанным  из  координатной  мерки.  Богачев
сверил  по  ним  время.  Было  без  десяти  минут  двенадцать.  Он  по¬
тряс  связиста  за  плечо:
 —  Эй,  солдат,  войну  проспишь!
 Тот,  мягко  качнувшись,  повалился  на  бок.  И  тогда  только
Богачев  увидел  на  бруствере  неглубокую  воронку  от  мины.
 В  половине  первого  за  немецкими  окопами  возник  пожар.
Пожар  все  светлел,  ширился:  всходила  луна.  Стало  видно  те¬
перь  косо  торчащее  из  земли  черное  крыло  самолета.
 Это  был  немецкий  истребитель,  сбитый  неделю  назад.  Он
упал  на  «ничьей»  земле.  Рядом  с  ним  лежал  на  снегу  обгорев¬
ший  летчик,  почти  голый,  сжавшийся  от  огня.  Только  головки
меховых  сапог  уцелели  у  него  на  ногах.  Он  сначала  обгорел,
а  потом  замерз.  Разведчики,  лазавшие  к  самолету  за  прозрач¬
ным  стеклом  для  мундштуков,  видели  его  и  рассказывали  после.
 И  самолет,  и  обгоревший  летчик,  и  «ничья»  земля  —  все
это  было  сейчас  у  немцев.
 Луна  уже  оторвалась  от  земли  и,  перерезанная  пополам,  по¬
висла  на  конце  крыла,  осеребрив  его  своим  светом.  К  Богачеву
бесшумно  подошел  Ратнер,  стал  рядом.
 —  Связного  нет?  —  спросил  Богачев.
 —  Не  вернулся.
 —  А  ты  где  был?
 За  немецкими  окопами  взлетела  ракета.  Белки  глаз  Ратне¬
ра  заблестели  сначала  зеленым,  потом  красным  светом  и  погас¬
ли.  Ракета,  шипя,  догорала  на  снегу.  Несколько  трассирующих
очередей  беззвучно  оторвались  от  земли  и  ушли  в  низкое  обла¬
ко.  Позже  донесло  стрельбу.
 —  В  овраге,  где  вчера  наши  тридцатьчетверки  стояли,  нем¬
цы  ползают,  —  сказал  Ратнер  негромко.  —  Я  лазал  —  напо¬
ролся  на  одного.
 181

Он  достал  из  шинельного  кармана  маленький  никелевый  пи¬
столет  с  перламутровой  ручкой,  подкинул  на  ладони.  Жесткие
мясистые  ладони  его  были  в  глине.
 —  И  запасная  обойма  к  нему  есть.
 Оба  они  понимали,  что  означало:  немцы  в  овраге.  Это  озна¬
чало,  что  высота  окружена  и  уже  вряд  ли  уйти  отсюда.  Пото¬
му-то  связи  не  было,  потому  из  двух  связных,  посланных  к  Бе¬
личенко,  ни  один  не  вернулся.
 —  Настоящий  дамский  пистолет,  —  сказал  Ратнер.  —  За  всю
войну  ни  разу  такой  не  попадался.  Можно  было  б  Тоне  отдать.
 Он  выщелкнул  на  ладонь  патроны  из  обоймы,  вынул  затвор
и  все  это  далеко  раскидал  в  разные  стороны.  В  бою  этот  пи¬
столетик  все  равно  не  годился.
 —  Ребятам  говорил?  —  спросил  Богачев.
 —  Нет  еще.
 —  Будем  держать  высоту.
 Все  это  время  он  ждал  связного  от  Беличенко,  он  все-таки
ждал  приказа  отойти  и  надеялся.  Теперь  он  понял:  приказа  не
будет.
 И  оттого,  что  неопределенность  кончилась,  решение  принято,
Богачев,  как  всегда  в  моменты  риска,  повеселел.  Надвинув  силь¬
ней  ушанку,  он  пошел  по  траншее  проверять  посты.
 Из  разведчиков,  которых  он  взял  с  собой,  ни  одного  не  оста¬
лось  в  живых.  Высоту  обороняли  пехотинцы,  те  самые,  которые
прежде  бежали  с  нее.  Богачев  не  очень  надеялся  на  них.
 За  первым  поворотом  он  увидел  двух  бойцов:  они  трудились
над  чем-то.  Богачев  подошел  ближе.  Кряхтя  и  переругиваясь
шепотом,  они  выкидывали  наверх  труп  немца,  оставшийся  здесь
после  атаки.  Завидев  лейтенанта,  они  бросили  свое  занятие  и,
потеснясь,  давая  пройти,  стояли  у  стенки  в  шинелях  с  пристег¬
нутыми  к  поясу  полами,  чем-то  похожие  друг  на  друга.
 —  Для  новых  место  очищаете?  —  спросил  Богачев  нароч¬
но  громким  голосом,  весело  глядя  на  них.
 Солдаты  заулыбались,  как  и  полагается  солдатам,  когда
начальство  спрашивает:  «Не  робеете  ли?»  За  несколько  ночных
часов  от  постоянного  ощущения,  что  немцы  рядом  и  могут  услы¬
шать,  они  отвыкли  говорить  громко.
 —  А  ну,  дай  помогу.  —  Богачев  взял  немца  за  сапоги
у  щиколоток.  —  Берись!
 Приладившись  в  тесноте,  они  выкинули  его  за  бруствер.  Те¬
ло  глухо  стукнуло,  перекатилось  вниз.
 —  Тяжел  был  немец,  —  сказал  Богачев.
 —  Он  как  гусь  по  осени,  —  отозвался  солдат  охрипшим  от
натуги  голосом,  —  откормился  на  чужих  полях,  чужим  зерном.
 182

Другой  стеснительно  стоял  рядом.  Но  все  же  общая  работа
разогрела  и  развеселила  их.
 —  Так  вы  раньше  времени  огня  не  открывайте,  —  пред¬
упредил  Богачев,  уходя.
 Метрах  в  двадцати  от  них  стоял  пожилой  пехотинец.  Ав¬
томат  его  лежал  наверху,  а  сам  он  внимательно  и  осторожно
грыз  сухарь,  каждый  раз  оглядывая  его  со  всех  сторон,  выби¬
рая  край  помягче.
 Богачев  не  знал  ни  фамилии  пехотинца,  ни  имени.  Они
столкнулись  с  ним,  когда  в  густом  снегопаде  выбивали  с  высо¬
ты  немцев.  Лицо  его  ничем  не  выделялось  из  множества  солдат¬
ских  лиц:  круглое,  с  широкими  скулами,  с  морщинами  у  глаз.
Лицо  терпеливого  человека.
 —  Вот  какое  дело,  отец,  —  сказал  Богачев.  —  Немцы  в  ов¬
раге  позади  нас,  так  что  скоро  они  полезут.
 Пехотинец  в  это  время,  зажмурив  один  глаз,  пытался  боко¬
выми  зубами  откусить  сухарь,  но  сухарь  был  крепок  и  только
скрипел.  Тогда  он  пососал  его,  отчего  сильней  обозначились
морщины  у  рта,  и,  перевернув,  откусил  с  другого  края,  где  су*
харь  уже  размяк.
 —  Да  я  уж  замечаю,  —  сказал  он,  быстро  прожевывая.  —
Все  они  там  друг  дружке  сигналы  подают,  уткой  крякают.
А  какая  может  быть  утка  в  эту  пору?
 Он  опять  оглядел  сухарь,  примериваясь.
 —  Ты  бы  размочил  сначала,  —  посоветовал  Богачев,  неволь*
но  следя  глазами  и  участвуя  мысленно.
 —  Размочить  —  кипяток  нужен,  а  где  он,  кипяток?  А  от
холодной  воды  только  в  животе  остынет,  —  со  знанием  дела  и
даже  с  некоторым  превосходством  сказал  тот,  как  человек,  ко¬
торый  все  это  уже  хорошо  обдумал.  И  вдруг  спросил:  —  Дети
есть,  лейтенант?  —  И  снизу  вверх  глянул  на  Богачева.
 —  Не  успел  обзавестить.
 —  Да,  дети...  —  Пехотинец  вздохнул.  —  Они  по-другому
к  жизни  привязывают.  Пока  детей  нет,  ты  налегке  по  жизни
идешь.  А  тут  уж  не  о  себе  думать  надо...
 Он  говорил  это  и  жевал  сухарь,  потому  что  он  был  солдат
и  ему  нужно  было  воевать.  И  Богачев  почувствовал,  что  все  то,
что  он  хотел  сказать  этому  пехотинцу,  все  это  говорить  не  надо,
потому  что  воюет  он  не  по  его,  Богачева,  приказу,  а  по  дру¬
гим,  гораздо  более  глубоким  и  личным  причинам.
 Где-то  недалеко  железо  скребло  мерзлую  землю.  Богачев
пошел  туда.  Молодой  солдат,  в  растоптанных  валенках  на  тол¬
стых  ногах,  с  бурым  от  ветра  лицом,  на  котором  выделялись
белые  брови,  углублял  стрелковую  ячейку,  обрушенную  снаря¬
183

дом.  Он  каской  отгребал  землю,  сыпал  ее  на  бруствер  и  при¬
слушивался.
 —  Огонька  нет,  лейтенант?  —  быстро  спросил  он,  боясь,
что  тот  пройдет  мимо,  и  взял  с  полочки,  вырытой  в  стене,  не-
докуренную  цигарку.
 Богачев  щелкнул  зажигалкой,  боец  потянулся  прикуривать,
но  вдруг  схватил  его  за  руку  своей  горячей,  вспотевшей  от  ра¬
боты  рукой:
 —  Слышишь?
 Внизу,  в  лощине,  негромко  и  неуверенно  крякнула  утка.  Не¬
много  погодя  другая  ответила  ей.
 —  Эта  уже  с  час  времени  крячет.  Погодит,  погодит,  и  опять.
 С  обветренного,  грубого  лица  тоскливо  глянули  на  Богачева
детские  глаза.
 —  Немцы,  —  жестко  сказал  Богачев,  испытывая  неприязнь
к  этому  здоровому  и  робкому  парню.
 Тот  словно  почувствовал,  вздохнул  и  опять  нагнулся  при¬
куривать.  Близко  от  себя  Богачев  увидел  его  заросшую  белым
волосом  красную,  крепкую  шею,  полную  сил  и  жизни,  и  внезап¬
но  подумал,  что,  может  быть,  это  последние  люди,  которых  он
видит.  Что  произойдет  здесь,  об  этом  будут  знать  только  он  и
они,  и  уже  никто  в  целом  мире.
 Под  луной  синевато  мерцавшее  поле  вокруг  казалось  пустын¬
ным,  ни  живой  души  в  нем.  Ночь.  Тишина...  Только  ветер  метет
с  бруствера  пылью  и  снежком  и  качаются  стебли  сухих  трав,
торчащих  из-под  снега.  И  всюду  отрезан  путь,  и  в  тишине,  в  ло¬
щине,  одна  сторона  которой  все  больше  освещалась,  накаплива¬
лись  немцы.
 В  прежней  жизни  Богачев  всегда  чувствовал,  что  впереди
у  него  тысяча  лет.  Он  не  очень  задумывался,  так  ли,  не  так
день  прожил  —  впереди  их  бессчетно.
 Но  сейчас  впереди  у  него  были  не  годы,  а  часы,  оставшиеся
до  немецкой  атаки.  И  вся  жизнь  должна  была  вместиться
в  них.
 —  Ты  не  томись,  —  сказал  он  парню,  —  выберемся.  —  И  ус¬
мехнулся  уверенно:  —  Похуже  бывали  переплеты  —  и  выбира¬
лись.  Главное  —  до  утра  продержаться.
 Сколько  за  войну  было  таких  высот,  где  люди  держались
до  последнего!..  Они  здесь  не  лучшие  и  не  худшие.  И  все  же
он  пожалел  этого  парня,  потому  что  жизнь  у  каждого  одна.
 Когда  Богачев  вернулся,  Ратнер  стоял  на  том  же  месте,
в  окопе,  до  плеч  освещенный  луной,  смуглое  лицо  его  казалось
при  этом  свете  бледным,  а  глаза  темными.  Большими,  темными
и  печальными.  Перед  ним  на  подсошках  стоял  ручной  пуле¬
184

мет,  отбросив  на  снег  вытянутую  тень.  Богачев  положил  рядом
свой  автомат.
 —  Тихо?
 —  Тихо,  —  сказал  Ратнер.  —  Скоро,  видимо,  начнут.
 Богачев  достал  из  кармана  белую  с  черным  орлом  и  свасти¬
кой  пачку  немецких  сигарет.  Там  еще  оставалось  несколько
штук.
 —  Кури,  —  сказал  он.  —  Как  раз  по  одной  успеем.
 Ратнеру  попалась  порванная  сигарета.  Он  хотел  было  за¬
клеить  ее  по  солдатской  бережливой  привычке  и  уже  облизнул
языком,  но  Богачев  сказал:
 —  Брось  ты  ее!  —  и  выбрал  ему  сам.
 Они  сели  на  дно  окопа,  упираясь  коленями  в  противополож¬
ную  стенку,  закурили.  Метрах  в  десяти  от  них  лежал  на  боку
мертвый  связист,  его  никелевые  часы  блестели  под  луной.
 Богачеву  хотелось  душевного  разговора.
 —  Вот  в  это  самое  время,  Давид,  —  сказал  он,  —  наверное,
говорят  про  наш  фронт  в  последних  известиях:  «На  3-м  Укра¬
инском  фронте  никаких  существенных  изменений  не  произо¬
шло».  —  Он  усмехнулся,  подул  на  пепел,  сплюнул  под  ноги.  —
Репродуктор  у  нас  дома  на  буфете  стоит.  Как  откроют  дверцу,
так  он  падает  оттуда.  Бумажный  такой,  черный,  проткнут  в  не¬
скольких  местах.  Мать  перед  ним  как  перед  господом  богом.  Се¬
годня  послушает  сводку  и  успокоится...
 Он  говорил  по  привычке  насмешливо,  стесняясь  того,  что
было  на  душе.  И  сам  он,  и  его  довоенные  друзья,  и  разведчи¬
ки,  с  которыми  он  прошел  войну,  —  все  не  любили  вслух  про¬
являть  чувства.  А  может  быть,  именно  этого  всегда  не  хватало
матери,  одиноко  жившей  с  ним  без  отца.  Никогда  Богачев  не  за¬
думывался  об  этом  и  вот  только  теперь  понял.
 А  Ратнер  в  это  время  думал  о  своих  стариках.  Он  оставил
их  в  сорок  первом  году  в  Рогачеве,  когда  немцы  были  уже  близ¬
ко.  Ночью  с  проходившим  через  город  полком  он  ушел  на  фронт,
а  старики  остались.  Они  уже  были  очень  пожилые  и  больны  и
без  него  не  могли  эвакуироваться.  Сколько  раз  вспомнит  он
это,  столько  раз  будет  винить  себя.  И  все-таки  он  не  мог  тогда
поступить  иначе.
 Только  два  года  спустя  из  госпиталя  удалось  ему  попасть
в  Рогачев.  Соседи  рассказали,  как  погибли  его  старики.  Была
уже  поздняя  осень,  и  лед  шел  по  реке.  И  вот  всех  евреев  согна¬
ли  в  Днепр.  Ожидалось  какое-то  начальство,  их  долго  держали
в  воде,  а  по  берегу  ходили  эсэсовцы  с  автоматами,  и  стояли  на
песке  пулеметы.
 Всю  жизнь  мать  говорила,  что  у  отца  больные  почки,  берег¬
185

ла  его  от  простуды  и,  чтоб  он  соблюдал  диету,  сама  вместе
с  ним  не  ела  соленого.  А  вот  как  умирать  пришлось.  Что  дума¬
ли  они  в  тот  страшный  миг,  когда  по  людям,  стоящим  в  воде,
среди  льдин,  начали  с  берега  стрелять  из  пулеметов  и  все  за¬
метались?  Два  старых,  беспомощных  человека.  Они  вырастили
шестерых  детей,  сильных,  молодых,  здоровых,  и  все  же  в  этот
страшный  час  были  одни.  Да  еще  на  руках  у  них  —  трехлет¬
няя  внучка  Оленька,  которую  с  границы  привез  погостить  на
лето  старший  сын.
 И  уже  ничего  не  изменишь,  не  исправишь,  потохму  что  непо¬
правимей  смерти  ничего  нет.  Нельзя  даже  сказать:  «Родные  мои,
простите  меня  за  все,  за  все  ваши  муки!»  За  то,  что  он,  сын,
здоровый  человек,  не  мог  защитить  их.  Ничего  уже  нельзя  сде¬
лать.  Можно  только  мстить.
 И  со  все  возраставшим  нетерпением  Ратнер  ждал  немцев.
 Они  выкурили  с  Богачевым  по  сигарете  и  еще  по  одной,  но
тишина  стояла  по-прежнему.  Недалеко  от  траншеи  из  бомбовой
воронки  торчала  нога  немца  в  сером  шерстяном  носке.  Луна
поднялась  уже  высоко,  и  тень  от  ноги  переместилась.
 Внезапно  позади  них,  в  стороне  города,  заскрежетал,  завыл
шестиствольный  немецкий  миномет,  прозванный  «ишаком»  за
этот  звук,  похожий  на  повторяющийся  крик  осла.  Шесть  огнен¬
ных  комет  возникли  в  воздухе,  и  земля  затряслась.  И  тут  же
высота  заполнилась  бегущими  вверх,  орущими,  стреляющими
немцами.  Из-за  ноги  в  сером  носке  поднялась  каска  и  крича¬
щий  разинутый  рот.
 Припав  к  пулемету,  Богачев  бил  длинными  очередями,
вспышки  пламени  слепили  его.  Рядом  из  автомата  стрелял  Рат¬
нер.  И  вдруг  все  опустело.  Они  успели  перезарядить  диск,  ко¬
гда  сзади  снова  раздались  крики,  и  опять  высота  заполнилась
бегущими  немцами.
 Богачев  кинул  гранату,  присел,  пережидая  разрыв.  Справа
все  время  короткими  очередями,  экономя  патроны,  стрелял  по¬
жилой  пехотинец.  Потом  сразу,  один  за  другим,  несколько  взры¬
вов.  Их  заглушил  близкий  взрыв  гранаты,  над  головой  пронесло
комья  земли.  Справа  уже  не  стреляли.  Богачев  ладонью  вбил  но¬
вый  диск,  и  тут  шорох  отвлек  его.  По  траншее,  озираясь,  шел
немец  в  белом  маскхалате  и  коротких  сапогах.
 Богачев,  стоя  в  тени  за  выступом,  незаметно  вытер  о  шта¬
ны  сразу  вспотевшие  длинные  ладони:  по  привычке  разведчи¬
ка  он  в  первый  момент  хотел  взять  немца  живьем.  Но  еще
раньше  кинулся  к  нему  Ратнер.  В  тесноте  траншеи,  коротко  пе¬
рехватив  автомат,  он  ударил  немца  по  каске,  ударил  окован¬
ным  прикладом  в  лицо,  сбил  на  землю.  Когда  поднял  автомат,
186

близко  увидел  глаза  немца.  Они  мгновенно  раскрылись,  в  них
был  крик.  Ратнер  выстрелил.
 И  ни  Богачев,  ни  Ратнер  не  видели,  как  в  этот  момент  за  по¬
воротом  траншеи,  в  том  месте,  где  стоял  пожилой  пехотинец,
поднялась  немецкая  каска  и  скрылась  тут  же.
 Граната  с  длинной  деревянной  рукояткой  упала  поблизости
на  землю.  Она  была  новая,  и  деревянная  рукоятка  свежая,  не
захватанная  пальцами.  Ратнер  отпихнул  ее  носком  сапога.  Гра¬
ната  ударилась  о  стенку  траншеи  и  откатилась  к  нему  обратно.
Он  ударил  изо  всей  силы.  Но  спешил  и  попал  по  рукоятке.  Гра¬
ната  юлой  завертелась  на  месте.  Оба  смотрели  на  нее  и  глаз  не
могли  оторвать,  и  страшно  было  нагнуться.
 Длинная  деревянная  рукоятка,  точно  стрелка  часов,  обходи¬
ла  круг  тише,  тише,  медленней.  В  последний  момент  Ратнер  на¬
гнулся,  поймал  ее  и  уже  кинул,  но  граната  взорвалась  в  воздухе
перед  его  лицом.  Он  медленно  сел,  обтирая  спиной  стенку  око¬
па,  зажав  ладонью  глаза.  Когда  отнял  руку,  ладонь  была  вся
в  крови  и  лицо  залито  кровью.  Ратнер  ощупал  землю,  на  кото¬
рой  сидел,  ощупал  перед  собой  стенку  и  по  ней  начал  подни¬
маться.  С  трудом  вылез  он  из  окопа,  встал  с  лицом,  залитым
кровью,  и,  спотыкаясь,  пошел  навстречу  зареву,  навстречу  бегу¬
щим  немцам.
 Богачев  успел  выстрелить  в  переднего  немца,  который  уже
подымал  автомат,  но  тут  на  спину  ему,  так  что  хрустнул  по¬
звоночник,  свалилось  тело  и  придавило  его.  В  тесноте  окопа,
хрипя  и  обдавая  друг  друга  горячим  дыханием,  они  боролись
молча,  с  искаженными  лицами.  Немец  заламывал  Богачеву  ру¬
ки,  пытался  перевернуть  лицом  вниз,  но  мускулистый  Богачев
гнулся  под  ним,  как  стальная  пружина,  и,  напрягшись,  вы¬
рвался.  Он  ударил  немца  первым,  что  попалось  под  руку:  это
был  автоматный  диск.  Выхватив  пистолет,  выстрелил  в  него.  Ко¬
гда  поднялся,  немцы  бежали  на  него  со  стороны  луны  и  против
света  казались  черными.  Ратнера  уже  не  было.  Богачев  успел
выстрелить  два  раза  и,  понимая,  что  уже  не  остановит  их,  то¬
же  вылез  и  с  пистолетом  пошел  навстречу  им.  И  тут  красный
огонь,  внезапно  вспыхнувший,  ослепил  его.
 Когда  Богачев  очнулся,  во  рту  была  кровь  и  земля.  Он  не
пошевелился,  не  застонал.  Разведчик,  он  прежде  всего  прислу¬
шался.  На  всей  высоте  уже  никто  не  стрелял.  Где-то  недалеко
разговаривали.  Голоса  были  немецкие  и  приближались.  По  тран¬
шее,  повторяя  все  ее  изгибы,  двигались  две  глубокие  немецкие
каски.  Они  прошли  так  близко,  что  до  Богачева  допахнуло  дым
их  сигарет.
 Он  переждал  время  и  пошевелился  —  ноги  прожгла  боль.
J  87

Но  он  пересилил  боль  и  пополз  среди  убитых  немцев,  оставших-
ся  лежать  по  всему  скату  высоты.  Он  полз  на  руках,  волоча
раненые  ноги.  Пальцы  его  натыкались  на  вывернутую  взрывами
рыхлую  землю,  на  края  свежих  воронок.  Видимо,  одним  из  этих
снарядов  он  был  оглушен  и  ранен.
 Богачев  полз  тем  же  путем,  каким  уползали  отсюда  связные.
Взлетала  ракета,  он  замирал,  прижимаясь  щекой  к  земле.  Лицо
его  все  было  мокро  от  пота  и  растаявшего  снега.
 При  свете  одной  из  ракет  Богачев  увидел  впереди  себя  по¬
дошвы  сапог  убитого  немца.  Под  каблуками  и  между  шипов
намерз  снег.  Он  подполз  ближе.  Немец  лежал,  поджав  одно  ко¬
лено  к  животу,  словно  все  еще  полз,  но  открытый  глаз  его  был
белый,  заиндевевший,  и  мокрые  ресницы  смерзлись.
 Богачев  взял  у  убитого  автомат,  снял  с  пояса  гранаты  и
с  оружием  вновь  почувствовал  себя  уверенно.
 В  овражке  он  наткнулся  на  своего  связного.  Этот  уже  воз¬
вращался,  когда  пуля  догнала  его.  Укрыв  голову  полой  его
шинели,  Богачев  закурил.  Нужно  было  сообразить,  как  действо¬
вать  дальше.  Он  один  живым  ушел  с  высоты,  но  в  памяти  его
были  живы  и  старик  пехотинец,  осторожно  откусывавший  су¬
харь,  и  парень  с  крепкой,  заросшей  белыми  волосами  шеей,  на¬
гнувшийся  к  нему  прикурить,  и  те  двое,  что  выкидывали  из
траншеи  труп  немца.  Стоило  закрыть  глаза,  и  он  видел  Ратнера,
слепого,  с  залитым  кровью  лицом,  идущего  навстречу  зареву  и
немцам.
 Богачев  курил  и  изредка  выглядывал  наружу.  Он  решил
ползти  на  батарейный  НП.  Он  догадывался,  что  наших  там  уже
нет,  и  все-таки  оставалась  надежда:  а  вдруг  Беличенко  там  еще?
 У  подножия  высоты  он  долго  высматривал  часового.  Он  опре¬
делил  его  по  слабому  свечению,  возникавшему  временами  над
бруствером:  забравшись  в  окоп,  часовой  тайно  грелся  табаком.
Каска  часового,  смутно  освещавшаяся,  была  немецкая.
 Богачев  подполз  с  другой  стороны  и  долго  и  трудно  взби¬
рался  наверх,  отдыхая  в  воронках.  Вот  насыпь  наконец,  глу¬
хие  голоса  под  землей.  Ветром  донесло  дым  из  трубы.  От  него
пахло  кофе.  В  той  самой  землянке,  где  вчера  они  обмывали
орден,  сидели  теперь  немцы,  и  Богачев  слышал  их  смех.
 Дверь  землянки  раскрылась,  полоса  света  встала  по  стене
траншеи,  переломилась  на  бруствере.  Высокий  немец  в  шинели
нараспашку  вышел  покачиваясь.  Он  что-то  сказал  часовому
со  строгостью  пьяного,  кивнул  на  далекое  зарево  и  стал  не¬
твердо  вылезать  наружу,  часовой  услужливо  подсаживал  его.
 Вылез,  поймал  на  плече  соскользнувшую  шинель  и  стал  спи¬
ной  к  ветру.  С  земли  хорошо  был  виден  его  силуэт  на  озарен¬
188

ном  небе:  высокий,  темный,  в  развевавшейся  шинели,  он  пока¬
чивался,  расставив  ноги.  А  может  быть,  это  только  в  глазах
Богачева  качалось  все?  Оттого  что  он  полз,  остановившаяся  бы¬
ло  кровь  опять  пошла  из  ран;  он  чувствовал,  как  она  течет,  и
голова  у  него  была  слабая,  и  все  плыло  в  глазах.  Он  прижал  лоб
к  снегу.  Земля  притягивала.  Это  испугало  Богачева.  Ему  ста¬
ло  страшно,  что  он  потеряет  сознание  и  немцы  найдут  его  здесь.
 Высокий  немец  все  еще  стоял,  делая  свое  дело,  ради  кото¬
рого  из  тепла  вышел  на  мороз.  Наконец  он  подхватил  полы  ши¬
нели,  слез  в  окоп,  и  дверь  землянки  захлопнулась.  Богачев  бли¬
же  подполз  к  трубе,  жмурясь  от  дыма.  Он  не  очень  сейчас  до¬
верял  себе  и  потому  несколько  раз  пальцами  проверил,  как
вставлены  запалы.  Потом  одну  за  другой  кинул  в  трубу  грана¬
ты  и,  прижав  автомат  к  себе,  покатился  вниз.
 Два  подземных  взрыва  тряхнули  высоту,  искры  взвились  над
ней.  Поднялась  суматошная  стрельба,  немцы  выскочили  из
другой  землянки,  несколько  солдат,  стреляя,  пробежали  мимо
Богачева.  Его  бы  нашли,  если  бы  он  не  лежал  так  близко;  они
все  же  бежали  догонять.
 Переждав,  он  осторожно  пополз,  ориентируясь  по  выстрелам
и  ракетам.  В  нем  сейчас  обострились  все  чувства,  только  в  ушах
стоял  усиливающийся  комариный  звон:  он  потерял  много  кро¬
ви.  Кровь  все  текла  в  сапоги,  но  жизнь  по-прежнему  цепко
держалась  в  его  жилистом  теле.
 Перед  утром  Богачев  руками  задушил  придремавшего  не¬
мецкого  часового  и  взял  его  документы:  он  верил,  что  выбе¬
рется  к  своим.  А  когда  отполз  порядочно,  вспомнил  вдруг,  что
оставил  там  автомат.
 Богачев  вернулся  за  автоматом,  долго  искал  его  на  снегу
немевшими  пальцами.  Он  уже  плохо  соображал,  и  сознание  все
время  ускользало.  Один  раз,  очнувшись,  он  увидел,  что  луна
светит  ему  в  глаза.  Он  повернулся  и  пополз  в  другую  сторону,
а  когда  вновь  пришел  в  себя,  луна  все  так  же  светила  в  гла¬
за  ему.  Только  она  уже  склонилась  низко  и  была  большая,  жел¬
тая,  потом  начала  раздваиваться,  две  луны  закачались  и  поплы¬
ли  от  него  в  разные  стороны.
 ГЛАВА  VI
 Старшина  Пономарев
 Старшина  Пономарев  сидел  на  земляном  полу  под  каменным
сводом  и  думал.  Ему  только  и  осталось  теперь  думать.  В  кото¬
рый  раз  вспоминал  он,  как  шли  они  с  Долговушиным,  как  нем¬
189

цы  подпускали  их,  решив,  видимо,  что  сдаваться  идут,  как  Дол-
говушин  еще  закурил  на  ветру,  оборотись  к  немцам  спиной,  и
как  потом  по  ним  ударили  из  пулемета.  Задним  числом  прихо-
дили  теперь  правильные  решения.  Если  б  знать  в  тот  момент  —
кинуть  гранату  и  прыгать  за  ней  следом  в  окоп.  И  ничего  бы
немцы  в  тесноте  со  своим  пулеметом  не  сделали.  Здесь  так:  кто
первый  спохватился,  тот  и  силен.  Он  спохватился,  да  поздно.
И  каждый  раз,  доходя  до  этого  места,  Пономарев  стонал  и  рас¬
качивался  на  полу  —  слишком  все  еще  было  горячо,  слишком
свежо.
 Месяца  два  назад,  в  самый  разгар  нашего  наступления,  про¬
изошел  в  бригаде  случай,  о  котором  после  долго  и  много  гово*
рили.  Еще  только  уточнялся  передний  край,  и  вот  тут-то  началь¬
ник  связи  полка  майор  Коколев,  большой  любитель  быстрой
езды,  разогнавшись  на  мотоцикле  по  грейдеру,  проскочил  к  нем¬
цам.  Ему  махали  из  окопов,  кричали,  но  за  ветром  и  треском
мотора  не  было  слышно.  Он  тоже  махал  пехотинцам  рукой  в  ко¬
жаной  перчатке,  кричал  что-то  радостное,  сожмурясь  от  встреч¬
ного  ветра,  блестя  влажными  зубами.  Вот  такой,  счастливый,  он
и  промчался  навстречу  своей  смерти.  После  пехота  видела,  как
к  нему  кинулись  немцы  снимать  планшетку,  а  на  грейдере  ле¬
жал  отлетевший  в  сторону  мотоцикл,  и  колеса  его  бешено  кру¬
тились.
 Майора  жалели:  он  был  веселый  смелый  человек.  А  Поно¬
марев  еще  подумал  тогда:  «Все  от  лихости  от  этой,  от  молодой
глупости.  Тут  война,  а  ему  на  мотоцикле  кататься  забава...»  Уж
в  чем,  в  чем,  но  в  лихости  старшину  никак  нельзя  было  запо¬
дозрить.  Скорее  в  приверженности  к  порядку.  А  вот  еще  хуже
начальника  связи.  —  пешком  зашел  к  немцам!  В  самом  конце
войны!
 В  подвале  пахло  гнилым  деревом  и  от  порожних  бочек  ви¬
ном;  его  хранили  здесь  прежде.  Все  же  под  землей  было  теплей,
чем  снаружи,  но  от  сырости  и  каменных  стен  зябко,  и  Понома¬
рева  пронизало  насквозь.  Он  не  знал  толком,  ночь  ли  сейчас,
день.  С  тех  пор,  как  над  ним  захлопнулась  крышка  погреба,
темнота  стала  одинаковая,  а  часы  с  него,  как  водится,  сняли.
Их  снял  рослый  раскормленный  немец  и,  прежде  чем  забрать,
деловито  осмотрел  на  ладони.  Часы  были  не  новые,  кое-где  из-
под  стершегося  никеля  желтела  медь,  но  шли  они  хорошо  и
долго  могли  бы  еще  служить,  как  все  вещи,  принадлежавшие
Пономареву.  Немец  остался  недоволен  часами,  но  все  же  взял,
уверенный,  что  пленному  они  больше  не  понадобятся.
 Забрали  все,  что  можно  было  забрать.  Только  партбилет  не
нашли,  потому,  быть  может,  что  искали  вещи.  Под  высоким
190

простроченным  поясом  брюк  с  внутренней  стороны  был  у  По¬
номарева  потайной  кармашек.
 Обрывая  ногти,  Пономарев  здоровой  рукой  вырыл  в  земле
ямку.  Неглубокую:  немцы  искать  не  станут,  а  жителям  легче
будет  найти.  Он  положил  на  дно  партбилет,  засыпал  землей,
старательно  притоптал  сапогом.  Может,  со  временем  попадется
людям  на  глаза,  хоть  что-то  узнают  о  нем...
 Он  нарочно  отошел  в  другой  угол  погреба,  там  сел  на  зем¬
лю  и  начал  ждать.
 Пока  он  работал  нагнувшись,  кровь  прилила  к  голове,  и  те¬
перь  раны  сильно  болели.  Он  ощупал  за  ухом  толстый  запекший¬
ся  рубец,  где  пуля  снесла  кожу,  потом  осторожно  потрогал  пе¬
реносицу.  Под  пальцами  захрустело,  боль  обожгла  глаза.  Поно¬
марев  долго  сидел  не  шевелясь,  отдыхая  от  боли.
 Сверху  вдруг  смолкли  шаги  часового,  зашуршало,  посыпа¬
лось,  потянуло  холодом  —  это  подняли  крышку.  Там  была  такая
же  темень.  Наверху  топали.  Слышны  были  голоса,  недовольные,
с  позевом.  Заступал  на  пост  новый  часовой.
 Весь  внутренне  напрягшись,  Пономарев  каждую  минуту
ждал  насилий,  надругательств  и  готовился  к  ним.  Но  все  было
буднично  в  эти  последние  его  часы.  И  часовые  передавали  его
друг  другу,  как  имущество:  один  сменялся,  другой,  злой  спро¬
сонья,  заступал  на  пост  и  проверял,  все  ли  на  месте.
 Ни  одна  ночь  за  всю  жизнь  Пономарева  не  была  такой  дол¬
гой,  как  эта.  О  многом  успел  передумать  он,  со  многим  простил¬
ся.  Почему-то  память  выбирала  из  прошлого  одно  хорошее,  и
Пономарев  с  удивлением  открывал,  как  богата  была  его  жизнь
многими  радостями.  Или,  может  быть,  на  краю  пути  другой
меркой  меряется  пройденное?
 То  он  думал  о  доме,  о  семье,  которой  теперь  уже  не  хозя¬
ин  и  не  советчик,  то  вдруг  с  беспокойством  вспоминал,  что  не¬
дополучил  на  батарею  табак  и  сахар  и  каптер  не  знает  об  этом,
а  писарь  ПФС  Тупиков,  жук  не  из  последних,  обязательно  ута¬
ит  теперь.  Раны  не  беспокоили  его,  он  знал,  скоро  боли  не  ста¬
нет,  и  ему  жаль  было  расставаться  с  ней.
 Перед  утром  Пономарев  задремал.  Но  и  во  сне  тревожили
его  заботы,  все  то,  что  не  успел  он  переделать  в  жизни.  Потом
неожиданно  пришел  к  нему  светлый  сон  о  далеком  счастливом
времени,  когда  он,  молодой  еще,  служил  кадровую.
 Приснился  летний  синий  день,  белые  палатки  опустевшего
лагеря,  с  одной  стороны  освещенные  солнцем,  мокрый  песок  ли¬
нейки  под  ногами,  два  ряда  побеленных,  торчащих  уголками  из
земли  кирпичей,  трубач,  при  виде  старшины  замерший  с  при¬
ставленной  к  колену  трубой,  в  никелевом  раструбе  которой  уме¬
191

стился  весь  сияющий  мир.  А  по  линейке,  отражая  солнце  каж¬
дой  пуговицей,  идет  лейтенант  Демиденко,  веселый,  насмешли¬
вый,  тот  самый,  что  в  сорок  первом  году,  уже  капитаном,  был
убит  под  Хомутовкой,  когда  прорывались  из  окружения.  И  стар¬
шина  не  понимал,  как  же  это,  и,  радуясь,  хотел  крикнуть,  и  не
было  голоса.  А  Демиденко  уже  подходит,  улыбаясь,  по-строево-
му  неся  ладонь  у  виска,  прежде  чем  подать  ее...
 Пономарев  проснулся  с  легким  сердцем.  И  тут  же  зажму¬
рился:  вместо  солнца  ему  светили  в  глаза  фонариком.
 Весь  еше  под  впечатлением  сна,  он  в  первый  момент  ничего
не  мог  сообразить.  А  когда  вспомнил,  что-то  большое,  тревож¬
ное  шевельнулось  в  нем  и  прежняя  тяжесть  легла  на  душу.
 Его  вывели  наверх,  помятого  от  сна,  в  помятой,  отсыревшей,
пахнущей  погребом  шинели.  Несколько  немецких  солдат  без  де¬
ла  толпились  у  входа.  Тут  же  ждал  и  тот  рослый  немец,  что
снял  с  Пономарева  часы.  Он  был  такой  полнокровный  и  рас¬
кормленный,  что  складку  шинели  распирало  сзади,  а  каска  ка¬
залась  ему  мала.  Увидев  пленного,  он  сразу  же  направился  к  не¬
му,  расталкивая  остальных:  еще  что-то  забыл  на  нем.  Он
взял  Пономарева  за  плечи,  повернул,  внимательно  оглядел
сверху  донизу.  Он  делал  это  спокойно,  привычно.  С  особенным
интересом  осмотрел  сапоги  —  и  головки  и  задники,  —  и,  когда
убедился,  что  они  вполне  хорошие,  в  обращении  его  с  пленным
появилась  бережность.  Пономарев  понял:  сапоги  с  него  снимет
он  же.
 Пономарева  повели  серединой  улицы.  Было  позднее  утро,
и  на  солнечной  стороне  капало,  и  от  крыш  валил  пар.  Белые
оштукатуренные  дома,  красные  черепичные  крыши  —  все  это
имело  на  солнце  вид  праздничный.  И  хотя  деревня  стояла  не
на  высоком  месте,  а  в  низине,  Пономареву  она  понравилась.
За  деревней  просторно  синели  пологие  холмы,  на  них  виноград¬
ники,  засыпанные  сейчас  снегом.  А  выше  по  гребню  сторожами
стояли  тополя.  В  легком,  пахнущем  уже  весной  воздухе  они  то¬
же  казались  легкими  и  далекими,  как  степной  мираж.
 Пономарев  щурясь  смотрел  на  эти  далекие  холмы,  и  к  тому,
что  видел  он  и  чувствовал,  примешивалась  горечь  расставания
с  этим  сияющим  миром.
 На  пригретом,  дымящемся  крыльце  сидели  на  порожках  два
немца.  Один  чинил  мотоциклетное  колесо,  пальцы  его  были
в  машинном  масле.  Другой,  повесив  на  перила  мундир,  сидел
в  фуражке  и  майке,  подставив  солнцу  белые  плечи.  Он  играл
на  губной  гармошке  что-то  жалобное.  Еще  один  немец,  надви¬
нув  от  солнца  козырек  на  глаза,  выкалывал  в  смерзшемся  сне¬
гу  канавку,  отводя  воду  от  крыльца;  сверкающие  осколки  льда
 192

