операция
МЕДВЕДЬ
ВЕРХНЕ-ВОЛЖСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ЯРОСЛАВЛЬ 1975


34 с.ЗЗ 0-60
Операция «Медведь». Верх.-Волж. кн. изд.
Ярославль, 1975.
272 с.
Операция «Медведь» — сборник очерков и рассказов, построенных на документальной основе. Они повествуют о трудной и почетной деятельности ярославских чекистов от первых лет Советской власти до наших дней: борьбе с контрреволюционными заговорщиками и бандитами, разоблачении фашистских шпионов в годы Великой Отечественной войны, мужестве чекистов в партизанских отрядах, сегодняшней работе сотрудников органов государственной безопасности по пресечению коварных происков империалистических разведок, их идеологических диверсий.
10202-090
0 М139—(03)—75 9 75
34 с. 33
Авторский коллектив
Л. А. Сорокин, В. А. Братанов, А. И. Алексашкин, В. К. Мошков, В. В. Овсянников.
В создании книги участвовали журналисты:
Беляков Ю. П., Глазков М. И., Коротаев О. А., Майоров К. М., Подлипокий С. И., Храпченков В. К.
Редактор-составитель В. А. Мясников
© Верхне-Волжское книжное издательство, 1975.


ОТ БОЯ К БОЮ
«Чекистом может быть только человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками».
Ф. Э. Дзержинский.
Весной 1919 года Феликс Эдмундович Дзержинский в беседе с первыми ярославскими чекистами М. И. Лебедевым и К. Я. Берзиным сказал: «Враг еще не истреблен. Зорко следите за ним. Пусть наши чекистские мечи остреют от боя к бою». Более полувека минуло с той поры, но и сегодня для сотрудников органов госбезопасности эти слова звучат актуально.
С первых дней рождения нашей страны Коммунистическая партия поставила перед чекистами задачу: зорко охранять завоевания Октября. «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться» — исходя из этого ленинского указания и была образована Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем во главе с Дзержинским. Примечательно, что постановление об образовании ВЧК было принято буквально через несколько недель после рождения нового государства. И потом, на протяжении всей истории, органы государственной безопасности Страны Советов своими делами подтверждали верность делу Коммунистической партии, делу народа. С первых же дней партия направила на работу в ВЧК самых стойких большевиков, профессиональных революционеров, имевших опыт конспиративной работы.
Мы хорошо помним их имена: Михаил Иванович Лебедев, один из первых председателей ГубЧК, коммунист с 1914 года. Был осужден в 1905 году за революционную деятельность к двенадцати годам каторжных работ. С каторги бежал, но был снова осужден за участие в забастовке рабочих на Ленских приисках.
...Николай Николаевич Панин, один из старейших большевиков, верный ученик В. И. Ленина. Это он в период белогвардейского мятежа в Ярославле был комис- з


саром объединенного отряда, принимал непосредственное участие в боях с белогвардейцами... Карл Янович Берзин, член коллегии Ярославской ГубЧК... Антонина Васильевна Клочкова, секретарь Ярославской ГубЧК. В 1920 году зверски замучена белогвардейцами. На вопрос, почему она пошла работать в ЧК, Антонина Васильевна ответила: «В тяжкий для нашей Родины час я искала самый острый, самый трудный и нужный для народа участок работы и нашла его — это были органы ЧК». Так могли бы сказать и другие ярославские чекисты, на которых была возложена ответственная задача — разыскать и покарать участников белогвардейского мятежа в Ярославле. В этот трудный для Родины период чекисты работали без сна и отдыха. Это они сумели своевременно раскрыть заговор бывших царских генералов и офицеров в штабах Ярославского военного округа и Северного фронта. В 1919 году ярославские чекисты принимали участие в подавлении кулацких восстаний на территории губернии. Разве забудутся мужество и отвага Александра Френкеля — командира специального отряда, сформированного из подразделений ЧК. Отряд Френкеля громил кулацкие банды в Даниловском, Пошехонском, Любимском и других уездах губернии.
Лучших своих работников посылали чекисты на фронты гражданской войны. 1250 бойцов под командованием заместителя председателя ГубЧК А. А. Александрова в составе специального отряда были направлены под Петроград на защиту города революции.
Работа чекистов способствовала успешным действиям Красной Армии, проведению партией важнейших политических, экономических и военных мероприятий в стране. Оценивая деятельность ВЧК в этот период, Ф. Э. Дзержинский писал: «Только доверие рабочих и крестьян дало силу ВЧК и затем ГПУ выполнить возложенную революцией на них задачу — сокрушить внутреннюю контрреволюцию, раскрыть все заговоры низверженных помещиков, капиталистов и их прихвостней».
А когда закончилась гражданская война и усилия народа были сосредоточены на восстановлении разрушенного хозяйства, то перед чекистами время выдвинуло новые задачи. Теперь имя врагу было — вредитель, спекулянт, расхититель социалистической собственности, фальшивомонетчик. Каждый из них пытался подорвать 4


экономические основы молодого Советского государства, но карающий меч был в надежных руках и все эти попытки оказались обреченными на провал.
И потом на всех этапах нашей жизни — в годы первых пятилеток, в пору индустриализации чекисты боролись с международной и внутренней контрреволюцией, помогали советским людям строить новое общество, они всегда оставались верны своему долгу.
С особой силой эту верность подтвердили чекисты в годы Великой Отечественной, когда они вместе со всем народом мужественно сражались с коварным и опаснейшим врагом, вносили свой вклад в дело обеспечения победы Советского Союза над фашистской Германией. В год 30-летия славной Победы мы с огромным уважением вспоминаем тех, кто добывал для командования Красной Армии ценную информацию о планах гитлеровцев, вооружении и передвижении частей и соединений противника. В самом логове фашистов проводили свои разведывательные операции бойцы незримого фронта. Пять специальных разведывательных партизанских отрядов, созданных в Ярославле, действовали в тылу врага.
«...Клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом. Строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и комиссаров.
...Клянусь до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине, и рабоче-крестьянскому правительству». Это слова клятвы партизан первого, сформированного в феврале 1942 года в Ярославле отряда, предназначенного для работы в тылу фашистских войск. Партизаны-ярославцы из этого и других отрядов остались верны своей клятве, своему долгу — они беспощадно били врага: пускали под откос воинские эшелоны с живой силой и техникой, разрушали связь между немецкими частями, собирали разведывательные данные о противнике.
Героизм и отвагу проявили в борьбе с фашистами в их тылу многие наши земляки-чекисты. Партизанским отрядом, в котором сражалась легендарная Зоя Космодемьянская, командовал ярославец Борис Крайнов. В трудную минуту подняла в наступление группу бойцов бесстрашный партизанский командир Елена Колесова, 5


погибшая в этом бою. За героический подвиг ей присвоено звание Героя Советского Союза. Героизм в борьбе с гитлеровцами проявил наш земляк младший лейтенант Михаил Иванович Петров. В августе 1942 года он был направлен в тыл врага в составе специального отряда органов госбезопасности. Во многих боях участвовал Михаил Петров за два года пребывания во вражеском тылу, проявил себя умелым командиром, десятки убитых захватчиков значилось на его счету, им лично было пущено под откос шесть эшелонов с живой силой и техникой врага. Храбрый чекист героически погиб в 1944 году в Яновских лесах на польской земле, ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Ярославские чекисты в годы минувшей войны своевременно обезвреживали действия вражеской агентуры, наносили чувствительные удары германской разведке, дезинформировали немецкое командование.
Наша область в ту пору являлась непосредственным фронтовым тылом. И не случайно ее важнейшие железнодорожные и водные магистрали, крупные предприятия, воинские части и соединения, дислоцировавшиеся в военные годы на ее территории, привлекали разведывательные органы противника. Только в течение 1942—1943 годов фашистской разведкой было заброшено к нам 18 диверсионных групп в количестве 52 агентов-парашютистов и все они были обезврежены.
...В ночь на 17 марта 1943 года на северо-востоке Ярославской области фашистский самолет выбросил группу агентов. И очень скоро руководитель разведцентра «Цеппелин-Норд» получил радиограмму, в которой сообщалось, что группа приземлилась в указанном месте и приступает к работе. Таково было начало операции «Медведь». Ее можно скорее назвать поединком, в котором с одной стороны участвовал фашистский разведцентр, с другой стороны — ярославские чекисты. Он продолжался 740 дней и ночей и прекратился лишь в марте 1945 года, когда война уже шла к концу. Вот некоторые итоги этой операции: наши чекисты арестовали 11 шпионов-диверсантов, специально обучавшихся в фашистской разведке. В наши руки попали миномет, три пулемета, 30 автоматов и карабинов, 42 пистолета, тысячи патронов, сотни мин, почти полтонны взрывчатки. Все это предназначалось для того, чтобы взрывать наши заводы и поезда, 6


убивать наших людей, собирать шпионскую информацию. Бдительность ярославских чекистов сорвала замыслы фашистской разведки.
Пройдут годы, но для чекистов еще не скоро закончится война, они будут настойчиво и кропотливо вести розыски немецких агентов, изобличать предателей и других отщепенцев, служивших фашистам. И это будет сложная работа, но чекисты справятся с ней, потому что постоянно ощущают руководящую и направляющую роль партии, помощь своих добровольных помощников — рабочих, служащих, колхозников.
На чем же сосредоточены сейчас усилия чекистов? Вот как об этом сказано в Отчетном докладе Центрального Комитета КПСС XXIV съезду Коммунистической партии Советского Союза: «В условиях продолжающейся подрывной деятельности империализма важную роль играют органы государственной безопасности. В отчетный период они были укреплены политически зрелыми кадрами. Партия последовательно воспитывает работников этих органов в духе ленинских принципов неукоснительного соблюдения социалистической законности, в духе неусыпной бдительности в борьбе за ограждение советского общества от действий враждебных элементов, от происков империалистических разведок». Внимание иностранных разведчиков привлекает и наша область: они приезжают под видом знакомства с памятниками старины и нашими сегодняшними делами. Но как бы ни маскировались те, кто приезжает к нам со шпионскими целями, — чекисты надежно закрывают доступ к государственным секретам, проводят работу по срыву враждебных замыслов буржуазных разведок и их идеологических центров. Самые изощренные приемы и мощные технические средства использует империалистическая пропаганда в условиях неутихающей идеологической войны, которая ведется против нашей страны. Идеологические диверсанты делают все, чтобы породить у советских людей сомнение в наших коммунистических идеях, подорвать веру в наш строй, вызвать конфликт отцов и детей, не имеющий в наших условиях жизненной почвы-
Вся деятельность органов государственной безопасности строится на партийных принципах, пронизана духом высокой идейности, революционной бдительности, строжайшего соблюдения социалистической законности.
7


Славные традиции, которыми гордятся ярославские чекисты, находят в наши дни свое достойное продолжение. Плечом к плечу в одном ряду со старшими чекистами стоят наши молодые сотрудники. Перенимая богатый опыт, безграничную преданность Коммунистической партии, делу коммунизма, молодежь бережно хранит лучшие чекистские традиции, упорно учится профессиональному мастерству и подчиняет интересам государственной безопасности всю свою жизнь.
От боя к бою остреют наши чекистские мечи.
Эта книга, которая сейчас лежит перед вами, о ярославских чекистах. Разумеется, она не претендует на полное освещение их многогранной деятельности, но очерки и рассказы, собранные воедино, могут, как нам кажется, представить интерес для читателей. Все материалы, помещенные в книге, написаны на документальной основе, но в отдельных случаях по ряду причин фамилии сотрудников госбезопасности и персонажей очерков изменены.
Начальник управления КГБ при Совете Министров СССР по Ярославской области генерал-майор
Л. СОРОКИН.


ЧАСОВЫЕ РЕВОЛЮЦИИ


ЗАГОВОР ОБРЕЧЕННЫХ
«Наиболее крупной и активной организацией внутренней контрреволюции в 1919 г, являлся так называемый «Национальный центр», отделения которого существовали в Петрограде, Сибири, на Урале, Кубани и в других районах. Основной его состав был кадетский. В тесном сотрудничестве с «Национальным центром» проводил подрывную работу «Союз возрождения России», состоявший из меньшевиков и эсеров.
В начале 1919 г. эти организации слились с горсткой развалившегося «Правого центра» в «Тактический центр», поставивший своей целью свержение Советской власти путем организации мятежей и оказания всевозможной помощи белогвардейским армиям.
«Тактический центр» был создан и существовал на средства англо-американских империалистов. Его деятельностью руководили опытные разведчики.
Всероссийская Чрезвычайная Комиссия и ее органы на местах сорвали планы заговорщиков. Большую роль в этом сыграла помощь трудящихся Москвы, Петрограда, Ярославля и других городов. Ликвидацией «Тактического центра» был завершен разгром очередного заговора английских, французских и американских империалистов против первого в мире государства рабочих и крестьян».
(Из официального сообщения ВЧК).
I
— Пойми, дорогой товарищ Лепинь, не случайно все это. Взрыв около Рыбинска базы Волжской флотилии — хорошо подготовленная диверсия, а не несчастный случай. Пятьсот «рыбок»1 взлетело на воздух, полностью 1 Так называли матросы один из типов морских мин.


разрушена деревня, возле которой располагалась база. Наша флотилия на Волге осталась по сути дела без мин. В общем, враг начал действовать активно... А теперь новый факт. Два полка, московский и ярославский, которые мы всего несколько дней назад провожали на Северный фронт, под Вологдой, по одним сведениям — перешли на сторону белых, по другим — были пленены англичанами, не успев выгрузиться из эшелона. Неужели не чувствуешь руку врага? Не об отделении или взводе — о полках идет речь! Как же можно оставлять такое дело без расследования?— председатель Ярославской губернской Чрезвычайной Комиссии М. И. Лебедев нервничал. И потому говорил несколько сбивчиво, от возмущения не находя временами нужных слов.
— Не горячись, Михаил Иванович, я-то при чем? — секретарь губкома партии З. Ф. Лепинь развел руками.— Пришла директива за подписью Троцкого: в дела штабов Ярославского военного округа и Северного фронта не вмешиваться. Это не совет, не просьба, а категорический приказ; Понял?
— Я только одно понял: кто-то не хочет, чтобы мы довели расследование до конца. Ставит нам палки в колеса, где только может. А Троцкий, вольно или невольно, выступает в качестве пособника врага.
— Михаил Иванович, он же все-таки председатель Реввоенсовета республики, — покачал головою Лепинь.
- Мне это известно. И все же я уверен полностью: в штабах окопался враг, хитрый и коварный. Прекращая расследование, мы тем самым действуем как бы ему наруку. А если враг останется безнаказанным, — значит, жди в скором времени новые каверзы. Нельзя спускать это дело на тормозах. Никак нельзя!
— Да ведь никто и не говорит, что дело надо спускать на тормозах, — рассердился Лепинь. — При обоих штабах есть контрольные отделы. Им, как говорится, и карты в руки. Они созданы, чтобы вести контрразведку. Вот пусть и разберутся досконально в причинах измены или гибели полков. Не пойму я тебя никак, Михаил Иванович. Своих дел у тебя мало, что ли? За чужие берешься?
— Я полагаю так: борьба с врагами революции, где бы они ни находились, мое кровное дело!—отрезал Лебедев.— Для того партия и послала меня в губчека. А в 12


штабах, еще раз повторяю, окопался враг. Возможно, он сидит и в контрольных отделах. Если мы не обезвредим...
— Факты у тебя есть? Улики?
Лебедев отрицательно покачал головой:
— В том-то и дело, что ни фактов, ни прямых улик нет. Только косвенные. Да и откуда они возьмутся, эти прямые улики, ежели мы по рукам и ногам связаны, ни одного расследования до конца довести не можем. Чуть потянем за ниточку, как из штаба окру- м и. Лебедев — председа- га В Реввоенсовет жалобу Стро- тель ярославской губчека чат. А в ответ приказ Троцкого вот как сейчас: в дела военного ведомства не вмешиваться. Как мы можем не вмешиваться, если все нити туда ведут? Поверь мне, старому большевику, в штабах контры полным-полно. Вот хотя бы штаб военного округа — восемьсот офицеров царской армии и только один большевик среди них... Чувствую я, новый заговор готовится. Не простят нам партия и народ бездеятельности. Да и сам себе не прощу, если не доведу расследования до конца.
— И все-таки приказ председателя Реввоенсовета республики не можем не выполнить. Официально расследование должно быть сегодня же прекращено, — Лепинь сделал ударение на слове «официально». Лебедев понял: тем самым секретарь губкома партии как бы разрешает чекистам продолжить расследование неофициально.
— Мы, со своей стороны, тоже попробуем кое в чем разобраться, — сказал Лепинь, чуть помолчав. — В ближайшие дни вопрос о предательской сдаче полков белым обсудим на заседании губкома.
С тяжелыми мыслями возвращался Лебедев в губчека. На улице дождило, то и дело налетал порывами ле13


Ф. И. Костоправов — председатель Ярославской транспортной ЧК, его называли «грозой контрреволюции»
миссии, однофамилец и
денящий ветер. Он скручивал в трубочки, морозил до черноты так и не пожелтевшие тополиные листья, обрывал их, нес по мокрой земле. Сквозь окошко в тучах на миг проглянуло солнце, ветер чуть-чуть стих. Но высокая синева неба в просвете осталась холодной, золотистые потоки света, упавшие на землю, уже не грели. Шла поздняя осень 1918 года.
Закрываясь воротником серой солдатской шинели от порывов ветра, Михаил Иванович торопливо шагал по улице, подкованными сапогами разбрызгивая лужи.
В губчека возле кабинета его уже ждал ближайший помощник, член коллегии губернской Чрезвычайной Ко- земляк— Арсений Алексеевич
Лебедев. По встревоженному выражению лица помощника председатель понял: случилось что-то неладное.
— На Всполье? — коротко спросил Лебедев.
Еще утром, перед уходом в губком партии, у него был телефонный разговор. Звонил председатель районной транспортной ЧК на Ярославском железнодорожном узле Федор Иванович Костоправов, просил срочно прислать на станцию кого-то из опытных следователей.
— Дело очень серьезное, — предупредил Костоправов. Бывший рабочий-кузнец Ярославских железнодорожных мастерских, член РКП (б) с 1917 года, Федор Иванович был известен М. И. Лебедеву как человек серьезный, опытный, не любящий поднимать шум из-за мелочей. Если он обращался за помощью в губернскую ЧК, значит на станции случилось действительно что-то из рук вон выходящее. Михаил Иванович послал на Всполье своего помощника.
— Так что на Всполье? — переспросил Лебедев.
— Выведен из строя эшелон артиллерийских орудий, готовившийся к отправке на Северный фронт.
14


— Что-о-о? Как это могло случиться?
— Оказалось, что в поршневые устройства орудий вместо специального масла залита азотная кислота. Я приказал арестовать начальника эшелона и несколько человек из команды, сопровождающей орудия. Похоже, не обошлось без штаба Северного фронта. Во всяком случае, по его приказу эшелон был задержан на станции. Говорят, чтобы добрать из артиллерийских складов некоторое имущество. Но я выяснил, что все это имущество можно было погрузить за несколько часов. Эшелон же простоял почти две недели. Что это — халатность или тонкий расчет? Скорее всего, второе...
— Да, враг не дремлет. Берись, Арсений Алексеевич, за это дело сам. Только учти: нельзя терять ни одного часа. Не исключено, что и тут помешают довести начатое до конца. Так что — действуй! Будь внимателен и осторожен.
2
Когда А. А. Лебедев ушел, Михаил Иванович сел за стол и, обхватив голову руками, задумался.
Ему, убежденному большевику-ленинцу, профессиональному революционеру, еще никогда не было так трудно, как сейчас.
Собственно, Михаил Иванович не боялся трудностей, умел их преодолевать. С детства учила этому не баловавшая деревенского мальчишку жизнь. Пришлось сыну бедного матроса-машиниста испытать и нужду, и несправедливость, и притеснения. В 1896 году двенадцатилетним подростком покинул он родную деревню Извалки Романово-Борисоглебского уезда, чтобы уехать в Кронштадт и поступить учеником слесаря на пароходный завод. В первый же год жизни в Кронштадте принял участие в забастовке, с 1902 года стал бывать в кружках, руководимых социал-демократами.
За участие в кронштадтском восстании моряков в октябре 1905 года М. И. Лебедев был осужден на 12 лет каторжных работ. Но в 1911 году он бежал с каторги. На явочной квартире в Иркутске подпольщики посоветовали Михаилу Ивановичу ехать на Ленские золотые прииски. «Во-первых, там крайне нужны наши люди для работы в массах; во-вторых, на Лене меньше опасность 15


провала, легче затеряться среди огромного количества пришлого люда», — говорили иркутские большевики.
С паспортом на имя Григорьева Михаил Иванович перебрался на Лену. Устроился в механическую мастерскую Надеждинского прииска слесарем, потом стал работать кочегаром на буровой машине. Но главной была для него подпольная деятельность: большевики, исподволь готовили забастовку. Во время известных «ленских событий» М. И. Лебедев был членом центрального бюро стачечного комитета. При расстреле рабочих 4 апреля 1912 года его тяжело ранили двумя пулями, в голову и в руку. Однако Михаил Иванович сумел добраться до телеграфа и отправить телеграмму в пять адресов — председателю Совета Министров, в Государственную Думу, редакциям ряда прогрессивных газет, из которых Россия и весь мир узнали о новом кровавом злодеянии царизма.
Новый арест (Бодайбинская тюрьма, перевод в Киренский острог)—и опять побег. С августа 1912 и по ноябрь 1916 года плавал на пароходах Добровольного флота. Все это время состоял сначала в объединенной Владивостокской, потом в Приморской подпольных организациях РСДРП. После провала Приморской организации, спасаясь от жандармов, вынужден был уехать в Сан-Франциско.
Годы подполья и эмиграция закалили его, стали лучшей школой жизни. Всегда, где бы ни был Михаил Иванович, что бы ни делал — слесарил ли на прииске, уходил ли от погони по страшной для неопытного человека сибирской тайге, плавал ли на пароходе — он знал, что не за горами то время, когда начнется решительная схватка с угнетателями народа.
И вот это время пришло. Из эмиграции Лебедев вернулся в апреле 1917 года. В Московском комитете партии лично от Р. С. Землячки получил партийный билет, в котором было указано, что он является членом партии большевиков с ноября 1914 года. Конечно, правильнее было бы считать партийный стаж с осени 1911 года. Но в тот момент, когда Лебедев вышел из подполья, он не имел связи ни с кем из тех людей, которые могли бы подтвердить его участие в партийной работе на Ленских золотых приисках. Впрочем, самого Лебедева эта «потеря» трех лет не очень огорчила. Он о ней даже как-то не 16


думал, с головой ушел в революционную деятельность.
С апреля по июнь 1917 года Михаил Иванович находился в городе Воронеже, по заданию партии большевиков работал комиссаром в пулеметном полку. Отсюда вместе с маршевой ротой уехал на Юго-Западный фронт. Был комиссаром и командиром Особого красногвардейского отряда на Украине. Сражался с украинскими буржуазными националистами под Шепетовкой, Новгород- Северским, Коростенем, освобождал Киев. Весной 1918 года после тяжелого ранения эвакуировался в тыл и вскоре прибыл из Москвы в родной Романово-Борисоглебск.
18 мая 1918 года Михаил Иванович был назначен помощником уездного военкома, а чуть позднее - еще и командиром 2-го красногвардейского отряда (первым отрядом командовал тогда А. А. Лебедев, тот самый, что сейчас вместе с Михаилом Ивановичем служил в губчека). Во время подавления белогвардейского мятежа в Ярославле в июле 1918 года командовал объединенным красноармейским отрядом. Был вновь тяжело ранен в бою с перхуровцами, засевшими на так называемой «лопатинской даче» *. Участвовал в подавлении бело-кулацких мятежей в Курякинской, Савинковской и Шаготской волостях. В начале сентября 1918 года на 4-м губернском съезде Советов был избран членом губисполкома, а первый пленум его назначил М. И. Лебедева председателем коллегии губчека.
Только теперь понял Михаил Иванович, сколь трудной может быть борьба. На фронте, например, все было ясно: вот твои соратники, друзья, а вот враг, которого надо уничтожать. Теперь же не разберешь сразу, кто со скрытой злобой следит за усилиями большевиков, отстаивающих страну, и готовит удар в спину революции, а кто смотрит на предпринимаемые Советской властью меры с надеждой, ожидая от них перемен к лучшему,
Лебедев встал, размышляя, несколько раз прошел по кабинету. Он отлично понимал, почему внимание врага приковано к Ярославлю. Во-первых, этот волжский город является важнейшим железнодорожным узлом, через который проходят пути, связывающие Москву с Петроградом, городами Севера и Урала. Здесь расположен
1 В этом же бою погиб молодой красноармеец Илья Тутаев, имя которого сейчас носит г. Романово-Борисоглебск.
17


один из двух имеющихся на Верхней Волге железнодорожных мостов через великую русскую реку.
Во-вторых, Ярославская губерния стала последним пристанищем ХП-й царской армии, руководящие органы которой состояли в основном из махрового черносотенного офицерства. Именно в Ярославль эвакуировались из-под Риги штабы самой ХП-й армии и ее подразделений, именно здесь они были расформированы. При этом значительное количе- Н. Н. Панин —член колле- ство офицеров тут же и осели гии губчека на временное жительство, ос¬
тались дожидаться грядущих перемен. После сдачи имущества царской армии в местные склады Ярославль, Рыбинск, Ростов, многие железнодорожные станции и пристани на Волге стали настоящими военными арсеналами. В Рыбинске и Ростове, например, хранились миллионы снарядов разного калибра и сотни миллионов ружейных патронов всех систем. Артиллерийскими орудиями были забиты склады станции Всполье. На Которосли стояли на якорях баржи водоизмещением по 100 тысяч пудов каждая, также нагруженные боеприпасами, взрывчатыми веществами, орудиями, снятыми с крейсеров Балтийского флота, и другим военным имуществом.
И удачное стратегическое расположение Ярославля, и избыток в нем оружия и боеприпасов, и, самое главное, обильные людские ресурсы, из которых долго можно черпать пополнение для разного рода подпольных организаций— все это притягивало к городу на Волге взоры контрреволюционеров всех мастей. Требовалась величайшая бдительность, чтобы своевременно разоблачать происки врагов, не давать им возможности действовать во вред революции.
...В кабинет заглянул начальник секретно-оперативного отдела губчека Николай Николаевич Панин.
— Можно, Михаил Иванович?
18


Лебедев согласно кивнул головой. Панин перешагнул через порог, плотно прикрыл дверь.
— Нам, наконец, удалось установить личность задержанного Коробкова. Оказывается, никакой это не крестьянин Яковлевской волости.
— Кто же он?
— Бывший поручик царской армии Владимир Зайцев. В настоящее время работает в контрольном отделе штаба Северного фронта. Я думаю, надо сообщить в штаб...
— Ни в коем случае! Зайцев знает, что он разоблачен?
— Пока нет. Берзин хотел сегодня допросить его еще раз.
— Пусть не торопится. Нам надо очень тщательно подготовиться к допросу. Обстоятельства складываются так, что благодаря этому Коробкову-Зайцеву мы можем вновь ухватить утраченную нить, — Михаил Иванович рассказал Панину о неожиданной телеграмме Троцкого в губком партии, о разговоре с Лепинем и о своем намерении, прекратив официальное расследование, тем не менее не спускать глаз с обоих штабов.
— Учитывая все это, я прошу помочь Берзину собрать необходимые факты и подготовить подробный план допроса. Опыта у него еще маловато, так что помощь будет весьма кстати. Мы должны повести допрос так, чтобы уличить Зайцева, заставить выложить нам все, что ему известно о заговоре. А знать что-то он обязательно должен. Все нити ведут к офицерам, — закончил Лебедев.
3
Меряя шагами тесную тюремную камеру, Владимир Зайцев ждал очередного вызова к следователю. Его уже вторую неделю не приглашали на допрос, и это несколько беспокоило поручика. Он старался убедить себя, что у перегруженной делами ЧК до него, мелкой сошки, просто-напросто не доходят руки. Пройдет еще несколько дней, и его либо отпустят на все четыре стороны, либо посадят на год-полтора за контрреволюционную пропаганду.
Как бы ни повернулось дело — он будет рад. Короткое заключение избавит его от более сурового наказания. Ведь находясь в тюрьме, он не сможет принять участия в новом выступлении против Советской власти, его руки не 2»
19


будут обагрены кровью большевиков. Парадоксально, но факт (кривая усмешка пробежала по лицу Зайцева, когда ему в голову впервые пришла эта мысль): тюрьма станет убежищем, в котором он окажется недосягаемым ни для Дробыш-Дробышевского, ни для Смолича. Главарей заговора, в который Зайцев по воле обстоятельств оказался втянутым, он боялся не меньше, чем будущей расплаты за преступление против революции.
А если заговор удастся? Если Дробыш-Дробышевский и Смолич, а вернее, те, кто стоит за их спинами и кого пока не знает Зайцев, сумеют захватить власть в городе? В глубине души поручик почти не верил в это, но все-таки совсем не учитывать в своих размышлениях возможность удачного контрреволюционного переворота он не мог. Что ж, в том случае он выйдет из тюрьмы героем, с ореолом страдальца за свободу.
А вдруг следователь не вызывает на допрос не потому, что занят? Что, если чекистам известно гораздо больше, чем сообщил о себе Зайцев, то есть, разумеется, не Зайцев, а Коробков? Кто может поручиться, что следователь занят сейчас другими делами, а не подбирает скрупулезно улики и факты, обличающие его, Зайцева, в контрреволюционной деятельности!? Поручику все чаще приходила в голову эта мысль, и каждый раз его прошибал холодный пот.
Владимир в душе давно проклял тот день, когда в хлебной очереди, ввязавшись в никому не нужный спор, в запальчивости наговорил кучу глупостей. Кончилось тем, что пожилой железнодорожник, за все время спора не проронивший ни единого слова, вдруг схватил Зайцева за воротник.
— Да это же явная контра! — вскричал он. — А мы развесили уши! В чека его, гада, там разберутся товарищи...
Зайцев, опомнившись, попытался вырваться и скрыться в толпе. Не удалось. Железнодорожник, несмотря на свой преклонный возраст, держал крепко. Только тогда, скользнув растерянным взглядом по возмущенным лицам теснивших его со всех сторон людей, поручик понял, что никто в толпе ему не сочувствует.
— Правильно, браток! Туда его, в чека! — поддержал железнодорожника какой-то матрос. — Помочь, что ль? Али сам справишься?
20


— Справлюсь.
Так Владимир Зайцев оказался в губчека.
Здесь он быстро взял себя в руки. Бояться ему нечего, ничего особенного не совершил. Поносил публично Советскую власть? А разве только он один? Кругом разруха, нормы выдачи хлеба гражданскому населению снизились до осьмушки. Недовольных хоть отбавляй. Ежели всех забирать, тюрем не хватит.
Размышляя таким образом, Зайцев до первого допроса не продумал как следует самое главное: называть ли ему свою подлинную фамилию. Он назвался крестьянином Коробковым, рассчитывая, что следователь учтет его происхождение, постарается популярно разъяснить, кто виноват в голоде и разрухе, а затем отпустит. Но этого не случилось. Следователь аккуратно записал вымышленные данные, которые сообщил о себе Зайцев, сказал, что разговор будет продолжен спустя некоторое время, и отдал распоряжение увести поручика.
— Черт побери, надо же так глупо влипнуть! — ругал себя Зайцев.
Уже в камере он сообразил, какую ошибку, возможно, допустил, не назвав настоящую фамилию. Но изменить что-либо было поздно, оставалось ждать, как пойдут дальше события.
Впрочем, ничего особенного не произошло. Следователь вызывал Зайцева еще несколько раз, уточняя какие- то несущественные детали. Поручик успокоился, решив, что в сутолоке дел никто в ЧК выяснением его личности по настоящему не занимался и не занимается и, следовательно, буря прошла стороной. Но вот вызовы прекратились, и он опять начал беспокоиться.
4
Зайцев не догадывался, насколько в своих размышлениях он был близок иногда к истине. В то время, как поручик мерил шагами камеру, то надеясь на скорое освобождение, то вновь теряя эту надежду, Берзин и Панин, запершись в отдельном кабинете, чтобы никто не мешал, сопоставляли известные им факты, свидетельствующие о контрреволюционной деятельности сотрудников штабов Северного фронта и Ярославского военного округа, тщательно их анализировали, глубоко продумывали вопросы, 21


которые следует задать Зайцеву-Коробкову. Вопросы требовалось построить таким образом, чтобы допрашиваемый решил, будто чекистам известно гораздо больше, чем они знали в действительности.
М. И. Лебедев не случайно попросил Панина помочь Берзину. Родившись в 1892 году в семье бедного крестьянина Кулижской волости Любимского уезда, Карл Янович Берзин не получил в детстве никакого образования, если не считать церковно-приходской школы. Нужда очень рано заставила его уйти на заработки в Питер. Суровая действительность, несправедливость, с которыми встретился Берзин, работая сначала слесарем, потом машинистом, служа в царской армии — вот что стало его университетами. В армии познакомился и сблизился Карл Янович с большевиками, которые раскрыли бывшему крестьянину глаза, помогли понять происходящее. Сразу после февральской революции К. Берзин вступил в ряды партии. В том же году вернулся в родные места. На IV-м губернском съезде Советов, на который крестьяне Кулижской волости послали К Берзина своим делегатом, он был избран в состав губисполкома. Первый пленум губисполкома направил его на работу в ЧК. Верный сын народа, преданный партии и революции человек, Карл Янович отдавал делу все силы. Он работал буквально сутками, кое-как выкраивал шесть-семь часов для сна и отдыха. Но хотя Берзин каждую свободную минуту брался за книгу, бессистемность полученных урывками знаний, а главное, их недостаток, все же сказывались на его работе.
Совсем иным человеком, широко эрудированным, обладавшим богатыми разносторонними знаниями, был член партии с 1896 года уроженец Романово-Борисоглебска Николай Николаевич Панин. Ученик и соратник В. И. Ленина, он стоял у истоков создания марксистской партии в России. За его плечами были и годы подпольной работы, и многочисленные аресты и ссылки.
Путь в революцию начинался у Николая Николаевича Панина, как и у того же К. Я. Берзина, как и у сотен других ярославцев, с печальной необходимости покинуть родную семью и уехать на заработки в столицу. Случилось это в 1889 году, когда умер отец Коли — Николай Осипович. Семье, которая и раньше едва сводила концы с концами (отец работал кучером в имении местного 22


предводителя дворянства, а позднее — сторожем на почте и получал жалкие гроши), теперь пришлось совсем туго. Вот и вынужден был Коля в двенадцать лет, не закончив городского училища, отправиться в Петербург, где земляки помогли ему определиться в мелочную лавку.
Через два года, не выдержав притеснений хозяина лавки, Николай сбежал от него и устроился в слесарную мастерскую Екатерингофской бумагопрядильной мануфактуры. Забастовка 1896 года, которая, вспыхнув на Екатерингофской мануфактуре, под руководством «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», быстро переросла во всеобщую стачку петербургских текстильщиков, стала в жизни Н. Панина событием, определившим его дальнейшую судьбу, той вехой, с которой началась революционная деятельность юноши.
Панин принял активное участие в забастовке. Он присутствовал и выступал на митингах, распространял листовки «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», с группой молодых рабочих дежурил у фабричных ворот, не допуская на предприятие штрейкбрехеров. Тогда же последовал первый арест. Продержав Н. Панина в тюрьме полтора месяца, его освободили под надзор полиции.
На следующий год — новый арест. За принадлежность, как говорилось в обвинительном заключении, к «преступному сообществу, присвоившему себе наименование «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и распространение нелегальной литературы Н. Н. Панин был выслан на три года в Минусинский округ Енисейской губернии, где в то время отбывали ссылку В. И. Ленин и его товарищи по борьбе Г. М. Кржижановский, В. В. Старков, А. А. Ванеев и другие.
Дружба с ними, постоянное общение оказали на Николая Николаевича огромное влияние, выковали из него стойкого, убежденного революционера. Летом 1899 года Н. Н. Панин в числе других ссыльных марксистов подписал написанный В. И. Лениным «Протест российских социал-демократов» с резким отпором «экономистам», которые призывали рабочих вести чисто экономическую борьбу и отрицали необходимость создания партии пролетариата. Этот документ, получивший в истории название «Протеста семнадцати», вскоре широко распростра23


нился в революционных организациях, сыграл большую роль в создании марксистской партии в России.
Возвратившись из ссылки, Н. Н. Панин установил связь с организаторами «Северного рабочего союза», который развернул активную деятельность в Ярославской, Владимирской, Костромской и других губерниях. В Уфе, на квартире Н. К. Крупской Николай Николаевич встретился с О. А. Варенцовой, которая предложила ему поехать в Иваново-Вознесенск — один из крупнейших текстильных центров России.
В Иваново-Вознесенске Н. Н. Панин зарекомендовал себя опытным пропагандистом и хорошим организатором. Он сумел сплотить передовых рабочих в несколько кружков, сам регулярно проводил в них занятия. В августе 1901 года Панин участвовал в совещании представителей социал-демократических организаций Иваново-Вознесенска, Костромы, Ярославля и Владимира, которое состоялось в Кинешме. Прошло еще около полугода — он уезжает в Воронеж, на съезд «Северного рабочего союза», который избрал ЦК и принял программу. В число членов ЦК был избран и Николай Николаевич.
Однако полиции удалось выследить революционера. Вскоре Н. Н. Панин арестован в третий раз. При обыске у него нашли гектограф, свежеотпечатанные листовки, последние номера ленинской «Искры», программу «Северного рабочего союза», запасной паспорт на чужое имя. Опять тюрьма, ссылка в далекую студеную Якутию...
Ничто не могло сломить духа борца. Под давлением мощного революционного движения 1905 года царское правительство вынуждено было освободить многих политических ссыльных и заключенных. Панин вернулся в Петербург и вновь стал вести пропагандистскую работу среди рабочих Александровского завода за Невской заставой. Когда первая русская революция потерпела поражение, он перешел на нелегальное положение, но не прекратил своей работы. Зная Николая Николаевича как стойкого ленинца, последовательного борца с ликвидаторами и отзовистами, товарищи избрали его в состав Невского комитета РСДРП. Лишь в 1911 году, когда царские ищейки снова напали на след революционера и угроза нового ареста стала столь очевидной, что нельзя было оставаться в Петербурге больше ни на один день, Панин выехал на родину.
24


Итак, после 22-летнего перерыва Николай Николаевич вернулся домой. Уезжал неопытный юноша, думавший лишь о том, как прокормить себя и семью, и только-только начинавший присматриваться к миру, — вернулся закаленный боец, умелый конспиратор, профессиональный революционер, поставивший своей главной жизненной целью то же, за что боролась Российская социал-демократическая рабочая партия.
В Романово-Борисоглебске Николай Николаевич открыл небольшую книжную лавку. «И всего-то товара в маленькой лавочке было на несколько рублей, — вспоминала позднее дочь Панина Алла Николаевна. — Покупатели — почти одни ребята. Их сюда привлекали дешевые переводные картинки, цветные карандаши, перья. Взрослых покупателей было мало: в мещанском Романово-Борисоглебске книги покупали единицы».
Эта лавка Панину была нужна лишь для того, чтобы замаскировать революционную деятельность. Кроме того, она служила одним из пересыльных пунктов нелегальной литературы из Петербурга в Москву.
После февральской революции Николай Николаевич возглавил в Ярославской губернии Совет рабочих депутатов, возникший на Романовской льняной мануфактуре. Он же руководил местной большевистской организацией. В борьбе с меньшевиками и эсерами Н. Н. Панин сплачивал рабочих вокруг партии большевиков, а когда в город пришло известие об Октябрьском вооруженном восстании, организовал полный переход власти к Советам рабочих и солдатских депутатов. Вскоре Николая Николаевича избрали председателем уездного исполкома Совета и секретарем уездного комитета партии. Он многое сделал для упрочения Советской власти не только в городе, но и в уезде.
С Михаилом Ивановичем Лебедевым судьба свела Панина летом 1918 года, когда Лебедев приехал в Романово-Борисоглебск, чтобы поправить здоровье после ранения, полученного в боях с украинскими националистами.
В тот день, когда в город пришла весть о контрреволюционном мятеже в Ярославле, Н. Н. Панин собрал за-
1 «Солдаты революции». Очерки об участниках революционного движения в Ярославском крае. Ярославское книжное изд-во, Ярославль, 1963, с. 19—20.
25


крытое собрание коммунистов Обычно подвижный, веселый, он был на этот раз серьезным, озабоченным.
— Мятежникам удалось захватить почти весь Ярославль,— коротко информировал он собравшихся. — Только закоторосльная его часть и станция Всполье остались в наших руках. Но рабочие не сдались, не примкнули к белым. Они просят помочь им в разгроме заговорщиков.
По предложению И. Н. Панина коммунисты постановили К. Я Берзин —член колле- немедленно создать боевой от- гии губчека ряд и помочь ярославцам в
подавлении мятежа. Командиром отряда был утвержден М. И. Лебедев, комиссаром Н. Н. Панин. Для руководства действиями по борьбе с контрреволюцией на том же собрании был образован специальный штаб из трех человек во главе с Н. Н. Паниным.
Именно в те напряженные дни Михаил Иванович Лебедев хорошо узнал Панина, удостоверился в его беспредельной преданности революции, инициативности, находчивости, умении правильно оценить обстановку и незамедлительно принять соответствующие меры. Город объявили на военном положении. По обоим берегам Волги в сторону Ярославля начальник штаба Н. Н. Панин выслал группы разведчиков. По реке, по его же приказу, начал курсировать вооруженный пулеметами катер, который останавливал и проверял все суда, шедшие по Волге. Водный путь на север для мятежников был закрыт.
В способностях Панина как агитатора Лебедев убедился во время митинга на Романовской мануфактуре, который собрали эсеры. Они подбивали рабочих выступить против Советской власти, арестовать большевиков и помочь мятежникам захватить Ярославль. Положение создалось угрожающее: эсеры располагали боевой дружиной, которая была значительно сильнее красноармейского отряда.


И тогда на импровизированную трибуну из старых ящиков поднялся Н. Н. Панин. Он говорил недолго, но столь веско и убедительно, что рабочие мануфактуры почти единодушно проголосовали за роспуск эсеровской дружины, немедленный арест лидера местных эсеров Н. Кузнецова и других подстрекателей.
В те же дни М. И. Лебедев мог убедиться в личном героизме Панина. В бою с белогвардейцами возле села Устье, на даче бывшего ярославского городского головы Лопатина, где засели около шести десятков мятежников, в том самом бою, в котором были ранены и Михаил Иванович и его помощник Арсений Лебедев, командование отрядом принял Панин. Бой закончился полным разгромом перхуровцев.
Будучи назначенным председателем губчека, Лебедев начал комплектовать ее аппарат надежными, преданными революции кадрами. Он сразу подумал о Панине. Только одно обстоятельство смущало Михаила Ивановича: Панин возглавляет уездный комитет РКП (б), согласится ли губком партии с его переходом в ЧК? Опасения оказались не напрасными: губком партии и губисполком далеко не сразу приняли предложение Лебедева. Все- таки спустя некоторое время Н. Н. Панин был утвержден членом коллегии губчека, он возглавил секретно-оперативный отдел. Лебедев поручал ему наиболее сложные дела, требовавшие большого ума.
...Вскоре Панин и Берзин закончили подготовительную работу. Однако к допросу Зайцева-Коробкова они пока не стали приступать.
Решили подождать заседания губкома партии, на котором предлагалось обсудить причины перехода двух полков к белым. Быть может, на нем вскроются какие-то дополнительные факты? Это заседание должно было состояться через два дня-
5
Члены бюро губкома партии собрались на квартире комиссара штаба Северного фронта А. П. Пятницкого. Сам Пятницкий не мог явиться в губком: туберкулез в последней стадии приковал его к постели. Сказались четыре года заключения в Александровском централе, ссылка на Черемховские копи, трудные годы подполья.
27


— Какой позор! Не успели полки прибыть на фронт, как пополнили ряды врагов, — громко возмущался приглашенный на заседание губкома командующий Северным фронтом Самойло.
— Между прочим, по нашим разведданным в том месте, где намечалась выгрузка полков, англичан не было. Во всяком случае, именно такие сведения были даны оперативным отделом, — тихо произнес Пятницкий.
Он сидел на постели, обложенный с трех сторон подушками. В груди комиссара то и дело клокотало, он часто кашлял, прикрывая рот носовым платком.
Начальник оперативного отдела штаба А. В. Парфенов молчал.
— Не поясните ли нам, Александр Викторович, откуда взялись там англичане?
— Англичане заняли железнодорожную станцию.
— Вам стало известно об этом, когда эшелон с полками находился еще в середине пути. Так? Почему не изменили пункт назначения? — Пятницкий строго смотрел то на Самойло, то на Парфенова.
Парфенов достал из кармана тяжелый серебряный портсигар и, словно забавляясь, молча вертел его в руках, изредка щелкая крышкой с изображением на ней двуглавым царским орлом.
— Доложите ваши соображения по затронутому вопросу, — приказал Самойло Парфенову.
— Я не могу этого сделать, — вежливо улыбнувшись Пятницкому, ответил Парфенов. — Здесь присутствуют штатские, а дело чисто военное. Предлагаю обсудить этот вопрос в штабе.
Самойло повторил приказ.
— Мы посчитали, что полки справятся с англичанами собственными силами.
— Настолько были уверены в этом, что даже не посчитали нужным предупредить командование полков? — резко спросил Лебедев.
Парфенов не ответил.
— Почему вы, Парфенов, собственной властью решили, что полки, предназначенные для пополнения фронтовых частей, должны самостоятельно выполнять боевую задачу? — сказал Пятницкий. — Если это не преступление, то, во всяком случае, большая ошибка. Считаю, что Парфенов должен быть снят с должности.
28


— Правильно, — торопливо согласился Самойло. — Но прошу повременить с исполнением этого решения. Дадим Парфенову возможность искупить вину. И в штабе, и на фронте сейчас идет реорганизация. Мы не можем разбрасываться опытными кадрами в столь тяжелое время.
— Если члены бюро согласны, давайте повременим, — подытожил разговор Лепинь. — Но, я считаю, необходимо выделить несколько надежных коммунистов из рабочих и направить их в штаб фронта.
— Такая помощь будет нам весьма кстати, — обрадовался Пятницкий.
— Что будут делать в штабе эти сугубо штатские лица, не разбирающиеся в военном деле? Вносить сумятицу и неразбериху? У нас ее и без того хватает, — бросил реплику Парфенов.
— Мы назначим их комиссарами в отделы и управления штаба, — точно и не было реплики Парфенова, закончил свою мысль Пятницкий.
С этим согласились все члены бюро.
Вернувшись с квартиры Пятницкого в губчека, Лебедев тотчас пригласил к себе Панина и Берзина.
— Ждать больше нечего. Подготовились к допросу Зайцева-Коробкова? Все возможные ходы хорошо продумали? В таком случае, можете приступать, — распорядился Михаил Иванович, коротко проинформировав помощников о разговоре, который состоялся на бюро губкома партии.
6
Лязгнув запором, захлопнулась дверь камеры. Зайцев бессильно опустился на топчан. Он долго сидел так уставившись бездумным взглядом в выщербленную кирпичную стену.
Вот и все. С отчаянием Зайцев подумал о том, что тюремным заключением ему теперь никак не отделаться. А сколь наивными показались поручику недавние мечты о скором освобождении! Что ждет его впереди? Неужели расстрел? На что иное он может рассчитывать, если чекистам известно все — ну, буквально все! А если что и не было известно, так об этом он сам теперь рассказал.
Зайцев не заметил, как это произошло. Каждый воп29


рос столь точно бил в цель, факты, которыми оперировал следователь, были столь неуязвимы, что, попытавшись сначала полностью отрицать свою контрреволюционную деятельность, поручик почти сразу же запутался в противоречиях. Не сумев правильно объяснить следователю эти противоречия и к тому же поняв по вопросам, что чекистам известно все или почти все, Зайцев растерялся, был ошеломлен этим. Он решил, что скрывать что-либо бесполезно.
В памяти Владимира Зайцева промелькнула, как в калейдоскопе, вся предыдущая жизнь. Вот он, еще мальчишка. Вот отец — вечно угрюмый, неразговорчивый. Вот мать, просительно смотрящая на Николая-чудотворца: «Господи, помоги выбраться из долгов!» И пятеро голодных ртов — братьев и сестер Владимира.
Потом отца не стало — ушел, как уходили ярославские мужики почти из каждой семьи, в Питер и не вернулся. Мать, опять задолжав, поехала в столицу, чтобы похоронить мужа. Главой семейства остался он, Владимир, старший сын. Не оставалось ничего иного, как тоже отправиться в Питер. Потом — призыв в армию. Владимиру казалось, что удача следует за ним по пятам: только начал проходить действительную, как за успехи по службе его направили в школу прапорщиков. Во время войны, принесшей сотням тысяч русских людей неисчислимые бедствия, Зайцев оказался в стенах военного училища.
Революцию новоиспеченный поручик не понял. Ему казалось, что наступил конец всем его идеалам: женитьба на богатой невесте, собственное дело. «Только начал выбираться в люди! Только удача улыбнулась. И надо же!» — горевал Владимир.
А с этого ли дня, если вдуматься глубоко, началось его падение? Может, с того, когда согласился на уговоры друзей-офицеров примкнуть к Перхурову? «Отсюда, Володя, взойдет солнце свободы, — говорили они. — Ярославль уже был единажды русской столицей. Не миновать и второго раза. Новая Россия родится в его стенах».
Никакой новой России не родилось. Советская власть устояла. А сколько было обещаний! Говорили, что анархия босяков кончится через полгода, через месяц, через неделю... Но она все не кончается. Только крепнет. Почему? Уж не потому ли, что это истинно народная власть? 30


А разве можно победить народ? Выходит, те, кто борются с Советской властью, обречены самой историей!
В который раз появлялась в голове Зайцева мысль о безнадежности дела, за которое он боролся.
В тяжком раздумье шли минуты, часы. За дверьми раздавались гулкие шаги часового. Солнечное пятно, раздробленное на квадраты прутьями решетки, медленно перемещалось по деревянному полу камеры из угла в угол, потом вверх по стене, высвечивая выбоины и щербатины.
В это время в кабинете М. И. Лебедева Панин и Берзин советовались с председателем коллегии губчека, как поступить дальше с Зайцевым.
— Парень он в общем-то наш, происхождения крестьянского, — говорил Карл Берзин. — Затуманили ему буржуи голову. Я мыслю, одумается он со временем, нам помогать станет.
— Может быть, может быть...
Лебедев задумчиво вертел в руках листы с протоколом допроса, еще и еще раз перечитывал места, отмеченные красным карандашом:
Вопрос: Так кто же вы, Зайцев?
Ответ: Агент контрольного отдела штаба Северного фронта.
Вопрос: А если точнее?
Ответ: Агент подпольной белогвардейской организации. Вернее, ее Ярославского филиала.
Вопрос: Главная цель этой организации?
Ответ: Вооруженное свержение Советской власти. Затем созыв Учредительного собрания, которое должно решить вопрос о форме правления в России.
Вопрос: Где находится руководящее ядро вашей подпольной организации?
Ответ: Точно я этого не знаю. Предполагаю, что в Москве или Петрограде.
Вопрос: Кто руководит этой организацией в Ярославле?
Ответ: Первая скрипка — начальник мобилизационного отдела штаба Ярославского военного округа бывший полковник генштаба царской армии Феликс Михайлович Дробыш-Дробышевский. Его помощник — начальник артиллерийского управления округа бывший подполковник Николай Николаевич Смолич. В руководящей
31


ячейке также бывший князь Янгалычев, который служит сейчас начальником статистического отдела управления Волжского пароходства, и служащий губпродкома поручик старой армии Валентин Карлович Даватц. В штабе Северного фронта делами подпольной организации заправляют начальник оперативного отдела Парфенов и начальник контрольного отдела штаба Кузьмин.
Лебедев перелистал несколько страничек:
Вопрос: Каким образом и где обсуждают заговорщики свои планы?
Ответ: Обычно это делается в квартире Дробыш-Дробышевского. Члены руководящей ячейки собираются у него по вечерам якобы для игры в преферанс. Кстати, в тот же дом № 4 на Семеновском спуске1, в котором живет Дробыш-Дробышевский, переехал недавно и Смолич. Думаю, что это неспроста. У Дробышевского шестая квартира, а у Смолича — четвертая.
Вопрос: Приходилось ли вам присутствовать на таком совещании?
Ответ: Приходилось.
Перевернут еще один лист.
Вопрос: Каким образом осуществляется переход агента через линию фронта?
Ответ: Этого я не знаю.
Вопрос: В таком случае на каком основании вы утверждаете, что ваша организация поддерживает связь с интервентами?
Ответ: Наш человек везет письмо до пункта, который заранее ему сообщается. Там он должен передать письмо человеку, с которым встретится в условленном месте и в условленное время. Пароль каждый раз меняется. Я это знаю абсолютно точно, потому что сам дважды возил письма на станцию Плесецкая.
Еще через несколько листов:
Вопрос: Итак, вы утверждаете, что диверсию в поезде с артиллерийскими орудиями организовал Смолич. А кто были конкретными исполнителями?
Ответ: Этого я не знаю.
Лебедев, наконец, отодвинул протокол допроса в сторону, шумно вздохнул.
— Говорите, осознает вину Зайцев? — переспросил 1 В настоящее время Красный съезд.
32


Михаил Иванович. — Что ж, попробуйте поработать с ним. Было бы отлично, если бы он согласился нам помочь. Иметь своего человека в самом штабе заговорщиков! Но предлагать ему работать на нас, я думаю, пока не стоит. Если Зайцев, как вы предполагаете, действительно раскается в совершенном, мы просто-напросто отпустим его на волю. Разумеется, взяв расписку о том, что он прекратит всякую борьбу с Советской властью. Я думаю, логика жизни и борьбы сама приведет его в наш лагерь. Конечно, глаз с Зайцева мы не спустим.
7
В буйных метелях, которые то и дело сменялись трескучими морозами, подходил к концу год 1918-й.
Минуло больше двух недель с тех пор, как Зайцева выпустили на свободу. Чекисты не теряли это время даром. Они установили наблюдение за всеми организаторами заговора, проверили сведения, которые сообщил им поручик.
Губчека удалось выяснить поразительные вещи. Оказалось, что Ф. М. Дробыш-Дробышевский уже на третий день контрреволюционного мятежа в Ярославле добровольно явился к Перхурову. Тот доверил ему должность коменданта переправы в районе, где стояла «баржа смерти». Были найдены документы, из которых явствовало, что одновременно Дробыш-Дробышевский занимался распределением обмундирования и довольствия. Подполковник Н. Н. Смолич в те дни занимал ответственную должность в штабе мятежников. Поручик В. К. Даватц во время мятежа был личным порученцем при генерале Карпове, одном из приближенных Перхурова. Трудно было понять, как им удалось в тот период избегнуть наказания и устроиться в советские учреждения, чтобы вновь начать подрывную деятельность.
По указанию М. И. Лебедева наблюдение было установлено и за самим Зайцевым. «Кто знает, чистосердечно ли он раскаялся, не попытается ли скрыться, оказавшись на свободе? — сомневался Михаил Иванович. — Или, еще хуже, предупредит заговорщиков о своем провале, хотя и дал честное слово сохранить в тайне все, о чем с ним говорили в губчека».
Опасения не подтвердились. Зайцев явился в штаб
2 Заказ 2107
33


Группа первых ярославских чекистов: (слева направо) первый ряд —М. Лебедев, А Лебедев, Н. Панин, Ф. Костоправов; второй ряд — В. Васильев, Н, Богомолов, П. Раевский; третий ряд— И, Федулов, К. Берзин.


Северного фронта со справкой об освобождении «в связи с отсутствием состава преступления». Тот факт, что он задерживался чекистами, было решено не скрывать: во- первых, заговорщики сами могли легко установить его; во-вторых, надо было каким-то образом объяснить отсутствие поручика на службе.
В тот же день Лебедеву позвонил начальник контрольного отдела штаба Кузьмин.
— По поводу одного нашего сотрудника хотелось бы узнать ваше мнение... Да, да, я говорю о Зайцеве. Что он натворил? Может быть, нам следует прогнать его с работы?
Кузьмин полагал, что если Зайцев провалился и согласился помогать чекистам, Лебедев начнет доказывать ошибочность ареста и посоветует оставить поручика на прежней должности. Лебедев безразлично ответил:
— Как хотите. О его способностях, как военного специалиста, вам лучше знать. Я бы не стал держать у себя такого человека, да и вам не советовал. Не наше, не пролетарское у него нутро. Типичный обыватель без каких- либо твердых убеждений. Но наказывать его действительно не за что. Болтал в очереди всякую чепуху, вот народ и привел его к нам. От страха фамилию соврал, пришлось задержать до выяснения. В общем, решайте сами. Но, думаю, вам надо избавляться от подобных людей.
— Да, да, конечно, — зачастил Кузьмин. — Мы и сами хотим его выгнать. Заменить пока некем. Я полагаю, большого вреда не будет, если пока отложим увольнение?
— Вреда не будет, но и пользы никакой. Как хотите, так и постулате. До свидания.
О разговоре с председателем коллегии губчека Кузьмин доложил Парфенову, тот рассказал обо всем Дро- быш-Дробышевскому. Зайцева крепко отругали, но оставили в штабе. А спустя некоторое время он сам позвонил в ЧК и попросил принять его и выслушать. Нелегко было поручику решиться на этот шаг. Не одну ночь провел он без сна, прежде чем снял телефонную трубку и назвал номер, который ему предусмотрительно сообщил Берзин перед освобождением.
— Это так, на всякий случай, — пояснил Карл Янович.— Коли не захотите звонить, так и не звоните. Никто не неволит... А вдруг? Все-таки не забывайте номер.
Как он оказался прав, этот молодой чекист с грубо35


ватым крестьянским лицом, в простой солдатской гимнастерке! Минуло несколько дней, и уже пригодился номер, о котором Зайцев сначала подумал, что не воспользуется им ни при каких обстоятельствах. Больше того, этот номер казался теперь спасением, не будь его, что бы делать сейчас поручику?
Зайцева принял сам Лебедев. Кроме хозяина в кабинете председателя коллегии губернской Чрезвычайной Комиссии находились Панин и Берзин.
— Садитесь, пожалуйста. Вы не возражаете, если при нашей беседе будут присутствовать эти товарищи? Вот и чудесно. Так что же привело вас к нам?
— Видите ли, я дал вам честное слово русского офицера, что прекращу всякую борьбу против Советской власти. Я не хотел бы его нарушить, — волнуясь, и потому то и дело сбиваясь с мысли, заговорил Зайцев. — Но ведь те, кто считал и считает меня своим единомышленником, об этом ничего не знают! Они дают мне задания. Выполнять их — значит, нарушить данное вам слово. Не выполнять, — но ведь я должен буду как-то объяснить свой отказ... Они меня попросту уберут, если заподозрят. Я чувствую себя так, как если бы находился между молотом и наковальней...
— Так, так... — Лебедев в раздумье побарабанил пальцами по крышке стола. — Говорите, между молотом и наковальней? Собственно, так оно и есть. Вы помните, о чем мы с вами говорили в последний день?
Еще бы не помнить. Лебедев говорил тогда о классовой борьбе, о том, что каждый человек должен твердо определить под чьим знаменем он выйдет на баррикады. «Я верю в чистосердечие вашего отказа от борьбы с нами, но думаю, что вам все-таки не удастся остаться в стороне. Подумайте, с кем вам по пути. Вы ведь из бедной крестьянской семьи. Поразмыслите на досуге, кто защищает интересы таких, как ваш отец. Хорошенько поразмыслите!»
Тогда Зайцев не обратил особого внимания на слова Лебедева. Он еще не опомнился после сообщения следователя о том, что коллегия ЧК решила его освободить. Поручик верил и не верил своему счастью. Он чувствовал, как возвращается к жизни, и не очень вдумывался в то, что говорил ему председатель коллегии.
— Значит, помните? К сожалению, я должен вам пов36


торить то же самое, — глядя в глаза Зайцеву, продолжал Лебедев. — В стороне остаться, теперь и сами в этом убедились, вы не сможете. Я могу посоветовать только одно: сумейте сделать правильный выбор. Подумайте, на чьей стороне правда, а кто обречен историей. Не торопитесь с ответом, взвесьте все как следует. Если вы решите помочь делу революции, будем вам весьма признательны. Не захотите — что ж, обойдемся без вашей помощи. Денька через два сообщите нам о своем решении, хорошо?
Зайцев уже уходил, когда Лебедев добавил:
— Хочу еще вот о чем предупредить... Какое бы решение вы ни приняли на этот раз, оно не повлечет за собой ответственности за прошлые грехи. Если вы окажетесь в стане наших врагов, отвечать придется только за новые преступления. Вы понимаете, о чем я говорю?
Зайцев кивнул головой.
— Не хочу, чтоб Зайцев принимал решение под давлением страха за прошлые проступки. Он должен прийти к нам с чистой совестью, с открытым сердцем,—пояснил Лебедев Панину и Берзину после того, как за поручиком закрылась дверь.
8
«Сообщение ВЧК. Сотрудниками Вологодской губчека недалеко от станции Плесецкая Архангельской железной дороги был замечен подозрительный человек. Он был одет в поношенное пальто, долго стоял у телеграфного столба, оглядывался, точно кого-то ожидал. При осмотре одежды чекисты обратили внимание на одну небрежность туалета: на пальто среди небольших черных пуговиц была пришита большая желтая. На допросе неизвестный сознался, что хотел пробраться в Архангельск к англичанам с донесением из Петрограда. По желтой пуговице задержанного должен был узнать человек с такой же желтой пуговицей и провести до следующего передаточного пункта.
На основании полученных данных можно судить о существовании организации, занимающейся переброской белогвардейцев и шпионских донесений на север, к англичанам. Принятыми мерами арестованы и разоблачены двадцать шпионов и диверсантов, бывших офицеров цар37


ской армии, действовавших в Вологодском отделе Военконтроля»,
М. И. Лебедев прочел сообщение, отодвинул его в сторону, удовлетворенно потер руки. Ему известно было то, чего не знали другие: вологодские чекисты взяли гонца заговорщиков не случайно, а на основании точных данных, полученных из Ярославля. Ярославцев известил об очередной эстафете Зайцев. Поручик уже на следующий день после памятного разговора с Михаилом Ивановичем снова пришел в ЧК и сказал, что готов сделать для революции все, что от него потребуют. Ничего особенного от Зайцева не потребовали: его попросили лишь добросовестно получать поручения заговорщиков, а о порядке их выполнения советоваться с чекистами. С тех пор в ЧК стал известен почти каждый шаг контрреволюционеров.
Из Москвы и Петрограда также поступали сообщения о мерах, принятых по сведениям, добытым ярославцами. Лишь в своем собственном городе ЧК пока не могли обезвредить заговорщиков: действовал строжайший приказ Троцкого не вмешиваться в дела военных организаций.
— Какая-то нелепая картина получается! — горячился Лебедев. — Знаем о том, что готовится заговор, и ничего не можем поделать...
Панин задумчиво потер лоб.
— Может, прямо к Дзержинскому обратимся, а? Сообщим обо всем, что нам известно, и совета попросим.
— А что! Это, пожалуй, дело! — обрадовался Лебедев.
— Не перегибаем ли мы тут, товарищи? — сказал Берзин. — Как-никак, на военспецов ополчаемся.
Лебедев стукнул кулаком по столу:
— Но разве мы против всех военных специалистов? Ведь есть же у нас неоспоримые факты! Карл Янович, ты ведь сам немало сделал для того, чтобы мы располагали этими фактами. Тебе ли забывать о них? Мы лишь против тех из них, кто враг. Кто взрывает склады с боеприпасами, заливает кислоту вместо масла в поршневые устройства орудий, кто ведет наши полки прямо в руки врага. В этом нет ошибок, случайностей — есть прямое вредительство! В общем, будем обращаться к Дзержинскому. Иного выхода нет.
38


9
Тот день, 28 января 1919 года, М. И. Лебедев запомнил на всю жизнь.
Накануне он собирался в губком партии, хотел еще раз посоветоваться с секретарем, как быть с заговорщиками из штабов военного округа и Северного фронта, когда секретарь А. Клочкова подала ему только что расшифрованную телеграмму.
Михаил Иванович тотчас пробежал ее глазами: «28 утром буду Всполье тчк встречайте зпт доложите известное вам дело тчк Дзержинский» 1.
Разумеется, телеграмма не была для него неожиданной. Еще в первых числах января, отправив в ВЧК обстоятельное донесение о разоблачении нового заговора, М. И. Лебедев затем связался по телефону с заместителем председателя ВЧК И. К. Ксенофонтовым.
— Дзержинский находится сейчас под Пермью, в составе Совета обороны 3-й армии. Но он обо всем поставлен в известность. Возможно, он встретится с вами на обратном пути с фронта в Москву. Ждите, — ответил тогда Ксенофонтов.
Лебедев позвонил председателю РТЧК на железной дороге Ф. И. Костоправову, уточнил время прибытия специального поезда на станцию.
— Раньше завтрашнего утра спецпоезд не прибудет. Спи спокойно, Михаил Иванович. Если, конечно, сможешь,— пошутил Костоправов. — Завтра я сам позвоню тебе перед приходом поезда.
Но спать Лебедеву почти не пришлось. Хотя материалы о заговоре в штабах военного округа и Северного фронта были давно приготовлены для Дзержинского, Михаил Иванович, пригласив к себе Панина и Берзина, еще раз внимательно их перечитал и проанализировал. Обсуждение затянулось далеко за полночь. А рано утром, когда Михаил Иванович чуть задремал, в его квартире зазвонил телефон.
— Спецпоезд Совета обороны 3-й армии только что миновал Путятинский разъезд, — сказал Костоправов. — Примерно через час прибудет на Всполье. Будь готов, Михаил Иваныч...
1 Архив УКГБ по Ярославской области, ф. 22, оп. 9—3, л. 109.
39


— Сейчас приду, — ответил Лебедев и начал торопливо одеваться.
...На припорошенном снегом бревенчатом вспольинском перроне безлюдно. Да и кому тут быть такую рань, если поезда ходят от случая к случаю. Со стороны волжского моста донеслось легкое перестукивание, сначала чуть слышно, потом сильнее и сильнее... В клубах белого пара старенькая «овечка»1 подтянула к перрону состав— пять теплушек, оборудованных под жилье, и один пассажирский купированный вагон.
Михаил Иванович пошел к пассажирскому вагону, на ходу достал удостоверение, предъявил его спрыгнувшему на снег красноармейцу с винтовкой.
— Проходите в вагон, вас ждут, — сказал тот.
Михаил Иванович поднялся в тамбур, открыл дверь в вагон и тотчас увидел Дзержинского, которого хорошо знал в лицо по прежним личным докладам. В серой солдатской шинели, наброшенной на плечи, Дзержинский шел по проходу навстречу Лебедеву.
— Доброе утро, Феликс Эдмундович!
— Здравствуй, Михаил Иванович. Сюда, пожалуйста,— Дзержинский открыл дверь купе и посторонился, пропуская вперед Лебедева. — Садись, докладывай. Что у вас такое? Только со всеми подробностями, я позаботился, чтоб хватило времени. Поезд будет стоять на Всполье около двух часов. Да ты садись, в ногах правды нет!
Усталые глаза Дзержинского, с мягким прищуром, приветливо улыбались.
Лебедев опустился на деревянную скамью, выложил бумаги на маленький откидной столик возле окна вагона. Дзержинский, скинув с плеч шинель, присел на скамью напротив.
Михаил Иванович уже начал излагать существо дела, когда в купе вошел худощавый, невысокого роста человек лет около сорока. Дзержинский молча показал ему на скамью возле Лебедева. Пришедший кивнул головой, тоже сел.
— И что же вы предлагаете? — спросил Дзержинский, когда Лебедев кончил доклад и подробно ответил почти на полтора десятка вопросов.
1 Так называли в то время паровозы типа «ОВ».
40


— По-моему, надо немедленно арестовать главарей заговора — Дробыш-Дробышевского, Смолича, Парфенова, Кузьмина, Даватца, Янгалычева. Мелкоту можно не трогать. В основном, это заблудившиеся люди. Может быть, с некоторыми придется серьезно побеседовать. Если дойдет дело до открытого мятежа, нам придется очень плохо. Сил у нас почти нет, Феликс Эдмундович.
— А вы что думаете, Иосиф Виссарионович? — обратился Дзержинский к человеку, который сидел рядом с Лебедевым.
Михаил Иванович только теперь догадался, что это Сталин.
— Я думаю, товарищи из губчека приняли правильное решение, — ответил И. В. Сталин. — Нужны решительные меры. Нельзя оставлять штаб округа в таком положении. Да и штаб Северного фронта необходимо привести в надлежащий вид.
Ф. Э. Дзержинский вынул из кармана френча блокнот, начал что-то писать. Закончил, перечитал написанное, подвинул записку к И. В. Сталину, который тоже пробежал ее глазами и первым подписал. Затем поставил подпись Дзержинский.
— Это — вам, — сказал он, протягивая записку М. И. Лебедеву. — Можете действовать.
Уже на улице Михаил Иванович прочел документ: «28 января 1919 г. № 128. Поручается председателю Ярославской губернской Чрезвычайной Комиссии тов. Лебедеву в срочном порядке докончить расследованием дело штаба Ярославского военного округа и немедленно приступить к ликвидации такового. Комиссия Совета обороны» 1.
Слева от подписи стояла печать с надписью «Российская социалистическая федеративная республика. Военный Совет Третьей Армии».
— Приступаем к разработке плана операции по ликвидации вражеского гнезда в Ярославле, — приказал М. И. Лебедев, вернувшись со Всполья в губчека.
10
Чуть слышно потрескивала «буржуйка». Черные тени от керосиновой лампы на небольшом круглом столике ме1 Архив УКГБ по Ярославской области, ф. 22, оп. 9—3, л. 111.
41


тались по стенам и потолку гостиной в квартире Ф, М. Дробыш-Дробышевского. Офицеры перекидывались в «очко».
— Двадцать одно, генерал!
— Полноте, Смолич! Зачем раньше времени повышать мою персону в звании? Подождем, пока все свершится. Уже недолго осталось ждать. А тогда и вы станете полковником. Перебор!
— Скорее бы, что ли... Какое-то непонятное беспокойство чувствую в последние дни. Кажется, будто следит кто-то за мной...
— Нервы, Николай Николаевич, нервы. Держите себя в руках, батенька, пейте поменьше — и ничего чудится не станет. Обстановка для нас складывается самая благоприятная. Английские, американские и французские корабли в Белом море, в их руках Север. Не сегодня-завтра падет станция Плесецкая. На Дальнем Востоке — японцы, на Средней Волге и в Сибири поднялся чехословацкий корпус. В Прибалтике, Белоруссии и на Украине — немцы, в Туркестане — англичане. Со всех сторон обложены большевики. Наше выступление — это им как удар в сердце!
— Верно вы говорите, но все-таки. У меня такое чувство, будто кто-то все время держит меня на мушке. Препаршивое, должен вам сказать, чувство! Годы, что ли, сказываются? Мне ведь не тридцать шесть, как вам... Шестой десяток разменял... Кто это разговаривает на кухне? — вдруг насторожился Смолич.
— К кухарке с недавних пор ухажер повадился. Может быть, это он? — предположил Дробыш-Дробышев- ский, —Застал я его единажды. Невзрачный такой солдатишка, весь рыжий, конопатый. Я даже удивился, когда увидел. Кухарка-то у меня —баба кровь с молоком...
— Рыжий и конопатый, говорите? И у меня в квартире на днях он побывал. Печи проверять приходил. Это же ЧК, полковник!
Смолич вскочил, выхватил из кармана пистолет, на цыпочках подкрался к кухонной двери. Постоял секунду- другую, прислушиваясь, потом сильным ударом ноги распахнул. На кухне никого не было.
Смолич вытер платком вспотевший лоб и, смущенно улыбаясь под насмешливым взглядом Дробыш-Дробышевского, сел на место.
42


— Показалось... Нервы, действительно, как у гимназистки. Ни к черту не годятся. Выпить бы что ли!
— Есть у меня в запасе бутылочка коньяку. Прошу в столовую, Николай Николаевич.
В квартиру раздался стук.
— Не открывайте, Феликс Михайлович! Это за нами! Помните мое слово—за нами! —закричал Смолич с расширившимися от ужаса глазами.
— Полноте, подполковник! Возьмите себя в руки! Скорей всего, посыльный из штаба.
Дробыш-Дробышевский направился к входной двери. Смолич метнулся к окну. Презрительно посмотрев на него через плечо, полковник отпер замок. В дверях стоял красноармеец, за ним — еще несколько человек.
— Гражданин Дробыш-Дробышевский? Феликс Михайлович?
— Так точно. В чем дело?
— Вы арестованы.
Рука Дробыш-Дробышевского метнулась к карману.
— Вот уж это вы совсем напрасно, полковник. Руки вверх! — тихо, как-то по будничному спокойно, сказал один из вошедших. Он, как и его товарищи, не слышал звона большого стекла: это Смолич при словах «Вы арестованы» вышиб раму и сиганул в окно. Впрочем, спокойствие чекистов объяснилось почти сразу же — прошло не более двух-трех минут, как Смолич с поднятыми трясущимися руками в сопровождении двух красноармейцев перешагнул порог квартиры. «Следовательно, дом оцеплен», — подумал Дробыш-Дробышевский.
— Можете опустить руки и сесть, — показал чекист на широкий диван, обезоружив хозяина квартиры. Смолич был обезоружен еще на улице.
— Вы забыли предъявить ордер на арест, — заявил Дробыш-Дробышевский, усаживаясь на диване рядом со Смоличем.
— Пожалуйста. Вы удовлетворены? Пригласите понятых и приступайте к обыску, — приказал М. И. Лебедев (арест Дробыш-Дробышевского он решил провести сам) одному из красноармейцев.
Вскоре Михаил Иванович уже диктовал помощнику:
— При обыске квартиры гражданина Дробыш-Дробышевского, произведенного в присутствии понятых... Ваша 43


как фамилия? А ваша? Так... Продолжайте — обнаружены следующие документы:
а) мобилизационный план, похищенный из штаба Ярославского военного округа;
б) черновик боевого приказа командующего будущим Ярославским фронтом, написанный собственноручно Дробыш-Дробышевским и подписанный им. Судя по пометкам, данный приказ предполагалось опубликовать в день начала контрреволюционного мятежа, каковой должен был произойти в середине февраля 1919 года;
в) дислокация пятерок на территории Ярославля, Рыбинска, Москвы и Вологды. Составлена и подписана гражданином Смоличем. Его же рукой написан список офицеров штаба Ярославского военного округа, получивших на какие-то нужды деньги;
г) пароль для использования в Вологде и Буе;
д) шифр для переписки.
В тот же день чекистами были арестованы капитан Кузьмин, поручик Даватц, бывший князь Янгалычев и другие заговорщики. Лишь А. В. Парфенову удалось скрыться. Позднее губчека получила сведения, что он перешел линию фронта и сдался англичанам. Дальнейшая судьба А. В. Парфенова неизвестна.
Решением Ярославского военно-революционного трибунала от 25 апреля 1919 года Ф. М. Дробыш-Дробышевский, Н. Н. Смолич, В. К. Даватц и другие главари готовившегося заговора были приговорены к расстрелу.
* * *
На этом дело о заговоре офицеров штабов Ярославского военного округа и Северного фронта не закончилось. Из штаба военного округа послали на имя Троцкого докладную записку, в которой обвиняли коллегию губчека и прежде всего ее председателя М. И. Лебедева в злоупотреблении властью. Троцкий потребовал предать М. И. Лебедева, К. Я. Берзина и других ярославских чекистов суду военного трибунала.
О том, что произошло дальше, рассказывает в своих воспоминаниях сам Михаил Иванович:
«Москва нас встретила весенним солнцем, букетиками 44


черемухи. Те же, что и до революции, извозчики, те же водовозы на Лубянке.
Вот и это здание. Всероссийская Чрезвычайная Комиссия. Сейчас мы с Берзиным будем у Дзержинского — вызвал прибыть срочно со всеми документами по заговору Дробыша.
Пошли в кабинет. Народу — полно. Коллегия вся в сборе: Петерс, Ксенофонтов и другие. Смотрю, кто еще тут есть. У окна налево пристроился представитель Троцкого. Рядышком, сверкая стекляшками пенсне, член коллегии трибунала Московского военного округа. «К чему такой сбор?» — подумалось мне. Слышу, инспектор ВЧК, приезжавший в Ярославль для проверки, уже докладывает о нашем деле. Говорит обстоятельно и, самое главное, объективно. В Ярославле наши мнения с ним по данному вопросу не разошлись. Внимательно слушаю, не изменилось ли с тех пор его мнение? Нет, не изменилось. Свое мнение инспектор подкрепляет тем, что зачитывает постановление губкома партии, в котором одобрены наши действия.
Слово берет представитель Троцкого:
— Ярославская ЧК разрушила аппарат военного комиссариата и тем самым нанесла большой ущерб обороне страны. За такие дела надо Лебедева и его помощников судить трибуналом!
Дзержинский встал. Поправил на себе пояс: волнуется. Пальцем провел за воротником рубашки.
— А вы, как коммунист, как вы бы поступили на месте ярославских чекистов?
Один за другим выступали ораторы. Дали слово и мне.
Потом снова поднялся Дзержинский. Оглядел нас, что-то подумал. Поправил пояс и сказал:
— В то время, когда Советская республика бьется с ратью бесчисленных наших врагов, предатели, наемники иностранного капитала точили нож, чтобы вонзить его нам в спину. Изменников схватили за шиворот руки революционного пролетариата в лице ярославских чекистов. На этом мы и кончим, товарищи, сегодняшнее заседание. Вы, товарищи ярославцы, можете быть свободны. Поезжайте к себе на Волгу и работайте по-старому. Враг еще не истреблен. Зорко следите за ним. Пусть наши чекистские мечи остреют от боя к бою!»
45


Похороны жертв белогвардейского мятежа в Ярославле


КОНЕЦ «СВЯТОГО ОТЦА ВАРЛААМА»
Только погасла вечерняя заря, теплая августовская ночь еще не начала свежеть, как это обычно бывает ближе к утру, когда отряд красноармейцев приблизился к воротам Толгского монастыря. Каменная стена с девятью башнями темнела за деревьями саженях в полутораста впереди.
— Неприступная крепость, а не обитель божья. Пойдем вперед, посмотрим... — тихо предложил чекист Павел Войте командиру отряда, члену Военно-революционного комитета Уроческого и Тверицкого районов Ивану Николаевичу Кокареву.
Они вдвоем приблизились к входу в монастырь. Массивные кованые ворота под каменными сводами были закрыты.
— Очевидно, заперты.
— Монастырь необходимо оцепить, чтоб ни один человек не ушел, — сказал Войте.
— Есть оцепить!
Кокарев вернулся назад, к отряду, и шепотом отдал несколько приказаний. Две большие группы красногвардейцев тотчас двинулись вдоль стены в обе стороны. От отряда в 150 штыков на месте осталась незначительная часть бойцов.
Войте тем временем подошел к самым воротам. Убедившись, что они действительно заперты, он осторожно отступил за деревья, следя за тем, чтобы его не заметили раньше времени из монастыря.
— Придется перелезать через стену. Выходит, не зря тащили с собой лестницы, — сказал он, вернувшись к отряду.— Сделаем так...
Латыш Павел Войте, начальник иногороднего отдела губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, придавал столь большое значение предстоящей операции, что решил осуществить ее сам. Он давно подозревал, что за вековыми стенами Толгского монастыря, где во время Ярославского мятежа обосновался тыловой штаб Северной добровольческой армии, как называли заговорщики свои формирования, теперь укрываются от возмездия не просто рядовые участники белогвардейского восстания. Скорей всего, именно здесь расположен центр, куда сходятся нити от всех очагов контрреволю47


ции, раскиданных на территории заволжской части Ярославля и в уезде.
Это предположение переходило в твердую уверенность по мере того, как работники губернской ЧК выявляли и задерживали участников контрреволюционного мятежа. На допросах задержанные часто указывали на Толгский монастырь, как на место, откуда они получали указания, помощь оружием, боеприпасами и деньгами.
В конце июля, например, с помощью членов комитета бедноты чекисты ликвидировали действующую в Толгобольской волости банду из семи отъявленных головорезов, членов личной охраны бывшего командующего Заволжским боевым участком белогвардейского полковника Гоппера. Главарем банды был поручик Колганов, дворянин, по убеждениям ярый монархист. При допросе пойманных бандитов выявились любопытные детали.
Подпоручик Шувалов, помощник Колганова, показал, что их отряд распрощался с полковником Гоппером в ночь на 20 июля, когда красноармейские части под командованием архангельского военкома Геккера вели последние бои за овладение Урочским и Тверицким районами. Переодевшись в крестьянскую одежду, белогвардейцы покинули Тверицы. Оказывается, Колганов еще раньше получил задание в случае разгрома белогвардейских частей уйти в ближайшие леса, чтобы оттуда совершать нападения на советские учреждения, коммуны, железнодорожный транспорт, убивать партийных и советских работников, терроризовать население.
Устроились бандиты в доме кулака в селе Воздвиженском. Вскоре отряд начал действовать. В одну из ночей расправились с местным крестьянином, наиболее активным участником комбеда. В другой раз в селах Толгоболь и Михайловское убили двух партийных работников, ограбили пассажиров парохода «Григорий». По указанию из монастыря банда начала готовить диверсию на железной дороге, хотели пустить под откос пассажирский поезд. Сделать этого не успели. Ярославские чекисты выследили бандитов и обезвредили.
Подпоручик Шувалов также сообщил, что в соответствии с полученными инструкциями Колганов поддерживал связь с иеромонахом Толгского монастыря святым отцом Варлаамом и с послушником Федором Кирсановым.
Чекистов давно интересовал «святой отец» Варлаам. 48


Во время престольного праздника Толгской богоматери, на который в монастырь собрались толпы верующих не только со всех концов Ярославской губернии, но и из других мест России, Войте направил туда своих разведчиков. Смешавшись с богомольцами, они проникли на территорию монастыря и там обосновались. Случилось так, что староста Агафонов, видимо, привлеченный не так религиозным рвением двух посетителей, как тем, что они платили за услуги царским серебром, а не бумажными деньгами, устроил чекистов на постой в собственном доме. В специальной гостинице для богомольцев не было ни одного свободного места.
Многого выяснить чекистам не удалось. Как только заходил разговор о Варлааме, то староста Агафонов и монахи замолкали или начинали говорить о чем-то другом. И тем не менее смогли установить, что иеромонах Варлаам вместе с послушником Федором Кирсановым появились в монастыре совсем недавно (дата их приезда совпала с разгромом контрреволюционного мятежа в Ярославле), а откуда — никто не знал. Странные это были священнослужители. Ни тот и ни другой церковных служб не посещали, людей принимали преимущественно ночами.
Чекистам было ясно: под личиной иеромонаха и послушника скрываются какие-то люди, вернее всего, участники контрреволюционного заговора. В том, что настоятель монастыря отец Григорий позволил белогвардейцам укрыться за «божьим именем», сотрудники не видели ничего странного. Отделив церковь от государства, Советская власть лишила духовенство всех прежних привилегий. И церковники, ярые приверженцы самодержавия, активно выступали против нее. Обитатели Толгского монастыря, в частности, еще в апреле 1918 года, почти за три месяца до мятежа в Ярославле, сумели поднять кулаков и зажиточных крестьян Толгобольской волости на борьбу с «голодранцами, узурпировавшими власть». Красноармейцы тогда быстро подавили это кулацкое выступление и, арестовав вожаков, восстановили в округе революционный порядок. В июле, после того, как мятежники захватили заволжскую часть Ярославля, в церквях самого монастыря и окрестных сел под звон всех колоколов прошли торжественные богослужения и молебны «о даровании полной победы белому воинству», В 49


монастырском соборе службу вел сам митрополит Агафангел. Она закончилась проповедью, предающей анафеме большевиков.
...К ликвидации подпольного центра готовились тщательно. Заранее изучили «географию» монастыря, разработали подробный оперативный план ночной операции, которым предусматривалось охватить сразу все объекты, расположенные на его территории: собор, церкви, часовни, жилые корпуса, гостиницу для странников. Военно-ре- волЮционный комитет Урочского железнодорожного и Тверицкого районов выделил в помощь Войте и его чекистам отряд красноармейцев с двумя пулеметами.
...Через монастырскую стену перелезли быстро и, самое главное, бесшумно, не будучи никем замечены. Белогвардейцы, по-видимому, считали свое убежище столь надежным, что не выставили никакой охраны.
Только двинулись вдоль дорожки к двухэтажному зданию, в котором располагались кельи «святых братьев», как из-за поворота вывернулся молодой монах.
— К кому изволили пожаловать? — осведомился он, нисколько не удивившись встрече с незнакомыми людьми в столь поздний час.
— Хотим навестить святого отца Варлаама, — не растерявшись, ответил Войте. — Не могли бы вы проводить нас к иеромонаху?
— Надеемся, святой отец не лишит нас своего благословения в столь поздний час, — добавил член Военно-революционного комитета Урочского железнодорожного и Тверицкого районов, до революции работавший молотобойцем на одном из местных предприятий, Александр Иванович Кошкин.
Отступив на шаг, монах внимательно оглядел Войте. Офицерский френч и галифе с красным кантом, едва прикрытые наброшенной на плечи накидкой, не вызвали у него никаких подозрений.
— Проводить? Извольте-с... Сюда пожалуйте, сюда.
Вскоре вся группа подошла к жилым помещениям. Монах трижды дернул за ручку звонка. На звук колокольчика долго никто не отзывался. Подождав некоторое время, монах еще раз подергал за веревочку.
— Кто там? — спросил, наконец, из-за двери чей-то заспанный голос.
— Я, — отозвался молодой монах.
50


— Ты это, что ль, Мишуха?
— Я, Пашутка, я... Открывай живее, важных гостей веду к отцу Варлааму.
Щелкнул замок, дверь открылась. На пороге стоял человек в рясе с зажженной свечой в руках. Поклонившись в пояс, он пригласил гостей в приемный покой. Несколько красноармейцев остались на улице, другие вслед за Войте и монахом со свечой направились внутрь здания.
— Извольте подождать здесь, я доложу. Что прикажете передать святому отцу? — спросил монах.
Такой поворот событий по вполне понятным причинам чекистов не устраивал.
— Я лично сообщу иеромонаху все, что считаю необходимым,— произнес Войте таким тоном, что сразу дал понять монаху: возражений он не потерпит. — Со мною пойдут... — Войте показал рукой на одного чекиста, потом на другого. — Остальным оставаться на месте. Всем ясно?
Войте строго поглядел на красноармейцев (его взгляд красноречиво говорил им —быть начеку!) и повернулся к монаху:
— Ведите нас!
— Святой отец гневаться станут... Приказано предварительно докладывать о всех просящих и молящих, — нерешительно произнес монах.
— На этот раз они не изволят гневаться, — усмехнувшись, ответил Войте. — Мы скажем, что принудили вас к этому оружием. Ведите нас в келью отца Варлаама.
— Упаси, господи, и помилуй, — косясь на пистолет, который Войте достал из галифе, монах перекрестился, повернувшись лицом к большой иконе Спасителя, что висела в переднем углу приемного покоя. И шагнул в коридор:
— Как прикажете... Сюда извольте-с.
Войте видел, что особого беспокойства провожатый все-таки не испытывает. «Знать, уже привык к тому, что к иеромонарху нередко ходят «молящие» с оружием»,— отметил чекист про себя.
— Найдется здесь место, где мы можем без помех поговорить с отцом Варлаамом? — спросил Войте монаха.
Тот удивленно взглянул на него:
— Вы в нашей обители впервые? В келье иеромонаха 51


ваше уединение никто не нарушит. Отец Варлаам там сейчас совершенно один.
Именно это и хотел заранее выяснить Войте.
Перед кельей монах остановился, хотел постучать в дверь.
— Не надо, — решительно отстранил его Войте.
Не обращая больше внимания на монаха, весьма удивленного последующими действиями «гостей», чекисты разом навалились на дверь кельи. Звякнул, ударившись о пол, вырванный «с мясом» крючок, дверь распахнулась, Войте первым ринулся в келью.
— Руки вверх! Именем революции вы арестованы!
Войте сразу узнал того полуголого человека, который, приподнявшись с кровати, осоловелыми от сна глазами глядел на ворвавшихся к нему людей. В губчека имелась его фотография. Это был исчезнувший после подавления белогвардейского мятежа начальник контрразведки штаба Перхурова полковник Некрасов. Узнали его и другие чекисты.
— Напрасно, полковник. Совсем ни к чему, — проговорил один из них, перехватив руку Некрасова, которая метнулась было под подушку.
Оттуда чекисты извлекли «кольт» со взведенным курком и две «лимонки».
— Оденьтесь. Только прошу без глупостей, — предупредил Войте, кинув Некрасову его одежду, которую уже осмотрел другой чекист.
Красноармейцы заполнили келью Варлаама, рассыпались по коридору. Каждый из них точно знал и четко выполнял свои обязанности. Два бойца приступили к обыску кельи Некрасова, другие принялись проверять соседние. Чекист Иван Кокорев с десятком красноармейцев направился в монастырские подвалы.
Привели послушника Федора Кирсанова. Им оказался помощник Некрасова полковник Гияровский.
— Как могло случиться, полковник, что нас захватили врасплох? — строго спросил его Некрасов.
— Пить надо было поменьше, ваше благородие, — насмешливо ответил ему Гияровский. — Тогда бы вы, наверное, не забыли выставить охрану.
— Не забывайтесь! — прикрикнул на него Некрасов.
— Скорее, это вы не забывайтесь. Неужели не понимаете, что все кончилось?
52


Ярославский ревком по ликвидации кулацких банд: (слева направо) военный комиссар К. Сидоров, председатель губисполкома В. Волгин, председатель губчека М. Лебедев
— Прекратить разговоры!—скомандовал арестованным охранявший их красноармеец.
Монастырь гудел, словно потревоженный улей. В келью отца Варлаама, где находился Войте, то и дело входили красноармейцы: одни с докладами о первых результатах обыска, другие с различными вопросами.
— В складках епитрахили прощупывается что-то твердое. Как быть, товарищ Войте? Пороть? — спрашивал один.
Войте на минуту задумался, потом махнул рукой:
— Пори!
— А чемоданы-то, оказывается, с двойным дном,— сообщал другой.
На столе росла груда золота. Царские монеты пяти- и десятирублевого достоинства, доллары и другую иностранную валюту чекисты извлекли из чемоданов с двойными стенками, церковной утвари и киотов икон. В иконостасе были спрятаны чистые бланки паспортов, пачки листовок с призывом к населению записываться в добровольческую армию.
53


Из монастырских подвалов члены оперативной группы под руководством Ивана Кокорева вынесли два ящика винтовок, ящик новеньких револьверов, обернутых в промасленную бумагу, двадцать «цинков» с патронами. Более полусотни револьверов, множество коробок с патронами к ним обнаружила в жилых помещениях монахов другая оперативная группа, которую возглавлял коммунист Алексей Кошкин. Эта же группа выявила и арестовала более десяти белогвардейцев, укрывшихся под монашеским одеянием.
Когда отряд покидал Толгу, вершины кедров в монастырской роще уже грелись в первых лучах восходящего солнца. Чекисты и красноармейцы, вспоминая подробности удачной ночной операции, перебрасывались шутками. Небо, голубое и чистое, опрокинулось над ними, словно перевернутая чаша. Такое же светлое и радостное, как и небо, было настроение у Павла Войте. Чекисты обезвредили еще один очаг контрреволюции, а значит хотя бы на немного приблизили окончательную победу над врагом. Войте оглянулся назад. Толгский монастырь по- прежнему возносил вверх белокаменную стену с девятью башнями. Но теперь он уже не казался неприступной крепостью.
КРАХ В РЫБИНСКЕ 1
Медленно, словно в тяжелом раздумье, то и дело останавливаясь среди леса на каких-то глухих полустанках, у незажженных семафоров, двигался в ночи поезд. Ритмично стучали на стыках рельс колеса, расшатанная колея бросала набитые людьми вагоны из стороны в сторону.
Пассажиры, пристроившись на багажных полках, а то и прямо в проходах вагона на котомках и узлах с вещами, в основном слали. Лишь в одном вагоне бодрствовали четыре путника в серых поношенных пиджаках. Старший из них, плотный коренастый мужчина с гладко зачесанными назад волосами, пробирался в Рыбинск с особым поручением Московского эсеро-меньшевистского центра. Это был владелец довольно солидного поместья 54


под Рыбинском, бывший капитан царской армии Тихменев. С ним ехали: брат, поручик Михаил, и меньшевик Ранкевич. Путники не разговаривали. Тихменев, полузакрыв глаза, о чем-то размышлял. Ранкевич, поглаживая рукой рыжую щетину усов, глядел в окно.
По вагону прошел человек в поношенном плаще с капюшоном. Он на ходу склонился к Тихменеву:
— Господин капитан, город объявлен на военном положении. На станции усилена проверка документов. Всех подозрительных задерживают. Будьте осторожны!
Тихменев молча кивнул головой.
— Сойдем сейчас,—тихо приказал он попутчикам спустя некоторое время.
На одном из разъездов поезд замедлил ход. От середины состава отделились четыре тени. Темнота тотчас поглотила их.
Пошли вдоль железнодорожного полотна.
— Если все будет спокойно, через час придем в город,— сказал Ранкевич.
— Идти без шума. Оружие употреблять в крайнем случае, — предупредил Тихменев.
Они свернули на дорогу, размокшую от дождя. Вот уже показались впереди темные очертания строений.
— Стой! Ваши документы?
Из темноты неожиданно выступили два красноармейца.
— Крестьяне мы, из деревни,—доставая бумаги, угодливо осклабился Ранкевич.
Солдаты внимательно осмотрели документы:
— Все в порядке! Можете идти!
Патруль двинулся дальше.
— Знаешь, Иван, что-то не нравятся мне эти типы, — сказал один из солдат. — Слишком у них рожи откормленные, да и ручки холеные... Не похожи они на хлеборобов. Давай-ка отведем в штаб, там разберутся.
— Давай!
— Граждане, разрешите-ка еще раз ваши документы!— догнал четверку тот, кого назвали Иваном.
Тихменев сунул руку в карман. Неожиданно выхватив пистолет, он ударил красноармейца рукояткой по голове. Второй в тот же миг получил удар ножом от Ранкевича.
— Сюда! Живо!—Тихменев быстро увлек спутников в темный переулок.
55


Дойдя до Стоялой улицы (сейчас ул. Пролетарская), четверка свернула направо и подошла к серому зданию. Во дворе Тихменев трижды постучал в окно.
— Кто там? — донесся сонный бас.
—Мы со станции, нам бы переночевать! — проговорил Михаил пароль.
Дверь открылась и бесшумно пропустила в дом ночных гостей.
2
Алексей Кузнецов, командир железнодорожного батальона зашел в квартиру Мокина, председателя исполкома городского Совета. Федор Петрович сидел за столом и брился.
— Здорово, Федор!
— Проходи, садись, пока я приведу себя в порядок. Потом позавтракаем вместе.
После завтрака мужчины решили сходить на Волгу.
— Смотри-ка, никак Кустов?
— Точно он. Давай подойдем.
Николай Петрович Кустов стоял на берегу и, прищурив от солнца глаза, смотрел на искрившуюся воду. Кузнецов, до революции работавший вместе с Кустовым в Главных железнодорожных мастерских Рыбинска, приветливо хлопнул его по плечу.
— Алексей? — Кустов обернулся и, узнав друга, приветливо улыбнулся. — Что ты тут делаешь?
— Да вот, вышли подышать свежим воздухом с председателем исполкома. Кузнецов кивнул головой в сторону подходившего Мокина.
Мужчины пожали друг другу руки.
— Спустимся вниз, к воде?.— предложил Кузнецов.
Кустов и Мокин вслед за ним сбежали по заросшему травой откосу.
Переливаясь в лучах солнца мириадами блесок, Волга медленно катила свои воды. Саженях в десяти от берега грязный мальчишка лет тринадцати в сильно потрепанной рубашонке удил с лодки рыбу. Было жарко, спина его промокла от пота.
— Как улов, мальчик! Не клюет, что ли? — окликнул маленького рыбака Алексей.
— Твое какое дело? — огрызнулся мальчишка, но увидев Мокина, покраснел.
56


— Ай-я-я-яй, Илька, как нехорошо! — сказал Федор Петрович. — Дай-ка нам лодку, прокатиться хотим по случаю воскресенья...
Илька стал сматывать удочки. Федор Петрович достал из кармана и протянул ему несколько монет:
— Сходи-ка, купи себе что-нибудь поесть...
— Соседский парнишка... Жалко мне его. Отец на фронте погиб, мать минувшей зимой умерла от тифа. Звал его к себе жить — не идет. Шатается один по улицам,— сказал Мокин, когда Илька убежал.
— Всем сейчас нелегко, — согласился Алексей. — Знаешь, Федор, нынче ночью двух патрульных из отряда Климова убили. И никаких следов...
— Много в городе всякой дряни развелось. Офицерья после расформирования частей ХII-й армии расплодилось... Товарищи из Москвы и Петрограда пишут, что и у них недобитое отребье голову поднимает. То же и в ближайших городах — Ярославле, Костроме...
Соратники по партии, единомышленники в острой классовой борьбе, которая разворачивалась в стране, они даже в воскресный день, встретившись случайно в обстановке, очень далекой от рабочей, не могли говорить ни о чем ином, кроме как о своих заботах и делах, коими было заполнено все их существование. Затем разговор зашел о задачах, поставленных II Всероссийским съездом Советов, и о том, как они выполняются в Рыбинске.
О съезде мог многое рассказать Кустов. 18 октября 1917 года рабочие Главных железнодорожных мастерских Рыбинска, где с 1913 года Н. П. Кустов работал слесарем, избрали Николая Петровича своим делегатом на II Всероссийский съезд Советов. Железнодорожники не случайно остановились на его кандидатуре. К тому времени Кустов уже успел проявить себя как беспредельно преданный революции коммунист.
Будучи выходцем из простой рабочей семьи, он рано начал трудиться: поступил кочегаром на одно из судов так называемого «Цепного пароходства». Любознательный юноша внимательно всматривался в окружающую его жизнь. Страдания народа, социальная несправедливость в обществе, построенном на эксплуатации человека человеком, будили в нем дух бунтарства, вызывали протест против существующих порядков. Уже тогда он пытался найти ответ на вопрос: почему так 57


тяжела жизнь трудящегося человека, почему одни живут в роскоши, а другие — в нищете?
Перейдя работать в Главные железнодорожные мастерские, Кустов окунулся в жизнь коллектива, в котором живы были славные революционные традиции 1905 года. Собственно, железнодорожники всегда выступали как передовой отряд рыбинского пролетариата. Яркий пример революционной борьбы старших товарищей, беседы с ними, чтение «Правды» и других большевистских изданий — все это сыграло решающую роль в формировании мировоззрения юноши. Он проникался ненавистью к самодержавному строю, к хо-
Н. П. Кустов— сотрудник Рыбинской ЧК, погиб на боевом посту в 1918 году.
зяевам, которые безжалостно эксплуатировали труд рабочих, к представителям администрации, к полицейским и жандармам, которые верой и правдой служили эксплуататорам. Так постепенно росло классовое самосознание Николая Петровича, складывался характер стойкого борца за интересы трудящихся.
Известие о падении царского самодержавия 25-летний Кустов принял восторженно. В то время, когда партия взяла курс на социалистическую революцию, он уже являлся политически зрелым революционером с твердыми большевистскими убеждениями. Н. П. Кустов стал членом партийной организации, которую рыбинские большевики восстановили в июне 1917 года после ее разгрома полицией в первые годы мировой войны. Вместе с А. Мацуевым, А. Маликовым, И. Малинкиным и несколькими другими большевиками, составившими партийное ядро в мастерских, Николай Петрович вел активную пропагандистскую деятельность среди железнодорожников, разъяснял им сущность и особенности революции, ее ближайшие задачи, организовывал распространение газет, листовок и других изданий. Несмотря на молодость, Кустов пользовался большим авторитетом. Даже старые кадро-
58


вые производственники прислушивались к его мнению. Они-то и избрали Николая Петровича своим представителем в городской Совет, а потом—делегатом на II Всероссийский съезд Советов.
...Лодка тихо плыла вниз по течению. Уходили назад белые купеческие особняки на берегу, колокольня с высоким шпилем, гостиный двор, здание биржи, навес, под которым хозяева пароходов нанимали себе судорабочих и лоцманов... Сославшись в разговоре раз, другой на материалы съезда Советов, на выступления на нем В. И. Ленина, Кустов как-то незаметно для себя и собеседников начал рассказывать подробно о том, как проходил этот съезд. Конечно, и Кузнецов, и Мокин давно были знакомы со всеми его материалами из выступлений того же Кустова на митингах и рабочих собраниях, хорошо знали, о чем говорилось на съезде. И тем не менее они — уже в который раз!—увлеченно слушали рассказ непосредственного участника событий обо всем, что произошло в тот исторический день в Петрограде. Всеобщий интерес к съезду, провозгласившему Декреты о власти, о мире, о земле, был настолько велик, что нисколько не ослаб за минувшие с тех пор месяцы.
...Николай Петрович ехал в Петроград с наказом: в вопросе о власти отстаивать ленинский лозунг — «Вся власть Советам!». В Смольном, в помещении большевистской фракции, Н. П. Кустову вручили делегатский мандат за № 1691. Там же он заполнил анкету, в которой указал, что Рыбинский Совет представляет 35500 рабочих и солдат 2. До начала съезда Николай Петрович, как и другие делегаты-большевики, выполнял различные поручения партии, связанные с организацией и проведением вооруженного восстания.
Под успокаивающий плеск волн Кустов неторопливо рассказывал друзьям о том, как с отрядом красногвардейцев выбивал юнкеров из какого-то общественного здания, участвовал в охране Смольного, как радовались делегаты каждому сообщению об очередном успехе восставших рабочих и солдат, которые одно за другим то и дело поступали в штаб революции. Тот день, когда власть буржуазии была свергнута, и родилась новая, 1 Центральный государственный архив Октябрьской революции, ф. 1235, ВЦИК, on. 1, д. 19, лл. 47—48.
2 Там же, д. 25, л. 19.
59


Советская власть, запечатлелся в памяти Николая Петровича так ярко, словно все это было не далее, как вчера.
II Всероссийский съезд Советов открылся поздно вечером. На нем было принято написанное В. И. Лениным воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам!», в котором говорилось о победе вооруженного восстания, о том, что вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок.
На втором заседании съезда, 26 октября, дважды выступал В. И. Ленин. Громом аплодисментов встретили делегаты его появление на трибуне. Первый доклад вождя был посвящен вопросу о мире, второй — о земле. Внимательно слушал молодой слесарь, посланец рыбинских рабочих, волнующие слова ленинских Декретов о мире и о земле, вместе с другими делегатами голосовал за их принятие. Уже светало, когда делегаты разошлись из Смольного. Но Кустов совсем не чувствовал усталости. В тот же день, захватив свежие газеты и целый чемодан большевистской литературы, он выехал обратно в Рыбинск.
...Кустов замолчал. Тихо плескалась о борта лодки волжская вода.
— Да, повезло же тебе, Николай Петрович! — проговорил Кузнецов, поворачивая лодку в обратный путь. — Ильича видел. Придет время, и о всех вас, участниках съезда, книжки напишут, в школах детишкам про вас учителя рассказывать станут.
— Не завидуй, Алеша. Все мы сейчас историю делаем. Свою, советскую! — ответил ему Кустов.
Когда возвращались домой, у серого здания на углу Стоялой и Крестовой улиц Кузнецов покачал головой:
— Давно слежу за этим домом. Очень он мне не нравится! Сколько раз задерживали людей из этой организации— «Арттрины». Улик никаких, приходилось поэтому всех задержанных отпускать, но подозрения у меня бо-о-льшие! Часто ходят по ночам... Хоть в штатском, а выправку кадрового офицера каждый увидит. Не кроются ли здесь темные дела? Очень загадочная она, эта «Арттрина». Занялись бы вы ею как следует, а? Что усмехаешься, заместитель председателя Чрезвычайной Комиссии? Думаешь, напраслину горожу? — рассердился Кузнецов.
60


— Придет время, займемся,—коротко ответил Кустов. Он улыбнулся вовсе не потому, что Кузнецов высказал напрасные подозрения. Алексей и не предполагал тогда, насколько он был прав. Просто в «Артели трудящейся интеллигенции» или «Арттрине», как сокращенно называли свою организацию ее члены, у рыбинских чекистов давным-давно был свой человек.
3
Холодный свет луны удлинил черные тени строений. Город уснул.
Только в доме с плотно зашторенными окнами собрались десятка два людей в штатском, в которых, пристально присмотревшись, можно без особого труда узнать военных. За столом в резных креслах председатель «Артели трудящейся интеллигенции» бывший капитан царской армии К. М. Дылевский, рядом с ним недавно прибывший в Рыбинск для руководства вооруженным выступлением полковник Ян Бреде, по документам командир латышского советского полка (собственно, он и был им, пока не изменил делу революции), а в действительности начальник разведки Центрального штаба «Союза защиты родины и свободы» —созданной Б. В. Савинковым подпольной организации, которая главной своей целью поставила борьбу с большевизмом. Тут же капитан Тихменев, его брат Михаил, Ранкевич.
— Господа! — начал К. М. Дылевский, приподнявшись.— Наша организация «Артель трудящейся интеллигенции», сокращенно «Арттрина», существует с апреля 1918 года. Мало кто знает, что наша цель — активная борьба с большевизмом. За два месяца мы проделали значительную работу. Связались с организациями в Костроме и Ярославле, объединили офицеров, находящихся в городе. Могу сказать, что сейчас наши ряды насчитывают более 400 человек. Это количество, без сомнения, удвоится и утроится, когда мы выступим. К нам примкнут все, кому дорога свободная Россия. Россия без большевиков...
Кончив, капитан К. М. Дылевский пригласил всех в соседнюю комнату, где стоял богато сервированный стол с множеством бутылок. Заговорил до этого молчавший полковник Бреде:
61


— Теперь, господа, о нашей ближайшей задаче. Мы подготовили отряд с полным вооружением. В положенное время он выступит с западной части города, займет завод Рено, склад боеприпасов и направится к центру. Главное, господа, внезапность. Большевики не успеют опомниться, как город станет нашим! Мы блокируем петроградскую линию. Ярославцы перережут дороги на Москву и Архангельск. После разгрома большевиков все мы будем награждены Георгиевскими крестами. Они уже доставлены в Рыбинск...
Радостный гул пронесся среди собравшихся.
— Выпьем, господа, за успех нашего дела! — Бреде взялся за бутылку.
— Па-а-азвольте, господин полковник! — один из офицеров угодливо выхватил бутылку из его рук и ловким движением вытащил пробку из горлышка.
4.
— Николай Петрович? Заходи, дружище! — Мокин поднялся из-за стола навстречу вошедшему в его кабинет Кустову. — Какие у тебя новости?
— Тревожные вести, товарищ Мокин. Контра готовится к нападению. Нам даже известна дата выступления — мятеж начнется в ночь на 8 июля. Об этом я и хотел тебе сообщить. Предлагаю сейчас же собрать командиров отрядов и обсудить положение, подготовиться к подавлению мятежа...
— А ты не преувеличиваешь?
— Говорю тебе еще раз как коммунист коммунисту: сомневаться в достоверности полученных нами сведений нет никаких оснований, — повторил Н. П. Кустов.
Мокин набросал на четвертушке листа около десятка фамилий и попросил вызвать этих товарищей.
— Знаешь, Кустов, ты уж извини, а все-таки что-то не верится в достоверность твоего сообщения, — снова нерешительно заговорил Мокин. — Вспомни, еще 12 июня, почти месяц назад, по настоянию ЧК, по вашему настоянию,— подчеркнул он, — мы объявили город на военном положении. Предупредили всех партийных и советских работников. Усилили охрану складов с оружием и боеприпасами. А никакого мятежа так и не произошло. Опять не пугаем ли мы контрреволюцией напрасно сами себя, а?
62


— И правильно сделали, что последовали нашему совету,— ответил Кустов. — Контра и тогда готовилась к выступлению.
Через час в исполком стали собираться приглашенные. Пришел Алексей Кузнецов, за ним — командиры Первого и Второго рыбинских отрядов Климов и Ковальский, оба в одинаковых кожаных куртках.
Вслед за ними появились трое железнодорожников в промасленных рубахах, очевидно, пришли сюда прямо с работы.
Н. П. Кустов объявил о готовящемся мятеже. Мгновенно наступила тишина. Слышно стало, как жужжит на запыленном оконном стекле муха, пытаясь выбраться из помещения на улицу.
— Товарищи, — негромко сказал председатель исполкома, — мятеж может вспыхнуть со дня на день. Чекисты, в частности, утверждают, что он начнется в ночь на 8 июля. Не беру на себя смелость утверждать, что это будет именно так. Но ясно, во всяком случае, одно: нам следует начинать готовиться немедленно. Осталось шесть дней—срок очень малый... Николай Петрович, какие есть предложения у ЧК?
— Повторяю еще раз: мятежники намечают выступление в ночь на 8 июля. Данные, которые нами получены, абсолютно точны. Не верить им нет никаких оснований,— начал Н. П. Кустов. — Военное положение в городе уже введено. И все-таки, я считаю, мы должны вновь предупредить весь партийный и советский актив. Надо также еще более усилить охрану складов и других военных объектов. Кроме того, я предлагаю упредить заговорщиков. Нам известны несколько их явок, некоторые места сосредоточения мятежников непосредственно перед выступлением. Нанесем по ним удар первыми и тем самым сразу обезвредим значительную часть контрреволюционеров.
...С первого дня после возвращения в Рыбинск из Петрограда Николай Петрович включился в борьбу. Сначала— против оппортунистической тактики исполкома Рыбинского Совета, в котором засели меньшевики и эсеры. Им дважды удавалось протащить резолюции, осуждавшие действия большевиков в Петрограде. Рассказывая рабочим о первых декретах, о новом рабоче-крестьянском правительстве, делясь личными впечатлениями о
63


съезде, Кустов последовательно разоблачал тактику меньшевиков.
Потом началась борьба за организацию в Рыбинске Красной Гвардии. 22 ноября 1917 года Н. П. Кустову вместе с другими членами большевистской фракции Совета удалось добиться принятия решения о немедленном создании в городе вооруженных рабочих отрядов. Однако меньшевики и эсеры всячески тормозили исполнение решения. Они боялись дать оружие рабочим. И тогда коммунисты-железнодорожники Н. П. Кустов, Н. Н. Смекалов, Я. Ф. Черепанов и другие решили организовать первый отряд Красной Гвардии своими силами. И сами стали наиболее активными и дисциплинированными его бойцами. Выполняя задания большевиков, отряд охранял наиболее важные городские объекты — Главные железнодорожные мастерские, телеграф, товарную станцию, военные склады, здание комитета партии, боролся с погромщиками и спекулянтами.
В апреле 1918 года партия направила Кустова на самую передовую линию огня — в Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Начав работать в Рыбинской ЧК старшим следователем, Николай Петрович вскоре стал заместителем ее председателя. Сейчас, предлагая план ликвидации белогвардейского мятежа, Кустов не знал, что пройдет еще всего три дня, и в Рыбинск прибудет на паровозе вооруженный матрос с запиской ярославского уездного военного комиссара А. Я. Громова: «В Ярославле восстание, шлите отряды и, по возможности, артиллеристов». Не знал он и того, что председатель Рыбинской ЧК Голышков уедет во главе сводного отряда из чекистов и красноармейцев на помощь ярославцам, а всю работу по разгрому мятежа в Рыбинске, который начнется еще через три дня, ему, молодому чекисту Кустову, придется возглавить самому. Одним словом, пройдет совсем немного времени, и он останется фактическим руководителем рыбинской Чрезвычайной Комиссии.
— А теперь я предлагаю наметить план борьбы с мятежниками на тот случай, если их выступление нам не удастся подавить в зародыше, — закончил свое выступление Кустов.
Слово взял Кузнецов:
—Они не будут выступать ни со стороны Черемухи,
64


где расположен наш батальон, ни с центра, где стоят Красные казармы с отрядами Климова и Ковальского. По всей вероятности, мятежники пойдут от Ивановского, но непременно будут стремиться к центру. Исходя из этого, нам и надо организовывать оборону города.
Все присутствующие на совещании хорошо знали друг друга. Знали верность и преданность каждого делу революции. Знали, кто из них на что способен. Вот встал Василий Сергеевич Климов. Крестьянин деревни Бабки Пошехонского уезда, он с восемнадцати лет проживал в Питере. Работал там столяром на мебельной фабрике, в 1912 году вступил в члены РСДРП(б). По заданию партии распространял большевистские прокламации и газеты, за что в 1916 году распоряжением Министерства внутренних дел был выслан по этапу на родину. Но и в деревне Климов вел антивоенную пропаганду, распространял среди крестьян запрещенные издания, из-за чего вновь стал, по заключению ярославского губернатора, «опасным для существующего строя». Его выслали в Вологодскую губернию, а оттуда отправили на фронт. После Февральской революции Климов уже по собственной инициативе вернулся в родную деревню. После Великой Октябрьской революции организовывал Советскую власть в Давыдковской волости, позднее партия послала его для работы сначала в Пошехонье, затем в Рыбинск.
— Дальше Крестовой и Мологской улиц, где расположены основные городские учреждения, контрреволюционерам деться некуда, да они и сами не пойдут. Предлагаю силами наших двух отрядов держать эти две улицы,—сказал В. С. Климов.
— А мы пойдем от вокзала, обеспечим охрану почты и телеграфа, а затем соединимся с рабочими завода Рено, — добавил один из железнодорожников.
5
...Ночью над городом вдруг гулко ударил выстрел, потом другой, третий. Улицы Рыбинска мгновенно ожили. Торопились рабочие от вокзала и паровозного депо. Вслед за выстрелами ночную тишину нарушил гудок завода Рено. Загудели пароходы у пристаней, паровозы у вокзала.
У Сенной площади появились вооруженные люди с 3 Заказ 2107 65


погонами на плечах. У завода Рено рабочие разбирали из ящиков винтовки, сыпали в карманы патроны. Часть их уже отстреливалась от наседавших белогвардейцев. Потом со стороны вокзала появились красноармейцы.
Отступив от завода, белогвардейцы разбились на две части. Первая двинулась по Крестовой улице, вторая — по Мологской. Мятежники сумели занять часть артиллерийских складов и коммерческое училище, но дальше пробивались с трудом.
— Вокзал взят? — таким вопросом встретил полковник Бреде Тихменева, прибежавшего в коммерческое училище, превращенное мятежниками в свой штаб.
— Никак нет. Солдаты разбили винный склад у вокзала. Перепились все в доску!
— Идиоты! — глаза Бреде злобно сверкнули. — Одни попадают в руки чекистов, не сумев сделать ни одного выстрела, другим — только бы напиться... Возьмите сорок человек — и к вокзалу. Живо!
6
Как только над городом начала сгущаться темнота, Н. П. Кустов во главе небольшого отряда кавалеристов направился в село Ивановское. Бесшумно сняв часовых, чекисты окружили дом, в котором, как им было известно, находилась группа заговорщиков. Ни одному из них уйти не удалось. Около двух десятков человек были задержаны здесь.
Николай Петрович только начал допрос заговорщиков, доставленных в ЧК из Ивановского и некоторых других мест, как загремели винтовочные выстрелы в центральной части города. Как Кустов узнал позднее, под покровом темноты хорошо вооруженный белогвардейский отряд, о существовании которого большевикам не было известно, подошел к воротам Мыркинских казарм, в которых располагались караулы красноармейцев, охранявших артиллерийские склады. Неравная ночная схватка здесь завершилась победой врага. Захватив пулеметы, заговорщики двинулись дальше.
Кустов с первыми выстрелами в центре города прервал допрос арестованных и бросился к штабу красноармейцев. Там уже находился в боевой готовности отряд В. С. Климова. Пробираясь к дверям, Николай Петрович услышал разговор двух бойцов.
66


— И чего, спрашивается, перебесились? Что им нужно?— горячился молодой солдат,
— Известно, чего... Снова царя нам посадить на шею. Для буржуев он защита и опора... Нам царь на шею, а им кресты на грудь, — ответил второй солдат.
Стуча каблуками подкованных сапог, по ступенькам спустился Климов. Отряд его построился и двинулся вдоль Крестовой. Через два квартала он был остановлен пулеметным огнем. Красноармейцы рассыпались по дворам.
Кустов с Климовым и тремя красноармейцами забежал в подъезд дома, с чердака которого бил пулемет. Когда поднялись к чердачному люку, их догнал Мокин. Красноармейцы стали вышибать дверь, но сверху ударил винтовочный выстрел.
— Стойте, — сказал Мокин. — Там со двора есть еще один вход на чердак.
На захламленном чердаке за пулеметом лежал Михаил Тихменев. В слуховое окно он хорошо видел улицу. Михаил с минуты на минуту ожидал появления отряда Ранкевича. Заметил, как в подъезд забежали красноармейцы и выстрелил, когда они попытались открыть люк. Потом шум на лестнице затих, и Михаил успокоился.
Климов появился с противоположной стороны чердака.
— Руки вверх!
Тихменев попытался развернуть пулемет, но не успел. Выстрелом почти в упор Климов убил белогвардейца. Пулемет вынесли на улицу.
Он оказался очень кстати. Большая группа мятежников с рыжеусым человеком во главе (это был Ранкевич) появилась в конце улицы. Белогвардейцы шли без особой осторожности. Их подпустили поближе и дали длинную очередь из пулемета. Ранкевич что-то закричал, замахал руками. Его не слушали. Белогвардейцы бросились назад. Дом за домом брали красноармейцы, продвигаясь вперед.
Бой шел на Мологской улице. Белые засели в здании коммерческого училища (сейчас в этом доме авиатехно- логический институт). Отряды Кузнецова и Ковальского окружили училище. Завязалась ожесточенная перестрелка. С обеих сторон появились убитые и раненые. Начало светать, когда наступило некоторое затишье. Кузнецов и 67


Ковальский использовали эту передышку для того, чтобы подготовиться к решительному штурму.
С первыми лучами солнца красноармейцы пошли на приступ. Белые стали прыгать из окон. Беспорядочно отстреливаясь, они начали отступать. Однако немногим из мятежников, засевшим в коммерческом училище, удалось добраться до Волги, скрыться в домах богачей или на огородах.
К полудню 8 июля мятеж в Рыбинске был по сути дела подавлен. Отступление белогвардейцев скоро превратилось в паническое бегство. Часть их бежала по Молог- скому шоссе, другие — в направлении деревни Окинино. Кое-кто сумел переправиться на левый берег Волги и там скрыться в глухих лесах.
— Ну что, Алексей, хочешь разгадать тайну «Арттрины»?—сказал Кустов, возбужденный событиями минувшей ночи и первой половины дня, Кузнецову, когда бои в центральной части города почти прекратились. — Теперь пришла пора... Бери наряд красногвардейцев — и айда с нами...
В здании «Арттрины» чекисты арестовали скрывшихся там Дылевского, Тихменева-старшего и Ранкевича, обнаружили документы, объяснившие цели и планы заговорщиков.
7
Военное положение в городе не отменялось еще несколько дней. По ночам на глухих темных улицах часто хлопали выстрелы. Это чекисты вылавливали недобитых мятежников. Приговор Революционного трибунала, расклееный на стенах рыбинских домов, извещал о расстреле главарей восстания и в том числе Дылевского, Тихменева и Ранкевича. В городе постепенно устанавливался порядок, жизнь рыбинцев входила в привычную колею.
...Кустов встретился с Мокиным недалеко от исполкома.
— Здорово, Николай Петрович! — Мокин протянул Кустову левую руку, правая была на перевязи.
Узнав, что оба направляются в уездком партии, пошли вместе.
На углу продавали свежие газеты. Кустов протиснулся сквозь толпу окруживших газетчика рыбинцев и купил 68


серый листок с заголовком: «Известия Рыбинского Совета Рабочих (Крестьянских) и Солдатских депутатов».
Догнав Мокина, Николай Петрович на ходу развернул газету, прочитал сообщение о подавлении контрреволюционного мятежа в городе:
«Белогвардейская черносотенная банда, учитывая ярославские события, сделала попытку создать здесь противоправительственный мятеж. В ее руках оказалось достаточное количество оружия. Она открыла ночью пулеметную стрельбу. Однако рыбинские рабочие, красноармейцы, как и следовало ожидать, оказались на высоте своего гражданского долга. Благодаря их мужеству, выдержке и самоотверженной отваге эта первая в Рыбинске чисто черносотенная попытка сорвалась. К счастью для всех граждан гор. Рыбинска, она ликвидирована»
По улице, обгоняя Кустова и Мокина, печатали шаги красноармейцы во главе с Василием Сергеевичем Климовым. Они шли к железнодорожному вокзалу: рыбинские большевики направляли дополнительные отряды в Ярославль, где все еще продолжался мятеж.
На бой кровавый, святой и правый, Марш, марш вперед, рабочий народ.
пели красноармейцы. Мощные, зовущие вперед звуки песни вселяли в людей веру в окончательную победу, заставляли тверже отбивать шаг, выше поднимать голову. Рыбинский пролетариат шел защищать новую жизнь.
ЗА ПРАВОЕ ДЕЛО
— Разве мы здесь не боремся с врагами революции? Разве здесь вы не на своем посту? — председатель коллегии Ярославской губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем М. И. Лебедев пытливо посмотрел в глаза стоявшей перед ним молодой женщины.
— Конечно, боремся. Но мой-то личный вклад в дело революции уж очень скромен... Очень прошу вас, Михаил Иванович, подпишите заявление! Партия призывает коммунистов приложить все силы, чтобы разгромить врага
1 «Известия Рыбинского совета». 1918 г. 10 июля. 69


на Южном фронте. Я считаю, мой долг члена ленинской партии— быть там, где труднее. А труднее всего сейчас именно на Южном фронте. Всей семьей решили мы отправиться туда в ответ на призыв партии. Сестры Наташа и Полина давно оформили все необходимые документы. Дело только за мной. Пожалуйста, подпишите заявление.
Антонина Васильевна Клочкова, ответственный секретарь губчека, говорила столь убе- А.В. Клочкова-секретарь дительно и веско, была столь Ярославской губчека настойчива в своем желании поехать на фронт, что М. И. Лебедев, наконец, взялся за перо.
— Нам будет очень не хватать вас, Антонина Васильевна,— пояснил Михаил Иванович. — Оттого и тянул время, не подписывал заявление. Думал, может, передумаете, останетесь у нас. Здесь ведь не намного легче, чем на фронте. Но вы, оказывается, тверды.
— Всей семьей, можно сказать, решали, Михаил Иванович,— улыбнулась Клочкова. — Как же я могу передумать?
— Возвращайтесь с победой, Антонина Васильевна,— пожелал на прощание М. И. Лебедев.
* * *
Антонина Васильевна Клочкова, ответственный секретарь Ярославской губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. На фотографии девушка с добрым, вдумчивым взглядом. Ее недолгая жизнь является ярким примером того, как миллионы женщин, раскрепощенных Великим Октябрем, участвовали в строительстве нового общества и в его защите от внешних и внутренних врагов.
...Нелегко было Василию Емельяновичу Клочкову, кустарю-кожевнику из города Спасска Тамбовской губер70


нии1, одному прокормить больную жену и пятерых дочерей. Семья едва сводила концы с концами: вечно недоедали, зимой мерзли в нетопленой комнате. Латаные- перелатанные башмаки, застиранные ситцевые платьица от старшей дочери переходили к средней, от нее—к младшей. Так и жили, никогда не вылезая из долгов.
У Тони рано пробудилась тяга к знаниям. Городскую восьмиклассную женскую гимназию она окончила с отличием — с серебряной медалью. Чтобы хоть как-то поддержать семью, Тоня часто давала уроки отстающим гимназисткам. Ее, лучшую в классе ученицу, охотно приглашали к своим дочерям торговцы, мелкие чиновники.
Когда в 1912 году умер отец, Тоне едва исполнилось семнадцать лет. Она была самой старшей в семье, на нее- то и легли теперь заботы о больной матери и четырех младших сестрах. Пришлось наняться гувернанткой к детям певца Большого театра П. А. Хохлова, семья которого в то время проживала в селе Устье недалеко от Спасска.
Вскоре певец уезжает жить в Петербург. Вместе с его семьей едет в столицу и новая гувернантка. Эта поездка имела для Тони особое значение.
В Петербурге по рекомендации П. А. Хохлова она поступила слушательницей на Высшие женские Бестужевские курсы. Перед девушкой вновь раскрылся удивительный мир знаний...
Но нельзя забывать и о семье. У Тони уже есть некоторый опыт: и в Петербурге, как несколько лет назад в Спасске, она ходит после лекций по богатым семьям — дает частные уроки. Вырученных средств не хватает, поэтому девушка поступает работать на трубочный завод. Днем — учеба, ночью — работа. Именно здесь, на заводе, Тоня впервые знакомится с марксистскими кружками.
Февральские события в Петрограде, падение самодержавия заставили ее всерьез задуматься: что же будет дальше? Работая сестрой милосердия на пункте по оказанию перьой помощи тем, кто пострадал во время разгона демонстраций, Антонина Васильевна видела, как ожесточенно цепляются за власть представители старого уходящего мира. Уже тогда она поняла, что борьба не будет легкой, простой.
1 В настоящее время г. Беднодемьянск Пензенской области
71


В декабре 1917 года, окончив Высшие женские курсы, Клочкова приехала из Петрограда в Ярославль. Здесь она поступает на работу в только что созданный Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, который остро нуждается в преданных революции, грамотных людях. Сначала Антонина Васильевна трудится в издательском отделе исполкома Совета, затем в отделе народного образования. За тот короткий срок, что А. В. Клочкова Занимала должность инструктора отдела народного образования, она сумела организовать школы для рабочих лесопильного и кожевенного заводов, для ярославских железнодорожников. Все свои силы и знания она отдавала революционной работе. В том же, 1917-м году, стала членом большевистской партии.
В 1918 году губком РКП (б) направил А. В. Клочкову на другой участок — во вновь созданный отдел по работе среди женщин, так называемой женотдел. И здесь требовалось прилагать максимум сил, чтобы утвердить равноправие женщин не только по закону, но и в повседневной действительности, заставить людей отказаться от прежних взглядов на роль женщины в общественной жизни.
А. В. Клочкову хорошо знали в городе и друзья, и враги. Когда в июле 1918 года в Ярославле вспыхнул белогвардейский мятеж и начались расправы с партийными и советскими работниками, группа мятежников была послана и на ее квартиру. Антонина Васильевна успела уйти на левый берег Волги, в ту часть города, которая не была захвачена заговорщиками. Здесь она создала санитарно-питательный пункт для обслуживания частей Красной Армии и отрядов, формировавшихся на месте для борьбы с мятежниками. И сама принимала активное участие сначала в подавлении мятежа, потом в работе по ликвидации его последствий. Позднее в одном из писем близкой подруге Р. Г. Гольберг Антонина Васильевна писала: «Мятеж меня научил многому, и прежде всего тому, что такое буржуазия. Я увидела, как мстит она, как нужно с ней бороться и какое оружие против нее необходимо»
...Оставшись в кабинете один, Михаил Иванович вспомнил, как впервые пришла Тоня Клочкова в губчека. 1 Партийный архив Ярославского обкома КПСС (далее — ПАЯО), ф. 394, оп. 5, д. 76, л. 142.
72