искрами  взлетали  вверх  из-под  его  лопать*.  Четвертый,  скинув
шинель  на  снег,  колол  дрова  и  радостно  вскрикивал,  когда  по¬
лено  разлеталось.  Пахло  вокруг  свежим  осиновым  деревом.
 Увидев  конвой  и  пленного,  он  бросил  колоть  дрова,  разо¬
гнулся  с  блестящим  топором  в  руке,  вытер  ладонью  потный  лоб
и  что-то  сказал  остальным,  весело  кивнув  на  Пономарева.  Все
засмеялись,  а  немец  с  губной  гармошкой,  прикрыв  глаза,  заиг¬
рал  еще  жалобнее,  еще  мечтательнее.
 Для  Пономарева  в  эти  часы  все  имело  свой  печальный,  про¬
щальный  смысл.  Он  увидел  разлетавшиеся  поленья,  почувство¬
вал  запах  свежих  дров  и  вспомнил,  как  в  последний  день  дома
он  колол  у  себя  во  дворе  дрова.  Жалея  его,  жена  отговаривала:
«Что  уж,  Вася,  на  всю  войну  не  наколешь.  Видно,  самим  нам
придется  как-либо,  не  безрукие,  чать».  Это  было  правильно:  на
всю  войну  дров  не  наколешь.  Но  ему  хотелось,  уходя,  оставить
дом  в  порядке,  чтобы  вся  мужская  работа  в  последний  раз  бы¬
ла  сделана  его  руками.  И  он  все  колол,  не  налегая  и  не  торо¬
пясь,  потому  что  успеть  нужно  было  много.  Часам  к  одинна¬
дцати  жена  вышла  звагь  завтракать.  Он  сказал:  «Сейчас»,  —
и  посмотрел  вслед  ей.  И  в  этот  момент  совершенно  просто  пред¬
ставил  и  увидел  с  неожиданной  ясностью,  как,  если  он  не  вер¬
нется  с  войны,  жена  будет  вспоминать  и  этот  день,  и  то,  как
он  напоследок  вот  здесь  колол  дрова.  Он  вонзил  топор,  сел  на
чурбашек  и  закурил.  И  курил  долго.  Он  думал  спокойно,  пото¬
му  что  был  уже  не  молод  и  это  была  вторая  война  в  его  жизни:
сначала  финская,  теперь  эта.  Он  знал,  как  и  что  на  войне  бы¬
вает.
 Вот  и  сбылось  то,  о  чем  подумал  он  тем  утром.  В  какой-то  из
недалеких  теперь  уже  дней  другими  глазами  оглядит  жена  сте¬
ны  дома,  и  пустыми  покажутся  они  ей.  Долгие  дни,  холодные
вдовьи  ночи.  Пока  Пономарев  был  жив,  он  старался  оберегать
жену  от  тяжелой  работы.  Но  в  том,  что  происходило  сейчас,
не  его  воля.  Он  еще  не  прошел  до  конца  свой  путь,  а  горе  уже
начало  путь  к  его  дому.
 Посреди  улицы,  на  подтаявшей  дороге,  воробьи  расклевыва¬
ли  навоз.  Они  поднялись  из-под  ног,  когда  провели  Пономарева,
и  вновь  слетелись,  словно  замкнув  за  ним  круг.
 Жителей  в  деревне  не  было  видно.  Несколько  денщиков  со
своим  рыскающим  выражением  попались  навстречу.  Каждый
из  них  спешил.
 Внезапно  что-то  стремительное  со  свистом  пронеслось  над  го¬
ловами,  и  тень  самолета  скакнула  через  крыши.  Все,  кто  был
на  улице,  пригибаясь,  сыпанули  к  домам.  Из-за  крыш  с  громом
взлетело  облако  дыма.  Еще  один  такой  же  столб  земли  и  дыма
 13  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  L
 193

вст>л  на  огородах.  Через  улицу  вскачь  пронеслись  кони  со  свет¬
лыми  гривами,  волоча  по  земле  опрокинутую  кухню  без  коле¬
са.  За  ними,  ловя  руками  воздух,  бежали  два  солдата.
 Когда  уже  все  улеглось,  на  середину  дороги  выскочил  штаб¬
ной  писарь  и,  задрав  автомат,  дал  в  небо  длинную  очередь.
 Все  произошло  так  мгновенно,  что  в  первый  момент  никто  не
успел  ничего  сообразить.  И  только  конвойные  вцепились  в  По¬
номарева  и  прочно  держали  его.  Он  тяжело  дышал,  с  тоской
озирался.  Его  затащили  под  навес.  Из  домов  выскакивали  нем¬
цы,  застегиваясь  на  ходу,  задирали  вверх  головы.  В  солнечном
небе  выли  моторы,  воздушный  бой  клубком  перекатывался,  вид¬
ный  то  с  одной,  то  с  другой  стороны  улицы,  пулеметные  очере¬
ди  звучали  глухо.
 С  замершим  сердцем,  один  среди  немцев,  Пономарев  с  зем¬
ли  смотрел  за  боем,  и  горькое  торжество  росло  в  нем.  Вдруг  на
противоположной  стороне  закричали,  замахали  руками,  и  сей¬
час  же  из-за  домов,  теряя  высоту,  вырвался  самолет  и  пропал
за  крышами,  повесив  над  улицей  поперек  черный  хвост  дыма;
тень  его  быстро  ползла  вдоль  деревни,  гася  стекла  в  домах.
 Пономарев  не  успел  рассмотреть,  чей  самолет  сбит,  но  его
сильно  ударили  между  лопаток  рукоятью  автомата,  и  он  сообра¬
зил:  сбили  немца.  И  удар  уже  не  показался  ему  ни  больным,
ни  обидным.
 За  селом,  клубясь,  беззвучно  взлетело  освещенное  снизу  об¬
лако,  и,  прежде  чем  донесся  взрыв,  завывая  сиреной,  пронеслась
мимо  санитарная  машина.  По  ее  четко  отпечатавшимся  колеям
Пономарева  погнали  дальше.  Толпа  немцев,  забегая  с  боков,
тесня  часовых,  галдя  и  что-то  выкрикивая,  сопровождала  их.
«Конец!»  —  подумал  Пономарев,  когда  впереди  у  большого  до¬
ма  с  высоким  крыльцом  и  множеством  сходящихся  к  нему  про¬
водов  увидел  другую  толпу,  ждавшую  молча  и  угрожающе.
Он  смерил  глазами  расстояние  до  них,  и  на  душе  у  него  стало
строго.  И  чем  ближе  подходил  он,  тем  сильнее  поднималось  в
нем  злое  упрямство.
 Над  головами  толпы,  блеснув  солнцем,  раскрылось  в  доме
окошко.  Какой-то  чин,  поставив  локти  на  подоконник,  деловито
вправляя  сигарету  в  мундштук,  ждал.  И  вдруг  Пономарев  по¬
нял:  это  же  писаря.  Они  и  подступали  к  нему  с  той  воинствен¬
ностью,  какая  всякий  раз  появляется  у  писарей  при  виде  хо¬
рошо  охраняемого  пленного.  И  страх  в  нем  сменило  великое  пре¬
зрение.
 Стеречь  Пономарева  остался  второй  конвойный,  мальчишка
с  тонкой  шеей.  Он  дикими  глазами  глядел  на  пленного  и  дер¬
жал  наставленным  автомат,  готовый  чуть  что  —  стрелять.  Пер¬
194

вый,  придерживая  левой  рукой  шинельный  карман  и  отставляя
зад,  затопал  по  лестнице  докладывать.
 Поверх  голов  и  крыш  Пономарев  жадно  смотрел  на  край  зим¬
него  неба.  Там  беззвучно  взмахивали  белые  дымки  зенитных
разрывов.  Он  все  ждал,  что  вот  сейчас  земля  донесет  глухое
слитное  дрожание  дальней  бомбежки.  Но  было  тихо,  и  только
в  конце  деревни  по-мирному  урчал  экскаватор,  насыпая  на
белом  снегу  рыжий  отвал  глины.
 Вскоре  с  крыльца  сбежал  конвойный.  Он  поспешно  оглядел
пленного,  как  бы  удостоверяясь,  что  тот  не  подведет  его  перед
начальством,  одернул  на  нем  шинель.  Торопясь  и  подталкивая  в
спину,  он  погнал  Пономарева  в  дом.  В  темных  сенях  по  при¬
вычке,  воспитанной  всей  жизнью,  Пономарев  машинально  и  ста¬
рательно  вытер  ноги,  прежде  чем  ступить  через  порог.  Что  жда¬
ло  его  за  этим  порогом?
 В  пустоватой  казенного  вида  комнате  несколько  немцев,  си¬
дя  за  столами,  ощупали  его  взглядами.  Кого-то,  видимо,  ждали.
Чтобы  не  смотреть  на  немцев  и  не  волноваться,  Пономарев  смот¬
рел  в  окно.  К  распахнутым  широким  складским  дверям  напро¬
тив  подъехал  грузовик.  С  него  спрыгнули  солдаты  и  по  двое  ста¬
ли  таскать  в  кузов  какие-то  длинные  бумажные  мешки  с  бол¬
тавшимися  на  веревках  бирками.
 Они  брали  их  из  высокого  штабеля,  видневшегося  в  полутьме
открытых  дверей.  Когда  наконец  дошли  до  пола  и,  отворачивая
лица,  вынесли  на  свет  нижний,  побуревший  и  подмокший,  он
вдруг  прорвался,  и  из  него  вылезла  белая  человеческая  нога.
 «Вон  оно  что,  оказывается!»  —  поразился  Пономарев,  осенен¬
ный  догадкой.  Теперь  он  понял,  зачем  экскаватор  роет  ров  на
краю  деревни.
 Сколько  раз  слышал  он,  как  наши  бойцы  недоумевали:  бьет,
бьет  наша  артиллерия,  а  возьмут  немецкие  окопы,  и  там  всего
несколько  убитых  валяется.  А  они  вон  штабелями  лежат,  хоро¬
нить  их  не  поспевают.
 «Нашим  надо  рассказать!»  —  вспыхнула  в  нем  мысль.
Он  осторожно  обернулся  и  увидел,  как  за  столом  все  поднялись,
точно  на  них  холодным  ветром  подуло.
 От  дверей  шел  немец,  старый,  по-строевому  прямой,  в  высо¬
ко  подтянутых  галифе,  с  мертвым  взглядом  и  тонким  властным
ртом.  Он  оглядел  пленного  в  грязной,  отсыревшей  шинели,  из¬
битого,  с  раздавленной  переносицей,  презрительно  глянул  на
лужу  воды,  натаявшую  от  его  сапог,  и  под  быстрое  бормотание
переводчика  заговорил  в  упор  резким  командным  голосом:  каж¬
дое  слово  —  приказание.  Пономарев  вдруг  оробел.  Но  в  тот  же
момент  разозлился.
 13*
 195

—  Ты  не  шуми!  —  У  него  дрожали  побледневшие  губы,  а
говорил  он  тихо,  почти  шепотом,  чувствуя  в  висках  толчки  сво¬
его  сердца.  И  зачем-то  пытался  застегнуть  шинель,  не  попадая
в  петли  и  царапая  крючками  по  сукну.  —  Не  шуми!..  Ты  на  г.их
кричи,  им  приказывай,  а  мне  ты  не  начальник.
 К  Пономареву  кинулись  штабные,  конвойный  рванул  его  за
раненую  руку.  Бледный,  ожесточившийся  Пономарев  больше  не
сказал  ни  слова;  он  упорно  смотрел  в  окно  и  не  отвечал  на
вопросы.  Когда  его  вывели,  в  нем  еще  все  дрожало.  Толкав¬
шиеся  во  дворе  без  дела  солдаты  сразу  же  обступили  его.
Пономарев  глядел  мимо  них.  Он  так  их  презирал,  так  нена¬
видел  всех  вместе,  что  они  не  могли  интересовать  его.
 Спустя  некоторое  время  сбежал  с  крыльца  кто-то  из  штабных,
крикнул,  махнул  рукой  конвойному.  Пономарева  повели.
 Он  шел  один  среди  чужих  шинелей,  чужих,  ненавистных
лиц.  И  только  один  раз  сердце  у  него  дрогнуло  и  смягчилось.
Он  увидел  выглядывавшего  из-за  дома  венгерского  мальчика.
Ему  было  лет  шесть,  но  это  был  мальчик  военного  времени,  он
понимал,  куда  ведут  русского  солдата,  и  смотрел  на  него  с
ужасом.  Пономарев  встретил  его  напуганный,  по-детски  чистый
взгляд,  вспомнил  своих  детей,  и  что-то  больно  в  груди  сжалось,
и  глазам  стало  горячо.  Пройдя  немного,  он  обернулся,  хотел
еще  раз  посмотреть  на  ребенка,  но  на  том  месте  уже  стоял
немецкий  солдат  с  автоматом  на  груди.  Задрав  подбородок  с
натянувшимся  ремнем  каски,  расставив  ноги  в  коротких  са¬
погах,  он  глядел  на  крышу.
 Когда  уже  вышли  за  огороды,  их  внезапно  окликнули.  К  ним
спешил  интеллигентного  вида  немец  в  очках,  с  маленьким  смор¬
щенным  лицом.  Он  издали  махал  худой  рукой,  показывая  оста¬
новиться.  Остановились.  Он  подбежал  и,  запыхавшись,  двигая
бровями,  стал  говорить  конвойному  что-то.  Тот  мрачно  слушал,
глядел  под  ноги.  И  у  Пономарева  шевельнулась  надежда.  Она
все  время  жила  в  нем,  как  уголек  под  пеплом.
 Интеллигентного  вида  немец  в  это  время  разумно  говорил:
 —  Это  хорошая  меховая  вещь.  Вы  что,  хотите  испачкать  ее
в  крови?  Надо  иметь  голову...
 Рослый  конвойный  мрачно  подошел  к  Пономареву  сзади  и,
налегая,  стянул  с  него  шинель.  Он  наступил  на  нее;  расстегнув,
снял  с  пленного  офицерский  меховой  жилет  —  Пономарев  ох¬
нул,  когда  вывернули  раненую  руку.  Уже  по  одному  тому,  как
немец  в  очках  взял,  развернул  и  осмотрел,  виден  был  в  нем
специалист,  знающий  толк  в  вещах  и  умеющий  беречь  их.
 Обратно  в  деревню  он  пошел  не  торопясь,  рассматривая  на
196

руке  перекинутый  мех.  Пономарев  видел  это,  и  вспыхнувший
было  уголек  погас.
 Его  вели  теперь  в  одной  гимнастерке,  растревоженная  рана
в  плече  зябла.  Впереди,  за  крайними  огородами,  стояли,  от¬
ступя  друг  от  друга,  две  сосны.  Миновали  первую,  и  Пономарев
понял,  что  дальше  второй  его  не  поведут.
 И  в  тот  момент,  когда  он  подумал  об  этом,  он  не  услышал
за  собой  шагов.  Он  обернулся.  Рослый  конвойный,  как  хомут,
стягивал  через  голову  автомат,  цепляя  ремнем  за  каску.  Тогда
Пономарев  проворно  сел  и  начал  разуваться,  упираясь  носком
в  задник.  Он  не  хотел,  чтобы  после  с  него  стягивали  сапоги,  во¬
лочили  спиной  по  снегу.  Конвойные  оторопело  стояли  рядом:
стрелять  в  сидячего  было  как-то  непривычно.  Пономарев
стряхнул  с  ног  портянки,  здоровой  рукой  взял  сапоги  за  го¬
ленища,  сжал  их  и,  размахнувшись,  далеко  швырнул:
 —  Раздеритесь  из-за  них!
 Рослый  немец  испуганно  проследил,  куда  упали  сапоги,  и,
словно  боясь,  что  они  убегут,  поспешно  вскинул  автомат.  Но  еще
быстрее  Пономарев  глянул  вверх.  На  сосне  сидела  ворона.  Она
вдруг  сорвалась  с  ветки,  осыпав  снег;  сосна  закачалась,  накре¬
нилась,  стала  валиться,  и  Пономарев  ударился  лицом  в  холод¬
ное  и  жесткое.
 ГЛАВА  VII
 Отступление
 Дом  был  покинут  поспешно,  и  страшный  беспорядок  остал¬
ся  в  пустых,  гулких  комнатах.  На  полу  валялась  стоптанная
обувь,  нотные  листы,  мука  была  просыпана,  и  по  ней  отпеча¬
тались  следы  сапог.  Ваня  Горошко  поднял  один  лист.  На  обороте
его  был  изображен  нежный  мужчина  с  волосами  женщины  и
в  кружевах  —  очень  странный  мужчина  по  теперешнему,
военному,  времени.  «Моцарт»,  —  разобрал  Ваня.  Про  Моцарта
он  слышал.  Он  огляделся  и  положил  нотный  лист  на  подо¬
конник.  Потом  дулом  автомата  поддел  вывалившийся  из
шкафа  рукав  женского  пальто,  вкинул  внутрь  и  закрыл  шкаф.
 Он  шел  по  дому,  маленький  солдат  в  больших  сапогах,  в
короткой  подпоясанной  пехотинской  шинели,  в  ушанке,  прида¬
вившей  оттопыренное  ухо.  Его  еще  три  года  назад  война  выгна¬
ла  из  дому.  В  то  время  здесь  был  мир,  и  люди  что-то  покупали,
и  радовались,  и  слушали  музыку.
 Горошко  забыл  уж,  как  это  в  целом,  неразбомбленном  мага¬
197

зине  покупают  что-либо.  Все  эти  годы  он  и  наступал,  и  отсту¬
пал,  и  шел,  и  полз,  и  лежал  под  огнем  в  грязи.  Три  года!
А  сколько  километров!  Иной  пройти  трудней,  чем  жизнь  про¬
жить.
 В  одной  из  комнат  на  обеденном  столе  посуда  была  сдвинута
на  край.  Из  нее  последний  раз  ели  еще  хозяева.
 А  на  другом  краю  стола,  расчистив  место,  уже  не  спеша  за¬
кусывали  солдаты.  Два  хозяйских  стакана,  пустые,  стоят  друг
против  друга,  луковичная  шелуха,  колбасные  ссохшиеся  шкур¬
ки,  хлеб.  На  клеенке  от  ножа  остались  длинные  порезы.
 Ваня  прошел  в  кухню.  Газовая  плита,  блестевшая  эмалью  и
никелем,  штук  пять  различных  никелевых  кранов  над  ракови¬
ной,  по  стенам  —  белые  шкафы,  шкафчики,  полочки.  И  на  них
целые  семейства  фаянсовых  бочонков  от  мала  до  велика,  фаян¬
совые  корзиночки,  баночки,  ящички.  Черными  крупными  буква¬
ми  написано:  «Соль»,  «Крупа»,  «Сахар»,  —  не  кухня,  химиче¬
ская  лаборатория.  Ваня  имел  отношение  к  кухонному  делу  и
названия  продуктов  научился  разбирать  на  любом  языке.
«Культурно»,  —  подумал  он:  в  артиллерии  любили  это  слово.
 Потом  поставил  к  плите  автомат,  открыл  кухонный  шкаф.
Поднявшись  на  носки,  достал  с  полки  банку  компота.  За  тол¬
стым  стеклом  качались  в  соку  целые  желтые  ягоды.  Крышка
тоже  была  стеклянная,  толстая.  Ваня  попробовал  отнять  ее
пальцами  —  не  поддалась.  Под  крышкой  была  проложена  крас¬
ная  резинка  с  язычком.  Для  чего-нибудь  этот  язычок  предназ¬
начен,  раз  он  существует.  Горошко  потянул  за  него.  Банка  чмок¬
нула,  всосала  воздух,  и  крышка  отлипла.
 —  Толково,  —  сказал  Горошко,  несколько  удивленный.  Он
отпил  компота  и  еще  раз,  уже  со  знанием  дела,  подтвердил:  —
Толково.
 Закончив  с  этой,  он  поискал  еще  одну  банку,  уже  вишневого.
 Во  дворе  Беличенко  чертил  разведсхему.  Он  сидел  на  брев¬
нах,  кожаная  планшетка  лежала  у  него  на  колене,  он  погляды¬
вал  в  сторону  немцев  и  ставил  на  бумаге  красные  и  синие
значки.
 —  Вот  выпейте,  —  сказал  Горошко,  подойдя.
 —  Откуда  это?
 По  мнению  Горошко,  такой  вопрос  задавать  не  следовало,
и  он  только  спросил:
 —  С  хлебом  будете  или  так?
 —  Так.
 Комбат  отхлебнул.  Покачал  головой,  взглянул  на  Ваню  по¬
веселевшими  глазами  и  снова  отхлебнул:  он  любил  вишневый
компот.
 193

—  Отнеси  Тоне.  Она  вишневый  компот  любит.
 —  Пейте  уж,  —  сказал  Ваня  хмуро.  —  В  дивизион  вызвали
Тоню.  Там  кто-то  на  мину  наступил,  а  она  же  взрывается.
 Комбат  с  интересом  посмотрел  на  него:  чем-чем,  а  юмором
Горошко  баловал  его  нечасто.  Потом  опять  взялся  чертить,  дер¬
жа  банку  в  левой  руке  и  сплевывая  косточки  в  снег.
 Солнце  светило  по-весеннему,  у  дома  на  припеке  вытаивала
из-под  снега  земля,  и  капли  с  крыш  уже  продолбили  в  ней
дорожку.  Каждая  лужица,  каждая  льдинка  отражала  солнце,
и  воздух  был  наполнен  сиянием.  И  такая  кругом  была  мирная
тишина,  что  казалось,  немецкое  наступление  кончилось.
 —  Опять  в  оборону  становимся?  —  спросил  Горошко.
 Беличенко  выплюнул  последние  косточки,  отдал  ему  банку.
 —  Опять  как  будто.
 Тогда  Горошко  уже  с  хозяйским  интересом  глянул  в  сторо¬
ну  коровника.  Из  его  растворенных  настежь,  темных  со  света
дверей  высовывалась  рыжая  морда  теленка  с  белыми  ноздрями.
Если  бы  теленок  был  постарше  и  поопытней,  он  бы  знал,  что
показываться  теперь  людям  как  раз  не  следует,  а  надо  ему  ти¬
хонько  переждать  это  время,  пока  кругом  войска  и  кухни.  Но
теленок  ничего  этого  не  понимал.  Увидев  человека,  идущего  к
нему,  замычал,  потянулся  навстречу.
 —  Ладно,  ладно,  —  говорил  Горошко,  толкая  его  в  лоб  ла¬
донью.  Он  закрыл  за  ним  двери,  припер  их  колом,  чтобы  до
времени  теленок  не  бросился  в  глаза  кому-либо.  Если  они  стано¬
вятся  в  оборону,  комбата  чем-то  кормить  надо.
 Когда  он  вернулся,  Беличенко,  нарисовав  синим  каранда¬
шом  легкое  немецкое  орудие,  смотрел  на  него  издали  и  щурил
глаза:  хорошо  ли?  В  армии  любят  красиво  оформленную  доку¬
ментацию.  Чем  красочней  начерчена  схема,  чем  лучше  оформ¬
лен  документ,  тем  больше  доверия  к  нему,  и  высокому  на¬
чальству  приятно  ставить  под  ним  свою  подпись.  В  штабе  диви¬
зии,  например,  держали  одного  писаря  исключительно  за  то,
что  он  лучше  других  умел  «заделывать»  подпись.  Под  докумен¬
том  слева  полностью  пишутся  должность,  звание,  справа  —  фа¬
милия  в  скобках,  а  посредине  оставляют  место  —  это  и  на¬
зывается  «заделать»  подпись.  Так  вот  писарь  не  только  долж¬
ность,  звание  и  фамилию  писал  чертежным  шрифтом,  но  еще
совершенно  по-особенному  украшал  скобки  четырьмя  точками.
И  сколько  ни  грозились  перевести  его  в  катушечные  телефони¬
сты,  под  конец  все  равно  оставляли:  никто  лучше  его  не  умел
«заделывать»  подпись  командира  дивизии.
 —  Теперь  замучают  бумажками,  —  сказал  Горошко,  наблю¬
дая  из-за  плеча  комбата.  —  Опять  все  сначала  пойдет.  —  И  ус¬
199

мехнулся  презрительно.  Разведчик,  он  ценил  свободу.  Пока
фронт  движется,  разведчик  не  на  глазах  у  начальства,  сам  хо¬
зяин  себе  самому.  Но  стоит  занять  прочную  оборону,  как  сразу
начинаются  поверки,  тренировки,  учеба,  учеба.  Этого  Горошко
терпеть  не  мог.
 Позади  них  с  рычанием,  взвихрив  снежную  пыль,  вышел  на
дорогу  белый  танк  и  остановился.  Откинулась  крышка  люка,
показалась  голова  в  шлеме.
 —  Вот  они,  эти  танкисты,  —  сказал  Горошко,  словно  продол¬
жал  начатый  разговор.
 —  Какие  танкисты?
 —  А  которые  около  нашего  энпе  стояли.
 Когда  Беличенко  обернулся,  на  броне  танка,  опершись  локтя¬
ми  и  спиной  о  ствол  пушки,  стоял  танкист  в  черных  от  машин¬
ного  масла  валенках.  Кусая  сухую  колбасу  от  целого  круга,  он
весело  щурился  на  зимнем  солнце.  Шлем  свой  он  повесил  на
пушку  завязками  книзу,  будто  дела  все  сделаны  и  войны  уже
нет  никакой.  Лицо  его  показалось  Беличенко  знакомым.  Защелк¬
нув  планшетку,  он  встал,  пошел  к  танку.
 —  A-а,  комбат!  —  приветствовал  его  танкист,  дружески  улы¬
баясь,  и  сверху  подал  крепкую  ладонь.  —  Колбасы  хочешь?
Отломлю,  колбаса  есть.  И  спирт  есть.
 Он  подмигнул.  На  воздухе  от  него  уже  попахивало  спиртом.
 —  А  я  тебя  увидел,  дай,  думаю,  спрошу:  лейтенант  тот
жив?  —  Беличенко  показал  на  щеку.
 Танкист  стянул  с  пушки  шлем,  звучно  хлопнул  им  по  ла¬
дони.
 —  Убило!  Да  ведь  как  глупо  убило!  Самоходки  ихние  перед
вами  стояли?  Ну,  значит,  видел,  как  его  подожгли?  Но  он  из
самоходки  выскочил.  Он  же  шестой  раз  по  счету  горел,  опыт
имелся.  Приходит  к  нам  —  мы  за  высотой  сто  пять  в  резерве
стояли,  —  смеется:  «Дайте  огоньку,  прикурить  не  успел».  По¬
том  вспомнил:  приемник  у  него  там  в  окопе  остался  трофейный
немецкий.  «Хороший,  —  говорит,  —  приемник».  —  «На  черта,  —
говорю,  —  тебе  он  сдался?»  —  «Нет,  —  говорит,  —  пойду».
И  вижу,  не  решается.  Как  будто  чувствовал.  Да,  видно,  заело
уже.  Пошел.  И  надо  же  так:  от  снаряда  уцелел,  а  пулей,
когда  возвращался,  убило.
 И  танкист  опять  хлопнул  себя  шлемом  по  ладони,  и  светлый
чуб  на  лбу  его  подпрыгнул.
 —  Убило,  значит,  —  сказал  Беличенко.
 Почему-то  случай  этот  его  не  удивил.  И  дело  тут  не  в  при¬
емнике.  Слишком  уж  мрачен  был  лейтенант  в  тот  вечер  и  го¬
ворил  все  о  каком-то  друге,  котор  эго  башней  пополам  перереза¬
200

ло,  не  стесняясь  говорил,  что  стал  бояться  ходить  в  атаку  под
броней.  Беличенко  не  был  суеверен,  но  он  уже  не  раз  замечал:
как  только  у  опытного,  нетрусливого  человека  появится  вот
такое  настроение,  его  непременно  либо  убьет  в  бою,  либо  ранит.
 В  сущности,  он  думал  сейчас  не  о  лейтенанте,  которого  по¬
чти  не  знал,  а  так,  о  войне  вообще,  у  которой  и  нет  никаких  за¬
конов,  и  в  то  же  время  есть.  Как  знать,  может,  еще  и  вернется
Богачев.  Он  ведь  не  раз  бывал  в  трудных  положениях  и  выхо¬
дил  из  них.  Но  в  душе  Беличенко  уже  не  надеялся.
 Когда  пришел  приказ  отойти  с  наблюдательного  пункта,  вы¬
сота,  на  которой  сидел  Богачев,  была  отрезана.  Трех  связных
посылал  к  нему  Беличенко.  Вернулся  один:  не  дойдя.
 Ночью  слышал  стрельбу  в  той  стороне.  Но  чем  он  мог  по¬
мочь?  Он  не  был  виноват  ни  в  чем  и  все  же  знал:  никогда  не
избавиться  ему  от  чувства  вины  перед  Богачевым.  Он  послал
его  отбить  высоту.  И  Богачев  отбил  и  держал  ее,  ожидая  при¬
каза.  Приказ  этот  Беличенко  не  смог  ему  передать.
 Не  смог,  не  его  вина,  но  он  был  жив,  он  отошел,  а  Богачев
остался  там.
 —  Ну,  будь  жив,  старшина!
 Беличенко  хотел  идти,  но  дорогу  перегородил  оркестр.  Сидя
на  сваленных  трубах,  горячо  сверкавших  на  солнце,  оркестран¬
ты  помчались  в  двух  бричках,  нахлестывая  коней.  Вид  у  них
был  помятый,  но  веселый.  В  задке  последней  брички,  свесив  но¬
ги,  сидел  худой  бас,  через  грудь  опоясанный  трубой.  На  кочках
сапоги  его  подскакивали  носками  вверх,  и  широкая  труба,  как
барабан,  бухала:  «Пума,  пума,  пума!»
 Старшина  подмигнул  им  вслед:  «Воюют!»  —  и  захохотал.
 Навстречу  оркестру  негусто  потекла  пехота.  С  тощими  вещ¬
мешками  на  горбу,  с  котелками,  с  торчащими  вверх  дулами
винтовок,  почти  все  без  касок,  солдаты  на  ходу  жевали.  Так  уж
устроен  солдат:  чуть  подальше  отошел  от  смерти  и  —  жив,  сно¬
ва  есть  хочет.
 Обходя  танк,  пехотинцы  оглядывали  его.  Один  из  них,  креп¬
кий  молодой  парень  в  сдвинутой  на  ухо  шапке,  постучал  по
броне  прикладом  и  что-то  сказал,  насмешливо  кивнув  на  пуш¬
ку,  смотревшую  в  тыл.  Вокруг  засмеялись.
 Танкист  откусил  колбасы,  сверху  вниз  глянул:
 —  Пехота...
 Он  стоял,  одним  локтем  опершись  о  пушку,  выпятив  грудь,
величественный,  как  памятник  бронетанковым  войскам.
 —  А  между  прочим,  ты  зря  на  видное  место  выперся,  —
сказал  Беличенко,  сочувственной  улыбкой  провожая  пехотинца.
 —  У  немца  перерыв.  Немец  по  часам  воюет.
 201

—  Ну-ну...
 —  Это  мы  вчера  сараюшку  пристреливали.  —  Танкист  ус-
мехнулся  уверенно  и  опять  откусил  колбасы.  —  Со  второго  сна-
ряда  как  пыхнет,  аж  дым  черный  к  небу.  Что  такое?  А  там  танк
за  сараем  спасался.  Немецкий.  Так  нам  после  благодарность
была  за  точную  стрельбу.  Гляди,  комбат,  твоя  кухарка  бежит.
 По  целине  бежал  Горошко  с  автоматом,  махал  издали  и  кри¬
чал:
 —  Товарищ  комбат!  Нам  приказ  сняться  на  новые  огневые!
 К  ночи  батарея  вышла  на  южную  окраину  города.  По  шос¬
се,  по  булыжнику,  гусеницы  тракторов  скрежетали  и  лязгали,
высекая  искры.  За  ними  катились  тяжелые  железные  колеса
пушек,  обутые  резиной.  Справа  и  слева  от  шоссе  —  сады,  в  них
домики  дачного  типа.  Уцелевшие  стекла  слабо  блестели.  Ни  ду¬
ши.  Только  взлетали  ракеты,  и  небо  как  бы  раздвигалось  над
домами,  становясь  выше.  Было»  пусто  кругом.  И  не  ясно,  где
наши,  где  немцы.
 Беличенко  остановил  батарею,  с  разведчиками  двинулся  впе¬
ред.  Внезапно  зацокали  копыта,  тени  двух  конных  выскочили  на
шоссе.
 —  Третья  батарея?
 —  Третья.
 —  Я  тебя,  комбат,  в  темноте  по  белой  кубанке  узнал.
 Чувствовалось  по  голосу,  что  говоривший  улыбается.  Он  лов¬
ко  соскочил  на  землю.  Это  был  адъютант  командира  полка
Арсентьев.  На  своих  кривых,  сильных  ногах  он  подошел  к  Бе¬
личенко,  подал  руку.  Разведчик,  сопровождавший  его,  остался
сидеть  в  седле.
 —  Вам  задание  меняется.  Ну-ка,  освети  карту.
 Они  с  головами  накрылись  плащ-палатками,  и  Арсентьев
развернул  карту  на  крыле  седла.
 —  Вот  здесь  станете,  за  овражком.  Видишь,  сады  обозначе¬
ны?  Ну  вот.  Слева  у  вас  будут  минометчики  восьмидесятидвух.
Одна  батарея.  У  тебя  горит?  —  Арсентьев  зачмокал  тугими  гу¬
бами.  Под  плащ-палаткой  резко  пахло  конским  потом.  —  Мы
уж  с  полчаса  ждем  вас.  Промерзли.  Тут  на  перекрестке  наш
танк  стоит.  Подбитый.  Как  раз  хотели  подъехать  посмотреть,
слышим  —  вы  едете.  Значит,  комбат,  проведешь  рекогносциро-
вочку  местности.
 Арсентьев  со  смаком  произнес  военное  слово  «рекогносциро-
вочка»  и  нетерпеливо  переступил  с  ноги  на  ногу,  подрагивая
икрами.  Он  мысленно  представлял,  как  бы  сам  провел  ее,  как  с
202

биноклем  в  руках  ехал  бы  впереди  батареи  на  коне,  —  это  бы¬
ла  его  мечта:  ехать  на  коне  впереди.
 —  О  готовности  доложишь  в  четыре  ноль-ноль.  Связь  по
рации  непосредственно  с  командиром  полка.
 Тем  временем  батарейные  разведчики  обступили  полкового.
Как  человек,  знающий  все  тут,  он  с  седла  плетью  указывал  в
темноту  и  что-то  объяснял.  Беличенко  проследил  глазами  за  его
плетью  и,  перебив  Арсентьева  на  полуслове,  спросил:
 —  Значит,  танк  этот  вблизи  ты  не  видел?
 —  Какой?  Подбитый,  что  ли?
 —  Непонятно  мне,  откуда  тут  наш  подбитый  танк  взялся?  —
вслух  раздумывал  Беличенко.
 Из-за  облаков  прорвался  наконец  лунный  свет,  булыжник  на
шоссе  заблестел,  и  косо  легли  тени  —  самая  длинная  тень  кон¬
ного.  На  перекрестке  тоже  заблестели  гусеницы  и  пушка  танка.
Внезапно  мотор  его  зарычал,  подбитый  танк  попятился  в  тень,
и  оттуда  сверкнула,  рявкнула  его  пушка  —  снаряд  разорвался
на  шоссе,  осколки  брызнули  от  булыжника.  Всех  как  смело  в
кювет.  Под  полковым  разведчиком  лошадь  взвилась  и  понесла
его  навстречу  танку.  Он  все  же  овладел  ею.  Когда  подъехал  к
остальным  и  соскочил  с  седла,  нервно  посмеивался.
 —  Мы  же  его  за  своего  считали,  курили  при  нем...
 Лейтенант  Арсентьев  сконфуженно  разглядывал  порванные
в  шагу  штаны.
 —  Откуда  она  тут  могла  взяться,  колючая  проволока?  Про¬
сто  даже  непонятно  совсем.
 Он  еще  и  потому  так  детально  разглядывал  штаны,  что  ему
стыдно  было  поднять  глаза  на  Беличенко.
 Как  всегда  в  таких  случаях,  ни  у  кого  не  оказалось  под
рукой  противотанковой  гранаты.  Хотели  бежать  на  батарею,  но
танк,  выпустив  еще  два  снаряда,  попятился  и  ушел.
 —  Вот  тебе  и  рекогносцировочка,  —  смеялся  Беличенко.  —
И  долго  вы  рядом  с  ним  стояли?
 Теперь  смеялись  все,  громко  и  облегченно.  Бойцы  долго  еще
рассказывали  друг  другу,  как  кто  прыгал  через  забор  с  колю¬
чей  проволокой  и  как  адъютант  командира  полка  порвал  штаны.
Оттого  что  это  были  штаны  адъютанта,  рассказ  получался  осо¬
бенно  смешной.
 В  полночь  в  садах  за  овражком  рыли  орудийные  окопы.
 В  городе  взлетали  немецкие  ракеты  и  по  временам  вспыхива¬
ла  автоматная  стрельба.  Где-то  недалеко  рокотали  танки,  чьи  —
никто  хорошенько  не  знал,  но  на  всякий  случай  курили  пота¬
ись.  Потом  прилетели  наши  ночные  бомбардировщики.  Невиди¬
мые,  они  покружились  над  садами  в  ночном  небе  и,  тоже  ниче¬
203