Было это 18 августа 1918 года, незадолго до того, как IV-й губернский съезд Советов, который проходил в Ярославле со 2 по 5 сентября, утвердил новый состав коллегии губчека. Собственно, Чрезвычайной Комиссии, как органа, призванного защищать завоевания революции, охранять молодую Советскую власть в губернии от врагов, по сути дела еще не было. Чтобы принять дела от временной комиссии, занимавшейся установлением степени виновности захваченных в плен участников контрреволюционного мятежа, требовалось прежде всего создать соответствующий аппарат, научить людей, которые еще вчера стояли у станков, работали на железной дороге, служили в армии. Особенно остро нуждалась губчека в грамотных людях, которые могли бы вести необходимую документацию.
— Скажите, а вы хорошо подумали о том, чем вам придется заниматься в ЧК? — спросил М. И. Лебедев, выслушав просьбу девушки. —Нам ведь приходится и обыски проводить, и арестовывать, и допрашивать.
— В настоящее время это очень необходимая для революции работа, — твердо сказала А. В. Клочкова.— Оттого и прошусь к вам. Знаю о том, что дела предстоит много. Готова к этому.
— Берем. Давайте направление, — сказал Лебедев.
Если бы знал Михаил Иванович, сколько передумала Антонина Васильевна, прежде чем обратилась в губком партии с просьбой послать ее на работу в ЧК!
Вот она возвращается с только что закончившегося многолюдного митинга, на котором узнала данные о страшных последствиях белогвардейской авантюры: из 116 зданий общественного назначения разрушено 67. В частности, превращено в руины здание Демидовского юридического лицея с одной из лучших научных библиотек страны. Из 40 городских школьных зданий девять сгорели полностью, остальные непригодны для использования. Сожжены три больницы. Из 120 тысяч человек гражданского населения, проживавшего в городе до мятежа, осталось только 76 тысяч... И нет конца жертвам и утратам. Ушедший в глубокое подполье враг готовит новые заговоры и диверсии. То из одного уезда, то из другого поступают сведения о зверских убийствах партийных и советских работников.
73


Вот в глубоком раздумье идет Антонина Васильевна по одной из центральных улиц города. В сущности, это уже не улица, а дорога, по обочинам которой тоскливо возвышаются над грудами развалин лишь почерневшие печные трубы. Как и множество других честных людей, она не может смириться с тем, что преступники, по вине которых разрушен древний волжский город и оказались без крова тысячи семей, могут остаться безнаказанными.
— В моем сердце кипит ненависть к врагам революции. Хочется самой принять участие в борьбе с ними,— делится А. В. Клочкова своими мыслями с подругой детства Наташей Мироновой, машинисткой губкома партии.
— Так в чем же дело? — отвечает Наташа. — Только сегодня я печатала список коммунистов, которых губком рекомендует для работы в губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией. Сходи к секретарю, попросись — не откажут, я думаю.
В тот же день А. В. Клочкова побывала в губкоме партии. Просьба направить ее для работы в губчека была удовлетворена.
«Преисполнена чувствами святого долга перед пролетариатом и страной бороться со всем, что мешает революции» 1, — писала в те дни Антонина своей подруге Р. Г. Гольберг.
Сотрудники губчека не могли пожаловаться на недостаток дел, им приходилось трудиться, не считаясь со временем. Особенно широкий круг обязанностей был у секретаря Чрезвычайной Комиссии, на должность которого приняли Антонину Васильевну. Предварительный просмотр и анализ поступающей корреспонденции, прием посетителей, доклад председателю коллегии губчека о наиболее важных сигналах и заявлениях трудящихся, оформление всевозможной документации, контроль за исполнением.
Из огромного потока информации, который проходил через Клочкову, она умела безошибочно выделить главное, дать правильную оценку каждому факту, сделать по нему соответствующие выводы, а то и оперативно принять меры.
...Идет очередное заседание коллегии губчека, рас-
1ПАЯО, ф. 394, оп. 5, д. 76. 74


сматриваются дела участников белогвардейского мятежа. Неожиданно в кабинет входит А. В. Клочкова.
— Извините, пожалуйста, дело совершенно не терпит отлагательства, — говорит Антонина Васильевна.
— Докладывайте! — приказывает М. И. Лебедев.
— На приеме сейчас находится заявительница по фамилии Овсеевич. Она сообщает, что только что, прогуливаясь с подругой по Волжской набережной, встретила и опознала трех человек, принимавших активное участие в мятеже. Все они, по словам Овсеевич, офицеры старой армии. Заявительница готова показать заговорщиков.
Отложив рассмотрение дел, М. И. Лебедев отдал распоряжение немедленно направить на Волжскую набережную группу чекистов. Примерно через тридцать минут все трое доставлены в губчека. Задержанные не только сами признались в совершенных преступлениях, но и дали показания о других активных участниках белогвардейского мятежа. А проявила бы Антонина Васильевна нерасторопность, нерешительность, не прервала заседания коллегии — и, глядишь, избегли бы заслуженного наказания ярые враги Советской власти.
— Дельного работника потеряла губчека, — вспомнив об этом случае, подумал Михаил Иванович и тяжело вздохнул. — Впрочем, на фронте такие люди тоже очень нужны...
Особенно нравилось Лебедеву в Клочковой стремление к справедливости, которое уживалось в ее душе наряду с обостренным чувством классовой ненависти к врагам революции. Михаил Иванович вспомнил, как однажды, готовя материалы на заседании коллегии, Антонина Васильевна обратила внимание на дело по обвинению в участии в мятеже одного человека, Варятина, по профессии рабочего.
— Михаил Иванович, я прошу вас отнестись к нему повнимательнее,—сказала Клочкова, передавая Лебедеву стопку приготовленных папок.—Рабочий, и вдруг враг Советской власти. Не верится что-то... Наверняка был обманут белогвардейцами.
— Мы все дела рассматриваем одинаково внимательно,— строго ответил тогда Лебедев.
Но все-таки еще до коллегии перечитал документы, подшитые к этому делу. И убедился: классовое чутье не обмануло Клочкову.
75


Сослуживцы А. В. Клочковой привыкли к тому, что на работу она часто приходила в сопровождении беспризорника.
— Не могу проходить равнодушно мимо бездомных детей, голодных, полураздетых, — чуть смущаясь, говорила Антонина Васильевна товарищам-чекистам.
Бывали дни, когда почти весь свой не слишком богатый паек она отдавала беспризорникам. Их тогда немало скиталось на улицах Ярославля. На одном из собраний партийной ячейки губчека Клочкова внесла предложение. каждому сотруднику губернской Чрезвычайной Комиссии усыновить и вывести в люди хотя бы одного малыша, оставшегося без родителей. Его дружно поддержали все чекисты. Кстати, сам Михаил Иванович Лебедев воспитал пятерых беспризорников.
Живя в Ярославле, Антонина Васильевна принимала активное участие в деятельности городской и губернской партийных организаций. С первых дней работы горуезд- ного комитета РКП (б), который был создан в 1917 году, она являлась его членом. В анкете делегата седьмого горуездного съезда Советов, который проходил в июле 1919 года, отмечено, что Антонина Васильевна была участницей трех партийных конференций и двух съездов работниц Ярославской губернии. Ярославцы знали Клочкову и как неплохого оратора. Она часто выступала на различных митингах и собраниях, читала лекции на военно-окружных политических курсах и в партийных школах.
Между тем, здоровье Антонины Васильевны, которое никогда не было крепким, подорванное с детства лишениями, изнурительным трудом, все ухудшалось. От товарищей по работе она скрывала свою болезнь. Не хотела, чтобы они пытались как-то облегчить ее труд, взять на себя часть обязанностей. Она и не подозревала, что лечивший ее врач давно сообщил Лебедеву о болезни...
— Хорошего работника лишились... Кончатся бои на Южном фронте, обязательно приглашу Клочкову обратно в ЧК» — решил Михаил Иванович, подытоживая мысленно все то, что он знал об Антонине Васильевне и что вспомнилось ему после того, как заявление Клочковой с просьбой отпустить на фронт было им подписано.
Лебедев и предположить тогда не мог, что видел А. В. Клочкову в последний раз, что менее чем через год 76


она будет захвачена махновцами и замучена. Вместе с Антониной погибнет и ее сестра, Полина, до отъезда на Южный фронт работавшая в Ярославле секретарем одного из отделов исполкома Совета.
* * *
Только в 1968 году ярославцы узнали все обстоятельства гибели отважной чекистки. Было это так. В 1966 году областная газета «Северный рабочий» опубликовала корреспонденцию «Сотрудник ЧК», в которой рассказывалось об А. В. Клочковой. Познакомившись с ней, «красные следопыты» школы № 70 г. Ярославля начали собирать материалы о жизни землячки. Они выяснили, что летом 1920 года в прифронтовой город Бердянск, где тогда находилась Антонина Васильевна с мужем и отправившиеся с ней на Южный фронт Полина и Наташа, приехали погостить младшие сестры Нина и Таня. Им удалось спастись вместе с Наташей. Спасли и двухмесячную дочь А. В. Клочковой — Олю. Ее-то и разыскали учащиеся.
Сама Ольга, конечно, ничего не помнила, но она переслала в школу пожелтевшее от времени письмо Нины Васильевны Клочковой-Владимировой с рассказом о последних днях Антонины. Отрывки из письма опубликованы в «Северном рабочем» 28 августа 1968 года. Вот он, этот рассказ:
«...После смерти родителей Тоня стала для нас матерью, все трудности нашего воспитания легли на ее плечи. Она была необыкновенным человеком — большого ума и прекрасного доброго сердца.
Не помню, какого числа мы приехали в Бердянск. Это было в конце лета 1920 года. Остановились в гостинице «Метрополь». В первую же ночь были разбужены взрывами снарядов. Так «приветствовал» нас Врангель.
Анатолий Александрович Бушуев, муж Антонины Васильевны, в первую же минуту обстрела ушел в штаб — он работал председателем ревкома. А нам дал совет срочно уйти из города, пообещав выслать за нами подводу.
На рассвете мы покинули Бердянск. Положение было очень серьезное — Тоня ждала ребенка, вторая сестра, Наташа, тоже еле шла, у нее был костный туберкулез голени. Кроме того, с ними была семилетняя Юля, дочь


Анатолия Александровича от первого брака, да и мы сами с Таней еще почти дети. К счастью, вскоре нас догнала тачанка, и мы поехали далее, направляясь в сторону Таганрога.
Наша эвакуация длилась около двух месяцев. В это время в Ростове-на-Дону у Антонины Васильевны родилась дочь. Назвали ее Олей. Мы вернулись в Бердянск.
12 декабря 1920 года было обычным днем прифронтовой полосы. По городу ползли слухи о том, что Врангель где-то около Ногайска, а Махно крутится недалеко от Бердянска. День шел своим чередом, — старшие были на работе, а мы хлопотали по хозяйству и возились с маленькой Олей, которой шел второй месяц.
Вечером, только все сели за стол, раздался звонок. Оказалось, пришли к Бушуеву, его часто вызывали даже среди ночи. Мы к этому привыкли. На этот раз с Анатолием Александровичем ушла также Наташа.
Уже позже я узнала, что их собрали на совещание коммунистов Бердянска. В городе не было войск. Они ушли на фронт против Врангеля. Махно учел это и стремительно ринулся на Бердянск. Надо было дать бон своими силами. На совещании было решено всем коммунистам вооружиться и под прикрытием пулеметов держаться до прихода частей Красной Армии.
Нашу семью в городе знали многие. Поэтому должен был прийти человек и увести детей в безопасное место. Тоня и Поля ждали его вместе с нами. Вдруг перестрелка прекратилась, наступила неожиданная тишина. «Может быть, тревога была ложной?» — подумали мы. Оказалось — нет.
Сначала на город посыпались снаряды. Вслед за их разрывами ворвались банды Махно. Приоткрыли ставни, смотрим — в городе творится что-то страшное: толпы махновцев избивают людей, бьют стекла в окнах домов, выламывают двери. Нам надо было уходить немедленно.
Однако было уже поздно: дверь с треском вылетела, в квартиру ворвалась банда. Сколько было махновцев, я не знаю — полная квартира. Все пьяные, у многих шашки наголо... Они что-то требовали от Тони, грозили ей. Тоня была, как всегда спокойна, только крепче прижимала к себе Олю. На вопросы махновцев она или не отвечала или говорила «нет». Всю квартиру бандиты перевернули вверх дном.
78


Похороны жертв контрреволюции в Пошехонье


Потом бандиты прямо при нас стали решать, что с нами делать. Кто-то предложил зарубить, кто-то подсказал: «Расстрелять, быстрее кончим!» Поставили нас к стенке, прицелились. В самый последний момент решили нас отвести к батьке Махно. Вышли на крылечко, как вдруг один из бандитов увидел на ногах Тани, самой младшей сестры, новые ботинки. Боясь, как бы от него не ушла такая «ценность», он разрубил шашкой шнурки, а затем приставил пистолет к виску девочки...
«Что вы делаете? Разве не видите, что убиваете ребенка? Оставьте детей!» — вступилась за нас Тоня. И нас троих, меня, разутую Таню и Юлию, оставили. Тоня протянула мне Олю. Ее последними словами к нам была просьба накормить малютку.
Только увели бандиты Тоню и Полю, как пришел посланец от Анатолия Александровича. Это был знакомый нам человек — кучер ревкома. Теперь я не помню его фамилию. Мы ушли из квартиры. Много трупов, жертв разгула озверевших бандитов, лежало на дороге. Вечером мы нашли на берегу реки и трупы обеих сестер: у них были отрублены руки, рассечены головы.
Пока в городе шли бои, нас укрывала семья Прасковьи Афанасьевны Ветвицкой. Сама Прасковья Афанасьевна имела грудного ребенка, она же кормила грудью Олю.
Махновцы находились в городе недолго, но подлых дел они натворили много: убивали, грабили... После того, как они были изгнаны из города, хоронили более восьмидесяти человек. Анатолий Александрович и Наташа остались живы».
Когда Антонина Васильевна погибла, ей было 26 лет.
Три года спустя Р. Г. Гольберг, в письмах к которой Клочкова поверяла свои мысли и мечты, вспоминая об Антонине Васильевне, писала:
«Ради счастья своего народа она готова была пойти на любые жертвы. Нужда, горе ее личное сливалось с горем и нуждой всего беднейшего крестьянства. И даже больше того — в этом необъятном горе народном она топила свое личное. Это — тот тип маленьких, незаметных героев, которые прокладывают путь в лучшее будущее. В истории нашей партии, надеюсь, их место не будет последним» *.
1 ПАЯО, ф. 394, оп. 5, д. 76, л. 147.
80


ЭТО БЫЛО В ЗАКОБЯКИНО
Не нужно ни гимнов, ни слез мертвецам. Отдайте им лучший почет:
Шагайте без страха по мертвым телам, Несите их знамя вперед.
Надпись на могиле бойцов революции в г. Любиме.
Крещенским трескучим вечером к избе председателя Осецкого волисполкома Жданова подъехала со стороны Середы лошадь. С розвальней соскочили на снег, зябко топоча валенками, неизвестные вооруженные люди.
Один из них принялся распрягать заиндевелую лошадь, остальные повалили в избу.
— Здорово, хозяин! — приветствовал за всех с порога старшой с повязкой на глазу и с карабином, перекинутым за спину.
— Здравствуйте! — ответил, испытующе глядя на незнакомцев, Жданов.—Чьи будете?
— Мы — из губчека. Вот документ!
И старшой протянул форменное чекистское удостоверение со штампом, с подписью — все как полагается. Жданов успокоился.
— Что ж, располагайтесь, товарищи. Небось, озябли с дороги.
Стаскивая с себя полушубок, старшой поинтересовался:
— Ну, что в ваших краях слышно про банду Озерова?
— Как не слышать! Вконец освирепели озеровцы, житья не дают. Слышали, небось, в Середе Шталя, военного комиссара, застрелили. Прямо середь бела дня, изо ржи.
— Слыхали... Но ничего, скоро им будет крышка. Так что ли, ребята? — оборотившись к хмуро молчавшим бородачам, с ухмылкой сказал старшой. И снова к Жданову: А сейчас, хозяин, схлопочи-ка нам постель. Надобно хорошенько отдохнуть перед дорогой.
...Ранним утром, когда над лесом только-только проступила багровая полоска зари, старшой разбудил группу. Спешно собравшись, он приказал Жданову тоже одеться и запрячь свою лошадку.
Выехали из Дыбино на двух санях.
81


За увалом, в рассветной дымке, показалось большое село Закобякино. Курились трубы, доносился брех собак.
Подкатили прямо к двухэтажному зданию Осецкого волисполкома.
— Вот что, председатель, — обратился старшой к Жданову, сойдя с саней, — сходи за членами исполкома. Очень нам нужны. Скажи, из Чека прибыли.
— Чего ж не сходить, — отозвался тот и затрусил по протоптанной в снегу тропке вдоль посада.
Вооруженные люди прошли по стонущей лестнице прямо на второй этаж, в комнату, где жил военный комиссар Осип Байбак. Тот уже не спал — сидел за столом в накинутой на плечи кожанке, писал в уком донесение.
Скрипнула дверь. Байбак обернулся и увидел трех незнакомцев. Один из них, одноглазый, держа карабин наперевес, показал документ:
— Из Чека. Вы арестованы! Руки вверх!
Зрачок карабина зловеще глянул в грудь комиссара. Пришельцы быстро обшарили его карманы и вытащили наган.
На шум вбежала жена комиссара и в страхе закричала. Но ее грубо выпихнули на кухню.
Подталкиваемый дулом карабина, Байбак сошел на нижний этаж. Открылась дверь дощатой каморки, и его с силой толкнули в темноту. Звякнул замок.
Вскоре сюда привели со связанными руками, обезоруженных начальника волостной милиции Кочурова, уполномоченного по заготовкам Гурьянова, милиционеров Львова, Терентьева и Семенова
«Это, видно, нас проверяют — думали они. —А может, какое недоразумение: разберутся — выпустят. Все же из Чека!»
...Через полчаса озеровцы (а это были они) вывели арестованных на улицу и повели по направлению к кладбищу. Сомнений больше не оставалось—ведут на расстрел.
Байбак переглянулся с Кочуровым. Чуть слышно сказал:
— Разбегаемся, Костя!
У арки ворот, ведущих из села, Байбак прыжком бросился в сторону. Одновременно к забору побежал Кочуров. За ним — остальные. Но вдогон грохнули выстрелы.
— Прощайте, товарищи, — успел крикнуть Кочуров.
82


Шинель орлиными крылами распласталась на ослепительно белом снегу.
— Да здравствует революция! — прохрипел, умирая, сраженный пулей Байбак. Словно цветок гвоздики, багровела кровь на комиссарской кожанке.
* * *
А начиналось так. Зимой 1918—1919 годов в уезде, как и во всей молодой Республике Советов, создалось трудное положение с продовольствием. Сохранились документы, рассказывающие о той тяжелой поре. 3 марта Ермаковский волостной продотдел сообщал уездному продкомитету: «До-
Г. М. Смирнов — член коллегии Ярославской губчека, в 1920 году — ее председатель
ношу, что в продовольственном отделе имеется запасов зерна 266 пудов 35 фунтов, а голодающих 1777 человек. Ввиду ничтожности запасов прошу принять спешные меры по подвозке хлеба для голодающих волости...»
Комбеды изымали излишки хлеба у кулаков, из города в деревни были посланы продотряды. И кулаки открыто, с оружием в руках выступили против Советской власти. Их и примкнувших к ним скрывавшихся в лесах дезертиров возглавили братья Озеровы, бывшие царские офицеры, а идейным вдохновителем банды стал эсер Пашков.
Обстановка в уезде еще более обострилась после объявления переучета лошадей, повозок и упряжи для нужд Красной Армии с 1 по 20 июня 1919 года. Бандиты, занявшие к этому времени несколько волостей уезда — Бухаловскую, Осецкую, Петропавловскую, — развернули агитацию среди крестьян:
— Не выводите лошадей на переучет, не подчиняйтесь Советам!
Даниловский уком партии и уисполком разработали план разгрома бело-зеленой банды. Был создан ревком,
83


председателем которого стал старый большевик Николаев.
Под боевые знамена становились рабочие железнодорожного узла и крестьяне уезда. И в первых рядах шли большевики. «Каждый член партии обязан в любой момент, в любом месте, не дожидаясь указаний, отстаивать интересы трудового класса, развивать классовое самосознание пролетарских масс» — это требование уездного комитета РКП (б) стало для коммунистов законом.
На помощь даниловцам в уезд прибыли регулярные части Красной Армии. Один отряд из 150 красноармей- Витковского, был послан в Кардовскую волость, другой, в составе 170 красноармейцев, под командованием члена ревкома Щербакова, при трех полевых орудиях направился в село Попково. В Серед- ской и Бухаловской волостях бок о бок с даниловскими и ярославскими чекистами действовали отряды латышских стрелков.
Бандитам был дан решительный бой. Основные силы мятежников нашли смерть под пулями и снарядами Красной Армии.
* * *
А. К. Микелевич — член коллегии Ярославской губчека,
цев, под командованием
В кабинете председателя уездной ЧК Николаева собрались члены коллегии Жаров и Пушков, военком Талов, председатель укома по борьбе с дезертирами Тюрин...
— Товарищи, — обратился к собравшимся Николаев,— озеровцы снова подняли голову. Только что из Осецкой волости получено донесение: там убито шестеро советских работников. Обращаю ваше внимание: как показал на допросе бывший председатель вол исполком а Жданов, действовали они под видом чекистов, с форменными удостоверениями. Кто-то за нашими спинами снабжает их советскими документами. Надо быстрее разобла84


чить пособников. Возглавит специальную группу Пушков— вы, Николай Петрович. А Талову, вам, Алексей Андреевич, предлагаю немедленно выступить с боевым отрядом в Привалово — там гнездо Озерова. Координируйте действия с караульной ротой и ярославскими чекистами, которые тоже следуют туда. Командир отряда — Леонтьев.
Пушковская группа разработала план действия, установила наблюдение и за служащими уездной ЧК...
И чекисты напали на след преступников. Заметили, как один из технических служащих ЧК вечером крался задами пригородной деревни к дому, где жил его отец. В руках у него был какой-то сверток.
Наутро тот всячески отрицал, что был у отца, дескать, даже из города не выходил. Это навело на подозрение.
Оперативники внезапно нагрянули в деревню и обыскали дом. За иконостасом нашли искусно скопированные штампы и печати советских учреждений и поддельные удостоверения. При переправе через Касть чекистами был схвачен Дмитрий Озеров, брат главаря бело-зеленой банды и его ближайший соратник. По приговору ревтрибунала его расстреляли.
Сам же главарь, Константин Озеров, со своим идейным советником одноглазым Пашковым, руководившим расправой над коммунистами в Закобякине, потеряв в боях с красноармейцами и рабочими отрядами основные силы банд, отсиживался в лесах, делая налеты на волостные Советы. С ними было еще много кулацких сынков и дезертиров. Некоторые дезертиры, видя бесполезность борьбы, хотя и не совсем еще откачнулись от банды, но уже подумывали, как окончательно сойти со скользкой лесной тропы. Об этом рассказали пленные на допросах в Чека. Такое настроение решили использовать с целью бескровной ликвидации остатков мятежа. В леса были посланы агитаторы.
В то время, как сотрудник ЧК коммунист Павел Тюрин вел разговор с обросшими и грязными бандитами, в кустах таились оперативники с винтовками, готовые в случае провокации прийти на помощь товарищу.
— Знаете ли вы, что Совет Народных Комиссаров объявил прощение дезертирам? — страстно говорил смурым бородачам Тюрин. — Если вы сдадите оружие, то, от имени ЧК, заявляю: вам ничего не будет, можете смело идти 85


по домам и пахать землю... Опомнитесь, пока не поздно! Вас и так Савинковы да Озеровы завели в болото. Чего же вы еще хотите? Идите и передайте, что слышали, другим. Поймите, нам, земледельцам, не по пути с врагами Советской власти, вас ждут поля, а дома — семьи...
Потом на такие же встречи ходили уездный военком Талов и член коллегии уездной ЧК Пушков. Рискнули даже принять группу вооруженных озеровцев в помещении ЧК.
Многие участники под воздействием проникновенного слова большевиков пришли с повинной.
* * *
Бойцы караульной роты, совершив тридцатикилометровый переход, усталые, расположились на ночлег в селе Бухалово. Крестьяне, живущие в постоянной тревоге из- за близости бандитов, обрадовались приходу красноармейцев, окружили их хлебосольным радушием.
К командиру роты пришел один бухаловский крестьянин.
— Намедни наши люди видели в Привалове самого Костьку Озерова, — сообщил он. — Я вам сказал, а вы уж сами прикидывайте, что к чему,
И ушел.
— В ружье! — скомандовал командир роты одному из взводов.
Через полчаса бойцы уже крались огородами к приваловским избам.
Под покровом вечерних сумерек подошли к родовому дому Озеровых, но он оказался пуст. Неужели не успели? Рассредоточившись, красноармейцы стали прочесывать деревню.
Проходя мимо крайней избы, красноармеец Николай Румянцев вдруг услышал приглушенный разговор. «Света нет, а разговаривают, что-то подозрительно», — подумал он и потихоньку подозвал товарища.
Дали условный сигнал остальным бойцам. Дом быстро оцепили. Румянцев встал у калитки.
На стук в дверь вышла испуганная старуха.
— Кто в доме? — спросил ее командир.
— Никого, батюшка, одна я живу.
Бойцы шагнули в темень сеней и распахнули дверь в избу,
86


— Зажигай свет, ребята! — скомандовал командир.
И в это время кто-то черной тенью метнулся мимо красноармейцев на улицу.
— Стой!
Румянцев, находившийся в засаде, выстрелил в беглеца. В ответ раздались револьверные выстрелы, и боец упал на траву.
Воспользовавшись суматохой, под покровом темноты Озеров, как затравленный волк, скрылся в ближайших лесах.
ПРОТИВ ЛЕСНЫХ БАНДИТОВ
1
Волжский ветер рвал из рук огромное, в нескольких местах залатанное брезентовое полотнище, которое никак не удавалось натянуть на уже поставленный на площади каркас шапито.
— Еще немного! А ну, сильней! Держи! Держи-и-и! А, черт бы вас побрал! Еще! — щуплый краснолицый человек суетливо метался между людьми, которые изо всех сил тянули брезент за три веревки, пропущенные на коньке шатра через блоки.
Правый край и середина полотнища медленно ползли вверх, но левый край заело, и он не двигался, как ни упирались босыми ногами в сырую после недавнего дождя землю двое парней. Веревка, видимо, соскочила с блока, И, попав между колесиком и боковиной, застряла.
— Останьтесь там по одному человеку, хватит! А двое сюда давайте. Да пошевеливайтесь! Не живые вы, что ли?
Повинуясь приказу старшего, еще двое оставили правую и среднюю веревки и подошли к левой.
— А ну, дружно! Раз, два — взяли! Еще! Еще! — надрывался краснолицый.
Однако и вчетвером сделать ничего не удалось.
— На шатер послать надо кого-то. Пусть освободит таль. Заело, не видишь что ли? — негромко сказал Александр Френкель, когда краснолицый в какой-то момент оказался возле него.
— Много тут вас, указчиков! — огрызнулся тот, зло
87


Г И. Иванов — член коллегии, начальник особого отдела губчека
сверкнув на Френкеля левым глазом. На месте правого у него красовался лилово-сиреневый синяк, такой огромный, что закрывал почти весь глаз.
— Ну-ну, как знаешь,—насмешливо отозвался Александр и чуть отодвинулся к группе зевак, наблюдавших со стороны за бесплодными усилиями рабочих.
Краснолицый огляделся по сторонам. Он и сам хотел послать кого-нибудь на верх шатра, чтобы освободить таль. Но теперь сделать так — значило последовать совету этого черноглазого насмешливого зеваки. Ни в коем случае! Увидев двух плотников, которые при¬
бивали к столбу ярко раскрашенный щит с объявлением о вечернем цирковом представлении, краснолицый крикнул:
— Эй, Ванька-а-а! Денис! Давайте сюда! Живее!
За веревку потянули вшестером, но брезентовое полотнище так и не сдвинулось с места.
—«Попробуем, робя, рывком... А ну, дружно! Раз, два, — взяли!
Рывок вышел таким сильным, что туго натянутая веревка, словно струна, издала глухой дребезжащий звук и вдруг оборвалась как раз в том месте, где находился блок. Все шестеро повалились друг на дружку, сбив на мокрую траву и краснолицего. Френкелю показалось, что один из парней, упав, нарочно покатился ему под ноги.
— Видать, не любят его в цирке, — подумал Александр.— И поделом.
Краснолицый и у Френкеля почему-то не вызвал симпатии. Левый край брезентового полотнища, освободившись от удерживавшей его веревки, тяжело затрепетал на ветру, как огромный флаг.
— Трави! Трави! Порвет к чертовой матери тали! — мигом вскочив с травы, истошно завопил краснолицый тем, кто удерживал середину и правый край брезента. 88


Словно подбитая птица, полотнище медленно опустилось на землю к ногам собравшихся на площади зевак.
— Что я говорил? — не без злорадства спросил Френкель краснолицего.
Тот сделал вид, что не слышит вопроса.
2
Командир объединенного отряда чекистов Александр Владимирович Френкель не случайно задержался на площади возле только что прибывшего в Ярославль цирка шапито. Слишком многое напомнил ему этот цирк, вызвав из забытья картины трудного детства. Да и было ли у него детство? Родителей Саша Френкель не знал. Лет с пяти или шести он скитался по Руси с небольшим бродячим цирком из города в город.
Цирк, о котором, как о диковинной сказке, мечтают тысячи мальчишек, был для СаШи не только домом, но и местом работы. Убирать конюшню, кормить и чистить лошадей— эти обязанности всегда лежали на нем. И еще он с самого детства выступал на арене. Пока был совсем маленьким, скакал вдоль барьера, стоя в короткой газовой юбочке (его нарочно одевали девочкой) на Спине лошади, которую резкими, как выстрел, хлопками бича подгонял стоявший в центре арены человек в блестящем цилиндре. Номер усложнялся по мере того, как подрастал Саша. К шестнадцати годам (впрочем, своего точного возраста, как и родителей, Френкель не знал) он уже был лучшим наездником, любимцем публики.
Кроме того, Александр жонглировал, мог работать на трапеции и турнике, ставить пантомимы. Но особенно охотно занимался с лошадьми: с детства хорошо знал и понимал этих умных животных. Нелегко доставался Саше хлеб насущный, гораздо тяжелее, чем другим. И тем не менее он любил цирк. Любил бешеную скачку на лошади вдоль барьера, когда и столбы, украшенные флагами и щитами с грубо намалеванными конскими мордами, и занавеси из малинового бархата у выходов на арену, и лица в зале — все сливается в один пестрый круг... И, конечно, с удовольствием смотрел Саша Френкель на афиши со своим именем...
— Хватит! Ишь, размечтался! Нашел, что вспоминать... О деле надо мыслить, а не о цирке, — сердито
89


С. В. Васильев — в 1918— 1919 годах председатель Романово - Борисоглебской уездной ЧК, затем заместитель начальника особого отдела губчека. Погиб в 1919 году в бою с кулацко- дезертирскими бандами.
прервал свои мысли Френкель. Однако, уже приближаясь к зданию, где размещалась губернская ЧК, он опять подумал, что хорошо бы вечером побывать на цирковом представлении, если, разумеется, не будет никакого задания. Сколько же времени он не был в цирке? Да почитай, с четырнадцатого года, когда началась мировая и его взяли на фронт. Именно на фронте Френкель впервые познакомился с большевиками. А потом революция, к которой он примкнул решительно и бесповоротно. Красная Гвардия, органы ЧК... Где же тут о цирке думать! Но хорошо бы все-таки побывать на представлении...
— Ах ты, черт! — рассердился на себя Френкель. — И что это дался мне цирк? А сходить, конечно, можно.
3
Не предъявляя часовому удостоверения (на посту стоял красноармеец, который хорошо знал Френкеля в лицо), Александр прошел в здание и сразу же направился к кабинету председателя Чрезвычайной Комиссии Михаила Ивановича Лебедева.
— Командир сводного отряда ЧК Френкель по вашему приказанию явился!
— Заходи, Александр Владимирович. Чаю морковного хочешь?
Френкель отрицательно качнул головой.
— Тогда не будем терять времени. Слушай, — Лебедев отодвинул в сторону стакан, встал и распахнул окно. В кабинет ворвался с Волги настоенный на смоле ветер. У окна председатель губчека невольно задержался.
— Что мерзавцы сделали с городом, а? — горько произнес он, показывая рукой на черные скелеты домов, на 90


груды битого кирпича. Эти раны на теле Ярославля не могли скрыть даже буйно зазеленевшие деревья и кусты. Сколько раз видел это Лебедев и из окна своего кабинета, и по дороге домой, а привыкнуть не мог.
— Предстоит боевое задание, — заговорил, наконец, Лебедев о деле, отворачиваясь от распахнутого окна.— Очень боевое и ответственное. Под Угличем начал проявлять себя князь Гагарин. Получили сообщение, что в городе разграблен склад с оружием. Так что имей в виду, кроме винтовок, бандиты имеют станковые и ручные пулеметы, гранаты. Да и Гагарин — противник опытный. Бывший подполковник гвардейского Семеновского полка. На мякине его не проведешь... А задание тебе такое: обезвредить банду Гагарина. Если будут сопротивляться,— уничтожить. Выступай сегодня же. Мы не имеем права терять ни одного дня. Кто знает, что еще задумали бандюги? Каждый день нашего промедления измеряется кровью коммунистов, советских работников, просто преданных нам людей. В помощь твоему эскадрону даем отряд конной милиции в 65 сабель.
Лебедев прошел по кабинету из угла в угол, остановился напротив Френкеля.
— Хорошо знаю, задание исключительно трудное. В банде раза в два-три больше людей, чем в твоем отряде. Но надо иметь в виду: не все гагаринцы — отъявленные враги Советской власти. Среди них много крестьян- середняков и даже бедняков, которых кулаки силой или обманом завлекли в банду.
— Задание понял. Разрешите выполнять?
— Иди. Возвращайся с победой, — Лебедев протянул руку для прощания.
— Вот тебе и побывал на представлении, — подумал Френкель, покидая здание губчека.
И тотчас же забыл о цирке. Теперь все его мысли были заняты предстоящей операцией. Требовалось тщательно ее продумать, чтобы принять то единственно правильное решение, которое приведет к победе.
4
Вобрав в себя весь мрак ночи, лес стоял молчаливый, отчужденный. В свете выплывшей из облаков луны жирно лоснились медные стволы сосен, зажавшие с двух сто91


рон глухую дорогу. По ней двигался отряд людей в необычной форме. Военный человек, приглядевшись, узнал бы улан его императорского величества. Но откуда взялись уланы в начале мая 1919 года в глухих угличских лесах?
Фыркали в темноте лошади, чавкала под копытами грязь. Тихо плыл по небу среди остроконечных вершин вслед за отрядом бледный месяц. Ползли по земле темные тени.
Нервы Александра Френке- И.С. голубев — оператив- ля, который двигался впереди ный сотрудник губчека отряда, напряжены до предела.
— Получится ли? Выйдет ли, как задумано?
Отряд чекистов идет, можно сказать, открыто, не таясь, по дороге, которая ведет в самое логово бандитов. Форма улан на красноармейцах — камуфляж, должный ввести врага в заблуждение. Ее Френкель специально взял на одном из ярославских армейских складов, где эта аммуниция хранилась еще с дореволюционной поры. Форму уже начала портить моль. Но это даже к лучшему. Все равно, прежде чем отправиться в стан Гагарина, Френкель приказал бойцам поваляться на земле, понаделать дыр на мундирах. По одежде должно быть видно: отряд много дней пробирается по лесам.
На востоке чуть зарделась узкая полоска неба. Она разгоралась все ярче, прогоняя ночную темень. Проснулись птицы, весенний лес заполнился их звонкими голосами.
— Стой! Кто идет! — раздалось вдруг откуда-то впеди из предрассветной мути.
Голос прозвучал резко, повелительно, но Френкель уловил в нем нотки страха.
— Ага, боишься, значит, — с удовлетворением отметил про себя Френкель.
— Свои! — ответил он не очень громким, самым спо92


койным голосом, продолжая как ни в чем не бывало двигаться вперед.
В лесной чаще блеснул огонек.
— Тр-р-рах!
Пуля тенькнула где-то возле самого уха. И тотчас повисла зловещая тишина. Даже птицы умолкли, напуганные выстрелом.
— Дурак! Чего распулялся? Говорю — свои! — крикнул Френкель, не слезая с коня, лишь повернувшись к зарослям, откуда прозвучал выстрел. И сразу же тихо, почти шепотом, приказал своим. — Снять часового!
Френкель не видел, как выполнялась его команда, но знал, что в середине отряда четверка бойцов спешилась и исчезла в зарослях. Он мог даже назвать этих бойцов по именам: обязанности среди членов отряда были распределены им заранее.
Отряд по-прежнему двигался вперед.
— Какие такие свои? Пароль назови! — снова раздался голос из кустов. — Да стой же, говорю! По-настоящему выстрелю...
Голос угрожал, но в нем теперь совершенно ясно звучала растерянность.
— Ну и дурак!—опять ответил Френкель. — И кто только додумался ставить таких олухов на заставе? Или ты после пьянки все еще прочухаться, не можешь?
— Я сейчас... А-а-а...
Спрятавшийся в зарослях человек больше ничего крикнуть не успел. Послышался треск ломающихся веток, «уланы» вытолкнули на тропу испуганно озирающего человека в дырявом крестьянском зипуне.
— Вот он, ваше благородие... Стрелял, гад! Прикажите вздернуть, ваше благородие?
— Отпустите его, — сказал Френкель. — Почему стрелял?
— Так ведь пароль не называете, не останавливаетесь... Откуда я знаю, кто вы такие? Но я ни в кого не метил, попужать хотел...
— Вот и мы тебя попужаем! На всю свою жизнь напужаешься! — погрозил захваченному один из «улан».
Обращение «ваше благородие», необычная форма солдат, спокойная уверенность офицера, не боящегося того, что на выстрел может подойти подмога, — все убеждало бандита, что он находится у своих. А свои, знал он, на 93


расправу ох как скоры! И теперь захваченный думал лишь о том, как оправдаться перед его благородием, выпутаться из нежданной беды.
— Не хотел я вас убить, истинный бог, не хотел! — божился бандит. — Кабы хотел, стал быть, уложил бы на месте! Я ить охотник, белке в глаз дробиной попадаю, чтобы шкуру не спортить. Не верите, прикажите вернуть винтовку, докажу. Пароль вы забыли назвать, ваше благородие!
— Ну ты и олух! Неужели все у его сиятельства князя Гагарина такие? Пожалуй, зря мы решили вступить в его армию, чтобы бить вместе
Г. Исаевский — комендант губчека
большевиков. Сам подумай, откуда я могу знать ваш пароль, если мы вторые сутки до вас добираемся? Давай веди нас к его сиятельству! То-то будет рад князь подмоге.
— Как же пост, ваше благородие? Неровен час, чекисты пожалуют? — спросил повеселевший бандит, поняв, что вешать его не будут.
— Слышно что-нибудь? — насторожился Френкель.
— Да нет, пока бог миловал. А все же пост...
— Своего человека оставлю.
— Попадет мне крепко, что покинул заставу. Да вы и без меня дойдете, ваше благородие! Так по тропе, стал быть, и идите, никуда не сворачивайте. Прямо в лагерь приведет она вас.
— Много на тропе таких олухов, как ты?
— Три поста еще, ваше благородие. Они вас пропустят, пароль токма не забывайте назвать: «Поклон вам от Федора». Отзыв: «Как, он жив еще?». На это вы скажете: «А что ему сделается!» И, стало быть, смело шагайте дальше.
— Далеко еще?
— Верст пять будет.
94


5
Отряд двинулся дальше. Минуло около получаса, когда из зарослей снова раздался окрик часового.
— Поклон вам от Федора! — крикнул в ответ Френкель.
Он насторожился, напружинился в седле, готовый в случае опасности мгновенно пришпорить коня и кинуться, смотря по обстоятельствам, в сторону, в заросли, или вперед, на врага. Значительная часть его отряда для предосторожности двигалась на некотором удалении от авангарда. Кто знает, правильный ли пароль назвал бандит? Сомнения, оставшиеся в глубине души командира, развеялись окончательно только после того, как из лесу тот же голос спросил: «Как он, жив еще?»
— А что ему сделается? — с облегчением сказал Френкель.
На тропу выбрался приземистый, коренастый человек, с лицом, заросшим рыжими всклокоченными волосами.
— Что там за выстрел был? — хмуро спросил он Френкеля, посмотрев на него снизу вверх.
Маленькие злые глаза бандита, совсем утонувшие под сросшимися на переносице густыми бровями, бегали, как две испуганных черных букарахи.
— Заснул твой друг на посту и, не разобрав спросонья, кто идет, нажал на курок, — объяснил Френкель.
— А-а-а... Вы в наш отряд?
— Да. Видишь, какое пополнение веду для армии его сиятельства? — похвастался Френкель. — Один к одному! Каждый молодец трех красноармейцев стоит.
Солнце уже чуть оторвалось от горизонта, начал таять предутренний туман, когда отряд Френкеля вплотную приблизился к лагерю Гагарина.
— Ну-ка, вылезай из норы да веди нас прямо к его сиятельству. Князь давно ждет пополнение, — приказал Френкель, когда ехавших по тропе окликнули в последний раз и командир отряда чекистов снова назвал пароль.
— Ишь ты, скорый какой! — отозвался часовой, выходя на тропу. — Быстро-то знаешь, что деется? То-то же! Спит его сиятельство. Ждите, пока пробудится.
— Ничего, мы не гордые. Можем и подождать, — согласился Френкель. — А где хоромы князя?
S5


— Дуб в центре поляны видишь? Под ним землянка.
Френкель мигнул бойцам, спешившимся и незаметно окружившим бандита. Мгновение— и тот был сбит с ног, связан.
— Теперь можно и к его сиятельству в гости.
В лагерь бандитов отряд чекистов вступал строем, как на параде.
— Князя беру на себя. Шум раньше времени не поднимать. Наша задача рассредоточиться по лагерю, отыскать и освободить заложников. Пока не началась стрельба, присматривайтесь к людям. Среди бандитов много крестьян.
А. Бокарев — комиссар объединенного отряда войск ВОХР при губчека.
бедняков, мобилизованных Гагариным в свою «армию» насильно. Постарайтесь найти с ними общий язык,— шепотом дал Френкель последние приказания.
Чекисты рассыпались по поляне. По одному, по двое присаживались они к затухавшим кострам, возле которых вповалку спали бандиты. Осторожно, чтобы никого не разбудить, вынимали затворы из их винтовок. Один из спавших вдруг поднял голову, осоловелыми после сна и вчерашней пьянки глазами посмотрел на «улан», разоружавших его собутыльников.
— Эй, что вы? — удивленно спросил бандит, хватая винтовку, в которой уже не было затвора.
Больше ничего спросить не успел. Его повалили, связали. Все это было сделано так быстро и тихо, что ни один из лежащих возле костра гагаринцев не проснулся.
В другом месте пятеро чекистов, выбрав среди спящих человека в самой изношенной одежде, с худым изможденным лицом, подхватили его и потащили в сторону от костра. Двое держали за руки, двое—за ноги, пятый зажимал ему рот.
— Тихо. Говори, заложники есть в банде? Где их держат, знаешь? — приставив к груди бандита дуло пистолета, шепотом спросил один из чекистов.
96


— Братцы? Неужто свои? — радостно заулыбался бандит. — Есть заложники, и много... Пойдемте, покажу. Да опусти пистолет, я только и думаю, как уйти из банды. Тут много таких! А как уйдешь — ить на семье отыграется Гагарин.
— Кончилась власть Гагарина. Где заложники?
Чтобы заставить крестьян из окрестных деревень укрывать бандитов, снабжать их одеждой и продовольствием, князь Гагарин почти из каждого населенного пункта брал несколько заложников. Им грозила неминуемая смерть в случае, если кто-то из жителей данной деревни отказывался помочь бандитам или сообщал властям о их местонахождении. Этих-то людей и хотели освободить в первую очередь чекисты.
Френкель с одним из бойцов направился прямо к дубу, под которым, как сообщил часовой, была оборудована землянка для князя. У входа в нее сидел на обрубке бревна с винтовкой между коленями рослый бандит.
— Стой! Куда? Дальше нельзя!—остановил он чекистов, с любопытством осматривая их необычную форму.
— Мы к его сиятельству. Хотим доложить о прибытии,— пояснил Френкель. — То-то обрадуется князь, как узнает, что я целый эскадрон для него привел.
— Ждите, пока проснется, — отрезал часовой.
— Можем и подождать. Князя порадовать только хочется. Он ведь мой приятель старый. Еще в армии государя нашего вместе служили.
— Вон оно что! — подобрел сразу часовой. —Выпить хотите?
— А есть?
— Для друзей его сиятельства завсегда найдется.
Часовой приставил винтовку к стволу, полез в землянку. В этот момент его и оглушили чекисты.
К тому времени, когда солнце поднялось над вершинами деревьев и начало сушить ночную росу на траве, операция была почти закончена.
— Я знаю, многие из вас не по своей воле очутились здесь. Одни были обмануты, других насильно мобилизовали. Конечно, и вас следовало бы судить. Но революция гуманна к тем, чьи руки не обагрены кровью ее защитников. Мы верим вам, обманутым и запуганным, и надеемся, что впредь вы никогда больше не поднимете руки против Советской власти. Многих отпустим сейчас 4 Заказ 2107
97


В. С. Климов — командир отряда войск ВОХР при губчека, затем политический комиссар 35-го пехотного батальона войск ВОХР.
испуганно жались друг ки направленных на ни
по домам. Задержим лишь главарей, тех, кто сам не щадил ни жен, ни детей большевиков и кто вас толкал идти против Советской власти. Их будет судить наш народный революционный суд. Я надеюсь, вы сами поможете нам выявить ярых врагов революции. Помогут нам и заложники, которых мы тоже освобождаем и распускаем по своим деревням, — говорил А. В. Френкель, расхаживая перед сбившейся толпой гагаринцев.
Эта толпа как-то сама собой разделилась на две неравные части. Меньшую, в которой были те, кто еще вчера считал себя единственной властью в глухом болотистом крае и безнаказанно бесчинствовал в округе. Теперь они к другу, косясь на черные зрачх «максимов». И большую группу, в которой на лицах возбужденных людей тут и там сверкали улыбки, Френкелю со стороны хорошо было видно, чю многие члены банды тяготились насильно навязанной им ролью «борцов против Советской власти» и теперь откровенно радовались неожиданному освобождению.
К Френкелю подошел политком отряда Василий Сергеевич Климов. Прибыв в Ярославль в июле 1918 года с отрядом рыбинцев для подавления белогвардейского мятежа, он так и остался здесь. Губком партии направил Василия Сергеевича на один из самых трудных и ответственных участков работы—в губернскую Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Сначала В. С. Климов был начальником оперативной части, затем его назначили политическим комиссаром в 35-й пехотный батальон внутренних войск охраны Республики (ВОХР) при губернской Чрезвычайной Комиссии. Вмес98


те с эскадроном А. В. Френкеля В. С. Климов отправился в поход против банды Гагарина.
— Только что закончен подсчет трофеев, товарищ командир, — доложил Климов. — Захвачено 580 винтовок, три станковых и два ручных пулемета, 200 ручных гранат, 12 офицерских шашек, 15 револьверов.
— Отлично. Распорядитесь, пожалуйста, упаковать оружие в тюки, приготовить к вывозке.
— Есть приготовить к вывозке!
Почти до самого вечера сортировали чекисты банду, тщательно отделяя кулаков, дезертиров, офицеров старой армии, спекулянтов, крупных торговцев и чиновников от крестьян-середняков й бедняков.
— Пожалуй, завтра можно будет, вернувшись в Ярославль, и в цирке побывать, — подумал Френкель, когда эта нелегкая работа была закончена и значительная часть бывших бандитов с разрешения чекистов покинула лагерь, чтобы разойтись по своим деревням. Остальных на ночь заперли в нескольких землянках, поставив часовых.
6
Френкель лежал возле костра на куче елового лапника и глядел в усыпанное звездами небо. После долгого похода, который продолжался дочти всю предыдущую ночь, и дня, насыщенного событиями, Александр Владимирович чувствовал во всем теле огромную усталость. Френкелю казалось, что стоит прилечь, как он мгновенно уснет, чтобы ни разу не проснуться до самой утренней побудки. И вот он лежал, а заставить себя уснуть никак не мог: столь велико было возбуждение, вызванное удачной операцией.
Лежа у костра, Френкель снова и снова переживал мысленно события минувшего дня. Его радовали богатые трофеи, отнятые у бандитов. Удалось вернуть все, что раньше бандиты сумели захватить на Угличском оружейном складе. Радовало и то, что чекисты совсем не понесли потерь. Лишь одна рота гагаринского «войска» попыталась сопротивляться и потому была почти полностью уничтожена советскими конниками. Но и при этом ни один из чекистов не пострадал.
Дерзкая мысль билась в мозгу командира: а что, если 99


повести отряд не обратно в Ярославль, а дальше на север, к Мологе, где прячется в лесах банда Голицына? Эта мысль впервые мелькнула у Френкеля еще днем, когда он допрашивал заложника, который утверждал, что знает дорогу к Голицыну и соглашался провести туда чекистов. Бывший заложник просил зачислить его в отряд. Идти ему, оказывается, было некуда: бандиты убили у него отца, который отказался отдать им последний хлеб, и сожгли дом.
— Не спишь, политком? — повернулся Френкель к лежащему рядом Климову.
Н. Петрушкин—следователь губчека
— Никак нет, командир. Думаю... На редкость удачно мы сегодня провели операцию.
— Почему же «на редкость»? — усмехнулся Френкель.— Все прошло именно так, как было задумано. Я сейчас вот что обмозговываю — не развить ли нам достигнутый успех? Явимся к Голицыну под видом остатков банды Гагарина, а? Крестьяне, которых мы отпустили сегодня, быстро разнесут по округе весть о ее разгроме. Обязательно дойдет слух об этом и до Голицына.
— Силенок хватит ли у нас, чтобы справиться с Голицыным? Полторы сотни сабель в эскадроне да 65 милиционеров— вот и все наши возможности. А у Голицына, как сообщает агентура, в банде несколько сотен человек, около десятка пулеметов. Есть даже два орудия. Туго нам придется, если до боя дело дойдет. Как ты думаешь, командир?
— Можно справиться, если по-умному подойти к делу. А до рукопашного боя доводить не стоит, — упрямо сказал Френкель. — Ну, давай спать. Утро, как говорят, вечера мудренее.
Но сам он еще долго не мог заснуть. Френкель думал, как прекрасно заживут люди, когда придет окончательная победа над врагом и не останется в стране ни кулаков, ни бандитов. Он готов был сделать все возмож- 100


бою с кулацко-дезертирскими бандами
ное и невозможное, чтобы приблизить эти светлые дни. Френ кель не задумывался о возможности собственной гибели. Как добиться полного успеха, сделать так, чтобы и людей зря не положить в лесу, и банду ликвидировать? Только это волновало командира отряда.
Заснул Александр уже за полночь. На рассвете его разбудили звонкие винтовочные выстрелы. Хрипло залаял пулемет. Командир вскочил, машинально схватился за оружие и бросился к пасшимся неподалеку стреноженным коням. Однако выстрелы прекратились так же внезапно, как и начались.
—Главарь банды с поручиком Козлятиновым и прапорщиком Федосеевым только побег. Все трое убиты, — доложил Френкелю начальник караула.
— Живыми взять нельзя было? — спросил оказавшийся поблизости Климов.
— Никак нет, товарищ политком. Гагарин под каким- то предлогом заманил нашего часового в землянку и там его оглушил. Заметили бандитов, когда они были уже у самого леса. Приказу остановиться не подчинились. Тогда мы открыли огонь. Еще немного — и троица ушла бы в лес.
— Ладно. Действовали вы правильно, — сказал Френкель.— Жаль только, судить их не пришлось. Очень показательным бы вышел суд. Так что скажешь, политком, по поводу моего вчерашнего предложения? — повернулся он к Климову.
-Сам-то как решил?
— Что я? За мной окончательное решение. Твое мнение знать хочу.
— Сам не догадываешься?
Командир и политком посмотрели друг другу в глаза 101
А. Я. Берзин — командир отделения кавалерийского эскадрона войск ВОХР при губчека. Погиб в 1919 году в
что
пытались совершить


и засмеялись, поняв без слов, что оба пришли к одинаковому решению.
— Значит, идем под Мологу. На Голицына. Держись, ваше сиятельство! — удовлетворенно произнес Френкель.— Все равно вздремнуть больше не удастся. Будем поднимать эскадрон.
Над зубчатой кромкой леса вставало солнце. Начинался новый день — 4 июня 1919 года.
7
Коней под присмотром нескольких чекистов оставили в ближайшей деревне. Дальше им пути не было. Почва под ногами качалась, в отдельных местах ржавая болотная вода доходила до колен.
— Все наши места за рекой Пушмой такие — трясина. Как минешь деревню Сивкову, так и начинаются сплошные болота. А среди них гривы сосняка. Там и сидят бандиты,— тихо пояснял Френкелю проводник, который каждый раз тщательно ощупывал шестом место впереди себя перед тем, как сделать очередной шаг. — Пусть идут бойцы след в след за нами. Болотина, она, знаешь, какая вредная штука? Уж если поймает, не выпустит. Но бояться не надо. Верной дорогой вас веду. Я не раз здесь в лесу птицу и зверя промышлял, места мне знакомы. Вот сюда... Теперь сюда...
Перепрыгивая с кочки на кочку, осторожно ступая по утопленным в трясине бревнышкам, цепочкой пробирались чекисты между озер черной, будто деготь, стоячей воды. От куста к кусту, от одного мшистого островка к другому. Тучи комаров вились над людьми, от тонкого зудящего писка звенел воздух.
Кто-то оступился и сразу провалился в трясину по грудь. Начал барахтаться, пытаясь вырваться. Но вода скрыла человека по самый подбородок.
— Всем стоять на месте! Не шевелиться! — закричал проводник.
Он осторожно вернулся обратно, протянул оступившемуся конец длинного шеста, предупредил:
— Не делай резких движений, иначе уйдешь с головой. Я сам подведу шест к твоим рукам, тогда и хватайся. Чтобы наверняка было! Иначе —конец!
Чекисты помогли крестьянину вытащить бойца на тропу. Цепочка людей потянулась дальше. Ну и места! До 102


боли в глазах всматривался Френкель в окутанные предрассветной теменью заросли ивняка по обеим сторонам тропы.
— Ударят бандиты из пулемета — и нет отряда. И не отступишь, и для боя не развернешься,—тревожно думал он.
Болото словно дышало. Откуда-то из глубины трясины то и дело поднимались пузырьки газа. Достигнув поверхности черной воды, они лопались, дурманя людей.
— Теперь тихо! Винтовками не звенеть, не разговаривать. Впереди — голицынская застава. Понятное дело, вас они здесь не ждут. Но о тайной тропе через болото ведают, и сами иной раз ею пользуются. Так что будьте готовы! — предупредил проводник.
— Передать по цепочке: «Тихо, не разговаривать. Приближаемся к бандитской заставе», — распорядился Френкель.
— Тихо, застава. Тихо, — шепотом передавали один другому бойцы.
Все ближе стена сосняка, возвышающаяся впереди над зарослями ивняка. Растут сосны — значит, болото кончилось, впереди сухой остров. Именно там, догадался Френкель, и расположился бандитский дозор. После гнилого запаха стоялой воды остро и свежо пахнуло молодым багульником и хвоей.
— Стой! Кто такие? — подобно взрыву гранаты разорвал ночную тишину грубый окрик, как только отряд приблизился вплотную к сосняку.
— Свои! Ты что, Ванюха, не узнаешь меня, что ль? — выступил вперед проводник.
Из зарослей вылез бородатый, заросший грязной щетиной «болотный хозяин». За качнувшейся веткой Френкель успел различить ствол «максима». Бородач вплотную приблизился к проводнику и Френкелю.
— Степан? А люди болтали, что красным служить стал твой батя, что покарал его за это Гагарин. Врали, что ли?
— Мало ли что болтают люди...
— А это кто такие? — отступив на шаг, бородач с подозрением смотрел на цепочку людей, выходивших из болота на остров. Двое бандитов выкатили на пригорок пулемет. Они ждали лишь команды бородача, чтобы открыть огонь.
юз


— Разбили позавчера чекисты наш отряд и князя Гагарина убили. Некоторые по домам разбежались. А мы к вам решили податься, смоем позор кровью советчиков,— не растерялся Френкель.
Он взял бородача за руку, отвел чуть в сторону и, не давая опомниться, спросил:
— Что ты болтал сейчас про Степана? Верно, что батя его красным служит? Может, нам его — того?.. — Френкель выразительно провел пальцем по горлу. — А то еще заведет черт знает куда! К его сиятельству-то мы правильно идем?
— Да нет, ведет он вас, как надо, — отвечал окончательно сбитый с толку бандит, — Что люди болтают, то ж еще проверить надобно... Выходит, вправду разбили «кожанки» Гагарина? Слышали мы про беду, да не поверили сразу...
— Мы отомстим за наших! — пообещал Френкель. — Потому и решили присоединиться к вам.
— Правильно решили, — бандит взглянул на стоявшего поодаль Степана. — Я вам дам на всякий случай своего человека. Он проводит. Остров за теми соснами кончится, опять трясина пойдет. Насчет Степана сами подумайте.
— Мы подумаем, — голосом, не обещавшим ничего хорошего для Степана, произнес Френкель.
— Решительный парень, — подумал о нем бандит и с недоумением посмотрел еще раз на стоявшего поодаль Степана. Бородач никак не мог понять, почему так спокоен Степан. Неужели, и впрямь врут про него?
...Снова месили чекисты немеренные и несчитанные болотные версты. Шагая за новым проводником Френкель с удовлетворением думал, что и вторая операция начинается так же успешно, как первая.
8
Новый провожатый не успел сообразить, что произошло, как крепко связанный, с заткнутым кляпом ртом очутился в ивняке. Не успели поднять тревогу и пулеметчики, охранявшие штаб «их сиятельства». Полусонные, не протрезвевшие после вчерашней попойки, они были 104


схвачены чекистами перед входом в нору главаря банды.
Френкель первым ворвался в землянку князя, обитую изнутри свежими сосновыми досками. Голицын, полуголый, лежал на кровати, раскинув руки. На табурете перед кроватью стояла на три четверти опорожненная бутыль с мутным самогоном. Вторая бутыль, пустая, валялась на земляном полу, устланном затоптанными половиками, притащенными из какой-то крестьянской избы.
— Его теперь и пушкой не разбудишь, — сказал Френкель в полный голос, вытаскивая из-под подушки князя пистолет. — Вяжите ему руки! Все остальные — в лагерь Ваша задача — захватить пулеметы и найти заложников. Их помощь в случае чего не помешает... Попутно собирайте личное оружие — винтовки, пистолеты. Когда все будет готово, поднимайте тревогу.
Пулеметной очередью поверх голов спавших бандитов подняли чекисты тревогу. И тотчас грянул набат. Это по- литком Климов ударил металлическим прутом по подвешенной на сосне железяке. Протирая на ходу глаза, с тревогой спрашивая друг у друга, что случилось, брели бандиты, осоловелые и перепуганные, к своему штабу. Вскочил было на ноги, услышав пулеметную очередь, и главарь их, князь Голицын, да свалился на заплеванный, истоптанный пол: не сообразил сразу, что связан.
— Подсобить что ли, ваше сиятельство? — спросил Френкель и представился. — Командир отряда чекистов Френкель. Будем знакомы, князь. Не ждали нас в гости? А мы сами пришли.
Голицын затряс всклокоченной головой, прогоняя ос татки хмеля, потом поднял глаза и сразу опустил, встретившись взглядом с чекистом. Френкель в упор смотрел на него с насмешкой и презрением.
Александр Владимирович вывел Голицына наружу, к его воинству. Хотя бандиты значительно превосходили че кистов по численности, но застигнутые врасплох, не смогли оказать серьезного сопротивления. Да и в облике самого Голицына уже не было ничего напоминающего о том, что еще вчера он был единственным и полновластным хозяином в округе, распоряжавшимся жизнью и смертью сотен людей. То и дело содрогаясь, словно от оз105


ноба, пошатываясь и плохо соображая, куда и зачем его ведут, плелся Голицын впереди Френкеля.
— Ну что, политком, можно теперь и в Ярославль возвращаться,— весело сказал Френкель, когда все кончилось.— Вот и нет больше банды Голицына. Закатимся давай вечером в цирк, а?
* * *
Александр Владимирович Френкель — один из первых ярославских чекистов, еще при жизни ставший легендарным. Он прибыл в Ярославль в составе одной из частей войск ВЧК в декабре 1918 года. Председатель губчека М. И. Лебедев предложил дать Френкелю взвод в первом эскадроне. Затем он был выдвинут на должность командира эскадрона. В апреле 1919 года в главный штаб войск ВЧК ушел документ, в котором говорилось, что Френкель назначен командиром всего объединенного отряда при губернской ЧК. «Смел, решителен, предприимчив. Доверие оправдывает полностью»,—указывалось в приложенной к приказу о его назначении характеристике.
«Жарким» было для ярославских чекистов лето 1919 года. В тот период, когда Деникин вышел на ближние подступы к Туле, Колчак приближался к берегам Волги, белые войска находились вблизи от Петрограда, внутренняя контрреволюция предприняла очередную отчаянную попытку свергнуть Советскую власть.
Все силы старого мира — кулаки, офицеры царской армии, спекулянты, помещики, духовенство — объединились для борьбы с революцией. Враги умело использовали экономические затруднения. Путем обмана, подкупа, угроз и насилия им удалось втянуть в борьбу против Советской власти часть крестьян. Положение осложнялось тем, что в Советах оказалось немало меньшевиков, эсеров, анархистов и других представителей мелкобуржуазных контрреволюционных партий. Защищая якобы крестьянские интересы, они на деле выступали против руководящей роли партии и рабочего класса.
Особенно сильные эсеро-кулацкие выступления произошли в Даниловском, Любимском, Угличском, Мыш- кинском, Мологском и Пошехонском уездах губернии. Бандиты врывались в помещения Советов, военных комиссариатов, комбедов, чинили там зверскую расправу.
106