го  не  разглядев,  сбросили  бомбы  вблизи  огневых  позиций.  С  тем
и  улетели.
 А  в  это  время  в  одном  из  домов  собрались  офицеры  подраз¬
делений,  оборонявших  южную  окраину.  Стекла  на  террасе  были
выбиты,  и  пол  и  плетеную  мебель,  оставшуюся  здесь  с  лета,  за¬
сыпал  снег.  Из  пяти  комнат  уцелела  одна,  ее  белая  внутренняя
дверь  открывалась  теперь  прямо  на  улицу,  и  сильно  тянуло  по
ногам  холодом  из-под  обрушенного  порога.
 В  шинелях,  в  шапках,  с  сумками  на  боку,  все  согнулись  над
столом,  где  водил  по  карте  коричневым  от  табака  пальцем
командир  батальона  капитан  Гуркин,  узкоплечий,  чернявый,
очень  строгий  с  виду.  Он  объяснял  обстановку  и,  подымая  голо¬
ву  от  карты,  спрашивал  командным  голосом:
 —  Понятно?
 Спрашивал  тем  строже,  чем  ему  и  самому  обстановка  в  об-
щем-то  тоже  была  непонятней.
 С  края  стола  сидел  командир  еще  одной  тяжелой  батареи.
В  высокой  черной  папахе  с  бархатным  красным  верхом,  поло¬
жа  ногу  на  ногу,  он  ловил  на  носок  хромового  сапога  зайчик
света  от  коптилки  и  поглядывал  на  двух  лейтенантов.
 Они  сидели  отдельно  от  всех  на  железной  кровати,  на  сетке,
конфузливо  ели  томатные  рыбные  консервы,  поочередно  опуская
ложки  в  жестяную  банку.  Под  взглядом  командира  батареи  они
всякий  раз  стыдливо  подбирали  ноги  и  переставали  есть.  Один
из  них  был  артиллерист,  другой  —  пехотинец,  оба  недавно  вы¬
пущенные,  присланные  из  резерва.  Они,  видимо,  ехали  сюда
вместе,  и  продукты  у  них  были  общие,  неделенные.  Беличенко
отчего-то  приятно  было  на  них  смотреть,  и  он,  слушая  обста¬
новку,  нет-нет  да  и  поглядывал  тоже  в  их  сторону.
 —  Ну  ладно,  комбат,  все  это  хорошо,  конечно,  а  снаряды  у
тебя  есть?  —  И  Гуркин  с  хитрым  лицом  оглянулся  вокруг,  вы¬
жимая  улыбки.
 Того  комбата  Гуркин  не  спрашивал:  тот  был  уже  «свой».
 —  Немного  есть,  —  сказал  Беличенко,  по  опыту  знавший,
что  запасов  выдавать  не  следует,
 —  Полкозы  небось?  —  Гуркин  подмигнул  знающе  и  захохо¬
тал  собственной  остроте.
 Боевой  комплект  батареи  —  шестьдесят  снарядов  —  сокра¬
щенно  называется  «БК».  Половина  боевого  комплекта  —  «пол*
бэка».  А  на  слух  звучит  как  «полбыка».  Вот  в  этом  и  состояла
острота  Гуркина.
 —  Я  вас,  артиллеристов,  знаю.  —  Он  погрозил  пальцем  с
фамильярностью  старшего  по  должности.  —  Придут  в  помощь,
а  стрелять  им  нечем.
 204

Беличенко  знал  привычки  пехотных  командиров:  свою  ар¬
тиллерию  они  берегут,  а  приданной,  какого  бы  она  калибра  ни
была,  стараются  заткнуть  все  дыры  —  пока  не  отобрали,  так
хоть  попользоваться,  все  равно  не  своя.  Объяснять  такому
командиру,  что  тяжелыми  пушками  подавлять  пулемет  —  все
равно  что  по  воробьям  стрелять,  —  бессмысленно.  На  все  объяс¬
нения  он  скажет:  «Как  так  не  можешь?  Стреляй!»
 И  Беличенко  только  улыбался,  как  полагал  Гуркин,  его
удачной  остроте.
 —  Слушай,  капитан,  тебе  лейтенанты  присланы?
 Гуркин  небрежно  повернулся  на  табуретке.
 —  Эти?  Мне.
 Лейтенанты  перестали  есть  и  смотрели  на  Беличенко.
 —  У  меня  командира  взвода  не  хватает...  —  «Убили  три  дня
назад»,  —  хотел  еще  сказать  он,  но,  глянув  на  лейтенантов,  по¬
чему-то  не  сказал.
 —  Ха!  Нашел  где  спрашивать!  Знаешь,  сколько  у  меня
командиров  взводов  осталось?  А  минометчиками  сержант  коман¬
дует.  —  И  строго  обернулся  к  лейтенантам:  —  Давайте-ка  в
роты.
 Лейтенанты  быстро,  бесшумно  поднялись  и  вышли,  ни  на  ко¬
го  не  глядя.
 Когда  Беличенко  возвращался  на  батарею,  он  опять  увидел
их.  В  темноте,  на  засыпанной  снегом  скамейке,  они  увязывали
вещмешки.
 —  Бери  ты,  —  говорил  артиллерист,  протягивая  банку  кон¬
сервов,  последнюю,  видимо,  —  ты  в  пехоту  идешь.
 —  Ну  что  ж,  в  пехоту.  Все  равно  бери  ты.
 Увидев  проходившего  Беличенко,  они  смутились,  словно  их
застигли  на  чем-то  стыдном,  и  стояли  выжидательно  и  неловко.
Он  прошел  мимо,  ничего  не  сказав.  Он  понимал  все,  что  они
сейчас  думали  и  чувствовали.
 В  городе  стреляли.  По  небу  шарил  луч  прожектора,  отсвет
его  падал  на  землю,  и  стекла  пустых  домов  слепо  вспыхивали.
 Беличенко  шел  и  думал  о  судьбе  этих  лейтенантов.  Завтра
на  окраине  незнакомого  венгерского  города,  очень  далеко  от
своего  дома,  им  предстояло  встретить  свой  первый  бой.  И  все,
что  было  прожито  ими  до  сих  пор,  и  перечувствовано,  и  прочте¬
но,  все,  чему  их  учили,  о  чем  мечтали  они,  —  все  это  было  под¬
готовкой  к  завтрашнему  утру.  Мальчики  с  хорошими,  честными
лицами.  Всеми  мыслями  своими  они  сейчас  в  будущем,  в  кото¬
ром  жить  и  тем  людям,  что,  спрятавшись  в  подвалах,  пережи¬
дают  немецкое  нашествие,  и  детям  этих  людей  —  за  них  тоже
пришли  они  сюда  воевать.  Беличенко  не  знал,  как  сложится  их
205

судьба.  Но,  как  бы  она  ни  сложилась,  какой  бы  короткой  и
трудной  она  ни  была,  он  верил:  пройдут  войны,  отшумят  сра¬
жения,  и  люди  еще  позавидуют  их  судьбе.
 И  все-таки  он  хотел  взять  лейтенантов  к  себе  в  батарею.
Для  чего?  Спасти?  Уберечь?  В  этом  сейчас  не  властен  сам  гос¬
подь  бог.  Но  среди  того  великого,  что  совершалось,  не  всегда
было  время,  не  у  всякого  было  желание  разобраться,  какая
смерть  необходима,  а  какой  могло  бы  и  не  быть:  война!  Без
крови  войны  не  бывает...
 На  батарее  кирками  долбили  закаменевшую  землю.  Увидев
комбата,  подошел  Назаров,  разгоряченный,  в  одной  гимнастер¬
ке  —  он  вместе  с  бойцами  рыл  окопы,  —  весело  откозырял.
 Все  чаще  Беличенко  видел  в  нем  самого  себя,  но  предвоен¬
ного,  тех  пор.  В  семнадцать  лет  он  хотел  бежать  в  Испанию,
воевать  с  фашистами.  Он  был  тогда  комсоргом  класса  и  произ¬
носил  перед  комсомольцами  горячие  речи,  и  все  его  товарищи  то¬
же  хотели  бежать  в  Испанию.  Что  ж,  это  неплохо,  что  так  го¬
ворилось  и  думалось  в  юности.  Сейчас,  на  четвертом  году  вой¬
ны,  он  уже  не  скажет,  как,  бывало,  комсоргом:  «Если  Родина
потребует,  мы  умрем  за  Родину*.  О  таких  вещах  не  говорят
вслух.  На  фронте  это  делается  просто,  тысячи  людей  делают  это.
Но  ему  приятно  смотреть  на  Назарова,  словно  подрос  и  встал  с
ним  рядом  младший  брат.
 —  Что-то  я  хотел  сказать  вам?  —  заговорил  он  с  Назаровым
несколько  суше  обычного,  потому  что  боялся  сорваться  с  нуж¬
ного  тона.  —  Да,  вот  что:  возьмите-ка  мой  пистолет.  А  тряпки
эти  из  кобуры  выкиньте.  Я  этот  парабеллум  в  сорок  третьем
году  у  одного  немецкого  офицера  добыл.  Бьет  замечательно.
Только  когда  последний  патрон  выстрелите,  вот  так  надо  сде¬
лать  затвором.  Берите.
 И  Беличенко,  пять  минут  назад  не  собиравшийся  делать
этого,  отдал  Назарову  свой  пистолет,  к  которому  привык  и  ко¬
торый  у  него  дважды  пытались  отобрать  в  госпиталях.
 Потом  он  пошел  на  кухню.  Дать  отдых  своей  батарее  он  не
мог,  но  должен  был  накормить  бойцов  перед  утром.
 На  кухне  при  красноватом  отсвете  углей  Долговушин,  щу¬
рясь  от  дыма,  скуповато  отпускал  повару  сало.
 —  Ты  вот  что,  —  сказал  Беличенко,  —  ты  продуктов  не
жалей.  Понятно?
 Долговушин  посмотрел  на  комбата  и  понял,  что  было  за  его
словами.
 На  соседней  кухне  минометчиков  уже  раздавали  завтрак.
Оттуда  доносились  хриплые  со  сна  голоса,  звяканье  котелков.
Вскоре  и  Долговушин  стал  раздавать.  Бойцы  подходили  в  ши¬
206

нелях  внапашку,  им  после  работы  было  жарко.  Многие  тут
же,  поблизости  от  кухни,  рассаживались  есть.
 —  Давай,  Саша,  позавтракаем,  —  услышал  Беличенко.
 Это  стояла  рядом  с  ним  Тоня,  держа  котелок  супа  в  руке.
 Они  сели  на  бруствере  орудийного  окопа,  подстелив  на  землю
плащ-палатку.  Ели  молча.  Беличенко  глянул  на  Тоню,  она  по¬
спешно  опустила  глаза,  виноватая  и  жалкая.  И  он  понял,  о  чем
она  думает.  Он  тоже  в  этот  момент  думал  о  Богачеве.
 Живым  стареть,  а  он  останется  в  их  памяти  таким,  каким
уходил  на  свою  последнюю  высоту,  Петя  Богачев.
 Бойцы  доскребали  кашу  в  котелках,  некоторые  шли  за  до¬
бавкой.  Было  так  же  темно,  как  и  час,  и  два  часа  назад,  но  по¬
холодало,  и  стрельба  в  городе  стала  стихать:  начиналось  утро.
 Вот  в  это  время,  когда  на  батарее  кончали  завтракать,  при¬
слушиваясь  к  стихавшей  стрельбе,  западнее  города  в  рассветном
холодном  тумане  раздалась  автоматная  очередь.  Взрыв  гранаты
оборвал  ее.  И  тогда  с  разных  сторон,  захлебываясь,  застрочили
немецкие  автоматы.  Три  пистолетных  выстрела  раздались  в  от¬
вет.  Автоматы  стреляли  долго,  яростно,  а  когда  смолкли  нако¬
нец,  уже  никто  не  отвечал  им.
 Серыми  тенями  в  рассветном  сумраке  осторожно  приблизи¬
лись  немцы.  Сначала  они  увидели  в  траншее  своего  часового,
убитого  гранатой.  Они  постояли  над  ним  и  двинулись  дальше.
Так  двигались  они  цепью,  пока  один  не  крикнул  что-то,  и  тогда
все,  сойдясь,  сгрудились  по  краям  бомбовой  воронки,  глядя
вниз.  Там  ничком  лежал  советский  офицер.  Длинные  ноги  его
в  хромовых  сапогах  и  замерзших  от  крови  брюках  были  широко
разбросаны,  голова  и  лицо  залиты  кровью.  Немец,  который  пер¬
вым  обнаружил  его,  спрыгнул  в  воронку,  перевернул  убитого
и,  расстегнув  шинель,  достал  из  нагрудного  кармана  документы
и  записную  книжку.  Когда  раскрыл,  маленькая  фотография  вы¬
пала  на  снег.  Ее  подобрали,  и  она  пошла  по  рукам.  С  маленькой
фотографии  смотрело  на  немцев  лицо  военной  девушки  в  пилот¬
ке.  Передавая  ее  из  рук  в  руки,  оставляя  следы  потных  пальцев,
они  подмигивали  друг  другу  и  делали  предположения,  какие
обычно  на  фронте  делают  солдаты,  долго  не  видевшие  женщин.
Но  их  предположения  были  грязней  оттого,  что  все  они  только
что  боялись  этого  убитого  и  теперь  как  бы  мстили  ему  за  это.
 Потом  один  из  немцев,  знаток  русского  языка,  раскрыл  удо¬
стоверение  и  прочел  вслух:
 —  Лёйтнант  Бо-огачь-ёфф...
 207

ГЛАВА  VIII
Леонтьев
 В  двадцать  два  ноль^ноль  по  рации  из  дивизии  был  передан
приказ  полку  отойти  на  новые  позиции.  Этот  приказ  сейчас  же
передали  дивизионам,  батареям,  и  только  с  батареей  Беличенко
не  было  связи.  Но  с  вечера  оттуда  прибыл  связной,  и  теперь  за
ним  послали.
 Пока  в  штабе  шли  сборы,  пока  снимались  с  позиций  и  подтя¬
гивались  дивизионы,  командир  полка  Миронов  вышел  наружу.
 Кладбищенская  часовня,  в  которой  располагались  наблюда¬
тельный  пункт  и  штаб  полка,  и  все  кладбище  были  на  окраине
города,  а  дальше  темень  и  ветер.  Там,  во  тьме,  возникали  огнен¬
ные  вспышки  разрывов:  и  на  севере,  на  дорогах,  ведущих  к
озеру  Веленце,  и  на  западе,  и  в  самом  городе.  А  с  южной  окраи¬
ны,  где  стояла  батарея  Беличенко,  доносился  гул  артиллерийской
пальбы.
 Миронов  закурил  и  стоял,  слушая.
 Зимний  ветер  шумел  в  вершинах  кладбищенских  деревьев.
На  телеграфном  столбе,  покривившемся  от  взрыва,  позванивали
оборванные  телеграфные  провода.  За  собором  часто  взлетали  ра¬
кеты,  и  каменные  фигуры  святых  на  стене  собора,  когда  свет
перемещался  за  их  спинами,  то  клонились  косо,  то  распрямля¬
лись.  И  всякий  раз  при  свете  ракеты  становились  видны  среди
деревьев  памятники,  множество  памятников,  холодно  блестев¬
ших  мрамором.
 На  шоссе  послышался  приближающийся  топот  множества
подкованных  сапог  по  булыжнику,  и  вскоре  за  деревьями  замель¬
кали  шинели  пехотинцев.  Они  шли  быстро,  сосредоточенно,  ста¬
раясь  не  производить  лишнего  шума.  В  рукавах  шинелей  пота¬
енно  вспыхивали  угольки  цигарок.
 Они  снялись  с  позиций  и  сейчас,  вне  окопов,  проходя  по  не¬
знакомому  ночному  городу,  прислушивались  к  стрельбе  и  чув¬
ствовали  себя  неуверенно.
 Промчалась  обочиной  кухня.  Из  топки  вывалилась  головня,
ударилась  о  мерзлую  землю  и  раскатилась  множеством  искр.
Несколько  солдат,  выбежав  из  рядов,  стали  поспешно  топтать  ее
сапогами.
 Миронов  окликнул  командира.  Подошел  капитан  в  короткой
шинели.  Прикуривая  от  папироски,  скосил  глаза  на  погоны,  вы¬
тянулся.
 Это  снялся  с  позиций  пехотный  полк,  стоявший  впереди.
 208

—  Так  что  теперь,  товарищ  полковник,  перед  вами  никого
нет,  —  сказал  капитан  и  твердо  посмотрел  Миронову  в  глаза.
Потом  оглядел  носки  своих  растоптанных  сапог,  ожидая,  не
спросят  ли  еще  чего-либо.
 Миронов  ничего  не  спросил.  Капитан  козырнул,  уже  про¬
щаясь,  и,  придерживая  на  бедре  толсто  набитую  полевую  сум¬
ку,  побежал  догонять  батальон.
 Когда  Миронов  вернулся  в  штаб,  связной  третьей  батареи
Горошко  уже  ждал  здесь.  Напуганный  тем,  что  его  пришлось
искать,  он  прибежал  бегом  и  теперь  тянулся  изо  всех  сил,  зная,
что  лучший  способ  тронуть  сердце  начальства  —  это  показать
выправку.
 Сидя  за  столом  между  двух  ламп,  сделанных  из  расплющен¬
ных  снарядных  гильз,  Миронов  строго  смотрел  на  него.  Про  се¬
бя  он  решал  в  этот  момент,  послать  ли  к  Беличенко  хотя  бы
взвод  на  помощь  или  не  послать?
 —  Передашь  комбату,  —  сказал  он  наконец,  —  полк  будет
занимать  оборону  в  районе  Кирпичного  завода.  Вот.  —  Он  пока¬
зал  на  карте.  Горошко  из  вежливости  посмотрел  на  карту:  Кир¬
пичный  завод,  как  и  все  в  городе,  он  знал  на  память.  —  Батарее
выходить  на  соединение  с  полком.  Дорогу  вот  в  этом  месте  мы
будем  удерживать,  пока  вы  не  пройдете.  Понял?  Повтори.
 Горошко  громко  повторил  приказание.
 —  Так...  —  Миронов  все  не  спускал  с  него  взгляда,  словно
надеясь,  что  связной  поймет  и  передаст  еще  и  то,  что  не  было
сказано,  а  стояло  за  словами.  Но  лицо  Горошко  было  непрони¬
цаемым.  —  Пойдет  с  тобой...
 Щурясь  со  света  ламп,  он  глянул  в  темноту.  И  один  из  пи¬
сарей,  Леонтьев,  на  ком  случайно  остановил  взгляд  командир
полка,  почувствовал,  что  это  на  него  судьба  глянула.  В  пред¬
чувствии  беды  он  поспешно  нагнулся  над  раскрытым  зеленым
ящиком,  в  который  укладывал  бумаги.
 «Надо  было  мне  выйти,  —  думал  он  панически,  —  просто
как  будто  за  делом  выйти.  А  теперь  я  попался  на  глаза».  И  вме¬
сте  с  тем  продолжал  надеяться,  что  полковник  увидит  и  его
ящик  и  поймет,  что  нельзя  разделять  их,  что  он  должен  нахо¬
диться  при  ящике,  при  бумагах.  Он  совершенно  необходим
здесь.
 —  Пойдет  с  тобой  сержант  Леонтьев.
 В  углу  штаба  Леонтьев  обреченно  собрался,  затянул  поясом
шинель,  повесил  на  шею  автомат.
 Горошко  шепотом  торопил  его,  радуясь,  что  пронесло  гнев
начальства.
 К  Леонтьеву  подошел  старший  писарь:
 14  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 209

—  Вещи  твои  мы  возьмем,  когда  будем  грузиться.  Так  что  не
думай  о  вещах...
 Леонтьев  только  вяло  махнул  рукой,  словно  был  им  уже  не
хозяин:
 —  Берите.
 Он  вышел  из  штаба  вслед  за  разведчиком,  отошли  шагов
пять,  тот  оглянулся  и  весело  подмигнул:
 —  Ну,  сержант,  пошли  быстрей!
 Он  как  будто  опасался,  что  их  еще  могут  вернуть.
 И  они,  перепрыгивая  через  могилы,  между  кладбищенскими
деревьями  и  памятниками  пошли  к  городу,  где  слышалась
стрельба  и  взлетали  ракеты.
 Всей  своей  незащищенной  спиной  Леонтьев  чувствовал,  как
могут  выстрелить  отовсюду.  Из  любого  подъезда,  из  любого  ок¬
на,  где  слабо  мерцали  осколки  черных  стекол.  И  когда  над  уз¬
кой  улицей,  над  домами  взлетала  ракета,  Леонтьев  шарахался
в  тень,  к  стене.  И  только  вместе  с  темнотой  выходил  оттуда.
 Внезапно  Горошко,  шедший  первым,  присел.  Не  заметив,  Ле¬
онтьев  наскочил  на  него.  А  когда  тот  поднялся,  поправил  ав¬
томат  на  плече  и  пошел  дальше,  писарь  увидел  немца,  лежав¬
шего  поперек  тротуара.  Он  был  без  шапки,  и  мертвые  волосы
шевелились  на  затылке.  «Ветер»,  —  догадался  Леонтьев,  глянув
в  переулок,  стиснутый  домами,  похожий  на  каменное  ущелье.
И  с  жутким  чувством  обошел  убитого  немца  с  шевелящимися
на  затылке  мертвыми  волосами.
 Леонтьев  знал  много  историй  о  том,  как  совершались  подви¬
ги:  всю  войну  он  заполнял  на  людей  наградные  материалы.
Их  столько  прошло  через  его  руки,  что  Леонтьева  уже  невоз¬
можно  было  удивить  ничем.  И  если  рассказывали  при  нем  но¬
вый  случай,  он  нетерпеливо  перебивал:  «Это  что!  А  вот  у  нас
на  пятой  батарее...»  —  и  хвастал  чужими  подвигами,  словно
это  были  его  собственные.  В  кратком  изложении,  какое  обычно
присылалось  в  штаб  полка,  в  рассказах  солдат  после  боя  все
выглядело  и  нестрашно  и  нетрудно:  вспоминали  чаще  веселое.
Леонтьев  слушал  и  волновался:  а  ведь  и  он  смог  бы  так.
 Когда  после  успешных  боев  в  штабе  скапливались  наград¬
ные,  Леонтьев  иной  раз  по  целой  ночи  не  мог  заснуть.  Лежа  с
открытыми  глазами,  он  заново,  переживал  все,  что  писал  днем.
Только  теперь  героями  были  не  те  люди,  чьи  фамилии  он  впи¬
сывал  в  наградные  листы,  а  он  сам,  Леонтьев.  И  —  боже  мой!  —
каких  только  чудесных  подвигов  не  совершал  он  в  эти  бес¬
сонные  ночи,  пока  вокруг  него,  во  всем  положившись  на  зав-
делопроизводством,  мирно  спали  писаря.  Он  зажмуривался  до
боли  и  видел  летний  день  и  себя,  без  фуражки,  идущего  улицей
210

родного  города.  И  солнце  горело  в  лучах  его  ордена...  А  утром
у  него  болела  голова,  и  он  с  тоскливой  злостью  смотрел  на
свою  одинокую  медаль  «За  боевые  заслуги».  Он-то  знал,  что
писарям  и  машинисткам  эти  медали  достаются  совсем  не  той
ценой,  что  рядовому  бойцу  батареи.  Недаром  батарейцы  слово
«заслуги»  обидно  переделали  в  «услуги».
 Леонтьев  пошел  на  фронт  добровольцем,  мечтал  попасть  в
разведчики.  Но  его  назначили  в  штаб  полка  писарем.  Это  было
так  стыдно,  что  вначале  он  не  решался  написать  правду  нико¬
му  из  товарищей,  даже  домой  не  писал  об  этом,  хотя  смутно
догадывался,  что  мать  только  обрадовалась  бы:  все-таки  больше
надежды,  что  жив  останется.  Он  твердо  решил  при  первом  под¬
ходящем  случае  просить  командование  направить  его  в  батарею
хоть  катушечным  телефонистом.  Но  случай  этот  все  как-то  не
представлялся.  Их  полк,  стоявший  в  тылу  на  формировке,  вы¬
звали  на  фронт  неожиданно:  подали  эшелон,  и  батареи  стали
спешно  грузиться.  В  последний  момент  к  погрузке  подкатывали
розвальни;  возчики  в  рукавицах,  стоя  внизу  в  санях,  швыряли
из  соломы  в  раскрытые  двери  вагонов  буханки  хлеба,  белые
круги  замороженного  молока.  Но  всего  полагавшегося  продо¬
вольствия  погрузить  не  успели,  и  по  дороге  на  фронт  разговоры
в  эшелоне  шли  главным  образом  о  еде.  До  хрипоты  ругались  за
место  у  единственной  печки,  не  то  что  уставленной,  но  в  три
яруса  обвешанной  котелками  —  домовитые  пожилые  солдаты
все  что-то  варили  в  них  и  пробовали,  осторожно  приоткрывая
крышку  над  паром  и  шумно  втягивая  в  себя  с  алюминиевых  ло¬
жек.  Нетерпеливая  молодежь,  едва  получив  на  человека  по  тре¬
ти  банки  бобовых  консервов  с  мясом,  тут  же  съедала  их  хо¬
лодными.
 На  какой-то  станции  всех  разбудили  ночью  и  спешно  повели
куда-то  через  пути.  Пронесся  слух,  что  ведут  в  баню,  и  люди
ворчали:  никому  не  хотелось  среди  ночи  натощак  идти  по  мо¬
розу  в  баню.  Продрогшие,  сонные,  спотыкаясь  о  рельсы,  холод¬
но  блестевшие  при  свете  звезд,  толпясь  и  налетая  на  спины  пе¬
редних,  они  долго  шли  между  товарных  составов.  Потом  выяс¬
нилось,  что  ведут  в  столовую,  и  сразу  все  ожили.
 В  столовой,  похожей  на  депо,  сырые  степы  изморозно  блесте¬
ли,  от  дыхания  людей  и  близкой  кухни  под  потолком  висел
пар,  в  нем  мутным  желтым  накалом  светились  лампочки.  Сбив¬
шиеся  с  ног  официантки,  бледные  от  этого  освещения  и  устало¬
сти  —  через  продпункт  круглые  сутки  шли  эшелоны,  и  всех
нужно  было  накормить,  —  перед  каждым  стукали  на  стол  миску
супа-пюре  горохового,  миску  пшеничной  каши  и  убегали.  Кто
успел  поесть,  заигрывали  с  официантками  на  ходу.
 14*
 211

Когда  вышли  на  улицу,  мороз  не  показался  Леонтьеву  силь¬
ным.  Может  быть,  оттого,  что  в  животе  было  тепло.  И  знакомая
дорога  обратно  не  была  уже  такой  длинной.  Разогревшись  едой,
солдаты  весело  подныривали  под  составы,  иные  из  которых,
вздрогнув,  с  набегающим  грохотом  и  лязгом  буферов  начина¬
ли  катиться  куда-то,  визжа  примерзшими  колесами.  Многое  со
временем  забыл  Леонтьев,  но  эта  ночь  и  то,  как  их  водили  в
столовую,  остались  в  памяти.
 С  писарями  отношения  у  него  не  сложились.  Это  все  был
народ  опытный,  тертый,  в  большинстве  своем  из  бухгалтеров  и
счетоводов.  Они  сладостно  любили  вспоминать,  как,  бывало,  сда¬
вали  годовой  отчет,  и  Леонтьев  заметил,  что  с  особым  почтени¬
ем,  с  восторгом  отзывались  они  о  том  начальстве,  которое  ка¬
призничало,  по  нескольку  раз  возвращало  отчет  для  переделки.
У  него  не  было  общих  с  ними  воспоминаний.  И  он  сразу  чуть
было  не  нажил  себе  врагов,  сказав  легкомысленно,  что  со  вре¬
менем  всех  счетных  работников  заменит  какая-нибудь  машина
вроде  арифмометра.
 Когда  ночью  под  стук  колес  все  засыпали,  писаря  подыма¬
лись  и,  сидя  на  нарах,  тайком  от  всех  ели  копченую  рыбу  и
шушукались.  Может  быть,  они  не  всегда  ели  копченую  рыбу,  да¬
же  наверное  они  другое  что-нибудь  приносили  из  вагона  ПФС,
но  голодному  Леонтьеву  острей  всего  запомнился  запах  копче¬
ной  рыбы.  Писаря  его  не  приглашали.  Они  воспитывали  его:  хо¬
чешь  жить  среди  нас  —  переходи  в  нашу  веру,  нет  —  гордись.
Он  лежал  у  стены,  на  пустой  желудок  его  подташнивало  от  за*
паха  еды,  он  слышал,  как  они  жуют  со  слюной,  и  вспоминал
ржаные  шаньги  с  картошкой,  которые  мать  напекла  ему  в  доро¬
гу  и  которыми  он  тогда  честно  поделился  с  писарями.  Он  их
ненавидел  сейчас  и  придумывал,  как  со  временем,  когда  у  не¬
го  все  будет,  а  у  них  не  будет  ничего  и  они  прилезут  к  нему,
как  он  им  отомстит...
 Впрочем,  если  бы  он  даже  на  остановке  и  пошел  в  ПФС,  ему
бы  там  все  равно  ничего  не  дали.  Уж  как-то  там  чувствовали
все,  что  хотя  он  тоже  писарь,  но  от  него  ничего  не  зависит.
 На  двадцатые  сутки  полк  выгрузился  на  разбитой  станции,
значительно  не  доехав  до  места.  Опасаясь  бомбежки,  эшелон
сразу  же,  без  свистка,  отошел.  На  востоке  («Странно,  что  не  на
западе»,  —  подумал  Леонтьев)  отдаленно  погромыхивало,  и  сол¬
даты,  успевшие  в  тылу  отвыкнуть  от  фронта,  поворачивали  го¬
ловы  в  ту  сторону,  прислушивались.  Они  знали,  что  это  те¬
перь  не  на  день,  не  на  два,  что  кому-то  из  них  это  уже  до
конца  жизни.  Леонтьев  тоже  слушал  и  от  сознания,  что  там
фронт,  волновался.
 212

Утром  полк  вдился  в  деревню.  Это  была  уже  прифронтовая
деревня,  без  жителей.  Из  двора  во  двор  сновали  солдаты,  во¬
локли  какие-то  доски,  солому,  помятые  шинели  на  них  были
тоже  в  соломе:  с  ночи,  наверно.
 В  зимнее  утро  деревня  казалась  белой  и  чистой:  развали¬
ны,  гарь  —  все  прикрыл  недавно  выпавший  снег.  Писаря  заня¬
ли  каменный  дом:  четыре  промерзших  стены  с  пустыми  окна¬
ми  и  небо  над  головой.  В  яме,  вырытой  когда-то  под  фунда¬
мент,  а  теперь  заваленной  битым  кирпичом,  они  разожгли  на
снегу  неяркий  при  солнце  костер.
 Через  улицу  напротив  стояла  под  навесом  пехотная  кухня.
Повар,  крупный  мужчина,  стал  сапогом  на  ступицу  колеса,  за-
жмурясь  от  пара,  зачерпнул  из  котла  черпаком,  набрал  из  чер¬
пака  алюминиевой  ложечкой  и  долго  сосредоточенно  жевал.
Даже  глаза  закрыл,  чтобы  лучше  распробовать,  не  отвлекаясь.
 Снизу  на  него  смотрел  кухонный  рабочий,  ждал  приказа¬
ний,  из  разбитого  дома  следили  за  ним  писаря.  Повар  налил
сверху,  пожирней,  в  два  котелка:  командиру  роты  и  старшине,
крикнул  кухонному  рабочему:
 —  Пускай  людей  ведут!
 Сам  он  до  пояса  и  половина  кухни  были  в  косой  тени  наве¬
са,  а  черпак  маслено  блестел  на  солнце.
 —  Надо  идти,  —  заволновался  Довгий,  писарь  с  толстыми
щеками,  —  а  то  пока  наши  подъедут,  так  это...
 Он  прислушался  и  вдруг  плашмя  упал  в  снег.  В  тот  же  мо¬
мент  что-то  обрушилось,  стало  темно  и  душно.  Леонтьева  от¬
швырнуло  от  костра,  ударило  спиной  о  кирпичную  стену,  он  за¬
барахтался,  закричал.  А  когда  вскочил  на  четвереньки,  костра
уже  не  было.  От  разбросанных  по  снегу  головешек  шел  пар.
Один  за  другим  подымались  писаря,  отряхивались.
 —  Позавтракали...  —  сказал  Довгий  и  выругался.  У  него  дро¬
жали  белые  губы.  Он  зачем-то  обтер  ладони  о  штаны  сзади  и
полез  из  ямы.
 Ни  навеса,  ни  кухни  на  той  стороне  улицы  не  было.  На  до¬
роге  пехотинцы  с  котелками  молча  обступили  что-то.  Плохо
соображавший  Леонтьев  вслед  за  Довгим  робко  подошел.  У  ног
людей  лежал  животом  вверх  повар.  Среди  нахмуренных  лиц
только  его  лицо  с  закрытыми  глазами  было  спокойно.  Он  ды¬
шал  и  как  будто  прислушивался  к  своему  дыханию.
 Подбежал  еще  пехотинец,  маленький,  в  подоткнутой  шине¬
ли:  за  супом  торопился.
 —  Ребяты,  что  ж  вы?  Чего  стоите?  —  зачастил  он  скоро¬
говоркой,  суетясь  за  спинами.  —  Нести  надо.  Человек  ведь.
 Ему  сказали  сурово:
 213

—  Чего  кричишь?  Куда  нести?  Не  видишь?.»
 Он  сразу  успокоился,  скромно  вздохнул.
 —  Сержант  говорит:  за  супом  иди,  Емельянов.  Вот  те  и  суп,
мать  честна!..
 И,  обойдя  всех,  начал  на  той  стороне  что-то  собирать  со  сне¬
га.  Леонтьев  глянул  случайно.  Из  разбитой  снарядом  кухни  вы¬
лился  суп  и  уже  примерз:  на  желтом  снегу  остались  невпитав-
шееся  пшено  и  картошка,  от  кусков  мяса  еще  шел  пар.  Пехоти¬
нец  хозяйственно  собирал  руками  мясо  в  котелок  и  вздыхал.
 Леонтьеву  казалось,  что  теперь  все  уйдут  из  деревни:  ведь
ясно  же,  обстрел  мог  повториться.  Но  писаря  снова  разожгли
костер,  а  завдел  Шкуратов  принес  топографические  карты,  и  на
снятой  с  петель  двери  стали  их  склеивать.  Белая  глянцевая
бумага  на  морозе  обжигала  пальцы.  И  к  концу  дня  из  всех
ощущений  сильней  всего  были  холод  и  боль  в  руках.  А  когда
штаб  наконец  разместился  в  тепле,  разговор  о  переводе  в  кату¬
шечные  телефонисты  как-то  отложился  до  времени.  «Вот  спадут
морозы...»  —  оправдывался  Леонтьев  перед  самим  собой.  Но  мо¬
розы  держались  такие,  что  водка  замерзала.  И  каждый  день  из
батарей  везли  в  санчасть  обмороженных.
 Как-то  привезли  лейтенанта  Василенко.  Он  был  первый  и
единственный  пока  что  в  полку  награжденный  орденом  Ленина.
Оттого  что  люди  при  встречах  глядели  на  него  с  почтительным
удивлением,  как  бы  все  время  ожидая  от  него  чего-то  необыкно¬
венного,  а  поступки  его  немедленно  разглашались,  лейтенант
Василенко  держался  надменно,  дерзко  щурился,  разговаривая
с  начальством,  и  при  малейшем  возражении  вспыхивал.  Его  при¬
везли  с  отмороженными  ногами:  на  передовом  наблюдательном
пункте,  на  болоте,  окруженный  немцами,  он  четверо  суток  про¬
лежал  за  пулеметом  в  мокрых  валенках.  Леонтьев  как  раз  был
в  санчасти,  когда  пронесли  его,  и  вскоре  из  операционной  раз¬
дался  голос  Василенко:
 —  Федька!  Фляжку!
 Ординарец  с  испуганным  лицом  пробежал  по  коридору,  в
приотворенную  дверь  Леонтьев  видел,  как  лейтенант,  сидя  на
столе  —  ноги  его  были  прикрыты  белым,  —  запрокинув  голову,
выпил  всю  фляжку,  не  отрывая  от  губ.  Пока  ему  под  наркозом
делали  операцию,  он  пел  украинские  песни  высоким,  страдаль¬
чески  чистым  голосом:
 Там  три  вербы  схылылыся,
 Мов  журяться  воны...
 Пел  и  матерно  ругался.  А  потом,  увидев  в  эмалированном
тазу  свои  ноги,  заплакал,  не  стыдясь  людей,  и  все  увидели  не
214

орденоносного  лейтенанта  Василенко,  а  молодого,  красивого  пар¬
ня,  навсегда  искалеченного  войной.
 После  этого  случая  Леонтьев  отложил  разговор  о  переводе
до  весны.  Но  весной  на  людях  не  просыхали  шинели.  Днем,  ко¬
гда  припекало  солнце,  от  спин  шел  пар,  вечерком  на  спины
садился  иней,  раскисшие  сапоги  свистели,  на  огневых  позициях
в  мелких  землянках  подпочвенная  вода  заливала  нары,  и  ба¬
тарейцы  кашляли  лающим,  надсадным  кашлем,  точно  у  них  все
рвалось  в  груди.  И  чем  меньше  хотелось  Леонтьеву  на  батарею,
тем  чаще  говорил  он  окружающим,  что  вот  решил  подать  ра¬
порт,  тем  самым  как  бы  отрезая  себе  путь  к  отступлению.  Толь¬
ко  летом  обратился  он  к  командиру  полка.
 Прошел  после  этого  разговора  день,  стоивший  Леонтьеву  мно¬
го  душевных  сил,  прошел  другой,  и  наконец  явился  завдел
Шкуратов  и  с  оскорбленным  видом  наложил  на  него  взыскание.
Вслед  за  завделом,  узнав,  дружно  оскорбились  все  писаря.
А  Леонтьев  обрадовался  взысканию,  тяжкий  груз  упал  с  его
души.  Но  с  этих  пор  у  него  появилась  потребность  жаловаться
на  свою  судьбу.  Кто  бы  ни  пришел  из  батареи,  Леонтьев  к  сло¬
ву  и  не  к  слову  ругал  каторжную  писарскую  жизнь:  «Лучше
на  передовую,  чем  здесь  корпеть.  Ни  дня  тебе,  ни  ночи,  и  по¬
гибнешь,  как  Воронцов».
 Был  такой  писарь  Воронцов,  убитый  при  бомбежке  еще  в
сорок  первом  году,  доказав  тем  самым,  что  и  в  штабе  люди
погибают.  Писаря  часто  с  гордостью  напоминали  о  нем,  словно
смертью  своей  Воронцов  сразу  за  всех  живущих  писарей  выпол¬
нил  норму.  Прежде  Леонтьеву  в  такие  моменты  бывало  стыдно
за  них,  теперь  и  он  поминал  Воронцова.  И  только  одно  не  изме¬
нилось:  заполняя  наградные  материалы,  Леонтьев  по-прежнему
мечтал  совершить  подвиг.  К  концу  войны  мечтал  даже  с  боль¬
шей  силой.
 Но  то,'  как  они  шли  сейчас  с  разведчиком  по  мертвому,  уже
занятому  немцами  городу,  где  их  ежеминутно  могли  убить,  ни
с  какой  стороны  не  походило  на  подвиг.  Наоборот,  это  выгляде¬
ло  бессмысленным.
 Горошко  шел  впереди,  по-охотничьи  неся  автомат  под  рукой
дулом  книзу.  Они  свернули  в  один  переулок,  в  другой.  Потом
черт  занес  их  на  огороды.  Перелезали  заборы,  ползли,  Леонтьев
разодрал  ладонь  о  колючую  проволоку  и  все  время  боялся  от¬
стать.
 —  Сволочи!  —  шепнул  Горошко,  когда  они  уже  лежали  в
кустах  смородины.  —  Пушки  устанавливают.
 И  тут  писарь  за  стволами  яблонь  увидел  немцев.  Молча,  с
215