107
Вот только два сообщения, поступившие в те дни в Ярославскую губчека:
«20 июня 1919 года. Бандитами под командованием прапорщика Козлова на 39-й версте обстрелян товарный поезд № 216, следовавший из Ярославля в Кострому. В составе находились два вагона с оружием и патронами. Остановив поезд, бандиты зверски убили прислугу и красноармейцев, охранявших состав. Захватив оружие и патроны, банда скрылась в лесу»,
«25 июня 1919 года. На том же разъезде «39-я верста» совершено нападение на поезд
В. И. Федоров — оперативный сотрудник губчека
№ 622, в пятнадцати вагонах которого находилось 522 пленных колчаковца, направлявшихся в г. Ржев. Пленным было предложено примкнуть к банде. Однако это сделали не все: часть колчаковцев разбежалась и затем добровольно сдалась костромскому губвоенкому».
Александра Френкеля и его конников ждали новые боевые дела и суровые испытания. Всего день потребовалось его отряду, чтобы сделать бросок из Данилова к 39-й версте костромской ветки. С помощью разведчиков и местных жителей Александр Владимирович точно установил расположение бандитов, их численность и вооружение. Выяснил он и фамилию предателя, который сообщал бандитам о прохождении поездов с боеприпасами. Им оказался дежурный по разъезду.
Френкель атаковал бандитов в тот момент, когда обольщенные удачами, они пьянствовали в лесу, не ожидая никакого нападения. Из боя чекисты вышли победителями с минимальными потерями. Часть бандитов легла под сталью красноармейских клинков, остальные сдались в плен. Убит был в схватке и главарь шайки подпоручик Красиков-Маврин. Лишь очень немногим удалось уйти в леса.
Почти все боеприпасы и оружие, захваченные бандитами в поезде № 216, оказались в руках чекистов. Кроме


того, допрашивая пленных, А. В. Френкель выяснил, что в деревне Бахчино Костромской губернии, откуда был родом Красиков-Маврин, находится склад оружия. Александр Владимирович направил туда взвод бойцов. Они обнаружили 235 винтовок и около 500 ящиков патронов.
В начале июля в Ярославскую губчека поступили сведения, что в Костромской губернии, около озера Великого, наблюдается скопление бело-зеленых банд. Коллегия решила направить туда сводный отряд под командованием Френкеля. В состав его входили две роты пехоты и эскадрон кавалерии. Кроме того, на помощь прибыл отряд нижегородских чекистов. Белобандиты, узнав о приближении красных, отступили вниз по Волге к селу Красному. Тогда Френкель, не теряя времени, посадил пехоту на пароход, кавалерию разместил на сооруженные тут же плоты и тоже двинулся вниз по Волге. Когда до Красного осталось несколько километров, кавалерия была высажена на берег. Сам Френкель с пехотинцами продолжал путь и высадился южнее села Красного.
Как только рассеялся утренний туман над Волгой, по белобандитам был нанесен удар с севера конницей, а с юга пехотой. В разгоревшемся сражении враг потерял только убитыми около 200 человек. На поле боя было взято более тысячи винтовок, много револьверов. «Френкель показал себя в этом бою как зрелый полководец»,— сообщал М. И. Лебедев в ВЧК.
Осенью 1919 года Френкель еще трижды водил чекистов на озеро Плещееве и к Плесу, где прятались кулацкие банды. В ноябре того же года сводный отряд под командованием Александра Владимировича отправился на Северный Урал добивать разгромленные войска адмирала Колчака. Этот поход Френкель закончил в 1920 году уже за Полярным кругом.
Как сложилась его дальнейшая судьба? В своих неопубликованных воспоминаниях, хранящихся в архиве управления Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР по Ярославской области, тогдашний председатель Ярославской губчека М. И. Лебедев пишет, что в 1924 году он встречал А. В. Френкеля в Москве. Тот был помощником начальника погранзаставы на западной границе. Во время одного из провокационных нападении на заставу мужественный чекист погиб.
108


ФРОНТ БЫЛ ПОВСЮДУ
ОПЕРАЦИЯ «МЕДВЕДЬ» НОЧНОЙ САМОЛЕТ
Остались позади линия фронта, хлопки зениток. Самолет летел над темной землей. Там, внизу, на много километров простирались леса. Там, внизу, были деревеньки в два десятка домов, и в них ни огонька. Но почему-то казалось, что они настороже, всматриваются в небо и слышат гул самолета...
К пассажирам вышел второй пилот и приказал приготовиться. Значит, внизу Ярославская область, ее северо- восточные районы.
— Шнеллер (скорее)! — голос пилота звучит, как свист кнута. Болохов вывалился в темноту. Вскоре над ним раскрылся купол парашюта.
Приземлился на заснеженной поляне, погасил парашют, спрятал его и пошел разыскивать остальных. Они должны быть рядом. Машину вел опытный пилот. И сегодня совсем безветрено...
Итак, группа «Медведь» в сборе. С грузовым парашютом она получила все необходимое: рацию, взрывчатку, обмундирование, охотничье ружье и лыжи, продукты, ракетницы. У каждого по паре пистолетов, кинжал, документы. Их много, этих документов, — больше двухсот — военные билеты и офицерские удостоверения, паспорта, трудовые книжки, справки с печатями, подписями... Пачки советских денег— 150 тысяч рублей.
Большую часть груза спрятали в яме под огромной елью. Работали молча. Затем также молча встали на лыжи и пошли. Уже занимался рассвет, когда они ступили на накатанную дорогу, что вела в районный центр.
— Значит, обо всем договорились. Задача ясна? — тихо спросил Болохов. Его спутники в ответ кивнули. Они 109


пошли вперед. Лыжи скользили по обочине дороги. Начиналось утро 17 марта 1943 года.
ШТУРМБАНФЮРЕР КРАУСС ДОВОЛЕН
Разведывательный центр «Цеппелин-Норд», находившийся в городе Вонау, располагал несколькими специальными школами. Будущие шпионы и диверсанты предварительно проходили через густые сети тщательной проверки. Их обучали опытные инструкторы. Зачисленные в школу изучали оружие и топографию, радиодело и мины. Они должны были уметь устроить крушение на железной дороге, взорвать мост, подсчитать пропускную способность станции, составить донесение о настроениях населения и многое другое. Курсантам постоянно вдалбливалась мысль о непобедимости германской армии, им обещали богатую и веселую жизнь после победы. А победа, говорил фюрер, не так уж далека, «даже Сталинградское сражение не может ее отсрочить».
Строжайшая дисциплина, тщательная слежка за каждым должны были, по мысли начальника школы гаупт- штурмфюрера Хорвата, предотвратить возможность «срыва» курсантов. Он докладывал руководителю «Цеппелин-Норд» штурбаннфюреру Крауссу, что состав школы готов к выполнению заданий имперской службы безопасности.
Краусс вникал во все детали заброски группы «Медведь». Вместе с Хорватом он вновь и вновь инструктировал агентов. Знакомил их с будущим местом работы — Ярославской областью, ее географией и экономикой.
— Ярославль — ближайший тыл Москвы, — говорил Краусс, — крупный железнодорожный и водный узел, промышленный город. Если вы сумеете в Ярославле и в других районах выполнить все наши задания, то будущее наступление германских войск получит ощутимую поддержку. Итак, еще раз повторяю: вы обязаны давать информацию об экономическом состоянии Ярославской области, настроении населения, работе промышленных предприятий. Уточните топографические Карты районов Ярославской области и нанесите на них недостающие населенные пункты и другие наземные ориентиры. Организуйте наблюдение за перевозкой войск и военной техники. Помните, что вы должны привлечь к своей работе людей, недовольных Советской властью. Они помогут


вам в сборе информации, в выполнении диверсионных актов. Будьте осторожны. На случай, если попадете в руки чекистам, вам вручаются ампулы с быстродействующим ядом. Другого выхода у вас в тех условиях не будет.
Краусс напомнил агентам, что их группа будет носить условное название «Медведь».
— Фигура «Медведя» — это герб Ярославля.
Краусс считался специалистом по России.
Сейчас все это позади: напутствие агентам и отправка их на аэродром, тревожное ожидание радиограммы после того, как была произведена высадка группы. Теперь уже ясно, что операция удалась. Состоялось несколько сеансов связи. Группа «Медведь» сообщала, что приземлились в указанном месте, временно укрылись у отца одного из агентов, но это не совсем удобно и вскоре они расселятся поодиночке.
Все радиограммы «Медведя» после расшифровки поступали руководителю «Цеппелин-Норд». Краусс тщательно анализировал каждую фразу. Пока ничто не вызывало тревоги. Радиограммы, несомненно, передавал Уваров. Это подтверждает и начальник школы Хорват и инструктор-радист. Оставалось ждать новых сообщений. И они пришли.
В группе «Медведь» действовали толковые ребята, в этом все больше убеждался Краусс. Они привлекли к работе завхоза лесоучастка Савина. Через него удалось выяснить места укрытия дезертиров. Очевидно, Савин - ценный человек. Надо его получше использовать. Краусс приказал радировать «Медведю», что необходимо через завхоза войти в связь с дезертирами. Но и не только с ними.
— Надо искать среди рабочих и служащих хороших помощников, увеличивать круг единомышленников, готовых помогать великой Германии. Денег на это жалеть не нужно, — диктовал Краусс.
Сам Краусс хорошо знал цену деньгам. «Деньги правят миром, — не раз повторял он, — а в руках разведчика они очень надежный инструмент». И там, в ярославских лесах, деньги помогут Волохову — «Черному» и его друзьям.
Группа «Медведь» регулярно выходила на связь. Поступавшие оттуда радиограммы становились все обстоятельнее и содержали ценную информацию об экономи111


ческом положении, о настроениях населения. Сведения были переданы шефу в Берлин. Краусс остался доволен. Радиограммы в адрес «Медведя» содержали не только задания и приветы, но и благодарности агентам.
На очередном совещании ответственных сотрудников «Цеппелин-Норд» Краусс коротко рассказал о последних информациях группы «Медведь», заданиях, которые она выполняет, поставил ее в пример другим. Сидевший на другом конце стола штурмбаннфюрер Грайфе чуть заметно поморщился: подготовленная и выброшенная под его руководством группа не подавала никаких признаков жизни. Наверное, попала в руки чекистов. Но Грайфе вовсе не хотел возражать шефу. Он полностью согласен с штурмбаннфюрером Крауссом в том, что касается достоинств членов группы «Медведь». Но помните, у русских есть пословица: «Береженого бог бережет». Грайфе произнес эти слова по-русски. Ведь он тоже считался крупным специалистом по России. Да, нужна дополнительная проверка.
— Что вы предлагаете? — резко спросил Краусс.
Грайфе, немного помолчав, изложил свое предположение. Был случай, когда агенты, несмотря на кажущуюся добросовестность, все-таки работали под контролем советской контрразведки. Как проверить ярославскую группу? Судя по радиограммам «Черного», она еще по- настоящему не устроилась. Ей впору подумать о собственной конспирации. Что ответит «Черный», если мы предложим ему сейчас прислать в помощь еще несколько агентов?
— Вы понимаете меня? — Грайфе скупо улыбнулся. — Согласится он на наше предложение, значит...
— Значит «Медведь» выполняет приказ советской контрразведки, которая хочет захватить еще одну группу агентов. Вы это хотели сказать? — Краусс в упор посмотрел на Грайфе.
Тот молча наклонил голову.
— Хорошо. Радируем «Медведю»: согласны ли они принять «друзей»?
Через два дня Краусс вновь собрал к себе сотрудников «Цеппелин-Норда». Он с трудом скрывал торжество.
— Хочу ознакомить вас с сообщением из Ярославля. «Медведь» радирует, чтобы мы не торопились с посылкой агентов. Просят дать им возможность хорошенько 112


устроиться самим. Я приказал ответить, что согласен с их мнением и благодарю за труды. Как только они широко развернутся, мы пошлем туда новую группу. Это согласовано с Берлином. Вы свободны, господа...
«Медведь» тем временем, как гласили его сообщения, все шире развертывал работу. Большую помощь агентам оказывал завхоз лесоучастка Савин. По заданию «Черного» он встретился еще с двумя: Прониным и Федоровым. Беседовал с ними и убедился, что обработать их будет нетрудно. За деньги сделают все. Федоров заявил, что у него есть три хороших друга, которые пойдут за ним куда угодно.
«Медведь» сообщал также, что с помощью завербованных усилен сбор информации. Она становилась все более обширной и подробной. Крауссу становилось ясно, что пора высылать в Ярославскую область новую группу.
В ответ на один из запросов Краусса «Медведь» радировал, что необходимо прислать деньги и батареи, бланки документов для вновь завербованных агентов. «Ярославцы» изъявили согласие принять новую группу и сообщили, что подбирают площадку для самолета.
К тому времени Краусс получил директиву управления имперской безопасности: усилить разведывательную и диверсионную деятельность в советском тылу. Фюрер готовил новое летнее наступление. Ему должны предшествовать и сопутствовать удары по русскому тылу.
Группа «Медведь» сообщила координаты для приемки груза с самолета. Но о сигналах для встречи самолета договориться не удалось: батареи для рации истощились. Радиосвязь между «Цеппелин-Нордом» и ярославской группой прекратилась.
Это было тяжелым ударом для Краусса и других сотрудников разведцентра. Рухнула с таким трудом налаженная связь. «Цеппелин-Норд» лишился надежного источника информации. Упускалась возможность произвести диверсионные акты в дни наступления немецких армий.
Несколько раз Хорват пытался выйти на связь, но тщетно: рация группы «Медведь» не работала. О деятельности ярославских агентов знали в Берлине и нетерпеливо требовали новую информацию. И тогда Краусс решил послать на место, указанное «Черным», самолет с новой группой.


В составе группы — четыре агента, один из них радист Скиба. На этот раз их инструктировал сотрудник главного управления СД Бекгауз: надо связаться с группой «Медведь», передать ей груз и приступить к совместной разведывательно-диверсионной работе на территории Ярославской области. Бекгауз передал Скибе рацию:
— Будете поддерживать с нами связь самостоятельно,— сказал он.
Бекгауз сам проводил агентов на аэродром, присутствовал при посадке, тщательно осмотрел груз, предназначенный для группы «Медведь».
Стремясь любыми средствами добиться перелома в войне, гитлеровцы всячески пытались усилить деятельность по подрыву советского тыла.
«До скорой встречи», — бодро напутствовал он агентов. Это было 27 июля 1943 года.
День шел за днем, а в «Цеппелин-Норде» не было никаких сведений о судьбе выброшенной группы. Миновала неделя, вторая, третья... Радисты разведцентров в назначенные часы выходили на связь, но бесполезно. Что случилось с агентами? Арестованы? Ищут Волохова? А у последних рация не работает?
И, наконец, неожиданная радость. Сразу поступили две радиограммы. Первая из них была на имя Краусса. Он ознакомил с радиограммой ближайших сотрудников:
—«Медведь» сообщает, что с посланной группой столкнулся случайно. Хорошо, что мы дали фотокарточки Волохова. Оказывается, «Черный» и его друзья перестали ждать самолет. На место посадки ходили редко, положение было критическое. Рация отказала. Люди начали терять веру. Но теперь все пойдет хорошо.
В радиограмме на имя Бекгауза говорилось, что костров на месте высадки не было. Волохова и других разыскали случайно. Груз вручен полностью.
Обе радиограммы были переданы по новой рации. Причем первую отстукал радист группы «Медведь» Угаров, вторую — Скиба. Руководитель «Цеппелин-Норда» вместе с сотрудниками главного управления имперской безопасности решил, что обе группы в Ярославской области должны работать отдельно, поддерживая между собой связь. О деятельности «Медведя» стало известно рейхсфюреру СС Гиммлеру. Еще бы! Ведь фашистская 114


разведка считала: за время отсутствия радиосвязи агенты провели большую работу: создали опорные пункты в Ярославле и ряде других городов области. Подобрали новых людей, у них есть надежная база в лесах.
Доложив об этом, «Черный» просил прислать дополнительно оружие, боеприпасы, взрывчатку, деньги и зимнюю одежду. И обязательно новую радиостанцию, ибо обеим группам работать на одной рации неудобно. В «Цеппелин-Норде» решили, что в ближайшее время в район Ярославля следует послать самолет с запрашиваемым грузом.
Еще «Медведь» просил Краусса забросить груз вместе с доверенными людьми. Пусть они после приземления соберут его, укроют, приметят место и явятся на связь в Ярославль. Дело в том, что нельзя повторять прошлую ошибку, когда «Черному» и другим пришлось из-за задержки самолета сидеть в лесу без дела.
Но послать тогда новую группу Краусс не имел возможности. В конце октября гитлеровская армия отступала почти по всему фронту. Советская контрразведка наносила сильные удары по немецкой агентуре. Провалился и ряд групп «Цеппелин-Норда». Поэтому Краусс сообщил «Медведю», что вынужден прислать запрашиваемые вещи без друзей. Он предложил сообщить точное место сброски груза и зажечь три костра. Вскоре последовал ответ, что площадка для встречи самолета выбрана в Лю- бимском районе, близ деревни Балакирево. Агенты уже поселились там и с нетерпением ждут груза.
ВСТРЕЧА В УКАЗАННОМ РАЙОНЕ
— Господин Краусс заставляет себя ждать. Третий месяц пошел, как обещал самолет, а его всего нет. Конечно, надо войти и в его положение. Верно, товарищи? — Алексей Григорьевич Ильичев оглядел собравшихся и продолжал: — Немцы отступают, аэродромы у них перебазируются. И погода нелетная стоит, видимость плохая — это Краусс не врет, наши авиаторы подтверждают. Но в «Цеппелин-Норде» слишком ценят группу «Медведь», чтобы еще надолго оставлять ее сидеть без дела. Как они там радируют, Анна Афанасьевна? «Не теряйте терпения. Мы все время о вас думаем..»
8*
115


— И пламенный привет передают,— добавила Анна Афанасьевна Багулина.
— Ну что ж, мы в долгу не останемся. Передайте им тоже пламенный... Так вот, есть предложение использовать задержку самолета для легкого нажима на Краусса. Нам нужно, чтобы он прислал не столько груз, сколько новую группу агентов. А это значит, что нужно недвусмысленно намекнуть: «Медведь» теряет терпение. Как вы считаете, Клавдий Михайлович?
— Мне кажется, что нужно передать еще что-нибудь. Вроде ультиматума: если не сбросите на этой неделе, вынуждены будем уйти, иначе провавалимся, — ответил Дербенев.
— Хорошо, это будет подходящий тон. Надо добавить, что груз пусть доставят по ярославскому адресу. Он Крауссу известен. Так мы их, очевидно, заставим прислать агентов. Текст радиограммы, Владимир Иванович и Клавдий Михайлович, — обратился Ильичев к Буракову и Дербеневу, — подготовьте и зашифруйте к завтрашнему сеансу связи. Чем занимаются ваши подопечные из «Медведя», Сергей Иванович?
— Читают газеты, книги, радио слушают, — ответил Самойловичев. — Они ведь в фашистских лагерях, а потом в разведшколе почти забыли обо всем этом.
Майор Ильичев чуть приподнял штору на окне.
— Ну, друзья, пора отдыхать. Уже светает. А день грядущий готовит новые заботы...
Почти год прошел с того времени, как Болохов и другие члены группы «Медведь» добровольно явились в районный отдел госбезопасности, рассказали о полученном задании, сдали деньги, документы, указали место, где зарыли остальное снаряжение. Они также подробно рассказали об известных им гитлеровских разведывательных органах, об агентуре, которая готовится для заброски в тыл 116
А. Г. Ильичев—в 1942 году начальник отдела Ярославского управления госбезопасности, один из руководителей «Операции «Медведь»


Советской Армии, сообщили все данные о радиосвязи с «Цеппелин-Нордом»...
Вот тогда здесь, в большом здании управления госбезопасности Ярославской области, и родилась мысль: начать операцию с фашистской разведкой. Получив «добро» из Москвы, все продумали и поручили ее вести А. Г. Ильичеву, К. М. Дербеневу, В. И. Буракову, Е.И. Самойлычеву, А. А. Багулиной и другим.
Это был поединок с хитрым и коварным врагом, имевшим большой опыт подрывной работы. Но у фашистов было несколько уязвимых мест. Руководители гитлеровской разведки верили в ими же сочиненную басню с слабости советского тыла. Они считали, что на фабриках и заводах, в колхозах царит недовольство Советской властью, что стоит только выбросить группы агентов, как вокруг них соберется «актив».
Майор Ильичев и его сотрудники, зная об этих догмах фашистской разведки, решили их использовать в операции, В «Цеппелин-Норде» ждут, что «Медведь» быстро завербует сторонников? Ну, что ж, сообщения об этом будут переданы.
— Как ваш завхоз лесоучастка продолжает «работать» на великую Германию? — спрашивал с улыбкой Ильичев при встрече у Самойлычева.
— Работает... Если бы он узнал, что мы с вами изображаем его фашистским агентом! Участник гражданской войны, два сына и дочь на фронте. Сам десяток заявлений подал в военкомат, да не берут — инвалид.
В «Цеппелин-Норде» ждут сообщений о недовольстве в советском тылу? Что ж, они их получат. Дербенев сочиняет информацию о настроениях населения Ярославской области. Работа неблагодарная, и по-человечески жаль Клавдия Михайловича, когда он лепит фразы для очередВ. И. Бураков — начальник отделения Ярославского управления госбезопасности, участник «Операции «Медведь»
117


А. А. Багулина — сотрудник Ярославского управления госбезопасности, участник «Операции «Медведь».
ной радиограммы о массовом недовольстве, пораженческих разговорах, о вере в победу германских войск и так далее.
— Ну, прямо рука не поднимается писать эту чушь,— жаловался Дербенев. — Вчера был на «Красном Перекопе». Люди работают по 12 часов, недоедают, недосыпают, иногда сутками из цехов не выходят. И у всех один разговор: «Ради победы над Гитлером готовы на все, ничего не пожалеем». На шинном как работают, на автомобильном! Это же герои! А тут пиши: «Ждут победы германского оружия». Освободите меня от этой работы, Алексей Григорьевич, дайте другое задание.
Ильичев покачал головой:
— Нет, Клавдий Мхиайлович, так не пойдет. У вас есть литературные способности, используйте их в полную меру для обмана господина Краусса. Ему никогда не понять душу нашего народа, его стойкости, преданности Советской власти, партии. Но мы-то с вами знаем, что в поддержке населения, в его помощи сила советской разведки. Помните, как было при выброске второй
группы...
Да, этого не забудешь. Ведь выброска четырех агентов в помощь группе «Медведь» проходила «втемную», без сигналов. Радист Скиба и три других шпиона приземлились далеко от условленного места. Силами одной оперативной группы чекистов не удалось бы их захватить. Но в поиски фашистских лазутчиков включились сотни колхозников. Они помогли чекистам прочесать окрестные леса. Агенты «Цеппелин-Норда» были задержаны и доставлены в Ярославль. У них оказалось около полумиллиона советских денег, множество документов, печатей, штампов. Местные жители помогли разыскать и сброшенный с самолета груз: винтовки, пистолеты, гранаты, одежду.
Так было всегда. При проведении операций по обез118


вреживанию гитлеровских шпионов и диверсантов на помощь чекистам приходило население. В широкой поддержке трудящихся черпали силу наши органы государственной безопасности.
Следствие по делу группы агентов, розыски груза заняли около месяца. Все это время радиосвязь с «Цеппелин-Нордом», естественно, не поддерживалась. Краусс и его сотрудники, очевидно, переживали неприятные дни. И тогда для успокоения была сочинена легенда о трудностях, случайной встрече...
Теперь наступил третий этап операции. Основной задачей его чекисты считали захват следующей группы агентов гитлеровского разведцентра. Но операцию следовало вести расчетливо и тонко, чтобы там, в «Цеппелин-Норде», не заметили сильной заинтересованности «Медведя» в заброске новой группы. Поэтому, когда на следующий день Краусс сообщил, что вылет самолета из-за погоды в ближайшие три дня невозможен, решено было «не дразнить гусей».
Радист Угаров передал в радиограмме, что «нам очень нежелательно уходить без помощи после такого долгого ожидания. Постараемся продержаться на месте еще пять дней».
В течение нескольких ночей чекисты жгли костры близ деревни Балакирево. Самолета все не было. Он появился здесь в ночь на 28 февраля 1944 года. На костры полетели четыре тюка. Чекисты переправили их в Ярославль, а сами остались на месте. На следующий день немцы обещали сбросить еще 18 тюков.
И вновь были зажжены три костра. Во второй половине ночи раздался знакомый гул самолета. Он сделал несколько кругов над площадкой... и ушел.
На следующий день в областном управлении госбезо119
К. М Дербенев — сотрудник Ярославского управления госбезопасности, участник «Операции «Медведь»


пасности узнали, что сброска груза не состоялась из-за плохой видимости. У Ильичева собралась группа чекистов.
— Не слишком ли долго «Медведь» находится на одном месте? Ведь Крауссу радировали, что продержится она там еще пять дней. Они прошли.
Чекисты высказывали свое мнение, спорили. Было принято решение: несколько дней не выходить в эфир, а затем объяснить, что перешли на новое место, указать его координаты...
Наконец, получили радиограмму Краусса, которую уже давно ждали в Ярославле: на самолете прибудут два «друга» и груз.
К встрече «друзей» тщательно подготовились. Вместе с чекистами в лес близ деревни Коротково приехал Болохов. Он мог понадобиться там.
Ярко горели костры на лесной поляне. Встречавшие «друзей» тихо переговаривались. Вдали раздался гул самолета, и вот он уже над поляной. От самолета отделился один комок, затем другой. Раскрылись купола парашютов...
К месту приземления первого парашютиста побежали Болохов и двое сотрудников госбезопасности. Парашютиста отвели в находившийся поблизости шалаш. Затем сюда доставили второго агента. Самолет тем временем делал один заход за другим и сбрасывал тюки. Их оказалось восемнадцать.
«ПРИВЕТ ГЕОРГИЮ ОТ ТАМАРЫ»
Докладывал Клавдий Михайлович Дербенев:
— Оба агента окончили разведывательно-диверсионную школу. «Цеппелин-Норд» направил их в распоряжение группы «Медведь». Краусс уверен, что теперь работа пойдет вовсю, будут созданы вооруженные группы, действующие под руководством Богданова и других. Вот что они прислали: 50-миллиметровый миномет, три пулемета, автоматы, карабины, пистолеты. Много патронов, мин, взрывчатки, военное обмундирование и гражданские костюмы на 25 человек. Денег — почти триста тысяч. Есть в багаже антисоветская литература...
Слушая Дербенева, чекисты улыбались: улов был 120


весьма богатым. Подтвердив это, Ильичев сказал:
— Главное же, Краусс, очевидно, верит нашим сообщениям. Верит, что группа «Медведь» ведет успешную подрывную работу в Ярославской области. Ведь он вместе с начальником разведшколы Хорватом прислал два письма на имя Волохова. Руководители «Цеппелин-Норда» благодарят, поздравляют группу «Медведь» и пытаются уверить своих агентов, что успехи советских армий, наступающих по всему фронту, — это, дескать, временные успехи, не имеющие реального, практического значения. Ну, тут дальше обычные фразы о новейшем оружии. Теперь послушайте конец письма: «Если бы весь русский народ по духу и характеру был как вы, ваша маленькая храбрая горсточка, то давно бы этот народ вкушал плоды мирной, нормальной и светлой жизни».
— Сволочи! — отчетливо произнес кто-то.
— Замечание правильное, — сказал Ильичев. — А гитлеровские шефы ошиблись даже насчет своих «верных друзей»: они оказали нам немалую помощь... Теперь наметим план дальнейшей работы.
Чекисты вносили предложения, обосновывали их. Кое- что было отвергнуто, некоторые наметки тут же изменялись. Так возникал план продолжения операции. Прежде всего решено было сообщить, что группа «Медведь» возвращается в Ярославль, чтобы активизировать свою деятельность по созданию опорных пунктов и осуществлению диверсий.
Краусс ждал сообщений о диверсионных актах. Группа «Медведь» радировала ему: подожгли в одном районе колхозную ферму, в другой взорвали мост через реку, в третьем — устроили крушение поезда...
Если бы «Цеппелин-Норд» стал проверять достоверВ. А. Левченко — начальник отделения Ярославского управления госбезопасности, участник «Операции «Медведь»
121


ность этих сведений, то выяснил бы, что донесения «Медведя» правильны. Да, указанные случаи имели место. Только...
Только диверсанты не имели к ним никакого отношения. Это были обычные происшествия. Рухнул старый мост через небольшую речушку... Сгорела конюшня.. Поезд сошел с рельсов из-за того, что путь размыло... Данные о таких происшествиях обрабатывались, а затем попадали в радиограммы, которые шли в адрес «Цеппелин- Норда». Так создавалась видимость активной диверсионной работы группы «Медведь».
Куда ушли сброшенное оружие, обмундирование, снаряжение? Знайте, штурмбаннфюрер Краусс, что Волохову и его друзьям «удалось» в лесах сколотить вооруженный отряд из 26 человек. Он готов к активным действиям. И еще, господин Краусс, «удалось» привлечь к работе на великую Германию в различных районах области 28 местных жителей, в том числе фельдъегеря и капитана Советской Армии.
Несуществующий капитан сообщил шпиону, а они шефу, что в Советской Армии вводятся новые образцы офицерских удостоверений. Это была правда. Никакого ущерба нашей армии сообщение принести не могло, так как гитлеровцы об этом уже знали.
Зато акции ярославской группы в гитлеровском разведцентре резко пошли вверх. О «Медведе» теперь знали не только в управлении имперской безопасности, но и в ставке Гитлера. Ведь фашисты, получив подтверждение о смене удостоверений, должны были начать подготовку к изготовлению новых фальшивых документов для засылаемой в советский тыл агентуры. Волохова поздравляли, обещали награды.
...«Операция». За этим словом скрывались бессонные ночи и неустанные поиски новых легенд, новых планов связи с «Цеппелин-Нордом». Надо было учитывать, что враг осторожен и подозрителен. Каждое слово радиограмм Краусса тщательно изучалось. Все ответные сообщения многократно редактировались, проверялись и на слух и на глаз. Готовилось до десятка разных вариантов радиограмм от «Медведя». Девять из них беспощадно раковалось, а десятый передавался в эфир.
Чекисты скрупулезно изучали сотни документов, присланных вместе с гитлеровскими агентами, — паспорта, 122


трудовые и красноармейские книжки, удостоверения. Как ни тщательно фабриковала гитлеровская разведка подложные документы, но она не могла повторить все мельчайшие детали подлинника. Чекисты должны были найти дефекты в фальшивых документах. Этому надо было научить и соответствующих людей на предприятиях, в воинских частях, чтобы они, взяв в руки документ, могли быстро определить: подлинный или фальшивый. Шпионы привозили новое ружие, новые виды взрывных устройств. Надо было познакомить с ним военных специалистов. Это могло пригодиться.
12 июня 1944 года «Цеппелин-Норд» радировал, что в ближайшее время пришлет «друзей», документы и груз, и просил назвать место для приземления, по возможности, западнее Ярославля. Краусс далее просил совета, как действовать «друзьям» после приземления, как им вести себя при входе в город.
В ответной радиограмме «Медведь» указал место выброски новых агентов в Угличском районе и дал соответствующие рекомендации.
Передача информаций из Ярославля шла своим чередом. В них говорилось об успешных действиях агентов «Цеппелин-Норда», о диверсиях, вербовке единомышленников. Этим сведениям в «Цеппелин-Норде» верили.
Подтверждением служило важное сообщение, полученное ярославскими чекистами из Москвы. Органами госбезопастности столицы был арестован агент-курьер гитлеровской разведки Боровой. Он показал, что после вручения денег, документов и другого груза группе, действовавшей в Москве, он должен был следовать в Ярославль, связаться там с группой «Медведь», вручить присланный пакет и передать, что груз и два агента будут сброшены несколько позже.
Боровой получил указание остаться для постоянной работы в Ярославле и передать по рации в конце текста радиограммы условный пароль. Такая радиограмма была отправлена.
22 августа майор Ильичев собрал участников «операции».
— Только что получена радиограмма, что сегодня сброшены два «друга» с грузом. Они прибудут в Ярославль по указанному адресу и передадут привет Георгию от Тамары. Есть подтверждение: служба противовоздуш123


ной обороны сообщает, что в два часа тридцать минут в указанном районе был действительно замечен вражеский самолет, который, сделав несколько кругов, ушел обратно на запад. Райком партии извещен о выброске и обещал поднять людей для поимки шпионов. Мы выезжаем на место.
«СКИБА И БОРОВОЙ — ПРЕДАТЕЛИ»
Итак, два немецких диверсанта задержаны около деревни Бочмарево Борисоглебского района. После приземления они должны были выйти на дорогу Углич — Ростов и на попутной автомашине доехать до Ярославля. Адрес они имели. Пароль «Привет Георгию от Тамары» должен был вывести их на связь с Волоховым — старшим группы «Медведь». Краусс точно следовал советам... ярославских, чекистов.
Кроме того, самолет сбросил и груз для «Медведя» — оружие, боеприпасы, а также документы более чем на сто пятьдесят человек. Все это было разыскано и поступило в Ярославль. Словом, операция прошла успешно.
Но в «Цеппелин-Норд» шли телеграммы иного содержания.
Сотрудники госбезопасности в Ярославле вместе с московскими чекистами решили уведомить противника, что выброска агентов и груза, произведенная без точного согласования с «Медведем», была не совсем удачной. Ее сделали юго-западнее Туткова, а надо было — восточнее. Груз пока не нашли. Нет ли в нем бумаг для группы? Не опасно ли далее оставаться на этом месте? Продолжать ли поиск груза?
На все это вскоре последовал ответ: никаких фамилий и адресов в грузе не было, но надо быть крайне осторожными. Груз искать не нужно, новых «друзей» следует устроить подальше от города. Значит, Краусс верит, что агенты прибыли по назначению. Можно потребовать от него, раз груз пропал, прислать батареи и рации, запасные детали, лампы, деньги.
Соответствующая радиограмма была послана, но ответа на нее не поступило. Прошло десять дней, и вдруг приказ Краусса: «Скиба и Боровой — предатели. Немедленно обезвредьте». Далее предлагалось переменить местожительство, сообщить о положении дел и подтвердить получение приказа.
124


С. И. Самойлычев — сотрудник Ярославского управления госбезопасности, участник «Операции «Медведь»
Приказ был жестокий. Вполне в духе гитлеровской разведки: раз агентов в чем- то заподозрили, значит их надо немедленно уничтожить. Но в чем заподозрили? На чем основывается утверждение гитлеровцев, что Скиба и Боровой предатели? Какими данными они располагают? Требовалось решить уравнение со многими неизвестными.
Неужели гитлеровцы напали на след работы советской разведки и операция приходит к концу? Вновь и вновь чекисты просматривали документы, беседовали с членами группы «Медведь», со Скибой и Боровым. Убеждались, что подозрения гитлеровцев не основаны на каких-либо донесениях их агентуры, действующей в советском тылу. Нет, они, очевидно, возникли где-то там, в «Цеппелин-Норде», совсем недавно.
Да, так, видно, и произошло: Скиба и Боровой, обучаясь в диверсионной школе, в узком кругу ругали гитлеровцев и заявляли, что при выбросе в тыл явятся с повинной в советскую контрразведку. Эти, ставшие известными теперь в «Цеппелин-Норде» разговоры, и послужили основанием для обвинения в предательстве.
Уравнение решено. И, как мы увидим позже, решено правильно. Но Краусс должен быть уверен, что у него в Ярославле действуют исполнительные люди. Вскоре он узнал, что приказ выполнен: Скиба и Боровой «уничтожены». Ничего опасного в положении групы нет, сообщал в «Цеппелин-Норд» Болохов. Скиба и Боровой знали только два адреса, жили все время под присмотром. Подозрительного в их поведении не замечалось. Базы в районах им неизвестны. Так что, господин штурмбаннфюрер, решайте сами, как дальше действовать «Медведю», но груз срочно нужен, иначе работа остановится.
Что же ответит Краусс? Два дня спустя получили радиограмму: в «Цеппелин-Норде» рады, что положение 125


неопасно. И дальше следовало: «Если Скиба и Боровой не дали вам повода к подозрению, они все же были готовы предать».
Ну, гора с плеч! Значит, группа «Медведь» вне подозрений. И еще одна весть: в «Цеппелин-Норде» готовятся прислать груз. Вскоре радист Угаров сообщил гитлеровцам координаты площадки для встречи самолета в Рыбинском районе.
В конце ноября 1944 года рация группы «Медведь» «отказала» и связь с Крауссом прекратилась. Если говорить точнее, то «Цеппелин-Норд» перестал получать радиограммы из Ярославля. Так решили чекисты: ни в коем случае нельзя проявлять хотя бы малейшую навязчивость, пусть Краусс понервничает, не теряет интереса к группе «Медведь».
Так оно и оказалось. Гитлеровцы «вслепую» передали несколько радиограмм для группы Волохова. Они высказали предложение, что рация «Медведь» не в порядке и обещали прислать запасные радиодетали с новой группой диверсантов.
Наконец новое сообщение: три «друга» сброшены. Они будут ждать 14 января от 12 до 15 часов в районе пересечения дороги Медведково — Колкино с рекой Соть. Пароль: «Дай прикурить», отзыв: «Огонь есть». Затем «друзья» спрашивали: «Где можно достать табаку». Им надлежит ответить: «Табак у нас московский». Прибывшие остаются в группе «Медведь».
Все было сделано для того, чтобы встретить «гостей» как положено. Но несколько суток ожидания оказались безрезультатными. Куда же девались диверсанты?
В ночь на 12 января 1945 года посты ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение и связь) зафиксировали появление вражеского самолета. Трасса его полета была тщательно прослежена. Это был тот самый самолет, что вез пополнение группе «Медведь». Но он сбился с курса и выбросил парашютистов и снаряжение в одном из районов Горьковской области. С помощью местного населения чекисты спустя пару дней их задержали. Был разыскан и груз для «Медведя»: автоматы, пистолеты, взрывчатка, радиолампы и батареи, документы, обмундирование на сорок человек и деньги — 401 тысяча рублей.
Краусс рассчитывал основательно подкрепить свою агентуру, вдохнуть в нее новые силы. О деятельности 126


«Медведя» знали крупные чины гитлеровской разведки и вермахта. Краусс и его сотрудники получили награды. С нетерпением ждали они сообщений из Ярославля. Операция продолжалась. 17 февраля в «Цеппелин- Норд» радировали: три «друга» прибыли в условное место с большим опозданием, заявив, что были сброшены в Горьковской области. Но ярославская группа не может рисковать: пусть господин Краусс даст характеристики новоприбывшим, сообщит, можно ли им полностью доверять и действительно ли их сбросили так далеко от намеченного места.
Краусс должен знать, что в «Медведе» работают дисциплинированные, осторожные агенты. Получив радиограмму, он убеждается в этом. Пусть в Ярославле не беспокоятся, радирует он: «друзья» действительно сброшены в Горьковской области из-за сильного ветра и плохой видимости. На них можно положиться. Но проверка не помешает. Пусть Болохов спросит, сколько немецких денег они получили перед стартом, кому передали, что произошло с автомобилем, когда Грайфе приехал на аэродром, и кто их перед отъездом благословлял.
Задали загадку, а теперь самим надо ее разгадывать... Чекисты были к этому готовы. Идет допрос гитлеровских лазутчиков.
Теперь можно радировать Крауссу, что прибывшие «друзья» получили от Грайфе 200 марок. Примерно 150 они израсходовали, а 50 марок отдали человеку, который был с ними на аэродроме, фамилии его не помнят. Машина Грайфе на аэродроме попала в яму, и они помогали ее вытаскивать. Что касается благословений, то на аэродроме перед стартом их не было. Благословлял агентов еще в школе один капитан.
Все правильно, подтверждает «Цеппелин-Норд». Можно теперь и обрадовать Краусса. Из Ярославля идут радиограммы о подрывной работе среди призывников, о поджоге склада с горючим, крушении поезда... Группа «Медведь» действует. Матерый фашистский разведчик Краусс по-прежнему верит... советским чекистам.
ЗА ОТСУТСТВИЕМ АДРЕСАТА...
Шла весна 1945 года, последняя военная весна. Советские войска подходили к Берлину. Под их натиском расползалась, распадалась кровавая гитлеровская госу-
127


дарственная и военная машина. Разного рода фюреры жгли документы, переодевались и бежали.
В эти дни радист группы «Медведь» Угаров по-прежнему выходил на связь, но «Цеппелин-Норд» перестал отзываться. В эфире уже не было слышно его позывных. Стало ясно, что гитлеровскому разведцентру пришел капут.
Так закончилась операция «Медведь» — поединок ярославских чекистов с гитлеровским разведывательным центром. Она продолжалась два года, 740 дней и ночей. Вот некоторые ее итоги.
Наши чекисты арестовали 11 шпионов и диверсантов, специально обученных в фашистской разведывательной школе. В наши руки попали миномет, три пулемета, 30 автоматов и карабинов, 42 пистолета, 28 тысяч патронов, сотни мин, почти полтонны взрывчатки, один миллион триста тысяч советских денег. Все это предназначалось для того, чтобы жечь, взрывать заводы и поезда, убивать наших людей, собирать шпионскую информацию. Не вышло у господ из гитлеровской разведки!
Бдительность советских чекистов, их многочисленных помощников — рабочих, колхозников, служащих сорвала замыслы врага. И хочется напомнить еще об одном: задержанные вражеские лазутчики дали ценные показания, что позволило нашим органам госбезопасности обезвредить десятки шпионов и диверсантов, заброшенных «Цеппелин-Нордом» в другие районы Советского Союза.
За свою деятельность участники «операции» были удостоены правительственных наград.
ПОЕЗДА ИДУТ НА ФРОНТ
Зубчатые стены березняка с трех сторон подпирают неровное суглинистое поле, а с четвертой — Коробово, ее деревня, до которой рукой подать. Вместе со своими товарками она копает на этом поле картошку, копает не разгибаясь, и до того втянулась в работу, что со стороны кажется, будто копать ей не в тягость, а в охотку. Изредка она успевает вытереть тыльной стороной ладони пот со лба, отбросить назад кончик платка.
— Может, перекур устроим?—спрашивает Прасковью 128


женщина примерно одних с ней лет, так же, как и она, одетая в потертый ватник. — А то, знаешь, силов никаких нет.
— А ты через силу... — отвечает Прасковья, не поднимая головы и продолжая копать.
— Теть Паша, ты у нас как заведенная. Остановись, пожалуйста!— это кричит ей другая соседка. Худая девчушка в большущих не по росту сапогах. Она из приезжих. Вся родня погибла в Ленинграде, в блокадные дни.
Когда все звено в сборе, женщины рассаживаются на полянку рядом с обмелевшим ручьем и достают из узелков еду. Прасковья тоже останавливается, разгибает спину, с силой всаживает лопату в землю и не спеша идет но полю. Что-то ей вспомнилось, возможно, из довоенной жизни, потому что она щурит глаза, будто от солнечного света, и вполголоса запевает. Так с песней она и подходит к женщинам, достает из узелка бутылку молока, кусок хлеба, ломает его пополам и протягивает приезжей. Они долго молчат, пока одна из них не произносит со вздохом:
— Ну как там наши? Наступают поди?
— Наступают! —кивает головой Прасковья, и разговор завязывается.
— Так ведь и как не наступать, если наш черед пришел. Фашисты обратный ход дают.
— Не сорок первый, поди, а сорок третий...
— Радио говорило, будто наши на Киевском направлении.
— Вот и мой там. Пишет: к Днепру выходим. Большие бои предвидятся.
— И когда только война кончится?
Обращаются к ней, Прасковье.
— А я вам вот что скажу, бабоньки. Будет конец войне, будет! И не за горами. Свалим мы фашиста непременно. Только поднапрячься надо. Фронту подсобить.
— Тебя, Прасковья, в партийные записывать можно. Обстановку понимаешь и людям объяснить можешь.
— Где уж нам, — махнула рукой Прасковья и засмеялась.—Образования—всего ничего. Год проходила в земскую школу, и вся моя грамота. Не было и тринадцати, когда отдали в выучку к портнихе, а та учить не спешила, по хозяйству заставляла работать. А потом замуж вышла. В Питер уехала.
5 Заказ 2107
129


Прасковья первой встает и всматривается в небо: «Только бы дожди не зарядили. Хотя им пора, дождям... Какое сегодня число? Вроде бы двадцать восьмое. Еще два дня и весь сентябрь. Так что во всю катит осень».
* * *
...Все, кто служили под началом Гюнца, знали хорошо: он человек настроения. И если почему-то был не в духе, то лучше ему на глаза не попадаться. Любая мелочь могла вызвать и гнев, и раздражение. «Тем более,— любил повторять он, — наша работа состоит на девяносто девять процентов из мелочей и, если это не понимать, то значит ни черта не смыслить в разведке». Он частенько приводил слушателям своей диверсионной школы пример, когда один из его выпускников провалился на том, что не считал необходимым здороваться по утрам с жителями деревни, куда его удалось внедрить. Досадная история, тем более, что и сам Гюнц, и его школа у абверовского руководства были на весьма приличном счету. Каждый, кто прибывал сюда в эстонское местечко Ван-Курси, уже проходя через контрольно-пропускной пункт, должен был усвоить раз и навсегда, что порядок здесь твердый и на поблажки надеяться нечего. Отсюда была лишь одна дорога...
Гюнц расхаживал по своему просторному кабинету, украшенному пейзажами, курил и перебирал в памяти весь ход сегодняшнего совещания у шефа. Когда совещание подходило к концу, шеф попросил Гюнца задержаться: «У меня к вам дельце. Думаю, что оно вам по душе, потому что соответствует профилю —диверсия». Глаза шефа смотрели внимательно и чуточку насмешливо. Гюнц умел схватывать ситуацию на лету. Однокашники говорили ему, что у него отличный нюх. А сейчас это очень кстати. Времена наступали трудные. После Сталинграда заявил: «Нужно наверстать летом то, то упущено зимой». Нужно, конечно. Только теперь уже заодно необходимо наверстать и то, что летом упустили. Удар под Курском. Провал операции «Цитадель». Армия откатывается к Восточному валу. Фюрер поставил цель: стабилизировать фронт, перейти к позиционной войне. Значит, нужно всячески помешать русским, сковать их, сдержать наступление хоть на день, хоть на час.
130


Гюнц положил перед собой карту. Где же эта чертова станция Чебсары? Циркулем отмерил от Вологды 124 километра. Проследил пальцем. Ленинград — Вологда — Буй. А дальше ниточка тянется он Урал, в Сибирь. Тянется-тянется и не дотянется. Вот здесь и порвется. Гюнц вспомнил слова шефа: «Главное — рвите мосты, их всегда труднее восстанавливать».
В кабинет постучали. Молодцевато вошел начальник штаба и доложил о готовности группы Козлова к отправке в тыл к русским. Он положил перед Гюнцем личные дела курсантов. И хотя каждая страница была уже досконально изучена Гюнцем, начальник диверсионной школы решил еще разок просмотреть документы. «На всякий случай, —говорил он, добавляя при этом,—береженого бог бережет». Гюнц открыл папку и начал читать: «Находясь на различных участках Ленинградского фронта, Козлов, Анищенко и Буравчиков были захвачены в плен и направлены в Гатчинский лагерь для военнопленных, где и были завербованы. Прошли обучение в диверсионной школе...»
— Пригласите их сюда!
Начальник школы встретил курсантов радушно. Ему хотелось расположить их. Он называл это «влезть в душу».
— Что ж, садитесь. Курите. Сейчас мы угостим вас отличным кофе. А теперь главное — наш час пробил!
Курсанты слушали и молчали. Гюнцу хотелось увидеть, какое впечатление произвели его слова. Он считал себя тонким психологом, умевшим угадывать мысли. Что ж, молчат, волнуются, боятся... Все идет как надо.
Гюнц встал, давая понять, что сейчас начинается деловая часть разговора.
— Время и место выброски десанта сообщим в самолете. Подробный инструктаж получите в штабе. Напутствуя вас, мне бы хотелось напомнить, какое доверие оказывает вам великая Германия. Помните, об этом. Ну, и как всегда, хочу обратить ваше внимание на то, что называют мелочами... Манера разговора, ваши взаимоотношения с местными жителями, внешний облик — все это вещи крайне существенные, и забвение их обходится порой слишком дорого. Вы понимаете меня, я надеюсь. Но удача сопутствует нам. В районе, куда вы отправлятесь, нет серьезных соединений противника.
131


...Ночью моросил мелкий дождь. Его капельки негромко скользили по оконному стеклу, оставляя на нем мутные полосы. Прасковья спала чутко и сквозь дрему слышала звуки, доносившиеся до ее окошка. Чуть поскрипывала калитка, шуршали на ветру голые ветки берез, залаяла соседская дворняжка.
Рядом посапывал муж. От него пахло самосадом и еще каким-то неистребимым запахом — смесь бензина с соляркой. Он слесарил в мастерской и почитался мастером первостатейным. Она знала: муж втайне переживает, что на фронт не берут: и года не те, и здоровье плохое. Вот и сейчас раскашлялся. Надо бы спиртом натереть, да где его сейчас раздобудешь. Было, правда, у Прасковьи пол-литра водки. Привезли девчата из района. Но это на самый крайний случай. Если торжество какое или событие важное.
Она вроде бы и не спала, и в то же время ей снились сны. Откуда-то издалека выплывали мосты, шпили, проспекты, каменные дома... В одном из таких домов она жила когда-то. Это было в Питере. Он ей снился частенько. Особенно в последнее время. Чуть ли не каждую ночь, когда она усталая, измученная работой в поле и у себя по хозяйству, валилась в постель. Снилась крохотная каморка под лестницей, обклеенная газетами, где они в те годы ютились с мужем. Она слышала топот солдатских cartor, стук прикладов, какие-то крики на улице, ружейную пальбу. А потом шли митинги. Она ходила на них — присматривалась, прислушивалась, вникала. Понимала главное—революция делается для нее, таких, как она. Тогда, в восемнадцатом, надумала вернуться в деревню. Захотелось поближе к земле. Ей сразу нарезали участок земли: хозяйствуй, Прасковья. Она хозяйствовала вместе с мужем и двумя сыновьями, которые подрастали. Когда началась коллективизация, Прасковья уговорила мужа «податься в коммунию» и стала работать в колхозе. Ей никогда не было легче, чем другим, но она уже умела разбираться в водовороте событий и давать всему свою оценку...
Прасковья услышала, как встал муж, нашарил на столе курево, свернул самокрутку, закурил.
— Ты что же это среди ночи курить вздумал, — пожурила она, — дня мало?
— Спи лучше — умаялась поди,
132


— Как же не умаяться, если вскопала все поле за ручьем.
— Гляди, надломишься. Не молодица, чай.
— Какая там молодица? Пятьдесят пять годков стукнуло, только я своих лет вроде не чувствую.
И она засмеялась раскатисто, звонко, как смеются уверенные в себе люди. И в этот самый момент Прасковья услышала еле уловимый звук.
— Слышишь? — спросила она мужа.
Он прислушался:
— Самолет. И надо же в такую погоду.
Самолетный гул становился все громче и громче, а вскоре он прошел над селом, над ее домом.
— Вроде бы как не наш? — высказала она вслух свою догадку.
— А чей бы еще тут летал? — вопросом на вопрос ответил муж.
— Ясно чей, германский. По звуку слышу. У нашего звук не такой, а этот прерывистый, надсадный. Давеча приезжал из района уполномоченный. Объяснял, как самолеты различать по звуку. Дела у немцев прескверные, вот они пакости разные и выкидывают: десанты забрасывают, диверсии устраивают... Будьте, говорит, все время начеку!
— Да нет—наш, — настаивал муж, правда уже менее уверенно. — Сам видел, как летают.
Она не стала продолжать спор, но до самого утра уснуть так и не смогла.
* * *
Картофельное поле, на которое они приземлились, было рыхлым, вскопанным и смягчало удары. Все шло так, как и было задумано. Выходит, верно сказал начальник школы насчет удачи. Надо же так умудриться — пролететь линию фронта и остаться незамеченным. И время выбрали подходящее, и пилот, что ни говори — ас. Нет, когда везет, тогда везет, подумал Козлов, поднимаясь с земли и собирая стропы. Вскоре подошел и Анищенко. Слышно было, как он ругался — нога подвернулась. Козлов подошел к нему: «Ты чего это? — Хочешь демаскировать нас. Гляди».
Буравчикова они нашли не сразу. Его унесло к самой кромке леса.
133


— Ну вот все и в сборе, — начал свою речь Козлов, тоном давая понять, что он как-никак старший и вся полнота власти принадлежит ему. Он, очевидно, понимал, что власть эта — шаткая, потому что здесь не диверсионная школа, и вообще здесь все другое. Этим субчикам больно-то доверять нельзя. Они себе на уме, особенно Буравчиков. Но если рассудить по-другому, то куда им от судьбы своей уйти. Оставили позиции в трудный час, изменили Родине, согласились служить в абвере. Нет, за это, что ни говори, по головке здесь не погладят.
Уже начинало светать. Они успели закопать парашюты, оставили оружие, взрывчатку, рассовали по карманам деньги, топографические карты — все, как было приказано. Козлов оглядел свое «войско», снаряжение подходящее— три карабина, три револьвера. Так что голыми руками не возьмешь. Сейчас самое важное, как можно подальше уйти от места приземления, выйти на дорогу. Козлов посмотрел на карту, подсветив себе фонариком. Идти порядочно — придется заходить в деревню. Ежели будут интересоваться из какой части, скажем—строители по заданию прибыли.
Когда стали выходить из леса, Козлов сказал:
— Сейчас задача такая. Вы идете на деревню Коробово, а я подамся напрямую. Встретимся завтра в десять ноль-ноль вот здесь, — он показал на карте место их встречи. — Заночуйте в деревне, встаньте пораньше и часа за четыре будете на месте. Вопросов нет? Действуйте. Только чтоб без глупостей...
* * *
Прасковья поднялась с постели, сунула ноги в мужнины разношенные ботинки, зажгла лампу и принялась хлопотать по хозяйству. Первым делом подоила корову и истопила печь. Надо бы и щей сварить. Правда, без мяса, пустые. Но что поделаешь — война. Есть у нее и капуста, и картошка. Так что жаловаться не приходится. Ведь вот ленинградка рассказывала, какие муки люди перенесли в блокаде. И всему он, фашист, виной. От таких дум становилось как-то не по себе. И думалось неизменно одно и то же: где-то люди воюют, жизни не щадят своей, вот бы им подсобить. Хоть самую малость, а подсобить. Но разве мы, колхозные бабы, не подсобляем фронту, разве не до последнего зернышка отдаем все стране? Глянула на 134


ходики: надо торопиться. Уже поднялся муж и первым делом — курить.
— Ты бы не отлучался далече, нездоров ведь.
— До мастерской доползу кое-как. Дел полно.
— Ну, тогда садись к столу, а я побежала.
— Не рано ли? Никого в поле в помине нет.
— Все равно побегу.
Была у Прасковьи мысль, которая пришла к ней еще ночью: сбегать на соседний хутор. Стояло там несколько пустых изб, разъехались хозяева кто куда. «Если самолет и в самом деле вражий, — рассуждала про себя Прасковья, — то диверсанты могут на нежилой хутор податься. Туда почти никто не заглядывал. Проверить надо—мало ли что». Она быстренько обула сапоги, одела телогрейку, наскоро повязала платок, и, собрав мужу на стол, вышла .из избы. Ей хотелось прийти на хутор незамеченной.
...С поля Прасковья возвращалась засветло. Работали сегодня без перерыва и целый день моросил мелкий, нудный дождь. Она трудилась молча, сосредоточенно, и подруги, заметив ее необычную сумрачность и молчаливость, допытывались: «Не прихворнула ли, Прасковья Михайловна? Смурная ты какая-то».
— Не берут меня хворости, — попыталась она отшутиться, но улыбка получилась грустноватой. А сама думала все о том же, своем. В нежилом хуторе она заглянула во все избы, прошлась лесочком, что примыкал к нему. Никто из чужих ей не попался. Может с бабоньками насчет своих сомнений посоветоваться? Погожу. Гости должны сами о себе сказать.
Она шла по деревне так медленно, что стороны могло бы показаться, что спешить ей некуда. Уже собиралась отворить калитку, как увидела в самом конце деревни двух солдат. В форме, со всей своей амуницией, за спиной у каждого торчал карабин. Они шли рядом и о чем-то разговаривали, поглядывая по сторонам. Первое, что она почувствовала, это была радость: вот они — защитники наши. И решила подождать, когда подойдут поближе, может нужно помочь чем. Прасковья встретила солдат приветливо. На их негромкое «Здравствуйте!» ответила обрадованно: «Здравствуйте, здравствуйте! Куда путь держите?» Солдаты остановились, и один из них посерьезней с виду начал объяснять: «Строители мы. Мосты 135


будем строить у вас в районе. Особое задание у нас».
— Ну раз особое, чего уж про то говорить, — заулыбалась Прасковья, давая понять, что в их военные секреты она вдаваться не намерена. Хотя сама подумала: «Неужто, сейчас время в пошехонской глуши мосты строить?» Глянула мельком на замелевший ручей: тут и без моста курица вброд перейдет. Нет, что-то не так, чует сердце, надо бы разузнать получше.
— Ас ночлегом как? Неужто, на ночь глядя в путь?
— Да сами про то сейчас толковали.—Надо бы где-то остановиться, — поддержал разговор тот, что помоложе.
— И думать нечего! Заходи в любой двор — как своих встретят. У меня самой никого, кроме старика, так что и ко мне можно. Как захотите.— Прасковья показала рукой на свою избу и, открыв калитку, вошла во двор.
Гости долго вытирали ноги о половичок, расстеленный в сенцах.
— Да хватит вам там топтаться, в избу проходите. Хозяин, встречай гостей.
Муж выглянул из кухонки, и, увидев солдат, обрадованно сказал:
— Никак подкрепление к нам прибыло?
— Ты не с расспросов начинай, — чуть-чуть остудила его Прасковья, — а подумал бы про угощенье.
Солдаты чуточку опешили от такого радушья хозяев и как будто застеснялись: не беспокойтесь про нас, у нас своего в достатке. Еще и вас угостить можем. Они аккуратно сняли карабины, оглядели комнату: куда бы положить оружие. Прасковья, перехватив их взгляды, по- спешила на помощь.
— Вот сюда, в уголок ставьте. Тут никому не помешают.
Но это место показалось им неподходящим, и они сложили карабины на сундук. Рядышком сели и сами.
— Ну, давайте знакомиться. — Прасковья успела уже скинуть фуфайку, вытереть руки. — Меня зовут Прасковья Михайловна, по-деревенскому теть Пашей величают. А это муж мой, Иван Александрович. Он у нас по слесарной части. Вас-то как звать-величать?
— Меня Василием, — сказал парень, который помоложе,— а вот его Алексеем.
— Ну и ладно, — почему-то обрадовалась Прасковья. Места у нас тут такие, что загляденье. И люди хорошие.
136


— Все бы хорошо, — попытался вклиниться в разговор Иван Александрович. — Да одно беда — война.
— Война, — вздохнул Василий и глянул на Алексея.
— И верно война, — согласилась вслух Прасковья, а про себя подумала, что, может быть, спросить у них про самолет? Нет, не стоит. В таком деле зря рисковать нельзя.
Все, что было у Прасковьи, сразу же появилось на столе. Наскоро разогрела щи.
— Батюшки, — спохватилась она. — Совсем про грибочки забыла. Хоть и небогатый урожай на грибы, а все- таки насолила.
Но и гости не остались в долгу. Вскоре на столе появилась свежая, с хорошо запеченной корочкой буханка хлеба и две банки тушенки. Одну банку Василий сразу открыл складным ножичком. Хотел было открыть и другую, но почему-то передумал, взял ее со стола и засунул в вещмешок. Это Прасковье не понравилось. «Не по-нашему как-то»,—подумала она. Василий попросил принести стаканы, достал пол-литровую бутылку.
— Спирт, — объявил он, — притом чистый. Как положено.
Спирт аккуратно разлили по стаканам и ей тоже плеснули на донышко.
— За что пьем? — деловито спросил Алексей.
— Ясно дело — за победу, — ответил в тон ему Василий.
— Ну, что ж, за нашу победу, — строгим голосом сказала Прасковья и первой подняла стакан, как бы показывая мужчинам, что с добрым делом тянуть нечего.
Выпили. И сразу же принялись за еду. «Голодны. Ой, голодны, — думает Прасковья. — Да и промерзли видать». После первой выпили по второй. Гости расслабились, воротнички расстегнули, зачадили. Разговор стал налаживаться.
— Я так понимаю обстановку, — рассуждал с гостями Иван Александрович, — переломим мы войну. Теперь наша взяла.
— Как так?—спросил Василий. — У немца еще большие пространства, еще воевать и воевать.
Прасковья вслушивалась не только в смысл слов, которые произносили у нее за столом эти два незнакомых человека. Важно ей и то, что и как они говорили. И чем 137


больше она всматривалась в них, вслушивалась в их речь, тем больше утверждалась в своем первоначальном предположении: это те, с самолета. Нужно принимать решение. Но какое, какое? А тем временем гости выпили весь спирт и намекали, что не худо бы хозяевам добавить из своих запасов.
— А ведь и верно, наш черед кое-что выставить, — загадочно улыбаясь, Прасковья вошла на кухню и достала из шкафчика бутылку водки. Гости оживились: молодец, маманя!
— Что верно, то верно — молодец! Берегла для особого случая. А чем этот не особый? — Прасковья ступала легко, словно враз помолодела. — Пейте, соколики, пейте.
Пили не торопясь, основательно, с разговорами. Но и позевывали, подпирали головы кулаками. Теперь самый раз действовать.
— Ну, вот что, Александрович, давай-ка сходи к Лидке, она давеча в город ездила и поллитровку привезла. Попроси уступить для такого случая.
— Не уступит. Ты же знаешь, что у Лидки и зимой снега не выпросишь.
— А ты объясни ей: гости мол, дорогие, заявились— угостить как следует надо.
— Давай, батя, сходи, в самый раз поллитровка будет,—подал голос немногословный Алексей.
— Ну, раз общество просит, так и быть схожу,—неохотно согласился хозяин. Он долго собирался, бурчал что-то про себя, а когда наконец вышел из избы, Прасковья спохватилась: «Батюшки, без денег старый пошел. Погоди, Александрович». И выскочила за ним следом. Муж еще топтался в сенях, когда она негромко, но твердо сказала ему: «Беги в сельсовет. Зови народ, брать вот этих». «Это зачем же, — не понял Иван Александрович.— Такие парни».
— Такие. Растакие. Из немецкого десанта они, понял. И ни одного больше слова. Беги. Иначе прощенья тебе вовек не будет...
...В сельсовет Иван Александрович шел неохотно. В душе он возмущался: такое удумает баба, что потом стыда не оберешься. Немецкий десант? Зачем ему сюда в пошехонскую глушь соваться? Что у нас тут заводы какие или базы секретные. Но ослушаться приказа жены Иван Александрович не решался.
138


Председатель сельсовета, прихрамывающий на одну ногу, прилаживал к двери большой замок. «Давай подсоблю,—предложил Иван Александрович. — Хотя погоди, мне с тобой поговорить нужно. Только на улице нельзя. В сельсовете нужно».
Они вошли в сельсовет, большую просторную комнату, где стоял один стол и несколько скамеек.
— Садись. Ну, так что там?
— А вот и начать не знаю с чего. Баба меня прислала заявление сделать.
— Какое еще заявление? Ты никак в подпитии?
— И это есть. Пил с десантом.
— Ты что говоришь, Александрович. Какой десант?
— Ну, с самолета, немецкий десант.
— Погоди, погоди. У нас немецкий десант?
— Двое в нашем всем обмундировании с карабинами на постой явились, а Прасковья моя десант в них признала. Беги, говорит, за людьми. Брать их нужно.
Председатель сельсовета сидел подперев голову и думал. Надо звонить в район уполномоченному, посоветоваться, а не так соваться в такие дела. О сомнениях сказал откровенно: «С районом буду совет держать».
— Просоветуешься. Она ведь у меня там с ними. Баба старая не боится, а ты здоровенный мужик сумлеваешься.
Иван Александрович так рассердился на председателя, что даже прикрикнул на него, чего раньше никогда не позволял.
Председатель для вида рассердился: не шуми очень. Пойдем глядеть твой десант.
Они вышли из сельсовета и заспешили к Цветковым.
Когда Прасковья вернулась в избу, то увидела, что гости сидят за столом и откровенно клюют носами, вот- вот с табуретки свалятся.
— Ну, что вы, гости дорогие! Прилягте на постельку, пока Александр в бегах. Придет — мигом разбужу.
— И верно, прилечь надо, — сказал Василий и шаткой походкой добрел до кровати. Присел на краешек, хотел было снять сапоги, но передумал и улегся в постель в сапогах. А через минуту-другую захрапел. Алексей еще посидел за столом, допил из стакана водку. Потом, огляды139