напряженными  лицами  они  выкатывали  пушку,  налегая  на  ко¬
леса.  Слышно  было  их  тяжелое  дыхание.
 Леонтьев  обмер.  Он  лежал  не  шевелясь,  прижатый  страхом.
Краем  глаза  увидел,  как  разведчик  приподнялся  на  локте  и  раз
за  разом  махнул  из-за  спины  рукой.  Из-под  пушки  вырвался
куст  пламени.
 Вместе  с  Горошко  Леонтьев  бежал,  натыкаясь  на  деревья,  па¬
дал,  а  сзади  стреляли,  и  пули  сбивали  ветки.
 Спустя  время  оба  они  сидели  в  овраге,  запыхавшиеся,  и  жад¬
но  курили  в  рукав.
 —  А  рыжий-то...  рыжий,  длинный!  —  захлебываясь  радо¬
стью,  оттого  что  остался  жив,  говорил  писарь.  —  Ка-ак  он
взмахнет  руками,  ка-ак  закричит!..
 И  ему  казалось,  что  все  это  он  действительно  видел.  У
него  возбужденно  блестели  глаза,  лицо  было  все  мокрое  от
пота.
 —  Рыжий?  —  переспросил  Горошко  и  ладонью  пощупал  за¬
шибленную  скулу.  И  вдруг  обрадовался:  —  А  ты  молодец,
оказывается.  Я  еще  иду  и  про  себя  думаю:  «Небось  писарек-
то  побаивается».  А  ты  ничего.  Немцы  рядом  —  лежишь  себе
спокойно.  Нет,  ты  молодец.  Вот  рыжего  какого-то  разглядел.
Скажи  ты  мне,  пожалуйста,  отчего  это  люди  к  концу  войны  так
бояться  стали?  Вот  ползу  —  знаю:  немцы  там,  и  нет  больше
ничего,  а  самого  страх  за  пятки  хватает.  И  любой  так,  кого  ни
возьми,  —  сказал  он  доверительно  и  подождал,  не  скажет  ли
писарь  чего-нибудь.
 Но  тот  молчал.
 —  Ну,  вот  что,  —  сказал  Горошко  уже  строго,  —  ты  ком¬
бату  про  эту  пушку  помалкивай  на  всякий  случай.  Может,  ее
вовсе  и  не  надо  было  уничтожать.  А  то  еще  немцы  взгалдятся,
а  нам  батареей  выходить  тут.
 Леонтьев  даже  с  робостью  посмотрел  на  этого  парня:  ему
самому  как  раз  хотелось  рассказать  всем  про  то,  как  они  унич¬
тожили  пушку.
 ГЛАВА  IX
 Кость  снова  мясом  обрастает
 Когда  на  южной  окраине  города  рассвело,  третья  батарея
уже  окопалась  и  стояла  замаскированная.  За  снегами  подня¬
лось  зимнее  солнце,  и  все  увидели  немецкие  танки,  изготовив¬
шиеся  к  атаке.  Они  не  скрывались,  на  глазах  у  всех  перестра¬
216

ивались,  и  оттого  что  двигались  все  время,  их  трудно  было  со¬
считать.  Но  их  было  много.
 Впереди  несколько  слева  третьей  батареи  стояла  тяжелая
батарея  одного  полка.  Комбата  ее  издали  можно  было  отли¬
чить  по  высокой  черной  папахе  с  красным  верхом.  Он  стоял
у  колеса  пушки,  одной  рукой  держа  бинокль,  другой,  в  перчат¬
ке,  делал  знаки  расчету,  и,  повинуясь  его  руке,  стволы  пушек
разворачивались.  Видно  было,  как  работают  за  щитом  номера,
наводчик  крутит  колесико  поворотного  и  подъемного  механиз¬
мов.  Батарея  готовилась  открыть  огонь  по  танкам.
 И  то  же  самое,  что  было  с  самоходными  пушками,  повто¬
рилось  здесь.  После  первого  снаряда  танки  ожили.  Они  ждали
этого,  опасались  идти  в  атаку  по  снежному  полю,  не  зная  на¬
ших  огневых  точек,  и  вызывали  огонь  на  себя.  Теперь  всей  мо¬
щью  они  навалились  на  батарею.  Снаряды  густо  рвались  вокруг
нее,  и  батарейцы  только  отстреливались.
 Оттуда  по  глубокому  снегу  бежал  человек.  Еще  издали  за¬
кричал  рыдающим  голосом:
 —  Что  ж  вы  смотрите?  На  ваших  глазах  нас  расстреливают,
а  вы  стоите?
 Это  был  лейтенант,  командир  взвода,  видимо.  Спекшиеся  гу¬
бы  его  с  хрипом  хватали  воздух,  глаза  горячечно  блестели  на
мертвом,  бледном  лице.  Крепко  схватив  Беличенко  за  рукав
жесткими  пальцами,  он  тянул  его  к  себе:
 —  Комбат,  открывай  огонь!  Открывай  огонь!  Прошу!  При
всех  прошу!  —  повторил  он  с  угрозой,  и  нервное  напряжение
его  передавалось  всем  на  батарее.
 Беличенко  чувствовал  на  себе  взгляды  бойцов.
 Быстро  подошел  Назаров:
 —  Товарищ  комбат,  разрешите  открыть  огонь.
 А  танки  все  били  по  батарее.  Одно  орудие  ее  уже  молчало.
Снаряд  угодил  ему  под  колесо,  и  пушка  осела  набок,  щит  был
погнут.  Несколько  человек  осталось  лежать  в  окопе,  другие,
рассыпавшись,  бежали  к  садам.  В  середине  плотной  группой
держались  четверо,  окружив  грузного  человека  в  офицерской
фуражке,  с  болтавшимся  на  груди  биноклем.  Он  был  выше,  за¬
метней  других  и,  должно  быть,  ранен,  потому  что  отставал;
они  не  хотели  бросать  его.  Близко  разорвалась  на  снегу  мина.
Человек  в  фуражке  упал  плашмя,  остальные  побежали  дальше.
Но  он  завозился,  встал  на  колени,  и  они  вернулись.  Было  вид¬
но,  как  они  подхватывают  его  под  руки.  Потом,  бросив,  побежа¬
ли,  а  он  остался  лежать  лицом  в  снегу.
 —  Да  люди  вы  или  нет?  —  закричал  лейтенант.  —  Брать¬
ев  ваших  уничтожают,  а  вы  схоронились!
 217

Назаров  ближе  шагнул  к  Беличенко:
 —  Товарищ  комбат,  мы  обязаны  открыть  огонь!
 Ясные,  честные  глаза  его,  впервые  так  близко  видевшие
смерть  и  уничтожение,  смотрели  на  Беличенко  не  мигая.  Они
выдержали  его  взгляд,  только  от  напряжения  и  встречного  вет¬
ра  слезы  заблестели  в  них.
 —  Товарищ  комбат,  мы  обязаны  открыть  огонь!
 —  Я  вас  расстреляю  на  месте!  —  задохнувшись,  тихо  ска¬
зал  Беличенко.
 Когда  он  обернулся,  он  не  встретил  ничьих  глаз.  А  лейте¬
нант,  сорвав  с  головы  ушанку,  сжал  ее  в  кулаке  и  грозил:
 —  Ты  за  это,  капитан,  ответишь!  Мы  и  мертвые  тебя  най¬
дем.
 И  той  же  дорогой,  качаясь,  с  раздувающимися  от  ветра  во¬
лосами,  пошел  под  разрывами  обратно.  Этого  ему  никто  не  мог
запретить.  А  что  он  доказывал  даже  смертью  своей?
 На  батарее  уже  и  вторая  пушка  была  подбита  и  не  отве¬
чала  на  огонь  немецких  танков.  Расчет  покинул  ее,  последние
номера  уже  добегали  до  садов.  Только  комбат  в  своей  высокой
черной  папахе  с  красным  верхом  сидел  за  колесом  пушки,  сжав¬
шись,  не  желая  оставлять  батарею,  которую  сам  же  погубил.
Кому  этот  его  героизм  теперь  был  нужен?  Нет,  не  мог  Бели¬
ченко  открывать  огонь.  Не  имел  права,  поддавшись  чувству,
принять  бой  в  условиях,  которые  навязывали  ему  немцы.  От¬
крой  он  огонь,  и  танки  обнаружат  его  замаскированную  бата¬
рею  и  с  выгодных  позиций,  издали  расстреляют  ее,  как  они
только  что  расстреляли  соседнюю.  Он  отвечал  за  жизнь  людей,
но  эти  же  люди  сейчас  под  его  взглядом  отводили  глаза,  как
перед  человеком,  который  сделал  жестокое  дело.  Ну  что
ж,  командира  не  обязаны  любить,  но  воле  его  подчиняться
должны.
 На  разбитой  батарее  оставались  снаряды,  и  он  послал  за
ними  бойцов.  Низинкой,  садами,  оврагами  они  пробрались  ту¬
да  и  вынесли  все  ящики,  а  комбат  по-прежнему  сидел  на  ба¬
тарее,  оставшейся  без  пушек  и  без  снарядов.  Самое  страшное
для  него  сейчас  было  —  покинуть  батарею,  по  которой  уже
никто  не  стрелял,  лицом  к  лицу  стать  перед  ответственностью
за  нее.
 Но  у  Беличенко  не  было  сейчас  жалости  к  этому  человеку.
Да  и  времени  жалеть  не  оставалось.
 Здесь,  на  окраине  садов,  третья  батарея  встретила  танки  и
отбила  их.  После  атаки  два  танка  остались  на  поле  среди  за¬
сыпанных  снегом  копен  кукурузы.  Один  из  них,  без  левой  гу¬
сеницы,  еще  жил,  ворочал  башней  из  стороны  в  сторону,  от¬
218

стреливаясь.  Его  добили  в  упор,  и  жирный  дым,  относимый
в  сторону  немцев,  потек  к  небу.
 На  батарее  тоже  пахло  дымом  пожара:  это  позади  нее,  в  са¬
дах,  горел  и  трещал  дом,  вспыхнувший  во  время  немецкого  об¬
стрела;  хлопья  сажи  и  искры  несло  ветром,  и  они  сыпались  на
пушки.
 Тоня  перевязывала  раненых,  когда  оттуда  прибежала  жен¬
щина  с  безумными  глазами,  в  изорванном  платье,  словно  вы¬
скочившая  из  огня.  Увидев  Тоню,  она  стала  хватать  ее  за  руки
и  тянуть  с  собой,  показывая  то  на  бинты,  то  на  красный  крест
на  ее  сумке,  то  на  кровь  раненого.  Она  умоляюще  прижимала
ладони  к  груди  и  что-то  говорила  по-венгерски  горячо  и  бы¬
стро.
 Тоня  пошла  за  ней  и  долго  не  возвращалась,  только  детский
крик  доносился  оттуда.  Солдаты,  подносившие  снаряды,  при¬
слушивались  невольно:  слишком  непривычно  было  слышать  на
батарее  крик  ребенка,  не  по  себе  становилось.  Подождав,  Бели¬
ченко  тоже  пошел  туда.  В  яме,  среди  вещей  и  узлов,  лежала
девочка  лет  пяти.  Запрокинутое  красное  лицо  распухло  от  кри¬
ка  и  слез.  Мать,  обезумевшая  от  вида  ее  крови  и  мучений,  стоя
на  коленях,  сдавливала  ей  виски.  Тоня,  сжав  губы,  бледная,
перетягивала  жгутом  ногу  ребенка,  оторванную  осколком.  Ей
помогал  пожилой  мужчина  —  отец  или  дед  девочки,  —  самый
беспомощный  из  всех  здесь.  У  него  дрожали  руки,  он  бестолко¬
во  суетился,  стонал,  когда  крик  ребенка  становился  особенно
сильным,  и  глаза  у  него  были  затравленные.
 —  Да  держите  же!  —  закричала  на  него  Тоня.  —  Своему
ребенку  только  больней  делаете.
 И  увидела  Беличенко.
 —  Саша,  помоги.
 Мужчина,  как  только  его  отпустили,  схватился  руками  за
затылок  и,  сморщившись,  стоная,  начал  быстро  ходить  около
ямы  взад-вперед.
 Когда  Беличенко  взял  в  руки  то,  что  осталось  от  ноги,  и
почувствовал,  как  в  пальцах  у  него  вздрагивают,  сжимаются
от  прикосновения  детские  мускулы,  увидел,  как  свежий  бинт
мгновенно  промокает  кровью,  он  вдруг  тоже  закричал  на
венгра:
 —  Что  же  вы  до  сих  пор  сидели  в  этом  бункере?  Не  ухо¬
дили  почему?  Это  же  война!..
 —  Война,  —  повторил  венгр  покорно,  как  бы  найдя  объяс¬
нение  всему:  он  понял  это  слово.
 Ветром  несло  на  них  запах  гари.  Батарейцы,  тушившие
огонь  —  пожар  был  хорошим  ориентиром  для  немцев,  —  припо-
219

сили  оттуда  вещи  и  узлы  и  клали  на  землю.  Жмурясь  от  жа¬
лости,  они  смотрели  на  девочку.  За  войну  они  достаточно  виде¬
ли  смертей  и  крови,  но  к  виду  детских  страданий  все  же  при¬
выкнуть  нельзя.
 Беличенко  подозвал  двух  бойцов  и  приказал  им  помочь  се¬
мье  венгров  перетащиться  в  тыл,  подальше  от  огневых  пози¬
ций,  потому  что  скоро  должна  была  начаться  новая  атака.
 По  дороге  на  батарею  Тоня  догнала  его,  пошла  рядом.
 —  У  меня  все  время  было  виноватое  чувство  перед  этой  ма¬
терью,  —  сказала  она,  мучаясь.  —  Если  бы  мы  не  поставили
здесь  пушки,  может  быть,  девочку  не  ранило  бы.  Вот  вырастет
она...  Женщина  без  ноги  —  это  ужасно...
 Беличенко  не  ответил:  только  что  виденное  стояло  перед
глазами.
 На  батарее  все  было  готово  к  бою.  Раненые  перевязаны,  уби¬
тые  снесены  все  в  одно  место.  Они  лежали  по  краю  бомбовой
воронки,  прикрытые  плащ-палатками,  теперь  уже  безразличные
ко  всему  на  свете.
 Похороненные  под  артиллерийскую  канонаду,  они  навечно
останутся  в  этой  земле.
 Беличенко  посмотрел  на  солдат,  стоящих  у  пушки.  Их  было
немного  уже.  Они  молча  ждали  следующей  атаки.
 Но  была  и  она  отбита,  а  потом  потеряли  атакам  счет.
И  с  каждой  отбитой  атакой  укреплялось  сознание,  что  хотя  и
нет  уже  никакой  возможности,  а  все  же  держаться  здесь  можно.
 К  исходу  вторых  суток  стало  и  людей  на  третьей  батарее  по¬
степенно  прибавляться.  Сначала  пришел  наводчик  сорокапяти¬
миллиметровой  пушки,  прозванной  на  фронте  «Прощай,  Родина»
за  то,  что  расчеты  этих  легких  противотанковых  пушек,  дви¬
гавшихся  вместе  с  пехотой  и  остававшихся  впереди,  когда  пехо¬
та  отступала,  несли  самые  большие  потери.  Пушка  его  одна
стояла  под  бугром:  несколько  раз  ее  чуть  не  опрокидывало
взрывом,  засыпало  землей,  но  спустя  время  она  вновь  оживала
и,  отскакивая  при  каждом  выстреле,  вела  частый,  злой  огонь
по  немецкой  пехоте,  по  бортам  и  гусеницам  немецких  танков;
от  мощной  лобовой  брони  снаряды  ее,  чиркнув,  как  спичка  по
коробке,  рикошетировали.  Копошился  около  орудия  только  этот
рябоватый  сержант  в  длинной,  до  пят,  шинели,  единственный
из  всего  расчета  оставшийся  в  живых.  Он  уже  давно  ниоткуда
не  получал  приказаний  и  действовал  по  своему  разумению:  ви¬
дел  немцев  —  наводил,  стрелял  и  бежал  за  другим  снарядом.
 Когда  снаряды  кончились,  сержант  снял  с  пушки  замок  и,
неся  его  в  руках  перед  животом,  пошел  не  спеша,  не  обращая
внимания  на  разрывы  мин.
 220

Полы  его  шинели  были  пристегнуты  спереди  к  поясу,  и  каза¬
лось,  он  в  подоле  несет  какую-то  неудобную  тяжесть.  Взрывом
с  него  сбило  ушанку.  Сержант  оглянулся,  аккуратно  положил
на  землю  замок  и,  глубоко  натянув  ушанку  на  голову,  пошел
опять  со  своей  ношей.  Потом  побежал.
 Когда  он  пришел  на  батарею,  солдаты  смотрели  на  него
с  молчаливым  удивлением.  Один  сказал:
 —  Жить  тебе,  сержант,  долго:  как  стреляли,  а  он  пешком
идет!
 Наводчик  положил  замок,  черной,  обмотанной  грязной  тряп¬
кой  рукой,  на  которой  белели  одни  ногти,  вытер  пот  со  лба  —
рука  от  усталости  вздрагивала.  Увидев  идущего  на  него  капита¬
на,  он  как  будто  оробел,  подтянулся  —  маленький,  в  подоткну¬
той  шинели,  в  растоптанных  сапогах.
 —  Какого  полка,  сержант?  —  спросил  Беличенко.
 Тот,  собрав  морщины  на  лбу,  напряженным  взглядом  следил
за  его  губами.  И,  начиная  понимать,  не  веря  еще,  Беличенко
сжал  его  плечо,  встряхнул,  точно  заставляя  проснуться:
 —  Сержант!..
 У  наводчика  от  мучительного  желания  разобрать,  что  гово¬
рят  ему,  появилось  на  лице  жалкое,  виноватое  выражение.
 —  Снаряды  кончились,  товарищ  капитан,  —  прохрипел  он
одичавшим  голосом.  —  Были  б  снаряды,  а  то  стрелять  нечем...
 Сержант  был  глух.  Его,  оказалось,  контузило  еще  утром  про¬
шлого  дня.  И  когда  он  шел  с  замком  орудия,  а  поблизости  рва¬
лись  мины,  мир  для  него  по-прежнему  был  погружен  в  тишину.
 Он  остался  на  батарее,  заменив  убитого  замкового.  Когда  на¬
до  было  сказать  ему  что-либо,  его  трясли  за  плечо,  и  он,  поняв,
обрадованно  кивал.
 Пришел  еще  пехотинец,  худой,  черный,  с  жилистой  шеей.
 —  Смотри,  что  делает,  —  сказал  он,  ни  к  кому  не  обраща¬
ясь  в  отдельности  и  глядя  на  разрывы  мин.  —  Одну  от  одной  на
метр  кладет...  Нет  ли  у  кого  закурить,  ребята?
 Ему  отсыпали  на  цигарку.  Пехотинец  помялся,  сказал,  не¬
ловко  улыбнувшись:
 —  Нас,  видишь,  какое  дело,  —  семеро.
 —  А  где  ж  остальные?
 Пехотинец  ткнул  длинным  пальцем  в  темноту:
 —  Вон  там  сидят,  охраняют.
 —  Кого  охраняют?
 —  Вас,  стало  быть,  с  фланга  охраняем.
 Разговор  происходил  в  орудийном  окопе.  Один  за  другим
подходили  батарейцы.  Они  только  что  стреляли  по  танкам,  бой
был  удачным,  и  на  всех  потных,  красных,  охваченных  оживле¬
221

нием  лицах,  во  всех  глазах  еще  не  остыл  горячий  азарт  боя.  Все
громко  разговаривали,  беспричинно  смеялись,  —  нервное  на¬
пряжение,  скопившееся  в  бою,  требовало  выхода.  Многие,  под¬
ходя,  уже  улыбались  заранее,  словно  ожидали,  что  пехотинец
будет  рассказывать  непременно  смешное  что-либо.  Молодцеватый,
широкогрудый  заряжающий,  вольно  отставив  ногу  и  выпятив
грудь,  словно  на  кулачном  бою,  спрашивал,  указывая  папиро¬
сой  себе  в  пуговицу  гимнастерки:
 —  Это  вы-то  нас  охраняете?  —  И  победителем  оглядывал¬
ся  на  артиллеристов.  Оттого  что  батарея  недавно  отбила  танки,
а  сам  заряжающий  был  шире  и  здоровей  пехотинца,  слова  его
имели  особый  веселый  смысл.  Но  пехотинец  не  смутился  и  не
обиделся  даже.
 —  Смешного  тут  чуть,  —  сказал  он,  —  а  потрясти,  так  и
вовсе  не  окажется.  Нас  тоже  прежде  рота  была.  И  старший  лей¬
тенант  был  над  нами,  —  говорил  он,  оглядываясь  на  Беличен¬
ко  и  как  бы  сравнивая  их.  —  А  теперь,  как  осталось  нас  семе¬
ро,  так  сидим,  обороняемся.  Пулемет  есть,  патронов  хватает,
а  вот  табачку  припас  кончился.  Беда  с  табачком.
 Теперь  ему  насыпали  уже  горсть.
 —  Как  же  вы  там?  —  полюбопытствовал  кто-то.
 —  Держимся,  —  сказал  пехотинец.
 Подбежал  минометчик  соседней  батареи  с  набитой  сухарями
противогазной  сумкой,  протиснулся  наперед.
 —  Сам-то  каких  краев  будешь?  Не  землячок,  случаем?  Лич¬
ность  больно  знакомая.
 Солдат  живо  обернулся,  оглядел  минометчика.  Потом  сказал
рассудительно:
 —  Все  мы  теперь  земляками  стали,  как  свою  рубеж-границу
перешли,  —  и  усмехнулся;  неожиданной  была  улыбка  на  его
суровом  лице.  —  Это  как  в  госпитале  тоже...  Пока  в  медсан¬
бате  лежишь,  так  все  одной  части  и  ранены  в  одной  местности,
да  еще  в  тот  же  день.  Олвезут  тебя  в  тыловой  госпиталь,  встре¬
тишь  солдата  с  одного  фронта,  и  уж  он  тебе  как  земляк  счи¬
тается,  вроде  бы  чем-то  ближе  других.
 Он  говорил  и  все  оглядывался  на  комбата:  тот  как-то  стран¬
но  смотрел  на  него.
 —  Не  узнаешь,  Архипов?  —  спросил  Беличенко  вдруг  и  улыб¬
нулся.
 У  пехотинца  дрогнули  короткие  ресницы.  Он  с  надеждой
вгляделся,  но,  видимо,  ничего  не  вспомнил.
 —  Может,  и  встречались  когда,  —  сказал  он  виновато,  —
только  не  вспомню,  товарищ  капитан.  Забыл.
 —  И  так  бывает.  Ну  вот  что:  пойдут  танки  с  той  сторо-
222

иы,  нам  времени  не  будет  разбираться,  где  вы  сидите.  Будем
стрелять,  а  снаряды  у  нас  тяжелые.  Так  что  забирай  своих  —
и  сюда.  Дело  на  огневых  найдется.  А  ведь  я  тебя,  Архипов,  сра¬
зу  узнал,  —  сказал  Беличенко.  —  Сорок  первый  год  помнишь?
Как  отступали  вместе?
 Вокруг  них  тесней  сдвинулись  бойцы,  прислушивались,  неко¬
торые  улыбались  сочувственно,  как  бывает  при  неожиданных
встречах.
 —  Вот  этого  тогда  на  мне  не  было,  конечно.  —  Беличенко
пощелкал  себя  по  погонам.  —  А  было  вот  здесь  по  три  тре¬
угольника.  —  И  он,  улыбаясь,  как  бы  помогал  вспомнить.  —
Или  и  сейчас  не  вспомнил?
 ...Война  началась  в  одно  время,  но  каждый  встретил  ее
в  свой  срок  и  час.  Давно  уже  немецкие  танки  форсировали
Днепр,  а  батарея,  в  которой  командиром  орудия  служил  сер¬
жант  Беличенко,  все  еще  стояла,  как  и  две  и  три  недели  назад,
на  опушке  векового  соснового  леса  на  западном  берегу  Днепра.
В  полукилометре  в  тылу  —  деревня.  Там  сады,  молоко,  холод¬
ное  в  самый  жаркий  день;  батарейцы  там  дорогие  гости.
 Летние  ночи  короткие  —  заря  светит  заре,  и  коротка  в  эти
ночи  любовь.
 —  Будешь  писать?
 —  Буду.
 Сидя  на  земле,  мусоля  карандаш,  солдат  вписывал  адрес
в  записную  книжку.  Рядом  с  ним  девушка.  Натягивая  юбку  на
круглое  колено,  смотрит  на  него  преданными  глазами.
 Где  сейчас  эта  девушка?  Да  и  жив  ли  солдат?  А  был  бы
жив  и  случилось  бы  идти  тем  же  путем,  встретились  бы.
 Но  между  этими  двумя  встречами  целая  жизнь  пролегла.
 По  утрам  старшина  выстраивал  батарею.  В  хромовых  сияю¬
щих  сапогах,  затянутый  в  талии  —  образцовый  старшина  мир¬
ного  времени,  —  он  журавлиным  шагом  шел  вдоль  строя.  Глаза
влажные,  сонные  и  оттого  особенно  строги,  в  пышном  чубе  за¬
путалась  соломинка  —  нет,  не  на  батарее  ночевал  старшина.
А  у  землянки  его  сидела  на  припеке  кошка,  умывалась  лап¬
кой  и  жмурилась  на  солнце.  И  бойцы  весело  указывали  на  нее
глазами  друг  другу.
 —  Р-разговорчики!  —  покрикивал  старшина,  идя  вдоль
строя.
 Днем  жара,  медовый  зной,  в  садах  наливаются  яблоки.  Ко¬
гда  по  ночам  вспыхивают  зарницы,  яблоки  кажутся  белыми
в  темной  листве.
 Над  этой  тишиной  и  миром  редко-редко  пролетит  самолет,  да
и  то  взобравшись  на  большую  высоту.  Если  самолет  немецкий,
223

все  сбегаются  смотреть:  любопытно,  не  успел  еще  глаза  намо¬
золить.
 В  один  из  этих  знойных  летних  дней,  когда  и  вода  в  реке,  и
воздух,  и  лист  на  дереве  —  все  пронизано  солнцем,  Беличенко
послали  в  деревню.  Нужно  было  привести  трактор  из  ремонта,
а  заодно  получить  сахар  на  батарею.
 Возвращался  он  оттуда  уже  после  обеда,  трясся  рядом
с  трактористом  на  сиденье  трактора,  держа  в  руках  перед  собой
каску  с  сахарным  песком.  У  писаря  ПФС,  который  отпускал
продукты,  бумаги  не  нашлось,  он  горой  насыпал  песок  в  каску,
предупредив  строго,  чтоб  «имущество»  вернуть.  И  вот  Беличен¬
ко  ехал,  весело  балансируя  каской  на  рытвинах,  и  думал
о  том,  что  сейчас  придет  на  батарею  и  после  жары  искупается
в  речке.
 Свернули  к  лесу.  Здесь,  под  самыми  соснами,  дорога  была
песчаная,  мягкая.  Метров  сто  оставалось  до  батареи,  и  было
хорошо  видно,  как  там  чистят  орудия.  У  крайнего  слева  проби¬
вали  канал  ствола.  Бойцы  в  сапогах,  в  летних  защитных  гали¬
фе,  голые  по  пояс  —  лоснящиеся  от  пота  загорелые  тела  их  бы¬
ли  ярко  освещены  солнцем,  —  взявшись  попарно,  орудовали
банником,  с  уханьем  вгоняя  его  в  ствол.  Несколько  в  стороне,
в  белой  нательной  рубахе,  с  загорелой  шеей,  с  короткой  труб¬
кой  в  зубах,  стоял  командир  взвода.
 Беличенко  еще  раз  оглянулся  на  деревню.  Оттого  что  они
съехали  в  ложок,  деревня  и  вся  местность  с  садами  вокруг  нее
как  бы  поднялись  и  хорошо  были  видны  на  фоне  неба.  И  Бели¬
ченко  увидел,  как  той  же  дорогой,  которой  выехал  он  сам,  вы¬
ходят  из  деревни  и  разворачиваются  пыльные  немецкие  танки.
Шесть  штук.  Без  звука,  без  выстрела,  словно  пустили  картину,
а  звук  опоздали  включить.
 А  на  батарее  тем  временем  продолжали  весело  чистить  пуш¬
ки,  и  они  были  развернуты  в  обратную  от  деревни  сторону:  на
луг  и  реку,  считавшиеся  танкоопасными.
 Вдруг  каска  в  руках  Беличенко  дернулась,  так  что  он  еле
удержал  ее,  гора  песка  в  ней  начала  быстро  оседать,  образуя
воронку.  И  первое,  что  сделал  он,  —  поспешно  зажал  ладонью
дыру,  чтоб  сахар  не  вытек  весь.  После  уж  увидел,  как  тракто¬
рист,  сидевший  с  ним  рядом,  начал  клониться  лбом  к  коленям
и  повалился  с  трактора.  А  трактор,  все  так  же  не  торопясь,
с  железным  скрипом  и  лязганьем  продолжал  двигаться  по  доро¬
ге,  и  Беличенко  теперь  один  сидел  на  нем.  Оттого  что  руки  у  не¬
го  были  заняты,  он  как-то  растерялся.
 Наконец  он  бросил  каску,  спрыгнул  с  трактора  и  побежал  на
батарею.  Здесь  уже  разворачивали  пушки;  ту  пушку,  у  кото-
 224

рой  был  забит  канал  ствола,  тоже  разворачивали,  хотя  стре¬
лять  из  нее  было  нельзя.  И  все  это  вместе  взятое:  танки,  вы¬
строившиеся  перед  деревней,  где  он  только  что  получал  сахар,
полуголые  батарейцы,  спешно  разворачивающие  тяжелые  пуш¬
ки,  трактор,  самостоятельно,  без  людей  идущий  по  пустой  доро¬
ге,  —  все  это  было  как  в  страшном  сне.
 Только  очутившись  за  щитом  орудия  и  поймав  в  перекрестие
панорамы  танк  с  широкими,  сверкавшими  на  солнце  гусени¬
цами,  катившийся  на  него,  как  на  учениях,  Беличенко  сразу
вспомнил  все,  чго  ему  следовало  делать.
 Они  подбили  этот  танк  уже  вблизи  окопов,  но  остальные  во¬
рвались  на  батарею.
 Раненный,  отброшенный  взрывом,  Беличенко  видел,  как  три
танка  гнали  к  реке  бойцов,  стреляя  по  ним.  Тех  становилось
все  меньше,  меньше,  и  вот  уже  только  командир  взвода  в  на¬
тельной  рубашке  и  коренастый  наводчик  второго  орудия  бежа¬
ли  впереди  танков.  Потом  командир  взвода  упал,  но  поднялся  и;
стоя  на  коленях,  рукой  отталкиваясь  от  земли,  пытался  встать
на  ноги,  грозил  кулаком  идущим  на  него  танкам  и  что-то  кри¬
чал,  широко  открывая  залитый  кровью  рот.  Танк  с  ходу  ударил
его  в  грудь.
 До  реки  не  добежал  никто.  К  реке  вышли  танки,  останови¬
лись  на  берегу,  из  них  начали  выпрыгивать  танкисты.  Они  сбе¬
гали  под  берег,  вздымая  пыль  ногами,  и  вскоре  снизу  донеслись
их  крики  и  плеск  воды:  день  был  жаркий.
 Все  произошло  так  быстро,  что  разум  еще  не  успел  забыть
одно  и  свыкнуться  с  другим.  Только  что  Беличенко  ехал  на
тракторе,  кругом  были  мир  и  тишина,  и  он  единственно  мечтал
искупаться.  А  на  батарее  дисциплины  ради  чистили  орудия,  и
бойцы,  потные,  разгоряченные,  спешили  кончить,  чтобы  успеть
до  обеда  сбегать  на  реку.
 И  вот  они  мертвы.  Голые  по  пояс,  без  рубашек,  лежат  в  лу¬
говой  траве,  а  в  реке  купаются  немцы.  И  луг  и  река  теперь
ихние.
 Те  немцы,  что  искупались  уже,  сойдясь  на  огневой,  рылись
в  вещах  убитых,  разговаривали.  Многие  даже  брюк  не  надели,
расхаживали  в  мокрых  прилипших  трусах,  босиком,  с  брызгами
воды  на  теле.  Привязав  тол  к  стволам  орудий  и  отбежав,  они
подорвали  их  одно  за  другим.
 Ночью  Беличенко  уполз  в  лес.  Недалеко  от  опушки,  в  овра¬
ге,  он  наткнулся  на  старшину.  Тот  лежал  на  спине,  бескров¬
ными,  холодными  руками  сжимая  на  животе  слипшуюся  в  ко¬
мок  гимнастерку,  веки  его  были  влажны  и  вздрагивали.  Он  глу¬
хо  стонал.
 15  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 225

Посветлевшими  от  боли  глазами  глянул  на  Беличенко,  но
удивился,  сказал  только:
 —  Меня,  Саша,  в  живот  ранило...  Ног  чего-то  не  чувствую...
Будто  нет  их  у  меня.  Погляди,  ноги  целы?
 Ноги  его  в  красивых  хромовых  сапогах  бессильно,  носками
врозь  лежали  на  мягкой  земле.
 Всю  ночь  Беличенко  просидел  около  него.  Было  слышно,  как
по  дороге  через  их  огневую  шли  немецкие  машины.  Раздавались
голоса,  резкие  сигналы,  рычание  моторов.  Свет  фар  полосовал
темноту:  здесь  был  уже  тыл,  и  немцы  не  опасались.
 Чем  больше  рассветало,  тем  серей  и  бескровней  становилось
лицо  старшины.  Он  еще  раз  открыл  глаза,  уже  мутные,  с  усколь¬
зающим  взглядом.
 —  Ты  компас  мой  возьми...  Пригодится.
 Беличенко  похоронил  его  на  краю  оврага  и  долгим  взглядом
оглянулся  на  все  вокруг:  на  деревья,  на  землю,  на  небо,  ста¬
раясь  запомнить  место,  чтобы  со  временем,  вернувшись,  узнать
его.  Не  думал  он  в  тот  момент,  что  это  только  начало,  что  много
раз  придется  ему  запоминать  места,  где  похоронены  товарищи.
 В  эту  ночь  резко  переломилась  погода,  и  к  полудню  пошел
дождь.  Лес  притих.  По  вершинам  его  шуршало,  как  по  крыше,
а  внизу  было  сухо,  темновато  и  тепло.  Но  постепенно  деревья
начали  промокать,  с  веток  капало,  и  от  земли  навстречу  дож¬
дю  поднимался  пар.  Мокрые  стволы  сосен  казались  обугленными
внизу,  будто  прошел  по  ним  низовой  пожар.  У  Беличенко  про¬
мокла  повязка,  от  этого  рана  в  боку  болела  сильней.
 Весь  этот  день  и  всю  ночь  он  шел  к  фронту,  ориентируясь  по
орудийной  стрельбе  и  ракетам,  всходившим  в  тумане.  Низко  над
лесом  тем  же  курсом  шли  на  восток  тяжело  груженные  «юнкер-
сы»,  слышно  было,  как  они  гудят  над  вершинами  сосен.
 Утро  следующего  дня  было  пасмурное.  Дождь  перестал,  но
все  вокруг  было  полно  ожиданием  дождя,  и  деревья,  просыхая,
осторожно  шумели  на  ветру.  Где-то  стучал  топор,  звук  разно¬
сился  по  лесу.  Беличенко  вначале  свернул  вглубь,  но  передумал
и  пошел  на  звук.
 На  дороге  стояла  крытая  брезентом  высокая  немецкая  фура
с  невыпряженными  конями.  Два  немца  прилаживали  к  ней  ко¬
лесо.  Прячась  за  кустами,  Беличенко  осмотрелся.  Прямо  за  до¬
рогой  тянулось  болото.  Между  бурыми  кочками  лоснилась  ржа¬
вая,  как  хлебный  квас,  вода.  Над  болотом  молочной  дымкой
стлался  туман.
 «Места  подходящие,  —  подумал  Беличенко,  осматриваясь.  —
Тут  и  крикнет  —  не  услышит  никто».
 Лежа  на  животе,  он  бесшумно  стащил  с  плеча  автомат.  В  это
226