ваясь на хозяйку, достал из вещмешка гранату, вынул из кармана револьвер. Сунул все это под подушку и лег рядом с напарником, отодвинув его к стене.
Пока гости укладывались, Прасковья убирала посуду со стола, относила стаканы и тарелки на кухню. Прикрутила фитиль лампы и ушла на кухню. В избе было тихо, только слышался храп постояльцев да тиканье часов. Долго ли ходить, Александрович будет? Может, председателя на месте нет, уехал куда. Придется самой действовать на свой риск.
Она вошла в горницу, бесшумно сняла с сундука карабины и тихонько, на цыпочках вышла в сени.
Только здесь она поняла, в какое опасное дело ввязалась. И хотя в сенях было холодно, а она вышла одетой по-домашнему, но холода она не ощущала. Только одна мысль: скорей бы шел муж с председателем сельсовета. Она слышала, как что-то бормочут сквозь сон постояльцы. И думала, как поступить, если они вдруг проснутся. В крайнем случае и стрелять буду, но из рук своих не упущу. Не на такую напали. «Маманя». Я вам покажу маманю... Услышала чьи-то шаги, голоса. Никак идут. Прасковья тихонько приоткрыла дверь и увидела входящих во двор мужа и председателя. Сунула им оружие. Мужчины покрутили в руках карабины, тихонько щелкнули затворами: в порядке.
— Веди.
Муж и председатель направили карабины на спящих солдат. А Прасковья неслышно подобралась к изголовью, просунула руку под подушку и вынула оттуда гранату и револьвер. Она не знала, что со всем этим делать, и держала в руках.
Вдруг тот, которого звали Василием, проснулся и, еще не понимая, в чем дело, спросил:
— Ну, что, вернулся дед?
Прасковья громко ответила:
— Вернулся, угощенье тебе принес. Вставай!
Сон сняло как рукой. Они вскочили с постели, оглядываясь по сторонам.
— Спокойно, спокойно, граждане, — произнес председатель сельсовета.— Попрошу документы и прочее оружие. И чтоб без шуточек. Уложу на месте.
Солдаты протянули свои документы председателю. Тот внимательно посмотрел и положил их в карман.
140


— Собирайтесь. И ты, Прасковья, с нами тоже. Как хозяйка, стало быть. Имущество ихнее не забудь.
Трудно даже объяснить, как в деревне работает беспроволочный телеграф. Но по крайней мере, когда председатель вместе с Иваном Александровичем и Прасковьей привели в сельсовет задержанных, народу там было полно.
—Потише, граждане,—повысил голос председатель— Проходите сюда. —Он показал, куда садиться задержанным. — Разберемся честь по чести. А ты, Александрович, охраняй надежно. — Давайте по порядочку. Какой части и с каким заданием прибыли в наш район?
— Строители мы, — неуверенно сказал Василий, — и про задание уже говорили: мост будем строить. И чего кутерьму эту затеяли? Мы — люди военные. У вас прав никаких нет устраивать проверки.
— Может, и верно зазря людей обижаем, — сказала из угла сухонькая старуха. Она протиснулась вперед, щуря глаза. — Погодь, погоды Вон, этот рыжий, знакомый вроде будет. Отпустить бы их...
— Сердобольная какая выискалась. Отпустить?! — крикнула Прасковья, вкладывая в голос всю свою боль и гнев. — Говорите, кто такие и зачем прибыли? Перед народом говорите!
Они стояли перед ней — мужественной и гневной пожилой женщиной, которая, казалось, сошла с плаката, что висел на стенке. Эта женщина, как и та, что на плакате, была непреклонна. И «гости» вдруг дрогнули, опустили головы.
— Отправляйте в НКВД. Там все расскажем.
Теперь все по-новому стали смотреть на этих двух. Раньше казалось: война далеко, а оказывается, вот она, рядом. Сухонькая старуха, которая минуту назад предлагала освободить рыжего, протянула худые руки: «Задушу ирода! Это они моего Петрушу убили. Они!» Но председатель остановил старуху: не смей, их суд судить будет. Он снял телефонную трубку и долго кричал в нее:
— Барышня, это из Коробова, из сельсовета. Мне бы уполномоченного... Который из НКВД. Поняла? Хоть под землей находи! Ага. Товарищ уполномоченный! Мы тут десант задержали. Кто такие, не объясняют... Понятно.. Выполним... как приказано! Значит, выезжаете?
...Уже рассвело, когда следователь докладывал на141


чальнику управления о том, что удалось выяснить на допросе задержанных.
— Ясно, — сказал начальник ровным спокойным голосом.— Давайте, Иван Петрович, подведем итоги. Значит, они были заброшены двадцать восьмого сентября в тыл Красной Армии с заданием пробраться к станции Чебсары. Что же входило в задание?
— Во-первых, разрушить железнодорожное полотно, подрывать железнодорожные мосты, устраивать крушения поездов, поджигать воинские склады.
Начальник управления встал из-за стола и походил по кабинету:
— И все это для двоих. Не многовато ли?
— У них был, товарищ полковник, и третий. На месте приземления обнаружены три парашюта. Анищенко и Буравчиков показали, что договорились встретиться со старшим группы Козловым. Оперативные группы уже включились в поиск. Есть предположение, что вслед за этим десантом прибудет еще одна группа. Мы к встрече готовы.
Полковник стоял у окна и всматривался в просыпающийся город. Он молча курил и думал о главном просчете Гюнца и гитлеровской разведки. Они предусмотрели все, но не взяли в расчет таких людей, как Прасковья Михайловна. А у нас их миллионы... И до тех пор, пока они есть, мы непобедимы.
Иван Петрович, завтра подготовьте все материалы на Цветкову и отправьте в наркомат. Она достойна награды.
...В то утро Прасковья, как всегда, спешила к себе в бригаду. Она шла обочиной поля вдоль леса. Под ногами шелестела опавшая листва, еще не успевшие до конца пожелтеть травы. Ей приветливо кивали нарядными веточками елки, словно выбежавшие стайкой на поляну. Небо стояло чистым, без единого облачка, предвещая хорошую погоду. И на душе у нее тоже было как-то ясно, просто, спокойно. Она перебирала в памяти события вчерашнего дня. И казалось, что все это случилось не с ней, Прасковьей Цветковой, а с кем-то другим. И уже эти думы оттеснились сегодняшними заботами и делами.
А где-то там вдалеке за лесом торопились поезда. Они шли на фронт через станцию Чебсары. Шли точно по расписанию.
142


* * *
«За проявленную инициативу и участие в задержании вражеских разведчиков-парашютистов наградить Цветкову Прасковью Михайловну денежной наградой в сумме одной тысячи рублей».
Народный комиссар государственной безопасности Союза СССР Ноябрь 1943 г.
ШАГ В БЕССМЕРТИЕ
«...Своим героическим подвигом тов. Петров поднял моральный дух окруженных и внес перелом в исход боя. На участке его роты блокада врага была прорвана».
(Из справки Наркомата государственной безопасности СССР).
Короткими перебежками он добежал до старой морщинистой березы и прижался к ней, разгоряченный боем. Ну, и денек выдался. За всю войну такого не было. Против его отряда были брошены два отборных эсэсовских батальона, и вот уже пятнадцать часов не прекращались атаки. Фашисты готовились к новым — подтягивали танки, разворачивали к бою орудия. Он чувствовал каждой жилкой, каждым нервом: силы у бойцов на исходе и, если кто-то сейчас не сделает того самого шага, который внесет перелом в исход боя, то вряд ли можно рассчитывать на прорыв блокады. Кто-то должен непременно подняться, стать в полный рост и повести за собой других только тогда... Все это верно, но почему же это должен сделать кто-то, а не он, младший лейтенант Михаил Петров, командир первой роты оперативной группы НКГБ? Эта мысль словно обожгла его. Распрямившейся пружиной он оторвался от березы, стиснул в руке автомат и сделал шаг...
143


* * *
...Не было в Ширяйке— небольшой деревушке, что неподалеку от Нагорья — человека, который бы тем осенним днем 1938 года не заглянул в избу к Петровым. Такое событие: Михаил идет служить в Красную Армию. Да еще берут его, говорили при этом, не куда-нибудь, а в пограничники. На границе, ой, какая служба трудная, смотри в оба.
За шумным застольем родичи перебивали друг друга, вспоминали, как учился в школе.
— По всем предметам в первых шел!
Герой Советского Союза
М. И. Петров
Петровых в деревне уважали: дружные, работящие. Отец—лесник, мать — в колхозе, а семья большая, всех и обуй, и накорми. Вот и работал Михаил летом: боронил, пахал, к труду крестьянскому приучался. А вскоре сгодилась эта наука: как школу закончил, так и в колхоз пошел. Мать все не могла нарадоваться: мою линию держит сын. Пришел черед и отцу сказать такие же слова: Михаил перешел на работу в лесхоз. Главное— отчий дом не покидал. «Разве краше наших нагорьевских лесов сыщешь?» И снова о нем говорили с уважением. А когда в Нагорьевском лесхозе вдруг потребовался счетовод, то решили единодушно: со стороны брать не следует. Михаил Петров в счете силен, и вообще парень с
понятием. Так он стал счетоводом.
По началу стеснялся такой тихой должности, но очень скоро основательно усвоил, какое это непростое дело — учет. И стал вникать в бухгалтерские премудрости. Ему не было и двадцати, когда назначили старшим бухгалтером в Нагорьевскую контору «Заготзерно». Теперь величали не как-нибудь, а Михаилом Ивановичем. Он становился взрослей своих лет. Ему бы с парнями-приятелями на вечеринку податься, а он сидит себе над отчетом. Точность, аккуратность — это у него в крови. И работы не страшился, с детства к труду приучен.
144


...Лихо растягивал гармонист меха гармони. Частой дробью о скрипучие половицы стучат каблучки девчат. Веселые припевочки сменялись грустными страданиями... А утром: материнские слезы и отцовское: «Бывай! Служи, парень, честно. Служи так, чтоб гордились тобой...»
* * *
Той июньской ночью сорок первого года на заставе никто не спал. Знали: гитлеровцы затевают недоброе. За рекой Сан слышался гул: урчали тягачи, подползали к самой границе тяжелые танки. Он всматривался в густую темень, прислушивался ко всему, что доносилось с чужой стороны. «Неужели собираются напасть? А если... Тогда встретим как надо». Сами собой пришли на память песенные строки: «Как один человек весь советский народ за любимую Родину встанет». Встанем!
Ему вдруг до мельчайших подробностей вспомнилась недавняя поездка домой в свою Ширяйку, в родные ярославские края — отпуск за хорошую службу. Он ходил по деревне в форме пограничника, и с ним почтительно здоровались встречные: человек приехал с границы. Ну и, конечно, каждый с расспросами. Что там? Как там? Он отвечал как положено по Уставу, строго и серьезно: полный порядок. Граница на замке. А что? Так оно и есть. Не будешь же каждому встречному-поперечному делать полный доклад о положении на границе—не положено. Знали бы они, что ему довелось уже принимать участие в боевых операциях — схватывались с вооруженными бандитами в Западной Украине. Что лично он, пограничник Михаил Петров, имеет на своем счету двенадцать задержаний нарушителей границы и все они—фашистские лазутчики. Ведь вот и последний, которого он взял перед самым отпуском, тоже нелегко дался. Опытный. Как почуял опасность, так сразу бросился к границе, уйти хотел. Что только ни делал — и отстреливался на ходу, и гранату успел швырнуть — ничего не помогло. Прижал таки его к земле и выбил из рук оружие.
...Уезжать из родного дома непросто, особенно в такую страдную пору. Грустно, конечно, расставаться. Но его ждали друзья-пограничники, ждала застава. На него, Михаила Петрова, надеялась Родина.
6 Заказ 2107
145


...Когда на рассвете 22 июня на заставу обрушился ураганный огонь, он лежал на земле за ручным пулеметом и простреливал переправу, которую наводили гитлеровцы через реку Сан. Били из орудий и минометов, и от этого грохота и разрывов сотрясалась земля. Он твердо знал одно: нужно удержать вверенный ему участок границы до подхода полевых частей.
К нему подполз перебинтованный кровавыми бинтами начальник заставы и негромко сказал: «Молодец, Петров. Нужно держаться. Держаться любой ценой». Он ответил ему, не поворачивая головы: «Есть держаться!» И продолжал вести прицельный огонь по немецким пехотинцам.
* * *
...Уже шли пятнадцатые сутки с того часа, когда было принято решение: идти по вражеским тылам на соединение с Красной Армией. А решение это было принято под Лубнами — небольшим городком на Полтавщине, где пограничный отряд, с боями отходящий на восток, попал в окружение.
— Выход у нас, товарищи, один, — сказал начальник штаба отряда. — Пробиваться к нашим, прорывать окружение.—И, немного подумав, добавил. — Помните: мы с вами — чекисты, и наш долг — сражаться до последнего.
Через несколько дней начштаба доказал это. Он повел бойцов в атаку и был смертельно ранен. Едва шевеля губами, попросил подозвать к нему Петрова и сказал: «Документы сохранить». Петров вынул из его полевой сумки все хранящиеся бумаги и, аккуратно свернув, сунул себе под гимнастерку.
— Сохраню. Это я вам обещаю.
Теперь он остался за старшего и должен был отвечать не только за себя, но и за этих людей, которые пробивались вместе с ним. В его группе были не только пограничники— по дороге к ним присоединились бойцы других подразделений, что усложняло и без того трудную ситуацию. Он вел людей ночами по незнакомым дорогам, обходя деревни и хутора, осторожно пробираясь лесами. Был предельно осторожен, и все-таки дважды группа наталкивалась на вражеские части и уходила от них с боями, теряя бойцов,
146


Петров вел отряд, не позволяя никому расслабиться, и все верили ему, каждому его слову. А он, понимая это, тщательно обдумывал свои команды. Надолго ли ему хватит выдержки? Ведь идем уже пятнадцать суток. Людям нужен отдых... Он собирался сделать привал, когда услышал где-то вдали уханье орудий. Сперва подумал, что почудилось, но прислушиваться стали и другие. Значит, не ошибся. Выходит, близко линия фронта, близко наши.
Той же ночью они вышли к своим. Его привели к начальнику разведотделения дивизии. Моложавый подполковник с усталыми глазами встал из-за стола, вышел навстречу. Кто такие? Откуда? Какой части? Имеются ли документы? Петров слушал эти вопросы и думал только об одном: как бы не уснуть, не свалиться от усталости. Но хватило сил доложить обстановку. Подполковник, видимо, немало повидавший на своей должности, не спешил закончить разговор.
Петров расстегнул ватник, сбросил на пол ремень и вытащил из-под гимнастерки туго сложенные листочки: «Разрешите вручить!» Что там было дальше, он не помнил. Проснулся на нарах, огляделся. Посредине землянки стоял все тот же стол, а за ним сидел знакомый подполковник и что-то быстро писал.
— Отоспался, пограничник?! — и почему-то загадочно улыбнулся. — У меня тут новость для тебя имеется. Пока ты спал, штаб работал. Медалью тебя решили наградить. «За боевые заслуги». Для начала неплохо. А дальше тоже, думаю, получится. Приказано срочно откомандировать тебя. Куда? Вот этого я сказать не могу. Узнаешь на месте.
* * *
Петров шел во главе партизанской цепочки по глубокому снегу. В этих местах ему уже приходилось бывать. Правда, с той разницей, что было это до войны, а сейчас— январь сорок третьего. И морозы стояли январские — холода просто необычайные. Конечно, холода страшили немцев, но ведь и наших тоже пробирали до косточек. Сколько он уже в партизанском отряде? Если считать с августа, то пять месяцев. Вспомнилась та летняя ночь, подмосковный аэродром, последние напутствия перед отправкой в тыл врага.
147


— Вашу оперативную группу мы назвали «Охотник»,— сказал генерал на прощанье. — Так будьте и в самом деле отличными охотниками за противником, не давайте ему покоя.
В партизанском отряде, куда группа Петрова прибыла в составе десантников подполковника Прокопюка, ему поручили возглавить разведку.
— У немцев только на уме что-то, а ты должен знать обо всем, притом во всех подробностях,—полушутя-полусерьезно говорил Прокопюк и добавлял. — На тебя надеюсь, выучка наша, чекистская.
И он старался оправдать доверие. Вспомнил как обнимал его Прокопюк в предновогоднюю ночь сорок второго, когда партизаны устроили оккупантам рождественский фейерверк. Это было в поселке Дерманка, где у немцев действовал небольшой завод, усиленно охраняемый полицаями. Вооружение у них отменное — так что, видимо, неспроста такое хранение. Скорее всего, завод работал для нужд фронта. Работал да перестанет работать!
Разве забыть ему, как в полночь он вместе с бойцами (каждого из шестерых выбирал сам) пробрался в машинное отделение. Приказал заминировать машины, а потом, держа автомат наготове, распахнул дверь караульного помещения и захватил всю охрану врасплох. Когда уже отходила группа в лес, видел как метались огненные языки над заводскими строениями. Потом у него было немало других боевых заданий, и с каждого он возвращался, лишь выполнив его до конца.
На этот раз опергруппа получила задание ворваться в Пески, деревушку на Волыни, которую украинские националисты избрали своим центром. Все шло как было намечено. Больше того, удалось захватить в Песках, кроме пленных, еще и большие склады с продовольствием, медикаментами. Как же партизанам от такого богатства отказываться? Нагрузили обоз до отказа и стали возвращаться обратно. Вот тогда и сказали ему:
— Петров, возьми-ка из своей роты взвод и устрой-ка нам прикрытие с южной окраины Песков.
Вышло, что о прикрытии позаботились не зря. Только стал обоз из деревни выходить, как бандиты, подтянув свежие силы, решили ударить партизанам в тыл. Более двух сотен отборных головорезов пошли в наступление. 148


Но на их пути появился Петров со своим усиленным взводом. Он подпустил врагов так близко, что хорошо видел лица, слышал речь. Лишь когда оставалось до бандеровцев не более трех десятков метров, подал команду: «Огонь!» И не давая националистам опомниться, повел своих бойцов в контратаку. Не ожидали бандиты такого удара, дрогнули, отступили.
* * *
...Он бежал по земле и, казалось, не бежал, а летел. И хотя не оборачивался назад, но чувствовал — за ним поднялась вся его рота, каждый боец. Впереди видел только одно: батарею противника. Нужно добежать скорее, захватить во что бы то ни стало орудия и обрушить огонь на карателей. У них должна гореть под ногами земля, как горела она все эти месяцы, когда соединения и отряды партизан, форсировав Западный Буг, вышли южнее Люблина в Яновские леса. Потому что там, где шли партизаны, взрывались мосты, летели под откос эшелоны, уничтожались немецкие гарнизоны.
«Из Яновских лесов никто не должен уйти живым»,— так гласил план «Штурмвинд», который разработало фашистское командование. И вот теперь гитлеровцам наконец удалось сжать кольцо вокруг партизан. «Но сдаваться мы не будем. Чекисты не сдаются!»
Петров успел ворваться в расположение немецкой батареи, а вслед за ним и его рота. Захватили орудия и открыли огонь по врагу. Он видел, как горели совсем рядом танки со свастикой, как бросились бежать гитлеровцы. Он увлекался боем и рвался вперед. Пулеметная очередь сразила его на бегу. Помкомроты Пономаренко успел увидеть, как упал командир и тут же опять поднял своих товарищей в атаку. Наступление продолжалось.
* * *
Дома, в Ширяйке, долго ждали от Михаила вестей, а он все не писал. Значит служба у него такая, чекистская,— сама себя успокаивала мать. Правда, зимой в сорок четвертом она получила от Мишеньки письмо. Как- то уже под вечер, когда собирались ложиться спать, в окошко постучали. Открыла дверь. В избу вошла девушка в армейском полушубке, вся припорошенная снегом. Девушка расстегнула полушубок, присела: «Я к вам, ма149


ма, от Михаила». Материнское сердце сжалось в комок: что с ним?
— Не беспокойтесь, и жив, и здоров, а вот письмо от него.
Михаил писал, что воюет, только в таких местах, откуда долго письма идут. Просил принять девушку как близкого человека, как себя самого. Но девушка торопилась и погостила у Петровых часок-другой, распрощалась с ними — ее ждали фронтовые дороги.
В ноябре сорок четвертого к Петровым пришел Сергей Александрович — Мишин учитель. Он и раньше приходил в этот дом, интересовался: нет ли весточки от его ученика, как мог подбадривал родителей. Но на этот раз учитель был непохож сам на себя. Он долго переминался с ноги на ногу, не зная с чего начать трудный разговор. Достал осторожно из кармана газету.
Мать присела к столу, развернула газету.
«Указ Президиума Верховного Совета СССР.
За образцовое выполнение заданий командования в тылу немецко фашистских захватчиков и проявленную при этом отвагу и геройство Михаилу Ивановичу Петрову присвоить посмертно звание Героя Советского Союза».
Слезы застилали глаза. Учитель знал, что никакие слова не помогут старенькой матери. Он пожал ей руку и сказал негромко: «Таким сыном надо гордиться».
...Спешат по улице люди, мчатся автомашины, проносятся автобусы — живет улица привычной размеренной жизнью, давно привычной стала надпись на табличках—улица имени Героя Советского Союза Петрова. Это улица в поселке Кубринске, что вырос неподалеку от его родной деревни. Рядом с жилыми домами — школа. Их на улице Петрова две. И пионерская дружина тоже носит его имя. Именем чекиста названа одна из улиц Переславля-Залесского.
Но помнят о герое не только в краю, где он родился и рос. Среди реликвий Героя Советского Союза Петрова, которые хранятся в музее пограничных войск СССР, есть и польский орден «Крест Грюнвальда». На месте гибели Михаила Петрова в лесу, в двенадцати километрах юго-восточнее польского города Янова, воздвигнут памятник-обелиск. Сюда приходят люди из окрестных селений, приезжают его боевые друзья. И у всех у них в руках цветы как дань уважения и признательности.
150


КЛЯТВЕ ОСТАЛИСЬ ВЕРНЫ
День выдался морозный. В лица бил колючий февральский снег, а они не ощущали его обжигающего холода. Стояли ровными шеренгами и произносили слова, которые говорят лишь один раз в жизни. Это были слова партизанской присяги.
...Клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом. Строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и комиссаров.
...Клянусь до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и рабоче-крестьянскому правительству.
...Клянусь! Клянусь! Клянусь!
Еще вчера у каждого из них была мирная работа, свой дом и семья, а теперь, в этот февральский день 1942 года, они представляли боевую единицу — первый сформированный в Ярославле партизанский отряд, предназначенный для действий в тылу фашистских войск. И домом теперь им будут леса, а семью заменят еще вчера незнакомые люди. Впрочем, были здесь и знакомые. Многие хорошо знали Сокола. Старый партиец, чекист, он был назначен командиром отряда. Нужно было привыкать к новым именам, новым порядкам — впереди трудная, наполненная опасностью дорога.
И никто не скрывал от них этого. Каждый знал, на что идет. И эти чувства, которые наполняли их сердца, сейчас, перед отправкой к линии фронта, вылились в строки письма Ярославскому обкому партии: «Действуя в самом фашистском логове, мы отомстим за разорение наших цветущих городов, за сожженные колхозные села и деревни, за пытки и издевательства над советскими гражданами. За все эти злодеяния фашисты расплатятся реками своей черной крови».
Короткая команда: «По машинам!» И вот уже головная машина трогается с места. Первые километры пути, первые заботы. Еще не успели отъехать от Ярославля, а уже говорили о недавнем, как о далеком прошлом. Павел Карпович Михайлов вспоминал свой родной Переславль, до войны он работал на фабрике «Новый мир», был секретарем парторганизации. А теперь он взводный политрук. И бывший следователь из Мышкина Алек151


сандр Григорьевич Молочков еще вчера не представлял себя партизаном. Георгий Григорьевич Дунаев руководил лесопунктом в Данилове. Каждый рассказывал о своем, а думали все об одном: как там, что у них впереди.
Наконец-то прибыли на место, в поселок Льба на Смоленщине. Здесь держали оборону части сто семьдесят девятой стрелковой дивизии. Бойцы встретили ярославцев приветливо. В самый раз на праздник подгадали: двадцать третье февраля. Ну, что ж, отметим как следует. Той же ночью они отправились через линию фронта. Переходили на стыке воинских частей. Невдалеке шел бой, но останавливаться нельзя — нужно спешить. Двигались всю ночь, на лыжах, без обоза, оставив все в машине. Главное — глубже уйти в тыл врага. Через несколько дней вышли к деревне Чигачиха и обосновали свою базу.
Здесь на участке тракта Петрушино-Пречистое ярославским партизанам предстояло действовать. Обстановка была сложной: фашисты устроили на тракте оборонительные узлы. Все, что перевозили, — и грузы и боевую технику — сопровождали усиленной охраной. Беспрерывно над трактом в воздухе патрулировали самолеты.
У себя в землянке командир собрал взводных и политруков и объяснил ситуацию: удобных подступов к тракту нет, местность просматривается со всех сторон. Совещались долго, взвешивали каждую мелочь, а решение такое: в любом случае держим тракт под наблюдением, а информацию передаем нашим. Все сделаем, чтобы парализовать движение по тракту.
А недели через две командир отряда подписал приказ: «За высокую сознательность, инициативу, смелость и находчивость, проявленные при операциях по взрыву мостов командиру взвода Шатрову М. Г., политруку Баранову М. Н., а также всему личному составу объявить благодарность». Стояла дата — двадцать шестое марта 1942 года, номер — ноль девять и размашистая под пись — Сокол.
Они сидели у железной печурки в землянке, сушили свои намокшие ватники и вспоминали, как минувшей ночью получили задание взорвать мост на тракте возле Севастино — небольшой деревушки. У них уже был на счету один взорванный мост — тот самый, что рядом с хутором Демехи, где на несколько дней немцы приоста152


новили движение по тракту. Но на этот раз задача усложнилась— мост охранялся надежно — с какой стороны подбираться?
— Подберемся, — сказал командир отделения Миленин. — Для этого нужно мне взять самых отважных. — Немного подумав, назвал троих. — Со мной пойдут Темичев, Балашов и Деточкин. Остальные прикроют нас.
...Когда они уходили в лес, то там, где еще полчаса назад был мост, бушевало пламя — задание выполнено.
Вернулся с задания и взвод Пирогова. Только отчего же такие хмурые лица у бойцов, а у взводного заплаканные глаза и почему нет, как всегда, рядом с командиром политрука. Где же он, Георгий Григорьевич Дунаев? Сокол слушал рапорт взводного, предчувствуя недоброе.
Беда случилась, когда возвращались на базу. Задачу свою взвод выполнил: разрушена вражеская телефонная связь между пунктами «О» и «Ч», как они значились на штабной карте. Все шло как надо, но по дороге взвод натолкнулся на немецкую разведку. И хотя у тех было численное преимущество, партизаны приняли бой. Короткой, но жаркой была схватка, в которой они потеряли своего политрука. Они похоронили его и поклялись:
«Оставляя тебя в могиле на поле боя, заверяем, дорогой товарищ, что если потребуется, каждый из нас готов отдать свою жизнь за Родину. Мы отомстим сотнями жизней немецких разбойников за одну твою жизнь».
...В землянку к командиру отряда привели девушку. В руках у нее был листок бумаги. Командир стал читать вслух: «Прошу зачислить меня в отряд, так как я горю желанием бороться с нашим общим врагом, вероломно ворвавшимся на нашу землю и творящим здесь зверство. Панова Анастасия Нестеровна».
— Можно просто, Ася, — сказала девушка и начала рассказывать о себе. До войны успела закончить педтехникум, два года преподавала физкультуру в школе у себя на Смоленщине в селе Сафроново. А когда началась война и ее родные места захватили фашисты, то одна лишь мысль жила в ней: сражаться с врагом. У нее повесили отца и мать, утопили в реке сестру, расстреляли брата. Был у Аси еще один брат. Он остался в живых, но оказался предателем. Не пощадил даже родную сестру: выдал ее фашистскому коменданту. Но Асе удалось вырваться из застенка. Она не знала своих избавителей,
153


А. Н Панова — (в первом ряду слева) с группой товарищей-партизан
но догадывалась, что помогли ей партизаны.
— Верно, — кивнул головой Сокол. — Наш начальник разведки черта из пекла достанет, когда надо.
— Ну, так как, товарищ командир, насчет моего зачисления в отряд?
— Это вопрос решенный.
— Только придется менять профессию, — включился в разговор начальник разведки. — Хорошо бы тебе санитаркой устроиться в немецкий госпиталь. Они там отлеживаются после фронта и очень охотно делятся новостями. Глядишь, и ты кое-чем там для нас разживешься. Как?
— Когда отправляться?
Так Ася Панова стала партизанкой. Она ходила на встречи с подпольщиками, сообщала в отряд разведывательные данные, помогала уничтожать предателей. А 154


потом ей предложили стать радисткой, направили учиться в специальную школу. Вместе с другими Асю высадили на территории Восточной Пруссии. Но их группу обнаружили фашисты. Она держалась мужественно и погибла, не нарушив клятвы. Бывшая учительница, смелая партизанка — Анастасия Нестеровна Панова.
Сокол опять вспомнил об Асе, когда к нему пришла другая женщина и попросилась в отряд.
— Зовут меня Прасковья, — представилась она. — Сама я из местных. Может, сгожусь.
Оказалось, что сестра ее работает на крупном немецком складе боеприпасов, и Прасковья частенько наведывалась туда. На этот раз Прасковья отправилась к сестре по заданию партизан.
— А не собрать ли нам, сестричка, вечеринку. Немцев позови. Я вот даже вина прихватила.
Вечер удался. Немцам он явно понравился, потому что на следующий день, встретив Прасковью, они просили ее: «Рус, приходите к нас и приносите меду, вина».
Эту просьбу Прасковья выполнила: она провела с немцами еще вечер. Особенно ее интересовал тот, который ведал на складе охраной. Запьянев, гитлеровец похвалился боеприпасами, называл цифры, пароли. ...Прасковья слушала и смеялась, а на рассвете благополучно добралась домой не пешком, а на запряженном в сани рысаке. Сам начальник охраны дал такую команду.
Когда она доставила в партизанский лагерь сведения о складе боеприпасов, командир отряда сказал от души: «Молодец, Прасковья!» А на следующий день уходила на новые задания, и вместе с ней добывали сведения о противнике другие партизаны. Ни днем, ни ночью враг не знал покоя от партизан. Они уничтожали вражеских солдат и офицеров, пускали под откос поезда, взрывали мосты, минировали дороги...
В один из дней партизаны услышали, как к их лагерю приближается артиллерийская канонада, а вскоре на тракте Смоленск—Белый появились танки. Это были знаменитые тридцатьчетверки. Части Советской Армии теснили немцев. Партизанский отряд оказался в тылу, но это уже был наш тыл. Отряд отозвали на отдых и переформирование. Он вернулся на Ярославскую землю, а через месяц, в начале мая, снова был переброшен за линию фронта. На этот раз в район города Белого. И сно-
155


ва бои, рейды по вражеским тылам, снова летели под откос фашистские поезда.
...Командир партизанского отряда готовился к докладу об итогах второго рейда. Он собрал у себя начальника разведки, штабных работников, политруков и принялся за составление отчета.
— Значит, докладываем: пущено под откос четыре воинских эшелона, в результате чего убито около семисот солдат и офицеров, разбито сто сорок два вагона, четыре паровоза, сорок два танка, тридцать семь автомашин...
— Не забудьте записать, товарищ командир, уничтожено двенадцать мостов и двадцать километров линии связи.
— А живую силу? Сколько мы ее побили!
Рапорт получился основательным. Когда командир докладывал руководству о результатах рейда, то чувствовалось: он гордится своими партизанами, бойцами ярославского отряда, каждый из которого остался верен своей клятве, своему долгу.
КОМАНДИР ДЕВИЧЬЕГО ОТРЯДА
Ее по-разному называли. Ребята, которых учила в школе грамоте — Еленой Федоровной. Партизаны в отряде — товарищ командир. И только для мамы Анастасии Михайловны она как была, так и осталась Леной... Сперва худенькой непоседливой девочкой, потом, когда подросла, рассудительной и серьезной девушкой, которая всегда хорошо знала свою дорогу в жизни и уверенно шла по ней.
Колесовы — из деревни Колесово. Есть такая у нас в области под Курбой, и ничего необычного в том нет, что едва ли не добрая половина односельчан носит эту фамилию. От века Колесовы пахали землю, растили хлеб на ней и нередко сами оставались без куска. Нужно ли удивляться тому, что в числе первых в пору коллективизации Колесовы вступили в колхоз. Назывался он «Волна».
Все только стало налаживаться, как беда стряслась у Колесовых: осталась Елена без отца. Ей всего-навсего 156


восемь годков. Еще меньше Шурка, братишка. Поднять ли одной матери ребят своих в такую трудную пopyl «Ой, пропадешь ты с ними, Анастасия»,— вздыхали соседи. «Выдюжу, — отвечала она. — Помогут». Как раз тогда и приехала ив Москвы сестра Анастасии Михайловны — Наталья. Увидела все своими глазами и сказала:
— Пусть Лена у нас поживет. А там видно будет. Захочет вернуться — неволить не станем.
Анастасия Михайловна собрала дочку в дорогу, а у самой сердце тревожится: приживется ли? Прижилась. Как род-
Герой Советского Союза
Е. Ф Колесова
ные стали Елене и Наталья Михаиловна и муж ее Борис Савельевич —партийный работник.
Не месяц-другой, а годы прожила Елена в заботливой и отзывчивой семье Савушкиных. В Москве она .закончила школу, поступила учиться в педучилище, а когда получила учительский диплом, то переступила порог сорок седьмой московской школы. Ей нравилось быть учительницей, работать с детьми. Потом совсем неожиданно для родных и знакомых, решила пойти на курсы медсестер.
— Это зачем? Придумала тоже.
— Пригодится, — отвечала она обычно. — Нужно быть готовой ко всему.
Когда началась Великая Отечественная война, она едва ли не в первый день поступила в санитарный поезд, возила раненых. Было трудно, но старалась не подавать вида. Из поездок возвращалась измученная, невыспавшаяся, молча уходила к себе в комнату отдыхать.
— Что с тобой происходит, Лена? — как-то не выдержала Наталья Михайловна.
— Разве можно здесь оставаться, когда немцы под Москвой, идет такая схватка... Не могу больше!
— Но и то, что ты делаешь, нужно сейчас фронту, — успокаивала тетя.
157


...На этот раз, возвратясь из санпоезда, Лена не легла спать, а села за большой письменный стол и написала заявление. Через несколько дней в дом к Савушкиным пришла открытка. Она торопливо прочитала: приглашали для разговора в ЦК ВЛКСМ. Была темная осенняя ночь. Улицы казались совсем безлюдными. Только изредка попадались патрули, которые долго и придирчиво рассматривали пропуск «на право беспрепятственного движения по Москве позже двадцати четырех часов».
Адрес ЦК ВЛКСМ она знала хорошо: Ильинка. Непонятно одно: почему встреча назначена ночью. Когда спросила об этом, ей объяснили:
— Представьте, товарищ Колесова, что вам придется в такую ночь оказаться не на Ильинке, а где-нибудь в лесу да еще окруженном врагами. Не струсите?
— Не струшу!
— Мы вам верим. Но все-таки подумайте до утра и, если не измените своего решения, приходите к кинотеатру «Колизей». Там вас встретят чекисты, поступите в их распоряжение. Если раздумаете, оставайтесь на своей работе. Никто вас не упрекнет.
Когда рано утром Елена подходила к «Колизею», то сюда из улиц и переулков шли такие же, как она, девушки и ребята, одетые по-походному. Лена поняла, что это ее будущие товарищи, те, с кем придется ходить партизанскими тропами. Терпеливо дождалась, пока моложавый подполковник не назвал ее фамилию. Внимательно посмотрел в глаза, что-то отметил в блокноте. Не сказал ни слова, а лишь кивнув головой, пригласил в кузов автомашины. Елена легко взобралась в грузовик, уселась на деревянную скамью и мысленно стала прощаться с Москвой.
Ехать далеко не пришлось — отряд, в который попала Елена, ушел защищать подступы к Москве, а через месяц-другой ему дали непростое задание: проникнуть в район города Сухиничи и всячески помешать немцам сосредоточивать живую силу и технику.
Однажды, когда ее группа возвратилась с задания, командир сказал:
— Тебя наградили орденом Боевого Красного Знамени. Поздравляю. Заслуженная награда.
И вот тогда-то она подумала: создать бы отряд деви158


чий, партизанский. Тогда бы и показали, на что способны девчата. Елена рассказала командиру части о своем предложении. Он задумался:
— А что, Колесова, дельная мысль. Думаю, что поддержат нас с тобой.
Поддержали. Не прошло и двух дней, как пришло решение: создать отряд девушек-партизанок. Их подобралось девять человек. Старшая по годам — Надежда Белова. Ей исполнилось двадцать четыре года. Самой младшей в отряде Тамаре Маханько — шестнадцать.
Командир шутила: «Воюйте, девчата, как учил Суворов: не числом, а умением». Но ведь и умения-то не было, им еще предстояло овладеть...
Елене Колесовой, командиру отряда, шел двадцать первый год. Теперь ей предстояло отвечать не только за себя, а и за этих девчат, что выстроились в шеренгу. Подтянутые, в армейских полушубках, готовые хоть сейчас в бой. Аня Смольникова, маленькая, суетливая... Таня Лапина, душевная девушка... Нина Шинкаренко, худощавая, серьезная... Надя... Вера... Милые вы мои девчонки. Как сложатся ваши судьбы? Вернетесь ли вы к своим мамам?
Сейчас уже и не вспомнить, кто дал ей прозвище «Алеша-атаман». Поначалу она сердилась: «Какой я вам Алеша? И при чем тут атаман?» Но потом привыкла, и те письма, которые она писала тете Наташе и дяде Борису в далекую Уфу, подписывала «Алеша».
«Мне приходилось быть в тылу у немцев по месяцу. Там население так мучается, что глаза не просыхают от слез. У крестьян буквально все отбирается, вплоть до детских чулок, которые немецкий солдат натягивает на руки и говорит: гут, гут! На моих глазах офицер бегал с наганом за курицей по деревне. Он расхрабрился так, что решил один выйти из деревни, чего никогда не бывало с гитлеровцами. Но в трехстах метрах от деревни он нашел себе могилу от рук наших девчат».
...Как-то взвод разведчиков-парней и отряд Колесовой держали оборону населенного пункта. Они залегли на краю деревни и хорошо видели, как к немцам прибывает подкрепление, как они готовятся к атаке. Но помешать им не могли — силы были неравные. А очень скоро ударили минометы, заставляя разведчиков отступать.
— Неужели, нам придется отходить? — спросила ше-
159


потом у Колесовой ее подруга Тоня Лапина. Они последние покидали свои позиции.
— Нет, ты глянь-ка, до чего обнаглели — вырвалось у Елены, — в полный рост идут. Пулеметом бы их.
Пулеметчик откликнулся: «Диски пустые, а боеприпасов нет». Склад, где хранились ящики с патронами, горел. Девушки бросились к нему и через мгновение, обжигая руки, задыхаясь в дыму, вытаскивали из пламени цинковые ящики: принимай патроны!
Пулеметчик дал очередь. Одну... Другую... Фашисты не ожидали этого, растерялись. А тем временем партизаны стали возвращаться на свои позиции и удерживали их еще два дня, пока не подошло подкрепление.
«...Уезжаем большим отрядом на продолжительный срок. Вот поработаем на славу. Пусть только попадутся сволочи на нашем пути. Никто не уйдет. Алешка».
...Темной выдалась та майская ночь сорок второго года, когда Елена вместе с отрядом улетала на выполнение важного задания. В разведуправлении фронта ей сказали:
— Для нас очень важно сейчас располагать сведениями о передвижении войск противника. Отряду предстоит минировать дороги, рвать связь, участвовать в боевых операциях.
И вот уже под крылом самолета белорусская земля. Хорошо видны леса Борисовского района. Здесь и предстояло им воевать. Опасности поджидали на каждом шагу, и в ту майскую ночь их коснулась беда. На запутавшихся в деревьях парашютах повисли две девушки. Одна отрезала стропы и разбилась, вторая — Зина повредила позвоночник и умерла.
Так начинался их путь по борисовским лесам. Здесь отряд Колесовой встретился с партизанской бригадой Виктора Ильича Ливенцова. Комбригу запомнилась та встреча, он потом о ней расскажет так: «На Лене была красноармейская гимнастерка мужского покроя, брюки и сапоги. На голове кубанка. Среднего роста, широкоплечая, с красивыми голубыми глазами. Лицо ее покрывал густой загар».
Ливенцов частенько наведывался к девчатам и каждый раз убеждался, что в группе, присланной в белорусские леса штабом Западного фронта, народ отважный, решительный, под стать своему командиру.
160


«...Тетя Наташа, помнишь я говорила, что с самолета не прыгну и даже подняться в воздух не смогу? А пришлось летать и прыгать. Вот было здорово. Приземлилась на крыше сарая и встать боюсь. Потом опомнилась, отцепила что надо да бежать. В этот день был сильный бой. Ребята наши хитрые, их одиннадцать человек, а выгнали из деревни целый батальон. Немцы бежали в кальсонах, босиком, оставив все...»
В отряде Колесовой появились и ребята. Многих своих подруг потеряла Елена на белорусской земле, а отряд хотелось сохранить, продолжить его боевую славу, и потому так решительно и дерзко действовала она.
...Узловая станция Крупки усиленно охранялась немцами. К железнодорожному полотну невозможно подойти. Попробуй сунься — всюду часовые, полицейские с собаками, вдоль насыпи вырублен лес. «Сама видишь, какая ситуация», — говорили Елене друзья по отряду. Она слушала и кивала головой: «Ситуация, верно, трудная, но все-таки попробую». Отправилась на велосипеде в ближайшую деревню, переночевала у своей знакомой, переоделась, а утром рискнула пройти на станцию. Здесь неподалеку от путевой будки работала группа путейцев. Елена вышла к полотну, запеленав мину в одеяла, как грудного младенца. Услышав шум поезда, бросилась к рельсам. На другой стороне путей спал пожилой охранник, сжав в руках винтовку. Елена разбудила его:
— Спите, а там на опушке леса полно партизан.
Полицай побежал к будке, где находилась охрана. Но этих нескольких мгновений было достаточно, чтобы установить мину и броситься по тропинке в лесную чащобу.
Утром отрядный радист передавал в Москву в Центр очередное донесение: эшелон с танками взорван, врагу нанесен серьезный урон.
«...Сообщаем, что за период с мая по сентябрь 1942 года действуя в Белоруссии, группа Е. Ф. Колесовой разгромила шесть полицейских пунктов, провела три засады на большаках, во время которых убито тридцать солдат и сожжена машина. Три грузовика подорваны на проселочных дорогах, а на железной дороге сброшены под откос четыре эшелона с техникой, живой силой и боеприпасами».
...В тот сентябрьский день Елена была дежурной по отряду.
161


— Какая ты отважная, мы знаем, — шутил Артур Спрогис, чекист, командир оперативной группы, прибывший на подмогу партизанам.— А вот какая хозяйка, сегодня поглядим. Хлеба испечешь, нас угостишь.
Спрогис хорошо знал Елену: его часть, состоявшая из московских комсомольцев, сражалась в сорок первом под Москвой. Здесь как раз и начала свой путь бывшая учительница.
— А знаете, девчата, — сказал Спрогис, — мы, пожалуй, и без вас управимся, вам ведь и отдохнуть бы надо.
Он был наслышан о недавних боях, в которых принимал участие отряд Колесовой. В районе Красного не было других отрядов, и весь удар девушки приняли на себя, они прошли по лесам добрую сотню километров.
Лена не стала спорить со Спрогисом и ответила ему в тон:
— С угощением управлюсь и от вас не отстану.
Пока чекисты готовились к операции, она успела набить диски автомата, подготовить гранаты.
Елена видела из землянки, как цепочкой уходили парни на задание. Ей стало не по себе от мысли, что не будет с ребятами в этом трудном бою. Она наспех закончила свои дела дежурного и бросилась догонять партизан.
Бой только-только начался, но уже чувствовалось упорное сопротивление карателей. Они не давали пройти в Выдрицы — небольшую деревушку, где засел вражеский гарнизон. Все могла решить лишь атака. «Отчего же они медлят?» — удивилась Елена, подходя к партизанам. И тут же она решила поднять в наступление группу бойцов: «За мной, хлопцы!» С автоматом в руках она бросилась на штурм дота до дворе школы, откуда не умолкая бил пулемет. Пуля скосила ее на бегу. Она упала рядом с дотом, попыталась встать, но не смогла, а лишь открыла глаза и прошептала: — Умираю...
Бой продолжался, партизаны выбили оккупантов из деревни Выдрицы. Здесь они прощались с боевым командиром Еленой Колесовой — Алешей-атаманом. Она начинала учительницей и вот теперь погибла в нескольких шагах от школы. Артур Спрогис не скрывал слез.
...Анастасия Михайловна перечитывает (в который раз!) письмо из Президиума Верховного Совета СССР, которое получила в ноябре сорок четвертого года:
162


Группа ярославских партизан отряда им. Суворова


«Уважаемая Анастасия Михайловна! Ваша дочь Колесова Елена Федоровна в боях за Советскую Родину погибла смертью храбрых. За героический подвиг, совершенный вашей дочерью Еленой Федоровной Колесовой при исполнении боевого задания в тылу противника, Президиум Верховного Совета СССР Указом от двадцать первого ноября 1944 года присвоил ей высшую степень отличия — звание Героя Советского Союза. Посылаю вам грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении вашей дочери звания Героя Советского Союза для хранения как память о дочери-герое, подвиг которой никогда не забудется нашим народом».
На старую женщину смотрит со стены фотография — ее дочь, командир партизанского отряда Елена Колесова со своими подругами Они молодые, решительные, смелые. Кажется, через минуту уйдут в бой. Уйдут н навсегда останутся в памяти людей, в памяти своих земляков. Поезжайте в Северный район Ярославля, и вы увидите табличку — улица имени Колесовой. Ее именем названа улица в Москве. Поговорите с ребятами из пионерской дружины ярославской школы номер восемьдесят, и они до подробностей расскажут о боевых делах Елены, недаром же их дружина носит имя Колесовой. И в Москве, в той самой школе, где она училась, тоже помнят о ней — отсюда пишут в Ярославль ее матери сердечные письма. Не забывают Анастасию Михайловну боевые друзья Елены, ее подруги. Они зовут ее к себе в гости, сами навещают.
Чтят ярославскую партизанку на белорусской земле: здесь, в районном центре Крупки, ей воздвигнут памятник, возле которого всегда живые цветы.
Анастасия Михайловна перебирает письма, листает книги, всматривается в фотографии дочери. Ее по-разному называли: ученики в школе — Еленой Федоровной, друзья по отряду — товарищ командир или Алеша-атаман. А для нее, мамы, она останется всегда Леной, дочкой, человеком, не пожалевшим жизни ради Родины.
Музейный экспонат
Когда Иван Филиппович Сугробов пришел в зал музея, в котором не бывал уже много лет, то сразу же потя- 164


нуло к тому месту, где в витрине лежал старенький, давным-давно потерявший блеск, немного помятый портсигар. Иван Филиппович долго стоял рядом с витриной, а потом осторожно отодвинул стекло, достал портсигар. Служительница музея, пожилая женщина, встрепенулась: «Музейные экспонаты трогать руками не разрешается»... Иван Филиппович смутился от ее слов, покраснел, но портсигар класть на место не собирался.
Он смотрел в окно, за которым виднелись башенки старинного Кремля, словно отпечатанные на фоне пронзительно чистого неба, и вспоминал, как попал ему в руки вот этот портсигар.
...Название той деревушки запомнилось на всю жизнь:
Н. С. Шелегин — начальник отделения Ярославского управления госбезопасности, возглавлявший работу но формированию партизанских отрядов
Селявщина. Их отряд расположился в Россонском районе Витебской области сразу же, как только они попали в этот партизанский край Белоруссии. В тот день возвращались из разведки. Двое суток ползали вчетвером вдоль Минского шоссе, добывали данные о движении вражеской техники, живой силы. Считали. Записывали. А когда набрали немало сведений, заторопились к себе на базу. Здесь партизаны чувствовали себя уверенно, даже аэродром свой имели, куда время от времени прилетали самолеты с Большой Земли
Только стали подходить к деревне, как увидели над собой немецкие самолеты. Обрушились бомбы на аэродром, на деревню. И вдобавок ко всему фашисты открыли стрельбу с бреющего полета. И вдруг из крайней избы выбежала девчушка лет тринадцати. Она, словно обезумевшая, металась по дороге, а над ней нависал огромной черной тенью чужой самолет, уничтожающий из пулеметов все живое. Ни в те минуты, ни тем более потом Иван Филиппович никак не мог вспомнить, как же ему 165


удалось стащить девчушку в канаву. Успел он это сделать в какое-то мгновение. Недолго кружил самолет: сбили его партизаны, только дымчатый шлейф остался. Отбой. Поднялись с земли. Отряхнули пыль. Подбежал отец девчушки, прижал к себе, гладил и приговаривал: «Спасибо, солдат, что Галю мою спас. Чем отблагодарить, не знаю. Разве... Портсигар этот возьми на добрую память».
— Что ж, — сказал Иван Филиппович,—спасибо вам за подарок. Сгодится в пути.
...А дорог предстояло много. С того сентябрьского дня сорок второго года, когда на Ярославской земле при непосредственном участии чекистов был сформирован партизанский отряд имени Суворова, Иван Филиппович Сугробов и его боевые друзья проделали большой путь от железнодорожной станции Торопец под Великими Луками до белорусских лесов.
Долго шел отряд в тыл к немцам, и вели его, никогда не сбивая с пути, проводники третьей ударной армии Марьин и Ушаков. Им уже не один раз приходилось выполнять такие задания. И на этот раз они благополучно вывели ярославцев к месту назначения. Отряду предстояло собирать разведывательные данные о войсках противника, заниматься диверсией в тылу врага.
В точно указанное время звучали в эфире позывные отряда:
«...Одиннадцатое декабря 1942 года. Юго-восточнее Пскова, в четырех километрах от деревни Кресты, на опушке леса—аэродром с тридцатью самолетами. Бомбите».
«Тридцатое декабря 1942 года. В Пскове на улице Октябрьской, дом тридцать шесть, расположен штаб фронта. Гарнизон шестьдесят семь тысяч. Производится усиленная военная подготовка.
«Первое января 1943 года. На юго-восточном берегу реки Великой — казармы, где размещаются немецкие моточасти. Там же танковый парк, пятьсот танков».
«Второе января. Западнее двести метров от вокзала— девяносто семь цистерн горючего. Бомбите».
В штабах ждали их донесения, чтобы точно в цель наносились бомбовые удары.
А потом случилось такое, чего они не могли даже предположить.
Однажды в дороге, сделав неосторожный шаг, по-
166


Группа ярославских партизан перед отправкой в тыл врага.


скользнулся радист и, упав, повредил рацию. Тяжело было на душе у каждого, когда командир, собрав бойцов, показал расколотые лампы передатчика. Можно порой обходиться в пути без продовольствия и снаряжения, но как быть без связи? И все-таки они продолжали выполнять задание: взрывали мосты, минировали дороги, вели рельсовую войну. Легче стало, когда повстречали в лесах разведчиков одного из крупных партизанских соединений, сформированного в Ленинграде и направленного в Белоруссию.
Каждое задание — риск, поединок со смертью. Оно требовало от партизан выдержки, хладнокровия, мужества. И ярославцы воевали достойно.
— Вот что, Ваня, — сказал командир Сугробову, пригласив в штабную землянку, — дело одно есть настоящее. Нужно сходить на станцию и кое с кем встретиться. На тебе мы с комиссаром остановили свой выбор.
Задание есть задание. Какой может быть разговор, только что и сказал: «Спасибо за доверие, товарищ командир».
Сугробову предстояло идти на станцию Дно, где работала в комендатуре переводчицей бывшая учительница здешней школы, и получить от нее очередное разведдонесение. Благополучно прошел Иван Филиппович весь путь и уже вышел было на станцию, чтоб встретиться с учительницей, которую он знал только по фотографии довоенной поры. И тут натолкнулся на комендантский патруль. Документы у Сугробова были в порядке и обликом он ничем не отличался от местных жителей. Но очень уж боялись немцы партизан и потому решили на всякий случай встречного свести в комендатуру. Она размещалась в школе и всех, кого приводили сюда, первым делом заталкивали в подвал, у дверей которого расхаживал часовой.
— Вот тебе и выполнил задание,— размышлял, сидя в сыром подвале, Сугробов.—И нашим даже знать не дашь, что такая история вышла». Часа через три заскрипели петли—вспомнили о нем. Его привели к самому коменданту. Тот сидел развалившись, а рядом с ним—переводчица. Сугробов узнал ее, и она тоже, видать, догадалась: кивком головы показала: знаю откуда и зачем, и вообще держись, парень.
Начался допрос. Из каких мест? Как на станции очу168


тился? Какие намерения имеешь? И все такое прочее. Комендант задает свои вопросы по-немецки, как из пулемета строчит, а переводчица поспевает за ним. Не уйти бы Ивану Филипповичу отсюда, если бы не женщина эта, учительница. Уж как она там разъясняла коменданту, что перед ним здешний парень, ни в каких связях с партизанами не замешанный. Закончилось все это коротким взмахом комендантской руки: выгоняйте, чтоб духу его не было. Переводчица вывела Сугробова в коридор, провела мимо охраны и передала приказ коменданта. А еще успела в какие-то считанные секунды шепнуть, что получит он все, за чем приходил: девочка передаст.
И верно, не успел далеко отойти от комендатуры, следом девчонка бежит. Так вроде бы по своим делам: мать за чем-нибудь послала. Когда поравнялась с Сугробовым, в ладонь к нему туго скрученную бумажку сунула и дальше помчалась... Теперь дело за тем, чтобы с этой станции Дно поскорей выбраться. И здесь не повезло. Всю ночь плутал по окрестным лесам Сугробов, пока нашел свой отряд. Оказывается, партизаны вынуждены были перебраться в другой район. Долго тряс руку Ивану Филипповичу партизанский командир: «Молодец. Цены нет этим сведениям».
В партизанском соединении быстро зашифровали донесение, и понеслись в эфир точки, тире... А на следующий день от ударов наших самолетов валились под откос немецкие составы, горели на платформах танки и орудия.
Незабываемы партизанские тропы, и нет крепче дружбы, чем та, которая рождалась здесь... Их в отряде называли побратимами. Ахматханов из Чечено-Ингушетии, горец, горячий человек. А Козуб — спокойный, рассудительный. Характеры у них разные, на вид не схожие, а друзья такие, что водой не разольешь. Куда Ахматханов, туда и Козуб. В отряде знали это и уважали их дружбу, всюду вместе посылали: и в наряд, и в разведку. И они гордились своей дружбой, берегли ее до последнего часа.
А вышло так, что и здесь они вместе оказались. Козуб заболел, трясет его всего, места найти не может. Что делать? Надо бы фельдшеру показать. Фельдшер — в деревне, от партизанской базы километров восемнадцать. «Давайте лошадь, в деревню друга свезу», — сказал Ахматханов. Быстро собрался в дорогу. Только стали 169


подъезжать к деревне, как навстречу партизанам—отряд карателей. Свернули в сторону, но поздно, те успели их заметить и открыли пальбу. Сперва лошадь убило. Тогда Ахматханов взвалил на себя больного, но далеко уйти не удалось. Фашистская пуля сразила Ахматханова. Теперь отбивался один Козуб. А когда в автомате кончились патроны, он последней гранатой взорвал себя. Только на следующий день узнали в отряде обо всем этом. Их похоронили рядом — двух боевых друзей, неразлучных товарищей.
...Снова дороги, трудные, опасные, но теперь партизаны, как было приказано, возвращались домой. Линию фронта переходили в том самом месте, где осенью сорок второго начинали свой путь. Они вышли усталые, измотанные. Прошли ни много, ни мало, — восемь тысяч километров. Долго и дотошно проверяли их документы армейские разведчики, а когда признали в них своих, то решили отметить возвращение партизан по-братски. Выпили за победу, которая уже не за горами. Тогда Сугробов достал из кармана ватника потертый портсигар, закурил.
...Он стоял посреди музейного зала, держал в руках свой фронтовой портсигар, вспоминал партизанские тропы. Мимо проходили люди, вполголоса переговаривались. А ему слышались голоса боевых друзей. Он видел перед собой их лица, молодые, смелые. И словно не было между теми походами и сегодняшним днем трех десятилетий.
Сугробов положил портсигар на место, задвинул стекло и, подойдя к служительнице музея, сказал: «Простите, если что не так. Захотелось подержать в руках эту вещь. Сейчас на ней инвентарный номер стоит — восемнадцать тысяч пятьдесят девять, а раньше это был мой портсигар. Я сдал его в музей».
Служительница с удивлением посмотрела на Ивана Филипповича.
— Я здесь недавно, — объяснила она, — и не знала.
У нее еще не бывало такого, чтобы человек приходил в музей и находил в экспонатах свои вещи. Удивительное дело. И она душевно улыбнулась необычному посетителю.


ВОЗМЕЗДИЕ
ПАЛАЧИ ДЕРЖАТ ОТВЕТ
В цехе недоумевали: что случилось со слесарем Миночкиным? Всегда такой аккуратный, исполнительный, он вдруг не вышел на работу. Прогулял? Не водилось такого за ним. Значит, заболел. Надо навестить, отнести в больницу апельсинов или яблок.
Но апельсины Миночкину не понадобились. Его уже не было в Рыбинске. Он находился на пути во Львов, где не бывал много лет и куда по своей воле ни за что бы не поехал. А «история болезни» такого тихого и скромного с виду человека и его сообщников заняла 25 увесистых томов, по нескольку сот листов каждый.
...В ходе Великой Отечественной войны советские войска захватили огромное количество немецких архивов. Чтобы разобрать их, потребовались годы и годы. Трудность заключалась не только в обилии материалов. Каждый надо было не просто прочесть, а изучить. Самый незначительный с виду документ подчас становился ниточкой, помогавшей разматывать клубок преступлений фашистов и их пособников.
Так случилось и с одной фотографией. Казалось бы, ничего примечательного: за столом чокаются чарками люди. Но чему радуются они, одетые в черную форму охранных войск СС, какой праздник отмечают? Не зря же педантичные фашисты хранили этот снимок в своем архиве. Где теперь эти убийцы?
Значит, о многом могла рассказать фотография, сумей только расшифровать ее. А для этого прежде всего необходимо было выяснить имена изображенных на ней охранников.
Работа чекистам предстояла огромная. Надо сравнить данный снимок с фотографиями немецких пособников, уже имеющимися в распоряжении чекистов. Воз171


можно, изображенные здесь люди уже проходили по другим делам. Предстояло просмотреть сотни и тысячи папок с документами. Таков один путь поиска. Был и другой. Судя по форме, на снимке запечатлены солдаты охранных войск СС, которые несли службу в фашистских концлагерях. В таком случае, их могут опознать бывшие узники. Им надо показать этот снимок.
Но тут имелась своя трудность. Многие из тех, кто был освобожден из фашистского плена Советской Армией, уже умерли — сказались ужасы гитлеровской неволи. А другие разъехались по всей стране. Да и не только в Советском Союзе находятся они: гитлеровцы сгоняли в концлагеря жителей многих стран Европы. К тому же лагерей у немцев был не один и не два. В любом из них мог быть сделан найденный в архиве снимок.
Поиск повели сразу по двум этим направлениям. Началось то, что называют чекистскими буднями: кропотливая, даже монотонная работа. Огромные усилия, затраченные чекистами, начинали давать результаты. Выяснилось, что солдаты охранных войск—вахманы— действительно фотографировались в концлагере. Повод для застолицы был достоин фашистских пособников: отмечалось уничтожение очередной партии заключенных. Начали выясняться имена персонажей этой кровавой истории. Среди них выплыла и фамилия Миночкина.
Она уже была известна чекистам. Вскоре после войны, в 1947 году, он был арестован и осужден за измену Родине. Тогда Миночкин не стал отрицать фактов, содержавшихся в обвинительном заключении: в распоряжении следствия имелось личное дело вахмана СС Александра Миночкина. Правда, оно сообщало лишь самые общие сведения.
Родился в 1921 году в Тамбовской области. Кончил четыре класса. В комсомоле не состоял. В октябре 1940 года призван в Красную Армию. 25 июня 1941 года зарыл в землю оружие и сдался в плен. В немецком лагере дал согласие служить оккупантам. Прошел специальное обучение.
Вот, собственно, и все. Никаких подробностей: чем занимался у гитлеровцев. Охранник мог и просто на часах стоять, ружье к ноге. Поди, докажи, что не так. Действительно, тогда доказать этого не удалось. Война только завершилась, следователи, занимавшиеся делами
172


гитлеровских пособников, были загружены работой.
И приговор свой Миночкин встретил со скрытой радостью. Так бывает, когда матерый бандит охотно сознается в каком-то незначительном грехе, чтобы скрыть свое главное преступление. Каким же оно было, это главное преступление, у Миночкина, если он счел большим везением полученные на суде 10 лет заключения!
Выйдя на свободу, Миночкин поселился в Рыбинске. Устроился на работу, обзавелся семьей. Старался как можно меньше привлекать к себе внимание. Нормы на работе неизменно выполнял. К началу трудового дня не опаздывал. Пьяным его никогда не видели. Короче, все внешние данные скромного труженика.
Тем большее впечатление произвело на знавших его рыбинцев опубликованное в газете «Правда» сообщение из Львова — «Палачи держат ответ»:
«Начался открытый процесс над группой изменников Родины, активных пособников гитлеровских головорезов. Его ведет военный трибунал Прикарпатского военного округа.
На скамье подсудимых С. С. Приходько, А. С. Миночкин, Н. А. Станков, Г. А. Панкратов, А. И. Жуков, С. И. Лагутин. Все они были в свое время военнослужащими Советской Армии, в 1941—1942 годах попали в плен и стали на путь предательства. Фашистские офицеры отобрали приглянувшихся им шесть военнопленных и предложили им служить в войсках СС. Изменники усердно начали проходить «науку» в специальном учебном лагере в польском местечке Травники. Учились истреблять узников концентрационных лагерей, зубрили немецкие команды. Они особенно проявили себя во время «работы» в Яновском лагере смерти во Львове. 200 тысяч замученных — таков страшный итог существования одного лишь этого лагеря.
Сегодня во Львове судят фашизм. А вместе с ним и жалкую кучку предателей, игравших подлую, холуйскую роль. Им вменяется в вину участие в уничтожении многих тысяч людей.
С окончанием войны предатели выдавали себя за узников концлагерей или угнанных на принудительную работу в Германию. А в 1947—1954 годах, когда их привлекли к ответственности за службу в немецких войсках, скрыли свою преступную деятельность.
173


Советские чекисты разоблачили их. Теперь предателям придется отвечать за все».
(«Правда», 15 декабря 1966 года).
Названный в «Правде» Яновский лагерь — страшное место. Одно упоминание о нем вызывало ужас у жителей Львова. Он был расположен прямо в городе, в конце Яновской улицы, сюда узников доставляли даже трамваем. Здесь уничтожались граждане СССР, Польши, Франции, Чехословакии, Италии — женщины, старики, дети. Вот скупое, как подобает документу, лишенное эмоций описание одного из многих массовых расстрелов.
«В мае — июне 1943 года расстрел продолжался три дня подряд. В ходе его уничтожено около 15 тысяч человек.
Перед началом расстрела в лагерь съехались эсэсовцы из Львова. Они привезли с собой жен. Под звуки оркестра, созданного в лагере из узников, фашисты и вахманы, в том числе Миночкин, выводили из лагеря группы обреченных, избиениями принуждали раздеваться и голыми гнали на смерть в овраг в 500 метрах от лагеря. В это время жены фашистов фотографировали охваченных ужасом узников.
У оврага колонны по команде Миночкина и других вахманов усаживались на землю, затем по несколько человек направлялись вахманами к яме и сталкивались туда. Стоявшие по краям немецкие автоматчики расстреливали.
Миночкин и другие, конвоируя узников к месту казни, избивали их прикладами и пинками. Тех, кто сопротивлялся,пытался убежать или задерживал движение, Миночкин и другие лично расстреливали».
(Из обвинительного заключения)
На суде это слышала и жена Миночкина. До этого она не подозревала о кровавом прошлом мужа. Когда настало время арестовывать Миночкина и чекисты пришли к нему домой, ее первой реакцией было удивление, уверенность, что произошла какая-то ошибка. Муж — не скандалист, не пьяница, воды не замутит. А теперь вдруг приходят его арестовывать. Нет, тут какая-то ошибка. Быть не может, чтобы он замешан в чем-то нехорошем.
Чекисты сказали растерявшейся от неожиданно свалившегося горя женщине: «Обещаем, что ни малейшего
174


отклонения от закона не будет. Ваш муж совершил тяжелое государственное преступление, вы сами в этом убедитесь. Когда настанет день суда, вы на нем непременно будете присутствовать».
Конечно, страшно узнать о человеке, который был тебе близок, что он пролил буквально реки крови. Но на суде жена Миночкина убедилась, что это так.
«Я лично видел, как от места расстрела по естественному оврагу текла человеческая кровь и впадала в ручеек, который протекает рядом с моим домом. Вода в ручейке была красная от крови».
(Из показаний свидетеля И. Налепы).
«В конце долины была сооружена земляная дамба высотой примерно 75 сантиметров. Когда в тот день расстреливали узников, то по долине к дамбе текла человеческая кровь и заполнила долину на уровне дамбы. Эта дамба, по-видимому, была сделана специально для того, чтобы кровь из долины не смогла попасть в ручей. Но по всей вероятности, кровь размыла дамбу».
(Из показаний подсудимого А. Жукова).
При первых же допросах после ареста Миночкин понял, что запираться бесполезно, отделаться малым, как это было в 1947 году, теперь не удастся. Бандит со стажем был не так прост. Он увидел, что арестован вовсе не для выяснения каких-то второстепенных подробностей. Все эти годы Миночкин следил за проходившими время от времени судебными процессами над военными преступниками, расценивая эти процессы со своей точки зрения. Читал о деятельности чекистов, смотрел кинофильмы и телепередачи. Убеждался, что кровавое прошлое никому скрыть не удается.
«Все эти 20 лет я жил под страхом, чувствовал за собой вину и все время боялся ответственности за содеянное».
(Из показаний А. Миночкина на суде).
Он быстро сориентировался в обстановке. Ему стало ясно, что чекисты ведут дело основательно и глубоко. В их распоряжении факты, полностью раскрывающие деятельность Миночкина у фашистов. Единственно, на что можно надеяться, желая сохранить жизнь, так это на снисхождение к чистосердечному признанию.
175


Попробовал сослаться на голод в лагерях, от которого можно было потерять человеческий облик. Не вышло. В бандитской шайке мораль проста: «Если мне тонуть, то и тебя с собой на дно утяну». Миночкина разоблачили на суде его же сообщники. С. Лагутин заявил:
«Миночкин здесь показывал, что советские военнопленные, в том числе и он, были настолько истощены, что их вес доходил до 30 килограммов, потому он вынужден был пойти на службу к немцам. В лагере были и такие люди, но немцы не брали их к себе на службу. Они отбирали здоровых и сильных».
Потом началось обучение в Травниках. Для «практических занятий» имелся гитлеровский концлагерь. Случалось, узники бежали из самых страшных гитлеровских застенков. А в Травниках не уцелел ни один — так рьяно старались вахманы, которых натаскивали фашисты. Чекистам немало пришлось поработать, выявляя данные о лагере в Травниках: ведь свидетелей просто не осталось в живых.
Эсесовские выкормыши во всем старались походить на своих хозяев. Зверями из зверей были в Яновском лагере комендант Вильхауз, его подручные Варцок, Шенбак, Рохит и другие. Они подвешивали людей за ноги и за волосы, топили детей в бочках с водой, бросали узников в кипяток. «Приемом витаминов» издевательски именовалось бесцельное перетаскивание бревен и балок после изнурительного дня. Садист Коллер развлекался тем, что, заткнув узнику в ухо карандаш, сильным ударом вгонял его в голову.
Лагерный оркестр, игравший во время расстрелов «Танго смерти», гитлеровцы создали из лучших музыкантов симфонического оркестра Львова. Впоследствии они убили всех музыкантов. Само слово «смерть» было введено в повседневный обиход. Место расстрелов называлось «Долина смерти», были также «Ворота смерти», «Камера смерти», «Команда смерти».
Особенно зверствовал Вильхауз. Он ездил в легковой машине вместе с женой и маленькой дочерью. Бывало, что автомобиль на полном ходу врезался в колонну узников, убивая и калеча. Машина не могла ехать дальше: под колесами лежала груда тел. Тогда Вильхауз приказывал узникам на руках переносить машину с пассажирами.
176


Старались не уступить гитлеровцам и их холуи.
«Немцам стало известно, что на чердаках некоторых домов прячутся дети. Немцы послали вахманов. Дети начали прыгать с чердаков на землю. Этих детей хватали за ноги и головой били о стенку с такой силой, что головы детей или трескались или вовсе разлетались. Я также видел, как наступали ногами на одну ногу ребенка, а за другую разрывали детей».
(Из показаний свидетеля Г. Беднарского).
Десять дней продолжался суд во Львове. И ежедневно во множестве оглашались факты жестокости и бесчеловечности. Письма с требованием строго покарать палачей приходили со всех концов Советского Союза.
Любого из приведенных фактов было достаточно, чтобы приговорить Миночника и его приспешников по кровавым преступлениям к высшей мере наказания. Но долг советского суда заключается не только в том, чтобы покарать убийц. Надо было вскрыть сущность главного преступления — фашизма.
Закон есть закон — суд также обязан был выявить и все факты, свидетельствующие в пользу обвиняемых. Однако таких фактов не находилось. Деятельность Миночкина на всем протяжении службы его у гитлеровцев была наполнена тягчайшими преступлениями.
Когда в ноябре 1943 года Яновский лагерь ликвидировался, узники подняли восстание. Усмиряя его, Миночкин вместе с немцами стрелял в толпу. Затем его направили охранником в Бухенвальд. А в марте 1945 года Миночкин в числе прочих подонков, изменивших Родине, был зачислен в РОА — так называемую «Русскую освободительную армию». После разгрома гитлеровского рейха попал к американцам. Те его передали советскому командованию. При этом Миночкин службу у немцев скрыл.
Нелегко на процессе во Львове пришлось защите. Участие защитников в судебном процессе предусмотрено законом. Но что можно сказать в защиту эсэсовских вахманов, которых даже сами немцы называли презрительной кличкой «аскар», что значит изменник, предатель. Чем можно оправдать человека, который на суде деловито повествует, как убивал советских людей, иначе его хозяевам пришлось бы для этого оттягивать части с фрон177
7 Заказ 2107


та, как расстреливал не в пьяном угаре, а на трезвую голову, поскольку экономные немцы водки вахманам не выдавали, как за свою «работу» получал «зарплату» — 15—20 марок в месяц.
На суде всесторонне была вскрыта омерзительная сущность фашистских приспешников. В зале, где проходил процесс, собрались люди, повидавшие ужасы войны, хватившие горя в оккупированном Львове. Но даже у них подчас не выдерживали нервы, когда Миночкин и другие подсудимые о кровавых злодеяниях рассказывали буднично, словно о привычной работе.
Вот например, слова С. Лагутина:
«Я служил немцам добросовестно. Выполнял все их приказы. Расстреливал людей по приказу немцев, а не по своей инициативе. Если бы на расстрел привели мою мать и приказали расстрелять, я бы расстрелял и ее».
Другой палач А. Жуков пытался найти себе оправдание:
«Нарушил присягу, изменил Родине, перешел на службу к врагам народа, уничтожавшим советских людей, сам принял участие в уничтожении. Делал это я по своей несознательности и малограмотности».
Бывший вахман Е. Лобынцев, выступая на процессе в качестве свидетеля, говорил, прикидываясь глуповатым:
«Слово «жестокость» я что-то не понимаю, хотя при даче показания его употреблял... Теперь я понял смысл этого слова и поясняю суду, что все вахманы, в том числе я, Миночкин, Приходько и другие, свои обязанности исполняли одинаково, то есть все мы не по-человечески относились к узникам».
...В зале суда прозвучали аплодисменты, когда был произнесен приговор:
«Всех шестерых подвергнуть смертной казни — расстрелу».
Дружным одобрением было встречено суровое наказание, вынесенное фашистским палачам. Разоблачили изменников Родины советские чекисты.
178


ИТОГ ИХ КАРЬЕРЫ
Они никогда не знали друг друга, не подозревали, что уже много лет живут в одном городе, ходят по одним и тем же улицам. И невдомек им было, что все-таки случится так, что придет час, и они встретятся. Таков уж неотвратимый закон человеческого возмездия и справедливости, которому угодно было однажды свести этих людей в кабинет старшего следователя государственной безопасности.
...Максим Гарушкин — среднего роста, коренаст, сутул, ему пятьдесят с небольшим, но одутловатое, беспокойное, какое-то испуганное лицо старит его. Мелкими движениями мнет он короткие, с кустиками желтых волос пальцы, стараясь скрыть подергивание рук.
Николай Деркавко, не в пример, высок, статен, моложав. Пятьдесят два года, которые он недавно отметил, ему никак не дашь: этакий бравый, подвижный, с улыбкой, с прибаутками, но себе на уме. На вопрос сразу не отвечает, а прежде переспросит (время для обдумывания выигрывает), потом жмурится, будто от яркого света, а затем уж ответит: «Не знаю. Не помню. Может и было. А может и нет». Оба здесь, в кабинете следователя, скромны и сдержаны, когда говорят о себе.
Жизнь у них сложилась так. Война... Переезды с места на место... Ответственная работа... У Гарушкина за плечами высшее образование и военно-инженерная академия. Деркавко не так учен, как его сосед, но тоже ничего: средняя школа да к ней еще военное училище. Войну прошли с первого до последнего дня. За проявленное мужество и героизм оба награждены орденами и медалями. В мирное время трудились на руководящих должностях...
Так значилось в личных делах Гарушкина и Деркавко, в биографиях, которые они писали собственными руками, в документах воинских, профсоюзных и других.
На протяжении более двадцати лет писали они по разным случаям — при переезде в другой город, при служебном продвижении. И кто знает, сколько еще продолжали бы они сочинять свои «героические жизнеописания», если бы однажды...
Как-то один из работников отдела кадров Ярославского транспортного управления просматривал (по ка179


кому-то служебному поводу) личные дела руководящих работников предприятия. Это был опытный кадровик, серьезный и внимательный человек, чрезвычайно аккуратный и точный. Документ всегда был для него документом, к которому следует относиться с величайшей бережливостью, ибо коль скоро они, документы, служат в нашей жизни свидетельством наших дел, то и внимания они требуют к себе чрезвычайного, как и сами дела наши. Некоторые из его коллег снисходительно усмехались и иронизировали по поводу «педантизма старика», но не в этом суть истории, хотя цену этой иронии мы с вами узнаем ниже.
Так вот этот человек, однажды просматривая документы недавно назначенного на должность начальника автохозяйства Максима Яновича Гарушкина, обнаружил странную несообразность.
В автобиографии и анкете Гарушкин указал, что с 1947 по 1950 год был в Ульяновской области начальником планово-производственной части некоего предприятия. Однако в трудовой книжке на этот счет ничего не сказано. И хотя трудовая книжка есть главный и первейший документ, удостоверяющий трудовую жизнь человека,— именно этот-то документ и умалчивал о трех годах, словно в то время в жизни Гарушкина был какой-то необъяснимый провал.
Старый кадровик решил все-таки объяснить его. Вскоре был сделан в Ульяновск соответствующий запрос, с целью исправить недоразумение. Каково же было изумление, когда оказалось, что упомянутый Гарушкин в названной должности не служил, а отбывал в те годы наказание за уголовное преступление — хищение государственного имущества. «Позвольте, — спросил кадровик,— но это невозможно! Ведь согласно той же автобиографии, Гарушкину, именно в тот период вручали орден Красной Звезды как офицеру, участнику Великой Отечественной войны!»
И тогда он решил обратиться за помощью к чекистам. Опыт, интуиция человека, прожившего большую трудовую жизнь, подсказали ему, что здесь может заключаться не просто «бумажное» недоразумение, не просто несоответствие записей.
Вскоре в ответ на запрос в соответствующие организации было получено сообщение, что в рядах Советской 180


Армии офицера М. Я. Гарушкина такого-то года рождения не было никогда.
Пусть не взыщет читатель за это вступление, смахивающее на детектив, но что поделаешь, если наши «герои» (Деркавко — тоже) превратили свою жизнь в подобие какого-то грязного, уголовного детектива, где столько обмана, преступлений, мелкого и крупного жульничества, лицемерия и подлости, что избежать хотя бы краткого упоминания об этом невозможно, иначе Гарушкин перестанет быть Гарушкиным, а Деркавко — Деркавко.
На столе старшего следователя — две объемистые папки. В каждой из них история жизни этих двух людей.
Вызванные для беседы в Управление Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР по Ярославской области, они, наверное, впервые увидели свою жизнь в ее истинном свете, и сами пришли к выводу, что пора сбросить с себя личины фальшивых людей, в которых он, Гарушкин, и он, Деркавко, таились много-много лет.
О многом заставляет задуматься их «исповедь» — какая-то кошмарная, фантастически необъятная одиссея лжи, коллекция подлогов... Ни единой строчки, заполняя государственный документ, не написал в своей жизни правдиво Гарушкин. Никогда он не кончал высшего учебного заведения, но раздобыл диплом за номером 264, выданный в 1939 году выпускнице Харьковского автодорожного вуза некоей Сагутиной, и подделал на свое имя. В академии не учился. С помощью дружков-собутыльников сфальсифицировал документы для получения правительственных наград. Этот человек, хвастливо писавший о своих боевых подвигах на Прибалтийском и Белорусском фронтах и присвоивший себе звание советского офицера,— этот проходимец, спекулировавший много лет на высоких словах о своем личном участии в партизанском движении, о полученных тяжелых ранениях и героических боях — он, Гарушкин, как выяснили чекисты в ходе тщательного расследования, ни дня не воевал и никогда не был ни офицером, ни партизаном, ни героем.
Что касается Деркавко, то он участвовал в войне около полутора месяцев,—до того дня, когда в августе сорок первого сдался гитлеровцам в плен и подписал в гестапо бумагу: «обязуюсь служить великому фюреру, 181


помогать устанавливать новый порядок». За измену и пособничество, за распространение фашистских листовок Деркавко был судим, получил по заслугам и отбыл наказание.
Но далее в жизни бывшего охранника фашистской карательной роты происходят просто-таки поразительные превращения. Взгляните на его документы: перед нами... герой, ветеран войны, сражавшийся в Венгрии, Чехословакии, Польше, штурмовавший рейхстаг, удостоенный ордена Красного Знамени и нескольких медалей. Он обворожил своей биографией, своими подвигами, своими заграничными путешествиями начальство, когда поступал на работу и, таким образом, стал директором магазина, а затем заведующим склада.
Вот что, однако, установили сотрудники Управления Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР по Ярославской области, выявляя истинный облик этого «героя» войны и тыла.
Он был судим за особо опасное государственное преступление— измену Родине и подлог документов с вымышленными автобиографическими данными.
21 августа 1941 года Деркавко попал в плен к гитлеровцам, до 14 сентября 1941 года содержался в лагерях для военнопленных в городе Умань Киевской области.
27 марта 1942 года Деркавко был завербован и дал, как мы уже знаем, письменное обязательство помогать немецким оккупационным властям в борьбе с партизанами и советскими активистами, оставшимися в тылу врага. С 3 июня 1942 года по 3 марта 1943 года он служил в немецкой карательной роте, охранявшей промышленные предприятия Кременчуга и Полтавы, а также лагеря для военнопленных и железную дорогу Полтава — Лозовая.
После освобождения войсками Советской Армии территории Полтавской области Деркавко был арестован и 20 февраля 1944 года осужден на 10 лет лишения свободы.
С июня 1956 года он живет в Ярославле. За последующие двенадцать лет Деркавко меняет здесь двенадцать мест работы. Он подделывает трудовую книжку. Он скрыл судимость и пребывание в плену, службу в фашистской армии и нахождение в местах заключения. Вся182


кий раз при поступлении на работу в своих анкетах Деркавко сообщает о себе фальшивые данные. Так например, он указывает, что в 1940—1947 гг. проходил службу в Советской Армии, а в 1944—46 гг. находился на территории Чехословакии.
В других документах указывал, что в 1941 году окончил Киевское военное училище и имеет воинское звание капитана запаса.
При поступлении на работу в одно из учреждений торговли Деркавко указал в документах, что в 1942 году окончил Ленинградское военное училище и имеет воинское звание старшего лейтенанта запаса. Ложь, обман, фальсификация — на каждом шагу!
Если Деркавко был в свое время осужден за пособничество фашистам, то Гарушкину удалось ускользнуть от возмездия и ловко скрыть свое прошлое. Где же был он в 1941--1945 годах? Чем занимался?
С августа 1941 года и до освобождения Белоруссии Гарушкин находился на оккупированной территории и служил у фашистов. Он был личным шофером зондерфюрера Эзенберга. Гитлеровцы отнеслись к нему милосердно. Они даровали ему жизнь, дали хорошую работу.
Что заставило Гарушкина и Деркавко встать на путь пособничества врагу? Трусливая попытка любой ценой сохранить свою жизнь. Она началась рассуждением: как- то приспособиться, чтобы выжить. Этот первый шаг освобождал Гарушкина и Деркавко от звания «человек» и, в сущности, сделал их предателями.
Страшно прикосновение к фашизму. Любое. Пусть даже самое малое. Даже если руки остались «чистыми» от крови. Вот она цена сделки с совестью, цена идейного морального компромисса, шага назад от своих убеждений, от позиций общей борьбы и общего дела. Этот шаг гибелен всегда, при всех обстоятельствах жизненной борьбы и прежде всего борьбы идеологической. И пусть не тщится буржуазная пропаганда убедить нас сегодня в том, что подобные явления — не предательство, не отступничество от идеалов, а лишь проявление «свободы личности», право ее «свободного творческого выбора». Мы очень хорошо помним, как в свое время такой «освобожденный» фашистский зверь принес человечеству океан слез и крови.
183


Кончилась война. Началась для Гарушкина и Деркавко трудная жизнь. Заметались они по городам и весям — от глаз знакомых, бежали они от своего истинного прошлого, нужно было как-то сделать себе другое прошлое— вполне приличное, аккуратное, чтобы без сучка и задоринки. Появляются у Гарушкина фальшивые справки, трудовые книжки, военные документы, наградные листы.
Кроме этих подлогов, он совершает и другие, впоследствии также разоблаченные чекистами: пишет о высшем своем образовании, о своей борьбе на фронте, об участии в партизанском движении, о наградах... Чтобы не всплыло его грязное, преступное прошлое, он страшится встреч с сестрой, живущей на Украине, и матерью, которая была тогда на Дальнем Востоке. Ни та, ни другая не знали о действительной жизни их брата и сына. Чекисты встретились с сестрой и матерью Гарушкина, показали фотографии, документы. Они нашли всех, с кем когда-либо встречался самозванный «герой» войны и «партизан», спекулировавший на доверии советских людей к этим высоким, уважительным понятиям, к орденским планкам. Чекисты опросили более двадцати белорусских партизан, с которыми вместе якобы сражался против врага Гарушкин. Они встретились в разных концах страны в общей сложности более чем со 100 людьми, которые помогли работникам органов безопасности дать точный ответ на вопрос «кто есть кто...»
...Кончились, бесславно кончились карьеры двух фашистских пособников, тщетно пытавшихся петлять, заметать следы, бесконечно менять места своей работы, рядиться в тогу героев и честных тружеников. Отягощенные бесконечной, беспросветной ложью, запутавшиеся в ней вконец сами, оба они потерпели поражение, неумолимо пришли к своему жизненному, моральному и идейному краху.
Дело Гарушкина и Деркавко говорит о том, что и в мирные дни советским людям нужна постоянная и высокая бдительность, чтобы вовремя рассмотреть и призвать к ответу всякого рода преступников, проходимцев, авантюристов.
184


«ПОПУТНЫЙ» ВЫШЕЛ ИЗ ЛЕСА
Темны августовские ночи. Потому и любят их те, кто не в ладах с законом, таит свои дела от людей.
В одну из таких ночей военного 1943 года над северными районами Ярославской области прошел курсом на восток самолет. Силуэт его в густой темноте разглядеть было невозможно. Но характерное завывание моторов говорило, что самолет не наш — немецкий. Впрочем, на земле гул моторов был едва слышен, фашист крался высоко в небе.
Забраться на «потолок» он смог потому, что груза на борту почти не было. Бомбовый отсек пуст, а в фюзеляже всего четверо пассажиров. Вскоре после того, как пересекли Волгу, их осталось трое. Четвертый, медленно раскачиваясь на стропах, опускался к земле под куполом парашюта...
Буквально через несколько дней в папку нового «дела», заведенного ярославскими чекистами, был подшит первый документ. В нем значилось:
«Получены данные о том, что в ночь с 22 на 23 августа 1943 года в тылу Советского Союза немецкой разведкой был выброшен агент-радист по кличке «Попутный» — Николай или Иван, 1919 года рождения, уроженец Ярославской, или Вологодской, или Кировской области, русский, в прошлом работник железнодорожного транспорта. Перед выброской «Попутный» получил от немецкой разведки огнестрельное оружие, радиостанцию, деньги советскими знаками в сумме нескольких десятков тысяч рублей, снабжен фиктивными документами по двум военным и одной гражданской легенде. Был экипирован в форму старшего лейтенанта Советской Армии».
Подобные документы в то время поступали нередко. Хотя исход войны был практически решен, хотя позади остались уже и Сталинград, и Курская дуга, гитлеровцы использовали малейшую возможность, чтобы оттянуть неминуемый крах третьего рейха, в том числе засылку в наш тыл шпионов и диверсантов, завербованных в гитлеровских концлагерях или на временно оккупированной территории.
Но из «тотального» шпионажа ничего не получилось. Одни агенты, очутившись на советской земле, немедленно являлись в милицию, сельсовет, ближайшую воинскую 185


часть и все откровенно рассказывали. Других немецких агентов быстро вылавливали чекисты. Были и такие, которые отстреливались до последнего. Это уж самые головорезы— бывшие каратели, власовцы, подручные гестапо, знавшие, что на снисхождение им надеяться нечего.
В свое время были обезврежены те, кого немцы переправили через линию фронта до «Попутного». Захватили чекисты немало агентов, которые проходили подготовку в немецкой разведывательной школе вместе с ним и лично знали этого человека. В расставленные сети шел «улов» более поздних выпусков школы. Но о самом «Попутном» новых сведений не было. Было ясно, что выбросили его немцы над территорией Ярославской области. Однако он словно в воду канул.
Кстати, чекисты учитывали и такую возможность. Прыгая ночью, не имея специальной для ночных прыжков подготовки, приземляясь на совершенно незнакомую местность, вполне можно угодить в реку или непроходимые болота, каких немало на Ярославской земле. «Попутного» могли пропороть сучья на дереве, когда он приземлялся. Мог не раскрыться парашют. Да мало ли что еще могло случиться.
Но так или иначе, а пока не будут получены достоверные данные, с чекистского «учета» снимать этого вражеского агента было нельзя. Часть засылаемой к нам агентуры немцы предназначили не для немедленного использования, а на длительное оседание. Такой агент мог годами ничем себя не проявлять, жить тихо и мирно, входить в доверие к людям. Его время действовать наступит через много лет. Что если именно к этой категории лазутчиков относится «Попутный»?
Поиски его продолжались. Были разработаны разные рабочие варианты. Агент обязан сообщить хозяевам, что добрался благополучно и приступает к выполнению задания. В условиях военного времени он вероятнее всего воспользуется рацией (тем более, что по имевшимся сведениям «Попутный» был не просто агент, — а агент-радист). Вот почему за эфиром велось круглосуточное наблюдение. Но на связь «Попутный» не выходил.
А пока он молчал, наши чекисты времени не теряли. Папка с его делом становилась все толще и толще. Ярославские чекисты использовали малейшую возможность, 86


чтобы собрать как можно больше сведений о разыскиваемом человеке. Каждая деталь могла оказать неоценимую помощь, стать решающей в поиске. В папку подшивались листки показаний людей, которые знали «Попутного» по разведшколе. Таких показаний набралось немало. Казалось бы, можно составить полный «словесный портрет».
Однако трудно было требовать абсолютной точности от людей, видевших «Попутного» недолго и вовсе к нему специально не присматривавшихся. Обучение агентов в то время немцы вели форсированным методом, в большой спешке, по сокращенной программе. Ясно, что за короткое время обязательную для шпиона наблюдательность, фотографическую память даже самые лучшие преподаватели развить никак не могли.
Вот почему показания арестованных советскими чекистами немецких агентов оказались очень противоречивы. Вот строчки из них, говорящие о некоторых чертах внешности «Попутного».
«Выше среднего роста, волосы зачесывает на правую сторону».
«Блондин, волосы зачесывает налево».
«Голубые глаза, шатен».
«Роста среднего, брюнет».
«Волосы русые, причесывается на пробор».
То же самое получалось, когда начинали приводить другие сведения о «Попутном»:
«Лет 28, роста среднего, брюнет».
«Лет 22, роста выше среднего, голова круглая, шатен».
«Ниже среднего роста».
«Говорит на «о», по-волжски».
«Выговор украинский».
В общем, исправник, искавший некогда Дубровского, героя пушкинской повести, располагал сведениями куда более точными и, главное, не вызывающими сомнения: «От роду 23 года, роста среднего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой». Любопытно, что в одном из показаний по делу «Попутного» имеется описание, почти в точности повторяющее приведенное выше, но далеко не столь достоверное: «Нос прямой, глаза серые, лицо чистое».
Чекисты, которых даже в то трудное и щедрое на головоломные дела время не покидало чувство юмора, по187


смеялись, опять-таки вспомнив пушкинские слова: кто не среднего роста, у кого не русые волосы да не прямой нос? Однако, смех-смехом, но «Попутного» необходимо было найти.
Поиск продолжался с неослабевающей энергией. В частности, снова и снова анализировались десятки показаний, принималось одно, отбрасывалось другое и ставилось под сомнение третье. После кропотливой работы в папке «Дела о «Попутном» прибавилась еще одна запись, содержащая на этот раз данные, которые можно было считать достоверными:
«Среднего роста, блондин, худощавый, лицо овальное, шея длинная, голос грубый. Имеет татуировки: на левой руке «Николай», на груди — изображение орла и женщины. Вследствие ранения вынуто ребро».
Эти сведения уже немало давали чекистам, облегчая дальнейший поиск. Татуировка и шрам — признаки надежные, так называемые особые приметы. На основании имевшихся данных можно было примерно очертить круг розыска. Бывший железнодорожник (об этом известно из самого первого документа о «Попутном») скорее всего и устраиваться на работу станет где-то ближе к технике.
К тому же в одном из показаний, доставленном ярославским чекистам их коллегами, имелись данные, что «Попутный» знает специальности плотника, кузнеца и столяра. Об этом сообщил один из сотрудников разведшколы, задержанный в самом конце войны органами государственной безопасности. Этот человек, конечно, обладал более наметанным глазом, чем его воспитанники, имел профессиональную память. Но ни настоящего имени (татуировка «Николай» еще ничего не доказывала), ни фамилии «Попутного» он тоже не знал: так было поставлено дело в школе.
Принятые меры по розыску в тот период результатов не дали.
Причиной тому, как выяснилось впоследствии, было стечение обстоятельств, необычное даже в богатой необычными делами чекистской работе. Все было проще и одновременно во много раз сложнее, чем того ожидали искавшие «Попутного» работники КГБ.
...Жизнь «Попутного» начиналась, как у многих. Рос в деревне неподалеку от одного из районных центров Ярославской области. Повзрослев, перебрался в город. 188


Оставив дома отца и мать, ушел в армию служить действительную.
Их часть стояла во Львове. Она одной из первых приняла на себя удар врага. Потом было трудное отступление. Ранили его под Кировоградом, когда они уже почти вышли из окружения. В глазах все поплыло, потерял сознание и очнулся только в нашем госпитале.
«Отвоевался», — с радостью подумал он тогда. Впереди была перспектива отлеживаться в госпитале. А потом, возможно, отпуск. Могут предложить идти в ускоренное офицерское училище, но на это не стоит соглашаться. Все равно выяснится, что образования не хватает. Да и всплывет довоенная еще судимость, когда за хулиганство отправился он на стройки Севера. Кроме того, командир в бою обязан быть впереди, увлекая бойцов личным примером. А с рядового спрос меньше, пристроиться после ранения можно туда, где потише. Там, глядишь, и война кончится:
Но мечтаниям этим не суждено было сбыться. Однажды в госпитале раздался крик, всегда вызывавший в нем ужас:
— Немцы!
То был еще один танковый клин, с которыми тогда только учились по-настоящему бороться. Фашисты прорвали нашу оборону, госпиталь оказался отрезанным. Раненых, кто мог ходить, фашисты построили в колонну и погнали по степной дороге. Остальных уничтожили.
Концлагерей ему довелось сменить несколько. Бывало, сам не знал, в каких местах находится.
У него открылась рана. Да тут еще болезнь привязалась какая-то, вроде тифа. Прознай об этом немцы — не миновать ему пули. Спасало пока богатырское здоровье: что ни говори, а вырос он в деревне, на парном молоке, в доме, где недостатка не знали и еды всегда было вдоволь. Но и здоровье не помогло бы, если бы не товарищи. В лагерях, видя его слабость, старались часть работы взять на себя, а его укладывали на землю, если рядом не было охранника.
Известно, что бесчеловечность немцев была частью их тщательно продуманной и детально разработанной системы. Им нужно было уничтожить большинство, а оставшихся сломить, заставить покориться, пойти на службу к гитлеровцам.
189


Однажды военнопленных неожиданно выстроили на плацу в неурочное время. Перед строем прогуливался немецкий офицер. Сердце екнуло, когда тот приказал отобрать и увести всех, кто не имел физических недостатков: значит, с его ранением один путь — в ров, где расстреливают. Но последовали другие команды:
— Имеющие техническую подготовку — шаг вперед...
— Кто работал на авиационных заводах...
— Железнодорожники...
Были, он знал об этом, среди узников и инженеры, и рабочие высших разрядов, и машинисты паровозов. Но что-то не торопились они сделать этот шаг.
А сам-то он что? Ведь работал на железной дороге. Хоть и невелика фигура, а был осмотрщиком, помощником машиниста. Может, нужны такие специалисты. А если дадут работу, то и кормить станут получше. Выходит, еще не конец, выходит, жизнь продолжается! И он шагнул. Шагнул, оказавшись в куцей шеренге: рядом стояло лишь несколько человек. Спиной чувствовал тяжелые взгляды оставшихся позади.
Потом с каждым из их небольшой группы отдельно разговаривали в штабном бараке. Подробно расспрашивали о жизни, о родных, о службе в армии. Фашисты отнеслись к нему внимательно и вроде бы даже участливо. Терпеливо разъяснили:
— Долг вы свой выполняли достойно. Фюрер с большим уважением относится к тем, кто верен присяге. Но теперь, когда Россия уже проиграла войну, когда Красной Армии уже фактически нет, уже нет и тех, кому вы присягали. Думаем, вы согласитесь немного поработать, чтобы заслужить право скорее вернуться домой.
Он согласно кивал, ожидая, когда же станут расспрашивать о железной дороге, когда скажут, где ему предстоит работать. Но гитлеровцы все расспрашивали о судимости, интересовались — не был ли в комсомоле или партии. Тогда, в штабном бараке концентрационного лагеря, его впервые за много месяцев назвали по фамилии. И как-то странно, непривычно, точно кого-то другого назвали, а не его, прозвучало — Николай Розанов.
Еще раз услышал он свою фамилию в разведшколе, куда его долго, с пересадками, вез по железной дороге специально отряженный из лагеря конвоир. Здесь ему 190


объявили, что отныне он становится курсантом школы, где готовятся агенты для работы в советском тылу. Он не решился протестовать, лишь робко забормотал, что соглашался работать на железной дороге.
В ответ его предупредили, что с отвечающими отказом па почетное предложение германских властей у них не принято церемониться. А железная дорога, что ж, это пригодится, когда подойдет время давать ему конкретное задание. Ему предложили расписаться на официальном документе, строго предупредили:
— Отныне вы — верный солдат фюрера. Прежде всего, надо забыть, кто вы и откуда. Ни в каких разговорах с другими курсантами не упоминайте об этом. Для всех вы уже не Николай Розанов. Поскольку теперь нам с вами по пути, то и назовем вас — «Попутный». Это отныне станет вашей кличкой.
Так расстался он со своим именем, которое впоследствии столь упорно выясняли советские чекисты и которое так тщательно скрывала немецкая разведка. Подлинное имя агента, идущега на ту сторону фронта, оберегалось очень крепко, как и характер полученного задания, как и место действия. Знали обо всем этом лишь несколько человек в «Штабе Валли», как именовалась Варшавская разведывательная школа или иначе «Безондер абтайлунг ОКВ».
Помещалась она неподалеку от польской столицы. Внешне это был красивый поселочек с разноцветными домиками среди зелени деревьев и ярких клумб.
Программа, по которой обучали будущих шпионов, была насыщена до предела. Но работа на рации оказалась не такой уж сложной: совместить риски на лимбах, поставить переключатели в определенное положение. В схеме разбираться не надо: устройство достаточно надежное, но если рация выйдет из строя, то своими силами, да еще не имея запасных частей, агент ее все равно не сможет починить. Рация была очень портативной, в некрашеном алюминиевом корпусе. Никаких надписей.
Кроме радиодела, обучали еще многому: как убивать разными способами, как собирать сведения, как воспользоваться чужими документами. Агенты узнали действительно много. Но вот что обращало на себя внимание.
191


С одной стороны, им все время упорно внушали, что от провала они застрахованы, все продумано и выверено. Многие уже ходили за линию фронта и успешно возвращались обратно, выполнив задание. Но с другой стороны, зачем же тогда то и дело возвращаться к вопросу, как должен вести себя агент, попавший в руки чекистов, что он должен говорить и как себя вести?
«Попутный» убедился, что немцы действительно не забыли о его прежней работе на железной дороге. Задание для него готовили соответствующее. Видимо, для связи с фронтом советскому тылу очень нужны были кратчайшие пути. Потому и строилась в трудные военные годы железная дорога Кострома—Галич. Вот и предстояло разведать: в каком состоянии находится это строительство. Фашисты убеждали Розанова, что работы ведутся большие, народу там тысячи, так что лишний человек внимания привлечь не должен.
Было и другое задание. «Попутному» предстояло выяснить, как идет сборка самолетов на заводе близ Архангельска. Их собирают из частей, доставленных морем на американских транспортных судах. Для советской авиации нужен сейчас каждый самолет. Тем важнее немцам найти подступы к заводу.
В выполнении этого задания «Попутному» должна помочь внешность и ухватки «бывалого» фронтовика, офицерские погоны. Когда его экипировывали, немцы предложили на выбор целый ворох обмундирования. Однако предупредили, что лучше брать поношенное — подозрения вызывает меньше.
Он прислушивался к совету и очень осторожно отбирал не только одежду, но и все остальное. В конце концов в его чемодане собралось все, как у офицера, едущего на побывку. Кое-какие продукты: сахар, шпиг, свиная тушенка. Фляга со спиртом. Обыкновенный военный компас. Десантный нож со звездочкой на рукоятке.
Была еще карта. Очень подробная. Он находил на ней и свою, и все соседние деревни. Квадратиком был выделен район, где предстояло опуститься с парашютом. Документов— три комплекта. В одном он, «старший лейтенант Советской Армии», значился под своей настоящей фамилией и именем. «Легенда» на этот счет была заготовлена убедительная. Кроме того, заготовлены были чи192


стые бланки документов лейтенанта запасного полка. Кроме двух «военных», имелась третья легенда — «гражданская», подкрепленная документами. В них значилось, что Н. А. Гусев, слесарь одного из ленинградских техникумов, эвакуируется в тыл. Какой вариант станет рабочим, а какие запасными, предстояло решать на месте, в зависимости от обстоятельств.
Над кармашком гимнастерки «Попутного» тусклым серебром отсвечивала медаль «За отвагу». Розанов сначала обиделся:
— Хоть бы орден дали. Подумаешь, офицер с медалью с фронта пришел. Девки засмеют.
На что немец, видимо, претендовавший на знание «русской души», ответил:
— Медали хватит одной. Ты должен быть чернорабочим войны. Вся война принадлежит тебе, а награды принадлежат начальству. На это иногда можно поворчать. Но многие награды привлекают ненужное внимание. А за ним следует проверка...
Из «Штаба Валли» его вместе с другими уходившими на задание агентами перебросили на самолете в Смоленск. Там была промежуточная база абвера — немецкой военной разведки. Только здесь, непосредственно перед тем, как оказаться за линией фронта, агенты получили личное оружие. В самый последний момент выдавались и деньги. Немцы понимали, что большая часть их агентуры — люди, мягко говоря, морально неустойчивые. В советском тылу от необдуманной траты денег их может удержать страх. А здесь, на пороге неизвестности, могут такого натворить — рад не будешь. Тем более, что и в немецком тылу советские червонцы охотно берут на черном рынке.
Николай получил толстенную пачку денег 22 августа, незадолго перед тем, как уже в сумерках его выкликнули на посадку в самолет. Так что деньги тратить было некогда. Да и поостерегся бы он, если бы и еще остался в Смоленске. Слишком свеж в памяти был случай с его напарником.
Обычно на задание шли попарно — агент-«ходок», собирающий сведения, и радист. Николай был радистом. Но накануне выпуска из школы, когда немцы дали немного денег, чтобы можно было «развеяться», его «ходок» 193


напился и стал болтать о их предстоящей работе, что категорически запрещалось. «Попутный» сначала не придал значения пьяной болтовне. А потом спохватился: а что если это его самого проверяют, как отнесется он к нарушению приказа, сообщит ли. Хотя у самого зверски болела голова после выпивки, отправился к начальству и обо всем рассказал.Фашисты никак не проявили в разговоре с «Попутным» своего отношения к случившемуся, сказали только: «Хорошо». Но «ходока» своего Николай больше не видел. Нового напарника искать было поздно. На задание пришлось идти одному.
Перед тем, как расстаться с самолетом, он изрядно трусил. Еще бы —первый прыжок, да к тому же ночной. В парашютных прыжках немцы их не тренировали. Считалось, что самый первый всегда проходит удачнее, чем ряд следующих. Так стоит ли жечь дорогой бензин, тратить моторесурсы самолета?
Как ни напрягался Розанов, готовясь к встрече с землей, она все-таки хлестнула по ногам неожиданно. Спасло его безветрие: парашют сразу опал и не потянул за собой. Иначе пришлось бы плохо, вокруг оказались сплошные пни. Видимо, попал на вырубку, хотя по карте никаких лесоразработок рядом быть не должно. Поленница, на которую он наткнулся в темноте, была подходящим местом. Туда он и спрятал оба парашюта—свой и грузовой, на котором опускался его чемодан.
Дальше действовал он уже не по инструкции, а исключительно под влиянием страха. Полагалось тотчас дать радиограмму о прибытии. Но от тех же немцев он знал, что агенты чаще всего «горят» на связи. А он к тому же попал явно не туда, куда его нацеливали. Неизвестно, что здесь поблизости, может, воинская часть с пеленгаторами. Лучше уж не торопиться. Потом он придумает отговорку, проверить его теперь трудновато.
Ноги сами уносили его от места приземления, до рассвета он решил уйти как можно дальше. Мешал чемодан: чем дальше, тем тяжелее становится рация с питанием и другой груз. И днем чемодан — не самая удобная вещь для хождения с нею по лесу. А ночью цепляется за каждое дерево, каждый куст. Весь день он пролежал на опушке леса, окружившего небольшую деревню. Старался не спать, наблюдал, но ничего интересного не заметил. А главное, так и не удалось выяснить, где же он находит194


ся. Вечером разбросал по веточке выложенное им под развесистой елкой логово и пошел дальше.
Только к утру попался заброшенный проселок. Колея петляла, то и дело упираясь в чащу. Приходилось возвращаться и искать, где неправильно свернул. Чемодан совсем оттянул руки. Самый бы раз хлебнуть из фляжки, да там все давно выпито. Воды—и той нет, одни ржавые озерца болотин.
Лес кончился неожиданно. Впереди открывалась большая поляна, целый луг, уставленный стогами. Жилья поблизости не видно, но кто-то заготавливал это сено, люди должны быть недалеко. Уходить отсюда нет смысла, тем более, что темнеет и в сене можно отлично переночевать.
Спал он по-звериному чутко, хотя смертельно устал. Проснулся, когда только еще начинало светать. В лесу занялся своей внешностью: не годится, если офицер вдруг выйдет из лесу в сапогах, перемазанных болотной тиной, обросший, с сеном в волосах. Чемодан оставил в стогу и отправился на разведку.
Первый человек, которого он увидел, была женщина, стоявшая около брезентовой палатки. Пока подходил, стараясь идти размеренно и не спеша, внимательно оглядывался. Палатка, вроде, одна. Значит, людей много быть не может. Да, пожалуй, так: вокруг не видно того немудреного скарба, которым обрастают люди даже в лесу.
— Здравствуйте, мамаша! Разузнать хочу, где здесь эвакуированные из Ленинграда живут.
Он знал, что ничем не рискует: ленинградцев вывозили и в Ярославскую, и во все соседние области.
— Да что ты, родной. Тут и деревень поблизости путных нет, какие уж эвакуированные. Вот ведь куда забрел. Вечером придет машина из города за сеном, может шофер что расскажет. Он ведь много людей видит.
«Попутный» притворился огорченным: отпуск кончается, а он никак не может найти мать и других родственников. Решил ждать машину. А пока предупредил женщину, которая караулила сено, что сходит за чемоданом, оставленным в лесу. Не хотелось, мол, зря таскать тяжесть.
В лесу он достал из чемодана рацию, прикинул на руке— нелегкая. Да и не нужна она ему сейчас, все равно передавать нечего. Увидит кто — сразу крышка. Нет,
195


брать ее с собой никак нельзя. Лучше потом вернуться. По заброшенной тропинке углубился в чащу. Нашел приметное место: над канавой раскидистая, в несколько стволов береза. У корней ножом вырыл яму, положил туда завернутый в пиджак комплект батарей, укутал рацию. Забросал землей, утоптал. Сверху присыпал лесной трухой.
Женщина, жившая в палатке, угостила его картошкой, напоила водой из выкопанного тут же приямка. Делать было нечего, но спать он не стал: вдруг женщина проявит бдительность, сбегает до ближайшего сельсовета. Принялся строгать палочку. Лезвие еще в школе было отточено острее бритвы, палочка покрывалась завитыми стружками, становилась кудрявой.
Вечером подъехал грузовик. Водил его пожилой шофер в старенькой гимнастерке с нашивками за ранения. Вместе они смотались на машине до ближайшей деревни, нашли там выпивки и закуски, денег «Попутный» решил не жалеть. Теперь он точно знал свое место. Видимо, немецкий штурман нервничал, стремясь скорее убраться из советского тыла. Розанова выбросили в нескольких десятках километров от намеченной точки. Теперь до нужного места иначе, чем через Ярославль не доберешься. Туда он и доехал на пароходе, помахав на прощание доставившему его на пристань шоферу.
В Ярославле он взял билет до города, где жил прежде. Немцы могут и подождать, сами виноваты, что пришлось столько по лесу шататься. А дома он ничем не рискует: документы у него на свое имя. Обычное дело, приехал на побывку после госпиталя. Благо и справки соответствующие есть
От станции до деревни, где жили родители, добирался долго. Попутной машины не было, снова пришлось идти пешком: Но так-то оно и спокойнее. Вдруг прознали уже чекисты про его визит из немецкого тыла, а в доме ждет засада. Долго наблюдал у родительской избы, пока решился постучать. И все невольно схватился за наган, когда стремительно распахнулась дверь. Обнимая мать, все смотрел через сухонькое плечо: нет ли там кого чужого.
Дома он долго не задержался. Страх гнал его дальше. Нужно было как-то оформить свое существование в тылу, когда все сверстники воевали на фронтах. Пред- 196


стояло явиться в военкомат, пока он еще не привлек ненужного внимания. Это его пугало: могли запросто послать на фронт. Но еще больше страшила перспектива отправляться на выполнение немецкого задания. За несколько дней, проведенных на советской земле, он увидел, что немцев здесь люто ненавидят. И фашистскому агенту рассчитывать на помощь не приходится, каждый будет считать его врагом.
Неизвестно, как повернулась бы жизнь Розанова, приди он вместе с другими поправившимися после ранения в военкомат. Может, отправился бы на фронт заслуживать прощение у советских людей. Но он продолжал искать окольных путей. В городе первым делом стал приглядываться к работникам райвоенкомата. Узнал стороной, что один из них бывает в компании, собирающейся у старинного, еще довоенного приятеля Розанова. И вот в первую же субботу, пользуясь правом давней дружбы, отправился в гости. С собой захватил пару бутылок добытого за большие деньги спирта.
Вызвал в сени хозяина, поздоровался. Покурили. Николай рассказал, что долго лежал в госпитале после тяжелого ранения. А сам через приоткрытые двери все присматривался к Гаеву, что работал в военкомате. Еще не старый, а уже рыхлый. Видно, что любит выпить. Говорит самоуверенно, обрывает собеседников.
И еще Николай отметил про себя, что пришел Гаев не один, а с сестрой, постарше его годами. «Попутный» оказался в компании единственным холостяком, посадили его рядом с этой девицей, как он понял, тоже незамужней. Она сразу же прилипла к Николаю, подливала в стакан, подкладывала закуску, хохотала над каждой его шуткой. Он приметил цепкий взгляд ее брата и понял, что шансы его растут. Если сначала хотелось послать девицу к черту, то теперь он сам принялся за ней ухаживать.
Провожая Раису Гаеву домой, договорился назавтра идти смотреть новое кино. А потом — снова организованная им вечеринка. Благо денег, выданных немцами, осталось еще много, хоть и пил он в последнее время изрядно.
Гаев уже здоровался с ним по-приятельски, приглашал в гости. И сам предложил поскорее оформить все дела в военкомате, чтобы у Розанова были руки развяза197


ны (подразумевалось — для женитьбы). Видно, мечтою всей гаевской семьи было выдать Раису замуж.
Гаев обделал все дела быстро и наилучшим образом. Чего не хватало в документах Николая, дописал сам. Представил будущего родственника в таком виде, что никто даже не усомнился в его непригодности к воинской службе. Так в труднейшее для страны время Николай Розанов оказался уволенным из армии почистой.
Теперь, когда дела устроились как нельзя лучше, можно было позабыть о неприятностях. Он слышал не раз: то в одном районе области, то в другом являлись с повинной заброшенные в советский тыл немецкие агенты. Ну и пусть идут, если другого выхода нет. А ему волноваться нечего: живет в родных местах, под собственной фамилией, все его знают с детства. Немцы его след явно потеряли, а чекистам не докопаться до сути дела: Гаев все обделал надежно, никакая проверка не страшна.
Но отчего же все сильнее овладевал «Попутным» страх? Вдруг кто-то опознает его. Или немецкие архивы попадут к советским контрразведчикам? Все эти мысли не давали покоя. Избавиться от них удавалось, лишь напившись до бесчувствия.
И он напивался каждый день. Пачка денег, привезенных с собой, таяла на глазах. Выгнали Николая из ремесленного училища, куда Гаев устроил его военруком. Пришлось продать наган — последнее, что сохранилось у него из выданных в разведшколе вещей. Обдурил его фотограф-инвалид, дравший за свои серые снимки фантастические деньги и боявшийся за нажитое состояние. Расплатился несколькими парами женских чулок, которые потом неизвестно куда девались, по пьянке Розанов запамятовал.
Сдавали нервы. Его все чаще называли психованным. Впервые припадок приключился, когда вдруг на дороге рядом с ним остановилась машина и за спиной раздалось:
— А вот и попутный. Давай возьмем его.
Он отпрыгнул в сторону и дико закричал:
— Какой я тебе «Попутный»! Езжай к чертовой матери, пока костей не переломал...
Такая «слава» помогала на переосвидетельствованиях, когда его осматривала медицинская комиссия. Он изо всех сил старался произвести впечатление нервнобольного — Трясся, изо рта шла пена.
198


Гаев и Раиса, видя, что совсем опустился человек, отступились от него. В мужья он теперь явно не годился. А согласилась выйти за него простая рабочая женщина, пожалевшая его неприкаянную жизнь, изуродованную фронтом судьбу. Родилась дочка, потом вторая. Дочки росли на радость: дома работящие, а когда пошли в школу, стали отличницами. Только отцу было не до того.
Дома он бывал редко, страх гнал дальше от людей. Пригодилось знание плотницкого ремесла, ходил по деревням, нанимался то тут, то там. После войны у всех было много починки, да и новое строительство развертывалось все шире. Деньги зарабатывал немалые, но все пропивал.
В семье уже привыкли к его диким пьяным выходкам, но однажды он перепугал жену и дочек. Заглянув домой после очередной шабашки, Николай долго просыпался с похмелья, растревоженный чем-то еще не осознанным. Дочка сидела за чисто выскобленным столом и учила уроки. Она уже узучала иностранный язык. По немецкому было задано стихотворение, и она старательно повторяла вслух:
Ейн, цвей, дрей, фир, Пионире аллен вир!
И снова:
Ейн, ц...
— Ты какие это слова говоришь? Я тебе покажу «ейн-ц»!
Только и успела дочь выбежать за дверь. Николай крушил в доме мебель, давая выход состоянию, о котором даже сказать некому. Откуда было знать дочке, что «ейн-ц».. — это и есть пароль, данный «Попутному» в школе, чтобы, при возвращении через линию фронта, сказал он его первому встреченному немецкому офицеру...
Так жил эти годы Николай Розанов. Страх давил его. Но не мог он, конечно, знать, как и где ищут его чекисты. А поиск не прекращался и не ослабевал.
Самолет, который в ночь с 22 на 23 августа 1943 года выбросил «Попутного» в советском тылу, имел еще троих пассажиров. Это были такие же немецкие агенты, имевшие собственные задания. Но выполнить их они не смогли, правда, по иным, нежели «Попутный», причинам. Попав в руки чекистов, они сообщили немало ценного. 199


Разумеется, никто из них не знал ни имени прыгавшего первым воспитанника «Штаба Валли» ни характера его задания, ни места выброски. Но они прыгали после него, а значит, дальше по маршруту немецкого самолета. Этот маршрут удалось проследить. На карте он выглядел как огромная петля, охватывавшая ряд областей на севере европейской части нашей страны. Где-то внутри этой петли и следовало искать «Попутного».
Работа предстояла огромная, поскольку на этой территории жило несколько миллионов человек. Здесь были крупные промышленные центры, густая сеть транспортных магистралей. Вместе с тем, здесь имелось немало глухих углов, непроходимых лесов и болот. Иголку в стоге сена найти куда легче, нежели человека в таком большом районе страны.
Но все же работа двигалась вперед. Шла незаметная постороннему глазу, но очень кропотливая проверка сведений о тех, кто прописался, встал на учет, так или иначе заявил о себе в августе 1943 года или после этой даты. В военное время многие документы были утрачены, оформлялись на скорую руку, некоторым формальностям просто не придавали значения. Это сильно усложняло дело, подчас уводило чекистов в ложном направлении, отнимало массу времени.
Пришла очередь военкомата, где хранилось личное дело «старшего лейтенанта» Николая Розанова. Гаева давно уже не было. Нашла-таки себе Раиса мужа, пусть никудышного, зато с комнатой в Москве. И подался Гаев вместе с ними в столицу. Разумеется, в документах Розанова он ничего менять не стал, чтобы не вызывать подозрения. Ему тогда казалось, что все его махинации сошли благополучно, копаться в ловко состряпанных бумагах никому и в голову не придет, да и времени прошло много. Но он ошибся. Впоследствии, когда «Дело «Попутного» было завершено, Гаеву пришлось нести полную ответственность за свои делишки.
Товарищи, изучавшие личные дела в военкомате, к каждому документу относились предельно внимательно. И в других делах попадались отдельные несуразности, выяснить которые оказывалось нелегко. А в бумагах Розанова кое в чем разобраться никак не удавалось.
Например: в одном документе есть данные, что родился Н. Розанов в Ленинграде. Но почему же считают его 200


местным уроженцем, да и другими документами это подтверждается? Написано, что образование у него девять классов (иначе как бы стал он офицером, как приняли бы его в училище?), а подтверждено документами только семиклассное образование. И кстати, где он получил офицерское звание, какое училище окончил? Значится Житомирское училище танковой связи. Но на посланный запрос пришел ответ, что такого училища нет и не было. Это уже совсем подозрительно. Следует проверить еще по одному направлению: указан номер медали, которой, якобы, был награжден Н. Розанов. Есть ли его фамилия в соответствующем приказе? Тоже не подтверждается.
Как же могли такие данные подтвердиться, если номер приказа Гаев выдумал, а награжден медалью с таким номером был совсем другой человек, после гибели которого и попала медаль к гитлеровской разведке. Гаев вдобавок ко всему подшивал в дело документы, заполненные в свое время самим «Попутным», который получил от немцев соответствующие бланки и вписывал в них данные, взятые с потолка. Так, вписал он в справку о ранении номера госпиталей, где его лечили. Проверили списки госпиталей. Оказалось, что в первом из них раненый с такой фамилией не лежал, а другого госпиталя вообще не существовало.
Вообще, относительно ранений Гаев, желая освободить «Попутного» от службы в армии, явно перестарался. В автобиографии, написанной под диктовку «будущего родственника», Розанов указал, что ранен был один раз тяжело и два раза легко, да к тому же контужен. А в документах говорится лишь об одном ранении.
Все выглядело крайне подозрительно. Из района дело Николая Розанова было передано в Ярославль, в областное Управление Комитета государственной безопасности.
Факты говорили за то, что нашелся тот самый «Попутный», которого так долго и упорно разыскивали ярославские чекисты. Но полной уверенности еще не было. Предстояло проверить те особые приметы, которые имелись в сведениях о немецком агенте, заброшенном к нам в августе 1943 года. Но как узнать, есть ли на левой руке татуировка «Николай», а на груди изображение орла и женщины? Ведь не пригласишь к себе человека только за тем, чтобы предложить ему снять рубашку.
201


Пришлось искать иной путь. Посмотрели-таки на Розанова «в натуральном виде». Пришлось для этого совершить незапланированный выход в баню. Человек этот, в общем-то еще не старый, был источен постоянным страхом и пьянством, быстро превращался в развалину. Тело стало дряблым и слабым, кожа вся в морщинах. Потускнела татуировка, но никуда не делась: вот — выколото «Николай», вот — орел и женщина. И след от раны точно на том месте, как говорится в документах из его дела. Он!
Отправился за «Попутным» начальник райотдела милиции. Решили, что это вызовет меньше всего подозрений у Розанова. Милиция занималась им уже не раз. После пьяных дебошей составляли протоколы, а однажды даже пришлось ему просидеть в заключении четыре месяца. Срок мог быть и больше, но учли, что человек был на фронте.
За Розановым пришлось ехать в деревню, где он пьянствовал после очередной шабашки.
— Опять пьешь?
— Пью, да на свои.
— И вчера пил. Забыл уже, небось, каких дел натворил? Поехали разбираться.
Прыгая на кочках, газик пошел по лесной дороге. В километре их уже ждала легковая машина. Очутившись на заднем сидении между двумя людьми в штатском, «Попутный» сразу понял: все!
Его не торопили с допросами. Дали отдохнуть, прийти в себя. Сначала он твердил, что ничего не знает, что это ошибка. Но когда увидел, что следователю известно и про «Штаб Валли», и про его заброску в наш тыл, и про тех, кто летел на задание вместе с ним, сразу в голову будто ударило жестокое похмелье от выпитого за эти годы вина. Залпом осушил он большой графин воды. Потом стал рассказывать. Длился этот рассказ не один день. «Попутный» припоминал мельчайшие подробности, воскрешал давно забытые детали.
Казалось, он ничего не утаивал. Но чекисты отлично знали, как опасно доверять ставшим на путь измены людям. Их искренность может оказаться хорошо разыгранной, заранее отрепетированной. В деле «Попутного» к тому же ряд важных обстоятельств оставался неясным. А от них в немалой степени зависела судьба Николая 202


Розанова. Ведь предстояло определить меру его виновности, а значит — степень наказания.
Картина складывалась такая. «Попутный» упорно продолжал утверждать, что в эфир не выходил ни разу, даже о своем прибытии в советский тыл не сообщил. Но тем не менее, в течение двух дней носил рацию с собой, хотя это крайне неудобно. Закопав рацию, он мог вернуться к ней впоследствии и связаться со «Штабом Валли», чтобы что-то сообщить, вызвать напарника, запросить инструкции, просто потребовать денег. Многое зависело от того, сразу ли «Попутный» оборвал все связи со своими бывшими хозяевами.
Нужно было найти закопанную в лесу рацию. «Попутный» заявил, что не только не использовал ее, но даже и не раскапывал. Специалисты брались определить по ряду признаков, работал ли Николай Розанов на ключе.
Чекисты отправились на поиск, руководствуясь показаниями Н. Розанова. Он даже нарисовал примитивный план. Вот луг в лесу, вот палатка, что стояла здесь, вот тропинка. А тут закопал он рацию и батареи питания.
Луг удалось найти без особого труда. Но дальше дело застопорилось. Лес за прошедшие годы сильно разросся, поглотив изрядную часть луга. Очертания огромной поляны изменились. Тропинка, и прежде едва заметная, совсем затерялась.
Розанов упорно доказывал, что рация должна быть на месте, что не нашли ее только потому, что рисовал он план по памяти, которая за давностью подвела его. Просил, чтобы вывезли его самого на место, он сразу все узнает и покажет. Решили свозить Розанова на указанное им место. Но, чтобы застраховаться от случайностей, на этот раз поисковая группа снаряжалась солидно. В поиск отправилось отделение саперов во главе с сержантом, сотрудник КГБ и «Попутный». Радист, приданный группе, поддерживал регулярно связь с Ярославлем. Саперы захватили с собой электромагнитные миноискатели. Взяли и несколько щупов — длинных заостренных металлических шестов.
Но и техника не помогала. Они исходили не один десяток лесных километров. «Попутный» прошел еще больше. Ему дали щуп и он метался с ним от бугорка к бугорку, тыча во все подозрительные места. Но металл свободно проходил сквозь рыхлую землю.
203


Похоже, что быстро здесь не управиться. Разбили палатки, получился лагерь в лесу. Вот только отдыхать в этом лагере не приходилось. Целыми днями работали солдаты в лесу, вечером сидели у костра, похожие на вернувшихся с поля мужиков в страдную пору, пораньше ложились спать. А утром — снова в поиск. Радист передавал в Ярославль одно и то же: «Ничего не удалось найти». И получал ответ: «Продолжайте искать».
Но однажды в цепи раздалось: «Есть!» В электромагнитном поле, создаваемом прибором, появился какой-то металлический предмет, о чем миноискатель тут же дал знать. «Попутный» отбросил свой щуп и бросился копать. Рыл землю прямо руками. Потом выпрямился, отошел. Среди выброшенной им земли лежала обыкновенная подкова. Кто-то сказал:
— Подкова — она к счастью.
Какое уж счастье, если в Ярославль пришлось возвращаться ни с чем. Но отчаиваться было рано, еще не все возможности найти рацию использованы. «Попутный», выходя из лесу, встретил на лугу женщину, сторожившую сено. Возможно, она тоже запомнила его: не так часто в глуши вдруг увидишь офицера в форме. Только как разыскать ту женщину, ведь прошло много лет.
Эти розыски, как и многое в работе чекистов, меньше всего были похожи на работу контрразведчиков, как ее иногда изображают в книгах и фильмах. То был просто длительный и довольно скучный труд. Исходные данные оказались более чем скромными. Не было известно даже, какая организация в тех местах заготовляла сено, кому была выделена делянка. Дело могло затянуться на многие месяцы, если бы не верные помощники чекистов — простые советские люди.
В архиве помогли установить, что сено заготавливал один из воинских складов, давно, впрочем, расформированный. Предстояло наводить еще одну серию справок —о сотрудниках склада. Оказалось, что кое-кто из них живет в Ярославле. Но они за давностью много забыли. Один старичок-пенсионер задумался.
— Постойте, дайте размыслить. Припоминаю, что караулить оставляли пожилую женщину. Если не ошибаюсь, тетю Шуру. А вот отчество забыл. И фамилию тоже. Но помню, что однажды заезжали мы к ней по дороге с сенокоса. Попробую найти по памяти...
204


Шанс, конечно, был минимальный. Но и его нельзя было упускать. Старичку предложили:
— Может, прикрепить к вам машину. А то тяжело ходить пешком по стольким улицам.
Он отказался: если подъедешь к дому в автомобиле, люди сначала о тебе захотят разузнать, прежде чем на вопросы ответить. Пешком надежнее. И он, уехав с утра на трамвае к комбинату «Красный Перекоп», без устали ходил и ходил по ближним и дальним улицам, возвращаясь по нескольку раз на одно и то же место. Долго приглядывался к старым домам. На новые глядеть не было смысла: их в военное время не было. Да и старые здания уже не те, их отремонтировали, покрасили.
Он примелькался, с ним уже стали здороваться, когда проходил мимо, постукивая палочкой. Расспрашивал сверстников, таких же пенсионеров. Тети Шуры были почти в каждом доме, да все не те. Но однажды он пришел в управление сияющий:
— Вот фамилия, адрес. Узнала меня сразу. Только придется вам самим к ней ехать — болеет.
Навестили тетю Шуру. Оказалось, больна тяжело, не встает. Но на вопросы отвечала охотно, старалась помочь. Подробно описывала место, где стояла палатка и где встретила она вышедшего из леса военного человека. Но ясной картины из этих рассказов все равно не получалось. Тогда тетя Шура сама вызвалась съездить в тот лес, показать.
Пытались ее отговорить: нельзя больной, да к тому же немолодой женщине в такой трудный путь пускаться. Она стояла на своем: надо, значит надо, чекисты о пустяках спрашивать не станут. Привезли к ней лучшего ярославского специалиста. Доктор внимательно осмотрел тетю Шуру, ехать разрешил недельки через три, когда окончательно выздоровеет.
Машина шла осторожно, словно ощупью, объезжая бугры и ямы. Часть воздуха из шин выпустили, чтобы тетю Шуру меньше трясло.
Поляну она узнала сразу. Указала, где стояла палатка, где был приямок для воды. Действительно, углубление в земле оказалось именно там.Значит, одна верная точка на плане уже есть. Далее тетя Шура без колебаний указала в сторону леса:
— А вышел этот человек с той стороны.
205


Прежние этапы поиска захватывали данную территорию, но велись в иную сторону. Теперь зона сузилась, но все же оставалась весьма обширной. Снова вызвали саперов с миноискателями. Опять доставили в лес «Попутного».
А он уже совсем разуверился. Может, рация и не сохранилась. Если нашли ее случайно деревенские ребятишки, ковыряя землю в поисках черных груздей? Выкопали и разломали, как интересную игрушку. А может, и не ищут ее чекисты вовсе, только вид делают. Ведут какую-то хитрую, непонятную ему игру. Да и в самом деле — какой им интерес ради него маяться по лесам, терять столько времени и сил. Глаза «Попутного» совсем потухли, плечи опустились.
Тем более странно было, что он вроде бы и внимания не обратил, когда в цепи раздалось: «Есть!» Отошел в сторону и поглядывал, стоя вполоборота. А все остальные бросились к находке. Осторожно раздвинули густую траву, но копать не пришлось. На земле, рядом со следом сапога, лежала обыкновенная десятикопеечная монета.
Сотрудник управления оглянулся на «Попутного». Тот по-прежнему делал вид, что находка его совершенно не касается. «Испытывает: всерьез ли мы ищем, — понял чекист. — Для того и монету подбросил».
Потом снова развернулись в цепь и пошли по лесу. «Попутный» вдруг стремительно бросился вперед. От его безразличия не осталось и следа. Вот она, канава! Вот и береза! Правда, дерево упало, но истлеть не успело.
Да, то была зарытая рация. Много лет пролежал точный прибор в земле, теперь даже трудно было разобрать сразу, что представляет из себя этот кусок истлевшего металла. К тому же, когда-то прошел здесь лесной великан— лось, оступился копытом в осевшую ямку, раскидал некоторые части. Пришлось искать их вокруг, используя миноискатели. Не уронив ни частицы рассыпавшегося металла, рацию и все остальное, что было зарыто под березой, уложили в специально приготовленный ящик.
Особо осторожно пришлось обращаться с остатками шифроблокнота. Это была с виду самая настоящая труха. Впоследствии истлевшими листками занимались опытные реставраторы. В конце концов, каждый листок был расправлен и закреплен. Как утверждал «Попутный», в блокноте не была использована ни одна страничка. 206


На первой из них сохранился ключ шифра, данного своему агенту немцами: несколько слов. А именно: «Южно- Африканский Союз». Наверно, тот, кто выбирал этот ключ, помнил, что у фашистов всегда было много явных и тайных друзей в Южно-Африканском Союзе.
Исследование рации также показало, что «Попутный» после приземления в советском тылу ею не пользовался. Следовательно, Николай Розанов попадал под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны». Так, в толстом томе «Дело о «Попутном» появилась заключительная страничка, где было написано: «Дело производством прекратить».
Розанову сообщили, что он свободен. Воспринял эту весть без особой радости: в душе у него давно все перегорело. Равнодушно собрался, уехал к семье. А через некоторое время снова вернулся в Ярославль, попросил принять его. Рассказал, что гложет его чувство вины перед людьми, что не может спокойно жить среди них. Кажется, — вот-вот узнают о его прошлом, отвернутся. Бывший «Попутный» просил укрыть его от людей.
Много прошло времени, пока начал он успокаиваться, зажил нормальной человеческой жизнью. Сейчас Н. Розанов— уже дедушка. Дочки вышли замуж, обзавелись семьями. Подрастают внуки. И только чекисты знают, что Николай Розанов и бывший агент немецкой разведки «Попутный» — одно и то же лицо. (В нашем рассказе его подлинное имя, разумеется, изменено).
Дело о «Попутном» сдано в архив. Может, и получил кто-то за успешно завершенный поиск награду, но ни в одной газете сообщения об этом не было. Такова жизнь у чекистов.