время  один  немец  нырнул  под  повозку.  Время  шло.  Вода  подсту¬
пала  к  телу.  Наконец  немец  вылез,  стряхнул  с  мокрых  рук  грязь,
обтер  их  полой  шинели  и  полез  в  протянутую  товарищем  пачку,
норовя  ухватить  сигарету.  Он  стоял  спиной,  и  Беличенко  была
видна  его  лоснящаяся  от  пота,  выбритая  щека.  Зачем-то  Бели¬
ченко  подождал,  пока  он  вынет  сигарету,  и  тогда  дал  по  нему
короткую  очередь,  начиная  ею  длинный  счет.
 Другой  немец,  бросив  сигареты,  кинулся  за  повозку.  Бели¬
ченко  выстрелил.  Немец  метнулся  к  болоту.  Он  бежал  по  кочкам,
оскользался,  по  щиколотку  увязал  в  трясине,  мокрые  полы  ши¬
нели  хлестали  его  по  ногам.  Беличенко  подержал  его  на  муш¬
ке,  но  еще  раньше  откуда-то  справа,  из  кустов,  раздалась  оче¬
редь.
 Они  одновременно  вышли  на  дорогу:  Беличенко  и  пехотинец,
стрелявший  по  немцу.  Он  поднял  с  земли  пачку  сигарет,
обтер  о  шинель  и  протянул  Беличенко,  угощая.  Он  был  высок,
жилист  и  небрит:  шея,  кадык  —  все  заросло  черно-рыжей  ще¬
тиной.
 Они  закурили.  В  сыром  воздухе  табачный  дым  стлался  по¬
низу  и  не  таял.
 Повозка  была  с  шинелями,  одну  шинель  Беличенко  надел  на
себя;  под  сиденьем  они  отыскали  хлеб,  несколько  банок  кон¬
сервов,  все  это  запихнули  в  немецкий  ранец  с  рыжим  телячьим
верхом.  У  солдата  был  немецкий  автомат.  Беличенко  тоже  взял
автомат  у  убитого,  запасся  патронами:  надо  было  переходить
на  немецкое  снабжение.
 Отойдя  с  километр  в  глубь  леса,  они  сели  под  кустом;  сол¬
дат  вытащил  из-за  обмотки  соскучившуюся  без  дела  алюминие¬
вую  ложку.  Беличенко  достал  нож.
 Хлеб,  который  они  ели  сейчас,  был  их  хлеб.  И  мясо  в  кон¬
сервах  было  ихнее.  Только  упаковка  немецкая.  И  лес  вокруг,
и  вся  земля  здесь  тоже  были  ихние.  И  вот  на  своей  земле  они
вынуждены  были  оружием  добывать  пропитание.
 Сняв  сапоги,  зло  и  туго  наматывая  портянку,  Беличенко
сказал:
 —  Ничего!  Поглядим,  как  оно  дальше  попляшет.
 Он  уже  понимал,  что  дорога  предстоит  им  длинная:  в  эту
ночь  не  слышно  было  орудийной  стрельбы  —  так  отодвинулся
фронт.  Но  как  бы  ни  была  длинна  и  горька  эта  дорога,  он  всю
ее  намеревался  пройти  и  только  опасался,  чтоб  не  подвела  его
рана,  не  загноилась  бы.  Он  попросил  солдата  перевязать.  Тот
размотал  бинт,  внимательно  оглядел  рану,  трогая  воспаленную
кожу  вокруг  нее  холодными  пальцами.  Беличенко  сидел  с  ру¬
башкой,  задранной  на  голову.
 15* 	227

—  Так,  —  сказал  солдат,  —  значит,  есть  первая  отметина.
Вот  он,  осколок,  меж  ребер  сидит.  Дышать  не  дает?
 —  Не  дает.
 —  Я  ж  вижу,  —  сказал  тот  удовлетворенно  и  начал  бинто¬
вать.  Потом,  помогая  одеться,  добавил:  —  Перебитая  кость  креп¬
че  срастается.
 Это  была  его  любимая  присказка.  И  еще,  переобуваясь,  раз¬
глаживая  и  натягивая  на  портянке  каждую  складочку,  он  всегда
повторял:
 —  Мозоль  не  пуля,  а  с  ног  валит.
 Так  они  встретились  с  Архиповым,  так  вместе  начали  свой
путь  на  восток,  лицом  к  восходящему  солнцу.  Каждое  утро  оно
всходило  далеко  от  них,  за  орудийной  стрельбой,  за  фронтами,
за  самым  краем  земли.
 Иногда  они  видели  дороги  отступления.  Раскрытые,  выпо¬
трошенные  чемоданы,  втоптанное  в  грязь  тряпье,  раздавленные
повозки.  На  одной  из  таких  дорог  в  кювете  лежала  маленькая
чистенькая  старушка  в  полосатых,  кольцами,  домашней  вязки
чулках,  в  мужских  башмаках,  с  холщовым,  выстиранным  в  до¬
рогу  вещевым  мешком  за  плечами  —  в  нем  тоже  рылись.  Она
уходила  от  войны,  война  прокатилась  мимо,  оставив  на  дороге
рваные,  затекавшие  дождем  следы  гусениц,  скинула  ее  в  кювет,
и  она  лежала  здесь,  чья-то  мать.
 Синими  утрами  они  видели  русские  деревни,  дымы  над  тру¬
бами.  Они  смотрели  на  них  из  лесу,  издали.
 В  одно  такое  утро  Беличенко  умывался  из  лужи,  и  сухой
лист  упал  на  воду.  Это  уже  была  осень.  И  трава  вокруг  стояла
поблекшая,  водянистая:  ночью  первый  морозец  прихватил  и
обесцветил  ее.  Беличенко  глянул  на  Архипова,  на  солдат  разных
частей,  разных  полков,  приставших  к  ним  за  это  время,  —  обно¬
сившиеся,  худые,  с  нездоровыми  лицами,  оттого  что  шинели  и
сапоги  по  суткам  не  просыхали  на  них,  они  после  ночи  похода
располагались  в  лесу:  тащили  хворост,  разжигали  костры,  кури¬
ли  натощак  и  кашляли.  Мысленно  смерил  он  весь  огромный  прой¬
денный  ими  путь,  по  которому  со  временем  идти  обратно,  и  впер¬
вые  понял,  что  война  будет  долгая,  не  на  год,  не  на  два.
 В  это  утро  на  бойкой  дороге,  по  которой  пулей  проскакивали
немецкие  связные  на  мотоциклах,  они  натянули  на  уровне  груди
телефонный  провод.  И  вскоре  очередной  связной,  вырванный  из
седла,  тяжело  ударился  о  дорогу  и  забился  под  навалившимися
на  него  людьми,  выскочившими  из-за  деревьев.  Они  смотали  ка¬
бель,  подхватили  мотоцикл,  связного  и  унесли  их  в  лес.
 Здесь  Беличенко  развернул  добытую  у  мотоциклиста  карту.
Сидя  на  земле  в  накинутой  на  плечи  немецкой  шинели,  он  вни¬
228

мательно  разглядывал  ее.  И  солдаты,  столпившись,  тоже  смотре¬
ли  из-за  его  спины.  Странная  это  была  карта  для  их  глаз.  Рус¬
ские  названия  деревень,  написанные  по-немецки,  переименован¬
ные  русские  реки,  и  над  всем  этим  —  Руссланд.  Не  Россия,  не
Советский  Союз  —  Руссланд.
 Они  передавали  друг  другу  это  немецкое  слово  и  с  недоб¬
рым  любопытством  поглядывали  на  пленного.  Он  сидел  под  мо¬
лодым  кустом  орешника  и  ладонью  трогал  сочащуюся  кровью,
всю  в  пыли  щеку,  которую  разбил  при  падении.  В  нем  еще  не
остыло  возбуждение  недавней  борьбы;  сгоряча  он  мог  и  умереть
смело,  и  совершить  любой  смелый  поступок.  Но  по  мере  того  как
возбуждение  проходило,  все  неуверенней  и  тревожней  станови¬
лось  ему;  он  начинал  сознавать  себя  пленным.  При  нем  бензин
из  его  мотоцикла  разливали  по  зажигалкам.  Но  особенно  пугал
его  молодой  смуглый  русский  в  немецкой  шинели,  разглядывав¬
ший  карту.  Он,  видимо,  командовал  этими  людьми.  Мотоциклист
косился  на  немецкую  шинель,  снятую,  наверное,  с  убитого,  и  ему
делалось  жутко.
 Только  один  раз  глянул  на  него  Беличенко  темными  от  нена¬
висти  глазами.  Все  пережитое  за  это  время  —  разгром  батареи,
немецкие  танки,  гнавшие  по  лугу  к  реке  бойцов;  раненый  коман¬
дир  взвода  в  нательной  рубашке  и  то,  как  он  пытался  встать
с  земли;  старая  женщина  в  кювете;  деревни  синими  утрами,
мимо  которых  они  шли  голодные,  —  все  это  стояло  сейчас  пе¬
ред  его  глазами.  Сквозь  это  смотрел  он  на  немца,  и  ни  жалости,
ни  пощады  не  было  в  его  душе  —  одна  ненависть.
 Вот  в  этот  момент  Архипов  неожиданно  для  всех  сказал:
 —  Такие  ребята  и  за  революцию  могли  воевать,  а  вон  что
они  с  нашей  землей  делают.
 Он  сказал  это,  глядя  на  немца,  и  вздохнул.  Беличенко  разо¬
злили  его  слова.  А  после  он  не  раз  вспоминал  их.
 Они  потеряли  друг  друга  глубокой  осенью,  когда  вброд  пере¬
ходили  начавшую  уже  замерзать  речушку,  последнюю  на  пути
к  своим.  Архипов  с  бойцами  шел  впереди.  Беличенко  прикрывал.
Раненный  вторично,  мокрый  по  пояс,  он,  отстреливаясь,  пере¬
шел  реку  последним,  расталкивая  вокруг  себя  прикладом  автома¬
та  плывущий  лед.  Когда  выбрался  на  песок,  словно  солью  покры¬
тый  изморозью,  лег  лицом  вниз.  Не  было  сил,  не  было  патронов
в  автомате.  Вода  текла  с  него  и  замерзала.  На  той  стороне  по¬
дошел  к  берегу  немецкий  танк  и  стрелял  в  темноте  огненными
болванками.
 Было  это  осенью  горького  сорок  первого  года,  и  вот  уж  когда
только  пришлось  встретиться.  Много  же  времени  минуло  с  тех
пор,  если  Архипов  даже  не  узнал  Беличенко  в  первый  момент.
 229

Вскоре  Архипов  привел  остальных  пехотинцев.  Каждый  из
них  притащил  с  собой  по  две,  по  три  винтовки  и  по  тощему  ве¬
щевому  мешку.
 И  вот  они  снова  воевали  рядом.  Из  тех,  кто  шел  тогда  с  ними
дорогой  отступления,'  немногие,  наверное,  остались  в  живых.
Во  всяком  случае,  на  батарее  не  было  почти  никого,  кто  бы,  как
Беличенко  и  Архипов,  в  первые  месяцы  с  боями  отходил  от  са¬
мой  границы,  а  потом  шел  по  следам  немецкого  нашествия,  от¬
бившись  от  части,  без  патронов,  без  хлеба  —  только  вера  и  не¬
нависть  держали  их  в  те  дни.  Они  оглянулись  в  прошлое  и  по¬
чувствовали  себя  самыми  старыми  здесь.  Не  годами  —  па¬
мятью,  опытом.  Солдаты,  окружавшие  их,  позже  начали  войну,
иные  уже  здесь  только,  за  границей.
 У  немцев  выстрелило  орудие,  и  возник  звук  летящего  сна¬
ряда.  Солдаты  прислушались.  Беличенко  заметил:  никто  не  бро¬
сил  своего  дела.  Тот  солдат,  что  нес  на  плече  снарядный  ящик,
продолжал  идти  с  ним,  только  повернул  голову  на  звук.  И  дру¬
гой,  откапывавший  обрушенный  ровик,  на  какую-то  малую  долю
времени  задержал  на  весу  лопату  и  выкинул  землю  на  бруствер.
Им  еще  предстояло  воевать,  и  они  не  спешили  тревожиться  по¬
пусту.  Сразу  определив,  что  снаряд  пошел  дальше,  они  только
прислушивались,  не  начало  ли  это  артподготовки.
 Опыт,  ценою  жизни  добывавшийся  в  сорок  первом  году,  пе¬
редался  им;  они  заканчивали  то,  что  начато  было  другими.
 Ночью  Беличенко  опять  сменил  огневые  позиции:  старые  бы¬
ли  уже  пристреляны.  Но  и  на  новое  место  к  нему  все  шли  лю¬
ди,  те,  кому  трудно  становилось  держаться  в  одиночку.  Кость
снова  и  снова  мясом  обрастала.
 ГЛАВА  X
Ночь  на  южной  окраине
 Писарь  Леонтьев  и  Горошко  добрались  на  батарею  в  тот  са¬
мый  момент,  когда  там  кончился  немецкий  артналет.  Осела  пыль,
развеялся  дым,  но  еще  не  улеглось  то  возбужденное  состояние,
какое  наступает  после  длительного  напряжения  нервов.  Около
орудия,  размахивая  руками  и  дергая  шеей,  стоял  солдат  с  рас*
терянным  и  одновременно  счастливым  лицом,  говорил,  сбиваясь
на  крик:
 —  Только  мы  по  ложке  зачерпнули,  ко  рту  несем,  когда  сна¬
ряд!  И  откуда  он,  скажи,  взялся,  даже  не  слыхал  никто...
 —  Свой  снаряд  никогда  не  услышишь,  —  с  удовольствием,
230

словно  разговор  шел  о  вещах  приятных,  подтвердил  командир
орудия.  —  Чужой  издаля  слышно,  а  который  в  тебя,  тот  молч¬
ком  летит.
 —  Ну  да,  ну  да,  —  не  расслышав,  закивал  солдат.  —  По¬
обедать  думали.  Только  ложку  зачерпнул,  ко  рту  несу,  ка-ак
сверкнет!  Меня  об  стену  вдарило  —  огни  в  глазах  увидал.  Гу¬
сев:  «Ох-ох!  Ох-ох!»  Пока  я  к  нему  кинулся  —  готов  уже.
Л  Кравчук  и  не  копнулся.  А  я  посередке  сидел...
 И  он  снова  принимался  осматривать  и  ощупывать  на  себе
шинель,  сплошь  иссеченную  осколками,  поражаясь  не  тому,  что
убило  обоих  его  товарищей,  а  что  сам  он  каким-то  образом
остался  жив.
 Он  был  контужен.  Оттого  и  кричал  и  дергал  шеей.  Все  ви¬
дели  это,  и  только  сам  он  вгорячах  не  замечал  еще.
 В  другом  конце  окопа  Архипов,  стоя  на  коленях,  перевязы¬
вал  раненого,  совсем  молодого  паренька.  Тот  глядел  на  него
круглыми  испуганными  глазами  и  стонал  не  столько  от  боли,
как  от  ожидания,  что  вот  она  сейчас  начнется,  самая  боль.  Ар¬
хипов  понимал  это  и  говорил  с  ним,  как  с  маленьким:
 —  Таких  солдат,  чтоб  вовсе  не  ранило,  на  свете  не  бывает.
В  пехотинца  эти  осколки  да  пули  столько  раз  стукаются,  что
под  конец  уж  отскакивать  начинают.
 Он  кончил  бинтовать,  сделал  узел  и  сказал,  довольный  сво¬
ей  работой:
 —  Ну  вот.  Носи,  солдат.  Перебитая  кость  крепче  срастается.
 Недалеко  от  них  красавец  сержант  Орлов,  пришедший  с  той
батареи,  которую  днем  уничтожили  танки,  лениво  опершись
спиной  о  бруствер  окопа,  настраивал  гитару.  Неожиданно  все
услышали  приближающийся  вой  мины.  В  орудийном  окопе  про¬
изошло  быстрое  движение  и  стихло.  Прежде  чем  мина  разорва¬
лась,  в  последний,  привычно  угаданный  момент  —  не  раньше  и
не  позже  —  Архипов  пригнулся,  заслонив  собой  раненого.  Один
Орлов  остался  стоять,  как  стоял:  в  ленивой  позе,  спиной  к  раз¬
рыву.  Только  пальцы  его  тревожно  задержались  на  струнах.
 Архипов  с  сомнением  посмотрел  на  него.
 —  Чего  глядишь,  друг?  —  крикнул  Орлов,  щурясь.
 —  Смелый  ты  парень,  вот  чего  я  гляжу.  А  мина,  она  же
дура,  слепая.  Она  ничего  этого  не  видит,  чинов-орденов  не  раз¬
бирает.
 Орлов  усмехнулся,  поднял  с  земли  еще  теплый  осколок,  взве¬
сил  на  руке.  Заговорил  насмешливо:
 —  Он  за  войну  столько  металла  на  меня  извел  —  трем  ака¬
демикам  не  подсчитать.  Если  весь  этот  металлолом  собрать  да
в  дело  пустить,  на  танковую  дивизию  хватит.  Так  что  считай  —
231

из-за  меня  у  немцев  одной  танковой.  дивизией  меньше.  Понял
теперь?
 Увидев  вокруг  столько  людей,  пушки,  Леонтьев,  как  всякий
человек,  не  понимающий  обстановки,  почувствовал  себя  в  без¬
опасности.  Особенно  после  страха,  которого  он  натерпелся,  пока
шли  по  городу.
 Прежде  всего  он  отыскал  комбата.  Беличенко  стоял  на  краю
ровика,  нагнув  голову  в  сдвинутой  на  затылок  белой  кубанке,
кричал  в  телефонную  трубку:
 —  Гуркин!  Гуркин!  Где  ты  пропал  совсем?
 Левую  вытянутую  руку  его,  жилистую  и  в  темноте  очень  бе¬
лую,  перевязывала  Тоня,  едва  достававшая  ему  до  плеча.  А  из
ровика  снизу  смотрел  на  командира  батареи  телефонист,  сидев¬
ший  на  корточках,  по  лицу  его  старался  определить:  бежать  по
связи  или  еще  обождать  можно?
 —  Гуркин?  —  быстро  спросил  Беличенко  и  нетерпеливо
оглянулся  на  Тоню,  словно  она  была  причиной  того,  что  ему
не  отвечали.
 Но  Тоня,  зубами  затягивая  бинт,  легла  на  его  руку  щекой,
и  он  позвал  в  телефонную  трубку  с  внезапной  нежностью:
 —  Гуркин...  Гуркин?  Что  ж  ты  молчал?
 Телефонист  облегченно  вздохнул.  Прижимая  трубку  плечом
к  уху,  Беличенко  здоровой  рукой  поспешно  откатывал  на  ране¬
ной  рукав  и  поглядывал  вперед  орудия.  Застегнул  пуговицы.
Со  спины  его  сползла  шинель.  Он  подхватил  ее.
 —  Так!
 За  полем  уже  возникла  автоматная  стрельба.
 —  Так,  так...  Так  что  ж  ты...
 Беличенко  пробовал  продеть  руку  в  рукав  шинели  —  рукав
перекрутился,  —  он  требовательно  глянул  на  Тоню,  не  успевшую
помочь.
 —  Пропускай  танки  на  меня!  —  заорал  он  в  трубку.  —  Пехо¬
ту,  автоматчиков  прижми  к  земле!
 Услышав  страшное  слово  «танки»,  да  еще  чтоб  их  пропуска¬
ли,  Леонтьев  выскочил  вперед,  желая  предупредить  скорей,
успеть.
 —  Товарищ  капитан!  Товарищ  капитан  Беличенко!
 Беличенко  живо  обернулся  на  этот  испуганный  голос.  Дер¬
жа  трубку  в  руке,  как  молоток,  двинулся  к  Леонтьеву.
 —  А  ну,  марш!  Марш  к  орудию!
 От  неожиданности  Леонтьев  растерялся.  После  уж  он  почув¬
ствовал  себя  оскорбленным.  Он  хотел  предупредить,  сделать  луч¬
ше  —  зачем  на  него  кричать!  У  него  всегда  были  с  Беличонко
хорошие  отношения.  Когда  Беличенко  представляли  к  ордену,
232

Леонтьев,  как  только  узнал,  сообщил  ему  по  секрету.  Он  не
имел  права  делать  этого,  но  он  все  же  сообщил.
 И  он  обиженно  косился  на  него  от  орудия.  Но  хотя  он  и  ко¬
сился,  в  душе  он  был  даже  доволен,  почувствовав  над  собой
твердую  руку.  И  он  охотно  переложил  с  себя  на  Беличенко
ответственность  за  все,  в  том  числе  и  за  свою  собственную
жизнь.
 —  Что?  —  спросил  Беличенко,  подозвав  Ваню  Горошко  и
все  еще  хмурясь.
 Тот  передал  приказание  командира  полка.  Беличенко  глянул
на  поле  впереди  орудий.  Там  уже  сильно  слышна  была  автомат¬
ная  стрельба.  Сняться  сейчас  с  позиций  —  танки  могут  догнать
на  походе.  А  главное  —  не  мог  он  бросить  пехоту,  которая  уже
вступила  в  бой.
 Он  взял  Горошко  за  локоть:
 —  Пришел,  блудный  сын?
 И  улыбнулся  усталой  улыбкой.  С  минуту  он  смотрел  в  ли¬
цо  ему.
 —  А  ведь  я  тебя  опять  пошлю.
 Ваня  потемнел.
 —  Что  ж,  товарищ  капитан,  и  тот  раз  меня,  и  опять  в  тыл
меня  же...
 -  Да  не  в  тыл,  чудак  ты.  И  где  он,  тыл,  вообще?  —  Бели¬
ченко  взял  из  Ваниной  руки  окурок,  который  тот  деликатно
держал  за  спиной,  затянулся  несколько  раз  подряд.
 Рядом  с  Горошко  он  казался  большим,  широким.
 —  Тут  без  тебя  на  нас  вот  оттуда  танки  пошли.  —  Он  кив¬
нул  подбородком  в  сторону  садов.  —  Если  б  мы  там  не  замини¬
ровали  —  хана  нам.  Да  еще  Орлов  подбил  один  танк  гранатой.
 И  Беличенко  одобрительно  глянул  на  красивого  сержанта
с  гитарой;  тот,  как  бы  не  слыша,  с  величайшим  вниманием  про¬
должал  на  слух  подтягивать  струну.
 —  Вот  тебе  и  тыл.
 Говоря  это,  Беличенко  все  время  шевелил  затекшими  пальца¬
ми  раненой,  болевшей  руки.  Вдруг  поморщился:  неловкое  движе¬
ние  отдалось  сильной  болью.  Он  бросил  догоревший  окурок.
 —  Видишь  скирды  на  поле?
 Впереди,  на  зимнем,  озаряемом  вспышками  небе,  как  два  до¬
ма,  темнели  скирды.
 —  Поджечь  их  надо,  когда  танки  пойдут.  А  ты  гово¬
ришь  —  тыл.
 Он  держал  Ваню  за  локоть.  Так  уж  получается  на  войне,  что
в  самые  опасные  места  посылаешь  самых  дорогих  тебе,  самых
верных  людей.
 233

—  Возьмешь  пару  бутылок  с  зажигательной  смесью.  Новый
у  нас  старшина  приблудился,  у  него  возьмешь.
 А  совсем  другие  слова  надо  было  бы  говорить  сейчас.  Только
эти  слова  почему-то  всегда  говорить  неловко.  Он  все  держал  Ваню
за  локоть,  и  тот  чувствовал  себя  стесненно.
 Помахивая  в  руке  гитарой,  подошел  Орлов,  герой  дня.  Услы¬
шав,  о  чем  разговор,  покровительственно  оглядел  Ваню,  под¬
мигнул:
 —  Когда  ни  помирать,  все  равно  день  терять,  так  говорю?
 Беличенко  покоробили  эти  хвастливые  слова:  он  не  любил
развязных  людей.  Сердито  промолчав,  он  ждал,  пока  Орлов
уйдет.  Орлов  постоял  и  все  такой  же  развязной  походкой  ото¬
шел,  но  настроение  у  Беличенко  было  испорчено,  и  он  не  так,
как  хотелось,  а  значительно  суше  простился  с  Ваней.
 —  Ну  иди,  —  сказал  он.  —  Помни:  ждать  буду.  Иди.
 Горошко  понимал,  что  это  означает:  поджечь  скирды  и  осве¬
тить  все  вокруг,  когда  пойдут  танки.  Когда  танки  идут,  все  жи¬
вое  стремится  стать  незаметным.  О  плохом  Ваня  не  думал,  но
вообще-то  всякое  бывает  на  фронте.  И  поэтому,  найдя  старши¬
ну,  он  первым  делом  сказал  доверительно:
 —  Старшина,  я  тут  гимнастерку  комбата  отдал  одной  вен¬
герке  стирать.  Еще  когда  мы  только  стояли  тут.  Шерстяная  гим¬
настерка,  новая  совсем.  В  случае  чего,  забеги  возьми,  я  дом
укажу.
 Новый  старшина,  принявший  остатки  хозяйства,  был  рыже¬
усый,  бравый,  гвардейского  вида.  Ничем  он  не  напоминал  Поно¬
марева.  И  только  одно  у  них  было  общее:  так  же,  как  Понома¬
рев,  он  больше  всего  на  свете  не  терпел  потерь  и  убытков.  Вот
эту  черту  сразу  заметили  бойцы,  и  как-то  даже  приятна  была
она  им  сейчас.  Та  самая  черта,  за  которую  при  жизни  больше
всего  в  душе  и  вслух  ругали  Пономарева.
 Услышав,  что  недостает  еще  гимнастерки,  старшина,  весь
день  видевший  одни  убытки  и  разрушения,  набросился  на  Го¬
рошко,  не  разобрав  дела:
 —  То  есть  как  так  отдал?  Как  так  возьми,  говорю?
 Горошко  поглядел  —  не  в  себе  человек.  И  пошел  искать
кого-либо  из  разведчиков.  Встретился  Семынин,  самый  здоровый
и  самый  ленивый  из  всех.  Три  дня  назад  Горошко  поссорился
с  ним:  Семыпин  закоптил  его  котелок  и  не  почистил.  В  другое
время  он  бы  не  обратился  к  нему:  характер  у  Вани  был  желез¬
ный.  Но  сейчас  выбирать  не  приходилось.  И,  давая  понять,  что
прошлое  забыто,  он  рассказал  ему  свое  дело  и  попросил:
 —  Будь  другом,  забеги,  если  отходить  станете.  А  то  гимна¬
стерка,  понимаешь,  новая,  комбат  как  раз  любит  ее.
 234

—  А  сам-то  ты  что?  —  удивился  Семынин.  —  Сам  чего  не
можешь?
 Горошко  потупился.
 —  Да,  видишь,  так  дело  выходит...  Словом,  не  по  пути  мне.
 —  В  штаб,  что  ли,  опять  отправляют?
 —  Ага.
 —  Так  ты  так  бы  и  сказал.  Ладно  уж,  возьму,  —  согласился
Семынин,  потому  что  в  общем-то  он  был  человек  великодушный.
 И  Горошко  ушел.  Он  вылез  за  бруствер  окопа,  глубже  натя¬
нул  ушанку  и  бегом,  пригибаясь,  двинулся  по  полю  навстречу
стрельбе.  Над  полем,  как  искры  на  ветру,  летали  трассирующие
пули.  Но  не  столько  берегся  он  пуль,  как  опасался,  не  упасть
бы.  С  ним  были  стеклянные  бутылки  с  зажигательной  смесью,
а  он  не  доверял  им.
 При  свете  взлетавших  ракет  с  батареи  еще  некоторое  время
была  видна  его  перебегавшая,  все  удаляющаяся  фигу¬
ра.  Расчеты  обоих  орудий,  стоявших  метрах  в  полутораста  друг
от  друга,  смотрели  вслед  Горошко  и,  когда  смыкалась  темнота,
ждали,  чтобы  вновь  взлетела  ракета.  Но  вот  ракета  взлетела,  а
поле  было  пусто,  только  впереди  орудий  качались  под  ветром
кусты  и  тени  их  на  снегу.  Горошко  пропал.  Успел  добежать  или
немецкая  пуля  нашла  его?  Стога  все  не  загорались,  и  только  уси¬
лившаяся  стрельба  приблизилась  как  будто.  Менявшийся  ветер
носил  над  полем  рокот  моторов  танков,  они  слышны  были  то
с  фланга,  то  рядом  совсем,  то  исчезали.
 Стоя  возле  орудия,  Беличенко  прислушивался  к  голосам  сол¬
дат.  Они  сидели  на  земле  в  окопе,  пушка  заслоняла  их,  и  он
только  слышал  разговоры.
 —  Это  нас  приказ  ссадил  с  машин,  а  то  были  бы  мы  сейчас
за  Дунаем  на  формировке,  в  баньке  парились  бы.  А  вы  б  тут
воевали,  —  оживленно  говорил  разбитной  солдатик,  пришедший
вместе  с  Архиповым.  Как  бы  платя  за  гостеприимство,  он  ко
всем  поворачивался,  довольный,  и  голос  его  то  затихал,  то  уси¬
ливался.  —  Это  на  полчаса  приказу  опоздать,  или  бы  немец  по-»
годил  с  наступлением  —  и  все,  читали  бы  мы  про  вас  сводки.
Мы  уже  по  машинам  сидели.
 Заряжающий  Никонов  —  комбат  определил  его  по  густому,
табачному  голосу  —  спросил:
 —  Чего  же  вы  сюда  шли  в  таком  разе?  Семеро  вас  осталось,
ни  начальства  над  вами,  ни  приказа  —  топали  б  за  Дунай.  Кто
вас  неволил?
 —  Кто?  —  бойко,  хитро  и  весело  засмеялся  пехотинец.  —
Будто  сам  не  знаешь  кто?  Я,  если  знать  хочешь,  имею  право
вовсе  не  воевать,  не  участвовать.
 235

—  То  есть  как  же  это  ты  имеешь  право?
 —  А  так.  Могу  на  законном  основании  сидеть  в  тылу.  —  Он
подождал,  пока  всем  любопытно  станет.  —  У  меня  грудь  ку¬
риная.
 Солдата  с  «куриной»  грудью  и  Беличенко  встречал  впервые.
Ему  стало  интересно.  Но  он  продолжал  стоять  на  своем  месте
и  слушать.  А  там  сразу  несколько  голосов  спросили  озадаченно:
 —  Чего  это?
 —  Грудь,  говорю,  куриная.  Можете  пощупать,  если  сомне¬
ваетесь.
 Стало  тихо.  Видимо,  в  самом  деле  щупали.
 —  Меня  четыре  медкомиссии  отставили,  —  весело  хвастался
пехотинец,  пока  остальные  удостоверялись  на  ощупь.
 Потом  незнакомый  голос,  принадлежавший  человеку  пожи¬
лому,  сказал:
 —  Грудь  куриная,  а  не  летаешь.  Так,  может,  ты  несешься?
 И  все  засмеялись.
 «Все  же  веселый  мы  народ,  —  подумал  Беличенко.  —  Из  тех,
что  сейчас  смеются,  после  боя,  может,  и  половины  не  останется.
И  знают  они  это,  и  все  же  шутка  у  нас  не  переводится.  А  если
в  душу  к  любому  заглянуть,  что  он  несет  в  ней?..»
 Словно  подтверждая  его  мысли,  тот  же  пожилой  голос  за¬
говорил  :
 —  А  вот  мне,  ребята,  через  свой  дом  припало  идти.  Как  по¬
смотрел  —  до  сих  пор  вижу.  Хутор  наш  на  горе  стоит,  место
сухое,  веселое.  Внизу  речка.  Весной,  как  садам  цвести,  не  хва¬
лясь  скажу,  лучше  нашего  места  не  видел...  Вот  так  он  одной
улицей  прошел  —  нет  улицы.  А  по  другой  уж  не  успел  факель¬
щиков  пустить,  тут  наши  его  нажали.  Так  на  той  улице  все  де¬
ревья  целые,  все  листочки  на  них  зеленые.  Поглядел  я,  как  мои
четверо  у  соседей  жмутся,  да  и  пошел  дальше  войну  догонять.
Что  сделаешь?  А  я  плотник,  я  хороший  могу  дом  поставить...
Как  они  там  без  меня  справляются?
 —  Что  дом!  —  перебил  пехотинец  с  «куриной»  грудью.  —
Это  все  отец  перед  войной  копил,  все  старался,  хотел  новый  дом
поставить.  Пока  строили,  так  он  вокруг  все  похаживает  да  под¬
кладывает,  с  плотниками  говорит  уважительно,  чтоб  не  обиде¬
лись.  Отец  —  хозяин  был.  Поставили,  первый  раз  печь  затопи¬
ли,  сели  завтракать.  Отец,  как  полагается,  поллитровку  на  стол.
«Ну,  —  говорит,  —  дом  поставили,  теперь  будем  жить».  И  только
он  это  сказал,  девчонка  наша  вбегает  с  улицы:  «Батя,  война!»
Было  это  двадцать  второго  июня,  а  еще  июль  не  кончился,  мать
уже  на  него  похоронную  получила.  Мне  лично  домов  не  жалко,
мне  только  людей  жаль.
 236

Ветер  явственно  донес  рокот  танковых  моторов,  и  солдаты
некоторое  время  прислушивались.  Из  темноты  по  двое,  по  одному
стали  выбегать  пехотинцы.  Некоторые  на  бегу  оглядывались,
стреляли  куда-то  назад  и  вверх  и  бежали  дальше,  минуя  ба¬
тарею.
 —  Что  делают,  что  делают,  сволочи!  —  наблюдая  за  пехо¬
тинцами,  с  гневом  и  презрением  повторял  Никонов.
 Солдаты  уже  не  разговаривали,  а  стоя  смотрели  на  отсту¬
павшую  пехоту.  Слева,  из-за  садов,  осветив  их  короткими  вспыш¬
ками,  ударила  минометная  батарея,  и  четыре  огненных  разрыва
встали  впереди.  Минометчики  повторили  залп,  еще  и  еще.  Оттого
что  бойцы  у  пушек  ничего  не  делали,  а  только  ждали,  тревож¬
ное  чувство,  возникшее  при  виде  отступавшей  пехоты,  усили¬
лось.
 Телефонист,  до  сих  пор  сидевший  спокойно,  стал  вызывать
командира  батальона.
 —  «Каспия»!  «Каспия»!  —  повторял  он  все  более  встревожен¬
ным  голосом.  Ему  страшно  было  идти  под  разрывы,  откуда  бе¬
жали  пехотинцы,  и  все  свое  желание  жить  он  вкладывал  в  это
«Каспия».
 Но  Беличенко  требовательно  глянул  на  него,  и  связист  строго
сказал  напарнику:
 —  Посиди-ка,  я  сбегаю.
 И,  взяв  катушку  в  одну  руку,  побежал  по  проводу,  тяжело
топая  сапогами,  носки  которых  он  ставил  вовнутрь.
 Тоня  видела,  как  Беличенко  поглядывает  на  часы,  уже  не¬
сколько  раз  он  оборачивался,  будто  ища  кого-то,  и,  сейчас  же
забыв,  начинал  опять  смотреть  на  поле  впереди  орудий.  Брови
сдвинуты,  глубокая  поперечная  морщина  разделила  их,  рот
отвердел,  и  все  лицо  жесткое,  неприязненное.  Господи,  если  бы
он  понимал,  какой  он  родной  сейчас.
 —  Ты  что?  —  спросил  Беличенко,  заметив  ее  рядом  и  глянув
на  нее  рассеянными  глазами.
 Вдруг  далеко  впереди  вспыхнуло,  огонь  взлетел  по  соломе
вверх  и  исчез.  На  горящем  снегу  стояла  скирда,  и  белый  дым
густо  валил  от  нее.  Опять  вспыхнуло,  и  опять  дым  задушил
огонь.  Но  вот  пламя  дохнуло  из  середины,  охватило  скирду,  и
лица  бойцов  на  батарее  смутно  осветились.  Это  Горошко  подал
о  себе  весть.
 Отовсюду  к  горящей  скирде  потянулись  трассы  пуль.  И  не¬
сколько  групп  пехотинцев,  попавших  в  свет,  пригибаясь,  шарах¬
нулись  в  стороны,  стреляли  назад.  Из  темноты,  сбоку,  будто
огненный  глаз  засверкал.  Веер  светящихся  огненных  пуль  рас¬
237

сеялся  над  головами  бегущих,  и  все  услышали  грубый  стук  тан¬
кового  пулемета.
 —  Танки!  —  оборачиваясь,  закричал  наводчик,  мгновенно
побледнев,  одни  темные  глаза  остались  на  лице.
 С  внезапно  вскипевшей  злобой  Беличенко  оттолкнул  его.
 —  На  танки  не  глядят,  их  бьют!
 Вспыхнула  другая  скирда,  и  стал  виден  танк,  озаренный
сбоку.  Он  шел  стороной,  длинная  пушка  его,  красная  от  пламе¬
ни,  покачивалась.  И  еще  несколько  танков  показалось  на  свет,
гусеницы  их  кроваво  блестели.  Впереди  падали  и  догорали  на
снегу  ракеты.
 Беличенко  выбрал  первый.  Неотрывно  следя  в  панораму,  на¬
водил  орудие.  Воротник  гимнастерки  давил  горло.  Расстегнул
его,  всей  потной  шеей  ощутив  холод  и  ветер.  Стало  легче  ды¬
шать.  От  напряжения  глаз  заливало  слезой.  Беличенко  отер  его,
поглядел  на  темное,  давая  глазам  успокоиться,  и,  когда  вновь
глянул  в  панораму,  танк  наползал  на  перекрестие.  Он  взял  не¬
большое  упреждение  и  выстрелил.
 Рявкнуло,  оглушило  орудие.  Открыли  замок,  и  теплый  пар,
пахнущий  порохом,  пронесло  мимо  лица.
 —  Снаряд!  —  крикнул  Беличенко.
 Окутавшись  бензиновым  дымом,  взрычав  так,  что  здесь  было
слышно,  танк  развернулся  на  орудие,  стреляя  из  пушки.
 Беличенко  стоял  уже  без  шинели,  без  пояса,  в  одной  расстег¬
нутой  гимнастерке  и  кубанке  на  потной  голове.
 Крепко  расставив  ноги,  прижавшись  бровью  к  глазку  пано¬
рамы,  целился.
 Вдруг  все  закричали,  раздался  взрыв,  и  снег  перед  танком
осветился.  Но  Беличенко  не  успел  ничего  понять:  в  этот  момент
он  выстрелил.  Весь  подавшись  вперед,  душевным  усилием  по¬
могая  снаряду  лететь,  он  увидел,  как  сверкнуло  и  взвихренный
снег  накрыл  танк.  Когда  облако  осело,  танк  стоял  совершенно
целый,  только  башня  покривилась.
 Беличенко  разогнулся.  На  поле  горели  еще  два  танка,  и
множество  копен,  прежде  не  видных,  выступили  теперь  на  свет.
Еще  вставали  запоздалые  разрывы,  но  ни  танков,  ни  пехоты  не¬
мецкой  не  было.  И  пелена  страшного  напряжения  упала  с  глаз.
Беличенко  вытер  лоб  кубанкой,  снова  надел  ее:
 —  Дайте  закурить.
 Он  наклонился  над  солдатскими  ладонями,  пахнущими  от
снарядов  железом  и  порохом,  —  в  них  бился  зажатый  огонек  —
и  радостной  была  первая  затяжка.  А  вокруг,  светя  папиросками,
солдаты  громкими  голосами  рассказывали  подробности  боя.  Бе¬
личенко  слушал  с  недоверчивой  улыбкой:  он  ничего  этого  не  ви¬
238