ВСЕГДА НА ПОСТУ
ПОСЛЕДНИЙ ВИЗИТ ИЕЗУИТА
Вадиму нравилось бывать на заседаниях городского клуба интернациональной дружбы. Ребята в клубе интересные: можно поговорить о зарубежных странах, увлекательных путешествиях, помериться силами в знании иностранного языка. Привлекали, конечно, и встречи с гостями. Как только наступает лето, в наш волжский город торопятся туристы из разных уголков страны, из- за рубежа. Разные у них интересы, увлечения. Одних привлекают удивительные памятники архитектуры, которыми богата ярославская земля, другим интересны сегодняшние дела ярославцев — экономика, быт, культура. Третьих... Впрочем, не будем торопиться.
— Как у тебя сегодня со временем? — позвонила Вадиму Ирина, президент интерклуба. — Думаем провести заседание и пригласить делегации студентов из разных стран.
— Кто такие?
— Говорят, будущие социологи. Интересуются нашей жизнью. Так ожидать тебя?
— Постараюсь. У меня, правда, зачет на носу. Ну да ладно. Наверстаю.
Чаще всего заседания интерклуба проходили в музыкальном салоне заводского Дворца культуры. И на этот раз интерклубовцы тоже собрались здесь. Но прежде гостям решили показать заводской музей. Документы, фотографии, экспонаты красноречиво рассказывали об истории этого крупнейшего предприятия, его людях, сегодняшних делах ярославцев. Иностранцы шумной толпой входили вслед за экскурсоводом и переводчицей, переговаривались между собой, смеялись. Экскурсовод, пожилая женщина, неторопливо, как-то по-домашнему знакомила их с историей завода, который давно стал для нее родным. Но когда


подошла к стенду, где были собраны фотографии, документы об участии рабочих в Великой Отечественной войне, то взволнованно сказала:
— Мы с вами никогда бы не смогли прийти сюда, если бы не эти люди, отстоявшие мир от фашизма.
Гости притихли. Экскурсовод закончила свой рассказ, и, попрощавшись с иностранцами, пожелала им приятной встречи в интерклубе.
Вадим сел как раз напротив пожилого мужчины. «Наверное, ученый, — решил про себя Вадим и это предположение тут же подтвердилось. Мужчина встал и назвал себя: «Роберт Венк — заместитель ректора института социальных исследований, профессор социологии, член ордена иезуитов».
Профессор, проректор — были для Вадима хорошо знакомые слова. Он привык к ним за годы учебы у себя в институте. Но — иезуит?! Это что-то из средневековья. Он сказал об этом вслух. Венк раскатисто рассмеялся:
—Разве похож я на средневекового человека? Нет, нет... Я типичный буржуазный ученый и при этом, позволю заметить, весьма умеренного толка. Занимаюсь, в основном, проблемами развивающихся стран. А еще по секрету скажу, молодой человек, что мне уже шестьдесят.
Венк отлично выглядел для своих лет. Он следил за своей внешностью: костюм на нем сидел очень ладно и галстук был подобран со вкусом. Седина придавала его облику благородство, и вообще он производил весьма приятное впечатление. Венк встал и по праву руководителя группы поблагодарил хозяев за оказанную клубом любезность.
— Нам весьма интересно, — сказал он, широко улыбаясь,— познакомиться с вами поближе. Десять раз я уже побывал в Советском Союзе. Не однажды доводилось приезжать в ваш древний Ярославль. И каждая поездка памятна. Думаю, что и на этот раз будет также.
Он говорил по-русски прилично, лишь изредка прибегая к помощи переводчицы. Как это было принято в иитерклубе, пошел разговор, что называется, по интересам. Вопросы задавали гости и хозяева отвечали, и в свою очередь тоже расспрашивали о том, что их интересовало. Атмосфера была самой непринужденной.
Вадим снова оказался рядом с Венком, ему хотелось послушать, о чем же станет говорить профессор? Или бу8 Заказ 2107
209


дет отмалчиваться? Но Бенк охотно вступил в беседу, поддержал завязавшийся разговор. Он посетовал сперва на энергетический кризис, от которого столько неприятностей Западу. Потом стал говорить об успехах СССР в области экономики. Они известны всему миру и каждый раз, приезжая сюда, он убеждался в этом. Разве то, что мы сейчас услышали о заводе, не лучшее тому подтверждение! Но вот, что касается политики... Профессор сделал большую паузу:
— Здесь многое для меня неприемлемо.
— А что же именно? — спросил Вадим.
Но профессор, видимо, не расслышал вопроса, потому что продолжал рассказывать о том, что удалось ему повидать в своих поездках, с кем доводилось встречаться. Говорил профессор увлекательно и слушать его было интересно.
Когда встреча уже подходила к концу, Ирина предложила прогуляться по городу. Первым поддержал президента интерклуба профессор: «Хорошо бы посидеть у Волги». Все дружно поднялись со своих мест, оделись и отправились на прогулку.
По дороге Бенк взял Вадима за локоть:
— А нам есть о чем с вами поговорить и, может быть, даже поспорить. Меня давно и всерьез занимает ваша страна, ее люди, интересует, как вы относитесь к развивающимся странам. Я изучал в Москве проблемы мирного сосуществования и собирал материал для книги о вашем государственном устройстве. Позвольте преподнести ее с дарственной надписью. Они остановились и Бенк, достав авторучку, размашисто написал на титульном листе: «Пусть крепнут наши дружеские связи». «Вы не возражаете против этого?» — усмехнулся Бенк.
— Конечно, нет, — согласился Вадим. — А за книгу спасибо.
— Вы прочитайте ее, прочитайте. Мне крайне важно знать ваше мнение. Книга адресована молодому читателю, и мне хотелось, чтобы меня поняли.
Бенк и Вадим старались не отставать от всей группы, которая двигалась по Волжской набережной. Профессора привлекали памятники старины.
— Какое богатство! — восхищался он, любуясь строгим ансамблем церкви Ильи Пророка. — Вы обратите внимание, что такое впечатление достигнуто чрезвычайно 210


простыми средствами: всего-навсего две-три архитектурные детали, а повторены они в самых разных сочетаниях.
Памятники старины и в самом деле удивительно красивы. Но только ли ради того, чтобы любоваться всем этим приехал профессор со своими студентами? Вадим не решался спросить вслух, Бенк, видимо, догадался о его мыслях и заметил как бы между прочим:
— Нас привлекают здесь не только памятники старины. Хотим знать и сегодняшнюю реальную действительность. Так, мы побывали в Северном жилом районе. Нам говорили, что там живут сто тысяч человек. Это же целый город! Мы были в квартирах, заходили в магазины и кафе, посетили поликлинику. И везде разговаривали с людьми, интересовались их заработками. Но больше всего мы хотели понять, какие ценности вы считаете важными, что думаете о будущем. Нам нужно знать, как вы живете, о чем думаете, чем озабочены. Или, может быть, у вас нет никаких забот и вы уже успешно решили все свои проблемы? Бенк улыбнулся и предложил присесть на скамейку, чтобы подышать волжским воздухом. Они сидели и разговаривали. Со стороны могло показаться, что встретились люди давно знакомые. Профессор расспрашивал Вадима о доме, о близких, друзьях и институтских преподавателях. Его интересовало вроде бы самое обычное, житейское:
— Ну, о чем вы спорите, когда собираетесь где-нибудь в компании и можно говорить предельно откровенно? Ведь есть же вещи, которые молодежи не по душе? Я знаю это по собственному опыту. Сам когда-то был молодым.
— Не сомневаюсь, — сказал Вадим. И подумал, что не так-то прост этот профессор социологии. «О чем спорите? И что вам не по душе?» Нужно ухо держать востро!
— О чем говорим? Да обо всем. Пришли с занятий — о лекциях, побывали в кино — о фильме. Про жизнь говорим, про любовь.
— А недовольны чем? — профессор настойчиво выводил беседу в нужное ему русло.
— Недовольные тоже бываем. Но об этом разве сразу скажешь? Тут подумать надо.
— Это хорошо сказано: нужно подумать. — Бенк оживился,— Если подходит такой вариант? Мы пробудем в 211


вашем городе еще целую неделю. У нас обширный план: столько встреч, бесед. Так вот, нельзя ли нам поговорить перед отъездом? И вот тогда вы, наверное, сумеете ответить на мои вопросы. Я оставлю вам их. — Он протянул Вадиму листок бумаги и встал, давая понять, что беседа на этот раз закончена.
Вместе со студентами профессор отправился в гостиницу. Вадиму не хотелось уходить с набережной, хотя время уже было позднее и с Волги дул холодный ветер. Нужно все как следует обдумать. Руку жгла бумажка, оставленная Венком. Мысли были тревожными: «Зачем согласился еще раз встречаться с профессором? А может, это и правильно? Только надо посоветоваться. Да! На прошлой неделе в институте была лекция. Об идеологической диверсии империализма».
На следующий день еще до занятий Вадим отправился в управление госбезопасности. Все оказалось гораздо проще, чем он думал. Дежурный выслушал его внимательно, поднял трубку и сказал:
— Товарищ подполковник, к вам пришли.
Через пять минут навстречу Вадиму уже шел тот самый товарищ, что выступал у них в институте. Он приветливо улыбнулся и предложил ему подняться к нему в кабинет.
— Я из пединститута, — нерешительно начал Вадим.— С историко-филологического.
— Для начала давайте познакомимся, — подполковник протянул руку. — Валентин Михайлович.
— А меня зовут Вадим. Вадим Воробьев. Понимаете... Вчера в интерклубе я встретился с одним иностранцем, профессором социологии Венком.
— И что же?
— Венк предложил мне ответить на его вопросы. Он, например, хотел бы знать, как у нас решается проблема «отцов и детей». Венк убежден, что у нас, как и на Западе, между молодежью и старшим поколением должны непременно быть конфликты. Или еще вопросы: «Слушают ли ваши друзья передачи зарубежных радиостанций и как относятся к ним?», «Что вас привлекает в жизни Запада?» Ну и другие «вопросики», в таком же духе. Стоит ли ему отвечать?
Подполковник пробежал глазами бумажку, которую принес Вадим. Что-то записал себе в календарь.
212


— Спасибо вам. Хотя мы уже и располагаем данными о профессоре, но нам важно знать, зачем на этот раз иезуит пожаловал к нам.
Они беседовали долго, обстоятельно. Заканчивая разговор, Валентин Михайлович сказал:
— А вы знаете, Вадим, дать ответ профессору необходимо. И я уверен, что вы сумеете сделать это. Ну, а если потребуется помощь, всегда поможем.
Валентин Михайлович и его сотрудники хорошо знали повадки Венка. Каждый его приезд настораживал, приносил немало хлопот.
Как-то после очередного приезда Венка в управление пришло письмо — писали прихожане Федоровского кафедрального собора. Именно туда и пришел в один из дней Бенк, когда в соборе шла служба. Десятка два стариков и старушек — вот и вся публика. Но в любой ситуации можно увидеть то, что тебе нужно.
— Наслышаны предостаточно о притеснениях, кои переживает православная церковь.
— А ты кто таков будешь, батенька, — спросила его дотошная старуха. — Про какие такие притеснения толкуешь?
Видно, Бенк понял, что ничего хорошего из этого разговора не получится. И поспешно распрощавшись, заторопился к выходу.
А разве не так же закончилось знакомство Бенка с московским аспирантом. Они познакомились в Ярославле в гостинице. Приветливый, разговорчивый. Душа компании: «Зовите меня Андрэ и можете во всем на меня положиться». Аспирант охотно вел беседу, интересовался укладом жизни на Западе, но когда Бенк спросил его: не хотел ли он сам испытать все это на собственном опыте— возмутился и устроил самый настоящий скандал.
И вот теперь Бенк решил «зацепиться» за Вадима.
...В красном уголке всегда много народу, а на этот раз было тесно. Пришли сюда студенты, Ирина пригласила коллег из научно-исследовательского института. Приехал и Бенк со своими студентами. Как и было обещано, Вадим ему должен передать свои ответы. Может быть, поэтому у профессора превосходное настроение. Он шутил, смеялся, хлопал по плечу своих новых знакомых.
И вот встреча началась. Первому предоставили слово Вадиму.
213


Вадиму и прежде доводилось выступать на собраниях перед ребятами, только сегодня был случай особый, и он обдумал заранее каждое слово. Вадим знал, что Бенк отлично говорит по-русски, но просил переводчицу переводить — чтоб не было недомолвок.
Бенк не ожидал такого поворота событий. Студент, мальчишка решил сыграть с ним такую злую шутку. Пусть только закончит и тогда возьмет слово он, Бенк, и тогда они поймут, с кем вздумали связаться. Но чем внимательней вслушивался Бенк в то, о чем говорил Вадим, тем меньше и меньше ему хотелось ввязываться в полемику.
Он посмотрел на часы, встал и, сухо откланявшись, вышел из красного уголка. Когда он шел по коридору, то услышал аплодисменты. Какой-то студент восхищенно рассказывал своему приятелю:
— Видал, как наш Вадька профессора срезал. И не какого-нибудь, а иезуита!
Но и на этом не закончились неприятности Бенка. В Москве его пригласили в «Интурист» и сделали заявление: за деятельность, не отвечающую духу советского гостеприимства, за сбор тенденциозной информации о нашей стране в будущем ему запрещен въезд в СССР.
...Когда профессор улетал к себе домой, он ожидал самолета в переполненном зале столичного аэропорта. Здесь были туристы из самых разных стран. Им хотелось многое увидеть, узнать в Советском Союзе. Одних интересовали памятники архитектуры, других — наши сегодняшние дела, третьих... Впрочем, теперь вы поняли, конечно, зачем приезжают третьи. И чем все это заканчивается.
ОТРАВА В ПОЧТОВЫХ КОНВЕРТАХ
1
— Первичным источником энергии в водном биоценозе, как и в любой экологической системе, служит солнечный свет, за счет которого растения синтезируют органическое вещество, — звучал в классе голос биолога Петра Антоновича.
214


И хотя Геннадий был не особенно силен в биологии, перебивался с «тройки» на «тройку», а до выпускных экзаменов оставалось совсем немного времени, он никак не мог заставить себя вдумываться в то, что говорил учитель. За окном вступала в свои права весна. Школа находилась в тихом переулке, на котором зимой никто не убирал снег, и потому, как только начало пригревать, переулок затопили огромные лужи. На старом тополе возле школьных окон громко ссорились между собой ошалевшие от яркого весеннего солнца воробьи.
Некоторое время Геннадий наблюдал за самым драчливым воробьем, который то и дело с громким чириканьем налетал на собратьев. Потом в очередной раз попытался сосредоточить внимание на том, что объяснял учитель.
— В связи с рассеиванием энергии в цепях питания суммарная биомасса видов на последовательных пищевых уровнях убывает в согласии с правилом экологической пирамиды. Все помнят это правило? Давайте нарисуем схему, — Петр Антонович повернулся к доске.
Геннадий осторожно, чтобы не привлечь внимание учителя, достал из учебника биологии письмо с иностранным штемпелем на конверте. Его Геннадий получил еще вчера. Было у него увлечение, которому отдавалось все свободное время: коллекционирование почтовых марок. Собранной Геннадием коллекции марок на тему «История нашей Родины» завидовали даже взрослые филателисты. Один из них предлагал отдать за альбом с марками почти новый мотоцикл «Ява», но Геннадий отказался от обмена, как ни хотелось ему иметь собственную «Яву».
Да и как не отказаться, если были в этой коллекции марки, каких не имел никто другой! Например, одна из двух первых советских марок — с изображением руки с мечом, разрубающим тяжелую кованую цепь. Эта синяя марка, выпущенная в день первой годовщины Великого Октября, давно стала редкостью, за нею безрезультатно «охотятся» многие опытные филателисты. Геннадий получил ее совершенно случайно. Просто здорово повезло парню: когда отдыхал позапрошлым летом в деревне у бабушки, рылся на чердаке в ненужных бумагах и нашел перетянутую туго резинкой пачку старых писем. На одном из них была наклеена эта марка. Вот если бы най215


ти и вторую! Геннадий знал, что 7 ноября 1918 года было выпущено две марки с изображением руки с мечом. Кроме синей 35-копеечной, темно-коричневая номиналом в 70 копеек. Синяя у него есть, отыскать бы теперь коричневую.
В той же пачке писем нашел Генка и конверт, на который была наклеена другая весьма редкая марка, выпущенная в 1921 году — с аллегорией «Освобожденный пролетарий». На ней изображен рабочий, попирающий дракона. Что самое интересное, на марке указана цена — 40 рублей, а чуть выше сделана надпечатка нового номинала —10 тысяч рублей. Характерная примета времени! Выпущена эта марка в 1921 году, надпечатка на ней сделана спустя полгода в связи с резким изменением курса рубля. Именно это придавало марке особую ценность в глазах филателистов.
Геннадий столько времени провел наедине со своим альбомом, что даже не имея его в руках, хорошо помнил каждую страницу, каждую марку. Вот лист с марками выпуска 1923 года. Первая сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка СССР. Жнец с серпом. Сеятель, разбрасывающий зерно из лукошка. Колесный трактор, которому теперь место только в музее. По маркам видно, как неизмеримо далеко шагнула наша страна с тех пор.
1925 год. Первая годовщина со дня смерти Ильича. Вот марка с изображением Мавзолея В. И. Ленина. Но не того, гранитного, который можно увидеть на Красной площади сейчас. Мавзолей еще старый, деревянный, созданный по проекту архитектора А. Щусева.
Вот почтовые миниатюры, рассказывающие, чем жила страна в тридцатые годы. «Больше металла — больше машин!», «Даешь пятилетку в четыре года!». Ледокол «Малыгин» пробирается во льдах Арктики. Отважные стратонавты, достигшие на стратостате «Осоавиахим-1» высоты в 22 тысячи метров — И. Усыскин, А. Васенко, П. Федосеенко. Марки, рассказывающие о спасении челюскинцев, строительстве Московского метрополитена, первом беспосадочном перелете Москва — США через Северный полюс. Марки с портретами героев Великой Отечественной войны...
В других альбомах — иностранные марки. Их тоже много у Геннадия, есть довольно редкие. Большую часть 216


их он получил, переписываясь и обмениваясь с зарубежными филателистами. Он не упускал ни одного случая обменяться с кем-то адресами, несколько лет назад опубликовал свой адрес в международном филателистическом журнале. Совсем недавно его объявление о желании обмениваться почтовыми марками с указанием адреса было также опубликовано в польском журнале «Молодежь мира».
Письмо из Западной Германии, которое сейчас держал Геннадий в руках—один из ответов на эту последнюю публикацию. За сутки, прошедшие после получения письма, Геннадий перечитал его уже несколько раз. Письмо было немногословным. Немка Гертруда X. сообщала, что адрес Геннадия она взяла из польского журнала, потому что давно хотела переписываться с кем-то из жителей Советского Союза. Она тоже коллекционирует марки, а также видовые открытки. С удовольствием будет обмениваться ими с русским другом.
О себе Гертруда сообщала, что живет в Западном Берлине, занимается на архитектурном факультете университета, и, кроме того, изучает русский язык. Переписка поможет ей также в совершенствовании знаний русского языка. Ее преподаватель — русский, он очень много рассказывает ей о России...
Геннадий тихонько, стараясь не зашелестеть бумагой, достал из конверта сложенный вдвое листок с письмом Гертруды и снова пробежал его глазами. Он не думал сейчас ни об экзаменах на аттестат зрелости, до которых оставалось все меньше дней, ни о контрольной работе по биологии. С помощью Гертруды он обязательно пополнит свою коллекцию зарубежных марок интересными экземплярами. Скорей бы получить следующие письма! Ни о чем другом Геннадий просто не мог думать.
— Все перерисовали схему? Можно стирать? — обратился к классу Петр Антонович. Он почему-то глядел прямо на Геннадия.
— Все, — утвердительно кивнул головой Геннадий.
Но на парте перед ним лежала не тетрадь по биологии, а чистый лист бумаги в клеточку. И писал Геннадий не пояснения к схеме, а наброски письма Гертруде. Уже второго. Первое он отправил в Западный Берлин еще вчера, сразу после получения конверта со штемпелем западно-германской почты.
217


Геннадий не обманулся в своих ожиданиях. Всего через три недели он получил второе письмо из Западного Берлина. Раскрыв конверт и достав марку, которая лежала в письме, он на какое-то мгновение прямо-таки застыл от радости и восхищения. Гертруда прислала ему одну из самых оригинальных в мире почтовых миниатюр: марку, которая иллюстрирует теорему Пифагора. Каждый, кто наклеивает ее на конверт, может наглядно убедиться в том, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.
Марка была выпущена греческой почтой сравнительно недавно, в 1955 году, и довольно значительным тиражом. Но все равно Геннадий не знал ни одного филателиста, в коллекции которого имелась бы эта редкость. А у него теперь была «пифагорова марка». Вот она, здесь, на самом почетном месте в альбоме, ее можно потрогать, посмотреть, показать товарищам.
Геннадий долго думал, что же послать Гертруде взамен. Наконец, он решил отправить ей серию марок, посвященных освоению космоса. Ту самую, что создали летчик-космонавт СССР А. Леонов и художник-фантаст А. Соколов. Изображения на этих марках позволяют их обладателю взглянуть на космос как бы изнутри, глазами самих космонавтов, представить себе все многообразие его красок.
— Для западногерманского филателиста иметь у себя эту серию, по-видимому, столь же почетно, как для меня греческую марку, — рассудил Геннадий.
Переписка между немецкой студенткой и советским школьником стала регулярной. Впрочем, время шло — Геннадий уже не был школьником. Он закончил десятый класс (с «тройкой» по биологии в аттестате зрелости), поступил учиться в техникум. В каждом письме Гертруда присылала какую-то марку, а то и две, три. Она ничего не просила взамен, довольствовалась тем, что посылал ей Геннадий по собственной инициативе. Только однажды девушка обмолвилась, что ей очень хочется иметь серию почтовых миниатюр, посвященных 100-летию русской почтовой марки. Серия эта была выпущена в 1958 году, когда филателисты нашей страны торжественно отметили знаменательную дату. Геннадий сбился 218


с ног, но сумел выменять у знакомых филателистов только три марки этой серии: 10-копеечные с изображением княжеского писца XV века и гонца XVI века, а также 40-копеечную с изображением почтовой тройки XIX века.
«Остальные марки серии постараюсь прислать позже, когда сумею их достать», — писал Геннадий в Западный Берлин.
Гертруда, видимо, поняла, что высказала весьма трудное для исполнения желание и больше ни о чем не просила. Геннадий спустя около полугода все-таки послал в Западный Берлин еще две 25-копеечные марки серии, которые не смог разыскать сначала: с портретом боярина Афанасия Лаврентьевича Ордын-Нащокина, одного из организаторов русской почты, и с изображением почтового дилижанса XVIII века.
Гертруда была сама предупредительность. Какую бы просьбу ни высказывал Геннадий, она обязательно выполнялась. Однажды он без всякой задней мысли посетовал в письме на то, что никак не может приобрести в ярославских магазинах хороший альбом под марки (старый кончился). И скоро почтальон доставил ему бандероль с отличным альбомом немецкого производства,
Радуясь подарку, Геннадий не обратил внимания на то, о чем писала Гертруда в сопроводительном письме:
«Наверное, в вашей стране трудно приобрести хорошую вещь, потому что у вас еще недостаточно заботятся об удовлетворении нужд народа. Я посылаю тебе альбом. Надеюсь, он станет достойным вместилищем твоей изумительной коллекции марок».
В другой раз Гертруда прислала ему бандероль с несколькими долгоиграющими грампластинками с записями современной эстрадной музыки. Письма Гертруды становились все длинней, все откровенней. Послания немецкой студентки постепенно приобретали явно антисоветскую направленность. Другие зарубежные филателисты расспрашивали Геннадия о новых советских почтовых марках, интересовались различными достижениями Советского Союза в области науки и техники, культуры и искусства, рассказывали о себе и своих коллекциях, описывали достопримечательности городов и стран, в которых они проживают. А Гертруда спрашивала, слушает ли Геннадий передачи заграничных радиостанций на рус219


ском языке, что читает из литературы, которая критиковалась в советской прессе, каково настроение молодежи. Начав с ненавязчивого выяснения личного мнения Геннадия по отдельным политическим и социальным проблемам, Гертруда затем принялась навязывать ему сначала в осторожной форме, затем все более откровеннее, антисоветские взгляды по вопросам политического строя в СССР и других социалистических странах, материального положения трудящихся в нашей стране.
Спустя некоторое время Гертруда прислала свои рассуждения о «весьма полезной», по ее мнению, деятельности русских эмигрантов за границей. В другой раз, захлебываясь от восторга, расписала привольную жизнь «среднего» человека в США и ФРГ. Как бы в подтверждение своих слов она прислала в Ярославль два иллюстрированных западногерманских журнала. Гертруда несколько раз, как бы между прочим, рекомендовала Геннадию слушать в определенные часы и на определенных волнах передачи зарубежных радиостанций «Свободная Европа», «Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкая волна».
Увлеченный коллекционированием марок, Геннадий не придавал всему этому особого значения. В некоторых ответных письмах он указывал Гертруде на ошибочность ее политических взглядов, незнание советской действительности. Для большей убедительности даже послал в Западный Берлин несколько вырезок из «Комсомольской правды», областной молодежной газеты «Юность», журналов «Огонек», и «Смена». Он подбирал статьи о воспитании молодежи в нашей стране, о торжестве советской демократии, участии трудящихся масс в управлении государством, размахе жилищного строительства, развитии образования и культуры в СССР. Гертруда как бы пропустила эти доводы мимо ушей. А когда Геннадий поинтересовался ее мнением о посланных им вырезках из газет и журналов, ответила коротко и безапеляционно: «Все это коммунистическая пропаганда!».
Но дальше следовали рассказ о марках, только что выпущенных и готовящихся к выпуску в Западной Германии, обещание прислать те из них, которые представят для Геннадия наибольший интерес, просьба рассказать о серии советских марок, посвященных XX Олимпийским играм, О выпуске этой серии Гертруда прочла короткое 220


сообщение в одной из газет, но ей хотелось знать о ней подробней. Рассказывая о марках, Геннадий как-то даже не подумал, что необходимо продолжить спор, еще раз попытаться доказать Гертруде ошибочность ее взглядов. В Западном Берлине его невольный уход от спора был, очевидно, расценен совсем иначе...
Геннадий получил необычное письмо, которое заставило его впервые задуматься всерьез: с кем же он в действительности имеет дело? Необычность письма состояла в том, что оно, во-первых, было отправлено не из Западного Берлина, как все предыдущие, а из одного из советских городов. На конверте стоял вымышленный обратный адрес. Во-вторых, в письмо была вложена напечатанная на русском языке брошюра НТС — «Народного Трудового Союза», антисоветской организации эмигрантов, находящейся в услужении у американской разведки. Короткая сопроводительная записка без подписи была написана почерком Гертруды. «Надеюсь, ты понял, от кого это письмо?» — говорилось в ней.
Конечно, Геннадий отлично понял, что к письму самое непосредственное отношение имеет студентка-филателистка из Западного Берлина. Но кто такая Гертруда на самом деле, понять он никак не мог. Парень решил посоветоваться с отцом, рабочим одного из крупных машиностроительных предприятий Ярославля. Тот внимательно перечитал все письма Гертруды, а потом сказал:
— Я думаю, ты должен немедленно прекратить переписку с этой Гертрудой. А эту дрянь, — отец брезгливо ткнул пальцем в брошюру НТС, — я бы на твоем месте отнес куда следует. А заодно и письма...
— Но я просто обмениваюсь с Гертрудой почтовыми марками. И ничего особенного в ее письмах нет. Человек живет в ином мире. Не удивительно, что у нее иные взгляды на некоторые вещи. Брошюру я сам уничтожу, а Гертруде напишу, чтобы не присылала мне больше ничего подобного. Мы—филателисты, и будем впредь переписываться только по филателистским делам.
— Мне лучше знать, что надо сделать! — повысил голос отец. — Слушай меня и не прекословь! И брошюру, и письмо завтра же отнесешь в КГБ, понятно? А, впрочем, я это сам сделаю.
221


3
Густо валил снег, но во всем чувствовалось скорое приближение новой весны. И в теплом сыром ветре, который принес циклон с Атлантики, и в том, что мокрые снежинки прямо в воздухе слипались в густые хлопья.
Геннадий дважды прошел по улице мимо строгого серого здания, не решившись сразу раскрыть массивную дубовую дверь. Но стрелки его наручных часов (подарок родителей к дню зачисления в техникум) неумолимо приближались к назначенному времени. Тяжело вздохнув, Геннадий направился к входу, возле которого висела вывеска с надписью «Управление Комитета государственной безопасности по Ярославской области»...
Он шел вместе с офицером, который показывал дорогу. Сначала по длинному коридору, потом по широкой лестнице вверх, на третий этаж. Прошли мимо стенда «Первые ярославские чекисты» и большого, во всю стену, портрета Ф. Э. Дзержинского с написанными под ним замечательными словами пламенного революционера: «Чекистом может быть человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками».
— Сюда, пожалуйста.
В просторном светлом кабинете навстречу вошедшим поднялся из-за стола пожилой майор.
— Геннадий? Меня зовут Иван Степанович. Будем знакомы.
— Разрешите идти, товарищ майор? — обратился к хозяину кабинета сопровождающий Геннадия офицер.
— Да. Можете быть свободны. Занимайтесь своими делами.
— Есть, заниматься своими делами!
— Садитесь, пожалуйста. Здесь, наверное, будет удобнее,—сказал майор, показав рукой на мягкое кресло перед столом.
— Спасибо, — Геннадий присел на самый краешек кресла.
— Вы, наверное, догадываетесь, почему мы решили с вами побеседовать? — приступил майор к сути дела.
Геннадий утвердительно кивнул головой. Как не догадаться, если Иван Степанович достал из стола хорошо знакомую Геннадию брошюру НТС и толстую пачку писем Гертруды.
822


— Ваш отец поступил правильно, познакомив нас с этой перепиской. Вы не представляете всех ее последствий,— пояснил Иван Степанович.
— Какие тут могут быть последствия?
— А вы ни разу не задумывались, какие взгляды на нашу действительность прививает вам эта Гертруда? Прочтите-ка еще раз повнимательнее ее письма. Обратите внимание, как все настойчивее, от письма к письму, пропагандирует эта филателистка западный образ жизни, как ловко подтасовывает факты. Письма писала, поверьте мне, не любознательная студентка, а расчетливый, хитрый враг нашей страны, нашего строя.
— А я не вижу никакого особого расчета, никакой хитрости. Просто человек живет в другом мире. И потому на некоторые вещи смотрит иными глазами, чем мы. Вот и все, — Геннадий повторил мысль, которая возникла у него еще в разговоре с отцом и уже тогда показалась ему убедительной. — Неужели вы думаете, что читая письма Гертруды, я стану врагом своей Родины? И потом, почему вы думаете, что именно я попаду под влияние Гертруды? Я ведь тоже рассказываю в письмах о нашей стране, делюсь мыслями, даже спорю по некоторым вопросам.
Майор улыбнулся:
— Да потому, что вы это делаете от чистого сердца. А в основе писем Гертруды, как я уже говорил, лежит тонкий расчет. Враг хитер и коварен. Вы сами не заметите, как попадете в его сети. Мы живем в эпоху острой классовой борьбы на мировой арене, когда наши идеологические противники делают все возможное, чтобы повлиять на умы молодежи в социалистических странах, лживыми рассуждениями притупить ее бдительность. Они стараются разжигать националистические настроения, ищут отщепенцев, падких на легкую, красивую, как они считают, жизнь.
— Надеюсь, меня вы не относите к разряду этих отщепенцев? — спросил Геннадий.
— Ни в коем случае! Идеологическая борьба между капитализмом и социализмом приобрела в современных условиях, как я уже сказал, громадный размах и крайне острый характер. Империализм всегда пытался любыми средствами подорвать позиции социализма, ослабить его влияние и авторитет, нанести максимальный урон. Но как, какими методами и средствами достигнуть этих
223


целей? Наши противники сейчас знают, что начинать войну против Советского Союза или любой социалистической страны, связанной с нами договором о взаимной помощи, — вещь безнадежная. Оказывать давление дипломатическими маневрами, экономической блокадой, ограничением торговли? Но империалистические лидеры давно убедились, что и такой нажим не дает желаемых результатов. Значит, надо искать иные формы, иные пути достижения своих целей. Империализм значительно усилил борьбу на идеологическом фронте.
— Идеологические диверсии пропагандистских, разведывательных и других специальных служб империалистических государств, — продолжал Иван Степанович,— направлены против идейно-политического единства трудящихся социалистических стран. Их цель — ослабление союза рабочего класса, крестьянства и интеллигенции, компрометация национальной политики, противопоставление беспартийных коммунистам, молодежи — старшим поколениям, сельского населения — жителям городов, притупление патриотизма, классового сознания и политической бдительности трудящихся. Что для этого нужно? Разрушить политические взгляды, принципы сначала отдельных лиц, потом целых социальных групп, всего населения, отравить сознание людей, ослабить их моральные устои, всеми силами и средствами протащить в нашу среду буржуазную, националистическую или религиозную идеологию, западный образ жизни.
— Вот послушайте, что писал некий Аллан фон Шак на страницах западногерманского журнала «Ауссенполитик», — Иван Степанович достал записную книжку и прочитал: «...В лагере противника нужно в ходе настойчивого соревнования соответствующих миров создавать и обострять революционную ситуацию. Используя все средства современной пропаганды, умелые приемы психологической борьбы, необходимо насаждать нашу мораль и идеологию в общественном сознании населения страны коммунистического лагеря. Используя национальные различия, религиозные предрассудки, человеческие слабости, зависть, женское тщеславие, стремление к удовольствиям, необходимо развивать индифферентность к целям коммунистического государственного руководства. Экономические, моральные и прочие неполадки нужно беспощадно выставлять напоказ, с тем, чтобы побудить 224


население к пассивному сопротивлению (работай медленно) и саботажу. Если же государство предпримет какие-либо шаги против подобного рода отщепенцев, необходимо широко афишировать эти меры как несправедливые, чтобы вызвать, с одной стороны, сочувствие, и, с другой — недовольство коммунистической системой». Ну, что скажете?
— Написано откровенно и довольно цинично. Но при чем тут я и моя переписка с Гертрудой? Мы коллекционируем марки, переписка дает возможность нам обоим пополнять свои коллекции. Вот и все.
— Если бы это было так! Переписка с вами и с другими такими же неискушенными молодыми людьми — лишь одно звено в системе идеологической борьбы. Осуществляя различные идеологические диверсии, империалистические разведки часто маскируют, затушевывают их цели, применяют любые аргументы и доводы, не гнушаясь при этом ни ложью, ни грубой подтасовкой фактов, ни тонкой дезинформацией. Чаще всего идеологические диверсии базируются на тенденциозно подобранных фактах, создающих видимость правдоподобия. Эти факты нужны лишь как ширма объективности, они рассчитаны на то, что неопытный человек не всегда разберется в их сущности. Именно так составлены письма, которые вы получаете из Западного Берлина.
Геннадий слушал, что ему говорит сотрудник госбезопасности, соглашался с его доводами. Но все же думал: «Неужели так опасно, что я переписываюсь с филателисткой из Западного Берлина. Товарищ майор, наверное, многое преувеличивает».
Геннадий даже самому себе не хотел признаться, что ему не хочется порвать переписку с Гертрудой. Жаль лишиться источника, через который его коллекция регулярно пополнялась редкими марками.
— Вижу, что остались у вас еще какие-то сомнения, — подвел итог разговору Иван Степанович. — Поверьте мне, будущее покажет, что я прав. Вы еще убедитесь в этом окончательно... Сейчас прошу об одном: если не захотите прекратить переписку, будьте осмотрительней. Возникнут какие-то осложнения: в любое время заходите ко мне или звоните. Вот телефон. Мы всегда поможем вам найти выход. Договорились?.
225


Геннадий согласно кивнул головой. Когда он вышел из кабинета, Иван Степанович задумчиво покачал головой:
— Не совсем удалось убедить парня. А жаль... Попадет, пожалуй, в беду. Надо что-то предпринимать, пока не поздно.
4
Геннадий послал в Западный Берлин очень резкое письмо, в котором предупредил Гертруду, что если она и впредь станет присылать в Советский Союз враждебные пропагандистские материалы, то он вынужден будет прекратить с нею переписку.
«Мне казалось, что ты с интересом прочтешь брошюру. В ней содержатся любопытные мысли. Я не думала, что ты как страус, который при виде опасности прячет голову под крыло, — насмешливо ответила девушка.— Но если не хочешь, не читай».
Переписка Геннадия и Гертруды продолжалась. Некоторое время она носила нейтральный характер. Рассказывали друг другу о новых почтовых марках, о своих наиболее интересных приобретениях. Но ведь выпуск каждой марки посвящен какому-то событию, знаменательной дате. Рассказывая о марках, нельзя не касаться самих событий, не оценивать их. Геннадий видел, что оценки, которые дает Гертруда, зачастую носят откровенно антисоветский характер. Боясь попасть впросак, он не вступал в спор, в своих ответах в Западный Берлин обходил эти моменты молчанием.
Только в середине лета, спустя почти четыре месяца после памятного разговора в КГБ, Геннадий понял, что Гертруда восприняла его молчание иначе, чем он рассчитывал. Нежелание вести споры она приняла за полное согласие Геннадия с высказываемыми ею мыслями и взглядами.
Случилось это так.
В один из дней Геннадий достал из почтового ящика толстое письмо, написанное неведомым ему Прудовским. «Город Москва, ул. Сокольническая,... Г. Прудовский»,— с недоумением прочел он обратный адрес. Ошибка почтальона? Нет, ведь там, где пишется адрес получателя, стоит его, Геннадия, точный почтовый адрес, его фамилия.
226


Геннадий повертел письмо в руках и вскрыл конверт. Короткая записка от Гертруды, несколько почтовых марок, вмонтированных в толстый картон. Осторожно отсоединив марки, Геннадий заметил, что под ними лежит еще одна, исписанная незнакомым почерком, бумага. Это было послание от некоего Василия Аркадьевича Петрова, как он сам пояснял, учителя Гертруды. Быстро пробежав глазами записку, Геннадий был буквально ошеломлен. Он даже забыл о присланных в письме почтовых марках.
Петров предлагал установить с ним переписку с помощью тайнописи!
«В дальнейшем, в целях безопасности, письма с тайнописью вы будете получать только из городов, расположенных на территории вашей страны. Их будут отправлять мои друзья, которые совершают туристические поездки по Советскому Союзу. Ответы на письма направляйте моему другу по адресу, который я указываю ниже. Чистым носовым платком протрите плотный лист бумаги, на одной стороне его напишите безобидный текст, на другой с помощью специальных чернил наносите невидимый. Тайнописные чернила можно очень легко изготовить самому. Для этого надо взять... — писал Петров. — Меняйте почерк и фамилию, которой будете подписывать свои сообщения. Прячьте чернила в надежном месте, сжигайте черновые бумаги, уничтожайте следы».
Далее Петров пояснял, что если в письме Гертруды будут слова «привет от учителя», то это значит, что оно содержит тайнопись. Он учил, как надо обнаруживать и проявлять скрытый текст.
«У меня подготовлен для вас небольшой презент,— заканчивал Петров. Получите его в следующем письме. Это немецкая марка номиналом в 2 пфеннига, которая наклеивалась рядом с обычной маркой на все письма внутри ФРГ и Западного Берлина в период с 1 декабря 1948 года по 31 марта 1956 года. Вместе с маркой вы получите материалы, рассказывающие историю и причины ее выпуска. Филателисты Запада сейчас ценят эту марку довольно высоко».
Геннадий настолько хорошо знал филателию, что сразу сообразил, о какой марке идет речь. Средства от ее продажи направлялись «в помощь нуждающемуся Берлину», как было сказано в объявлении западногерманс227


кого почтового ведомства. В действительности же ими финансировалась пропаганда и подрывная деятельность про тив ГДР и других социалистических стран. Прогрессивные представители западногерманской общественности отказались ее покупать. Чтобы реализовать весь выпущенный тираж, немецкая почта перестала доставлять адресатам письма без этой дополнительной марки. Если на конверте был указан обратный адрес, такие письма возвращались отправителю. Остальные вскрывались, и те из них, по содержанию которых не удавалось установить адрес отправителя, уничтожались.
Геннадий уже не сомневался, что материалы, рассказывающие «историю и причины ее выпуска», будут полны злобных антисоветских измышлений.
Что делать? Пойти в КГБ и обо всем рассказать майору? Признать, что был неправ? Стыдно... А, может, просто уничтожить письмо и на этом оборвать переписку? А марка? Появится ли у него еще возможность пополнить свою коллекцию подобной маркой? Вряд ли?
После долгих и мучительных раздумий Геннадий склонился к тому, чтобы ответить Петрову. Только один раз. «Получу редкую марку и на этом прекращаю всякую переписку». Конечно, это не совсем честно. Геннадий успокаивал совесть тем, что обязательно пошлет Гертруде не менее редкую советскую марку. Значит, решено: он ответит Петрову. Но никакую тайнопись применять не станет, напишет самое обычное письмо.
Геннадий ожидал получить из Западного Берлина все, что угодно, но только не то, что получил. Разумеется, лежала в конверте, опять отправленном с территории Советского Союза, и западногерманская марка, которую ему обещали. И даже не одна. «Остальные экземпляры марки — для ваших друзей, советских филателистов. Познакомьте их с историей выпуска марки», — писал Петров. Были материалы, рассказывающие о марке. Как и предполагал Геннадий, они трактовали взаимоотношения между ФРГ и ГДР в антисоветском духе, были полны злобных выпадов против стран социалистического лагеря.
Но не это ошеломило Геннадия. В письме сообщалось: «Для получения конкретных инструкций вы должны регулярно слушать наши радиопередачи на следующих волнах и в следующие часы... Все, что будет адресовано «Заре», относится только к вам...»
228


Геннадий с ужасом и отвращением отшвырнул послание. Так вот до чего дошло дело! Его ведь предупреждал майор из госбезопасности. А он не послушался. Как он был тогда глуп и наивен!.. Но что теперь делать? Рвать, немедленно рвать всякую переписку с «друзьями» из Западного Берлина...
На другой день Геннадий написал Гертруде, как он предполагал, последнее письмо. Написал всего несколько слов: «Извините, вы ошиблись адресом. Прошу мне больше не писать».
Письмо, которое вскоре пришло от Гертруды, Геннадий отправил в Западный Берлин, не распечатывая. Так же поступил со вторым, с третьим. Даже не отпарил наклеенные на конверты марки, хотя в его коллекции таких не было. Больше почтальон не доставлял ему писем из Западного Берлина. Геннадий подумал, что все благополучно закончилось.
Но однажды вечером, когда от нечего делать Геннадий сидел перед приемником и ловил легкую музыку, он вдруг случайно наткнулся на зарубежную станцию, вещавшую на русском языке. И надо же было так случиться, что именно в тот момент, когда Геннадий на какую-то секунду задержался на волне этой станции, диктор хрипловатым голосом вдруг произнес:
— Заря! Заря! Ваши друзья ждут от вас вестей. Почему вы молчите? По их просьбе мы передаем для вас музыку, которая, надеемся, о многом вам напомнит. Итак, слушайте в исполнении...
Зазвучал модный шлягер — один из тех, что был записан на грампластинке, когда-то присланной Геннадию Гертрудой.
Геннадий обомлел. Выходит, его не забыли? А, может, диктор и не его вовсе имеет в виду?
На другой вечер Геннадий специально настроил приемник на волну, указанную в письме Петрова. И опять услышал слова диктора, обращенные к «Заре». Совпали и время, и частота передачи... Сомнений не оставалось: сообщение все-таки предназначено именно ему. Первым порывом Геннадия было позвонить в КГБ. Он до сих пор хранил бумажку с телефонным номером, который ему дал когда-то Иван Степанович. Но ведь в КГБ придется рассказать и о письме с предложением перейти на тайнопись, и о присвоении ему позывного.
229


«Почему не пришел сразу?» — строго спросит Иван Степанович. А что он может на это ответить? Снова посоветоваться с отцом? Тоже нельзя. Отец обязательно пошлет его в комитет госбезопасности, а то, как в прошлый раз, и сам туда сходит.
Так что же делать? Геннадий понял, что попал в заколдованный круг, из которого нет выхода. Неужто теперь ему остается лишь слепо выполнять указания из-за границы? Ну уж нет! Ошибаетесь. Изменником он не станет. Не на того напали. Геннадий нервно вырвал из общей тетради в клеточку листок, начал быстро писать:
«Господин Посол!
Заранее приношу извинения за беспокойство, но некоторые обстоятельства заставили меня обратиться именно к Вам. Необходимость этого постараюсь объяснить подробно. Я живу в г. Ярославле. Учусь в техникуме. Как и у многих людей, у меня есть свое увлечение—люблю коллекционировать почтовые марки. Именно на почве обмена марками я с удовольствием согласился переписываться с Гертрудой X., которая первой написала мне, узнав мой адрес из журнала «Молодежь мира». Наша переписка продолжалась почти два года...»
Геннадий писал, зачеркивал отдельные слова и целые фразы, вписывал вместо них другие, добиваясь наиболее краткого, но ясного изложения сути дела. Рассказав, как развивалась переписка и что из этого вышло, Геннадий заключил:
«...Так они полностью раскрыли себя и свои подлые цели. Часть присланной ими макулатуры возвращаю Вам.
У нас говорят: утопающий хватается за соломинку. Так точно делают и они. Не имея никакой почвы под ногами, не приспособленные к честному труду — а кормиться-то надо! — они нашли иной путь заработать деньги, путь предательства своей Родины, своего народа. Эти авантюристы нашли теплый приют в Вашей стране и, хотите Вы этогб или нет, за Вашей спиной делают свои грязные дела».
Пользуясь тем, что дома никого не было (отец и мать работали в вечернюю смену), Геннадий вслух перечитал написанное. Текст ему понравился — звучит весомо, убедительно. Геннадий в раздумьи потер лоб, затем дописал;
«Господин Посол!
Не позволяйте им использовать Вашу территорию для
230


Памятник тем, кто защищал Советскую власть


антисоветской клеветы. Поверьте, ущерба они для нас не сделают, но Вам навредят обязательно, ибо обществен- вое мнение на Вашей стороне не будет».
Геннадий переписал письмо начисто, запечатал его в конверт. Казалось бы, дело сделано — можно успокоиться. Но тревога, какое-то гнетущее беспокойство, недовольство собою не проходили.
«А ведь отправить в посольство письмо — это только полдела. Чтобы окончательно очиститься от скверны, надо пойти к Ивану Степановичу и обо всем рассказать ему», — вдруг понял Геннадий.
Только в этом случае он вернет утраченное душевное спокойствие. Но сможет ли он взглянуть в глаза Ивана Степановича?
—Мужчина я или безвольный хлюпик? — рассердился сам на себя Геннадий. — Завтра же утром, не откладывая ии на час, ввоню в КГБ и прошу о встрече.
5
Из здания КГБ Геннадий вышел уже перед самым обедом. Почти три часа продолжалась беседа с Иваном Степановичем.
На улице моросил дождь со снегом. Холодный ветер обрывал с веток и гнал по мокрому асфальту последние побуревшие листья ясеней. Но настроение у Геннадия было светлым, радостным. Только рассказав Ивану Степановичу без утайки обо всем, что с ним случилось за минувшее лето и почувствовав огромное облегчение, словно тяжелейшую ношу сбросил с плеч, Геннадий понял окончательно, как это важно и необходимо—вовремя найти в себе силы признать допущенные ошибки.
Он шел по Республиканской, не замечая дождя, не обходя лужи. Из головы его не выходил рассказ Ивана Степановича об одном инженере, который, начав с переписки, с прослушивания передач зарубежных радиостанций на русском языке, кончил тем, что стал изменником Родины. Неужто и ему была уготована подобная судьба?
Весь этот кошмар теперь позади. То и дело вспоминая об этом, не в силах сдержать себя, счастливо улыбался. На него недоуменно оглядывались прохожие. Они не могли понять, чему можно радоваться в столь слякотный день.
232


НАСЛЕДНИК ЧЕРНОГО ОРДЕНА
НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ
Новый сотрудник одного из ярославских научно-исследовательских институтов ничем приметным среди своих товарищей по работе не выделялся. Одет был просто, пожалуй, чуть старомодно для молодого человека. Сутуловат, молчалив, всегда задумчив, он производил впечатление человека, ушедшего целиком в свои размышления, захваченного какой-то одной, поглотившей его совершенно, идеей. Таких ребят, молодых конструкторов, лаборантов, инженеров в институте было немало. Они всегда последними приходили в столовую, рассеянно заказывали то, что брал впереди стоящий, и, наскоро пообедав, торопились к своим рабочим столам, чертежам, на ходу дожевывая полуостывшие котлеты. Каждый из них в душе был мечтателем и жаждал научных открытий.
Впрочем, сослуживцы спустя некоторое время отметили, что новый сотрудник к проблемам, волновавшим коллектив, довольно равнодушен, хотя в работе аккуратен, точен, услужлив. Должно быть, решили они, новичок робеет. К тому же он лишь начинал учиться в техникуме, а для должности, которую он занимал в институте, запас его знаний был более чем скромен.
И лишь наблюдательному человеку могла бы броситься в глаза одна мало приметная странность новичка, которая особенно проявлялась в те редкие минуты, когда он с кем-нибудь заговаривал или вынужден был поддержать разговор. Заключалась она в настороженном взгляде его холодных голубых глаз, и в том, как он в разговоре внезапно умолкал, съеживался и медленно, точно с усилием, поворачивал голову: убедиться, что позади никого нет. И ходил он, и исчезал в подъездах библиотеки, института или дома, все так же озираясь, прячась в тени заборов.
В этот вечер он шел с необычной поспешностью, почти бежал, придерживая левой рукой связку старых книг, не замечая ни сверкавшего в лунном свете февральского снега, ни заиндевелых призрачных деревьев.
Он позвонил у крыльца небольшого дома. На пороге появился черноволосый юноша.
— Мне нужен Валерий.
233


— Я. Чем могу быть полезен?
— Простите, у меня разговор... Неотложное дело.
— Проходите.
Гость плотно прикрыл дверь, удобно устроился в кресле. Доверительно, словно с давнишним приятелем, заговорил:
— Мне сказали, что в свое время вы занимались вопросами католической религии, что у вас есть некоторая литература на сей счет.
— Я коллекционирую редкие книги, — уклончиво ответил хозяин. — Но разве в библиотеках...
Он не кончил, его прервал колючий смешок гостя.
— Ах, что вы, меня абсолютно не интересуют массовые издания. Это популярщина. Для школьников. Мне нужна истинно католическая. Оригинальная.
Хозяин внимательно слушал. Гость говорил, все более оживляясь. Он сказал, что в обмен мог бы предложить катехизис заграничного издания с обширными комментариями. Более того, недавно он установил связь с одной молодой полячкой. О, не подумайте ничего дурного! Деловое знакомство. Надеюсь кое-что раздобыть.
Он, по его рассказу, очень ценил свое знакомство с Альбиной. Предполагал, что в семье девушки крепки «католические традиции», есть родственники за рубежом.
— А зачем вам, собственно, католическая литература?— спросил, наконец, Валерий, выбрав момент, когда гость сделал короткую передышку.
В маленькой комнате воцарилась тишина. Гость испуганно метнул взгляд на дверь.
— Я католик, — ответил он. — Слышал, что и вы... Поэтому пришел...
Валерий смутился. Длинные тонкие пальцы его барабанили по столу.
— Странно, — сказал он, помолчав. — Странно как-то получилось. Говорим о таких «тонких» вещах, а я даже не знаю, кто вы и как вас звать.
— Нарилов, — с радостной улыбкой ответил гость.— Нарилов Георгий Петрович. Инженер-экономист. Год рождения — двадцать седьмой.
«Ух ты, как резв, — насмешливо подумал Валерий. — Чуть не всю биографию выпалил. Интересно, серьезно у него это с религией или так?»
В этот вечер они не смогли более продолжать раз234


говор. Семейные заботы позвали Валерия к ребенку и жене. Но при следующих встречах не раз долго и жарко спорили, прибегая к цитатам, говорили о религии и политике.
К тому времени Нарилов познакомился, или, пользуясь его собственной терминологией, «установил связь» еще с рядом лиц. Это была довольно пестрая компания молодых людей, и, как мы увидим дальше, единственный общий интерес, заставляющий их идти на встречу с Нариловым, заключался в том, чтобы посмотреть, как они говорили, на «живого католика».
В круг знакомых Нарилова входили певчий церковного хора Иван Николаевич Пестов, конструктор Геннадий Бархалионов, инженер небольшого завода Игорь Заво- раев, преподаватель школы Владимир Шуляков, работник одного из НИИ Валерий Газелян, студент-медик Владимир Простаков. Все вместе они никогда не собирались — недосуг было, да и надобности в этом никакой не видели. Собирались по двое, по трое. Организатором этих встреч всегда являлся Нарилов.
Должно быть, ему нравилась выдуманная им роль духовного наставника своей «паствы». Он мог говорить и спорить с ней до хрипоты, и его приводила едва ли не в восторг эта поза оратора, проповедника. И он был безмерно рад, если чувствовал, что кто-то хоть слегка увлечен его теориями, чуть-чуть разделяет их.
Но паства, как на грех, была непослушной, озорной и насмешливой, иронически относилась к речам доморощенного католика, называя их «легким бредом» и «мелким юродством». К тому же она состояла из одних безбожников, включая и хориста Ивана Николаевича, для которого церковный клирос был не более как доходным местом.
ПИСЬМО ОТ «Г-НА ЛЕОНАРДА»
Осторожность подсказывала ему необходимость конспирации. Активная пропаганда католицизма... Попытки создать хотя бы узкий круг своих единомышленников... Сбор необходимой для их «религиозной обработки» литературы (он предпочитал специально пропагандистскую, изданную за рубежом). Нарилов превосходно понимал,
235


чем занимается. И поэтому... стал конспирировать свою личность и свои действия. Он придумал себе несколько
имен. В зависимость от обстоятельств и, в частности, от степени доверия, которое выражал тому или иному лицу, называл себя по-разному. Среди самых любимых его псевдонимов были имена христианских апостолов — Петр и Павел.
Однако столь примитивной конспирацией он, исполненный решимости действовать шире и смелее, удовлетвориться, естественно, не мог. Нарилов пошел дальше. Он изобрел систему подставных адресов. Впрочем, «изобрел» — сказано слишком громко, ибо этой системой еще четыреста лет назад пользовались иезуиты — члены тайного и самого страшного по своим черным делам ордена. А он просто... унаследовал. «Система», казалось, безотказно работала на него.
Солнечным воскресным утром почтальон опустил в почтовый ящик довольно объемистый голубой пакет. «Рыбинск. Улица... гр-ну Чакаеву». Пакет хрустел сургучными печатями. Чакаев смутился необычайно. На конверте стоял штемпель одного из зарубежных государств, но за границей у Чакаева не было ни души. Да и сам он никогда в те края не ездил. Обратного адреса не значилось. Стояло лишь «От г-на Леонарда». Что это? Ошибка? А может, провокация? Мало ли, что бывает. Он не стал распечатывать письмо. Здравый смысл подсказывал ему разумное решение. Чакаев передал таинственный голубой пакет органам государственной безопасности.
Письмо было для Нарилова. Оно шло на подставной адрес. Нарилов хотел использовать Чакаева в качестве ширмы, но не успел предупредить. Автор письма сообщал некоторые соображения по поводу ближайшей встречи за границей. Нарилов кроме того попытался воспользоваться домашними адресами студента Простакова и других. Но неизменно получал решительный отказ. Преследуемый манией конспирации, он, несмотря на все неудачи в сфере практической, упорно «работал» над теоретическим обоснованием своей «системы». Друзья могут оказаться ненадежными, нестойкими, могут даже предать. Система конспирации должна предполагать высшие и низшие звенья. Люди низшего звена не знают имен и явок высших.
Позднее он будет мечтать (и даже пытаться на деле) 236


установить конспиративные связи с некоторыми реакционными католическими организациями за границей. И все-таки Нарилов постоянно «раскрывался». Все чаще его двусмысленные высказывания и речи приобретали совершенно четкий антиобщественный смысл, а возня с «конспирацией», «организацией» и «католизацией» не могла долго оставаться лишь предметом иронии его знакомых.
В одну из встреч с Альбиной он принес катехизис на польском языке. Бережно провел рукой по темно-коричневому с золотом переплету.
— Вот. Такого нигде не сыщешь. Уверен, что чтение доставит вам радость.
Девушка сделала нетерпеливый жест.
— Но я совершенно не интересуюсь этим, Георгий. И прошу в другой раз...
Но в другой раз Нарилов проявил еще большую настойчивость, изменив при этом тактику «обработки». Он решил кратко и популярно изложить Альбине свое понимание католицизма и смысл увлечения им, чтобы затем перейти ко второй части: постепенно втягивать девушку в орбиту своих религиозных и политических интересов и занятий.
— Человек, — говорил он, — собственными силами не может преодолеть свои слабости. Ему нужен бог. Католический бог — наилучший, ибо он зовет к действию, а не к созерцанию. Вывод: надо собирать людей в лоно церкви. Средство привлечения — соответствующая литература. Но как ее достать? — Нарилов в бессильном отчаянии сжал виски и долго сидел ссутулившись, в глубоком раздумье.
Вдруг он поднял голову. На его лице появилась вкрадчивая улыбка. Понизив голос, он доверительно шепнул:
— Хотите, Аля, съездить в Польшу? Я могу достать вам адрес, и на ваше имя пришлют вызов.
Сдерживая гнев, девушка отвечала:
— Я сама могу отлично съездить без всякого вызова. По туристической путевке.
— Э-э, — презрительно бросил Нарилов. — Путевка.., Никакой свободы передвижения.
Альбина встала.
— Ну вот что. Давайте объяснимся раз и навсегда. Давайте поставим точки над «i». Из вашей исповеди я по237


няла: вы зашли слишком далеко. От Вашей «жажды свободы», извините, дурно пахнет. Тем более, что к ней вы хотите приобщать и других. Когда я слушаю вас, мне становится совестно и стыдно, словно я укрываю у себя в доме врага. Уходите, я не хочу вас больше видеть. А если и дальше будете идти путем, который вы только что так недвусмысленно разрисовали, — я знаю, как мне в этом случае поступить.
У него была небольшая черная записная книжка в клеенчатой обложке, купленная за двадцать две копейки в киоске «Союзпечать». В ней он хранил имена и адреса тех, кого мечтал повести за собой. В тот душный вечер, когда Альбина запретила ему встречаться с ней, он жирной линией вычеркнул ее фамилию из списка.
Неудача его лишь озлобила, ожесточила. Он пересмотрел свою тактику. Ему стало жаль времени, попусту затраченного на Альбину. «Нужно ли так—постепенно, исподволь? — размышлял он. — Ведь, если кто-то думает так же, как я, то сразу протянет мне руку, а если нет — так нет... Надо смаху, — решил он. — Надо сразу раскрыть карты — и либо я выиграл, либо остался... один».
Студент Простаков готовился к зачету. Зачет предстоял трудный. Времени мало. Владимир усталым взглядом следил за мальчишками, игравшими на бульваре в футбол.
В комнату шумно вошел Нарилов.
— Один?
— Один.
— Потрясающая новость у меня! Отложи-ка в сторону свою медицину.
Он с важностью извлек из внутреннего кармана пиджака свернутую тетрадь, расправил ее, весело хлопнул по ней ладонью:
— Хочешь послушать? Здесь, — он ткнул в тетрадь, — итог моей долгой работы.
— Валяй, — подавляя зевок, ответил студент. — Только короче. Зачет...
Нарилов небрежно присел на край стола.
— Итак, две системы. «Соц» и «Кап». Понял? Иду дальше. Они мирно соревнуются. Кто выиграет?
—«Соц», — сказал студент.
— Дурак, — спокойно возразил Нарилов. — У тебя мозги засорены, сейчас я их проветрю. Вот моя статисти238