дел.  Он  этот  раз  был  за  наводчика  и  из  всего  боя  видел  танк
в  стекле  панорамы.
 Опершись  спиной  о  щит  орудия,  который  во  многих  местах
был  пробит  крупными  осколками,  он  стоял  горячий,  в  распоя¬
санной  гимнастерке.  А  Тоня,  пользуясь  моментом,  накидывает
ему  на  плечи  шинель.
 —  Ты  потный,  остынешь.  —  Смотрит  повязку.  —  У  тебя  кровь
на  бинтах,  —  говорит  она.
 В  самом  деле,  кровь.  И  он  начинает  чувствовать,  как  болит
рука.
 Он  берет  у  телефониста  трубку  и  вызывает  Назарова.  До  вто¬
рого  орудия  метров  сто  пятьдесят,  так  что  голос  слышно  и
в  трубку,  и  простым  ухом.
 —  Назаров?  Живой?  Хорошо  стрелял...  За  танк  спасибо.
Не  ты  подбил?..  А  кто?..
 И  Тоня  и  батарейцы  смотрят  на  Беличенко  и  ждут.  Им  то¬
же  интересно  знать,  кто  подбил  второй  танк.  Но  комбат  су¬
зившимися  глазами  глядит  поверх  голов  и  вдруг  кричит
яростно:
 —  Танки  слева!  По  танкам  слева  прямой  наводкой...
 Пехотинец  бежал,  согнувшись,  метя  по  снегу  полами  шинели,
сильно  припадая  на  левую  ногу.  Лицо  смято  страхом,  глаза
одичалые.
 —  Стой!  —  крикнул  Горошко.
 Пехотинец  обернулся,  выстрелил  назад  куда-то  и  побежал
дальше.  Горошко  дал  над  его  головой  очередь.
 —  Стой!
 Пехотинец  как  бежал  —  присел,  увидев  Горошко,  охотно
спрыгнул  к  нему  в  окоп.  Сел  на  землю,  озираясь.
 —  Куда  бежал?
 —  Все  бегут...
 При  свете  горящей  скирды  Горошко  разглядел  его.  Солдат
был  смирного  вида.  Глубоко  насунутая  ушанка  примяла  уши,
они  покорно  торчали  вниз;  лицо  небритое,  глаза  томящиеся,
светлые.
 —  Как  то  есть  все  бегут?  —  продолжал  сурово  допрашивать
Горошко,  поскольку  дальше  собирался  попросить  закурить.  —
Я  ж  вот  не  бегу.
 —  А  ты  что  же  делаешь  здесь?  —  робко  спросил  пехотинец.
 —  Наблюдаю.  —  И  Горошко  широко  показал  рукой.
 На  пехотинца  это  произвело  сильное  впечатление.  Раз  среди
такого  страха  и  грома  человек  сидит,  приставленный  к  делу,
 239

значит,  знает.  И  даже  само  место,  где  он  сидел,  показалось  на¬
дежным.  Он  охотно  подчинился.
 —  Закурить  есть?  —  спросил  Горошко.
 —  А  увидит.
 —  Кто?
 —  Да  он.
 —  Разуй  глаза.  Где  он?  Нет,  ты  выгляни,  выгляни.
 Но  пехотинец  не  выглянул.  Он  и  так  насмотрелся  достаточ¬
но,  век  бы  всего  этого  не  видеть.
 —  Милый  человек!  —  сказал  он  с  чувством,  радуясь  внезап¬
но  обретенной  безопасности.  —  Мы  же  все  пуганые,  стреляные.
Одно  слово:  пехота...  Комбат  кричит:  «Пропускай  танки  над
собой!»  Ванюшка  Артюхов,  сосед  мой,  высунулся  из  окопа
с  гранатой  —  тут  его  танк  и  срубил  пулеметом.  Я  уж  сжался,
сижу.  Как  его  не  пропустишь?  Господи,  ведь  этак  один  раз  испы¬
таешь,  другой  раз  не  захочется.  Как  он  надо  мной  пронесся,  как
опахнул  жаром.
 И  в  робких  глазах  его  опять  плеснулся  пережитый  ужас.
 —  Вот  ведь  как  ты  немца  боишься,  —  сказал  Горошко.  —
А  он,  между  прочим,  сам  тебя  боится.
 Пехотинец  принял  это,  как  вроде  бы  посмеялись  над  ним.  Он
ничего  не  ответил.
 —  Ладно  уж,  кури,  —  разрешил  Горошко,  возвращая  ки¬
сет.  —  Я  тебя,  можно  сказать,  ради  табака  и  остановил.  Вижу,
солдат  шибко  бежит  и  не  в  себе  как  будто,  ну,  думаю,  этот  не
успел  табачок  свой  искурить.
 Горошко  щелкнул  зажигалкой,  поднес  огонек  пехотинцу  и
следом  за  ним  прикурил  сам.  Они  сидели  в  одном  окопе,  два
солдата.  Тревожное,  озаренное  небо  было  над  ними,  и  воздух
вздрагивал  от  мощных  толчков.  Горошко  несколько  раз  затянул¬
ся  и  выглянул;  пехотинец  остался  сидеть,  как  сидел,  во  всем
охотно  положившись  на  него,  поскольку  на  себя  самого  не  по¬
лагался.
 Отсюда  бой  был  виден  иначе,  чем  с  батареи.  Метрах  в  пяти¬
десяти  от  окопа  жарко  горела  скирда  соломы.  За  ней  по  са¬
мому  краю  поля  мчались  три  низких  танка,  точно  три  дымовые
завесы,  оставляя  за  собой  взвихренный  снег,  освещавшийся
пламенем.  А  навстречу  им  длинными  молниями  вспыхивали  зал¬
пы  орудий.
 Собственно,  Горошко  мог  бы  уже  возвращаться:  стога  он  под¬
жег.  Но,  обученный  действовать  в  одиночку,  надеяться  главным
образом  на  себя  и  на  свой  автомат,  он  не  очень  смущался,  что
вокруг  не  было  уже  наших.  Поглядывая  с  интересом  на  появив-
240

шиеся  в  пламени  пожара  каски  немецкой  цепи,  он  рассчитывал,
что  уйти  успеет.
 Подпустив  немцев  поближе,  он  дал  по  ним  очередь.
 —  Что  ж  ты?  Как  же  ты  проглядел,  а?  Отражать  теперь
надо,  —  вскочив,  в  растерянности  говорил  пехотинец,  суетясь  и
забывая  про  свой  автомат.
 —  Стреляй!  —  крикнул  Горошко.  Лицо  его  дрожало  вместе
с  прижатым  к  щеке  прикладом,  один  глаз  при  свете  пламени
блестел  зло  и  весело.  —  Стреляй,  говорю!
 Вот  тут,  за  их  спинами,  словно  несколько  паровозов  сразу
стали  выпускать  пары,  «катюша»  дала  залп  через  город.  Воздух
над  головами  наполнился  шумом:  это,  набирая  высоту,  неслись
огненные  кометы.  Пехотинец  упал,  но  Горошко,  сразу  сообра¬
зив,  дернул  его:
 —  Бежим!
 Под  прикрытием  залпа  они  выскочили  из  окопа,  перебежали
освещенное  место  и  уже  в  кукурузе  упали.  Когда  оглянулись
назад,  в  стороне  немцев  возник  город  из  огня  и  клубящегося
над  ним  раскаленного  дыма.  Потом  земля,  на  которой  они  ле¬
жали,  задрожала,  как  живая,  и  грохотанием  наполнился
воздух.
 Горошко  глядел  на  все  это  азартными  глазами  и  откусывал
зажатый  в  кулаке  снег.
 —  Господи,  идем,  что  тут  смотреть,  —  тянул  его  пехоти¬
нец.  —  Небо  вон  и  то  все  в  огне.  Идем,  пока  живые.
 Огненный  город  погас  так  же  мгновенно,  как  и  возник.  Толь¬
ко  белый  дым,  все  разрастаясь,  подымался  в  небо  от  того  места.
 —  Ты  сколько  воюешь?  —  спросил  Горошко  и  опять  откусил
снег  крепкими  зубами.  Ему  было  жарко,  снег  таял  от  его  го¬
рячей  руки.
 —  Месяц  воюю.  Месяц  целый  без  отдыха,  —  пожаловался
пехотинец,  беспокойно  оглядываясь.
 Над  ними  шелестели  мертвые  листья  кукурузы,  все  вытяну¬
тые  ветром  в  одну  сторону.  Слабо  освещенные  отблеском  пожа¬
ра,  они  казались  теплыми.  Горошко  глянул  на  пехотинца  и  при
этом  смутном  свете  увидел  его  ломящиеся  глаза.  И  хотя  пехо¬
тинцу  было  порядком  за  сорок,  девятнадцатилетний  Ваня  почув¬
ствовал  вдруг  ответственность  за  этого  человека,  словно  был  стар¬
ше  его.
 —  Пойдем,  —  сказал  он,  встав  с  земли,  и  поправил  на  плече
автомат.
 И  они  пошли  под  уклон,  скользя  сапогами,  хватаясь  за  стеб¬
ли  кукурузы,  чтоб  не  упасть.  Низкое  зимнее  небо  было  багрово
освещено  с  земли,  на  которой  шел  бой.  По  временам  за  бугром
 16  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 241

вспыхивало  ярче,  кукуруза  наполнялась  множеством  тревожно
шевелящихся  теней,  и  грохот  раздавался  позади.
 —  Пойдем,  пойдем  уж,  —  торопил  пехотинец,  полагая,  что
они  удаляются  от  боя,  а  на  самом  деле  вслед  за  Горошко  шел
на  батарею,  в  самый  что  ни  на  есть  бой.  Но  если  бы  даже  узнал
он,  куда  идет,  вряд  ли  бы  он  решился  отстать  от  Горошко:  одно¬
му  ему  сейчас  было  еще  страшней.
 Они  подходили  уже  к  садам,  и  там  вовсе  близко  было  до  ба¬
тареи,  когда  чуткое  ухо  разведчика  среди  звуков  боя  отличило
с  наветренной  стороны  негромкие  голоса  и  приглушенное  роко¬
тание  мотора,  работавшего  на  малых  оборотах.
 —  Пойдем,  чего  тебе  тут  интересного?  —  видя,  что  Горошко
опять  останавливается,  испугался  пехотинец.
 Но  тот  скинул  с  плеча  автомат  и  на  мягких  ногах  неслышно
перебежал  к  кустам,  присел  и  увидел,  как  с  бугра,  хорошо  за¬
метный  на  озаренном  небе,  спускается  темный  танк.  Вокруг  него
суетились  черные  фигуры  людей.  «Немцы!»  Пока  батарея  вела
бой,  они  неслышно  выходили  ей  в  тыл.
 На  гребне  показалась  еще  пушка,  задранная  в  небо,  и  блес¬
нули  гусеницы  второго  танка,  переваливавшего  бугор.  Горошко
схватил  пехотинца  за  отвороты  шинели,  притянул  к  себе,  загово¬
рил,  дыша  в  лицо  ему:
 —  Слушай  меня.  Вспышки  видишь?  Это  наша  батарея  стре¬
ляет.  Они  там  ведут  бой,  а  тут  им  танки  с  тыла  заходят.  По¬
нял?  Тише,  говорю!  Понял,  что  получается?  Беги  на  батарею,
скажи,  а  я  пока  задержу  их.  Беги  все  садами.  Потом  овражек
будет,  он  тебя  и  выведет  на  батарею.
 Он  говорил  это  и  изредка  встряхивал  пехотинца,  чтоб  тот
лучше  понимал.  Как  только  отпустил  его,  тот  зашептал  жарким,
захлебывающимся  шепотом:
 —  Бежим  вместе.  Вместе  мы  скоро!  Их  вон  сколько,  что  ты
против  них  можешь?  Бежим,  милый  человек.
 —  Ты  пойдешь  или  нет?  —  спросил  Горошко  и  вскинул  ав¬
томат.  —  Пойдешь,  говорю?
 Пехотинец  хотел  еще  сказать  что-то,  но  вместо  этого  смор¬
щился  горько,  повернулся  и  побежал,  пригибаясь.  А  Горошко
уже  знал,  что  будет  делать.  С  ним  не  было  ни  гранат,  ни  буты¬
лок  с  горючим  —  один  автомат  был  с  ним.  Он  будет  стрелять
и  перебегать  с  места  на  место,  завяжет  бой.  Танки  не  захотят
себя  обнаружить.
 А  в  случае  чего  он  подожжет  стожок  сена  у  самых  садов.
 Горошко  лег  в  кустах,  разбросав  ноги.  Под  локоть  ему  по¬
пался  камушек.  Он  отбросил  его,  чтобы  руке  был  упор.  Немцы
сбегали  с  бугра  и  сразу  исчезали  в  темноте,  как  только  головы
242

их  опускались  ниже  гребня.  Но  те,  что  вновь  появлялись  на  буг¬
ре,  были  хорошо  видны  на  фоне  зарева.  И  Горошко  дал  очередь.
 Перебегая,  он  обнаружил,  что  пехотинец  бежит  за  ним  сле¬
дом,  как  жеребенок  за  маткой.  Боялся  ли  он  один  или  его  в  беде
не  хотел  бросать,  Горошко  не  понял  и  понять  не  успел.  С  танка
ударил  пулемет,  снег  под  ногами  замелькал  красным,  зеленым,
синим.  Когда  Горошко  поднялся  и  побежал,  пехотинец  остался
лежать  лицом  вниз.  Ваня  окликнул  его;  тот  не  отвечал  и  не
шевелился.  Опять  ударил  пулемет  с  танка.  Огненные  струи  при¬
жали  Горошко  к  земле,  перед  лицом  мгновенными  вспышками
освещались  маленькие  елочки,  торчащие  из-под  снега.
 Теперь  он  полз  к  стогу.  Лежа  надергал  сена  —  оно  резко  пах¬
ло  на  морозе,  —  достал  зажигалку.  Огонек  задувало  ветром.
И  едва  только  мелькнул  он,  как  на  свет  ударили  из  автоматов.
Немцы  подбегали,  и  передние  были  уже  близко.  Лежа  на  животе,
Ваня  дал  по  ним  очередь.  Внезапно  автомат  смолк:  кончились
патроны.  Он  взглядом  смерил  расстояние  до  убитого  пехотинца
и  понял,  что  если  и  успеет  взять  у  него  автомат,  то  стог  уже  не
сможет  поджечь.  Тогда  он  расстегнул  телогрейку  и,  заслонясь
от  ветра,  зажег  пучок  сена.  Крошечные  огоньки  врозь  побежали
по  сухим  травинкам  и  погасли  один  за  другим.
 Спеша,  Ваня  полез  в  карман  гимнастерки.  Пальцы  его  на¬
ткнулись  на  какие-то  бумаги.  Это  были  те  самые  письма,  кото¬
рые  Ваня  писал  Клаве  и  двум  другим  девушкам,  всем  одинаково
сообщая,  что,  пока  годы  его  полностью  не  ушли,  он  желает  най¬
ти  в  жизни  настоящего  друга.  Он  скрутил  из  них  бумажный
жгут,  поджег.  Он  не  шевелился,  пока  бумага  не  разгорелась.
Потом  ослепленными  со  свету  глазами  глянул  в  темноту  и  уви¬
дел  бегущих  с  бугра  немцев.  Они  показались  ему  огромными.
 По  нему  уже  стреляли  со  всех  сторон.  Один  немец  вбежал
в  круг  света  с  прижатым  к  животу  автоматом.  Всей  своей  на¬
прягшейся  незащищенной  спиной  Ваня  почувствовал,  как  сейчас
выстрелят  в  него,  и  жизнь,  как  крик,  рванулась  в  нем.  Но  он
пересилил  себя,  осторожно  поднося  к  сену  огонь.  Немец  дал  оче¬
редь,  отпрыгнул  в  тень  и  оттуда  еще  раз  дал  очередь.
 Последним  своим  усилием  Ваня  поправил  огонь.  И  этот  свет,
ярко  вспыхнувший  и  осветивший  всю  его  девятнадцатилетнюю
жизнь,  был  увиден  на  батарее.
 Назаров  говорил  по  телефону,  как  вдруг  услышал:
 —  Танки  слева!
 И  голос  Беличенко,  только  что  добродушно  звучавший  в  труб¬
ке,  стал  сразу  чужим,  резким,  озлобленным.
 16*
 243

Еще  не  видя  танков,  Назаров  вслед  за  комбатом  прокричал
команду:  «По  танкам  слева  прямой  наводкой  огонь!»  —  огля¬
нулся  с  трубкой  в  руке  и  заметил  пламя  нового  горящего  сто¬
га.  И  в  тот  же  момент  низко  над  окопом  разорвался  снаряд.  На¬
заров  пригнулся.  Стоявший  поблизости  замковый  загреб  рукой
воздух,  подзывая  его,  сел  на  станину.  Назаров  подбежал,  но  тот
сполз  на  колени  и  ткнулся  лбом  в  ноги  ему.  Растерявшись,  На¬
заров  под  мышки  тянул  его  вверх,  зачем-то  пытаясь  посадить
обратно  на  станину.  Замковый  был  грузен,  он  все  тяжелее  спол¬
зал  вниз,  уже  опирался  о  землю  подгибавшимися  в  локтях  рука¬
ми  и  ладонью  одной  из  них  вдавливал  огонек  собственной  ци¬
гарки.
 Лопнул  над  ухом  второй  снаряд,  и  наводчик  отскочил  от  ору¬
дия,  размахивая  правой  рукой  и  дуя  на  нее,  словно  ожегся.  Кис¬
ти  на  руке  не  было.
 Бросив  замкового  —  у  того  сразу  же  подогнулись  руки,  он
упал,  ударившись  подбородком  о  землю,  —  Назаров  кинулся
к  орудию.  Вшестером,  взявшись  за  станины,  они  развернули
его.  Но  высокий  бруствер  окопа  не  давал  стрелять.
 И  тут  Ряпушкин,  исполнявший  при  Назарове  должность  ор¬
динарца,  схватил  лопату  и  выскочил  на  бруствер.  Разорвался
снаряд  поблизости,  осколок  звякнул  по  железу,  чуть  не  выбив
лопату  из  рук  Ряпушкина.  Тот  испуганно  пригнулся  и  стал
быстро  и  яростно  раскидывать  землю.  Остальные  снизу,  из-за
укрытия,  смотрели,  как  он,  расставив  ноги,  работает  под  обстре¬
лом.  Только  наводчик  стоял  посреди  окопа,  побелевшими  паль¬
цами  левой  руки  сжимал  правую,  раненную,  держа  ее  высоко  над
головой.  К  нему  подбежал  Бородин.  Оглядываясь  в  сторону  нем¬
цев,  словно  боясь  не  успеть,  он  снял  со  штанов  тоненький  реме¬
шок  и,  как  веревкой,  сильно  перекрутил  наводчику  руку  у  за¬
пястья,  чтобы  остановить  кровь.
 А  Ряпушкин  все  работал  один  на  виду  у  немецких  танков,
и  расчет  смотрел  на  него.  Так  бывает  перед  атакой:  уже  все  го¬
товы,  и  нервы  напряжены  у  всех,  но  кто-то  должен  первым  ото¬
рваться  от  земли.  И  Назаров  почувствовал  это  состояние  солдат.
Он  сдернул  с  себя  шинель  и,  возбудив  себя  этим  резким  жестом,
выскочил  с  лопатой  на  бруствер.  За  ним  выскочили  остальные.
 Оттого  что  орудие  Беличенко  начало  стрелять  в  это  время,
танки  перенесли  огонь  на  него,  и  снаряды  рвались  теперь  далеко
от  окопа.  Бойцы  быстро  расчистили  бруствер,  у  панорамы  за
наводчика  стал  Бородин.  Он  стрелял,  подолгу  целясь,  тщательно
наводя,  и  с  каждым  его  промахом,  по  мере  того  как  танки  при*
ближались,  тревога  и  напряжение  на  огневой  росли.
 Никогда  еще  Назаров  ничего  так  горячо  не  желал  в  жизни,
244

как  сейчас  одного-единственного  удачного  попадания.  И  дождал¬
ся  наконец.  Под  гусеницей  сверкнуло,  раздался  тяжкий  взрыв,
и  танк  стал.
 В  первый  момент,  когда  Назаров  оглянулся,  он  не  сразу  по¬
нял,  что  происходит  вокруг.  Какие-то  люди,  сгибаясь  под  тя¬
жестью  труб,  бежали  садами.  Потом  он  сообразил,  что  это  ми¬
нометчики  соседней  батареи.  Они  отходят.
 —  Стой!  —  закричал  Назаров,  с  пистолетом  выскочив  напе¬
ререз  им.  —  Стой!  —  Он  выстрелил  над  головами.  —  Мы  с  тя¬
желыми  пушками  стоим,  а  вы  отступать?
 Он  чувствовал,  что,  если  они  не  остановятся,  он  будет  стре¬
лять  в  них.  И  неожиданно  и  больно  ударил  его  приказ  комбата
сняться  с  огневых  позиций  и  срочно  отходить.
 То,  что  в  восторге  боя,  по  молодости,  не  понимал  Назаров,
видел  Беличенко.  Для  батареи  это  была  последняя  возможность
отойти.
 ГЛАВА  XI
Ночь  кончается
 Только  теперь,  когда  они  покидали  город,  Беличенко  расста¬
вался  с  Ваней  Горошко.  Он  видел  смерть  его:  когда  вспыхнул
стог  сена,  все  поняли  —  это  сделал  Ваня.  Но  в  тот  момент  сам
он  стрелял  по  танкам,  и  все  они  еще  были  вместе,  в  одном  бою.
Теперь  он  уходил  из  города  живой,  а  Горошко  оставался  там
навсегда.
 Улица,  по  которой  шла  батарея,  горела  с  одной  стороны.
В  окнах  черных  каменных  стен  вихрилось  светлое  пламя,  от  не¬
стерпимого  жара  его  вспыхивали  деревья  на  тротуаре.
 Раненые  сидели  на  пушках,  лицами  к  огню,  и  пожары  отра¬
жались  в  их  глазах.  Вынужденные  полагаться  на  чужую  защи¬
ту,  они  тревожно  оглядывались  по  сторонам.
 В  подъезде  одного  из  горевших  домов  головой  на  улицу  ле¬
жал  на  спине  немец  в  каске,  с  автоматом.  Одежда  на  нем  тлела.
Один  из  раненых  спрыгнул,  подбежав,  взял  у  него  автомат  и
после  долго  не  мог  влезть  на  пушку,  забегая  то  с  одной,  то  с  дру¬
гой  стороны.
 Беличенко  шел  у  второго  орудия.  В  коротком  подпоясанном
ватнике,  неся  левую  руку  на  перевязи,  он  повесил  автомат  за
плечо,  и  на  его  сильной  спине  он  казался  маленьким,  как  писто¬
лет.  Он  вел  батарею,  но  в  мыслях  то  и  дело  возвращался  к  Ване,
245

и  один  раз  воспоминание  больно  поразило  его.  Подошла  Тоня,
держа  что  то  в  руках.
 —  Саша,  —  позвала  она,  показывая  ему  это.
 Беличенко  увидел  свою  шерстяную  гимнастерку,  посмотрел
на  нее  и  ничего  не  понял.  Он  глянул  на  лицо  Тони,  похудевшее
за  эти  дни,  вытянувшееся.
 —  Ваня  отдавал  стирать  ее,  —  сказала  она.  —  Когда  ухо¬
дил,  просил  Семынина  забрать.  Говорил:  комбат  любит  эту  гим¬
настерку.
 Вот  и  нет  Вани  Горошко,  а  Беличенко  все  еще  чувствует
на  себе  его  заботу.
 Тоня  всхлипнула,  продолжая  идти  рядом,  и  слезы  текли  по
ее  щекам.  Беличенко  глянул  на  раненых,  сидевших  наверху;
они  как  будто  ничего  не  видели,  все  смотрели  в  другую  сторо¬
ну.  Он  понимал:  плачет  она  не  только  о  Ване,  но  и  о  Богачеве,
о  Ратнере  —  обо  всех,  кого  перевязала  она  за  эти  дни  и  кого
предстояло  ей  еще  перевязать.  А  может  быть,  оттого  она  плакала
сейчас,  что  была  измучена  физически.
 Люди  находились  в  той  крайней  степени  усталости,  когда
сильней  всего  сон.  Раненые  спали,  сидя  на  орудиях.  Всякий  раз,
когда  близко  проезжали  мимо  горящего  дома,  от  сильного  света,
от  жара,  который  они  чувствовали  лицами,  раненые  просыпа¬
лись,  мутными  глазами  смотрели  на  огонь  и  тут  же  засыпали
снова.
 Уже  начиналась  окраина  города,  когда  заднее  орудие  вдруг
дернулось  и  встало  внезапно.
 От  толчка  раненые  посыпались  с  него,  один  упал  на  переби¬
тый  пулей  локоть,  задохнувшись  от  боли,  вскочил  и,  молча  унося
прижатую  к  животу  руку,  кинулся  в  сторону.  Это  под  трактором
подломились  мостки,  и  он  боком  всей  тяжестью  сполз  в  кювет.
 Из  кабины,  ступив  валенком  на  гусеницу,  выпрыгнул  трак¬
торист  Московка  —  в  ватном  промасленном  бушлате,  закопчен¬
ной  ушанке  с  незавязанными  ушами,  черный  при  свете  пожара.
Торопясь,  зачем-то  снял  с  головы  шапку,  стал  на  нее  коленом  и
начал  заглядывать  под  трактор.
 Другой  тракторист,  Латышев,  широколицый,  угрюмый,  вдруг
медведем  попер  на  подходивших  бойцов:
 —  Чего,  чего  идете?  Чего  не  видели?
 Во  всех  батареях  трактористы  и  шоферы  держались  незави¬
симо,  как  особое  племя  технических  специалистов.  Беличенко
знал  характер  каждого  и  обычно  старался  ладить  с  ними.  Но  сей¬
час  разозлился:
 —  Ты  бы  тогда  был  умный,  когда  трактор  вел.  А  теперь
тебе  самое  время  помолчать.
 246

Он  слез  в  кювет,  обошел  трактор  вокруг.  Спрыгнул  туда  и
Назаров.  Трактор  сидел  глубоко  и,  накренившись,  косо  стрелял
из  выхлопной  трубы  синим  дымком.
 —  Подгоняй  второй  трактор!  —  крикнул  Беличенко.
 —  Трактор  давай  сюда!  —  закричали,  замахали  руками  бой¬
цы,  и  некоторые  побежали  навстречу,  рады  случаю  делать  что-
нибудь,  только  бы  выбраться  скорей.
 Подогнали.  Подцепили  стальной  трос.  Оба  трактора  взреве¬
ли  моторами,  из-под  гусеницы  одного  летела  земля,  он  глубже
осаживался,  гусеницы  другого,  высекая  огонь,  скребли  по  бу¬
лыжнику,  и  он  боком  сдвигался  все  ближе  к  краю  кювета.  Один
за  другим  моторы  заглохли.  Стало  неожиданно  тихо.  И  все  ощу¬
тили  в  тишине,  что  немцы  где-то  рядом.  Когда  тракторист  не¬
ловко  лязгнул  по  железу  заводной  рукояткой,  сразу  несколько
человек  оглянулись  на  него.
 Теперь  не  заводился  увязший  трактор.  Уже  лазили  в  мотор.
Московка  раз  за  разом  с  отчаянием  рвал  рукоятку.  Трактор
только  всасывал  воздух.
 Растолкав  всех,  к  Беличенко  подошел  Семынин.
 —  Немцы  там  шебаршатся,  —  негромко  и  в  нос,  чтобы  кру¬
гом  не  слышали,  сказал  он  Беличенко.  Но  все  прислушались:
Семынин  ходил  в  боевом  охранении.  —  Застукали  меня  вот  на
той  улице.  —  Он  кивнул  головой  назад.
 —  Ты  как  сюда  шел?  —  быстро  спросил  Беличенко.
 Семынин  обиделся,  толстые  двойные  губы  его  стали  еще
толще.
 —  Что  ж,  я  их  на  батарею  поведу?  Увел,  а  после  двора¬
ми  —  сюда.  Вас  издали  слышно.  За  танки  принять  можно.  Вот
они  и  опасаются.
 Когда  Беличенко  поднял  голову,  он  увидел,  что  все  смотрят
на  него.  Он  чувствовал,  как  измучены  люди.  И  оттого,  что  в  ду¬
ше  он  жалел  их  и  боялся  поддаться  этой  жалости,  он  сказал
жестким  тоном  приказа:
 —  Будем  тащить  орудия  одним  трактором.  Не  возьмет  сра¬
зу  —  будем  тянуть  по  очереди.
 Он  знал,  какую  тяжесть  взвалил  на  людей,  и  не  оставлял
им  права  выбора.  Так  в  трудные  моменты  легче.  Потом  огля¬
нулся  вокруг,  встретил  глазами  Назарова.
 —  Останешься  здесь,  лейтенант,  —  сказал  он.  —  Трактор
надо  вытащить.
 В  это  время  другой  трактор,  зацепив  сразу  две  пушки,  пы¬
тался  сдвинуть  их.  Бойцы,  налегая  на  колеса,  и  плечом  и  криком
помогали  ему.
 —  Сам  видишь,  —  сказал  Беличенко.
 247

Сейчас  он  уйдет,  а  Назаров  останется,  и  в  трудный,  в  опас¬
ный  момент  над  ним  будет  один  приказ:  его  совесть.  Но  он  уже
видел  Назарова  в  бою,  знал,  что  на  него  можно  положиться.
И  Беличенко  говорил  с  ним,  как  с  человеком,  равно  отвечавшим
за  все.
 —  Ну  а  если  немцы  —  тогда  подожжешь  трактор.
 И  батарея  ушла.  Некоторое  время  оставшиеся  смотрели  вслед
ей,  потом  Латышев,  крякнув,  полез  в  мотор,  и  все  взялись  за
работу.
 А  батарея  тем  временем  двигалась  по  городу.  Трактор  тянул
одну  пушку,  расчет  другой,  оставшейся  посреди  улицы,  слушал
удалявшиеся  лязганье,  тарахтение  и  выхлопы,  и  чем  дальше
все  это  удалялось,  тем  тревожнее  было  оставшимся  людям.  Они
слушали  неверную  тишину,  оглядывались,  и  постепенно  чувство
заброшенности  и  оторванности  от  всех  овладевало  ими.  Пушка
стояла,  уронив  на  булыжник  мостовой  стрелу  с  железной  кованой
серьгой  на  конце.
 Но  вот  трактор  возвращался,  бойцы  заранее  подхватывали
стрелу  и  на  весу,  волнуясь,  держали  ее,  чтобы  прицепить  ору¬
дие  в  тот  самый  момент,  когда  подойдет  трактор.  Потом  они
проходили  мимо  первой  пушки,  и  теперь  уже  ее  расчет  про¬
вожал  их  глазами.
 На  перекрестке  двух  улиц,  предупрежденный  разведкой,  дви¬
гавшейся  впереди,  Беличенко  внезапно  встретил  комбата  в  высо¬
кой  папахе  с  красным  верхом,  того  самого  комбата,  чья  батарея
была  уничтожена  в  первое  утро.  С  бойцами,  заглушив  моторы
тракторов,  он  стоял  под  стеной  каменного  дома.  То  ли  они  трак¬
тор  Беличенко  издали  приняли  по  звуку  за  танк,  то  ли  просто
не  решались  идти  вперед,  но  они  стояли  здесь.  И  чем  дольше
они  стояли  так,  тем  страшней  становилось  завести  моторы,  на¬
рушить  тишину,  в  которую  они  напряженно  вслушивались  и  в  ко¬
торой  чудились  им  немцы.
 Даже  разведку  не  выслали  вперед,  боясь  оторваться  друг  от
друга.
 Комбат  шагнул  навстречу  Беличенко:
 —  На  огневой  у  меня  немцы?  Не  видел?
 За  его  вопросом,  в  голосе,  каким  он  спрашивал,  Беличенко
почувствовал  тайную  надежду:  вдруг  окажется  так,  что  можно
не  идти  туда?  Беличенко  посмотрел  на  него,  на  бойцов,  на  трак¬
торы  и  понял,  почему  они  здесь.  Их  послали  обратно  за  пуш¬
ками.  В  бою,  когда  танки  шли  на  них  и  часть  людей  была  пе¬
ребита,  а  остальные  бежали,  наступил  момент,  когда  бессмыс¬
ленным,  преступным  делом  показалось  спасать  искалеченные
пушки.  Но  все  это,  такое  убедительное  и  понятное  в  бою,  пока
248

смерть  стояла  над  людьми,  теряло  смысл  за  чертой  города.  Там
не  было  немецких  танков,  там  оставался  и  властвовал  один  не¬
умолимый  факт:  командир  батареи  бросил  свои  пушки.  Он  был
жив,  он  вернулся,  а  пушки  его  остались  у  немцев.  И  это  было
сильней  любых  оправданий.  С  той  же  неумолимостью  ему  сказа¬
ли:  иди  и  не  возвращайся  без  пушек.  И  вот  он  шел.  И  бойцы,  ко¬
торых  пожалел  он  в  бою,  не  заставил  вернуться,  когда  они  бе¬
жали  к  садам,  а  он  сжавшись  сидел  за  колесом  пушки,  теперь
его  же  винили  во  всем.
 Беличенко  сам  видел,  как  этот  комбат  погубил  батарею,  ему
сейчас  по-человечески  было  его  жаль.  А  чем  он  мог  помочь?
 —  Слушай,  комбат,  —  сказал  он,  —  у  тебя  два  трактора.
Мы  одним  тянем  две  пушки.  Дай  трактор.
 На  минуту  в  глазах  комбата  мелькнула  надежда.  Он  поду¬
мал,  что  если  поможет  выйти  этой  батарее,  то  и  с  него  таким  об¬
разом  снимется  вина,  но  тут  же  понял  всю  бессмысленность  этой
надежды.  Уже  тем,  что  батарея  Беличенко,  двое  суток  после  него
державшая  южную  окраину,  вышла  из  города,  не  бросив  пушки,
этим  самым  подписывался  ему  приговор.  И,  устыдившись  минут¬
ного  малодушия,  поняв,  что  за  просьбой  Беличенко  стояло:  «Все
равно  ведь  пушек  вам  не  спасти»,  он  махнул  трактористам:
 —  Моторы!
 Какая  бы  судьба  ни  ждала  его,  он  шел  ей  навстречу.  И  в  этом
одно  было  ему  горьким  утешением:  он  от  своей  судьбы  не  пря¬
тался.
 Без  зависти  —  чего  уж  сейчас  завидовать!  —  он  сказал  Бе¬
личенко:
 —  Не  могу,  капитан.  Дал  бы  трактор,  да  видишь  сам...
 И  они  пошли  навстречу  пожару,  откуда  отходили  сейчас  по¬
следние  бойцы.
 В  том  же  боевом  охранении,  что  и  Семынин,  но  только  пра¬
вее  батареи  шел  Орлов.  Он  шел  узкой  улицей,  стиснутой  домами,
мрачноватые  шпили  которых  вонзались  в  небо.  Улица  была  за¬
валена  рухлядью,  выброшенной  из  окон:  домашние  вещи,  по¬
душки  валялись  на  мостовой,  свисали  с  чугунных  балконов.
 На  тротуаре  стояла  немецкая  легковая  машина  с  распахну¬
тыми  дверцами.  Из  нее  свешивались  через  подножку  руки  и  го¬
лова  шофера  с  крепким  затылком  и  волосами,  упавшими  на
глаза.  И,  как  всегда  вокруг  немецких  машин,  валялось  здесь
множество  всяких  вещей  и  тряпок,  словно  вывернули  на  мосто¬
вую  сундук.
 Потом  дома  пошли  ниже,  улица  раздвинулась,  и  Орлов  уви¬
дел  следы  недавнего  боя.  Шага  два  не  добежав  до  раскрытой
249

двери  дома,  лежал  на  тротуаре,  на  боку,  убитый  пехотинец  с  ко¬
телком  и  хлебом  в  руках.  Котелок  выплеснулся  и  примерз,  а
хлеб  он  так  и  не  выпустил  из  руки.  Ни  крови,  ни  следа  пули
Орлов  не  увидел  на  нем;  ребячье  лицо  убитого  было  удивлен¬
ным.  Если  бы  его  в  этот  раз  не  убило,  а  ранило  только,  он  бы
понял,  что  на  фронте  с  пулями  вперегонки  не  играют.  Но  он
ничего  этого  понять  не  успел.  Он  даже  не  износил  своей  шине¬
ли,  первой,  по-видимому:  она  была  ворсистая,  новая,  недавно
со  склада.
 Здесь  бой  был  упорный;  множество  автоматных  гильз  валя¬
лось  на  земле,  и  воронки  от  мин  зияли  одна  на  другой.  Видно
было,  что  пехота  держалась  до  тех  пор,  пока  не  пошли  на  нее
танки.
 Орлов  шел  по  следам  гусениц.  Несколько  раз  пехота  наша,
отступая,  пыталась  зацепиться,  и  там,  где  она  завязывала  бой,
оставались  убитые.  Последний  бой  произошел  в  конце  улицы,  над
оврагом.  У  низкорослого  деревца  лежал  спиной  на  своем  веще¬
вом  мешке  пехотинец.  Грудь  его  выгнулась,  широкий  небритый
подбородок  торчал  в  небо.  Правая  нога  пехотинца,  перебитая
выше  колена,  неестественно  подогнулась  под  спину.
 Орлов  прошел  шагов  двадцать  и  увидел  брошенное  противо¬
танковое  ружье.  Следы  от  него  вели  к  оврагу,  и  глинистый  край
был  осыпан.  А  по  другую  сторону  дороги  стоял  наш  пулемет  и
около  него  раздавленный  пулеметчик.  Но  и  танк  далеко  не  ушел.
Он  стоял  в  кустах  над  оврагом.  Орлов  огляделся  и  понял  все,
что  произошло  здесь.  Пэтээровец  бросил  ружье  и  спрыгнул  в  ов¬
раг,  а  пулеметчик  остался.  Он  был  один,  он  мог  уйти  —  кто
ему  судья?  Но  он  до  последнего  стрелял  по  амбразурам,  убил
танкиста  и  сам  погиб.  Ярость  ли  так  была  велика  в  человеке
или  такое  крепкое  сердце?  Орлов  всмотрелся  ближе.  Лицо  пу¬
леметчика  было  искажено,  но  все  же  разглядеть  можно.  Обык¬
новенное  немолодое  лицо;  под  усами  запеклась  кровь.
 Вчера  только  Орлов  сам  подорвал  гранатой  немецкий  танк.
Но  то  было  на  глазах  у  всей  батареи.  На  глазах  у  людей,  в  азар¬
те,  Орлов  был  готов  умереть,  хотя  любил  жизнь  и  знал  многие
ее  радости.  А  вот  так,  одному...
 Орлов  оглянулся,  и  вдруг  ему  стало  страшно  рядом  с  раздав¬
ленным  пулеметчиком.
 С  этого  момента  он  уже  не  шел  параллельными  улицами,
высматривая  немцев,  как  ему  положено  было  в  боевом  охране¬
нии,  а  жался  к  батарее.  И  когда  он  увидел  немецкий  танк  и  ав¬
томатчиков,  осторожно  пробиравшихся  следом,  он  кинулся  к  сво¬
им  не  для  того,  чтобы  предупредить  об  опасности,  а  у  них  ища
защиты.
 250

Среди  людей,  оставленных  Беличенко  у  трактора,  был  писарь
Леонтьев.
 Стоя  коленями  на  гусенице,  сунув  головы  в  мотор,  тракто¬
ристы  копались  в  нем  с  мрачной  решимостью.  Они  отвинчивали
какие-то  непонятные  Леонтьеву  детали,  смотрели  их  на  свет
пожара.  Некоторые  тут  же  ставили  на  место,  другие  клали  на
масленую  тряпку,  разостланную  на  гусенице.  То  Московка,  то
Латышев,  не  оборачиваясь,  коротко  бросали  Леонтьеву:
 —  Ключ  подай  на  двенадцать!  А  ну,  крутни  рукоятку!
 Он  срывался  с  места,  делал,  что  говорили,  и,  подавая  ключ
или  ветошь,  старался  по  лицу  догадаться:  «Готово  или  нет  еще?»
Но  трактористы  опять  лезли  в  мотор.
 Не  занятому  делом  Леонтьеву  было  сейчас  тяжелее  всех.  Он
прислушивался,  вытянув  шею,  и  каждый  близкий  выстрел  от¬
давался  в  его  сердце.
 Пошел  снег.  Он  красной  метелью  кружился  над  домами,  на
фоне  зарева.  Спины  трактористов  и  земля  вокруг  стали  белы¬
ми,  только  на  капоте  трактора  снег  таял  от  тепла,  и  краска  мок¬
ро  блестела.
 Вдруг  трактор  взрокотал.  Леонтьев  вздрогнул,  и  сейчас  же
Латышев  махнул  рукой:  «Глуши!»  Они  поспешно  прикручивали
последние  детали.
 Вернулся  Назаров,  ходивший  искать  кого-нибудь  живого  по¬
близости.  Он  пришел  со  стариком  венгром.  Подведя  его  к  трак¬
тору,  громко,  точно  глухонемому,  говорил:
 —  Лопату  нам,  понял?  Лопату  нужно!  —  и  почему-то  пока¬
зывал  два  пальца.  —  Лопата,  разумиешь?
 «Разумиешь»  было,  правда,  не  венгерское  слово  —  украин¬
ское.  Но  все  же  и  не  русское.  И  Назарову  казалось,  что  так  венг¬
ру  будет  понятней,  раз  не  по-русски.
 —  Разумиешь?  —  повторял  он  с  надеждой.  Но  венгр  и  те¬
перь  не  понимал.  В  зимнем  пальто,  надетом  прямо  на  нижнюю
белую  рубашку,  без  шапки,  седой  и  смуглый,  с  густыми  черными
бровями,  хрящеватым  носом  и  черными,  блестящими  глазами,  он
стоял  рядом  с  трактором  и  повторял:
 —  Нэм  иртем.  Нэм  тудом...
 —  Нету  дома,  говорит,  —  по-своему  перевел  Латышев,  во¬
зившийся  в  это  время  с  тросом  лебедки.  —  А  нам  бы  как  раз  на¬
родишку  человек  пяток  —  пособить.
 Леонтьеву  казалось,  что  они  говорят  слишком  громкими
голосами,  но  Латышев,  внезапно  обидясь,  заговорил  еще
громче:
 —  Как  же  так  никого  нет  дома?  Мы  у  ваших  дворов  жизнь
251

кладем,  а  ты  —  «нет  дома»...  Или  нас  дети  не  ждут?  Да  что,
когда  ты  по-русски  не  понимаешь...
 Он  нагнулся,  показал  рукой,  как  будто  роет  землю  около
гусеницы.
 —  Лопату!..  Копать!..
 Но  в  этот  момент  в  переулке  раздались  выстрелы,  топот  ног
по  булыжнику,  и  оттуда,  зажимая  одной  рукой  бок  и  отстрели¬
ваясь,  выбежал  Орлов.
 —  Немцы!  —  кричал  он.  Добежав  до  трактора,  упал  в  кю¬
вет  и  лежа  продолжал  стрелять  в  переулок,  где  никого  не  было.
 И  тут  все  увидели,  как  из-за  дома  показался  танк  с  креста¬
ми.  Развернувшись,  он  пошел  на  них  по  переулку,  ворочая  баш¬
ней  из  стороны  в  сторону:  гусеницы  его,  дрожа,  укладывались
на  булыжник.
 В  следующее  мгновение,  согнувшись  низко,  с  бледным,  не¬
красивым  лицом,  Назаров  перебежал  на  противоположную  сто¬
рону.  И  Леонтьев,  и  Орлов,  и  Московка,  рядом  лежавшие  в  кю¬
вете,  видели,  как  младший  лейтенант  стал  за  дом  и,  прижима¬
ясь  спиной  к  стене,  начал  осторожно  подвигаться,  в  отставлен¬
ной  руке  держа  противотанковые  гранаты,  а  левой  ощупывая
впереди  себя  кирпичи.  Так  он  дошел  до  угла,  выглянул  и  от¬
прянул  назад:  с  другой  стороны  танк  тоже  подходил  к  углу.
 Все  замерли,  глядя,  как  он  поставил  одну  гранату  на  зем¬
лю,  а  с  другой  что-то  делал,  держа  перед  лицом.  Назаров  опус¬
тил  ее,  быстро  выглянул  за  угол  и  отскочил.  Из-под  танка  вы¬
метнулся  огонь,  раздался  взрыв,  танк  попятился,  огрызаясь  из
пулемета;  брызнули  стекла  из  окон  первого  этажа,  по  всей  сте¬
не  дома  возникли  красные  кирпичные  дымки,  ветер  просвистел
над  головами  тех,  кто  лежал  в  кювете.
 Назаров  изо  всех  сил  прижимался  к  стене  дома  спиной.  Он
опять  так  же  быстро  выглянул,  кинул  вторую  гранату.  Когда
дым  отнесло,  танк  стоял  посреди  улицы,  пушка  его,  сникшая
между  гусениц,  упиралась  в  камни  мостовой.
 И  вдруг  улица  перед  трактором  заполнилась  выскочившими
отовсюду  немцами.
 Латышев,  стоявший  до  сих  пор  за  радиатором,  сгорбясь,
с  длинным  гаечным  ключом  в  руке,  первый  кинулся  им  на¬
встречу.  Они  схватились  с  рослым  немцем,  и  над  головами  их
в  поднятой  руке  тракториста  качался  занесенный  гаечный  ключ.
Только  Леонтьев  видел,  как  со  спины  к  Латышеву  скачками  на
подогнутых  нотах  приближался  другой  немец.
 Дико  закричав,  подхваченный  незнакомым  ему  до  сих  пор
чувством,  Леонтьев  выскочил  наперерез  немцу  и  ткнул  в  лицо
ему  железным  дулом  автомата.  Тот  опешил,  попятился  испуган¬
252

но,  а  Леонтьев  все  совал  в  его  уже  окровавленное  лицо  дуло  ав¬
томата,  забыв,  что  из  него  надо  стрелять.  Неожиданно  лицо  нем¬
ца  взорвалось  огнями,  закачалось,  и  мягкая  душная  тяжесть
навалилась  на  Леонтьева.  Он  долго  боролся  под  ней,  потом  по¬
чувствовал,  что  выныривает  с  большой,  давившей  его  глубины.
И  когда  вынырнул,  вместе  со  звоном  в  ушах  услышал  рокотание
и  лязганье  и  ощутил,  что  и  сам  он,  и  все  вокруг  равномерно
сотрясается.
 —  Ожил?  —  спросил  Латышев.
 Леонтьев  понял,  что  сидит  на  тракторе  рядом  с  Латышевым,
привалившись  к  его  теплому  плечу.  Он  пошевелился  —  заты¬
лок  обожгло  болью.  Леонтьев  осторожно  пощупал  под  шапкой
сзади.  Там  было  мокро,  липко  и  все  болело.
 —  Лежи,  лежи,  —  говорил  ему  Латышев.
 Впереди  трактора  шли  с  автоматами  на  спинах  Назаров  и
Орлов.
 —  Вытащили  трактор?  —  спросил  Леонтьев.
 —  Сам  себя  вытащил  лебедкой.  Зацепили  тросом  за  фонар¬
ный  столб,  он  себя  и  вытянул,  —  довольно  басил  Латышев.
 Кого-то  не  хватало,  но  Леонтьев  никак  не  мог  вспомнить
кого:  он  все  же  плохо  соображал.
 —  А  Московка  где?
 Ему  не  ответили.  Крупное  лицо  Латышева  с  твердыми  склад¬
ками  у  губ  было  каменным.  Леонтьев  отодвинулся  в  угол  каби¬
ны  и  тихо  сидел  там.  И  постепенно  обрывками  все  вспомнилось
ему,  и  он  испытал  то  необыкновенное  чувство,  заставившее  его
кинуться  наперерез  немцу.
 Когда  Латышев  глянул  в  его  сторону,  он  увидел,  что  Ле¬
онтьев  плачет.  Он  долго  думал,  о  чем  бы  это,  потом  сказал:
 —  Это  ты  с  непривычки.  Рана  твоя  не  очень  чтобы  так  уж...
Заживет  она.
 —  Да  не  от  боли...  —  сказан  Леонтьев,  стыдясь,  что  его  так
поняли.
 —  Не  от  боли,  значит...  —  повторил  Латышев,  и  по  голосу
чувствовалось,  что  не  поверил.
 А  впрочем,  это  было  даже  безразлично  сейчас.  Главное  было
это  чудесное,  возникшее  в  бою  чувство,  которое  Леонтьев  испы¬
тал  впервые.
 ГЛАВА  XII
 Утро
 Город  оставался  позади.  Уже  на  выезде,  под  мостом,  камен¬
ный  завал  преградил  путь,  и  батарея  остановилась.  Раненые,  си¬
253

девшие  на  пушках,  покачивавшиеся  в  такт  движению,  просну¬
лись  от  внезапной  остановки,  оглядывались  вокруг.  В  их  сон¬
ном  сознании  все  спуталось,  и  только  эта  ночь  длилась  беско¬
нечно.  В  улицах  вспыхивала  и  затихала  стрельба.  Никто  не
оборачивался:  к  ней  привыкли.
 Каменный  завал  в  рост  человека  —  булыжник,  битый  кир¬
пич,  обломки  стен  —  стоял  на  пути  угрожающе  и  молча.  По¬
слали  разведку.  Она  вскоре  вернулась.  На  той  стороне  никого
не  было.  Но  как  только  стали  разбирать  камни,  из  домов,  из-за
железнодорожного  полотна  ударили  немецкие  автоматы,  огнен¬
ные  трассы  пуль  засверкали  под  мостом,  высекая  искры  из  бу¬
лыжника.
 Немцев  было  немного  —  слабое  охранение.  Но  Беличенко  не
мог  вступать  с  ними  в  бой.  Пока  разберут  завал,  подтянут  дру¬
гую  пушку,  успеют  подойти  еще  немцы,  привлеченные  стрель¬
бой.  И  он  увел  батарею,  решив  выходить  другой  дорогой.  Но  те¬
перь  немцы  шли  следом,  стреляли  непрерывно;  разведчики,  от¬
ступавшие  последними,  сдерживали  их.
 Безмолвие  каменного  города  окружало  людей.  Над  улицами
витал  запах  гари.  Серый  туман  полз  по  булыжным  мостовым,
по  битому  стеклу,  всасывался  черными  глазницами  разбитых
окон,  наплывал  на  краснеющие  пятна  догоравших  пожаров,  ме¬
шаясь  с  дымом.  Редкие  языки  пламени,  вырывавшиеся  из-под
пепла,  освещали  тяжелые  пушки,  укрытые  брезентом,  —  по  ров¬
ной  дороге  трактор  на  первой  скорости  тащил  теперь  их  обе
сразу,  —  людей  с  серыми  исхудалыми  лицами,  идущих  рядом,
наступающих  на  собственные  тени,  обмотки,  ботинки,  сапоги,  —
миМо,  мимо  шли  они.
 Люди,  спотыкаясь,  тяжело  переставляли  ноги,  у  иных  глаза
были  закрыты.  По  временам  то  один,  то  другой  вздрагивал,  слов¬
но  просыпаясь,  поправлял  оружие,  движением  страшной  уста¬
лости  потирал  небритое  лицо.
 Усилием  воли  Беличенко  заставляет  себя  не  заснуть.  От  ра¬
ны  его  знобит,  а  голова  тяжелая  и  горячая,  в  глазах  после  мно¬
гих  бессонных  ночей  точно  песок  насыпан.  Рядом  поскрипывает
на  морозе,  медленно  вращается  железное  колесо  пушки.  И  вдруг
рокот  трактора  исчез:  Беличенко  явственно  слышит  стремитель¬
ный  снижающийся  вой  мины.  Он  вздрогнул,  открыл  глаза.  Все
так  же  качаются  впереди  усталые  спины  солдат,  скрипит  коле¬
со  пушки.  Заснул!  Тогда  он  остановился  у  обочины,  пропуская
батарею.
 Тоня  шла  за  последним  орудием,  держась  рукой  за  брезент.
 —  Может,  сядешь  на  пушку?  —  спросил  Беличенко.  Она  по¬
254

качала  головой:  не  было  сил  говорить.  Такая  усталая,  малень¬
кая...
 И  вот  крайние  дома,  огороды,  сады.  Дорога  кончилась.  Впе¬
реди  некрутой  подъем.
 Так  показалось  издали.  Но  когда  трактор  попробовал  взять
его,  гусеницы  заскрежетали  по  обледенелой  земле,  и,  увлекае¬
мый  тяжестью  пушки,  он  медленно  сполз  вниз.
 Сзади  наседали  немцы,  разведчики  вели  с  ними  бой,  отходя
шаг  за  шагом.  И  тогда  усталыми  обессиленными  людьми  овла¬
дела  ярость.  Срывая  с  себя  шинели,  они  клали  их  под  гусени¬
цы  трактора,  рубили  деревья,  валили  заборы,  помогали  кри¬
ком,  плечом.  Падали,  снова  поднимались,  и  трактор,  дрожа  от
напряжения,  взбирался  по  обледенелому  склону.  Так  втащили
его  наверх,  он  уперся  гусеницей  в  дерево  и,  размотав  лебедку,
начал  подтягивать  орудие.  По  сторонам  его  шаг  за  шагом  шли
бойцы.
 Вот  в  это  время  из  города,  из  боковой  улицы,  прорвался
трактор  Назарова,  который  все  уже  считали  погибшим.  Увидев
его  издали,  люди  с  криками  побежали  навстречу.
 По  тем  же  самым  шинелям,  разрывая  их  гусеницами,  втап¬
тывая  в  землю,  выбрасывая  пережеванные,  скомканные,  он  под¬
нимался  по  склону.
 —  Давай,  давай!  —  кричал  Беличенко  сверху  и  призывно
махал  здоровой  рукой.  Он  стоял  на  гребне  рядом  с  невысокой
кривой  яблонькой.
 Назаров,  радостный,  подбежал  к  нему.
 —  Молодец,  —  коротко  похвалил  Беличенко,  —  разворачи¬
вайся  быстро,  цепляй  второе  орудие!
 Назаров  так  еще  полон  был  всем  тем,  что  они  сделали,  ему
так  хотелось  рассказать,  как  они  спасли  трактор,  что  в  первый
момент  почувствовал  себя  обиженным.  Но  после  понял;  Бели¬
ченко  относился  к  нему  сейчас,  как  к  самому  себе.  И  пусть  все¬
гда  так  будет!
 Уже  сильно  посвистывали  пули.  Но  гуще  они  свистели  в  са¬
ду,  где  солдаты  ломали  заборы  и  рубили  хворост  под  колеса
пушкам.  Здесь  двоих  ранило,  а  один  был  убит.  Никто  не  видел,
как  убило  его.  Нес  вместе  со  всеми  хворост,  а  когда  огляну¬
лись  —  он  лежал  на  вязанке,  уткнувшись  лицом  в  снег,  и  —1
кровь  за  ухом.  Бородин  перевернул  его  на  спину,  солдат  вяло
разбросал  руки.
 —  Берите  хворост,  ребята,  —  сказал  Бородин  и,  оглянув¬
шись,  увидел,  что  широкогрудый  заряжающий  Никонов  рубит
яблоню.
 —  Стой!  —  закричал  он.  —  Это  же  яблоня!
 255

Но  тут  же,  смутившись,  махнул  рукой:  руби,  мол.
 Когда  наконец  пушки  были  вытащены  наверх,  начало  све¬
тать.  Внизу  была  еще  ночь,  но  здесь  выступали  из  темноты
прежде  незаметные  предметы:  и  затоптанная  сапогами  молодая
елочка,  и  куст  смородины,  приваленный  снегом.
 Весь  склон,  изрытый  гусеницами,  с  раздавленными,  расщеп¬
ленными,  измочаленными  деревьями,  клочьями  втоптанных  ши¬
нелей,  досками,  валявшимися  повсюду,  говорил  о  тяжелой  борь¬
бе,  которая  была  здесь.  И  люди,  взошедшие  на  него,  увидели
с  гребня:  начинается  утро.  Город,  ночь  были  позади.
 Как  только  тракторы,  подцепив  орудия,  начали  спускаться,
отступил  и  Архипов,  все  это  время  вместе  с  разведчиками  сдер¬
живавший  немцев.  Он  приволок  с  собой  пулемет,  рябоватый  на¬
водчик  сорокапятимиллиметровэй  пушки  принес  ящик  с  патро¬
нами.
 Кто-то  должен  был  остаться  с  пулеметом,  задержать  немцев,
дать  батарее  уйти.
 Беличенко  оглядел  солдат.  Лица  их  в  этот  час  были  бледней
и  бескровней,  как  бывает  перед  рассветом,  словно  вся  ночная
усталость  легла  на  них.  Кого  оставить?  Назарова?  Бородина?
Беличенко  остался  сам.  Не  ушел  от  пулемета  и  Архипов.
 —  Вместе  с  тобой  начинали  войну,  вместе  и  кончать  бу¬
дем,  —  сказал  он  Беличенко,  впервые  переходя  на  «ты».
 Остался  еще  рябоватый  сержант.
 Недалеко  от  кривой  яблоньки  кто-то  вырыл  просторный  окоп.
Здесь  и  расположились  пулеметчики.  Они  сидели  и  слушали  уда¬
лявшееся  урчание  тракторов.  Потом  показались  серые  тени.
Немцы  шли  за  батареей,  как  волки  по  следу,  приглядываясь,
держа  автоматы  наготове.
 Пересиливая  боль  в  раненой  руке,  Беличенко  повел  стволом
пулемета.  В  прорези  возникали  и  исчезали  фигуры  немцев.  Он
подпустил  их  ближе,  и  пулемет  в  его  руках  затрясся,  закло¬
котал,  вспышками  освещая  лицо;  горячие  гильзы  посыпались
под  ноги.
 Кто-то  спрыгнул  в  окоп.  Беличенко  оглянулся  со  стиснуты¬
ми  зубами,  со  свирепым  выражением,  которое  было  у  него  в  тот
момент,  когда  он  стрелял,  —  Тоня!  Этого  он  больше  всего  боял¬
ся.  И  еще  тяжелое  тело  свалилось  сверху,  поднялось,  отряхивая
колени.  Это  был  Семынин.  С  ним  в  окопе  сразу  стало  тесно.
 —  Ты  чего?  —  спросил  Беличенко,  потому  что  Тоню  об  этом
спрашивать  было  уже  поздно.
 —  Вы  ж  воюете.
 Он  потеснил  сержанта  плечом,  поворочался  и,  устроив  ав-
 256

томат  на  бруствере,  начал  стрелять,  тщательно  целясь.  Стрелял
и  сержант  из  своего  карабина.
 Каждый  раз,  когда  смолкал  пулемет,  немцы  подымались
и  перебегали,  понемногу  приближаясь  и  стреляя  все  время.
 Первым  ранило  рябоватого  сержанта.  У  него  пошла  носом
кровь,  и,  пока  Тоня  перевязывала  его,  он  утирал  кровь  жест¬
ким  рукавом  и  все  порывался  встать  к  карабину.  Он  не  чув¬
ствовал  еще,  что  эта  рана  —  последняя,  а  Тоня  глазами  уже
указала  на  него  Беличенко:  «Плох».  Она  не  сообразила,  что
можно  громко  говорить:  сержант  все  равно  не  слышал.
 Когда  спустя  время  Беличенко  от  пулемета  оглянулся  на  не¬
го,  сержант,  сидя  на  земле,  икал.  Голова  была  запрокинута,  в  по¬
луоткрытых  закатившихся  глазах  —  слепые  полоски  белков,  нос
и  губы  в  запекшейся  крози.  Беличенко  переступил  ногами  по
хрустящим  рассыпанным  гильзам  и,  обождав,  пока  немцы  бу¬
дут  перебегать,  дал  очередь.  Теперь  стреляли  только  он  и  Се-
мынин.
 Стреляли,  экономя  патроны,  стараясь  оттянуть  время.
И  между  выстрелами  прислушивались  к  удалявшемуся  тарахте¬
нию  тракторов:  они  все  еще  были  недалеко.
 Внезапно  один  из  «убитых»  немцев  вскочил  и  кинулся  под
гору.  Короткая  очередь.  Падая,  немец  несколько  шагов  про¬
скользил  на  коленях.  И  сейчас  же  отовсюду  ударили  автоматы,
пули  густо  сыпанули  по  щиту.  Пригнувшись,  Беличенко  гля¬
нул  на  Архипова.
 —  Сейчас  окружать  начнут,  —  сказал  Архипов  то  самое,
о  чем  думал  и  чего  больше  всего  боялся  Беличенко.
 К  немцам  явно  подошло  подкрепление.  Теперь  они  начнут
обтекать  с  флангов,  подберутся  на  бросок  гранаты  и  тогда  нава¬
лятся  сразу.
 Серенькое  утро  вставало  над  городом.  На  крыши  домов,  на
землю  косо  падал  мелкий  снег,  горячий  ствол  пулемета  сделал¬
ся  мокрым,  от  него  шел  пар.  Снег  падал  на  грубое,  ворсистое
сукно  шинелей,  и  плечи  и  шапки  пятерых  людей,  стоявших  и
сидевших  в  окопе,  постепенно  становились  от  него  белыми,  как
бруствер,  как  вся  земля  вокруг.  От  дыхания  снег  таял  на  во¬
ротниках  шинелей.  И  только  у  сержанта  на  шинели  он  не  таял
уже.  Никто  даже  не  знал  фамилии  этого  рябоватого  наводчика
сорокапятимиллиметровэй  пушки.  Последний  из  расчета,  остав¬
шийся  в  живых,  контуженый,  он  пришел  на  батарею  и  здесь
продолжал  воевать  с  немцами,  когда  уже  ничей  приказ  не  висел
над  ним.
 Беличенко  достал  из  нагрудного  кармана  его  документы:
красноармейскую  книжку  и  партийный  билет.  Фамилия  навод-
 17  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 257

чика  была  самая  обычная  короткая  фамилия:  Рыжов.  Бели¬
ченко  положил  его  партийный  билет  вместе  со  своим,  вместе
с  билетами  еще  шести  погибших  коммунистов  батареи.  Потом
встал,  об  ноги  обил  снег  с  кубанки,  одной  рукой  надел  ее  на
голову.
 Тоня  на  корточках  заряжала  патронами  диски,  Семынин  ще¬
почкой  чистил  автомат.
 —  Вот  что,  —  сказал  Беличенко,  —  четверым  нам  в  окопе
делать  нечего.  Подтянут  немцы  миномет  —  всех  четверых  одной
миной  накроют.  Тоня  и  Семынин,  отходите.
 Тоня  продолжала  набивать  диски.  Семынин  щепочкой  чистил
автомат.
 —  Ты  же  знаешь,  что  мы  не  уйдем,  —  сказала  Тоня.
 Так  они  сидели  в  тесном  окопе.  Немцы  приближались  с  трех
сторон,  невидимые  за  кустами.
 Архипов  долгим  взглядом  оглянулся  вокруг,  ни  на  чем
не  задерживаясь  и  одновременно  прощаясь  со  всем.  Потом  снял
с  себя  ремень  с  фляжкой,  освободил  плечи  от  вещмешка;  он
расставался  со  всем,  что  уже  не  понадобится  ему  в  жизни.
 —  Вместе  начинали  войну,  вместе  и  кончаем,  —  сказал
он.  Расстегнул  шинель,  встал  в  окопе,  замахал  немцам  шапкой
и,  прежде  чем  его  успели  остановить,  выпрыгнул  наружу.  —
Не  стреляй,  комбат,  жди,  не  стреляй,  —  говорил  он  тихо.
 Стоя  рядом  с  кривой  яблонькой,  он  хорошо  был  виден  в  рас¬
светном  сумраке:  пожилой  солдат  в  обмотках,  за  одной  из  них
блестела  алюминиевая  ложка.  Подняв  над  головой  тяжелые  ру¬
ки,  он  жизнью  своей  выманивал  немцев  из  укрытия.
 —  Не  стреляй,  комбат,  они  выйдут.  Не  стреляй...
 Ветер  отдувал  полы  его  шинели,  и  казалось  —  он  идет  на¬
встречу  немцам.  Смолкшие  было  немецкие  автоматы  ударили
с  трех  сторон.  Архипов  пригладил  ладонью  волосы,  успокаивая
себя  этим  жестом,  и  опять  поднял  руки.
 —  Ляг!  Ляг!  —  приказывал  Беличенко  сдавленным  го¬
лосом.
 Но  Архипов  все  стоял  под  пулями  без  шапки.  Вдруг  шагнул
под  уклон,  споткнулся  и,  закачавшись,  упал.
 Стало  тихо  и  пусто.  Стрельба  смолкла.  Из-за  завалов,  из-за
кустов  по  одному  поднимались  немцы  и,  настороженные,  с  ав¬
томатами  в  руках  шли  в  гору.  Они  шли  сжимающимся  полукру¬
гом.  Один  поскользнулся,  падая,  схватился  за  куст,  ветка  сло¬
малась  в  его  руке.  Те,  что  шли  рядом,  мгновенно  упали  на  зем¬
лю.  Когда  поднялись,  лица  у  них  были  сконфуженные.  Случай
этот  развеселил  немцев,  они  пошли  смелей,  уже  не  так  опасаясь.
Передний,  в  очках,  достал  гранату,  на  ходу  внимательно  огля¬
258

дел,  готовясь  кинуть.  Беличенко  подпустил  их  еще  и  тогда  на¬
верняка  дал  очередь.
 Всю  ночь  из  города  группами  и  поодиночке  выходили  бой¬
цы  разных  частей.  Они  шли  через  позиции  артиллерийского
полка,  их  расспрашивали,  и  они  говорили,  что  действительно
стоит  на  южной  окраине  батарея  таких  же  тяжелых  пушек  и
будто  командир  ее  сказал,  что  никуда  оттуда  не  уйдет.  Дру¬
гие  уверяли,  что  не  батарея,  а  три  батареи  легких  пушек.
 Перед  утром  под  выстрелами  вырвался  из  города  на  мото¬
цикле  командир  батальона  Гуркин.  У  него  были  глаза  и  движе¬
ния  пьяного  человека.  Размахивая  пустым  пистолетом,  он  гово¬
рил  сорванным  громким  голосом,  как,  видимо,  размахивал  и
кричал  там.  Везший  его  на  мотоцикле  лейтенант,  очень  молодой
и  очень  сдержанный,  сказал,  как  бы  оправдывая  комбата  в  гла¬
зах  посторонних  людей:
 —  Капитана  миной  контузило...
 И,  увидев  командира  полка  полковника  Миронова,  вежливо
спросил:
 —  Не  ваша,  товарищ  полковник,  тяжелая  батарея  в  горо¬
де?  Женщина  еще  с  ними  небольшая  такая,  санинструктор?
Мы  их  за  три  улицы  отсюда  встретили.  Лебедками  тащат  пуш¬
ки  в  гору.
 С  этого  момента  в  полку  слышали  уже  не  прекращающуюся
пулеметную  и  автоматную  стрельбу  и  напряженно  следили  за
ней.  Миронов  послал  туда  разведчиков,  собрав  их  по  дивизи¬
онам.
 И  вот,  когда  рассвело,  все  увидели  батарею.  Минуя  последние
заборы,  пушки  спускались  в  лощину.  За  ними  цепью,  перебеж¬
ками  отходили  разведчики,  среди  них  мелькала  белая  грязная
кубанка  Беличенко.
 «А  ведь  это  моя  батарея»,  —  подумал  Миронов  с  гордостью,
чувствуя,  что  волнуется.
 Пушки  скрылись  за  поворотом,  и  некоторое  время  из  лощи¬
ны  было  слышно  только  приближавшееся  рокотание  тракторов.
 В  тылу  всходило  солнце.  Оно  краем  выглянуло  из-за  кромки
осветившихся  снегов,  над  ним  уже  хищно  кружились  черные
самолеты  и  бросали  бомбы,  как  будто  загоняя  обратно  в  землю.
 «Что  они  там  бомбят?»  —  подумал  Миронов.
 Тут  батарея  показалась  из-за  поворота.  Краска  на  перегрев¬
шихся  стволах  пушек  почернела,  полопалась,  и  люди  тоже  бы¬
ли  черны,  многие  без  шинелей.  Иных  Миронов  узнавал  в  лицо.
Он  узнал  Тоню  —  она  шла  рядом  с  огромным,  медленно  вра¬
17*
 259

щающимся  колесом  пушки,  на  резиновые  ободья  которого  на¬
лип  снег.  Узнал  Бородина  и  еще  нескольких.  Бравый,  геройского
вида  красавец  сержант,  которого  нельзя  было  не  заметить,  на
минуту  задержал  внимание  Миронова.  Но  большинство  лиц  бы¬
ло  незнакомо.  «Что  это  за  младший  лейтенант  с  ними?»  —  по¬
думал  он,  вглядываясь.  И  только  по  гимнастерке  и  золотым  пу¬
говицам  узнал  Назарова.
 По  откосу,  упираясь  сильными  ногами,  поднимался  Бели¬
ченко.  Миронов  хотел  пойти  навстречу,  но  сдержал  себя.  Ком¬
бат  подошел,  неся  руку  на  перевязи.
 —  Товарищ  полковник!
 И  те,  кто  шел,  и  те,  кто  был  близко,  остановились,  вытянув
руки  по  швам.  Всю  ночь  они  слышали,  как  батарея  вела  бой
в  окружении.  Каждый  раз,  когда  смолкал  грохот  пушек,  ждали
с  тревогой,  не  возникнет  ли  он  вновь.  И  вот  командир  батареи
от  имени  живых  и  погибших  докладывал:
 —  Третья  батарея,  выполнив  боевой  приказ,  прибыла  в  ва¬
ше  распоряжение!
 Сильный  взрыв  толкнул  воздух,  и  земля  под  ногами  дрог¬
нула.  Все  оглянулись.  В  розовой  от  солнца,  высоко  поднявшейся
морозной  пыли  шла  длинная  колонна  танков.  Они  казались  кро¬
шечными  издали,  но  уже  слышно  было  их  железное  скрежета¬
ние.  Чьи  это  танки?  И  не  сейчас  ли  предстояло  полку  принять
ноЪый  бой?
 Но  от  рации  уже  бежал  радист,  кричал,  делая  знаки  руками:
 —  Товарищ  полковник,  приказано  не  стрелять!  Это  танко¬
вый  корпус  со  2-го  Украинского  фронта!
 И  для  каждого  в  этот  момент  иным  светом  осветилось  все
сделанное.
 Все  их  усилия,  и  жертвы,  и  раны  —  все  это  было  частью  ве¬
ликой  битвы,  четыре  года  гремевшей  от  моря  до  моря  и  теперь
подходившей  к  концу.
 А  немецкие  самолеты  все  еще  кружились  над  восходом,  бро¬
сая  бомбы.  Но  солнце  подымалось  за  спинами  солдат,  всходило
над  снегами  Венгрии,  и  маленькими  казались  разрывы,  пытав¬
шиеся  его  заслонить.
 Март  1957  г.

ОБ  АВТОРАХ
Биография  поколения
 Я  видел  их.  Героев,  созданных  светлым  талантом  Виктора
Кина.  Молодого,  пылкого  Виктора  Безайса  и  Павла  Матвеева,
такого  же  молодого,  но  более  сдержанного,  более  рассудочного.
Я  увидел  их  впервые  в  кино.  В  1958  году  на  экраны  вышел
фильм  «По  ту  сторону».  Фильм  о  мужестве,  о  подвиге,  о  жерт¬
венности  ради  великих  и  светлых  идеалов.  Песня  о  тревожной
молодости.  Именно  тогда  песня  эта,  основная  музыкальная  те¬
ма  героев,  сошла  с  экрана  и  начала  свой  путь  по  стройкам,
экспедициям,  далеким  заставам.  Это  была  песня  героев.  И  лю¬
ди,  поющие  ее,  по  сей  день  вспоминают  их  —  Матвеева  и
Безайса.  Актеров  Всеволода  Сафонова  и  Юрия  Пузырева.
 ...Он  прожил  короткую,  но  прекрасную  жизнь.  Виктор  Пав¬
лович  Суровикин  (Кин)  написал  всего  лишь  один  роман.  Напи¬
сал  его  давно,  книга  вышла  первым  изданием  в  1928  году.
Почти  полвека  назад  пришли  к  нам  герои  Виктора  Кина,  но  и
по  сей  день  встреча  с  ними  волнует  читателя.  Безайс  и  Матве¬
ев  не  стареют,  так  же  как  не  стареют  дела  и  помыслы  тех,
кто  с  оружием  в  руках  защищал  Советскую  власть.
 Роман  —  своеобразная  биография  поколения.  Он  знакомит
нас  с  судьбами  тех,  кто  с  юных  лет  уверовал  в  революцию  и
пошел  по  жизни  «с  Лениным  в  башке  и  револьвером  в  руке».
Когда  читаешь  роман,  поражает  удивительное  совпадение  судеб
автора  и  Виктора  Безайса  —  одного  из  героев.
 «Мир  для  Безайса  был  прост.  Он  верил,  что  мировая  револю¬
ция  будет  если  не  завтра,  то  уж  послезавтра  наверное».
 Так  знакомит  автор  нас  со  своим  героем.  И  сразу  же  мы
видим  его,  молодого,  восторженного,  непримиримого.
 «Ему  было  восемнадцать  лет,  и  молодость  бродила  в  нем,
как  зеленый  сок».
 Столько  же  лет  в  ту  пору  было  и  автору  книги.  Он  родил¬
ся  в  1903  году,  а  уже  в  1920-м  вступил  в  партию.  Так  же  как
и  его  герой,  Виктор  Кин  выступал  на  митингах,  конфисковывал
имущество  богачей,  ездил  по  уездам  с  мандатом  наробраза,  со¬
бирая  книги  для  библиотеки.  В  эти  годы  было  все:  разруха,  го¬
лод,  бесконечные  диспуты,  субботники.  Борисоглебские  комсо¬
мольцы,  руководителем  которых  был  Виктор  Кин,  делали  все,
что  делала  молодежь  в  других  городах:  днем  работали,  а  ночью
ходили  на  мост  перестреливаться  с  бандитами.  Те  героические
годы  отсчитывали  время  револьверными  пулями,  цокотом  под¬
ков,  яростью  штыковых  атак.
 Гуляет  по  Тамбовщине  развеселая  «народная  армия»  Анто¬
нова.  Разбит  Деникин,  на  юге  кончают  Врангеля,  а  в  самом
центре  республики  бушует  эсеровский  мятеж.  «Советская  власть
без  коммунистов!»,  «Свобода  хлеборобам!»,  «Амнистия  заклю¬
ченным!».  Туманят  непонятные  лозунги  голову  мужика.  А  по
селам  под  переливы  гармошки  идет  гвардия  Антонова.  Двори-
ковский  полк.  Кони  сытые,  всадники  в  коже  курток,  и  пахнет
от  них  здоровым  духом  —  конским  потом  и  самогоном.
 Со  всей  республики  стянуты  силы  для  ликвидации  мятежа.
261