ка. Он сделал ударение на слове «моя», давая тем самым понять, что существует еще другая — та, которая «засорила» студенту мозги. — Вот смотри. Как говорят англичане, факты—упрямая вещь. Из этих материалов, специально собранных мной, ты увидишь, что в этом соревновании мы проигрываем и что на нашу систему надвигается экономический кризис.
Описать сцену, которая произошла, едва Нарилов произнес последние слова, трудно. Внешне она ничем не проявилась: Владимир не прогнал Нарилова, не дал ему по физиономии, не закричал на него. Но в ту минуту он почувствовал, что случилось что-то очень гадкое, постыдное, и что он, Простаков, тоже виноват в этом.
Нарилов сбросил «плащ» католика. Под «плащом» были не нравственно-религиозные интересы, а злоба, желание напакостить в доме, в котором живет, ест, где соседям по утрам говорит: «Здравствуйте», вечером — «Спокойной ночи», а в душе тайно ликует оттого, что скоро их ждет «кризис».
Владимира охватило чувство негодования. Он потребовал от Нарилова прекратить подобные разговоры и предупредил клеветника, что в противном случае он сам примет меры, чтобы их пресечь.
— Иди, жалуйся! — в ответ крикнул Нарилов.—Ты сам читал то, что приносил я.
— Пусть я в чем-то ошибаюсь или что-то не понимаю,— ответил Владимир захлебнувшемуся от ярости Нарилову. — Но я не мечтаю о господстве религии в нашей стране, не жду кризисов. А ты... ты просто... враг, — сказал он твердо.
Владимир не спал в ту ночь. Пытался осмыслить случившееся, расставить все по своим местам, найти, как поступить в создавшемся положении. Утром он позвонил в приемную начальника областного управления КГБ и попросил встречи.
...Последними Нарилов вычеркнул из черной клеенчатой книжки фамилии Шулякова и Бархалионова. Убрал книжку и почувствовал вдруг в душе страх одиночества. Он поклялся себе когда-то, находясь в местах заключения, где отбывал наказание, что никогда не расстанется с верой в бога. Людей не любил, был озлоблен на жизнь. Остался наедине со своим ожесточением, уже после того, как вышел на свободу, получив амнистию.
239


А ведь жизнь потом не была к нему несправедливой, не напоминала о прошлом. Он получил все, что хотел. Нарилов закончил пединститут, потом стал снова учиться, приобретая вторую специальность, в техникуме. Работал экономистом на заводе, затем поступил в научно-исследовательский институт. Никто ни в чем не упрекал его, ничем не проявил недоброжелательности.
Зато сам он платил людям «фальшивой монетой». И когда Шуляков и Бархалионов, что называется, показали ему на дверь за циничное разглагольствование о том, что «если вот мне, Нарилову, римский папа прикажет сегодня пойти крестовым походом на коммунистов — я пойду»!, когда он, изгнанный, угрюмо шел домой, ему пришла в голову мысль о том, что здесь, среди нормальных, обычных, занятых повседневными делами людей, он не найдет единомышленников.
В какое-то мгновение он вспомнил о сектантах, о тех, кто колеблется и готов вот-вот прийти к вере в бога. «А что, если начать перехватывать таких? С ними легче, проще, бесхлопотно». Он хотел обсудить эту мысль с кем- нибудь, но вспомнил, что обсуждать уже не с кем...
Дома тревожились из-за его долгого отсутствия. Трехлетняя дочь больна. У жены, кроме работы и домашних дел,—заочная учеба в юридическом институте. Галина едва управлялась. В последнее время ее все более волновало состояние мужа. Она не могла не заметить, что Георгий стал раздражителен, нелюдим. Если раньше они хоть изредка хаживали к знакомым или участвовали в вечерах, то теперь совсем перестали бывать. Разумеется, она знала, что муж — католик, но, по правде говоря, как-то не принимала этого всерьез. Больше она ничего о нем не знала.
Семья не внесла в жизнь Нарилова радость. Домашние хлопоты, обязанности раздражали, и в минуты глубоких смятений он становился невыносимо груб, бранился, швырял прочь попадавшиеся ему под руку вещи. Но сегодня, отметила Галина, он был особенно не в себе. У порога пнул табуретку, молча бросил на стул пальто, шляпу. Сел, медленно обвел глазами комнату. Дочь, с перевязанными от простуды ушами, всхлипывала в своей кроватке. Остывающий ужин ждал на столе. Он поднялся, подошел к книгам. Стеллажи занимали треть стены. Вот его сокровище, любовно собираемое многие годы. 240


Вот уникальные «Конь вороной» Бориса Савинкова, «Россия и Вселенская церковь» Владимира Соловьева. Вот редкое издание библии...
Вдруг холодный взгляд его замер. Он увидел темносерый квадрат тоненькой книжки. Схватил брезгливо двумя пальцами, бешено заорал:
— Это что еще здесь за макулатура! Слышишь? Галина молчала.
Раздался треск плотного картона, на пол выпала отклеившаяся карточка. Галина бросилась к Нарилову.
— Ты что делаешь, негодяй! Я хранила его как память. Не смей трогать мой комсомольский билет!
Она закричала громко, пронзительно. Где-то хлопнула дверь. Заплакала больная дочь. Галина, не видя ничего от слез, застилавших глаза, опустилась на колени и стала собирать мелкие клочки бумаги.
ПОДГНИВШЕЕ ЯБЛОКО ПАДАЕТ»
Нарилов, засунув руки в карманы брюк, с поднятым воротом пиджака, стоял на балконе. Небо было мглистым, стылым, но он не замечал ни холода, ни густой пелены низко висевших облаков. Снова и снова возвращался к одной мысли: где отыскать людей, которые поверят его «проповедям». Зарубежные антисоветские радиостанции, передачи которых он слушал, твердили денно и нощно, что в России «зреют силы протеста», что силы эти есть, их надо лишь найти, надо уметь искать.
«Им легко говорить: найти, а попробуй-ка на деле», — со злой усмешкой подумал он. В памяти всплыло далекое воспоминание. Он всегда душил в себе это воспоминание, короткую встречу в Иванове, на которую возлагал когда-то особые надежды...
Об Евгении Дивниче Нарилов узнал еще в местах заключения. Ему сказали, что Дивнич — сын офицера царской армии. Один из активных членов зарубежной антисоветской организации. После Великой Отечественной войны Дивнич не оставил антисоветской деятельности и, якобы, решил продолжать ее непосредственно на территории СССР.
Встреча... Эх, лучше бы ее не было! Воспоминание властно охватило его, швырнуло в прошлое, и снова он 8 Заказ 2107
241


шел по окраинной улочке, думал о том, как начать разговор, а затем началась их беседа. Дивнич рассказал о своей трагической судьбе. О том, как всю жизнь не знающая границ злоба эмигранта переплеталась с невыносимой и тоже безграничной тоской по родине. Страшно быть человеком без родины.
Нарилов решил быть откровенным со своим собеседником.
—Я рвусь к свету, к действию! — патетически воскликнул он. И замолчал, выжидая, какое впечатление произведут его слова.
Дивнич взял с рабочего столика машинописную рукопись.
— Вот итог моей жизни, — произнес он, словно продолжая прерванный разговор. — Прочтите, если заинтересуетесь. Впрочем, скоро она будет опубликована в печати.
Нарилов молча протянул руку. Надпись, которую он увидел на титульном листе, заставила вздрогнуть. Он поднял глаза.
— Ваша? — голос охрип, и трудно сказать, что сильнее прозвучало в этом коротком вопросе: изумление или гнев.
— Да,— сказал Дивнич. — Название не очень удачное, длинное. Но точное. «Почему я пересмотрел свои взгляды» — так хочу назвать эту мою первую честную книжку.
Нарилов перевернул страницу.
«Я заявляю с предельной категоричностью, что считаю враждебную деятельность русских людей против Советской страны вредной и бесполезной».
«В основе советской экономики заложено стремление к достижению благополучия и развитию всего общества, а не эгоистические интересы отдельной личности... Советская экономика основана на наиболее прогрессивных и справедливых принципах. А если она не всегда совершенна и в ней обнаруживаются ошибки, то это относится к злободневным задачам, которые непрерывно разрешаются и исправляются в ходе жизни. Но в самой ее сути нет той порочности, что лежит в экономике, базирующейся на институте частной собственности, на личном эгоизме».
«Этот вывод сделан после тяжелых раздумий, под дав242


лением жизненной правды, многих неудач и горя, как личного, так и моих товарищей».
Нарилов швырнул бумаги на стол.
— Это ложь! Вы не из тех, кто пугается неудач. Вас заставили написать!
Седой человек снисходительно улыбнулся.
— Верно, — сказал он. — Я не из тех, кто боится неудач. Но есть другая сила, которая заставляет нас, людей, поступать так, а не иначе. Это логика жизни, и она сильнее всякой другой логики.
— У меня всю жизнь были провалы, — продолжал Дивнич. — Опирался на преданных людей. Действовал неторопливо, осторожно. Действовал в трудные для Советского государства дни. Например, во время Великой Отечественной войны. И что же? Одни провалы.
Нарилов прервал его:
— Но в чем их причины, скажите, наконец?
— Причины? Видите ли, в борьбе, которую я вел, да и сейчас еще кое-кто по неразумению ведет, важно с абсолютной точностью определить, есть ли для нее почва в народе. Моя ошибка состояла в том, что обывательское недовольство некоторых людей я принимал за протест против порядка в целом. Когда я, пытаясь начать акцию, подходил вплотную к ее конкретному осуществлению, то каждый раз убеждался, что это всего лишь личная обида, далекая от каких-либо осмысленных действий. Тот, кто ворчал по поводу каких-то недостатков, скажем, в сельском хозяйстве, в то же время самоотверженно трудился у станка, а в лихую годину дрался за свою Родину, не щадя жизни. А потом, в повседневных мирных буднях, участвовал в управлении своим заводом, своей страной. Он делал это не за деньги, не по принуждению — экономическому или психологическому, но исключительно в силу личной убежденности, которая совпадала у него с общественной необходимостью.
Нарилов вскочил.
— Да что вы политграмоту читаете!
Он чувствовал растущее раздражение против этого спокойного человека.
— Вы были за границей? — неожиданно, без всякой видимой связи спросил Дивнич. — Не в социалистических странах, а там?
243


— Нет, к сожалению, не был.
— Вот то-то. Надо бы кое-что посмотреть. Тогда к некоторым лозунгам иначе станешь относиться.
— А вы сами-то верите в смысл этих лозунгов?
— Конечно.
— Ну и что?
Глаза старика задорно блеснули.
— Что ж, разберемся. Каким образом человек в условиях капитализма может развить свою личность, удовлетворить стремление к высшим духовным ценностям? Может ли он это осуществить в сфере производства? Нет. Оно враждебно ему. Надеюсь, это вы понимаете. В системе же социализма рабочий интересуется улучшением условий труда, техническим творчеством, перспективами повышения квалификации. Он участвует в управлении производством. А, участвуя, решает вопросы планирования, вопросы быта — строить ли столовую или детский сад, кому выделить- путевки, квартиры. Управляя, он проходит громадную практическую школу, которая и подводит его к коммунизму, к коммунистическому самоуправлению.
Он снова помолчал. Лицо его было строгим, черты сделались жесткими. Потом сказал устало, с досадой:
— Ты, Георгий, решил, что все знаешь. И можешь «вести» за собой людей. Но народ умнее тебя. А ты его и не любишь, и не понимаешь.
Старик не подал руки при прощании.
НЕИЗБЕЖНАЯ ВСТРЕЧА
Приглушенное жужжание зуммера нарушило тишину кабинета. Человек, сидевший за столом, взял трубку.
— Слушаю.
Звонил женский голос, настойчиво просил принять.
Если можно, сейчас. Речь идет о некоем Нарилове.
— Ну что же, не будем откладывать. Ваша фамилия, имя?
— Чернова Мария.
— Жду.
Подполковник государственной безопасности набрал номер внутреннего телефона.
244


— Иван Иванович, заходите ко мне. Опять Нарилов.
Уже несколько месяцев в том кабинете звучит фамилия «Нарилов». В зеленой папке, которую достает подполковник из ящика стола, — заявления ряда граждан. «Считаю необходимым изолировать его от общества...» «По нему тюрьма плачет...» «Это наш потенциальный враг...» Много таких слов в зеленой папке.
Об этом же говорит сейчас и Мария.
— Ну, поймите, — в голосе девушки звучит волнение, — он же ненавидит нас всех, ненавидит русских людей. Он при одном лишь слове «коммунист» от злобы зеленеет... Я не говорю о его религии — это личное дело. Но пропаганда, клевета? Что ж, вот так безнаказанно?
Подполковник слушает, не прерывая. Ему нравится в этой девушке искренность, прямодушие, озабоченность.
— Наказать нетрудно, — говорит он в ответ. — И наказать надо. Но как? Арестовать? Привлечь к уголовной ответственности? Это — крайняя, очень суровая мера. А если попытаться помочь как-то иначе? Вот вы сами и остальные его знакомые пытались дать отпор Нарилову, переубедить его? Или просто сказали: уходи, не желаю больше знаться?
Он поздоровался с вошедшим в кабинет сотрудником управления и продолжал:
— А ведь бороться за Нарилова еще не поздно. Мы считаем, что не исчерпаны все методы общественного воздействия, но если не поможет — а это не исключено: Нарилов глубоко заражен чуждыми идеями, — что ж, тогда вмешаемся более решительно.
Они попрощались. Подполковник взял папку, раскрыл, машинально перевернул несколько страниц. Захлопнул. Медленно подошел к окну.
— Что делать будем с нашим «героем», Иван Иванович? — произнес он негромко. В голосе его звучала тревога. — Парень-то катится вниз.
Не раз они пытались оградить Нарилова от неверного шага. Они, чекисты, глубоко верят, что воспитательная, предупредительная работа с человеком, оступившемся однажды, неизменно приносит добрые плоды. Человек очищается от скверны, пересматривает себя во многом. Вот писатели любят в книжках про чекистов употреблять слово «операция». Очень точный, глубокий образ! Подобно опытному хирургу, спасающему жизнь 245


больному, чекист осторожно, но смело, удаляет гнилостный нарост, смертельную опухоль, чтобы остался здоровым весь организм. Это действительно — операция, подчас сложная, длительная, но всегда несущая радость выздоровления.
Нарилова они знают давно. Но Нарилову неведомо, сколько заботы и внимания уделено ему здесь, в этом здании.
Работники управления Комитета государственной безопасности помогли Нарилову с трудоустройством в институт.
Расчет был гуманен, правилен. Пусть Нарилов трудится, живет в большом творческом коллективе, не чувствуя никакого недоверия. Пусть не «давит» на него душевный след прошлой судимости, пусть исчезнет отчужденность, скрытность. Ему предоставили все права, какими пользуется любой сотрудник института.
Чем он отплатил — известно.
...Сегодня в двадцать ноль-ноль у Нарилова встреча. Наконец-то он нашел подходящего человека. Реальная связь с заграницей. Точнее, с одним из капиталистических государств. Реальные возможности доставать «настоящую» литературу. Протянуть живые нити к католикам «за кордоном». Дать о себе знать. А там? Там видно будет...
Нещадно хлещет дождь. «Друг» заставляет ждать непростительно долго. В незнакомом городе, в холодных туманных сумерках Нарилов чувствует себя отвратительно, к тому же продрог и промок вконец. Двадцать два тридцать... Два с половиной часа он ждет. Что могло случиться? Неужели и эта встреча....
— Гражданин, как пройти к оперному театру? —слышит он позади себя.
— Не знаю. — Нарилов прячет еще глубже в воротник голову. Сырость пробирает до костей. «Нашел время для театра... Чудак!» — подумал он вслед удаляющейся в сизую пелену дождя темной фигуре. В полночь, прождав напрасно пять часов, он сел в поезд — билет был куплен заранее — и выехал домой.
Примерно в это же время в кабинете подполковника раздались короткие телефонные сигналы. Вызывала междугородняя.
—Ярославль? Говорите.
246


Несмотря на расстояние, слышимость была отличной. Голос в трубке басовито рокотал.
— Владимир Константинович, вы? Добрый вечер. Виноват,— доброй ночи. Все в порядке. Встреча не состоялась. Нарилов возвращается.
— Ну, что же, — сказал себе подполковник, кладя трубку. — Теперь все ясно. Нарилов в этот вечер показал, что может сознательно перейти от слов к действию. Он готов был встретиться с заведомо враждебным нам человеком и принять от него услугу. Его общественные настроения и поступки достигли той границы, за которой они превращаются в антисоветские.
Утром следующего дня в кабинет подполковника вошел Иван Иванович.
— Мое мнение такое, Владимир Константинович,— ответил сотрудник на вопрос подполковника, — пора поговорить с Нариловым.
— Согласен с вами. Пора, —ответил подполковник.
Нарилов знал, что такая встреча может произойти. Страх за свои дела постоянно жил где-то в глубине его мозга, не оставляя ни днем, ни ночью, напоминая о себе упрямо, настойчиво.
Он вошел в кабинет и сел побледневший. Руки бессмысленно двигались, теребили бахрому рукавов пиджака и заплаты брюк.
— Почему вы так плохо одеты, Нарилов? — спросил подполковник.
Нарилов поднял удивленные глаза:
— Вы же меня арестуете. Приготовился к тюрьме.
Это было смешно и отвратительно.
— Вы считаете, что совершили преступление?
— Нет... Я честный человек.
— Так почему же приготовились к тюрьме?
Нарилов усмехнулся, дернул плечом.
— К вам попадешь — все. Бери узелок с бельем.
Его пригласили не для ареста. И разговор, который с ним начинался, не был допросом. Нарилов должен был понять, что сегодня настал самый важный для него момент. Здесь ждут от него правдивых, искренних слов, честной и правильной оценки своих взглядов и поступков. Здесь хотят, чтобы он, Нарилов, сам, своими силами выбросил из души все то, что несовместимо с моральным обликом, жизнью, поведением советского человека. Ведь 247


та трясина, в которую он сознательно лез и в которой, в конце концов, увяз, может затянуть его в логово врагов нашей страны.
— Я ни в чем не виноват, — говорил он.—А за религию у нас не преследуют.
— Правильно, — спокойно ответил подполковник. — Религиозная вера — дело совести. У нас не позволено даже оскорблять чувства верующих, не то что привлекать к суду за эти чувства. Но речь идет совсем не об этом.
С минуту он молчит. Затем неожиданно спрашивает:
— А что это за «план религиозной обработки молодежи», который вами составлен и который вы пытались — вспомните студента Простакова — привести в действие?
Нарилов вздрагивает. Глаза его темнеют.
— Не знаю. Не помню. Простаков — подлец.
Вот так он будет продолжать разговор и так по ходу разговора расправится со всеми бывшими друзьями. Один — трус, другой — подлец, третий — провокатор, а все вместе — предатели. А ведь он в свое время «проверял» их, испытывая каждого «отвлеченными» разговорами о боге.
«Отвлеченные» разговоры... Он не раз еще употребит эти слова, объясняя характер своего интереса к религии.
— А что она, собственно, значит в вашем понимании? — задает вопрос подполковник.
Нарилов не без торжественности отвечает:
— Римский папа не вмешивается в политику. И мы, его слуги, — тоже.
Подполковник иронически улыбается.
— О, это интересно! Значит «чистая» религия, непогрешимость папы и все такое прочее? А вы не читали пьесу западногерманского драматурга, католика Рольфа Хоххута «Наместник»?
Нарилов удивлен.
— При чем тут пьеса? — пожимает он плечами. — Нет, не знаю такого.
— А следовало бы знать, поскольку вы считаете себя католиком. Так вот, этот Рольф Хоххут—заметьте, он католик! — обвиняет в своей пьесе римского папу Пия XII — того самого, который первый послал Гитлеру поздравительную телеграмму после поджога рейхстага,— обвиняет Пия в том, что он молчал, когда Гитлер уничтожал миллионы людей в своих лагерях смерти; молчал, 248


тем самым выражая свою солидарность с третьим рейхом и его «крестовым походом» против большевиков. Что вы на это скажете? А может быть, вы не знаете, что пресловутый «Руссикум» — детище Ватикана? С первого дня Советской власти и поныне он готовит, под покровом глубоких тайн, разведчиков и диверсантов для подрывной работы в Советском Союзе? Вот она, ваша «чистая» от политики религия, Нарилов. Чистейшая ложь!
Нарилов молчит.
— Может быть, вы сами честно расскажете об этой «игре»?
Молчание. Он понимает, что здесь о нем знают многое. Признаться во всем? Ему страшно.
Ведь он не так прост и безобиден в затеянной «игре». Он не только искал, но и хотел создавать себе единомышленников, формируя их взгляды, направляя их интересы на те или иные интересующие его проблемы. Но с чего начать, чем на первых порах увлечь «новичков»? Ведь с политической пропаганды не начнешь. А что если использовать религиозную мистику, всю «экзотику» католического вероучения? Вот отличная приманка! Так родился «план религиозной обработки», так сформулировал он свою тактику иезуита: через религию к политике.
А вслед за приманкой шла в ход его «статистика». Он набрал сотни цифр, слушая антисоветские радиостанции, рылся в книгах и сравнивал различного времени издания, чтобы найти новую цифру и доказать свой излюбленный тезис: экономика СССР не выдерживает соревнования с капитализмом. Как фальшивомонетчик он добивается внешнего сходства, подтасовывая, перекидывания цифр. Вот чем заканчивались душеспасительные беседы о боге. Довольно примитивной и нахальной клеветой. А религия — она была на всякий случай, на «черный день»: вдруг в КГБ вызовут? Ответ заготовлен: «У вас за веру не преследуют».
Один из его знакомых все-таки клюнул. Инженер Игорь Завораев. Во многом, должно быть, пришлось ему нариловское настроение по душе, если он своего дружка с удовольствием слушал и с ним соглашался.
Так жил этот человек — во лжи и притворстве, с грязными мыслями, готовый на грязные дела. Его активная деятельность пока заключалась в поисках слабых. Он пытался широко распространять религиозную 249


литературу. Искал гектограф или другой прибор для быстрого и дешевого печатания брошюр. Заветным желанием стало написать книгу — собственную книгу! Цель ее — «обстоятельное обоснование несовершенств системы социализма». Иногда подумывал и о том, что «хорошо бы взорвать — не с целью террора, нет, а просто так, для хохмы, — пластиковую бомбу где-нибудь на площади, чтобы привлечь внимание, взбудоражить, посеять панику. Только, упаси боже, без жертв, иначе опять уголовщина».
...Подполковник ждет ответа. Нарилов растерян, обескуражен. «Как, и об этом здесь знают?» Он стискивает зубы, медленно отворачивает голову к окну и цедит отрывистые, холодные фразы.
— Может, в чем-то неправ... Простите... Если ошибусь снова — вызовите... Растолкуйте, чтобы понял.
Подполковник пристально смотрит на него.
— А клеветой, злопыхательством в адрес советского строя занимались?
— Просто критиковал... Это не преступление, — бросает Нарилов коротко и вызывающе. — Просто так. Критиковал и все. — Но во имя чего критиковали? — И что же вы критиковали?
Нарилов долго думает. Его рука дергается в кармане пиджака.
— Так... некоторые тенденции развития.
— Развития чего?
— Общества.
— Странно! А что же это вы так сразу на все общество замахнулись? Прежде чем критиковать, его изучить надо. Скажите, у вас в работе института или вашего отдела есть недостатки?
— Сколько угодно! — с явным удовольствием и впервые оживившись, отвечает Нарилов. — Только я в них не разбираюсь.
— Вот как? В недостатках работы института не разбираетесь, а во всем обществе — разобрались?
Нарилов не выдерживает взгляда. Опускает голову, уличенный в уловке.
— Клевету, стало быть, выдаете за критику? В институте выступать боитесь. Там потребуют ответственности, доказательств. А говорить вообще, в «масштабе стра250


ны»—за это, выходит, никто не спросит? Так думали, Нарилов?
Долго продолжался этот трудный, терпеливый, настойчивый разговор. Но ни разу Нарилов не сделал ни одного шага навстречу самому себе. Ушел в себя, как улитка в раковину. Твердил, что не виноват, что ни в чем не преступил Уголовный кодекс. На каждом шагу совершая моральные преступления, этот человек научился сверять и «примеривать» свои поступки лишь с ним,.. Для него не существовало никаких других кодексов жизни, кроме тех, которые предусматривают и оценивают действия уголовных преступников.
Разговор исчерпывал сам себя. Он становился бесполезным в этом кабинете.
— В таком случае он будет продолжен иначе, — сказал, поднимаясь из-за стола, подполковник. — Не хотите рассказывать о себе сами — расскажем о вас мы.
Нарилов побледнел. Его рука замерла в воздухе в жесте отчаяния и просьбы. Публичное разоблачение! Только не это! Он готов понести любое наказание. Но суд людей, позорная известность!
— А вы рассчитывали — обойдется безнаказанно? — резко спросил подполковник. — Нет! Обо всех ваших делах мы расскажем людям. Вы предстанете перед судом общественного мнения. И ответите!
Он захлопнул папку. Разговор в кабинете был окончен.
БЕЗ ОБРАТНОГО АДРЕСА
Каждому, кто хоть однажды уезжал из Москвы в Ярославль электричкой, наверняка запомнилась вокзальная суета и толчея. Из командировок возвращаются степенные мужчины с портфелями, набитыми деловыми бумагами и с авоськами, в которых светятся апельсины. Едут проведать в волжские места своих внучат бабушки и тащат с собой гостинцы в сумках самых разных размеров. Торопятся в Ярославль туристы, наслышанные об удивительных памятниках старины и красоте древнего города.
Все спешат, всем некогда, а до отхода поезда остается каких-то десять-пятнадцать минут, и нужно еще как следует устроиться. И вот, наконец, все рассаживаются, успокаиваются. Теперь можно с любым спокойно беседо251


вать или попросить о чем-нибудь. Ну, почему, скажем, не отвезти в Ярославль письмо, которое только что вручила молодая женщина и при этом очень мило улыбалась.
— Пожалуйста, опустите конверт в Ярославле, нужно чтоб письмо скорее попало по назначению.
Хорошо. Я с удовольствием это сделаю. Как приеду, прямо на вокзале опущу письмо в почтовый ящик. Так что вы не волнуйтесь.
— Счастливого вам пути!
— Спасибо.
Электричка тихонько трогается с места и начинает набирать скорость. Очень скоро перрон пустеет. И долго стоит в самом конце его молодая женщина. Она смотрит вслед убегающему поезду, о чем-то думает.
* * *
Для Клавдии Григорьевны Морошиной день начинался на редкость удачно. Всего каких-то два часа как пришла к себе в ателье, а уже успела столько сделать. Вог только что она распрощалась со своей давнишней заказчицей, от которой узнала столько интересных новостей. И решила, что самое время отправиться к себе в бригаду. Она была убеждена, что за портнихами нужен глаз да глаз и если контроль ослабишь, то они сошьют такое, что старания закройщицы пойдут насмарку. А этого нельзя допустить. Клавдия Григорьевна дорожила своей репутацией. Особенно теперь, когда в столичном журнале, о ней, лучшей закройщице, напечатали репортаж. Одно название говорит о многом: «Завоевано трудом». Это правильно — все, чего сумела добиться Клавдия Григорьевна, достигнуто работой. А теперь вот пришла слава. Ей много пишут. И не только ярославцы. Из других городов письма стали приходить, интересуются люди: нельзя ли сделать заказ.
— Клавдия Григорьевна, вам письмецо, — заведующая ателье протянула ей конверт. Адрес был напечатан на машинке.
— Что ж, почитаем, поглядим, какие послания нам пишут, — шутливо вздохнула Клавдия Григорьевна, аккуратно открывая конверт. Она извлекла оттуда плотный лист бумаги, принялась читать. Пробежала глазами один раз, другой, и лицо вдруг стало озабоченным.
252


— Что там? — забеспокоилась заведующая.
Клавдия Григорьевна ничего не ответила, быстро набросила на себя пальто и выбежала на улицу.
* * *
Капитан Дорохов во всем любил порядок. И если он заранее четко распланировал свой день, расписал его, можно сказать, по минутам, то вносить изменения в эти планы было для него самое досадное. Только было принялся за работу, как из приемной раздался звонок: Дорохов, к начальнику управления.
Через минуту он входил в приемную и думал: «Интересно, зачем это я вдруг понадобился. Что там такое стряслось?»
Полковник сидел за столом и внимательно разглядывал какой-то конверт и листочки бумаги, что лежали перед ним. Он хмурил темные, очень густые брови. Каждый в управлении отлично знал, что это происходит всегда, когда начальник чем-нибудь всерьез обеспокоен.
— Садитесь, — кивнул Дорохову полковник. — Сейчас подойдет Владимир Кириллович и тогда начнем.
— Значит предстоит что-то серьезное, если полковник приглашает подполковника Малкова, — подумал Дорохов.
Когда пришел Малков, полковник начал без предисловий:
— Мы располагаем фотокопией документа враждебного содержания. Он написан от руки печатными буквами. Адрес на конверте отпечатан на портативной машинке. Сегодня с утренней почтой это письмо получила закройщица Клавдия Григорьевна Морошнина и немедленно доставила его нам.
Не исключено, что удастся обнаружить и другие экземпляры аналогичного характера. Теперь надо разобраться откуда все это и от кого, Владимир Кириллович! Вам в подкрепление — товарищ капитан. Как всегда, если будет нужна помощь, можете рассчитывать, поможем. Задание ясно?
— Ясно, товарищ полковник, — сказал Малков и посмотрел на Дорохова.
— Что ж, тогда действуйте. Только обдумывайте каждый шаг. И меня в курсе держите. Обязательно!
253


* * *
— Давай-ка прикинем, что мы имеем на сегодняшний день?
Малков перелистал пять страничек календаря и вывел крупно день шестой. Значит, прошла неделя, как получено нами задание, а что удалось выяснить?
— Негусто, Владимир Кириллович, негусто, — соглашался Дорохов. — Но все-таки кое-что есть. Ну, во-первых, такие же письма, как то, что получила Морошнина, пришли в милицию и в обком. А подписаны они загадочной буквой «Э», ни о чем абсолютно не говорящей. Правда, есть в одном из писем приписка, что стопку таких же документов видел этот самый «Э» в одной из ярославских квартир. Называет фамилию —Боркин.
— Это уже что-то. Прочитай мне это место, где о Боркине.
— Пожалуйста. «Сам Боркин не является автором, а только занимается распространением бумаг и он знает, кто их составляет...» Но в другой записке, той, что послана в милицию, вариант совсем другой. Здесь выходит, что распространяет бумаги враждебного характера не кто иной, как Боркин.
— Пока, значит, имеем одну фамилию — Боркин. Кто такой? Если в двух словах, то человек он скромный. Работает разъездным фотографом комбината бытового обслуживания. Дело свое знает неплохо. Правда, выпивает изредка.
— Тогда и приятели должны быть?
— И это верно. В керамическом цехе фотокомбината работает Старухин Лев Михайлович.
— Неплохо. Получается, есть и вторая фамилия.
— Да. У Старухина и Боркина, можно сказать, родство душ. Приятели. На Старухина поступили жалобы, правда, анонимные. И в милицию, и домой писали. Как правило, на машинке. Старухин подозревал официантку ресторана «Москва» Кучину. Одно время они жили вместе, а потом что-то у них разладилось. Кучина везде Старухина ругала. И он считал: мстит.
— Что ж, и такое бывает. Нужно повнимательней разобраться с Кучиной. Не причастна ли она к нашему делу?
— Завтра же займусь этим.
254


* * *
Через несколько дней начальник управления пригласил Малкова и Дорохова.
— Я вас долго не задержу. Коротко доложите, как там у вас дело движется. Разобрались с Кучиной?— полковник повернул голову к Дорохову.
Дорохов встал, чтобы начать доклад, но полковник жестом показал: можете сидеть.
— Версия эта, товарищ полковник, отпадает. И вот почему. Кучина, как выяснилось, в жизни своей фотографией не занималась и за машинку никогда не садилась. Можно сказать: вся на виду. Боркин продолжает пас интересовать. И очень.
— Видимо, придется нам встречаться с ним, — включился в разговор Малков.
— А вы готовы к этому? — спросил полковник и задумался. Зазвонил телефон. Полковник взял трубку. Слушал он долго и все время кивал головой, поглядывая при этом на Малкова и Дорохова. Телефонный разговор заключил коротко: «Пусть подождет немного».
— Ну, вот и состоялась ваша встреча. К нам в управление пожаловал Боркин. Оказывается, он тоже получил анонимное письмо, а в нем оказалось два вложения. Одно — политически вредного содержания... И представляет оно собой текст, составленный из наклеенных на ватман букв и отдельных слов. Слова вырезаны из печатных изданий. Второе вложение — записка Боркину от имени некоего Глушко с просьбой размножить этот документ в ста экземплярах. Вот такая ситуация. Значит, побеседуйте с Боркиным. Но и так, пожалуй, ясно, что он скорее всего жертва чьей-то провокации. Но почему он? И главное — чьей? Вы видите, вопросов прибавляется, а ответов пока нет.
— И ответы будут, товарищ полковник, — уверенно сказал Дорохов.
— Не сомневаюсь, — улыбнулся начальник управления.
* * *
...Московское радио уже пожелало спокойной ночи слушателям и посоветовало уменьшить громкость при-
255


емников, чтобы не мешать соседям, а подполковник Малков и капитан Дорохов еще не собирались расходиться по домам.
Малкову позвонила жена. Она иронически спросила;
— Может, тебе диван-кровать в управлении поставить? Совсем от дома отбился.—Но, зная беспокойную службу мужа, добавила приветливо. — Ну, приходи, приходи. Ждем.
Малков положил трубку и сказал, размышляя вслух: «А все-таки мы топчемся на месте».
— Вы это серьезно? — удивился Дорохов.
— Что? —не понял вопроса Владимир Кириллович.
— Насчет того, что топчемся...
Обычно спокойный, Дорохов волновался:
— Вы посмотрите, что нам дали криминалисты. Читаю снова. «В результате анализа установлено, что оригинал документов в виде фотокопий первоначально был написан от руки печатными буквами, а затем их штрихи обведены с помощью рейсфедера. Фотографирование такого оригинала и печатание фотокопий проводилось квалифицированным фотографом в хорошо оборудованной лаборатории с использованием стеклянной фотопластинки, универсального увеличителя, фотобумаги унибром номер четыре и стационарного электрического глянцевате- ля АПСО-5». Так, читаю дальше. «Автором были использованы пишущие машинки системы «Райнметалл» и «Оптима». Между прочим, профессионального навыка в работе на пишущей машинке он не имеет. Может вас интересует, каким клеем заклеены конверты? Пожалуйста. Анализ прилагается.
— Что ж, хорошо, — кивнул Малков. — Глянцеватель АПСО-5, машинки системы «Рейнметалл» и «Оптима», клей силикатный... А вот где нам искать автора этих писулек? Что-то я не услышал об этом ни слова.
— Верно, — согласился Дорохов, — но и эти данные пригодятся в свой час. Сколько раз мелочи выручали.
— А путь у нас теперь определился четко. Все внимание: знакомым Боркина и Старухина. Поищем «приятеля» по фамилии Глушко.
— Если такой существует.
— Конечно. Подругами поинтересуемся.
— Я думаю, Владимир Кириллович, и в фотолаборатории заглянуть следует, машинки поглядеть...
256


— Все правильно. А теперь давайте по домам, пока нас еще жены пускают.
На следующий день, заглянув в кабинет к Дорохову, Малков застал его за таким занятием: на длинных листках бумаги капитан рисовал кружки и вписывал в них фамилии. Малков присел у края стола и стал вчитываться. Потом сказал:
— Вот это я как раз и имел в виду. Нам нужно тщательно проследить и проанализировать всю цепочку знакомств Старухина и Боркина. Только проверив каждую версию, мы сумеем выйти на отправителя этих писем.
Они просидели вместе несколько часов. Обсуждали каждую фамилию близких и дальних родственников, знакомых фотомастеров. Размышляли вслух. Внимательно выслушивали мнение друг друга, старались найти общее верное заключение.
— Есть у меня еще одна фамилия. Старухин обмолвился о своей знакомой, можно сказать, даме сердца.
Правда, последнее время они не встречались, но знакомство это серьезное.
— Кто такая?
— Раиса Петровна Маркова. Живет она в Москве. Работает в каком-то научно-исследовательском институте. Но в каком именно, Старухин не знает.
— И что же ты решил?
— Думаю, товарищ подполковник, что надо выяснить, в каком научно-исследовательском институте работает Раиса Петровна Маркова.
— Правильное решение. Бери командировку и поезжай в Москву. Оттуда мне позвонишь, как будут обстоять дела. Мы обязаны как можно скорее «поставить» на этих письмах обратный адрес.
* * *
Когда наступает пора подготовки отчетов, то к Раисе Петровне лучше не подходи: любого может на место поставить. Каждая цифра у нее в голове, все как следует нужно обдумать, обмозговать, чтоб потом к плановой группе—никаких претензий, а отчет был принят, как говорится, без сучка, без задоринки. Раисе Петровне очень нравится, когда директор на оперативных совещаниях 257


хвалит плановиков, в пример другим ставит. И главное, ее лично выделяет при этом. Раиса Петровна в институте человек заметный. Она и на собрании выступить может и покритикует так, что потом долго говорить будут: «Маркова зама в пух и прах разнесла».
— Молодец у нас Раиса Петровна. Одна беда — мужа ей никак не найдем подходящего.
— Сама найду, когда потребуется, — обычно Маркова не любит такие разговоры.
Она знает: о ней в институте судачат разное. Особенно после той туристской поездки на Кавказ. Приехала загорелая, обветренная. Напевала туристские песенки. Показывала фотографии. А на них чаще других мелькало лицо молодого мужчины. И хотя он не отличался красотой или интеллигентностью, но на фоне заснеженных кавказских хребтов, в спортивном свитере, был привлекателен. Началось знакомство в первый же день, когда группа собралась у костра и каждый рассказывал о себе. Ей понравилось, как сдержанно он представился: «Фотомастер из Ярославля. В настоящее время холост, но в эту графу можно внести поправки». Все засмеялись и она тоже смеялась. Было весело. Пьянили горы, костер и крепкое вино. Они оказались рядом и чокались туристскими алюминиевыми кружками. А рассвет встречали в одной палатке...
Раиса Петровна не скрывала от своих коллег, что в ее личной жизни возможны серьезные перемены. И очень даже может быть, что скоро она пригласит их к себе на свадьбу. Сотрудники знали, что возлюбленный Раисы Петровны живет в Ярославле. Она стала туда ездить по субботам и воскресеньям.
— Что ж, — говорили в институте, — пора, давно пора, Раисе Петровне свою личную жизнь устривать. Женщине за тридцать, а она одинока...
— Раиса Петровна, возьмите трубку.
— Да. Слушаю вас внимательно.
— Здравствуйте. Мне необходимо с вами поговорить.
— А вы собственно кто?
— Встретимся, объясню. И хорошо, если бы сейчас.
— Сейчас?
— Да. Спускайтесь на первый этаж, я вас буду ожидать.
258


* * *
Они сидели за столом, и со стороны могло показаться, что ведут беседу два хорошо знакомых человека, хотя на самом деле видели друг друга впервые.
— Нужно прежде всего представиться, — начал разговор Дорохов.—Прибыл я из Ярославля. Из Управления госбезопасности. Если хотите, познакомьтесь с моими документами.
— Ни вы, ни ваши документы меня не интересуют, — холодно отрезала Раиса Петровна. — Видимо, адрес спутали, товарищ.
— Адрес у меня правильный, — и Дорохов, не спеша, стал рассказывать, что привело его сюда, в столицу, в научно-исследовательский институт.
— Дело серьезное, потому и решился вас побеспокоить.
Раиса Петровна слушала, не повернув головы, всем своим видом она выражала негодование, потом она поднялась, давая понять Дорохову, что больше говорить им не о чем.
— Ну, что ж, встал и Дорохов, — видимо еще раз придется мне к вам приезжать. Еще раз встречаться.
— Мне бы этого не хотелось, — на ходу бросила Раиса Петровна.
— Да и мне тоже, но что поделаешь: такая работа,— развел руками Дорохов.
Поговорив с Марковой, он зашел в отдел кадров института и поинтересовался насчет фотографов. Один из них, Соколов, ко времени приезда Дорохова находился в местах заключения. Объяснили коротко: сидит за хулиганство. «Что ж, товарищ капитан, — сказал себе Дорохов,— видимо, следует навестить фотографа, посмотреть на него».
В колонии приезду капитана Дорохова удивились. Бывший заведующий фотолабораторией института, который отбывал наказание за хулиганство, осознал свое прежнее поведение, и в колонии о нем отзывались неплохо. И вдруг им снова интересуются, да еще органы государственной безопасности. Соколова вызвали на встречу с Дороховым. Бывший фотомастер смотрел на капитана настороженно, больше молчал и слушал.
— Скажите, Соколов, бывали случаи, когда сотрудники института обращались к вам с какими-либо прось259


бами, связанными с вашей работой? Ну, фотокопию, например, снять?
— А как же, — молниеносно проговорил Соколов. — Бывало такое. Почему же не уважить просьбу товарища?
— Вот это вам не приходилось видеть?
— Соколов долго крутил в руках фотокопию, разглядывал ее, а потом кивнул головой:
— Моя работа... Заходит как-то начальник планового отдела. Женщина она у нас видная, покомандовать любит. И говорит, что ей для проведения лекций нужно такое вот наглядное пособие. Чтобы наглядно показать, какую дрянь к нам из-за границы засылают для идеологических диверсий. Я сначала засомневался: стоит ли с такой пакости фотокопии делать. А она говорит, что. этот вопрос, с кем необходимо, согласован. И сделать надо побыстрее. Ну, я и сделал... А, выходит, на свою голову. Хотел ведь потом отправить один экземпляр в ваши органы, да закрутился с делами. Вот как подвела, оказывается, дамочка.
— К вам у нас серьезных претензий нет, — сказал Дорохов.— Но когда снова начнете работать по старой профессии, то будьте бдительнее, думайте лучше.
— Это мне урок на всю жизнь, — заверил капитана Соколов.
Маркову пригласили в Комитет государственной безопасности. Здесь ее ждал в одном из кабинетов Дорохов. Она сразу узнала его.
— Вот видите, снова встречаемся. Специально, можно сказать, ради вас приехал из Ярославля. Впрочем, это несущественно. Садитесь, пожалуйста. — Когда Маркова села, Дорохов придвинул рукой толстую папку и, показав на нее, сказал: — Здесь собраны показания свидетелей, заключения экспертов, вещественные доказательства, протоколы их осмотров. Я познакомлю вас со всем этим, но прежде всего хотелось бы, чтобы вы сами рассказали обо всем.
На этот раз Маркова вела себя по-иному. Она, казалось, была олицетворение кротости: говорила тихо, аккуратно выбирая слова, боялась сказать лишнее.
Дорохов слушал рассказ и записывал его на листочках бумаги. Он старался вникнуть в суть того, что сообщила Маркова и понимал, что она заранее заготовила эту версию и преднамеренно уводит его от истины.
260


— Извините, меня, конечно, что я перебиваю, но напрасно стараетесь сбить нас с толку. Я позволю вам напомнить некоторые факты, о которых вы почему-то не сочли нужным сообщить.
Маркова опустила голову, сказала негромко:
— Да, я говорила неправду. А теперь расскажу как было. На пишущих машинках машбюро и нашего архива я напечатала адреса на конвертах. Из журнала вырезала заголовки и из них на листе ватмана составила и наклеила текст враждебного содержания. Так как мой почерк знаком Боркину, то, зайдя в шестьдесят четвертое отделение у Курского вокзала, я обратилась к какой-то девушке с просьбой написать адрес и записку на имя Боркина, предварительно объяснив ей, что у меня болит рука. Эта девушка согласилаь, и я ей продиктовала. Потом прошла на Ярославский вокзал. Здесь я обратилась к неизвестной мне девушке. Я спросила ее: на электричку ли она, и едет ли до Ярославля. Она ответила утвердительно. И тогда я попросила ее опустить это письмо в Ярославле, для того, чтобы оно быстрее дошло к адресату. Все письма я отправляла с пассажирами ярославской электрички. Как мне помнится, во всех случаях обращалась к женщинам, и мне никогда не отказывали.
Дорохов снова слушал, записывал, как положено, а про себя думал: до чего же лжива и порочна душа этой женщины. Она считалась активисткой у себя в институте, но когда заканчивался рабочий день, у нее начиналась другая жизнь. Она в деталях обдумывала каждый свой шаг, делала все, чтобы оклеветать другого человека. Но ради чего же она все это делала? Дорохов так и спросил ее. Она замялась, потом ответила:
— Во время моей первой поездки в Ярославль у Старухина в гостях был его друг—Боркин. Мы познакомились и тогда же я поняла, что он против нашего брака со Старухиным. С тех пор я его возненавидела. И решила мстить. Мне очень хотелось, чтобы Боркин понес наказание. Ну, остальное вы уже знаете. Вот и вышло, что личная месть обернулась преступлением.
* * *
Директор научно-исследовательского института уже был в курсе дела. Когда Дорохов пришел к нему, он сидел подавленный и все время хватался за голову.
261


— Кто бы мог подумать, а? — сокрушался он. — Специалист такой, что еще поискать нужно. И общественница активная. Любое дело мы ей поручали. Что еще нужно?
Дорохов не стал спорить с директором, а лишь сказал коротко:
— Еще человеком нужно быть. Советским.
— Что же теперь с ней будет? Судить, наверное, станут?
— Честно говоря, есть за что. Но решать это будет суд, а не мы с вами. Только речь сейчас не об этом. Должна же быть, в конце концов, совесть у человека? Разве менее страшен такой суд — суд собственной совести?
Дорохов возвращался домой электричкой. Он любил этот поезд: каких-то три с половиной часа, — и ты в Ярославле. Да и это время можно использовать с толком, если запастись свежими журналами и газетами. Но читать почему-то сейчас не хотелось. В памяти снова всплывали детали только законченного дела. Вот едут люди и у них столько прекрасных замыслов, светлых планов. Думают о работе, о семье, о детях. Думают о завтрашнем дне. Так разве можно позволить кому-то замутить их жизнь, помешать им. Нет, позволить такое нельзя. И в этом как раз смысл нашей профессии, в этом — суть нашего дела.
«СПАСИБО ВАМ, ТОВАРИЩ МАЙОР!»
Обычно свой рабочий день майор Павлов начинал с разбора почты. Как только ему приносили письма, он принимался за них. Так было и сегодня. Разложил на столе конверты, взял тот, что лежал сверху. Взглянул на обратный адрес. Писали Павлову с далекой стройки. «От кого бы это?» — подумал он и, аккуратно разрезав конверт, извлек оттуда два листка из школьной тетради, сложенные вчетверо. Глаза бежали по строчкам.
«...Вот решил написать Вам. То, что скажу — не лукавство и не ложь. Прошлого больше не будет. Хватит. Не стану про все рассказывать, но мне очень бы хотелось, чтобы Вы знали: мной продуман и переосмыслен каждый шаг моей жизни. И больше всего мне не давала покоя 262


мысль: как же это вышло так, что я стал на путь, который фактически вел меня в стан тех, кому ненавистны дела нашего народа. Родители мои были, как Вы знаете, люди честные. Мать всю жизнь проработала в овощеводческой бригаде, бригадиром был в колхозе до войны отец, а когда вернулся с войны на костылях, подался на колхозную пасеку. И здесь тоже старался на совесть. Его орденом наградили. Братья мои все получили отличное образование — один в институте, другой в техникуме. Все, можно сказать, в люди повыходили. И не только так о нашей семье можно сказать. В деревне, где рос, это коснулось всех—такая жизнь наладилась. Так спрашивается: какой же мне справедливости не хватало, какую же я искал правду?
А ведь было это, было... И то не так, и это не подходяще. А что привлекало? Своя компания, свои девочки и бесконечные шатания. Ходили в гостиницы, в кабаки, извиняюсь, рестораны, встречались с такой же шантрапой, волочились за иностранцами, «толкали» им барахло, что- то выменивали, трепались... И так из вечера в вечер. Другие ходили на лекции, работали, занимались комсомольскими делами, но для нас это было неподходяще. Сами себя мы называли волчьей стаей. Сейчас я думаю, что это очень подходящее название. В самом деле, была у нас такая стая и при том волчья, потому что нравы царили волчьи: выскажешь хоть в чем-нибудь сомнение и на тебя сразу же с кулаками набрасываются, дескать, заткнись. Или заговоришь про работу, как тут же тебе: дураков работа любит. Пить, гулять, по-своему мыслить — вот наше занятие, потому как мы — интеллектуалы. Когда я как-то спросил: «Кто кормить вас будет, интеллектуалы?» Здорово мне попало...
Вспоминаю все это и становится до боли обидно: ведь и раньше сознавал всю глупость этих разговоров, но по- настоящему-таки не давал отпора, даже случалось, выражал сочувствие «страдальцам», оправдывая свое малодушие желанием понять людей. Слишком (куда уже дальше) затянулось это «желание». А надо бы просто- напросто стукнуть кулаком по столу да сказать своим приятелям на их «невинные» анекдотики: «Не треплитесь, старики, горько слушать такое!»
Вы спросите меня: как же хочу жить дальше? Вопрос этот задаю я сам себе. И вот что отвечаю: хочу жить
263


Монумент в честь боевых и трудовых подвигов ярославцев в годы Великой Отечественной войны
чисто и честно, по-советски, одним словом. Я чувствую, что во мне есть запас энергии, и душевных сил и чем бы ви был занят в будущем — работой ли, учебой, определяющим будет моя искренняя преданность нашей доброй земле, родной Советской власти. Это, можно сказать, самый главный итог всех моих раздумий и отныне цель жизни. А пришел я к этому благодаря Вашей помощи. Спасибо Вам, товарищ майор, за все, что Вы для меня сделали...
О сегодняшних делах не буду особо распространяться — о многом вам скажет обратный адрес. Работаю я на стройке, когда пустим новый завод, пойду в кузнечный цех. Покаместь живу один, но и по этой линии намечаются перемены. Ну, вот пока все. С сердечным доверием и глубоким уважением к Вам. Алексей».
...Павлов долго держал в руках письмо. Так вот оно что: Алексей так и остался на стройке. Значит, по душе пришлось ему это дело. Пошли впрок и те беседы, что вел он с парнем, задумался над своим будущим. Так, так... А с чего же все это началось? Пожалуй, с телеграммы.
...В любой деревне приезд нового человека вряд ли останется незамеченным. Стоит лишь появиться кому-то, 264


как сразу же: кто таков, откуда, зачем в наших краях? Небольшое угличское село исключением не было. И когда поселился у здешнего завмага долговязый парень, то стало известно, что приходится он завмагу дальним родственником, зовут Алексеем Пыжовым, а прибыл из самого Ленинграда. Чем занимается — неизвестно. Никто не знал, ради чего решил он оставить прекрасный город и поселиться здесь, в глубинке. Правда, рассуждали вслух старожилы, и у нас есть чем гордиться. Зайдите хотя бы в Дом культуры, такие вечера там устраивают — уходить не захочется. Но приезжий особого интереса к деревенской жизни не проявлял. Не спешил он в Дом культуры, и, вообще, старался на людях не показываться. Если и выходил из дому, так лишь в магазин, к своему родичу, и возвращался оттуда с тяжеленной сумкой: поди узнай, чем она набита. Изредка к Алексею Пыжову наезжали гости, —судя по всему — городские приятели. Обычно прикатывали на такси, шумно вываливались у дома завмага и до утра затевали вечеринку.
Кто они были, эти парни, не поймешь, и зачем приезжали — неизвестно. Одно только знали в деревне, что сам Пыжов побаивался их и с облегчением вздыхал, когда приятели уезжали.
...Но те, кому следовало знать, знали. Появление Пыжова на Ярославской земле для сотрудников органов госбезопасности не было неожиданностью. Еще до его приезда ленинградские коллеги прислали в Ярославль телеграмму. Оказывается, Пыжов там связался с весьма неблаговидной публикой. Приятели Алексея только и делали, что толкались целыми вечерами в подъездах гостиниц, где селились иностранцы, что-то выпрашивали у них, выменивали, вступали в долгие разговоры. Сам Алексей, парень по натуре слабохарактерный, легко поддавался чуждым влияниям. Но нередко и правильно оценивал ситуацию, давал факту верную оценку. Все это в нем уживалось одновременно.
Компанией, в которой проводил время Алексей, заинтересовались ленинградские чекисты: были у них на то веские доводы. И он, побаиваясь возможных неприятностей, решил уехать из Ленинграда, надеясь порвать со своими друзьями. Но они не хотели расстаться с ним, тем более, что дом родственников в глубинке, где поселился Алексей, считали они, сгодиться в будущем.
265


Познакомив майора Павлова с телеграммой из Ленинграда, начальник Управления озабоченно сказал:
— Видишь, хлопот тебе прибавляется. Нужно парня от беды уберечь. Хорошо бы и встретиться с ним.
Когда Пыжов получил приглашение из Управления госбезопасности, то сильно растерялся. Как быть? Может, сперва сообщить друзьям в Ленинград о неожиданном приглашении? Но ехать все равно надо. «Просим прибыть по вопросу, который касается лично Вас», — еще раз перечитывал Алексей.
И в кабине попутного самосвала, который вез его до Углича, и потом в автобусе он не переставал думать о предстоящем разговоре. С тревожным чувством входил Алексей в здание Управления комитета госбезопасности. В кабинете майора Павлова, куда его пригласили, обстановка была самой обычной: стол, несколько стульев, книжный шкаф, тумбочка с телефоном. Встретил майор вежливо:
— Пожалуйста, проходите. Садитесь.
Алексей ждал, с чего же майор начнет допрос. Но тот, как будто, не спешил. Поинтересовался: как добрались? Ну, а дальше — слово за словом. Так вот два часа и проговорили. Иногда раздавался телефонный звонок, но майор предупреждал кого-то на другом конце провода, что очень занят. И продолжал расспрашивать Алексея о жизни: прошлой и настоящей, о приятелях. Пыжов не спешил с ответами, осторожничал: может быть они здесь и не очень в курсе? Но майор, как видно, уловил ход его мыслей и намекнул, что знает о некоторых моментах из жизни Пыжова. Алексей незаметно для себя самого стал говорить откровеннее.
Когда Пыжов уходил из кабинета Павлова, то майор знал: что-то парень сумел понять, но, чтобы наставить его на путь истинный, нужно еще работать и работать. Так сразу он от своих взглядов не откажется. Павлов оказался прав.
В противоречивом характере Алексея Пыжова была одна черта, которая больше всего ему мешала: он продолжал поступать по-своему, когда видел, что его действия остаются безнаказанными. Из Управления госбезопасности Пыжов возвращался в хорошем настроении. Выходит, волнения зря, ему не предъявили никаких обвинений, даже разговора не было, что могут задержать. И


главное, никто ничем не грозил. Просто разъяснил ему майор, в чем он, Алексей Пыжов, заблуждается. И настойчиво посоветовал ему не связываться с приятелями вроде тех, от которых он сам старался отделиться. Ну что ж, за совет спасибо, конечно. Но с кем мне дружбу водить, это я как-нибудь решу.
Очень скоро выдался Алексею случай снова побывать в Ленинграде. Не выдержал он, прямо с вокзала позвонил приятелю. Его приезду обрадовались: давай к нам. Он приехал. И началось... Конечно, разговор с майором помнился. Пыжов вел себя осмотрительно. «Но не грех, — рассуждал он, — послушать зарубежную передачу, кое-что записать на пленку. Невелика беда и с иностранцами завести знакомство, потолковать с ними по душам: что у них, и почем?» Удобный случай скоро подвернулся. Алексей сидел в ресторане с дружком и уже собирался уходить, когда рядышком устроилась веселая компания туристов. Иностранцы,—сразу определил он. Вот только откуда? С этого завязался разговор. Но разве здесь на людях поговоришь как следует? «Нам нужно с вами встретиться», — написал он карандашом на бумажной салфетке и протянул ее пожилому мужчине — руководителю группы.
...Майор Павлов испытывал в душе горькое чувство, когда узнавал, что Алексей вновь берется за старое: он ходил слушать к туристам с Запада модные песенки, а потом записывал их на свой магнитофон, заводил сомнительные знакомства, не спешил устраиваться на работу. Павлов понимал: нужно вмешиваться. И он находил Алексея, терпеливо выслушивал его, объяснял:
— Вот знаешь ли ты, к примеру, что этот самый почтенный глава делегации, с которым ты встречался, в годы войны сотрудничал с абвером, а сейчас состоит на службе других разведок. А ты по простоте сердечной душу ему раскрывать вздумал... Если сомневаешься, погляди.
И Павлов раскладывал перед Алексеем вырезки из газет.
— Ты считаешь, что слушать зарубежные радиостанции невелик грех. А приходило ли тебе в голову: кто готовит эти радиопередачи, на кого они рассчитаны. И вообще представляешь ли ты себе всю «пропагандистскую кухню»? Если в ресторане тебе подадут блюдо, и ты зна267


ешь, что в нем отрава, разве притронешься к нему? Отчего же так неразборчив в пище духовной?
Задевали Алексея эти разговоры с майором. Он чаще и чаще задумывался: «И верно, все не как у людей. Поселюсь-ка здесь, в Ярославле, у брата. Пойду работать, начну новую жизнь».
Павлов не торопил события, понимал: нужно человеку время, чтобы отойти от прежнего. Но из вида парня терять нельзя. Майор побывал дома у Пыжовых, познакомился с братом и понял, что тот сумеет помочь ему повлиять на Алексея. Брат работал мастером в кузнечном цехе, на заводе его уважали и ценили. Одно лишь огорчало: младший брат между небом и землей — то в Ленинград уедет, то в деревню, или здесь, в Ярославле, болтается. Ни к чему душа у него не лежит. А что, если к себе в кузнечный?
— Вот что, — сказал он как-то, придя с работы, Алексею.— Собирайся на работу. Завтра вместе на завод пойдем. И чтоб без разговоров.
Утром они шли вместе по улицам поселка, которые прямиком вели к проходной. Брата знали на заводе многие и без конца здоровались с ним, спрашивали: «Смену себе ведешь?»
В цехе Алексея встретили дружелюбно;
— Давай сам приглядись, где тебе хочется работать.
Он остался в кузнечном. Все вроде бы стало налаживаться. Но вот услышал о молодежной стройке и решил — поеду. Как быть?
— Хочет ехать, пусть едет, — сказал Павлов, когда у него попросили совета. — Теперь он на верном пути, можно не сомневаться. А стройка только закалит. Так что пожелайте ему счастливого пути. Пусть непременно напишет, как там у него сложится.
...Павлов еще раз перечитал письмо Алексея. Он сидел у себя в кабинете и перебирал в памяти все, что предшествовало этому письму. Если бы у него, Павлова, спросили, что у него сейчас на душе, то он бы ответил, не задумываясь: радость. Потому что нет ничего на свете радостней, чем видеть плоды своего труда. Майор Павлов видел их сейчас.
268


ОГЛАВЛЕНИЕ
От боя к бою 3
Часовые революции . 9
Заговор обреченных . . 11
Конец «святого отца Варлаама» 47
Крах в Рыбинске .... 54
За правое дело 69
Это было в Закобякино . 81
Против лесных бандитов 87
Фронт был повсюду 109
Операция «Медведь» 109
Поезда идут на фронт 128
Шаг в бессмертие 143
Клятве остались верны .151
Командир «девичьего отряда» 156
Музейный экспонат 164
Возмездие 171
Палачи держат ответ 171
Итог их «карьеры» 179
«Попутный» вышел из леса 185
Всегда на посту . 208
Последний визит иезуита 208
Отрава в почтовых конвертах 214
Наследник черного ордена 233
Без обратного адреса 251
«Спасибо Вам, товарищ майор!» . . . .  262


Коллектив авторов
ОПЕРАЦИЯ „МЕДВЕДЬ44
Редактор В. Мясников Художественный редактор Д. Поздняков Художник Я. Флоринский Технический редактор Э. Патрикеева Корректор Т. Курочкина
Сдано в набор 30 июня 1975 г. Подписано в печать 21 октября 1975 г. АК03252. Формат 84Х108/32. Бумага типографская № 3. Усл. печ. л. 14,28. Уч.-изд. л. 14,23 Заказ 2107. Тираж 130 000 экз. Цена 55 коп.
Верхне-Волжское книжное издательство Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Ярославль, Трефолева, 12.
Типография № 2 Росглавполиграфпрома, г, Рыбинск, ул. Чкалова, д. 8.


книги ВЕРХНЕ-ВОЛЖСКОГО ИЗДАТЕЛЬСТВА НА ВОЕННО-ПАТРИОТИЧЕСКУЮ ТЕМУ
1975 год
Туткус В., Полянцев А. Гвардейская Витебская.
Рассказ о славных боевых делах гвардейской дивизии, сформированной на территории Ярославской области и прошедшей с боями до Кенигсберга.
Назаров О., Соколов В., Горбунов Г. Командарм. Судьба чапаевского артиллериста.
В книгу вошли повесть о жизни и деятельности дважды Героя Советского Союза генерала армии П. И. Батова — уроженца Ярославской области и документальный очерк об ивановце генерал-полковнике артиллерии в отставке Н. М. Хлебникове, в годы гражданской войны командовавшем артиллерией в Чапаевской дивизии.
Савинов Е. Зоины товарищи. Воронин Г. Трудная высота. Пашкин В. Рота юнг.
В той книге рассказывается о командире партизанского отряда Борисе Крайнове (в его отряде сражалась Зоя Космодемьянская), летчике Герое Советского Союза Иване Башарине, о роте юнг Балтийского флота, среди которых было немало ярославцев, героически сражавшихся на берегах Невы.
Богатырев М. Записки военного хирурга.
Дневниковые записи военного хирурга, повествующие о самоотверженной борьбе советских медиков за спасение жизни раненых бойцов и командиров.
271


Коллектив авторов. Кострома — фронту.
Сборник документов, подготовленный партийным архивом Костромского обкома КПСС, о героизме костромичей в годы Великой Отечественной войны.
Бартев Г., Мясников В. Страницы летописи «Авроры».
В биографии легендарного крейсера революции «Авроры» многие страницы тесно связаны с Верхневолжским краем. Со дня спуска «Авроры» на воду и по сегодняшний день на корабле служили и служат владимирцы, костромичи, ивановцы, ярославцы. Первый комиссар «Авроры» — А. В. Белышев — родом из Ивановской области,
1976 год
Беляков Ю. Дорога на Шипку.
Книга рассказывает о жизненном и ратном пути Героя Советского Союза генерал-полковника М. Н. Шарохина, который во главе 37-й и 57-й армий участвовал в освобождении Румынии, Болгарии, Югославии и Австрии.
Аверичева С. Дневник разведчицы.
Дневник актрисы Волковского театра Софьи Аверичевой — суровый и достоверный рассказ человека, избравшего в дни Великой Отечественной войны одну из самых опасных военных профессий — профессию разведчика.