Вместе  с  ротой  ЧОН  приехал  на  Тамбовщину  и  Виктор  Кин.
Это  его  боевое  крещение.  Первая  встреча  со  смертью.  Один  на
один,  с  глазу  на  глаз.  Позже,  уже  работая  в  «Комсомольской
правде»,  Виктор  Кин  напишет  об  этом  маленький  очерк  «Слу¬
чай».  В  нем  он  расскажет  об  истории  бойца  Мотьки  Зыкова.
История  эта  короткая,  трагическая,  написана  динамично,  с  мяг¬
ким  юмором.  Драматургия  ее  отточена.  Впрочем,  как  и  все,  о
чем  он  писал.  Потом  был  Западный  фронт.  Вот  как  пишет  об
этом  времени  писатель:  «А  потом  наступил  фронт  —  поль¬
ский,  —  отличное  время,  когда  падали  под  ноги  города  и  мес¬
течки,  и  земля  ложилась  одной  большой  дорогой  к  Варшаве.
И  даже  после,  когда  жахнули  их  из-под  Варшавы  косым  пуле¬
метным  огнем  и  сломался  фронт,  Безайс,  несмотря  на  горечь
поражения,  все  же  носил  в  себе  это  праздничное  чувство».
 И  вот,  переполненный  этим  праздничным  чувством,  по-маль¬
чишески  оскорбленный  тем,  что  на  вокзале  поставили  плева¬
тельницы  и  брали  штраф,  если  ты  бросал  окурок  на  пол,  Бе¬
зайс  (читайте:  автор  романа)  едет  в  Приморье  для  подпольной
борьбы.
 В  вагоне  поезда  Безайс  говорит  Матвееву:  «Я  знаю  мно¬
гих,  —  говорил  Безайс,  —  которые  будут  завидовать  нам  от
всего  сердца.  Сейчас  у  нас  что-то  вроде  каникул.  Там,  в  России,
фронты  кончились,  и  люди  взялись  за  другие  дела...  Это  весе¬
лое,  бестолковое  время,  когда  утром  работали,  а  вечером  шли
к  мосту  на  перестрелку  с  бандитами,  там  кончилось.  А  мы  взя¬
ли  и  опять  уехали  в  девятнадцатый  год.  Опять  фронт,  белые
и  все  это».
 Опять  фронт,  белые...  Что  и  говорить,  политическая  обста¬
новка  в  двадцатые  годы  на  Дальнем  Востоке  была  необычно
сложной.  Прежде  всего  это  определялось  территориальной  от¬
даленностью  от  штаба  гражданской  войны  —  Москвы.  Почти
месяц  шел  поезд  до  столицы  Дальневосточной  Республики  —
Читы.  Здесь  был  центр  борьбы  с  белогвардейщийЬй  в  Приморье
и  на  Дальнем  Востоке.
 Владивосток  стал  последней  опорой  белого  движения.  Сюда
стекались  солдаты  и  офицеры,  юнкера  и  казаки.  Черномундир¬
ные  каппелевцы,  остатки  тех,  кто  вместе  с  бароном  Унгерном
пытался  установить  новую  империю  Чингисхана  в  монголь¬
ских  степях.  Это  были  профессиональные  вояки.  Люди,  обож¬
женные  огнем  империалистической  и  гражданской  войн.  Во
всей  России  им  остался  узкий  кусок  Приморья.  Оттуда,  опира¬
ясь  на  японские  штыки,  получая  оружие  от  французов  и  аме¬
риканцев,  они  начинали  новый  поход  на  Москву.  Иного  выхода
у  них  не  было.  За  спиной  Тихий  океан.  «Белые  шли  отчаянно
и  смело.  Бывает,  что  люди  доходят  до  последнего  —  последние
патроны,  последние  дни,  —  когда  не  о  чем  ни  жалеть,  ни  ду¬
мать  и  безносая  идет  сзади,  наступая  на  каблуки.  Люди  не  бо¬
ялись  уже  ничего  —  ни  бога,  ни  пули,  ни  мертвецов...»
 Так  писал  об  этом  Виктор  Кин.  Вот  туда-то  и  ехали  его
герои.  Под  Хабаровском  были  белые,  в  тайге  действовали  пар¬
тизаны.  На  связь  с  ними  шли  Безайс  и  Матвеев.  Удивительно
точно,  по  деталям  и  психологически  интересно  рассказывает
автор  о  дороге.  О  тех  неделях  пути,  которые  предшествовали
кульминации  романа.  Они  едут  в  Приморье  в  предвкушении
подвига.  Особенно  Безайс.  В  вагоне  он  мечтает  о  своей  новой
262

работе.  И  мечты  эти  романтичны  и  пылки,  впрочем,  как  и  сам
восемнадцатилетний  Виктор  Безайс.  Ему  грезятся  лихие  кава¬
лерийские  атаки,  героическая  смерть.  Но  то  время  было  не
только  романтичным.  Оно  было  и  жестоким.  Революция  требо¬
вала  от  людей  непримиримости.  Автор  словно  специально  испы¬
тывает  своих  героев:  от  Москвы  до  Иркутска  они  добираются
в  три  недели  в  страшной  тесноте,  в  вагоне  с  горящими  букса¬
ми.  Им  некогда  думать  о  том,  что  их  ждет  впереди.  Все  мысли,
все  помыслы  связаны  с  этим  вагоном.
 Потом  путь  до  Читы.  Никогда  до  этого  Безайсу  и  Матвееву
не  приходилось  сталкиваться  с  такой,  до  предела  обнаженной
психологией  обывателей  и  приспособленцев.  В  вагоне  они  еха¬
ли  с  театральной  труппой.  Нет,  это  были  не  те  актеры,  кото¬
рые  своим  светлым  искусством  радовали  людей  в  холодных  и
голодных  городах.  Это  была  труппа  халтурщиков,  готовая  рабо¬
тать  везде,  где  можно  было  бы  достать  сало  и  сахар.
 Дорога  к  подвигу.  Именно  она  оказывается  самой  сложной
в  жизни  героев.  Уже  несколько  суток  едут  Безайс  и  Матвеев
вдвоем  в  вагоне.  Монотонность,  однообразие  пути  угнетают  их.
Автор  удивительно  точно,  по  деталям,  описывает  именно  этот
кусок  дороги.  Именно  на  нем  он  акцентирует  свое  внимание.
Кипучий  характер  Безайса  требует  действия.  Он  уже  сделал
все,  что  можно  сделать.  «Они  выехали  из  Читы,  и  первое  вре¬
мя  все  шло  хорошо.  Они  слонялись  по  вагону,  удивляясь  его
размерам,  лазали  в  суфлерскую  будку,  закрывали  и  открывали
занавес.  По  вечерам  они  садились  около  горячей  печки  и  дол¬
го  разговаривали,  умиротворенные  своим  необычным  счасть¬
ем...  Так  прошли  первые  дни,  а  потом  наступила  дикая  скучи¬
ща,  которая  сводила  челюсти  зевотой  и  разламывала  плечи.
Делать  было  совершенно  нечего».
 Но,  несмотря  на  видимое  однообразие  описываемого  дейст¬
вия,  несмотря  на  то,  что  рамки  повествования  тесно  заперты  в
четырех  стенах  агитвагона,  эта  часть  романа  прочитывается  с
неослабевающим  интересом.  Удивительно  мягко  и  лирично  Вик¬
тор  Кин  описывает  природу  Дальнего  Востока,  каждое  возвра¬
щение  к  ней  читается  как  отдельная  новелла,  полная  глубокого
лиризма.  Именно  эти  недели  пути  автор  использует,  прибегая  к
ретроспекции,  для  более  полного  раскрытия  образов  героев.
Читатель  узнает  биографию  Безайса,  знакомится  с  жизнью
Матвеева,  с  его  внезапным  чувством  к  Лизе  Воронцовой.  Нет,
на  пути  к  Хабаровску  они  не  совершили  подвигов.  Они  просто
выполняли  свой  долг.  Человеческий  и  партийный.  На  этом  пу¬
ти  им  пришлось  ввязываться  в  драку  с  пьяными  анархистами,
пытающимися  изнасиловать  девушку.  Избить  глупого  мобили¬
зованного  белыми  крестьянина,  одетого  в  солдатскую  шинель,
застрелить  предателя  и  негодяя  Жуканова.  Но  именно  в  этом
скрыт  полемический  смысл  романа,  потому  что  в  столкновении
с  повседневностью,  с  черновой  работой  войны  как  нельзя  яр¬
ко  проявляется  цельность  характеров  героев.  Сама  атмосфера
суровых  будничных  дел  является  обрамлением  к  подвигу  Мат¬
веева.  Недаром  он  сам  говорит,  что  подвиг  у  человека  «бывает
раз  в  жизни,  а  черная  работа  —  каждый  день».
 Матвеев  где-то  антипод  Безайса,  он  старше  его,  правда,  все¬
го  на  несколько  лет.  Но  в  те  годы,  когда  люди  в  шестнадцать
263

лет  были  военкомами  полков,  а  в  восемнадцать  командовали
армиями,  двадцать  два  были  вполне  зрелым  возрастом.
 Судьба  Матвеева  трагична.  Ранение,  когда  они  после  столь¬
ких  испытаний  достигли  цели,  ампутация  ноги,  неудачная  лю¬
бовь.  Женщина,  которую  он  полюбил,  была  недостойна  его,  его
лиризма,  его  чистоты,  которые  он  доверял  только  дневнику.  Да,
он  встретил  девушку  с  необыкновенно  смелым,  подчас  даже
вызывающим  взглядом  на  жизнь.  Но  все  ее  рассуждения  о
свободе  брака  и  семьи  —  лишь  пестрые  одежды,  в  которые  она
рядит  себя,  чтобы  скрыть  сущность  мещанина  и  приспособ¬
ленца.
 Рядом  с  Матвеевым  живет  и  любит  его  чудесная  девушка
Варя,  но  он  не  замечает  ее,  более  того,  считает  мещанкой.  Да,
героям  романа  выпала  нелегкая  судьба.  Но  они  не  искали  иной,
они  не  мыслили  себя  вдали  от  больших  дел.  Пройдя  горнила
гражданской,  они  вновь  приехали  на  фронт.  Мужественно  и
прекрасно  гибнет  Матвеев.  Без  ноги,  на  костылях  он  дерется  с
белогвардейцами.  Один.  Безоружный.
 «...Это  наполнило  его  безумной  гордостью.  Оно  немного
опоздало,  его  признание,  но  все-таки  пришло  наконец.  Теперь
он  получил  все,  что  ему  причиталось.  Снова  он  стоял  в  строю
и  смотрел  на  людей  как  равный,  и  шел  вместе  с  ними  напро¬
лом,  через  жизнь  и  смерть.  Клонясь  к  земле,  на  снег,  под  не¬
выносимой  тяжестью  роняя  силы,  он  улыбался  разбитыми  гу¬
бами».
 И  здесь  мне  хотелось  бы  снова  напомнить  о  том,  что  лите¬
ратурная  биография  Виктора  Безайса  очень  тесно  переплетена
с  подлинной  биографией  автора.  В  романе  герои  уходят  в  тай¬
гу  к  партизанам.
 Таежное  урочище  Анучина,  штаб  партизанских  отрядов.
В  баню,  где  идет  заседание  Приморского  обкома  комсомола,  при¬
ходит  Виктор  Кин.  Это  было  романтическим  временем,  время
подпольной  борьбы  в  Приморье.  Лучше  всего  об  этом  расска¬
жут  читателю  два  заявления  в  обком  РКСМ,  написанные  Вик¬
тором  Суровикиным.
 «В  Забайкал.  Обл.  ком.  РКСМ
 Нерчинск  29/XII-21
от  секретаря  укома  В.  Суровикина
 Заявление
 В  связи  с  семеновскими  победами  в  Нерчинске  организуют¬
ся  два  партизанских  отряда.  Прошу  Облком  отпустить  меня  в
отряд  и  прислать  мне  заместителя.
 В.  Суровикин».
 Чуть  позже,  через  полгода,  второе  заявление.
 «В  Амурский  Облком  РКСМ
 от  секретаря  Бочкаревского  Укома  РКСМ
 Заявление
 Прошу  Облком  снять  с  работы  и  отправить  на  фронт,
в  случае  если  Япония  объявит  войну.  Заместителем  остается
Власов.
 В.  Суровикин.
 Мест.  Александровское
 7/XI-22  г.».
 264

Война  окончена.  Виктор  Кин  оканчивает  ГИЖ  и  Институт
красной  профессуры.  Он  выбрал  беспокойную  жизнь  газетчика.
В  1923  году  он  редактирует  комсомольскую  газету  на  Урале,
потом  приезжает  в  Москву  и  работает  спецкором  в  «Комсомоль¬
ской  правде».  Он  много  ездит  по  стране,  его  очерки  и  коррес¬
понденции  «Сотый»,  «Старый  товарищ»,  «Годовщина»,  «Брак  и
многополье»  не  просто  «дежурные»  газетные  выступления.  Это
яркие  публицистические  раздумья  о  месте  человека  в  общем
строю  борцов  за  новую  жизненную  формацию,  имя  которой  —
социализм.
 В  1928  году  выходит  роман  «По  ту  сторону»,  принесший  ав¬
тору  заслуженную  известность.  Он  был  много  раз  переиздан,
инсценирован  МХАТом,  по  нему  был  поставлен  весьма  неудач¬
ный  детективный  фильм.
 Роман  еще  при  жизни  автора  перевели  на  английский  язык.
После  «Комсомолки»  Виктор  Кин  работает  в  «Правде»,  потом  —
в  качестве  корреспондента  ТАСС  в  Италии  и  Франции.  В  1937  го¬
ду  он  редактирует  «Журналь  де  Моску».  В  эти  же  годы  он
начинает  большой  новый  роман,  но  не  успевает  кончить  его.
Преждевременная  смерть  оборвала  яркую  жизнь  писателя-
коммуниста.
 В  1965  году  издательство  «Советский  писатель»  выпустило
в  свет  «Избранное»  Виктора  Кина.  В  этой  книге  опубликован
единственный  сохранившийся  отрывок  романа.  Большой  инте¬
рес,  на  мой  взгляд,  представляют  и  собранные  в  книге  запис¬
ные  книжки  писателя.  Он  не  готовил  их  к  публикации.  Это  бы¬
ли  записки  «для  служебного»  писательского  пользования.  Читая
их,  совершаешь  своеобразную  экскурсию  по  творческому  арсе¬
налу  писателя,  в  котором  есть  все:  острый  полемизм,  глубокий
лиризм  и  мягкий  юмор.
 Почти  через  двадцать  лет  роман  «По  ту  сторону»  обрел
вторую  жизнь.  И  она  была  прекрасной  и  щедрой.  Роман  много
раз  переиздавали,  перевели  на  многие  языки.  По  нему  был  по¬
ставлен  хороший  одноименный  фильм,  его  вновь  инсценировали
для  театра.
 Безайс  и  Матвеев  продолжают  жить  рядом  с  нами.  Их  био¬
графия  —  биография  поколения.  Их  жизнь  тесно  переплетена
с  нашей,  сегодняшней.  Потому  что  борьба  продолжается,  а  сле¬
довательно,  продолжается  подвиг  тех,  кто  готов  для  нее  отдать
все  силы,  всю  красоту  души.
 Эдуард  ХРУЦКИЙ

Ответственность  перед  павшими
 Как  всякий  профессиональный  литератор,  Г.  Бакланов  обра¬
щается  в  своих  произведениях  к  самому  разному  жизненному
материалу:  здесь  и  написанная  им  в  1954  году,  вскоре  после
окончания  Литературного  института,  «деревенская»  повесть
«В  Снегирях»,  и  остросюжетная  повесть  о  шофере  «Карпухин»,
и  роман  «из  жизни  архитекторов»  «Друзья»,  и  эпическая  кино¬
драма  «Салют,  Мария!».
 И  все-таки  с  наибольшим  основанием  его  можно  именовать
военным  прозаиком.  Итогом  более  чем  десяти  лет  напряженней¬
шего  труда  стали  появившиеся  одна  за  другой  повести  «Южнее
главного  удара»  (1957),  «Пядь  земли»  (1959),  «Мертвые  сраму
не  имут»  (1962),  роман  «Июль  41-го  года»  (1965),  рассказ  «По¬
чем  фунт  лиха»,  по  которому  М.  Хуциев  поставил  известный
телефильм  «Был  месяц  май».
 Чем  же  так  приковала  Г.  Бакланова  военная  тема?
 Конечно,  в  первую  очередь  в  этом  повинна  фронтовая  юность,
навсегда  обжигавшая  тех,  на  чью  долю  она  выпала,  и  побуждав¬
шая  каждого,  кто  обладал  писательским  даром,  рассказать  о  пе¬
режитом.
 Родившийся  в  1923  году,  Г.  Бакланов  относится  к  тому  поко¬
лению,  у  которого  юношеская  биография  проста  до  чрезвычай¬
ности  —  ушел  на  фронт  со  школьной  скамьи,  а  отвоевав,  сел  на
скамью  институтскую.
 Можно  назвать  его  счастливчиком.  Из  двадцати  ребят-одно-
классников  осталось  в  живых  после  войны  всего  трое,  но  двое
не  воевали,  а  из  тех,  кто  был  на  фронте,  он  единственный  отде¬
лался  ранением.  Вернувшись,  он  смог  поступить  учиться,  сво¬
бодный  от  доставшейся  многим  заботы  содержать  семью  —  ста¬
риков  родителей  или  младших  братьев  и  сестер.  А  окончив  Ли¬
тературный  институт,  стал  известным  у  нас  в  стране  и  за  грани¬
цей  прозаиком.
 Но  за  этим  счастливым  пунктиром  биографии  и  ранняя
смерть  родителей  (подростка  воспитывала  тетка),  и  страдный
путь  в  должности  командира  взвода  артиллерийской  разведки,  и
несытая  студенческая  жизнь  в  скудное  послевоенное  время,  и
тяжесть  поисков  своего  писательского  места,  писательского  при¬
звания  —  ведь  только  спустя  почти  десять  лет  после  окончания
института  принесла  ему  прочную  популярность  «Пядь  земли».
Да  и  не  такой  уж  легкий  переход  от  военной  темы  пережил  он,
прежде  чем  появился  в  1975  году  его  «мирный»  роман  «Дру¬
зья».  И  может  быть,  именно  потому  и  далось  ему  «счастье»,  что
оно  неизменно  было  трудным.  Бакланова  нельзя  счесть  пасын¬
ком  судьбы,  но  еще  меньше  он  похож  на  ее  баловня.  Он  делал
свою  судьбу  сам  —  трудно,  упорно,  честно.  «Талант  мужает  и
крепнет,  когда  он  служит  своему  назначению,  —  можно  вспо¬
мнить  его  собственные  слова,  сказанные  о  собратьях  по  профес¬
сии.  —  Талант  изменяет  писателю,  когда  писатель  изменяет  сво¬
ему  призванию».
 Сохранилась  фотография  1945  года,  где  группа  офицеров
дивизиона  снята  на  фоне  майского  весеннего  простора.  У  полу¬
лежащего  —  чтобы  все  поместились  в  кадре  —  лейтенанта  Бак¬
ланова  несколько  картинно  выставлен  на  передний  план  трофей¬
266

ный  кинжал.  Эта  простительная  юношеская  гордость  все  же  за¬
служивает  быть  отмеченной.  Ибо  здесь  в  какой-то  мере  разгадка
того,  почему  произведения  лейтенанта-артиллериста  появились
не  сразу  после  войны,  а  значительно  позже:  его  таланту  нужно
было  еще  созреть,  чтобы  поведать  о  войне  мудро,  весомо,  без
картинности,  в  самом  широком  диапазоне  —  от  автобиографи¬
ческого  рассказа  «Почем  фунт  лиха»  до  эпически  сложенного
романа  «Июль  41-го  года».
 Счастлив  тот  писатель,  чье  произведение  входит  в  народный
разговорный  обиход  как  обозначение  определенного  характера
или  понятия.  Такой  символический  смысл  приобрели  после  вы¬
хода  повести  слова  «пядь  земли»,  обозначая  сознательное  стрем¬
ление  писателей  к  максимальной  сосредоточенности  —  но  никак
не  узости!  —  художественного  зрения.
 В  той  повести  перед  нами  открывался  небольшой  —  один
километр  на  полтора  —  плацдарм,  где  герои  живут,  борются,
умирают,  побеждают.  Но  как  в  малой  капле  забортной  воды  мож¬
но  обнаружить  весь  минеральный  состав  океана,  так  на  малой
земле  плацдарма  являет  себя  весь  внутренний  духовный  уклад
советского  человека,  советского  народа.
 Именно  оттого,  что  писатель  в  своих  повестях  всегда  ощу¬
щает  и  неназойливо  передает  читателю  подлинный  масштаб
происходящего,  неразделимость  частицы  и  целого,  «пяди»  и  все¬
общего,  оказалось  для  него  возможным  максимально  концентри¬
ровать  действие  во  времени  и  в  пространстве:  один  бой,  одно
подразделение,  один  плацдарм,  одна  нравственная  ситуация.  Та¬
кой  узкий  —  прожекторный  —  луч  позволяет  резче,  контрастнее
высветлить  драматичные  переживания  человека,  психологическую
правду  его  поведения  в  критической  ситуации.
 Отчетливо  сознавая,  что  бой  —  решающая  минута  войны,
а  человек  —  решающая  сила  боя,  писатель  намеренно  избирает
наиболее  драматичные  батальные  эпизоды:  отражение  немецкого
контрнаступления  в  повести  «Южнее  главного  удара»;  яростный
и  неравный  бой,  отвлекающий  силы  врага  от  соседнего  участка,
где  происходит  сосредоточение  наших  войск  для  решительной
атаки,  в  «Пяди  земли»;  безнадежный  бой  артдивизиона,  попав¬
шего  на  марше  под  массированный  удар  немецкой  танковой  ко¬
лонны,  в  «Мертвые  сраму  не  имут»;  трагически  окончившийся
удар  корпуса  Щербатова  по  тылам  наступающей  немецкой  груп¬
пировки  в  «Июле  41-го  года».  Будучи  писателем-психологом,  он
ищет  не  главное  направление  наших  стратегических  ударов  —
судьба  войны,  по  его  убеждению,  решалась  на  любом  участке,
в  боях  за  любую  пядь  земли,  будь  то  огромный  город  или
безымянная  высота,  —  а  главный  день,  определяющий  для  ге¬
роя  остальные.  И,  обращаясь  к  кризисному  моменту  воинской
судьбы,  писатель  выявляет  такие  изменения  в  духовном  облике
героя,  такие  глубины  характера,  которые  в  обычных  условиях
трудно  или  невозможно  промерить.
 Да  и  впрямь:  легче  быть  сильным,  храбрым,  упорным  во  вре¬
мя  подъема,  вызванного  успешным  наступлением,  чем  сохра¬
нить  эти  качества  в  критической  ситуации  оборонительного  боя.
Человек  перед  лицом  смертельной  опасности,  нравственная  стой¬
кость  перед  лицом  возможного  поражения  —  здесь  проверяет
писатель,  подобно  А.  Фадееву  в  «Разгроме»,  своих  героев.  И  его
отношение  к  ним  определяется  их  способностью  сохранить  ду¬
267

шевную  силу  в  самых  невозможных,  казалось  бы,  условиях,  со¬
вершить  то,  что  превосходит  «обычные»  человеческие  силы  и
представления.
 Этим  сверхнапряжением  рождена  в  книгах  Г.  Бакланова  рез¬
кая  смена  ритмов  повествования:  короткие,  как  свист  снаряда^
фразы  в  описании  отражаемой  атаки  —  и  неспешная,  как  вздох
облегчения,  беседа  в  вечерних  сумерках;  трогательные  любов¬
ные  «паузы»  —  и  вжимающая  в  землю  бомбежка;  быстрый
взгляд  на  все  поля  боя  —  и  разглядывание  в  упор  соседа  по
окопу;  томительная  тоска  по  убитым  друзьям  —  и  откровенная
радость  выстоявшего  на  рубеже  и  уцелевшего  воина.
 Его  повести  насыщены  деталями,  доступными  только  тем,  кто
сам  воевал,  кто  на  себе  изведал  вжимающий  в  землю  обвал
внезапного  артобстрела,  свинцовый  груз  ночного  форсированно¬
го  марша,  холодящую  свежесть  выжаренного  белья.  Только  уча¬
стник  войны  мог  заметить,  что  шаг  пехоты  по  влажной  земле
увалист  и  тяжел,  что  офицер-артиллерист  отдает  команду  «ти¬
хим  голосом,  словно  боясь  спугнуть  танки»,  а  солдат,  поднятый
после  короткого,  не  облегчившего  сиа,  ощупью  ищет  варежки  и
лишь  затем  открывает  глаза.  Наконец  только  ветеран  мог  умуд-
ренно  сказать:  «Беличенко  воюет  с  первых  дней  и  привык  не
торопить  судьбу».  Благодаря  такой  фактической  и  психологиче¬
ской  достоверности  создается  неповторимый  эстетический  эф¬
фект  участия,  эффект  присутствия.
 Суровая  и  щепетильная  точность  деталей  соединяется  в  его
пп^т'ке  со  страстным  отношением  к  каждой  детали.  Достовер¬
ность  у  него  не  спокойная  фиксация  увиденного,  а  потрясен-
ность  всем  тем,  что  несет  война,  всем  драматизмом  событий,
всей  безжалостностью  гибели  молодых  людей,  когда  «пуля,  уби¬
вающая  нас  сегодня,  уходит  в  глубину  веков  и  поколений,  уби¬
вая  и  там  еще  не  возникшую  жизнь».  Отсюда  идут  жестокие,
резкие,  беспощадные  блики  в  освещении  событий  войны.  Уже
в  первой  своей  повести  «Южнее  главного  удара»  он  показывает
героя-лейтенанта,  которому  ампутировали  обмороженные  ноги.
Четверо  суток  пролежал  лейтенант  в  мокрых  валенках  на  НП,
отбивая  немцев,  а  теперь,  «увидев  в  эмалированном  тазу  свои
ноги,  заплакал,  не  стыдясь  людей,  и  все  увидели  не  орденонос¬
ного  лейтенанта  Василенко,  а  молодого,  красивого  парня,  на¬
всегда  искалеченного  войной».
 Но  потрясенность  человека,  увидевшего  так  близко  гибель
жизни,  не  ведет  к  отчаянию,  растерянности,  пацифизму.  Суро¬
вая  жестокость  боев  воспринята  взором  юноши,  для  которого
война  стала  первым  жизненным  испытанием  и  который  вышел
из  нее  нравственно  возмужавшим,  сохраняя  о  ней  и  тяжелую  и
гордую  память.  Ведь  в  эту  лихую  годину  его  сверстники  —  и  ге¬
рои  его  повестей  —  смогли  проявить  лучшие  гражданские  и  лич¬
ные  качества  в  немыслимых  нравственных  и  физических  пере¬
грузках  фронтовой  жизни,  изведать  на  зависть  другим  поколе¬
ниям  счастье  победы  над  самым  страшным  врагом  человечества,
обрести  «чудесное,  возникшее  в  бою  чувство  товарищества».
 Страстно  выступая  против  приукрашивания,  надуманности,
облегченности  в  изображении  воинского  подвига,  Григорий  Бак¬
ланов  любит,  ценит,  поэтизирует  настоящий,  естественный,  непо¬
казной  героизм,  явленный  на  фронте  миллионами  людей.  В  каж¬
дой  его  книге  мы  встречаем  все  новые  и  новые  образцы  героиз¬
268

ма,  словно  исторгаемые  из  его  неистощимой,  переполненной  та¬
кими  случаями  памяти.  Нарочно  поднял  руки  и  пошел  из  око¬
па  Архипов,  выманивая  немцев  из  укрытия,  чтобы  оставшиеся
в  окопе,  обстреляв  бросившихся  к  «пленному»  врагов,  могли
дольше  задержать  их,  давая  отойти  батарее.  А  Ваня  Горошко,
у  которого  были  грустные,  добрые  глаза  и  который  доверитель¬
но  признавался,  что  страх  за  пятки  хватает,  ценой  своей  жиз¬
ни  —  хотя  «жизнь,  как  крик,  рванулась  в  нем»  —  на  виду
у  немцев  поджигает  стог  сена,  чтобы  осветить  подползающие
в  темноте  танки.  И  до  романтического  взлета  поднимается  го¬
лос  автора:  «Этот  свет,  ярко  вспыхнувший  и  осветивший  всю
его  девятнадцатилетнюю  жизнь,  был  увиден  на  батарее».
 И  все-таки  по  писательскому  замыслу  фигуры  героев,  сколь
метко  ни  были  бы  они  запечатлены,  не  должны  заслонять  своей
самодовлеющей  судьбой  главные  психологические  коллизии  вре¬
мени.  Вообще  Г.  Бакланова  больше  привлекают  коллизии,  чем
тщательно  и  подробно  выписанные  характеры.  Поэтому  столь
часто  он  и  в  заглавии  книги  обозначает  ситуацию:  южнее  глав¬
ного  удара,  пядь  земли,  июль  41-го  года.  А  уже  затем  художе¬
ственно  исследует,  как  выявляет  себя  психология  героев  в  дан¬
ной  жизненной  ситуации.
 Психологический  драматизм  с  его  резкими  контрастами  и  пе¬
репадами  определил  структуру  всей  повествовательной  ткани  его
произведений.
 Вспомним  хотя  бы  один  —  не  «батальный»  —  эпизод  из  ро¬
мана  «Июль  41-го  года».  Среди  ночи  командир  батареи  Гончаров
просыпается  в  сарае  на  окраине  села,  отбитого  в  сумерках  у  нем¬
цев.  В  открытых  дверях  он  видит  батарейную  медсестру,  имени
которой  он  не  помнит.  Они  сели  рядом.  И  вот  ее,  тайно  влюблен¬
ную  в  Гончарова,  и  его,  взбудораженного  недавним  боем  и  этой
тревожной  военной  ночью,  бросило  в  каком-то  порыве  самозаб¬
вения  друг  к  другу.  Когда  они  потом  лежали,  утомленно  и  неж¬
но,  в  проеме  сарая  вдруг  появилась  ослепшая  от  ранения  немец¬
кая  лошадь;  испугав  их  внезапным  появлением,  лошадь  сама,
почуяв  людей,  бросилась  прочь  неуклюжим  слепым  галопом.
А  напротив  сарая  в  канаве  всю  ночь  валялся  неубранный  уби¬
тый  немец.
 Ездовая  лошадь,  шарахающаяся  от  людей,  счастье  человече¬
ской  близости  неподалеку  от  трупа  врага,  призрачная  тревож¬
ная  ночь  в  ожидании  вражеской  контратаки,  чьи-то  едва  слыш¬
ные  причитания  по  мертвому  крестьянину,  далекий  смех  уеди¬
нившихся  с  солдатами  девушек  —  во  всем  этом  разлит  глубин¬
ный  драматизм  войны,  который  договаривается  уже  в  судьбах
героев  книги.
 Размышляя  о  минувшем,  Г.  Бакланов  не  мог  не  обратить¬
ся  к  природе  тех  явлений,  которые  вызвали  к  жизни  фашизм,
которые  таят  в  себе  возможную  угрозу  для  человечества.
И,  верный  направлению  своего  таланта,  он  разоблачает  преж¬
де  всего  психологическую  отраву  —  человеконенавистничество  и
самодовольный  эгоизм.
 В  рассказе  «Почем  фунт  лиха»  —  это  о  нем  сам  писатель
сказал:  «за  всю  мою  жизнь  я,  к  огромному  моему  сожале¬
нию,  написал  только  один  стоящий  рассказ»  —  он  воссоздает
непременную  ипостась  фашизма,  сопутствующую  человеконена¬
269

вистничеству,  —  жестокую  мещанскую  жадность.  Рослые  откор¬
мленные  свиньи  заслонили  для  хуторянина  Рашке  все  на  свете,
сытое  благополучие  стало  целью  его  жизни.  И  право,  не  знаешь,
что  сильнее  изображено  в  рассказе  —  то  ощущение  победы,  сча¬
стья,  свободы,  которое  испытывают  оказавшиеся  на  хуторе  со¬
ветские  бойцы  в  первые  весенние  дни  мира,  или  тот  жуткий  не¬
истребимый  эгоизм,  который  исподволь  раскрывается  в  Рашке,
способном  скормить  свиньям  грудного  ребенка,  «отвлекавшего»
батрачку-польку  от  работы.  А  может  быть,  именно  контрастное
сочетание  этих  начал  —  света  и  тьмы,  добра  и  зла,  благород¬
ства  и  низости  —  рождает  тот  удивительный  художественный
эффект,  которого  так  трудно  или  вообще  невозможно  добиться
в  лобовом  «разоблачительном»  рассказе.
 Было  бы  непростительным  заблуждением  видеть  в  военных
произведениях  Бакланова  только  дань  прошлому,  сколь  бы  ши¬
роко  или  узко  ни  оценивать  ее,  —  как  память  о  фронтовой  юно¬
сти,  как  гордость  победителя,  как  летопись  эпохи.  Для  Баклано¬
ва  в  военных  коллизиях  открывается  великий  вопрос  эпохи  —
об  ответственности  личности.  Мотовилов  в  «Пяди  земли»  был
убежден,  что  мы  не  только  с  фашизмом  воюем,  мы  воюем  за  то,
чтобы  уничтожить  всякую  подлость,  чтобы  жизнь  на  земле  была
человечной,  правдивой  и  честной.  И  этот  завет  своего  автобиогра¬
фического  героя  писатель  старается  реализовать  в  мирной  пос¬
левоенной  жизни.
 Настойчиво  выступает  он  против  тех,  кто  готов  снять  с  себя
ответственность  —  зажмуриться  и  безмозгло  поддакивать,  по¬
ступиться  собственным  мнением  и  говорить  то,  что  хотят  слы¬
шать.
 Сюжетом  повести  «Карпухин»  стала  история  несправедливо¬
го  осуждения  шофера  Карпухина,  человека  с  фронтовым  про¬
шлым,  бывшего  командира  взвода.  «Душа  у  парня  настоящая,
через  все  прошел,  а  человек  жив  в  нем»,  —  оценивает  Карпу¬
хина  механик  Бобков,  секретарь  парторганизации  автобазы.
 Разные  люди  проходят  перед  нами  на  суде  —  следователь,
свидетели,  судья,  заседатели.  И  очень  метко,  пластично,  зримо
определяет  каждую  фигуру  писатель.  Одни  до  последнего  убе¬
ждены  в  невиновности  шофера,  другие  поддаются  общему  гнев¬
ному  настрою  покарать  кого-нибудь  за  смерть  человека,  сбито¬
го  машиной,  третьи  считают,  что  в  любом  случае  будет  полезно
«научить»  на  этом  примере  других.  И  писатель  страстно  против
тех  выступает,  кто  использует  громкие  словеса,  чтобы  прикрыть
свое  равнодушие  к  данной  конкретной  личности.  Он  твердо  убе¬
жден,  что  благо  общества  неотделимо  от  блага  каждого  чело¬
века,  как  нравственное  здоровье  общества  —  от  нравственного
здоровья  всех  его  членов.
 А  в  романе  «Друзья»  два  друга,  два  бывших  фронтовика
архитекторы  Андрей  и  Виктор  поставлены  перед  нешуточным
выбором:  отстаивать  свой  перспективный  проект  застройки  мик¬
рорайона  или,  поскольку  его  отвергли  соответствующие  инстан¬
ции,  угомониться,  смириться,  начать  «служить».  Виктор  отсту¬
пился  и  пошел  «в  гору»,  Андрей  остался  верен  себе,  своей
вере  в  непременное  торжество  истинного  творчества.  Они  еще  не
стали  противниками,  вступившими  в  открытый  конфликт,  но  уже
превратились  в  антагонистов  —  людей,  разделенных  несовмести¬
мыми  взглядами  на  жизнь.
 270

Впрочем,  дело  здесь  не  только  в  психологии  контрастных  фи¬
гур,  айв  самой  актуальности  первопричины  конфликта:  про¬
жить  поудобнее  сегодня  или  неуступчиво  помнить  о  своем  пред¬
назначении,  своей  ответственности  перед  временем  и  людьми.
 Оттого  естественно  и  легко  входят  в  роман  о  жизненных  буд¬
нях  открытые  авторские  раздумья  о  «вечных»  вопросах  —  друж¬
бе,  смерти,  цели  и  средствах,  совести.  И  особенно  часто  —  о  ми¬
нувшей  войне,  ее  отсветах,  ее  уроках.  Благодаря  этим  раздумь¬
ям  действия  «местного  масштаба»  обретают  обобщенный  смысл:
«Это  масштаб  их  жизни.  И  иной  дано  не  будет».
 На  бытовом  плацдарме  писатель  утверждает  неизменность
коренных  нравственных  принципов  —  в  военной,  в  мирной,  в  лю¬
бой  жизни.  Больше  того,  он  утверждается  в  той  мысли,  что  со¬
вершать  мужественные  поступки  в  будничном  повседневье  порой
бывает  не  легче,  чем  решиться  на  подвиг.  Если  в  войну  его  ге¬
рои  мерили  своих  однополчан  бескорыстием  подвига,  то  теперь
Борис  говорит:  «Жизнь  прожить  —  тут  мужества  надо  поболе,
чем  один  раз  смело  умереть».  И  в  этом  читается  не  «приниже¬
ние»  воинского  подвига,  а  трезвый  взгляд  на  гражданское  му¬
жество,  гражданскую  совесть,  гражданский  долг.
 При  всей  жестковатости  противопоставления  Андрея  Викто¬
ру  —  мирная  жизнь  не  всегда  может  быть  судима  с  категорич¬
ностью  фронтового  максимализма  —  сама  страстность  автор¬
ской  требовательности  к  человеку  понятна  и  привлекательна.
А  пустяковость  жизненных  благ,  за  которые  Виктор  отступился
от  себя,  служит  решающим  аргументом  в  споре  двух  бывших
друзей.
 Роман  убеждает,  что  не  только  в  исторических  свершениях,
великих  событиях,  айв  самом  наиповседневном  бытии  каждо¬
му  из  нас  надлежит  помнить:  «человек  не  бывает  свободен»  —
свободен  от  ответственности  и  перед  живущими  рядом  с  ним,  и
леред  теми,  кто  дал  ему  жизнь,  и  перед  теми,  кому  он  ее  пере¬
даст.
 Неразрывная  связь  между  мужеством  воинским  и  граждан¬
ским  не  случайна  для  Бакланова,  как  не  случайно  и  то,  что  во
всех  его  «мирных»  произведениях  неизменно  присутствует  вой¬
на  —  в  виде  ли  эпизодов,  фактов  биографии  или  просто  в  вос¬
поминаниях.
 Написанные  в  1971  году  заметки  о  поездке  в  Америку
«Темп  вечной  погони»  заканчивались  словами  о  том,  как  само¬
лет  снижается  на  подлете  к  московскому  аэродрому.  «Все  было
бело  внизу...  Здесь  два  моих  брата,  под  этими  снегами,  в  этой
земле.  Два  из  двадцати  миллионов,  павших  за  Родину.  Здесь
родились  и  живут  мои  дети.  Как  могли  бы  жить  сегодня  дети
моих  братьев,  дети  всех,  кто  недожил,  недолюбил».
 Эти  мысли  не  навязчивая  идея,  не  психическая  травма,
а  глубинный  душевный  настрой:  ощущение  жизни  и  цены  этой
жизни,  острое  чувство  ответственности  перед  павшими  за  все,
что  происходит  и  будет  происходить  на  земле.
 А.  БОЧАРОВ

СОДЕРЖАНИЕ
 В.  КИН.  По  ту  сторону 	 5
 Г.  БАКЛАНОВ.  Южнее  главного  удара 	153
 Об  авторах  .  .  .  		261
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 ©Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  4.  «Моло¬
дая  гвардия»,  1977  г.
 272  с.
 В.  КИН.  По  ту  сторону.  Роман
о  становлении  Советской  власти
 Г.  БАКЛАНОВ.  Южнее  главного
знакомит  читателя  с  мужеством
ды  Великой  Отечественной  войны.
 Виктора  Кина  рассказывает
на  Дальнем  Востоке.
 удара.  Повесть  Г.  Бакланова
советских  артиллеристов  в  го-
 Обложка  В.  Федорова
 Оформление  А.  Шипова
 Рисунки  В.  Федорова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  11/VII  1977  г.  Подписано  к  печати  15/XI  1977  г.
А05136.  Формат  84X108V32.  Бумага  №  2.  Печ.  л.  8,5  (усл.  14,28).
Уч.-изд.  л.  17,3.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  1335.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.